— Подходящее время, ничего не скажешь! Кто, черт побери, выбрал именно эту дату?

Начальник Службы безопасности норвежской полиции пригладил ладонью рыжий ежик волос.

— Ты прекрасно знаешь кто, — ответила его моложавая собеседница, бросив взгляд на освещенный экран телевизора, водруженного на архивный шкаф в углу кабинета; краски были блеклые, внизу кадра дрожала черная полоса. — Сам премьер-министр. Отличный повод, видите ли. Показать страну предков во всей ее национально-романтической красе.

— Пьянство, безобразия и мусор кругом, — буркнул Петер Салхус. — Не больно-то романтично. Семнадцатое мая всегда сущий кошмар. И как, черт побери, в этаком бедламе… — Он махнул рукой в сторону телевизора и сорвался на фальцет: —…как прикажете обеспечивать безопасность этой дамы?

Госпожа президент как раз в эту минуту ступила на норвежскую землю. Впереди ее шли трое мужчин в темных пальто. Непременные наушники в ушах почти незаметны. Несмотря на сплошную низкую облачность, все они были в черных очках, словно пародировали сами себя. Следом за президентом по трапу борта номер один спустились их братья-близнецы — того же роста, в таких же темных пальто, такие же бесстрастные.

— По всей видимости, они могут справиться с этой задачей своими силами, — кивнув головой, сухо произнесла Анна Биркеланн. — К тому же я очень надеюсь, что больше никто не слышит… твоих пессимистических заявлений, если можно так выразиться. Сказать по правде, я слегка встревожена. Обычно ты не…

Она не договорила. Петер Салхус тоже молчал, неотрывно глядя на экран телевизора. Вообще-то резкие вспышки ему несвойственны. Наоборот, когда два года назад он был назначен начальником Службы безопасности, как раз спокойствие и обходительность и позволили ему, человеку с армейским прошлым, занять пост руководителя ведомства, история которого отмечена позорными пятнами. Левые, конечно, подняли крик, но несколько поутихли после того, как Салхус сумел предъявить доказательства, что в свое время состоял в молодежной организации социалистов. В армию он пошел девятнадцатилетним парнем, чтобы «разоблачать американский империализм», так он с улыбкой заявил в портретном телеинтервью. После чего резко посерьезнел и в течение следующих полутора минут обрисовал образ врага, с которым большинство не могло не согласиться, а тем самым заручился солидной поддержкой. В итоге Петер Салхус сменил мундир на штатский костюм и перебрался в СБП, если не под бурные аплодисменты, то, во всяком случае, с прочной поддержкой за спиной. Местные коллеги относились к нему с симпатией, зарубежные — с уважением. По-военному короткий ежик волос и бородка с проседью выглядели старомодно, однако мужественно и внушали доверие. Словом, как ни парадоксально, Петер Салхус был популярным начальником Службы безопасности.

И сейчас Анна Биркеланн просто не узнавала его.

Макушка потная, поблескивает на свету. Он раскачивается взад-вперед, по всей видимости не отдавая себе в этом отчета. Анна Биркеланн бросила взгляд на его руки, крепко сжатые в кулаки.

— Что с тобой? — тихонько спросила она, словно и не желая получить ответ.

— Не по душе мне все это.

— Почему же ты их не остановил? Если ты вправду так огорчен, тебе следовало бы…

— Я пытался. Ты прекрасно знаешь.

Анна Биркеланн встала, отошла к окну. В блекло-сером предвечернем свете толком не разглядишь, что на дворе весна. Она приложила ладонь к стеклу, на котором тотчас выступил и исчез туманный контур.

— Ты высказывал возражения, Петер. Набрасывал сценарии и выдвигал возражения. Но отнюдь не пытался остановить все это.

— У нас демократия, — сказал он без малейшей иронии. — Решения принимают политики. В подобных обстоятельствах я не более чем жалкий советник. Будь моя воля…

— Мы бы никого сюда не допустили? — Анна резко обернулась и уже громче повторила: — Никого из тех, кто мало-мальски опасен для деревенской идиллии под названием Норвегия?

— Да, — кивнул он. — Вероятно.

Поди пойми, чему он улыбается. На телеэкране президент со свитой направилась от огромного самолета к импровизированной ораторской трибуне, где один из агентов в черном возился с микрофоном.

— Когда приезжал Билл Клинтон, все прошло замечательно, — сказала Анна, осторожно покусывая ноготь. — Он гулял по городу, пил пиво, здоровался с каждым встречным и поперечным. Даже в кондитерские заходил. Без всякого плана, без всяких договоренностей.

— Это было до.

— До?

— До одиннадцатого сентября.

Анна опять села. Ладонями приподняла волосы на затылке. Потом опустила взгляд, хотела что-то сказать, но только громко вздохнула. Из коридора донесся смех и чьи-то быстрые шаги в сторону лифта. Президент на беззвучном экране закончила свое выступление.

— За охрану президента отвечает Управление ословской полиции, — в конце концов сказала Анна. — И строго говоря, по этой причине президентский визит не твоя проблема. В смысле не наша с тобой. Вдобавок… — она шевельнула рукой, показывая на архивный шкаф под телевизором, — вдобавок мы ничего не нашли. Все тихо-спокойно. По крайней мере среди уже известных нам местных группировок. А равно и в пограничных зонах. Информация, поступившая из-за рубежа, опять-таки свидетельствует лишь о том, что этот визит пройдет вполне благополучно. — В ее голосе послышались нотки новостного ведущего: — Визит президента, решившего отдать дань уважения Норвегии как стране своих предков и доброму партнеру США. Нет ни малейших признаков того, что кто-то строит иные планы.

— А это по меньшей мере странно, да? Ведь…

Он умолк.

Госпожа президент села в черный лимузин. Какая-то женщина проворно помогла ей с пальто, которое едва не защемило дверцей автомобиля. Норвежский премьер-министр улыбнулся и помахал рукой телевизионщикам, чуть энергичнее в своем детском восторге, чем следовало бы, — шутка ли, такие важные гости!

— Объект мировой ненависти номер один. — Петер Салхус кивнул на экран. — Мы знаем, что буквально каждый день разрабатываются планы убийства этой женщины. Каждый день, черт побери. В США, в Европе. На Среднем Востоке. Повсюду.

Анна Биркеланн шмыгнула носом, провела указательным пальцем по верхней губе.

— Но так происходит с давних пор, Петер. И она не единственная. В свою очередь мы и наши коллеги по всему свету неустанно пресекаем беззаконие, чтобы преступные планы не стали реальностью. У США лучшая в мире разведслужба и…

— Тут мнения ученых расходятся, — съязвил Салхус.

— …и самая оперативная в мире полиция, — невозмутимо продолжала она. — По-моему, тебе незачем беспокоиться за американского президента и не спать по ночам.

Петер Салхус встал и толстым пальцем нажал кнопку выключателя, как раз когда телеоператор дал крупный план американского флажка, прикрепленного сбоку на капоте бронированного автомобиля. Красно-бело-синий флажок встрепенулся на ветру, лимузин набрал скорость.

Экран погас.

— Собственно говоря, я тревожусь не о ней, — сказал Салхус.

— Ну тогда я вообще не понимаю, о чем ты. — В голосе Анны сквозило нетерпение. — Все, ухожу. В случае чего ты знаешь, где меня найти.

Она подняла с полу пухлую папку с бумагами, выпрямилась и пошла к выходу, но, уже взявшись за ручку и приоткрыв дверь, обернулась:

— Если тебя тревожит не Бентли, то кто?

Петер Салхус тряхнул головой, слегка нахмурил брови, словно толком не расслышал вопрос, и вдруг решительно произнес:

— Мы. Меня тревожит, что может случиться с нами.

Дверная ручка странно холодила ладонь. Анна выпустила ее. Дверь медленно закрылась.

— Не с нами двумя, — улыбнулся он, глядя в окно. Знал, что она покраснела, и не хотел этого видеть. — Меня тревожит… — сжатый кулак изобразил в воздухе что-то вроде большого круга, — Норвегия. — Он наконец-то посмотрел ей прямо в глаза. — Что будет с Норвегией, если все пойдет наперекосяк?

Анна Биркеланн не вполне поняла, что он имеет в виду.

Госпожа президент наконец-то осталась одна.

Головная боль крепко впилась когтями в затылок, как обычно после таких вот дней. Президент осторожно села в кремовое кресло. Эта боль — давняя ее знакомая и частая гостья. Лекарства не помогали, скорей всего потому, что она никогда не говорила врачам о своем недомогании и прибегала только к средствам, продающимся без рецепта. Голова болела по ночам, когда дневная суматоха оставалась позади и можно было наконец-то скинуть туфли и положить ноги повыше. Пожалуй, почитать книгу или закрыть глаза и ни о чем не думать, пока не придет сон. Но, увы. Надо сидеть неподвижно, слегка откинувшись назад, отведя руки в стороны и уперев ноги в пол. Прикрыв глаза, но ни в коем случае не зажмуриваясь; красная тьма под веками усиливала боль. Немножко света необходимо. Совсем чуть-чуть, сквозь ресницы. Руки расслаблены, ладони разжаты. И торс расслаблен. Внимание нужно сосредоточить как можно дальше от головы, на ступнях, которые она изо всех сил прижимала к напольному ковру. Снова и снова, в такт с медленным биением пульса. Не думать. Не зажмуривать глаза. Прижимать ноги к полу. Еще раз и еще.

В конце концов на хрупкой грани меж сном, болью и бодрствованием когти, стиснувшие затылок, потихоньку ослабляли хватку. Она никогда не отдавала себе отчета, как долго продолжался приступ. Обыкновенно минут пятнадцать. Иной раз она с испугом смотрела на часы не в силах поверить, что они идут правильно. В редких случаях все занимало считаные секунды.

Вот и сейчас тоже, судя по будильнику на ночном столике.

Очень-очень осторожно президент подняла правую руку, приложила к затылку Но сидела по-прежнему неподвижно. Ноги в размеренном ритме прижимались к полу, с пятки на мысок и обратно. Ладонь холодная — от затылка к плечам побежали мурашки. Боль в самом деле ушла, без остатка. Она облегченно вздохнула и встала с кресла, так же опасливо, как и села.

Хуже всего в этих приступах, пожалуй, не сама боль, а состояние возбужденного бодрствования, наступавшее следом. За почти два десятка лет Хелен Лардал Бентли привыкла временами обходиться попросту без сна. Случалось, боль на несколько месяцев кряду оставляла ее в покое, однако за последний год сеанс в кресле превратился чуть ли не в еженощный ритуал. Поскольку же она никогда и ничего попусту не растрачивала, в том числе и время, то постоянно удивляла своих сотрудников прекрасной подготовленностью к ранним утренним совещаниям.

Сами того не зная, США заполучили президента, которому обычно приходилось довольствоваться четырьмя часами сна в сутки. И до поры до времени бессонница останется тайной, известной лишь ее мужу, за много лет привыкшему спать при свете.

Сейчас она была совершенно одна.

Ни Кристофер, ни дочь Билли не сопровождали ее в поездке. Госпоже президенту стоило больших усилий удержать их дома. У нее до сих пор сердце щемило при мысли о том, как глаза мужа потемнели от недоуменного разочарования, когда она объявила, что поедет одна, без семьи. Поездка в Норвегию — первый после инаугурации официальный визит президента за рубеж — носила чисто представительский характер, вдобавок целью ее была страна, встреча с которой наверняка оказалась бы для двадцатилетней дочери и увлекательной, и полезной. В общем, причин отправиться всей семьей хватало с избытком, и первоначально план был именно таков.

Однако мужу и дочери пришлось остаться дома.

Хелен Бентли осторожно сделала несколько шагов, словно проверяя, надежен ли пол. Головная боль действительно утихла. Она потерла лоб, потом обвела взглядом комнату. И, собственно, только теперь увидела, как красиво обставлен номер. Все выдержано в холодновато-строгом скандинавском стиле — светлое дерево, светлые ткани, тюль и, пожалуй, чуть многовато стекла и стали. В особенности ее внимание привлекли светильники. С абажурами из матированного стекла. Разные по форме, они гармонировали друг с другом, образуя не очень понятное ей единство. Она коснулась одного из них ладонью и ощутила мягкое тепло низковольтной лампочки.

Они повсюду, думала она, скользя пальцами по стеклу. Они вездесущи и следят за мной.

Привыкнуть к этому невозможно. Где бы, по какому бы поводу и с кем бы она ни была, независимо от времени суток и учтивости — они всегда здесь, рядом. Ясное дело, она понимала: иначе нельзя. И с не меньшей ясностью уже через месяц после вступления в должность поняла и другое: ей никогда не свыкнуться с этой более или менее незримой охраной. Телохранители, сопровождавшие ее днем, — это еще так-сяк. Она очень быстро стала считать их частью будничной жизни. Видела, что они разные, узнавала в лицо, некоторых даже называла по имени, хотя вполне допускала, что эти имена фальшивые.

Куда хуже обстояло с другими. С несчетными невидимками, с вооруженными, скрытыми тенями, которые постоянно окружали ее, а она знать не знала, где они. И от этого мучилась неловкостью, неуместной паранойей. Ведь они присматривали за нею. Желали ей добра, коль скоро вообще испытывали какие-то чувства, а не только выполняли свой долг. Она полагала себя подготовленной к жизни в качестве объекта, однако за несколько недель на президентском посту поняла, что подготовиться к этому невозможно.

Как ни старайся.

На всем протяжении политической карьеры она неизменно держала в фокусе возможности и власть, разумно маневрируя в обе стороны. Конечно, на этом пути встречались и препоны. Деловые и политические, а равно и солидные порции твердолобого упрямства и травли, зависти и злобы. Она выбрала политическую карьеру в стране с давними традициями персонифицированной ненависти, организованного злословия, неслыханных злоупотреблений властью и даже покушений. 22 ноября 1963 года она, перепуганная тринадцатилетняя девочка, впервые увидела, как ее отец плачет, и несколько дней думала, что настал конец света. Все в то же бурное десятилетие ей, подростку, довелось пережить убийства Бобби Кеннеди и Мартина Лютера Кинга. Однако она никогда не воспринимала это как покушения на конкретных людей. Для юной Хелен Лардал политические убийства были недопустимыми покушениями на идеи, на ценности и принципы, которые она жадно впитывала и которые сейчас, почти сорок лет спустя, по-прежнему заставляли ее трепетать каждый раз, когда она видела начало речи «I have a dream».[5]

Когда в сентябре 2001-го захваченные самолеты врезались в башни Центра международной торговли, ее обуревали такие же чувства, и их разделили с нею без малого триста миллионов соотечественников: этот теракт был покушением на саму американскую идею. Почти три тысячи жертв, огромный материальный ущерб и навсегда изменившийся силуэт Манхэттена слились в нечто много большее — в символ Америки.

Потому-то каждая жертва — каждый герой-пожарный, каждый осиротевший ребенок, каждая семья, потерявшая близких, — стала воплощением великой идеи, превосходящей ее самое. Потому-то и всей нации, и родственникам погибших надлежало превозмочь утраты.

Вот так она чувствовала. Так думала.

Лишь теперь, выступая в роли объекта № 1, Хелен Лардал Бентли начала угадывать во всем этом обман. Теперь она сама стала символом. Но не ощущала себя таковым, вот в чем дело. Во всяком случае, не целиком. Она была матерью. Женой и дочерью, другом и сестрой. Почти два десятка лет она целеустремленно работала, добиваясь только одного — стать президентом США. Желала власти, желала возможности. И поставила на своем.

А теперь обман виделся ей все отчетливее.

Бессонными ночами это иной раз действовало на нервы.

Ей вспомнились похороны, на которых она присутствовала; как и все они — сенаторы и конгрессмены, губернаторы и другие высокопоставленные персоны, пожелавшие отдать дань Великой Скорби Америки, — она принимала участие в погребальных церемониях и поминках на виду у фотографов и журналистов. В тот раз хоронили женщину, недавно назначенного секретаря фирмы, помещавшейся на семьдесят третьем этаже Северной башни.

Вдовцу было от силы лет тридцать. Он сидел в часовне на передней скамье с двумя карапузами на коленях. Рядом сидела девчушка лет шести-семи, гладила отца по руке, снова и снова, прямо-таки с маниакальным упорством, словно уже понимала, что отец на грани умопомешательства и она должна напомнить ему о себе. Фотографы сосредоточили все свое внимание на этих малышах — двух-трехлетних мальчиках-близнецах и хорошенькой девочке в черном, а ведь такой цвет детям не к лицу. Но Хелен Бентли, проходя мимо гроба, смотрела на их отца. И видела не скорбь, не ту скорбь, какую испытывала сама. Его лицо было искажено отчаянием и страхом, подлинным ужасом. Он не понимал, как мир сможет жить дальше. Не представлял себе, как сумеет в одиночку позаботиться о детях. Не знал, как будет сводить концы с концами, оплачивать квартиру и школу, хватит ли у него сил поставить на ноги троих детей. Ему досталось пятнадцать минут известности, потому что его жена оказалась не в том месте не в то время и, сколь это ни абсурдно, была возведена в ранг национального героя.

Мы их использовали, думала Хелен Бентли, глядя в панорамное окно на темный Осло-фьорд. Небо по-прежнему светилось странной блеклой синевой, будто не желая целиком принять ночь. Использовали как символы, чтобы принудить народ сомкнуть ряды. И преуспели. Но что сталось с ним? Как жилось ему? И детям? Почему я даже не попробовала узнать?

Охрана где-то там. В коридорах. В помещениях вокруг. На крышах домов и в припаркованных автомобилях; они всюду, они оберегают ее.

Нужно поспать. Кровать манила к себе пышными пуховыми одеялами, точь-в-точь как в мансарде у бабушки, в Миннесоте, когда она была маленькой девочкой, и знала всего ничего, и могла отгородиться от внешнего мира, с головою укрывшись клетчатым одеялом.

На сей раз народ ряды не сомкнет. Потому-то ситуация куда хуже. И куда опаснее.

Напоследок, перед тем как заснуть, она включила будильник на своем мобильном телефоне. Было полтретьего ночи, и, как ни странно, за окном уже брезжил рассвет.

Национальный праздник начался, как обычно, ни свет ни заря. Ословская полиция уже отловила два с лишним десятка нетрезвых юнцов в красном, которые сейчас отсыпались, дожидаясь, когда родители со снисходительной усмешкой на губах заплатят штраф и заберут их домой. Остальные несколько тысяч выпускников изо всех сил старались, чтобы никто не проспал торжества. Дешевые автобусы с дорогущей музыкальной аппаратурой разъезжали по улицам, врубив динамики на полную катушку. Тут и там мелькала принаряженная мелюзга. Как щенята, они бежали за размалеванными машинами, выпрашивая у выпускников разрисованные бейджики. На кладбищах собирались группы ветеранов войны — год от года их становилось все меньше, — безмолвные символы мира и свободы. Духовые оркестры нога за ногу слонялись по городу. Если кто еще и спал, то визгливые вопли труб наверняка поднимали его с постели, призывая сесть за стол и выпить первую утреннюю чашку кофе. В городских парках выползали из-под пледов и пластиковых пакетов обалдевшие наркоманы, толком не соображающие, что происходит.

Погода никаких сюрпризов не обещала. На юге в тучах виднелись просветы, однако на теплый день рассчитывать не приходилось. Судя по хмурой пелене на севере, жди дождевых шквалов. Деревья в большинстве по-прежнему полуголые, хотя почки на березах лопнули, а сережки вот-вот брызнут желтой пыльцой. Повсюду родители натягивали шерстяное белье на ребятишек, которые уже задолго до завтрака принялись клянчить сосиски и мороженое. Флаги развевались на неистовом ветру.

Королевство приготовилось к торжествам.

Перед гостиницей в центре Осло, дрожа от холода, стояла полицейская. Всю ночь она провела на этом посту. И теперь частенько украдкой поглядывала на часы. Скорей бы уж пришла смена. Ночью она нет-нет, опять же украдкой, коротко переговаривалась с коллегой, которого определили на пост метрах в пятидесяти-шестидесяти от нее, но в целом время тянулось нестерпимо медленно. Пытаясь развеять скуку, она прикидывала, где прячутся охранники. Поток людей, что входили и выходили, часам к двум ночи иссяк. Насколько она могла видеть, на крышах никого нет. Темные, легкоузнаваемые автомобили с секретными агентами не появлялись с тех пор, как сразу после полуночи госпожу президента доставили в отель и препроводили в апартаменты. Но они, конечно же, где-то здесь. Это она знала, хотя была всего лишь скромным полицейским из оцепления, запакованным в чистенький парадный мундир, и от холода вполне могла заработать цистит.

К главному входу отеля приближался автомобильный кортеж. Обычно дорога была открыта для свободного проезда. Теперь же ее перегородили металлическими стойками, и у входа образовалась этакая продолговатая площадка.

Полицейская, заранее получившая инструкции, открыла два шлагбаума. И отступила на тротуар. Нерешительно сделала несколько шагов в сторону подъезда. Может, удастся с близкого расстояния увидеть президента, когда ту повезут на праздничный завтрак. Подходящее вознаграждение за адскую ночь. Нельзя сказать, чтобы она очень увлекалась такими вещами, но эта женщина, что ни говори, самая могущественная персона на свете.

Никто ее не остановил.

Как только первый автомобиль затормозил, из двери-вертушки выбежал мужчина. С непокрытой головой, без пальто. Через плечо ремень с рацией, а под распахнутым пиджаком полицейская заметила кобуру. Лицо совершенно непроницаемое.

Пассажирская дверца первого автомобиля открылась, выпустив какого-то господина в темном костюме. Невысокого, коренастого. Он едва успел ступить на тротуар, как выбежавший навстречу человек с рацией схватил его за плечо. Так они стояли несколько секунд и о чем-то шепотом разговаривали, причем высокий все это время держал коренастого за плечо.

— Что? What?

По части бесстрастности коренастый норвежец с американцем соперничать не мог. На мгновение он буквально разинул рот, потом собрался, взял себя в руки. Полицейская медленно сделала несколько шагов к автомобилю. Она пока не разбирала, что они говорят.

Из гостиницы вышли еще четверо. Один вполголоса говорил по мобильнику, устремив неподвижный взгляд на жуткую стальную скульптуру, которая изображала человека, ожидающего такси. Остальные трое агентов делали знаки кому-то незримому для полицейской, потом, как по команде, все разом повернулись к ней.

— Hey you! Officer! You![6]

Полицейская неуверенно улыбнулась. Подняла руку и вопросительно указала на себя.

— Yes, you, — повторил один из агентов и, сделав три широких шага, оказался рядом с нею. — ID, please.[7]

Она достала из внутреннего кармана полицейское удостоверение. Агент бросил взгляд на норвежский герб и, даже не глянув на оборотную сторону, где была фотография, вернул документ.

— The main door, — буркнул он, уже отворачиваясь и намереваясь вернуться к своим. — No one in, nо one out. Got it?[8]

— Yes. Yes. — Полицейская сглотнула, выкатила глаза. — Yes, sir!

Агент успел отойти и не услышал вежливого ответа, который наконец-то пришел ей в голову.

Ночной ее коллега направлялся к подъезду — видимо, получил такой же приказ и выглядел нерешительно. Все четыре машины кортежа неожиданно резко газанули, сорвались с места и уехали.

— Что тут происходит? — прошептала полицейская, заняв пост у двойной стеклянной двери; коллега пребывал в полном недоумении:

— Что, черт возьми, происходит?

— Мы… думаю, мы должны охранять эту дверь.

— Это я понял. Но… зачем? Что стряслось?

Пожилая дама подошла изнутри к двери, попыталась привести ее в движение. Дама была в темно-красном пальто и забавной шляпке с цветочками по краю полей; на груди приколот праздничный бант, концы ленточек свисали чуть не до земли. В конце концов она совладала с дверью и выбралась наружу.

— Простите, сударыня. Придется немножко подождать. — Полицейская изобразила самую что ни на есть дружелюбную улыбку.

— Подождать? — возмутилась дама. — Через четверть часа я встречаюсь с дочерью и внучкой! У нас места в…

— Это наверняка не займет много времени, — успокоила полицейская. — Если бы вы…

— Я обо всем позабочусь, — сказал человек в гостиничной униформе, который быстрым шагом вышел из холла. — Сударыня, будьте добры, пройдемте со мной…

— Oh say, can you seeeeee, by the dawn's early liiiiiiight…

Могучий голос неожиданно вспорол утреннюю тишину. Полицейская резко обернулась. С северо-запада, где ныне перекрытая дорога вела к парковке на южной стороне Центрального вокзала, приближался корпулентный мужчина в черном пальто, с микрофоном в руке, за ним следовал духовой оркестр.

— …what so prouuuuuudly we hailed…

Полицейская тотчас узнала его. Да и белую униформу музыкантов ни с чем не спутаешь, и ей вдруг вспомнилось, что молодежный оркестр и этот мужчина с могучим голосом должны были, по замыслу, создать у госпожи президента приподнятое утреннее настроение, ровно в половине восьмого, перед отъездом во дворец на завтрак.

Барабанная дробь гремела вовсю. Певец пригнулся, словно для прыжка, и грянул:

— …at the twighlights last gleeeeeming…

Оркестр пытался играть в ритме марша. Певец же, наоборот, предпочитал более торжественный такт, а потому все время отставал от музыки, и страстная его жестикуляция забавно контрастировала с военной выправкой оркестрантов.

Госпожа президент так и не появилась. Автомобильный кортеж давно уехал. Американцы, судя по всему, успели отдать все необходимые распоряжения и скрылись в гостинице, за закрытыми дверями никого не видно. Только пожилая дама в шляпке стояла за стеклом, явно вне себя от ярости. Дверь, по-видимому, заблокировали. Молодая полицейская в одиночестве стояла у подъезда, толком не зная, что ей делать. Коллега и тот куда-то исчез.

Ее одолевали сомнения: правильно ли она поступила, подчинившись приказу иностранца? Смена не пришла, хотя должна бы.

Наверно, надо кому-нибудь позвонить.

Может, от холода, может, от нервозности вследствие важной миссии, но сорок оркестрантов и вокальная звезда неутомимо продолжали исполнять «Star-Spangled Banner»[9] на перекрытой дороге, превращенной в совершенно неудачную концертную площадку, ведь единственным их слушателем была полицейская.

— Черт побери, Марианна! Полная хреновина!

Полицейская стремительно обернулась. Из боковой двери гостиницы выбежал ее коллега. Без фуражки. Она поморщилась, поправила свою.

— Она пропала, Марианна. — Коллега с трудом перевел дух.

— Что-что?

— Я случайно подслушал… просто хотел выяснить, что происходит, ну и…

— Нам приказано стоять здесь! Охранять вход!

— А с какой стати я должен выполнять их приказы? Здесь не их юрисдикция! И вообще нам положено смениться, еще полчаса назад. Словом, я зашел с черного хода. — Он энергично махнул рукой, показывая, где это. — И, между прочим, гостиничный персонал меня не остановил — понятное дело, представитель власти, в форме… вот я и…

— Кто пропал?

— Как кто? Бентли! Президент!

— Пропала… — повторила полицейская без всякого выражения.

— Исчезла! Никто понятия не имеет, где она! По крайней мере… Я подслушал разговор каких-то двух хмырей, и… — Он осекся, достал мобильник.

— Кому ты собираешься… — начала Марианна и поспешно зажала ладонью одно ухо: оркестр заиграл еще громче. — Кому ты звонишь?

— В газету, в «Вердене ганг», — шепотом ответил он. — Тыщ десять отстегнут. Как минимум.

Она молниеносно выхватила у него телефон, буркнула:

— Ну уж нет! Надо связаться с… с… — Она смотрела на мобильник, будто ожидая от него помощи. — С кем нам нужно связаться?

— …and the laaaaand of the freeeeee!

Песня умолкла. Солист неуверенно поклонился. В оркестре послышались смешки. Затем настала тишина.

Голос у полицейской звучал пискливо и резко, рука дрожала, когда она протянула коллеге телефон:

— Кому… кому, черт побери, надо сообщить?

Заведующая секретариатом министра юстиции была одна в конторе. Из стального шкафа в архиве она достала три толстых регистратора. Желтый, синий и красный. Положила их на стол министра, а затем включила кофеварку. Отнесла в кабинет ручки, карандаши, блокноты. Сноровистыми движениями запустила три компьютера — свой собственный, министра юстиции и его зама. Взяла со своего стола секундомер и вернулась в архивное помещение. Без особого труда сдвинула в сторону один из стеллажей, за которым обнаружилась панель с красными цифрами. Включила секундомер. Набрала десятизначный код, засекла время. Через тридцать четыре секунды ввела новый код. Глядя на секундомер, выждала полторы минуты и набрала еще одну цифровую комбинацию. Дверца открылась.

Она вынула из сейфа серый ящичек, после чего заперла дверцу, проделав все процедуры в обратном порядке, и закрыла архив.

До конторы она добралась ровным счетом за шесть минут. Они с мужем ехали в Бэрум к племяннице, собирались провести денек в Эвьеской школе, отдохнуть, закусить, но тут зазвонил мобильник. Увидев номер на дисплее, она сразу попросила мужа свернуть с кольцевой магистрали, и он, не задавая вопросов, отвез ее в правительственный квартал.

Она приехала первой.

И сейчас медленно опустилась в кресло, пригладила волосы.

Код четыре, сказал голос по телефону.

Вероятно, учения, из тех, что регулярно проводились последние три года. Скорей всего, учения.

Семнадцатого мая?

Учения в день национального праздника?

Секретарь вздрогнула — дверь в коридор с шумом распахнулась, вошел министр юстиции. Он не поздоровался, шел энергичными короткими шагами, будто с трудом сдерживался, чтобы не побежать.

— Для таких случаев у нас предусмотрены стандартные процедуры, — сказал он чуть слишком громко. — Все как полагается?

Говорил он так же, как шагал, отрывисто, твердо. Секретарь не была уверена, что вопрос адресован ей, а не троим мужчинам, вошедшим следом за министром, но на всякий случай кивнула.

— Отлично, — бросил министр юстиции, направляясь в кабинет. — У нас есть стандартные процедуры. И они уже запущены. Когда приедут американцы?

Американцы, подумала заведующая секретариатом, чувствуя, как ее бросило в жар. Американцы. Невольно она взглянула на толстую папку с перепиской по поводу визита Хелен Бентли.

Начальник Службы безопасности полиции Петер Салхус задержался в приемной, подошел к заведующей, протянул руку.

— Давненько не виделись, Беата. И лучше бы нам встретиться при других обстоятельствах.

Она встала, разгладила юбку, пожала протянутую руку.

— Я совершенно не понимаю… — Голос сорвался, она закашлялась.

— Скоро, — сказал он, — скоро ты все узнаешь.

Рука у него была теплая, сухая. На миг она задержала ее в своей, словно крепкое пожатие

Салхуса внушало ей необходимую уверенность. Потом коротко кивнула.

— Ты достала серый ящичек?

— Да.

Она протянула ему ящичек. Всю связь в офисе министра можно было засекретить, закодировать и исказить без дополнительной аппаратуры. Да и в этом необходимость возникала редко. Она успела забыть, когда ее последний раз просили это сделать. Иной раз так бывало при беседах с министром обороны, вероятно на всякий случай. А вот серый ящичек предназначался для чрезвычайных ситуаций. Однако до сих пор таких ситуаций не случалось. Разве что во время учений.

— И вот еще что… — Салхус рассеянно вертел ящичек в руках. — Это не учения, Беата. Так что приготовься задержаться тут на некоторое время. Кстати… Кто-нибудь знает, что ты здесь?

— Муж, разумеется. Мы…

— Не звони ему пока. Повремени с этим, и подольше, ладно? Слухи и без того быстро распространяются. Стало быть, нам необходимо выиграть как можно больше времени. Мы созвали Совет национальной безопасности и хотим обсудить все это, прежде чем… — Он улыбнулся, но глаза не смеялись.

— Кофе? — спросила она. — Может, принести напитки?

— Сами справимся. Кофе там? — Он подхватил кофейник.

— Чашки, стаканы и минеральная вода на столике в кабинете, — сказала секретарь.

Последнее, что она услышала перед тем, как за начальником Службы безопасности закрылась дверь, был срывающийся на фальцет голос министра юстиции:

— У нас же существуют стандартные процедуры! Неужели никто не связался с премьер-министром? А? Господи боже мой, куда подевался премьер-министр? Есть же стандартные процедуры!

Все стихло. Толстые стекла окон не пропускали даже шум автомобильного кортежа выпускников, который остановился посреди Акерсгата, прямо напротив Министерства культуры.

Там во всех окнах было темно.

Ингер Юханна Вик не представляла себе, как переживет этот день, и так с нею бывало каждое 17 Мая. В руках она держала блузку от Кристианина национального костюма. В этом году она предусмотрительно купила дочке лишнюю смену. Первая была перепачкана уже в половине восьмого. Да и здесь на рукаве красуется пятно от варенья, а к воротнику прилип раскисший кусок шоколада. Десятилетняя девочка голышом танцевала по комнате, тоненькая, щуплая, взгляд, как обычно, бегает вокруг, ни на ком и ни на чем не останавливаясь.

Без малого половина одиннадцатого, времени в обрез.

— Рождество, — напевала девочка, — на дворе. Ангелочки в серебре. Здравствуй, елочка нарядная, зеленая, пусть Господь на тебя поглядит и мир тебе подарит.

— Ты малость спутала даты, — засмеялся Ингвар Стубе и потрепал падчерицу по волосам. — Семнадцатого мая, знаешь ли, песни другие. Ты не видела мои запонки, Ингер Юханна?

Она не ответила. Надо было сразу выстирать первую блузку и пропустить через сушилку, тогда бы ребенок отправился на праздник в чистой одежде.

— Нет, ты только посмотри! — пожаловалась она, показывая Ингвару блузку.

— Чего ты расстраиваешься, — отозвался он, продолжая искать запонки. — У Кристианы в шкафу полно белых блузок.

— Полно? — Она закатила глаза. — Ты представляешь себе, сколько мои родители выложили за этот чертов костюм? И вообще, ты отдаешь себе отчет, как обидится мама, если мы наденем на Кристиану самую обыкновенную блузку?

— Младенец в Вифлееме родился, — нараспев тянула Кристиана, — гип-гип ура, гип-гип ура!

Ингвар взял блузку. Осмотрел пятна.

— Это я мигом ликвидну, — сказал он. — Пять минут — и дело в шляпе. Чуточку порошка и фён. К тому же ты недооцениваешь собственную мать. Уж она-то прекрасно знает Кристиану. Одевай Рагнхильд, через пятнадцать минут выходим.

Рагнхильд, которой было год и четыре месяца, сосредоточенно играла в углу комнаты разноцветными кубиками. И совершенно не обращала внимания на пение и танцы сестры. На удивление осторожно ставила кубики один на другой и просияла, когда башня достала ей до подбородка.

У Ингер Юханны духу не хватало помешать ей. В такие минуты особенно бросалась в глаза пропасть, разделяющая двух девочек. Старшая — худенькая, хрупкая; младшая — настоящий крепыш. Кристиану так трудно понять, Рагнхильд — необычайно рассудительная и простодушная; сейчас она взяла в руку верхний кубик, посмотрела на маму и сверкнула восемью беленькими зубками:

— Кубик, мама. У Агни кубик. Видис?

— Земля прекрасна, — звонко распевала Кристиана, — дивны небеса Господни.

Ингер Юханна подхватила старшую дочку. Та с готовностью, точно младенец, прильнула к ней, голышом лежала в маминых объятиях.

— Сейчас не Рождество, — тихо сказала Ингер Юханна, уткнувшись губами в теплую детскую щечку. — Сейчас Семнадцатое мая, верно?

— Я знаю, — ответила Кристиана, на миг глянув матери прямо в глаза, и монотонно отбарабанила: — День Конституции. Мы празднуем свою независимость и свободу. В этом году одновременно отмечается столетие отделения от Швеции. Тысяча восемьсот четырнадцатый и тысяча девятьсот пятый. Мы отмечаем эти даты.

— Красоточка моя, — прошептала Ингер Юханна и поцеловала ее. — Умница. Давай-ка оденемся, а?

— Пусть Ингвар.

Она ужом вывернулась из рук матери и, как была босая, стрелой помчалась в ванную. Задержалась у телевизора, включила его. «Да, мы любим край родимый…»[10] — грянуло из динамиков, Кристиана еще накануне вечером врубила максимальную громкость. Ингер Юханна схватила пульт, утихомирила гром и уже хотела отвернуться от экрана, чтобы пойти за нарядом для младшей дочери, как вдруг кое-что привлекло ее внимание.

Сцена была вполне классическая. Море нарядных людей перед Королевским дворцом. Флажки и флаги, чинный ряд пенсионеров на немногих стульях прямо под королевским балконом. Крупным планом — пакистанская девушка в национальном норвежском костюме; она смеялась в объектив и весело махала рукой. Камера скользнула по колонне знаменосцев, остановилась на расфуфыренной репортерше, и как раз в этот миг явно что-то произошло. Репортерша поднесла ладонь к уху. Растерянно улыбнулась, опустила глаза, видимо, посмотрела в сценарий, открыла рот. Но не произнесла ни слова. Только отвернулась в сторону, словно не желая, чтобы ее снимали. Дальше последовали две внезапные, немотивированные и слишком резкие смены планов — сперва на экране мелькнули верхушки деревьев к востоку от дворца, потом зареванный малыш на отцовских плечах. Кадры не в фокусе.

Ингер Юханна снова прибавила громкость.

Наконец камера опять остановилась на репортерше, которая, прижав ладонь к левому уху, что-то внимательно слушала. Из-за ее плеча высунулась физиономия какого-то юнца, гаркнула «ура».

— А теперь… — наконец растерянно сказала репортерша, — теперь мы ненадолго переключимся на Карл-Юханс… и вскоре вернемся сюда, но сначала…

Юнец сделал ей рожки над головой и зашелся от смеха.

— …сначала мы переключимся на Мариенлюст для экстренного выпуска новостей, — торопливо сказала репортерша, после чего ее резко отключили.

Ингер Юханна взглянула на часы: тридцать семь одиннадцатого.

— Ингвар, — тихонько позвала она.

Рагнхильд разрушила свою башню. На экране виднелась новостная заставка.

— Ингвар! — крикнула Ингер Юханна. — Ингвар, иди скорей сюда!

Студийный ведущий был в черном костюме. В густых волнистых волосах словно бы прибавилось седины, и Ингер Юханне показалось, будто он дважды сглотнул и только затем открыл рот.

— Не иначе как кто-то умер, — сказала Ингер Юханна.

— Что? — Ингвар вошел в комнату с одетой Кристианой на руках. — Кто-то умер?

— Тсс! — Она махнула в сторону телевизора и приложила палец к губам.

— Повторяем, информация пока не подтверждена, однако…

Линии связи в НТР[11] наверняка раскалились добела. Многоопытный ведущий тоже приставил палец к наушнику, несколько секунд внимательно слушал, а затем, глядя в камеру, продолжил:

— Переключаем на… — Он нахмурился, помедлил, потом вынул наушник, положил одну руку поверх другой и сказал, явно на свой страх и риск: — По этому делу у нас работает несколько репортеров, и, как вы понимаете, тут возникают известные технические проблемы. Через несколько секунд мы вернемся на улицы столицы. А пока повторю: в нарушение утвержденной программы визита американский президент Хелен Лардал Бентли не прибыла во дворец на праздничный завтрак. Официальных объяснений по этому поводу не последовало. Не появилась президент и в Стортинге, где вместе с председателем Стортинга Ёргеном Косму должна была приветствовать детскую процессию и… минутку…

— Она… она мертва?

— Мертва… трын-трава, — выпалила Кристиана.

Ингвар осторожно поставил ее на пол.

— Видимо, они не знают, — быстро сказала Ингер Юханна. — Но похоже, будто она…

Телевизор резко взвизгнул, потом на экране возник репортер, который так и не успел снять с лацкана пиджака праздничный бант.

— Я нахожусь у здания Ословского полицейского управления, — тяжело дыша, сказал он, рука с микрофоном тряслась. — Так или иначе, ясно одно: что-то произошло. Начальник полиции Бастесен, который Семнадцатого мая обычно возглавляет демонстрацию, только что быстро прошел у меня за спиной, вместе с… — он полуобернулся и кивнул на пологий подъем к подъезду управления, — вместе с… еще несколькими лицами. Одновременно от заднего фасада отъехало несколько автомобилей, которые с включенной сиреной…

— Харалд, — послышался голос студийного ведущего. — Харалд Хансен, слышишь меня?

— Да, Кристиан, слышу.

— Кто-нибудь объяснил, что происходит?

— Нет, даже к подъезду пройти совершенно невозможно. Но слухи распространяются быстро, нас, журналистов, здесь уже человек двенадцать-тринадцать, и, по крайней мере, абсолютно не вызывает сомнений, что с президентом Бентли что-то случилось. За все утро она не появилась ни в одном из тех мест, где ее ожидали, а ко времени заранее объявленной встречи с прессой в холле Стортинга, прямо перед началом детского шествия, не появился вообще… никто! Правительственная пресс-служба, видимо, в полной растерянности, и пока что…

— Черт побери, что происходит? — прошептал Ингвар, садясь на диванный подлокотник.

— Тсс.

— Наши люди дежурят и у Государственной больницы, и у Уллеволской, — взахлеб продолжал репортер, — куда бы, разумеется, доставили Бентли, если бы ее отсутствие… было связано с состоянием здоровья. Между тем не наблюдается никаких — повторяю: никаких — признаков особенной суеты вокруг этих больниц. Ни чрезвычайных мер безопасности, ни чрезвычайного движения транспорта — ничего. И…

— Харалд! Харалд Хансен!

— Слушаю тебя, Кристиан!

— Придется отключить тебя, поскольку мы только что получили…

На экране вновь возникла студия. Ингер Юханна ни разу еще не видела, чтобы новостному ведущему в прямом эфире совали в руки текст. Когда включили студию, рука курьера попала в кадр, а ведущий судорожно искал очки, в которых до сих пор не было нужды.

— Мы получили пресс-релиз из офиса премьер-министра, — откашлявшись, сказал он, — и он гласит…

Рагнхильд разревелась.

Ингер Юханна, не сводя глаз с телевизора, попятилась в угол, где девчушка орала благим матом и махала руками.

— Она пропала, — оторопело проговорил Ингвар. — Исчезла, черт подери.

— Кто исчез? — спросила Кристиана, схватив его за руку.

— Никто, — чуть слышно сказал он.

— Нет, ты сказал, она пропала, — не отставала девочка.

— Мы ее не знаем, не волнуйся.

— По крайней мере, это не мама. Мама здесь, и мы все поедем к бабушке с дедушкой. Мама никогда не пропадает.

На руках у матери Рагнхильд быстро угомонилась. Сунула в рот большой палец и уткнулась головой в шею Ингер Юханны. Кристиана по-прежнему держала Ингвара за руку и тихонько покачивалась вперед-назад, шепотом напевая:

— Дум-ди-ру-дум…

— Все хорошо, — рассеянно сказал Ингвар. — Все спокойно, сокровище мое.

— Дум-ди-ру-дум…

Сейчас она замкнется в себе, с отчаянием подумала Ингер Юханна. Наверняка замкнется, она всегда так делала, если чувствовала хоть малейшую угрозу или случалось что-то неожиданное.

— Все в полном порядке, дружок. — Она погладила дочку по голове. — Сейчас соберемся и все вместе поедем к дедушке и бабушке, как решили.

Но она не могла оторвать взгляд от телеэкрана.

Теперь показывали кадры, снятые с птичьего полета, с геликоптера, медленно кружившего над центром Осло. Камера двигалась вдоль Карл-Юханс-гате, от Стортинга к дворцу, бесконечно медленно.

— Больше ста тысяч человек, — прошептал Ингвар. Он стоял как громом пораженный и даже не заметил, что Кристиана выпустила его руку. — А может, и двести. Как же, черт побери, они сумели…

Кристиана стояла в углу, билась головой об стену. Она снова разделась догола и бормотала:

— Она исчезла. Дум-ди-ру-дум. Исчезла. — А потом заплакала, тихо и безутешно.

Абдалла ар-Рахман был сыт. Провел ладонью по тугому животу. Прикинул, не отложить ли тренировку. Ведь, пожалуй, и вправду немного переел. С другой стороны, дел на сегодня еще полным-полно. И если не заняться тренингом сейчас, то есть риск, что позднее времени на это не будет. Он был один в огромной студии. Прохладный воздух приятно обвевал тело. Тщательно заперев дверь, он не спеша разделся. Остался, как всегда, босиком, в просторных белых боксерских трусах.

Включил «беговую дорожку». Поначалу медленно, на сорок пять минут. Тогда будет еще полчасика на силовые упражнения. Маловато, конечно, он привык к более продолжительным тренировкам, но все равно лучше, чем ничего.

Разумеется, никаких сообщений он не получил. Ни подтверждения, ни закодированной депеши, ни телефонного звонка, ни шифрованного мейла. Современная связь — палка о двух концах, эффективная и вместе с тем слишком опасная. Он предпочел позавтракать с французским бизнесменом и совершить с отцом утренний намаз. Ненадолго наведался в конюшню, посмотрел на жеребенка, который родился нынче ночью. Потрясающе красивый! Никто не потревожил будничную жизнь Абдаллы ар-Рахмана из ряда вон выходящими сообщениями. В этом не было нужды.

Си-эн-эн давным-давно обеспечила необходимое подтверждение.

Все определенно прошло как полагается.

Все шло своим чередом, как полагается.

Об этом она вдруг подумала, когда наконец выкроила минутку на сигарету. Беата Косе, заведующая секретариатом министра юстиции, не была заядлой курильщицей, но, как правило, носила с собой в сумке пачку сигарет. Она надела пальто и лифтом спустилась в вестибюль. Внутрь никого не пускали, по обе стороны дверей стояла вооруженная охрана. Она поежилась, кивнула сотруднику в штатском, и тот незамедлительно выпустил ее за ограждения.

Она перешла через улицу.

Все действительно шло как полагается. Чисто теоретические секретные директивы за считаные утренние часы стали реальностью. Оборудование связи и процедуры оповещения функционировали чин чином. Ключевой персонал собран, штаб сформирован. Даже министр обороны, по случаю национального праздника находившийся на Шпицбергене, вернулся в столицу. Каждый знал свою роль и свое место в мощной машине, которая была приведена в действие и словно бы уже работала сама собой. Петер Салхус, правда, полагал, что они опоздали на час-другой, однако Беата все равно невольно испытывала гордость: ведь она как-никак причастна к большому историческому событию.

— Стыдись, — проворчала она себе под нос и закурила.

Весть об исчезновении американского президента до сих пор заметно не умерила праздничного веселья. Гомон и крики «ура» с Карл-Юханс-гате приглушенным эхом отдавались среди зданий правительственного квартала. Люди, спешившие мимо нее по тротуару, улыбались и смеялись. Вероятно, ничего не знали. Хотя новость давно просочилась наружу и оба крупных телеканала все утро передавали экстренные информационные выпуски, народ, похоже, не желал, чтобы ему мешали в ежегодном пышном чествовании себя самого.

Сигарета доставила Беате удовольствие.

И, секунду помедлив, она закурила еще одну. Взгляд меж тем скользнул от группы журналистов у подъезда к зеленым бронированным окнам седьмого этажа, которые заметно отличались от всех остальных. В глубине души она часто удивлялась, зачем министру юстиции понадобились в офисе пуленепробиваемые окна, если он в одиночку, без охраны, ходит в супермаркет, а дома у него установлена самая что ни на есть простенькая сигнализация. Наверно, так и должно быть, подумала она, поскольку всегда с предельной лояльностью и спокойствием принимала сложившиеся обстоятельства.

Сверху на нее смотрел какой-то мужчина.

Она нерешительно подняла руку в знак привета. Он помахал в ответ. Петер Салхус — вот это кто. Хороший мужик. Надежный, обходительный, не в пример многим высокопоставленным персонам, которые, постоянно бывая в офисе министра юстиции, как бы и не замечали ее.

Беата Косе бросила окурок, слегка затоптала. Снова подняв голову, она вроде бы увидела, как Салхус что-то сказал, а потом задернул шторы и отошел в глубь помещения.

Мимо медленно проехал полицейский автомобиль, без сирены, но с включенной синей мигалкой.

— Раз уж мы тут одни… — сказал Петер Салхус, поскольку, кроме него, в кабинете с зелеными стеклами находились только министр юстиции и начальник ословской полиции, — то я, пожалуй, позволю себе вопрос… — Он поскреб бороду, сглотнул и, глядя на начальника полиции Бастесена, неожиданно воскликнул: — Отель «Опера»! Отель «Опера»!

— Да…

— Почему?

— Я не вполне понимаю, в чем вопрос, — обронил Бастесен с легкой обидой и наморщил лоб. — На сей счет было…

— У нас есть «Континенталь» и «Гранд», — перебил Салхус неестественно тихим голосом. — Весьма шикарные гостиницы с давними традициями. Есть превосходные резиденции и… — Он еще понизил голос, ткнул пальцем в огромный план центра Осло, разложенный на столе. — Там останавливались королевские особы. Принцессы и президенты. Альберт Эйнштейн, черт побери… — Салхус замолчал, глубоко вздохнул. — И Бог весть сколько еще всяких знаменитостей, кинозвезд и нобелевских лауреатов тихо-мирно почивали там в своих постелях… — Его указательный палец едва не пробуравил план. — А американского президента почему-то решили поселить в этой дурацкой трансформаторной будке между железнодорожным вокзалом, где кишмя кишат наркоманы, и идиотской стройплощадкой. Господи боже мой…

Поморщившись, Салхус выпрямил спину. Тишину нарушало лишь слабое гудение кондиционера. Министр и Бастесен склонились над столом, пристально изучая план, будто госпожа президент могла скрываться там, среди названий улиц и заштрихованных кварталов.

— Как вы до этого додумались?

Министр юстиции отступил на шаг-другой от стола. Начальник полиции Бастесен смахнул с мундира невидимую пылинку.

— Никто из нас не заслужил, чтобы с ним говорили подобным тоном, — спокойно сказал он. — И позволь напомнить, что именно мы сейчас в ответе за охрану. То бишь за безопасность всех объектов, как норвежских, так и зарубежных. И уверяю тебя…

— Терье, — перебил Салхус, надул щеки и медленно выпустил воздух. — Извини. Ты прав. Напрасно я так вспылил. Но… Мы же отлично изучили «Гранд»! До мелочей отработали охрану «Континенталя»! Так почему, скажите на милость…

— Позволь мне ответить в конце-то концов!

— Давайте сядем, — решительно предложил министр юстиции.

Но остальные будто и не слышали.

— Там только что отделали президентские апартаменты, — сказал Бастесен. — Отель готовится к приему культурной элиты. Крупных звезд. До сих пор их реноме, пожалуй, было не слишком… Словом, до «Гранда» они не дотягивали, если можно так выразиться, но, когда выстроят новый оперный театр, изысканное местоположение сразу даст им преимущество перед конкурентами и… — Пальцем он изобразил круг возле залива Бьёрвика. — Сейчас там, конечно, как на перевозе и не особенно приглядно. Это нельзя не признать. Но, учитывая планы… Президентские апартаменты удовлетворяли всем нашим требованиям. И эстетическим, и практическим, а особенно требованиям безопасности. Великолепный вид из окон. Они присоединили к существовавшим апартаментам еще два номера на десятом этаже, получив таким образом… А кроме того… — Он криво улыбнулся. — Вполне приемлемая цена.

Тихий ангел пролетел по кабинету. Салхус недоверчиво смотрел на Бастесена, который не поднимал глаз от плана города.

— Приемлемая цена, — в конце концов простонал начальник Службы безопасности. — Американский президент приезжает в Норвегию. Необходимо обеспечить высший уровень безопасности, наивысший, если угодно. И вы выбираете отель… по дешевке! По дешевке!

— Твоему ведомству тоже наверняка известно, — невозмутимо продолжил Бастесен, — что задача каждого начальника — по возможности экономить государственные средства. Мы провели всесторонний сравнительный анализ отеля «Опера» и других названных тобою гостиниц. «Опера» вышла на первое место. По всем статьям. И позвольте напомнить: госпожа президент прибыла в сопровождении собственной, весьма многочисленной службы безопасности. Secret Service, разумеется, проинспектировала всю территорию. Самым дотошным образом. И замечаний практически не имела, насколько нам известно.

— Думаю, с этим вопросом можно закончить, — вмешался министр юстиции. — Надо принять реальность как она есть, а не пускаться задним числом в рассуждения, что было бы, если бы… Давайте займемся… — Он прошел к двери, открыл ее.

— Где чертежи? — спросил Петер Салхус, глядя на начальника полиции.

— Чертежи отеля?

Салхус кивнул.

— Они у нас. Я распоряжусь, чтобы тебе немедля предоставили копии.

— Спасибо. — Примирительным жестом Салхус протянул руку. Бастесен, помедлив, пожал ее.

Было уже начало третьего. О Хелен Бентли по-прежнему ни слуху ни духу. И по-прежнему даже неизвестно в точности, когда она пропала. И ни начальник Службы безопасности, ни начальник ословской полиции еще не знали, что поэтажные планы отеля «Опера», которые они штудировали в унылом здании на Грёнланнслейр, 44, не вполне соответствовали действительности.

Проснулся он оттого, что в ухе было полно блевотины.

От мерзкой вони свербело в носу, и он попробовал привстать. Руки не слушались. Он рухнул на прежнее место. Н-да, это уж чересчур. Еще и блевать начал. Успел забыть, когда его последний раз выворачивало от всей этой дряни, которую он в себя вливал. За многие десятилетия желудок притерпелся и не восставал. Остерегался он только денатурата. Денатурат — это смерть. Два года назад, ловко провернув дельце с контрабандой, он вместе с двумя собутыльниками загремел в больницу. Отравление метанолом. Один кореш помер. Второй ослеп. Сам он через пять дней оклемался и двинул домой, живехонький. Врач сказал, что ему чертовски повезло.

Привычка, подумал он тогда. Очень полезная штука.

Но денатурата с тех пор остерегался.

В квартире царил жуткий бардак. Он это знал. Не мешало бы что-то предпринять. А то ведь соседи начали жаловаться. На вонищу в первую очередь. Надо маленько прибрать, иначе выставят на улицу.

Он снова попробовал подняться.

Черт. Перед глазами сплошная круговерть.

В паху сильная боль, в волосах блевотина. Если спустить ноги с дивана, то, возможно, встать все-таки удастся. Кабы не этот треклятый рак, все бы обошлось. Он бы не блевал. И имел бы силы встать.

Медленно, стараясь не напрягать жалкие остатки мускулатуры на тщедушном теле, он сдвинул ноги с дивана к журнальному столику. Постепенно привел себя в более-менее вертикальное положение, опершись коленками на скомканный половик и припав грудью к диванному сиденью, словно в молитве.

Телевизор орал слишком громко.

Он вспомнил, что включил его, когда под утро явился домой. Смутно вспомнил и что кто-то стучал в дверь. Сердито, со всей силы, н-да, эти окаянные соседи вечно донимали его — то спозаранку, то за полночь. К счастью, больше ничего не произошло. В такой день, как нынче, полиции недосуг тащиться сюда да забирать старого алкаша.

— Да здравствует Семнадцатое мая! Ура! — натужно просипел он, кое-как взгромоздившись на диван.

Голос ведущего ножом вонзался в измученные мозги. Он попытался разыскать пульт в тарараме на столике. Пакет картофельных чипсов опрокинулся на старые газеты и купался в пиве из перевернутой вверх дном банки. Почти целую пиццу, которую он накануне получил в подарок от кореша и приберег на праздник, кто-то изрядно подъел. Только вот непонятно — кто.

Да-а, а ведь ночка выдалась отличная, по всем статьям.

Настоящая выпивка, не чета всегдашней паршивой водяре да самогону. Ему досталось целых пол-литра «Аппер тен». И сказать по правде, это еще не все. Он перехватил кой-чего у других, украдкой, конечно, только раз вспыхнула небольшая потасовка. Но это нормально, обычное дело промеж корешей. Когда попойка кончилась, он еще пару чекушек прикарманил. Харримарри слова бы не сказала супротив. Харримарри — баба своя в доску. Ей здорово повезло, когда та полицейская и ейная богатенькая лесба подобрали ее и взяли к себе домработницей. Живет она теперь в западном Осло, впору нос задрать. Но Харримарри не из таковских, она помнит, откуда вышла. И хотя носа не высовывает из квартиры, сидит там как в крепости, но денежки Верит в Бурет присылает, дважды в год. 17 Мая и на Рождество. Тогда вся давняя компашка гуляет напропалую. Пируют как порядочные.

После такой роскошной пирушки он бы никак не должен чувствовать себя настолько паршиво.

Дело не в выпивке, всему виной окаянный рак яичек.

Когда он под утро, должно быть часа в четыре, тащился домой, над фьордом разливался прямо-таки волшебный свет. Само собой, выпускники горланили вовсю и выпендривались, но в спокойные мгновения он нет-нет да и присаживался отдохнуть. На лавочке, а не то на ограде возле мусорного бака, где нашел целехонькую, непочатую бутылочку пива.

Свет весной такой чистый, красивый. Деревья казались словно бы дружелюбнее, и даже машины сигналили не так злобно, когда его раз-другой резко занесло на проезжую часть и водителю пришлось жать на тормоза.

Осло — его город.

Черт, да куда же запропастился пульт?

Ах, вот он. Наконец-то. Под пиццей запрятался. Он убавил громкость и снова плюхнулся на диван.

— Бог ты мой, — растерянно пробормотал он.

На экране показывали одежду. Синие брюки. Ярко-красный жакет. Туфли, самые обыкновенные с виду.

На часах тогда было десять минут пятого.

Он аккурат посмотрел на башенные часы возле старой Восточной дороги и тут заметил ее. Ее и двух мужиков. Она была в красном жакете, но для выпускницы старовата.

Ох, блин, как же болит в паху!

Кто-то пропал?

Ночка выдалась хоть куда. Он, конечно, крепко поддал, но был вполне в своем виде, раз сумел через весь город добраться до дома, и наелся досыта, и чувствовал себя хорошо. Улицы разукрашены цветными гирляндами, чистота кругом, это он тоже заметил.

Вонища от блевотины — сущий кошмар. Надо что-то делать. Прибрать маленько. Отмыть, чтоб на улицу не вышвырнули.

Он закрыл глаза.

Треклятый рак. Впрочем, все равно помирать, не от одного, так от другого, думал он. Ничего не попишешь. Ему всего шестьдесят один, но, если вдуматься, в общем-то достаточно.

Он медленно завалился на бок и крепко уснул, снова угодив ухом в блевотину.

— …таковы обстоятельства.

Премьер-министр откинулся на спинку кресла. В просторном кабинете воцарилась тишина. Едва уловимая влажная дымка висела в воздухе. Не мешало бы проветрить. Петер Салхус сплел ладони на затылке, обвел взглядом помещение. По одной стене тянулся длиннущий шкаф. Но главное место здесь занимал массивный стол с четырнадцатью креслами вокруг него. На другой стене — плазменный экран. Динамики стояли на стеклянных полках, укрепленных невысоко над полом. На стене напротив — пожелтевшая карта мира.

— Стало быть, эти… — Начальник ословской полиции Терье Бастесен, похоже, хотел сказать хамы, но сдержался: —…агенты будут постоянно пялиться нам через плечо. Вникать во все, что мы найдем и предпримем, что думаем и планируем. Н-да.

Премьер-министр отозваться не успел; Петер Салхус глубоко вздохнул, положил руки на стол, быстро наклонился вперед и тихо проговорил:

— Полагаю, нам прежде всего нужно четко уяснить себе одну вещь. А именно: американцы ни в коем случае не позволят своему президенту раствориться в воздухе, они в лепешку расшибутся, чтобы, во-первых… — он поднял вверх палец, — найти ее. Во-вторых… — еще один палец поднялся вверх, — поймать того или тех, кто ее похитил. А в-третьих… — Салхус усмехнулся, — небо и землю перевернут, да и ад тоже, если надо, но покарают виновных. И произойдет это не здесь, чтоб вы знали. В смысле, наказание.

Министр юстиции сухо кашлянул. Все воззрились на него. За все время совещания он впервые открыл рот:

— Американцы — наши друзья и добрые союзники. — В голосе его сквозила какая-то паническая торжественность, и Петер Салхус зажмурился, чтобы не перебить. — И мы, безусловно, окажем им всяческое содействие. Однако все должны четко понимать, — тут министр несколько резковато хватил кулаком по столу, — что находимся мы в Норвегии. Под норвежской юрисдикцией. И вести расследование будет норвежская полиция. Это необходимо разъяснить изначально. А когда преступник будет схвачен, именно норвежский суд… — Голос сорвался, и он сам это услышал. Замолчал. Откашлялся и хотел было продолжить.

— При всем уважении… — По контрасту голос Петера Салхуса прозвучал металлически грубо. Он встал. Министр юстиции так и сидел с открытым ртом, а Салхус продолжал, даже не взглянув на главного политического руководителя всей национальной полиции: — Господин премьер-министр, мне кажется, пора обсудить практические моменты.

Министр внутренних дел, худая женщина в парадном мундире, которая на протяжении всего совещания не произнесла ни слова, откинулась на спинку кресла, скрестила руки на груди. Большей частью она сидела с отсутствующим видом и дважды выходила, чтобы ответить на звонки по мобильному. Сейчас она устремила взгляд на начальника Службы безопасности и как будто бы заинтересовалась.

— Считаю необходимым, — сердито начал министр юстиции, — обратить ваше внимание на…

— Думаю, к этому мы вернемся чуть позже, — вмешался премьер-министр, сделав жест, который, видимо, был задуман как успокаивающий, но походил скорее на одергивание непослушного ребенка. — Продолжай, Салхус. О каких практических моментах ты толкуешь? Что именно ты заметил, а все мы чуть ли не упустили?

Его глаза, и без того непропорционально узкие для круглого лица, сейчас вообще превратились в щелки, словно прорезанные скальпелем.

— Неужели один я, — Петер Салхус развел руками, — неужели один я воспринимаю эту ситуацию как полный абсурд? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Маленькая военно-воздушная армия вдобавок к борту номер один. Круглым счетом пятьдесят агентов Secret Service. Два бронированных автомобиля. Собака, тренированная на поиски взрывчатки. Целая орда спецсоветников, то есть по большому счету агентов ФБР, если кто из вас сомневается… — Он старался не смотреть на министра юстиции, который упорно помешивал карандашом в чашке кофе. — Вот с такой свитой американский президент прибыла в Норвегию. И знаете что? Это на удивление мало! — Он наклонился над столом, уперся ладонями в столешницу. — Мало!

Салхус дал этому слову как бы повисеть в воздухе, точно добиваясь шокирующего эффекта.

— Что-то я не пойму, куда ты, собственно, клонишь, — спокойно проговорила министр внутренних дел. — Мы все прекрасно знаем, кто сопровождает президента, и, на мой взгляд, это отнюдь не…

— Фактически это очень мало, — повторил Петер Салхус. — Как правило, американский президент привозит с собой две-три сотни агентов. Собственных поваров, целый парк автомобилей. Громадный фургон с современным оборудованием связи. Военный автомобиль «скорой помощи». Пуленепробиваемые экраны, используемые во время публичных выступлений, компьютеры, целые псарни — ищеек, собак, натренированных на взрывчатку, сторожевых псов.

Он выпрямился и опять поморщился.

— Но сюда приезжает дама с прямо-таки малочисленным сопровождением. Прошу прощения… — быстро сказал он, жестом останавливая возражения премьер-министра. — В смысле президент. Госпожа президент. Но почему? — наверняка спросите вы. Почему, скажите на милость, американский президент отправляется в свою первую зарубежную поездку с настолько немногочисленной охраной?

Слушатели, судя по всему, не очень-то над этим задумывались. Наоборот, до сих пор речь все время шла о куче американских чиновников, которые стучали в двери, заявлялись в офисы, реквизировали оборудование и вообще чинили препятствия норвежской полиции.

— Потому что здесь безопасно, — медленно, с расстановкой отчеканил он и повторил: — Потому что в Норвегии безопасно. Мы так думали. Только посмотрите на нас. — Он медленно стукнул себя по груди и, поскольку все слушали его внимательно, негромко повторил: — Абсурдная ситуация. Эта маленькая загогулина на карте, эта…

Салхус бросил взгляд на карту мира: затертые углы, жирные буквы Югославия тянулись по Балканам, — и только головой покачал.

— Добрая старая Норвегия, — сказал он, проведя пальцем по карте с севера на юг. — Много лет мы рассуждали о том, каким пестрым стало наше общество и какое множество культур впитала наша нация, а в следующий миг баюкали себя представлением о безмятежности и инаковости. Мир подступил к нам совсем близко, твердим мы и при этом до глубины души обижаемся на этот самый мир, если он не смотрит на нас в точности так же, как мы сами, то есть не считает нас идиллическим пятном на карте. Мирным уголком, богатым, щедрым, доброжелательным ко всем.

Он прикусил нижнюю губу.

— Мы оказались в средоточии серьезного, опасного конфликта, и я хочу, чтобы вы вполне это осознали. Страна подготовлена к разного рода кризисам, насколько к ним вообще можно подготовиться. Мы готовы к эпидемиям и иным катастрофам. Кое-кто даже полагает, что мы и к войне готовы…

Он слегка улыбнулся министру обороны, но тот сидел с каменным лицом.

— Однако мы совершенно не готовы вот к этому. К происходящему сейчас.

— Уточни, — обронила министр внутренних дел ясным и звонким голосом.

— К тому, что проворонили американского президента.

Министр юстиции некстати вздохнул, что прозвучало как смешок.

— И с этим они так просто примириться не могут, — невозмутимо добавил Салхус, возвращаясь к своему креслу. — Конечно, в ходе истории американцы теряли президентов, на которых совершались покушения. Но никогда, ни единого разу, на чужой территории. И смею вас уверить, — он грузно сел, — каждый из агентов Secret Service, которые сейчас шныряют вокруг и осложняют жизнь нашим сотрудникам, воспринимают это как свое личное дело. Сугубо личное. This happened on their watch,[12] и они отнюдь не желают, чтобы всю вину свалили на них. Для них это хуже, чем… Для них это…

Премьер-министр воспользовался заминкой и быстро спросил:

— С кем… с кем, собственно, можно их сопоставить?

— Ни с кем.

— Ни с кем? Но ведь это полицейское подразделение, и…

— Верно. Они выполняют также целый ряд других задач, но главное место в их работе занимает обеспечение охраны, так повелось со времен покушения на президента Мак-Кинли в тысяча девятьсот первом году. Случившееся сегодня ночью всерьез ставит их репутацию под угрозу. Особенно потому, что связано с нешуточным просчетом. Ими же и допущенным.

Карандаш министра юстиции все так же позвякивал в кофейной чашке. Больше не слышалось ни звука. На сей раз и вопросов не последовало.

— Они ошиблись в оценке ситуации, — сказал Петер Салхус. — Грубейшим образом ошиблись. Не мы одни считаем эту страну мирным уголком опасного мира. Американцы тоже. И, помимо пропажи президента, самое прискорбное во всем этом деле то, что американцы действительно поверили в здешнюю безмятежность. Хотя вообще-то им куда сподручнее оценивать такие вещи, нежели нам. Им следовало бы просто-напросто проявить объективность, поскольку…

— Поскольку у них несравненно больше разведданных, — медленно докончила министр внутренних дел.

— Да.

— Конечно, — сказал премьер-министр.

— Вот именно, — кивнул министр обороны.

— Да, — повторил Петер Салхус.

Повисла тишина. Даже министр юстиции оставил в покое свою чашку. Плазменный экран на стене светился ровной голубизной, не имея ничего сообщить. Одна из ламп дневного света под потолком замигала, неравномерно и беззвучно. Когда тишину нарушила муха, с глухим жужжанием устремившаяся вверх, Петер Салхус проводил ее взглядом. Тишина между тем становилась мучительно неловкой.

— Короче говоря, американцы понятия не имеют, о чем идет дело, — подытожил глава правительства. Он собрал в стопку свои бумаги, не делая, впрочем, иных знаков, что хочет закончить совещание. — В смысле они тоже понятия не имеют.

— Я бы сказал, они не имели понятия, — помедлив, сказал Салхус. — То бишь заранее. Сейчас им необходимо проанализировать огромный материал, который у них всегда под рукой. Проанализировать заново. Разложить карты по-другому и посмотреть, какая составится картина.

— Но проблема в том, — заметила министр внутренних дел, легонько отмахиваясь от надоедливой мухи, — что карт у них слишком много.

Салхус кивнул.

— Ты и представить себе не можешь сколько. — Уныло глядя на нее, он прикусил большой палец. — Нам трудно представить себе, чем они занимаются. И какую получают информацию. После одиннадцатого сентября ФБР во много раз увеличило штат сотрудников и бюджет. Раньше это была вполне традиционная полицейская структура с четкими полицейскими задачами, главным образом внутренними, американскими, теперь львиную долю денег и персонала поглощает антитеррористическая деятельность. А это, дамы и господа… — Он взял со стола официальный портрет Хелен Бентли. — Похищение президента однозначно подпадает под американское определение терроризма. Они стаями сюда слетятся, будьте уверены. Как я говорил, в свите президента и без того наверняка есть фэбээровцы. But we ain't seen nothing yet.[13] — Салхус грустно усмехнулся и, рассеянно глядя на фото президента, провел пальцем по сгибу воротника сорочки.

— По моей информации, через три часа в аэропорту приземлится спецрейс, — подтвердила министр внутренних дел. — А следом наверняка еще несколько.

Премьер-министр пробежал пальцами по столешнице. Рука замерла возле лужицы кофе. Две резкие вертикальные морщины проступили меж горизонтальными складками, где лишь благодаря отблескам света угадывались глаза.

— Ни о каком вторжении тут речи нет, — сказал он с явной досадой. — А послушать тебя, так мы целиком и полностью отданы на произвол американцев, Салхус. Не подлежит ни малейшему сомнению, — он еще немного возвысил голос, — что все это случилось на норвежской земле. Разумеется, мы не пожалеем усилий и средств и отнесемся к американцам с надлежащим уважением. Однако дело это норвежское и таковым останется. Делом норвежской полиции и норвежского правосудия.

— Желаю удачи, — пробормотал Петер Салхус, потирая пальцами лоб.

— Попрошу избавить меня от подобных…

Премьер-министр не договорил, поднес ко рту стакан с водой. Рука слегка дрожала, и он поставил стакан, так и не сделав глотка. Прежде чем он продолжил, министр внутренних дел наклонилась над столом:

— Петер, что, собственно, ты имеешь в виду? По-твоему, мы должны передать все дело на откуп американцам? Отказаться от своего суверенитета и юрисдикции? Ты что, шутишь?

— Ничего такого я, конечно, в виду не имею, — отозвался Салхус и помедлил, несколько удивленный фамильярностью обращения. — Вообще-то… я имею в виду прямо противоположное. Весь опыт — политический, профессионально-полицейский, исторический, а в данном случае и военный — свидетельствует, что здесь у нас огромное преимущество над американцами.

В дверь постучали, у косяка вспыхнула красная лампочка.

Никто и ухом не повел.

— Мы норвежцы, — сказал Петер Салхус. — Мы знаем свою страну. Владеем языком. Инфраструктурой. Географией, топографией. Архитектурой, городами и весями. Мы норвежцы. Они — американцы.

Стук в дверь повторился, на сей раз настойчивее.

— Мы уже взялись за дело, — продолжал Салхус, пожав плечами. — Машина запущена. Мы собрались здесь. Все, кому положено. Экстренные меры приняты. Люди мобилизованы. Все ведомства давно подняты по тревоге и ждут приказа. Протоколом пока занимаются МИД и Министерство юстиции. Я только хотел подчеркнуть…

Он осекся, когда в кабинет вошла полноватая женщина средних лет и, не говоря ни слова, положила перед премьером какую-то бумагу, на которую тот даже не взглянул, наоборот, кивнул Салхусу и коротко бросил:

— Продолжай.

— Я хотел подчеркнуть, что нам необходимо отдавать себе отчет, с какими силами мы имеем дело. Не стоит обольщаться иллюзиями, что американцы в данной ситуации позволят собою руководить. Они наверняка выйдут за рамки дозволенного на чужой территории, и не раз. Одновременно мы не можем не признать, что они располагают навыками, оборудованием и информацией, которые могут сыграть решающую роль в этом деле. Короче говоря, нам без них не обойтись. И самое важное — убедить их, что… — Он взял в руки стакан, рассеянно взглянул на него. Внутри сидела муха, едва шевеля крылышками, полудохлая. — Что мы нужны им ничуть не меньше, чем они нам, — решительно докончил он, вертя в руках пустой стакан. — В противном случае они нас раздавят. А если мы придем к взаимному доверию, то нам опять-таки следует всенепременно стараться не слишком акцентировать такие слова, как юрисдикция, норвежская территория, суверенитет.

— Примерно то же мог бы сказать Видкун Квислинг,[14] — заметил министр обороны. — В апреле сорок пятого.

Засим воцарилась поистине гробовая тишина. Муха и та сдалась, лежала кверху лапками на дне стакана. Рука премьера, безостановочно теребившая стопку бумаг, мгновенно замерла. Министр внутренних дел, выпрямившись, застыла в кресле. Министр иностранных дел, за все время совещания не проронивший почти ни слова, оцепенел, прищурив глаза и открыв рот.

— Нет, — наконец проговорил Петер Салхус, так тихо, что премьер-министр на другом конце огромного стола вряд ли его услышал. — Нет, не то же. Отнюдь не то же… Полагаю, совещание окончено.

Он устало, медленно встал и, не взглянув на главу правительства, направился к двери. С бумагами в руке, не глядя ни на кого из присутствующих, во все глаза смотревших на него. Когда он поравнялся с премьером, который сидел ближе всех к двери, тот примирительно тронул его за локоть:

— Спасибо.

Салхус не ответил.

Премьер по-прежнему держал его за локоть.

— Слушай… ты что, вправду восхищаешься агентами ФБР?

Петер Салхус не мог взять в толк, куда он клонит, и потому молчал.

— И агентами Secret Service тоже, да?

— Восхищаюсь… — медленно повторил Петер Салхус, словно не вполне понимая смысл этого слова. Он высвободил локоть, посмотрел премьеру прямо в глаза, кивнул: — Пожалуй. Но в первую очередь… я их боюсь. И вам бы не мешало.

С этими словами он покинул экстренное совещание, чуя неотвязный запах сырости.

