Стояла весна, было четыре часа пополудни, и Роберт Блэр подумывал, не пора ли идти домой.

Разумеется, контора будет открыта до пяти. Но когда ты единственный Блэр в фирме «Блэр, Хэйвард и Беннет», можно позволить себе уйти домой, когда тебе хочется. Адвокатскую контору, которая занимается в основном составлением завещаний, делами по передаче имущества, инвестированием капитала клиенты редко посещают в конце дня. И если ты к тому же живешь в Милфорде, где последняя почта уходит в 3.45, то всякая деловая активность замирает намного раньше четырех часов.

Роберт даже не ожидал телефонных звонков. Все его приятели по гольфу давно уже на поле и подбираются к шестнадцатой лунке. Его никто не мог пригласить к обеду, поскольку в Милфорде приглашения к обеду заранее отправляются по почте. Тетя Лин не позвонит и не попросит купить к ужину рыбы, поскольку по четвергам она всегда после обеда ходит в кино, и фильм, наверное, только начался.

Так что Роберт Блэр сидел у себя в конторе, поддавшись общей атмосфере лени, которая охватывает провинциальный городок в весенний вечер, глядел на солнечный зайчик на своем письменном столе (великолепном столе красного дерева с медной инкрустацией, который его дед привез в свое время из Парижа, шокировав этим новшеством всю семью) и размышлял о том, не пора ли идти домой. Луч солнца падал на поднос с чайным прибором. Главе фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет» чай подавали не на дешевом подносе и не в фаянсовой чашке. Это был целый церемониал: ровно в 3.50 мисс Тафф вносила в его кабинет накрытый белой салфеткой лакированный поднос, на котором стояла чашка чая из дельфского сине-белого фарфора, и на такой же тарелочке лежали два печенья: пети-фур — по понедельникам, средам и пятницам и галеты — по вторникам и четвергам.

Рассеянно глядя на поднос, Роберт думал, что он символизирует преемственность в фирме «Блэр, Хэйвард и Беннет». Он помнил эту чашку и эту тарелочку с раннего детства. На лакированном подносе кухарка приносила хлеб из булочной, но молодая мать Роберта решила, что это для него слишком низменное назначение, и принесла его в контору, чтобы на нем подавались чашка и тарелочка. Салфетка появилась позже, с приходом мисс Тафф. Это произошло во время войны и было своего рода революцией — первая женщина-служащая в конторе солидной адвокатской фирмы, худая, нескладная девица, которая все принимала очень близко к сердцу. Фирма довольно легко перенесла это потрясение, и теперь, по прошествии четверти столетия, трудно было даже представить, что худая, седовласая и исполненная достоинства мисс Тафф когда-то была сенсационным новшеством. Собственно говоря, она никак не повлияла на заведенный в конторе порядок, если не считать появления салфетки. Дома у мисс Тафф тарелки никогда не ставили прямо на поднос или на стол, если на то пошло, и пирог никогда не клали прямо на тарелку: под них обязательно подкладывали льняную или бумажную салфеточку. Так что мисс Тафф неодобрительно смотрела на голый поднос. К тому же она считала, что рисунок на черном лаке отвлекает внимание, портит аппетит и вообще «ни к чему». И вот однажды она принесла из дому салфетку — такую, на которую пристало класть еду. Отец Роберта, — а ему очень нравился лакированный поднос, взглянул на чистую, белую салфетку и был тронут стремлением юной мисс Тафф сделать что-то полезное для конторы. И салфетка осталась и теперь уже превратилась в неотъемлемую часть обихода конторы — наравне с картотекой, вывеской входа и ежегодным гриппом мистера Хезелайна.

И вдруг, глядя на бело-голубую тарелочку, где несколько минут назад лежало печенье, Роберт опять испытал странное чувство.

Оно не имело никакого отношения к галетам, которые он съел, — по крайней мере не имело к ним непосредственного отношения. Скорее, оно проистекало из сознания неизменности раз и навсегда заведенного порядка: из безмятежной уверенности, что в четверг ему подадут галеты, а в понедельник — пети-фур. До сих пор Роберта Блэра вполне устраивали и безмятежность, и неизменность. Ему нравилась тихая жизнь в городке, где он вырос и где кругом были друзья. Он и сейчас не хотел для себя другой жизни. Но однажды у него в голове мелькнула странная, неуместная и незваная мысль: «И это все, что мне суждено?» Потом она приходила еще не раз. При этой мысли у него сжималось сердце, и он испытывал почти такой же страх, какой, бывало, его охватывал в детстве при мысли о неотвратимом визите к зубному врачу.

Роберт был удивлен и раздосадован.

Он всегда считал, что он счастлив и доволен жизнью. Откуда же эта несвойственная ему мысль, откуда это тоскливое чувство в груди? Чего ему не хватает?

Жены?

Но он мог бы жениться, если бы захотел. Наверное, мог бы: в Милфорде полно незамужних девиц, и они весьма благосклонно к нему относятся.

Любящей матери?

Но какая бы мать могла любить его больше, чем тетя Лин — дорогая тетя Лин, которая не знает, как ему угодить?

Богатства?

Но разве хоть раз в жизни он отказывал себе в чем-нибудь, даже если это было ему не по средствам? Нет, по его понятиям, он достаточно богат.

Приключений?

Но он никогда не хотел приключений. Ему хватало охоты и игры в гольф — они давали ему все сильные чувства, в которых он нуждался.

Тогда что же?

Откуда эта мысль: «И это все, что мне суждено?»

Глядя на голубую тарелочку, Роберт пытался разобраться в себе: может быть, каждодневное ожидание чего-то удивительного, которое живет в ребенке, у взрослого человека уходит в подсознание и поднимается на поверхность только после сорока лет, когда возможность его осуществления становится маловероятной?

Да нет, он надеется, что будет жить так, как живет, до самой смерти. Роберт еще мальчиком знал, что будет служить в семейной фирме и когда-нибудь займет место отца. И ему было жаль других мальчиков, которых не ожидала заранее подготовленная для них ниша в жизни, у которых не было полного друзей и воспоминаний Милфорда и не было чувства преемственности, которое ему гарантировала фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Хэйварда в фирме давно не было — еще с 1843 года, но молодой отпрыск семейства Беннетов — Невиль — занимал маленькую комнатку, примыкавшую к кабинету Роберта. Именно занимал: маловероятно, чтобы он там что-то делал. Его больше всего интересовало сочинение стихов, и стихи эти отличались столь яркой оригинальностью, что их не мог понять никто, кроме самого Невиля. Роберт не одобрял стихов Невиля, но и не принуждал молодого человека работать, хорошо помня, что, когда он сам занимал эту комнатку, то целыми днями отрабатывал удары клюшками для гольфа, целясь в кожаное кресло.

Солнечный луч соскользнул с края тарелочки, и Роберт решил идти домой. Если он уйдет сейчас, то солнце еще будет освещать левую сторону главной улицы Милфорда, а Роберт очень любил гулять по освещенной вечерним солнцем главной улице. Не то чтобы Милфорд был особенно красив — таких городков в Англии, наверное, сотни. Но всем своим немудреным обликом он как бы олицетворял лучшие черты английской провинциальной жизни. Старый дом, построенный в последние годы правления Карла II, в котором помещалась адвокатская контора «Блэр, Хэйвард и Беннет», выходил фасадом прямо на улицу, которая плавно спускалась на юг, поочередно демонстрируя все архитектурные стили последних столетий — кирпичные постройки эпохи короля Георга, деревянные постройки с белыми полосами штукатурки времен королевы Елизаветы, каменные здания викторианской эры и, наконец, в самом конце улицы — виллы времен короля Эдуарда, скрытые от глаз стеной больших вязов. Кое-где среди розовых, белых и коричневых стен виднелись фасады из темного стекла, бросавшиеся в глаза, как разодетая парвеню[1] на званом обеде в аристократическом доме, но сдержанное достоинство окружающих зданий притушало их вызывающий блеск. Даже многочисленные торговые заведения не обезобразили Милфорд. Правда, кричащие желто-красные стены американского супермаркета призывно маячили на южном конце улицы, оскорбляя строгий вкус мисс Трулав, которая держала напротив в одряхлевшем доме елизаветинской поры кондитерскую, привлекавшую клиентов отличными пирожками и булочками, которые пекут ее сестра, и ассоциациями с именем Анны Болейн.[2] Но Вестминстерский банк приспособил к своим нуждам бывший Дом ткачей с редкой скромностью, от которой банки отказались с концом эпохи ростовщичества, не прилепив к стенам ни одной плитки мрамора, а оптовая фармацевтическая фирма Соул, переехав в особняк, принадлежавший Уисдомам, воздержалась от каких-либо переделок фасада, удивленно глядевшего на улицу широкими окнами.

Это была красивая, шумная и веселая улица, усаженная подстриженными липами, которые росли прямо на проезжей части, и Роберт Блэр ее очень любил.

И вот, когда он уже начал вставать со стула, зазвонил вдруг телефон. Говорят, в других городах служебный телефон звонит в приемной, где на звонки отвечает секретарь, который спрашивает, какое у вас дело к обитателю кабинета, и потом просит секунду подождать: «Сейчас я вас соединю». Только после этого берет трубку человек, с которым вам надо поговорить. Но в Милфорде такого не было. Милфордцы не стали бы этого терпеть. В Милфорде, если вы звоните Джону Смиту, вы предполагаете, что трубку возьмет сам Джон Смит. Так что, когда в тот весенний вечер в конторе «Блэр, Хэйвард и Беннет» зазвонил телефон, трубку снял Роберт Блэр.

Впоследствии Роберт не раз задумывался, что было бы, если бы телефон зазвонил минутой позже. За эту минуту, за эти пустяковые шестьдесят секунд, он успел бы снять с вешалки пальто, заглянуть в комнату напротив и сказать мистеру Хезелтайну, что он пошел; ступить на освещенную поздним солнцем улицу и сделать по ней несколько шагов. На телефонный звонок ответил бы мистер Хезелтайн и сказал бы, что мистера Блэра уже нет. Женщина, которая звонила, повесила бы трубку и позвонила бы кому-нибудь еще. И Роберт Блэр не имел бы никакого отношения к дальнейшим событиям.

Но телефон зазвонил вовремя, и Роберт поднял трубку.

— Это мистер Блэр? — прозвучал в трубке контральто, который, как почувствовал Роберт, принадлежал женщине, обычно уверенной в себе, но сейчас находящейся в некоторой растерянности.

— Как хорошо, что я вас застала. Я боялась, что вы уже ушли. Мистер Блэр, мы с вами незнакомы. Меня зовут Шарп, Марион Шарп. Я живу с матерью во Франчесе — знаете, дом, на ларборской дороге.

— Да, я знаю этот дом, — сказал Роберт. Он видел в Милфорде Марион Шарп, собственно говоря, в городе и во всей округе не было человека, которого он не знал, даже если бы не был с ним знаком. Это была высокая сухощавая женщина лет сорока, которая имела слабость к ярким шелковым косынкам, подчеркивающим смуглый цвет ее кожи. Она приезжала в Милфорд по утрам за покупками на старом драндулете, на заднем сиденье которого обычно сидела ее мать, хрупкая седовласая дама, чей облик, особенно напряженно-выпрямленная спина, не вязался с этим современным средством передвижения и, казалось, молча протестовал против него. В профиль старая миссис Шарп была похожа на портрет матери Уистлера, но когда она поворачивалась к вам лицом и устремляла на вас пронзительный взгляд холодных птичьих глаз, то оказывалась похожей на сивиллу,[3] и вы чувствовали себя весьма неуютно.

— Мы с вами незнакомы, — продолжал голос в телефонной трубке, — но я видела вас в городе, и вы показались мне добрым человеком. Мне нужен адвокат, срочно, сию минуту. Мы с мамой имели дело только с одним адвокатом из лондонской фирмы и, собственно говоря, не являемся клиентами данной фирмы. Это адвокат мистера Кроули, который оставил нам в наследство этот дом. А сейчас я попала в затруднительное положение, и мне нужна помощь юриста. Вот я и вспомнила про вас и подумала, не согласитесь ли вы…

— Если речь идет о вашей машине… — начал Роберт. В Милфорде «затруднительное положение» обычно означало: или дело об установлении отцовства, или нарушении правил дорожного движения. Раз речь идет о Марион Шарп — значит, последнее. Так или иначе, фирма «Блэр, Хэйвард и Беннет» такими делами не занимается. Ей надо обратиться к Карли, молодому расторопному юристу, который обожает выступать в суде и заслужил репутацию человека, способного «освободить под залог самого дьявола» («Освободить под залог! Это что! — кто-то однажды сострил за кружкой пива в «Розе и короне». — Он нас всех заставил поставить подписи под самым лестным отзывом о рогатом»).

— Если речь идет о вашей машине…

— Машине? — непонимающе повторила Марион Шарп. — А, вот вы о чем! Нет-нет. Ничего подобного. Дело гораздо серьезнее. Им занимается Скотланд Ярд.

— Скотланд Ярд!

Для мирного провинциального адвоката и джентльмена Роберта Блэра Скотланд Ярд был таким же экзотическим понятием, как Занаду, Голливуд или парашютный спорт. Как подобает законопослушному гражданину, он был в наилучших отношениях с полицией. Иногда он играл в гольф с местным начальником полиции Хэллелом, и тот, почувствовав, что выиграл партию, порой рассказывал ему маленькие секреты своей службы. Этим и исчерпывалось знакомство Роберта с уголовным миром и Скотланд Ярдом.

— Не пугайтесь, я никого не убила, — поспешно сказала Марион Шарп.

— Какое же обвинение вам предъявляют?

Какое бы обвинение ей ни предъявляли, это явно по линии Карли. Надо «сплавить» ее Карли.

— Нет, в убийстве меня не обвиняют. Меня обвиняют в похищении человека… но я не могу вдаваться в объяснения по телефону. Так или иначе, мне нужна помощь юриста незамедлительно…

— Но мне кажется, что вам нужна совсем не моя помощь, — сказал Роберт. — Я не разбираюсь в уголовном праве. Моя фирма просто не компетентна вести такое дело. Вам лучше обратиться к…

— Мне не нужен эксперт по уголовному праву, мне нужен друг. Кто-то, кто был бы рядом и не дал бы меня запугать и запутать. Например, сказал бы мне, на какие вопросы я не обязана отвечать. Разве для этого нужны особые познания в уголовном деле?

— Нет, но все равно вам был бы гораздо полезнее адвокат, который ведет судебные дела. Который…

— Короче, вы хотите сказать, что вас это не интересует. Я вас правильно поняла.

— Нет, не совсем, — торопливо возразил Роберт. — Просто я считаю, что вам было бы целесообразнее…

— Знаете, у меня такое чувство, словно я тону в реке и никак не могу выбраться на высокий берег, — прервала она его, — а вы, вместо того, чтобы протянуть мне руку, говорите, что было бы гораздо легче выбраться на противоположном пологом берегу.

Роберт не сразу нашелся, что ответить.

— Вовсе нет, просто я хочу рекомендовать вам специалиста по вытягиванию утопающих, у которого это получится гораздо лучше, чем у меня. Уверяю вас, у Бенджамена Карли больше опыта в уголовных делах, чем у нас всех вместе взятых.

. — Что? Этот ужасный человечек в полосатом костюме! — воскликнула Марион и осеклась. — Простите, — проговорила она через секунду. — Я сказала глупость. Но дело в том, что я позвонила вам не потому, что жду от вас каких-то немедленных полезных действий («Так уж и не ждешь?» — подумал Роберт), а потому, что я в беде и нуждаюсь в совете человека, с которым у меня был бы общий язык. И мне кажется, мистер Блэр, что мы с вами найдем общий язык. Пожалуйста, мистер Блэр, приезжайте. Вы срочно мне нужны. У нас в доме люди из Скотланд Ярда. Впоследствии, если вы решите, что это дело не для вас, вы сможете передать его другому адвокату. А может быть, никакого дела и не будет. Если вы приедете и проведете час в роли моего юридического консультанта, или как это у вас называется, на этом все и кончится. Неужели вы не можете оказать мне такую услугу?

«Что ж, — подумал Роберт Блэр, — почему бы и нет?»

Он был мягкий человек и не мог отказать в такой, в общем-то, разумной просьбе. И она оставляет ему лазейку на случай, если дело окажется чересчур заковыристым. По правде говоря, ему не так уж и хотелось «сплавить» ее Карли. Конечно, ее возражение насчет полосатых костюмов большого веса не имеет, но все-таки можно ее понять. Если ты совершил что-то неблаговидное и хочешь избежать последствий, тогда Карли для тебя — дар судьбы, но если ты попал в непонятную тебе передрягу безо всякой вины, не имеет смысла искать помощи у нагловатого и пронырливого Карли.

И все же, положив трубку, Роберт пожалел, что он не наделен внешностью Кальвина[4] или Калибана,[5] тогда незнакомые дамы, попав в трудное положение, не бросались бы к нему за помощью.

— Как это понимать — «похищение», — размышлял Роберт по дороге в гараж на Син Лейн, где он держал свою машину. — Кажется, в английских законах даже нет такой статьи. И кого могла похитить Марион Шарп? Ребенка? Ребенка, которого ждет большое наследство? Хотя мать с дочерью и жили в большом доме, у него создалось впечатление, что они весьма стеснены в деньгах. Или они решили, что с каким-то ребенком жестоко обращаются родители? Это вполне вероятно. У старухи лицо фанатички, да и сама Марион Шарп, казалось, бестрепетно взошла бы на костер, если бы сожжение заживо не вышло из моды. Да, скорее всего, они совершили какое-нибудь неразумное действие из филантропических соображений. Как это сформулировано у «Гарриса и Уишера»? Незаконное удержание с целью лишить законных прав родителя или опекуна? Роберт не мог вспомнить, как это квалифицируется в кодексе, — как уголовное преступление, за которое наказывают тюремным заключением, или просто проступок.

Обвинение в «похищении и задержании против воли жертвы» в последний раз осквернило досье фирмы в декабре 1798 года, когда владелец поместья Лессоу после обильных возлияний отлично выдержанным кларетом перекинул через седло мисс Греттон и умыкнул ее прямо с бала в отчем доме. Но в его намерениях ни у кого сомнений не было.

Ну что ж, внезапное вторжение Скотланд Ярда, наверняка, заставит похитительниц одуматься. «Но почему Скотланд Ярд? — недоуменно подумал Роберт. — Неужели они похитили ребенка из такой высокопоставленной семьи, что делом занялось Главное управление полиции?»

В Син Лейн Роберт, как всегда, оказался втянутым в военные действия, но сумел уклониться от роли арбитра. (Этимологически слово «син», если читателя это интересует, является просто искажением слова «сенд»,[6] но жители Милфорда придерживались своей собственной точки зрения на происхождение этого названия: до того, как на окраине городка построили муниципальные дома, эта дорожка вела в лес, где любили прогуливаться по ночам влюбленные пары). А теперь по обе стороны узенькой улочки, прямо напротив друг друга, стояли два враждебные учреждения — школа верховой езды и новенький гараж с заправочными колонками и авторемонтной мастерской. Машины своим шумом пугали лошадей (так, по крайней мере, утверждали владельцы школы), а воза с сеном, соломой и кормами сплошь и рядом загораживали проезд для машин (как утверждали владельцы гаража). Кроме того, один из владельцев гаража, Билл Броу, ранее служил в отряде электромеханического обслуживания, а другой, Стэнли Питерс, — в королевской службе связи; и хозяин школы верховой езды, старый Мэтт Эллис, служивший в свое время в королевской конной гвардии, считал их представителями поколения, которое уничтожило кавалерию, и позором нашей цивилизации.

Зимой, когда Роберт ездил на псовую охоту, он выслушивал монологи бывшего драгуна, в остальное время года, пока он дожидался, когда его машину вымоют, заправят или просто выведут из гаража, ему изливала свое негодование королевская служба связи. Сегодня служба связи потребовала у Роберта разъяснения, в чем разница между клеветой и оговором, и что такое диффамация.[7] Можно ли квалифицировать как диффамацию утверждение, что «человек, который без конца возится с консервными банками, не может отличить ореха от желудя?»

— Не знаю, Стэн. Надо подумать, — торопливо ответил Роберт и выжал сцепление. Ему пришлось подождать, пока в ворота школы зайдут вернувшиеся с прогулки три усталые лошади, на которых сидели инструктор и двое толстых детей. («Вот-вот, о чем я все время и говорю», — пробурчал у него за спиной Стэнли). Затем он выехал на главную улицу.

Ближе к ее южному концу магазины уступили место жилым домам, выходившим фасадами прямо на тротуар, потом пошли особняки с портиками и подъездными двориками, дальше — скрытые за деревьями виллы, а затем город вдруг кончился, и взору Роберта открылись просторы типично английской сельской местности.

По обе стороны дороги, сколько хватало глаз, простирались поля, разделенные живой изгородью на квадраты. Лишь изредка виднелся дом фермера. Земля отличалась плодородием, но было здесь безлюдно Можно было проехать много миль и не встретить ни души. Со времен войны Алой и Белой розы здесь ничто не изменилось — все те же квадраты полей и все то же небо. Только телеграфные столбы показывали, что на дворе двадцатый век.

Вдали за горизонтом лежал Ларборо, город, где находились велосипедная фабрика, оружейный заводик, мастерские по производству гвоздей с широкими шляпками и фабрика фирмы Коуэн, изготовлявшая знаменитый клюквенный соус, а также добрый миллион набитых в кирпичные коробки жителей. Время от времени их охватывало атавистическое стремление к природе, и они устремлялись за город на травку. Но в окрестностях Милфорда не было ничего привлекательного для людей, которым нужна не только травка, но и красивые пейзажи и кафе: когда жители Ларборо выезжали на природу, они ехали на запад, где были горы и море, а широкие просторы к северу и востоку от Ларборо оставались такими безлюдными и незамусоренными. Это были «скучные» места, и сама их невыразительность спасала их от цивилизации.

В двух милях от Милфорда по дороге стоял дом под названием Франчес. Он торчал посреди открытого пространства, как телефонная будка. В последние дни Регентства[8] кто-то купил участок земли, известный под названием Франчес, построил посредине его приземистый белый дом и обнес его высокой кирпичной стеной с чугунными воротами спереди. Этот дом стоял сам по себе, вокруг не было сельскохозяйственных построек, не было даже калитки сбоку в стене, выводящей в поле. Конюшня, по обычаю того времени, находилась позади дома, но внутри двора. Дом, казалось, был заброшен сюда волей случая, как детская игрушка, валяющаяся у обочины дороги. В доме много лет жил какой-то старик, видимо, один и тот же, но, поскольку обитатели Франчеса всегда ездили за покупками в Хэм Грин, деревню, стоявшую по направлению к Ларборо, их никогда не видели в Милфорде. А затем в доме поселились Марион Шарп и ее мать и стали по утрам приезжать за покупками в Милфорд. Все решили, что старик оставил им Франчес в наследство.

«Сколько они здесь уже живут? — подумал Роберт. — Три года, четыре? Они не завели в Милфорде друзей, но это ничего не значит. Старая миссис Уорпен, надеясь, что климат средней Англии будет более благотворен для ее ревматизма, чем морской, купила первую виллу, построенную в тени вязов в конце главной улицы, ни много ни мало двадцать пять лет тому назад. О ней все еще говорили: «Та леди, что переехала из Веймута, между прочим, на самом деле переехала из Суэнеджа».

Да, дочь с матерью не искали знакомств. Им, казалось, вполне хватало друг друга. Раза два Роберт видел, как Марион играет в гольф с доктором Бортуиком. Она играла в мужской манере, и у нее было резкое движение кисти, как у профессионала.

Это все, что знал о ней Роберт.

Подъехав к высоким чугунным воротам Франчеса, Роберт увидел там еще две машины. Одна из них была столь незаметной, чистой и скромной, что несомненно принадлежала полиции. «Где еще в целом свете, — подумал Роберт, выходя из машины, — полицейские так стараются не бросаться в глаза и вести себя благопристойно?»

Вторая машина принадлежала начальнику местной полиции Хэллему, который так хорошо играл в гольф.

В ближайшей к Роберту машине сидели три человека — шофер, пожилая женщина и очень молоденькая девушка, почти ребенок. Шофер поглядел на Роберта спокойным, как будто рассеянным, но все замечающим взглядом полицейского, и отвел глаза. Лица двух женщин на заднем сиденье Роберт не разглядел.

Высокие чугунные ворота были закрыты — Роберт не помнил, чтобы когда-нибудь видел их распахнутыми — и он с любопытством толкнул одну из створок. Чугунное кружево ворот было обито изнутри листовым железом каким-то викторианским владельцем, не желавшим, чтобы его дом открывался посторонним взглядам. Через высокую кирпичную стену, окружавшую дом, виднелись лишь крыша и каминные трубы, так что Роберт сейчас увидел дом впервые.

Первым его чувством было разочарование. Дело здесь даже не в том, что дом давно не ремонтировался и пришел в упадок, хотя это сразу бросалось в глаза, а в том, что это было на редкость некрасивое строение. Или его построили слишком поздно, когда изящный стиль эпохи Регентства уже исчерпал себя, или его просто строил бездарный архитектор, у которого не было чувства пропорции. Он использовал приемы своей эпохи, но они ему явно были чужды. И все в доме было как-то не так: окна слишком маленькие, а простенки слишком большие, входная дверь слишком широкая, а ступени, ведущие к ней, — слишком высокие. В результате дом, вместо того, чтобы подобно другим постройкам того периода, излучать довольство, хмуро таращился каким-то враждебно-вопросительным взглядом. Роберт прошел через двор к негостеприимной двери, подумав, что дом напоминает ему сторожевого пса, который проснулся, услышав шаги постороннего человека, поднялся на передние лапы и размышляет, броситься ему на него или просто залаять. У дома было точно такое же выражение: а что ты тут, собственно говоря, делаешь? Роберт не успел нажать кнопку звонка, как дверь отворили, — и не горничная, а сама Марион Шарп.

— Я увидела вас в окно, — сказала она, протягивая ему руку. — Мама прилегла после обеда, и я боялась, ваш звонок ее разбудит. Надеюсь, нам удастся покончить с этим делом до ее пробуждения. Тогда она об этом и не узнает. Большое вам спасибо, что приехали.

Роберт произнес в ответ какую-то незначащую фразу, заметив, что у Марион вовсе не карие цыганские глаза, как он предполагал, а зеленовато-серые. Они вошли в прихожую. На полу лежал коврик.

— Полиция, — сказала она и открыла дверь в гостиную. Роберт предпочел бы сначала поговорить с ней наедине и разобраться в обстановке, но теперь было уже поздно. Видимо, так она и задумала.

Начальник полиции Хэллем со смущенным видом сидел на стуле, а у окна непринужденно откинулся в великолепном хэплуайтском[9] кресле сам Скотланд Ярд в лице высокого довольно молодого человека в хорошо пошитом костюме.

Хэллем и Роберт обменялись кивками.

— Значит, вы знакомы с инспектором Хэллемом. — сказала Марион. — А это следователь Грант из Главного управления.

Роберт отметил, что она сказала не «Скотланд Ярд», а «Главное управление». Что это значит? Или ей уже приходилось иметь дело с полицией, или ей просто не хотелось произносить сенсационное слово «Скотланд Ярд».

Грант пожал Роберту руку и сказал:

— Я очень рад, что вы приехали, мистер Блэр. И не только за мисс Шарп, но и за себя.

— За себя?

— Я просто не мог приступить к делу, пока у мисс Шарп нет какого-то помощника, если не адвоката, то хотя бы друга. Но то, что вы — адвокат, сильно упрощает дело.

— Так-так. А в чем вы ее обвиняете?

— Пока мы ее ни в чем не обвиняем… — начал Грант, но Марион перебила его:

— Меня обвиняют в том, что я похитила девочку, насильно держала ее в доме и подвергала побоям.

— Побоям? — изумленно спросил Роберт.

— Да, — ответила она как будто бы даже наслаждаясь чудовищностью приписываемых ей деяний. — Плеткой.

— Девочки, что…?

— Да, той, что сидит в машине у ворот.

— Может, нам стоит выслушать все по порядку, — сказал Роберт, пытаясь вернуться в мир нормальных понятий.

— Разрешите, я объясню, как обстоит дело, — спокойно сказал Грант.

— Да, пожалуйста, — подхватила мисс Шарп. — В конце концов это ваша история.

«Интересно, уловил ли Грант иронию, — подумал Роберт. — Однако какое завидное самообладание — посмеиваться над сидящим у нее в гостиной представителем Скотланд Ярда. По телефону она говорила совсем не так: у нее в голосе был испуг, почти отчаяние. Может быть, она успокоилась, получив себе союзника, а может быть, просто овладела собой».

— Перед самой Пасхой, — начал Грант, словно Цитируя полицейский протокол, — девушка по имени Элизабет Кейн, которая живет с опекунами на окраине Эйлсбери, приехала на несколько дней погостить в Ларборо. Она приехала на автобусе, потому что рейс Лондон — Ларборо проходит через Эйлсбери и также через Мейнсхилл, район Ларборо, где живет ее тетка. Сойдя с автобуса в Мейнсхилле, она через три минуты оказалась у тетки, а если бы она поехала поездом, ей пришлось бы около вокзала Ларборо опять садиться на автобус до Мейнсхилла. Через неделю ее опекуны мистер и миссис Винн получили от нее открытку, в которой сообщалось, что ей у тетки очень хорошо, и она решила пожить у нее подольше. Они решили, что она останется у тетки до конца каникул — то есть еще на три недели. Когда она не приехала к открытию занятий в школе, они сначала решили, что она просто решила прогулять несколько дней, и написали тетке, чтобы она немедленно отправила ее домой. Тетка же, вместо того чтобы позвонить им по телефону или дать телеграмму, послала им письмо, в котором сообщала, что племянница уехала в Эйлсбери две недели тому назад. Еще неделя ушла на обмен письмами, и когда ее опекуны, наконец, обратились в полицию, о девочке не было ни слуху ни духу уже три недели. Полиция занялась этим делом, но тут девочка вернулась домой. Это произошло поздно вечером, на ней были только платье и туфли, и она была в полном изнеможении.

— Сколько ей лет? — спросил Роберт.

— Пятнадцать, почти шестнадцать, — Грант помедлил, ожидая не будет ли у Роберта еще вопросов, затем продолжал (Роберт, как юрист, не мог не восхититься его манерой изложения: под стать скромно стоящей у подъезда машине, — подумал он). — Она сказала, что ее похитили в автомобиле, но больше от нее в первые день-два ничего узнать не удалось. Она впала в полузабытье. Они постепенно услышали всю историю, когда через двое суток она пришла в себя.

— Кто это «они»?

— Ее опекуны. Полиция сама хотела ее допросить, но при одном упоминании полиции она впадала в истерику, так что нам ее показания попали как бы из вторых рук. Она рассказала, что, когда ждала автобус на остановке в Мейнсхилле, около нее остановилась машина, где сидели две женщины. Женщина помоложе, которая была за рулем, спросила, не автобуса ли она ждет и не надо ли ее подвезти.

— Девочка была на остановке одна?

— Да.

— Почему ее никто не провожал?

— Ее дядя был на работе, а тетка ушла на крестины, — Грант опять помолчал, давая Роберту возможность задавать вопросы. — Девочка ответила, что ждет лондонский автобус, а женщина сказала, что тот уже прошел.

Поскольку она почти не оставила себе запаса времени, и ее часы шли не очень точно, девочка ей поверила. У нее самой возникли подозрения, что автобус уже прошел. Она не знала, что делать, — было уже четыре часа, темнело, и начинал идти дождь. Женщины предложили подвезти ее до места, названия которого она не запомнила, где через полчаса она сможет сесть на другой автобус, идущий в Лондон. Она с благодарностью приняла их предложение и села на заднее сиденье рядом с пожилой женщиной.

Роберт живо представил себе миссис Шарп на заднем сиденье автомобиля: прямая спина, грозный взгляд. Он взглянул на Марион Шарп, но лицо ее было спокойно: она слушала эту историю уже во второй раз.

— Дождь заливал окна машины, и девочка рассказывала пожилой женщине о себе, особенно не вглядывалась, куда они едут.

В какую-то минуту ей показалось, что прошло довольно много времени, и она внимательнее посмотрела в окно. Она сказала, что они, наверное, ради нее делают такой крюк и что это очень любезно с их стороны, но тут женщина помоложе, которая до этого момента молчала, сказала, что им как раз по дороге, и у нее еще будет время зайти к ним в дом и выпить чаю, а потом они отвезут ее на остановку. Девочка стала отказываться, но женщина помоложе сказала: какой смысл мокнуть под дождем, когда можно провести время в тепле и выпить чаю? Это убедило девочку, и она согласилась. Вскоре машина остановилась, женщина помоложе вышла, открыла какие-то ворота, и затем машина подъехала к дому, который она в темноте не разглядела.

Ее привели в большую кухню…

— Кухню? — переспросил Роберт.

— Да, кухню. Пожилая женщина поставила на огонь кофейник, а та, что помоложе, приготовила бутерброды. Они поели, выпили кофе, и тут женщина помоложе сказала девочке, что у них сейчас нет служанки, и спросила, не согласится ли она поработать у них. Девочка отказалась. Они начали ее уговаривать, но она стояла на своем — ей такая работа ни к чему. Потом у нее в глазах все стало как-то расплываться, и когда женщины предложили ей хотя бы подняться наверх посмотреть, какая у нее была бы хорошенькая комнатка, если бы она согласилась остаться, она пошла вслед за ними по лестнице, плохо понимая, что делает. Она помнит, что сначала на лестнице была дорожка, а после второго этажа ступени были «жесткие» — и больше она уже ничего не помнит. Утром она проснулась на раскладушке в чердачной каморке, где почти не было никакой мебели. На ней была только рубашка, и никаких следов всей прочей одежды. Дверь оказалась заперта, а маленькое круглое окошко не открывалось. Да и…

— Круглое окошко? — с неприятным чувством спросил Роберт.

Ему ответила Марион:

— Да, круглое окошко под крышей.

Подходя к дверям дома несколько минут тому назад, Роберт подумал, как неудачно расположено круглое чердачное окошко, и сейчас не нашелся, что сказать. Грант опять помолчал, затем продолжал:

— Вскоре женщина помоложе принесла миску каши. Девочка отказалась есть и потребовала, чтобы ей вернули одежду и отпустили. Женщина сказала: «Ничего, проголодаешься, так съешь, как миленькая», — и ушла. Больше никто не появлялся до вечера, когда та же женщина принесла ей на подносе чашку чая со свежими булочками. Она опять стала уговаривать девочку согласиться работать у них служанкой. Девочка опять отказалась. И так продолжалось несколько дней: ее то уговаривали, то запугивали — иногда одна женщина, иногда другая. Потом ей пришло в голову, что если она сумеет разбить стекло в круглом окошке, то ей, может быть, удастся вылезти на крышу, которую окружал невысокий парапет, и привлечь внимание какого-нибудь прохожего или торговца, который постучится в дом. Но ее единственным орудием был стул, и не успела она ударить по стеклу раз или два и сделать в нем трещину, как в комнату влетела разгневанная женщина помоложе, вырвала у нее из рук стул и несколько раз ударила ее стулом. Потом она ушла, забрав стул с собой, и девочка решила, что этим все и кончилось. Но через несколько минут женщина вернулась с плеткой и так ее выпорола, что девочка потеряла сознание. На следующий день к ней пришла пожилая женщина с охапкой постельного белья и сказала, что если она не хочет работать, то пусть по крайней мере чинит белье. Не будет чинить — не получит еды. У девочки все тело болело от побоев и чинить белье она не смогла. В тот день ей вообще не дали есть. На следующий день ей пригрозили новой поркой, если она не станет чинить белье.

Она починила несколько простынь, и на ужин ей дали мясную похлебку. Так продолжалось несколько дней: если она недостаточно усердно работала, ее били или лишали еды. Но как-то вечером пожилая женщина принесла, как обычно, миску с похлебкой и вышла, забыв запереть дверь. Девочка подождала некоторое время, опасаясь, что это — ловушка, и ее ждет новая порка. Но потом она все-таки решилась и осторожно вышла на площадку. Голосов не было слышно. Она сбежала по первому пролету лестницы, где были голые доски, затем дальше, на площадку второго этажа. До нее донеслись голоса женщин, разговаривающих на кухне. По последнему пролету лестницы она спустилась на цыпочках и бросилась к двери. Дверь оказалась незапертой, и девочка выбежала в темноту.

— В рубашке? — спросил Роберт.

— Я забыл сказать, что к тому времени они отдали ей платье. Чердак не отапливается, и если бы на ней была одна рубашка, она бы, наверное, умерла.

— Если верить ее истории.

— Совершенно справедливо — если верить ее истории. — И не сделав своей обычной деликатной паузы, Грант продолжал: — Больше она почти ничего не помнит. Она говорит, что долго шла в темноте, но машин мимо нее не проезжало, и она не встретила ни одного человека. Затем, когда она вышла на шоссе, ее увидел в свете фар водитель грузовика, остановился и подобрал ее. Она так устала, что в кабине сразу заснула. Она проснулась, когда почувствовала, что ее высаживают из кабины. Водитель со смехом сказал, что она похожа на куклу, из которой вывалилась набивка. Кругом все еще было темно. Водитель сказал, что это то самое место, куда она просила ее отвезти, и уехал. Вглядевшись, она узнала знакомую улицу. Оттуда до ее дома было две мили. В это время часы на башне пробили одиннадцать часов. Домой она пришла около полуночи.

Некоторое время все молчали.

— Это та самая девочка, которая сейчас сидит в машине у ворот? — спросил Роберт.

— Да.

— Надо полагать, что вы ее сюда привезли с какой-то определенной целью?

— Да. Когда девочка пришла в себя, ее уговорили рассказать полиции о том, что с ней случилось. Ее показания застенографировали, и когда их напечатали на машинке, она прочитала и подписала. В показаниях есть два важных момента, которые сильно помогли полиции. Вот они:

«Когда мы ехали по дороге, нам встретился автобус с надписью «Милфорд». Нет, я не знаю, где находится Милфорд. Я там никогда не была».

И другое:

«Из чердачного окошка была видна высокая кирпичная стена и посередине ее — чугунные ворота. С другой стороны стены проходила дорога — мне были видны телеграфные столбы. Нет, машин я не видела — стена очень высокая. Иногда мелькала крыша фургона. Ворота были обиты изнутри листами железа. Подъездная дорожка сначала шла прямо через двор, потом раздваивалась и образовывала круг перед крыльцом. Нет, сада там не было — только трава. Что-то вроде газона. Нет, кустов я тоже не видела: только трава и дорожка».

Грант закрыл записную книжку.

— Насколько нам известно — а мы тщательно прочесали этот район — между Ларборо и Милфордом нет другого дома, кроме Франчеса, который соответствовал бы этому описанию. А Франчес подходит в точности. Когда девочка сегодня увидела кирпичную стену, она сказала, что это — то самое место. Но пока она не заходила во двор. Мне сначала надо было объяснить мисс Шарп, в чем ее обвиняют, и спросить, согласна ли она на очную ставку с девочкой. Она весьма разумно потребовала, чтобы при этом присутствовал адвокат.

— Теперь вам понятно, почему я просила приехать вас поскорее? — сказала Марион Шарп Роберту. — Вы можете себе представить более вздорное обвинение? Мне кажется, я вижу страшный сон.

— Вы правы, рассказ девочки представляет собой странную смесь конкретных фактов и неправдоподобнейших нелепиц. Я знаю, найти горничную сейчас нелегко, — сказал Роберт, — но какой нормальный человек станет насильно удерживать девочку, чтобы заставить ее работать? Не говоря уж о том, чтобы избивать ее и морить голодом?