Парень на автозаправке был очень не в духе. Второй год кряду ему выпало работать 17 Мая. Конечно, в свои девятнадцать лет он младший из сотрудников, но все равно несправедливо, что приходится торчать на работе в такой день, когда бензин почти никому не требуется. Заправка расположена слишком далеко от центра, так что и на продаже сосисок толком ничего не выручишь. Лавочку вполне можно бы прикрыть. А если кому до зарезу понадобится бензин, тут есть автоматы, сунул карту — и порядок.

«На вахте останется младший», — буркнул шеф, когда несколько недель назад все спорили насчет дежурств.

Младший! Ишь отец родной выискался!

В магазинчик вбежали двое мальчишек лет десяти. В темно-красных костюмчиках, черных фуражечках и белых лакированных портупеях. Барабаны они оставили где-то в другом месте, но изо всех сил размахивали палочками.

— En garde![15] — крикнул один из них и ловко ткнул второго, поменьше.

— Ой! Черт, больно же! — взвыл тот, бросил палочки и схватился за плечо.

— А ну тихо! — прицыкнул продавец. — Будете брать что-нибудь? Или как?

Не отвечая, мальчишки метнулись к холодильнику с мороженым, несколько для них высоковатому, и один тотчас взгромоздился на полку с шоколадом.

— Апельсиновое! — крикнул второй.

— А ну кыш! — Продавец хлопнул ладонью по прилавку.

Маленький нахал, влезший ногами на полку, был смуглый, черноволосый.

Сколько бы они ни рядились в мундиры пожарных и национальные норвежские костюмы, все равно — черномазый он и есть черномазый. И очень даже глупо, когда они пытаются изображать из себя норвежцев. Вот час-другой назад сюда завалилась целая орда негритят. Шум, галдеж — все вокруг заполонили, будто у себя дома в Тамилланде, в Африке или откуда они понаехали. В общем-то ничего особенного не купили. Но банты! Большущие, красно-бело-синие, на лацканах курток и пальтишек. Лыбились, хохотали, весь праздник ему испортили.

— Эй, ты! — Продавец вышел из-за прилавка, шагнул к мальчишкам, сгреб пакистанца за воротник. — Положь мороженое.

— Я заплачу! Заплачу же!

— Положь, я сказал!

— Ой, больно! — тоненько заверещал мальчишка.

Продавец мог бы поклясться, что он сейчас разревется, и разжал пальцы.

— Привет!

В магазинчик вошел мужчина. На миг приостановился, вопросительно глянул на мальчишек. Продавец тоже буркнул «привет».

— Извини, я припарковал машину прямо под окнами. — Посетитель кивнул на синий «форд» за стеклом. — Объявление заметил, когда уже вылез из-за руля. Да я быстро, мне всего-навсего нужна минералка.

Продавец кивнул на холодильник и вернулся за прилавок. Младший мальчик, курчавый блондин, выложил перед ним пятьдесят крон.

— Два мороженых, — процедил он сквозь зубы. — Два апельсиновых, слышь ты, недоумок!

Водитель «форда» вырос у него за спиной. Мальчуган молча забрал сдачу, отвернулся и пошел к выходу, протягивая одну порцию товарищу, ретировавшемуся к дверям.

— Дурак! — хором крикнули оба, и дверь захлопнулась.

— Три бутылки фарриса, — сказал водитель.

— Платить будете карточкой? — уныло спросил продавец.

— Нет, наличными. — Получив сдачу с сотни, он небрежно пихнул деньги в карман.

Из-за прилавка парень бросил взгляд на машину, припаркованную водительской стороной к окну меньше чем в метре. На пассажирском месте кто-то есть: видно бедро и руку, которая за чем-то тянется. На заднем сиденье — спящая женщина. Голова запрокинута, висок прислонен к окну. Наброшенный на плечи жакет неловко подпирает шею, почти такую же красную, как и сам жакет.

— Ладно, будь здоров! — сказал водитель, надвинул на лоб бейсболку и вышел вон.

Провались оно пропадом, это 17 Мая! Уже почти четыре. По крайней мере, скоро придет сменщик. Если сам шеф не припрется. С ним никогда не угадаешь. Н-да, хреновый денек.

Он не спеша сунул в булочку копченую венскую сосиску, добавил салата с креветками, приправы, щедро полил горчицей и съел.

С утра это была уже девятая, и съел он ее без всякого аппетита.

— Королевский дворец вон там, выше, — сказал посол Джордж А. Уэллс, кивнув на парк по ту сторону Драмменсвейен. — И служит не только для красоты. Они там живут. Королевская чета. Прекрасные люди. Вправду прекрасные.

Собеседники были похожи друг на друга. Стоя вот так, спиной к комнате, лицом к городу, который раскинулся за оградой, окружавшей треугольное здание, они выглядели прямо как родные братья. Правда, послу приходилось ежедневно терпеть нотации жены насчет того, что ему необходимо ликвидировать несколько фунтов на животе, однако эти двое, стоявшие у окна американского посольства в Осло и смотревшие на веселых, нарядных людей, которые шли мимо неприступной решетчатой ограды, — эти двое очень и очень серьезно относились к своему режиму питания и к игре в гольф. Выглядели оба хорошо. Джорджу Уэллсу уже под семьдесят, но его голову до сих пор украшала густая серебряная грива. Гость был помоложе и опять-таки при густой шевелюре, хоть и чуть менее ухоженной. Оба стояли руки в карманы. Пиджаки они сняли давным-давно.

— Королевскую семью, как мне сдается, охраняют хуже, чем нас, — сказал гость, кивнув на Дворцовый парк. — Неужели кто угодно вправду может подойти к самому дворцу?

— Не только может, но действительно подходит. Это занудное шествие, которое они устраивают Семнадцатого мая, марширует прямо под балконом, где стоит королевская семья и машет участникам. И всегда все было хорошо. Вдобавок они… — посол устало улыбнулся, провел пальцами по волосам, — несколько популярнее нас.

Оба помолчали, глядя вниз, на улицу, — не поймешь, подходят люди или уходят. Внезапно они разом заметили мальчугана с американским флажком, маленького, лет пяти-шести, в темно-синих брючках, ярко-красном джемпере с треугольным вырезом и белой рубашечке. Он остановился, поднял голову, посмотрел на посольство. Видеть их он никак не мог — слишком далеко, да и поляризованные стекла, черные снаружи, не позволяли заглянуть внутрь. Тем не менее мальчуган нерешительно улыбнулся и замахал флажком. Мать раздосадованно обернулась, схватила его за плечо. Продолжая махать флажком, он исчез из виду.

— Ему это сходит с рук, потому что он маленький, — сказал посол. — Маленький милый афроамериканец, потому-то ему дозволено Семнадцатого мая махать звездно-полосатым флажком. Через два-три года будет хуже.

Снова тишина. Гость, словно бы зачарованный уличной суетой, неподвижно замер у окна. Посол тоже не делал поползновений сесть. Со стороны Нобелевского института приближалась многочисленная компания подвыпивших юнцов. Они горланили песню, так громко и так безбожно фальшиво, что их было слышно даже сквозь бронированное стекло. Девчонку лет восемнадцати, вдрызг пьяную, поддерживали двое приятелей. Один левой рукой облапил ее грудь, но ей это, видимо, ничуть не мешало. Навстречу им шагал целый класс младших школьников, чин чином, парами, за ручку. Передняя пара — девчушки со светлыми косичками — расплакалась, когда один из юнцов что-то гаркнул им прямо в лицо. Спешно подбежали разъяренные родители. Сопляк в синем комбинезоне окатил самого злющего папашу пивом.

Полицейский автомобиль пытался проехать сквозь толпу. Но на полдороге застрял и остановился. Двое юнцов немедля уселись на капот. Какой-то девчонке позарез приспичило расцеловать полицейского, который вылез из машины, чтобы навести порядок. К ней присоединились еще несколько, и в итоге парня в униформе облепила целая стайка девчонок в красном.

— Что же это такое? — пробормотал гость. — Что за страна?

— Строго говоря, тебе бы следовало это выяснить, — сказал посол. — Прежде чем отправлять сюда госпожу президента. Да еще в такой день.

Гость шумно, почти демонстративно вздохнул. Отошел к столу, где на серебряном подносе выстроились стаканы и бутылки с минеральной водой. Взял бутылку, вопросительно взглянул на посла:

— Угощайся. Прошу.

Посол тоже как будто бы вдоволь насмотрелся на жизнь норвежского народа — нажал на кнопку дистанционного пульта и задвинул легкие гардины.

— Извини за этот комментарий, Уоррен.

Уэллс сел в кресло. В его движениях сквозила медлительность, будто день слишком затянулся и годы давали себя знать.

— Все в порядке, — отозвался Уоррен Сиффорд. — К тому же ты прав. Мне бы следовало выяснить. И я выяснил. Узнал все, что можно прочитать и услышать. Тебе известны стандартные процедуры, Джордж. Известно, как мы работаем.

Держа на вытянутой руке бутылку фарриса, он скептически рассматривал этикетку. Потом, пожав плечами, наполнил стакан и продолжил:

— Мы работали с этим несколько месяцев. И сказать по правде, когда госпожа президент предложила Норвегию как цель своего первого зарубежного визита, отнеслись к этой идее с полным одобрением. — Сиффорд приподнял стакан. — Более того, сочли ее блестящей! И ты, конечно, знаешь почему.

Посол промолчал.

— Существует определенная классификация. Неофициальная, разумеется, но вполне серьезная. И если отвлечься от считаных тихоокеанских государств с их несколькими тысячами дружественных обитателей, где единственной угрозой для президента будет разве что неожиданное цунами… — Сиффорд отпил глоток воды, рукавом утер рот, — то Норвегия самая безопасная страна для визита. — Он легонько покачал головой. — Президент Клинтон, когда был здесь, вел себя как мальчишка на экскурсии в Литл-Роке. Это было еще до тебя и до… — Внезапно он схватился за висок.

— Все в порядке? — спросил посол.

Уоррен Сиффорд поморщился, тронул рукой затылок, пробормотал:

— Утомительный перелет. Я фактически сутки не спал. Все это, что называется, как снег на голову свалилось. Когда придет этот тип? И когда я смогу…

На массивном столе зазвонил телефон.

— Да? — Посол держал трубку в нескольких сантиметрах от уха. Еще раз повторил «да» и положил трубку на рычаг.

Уоррен Сиффорд поставил стакан на серебряный поднос.

— Он не придет, — сказал посол, вставая.

— То есть как?

— Мы сами поедем к ним. — Он надел пиджак.

— Но ведь у нас договоренность…

— Строго говоря, это было скорее распоряжение, — перебил посол, указывая на сиффордовский пиджак. — Наш им приказ. Одевайся. Они его не приняли. Хотят, чтобы мы приехали туда.

До новых возражений дело не дошло, посол отечески взял Уоррена Сиффорда за локоть.

— Ты поступил бы точно так же, Уоррен. Мы гости в этой стране. Они хотят играть на своем поле. II даже если их немного, будь готов к тому, чтобы… — Уэллс не договорил и рассмеялся, отрывисто и на удивление звонко. Потом шагнул к двери и добавил, закрывая дискуссию: — Население в этой стране немногочисленное, но люди сплошь чертовски упрямые. Все до одного. You might as well get used to it, son. Get used to it![16]

— Мама! Это правда! Спроси у Каролины!

Девушка безнадежно наклонилась и хлопнула рукой по столу. Глаза у нее были красные, тушь серыми потеками расползлась по щекам. Волосы, вчера вечером подколотые вверх и в память о восьмидесятых годах украшенные цветными ленточками и шнурочками, уныло падали на спину, тусклые после чересчур веселой гулянки. Она сбросила с плеч верх комбинезона, болтавшийся теперь вокруг талии, а за пояс сунула пол-литровую бутылку колы.

— Почему ты мне не веришь, а? Никогда не веришь ни единому моему слову!

— Ну почему, верю, — спокойно отозвалась мать, задвигая в духовку противень.

— Нет! По-твоему, я пьянствую и шля…

— Придержи язык! — Голос матери зазвенел металлом, она с грохотом захлопнула духовку. — К осени ты съедешь от нас, дорогуша, будешь жить отдельно. Вот тогда можешь делать что хочешь. Но до тех пор…

Она повернулась к дочери, подбоченилась, хотела сказать что-то еще, однако закрыла рот и безнадежно провела рукой по волосам.

— Да ты спроси у Каролины, — жалобно пробормотала дочь и схватила стакан с молоком. — Мы обе там были. Не знаю, откуда они явились, но сели в машину. В синюю. Правда-правда. Я не вру, мама!

— Я ничуть не сомневаюсь, что ты говоришь правду, — сказала мать с напряжением в голосе. — Просто пытаюсь объяснить тебе, что видели вы отнюдь не американского президента. Это наверняка была какая-то другая женщина. Неужели непонятно? Ну сама посуди, — она со вздохом села у стола, попыталась взять дочь за руку, — если кто-то похищает американского президента, он не пойдет с ней, как ни в чем не бывало, через парковку у Центрального вокзала на рассвете Семнадцатого мая, у всех на глазах. Так что кончай…

Дочь вырвала руку.

— У всех на глазах? У всех на глазах? Да, кроме нас, там, черт побери, ни души не было! Только мы с Каролиной и…

— Ну что ты кипятишься-то в самом деле! Пойми наконец…

— Нет, как хочешь, а я позвоню бобикам. На дамочке были аккурат такие шмотки, как по телику показывали. Один к одному. Клянусь! Я позвоню, мама.

— Пожалуйста. Звони. Если хочешь выставить себя полной дурой. Кстати, они называют себя полицейскими, а не бобиками. Звони!

Мать встала. Духовка нещадно чадила, и она приоткрыла окно.

— Кто, блин, Семнадцатого мая приглашает гостей на ужин, — буркнула дочь, допивая молоко.

— Придержи язык! Нечего тут почем зря выражаться!

— Семнадцатого мая люди устраивают завтраки. Завтраки или, на худой конец, праздничные обеды. Никогда не слыхала, чтоб кто-нибудь закатывал дурацкий…

Кастрюля грохнула по кухонному столу. Мать сдернула с себя фартук, быстро шагнула к дочери. Хлопнула ладонями по столу.

— Мы устраиваем Семнадцатого мая ужин, Пернилла. Мы, семья Скоу. Так происходит из поколения в поколение, и ты… — Она подняла вверх дрожащий палец. — Ты обязана ровно в шесть быть в столовой, причем, разумеется, не в таком плачевном виде. Ясно?

Ворчание дочери она истолковала как знак согласия.

— Но я же видела президента, — едва слышно повторила девушка. — И для похищенной вид у нее был, черт побери, не особо напуганный.

Макет отеля «Опера» был выполнен в масштабе один к пятидесяти. Смонтированный на специальной подставке с ножками, он напоминал этакую миниатюрную свайную постройку. Детали поражали тонкостью работы. Крошечные входные двери двигались как настоящие. В окна вставлены тонкие стеклышки, даже на шторах тот самый узор. Когда Уоррен Сиффорд, присев на корточки, заглянул в вестибюль, он увидел желтые диваны с крохотными столиками между ними. Горели желтые лампочки, ярко-синие кресла так и соблазняли посидеть.

— Да, в одночасье такой макет не построишь, — пробормотал он, почесав подбородок.

— Разумеется, — кивнул начальник полиции Терье Бастесен. — Его изготовили в связи с реконструкцией. Руководство отеля, безусловно, проявило особую… — он помедлил, подыскивая английское слово, — особую любезность. Крышу можно снять.

Руки у него были неуклюжие, вдобавок тряслись, потому что он нервничал. Пальцы попытались осторожно взяться за крышу, но только сдвинули ее набок. Послышался резкий шорох, и молодой полицейский, стоявший в углу кабинета, устремился на помощь и бережно снял крышу, открыв десятый этаж отеля.

— Так-так, — сказал Уоррен Сиффорд. — Стало быть, здесь она жила.

Президентские апартаменты выходили на юг и располагались в западном крыле. Даже после того, как с макета сняли крышу, окна, смотревшие на фьорд, остались на месте. Раздвижные двери вели на балкон, окаймленный крохотными комнатными растениями. Интерьер, воспроизведенный вплоть до мельчайших деталей, очень красивый — точь-в-точь кукольный дом избалованной дочки богача.

— Итак, вход вот здесь, — лазерной указкой показал Бастесен; красная точка дрожала и приплясывала. — Ведет прямо в гостиную. Затем можно пройти… — точка переместилась, — в кабинет. Тут что-то наподобие кабинета, поскольку можно видеть… — он близоруко склонился к макету, — компьютер и крошечный принтер. А в гостиной находится и кровать. Предположительно прези… госпожа президент спала, когда явились похитители.

— Похитители, — повторил Уоррен Сиффорд, осторожно тронув пальцем постель. — Как я понял, сколько их было — неизвестно.

Начальник полиции кивнул и спрятал указку в нагрудный карман.

— Верно, однако я основываюсь на оставленной записке: «Мы с вами свяжемся». «Мы». А не «я». We've got her. We'll be in touch.

Уоррен Сиффорд выпрямился, взял в руки ламинированный листок.

— Полагаю, это копия?

— Конечно. Оригинал отправлен на экспертизу. Его обнаружили ваши люди, и они… у них хватило ума не трогать записку до приезда криминалистов.

— Times New Roman, — быстро сказал Сиффорд. — Самый заурядный шрифт. Думаю, отпечатки пальцев не обнаружены. Бумага тоже обыкновенная, какую можно найти в любой конторе и в любом частном доме. Верно?

Он даже не потрудился поднять взгляд, чтобы увидеть утвердительный кивок Бастесена. Вернул листок и снова сосредоточился на макете.

— Кстати, это не мои люди, — заметил он и не спеша сделал несколько шагов влево, чтобы взглянуть на дверь президентских апартаментов под другим углом.

— Простите?

— Вы сказали, записку обнаружили «мои люди».

— Да…

— Так они не мои. Они из Secret Service. Я же, как вам, наверное, известно… — когда Сиффорд наклонился, волосы упали на глаза. Прищурясь, он смерил взглядом коридор перед президентскими апартаментами, — из ФБР. Разные ведомства.

Голос звучал холодно. Сиффорд по-прежнему не смотрел на начальника полиции. Только тронул его плечо тыльной стороной руки, словно отодвигая строптивого мальчишку.

— Позвольте-ка, — буркнул он, снова углубившись в изучение макета. — Эта штука действительно полностью соответствует оригиналу?

Начальник полиции не ответил. На скулах у него выступили красные пятна. Он несколько раз моргнул, смахнул с мундира пылинку, кашлянул и, наконец, проговорил, хрипло, негромко:

— Мистер Сайфорд…

— Сиффорд, — поправил тот. — Сиффорд.

— Извините. Я запомню, — медленно сказал Бастесен. — Прежде чем мы продолжим, я бы хотел кое-что вам разъяснить. Во-первых…

— Одну минуту. — Уоррен Сиффорд жестом остановил его. — Здесь расположена камера наблюдения, так? — Он выудил из кармана пиджака ручку, показал на коридор.

— Да, — чуть помедлив, ответил Бастесен. — И еще вон там. Как раз где коридор поворачивает. Таким образом он весь находится под наблюдением. С обеих сторон. Кроме того, еще одна камера установлена вот здесь. — Он показал на площадку перед лифтом. — И вот здесь, у лестницы. У запасного выхода. Но прежде я хотел бы…

— Погодите минутку, ладно?

Уоррен Сиффорд сосредоточенно кружил подле макета. Временами останавливался, придвигал лицо к наружной стене, смотрел вдоль коридора. Темные волосы с проседью, слегка волнистые то и дело падали на лоб. Он вытянул губы трубочкой, причмокнул, сделал еще один неспешный круг.

— Разумеется, мне нужно увидеть отель в реальности, — сказал он, не сводя глаз с макета. — Хорошо бы сегодня же вечером. Но вы правы. Похоже, коридор целиком под наблюдением. А как насчет балкона?

— Снаружи туда попасть невозможно, если только не…

— Все возможно, — перебил Уоррен Сиффорд и улыбнулся непонятно чему. — Я имел в виду, где там расположены камеры наблюдения.

— Видите ли, госпожа президент не пожелала, чтобы в апартаментах были камеры. Причем очень и очень настаивала. Хотя и мы, и…

Уоррен Сиффорд поднял обе руки. И начальник полиции вновь позволил себя перебить. Молодой полицейский в углу смущенно смотрел в пол. В комнате между тем стало жарковато, даже душно. Бастесен в своем мундире обливался потом. Все лицо у него побагровело, жидкие прядки волос прилипли ко лбу. Сиффорд давно снял пиджак, закатал рукава рубашки, ослабил галстук и расстегнул ворот. Глаза у него были темно-карие, глубокопосаженные, с очень длинными ресницами, а из-за волнистых волос, вдобавок довольно длинных, выглядел он моложе своих лет. Сейчас его взгляд наконец устремился прямо на начальника ословской полиции, который в свою очередь смотрел на него.

— Я знаю своего президента, — медленно проговорил Уоррен Сиффорд. — Причем очень хорошо. Поэтому нет никакой нужды рассказывать мне о ее привычках. Думаю, целесообразно ограничить эту… беседу… кругом вопросов, которые интересуют меня в первую очередь. Просто ответьте на мои вопросы. О'кей?

Начальник полиции Бастесен глубоко вздохнул, а потом неожиданно улыбнулся. Не спеша расстегнул тужурку, снял ее. Потные разводы под мышками, видимо, ничуть его не смущали, обеими руками он пригладил волосы. Улыбнулся еще шире, заложил руки за спину, медленно покачиваясь с пятки на носок, как этакий стародавний полицейский. Ботинки поскрипывали.

— Нет, — добродушно сказал он. — Так не пойдет.

Уоррен Сиффорд поднял брови.

— Думаю, самое главное сейчас, — продолжал Бастесен, — чтобы вы осознали, какова ваша роль. И какова моя. — Секунду он стоял на цыпочках, затем опустился на всю стопу. — Я — начальник ословской полиции. Преступление имело место в моем городе, в моей стране. В Норвегии, в суверенном государстве. Расследование этого преступления входит в сферу моей ответственности. Поскольку же вышло так, что жертвой стал… высокопоставленный гражданин другой страны…

Руки его уже не дрожали, когда он указательным пальцем осторожно коснулся крошечных растений на балконе президентских апартаментов. В комнате царила такая тишина, что было слышно, как бумажные цветы тихонько зашуршали от прикосновения.

— …то из общепринятой вежливости и учитывая важность случившегося для дружественного союзника, мы безусловно готовы предоставлять вам информацию. Вот оно, ключевое слово. Информация. Вы поможете нам информацией, необходимой для скорейшего и эффективного раскрытия этого дела. Мы информируем вас о ходе расследования и о связанных с этим событиях. Насколько это возможно, не ставя следствие под удар.

Последнюю фразу Бастесен произнес громовым голосом, и полицейский в углу вздрогнул от неожиданности. Настала тишина.

Уоррен Сиффорд потеребил мочку уха. Он уже успел загореть, и на левом запястье виднелась белая полоска, видимо след от часов.

— Понимаю, — дружелюбно кивнул он.

— Надеюсь, — отозвался Бастесен, на сей раз без улыбки. — С вашего позволения, я могу продолжить?

Сиффорд ограничился безмолвным кивком.

— Стало быть, она не пожелала в пределах апартаментов никакого наблюдения. Поэтому мы особенно основательно занялись коридором. — Бастесен снова включил лазерную указку. — И, как вам, вероятно, уже сообщили, камеры не зафиксировали никакого движения в номер и из номера в промежутке с нуля часов сорока минут, когда госпожа президент после официального ужина прибыла в отель, и до двадцати минут восьмого, когда ваши люди… — Он запнулся и начал снова: — И до двадцати минут восьмого, когда Secret Service сочла необходимым войти в апартаменты. Госпожа президент должна была связаться с ними ровно в семь утра. В половине восьмого ожидался кортеж, чтобы отправиться на завтрак в Королевский дворец. Что же касается балкона… — Он обошел вокруг макета, указал на раздвижные стеклянные двери. — Конечно, оснастив балкон камерами слежения, мы бы пошли на конфликт, ведь президент однозначно заявила, что не желает наблюдения в апартаментах. Но выход из этого затруднительного положения был найден: мы снабдили двери сенсорными датчиками. — Бастесен сделал небольшую паузу, потом продолжил: — Если бы двери открыли, раздался бы сигнал тревоги. Но этого не случилось. Датчики, разумеется, проверили. Они в полном порядке. Значит, можно сделать вывод, что через эту дверь никто не входил и не выходил.

— Никто не входил, никто не выходил. — Уоррен Сиффорд провел пальцами по волосам. — Не считая того, что госпожа президент исчезла и что кто-то оставил в ее номере записку.

Если бы начальник полиции Бастесен лучше владел английским, то услышал бы в этих словах едкий сарказм. Но он не услышал и потому лишь кивнул, с добродушным согласием:

— Разумеется.

— Вентиляционные каналы, — машинально бросил Уоррен Сиффорд, не сводя глаз с макета. — Запасные выходы. Другие окна.

— Все это сейчас обследуют. И конечно, с предельной тщательностью. Однако мы уже побеседовали с инженером отеля, и, по его словам, абсолютно исключено, чтобы кто-то мог проникнуть в апартаменты или выбраться оттуда через вентиляционные ходы. Они недостаточно велики, а вдобавок на всем протяжении наглухо перекрыты прочными решетками, и расстояния между этими решетками опять-таки весьма невелики. Что до окон, то все они, как я уже говорил, снабжены сигнализацией. И никто их не открывал. Запасные выходы? — Красная точка указки скользнула к двери, ведущей из кабинета в коридор. — Замок запечатан, там такая зеленая пластиковая коробка, которую надо сбить, только тогда дверь откроется. Коробка в целости и сохранности. Стало быть, дверь не открывали. Кроме того, этот выход находится под охраной коридорных камер слежения, и, как я уже говорил…

— Никто не входил, — сказал Уоррен Сиффорд. — И никто не выходил.

В дверь постучали. Молодой полицейский вопросительно посмотрел на Бастесена. Тот кивнул.

— Посол Уэллс и министр иностранных дел ожидают Сиффорда, — сообщила по-норвежски молодая женщина. — Мне показалось, они весьма нетерпеливы.

— Вас разыскивают, — перевел Бастесен, подавая Сиффорду пиджак.

Тот пиджак не взял. Наоборот, еще ослабил галстук и достал из заднего кармана блокнот.

— Предлагаю пока условиться о трех ежедневных совещаниях. — Он медленно провел пальцем по верхней губе. — Кроме того, буду весьма признателен, если вы предоставите мне офицера связи. Коль скоро… — Улыбка вышла почти мальчишеская, будто он просил прощения, но только на словах. — Коль скоро это вам удобно. В смысле, если для вас это подходящий способ обмена информацией.

Бастесен пожал плечами и кивнул. Он по-прежнему держал в руках пиджак Сиффорда.

— И я бы предпочел, — Сиффорд написал имя, протянул листок начальнику полиции, — вот эту даму. Имя вам знакомо?

Взглянув на листок, Бастесен удивленно приподнял брови.

— Да, но это невозможно. Она не работает у нас. И никогда не работала, хотя… — Он положил сиффордовский пиджак на спинку стула. — Время от времени она помогала полиции. Совершенно неофициально. Однако в нынешней ситуации это исключено.

— А если я очень попрошу, — сказал Уоррен Сиффорд.

Совсем другим голосом. Без тени заносчивости. Тягучая, медлительная манера сменилась чуть ли не мольбой.

— Нет, — отрезал Бастесен, снова пытаясь всучить американцу пиджак. — Это исключено. Но я немедля подыщу кого-нибудь. Вам, наверно, пора идти. Они уже явно теряют терпение.

— Погодите. — Сиффорд написал в блокноте еще одно имя. — Тогда, может быть, он? Во всяком случае…

— Ингвар Стуббор, — медленно прочел Бастесен и легонько качнул головой. — Не знаю такого. Однако…

— Ингвар Стубё, — послышалось из угла возле двери.

Оба разом обернулись. Полицейский, покраснев до корней волос, пробормотал:

— Он наверняка имеет в виду Ингвара Стубё. Из Уголовной полиции. Он преподавал у нас в…

— Ингвар Стубё, — повторил Бастесен, помахав листком, который Сиффорд первоначально дал ему. — Так ведь он женат на этой самой даме! Вы что же, знакомы с ними обоими?

Уоррен Сиффорд поправил воротник рубашки и наконец-то надел пиджак.

— Стуббора я видел всего два раза, — ответил он, — и фактически не знаю его. А вот Ингер Юханну Вик… Ингер Юханну я когда-то хорошо знал. Так как насчет Стуббора?

— Стубё, — поправил Бастесен. — Стубё-о-о. Как в bird. Посмотрим, что тут можно сделать.

Оба направились к двери. Внезапно Бастесен остановился, положил руку на плечо американского гостя и с выражением любопытства на лице воскликнул:

— А ведь верно! У Ингер Юханны Вик есть своего рода предыстория, связанная с ФБР. Но я в нее не вникал. Вы знакомы по тем временам?

Уоррен Сиффорд не ответил. Подтянул галстук, одернул пиджак и пошел навстречу послу

Абдалла ар-Рахман по-прежнему был превосходным пловцом. Ровными, неторопливыми гребками рассекал воду. Однако по причине длинных рук и широких ладоней достигал высокой скорости. Воду не хлорировали. Химикалии вызывали у него легкую тошноту. Поскольку же большим бассейном никому другому пользоваться не разрешалось, туда закачивали соленую воду и меняли ее так часто, что он никогда не испытывал неприятных ощущений.

Мужчина, сидевший у бассейна в удобном кресле, среди мягких подушек, улыбался, любуясь красотой мозаичных узоров в бассейне и вокруг. Мелкие плитки всевозможных оттенков синего цвета искрились в отсвете факелов, горевших на западной стене. Вечерний воздух казался прохладным по сравнению с нещадным зноем, который терзал его весь день. Он так и не привык к жаре. Но любил ее остатки, накопленное солнечное тепло, дарившее вечером уют и наконец-то унимавшее боль в поврежденном колене.

Араб все плавал, разрезая поверхность воды. Мужчина у бассейна пил чай и взглядом следил за своим другом.

Звали его Том Патрик О'Рейли, а родился он в маленьком виргинском городке в 1959 году. Семья едва сводила концы с концами, и жизнь как-то не налаживалась. Отец пропал, когда Тому только-только сравнялось десять. Однажды под вечер поехал на бензозаправку, и с тех пор они никогда не видели ни его самого, ни старый двенадцатилетний пикап, единственный их автомобиль. Мать буквально надорвалась, стараясь хоть как-то прокормить четверых детей; она умерла, когда Тому было шестнадцать. В 1975-м. И еще во время скромных похорон Том решил рискнуть, сделать ставку на единственный козырь, которым располагал. Он очень неплохо играл в футбол за школьную команду и сумел за последние два года в школе стать самым перспективным защитником, какого в Виргинии не видели уже несколько десятилетий, а в итоге получил стипендию Стенфордского университета и уехал из родного городка, с рюкзаком одежды, тремя сотнями долларов в кармане и твердой решимостью никогда больше не возвращаться.

В первый же год подвело колено. Сухожилия, связки и мениск. Тому О'Рейли было двадцать, и он думал, что на будущем можно поставить крест. Академические его успехи, мягко говоря, были так себе, а стало быть, закончить университетский курс он мог, только оплачивая учебу своими великолепными футбольными пасовками.

Плача от досады, он сидел в комнате, и тут вошел Абдалла. Без стука. Парень, с которым Том до сих пор разговаривал всего-то раз-другой, сел на жесткий стул, посмотрел в окно. Молча, без единого слова.

Том О'Рейли, как ему помнилось, утер глаза. Неловко улыбнулся, одернул свитер, который стал ему заметно маловат. Тренировался Том все упорнее, а стипендии хватало лишь на самое необходимое — на оплату обучения и более чем скромную жизнь. Одежда — это уже роскошь. Парень, незваным явившийся к нему и сейчас ворошивший скудный багаж в рюкзаке, был в дорогих джинсах и шелковой рубашке. Да одни его туфли взорвали бы годовой бюджет Тома, выделенный на шмотки.

Сейчас, сидя во дворце близ Эр-Рияда, прихлебывая сладкий чай и имея состояние, о каком даже и не мечтал, когда стоял на пороге блестящей спортивной карьеры, Том вдруг подумал, до чего же абсурдным было случившееся теплым весенним днем 1978 года.

Он не знал Абдаллу. И никто в Стенфорде его не знал. По-настоящему не знал, хотя его приглашали на самые популярные вечеринки и временами он появлялся то тут, то там, неторопливый, с загадочной улыбкой на губах. Этот парень был сказочно богат. Нефть, думали все и каждый при виде черных волос и чеканного профиля. Наверняка нефть, но вопросов никто не задавал. Абдалла ар-Рахман не располагал к расспросам, тем более личного характера. В остальном он держался вполне дружелюбно, а вдобавок прекрасно плавал, участвовал в университетской команде. И хотя, не в пример другим, особо не искал общества сверстников, одиночкой не был. Девушки заглядывались на него — высокий, широкоплечий, большеглазый. Правда, все закидоны кончались ничем, он оставался чужаком.

Судя по всему, его это устраивало.

И вдруг он пришел сюда, в неприбранную студенческую комнату, где пахло нестираными носками, и протянул Тому О'Рейли спасительную соломинку, за которую нищий парень из Виргинии ухватился обеими руками.

Да так по сей день и цеплялся.

Чай до того сладкий, что сахар коркой оседает на языке. Том О'Рейли отставил стакан. Провел пальцами по светлым рыжеватым волосам и улыбнулся арабу, который по-кошачьи грациозно вылез из воды.

— Рад тебя видеть, — сказал Абдалла, протягивая руку. — Извини, что заставил ждать.

Всегда рукопожатие, думал Том О'Рейли. Ни традиционных объятий, ни поцелуя. Только рукопожатие, и всё. Рука была влажная, холодная, и Том О'Рейли слегка вздрогнул.

— Ты перегрелся на солнце, — сказал Абдалла, взяв полотенце, чтобы вытереть волосы. — Как обычно. Надеюсь, ты не скучал. Меня задержали кой-какие дела.

Том лишь улыбнулся в ответ.

— Как поживает Джудит? Как дети?

— Хорошо, — сказал Том. — Спасибо, все хорошо. Гарри делает успехи в футболе. Хорошего защитника из него, правда, не выйдет. Слишком он крупный и тяжелый. Но как полузащитник имеет все шансы сделать карьеру. Я попробую посодействовать.

— Не переусердствуй, — заметил Абдалла, натягивая через голову ослепительно белую рубаху и усаживаясь в соседнее кресло. — Дети вообще-то должны сами справляться. Еще чаю?

— Нет, благодарю.

Абдалла налил себе из серебряного чайника.

Некоторое время оба молчали. Том украдкой наблюдал за Абдаллой. От араба веяло странным спокойствием, которое неизменно завораживало его. Они знакомы почти три десятка лет. И Абдалла знал о Томе фактически все. Американец еще в тот первый вечер рассказал ему свою печальную историю и с тех пор сообщал обо всех больших и малых событиях в своей жизни, о девушках и разных пустяках, о работе, о любви и политических предпочтениях. Порой, без сна лежа в постели, Том смотрел на жену и думал, что Абдалле известно о нем куда больше, чем ей. Даже после без малого двадцати лет брака. Таков был уговор.

Еще тогда, теплым вечером, когда весна наконец вступила в свои права, а Том получил письменное уведомление, что со следующего семестра — ввиду медицинских обстоятельств — стипендию ему выплачивать не будут, он уяснил себе цену фантастического дара.

Абдалла должен знать о нем все.

И в ту пору, и сейчас цена казалась Тому невысокой. Встречи с Абдаллой всегда были приятны. В университете они временами водили компанию, но близкими друзьями их не считали. Другие, по крайней мере, не считали. По окончании университета они никогда не виделись в Штатах. Порой их пути пересекались в Европе. Том часто ездил на совещания в разные столичные города, где у Абдаллы тоже вдруг оказывались дела. Тогда они вместе ужинали в каком-нибудь ресторане, например в арабском погребке в Лондоне, а не то прогуливались по Марсову полю в Париже возле Эйфелевой башни или по набережной Тибра, выпив чашку-другую кофе в римском кафе.

Изредка Том летал в Эр-Рияд.

— Хорошо долетел? — Абдалла подлил себе чаю.

— Да.

Том О'Рейли любил бывать в Эр-Рияде. И привозили его всегда именно сюда, хотя он знал, что у Абдаллы есть и другие дворцы. Куда больше и внушительнее этого, если он правильно истолковал туманные намеки Абдаллы. Приглашения приходили в спешном порядке, обычно часа за три до отлета. Неизменно по местному телефону. Частный самолет ждал на ближайшем аэродроме. Тому О'Рейли оставалось только явиться туда, где бы он ни был — в Мадриде, в Каире или даже в Стокгольме. Как президент компании «Кёнел-Карз» он разъезжал по всему свету. Раньше, когда занимал должности пониже, иной раз возникали проблемы с изменением делового расписания, но теперь все упростилось, да и приглашения случались все реже.

Последний раз он был здесь полгода назад.

— Сегодня мы встречаемся в последний раз, — неожиданно сказал Абдалла и улыбнулся.

Том О'Рейли попробовал выпрямиться в куче мягких подушек. Колено вновь заболело. Он слишком засиделся в одной позе. Разумеется, надо что-то сказать, только вот что?

— Жаль, — в конце концов проговорил он, чувствуя себя полным идиотом.

Абдалла ар-Рахман улыбнулся еще шире. Белые зубы сверкнули на загорелом лице. Одним глотком он допил чай, осторожно отставил стакан.

— Для меня это было удовольствие, Том. Подлинное удовольствие.

Теплые нотки в его голосе удивили Тома, Абдалла словно бы говорил с любимым сыном.

— Для меня тоже, — пробормотал он и схватил чайный стакан, чтобы как-то занять руки.

Оба опять замолчали. Огромную жаркую тишину во дворце нарушал лишь отдаленный собачий лай. Вода в бассейне как зеркало; закатный бриз, совсем недавно навевавший приятную прохладу, угомонился. Во всяком случае, здесь, за высокими старинными стенами, окружавшими сад.

В 1978-м, с благодарностью приняв щедрое предложение Абдаллы, Том О'Рейли не испытывал больших сомнений. А с легкими угрызениями совести, если можно их так назвать, покончил довольно быстро. Глупо изводить себя вопросами, на которые не знаешь ответа. Ему полностью финансировали учебу — в обмен на сущие пустяки. Стипендия не только покрывала само обучение, но и обеспечивала вполне безбедную жизнь. Можно было бросить подработку и сосредоточиться на учебе. Необходимость тратить по четыре часа в день на тренировки теперь отпала, он засел за книги и окончил курс с хорошими оценками, полезными стенфордскими связями и твердым желанием добиться успеха, какое свойственно именно тем, кто побывал на краю пропасти.

Впрочем, с годами у него возникли сомнения.

Не слишком сильные. Однако же в тридцать лет Том попытался подробнее разузнать о фонде, который предоставил бедному и не очень одаренному студенту возможность закончить один из самых престижных университетов мира. Поначалу-то его заботила только кругленькая сумма, поступавшая на его счет каждое лето и каждое Рождество; отправителем ее числилась некая организация под названием «Стьюдент ачивмент фаундейшн».

На самом деле такого фонда не существовало.

Том встревожился, провел ночь-другую без сна. Но быстро успокоился, решив, что фонд, вероятно, попросту распущен. Ничего удивительного, если вдуматься. И незачем тратить драгоценное время на дальнейшие разыскания.

Том О'Рейли был человек неглупый. Когда Абдалла ар-Рахман начал контактировать с ним в Европе, он, конечно, понял, что это могут истолковать превратно. Окружающие. Те, кто представления не имел, что они вообще-то добрые друзья. Однокашники. Те, кто не знал, что они ведут совершенно невинные разговоры.

— Жизнь оправдала твои надежды? — спокойно, почти бесстрастно спросил Абдалла.

— Да.

Том получил все. Женился и был верным мужем, хотя соблазнов вокруг хватало. Еще студентом он поклялся, что ни в коем случае не пойдет по стопам своего папаши. У них с женой родились четверо детей, и имущественное положение вполне позволило ему поселиться с семьей в роскошной двенадцатикомнатной вилле, расположенной в одном из лучших предместий Чикаго. Работал он упорно и много, однако поднялся достаточно высоко, чтобы не вкалывать по выходным и по праздникам. Окружающие уважали его. В спокойные минуты — к примеру, когда дети были еще маленькие и, перед тем как лечь спать, он заходил приласкать их — он чувствовал себя прямо-таки воплощенной американской мечтой. И испытывал удовлетворение.

— Да, — повторил он, кашлянув. — Я очень-очень благодарен.

— Благодари самого себя. Я только помог тебе, когда система повернулась к тебе спиной. Все прочее — твоя собственная заслуга, Том. Молодец!

— Спасибо. Но я все равно… очень благодарен. Спасибо.

Слова Абдаллы разбудили тревогу. Система.

Том не любил это слово. Особенно в том смысле, в каком употребил его Абдалла; в подобном контексте система, пожалуй…

Абдалла не такой, как они. Он понимает нас. Он действует внутри нашей системы, нашей экономики, и никогда, ни единого разу, я не слышал от него высказываний, намекающих, что он такой, как они. Наоборот. Он уважает меня, уважает американское. Он почти… американец.

— Система — штука жестокая, — кивнул Том, — однако же справедливая. Я очень ценю все, что ты для меня сделал. И бесконечно тебе благодарен. Но при всем уважении… — Он помедлил, всматриваясь в изящную резьбу чайного стакана. — При всем уважении я бы, наверно, все равно справился. Силы воли у меня хватало. Я готов был трудиться не покладая рук. Система вознаграждает того, кто упорно работает.

Лицо у Абдаллы совершенно непроницаемое. Он явно расслабился. Полузакрыл глаза, на губах играла легкая улыбка, точно он думал о чем-то приятном, не имеющем ни малейшего касательства к разговору.

— Что ж, мы оба — яркий тому пример, — в конце концов кивнул он. — Система вознаграждает тех, кто работает упорно и целеустремленно. Кто ставит перед собой большие, перспективные задачи, а не думает лишь о скорой прибыли.

Том немного успокоился. Пожал плечами, улыбнулся:

— Вот именно!

— А сейчас я хочу попросить тебя об одной услуге, — сказал Абдалла, все с той же отрешенной миной, словно думая о другом.

Он сделал знак слуге, которого Том даже не заметил; тот стоял метрах в двадцати от них, у входа на террасу, укрывшись за тремя пальмами, посаженными в огромный вазон. Слуга бесшумно подошел и подал Абдалле конверт, после чего так же бесшумно удалился.

— Об услуге? — пробормотал Том. — О какой же?

Ты никогда ни о чем меня не просил. Только расспрашивал. О моей жизни. О том, как я живу и чем занимаюсь. Так мы уговорились. Я должен быть на связи. Встречаться с тобой, когда ты скажешь. Так мы условились. Об услугах ты не заикался, Абдалла. Почти три десятка лет я соблюдал уговор. Был полностью перед тобою открыт.

— Сущий пустяк, — улыбнулся Абдалла. — Ты захватишь с собой в Штаты этот конверт и там отправишь его по почте. После этого мы квиты, Том. После этого ты, считай, со мной расплатился. А чтоб ты не думал, будто здесь что-то опасное…

Том сидел как парализованный, а Абдалла тем временем открыл наружный конверт. Внутри был второй, поменьше. Незапечатанный. Он поднес открытый конверт к носу, вдохнул. Глубоко. Улыбнулся, показал Тому отверстие.

— Никакой отравы. А то ведь вы, не в обиду будь сказано, относитесь к почтовым отправлениям несколько истерично. Это самое обыкновенное письмо.

Том увидел сложенную бумагу. Вроде бы несколько страниц. Текстом внутрь. Обычная белая бумага. Абдалла лизнул клапан, заклеил конверт и сунул в первый, больший, который тоже закрыл.

— Тебе нужно всего-навсего захватить это домой, — спокойно сказал он. — Зайти там на почту. В любое почтовое отделение на территории США. Достать из этого конверта меньший, бросить в ящик, а большой конверт выкинуть. Вот и все.

Том О'Рейли не ответил. Горло перехватило, словно он вот-вот разрыдается. Он проглотил комок, попробовал откашляться, с трудом выдавил:

— Зачем?

— Дела, — безразличным тоном проговорил Абдалла. — Я не доверяю почтовой службе. И тем паче всем этим новомодным средствам связи. Чересчур много глаз и ушей. Повсюду. Важно, чтобы это дошло до адресата. Письмо чисто деловое.

Как ты только можешь лгать мне прямо в глаза? — думал Том О'Рейли, стараясь взять себя в руки. Как ты только можешь так меня оскорблять? После тридцати-то лет? У тебя целый флот самолетов и целая армия сотрудников. Но ты выбираешь курьером меня. Как это понимать? При чем тут я?

— Ты выполнишь мою просьбу, — спокойно сказал Абдалла. — Прежде всего потому, что ты у меня в долгу. А если этого недостаточно…

Он не договорил, перехватив взгляд американца.

Ты все обо мне знаешь, думал Том, потирая друг о друга потные ладони. Остальным до тебя далеко. На протяжении двадцати восьми лет мы неизменно говорили обо мне и крайне редко — о тебе. Ты был моим наперсником во всем. Абсолютно во всем. Тебе известны мои привычки, как хорошие, так и дурные, мои мечты и кошмары. Ты знаешь мою жену, хотя никогда с нею не встречался, знаешь моих детей…

— Я понимаю, — быстро сказал он, забирая письмо. — Понимаю.

— Тогда мы квиты. Самолет готов, завтра утром он доставит тебя обратно в Рим. Семь утра — не слишком рано? Ну и хорошо. Кстати, я проголодался. Давай-ка поужинаем, Том. Уже достаточно прохладно, можно и закусить.

Он встал, протянул руку, чтобы помочь американцу выбраться из слишком низкого кресла. Том машинально принял помощь, а когда стал на ноги, араб обнял его за плечи и расцеловал.

— Я был счастлив дружить с тобой, — мягко проговорил он. — Очень счастлив.

Растерянно ковыляя за ним к стеклянным дверям роскошного дворца, американец впервые подумал:

Сколько у тебя Томов О'Рейли, Абдалла? Сколько у тебя таких, как я?

Начальник отдела Ингвар Стубё пешком возвращался домой от тестя с тещей, где они долго и весьма специфически отмечали День Конституции.

Он мог бы, конечно, задержаться там и после того, как Ингер Юханна около десяти наконец-то отпросилась у матери домой. Рагнхильд давно спала. Она останется у деда и бабушки до завтра. Кристиана совершенно выбилась из сил и к семи часам, когда за ней приехал Исак, ее родной отец, была уже в полном смятении. Хотя события этого дня подействовали на всех, Кристиане пришлось особенно туго. Утром они сумели ее успокоить, и она с удовольствием участвовала в детском шествии, правда ни на секунду не выпустив его руку. Но потом стало хуже. Девочка была одержима мыслью о пропавшей даме и, до смерти перепуганная, жалась к матери, пока не явился отец и не увел ее, заманив новой железной дорогой, которой будет управлять она сама.

Ингвар мог бы поехать домой на машине, вместе с Ингер Юханной, но решил пройтись пешком.

Вместо того чтобы двинуть напрямик по Хьельсосвейен и через Стуру к Тосену, он выбрал обходной путь через Грефсенплато. Воздух дышал прохладой и свежестью, блеклый майский свет еще не погас на западном небосклоне. Под ногами хрустел мелкий зимний гравий, коммунальщики так и не удосужились его убрать. Днем прошел дождь. Из палисадников веяло сыростью гнилой прошлогодней листвы. На клумбах мерзли тюльпаны. Повсюду в окнах гостиных мерцали экраны телевизоров.

У ограды из белого штакетника Ингвар остановился.

Дом тоже был белый, и в вечернем освещении выглядел голубоватым. Шторы раздвинуты. Пожилая пара смотрела телевизор. Женщина взяла кофейную чашку, потом отставила ее, схватила мужа за руку. Так оба и сидели, неподвижно, рука в руке, следили за сюжетами новостных выпусков, которые едва ли сообщали что-то новое, наверняка в надцатый раз повторяли дневную информацию.

Ингвар стоял, глядя в окно.

Он слегка озяб, но это было даже приятно, прочищало мозги. Надо бы продолжить путь, но ноги словно приросли к асфальту. Пожилая чета в белом домике с тюльпанами под окном и новости по телевизору — воплощение Норвегии в этот странный день, что начался как праздник, а обернулся угрозой, опасностью, масштаба которой покуда никто себе не представлял.

Как ни парадоксально, осуществить покушение было бы проще, думал Ингвар. Смерть — это внезапный конец, но также и начало чего-то другого. Смерть — это скорбь, с которой можно совладать. Пропажа — тяжкое испытание, бесконечная мука, которую невозможно стерпеть.

Мужчина в комнате неловко встал. Ощупью добрался до окна, и Ингвар, которому на миг показалось, что его застигли на месте преступления, торопливо отступил в тень. Мужчина задернул шторы — тяжелые цветастые полотнища отсекли на ночь внешний мир.

Ингвар дошел до самой Стиллы и зашагал по тропинке вдоль реки. Вода стояла высоко. Гуси давным-давно вернулись с зимовки, несколько крякв упорно плыли против течения, регулярно ныряя за ночным кормом. Ингвар прибавил шагу, почти побежал, пытаясь не отставать от быстрой, по-весеннему набухшей реки.

Они не стали устраивать покушение, думал он, с трудом переводя дух. Если существуют некие «они», то убивать они не стали. Им вправду хотелось именно этого? Бесконечной муки? А если они добиваются смятенного вакуума, то зачем же…

Теперь он в самом деле бежал, хотя выходные туфли, костюм и узковатый плащ изрядно сковывали движения. Порой спотыкался, но, удержав равновесие, спешил дальше.

Ему хотелось домой. На бегу он попытался думать о другом. О лете, которое вот-вот наступит, о лошади, которую намеревался приобрести, хотя Ингер Юханна упорно возражала: с нее-де хватит слюнявой желтенькой дворняжки по кличке Джек Король Америки (так собаку назвала Кристиана).

Зачем им нужна пустота?

Время близилось к одиннадцати. Ингер Юханна Вик слишком устала, чтобы встать с дивана, но и спать не могла — была чересчур взбудоражена. Попробовала порадоваться, что проведет ночь и утро без детей, так нет же, только тупо глазела на экран, где шел очередной выпуск новостей и телевизионщики снова потчевали народ бессмысленными повторами да жвачкой домыслов. Общественности было ясно лишь одно: спустя почти шестнадцать часов после того, как выяснилось, что американский президент исчезла из своих апартаментов в норвежской гостинице, она так и не объявилась. Официальные лица Норвегии по-прежнему избегали говорить о похищении, однако журналисты чувствовали себя куда свободнее. Комментаторы один за другим предлагали собственные версии, более или менее фантастичные. Полиция отмалчивалась. Никто из руководителей расследования во второй половине дня беседовать с репортерами не пожелал.

— Тут я с ними согласен, — сказал Ингвар, садясь рядом с нею. — Нельзя вынуждать их снова и снова талдычить одно и то же, всему есть предел. Фактически и сообщить-то нечего. Последние несколько раз Бастесен выглядел весьма глупо.

— Надеюсь, они врут.

— Врут?

Она слегка улыбнулась, села поудобнее.

— В смысле, им известно больше, чем они говорят. Наверняка больше.

— Зря ты так уверена. Мне редко доводилось видеть столь серьезную группу людей, как те, кого снимали по дороге из…

Ингер Юханна переключила на Си-эн-эн.

В студии Вулф Блитцер собственной персоной, вот уже без малого четырнадцать часов. Программа «The Situation Room» оккупировала всю сетку вещания, и, судя по суете в студии, точку они ставить не собирались. Ведущий, по обыкновению, был одет безупречно, только узел галстука чуть менее тугой, нежели раньше. Он умело переключился с вашингтонского корреспондента на Нью-Йорк, а затем учтиво прервал тамошнего репортера и дал слово Кристиане Аманпур. Знаменитая журналистка стояла на фоне по-вечернему освещенного Королевского дворца. Одета легковато. И, похоже, замерзла.

— Диву даешься, как быстро все происходит, — пробормотал Ингвар. — Здорово. За считаные часы они уже на месте.

— Не вижу, при чем тут дворец, — сказала Ингер Юханна, подавив зевок. — Но трансляция хорошая. Согласна. Все четко и быстро. Ты что, бежал? Вон какой взмыленный, друг мой.

— Малость поднажал напоследок. Получил удовольствие. Прямо как спортивная пробежка.

— В выходном костюме?

Он обезоруживающе улыбнулся. Она взяла его руку в свою, сжала пальцы.

— Странновато вообще-то… — Ингер Юханна потянулась к бокалу с вином. — Замечаешь разницу?

— В чем?

— Между норвежскими и американскими передачами. Я имею в виду настрой. Американцы производят впечатление деятельных, расторопных, чуть ли не… агрессивных. А наши вроде как… выжидают. Кажутся заторможенными. Прямо-таки пассивными. По крайней мере интервьюируемые. Они словно бы все время опасаются сказать чересчур много, а в результате говорят до смешного мало. И выглядит это как пародия. Посмотри на американцев — насколько они энергичнее.

— У них, между прочим, был хороший повод потренироваться, — сказал Ингвар, стараясь скрыть легкую досаду, которую неизменно испытывал, когда сталкивался с двойственным отношением Ингер Юханны к всему американскому.

С одной стороны, она наотрез отказывалась говорить о годах своей учебы в США. А ведь они знают друг друга уже много лет. Состоят в браке. Сообща растят детей, выплачивают ипотеку, живут будничной жизнью. И все же долгий период в истории Ингер Юханны остается тайной, которую она стережет пуще глаза. Вечером накануне свадьбы она взяла с него клятву, что он никогда, ни при каких обстоятельствах, не станет докапываться, почему она прервала изучение психологии в Академии ФБР в Куонтико. И он поклялся именем своей умершей дочери. Как сама клятва, так и ее последствия всякий раз вызывали у него пренеприятное чувство, когда изредка всплывала эта тема, а Ингер Юханна впадала в дикую ярость, обычно совершенно ей не свойственную.

С другой стороны, восхищение Ингер Юханны перед всем американским граничило с манией. Читала она почти исключительно американскую литературу и имела солидную подборку малобюджетных американских фильмов, которые покупала через Интернет или получала от бостонской подруги (он эту подругу никогда не видел и почти ничего о ней не знал). Полки в ее домашнем кабинетике были уставлены справочниками по американской истории, политике и общественной жизни. Ему она пользоваться ими не разрешала, а когда изредка уезжала куда-нибудь в одиночку, запирала кабинет на ключ, чем крепко его обижала.

— Вообще-то нет, — сказала она после долгой паузы.

— Что?

— Ты говоришь, у них был хороший повод потренироваться.

— Я имел в виду…

— Они никогда не теряли президентов за пределами страны. Американские президенты погибают от руки случайных американских же психопатов на территории США. За рубежом такого никогда не случалось. И справедливости ради надо сказать: о заговорах не было и речи. Ты это знал?

Что-то в ее голосе удержало его от ответа. Он неплохо знал ее и понимал, что, если сам продолжит эту тему, она быстро переведет разговор в другое русло. А если не перебивать, будет говорить дальше.

— Четверо из сорока четырех президентов пали жертвой покушений, — задумчиво сказала Ингер Юханна, как бы обращаясь к себе самой. — Выходит, почти десять процентов?

Ингвар сделал над собой усилие и перебивать не стал.

— Кеннеди, — устало улыбнулась она, словно прочитав его мысли. — Забудь. Ли Харви Освальд — странный тип, который, возможно, планировал и другие преступления. А возможно, и нет. В любом случае о крупных заговорах речи нет. Кроме как в кино.

Она потянулась за бутылкой, но та стояла слишком далеко. Ингвар взял бутылку, налил ей вина. Телевизор по-прежнему работал. Лоб у Вулфа Блитцера успел слегка вспотеть, а когда он переключался на репортера возле Белого дома, можно было заметить тени под его глазами. После очередной рекламной паузы гримеры наверняка их уберут.

— Линкольн, Гарфилд и Мак-Кинли, — продолжила Ингер Юханна, не притронувшись к бокалу. — Все трое были убиты фанатиками-одиночками. Сторонником конфедератов, душевнобольным и оголтелым анархистом, если не ошибаюсь. Чокнутыми соотечественниками. Таковы же и убийцы-неудачники. Покушавшийся на Рейгана рассчитывал произвести впечатление на Джоди Фостер, а тот, что напал на Теодора Рузвельта, воображал, что, убив президента, избавится от болей в желудке. Лишь те двое пуэрториканцев…

На экране вновь была Кристиана Аманпур. Теперь уже в теплом жакете. Меховой воротник, видимо, должен был подчеркнуть полярный настрой. Журналистка одной рукой все плотнее кутала им шею. На сей раз она стояла перед освещенным зданием Полицейского управления на Грёнланнслейр. Но и здесь ничего нового. Ингер Юханна прищурясь смотрела на экран. Ингвар взял пульт, убавил громкость и спросил:

— Что за пуэртори…

— Не важно, забудь, — перебила она. — Я не имела в виду грузить тебя элементарной американской историей.

— А что ты имела в виду? — спросил он, как можно дружелюбнее.

— Ты намекнул, что они подготовлены. И они действительно подготовлены, во многом. По крайней мере телеканалы.

Она кивнула на Кристиану Аманпур, которая возилась с микрофоном. За ее спиной торопливо шагала в сторону Грёнланнслейр группа мужчин в черном. Пряча лица от телекамер, они подняли воротники пальто и совершенно не обращали внимания на возгласы трех десятков журналистов, похоже, расположившихся тут на ночлег. Ингвар сразу узнал начальника полиции. Направляясь к автомобилям у тротуара, Терье Бастесен отвернулся и вопреки уставу надвинул поглубже на лоб форменное кепи.

— Но американский народ, — сказала Ингер Юханна, сосредоточенно глядя в пространство над телевизором, — народ по-настоящему не подготовлен. Тем более к этому. Вся история США внушает им, что, если дело идет о покушениях на президентов, опасаться надо свихнувшихся соотечественников. Думаю, Secret Service набросала целый ряд сценариев покушений, особенно с учетом противников абортов, женоненавистников и наиболее ретивых поборников иракской войны. Именно они самые непримиримые противники Хелен Бентли на родине, именно среди них пышным цветом цветет фанатизм, без которого, как подсказывает опыт, здесь не обошлось. Новейшая история Америки. — Она помедлила. — Новейшая история, разумеется, создала иные сценарии. После одиннадцатого сентября Secret Service, по-моему, предпочла бы засадить своих президентов в бетонный бункер. Пожалуй, со времен Войны за независимость США никогда не были в остальном мире настолько непопулярны, как сейчас. А ввиду того, что за последние годы понятие терроризма приобрело совершенно новое содержание, по крайней мере для американцев, изменился и их страх за судьбу президента. Однако никто и помыслить себе не мог, что она буквально растворится в воздухе во время визита в маленькую дружественную страну. Впрочем, — она протянула руку за бокалом, да так порывисто, что едва не опрокинула его, — не мне об этом судить… Твое здоровье, друг мой. Пора на боковую.

— А как обстоит сейчас в настоящей Ситуационной комнате, в Белом доме, Ингер Юханна?

Она высвободилась из его объятий.

— Откуда мне знать? Понятия не имею.

— Ну да. Как раз имеешь. Хотя бы потому, что у тебя есть книга под названием «The Situation Room», и она, — Ингвар более не мог сдержать досаду, которая уже перерастала в злость, — лежит у тебя на ночном столике! Черт побери, Ингер Юханна, неужели нельзя в конце-то концов…

Одним прыжком она вскочила с дивана и исчезла в спальне, а через секунду-другую вернулась. Щеки у нее горели.

— Вот. Ты неправильно запомнил название. Но, раз тебе так уж интересно, пожалуйста, читай. Ничего секретного тут нет, тем более что она лежит возле нашей кровати. Прошу.

Очки слегка запотели. На переносице выступили бисеринки пота.

— Ингер Юханна, — безнадежно простонал Ингвар. — Хватит, кончай. Нельзя же так в самом деле…

Все это начинает меня утомлять, подумал он. Берегись, Ингер Юханна. Не знаю, долго ли еще я смогу терпеть твою двойственность. Контрасты между умной, доброжелательной возлюбленной и этой злющей особой, которая вдруг неизвестно почему ощетинивается, как еж, всю душу мне вымотали. Слишком у тебя большие секреты, Ингер Юханна. Слишком большие для меня, а главное — для тебя самой.

В дверь позвонили.

Оба они вздрогнули. Ингер Юханна уронила книгу на пол, словно ее застукали с противозаконной контрабандой в руках.

— Кто бы это мог быть… — проворчал Ингвар, взглянув на часы. — Двадцать минут двенадцатого…

Он медленно встал, пошел открывать.

Ингер Юханна так и стояла вполоборота к телевизору. На экране мелькали кадры, за которыми в этот миг следили во всех концах света, в большинстве стран, независимо от часовых поясов и политических режимов, религиозной и этнической принадлежности. Такой огромной аудитории у Си-эн-эн не было со времен катастрофы на Манхэттене, и, судя по всему, они использовали свой шанс на полную катушку. На Восточном побережье было сейчас около шести вечера. Жадные до новостей американцы возвращались домой с работы, куда волей-неволей пришлось пойти, несмотря на мрачные утренние известия, и на экране все чаще чередовались репортеры и аналитики, комментаторы и эксперты. Выглядели они вполне обыкновенно, даже не очень-то устало, словно сознание, что близится прайм-тайм, наполняло всех и каждого новой энергией. Серьезные мужчины и женщины с внушительными титулами и званиями попеременно обсуждали конституционные последствия и национальную готовность, кратко- и долгосрочные кризисные сценарии, террористические организации и отсутствие вице-президента, которое поголовно все снова и снова критиковали. Настолько могла понять Ингер Юханна, он находился сейчас в самолете где-то над Невадой. Или, как утверждал один из экспертов, в арканзасском бункере, или, как настаивал кто-то еще, в полной безопасности на одной из военно-морских баз США за пределами страны. Все распространялись по поводу 25-й поправки к Конституции и единогласно признали, что самое возмутительное заключается в том, что Белый дом до сих пор не разъяснил, примет ли ее во внимание.

Вот чем они сейчас заняты в настоящей Ситуационной комнате, подумала Ингер Юханна.

Она прямо воочию видела перед собой плазменные экраны на стенах тесного помещения в западном крыле Белого дома, с красными геранями под окнами. Более чем в шести тысячах двухстах километрах от двухквартирного дома в ословском Тосене работала в этот миг, в обстановке напряженного кризиса и полной неизвестности, группа людей, пристально наблюдая за теми же теленовостями, что и весь мир, и пытаясь не допустить, чтобы завтра утром земной шар резко изменился.

Изо дня в день множество департаментов и контор, связанных с национальной безопасностью, принимали более полумиллиона сообщений из посольств, военных баз и прочих информационных источников во всех концах света. Получали и предупреждения, жизненно важные для безопасности государства, и незначительные уведомления, без которых вполне могли бы обойтись. Рутинные донесения наряду с тревожными докладами о враждебной активности. И ЦРУ, и ФБР, и Агентство национальной безопасности, и госдеп имели собственные оперативные центры, которые сортировали этот нескончаемый поток информации, отделяя зерна от плевелов. Пустяки отправляли туда, где они не бросались в глаза. Тревожное, важное и опасное переадресовывали тем, кому по штату положено заниматься такими вопросами: the Sit Room Staff. Этот компактный штаб имел право поднять или опустить порог информации, затребовать дополнительные данные касательно особенно тревожной сферы, а главное — обслуживал непосредственно президента.

При Джордже У. Буше на экраны шла информация канала Фокс-Ньюс.

Теперь в Ситуационной комнате вновь смотрели Си-эн-эн.

Все они смотрят Си-эн-эн, подумала Ингер Юханна, опять усаживаясь на диван.

Американцы плавали в океане информации, подспудные течения которого постоянно грозили утянуть их в пучину. Конторы и департаменты, оперативные центры и зарубежные представительства, военные и гражданские подразделения — информационный поток в условиях кризиса вроде нынешнего даже представить себе невозможно. Вся американская система сейчас поднята на ноги, что в стране, что за ее пределами, и в Вашингтоне, округ Колумбия, и в несчетных других городах. Закрыв глаза и чувствуя безмерную усталость, которая не позволяла им открыться снова, Ингер Юханна словно бы слышала отдаленный гул, как летом от пчелиного роя, — десятки тысяч американских чиновников работали ради одной-единственной цели: вернуть домой американского президента, живую и невредимую.

Они тоже смотрели Си-эн-эн. Она выключила телевизор. Она чувствовала себя очень маленькой. Подошла к кухонному окну, которое наконец-то заменили. Провела рукой по косяку — больше не дует. На улице почти стемнело, но именно почти, весна принесла с собою этот дивный свет, делавший вечера менее угрожающими, а утра — легкими и прозрачными.

Ингер Юханна резко обернулась.

— Кто это был?

— С работы, — пробормотал Ингвар.

— С работы? Это в полночь-то Семнадцатого мая?

Он подошел к ней. Она опять смотрела в окно.

Он медленно обнял ее. Она улыбнулась, чувствуя спиной приятное тепло его тела. Расслабилась. Закрыла глаза.

— Хочу спать, — прошептала она и провела пальцем по его предплечью. — Отведи меня в постель, ладно?

— Уоррен в Осло, — тихо сказал Ингвар, не отпуская ее, хотя чувствовал, как она мгновенно оцепенела. — Уоррен Сиффорд.

— Что?

— Он здесь в связи с…

Ингер Юханна уже не слушала. Голова была как чужая, легкая и далекая. Струя жара пробежала от плеч к ладоням; она подняла руки, прижала к стеклу. Видела в небе огни самолета, толком не понимая, что он делает там, в вышине, в эту пору, в этот день. Почувствовала, что улыбается, опять-таки не понимая почему.

— Не хочу слышать, — неожиданно сказала она. — Ты же знаешь. Не хочу слышать.

Ингвар упорно не отпускал ее. Такая маленькая, щуплая. И напряженная как струна.

Уоррен Сиффорд по прозвищу Вождь был преподавателем Ингер Юханны в Академии ФБР. И даже больше чем преподавателем, как вскоре понял Ингвар. В ту пору Ингер Юханне только-только сравнялось двадцать три, тогда как Уоррену уже перевалило за сорок. Давняя любовная история. И Ингвар не ощутил ни малейшего укола ревности, когда ему довелось раз-другой столкнуться с Уорреном. Последняя их встреча произошла четыре года назад на конференции Интерпола в Новом Орлеане, они даже вместе пообедали. Правда, по не вполне ясной ему самому причине Ингвар почувствовал неловкость, когда Уоррен засыпал его вопросами об Ингер Юханне, поэтому он перевел разговор в другое русло, и все оставшееся время они говорили о работе и об американском футболе.

Уоррен Сиффорд был самой важной частью большого секрета Ингер Юханны. Говорить о нем категорически воспрещалось, и этот запрет только подтвердил, что Уоррен не иначе как очень ее обидел.

Такое случается, думал он, крепко обнимая жену. Это ужасно и, наверно, очень тяжело. Но проходит. Со временем. Без малого пятнадцать лет миновало, милая. Забудь. Переступи через это, ради Бога! Или тут что-то еще?

— Поговори со мной, — шепнул он ей на ухо. — Может, расскажешь наконец, в чем дело, а?

— Нет. — Голос ее прозвучал едва внятно.

— Мне придется с ним работать, — сказал он. — К сожалению.

Он все еще обнимал ее, но она с неожиданной силой высвободилась, оттолкнула его. Выражение ее глаз напугало Ингвара, а она спросила:

— Что ты сказал?

— Ему нужен офицер связи.

— И непременно в твоем лице. Из многих сотен… Ты, разумеется, откажешься.

Она вдруг заговорила трезвым, деловитым тоном — как бы взбодрилась, когда он выпустил ее из объятий.

— Я получил приказ, Ингер Юханна. Система приказывает, я выполняю. Отказы не предусмотрены. — Он изобразил в воздухе кавычки.

Ингер Юханна отвернулась, ушла в комнату. Скрутила со штопора пробку, заткнула полупустую бутылку. Взяла бокалы, отнесла все на кухонный стол. Проверив, что посудомоечная машина полностью загружена, засыпала в контейнер моющее средство, закрыла металлическую дверцу и нажала на «пуск». Потом намочила под краном тряпку, протерла столы. Аккуратно вытрясла тряпку над раковиной, еще раз прополоскала, отжала и повесила на кран.

Ингвар молча наблюдал за ее манипуляциями.

Наконец Ингер Юханна посмотрела на него.

— Прежде чем мы пойдем спать, необходимо внести полную ясность. — Она говорила спокойно, отчетливо, будто призывала к порядку Кристиану. — Если ты согласишься быть связным Уоррена Сиффорда, между нами все кончено.

Он онемел.

— Я уйду от тебя, Ингвар. Если ты согласишься, я уйду.

С этими словами она ушла в спальню и легла в постель.

День национального праздника наконец-то закончился.

Проснувшись, Уоррен Сиффорд не мог понять, почему чувствует себя так паршиво — то ли всему виной долгий перелет, то ли недосып, то ли начинающийся грипп. Некоторое время он лежал и смотрел в потолок. Легкие небесно-голубые гардины пропускали солнечный свет. Кровать купалась в утренних лучах. Сделав над собой усилие, он наконец поднял голову, взглянул на электронные часы на телевизоре — и недоверчиво нахмурился. Половина пятого.

Только теперь до него дошло, зачем нужны некрасивые, как бы резиновые шторы, которыми он пренебрег, когда около часу ночи лег в постель. Он вылез из-под одеяла и подковылял к окну, чтобы затемнить комнату. Не сразу, но все-таки отыскал механизм. Шторы сдвинулись, комната погрузилась в глубокий сумрак, лишь тоненькие полоски света, проникавшие в щелку между шторами, мало-мальски позволяли что-то разглядеть.

Включив ночник. Уоррен снова лег в постель, но укрываться одеялом не стал. Обнаженное тело покрылось гусиной кожей от прохладного воздуха из кондиционера. Затылок онемел, где-то под переносицей дремала слабая головная боль.

Он был совершенно вымотан, но сна ни в одном глазу, больше наверняка поспать не удастся. Через несколько минут он опять встал, надел ярко-синий шелковый халат. На полке рядом с телевизором стоял электрический чайник, и три минуты спустя, приготовив чашку до горечи крепкого растворимого кофе, он поспешно заглотал это пойло. Помогло, хотя усталость не исчезла, что в иных обстоятельствах вызвало бы у него тревогу.

Он быстро прикинул, что в Вашингтоне сейчас вечер, без двадцати одиннадцать. Настроение слегка поднялось. Если понадобится с кем-нибудь связаться, то в ближайшие часы это не составит труда. С привычной сноровкой он разложил свою портативную контору на письменном столе, который по его просьбе поставили в номере. Прежний столик в стиле рококо с изящной вазой, стоявший в номере изначально, для работы совершенно не годился. Этот был простой, без финтифлюшек, зато огромных размеров. Из металлического кейса, который держал возле кровати, Уоррен извлек большущий ноутбук, четыре сотовых телефона и пачку чуть подцвеченной бумаги. Разложил все по порядку, с педантичной аккуратностью. Поверх бумаги, на равном расстоянии друг от друга, поместил три ручки. Черную, красную и синюю. Четыре телефона — все разного производства и разной формы — лежали как на выставке слева от ноутбука. Под конец из трех деталей, тоже извлеченных из кейса, он собрал маленький принтер и, соединив его с компьютером, подключил свое оборудование к штепселю под окном. Ноутбук загрузился мгновенно. Гостиница предлагала complementary wireless connection, но он набрал американский номер и уже через несколько секунд получил доступ к тому из своих почтовых ящиков, адрес которого знали всего четыре человека. Кодировка, по обыкновению, на миг подвисла, на экране замелькал хаос знаков, затем все успокоилось и возникла знакомая картинка.

Уоррен Сиффорд зевнул и поморгал глазами, смахивая набежавшие слезы. Он получил ответ на запрос, отправленный перед сном. Кликнул мышкой, открыл письмо.

Медленно прочел. Раз и другой. Затем кликнул по иконке «печать» и дождался скрипучего сигнала, который известил его, что документ поступил в память принтера и сейчас будет распечатан. Он быстро вышел из почтового ящика и выключил ноутбук. Потом проверил секретный замок на двери. Все в порядке — никто к нему не прикасался.

Надо срочно принять душ.

Несколько минут он стоял под струями горяченной воды. Поначалу кожу обожгло, потом по спине растеклось приятное онемение. Затылок уже не такой деревянный, лобные пазухи прочистились. Он тщательно намылился, вымыл волосы. Напоследок отключил горячую воду и едва не задохнулся, когда сверху обрушился ледяной каскад.

Теперь он хотя бы совсем проснулся. Быстро обсушился, достал из чемодана чистую одежду, прежде выглянув в окно и лишний раз убедившись, что день обещает быть солнечным. Оделся, выдернул из принтера распечатку и улегся на кровать, сунув под голову три подушки.

След «Трои» был не просто горячим, а прямо-таки раскаленным.

Шесть недель назад один из спецагентов пришел к нему в кабинет, с небольшой пачкой бумаг в руке и озабоченной складкой на лбу. Полчаса спустя он удалился, а Уоррен Сиффорд поставил локти на стол, заложил руки за голову и долго-долго смотрел на столешницу, безмолвно проклиная собственное тщеславие.

Он вполне мог бы остаться там, где чувствовал себя как рыба в воде. Первоклассный знаток своего дела, Уоррен Сиффорд, тридцать с лишним лет проработав в ФБР, стал поистине блестящим экспертом в области психологии человеческого поведения и мог бы по-прежнему жить супергероем в собственной вселенной. Как ни парадоксально, охоте за серийными убийцами-изуверами и извращенцами-насильниками присуща некая надежность и даже предсказуемость. Уоррен Сиффорд работал в этой сфере так давно и видел так много, что злодеяния уже особо его не потрясали. Чувства не мешали ему оттачивать наблюдательность и чутье.

Он был необычайно удачливым охотником.

А потом поддался соблазну.