— Да, нормальный человек этого делать, конечно, не станет, — согласился Грант, вперив взгляд в Роберта, чтобы ненароком не посмотреть на Марион Шарп. — Но, поверьте мне, в первый же год службы в полиции я имел дело с десятком гораздо более невероятных случаев. Люди порой совершают фантастические сумасбродные поступки.

— Разумеется, это так, но сумасбродные поступки с тем же успехом могла совершить и девочка. В конце концов вся эта история начинается с нее. Это она отсутствовала в течение…

Он вопросительно посмотрел на Гранта.

— …месяца, — подсказал Грант.

— В течение месяца. И у нас нет никаких свидетельств того, что за этот месяц во Франчесе происходило что-нибудь необычное. Может быть, у мисс Шарп есть алиби на тот день, когда, как предполагается, она похитила девочку?

— Нет, — ответила Марион Шарп, — алиби у меня нет. По словам инспектора, это произошло двадцать восьмого марта. С тех пор прошло много времени, все дни у нас похожи один на другой. Я просто не в состоянии вспомнить, что мы делали двадцать восьмого марта — и вряд ли найдется свидетель, который вспомнит, где мы были в тот день.

— А ваша горничная? — спросил Роберт. — Слуги обычно удивительно хорошо осведомлены о делах хозяев.

— У нас нет горничной. Они у нас долго не задерживаются. Им не нравится жить на отшибе.

Опасаясь, что она скажет что-нибудь себе во вред, Роберт прервал Марион:

— А эта девушка… как ее, между прочим, зовут?

— Элизабет Кейн. Все называют ее Бетти.

— Да-да, вы говорили. Извините, забыл. Так вот, что она собой представляет? Полиция, я так полагаю, расспросила людей, которые ее знают, прежде чем принять на веру эту дикую историю. Например, почему она живет с опекунами, а не с родителями?

— Она сирота. Ее ребенком эвакуировали из Лондона в район Эйлсбери, и там ее взяла к себе семья Виннов, у которых был свой мальчик старше ее на четыре года. Примерно через год ее мать и отец погибли при бомбежке. Винны, всегда мечтавшие о дочке, очень полюбили Бетти и с радостью ее удочерили. Она считает их своими родителями, а настоящих родителей почти не помнит.

— Так-так. И что о ней говорят?

— Только хорошее. Хорошо учится, хотя и не отличница. Ни разу не попадала ни в какие истории — ни в школе, ни дома. «Абсолютно неспособна ко лжи», — так говорит о ней ее бывшая классная руководительница.

— Когда после месячного отсутствия она явилась домой, на ней были следы побоев?

— Да, да, совершенно несомненные. На другое утро ее осмотрел домашний врач Виннов, и он показал, что она была покрыта синяками и кровоподтеками. Некоторые синяки еще не прошли даже через несколько дней, когда она согласилась прийти в полицию.

— Она никогда не болела эпилепсией?

— Нет. Эта мысль нам сразу пришла в голову. Надо вам сказать, что Винны — люди здравомыслящие. Они были очень огорчены случившимся, но не пытались раздуть историю, не хотели, чтобы девочку жалели или испытывали к ней нездоровый интерес. Они проявили замечательное присутствие духа.

— А нам только остается проявить столь же замечательное присутствие духа, — заметила Марион Шарп

— Вы должны меня понять, мисс Шарп. Девочка не только описала дом, где ее держали, она подробно описала вас и вашу мать: «Худая старуха с тонкими седыми волосами, одетая в черное и без шляпы, и женщина значительно ее моложе, худая и высокая, со смуглой, как у цыганки, кожей. На ней тоже не было шляпы, а на шее была яркая цветастая косынка».

— Да, этого я объяснить не могу, но понимаю, что вы вправе поступать так, как поступаете. Так давайте же пригласим в дом эту молодую особу. Однако сначала я хочу заявить…

Тут дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась мать Марион. Ее коротко остриженные седые волосы стояли дыбом — видимо, она не причесалась, встав с постели — и старуха еще больше обычного походила на сивиллу.

Она закрыла за собой дверь и окинула собравшихся сардоническим взглядом.

— Ха, — каркнула она — трое неизвестных мужчин!

— Разреши мне тебе их представить мама, — сказала Марион. Все трое встали.

— Это — мистер Блэр, из адвокатской конторы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Знаешь, в том очаровательном доме в конце главной улицы.

Роберт поклонился. Старуха вонзила в него свой птичий взгляд.

— Крышу надо перекрыть, — заметила она.

Она была права, но Роберт ожидал услышать от gee что-нибудь более относящееся к делу.

Его несколько утешила ее реакция на инспектора Гранта. Присутствие представителя Скотланд Ярда в гостиной не произвело на нее особого впечатления. Она только сухо заметила:

— Напрасно вы уселись в это кресло. У него слабые ножки.

Когда же дочь представила ей местного инспектора полиции Хэллема, старуха кинула на него мимолетный взгляд, слегка кивнула и явно сочла его недостойным внимания. Хэллем, судя по выражению его лица, был сильно уязвлен.

Грант вопросительно посмотрел на Марион Шарп.

— Я сама ей скажу, — ответила она на его немой вопрос. — Мама, инспектор хочет устроить нам очную ставку с девушкой, которая сейчас сидит за воротами в машине. Ее месяц не было дома — она живет в Эйлсбери — и когда она вернулась, вся покрытая синяками, то заявила в полиции, что ее держали взаперти люди, которые требовали, чтобы она согласилась работать у них служанкой. Когда она отказалась, они избивали и морили ее голодом. Она подробно описала дом и этих людей; и наш дом, и мы с тобой в точности соответствуем этому описанию. Предполагается, что мы держали ее в чердачной каморке с круглым окошком.

— Как интересно, — заявила старуха, невозмутимо усаживаясь на диван эпохи ампира. — А чем мы ее избивали?

— Она говорит — ременной плеткой.

— А у нас есть плетка?

— По-моему, у нас есть ременный поводок. Им тоже можно выпороть. Дело не в этом. Инспектор хочет устроить нам очную ставку и посмотреть, узнает ли она нас.

— У вас есть возражения, миссис Шарп? — спросил Грант.

— Наоборот, инспектор, я горю нетерпением… Не каждый день удается прилечь на часок старой скучной старухой, а встать потенциальным чудовищем.

— Тогда, с вашего разрешения, я за ней…

Хэллем шагнул вперед, предлагая сходить за девочкой, но Грант покачал головой. Видимо, он хотел сам увидеть ее реакцию, когда она ступит за ворота.

Инспектор ушел, а Марион Шарп объяснила матери, почему в доме оказался Роберт Блэр:

— Со стороны мистера Блэра было большой любезностью немедленно откликнуться на мой зов, — добавила она. Роберт опять почти физически почувствовал пронзительный взгляд светлых старческих глаз и подумал, что эта старуха выпорет кого угодно и не чихнет.

— Я сочувствую вам, мистер Блэр, — произнесла она без малейшей нотки сочувствия в голосе.

— Почему, миссис Шарп?

— Мне кажется, что Бродмур[10] лежит вне сферы ваших повседневных занятий.

— Бродмур?

— Душевнобольные преступники.

— Не надо меня жалеть, разнообразие придает жизни пикантность, — ответил Роберт, решив, что не даст злоязычной старухе запугать себя.

В глазах ее мелькнула улыбка — ответ явно пришелся ей по вкусу. Роберту даже показалось, что он расположил ее в свою пользу. Но вслух она это никак не выразила.

— Да, в Милфорде, наверное, мало развлечений. Моя дочь вот гоняет по полю гуттаперчевый мячик…

— Их уже не делают из гуттаперчи, мама, — поправила ее Марион.

— А в моем возрасте и это недоступно. Мне остается только поливать сорняки ядом, то есть практиковать узаконенный садизм, вроде как топить в воде блох. Вы блох топите в воде, мистер Блэр?

— Нет, я их давлю ногтем. Но у меня есть сестра, которая отлавливает их куском мокрого мыла.

— Мыла? — с искренним интересом переспросила миссис Шарп.

— По ее словам, они прилипают к мокрому мылу.

— Потрясающе. Про такой способ борьбы с блохами я не слышала. Надо попробовать.

Тем временем Марион старалась загладить пренебрежение, которое ее мать выказала к инспектору Хэллему:

— Вы отлично играете в гольф, инспектор.

Роберту вдруг почудилось, что все это сон, и что все эти нелепости не имеют значения, поскольку он вот-вот проснется и вернется в мир реальности.

Но на самом деле было вовсе не так: мир реальности вошел в дверь вместе с инспектором Грантом. Первым зашел Грант, чтобы видеть лица всех участников драмы. Следом вошли женщина-полицейский а девушка.

Марион Шарп медленно встала, словно для того, чтобы занять позицию для отхода, а ее мать осталась сидеть на диване в позе королевы, дающей аудиенцию, выпрямив, как ее учили в молодости, спину и сложив руки на коленях. Даже стоящие торчком волосы не умаляли впечатления, что эта женщина — хозяйка положения.

На девушке было школьное платье и школьные туфли на низком каблуке: в детской одежде она показалась Роберту моложе, чем он ожидал. Она была невысокого роста и не очень хорошенькой. Но что-то к ней располагало. Синие глаза были широко поставлены, лицо резко сужалось к подбородку.

Волосы были какого-то мышиного цвета, но образовывали красивую линию на лбу. Легкие впадины под скулами придавали лицу выражение беззащитности. Нижняя губа была пухлой, но сам рот слишком маленький. Уши тоже были слишком маленькие и слишком близко прижаты к голове.

«Обыкновенная девочка — на такую не обратишь внимания. Вовсе не подходит на роль героини в сенсационном судебном деле. Интересно, как она выглядит в другой одежде», — подумал Роберт.

Девочка остановила взгляд сначала на миссис Шарп, потом перевела его на Марион. В ее глазах не было ни удивления, ни торжества — в них даже не было особого интереса.

— Да, это они, — сказала она.

— Вы в этом не сомневаетесь? — спросил Грант. — Не забывайте, вы обвиняете их в серьезном преступлении.

— Нет, не сомневаюсь. Как я могу ошибаться?

— Эти две дамы держали вас у себя в доме, отняли у вас одежду, заставляли вас чинить постельное белье и били вас плеткой?

— Да, эти самые женщины.

— Какая удивительная лгунья, — заметила миссис Шарп таким тоном, каким говорят: «Какое удивительное сходство!»

— Вы утверждаете, что мы привели вас на кухню и там предложили кофе? — спросила Марион.

— Да.

— Тогда опишите кухню.

— Я не обратила на нее внимания. Большая кухня, каменный пол.

— А какая плита?

— На плиту я не обратила внимания. Но вот та женщина согрела кофе в голубой кастрюльке с синей полоской по краю и отбитой у донышка эмалью.

— Такую кастрюльку, наверное, можно найти на любой кухне в Англии, — сказала Марион. — У нас таких три.

— Вы проверили, она девственница? — спросила миссис Шарп тоном человека, берущего часы из починки: вы проверили, они точно ходят?

Все ошарашенно замолчали. Роберт отметил, что Хэллем весь передернулся, девушка покраснела, а Марион, вопреки его ожиданиям, не воскликнула что-нибудь вроде: «Мама! Почему это?» Она одобряет этот вопрос, или просто выходки матери ее уже не шокируют?

Грант с холодным неудовольствием ответил, что это не имеет никакого отношения к делу.

— Вы так думаете? — парировала миссис Шарп. — Если бы меня месяц не было дома, моя мать первым делом захотела бы узнать, сохранила ли я девственность. Ну ладно. Она нас опознала. Что дальше? Вы собираетесь нас арестовать?

— Нет, нет. До этого еще очень далеко. Я хочу отвести мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить точность ее описания. Если все сойдется, я доложу своему начальнику, и мы решим, какие предпринять шаги далее.

— Вот как? Весьма благоразумно, инспектор, — миссис Шарп медленно поднялась на ноги. — В таком случае, если вы не возражаете, я пойду прилягу.

— И вы не хотите присутствовать, когда мисс Кейн будет… не хотите услышать, что…? — изумленно проговорил Грант — старуха сумела-таки вывести его из равновесия.

— Нет, не хочу.

Миссис Шарп, слегка нахмурившись, разгладила помятую юбку.

— Вот научились расщеплять атомы, а до сих пор никто не изобрел ткань, которая бы не мялась. Я ничуть не сомневаюсь, — продолжала она, — что мисс Кейн опознает чердак. Вот если бы она его не опознала — тогда бы я удивилась.

Она направилась к двери и, следовательно, к девушке; впервые за все это время у той на лице появилось какое-то выражение. Это было выражение испуга. Женщина-полицейский шагнула вперед и остановилась примерно за шаг до девочки. Секунд пять она молча и с очевидным интересом изучала ее лицо.

— Для истязательницы и истязуемой мы на удивление плохо знакомы, — наконец произнесла она. — Надеюсь, мисс Кейн, в ближайшие недели-две узнать вас получше.

Она повернулась к Роберту.

— До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, мы и впредь будем придавать пикантность вашей жизни.

И, не удостоив остальных людей, собравшихся у нее в доме, даже кивка, миссис Шарп прошествовала в дверь, которую перед ней открыл Хэллем.

После ее ухода показалось, что сцена опустела.

«Потрясающая старуха, — подумал Роберт. — Так затмить угнетенную невинность!»

— Так вы не возражаете, чтобы мы показали Кейн кухню и чердак, мисс Шарп?

— Нет, конечно. Но прежде я хочу сделать заявление, которое я не успела сделать до появления мисс Кейн. Очень хорошо, что она здесь присутствует. Так вот: я никогда в жизни не видела эту девушку. Я никогда не приглашала ее в машину и никуда ее не подвозила. Ни я, ни моя мать не приводили ее в дом и тем более не задерживали ее здесь. Такова наша позиция. Надеюсь, вам ясно.

— Ясно, мисс Шарп. Вы полностью отрицаете все, о чем рассказывает мисс Кейн.

— Полностью, от первого до последнего слова. А теперь пойдемте, я проведу вас на кухню.

Марион повела Гранта, мисс Кейн и Роберта осматривать дом, а Хэллем и женщина-полицейский остались ждать их в гостиной.

Побывав на кухне, которую девушка без колебаний опознала, они поднялись по лестнице до первой площадки. Тут Роберт сказал:

— Мисс Кейн говорила, что во втором пролете лестницы ступени «жесткие», но я вижу, что они и дальше застелены дорожкой.

— Только до поворота, — сказала Марион. — До того места, которое еще видно снизу. Дальше идет плетеный половик. В викторианскую эпоху таким образом наводили экономию. В наше время бедные люди покупают ковровую дорожку подешевле. Но в те времена главное было — пустить пыль в глаза соседям. Так что лестницу покрывали дорогой ковровой дорожкой, но только до того места, которое видно снизу и ни дюйма дальше.

Девочка правильно описала и третий пролет. Ступени, ведущие к чердаку, не были покрыты вовсе.

Предполагаемое место заключения мисс Кейн оказалось маленькой квадратной каморкой с низким наклонным потолком, соответствовавшим по форме трехскатной крыше. Свет в нее проникал только через маленькое круглое окошко, откуда открывался вид на двор и ворота. Под окошком шла вниз узкая полоса шиферной крыши, дальше был низенький белый парапет. Оконное стекло разделялось крестообразной рамой начетверо, и на одной из четвертинок виднелась звездообразная трещина. Открыть окно не представлялось возможным.

Комната была абсолютно пуста. «Даже удивительно, — подумал Роберт, — такое удобное место, куда можно складывать разные ненужные вещи».

— Когда мы приехали, здесь стояла кое-какая мебель, — пояснила Марион словно в ответ на его невысказанный вопрос. — Но, когда мы поняли, что нам придется обходиться без прислуги, мы от нее избавились.

Грант с вопросительным видом повернулся к девушке.

— Кровать стояла вон там в углу, — сказала она, показывая на дальний от окна угол. — Рядом был деревянный комод. А в том углу, за дверью, стояли два пустых чемодана и сундук. Был еще стул, но она унесла его после того, как я попыталась разбить им окно. — Она говорила о Марион совершенно бесстрастно, словно той не было в комнате. — А вот след на стекле.

Роберт подумал, что трещина, похоже, очень старая, но факт оставался фактом — трещина была.

— Здесь действительно раньше стояла кровать, — сказала Марион, — но мы от нее избавились.

— А что вы с ней сделали?

— Дайте вспомнить. А, мы отдали ее хозяйке соседней фермы Стейплса. Ее старший сын вырос и ему уже неудобно спать в одной комнате с девочками. Так вот, она перевела его на чердак и там поставила нашу кровать. Мы покупаем у них молочные продукты. Отсюда фермы не видно, но она недалеко, за холмом.

— А где вы держите пустые чемоданы и сундуки, мисс Шарп? У вас есть еще кладовка?

В первый раз Марион помедлила с ответом.

— У нас есть большой сундук, в нем мама держит всякую всячину. Когда мы сюда приехали, у нее в спальне стоял очень дорогой комод. Мы его продали, а вместо него мама использует сундук. Он стоит у нее в спальне, накрытый покрывалом. А свои чемоданы я держу в кладовке на площадке второго этажа.

— Вы можете описать чемоданы, мисс Кейн?

— Да, конечно. Один был коричневый с уголками, а другой полотняный, с ремнями.

Что ж, весьма четкое описание.

Грант постоял еще некоторое время, оглядывая чердачную комнату, изучил вид, открывающийся из окна, и повернул к двери.

— Можно посмотреть чемоданы? — спросил он.

— Пожалуйста, — сказала Марион, но было видно, что перспектива осмотра чемоданов ей не очень нравится.

На нижней площадке она открыла перед инспектором дверь кладовки. Отступив, чтобы дать ему пройти, Роберт случайно взглянул на девушку и увидел, как у нее на лице мелькнуло выражение злорадного торжества. Оно так изменило ее безмятежную, почти детскую физиономию, что он с трудом поверил своим глазам. Этот проблеск жестокого дикарского ликования совершенно не вязался с образом скромной послушной школьницы, о которой были такого высокого мнения ее опекуны и школьные учителя.

На полках в кладовке лежали стопки белья, а на полу стояли четыре чемодана: один из невыделанной кожи, один — фибровый и рядом с ними — коричневый чемодан с уголками и полотняная шляпная коробка с разноцветной полосой посредине.

— Это они? — спросил Грант.

— Да, — ответила девочка, — вот тот и вон тот.

— Я отказываюсь беспокоить мать, которая прилегла отдохнуть, — резко сказала Марион. — Я готова признать, что сундук в ее комнате соответствует описанию. Он стоит у нее в спальне уже три года.

— Хорошо, мисс Шарп. А теперь мне хотелось бы пройти в гараж.

Гараж помещался позади дома в здании, которое когда-то было конюшней. Какое-то время все четверо смотрели на старый облезлый автомобиль. Грант зачитал вслух описание автомобиля из заявления девушки. «Машина вполне ему соответствует, но то же можно сказать о тысячах других машин на дорогах Англии, — подумал Роберт. — Суд не сочтет это убедительной уликой».

«Переднее со стороны тротуара колесо было темнее остальных, как будто его взяли от другой машины», — закончил Грант.

Все стояли молча и смотрели на более темное переднее колесо. Что тут скажешь?

— Спасибо, мисс Шарп, — произнес Грант, закрыв записную книжку и убрав ее в карман, — за содействие расследованию. Если мне понадобится задать вам еще какие-то вопросы, я позвоню по телефону. Надеюсь, вы будете дома?

— Конечно, инспектор. Мы никуда не собираемся уезжать.

Марион поняла подоплеку вопросов: ей с матерью запрещалось покидать Милфорд. Но Грант никак не подтвердил ее догадку.

Они вернулись в гостиную, и женщина-полицейский с девушкой тут же ушли. Затем распрощались с хозяйкой и Грант с Хэллемом. У Хэллема по-прежнему был извиняющийся вид.

Марион вышла проводить их в прихожую, оставив Роберта в гостиной. Вернулась она с подносом, на котором стояли бутылка хереса и рюмки.

— Я не приглашаю вас с нами поужинать, — сказала она, разливая вино по рюмкам, — главным образом потому, что мы ужинаем обычно тем, что осталось от обеда, — а вы привыкли к хорошему столу. Вам известно, что обеды вашей тетки славятся на весь Милфорд? Даже я о них слышала. А также потому… потому что, как сказала мама, Бродмур, наверно, лежит вне сферы ваших обычных занятий.

— Да, кстати, — заметил Роберт, — вы понимаете, что мисс Кейн имеет перед вами огромное преимущество? В том смысле, что она вольна описывать все, что ей вздумается. Если такой предмет обнаружится у вас в доме — это улика в ее пользу. Если нет — это вовсе не свидетельство вашей невиновности: предполагается, что вы от него избавились. Например, если бы у вас не оказалось соответствующих ее описанию чемоданов, она могла бы сказать, что вы их продали, поскольку знали, что она может их опознать.

— Но она описала их правильно, хотя никогда в жизни не видела.

— Ну и что? Она описала два чемодана. Если бы у вас было четыре чемодана из одного комплекта, то у нее был один шанс из пяти угадать правильно. Но так как у вас оказалось четыре чемодана самых обычных образцов, шансы угадать правильно возросли до пятидесяти процентов.

Роберт взял рюмку, которую Марион перед ним поставила, сделал глоток и удивился — вино было великолепного качества.

Марион усмехнулась.

— Мы экономим на всем, кроме вина.

Роберт покраснел — неужели удивление так явственно отразилось у него на лице?

— Но как объяснить, что она знала про колесо? Все это просто уму непостижимо. Откуда она узнала про меня и мою мать, и про то, как устроен наш дом? Мы никогда не открываем ворота. И все-таки допустим, что ворота были открыты и она заглянула во двор — как она могла оказаться на этой пустынной дороге, тоже вопрос, — но даже если бы она заглянула во двор, откуда ей знать, кто здесь живет?

— Может быть, она знакома с вашей служанкой? Или садовником?

— У нас никогда не было садовника, потому что у нас нет сада — только травяной газон. И уже год как у нас нет служанки. Раз в неделю с фермы приходит девушка и убирает дом — вот и все.

— Вам, наверное, тяжело одной справляться с таким большим домом, — сочувственно сказал Роберт.

— Тяжело. Но есть два обстоятельства, облегчающие мою задачу. Во-первых, я не очень пекусь о порядке и чистоте. Во-вторых, я так счастлива наконец-то иметь свое собственное жилище, что согласна терпеть определенные неудобства. Мистер Кроули, который здесь жил раньше, — двоюродный брат моего отца, но мы с ним даже не были знакомы. Мы с мамой всю жизнь жили в меблированных комнатах в Кенсингтоне в пансионе, — Марион криво усмехнулась. — Можете себе представить, как маму обожали жильцы. — Улыбка погасла на лице Марион. — Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он принадлежал к племени оптимистов, которые уверены, что завтра обязательно разбогатеют. Узнав, что его очередная спекуляция оставила нас всех буквально без гроша, он покончил с собой, оставив маму расхлебывать то, что он заварил.

Роберт начинал понимать, откуда у миссис Шарп такой характер.

— Я не смогла получить профессиональной подготовки, и мне приходилось перебиваться случайной работой. Нет, в услужение я не пошла — я ненавижу домашнюю возню. Я бралась за всякую, так называемую «чистую» работу — делала абажуры, служила в бюро путешествий, в цветочном магазине, в лавочке, где продавались безделушки. Когда мистер Кроули умер, я работала официанткой в кафе, куда дамы приходят днем выпить кофе и посплетничать. Да, это, наверное, не просто.

— Что?

— Представить меня с чашками на подносе.

Роберт, который не привык, чтобы его мысли читали с такой легкостью — тетя Лин была неспособна следить за развитием мысли своего собеседника, даже когда ей это объясняли, — почувствовал себя неловко. Но Марион вовсе не интересовалась ходом его мыслей.

— И вот, только мы начали здесь обживаться, только почувствовали, что у нас есть крыша над головой — и надо же случиться такому!

Роберт понял, что обязан защитить этих женщин.

— И все потому, что какой-то девчонке понадобилось алиби, — сказал он. — Надо побольше разузнать про Бетти Кейн.

— Одно я вам могу сказать точно — у нее повышенная сексуальность.

— Это что — женская интуиция?

— Нет, я отнюдь не типичная женщина, и у меня совсем нет интуиции. Но за свою жизнь я не встречала человека с таким цветом глаз — как у сильно полинявшего темно-синего костюма, — который не отличался бы повышенной сексуальностью. Не важно, мужчина это или женщина — исключений из этого правила не бывает.

Роберт снисходительно улыбнулся — что бы она ни утверждала, она-таки типичная женщина.

— И не воображайте, что вы, юристы, все знаете лучше всех, — добавила Марион. — Вспомните своих знакомых, и сами убедитесь, что я права.

Роберт невольно подумал о милфордском Дон Жуане Джеральде Бланте. Действительно, у Джеральда серо-синие глаза. Такие же глаза были у Артура Уоллиса, бармена в «Белом олене», который платит алименты трем женщинам. И у… черт побери, не может быть, чтобы подобное идиотское обобщение соответствовало действительности!

— Ужасно интересно, что же она на самом деле делала весь этот месяц, — сказала Марион. — Меня очень утешает мысль, что в конце этого месяца кто-то избил ее до полусмерти. По крайней мере, один человек ее раскусил. Как бы мне хотелось с ним встретиться и пожать ему руку.

— Ему?

— Раз у нее такие глаза, значит, в этой истории замешан мужчина.

— Ну ладно, — сказал Роберт, вставая. — Во всяком случае сейчас Грант не может передать это дело в суд. Мисс Кейн вас обвиняет, вы все отрицаете, и ни у вас, ни у нее нет свидетелей. Против вас работает ее точное описание вас и вашего дома. Против нее — невероятность всей этой истории. Грант знает, что присяжные вряд ли осудят вас на основании одного лишь заявления.

— Однако обвинение останется, независимо от того, дойдет дело до суда или нет — и оно останется не только в папках Скотланд Ярда. Рано или поздно об этом заговорят в городе. Если правда так и не выяснится, мы окажемся в очень неприятном положении.

— Я уверен, она выяснится. По крайней мере я все для этого сделаю. Надо только подождать два дня и посмотреть, каковы намерения Скотланд Ярда. У них гораздо больше возможностей докопаться до истины, чем у нас.

— Трогательно слышать, что юрист так убежден в порядочности полиции.

— Уверяю вас, что правда — не только добродетель, но и, как давно уже убедился Скотланд Ярд, очень полезная вещь для вашей репутации. Им просто невыгодно идти на поводу у лжеца.

— А если они все же передадут дело в суд, и присяжные вынесут нам обвинительный приговор, какое нам грозит наказание?

— Не знаю. Не то два года тюрьмы, не то семь лет каторжных работ. Я же вам говорил, что плохо разбираюсь в уголовном праве. Но я все выясню.

— Да уж, пожалуйста. Разница все же существенная.

Нет, у нее прелестное чувство юмора. Если человек способен шутить в таком положении…

— До свидания, — сказала Марион. — Я вам очень признательна. Вы мне очень помогли.

Вспомнив, что он чуть не «сплавил» ее Бену Карли, Роберт внутренне поежился от стыда.

— Ну, как прошел день, Роберт? — спросила тетя Лин, развертывая салфетку и укладывая ее на свои полные колени.

Этот вопрос не следовало принимать всерьез.

Он был частью вечернего ритуала: тетя Лин задавала вопрос, укладывала салфетку на колени и затем начинала шарить правой ногой под столом в поисках табуреточки, которая компенсировала недостаточную длину ее ног. Она не ожидала ответа на этот вопрос, вернее, она задавала его чисто машинально и никогда не слушала ответ. Роберт поднял на нее глаза и с большей теплотой, чем обычно, подумал, как ему повезло с тетей Лин. Даже после Франчеса, где ему приходилось ступать, как по минному полю, было так приятно оказаться в обществе тети Лин, вся фигура которой дышала спокойствием. Он как бы заново увидел ее толстенькую фигурку, короткую шею, круглое лицо с розовыми щечками и седые волосы, выбившиеся из-под огромных шпилек. Жизнь Линды Беннет состояла из рецептов новых кушаний, звезд экрана, крестников и крестниц и церковных базаров, и другой жизни она не хотела. От нее исходило чувство довольства. Она читала страницу «Для женщин» в местной газете («Как сделать бутоньерку из старых лайковых перчаток») и, насколько было известно Роберту, больше ничего. Иногда, убирая газету, которую Роберт оставил на столе, она просматривала заголовки и выдавала какой-нибудь комментарий («Конец восьмидесятидневного поста» — вот чудак! «На Багамах найдена нефть» — я тебе говорила, что керосин подорожал на пенс, Роберт?). Но все же, казалось, она всерьез не верила в существование мира, о котором писали газеты. Мир тети Лин заканчивался в радиусе десяти миль от Роберта Блэра.

— Где ты сегодня так задержался, Роберт? — спросила тетя Лин, доев суп.

По опыту Роберт знал, что этот вопрос — совсем другого свойства, и тетя Лин ждет на него ответа.

— Мне пришлось поехать во Франчес — ты знаешь, тот дом, что стоит особняком на дороге в Ларборо. Им была нужна консультация юриста.

— Ты был у этих странных женщин? Я и не знала, что ты с ними знаком.

— Я и не знаком. Но им был срочно нужен адвокат.

— Надеюсь, они тебе заплатят. У них совсем нет денег. Отец занимался импортом чего-то вроде арахиса и кончил тем, что спился и покончил с собой. Оставил бедняжек без гроша. Старуха держала в Лондоне пансион, чтобы как-то зарабатывать на жизнь, а дочка была в этом пансионе прислугой за всех. Но концы с концами им сводить все равно не удавалось, и их уже собирались выкинуть на улицу вместе с мебелью, когда умер старик, который жил во Франчесе. Вот уж, как говорится, Бог спас.

— Тетя Лин! Откуда вам все это известно?

— Это все правда, дорогой. Чистая правда. Я не помню, кто мне это рассказал, — но тот человек жил с ними на одной улице. Так что все из первых рук. Будто я стану пересказывать досужие сплетни. Ну и что это за дом? Красивый? Мне всегда хотелось заглянуть за эти чугунные ворота.

— Нет, скорей безобразный. Но мебель есть очень приличная.

— Ну уж такого порядка, как у нас, там наверняка нет, — сказала тетя Лин, самодовольно поглядывая на сверкающий лаком буфет и выстроенные вдоль стены красивые стулья. — Викарий вчера сказал, что если бы он не знал, что в нашем доме живут люди, он бы принял его за музей. Да, дорогой, — вспомнила тетя Лин по ассоциации с викарием, — ты уж, пожалуйста, не сердись на Кристину, потерпи несколько дней. По-моему, она опять собирается искать «спасения».

— Ой, бедняжка! Тетя Лин, какая тоска! Честно говоря, я это подозревал. Утром вместе с чаем она положила на блюдечко свиток с текстом из Библии «Перед тобой вижу, Господь» с рамочкой из пасхальных лилий. Она что, опять задумала сменить секту?

— Да. Она разочаровалась в методистах. Они, видите ли, «гробы поваленные», и теперь она собирается присоединиться к «Дому Божьему», который помещается над булочной Бенсона. До «спасения», видимо, осталось недолго. Она с утра распевает церковные гимны.

— Но она всегда их распевает.

— Нет, она поет не то, что всегда. Пока она поет про «жемчужные короны» и «золоченые улицы», я знаю, что все в порядке. Но когда она принимается петь про «Божий карающий меч», я уж предчувствую, что мне самой придется печь булочки.

— Тетя, у тебя они получаются не хуже, чем у Кристины…

— Ничего подобного, — заявила Кристина, которая в эту минуту принесла блюдо с жарким. Это была неряшливо причесанная, рыхлая женщина с какими-то бессмысленными глазами.

— У вашей тети, мистер Роберт, лучше, чем у меня, получаются только крестовые ватрушки с изюмом, а их пекут всего раз в год. Вот! А если в этом доме не признают моих заслуг, я могу пойти в другой, где меня будут ценить.

— Кристина, милочка, — поторопился успокоить ее Роберт, — ты же знаешь, что без тебя наш дом просто невозможно представить. Если ты уйдешь, я пойду за тобой хоть на край света. Хотя бы за твои пирожные с кремом. Может, ты нам испечешь их завтра, а?

— Нераскаявшихся грешников пирожными не кормят. Кроме того, у меня нет крема. Ладно, там видно будет. А пока что, мистер Роберт, вы бы лучше подумали о своих грехах и перестали бросать камни.

Когда за Кристиной закрылась дверь, тетя Лин вздохнула.

— Подумать только, она у нас живет уже двадцать лет, — задумчиво проговорила она. — Ты, конечно, не помнишь, какой она была, когда пришла к нам из приюта. Никто бы ей не дал пятнадцати лет. Жалкий заморыш! Она съела целый батон с чаем и сказала, что будет молиться за меня всю жизнь. И, по-моему, сдержала свое слово.

В голубых глазах мисс Беннет сверкнула слезинка.

— Хочется надеяться, что сначала она испечет нам пирожные, а уж потом займется спасением, — сказал Роберт, которого собственный желудок заботил значительно больше, чем душа Кристины. — Тебе понравился фильм?

— Понимаешь, Роберт, я никак не могла забыть, что у него было пять жен.

— У кого было пять жен?

— Не сразу, дорогой, а по очереди. У Джина Дарроу. Эти программки, которые они раздают перед просмотром, рассказывают много интересного, но разрушают иллюзии. В картине он играл студента, романтически настроенного молодого человека. Но я никак не могла забыть про его пять жен, и это очень портило впечатление. А какой красавец! Говорят, свою третью жену он грозил выбросить с пятого этажа — да, собственно, и выбросил, только держал ее за руки и грозился отпустить, но в это я не верю. Не такой уж он геркулес с виду. Мне кажется, у него в детстве был туберкулез — откуда бы еще эта худоба, эти тонкие запястья? Нет, держать женщину на весу ему не по силам. Тем более из окна пятого этажа…

Тетя Лин продолжала свой неторопливый монолог, пока они ели третье, но Роберт перестал ее слушать, думая о странных событиях во Франчесе. Он вернулся к окружающей его действительности, только когда они встали из-за стола и перешли в гостиную пить кофе.

— Он так украшает, а служанки не хотят этого признавать, — услышал он голос тети Лин.

— Вы о чем?

— О фартуке. Она служила горничной во дворце и носила такой прелестный фартучек с кружевами. Он ей так шел! Кстати, а во Франчесе есть горничная? Нет? Ничего удивительного. Одну они чуть не уморили голодом. Давали ей…

— Тетя Лин, хватит!

— Честное слово. На завтрак ей давали засохшие края тостов. Потом сами ели молочный пудинг…

Роберт не стал дослушивать, как бессовестно Шарпам удавалось экономить на молочном пудинге. Хотя он съел хороший ужин, его вдруг охватила усталость, и у него испортилось настроение. Если его добрая, хотя и недалекая, тетя Лин повторяет эту чушь, то что же станут говорить милфордские сплетники, когда у них действительно появится пища для пересудов!

— Да, к вопросу о служанках — сахарный песок кончился, дорогой, придется тебе сегодня пить кофе с пиленым — так к вопросу о служанках: девчонка, которая служит у Карли, беременна.

— От кого?

— От Артура Уоллиса, бармена в «Белом олене».

— Что? Еще одна!

— Да. Это уже не смешно. И почему он не женится, понять не могу. Это ему обошлось бы дешевле.

Но Роберт не слушал. Мысленно он был в гостиной Франчеса и слушал, как Марион посмеивается над ограниченностью его юридического мышления в гостиной, где стоит потертая мебель, где на стульях навалены самые разнообразные предметы, и никто их не убирает.

И где, вдруг ему пришло в голову, никто не бегает за ним с пепельницей.

Прошло больше недели. И вот однажды в кабинет Роберта Блэра просунулась седая голова мистера Хезелтайна: его хочет видеть инспектор Хэллем, который сидит в конторе.

Комната с другой стороны коридора, где над клерками правил мистер Хезелтайн, называлась конторой, в отличие от кабинета Роберта и маленькой комнатки позади него, где помещался Невиль Беннет, хотя последние, несмотря на ковры и мебель красного дерева, тоже были, несомненно, помещениями конторского типа. Была у них и официальная приемная, такая же маленькая, как комнатка Беннета, но клиенты фирмы не любили там ждать, а обычно проходили в «контору» и в ожидании, когда Роберт сможет их принять, болтали там с мистером Хезелтайном и клерками. А маленькую «приемную» давно уже захватила мисс Тафф и поставила там свою машинку. Здесь ей никто не мешал перепечатывать письма — ни посетители, ни вечно шмыгающий носом мальчик-посыльный.

Мистер Хезелтайн пошел за инспектором, и Роберт вдруг с удивлением почувствовал, что волнуется. Последний раз он так волновался в молодости, подходя к доске, на которой были вывешены результаты экзаменов. Неужели ему так наскучила безмятежная жизнь, что он готов принять близко к сердцу беду почти незнакомых людей? Или дело в том, что всю эту неделю он думает о Франчесе, и мать и дочь Шарп перестали быть для него незнакомыми людьми?

Роберт приготовился услышать от Хэллема худшее, однако тот, тщательно подбирая слова, лишь проинформировал его, что Скотланд Ярд пока не собирается передавать дело в суд. Роберт заметил слово «пока» и сразу понял его смысл: они не закрыли дело — Ярд вообще никогда не закрывает нераскрытые дела — они просто потихоньку продолжают расследование.

Мысль о том, что Скотланд Ярд потихоньку «копает» под Шарпов, была малоутешительна.

— Значит, они ищут свидетелей, которые бы подтвердили слова мисс Кейн? — сказал он.

— Им не удалось найти водителя грузовика, который подвез ее до дома.

— Здесь нет ничего удивительного.

— Разумеется. Признавшись, что он кого-то подвез, водитель рискует потерять работу. Это категорически запрещено. А когда к тому же речь идет о девушке, с которой случилась какая-то неприятность, и когда делом интересуется полиция, ни один здравомыслящий человек даже не признается, что он ее видел. — Хэллем взял предложенную Робертом сигарету. — Без водителя или другого надежного свидетеля Скотланд Ярд ничего не сможет предпринять.

— Это верно, — согласился Роберт. — А что вы о ней думаете?

— О девочке? Не знаю. Симпатичная девочка. Не вижу, зачем бы ей врать. Похожа на моих дочек.

«Вот так же будут рассуждать и другие, если дело дойдет до суда, — подумал Роберт. — Каждому порядочному человеку эта девочка будет напоминать собственную дочку. И не потому, что она сирота, а именно потому, что она — из хорошей семьи. Приличное школьное пальтецо, скромная прическа, молодое личико без следов косметики с такими умилительными впадинками под скулами, широко расставленные искренние глаза — прокурор может только мечтать о такой свидетельнице обвинения».

— Девочка как девочка — продолжал Хэллем. — Никто о ней не сказал худого слова.

— Значит, цвет глаз для вас не играет роли? — спросил Роберт, мысленно разглядывая Бетти Кейн и не особенно задумываясь о своих словах.

— Ха! Еще как играет, — к его удивлению ответил Хэллем. — Когда я вижу человека с младенчески голубыми глазами, я заранее знаю, что он преступник. Такие люди горазды выдумывать убедительные сказки. — Хэллем выпустил изо рта дым. — Они и перед убийством не остановятся, хотя мне не так уж много приходилось встречать убийц.

— Страшное дело, — сказал Роберт. — Придется держаться подальше от людей с младенчески голубыми глазами.

Хэллем широко улыбнулся.

— Главное — подальше держите от них бумажник. Все эти голубоглазые лгут только для того, чтобы выманить у вас деньги. Вот когда такой человек совсем запутается в своих хитросплетениях — тогда он может и убить. А настоящего убийцу можно узнать не по цвету глаз, а по тому, как они у него посажены.