Еще в ноябре, вскоре после выборов и задолго до вступления в должность, президент Бентли лично позвонила ему, уговаривая принять ее предложение. Уоррен до сих пор помнил, с каким упоением слушал ее. Сладость успеха пьянила, он размяк, а когда разговор закончился, громко рассмеялся и поднял над головой сжатые кулаки. Commander in Chief[17] не просто предложила ему важный пост, но и просила дать согласие. Хотя вот уже более шести лет его и Хелен Бентли связывала близкая дружба, он знал, что это не дает ему ни малейшего преимущества в большой интриге, которую она начала плести, когда Джордж У. Буш в конце концов против воли выступил с concession speach.[18]

Скорее наоборот. Комментаторы весьма одобрительно встретили распределение постов в новой администрации, восхищаясь тем, что госпожа президент предпочитала друзьям и верным сторонникам людей бесспорно компетентных и независимых.

Уоррен стал одним из них и ежедневно бывал в западном крыле.

Группа, которую он возглавил, входила в состав ФБР. Однако отчитываться Уоррен должен был непосредственно президенту, что вызвало серьезный конфликт с директором ФБР еще до того, как группа была полностью укомплектована. Такая процедура шла вразрез с традициями Бюро. В конце концов директор, разумеется, уступил, но радость Уоррена по поводу престижной миссии поостыла, когда он осознал, что его уже не считают целиком и полностью человеком Бюро. Какое-то время он даже подумывал об уходе. Но очень быстро понял, что это невозможно.

После 11 сентября 2001 года в ФБР произошли огромные перемены. Из полицейской структуры, сосредоточенной главным образом на борьбе с обычной преступностью внутри страны, Бюро стремительно превратилось в самый передовой отряд борьбы с терроризмом. Перестройка, на которую раньше ушли бы годы, была осуществлена за считаные недели. Буря патриотического энтузиазма захлестнула все государственные организации, ведомства и учреждения, мало-мальски связанные с национальной безопасностью. Этому процессу изрядно способствовали почти неограниченное финансирование и законодательная власть, оказавшаяся куда более гибкой, чем представлялось американцам до утренней сентябрьской катастрофы.

Образ врага изменился.

По-прежнему существовали страны, грозившие опасностью для самой могучей нации на свете. После упадка, а затем и развала Советского Союза страх перед традиционной военной агрессией практически сошел на нет. Но поскольку Америка блюла свои интересы по всему земному шару, было все так же важно пристально следить за недружественными народами и враждебными государствами, которые по идеологическим, экономическим или территориальным причинам могли бы выступить против США.

Такое слежение велось постоянно, и раньше и сейчас.

Однако 11 сентября атаку на США совершило вовсе не какое-то государство, так что и мишени для ответного удара фактически не имелось. Те, что захватили четыре самолета и превратили их в орудия убийства, были просто люди, одиночки. Разного происхождения, выросшие в разных условиях. И меж тем как политический аппарат президента Буша конструировал классического врага, связанного с пресловутой осью зла, и винил в случившемся страны и народы, Хелен Лардал Бентли не сомневалась, что люди, совершившие атаку, куда опаснее.

Именно потому, что они обычные люди, одиночки.

Не солдаты, мобилизованные в армию и, как во все времена, со страхом шедшие на смерть под знаменами отчизны, которую никогда уже не увидят. И место удара назначили не генералы, в сущности преследовавшие одни и те же цели, по какую бы сторону фронта ни находились: разбить противника, одержать победу, захватить территорию.

Новые враги Америки были одиночки — с сугубо индивидуальным опытом, силой и слабостями. Жили они не в каком-то одном месте, не в какой-то одной системе и политических заявлений о своих намерениях не делали. И воевать шли не по приказу, а по убеждению. Их объединяли не гражданство и не национальная принадлежность, но вера и неверие, ненависть и любовь.

Новые враги Америки были повсюду, и Хелен Лардал Бентли не сомневалась, что разоблачить их и обезвредить можно, только узнав поближе. Поэтому сразу после инаугурации она первым делом создала Behavioral Science Counter Terror Unit,[19] поставив перед ним задачу претворить сухие факты и разрозненные сведения в живые образы. Психологи видят людей там, где вся остальная гигантская система национальной безопасности видит возможные атаки и потенциальные теракты, бомбы и высокотехнологичные устройства. Анализируя, вникая в суть и выясняя, что заставило людей разного происхождения и разных национальностей выбрать мученическую смерть в коллективной ненависти к США, Америка сумеет эффективнее предупреждать их акции.

Уоррен Сиффорд смог набрать в штат первоклассных профессионалов. Среди почти четырех десятков спецагентов, зачисленных в отдел, были лучшие profilers[20] ФБР. Все они охотно согласились, все без исключения.

Однако сам Уоррен Сиффорд начал сомневаться.

Полтора месяца назад, когда к нему зашел тот спецагент с четырьмя листами бумаги в руке и поделился своими соображениями, Уоррен Сиффорд по-настоящему испугался, впервые за все пятьдесят шесть лет своей жизни.

Троянская атака никуда не вписывалась.

Ни с чем не согласовывалась. Не была ни броской, ни символичной. Она не создаст наводящих ужас, неизгладимых картин вроде тех, когда самолеты врезались в башни Центра международной торговли. Не будет людских толп, бегущих в слезах, в панике и отчаянии и запечатленных в незабываемых кадрах телехроники. «Троя» не окажет врагу услуги; и славы, хотя бы и извращенной, отсюда не извлечешь.

Остальная система изо всех сил старалась соединить с «Троей» «Аль-Каиду» или какую-либо из подобных ей организаций. Уоррен Сиффорд и его сотрудники резко протестовали. Это ошибка, упрямо твердили они. «Аль-Каида» действует не так. И мыслит не так. И наказать США желает вовсе не так. Поскольку же все, кроме президента, уже с самого начала косо смотрели на новый отдел, их, по сути, никто не слушал. После нескольких недель энергичных и целенаправленных, но совершенно бесплодных поисков связи с существующей террористической сетью всем волей-неволей пришлось признать, что группа Уоррена Сиффорда была права. «Аль-Каида» тут ни при чем. Поэтому разрозненные, скудные сведения перестали возбуждать интерес. Гигантская информационная система США получала тьму-тьмущую данных, требующих обработки и внимания. Вдобавок ежедневно в любое время суток поступала необозримая и беспорядочная информация о более конкретных атаках, и «Троя» отошла как бы на задний план.

Но Уоррен Сиффорд по-прежнему тревожился.

Как и госпожа президент.

И вот сейчас Уоррен лежал на кровати в номере норвежской гостиницы, чувствуя неприятное посасывание под ложечкой. В четвертый раз перечитал распечатку. Встал, прошел в ванную. Достал из кармана зажигалку и, держа бумагу над унитазом, поджег.

В первую очередь его тревожило ощущение, что ему втирают очки.

Смутное подозрение, что информация подброшена нарочно, мучило Уоррена уже не одну неделю. И сейчас, изучив документ, свидетельствующий, что сведения о структуре, которую он назвал «Троей», в течение последних суток шли потоком и были столь противоречивы, что уже вообще не поддавались трактовке, он вконец растерялся.

Огонь лизал бумагу. Черные хлопья падали на белый фаянс.

Если все подброшено, то речь идет об отвлекающем маневре. А в таком случае вполне возможно, что подлинной целью действительно была президент. И тогда они имеют дело с безликим врагом, о котором абсолютно ничего не известно. Это не Усама бен Ладен, не множество террористических организаций, базирующихся в…

— Быть такого не может, — громко сказал Уоррен, чтобы прервать собственные размышления. — Никто не располагает аппаратом, способным подбросить фальшивку такого масштаба. Вряд ли это деза.

От листка остался лишь маленький уголок, он бросил его в унитаз и спустил воду. Хлопья пепла все еще чернели на фаянсе, пришлось пустить в ход туалетную щетку.

Потом он вернулся к письменному столу, взял копию записки, найденной в президентском номере.

— We'll be in touch, — пробормотал он. — But when?[21]

Он отбросил листок, словно обжегшись. Надо бы поесть.

Часы на телевизоре сообщали, что в ресторане вот-вот сервируют завтрак. За три минуты он свернул свою контору и запер кейс в шкаф. На столе остались лишь пачка цветной бумаги да три ручки поверх нее, как стойкие оловянные солдатики.

Один телефон он перед уходом сунул в карман. Хотя звонить, собственно, некому. Честно говоря, он толком не знал, кому вообще мог бы позвонить в таком случае.

Таможенник ословского аэропорта Гардермуэн прямо-таки глазам своим не верил. Оно конечно, эта орда американцев прибыла сюда спецрейсом, и тем не менее он отказывался понимать, как можно столь нагло пренебрегать безопасностью полетов и законами чужой страны.

— Прошу прощения! — Таможенник вскинул руку и вышел в коридор из-за стойки, где вот уж часа полтора умирал со скуки. — Что у вас здесь? — спросил он по-английски, с акцентом, вызвавшим у американца невольную усмешку.

— Это? — Под распахнутым пиджаком виднелся табельный револьвер.

Таможенник устало покачал головой. Вон их сколько, и у всех пиджаки под мышкой стоят бугром. Американцы напирали, намереваясь пройти мимо, однако таможенник растопырил руки и крикнул:

— Стоп! Минутку!

Новоприбывшие зашумели, а было их пятнадцать-шестнадцать мужчин и несколько женщин.

— No guns,[22] — решительно сказал таможенник и кивком показал на низкую широкую стойку. — Положите оружие вот сюда. Станьте в очередь. Каждый получит квитанцию.

— Послушайте, — начал подошедший первым американец лет пятидесяти, ростом на голову выше маленького упитанного таможенника. — Наш прилет сюда согласован с норвежскими властями, и вам об этом наверняка известно. Насколько я знаю, нас должен встречать официальный представитель и…

— Это не имеет значения, — сказал таможенник и на всякий случай нажал под стойкой на кнопку, которая автоматически закрывала дверь четырьмя метрами дальше по коридору. — Здесь распоряжаюсь я. У вас есть документы на оружие?

— Документы? Послушайте…

— Нет документов, нет оружия. Становитесь в очередь, и я…

— Думаю, мне лучше поговорить с вашим начальником, — перебил американец.

— Его здесь нет, — ответил таможенник, глядя на него большими голубыми глазами и приветливо улыбаясь. — Давайте-ка побыстрее покончим с этой процедурой.

Американец повернулся к коллегам, которые уже явно сгорали от нетерпения, и что-то негромко сказал. Одна из женщин достала мобильник, быстро набрала какой-то номер.

— Мобильная связь тут не работает, — радостно сообщил таможенник. — Зря стараетесь.

Женщина тем не менее подождала, рассчитывая, что телефон оживет. Потом пожала плечами и безнадежно посмотрела на коллегу, который, видимо, был у них главным.

— Прошу прощения, но я должен заявить протест, — сказал американец, метнув на коротышку-таможенника такой свирепый взгляд, что тот не рискнул снова перебить его. — Судя по всему, тут произошел целый ряд нестыковок. Во-первых, норвежские коллеги не встретили нас у самолета, вместо этого нас привели сюда… в этот лабиринт, без сопровождения, не предупредив, куда, собственно, нужно идти.

— Вам нужно вон туда. — Таможенник кивнул на закрытую дверь.

— В таком случае будьте добры открыть. Предлагаю сделать это прямо сейчас. По вашей вине возникло досадное недоразумение, и мне это надоело.

— А я предлагаю… — сказал таможенник и с неожиданным проворством вскочил на стойку. — Я предлагаю вам выполнить мое распоряжение. Там, — он резко возвысил голос и показал рукой в сторону зала прилетов, — там командуют другие. Но здесь, в этом коридоре, у этой стойки, возле которой вы стоите, распоряжаюсь я. А мои инструкции гласят, что ввоз оружия в нашу страну, — он уже почти кричал, — без соответствующих документов строго воспрещен. Так что становитесь в очередь, черт побери!

Последние два слова он произнес по-норвежски. Лицо побагровело, он вспотел. Американцы переглянулись. Некоторые возмущенно заворчали. Женщина с мобильником снова — опять-таки безуспешно — попыталась вызвать подмогу. Прошло секунд тридцать. Таможенник слез со стойки, скрестил руки на груди. Минуло еще тридцать секунд.

— Ладно, — вдруг сказал главный из американцев и положил оружие на стойку. — Но будьте уверены, эта история не останется без последствий.

— Я лишь выполняю свою работу, сэр!

Таможенник широко улыбнулся. Без малого полчаса он выписывал квитанции, укладывал револьверы в пластиковые коробки и ставил их на стеллаж в глубине помещения. Закончив, лихо бросил два пальца к виску, нажал на кнопку и открыл дверь.

— Желаю приятно провести время, — сказал он и, не услышав ответа, засмеялся.

Он просто выполнял свою работу. Неужели непонятно.

Ингер Юханна проснулась с мыслью о работе. Лежала не шевелясь, щурилась от утреннего света. Может, все-таки не стоило брать еще год отпуска. Перед родами она как раз успела закончить научный проект, а нового не начала, поэтому ни университет, ни сама Ингер Юханна в общем-то ничего не потеряют, если она полностью использует законный двухгодичный отпуск. Так они с Ингваром и решили, поскольку их опасения оправдались и место в детском саду для Рагнхильд получить не удалось. Впрочем, еще когда только познакомились, оба они были вполне хорошо устроены и ипотеку могли выплачивать, даже имея только один источник дохода. Жили без затей, спокойно и хорошо. Кристиана делала успехи. Все было в порядке.

Она любила повседневную домашнюю рутину. Жизнь при детях шла в другом темпе. Готовить ей всегда нравилось, а за долгие утренние часы удавалось переделать массу дел. От услуг приходящей домработницы они отказались, но даже уборка стала частью задумчивого однообразия, которое Ингер Юханна научилась ценить. Днем Рагнхильд час-другой спала, и порой Ингер Юханне казалось, будто впервые за много лет у нее есть возможность по-настоящему подумать.

Замечательная жизнь. На некоторое время.

Хотя, похоже, оно уже кончилось.

При мысли о по-утреннему тихом доме Ингер Юханну вдруг охватило раздражение. Она прислушалась, рассчитывая услышать лепет Рагнхильд, но вспомнила, что малышка осталась у деда с бабушкой. Во всем теле какая-то непривычная вялость. Она медленно закинула руки за голову, перевернулась. Ингвара рядом не было.

Как правило, она спала не так крепко. Вечно просыпалась по нескольку раз за ночь, а малейший звук из детской в один миг поднимал ее на ноги.

Она быстро села. Тряхнула головой, затаила дыхание, чтобы лучше слышать. Но уловила только далекий рев автомобильного мотора, работающего на холостом ходу, да по-весеннему шальной гомон птиц на дереве под окном спальни.

— Ингвар?

Она встала, накинула халат и побрела на кухню. Часы на электроплите показывали 8.13. Кругом по-прежнему тишина. На столе недопитая чашка кофе. Еще теплая. Значит, Ингвар ушел недавно. Рядом с чашкой записка:

Ингер Юханна допила остывший кофе. Ингвар будет у Уоррена связным. Она просила его отказаться. Пригрозила тем, что, как ей казалось, было для него сущим кошмаром. И все-таки он встал, пока она спала, тихонько выпил кофе и перед уходом черкнул простенькую холодную записку.

Она долго стояла с запиской в одной руке и чашкой в другой.

К родителям не переедешь. Мать впадет в истерику, а отец схватится за сердце, как всегда, если что не по нем. Ингер Юханна часто ловила себя на мысли, что родители любят Ингвара больше, чем ее. Во всяком случае, мать именно им хвасталась перед всеми, кто ее слушал. Тесть с тещей щедро дарили зятя вниманием, и ему, а не ей доставались похвалы, стоило Рагнхильд блеснуть новыми словечками и умениями.

«Вообще-то дома с ней занимаюсь я», — вздыхала Ингер Юханна, пряча досаду под улыбкой.

Сестра тоже отпадает. Мариина безупречность с годами разделила их, стала непреодолимой стеной. Сестра была хороша собой, прекрасно одета, бездетна. Уже при одной мысли о том, чтобы нагрянуть в квартиру на Акер-Брюгге с детской кашей и закаканными памперсами, у Ингер Юханны дух захватывало.

Она снова перечитала записку. Буквы расплывались перед глазами. Она смигнула слезинки, которые тихонько скатились по щекам, и утерла рукавом нос.

Вчера вечером, когда они пошли спать, она не сомневалась, что Ингвар все понял. Он молча лег рядом, и руки у него были горячие, сильные, какими она их любила. Ингвар догадался, что ей нужна защита и что Уоррена Сиффорда ни в коем случае и близко нельзя подпускать к надежной, привычной жизни здесь, на Хёугес-вей. Наверняка Ингвар понимал все это, когда гладил ее по волосам; в его глазах она словно бы прочитала, что он с нею согласен: присутствие Уоррена — угроза всему доброму, правдивому, настоящему. Потому и уснула так крепко.

А Ингвар взял и смылся.

Не принял угрозу всерьез. Не принял всерьез ее, Ингер Юханну. Ну что ж, она ему покажет, насколько все это серьезно.

Ингер Юханна собрала самое необходимое. Уложила в чемоданчик белье и кое-что из одежды для себя и младшей дочки на несколько дней.

— Кристиана побудет у Исака, — прошептала она, стараясь подавить слезы. Надо ехать за Рагнхильд, а мать мигом заметит, что у нее красные глаза, она всегда замечала малейшее душевное волнение. — Держись! — скомандовала себе Ингер Юханна и всхлипнула.

Она не знала, куда податься. И все-таки продолжала собирать вещи. В конце концов их набралось столько, что чемодан никак не хотел закрываться. Чертыхнувшись, она поднажала на крышку и сумела затянуть молнию.

Приют нужно искать у того, кто не полезет с расспросами, оставит ее в покое. Не у родных и не у близких друзей. Не может она поехать к людям, которые будут твердить, что она сущий ребенок и поступила крайне безответственно. Нет у нее ни малейшего желания и выслушивать прописные истины: мол, через день-другой страсти улягутся и Ингвара она не бросит, а потому можно хоть сию минуту вернуться домой. К болтушке Лине, лучшей ее подруге, ехать нельзя ни под каким видом: та немедля организует пирушку, свято веря, что вкусная еда, добрые друзья и обильная выпивка в два счета разрешат любую проблему.

Запирая входную дверь и чувствуя, что ветер по-прежнему холодный, хотя весь сад залит солнцем, она вдруг сообразила: есть одно место, куда можно поехать.

Она утерла слезы и через силу улыбнулась соседу, приветственно помахавшему ей рукой. Глубоко вздохнула, села в машину. Первым делом надо забрать Рагнхильд. А что соврать матери, придумается по дороге.

На душе у Ингер Юханны не то чтобы полегчало, но теперь она хотя бы знала, куда отправится.

В Фармингтоне, штат Мэн, было полтретьего ночи.

Ал Муффет проснулся. Он видел сон, только не помнил о чем. Надо бы поспать еще, но вряд ли удастся. Простыни мокрые от пота, плед комком сбился в ногах. Он переменил позу. Без толку.

Весь день он смотрел по телевизору новости. Исчезновение президента стало для него таким же потрясением, как и для миллионов других американцев, но вдобавок его охватила необъяснимая тревога.

Ему позвонил брат.

Последний раз он звонил три года назад. Когда мать лежала при смерти. Энергичную, деятельную женщину свалил инсульт, и жить ей оставалось считаные часы. Ближайшим рейсом Ал Муффет вылетел в Чикаго. Но опоздал. Мать уже лежала в открытом гробу, красиво подкрашенная, в лучшем своем наряде.

Хотя и она, и отец сохранили верность исламу, религиозным консерватизмом семейство Муффаса не отличалось и вполне приспособилось к жизни в предместье, где других арабов почти не было. В епископальной церкви, расположенной в квартале от их дома, миссис Муффаса пользовалась большим уважением. Самые вкусные пироги на День благодарения, который церковь праздновала на широкую ногу, пекла именно она. И с группой подростков из малообеспеченных семей занималась тоже она. И цветочные гирлянды никто не умел плести лучше, чем миссис Муффаса, и за многочисленными пасторскими детьми она присматривала, когда жена пастора, произведя на свет очередного младенца, на несколько недель выбывала из строя.

Однако на богослужениях семья Муффаса никогда не появлялась.

Дома они старались соблюдать рамадан. Отмечали Ид вместе с родней из Лос-Анджелеса, которая непременно приезжала погостить. Мистеру Муффасе, увы, не удавалось пять раз в день возносить молитвы в сторону Мекки, но нередко он находил время для молитвы в те спокойные часы после работы, когда автомастерская пустела, а он еще не запер гараж на ночь.

Мистер и миссис Муффаса любовно читали Коран. Благоговели перед пророком Мухаммедом — мир Ему! — однако это ничуть не мешало им наряжать елку на Рождество, чтобы их дети не слишком отличались от других.

Когда мать умерла, дети нашли в ее ночном столике что-то вроде завещания. Панихиду по миссис Муффасе надлежало устроить в Church of the Epiphany,[23] под руководством супруги пастора.

Родня заворчала, а старшая сестра матери в голос разрыдалась над покойницей, которая с молитвенно сложенными руками лежала в гробу, по бокам украшенном крестами. Но вдовец стоял на своем: жена его была в здравом уме, когда выбрала для себя прощальный обряд, и никто не помешает ему исполнить ее последнюю волю. Вот так и вышло, что миссис Муффаса упокоилась в освященной земле, в присутствии многочисленной христианской паствы.

На похоронах Ал Муффет последний раз видел старшего брата.

Три года молчания. А вчера вечером вдруг звонок.

Ал Муффет встал с постели, быстро и без шума оделся. Есть кой-какая бумажная работа, ею он сейчас и займется. Всё лучше, чем лежать без сна, изнывая от непонятной тревоги.

Они с Файедом никогда не дружили. Относились друг к другу вполне терпимо, но понимания между ними не было. Маленький Али хвостом ходил за матерью, и ее епископальные приятельницы души в нем не чаяли, Файед же один слонялся по улице, тоскуя по многочисленной лос-анджелесской родне. В Лос-Анджелесе он каждый день посещал с дядей мечеть. Ел традиционную пищу и узнавал куда больше арабских слов, чем из отцовских молитв, откуда выхватывал порой отдельные фразы. Повзрослев, он не сделался совсем уж ортодоксальным мусульманином, хотя в целом соблюдал традиции и женился по мусульманскому обряду. А когда Али Сайд Муффаса в 70-е стал Алом Муффетом, Файед обозвал брата арабским дядей Томом. С тех пор оба почти друг с другом не разговаривали.

Ал Муффет не сумел понять, что Файеду от него нужно. И спросил его об этом, вполне однозначно и притом вежливо. Что ни говори, они братья, а поскольку отец еще жив, ссориться Алу не хотелось. Их разрыв подкосит отца.

Брат приедет в гости.

Файед, руководитель среднего звена в чикагской электронной компании с резиденцией в Атланте, едва находил время повидать собственных детей, а тут вдруг позвонил и сказал, что заедет к нему 18 мая. Пытаясь найти объяснение, Ал кое-как убедил себя, что ничего удивительного тут нет: брат просто хочет посмотреть, как ему и девочкам живется в этом захолустье.

«Заеду» — так он сказал.

Ал Муффет на цыпочках прокрался мимо спален дочек. Он уже хорошо изучил старый дом и осторожно перешагивал через скрипучие половицы. У лестницы замер, прислушался. Ровное дыхание Кэтрин и похрапывания Луизы вызвали у него невольную улыбку. Он немного успокоился. Здесь его дом и его жизнь. Пусть Файед заезжает, если хочет.

Никто не посмеет навредить Алу Муффету и его дочерям. Он тихонько спустился вниз, включил на кухне все лампы. Перед тем как достать сумку с документами, которую захватил домой из конторы, Ал поставил на плиту кастрюльку с водой и вытащил из посудомоечной машины стеклянную кофеварку.

— Папа? — послышался от двери удивленный голос Луизы.

Он вздрогнул, уронил кофеварку на пол.

— Что-то случилось? — спросила дочка.

Волосы у нее торчали во все стороны, не по размеру большая пижама висела мешком.

— Нет-нет, милая. Не спится мне, вот и все.

Он принес из чулана совок и веник.

— А почему ты оделся, папа? — Луиза вроде как всполошилась, подошла ближе.

— Осторожно, там осколки! — предостерег Ал. — Все в порядке, все хорошо, не тревожься. Мне просто не спалось, вот я и подумал: раз такое дело, займусь конторской работой. Может, горячего молочка выпьем? Поговорим немножко, а потом ты вернешься в кровать. Согласна?

Девочка широко улыбнулась и села за кухонный стол.

— Хорошо тут, уютно. — Она взяла яблоко. — Совсем как когда я была маленькая. Ой, я тебе расскажу, что случилось, когда мы с Джоди…

Ал Муффет слушал вполуха, заметая осколки стекла. По крайней мере, Луиза успокоилась. Увы, о себе он этого сказать не мог.

Молодой полицейский юрист изрядно устал. Почти три часа кряду штрафовал народ, чтобы очистить переполненный КПЗ. Половина задержанных — юнцы, толком не протрезвевшие после праздничных возлияний 17 Мая. Сейчас они, страдая похмельем, один за другим представали перед ним и, глядя в пол, бормотали вежливые извинения, каялись и обещали исправиться. Несколько вполне взрослых водителей, севших за руль в пьяном виде, попытались было вступить в пререкания, но мигом присмирели ввиду угрозы остаться под арестом и были отпущены впредь до суда.

Остальные — старые знакомцы. Большинство из них, по сути, радовались бесплатному ночлегу — как-никак крыша над головой, тепло, сухо. Полицейский юрист никогда не понимал, какой смысл облагать штрафом людей, которые пойдут за деньгами на оплату штрафа в социальное ведомство. Тем не менее он делал свое дело и мало-помалу добрался до конца списка.

— Как жизнь?

Юрист подал руку Грызуну Спретту. Обычно он здоровался с задержанными только кивком, но Грызун — случай особый. Профессиональный вор. Когда-то вполне успешный. Однако в 70-е годы при неудачной попытке подорвать сейф он лишился пальцев на левой руке, а с тех пор пьянство превратило его в полную развалину. На самом деле Грызуна звали Снорре. Прозвище Грызун прилипло к нему давным-давно, из-за длиннущих зубов, которых теперь, увы, уже не осталось. На склоне лет он пробавлялся кражами из незапертых автофургонов, подвальных складов с простенькими замками, а иной раз и магазинов. И его всегда брали с поличным. Современные охранные системы остались для него китайской грамотой. Он безнадежно замирал с добычей в руках, да так и стоял, пока на истошный вой сигнализации не прибегала охрана.

Но на людей Грызун Спретт в жизни руку не поднимал.

— Похвастаться нечем, — вздохнул он, осторожно садясь на хлипкий стул.

— Вид у тебя тоже не ахти какой здоровый, — сказал юрист.

— Рак. Тут вот, внизу живота. Хреновая штука.

— Лечишься?

— Да мне уж, считай, ничего не помогает.

— Зачем же ты тогда пытался влезть в аптеку?

— Больно ведь. Чертовски больно.

— С аптекой тебе не совладать, Грызун. Там сигнализация и все такое. А сильнодействующие средства хранятся под замком, в сейфе, и, честно говоря, по-моему, ты этот сейф нипочем не откроешь, даже если сумеешь попасть в помещение. Зря ты туда полез, глупость это.

Грызун жалобно запыхтел, провел по затылку искалеченной рукой.

— Оно конечно, — пробормотал он. — Да ведь больно же, черт подери.

Юрист покачался на стуле. В тесной комнатушке было тихо, только из дежурной части долетали резкие голоса. Там кто-то плакал, вроде бы молодая девчонка. Юрист глянул на Грызуна: ей-богу, в глазах у этого испитого человечка стоят слезы.

— Вот, держи, — неожиданно сказал он, доставая бумажник. — Нынче винные открыты. Купи себе чего-нибудь покрепче. — И положил на стол пятисотенную купюру.

Грызун недоверчиво разинул беззубый рот. Быстро покосился на полицейского в форме, стоявшего на посту у двери. Тот улыбнулся и отвел взгляд.

— Спасибочки, — прошептал Грызун. — Все ж таки вы печетесь об своей душе-то.

— Однако на это я глаза закрыть не могу. — Юрист положил руку на документы. — Думаю, как всегда, суд присяжных?

— Само собой. За содеянное я отвечу. Как положено. И спасибочки. — Он нежно погладил купюру.

— Ладно, иди. И завязывай со взломами. Не твое это дело. Договорились?

Грызун встал так же осторожно, как и сел. Спрятал деньги в карман. Обычно он норовил убраться из участка со всем проворством, на какое были способны его тощие ноги. Однако сейчас замер, чуть покачиваясь, словно погрузившись в свои мысли.

— Было десять минут пятого, — вдруг сказал он. — Когда она, президентша то есть, села в машину.

— Что-что?

— Я вчерась телик смотрел. И аккурат тогда смекнул, что видал ночью эту самую дамочку, которую вы ищете.

Юрист прищурясь уставился на него, будто не вполне понял, о чем речь. Полицейский в форме шагнул к задержанному.

— Сядь, — сказал юрист.

— Вы же говорили, я могу идти.

— Сядь, Грызун. Сперва потолкуем.

Старикан нехотя сел и хмуро буркнул:

— Так я уже все рассказал.

— Давай-ка поподробней. Где ты был вчера ночью?

— Пирушку мы устраивали, у Берит. В Бурете, на Шеппергата. А потом я, само собой, двинул домой. А когда проходил мимо башни с часами возле Центрального вокзала, аккурат и увидел. В десять минут пятого. Двое мужиков и дамочка пересекли площадь и сели в машину. Дамочка — блондинка, в смысле крашеная, нынче они все такие. В красной жакетке, точь-в-точь как по телику показывали.

Юрист молча достал табакерку, сунул в рот щепотку табаку, потом протянул табакерку Грызуну, который выгреб чуть не половину содержимого и запихал в беззубый рот. Полицейский в форме положил руку ему на плечо, будто опасаясь, что он сбежит.

— И было это вчера, Семнадцатого мая, — медленно проговорил юрист.

— Ну да, — с досадой подтвердил Грызун, выплюнув черную слюну. — Я, конечно, человек болезненный, но пока в своем уме и национальный праздник помню прекрасно!

— Значит, было это под утро. В десять минут пятого. Ты уверен?

— А то! Сказал же: я посмотрел на часы. Черт, пора бы пойти в винный.

Он опять выудил из кармана купюру. Положил на колено, разгладил. Снова сложил, любовно и осторожно, спрятал в другой карман. Юрист и охранник в форме переглянулись.

— К сожалению, придется тебе задержаться еще немного, — сказал юрист. — Но мы дадим тебе что-нибудь обезболивающее.

Взявшись за телефон, он никак не мог нажать нужные кнопки.

— Они начинают злиться.

— Кто?

— ФБР. Или как их там. Американцы.

Начальник Службы безопасности Петер Салхус сморщил нос.

— И чем же они недовольны? — уныло спросил он.

— Да всем, по-моему. — Начальник полиции Бастесен пожал плечами, взял в руки чашку кофе. — Инцидент в Гардермуэне только подлил масла в огонь. Сперва из-за какой-то накладки никто не встретил два десятка агентов, прибывших утром. А потом… — Он фыркнул. Но, поскольку Салхус даже не улыбнулся, Бастесен поднес руку ко рту, кашлянул и уже серьезно продолжил: — Один ретивый таможенник отобрал у них оружие и в общем-то правильно сделал. На что им оружие тут, у нас? Парни из Secret Service были вооружены, а что толку? Хотя таможенник действовал несколько… недипломатично.

В спортзале полицейского управления не было окон. И начальник полиции уже принялся от духоты теребить ворот рубашки. Человек пятьдесят сосредоточенно работали за столами, подковой расставленными вокруг громадного круглого стола посередине. Стены увешаны таблицами и картами. Техническое оборудование распространяло пресный запах пыли, к которому примешивались запахи пота и сырых кроссовок.

— И помещениями они тоже недовольны. — Бастесен залпом допил кофе. — Мы предоставили им три комнаты на третьем этаже, в красной зоне. Насколько я знаю, они ими не пользуются. Мне, конечно, все равно. Здесь у нас собраны твои парни из Службы безопасности, лучшие сотрудники из Новой уголовной полиции и мои ребята. Это…

— Женщин тут тоже хватает, — вставил Салхус.

— Само собой, — кивнул Бастесен. — Я по привычке. Вообще-то я просто хотел сказать: нельзя, чтобы эти американцы шастали повсюду и мешали работать. По-моему, ничего путного из подобного расследования не получится. Взять хотя бы языковые проблемы… Пока что они фактически ничем с нами не поделились. Молчат как рыбы.

— По нашей информации, они предпочли устроить штаб в посольстве, — сказал Салхус. — Как мы и ожидали. Движение на Драмменсвейен значительно возросло, притом что гражданские службы они прикрыли. В посольстве они могут делать что угодно. На их месте мы бы действовали точно так же. Ну а что до молчания…

Он обернулся к начальнику полиции. Секунду помедлил и неожиданно дружеским жестом взял его за локоть.

— Американцы сообщают информацию, только если им это выгодно. И если доверяют получателю. Строго говоря, отчасти я могу понять, что в данный момент они не особо нам доверяют.

Не дожидаясь ответа, Салхус с кофейной чашкой в руке спустился с возвышения, устроенного в южном углу зала. Остановился он рядом с толстяком лет сорока, который, подперев ладонью подбородок, неотрывно смотрел на дисплей компьютера.

— По-прежнему ничего? — негромко спросил Салхус.

— Ничего.

Сотрудник потер воспаленные глаза. Схватил бутылку фарриса, жадно выхлестал половину и, рыгнув, закупорил.

— Я трижды просмотрел все записи с камер наблюдения. Замедленно, ускоренно и в реальном времени. Ничего. Никто не входил и не выходил. Дама не иначе как упорхнула в окно.

— Нет, — спокойно возразил Салхус. — Не упорхнула. Нам известно, что один из людей Secret Service дежурил… вот здесь.

Аэрофотоснимок территории, примыкающей к отелю «Опера» висел на стене за монитором. Салхус указал на крышу соседнего здания.

— А техника в порядке? Никто ею не манипулировал? Пленку не переклеивали?

— Если кто-нибудь тут орудовал, то не иначе как спец высочайшего класса, — вздохнул толстяк и почесал затылок. — Мы абсолютно ничего не обнаружили. Я не понимаю…

Он поднял голову, явно удивляясь неожиданно громкому цокоту шагов. Все в импровизированном офисе старались соблюдать тишину. Большинство ходило чуть ли не на цыпочках. Даже гул аппаратуры приглушили чехлами и резиновыми матами.

По залу быстро шла рыжеволосая женщина и, сияя от радости, размахивала телефоном, будто получила его в подарок.

— Свидетели! — воскликнула она, подойдя к Бастесену, который стоял за спиной у Салхуса и сосредоточенно смотрел на пустой коридор десятого этажа «Оперы». — Наконец-то появились свидетели, причем много!

— Свидетели… — недоверчиво повторил Бастесен. — Свидетели чего?

Женщина перевела дух, отбросила за ухо рыжую прядь.

— Как чего? Похищения, конечно.

Толстяк тоже в полном недоумении уставился на нее.

— Нет тут никаких свидетелей! — Он возмущенно ткнул пальцем в монитор. — На пленке ни души!

— Да не тут, — сказала женщина. — Снаружи. И позднее. За пределами гостиницы.

— Где именно? — Салхус тронул ее за плечо, но, заметив, что она слегка поморщилась, тотчас убрал руку.

— Девушка… — сказала она, уже спокойнее. — Выпускница… Они с подружкой сидели на парковке с морской стороны Центрального вокзала, когда вот оттуда, — она проворно повернулась к аэрофотоснимку и показала, — вышли двое мужчин и женщина, подходящая под описание Хелен Бентли. Все трое сели в синий «форд».

— Ну-ну, — протянул Бастесен. — Неужели?

Он скрестил руки на груди, глядя куда-то на стену. Петер Салхус медленно ущипнул себя за мочку уха. Толстяк за монитором не удержался от ехидной усмешки и буркнул:

— Так мы и поверили.

— Но она не единственная. В смысле они с подругой. Сегодня ночью замели одного из старых знакомцев полиции, и утром, когда его допрашивали, перед тем как отпустить, выяснилось, что он был на том же месте и в тот же час. И его рассказ совпадает с показаниями девчонок.

— В тот же час. — Петер Салхус оставил ухо в покое. — Это когда же?

— Девчонки говорят, около четырех. По словам алкаша, в десять минут пятого. Он-де аккурат посмотрел на вокзальные часы. И… — Она торопливо порылась в кармане, доставая блокнот. — Еще трое свидетелей независимо друг от друга сообщили по телефону о синем «форде» с двумя мужчинами и спящей женщиной в красном жакете. Автомобиль направлялся в сторону Свинесунна. Их видели в… — Рыжая полистала блокнот. Между тем вокруг собралось довольно много слушателей, но все молчали. Она помуслила палец, перевернула страницу. — На Е-шесть у Мосса, на бензозаправке. На автостоянке возле Фредрикстада и… — она осеклась, покачала головой, — и в Ларвике. Хотя это ведь не на пути в Швецию, верно?

— Да уж, маленько в другую сторону, — фыркнул толстяк за монитором.

— Обычная песня, — сказал Бастесен. — Кое-кто вправду что-то видел, а кое-кто просто хочет привлечь к себе внимание или ошибается. Во всяком случае, надо все проверить. Покажите-ка мне записи.

Он ободряюще похлопал сотрудницу по плечу и следом за ней вышел из зала. Петер Салхус с места не сдвинулся. Безучастно смотрел на монитор, меж тем как толстяк прокручивал запись вперед, к кадрам, запечатлевшим дверь президентского номера в четыре часа утра.

— Пусто! — Он развел руками. — Это что, эпизод из «Звездного пути»? Может, она телепортировалась на парковку, а?

— Прокрути-ка назад… Когда президент пришла в свои апартаменты? Без двадцати час?

Толстяк кивнул, набрал на клавиатуре указанное время.

Президент выглядела усталой. Шла медленно и, ожидая, когда дверь откроется, тронула рукой затылок. Быстрая улыбка, адресованная двум агентам, скользнула лишь по губам, глаза не смеялись. Один из агентов что-то сказал, она кивнула и вошла в номер. Дверь за нею закрылась. Агенты зашагали в сторону камеры, исчезли из виду. Коридор снова опустел.

— Тебе это что-нибудь говорит?

— Что? — Петер Салхус вздрогнул от неожиданности.

— Эти кадры тебе хоть что-нибудь говорят?

Две выпускницы и пьянчужка, думал Салхус. Свидетели, звонящие с автозаправок и стоянок по разные стороны Осло-фьорда. Все видели одно и то же, совершенно независимо друг от друга. Синий «форд», двое мужчин и женщина в красном жакете.

А ведь будут еще звонки, вдруг сообразил он. Не только из Эстфолла и Вестфолла. Объявится еще много свидетелей, и заслуживающих доверия, и охочих до сенсации, но все будут клясться, что видели синий «форд», двух мужчин и женщину в красном.

При мысли об этом лицо обдало жаром. Воздух в зале был спертый, влажный. Он ослабил галстук, дыхание участилось.

— Хоть что-нибудь они тебе говорят? — повторил толстяк.

— Нет, — ответил Салхус. — Ставят в тупик, как и все прочее в этом деле.

Он снял галстук, сунул его в карман и пошел за кофе, рассчитывая заодно добыть пару таблеток парацетамола.

Малышка Рагнхильд в машине уснула. Ингер Юханна проскочила мимо свободного парковочного места прямо у калитки в низкой каменной ограде. Кварталом дальше, на Лилле-Фрогнер-алле, обнаружился новый просвет, и она зарулила туда, объехав фургон с искореженной выхлопной трубой. Рагнхильд тихонько пискнула, когда поддон лязгнул, но не проснулась.

Ингер Юханна чувствовала себя уверенно, а одновременно терзалась сомнениями.

Примут ее с радостью, она знала. В этом доме всегда царила удивительная атмосфера дружелюбия и обособленности — будто солнечный островок вдали от берегов. Обитатели, похоже, из дому не отлучались. Чудаковатая старуха-служанка действительно никогда за порог не выходила, и, как слыхала Ингер Юханна, все необходимое им доставляли прямо на квартиру. Последние полгода она бывала здесь довольно часто, примерно раз в три недели. На первых порах потому, что нуждалась в помощи. Но мало-помалу визиты на Крусес-гате стали приятной привычкой. Здесь она располагала собой, могла отдохнуть от Ингвара и остальных домашних. Старая служанка сразу брала Рагнхильд под свою опеку. И двум женщинам никто не мешал.

Они просто сидели как давние друзья и вели серьезный разговор.

Ингер Юханна всегда чувствовала, что ей здесь рады. И все-таки почему-то медлила. Пожалуй, вещи можно пока оставить в машине. Особой необходимости в них сейчас нет. Сперва надо бы прозондировать почву. Сделать вид, будто просто заехала в гости, и разведать обстановку. Удобно ли это? Не помешает ли им, что она заявилась с младенцем и хочет пожить у них, у людей, с которыми, в сущности, познакомилась совсем недавно?

Решение Ингер Юханна приняла быстро.

Заглушила мотор, вынула ключ из зажигания. От тишины Рагнхильд, как всегда, проснулась. И обрадовалась, когда мама извлекла ее из детского сиденья.

— Агни спала, — весело сообщила девчушка и без возражений позволила взять себя на руки.

Ингер Юханна быстро зашагала вдоль каменной ограды, вошла в калитку и направилась к подъезду. На ходу бросила взгляд на окна верхнего этажа. Шторы в гостиной полузадернуты. Свет погашен, что, впрочем, неудивительно — в середине-то дня. Тени могучих дубов резко вырисовывались на асфальте, а у самого дома ее на миг ослепил яркий солнечный блик в каком-то окне.

Лифтом она поднялась наверх и без колебаний позвонила.

После неимоверно долгого ожидания наконец послышался лязг замков. Дверь отворилась.

— Батюшки, неужто моя красоточка!

С Ингер Юханной служанка даже не поздоровалась. Решительно выхватила у нее Рагнхильд и посадила себе на бедро, что-то ласково приговаривая. Малышка немедля уцепилась за ее бусы — большие разноцветные деревянные шарики. Марри уковыляла на кухню и закрыла за собой дверь, так и не сказав ни слова Ингер Юханне.

В глубине просторного холла виднелась стеклянная стена. Из гостиной выехала женщина в инвалидном кресле — черный силуэт на фоне дневного света, льющегося в большие окна.

— Привет! — сказала Ингер Юханна.

— Привет! — отозвалась женщина в кресле и подъехала ближе.

— Можно побыть у тебя?

— Да. Входи.

— Я имею в виду… — начала Ингер Юханна. — Можно мне… можно нам с Рагнхильд… остаться здесь? На несколько дней?

Женщина подъехала еще ближе. Колеса кресла чуть поскрипывали, хотя, возможно, поскрипывали по паркету резиновые шины. Она тронула пальцами панель на стене — и с легким жужжанием на окнах опустились шторы. В передней воцарился уютный полумрак.

— Разумеется, можно. Входи. Закрой дверь.

— Всего на несколько дней.

— Мы всегда вам рады.

— Спасибо.

Горло перехватило, Ингер Юханна не пошевелилась. Женщина в кресле подъехала к ней вплотную, протянула руку.

— Полагаю, никто не умер, — спокойно сказала она. — Иначе бы ты вряд ли приехала.

— Никто не умер, — тихонько всхлипнула Ингер Юханна. — Все живы-здоровы.

— Сколько хочешь, столько и оставайся. А пока входи наконец и закрой дверь. Я вообще-то проголодалась и хотела закусить.

Ханна Вильхельмсен развернула кресло и не спеша покатила на кухню, где слышался смех Рагнхильд, звонкий и счастливый.

Уоррен Сиффорд скользнул взглядом по допотопному телевизору с комнатной антенной, по пробковой доске объявлений в треснувшей раме, по конторскому креслу, у которого отсутствовал один подлокотник. Потом украдкой потянул носом воздух. В мусорной корзине валялись три побуревших яблочных огрызка.

— Я немножко суеверен, — сказал Петер Салхус. — Всю жизнь, лет с двадцати, пожалуй, занимаюсь опасной работой. И всегда дела шли вполне успешно, без эксцессов. Вот и храню это кресло. А что до остального… — Он пожал плечами. — В июне все ведомство переезжает в новое помещение. Так что нет смысла тратить силы на этот кабинет. Садитесь.

Уоррен Сиффорд по-прежнему медлил, словно опасался испортить дорогой костюм. Посреди сиденья красовалось пятно. Он осторожно ощупал его, потом сел. Ингвар Стубё устроился поблизости, теребя в руках серебристую гильзу с сигарой.

— Так и не расстались с дурной привычкой, — улыбнулся Уоррен.

Ингвар покачал головой.

— Да в общем-то расстался. Одна на Рождество и парочка затяжек в день рождения. Вот и все. Впрочем, у каждого свои заморочки. А понюхать сигару пока что не возбраняется.

Он открыл гильзу, поднес сигару к носу. С внятным вздохом закрыл крышку и спрятал гильзу во внутренний карман.

— Эти свидетели, — обратился он к Петеру Салхусу, который, не спрашивая, наполнил три стакана минералкой. — Ты что-нибудь слышал о них от полиции?

Начальник Службы безопасности метнул на него взгляд, который он не сумел истолковать. Хотел предостеречь? Или ему показалось?

— Я вполне уверен, что мистер Сиффорд…

— Уоррен. Зовите меня Уоррен, прошу вас.

Сиффорд вытянул руку, словно протягивая Петеру Салхусу подарок. Начальник Службы безопасности сел. Нетронутые стаканы стояли на большом конторском столе. В наступившей тишине слышался только шорох лопающихся пузырьков углекислоты.

— Я рад, что вам предоставили связного, которого вы сами выбрали, — наконец сказал Петер Салхус. — Ингвар Стубё определенно вам поможет. Кроме того, должен сказать, я хорошо понимаю ваше… нетерпение по поводу расследования. Вам, безусловно, ясно, что проблема в том…

— Проблема в отсутствии результатов, — перебил Уоррен Сиффорд и поспешил улыбнуться. — К тому же мне кажется, расследование ведется без плана, абсолютно неорганизованно, а в довершение всего… — Улыбка исчезла. Он отодвинул кресло чуть назад, поправил узкие очки в тонкой оправе. — В довершение всего я чувствую враждебность полиции, и с этим мы примириться не можем.

Снова настала тишина. Петер Салхус взял со стола овальный полированный камень. Положил на ладонь, поглаживая большим пальцем гладкую поверхность. Ингвар кашлянул и выпрямился в кресле. Начальник Службы безопасности в упор посмотрел на американца.

— То, что вы сейчас находитесь в моем кабинете, — дружелюбно проговорил он, — доказывает, что мы делаем большой, очень большой шаг вам навстречу, стремимся помочь вам и вашим людям. Я вовсе не обязан разговаривать с вами, и дел у меня по горло. Но вы просили о встрече. И я решил удовлетворить вашу просьбу. Конечно, я мог бы прочесть вам crash course[24] о структуре норвежской полиции и следственной службы…

— Я не…

— Минуточку! — Петер Салхус возвысил голос ровно настолько, чтобы получить возможность продолжить: — И, пожалуй, это отнюдь бы не помешало. Но простоты ради и в надежде успокоить вас… — Он быстро взглянул на часы. Губы его чуть заметно шевелились, словно он что-то вычислял. — Прошло всего двадцать семь часов с тех пор, как обнаружилось, что президент исчезла, — сказал он, наклонясь над столом. — То есть сутки с небольшим. За эти сутки мы сформировали следственный коллектив, равного которому в нашей стране никогда не бывало. Ословская полиция задействовала все свои ресурсы. И даже более того.

Салхус засучил рукава рубашки и левой рукой обхватил указательный палец правой.

— Вы тесно сотрудничаете с нами… — он помахал сцепленными руками, словно сжимал в кулаке саму Службу безопасности полиции, — поскольку есть основания опасаться, что данное дело связано с нашей будничной работой и сферой ответственности. Кроме того, — он зажал в кулаке два пальца, — здесь плотно задействована уголовная полиция с ее особыми правомочиями и возможностями. В том числе техническими. Иными словами, все наши силы брошены на это дело. И замечу без ложной скромности, команда эта весьма и весьма знающая. Вдобавок правительство объявило полную кризисную готовность со всеми вытекающими отсюда последствиями, в частности и для других министерств и ведомств, не только для чисто полицейских. Далее, установлена постоянная связь на самом высоком уровне между нашим и вашим правительством. На самом высоком уровне.

— Но… — Уоррен Сиффорд поправил галстук.

Улыбнулся, на сей раз сердечнее. Однако Петер Салхус жестом остановил его.

— Джек Бауэр не придет, — серьезно сказал он. — Его смена кончилась… — он опять взглянул на часы, — три часа назад. Нужно довериться добросовестной, современной, пусть и не слишком сенсационной полицейской работе. Работе норвежской полиции.

Несколько секунд царила тишина. Потом Уоррен Сиффорд рассмеялся. Весело, от души, заразительно. Ингвар хмыкнул, Петер Салхус широко улыбнулся и добавил:

— К тому же вы ошибаетесь. Через час состоится совещание у начальника полиции, и вы узнаете, что в деле определенно наметился прогресс.

— Вот как?

— Вопрос в том…

Начальник Службы безопасности откинулся на спинку кресла и сплел пальцы на затылке, устремив взгляд в какую-то точку на потолке. Пауза затянулась, и Ингвар невольно тоже посмотрел на потолок: что там такое? Он чувствовал себя здесь совершенно лишним.

Собственно говоря, никто не объяснил ему, чем он будет заниматься. Начальник полиции рассеянно и поспешно представил их друг другу часом раньше. Очевидно, забыл, что они знакомы, и через несколько минут ушел, не дав Ингвару никаких инструкций. И Ингвара не оставляло ощущение, что он играет роль алиби — кость, брошенная американцам, чтобы не приставали.

Домой он так и не позвонил, времени не было.

— Вопрос в том, стоит ли мне пойти на откровенность, — вдруг сказал Петер Салхус и в упор посмотрел на американца.

Уоррен взгляд не отвел. Даже не моргнул.

— Пожалуй, да, — наконец произнес Петер Салхус и подвинул Уоррену Сиффорду стакан с водой, но американец не пошевелился. — Во-первых, — продолжил Салхус, — должен подчеркнуть, что я очень и очень доверяю ословской полиции. Терье Бастесен служит в этом ведомстве почти сорок лет и, прежде чем стал юристом, был простым полицейским. Возможно, он кажется… — Он покачал головой, подыскивая нужное слово.

— Типичным норвежцем, — подсказал Уоррен.

— Пожалуй, — без тени улыбки отозвался начальник Службы безопасности. — Но не стоит недооценивать его. На мой взгляд, в этом деле нужно надеяться прежде всего на полицию. За минувшие сутки мы, то есть Служба безопасности полиции, еще раз изучили всю информацию, собранную перед визитом президента. Проштудировали все донесения, все аналитические материалы, проверяя, не упустили ли чего, не проморгали ли что-то важное. Настораживающее. По всей Европе собрали максимум информации об известных группировках, о предполагаемых связях, об отдельных лицах… — Он положил ладони на макушку. — Ничего. Во всяком случае, пока.

Уоррен Сиффорд снял очки, достал из кармана салфетку. Медленно, чуть ли не любовно протер линзы.

— У нас кое-что было, — тихо сказал он. — В смысле, перед одиннадцатым сентября. Информация была. У нас на руках. Только мы не обратили на нее внимания. Она могла спасти почти три тысячи жизней, но утонула в море других донесений. Среди всех этих… — Он не договорил, надел очки.

— Н-да, так уж бывает… — кивнул Салхус. — В этой сфере. Признаться, вчера утром я больше всего боялся одного: что кто-нибудь из подчиненных войдет ко мне в кабинет с информацией, которую мы проглядели. С кусочком пазла, который мы отложили в сторону, не зная, куда его пристроить. Однако пока что… — Он развел руками и повторил: — Ничего. — А немного погодя осторожно спросил: — А как у вас? Нашли что-нибудь?

Голос звучал ровно, вопрос — дружелюбно. Уоррен в ответ слегка приподнял брови. Взял в руки стакан с минералкой, но пить не стал.

— Вы упомянули о свидетелях, — сказал он, глядя на Ингвара Стубё.

— Стало быть, кое-что у вас есть, — заметил Салхус.

Уоррен осушил стакан. Не торопясь. Аккуратно утер рот платком, отставил стакан и, с совершенно бесстрастным видом глядя на начальника Службы безопасности, напомнил:

— Свидетели.

— Я предлагал доверие и откровенность.

— Я вполне откровенен.

— Нет.

— Да. Абсолютно откровенен. В нашем кругу принято различать доверительную откровенность и безалаберную болтливость. Вы сами прекрасно знаете. Как только я замечу, что вам и вашим людям нужны сведения, которыми мы располагаем, вы немедля их получите. Вы. Лично. Обещаю. Но как раз сейчас мне нужно знать, о каких таких свидетелях идет речь.

Салхус встал, отошел к окну. Утро выдалось погожее, солнечное, лишь кое-где на небе виднелись легкие весенние облачка. Сейчас, однако, они потемнели и сгустились. Салхус уже видел пелену дождя, наползающую на Осло-фьорд, и долго стоял, следя за нею взглядом.

С каждой минутой Ингвар чувствовал себя здесь все более лишним — может, послать все к черту и уйти? Давно пора позвонить домой. Утром, приняв решение, он не сомневался, что должен выполнить приказ, что иначе нельзя. Непривычная ярость захлестнула его, когда он проснулся и встал с постели. Под ложечкой стоял ком, он даже поесть не смог. А ведь не припоминал, чтобы когда-нибудь добровольно отказывался от еды. Сейчас в животе урчало. И хотелось ему только одного: убраться отсюда. Уйти домой. Такими делами он никогда в жизни не занимался и определенно ничем тут не поможет. Если же его поставили сопровождать Уоррена Сиффорда в визитах по официальным норвежским конторам, так это и вовсе оскорбительно.

И записка, которую он написал Ингер Юханне, могла бы, пожалуй, быть подружелюбнее.

Да, надо срочно позвонить домой.

— Стубё, — шеф Службы безопасности неожиданно обернулся к нему, — это кое-что для тебя.

Ингвар поднял голову. Смущенно выпрямился в кресле, как школьник, размечтавшийся на уроке.

— Да?

Целых пять минут Петер Салхус рассказывал, что за свидетели связались с полицией. Человек тридцать позвонили и сообщили примерно одно и то же. Все видели двух мужчин, женщину, похожую на госпожу президента, и синий автомобиль. Половина из них утверждала, что это был «форд». Остальные уверенно говорили только о цвете. Но поголовно все подчеркивали, что водитель не делал попыток остаться незамеченным.

— И вот здесь у нас возникли проблемы, — закончил он, показывая листок бумаги, на котором набросал подобие карты.

Норвегия на рисунке походила на старую варежку. Петер Салхус отложил ручку, скрестил руки на груди. Двое других склонились над наброском.

— Тут что-то не сходится, — сказал Ингвар.

— Нет, все точно, — возразил Салхус и добавил: — Здесь отмечены места, указанные свидетелями. Но даже если мы, как обычно, учтем, что кое-кто из них ошибся, а кое-кто попросту наврал, все равно картина выходит более чем странная. Ты совершенно прав.

Ингвар еще раз скользнул взглядом по красным точкам, отмеченным на простенькой карте. Возле каждой начальник Службы безопасности указал время наблюдения.

— Тут у нас, стало быть, Е-шесть в направлении Швеции. — Ингвар провел пальцем по Эстфоллу. — А это — Е-восемнадцать в направлении Кристиансанна и… — Палец двинулся в сторону Тронхейма.

— Это не относится к моей компетенции, — тихо сказал Салхус и поскреб заросший подбородок. — Полиция конечно же разберется. Скорей всего, уже разобралась. Я уверен.

— Ложные следы — вот что это такое! — воскликнул Ингвар. — Липа!

— Именно.

Пока Салхус делал набросок и рассказывал, Уоррен Сиффорд не проронил ни слова. Теперь он подхватил карту и всмотрелся в россыпь точек, пестревших по всей Южной Норвегии.

— Вы знаете расстояния. Как по-вашему, о скольких «фордах» с дамами в красном может идти речь?

— Минимум о двух, — ответил Салхус. — Или о трех. Физически возможно добраться вот отсюда… — он забрал у Сиффорда карту, показал, — сюда в указанных временных пределах. Опять-таки возможно преодолеть расстояние между этими городами, — он указал на Ларвик и Хамар, — за три с половиной часа. Хотя и с большим напрягом. Однако движение в праздничный день невелико, поэтому такое вполне осуществимо.

— Стало быть, две группы, — пробормотал Уоррен Сиффорд. — Или же три.

— Они мотались по дорогам и нарочито привлекали к себе внимание, — сказал Ингвар. — Какого черта кому-то понадобилось устраивать этакий спектакль? Ясно ведь, что все раскроется, и весьма скоро.

За окном нахмурило. Снова поднялся ветер, и внезапно по стеклам ударил мощный дождевой шквал. Чайка села на подоконник. Черным как уголек глазом уставилась на что-то в комнате. Открыла клюв и резко закричала.

— Время, — отчеканил Салхус. — Им надо отнять у нас время и посеять замешательство.

Чайка спикировала вниз. Начался град. Мелкие льдинки застучали по стеклу.

— Но во всем есть свои плюсы, — вдруг сказал Салхус с наигранной бодростью. — Камеры наблюдения засняли водителя, или водителей. По крайней мере на двух автозаправках, насколько мне известно. И хотя весь этот маневр, по сути, чистая показуха, было бы весьма интересно установить, кто их послал. Спросите у начальника полиции, Уоррен. Как я уже говорил, это не моя епархия. Поговорите с полицией. Но на прощание… — Он покусал губу, помедлил и все же продолжил: — Скажите, почему, собственно, вы здесь?

Уоррен Сиффорд посмотрел на него и едва заметно приподнял брови.

— Почему сюда направили именно вас? Насколько я понимаю, вы возглавляете что-то вроде… антитеррористической группы психологов. Верно?

Американец невозмутимо кивнул.

— Значит, вы не принадлежите к руководству ФБР. И вообще не имеете отношения к оперативной работе. Однако…

— Тут вы ошибаетесь. Мы как раз занимаемся в высшей степени оперативной работой.

— И все-таки я не понимаю, — упрямо повторил Петер Салхус, — почему сюда не прислали…

— Точно подмечено, — перебил Уоррен Сиффорд. — Очень точно. В яблочко, самую суть уловили.

Впервые Ингвар увидел в этом самоуверенном человеке признаки растерянности. Веки на миг затрепетали, складки у рта углубились, отчего американец как бы разом постарел. Но он не сказал ни слова. Град на улице прекратился так же внезапно, как и начался.

— И в чем же заключается эта суть? — негромко спросил Петер Салхус.

— В том, что, по мнению моих коллег, ответ на эту загадку надо искать не в Норвегии. — Уоррен Сиффорд глубоко вздохнул. — Они отправили меня сюда, потому что дома я им мешаю. Они уверены, что разгадку можно отыскать в хаосе сведений, которыми мы уже располагаем и которые поступают сейчас, в ходе нашего собственного расследования. Весьма… интенсивного, мягко говоря. Вы, европейцы, сказали бы — «жесткого».

Он взял стакан, но, помедлив, снова его отставил. Стакан был пуст.

— ФБР полагает, что исчезновение президента — теракт и справиться с ним могут только США, — продолжал американец. — В таком контексте Норвегия — всего лишь маленькое… очень маленькое и незначительное звено… — По его губам быстро скользнула прямо-таки сочувственная улыбка, он пожал плечами. — Вы же понимаете. А поскольку у меня и моих сотрудников чуточку иное, чем у руководства, представление о террористах, их возможных планах и…

Он опять осекся. Поерзал в кресле, быстро провел рукой по груди, потом наклонился вперед и посмотрел Салхусу прямо в глаза:

— Внутренние конфликты ФБР вам вряд ли интересны, да и я не вижу необходимости обсуждать их. Однако, пожалуй, не лишне сказать, что в данном случае главным подозреваемым для США является «Аль-Каида». У них есть деньги. Есть агентура. Есть мотив. И, как известно, они… уже нас атаковали.

— Но не для вас, — сказал Салхус.

— Что?

— Вы подозреваете не «Аль-Каиду».

Уоррен Сиффорд не ответил. Пальцами взъерошил волосы. Вокруг повеяло легким запахом шампуня.

— Вы — начальник Службы безопасности полиции, — наконец сказал он, чуть слишком громко. — Вы-то как думаете?

На сей раз промолчал Петер Салхус. Только постукивал ручкой по столу.

— Так я и думал, — сказал Уоррен Сиффорд.

— Я ничего не говорил.

— Конечно. Однако мы оба знаем, что «Аль-Каида» здесь ни при чем. Усама бен Ладен стремится сеять ужас, Салхус. «Аль-Каида» — это воины священной войны, движимые исступленной ненавистью. Им нужны эффектные зрелища чистого… террора. Они террористы в самом прямом смысле слова.

— Террор, — сказал Салхус, сунув ручку в ящик, — в общих чертах определяется как противозаконное деяние, где жертва насилия или угроз насилия есть не главная цель, а средство посеять ужас среди значительной группы населения. Страх и ужас. Можно ли в таком случае считать похищение американского президента терактом? Насколько я могу понять из новостных передач, — он кивнул на старый телевизор, — в вашей стране сейчас как раз и царит ужас.

— Или растерянность, — вставил Ингвар и кашлянул. — Мучительная растерянность. Что, пожалуй, еще хуже. С моей точки зрения, это совсем не похоже на террор. Я бы скорее сказал, что кто-то… — Он вздохнул, подыскивая слово и глядя на импровизированную карту Норвегии, испещренную красными точками, потом докончил: — Затеял с нами игру. Старается нас одурачить. А это совсем не в стиле Усамы бен Ладена.

Остальные двое воззрились на него. Салхус удивленно кивнул, пожал плечами, хотел что-то сказать, но тут Уоррен Сиффорд решительно встал.

— Нам пора.

Ингвар по-прежнему испытывал неловкость, когда в дверях пожимал руку Салхуса. Американец, с мобильником возле уха, уже шел к лифту.

— Ты совершенно прав, — тихо сказал Салхус по-норвежски. — С нами затеяли игру. У кого-то есть мотив, средства и возможность дурачить нас. Big time.[25] И черт меня побери, я уверен, этот вот господин имеет кого-то на подозрении. Если хоть что-нибудь разнюхаешь, свяжись со мной. Немедля. Договорились?

Ингвар легонько кивнул, с удивлением отметив, что рука у начальника Службы безопасности влажная и холодная.

Абдалле ар-Рахману сразу полюбился новорожденный жеребенок. Маленькая кобылка была вороная, в мать, но между глаз шкурка словно бы посветлее, так что есть надежда, что она унаследует белую отцовскую звездочку. Ноги казались непропорционально длинными, хотя у однодневного жеребенка они и должны быть такими. Стать многообещающая, шкурка уже сейчас гладкая, блестящая. Малышка неуверенно попятилась, когда он медленно вошел в денник, вытянув вперед руку. Кобыла враждебно фыркнула, но он быстро ее успокоил тихими ласковыми словами, погладил по морде.

Абдалла ар-Рахман был доволен. Все шло как задумано. Прямых контактов он по-прежнему ни с кем не имел. Этого не требовалось. За всю свою взрослую жизнь он никогда не совершал ненужных поступков. Люди не вечны, каждому отмерен свой срок на земле, поэтому важно жить в равновесии, следовать некой стратегии. Он смотрел на жизнь так же, как на фантастические ковры, украшавшие пол в тех трех дворцах, какие он пока считал для себя необходимыми и достаточными.

Ковровщица всегда действовала по плану. Начав работу, она ткала отнюдь не наобум. Знала, что должно получиться, и не спешила. Порой на нее нисходило вдохновение, и она по наитию вплетала в свой ковер изумительно красивые детали. Совершенство ручной работы как раз и заключалось в крохотных отклонениях от правильности, от изначально намеченного плана, при всей симметрии и порядке.

Самый красивый ковер лежал у него в спальне. Его соткала мать, целых восемь лет вязала узелки. Ковер был готов, когда Абдалле исполнилось тринадцать, и он получил его в подарок. Чудо, а не ковер. Золотистые тона менялись в зависимости от освещения, сразу и не скажешь, какие именно цвета у тебя перед глазами. Узелки невероятно плотные, один к одному, а на ощупь шелк несказанно мягкий, даже как бы маслянистый.

Жеребенок шагнул ближе. Глаза угольно-черные, широко открытые, малышка шла боком, вскинув головку, чтобы сохранить равновесие. Беспомощно фыркнула, прижалась к матери и лишь затем сделала еще один неуверенный шажок к нему.

Жизнь Абдаллы была словно ковер, и после смерти брата он решил, какой она будет. По ходу вносил кой-какие изменения, немножко подправлял, но всегда действовал, по сути, в точности как мать — в иных местах добавил глубокого, темного оттенка, а не то вплел новую нить, красивую и подходящую к узору.

Брата — он был тремя годами старше Абдаллы — убили в Бруклине 20 августа 1974 года. В поздний час он возвращался домой от американской подруги, о которой родители даже не знали. Обнаружила его на следующее утро какая-то пожилая женщина — весь низ живота у него представлял собой кровавое месиво. Отец немедля вылетел в США, а через месяц вернулся стариком.

Убийство так и не раскрыли. Несмотря на высокое положение отца на родине и безусловное уважение к нему американских властей, уже через две недели следователь пожал плечами и, пряча глаза, заявил, что преступников, к сожалению, найти не удастся. Убийств происходит так много, а большинство молодых парней по-прежнему не понимают, что надо держаться подальше от опасных районов и после полуночи сидеть дома. И людей в полиции не хватает, посетовал он и закрыл тонкую папку с делом.

Отец Абдаллы был знаком с человеком, который впоследствии станет первым президентом Бушем, оказал ему немало услуг и полагал, что может попросить кое-что взамен. Однако он не сумел связаться со своим влиятельным другом. Всего несколькими днями раньше Ричарду Никсону пришлось оставить свой пост. Новым президентом США стал Джералд Форд. И в тот вечер, когда в бруклинском переулке убили юношу-иностранца, президент Форд объявил, что пост вице-президента займет Нельсон Рокфеллер. Глубоко разочарованному и обиженному Джорджу Бушу Старшему было не до забытого арабского друга, вскоре он уехал в Китай зализывать свои политические раны.

Той осенью шестнадцатилетний Абдалла разом повзрослел. Отец вернулся домой другим человеком. Он по-прежнему возглавлял компанию. Окружали его хорошие, дельные люди, и, хотя в первой половине 70-х нефтяную отрасль изрядно лихорадило, семейное состояние медленно, но верно увеличивалось.

Но отец стал другим. Все чаще он погружался в религиозные раздумья, почти ничего не ел. Даже не запротестовал, когда Абдалла покинул родителей и шестерых сестер и уехал на Запад получать образование, предназначавшееся старшему брату.

Компаниями, число которых росло, руководили люди прилежные, умелые. Абдалла им доверял, но уже в свои двадцать лет вмешивался почти во все происходящее. И дома старался бывать как можно чаще. Тем летом, когда ему сравнялось двадцать пять, отец умер от тоски по сыну, погибшему без малого десять лет назад.

Абдалла видел, к чему все идет, и просто вплел это в ковер своей жизни как очередное вполне ожидаемое событие. Он стал главой и единственным владельцем конгломерата, даже приблизительную стоимость которого никто оценить не мог. Только он сам знал разумную цифру, но держал ее в тайне.

Чего он не ожидал, так это отсутствия ярости.

После смерти брата лютая злоба за полгода довела Абдаллу до болезни. Реабилитационный центр в Швейцарии поставил его на ноги, ярость сменилась расчетливым спокойствием, жить с которым оказалось значительно легче. Ярость выплескивалась на всех и вся и пожирала его изнутри, как тоска пожирала отца, а расчетливый цинизм вполне поддавался контролю. Абдалла открыл для себя важность перспективного планирования и продуманной стратегии, а материнский подарок перенес в спальню, чтобы рассматривать ковер перед сном и ночью, когда иной раз просыпался от снов о брате.

Какое чудо этот жеребенок! Редко ему доводилось видеть такую красоту. Мордочка — само совершенство, с маленькими, трепещущими ноздрями. Глаза уже не испуганные, ресницы длинные, словно крылья бабочки. Малышка подошла совсем близко. Он сидел на рулоне соломы и ждал ее доверия.

— Папа!

Абдалла медленно обернулся. За оградой денника виднелась макушка младшего сына; мальчик пытался подтянуться на руках, чтобы рассмотреть жеребенка.

— Погоди минутку, — ласково сказал Абдалла. — Я сейчас выйду.

Очень-очень осторожно он погладил жеребенка по холке. Тот пригнулся, слегка вздрогнул. Абдалла улыбнулся, положил ладонь ему на мордочку. Жеребенок нервно попятился. Абдалла встал, не спеша вышел из денника и закрыл за собой дверцу.

— Папа, — радостно начал мальчик. — Сегодня у нас кино! Ты обещал!

— Может, лучше покататься на лошади? В манеже, там прохладно.

— Нет! Ты же сказал, что мне можно посмотреть кино.

Абдалла подхватил шестилетнего мальчугана на руки и направился к воротам конюшни. В Саудовской Аравии нет кинотеатров, поэтому Абдалла оборудовал собственный кинозал на десять персон, с серебряным экраном.

— Ты обещал! — твердил мальчик.

— Попозже. Я говорил: вечером.

Волосы ребенка пахли чистотой и щекотали ему нос. Он улыбнулся, поцеловал сына и поставил его на землю.

Младшего сына звали Рашидом, в честь его покойного брата. Ни одному из четверых старших мальчиков это имя не подходило. Все они внешне напоминали свою мать. Но когда родился пятый сын, Абдалла сразу обратил внимание, что у него широкий подбородок с крохотной ямочкой посередине. На второй день младенец открыл глаза, и оказалось, что левый чуть-чуть косит. Абдалла рассмеялся от счастья и назвал мальчика Рашидом.

О мести за смерть брата Абдалла никогда не помышлял. Во всяком случае, после того как улеглась первая ярость и он вернулся из Швейцарии домой. Да и кому, собственно, мстить? Убийц так и не поймали. И юноша-араб, даже располагая неограниченными финансовыми возможностями, никак не сумел бы своими силами расследовать убийство на территории США. Полицейский, закрывший дело, сам был жертвой системы, и вряд ли стоило тратить время и деньги, чтобы учинить над ним расправу.

Ненависть, настоящая и единственная ненависть, какую Абдалла ар-Рахман долго вынашивал, была направлена на Джорджа Буша Старшего. Этот человек, впоследствии ставший директором ЦРУ, тогда, в 74-м, задолжал отцу услугу. Обладая немалым влиянием, он мог одним телефонным звонком сдвинуть следствие с мертвой точки. Поскольку Рашида, судя по всему, убила банда юнцов-расистов, которых бесило, что «черномазые» встречаются с белокурыми девчонками, раскрыть убийство не составило бы особого труда — если бы только полиция захотела постараться и отнеслась к делу серьезно.

Но Джорджа Герберта Уокера Буша куда больше занимали собственные переживания, очень он оскорбился, что пост вице-президента достался другому, недосуг ему было откликнуться на просьбы делового партнера, которого он счел за благо забыть.

Со временем Абдалла понял, в чем заключается самый важный урок, какой можно извлечь из обстоятельств, связанных со смертью брата: услуга услуге рознь. В особенности если не имеешь в запасе чего-нибудь такого, что не позволит должнику забыть о его обязательствах, хочет он этого или нет. Многие были в долгу перед Абдаллой, ведь без малого тридцать лет он дарил людей своей щедростью, не требуя взамен почти ничего.

Ждал, когда придет время. И оно пришло, когда Хелен Лардал Бентли окончательно и бесповоротно подтвердила, что он прав: американцам доверять нельзя, ни под каким видом.

— Можно мне посмотреть боевик, папа? Можно?

— Нет. Ты же знаешь. Это не для тебя.

Абдалла взъерошил сынишке волосы. Рашид обиженно надулся и, повесив голову, поплелся искать братьев. Накануне вечером они приехали из Эр-Рияда и пробудут дома целую неделю.

Абдалла стоял, глядя вслед сыну, пока тот не скрылся за углом большой конюшни. А потом направился в тенистый сад. Решил поплавать.

У Ханны Вильхельмсен не было друзей.

Она сознательно сделала такой выбор, но раньше все обстояло иначе.

Ей было сорок пять лет, и двадцать из них она служила в полиции. Карьера ее оборвалась на Рождество 2002 года, когда при аресте преступника, убившего четырех человек, она получила тяжелое ранение. Крупнокалиберная револьверная пуля вошла между десятым и одиннадцатым грудными позвонками. И по непонятной врачам причине застряла там. Удалив ее, хирург был настолько поражен тем, в какое месиво превратились некогда живые нервные волокна, что даже попросил их сфотографировать, думая про себя, что никогда не видел ничего страшнее.

Начальник полиции уговаривал Ханну остаться на службе.

Он часто навещал ее в больнице, хотя встречала она его все менее приветливо. Предлагал все устроить, предоставить особые условия. Пусть, мол, она сама выберет себе круг задач поважнее, а уж всяческую помощь и поддержку он обеспечит.

Она отказалась и через два месяца после операции уволилась со службы.

Никто и никогда не ставил под сомнение исключительный профессионализм Ханны Вильхельмсен. В особенности сотрудники помоложе относились к ней с огромным уважением. Близко она их не подпускала, однако они не обижались на ее манеру держаться особняком, которая все больше бросалась в глаза. Вплоть до той роковой перестрелки у нее порой появлялись протеже, если вообще уместно использовать это слово. Восхищение было ей даже на руку, ведь оно обеспечивало дистанцию, а дистанцию Ханна Вильхельмсен ценила превыше всего. И наставником была хорошим.

А вот ровесники и старшие коллеги давно от нее устали. Они тоже не могли отрицать, что Ханна один из лучших следователей за всю историю ословской полиции. Но с годами ее своеволие и упорное нежелание работать в группе изрядно им надоели. И хотя поголовно все в управлении были потрясены, что в схватке с преступником их коллега получила тяжелейшее ранение, по углам украдкой шептались, что-де очень неплохо избавиться наконец от этой особы. Мало-помалу разговоры утихли, и большинство забыло ее, как рано или поздно забывают всех, кого не видят.

После стольких лет в управлении у Ханны нашелся там один-единственный настоящий друг. Он спас ей жизнь, когда она, истекая кровью, без сознания лежала в домишке в лесопарковой зоне на севере Осло. Трое суток кряду он дежурил у ее постели в больнице, пока от него не пошел такой запах, что кто-то из санитаров выпроводил его домой. Когда стало ясно, что Ханна выживет, он крепко сжал ее руки и расплакался как ребенок.

Ему она тоже дала отставку.

Больше года минуло с тех пор, как он последний раз заходил посмотреть, не уцелела ли хоть малая толика былой дружбы, которую можно возобновить. Когда спустя четверть часа широкая сутулая спина исчезла за дверью, Ханна Вильхельмсен допьяна напилась шампанского, заперлась в спальне и изрезала полицейскую форму на мелкие клочки, а позднее сожгла их в камине.

Теперь, впервые за всю ее неприкаянную, раздерганную жизнь, Ханне Вильхельмсен было хорошо и покойно.

Она делила кров с женщиной, которая мало-помалу примирилась с разделенным надвое существованием. Нефис работала в университете, имела собственных друзей и жизнь за пределами квартиры, а подруга ее во всем этом не участвовала. Ханна ждала дома, на Крусес-гате, ни о чем не спрашивала и всегда сдержанно радовалась встрече.

И обе они обожали малышку Иду.

— Где Ида? — спросила Ингер Юханна.

Она сидела на диване, подобрав под себя ноги. На большом плазменном экране шел экстренный выпуск новостей.

— В Турции, вместе с Нефис. У деда и бабушки.

Других вопросов от Ингер Юханны не последовало.

Ханна относилась к ней с большой симпатией. Потому что она не была подругой и не стремилась стать ею. Ингер Юханна мало что знала о Ханне — так, обрывочные сведения, слышанные от других. Могла бы, конечно, выяснить и побольше, но никогда не поддавалась соблазну копнуть поглубже, выведать, расспросить. Говорила много, только не о Ханне. А поскольку Ингер Юханна по натуре была человеком искреннего, неуемного любопытства, Ханна догадывалась, что мнимое отсутствие интереса — спектакль, доказывающий, что Ингер Юханна знает свое дело, что она настоящий профилист.

Ингер Юханна понимала Ханну Вильхельмсен и не докучала ей. И, судя по всему, ценила ее общество.

— О нет, — тихонько сказала Ингер Юханна и закрыла глаза. — Только не эта особа.

Ханна оторвалась от книги, бросила взгляд на экран.

— Не выскочит она из телевизора! — сказала она и снова вернулась к чтению.

— Но почему, — Ингер Юханна глубоко вздохнула, — почему именно она стала у них великим оракулом по всем проблемам, связанным с преступниками и преступлениями?

— Потому что ты им быть не хочешь, — улыбнулась Ханна.

Однажды Ингер Юханна из протеста покинула телестудию прямо посреди дискуссии в прямом эфире, и с тех пор ее туда не приглашали.

Венке Бенке была известной на всю страну авторшей детективных романов. За много лет она приобрела репутацию человека эксцентричного, строптивого и неприступного, но год назад вышла на авансцену. Целый ряд знаменитостей пал жертвой убийств, а полиция так и не смогла раскрыть дело. Сама того не желая, Ингер Юханна оказалась втянута в расследование, однако и ей эти убийства долго представлялись лишенными мотива и внутренней логики. Между тем Венке Бенке стала у СМИ любимым экспертом. Блистала пониманием характера преступника и абсурдной его логики, заодно с насмешкой отмежевываясь от полиции. На телевидении все это выглядело замечательно.

Той же осенью она выпустила свой восьмой и лучший роман. Речь там шла о писателе-детективщике, который убивал со скуки. За три месяца было распродано сто двадцать тысяч экземпляров, а вскоре издательства двух с лишним десятков стран приобрели права на перевод.

Лишь очень и очень немногие — в том числе Ингер Юханна и Ингвар — знали, что, по сути, книга рассказывает о самой Венке Бенке. Доказать ничего не могли, но знали. Об этом детективщица позаботилась: оставила следы. Неприменимые в качестве улик, но вполне достаточные для Ингер Юханны. И предназначались они наверняка для того, чтобы подогреть ее любопытство.

Убийства сошли Венке Бенке с рук.

Порой, перехватив днем широкую ухмылку Венке Бенке над холодильным прилавком в «Макси» или заметив поздно вечером, как она приветственно машет рукой с Хёугес-вей, Ингер Юханна мучилась ночью бессонницей и никак не могла избавиться от мысли, что убийства были совершены, чтобы напакостить ей. Только не понимала зачем. Минувшей осенью, когда она с девочками на заднем сиденье поехала в дачный домик, на перекрестке Уллерншоссе ее лихо подрезала какая-то машина. Водитель поднял вверх большой палец, посигналил клаксоном и свернул направо. Это была Венке Бенке.

Случайности, снова и снова твердил Ингвар. Осло — город маленький, и Ингер Юханне надо поскорее отрешиться от этого безнадежного дела.

Вместо этого она отправилась к Ханне Вильхельмсен. Поначалу ее просто одолевало любопытство, ведь Ханна была легендарной личностью для тех немногих, что по-прежнему говорили о ней. Если кто и способен помочь Ингер Юханне понять Венке Бенке, то именно она. Спокойная, почти безразличная натура отставного инспектора уголовной полиции внушала спокойствие. По складу ума Ханна — холодный аналитик и, не в пример интуитивистке Ингер Юханне, на провокации не поддавалась. А еще она умела слушать, не жалела на это времени.

— Итак, полиция в тупике, — сказала детективщица в студии и поправила очки. — Редко видишь их в таком замешательстве. И насколько я знаю, их проблема уместна скорее в старомодном детективном романе, нежели в реальном мире.

Ведущий подался вперед. Камера показала их обоих. Они сидели наклонясь друг к другу, словно собирались поделиться каким-то секретом.

— Вот как, — серьезно обронил ведущий.

— Само собой. Как мы видели за последние сутки в множестве репортажей, президенту обеспечивалась всесторонняя безопасность. В частности, имелись камеры наблюдения в коридорах возле…

— Не обращай внимания, — негромко сказала Ханна. — Можно выключить.

Ингер Юханна, сама того не заметив, схватила подушку, крепко прижала ее к себе.

— Нет, — быстро сказала она. — Я хочу послушать.

— В самом деле?

Ингер Юханна кивнула, не сводя глаз с экрана. Ханна секунду-другую смотрела на нее, потом легонько пожала плечами и вернулась к чтению.

— …иными словами, этакая «тайна запертой комнаты», — с улыбкой произнесла Венке Бенке. — Никто не выходил, никто не входил…

— Откуда ей это известно? — спросила Ингер Юханна. — Господи, откуда ей всегда все известно о действиях полиции? Они же терпеть ее не могут и…

— В управлении явная утечка информации, — отозвалась Ханна, словно бы наконец заинтересовавшись телебеседой. — Как всегда.

Ингер Юханна пристально посмотрела на нее. Ханна закрыла книгу, которая грозила теперь вот-вот соскользнуть с ее колен, а она не замечала. Кресло двинулось вперед, она взяла пульт, прибавила громкость и даже как бы подалась к телевизору, чтобы не упустить ни единого слова детективщицы. Медленно, не сводя глаз с экрана, сняла очки.

Вот такая она, верно, была раньше, вдруг подумалось Ингер Юханне. Настороженная, сосредоточенная. Совсем не похожая на бесстрастное существо, что добровольной затворницей сидит в роскошной квартире западного Осло и читает романы. Ханна словно помолодела, глаза блестели. Она облизала губы, медленно отвела волосы за ухо. Брильянтовая сережка заискрилась, поймав луч света из окна. Ингер Юханна хотела что-то сказать, но Ханна легким жестом остановила ее.

— Сейчас мы переключимся на правительственную резиденцию, — наконец сказал ведущий и кивком поблагодарил Венке Бенке. — Премьер-министр встретится с…

— Можешь позвонить, — сказала Ханна и выключила телевизор.

— Позвонить? Кому?

— В полицию. По-моему, они кое-что упустили.

— Но… Позвони сама, коли так! Я же не знаю, что именно… понятия не имею…

— Послушай! — Ханна повернула кресло в ее сторону. — Позвони Ингвару.

— Не могу.

— Вы поссорились. Это понятно, раз ты попросила здесь приюта. Возможно, поссорились не на шутку, иначе бы ты не уехала, забрав с собой дочку. Но мне наплевать. Не мое это дело.

Ингер Юханна обнаружила, что сидит открыв рот, и поспешно сжала зубы.

— А позвонить необходимо. Это важнее вашей ссоры, — продолжала Ханна. — Если Венке Бенке располагает точной информацией, а судя по всему, дело обстоит именно так, значит, полиция допустила очень большую оплошность… — Она помедлила, будто опасаясь поверить собственным выводам.

— Да ведь как раз ты знаешь ословскую полицию, — робко заметила Ингер Юханна.

— Нет. Я никого там не знаю. Поэтому звони ты. Свяжись с Ингваром, он сообразит, что предпринять.

— Допустим, — с сомнением обронила Ингер Юханна и отложила в сторону нарядную подушку. — Но что ты имеешь в виду? Что такого сделала полиция?

— Вернее, что она не сделала, — ответила Ханна. — А это, как правило, куда хуже.

Ингвар Стубё стоял возле лифта на четвертом этаже полицейского управления. На душе у него скребли кошки, он так и не сумел позвонить домой, и ощущение, что он совершил непростительную ошибку, когда, не поговорив с Ингер Юханной, утром тихонько ушел из дома, с каждым часом мучило его все сильнее.

Уоррен Сиффорд, как видно, очень плотно позавтракал, ведь дважды отклонил предложение пообедать. Ингвар был голоден как волк, и с виду беспорядочные визиты американца в разные конторы на Грёнланнслейр, 44, мало-помалу начали его раздражать. Со своим норвежским связным Сиффорд почти не разговаривал. Временами извинялся, что должен позвонить, и отходил как можно дальше, чтобы Ингвар не подслушал. Поскольку же Ингвар понятия не имел, долго ли Уоррен будет занят разговором, он не мог воспользоваться ситуацией и связаться с Ингер Юханной.

— Надо идти, — сказал Уоррен, захлопнув мобильник и быстро направляясь к нему.

— Куда теперь?

Ингвар дожидался его почти четверть часа, однако старался не выказывать раздражения.

— Вы мне не нужны. В данный момент. Я должен вернуться в гостиницу. Дайте мне ваш номер.

Ингвар достал визитную карточку.

— Мобильный, — сказал он. — Звоните, если понадоблюсь. Проводить вас? Вызвать машину?

— Автомобиль посольство уже выслало. Спасибо за помощь. Пока! — Американец поспешил к лестнице и скрылся из виду.

— Ингвар? Ингвар Стубё?

К нему направлялась симпатичная стройная женщина. Ингвар тотчас обратил внимание на ее туфли: каблуки до того высокие, что просто удивительно, как она умудряется стоять на ногах. Убедившись, что не обозналась, женщина просияла. Поднялась на цыпочки и быстро чмокнула его в щеку.

— Приятная неожиданность, — улыбнулся Ингвар, на сей раз совершенно искренне. — Здравствуй, Силье. Как дела?

— Уфф… — Она шумно вздохнула. — Работы по горло, сам знаешь. Все вкалывают как проклятые. Я тут уже больше суток торчу и буду счастлива, если удастся уйти домой, а не сидеть тут еще полдня. А ты как?

— Да ничего, спасибо…

Силье Сёренсен вдруг посмотрела на него так, будто заметила что-то новое в его рослой фигуре, облаченной в узковатый плащ. Ингвар осекся и смущенно потер нос.

— Ты ведь работал по кражам картин Мунка, — быстро сказала она. — Верно? И по ограблению НОКАС?

— И да и нет, — ответил Ингвар, оглядываясь по сторонам. — Я занимался кражами Мунка, это верно, а вот к НОКАС имел лишь косвенное отношение. Но я…

— Ты знаешь налетчиков, Ингвар. Лучше кого бы то ни было, верно?

— В общем, да, я работал…

— Идем!

Полицейская Силье Сёренсен схватила его за рукав и потянула за собой. Он нехотя пошел следом. Ощущение, что с ним обращаются как с бродячей собакой, неуклонно усиливалось. Да, он работал в Управлении, когда был помоложе, но чувствовал себя здесь неуютно, а вдобавок не знал, куда Силье тащит его.

— Что ты у нас делаешь? — спросила Силье. Она запыхалась, но все равно чуть не бегом спешила по коридору, только каблуки стучали.

— Честно говоря, сам толком не знаю.

— Сейчас никто ничего толком не знает, — улыбнулась она.

Они подошли к синей двери без таблички. Силье Сёренсен постучала и, не дожидаясь ответа, вошла. Ингвар шагнул следом. Мужчина средних лет сидел перед тремя мониторами за столом, с виду напоминающим микшерный пульт в студии звукозаписи. Обернувшись к ним, он невнятно поздоровался и снова вернулся к работе.

— Это Ингвар Стубё, начальник отдела Уголовной полиции, — сказала Силье.

— Новой уголовной полиции, — с улыбкой уточнил Ингвар.

— Смешное название, — буркнул человек за монитором. — Я Франк Ларсен. Полицейский.

Руки он не подал и по-прежнему неотрывно смотрел на монитор. Черно-белые кадры с автозаправки, приходящие и уходящие клиенты мелькали на экране.

— Мало кто знает эстланнских налетчиков лучше Ингвара, — сказала Силье Сёренсен, придвигая к большому столу два стула. — Садись.

Полицейский Ларсен явно оживился. Быстро послал Ингвару улыбку, меж тем как пальцы проворно забегали по клавиатуре. Экран почернел, а через несколько секунд появилась новая картинка: какой-то мужчина выходит через раздвижную дверь. Камера, видимо, была прикреплена к потолку, съемка велась сверху, под углом. Мужчина едва не налетел на газетную стойку и надвинул бейсболку на лоб.

— Мы еще не успели систематизировать свидетельские показания, — тихо сказала Силье, пока Ларсен подстраивал четкость изображения. — Но так или иначе одно бросилось мне в глаза. Этот человек — или эти люди, мы думаем, их было двое, — хотел, чтобы его заметили. Завел разговор, привлек к себе внимание. Однако прячется от камер. У нас нет ни одного кадра, где четко видно его лицо. Или их лица.

Франк Ларсен вывел на соседний монитор другую картинку.

— Смотри, он явно знает, где расположены камеры наблюдения. Вот здесь он надвигает бейсболку… — Все трое глядели на монитор, помеченный буквой «А». — А здесь отворачивается.

На мониторе «В» мужчина чуть ли не боком шел к кассе.

— Если им известно, где находятся камеры, значит, они бывали там раньше.

Ингвар говорил тихо, завороженно глядя на монитор «С», где расплывчатое, зернистое изображение мало-помалу набирало четкости. Мужчина был снят сзади, наискось. Козырек бейсболки закрывал большую часть лица, оставляя на виду подбородок и массивный нос. Ингвару показалось, что он различает контуры коротко подстриженной бородки.

— А коль скоро они заранее провели рекогносцировку, — продолжил он, — то, наверно, найдутся кадры получше, от предыдущих визитов.

— Вряд ли, — уныло сказал Франк Ларсен, словно от одной мысли, что придется просматривать еще кучу материала, у него испортилось настроение. — На автозаправках обычно стирают записи через неделю-другую. Это всем известно. И тамошние ребята наверняка тоже так делают. В общем, на старые записи рассчитывать никак нельзя. И, кстати говоря, ему, — толстым пальцем он ткнул в монитор «С», — об этом явно известно.

Широкоплечий мужчина на экране в самом деле носил короткую холеную бородку. Переносица и глаза не видны, но из-под козырька торчал массивный кривой нос. Волосы под бейсболкой стрижены под машинку. В правом ухе широкое золотое кольцо.

— Где-то я его видела раньше, — сказала Силье. — И интуиция подсказывает, что он имеет отношение к уголовному миру. Только…

— Он подстриг волосы, — сказал Ингвар, придвигая стул поближе. — И отпустил бороду. Кольцо в ухе тоже новое. Однако ж… — он широко улыбнулся и щелкнул пальцем по экрану, — носяра у него очень уж заметный.

— Ты знаешь, кто этот хмырь? — Франк Ларсен скептически хмыкнул. — Видно-то здесь не больно много, черт побери.

— Это Герхард Скрёдер. — Ингвар откинулся на спинку стула. — Кличка Канцлер. В свое время мы было решили, что он причастен к ограблению НОКАС, очень уж много он болтал об этом в городе. Но, как выяснилось, приврал из хвастовства. А вот в кражах Мунка…

Слушая Ингвара, Франк Ларсен работал пальцами. В углу зажужжал принтер.

— Улик против него не нашлось. Но лично я думаю, он был замешан.

Силье выхватила из принтера распечатку и секунду-другую разглядывала ее, а потом передала Ингвару:

— Ты уверен, что это он?

Кадр, конечно, не самый удачный, но после умелой цифровой обработки хотя бы отчетливый. Ингвар кивнул, провел пальцем по бумаге. Здоровенный нос, один раз сломанный в тюремной разборке в 2000 году и второй раз через два года в схватке с полицией, не узнать невозможно.

Семья, казалось бы, вполне порядочная, но Герхард Скрёдер вырос отъявленным бандитом. Отец его возглавлял крупное государственное ведомство. Мать заседала в Стортинге. Сестра была адвокатом по коммерческим делам, а младший брат недавно вошел в национальную сборную по легкой атлетике. Сам же Герхард с тринадцати лет только улепетывал от полиции, как правило, безуспешно.

Прошлогодний налет на НОКАС в Ставангере стал крупнейшим в норвежской истории и унес жизнь одного полицейского. Никогда еще на раскрытие дела не бросали такие ресурсы, и не зря. Уже после Рождества материалы передали в суд. Герхард Скрёдер долго находился под пристальным вниманием, однако к концу зимы опять сумел вывернуться. Но, поскольку в ходе расследования по делу НОКАС полиция перетряхнула весь уголовный мир, имя его всплыло в связи с другими, не менее любопытными обстоятельствами. Когда в августе 2004 года средь бела дня были украдены «Крик» и «Мадонна» Мунка, Герхард Скрёдер отдыхал на Маврикии с восемнадцатилетней блондинкой, которая не имела «послужного списка». Железное алиби, подтвержденное проверкой. Ингвар, однако, не сомневался, что этот человек играл центральную роль в планировании дерзкой кражи. Но доказать это не удалось.

— Дайте взглянуть, — попросил Франк Ларсен, протягивая руку за распечаткой. Долго всматривался. Потер глаза. — Пожалуй, я поверю тебе. Но объясни мне в таком случае, как уголовник оказался замешан в операции прикрытия, связанной с похищением американского президента? — Воспаленные глаза в упор смотрели на Ингвара. — Объясни, а? Похищение американского президента выходит далеко за рамки обычных делишек этих парней, верно? Ведь у них только одно на уме — деньги. Насколько я знаю, ни единого требования не выдвинуто, черт побери…

— Тут ты ошибаешься, — перебил Ингвар. — Они думают не только о деньгах. Но и о… престиже. Впрочем, в одном ты прав. Похищение американского президента не их рук дело. Думаю, Герхард Скрёдер вообще ни хрена об этом не знает. Просто ему предложили дельце и посулили жирный куш, вот он и согласился. Да вы можете спросить у него самого. Эти ребятишки… — Он снова взял распечатку. — При той жизни, какую они ведут, мы считаем необходимым точно знать, где они обретаются. В любое время. Часа не пройдет, как вы его повяжете. — Ингвар скривился, похлопал себя по животу и добавил: — А сейчас я должен закусить. Желаю удачи!

В кармане загудел телефон. Он бросил взгляд на дисплей и, не сказав больше ни слова, выскочил в коридор.

Ну, вот наконец и озеро. Она ругала себя, что оделась не по погоде. Низкое серое небо нависало над водой, а всего в сотне метров от берега бурлили белогривые волны. Утро сулило солнечный день, и она не стала надевать шерстяное белье. До самого Уллеволсетера все было замечательно, но сейчас она жалела, что пошла обратно кружным путем, мимо Эйюнгена.

Ей нужно в Скар, где припаркован маленький «фиат», от поездок на котором сын тщетно пытался ее отвадить. Совсем недавно она отпраздновала свое восьмидесятилетие. А когда гости разошлись, обнаружила, что ключи от машины, обычно висевшие на крючке в передней, исчезли. Сын, понятно, хотел как лучше. Тем не менее ее возмутило, что он вздумал решать за нее и вообразил, будто способен правильнее судить о ее здоровье, нежели она сама. К счастью, в шкатулке у нее нашлись запасные ключи.

Чувствовала она себя бодрой и энергичной, как жеребенок, но в форме ее держали именно вылазки в леса и поля. Из-за нескольких легких инсультов память стала чуток похуже, однако ноги были в полном порядке.

Она сильно замерзла и, как назло, хотела по-маленькому

Вообще-то пописать в лесу не проблема, но мысль о том, что придется на холодном ветру снимать брюки, заставила ее прибавить шагу — может, перетерпится.

Нет, не выйдет. Надо поискать укромное местечко.

Не доходя до запруды, она взяла на север, продираясь сквозь густой березняк, покрытый свежими клейкими листочками и увешанный желтыми сережками. Впереди поднимался крутой взгорок — идти трудновато. Старая женщина осторожно стала обеими ногами на кочку, уцепилась рукой за ветку и спустилась в полутораметровой глубины ложбину. Собралась расстегнуть брюки и тут увидела его.

Он мирно лежал на земле, вроде как спал, локтем прикрыв лицо. Мох под ним был мягкий, глубокий, а низенькие березки походили на одеяло.

— Алло! — окликнула женщина, забыв, зачем пришла. — Эй!

Мужчина не отвечал.

Она протиснулась мимо валуна, увязла в грязи. Ветка хлестнула по лицу, она вскрикнула и тотчас осеклась, словно опасаясь потревожить этого человека под деревьями. Подошла ближе, перевела дух.

Пульс участился, голова кружилась. Она осторожно отвела руку, закрывавшую его лицо. Карие глаза, неподвижные, широко открытые, в одном копошилась мошка.

Господи, что же делать? Мобильника у нее не было, хотя сын постоянно твердил, что без телефона нельзя. Однако ж она считала, что эти новомодные штуковины на природе ни к чему, а вдобавок грозят раком в голове.

Мужчина был одет в темный костюм, на ногах дорогие ботинки, здорово перепачканные грязью. Старая женщина чуть не плакала. Такой молодой, думала она, лет сорок, не больше. Лицо безмятежное, с красивыми бровями вразлет, словно крылья птицы, глаза большие, открытые. Губы, правда, синеватые. Наверно, надо бы сделать ему искусственное дыхание — вдруг очнется? Она распахнула его пиджак, чтобы добраться до сердца, хотя смутно представляла себе, что именно нужно предпринять. Из внутреннего кармана что-то выпало. Бумажник, подумала она и подняла его. Потом выпрямилась, будто наконец поняла, что холодное тело лежит здесь уже не один час и оживить его невозможно. Пулевого отверстия в виске она так и не заметила.

Резкая судорога пронзила ее. Она медленно подняла правую руку. Такое впечатление, что рука где-то далеко-далеко, чужая, неподвластная контролю. Ей стало страшно: надо уходить отсюда, выбраться на дорогу, на лесную дорогу, где все время ходят люди. Машинально сунув черный кожаный бумажник в карман, она полезла на взгорок. Теперь и правая нога толком не слушалась, онемела, и старая женщина вышла из зарослей на грейдер исключительно благодаря железной воле, которая восемьдесят лет и пять дней поддерживала в ней бодрость и энергию.

Потом она упала и потеряла сознание.

— Дискутировать мы не будем, — сказала Ингер Юханна.

— Но…

— Стоп. Я предупреждала тебя, Ингвар. Вчера вечером. И думала, ты понял, насколько все серьезно, однако ты пропустил это мимо ушей. Но звоню я по другому поводу.

— Нельзя же вот так просто…

— Ингвар, не вынуждай меня повышать голос. Рагнхильд пугается.

Чистейшее вранье. В трубке не слышно ни намека на детский голосок, а дочка, если не спала, всегда без умолку лепетала.

— Ты вправду уехала? Всерьез? Совсем с ума сошла, что ли?

— Есть немного, пожалуй.

Ему почудилось, что она смеется, и он вздохнул с некоторым облегчением.

— Я страшно разочарована, — спокойно проговорила Ингер Юханна. — И очень на тебя зла. Но об этом можно поговорить позднее. А сейчас слушай меня внимательно…

— Я хочу знать, где Рагнхильд.

— Со мной, и у нее все в порядке. Выслушай меня наконец, и я даю слово, что позвоню попозже и мы все обсудим. А мое слово понадежнее твоего. Мы оба это знаем.

Ингвар стиснул зубы, сжал кулак и замахнулся, словно для удара. Рядом оказалась только стена. Полицейский курсант, проходивший по коридору, замер как вкопанный метрах в трех от него. Ингвар опустил руку, пожал плечами и изобразил улыбку.

— Правда ли то, что сказала по телевизору Венке Бенке? — спросила Ингер Юханна.

— Не-ет, — тихо простонал Ингвар. — Только не начинай опять про нее. Пожалуйста!

— Выслушай меня в конце-то концов!

— Ладно.

— Не злись.

— Чего ты хочешь?

— Правда ли, что, судя по записям камер наблюдения, никто не входил в президентский номер и не выходил оттуда? С тех пор как она вернулась в отель и до той минуты, когда обнаружилось ее исчезновение?

— Не могу сказать.

— Ингвар!

— Я не вправе говорить об этом, ты же знаешь.

— Вы просмотрели записи, показывающие, что происходило после?

— Я вообще никаких записей не видел. Я — связной Уоррена, а не следователь по делу президента.

— Ты слышишь, что я говорю?

— Да, но я понятия не имею…

— Когда неразбериха на месте происшествия особенно велика, Ингвар?

Он прикусил большой палец. Сейчас ее голос звучал иначе. Обидные, непримиримые нотки почти совсем исчезли. Он слышал настоящую Ингер Юханну, ту, что неизменно вызывала у него восхищение своим прямо-таки сократовским умением заставить его взглянуть на вещи по-новому, под другим углом, а не так, как он привык за без малого тридцать лет работы в полиции.

— Когда обнаруживают преступление, — коротко ответил он.

— И?

— И сразу после этого, — помедлив, добавил Ингвар. — Перед тем как выставят ограждение и распределят, кто за что отвечает. До тех пор царит… сущий хаос. — Он сглотнул.

— Вот именно, — тихо обронила Ингер Юханна.

— Черт! — воскликнул Ингвар.

— Президент вовсе не обязательно исчезла ночью. Она могла исчезнуть и позже. После семи, когда все думали, что ее там уже нет.

— Но… ее же там не было! Номер стоял пустой, только записка от похитителей лежала…

— Венке Бенке и про записку знала. А теперь знает и вся Норвегия. Как по-твоему, какую цель преследовала эта записка?

— Сообщить…

— Такие записки подводят к вполне определенным выводам, — перебила Ингер Юханна и заговорила быстрее: — Заставляют думать, что что-то уже произошло. Смею предположить, что парни из Secret Service, прочитав ее, лишь мельком осмотрели номер. А он большой, Ингвар. Возможно, они проверили ванную, открыли шкаф-другой. Однако прежде всего записка предназначалась для того, чтобы выманить их из номера. И как можно скорее. И если уж на самом обычном происшествии царит неразбериха, то можно представить себе, что творилось вчера утром в отеле «Опера». Ведомства двух стран и…

В трубке повисла тишина.

Теперь Ингвар наконец-то услышал Рагнхильд. Она ворковала, и кто-то с ней разговаривал. Слов он не разобрал. И голос какой-то странный — не поймешь, мужской или женский. Грубый, хриплый, но, пожалуй, все-таки не мужской.

— Ингвар?

— Да, я слушаю.

— Пусть они проверят записи, сделанные в течение часа после того, как подняли тревогу. Думаю, в ходе пятнадцати-двадцати минут кое-что произошло.

Он не ответил.

— Ты слышишь меня?

— Да, — сказал он. — Ты где?

— Вечером я позвоню. Обещаю.

Она отключилась.

Несколько секунд Ингвар стоял, уставясь на телефон. О голоде он и думать забыл.

Файед Муффаса был на четыре года старше брата, и все же они очень походили друг на друга. Правда, у старшего стрижка покороче, и одет он получше, чем Ал Муффет, который ходил в джинсах и клетчатой фланелевой рубахе. Он как раз садился в машину, чтобы отвезти младшую дочь в школу, когда приехал брат. С широкой улыбкой Файед вылез из прокатного автомобиля.

Как же он похож на меня, подумал Ал, протягивая брату руку. Я все время забываю о нашем сходстве.

— Добро пожаловать, — торжественно сказал он. — Ты раньше, чем я рассчитывал.

— Ничего страшного, — отозвался Файед, словно именно его сложившаяся ситуация ставила в неловкое положение. — Я подожду, пока ты вернешься. Привет, Луиза! — Он наклонился, заглянул в окно машины. — Как же ты выросла! — воскликнул он, сделав ей знак опустить стекло. — Ты ведь Луиза, верно?

Девочка открыла дверцу, вышла из машины и смущенно поздоровалась.

— Красавица! — Файед всплеснул руками. — А хорошо как у вас тут! Воздух замечательный! — Он глубоко вздохнул и расплылся в усмешке.

— Нам нравится, — сказал Ал. — Ты вот что… — Он вернулся к дому, зазвенел ключами, отпер дверь и распахнул ее настежь. — Располагайся! — Жестом он пригласил брата на кухню. — Здесь найдется чем закусить, если ты проголодался. В термосе кофе.

— Отлично, — улыбнулся Файед. — Мне есть что почитать. Посижу в кресле, отдохну. Ты когда вернешься?

Ал взглянул на часы, помедлил.

— Примерно через час. Отвезу Луизу, а потом мне надо кое-что сделать в городе. Минут через сорок пять буду.

— Тогда до скорого, — сказал Файед и вошел в дом.

Сетчатая дверь за ним захлопнулась.

Луиза уже успела сесть в машину. Ал Муффет не спеша проехал по гравийной дорожке и вырулил на шоссе.

— А он славный, — сказала Луиза.

— Конечно.

Дорога была скверная. За зиму на ней образовалось множество выбоин, которые никто пока не удосужился заровнять. Но Ал Муффет не обращал на это внимания. А случайные встречные машины поневоле сбрасывали на ухабах скорость. Обогнув холм в нескольких сотнях метров от своего дома, Ал остановился.

— Ты чего, папа?

— Я сейчас, — сказал Ал с улыбкой и вышел из машины.

Перешагнув кювет, он направился к густому кустарнику на верхушке холма. Не спеша пробрался сквозь заросли, ни на миг не забывая держаться под прикрытием могучих кленов возле валуна, лежавшего на краю небольшого уступа.

Файед снова вышел из дома. Стоял на подъездной дорожке и озирался по сторонам. Вроде как помедлил, потом не торопясь направился к калитке. Флажок на почтовом ящике спущен, почтальон еще не заезжал. Файед проверил ящик, который Луиза в прошлом году собственноручно разрисовала, — ярко-красный, с голубыми гарцующими лошадками по бокам.

Файед выпрямился, зашагал обратно к дому решительной, быстрой походкой. Подойдя к прокатной машине, открыл дверцу, сел за руль. Но мотор не запустил. Вероятно, говорил по сотовому, но на таком расстоянии как следует не разглядишь.

— Папа! Ты идешь?

Ал медленно повернулся.

— Иду, — пробормотал он, продираясь сквозь кусты. — Иду.

Стряхнув с одежды сор и мелкие ветки, он сел в машину.

— Я опоздаю, — с упреком сказала Луиза. — Второй раз в этом месяце, и все из-за тебя!

— Виноват, прости, — рассеянно буркнул Ал и тронул с места.

Возможно, брату захотелось размять ноги. Есть он, похоже, не хотел. И подышать после долгой дороги опять-таки отнюдь не помешает. Но зачем он садился в машину? И вообще с какой стати приехал, да еще и держался так приветливо, впервые за много лет?

— Куда ты едешь!

Он резко вывернул руль вправо, потому что едва не съехал с дороги. Машину занесло, и он инстинктивно нажал на тормоз. Заднее колесо попало в глубокую выбоину. Ал Муффет отпустил тормоз, машина рванулась вперед и остановилась поперек шоссе.

— Что с тобой происходит? — воскликнула Луиза.

Небольшой приступ паранойи, подумал он, включая зажигание, а вслух сказал:

— Все в порядке, дружок. Не волнуйся. Все хорошо.

Американский президент совершенно потеряла счет времени.

Хотя очень старалась на нем сосредоточиться.

Часы у нее отобрали, а перед тем, как посадить в машину, нахлобучили на голову мешок. Все произошло настолько неожиданно, что она даже не сопротивлялась. Только когда заработал мотор, взяла себя в руки и в результате высчитала, что поездка заняла около получаса. За все это время мужчины не произнесли ни слова, так что она могла спокойно заниматься своими подсчетами. Руки ей связали впереди, а не за спиной. Поскольку же сидела она в одиночестве, на заднем сиденье, то помогала себе пальцами. Каждый раз, досчитав до шестидесяти, загибала очередной палец. По прошествии десяти минут, когда свободных пальцев не осталось, царапнула себя длинным, ухоженным ногтем по тыльной стороне руки. Боль стимулировала память. Три царапины. Тридцать минут. Приблизительно полчаса.

Осло — город небольшой. Миллион жителей. Или больше?

В помещении темно, только на стене у запертой двери тускло горит красноватая лампочка, позволяющая различить хоть что-то вокруг. Она устремила взгляд на эту лампочку и глубоко вздохнула.

Должно быть, она здесь уже давно. Спала? Нужду пришлось справить в углу. Стянуть брюки связанными руками оказалось трудно, но не невозможно. Надеть было куда сложнее. Сколько раз она наведывалась в этот угол, к картонному ящику со старыми газетами? Она старалась вспомнить, подсчитать, найти опору во времени.

Должно быть, она все-таки спала.

Осло — город небольшой.

Не очень большой. Меньше миллиона жителей.

Самая большая страна в Скандинавии — Швеция. Самый большой город — Стокгольм.

Сосредоточься. Дыши и думай. Ты сможешь. Знаешь, что сможешь.

Осло — город маленький.

Полмиллиона жителей? Да, полмиллиона.

В машине она наверняка не спала. А потом?

Все тело будто свинцовое. Каждое движение причиняло боль. Наверно, она слишком долго сидела в одной позе. Осторожно попробовала раздвинуть бедра и с изумлением обнаружила, что обделалась. Запах не был мучительным, от нее вообще не пахло.

Дыши. Спокойно. Ты спала. Сосредоточься.

Ей вспомнился подлет.

Осло раскинулся по склонам холмов. Фьорд прогрыз побережье до самого центра города.

В красноватом сумраке Хелен Лардал Бентли закрыла глаза, пытаясь воссоздать впечатления тех минут, когда борт номер один приближался к аэродрому южнее Осло.

Нет, севернее. Аэродром расположен к северу от города, наконец вспомнила она.

С закрытыми глазами вспоминать легче.

Леса вокруг столицы выглядели вовсе не такими дикими и страшными, как в семейных преданиях, которые рассказывала бабушка, усадив ее на колени. Старушка никогда не бывала на родине предков, но рисовала детям и внукам вполне яркую и живую картину: Норвегия — страна красивая, пугающая, повсюду там скалистые горы.

Это неправда.

В иллюминаторе борта номер один Хелен Лардал Бентли видела совсем иное. Приветливый, мирный пейзаж. Взгорья и холмы с остатками снега на северных склонах. Деревья только-только начали распускаться, стояли в нежно-зеленой дымке вешней листвы.

Насколько Осло большой?

Вряд ли они заехали далеко.

Отель, как она поняла, находится в центре. За полчаса далеко не уедешь.

Несколько раз они поворачивали. Возможно, по необходимости, а возможно, просто чтобы ее запутать. Не исключено, что она до сих пор в центре города.

Хотя с тем же успехом может и заблуждаться. Допустить ошибку в расчетах. Заснуть. А правда — спала она или нет?

В машине точно не спала. Хладнокровно считала секунды. Повернув руки, она могла нащупать пальцем три отметины. Три отметины — тридцать минут.

Мешок, нахлобученный на голову, был сырой, и пахло от него как-то странно. Она спала?

Глаза наполнились слезами. Она широко открыла их. Нельзя плакать. Слезинка выкатилась из уголка глаза, сбежала по носу к губам.

Не реви.

Думай. Открой глаза и думай.

— Ты президент США, — прошептала она и стиснула зубы. — Президент США, goddammit![26]

Так трудно сосредоточиться. Все ускользает. Мозг словно завис в бессмысленной видеопетле, где все более путаной мозаикой повторялись разрозненные картинки.

Ответственность, думала она, до крови прикусив язык. Я несу ответственность. И должна взять себя в руки. Страх для меня не новость. Я с ним давно знакома. Я поднялась на самую вершину, выше уже некуда, и мне часто бывало страшно. Я никогда не подавала виду, но враги пугали меня. Недруги угрожали всему, что я отстаиваю. Никогда я не склоняла головы. Страх придает мне сил. Делает мысль ясной и четкой.

Вкус крови — сладковатый, теплый, металлический.

Хелен Бентли умела обуздать страх. Но не панику.

Паника отупляла ее. Даже привычные железные когти, снова вцепившиеся в затылок, не могли вырвать ее из этого мутного парализующего ужаса, что засел в ней с той минуты, когда ее увели из апартаментов отеля. Адреналин не обострил восприятие, не прибавил мыслям четкости, как бывало перед встречей с оппонентом или перед важным выступлением по телевидению. Наоборот. Когда человек, возникший возле кровати, шепотом передал ей короткое сообщение, жизнь замерла в такой нестерпимой боли, что ему пришлось помочь ей встать на ноги.

Лишь однажды ей довелось испытать нечто подобное.

Было это давно-давно, пора бы и забыть.

Пора бы забыть. И я наконец-то забыла.

Она заплакала, тихонько всхлипывая. Соленые слезы смешивались с кровью из прикушенного языка. Лампочка возле двери, казалось, выросла в размерах, наполнив помещение грозными тенями. Даже вновь зажмурив глаза, она чувствовала вокруг пугающую красную тьму.

Думай. Думай четко и ясно.

Так спала она или нет?

Она и представить себе не могла, что полная утрата ориентации во времени способна настолько выбить ее из колеи. На миг ей почудилось, что она здесь уже несколько суток, однако, сделав над собой усилие, она снова попыталась размышлять четко и ясно.

Прислушайся. Прислушайся к звукам.

Она напряглась. Ничего. Мертвая тишина.

За ужином норвежский премьер-министр рассказывал ей, что праздник будет шумный. Весь народ веселится.

«This is the children's day»,[27] — сказал он.

Реконструкция фактического события — вот что даст опору мыслям. Тогда они перестанут метаться, как листья на ветру. Она вспомнит. Открыв глаза, она устремила взгляд на красную лампочку.

Премьер-министр запинался и подсматривал в шпаргалку.

«We don't parade our military forces, — сказал он с сильным акцентом, — as other nations do. We show the world our children».[28]

Сюда, в этот пустой бункер с пугающим красным освещением, ни разу не донеслись ни детские возгласы, ни звуки фанфар. Здесь царила глухая тишина.

Головная боль не отступала. Руки ей связали узкой пластиковой тесьмой, которая глубоко врезалась в запястья, и проделать привычный ритуал совершенно невозможно. В отчаянии она осознала, что остается только одно: выпустить боль на волю и уповать на пощаду.

Уоррен, вяло подумала она.

А потом уснула, прямо посреди приступа, самого тяжелого из всех, какие ей довелось испытать.

Том Патрик О'Рейли стоял на углу Медисон-авеню и Восточной 67-й улицы, мечтая поскорее добраться до дома. Перелет продолжался долго, а заснуть он не смог. От Эр-Рияда до Рима коротал время в полном одиночестве, словно самолет был роботом, без пилота, без экипажа. Только после посадки в Риме летчик вышел из кокпита и кивком поздоровался, прежде чем открыть люк. До отправления рейса Рим-Ньюарк оставалось ровно двадцать минут. Том О'Рейли думал, что наверняка не успеет на пересадку, но откуда ни возьмись появилась женщина в форме и, как по волшебству, быстро провела его через все барьеры безопасности.

Путь из Эр-Рияда до Нью-Йорка занял примерно четырнадцать часов, из-за разницы во времени самочувствие прескверное, голова кружилась. Том так и не привык к этому. Тело налилось тяжестью, колено разболелось как никогда. Он безуспешно попытался отменить встречи, запланированные в Нью-Йорке, на вторую половину дня.

Хотелось ему только одного — поскорее добраться домой.

Последняя трапеза с Абдаллой прошла в молчании. Еда была превосходная, как всегда. Абдалла улыбался своей загадочной улыбкой, неторопливо и методично опустошая тарелку. По обыкновению, семья Абдаллы в их ужине не участвовала. За столом только они двое да растущая тишина. Слуги подали фрукты и исчезли. Свечи догорели. Лишь большие терракотовые лампы у стены неярко озаряли комнату. В конце концов Абдалла поднялся, пожелал ему доброй ночи и ушел. Наутро Тома разбудил слуга, лимузин ждал возле дома. Когда он садился в машину, дворец казался совершенно безлюдным.

Уезжая, Том О'Рейли не оглянулся, а теперь стоял на углу в Верхнем Ист-Сайде, сжимая в руке конверт. Странная нерешительность смущала его, прямо-таки пугала. Зловещий орел на почтовом ящике будто готовился к нападению. Том О'Рейли поставил чемоданчик на землю.

Разумеется, можно вскрыть письмо.

Он попробовал глянуть по сторонам, как бы невзначай, не привлекая к себе внимания. Тротуары кишели народом. Сердито сигналили автомобили. Какая-то старушенция с комнатной собачкой на руках мимоходом слегка толкнула его. Она была в темных очках — при пасмурном-то небе и моросящем дожде. На противоположном тротуаре он заметил троих юнцов, оживленно болтавших между собой. Вроде бы смотрят на меня, подумал Том. Губы у них шевелятся, но в шуме огромного города ничего не расслышишь. Какая-то девушка, с которой он случайно встретился взглядом, улыбнулась ему, она толкала перед собой детскую коляску и одета была слишком легко, не по погоде. Рядом остановился мужчина, посмотрел на часы, развернул газету.

Давай без паранойи, подумал Том, потирая подбородок. Это самые обыкновенные люди. Они вовсе не следят за тобой. Это американцы. Рядовые американцы, я в родной стране. Здесь мне ничего не грозит. Давай без паранойи!

Можно вскрыть конверт. И бросить письмо в ящик. Или пойти в полицию?

И что тогда? Он нарушил закон, навлечет на себя расследование и обвинение в том, что фактически контрабандой привез письмо в США. А если с письмом все в порядке и Абдалла говорил правду, он попросту предаст человека, который много лет опекал его.

Том медленно надорвал наружный конверт. Вытащил второй, оборотом вверх. Не запечатан, просто заклеен. Адрес отправителя не указан. Он хотел было перевернуть конверт, посмотреть, кому адресовано письмо, но передумал.

Меньше знаешь, крепче спишь.

Еще не поздно выбросить конверт. Урна-то рядом, всего в нескольких метрах. Можно все это выбросить, пойти на свои деловые встречи и постараться забыть.

Только ведь забыть не удастся, Абдалла не даст забыть.

Он решительно опустил письмо в синий почтовый ящик. Взял чемоданчик и зашагал прочь. Проходя мимо урны, скомкал безымянный наружный конверт и швырнул в мусор.

Подумаешь, ерунда какая — отправить письмо.

Дружеская услуга — вовсе не преступление. Том расправил плечи, глубоко вздохнул. Теперь надо побыстрее покончить с делами и успеть на ранний вечерний рейс в Чикаго, домой, к Джудит и детям. Все хорошо, ничего дурного он не делал.

Только устал ужасно.

У перехода Том остановился, ожидая зеленого сигнала.

Сердито загудели клаксоны — три такси не поделили внутреннюю полосу Медисон-авеню. Громко залаяла собака, шины визгнули по асфальту Маленькая девчушка возмущенно заревела, когда мать за руку потащила ее по тротуару и остановилась рядом с Томом, послав ему виноватую улыбку. Он сочувственно улыбнулся в ответ и шагнул на мостовую.

Когда через считаные минуты на место происшествия прибыла полиция, показания свидетелей оказались крайне противоречивы. Мать с ребенком была на грани истерики и ничем толком не помогла разобраться, как вышло, что зеленый «форд-таурус» совершил наезд на высокого немолодого мужчину. Она лишь крепко прижимала к себе дочку и плакала. Водитель «тауруса», тоже едва не плача, бормотал что-то насчет «ни с того ни с сего» и «пошел на красный». Другие пешеходы пожимали плечами, твердили, что вообще ничего не видели, украдкой поглядывали на часы и спешили прочь, как только полицейские их отпускали.

Впрочем, двое очевидцев высказались вполне четко. Один, мужчина лет сорока, стоял на той же стороне улицы, что и Том О'Рейли. Он готов был поклясться, что пострадавший пошатнулся, а потом, не дожидаясь зеленого, буквально рухнул на проезжую часть. Отключился, сказал очевидец и многозначительно причмокнул губами. Он охотно сообщил раздраженной полицейской свое имя и адрес, искоса поглядывая на неподвижное тело посреди мостовой.

— Насмерть? — тихо спросил он.

В ответ полицейская утвердительно кивнула.

Второй, молодой человек в костюме и при галстуке, стоял на противоположной стороне 67-й улицы. Его описание случившегося примечательным образом совпало с показаниями первого. Полицейская записала и его личные данные, а затем с облегчением принялась успокаивать вконец отчаявшегося водителя: дескать, по всей видимости, это несчастный случай. Тот перевел дух, а спустя несколько часов благодаря внимательным свидетелям был отпущен на свободу.

Примерно через час после смерти Тома О'Рейли место происшествия привели в порядок. Личность погибшего установили быстро, труп увезли. По улице снова катили машины, шагали пешеходы. Все как всегда. Правда, следы крови на мостовой нет-нет да и привлекали внимание прохожих, но около шести хлынул дождь и дочиста промыл асфальт, уничтожив последние остатки трагедии.

— Кто подкинул тебе эту идею? — Полицейский, который полтора суток просидел в спортзале полицейского управления, просматривая на мониторе записи камер, являвшие глазу только пустой коридор, скептически посмотрел на Ингвара Стубё и воинственным тоном добавил: — Здесь нет никакой логики. Кто додумался, будто на пленках можно обнаружить что-то интересное после исчезновения этой дамы?

— Логика-то здесь как раз есть, — заметил начальник полиции Бастесен. — И мы крупно оплошали, не подумав об этом. Но что сделано, то сделано. Давайте лучше поглядим записи.

Уоррен Сиффорд наконец вернулся. Ингвар целых полчаса разыскивал его. По мобильнику американец не отвечал, в посольстве трубку не снимали. Пришел он с улыбкой, пожал плечами, но не сказал, где был. Едва войдя, на ходу скинул пальто, потому что в зале царила жуткая духота.

— Fill mе in,[29] — сказал он, подвинул свободное кресло и сел с ними рядом.

Полицейский пробежал пальцами по клавиатуре. Экран замерцал серым, потом картинка набрала четкости. Эти кадры они видели уже много раз: двое агентов Secret Service подошли к двери президентских апартаментов. Один из них постучал.

Счетчик в левом углу показывал 07.18.23. Несколько секунд агенты постояли в ожидании, потом один взялся за дверную ручку.

— Странно, что дверь не заперта, — пробормотал полицейский, держа пальцы на клавиатуре.

Остальные молчали.

Агенты вошли внутрь и пропали из поля зрения камеры.

— Дальше, — быстро сказал Ингвар, записав время.

07.19.02.

07.19.18.

Агенты выбежали в коридор.

— Вот здесь мы закончили, — уныло сказал полицейский. — Отсюда я отмотал назад, на двенадцать двадцать.

— Пятьдесят шесть секунд, — сказал Ингвар. — Они пробыли в номере ровно пятьдесят шесть секунд, после чего выбежали вон и подняли тревогу.

— Меньше минуты, а площадь-то более ста квадратных метров. — Бастесен потер подбородок. — Маловато для осмотра.

— Would you please speak English,[30] — попросил Уоррен Сиффорд, не отрывая глаз от экрана.

— Sorry, — извинился Ингвар. — Как видите, искали они не слишком тщательно. Увидели на первый взгляд пустые комнаты, прочли записку и that's about it.[31] Погодите-ка. Смотрите… смотрите!

Он наклонился к монитору, показал. Полицейский за клавиатурой быстро вернул кадр, в нижней части которого мелькнуло какое-то движение.

— Это… горничная?

Уоррен прищурился.

— Горничный, — поправил Ингвар. — Если можно так выразиться.

Уборщик — сравнительно молодой мужчина в рабочей униформе — толкал перед собой большую тележку, снабженную отделениями для шампуня и всяких мелочей, а также корзиной для грязного белья. Эта глубокая, с виду пустая корзина располагалась в передней части тележки. Секунду помедлив, уборщик открыл дверь и вместе с тележкой скрылся в номере.

— Семь часов двадцать три минуты одиннадцать секунд, — медленно отчеканил Ингвар. — У нас есть отчет о том, что в это время происходило в отеле? В других помещениях?

— Отчет неполный, — отозвался Бастесен. — Но я уверен, вокруг царила… неразбериха. А главное, никто не дежурил у мониторов камер наблюдения. Всех подняли по тревоге, и у нас возникли проблемы с…

— Ваши парни тоже его проворонили, — перебил Ингвар и вопросительно взглянул на Уоррена.

Американец не ответил. Прилип взглядом к экрану. Счетчик в кадре показывал 07.25.32, уборщик вышел из номера, с трудом перекатив тележку через порог. Колеса забуксовали, и несколько секунд передок тележки не двигался, но в конце концов она все же выехала в коридор.

Корзина была полна. Сверху лежала не то простыня, не то большое полотенце, угол свешивался чуть не до полу. Тележка приблизилась к камере, в кадре возникло лицо уборщика.

— Он там работает? — тихо спросил Ингвар. — В смысле, действительно работает? В штате?

Бастесен кивнул.

— Мы уже послали за ним, — прошептал он. — Но вот об этом парне… — Он показал на человека, который шел следом за уборщиком-пакистанцем.

Крупный, широкоплечий, в костюме и черных ботинках, волосы густые, коротко подстриженные. Одной рукой он словно бы подталкивал пакистанца в спину, а в другой нес что-то похожее на складную лесенку.

— О нем мы пока не знаем ничего. Правда, первый раз мы увидели эти кадры всего двадцать минут назад, и…

Ингвар не слушал. Смотрел на Уоррена Сиффорда. Лицо американца стало землисто-серым, на лбу выступил пот. Он прикусил костяшку пальца и по-прежнему молчал.

— Что-то не так? — спросил Ингвар.

— Shit! — чертыхнулся Уоррен и стремительно встал, едва не опрокинув кресло.

Он сдернул с подлокотника пальто, секунду помедлил и повторил, да так громко, что все как один обернулись:

— Shit! Shit! — Потом крепко схватил Ингвара за плечо. Волосы облепили потный лоб. — Я должен еще раз осмотреть апартаменты. Прямо сейчас.

С этими словами он ринулся к выходу. Ингвар переглянулся с начальником полиции Бастесеном, пожал плечами и поспешил за американцем.

— Он так и не сказал, кто ему подкинул эту идею, — брюзгливо заметил полицейский за монитором. — Ну, чтобы просмотреть более поздние записи. Ты-то не смекнула, кто этот хренов гений?

Женщина за соседним столом пожала плечами.

— Ладно, сейчас я в любом случае заслужил передышку, — сказал полицейский и пошел искать что-нибудь вроде кровати.

Похоже, Хелен Лардал Бентли спала крепко. Долго ли — она не знала, но помнила, что, когда начался приступ, сидела на стуле у стены, а теперь лежала боком на полу. Все мышцы ломило. Пробуя сесть, она заметила, что ушибла правую руку и плечо. Большая шишка над виском не давала толком открыть глаз.

Странно, что она не проснулась от падения. Вероятно, потеряла сознание от удара. И долго лежала без памяти. Подняться никак не удавалось. Тело не слушалось. Надо последить за дыханием.

Мысли вихрем кружились в голове. Не ухватишь. На миг перед глазами мелькнула дочка — ребенок, светловолосая трехлетняя кроха, самая красивая на свете — и снова исчезла. Лампочка на стене, словно темно-красная дыра, засосала Билли, а Хелен Бентли вспомнились похороны бабушки и роза, которую она положила на гроб, — красная, привядшая, и свет ужасно резал глаза.

Дыши. Вдох. Выдох.

Здесь слишком тихо. Ненормальная тишина. Она попробовала закричать. Из горла вырвался всхлип и тотчас смолк, будто утонул в мягкой подушке. Стены не отражали звук.

Надо дышать. Как следует, ровно, ритмично.

Время вошло в штопор. Повсюду ей мерещились цифры и циферблаты, пришлось закрыть глаза, чтобы не видеть эти тучи стрелок.

— Я хочу подняться! — хрипло выкрикнула она и наконец сумела-таки сесть.

Ножка стула впилась в спину.

— I do solemnly swear, — сказала она, сгибая правую ногу, — that I will faithfully execute…

Все-таки ей удалось повернуться, а потом и стать на колени, хотя мышцы бедер, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Она уперлась головой в стену и вяло отметила, что стена мягкая. Налегла на нее еще и плечом и последним усилием сумела подняться на ноги.

— …the office of President of the United States.

Невольно она сделала шаг в сторону, чтобы не упасть. Пластиковые тесемки все глубже врезались в запястья. Голова вдруг стала легкой, словно там было совершенно пусто, лишь гулким эхом отдавались удары ее сердца. Она стояла выпрямившись в полный рост, всего в нескольких сантиметрах от стены.

Дверь здесь только одна. На противоположной стене. Далеко.

Уоррен предал ее.

Надо разобраться почему, но в голове пустота, думать невозможно, вдобавок необходимо дойти до двери. Дверь заперта, теперь она вспомнила, что уже пыталась открыть ее. Мягкие стены поглощали те слабые звуки, какие она производила, дверь не отворялась. Но, так или иначе, это единственная ее надежда, ведь за дверьми непременно таится какая-нибудь возможность, а она должна вырваться из этой глухой ловушки, которая грозит ей гибелью.

Осторожно переставляя ноги, Хелен Бентли пошла по темному, пружинящему полу.

Мало-помалу Ингвар Стубё начал понимать, за что Уоррена Сиффорда прозвали Вождем.

На индейца Джеронимо он если и походил, то чуть-чуть. Разве что высокими скулами. Но глаза посажены глубоко, нос узкий, а щетина на подбородке до того строптивая, что уже проступила густой серой тенью, хотя с утра Сиффорд побрился. Седоватые волосы, длинноватые на лбу, лежали мягкими волнами.

— Нет, — сказал Уоррен Сиффорд, остановившись у двери президентских апартаментов в отеле «Опера». — Я не знаю человека, заснятого камерой наблюдения.

Лицо его было неподвижно, глаза смотрели прямо, бесстрастно. Ни возмущения, ни деланного или искреннего удивления по поводу невысказанного Ингварова намека.

— Впечатление было именно такое, — настойчиво сказал Ингвар, теребя ключ. — По-моему, вы его узнали.

— Вам показалось, — не моргнув глазом, отозвался Уоррен. — Зайдем?

Взрыв эмоций, случившийся в спортзале, не имел ничего общего с индейской бесстрастностью, но сейчас американец определенно полностью владел собой. Держа руки в карманах, вошел в номер, стал посреди гостиной и долго стоял так.

— Предположительно, ее вывезли из апартаментов в корзине для грязного белья, — наконец подытожил он, словно разговаривая сам с собой. — Значит, когда агенты в начале восьмого утра заходили сюда, она была где-то спрятана.

— Или пряталась, — вставил Ингвар.

— Что? — Уоррен с удивленной усмешкой повернулся к нему.

— Возможно, ее спрятали, — повторил Ингвар. — Но возможно, она спряталась сама. Первое предполагает чуть большую пассивность, чем второе.

Уоррен не спеша прошел к окну. Постоял там спиной к Ингвару, прислонясь плечом к косяку и словно всматриваясь в панораму Осло-фьорда.

— Выходит, вы считаете, она могла участвовать в собственном похищении, — вдруг сказал он, не оборачиваясь. — Президент США инсценирует в чужой стране собственное исчезновение. Ну-ну.

— Этого я не говорил, — возразил Ингвар. — Просто хочу подчеркнуть, что существует не одно объяснение. А в таком расследовании необходимо учитывать все возможности.

— Нет, это исключено, — спокойно сказал Уоррен. — Хелен никогда бы не поставила свою страну в подобное положение. Никогда.

— Хелен? — удивленно повторил Ингвар. — Вы так близко с ней знакомы?

— Да.

Ингвар ожидал продолжения, однако его не последовало. Уоррен не торопясь прошелся по комнатам, по-прежнему руки в карманах. Трудно сказать, что он высматривал, но взгляд обшаривал все вокруг.

Украдкой Ингвар посмотрел на часы. Без двадцати шесть. Ему хотелось домой. Хотелось позвонить Ингер Юханне, выяснить, чего она добивается своим уходом, а заодно и где находится. Если удастся в скором времени уйти отсюда, то есть шанс вечером вернуть ее и Рагнхильд домой.

— Итак, можно исходить из того, что, прежде чем выбежать в коридор, агенты осмотрели помещение весьма поверхностно, — сказал он, пытаясь немного разговорить американца. — И тут есть где спрятаться. К примеру, вон в тех шкафах. Кстати, вы опросили агентов? Выяснили, что они делали в номере?

Уоррен остановился у двустворчатого шкафа из светлого дуба. Открывать дверцы не стал.

— Интерьер здесь вправду красивый, — заметил он. — Мне нравится, что скандинавские дизайнеры любят использовать дерево. А какой вид! — Он взмахнул рукой и снова подошел к окну. — Великолепно. Если, конечно, не считать стройку под окнами. Что там будет?

— Оперный театр. — Ингвар сделал несколько шагов в его сторону. — Отсюда и название отеля. Но послушайте, Уоррен, ваше секретничанье никому не на пользу. Мне понятно, для США это дело может возыметь последствия, которых мы себе даже и не представляем. Однако…

— Мы сообщаем вам всю необходимую информацию. Можете не беспокоиться.

— Cut the crap,[32] — буркнул Ингвар.

Уоррен стремительно обернулся. С улыбкой, будто Ингварова вспышка позабавила его.

— Зря вы нас недооцениваете. — Непривычная злость заставила Ингвара покраснеть. — Это глупо. И меня вы зря недооцениваете. Пора бы понять.

Уоррен пожал плечами, открыл рот, собираясь что-то сказать. Но Ингвар сердито продолжил:

— Вы узнали человека на пленке. Никто из тех, кто стоял рядом, в этом не сомневается. И незачем служить в полиции три десятка лет, чтобы понять: этот малый сидел в номере всю ночь. И ищете вы вовсе не то место, где прятали президента. Она могла быть где угодно. Под кроватью, в шкафу. — Ингвар обвел рукой комнату. — На худой конец, хоть за шторами. Если учесть, насколько плохо…

Мелкие капельки слюны забрызгали Уоррену лицо, но он и бровью не повел, а Ингвар шагнул еще ближе и, переведя дух, добавил:

— …из рук вон плохо работали здесь ваши суперагенты, то она, черт побери, могла висеть на люстре и остаться незамеченной!

— Они испугались, — сказал Уоррен.

— Кто?

— Агенты. Хотя, конечно, не говорят этого. Но они именно испугались. А испуганные люди работают плохо.

— Испуганные? Испуганные? Вы серьезно хотите сказать, что лучшие в мире агенты службы безопасности — эти ваши гуркхи[33] — испугались?

Уоррен все-таки попятился. Бесстрастность в лице поневоле сменилась чем-то вроде скептицизма. Ингвар усмотрел в этом заносчивость.

— На вас это непохоже, — сказал Уоррен.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю вашу репутацию. Как думаете, почему я попросил в связники именно вас?

— Вообще-то я долго об этом размышлял, — сказал Ингвар уже спокойнее.

— Гуркхи были солдатами. A Secret Service отнюдь не армия.

— Whatever,[34] — буркнул Ингвар.

— Но вы правы. Я ищу место, где мог прятаться тот человек в костюме.

— Так давайте, черт побери, искать вместе!

Уоррен пожал плечами, кивнул на соседнюю комнату, Ингвар направился к открытой двери, подождал там, пропустил американца вперед. Тот остановился посреди комнаты, глядя в потолок.

— Вентиляцию проверили, — нетерпеливо сказал Ингвар. — Двумя метрами дальше канал перекрывает металлическая решетка. Ее никто не вскрывал.

— Смотрите. — Голос Уоррена звучал неестественно тонко оттого что он сильно запрокинул голову. — На шурупах отчетливые отметины. Видите?

— Само собой, там есть отметины, — отозвался Ингвар, остановившись у двери в кабинет. — Полиция снимала крышку, проверяя, нельзя ли скрыться через систему вентиляции.

— Но сейчас мы ищем кое-что другое. — Уоррен придвинул к себе кресло. — Не путь бегства, а схрон, верно?

Он влез на кресло, осторожно стал ногами на подлокотники и достал из кармана швейцарский ножик.

— Secret Service не использует собак? — спросил Ингвар.

— Почему? Использует.

Уоррен извлек из красного ножика маленькую отвертку.

— Собаки наверняка бы учуяли, если бы там кто-то прятался?

— У госпожи президента аллергия, — выдавил Уоррен, откручивая один из четырех шурупов, которыми крепилась к потолку крышка вентиляционного хода. — Secret Service использует ищеек задолго до ее появления. Чтобы затем тщательно пропылесосить. Будьте добры, помогите-ка.

Он вывернул последний шуруп. Решетка была квадратная, примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров. Уоррен успел подхватить ее, когда она резко выпала из гнезда.

— Держите. — Уоррен передал решетку Ингвару. — Полагаю, все отпечатки пальцев и прочее давным-давно зафиксированы?

Ингвар кивнул. Уоррен спрыгнул на пол, весьма ловко.

— Мне нужно что-нибудь повыше, — сказал он, озираясь по сторонам. — Не хочу ничего трогать там, наверху.

— Гляньте-ка сюда, — тихо сказал Ингвар. Он держал решетку возле глаз и, прищурясь, изучал ее. — Смотрите, Уоррен.

Американец наклонился к нему, глядя поверх очков.

— Клей? Скотч?

Уоррен убрал отвертку, вытащил из ножика шило. Бережно поддел полупрозрачную, липкую на вид массу; ширина полоски составляла не более миллиметра, длина — миллиметров пять.

— Осторожно! — предупредил Ингвар. — Я пошлю это на экспертизу.

— Клей, — повторил Уоррен и поправил очки. — Может, от двустороннего скотча?

Ингвар невольно глянул вверх, на вентиляционный канал, по краю которого шла эмалированная рамка. Освещение комнаты не позволяло как следует заглянуть внутрь. Только отблеск настольной лампы говорил, что канал облицован матовым алюминием. Но его заинтересовали прежде всего два крохотных пятнышка на белой раме.

— Надо срочно найти что-нибудь повыше, — сказал Уоррен, направляясь к двери в другую комнату. — Может… — Остальное он пробурчал совершенно невразумительно.

— Я вызову сотрудников, — сказал Ингвар. — Это относится к компетенции ословской полиции, и я…

Уоррен не ответил.

Ингвар прошел за ним в смежную комнату, поменьше размером. Посередине наискось стоял большой письменный стол, совершенно пустой, если не считать красивой вазы с цветами и кожаной папки, в которой, как решил Ингвар, лежала писчая бумага. Возле стеклянной двери на балкон — шезлонг с изящными шелковыми подушками пунцовых тонов. Под цвет штор и ширмы с японскими мотивами. У противоположной стены, за небольшим диваном с креслами, — крепкий книжный стеллаж, целиком из дерева. Высотой метра полтора. Американец попробовал сдвинуть его с места.

— Можно перетащить, — сказал он, выгребая оттуда содержимое: десяток книг и стеклянное блюдо. — Помогите-ка.

— Это не наша работа. — Ингвар достал мобильник.

— Помогите мне, — повторил Уоррен. — Я только посмотрю. Трогать не буду.

— Нет. Я вызову сотрудников.

— Ингвар! — воскликнул Уоррен и безнадежно развел руками. — Вы же сами сказали. Апартаменты обыскали сверху донизу, все следы зафиксировали. Тем не менее… кто-то проглядел крохотную деталь. Мы же с вами опытные полицейские. И ничего не повредим. Я только посмотрю. Ладно? А после пусть приходят ваши люди и делают свое дело.

— Это не мои люди, — буркнул Ингвар.

Уоррен улыбнулся и налег на стеллаж. Секунду помедлив, Ингвар нехотя взялся за другой конец. Вдвоем они перенесли стеллаж в гостиную, поставили под люком вентиляции.

— Держите?

Ингвар кивнул, и Уоррен осторожно попробовал ступить на вторую снизу полку Она даже не прогнулась, и, опершись одной рукой на плечо Ингвара, он взобрался наверх. Чтобы разглядеть пятнышки, ему пришлось наклонить голову.

— И здесь клей, — пробормотал он, не трогая пятнышек. — Вроде бы точно такой же, как на решетке. — Он сунул голову в канал. — Место хорошее. — Голос звучал гулко, эхом отдаваясь от металлического короба. — Вполне возможно, что…

Конец фразы Ингвар не расслышал.

— Что вы сказали?

Уоррен вытащил голову из люка.

— Так я и думал. Места вполне достаточно для взрослого мужчины. А эти ваши друзья… — Он присел на корточки и слез на пол. — Надеюсь, они зафиксировали следы в вентиляционном канале, прежде чем полезли проверять внутреннюю решетку.

— Наверняка.

— Но это они проглядели. — Уоррен опять склонился над снятой крышкой.

— Вообще-то мы не знаем.

— Разве эти пятна остались бы здесь, если б они их обнаружили? Наверняка бы всю крышку на экспертизу забрали, а?

Ингвар промолчал.

— А вот здесь… Видите? — Уоррен ножиком указал на середину крышки. — Царапинки.

Прищурясь, Ингвар всмотрелся в едва заметную полоску на белой эмали — чем-то острым царапнули, но не насквозь.

— Гениально и просто, — негромко заметил он.

— Да, — согласился Уоррен.

— Кто-то снял крышку, пропустил через отверстие в центре проволоку или шнурок с распоркой, приклеил по углам решетки двусторонний скотч…

— …и залез в канал, — закончил Уоррен. — А потом притянул решетку на место. И стал ждать. Вот почему он нес в руках лесенку. — Большим пальцем американец показал наверх. — Нужно было только спуститься и…

— Но как, черт побери, он вообще сумел проникнуть в номер? — перебил Ингвар. — Вы можете мне объяснить, как этот человек смог пройти в апартаменты президента США, все подготовить, — он показал на потолок и снятую решетку, — устроиться в канале, вылезти оттуда, забрать президента и спокойно смыться! — Он кашлянул и тихо, с отчаянием продолжил: — Причем все это в гостиничных апартаментах, тщательно осмотренных и норвежской полицией, и американской Secret Service за несколько часов до того, как президент легла отдыхать. Как это понимать? Как такое вообще возможно?

— Здесь есть упущения, — сказал Уоррен, положив руку на плечо норвежцу.

Ингвар едва заметно шевельнулся, и Уоррен тотчас убрал руку.

— Нам надо выяснить, когда включили камеры наблюдения, — быстро сказал он. — И не выключали ли их. Надо установить, когда помещение осматривали последний раз перед возвращением госпожи президента с ужина. Нам надо…

— Не нам, — сказал Ингвар и снова достал мобильник. — Мне давно пора вызвать сотрудников. Это задача следствия. Не ваша. И не моя.

Ожидая ответа по телефону, он пристально смотрел на Сиффорда. Американец опять выглядел совершенно бесстрастным, как полчаса назад, когда они вошли в номер. Затем Ингвар отвернулся, медленно отошел к окну, глядящему на фьорд, и заговорил со своим коллегой.

Уоррен Сиффорд сел в кресло, устремил взгляд в пол. Руки безвольно повисли, будто он толком не знал, что с ними делать. Костюм утратил элегантность, сидел косо, узел галстука ослаб.

— Что-то не так? — спросил Ингвар, закончив разговор и поспешно обернувшись к американцу.

Уоррен быстро поправил галстук и встал. Замешательства как не бывало, Ингвару даже показалось, что глаза обманули его.

— Все, — с коротким смешком сказал Уоррен, — все сейчас не так. Идем?

— Нет. Я дождусь коллег. Они скоро приедут.

— Что ж… — Уоррен провел рукой по рукаву. — В таком случае надеюсь, вы не против, если я уйду.

— Да нет. Звоните, когда я понадоблюсь.

Ингвар хотел спросить, куда Уоррен собирается, но что-то остановило его. Раз американцу охота секретничать, пусть его.

У Ингвара другие заботы.

— Мне нужно заняться другими делами, — сказал он, переложив телефон в левую руку и усаживаясь на пассажирское место служебного автомобиля ословской полиции. — Я сегодня с полвосьмого утра на работе, пора домой.

— Ты же лучший, Ингвар, — сказал голос на другом конце линии. — Лучший! Потому мы и предложили тебя.

— Нет. — Ингвар Стубё был совершенно спокоен, когда на секунду прикрыл ладонью нижнюю часть телефона и шепнул шоферу: — Хёугес-вей, четыре, пожалуйста. Прямо перед Нюдаленом сверни с Маридалсвейен.

— Алло! — окликнул голос в трубке.

— Я слушаю. В общем, еду домой. Вы назначили меня связником, и я стараюсь выполнять эту задачу как можно лучше. И попросту… непрофессионально вдруг втягивать меня в…

— Наоборот, вполне профессионально, — возразил начальник полиции Бастесен. — Характер этого дела обязывает нас использовать лучшие силы страны в любое время. Независимо от должностей, распорядка дежурств и сверхурочных.

— Но…

— С твоим руководством, разумеется, все согласовано. Можешь считать это приказом. Приезжай.

Ингвар зажмурился и медленно выдохнул. Он открыл глаза, когда шофер резко тормознул на круговой развязке возле Осло-Сити. Какой-то сопляк на раздолбанном «фольксвагене-гольфе» промчался мимо, изрядно превысив скорость.

— Изменение в планах, — уныло сказал Ингвар и закончил разговор. — Езжай в полицейское управление. Кое-кто считает, что нынешний день еще не завершен.

По салону прокатилось громкое урчание. Ингвар хлопнул себя по животу и виновато улыбнулся.

— Остановись где-нибудь на автозаправке. Надо перехватить сосиску-другую.

Абдалла ар-Рахман проголодался, но перед ужином надо было закончить кой-какие дела. Во-первых, заглянуть к младшему сынишке.

Рашид крепко спал, зажав под мышкой мягкую игрушечную лошадку. Мальчик все-таки посмотрел фильм, которого так домогался, и лежал сейчас на спине, всем своим видом выражая полное удовлетворение. Одеяло он сбросил. Угольно-черные кудри чересчур отросли и разметались на белой шелковой подушке, словно маслянистые нефтяные ручейки.

Абдалла присел на корточки и бережно укрыл мальчика одеялом. Поцеловал в лоб, положил лошадку поудобнее.

Смотрели они «Крепкий орешек-1» с Брюсом Уиллисом.

Рашид обожал этот старый, чуть не двадцатилетней давности, американский боевик. Старшие братья не понимали почему. Для них «Крепкий орешек» давным-давно устарел — спецэффекты беспомощные, героя даже крутым не назовешь. Но для шестилетнего Рашида сцены драк и перестрелок были шедевром, похожие на комикс, нереальные, а потому совсем не страшные. Вдобавок террористы в 1988-м были из Восточной Европы, не успели еще стать арабами.

Абдалла взглянул на большую афишу над кроватью. Ночник, который по-прежнему горел до утра, поскольку Рашид боялся темноты, бросал тусклый красноватый свет на избитую физиономию Брюса Уиллиса. Отчасти ее заслонял небоскреб «Накатоми-Плаза», верхушка которого охвачена пожаром. Рот у актера открыт, прямо-таки разинут, взгляд устремлен на немыслимую картину: террористы атаковали небоскреб.

Абдалла выпрямился, шагнул к выходу. На миг задержался в дверях. В полумраке рот Брюса Уиллиса казался большой черной дырой. В его глазах Абдалле чудились оранжевые отблески мощного взрыва, зарождающаяся ярость.

Именно так они и реагировали, подумал он. Именно так. Через тринадцать лет после выхода этого фильма на экраны. Шок и неверие, растерянность и страх. А затем, когда американское общество осознало, что немыслимое стало реальностью, пришла ярость.

Террористическая атака 11 сентября 2001 года — дело рук безумцев. Абдалла понял это сразу. Один из европейских знакомых, вне себя от ужаса, позвонил ему по телефону, и он аккурат успел увидеть, как борт 175-й авиакомпании «Юнайтед эрлайнз» врезался в Южную башню. Северная уже горела. В Эр-Рияде был вечер, начало седьмого. Абдалла был настолько потрясен, что даже сесть не смог.

Два часа он простоял перед экраном телевизора. А когда наконец оторвался от новостных передач, чтобы ответить на телефонные депеши, которые шли потоком, одна за другой, осознал, что атака на Центр международной торговли может возыметь для арабского мира столь же роковые последствия, как для японцев нападение на Пёрл-Харбор.

Абдалла тихонько закрыл дверь в комнату сынишки. До ужина надо еще кое-что сделать. Он направился в офисную часть дворца, размещенную в восточном крыле, чтобы утреннее солнце, еще не слишком жаркое, озаряло начало рабочего дня.

Сейчас там было темно и тихо. Те немногие сотрудники, которые требовались ему здесь, уже удалились в небольшой жилой комплекс, выстроенный двумя километрами ближе к Эр-Рияду. По окончании рабочего дня во дворце оставалась только личная прислуга. Она тоже ночевала поодаль, в низких, песочного цвета постройках возле ворот.