— Посажены?

— Ну да. Они посажены по-разному. Один смотрит так, а другой — этак, точно они принадлежат разным людям.

— Вы же говорите, что мало имели дело с убийцами.

— Мало. Но я изучал дела об убийствах и рассматривал фотографии. Удивляюсь, почему ни в одном криминальном исследовании не упоминается форма глаз у убийц. У них почти всегда разные глаза.

— Значит, это ваша собственная теория?

— Да, результат моих наблюдений. Советую вам тоже обратить на это внимание. Я уже начал специально высматривать такие глаза.

— Прямо на улице?

— Ну нет, до этого я еще не дошел. Но когда где-то совершается убийство, я жду, когда напечатают фотографию убийцы. А увидев ее, думаю: «Ну вот! Что я вам говорил!»

— А если на фотографии глаза одинаковые?

— В таком случае можно поручиться, что человек совершил убийство случайно, — что при соответствующих обстоятельствах может случиться с любым из нас.

— А если вам попадается на глаза фотография, на которой достопочтенный викарий Нижнего Дубльтона принимает поздравления от благодарных прихожан по поводу пятидесятилетия безупречной службы, и вы видите, что у него по-разному посажены глаза — тогда как вы это себе объясняете?

— Я прихожу к заключению, что у него любящая жена, послушные дети, что он получает достаточное для своих нужд жалованье, не принимает участия в политике, и прихожане не мешают ему читать такие проповеди, какие ему хочется. То есть, у него ни разу не возникла необходимость кого-нибудь убить.

— Какая у вас растяжимая теория!

— Ну вот! Какой смысл рассказывать юристу про опыт полицейской работы. Зря только потратил время, — в сердцах сказал Хэллем. — Поблагодарили бы, что вам бесплатно подсказывают, как разбираться в незнакомых людях.

— Вы мне не подсказываете, а совращаете мой неиспорченный ум. Теперь я уже никогда не смогу, знакомясь с новым клиентом, подсознательно не отметить цвет его глаз и их симметричность.

— Вот и прекрасно. Давно пора спуститься с небес на землю.

— Спасибо, что пришли сообщить, как обстоят дела, — сказал Роберт, переходя на серьезный тон.

— Не мог же я вам позвонить. Вы же знаете, что сказать что-нибудь у нас по телефону — все равно, что объявить по радио.

— Так или иначе, я вам очень признателен. Сейчас же извещу Шарпов.

Хэллем вышел, и Роберт взял телефонную трубку.

Конечно, как правильно заметил Хэллем, то, что говорится по телефону, подслушивает весь город, но он только скажет Марион, что выезжает и что у него хорошие новости. Они ведь, наверное, места себе не находят. К тому же сейчас — Роберт взглянул на часы — как раз то время, когда миссис Шарп ложится отдохнуть, так что ему, может быть, удастся избежать встречи с этой медузой горгоной. И поговорить с Марион наедине. Впрочем, это была не четкая мысль, а скорее смутное предвкушение чего-то приятного.

Но к телефону никто не подошел. Неохотно поддаваясь на его уговоры, телефонистка пробовала соединиться с Франчесом в течение пяти минут, но там никто не брал трубку. Ни матери, ни дочери не было дома.

Пока Роберт препирался с телефонисткой, к нему в кабинет забрел Невиль Беннет. На нем, как обычно, был твидовый костюм невообразимой расцветки, розовая рубашка и лиловый галстук. Глядя на него и слушая длинные гудки во Франчесе, Роберт в сотый Раз спросил себя: что станет с фирмой, когда он, наконец, будет вынужден передать бразды правления этому отпрыску рода Беннетов. Он знал, что юноша не дурак, но в Милфорде этого недостаточно. В Милфорде требовалось, чтобы человек вел себя согласно своему положению в обществе. Но Невиль не признавал взглядов мира, оставшегося за пределами его тесного кружка единомышленников. Он до сих пор старательно — если даже не умышленно — эпатировал этот мир, о чем свидетельствовала хотя бы его манера одеваться.

Роберт вовсе не хотел затолкать его в черный костюм — традиционное платье адвоката. Он и сам-то носил серый костюм из твида, поскольку его клиентура — жители английской глубинки — не одобряла «городской» одежды. («Этот ужасный человечек в полосатом костюме» — нечаянно вырвалось у Марион об юристе, который одевался так, как было принято в Милфорде). Но твид твиду рознь. И Невиль выбирал твидовые костюмы расцветок, от которых волосы вставали дыбом.

— Роберт, — сказал Невиль, когда тот обреченно положил трубку. — Я закончил дело с переводом собственности Калторпов. Если у тебя для меня больше ничего нет, я хотел бы съездить в Ларборо.

— Ты что, не можешь поговорить с ней по телефону? — спросил Роберт. Невиль был помолвлен с младшей дочерью епископа Ларборского.

— Да нет, Розмари на неделю уехала в Лондон.

— Наверное, чтобы участвовать в митинге протеста в Альберт-холле, — ядовито заметил Роберт, который, не дозвонившись до Франчеса, когда у него были для них хорошие новости, был недоволен всем и вся.

— В Гилдхолле.

— А на этот раз по какому поводу? Против вивисекции?

— Ты совсем отстал от жизни, Роберт, — сказал Невиль с видом человека, призывающего на помощь все свое терпение. — В наши дни, кроме некоторых полоумных, никто не возражает против вивисекции. Они протестуют против отказа правительства предоставить политическое убежище патриоту Котовичу.

— Насколько я знаю, этого патриота разыскивают в его собственной стране?

— Да, разыскивают, — его враги.

— Не враги, а полиция — за два убийства.

— Не убийства, а казни.

— Ты что, последователь Джона Нокса,[11] Невиль?

— Боже сохрани! При чем здесь Нокс?

— При том, что он считал себя вправе казнить по собственному разумению. С тех пор у нас в Англии как-то отошли от этой идеи. Кроме того, если мне предложат выбор между мнением о Котовиче Розмари и службы безопасности, я предпочту службу безопасности.

— Служба безопасности делает то, что ей приказывает Министерство иностранных дел. Это всем известно. Но если я начну объяснять тебе подробности дела Котовича, я опоздаю в кино.

— Какое кино?

— На французский фильм, который я хочу посмотреть в Ларборо.

— Надеюсь, тебе известно, что все эти французские пустячки, которые вызывают такой восторг у английской интеллигенции, у себя в стране совсем не пользуются успехом? Но это неважно. Вот что, ты не мог бы по дороге бросить записку в почтовый ящик во Франчесе?

— Пожалуйста. Мне всегда хотелось заглянуть за ту стену. Кто там сейчас живет?

— Старуха с дочкой.

— Дочкой? — переспросил, моментально заинтересовавшись, Невиль.

— Этой дочке под сорок.

— А… Ну ладно. Пойду надену пальто.

Роберт написал в записке только то, что пытался им звонить и не застал дома, что ему надо будет уехать по делам, но он им позвонит, как только освободится, и что Скотланд Ярд пока не собирается передавать дело в суд.

Торопливыми шагами вошел Невиль. Через руку у него было переброшено ядовито-желтого цвета пальто с рукавом реглан. Он взял записку и исчез, бросив на прощанье:

— Скажи тете Лин, что я, наверное, немного опоздаю. Она пригласила меня к ужину.

Роберт надел свою серую шляпу, которая никогда и никому не бросилась бы в глаза, и отправился в ресторан «Роза и корона», где у него была назначена встреча с клиентом — старым фермером, страдавшим хронической подагрой, несмотря на то, что в рот не брал спиртного. Старик еще не приехал, и Роберт, обычно уравновешенный и никогда не теряющий хорошего расположения духа, почему-то рассердился на него за опоздание. Что-то изменилось в привычном ходе его жизни. До сих пор он шел по ней, не торопясь, получая одинаковое удовольствие от разных занятий, никуда не спеша и не испытывая ни по кому поводу сильных чувств. Теперь все занятия отошли на второй план, а на первом оказалось дело во Франчесе.

Он сел в кресло в холле ресторана и посмотрел на старые зачитанные журналы, лежащие на журнальном столике. Единственный свежий номер был еженедельник «Наблюдатель», и он нехотя взял его в руки, в который раз подумав, что его жесткие сухие страницы вызывают неприятное ощущение в пальцах, а зубчатые края страниц — что-то похожее на зубную боль. Содержание журнала было предсказуемым — письма протеста, стихи и заумные статьи. Среди писем выделялось пространное — почти на целую колонку — послание будущего тестя Невиля, выражавшего возмущение по поводу отказа Англии дать убежище беглому патриоту.

Епископ Ларборский включил в догматы религиозной философии убеждение, что обиженный всегда прав. Он пользовался огромной популярностью у балканских революционеров, английских забастовочных комитетов и заключенных в местной тюрьме. (Единственным исключением был Бэнди Брейн, хронический рецидивист, презиравший епископа и страшно уважавший начальника тюрьмы, которого нельзя было пронять слезной историей и который умел вывести на чистую воду самого вдохновенного враля из своих подопечных. А вот епископу, любовно говорили старые отсидчики, можно заморочить голову чем угодно. Какую чушь ему ни неси, он все проглотит).

Обычно Роберт только посмеивался, читая диатрибы[12] епископа, но сегодня он почувствовал раздражение. Он проглядел два стихотворения, ничего в них не понял и швырнул журнал на столик.

— Что, опять Англия перед кем-то провинилась? — спросил Бен Карли, останавливаясь перед Робертом и кивая на журнал.

— Привет, Карли.

— Гайд-Парк-Корнер для тех, кто с жиру бесится, — сказал низкорослый адвокат, пренебрежительно перелистывая страницы «Наблюдателя» желтыми от никотина пальцами. — Может, выпьем по рюмочке.

— Спасибо, но я жду мистера Уайнарда. А ему нынче каждый лишний шаг в тягость.

— Знаю. Бедняга. Грехи отцов. Ужасно страдать от портвейна, которого ты в рот не брал. Я тут на днях видел вашу машину у ворот Франчеса.

— Да, — лаконично отозвался Роберт, удивившись про себя. На Бена это непохоже — задавать вопросы в лоб. И если он видел машину Роберта, то он также видел и полицейские машины.

— Если вы с ними знакомы, то ответьте на вопрос, который меня давно мучает. Это правда, что о них говорят?

— А что о них говорят?

— Они и в самом деле ведьмы?

— А их в этом подозревают? — с улыбкой спросил Роберт.

— Наши фермеры в этом убеждены, — ответил Карли. Он на секунду многозначительно остановил на Роберте взгляд своих живых черных глаз, потом стал с привычным любопытством озирать холл.

Роберт понял, что Карли как бы ненароком выдал ему информацию, которая, по его мнению, может оказаться Роберту полезной.

— Это неважно, — заметил он. — С тех пор, как появилось кино (благослови Бог того, кто его изобрел) сельским жителям уже не надо искать развлечения в охоте на ведьм.

— Вовсе нет. Этим недоумкам только дай приличный предлог, и они с восторгом потащат ведьму на костер. Вот уж сборище наследственных дегенератов. А вот и твой старикашка ползет. Ну, я пошел.

Роберт располагал к себе людей тем, что искренне интересовался их заботами. Он внимательно выслушал сбивчивый рассказ мистера Уайнарда, чем заслужил признательность старика, в результате чего, хотя Роберту это было неизвестно, сумма, проставленная в завещании старого фермера против его имени, увеличилась на сто фунтов. Но как только они с мистером Уайнардом покончили со своим делом, Роберт устремился к телефону.

Однако в холле было слишком много народа, и Роберт решил позвонить из гаража. Контора его уже заперта, к тому же до нее и идти дальше. А позвонив из гаража, думал Роберт, шагая по улице, можно будет тут же сесть в машину, если она… если они пригласят его приехать и обсудить с ними положение дел — что весьма вероятно, весьма… Конечно, им захочется обсудить с ним, как разоблачить эту историю, независимо от того, будет дело передано в суд или нет.

— Пожалуйста, звоните.

Второй совладелец гаража Стэнли выглянул из-под машины, в которой он копался, и спросил Роберта:

— На какую лошадь поставить, не подскажете, сэр?

— Понятия не имею, Стэн. Давно уже не играл на скачках.

— А я зря выбросил два фунта на эту корову Брайт Промис. Вот и верь лошадям. Если услышите про верняк…

— Если услышу, я вам обязательно скажу, Стэн. Только это все равно будет лошадь.

— Лишь бы только не корова, — сказал Стэн и опять исчез под машиной. Роберт зашел в жарко натопленную контору и взял трубку.

Ответила Марион и, узнав, кто звонит, сказала голосом, полным теплой благодарности:

— Вы не представляете, как вы нас порадовали своей запиской. Всю эту неделю мы с мамой представляли себе, как щиплем паклю. Кстати, в тюрьмах по-прежнему заставляют щипать паклю?

— Кажется, нет. Сейчас заключенным предлагается делать что-нибудь более конструктивное.

— Трудотерапия?

— Что-то в этом роде.

— Не могу себе представить, чтобы мои преступные наклонности исчезли оттого, что меня заставят что-то шить.

— Они найдут для вас что-нибудь более подходящее. Сейчас считается, что заключенного не следует заставлять заниматься тем, что ему противно.

— В первый раз чувствую в ваших словах терпкий привкус.

— Терпкий?

— Как у сухого вермута.

Раз речь дошла до напитков, может быть, она пригласит его на рюмку хереса перед ужином?

— Какой у вас очаровательный племянник.

— Племянник?

— Ну да, молодой человек, который принес записку.

— Он мне не племянник, — холодно сказал Роберт. Ему почему-то совсем не хотелось, чтобы его считали дядей взрослого племянника. — Он мне троюродный брат. Но я рад, что он вам понравился.

Ничего не поделаешь, придется брать быка за рога.

— Мне хотелось бы как-нибудь увидеться с вами и обсудить, что нам следует предпринять. Надо все же распутать эту историю.

Он помедлил, ожидая ответа.

— Ну конечно. Может быть, нам заглянуть к вам в контору, когда мы поедем в Милфорд за покупками? А что, по-вашему, можно предпринять?

— Наверное, надо провести частное расследование. Но я не могу обсуждать это по телефону.

— Да-да, разумеется. Тогда, может, мы приедем утром в пятницу? Мы всегда ездим за покупками в пятницу. Вы в пятницу не особенно заняты?

— Нет. Пятница вполне подходит, — ответил Роберт. Он был разочарован в своих ожиданиях, но постарался этого не показать. — Часов в двенадцать?

— Хорошо. Значит, встретимся послезавтра в двенадцать часов у вас в конторе. До свидания и еще раз спасибо за помощь и поддержку.

Она положила трубку, не тратя времени на прощальное щебетанье, которое Роберт привык слышать от женщин.

— Вывести вам машину? — спросил Билл Броу, выходя из гаража.

— Что? Машину? Нет, не надо. Она мне сегодня не понадобится.

Роберт пошел домой своим обычным маршрутом, убеждая себя, что ему не на что обижаться. Когда Марион позвонила в первый раз, он не хотел ехать во Франчес и не скрывал этого. Естественно, она опасается еще раз нарваться на отказ. У них чисто деловые отношения, и обсуждать дела естественно в конторе, а не в гостиной. Они не хотят заявлять на него какие-нибудь другие права.

«Ну что ж, — подумал Роберт, усаживаясь в свое любимое кресло перед горящим камином и открывая вечернюю газету, — когда они в пятницу придут к нему в кабинет, он постарается установить с ними более теплые отношения и стереть из их памяти свой первоначальный отказ».

Тишина, царившая в доме, успокоила Роберта. Кристина уже два дня сидела, запершись в своей комнате, молилась и занималась медитацией, а тетя Лин готовила на кухне ужин. Его единственная сестра Летиция прислала Роберту веселое письмо.

Во время войны она водила армейский грузовик, влюбилась на фронте в высокого молчаливого канадца и сейчас жила с ним в Саскачеване и растила пятерых белокурых мальчишек. «Скорей приезжай к нам в гости, Робин, — писала она, — пока мальчишки не выросли, а ты весь не покрылся мхом. Ты же знаешь, что тебе просто вредно жить с тетей Лин».

Роберту показалось, что он слышит, как она говорит эти слова. Они с тетей Лин никогда не находили общего языка.

Он сидел в кресле, предаваясь воспоминаниям и размягченно улыбаясь, и тут в гостиную ворвался Невиль и разнес вдребезги его покой и довольство.

— Почему ты мне не сказал, что это за женщина? — почти крикнул Невиль.

— Кто?

— Да эта Шарп. Почему ты мне не сказал?

— Я не предполагал, что ты с ней встретишься. Я просил тебя только бросить письмо в почтовый ящик.

— Там нет почтового ящика, и бросить его было некуда. Поэтому я позвонил в дверь. Они только что откуда-то вернулись. Так или иначе, дверь открыла она.

— Я думал, она днем ложится вздремнуть.

— По-моему, она вообще никогда не спит. Она вообще не относится к человеческому роду, а сделана из металла и огня.

— Я знаю, эта старуха говорит жуткие грубости, но ее можно понять и простить. Ей тяжело пришлось…

— Старуха? О ком ты говоришь?

— О старой миссис Шарп, разумеется.

— Я не видел миссис Шарп. Я говорю о Марион.

— Марион Шарп? А как ты узнал, что ее зовут Марион?

— Она мне сказала. Это имя ей очень подходит, правда?

— Я смотрю, за эти секунды, что ты передавал ей мою записку, вы успели близко познакомиться?

— Она напоила меня чаем.

— Да? Ты же спешил на французский фильм?

— Я никуда не спешу, если такая женщина, как Марион, приглашает меня зайти в дом и выпить чашку чая. Ты заметил, какие у нее глаза? Заметил, конечно. Ты же ее адвокат. Потрясающий зеленовато-серый цвет. А какие брови — точно их провел кистью гениальный художник. То, что называется — брови вразлет. На обратном пути я сочинил о них стихотворение. Хочешь послушать?

— Нет! — твердо сказал Роберт. — Ну и как фильм?

— Я не пошел в кино.

— Как это?

— Я же говорю, что пил чай у Марион.

— Ты хочешь сказать, что все это время проторчал во Франчесе?

— В общем, да, — мечтательно ответил Невиль, — но мне показалось, что прошло всего несколько минут.

— Но ты же жаждал увидеть французский фильм.

— Марион Шарп даст сто очков вперед любому французскому фильму. Это должно быть понятно даже тебе. — Это «даже тебе» неприятно резануло слух Роберта. — Зачем идти смотреть на отражение, когда тебе представляется возможность побыть в обществе оригинала? Оригинальность — это ее главное свойство. Я в жизни не встречал более оригинальной женщины.

— А Розмари?

Роберт, как говорила тетя Лин, был «не в духах».

— Розмари — милочка, и я на ней обязательно женюсь, а тут совсем другое дело.

— Вот как? — с обманчивой кротостью спросил Роберт.

— Конечно, другое. На таких женщинах, как Марион, не женятся. Нельзя же жениться на туче или штормовом ветре. Или на Жанне д'Арк. Даже думать о женитьбе на такой женщине, как Марион, — богохульство. Между прочим, она очень мило о тебе отзывалась.

— Весьма тронут.

Роберт произнес эти слова таким сухим тоном, что даже Невиль заметил его неудовольствие.

— Неужели она тебе не нравится? — спросил он, с изумлением глядя на троюродного брата.

В эту минуту Роберт перестал быть самим собой — благожелательным, ленивым и терпимым Робертом Блэром, а был просто усталым человеком, которому еще не дали ужин и который еще не пережил обиду и разочарование.

— На мой взгляд, — заявил он, — Марион Шарп — просто костлявая женщина сорока лет, которая живет с грубиянкой-матерью в уродливом доме и которой иногда, как и всем людям, бывает нужна консультация юриста.

Но, не успев произнести эти слова, он уже о них пожалел: ему показалось, что он предал друга.

— Ну, может, тебе такая женщина и не по вкусу, — снисходительно сказал Невиль. — Тебе всегда нравились глупенькие блондинки.

Невиль не хотел обидеть Роберта, он просто констатировал факт.

— Откуда ты это взял?

— Все женщины, на которых ты почти женился, были в этом духе.

— Я никогда и ни на ком «почти не женился», — отрезал Роберт.

— Это тебе так кажется. А на самом деле ты чуть на попался на крючок Молли Мандерс.

— Молли Мандерс? — спросила раскрасневшаяся от плиты тетя Лин, входя в комнату с подносом, на котором стояла бутылка хереса. — До чего же была глупенькая девочка. Воображала, что оладьи разделывают на доске. И все время смотрелась в зеркальце.

— Это тетя Лин тебя от нее спасла, правда, тетя Лин?

— Не знаю, о чем ты говоришь, Невиль. И перестань скакать по коврику. Лучше подложи в огонь пару поленьев. Ну как, понравился тебе французский фильм?

— Я не пошел в кино. Меня пригласили к чаю во Франчесе.

Невиль искоса поглядел на Роберта, уяснив, что тот как-то болезненно относится к этой теме.

— Тебя пригласили эти странные дамы? И о чем же вы разговаривали?

— О горах… о Мопассане… о курах…

— Курах?

— О том, какое у курицы, если близко присмотреться, злобное выражение лица.

Тетя Лин смотрела на него непонимающим взглядом. Потом, как бы в поисках твердой почвы под ногами, повернулась к Роберту.

— Может, мне надо нанести им визит, раз уж ты будешь иметь с ними дело? Или попросить жену викария?

— Я бы не стал принуждать жену викария делать столь непоправимый шаг, — сухо отозвался Роберт.

Тетя Лин посмотрела на него с недоумением, но домашние заботы вытеснили у нее из головы готовый сорваться с языка вопрос.

— Не засиживайтесь за хересом, мальчики, а то жаркое пересохнет. Слава Богу, Кристина завтра, наконец, выйдет из своего заточения. По крайней мере я на это надеюсь. До сих пор спасение никогда не занимало больше двух дней. Пожалуй, если ты на этом не настаиваешь, я все же не поеду с визитом к этим женщинам, дорогой. Во-первых, они чужие и какие-то странные люди, а во-вторых, я их просто боюсь.

«Да, — подумал Роберт, — вот такую же реакцию можно ожидать почти в каждом милфордском доме. Бен Карли дал ему понять, что если хозяйки Франчеса окажутся на скамье подсудимых, ему не следует надеяться на непредвзятость присяжных. Надо эту угрозу предотвратить. В пятницу он предложит им нанять частного детектива. Полиция по горло завалена делами, и один человек, который, не торопясь, попробует распутать след, скорее добьется успеха, чем официальное расследование ортодоксальными методами».

Но к пятнице принимать меры для предотвращения угрозы было уже поздно.

Роберт рассчитывал на добросовестность полиции, рассчитывал на то, что слухи в сельской местности расходятся медленно, но он совсем упустил из виду «Ак-Эмму».

«Ак-Эмма» — была пришельцем с другой стороны Атлантики, бульварной газетой, которая втерлась в общество английской прессы лет десять тому назад. Основополагающий принцип ее издателей был таков: оплатить иск обиженного в две тысячи фунтов — не такая уж большая цена за тираж, который приносит доход в полмиллиона. Эта газета позволяла себе более кричащие заголовки, более сенсационные фотографии и более откровенные письма читателей, чем самая разнузданная газета, издававшаяся когда бы то ни было на Британских островах. На Флит-стрит[13] для такого рода газеты существовало краткое и непечатное определение, но поделать с ней никто ничего не мог. Дело в том, что английская пресса сама осуществляла цензуру над собой, сама решала, что можно печатать, а чего нельзя, исходя из принципов здравого смысла и хорошего вкуса. Если появлялся бульварный листок, который не желал подчиняться правилам, не существовало силы, которая могла бы принудить его это делать.

За десять лет «Ак-Эмма» на полмиллиона обошла по ежедневной выручке самые популярные из существовавших до того в Англии газет. По утрам в метро семь человек из десяти по пути на работу читали «Ак-Эмму».

И вот «Ак-Эмма» пронюхала про историю во Франчесе и раструбила о ней на всю Англию.

В пятницу утром Роберт поехал на ферму к пожилой женщине, которая считала, что она при смерти и хотела изменить свое завещание. Она проделывала это примерно раз в три месяца, и ее доктор утверждал, что она «еще задует сто свечей на своем именинном пироге». Но адвокат не может позволить себе сказать клиенту, который срочно вызывает его к своему смертному одру в полдевятого утра, не приставать к нему по пустякам. И Роберт взял несколько бланков для завещаний, забрал в гараже машину и отправился на ферму. Хотя ему опять пришлось спорить со своевольной старухой, которая отказывалась понимать, что нельзя завещать четыре трети своего завещания. Роберт получил удовольствие от поездки по зеленеющим весенним полям и на обратном пути мурлыкал песенку, предвкушая встречу с Марион.

Он решил простить ее за то, что ей понравился Невиль. В конце концов Невиль не пытался «сплавить» ее Карли. От всего этого никуда не денешься. Роберт загнал машину в гараж, едва успев проскочить под носом первой партии любителей верховой езды, и потом, вспомнив, что уже начался новый месяц, пошел в контору Билла Броу, чтобы оплатить счет. Но в конторе он застал одного Стэнли, перебирающего счета и квитанции своими сильными пальцами, которыми удивительным образом заканчивались его худые и с виду слабые руки.

— Когда я служил в войсках связи, — сказал он, бросив на Роберта рассеянный взгляд, — я считал, что наш квартирмейстер — жулик, но теперь я в этом не уверен.

— Что-нибудь пропало? — спросил Роберт. — Я зашел оплатить свой счет. Билл обычно выписывает его в начале месяца.

— Наверное, он где-нибудь здесь, — сказал Стэнли, продолжая перебирать квитанции. — Посмотрите на столе.

Роберт, привыкший к здешним порядкам, стал раскапывать груду квитанций, набросанных на стол Стэнли, чтобы добраться до нижнего слоя — аккуратно сложенных счетов, подготовленных Биллом. И вдруг он увидел газетную фотографию молодой девушки. Он не сразу ее узнал, но лицо показалось ему знакомым, и он вгляделся в фотографию.

— Нашел! — с торжеством воскликнул Стэнли, вытаскивая бумажку из сколотой пачки. Он сгреб остальные квитанции в кучу и открыл взору Роберта первую страницу утреннего выпуска «Ак-Эммы».

Роберта прошиб холодный пот. Протянув руку за бумажками, которые держал Роберт, Стэнли заметил, что тот вперился в фотографию и одобрительно сказал:

— Ничего девчонка. Напоминает мне одну египетскую потаскушку. Такие же широко расставленные глаза. Ничего была девчонка. Но время безбожно.

Стэнли принялся приводить стол в порядок, а Роберт тупо смотрел на газетную страницу.

кричали со страницы огромные буквы. Под ними примерно две трети полосы занимал портрет Бетти Кейн. А еще ниже, шрифтом помельче, но достаточно крупным было напечатано:

Внизу страницы опять огромными буквами шла строчка:

Роберт развернул газету.

Так и есть, вся история во всех подробностях. Не упоминается только имя Шарпов.

Он бросил газету на стол и опять воззрился на фотографию. Вчера еще Франчес был закрыт от посторонних глаз высокой стеной и жил такой обособленной жизнью, что даже жители Милфорда не знали толком, как выглядит этот дом. Сегодня фотография дома глядит на вас из каждого газетного киоска от Пензанса до Пентленда.[14] И его мрачный фасад служит контрастом для невинного полудетского лица.

Газета, видимо, использовала фотографию, сделанную в студии. Волосы у Бетти были тщательно причесаны, и на ней было нарядное платье. Без школьной формы у нее был совсем другой вид — не то чтобы она казалась старше или взрослее, нет. Роберт старался подобрать слово. Да, вот в чем дело — она уже не казалась запретным плодом. Школьная форма исключала всякие мысли о ней как о женщине. Она была сродни черному одеянию монахини. Глядя на фотографию, Роберт подумал, что о защитных свойствах школьной формы можно было бы написать целый трактат. Защитных в обоих смыслах слова: и как броня, и как камуфляж. А сейчас, без формы, Бетти была просто существом женского пола — она была женщиной.

Тем не менее ее лицо казалось трогательно юным и взывало о помощи. Открытый лоб, широко поставленные глаза, пухлая, словно ужаленная осой, нижняя губка, которая придавала ей выражение обиженного ребенка, — все это вместе взятое производило убедительное впечатление правдивости. В историю, рассказанную девочкой с таким лицом, поверит не только епископ Ларборский.

— Можно, я возьму эту газету? — спросил Роберт.

— Берите, — ответил Стэнли. — Я ее уже прочитал за завтраком. Там нет ничего интересного.

Роберт удивился.

— А эта история тебя разве не заинтересовала? — спросил он, показывая на первую полосу газеты.

— Да нет, — сказал Стэнли, взглянув на фотографию. — Разве что напомнила мне ту потаскушку из Египта. Та тоже врала без зазрения совести.

— Так ты не веришь ее истории?

— Да кто же в это поверит?

— Где же, по-твоему, она была весь этот месяц?

— Если судить по ее сходству с той потаскушкой с Красного моря, то я бы сказал, что не иначе, как шастала по крышам, — сказал Стэнли и пошел обслуживать подъехавшую машину.

Роберт сунул газету в карман и с нахмуренным лицом пошел к себе в контору. По крайней мере один читатель «Ак-Эммы» не поверил этой истории: но тут большую роль играет случайное сходство с египетской проституткой.

К тому же Стэнли явно не обратил внимания на собственные имена и названия местности, а согласно обзорам общественного мнения, только десять процентов читателей проявляют такое безразличие, остальные девяносто процентов вчитываются в каждое слово. Так что жители Милфорда уже наверняка с наслаждением обсуждают эту историю.

В конторе Роберту сказали, что несколько раз звонил инспектор Хэллем.

— Закройте дверь и зайдите ко мне, — сказал Роберт мистеру Хезелтайну, который сообщил ему эту новость и сейчас стоял в дверях кабинета. — Взгляните на это.

Одной рукой Роберт потянулся за телефонной трубкой, другой сунул газету мистеру Хезелтайну.

Старый клерк как-то брезгливо потрогал ее сухонькой ручкой — словно разглядывая какую-то новую для него и не очень пристойную вещь.

— Так это та самая газетка, о которой столько говорят? — сказал он и принялся читать ее, словно египетский папирус.

— Ну, мы оба влипли, — сказал Хэллем, когда их наконец соединили с Робертом, и добавил несколько крепких эпитетов в адрес «Ак-Эммы». — Можно подумать, что у полиции мало дел, надо еще, чтобы ее хватала за пятки эта злобная шавка, — сказал он в заключение. Разумеется, его больше всего задели нападки на полицию.

— А из Ярда вам не звонили?

— Грант названивает куда только можно с девяти часов утра. Но управы на них не найти. Остается только терпеть. Полицию у нас только ленивый не критикует. Но и вы тоже ничего не можете им сделать.

— Я знаю. Какая у нас великолепная свободная пресса.

Хэллем добавил еще несколько эпитетов в адрес прессы.

— А ваши дамы знают? — спросил он.

— Наверное, нет. Вряд ли они читают «Ак-Эмму». Какая-нибудь добрая душа наверняка им ее пришлет, но прошло еще слишком мало времени. Впрочем, я жду их у себя в конторе через десять минут, и газету я им покажу.

— Мне даже жаль эту невыносимую старуху, — сказал Хэллем.

— Но как «Ак-Эмма» пронюхала эту историю? Мне казалось, что родители девочки — то есть ее опекуны — были против всякой огласки.

— Грант говорит, что брат девчонки озлился, что полиция ничего не предпринимает, и сам отправился в «Ак-Эмму». А их хлебом не корми, дай защитить попранные права. Вы же знаете их лозунг: «Ак-Эмма» добьется для вас справедливости!» Один такой крестовый поход продолжается у них целых три дня.

Повесив трубку, Роберт подумал, что, если от этой статьи будет плохо обеим сторонам, то, по крайней мере, им будет одинаково плохо. Полиция станет усерднее искать свидетелей, а публикация фотографии мисс Кейн вселяет слабую надежду, что кто-то ее узнает и скажет: «Эта девчонка не могла быть во Франчесе, потому что я ее видел совсем в другом месте».

— Ужасная история, мистер Роберт, — сказал мистер Хезелтайн. — А статья про нее еще ужаснее. Дурно пахнет.

— Дом, о котором идет речь, — сказал Роберт, — это Франчес, где живут миссис и мисс Шарп и куда, если вы помните, я несколько дней назад ездил по этому самому делу.

— Вы хотите сказать, эти дамы — ваши клиентки?

— Да.

— Но, мистер Роберт, мы же не занимаемся такими делами! — в голосе мистера Хезелтайна был испуг и изумление. — Это выходит за пределы… это не в нашей компетенции…

— Я считаю, мы вполне компетентны защитить клиента от подобной публикации, — холодно сказал Роберт.

Мистер Хезелтайн с сомнением глядел на кричащий заголовок, явно затрудняясь перед нелегким выбором — защищать преступниц или встать на сторону бульварной газетенки.

— Вот вы прочитали рассказ этой девочки. Вы ей верите? — спросил Роберт.

— Нельзя же такое придумать, — в простоте душевной ответил мистер Хезелтайн. — Она рассказывает все в таких подробностях.

— Это верно. Но я ее видел, когда ее привозили во Франчес опознавать дом и людей — помните, я поспешно уехал после того, как мисс Тафф подала мне чай. Так вот — я не верю ни одному ее слову. Ни одному, — повторил Роберт, радуясь, что может сказать это вслух — не столько мистеру Хезелтайну, сколько самому себе, — и что он, наконец-то, уверен в собственной позиции.

— Но как она могла все это придумать, и откуда ей знать, что находится в доме, если она там никогда не была?

— Этого я не знаю. Просто не представляю.

— Такой одинокий, стоящий на отшибе дом, к тому же невидимый с дороги, и дорога-то пустынная, по которой мало кто ездит.

— Все это так. У меня нет объяснений этому фокусу, но я ни минуту не сомневаюсь, что это — фокус. Дело не в правдоподобности ее рассказа, а в том, про кого она все это рассказывает. Я убежден, мать и дочь Шарп не способны на безумные действия, в которых она их обвиняет. А в то, что эта девочка способна придумать лживую историю, я вполне готов поверить. Вот и все. — Роберт помолчал. — И вам придется положиться на мое мнение, Тимми, — сказал он, обращаясь к старому клерку, как в детстве, по имени.

Убедил его Роберт или подействовало «Тимми», но мистер Хезелтайн больше не выдвигал возражений.

— Вы сами сейчас увидите этих преступниц, — сказал Роберт. — Я слышу в прихожей их голоса. Проведите их, пожалуйста, ко мне. Попросите их сюда, пожалуйста.

Мистер Хезелтайн безропотно пошел выполнять приказание, а Роберт перевернул газету так, чтобы вошедшим был виден лишь сравнительно безобидный заголовок: «Девушка, которую выкрали». На голове миссис Шарп на сей раз была шляпа — плоская нашлепка из черного репса. Однако облегчение на лице мистера Хезелтайна говорило о том, что головной убор возымел нужный эффект. Видимо, он ожидал клиентов совсем другого облика: к таким же клиентам, как миссис Шарп, он давно привык.

— Не уходите, — сказал ему Роберт, пожимая руки дамам. И объявил:

— Я хочу вам представить ветерана нашей фирмы мистера Хезелтайна.

Миссис Шарп протянула старому клерку руку величественным жестом, достойным королевы Виктории. Мистер Хезелтайн не только забыл свои опасения — он капитулировал. Первый бой Роберт таким образом выиграл.

Роберт заметил, что Марион, очевидно, не терпится ему что-то сказать. Как только старый клерк вышел, она заговорила:

— Сегодня утром с нами произошло что-то очень странное. Мы зашли в кафе Энн Болейн — мы там почти каждый раз пьем кофе, когда бываем в городе. Там было два пустых столика. Но, увидев нас, мисс Трулав поспешно наклонила стулья за этими столиками и сказала, что они заказаны. Я, может, и поверила бы, но у нее был такой смущенный вид. Как вы думаете, по городу уже поползли слухи? И она так сделала потому, что услышала какие-то сплетни?

— Нет, — горестно сказал Роберт, — она это сделала потому, что сегодня утром прочитала вот эту статью в «Ак-Эмме». — И Роберт перевернул газету. — Мне очень жаль сообщать вам такую новость. Придется вам стиснуть зубы и перетерпеть, как говорят дети. Вы, наверно, никогда и в руки не брали эту гнусную газетенку. Очень жаль, что вам приходится с ней знакомиться, когда она выбрала вас мишенью для своих нападок.

— Господи! — воскликнула Марион, увидев в газете фотографию Франчеса.

Затем в гробовой тишине мать и дочь принялись читать статью на второй странице.

— Я так понимаю, — сказала, наконец, миссис Шарп, — мы не можем потребовать опровержения?

— Нет, — ответил Роберт. — Все, что здесь написано, соответствует действительности. И они не добавили никаких комментариев от себя. И даже если бы и добавили — а я не сомневаюсь, что это еще будет — вам еще не предъявлено официальное обвинение. Пока дело не передано в суд, они вольны комментировать его, как им вздумается.

— Да тут комментарий и не нужен, — заметила Марион. — Из статьи ясно вытекает — полиция не выполнила свой долг. Они что, считают, что мы их подкупили?

— Я полагаю, что тут вытекает другое — полиция склонна становиться на сторону богачей, и бедная жертва не может добиться справедливости.

— Богачей, — исполненным горечи голосом повторила Марион.

— Любой, кто живет в доме, где больше шести печных труб,[15] — богач. А теперь, если вы немного оправились от шока, давайте подумаем. Мы знаем, что эта девушка никогда не была во Франчесе, что она не могла…

— Вы это знаете? — прервала его Марион.

— Да, — ответил Роберт.

Вызывающий блеск угас у нее в глазах, она опустила их вниз и тихо произнесла:

— Спасибо.

— Давайте подумаем, если мисс Кейн не была в доме, то как она могла его увидеть? Что она его видела, в том нет сомнения. Вряд ли она просто повторяет услышанное от кого-то описание дома… Так как же она могла его увидеть? Я хочу сказать, не делая для этого особых усилий?

— Я полагаю, его можно увидеть со второго этажа автобуса, — ответила Марион. — Но по этой дороге не ходят двухэтажные автобусы. Или с воза с сеном — но в это время года сено не возят.

— Может быть, сено в это время года и не возят, — прокаркала миссис Шарп, — но грузовики ходят по этой дороге в любое время года. Я видела грузовики, у которых в кузове были наложены ящики или тюки выше чем стог сена.

— Это верно, — сказала Марион. — Предположим, ее подвезли не на машине, а на грузовике.

— Нет, тут возникает естественное возражение: если бы ее подвезли на грузовике, ее посадили бы в кабину, хотя бы к кому-нибудь на колени. Никто не станет заставлять девушку лезть в кузов, да еще поверх тюков. К тому же, если вы помните, шел дождь… Скажите, а никто не приходил во Франчес спросить дорогу, или предложить какой-нибудь товар, или что-нибудь починить — кто-то, с кем она могла бы быть, даже если сама осталась за воротами?

Нет, обе женщины были уверены, что за этот месяц к ним никто не приходил.

— Тогда остается предположить одно: она разглядела Франчес, проезжая мимо и сидя достаточно высоко, чтобы было видно поверх забора. Скорей всего, мы так и не узнаем, как и когда это произошло, и даже если узнаем, то не сможем это доказать. Так что нам следует сосредоточить усилия на другом: доказать не то, что ее не было во Франчесе, а то, что она находилась в каком-то другом месте.

— Вы думаете, это реально? — спросила миссис Шарп.