Абдалла пересек площадку между зданиями. Ночь выдалась ясная, и он, по обыкновению, задержался возле прудика с карпами, глядя на звезды. Дворец был расположен достаточно далеко от огней столицы, и небо казалось усыпанным миллионами белых точек: одни — крохотные, мерцающие, другие — крупные, яркие. Он сел на низкую скамью, легкий вечерний бриз обвевал лицо.

В религии Абдалла был прагматиком. Семья неукоснительно соблюдала мусульманские традиции, и он позаботился, чтобы в дополнение к необходимому академическому образованию сыновья изучали Коран. Он верил в учение Пророка, совершил хадж и с гордостью платил закат.[35] Все это он воспринимал как сугубо личное дело, касающееся его самого и Аллаха. Пять раз в день совершал молитву — если время позволяло. Правда, зачастую времени не хватало, но по этому поводу он не слишком огорчался. Ведь Аллах, коль скоро Он вообще обращает внимание на подобные вещи, наверняка прекрасно понимает, что управлять предприятиями куда важнее, чем дотошно соблюдать салат.[36]

Он категорически возражал против смешения политики и религии. Почитание Аллаха как единственного бога и признание пророка Мухаммеда его посланником — доктрина духовная. Политика же, а стало быть, и бизнес имеют дело не с духом, а с реальностями. По мнению Абдаллы, разделять политику и религию необходимо не только ради политики. Намного важнее оградить чистое и возвышенное в вере от цинизма и жестокости, присущих необходимым политическим процессам.

В деловой жизни он верил только себе самому.

Когда в сентябре 2001-го «Аль-Каида» нанесла тяжелый удар по США, он негодовал так же, как большая часть шестимиллиардного населения земного шара.

С его точки зрения, это была гнусность.

Абдалла ар-Рахман считал себя воином. И презрение, какое он питал к США, по силе ничуть не уступало ненависти террористов к этой стране. Да и убийства он полагал вполне приемлемым средством воздействия и порой к ним прибегал, но целенаправленно и лишь в случаях крайней необходимости.

Бить вслепую не годится, ни к чему хорошему это не приводит. Он сам знал кое-кого из погибших на Манхэттене. Трое из них числились в его платежных ведомостях. Хотя, разумеется, не подозревали об этом. Большинство его американских компаний принадлежали холдингам, которые в свою очередь объединялись в мультинациональные конгломераты, что эффективно маскировало подлинные имущественные отношения. Привычными окольными путями Абдалла позаботился, чтобы семьи погибших не понесли экономического ущерба. Все они были американцы и вряд ли догадывались, что щедрые чеки, присланные работодателями убитых, пришли от соотечественника Усамы бен Ладена.

Бить вслепую не только плохо, но и невероятно глупо.

Уму непостижимо, как интеллигентный, образованный человек мог обратиться к нелепому террору.

Абдалла хорошо знал лидера «Аль-Каиды». Они примерно одного возраста, оба родились в Эр-Рияде и в юности подобно множеству других отпрысков богатых семей принадлежали к окружению несчетных принцев Саудовского дома. Абдалла симпатизировал Усаме. Тот был дружелюбен, мягок, внимателен и далеко не так хвастлив, как другие юнцы, которые купались в золоте и редко давали себе труд хоть немного задуматься о том, что источник фамильных состояний — огромные пустынные пространства Саудовской Аравии. Усама прекрасно учился, обладал живым и острым умом, и нередко оба они засиживались вечерами в каком-нибудь ресторанчике за негромкой беседой о философии и политике, религии и истории.

После смерти брата беззаботная жизнь младшего сына для Абдаллы закончилась, и он потерял контакт с Усамой. Может, оно и к лучшему. Будущий лидер террористов активно участвовал в процессе политико-религиозного пробуждения конца 1970-х годов, который резко усилился, когда Советский Союз вторгся в Афганистан.

Каждый из них пошел своим путем, и с тех пор они не встречались.

Абдалла встал со скамьи. Вскинул руки к небу, вытянул их до боли в мышцах. Прохладный вечерний воздух действовал благотворно.

Медленно он зашагал к восточному крылу.

Атака «Аль-Каиды» на США — акт лютой ненависти, думал он, как всегда удивляясь, что друг его детства так плохо разбирается в обстоятельствах западного мира.

Абдалла знал, как ненависть сковывает и отупляет. После смерти брата, когда лечился в Швейцарии, он понял, что никогда не позволит себе взращивать ненависть. Уже тогда, в шестнадцать лет, пришел к выводу, что важнейшее оружие воина — холодный ум, несовместимый с ненавистью.

Вдобавок ненависть рождает ненависть.

Уничтожение трех зданий, четырех самолетов и гибель почти трех тысяч людей вызвали ответную ненависть и такой жуткий страх, что народ на ура принял все неслыханные санкции собственных властей. В надежде, что повторной атаки не допустят, американцы согласились нарушить свой основной закон, думал Абдалла. Примирились с прослушкой телефонных разговоров и внезапными арестами, обысками и слежкой такого масштаба, какой два с лишним столетия считался немыслимым.

Американцы сомкнули ряды, думал Абдалла, как все народы во все времена смыкали ряды перед лицом внешнего врага.

Он открыл большую резную дверь офиса. Зажженная лампа на письменном столе бросала золотистый отсвет на множество ковров на полу. Тихонько гудел компьютер. А легкий аромат корицы побудил его открыть шкафчик у окна. Горячий чайник стоял на серебряной подставке; перед уходом слуга непременно готовил чай, зная, что вечером Абдалла предпочитает заниматься делами в одиночестве. Он налил себе стакан.

На сей раз им ряды не сомкнуть.

При мысли об этом он слегка улыбнулся, выпил полстакана чаю и сел за компьютер. Всего несколько секунд — и он открыл внутренние сайты «Кёнел-Карз». Там он прочитал, что руководство компании с глубоким прискорбием извещает, что президент компании Том Патрик О'Рейли скончался в результате трагического несчастного случая. Руководство выражало искренние соболезнования семье покойного и заверяло, что широкомасштабная международная деятельность компании будет продолжена и что 2005 год уже сейчас обещает стать рекордным по всем показателям.

Подтверждение получено. Абдалла откинулся на спинку кресла.

Больше он никогда не думал о своем однокашнике Томе О'Рейли.

Мужчина, только что получивший в больнице личные вещи умершей матери, запер за собой дверь и прошел в свою гостиную. С минуту постоял в растерянности, глядя на безликий мешок с одеждой и рюкзаком матери. Он все еще держал его в руке и толком не знал, что делать.

Врач разговаривал с ним без спешки. Все случилось очень быстро, утешал он, мать едва ли успела понять, что дело плохо, сразу потеряла сознание. Нашел ее другой такой же турист, сообщил он, но по дороге в больницу старушка скончалась. Врач улыбался тепло и открыто и сказал, что и сам был бы рад умереть вот так — бодрым восьмидесятилетним стариком, в здравом уме, майским днем.

Восемьдесят лет и пять дней, подумал сын и утер ладонью глаза. Грех жаловаться.

Он положил мешок на обеденный стол. Надо разобрать вещи, а то как-то нехорошо, хоть ему это и претит, ведь он словно бы нарушает главное правило детских лет: не рыться в чужих вещах.

Сверху лежал рюкзак. Он осторожно открыл его. Вынул жестяную коробку для съестного. Когда-то на крышке была картинка: Гейрангер-фьорд под ярким солнцем, а посреди фьорда роскошный прогулочный пароход. Теперь от пейзажа остались только полустертые грязно-синие пятна да сероватое небо. Несколько лет назад он подарил матери новую коробку из ярко-красной пластмассы. Но мать незамедлительно поменяла ее на взбивалку: мол, нет никакого смысла выбрасывать вполне пригодную вещь.

Он улыбнулся при мысли о том, как мать мрачнела всякий раз, когда он пытался подсунуть ей что-нибудь новенькое, и высыпал на стол оставшееся содержимое старого серого рюкзака. Термос, обертка от шоколада. Затертая карта Нурмарки. Компас, который понятия не имел, где север, красная стрелка вертелась во все стороны, точно пьяная от окружающего ее спирта.

Под рюкзаком лежала материна куртка. Он вытащил ее, поднес к лицу. От запаха старой женщины и леса опять навернулись слезы. Он встряхнул куртку, смахнул с рукава листья и веточки.

Из кармана что-то выпало.

Аккуратно свернув куртку, он положил ее рядом с содержимым рюкзака. Нагнулся, поднял с пола упавшую вещицу.

Бумажник?

Небольшой кожаный предмет. Но весьма увесистый. Он открыл его и невольно рассмеялся.

Неуместный смех, он закашлялся, шмыгнул носом и широко открыл глаза, чтобы не заплакать.

Смех, однако, не унимался, даже дыхание перехватило.

Его строптивая восьмидесятилетняя мать умерла с удостоверением Secret Service в кармане.

Футляр открывался как книжка. Справа золотистый металлический жетон — орел, раскинувший крылья над щитом со звездой посередине. Ему вспомнилась шерифская бляха, которую отец подарил ему, восьмилетнему мальчугану, на Рождество. И тут он разом посерьезнел.

Слева в прозрачном кармашке лежало удостоверение. Принадлежало оно некому Джеффри Уильяму Хантеру. Симпатичный малый, судя по фотографии. Густые короткие волосы, большие серьезные глаза.

Мужчина средних лет, только что потерявший последнего из родителей, был таксистом. Смена его давно уже началась, но автомобиль праздно стоял возле дома. С работы он отпрашиваться не стал. Не все ли равно — сидеть одному дома и горевать или ездить по городу. Правда, сейчас он засомневался. Внимательно присмотрелся к красивому золотистому жетону. Но, как ни вертел его, не мог понять, откуда он взялся у матери. Наверно, она нашла эту штуку в лесу. Кто-то ее обронил.

В городе сейчас полно таких агентов. Он сам их видел, возле крепости Акерсхус, днем накануне праздника.

Он снова вгляделся в фото незнакомца.

Какой серьезный, чуть ли не печальный.

Таксист быстро принял решение. Оставил вещи матери на столе и снял с крючка у входной двери ключи от машины.

Удостоверение Secret Service по почте не пошлешь. Вдруг это важно. Надо ехать прямо в полицию.

Немедля.

— Ты был и остался человеком нерядовым, — сказал Ингвар Стубё.

Герхард Скрёдер скорее лежал на стуле, чем сидел. Он широко расставил ноги, со скучающим видом откинул голову назад, устремив взгляд в потолок. Темные круги под глазами резко выделялись на бледной коже, отчего нос казался еще массивнее. Этот человек, по кличке Канцлер, не притронулся ни к чашке кофе, ни к бутылке с минеральной водой, что стояли перед ним на столе.

— Я вот думаю, — продолжал Стубё, пощипывая мочку уха. — Я вот думаю, соображаете ли вы, парни, до чего идиотский совет вам дали. Не качайся!

Ножки стула грохнули об пол.

— Какой еще совет? — нехотя спросил Канцлер, скрестив руки на груди и уставясь в пол. До сих пор он еще ни разу не посмотрел Ингвару в глаза.

— Да глупость эта, которую вам вдалбливают адвокаты: мол, в полиции держи язык за зубами. Неужели непонятно, что это полный идиотизм?

— Раньше всегда срабатывало. — Герхард осклабился, пожал плечами, но сидел по-прежнему развалясь. — Вдобавок я, черт подери, ничего плохого не делал. Ездить по Норвегии пока никто не запрещал.

— Ну вот! — Ингвар хмыкнул.

В глазах Герхарда Скрёдера впервые мелькнуло что-то вроде любопытства.

— Ты к чему клонишь-то? — Он схватил бутылку минералки и в упор посмотрел на Ингвара.

— Вы всегда отмалчиваетесь. И нам понятно, что рыльце у вас в пушку. Нас это, между прочим, только раззадоривает. Из вашего брата ничего просто так не вытянешь, но и мы не лыком шиты, знаем, как действовать, чтоб вас проняло. Ты пойми…

Он наклонился над старым облезлым столом, который их разделял.

— В таких делах, как это, когда ты воображаешь, будто не делал ничего противозаконного, тебе не выстоять. Долго ты не продержишься. Прошло всего-навсего, — Ингвар взглянул на часы, — двадцать три минуты, а ты уже открыл рот. Неужели непонятно, что мы давным-давно разгадали вашу кретинскую уловку? Невиновный всегда готов говорить. Но и тот, кто говорит, зачастую виновен. А тот, кто молчит, виновен всегда. Лично я знаю, какую бы выбрал стратегию, если можно так выразиться.

Грязным пальцем Герхард Скрёдер потер переносицу. Ноготь был посиневший, обкусанный. Парень опять принялся качаться на стуле. Явно забеспокоился, надвинул на глаза бейсболку. Ингвар взял со стола большой блокнот, достал фломастер и молча начал что-то писать.

Разыскать Герхарда Скрёдера не составило труда. Он развлекался с литовкой-проституткой в одном из домов в районе Грюнерлёкка. Квартира числилась в обширном полицейском реестре притонов, где ошивались ословские уголовники, и высланный патруль уже с третьей попытки попал в яблочко. Через считаные часы после того, как Ингвар опознал его по неважнецкой записи с камеры наблюдения на круглосуточной автозаправке, Герхард был задержан. Час не то два его помариновали в «обезьяннике», откуда его и забрал Ингвар Стубё, которого он встретил громкой бранью.

С тех пор он молчал. До этой самой минуты.

Выдержать тишину явно было труднее, чем все Ингваровы вопросы, обвинения и ссылки на видеоулики. Герхард грыз ноготь большого пальца, обкусанный почти до основания. Одна коленка у него тряслась. Он кашлянул, откупорил бутылку с водой. А Ингвар знай себе чертил в блокноте этакий психоделический узор из багровых полос и звезд.

— Все равно я дождусь адвоката, — в конце концов сказал Герхард и выпрямился на стуле. — И я имею право знать, что я, по-вашему, сделал. Просто покатался на машине с пассажирами. С каких пор это противозаконно, а?

Ингвар аккуратно завинтил колпачок фломастера, положил его на стол. По-прежнему не говоря ни слова.

— Черт, да где ж этот Уве Рёнбек? — буркнул Герхард, видимо отказавшись от первоначальной своей стратегии. — А без адвоката тебе со мной говорить не разрешается, если хочешь знать!

— Почему? — сказал Ингвар. — Например, я могу спросить, не желаешь ли ты свежего кофе. К этому ты не притронулся, и он остыл.

Герхард уныло покачал головой.

— Могу оказать тебе и другую услугу. — Ингвар встал. Медленно сделал несколько шагов и присел на край стола, вполоборота к Герхарду.

— Это какую же? — буркнул арестант в бутылку, которую аккурат поднес ко рту.

— Ты согласен, чтобы я оказал тебе услугу до прихода адвоката?

— Черт побери, Стубё! Ты о чем толкуешь?

Ингвар шмыгнул носом, утерся рукавом рубашки. В помещении было холодновато. Наверно, вентиляция работает в неправильном режиме.

А возможно, это сделано нарочно, чтобы разогнать духоту — слишком уж много полицейских круглые сутки работали в управлении. Даже сейчас, в половине восьмого, когда коридоры обычно пустовали, а кабинеты стояли на замке, — даже сейчас повсюду хлопали двери, слышались шаги, голоса, звон ключей, как шумным пятничным утром.

Пиджак висел на спинке стула. Ингвар слез со стола и надел его.

— Ты никогда мне не нравился, Герхард, — с дружелюбной улыбкой сказал он.

Тот молчал, ковыряя болячку.

— Поэтому, наверно, — продолжал Ингвар, расправляя лацканы, — я в данный момент даже рад, что ты держишь язык за зубами.

Герхард сорвал с головы бейсболку, открыл рот, собираясь что-то сказать, и тотчас передумал, но с опозданием: прежде чем он стиснул зубы, из горла вырвалось забавное хрюканье. Он снова откинулся на спинку стула и яростно почесал пах.

— Очень даже рад, — повторил Ингвар. Он стоял спиной к задержанному и словно обращался к воображаемому третьему лицу. — Потому что ты мне не нравишься. А раз ты занял такую вот позицию, я могу только отпустить тебя. — Он резко повернулся и жестом показал на закрытую дверь. — Я могу тебя отпустить. У тех-то парней совсем другие способы воздействия, не чета моим. Совсем другие.

Он негромко хохотнул, будто мысль о том, чтобы отпустить Герхарда Скрёдера, здорово его забавляла.

— Ты о чем?

— Пожалуй, я так и сделаю, — сказал Ингвар, опять-таки будто не Герхарду, а кому-то еще. — Свалю с плеч эту дурацкую затею. И пойду домой. Отдохну. — Он похлопал себя по карманам, как бы проверяя, что бумажник и ключи на месте и можно двигать домой. — И никогда больше тебя не увижу. Одним подонком меньше, не придется тратить на тебя ресурсы полиции.

— О чем, черт возьми, ты толкуешь?! — Герхард хватил кулаком по столу.

— Ты же сказал, будем ждать адвоката, — улыбнулся Ингвар. — Так что сиди себе и жди. Один. Я позабочусь, чтобы Рёнбек тут не надрывался. Бумаги заполнят — и можешь идти. Желаю тебе приятного вечера, Герхард.

Он прошел к двери, отпер ее, хотел отворить.

— Подожди! Подожди!

Ингвар замер, положив ладонь на дверную ручку.

— В чем дело?

— Ты кого имеешь в виду? У кого якобы другие способы… Про что ты, черт подери, толкуешь?

— Н-да, Герхард… Тебя прозвали Канцлером, верно? Я думал, при таком прозвище ты мало-мальски разбираешься в международной обстановке.

— Черт, я… — Бледная физиономия взмокла от пота. Герхард снова сорвал с головы бейсболку. Жирные волосы облепили череп, одна прядь упала на глаза. Он попытался сдуть ее. — Ты что, имеешь в виду американцев?

— Угадал, — улыбнулся Ингвар. — Желаю удачи.

Он нажал на ручку.

— Погоди. Погоди же, Стубё! Американцы ведь не имеют права…

Ингвар расхохотался. Запрокинул голову и хохотал от души. В голых стенах пустой комнаты смех звучал резко, раскатисто.

— Американцы и право? Американцы!

От смеха он толком не мог говорить. Выпустил ручку двери, схватился за живот, затряс головой, буквально захлебываясь хохотом.

Задержанный смотрел на него, разинув рот. Он имел обширный опыт общения с полицией, уже и не помнил, сколько раз торчал на допросах у этих недоумков-бобиков. Но такого с ним никогда не случалось. Кровь стучала в ушах, горло перехватило. Под глазами проступили красные пятна. Он скомкал бейсболку. Когда Ингвар Стубё невольно оперся рукой о стену, чтобы не повалиться наземь от смеха, Герхард Скрёдер принялся судорожно шарить по карманам в поисках ингалятора. Это была единственная вещь, которую у него не отобрали во время обыска. Наконец нашел, поднес ко рту. Руки тряслись.

— Давненько я так не веселился, — выдавил Ингвар, утирая глаза.

— Что американцы могут со мной сделать, — сказал Герхард, по-мальчишечьи ломким голосом. — Мы же в Норвегии…

Он попытался сунуть ингалятор в карман, но уронил на пол и нагнулся поднять. А когда выпрямился, Ингвар Стубё стоял, опершись кулаками на стол, лицо его было сантиметрах в десяти. Объемистый живот и широченные плечи придавали полицейскому сходство с этакой белокурой гориллой, голубые глаза смотрели холодно.

— Думаешь, ты большой хитрован, — процедил Ингвар. — Думаешь, у тебя все схвачено. Мнишь себя крупной рыбой, потому только, что отираешься возле русской мафии. Думаешь, что сумеешь вывернуться. Ну как же, крутой парень, впору потягаться с албанскими бандюгами и прочей балканской шоблой. Забудь об этом. Сейчас… сейчас… — Он поднял палец, ткнул им под нос арестанту и резко возвысил голос: — Сейчас ты увидишь, какое ты дерьмо. Если тебе хоть на секунду закралась мысль, что американцы будут спокойно смотреть, как мы отпускаем этакую мразь, то ты чертовски ошибаешься. Каждый день мы по нескольку раз информируем их о ходе расследования. Им известно, что ты сейчас здесь. Известно, что ты сделал, и они намерены…

— Так я же ничего не сделал! — прохрипел Герхард, явно с трудом. — Я… я просто…

— Дыши спокойнее, — перебил Ингвар. — Воспользуйся ингалятором.

Он слегка отстранился, опустил палец и, пока арестант вдыхал лекарство из голубого цилиндрика, сказал:

— Я хочу знать всё. Хочу услышать, кто дал тебе это задание. Когда, где и как. Хочу знать, сколько тебе заплатили, где сейчас деньги, кто еще связан с этим делом. Имена и описание внешности. Всё.

— Они же не могут… — задохнулся Герхард, — забрать меня в Гуантомо?

— В Гуантанамо, — поправил Ингвар и прикусил губу, чтобы не рассмеяться, на сей раз совершенно искренне. — Кто их знает. В нынешнее-то время. У них пропал президент, Герхард. И фактически они считают тебя… террористом.

Ингвар мог поклясться, что зрачки у Герхарда вмиг расширились. На секунду-другую он словно бы и дышать перестал. Потом кашлянул и судорожно перевел дух. Потер рукой лоб, будто решил, что там большими буквами написано это зловещее слово.

— Террористом, — повторил Ингвар, прищелкнув языком. — Не очень-то заманчивый титул, по американским понятиям.

— Я все скажу. — Герхард шумно вздохнул. — Все-все. Но только останусь здесь. Ладно? У вас?

— Само собой. — Ингвар похлопал его по плечу. — Мы своих не выдаем. Если они готовы сотрудничать. А сейчас сделаем перерыв.

На часах было без девятнадцати восемь.

— До восьми, — улыбнулся Ингвар. — К тому времени и адвокат твой наверняка подойдет. Тогда и побеседуем, тихо-спокойно. Согласен?

— Согласен, — пролепетал Герхард Скрёдер, дышалось ему уже легче. — Согласен. Но только здесь. У вас.

Ингвар кивнул и вышел в коридор. Медленно закрыл за собой дверь.

— Ну что там? — спросил начальник полиции Бастесен, который стоял, прислонясь к стене, и читал какой-то документ. При появлении Ингвара он поспешно захлопнул папку. — Как обычно? Молчит?

— Да нет, — ответил Ингвар. — Готов запеть. В восемь все узнаем.

Бастесен хмыкнул и торжествующе взмахнул кулаком.

— Ты у нас лучше всех, Ингвар. В самом деле.

— Знаю, — буркнул Ингвар. — Во всяком случае, по части спектаклей. А сейчас лауреату «Оскара» необходимо закусить.

И он двинул в буфет, не замечая, как народ в коридоре, заслышав, что Герхард Скрёдер раскололся, начал аплодировать.

Ингер Юханна пока не звонила.

Чертыхаясь, бормоча молитвы и гремя ключами, чтоб отогнать привидения, по длинному подвальному коридору ковыляла женщина. Некогда она была старейшей ословской проституткой, звалась в ту пору Харримарри и, сколь это ни удивительно, прожила таким манером более полувека.

— Помогите мне, добрые силы, — бормотала она, волоча больную ногу, а добраться ей нужно было в дальний конец бесконечного коридора. — А злые силы пусть сгинут в аду. Тьфу-тьфу! Чур меня!

С тех самых пор как родилась в кузове грузовика в разоренном войной Финнмарке январской ночью 1945 года, Харримарри отчаянно противостояла упорным попыткам судьбы сокрушить ее. Оставшись без родителей, она не сумела прижиться в приемных семьях. Провела несколько лет в приюте и сбежала в Осло, решила жить своим умом. Было ей тогда двенадцать лет. Малограмотная, еле-еле читавшая по складам, как шестилеток, с внешностью, способной отпугнуть всех и каждого, — куда она могла податься? Только на улицу. Четыре раза она рожала. Как говорится, в силу производственной аварии. Детей у нее сразу же забрали.

И вот на рубеже тысячелетий счастье впервые улыбнулось Харримарри.

Она встретила Ханну Вильхельмсен.

Харримарри оказалась ключевым свидетелем по делу об убийстве и по причинам, каких обе они впоследствии объяснить не могли, переехала к полицейской. Да так там и осталась. Вспомнила свое настоящее имя и стала старательной домработницей и кухаркой. За свои труды она просила только метадон, чистую постель и раз в неделю пачку крученого табаку. Не больше и не меньше. Пока Нефис и Ханна не обзавелись дочкой. Марри бросила курить и вместо табачного рациона попросила визитные карточки. На золотом картоне с зубчатым обрезом красовалась затейливая надпись:

Шрифт она выбрала сама. Ни номера телефона, ни адреса. Ей это без надобности, ведь из дома она не выходила и гостей не принимала. Коробочка с визитками стояла на ночном столике, и каждый вечер Марри вынимала верхнюю, легонько целовала, прижимала к сердцу и, закрыв глаза, бормотала молитву:

— Спасибо Тебе, Господи Вседержитель на небеси. Спасибо за Ханну, и Нефис, и Иду, принцессочку мою. Я кому-то нужна. Спасибо Тебе за это. Доброй ночи, Боже.

Засим она крепко засыпала и спала ровно восемь часов. Всегда.

Наконец Марри добралась до нужного отсека. Ключ она держала наготове.

— Кончай с этой чепуховиной! — прицыкнула она на себя. — Старая перечница, а боишься пустого подвала. Тьфу! — Она взмахнула костлявой рукой, словно отгоняя страх, и зычно провозгласила: — Ну, сейчас мы зайдем вот сюда. Достанем одеяла и все прочее для Ингер Юханны. Ничего опасного тут нету, пора бы понять. Господи Боже мой, Марри! Ты же видала привидения пострашнее тех, что могли угнездиться в этом подвале.

Кое-как она попала ключом в замочную скважину и отперла дверь.

— Всё выпендриваются. Нешто можно построить в тутошнем районе обыкновенный подвал! Да ни в жисть! — Ощупью Марри добрела до выключателя. — Нагородили комнат со стенами, с дверьми и прочими причиндалами. Сетка да амбарный замок им не по чину, не-ет.

Помещение было просторное, метров двадцать с лишним. Прямоугольное. По длинным стенам полки от пола до потолка, заставленные картонками, чемоданами и разноцветными контейнерами из «ИКЕА». Все аккуратно разложено по местам, Марри собственноручно навела здесь порядок. С грамотой у нее обстояло плоховато, зато цифрами и логикой она владела отлично и, чтобы не путаться с алфавитом, разместила вещи согласно их важности. Ближе к двери определила ящики с консервами и бакалеей. На случай атомной войны. Чуть дальше — зимняя одежда в картонных коробках с большими вентиляционными отверстиями. Вещи малышки Иды — в розовом контейнере с медвежонком на крышке; когда Марри открыла его и поворошила мягкое барахлишко, на нее повеяло лавандой.

— Маррина деточка. Кисонька моя, — шепнула она.

Запах давних Идиных вещичек немножко ее успокоил. Она прошаркала к торцевой стене, где в специальной стойке стояли лыжи Нефис и санки Иды.

Марри выдвинула большой тяжелый ящик, подняла крышку. Одеяло было свернуто и перехвачено двумя широкими красными резинками. Она сунула его под мышку, закрыла ящик, задвинула на место и заковыляла к выходу.

— Ну вот, — с облегчением сказала она. — Теперь можно воротиться в квартиру, где все тихо-спокойно.

Она уже хотела запереть дверь, как вдруг ей почудился какой-то звук.

С испугу она замерла, дыхание перехватило.

Должно быть, померещилось.

Но тут звук повторился. Не то глухой хлопок, не то удар. Далеко, но вполне отчетливо. Марри выронила одеяло и в ужасе всплеснула руками.

— Господи Иисусе Вседержитель! — вырвалось у нее.

Снова тот же звук.

В самой глубине Маррина существа еще сохранились последние остатки той жизни, какую она вела без малого пятьдесят пять лет, пока все вдруг чудесным образом не переменилось, обернувшись светом и добротой. Хрупкая, убогая, невзрачная Марри уцелела наперекор всему, потому что была ловкой и смышленой. Совсем молоденькой языкастой девчонкой она сумела выжить на ословских улицах 60-х годов только благодаря хитрости. Старая шлюха Харримарри не поддалась унижениям и пьянству по одной-единственной причине: она попросту не дала себя сокрушить.

Сейчас она так перепугалась, что сердце готово было разорваться. Голова кружилась. Сесть бы куда-нибудь — и пускай привидение ее заберет, пускай дьявол сцапает ее, туда ей и дорога, думала она.

— Ой нет. Не сейчас.

Она сглотнула, стиснула зубы. Опять этот звук.

Кто-то вроде как пытается стучать по двери, но почему-то выходит плохо. Стучит неровно, с запинкой, во всяком случае неагрессивно.

Марри подняла одеяло с бетонного пола.

— Здесь я наконец-то сыскала счастье, — сказала она себе. — И не допущу, чтобы кто-то заявлялся сюда и до смерти пугал меня, старую хрычовку!

Она заковыляла к подвальной лестнице.

Бум. Бум-бум.

Теперь Марри уже не сомневалась. Стук шел от двери, возле которой она остановилась. Эта дверь была красная, в отличие от всех прочих, выкрашенных белой краской. На уровне глаз пожелтевшим скотчем приклеена картонная табличка. Рваная, надпись неразборчивая. По крайней мере для Марри.

За дверью ей почудился голос, еле внятный, может, и впрямь только почудился.

Как ни странно, бояться она почти перестала. Яростное упрямство перебороло страх. Это ее дом и ее подвал. Она выбрала замкнутую жизнь на Крусес-гате, чтобы отогнать подальше давних демонов, и никто — ни живые, ни мертвые — ничего у нее не отнимет.

Ни сейчас, ни вообще.

— Эй! — громко сказала она и стукнула по двери. — Эй, есть тут кто?

Костлявая рука похлопала по двери. Тишина. Потом стук раздался снова, да так резко, что Марри невольно попятилась.

Голос долетал словно из дальней дали. Слов не разберешь.

— Вот те на! — проворчала Марри, почесала подбородок и припала ухом к двери. — Что тут за притча… Открывай! — крикнула она. — Поверни ручку-то!

Стук не умолкал.

Марри присмотрелась к замку. Снаружи можно открыть только ключом, как и все остальные двери в подвале. А внутри должна быть такая крутилка, и дверь всегда можно отворить. Ни сам в ловушку не угодишь, ни кого другого там не захлопнешь.

Эта дверь, похоже, заперта наглухо. Марри совершенно уверилась, что внутри кто-то есть. В глубинах памяти ожили воспоминания, картины прошлого, которые она старалась отбросить. Вытолкнуть в тот мир, где больше не появлялась и куда не желала возвращаться.

Быть уличной шлюхой — это еще полбеды. Куда страшнее другое — быть отданным на произвол улицы. Марри зажмурилась, когда перед глазами замелькали помойки и подвалы, гнилые матрасы в тесных проулках и дровяных сараях, поспешные перепихивания в замызганных машинах, провонявших табаком, жирной едой и застарелой грязью.

Не сосчитать, сколько раз ее насиловали. Мало-помалу она опускалась все ниже, ее прогнали с привычного угла, отняли клиентов, приезжие шлюхи, эти окаянные русские девки, плевали на нее, сопливые юнцы над ней насмехались, ровесницы ушли. Вымерли, одна за другой, и в 99-м Харримарри сама была как ходячая смерть. Бралась за работу, от которой все шарахались, даже девчонки-литовки, которые подорвали бизнес, соглашаясь на полсотни за перепихивание без презерватива.

Харримарри помнила некий подвал. И некоего мужчину.

— Да пошел ты, не хочу я ничего вспоминать! — выкрикнула она и со всей силы треснула кулаком по красной двери. — Я тебя вызволю, касатка! Погоди маленько, Марри подмогнет!

Она проковыляла к своему отсеку, отперла дверь и схватила ящик с инструментами, который Нефис регулярно пополняла все новыми орудиями неведомого назначения.

— Иду! — крикнула Марри, таща за собой ящик к красной двери. — Иду, милая, иду!

Марри Олсен была тощая, кожа да кости. Но сильная. А сейчас вдобавок рассвирепела. Перво-наперво она долотом сбила наличники и побросала их на пол. Потом схватила молоток и принялась колотить по ручке, словно вознамерилась раздолбать собственное прошлое.

Ручка сломалась, но дверь осталась закрыта.

— Черт! — буркнула Марри, высморкалась, вытерла пальцы о цветастый фартук. — Тут надо клин покрепче.

С оглушительным лязгом она вывалила на пол содержимое ящика. Когда стало тихо, за дверью опять раздался стук.

— Сейчас, сейчас!

Марри вооружилась здоровенным гвоздодером и с недюжинной силой вбила загнутый конец в щелку возле замка да еще и молотком пристукнула, чтобы выиграть хоть несколько миллиметров, повернулась спиной к лестнице, обхватила рукоятку обеими руками и дернула на себя. Дерево затрещало, но и только.

— Еще разок! — переведя дух, буркнула Марри.

Дерево поддавалось. Но замок не уступал.

— Ладно, попробуем иначе, — сказала Марри и проделала ту же операцию с другой стороны.

Замок наконец не выдержал. Дверь тоже. Она перекосилась, и Марри снова сунула гвоздодер в щель, которая стала шире, а потому орудовать было сподручнее.

— Ну-ка потя-а-а-анем! — крикнула она и вздрогнула от неожиданности, когда дверь вдруг отошла сантиметров на десять-пятнадцать.

Гвоздодер выскользнул у нее из рук и со звоном грохнулся на пол. А она решительно схватилась за дверь и рванула ее, распахивая настежь.

— Ну-ну-ну, — сказала она женщине, которая сидела на полу и смотрела на нее. — Мне ли не знать, каково это. А теперь мы…

— Help,[37] — хрипло прошептала та.

Русская потаскушка, подумала Марри и покачала головой.

— Да помогу я тебе, помогу! — Она наклонилась и подхватила измученную бедолагу под мышки. — Мужикам нельзя потакать, ох нельзя, мало ли что им заблагорассудится. Тебе-то аккурат злодей попался, верно? Ишь руки тебе связал и вообще. Эвон как…

В куче инструментов она нашла нож и перерезала пластиковые тесемки, стянувшие запястья пленницы. Поднатужилась, помогла ей стать на ноги. В нос ударило запахом мочи и испражнений. Марри глянула на внутреннюю сторону двери. Ручки там не было.

— Вот подонок! — буркнула она, утешая, и легонько погладила женщину по перепачканному кровью лицу. — Ничего, сейчас мы устроим тебе хорошую ванну, милая. Пойдем-ка со мной.

Женщина попыталась идти, но колени подкосились.

— Ох и вонища от тебя, девочка. Пойдем с Марри.

— Help, — прошептала женщина. — Help те.

— Само собой. Я аккурат это и делаю. Ты, поди, не понимаешь, об чем я толкую. Но мне самой довелось бывать в таких же вот переделках и…

Так Марри приговаривала всю дорогу до лестницы, а потом чуть не на руках втащила пленницу вверх по пяти ступенькам и довела до лифта. Когда подошла кабина, Марри радостно улыбнулась и погрузила ее туда.

— Обопрись, — сказала она, кивнув на стальные перильца. — Сейчас. Мигом домчит до места. Ба, ну и видок у тебя!

Только теперь, в ярком свете неоновых ламп, Марри как следует разглядела ее лицо. Громадная шишка у виска окрашивала пол-лица в синеватый цвет, глаз заплыл. На шее пятна запекшейся крови.

— Одежа-то у тебя дорогая, — скептически заметила Марри, пощупав красный жакет. — Не из «Фретекса», не-ет.

Дверцы лифта открылись.

— Будь хорошей девочкой, держись покрепче за Марри.

Женщина безучастно стояла открыв рот. Глаза совершенно безжизненные, Марри поднесла к ним тощую руку, щелкнула пальцами:

— Эй! Слышишь? Идем!

Обхватив женщину левой рукой за талию, а правой поддерживая под мышку, Марри потащила ее к двери квартиры. Искать ключи она не стала, локтем нажала на звонок.

Прошло несколько секунд.

— Help, — простонала женщина.

— Сейчас, сейчас, — нетерпеливо повторила Марри и позвонила еще раз.

— Марри! — радостно воскликнула Ингер Юханна. — Где ты пропадала? Я…

— Я нашла в подвале шлюху, — решительно сообщила Марри. — Похоже, из русских или еще из каких приезжих, но, по-моему, все равно надо ей помочь. Бедняжка. Мерзавец какой-то над ей изгалялся…

Ингер Юханна стояла как громом пораженная.

— Ну-ка посторонись!

— Ханна, — негромко позвала Ингер Юханна, не сводя глаз с женщины. — Иди сюда.

— Ханна не из таких, кто вышвырнет за порог побитую шлюху, — свирепо буркнула Марри. — Посторонись! Быстрей!

— Ханна! — громко окликнула Ингер Юханна. — Скорее сюда!

В глубине холла, на фоне стеклянной стены, за которой деревья тонули в вечернем сумраке, появилось инвалидное кресло. Ханна медленно направилась к ним. Резиновые колеса чуть слышно шуршали по паркету.

— Ей только искупаться надо, — умоляюще сказала Марри. — И поесть немножко, наверно. Пожалуйста, Ханна. Ты же добрая душа.

Ханна Вильхельмсен подъехала ближе.

— Madam President, — сказала она, наклонила голову, потом подняла глаза и сделала крохотную паузу. — Come in, please. Let's see what we can do to help you.[38]

— Позвольте подвести итог, — сказал Ингвар. — Во избежание недоразумений. — Он провел пальцами по волосам и сел верхом на стул, вертя в пальцах красный фломастер. — Итак, тебе позвонил человек, с которым ты никогда не встречался.

Герхард Скрёдер кивнул.

— И ты не знаешь ни откуда он, ни как его зовут.

Герхард опять кивнул.

— И как он выглядит, понятно, тоже не знаешь.

Задержанный почесал в затылке и смущенно уставился на стол:

— Это ж не видеотелефон.

— Стало быть, — нарочито медленно проговорил Ингвар и закрыл лицо руками, — ты утверждаешь, что согласился выполнить поручение какого-то типа, с которым говорил только по телефону и даже имя которого тебе неизвестно, поскольку ты в глаза его не видал.

— А чего тут особенного?

Адвокат Уве Рёнбек едва заметно шевельнул рукой, предостерегая клиента.

— Ну, в смысле, бывает…

— Да, я понимаю. Как он показался тебе на слух?

— На слух…

Герхард заерзал на стуле как сопляк, которого застукали, когда он приставал к девчонке, а ей его ухаживания совсем не нравились.

— На каком языке он говорил? — спросил Ингвар.

— По-моему, он норвежец.

— Ага… — Ингвар протяжно вздохнул. — Значит, говорил он по-норвежски?

— Нет.

— Нет? С чего ж ты тогда взял, будто он норвежец?

Адвокат Рёнбек поднял было руку и открыл рот, но тотчас осекся, потому что Ингвар резко повернулся к нему и отчеканил:

— Ты вправе присутствовать здесь. Но не перебивай меня. Полагаю, незачем напоминать тебе, насколько серьезно обстоит дело для твоего клиента. Хотя на сей раз меня не слишком интересует Герхард Скрёдер, я хочу как можно больше выяснить про этого анонимного заказчика.

Последние слова он рявкнул в лицо Герхарду, который отпрянул еще дальше. Стул его уперся в стену — не покачаешься. Глаза у задержанного забегали. Ингвар наклонился вперед и сдернул с него бейсболку.

— Разве мама не говорила тебе, что мальчикам положено снимать шапку в помещении? — спросил он. — Так почему ты решил, что он норвежец?

— По-английски он говорил нечисто. Вроде как с акцентом. — Герхард яростно почесал в паху.

— К врачу тебе надо сходить, — сказал Ингвар. — Прекрати чесаться.

Он встал, отошел к столику возле двери. Взял последнюю бутылку минеральной, откупорил и ополовинил одним глотком.

— Знаешь, — внезапно засмеялся он, — ты так привык врать, что не способен связно рассказать правдивую историю, хоть и решил говорить без обману. Издержки ремесла.

Ингвар отставил бутылку и опять сел на стул. Заложил руки за голову, откинулся назад и закрыл глаза. Потом спокойно скомандовал:

— Рассказывай. Так, будто рассказываешь сказку. Ребенку, если можешь представить себе подобную ситуацию.

— У меня, между прочим, два племянника, — обиженно вставил Герхард. — И я, черт побери, знаю ребятишек.

— Замечательно. Отлично. Как их зовут?

— А?

— Племянников твоих как зовут? — повторил Ингвар, не открывая глаз.

— Атле и Оскар.

— Я буду Атле, а Рёнбек — Оскар. Вот и расскажи нам, как дядя Герхард получил платный заказ от человека, которого никогда в жизни не видал.

Герхард молчал. Указательный палец провертел дыру в камуфляжных штанах.

— Ну давай: как-то раз… — подбодрил Ингвар. — Как-то раз дяде Герхарду…

— …позвонили по телефону, — сказал Герхард.

Снова настала тишина.

Ингвар помахал рукой: дескать, продолжай.

— …с неизвестного номера, — сказал Герхард. — На дисплее он не появился. Я ответил. Мужик, который звонил, говорил по-английски. Но мне показалось… он не англичанин. На слух вроде бы… норвежец. Ага, так мне показалось.

— Ну-ну, — проворчал Ингвар.

— В общем, говорил он как-то чудно, с акцентом. Сказал, что предлагает чертовски простое дельце, а бабок платит немерено.

— Не помнишь, каким словом он назвал «бабки»?

— Money, по-моему. Да. Money.

— И было это, — Ингвар полистал свои записи, — третьего мая. — Он вопросительно глянул на Герхарда, который слегка кивнул и опять запустил палец в растущую дыру на штанах. — В четверг, третьего мая, во второй половине дня. Мы возьмем распечатку твоих звонков и уточним время.

— Но…

— Вы не можете…

Адвокат Рёнбек и его клиент хором запротестовали.

— Спокойно! Спокойно! — простонал Ингвар. — Распечатка звонков в данный момент — самая маленькая из твоих проблем. Продолжай. Рассказчик из тебя никудышный. Сосредоточься.

Адвокат и Герхард переглянулись. Рёнбек кивнул.

— Он сказал, чтобы я придержал шестнадцатое и семнадцатое мая, — пробормотал клиент.

— Придержал?

— Да. В смысле, чтоб ничего не планировал. Не пил. Сидел в Осло. Словом, был доступен.

— И звонившего ты не знал?

— Не-а.

— Но тем не менее согласился. Решил пожертвовать большим праздником, потому что незнакомый мужик попросил тебя об этом по телефону. Ну-ну.

— Речь шла про бабки. Про чертовски большие бабки.

— Это сколько же?

Долгая пауза. Герхард схватил со стола бейсболку, машинально собрался нахлобучить ее на голову, но спохватился и снова положил на стол. По-прежнему не говоря ни слова и устремив взгляд на дыру в штанах.

— Ладно, — наконец сказал Ингвар. — К сумме мы вернемся попозже. Что еще он сказал?

— Ничего. Велел ждать.

— Чего?

— Звонка. Шестнадцатого мая.

— И звонок был?

— Да, был.

— Когда?

— Во второй половине дня. Точно не помню. Часа в четыре, пожалуй. Ага. В самом начале пятого. Я аккурат собирался встретиться с ребятами в Грюнерлёкке, пивка попить перед матчем. «Энга» против «Фредрикстада» на стадионе «Уллевол». Мужик этот позвонил, как раз когда я уже уходил.

— Что он сказал?

— Да, в общем, ничего. Спросил, что там у меня.

— Это как понимать?

— Ну… Какие у меня планы на вечер. Соблюдал ли я уговор. В смысле не пил и все такое. Потом сказал, что самое позднее в одиннадцать я должен быть дома. Это, мол, окупится. По-крупному. Вот я и…

Герхард пожал плечами, и Ингвар готов был побиться об заклад, что он покраснел.

— Я выпил с корешами пару кружек пивка, посмотрел игру и двинул домой. Сыграли вничью, ноль-ноль, так что и праздновать было нечего. Еще до одиннадцати я вернулся домой. И…

Парень явно здорово нервничал. Почесал плечо под свитером, заерзал на стуле. Правая ляжка отчаянно тряслась, глаза моргали.

— Потом он позвонил опять. В одиннадцать.

— И что сказал?

— Да я уж миллион раз говорил! Сколько ж можно?

— Об этом ты рассказывал всего дважды. И я хочу послушать в третий раз. Так что он сказал?

— Что через несколько часов я должен подойти к башне с часами на Центральном вокзале. В четыре утра. Там мне надо дождаться какого-то хмыря с бабой, потом мы все трое сядем в машину и поедем. В бардачке будет маршрут. И половина денег. Снип-снап-снурре, сказке конец.

— Пока нет, — сказал Ингвар. — Тебе не кажется, что задание было странноватое?

— Не-а.

— Тебе велят покататься по Южной Норвегии с двумя незнакомыми пассажирами, помозолить глаза персоналу на автозаправках, но прятать физиономию от камер наблюдения. Ничего не делать, ничего не красть, просто мотаться по округе. Потом оставить машину в роще возле Лиллехаммера, поездом вернуться в Осло и все забыть. По-твоему, это в порядке вещей.

— Угу.

— Не угукай, Герхард. Напряги мозги. Ты знал кого-нибудь из своих спутников? Женщину и второго парня?

— Нет.

— Они норвежцы?

— Понятия не имею.

— Так-так, понятия не имеешь.

— Да! Мы не разговаривали.

— Целых четыре часа?

— Нет! То есть да! Молчали всю дорогу.

— Не верю. Быть такого не может.

Герхард наклонился над столом:

— Клянусь! Я было сказал пару слов, но малый этот только пальцем ткнул в бардачок. Я открыл, а там лежала записка с маршрутом, как говорил тот хмырь по телефону. Куда ехать и все такое. Еще там стояло, что нам нельзя болтать друг с другом. Да пожалуйста, подумал я. Черт подери, Стубё, я же обещал рассказать все как есть! Ты должен поверить!

Ингвар скрестил руки на груди, облизал губы. Пристально глядя на задержанного.

— Где сейчас эта записка?

— В машине лежит.

— А машина где?

— Я же миллион раз повторил: в Лиллехаммере, возле трамплина, где проходит…

— Нет ее там. Мы проверили. — Ингвар кивнул на депешу, которую десять минут назад доставил один из полицейских.

Герхард безучастно пожал плечами:

— Кто-то ее прибрал, не иначе.

— Сколько ты получил за это?

Ингвар извлек из кармана рубашки гильзу с сигарой и медленно катал ее в ладонях. Герхард молчал.

— Сколько ты получил? — повторил Ингвар.

— Да какая разница-то? — уныло буркнул Герхард. — Денег у меня все равно уже нету.

— Сколько? — не отставал Ингвар.

Герхард упорно пялился на стол, не делая поползновений отвечать. Ингвар встал, отошел к окну. На улице потихоньку смеркалось. А стекла грязные. Подоконник пыльный. Усыпанный дохлыми насекомыми, точно перчинками.

На площади между полицейским управлением и тюрьмой успел вырасти импровизированный поселок. Несколько зарубежных телекомпаний загнали свои спецавтобусы прямо на газоны, Ингвар насчитал восемь больших палаток и шестнадцать разных логотипов СМИ, потом бросил, сбился со счета. Помахал рукой, будто заметил добрых знакомых. Улыбнулся, кивнул. И, все еще с широкой улыбкой на лице, отошел от окна к задержанному, наклонился. Придвинулся к самому его уху — Герхард аж вздрогнул.

Ингвар заговорил, быстро, свистящим шепотом.

— Это совершенно выходит за рамки… — Адвокат Рёнбек даже привстал.

— Сто тысяч долларов, — буквально выкрикнул Герхард. — Я получил сто тысяч долларов!

Ингвар хлопнул его по плечу.

— Сто тысяч долларов, — с расстановкой повторил он. — Н-да, не тем я занимаюсь, это ясно.

— Пятьдесят тысяч лежали в бардачке, столько же мне передал в конверте второй хмырь, когда мы все закончили. Ну тот, который в машине со мной ездил.

Даже адвокат едва сумел скрыть изумление. Плюхнулся на стул и нервно потер щеки. Словно безуспешно старался придумать разумную реплику. В конце концов слазил в карман, достал пастилку и сунул ее в рот, будто успокоительную пилюлю.

— И где же теперь эти деньги? — спросил Ингвар. Рука его тяжело давила на плечо Герхарда.

— В Швеции.

— В Швеции. Та-ак. Где в Швеции?

— Не знаю. Я их отдал одному мужику, которому задолжал.

— Стало быть, ты задолжал сто тысяч долларов, — нарочито медленно подытожил Ингвар, все крепче сжимая плечо задержанного. — И уже успел отдать их кредитору. Когда это произошло?

— Сегодня утром. Он заявился ко мне домой. Ни свет ни заря. А с этими, с гётеборгскими то есть, не забалуешь…

— Погоди-ка, — сказал Ингвар, неожиданно махнув рукой. — Стоп! Ты прав, Герхард.

Задержанный оторопело уставился на него. Он весь как-то съежился и явно здорово устал. От нервозности его трясло мелкой дрожью, на глаза навернулись слезы.

— В чем это я прав? — спросил он тонким, срывающимся голосом.

— Что тебе лучше остаться здесь, у нас. Не мешает кое в чем покопаться. Но займется этим кто-нибудь другой. Тебе надо отдохнуть, да и мне тоже.

На часах было без четвери девять.

Ингвар собрал свои записи, сунул их под мышку. Гильза с сигарой упала на пол. Он взглянул на нее, помедлил и не стал поднимать. Герхард Скрёдер неуклюже встал и под присмотром конвоира послушно двинул в подвальную камеру.

— Кто же платит за такую работу сто тысяч долларов? — тихо спросил адвокат Рёнбек, собирая свои вещи. Он словно говорил сам с собой.

— Тот, у кого денег куры не клюют и кто желает стопроцентной уверенности, что работа будет выполнена, — ответил Ингвар. — Тот, чьи капиталы настолько велики, что цены его совершенно не интересуют.

— Кошмар! — Рёнбек поджал губы, так что рот стал похож на прорезь копилки.

Ингвар Стубё не отозвался. Достал мобильник, проверил, нет ли пропущенных звонков. Увы, никто не звонил.

— Кто позвонит в полицию — ты или я? — прошептала Ингер Юханна Вик, порываясь достать мобильник.

— Звонить мы не будем, — тихо ответила Ханна Вильхельмсен. — Пока не будем.

Американский президент сидела на ярко-красном диване, со стаканом воды в руке. Запах экскрементов, мочи и холодного пота был так силен, что Марри без долгих церемоний настежь распахнула окно.

— Даме-то сей минут нужна ванна, — проворчала она. — Не пойму я, как можно сидеть тут и вонять на всю квартиру. Президент все ж таки, негоже унижать-то ее.

— Уймись, — решительно сказала Ханна. — Само собой, ванну она примет. Да и поесть ей не помешает. Ступай приготовь что-нибудь горячее, будь добра. Супчик. Наверно, супчик лучше всего?

Марри уковыляла на кухню, что-то бормоча себе под нос. Даже когда она закрыла дверь, они все равно слышали ее ворчливый голос вперемежку с сердитым лязгом кастрюль и сковородок.

— Нет, надо позвонить, — повторила Ингер Юханна. — Господи… весь мир ждет…

— Лишние десять минут погоды не делают, — сказала Ханна, направляясь к дивану. — Она отсутствовала более полутора суток. И мне кажется, президент вправе решать сама. Может, она не хочет, чтобы ее видели в таком состоянии. В смысле, не только мы, но и другие.

— Ханна! — Ингер Юханна положила руку на спинку инвалидного кресла, стараясь задержать ее, и с жаром, хотя и приглушенным голосом воскликнула: — Ты же служила в полиции. Ей нельзя ни мыться, ни переодеваться, пока ее не осмотрят врачи и криминалисты! Она же, считай, ходячая куча улик! И не исключено, что ее…

— На полицию мне наплевать, — перебила Ханна. — Зато не наплевать на нее. А улики я и сама не пропущу.

Она посмотрела на Ингер Юханну. Глаза стали совсем синими и от черного ободка вокруг радужки казались огромными. Решительность стерла складки у рта, Ханна словно помолодела. Не отрывая взгляда от Ингер Юханны, она легонько повела бровью, и та, будто обжегшись, выпустила кресло. Впервые за все полгода знакомства Ингер Юханна на миг увидела ту Ханну, о которой так много слыхала: блестящего, холодного аналитика и упорного следователя.

— Спасибо, — тихо сказала Ханна и покатила к дивану.

Президент не шевелилась. Опустевший стакан стоял перед нею на столике. Она сидела выпрямившись, сложив руки на коленях, устремив взгляд на громадную картину на стене.

— Who are you?[39] — неожиданно спросила она, когда Ханна остановилась рядом.

Первые слова с тех пор, как Марри привела ее в квартиру.

— I'm Hanne Wilhelmsen, Madam President. I'm a retired police officer.[40] А это Ингер Юханна Вик. Вы можете ей доверять. Женщина, которая нашла вас в подвале, моя домработница, Марри Олсен. Мы желаем вам добра, госпожа президент.

Ингер Юханна не знала, что озадачило ее больше: что президент в таком состоянии оказалась способна говорить, или что Ханна назвала ее человеком, которому можно доверять, или изрядная высокопарность Ханниных слов? Даже Ханна Вильхельмсен как будто бы испытывала почтение к американскому президенту, сколь ни жалкое зрелище являла собой Хелен Бентли.

Ингер Юханна толком не знала и как ей себя вести. Сесть вроде бы неловко, а стоя посреди комнаты чувствуешь себя дурой или нежелательным свидетелем доверительной беседы. Нелепая ситуация, даже с мыслями собраться трудно.

— Мы, конечно, известим надлежащие ведомства, — тихо сказала Ханна. — Но я подумала, что сначала вы, наверно, хотите привести себя в порядок, передохнуть. У меня найдется одежда, которая вам подойдет. Если вы, понятно, желаете переодеться. Если же…

— Нет-нет, — перебила Хелен Бентли, по-прежнему не шевелясь и вперившись здоровым глазом в абстрактное полотно на стене напротив. — Не надо никому звонить. Как моя семья? Моя дочь… Как…

— Ваша семья в полном порядке, — спокойно ответила Ханна Вильхельмсен. — По сообщениям СМИ, их под усиленной охраной переправили в безопасное место и у них все хорошо.

Ингер Юханна стояла не шевелясь.

Женщина на диване была в грязной одежде, один глаз заплыл, и пахло от нее ужасно. Здоровенная шишка у виска, волосы слиплись космами от засохшей крови — выглядела она как те несчастные бедолаги, великое множество которых и Ханна, и Ингер Юханна повидали на своем веку. Президент напомнила Ингер Юханне кое-что, о чем она никогда не вспоминала, не желала вспоминать, и на миг у нее закружилась голова.

Десять с лишним лет она занималась насильственными преступлениями и успела почти забыть, с чего, собственно, все началось. Движущей силой было стремление понять, острое желание проникнуть в то, что, по сути, казалось ей необъяснимым. Даже сейчас, получив докторскую степень, выпустив две книги и более десятка научных статей, она не намного приблизилась к пониманию того, почему некоторые мужчины обращают свое физическое превосходство против женщин и детей. И когда приняла решение продлить отпуск по уходу за ребенком, мотивировала его бессознательной ложью: семейными обстоятельствами.

Она останется дома еще год — ради детей.

На самом же деле она просто зашла в тупик. В научный тупик. И не знала, что делать. Всю свою взрослую жизнь она пыталась понять преступников, потому что не сумела превозмочь себя, по-прежнему оставалась жертвой. Не могла справиться со стыдом, верным спутником насилия — ни со своим, ни с чужим.

А вот Хелен Бентли, похоже, стыда не испытывала, и Ингер Юханна не могла этого понять. Никогда ей не доводилось видеть, чтобы избитая женщина держалась так гордо и с таким достоинством. Подбородок поднят, эта женщина не склонила головы. Плечи прямые, как по линейке. Она словно бы ничуть не смущалась. Скорее наоборот.

Когда взгляд здорового глаза внезапно переместился на Ингер Юханну, ее будто током ударило. Взгляд был пытливый и прямой, казалось, президент каким-то образом поняла, что вызвать помощь хотела именно Ингер Юханна.

— Я настаиваю, — сказала президент. — По некоторым причинам я не хочу, чтобы меня нашли. Пока не хочу. И мне совершенно необходимо принять ванну… — Она обернулась к Ханне и попыталась вежливо улыбнуться, отчего разбитая нижняя губа опять треснула. — И я с радостью воспользуюсь чистой одеждой.

Ханна кивнула.

— Я сейчас же распоряжусь, госпожа президент. Однако надеюсь, вы понимаете, что мне нужна причина не афишировать ваше пребывание здесь. Строго говоря, я совершаю проступок, не извещая полицию…

Ингер Юханна нахмурила брови. С ходу она не могла припомнить ни единого пункта Уголовного кодекса, где бы говорилось, что подобное решение наказуемо. Но ничего не сказала.

— …и потому смею попросить объяснений. — Ханна быстро улыбнулась и добавила: — Хотя бы минимальных.

Президент попробовала встать. Пошатнулась. Ингер Юханна бросилась к ней, опасаясь, что она упадет. Но на полпути резко остановилась.

— No thanks. I'm fine.[41]

Хелен Бентли на удивление твердо стояла на ногах, когда дотронулась до виска и попыталась оторвать прилипшую к коже окровавленную прядку. Гримаса боли скользнула по ее лицу и тотчас исчезла. Она кашлянула и посмотрела на обеих женщин.

— Я здесь в безопасности?

— Вполне, — кивнула Ханна. — Вы не могли попасть в более безопасное место, оставаясь при этом в центре Осло.

— Вот, значит, где я. В Осло?

— Да.

Президент одернула перепачканный жакет. Впервые за все время на ее лице отразилось легкое смущение.

— Я конечно же позабочусь, чтобы вам возместили ущерб. И здесь… — Она шевельнула рукой, указывая на темные пятна на диване. — И… в подвале?

— Да. Вы сидели в подвале. В заброшенной студии звукозаписи.

— Тогда понятно, почему стены там мягкие. Вы не покажете мне, где ванная? Мне нужно хоть немного привести себя в порядок.

По лицу ее опять скользнула заносчивая улыбка.

Ханна улыбнулась в ответ.

Ингер Юханна была в замешательстве. Не верилось ей, что президент на самом деле так владеет собой. Контраст между жалким внешним видом и учтиво-решительным тоном был слишком велик. Больше всего ей сейчас хотелось взять эту женщину за руки. Крепко обнять, стереть кровь со лба. Помочь ей. Только вот она понятия не имела, как утешить Хелен Лардал Бентли.

— Вообще-то меня никто не бил, — сказала президент, словно прочитав мысли Ингер Юханны. — Меня, видимо, чем-то одурманили, да еще и руки связали. Все вспоминается как в тумане. Но я точно помню, что упала со стула. И сильно ушиблась. И я не… — Она осеклась. — Какое сегодня число?

— Восемнадцатое мая, — сказала Ханна. — Вечер, двадцать минут десятого.

— Почти двое суток, — подытожила президент. Казалось, она говорит сама с собой. — Мне нужно кое-что сделать. Отсюда можно выйти в Интернет?

— Да, — кивнула Ханна. — Но, как я уже говорила, хотелось бы услышать объяснение…

— Меня считают мертвой?

— Нет. Пожалуй, предположений никто не строит. Все просто… в смятении. В США думают, что…

— Даю вам слово, — сказала президент, протягивая узкую руку. Она слегка пошатнулась и невольно сделала шажок в сторону, чтобы удержать равновесие. — Даю вам слово: очень-очень важно, чтобы никто пока не знал, что я нашлась. Надеюсь, моего слова вам достаточно?

Ханна пожала протянутую руку. Холодную как лед.

Они переглянулись.

Президент сделала еще шажок в сторону. Казалось, одна нога у нее подгибается, но она все-таки сумела выпрямиться и лишь после этого выпустила руку Ханны и прошептала:

— Не звоните никому! Прошу вас!

Она медленно опустилась на диван. Упала на бок, словно тряпичная кукла. Головой на подушку. Да так и замерла — одна рука на бедре, другая под щекой, словно вдруг решила вздремнуть.

— Вот и суп, — сказала Марри и остановилась посреди комнаты с дымящейся чашкой в руках. — Бедняжка, должно, до смерти умаялась. — Она повернулась к хозяйке и Ингер Юханне: — Ежели кто желает супчику, милости прошу на кухню.

— Давай все-таки позвоним, — с отчаянием сказала Ингер Юханна, присев на корточки подле бесчувственного президента. — Хотя бы врача вызовем!

Майская ночь опустилась на Осло.

Иссера-черные тучи нависали так низко, что скрывали верхние этажи отеля «Плаза». Казалось, стройная башня таяла в вышине. Воздух дышал прохладой, но теплые дуновения обещали, что завтра будет хороший день.

С весной Ингвар Стубё не ладил. Не любил погодные контрасты: то прямо-таки летняя жара, то жалкие три градуса выше нуля, то ледяной дождь, то впору купаться — непредсказуемые, резкие перепады. Одеться по погоде совершенно невозможно. Пойдешь на работу в свитере, поскольку утро выдалось холодное, а к полудню обливаешься потом. Утром мечтаешь о тепле, а в полдень это тепло оборачивается сущим кошмаром.

И пахнет по весне плохо. Особенно в центре. Под стаявшим снегом обнаруживался зимний мусор, гниль минувшей осени и экскременты несчетных собак, которым в городе вообще не место.

Ингвар любил осень. И больше всего — ноябрь. Сплошные дожди, мало-помалу понижающаяся температура, так что в лучшем случае еще до сочельника ложился снег. Ноябрь пах только сыростью и тленом, предсказуемый, унылый месяц, который, однако, всегда приводил его в хорошее настроение.

Не то что май.

Он сел на лавочку, глубоко вздохнул. От ветра пруд в Средневековом парке подернулся легкой рябью. Ни души кругом. Даже птицы, которые в эту пору года гомонили с утра до вечера, и те ушли на покой. Маленькая стайка уток дремала на берегу, спрятав головы под крыло. Только упитанный селезень вперевалку бродил поблизости, охраняя свое семейство.

События последних суток, казалось, обессилили не только Осло, но и весь западный мир. Ингвар успел посмотреть вечерние новости. Улицы Нью-Йорка безлюдны, как никогда. Бессонный город словно оцепенел, скованный ожиданием. В Вашингтоне и Лиллесанне, в маленьких городках и столицах — повсюду царила напряженная атмосфера, будто пропажа президента предвещала что-то еще более страшное, а потому самое милое дело сидеть дома, заперев двери и закрыв шторы.

Ингвар зажмурился. Немолчный шум большого города и рев трейлеров, нет-нет да и проезжающих по магистрали на том берегу, напоминали ему, что он в центре столицы. Если б не это, он мог бы вообразить, что находится совсем в другом месте. Один как перст.

Больше часа он пробовал связаться с Уорреном Сиффордом. Нет смысла ехать домой, не переговорив с американцем. Дважды он оставлял сообщения и на мобильном автоответчике и в посольстве. В гостинице сказали, что последний раз видели мистера Сиффорда вскоре после полудня.

Мертвого агента Secret Service Джеффри Уильяма Хантера нашли уже через час после того, как замотанный таксист принес в полицию удостоверение, которое обнаружил в кармане куртки умершей матери. Поскольку служба «Скорой помощи» точно сообщила, где они забрали сраженную инсультом женщину, искать стали в ближайших окрестностях.

Труп нашли в двенадцати метрах от указанного места. В ложбине, недалеко от дороги. Голова пробита девятимиллиметровой пулей «Зиг-Зауэра Р-229», который он сжимал в руке. Некоторое время криминалисты недоумевали по поводу того, что правая рука оказалась зажата между двух камней. На первый взгляд поза довольно странная. Однако быстрая неформальная реконструкция падения убедила их, что здесь произошло самоубийство. К такому же выводу пришел и патологоанатом, хотя и оговорился, что окончательное заключение потребует еще нескольких дней работы.

Было уже почти пол-одиннадцатого, Ингвар зевнул. Он устал и мечтал прилечь. Во всем теле чувствовалась тяжесть. Но вместе с тем его терзала тревога, которая наверняка не даст заснуть.

Полицейское управление превратилось в невыносимо сумбурное место. Никто уже не сетовал на незаконные сверхурочные, не заикался о том, что пора бы по домам. Народ сновал туда-сюда, как в муравейнике. Людей в большом здании, казалось, все прибывало, но никто не уходил. В коридорах кишмя кишели сотрудники. Свободных комнат нет. Чуланы и те были заняты многочисленным конторским персоналом.

Вдобавок управление находилось как бы в осаде. Импровизированный поселок на площади возле Грёнланнслейр непрерывно разрастался. Несколько шведских телеканалов устроились по другую сторону здания и даже на время перекрыли двумя своими автобусами Окебергсвейен. Теперь их выпроводили на Борггата, к церкви, но эта улочка была до того узкая, что автобусы мешали проезду полицейских машин. Шведы ругались с пресс-отделом уже минут сорок пять, когда Ингвар понял, что больше тут не выдержит. Срочно надо передохнуть.

Всю вторую половину дня он то и дело налегал на еду. И перед уходом отхватил щедрый кусок теплой пиццы от «Пеппе». Плоские коробки лежали повсюду. За двое суток ословская полиция стала крупнейшим клиентом сети быстрого питания.

Но ему по-прежнему хотелось есть.

Ингвар хлопнул себя по животу. Те времена, когда он мог назвать себя высоким, давно канули в Лету. Незаметно поредели волосы, а сам он растолстел. Живот свешивался поверх ремня, который он, когда никто не видел, спешил распустить. Последний вызов к полицейскому врачу Ингвар проигнорировал, сославшись на нехватку времени. На самом-то деле просто не рискнул пойти. И мысленно возблагодарил рутину, благодаря которой следующий вызов состоится лишь через год. Порой, проснувшись ночью и собираясь в туалет, он прямо чувствовал, как холестерин, точно мерзкая, опасная слизь, облепляет сосуды. Вроде бы замечал неровный пульс и легкие покалывания в сердце и в левой руке и иной раз, лежа без сна, размышлял о собственном здоровье.

А когда наступало утро, с облечением думал, что все это ему пригрезилось, и, как всегда, завтракал яичницей с беконом. Он — мужчина крупный и должен питаться как следует. К тому же скоро непременно возобновит тренировки. Как только станет чуть посвободнее.

В кармане заурчал мобильник.

— Ингер Юханна, — сказал он и выронил телефон.

Дисплей смотрел в землю, и, быстро подняв телефон, Ингвар не проверил, кто звонит, а сразу поднес его к уху:

— Алло?

— Привет. Это Уоррен.

— А-а, привет. Я пробовал с вами связаться.

— Потому я и звоню.

— Вы лгали насчет человека на пленке.

— Неужели?

— Да. Вы знали, кто он. Тот, в костюме, был агент Secret Service. Вы солгали. И нам это очень не нравится.

— Понятно.

— Мы его нашли. Джеффри Хантера.

На другом конце линии царила тишина. Ингвар не сводил глаз с селезня. Повертев хвостом, тот уселся на большую кочку в нескольких метрах от семейства, словно караульщик на вышке. Отблеск света сверкнул в черном глазу. Ингвар попытался плотнее запахнуть плащ, но безуспешно, плащ был узковат. Уоррена он не торопил.

— Shit! — в конце концов буркнул американец.

— Совершенно верно. Он мертв. Самоубийство, надо полагать. Впрочем, вы наверняка догадывались.

Опять тишина.

Селезень пристально смотрел на Ингвара. Раз-другой негромко крякнул, словно уверяя его, что он по-прежнему начеку.

— Думаю, нам лучше всего встретиться, — неожиданно предложил Уоррен.

— Уже без малого одиннадцать.

— Такие дни тянутся бесконечно.

На сей раз промолчал Ингвар.

— Встретимся через десять минут, — настаивал Уоррен. — Салхус, вы и я. Больше никого.

— Не знаю, сколько раз я должен вам повторять, что это полицейское расследование, — устало заметил Ингвар. — Стало быть, необходимо присутствие начальника полиции или кого-нибудь из его людей.

— Ладно, будь по-вашему, — холодно отозвался Уоррен; Ингвар прямо воочию увидел, как он с безразличным высокомерием пожал плечами. — Скажем, в четверть двенадцатого.

— Приезжайте в управление. Я буду там через десять минут. Посмотрим, удастся ли заловить начальника полиции и Петера Салхуса.

— Думаю, заловим, — сказал Уоррен и отключился.

Ингвар сидел, глядя на телефон. Через секунду-другую дисплей погас. А он вдруг рассвирепел. В животе заурчало. Он был голоден как волк и чертовски зол. По сути, именно он имел все основания злиться на Уоррена. Однако американец каким-то образом сумел перевернуть ситуацию, превратить Ингвара в подчиненного. Видимо, все дело в том, что Уоррен чувствовал себя совершенно независимым, как и страна, откуда он явился, а потому вовсе не стыдился, что его поймали на банальной лжи.

Снова заурчал телефон.

Ингвар сглотнул, когда на дисплее высветилось имя жены. Один звонок, два, три, четыре. В ушах шумело, он прямо-таки чувствовал, как поднимается давление. Старался дышать ровно, потом нажал зеленую кнопку.

— Привет, — тихо сказал он. — Поздненько звонишь.

— Привет, — отозвалась она, тоже тихо. — Как ты?

— Ничего. Устал, конечно, но ведь и все устали.

— Где ты?

— А ты где?

— Ингвар, — сказала она. — Мне жаль, что утром так вышло. Я ужасно обиделась, и расстроилась, и разозлилась, и…

— Ладно, все в порядке. Главное, скажи мне, где вы. И когда ты вернешься домой. Я могу за вами заехать примерно… через час. Максимум через два.

— Нет.

— Я…

— Уже почти одиннадцать, Ингвар. Ты же прекрасно понимаешь, как глупо будить Рагнхильд среди ночи.

Ингвар приложил к одному глазу большой палец, к другому — указательный и нажал. Молча. Красные круги и искры заплясали в пустой черноте под веками. Он чувствовал себя невероятно тяжелым, словно весь лишний вес обернулся свинцом. Скамейка больно врезалась в спину, правая нога затекла.

— Так или иначе, я, наверно, вправе узнать, где вы.

— Не могу сказать.

— Рагнхильд — моя дочь. Мое право и обязанность — знать, где она. В любое время.

— Ингвар…

— Нет! Я не могу заставить тебя вернуться домой, Ингер Юханна. Ты права, глупо будить Рагнхильд среди ночи. Но я хочу… я хочу знать, где вы!

Селезень крякнул и легонько встрепенулся. Другие утки тоже проснулись и подали голос.

— Кое-что произошло, — сказала Ингер Юханна. — Поэтому…

— С вами все в порядке?

— Да-да, — быстро и громко сказала она. — С нами обеими все хорошо, но я не могу сообщить, где нахожусь, как бы мне этого ни хотелось. О'кей?

— Нет.

— Ингвар…

— Слышать этого не хочу, Ингер Юханна. Мы же с тобой не такие. Не сбегаем с детьми из дома и не отказываемся говорить друг другу, где находимся. Мы так не поступаем.

Она молчала.

— Если я скажу, где я, — наконец сказала она, — ты дашь мне честное слово, что не приедешь, пока я не разрешу?

— По правде говоря, мне порядком надоели все эти обещания, каких ты постоянно требуешь, — ответил он, стараясь дышать спокойно. — Мы же взрослые люди! Что-то постоянно происходит, ситуация меняется. Нельзя все время наобум клясться и…

Он замолчал, сообразив, что Ингер Юханна плачет. Тихие всхлипывания шорохами отдавались в трубке. По спине у него пробежали холодные мурашки.

— Случилось что-то серьезное? — сдавленным голосом спросил он.

— Да, кое-что случилось, — всхлипнула она. — Но я обещала ничего не говорить. Это не имеет отношения ни ко мне, ни к Рагнхильд, поэтому тебе незачем…

Она расплакалась не на шутку. Ингвар попробовал встать со скамейки, но правая нога вконец затекла. Он скривился и, опершись на спинку, все-таки выпрямился, чтобы восстановить кровообращение.

— Милая ты моя, — мягко сказал он. — Я обещаю, что не приеду, пока ты не разрешишь, и допытываться ни о чем не стану. Но где ты?

— У Ханны Вильхельмсен, — опять всхлипнула она. — На Крусес-гате. Номер дома я не знаю, но это легко выяснить.

— Что… черт побери, что ты делаешь у…

— Ты обещал, Ингвар. Обещал не…

— Ладно, — поспешно сказал он. — Ладно.

— Тогда доброй ночи.

— Доброй ночи.

— Пока.

— Пока.

— Я тебя люблю.

— Ммм…

Она отключилась, а он еще долго стоял с телефоном возле уха. Заморосил дождь. Нога по-прежнему как ватная. Утки уплыли, не понравилось им его соседство.

Почему я всегда позволяю оставить себя в дураках? — думал Ингвар, ковыляя по мокрой свежей траве к развалинам церкви.

Почему я всегда уступаю? Всегда и всем?

— Здесь? Вот эта дверь? — Пытаясь обуздать раздражение, полицейская Силье Сёренсен смотрела на до смерти перепуганного тридцатилетнего парня. — Ты уверен, что дверь та самая?

Он судорожно кивнул.

Конечно, она понимала, почему парень боится. Пакистанец по происхождению, он получил норвежское гражданство. Все документы в полном порядке.

У него самого.

А вот с молодой пакистанкой, на которой он недавно женился, обстоит куда хуже. Подростком она была выслана из Норвегии, так как находилась в стране нелегально. Через год ее арестовали в аэропорту Гардермуэн, с фальшивыми документами и небольшой партией героина в багаже. Она уверяла, что ее заставили и что теперь эти люди убьют ее; в итоге все опять кончилось высылкой. На сей раз навсегда. Однако это не помешало ее отцу выдать ее за троюродного брата, гражданина Норвегии. И несколько недель назад она снова приехала сюда, ранним утром, через Свинесунн, спрятанная в испанском трейлере за штабелями ящиков с томатным соком.

Али Хуррам, должно быть, вправду любит жену, думала Силье Сёренсен, рассматривая дверь, на которую он указал. С другой стороны, возможно, панический страх за судьбу жены обусловлен тем, что он смертельно боится ее отца. Тесть Али Хуррама хотя и жил в Карачи, почти в шести тысячах километров от Осло, успел уже натравить на полицейскую Сёренсен двух адвокатов. Как ни странно, оба держались вовсе не агрессивно. Понимали, что человеку, который тайком, в корзине с грязным бельем, вывез американского президента из гостиничного номера, придется дать объяснения. Серьезно кивнули, когда полиция, неоднократно подчеркнув, что они обязаны молчать, позволила им заглянуть в некоторые материалы расследования. После этого один из адвокатов, тоже пакистанского происхождения, имел короткую беседу с Али Хуррамом, на урду. В результате Хуррам утер слезы и согласился указать то место в подвале, куда привез тележку.

Силье Сёренсен снова заглянула в строительные чертежи, что было отнюдь не легкой задачей. Полицейский из службы общественного порядка, сопровождавший ее, старался помочь, но упрямый ватман так и норовил скататься в трубку.

— Ее здесь нет, — сказал полицейский, скручивая ненужную часть чертежа.

— Но мы в нужном коридоре?

Силье огляделась по сторонам. Неоновые трубки под потолком заливали все вокруг резким, неприятным светом. Длинный коридор заканчивался дверью на черную лестницу, которая двумя этажами выше выводила на задний двор.

— Подвал двухэтажный, — сказал мужчина средних лет, нервно покусывая ершистые усы. — Мы на нижнем уровне. Стало быть… Да, коридор тот самый.

Он работал в отеле инженером и явно был ни жив ни мертв от страха. Все время переминался с ноги на ногу и грыз усы.

— Но эта дверь на чертежах не отмечена, — сказала Силье, озадаченно глядя на дверь, будто ее поместили здесь вопреки всем законам и правилам.

— Какие у вас, собственно, чертежи? — спросил инженер, высматривая датировки.

— Как какие? — переспросил полицейский и сделал еще одну попытку совладать с упрямым рулоном.

— Он сказал, что он из Secret Service, вот я и дал ему номер своего мобильника, — запричитал Али Хуррам. — Откуда мне было знать, что… Он показал удостоверение! Ну, как по телевизору, такую штуку с карточкой и со звездой… А еще сказал, раньше, днем, что, как только он позвонит, я должен немедля явиться. Немедля, так и сказал! Он же из Secret Service! Откуда я знал, что…

— Надо было все нам рассказать, как только ты понял, что произошло, — ледяным тоном отчеканила Силье и отвернулась от него. — Ты должен был незамедлительно поднять тревогу. Вы можете в этом разобраться? — Последний вопрос она адресовала инженеру.

— Но моя жена… — не унимался Али Хуррам. — Я до смерти испугался… Что будет с моей женой? Ей придется уехать? Может, все-таки…

— Сейчас мы не будем говорить об этом. — Силье жестом остановила его. — Ты уже не один час оправдываешься. И оттого, что сызнова заведешь свою шарманку, ситуация лучше не станет. Ни для тебя, ни для твоей жены. Отойди вон туда. И молчи.

Она решительно приказала ему стать в нескольких метрах от двери. Али Хуррам отошел туда, закрыл лицо руками и что-то забормотал на урду. Полицейский последовал за ним.

— У вас не те чертежи, — наконец сказал инженер. — Это первоначальные. Времен строительства то есть. Закончили постройку в две тысячи первом. Тогда двери тут не было.

Он улыбнулся, видимо рассчитывая обезоружить Силье, будто теперь, когда загадка чертежей раскрылась, незачем ломать себе голову по поводу этой двери.

— Не те чертежи… — безучастно повторила Силье Сёренсен.

— Ага, — с жаром подтвердил инженер. — Вернее… строго говоря, этой двери нет вообще ни на каких чертежах. В связи со строительством оперного театра, с взрывными работами и прочим, нас обязали прорубить дверь в гараж. На случай, если вдруг…

— В какой гараж? — безнадежно спросила Силье Сёренсен.

— Вот в этот. — Инженер кивнул на стену.

— Этот… Этот?

Полицейская Силье Сёренсен была богата, что в полиции большая редкость. И очень старалась скрыть самое слабое свое место — заносчивость, связанную со спокойным, счастливым детством и унаследованным состоянием. Сейчас она едва сдерживалась.

Этот инженер — круглый дурак.

Пиджак безвкусный. Темно-красный, сшит плохо. Штаны на коленях блестят. Усы идиотские. Нос узкий, горбатый, словно птичий клюв. Вдобавок он еще и заискивает. При всей серьезности положения знай ухмыляется. Силье Сёренсен испытывала чуть ли не физическое отвращение к этому человеку и, когда он дружески взял ее за локоть, вырвала руку.

— Этот? — повторила она, стараясь обуздать злость. — Я что-то не понимаю. Вы о чем?

— Там расположен гараж Центрального вокзала, — пояснил он. — Общедоступный гараж. Из гостиницы туда не попадешь. Надо идти в обход. Поскольку же постояльцы…

— Вы только что сказали, что туда ведет эта дверь, — перебила Силье.

— Верно, — улыбнулся он, — ведет. Но ею не пользуются. Нас обязали прорубить дверь. Когда на строительстве театра вели взрывные работы и…

— Это я уже слышала, — опять перебила Силье, проведя рукой по грубой дверной раме. — Почему здесь нет ручки?

— Я же сказал, мы этой дверью не пользуемся. Пробить пробили, как приказано. А ручку сняли по соображениям безопасности. И насколько мне известно, на чертежах эта дверь вообще не обозначена.

Он почесал в затылке и кивнул. Силье не могла взять в толк, каким образом дверь могла бы служить экстренным выходом при аварии на взрывных работах, если открыть ее невозможно, но не рискнула вдаваться в подробности. Просто протянула ладонь за съемной ручкой, которую инженер извлек из большой сумки с логотипом гостиницы.

— Ключи! — скомандовала она, сунув ручку в гнездо.

Инженер повиновался. Секунда-другая — и дверь отперли. Силье действовала аккуратно, не оставляя отпечатков пальцев. Криминалисты уже в пути, они проверят все возможные следы. Силье открыла дверь. Навстречу пахнуло густым запахом припаркованных машин и застарелых выхлопных газов. Полицейская замерла на пороге.

— Въезд вон там, верно? — Она жестом показала направо.

— Да. И позволю себе добавить… — Он улыбнулся еще шире и, будто нервозность несколько отступила, продолжил: — Secret Service инспектировала это место. Все в полном порядке. К тому же в их распоряжение предоставили отдельную ручку и ключи. И от этой двери, и от лифта. Вообще-то они тут серьезно поработали. За несколько дней до прибытия президента всю гостиницу облазили, от подвала до чердака.

— Кому, говорите, предоставили ключи и ручку? — не оборачиваясь, спросила Силье.

— Secret Service.

— А кому конкретно?

— Кому конкретно… — Инженер коротко хохотнул. — Да они тут кишмя кишели. Ясное дело, по именам всех не упомнишь.

Силье Сёренсен наконец обернулась. Закрыла тяжелую дверь, заперла, вытащила ручку и вместе с ключами сунула к себе в сумку. Из бокового кармана достала распечатку, показала инженеру.

— Как насчет этого?

Он прищурился, всмотрелся, вытянув голову, точно стервятник.

— Он и есть! Имена я иной раз забываю, но лица никогда. Профессиональное, наверно. Когда работаешь в гостиничном бизнесе…

— Вы уверены?

— Еще бы! — Инженер опять засмеялся. — Я хорошо его помню. Очень симпатичный малый. Он сюда целых два раза спускался.

— Один?

Он задумался.

— Н-да… Их тут много толклось. Но я почти на сто процентов уверен, что эту часть подвала он осматривал в одиночку. В смысле со мной. Я лично…

— Ладно, — сказала Силье, пряча фото Джеффри Хантера в сумку. — А после тут кто-нибудь был?

— Что значит «после»? После пропажи?

— Да.

— Не-ет, — медленно проговорил инженер. — Сразу после того, как обнаружилось, что президент исчезла, всю гостиницу несколько часов обшаривали. Я, конечно, не совсем уверен, потому что сидел в конторе с одним из полицейских, проверял все по чертежам… — Он взмахнул рукой, показывая на рулон, торчащий из сумки Силье. — …И отдавал распоряжения. Вдобавок подвальный этаж был заперт.

— Заперт? Подвал?

— Да, конечно. — Он многозначительно усмехнулся. — По соображениям безопасности… — Эти слова звучали как мантра, от бесчисленных повторений они утратили всякий смысл. — Нижний подвал заперли задолго до приезда президента. Я так понял, что Secret Service хотела… свести риск к минимуму. Они и часть западного крыла перекрыли, а также часть восьмого и девятого этажей. Так сказать, создали minimal risk… minimizing risk… — Он пытался вспомнить английские слова, которые недавно заучил, а потом радостно сказал по-норвежски: — Зону минимального риска. Обычное дело. В таких кругах. Очень разумно.

— Выходит, полиция здесь, внизу, попросту не была, — медленно проговорила Силье. — Сразу после похищения, я имею в виду.

— Нет, не была… — Похоже, он опять засомневался, такого ли ответа она ждала, и в замешательстве смотрел на нее. — В смысле весь этаж был заперт. На ключ. Чтобы спуститься сюда лифтом, тоже нужен ключ. Постояльцам тут делать нечего, вы же понимаете. Техническое оборудование и… Ну, объяснять незачем. Ключи были у Secret Service, а больше ни у кого, как я уже говорил. То есть не считая меня и тех моих подчиненных, кто…

— Обыск вели согласно этим чертежам? — спросила Силье Сёренсен, ткнув пальцем в рулон, торчащий из сумки.

— Нет. Это первоначальные чертежи. Мы использовали самые новые, где учтена перестройка президентских апартаментов. Но планы подвала такие же, как у вас. Здесь ведь ничего не меняли.

— И эта дверь нигде не обозначена, — повторила Силье, будто поверить не могла, что это правда.

— Мы активно сотрудничали с полицией, — заверил инженер. — Оказывали всяческое содействие и до похищения и после.

Господи, думала Силье, нас было слишком много. У семи нянек дитя без глазу. Подвал стоял на замке. Судя по чертежам, выхода из него нет. Все искали путь исчезновения, кругом царила неразбериха. Мы не нашли эту дверь, потому что не искали.

— Можно я пойду домой? — спросил Али Хуррам, который по-прежнему стоял в нескольких метрах от них, у стены. — Теперь-то, наверно, можно?

— Не перестаю удивляться таким, как ты, — сказала Силье Сёренсен, пристально глядя на парня, который совершенно пал духом. — Вы что, ничего не понимаете? По-твоему, можно проштрафиться, натворить бог знает чего, а потом спокойно пойти домой к жене, будто ничего не случилось? Ты вправду так думаешь?

Она шагнула к нему. Али Хуррам промолчал. Только покосился на полицейского в форме. Рослый полицейский, по имени Халид Муштак, два года назад закончил Полицейскую академию лучшим на курсе. Глаза у него сузились, кадык дернулся, он сглотнул, но тоже не сказал ни слова.

— Под такими, как ты, — быстро сказала Силье и нарисовала в воздухе большущие кавычки, — я имела в виду не таких, как ты. Я имела в виду… людей, которые так и не разобрались в нашей системе и не понимают, как…

Она осеклась. Тишину нарушал только ровный гул из огромных вентиляционных труб под потолком. Инженер наконец-то перестал улыбаться. Али Хуррам даже носом не шмыгал. Халид Муштак молча смотрел на нее.

— Сожалею, — в конце концов сказала Силье. — Извини. Я брякнула глупость. — Она протянула полицейскому руку.

Тот руку не пожал.

— Извиняться надо не передо мной, — холодно сказал он, надевая на задержанного наручники, — а перед ним. Но для этого у тебя времени сколько угодно. Держу пари, он еще посидит в каталажке.

Улыбка, какую он послал ей, защелкивая наручники, была не холодной и не насмешливой, а просто сочувственной.

Силье Сёренсен давненько не чувствовала себя такой дурой. Но хуже другое — то, что из отеля «Опера» существует выход, о каком не знал никто, кроме агента Secret Service, который покончил с собой.

Наверно, от стыда, подумала она, чувствуя, что сама жутко покраснела.

А самое ужасное, что обнаружился этот выход спустя двое суток.

— Черт бы побрал эту дверь! — буркнула Силье, хотя вообще-то никогда не ругалась.

Вверх по лестнице она поднималась следом за широкой фигурой Халида Муштака.

— Нам понадобилось сорок часов, чтобы найти эту чертову дверь. Что еще мы пока не нашли?

— Дверь. Нашли дверь.

Уоррен Сиффорд прикрыл глаза ладонью. Волосы словно бы влажные, только что вымытые. Костюм он сменил на джинсы и свободный темно-синий свитер. На груди красовалась крупная надпись — ЙЕЙЛ. Ботинки с виду из натуральной змеиной кожи. В этой одежде он выглядел старше, чем в костюме. Дряблые складки на шее проступали заметнее. Загар не казался здоровым и спортивным. Наоборот, молодежная одежда придавала его облику что-то напряженно-неестественное, а не по сезону темная кожа только усиливала это впечатление. Вообще вид у него был сонный. Облокотясь на подлокотник, он полулежал в кресле.

— Дверь, которую, как выяснилось, проверяла Secret Service, — сказал Ингвар Стубё. — Точнее, Джеффри Хантер. Когда вы обнаружили, что он пропал?

Уоррен Сиффорд медленно выпрямился. Только теперь Ингвар заметил, что он сильно порезался. Пластырь возле левого уха промок от крови. И с лосьоном после бритья Уоррен немного перестарался.

— Он сказался больным, — наконец ответил американец.

— Когда?

— Утром шестнадцатого мая.

— Значит, он находился здесь еще до прибытия президента в Норвегию?

— Да. Он отвечал за безопасность гостиницы и приехал сюда тринадцатого мая.

Начальник полиции Бастесен помешивал ложечкой в кофейной чашке и как завороженный смотрел на крутящуюся вихрем жидкость.

— Я-то думал, эти парни совершенно неподкупны, — буркнул он по-норвежски. — Не удивительно, что мы застряли.

— Pardon mе,[42] — сказал Уоррен Сиффорд с заметным раздражением.

— Значит, больным сказался, — быстро проговорил Ингвар. — Наверно, что-то серьезное, а? Главный ответственный за президентскую безопасность в отеле заболевает всего за двенадцать часов до прибытия объекта — такое редко случается. Я бы предположил…

— У Secret Service людей хватало, — перебил Уоррен. — И потом, все шло по графику. Отель обыскали, планы разработали, часть помещений перекрыли, систему наблюдения наладили. Secret Service никогда не халтурит. У них в большинстве случаев есть backup,[43] хотите верьте, хотите нет.

— Однако тут они, похоже, схалтурили, — сказал Ингвар. — Раз один из ваших специалистов участвовал в похищении избранного президента США.

Повисло молчание. Начальник Службы безопасности Петер Салхус откупорил бутылку колы. Терье Бастесен наконец-то отставил чашку.

— С нашей точки зрения, это очень серьезно, — сказал он, стараясь перехватить взгляд американца. — Все давным-давно поняли, что тут замешан один из ваших людей, и даже не…

— Нет, — решительно перебил Уоррен. — Мы… — Он замялся, снова провел рукой по глазам. Словно намеренно пытался их спрятать. — Secret Service только вчера вечером установила, что Джеффри Хантер пропал, — сказал он после паузы, такой долгой, что один из секретарей успел принести подогретую пиццу и ящик минералки. — У них и других забот хватало. А болезнь, между прочим, вполне серьезная. Пролапс. Парень не мог пошевелиться. Утром шестнадцатого мая его буквально накачали обезболивающим, но без толку, он просто лежал в постели и дремал, встать не мог.

— Так он говорил.

Уоррен взглянул на Ингвара и слегка кивнул:

— Да, так он говорил.

— Врач его осматривал?

— Нет. У наших сотрудников солидная медицинская подготовка. Пролапс есть пролапс, тут помогает только покой и в крайнем случае оперативное вмешательство. Но с этим пришлось бы ждать до завершения президентского визита.

— Рентгеноскопия легко уличила бы его во лжи.

Уоррен промолчал. Наклонился к пицце, чуть заметно сморщил нос и брать не стал.

— Что же касается нас, ФБР, — сказал он, взяв бутылку воды, — то мы вообще ничего не знали, пока вы не показали мне пленку. Сегодня днем. А с тех пор, понятно, навели справки. И сопоставили свою информацию с тем, что выяснила сама Secret Service…

Уоррен встал, отошел к окну. Они сидели в кабинете начальника полиции на седьмом этаже Управления, откуда открывалась изумительная панорама майской ночи. Огни медийной деревни внизу горели ярче, и число их все увеличивалось. До самого темного времени суток еще целый час, но площадка купалась в искусственном свете. Деревья аллеи, ведущей к тюрьме, на фоне мрака по ту сторону парка казались могучей стеной.

Он отпил глоток воды, но так ничего и не сказал.

— Может, все дело попросту в деньгах? — тихо спросил Петер Салхус. — В деньгах для семьи.

— Если б все было так просто, — сказал Уоррен своему отражению в окне. — Дети. В жилом районе между Балтимором и Вашингтоном сидит сейчас в полном отчаянии вдова, которая понимает, что они с мужем сделали нечто ужасное. У них трое детей. Младший страдает аутизмом. Обстоит с ним более-менее благополучно. Он учится в специальной школе. А это дорого, и Джеффри Хантеру, должно быть, приходилось экономить каждый цент, чтобы сводить концы с концами. Но незаконных денег он не брал. Свидетельств такого рода нет. Зато за последние два месяца мальчика-аутиста дважды похищали. Каждый раз он снова появлялся, прежде чем поднимали тревогу, однако отсутствовал достаточно долго, чтобы родители запаниковали. Смысл ясен: сделай в Осло то, чего мы хотим, или больше не увидишь ребенка.

Петер Салхус явно был потрясен.

— Но разве опытный агент Secret Service позволит так себя шантажировать? Он что же, не мог позаботиться о том, чтобы его семью взяли под защиту? Кто, как не агент государственного ведомства, способен противостоять подобной угрозе?

Уоррен по-прежнему стоял к ним спиной. Голос звучал монотонно, будто он делал над собой усилие, чтобы досказать историю до конца:

— Первый раз мальчика похитили из школы. А это в принципе невозможно. И общедоступные, и тем более, как в данном случае, частные школы прямо-таки помешаны на безопасности детей. Но для кого-то это все же оказалось возможно. Тогда мальчика тайком отправили в Калифорнию, к старой школьной подруге матери. Там его учили на дому, и никто, даже его брат и сестра, не знал, где он находится. Но однажды днем он пропал и оттуда. Его не было всего четыре часа, и ни школьная подруга, ни кто другой не умели объяснить, как это могло произойти. Впрочем, истолковать смысл происшествия не составляло труда. — С коротким сухим смешком Уоррен наконец-то повернулся и опять подошел к своему креслу. — Эти люди нашли бы мальчика где угодно. И Джеффри Хантер решил, что выхода нет. Однако жить с предательством невозможно. Он прекрасно понимал, что его причастность рано или поздно обнаружится, что кто-нибудь в конце концов догадается просмотреть записи камер наблюдения, сделанные сразу после похищения.

— И он до утра бродил по улицам Осло, а потом сел на автобус и уехал в лес, — подытожил Бастесен. — Отошел от дороги, спрятался в ложбине и застрелился из табельного оружия. Да, не позавидуешь парню. Шел по лесу и знал, что через несколько минут сведет счеты с жизнью и никогда больше…

Ингвар почувствовал, что краснеет от неуклюжей надгробной речи начальника полиции, и поспешно перебил:

— Может быть, самоубийство Джеффри Хантера объясняет, почему похитители так и не дали о себе знать? Ведь, судя по оставленной записке, они собирались с нами связаться.

— Сомневаюсь, — ответил Уоррен. — Джеффри Хантер наверняка был не более чем пешкой. Нет ни малейших указаний на то, что он имел какие-то иные задачи, кроме вывоза президента из отеля.

— Позволю себе маленькое возражение, — сказал Ингвар. — Сведения об одежде президента могли, по-моему, идти только изнутри.

— Вы о чем? Что за одежда?

— Те два автомобиля, что колесили по окрестностям… — Ингвар поднял вверх два пальца и сам себя перебил: — Кстати, мы нашли и водителя второй машины. Но выудили из него не больше, чем из Герхарда Скрёдера… Такой же уголовник, получил такое же предложение, такая же огромная мзда.

— Но одежда? При чем тут одежда? — повторил Уоррен.

— Красный жакет, элегантные синие брюки. Белая шелковая блузка. Национальные цвета США и Норвегии. Кто бы ни стоял за похищением, он точно знал, как она будет одета. Эти ее двойники были одеты так же. Не совсем, конечно, однако достаточно похоже, чтобы маскарад удался. Мы ужас сколько времени и сил потратили, разыскивая призраки. — Ингвар перевел дух и, помедлив, продолжил: — Я полагаю, в поездке госпожу президент сопровождают парикмахер и костюмер. Что они говорят?

Уоррен Сиффорд явно пришел в замешательство. Непроницаемый вид, позволявший ему не моргнув глазом соврать, уступил место безнадежной усталости. Губы стиснуты, мышцы лица напряжены.

— Вообще мне даже нравится, как вы умудряетесь упорно нас недооценивать, — негромко сказал Ингвар. — Вам не кажется, что мы давным-давно подумали об этом? Не кажется, что у нас чуть ли не с самого начала возникли опасения, что тут явно налицо inside job?[44] Неужели вы не понимаете, что, раздувая секретность, только лили воду на их мельницу?

— Одежда президента заложена в компьютер, — сказал Уоррен, тоже негромко.

— И доступ к этой информации имеет кто угодно?

— Нет. Но, например, ее секретарь. А у нее очень хорошие отношения с Джеффри Хантером. Они… фактически были друзьями. В начале мая, на неофициальном ланче в Белом доме они говорили о… национальном празднике, который отмечается в Норвегии. Мы, конечно, опросили секретаря, но она, хоть убей, не может вспомнить, кто начал этот разговор. Тем не менее выяснилось, что в связи с первым зарубежным визитом президент изрядно обновила свой гардероб. В частности, приобрела жакет специально для национального праздника. Красный, в точности под цвет креста на норвежском флаге. Кто-то ей сказал, что вы весьма… щепетильно относитесь к таким вещам.

Легкая улыбка скользнула по его лицу, однако норвежцы остались серьезны.

— И вы на сто процентов уверены, что больше никто из ваших тут не замешан? Что Джеффри Хантер действовал в одиночку?

— Да, уверены, насколько это возможно, — ответил американец. — Но при всем уважении позволю себе заметить, что мне не очень нравится, какой оборот приняла эта встреча. Я здесь не затем, чтобы отчитываться перед вами. Моя задача — обеспечить вам информацию, необходимую для розыска президента Бентли, и услышать, как продвигается расследование.

В его голосе сквозила легкая ирония. Он выпрямился. Терье Бастесен крякнул, опять отставил от себя неразлучную чашку, хотел что-то сказать. Но Ингвар опередил его:

— Не пытайтесь. — Голос звучал вполне дружелюбно, но глаза сузились ровно настолько, чтобы Уоррен невольно моргнул. — Мы предоставляем вам всю информацию. Незамедлительно, как только удается с вами связаться. А это, как выяснилось, зачастую непросто. Две тысячи наших сотрудников… — Ингвар запнулся, будто лишь сейчас осознал, как велика эта цифра, — работают над этим делом в разных полицейских подразделениях. Кроме того, конечно же задействованы министерства, управления, а в известной мере и воен…

— В данный момент, — перебил Уоррен, не повышая голоса, — шестьдесят две тысячи американцев пытаются установить, кто похитил президента. Кроме того…

— Мы тут не первенство оспариваем!

Все воззрились на Петера Салхуса. На сей раз встал он. Ингвар и Уоррен переглянулись, как два драчуна на школьном дворе, которых застукал директор.

— Никто не сомневается, что для обеих стран это задача первостепенной важности, — сказал Салхус; его бас звучал еще ниже обычного. — И что вы, американцы, наверняка ищете крупный заговор и все такое. ЦРУ, ФБР и АНБ за последние сутки выработали совершенно новую… э-э… позицию касательно обмена информацией и расследования. Мягко говоря, эта позиция непродуктивна, и все же мы без особого труда можем понять, в каком направлении вы работаете. Информационные службы всей Европы следят за происходящим. У нас тоже есть свои источники, и вам это наверняка известно. И надо полагать, очень скоро американские журналисты узнают, какими методами вы пользовались.

Уоррен не мигая смотрел на него.

— Вас ждут серьезные проблемы. — Салхус пожал плечами. — Такой вывод напрашивается из тех сведений, какие нами получены, и из той информации, какую вы не можете скрыть от общественности. — Он наклонился, вытащил из портфеля на полу какую-то бумагу, прочитал: — Резкое ограничение авиасообщения. Полное прекращение воздушного сообщения с определенными странами, в большинстве мусульманскими. Масштабное сокращение штатов в государственных учреждениях. Закрытие школ впредь до особого распоряжения. — Он помахал бумагой и спрятал ее в портфель. — Я мог бы продолжить перечень. В сумме совершенно очевидно, что вы ожидаете террористических атак. Куда более масштабных, чем похищение президента.

Уоррен Сиффорд протестующе поднял руки, хотел что-то сказать.

— Избавьте нас от протестов, — остановил его начальник Службы безопасности, едва сдерживая злость. — Я вынужден повторить вслед за Стубё: не стоит нас недооценивать. — Толстый указательный палец был всего в нескольких сантиметрах от носа американца. — И запомните, обязательно запомните…

Уоррен нахмурил брови, отпрянул назад. Салхус шагнул еще ближе. Палец дрожал.

— …именно мы, норвежская полиция, имеем шанс раскрыть это дело. Это конкретное дело. Мы, и только мы, имеем возможность установить, как это конкретное деяние, сиречь похищение американского президента из гостиничных апартаментов в Осло… как такое вообще могло произойти. Понятно?

Уоррен сидел совершенно спокойно.

— Стало быть, вам незачем нас опасаться. А что касается включения этого деяния в более широкую перспективу, тут вам и карты в руки. Понятно?!

Американец едва заметно кивнул. Салхус шумно перевел дух, опустил руку и продолжил:

— Уму непостижимо, что вы не только отказываете нам в помощи, но еще и саботируете расследование, скрывая от нас столь важную информацию, как загадочное исчезновение агента Secret Service. — Он стал прямо перед Сиффордом. — Если бы старая женщина, совершая пешую прогулку, не забрела случайно в ту ложбину и не упала без сознания буквально в нескольких метрах, мы бы и сейчас тщетно искали человека в костюме. И понятия не имели бы… — Петер Салхус кашлянул и умолк, словно старался взять себя в руки и не вспылить. Потом, по-прежнему стоя, добавил: — Вместе с начальником полиции Бастесеном, нашим министром юстиции и министром иностранных дел я подготовил официальную жалобу и направил ее вашему правительству. Копии посланы в Secret Service и ФБР.

— Боюсь, у американского правительства, ФБР и Secret Service есть проблемы посерьезнее подобной жалобы, — холодно отозвался Уоррен. — Однако… Be mу guest![45] Я не могу запретить вам переписку с другими, коль скоро у вас есть на это время. — Он стремительно встал, схватил с подлокотника спортивную куртку цвета хаки и с улыбкой сказал: — В таком случае моя миссия здесь, по сути, закончена. Я свое получил. И вам тоже кое-что досталось. Весьма плодотворная встреча, иными словами.

Трое норвежцев попросту онемели, озадаченные тем, что американец вдруг собрался уходить, а Уоррен Сиффорд тронул Петера Салхуса за плечо: мол, посторонись.

— Кстати, — добавил он уже в дверях, меж тем как остальные по-прежнему не знали, что сказать. — Вы ошибаетесь насчет того, кто способен раскрыть дело. Это конкретное дело, как вы выразились. Ведь похищение нельзя отделить от мотивов, планирования, последствий и контекста. — На его губах играла широкая улыбка, но взгляд был отнюдь не дружелюбен. — Тот, кто найдет президента, сможет раскрыть дело. Все дело. К сожалению, я все больше сомневаюсь, что его раскроете вы. Это беспокоит… — он в упор посмотрел на Салхуса, — мое правительство, ФБР и Secret Service. Тем не менее желаю удачи! Честь имею.

Дверь за ним закрылась, чуть громче, чем следовало бы.

— Мы нашли президента, — прошептала Ингер Юханна Вик. — Это же совершенно…

Она не знала, что сказать, хотела было засмеяться, но опять же осеклась, поскольку смех сейчас не более уместен, чем на похоронах. В результате из глаз опять хлынули слезы. Ее одолевало изнеможение, а оттого, что Ханна упорно не желала поднимать тревогу, нелепость ситуации ничуть не уменьшалась. Ингер Юханна испробовала все: и приводила разумные доводы, и упрашивала, и угрожала — безрезультатно.

— Такая женщина, как Хелен Бентли, лучше знает, что делать, — тихо сказала Ханна и бережно укрыла президента пледом. — Помоги-ка мне, будь добра.

Дышала Хелен Бентли тяжело, но ровно. Ханна легонько приложила пальцы к ее запястью, посмотрела на часы. Губы беззвучно шевелились, считая удары пульса, потом она осторожно вернула руку президента на прежнее место.

— Пульс ровный, спокойный, — шепнула она. — Думаю, это не обморок. Она уснула. Отрубилась. Обессилела душевно и физически.

Ханна бесшумно покатила в другую комнату. Попутно приглушив освещение, подчинявшееся голосовой команде:

— Темно!

Лампы медленно погасли. Ингер Юханна прошла за ней и закрыла дверь. Эта комната была поменьше. Красивый газовый камин в раме из матированной стали работал на полную мощность, на стенах играли зыбкие тени. Ингер Юханна устроилась в глубоком шезлонге, откинула голову на мягкий подголовник.

— Врач Хелен Бентли сейчас не требуется, — сказала Ханна, остановив кресло рядом. — Но на всякий случай надо каждый час будить ее. Возможно, у нее небольшое сотрясение мозга. Первой могу подежурить я. Когда Рагнхильд обычно начинает беспокоиться?

— Около шести, — ответила Ингер Юханна и зевнула.

— Тогда первая вахта моя. А ты вздремни часок-другой.

— Ладно. Спасибо тебе.

Но Ингер Юханна не встала. Смотрела в огонь за искусственными дровами. Он словно завораживал ее, прозрачно-синий внизу, а поверху оранжево-желтый.

— Знаешь… — На нее вдруг пахнуло ароматом Ханниных духов. — Мне кажется, я никогда не встречала такого человека…

— …как я, — улыбнулась Ханна, глядя на нее.

Ингер Юханна коротко улыбнулась и пожала плечами.

— Да, и как ты. Но вообще-то я имела в виду Хелен Бентли. Я хорошо помню избирательную кампанию. В смысле я всегда довольно внимательно слежу…

— Довольно внимательно, — перебила Ханна Вильхельмсен с негромким смешком. — Да у тебя прямо-таки нездоровый интерес к американской политике! Мне казалось, я сама не в меру увлечена этой страной, но с тобой обстоит куда хуже. Может… — Она покачала головой. Словно прикидывала, не нарушит ли ее вопрос важную границу, отделяющую дружелюбность от дружбы. Но все-таки спросила: — Может, стоит выпить по бокальчику вина? — И тут же спохватилась: — Хотя глупо, наверно. В такую поздноту. Забудь.

— А я бы с удовольствием. — Ингер Юханна опять зевнула. — Не откажусь.

Ханна подъехала к встроенному шкафу. Открыла его, легонько нажав на дверцу, и без колебаний достала бутылку красного вина; при взгляде на этикетку Ингер Юханна вытаращила глаза.

— Зачем такое, — быстро сказала она. — Мы же всего по бокальчику!

— Вина — епархия Нефис. Она только рада будет, что я тоже отведала хорошего вина.

Ханна откупорила бутылку, зажала ее между колен, взяла два бокала, тоже осторожно пристроила на коленях, закрыла дверцу и вернулась на прежнее место.

— Вообще-то чудо, что ее избрали, — сказала Ингер Юханна, пригубив вино. — Изумительно! В смысле вино.

Она приподняла бокал: дескать, твое здоровье! — и отпила еще глоток.

— Ты что-то хотела сказать по поводу ее избрания, — заметила Ханна. — Как ей это удалось? Чем она взяла? Ведь поголовно все комментаторы твердили, что рановато еще выбирать женщину.

Ингер Юханна улыбнулась:

— Главное тут — фактор «икс».

— Фактор «икс»?

— То, что не поддается объяснению. Сумма достоинств, которые невозможно определить и указать. У нее было все. Если кто из женщин и имел шансы, то она. И только она.

— А Хиллари Клинтон?

Причмокнув, Ингер Юханна проглотила капельку вина, которую смаковала во рту.

— Думаю, это лучшее из вин, какие мне доводилось пробовать, — сказала она, глядя на бокал. — Для Хиллари время еще не пришло. Она и сама это понимала. Но, возможно, настанет и ее черед. Попозже. Она вполне здорова и до своего семидесятилетия, как мне кажется, имеет все шансы. Так что время у нее есть. Преимущество Хиллари в том, что вся подноготная уже известна. Прежде чем она стала первой леди, ее жизнь перетряхнули до основания. Я уж не говорю о годах в Белом доме. Вся грязь давно на глазах. Нужно время, чтобы это отошло подальше.

— Но ведь и под Хелен Бентли тоже копали, — заметила Ханна, пытаясь сесть поудобнее. — Гонялись за ней, как стая кровожадных псов.

— Само собой. Штука в том, что они ничего не нашли. Ничего существенного. Ей хватило ума признать, что студенческие годы она провела отнюдь не как монашка. И сказала она об этом, не дожидаясь вопросов. Причем с широкой улыбкой. Даже подмигнула. В упор глядя на Ларри Кинга. Погасила гол в зародыше. Гениально.

Она подняла бокал, посмотрела сквозь него на огонь, вино заиграло всеми оттенками красного — от глубокого темного до светло-кирпичного, по краю бокала.

— Вдобавок Хелен Бентли служила во Вьетнаме, — сказала Ингер Юханна и опять улыбнулась. — В семьдесят втором. В двадцать два года. И до поры до времени разумно молчала об этом, сообщила, только когда в начале президентской кампании какой-то индюк или, вернее сказать, ястреб напомнил, что США фактически находятся в состоянии войны с Ираком. И что Commander in Chief просто обязан иметь военный опыт. Полнейшая чепуха, конечно! Посмотрите на Буша! В молодости покрасовался чуток в мундире летчика, но никогда не выезжал и не вылетал за пределы США. И тебе известно… — От вина в голове уже сейчас чувствовалась легкость. — Хелен Бентли сумела повернуть все в свою пользу. Выступила по телевидению и серьезно заявила, что никогда не афишировала свои двенадцать месяцев во Вьетнаме, так как, питая глубокое уважение к ветеранам, получившим физические увечья и психические травмы, не желала зарабатывать популярность на том, что, по сути, было чисто конторской работой. На войну она пошла не по принуждению, а из чувства долга. И вернулась домой, по ее словам, взрослым и поумневшим человеком, понимая, что вся эта война — роковая ошибка. Точно так же и война с Ираком, которую она поначалу поддерживала, обернулась кошмаром, и необходимо найти достойный и правомерный способ выйти из нее. Причем как можно скорее.

Она быстро прикрыла бокал ладонью, когда Ханна хотела подлить вина.

— Нет, спасибо. Чудесное вино, но я собираюсь поспать.

Ханна не настаивала, заткнула бутылку пробкой.

— Помнишь, как мы сидели тут и смотрели церемонию инаугурации? — сказала она. — И говорили о том, что, наверно, они очень здорово спланировали свою жизнь. Помнишь?

— Да, — отозвалась Ингер Юханна. — Пожалуй, я тогда… переживала больше, чем ты.

— Потому что ты не такой скептик, как я. По-прежнему способна восхищаться.

— А как же иначе! — воскликнула Ингер Юханна. — Хиллари Клинтон отрабатывает имидж жесткого, несговорчивого и самоуправного политика, тогда как…

— …она всеми силами старается создать совершенно другой образ, верно?

— Да. Безусловно. Однако это требует времени. В Хелен Бентли есть что-то… — Она покачала головой, отвела за ухо прядь волос. И тут только заметила, что линзы очков сплошь захватаны пальчиками Рагнхильд. Сняла очки, протерла подолом блузки. — Что-то не поддающееся определению, — добавила она немного погодя. — Факторы «икс». Теплая, красивая, женственная, а вместе с тем сумела доказать свою силу карьерой и участием в войне. Она, без сомнения, крепкий орешек, и врагов у нее предостаточно. Но и с ними она обращается… иначе? — Ингер Юханна надела очки, взглянула на Ханну. — Понимаешь, о чем я?

— Да, — кивнула та. — Другими словами, она мастерица пудрить народу мозги. Даже ожесточенных противников заставляет поверить, что относится к ним с должным уважением. Но мне любопытно, как обстоит с ней самой.

— С ней самой? Что ты имеешь в виду?

— Брось, — улыбнулась Ханна. — Ты ведь не думаешь, что она вправду такая белая и пушистая, как кажется?

— Но… Если б там что-то было, кто-нибудь наверняка бы давно докопался! Американские журналисты как раз по этой части здорово наторели, что угодно разнюхают.

Как ни странно, Ханна выглядела оживленной, впервые за все время их неблизкого и не слишком продолжительного знакомства. Казалось, тот факт, что пропавший американский президент сейчас в полной отключке лежит на диване, выгнал ее из непроницаемого кокона дружелюбной безучастности, каким она обыкновенно себя окружала. Весь мир затаил дыхание, изнывая от страха за Хелен Лардал Бентли. И Ханна Вильхельмсен, похоже, наслаждалась всеобщими мучениями. Ингер Юханна вообще не знала, как все это понимать. И по душе ли ей это.

— Глупышка! — засмеялась Ханна и толкнула ее в бок. — Нет ни одного человека, ни одного на всем свете, кто бы не имел какого-нибудь постыдного секрета, который он тщательно скрывает от других. Чем выше стоишь на иерархической лестнице, тем опаснее для тебя даже самый пустяковый проступок в прошлом. У нашей подруги наверняка тоже что-то есть…

— Пойду лягу, — сказала Ингер Юханна. — Ты посидишь?

— Да, конечно, — кивнула Ханна. — Во всяком случае, пока ты не проснешься. Подремлю, наверно, прямо тут, в кресле, и почитать у меня есть что.

— Пока Рагнхильд не проснется, — уточнила Ингер Юханна и, опять зевнув, ушаркала в гостевых тапках на кухню за водой. На пороге она обернулась и тихо сказала: — Ханна…

— Да?

Ханна не повернула кресло. Сидела, по-прежнему глядя на игру пламени. Она успела подлить себе вина и приподняла бокал.

— Все-таки почему ты не хочешь сообщить, что она здесь?

Ханна отставила бокал. Медленно повернулась к Ингер Юханне. В комнате было темно, только горел огонь в камине да с улицы проникал свет майской ночи. Среди густых теней лицо Ханны казалось совсем худым, глаз не рассмотришь.

— Потому что я ей обещала, — ответила она. — Неужели непонятно? Я пожала ей руку. Потом она отключилась. Обещания надо выполнять. Ты согласна?

Ингер Юханна улыбнулась.

— Да. Как раз в этом мы с тобой согласны.

На Восточном побережье США было ровно шесть вечера.

Младшая дочь Ала Муффета, Луиза, получила разрешение приготовить обед. Приезд дяди надо отметить, так она считала. После смерти бабушки, папиной матери, они почти потеряли связь с отцовской родней, и Луиза настояла на своем. Ал закрыл глаза в безмолвной молитве кухонным богам, глядя, как она снова и снова открывает шкаф с деликатесами.

Так-так, гусиная печенка.

Последняя банка русской икры из ящика, которым семейство отпускников расплатилось с ним за то, что он вылечил их щенка от запора.

— Луиза, — негромко сказал он. — Совершенно не обязательно доставать все, что у нас есть. Притормози, будь добра.

Девочка обиженно надула губки.

— Хоть ты и считаешь, что с родней особо незачем церемониться, я думаю, это самый подходящий повод устроить обед с размахом, папа. Кого нам угощать, если не дядю? Моего дядю, папа! Моего родного дядю!

Ал Муффет набрал воздуху и медленно выдохнул:

— Не забудь, он мусульманин. Свинина исключается!

— А ты как раз обожаешь ребрышки. Фу, стыдись!

Он любил дочкин смех. Она смеялась точь-в-точь как ее мама; смех — последнее, что сохранилось в памяти, когда Ал Муффет закрывал глаза и пытался представить себе жену, а не ту изможденную тень, какой она стала от болезни. Но ничего не выходило. Лицо забылось. Он помнил лишь легкий аромат духов, которые подарил ей на помолвку и которым она с тех пор отдавала предпочтение. И смех. Мелодичный, звонкий, как колокольчик. Луиза унаследовала этот смех, и порой Ал нарочно рассказывал что-нибудь смешное, чтобы закрыть глаза и слушать, как она смеется.

— Что здесь происходит? — спросил Файед, появившийся на пороге. — Кто у вас глава семьи? Ты?

Он подошел к кухонному столу, взъерошил Луизе волосы. Девочка улыбнулась, взяла баклажан и начала привычными движениями срезать кожуру.

Мне не разрешается ерошить ей волосы, подумал Ал Муффет. С не по годам взрослой девочкой так обращаться нельзя, Файед. Ведь ты совсем не знаешь ее.

— Хорошие у тебя дочки, — сказал Файед, поставив бутылку вина на незатейливый дубовый стол посреди кухни. — Думаю, оно вам понравится. А где Шерил и Кэтрин?

— Шерил уже двадцать, — буркнул Ал. — В прошлом году она уехала из дома.

— Вот как. — Файед отступил немного в сторону, чтобы, выдвинув ящик, сохранить равновесие. — Штопор тут найдется?

Алу почудился запах алкоголя. Когда же Файед обернулся к нему, определенно заметил, что глаза у брата влажные, а рот словно обмяк.

— Ты пьешь? — спросил он. — Я думал…

— Крайне редко, — перебил Файед и кашлянул, будто стараясь взять себя в руки. — Но в такой день, как сегодня… — Он опять засмеялся и локтем подтолкнул племянницу: — Вижу, ты решила устроить настоящий пир. И я с тобой согласен. Кстати, у меня и подарки приготовлены для вас, для девочек. После обеда откроем. В самом деле очень приятно повидать вас всех!

— Вообще-то, кроме нас двоих, ты пока никого не видел. — Ал выдвинул ящик. — Но Кэтрин скоро придет. Я предупредил, что обедать будем примерно в полседьмого. У нее сегодня игра. Сейчас, наверно, матч уже кончился.

Штопор зацепился за взбивалку. Ал осторожно вытащил его, подал брату.

— Что ты говоришь! — с жаром воскликнул Файед, забирая штопор. — Моя племянница участвует в спортивном матче, а ты молчишь! Могли бы пойти посмотреть! Мои ребята спортом не интересуются. — Он покачал головой и недовольно поморщился. — Ни один. Нет у них соревновательного инстинкта.

Луиза смущенно улыбнулась.

Файед откупорил бутылку, огляделся, высматривая бокалы. Ал достал из шкафа один бокал, поставил на стол.

— А ты не будешь? — удивленно спросил Файед.

— Сегодня среда. Завтра мне рано вставать.

— Один-то бокальчик, — просительно сказал Файед. — Один-то бокальчик наверняка осилишь! Разве ты не рад видеть меня?

Ал вздохнул. Потом достал еще один бокал, поставил рядом с первым.

— Вот столько. — Он отметил сантиметра два от донышка. — Стоп!

Файед щедро налил себе и поднял бокал.

— За нас, — сказал он. — За воссоединение семьи Муффаса!

— Наша фамилия — Муффет, — тихо сказала Луиза, не глядя на дядю.

— Муффет, Муффаса. Same thing![46]

Он осушил бокал.

Ты пьян, с удивлением подумал Ал. А ведь из нас двоих именно ты всегда был религиозен. Я даже не видел, чтобы ты пил пиво с приятелями! И вдруг заявляешься сюда, как чертик из табакерки, после трех лет полного молчания, и успеваешь напиться, хотя я ничем тебя не угощал.

— Можно садиться за стол, — сказала Луиза.

Против обыкновения, вид у нее был смущенный.

Словно она вдруг поняла, что дядя слегка не в себе. И, когда он наклонился погладить ее по плечу, с неловкой улыбкой отстранилась.

— Прошу! — Она жестом пригласила в столовую.

— Может, подождем Кэтрин? — спросил Ал, кивая дочке: мол, не волнуйся. — Она скоро придет.

— Уже пришла! — крикнул звонкий голос. Хлопнула дверь. — Мы выиграли! Я сумела далеко послать мяч!

Файед с бокалом в руке направился в столовую.

— Кэтрин! — ласково сказал он и остановился, глядя на племянницу.

Пятнадцатилетняя девочка замерла как вкопанная. Она с недоумением смотрела на гостя, до того похожего на отца, что впору спутать, только взгляд совсем другой, влажный, непроницаемый. Вдобавок эти усы, неприятные какие-то, толстые, с мокрыми кончиками. Острыми стрелками они обрамляли рот, закрывая верхнюю губу.

— Привет, — тихо сказала Кэтрин.

— Я же говорил, что дядя Файед, вероятно, заедет к нам сегодня, — с напускной бодростью сказал Ал. — И он здесь! Давайте-ка за стол. Луиза приготовила обед, и он стынет.

Кэтрин осторожно улыбнулась.

— Я только отнесу в комнату вещи и помою руки. — В четыре прыжка она взбежала вверх по лестнице.

Из кухни появилась Луиза с двумя тарелками в руках и еще двумя на худеньких предплечьях.

— Вы только посмотрите! — воскликнул Файед. — Настоящий профессионал!

Они сели за стол. Кэтрин спустилась вниз так же быстро, как и взбежала наверх. Короткостриженая, с красивым, энергичным лицом и широкими плечами.

— Значит, ты играешь в софтбол, — сказал Файед довольно-таки невпопад и отправил в рот кусочек гусиной печенки. — Твой отец играл в бейсбол. В свое время. Давно это было! Верно, Али?

С тех пор как умерла бабушка, никто не называл отца Али. Девочки переглянулись, Луиза прикрыла рот ладошкой и тихонько хихикнула. Ал Муффет что-то неразборчиво пробурчал, пресекая разговоры о своей жалкой спортивной карьере.

Файед осушил бокал. Луиза хотела было встать, чтобы принести из кухни бутылку, но отец жестом остановил ее.

— Дяде Файеду больше не надо вина, — мягко сказал он. — Нальем ему холодной, свежей воды.

Он наполнил большой стакан и подвинул брату, который сидел напротив.

— Пожалуй, я выпью еще немного вина, — улыбнулся Файед, не прикасаясь к стакану с водой.

— Думаю, не стоит. — Ал чуть не просверлил его взглядом.

Что-то здесь не так. Конечно, за те годы, что они не видались, Файед мог измениться и пристраститься к выпивке. Но это маловероятно. Вдобавок, судя по всему, он плохо переносит горячительные напитки. И пусть даже явно хлебнул чего-то, прежде чем явился на кухню, от одного-единственного бокала вина сразу сильно захмелел. Нет, Файед пить не привык. И Ал не мог взять в толк, зачем брату сейчас понадобилось напиваться.

— Н-да, — сказал Файед, нарушив тягостную тишину. — Ты прав. С меня довольно. Выпивка хороша в малых дозах и ох как опасна в больших.

При слове «опасна» он нарочито погрозил пальцем девочкам, сидевшим друг против друга у торцов стола.

— Как поживает твоя семья? — спросил Ал с полным ртом.

— Гм, как семья… — Файед снова принялся за еду. Медленно жевал, словно целиком сосредоточился на этом процессе. — Пожалуй, хорошо. В общем и целом. Если в этой стране кто-то может поживать хорошо. Я имею в виду при нашем этническом происхождении.

Ал мгновенно насторожился. Отложил вилку и нож, облокотился на стол, подался вперед.

— У нас никаких сложностей нет, — сказал он и улыбнулся дочерям.

— Я говорю не о таких, как ты, — отозвался Файед, вполне трезвым голосом.

Алу хотелось возразить, но при девочках это неуместно. Он спросил, все ли закончили с закуской, и начал собирать грязные тарелки. Луиза пошла за ним на кухню.

— Он не заболел? — шепотом спросила она. — Странный какой-то. Вроде как… суетный.

— Суетливый, — тихонько поправил Ал. — Он всегда был такой. Не суди его слишком строго, Луиза. Ему пришлось потруднее, чем нам.

Файед так и не сумел преодолеть одиннадцатое сентября, думал он. Многие годы он поднимался по иерархической лестнице взыскательной и щедрой системы. А после катастрофы все резко оборвалось. Хотя достигнутых позиций он не лишился. Файед — человек обиженный, Луиза, а ты еще мала, чтобы понять.

— Вообще-то он хороший, — улыбнулся он дочке. — И как ты сама говорила, он твой родной дядя.

Они вернулись в столовую, неся дополнительное лакомое блюдо — русскую икру и лук-шалот со своего огорода.

— …И с этой несправедливостью они так и не сумели ничего сделать. И не сделают. — Файед покачал головой и повертел пальцем у виска.

— О чем это вы толкуете? — спросил Ал.

— О черных, — отозвался Файед.

— Об афроамериканцах, — поправил Ал. — Ты имеешь в виду афроамериканцев.

— Как хочешь, так их и называй. Факт тот, что они позволяют себя эксплуатировать. Такими уж созданы, знаешь ли. Они никогда не смогут взбунтоваться.

— В этом доме подобные разговоры не допускаются, — сказал Ал, ставя перед братом тарелку. — Предлагаю сменить тему.

— Это обусловлено генетически, — продолжал Файед, будто и не слышал. — Рабы должны быть трудолюбивыми и сильными, а думать им особо незачем. Если в Африке и попадались умники, их отпускали на свободу. Генетический материал, который попал сюда, обеспечивает разве что способность стать спортсменом. Или гангстером. Другое дело мы. Нам в дерьме сидеть ни к чему.

Трах!

Ал Муффет так грохнул своей тарелкой об стол, что она разбилась.

— Изволь заткнуться! — процедил он. — Никому, даже родному брату, я не позволю болтать такую галиматью. Ни здесь, ни в другом месте. Понятно? Понятно?!

Девочки оцепенели, только глаза перебегали с дяди на отца и обратно. Даже Фредди, маленький терьер, привязанный во дворе и обычно заливавшийся лаем во время любой трапезы, на которую его не допускали, и тот притих.

— Может, продолжим обед, — в конце концов сказала Луиза, необычно тонким голосом. — Папа, возьми мою тарелку. Я вообще-то не очень люблю икру. И, по-моему, как Кондолизе Райс, так и Колину Пауэллу ума не занимать. Хоть я с ними и не согласна. Я демократ. — Двенадцатилетняя девочка неуверенно улыбнулась. Братья молчали. — Держи! — Она протянула отцу свою тарелку.

— Ты прав! — наконец сказал Файед, пожал плечами, как бы извиняясь. — Давайте сменим тему.

Задача оказалась весьма трудной. Все молча принялись за еду. Пауза затянулась. Если бы отец посмотрел на Луизу, он бы заметил, что на ресницах у нее висят слезинки, а губы дрожат. Но Кэтрин, судя по всему, находила ситуацию чрезвычайно интересной. Она неотрывно смотрела на дядю, словно не вполне понимала, что он здесь делает.

— Вы жутко похожи, — вдруг сказала она. — Если не считать усов.

Братья наконец подняли глаза от тарелок.

— Мы с детства об этом слышим. — Ал взял кусочек хлеба, чтобы подобрать остатки икры. — Невзирая на разницу в возрасте.

— Даже мама нас путала, — вставил Файед.

Ал скептически посмотрел на него.

— Мама? Нет, она никогда нас не путала. Ты же на четыре года старше меня, Файед!

— Перед смертью… — В голосе Файеда сквозило что-то, чего Ал никогда раньше не слышал и не мог истолковать. — Перед смертью она фактически приняла меня за тебя. Наверно, потому, что всегда больше любила тебя. И хотела, чтобы с нею был ты. Чтобы любимый сын сидел рядом и разговаривал с нею в последнюю светлую минуту. Но ты… не успел приехать.

Улыбка была неоднозначна. Ал Муффет отодвинул тарелку. Комната медленно закружилась перед глазами. Кровь отхлынула от головы, адреналин ударил во все мышцы, во все нервы его существа. Ладони прилипли к столу. Он крепко вцепился в столешницу, чтобы не упасть со стула.

— Возможно, — будничным голосом произнес он, стараясь не пугать детей, которые смотрели на него так, словно он нацепил на себя красный клоунский нос, — она думала…

— Что с тобой, папа? Ты сам не свой…

Луиза потянулась через стол, положила узкую ладошку на большую отцовскую руку.

— Ничего… Все хорошо. Все в порядке. — Он неловко изобразил успокоительную улыбку, чувствуя, что от него ждут объяснения: — Желудок вдруг заболел, на минутку… Наверно, из-за икры. Сейчас пройдет.

Файед посмотрел на брата. Глаза его еще больше потемнели. Казалось, он обладает сверхъестественной способностью втягивать их в череп или выдвигать лоб вперед, делая лицо совсем мрачным, прямо-таки пугающим. Алу вспомнилось, что точно так же брат смотрел на него в детстве, устроив очередную скверную проказу, из тех, что кончались непременным, а с годами все более сердитым отцовским выговором. И он понял, что это может означать.

И догадался, толком не понимая как, к чему могло привести то, что на смертном одре мать спутала сыновей.

Одного он понять никак не мог: почему брат решил приехать именно сейчас, спустя три года, ни с того ни с сего, вести себя будто чужой, нарушить привычную спокойную жизнь, которую Ал Муффет создал себе и дочерям в захолустье на северо-востоке США.

— Пожалуй, мне нужно прилечь. Ненадолго.

Что-то не так, думал он, направляясь к лестнице на второй этаж. Здорово не так, и мне необходимо собраться с мыслями.

Али Сайд Муффаса, думай, думай хорошенько!

Абдалла ар-Рахман проснулся от собственного смеха.

Как правило, он крепко спал семь часов, с одиннадцати вечера до шести утра. В иные ночи, случалось, и просыпался от беспокойства — от неприятного ощущения, что дела пошли не так, как ему хотелось. Временами жизнь была слишком нервозной, даже для человека, который за последние десять лет научился по максимуму делегировать свои полномочия. В общей сложности ему принадлежало триста с лишним компаний по всему миру, разных по величине и в разной степени нуждавшихся в его личном присмотре. Большей их частью руководили люди, которые даже не подозревали о его существовании, к тому же он давным-давно благоразумно спрятал львиную долю своих предприятий, призвав на помощь целую армию юристов, преимущественно американцев и англичан, обосновавшихся на Каймановых островах со своими внушительными конторами, роскошными виллами и анорексичными женами, которым и руку-то пожать страшно.

Временами, конечно, дел все равно бывало невпроворот. Абдалла ар-Рахман приближался к пятидесяти, и ему ежедневно требовалась жесткая двухчасовая тренировка, чтобы сохранять форму, которую он считал для себя необходимой и которая вдобавок обеспечивала ему крепкий здоровый сон. Без тренировки он спал тревожно, но, к счастью, такое случалось редко.

Раньше он никогда не просыпался от смеха.

И сейчас с удивлением сел в постели.

Спал он один.

Жена, на тринадцать лет моложе его, мать всех его сыновей, имела во дворце собственные покои. Он часто навещал ее, обыкновенно рано утром, пока не ушла ночная прохлада, делавшая ее постель еще уютнее.

Но спал он всегда один.

Электронные часы возле кровати показывали 3.00.

Ровно три ноль-ноль.

Усевшись поудобнее, он потер ладонью лицо. В Норвегии полночь, подумалось ему. Там как раз наступает новый день, четверг 19 мая.

Канун.

Абдалла сидел не шевелясь и пытался припомнить сон, который разбудил его. Напрасно. Он ничего не помнил. Только настроение было на редкость хорошее.

Во-первых, все прошло как задумано. Не только само похищение выполнено по плану. Но и мелкие детали сработали четко. Это стоило ему денег, больших денег, хотя финансовая сторона совершенно его не заботила. Огорчительно, что пришлось пожертвовать многими в системе. Впрочем, и это не играло особой роли.

Такова необходимость. Характер этого дела таков, что тщательно созданные и бережно опекаемые объекты можно было использовать лишь один раз. Конечно, они далеко не равноценны. Большинство, нанятое в Норвегии, просто мелкие мошенники. Купленные, что называется, на ближайшем углу, о них и думать незачем. Других же пришлось растить и готовить много лет.

Иными, вроде Тома О'Рейли, он занимался сам.

Но все они были dispensable.[47]

Ему вспомнился анекдот, который он слышал на деловой встрече в Хьюстоне от хвастливого краснолицего швейцарца. Они сидели на верхнем этаже небоскреба, и вдруг за огромными панорамными окнами появилась люлька с мойщиком окон. Толстяк женевец, взглянув на работягу, обронил, что лучше бы использовать одноразовых мексиканцев. Остальные участники вопросительно воззрились на него, а он расхохотался: мол, представьте себе вереницу мексиканцев на крыше, каждый с тряпкой в руках, их сталкивают вниз, одного за другим. Каждый, падая, отчистит свою полоску, и в конце концов можно и от грязи на окнах избавиться и от них.

Никто не засмеялся. А не мешало бы, зря они не смеялись, эти американцы. Анекдот ничуть их не позабавил, и швейцарец целых полчаса не знал, куда деваться от конфуза.

Если использовать людей, проку будет больше, чем от обычного мытья окон, подумал Абдалла.

Он встал с кровати. Ковер, фантастический ковер, который соткала ему мать и с которым он никогда, ни при каких обстоятельствах не расстанется, мягко пружинил под ногами. На секунду-другую Абдалла замер, погрузив пальцы в гладкий, прохладно-бархатистый шелк. Переливы красок были чудо как хороши, даже в почти темной комнате. Отблеска светящихся цифр на часах и тонкой тусклой полоски света из окна хватало, чтобы золотистые цвета менялись, когда он медленно шагал по ковру, направляясь к большому плазменному экрану. Пульт управления лежал на украшенном гравировкой золотом столике ручной работы.

Он включил телевизор, достал из холодильника бутылку минеральной воды и снова устроился в постели, подложив под спину побольше подушек.

Чувствовал он себя взбудораженным, чуть ли не счастливым.

Богиня счастья всегда на стороне победителя, думал Абдалла, откупоривая воду. Например, он никак не рассчитывал, что в Норвегию пошлют Уоррена Сиффорда, и поначалу даже воспринял это как серьезный минус, однако в итоге все обернулось к лучшему. Проникнуть в номер норвежского отеля оказалось куда проще, чем в вашингтонскую квартиру крупного чиновника ФБР. Само собой, незачем было возвращать часы, после того как рыжая девица из свиты выяснила, за что ей так щедро заплатили.

Но одна деталь особенно изящна и хитроумна.

Студия звукозаписи в фешенебельном районе на западе Осло. На поиски ушло много времени, зато место идеальное. Заброшенное подвальное помещение, изолированное и от звуков, и от людей, расположенное в районе, обитатели которого не проявляют интереса к соседям, пока те никак не выделяются и пока у них хватает средств оставаться соседями. Конечно, лучше бы Джеффри Хантеру прикончить президента, прежде чем запереть ее в подвале. Но об этом Абдалла даже не помышлял. Чтобы принудить агента Secret Service к участию в похищении объекта, который он поклялся защищать, пришлось использовать весьма жесткие способы, а уж склонить его к убийству президента было совершенно невозможно.

Лучше всего использовать возможное, думал Абдалла, и студия звукозаписи, похоже, самый что ни на есть правильный выбор. Выезжать далеко за пределы города было бы слишком рискованно: чем быстрее президент окажется под замком, тем меньше риск для всего предприятия.

Все шло как задумано.

Си-эн-эн по-прежнему круглые сутки передавала сообщения о похищении и его последствиях, каждый час перемежая их другими новостями, которые, по сути, никого не интересовали. Как раз сейчас шла дискуссия о нью-йоркской бирже, где за последние два дня индекс Доу-Джонса рухнул вниз как свинцовый груз. Хотя большинство аналитиков считали такое резкое падение гипернервной реакцией на внезапный кризис и уверяли, что в дальнейшем снижение будет не столь резким, все они были очень встревоженны. Особенно потому, что цены на нефть круто пошли вверх. В политических кругах ходили слухи о стремительном охлаждении и без того напряженных отношений между США и важнейшими странами — экспортерами нефти на Среднем Востоке. Даже люди, не слишком разбирающиеся в политике, не могли не понять, что, расследуя похищение президента, американское правительство сосредоточило внимание прежде всего на арабских странах. Упорные разговоры о пристальном интересе к Саудовской Аравии и Ирану привели к лихорадочной активности среди дипломатов означенных стран. Три дня назад, до исчезновения Хелен Бентли, цена барреля нефти составляла 47 долларов. А сейчас пожилой господин с орлиным носом и профессорским званием, устремив свирепый взгляд на ведущего, заявил:

— Seventy five dollars within a few days. That's my prediction. A hundred in a couple of weeks if this doesn't cool down.[48]

Абдалла глотнул еще воды. Поперхнулся, немного ледяной жидкости выплеснулось на грудь. Он вздрогнул и заулыбался еще шире.

В студии другой господин, значительно моложе годами, нервно подчеркнул, что Норвегия тоже нефтяная держава. И как таковая эта маленькая богатая страна на задворках Европы заработает миллиарды на пропаже президента.

Настроение у Абдаллы не ухудшилось от неловкой ситуации, возникшей в студии. Старший советник Центрального банка США прочел юнцу тридцатисекундную нотацию. Да, если отвлечься от обстоятельств, Норвегия получит прибыль от повышения цены на нефть. Однако норвежская экономика настолько зависима от глобальной экономической системы и настолько в нее интегрирована, что обвал нью-йоркской биржи, безусловно немедля отразившийся на биржах других финансовых центров, стал полной катастрофой и для нее.

Молодой человек с натянутой улыбкой уткнулся в свои записи.

Вот они, подлинные американские ценности, подумал Абдалла. Потребление. Тут мы сближаемся.

Шестнадцать лет он прожил на Западе, шесть в Англии и десять в США, но по-прежнему недоумевал, слыша, как в общем-то умные, образованные люди рассуждают об американских ценностях в твердой уверенности, что речь идет о семье, мире и демократии. Во время прошлогодней выборной кампании эта тема занимала центральное место; вопросы ценностей были единственным шансом Буша на переизбрание. Народ уже начал уставать от войны и, в сущности, желал президента, который сможет вывести страну из иракской авантюры, не уронив при этом коллективного достоинства, и Джордж У. Буш попытался представить кровавую, неудачную и прямо-таки нескончаемую войну в Ираке как проблему ценностей. Дескать, то, что все больше молодых американских парней возвращается домой в гробу с флагом на крышке, есть необходимая жертва на алтарь Американской Идеи. Нескончаемая борьба за мир, свободу и демократию в стране, которая едва ли вызывала интерес у большинства американцев и находилась в десяти с лишним тысячах километров от их родных берегов, становилась в риторике Буша борьбой за сохранение важнейших американских ценностей.

Народ долго верил ему. Слишком долго, как люди начали понимать, когда в предвыборную кампанию вступила Хелен Бентли и предложила альтернативу получше. Позднее станет очевидно, что выбраться из иракского ада американцам будет намного труднее, чем думала и уверяла кандидат Бентли, но это уже совсем другой вопрос. Войска США по-прежнему в Ираке, и численность их не сокращена, однако Бентли заняла пост президента.

Абдалла потянулся в постели. Взял пульт и немного убавил звук. На экране был ословский штаб Си-эн-эн, расположенный вроде бы в каком-то сквере; на заднем плане виднелась длинная постройка восточноевропейского образца.

Он закрыл глаза и погрузился в воспоминания.

Тот знаменательный спор сохранился в памяти так отчетливо, будто происходил на прошлой неделе.

Дело было в Стенфорде, на вечеринке. Он, по обыкновению, держался на периферии происходящего, стоял с бутылкой минеральной воды в руках и, прищурив глаза, наблюдал за шумливыми, хохочущими, танцующими и выпивающими американцами. Четверо парней у столика, заставленного пустыми и полупустыми пивными бутылками, помахали ему: мол, иди к нам. Он не спеша подошел.

«Абдалла, — смеясь, сказал один. — Ты у нас большой умник. К тому же нездешний. Садись! Выпей пивка!»

«Нет, спасибо», — ответил Абдалла.

«Слушай, — продолжал парень, — вот Денни, он, черт побери, отъявленный коммунист, по-моему…»

Остальные так и покатились со смеху. А сам Денни отвел за ухо длинные нечесаные волосы и улыбнулся, небрежно приподняв бутылку с пивом: дескать, ваше здоровье.

«Так вот, он говорит, что вся эта болтовня насчет американских ценностей сущий bullshit.[49] Говорит, что нам начхать на мир, на семью, на демократию, на право с оружием в руках защищать себя…»

Прочие главные ценности, похоже, вылетели у него из головы, он помедлил, помахивая бутылкой.

«Whatever.[50] Короче, Денни… он… в смысле…»

Парень икнул, и Абдалла, помнится, хотел уйти. Убраться подальше. Он чувствовал себя чужим, посторонним, как всегда и повсюду на американской земле.

«Он говорит, что, в сущности, нам, американцам, нужны только три вещи, — прогнусавил парень, дергая Абдаллу за рукав. — Ездить на машине куда хочешь, когда хочешь и по дешевке, это во-первых…»

Остальные разразились таким оглушительным хохотом, что многие направились к ним посмотреть, в чем дело.

«Во-вторых, покупать где хочешь, когда хочешь и по дешевке…»

Двое парней рухнули на пол и, держась за живот, катались от смеха. Кто-то сделал музыку чуть потише, а вокруг Абдаллы уже собралась небольшая толпа, которая пыталась понять, что заставило этих второкурсников усмеяться до упаду.

«А в-третьих…» — воскликнул все тот же парень, делая знаки приятелям на полу, и все трое хором гаркнули: «Смотреть по телику что хочешь, когда хочешь и по дешевке!»

Многие засмеялись. Кто-то опять запустил музыку на полную катушку. Денни встал. Демонстративно отвесил глубокий поклон, прижав одну руку к животу, а другой, в которой держал бутылку, изобразив галантный жест.

«Что скажешь, Абдалла? Мы правда такие, а?»

Но Абдаллы рядом уже не было. Он незаметно отошел, протиснулся сквозь толпу хихикающих, подвыпивших девчонок, которые мерили его любопытными взглядами и принудили уйти домой раньше, чем он рассчитывал.

Произошло это в 1979-м, но не забылось.

Денни был совершенно прав.

Абдалла вдруг проголодался. Ночью он никогда не ел, это вредно для пищеварения. Однако сейчас чувствовал, что закусить просто необходимо, иначе не заснешь. И взялся за телефон, встроенный в кровать. После двух гудков услышал сонный голос, негромко отдал распоряжение и положил трубку.

Откинулся на подушки, заложив руки за голову.

Этот Денни, длинноволосый, неряшливый и зоркий стенфордский студент, видел реальность так четко и ясно, что, сам того не подозревая, снабдил Абдаллу рецептом, который спустя четверть века с лишним очень ему пригодился.

Абдалла ар-Рахман хорошо знал военную историю. Поскольку еще в юности ему пришлось включиться в огромную промышленную империю отца, о военной карьере и думать было нечего. Но он постоянно мечтал о солдатской жизни, особенно в молодые годы. Одно время прямо-таки зачитывался книгами давних военачальников. И в особенности увлекался китайским военным искусством. Величайшим из великих полководцев там был Суньцзы.

Красиво переплетенный экземпляр «Искусства войны», написанного две с половиной тысячи лет назад, всегда лежал у него возле кровати.

Сейчас Абдалла взял эту книгу, начал листать. Он сам заказал новый перевод на арабский, и книга, которую он держал в руках, была одним из трех экземпляров, напечатанных по его заказу и находившихся в его собственности.

Лучше всего сохранить вражеское государство в целости, читал он. Разорить его — уже не так хорошо. Биться в сотне сражений и одержать сотню побед не есть вершина мастерства. Не сражаться и все же покорить вражеские силы — вот дело искуснейшего.

Он разгладил толстую, ручной выделки бумагу. Потом закрыл книгу и бережно положил на привычное место.

Усама бен Ладен, старый товарищ детских лет, жаждал лишь разорения и считал, что 11 сентября одержал победу. Но Абдалла думал иначе. Катастрофа на Манхэттене была чистейшим поражением. Она не подорвала США, а лишь изменила страну.

К худшему.

Абдалла почувствовал это на собственном горьком опыте. Свыше двух миллиардов долларов его состояния были немедля заморожены в американских банках. Ценою нескольких лет и огромных взяток он освободил большую часть капитала, однако последствия полной длительной остановки в развитии компаний оказались катастрофическими.

Тем не менее он с этим справился. Его империя была структурой многосложной и стояла на множестве опор. Потери в США до известной степени удалось компенсировать благодаря повышению цен на нефть и удачному размещению капитала в других регионах земного шара.

Абдалла отличался терпеливостью и делам отдавал предпочтение перед всем прочим, кроме сыновей. Время шло. Американская экономика не могла навсегда отказаться от своих арабских интересов. Она этого не выдержит. И хотя после 2001-го постепенно уходил с американского рынка, примерно год назад он решил, что пора вновь сделать ставку. На сей раз ставка была крупнее, рискованнее и важнее, чем когда-либо.

Хелен Бентли — вот его шанс. По-настоящему он никому на Западе не верил, однако в ее глазах угадывал силу и кое-что еще — проблеск порядочности, на которую решил сделать ставку. По всей видимости, в ноябре 2004-го победа будет за ней, а она вроде бы человек вполне разумный. То, что она женщина, никогда его не раздражало. Наоборот, после встречи он невольно проникся восхищением к сильной и умной женщине.

Она предала его за неделю до выборов, так как считала, что ей необходима победа.

Искусство войны — разбить врага без боя.

Бороться против США традиционным способом бесполезно. Абдалла понимал, что у американцев, по сути, один-единственный враг — они сами.

Отбери у среднего американца машину, возможность делать покупки и телевизор, и он лишится стимула к жизни, подумал Абдалла, выключая плазменный экран. На миг перед глазами снова мелькнул Денни из Стенфорда, с кривой усмешкой на губах и бутылкой пива в руке: американец, постигший собственную суть.

Отнимешь у американца радость жизни, и он придет в бешенство. А бешенство поднимается снизу, от простого народа, от трудяг, от тех, кто вкалывает пятьдесят часов в неделю и все равно не имеет средств ни на что, кроме телевизионных мечтаний.

Так думал Абдалла, закрыв глаза.

Тогда они не сомкнут ряды, не направят ярость на других, на тех, что вовне, что не похожи на нас и желают нам зла.

Тогда они ополчатся на верхи. Пойдут на своих. Обратят агрессию против тех, кто в ответе за всё — за систему, за то, чтобы вещи функционировали, чтобы машины ездили и чтобы по-прежнему были мечты, за которые можно цепляться в унылом существовании.

А наверху сейчас ужас. Главнокомандующий пропал, солдаты мечутся без цели, без руководства, в вакууме, какой возникает, когда командир не жив и не мертв.

Просто исчез.

Обескураживающий удар по голове. Затем убийственный удар по телу. Просто и эффективно.

Абдалла поднял взгляд. Бесшумно появился слуга с подносом. Поставил на столик у кровати фрукты, сыр, круглый хлеб и большой графин с соком. И с легким поклоном исчез, не сказав ни слова. Абдалла не поблагодарил.

Осталось полтора суток.

Хелен Лардал Бентли открыла глаза и поначалу не поняла, где находится.

Лежала она в неудобной позе. Правая рука, прижатая щекой, затекла. Она осторожно села. Во всем теле разбитость, в затекшей руке бегали мурашки. Зажмурившись от внезапного головокружения, она вспомнила, что случилось.

Дурнота прошла. Голова по-прежнему была пустая и легкая, но, осторожно вытянув ноги и руки, она сообразила, что серьезных травм нет. Даже шишка у виска уже не так болела. Пощупав, поняла, что желвак за время сна опал.

Она спала?

Последнее, что ей помнилось, — это рукопожатие, она пожала руку женщине-инвалиду. Та обещала…

Я что же, заснула стоя? Потеряла сознание?

Только сейчас она заметила, что все еще грязная. И запах вмиг стал нестерпимым. Медленно, держась рукой за спинку дивана, она встала. Необходимо вымыться.

— Доброе утро, госпожа президент, — послышался от двери негромкий женский голос.

— Доброе утро, — озадаченно отозвалась Хелен Бентли.

— Я была на кухне, варила кофе.

— Вы… сидели здесь всю ночь?

— Да. — Женщина в инвалидном кресле улыбнулась. — Я опасалась, нет ли у вас сотрясения мозга, и потому несколько раз слегка вас расталкивала. Вы сердились. Хотите?

Она протянула дымящуюся чашку. Свободной рукой президент сделала отрицательный жест.

— Мне необходимо принять душ, — сказала она. — И если я не… — На миг она словно бы стушевалась, провела рукой по глазам. — Если не ошибаюсь, вы предлагали мне чистую одежду?

— Конечно. Дойти сможете, или мне разбудить Марри?

— Марри… — пробормотала президент. — Это… прислуга?

— Да. А я — Ханна Вильхельмсен. Вы наверняка забыли. Можете звать меня просто Ханна.

— Ханна, — повторила президент.

— Правильно.

Хелен Бентли на пробу сделала несколько шагов по комнате. Колени дрожали, но она устояла. Вопросительно взглянула на Ханну.

— Куда идти?

— Прошу за мной, — любезно сказала Ханна Вильхельмсен и направила кресло к двери.

— Вы… — Президент осеклась и пошла следом.

Серый сумрак за окнами — час наверняка еще очень ранний. И все-таки она здесь уже давно. Как минимум несколько часов. Женщина в инвалидном кресле определенно сдержала слово. Тревогу не подняла. Хелен Бентли вполне может сделать все что нужно, прежде чем даст о себе знать. У нее еще есть возможность выяснить, в чем дело, пока никому не известно, что она жива.

— Который час? — спросила она, когда Ханна Вильхельмсен открыла дверь ванной. — Как долго я…

Невольно она оперлась рукой о косяк.

— Четверть пятого, — ответила Ханна. — Вы спали ровно шесть часов. Маловато, конечно.