— Тут нам может помочь эта публикация, — сказал Роберт, кивнув в сторону «Ак-Эммы». — Я бы даже сказал, нет худа без добра. Мы никогда не смогли бы напечатать фотографию этой девушки и попросить того, кто знает, где она пропадала весь месяц, связаться с нами. Но теперь, когда они ее напечатали, это может сыграть нам на руку. Они раззвонили на всю Англию про то, как ужасно вы с ней обошлись, что вам сильно осложнит жизнь. Но они также напечатали ее фотографию, и, если нам повезет, кто-то может сообразить, что с девушкой, изображенной на фотографии, ничего подобного не могло случиться. В то время, о котором она рассказывает, она не могла быть во Франчесе, потому что, как этот человек твердо знает, она была совсем в другом месте.

Лицо Марион немного посветлело, и даже миссис Шарп слегка расслабила напряженно-прямую спину. Но что казалось катастрофой, может в конечном итоге их спасти.

— А как насчет частного детектива? — спросила миссис Шарп. — Вы, надеюсь, сознаете, что у нас очень мало денег, а частное расследование, кажется, очень дорого стоит.

— Да, обычно оно обходится даже дороже, чем предполагаешь, потому что трудно предусмотреть все расходы. Но для начала я сам собираюсь повидаться с людьми, которые замешаны в этой истории, чтобы узнать, по какой линии нам направить расследование. Узнать о ее характере и склонностях.

— Вы думаете, они вам скажут?

— Разумеется, нет. Они, наверно, и сами не знают, какие в этом тихом омуте водятся черти. Но их отзывы помогут мне составить о ней более четкое представление. По крайней мере, я на это надеюсь.

Некоторое время все молчали.

— Мы вам очень признательны, мистер Блэр.

Миссис Шарп опять заговорила тоном царствующей королевы, но было в ее интонации и что-то другое. Какое-то удивление — точно она мало встречала в жизни доброго отношения и ни от кого его не ожидала. Ее милостиво-любезная фраза явно скрывала более пространную речь: «Вы знаете, мы бедны и никогда не сможем вознаградить вас за ваши труды, так как вы того заслуживаете, да мы и не принадлежим к категории людей, дела которых вы обычно ведете, но вы хотите сделать для нас все, что в ваших силах, и мы вам за это очень благодарны».

— Когда вы поедете в Эйлсбери? — спросила Марион.

— Сразу после обеда.

— Сегодня?

— А зачем тянуть?

— В таком случае, мы больше не будем вас задерживать, — сказала миссис Шарп, вставая. Какую-то секунду она смотрела на лежащую на столе газету, потом сказала:

— Нам так нравилось жить вдали от любопытных взглядов.

Проводив дам, Роберт позвал к себе в кабинет Невиля, снял трубку и попросил соединить его с домом. Он хотел попросить тетю Лин собрать ему чемодан.

— Ты, верно, никогда не читаешь «Ак-Эмму»? — спросил он Невиля, дожидаясь, когда его соединят.

— Я так понимаю, что это — риторический вопрос, — ответил Невиль.

— Ну так взгляни на сегодняшний номер. Добрый день, тетя Лин.

— А что, кто-то грозит подать на них в суд? Мы на этом можем неплохо заработать. Они почти всегда платят по иску, не доводя дело до суда. У них есть для этого особый фонд…

Невиль замолк на полуслове, прочитав заголовок на первой странице.

Искоса поглядев на него, Роберт с удовлетворением увидел у него на лице выражение изумления и негодования. Куда девалась его обычная веселая ухмылка! Нынешняя молодежь, подумал он, считает, что ее ничем нельзя пронять. Отрадно сознавать, что, столкнувшись с жестокой действительностью, они реагируют, как все люди.

— Тетя Лин, душенька, соберите мне, пожалуйста, чемодан в дорогу. На одну ночь.

Невиль рывком развернул газету и углубился во вторую страницу.

— В Лондон — и обратно, но могу и задержаться Так или иначе, соберите маленький чемодан и положите туда самый минимум необходимого. А не все что мне вдруг может понадобиться. Ради Бога, тетя Лин! В прошлый раз вы положили в чемодан бутылку с порошком от несварения желудка, которая весила по крайней мере фунт. И когда я принимал порошок от несварения? Ну и пусть, пусть у меня будет язва желудка… Да, я приду обедать через десять минут.

— Какие скоты! — сказал поэт и интеллектуал, забыв в трудную минуту все свои изысканные выражения.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Думаю? О чем?

— Об истории, рассказанной этой девушкой.

— Что об этом можно думать? Неуравновешенный подросток, врет напропалую, чтобы вызвать сенсацию.

— А если я тебе скажу, что этот неуравновешенный подросток — тихая, обыкновенная, вежливая школьница, которая совсем не гонится за сенсацией?

— Ты ее видел?

— Да. На прошлой неделе. В тот раз, когда я впервые поехал во Франчес. Полиция привезла ее, чтобы она опознала дом и его хозяев, и Марион хотела, чтобы при этом присутствовал юрист. Вот так-то, дорогой юноша. Может быть, с тобой она и обсуждает «Мопассана и выражение лица у кур», но в минуту нужды она обратилась ко мне.

— Она просила тебя их представлять?

— Да.

Невиль облегченно вздохнул.

— Ну, тогда все в порядке. На минуту я подумал, что ты против нее… против них. Но если ты на их стороне — все не так уж плохо. Мы можем объединить усилия и вместе ставить палки в колеса этой… малютке. — Роберт рассмеялся, услышав типичное для Невиля словечко. — Ну и что ты собираешься делать, Роберт?

Роберт рассказал ему о своих планах.

— А контору я оставлю на тебя.

Он увидел, что Невиль опять разглядывает портрет «малютки». Он подошел и встал рядом, и они вместе глядели на спокойное полудетское лицо.

— В общем-то приятное лицо, — заметил Роберт. — Что ты о нем думаешь?

— Я думаю, с каким удовольствием я расквасил бы этот нос и наставил синяков под этими глазами, — сквозь зубы проговорил эстет.

Дом Виннов находился на окраине Эйлсбери. Это был один из тех пригородов, где ряды коттеджей стоят на краю еще не испорченных цивилизацией полей. В зависимости от того, кто их строил, коттеджи бывают двоякого обличья: или они всем своим видом выражают смущение и сознание, что они тут — непрошеные гости, или смотрят на мир с наплевательски-самодовольным видом. Дома на Медоусайд Лейн принадлежали к первой категории. У Роберта стало скверно на душе при виде этих убогих домишек, смотревших на мир с выражением побитой собаки. Но пока он искал нужный ему номер, он оценил, сколько труда и любви было вложено в украшение уродливых кирпичных коробок. Строили их без малейшей любви — только из соображений корысти. Но каждый человек, въехавший в такой домик, чувствовал себя хозяином и старался, как мог, украсить свое жилище. Палисадники перед домиками пестрели необыкновенно красивыми клумбами, в каждую из которых были вложены жар души и даже поэтическое вдохновение.

Надо бы показать это Невилю, подумал Роберт, замедляя ход при виде особенно очаровательного палисадника: в этих клумбах больше поэзии, чем во всех двенадцати номерах его любимого «Наблюдателя». Здесь есть все, о чем привычно рассуждают его критики: форма, ритм, цвет, экспрессия, структура, настроение…

А может, Невиль не увидел бы здесь ничего, кроме обыкновенных палисадников, где растут обыкновенные дешевые цветы?

Весьма вероятно.

Перед домом № 39 был только травяной газон, по краям которого были выложены каменные горки. У него имелось еще одно отличие от соседей — на окнах не висело занавесок. Тюлевые гардины не скрывали внутренность дома от посторонних взглядов, по краям окон не было видно штор. Окна были открыты солнцу, воздуху и людским взорам. Роберта это убивало не менее, чем, наверно, удивляло соседей. Он не ожидал, что опекуны Бетти своеобычные люди.

Он позвонил у двери, чувствуя себя навязчивым продавцом ненужных вещей. Роберт Блэр впервые выступал в роли просителя.

Миссис Винн удивила его даже больше, чем ее окна. Роберт создал у себя в уме законченный образ женщины, удочерившей и вырастившей Бетти Кейн: седые волосы, полная уютная фигура, широкое простое лицо, может быть, даже фартук поверх цветастого халата, в которых любят ходить домохозяйки. Но миссис Винн оказалась совсем иной — еще привлекательной моложавой женщиной современного облика, маленькой и стройной, темноволосой и розовощекой. И у нее были очень умные карие глаза.

Увидев у себя на пороге незнакомца, она немного испугалась, и ее рука дернулась закрыть дверь. Но солидный вид Роберта ее успокоил. Он объяснил, кто он такой, и она выслушала его, не перебивая, — Роберт очень любил людей, которые умеют слушать, не перебивая. Его собственные клиенты: и мужчины, и женщины — вечно его перебивали.

— Вы не обязаны со мной разговаривать, — сказал он в заключение, объяснив, зачем он к ней явился. — Но, я надеюсь, вы не откажетесь ответить на мои вопросы. Я известил инспектора Гранта, что собираюсь сегодня вас повидать и что моя задача — защитить интересы моих клиентов.

— Ну, если полиция знает и не возражает…

Миссис Винн отступила, пропуская Роберта в дом.

— Раз вы адвокат этих женщин, вам, естественно, надо постараться сделать для них все возможное. А нам скрывать нечего. Но если вы хотите поговорить с Бетти, этого вам сделать не удастся. Я отослала ее к друзьям, на ферму, чтобы ее не преследовали любопытные. Лесли хотел сделать как лучше, но ему не следовало обращаться в газету.

— Лесли?

— Это мой сын. Садитесь, пожалуйста.

Они вошли в приятную, не загроможденную мебелью гостиную миссис Винн, и указала рукой на удобное кресло.

— Он так злился на полицию, что потерял способность рассуждать здраво. Ему казалось, что все с очевидностью доказано, а они почему-то не передают дело в суд. Лесли очень привязан к Бетти. Недавно он обручился, а до этого они были неразлучны.

Роберт навострил уши. Вот за этим он и пришел.

— Обручился?

— Да, сразу после нового года. Его невеста — очень милая девушка. Мы все очень рады.

— И Бетти тоже?

— Если вы думаете, что она ревнует Лесли к невесте, то вы ошибаетесь, — ответила миссис Винн, глядя на Роберта своими умными глазами. — Наверно, ей обидно, что она теперь не главное в его жизни, как было раньше, но она очень мило его поздравила и ничуть не дулась. Она вообще очень милая девочка, мистер Блэр. Поверьте мне. До того, как я вышла замуж, я была учительницей — правда, не очень хорошей — поэтому я и ушла из школы, как только вышла замуж. Но я хорошо разбираюсь в девочках, Бетти никогда не давала мне поводов для беспокойства.

— Да, я знаю. О ней все очень хорошо отзываются. А невеста вашего сына училась с ней в одной школе?

— Нет, ее семья только недавно переехала в Эйлсбери, и Лесли познакомился с ней на танцах.

— А Бетти ходит на танцы?

— Нет, на танцы, где собираются взрослые молодые люди, она не ходит. Она еще до этого не доросла.

— Так что, она не была знакома с невестой вашего сына до того, как он объявил о помолвке?

— Честно говоря, никто из нас не был с ней знаком. Его помолвка оказалась для нас сюрпризом. Но его невеста нам так понравилась, что мы не стали возражать.

— Разве ему не рано жениться?

— Ой, вообще-то это просто смешно: они оба еще дети. Ему двадцать лет, а ей восемнадцать. Но они ужасно влюблены. И я сама рано вышла замуж и была счастлива в браке. Мне только не хватало дочки, а тут появилась Бетти.

— А что она собирается делать после окончания школы?

— Она пока не решила. У нее особых талантов нет. кажется, она рано выйдет замуж.

— Потому что она привлекательна для мужчин?

— Нет, потому что… — миссис Винн запнулась. — Девушки, которых не тянет к какой-нибудь деятельности, склонны выйти замуж при первом удобном случае.

Было видно, что сначала она хотела сказать что-то другое. «Интересно, что? — подумал Роберт. — Может, это имело какое-то отношение к цвету глаз Бетти?»

— Когда Бетти не вернулась вовремя от тетки, вы решили, что она хочет прогулять день-другой. Это вас не удивило? Вы же говорите, она послушная девочка.

— Нет, не удивило. Она не любит школу и много раз говорила, что первый день в году — просто зря потраченное время. Это так и есть. Вот мы и подумали, что она решила воспользоваться случаем или, как сказал Лесли, попробовать, «не сойдет ли ей это с рук».

— Так-так. А в чем она поехала к тетке на каникулы — тоже в школьной форме?

Миссис Винн посмотрела на него с сомнением — впервые за весь разговор. Ей было непонятно, почему он это спрашивает.

— Нет, она надела выходную одежду… Вы же знаете, Бетти вернулась в одном платье и туфлях.

Роберт кивнул.

— Мне трудно себе представить, чтобы женщины могли так обойтись с беззащитным ребенком.

— Если бы вы познакомились с ними, миссис Винн, вам бы было еще труднее это представить.

— Но ведь известно, что у самых закоренелых преступников всегда безобидная внешность.

Роберт не стал это оспаривать. Он спросил, какого рода были синяки на теле Бетти. Это были свежие синяки?

— Да, совершенно свежие. Большинство еще не начало желтеть.

Это несколько удивило Роберта.

— А более старых синяков разве не было?

— Если они и были, то потерялись бы на фоне свежих.

— А на что они были похожи? На следы плеткой?

— Нет-нет. Ее били кулаками. Даже по лицу. У нее была распухшая скула и большой синяк на виске.

— Я слышал, что когда полиция попыталась ее допросить, с ней случилась истерика.

— Но тогда она еще была больна. После того как она отдохнула и рассказала нам, что с ней случилось, мы легко уговорили ее повторить свой рассказ в полиции.

— Пожалуйста, миссис Винн, скажите мне откровенно: у вас не возникало сомнений, говорит ли Бетти правду? Ни на минуту?

— Ни на минуту. С какой стати? Она — очень правдивая девочка. Да если бы она и не была правдивой, как можно выдумать такую подробную историю? Тут ведь так легко попасться на лжи. В полиции ей задали массу вопросов, и никому и в голову не пришло усомниться в том, что она говорит правду.

— Когда она вам впервые рассказала эту историю, она сразу рассказала ее со всеми подробностями?

— Нет, не сразу. Подробности всплывали постепенно, по мере того как она их вспоминала. На это ушло два дня. Например, она не сразу вспомнила, что окошко на чердаке — круглое.

— А те дни, что она провела в лихорадке, — они не ослабили ее память?

— Этого просто не могло случиться. У нее фотографическая память.

«Вот как!» — подумал Роберт и еще более навострил уши.

— Даже маленькой девочкой она могла взглянуть на страницу книги — конечно, детской книжки — и повторить все, что там написано. Она как будто видела страницу в уме. А когда играли в «Ким» — знаете, когда надо запомнить, какие предметы лежат на подносе, — Бетти мы в игру никогда не брали. Она всегда бы побеждала. Если уж она что увидит, то не забудет.

Роберту пришла в голову другая игра: где человеку, который ищет спрятанную вещь, говорят: «тепло… горячо».

— Вы говорите, она — правдивая девочка, и это подтверждают все, кто ее знает, но неужели она никогда не выдумывала историй, где с ней якобы происходили удивительные события? Все дети так делают.

— Никогда, — твердо ответила миссис Винн. Эта идея ей даже как будто показалась забавной. — Она просто не умеет выдумывать. Бетти считает, что все должно быть «по-правдашнему». Даже когда она играла в куклы, скажем, угощала их чаем, в отличие от большинства детей, никогда не удовлетворялась воображаемыми кушаньями на тарелках: нет, ей было нужно, чтобы на тарелке в самом деле что-то лежало хотя бы крошечный кусочек хлеба. Но чаще все же что-нибудь повкуснее: под этим предлогом она выклянчивала лакомство, а ей всегда хочется вкусненького.

Роберт не мог не признать, что миссис Винн говорила о своей любимой долгожданной дочери вполне объективно. Что это — следы цинизма, который вырабатывается у учителей? Так или иначе, такое отношение ребенку полезнее, чем слепая любовь. Жаль только, что ум и преданность женщины были вознаграждены ложью и обманом.

— Не буду заставлять вас долго говорить на тему, которая для вас наверняка неприятна, — сказал Роберт. — Мне бы только хотелось еще спросить, знаете ли вы что-нибудь о родителях Бетти?

— Родителях? — удивилась миссис Винн.

— Да. Вы их хорошо знали? Что это были за люди?

— Нет, мы совсем не были с ними знакомы. Мы их никогда не видели.

— Но Бетти ведь жила у вас — сколько? — девять месяцев, кажется, до того как погибли ее родители.

— Да, но ее мать написала нам вскоре после ее приезда, что не видит смысла ее навещать — ребенок только будет понапрасну расстраиваться. Пусть уж она живет у нас до тех пор, пока не появится возможность забрать ее обратно в Лондон. Она только попросила, чтобы я каждый день говорила о ней с Бетти.

У Роберта защемило сердце от жалости к незнакомой женщине, которая готова была лишить себя радости свиданий с ребенком, лишь бы не нанести ему душевную травму. Как же повезло эвакуированной девочке Бетти Кейн, сколько людей ее самозабвенно любили!

— А как она себя вела, когда только что к вам попала? Быстро привыкла или плакала и звала маму?

— Она плакала, потому что ей не нравилась наша еда, но я не помню, чтобы она хоть раз позвала маму. Она с первого дня полюбила Лесли — она ведь была совсем крошкой — и, мне кажется, он затмил в ней воспоминание о доме. А он был старше ее на четыре года и считал, что его долг — заступаться за маленькую сестренку. Он и до сих пор так считает — поэтому и вышла вся эта история с газетой.

— А как все это получилось? Я знаю, в газету пошел ваш сын. Ну а вы… вы потом тоже решили?..

— Боже упаси! — негодующе воскликнула миссис Винн. — Все так быстро получилось, мы и опомниться не успели. Когда Лесли привел репортера, нас с мужем не было дома: выслушав его рассказ, они послали к нам домой человека, чтобы узнать все из первых рук, от Бетти… И когда…

— А Бетти охотно с ним разговаривала?

— Я не знаю, охотно или нет. Меня при этом не было. Мы с мужем ничего об этом не знали до сегодняшнего утра, когда Лесли положил нам под нос «Ак-Эмму». С этаким вызовом. Мне кажется, сейчас он и сам не рад. Уверяю вас, мистер Блэр, в нормальном состоянии он не обратился бы в эту газетенку. Но он страшно негодовал на полицию…

— Знаю. Я себе представляю, как все получилось. Эта их приманка: расскажите нам о вашей беде, и мы вам поможем, — она на многих действует. — Роберт встал. — Вы были очень любезны, миссис Винн, и я вам чрезвычайно благодарен.

Видимо, он сказал это с таким искренним чувством, что миссис Винн поглядела на него с сомнением. Что я ему такого сказала, за что он мне так благодарен? — казалось, с некоторым беспокойством спрашивала она себя.

Роберт еще спросил, где в Лондоне жили родители Бетти, и она дала ему адрес.

— Только там сейчас ничего не осталось, — заметила она. — Развалины расчистили. Там собираются вести большую застройку, но пока не начали.

В дверях Роберт столкнулся с Лесли.

Это был очень красивый юноша, который к тому же, кажется, этого совершенно не сознавал — что очень понравилось в нем Роберту, хотя он вовсе не был склонен испытывать к молодому человеку добрые чувства. Роберт представлял его этаким неуклюжим верзилой, но он оказался худеньким юношей с застенчивым взглядом и копной лохматых мягких волос. Он свирепо воззрился на Роберта, когда его мать объяснила ему, кто это и по какому делу к ним приехал, но, как говорила миссис Винн, во взгляде его был вызов. Видимо, Лесли был не совсем в ладах со своей совестью.

— Я не допущу, чтобы люди, избившие мою сестру, остались безнаказанными, — прорычал он, когда Роберт мягко упрекнул его в поспешности.

— Я вполне вас понимаю, но я бы предпочел, чтобы меня били каждый вечер в течение двух недель, чем один раз напечатали мою фотографию на первой странице «Ак-Эммы». Особенно, если бы я был молодой девушкой.

— Если бы вас избивали две недели и никто по этому случаю не шевельнул бы пальцем, то вы, очень может быть, были бы рады, чтобы любая газетенка напечатала вашу фотографию — лишь бы только это помогло наказать ваших обидчиков, — парировал Лесли и прошел мимо гостя в дом.

Миссис Винн повернулась к Роберту с извиняющейся улыбкой, и Роберт, воспользовавшись ее смущением, попросил:

— Миссис Винн, если вам покажется, что в рассказе Бетти не все концы сходятся с концами, мне хочется надеяться, что вы сочтете необходимым докопаться до истины.

— Только не возлагайте на это слишком больших надежд, мистер Блэр.

— Вы хотите сказать, не станете ни до чего докапываться и допустите, чтобы две невинные женщины попали в тюрьму?

— Нет, я не это хотела сказать. Просто не рассчитывайте, что я начну сомневаться в рассказе Бетти. Я поверила ей с самого начала, и маловероятно, что я почему-либо вдруг перестану ей верить.

— Кто знает. Вам может прийти в голову, что где-то что-то шито белыми нитками. У вас аналитический ум, и в один прекрасный день его подсознательная работа может вдруг предъявить вам весьма неожиданный вывод. Какая-то несуразица, которая вызвала у вас минутное сомнение, вдруг напомнит вам о себе.

Миссис Винн проводила его до калитки, и, произнеся последнюю фразу, он повернулся, чтобы попрощаться с ней. К своему удивлению, он увидел, что при последнем замечании у нее на лице мелькнула какая-то тень.

А она-таки сомневается. Что-то в истории, рассказанной ее приемной дочерью, озадачило ее трезвый ум. Но что?

И вдруг, перед тем как сесть в машину, он задал вопрос, который впоследствии вспоминал как единственный в его жизни случай телепатической передачи мыслей:

— Когда она вернулась домой, у нее в карманах платья ничего не было?

— У нее в платье только один карман.

— И что там было?

Миссис Винн ответила не сразу.

— Там была губная помада, — наконец ровным голосом сказала она.

— Помада? Разве ей не рано красить губы?

— Дорогой мистер Блэр, девочки начинают экспериментировать перед зеркалом с косметикой лет с десяти. Это теперь у них главное развлечение в дождливую погоду. Раньше они примеряли мамины платья.

— Возможно, вы и правы. Тем более, что губная помада теперь дешева и доступна.

Миссис Винн улыбнулась, еще раз сказала: «До свидания» — и пошла в дом. А Роберт поехал, размышляя об услышанном.

Почему миссис Винн удивилась, найдя помаду в кармане приемной дочери? Не потому ли, что звери Франчеса не отняли ее у дочери? Это ее удивило?

Но как поразительно, что он подсознательно уловил ее беспокойство! Он даже не знал, что спросит про карманы, пока не услышал, как задает этот вопрос. Он сам сроду бы до этого не додумался. Ему даже не пришло бы в голову, что в платье мог быть карман.

Значит, в кармане была губная помада. И это почему-то обеспокоило миссис Винн.

Ну что ж, еще одна соломинка в кучке фактов, которые ему удалось собрать. У Бетти фотографическая память, месяц тому назад ее брат неожиданно обручился, чем натянул ей нос; ей надоела школа; она не любила выдумок, а хочет, чтобы все было «по-правдашнему».

А главное — никто в этом доме, даже умница миссис Винн, не понял, как подействовала на Бетти помолвка сводного брата. Даже представить себе нельзя, чтобы пятнадцатилетняя девочка, которая привыкла к обожанию молодого человека и которой вдруг объявили, что ее место занято другой, не встала бы на дыбы. А Бетти, видите ли, «очень мило его поздравила».

Роберт чувствовал, что достиг немалого. У него появились доказательства, что открытое полудетское лицо вовсе не отражает сущности Бетти Кейн.

Роберт решил заночевать в Лондоне, чтобы одним выстрелом убить нескольких зайцев.

Во-первых, он хотел получить дружеский совет. А в данных обстоятельствах самым подходящим человеком для этого был его старый школьный друг Кевин Макдермот — известный адвокат, дока в уголовных делах, и, как таковой, он знал человеческую природу в ее самых странных и разнообразных проявлениях.

Пока что было трудно предсказать, что его ждет — умереть от гипертонии в шестьдесят лет или стать к семидесяти годам спикером парламента. Роберт надеялся на второе. Он был очень привязан к Кевину.

В школе они поначалу стали приятелями главным образом потому, что оба мечтали о карьере юриста, но дружба эта оказалась столь прочной потому, что они дополняли друг друга. Ирландца уравновешенность Роберта смешила, раздражала и — в минуту усталости — успокаивала. Роберта же кельтская экспансивность Кевина привлекала как что-то экзотическое. У них были диаметрально противоположные цели в жизни: Роберт хотел по окончании университета вернуться в родной городок и жить спокойной провинциальной жизнью; Кевин же хотел произвести революцию в юриспруденции и при этом наделать как можно больше шума.

Пока что Кевину не удалось осуществить революцию — хотя он вечно опротестовывал решения судей — но зато шуму с помощью своего ядовитого языка он наделал предостаточно. Участие Макдермота в судебном процессе сразу привлекало к нему внимание прессы — а также вдвое увеличивало судебные издержки.

Кевин женился на состоятельной женщине и был счастлив в браке. У него был хорошо обставленный и согретый семейным согласием дом около Вейбриджа и трое молодцов-сыновей — таких же темноволосых, поджарых и непоседливых, как отец. В городе он также держал квартиру в переулке около собора Святого Павла, откуда, как он говорил, «мог смотреть сверху вниз на королеву Анну».[16] И всякий раз, когда Роберт приезжал в Лондон — хотя он не очень туда стремился, — они вместе обедали в ресторанчике, где, как обнаружил Кевин, подавали очень приличный кларет. Кроме юриспруденции, Кевин интересовался скачками, кларетом и приключенческими фильмами студии Уорнер Бразерс.

Когда Роберт позвонил Кевину из Милфорда, его секретарша сказала, что он вечером должен присутствовать на каком-то обеде, который дает ассоциация адвокатов, но что он обрадуется предлогу сбежать, когда начнутся речи. Так что Роберту лучше всего после обеда прямо идти к нему на квартиру и там его ждать.

Это Роберта вполне устраивало: после хорошего обеда Кевин придет в размягченном состоянии духа и попытается вникнуть в проблему Роберта, тогда как возвращаясь из зала суда, он бывал рассеян и не в силах отрешиться от проблем своего подзащитного.

А тем временем Роберт позвонит инспектору Гранту в Скотланд Ярд и спросит, не сможет ли тот завтра утром уделить ему несколько минут.

В старой гостинице «Фортеск» на Джермин стрит, где Роберт останавливался с тех пор, как начал самостоятельно ездить в Лондон, его приняли как родного и отвели «ту самую» комнату — полутемную уютную каморку с плюшевой кушеткой и огромной кроватью, вздымавшейся ему чуть ли не по плечо. Вскоре служанка принесла в номер поднос, на котором теснились огромный коричневый чайник, серебряный кувшинчик со сливками, дешевая стеклянная вазочка с кусковым сахаром, чашка дрезденского фарфора с узором из цветочков и маленьких замков, тарелка с красно-золотистым орнаментом, на которой было написано, что она сделана в Вустере специально «для Его Величества Вильгельма IV и его супруги», и зазубренный кухонный нож с деревянной ручкой, покрытой застарелыми пятнами. Роберт развеселился, глядя на несуразный набор столь разнородных предметов, с удовольствием напился чаю и вышел на вечерние улицы Лондона, чувствуя, что в нем зародилась надежда. Почти бессознательно в поисках правды Бетти Кейн он пришел на пустырь, где раньше стоял многоквартирный дом, — то самое место, где при взрыве фугасной бомбы погибли ее отец и мать. Сейчас от дома ничего не осталось, все было аккуратно расчищено, и, видимо, здесь должно было начаться строительство. Вокруг стояли уцелевшие дома с самодовольно-бессмысленным видом детей-дебилов, не способных понять, какого бедствия они избежали. Они его избежали — и больше их ничто не касалось.

На противоположной стороне улицы расположился ряд маленьких магазинчиков, которые, по-видимому, стояли здесь уже лет пятьдесят, если не больше. Роберт пересек улицу и зашел в табачную лавку купить сигарет: продавцы сигарет и газет знают все, что происходит в квартале.

— А вы здесь были, когда это случилось? — спросил Роберт, кивая в сторону пустыря.

— Что случилось? — спросил продавец, маленький человечек с розовыми щечками, уже успевший забыть, что когда-то здесь стоял дом и что в нем погибли люди. — А, когда бомба упала? Нет, меня здесь не было. Я стоял на своем посту на крыше.

Роберт сказал, что он имеет в виду не момент взрыва, а была ли тогда здесь его лавка.

— Да-да, лавка была: она здесь уже очень давно. Я вырос в этом районе, а лавку открыл еще мой отец.

— Тогда вы, наверно, хорошо знали всех, кто здесь жил. Вы случайно не помните смотрителя этого дома и его жену?

— Кейна? Конечно, помню. С чего бы это мне их забыть? Они то и дело ко мне забегали — утром он приходил за газетой, потом она за сигаретами, потом он опять приходил — за вечерней газетой, а она, глядишь, еще раз заскочит за сигаретами. А когда мой парень приходил из школы и подменял меня, мы с Кейном сиживали в пивной за кружкой пива. А вы что, знали их, сэр?

— Нет. Просто на днях мне один человек про них рассказал. Про то, как они оба погибли во время взрыва.

Человечек с розовыми щечками насмешливо присвистнул.

— Так этот дом как строили-то — тяп-ляп! Бомба упала не на сам дом, а вон туда. Кейны были в подвале и думали, что им ничего не грозит. Но на них рухнули все этажи. Безобразие! — Продавец подравнял пачку вечерних газет. — А бабе просто не повезло. Это был единственный день недели, когда она вечером оставалась дома — и надо же как раз в тот вечер упасть бомбе.

Почему-то эта мысль как будто доставляла ему злорадное удовольствие.

— А где же она обычно была, — спросил Роберт. — Она что, работала по вечерам?

— Работала, ха! — пренебрежительно сказал розовощекий человечек. — Станет она работать! — Потом, вдруг опомнившись, поспешно сказал: — Извините, я забыл, вы, наверно, знакомы с их друзьями…

Роберт поспешил его заверить, что испытывает чисто академический интерес к судьбе Кейнов. Кто-то вспомнил про них в разговоре, вот и все. Так если миссис Кейн не работала по вечерам, чем же она тогда занималась?

— Гуляла! Да-да, в то время люди тоже находили способы развлекаться — если им того очень хотелось, и не лень было искать соответствующее заведение. Кейн хотел, чтобы она эвакуировалась вместе с дочерью, но она ни за что! Да она там через три дня умрет со скуки. Она даже не пошла провожать малышку, когда ту эвакуировали вместе с остальными маленькими детьми. По-моему, она была рада до смерти от нее избавиться. Теперь ей ничто не мешало ходить по вечерам на танцульки.

— С кем же она танцевала?

— С офицерами, — кратко бросил человечек. — Это же куда интереснее, чем убирать дом. Я вовсе не хочу сказать, что она позволяла себе что-нибудь серьезное, — торопливо добавил он. — Она умерла, и мне не хочется возводить на нее понапраслину, когда она уже не может оправдаться. Но она была плохой матерью и плохой женой — и от этого никуда не денешься. Никто о ней сроду доброго слова не сказал.

— Она была хорошенькая? — спросил Роберт, вспомнив, как опрометчиво пожалел мать Бетти.

— Да, ничего, только какая-то хмурая. Словно у нее внутри что-то тлело и дымилось. Я не раз думал: какая она, когда разойдется? Нет, не напьется, а просто развеселится. Пьяной я ее никогда не видел. Она не искала радостей в вине.

— А что ж ее муж?

— Берт Кейн был хороший парень и заслуживал лучшей жены. Очень был порядочный парень. Ужасно любил дочку. Баловал ее страшно. Все что ей захочется — пожалуйста. Такая застенчивая, тихонькая — пай-девочка, да и только. Да, Берт заслуживал лучшего, нежели гулена-жена и дочка, любовь которой надо было покупать подарками. Такой был славный парень… — Продавец задумчиво поглядел через дорогу на пустырь. — Его откопали только через неделю.

Роберт заплатил за сигареты и вышел на улицу. Он испытывал и грусть, и облегчение. Ему было жаль Берта Кейна, который заслуживал лучшей участи; но он был рад, что мать Бетти Кейн оказалась совсем не такой, какой он ее себе представлял. Всю дорогу в Лондон он с грустью думал об умершей женщине, женщине, поступившейся своей любовью к ребенку, чтобы не причинить ему зла. Ему было невыносимо думать, что она так сильно любила именно Бетти Кейн. Теперь он освободился от этой грусти. Мать Бетти Кейн оказалась такова, какой он наградил бы Бетти Кейн, если бы был Господом Богом. А она, со своей стороны, похоже, была истинной дочерью своей матери.

«Любовь которой надо было покупать подарками». Н-да… Постой-ка, а что о ней сказала миссис Винн? «Она плакала, потому что ей не нравилась наша еда, но я не помню, чтобы она хоть раз позвала маму». И папу, который ее так любил и баловал, она тоже, видимо, не звала.

Вернувшись в гостиницу, Роберт достал из портфеля номер «Ак-Эммы» и принялся внимательно читать статью на второй странице, рассеянно поедая доставленный ему в номер обед. От драматических первых строк:

«Апрельским вечером пятнадцатилетняя девочка пришла домой в одном платье и туфлях. Она уехала из дома в радостном предвкушении каникул, и ничто не омрачало…» —

и до финального взрыва рыданий, это, было в своем роде совершенное творение, которое полностью достигало поставленной цели. Статья отвечала самым разнообразным вкусам. Для интересующихся сексом было отсутствие на героине одежды; для сентиментальных людей было описание ее полудетской прелести; для тех, кто всегда вставал на защиту обиженных, — ее беззащитность; для садистов — подробности побоев, которым она подвергалась; для ненавидящих правящий класс — описание большого белого дома, окруженного каменной стеной, и в целом для добросердечных английских читателей — вывод, что полиция бездействует, если не по причине давления сверху, то по своей обычной расхлябанности, и что, короче говоря, произошла Вопиющая Несправедливость.

Да, сочинение весьма искусно написано.

Разумеется, для «Ак-Эммы» эта история была как дар с небес. То-то они сразу послали к Виннам репортера. Но Роберт знал: если «Ак-Эмма» постарается, то, наверно, сумеет сочинить трогательную историю даже о сломанном карбюраторе.

Как же это, наверно, противно — постоянно угождать худшему в людях. Роберт полистал газету и убедился, как последовательно каждая статья играла на низких инстинктах. Даже под заголовком: «Он раздал миллион» упор делался на ухищрениях старика-миллионера обмануть налоговую инспекцию, и ни слова не говорилось о том, как благодаря своей смелости и смекалке мальчик выбился из трущоб и стал миллионером.

Роберту стало противно, и он сунул газету в портфель и отправился на квартиру Кевина Макдермота. Там его ожидала — уже в пальто и шляпе — приходящая прислуга. Ей позвонила секретарша Кевина и предупредила, что к вечеру придет друг мистера Макдермота и чтобы она впустила его в дом и безо всяких сомнений оставила его там одного. Так вот, сказала она, теперь ей можно уйти: на маленьком столике у камина стоит бутылка виски, а в баре есть еще одна, правда, лучше мистеру Макдермоту о второй бутылке не напоминать, а то он засидится допоздна, а ей и так с трудом удается добудиться его утром.

— Это не потому, что он выпьет, — с улыбкой сказал ей Роберт, — это его ирландская кровь. Ирландцы терпеть не могут рано вставать.

Прислуга остановилась на пороге — видимо, такая мысль ей никогда не приходила в голову.

— Очень может быть, — сказала она. — Мой муж тоже ирландец, и его тоже трудно утром вытащить из постели. А он вообще не пьет.

Шум уличного движения к вечеру затих, и в квартире Макдермота было тепло, уютно и тихо. Роберт налил в рюмку виски, подошел к окну и посмотрел сверху вниз на королеву Анну. Потом, глядя на собор, еще раз восхитился пропорциональностью огромного здания, которое, казалось, совсем не давило на свой фундамент: Роберту даже померещилось, что собор можно положить на ладонь и покачать в воздухе, а потом поставить на место. И впервые за весь день, начавшийся с визита к неугомонной старухе, которой вздумалось опять менять завещание, Роберт почувствовал, как его охватывает покой.

Он задремал в кресле, и его разбудил звук поворачиваемого в замке ключа. Он не успел даже вскочить на ноги, как перед ним возникла высокая фигура хозяина дома.

Проходя позади Роберта к графинчикам, выставленным на низеньком столике, Кевин больно ущипнул его за шею и сказал:

— Начинает, батенька, начинает.

— Что? — спросил Роберт.

— Шея у тебя начинает толстеть, вот что.

Роберт лениво потер больное место.

— Вообще-то ты прав, я начинаю чувствовать шеей сквозняки.

— Черт побери, Роберт, неужели тебя ничем нельзя пронять? — воскликнул Кевин, вперив в него насмешливый взгляд светлых глаз под черными бровями. — Тебя даже не огорчает угроза твоей хваленой внешности.

— Я очень даже огорчен, но не из-за внешности.

— Из-за чего же? Обанкротиться «Блэр, Хэйвард и Беннет» не могут, значит, дело в женщине.

— В некотором роде, да, но не в том смысле, который ты предполагаешь.

— Уж не собрался ли ты жениться? Давно пора, Роб.

— Это я уже слышал.

— Разве «Блэр, Хэйвард и Беннет» не нуждаются в наследнике?

Кевин, сколько Роберт его помнил, никогда не упускал возможности отпустить колкость в адрес фирмы «Блэр, Хэйвард и Беннет», которая, на его взгляд, вела слишком безмятежное существование.

— А если родится девочка? К тому же по этой линии я надеюсь на Невиля.

— Ну, его невеста если когда-нибудь что и родит, то разве что патефонную пластинку. Говорят, она недавно опять украсила собой президиум какого-то митинга. Если бы ей пришлось самой зарабатывать деньги на билеты, она не носилась бы по всей стране, выражая мнение «угнетенного, но не безгласного меньшинства». — Кевин сел с рюмкой в руке в другое кресло. — Я не спрашиваю, почему ты приехал. Ясно, что по делу. Хоть бы раз ты собрался и приехал просто так, для того, чтобы получше познакомиться с городом. Небось, завтра утром опять умчишься в свой Милфорд для встречи с чьим-нибудь адвокатом.

— Нет, — сказал Роберт, — на завтра я наметил встречу со Скотланд Ярдом.

Рука Кевина с рюмкой остановилась в воздухе.

— Роберт, ты сходишь с избранной стези. Какое отношение Скотланд Ярд имеет к твоей башне из слоновой кости?

— В том-то и дело, — миролюбиво ответил Роберт, пропуская мимо ушей очередной выпад Кевина против его спокойного милфордского существования, — что Скотланд Ярд у меня буквально молчит в дверях, а я никак не соображу, как мне поступить. Мне бы хотелось рассказать эту историю умному человеку и послушать, что он скажет. Собственно, у меня нет никакого права обрушивать на тебя мои проблемы. Тебе, наверно, хватает своих. Но ведь ты всегда делал за меня задачки по алгебре.

— А ты за меня, если я не ошибаюсь, — задачи с акциями и процентами. В акциях я никогда не разбирался. Я тебе до сих пор обязан за то, что ты не дал мне совершить глупость. Две глупости.

— Две?

— Тамара и «Оловянная компания Топека».

— Я помню, что предостерег тебя от Топеки. Но я не имел никакого отношения к твоему разрыву с Тамарой.

— Ты так считаешь? Мой дорогой Роберт, посмотрел бы ты на выражение своего лица, когда я вас познакомил. Нет-нет. На нем не было никакого высокомерия. Совсем наоборот. У тебя сразу стало такое любезное лицо. Я узнал вашу английскую маску благовоспитанной учтивости, и этим все было сказано. Я представил себе, как всю жизнь, знакомя Тамару со своими друзьями, буду видеть у них на лице эту маску — и в считанные дни вылечился от любви к ней. И с тех пор я тебе всю жизнь благодарен. Так что давай сюда, что у тебя там в портфеле.

От Кевина не укроешься, подумал Роберт, доставая из портфеля копию заявления, которое Бетти Кейн сделала в полиции.

— Вот — тут совсем немного. Прочти и скажи мне, что ты об этом думаешь.

Он заранее решил, что не будет ничего предварительно говорить Кевину, — пусть у него создастся непредвзятое мнение.

Макдермот взял заявление, пробежал наметанным глазом по первому абзацу и сказал:

— Я так понимаю, это — та самая протеже «Ак-Эммы».

— Вот уж не думал, что ты когда-нибудь берешь в руки «Ак-Эмму», — удивился Роберт.

— Господь с тобой, да «Ак-Эмма» — это мой хлеб насущный. Если бы не было преступлений, не было бы и громких процессов; а не было бы громких процессов, не было бы и Кевина Макдермота.

Он молча принялся читать заявление. В течение четырех минут адвокат был до такой степени им поглощен, что Роберту показалось, что он один в комнате, а хозяин дома куда-то ушел.

— Гм-м, — наконец произнес Макдермот, возвращаясь к действительности.

— Ну и что?

— Надо понимать, что ты представляешь не эту девицу, а тех двух дам.

— Разумеется.

— Ну а теперь расскажи мне свою версию, — сказал Кевин и приготовился внимательно слушать.

Роберт начал с самого начала. Как ему не хотелось ехать во Франчес, как он постепенно понял, что если надо поверить на слово или Бетти Кейн. или этим двум женщинам, он целиком на стороне обвиняемых. Он рассказал о решении Скотланд Ярда, что на основании одного заявления Бетти Кейн дело нельзя передавать в суд, и о необдуманном визите Лесли в редакцию «Ак-Эммы».

— Значит, Скотланд Ярд теперь из кожи лезет вон, чтобы найти свидетелей, подтверждающих рассказ девушки.

— Наверно, так, — угнетенно отозвался Роберт. — Но я хотел тебя спросить о другом — ты сам веришь в эту историю или нет?

— Я вообще никому никогда не верю, — с усмешкой сказал Кевин. — Ты, наверно, хочешь узнать другое — можно ли в эту историю поверить? Да, можно.

— Ты так думаешь?

— Да. А почему бы нет?

— Но это же нелепая история! — почти закричал Роберт.

— Ничего особенно нелепого в ней нет. Одинокие женщины часто совершают совершенно полоумные поступки — особенно одинокие женщины из благородных. Совсем недавно обнаружилось, что пожилая женщина три года держала свою сестру прикованной к ножке кровати в комнате размером с большой шкаф, кормила ее хлебными корками и картофельными очистками и разными прочими объедками. Когда ее разоблачили, она сказала, что у них было мало денег, и она решила таким образом экономить на еде. А у нее, между прочим, на счету в банке приличная сумма. Но она помешалась на страхе оказаться в нужде. Казалось бы, гораздо более нелепая история, чем рассказ твоей девчонки.

— Разве? А по-моему, это просто пример параноидального поведения.

— Ты так говоришь, потому что знаешь, что эта история на самом деле имела место, то есть, что это доказано свидетелями. А представь себе, что об этом просто ходили бы слухи, что сумасшедшая сестра узнала бы о них и отпустила бы свою жертву до того, как началось расследование. Тогда следователи нашли бы только двух пожилых дам, живущих вполне нормальной жизнью, разве что одна из них выглядит больной. Что тогда? Ты поверил бы в историю о прикованной цепью к кровати сестре? Или назвал бы ее нелепым вздором?

Роберт совсем пал духом.

— Теперь возьмем твой случай. Две одинокие и малосостоятельные дамы обременены стоящим на отшибе большим домом. Одна из них слишком стара, чтобы заниматься домашней работой, а другая ее ненавидит. Какую форму примет их тихое помешательство? Они захотят хотя бы силой заполучить служанку.

Черт бы побрал Кевина с его опытом! Роберт думал, что ему нужно мнение Кевина, но на самом деле ему нужно было, чтобы Кевин подтвердил его собственное мнение.

— Им попадается порядочная девочка, оказавшаяся далеко от дома. То, что она порядочная и что до сих пор никто не поймал ее на лжи — ну в этом им просто не повезло. Все поверят ей, а не им. На месте полиции я без колебаний передал бы дело в суд. Не знаю, чего они опасаются.

Он посмотрел на Роберта смеющимися глазами. Тот сидел в кресле, опустив голову и протянув ноги к огню. Выражение лица у него было самое мрачное. Минуту Макдермот молчал, наслаждаясь унынием друга.

— С другой стороны, — наконец произнес он, — Полиция, возможно, не забыла о другой похожей истории, где все поверили в душераздирающий рассказ такой же вот девочки, и оказалось, что он выдумка от первого до последнего слова.

— Похожей истории? — спросил Роберт, подбирая ноги и выпрямляясь в кресле. — Когда это было?

— Это было в восемнадцатом веке, не помню точно, в каком году.

— Восемнадцатом! — горестно воскликнул Роберт.

— Почему это тебя так пугает? Природа алиби за последние два столетия не изменилась.

— Алиби?

— Если судить по той истории из восемнадцатого века, весь этот рассказ — попытка получить алиби.

— Значит, ты веришь, то есть ты считаешь возможным, что вся эта история — чушь собачья.

— Вымысел от первого до последнего слова.

— С ума с тобой сойдешь, Кевин! Ты только что говорил, что в эту историю вполне можно поверить.

— Можно. Но также можно поверить, что это сплошное вранье. Я не знаю всех обстоятельств дела, и не подрядился защищать ни одну из сторон. Я мог бы выиграть дело и в пользу одной стороны, и другой. Но, честно говоря, я предпочел бы представлять эту девушку из Эйлсбери. Она расположила бы к себе присяжных, а из твоего описания ни мисс Шарп, ни ее мать внешне к себе особенно не располагают.

Кевин встал, чтобы налить себе еще виски, и протянул руку за бокалом Роберта. Но у Роберта пропало всякое желание выпивать с Кевином. Он покачал головой, глядя в огонь. Он чувствовал усталость, и Кевин начинал его раздражать. Не следовало сюда приходить. Когда человек так много лет выступает в суде, у него уже не остается убеждений, только точки зрения. Роберт решил подождать, когда Кевин выпьет половину бокала, который он себе налил, и распрощаться. Ему страшно захотелось положить голову на подушку и забыть про свою ответственность за проблемы других людей. Или, вернее, за их разрешение.

— Интересно все же, чем она занималась весь этот месяц, — задумчиво проговорил Кевин, отхлебывая из бокала почти неразбавленный виски.

Роберт открыл было рот, чтобы сказать: «Так ты все-таки считаешь, что эта девчонка — лгунья!», но вовремя остановился. Ему надоело, что Кевин играет с ним, как кошка с мышью.

— Если будешь пить неразбавленный виски после кларета, то ты, мой милый, ближайший месяц будешь заниматься хождением по врачам, — отрезал он. К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и захохотал.

— Ну до чего же ты хорош, Роб! — весело воскликнул он. — Ты — живое воплощение Англии. Всех ее лучших черт, всего, чем мы восхищаемся и чему завидуем. Сидишь, такой уравновешенный, вежливый, терпеливо сносишь насмешки, и начинает казаться, что с таким тихоней нечего церемониться. И вот, когда твой мучитель, забывшись, перешагивает через невидимую черту, он получает очень ощутимый удар когтистой лапой.

Не спрашивая согласия Роберта, Кевин взял из его руки рюмку и встал, чтобы налить в нее виски. Роберт не возражал. У него стало легче на душе.

Шоссе Лондон-Ларборо уходило вдаль прямой темной лентой, и окна многочисленных машин поблескивали в лучах солнца. Скоро, подумал Роберт, на дорогах и даже в воздухе станет так темно, что ехать на машине и в самолете будет тяжело и опасно, и люди опять сядут в поезда. Вот тебе и прогресс.

Кевин вчера заметил, что при современном развитии средств транспорта Бетти Кейн вполне могла провести этот месяц в Сиднее или Рио-де-Жанейро. От одной только мысли, что ее следы придется искать от Камчатки до Перу, Роберту становилось не по себе. Ему надо всего-навсего доказать, что в это время ее не было на дороге из Ларборо в Милфорд. Если бы в небе не светило так ярко солнце, если бы он не испытывал сочувствия к Скотланд Ярду, если бы у него не было такого советчика как Кевин, и если бы он сам за прошедший день не добился ощутимых успехов, Роберт, наверно, впал бы в уныние.

Вот уж чего он не ожидал, так это того, что положение, в котором оказался Скотланд Ярд, вызовет у него сочувствие. Нет, он совсем не завидовал Гранту. Скотланд Ярд направлял все свои усилия на поиски доказательств вины миссис и мисс Шарп и подтверждений рассказа Бетти Кейн — по той причине, что они и в самом деле верили в ее рассказ. Но в глубине души и Грант, и прочие сотрудники Скотланд Ярда, занятые расследованием этого дела, мечтали совсем о другом — вывести Бетти Кейн на чистую воду и заткнуть рот «Ак-Эмме». Да, ничего себе дилемма — Скотланд Ярду не позавидуешь.

Грант принял Роберта в высшей степени любезно спокойно выслушал его доводы — Роберт подумал, что это сильно напоминает визит к врачу — и охотно согласился сообщать Роберту обо всех интересных письмах, которые будут приходить в связи с публикацией в «Ак-Эмме».

— Только не возлагайте на них особенных надежд, — по-дружески предупредил он Роберта. — На одно осмысленное письмо, которое мы получаем, приходит тысяча дурацких. Писание писем во все инстанции — излюбленное занятие всех и всяческих «сдвинутых» — бездельников, извращенцев, полоумных и тех, кто обожает совать нос в чужие дела и всегда «считает своим долгом» сообщить о них полиции…

— Pro Bono Publico…[17]

— Вот-вот, — с улыбкой отозвался Грант. — Законопослушные граждане. А также люди с грязным умом. Для них письма — это безопасный способ давать выход своим наклонностям. В письмах они могут лезть грязными пальцами в любую душу, писать любые гнусности, заполнять многие страницы напыщенным вздором, проповедовать нетерпимость — и никто им за это ничего не сделает. Вот они и пишут. Если бы вы знали, сколько мы получаем таких писем!

— Но есть же надежда…

— О да, конечно, есть. И нам придется просеивать всю эту почту, читать все эти дурацкие письма в надежде найти что-нибудь полезное. Я вам обещаю: если попадется что-нибудь дельное, то вам обязательно сообщу. Но я еще раз хочу вам напомнить, что нормальные умные люди пишут письма чрезвычайно редко. Они считают, что совать нос в чужие дела — дурной тон. Потому они и хранят гробовое молчание вкупе, чем вызывают изумление и негодование американцев, для которых другие люди представляют живой интерес. Да нормальный человек к тому же слишком занят, слишком поглощен своими собственными делами, чтобы вразрез со своими инстинктами сесть и написать письмо в полицию о том, что его совершенно не касается.

Так что Роберт ушел довольный результатами своей встречи с Грантом и полный сочувствия к Скотланд Ярду. По крайней мере у него, Роберта Блэра, была ясная цель. Ему не надо задумываться, не лучше ли сосредоточить свои усилия в противоположном направлении. Кроме того, Кевин полностью одобрил принятые им шаги.

— Я и вправду на месте полиции рискнул бы передать дело в суд, — сказал он. — Дело у них почти наверняка выигрышное. А обвинительный приговор всегда обещает следователю повышение по службе. К сожалению — а, может быть, к счастью, — вопрос о передаче дела в суд решает человек, поставленный над следователями и совершенно не заинтересованный в их продвижении по служебной лестнице. Просто удивительно, что бюрократическая процедура может приносить полезные плоды.

Роберт, расслабившийся под влиянием выпитого виски, пропустил мимо ушей это циничное заявление.

— Но как только они отыщут хотя бы одного свидетеля, подтверждающего рассказ девчонки, они тут же заявятся во Франчес с ордером на арест — ты и телефонную трубку не успеешь поднять.

— Никаких свидетелей они не найдут, — лениво возразил Роберт. — Откуда им взяться? Но мы все равно хотим опровергнуть эту выдумку, чтобы она не отравляла жизнь Шарпам до конца их дней. Завтра я встречусь с теткой и дядей Бетти Кейн, и тогда у нас будет достаточно ясное представление о характере этой девицы, чтобы решить, в каком направлении вести частное расследование…

И вот Роберт катил по дороге в Ларборо, где он собирался повидать родственников Бетти Кейн — ту самую тетку, у которой она прожила две недели. И ее мужа. Их фамилия была Тилзит, и они жили по адресу: Ларборо, Мейнсхилл, Черрил-стрит, дом 93. Дядя Бетти был коммивояжером и служил в ларборской фирме, производящей щетки. Детей у этой четы не было. Больше Роберт о них ничего не знал.

Свернув с шоссе на дорогу, ответвляющуюся в направлении пригорода под названием Мейнсхилл, Роберт замедлил ход. Вот угол, где Бетти Кейн ждала автобус. Во всяком случае, она так утверждает. Остановка, видимо, на противоположной стороне. С его стороны нет никаких поворотов — в обоих направлениях тянется тротуар. Сейчас на дороге довольно оживленно, но Роберт легко мог себе представить, что в скучный дождливый вечер здесь почти никто не ездит.

Черрил-стрит представляла собой длинный ряд одинаковых домиков из грязно-красного кирпича с выступавшими вперед окнами-фонарями, почти вплотную подступающих к невысокой кирпичной стене, которая отделяла их от тротуара. Почва в промежутке между домом и стеной не отличалась плодородием только что освоенной целины на Медоусайд Лейн, где жили Винны в Эйлсбери: на ней произрастали лишь чахлая камнеломка, плющ и бледные незабудки. Без сомнения, домохозяйки на Черрил-стрит не меньше пеклись об украшении своих жилищ, чем те, которые жили в Эйлсбери, и на окнах у них висели столь же безукоризненно накрахмаленные гардины; но, если на Черрил-стрит и проживали поэтические души, то они выражали себя не через цветы.

Роберт долго и тщетно звонил — а потом стучал — в дверь дома номер 93, который отличался от своих соседей лишь выведенным на нем номером. Наконец, в соседнем доме открылось окно на втором этаже, из него высунулась женщина и спросила:

— Вы к миссис Тилзит?

— Да, — ответил Роберт.

— Она ушла в магазин. Это недалеко, вон там на углу.

— Спасибо. Я лучше подожду.

— Если вы хотите с ней увидеться поскорей, не ждите, а сходите за ней.

— Почему? Она еще куда-нибудь собирается?

— Нет, тут поблизости нет других магазинов. Но она будет часа два размышлять, какие выбрать кукурузные хлопья. А вы просто решительно возьмите с полки пачку и положите ей в сумку — она вам будет за это очень благодарна.

Роберт поблагодарил ее и пошел было по улице, но она опять его окликнула:

— Не оставляйте здесь машину — поезжайте на ней.

— Но ведь это, кажется, совсем близко.

— Близко-то близко, но сегодня суббота.

— Ну и что?

— Уроки в школе уже кончились.

— А, вот в чем дело. Но у меня в машине нечего… — Он хотел сказать «украсть», но вместо этого сказал: — Нет ничего, что можно унести.

— Унести! Ха! У нас раньше были под окнами коробки для цветов. А у миссис Лаверти была калитка, V миссис Гиддоуз — столбы для просушки белья и на них натянута веревка. Мы тоже считали, что все это нельзя унести. Если вы оставите здесь машину на десять минут, то радуйтесь, если найдете на ее месте шасси.

Роберт послушно влез в машину и поехал к магазину. По дороге он вспомнил одно место из показаний Бетти, которое теперь показалось ему несуразным. Вот на этой унылой грязной улице, так похожей на тысячи других людских муравейников, Бетти, по ее словам, так понравилось, что она решила остаться здесь до конца каникул.

— Что же ей здесь так понравилось?

Так и не решив этой загадки, Роберт вошел в магазин, размышляя, как ему угадать миссис Тилзит из многих покупателей. Но гадать ему не пришлось. В магазине была только одна женщина, и одного взгляда на лицо продавца, на котором было написано бесконечное терпение, и на два пакета, которые женщина держала в каждой руке, оказалось достаточно, чтобы понять, что это и есть миссис Тилзит.

— Чем могу служить, сэр, — спросил продавец, отвлекаясь на минуту от раздираемой нерешительностью покупательницы — правда, на сей раз вопрос стоял не о кукурузных хлопьях, а о стиральном порошке, — и направился к Роберту.

— Спасибо, мне ничего не нужно, — ответил Роберт. — Я просто жду эту даму.

— Меня? — удивленно спросила миссис Тилзит. — Если по поводу газа, то…

— Нет-нет, — поспешил заверить ее Роберт, — я не от газовой компании.

— А пылесос у меня уже есть и отлично работает, — отрезала миссис Тилзит и собралась вернуться к своей дилемме.

Роберт сказал, что у него машина и он подождет, когда она закончит покупки, поспешно пошел к двери, но миссис Тилзит воскликнула:

— Машина! Ну что ж, тогда вы меня подвезете до дома и мне не надо будет тащить все эти сумки. Сколько с меня, мистер Карр?

Мистер Карр, который, пока она отвлеклась на Роберта, взял у нее один из пакетов и сунул его в ее сумку, взял деньги, дал сдачу, с облегчением распростился с ней, бросив на Роберта взгляд, полный сочувствия.

Роберт не надеялся, что ему еще раз так повезет, как с миссис Винн, которая была умна и могла мыслить непредвзято, но при взгляде на миссис Тилзит у него упало сердце. Она относилась к представителям той категории женщин, которые неспособны сосредоточиться на предмете разговора и все время думают о чем-то своем. Они с вами живо разговаривают, соглашаются с вашими доводами, выражают восхищение вашим костюмом, рубашкой и т. п., дают советы, но на самом деле все это время размышляют, какое блюдо приготовить из палтуса, обдумывают рассказ Флорри о проделках старшего сына Минни, ломают голову, куда подевалась книжка квитанций для прачечной, или просто думают, что у вас в переднем зубе плохая пломба, — короче говоря, их мысли обращены на что угодно, кроме того, о чем идет речь.

Машина Роберта, видимо, произвела на нее впечатление, и она пригласила его в дом выпить чая, поскольку чай, похоже, по ее мнению, можно было пить в любое время дня или ночи. Роберт же считал, что не может принять от нее угощения — хотя бы просто чашку чая — не сообщив ей, что является доверенным лицом, так сказать, вражеской стороны. Он и попытался ей это объяснить, но она вряд ли его поняла, поскольку ум ее явно был занят проблемой — какое из двух сортов печенья подать гостю к чаю. Упоминание имени ее племянницы не произвело на нее особого впечатления.

— Как это можно? — сказала она. — Завести девочку к себе в дом и избивать ее. И чего они надеялись этим достичь? Садитесь к столу, мистер Блейн, я сейчас…

Вдруг дом содрогнулся от отчаянного визга, который, раз начавшись, не прекращался ни на секунду, словно кричащему даже не требовалось переводить дух.

Миссис Тилзит бросила на стул покупки, наклонилась к самому уху Роберта и прокричала:

— Это чайник вскипел! Я сейчас!

Роберт сел на стул, оглядел комнату и опять с удивлением подумал: ну что тут могло так понравиться Бетти Кейн? В доме миссис Винн гостиная была жилой комнатой, согретой теплом человеческого общения. Но миссис Тилзит пригласила его в гостиную, где она принимала только тех гостей, которых было неудобно пригласить на кухню. Именно на кухне, по-видимому, проходила вся настоящая жизнь семейства. И все-таки Бетти Кейн захотела пожить здесь подольше. Может быть, она подружилась с кем-нибудь в городе? С соседской девочкой? С соседским мальчиком?

Миссис Тилзит очень быстро вернулась с подносом, на котором стояло все для чая. Как это ей удалось так быстро все решить, удивился про себя Роберт, но, взглянув на поднос, понял, миссис Тилзит не стала выбирать, какое из двух сортов печенья ему подать, — она принесла оба. Глядя, как она разливает чай, Роберт думал, что теперь ему понятна хотя бы одна загадочная сторона всей этой истории: почему, получив от Виннов письмо, в котором они просили срочно отправить Бетти домой, ее тетка не бросилась на телеграф, чтобы известить их, что Бетти уехала домой уже две недели тому назад. Судьба уехавшей две недели тому назад Бетти, несомненно, волновала миссис Тилзит куда меньше, чем желе, которое она отнесла остывать на подоконник.

— Я о ней не беспокоилась, — сказала миссис Тилзит, как бы в ответ на его мысли. — Когда мне написали из Эйлсбери, что она не приехала домой, я не сомневалась, что она найдется. Когда мой муж приехал домой, он очень разволновался по этому поводу — он, знаете, служит коммивояжером у «Уиксов» и отсутствует по неделе и даже дольше. Он поднял страшный шум, но я ему сказала: не беспокойся, найдется как миленькая, ничего с ней не случилось. Она и нашлась. Правда, нельзя сказать, что с ней ничего не случилось.

— Она сказала, что ей у вас страшно понравилось.

— Что ж, может быть, и так, — без особой уверенности сказала миссис Тилзит. Вопреки его ожиданиям, слова Роберта, казалось, не доставили ей особого удовольствия. Роберт взглянул на нее и понял, что ее мысли уже заняты чем-то другим. Судя по тому, что она смотрела ему в чашку, очередной темой для размышлений было: достаточно ли крепкий она ему налила чай.

— И как же она проводила здесь время? Подружилась с кем-нибудь?

— Нет, она здесь вообще мало бывала, все больше уезжала в Ларборо.

— Ларборо!

— Ну, может, она там проводила и не все время, это я на нее понапрасну грешу. По утрам она помола мне по дому, но дом у нас небольшой, и я привыкла все делать сама, так что работы для нее было немного. А у нее же были каникулы, бедняжке хотелось отдохнуть от школьной зубрежки. Понять не могу, зачем девочке все эти знания. Дочка моей соседки миссис Харроп едва научилась расписываться однако вышла замуж за третьего сына лорда. А может, за сына третьего сына — я уж позабыла, — сказала она с сомнением в голосе. — Она…

— Вы не знаете, что Бетти делала в Ларборо?

— Все больше ходила в кино.

— В кино?

— Если любишь кино, то можно смотреть одну картину за другой весь день. Большие кинотеатры открываются в пол-одиннадцатого и меняют программу в среду, а кинотеатров в Ларборо штук сорок, так что посмотреть есть что.

— И вы думаете, Бетти так и ходила из одного кинотеатра в другой?

— Да нет, она не такая дурочка. Она шла на утренний сеанс, когда билеты дешевле, а потом каталась на автобусе.

— На автобусе? Где?

— Да так, где ей вздумается. Возьмите еще печенье, мистер Блейн. Я только что открыла коробку. Как-то раз она поехала в Нортон посмотреть на тамошний замок. Нортон — центр нашего графства. Все думают, что центр — Ларборо, потому что это такой большой город, но Нортон всегда…

— А что, обедать домой она не возвращалась?

— Что? А вы про Бетти. Да нет, она обедала в какой-нибудь закусочной. Да мы все равно едим по-настоящему вечером, за ужином, — мой муж ведь приходит домой только поздно вечером. Так что ее всегда ждал дома ужин. У меня уж так повелось к вечеру готовить большой сытный ужин для…

— И когда же вы ужинаете? Часов в шесть?

— Нет, позже. Мистер Тилзит редко возвращается раньше половины восьмого.

— Но Бетти, наверно, приезжала задолго до этого?

— Чаще всего, да. Один раз она опоздала, потому что пошла на вечерний сеанс. Муж устроил ей скандал, но, по-моему, зря. Ну, подумаешь, девочка засиделась в кино — что в этом такого? Но после этого она всегда приезжала домой раньше него. То есть, когда он не уезжал. Если его не было дома, она особенно не спешила.

Так. Значит, в течение двух недель Бетти могла делать все, что ей вздумается. Уезжала, приезжала, никому не отчитываясь. Единственное, что могло ее ограничивать, — это деньги. Казалось бы, вполне невинное времяпрепровождение. Оно и было бы невинным для большинства девочек ее лет. Утром кино или разглядывание витрин, потом чашка кофе с булочкой, поездка на автобусе по окрестностям во второй половине дня — чудная жизнь для подростка, впервые избавившегося от опек и взрослых.

Но Бетти Кейн — не обычный подросток. Бетти Кейн сочинила длинную и подробную басню, которую без тени смущения рассказала в полиции. Бетти Кейн отсутствовала дома месяц, который она провела неизвестно где и с кем. И этот месяц закончился тем, что ее кто-то зверски избил. Так как же Бетти Кейн проводила время, избавившись от надзора взрослых?

— А в Милфорд она не ездила, вы не знаете?

— Нет. Они меня тоже об этом спрашивали, но я и им сказала, что не знаю.

— Кому им?

— Полиции.

Ну, разумеется, он и забыл, что полиция со всей возможной тщательностью проверяла каждое предложение в рассказе Бетти Кейн.

— Вы, кажется, сказали, что вы не из полиции.

— Нет, — ответил Роберт и объяснил ей еще раз, кто он: — Я адвокат. Я представляю тех женщин, которые, как утверждает Бетти, насильно держали ее у себя в доме.

— Да-да. Вы говорили. Наверно, им, бедняжкам, нужен адвокат, как и всем преступникам. Чтобы он всех расспрашивал. Надеюсь, вы узнали от меня все, что хотели, мистер Блейн.

Он выпил еще чашку чая, надеясь, что миссис Тилзит расскажет что-нибудь такое, что он хотел знать. Но ничего нового она не добавила.

— А вы сказали полиции, что Бетти уезжала на целый день и делала, что ей хочется?

На этот раз она задумалась над вопросом.

— Вот уж не припомню. Они спрашивали меня, как она проводила время, и я сказала, что она ходила в кино или каталась на автобусе. Они спросили, ездила ли я с ней, и я… надо признаться, что тут я немного погрешила против истины и сказала, что иногда ездила, а иногда — нет. Мне не хотелось, чтобы они знали, что Бетти повсюду ездила одна. Хотя ничего плохого в этом и нет.

Боже, вот уж святая простота!

— А письма ей сюда не приходили? — спросил Роберт перед самым уходом.

— Только из дома. Тут уж можете не сомневаться — я всегда сама вынимаю почту из ящика. Да они же и не стали бы ей писать.

— Кто?

— Да эти женщины, которые ее похитили.

Роберт сел в машину с чувством освобождения — наконец-то он вырвался из атмосферы удушающей глупости. Интересно, мистер Тилзит раньше работал коммивояжером и по неделе отсутствовал дома, или он нашел эту работу как альтернативу бегству или самоубийству?

В Ларборо Роберт отыскал главный гараж автобусного парка. Он постучал в дверь небольшого домика у въезда в парк, и вошел внутрь. За письменным столом сидел человек в форме инспектора автобусной компании и просматривал какие-то бумаги. Он бросил на Роберта мимолетный взгляд и опять углубился в свои бумаги, даже не спросив, что ему нужно.

Роберт сказал, что хотел бы повидать кого-нибудь, кто знает, какие автобусы ходят в Милфорд.

— Расписание на стене, — ответил человек в форме, не поднимая глаз.

— Мне не нужно расписание. Я его знаю. Я живу в Милфорде. Я хочу узнать, не ходил ли когда-нибудь по этому маршруту двухэтажный автобус.

Последовало длительное молчание, рассчитанное так, чтобы Роберт, не выдержав, заговорил снова. Тот действительно открыл было рот; чтобы повторить вопрос, но тут человек сказал:

— Нет.

— Ни разу?

На этот раз ответа вообще не последовало. Инспектор считал, что разговор окончен.

— Послушайте, это для меня очень важно, — попытался пронять инспектора Роберт. — Я партнер адвокатской фирмы в Милфорде, и мне…

— Мне все равно, кто вы — да хоть сам персидский шах. В Милфорд не ходят двухэтажные автобусы, ясно? А тебе что надо? — спросил он низкорослого человека в комбинезоне, который появился в дверях за спиной Роберта. Это, по-видимому, был механик. Услышав предыдущие слова инспектора, он помедлил, словно забыв о собственном деле. Однако опомнился и заговорил:

— Так что делать с заказом на запчасти из Нортона?

Роберт обошел его, направляясь к двери, и вдруг почувствовал, что механик тихонько толкнул его локтем. Похоже, он предлагает подождать его снаружи, так как хочет ему что-то сказать. Роберт вышел, открыл капот своей машины и склонился над ним.

Через несколько минут появился механик.

— Вы спрашивали, ходят ли в Милфорд двухэтажные автобусы? Я не мог сказать ему, что он ошибается, — он сейчас такой злой, что запросто уволил бы меня за это с работы. А вы что — хотите сами поехать на двухэтажном автобусе или просто узнать, ходили ли в Милфорд такие автобусы хоть раз? Дело в том, что специально поехать в таком автобусе вам не удастся, в Милфорд ходят только…

— Знаю-знаю, одноэтажные. Я просто хотел узнать, пускают ли по этому маршруту двухэтажные автобусы…

— Видите ли, это не положено по правилам, но раза два в этом году, когда ломался старый одноэтажный автобус, мы пускали в Милфорд двухэтажный. Вообще-то мы постепенно переводим все маршруты на двухэтажные, но в Милфорд ездит не так много народу, и на этот маршрут постепенно переводят все наши одноэтажные развалины. Так что…

— Большое вам спасибо. А нельзя точно узнать, когда по этому маршруту пускали двухэтажный автобус?

— Конечно, можно, — ответил механик, и в голосе его прозвучало раздражение. — У нас тут записывают каждый твой плевок. Но маршрутные книги у него, — он кивнул головой в сторону конторы, — а он вам ничего не скажет.

— А когда придет кто-нибудь другой?

— Он кончает работу тогда же, когда и я, — в шесть часов. Но я могу немного задержаться, и, если вам это очень важно, мы вместе посмотрим записи.

Роберт боялся, что до шести часов лопнет от нетерпения, но другого выхода не было.

— Ну ладно, — сказал механик. — Я буду ждать вас в «Колоколе» — это пивная в конце улицы — примерно в четверть седьмого. Договорились?

— Договорились, — ответил Роберт. — Большое спасибо!

И он поехал в гостиницу «Мидланд», где надеялся выпросить у официанта в неположенное время рюмку виски.

— Я не хочу вмешиваться в твои дела, дорогой, — сказала тетя Лин, — но мне просто непонятно, почему тебе вздумалось защищать этих жутких женщин.

— Я их не защищаю, — терпеливо сказал Роберт. — Я — их доверенное лицо. И пока еще не доказано, что они «жуткие женщины».

— Ну как же, Роберт. Не могла же девочка все это выдумать.

— Еще как могла.

— Ну зачем ей врать? — Тетя Лин стояла в дверях и надевала белые перчатки, перекладывая по очереди молитвенник из одной руки в другую. — Где же она была, если не во Франчесе?

Роберту очень хотелось ответить: «На этот счет у меня есть очень интересные идеи», но он смолчал. С тетей Лин лучше было идти по линии наименьшего сопротивления.

Тетя Лин разгладила на руках перчатки.

— В тебе просто взыграли рыцарские чувства, Роберт. По-моему, эти дамы их не стоят. И зачем тебе ехать в этот дом? Пусть бы завтра пришли к тебе в контору. Какая спешка? Никто ведь не собирается их арестовывать.

— Я сам вызвался к ним приехать. Если бы тебя обвинили, что ты украла вещи с прилавка магазина самообслуживания, и ты не могла бы оправдаться, вряд ли тебе понравилось бы при свете дня прохаживаться по улицам Милфорда.

— Мне, может быть, это и не понравилось бы, но я все равно пошла бы и сказала бы мистеру Хенселу, что я о нем думаю.

— Кто это, мистер Хенсел?

— Управляющий магазином. Ну почему бы тебе сначала не сходить со мной в церковь, а потом уехать во Франчес? Ты ведь так давно не был в церкви, Роберт.

— Если ты еще постоишь минут пять в дверях, то впервые за десять лет опоздаешь на службу. Иди себе и молись за меня — чтобы Бог избавил меня от рыцарских чувств.

— Конечно, я за тебя помолюсь, дорогой. Я всегда это делаю. Я помолюсь и за себя. Ведь мне это тоже дорого обходится.

— Тебе?

— Раз ты выступаешь на стороне этих женщин, мне нельзя ни с кем обсуждать всю эту историю. У меня просто сил не хватает сидеть и молчать, когда при мне несут всякую чушь и уверяют, что все это — чистая правда. Все равно, что чувствовать, что тебя вот-вот стошнит, но надо как-то сдержаться. Ой, кажется, колокола перестали звонить. Придется мне сесть сзади на скамейке Брэкетов. Ну ничего, Брэкеты возражать не станут. А ты не останешься там у них обедать, Роберт?

— Вряд ли меня пригласят.

Но во Франчесе его встретили с такой радостью, что приглашение к обеду стало казаться вполне вероятным. Конечно, он откажется — и не потому, что тетя Лин зажарила для него курицу, а потому, что Марион потом придется мыть посуду и вообще много возни. Когда никого нет, они, наверно, едят на кухне.

— Простите, что мы вчера не подходили к телефону, — еще раз извинилась Марион. — Но после четвертого или пятого звонка негодующих обывателей мы решили больше не поднимать трубку. И мы не думали, что вы станете нам звонить. Вы ведь уехали только утром в пятницу.

— А кто вам звонил — мужчины или женщины?

— Кажется, один мужчина и четыре женщины. Когда вы позвонили сегодня утром, я подумала: ну вот, опять начинается. Но по воскресеньям здесь, видно, поздно встают. А может быть, злобные мысли накатывают на них только к вечеру. Зато молодежь решила провести субботний вечер возле нашего дома. Они жутко вопили и свистели во дворе, пока Невиль не нашел в сарае брус…

— Невиль?

— Ну да, ваш племянник, то есть троюродный брат. Он пришел оказать нам, по его выражению, моральную поддержку — за что мы были ему очень признательны. Так вот, он нашел в сарае брус, которым запер ворота, как засовом. У нас ведь нет ключа, и мы никогда их не запирали. Но это помогло ненадолго. Они залезли на стену и сидели там, выкрикивая всякие гадости, пока не решили, что пора идти спать.

— Недостаток образования очень мешает, когда хочешь сказать людям что-то действительно оскорбительное, — задумчиво сказала миссис Шарп. — Они бранились очень однообразно.

— Как попугаи, — согласился Роберт. — При всем том они отравляют вам жизнь. Надо позвонить в полицию и потребовать, чтобы у ворот поставили полицейского. А тем временем я могу сообщить вам про эту стену что-то более интересное. Я теперь знаю как эта девица сумела через нее заглянуть.

Роберт рассказал им о своем визите к миссис Тилзит и о том, что Бетти, оказывается, развлекалась поездками по окрестностям на автобусах (по крайней мере, так говорит тетка). Под конец он сообщил им результаты посещения автобусного парка.

— За те две недели, что она жила в Мейнсхилле, на милфордской линии дважды ломался автобус, и каждый раз его заменяли двухэтажным. Как вы знаете, из Ларборо в Милфорд есть только три рейса в день. Так вот, поломка каждый раз происходила во время дневного рейса. Так что у нее были, по крайней мере, две возможности рассмотреть ваш дом, двор, машину и вас обеих.

— Но неужели можно все это разглядеть, проезжая мимо на автобусе?

— А вы когда-нибудь ездили на втором этаже автобуса по сельской местности? Даже когда автобус идет со скоростью в шестьдесят километров, кажется, что он ползет, как похоронные дроги. Со второго этажа так далеко видно и все так долго остается в поле вашего зрения. Если ты сидишь внизу, то мимо проносятся живые изгороди, и скорость кажется вполне приличной, потому что все гораздо ближе. Это во-первых. А во-вторых, у Бетти Кейн фотографическая память. — И он рассказал о визите к ее приемной матери.

— А полиции мы все это расскажем? — спросила миссис Шарп.

— Нет. Это ничего не доказывает — просто объясняет, откуда она о вас узнала. Когда ей понадобилось алиби, она вспомнила о вас и решила рискнуть. В конце концов единственное, чего ей следовало опасаться, — что вы на это время куда-то уезжали. Кстати, когда вы выводите машину из гаража и останавливаетесь перед крыльцом, какой стороной она повернута к дороге?

— Выезжаю ли я из гаража или въезжаю через ворота, я ставлю машину противоположной от меня дверцей к дому. Так мне легче выходить.

— Вот-вот. Значит, та сторона, с которой сидите вы, обращена к дороге. Так она и увидела, что одно колесо темнее других. Мы можем представить, что она увидела: газон, разделяющуюся надвое подъездную дорожку, машину у двери с одним колесом темнее другого, и двух женщин с запоминающейся внешностью и круглое окошко на чердаке. После ей достаточно было описать запечатлевшуюся у нее в памяти картину. А с того дня, о котором идет речь, прошло уже больше месяца, и у нее имелись все основания надеяться, что вы не вспомните, где вы тогда были и что делали.

— И, видимо, нам еще труднее будет доказать, где пропадала она и что делала весь этот месяц, — заметила миссис Шарп.

— Да, нелегко. Как отметил позавчера мой друг Кевин Макдермот, она с тем же успехом могла быть в Сиднее или Рио-де-Жанейро. Но все-таки, я считаю, сегодня наше положение лучше, чем оно было в пятницу. Мы о ней гораздо больше знаем.

И Роберт подробно пересказал им свои беседы в Эйлсбери и Мейнсхилле.

— Но если даже полиции не удалось узнать, что она делала весь этот месяц…

— Полиция искала подтверждения ее обвинениям. В отличие от нас, они не исходили из предпосылки, что ее история — ложь от первого до последнего слова. Они просто проверили ее историю, и все сошлось. У них не было особого основания ей не верить. У нее безукоризненная репутация, и, когда они спросили у ее тетки, чем она занималась, когда жила У нее в доме, то узнали, что она проводила время самым невинным образом — ходила в кино и каталась по округе на автобусах.

— А как, по-вашему, она на самом деле проводила время? — спросила миссис Шарп.

— Я думаю, она с кем-то познакомилась в Ларборо. Такое объяснение напрашивается само собой. Вот исходя из этого мы и начнем наше расследование.

— А мы будем нанимать частного детектива? — спросила миссис Шарп. — Вы знаете подходящего человека?

Роберт ответил не сразу.

— Вообще-то, если вы позволите, я собирался пока продолжать расследование сам. А профессионала наймем позже. Я знаю. что…

— Мистер Блэр, — перебила его миссис Шарп, — вы оказались втянутым в это неприятное дело неожиданно для себя и против своего желания, и вы для нас очень много сделали, за что мы вам бесконечно благодарны. Но мы не можем позволить вам выполнять работу частного сыскного агента. Мы небогаты — честно говоря, мы едва сводим концы с концами, — но пока у нас есть хоть какие-то деньги, мы будем оплачивать предоставляемые нам услуги и нанимать для этого людей, которые занимаются подобными делами по долгу службы. А в ваши служебные обязанности отнюдь не входит играть роль ищейки.

— Может быть, это и не входит в мои обязанности, но мне очень нравится этим заниматься. Поверьте, миссис Шарп, я это делаю вовсе не для того, чтобы избавить вас от лишних расходов. Когда я вчера ехал домой, радуясь, как много мне удалось узнать, я понял, что мне не хочется передавать следствие другому. Я лично заинтересован в выяснении истины. Пожалуйста, не лишайте меня такой возможности.