— Обычно я сплю куда меньше, — с вымученной улыбкой сказала президент.

Ванная комната была роскошная. Доминировала там ванна, утопленная в пол, размером вдвое шире обычного. Прямо небольшой бассейн. В просторной душевой кабине обок ванны президент заметила радиоприемник и маленький телевизор. Пол выложен мозаичной плиткой с восточным узором, на стене над двумя мраморными раковинами — огромное зеркало в тяжелой раме золоченого дерева.

Хелен Бентли вспомнила, что женщина, кажется, назвалась полицейским в отставке. Однако на жалованье полицейского этакую квартиру не отгрохаешь. Разве что в этой единственной стране полицейским платят столько, сколько они заслуживают.

— Ванная в вашем распоряжении, — сказала Ханна Вильхельмсен. — Полотенца вон в том шкафу. Одежду я положу у двери, возьмете, когда понадобится. Не спешите.

Она выкатила свое кресло из ванной и закрыла дверь.

Президент медленно разделась. Все тело по-прежнему отдавало болью и усталостью. Секунду она помедлила, огляделась, не зная, как быть с грязной одеждой, потом заметила, что Ханна оставила возле одной из раковин сложенный мешок для мусора.

Удивительная женщина, подумала она. Но ведь их было две? Даже три, считая с прислугой?

Раздевшись, она сунула перепачканную одежду в мешок и тщательно его затянула. Хорошо бы принять ванну, однако, учитывая, до какой степени она грязная, душ все-таки лучше.

Горячая вода ударила дождем из душевой головки размером с обеденную тарелку. Хелен Бентли застонала, частью от удовольствия, частью от боли, которая пронизала все тело, когда она запрокинула голову, подставив лицо струям воды.

Вчера вечером здесь была еще одна женщина. Теперь Хелен Бентли вспомнила вполне отчетливо. Та, что хотела известить полицию. Они говорили между собой по-норвежски, и она, конечно, ничего не поняла, уловила только слово, похожее на «police». Женщина в инвалидном кресле явно одержала верх в споре.

Под душем Хелен Бентли воспрянула.

Поистине очищение, в двояком смысле. Она открыла кран до отказа. Напор резко усилился. Струи воды, точно стрелы, ударяли по коже, массировали ее. Аж дух захватило. Она набрала в рот воды, выплюнула, смыла и принялась тереть себя жесткой пеньковой рукавицей, которая так приятно облегала руку. Кожа покраснела. От горячей воды и от рукавицы. Попадая на ссадины, вода вызывала жгучую боль.

Вот так же она стояла под душем однажды осенью 1984 года, поздним вечером, о котором никому не рассказывала и потому никто о нем не знал.

Придя домой, она тогда простояла под душем почти сорок минут, это она помнила точно. Чуть не до крови скоблила себя губкой, будто возможно отмыть от кожи зрительное впечатление, заставить его навсегда исчезнуть. Горячая вода кончилась, а она стояла под ледяными струями, пока не пришел озадаченный Кристофер и не спросил, не пора ли ей уложить Билли спать.

На улице лил дождь. Потоки воды с оглушительным шумом хлестали по асфальту, по машине, по крышам домов, по деревьям и игровой площадке через дорогу, где на шквальном ветру раскачивались качели и стояла в ожидании некая женщина.

Она хотела забрать Билли.

Дочь Хелен родила другая. Но все документы были в полном порядке.

Она помнила собственный крик: документы в порядке! Помнила, как выхватила из сумки бумажник, взмахнула им перед глазами той бледной и решительной женщины: сколько ты хочешь? Сколько? Чтобы, отступиться?

Дело не в деньгах, сказала биологическая мать Билли.

Ей известно, что документы оформлены по закону, но там нет ни слова об отце Билли, а он вернулся.

Сказала она это с улыбочкой, со слегка победоносным видом, будто выиграла соревнования и не могла не похвастаться.

Отец. Отец! Ты не сообщила никаких сведений об отце! Сказала, что не уверена, что парень так и так сбежал за тридевять земель и вообще от такого безответственного проходимца ничего хорошего для Билли ждать не приходится. Ты сказала, что желаешь Билли добра, а значит, отдаешь ее нам, Кристоферу и мне, и все бумаги в полном порядке. Ты их подписала! Подписала! И теперь у Билли есть своя комната — розовые обои, белая колыбелька и погремушка, к которой она с улыбкой тянет ручки.

Отец намерен позаботиться о них обеих, сказала женщина. Крикнула сквозь шум ненастья. Он готов позаботиться о Билли и о родной матери девочки. У отцов тоже есть права. Глупо, конечно, что она не сообщила его имя сразу, тогда обошлось бы без всех этих неприятностей. Ей очень жаль. Но так уж получилось. Он вышел из тюрьмы и вернулся к ней. Ситуация изменилась. Хелен Бентли сама адвокат и должна ее понять.

В общем, она решила забрать Билли.

Президент приложила ладони к стене душевой кабины.

Нет сил вспоминать. Двадцать с лишним лет она старалась вытравить из памяти паническое ощущение, с каким отвернулась от женщины и побежала через дорогу к своей машине. Хотела принести брильянтовое ожерелье, полученное этим вечером в подарок от отца. Они устроили праздник в честь Билли, и лицо у отца было потное, красное, он смеялся от радости, что у него есть внучка, а все вокруг наперебой восхищались, какая она чистенькая да хорошенькая, малышка Билли Лардал Бентли.

Ожерелье лежало в бардачке, может быть, Хелен сумеет еще раз выкупить ребенка — брильянтами и, скажем, кредитной картой.

Двумя кредитными картами. Тремя. Бери все!

Пока возилась с ключом от машины и пыталась унять панику и слезы, грозившие задушить ее, она вдруг услышала глухой удар. Страшный чавкающий звук заставил ее обернуться — она успела увидеть, как фигура в красном дождевике летит по воздуху. Затем сквозь шум непогоды донесся второй удар, когда тело рухнуло на асфальт.

Маленький спортивный автомобиль на полной скорости исчез за углом. Хелен Бентли даже цвет его не разглядела. Все стихло.

Хелен уже не слышала шума дождя. Не слышала ничего. Медленно, как автомат, пересекла улицу. И остановилась в метре от фигуры в красном.

Та лежала в странной, неестественно вывернутой позе. И даже в тусклом свете уличного фонаря Хелен видела, как из разбитой головы течет кровь, быстро смешивается с дождем и темным ручьем сплывает в водосток. Глаза женщины были широко открыты, губы шевелились.

Помогите мне.

Хелен Лардал Бентли попятилась. Отвернулась, побежала к машине, рывком распахнула дверцу, села за руль и уехала. Уехала домой и сорок минут стояла под душем, чуть не до крови оттирая кожу губкой.

Никогда больше они не слыхали о биологической матери Билли. А ровно двадцать лет спустя, ноябрьской ночью 2004 года, Хелен Лардал Бентли победила на выборах президента США. Дочь стояла вместе с нею на возвышении, высокая белокурая девушка, гордость родителей.

Президент сняла рукавицу, взяла флакон с шампунем, намылила волосы. Глаза защипало. Вот и хорошо. Это прогнало воспоминание о раненой женщине на мокром асфальте, о ее окровавленной голове среди грязной воды.

Ни свет ни заря тихонько разбудив ее в отеле, Джеффри Хантер показал ей письмо. Спросонья она смешалась, а он приложил палец к ее губам, слишком уж фамильярным жестом.

Там было написано, что им известно о ребенке. Они намерены раскрыть ее тайну. Она должна подчиниться Джеффри. «Троя» запущена, и они предадут эту тайну огласке, уничтожат Хелен.

Подписал письмо Уоррен Сиффорд.

Мысленно Хелен Бентли крепко вцепилась в это имя. Стиснула зубы, подставила лицо под струи воды.

Уоррен Сиффорд.

Не станет она думать о женщине в красном дождевике. Думать нужно об Уоррене. Только о нем. Надо сосредоточиться. Она медленно повернулась, подставила под душ саднящую спину. Наклонила голову, глубоко вздохнула. Вдох, выдох.

Verus amicus rarа avis.

Истинный друг — редкая птица.

Вот что ее убедило. Только Уоррену известна надпись на задней крышке часов, которые она подарила ему сразу после выборов. Старый добрый друг, он встретился с нею перед ее последними теледебатами с Джорджем У. Бушем. За несколько дней до эфира рейтинг действующего президента значительно возрос. Она по-прежнему лидировала, но техасец наступал ей на пятки. Его громкие фразы насчет безопасности в конце концов произвели должное воздействие на население. Люди видели в нем человека энергичного, уравновешенного, искушенного в политике, обладающего опытом, необходимым стране в обстановке войны и кризиса. Буш воплощал собою стабильность. Все знали, чего от него ждать, тогда как эта Хелен Бентли, не имея опыта во внешней политике, может выкинуть что угодно.

«Тебе нужно отказаться от сделки с «Арабиан порт менеджмент», — сказал Уоррен и взял ее руки в свои.

То же самое твердили все ее советники, официальные и неофициальные. Настаивали. Возмущались и умоляли: еще не время. Может быть, позже, когда одиннадцатое сентября отойдет подальше в прошлое. Но не сейчас.

Она отказывалась уступить. Эта компания с резиденцией в Дубае, принадлежащая саудовским арабам, была солидным, эффективным предприятием и обслуживала важные портовые сооружения по всему миру, от Окинавы до Лондона. А из нескольких компаний, которые до сих пор управляли крупнейшими портами США, две — в том числе одна британская — были выставлены на продажу. И «Арабиан порт менеджмент» хотела купить обе. Одна обеспечит им права на обслуживание Нью-Йорка, Нью-Джерси, Балтимора, Нового Орлеана, Майами и Филадельфии. Другая — Чарлстона, Саванны, Хьюстона и Мобила. Иными словами, арабская компания получит контроль над важнейшими портами Восточного побережья и Мексиканского залива.

Хелен Лардал Бентли считала, что идея хорошая.

Во-первых, означенная компания — самая лучшая. Самая квалифицированная и, без сомнения, самая доходная. Во-вторых, такая продажа станет серьезным шагом к нормализации отношений с теми силами на Среднем Востоке, ладить с которыми у США есть все основания. А в-третьих, что с точки зрения Хелен Бентли, пожалуй, самое главное, это поможет восстановить уважение к добропорядочным американцам арабского происхождения.

Они достаточно настрадались, считала она и упрямо стояла на своем. Она встречалась с руководством арабской компании и, хотя конечно же ничего не обещала, вполне отчетливо выказала добрую волю. А особенно ей импонировало, что, несмотря на неопределенность с куплей-продажей, компания уже сделала на территории США огромные инвестиции, чтобы к моменту передачи собственности быть, что называется, во всеоружии.

Уоррен говорил с ней тогда негромко. Не выпуская ее рук из своих. Пристально глядя ей в глаза.

«Я одобряю твою цель. Полностью. Но ты никогда ее не достигнешь, если проиграешь сейчас. Ты должна ответить ударом на удар, Хелен. Нанеси Бушу удар, какого он меньше всего ждет. Я много лет анализировал этого человека, Хелен. И хорошо изучил его, хотя лично никогда с ним не встречался. Он тоже хочет, чтобы сделка состоялась. Но достаточно опытен, чтобы до поры до времени не поднимать этот вопрос. Не провоцировать у населения вспышку эмоций, с которыми шутить нельзя. Ты можешь прижать его к стенке. Обыграть. Послушай, что тебе нужно сделать…»

Наконец-то она почувствовала себя чистой.

Кожа горела, ванная комната была наполнена горячим паром. Она вышла из душевой кабины, взяла банное полотенце. Завернулась в него, взяла еще одно, поменьше, обмотала голову. Левой рукой протерла запотевшее зеркало.

Крови на лице нет. Желвак по-прежнему заметен, но глаз открылся. Хуже всего обстоит с запястьями. Пластиковые тесемки врезались так глубоко, что в нескольких местах зияли раны. Надо попросить антисептик, а лучше хорошенько перевязать.

В тот раз она послушалась совета Уоррена. Хотя ее одолевали сомнения.

Когда ведущий дебатов спросил, как она оценивает угрозу безопасности ввиду продажи важнейшей американской инфраструктуры, она устремила взгляд прямо в камеру и произнесла пламенный, чуть ли не страстный сорокапятисекундный призыв к единению с «нашими арабскими друзьями», в особенности подчеркнув, как важно взять под защиту основополагающую американскую ценность, а именно всеобщее равноправие — где бы ни родились предки добропорядочного американца и какую бы религию он ни исповедовал.

Тут она перевела дух. Взгляд на действующего президента — и она поняла, что Уоррен был совершенно прав. Президент Буш улыбался, уверенный в победе. Вздернул плечи в этой своей странной манере, разведя руки в стороны. Он не сомневался в том, что последует дальше.

Однако последовало совсем другое.

Что же касается инфраструктуры, спокойно сказала Хелен Бентли, то здесь обстоит совершенно иначе. Она полагает, что ни одну ее часть нельзя отдавать никому, кроме американцев или их ближайших союзников. Всё, начиная от шоссейных дорог и кончая аэродромами, портовыми сооружениями, таможенными терминалами, пограничными пунктами и железными дорогами, всегда и во все времена должно находиться в американской собственности и работать только на американские интересы. И с учетом соображений национальной безопасности. Вот такова задача.

В заключение она с легкой усмешкой добавила, что достижение этой цели безусловно потребует времени и недюжинной политической воли. Тем более что сам Джордж У. Буш горячо ратовал за сделку с арабами в неофициальном документе, который она несколько секунд держала перед камерой, после чего положила на кафедру и сделала приглашающий жест в сторону ведущего. Она закончила.

Хелен Лардал Бентли выиграла дебаты с преимуществом в одиннадцать процентов. А через неделю стала президентом, как и мечтала больше десяти лет. Сразу после этого Уоррен Сиффорд возглавил новый антитеррористический отдел.

Пост руководителя не был наградой.

Наградой были часы.

И он употребил их во зло. Обманул ее собственным ее объяснением в вечной дружбе.

Verus amicus rarа avis.

Оказалось, эта истина куда правдивее, чем она предполагала.

Она подошла к двери ванной, осторожно ее приоткрыла. Прямо за дверью действительно лежала стопка одежды. Поспешно, насколько позволяло болезненное тело, она нагнулась, схватила одежду и захлопнула дверь. Заперлась.

Нижнее белье совершенно новое. С магазинными этикетками. Она отметила деликатность этого жеста, потом надела трусики и бюстгальтер. Джинсы тоже новые и вполне по размеру. Натягивая через голову бледно-розовый кашемировый джемпер с треугольным вырезом, она тотчас ощутила боль в израненных запястьях.

Постояла, глядя на себя в зеркало. Вентиляция успела выветрить большую часть пара, и в ванной было намного прохладнее, чем пять минут назад, когда она вышла из-под душа. На секунду мелькнула привычная мысль сделать макияж. Японская лаковая шкатулка, полная косметики, стояла открытая возле умывальника.

Она отбросила эту мысль. Рот все еще опухший, а разбитая нижняя губа с помадой будет выглядеть совсем безнадежно.

Много лет назад, во время первого срока Билла Клинтона на президентском посту, Хиллари Родем Клинтон пригласила Хелен Бентли на ланч. Тогда они впервые встретились в более-менее непринужденной обстановке, и Хелен помнила, что ужасно нервничала. Всего несколько недель назад она стала сенатором и пока спешно училась обычаям и манерам, необходимым незначительному молодому сенатору, чтобы уцелеть на Капитолийском холме хоть несколько часов. Ланч с первой леди был сказкой. Хиллари оказалась в точности такой деловитой, внимательной и интересной, какой ее расписывали приверженцы. Ни малейшего следа заносчивости, холодности и расчетливости, какие приписывали ей недруги. Конечно, она преследовала какую-то цель, как всегда и все в Вашингтоне, но в первую очередь у Хелен Бентли сложилось впечатление, что Хиллари Родем Клинтон желает ей добра. Хочет, чтобы она уверенно чувствовала себя в новом своем качестве. А если сенатор Бентли любезно согласится прочитать документ о реформе здравоохранения в пользу простых американцев, она наверняка очень порадует первую леди.

Хелен Бентли хорошо все это помнила.

Ланч закончился. Они встали из-за стола. Хиллари Клинтон деликатно взглянула на часы, быстро поцеловала Хелен в щеку и задержала ее руку в своей.

«И еще одно, — сказала она. — В этом мире доверять нельзя никому. Кроме мужа. Пока вы вместе, он единственный всегда будет на вашей стороне. На него вы можете положиться. Только на него. Не забывайте».

И Хелен не забыла.

19 августа 1998 года Билл Клинтон признал, что обманывал не только весь мир, но и свою жену. Несколько недель спустя после какого-то совещания в Белом доме Хелен случайно столкнулась с Хиллари Клинтон в коридоре Западного крыла. Первая леди только что вернулась из курортного местечка Мартас-Винъярд, где президентская семья укрывалась в это тяжкое время. Она остановилась, взяла Хелен за руку, как в ту первую встречу несколько лет назад. Хелен только и сумела сказать:

«I'm sorry, Hillary. I'm truly sorry for you and Chelsea».[51]

Миссис Клинтон не ответила. Глаза у нее были красные. Губы дрожали. Она заставила себя улыбнуться, кивнула и, выпустив руку Хелен, пошла дальше, гордая, прямая, ни от кого не пряча глаз.

Хелен Лардал Бентли не забыла совет жены президента, но не последовала ему. Она не могла жить, не доверяя никому. А тем более не могла отправиться в долгий путь к высшей должности в США, не полагаясь полностью на группу надежных сотрудников, на особую группу близких друзей, которые желали ей только добра.

Одним из них был Уоррен Сиффорд.

Так она всегда считала. Но он беззастенчиво лгал. Обманывал ее, да как!

Ведь Уоррен не мог знать того, что, как он утверждал в письме, известно троянцам. Этого не знал никто. Даже Кристофер. Это ее тайна, ее бремя, и она несла его в одиночку больше двух десятков лет.

Все в целом совершенно уму непостижимо, и только паника, парализующий, несусветный страх, поразивший ее, когда Джеффри Хантер показал ей письмо, — только паника помешала ей осознать это еще тогда.

Уоррен лгал. Что-то здесь совсем не так.

Никто не мог знать.

Зубы словно покрыты каким-то налетом, и во рту противный вкус. Она медленно обвела взглядом ванную. И увидела то, что искала, возле зеркала. Ханна Вильхельмсен поставила для нее стакан с новой зубной щеткой и начатым тюбиком пасты. Она с трудом вскрыла упаковку, порезав палец о жесткий пластик, но кое-как вытащила щетку.

Оскалила зубы перед зеркалом.

— You bastard,[52] — прошептала она. — Пропади ты пропадом, Уоррен Сиффорд! Таким, как ты, самое место в аду!

Уоррен Сиффорд чувствовал себя прескверно.

В полумраке попробовал нащупать мобильник, который играл что-то вроде механической версии петушиного крика. Телефон не унимался. Толком не проснувшись, Уоррен сел в постели. Он опять забыл опустить шторы на окнах, но серый свет за легкими гардинами ничего не говорил о том, который час.

Петушиный крик зазвучал еще громче, и Уоррен, смачно выругавшись, принялся шарить по ночному столику. В конце концов телефон обнаружился на полу. На дисплее светились цифры: 5.07. Не иначе как он смахнул мобильник со столика за те три часа беспокойного сна, какие сумел урвать. Странно, как он мог так ошибиться, включая будильник. Ведь вообще-то рассчитывал встать в 7.05.

Несколько раз он промахнулся, но в конце концов утихомирил будильник. И снова лег. Закрыл глаза — и тотчас понял, что все напрасно. Мысли сталкивались, копошились, создавая неразбериху, которая не даст заснуть. Смирившись, он пошел в душ и почти четверть часа стоял под струями воды. Раз уж не удастся отдохнуть, душ по крайней мере поможет до некоторой степени взбодриться.

Он обсушился, надел боксерские трусы и майку.

Быстро разложил портативную контору. Не включая верхний свет, опустил плотные шторы. Для работы достаточно ночников и настольной лампы. Потом налил в чайник воды и, прислонясь к книжной полке, дождался, пока чайник вскипит. Минуту-другую с сомнением изучал кофе. Порошок явно перележал, запаха никакого, так что он взял пакетик с чаем, положил в чашку и до краев наполнил ее кипятком.

Новых мейлов нет.

Уоррен прикинул время. Лег он около двух ночи. То бишь около восьми вечера по вашингтонскому времени. Сейчас дома одиннадцать. Все работают на полную катушку. Но за четыре с лишним часа никаких депеш не поступило.

Наверно, думают, что он спит. Впрочем, и эта мысль ничуть его не успокоила.

Все безрезультатно. Охлаждение росло. Время шло, президента так и не разыскали, и позиции Уоррена Сиффорда ослабевали. Хотя он по-прежнему отвечал за связь с местной полицией, было совершенно очевидно, что работа в посольстве на Драмменсвейен изрядно увеличилась в объеме и интенсивности, а его ни о чем толком не информировали. Оперативники из ФБР, присланные в Норвегию через несколько часов после него, играли первую скрипку. Жили они в посольстве. Имели в своем распоряжении коммуникационные технологии, по сравнению с которыми его плохонькая контора с набором мобильников и засекреченным компьютером выглядела убогим экспонатом технического музея.

На норвежскую полицию они плевать хотели.

Конечно, кое-кто по-прежнему приходил на совещания, которые он старался проводить по нескольку раз в день, чтобы скоординировать действия американцев с возможными находками, следами и версиями норвежской полиции. Сообщив, что найден труп Джеффри Хантера, он как будто бы все же привлек к себе внимание. Насколько он понял посла, вслед за тем возник немалый дипломатический кризис вокруг выдачи бренных останков. Норвежцы хотели оставить их у себя впредь до экспертизы. США резко возражали.

— Черт побери, — прошептал Уоррен Сиффорд и потер лицо.

Он предупреждал посла Уэллса.

«Они будут рвать и метать, когда поймут, чем вы тут занимаетесь, — сказал Уоррен, встретив его накануне в посольстве. — Правительство у них, конечно, проамериканское, но, насколько мне известно, оппозиция в стране весьма сильна. Может, они и упрямые, как ты мне говорил, когда я приехал, но далеко не идиоты. И нельзя просто так…»

Ледяным взглядом посол остановил его и тоном, не терпящим возражений, произнес:

«Я знаю эту страну, Уоррен. Я — посол США в Норвегии. Я трижды в день встречаюсь с норвежским министром иностранных дел. Правительство этой страны в курсе всего, что мы делаем. Абсолютно всего».

Чистейшая ложь. И оба это знали.

Уоррен отпил глоток чаю. Безвкусный, но хотя бы горячий. Правда, и в номере тепло. Даже чересчур. Он подошел к коробке на стене: надо подрегулировать температуру. Но поди разберись с этой шкалой Цельсия! Сейчас стрелка стояла на двадцати пяти градусах, что безусловно слишком жарко. Может, пятнадцать будет лучше. Он поднес ладонь к фильтру в стене. Оттуда мгновенно потянуло прохладой.

Помедлив, Уоррен Сиффорд выключил компьютер. Рядом на столе лежали два документа. Один толстый, прямо целая книга. Другой — всего два десятка страниц. Он взял оба, сложил все подушки в изголовье кровати и лег.

Сначала полистал секретный отчет о состоянии расследования. Объемистый, больше двухсот страниц, и получил он его не по засекреченной электронной почте, как полагалось бы по всем инструкциям. О существовании отчета Уоррен узнал случайно, подслушав обрывки разговора в посольском штабе, и после некоторых препирательств добился доступа к этому документу. Конрад Виктори, шестидесятилетний спецагент, возглавлявший штаб, полагал, что Уоррену отчет без надобности. Мол, в таких ситуациях, как нынешняя, они действуют строго по принципу need-to-know,[53] и кто-кто, а Уоррен, с его-то опытом, должен это понимать. Он же сам сетовал, как трудно противостоять натиску норвежцев, которые стараются вытянуть из него все, что касается американской информации и следственных версий. Стало быть, чем меньше ему известно, тем меньше узнают норвежцы.

Однако Уоррен не отступился. Исчерпав все аргументы, он в конце концов намекнул на свою близкую дружбу с президентом. Между строк, разумеется. Это подействовало.

Он рухнул в постель в два часа ночи и до сих пор толком в отчет не заглядывал.

Пугающее чтение.

В ходе интенсивных розысков похитителей президента все отчетливее напрашивался вывод, что за исчезновением последует серьезная террористическая атака. Ни ФБР, ни ЦРУ, ни прочие многочисленные организации под эгидой Homeland Security[54] не желали использовать наименование, которое присвоил потенциальной атаке отдел Уоррена Сиффорда, — «Троя».

Они пока вообще обходились без названия.

Даже не были вполне уверены, что атака состоится.

Проблема в том, что никто не знал, против чего или против кого она будет направлена. Данных было великое множество, сиречь количество донесений и наводок, домыслов и версий просто ошеломляло. Однако информация носила фрагментарный, путаный и весьма противоречивый характер.

Возможно, речь идет о заговоре исламистов.

Предположительно, о заговоре исламистов.

Наверно, речь идет о мусульманах.

Судя по донесениям, власти держат под контролем всех прочих потенциальных преступников, смутьянов и террористов, коль скоро в таких обстоятельствах вообще можно говорить о контроле. Ну а группировки чокнутых, фанатичных граждан США всегда существовали как скрытая угроза. Что доказал, в частности, бомбист Тимоти Маквей: в 1995 году от руки этого фанатика, ветерана войны в Заливе, погибли в Оклахома-Сити 168 человек. Но дело в том, что ни малейшего усиления активности среди многочисленных ультрареакционных группировок в США не отмечалось. Они по-прежнему находились под неусыпным надзором, хотя главное внимание после 11 сентября сосредоточилось на совсем другой цели. Если взять экстремистов из числа защитников животных и зеленых, то опять же ничто не указывало, что они перешли от надоедливых незаконных акций к грубым террористическим атакам. Религиозные секты фанатического толка встречались в США повсюду, однако представляли угрозу, как правило, лишь для себя самих. Да и в их среде не замечалось никакого экстраординарного оживления.

И вообще, ни одна известная американская группировка не имела ни возможностей, ни средств, чтобы похитить американского президента из гостиничного номера в Норвегии.

Наверно, здесь заговор исламистов.

Уоррен поправил очки.

Отчет насквозь пропитан страхом. После тридцати с лишним лет в ФБР Уоррен Сиффорд сподобился читать профессиональный анализ, целиком пронизанный мыслью о катастрофе. Похоже, вся система Homeland Security наконец осознала: кто-то совершил невозможное. Немыслимое. Украл американского главнокомандующего. И трудно представить себе, есть ли пределы тому, что еще способны осуществить эти темные силы.

Все боялись атак, направленных на разные, но неустановленные объекты на американской территории. Поводом для таких опасений послужил ряд происшествий и донесений, однако происшествия были неоднозначны, донесения — фрагментарны.

Наибольшее беспокойство и смятение вызывали наводки.

Американские ведомства регулярно получали подобные доносы, которые обычно оказывались пустышками. Обитатели вилл, желавшие насолить соседям неприятными объяснениями с полицией, каких только небылиц не плели насчет того, что якобы видели за забором. И про подозрительных посетителей наговорят, и про странные звуки по ночам, и про ненормальное поведение, и про хранение чего-то такого, что наверняка было взрывчаткой. А то и бомбой. Домовладельцы считали, что надоедливого квартиранта легче всего вытурить с помощью ФБР. Человеческая фантазия не ведает предела: чего только народ не видел! И арабов, которые круглые сутки сновали туда-сюда, и разговоры на чужих языках, и перевозку ящиков, где бог весть что спрятано. Сопливый юнец и тот мог настрочить донос на одноклассника и обвинить его в терроризме просто потому, что означенный «террорист» нагло увел у него девчонку.

На сей раз наводки звучали скорее как предостережения.

За последние несколько суток в field offices[55] ФБР поступило огромное количество анонимных сообщений. По телефону и по электронной почте. Они редко в точности повторяли друг друга, но все сводились к тому, что произойдет нечто ужасное, перед чем померкнет 11 сентября. В большинстве подчеркивалось, что США — слабая нация, неспособная защитить даже собственного президента. Сами виноваты, что подставили себя под удар. На сей раз катастрофа грянет не на ограниченной территории. На сей раз все Соединенные Штаты будут страдать так же, как остальной мир, который до сих пор страдал по их вине. It was payback time.[56]

Хуже всего, что отследить сообщения оказалось невозможно.

В голове не укладывается.

Организации, занимавшиеся Homeland Security, обладали, как им казалось, абсолютным технологическим превосходством, которое позволяло отследить любой телефонный звонок в США или из США. Идентифицировать компьютер отправителя мейла, как правило, тоже удавалось за считаные минуты. Под прикрытием широких полномочий, которых после 2001 года добился Джордж У. Буш, Агентство национальной безопасности выстроило систему чуть ли не тотального контроля за телефонной и электронной связью. Причем АНБ нисколько не смущало, что в своем стремлении к максимальной эффективности оно значительно превысило вышеозначенные широкие полномочия. Дело есть дело, они должны выполнять свою работу. Обеспечивать безопасность родной страны. Те немногие, кто имел возможность обнаружить нарушения закона и положить им конец, предпочли закрыть на это глаза.

Враг был силен и опасен.

США необходимо защитить любой ценой.

Между тем пугающие сообщения отследить не удалось. В смысле, до подлинного отправителя. Непревзойденная техника, разумеется, мгновенно выдавала IP-адрес или номер телефона, однако при ближайшем рассмотрении выяснялось, что данные ошибочны. Звонок, каким мужчина с низким голосом предостерегал американские власти от безосновательных придирок к добропорядочным гражданам, у которых, к несчастью, отец-палестинец, оказался сделан с аппарата семидесятилетней женщины, проживающей в Лейк-Плэсиде, штат Нью-Йорк. В то время, когда контора ФБР на Манхэттене приняла звонок, эта хрупкая дама чаевничала в обществе четырех столь же почтенных подруг. Ни одна из них, как они клятвенно заверяли, к телефону не прикасалась, и распечатка звонков, предоставленная местной телефонной компанией, подтвердила, что вдовы говорили правду: в указанное время аппаратом никто не пользовался.

Чай немного остыл. Уоррен отхлебнул из чашки. На миг очки запотели и тотчас прояснились.

Он быстро пролистал техническую часть отчета. В этом он мало что понимал и в детали вникать не собирался. Его интересовал вывод, каковой обнаружился на странице 173: манипулировать адресатами подобным образом вполне возможно.

Очень оригинальный вывод, подумал Уоррен. Вы же и так зафиксировали больше 130 таких случаев!

Он поправил подушку под головой и стал читать дальше.

Манипуляция такого рода требует огромных средств.

Да уж. Никто и не думал, что это дело рук бедняка.

А предположительно и собственного спутника связи. Или доступа к ресурсу спутника. Путем аренды или взлома.

Спутник? Может, черт побери, космический корабль?

Уоррен поежился. Пятнадцать градусов по Цельсию, пожалуй, весьма прохладно. Он снова встал, пошел к регулятору. На этот раз установил двадцать градусов, вернулся в постель и продолжил чтение.

Спутники такого типа находятся на стационарной орбите примерно в сорока тысячах километров от поверхности Земли, поэтому можно соотнести данные события с использованием арабского спутника. Все звонки и мейлы привязаны к телефонам и компьютерам на Восточном побережье США.

Арабский спутник вряд ли накрывает внутренние районы страны.

Но Восточное побережье для него достижимо.

Отслеживание, думал Уоррен, нетерпеливо листая дальше. При всех миллиардных субсидиях, при всех полномочиях, при всех доступных нам технологиях — как насчет отслеживания и реконструкции разговоров и сообщений?

Уоррен Сиффорд был психолог-профилист.

К технике он питал уважение. И за долгие годы охоты на серийных убийц и сексуальных маньяков проникся глубочайшим почтением к судебным медикам и экспертам-криминалистам, этим волшебникам от химии и физики, электроники и техники. Случалось, он даже украдкой смотрел какой-нибудь эпизод сериала «C.S.I.», восхищаясь их профессионализмом.

Но сам в этом не разбирался. Умел пользоваться компьютером, усвоил кой-какие коды, а техническими тонкостями предоставлял заниматься другим.

Его специальность — душа.

Остальное для него — китайская грамота.

Ну, что там дальше?

Звонки и мейлы резко прекратились в 9.14 утра по восточному поясному времени. Как раз в ту минуту, когда агенты ФБР посетили первый из отслеженных адресов. По данным АНБ, кто-то позвонил в штаб-квартиру ФБР в Куонтико из домишки на окраине Эверглейдса, штат Флорида, с грозным предупреждением, что США на краю гибели.

Жил в этом домишке полуслепой тугоухий старик. Телефонный аппарат, отключенный от сети, пылился у него в подвале, но абонентская плата вносилась регулярно, так как отцовские счета оплачивал сын, проживающий в Майами. Он явно не слишком вникал в обстоятельства и, по всей видимости, не навещал старика-отца уже много лет.

В эту самую минуту поток сообщений иссяк.

С тех пор все было тихо.

Голосовая и языковая экспертиза полученных сообщений идет полным ходом, писал в заключение автор отчета. Пока что никаких важных для расследования выводов из записей телефонных звонков с угрозами и из без малого шестидесяти мейлов аналогичного содержания сделать не удалось. Голоса искажены до неузнаваемости, так что особо обольщаться надеждами не стоит. С определенной уверенностью можно сказать только одно: все звонившие — мужчины. По очевидным причинам установить пол авторов электронных посланий гораздо труднее.

Конец отчета.

Уоррен проголодался.

Достал из мини-бара шоколадку, открыл бутылку колы. Невкусно, однако хотя бы сахар в крови повысился. И легкая головная боль, вызванная недосыпом, прошла.

Он вернулся в постель. Толстый отчет упал на пол. По инструкции полагалось немедля его уничтожить. Но это подождет. Он взял второй документ и несколько секунд подержал на вытянутой руке. Потом уронил руку на одеяло.

Этот небольшой отчет — настоящий шедевр.

Только вот особого интереса к нему никто, увы, не проявлял — ни читать не желал, ни тем более принимать как руководство к действию.

Уоррен знал этот текст почти наизусть, хотя прочел всего-навсего дважды. Документ разработал его отдел, дома, в округе Колумбия, и сам Уоррен, находясь здесь, в этой Богом забытой Норвегии, по мере сил помогал в подготовке.

До чего же хочется домой! Он закрыл глаза.

В последнее время Уоррен все чаще чувствовал себя стариком. Не пожилым, а именно стариком. Он устал и переоценил свои силы, согласившись на новую работу. Ему хотелось в Куонтико, в Виргинию, к семье. К Кэтлин, которая долгие годы терпела и его самого, и его бесконечные, глубоко оскорбительные для нее романы. К взрослым детям, жившим неподалеку от родительского дома. К собственному дому и саду. Он очень хотел домой и чувствовал под ложечкой тяжелый ком, который упорно не исчезал.

Тонкая пачка бумаги — это профиль.

Как всегда, они начали работу с анализа событий. Отдел Уоррена продвигался вдоль временных линий и вглубь, сопоставлял факты и тщательно разбирался в причинно-следственных отношениях. Придирчиво вникал в затраты и сложности. Каждая деталь в ходе событий сопоставлялась с альтернативными решениями, ибо только так можно подобраться к побудительным причинам и позициям тех, кто стоял за похищением президента.

Картина, медленно обозначавшаяся на этих двадцати страницах, встревожила Уоррена и его соратников ничуть не меньше, чем толстый отчет всполошил все остальное бюро.

Они думали, что получат профиль организации. Группировки, террористической ячейки. Может быть, небольшого войска, армии, ведущей священную войну против сатанинского оплота — США.

А вместо этого наметилась фигура одного человека.

Да-да, одного.

Разумеется, он не мог действовать совершенно в одиночку. Все происшедшее с тех пор, как шесть недель назад отдел впервые обнаружил слабые признаки «Трои», создавало впечатление, что здесь было замешано огромное количество людей.

Но между ними не просматривалось никакой взаимосвязи. Не было ее, вот и все. И вместо террористической организации перед профилистами предстал один-единственный актер, который использовал людей как инструменты и относился к своим пособникам с полнейшим безразличием, словно они и впрямь всего лишь молотки, отвертки или пассатижи.

Не предпринималось совершенно ничего, чтобы обеспечить пособникам хоть какую-то защиту. Стоило им отыграть свою роль, сделать свое дело, и они оставались без защиты: мол, выпутывайтесь, как знаете. Герхард Скрёдер, пакистанец-уборщик и все прочие фрагменты этого огромного пазла.

А это однозначно свидетельствовало, что они понятия не имели, на кого работали.

Уоррен зевнул, резко тряхнул головой и широко раскрыл глаза, подавляя набегающие слезы. Рука, по-прежнему сжимавшая отчет, словно свинцом налита. Сделав над собой усилие, он поднял руку, скользнул взглядом по первой странице.

Поверху — скромное название, набранное тем же кеглем, что и остальной документ, но выделенное полужирным:

Виновный.

Уоррен не был уверен, что ему нравится выбранный ими заголовок. Впрочем, по крайней мере достаточно нейтральный, без этнических и национальных акцентов. Он снова попробовал сесть поудобнее и стал читать дальше.

По обыкновению, они отталкивались от самого ключевого события.

Похищение президента как таковое уже обеспечило отделу твердые указания насчет профиля преступника. С той ужасной минуты, когда телефонный звонок в вашингтонскую квартиру разбудил его среди ночи и один из агентов возбужденно сообщил, что, судя по всему, в Норвегии похитили президента США, Уоррен пребывал в полной растерянности. В самолете, на пути в Европу, он ожидал и, сколь это ни абсурдно, чуть ли не надеялся, что в конце концов получит известие, что госпожа президент найдена мертвой.

Изначально ему казалось, что шансы найти президента живой практически ничтожны.

Главным все время был вопрос: почему Хелен Бентли похитили? Почему не убили? Осуществить убийство намного проще по всем статьям, а потому оно сопряжено с меньшим риском. Commander in Chief — должность крайне опасная просто оттого, что невозможно целиком и полностью защитить отдельного человека от других людей, от их внезапных смертельных атак, не поместив его в изолятор.

В похищении, наверно, кроется какой-то особый смысл. Наверно, кому-то гораздо выгоднее держать США в неуверенности, чем позволить американцам объединиться в горе и скорби по убитому президенту.

Очевидный результат исчезновения — страна сейчас более уязвима для новых атак.

При одной мысли об этом Уоррен поежился.

Перевернул страницу, глотнул колы. В желудке посасывало непонятно отчего, и секунду-другую он подумывал, не заказать ли поесть, вдруг поможет. Часы на мобильнике показывали без трех минут шесть, так что эту мысль он отмел. Через час можно будет спуститься вниз и позавтракать.

Агента Secret Service Джеффри Хантера использовали гениально и просто. Даже если теоретически и возможно похитить президента без помощи изнутри, то совершенно невозможно представить себе, как осуществить это на практике. Виновный явно располагал в США аппаратом, который сумел дважды выкрасть мальчика-аутиста, чтобы принудить к сотрудничеству его отца, профессионального агента службы безопасности, и этот факт вписывался в цепочку элементов, которые делали профиль все более отчетливым. И все более зловещим.

Зазвонил телефон.

От неожиданности Уоррен опрокинул бутылку с колой, зажатую между колен. Чертыхнулся, подхватил бутылку с остатками липкой черной жидкости, схватил трубку.

— Алло, — буркнул он, вытирая свободную руку об одеяло.

— Уоррен, — окликнул далекий голос.

— Да?

— Это Колин.

— А-а. Привет, Колин. Ты чертовски далеко.

— Я постараюсь быстро.

— Такое впечатление, что ты шепчешь. Говори громче!

— Черт побери, Уоррен, слушай меня. Мы сейчас отнюдь не в почете.

— Да, я и здесь это замечаю.

Колин Вулф и Уоррен Сиффорд работали вместе почти десять лет. И, создавая новый отдел, Уоррен первым делом пригласил туда именно этого спецагента, своего ровесника. Человека старой закалки. Колин носил фамилию Вулф, сиречь «волк», но внешне больше походил на медведя, отличался основательностью, спокойствием и точностью. Сейчас голос его звучал тоном выше обычного, а запаздывание в связи усиливало ощущение тревоги.

— Они не хотят нас слушать, — сказал Колин, — и сделали свои выводы.

— Какие? — спросил Уоррен, хотя знал ответ.

— Что за всей этой историей стоит некая исламистская организация. И вернулись, черт бы их побрал, на след «Аль-Каиды». «Аль-Каида»! Да она имеет сюда не больше касательства, чем ИРА. Или скаутское движение, коли на то пошло. А теперь они почуяли кровь. Потому я и звоню.

— Что стряслось?

— Всплыл некий счет.

— Счет?

— Джеффри Хантер. Деньги переведены его жене.

Уоррен сглотнул комок в горле. Коричневое пятно на трусах выглядело омерзительно. Липкой рукой он подтянул одеяло, прикрыл пятно.

— Алло?

— Я слушаю, — сказал Уоррен. — Полная хреновина.

— Да уж. И слишком все складно, чтоб оказаться правдой.

— Ты о чем?

— Слушай, у меня мало времени. Но я хочу, чтобы ты знал. Речь идет о двухстах тысячах долларов. Деньги, конечно, пропущены по обычным каналам, для обезлички, однако удалось отследить их до плательщика. Ребята на Пенсильвания-авеню потратили на это ровно пять часов.

— И кто же он?

— Держись крепче.

— Я лежу в постели.

— Двоюродный брат нефтяного министра Саудовской Аравии. Живет в Иране.

— Shit.

— Вполне уместное восклицание.

Уоррен схватил отчет своего отдела. Бумага прилипла к пальцам. Нет, это неправда. Не может такого быть. На самом деле правы они — Колин, Уоррен и остальные сотрудники маленького, отверженного отдела профилистов, которых никто не желал слушать.

— Этого не может быть, — тихо сказал Уоррен. — Виновный не мог действовать настолько непрофессионально, чтобы позволить нам отследить деньги.

— Что?

— Не может быть!

— Потому я и звоню, Уоррен! Слишком уж все просто. А что, если перевернуть все с ног на голову?

— Что-что? Не слышу, тут…

— Если перевернуть все с ног на голову! — крикнул Колин. — Давай допустим, что след в Саудовскую Аравию проложен нарочно… Если мы правы и кто-то действительно хотел, чтобы мы нашли деньги и отследили, откуда они пришли…

…то все фрагменты встают на свои места, подумал Уоррен и перевел дух. Именно так Виновный и действует. Именно этого хочет. Жаждет хаоса, создает кризис и…

— Понимаешь? Согласен со мной? Голос Колина звучал в дальней дали. Да Уоррен толком и не прислушивался.

— Эта информация наверняка очень скоро просочится, — сказал Колин. Слышимость быстро ухудшалась. — Ты следил за биржей?

— Более-менее.

— Когда связь с Саудовской Аравией и Ираном станет достоянием гласности…

Цены на нефть, подумал Уоррен, взлетят как никогда в истории.

— …индекс Доу-Джонса резко упал и продолжает упорно и круто снижаться и…

— Алло! — крикнул Уоррен.

— Алло? Ты слушаешь? Мне пора закругляться, Уоррен. Надо бежать, поскольку…

Уоррен едва не оглох от треска в трубке, отвел ее подальше от уха. Внезапно снова прорезался голос Колина. И впервые за все время разговора совершенно отчетливо.

— Толкуют о сотне долларов за баррель, — мрачно сказал он. — Уже на следующей неделе. Именно этого он и добивается. Все правильно, Уоррен. Все правильно. Мне пора. Звони.

Отбой.

Уоррен встал с кровати. Придется еще раз принять душ. Расставив ноги, чтобы клейкие ляжки не липли друг к другу, пошел к чемодану.

Он так и не собрался распаковать вещи.

Виновный — человек с огромным состоянием, прекрасно знающий Запад, вспомнились ему строки профиля. Человек весьма недюжинного ума, на редкость терпеливый, способный строить планы на долгий срок и мыслить перспективно. Он сумел создать чрезвычайно широкую и сложную международную сеть пособников, вероятно прибегая к угрозам, деньгам и дорогостоящей подготовке. Есть все основания считать, что лишь единицы из них знают, кто он. А может быть, таких нет вообще.

Чистых трусов Уоррен не нашел. Тщетно обшарил боковые карманы чемодана. Пальцы наткнулись на что-то тяжелое. Секунду помедлив, он извлек этот предмет.

Часы?

Verus amicus rara avis.

Он решил, что потерял их. Это мучило его куда больше, чем он себе признавался. Он любил эти часы и гордился, что получил их от госпожи президента. И никогда не снимал.

Кроме тех случаев, когда занимался сексом. Секс и время несовместимы, поэтому он снимал часы.

В глубине души Уоррен опасался, что часы украла рыжеволосая женщина. Он не помнил ее имени, хотя познакомился с ней всего-то неделю назад. В баре. Кажется, она работала в рекламе. Или в кино.

Whatever,[59] подумал он, надевая браслет на руку. Чистых трусов не нашлось. Ладно, обойдемся.

Скорее всего, он не американец. Уоррен словно бы слышал, как профиль, записанный на пленку, прокручивается в голове. Если он мусульманин, то, пожалуй, тяготеет больше к либерализму, чем к фанатизму. Живет, предположительно, на Среднем Востоке, но, возможно, временно находится в Европе.

Тридцать три минуты седьмого. Спать Уоррену Сиффорду совершенно расхотелось.

Направляясь в гостевую комнату, Ал Муффет бросил взгляд через перила второго этажа вниз, на дедовские часы в холле. Тридцать три минуты первого. Кажется, он где-то читал, что самый крепкий сон у людей между тремя и пятью ночи. Но, поскольку брат вечером изрядно напился, Ал рассчитывал, что он уже сейчас спит каменным сном.

Ему не хватило терпения ждать дольше.

Он старательно обходил скрипучие половицы. Шел босиком, досадуя, что не надел носки. Влажные подошвы отлеплялись от деревянного пола с легким чмоканьем. Файед, может, и не услышит, но девочки, особенно Луиза, спали очень чутко. С тех пор как умерла их мать, ноябрьской ночью, в три часа десять минут.

К счастью, вечером Ал сумел взять себя в руки, когда слова Файеда о последних минутах матери на миг совершенно выбили его из колеи. Наведавшись в ванную, где ледяной водой вымыл лицо и руки, он смог спуститься к брату и дочерям и более-менее спокойно продолжить ужин. В десять он отослал девочек спать, невзирая на их отчаянные протесты, и обрадовался, когда уже через полчаса Файед сказал, что хочет лечь.

Ал подошел к двери, за которой спал брат.

Мать никогда не путала своих сыновей.

Во-первых, разница в возрасте. Во-вторых, Али с Файедом натурой были совершенно разные. Ал Муффет знал, что, по мнению матери, он, дружелюбный, открытый всему и вся, больше походил на нее.

Файед вообще стоял в семье особняком. Учился он лучше брата, был одним из первых во всей школе. Зато руками работать не умел. Отец быстро понял, что нет смысла принуждать Файеда помогать в мастерской. А вот Али, напротив, уже к восьми годам знал, по какому принципу работает автомобильный мотор. В шестнадцать он получил водительские права и собрал себе машину из старых запчастей, которые отец позволил пустить в дело.

Угрюмая, недоверчивая натура рано наложила отпечаток и на физический облик брата. На мир он смотрел искоса, исподлобья, и зачастую окружающие сомневались, слушает ли он их вообще. Вдобавок Файед и ходил как-то боком, словно все время опасался наскока и предпочитал заранее выставить для защиты плечо.

Правда, лицом братья были необычайно похожи. Но мать все равно никогда их не путала. Нет, не могла она их спутать, подумал Ал Муффет и осторожно повернул ручку двери.

Если же в самом деле спутала, за несколько минут до кончины, уже не способная ясно видеть и мыслить, то возможна катастрофа.

В комнате царила кромешная тьма. Несколько секунд Ал постоял на пороге, чтобы глаза привыкли.

У стены проступили очертания кровати. Файед лежал на животе, свесив одну ногу с постели, а левую руку подложив под голову. Он ровно и негромко похрапывал.

Ал достал из нагрудного кармана фонарик. Прежде чем включить его, удостоверился, что чемодан брата стоит на низком комоде у двери в ванную, самую маленькую во всем доме.

Фонарик он заслонил пальцами, так что лишь тоненький лучик света падал на пол и Ал мог подойти к чемодану, ни на что не налетев.

Чемодан был заперт.

Он попробовал еще раз. Кодовый замок не открывался.

Файед громко всхрапнул и повернулся в постели. Ал замер. Даже фонарик погасить не рискнул. Несколько минут стоял, слушая дыхание брата, снова медленное и ровное.

Чемодан самый обыкновенный, черный, самсонайтовый, средней величины.

Обычный кодовый замок, подумал Ал, устанавливая на дисках замка дату рождения брата. У обычного замка и код, наверно, самый обычный.

Дзинь.

Он повторил те же цифры на левом замке. Порядок. Медленно, бесшумно поднял крышку. В чемодане была одежда. Два свитера сверху, брюки, несколько трусов и три пары носков. Все чистое, аккуратно уложенное. Ал медленно сунул руку под эти вещи, вынул их, положил рядом.

На дне лежали восемь мобильных телефонов, ноутбук и ежедневник.

Зачем человеку восемь мобильников? Разве только на продажу, подумал Ал. Пульс еще участился. Все телефоны отключены. На миг его охватило искушение забрать ноутбук с собой и проверить, что там. Но он поспешил отбросить эту мысль. Наверняка все запаролено и файлы ему не открыть, к тому же слишком велик риск, что брат проснется прежде, чем он вернет компьютер на место.

Черный кожаный ежедневник запирался на ремешок с кнопкой, одновременно служивший держателем для шикарной шариковой ручки. Ал взял фонарик в зубы, направил луч на книжку, открыл.

Обыкновенный органайзер. Каждый разворот — неделя, слева — графы для трех первых дней, справа — для четырех оставшихся. Под воскресенье отводилась самая маленькая графа, и, насколько Ал мог судить, на воскресные дни брат встреч не назначал.

Он тихонько полистал ежедневник, раз и другой. Пометки о встречах мало что ему говорили, разве только свидетельствовали, что брат — человек занятой. Но это он и так знал.

Потом, по внезапному наитию, он открыл календарные страницы, где каждому дню отводилась одна строчка на широком раскладном листе. В собственном его ежедневнике календари располагались в конце, но брат, видимо для удобства, переместил их в начало. Таких календарей у Файеда было пять, за все последние годы. Знаменательные дни аккуратно помечены. В 2003 году его семья праздновала 4 Июля на Санди-Хуке. День труда 2004 года — на Кейп-Коде, у кого-то по фамилии Колли.

11 сентября 2001 года отмечено черной звездочкой.

Ал почувствовал, что вспотел, хотя в комнате было прохладно. Брат по-прежнему спал глубоким, спокойным сном. Пальцы у Ала дрожали, когда он пролистал календари до дня смерти матери. Увидев, что записал брат, он уверился окончательно.

Несколько секунд неотрывно смотрел на эту строчку. Потом закрыл ежедневник, положил на место. Руки успокоились, действовали быстро и четко. Он закрыл чемодан, запер замки.

Так же тихо, как пришел, снова прокрался к двери. Остановился. Посмотрел на спящего, как много раз в детстве смотрел на брата со своей кровати, ночью, когда не спалось. Воспоминания отчетливо стояли перед глазами. После долгих утомительных дней в зоне военных действий между родителями и Файедом Али бывало садился в постели и глядел на спину, которая медленно поднималась и опускалась в другом углу комнаты. Порой он часами сидел вот так, без сна. Иногда беззвучно плакал. Хотелось ему, по сути, одного — понять строптивого, несправедливо обиженного старшего брата, упрямого, неуправляемого подростка, который вечно доводил отца до белого каления, а мать — до беспредельного отчаяния.

И сейчас, стоя у двери комнаты, где спал брат, Ал чувствовал такое же уныние. Когда-то он очень любил Файеда. Но теперь понял, что их больше ничего не связывает. Он не знал, когда это случилось, в какой момент все разбилось.

Может быть, когда умерла мать.

Он осторожно закрыл за собой дверь. Надо подумать. Выяснить, что брату известно о похищении Хелен Лардал Бентли.

— Есть новости?

Ингер Юханна Вик обернулась к Хелен Лардал Бентли и улыбнулась, убавив громкость телевизора.

— Я только что включила. Ханна прилегла. Ой, кстати, доброе утро. Выглядите вы гораздо… — Ингер Юханна осеклась, покраснела и встала.

Торопливо провела ладонью по блузке. На пол посыпались крошки дочкина завтрака.

— Госпожа президент, — сказала она и хотела было сделать книксен.

— Забудьте о формальностях, — быстро сказала Хелен Бентли. — Ведь у нас тут совершенно экстраординарная ситуация, верно? Называйте меня Хелен.

Губы у нее были уже не такие распухшие, и она сумела улыбнуться. Синяки и ссадины, конечно, остались, но все же душ и чистая одежда совершили чудо.

— Таз и стиральный порошок тут найдутся? — спросила Бентли, озираясь по сторонам. — Мне бы не хотелось доставлять… лишние хлопоты.

Узкая рука шевельнулась, показывая в сторону гостиной и красного дивана.

— Ах, это! — беззаботно воскликнула Ингер Юханна. — Забудьте. Марри уже все сделала. Кое-что надо отдать в чистку, но это…

— Марри, — машинально повторила Хелен Бентли. — Прислуга.

Ингер Юханна кивнула. Президент подошла ближе.

— А вы? Простите, вчера вечером я была не вполне…

— Ингер Юханна. Вик. Ингер Юханна Вик.

— Ингер, — старательно выговорила Хелен Бентли, протягивая руку. — А малышка…

Рагнхильд сидела на полу, играла с крышкой от кастрюли, ложкой и коробкой от шоколадок. И весело лепетала.

— Это моя дочка, — улыбнулась Ингер Юханна. — Ее зовут Рагнхильд. Обычно мы зовем ее Агни, она и сама себя так называет.

Рука у президента была сухая, горячая, и Ингер Юханна на секунду задержала ее в своей.

— У вас тут что-то вроде… — Хелен Бентли явно опасалась допустить бестактность и потому помедлила. — …коллектива?

— Нет-нет! Я живу не здесь. Мы с дочкой просто в гостях. Заехали на несколько дней.

— А-а… Значит, вы живете не в Осло?

— Да нет. Я живу… Это квартира Ханны Вильхельмсен. И Нефис. Подруги Ханны. В смысле, подруги жизни. Она турчанка и сейчас уехала вместе с Идой, их дочкой, в Турцию, навестить деда и бабушку. Они живут здесь втроем. А я просто…

Президент подняла руки, и Ингер Юханна тотчас умолкла.

— Отлично, — сказала Хелен Бентли. — Я понимаю. Можно мне посмотреть телевизор вместе с вами? Си-эн-эн здесь ловится?

— А вы не хотите… поесть? Я знаю, Марри уже…

— Вы американка? — с удивлением спросила президент.

В ее глазах появилось новое выражение. До сих пор взгляд был настороженно-нейтральный, словно она все время, по обыкновению, стремилась держать окружающее под контролем. Даже вчера, когда Марри притащила ее наверх из подвала и она едва стояла на ногах, взгляд был твердый, гордый.

Теперь же в нем, кажется, сквозил страх, и Ингер Юханна не могла понять почему.

— Нет, — поспешно заверила она. — Я норвежка. Коренная норвежка!

— Вы говорите по-американски.

— Я училась в США. Принести вам что-нибудь? Поесть?

— Попробую угадать, — сказала президент, страх исчез. — Бостон.

Звук «о» она произнесла врастяжку, почти как «а». Ингер Юханна на всякий случай улыбнулась.

— Ишь ты, жизнь бьет ключом, — проворчала Марри, которая приковыляла из холла с полным подносом в руках. — На часах и семи нет, а тут все на ногах. В договоре моем про ночную смену ни слова не написано.

Президент как завороженная смотрела на Марри. Та водрузила поднос на стол.

— Кофи, — сказала она. — Пенкейкс. Эгг. Бейкон. Милк. Эппелсинджус. Прошу. — Она прикрыла рот ладошкой и шепнула Ингер Юханне: — Про блинчики я по телевизору видала. Они завсегда едят блинчики на завтрак. Чудной народ. — Марри покачала головой, погладила Рагнхильд по головке и уковыляла обратно на кухню.

— Это вам или мне? — спросила президент, садясь за стол. — Вообще-то тут на троих хватит.

— Ешьте, — сказала Ингер Юханна. — Она обидится, если хоть что-то останется, когда она снова придет.

Президент вооружилась ножом и вилкой. Казалось, она толком не знала, с какой стороны подступиться к столь обильной трапезе. Осторожно подцепила блинчик, свернутый в трубочку и щедро наполненный вареньем и сливками, а сверху посыпанный сахарной пудрой.

— Что это? — тихо спросила она. — Похоже на crepes suzette?

— По-нашему, это блинчики, — шепнула Ингер Юханна. — Марри думает, что американцы едят их на завтрак.

— Ммм. Вкусно. В самом деле. Только очень уж сладко. Кто это?

Хелен Бентли кивнула на телевизор, где повторяли вчерашнюю программу «Редакшн-Эн». НРК и ТВ-2 по-прежнему круглые сутки транслировали экстренные сообщения. После часу ночи снова передавали вечернюю информацию, пока в половине восьмого не начинали новые передачи.

В студии опять была Венке Бенке. Запальчиво дискутировала с отставным полицейским, который после не слишком удачной карьеры частного детектива заделался комментатором по криминальным вопросам. Последние сутки оба они то и дело мелькали на всех крупных каналах. Всегда давали добротную информацию.

Друг друга они терпеть не могли.

— Она… вообще-то писательница. — Ингер Юханна схватила пульт. — Я переключу на Си-эн-эн.

Президент застыла.

— Подождите! Wait!

Ингер Юханна в замешательстве замерла с пультом в руке. Переводя взгляд с президента на экран и обратно. Хелен Бентли сидела, приоткрыв рот и сосредоточенно покачивая головой.

— Эта дама сказала Уоррен Сиффорд? — прошептала она.

— Простите?

Ингер Юханна прибавила громкость, прислушалась.

— …и вообще нет причин обвинять ФБР в применении противозаконных методов, — сказала Венке Бенке. — Я уже говорила, что лично знакома с Уорреном Сиффордом, руководителем агентов ФБР, сотрудничающих с норвежской полицией. Он…

— Вот, — прошептала президент. — Что она говорит?

Шестидесятилетний полицейский в больших очках и розовой рубашке наклонился к ведущему.

— Сотрудничающих? Сотрудничающих? Если бы госпожа детективщица… — Он прямо-таки выплюнул сей титул, словно прокисшее молоко. — …имела хоть малейшее представление о том, что сейчас происходит в стране, где чужая полиция полагает себя вправе…

— Что они говорят? — решительно спросила президент. — О чем идет речь?

— Они спорят, — прошептала Ингер Юханна, пытаясь одновременно слушать.

— Из-за чего?

— Погодите. — Она жестом попросила Хелен Бентли помолчать.

— Во всяком случае, я… — Ведущий изо всех сил старался, чтобы его услышали. — Позвольте мне подвести черту, поскольку наше время истекло. Я уверен, мы продолжим эту дискуссию в ближайшие дни и недели. Благодарю вас.

На экране появилась заставка. Президент так и сидела, подняв вилку. С блинчика на стол капало варенье. Она не замечала.

— Эта женщина говорила об Уоррене Сиффорде, — как зачарованная повторила она.

Ингер Юханна взяла салфетку, вытерла стол.

— Да, — тихо отозвалась она. — Я не особенно много уловила из дискуссии, но мне показалось, у них были разногласия насчет того, насколько ФБР… Они спорили… э-э… о том, что ФБР слишком много позволяет себе на норвежской территории, я так поняла. Это, так сказать, вроде как тема последних суток…

— Значит… Уоррен здесь? В Норвегии?

Рука Ингер Юханны замерла. Президент уже не казалась ни сдержанной, ни особо величественной. Сидела открыв рот.

— Да…

Ингер Юханна не знала, как быть, подхватила Рагнхильд, усадила к себе на колени. Девочка завертелась ужом, но мать не отпускала ее.

— Пусти! — завопила Рагнхильд. — Мама! Агни хочет на пол!

— Вы знаете его? — спросила Ингер Юханна, просто чтобы не молчать. — Сугубо лично, я имею в виду…

Президент не ответила. Несколько раз тяжело вздохнула, потом снова принялась за еду. Медленно, осторожно, словно жевание причиняло боль, она проглотила полблинчика и немного бекона. Ингер Юханна не смогла удержать Рагнхильд. Девчушка слезла с ее колен, вернулась к игре. Хелен Бентли залпом выпила сок, а молоко вылила в кофейную чашку.

— Я думала, что знаю его, — сказала она, поднося чашку ко рту.

Голос звучал на удивление спокойно, учитывая, что буквально минуту назад она была в шоке. Ингер Юханне почудилось, что голос слегка дрогнул, когда Хелен Бентли осторожно провела рукой по волосам и продолжала:

— Если не ошибаюсь, мне предлагали выход в Интернет. Конечно, необходим компьютер. Пора разобраться в этой скверной истории.

Ингер Юханна сглотнула комок в горле. Раз и другой. Открыла рот, но не сумела выдавить ни звука. Заметила, что президент смотрит на нее. Хелен Бентли положила руку на локоть Ингер Юханны.

— Я тоже когда-то знала его, — прошептала та. — Думала, что знаю Уоррена Сиффорда.

Возможно, все дело в том, что Хелен Бентли была чужая. Возможно, именно уверенность, что эта женщина никак не связана со здешней жизнью — с существованием Ингер Юханны, с Осло и с Норвегией, — побудила ее рассказать. Госпожа президент рано или поздно уедет отсюда. Сегодня, завтра, в любом случае скоро. Они никогда больше не встретятся. Через год-два президент и не вспомнит, кто такая Ингер Юханна Вик. Возможно, огромная пропасть между ними — в статусе, в образе жизни, в географии — как раз и побудила Ингер Юханну наконец-то, после тринадцати лет молчания, рассказать о том, как жестоко Уоррен обманул ее и как она потеряла ребенка, которого ждала от него.

Когда она закончила, Хелен Бентли отбросила последние сомнения. Мягко привлекла Ингер Юханну к себе, обняла, погладила по спине. Та постепенно перестала плакать, президент встала и тихо попросила разрешения поработать с компьютером.

Название «Троя» придумал сам Абдалла ар-Рахман.

Эта мысль очень его забавляла. Выбирать название было необязательно, но таким образом оказалось значительно легче выманить госпожу президент из гостиничного номера. После того как стало известно, что в середине мая президент отправится в Норвегию, он несколько недель обрабатывал американские спецслужбы, используя тактику партизан.

Молниеносный наскок. И столь же быстрое отступление.

Подброшенная им информация была фрагментарна и, по сути, ничего не говорила. Но тем не менее давала основания заключить, будто что-то готовится. И, разумно вставляя такие слова, как «изнутри», «неожиданная внутренняя атака», а вдобавок упомянув о «коне» в записке, обнаруженной ЦРУ на трупе, прибитом к берегам Италии, он подвел их туда, куда хотел.

Когда информация дошла до Уоррена Сиффорда и его людей, они клюнули незамедлительно. И выбрали наименование «Троя», как он и желал.

После верховой прогулки Абдалла вернулся в кабинет. Утро в пустыне — что может быть прекраснее! Жеребец хорошо размялся, а после оба искупались в пруду, что под пальмами возле конюшни. Конь был старый, один из самых старых в его табуне, и Абдалла с удовольствием подумал, что он по-прежнему легок на ногу, бодр и весел.

День начался хорошо. Он уже успел переделать массу рутинных дел. Ответил на мейлы, провел телефонное совещание. Прочел отчет дирекции, не содержавший ничего интересного. Ближе к полудню заметил, что внимание ослабевает. Коротко предупредил секретаря, чтобы ему не мешали, и выключил компьютер.

Плазменный экран на стене беззвучно показывал передачи Си-эн-эн.

На другой стене висела огромная карта США.

Множество булавок с цветными головками натыкано по всей территории. Он подошел к карте, провел пальцами между булавок. Рука замерла возле Лос-Анджелеса.

Наверно, это Эрик Ариёси, подумал Абдалла ар-Рахман, тронув желтую булавку. Эрик был сенсей, американец в третьем поколении, японского происхождения. Около сорока пяти лет, без семьи.

Жена бросила его после четырех недель брака, когда в 1983-м он потерял работу, и с тех пор он жил у родителей. Однако Эрик Ариёси не пал духом. Брался за любую работу, какую удавалось найти, пока в тридцать лет не закончил вечернюю школу и не стал электромонтером.

Подлинная катастрофа грянула, когда умер отец.

Во время Второй мировой войны старик был интернирован на Западное побережье. Совсем мальчишка в ту пору. Вместе с родителями и двумя маленькими сестрами три года отсидел в лагере. Из интернированных мало кто хоть в чем-то провинился. С самого рождения эти люди были добропорядочными американцами. Мать, бабушка Эрика, умерла еще до того, как в 1945-м их выпустили на свободу. Отец Эрика так и не превозмог ее смерть. Когда повзрослел и поселился на окраине Лос-Анджелеса, открыв маленькую цветочную фирму, чтобы прокормить себя, жену и двоих детей, он вчинил иск американскому государству. Тяжба затянулась. И стоила огромных денег.

Когда в 1994-м отец умер, Эрик получил в наследство лишь огромные долги. Домик, в который он почти пятнадцать лет вкладывал все свои доходы, оставался зарегистрирован на отца, а потому отошел к банку, и Эрику пришлось опять начинать с нуля. Процесс по поводу незаконного интернирования, затеянный отцом против американского государства, кончился ничем. Все, чего старик Дэниел Ариёси добился, следуя правилам и обращаясь к дорогим адвокатам, была жизнь в горечи и смерть в полной нищете.

И уговорить Эрика, судя по донесениям, не составило труда.

Само собой, он хотел денег, много денег, по его нищенским меркам, и он их заслужил.

Абдалла перебегал пальцами от одной булавки к другой.

Он не хотел, как Усама бен Ладен, использовать бомбистов-самоубийц и фанатиков для атак на США, на страну, которую они ненавидели и никогда не понимали.

Вместо этого он создал целую армию из американцев. Из недовольных, обманутых, угнетенных, одураченных американцев, заурядных людей, граждан этой страны. Многие из них там родились, все они там жили, в своей стране. Они были гражданами США, но США отплатили им только обманом да полным разочарованием.

— The spring of our discontent,[60] — прошептал Абдалла.

Палец остановился у зеленой булавки возле Тусона, штат Аризона. Возможно, ею обозначен Хорхе Гонсалес, чьего младшего сына застрелил помощник шерифа во время налета на банк. Шестилетний мальчик случайно проезжал мимо на велосипеде. Шериф решительно заявил в местной прессе, что его превосходный помощник не сомневался, что мальчик — один из грабителей. Вдобавок все произошло очень быстро.

Маленький Антонио был ростом четыре фута два дюйма и находился в шести метрах от полицейского, когда тот выстрелил. Ехал мальчик на зеленом детском велосипеде, а одет был в великоватую футболку с изображением человека-паука на спине.

В результате никого даже не оштрафовали.

Даже дела не завели.

Отец, работавший в «Уол-Марте» с тех самых пор, как тринадцатилетним подростком перебрался из Мексики в страну своей мечты, не смог примириться со смертью сынишки и с неуважением, проявленным теми, кому полагалось защищать его и его семью. Когда он получил предложение, сулившее деньги, которые позволят ему вернуться на родину состоятельным человеком, а сделать надо было сущий пустяк, вроде бы совершенно неопасный, он жадно ухватился за эту возможность.

Абдалла мог рассказать много таких историй.

Что ни булавка, то судьба, целая жизнь. Разумеется, он никогда не встречался с этими людьми. Они знать не знали, кто он, и никогда не узнают. Точно так же и примерно тридцать человек, которые с начала 2002 года разыскали и наняли эту армию потерпевших крушение мечтателей, понятия не имели, откуда поступали приказы и деньги.

Красные отблески плазменного экрана заставили Абдаллу оглянуться.

На экране бушевал пожар.

Он вернулся к письменному столу, включил звук.

— …на складе под Фарго. Уже второй раз менее чем за двенадцать часов незаконное хранение бензина приводит к пожару. Местные власти утверждают, что…

Американцы начали кое-что припрятывать.

Абдалла сел. Положил ноги на громадный письменный стол, взял бутылку воды.

Цены на бензин растут чуть ли не с каждым часом, мрачные выпуски новостей сообщают о все более резких заявлениях средневосточных дипломатов, и народ начал запасать горючее. В США сейчас еще ночь. А на экране — очереди злющих водителей с автомобилями, полными бочонков, ведер, старых нефтяных бочек и пластиковых канистр. Репортер, оказавшийся на дороге перед пикапом, который наконец-то подъехал к бензоколонке, отскочил в сторону, чтобы не угодить под колеса.

— Они не могут запретить нам покупать бензин! — рявкнул в камеру толстенный фермер. — Раз власти не способны позаботиться о приемлемых ценах, мы вправе принять собственные меры!

— Что вы намерены теперь делать? — спросил репортер, меж тем как камера показывала двух молодых парней, дерущихся из-за канистры.

— Сперва наполню вот это, — крикнул фермер и стукнул ладонью по одной из пяти бочек в кузове джипа. — Потом вылью их в новое хранилище. И снова приеду сюда, снова и снова! Пока в штате есть хоть капля бензина, я…

Звук отключили, репортер в замешательстве смотрел в объектив. И тотчас на экране возникла студия.

Абдалла осушил бутылку и швырнул ее в карту, утыканную булавками, в своих солдат.

Они не имели касательства к нефти и бензину. Большинство работало на кабельном телевидении.

Некоторые — в «Сирее» или «Уол-Марте».

Остальные были компьютерщиками. Юные хакеры, которые за небольшую мзду готовы сделать что угодно, и более опытные программисты. Иные из этих людей потеряли работу, поскольку их сочли слишком старыми. В отрасли не осталось места для прилежных, надежных трудяг, которые осваивали информатику в ту пору, когда в ходу были перфокарты, и отчаянно стремились не отстать от технического прогресса.

Самое замечательное, думал Абдалла, потянувшись к фотографии своего покойного брата Рашида, самое замечательное, что эти люди-булавки ничего не знают друг о друге. Каждый из них выполнит совсем маленькую задачу. Прямо-таки пустяковую — совершить оплошность, допустить которую не очень-то и рискованно, учитывая размер вознаграждения.

В сумме же результат будет катастрофическим.

Не только огромное число headends, станций, принимающих кабельные телесигналы и рассылающих их абонентам, будет выведено из строя. Эти станции работают в основном автоматически, и устроить там сбой оказалось куда проще, чем предполагал Абдалла. Саботаж затронет также усилители и кабели, в таком объеме, что ремонт потребует недель, а то и месяцев.

А развал тем временем еще усилится.

Ведь выйдут из строя системы безопасности и кассовые аппараты в крупнейших торговых сетях. Атака на торговлю будет осуществляться поэтапно — быстрые наскоки на выбранные регионы, затем новые сбои в других регионах, непредсказуемые и стратегически не поддающиеся трактовке, эффективные партизанские акции.

Незримая армия американцев, рассеянных по всему континенту и не подозревающих друг о друге, точно знала, что делать, когда поступит команда.

И будет это завтра.

Целую неделю с лишним Абдалла разрабатывал окончательную стратегию. Сидел здесь, в этом офисе, положив перед собой длинные списки наемников. Семь дней он переносил их на карту, вычислял и прикидывал, оценивал силу удара и максимальный эффект. А когда наконец записал все на бумаге, осталось только вызвать в Эр-Рияд Тома О'Рейли.

И Уильяма Смита. И Дэвида Коуча.

Он вызвал трех курьеров. Все трое находились во дворце одновременно, не зная друг о друге. Каждый на своем самолете вылетел назад, в Европу, с интервалом всего в полчаса. При мысли об этом Абдалла улыбнулся и бережно провел ладонью по фотографии брата.

Ни на что на свете положиться нельзя, но, сжигая три самые надежные свои карты, он имел шанс, что хотя бы одно письмо попадет в американский почтовый ящик.

Он послал трех курьеров, и все трое скончались, как только отправили письма, все три одинакового содержания. На конвертах значился один и тот же адрес, а содержание никому, кроме адресата, ничего не говорило, на случай если письмо вдруг попадет в чужие руки.

Здесь было самое слабое место плана — то, что письма направлены одному и тому же адресату

Как любой хороший военачальник, Абдалла знал свои сильные и слабые стороны. Сильные его стороны — в первую очередь терпение, огромный капитал и тот факт, что он незрим. Но незримость одновременно и самое уязвимое место. Ведь он зависит от массы людей, через которых действует, используя подставных лиц и электронные обходные пути, маневры прикрытия, а изредка и чужие имена.

Абдалла ар-Рахман был уважаемым бизнесменом. И большей частью действовал по закону, прибегая к услугам лучших маклеров Европы и США. Конечно, его окружал ореол таинственной недоступности, но никто и ничто не запятнало его репутацию добропорядочного капиталиста, инвестора и биржевика.

Так будет и впредь.

Но ему требовался по крайней мере один союзник. Посвященный.

Операция «Троя» была слишком сложна, чтобы управлять ею на расстоянии. Абдалла же не появлялся в США больше десяти месяцев, чтобы исключить всякую возможность соотнести происходящее с его ближайшим окружением и с ним самим.

В конце июня 2004 года он встретился с демократическим кандидатом на пост президента. Она была настроена позитивно. Компания «Арабиан порт менеджмент» произвела на нее впечатление. Он заметил. Встреча затянулась на лишних полчаса, поскольку ей хотелось разузнать побольше. В самолете, возвращаясь в Саудовскую Аравию, он впервые после смерти брата подумал, что, наверно, вообще не понадобится приводить давний план в исполнение. Что тридцать лет планомерного размещения и взращивания спящей агентурной сети на всей территории США, возможно, никчемная трата времени. Уткнувшись лбом в стекло иллюминатора своего личного самолета, он смотрел на облака внизу, ярко-розовые в лучах закатного солнца. Все это не имеет значения, думал он. Жизнь полна инвестиций, которые не дают дохода. Приобретение львиной доли американских портов намного важнее.

Она почти обещала ему контракт.