— Если мистер Блэр хочет продолжать расследование, — вмешалась Марион, — по-моему, мы должны от души его поблагодарить и принять его услуги. Я вполне его понимаю. Мне самой хотелось бы пойти по следу этой девицы.

— Несомненно, рано или поздно наступит момент, когда мне придется обратиться к детективу — независимо от того, хочется мне этого или нет. Например, если окажется, что след ведет куда-то далеко от Ларборо. У меня слишком много других обязанностей, чтобы ездить по стране. Но пока поиск идет у нас, так сказать, на пороге, мне хотелось бы вести его самому.

— И что вы намереваетесь делать? — с интересом спросила Марион.

— Я хотел начать с кафе. В Ларборо. Во-первых, я не думаю, что их очень много. И во-вторых, мы знаем, что поначалу она обедала в кафе.

— А почему «поначалу»? — спросила Марион.

— После того, как она познакомилась с гипотетическим мистером Икс, возможно, он стал водить ее обедать в другие места. Но пока она сама платила за себя, она просто покупала кофе с булочкой. Девочки-подростки всегда предпочитают сладкую булочку супу и второму, даже если у них есть на них деньги. Так что я обойду все кафе, покажу ее фотографию в «Ак-Эмме» официанткам и осторожно расспрошу их, не видели ли они ее у себя в кафе. А расспрашивать местных жителей провинциальный адвокат умеет. Ну, так что вы думаете о моих планах?

— Вполне разумные планы, — ответила Марион.

Роберт повернулся к миссис Шарп.

— Но если вы считаете, что профессионал вам будет полезнее — а это вполне вероятно — тогда я откланяюсь и выйду из…

— Нет, я не считаю, что нам кто-нибудь может быть полезнее вас, — твердо сказала миссис Шарп. — Я уже выразила вам признательность за все, что вы для нас сделали. Если вам действительно хочется выследить эту… эту…

— Малютку, — с удовольствием подсказал Роберт.

— Парнишку, — поправила его миссис Шарп, то мы, конечно, согласны на это и очень вам благодарны. Но мне кажется, что вам придется долго распутывать ее следы.

— Почему вы так думаете?

— Потому что между тем днем, когда она познакомилась в Ларборо с гипотетическим мистером Икс, и тем, когда она вернулась домой избитая в одном платье и туфлях, прошел целый месяц. Марион, кажется, у нас еще осталась бутылка амонтильядо.

Марион пошла за хересом, а Роберт и миссис Шарп некоторое время сидели молча. Он опять удивился, как тихо у них в доме. Вокруг него не росли деревья, которые обычно шелестят на ветру и на ветвях которых щебечут птицы. В доме царило такое безмолвие, какое бывает в полночь в маленьком провинциальном городке. Как воспринимают это безмолвие мать и дочь? Отдыхают от шума переполненного пансиона? Или оно вызывает у них чувство заброшенности, даже какой-то страх?

Тогда в конторе миссис Шарп сказала, что им нравилось жить вдали от любопытных глаз. Но неужели это так хорошо — жить за высокой стеной в гробовой тишине?

— А мне кажется, — сказала миссис Шарп, — эта девица сильно рисковала, решив сочинить историю про Франчес, о жизни которого она ничего не знает.

— Конечно, рисковала. А что ей оставалось делать? Но, на мой взгляд, риск был не так уж велик.

— Вы думаете?

— Да. Вы, по-видимому, хотите сказать, что в доме могло оказаться большое семейство и три горничных — он достаточно для этого велик.

— Да.

— Полагаю, она отлично знала, что ничего подобного тут нет.

— Откуда?

— Либо она спросила кондуктора, кто здесь живет, либо — и это мне кажется более вероятным — подслушала слова кого-нибудь из пассажиров. Что-нибудь вроде: «Вон эти две женщины. Надо же: жить вдвоем в таком огромном доме! И никто не соглашается идти к ним в услужение — слишком далеко от магазинов и кинотеатров…» и тому подобное. На этом автобусе в основном ездят местные жители. Дорога пустынная, никаких домиков или деревень, не считая Хэм Грина. Франчес — единственное место, о котором можно поговорить. Просто трудно себе представить, чтобы никому не захотелось посплетничать о доме, его обитателях, их машине.

— Да, пожалуй, вы правы.

— Вообще-то я предпочел бы, чтобы Бетти узнала все от кондуктора. Тогда он бы ее обязательно запомнил. Она утверждает, что никогда не была в Милфорде и не знает, где он находится. Если кондуктор ее запомнил, мы могли бы опровергнуть хотя бы здесь ее показания.

— Насколько я знаю эту молодую особу, она просто широко раскроет глазки и скажет: «Так это и был Милфорд? А я и не знала — просто проехалась на автобусе до конца маршрута и обратно».

— Разумеется. Мы получим не так уж много. Но если не смогу напасть на ее след в городе, я попробую показать ее фотографию кондукторам на местных маршрутах. Жаль, что у нее такая незапоминающаяся внешность.

Оба задумались о «незапоминающейся внешности» Бетти Кейн, и вокруг них опять сомкнулась тишина.

Они сидели в гостиной, лицом к окну, которое выходило на квадратный газон. И вдруг в воротах показалось человек семь или восемь, которые стали спокойно, без тени смущения, разглядывать двор и дом, показывая пальцем на места, упоминавшиеся в газете, особенно на круглое чердачное окно. Если вчера вечером Франчес доставил развлечение молодым людям из Милфорда, сейчас, по-видимому, осмотреть его явилась воскресная экскурсия из Ларборо. За воротами их наверняка ждали две или три машины, поскольку женщины в этой кучке любопытных были одеты в изящные туфельки и летние платья.

Роберт взглянул на миссис Шарп, но у той лишь еще сильнее сжались и без того плотно сжатые губы.

— Наша любознательная публика, — наконец сказала она уничтожающим тоном.

— Может, мне пойти и попросить их удалиться? — спросил Роберт. — Это я виноват — не поставил на место деревянный засов.

— Оставьте их в покое. Они сейчас уедут. В конце концов, уж если лицам королевской фамилии приходится мириться с этим, мы как-нибудь перетерпим несколько минут.

Но зеваки и не думали уходить. Наоборот, несколько человек двинулись в обход дома — посмотреть, что там сзади, а остальные так и стояли в воротах, когда пришла Марион с бутылкой хереса в руках. Роберт опять извинился, что не запер ворота на засов. Он чувствовал себя каким-то маленьким и беспомощным. Ему было нестерпимо сидеть и безропотно смотреть, как посторонние люди бродят по двору, будто они у себя дома или собираются купить дом. Но если он выйдет и скажет им, чтобы они уходили, а они откажутся подчиниться — как их заставить? И как он будет выглядеть в глазах дам, если вернется не солоно хлебавши?

Любопытные, которые пошли вокруг дома, вернулись и со смехом и жестикуляцией рассказывали, что там увидели. Марион пробурчала себе что-то под нос. Наверно, какое-нибудь ругательство, подумал Роберт. Такая женщина, вероятно, имеет богатый набор бранных слов. Она поставила поднос с хересом на стол и, видимо, забыла о нем: момент для угощения был неподходящий. Как ему хотелось заслужить ее одобрение каким-нибудь эффектным решительным поступком — точно так же в возрасте пятнадцати лет он мечтал спасти даму сердца из огня. Но, увы, ему сорок с лишним лет, и он давно уже выучился ждать, когда приедут пожарные с выдвижными лестницами.

И пока Роберт думал, что делать, и сердился сам на себя и на бесчувственных зевак, явилась «пожарная команда» в лице молодого человека в твидовом пиджаке нелепой раскраски.

— Невиль, — радостно объявила Марион, глядя в окно.

Невиль окинул зевак взглядом, выражавшим беспредельное превосходство, и они несколько сникли, но, видимо, не собирались сдавать позиции. Более того, мужчина в спортивной куртке и полосатых брюках явно собирался защищать свое право на хлеб и зрелища.

Невиль еще несколько секунд смотрел на них молча, потом сунул руку в карман. Это движение произвело на зевак странное действие. Те, которые стояли позади, потихоньку вышли за ворота; стоявшие впереди утратили воинственный вид, и на их лицах появилось выражение готовности пойти на уступки. Наконец, мужчина в спортивной куртке махнул рукой и пошел вслед за остальными за ворота.

Невиль с грохотом захлопнул створки ворот, положил на место деревянный брус и пошел к дому, с брезгливым видом вытирая руки клетчатым платком. Марион кинулась открывать ему дверь.

— Невиль! — услышал Роберт. — Как вам это удалось?

— Что?

— Выставить эту публику?

— Я просто сказал, что хочу записать их фамилии и адреса, — ответил Невиль. — Вы же знаете, стоит только у места происшествия вынуть записную книжку и спросить у кого-нибудь фамилию и адрес, как все свидетели моментально испаряются. Это современный эквивалент знаменитой фразы: «Беги, нас застукали!» Им и в голову не приходит спросить, по какому праву вы требуете их фамилии — а вдруг у вас и в самом деле есть такое право. Привет, Роберт. Доброе утро, миссис Шарп. Вообще-то я ехал в Ларборо, но увидел, что у вас открыты ворота и перед ними стоят два чужих автомобиля, и решил посмотреть, в чем дело. Я не знал, что Роберт здесь.

Эта невинно произнесенная фраза, подразумевающая, что Роберт и без него справился бы с нашествием, была самым болезненным уколом по самолюбию Роберта. С каким удовольствием он свернул бы Невилю шею.

— Ну, раз уж вы здесь и так мастерски выставили эту публику, выпейте с нами рюмочку хереса, — сказала миссис Шарп.

— А можно я заеду к вам на обратном пути и тогда ее выпью? — спросил Невиль. — Я приглашен на обед моим будущим тестем, а у них воскресный обед — ритуал. Опаздывать нельзя ни на минуту.

— Конечно, заезжайте на обратном пути, — сказала Марион. — Мы будем очень рады. А как мы узнаем, что это вы там за воротами?

Марион разлила херес и подала Роберту рюмку.

— Вы знаете азбуку Морзе?

— Знаю. А вы-то откуда ее знаете?

— А почему бы мне ее не знать?

— Вы как-то непохожи на человека, который интересуется азбукой Морзе.

— Когда мне было четырнадцать лет, я решил, что стану моряком, и выучил массу ненужных вещей. В частности, азбуку Морзе. Я просигналю ваши инициалы. Два длинных гудка и три коротких. Ну, мне надо бежать. Мысль, что вечером я буду беседовать с вами, скрасит мне обед во дворце.

— А Розмари разве его не скрасит? — спросил Роберт, не справившись с низменным желанием отомстить.

— Нет. По воскресеньям Розмари — послушная дочь. Не скажу, чтобы ей очень шла эта роль. Аревуар, миссис Шарп. Не давайте Роберту выпить весь херес.

— А когда вы раздумали идти в моряки? — спросила Марион, провожая Невиля к дверям.

— В пятнадцать лет. Я увлекся воздухоплаванием.

— Неужели действительно летали на воздушном шаре?

— Да нет, дальше разговоров дело не пошло.

Роберт слушал их и мучительно завидовал легкости и естественности их болтовни. Можно было подумать, что они знают друг друга много лет. И что ее привлекает в этом пустозвоне?

— А когда вам стукнуло шестнадцать, тогда чем вы увлеклись?

Если бы она знала, как много у Невиля было увлечений, и как быстро они ему надоедали, то поняла бы, что не такая уж большая честь — быть последним из них.

— Как вам нравится херес? Не слишком терпкий? — спросила Роберта миссис Шарп.

— Нет-нет, спасибо, замечательный херес.

Почему наблюдательная старуха задала этот вопрос? Неужели он скривился, слушая разговор Марион с Невилем? Вот не хватало!

Роберт бросил на миссис Шарп осторожный взгляд: у нее в глазах таилась улыбка. Оставалось только показаться ей смешным!

— Я, пожалуй, тоже пойду, пока мисс Шарп не закрыла ворота за Невилем, — сказал он. — А то ей придется закрывать их за мной еще раз.

— А разве вы не останетесь у нас обедать? Во Франчесе обед — не такой уж строгий ритуал.

Но Роберт отказался. Он был недоволен собой. Откуда эта мелочность, детские обиды, чувство неполноценности? Нет уж, лучше поехать домой и съесть нормальный воскресный обед вместе с тетей Лин и стать опять тем Робертом Блэром, который возглавляет фирму «Блэр, Хэйвард и Беннет», спокойным терпимым умиротворенным человеком.

К тому времени, когда Роберт подошел к воротам, Невиль уже уехал, взорвав ревом мотора воскресную тишину полей, и Марион уже собиралась закрывать ворота.

— Боюсь, что его будущий тесть не одобряет это транспортное средство, — сказала она, глядя вслед удаляющейся в сизом облаке выхлопа машине.

— Тут недолго и отставку схлопотать, — заметил Роберт.

Марион улыбнулась каламбуру.

— Я надеялась, что вы останетесь у нас обедать, но, с другой стороны, хорошо, что вы уезжаете.

— Почему же?

— Я приготовила на сладкое бланманже, но оно как-то расплылось. Я совсем не умею готовить. Я точно следую указаниям кулинарной книги, но у меня почти никогда не получается задуманное. Я просто диву даюсь, если получается. Так что яблочный пирог вашей тети Лин будет куда вкуснее.

Роберту вдруг стало ужасно жалко, что он отказался остаться к обеду и не попробует расплывшееся бланманже и не будет слушать, как Марион посмеивается над своими кулинарными способностями, а заодно и над ним, Робертом.

— Я вам завтра сообщу, что мне удалось узнать в Ларборо, — деловито сказал он. Поскольку с ним она не снисходит до «обсуждения Мопассана и выражения куриных лиц», то и он ограничится обсуждением вопросов, относящихся к делу. — И позвоню инспектору Хэллему и попрошу его, чтобы полицейский наведывался к вашему дому, — просто, чтобы отвадить досужих зевак.

— Большое вам спасибо, мистер Блэр, — сказала Марион. — Я просто не представляю, что бы мы без вас делали. Нам совсем не на кого было бы опереться.

Ну что ж, если он не молод и не поэт, по крайней мере он годится на роль костыля. Конечно, костыль — вещь прозаическая, нужная только тогда, когда с вами случилась беда, но, тем не менее, весьма полезная.

На следующий день в половине одиннадцатого Роберт сидел в «Карине» перед чашкой дымящегося кофе. Он начал с «Карины», потому что «Карина» была знаменита своим кофе, и запах жареного кофе из магазина на первом этаже разносился на пол-улицы, а наверху, в кафе, уставленном маленькими столиками, посетителя дожидался жидкий вариант того же продукта. И если уж ему предстояло сегодня выпить огромное количество кофе, имело смысл начать с хорошего, пока он еще в состоянии его оценить.

Он держал в руке номер «Ак-Эммы» с фотографией Бетти Кейн на первой странице, смутно надеясь, что какая-нибудь из бегающих мимо него официанток, увидев, что его интересует эта история, вдруг скажет: «Эта девочка часто заходила к нам выпить кофе». К его удивлению, он вдруг почувствовал, что кто-то мягко берет у него из рук газету. Подняв голову, он увидел улыбающуюся официантку.

— Это номер за прошлую пятницу, — сказала она. — Вот вам свежий.

И она протянула ему утренний выпуск «Ак-Эммы».

Роберт поблагодарил ее и сказал, что, хотя он с удовольствием почитает свежий номер, он хочет сохранить «пятничный». И спросил официантку, не видела ли она в кафе девочку, изображенную на первой странице.

— Нет, мы бы ее запомнили, — ответила официантка. — Мы в пятницу обсуждали эту историю. Надо же — избить девочку до полусмерти!

Так вы верите, что эти женщины действительно ее избивали?

Официантка посмотрела на него с удивлением.

— Но в газете же пишут, что избивали.

— Газета это не утверждает, она просто излагает рассказ девочки.

Таких тонкостей официантка, очевидно, постичь не могла. Вот плоды обожествляемой нами демократии!

— Разве стали бы печатать, если это неправда. Им тогда никто не стал бы верить. А вы что, детектив?

— Отчасти, — ответил Роберт.

— И сколько вам платят за час?

— Маловато.

— Да? Это понятно. У вас, небось, нет профсоюза. А у нас без профсоюза ничего не добьешься.

— Это верно, — подтвердил Роберт. — Сколько я вам должен?

— Сейчас я вам дам счет.

В «Паласе», самом большом и новом кинотеатре в городе, ресторан помещался на втором этаже. На полу лежали такие пушистые ковры, что в них путались ноги, а свет ламп был приглушен до такой степени, что скатерти казались серыми. Гурия со скучающим лицом, в юбке с бахромой и жвачкой за щекой приняла заказ, ни разу не взглянув на Роберта, и через пятнадцать минут поставила перед ним чашку со светло-коричневой жидкостью и удалилась, так и не удостоив его взглядом. Посидев в ресторане минут пятнадцать, Роберт обнаружил, что и другие официантки следовали тому же правилу — не глядеть на клиентов, как бы те ни старались привлечь их внимание. Видимо, все они предполагали через год-два стать кинозвездами и естественно не испытывали ни малейшего интереса к каким-то там провинциалам. Он расплатился за жидкость, которой так и не попробовал, и ушел.

В «Кастле», втором по величине кинотеатре, ресторан открывался только во второй половине дня.

В кафе «Фиалка», отделанном в лилово-желтой гамме, Бетти не видели. На сей раз Роберт прямо спросил их об этом.

Кафе над универмагом Гриффона и Уолдрона было переполнено проголодавшимися покупателями, и официантка отмахнулась от Роберта: «Не приставайте ко мне с вопросами!» Заведующая же сказала, глядя на него с рассеянной подозрительностью:

— Мы не даем сведений о наших клиентах.

В «Старом Дубе» — маленьком темном и дружелюбном кафе, пожилая официантка с интересом обсудила с ним историю Бетти Кейн.

— Бедняжка! Надо же попасть в такую историю! И такое милое лицо. Совсем еще ребенок. Бедная детка.

В «Аленсоне» — кремовые стены розового и вдоль них кушетки густо-розового цвета — ему заявили, что никогда не слышали об «Ак-Эмме», и у них не могло быть клиентов, чьи портреты появляются в подобных изданиях.

В «Эй, дернем», стилизованном под морской кабачок, с фресками из морской жизни и официантками в клешах, все участвующие в разговоре выразили единодушное мнение: когда девушка садится в незнакомую машину, потом пусть не удивляется, если ей придется добираться до дому пешком.

В «Примуле» — старые полированные столики, циновки на полу и худые официантки в цветастых халатиках — в ответ на его вопросы он услышал, как трудно нанять приличную прислугу и как непредсказуемо ведут себя подростки.

В «Чайнике» не было свободных столиков, и официантки не захотели с ним разговаривать. Но, окинув взглядом неряшливое кафе, Роберт решил, что Бетти сюда ни за что не пришла бы — слишком велик был выбор более привлекательных заведений.

В половине двенадцатого Роберт добрел до буфета в гостинице «Мидленд» и попросил принести чего-нибудь покрепче. Он обошел все закусочные и кафе в центре Ларборо, и ни в одном из них никто не видел Бетти. И все говорили, что, если бы видели, непременно бы узнали. Когда же Роберт выразил здесь сомнение, ему объяснили, что в основном к ним ходят одни и те же люди, и любой незнакомец выделяется из толпы и обращает на себя внимание.

Когда Альберт, толстенький официант, обслуживавший буфет, поставил перед ним рюмку с виски, Роберт спросил его — не потому, что надеялся на положительный ответ, а так, на всякий случай:

— Альберт, вам не приходилось видеть здесь вот эту девушку?

Альберт поглядел на первую страницу «Ак-Эммы» и покачал головой.

— Нет, сэр, не припомню. Слишком молоденькая, чтобы оказаться в «Мидленде».

Роберт посмотрел на фотографию и заметил:

— В шляпке она выглядела бы постарше.

— В шляпке? — Альберт поставил поднос на стол, взял в руки газету и вгляделся в фотографию. — Погодите-погодите. Так и есть — это та самая девушка в зеленой шляпке.

— Она что, приходила сюда пить кофе?

— Нет, чай.

— Чай!

— Конечно, это она. Как же я сразу не догадался? А мы в прошлую пятницу чуть ли не весь день обсуждали на кухне эту статью. Конечно, с тех пор прошло не так уж мало времени. Недель шесть, наверно. Она всегда приходила пораньше — часа в три, когда у нас начинают подавать чай.

Так вот как у нее было заведено! Какой же я дурак, что не догадался, думал Роберт. Утром, когда билеты дешевле, она шла в кино на сеанс часов в двенадцать, а в три выходила из кино и шла пить чай, а вовсе не кофе. Но почему в «Мидленд», где чай стоит дорого и к нему ничего особенного не дают? Ведь в другом месте она могла бы накупить себе разных пирожных.

— Я обратил на нее взимание, потому что она всегда приходила одна. Когда она пришла в первый раз, я решил, что она ждет родственников. Она казалась совсем ребенком. Приличная одежда, лицо без косметики.

— А вы не помните, что на ней было?

— Как же, помню. Она всегда была одета одинаково: зеленая шляпка, светло-серое пальто, а под ним платье под цвет шляпки. Но она никого не ждала и ни с кем не встречалась. И вдруг в один прекрасный день завела разговор с мужчиной за соседним столиком и пересела к нему. Я так рот и разинул.

— То есть, он подсел к ней за столик?

— Ничего подобного! Он ее сначала даже не заметил. Я же вам говорил, у нее был вид такой пай-девочки. Так и ждешь, что в любую минуту появится тетка или мать и скажет: «Прости, что я заставила тебя ждать, милочка». Мужчине и в голову бы не пришло, что она не прочь познакомиться. Нет-нет, она сама это все устроила. Да так ловко, сэр, что можно было подумать, она всю жизнь только этим и занималась. Как же я не узнал ее на фотографии? — И все потому, что она тут без шляпки.

— А что это был за мужчина? Вы его знаете?

— Нет. Какой-то случайный посетитель. Довольно молодой, темноволосый, что-то вроде клерка или коммивояжера. Я, помнится, удивился, что он ей приглянулся — ничего особенного в нем не было.

— А вы его узнаете, если снова увидите?

— Может, и узнаю. Но поручиться не могу. А вы хотите, чтоб я его официально опознал?

Роберт был знаком с Альбертом почти двадцать лет и знал, что тот умеет держать язык за зубами.

— Дело в том, Альберт, — сказал он, — что я — доверенное лицо этих двух женщин.

И он постучал пальцами по фотографии Франчеса. Альберт присвистнул.

— Трудное дело, мистер Блэр.

— Вы правы, Альберт, дело трудное. Но труднее всех приходится им. Они оказались в невыносимом положении. Откуда ни возьмись появляется девушка в сопровождении полицейского инспектора и рассказывает невероятную историю. А женщины-то в глаза ее не видели. Полиция ведет себя очень деликатно. Скотланд Ярд приходит к выводу, что поскольку нет свидетелей, подтверждающих ее историю, передавать дело в суд нельзя. И тут про нее узнает «Ак-Эмма», решает, что эту историю можно отлично обыграть и поднимает вселенский шум. Франчес стоит особняком на дороге, и никому не возбраняется являться туда и устраивать хозяйкам кошачьи концерты. Полиция не в состоянии охранять его день и ночь. Вот и представьте себе, каково живется женщинам. Мой кузен, который вчера заехал во Франчес ближе к вечеру, говорит, что во второй половине дня туда понаехали на машинах толпы народу из Ларборо. Зеваки стояли на крышах машин или залезали на забор, пялились, фотографировали, выкрикивали оскорбления. Невиль смог попасть в дом только потому, что одновременно с ним подъехал полицейский, которому поручили приглядывать за домом. Но как только он уехал, перед воротами опять собралась толпа. Телефон звонит непрерывно, и они дошли до того, что попросили телефонную станцию никого с ними не соединять.

— А что, полиция закрыла дело?

— Нет, но нам они помочь ничем не могут. Они ищут кого-нибудь, кто бы подтвердил ее рассказ.

— Вряд ли они кого-нибудь найдут.

— Вряд ли. Но это ничуть не облегчает положение моих клиентов. До тех пор, пока мы не выясним, где эта девушка на самом деле была весь месяц, когда, по ее словам, ее держали взаперти во Франчесе, окрестные жители будут считать мать и дочь Шарп преступницами, даже если дело не дойдет до суда.

— Если это — та самая девушка в зеленой шляпке — а я в этом не сомневаюсь, сэр, — то я бы сказал, что она, как говорится, «шастала по крышам». Для такой молоденькой девушки она слишком уж ловко подцепила мужчину. А посмотреть на нее — ну пай-девочка, да и только.

«Такая была пай-девочка», — сказал Роберту о Бетти хозяин табачной лавки в Лондоне. «Небось, шастала по крышам», — выразил предположение Стэнли, глядя на лицо, напомнившее ему «потаскушку из Египта».

И вот Альберт, человек, хорошо знающий жизнь, употребил оба выражения, описывая скромную на вид девочку в «приличной» одежде, которая каждый день одна приходила в буфет гостиницы «Мидленд» и заказывала чай.

«Может быть, ей просто хотелось почувствовать себя взрослой, — попытался убедить самого себя Роберт, — нельзя же заранее считать ее виноватой». — «Нет, — возражал его здравый смысл, — взрослой она могла бы себя почувствовать и в «Аленсоне», и там бы ей к тому же подали вкусную еду, и она могла бы посмотреть на хорошо одетых женщин».

Роберт съел обед в ресторане гостиницы, а потом принялся звонить миссис Винн. У миссис Тилзит телефона не было, да ему и не хотелось без крайней нужды выслушивать бессвязные речи этой дамы. Не дозвонившись до миссис Винн, он вспомнил, что в Скотланд Ярде наверняка есть описание одежды, которая была на Бетти Кейн, когда она уехала из дома, — они ведь не упускают ничего. Через семь минут он получил это описание: зеленая велюровая шляпка, зеленое платье того же цвета, светло-серое пальто с большими серыми пуговицами, бежевые шелковые чулки и черные туфли-лодочки на среднем каблуке.

Наконец-то он нашел отправную точку, наконец-то у него был след, по которому можно пустить детектива. Роберт ликовал. Перед уходом из гостиницы он написал письмо Макдермоту, где сообщал, что адвокат Бетти Кейн, пожалуй, обнаружит, что выиграть дело будет не так-то просто, и между строк дал ему понять, что «Блэр, Хэйвард и Беннет» нашли слабое место в ее истории и могут теперь нанять сыскного агента.

— А больше она сюда не приходила? — спросил он Альберта. — После того, как подцепила себе кавалера.

— Нет, сэр, по-моему, они здесь больше не показывались.

Ну что ж, гипотетический мистер Икс перестал быть гипотетическим. Роберт может приехать вечером во Франчес и сообщить его хозяйкам, что его поиски увенчались успехом. Он высказал гипотезу, и она с блеском подтвердилась; и подтверждение это он отыскал сам. Жаль, конечно, но в Скотланд Ярде пока получили письма только с анонимными проклятиями в адрес «богатеев» и обвинениями, что Скотланд Ярд их «прикрывает». Никто не сообщил, что где-то видел Бетти Кейн. Жаль, конечно, но почти все официантки и прочие, с кем он сегодня разговаривал, действительно верят в рассказанную Бетти историю и даже удивлялись и терялись, когда он высказывал предположение, что это может быть выдумкой. «Ну, как же, в газете же пишут». Но все это пустяки по сравнению с тем, что он нашел отправную точку, узнал, что мистер Икс действительно существует. Роберт надеялся, что судьба не окажется к нему чрезмерно суровой, и Бетти Кейн не рассталась со своим новым знакомым на пороге гостиницы… Нет, у этого знакомства должно было быть продолжение. Иначе вся эта история просто теряет смысл.

Но как проследить передвижения молодого темноволосого коммивояжера, который шесть недель тому назад зашел в буфет гостиницы «Мидленд» выпить чаю? Молодые темноволосые коммивояжеры — основная клиентура «Мидленда», и все они, на взгляд Роберта Блэра, как две капли воды, похожи друг на друга. Да, видимо, здесь ему придется откланяться и доверить дело профессионалу. На сей раз у него не было фотографии, и он ничего не знал о характере и привычках этого человека. А для того, чтобы найти его следы, следовало обойти чуть ли ни весь город — задача посильная только для профессионального сыщика. Роберт может ему помочь лишь одним — получить в «Мидленде» список постояльцев на тот день.

На сей предмет Роберт отправился к директору гостиницы. Это был француз, который пришел в необыкновенный восторг от возможности принять участие в секретном расследовании, который понял и согласился с точкой зрения Роберта, преисполнился сочувствия к хозяйкам и весьма цинично отозвался о пай-девочках в приличной одежде, согрел душу Роберта. Директор послал секретаря переписать из регистрационной книги всех лиц, которые в тот день жили в гостинице, и предложил Роберту рюмочку ликера из графина, хранящегося у него в шкафчике. Роберт не разделял пристрастия французов к сладким напиткам непонятного происхождения, которые они готовы пить небольшими рюмочками в любое время дня, но сейчас с благодарностью проглотил приторное зелье и положил в карман список, составленный секретарем директора, так же бережно, как кладут в карман новенький заграничный паспорт. Очень может быть, что от этого списка им не будет никакого проку, но Роберт чувствовал — он сделал что-то полезное.

Ему придется поручить поиски профессиональному сыщику, у того по крайней мере будет с чего начать свои поиски. Возможно, мистер Икс никогда не останавливался в «Мидленде» и просто зашел туда выпить чая. С другой стороны, его имя может обнаружиться в списке постояльцев — и какой же это длинный список!

По дороге домой Роберт решил не останавливаться во Франчесе. Зачем заставлять Марион идти открывать ворота, когда он прекрасно может сообщить ей эту новость по телефону? Он представится телефонистке, скажет, что ему нужно поговорить с мисс Шарп по ее делу, и его соединят с Франчесом. А к завтрашнему дню первый наплыв любопытных, желающих своими глазами увидеть их дом, глядишь, иссякнет, и можно будет отпереть ворота. Хотя Роберт на это не очень надеялся. Свежий номер «Ак-Эммы» был рассчитан на то, чтобы еще больше распалить возбужденные чувства людей с психологией линчевателей. Правда, на первой странице о Бетти Кейн уже не упоминалось, и история, случившаяся во Франчесе, перекочевала на страницу писем читателей, но эти письма могли только подлить масла в огонь, который и так полыхал вовсю.

Роберт поехал к выезду из Ларборо, и, пробираясь посреди густого потока машин, вспоминал разные фразы из писем и дивился злобе, которую авторы писем испытывали к незнакомым женщинам. Полуграмотные фразы истекали ядом и ненавистью. Удивительное дело — большинство негодующих противников насилия выражали одно и то же заветное желание — высечь преступных женщин кнутом на площади. Те же, кто не придумывал наказание матери с дочерью, требовали реформы полиции. В одном письме даже предлагалось учредить фонд в пользу «невинной жертвы некомпетентности и предубежденности полиции». В другом письме предлагалось всем порядочным людям написать письмо своему депутату в парламенте и не давать ему покоя, пока не восторжествует справедливость. Автор еще одного письма спрашивал, обратили ли читатели газеты на сходство Бетти Кейн со святой Бернадеттой.

Судя по сегодняшнему номеру «Ак-Эммы», в Англии зарождался культ Бетти Кейн. Роберту оставалось только надеяться, что почитатели Бетти Кейн не возьмут дело отмщения «монстрам из Франчеса» в свои руки.

По мере того как Роберт приближался к Франчесу, где сидели в осаде две несчастные женщины, он начинал все больше беспокоиться: а что если и в понедельник нашлись желающие поглазеть на знаменитый дом. День склонялся к вечеру, погода стояла прекрасная, закатное солнце высвечивало золотые полосы на нежно-зеленых весенних полях. В такой вечер даже жители Ларборо могут решиться на экскурсию в направлении скучного Милфорда. После писем, напечатанных в сегодняшнем номере «Ак-Эммы», будет просто удивительно, если Франчес не станет Меккой для пилигримов, не знающих, как убить вечер. Но он уже издали увидел, что перед воротами Франчеса пусто. Подъехав поближе, он понял почему. В лучах солнца четко рисовалась неподвижная плотная фигура в синей форме со светло-серыми пуговицами — у дома был выставлен полицейский пост.

«Молодец, Хэллем, — подумал Роберт. — Не так-то у него много полицейских». Роберт замедлил ход, чтобы поздороваться с полицейским, и тут у него перехватило дыхание. Во всю длину кирпичной стены огромными буквами было выведено белой краской: «Фашистки!» С другой стороны ворот была еще одна такая же надпись: «Фашистки!»

— Проезжайте, сэр, — сказал полицейский, подходя к машине Роберта, который ошалело глядел на надпись. Голос полицейского звучал тихо, но грозно. — Здесь стоять запрещается.

Роберт медленно вышел из машины.

— А, это вы, мистер Блэр. Извините, я вас не узнал.

— Это что, известка?

— Нет, сэр, масляная краска высшего качества.

— Господи!

— Казалось бы, взрослые люди, а никак не отучатся.

— От чего?

— Хлебом не корми, дай что-нибудь намалевать на стенке. Одно хорошо — могли бы написать что-нибудь похуже.

— Ну уж не знаю, что может быть хуже, — проговорил Роберт. — Вы, конечно, не поймали тех, кто это сделал?

— Нет, сэр. Я пришел сюда вечером, чтобы прогнать зевак — сколько же их было! — гляжу: на стене эта надпись. Говорят, это сделали какие-то двое, которые приехали на машине.

— А хозяйки дома это видели?

— Да, я заходил к ним позвонить. Мы выработали с ними код: когда мне нужно с ними поговорить, я привязываю носовой платок на конец дубинки и поднимаю его над воротами. А вы не хотите туда зайти, сэр?

— Нет-нет. Пожалуй, не пойду. Я попрошу телефонную станцию соединить меня с ними по телефону. Зачем им лишний раз выходить к воротам? Если осада будет продолжаться, надо будет заказать для ворот ключи. Я тогда один оставлю себе.

— Похоже, осаду снимут не скоро. Вы видели сегодняшний номер «Ак-Эммы»?

— Видел.

— Черт бы их побрал! — выругался страж законности и порядка, утратив при мысли об «Ак-Эмме» всю свою невозмутимость. — Послушать их, то мы только и смотрим, как бы нагреть руки. Между прочим, даже удивительно, что мы этого не делаем. Чем поливать нас грязью, пусть бы лучше агитировали за то, чтобы нам повысили жалованье.

— Могу сказать вам в утешение только одно — вы оказались в прекрасном обществе. За эти годы они успели полить грязью все, что у нас есть самого достойного. Я пришлю кого-нибудь сегодня вечером или завтра утром соскрести эту мерзость. А вы до каких пор здесь будете?

— Сержант велел мне оставаться на посту до темноты.

— А ночью никого не будет?

— Нет, сэр. У нас не хватает людей. Не беспокойтесь, ночью с ними ничего не случится. Ларборцы по ночам сидят дома.

Роберт вспомнил, как тихо бывает в этом одиноко стоящем доме. Нет, он совсем не уверен, что с женщинами ночью ничего не случится. Одни в огромном темном доме, а за забором — злоба и ненависть. При этой мысли ему стало не по себе. Правда, ворота заперты на засов, но, если столько людей сумели забраться на стену, чтобы выкрикивать оттуда оскорбления, они с таким же успехом могут и спрыгнуть во двор.

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал страж законности и порядка, глядя на помрачневшее лицо Роберта. — Ничего с ними не случится. Это все-таки Англия.

— «Ак-Эмма» — тоже Англия, — напомнил ему Роберт. Но все-таки сел в машину. Полицейский прав — это действительно Англия, и к тому же сельская Англия, жители которой знамениты тем, что не любят совать нос в чужие дела. Нет, эту надпись — «фашистки!» — написала не рука сельского жителя. Сельские жители и слова-то этого не знают. Сельские жители, когда распалятся, употребляют ругательства попроще.

Нет, страж порядка прав — ночью все будут сидеть дома.

Остановив машину перед гаражом в Син Лейн, Роберт увидел Стэнли, который снимал комбинезон возле двери в контору. Он посмотрел на Роберта и спросил:

— Что, опять пришла последней?

— Нет, дело не в лошадях, — ответил Роберт. — Дело в людях.

— Ну, если вы начнете думать о людских недостатках, то ни на что другое у вас не останется времени. Вы что, пытались обратить кого-нибудь на путь истины?

— Нет, я пытался уговорить кого-нибудь смыть со стены краску.

— А, работать! — сказал Стэнли тоном, который подразумевал полную бесперспективность попыток в наше время заставить кого-нибудь работать.

— Я искал, кто бы согласился смыть надпись со стены во Франчесе, но все вдруг оказались ужасно заняты.

Стэнли перестал стягивать с себя комбинезон.

— Надпись? — спросил он. — А что там написано?

Услышав разговор, Билл протиснулся наружу через узкую дверь конторы.

Роберт сказал им, какого рода надпись красуется на стене Франчеса.

— И сделана масляной краской самого лучшего качества — так заверил меня стоящий там на посту полицейский.

Билл присвистнул. Стэнли стоял в спущенном до колен комбинезоне и молчал.

— А с кем вы говорили? — спросил Билл.

Роберт перечислил людей, к которым он обращался с этой просьбой.

— И все уверяют меня, что вечером это сделать не успеют, а завтра с утра — все рабочие заняты.

— Чудеса, — сказал Билл. — Неужели они боятся что им за это отомстят?

— Нет, надо отдать им должное, я не думаю, что они чего-то боятся. Просто они считают — хоть ни один мне в этом не признался, — так тем женщинам и надо.

Все помолчали.

— Когда я был в войсках связи, — заговорил Стэнли и принялся снова натягивать комбинезон, — я год провел в Италии — за государственный счет. Бог спас меня от малярии, и итальяшек, и партизан, и прочих мелких неприятностей. Но у меня в Италии появился комплекс — я просто возненавидел лозунги на стенах.

— А чем мы ее будем смывать? — спросил Билл.

— Какой толк держать прекрасно оборудованный современный гараж, если в нем не найдется чем смыть пятно? — спросил Стэнли, застегивая молнию на комбинезоне.

— Вы действительно хотите этим заняться? — спросил удивленный и обрадованный Роберт.

Билл широко улыбнулся.

— Служба связи, отряд электромеханического обслуживания и две щетки — чего еще нужно?

— Дай вам Бог здоровья, — прочувствованно произнес Роберт. — У меня сейчас только одно желание — убрать эту надпись со стены до прихода утра. Я поеду с вами.

— Еще чего — в таком дорогом костюме! — сказал Стэнли. — А лишнего комбинезона у нас нет…

— Я съезжу домой, надену старые штаны и куртку и приеду следом.

— Послушайте, — терпеливо принялся объяснять Стэнли, — с такой пустяковой работой мы справимся сами. Если бы нам был нужен помощник, мы взяли бы Гарри (Гарри был мальчиком на побегушках в гараже). Мы уже поужинали, а вы — нет, а я слыхал, что мисс Беннет не любит, когда у нее зря пропадает вкусная еда. Скажите, а если на стене останутся разводы, это ничего? В конце концов мы просто механики с благими намерениями, а не художники-декораторы.

Роберт пошел домой пешком. Магазины на главной улице были закрыты, и у него было чувство, что он идет по незнакомому городу. За день, проведенный в Ларборо, он так отдалился мыслями от Милфорда, что ему теперь казалось, будто он отсутствовал несколько лет. Приветливый добрый покой его дома — совсем не похожий на мертвую тишину Франчеса! — согрел ему душу. Из кухни доносился аромат печеных яблок. Через полуоткрытую дверь в гостиную ему были видны на стенах отсветы огня в камине. Волна тепла, комфорта и уюта приняла Роберта в свои мягкие объятия.

Ему стало стыдно, что он окружен покоем и довольством, когда во Франчесе… Он поднял трубку и стал звонить Марион.

— Это вы! Как я рада! — воскликнула она, когда Роберту, наконец, удалось убедить телефонистку, что у него самые честные намерения. Искреннее тепло в ее голосе поразило неожиданностью: его мысли все еще были заняты белой надписью на стене. У Роберта на секунду перехватило дыхание, и куда-то ухнуло сердце. — А я все думала, как же нам поговорить с вами? Могла бы догадаться, что вы сумеете к нам дозвониться. Вам, наверно, достаточно сказать, что говорит Роберт Блэр, и телефонная станция спешит выполнить все ваши желания.

«Как это похоже на Марион, — подумал Роберт. — Искренняя радость и благодарность — и тут же легкая ирония».

— Вы видели украшение на нашей стене?

— Видел, — сказал Роберт, — но больше его никто уже не увидит — к утру его не будет.

— К утру!

— Механики из моего гаража решили ее уничтожить.

— Мне кажется, ее можно уничтожить только вместе со стеной.

— Ну уж! Если Билл и Стэнли решили ее уничтожить, можете не сомневаться, — к утру ее не будет Их воспитали в школе, которая не признает слова «не получается».

— Какая же это школа?

— Британская армия. И у меня для вас есть хорошие новости: я установил, что мистер Икс действительно существует. Она с ним как-то пила вместе чай. Подцепила его в гостинице «Мидленд».

— Подцепила? Но она же совсем ребенок! Хотя, с другой стороны, выдумала же она эту историю. Раз так, от нее можно ждать чего угодно. А как вы узнали?

Роберт рассказал ей о своих поисках.

— Я так понимаю, у вас во Франчесе сегодня творилось что-то непотребное? — спросил он, закончив сагу об обходе ларборских кафе.

— Да. Мне кажется, что я никогда не смогу отмыться. И эти горлопаны на стене — еще не самое худшее. Хуже всего письма. Почтальон отдал их полисмену, и он передав нам. Не так уж часто полицию можно обвинить в распространении непристойной писанины.

— Да, представляю себе. Но этого следовало ожидать.

— Мы получаем так мало писем, что решили впредь сжигать все подряд, не открывая конвертов — разве что узнаем почерк. А потому пишите адрес на конверте от руки.

— А разве вы знаете мой почерк?

— Конечно, знаем — вы же тогда прислали нам с Невилем записку. Очень симпатичный почерк.

— А вы сегодня видели Невиля?

— Нет, но одно письмо было от него. То есть, это было не совсем письмо…

— Что, какой-то документ?

— Нет, стихотворение.

— Вот как. Вы его поняли?

— Нет, но звучит неплохо.

— Велосипедный звонок тоже звучит неплохо.

Раздался смешок.

— Все-таки приятно, когда твои брови прославляют в стихах, — сказала она. — Но еще приятнее, когда кто-то отмывает гнусную надпись с твоей стены. Я вам очень благодарна, вам и — как их зовут — Биллу и Стэнли. Если у вас есть желание еще как-то нам помочь, может, вы нам привезете или пришлете каких-нибудь продуктов?

— Продуктов! — воскликнул Роберт, ужаснувшись, что такая простая мысль ему самому не пришла в голову. Вот что получается, когда живешь с тетей Лин, которая тебя чуть ли не с ложечки кормит, забываешь, что не всем еда достается сама собой. — Конечно, конечно. Я просто не сообразил, что не можете поехать за покупками.

— Дело не только в том, что мы сами не можем поехать. По понедельникам обычно приезжал фургон из магазина, но сегодня он не явился. А может быть, — поспешно добавила она, — он и явился, но не смог пробиться сквозь толпу улюлюкающих зевак. Так или иначе мы были бы вам признательны, если бы вы купили нам… У вас есть карандаш?

Марион продиктовала ему список необходимого, потом спросила:

— О нас что-нибудь есть в сегодняшнем номере «Ак-Эммы»? Мы его не видели.

— Письма читателей, больше ничего.

— Конечно, все против нас?

— Боюсь, что так. Я вам завтра ее привезу, когда приеду с продуктами.

— Вы на нас тратите страшно много времени. Мне просто неудобно.

— У меня в этом деле личная заинтересованность.

— Личная? — недоуменно спросила Марион.

— В данный момент у меня одна цель в жизни — доказать, что Бетти Кейн бессовестная лгунья.

— А-а-а, — в голосе Марион было облегчение, но также — неужели ему показалось? — разочарование. — Хорошо, мы будем с нетерпением ждать вас завтра утром.

Но до утра Марион ждать не пришлось.

Роберт рано лег спать, но сон не шел, и он обдумывал завтрашний разговор с Кевином Макдермотом: надо обсудить, как подступиться к проблеме мистера Икс. Он также думал о Марион: спит она в своем молчаливом старом доме или прислушивается к скрипам и шорохам?

Окна его спальни выходили на улицу, и около двенадцати часов Роберт услышал, как около дома остановилась машина, и через секунду за окном раздался негромкий голос — почти шепот — Билла:

— Мистер Блэр! Мистер Блэр!

Роберт был у окна чуть ли не раньше, чем Билл позвал его во второй раз.

— Слава Богу, — прошептал Билл. — Я боялся, что свет горит в спальне мисс Беннет.

— Нет, ее окна выходят в сад. Что случилось?

— Во Франчесе бьют окна. Я приехал вызвать полицию, потому что телефонный провод перерезан.

— Кто бьет окна?

— Хулиганы. Я заеду за вами на обратном пути из полиции. Минут через пять.

— А Стэнли остался там? — спросил Роберт, когда темный силуэт Билла уже слился с силуэтом машины.

— Да. Ему бинтуют голову. Я сейчас.

Машина рванула с места и помчалась по главной улице.

Роберт еще одевался, когда мимо окна прошелестели шины несущейся во весь опор полицейской машины — полиция уже ехала во Франчес. Без воя сирены, без грохота выхлопной трубы. Стражи закона отправились выполнять свою миссию, поднимая не больше шума, чем ветерок, перебирающий листья деревьев. Когда Роберт осторожно, чтобы не разбудить тетю Лин, открыл парадную дверь (Кристину мог бы разбудить разве что трубный глас), машина Билла уже стояла у обочины.

— Ну, рассказывай, — сказал Роберт, когда они поехали.

— Так вот, мы уже разделались со своей работенкой — не так уж получилось красиво, но все-таки смотрится лучше, чем то, что мы застали, — выключили фары и начали укладывать инструмент в багажник. Особенно мы не спешили — торопиться нам было некуда, а ночь такая теплая. Закурили и уже подумывали, что надо ехать, как вдруг слышим звон разбитого стекла. С нашей стороны никто к дому не подъезжал, и было ясно, что они подобрались сбоку или сзади. Стэн полез в машину и достал свой фонарик — мой лежал на сиденье, потому что мы им пользовались — и сказал:

— Иди в обход с той стороны, а я пойду с этой — возьмем их в клещи.

— А разве с дороги можно обойти дом?

— В том-то и дело, что очень трудно. Живая изгородь подходит вплотную к стене. В обычной одежде я бы и пробовать не стал, ну а в комбинезоне полез напролом. Хорошо Стэну — он тощий, где хочешь проскользнет. А мне оставалось только лечь на изгородь и ждать, пока она раздастся под моей тяжестью. Короче, мы пролезли каждый со своей стороны, а потом еще сквозь изгородь с дальней стороны и встретились посередине задней стены. Но так никого и не увидели. Потом опять услышали звон бьющегося стекла и поняли, что на одном окне они не успокоятся. Стэн говорит: «Подсади меня, а я потом подам тебе руку». За руку он меня сроду бы не вытянул, но со стороны поля стена гораздо ниже, и мы довольно легко через нее перелезли. Стэн спросил, есть ли у меня что-нибудь тяжелое, кроме фонарика, а я говорю, есть — гаечный ключ. «Чего там ключ, — говорит Стэнли, — у тебя кулаки тяжелее, действуй кулаками».

— А он чем собирался действовать?

— Он сказал, что воспользуется своим опытом регбиста. Он когда-то был неплохим полузащитником. Ну, значит, пошли мы в темноте на звук бьющегося стекла. Они, видно, собирались обойти вокруг дома и перебить стекла во всех окнах до одного. Мы их догнали около переднего угла. Их было человек семь — гораздо больше, чем мы предполагали. Мы тут же выключили фонарики, чтобы они не поняли, что нас только двое, и схватили того, который был к нам поближе. А Стэн кричит: «Берите того справа, сержант!» Я сначала подумал, что он назвал меня сержантом по армейской привычке, но сейчас-то я понимаю, что он хотел заморочить им голову: пусть думают, что это полиция. Некоторые, видно, убежали, потому что хоть и была драка, но семерых против нас, конечно, не было. А потом вдруг все как-то затихло — до того шум был порядочный — и я понял, что мы их упустили. А Стэн откуда-то снизу мне кричит: «Хватай хоть одного, Билл, а то они сейчас все смоются!» Я включил фонарик и побежал за ними. Гляжу — они уже вытягивают наверх последнего. Я схватил его за ноги, но он лягался, как лошадь, да к тому же в одной руке у меня был фонарик. В общем, я его не удержал, и они его втянули наверх. Тут уж я ничего поделать не мог — уровень двора гораздо ниже уровня поля, и стена изнутри даже выше, чем снаружи около ворот. Ну, пошел я назад к Стэну. Он сидел на земле. Кто-то шарахнул его по голове — он считает, что бутылкой, — и вид у него был неважнецкий. Тут на порог вышла мисс Шарп и спросила, не ранен ли кто-нибудь. Ей нас было видно в свете моего фонарика. Мы завели Стэнли в дом — к тому времени старуха тоже спустилась из спальни и зажгла свет. Я пошел было к телефону, но мисс Шарп сказала: «Он не работает. Мы пробовали позвонить в полицию, когда все только началось». Тогда я сказал, что поеду за полицией и привезу вас Мисс Шарп сказала, чтобы я вас не будил, — у вас и так был трудный день. Но я решил, что вы мне не простите, если я вас не разбужу.

— И правильно решил, Билл.

Когда они подъехали к Франчесу, ворота были нараспашку, у дверей дома стояла полицейская машина, почти во всех комнатах горел свет, и ветерок колыхал занавески на разбитых окнах. В гостиной Марион промывала рану на лбу Стэнли, сержант полиции записывал результаты осмотра, а его подчиненные выкладывали на стол трофеи. Они в основном состояли из кусков кирпича, бутылок и записок.

— Билл, ну я же вас просила! — воскликнула Марион, когда, подняв глаза от раны, увидела Роберта.

Роберт обратил внимание на то, как умело она обрабатывает рану, — и это женщина, которая не может сварить суп. Роберт поздоровался с сержантом и стал разглядывать экспонаты. Кирпичей и бутылок было много, но записок только четыре. Текст гласил: «Убирайтесь отсюда!», «Убирайтесь подобру-поздорову!», «Заграничные стервы!» и «Еще не такое будет!»

— Кажется, все собрали, — сказал сержант. — А теперь пойдем поищем в саду следы или еще какие улики.

Он бросил взгляд профессионала на подметки Билла и Стэнли, которые подняли по его просьбе ноги, и вышел из дома. В этот момент вошла миссис Шарп с кувшином, из которого шел пар, и чашками на подносе.

— А, мистер Блэр, — сказала она. — Ну как, мы опять придали вашей жизни пикантность?

В отличие от Марион, едва успевшей накинуть старый халат, в котором она казалась почти обыкновенной женщиной, а не Жанной д'Арк; миссис Шарп была одета как всегда. Вид у нее был совершенно спокойный, и Роберт подумал: ну старуха, ничем ее не проймешь!

Билл принес из кухни дров и разжег потухший огонь в камине, а миссис Шарп разлила по чашкам горячую жидкость — это оказалось кофе. Роберт от него отказался: за прошедший день он напился кофе, как говорится, «под завязку», а Стэнли выпил чашку, и его лицо стало понемногу принимать обычный цвет. К тому времени, когда полицейские вернулись со двора, можно было подумать, что в доме Шарпов, несмотря на колыхающиеся шторы и отсутствие стекол в окнах, собрались гости. Роберт заметил, что ни Билл, ни Стэнли, казалось, не испытывали в обществе хозяек дома никакой неловкости; наоборот, они явно чувствовали себя у них в гостиной как дома. Возможно, дело было в том, что и мать, и дочь обращались с ними запросто, словно вторжение незнакомых людей в дом было для них привычным событием. Так или иначе, Билл выходил их комнаты по разным делам с таким видом, точно жил тут всю свою жизнь, а Стэнли протянул миссис Шарп чашку, чтобы она налила ему еще кофе, не дожидаясь, когда она его спросит. Роберт подумал, что тетя Лин в подобной ситуации наверняка бы ахала и суетилась, а они сидели бы на краешках стульев и думали только о своих грязных комбинезонах.

Может, и Невиль полюбил этот дом потому, что его принимали запросто?

— Вы собираетесь остаться здесь, мэм? — спросил вернувшийся сержант.

— Разумеется, — ответила миссис Шарп, наливая полицейским кофе.

— Нет, вам надо уехать, — вмешался Роберт. — Я сниму для вас номер в какой-нибудь тихой гостинице в Ларборо, где…

— Никуда мы не поедем. Что за вздор! Подумаешь, несколько разбитых стекол!

— Дело может не ограничиться стеклами, — сказал сержант. — Мы отвечаем за вашу безопасность, а у нас не хватает людей, и мы не можем держать здесь постоянный пост.

— Мне очень жаль, что вы из-за нас терпите неудобства, сержант, — сказала миссис Шарп. — Нам тоже было бы лучше, если бы в наши окна не летели кирпичи. Но это наш дом, и мы отсюда не уйдем. Уж не говоря о том, что мы не дадим себя запугать; как вы думаете, что от него останется, если его оставить без присмотра? Если у вас не хватает полицейских, чтобы охранять людей, у вас тем более нет полицейских, чтобы охранять их имущество.

У сержанта был сконфуженный вид, так случалось со всеми, кого отчитывала миссис Шарп.

— В какой-то степени вы правы, мэм, — неохотно признал он.

— Тогда прекратим разговор на эту тему. Вам положить сахару, сержант?

Но Роберт вернулся к этой теме после того, как полиция уехала, а Билл принес из кухни щетку и совок и принялся подметать битое стекло. Роберт попытался убедить женщин уехать на несколько дней в Ларборо, хотя в глубине души не верил, что им следует это делать. Он и сам бы на их месте не уехал — так зачем уговаривать их? К тому же вполне обоснованы опасения миссис Шарп: какая участь ждет их дом, если они из него уедут?

— Вам просто надо найти жильца, — сказал Стэнли, которому не позволили подметать стекло, поскольку он был хотя и ходячий, но раненый. — Жильца с пистолетом. Хотите, я буду у вас спать по ночам? Кормить меня не надо — я просто буду у вас ночным сторожем. А ночные сторожа всегда спят на посту.

По лицам женщин было видно, что они благодарны Стэнли хотя бы за то, что в местной войне он принял их сторону. Но они не стали смущать его изъявлениями благодарности.

— Разве у вас нет жены? — спросила Марион.

— Собственной нет, — с хитроватой улыбкой ответил Стэнли.

— Может быть, ваша жена (если бы она у вас была) и позволила бы вам спать у нас, — заметила миссис Шарп, — но ваше дело вряд ли это позволит, мистер — э-э-э — Питерс.

— Дело?

— Если ваши клиенты узнают, что вы стали ночным сторожем во Франчесе, они поищут других механиков.

— Пусть ищут, — спокойно ответил Стэнли. — Других просто нет. Линч напивается чуть ли не каждый вечер, а Биггинс не сумеет поставить на место велосипедную цепь. И вообще моих клиентов не касается, что я делаю в свободное время.

Когда пришел Билл, он поддержал идею Стэнли. Сам он был женатым человеком и спать мог только у себя дома. Но оба считали, что это прекрасный выход из положения: Стэнли будет спать во Франчесе — вот и все дела.

Роберт почувствовал невыразимое облегчение.

— Ну что ж, — сказала Марион, — если вы будете у нас ночевать, оставайтесь прямо сейчас. Я пойду постелю вам постель. У вас, наверное, раскалывается голова. Вам отвести комнату с видом на юг?

— Да, — серьезно отозвался Стэнли. — Подальше от кухни и радио.

— Хорошо.

Билл обещал сунуть под дверь домохозяйки Стэнли записку, что тот, как всегда, придет к обеду.

— Она обо мне беспокоиться не станет, — сказал Стэнли. — Я часто не ночую дома. — Поймав улыбку Марион, он объяснил: — Перегоняю машины для своих клиентов — ночью на это уходит гораздо меньше времени.

Они закололи булавками шторы на окнах на случай, если ночью вдруг пойдет дождь. Роберт обещал прислать на завтра стекольщиков, решив про себя, что поедет за ними в Ларборо, дабы опять не нарываться на отказ в Милфорде.

— И я постараюсь заказать для ворот ключи и один возьму себе, — сказал он Марион, которая провожала их до ворот. — По крайней мере вам не надо будет без конца открывать и закрывать ворота.

Марион первому подала руку Биллу.

— Я никогда не забуду, что вы для нас сделали. Вспоминая эту ночь, я буду думать не об этих громилах, а о вас троих…

— Вам понятно, что эти громилы живут поблизости? — Билл спросил Роберта, когда они ехали домой в тишине весенней ночи.

— Конечно, — ответил Роберт. — Я это сразу понял. Во-первых, у них не было машины. Кроме того, «заграничные стервы» — отдает душком консервативной деревни, а вот «фашистки» — дело рук прогрессивного города.

Билл отпустил несколько красочных эпитетов в адрес прогресса.

— Зря я успокоился вчера вечером, — продолжал Роберт. — Этот полицейский был так уверен, что «ларборцы по ночам сидят дома», что я дал себя убедить. Мне следовало помнить предупреждение насчет охоты на ведьм.

Билл его не слушал.

— Удивительно, как неуютно чувствуешь себя без стекол в окнах, — сказал он. — Если у дома взрывом разнесет заднюю стену и в нем не останется ни одной двери, которую можно плотно закрыть, все равно в передней комнате будешь спать спокойно — если только в окнах сохранились стекла. А без стекол чувствуешь себя беззащитным, даже если сам дом цел и невредим.

Это замечание не добавило Роберту спокойствия.

Во вторник в полдень позвонила тетя Лин.

— Дорогой, будь добр, зайди по дороге домой за рыбой. К ужину придет Невиль, пусть у нас будет еще одно блюдо. Я считаю, вовсе необязательно готовить специально для Невиля, но Кристина говорит, что только так можно спасти пирог от его «набегов», и тогда его хватит и на завтрашний день (ведь у Кристины завтра выходной). Так что, будь добр, зайди за рыбой.

Нельзя сказать, что Роберт мечтал провести лишний час-другой в компании Невиля, но сегодня он был так доволен собой, что чувствовал, что сможет справиться с этим испытанием. Он заказал оконные стекла в Ларборо, чудом достал ключ, который подходит к воротам, — а завтра будут готовы еще два; и собственноручно отвез во Франчес продукты и лучшие цветы, какие смог раздобыть в Милфорде. За все свои труды он был вознагражден таким приемом, что почти перестал завидовать непринужденности отношений Невиля и Марион. В конце концов называть друг друга по имени с первого дня знакомства вовсе не самое важное.

В обед он позвонил Кевину Макдермоту и договорился с его секретаршей, чтобы Кевин вечером, когда освободится, позвонил ему на Гай-стрит, 10. Дело приобретало неожиданный поворот, и ему необходимо посоветоваться с Кевином.

Он отказался от трех приглашений сыграть партию в гольф, заявив, что ему «некогда гонять по лужайке кусок гуттаперчи», чем несказанно удивил своих приятелей.

Потом он съездил к одному солидному клиенту, который с прошлой пятницы не мог его застать и уже начал сомневаться, «работает ли он в конторе «Блэр, Хэйвард и Беннет».

Вместе с мистером Хезелтайном он привел в порядок все бумаги; старик всем своим видом выражал молчаливый упрек в его адрес — хотя он и был на стороне Шарпов, но по-прежнему считал, что их конторе не следует заниматься подобными делами.

Как всегда, в положенный час мисс Тафф принесла ему чай в сине-белом фарфоровом сервизе на лакированном подносе с белоснежной салфеткой и две газеты.

Поднос стоял на столе, так же, как и две недели назад, когда зазвонил телефон и Роберт поднял трубку и впервые услышал голос Марион Шарп. Подумать только — всего две недели назад! Он сидел тогда, глядя на поднос, и с грустью думал о своей спокойной, размеренной жизни и о том, как безвозвратно ускользает время. Сегодня газеты не наводили его на печальные мысли — ведь он нарушил порядок, который они олицетворяли. Он общается со Скотландом Ярдом, представляет интересы двух скандальных женщин, он стал сыщиком-любителем и присутствовал при хулиганской выходке толпы. Перевернулся весь его мир. Даже люди, с которыми он встречается, стали другими. А смуглая худощавая женщина, которую он иногда видел в городе, куда она приезжала за покупками, превратилась в Марион.

Однако у этой новой жизни была и оборотная сторона — теперь он уже не мог в четыре часа надеть шляпу и не спеша направиться домой. Роберт отодвинул поднос и приступил к работе, а когда опять взглянул на часы, было уже половина седьмого, так что домой он пришел только к семи.

Дверь в гостиную была как всегда открыта (как все двери в старых домах, она приоткрывалась, если отодвинуть защелку), и оттуда доносился голос Невиля:

— Ничего подобного, по-моему, это ты поступаешь очень глупо.

Роберт сразу узнал этот тон. С такой же холодной яростью четырехлетний Невиль заявил одному гостю: «Я очень сожалею, что пригласил вас к себе на день рождения». Судя по всему, Невиль рассердился не на шутку.

Роберт расстегнул пальто и прислушался.

— Ты вмешиваешься в то, о чем не имеешь ни малейшего понятия: вряд ли такое поведение можно назвать разумным.

Ему никто не отвечал — значит, он говорит по телефону, — а Кевин из-за этого юного кретина, наверное, не может дозвониться.

— Никем я не увлекся. Я никогда никем не увлекаюсь. Это ты увлекаешься… идеями. И еще раз повторю: ты поступаешь очень глупо… Ты защищаешь взбалмошную девчонку в деле, о котором не имеешь и малейшего понятия, что как раз и доказывает, что ты увлеклась… Можешь передать своему отцу, что ничего христианского в этом нет, а только грубое вмешательство. А может, и хуже — подстрекательство к насилию… Да, сегодня ночью… Нет, разбили все окна и написали разные гадости на заборе… Если бы его на самом деле волновала справедливость, он бы мог что-то сделать. Но ведь таким, как вы, безразлична справедливость. Вас волнует только несправедливость… Что я имею в виду под такими, как вы? Только то, что сказал. Тебя и всех твоих знакомых, которые только и занимаются тем, что подбирают какое-нибудь ничтожество и носятся с ним. Ты палец о палец не стукнешь, чтобы спасти настоящего бедного труженика от голодной смерти, но стоит старому уголовнику потерять грош, как ты вся обрыдаешься. Меня от тебя мутит… Да, я сказал, что меня от тебя мутит… Тошнит. Вот именно. Просто рвет!

После чего трубка со стуком легла на место, что свидетельствовало о том, что поэт высказался до конца.

Роберт повесил пальто в шкаф и вошел. Невиль со свирепым видом наливал себе виски.

— Я тоже, пожалуй, выпью. Я невольно кое-что услышал, — добавил он. — Надеюсь, это была не Розмари?

— Кто же еще? Больше некому додуматься до такой глупости.

— До какой глупости?

— Как, ты ничего не знаешь? Она встала на защиту несчастной Бетти Кейн. — Невиль отпил виски и вперил в Роберта свирепый взгляд, будто это он виноват в случившемся.

— Вряд ли то обстоятельство, что она встала под знамена «Ак-Эммы», может что-то изменить в ту или иную сторону.

— Да причем здесь «Ак-Эмма»! Я говорю о «Наблюдателе». Этот дебил, которого она называет отцом, написал письмо, и в пятницу его напечатают. Ну, как тебе это нравится? Вот именно этого нам не хватало — его напыщенных, тошнотворных проповедей в этой газетенке!

Роберту пришло в голову, что такое пренебрежение по отношению к единственной газете, которая печатает стихи Невиля, свидетельствует о его черной неблагодарности, хотя по сути он был с ним абсолютно согласен.

— Может, письмо и не напечатают, — сказал он, скорее из желания убедить самого себя, чем утешить Невиля.

— Ты прекрасно знаешь, они напечатают все, что он ни напишет. Чьи денежки спасли их, когда газету собирались прикрыть в третий раз? Деньги епископа, разумеется.

— Ты хочешь сказать, деньги его жены. (Епископ был женат на одной из внучек «Клюквенного Соуса Коуэна»).

— Ну пусть жены. Епископ использует «Наблюдателя» как кафедру для своих проповедей. И какую бы чушь он ни нес, они ее все равно напечатают. Помнишь девицу, которая разъезжала на такси и убивала и грабила водителей? Это был его конек. Он пролил на нее столько слез, что чуть сам в них не утонул. Написал длинное, душераздирающее послание в «Наблюдатель», упирая на то, как ее приняли в среднюю школу, но она «не смогла продолжить обучение», так как ее родители были слишком бедны, чтобы купить ей книги и одежду, и поэтому ей пришлось искать низкооплачиваемую работу, и она попала в дурную компанию, в результате чего ей пришлось убивать таксистов — правда, об этом пустяке в письме не упоминалось, но такой вывод напрашивался сам собой. Можешь себе представить, как все это понравилось читателям «Наблюдателя», ведь это как раз в их вкусе: по их мнению, все преступники — несостоявшиеся ангелы. Потом в газету обратился председатель правления школы, где она, якобы, должна была учиться, и заявил, что ничего подобного и в помине не было — она была на сто пятьдесят девятом месте из двухсот участников, а человек, так живо интересующийся вопросами просвещения, как епископ, должен бы знать, что отсутствие денег не может помешать кому бы то ни было воспользоваться правом на обучение: малообеспеченные дети получают и книги, и денежные пособия. Думаешь, он после этого унялся? Ничуть! Письмо председателя правления напечатали мелким шрифтом на последней странице, и уже в следующем номере неугомонный епископ проливал слезы над очередной «жертвой несправедливости». А в пятницу — Господи, помоги! — он уронит слезу на Бетти Кейн.

— Может, мне с ним завтра встретиться и поговорить…

— Завтра материал пойдет в набор.

— Да, ты прав. А может, позвонить…

— Если ты полагаешь, что кто-то или что-то может помешать его преосвященству представить на суд публики законченное произведение, ты наивен, как дитя.

Зазвонил телефон.

— Если это Розмари, я в Китае.

Это был Кевин Макдермот.

— Ну, сыщик, поздравляю. Но в следующий раз не трать попусту время на визиты к гражданским лицам, живущим в Эйлсбери, если можно получить ту же информацию непосредственно из Скотланд Ярда.

Роберт ответил, что пока еще считает себя гражданским лицом и не в состоянии мыслить категориями Скотланд Ярда, но он учится, и весьма успешно.

Он быстро обрисовал Кевину события прошлой ночи и добавил:

— Я больше не имею права заниматься этим делом не спеша. Необходимо срочно принять какие-то меры, чтобы снять с них подозрение.

— Хочешь, я порекомендую тебе частного детектива, а?

— Да, по-моему, самое время. И еще я подумал…

— Что ты подумал? — спросил Кевин, услышав сомнение в его голосе.

— Я хотел пойти в полицию к Гранту и прямо ему сказать, что знаю, как она могла все выведать про Шарпов и их дом, и что в Ларборо она встречалась с мужчиной и у меня есть свидетель.

— И что они, по-твоему, сделают?

— Они могут вместо нас начать расследование, как она провела этот месяц.

— Думаешь, они станут этим заниматься?

— А почему бы и нет?

— Потому, что им это совсем не нужно. Как только они узнают, что ей нельзя верить, они просто закроют дело, вот и все. Она не давала показаний под присягой, так что ее нельзя привлечь к суду за дачу ложных показаний.

— Но ее можно привлечь к суду за то, что она вводила в заблуждение полицию.

— Можно, но не стоит того. Не так-то просто докопаться, чем она занималась весь этот месяц. Ко всему, им еще придется, кроме ненужного им расследования, заниматься подготовкой и представлением дела в суд. Сомневаюсь, что перегруженное работой отделение полиции с серьезными нераскрытыми делами на руках захочет всем этим заниматься, когда можно просто взять и закрыть дело.

— Но ведь это орган правосудия. Они не могут оставить Шарпов…

— Нет, это всего лишь правовой орган. Правосудие начинается в суде. И тебе это прекрасно известно. Послушай, Роб, пока ты не принес им никаких доказательств. А тот факт, что в гостинице «Мидленд» она познакомилась с мужчиной и пила с ним чай, никоим образом не опровергает ее историю о том, как ее подобрали на дороге Шарпы. В сущности, у тебя один-единственный шанс — это Алекс Рамсден. Записывай — Фулхэм, Спринг Гарденс, пять.

— Кто он?

— Частный детектив. И притом отличный, уж можешь мне поверить. У него целый штат, и если он занят сам, то предложит достойную замену. Скажи ему, что это я порекомендовал его тебе, и он тебя не подведет. Впрочем, он никого никогда не подводил. Это соль земли. Уволен на пенсию в результате ранения, «полученного при исполнении служебного долга». Думаю, он окажет тебе честь. Ну, мне пора. Если я тебе вдруг понадоблюсь, звони в любое время. Жаль, у меня нет времени приехать и самому поглядеть на Франчес и твоих двух ведьм. Они все больше и больше мне нравятся. Пока.

Роберт положил трубку, потом поднял ее снова, позвонил в справочное бюро и узнал телефонный номер Алекса Рамсдена. Там ему не ответили, и он отправил телеграмму: у Роберта Блэра есть срочная работа и Кевин Макдермот сказал, что Рамсден может ему помочь…

— Роберт, тебе известно, что ты оставил рыбу на столике в холле, она протекла прямо на красное дерево, а Кристина на кухне ее давно ждет? — сказала тетя Лин, вся порозовев от возмущения.

— Так в чем я обвиняюсь — в порче красного дерева или в том, что заставил ждать Кристину?

— Нет, Роберт, на самом деле, что с тобой происходит? С тех пор, как ты занялся этим делом, тебя как подменили. Две недели назад ты бы ни за что не бросил пакет с рыбой на полированное красное дерево и не забыл бы об этом. А если бы такое вдруг и случилось, ты бы сам переживал и непременно извинился.

— Тетя Лин, простите меня, пожалуйста. Я раскаиваюсь, честное слово. Просто сейчас мне очень тяжело, и вы уж не обижайтесь на меня — я совершенно измучился.

— Что-то непохоже, что ты измучился. Напротив, я никогда не видела тебя таким довольным собой! По-моему, ты просто наслаждаешься этим грязным делом. Сегодня утром мисс Трулав из кафе «Энн Болейн» выражала мне соболезнования, что ты в него ввязался.

— Неужели? А я выражаю искренние соболезнования сестре мисс Трулав.

— По какому поводу?

— Что у нее такая сестра, как мисс Трулав. Тетя Лин, а вы и впрямь так огорчены?

— Не язви, пожалуйста, мой дорогой. Все в городе огорчены этой шумихой. Здесь всегда жили тихо и достойно.

— Я уже не так люблю Милфорд, как две недели назад, — задумчиво сказал Роберт, — так что воздержусь от рыданий.

— Сегодня из Ларборо приехали по крайней мере четыре автобуса с туристами с единственной целью — поглядеть на Франчес.

— И где же их кормили? — спросил Роберт, хотя отлично знал, что в Милфорде не жалуют туристов.

— Да нигде. Они были в бешенстве.

— Так им и надо. В другой раз не будут совать нос в чужие дела. Ларборо печется лишь о том, чтобы набить себе живот.

— Жена викария говорит, что надо относиться к этому по-христиански, но, я считаю, она неправа.

— По-христиански?

— Ну да, знаешь, «не суди, да не судим будешь». Это просто слабость, ничего христианского здесь нет. Разумеется, я ни с кем не говорю об этом деле, Роберт, даже с ней. Я человек осторожный. Но она знает, как я к нему отношусь, а я знаю, как она, — так что говорить тут не о чем.

Из кресла, где сидел Невиль, раздалось многозначительное хмыкание.

— Ты что-то сказал, дорогой Невиль?

— Нет, тетя Лин, — смиренно ответил Невиль, явно испугавшись ее подчеркнутого ласкового тона.

Но так легко отделаться ему не удалось: его хмыкание было слишком красноречивым, чтобы остаться без внимания.

— Мне не жаль вина, дорогой мой, но, кажется, это уже третья рюмка виски? У нас к ужину траминер, а после виски ты не сможешь его оценить. Раз ты собираешься жениться на дочери епископа, тебе не следует заводить дурные привычки.

— Я вовсе не собираюсь жениться на Розмари.

Мисс Беннет замерла от ужаса.

— Как?

— Да я скорее женюсь на Совете общественного призрения.

— Невиль, послушай…

— Или на радиоприемнике. — Роберт вспомнил, как Невиль сказал, что Розмари разве что грампластинку родит. — Я скорее женюсь на крокодиле. — Поскольку Розмари была очень хорошенькой, Роберт решил, что «крокодил», вероятно, имеет отношение к крокодиловым слезам. — Я скорее женюсь на трибуне. — Вероятно, в Гайд-Парк-Корнер, подумал Роберт. — Я скорее женюсь на «Ак-Эмме».

На этом, кажется, поэт исчерпал себя.

— Невиль, дорогой, но в чем же дело?

— Она очень глупа, почти как «Наблюдатель».

Роберт еле сдержался, чтобы не напомнить, что последние шесть лет «Наблюдатель» заменял Невилю Библию.

— Успокойся, дорогой, вы просто повздорили — влюбленные часто ссорятся. Это даже хорошо, что вы обо всем договоритесь еще до свадьбы, как правило, пары, которые до свадьбы не ссорятся, после свадьбы живут как кошка с собакой. Не принимай эту маленькую размолвку так близко к сердцу. Позвони ей домой сегодня вечером…

— Это не маленькая размолвка, а принципиальное расхождение во взглядах, — сухо ответил Невиль. — И звонить ей я не собираюсь.

— Но, Невиль, дорогой, как же…

Она остановилась на полуслове, услышав три надтреснутые удара гонга. Драма разбитой помолвки отошла на второй план перед более важными заботами.

— А вот и гонг. Дорогой, захвати с собой виски. Кристина любит подавать суп сразу же, как вобьет яйцо, а сегодня она не в духе — ей поздно принесли рыбу. Хотя я, право, не понимаю, какая ей разница. Пожарить рыбу — разве на это нужно много времени? А оттирать от рыбного сока столик ей не пришлось — я сделала это сама.

Тетя Лин еще больше огорчилась, узнав, что завтра Роберту нужно раньше идти на работу, и он будет завтракать в 7.45. Для нее это был еще один признак упадка, виной которому — история во Франчесе. Одно дело завтракать так рано, чтобы не опоздать на поезд или деловую встречу, или на похороны клиента. И совсем другое — чтобы идти на работу в такой ранний час, как посыльный мальчишка, — это совсем никуда не годится и вообще недостойно Блэров.

Роберт шел по залитой солнцем улице, еще пустынной в этот час, с закрытыми ставнями, и улыбался. Он всегда любил утренние часы и считал, что в это время Милфорд особенно красив: в лучах утреннего солнца розовые, коричневые и кремовые тона сливались, лаская глаз, в идиллическую картину. Весна подходила к концу, от нагретых на солнце камней тротуара в еще прохладный воздух поднималось тепло, подстриженные липы стояли в полном цвету. Вот-вот наступит лето, и станут короче ночи, с благодарностью подумал он, вспомнив двух одиноких женщин во Франчесе. А может, если повезет, к лету с них будет снято обвинение, и их дом больше не будет осажденной крепостью.

У закрытой двери конторы стоял, подпирая косяк, высокий худой седой человек — казалось, он состоит из одних костей, без малейшего признака живота.

— Доброе утро, — сказал Роберт. — Чем могу быть полезен?

— Доброе утро, — ответил седой мужчина. — Это я могу быть вам полезен.

— Вы мне?

— Я так понял из телеграммы. Ведь вы мистер Блэр?

— Как, вы уже приехали? — изумился Роберт.

— Здесь недалеко, — просто сказал он.

— Проходите, — сказал Роберт, стараясь соответствовать немногословности мистера Рамсдена.

— Вы завтракали? — спросил Роберт, отпирая письменный стол.

— Да, яичницей с ветчиной в «Белом олене».

— Я очень рад, что вы сами смогли приехать.

— Я только что закончил одно дело. А Кевин Макдермот делал мне много хорошего.

Да, Кевин, несмотря на свою внешнюю колючесть и сверхзанятость, всегда находил время и способ помочь тем, кто этого заслуживает. В отличие от епископа ларборского, который предпочитает помогать тем, кто этого не заслуживает.

— Пожалуй, для начала ознакомьтесь с этим заявлением, — Роберт протянул Рамсдену копию заявления Бетти Кейн в полицию, — а потом я введу вас в курс дела.

Рамсден взял машинописный текст, сел в кресло для посетителей (вернее, сложился пополам) и полностью отключился, так же, как и Кевин тогда у себя в Лондоне. Позавидовав их способности сосредоточиваться, Роберт принялся за работу.

— Слушаю вас, мистер Блэр. — подал голос Рамсден, отрываясь от текста, и Роберт рассказал ему все остальное: как девушка опознала дом и его хозяек, как сам Роберт подключился к делу, о решении полиции не давать ход делу после появления статьи в «Ак-Эмме», о своих впечатлениях, о родственниках девушки, о своем открытии, что она неоднократно ездила на автобусе и что как раз в это время по маршруту ходил-таки двухэтажный автобус и, наконец, о том, как он узнал о существовании некоего Икса.

— Ваша задача, мистер Рамсден, разузнать как можно больше об этом Иксе. Как он выглядит, вам расскажет Альберт (он работает в гостинице «Мидленд»), а вот список лиц, проживавших там в тот период. Я не верю в такую удачу, что он опять там появится, хотя всякое бывает. В остальном действуйте по своему усмотрению. Скажите Альберту, что вы от меня. Я его давно знаю.

— Отлично. Я прямо сейчас и отправлюсь в Ларборо. Завтра у меня будет фотография девушки, а пока одолжите мне ваш номер «Ак-Эммы».

— Пожалуйста. А как вы собираетесь достать фотографию?

— Есть способ.

Роберт подумал, что когда девушка пропала, ее фотографию наверняка принесли в Скотланд Ярд, но вряд ли старые коллеги Рамсдена из Управления с готовностью предоставят ему копию, и потому не стал поднимать эту тему.

— Есть шанс, что ее запомнил кондуктор одного из двухэтажных автобусов, — сказал он, когда Рамсден уже уходил. — Это автобусы из управления междугородных рейсов Ларборо, а их гараж на Виктория Стрит.

К половине десятого все собрались в конторе — причем первым пришел Невиль, чем несказанно удивил Роберта. Обычно Невиль приходил позднее всех и позднее всех приступал к работе. Он входил, не спеша раздевался в своей задней комнатке, заходил в контору сказать: «С добрым утром», заходил в приемную поздороваться с мисс Тафф и, в последнюю очередь, заходил к Роберту и стоял, вскрывая пачку с какой-нибудь заумной газетой, приходившей по почте, комментируя скорбное состояние дел в Англии. Роберт уже привык к тому, что по утрам Невиль всегда просматривает утреннюю почту. Сегодня же Невиль пришел вовремя, вошел к себе, плотно закрыл за собой дверь и, судя по шуму выдвигаемых и задвигаемых ящиков стола, немедленно приступил к работе.