А потом бросила, ради победы.

Адресат у писем один, человек, который запустит операцию, согласно собственным, подробным планам Абдаллы. Чтобы исключить срыв, Абдалле пришлось рискнуть и пойти на прямой контакт. Он доверял этому помощнику. Оба давно знали друг друга. Временами он даже сожалел, что и эту последнюю тонкую ниточку, связывающую его с США, придется ликвидировать, как только операция «Троя» завершится.

Абдалла осторожно протер рукавом стекло и снова поставил фото Рашида на стол.

Да, он доверял Файеду Муффасе, однако, с другой стороны, предпочитал не доверять ни одной живой душе.

— Well, isn't this a Kodak moment?[61]

Президент Хелен Бентли сидела, держа на коленях Рагнхильд. Малышка спала. Белокурая головка откинулась назад, ротик открыт, глазные яблоки под тонкими веками быстро двигались из стороны в сторону. Время от времени она тихонько всхрапывала.

— Я вовсе не рассчитывала, что вы…

Мать протянула руки, чтобы забрать ребенка.

— Пусть лежит, — улыбнулась Хелен Бентли. — Мне надо было сделать перерыв.

Три часа она просидела перед монитором. Ситуация, мягко говоря, серьезная. Куда хуже, чем она предполагала. Страх перед тем, что произойдет, когда через несколько часов откроется нью-йоркская биржа, был огромен, и, казалось, СМИ в последние сутки больше занимала экономика, а не политика. Если их вообще можно разделить, подумала Хелен Бентли. Все телеканалы и интернет-газеты по-прежнему регулярно передавали новые сообщения из Осло, держа публику в курсе событий вокруг похищения президента. Но в известном смысле Хелен Бентли и ее судьба сместились на периферию народного сознания. Теперь речь шла о насущных вещах. О нефти, бензине и рабочих местах. В нескольких районах страны прокатились беспорядки, граничащие с бунтом, на Уолл-стрит отмечены два первых самоубийства. Правительства Саудовской Аравии и Ирана в ярости. Ее собственный госсекретарь уже несколько раз старался успокоить мир, заявляя, что слухи о связи этих двух стран с похищением президента не имеют под собой никакой почвы.

После его вчерашнего вечернего выступления царило напряженное молчание, однако конфликт продолжал углубляться.

Пока что Хелен Бентли ограничилась просмотром открытых источников. Она прекрасно понимала, что рано или поздно будет вынуждена зайти на сайты, которые тотчас поднимут тревогу в Белом доме, но решила повременить с этим насколько возможно. Несколько раз она едва не поддалась искушению послать по хот-мейлу успокаивающее сообщение на приватный почтовый ящик Кристофера. К счастью, все-таки удержалась.

Она еще очень многого не понимала.

Что Уоррен вел двойную игру, само по себе уму непостижимо. Долгая жизнь научила ее, что люди временами совершали диковинные поступки. Если пути Господни неисповедимы, то с путями смертных они не в какое сравнение не идут.

Пассаж о ребенке — вот чего она не могла понять.

В том письме, которое тогда, в далекий-предалекий рассветный час, ей показал Джеффри Хантер, было написано, что они знают. Что троянцам известно о ребенке. Что-то в таком духе. При всем желании точно вспомнить она не могла. Читая письмо, она мгновенно увидела биологическую мать своего ребенка, женщину в красном, под дождем, с широко раскрытыми глазами, в которых была безответная мольба о помощи.

Малышка Рагнхильд попробовала повернуться.

Прелестный ребенок. Светлые пушистые волосы, ослепительно белые зубки, влажный алый ротик. Ресницы длинные, красиво загнутые.

Похожа на Билли.

Хелен Бентли улыбнулась, устроила девочку поудобнее. Удивительное место. Такое тихое. Где-то далеко шумел мир, от которого она спряталась. Здесь же находились пять человек и не лезли друг к дружке с разговорами.

Чудная прислуга сидела у окна. Вязала крючком. Порой громко чмокала губами и смотрела на улицу, на огромный дуб. Потом, словно бы беззвучно призвав себя к порядку, опять принималась за ярко-розовое вязание.

Мать девочки — потрясающая женщина. Слушая ее рассказ об Уоррене, Хелен не могла отделаться от впечатления, что раньше она никогда и никому об этом не говорила. И почему-то у нее возникло ощущение родства судеб. Парадоксально, думала она, ведь ее-то тайной было собственное предательство. А Ингер Юханна однозначно — жертва предательства.

Мы, женщины, и наши окаянные секреты, думала она. Почему все так? Почему мы испытываем стыд — и с поводом, и без повода? Откуда идет это гложущее ощущение вечной вины?

Женщина в инвалидном кресле вообще полная загадка.

Сейчас она сидела по другую сторону кухонного стола, с газетой на коленях и чашкой кофе в руке. Но как будто бы и не читала. Газета развернута на той же странице, что и четверть часа назад.

Хелен так и не поняла взаимоотношений здешних обитательниц. Впрочем, это ее не слишком занимало. В обычной ситуации ее стремление держать все под контролем сделало бы обстановку невыносимой. Но странным образом она чувствовала себя спокойно, будто неизъяснимые здешние взаимоотношения превращали ее собственное абсурдное пребывание в этой квартире в нечто вполне естественное.

Они не задали ей ни одного вопроса с тех самых пор, как она проснулась рано утром. Ни одного.

Поверить невозможно.

Девочка у нее на коленях села, совершенно заспанная. На Хелен повеяло запахом сна и сладкого молока, когда малышка, скептически глядя на нее, произнесла:

— Мама. Хочу к маме.

Прислуга вскочила быстрее, чем можно было ожидать от столь хрупкого, хромого существа.

— Пойдем-ка с тетей Марри. Поищем Идины игрушки. А дамы эти пускай себе сидят тут и хором помалкивают.

Рагнхильд засмеялась и протянула к ней ручки.

Наверно, они здесь все же частые гости, подумала Хелен Бентли. Девчушка, похоже, любит это старое огородное пугало. Обе скрылись в гостиной. Лепет ребенка и ворчание Марри мало-помалу затихали и наконец совсем смолкли. Наверно, ушли в дальнюю комнату.

Пора за компьютер. Так или иначе, надо найти недостающие ответы. Продолжить поиски. Где-то в хаосе информации, кишащей в киберпространстве, она должна найти то, что ищет, а уж потом даст о себе знать, и все вернется в давнюю колею.

Само собой, в компьютере просто так ничего не найти. Пока она не зайдет на собственные сайты, ничто ей не поможет.

Она заметила, что смотрит на свои руки. Кожа сухая, один ноготь сломан. Обручальное кольцо словно бы велико. Сидит свободно, чуть не соскользнуло, когда она покрутила его двумя пальцами. Медленно Хелен подняла голову.

Женщина в инвалидном кресле смотрела на нее. До чего же удивительные глаза, Хелен Бентли никогда таких не видела. Голубые, как льдинки, светлые-светлые, и вместе с тем глубокие, бездонные. Взгляд непроницаемый, ничего не прочтешь — ни вопросов, ни требований. Ничего. Женщина просто сидела, глядя на нее. Хелен стало не по себе, и она отвела взгляд. Не выдержала.

— Они одурачили меня, — тихо сказала она. — Знали, как вогнать меня в панику. И я покорно пошла с ними.

Женщина по имени Ханна Вильхельмсен мигнула.

— Хотите рассказать мне, что случилось? — спросила она и медленно сложила газету.

— Думаю, да. — Хелен Бентли глубоко вздохнула. — Другого выбора у меня нет.

Начальник Службы безопасности полиции Петер Салхус недовольно нахмурился и почесал стриженную под машинку макушку. Ингвар Стубё развел руками, попробовал поудобнее сесть в неудобном кресле. Телевизор на архивном шкафу работал. Звук был приглушенный, скрипучий, и Ингвар видел этот выпуск уже четыре раза.

— Я сдаюсь, — сказал он. — После вчерашнего вечера из Уоррена Сиффорда ни слова не выжмешь. Я начинаю думать, что слухи не лгут, ФБР действует по-своему. В столовой кто-то твердил, что сегодня ночью они даже ворвались в какую-то квартиру. В Хусебю. Или… в какую-то виллу, что ли.

— Все-таки это слухи, — буркнул Петер Салхус, выдвигая ящик. — Они, конечно, позволяют себе вольности, но понимают, что играть в ковбоев здесь недопустимо. Будь это правда, мы бы уже получили полный отчет.

— Бог их знает. По-моему, все вообще… отнюдь не внушает бодрости.

— Что именно? Что американцы бесчинствуют на территории чужой страны?

— Нет. В общем-то… да, пожалуй. Но… Спасибо!

Он потянулся к красной коробке, которую протянул ему Петер Салхус. Бережно, будто драгоценность, вынул толстую сигару, несколько секунд смотрел на нее, потом поднес к носу.

— Мадуро номер четыре, — торжественно провозгласил он. — Сигара клана Сопрано! Но… но разве тут можно курить?

— Чрезвычайные обстоятельства, — коротко сказал Петер Салхус, протягивая ему гильотинку и коробок больших спичек. — С твоего позволения, мне наплевать.

Ингвар засмеялся, привычно обрезал сигару и раскурил.

— Ты хотел что-то сказать. — Петер Салхус откинулся на спинку кресла.

Дым сигар мягкими кольцами плавал под потолком. До полудня еще далеко, но Ингвар уже чувствовал усталость, как после плотного обеда.

— Все сразу, — пробормотал он, выпустив к потолку новое колечко дыма.

— Как?

— Я устал от всего сразу и разочарован. Бог весть сколько сотрудников землю носом роют, стараясь выяснить, кто и каким образом похитил президента, но, по сути, это ничего не значит.

— Ну почему, кое-что значит…

— Ты ящик в последнее время смотрел? — Ингвар кивнул на телевизор. — Это дело обернулось большой политикой.

— А ты чего ожидал? Что его приравняют ко всем прочим мелким похищениям?

— Нет. Но почему, собственно, мы из кожи вон лезем, разыскивая мелкую сошку вроде Герхарда Скрёдера и пакистанца, который кладет в штаны от страха, стоит только на него посмотреть, ведь американцы уже решили, что именно произошло?

Салхус, похоже, забавлялся. Не отвечая, сунул в рот сигару, положил ноги на стол.

— Я имею в виду… — Ингвар осмотрелся, подыскивая что-нибудь вроде пепельницы. — Вчера вечером трое сотрудников пять часов бились, стараясь установить, когда Джеффри Хантер устроился в вентиляции. Сложнейшая задача. Масса разрозненных фрагментов. Когда последний раз осматривали президентский номер, когда запускали собак, когда пылесосили с учетом президентской аллергии, когда отключали и включали камеры наблюдения, когда ушли… ну, ты понимаешь. Задачу они решили. Но зачем все это?

— Затем что мы должны раскрыть дело.

— Так американцам-то начхать. — Ингвар скептически посмотрел на пластмассовую чашку, предложенную Салхусом. Пожал плечами, осторожно стряхнул в нее пепел. — Ословская полиция отлавливает одного бандита за другим. И, как выясняется, все они замешаны в похищении. Разыскали второго шофера. Даже заарканили одну из дам, изображавших президента. И все задержанные твердят одно: получили неизвестно от кого задание, которое прекрасно оплачивалось. К концу дня полный «обезьянник» похитителей набьется!

Петер Салхус громко, от души расхохотался.

— Но интересует ли это американцев? Хоть сколько-нибудь? — Задав сей риторический вопрос, Ингвар наклонился над столом. — На Драмменсвейен хоть чуточку интересуются, чем мы заняты? Может, ждут от нас информации? О нет. Они сами по себе шныряют вокруг, играют в Техас, меж тем как весь мир вокруг вот-вот пойдет вразнос. Я сдаюсь. Капитулирую.

Он снова запыхтел сигарой.

— Ты слывешь флегматиком, — сказал Салхус. — Считаешься самым рассудительным человеком в Уголовной полиции. По-моему, реноме не вполне заслуженное. Кстати, жена-то твоя что говорит?

— Жена? Ингер Юханна?

— А у тебя что, несколько жен?

— С какой стати она должна что-то говорить по этому поводу?

— Насколько мне известно, у нее докторская степень по криминологии и некоторый опыт работы в ФБР, — заметил Салхус, подняв руки, словно для защиты. — По-моему, при такой квалификации она вправе иметь свое мнение.

— Возможно, — сказал Ингвар, глядя на пепел, запорошивший брюки. — Только мне ее мнение, увы, неизвестно. Понятия не имею, что она думает.

— Вот оно как… — Петер Салхус придвинул чашку поближе к Ингвару. — Последние несколько суток никто из нас дома считай что не был.

— Вот оно как… — повторил Ингвар без всякого выражения и затушил сигару, не докурив, будто разрешение покурить украдкой слишком уж щедрое, чтоб быть правдой. — Так, наверно, обстоит с нами со всеми.

На часах было без двадцати одиннадцать, а Ингер Юханна все еще не дала о себе знать.

Ингер Юханна понятия не имела, который час. Она будто попала в другую реальность. Потрясение, каким стало вчерашнее появление Марри с измученным президентом в объятиях, сменилось ощущением, будто все, что происходило за пределами квартиры на Крусес-гате, отступило в дальнюю даль. Временами она смотрела телевизор, но за газетами на улицу не выходила.

Квартира превратилась в цитадель. Никто не выходил, никто не входил. Казалось, согласие Ханны на просьбу президента не поднимать тревогу обернулось глубоким крепостным рвом. Ингер Юханне пришлось задуматься, чтобы сообразить, утро сейчас или вечер.

— Дело, наверно, совсем в другом, — вдруг сказала она. — Вы сосредоточились не на том секрете.

Она долго молчала. Слушала разговор двух других женщин. Следила за этим разговором, порой оживленным, порой медлительно-задумчивым, и не говорила ни слова, так что и Хелен Бентли, и Ханна Вильхельмсен, кажется, забыли о ее присутствии.

Ханна вскинула брови. Хелен Бентли скептически нахмурилась, отчего глаз на ушибленной стороне закрылся.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Ханна.

— По-моему, вас занимает не тот секрет.

— Не понимаю. — Хелен Бентли откинулась назад и скрестила руки на груди, будто обиделась. — Я слышу, что вы говорите, но к чему вы клоните?

Ингер Юханна отодвинула кофейную чашку, пригладила волосы. Секунду сидела, глядя в стол, полуоткрыв рот и затаив дыхание, как бы не зная толком, с чего начать.

— Мы, люди, склонны к самокопаниям, склонны упрекать себя, — наконец сказала она и обезоруживающе улыбнулась. — Все, в той или иной степени. И, пожалуй, в особенности… женщины.

Она опять задумалась. Покачала головой, обернула вокруг пальца прядку волос. Остальные двое по-прежнему смотрели недоверчиво, но слушали. Ингер Юханна заговорила снова, тише обычного:

— Вы говорите, вас разбудил этот Джеффри, которого вы знали. Само собой, вы тогда очень устали. И, по вашим словам, сперва пришли в замешательство. В огромное замешательство. Что вовсе не удивительно. Ведь ситуация была весьма… экстраординарная. — Ингер Юханна сняла очки, обвела комнату близоруким взглядом. — Он показывает вам письмо, точного содержания которого вы не помните. Помните только, что запаниковали.

— Нет, — решительно вставила Хелен Бентли, — я помню, что…

— Погодите. — Ингер Юханна жестом остановила ее. — Пожалуйста, не перебивайте. Выслушайте меня. Фактически вы говорите именно так. Все время подчеркиваете, что запаниковали. Такое впечатление, будто вы… что-то пропускаете. Вам словно бы… ужасно стыдно, что вы не сумели справиться с ситуацией, а потому вы совершенно не в состоянии реконструировать случившееся. — Она могла бы поклясться, что лицо президента залилось легким румянцем. — Хелен… — Ингер Юханна протянула руку.

Впервые она обратилась к президенту по имени. Рука, открытой ладонью вверх, лежала на столе. Президент не откликнулась на ее жест, и она убрала руку.

— Вы — президент Соединенных Штатов, — тихо сказала она. — И в свое время были на войне.

По губам Хелен Бентли скользнула едва заметная улыбка.

— Запаниковать в такой ситуации… — Ингер Юханна вздохнула поглубже, — не очень-то… по-президентски. Так вы считаете. Вы слишком строго себя судите, Хелен. Не надо этого делать. Это попросту нецелесообразно. Даже у такого человека, как вы, есть свои слабости. Они есть у всех. Беда здесь лишь в том, что вы решили, будто они нашли вашу слабость. Давайте попробуем сделать шаг назад. Посмотрим, что случилось прямо перед тем, как вы почувствовали, что мир рушится.

— Я читала письмо Уоррена, — коротко бросила Хелен Бентли.

— Так. И там было что-то о ребенке. Больше вы ничего не помните.

— Почему? Там было написано, что они знают. Троянцы знают. О ребенке.

Бумажной салфеткой Ингер Юханна протерла очки. Видимо, салфетка была в масле, потому что, снова надев очки, она увидела комнату как в тумане.

— Хелен, — снова начала она. — Я понимаю, вы не можете рассказать нам, чего хотят эти троянцы. И я вполне уважаю ваше желание сохранить в тайне историю с ребенком, секрет, который, как вы решили, стал им известен, и это заставило вас… запаниковать, лишило способности трезво думать. Но, может быть… может быть… — Она запнулась, поморщилась.

— Ты что-то мудришь, — сказала Ханна.

— Да, наверно. — Ингер Юханна посмотрела на президента. — Может быть, вы автоматически подумали про этот секрет? — быстро сказала она, чтобы не запнуться снова. — Подумали именно про него, потому что он самый скверный? Самый ужасный?

— Я все-таки не понимаю, куда вы клоните, — сказала Хелен Бентли.

Ингер Юханна встала, отошла к мойке. Капнула на линзы очков моющее средство, хорошенько промыла под теплой водой.

— У меня есть еще одна дочка, ей почти одиннадцать, — проговорила она, старательно протирая очки. — Девочка родилась с психическим отклонением, которое мы толком не можем определить. Она — самое мое больное место. Мне все время кажется, что я уделяю ей недостаточно внимания, недостаточно делаю для нее, недостаточно добра к ней. Из-за нее я ужасно уязвима. И вечно корю себя. Стоит мне случайно подслушать разговор о плохом уходе за ребенком, как я автоматически думаю, что речь идет обо мне. Стоит увидеть по телевизору передачу о каком-нибудь чудодейственном способе лечения аутизма, придуманном в США, как я сей же час чувствую себя скверной матерью, которая ничего такого не предпринимает. Передача становится для меня личным обвинением, я не сплю ночами и чувствую себя ужасно.

И Хелен Бентли и Ханна улыбались. Ингер Юханна опять села к столу.

— Вот видите. — Она тоже улыбнулась. — Вы узнаёте себя. Такие уж мы есть. Все. В большей или меньшей степени. И мне кажется, Хелен, вы подумали об этой тайне, потому что она самое слабое ваше место. Но письмо целилось не туда. А во что-то другое. Возможно, в другую тайну. Или в другого ребенка.

— В другого ребенка, — недоуменно повторила президент.

— Да. Вы уверяете, что никто, абсолютно никто, не мог знать о… об этом событии, случившемся давным-давно. Даже ваш муж, как вы говорите. А в таком случае, пожалуй, логично… — Ингер Юханна наклонилась над столом. — Ханна, ты много лет работала следователем. Разве не логично предположить, что, если что-то совершенно невозможно… то… то оно действительно невозможно! И надо искать другое объяснение.

— Аборт, — сказала Хелен Бентли.

Тихий ангел пролетел по комнате, все надолго умолкли. Хелен Бентли невидящим взглядом смотрела в пространство. Рот приоткрылся, на переносице залегла глубокая складка. Но в лице ее не было ни испуга, ни стыда, ни даже обиды.

Она сосредоточенно размышляла.

— Вы делали аборт, — наконец проговорила Ингер Юханна, очень медленно, нарушив затянувшееся чуть ли не на несколько минут молчание. — И это осталось тайной. Насколько я видела. А я смотрю очень внимательно, очень дотошно, это чистая правда.

Тут раздался громкий звонок. Кто-то звонил в дверь.

— Что будем делать? — шепотом спросила Ингер Юханна.

Хелен Бентли оцепенела.

— Погоди, — сказала Ханна. — Марри откроет. Все будет хорошо.

Три женщины затаили дыхание, отчасти от напряжения, отчасти в попытке услышать разговор Марри с тем, кто звонил у двери. Но слов они различить не смогли.

Прошло полминуты. Дверь захлопнулась. А немного погодя Марри появилась на пороге, на бедре у нее сидела Рагнхильд.

— Кто это был? — спросила Ханна.

— Сосед, — буркнула Марри, взяв с рабочего стола стакан воды.

— И что же он сказал?

— Сообщил, что наш подвал открыт. Черт. Забыла я вчера вечером снова туда сходить. Господи, я же не могла тащить сюда эту даму да еще и думать про то, что надо запереть подвал.

— И что ты ему сказала?

— Спасибо сказала. Так ведь он еще талдычил про поломанную дверь, допытывался, не знаю ли я, что там стряслось, ну я и сказала ему, чтоб не лез не в свое дело. Вот.

Она поставила стакан и ушла.

— What, — нервно спросила Хелен Бентли, — what was all that about?[62]

— Ерунда, — ответила Ханна, махнув рукой. — Насчет открытой двери в подвале. Забудьте.

— Значит, другая тайна была, — сказала Ингер Юханна.

— Я никогда не считала это тайной, — спокойно проговорила Хелен Бентли, прямо-таки озадаченная таким поворотом. — Для меня это просто факт, к которому никто другой касательства не имеет. Ведь это случилось так давно. Летом семьдесят первого. Мне было двадцать один, студентка. Задолго до того, как я встретила Кристофера. Он, разумеется, знает об этом. Так что это вовсе… не тайна. Не такая, чтобы…

— Но аборт… — Ингер Юханна провела пальцами по столу и повторила: — Аборт! Разве это не испортило бы вашу избирательную кампанию, если бы стало достоянием гласности? Да и сейчас могло бы обернуться серьезной проблемой? Ведь в США тема аборта, мягко говоря, предмет вечных и болезненных раздоров, и…

— Нет-нет, вряд ли, — твердо сказала Хелен Бентли. — Во всяком случае, я все время была к этому готова. Все знают, я считаю, что женщины сами должны решать. Но тогда, во время дебатов, такая позиция в самом деле чуть-чуть не стоила мне выборов.

— Это было событие дня, — сказала Ингер Юханна. — Буш прямо из кожи вон лез, стараясь вас уничтожить.

— Да, верно. Но все прошло хорошо, в особенности потому, что меня поддержали женщины из… не вполне благополучных слоев населения. Анализ показывает, что фактически я получила внушительное число голосов от женщин, которые раньше вообще не регистрировались как избиратели. Кроме того, я резко выступила против абортов на поздних сроках беременности. Это сделало меня несколько более удобоваримой даже для противников абортов. И я все время спокойно относилась к тому, что собственный мой аборт получит огласку. На такой риск стоило пойти. И вообще я не стыжусь этого поступка. Я была слишком молода, чтобы заводить детей. Училась в колледже, на втором курсе. И отца ребенка не любила. А аборт сделала по закону, в Нью-Йорке, беременность составляла всего восемь недель. Я по-прежнему сторонница сознательных абортов в течение первых трех месяцев и готова отвечать за то, что сделала.

Она перевела дух, а когда заговорила снова, Ингер Юханна услышала в ее голосе едва заметную дрожь:

— Но я заплатила высокую цену. Больше не могла иметь детей. Как вы знаете, Билли моя приемная дочь. И никто не найдет в этой истории расхождений между словом и делом. А именно это имеет значение для нас, политиков.

— Однако, по-видимому, кто-то мог решить, что это динамит, — сказала Ингер Юханна.

— Безусловно, — кивнула Хелен Бентли. — Даже весьма многие. Вы же сами сказали: проблема аборта делит США надвое, и тема эта крайне щекотливая и не теряющая актуальности. Если бы мой аборт сделался достоянием гласности, меня бы раздавили. Но, как я уже говорила…

— Кому об этом известно?

— Кому… — Хелен Бентли задумалась, нахмурила брови и, помедлив, ответила: — Никому… Ну, Кристоферу, конечно. Я рассказала ему еще до свадьбы. Потом, моей лучшей подруге, Карен. Она замечательная, так меня поддержала. А через год погибла в дорожной аварии. Я тогда была во Вьетнаме и… Нет, представить себе не могу, чтобы Карен кому-нибудь проболталась. Она…

— А в больнице? Там же ведут учет?

— Больница сгорела, не то в семьдесят втором, не то в семьдесят третьем. Активисты движения против абортов устроили манифестацию и несколько перестарались. Произошло это до компьютерной революции, и я полагаю…

— Документация сгорела, — сказала Ингер Юханна. — Подруги нет в живых. — Считая, она отгибала пальцы. Помедлила и все-таки спросила: — А отец ребенка? Он знал?

— Да, конечно. Он…

Хелен задумалась. На лице появилось непривычно мягкое выражение, рот как бы расслабился, глаза сузились, стирая морщинки, отчего она словно помолодела.

— Он хотел жениться на мне. И радовался, что будет ребенок. Но, когда понял, что мое решение серьезно, поддерживал меня как мог. Поехал со мной в Нью-Йорк. — Она подняла голову. В глазах стояли слезы. И она не стала их утирать. — Я не любила его. Наверно, по-настоящему даже не была влюблена. Но он самый милый, самый добрый… да, самый добрый человек, какого я встречала в своей жизни. Деликатный. Умный. Он обещал мне, что никому об этом не скажет. И я представить себе не могу, чтобы он нарушил слово. Разве только он в корне изменился.

— Случается и такое, — прошептала Ингер Юханна.

— Но не с ним, — сказала Хелен Бентли. — Если кого и можно назвать человеком чести, так именно его. К тому времени, как забеременела, я знала его почти два года.

— С тех пор минуло тридцать четыре года, — заметила Ханна. — За такой срок многое может произойти.

— Не с ним, — повторила Хелен Бентли, тряхнув головой.

— Как его звали? — спросила Ханна. — Вы помните его имя?

— Али Сайд Муффаса, — ответила Хелен Бентли. — Кажется, позднее он сменил имя. На более… англизированное. Но для меня он просто Али, самый добрый парень на свете.

Наконец-то полвосьмого утра. К счастью, нынче четверг. Девочки рано уедут в школу. Луиза — чтобы до уроков поиграть в шахматы, Кэтрин — чтобы лишний раз заняться силовыми тренировками. Обе спросили о дяде, но успокоились, когда отец намекнул, что Файед вечером выпил лишнего и сейчас отсыпается.

Дом на окружном шоссе № 4 в Фармингтоне, штат Мэн, никогда тишиной не отличался. Потрескивало дерево. Скрипели двери. Одни открывались с трудом, другие, наоборот, разболтались и хлопали от вечного сквозняка, которым тянуло из щелястых окон. На заднем дворе огромные клены росли так близко от дома, что ветки при малейшем ветерке стучали по крыше. Дом словно бы жил.

Ходить крадучись больше незачем. Ал Муффет знал, что, кроме почтальона, никто не появится. А тот обычно приезжал не раньше двух. Ал отвез дочек в школу, заехал к себе в офис. Сказал секретарше, что неважно себя чувствует: горло болит и небольшая температура. Она посмотрела на него огорченно и с большой симпатией, искренне пожелала скорейшего выздоровления.

Он прихватил все необходимое, покашливая, распрощался и поехал домой.

— Тебе удобно?

Ал Муффет посмотрел на брата. Запястья его прочным упаковочным скотчем были привязаны к изголовью кровати. Ноги связаны веревкой, которая в свою очередь была крепким узлом прикручена к изножию. Рот брата Ал заклеил серым пластырем.

— Ммммфм, — промычал брат, лихорадочно мотая головой. Кляп под пластырем заглушал звуки.

Ал Муффет раздвинул шторы. Комнату залил утренний свет. Над стертыми половицами гостевой комнаты плясали пылинки. Он с улыбкой повернулся к брату:

— Лежишь ты удобно. Даже толком не проснулся, когда я ночью вколол тебе успокоительное. Справиться с тобой оказалось так легко, что я просто не узнаю тебя, Файед. Когда-то драчуном у нас был ты. Не я.

— Мммфмм!!!

У окна стоял венский стул. Хрупкий, старый, сиденье вытерлось за сто с лишним лет. Он достался Алу Муффету вместе с домом, где вообще было множество красивых старинных вещей, которые помогли семейству обжиться здесь быстрее, чем они рассчитывали.

Ал подвинул стул к кровати, сел.

— Вот это, — спокойно сказал он, показывая шприц брату, который, вытаращив глаза, с недоверием смотрел на него, — вот это намного опаснее, чем то, что я вколол тебе ночью. Это, видишь ли… — Он нажал на поршень, выдавив из тонкой иглы несколько капель. — Это кетовенидон. Сильнодействующий препарат морфина. Очень эффективный. И здесь у меня, — он прищурился, поднес шприц к свету, — сто пятьдесят миллиграммов. Смертельная доза для человека, иными словами.

Файед завращал глазами, тщетно пытаясь освободить руки.

— А здесь, — невозмутимо произнес Ал, доставая из сумки на полу еще один шприц, — здесь у нас налоксон. То бишь противоядие.

Он положил шприцы на ночной столик, на всякий случай отодвинув его подальше от кровати.

— Скоро я избавлю тебя от кляпа, — сказал он и попытался перехватить взгляд брата. — Но сперва введу немножко морфина. Ты быстро почувствуешь его действие. Давление упадет, пульс замедлится. Тебе станет плохо. Возможно, возникнут проблемы с дыханием. Стало быть, выбирай. Или ты отвечаешь на мои вопросы, или получишь еще дозу. Так и будем продолжать. Просто, верно? Когда ты сообщишь мне все, что я хочу узнать, получишь противоядие. Но не раньше. Понятно?

Брат на кровати отчаянно дергался. Слезы текли из глаз, и Ал заметил, что брюки у него мокрые.

— И еще одно, — добавил Ал, втыкая иглу в бедро брата, прямо сквозь пижамные брюки. — Можешь кричать и выть сколько влезет. Только зря время потратишь, чтоб ты знал. До ближайшего соседа добрая миля. К тому же он в отъезде. День будний, на прогулки никто не ходит. Так что не старайся…

Он снова поднял шприц к свету, проверил, сколько ввел. Удовлетворенно кивнул, отложил шприц на ночной столик и рывком сдернул пластырь. Файед попытался вытолкнуть кляп языком, но его затошнило, пришлось повернуть голову. Ал двумя пальцами вытянул тряпку.

Файед ловил ртом воздух. Попытался что-то сказать, но не сумел, из-за рвоты.

— Времени у нас немного, — сказал Ал. — Так что постарайся отвечать быстро. — Он облизал губы, подумал. — Правда ли, что мама перед смертью приняла тебя за меня?

Файед сумел кивнуть.

— Она рассказала что-то, что, как ты понял, предназначалось только для моих ушей?

Брат взял себя в руки. Немного успокоился. Словно бы наконец уразумел, что попытки освободиться бесполезны. Секунду лежал совсем тихо. Только губы шевелились. Казалось, он пробовал смочить рот, в котором несколько часов сидел кляп.

— На! — Ал поднес к его губам стакан с водой.

Файед отпил глоток-другой. Прочистил горло и плюнул брату в лицо.

— Fuck you, — просипел он и откинул голову назад.

— Не слишком умно, — сказал Ал, утираясь рукавом.

Файед молчал. Будто бы размышлял, прикидывая, как выговорить себе освобождение.

— Давай еще раз. Мама сказала тебе что-нибудь о моей жизни, полагая, что ты это я?

Файед молчал. Но хотя бы лежал спокойно. Морфин начал действовать. Зрачки заметно сузились. Ал отошел к комоду возле двери в ванную, открыл кодовые замки чемоданчика и достал Файедов ежедневник. Перелистал календарь до 2002 года, выдернул листок из зажимов.

— Вот, — сказал он, вернувшись к кровати. — Вот дата смерти мамы. И что же ты здесь записал, Файед? В тот день, когда сидел подле нее? — Он поднес листок к глазам брата, тот отвернулся. — Июнь семьдесят первого, Нью-Йорк, вот что ты записал. Что означает для тебя эта дата? Ее назвала тебе мама? Мама говорила с тобой об этом дне, когда ты сидел рядом?

Ответа по-прежнему не было.

— Знаешь, — негромко сказал Ал, помахивая календарем, — умирать от передозировки морфина вовсе не так приятно, как люди воображают. Чувствуешь, как легкие начинают отказывать? Чувствуешь, что дышать становится труднее?

Брат зашипел. Попытался выгнуться всем телом, но сил не хватило.

— Мама единственная, кто знал об этом. Но она не предавала меня, Файед. Никогда. Мою тайну она приняла с трудом, но не использовала ее против меня. Мама была для меня исповедником. И могла бы стать им и для тебя, если б ты вел себя как подобает сыну. Хотя бы попробовал сохранить родственные отношения. Но ты делал все, чтобы создать отчужденность.

— Я всегда был чужим, — прошипел Файед. — Твоими заботами.

Он побледнел. Лежал не шевелясь, закрыв глаза.

— Моими? Моими? Да ведь я…

Ал решительно схватил шприц с морфином, вонзил его Файеду в бедро, ввел еще десять миллиграммов.

— У нас нет времени спорить об этом. Что должно случиться, Файед? Зачем ты здесь? Зачем приехал ко мне после стольких лет и для чего, черта побери, использовал сведения об аборте Хелен?

Файед меж тем, похоже, по-настоящему испугался. Он пытался вздохнуть поглубже, но мышцы не слушались. На губах выступила белая пена, будто он даже собственную слюну проглотить не мог.

— Помоги мне, — выдавил он. — Ты должен помочь. Мне нельзя…

— Ответь на мои вопросы.

— Помоги… Мне нельзя… Все пойдет к… План…

— План? Какой план? Файед, о каком плане ты говоришь?

Файед умирал. Вне всякого сомнения. И Ал почувствовал, как его бросило в жар. Дрожащей рукой он схватил шприц с налоксоном, приготовился сделать укол.

— Файед! — Свободной рукой он крепко взял брата за подбородок, чтобы Файед посмотрел ему в глаза. — Ты правда в опасности. Тут у меня противоядие. Ответь на один вопрос. Только на один. Зачем ты здесь? Зачем приехал именно ко мне?

— Письма, — пробормотал Файед. Глаза были совершенно мертвые. — Письма придут сюда. Если что-то сорвется…

Он не дышал. Ал резко ударил его по груди. Легкие брата еще раз попытались превозмочь смерть.

— Тебе тоже конец, — сказал Файед. — Это тебя они любили.

Ал выхватил из сумки нож, перерезал скотч, державший правую руку Файеда. Морфин он колол внутримышечно, теперь же нужна вена. Он медленно ввел противоядие в голубую жилу на предплечье брата. И, чтобы не потерять присутствие духа, поспешил снова привязать руку к изголовью. Встал, прошелся по комнате, уже не в силах сдержать слезы.

— Черт! Черт! Я хотел в жизни лишь одного — мира и покоя! Никаких ссор! Никаких скандалов! Уехал в этот укромный уголок, где мне и девочкам так хорошо, но являешься ты, и…

Ал всхлипнул. Он не привык к слезам. Не знал, куда девать руки. Просто уронил их. Плечи тряслись.

— О каких письмах ты говоришь, Файед? Что ты натворил, Файед? Что ты натворил?

Он ринулся к кровати, склонился над братом. Приложил ладонь к щеке. Усы, пышные, нелепые усы, которыми с недавних пор обзавелся брат, щекотали кожу, а он все гладил брата по лицу, снова и снова.

— Что ты учинил на сей раз? — прошептал он.

Но брат не ответил, он был мертв.

В третьем часу дня Хелен Бентли вернулась на кухню. Выглядела она плохо. Шестичасовой сон и продолжительный душ утром сотворили чудо, но сейчас она была болезненно бледна. Глаза потускнели, над скулами проступили темные круги. Она тяжело опустилась в кресло и жадно схватила чашку кофе, предложенную Ингер Юханной.

— Через полтора часа откроется нью-йоркская биржа, — вздохнула она, глотнув кофе. — Четверг будет черный как сажа. Наверно, самый скверный с тридцатых годов.

— Вы что-нибудь нашли? — осторожно спросила Ингер Юханна.

— Теперь я хотя бы имею общее представление о ситуации. Наши саудовские друзья настроены в конечном счете отнюдь не дружелюбно. Судя по упорным слухам, за всем этим стоят именно они, вкупе с Ираном. Причем моя администрация конечно же отмалчивается.

По бледным губам скользнула вымученная улыбка.

— А это означает, что Уоррен определенно продался арабам, — обронила Ингер Юханна, по-прежнему тихо.

Президент кивнула, прикрыла глаза рукой и сидела так несколько секунд, потом резко подняла голову и сказала:

— Я не смогу толком выяснить, как все это взаимосвязано, пока не зайду на закрытые сайты Белого дома. Для этого мне придется воспользоваться собственными кодами. Я и тогда до многого не доберусь, тут нужно спецоборудование. Но наверняка выясню, раскусили ли Уоррена. Прежде чем объявиться, я должна знать, что известно обо всем этом моим людям. Если они не подозревают о его…

— Здесь, в Норвегии, он, что называется, горит на работе, — сказала Ингер Юханна. — Я бы знала, если бы с ним что-то произошло. В смысле будь он арестован и все такое. — Она помедлила, бросила взгляд на свой мобильник и добавила: — Мне так кажется.

— Это еще ни о чем не говорит, — отозвалась президент. — Если им известно, что он замешан, то, вполне возможно, они считают целесообразным держать его в неведении. А вот если неизвестно, — она глубоко вздохнула, — то, пожалуй, опасно оставлять его на свободе, когда я объявлюсь. Короче говоря, мне просто необходимо зайти на собственные сайты. Необходимо.

— Так они же засекут вас за считаные секунды, — скептически заметила Ингер Юханна. — Увидят IP-адрес и установят, что компьютер находится здесь. И всё, пиши пропало.

— Н-да. Может быть… Нет. Мне нужно совсем немного времени. Час-другой. Надеюсь.

Дверь гостиной открылась, в кухню въехала Ханна Вильхельмсен.

— Часок сна здесь, часок там. — Она зевнула. — Для отдыха вполне достаточно. Ну как, есть успехи? — Она посмотрела на Хелен Бентли.

— Есть, и неплохие. Правда, сейчас возникла сложность. Мне надо зайти на засекреченные сайты, но, если я воспользуюсь вашим компьютером, тотчас обнаружится и что я жива, и где нахожусь.

Ханна шмыгнула носом, потерла пальцем верхнюю губу.

— Да-а, проблема. Что будем делать?

— Мой ноутбук, — полувопросительно сказала Ингер Юханна, подняв вверх указательный палец. — Может, им воспользоваться.

— Ваш ноутбук?

— Он у тебя здесь?

Обе женщины недоверчиво воззрились на нее.

— В машине лежит, — с жаром продолжила Ингер Юханна. — Зарегистрирован на Ословский университет. Конечно, он тоже сообщит свой IP-адрес, но до нас они доберутся не сразу… Сперва свяжутся с университетом, будут выяснять, кому выдан компьютер, а в итоге разбираться, где я нахожусь. Фактически… — Она опять виновато взглянула на мобильник и тихо добавила: — Только один Ингвар знает, где я. Да и ему тоже ничего больше не известно.

— А знаете, — сказала президент, — по-моему, идея хорошая. Мне требуется всего час-другой. И используя другой компьютер, мы как раз эти часы и выиграем.

Лишь Ханна, похоже, весьма скептически смотрела на эту затею.

— Я не очень-то разбираюсь в IP-адресах и прочих премудростях. Вы правда уверены, что это сработает? Что отслеживают не саму компьютерную линию?

Ингер Юханна и Хелен Бентли переглянулись.

— Я не уверена, — сказала президент. — Но придется рискнуть. Вы можете принести ноутбук?

— Разумеется. — Ингер Юханна встала. — Сейчас принесу.

Когда входная дверь за нею захлопнулась, Хелен Бентли подошла к креслу возле Ханниной коляски. Села. Явно хотела что-то сказать, но не находила нужных слов. Ханна спокойно смотрела на нее, давая ей время собраться с мыслями.

— Ханна… У вас… Вы ведь отставной полицейский. У вас есть оружие?

Ханна отъехала от стола.

— Оружие? А зачем вам…

— Тсс! — Внезапно от президента повеяло упорством, которое заставило Ханну насторожиться. — Будьте добры. Я не хочу, чтобы Ингер знала об этом. Мне бы не понравилось, если б мой ребенок находился в квартире, где есть заряженное оружие. Само собой, я не думаю, что придется пустить его в ход. Но поймите, я…

— Вы знаете, почему я сижу здесь? Хоть на секунду задумались об этом? Я сижу в этом треклятом кресле, потому что получила огнестрельное ранение. Пуля перебила позвоночник. И к оружию я отношусь отнюдь не с любовью.

— Ханна! Ханна! Выслушайте меня!

Ханна замолчала, устремив взгляд на Хелен Бентли.

— Обычно я один из самых тщательно охраняемых людей на свете, — тихо сказала президент, словно опасаясь, что Ингер Юханна сию минуту войдет на кухню. — Вокруг меня везде и всюду вооруженная до зубов охрана. И это не случайно, Ханна. А просто необходимо. Как только станет известно, что я нахожусь в этой квартире, я буду совершенно беззащитна. Пока не приедут нужные люди, не заберут меня отсюда и не возьмут под охрану, я должна иметь возможность защитить себя. Думаю, это вы поймете, если немножко подумаете.

На сей раз глаза отвела Ханна.

— Есть у меня оружие, — наконец сказала она. — И патроны. Я так и не распорядилась убрать тяжелые железные шкафы, и… Вы хороший стрелок?

Президент криво усмехнулась.

— Мои учителя наверняка бы запротестовали, скажи я «да». Но обращаться с огнестрельным оружием я умею. I'm the Commander in Chief, remember?[63]

Ханна по-прежнему не сводила глаз с крышки стола.

— И еще одно. — Хелен Бентли положила ладонь на Ханнино предплечье. — Думаю, вам всем надо уйти отсюда. Покинуть квартиру. На всякий случай.

Ханна подняла голову, с преувеличенным недоверием воззрилась на нее. Потом рассмеялась. Запрокинула голову и громко захохотала.

— Удачи, — выдавила она сквозь смех. — Меня отсюда не выставишь! А что до Марри, у нее радиус жизни тридцать метров. Вам никогда — повторяю: никогда! — не заставить ее уйти отсюда. Изредка мне удается уговорить ее сходить в подвал, но вам и это никак не по силам. Что же до…

— Вот и я, — запыхавшись, сказала Ингер Юханна. — На улице совсем летняя погода, между прочим!

Она поставила на стол ноутбук. Привычными движениями подсоединила внешнюю мышь, достала коврик, воткнула шнур в розетку и включила компьютер.

— Voila! — Она вышла в Интернет. — Прошу вас, госпожа президент! Компьютер, который сразу не отследишь!

От волнения она не заметила озабоченной мины Ханны, когда та отъехала от стола, развернулась и медленно покатила в глубь квартиры. Резиновые колеса тихонько повизгивали по паркету. Звуки умолкли, только когда где-то далеко в огромной квартире хлопнула дверь.

Молодой человек, сидевший перед монитором в крохотном закутке поблизости от Ситуационной комнаты Белого дома, заметил, что буквы и цифры перед глазами начали плясать. Он крепко зажмурился, тряхнул головой, снова взглянул на дисплей. Но по-прежнему никак не мог сосредоточиться на одной строчке, на одной колонке. Помассировал затылок. Кислый запах застарелого пота ударил из-под мышек, и он смущенно поспешил прижать руки к телу, в надежде, что никто в комнату не сунется.

Не ради этого он получил университетское образование. Когда ему, инженеру-электронщику, после всего двух лет практической работы предложили место в Белом доме, он едва поверил собственной удаче. Но сейчас, по прошествии девяти месяцев, уже умирал со скуки. Он добросовестно трудился в маленькой компьютерной фирме, куда устроился после университета, и полагал, что приглашением в Белый дом обязан своим неоспоримым способностям программиста.

Почти полгода его фактически использовали как мальчика на побегушках.

А теперь он уже двадцать третий час сидел здесь, в тесном закутке без окон, потный, вонючий, и глазел на коды, мелькавшие на экране в полной неразберихе, которую ему надлежало привести в порядок. По крайней мере, неусыпно за ней следить.

Он приложил пальцы к векам, нажал на глазные яблоки.

От усталости ему даже спать расхотелось. Мозги попросту отказали. Не желали работать. Собственный его жесткий диск отрубился и плевать хотел на весь остальной организм. Руки онемели, поясницу уже несколько часов терзала острая боль.

Он медленно вздохнул, широко открыл глаза, пытаясь выдавить хоть капельку влаги. Вообще-то надо бы пить побольше, но перерыв только через пятнадцать минут. Хорошо бы принять душ.

На дисплее что-то происходило.

Да, в самом деле.

На миг он зажмурился, пальцы молниеносно пробежали по клавиатуре. Пляска на экране прекратилась. Помедлив, он поднял руку, указательным пальцем провел по строчке, слева направо, и снова ударил по клавишам.

Появилась новая картинка.

Быть не может.

Нет, может, и именно он это увидел. Он разом перестал сожалеть, что поменял работу, ведь он первый это обнаружил. Пальцы снова промчались по клавишам. Затем, нажав на кнопку «печать», он схватил телефон и стал напряженно ждать следующей картинки.

— She's alive, — прошептал он, не дыша. — She's fucking alive![64]

— Это самое красивое место во всем Осло, — сказал Ингвар Стубё, указывая на простенькую скамейку у воды. — Я подумал, нам обоим не мешает подышать свежим воздухом.

В город нагрянуло лето. За сутки температура поднялась почти на десять градусов. Солнце, взорвавшись светом, выбелило чуть не все небо. Казалось, деревья по берегам реки Акер за одно утро стали зеленее, а пыльцы в воздухе было столько, что глаза у Ингвара начали слезиться, едва он вышел из машины.

— Это парк? — спросил Уоррен Сиффорд без особого интереса. — Большой парк?

— Нет. Это окраина города. Или опушка леса, если угодно. Здесь они встречаются, деревья и дома. Здорово, правда? Садитесь.

Уоррен скептически оглядел грязную скамейку. Ингвар достал из кармана платок, смахнул на землю остатки недавнего праздника. Немного засохшего шоколадного мороженого, пятнышко кетчупа и что-то еще, о чем лучше вовсе не думать.

— Вот так. Садитесь.

Из пластикового пакета он достал две большущие французские булки, запечатанные в целлофан, и две банки колы-лайт.

— Приходится думать о весе, — пояснил он, разложив все это на скамейке. — Вообще-то я больше люблю обычную колу. The real thing.[65] Но…

Он хлопнул себя по животу. Уоррен молчал. К еде не притрагивался. Сидел, глядя на трех канадских гусей. Птицы гонялись по травянистому склону за собачонкой, которая была вдвое меньше самого крупного из них. И похоже, ей это нравилось. Как только самый большой гусь, щелкая клювом, оттеснял ее к воде, она ловко уворачивалась и с лаем кидалась прочь.

— Вы не будете? — спросил Ингвар с полным ртом.

Уоррен молчал.

— Слушайте, — сказал Ингвар. — Мне поручили вас сопровождать. Между тем совершенно очевидно, что вы отнюдь не склонны делиться со мной какой-либо информацией. Или с нами. Делиться информацией с нами. Так, может, — он отхватил зубами здоровенный кусок булки, — просто порадуемся хорошей погоде?

Слова утонули в чавканье.

Собачонка устала. Отвернулась от гогочущих гусей и побежала прочь вверх по склону.

Ингвар молча ел. Уоррен подставил лицо солнцу, положил левую ногу на колено правой и закрыл глаза от яркого света.

— Что с вами? — спросил Ингвар, покончив со своей булкой и половиной Уорреновой.

Скомкал целлофан, сунул в пакет, открыл одну банку колы, отхлебнул.

— Что с вами такое? — повторил он, стараясь подавить отрыжку.

Уоррен по-прежнему не шевелился.

— Как хотите, — сказал Ингвар и достал из кармана темные очки.

— Есть на свете один мерзавец, — сказал Уоррен, не меняя позы.

— Не один, — кивнул Ингвар. — Отнюдь не один, по-моему.

— Этот один хочет нас сломать.

— Ну…

— Он уже начал свое дело. Проблема в том, что я не знаю, как он намерен продолжать. Вдобавок никто не желает меня слушать.

Ингвар попытался поудобнее устроиться на жесткой скамейке. Положил было ногу на колено, как Уоррен. Но желудок тотчас запротестовал, и он быстро поставил ногу на землю.

— Я здесь, — сказал он. — И весь внимание.

Уоррен наконец-то улыбнулся. Козырьком приставил руку к глазам, осмотрелся.

— А здесь и правда красиво, — тихо сказал он. — Как там Ингер Юханна?

— Хорошо. Очень хорошо.

Ингвар покопался в пакете, вытащил плитку шоколада. Разорвал обертку, предложил Уоррену.

— Нет, спасибо. В самом деле, она была самой старательной и умной моей студенткой.

Ингвар взглянул на шоколадку. Снова завернул ее и сунул в пакет.

— У Ингер Юханны все хорошо, — повторил он. — Зимой прошлого года у нас родилась дочка. Замечательное здоровенькое существо. А в остальном нам бы лучше оставить эту тему, Уоррен.

— Вот как? Она по-прежнему…

Ингвар снял темные очки.

— Да. Вот так. Я не хочу говорить с вами об Ингер Юханне. Это было бы совершенно непорядочно. Да и неохота мне. Согласны?

— Конечно. — Американец слегка поклонился и виновато махнул рукой. — Самая моя большая слабость. — Он натянуто улыбнулся. — Женщины.

Ингвар не нашел что сказать. И начал сомневаться в своей затее с прогулкой. Часом раньше, когда Уоррен неожиданно явился в офис Петера Салхуса, без предупреждения и, собственно, без каких-либо новостей, Ингвар подумал, что нарушение рутины, возможно, поможет им снова разговориться. Но говорить об Ингер Юханне он решительно не желал.

— Знаете, — продолжал Уоррен, — иной раз, когда ночью лежу без сна и думаю об ошибках, какие совершил в жизни, я сам удивляюсь, что все они связаны с женщинами. Вот и сейчас: если президент Бентли не найдется живой-здоровой, моей карьере конец. Женщина держит в руках все мое существование. — Он нарочито вздохнул. — Женщины. Не могу их постичь. Они неотразимы и непонятны.

Ингвар заметил, что скрипнул зубами. Сосредоточился, стараясь взять себя в руки, но тщетно. И чтобы расслабиться, провел ладонью по щекам.

— Вы со мной не согласны, — с коротким смешком сказал Уоррен.

— Нет. — Ингвар резко выпрямился, повторил: — Нет. Неотразимыми я нахожу лишь очень и очень немногих, и понять их в большинстве очень легко. Не всегда, конечно, но в общем и целом. Хотя, — он развел руками и посмотрел в сторону, — для этого нужно считать их равноправными людьми.

— Touche,[66] — сказал Уоррен и широко улыбнулся, глядя на солнце. — Весьма политкорректно. Весьма… по-скандинавски.

Резкий звонок распорол птичий щебет и плеск реки. Ингвар принялся хлопать себя по карманам в поисках телефона. Наконец нашел и тявкнул в трубку:

— Алло!

— Ингвар?

— Да.

— Это Петер.

— Кто-кто?

— Петер Салхус.

— А-а. Привет.

Ингвар хотел было встать и отойти от скамейки, но сообразил, что Уоррен не понимает по-норвежски.

— Есть новости? — спросил он.

— Да. Строго между нами, Ингвар. Я могу на тебя положиться?

— Конечно. Так в чем дело?

— Не вдаваясь в детали, могу сказать, что мы… В общем, мы хорошо представляем себе, что происходит в американском посольстве. Если можно так выразиться.

Пауза.

Вы их прослушиваете, подумал Ингвар и схватил полупустую банку колы, но пить не стал. Прослушиваете, черт побери, дружественное посольство на норвежской территории. Что, черт возьми…

— Они думают, что президент жива, Ингвар.

Дыхание слегка участилось. Он кашлянул, попытался сделать непроницаемое лицо. И на всякий случай отвернулся от Уоррена.

— И где же она?

— В том-то и весь фокус, Ингвар. По их мнению, президент заходила на интернет-сайты, которые без спецкодов недоступны. Либо на сайты заходила она сама, либо те, кто выудил из нее эти коды. Если верно последнее, то все равно она определенно жива.

— Но… Я не вполне понимаю…

— Они отследили ее до IP-адреса твоей жены. Но, к счастью, им это неизвестно.

— Инг…

Он осекся. Не хотел называть при Уоррене ее имя.

— Они отследили IP-адрес компьютера, который принадлежит университету. И сейчас ругаются с тамошним руководством, допытываясь, кто именно пользуется машиной. Нам кажется, можно их малость помурыжить, но не особенно долго. Но я подумал… Я, конечно, попрошу Бастесена послать патруль к тебе домой, на всякий случай. Если слухи о самоуправстве ФБР хотя бы отчасти правдивы… И на твоем месте я бы тоже немедля поехал домой.

— Да… конечно… спасибо.

Ингвар закончил разговор, причем у него даже мысли не мелькнуло, что патруль надо бы послать совсем в другое место. Ингер Юханна не дома. Они с Рагнхильд во Фрогнере. Точного адреса он не знает.

Ингвар стремительно встал.

— Мне надо идти, — сказал он и зашагал прочь.

Пластиковая сумка и непочатая банка колы-лайт остались на скамейке. Уоррен недоуменно поглядел на все это и бросился вдогонку.

— Что случилось? — спросил он, настигнув Ингвара.

— Я высажу вас в городе, ладно? Мне надо кое-что выяснить.

Грузно раскачиваясь, он побежал к машине. Едва оба сели, как зазвонил телефон Уоррена. Он отвечал короткими «да» и «нет». Через полторы минуты закончил разговор. На секунду оторвав взгляд от дороги и глянув на американца, Ингвар обомлел. Лицо Уоррена подернулось пепельной бледностью. Он сидел, полуоткрыв рот, глаза запали, грозили провалиться в череп.

— Они думают, что нашли президента, — без всякого выражения сказал он и сунул телефон в нагрудный карман.

Ингвар переключил скорость, вырулил на Фрюшавейен.

— Кое-что говорит за то, что она вместе с Ингер Юханной, — все тем же тоном продолжил Уоррен. — Мы едем к тебе домой?

Черт, с отчаянием подумал Ингвар. Уже выяснили! Неужели нельзя было помурыжить их подольше?!

— Я высажу вас в городе, — сказал он. — А там как знаете.

Держа одну руку на руле, он гнал по Маридалсвейен. Попробовал позвонить Петеру Салхусу. Бесконечные гудки. Потом включился автоответчик.

— Петер, это Ингвар. Немедленно перезвони мне. Немедленно, понимаешь?

Лучше всего, наверно, рвануть по кольцу к Сместаду. Пробираться в этот час по городу займет массу времени. Он свернул на круговую развязку над третьим кольцом и прибавил скорость, направляясь на запад.

— Послушайте, — тихо сказал Уоррен. — Открою вам один секрет.

— Давно пора, — буркнул Ингвар, особо не прислушиваясь.

— У меня контроверзы со своими. Причем серьезные.

— Ну об этом вы можете говорить с кем угодно, только не со мной.

Он поменял ряд, чтобы обогнать грузовик, и едва не налетел на маленький «фиат», который занял не свою полосу. Чертыхнулся, обогнул «фиат» и еще увеличил скорость.

— Если вы сейчас едете к Ингер Юханне, — продолжал Уоррен, — то должны взять меня с собой. Ситуация, мягко говоря, опасная, и я…

— Вы со мной не поедете.

— Ингвар! Ингвар!

Ингвар резко затормозил. Уоррена, не пристегнувшегося ремнем, бросило на приборную доску, но он успел упереться в нее руками. Ингвар остановился прямо на обочине у шлагбаумного пункта возле Государственной больницы.

— Что? — рявкнул он американцу. — Что, черт побери, вам нужно?

— Вы не можете ехать один. Я вас предупреждаю. Ради вас самого.

— Выходите. Выходите из машины. Живо.

— Сейчас? Здесь? Посреди дороги?

— Да.

— Так нельзя, Ингвар. Послушайте…

— Выходите!

— Да послушайте же!

В голосе американца сквозило отчаяние. Ингвар старался овладеть собой. Стиснул руками баранку, потому что готов был пустить в ход кулаки.

— Когда мы сидели в парке, я сказал: касательно женщин я полный идиот. Натворил столько… — Уоррен надолго умолк. Потом заговорил снова, быстро, взахлеб: — Но вы же не ставите под сомнение мои качества как агента ФБР? Или, по-вашему, я очутился в нынешнем моем положении по причине некомпетентности? Думаете, вам вправду лучше одному влезать в ситуацию, о которой вы представления не имеете, вместо того чтобы взять с собой агента с тридцатилетним опытом и вдобавок вооруженного?

Ингвар прикусил губу. Быстро посмотрел на Уоррена, включил первую скорость и вырулил на дорогу. Набрал номер Ингер Юханны. Она не ответила. И автоответчик не включился.

— Черт! — буркнул он сквозь зубы и набрал 1881. — Пропади все пропадом!

— Простите, — сказали на другом конце линии. — Что вы сказали?

— Будьте добры, мне нужен ословский адрес. Ханна Вильхельмсен. Крусес-гате. А номер дома?

Через несколько секунд желчный голос сообщил искомый номер.

Выруливая с кольца на съезд к Сместаду, Ингвар набрал еще один номер. На сей раз дежурной части полиции.

Один он в опасную ситуацию не полезет.

Но в его планы вовсе не входило брать с собой иностранного гражданина, который, как в итоге выяснилось, ему несимпатичен.

Весьма несимпатичен.

Посетив закрытые сайты, Хелен Лардал Бентли пришла в полнейшее замешательство. Сплошные нестыковки. Сиффордовский отдел явно отставили на обочину. Возможно, потому, что раскусили Уоррена. Руководство ФБР, вероятно, покуда считало нецелесообразным раскрывать карты, однако постаралось ограничить его возможности манипулировать расследованием. Но вместе с тем она не могла понять, почему система так пренебрежительно отнеслась к профилю, подготовленному людьми Уоррена. Документ был проработан необычайно тщательно. Соотносился со всем тем, чего они опасались, когда шесть недель назад в ФБР поступила первая, туманная информация насчет «Трои».

Профиль напугал ее больше всего.

Но кое-что никак не стыковалось.

С одной стороны, все, похоже, были согласны, что США вот-вот подвергнутся атаке. С другой стороны, ни одна из мощных организаций под эгидой Homeland Security не обнаружила ни намека на след, ведущий к какой-либо существующей или известной организации. Единственная зацепка — деньги Джеффри Хантера, которые удалось отследить до кузена нефтяного министра Саудовской Аравии и до его консалтинговой фирмы в Иране, но это и все. Хелен не заметила, чтобы кто-то сумел пройти дальше по этому следу, и ее бросало то в жар, то в холод, когда она начала догадываться, с какой силой американское правительство, во главе с ее собственным вице-президентом, ополчилось на эти две арабские страны. Без шифровального оборудования она не смогла зайти на сайты с перепиской, но начала понимать, навстречу какой серьезной катастрофе идет страна.

Сидела она в кабинете, в глубине квартиры.

Когда в дверь позвонили, до нее донесся только сам звонок. Она навострила уши. Звонок повторился. Она осторожно встала, взяла пистолет, который Ханна зарядила и дала ей. Не снимая оружие с предохранителя, сунула его за пояс и натянула поверх джемпер.

Кое-что было чертовски не так.

Стоя у двери Ханны Вильхельмсен на Крусес-гате, Уоррен Сиффорд и Ингвар Стубё громко препирались.

— Надо подождать, — яростно твердил Ингвар. — Патруль будет здесь с минуты на минуту.

Уоррен стряхнул с плеча руку норвежца.

— Это мой президент, — выкрикнул он в ответ. — И я обязан выяснить, находится ли за этой дверью руководитель моей страны. От этого зависит моя жизнь, Ингвар! Она единственная верит мне! И я вовсе не намерен ждать банду вооруженных полицейских…

— Алло, — послышался хриплый голос. — Кто тут?

Дверь приоткрылась сантиметров на десять. Дальше не пускала стальная цепочка. На них во все глаза смотрела пожилая женщина.

— Не отпирайте! — быстро сказал Ингвар. — Лучше вообще закройте дверь!

Уоррен пнул дверь ногой. Женщина отпрянула назад и разразилась потоком проклятий. Дверь не уступила. Ингвар схватил Уоррена за пиджак, но поскользнулся, потерял равновесие и упал. Пытаясь подняться, уцепился за штанину Уоррена, хотел оттащить его назад, но американец, хоть и старше годами, был намного спортивнее. Вырывая ногу, он со всей силы угостил Ингвара ботинком между ног. Тот мгновенно обмяк и потерял сознание. Брань за дверью разом умолкла, когда последовал еще один пинок и цепочка не выдержала. Дверь распахнулась, ударив старуху, которую отшвырнуло назад, на полку с обувью.

Уоррен ворвался в холл, с табельным оружием в руке. Остановился у ближайшей двери и, прижавшись спиной к стене, крикнул:

— Хелен! Хелен! Madam President, are you there?[67]

Никто не ответил. Не раздумывая, с оружием на изготовку, он шагнул в комнату.

Просторная гостиная. У окна сидела женщина в инвалидном кресле. Она не шевелилась, лицо совершенно безучастное. Правда, он сообразил, что она смотрит на дверь в глубине комнаты. На диване сидела еще одна женщина, спиной к нему, с ребенком на коленях. Она прижимала ребенка к себе и казалась до смерти перепуганной.

Ребенок хныкал.

— Уоррен.

В комнату вошла госпожа президент.

— Слава Богу! — Уоррен шагнул ей навстречу, на ходу пряча пистолет в кобуру. — Thank God, you're alive![68]

— Стой.

— Что?

Он резко остановился, а она выхватила из-за пояса пистолет и направила на него.

— Госпожа президент, — прошептал он. — Это же я! Уоррен!

— Ты предал меня. Предал Америку.

— Я? Но я же ничего…

— Как ты узнал про аборт, Уоррен? Как ты мог использовать такое против меня, ведь ты…

— Хелен…

Он снова попробовал шагнуть к ней, но резко отпрянул, когда она подняла оружие и сказала:

— Меня выманили из гостиницы запиской.

— Клянусь… Я понятия не имею, о чем ты говоришь!

— Подними руки, Уоррен.

— Я…

— Подними руки!

Помедлив, он поднял руки.

— Verus amicus rara avis, — сказала Хелен Бентли. — Никто другой не мог знать этой надписи, а именно ею была подписана записка. О ней знали только ты и я, Уоррен. Только мы.

— Часы пропали! Их… украли! Я…

Ребенок ревел благим матом.

— Ингер, — сказала президент. — Возьми дочку и иди к Ханне в кабинет. Прямо сейчас.

Ингер Юханна встала и бегом побежала к дальней двери. Она даже не взглянула в сторону Уоррена.

— Если часы украли, Уоррен, то что у тебя на левом запястье?

Она сняла пистолет с предохранителя.

Невероятно медленно, как бы стараясь не провоцировать ее, он повернул голову, посмотрел. Рукав свитера вздернулся, когда он поднял руки. На запястье были часы, «Омега-ойстер», с алмазами вместо цифр и надписью на задней крышке.

— Они… понимаешь… я думал, что… — Он опустил руки.

— Нет. Подними их! — приказала она.

Он смотрел на нее. Руки были опущены, ладони открыты, он начал поднимать их, умоляющим жестом.

Госпожа президент спустила курок.

От грохота даже Ханна Вильхельмсен вздрогнула. Эхо ударило в уши, мгновение она не слышала ничего, кроме протяжного писка. Уоррен Сиффорд неподвижно лежал на полу, навзничь, лицом вверх. Она подъехала к нему, приложила пальцы к артерии на шее. Выпрямилась в кресле, покачала головой.

Уоррен улыбался, чуть удивленно вскинув брови, словно за секунду до смерти подумал о чем-то веселом, забавном, чего никто другой понять не мог.

На пороге возник Ингвар Стубё. Прижав ладонь к промежности, бледный как мел. Увидев мертвое тело, он застонал и неуверенно сделал еще шаг-другой.

— Кто вы? — спокойно спросила президент. Она по-прежнему стояла посреди комнаты, с оружием в руке.

— Он — a good guy,[69] — быстро сказала Ханна. — Полицейский. Муж Ингер Юханны. Не…

Президент подняла руку и протянула ему пистолет, рукояткой вперед.

— Возьмите. И если не возражаете, я бы хотела позвонить в мое посольство.

Вдали завыли сирены. Все громче и громче.

Ал Муффет отнес труп брата в подвал и положил в красивый старый сундук, который стоял в доме чуть не со времен постройки. Сундук был коротковат. Алу пришлось положить Файеда на бок, согнув ему ноги и шею, как бы в позе эмбриона. Конечно, теребить покойника крайне неприятно, но в конце концов он сумел закрыть крышку. Чемодан брата лежал в каморке под лестницей. Ни брат, ни его вещи надолго здесь не останутся. Главное — убрать все следы, прежде чем девочки вернутся из школы.

Незачем им видеть мертвого дядю. И арест отца. Их нужно отослать отсюда. Можно сослаться на неожиданную конференцию или еще какое-нибудь срочное дело и отправить обеих в Бостон, к сестре их покойной матери. Слишком они юные, чтобы оставаться одни дома.

Потом он позвонит в полицию.

Но сперва надо устроить девочек.

Хуже всего — прокатная машина Файеда. Ал далеко не сразу нашел ключи. Они оказались под кроватью. Вероятно, лежали на ночном столике, но упали оттуда, когда он пытался выведать у Файеда, что тому известно об исчезновении президента Бентли.

Закрыв лицо руками, Ал Муффет сидел на крыльце своего живописного новоанглийского дома.

Что я наделал? Вдруг я ошибся? Вдруг все это роковое случайное недоразумение? Почему ты ничего не сказал, Файед? Почему не ответил, пока еще было не поздно?

Можно отогнать машину на старое, полуразвалившееся гумно. Девочки вряд ли пойдут туда, насколько ему известно, одичавшие кошки котят там не выводили. А Луизу лишь котята могли заманить на старое гумно, где полно паутины и пауков, которых она до смерти боится.

Ал даже плакать не мог. Ледяные когти сжимали сердце, он и думал-то с трудом, а говорить и вовсе не мог.

Да и с кем говорить?

Кто мне теперь поможет?

Он попробовал выпрямиться, перевести дух.

Над почтовым ящиком развевался флажок.

Файед говорил о каком-то письме. О письмах.

Он кое-как встал. Надо отогнать машину. Убрать последний след Файеда Муффасы и взять себя в руки, чтобы встретить дочерей. Уже три часа, а по крайней мере Луиза вернется рано.

На ватных ногах он спустился к калитке, к почтовому ящику. Огляделся по сторонам. Ни души кругом, только где-то вдали визжит мотопила.

Он открыл ящик. Два счета и три одинаковых конверта.

И адрес. Три одинаковых, довольно толстых конверта, присланных для Файеда на его адрес.

Зазвонил мобильник. Ал сунул письма обратно в ящик, взглянул на дисплей. Номер незнакомый. Весь этот жуткий день никто ему не звонил. Да он и не хотел ни с кем разговаривать. Не был уверен, есть ли у него вообще голос, и, пихнув телефон обратно в нагрудный карман, забрал письма и медленно пошел к дому.

Но звонивший не сдавался.

Ал остановился возле крыльца, сел.

Нужно собраться с силами, а потом перегнать эту окаянную машину.

Телефон упорно звонил. Невыносимый звук, высокий, пронзительный, прямо мороз по коже. Ал нажал кнопку с зеленым значком.

— Алло, — сказал он, едва слышно. — Алло!

— Али? Али Сайд?

Он не отвечал.

— Али, это я. Хелен Лардал.

— Хелен, — прошептал он. — Как…

Телевизор он не смотрел. Не слушал радио. Не подходил к компьютеру. Весь день с отчаянием думал о смерти брата и пытался представить себе, что теперь будет с дочерьми. И тут он наконец заплакал.

— Али, выслушай меня. Я в самолете над Атлантикой. Поэтому связь плохая.

— Я не предавал тебя! — крикнул он. — Я обещал не предавать и сдержал слово.

— Я верю тебе, — спокойно сказала она. — Но ты, конечно, понимаешь, что нам необходимо как следует во всем разобраться. Поэтому в первую очередь сделай вот что…

— Это был мой брат, — сказал он. — Мой брат говорил с матерью, когда она умирала, и…

Он осекся, вздохнул. Вдали слышался гул мотора. За холмом с большими кленами взметнулась туча пыли. Глухой рокот заставил его глянуть на запад. Над деревьями кружил вертолет. Пилот явно искал место для посадки.

— Слушай меня, — сказала Хелен Бентли. — Слушай меня!

— Да. — Ал Муффет встал. — Я слушаю.

— К тебе приедут из ФБР. Не бойся, ладно? Они получили приказ непосредственно от меня. И просто поговорят с тобой. Расскажи им все. Раз ты не замешан, все будет хорошо. Все. Обещаю.

Черный автомобиль вырулил на подъездную дорожку и медленно направился к нему.

— Не бойся, Али. Расскажи им все как есть.

Разговор оборвался.

Машина остановилась. Из нее вышли двое мужчин в черном. Один с улыбкой протянул ему руку.

— Al Muffet, I presume?[70]

Ал пожал руку, теплую, крепкую.

— Я слышал, вы друг госпожи президента, — продолжал фэбээровец, задержав его руку в своей. — А друг президента — мой друг. Может, пройдем в дом?

— Я думаю, — сказал Ал Муффет, сглотнув, — я думаю, вас заинтересует вот это.

Он протянул агенту конверты. Тот безучастно посмотрел на них, потом взял за самый край и сделал коллеге знак принести пакет.

— Файед Муффаса, — быстро прочел он, склонив голову набок. — Кто это?

— Мой брат. Он лежит в подвале, в сундуке. Я убил его.

Агент ФБР долго смотрел на него.

— Думаю, лучше зайти в дом, — сказал он, похлопав Ала Муффета по плечу. — Похоже, нам во многом нужно разобраться.

Вертолет приземлился, и наконец настала тишина.

Четверг 19 мая 2005 года близился к концу, через час он уйдет в прошлое. День выдался по-летнему жаркий, и даже сейчас, поздним вечером, было очень тепло и безветренно. Ингер Юханна распахнула в гостиной все окна. Она выкупалась вместе с Рагнхильд, которая была совершенно счастлива и от усталости мгновенно заснула, как только очутилась в собственной привычной кроватке. Сама Ингер Юханна радовалась не меньше, чем годовалая кроха. Приехать домой — вроде как очищение, так ей казалось. Переступив порог, она чуть не расплакалась от облегчения. Их довольно надолго задержала Служба безопасности полиции, и в конце концов Ингвар призвал Петера Салхуса и пригрозил в клочья порвать все бумаги с обязательством хранить молчание, какие они подписали, если их сию минуту не отпустят домой.

— Во всяком случае, мне думается, на детях можно ставить крест, — сказал Ингвар. Расставив ноги, он ковылял по комнате в пижамных брюках, на всякий случай разрезанных в шагу. — Никогда в жизни я не испытывал такой боли.

— Попробовал бы рожать, — усмехнулась Ингер Юханна и похлопала по сиденью дивана. — Врач сказал, все пройдет. Попробуй-ка сесть.

Телевизор был включен с тех самых пор, как они вернулись домой.

— Это пока точно не известно, — заметила Ингер Юханна. — В смысле, что замешаны только американцы.

— Они хотят, чтобы мы знали такую правду Как раз сейчас она выгоднее всего. Эта правда приведет к снижению цен на нефть, только и всего.

Ингвар охнул и осторожно, расставив ноги, сел на диван.

На экране, видимо, была паспортная фотография. Вид как у преступника — упрямое выражение лица, прищуренные глаза.

— Поразительно, как они ухитрились за столь короткое время состряпать эту историю, — сказала Ингер Юханна. — Особенно насчет того, что президента вовсе не похищали, а она сама скрылась, чтобы обнаружить и раскрыть запланированное покушение. У них что, заранее заготовлены такие сценарии, да?

— Может быть. Хотя вряд ли. В ближайшие дни мы увидим, как мастерски они напустят туману. Если такие истории и не заготовлены заранее, то все равно у них есть спецы по этой части. Там подправят, тут замажут — и порядок. Состряпают историю, которой большинство вполне удовлетворится. Так и возникают теории заговоров. На самом деле это пища для параноиков. Но их же никто не слушает. И мир идет своими кривыми дорогами, пока в конце концов вообще не поймешь, где правда, а где ложь, и, в сущности, никто об этом не задумывается. Так удобнее. Для нас всех. Черт, как больно!

Ингвар скорчился.

— Выключи, — сказал Ингвар, обнял Ингер Юханну за плечи и поцеловал в висок. — Послушали — и хватит. Сплошные выдумки, вранье. Я больше не могу.

Ингер Юханна взяла пульт. Стало тихо. Она прижалась к мужу, легонько погладила волосатое предплечье. Так они долго сидели, она вдыхала запах Ингвара и радовалась, что наконец-то пришло лето.

— Слушай, — тихо сказал он.

Она почти задремала.

— Да?

— Я хочу знать, что тебе сделал Уоррен.

Она не ответила. Но не отстранилась, как бывало раньше, стоило ему упомянуть про эту гнойную язву, что присутствовала между ними с тех самых пор, как они встретились однажды теплым вешним днем почти ровно пять лет назад. Она не застыла, не отвернулась. Он не видел ее лица, но, кажется, она не замкнулась, не стиснула зубы, как прежде.

— По-моему, время пришло, — сказал он ей на ухо. — Время пришло, Ингер Юханна.

— Да. Время пришло. — Она глубоко вздохнула. — Мне было двадцать три года, нас послали в округ Колумбия, чтобы…

Когда они легли в постель, было уже три часа ночи.

Новый день потихоньку разгорался над вершинами деревьев на востоке, а Ингвар так и не узнал, что не первым услышал болезненный секрет Ингер Юханны.

Да это и не важно, думала она.

Первой секрет узнала президент США, но с нею они больше никогда не встретятся.