Вошла мисс Тафф с блокнотом и в неизменном ослепительно-белом воротничке, и начался обычный рабочий день. Вот уже двадцать лет мисс Тафф приходила на работу в темном платье с круглым отложным воротничком и, если бы она вдруг пришла без воротничка, то выглядела бы дико, почти раздетой. Каждое утро у нее был свежий воротничок, а вчерашний она стирала накануне вечером, и он лежал, готовый к завтрашнему дню. Исключение составляли только выходные дни. Как-то в воскресенье Роберт встретил мисс Тафф на улице и с трудом ее узнал — на ней было жабо.

Роберт работал до половины одиннадцатого и вдруг почувствовал, что, так как завтракал необычно рано, ужасно проголодался, и ему необходимо подкрепиться чем-то более существенным, чем чашка чая с галетами. Он решил выйти и выпить кофе с бутербродом в «Розе и короне». Лучший в Милфорде кофе был, разумеется, в кафе «Энн Болейн», но там всегда полно дам, которые в это время ходят по магазинам. («Как я рада вас видеть, милочка! Как жаль, что вас не было на вечеринке у Ронни! А вы слышали…»), а находиться в таком обществе он не согласился бы ни за какие коврижки. Лучше он пойдет в «Розу и корону», потом купит что-нибудь Шарпам, а после обеда заедет к ним и как можно осторожнее сообщит плохую новость о «Наблюдателе». По телефону ее сообщить нельзя — телефона у них теперь нет. Из Ларборо приехали мастера со стремянками, замазкой и стеклом и быстро вставили новые стекла в окна, но ведь это частная фирма. А почта, как государственное учреждение, приняла информацию о поврежденном телефоне к сведению, но не слишком торопится приступать к ремонту. Поэтому Роберт собирался потратить час-другой на то, чтобы съездить к Шарпам и сообщить им эту новость.

Было еще довольно рано, и в кафе «Роза и корона», отделанном мореным дубом и ситцем, был всего один посетитель — Бен Карли: он сидел за столиком у окна и читал «Ак-Эмму». Роберт недолюбливал Карли и подозревал, что и тот его не слишком жалует, но они были связаны общей профессией (одна из самых прочных связей!), и в таком маленьком городке, как Милфорд, этого вполне достаточно, чтобы быть чуть ли не закадычными друзьями. Поэтому Роберт подсел к нему и вспомнил, что он еще не поблагодарил Карли за то, как он тогда ненароком предупредил его о враждебном отношении к Шарпам в округе.

Карли отложил газету и внимательно посмотрел на Роберта темными глазами, которые казались слишком живыми и словно чужими на типично английском безмятежном лице. — Похоже, они уже выдохлись, — сказал Карли. — Сегодня всего одно письмо, так, сущий пустяк.

— «Ак-Эмма» выдохлась. Зато в пятницу военные действия начинает «Наблюдатель».

— «Наблюдатель»? Неужели и он собрался идти по стопам «Ак-Эммы»?

— И не в первый раз.

— Да, вы правы, — сказал, подумав, Карли. — В сущности, это две стороны одной медали. Ну, ладно. Пусть вас это не тревожит. Тираж «Наблюдателя» всего двадцать тысяч, а может, и того меньше.

— Может быть. Но почти у каждого из этих двадцати тысяч подписчиков есть брат или сват на государственной службе.

— Ну и что? Разве государственные служащие хотя бы раз в жизни пошевелили пальцем, чтобы сделать то, что не входит в круг их обязанностей?

— Нет, но они мастаки валить с больной головы на здоровую. И рано или поздно какому-нибудь всезнайке, сентименталисту или эгоисту, который не знает, куда деться от безделья, вдруг приходит в голову заняться этим вопросом, и он начинает дергать за веревочки. А если на государственной службе дернуть за веревочку, волей-неволей приходит в движение масса фигурок. Джеральд оказывает услугу Тони, Реччи — Джеральду, и так далее до бесконечности.

Карли помолчал и сказал:

— Жаль. Ведь «Ак-Эмма» почти унялась. Еще пару дней, и они совсем бы забросили эту тему. В сущности, они и так уже на два дня выбились из графика. Я не могу припомнить случая, чтобы они так долго обсасывали какую-нибудь тему. Три номера — не больше. Наверно, редакцию завалили письмами, раз они отвели этому делу столько места.

— Наверно, — мрачно согласился Роберт.

— Конечно, для них это просто подарок. В наше время похищение и избиение девушки — большая редкость. Такому десерту нет цены. Если у вас, как и у «Ак-Эммы» в меню всего три-четыре блюда, то весьма сложно угодить своим клиентам. Такой лакомый кусочек, как дело во Франчесе, только в Ларборо увеличил тираж газеты не на одну тысячу.

— Тираж скоро упадет, это как морской прилив. А мне приходится иметь дело с тем, что остается на берегу.

— Не слишком приятное занятие, — заметил Карли. — Вы знаете толстую блондинку с вызывающим бюстом, хозяйку магазина спортивной одежды рядом с кафе «Энн Болейн»? Она еще пудрится такой дикой розовато-лиловой пудрой. Вот это то самое, что остается для вас на берегу.

— Что вы имеете в виду?

— Она, кажется, жила в Лондоне в одном пансионате с Шарпами, и у нее есть премилая история о том, как однажды Марион Шарп в припадке бешенства чуть ли не до смерти избила собаку. Клиенты в восторге от этой истории. Да и завсегдатаи кафе «Энн Болейн». Она там пьет кофе по утрам. — Он искоса взглянул на покрасневшего от, возмущения Роберта. — Само собой разумеется, у нее есть собачка, которая вот-вот умрет от ожирения из-за чрезмерного количества жирных кусков, которые ей перепадают, когда ее толстая хозяйка впадает в сентиментальное расположение духа.

Роберт подумал, что иногда он готов просто расцеловать Бена Карли, несмотря на его полосатый костюм и все прочее.

— Ну ничего, как-нибудь пронесет, — философски заметил Карли с уверенностью достойного сына нации, привыкшей веками лежать и ждать, пока пройдет шторм.

Роберт удивился. Вместе с ним удивлялись и протестовали сорок поколений его предков.

— Не понимаю, что в этом хорошего. Моим клиентам легче от этого не станет.

— А вы что предлагаете?

— Конечно, бороться.

— За что бороться? Вам не удастся привлечь их к суду за клевету, если вы это имеете в виду.

— Нет, про клевету я не подумал. Я предлагаю установить, чем эта девушка действительно занималась все это время.

Карли усмехнулся.

— Только и всего, — выразительно прокомментировал он столь простую формулировку непомерно трудной задачи.

— Да, это не просто, и, может, будет стоить им всего их состояния, но другого выхода нет.

— Они могут отсюда уехать. Продать дом и поселиться где-нибудь в другом месте. А через год об этом деле никто и не вспомнит, разве что в Милфорде.

— Они так не поступят; и я бы им отсоветовал, даже если они и решили бы уехать. Нельзя жить с консервной банкой, привязанной к хвосту, и делать вид, что ее там нет. И потом нельзя допустить, чтобы эта девица с ее россказнями осталась безнаказанной. Здесь дело принципа.

— Вам придется слишком дорого заплатить за ваши дурацкие принципы. Тем не менее, желаю вам удачи. А вы не думали нанять частного детектива? Если хотите, я могу порекомендовать вам одного очень хорошего…

Роберт сказал, что у него уже есть детектив и он уже работает.

По выразительному лицу Карли было видно, что он приятно удивлен подобной оперативностью со стороны консервативной конторы «Блэр, Хэйвард и Беннет».

— Ну, теперь Скотланд Ярду не уберечь свои лавры, — усмехнулся он и посмотрел на улицу. Что-то привлекло его внимание, он с интересом наблюдал минуту-другую и тихо сказал: — Ну и ну!

В его голосе звучало явное восхищение, и Роберт повернулся, чтобы узнать, что вызвало такой восторг.

На противоположной стороне улицы стояла видавшая виды машина Шарпов, выставив на всеобщее обозрение отличное от всех прочих переднее колесо. А на заднем сидении, на своем обычном месте, восседала миссис Шарп с обычным для нее выражением слабого протеста против подобного средства передвижения. Машина стояла у входа в бакалейную лавку, куда Марион, вероятно, зашла за покупками. Похоже, машина только что подъехала, а то Бен Карли заметил бы ее раньше, но неподалеку уже маячили, облокотившись на велосипеды, два посыльных мальчишки и смаковали неожиданное бесплатное зрелище. Количество зевак росло прямо на глазах: люди выходили из магазинов, и новость передавалась из уст в уста.

— Какая немыслимая глупость! — рассердился Роберт.

— Вовсе не глупость, — сказал Карли, не отрывая глаз от сцены. — Жаль, это не мои клиенты.

Он полез в карман за мелочью, чтобы расплатиться за кофе, а Роберт выскочил на улицу. Когда он подбежал к машине, Марион как раз выходила из лавки.

— Миссис Шарп, — сурово сказал он, — вы поступаете крайне неразумно. Этим вы лишь усугубляете…

— Доброе утро, мистер Блэр, — вежливым светским тоном сказала она. — Вы уже пили кофе или, может, пойдете вместе с нами в «Энн Болейн»?

— Мисс Шарп! — сказал Роберт, обращаясь к Марион, которая укладывала покупки на сиденье. — Поймите же, вы поступаете глупо.

— Я, право, не знаю, глупо или нет, но, по-моему, мы должны это сделать. Может, из-за нашей уединенной жизни мы ведем себя как дети, но вдруг выяснилось, что мы обе не можем забыть оскорбления, которое нам нанесли в «Энн Болейн». Это обвинение без суда и следствия.

— Мы страдаем духовным несварением, мистер Блэр, — сказала миссис Шарп. — И излечить нас может только волос собаки, которая нас укусила. То есть чашка изумительного кофе мисс Трулав.

— Но это так неуместно! Неужели…

— Мы полагаем, что в половине одиннадцатого утра в «Энн Болейн» как раз много свободных мест, — едко парировала миссис Шарп.

— Не волнуйтесь, мистер Блэр. Это всего лишь жест. Мы только выпьем символическую чашку кофе в «Энн Болейн» — и ноги нашей больше не будет в этом заведении. — Марион, как всегда, все обращала в шутку.

— Но вы лишь представите им бесплатное…

Миссис Шарп прервала его, не дав ему договорить:

— Мы поняли, что жить запертыми в четырех стенах не можем и не хотим, и поэтому пусть привыкают к этому зрелищу.

— Но…

— Скоро они вдоволь насмотрятся на монстров и перестанут обращать на них внимание. Когда жирафа видишь раз в году — это зрелище, а когда видишь его изо дня в день, он становится частью пейзажа. Вот и мы намереваемся стать неотъемлемой частью милфордского пейзажа.

— Ладно, пусть так, становитесь частью пейзажа. Но пока сделайте мне одно одолжение. — На окнах раздвигались занавески, и выглядывали любопытные лица. — Оставьте вашу затею с кофе в «Энн Болейн», хотя бы на сегодня, и давайте вместе попьем кофе в «Розе и короне».

— Я бы с восторгом выпила кофе в вашей компании, мистер Блэр, но это ничуть не облегчит духовное несварение, столь губительное для моего здоровья.

— Мисс Шарп, я прошу вас. Ведь вы сами говорили, что ведете себя по-детски, и я, как ваше доверенное лицо, прошу вас о личном одолжении — оставьте вашу затею с кофе в «Энн Болейн».

— Это просто шантаж, — заметила миссис Шарп.

— Однако он ненаказуем, — сказала Марион, улыбнувшись Роберту. — Итак, мы идем пить кофе в «Розу и корону». — Она вздохнула. — А я как раз вошла в образ!

— Ну и ну! — раздалось сверху. На этот раз это был не Карли, и в голосе звучало не восхищение, а возмущение.

— Здесь нельзя ставить машину, — сказал Роберт. — Во-первых, это против правил, а во-вторых, машина — чуть ли не главная улика.

— Мы вовсе не собирались оставлять здесь машину, — сказала Марион. — Мы хотели отвезти ее в гараж, чтобы Стэнли посмотрел, можно ли там что-нибудь подкрутить. Стэнли весьма невысокого мнения о нашей машине.

— Надо думать. Хорошо, я еду вместе с вами, и, если можно, давайте поскорее, а то нас задержат за то, что мы тут собрали толпу.

— Бедный мистер Блэр, — сказала Марион, заводя машину. — Как ужасно перестать быть частью пейзажа после стольких лет слияния с ним!

Она говорила без всякого ехидства, с искренним сожалением, но эта фраза больно уколола его, и пока они сворачивали на Син Лейн, пропускали пять лошадей и пони, резво выбегавших из конюшни, и, наконец, не въехали в гараж, он все время думал о ней.

Навстречу вышел Билл, вытирая на ходу руки масляной тряпкой.

— Добрый день, миссис Шарп. Рад вас видеть. Добрый день, мисс Шарп. Здорово вы перевязали Стэнли. Края раны такие ровные, будто их зашили. Вам следовало стать медсестрой.

— Что вы! У меня не хватает терпения на капризы людей. А вот хирургом смогла бы. На операционном столе очень не покапризничаешь.

Появился Стэнли и, не обращая внимания на женщин, которых считал теперь своими людьми, сразу же занялся машиной.

— Когда вы вернетесь за этой развалиной? — спросил он.

— Часа хватит? — спросила Марион.

— Да с ней и за год не управиться, но я постараюсь сделать, что можно, за час. — Он взглянул на Роберта. — Ну что там новенького на скачках?

— Мне советуют ставить на Бали Буш.

— Глупости, — сказала миссис Шарп. — Когда дело доходит до борьбы, потомство Гиппократа никуда не годится. Они ломаются.

Все мужчины уставились на нее в полном изумлении.

— Вы увлекаетесь скачками? — спросил Роберт, не в силах этому поверить.

— Нет, я интересуюсь лошадьми. Мой брат занимался разведением чистокровных лошадей. — Взглянув на них, она коротко рассмеялась. — А вы что, думали, я ложусь спать с Библией, мистер Блэр? Или с книгой по черной магии? Ничего подобного — на сон грядущий я читаю в газете страницу, посвященную скачкам. И я очень советую Стэнли поберечь свои деньги и не ставить на Бали Буш (кстати, эта кляча вполне заслуживает такую жуткую кличку).

— А на кого же тогда ставить? — деловито осведомился Стэнли.

— Говорят, лошади умны хотя бы потому, что не ставят на людей. Но раз уж вы жить не можете без этих глупостей, поставьте на Комински.

— На Комински? — удивился Стэнли. — Да разве у него хорошие шансы?

— Вы вольны сами решать, как распорядиться своими деньгами, — сухо сказала она. — Так мы ждем, мистер Блэр?

— Ладно, — сказал Стэнли. — Поставлю на Комински. Считайте, что десятая часть выигрыша ваша.

Они отправились в «Розу и корону» пешком. Когда после довольно уединенной Син Лейн они вышли на центральную улицу, Роберт почувствовал себя таким же беззащитным, как в детстве во время воздушной тревоги. Тогда ночью ему казалось, что он один на белом свете, и именно на него направлено все зло и спрятаться от него негде. Так и теперь, в солнечный летний день, идя по улице, он чувствовал себя таким же беззащитным под прицелом враждебных глаз. Глядя на Марион, которая с беззаботным видом (во всяком случае, внешне) шла рядом, ему стало стыдно, и хотелось верить, что его смущение не так очевидно. Он старался говорить как можно более непринужденно, но, зная, как легко она читает его мысли, чувствовал, что и на сей раз провести ее не удастся.

В кафе никого не было, только официант, появившийся забрать шиллинг, оставленный на столике Беном Карли. Они уселись за черный дубовый стол, в центре которого стояла ваза с желтофиолями, и Марион сказала:

— Знаете, а нам уже вставили стекла.

— Знаю, мне сказал констебль Ньюзэм, он зашел ко мне по дороге домой. Отличная работа.

— Вы что, дали им взятку? — спросила миссис Шарп.

— Нет, просто я сказал, что стекла выбили хулиганы. Если бы их выбило ураганом, вам бы еще долго пришлось без них обходиться. Ураган — стихийное бедствие, значит, с ним нужно мириться. А вот хулиганство — это совсем другое, с этим нужно что-то делать. Отсюда и новые стекла. Жаль, с остальным все не так легко и просто.

Он не заметил, как изменился его тон, но Марион внимательно посмотрела ему в лицо и спросила:

— Что-то случилось?

— Боюсь, что да. Я как раз хотел сообщить вам об этом. «Ак-Эмма», похоже, исчерпала себя — сегодня всего одно письмо и то довольно сдержанное; и теперь, когда «Ак-Эмме», наконец, надоело дело Бетти Кейн, за него принимается «Наблюдатель».

— Все выше! — сказала Марион. — Прелестная картина: «Наблюдатель» выхватывает факел из слабеющих рук «Ак-Эммы».

— Бен Карли сформулировал это иначе: «Наблюдатель» идет по стопам «Ак-Эммы», — по сути то же самое.

— А у вас есть свои шпионы в «Наблюдателе» мистер Блэр? — осведомилась миссис Шарп.

— Нет, это узнал Невиль. Они собираются опубликовать письмо его будущего тестя, епископа ларборского.

— Ба! — воскликнула миссис Шарп. — Тоби Берн.

— А вы его знаете? — спросил Роберт и подумал: в ее тоне столько желчи, что попади она на полированное дерево, лак тут же бы облез.

— Он учился вместе с моим племянником, сыном моего брата-коновала. Ну, конечно, это он, Тоби Берн. Он все такой же.

— Насколько я могу судить, вы его не слишком жалуете.

— Собственно, я его не знаю. Он как-то приехал на каникулы вместе с племянником, но больше его ни разу не приглашали.

— Вот как?

— Он сделал для себя открытие, что конюхи встают с петухами, и пришел в ужас. Да это рабство, сказал он, и начал агитировать их бороться за свои права. Если вы объединитесь, взывал он, ни одна лошадь не выйдет из конюшни раньше девяти утра. Конюхи потом не один год представляли его в лицах, но мы больше его не приглашали.

— Да, он не изменился, — согласился Роберт. — Он использует все те же методы: чем меньше он знает о предмете своей заботы, тем сильнее любит. Невиль считает, что сделать ничего уже нельзя: епископ написал письмо, а то, что епископ написал, нельзя выбросить как ненужную бумагу. Но я не могу вот так сидеть сложа руки и ждать; поэтому я после ужина позвонил ему и как можно тактичнее заметил, что он занялся весьма сомнительным делом и тем самым наносит вред двум невинным людям. Но я зря все это затеял. Он сказал, что «Наблюдатель» существует для того, чтобы каждый мог свободно высказать свое мнение, и сделал вывод, что я против такой свободы. В заключение я спросил, может, он одобряет и суд Линча — ведь, судя по его поступкам, он как раз его и готовит. Это я сказал уже потом, когда понял, что надежды нет, и перестал быть тактичным. — Он взял чашку кофе, который ему налила миссис Шарп. — Далеко ему до своего предшественника — тот слыл грозой всех грешников в пяти графствах, не говоря уже о том, что это был настоящий ученый муж.

— А как же Тоби Берн получил сан епископа? — полюбопытствовала миссис Шарп.

— Думаю, в его продвижении по службе не последнюю роль сыграл «Клюквенный Соус Коуэна».

— Ну конечно. Я и забыла, кто его жена. Вам с сахаром, мистер Блэр?

— Кстати, вот еще два ключа для ваших ворот. С вашего позволения один я оставлю себе. А другой советую отдать в полицию, чтобы они в случае необходимости могли к вам заглянуть. Считаю также необходимым сообщить вам, что у нас теперь есть частный детектив. — И он рассказал, как в половине девятого утра у входа в контору встретил Алекса Рамсдена.

— Пока никто не узнал фотографию в «Ак-Эмме» и не сообщил в Скотланд Ярд? — спросила Марион. — Я так на это надеялась.

— Пока нет. Но, может, еще сообщат.

— Вот уже пять дней, как ее напечатали. Если бы кто-то узнал девушку, давно бы уже сообщили.

— Вы не учитываете, что некоторые используют старые газеты как обертку. Кто-нибудь развернет сверток с чипсами и подумает: «Да где же я мог ее видеть?» Или газеты постелили на дно ящиков в отеле… Не теряйте надежды, мисс Шарп. С помощью Господа Бога и Алекса Рамсдена мы в конце концов победим.

Она пристально посмотрела на него.

— Вы на самом деле так думаете? — спросила она так, словно столкнулась с новым для себя явлением и пытается его оценить.

— Да, я так думаю.

— Вы верите в торжество справедливости?

— Верю.

— Почему?

— Не знаю. Наверно, потому что по-другому и быть не может. Вот и все мои аргументы.

— А вот я больше уверовала бы в Бога, если бы он не дал Тоби Берну сан епископа, — вставила миссис Шарп. — Между прочим, когда напечатают его письмо?

— В пятницу утром.

— Я просто сгораю от нетерпения.

В пятницу днем Роберт уже не был так уверен в торжестве справедливости.

Его веру пошатнуло не само письмо епископа. В сущности, случившееся в пятницу выбило почву из-под ног епископа, и если бы еще в среду утром Роберту сказали, что он будет горько сожалеть об этом, он бы ни за что не поверил.

В этом письме его преосвященство был, как всегда верен себе. «Наблюдатель» традиционно противостоит насилию, писал он, и остается верен своим идеалам, но бывают случаи, когда насилие есть симптом глубоких социальных волнений, недовольства и нестабильности. Взять, к примеру, недавнее дело в Наллабаде. (В этом деле «социальные волнения, недовольство и нестабильность» нашли свое отражение в поведении двух воров: не сумев найти опаловый браслет, который собирались украсть, они убили в отместку семь спящих обитателей дома). Несомненно, бывают моменты, когда пролетариат чувствует себя беспомощным перед ликом зла, и нет ничего удивительного, что наиболее страстные натуры вынуждены прибегать к различным формам протеста. (Роберт подумал, что Билл и Стэнли вряд ли бы признали в ночных громилах «страстные натуры», а «различные формы протеста» применительно к перебитым окнам первого этажа — сказано весьма мягко). Люди же, виновные в волнениях («Наблюдатель» обожал эвфемизмы: волнения, неимущие, неразвитые, несчастные — когда весь мир говорил о насилии, нищих, умственно отсталых и проститутках; тут Роберту пришло в голову, что «Ак-Эмму» и «Наблюдателя» роднит их вера в то, что все проститутки — нежные майские розы, случайно ступившие на путь порока), — люди же, виновные в беспорядках, — это вовсе не те обманутые, которые так демонстративно проявляют свое недовольство, а власть предержащие, чья слабость, неумение и нежелание выполнять свой долг выражаются, в частности, в деле, не доведенном до конца. Согласно незыблемой английской традиции, мало того, чтобы свершилась справедливость, необходимо, чтобы все видели ее торжество, то есть открытый судебный процесс.

— А кто же, по его логике, выиграет, если полиция угробит массу времени на подготовку дела к суду, притом дела, заранее обреченного на провал? — спросил Роберт Невиля, который стоял и читал письмо через его плечо.

— Нам это было бы даже на руку, — сказал Невиль. — Похоже, он об этом не подумал. Если полицейский судья отклонит дело, трудно будет избавиться от мысли, что его бедная избитая малютка рассказывает небылицы. Ты уже читал про синяки?

— Нет еще.

Синяки появились ближе к финалу. «Тело несчастной, невинной юной девушки, покрытое синяками» есть вопиющий обвинительный приговор закону, который был не в силах защитить ее и теперь не в силах наказать виновных. По мнению его преосвященства, необходимо внимательнейшим образом проследить за всем ходом дела.

— Представляю, как сегодня утром обрадовались в Скотланд Ярде, — сказал Роберт.

— Сегодня днем, — поправил его Невиль.

— Почему днем?

— Да потому, что в Скотланд Ярде не читают такую дешевку как «Наблюдатель». Они его и не увидят, если его им не пришлют.

Однако, как выяснилось, там его все-таки увидели. Грант прочел газету в поезде. Он купил «Наблюдатель» и еще три газеты в киоске на вокзале — и не потому, что они ему так понравились, а потому, что у него не было выбора: кроме них в киоске были только иллюстрированные журналы с красотками в купальниках на обложках.

Роберт вышел из конторы и отправился во Франчес, захватив с собой «Наблюдатель» и утренний номер «Ак-Эммы», которая, очевидно, совершенно утратила к делу всякий интерес. После последнего умеренного письма в среду они вообще не обмолвились о Франчесе ни единым словом. День был отличный: трава во дворе казалась неестественно зеленой, грязновато-белый фасад дома в лучах солнца приятно преобразился, а отраженный от розового кирпича свет наполнял скромно обставленную гостиную теплом и уютом. Они сидели втроем, весьма довольные всем. «Ак-Эмма», наконец, прекратила свои нападки, письмо епископа оказалось не таким и ужасным, на них работает Алекс Рамсден и, наверняка, рано или поздно раскопает факты, которые помогут снять с них обвинение; наступает лето, а значит, — короткие ночи; Стэнли, «такой милый», очень им помогает; вчера они опять ненадолго ездили в Милфорд; в исполнение своего плана стать частью пейзажа, а ничего ужасного не произошло — так, косые взгляды да замечания вслух. Короче, общее настроение было таково, что все могло бы быть и хуже.

— Ну и какой, по-вашему, будет результат? — спросила Роберта миссис Шарп, тыча костлявым пальцем в страницу писем «Наблюдателя».

— Думаю, минимальный. Я так полагаю, что даже на епископа там сейчас посматривают искоса. Он очень навредил себе, когда защищал Махоуни.

— А кто это, Махоуни? — спросила Марион.

— Как, вы не помните Махоуни? Это ирландский «патриот», который подложил бомбу в корзину на велосипеде одной женщины на оживленной улице в Англии; четырех человек разорвало на куски, в том числе и женщину, ее потом опознали по обручальному кольцу. По мнению епископа, Махоуни не убийца, а заблудшая душа; представьте себе, он боролся за угнетенное меньшинство — ирландцев, и мы не должны делать из него мученика. Тут он несколько перегнул — даже «Наблюдатель» такое скушать не в силах, и, насколько я знаю, престиж епископа здорово пошатнулся.

— Удивительно, как быстро мы забываем то, что нас не касается! — сказала Марион. — А Махоуни повесили?

— К счастью, повесили — чем он сам был весьма неприятно удивлен. Сколько его предшественников пользовались тем, что мы не должны делать из них мучеников, они даже перестали считать убийство опасным занятием. Оно стало таким же безопасным, как банковское дело.

— Кстати, о банках, — сказала миссис Шарп. — Я считаю, вам необходимо быть в курсе наших финансовых дел. Поэтому вам следует связаться с конторой мистера Кроули в Лондоне, которая занимается нашими делами. Я напишу туда и попрошу, чтобы они вас со всем ознакомили и вы знали, чем мы располагаем, и могли сделать письменные распоряжения, как нам следует потратить наши сбережения, чтобы защитить свое доброе имя. Правда, у нас на этот счет были совсем другие планы.

— Слава Богу, у нас хотя бы есть, что тратить, — сказала Марион. — Что бы мы делали в такой ситуации без гроша за душой?

На этот вопрос Роберт не рискнул ответить.

Он взял адрес конторы Кроули и пошел домой обедать с тетей Лин; впервые с прошлой пятницы, когда он на столе у Билла увидел первую страницу «Ак-Эммы», у него поднялось настроение. Он чувствовал себя как человек, попавший в сильный шторм, когда шторм начинает стихать: он еще не кончился, и еще долго будет плохо, но уже виден просвет, а всего минуту назад не было ничего, кроме жуткой тьмы вокруг.

Тетя Лин, похоже, забыла на время о неприятном деле во Франчесе и опять была нежна и мила — сейчас она была полностью поглощена подготовкой подарков к дню рождения близнецов Летиции в Саскачеване. Она приготовила его любимую еду — холодную буженину, отварной картофель и яблочный десерт с кремом — и с каждой минутой ему все труднее было поверить, что сегодня та самая пятница, которой он так страшился из-за начала кампании в «Наблюдателе». Кажется, епископ ларборский не «попал в масть», как говорит муж Летиции. Теперь он даже удивлялся тому, что так боялся появления его письма в газете.

В бодром расположении духа он вернулся в контору. И в таком же настроении поднял трубку, когда позвонил Хэллем.

— Мистер Блэр? Я в «Розе и короне». К сожалению, у меня для вас плохие вести. Со мной инспектор Грант.

— В «Розе и короне»?

— Да. У него ордер.

Роберт поглупел от неожиданности.

— Ордер на обыск?

— Нет, на арест.

— Не может быть!

— Увы, это так.

— Но этого не может быть!

— Я понимаю, какая это для вас неожиданность. Признаюсь, я и сам такого не ожидал.

— Вы хотите сказать, у него есть свидетель, подтверждающий заявление?

— Целых два. Так что их дело в шляпе.

— Я не верю.

— Вы сами подойдете, или нам к вам зайти? Вы, наверно, захотите пойти вместе с нами.

— Куда пойти? Ах, да. Конечно, пойду. Я сейчас буду в «Розе и короне». Вы где? В гостиной?

— Нет, в номере Гранта. В пятом. Знаете, комната с окном на улицу, прямо над баром.

— Хорошо. Я уже выхожу. Послушайте!

— Да?

— Ордер на обеих?

— Да, на обеих.

— Понятно. Спасибо. Я сейчас буду.

С минуту он сидел, стараясь прийти в себя. Невиль ушел по делу, хотя от Невиля в любом случае трудно ждать поддержки. Он встал, взял шляпу и подошел к двери.

— Можно вас на минутку, мистер Хезелтайн? — сказал он официально-вежливым тоном, как и всегда в присутствии молодых сотрудников, и старик вышел за ним в залитый солнцем холл.

— Тимми, у нас беда. Приехал инспектор Грант из Скотланд Ярда с ордером на арест Шарпов. — Даже теперь, сказав это, он все не мог поверить в реальность происходящего.

Хезелтайн был тоже поражен. Он молча таращил бледные старческие глаза.

— Весьма неожиданно, правда, Тимми? — Напрасно он ждал поддержки от старого больного клерка.

Однако, несмотря на удивление, старость и болезни, мистер Хезелтайн оставался юристом, и он тут же оказал Роберту столь необходимую ему помощь. После целой жизни, проведенной в обществе юридических формул, его мозг моментально включался и настраивался на букву закона.

— Ордер. А почему именно ордер?

— Потому что без ордера арестовать нельзя, — немного раздраженно сказал Роберт. Похоже, старина Тимми начал сдавать.

— Я не то имею в виду. Я хочу сказать, они обвиняются в судебно-наказуемом проступке, а не в уголовном преступлении. В таком случае достаточно повестки, не так ли, мистер Роберт? Их не за что арестовывать. Во всяком случае за проступок не арестовывают.

Роберту это не приходило в голову. На самом деле, почему не повестка? Хотя, если они захотят, им ничего не стоит их арестовать.

— Да зачем им это? Такие люди, как Шарпы, не сбегают. И не причиняют никому вреда, пока ждут суда. Вам сказали, кто выписал ордер?

— Нет, не сказали. Огромное вам спасибо, Тимми, — вы мне здорово помогли. Ну я пошел в «Розу и корону» — там инспектор Грант и Хэллем, — а потом во Франчес. Предупредить Шарпов нельзя — у них сейчас нет телефона. Придется идти к ним в сопровождении Гранта и Хэллема. А мы как раз сегодня утром думали, что дела пошли на лад. Скажите Невилю, когда он вернется, хорошо? И остановите его, если он вздумает делать глупости.

— Вы же отлично знаете, мистер Роберт, что я никогда не мог остановить мистера Невиля, что бы ему ни взбрело в голову. Хотя мне показалось, последнюю неделю он ведет себя удивительно трезво, если можно так выразиться.

— Подольше бы так, — сказал Роберт, выходя на залитую солнцем улицу.

В это время в «Розе и короне», как обычно, не было посетителей, и пока он шел по холлу, поднимался по узкой лестнице и стучал в дверь номера пять, он не встретил ни одной живой души. Дверь открыл как всегда спокойный и обходительный Грант. Хэллем со скучающе-недовольным видом стоял, облокотившись на туалетный столик у окна.

— Я понимаю, для вас это полная неожиданность, мистер Блэр, — сказал Грант.

— Да, вы правы. Если откровенно, для меня это удар.

— Садитесь. Я вас не тороплю.

— Инспектор Хэллем сказал мне, что у вас есть новые доказательства.

— Да, и я бы сказал, неопровержимые доказательства.

— Могу я узнать, какие именно?

— Разумеется. Есть человек, который видел, как Бетти Кейн у автобусной остановки садилась в машину Шарпов…

— В какую-то машину, — поправил его Роберт.

— Если вам угодно, в какую-то машину — однако ее описание подходит к машине Шарпов.

— Не больше, чем к десяти тысячам прочих машин в Англии. Что еще?

— Девушка с фермы, которая раз в неделю приходила к Шарпам помогать по дому, утверждает, что слышала с чердака дома крики.

— Приходила? А сейчас не приходит?

— Нет, с тех пор как делу Кейн дали огласку.

— Понятно.

— Сами по себе это не слишком ценные показания, но они ценны тем, что подтверждают рассказ девушки. Например, то, что она действительно опоздала на автобус, идущий из Ларборо в Лондон. Наш свидетель утверждает, что автобус обогнал его, когда он прошел с полмили. А когда через несколько минут показалась автобусная остановка, девушка уже там стояла. Это длинная, прямая дорога, главная трасса из Лондона через Мейнсхилл…

— Да, я знаю.

— Ну так вот, он еще не дошел до остановки, как увидел, что рядом с девушкой остановилась машина, она в нее села, и машина поехала дальше.

— Но ведь он не видел, кто был за рулем?

— Нет, не видел. Он был слишком далеко.

— А девушка с фермы — она сама сделала заявление о том, что слышала крики?

— Нет, она говорила подругам; узнав об этом, мы обратились к ней, и она готова повторить показания под присягой.

— А она говорила об этом с подругами до того, как стало известно о похищении Бетти Кейн?

— Да.

Роберт не ожидал такого и внутренне содрогнулся. Если на самом деле девушка говорила про крики еще до того, как Шарпы попали в беду, — тогда показания неизбежно повлекут за собой обвинение. Роберт встал и заходил взад-вперед по комнате. Он с завистью подумал о Бене Карли. Бен в подобной ситуации никогда бы так не расчувствовался и не растерялся. Он был бы в своей стихии и получал бы истинное наслаждение, обдумывая, как лучше обойти букву закона. Роберт смутно догадывался, что его собственное врожденное уважение к закону — скорее недостаток, чем достоинство; ему как раз не хватает твердой убежденности Бена в том, что закон существует для того, чтобы его обходить.

— Что же, спасибо вам за откровенность. Теперь я знаю, в чем обвиняются мои клиентки, но ведь это судебно-наказуемый проступок, а не уголовное преступление. Так зачем тогда ордер? В таких случаях вполне достаточно повестки!

— Вы правы, с точки зрения процедуры достаточно повестки, — уклончиво сказал Грант. — Но в случае, если имеют место отягчающие обстоятельства, а мое начальство именно так расценивает дело, выписывают ордер.

Роберт невольно подумал, насколько «Ак-Эмма» сумела повлиять на всегда трезвые суждения Скотланд Ярда. Он взглянул на Гранта и понял, что тот читает его мысли.

— Девушка пропадала чуть ли не целый месяц, с ней обходились крайне жестоко, к тому же это преднамеренный проступок. В таких случаях не может быть и речи о снисхождении.

— Но что вам даст этот арест? — спросил Роберт, вспомнив доводы Хезелтайна. — Ведь не думаете же вы на самом деле, что они попытаются сбежать до суда? Или совершат за это время еще одно преступление. Кстати, когда они должны явиться в суд?

— Они должны явиться в городской полицейский суд в понедельник.

— Ну так вызовите их повесткой.

— Начальство сочло нужным выписать ордер, — бесстрастно сказал Грант.

— Но вы-то можете иметь свое собственное мнение. Начальство может и не знать местных условий. Если Франчес останется без присмотра, его за неделю разнесут по кирпичику. Об этом ваше начальство подумало? Даже если вы арестуете этих женщин, вы сможете держать их под стражей только до понедельника, потому что в понедельник я буду ходатайствовать об их освобождении под залог. По-моему, не стоит рисковать домом только для того, чтобы разыграть арест. К тому же, насколько я знаю, у инспектора Хэллема нет лишних людей для охраны Франчеса.

После этого удара воцарилась пауза. Все-таки удивительно, насколько в англичанах глубоко чувство уважения к частной собственности; при первом же упоминании о том, что дом может пострадать, Грант изменился в лице. И Роберт вдруг с благодарностью подумал о ночных громилах, которые предоставили ему возможность подкрепить свои доводы конкретным примером. Что же касается Хэллема, ему явно не улыбалась перспектива новых хулиганских выходок во Франчесе и поисков их виновников.

Пауза затягивалась, и Хэллем осторожно заметил:

— По-моему, стоит прислушаться к словам мистера Блэра. Вся округа взбудоражена, и я сомневаюсь, что дом оставят в покое, если он будет без присмотра. Особенно, если узнают об их аресте.

Однако им понадобилось еще полчаса, чтобы убедить Гранта. Роберт не знал, в чем тут дело, но подозревал, что, вероятно, у Гранта затронуто что-то личное.

— Ну, ладно, — сдался, наконец, инспектор, — повестку можно вручить и без меня. (Роберт с облегчением подумал, что Грант напоминает сейчас хирурга, которого попросили вскрыть фурункул). Это сделает Хэллем, а я возвращусь в Лондон. Но на суде в понедельник я обязательно буду. Насколько я понимаю, необходима выездная сессия суда присяжных; значит, если мы избежим содержания под стражей, дело пойдет прямо на выездную сессию. Вы сумеете к понедельнику подготовиться к защите?

— Инспектор, моим клиенткам, увы, нечего готовить, так что мы готовы хоть сейчас, — горько усмехнулся Роберт.

К его удивлению, Грант повернулся к нему и широко улыбнулся. Это была очень добрая улыбка.

— Знаете, мистер Блэр, вот вы отговорили меня от ареста, а я вовсе на вас не сержусь. Напротив, я считаю, вашим клиенткам здорово повезло с поверенным, больше, чем они того заслуживают. Надеюсь, им меньше повезет с адвокатом.

Итак, Роберт отправился во Франчес без сопровождения Гранта и без ордера на арест. Он ехал с Хэллемом в его ставшей уже знакомой машине, в кармане сидения лежала повестка; Роберт испытывал страшную слабость — от облегчения, что удалось избежать ареста, и от дурных предчувствий, при мысли о новом повороте дела.

— Мне показалось, инспектор Грант был лично заинтересован в аресте, — сказал он по дороге Хэллему. — Как вы думаете, может это с подачи «Ак-Эммы»?

— Нет, что вы. Грант абсолютно равнодушен к подобным вещам.

— Так в чем же тогда дело?

— Знаете (только это между нами), по-моему, он не может простить им то, что они его одурачили, — я имею в виду Шарпов. Он считается в Скотланд Ярде хорошим психологом, и ему (опять же между нами) совсем не понравилась Кейн, да и ее история; но они стали нравиться ему еще меньше, когда он познакомился с Шарпами, хотя все свидетельствовало против них. А теперь он считает, что его обманули, и переживает. Представляю себе, с каким же бы удовольствием он предъявил ордер на арест в гостиной Франчеса.

Когда они подъехали к воротам Франчеса и Роберт достал свой ключ, Хэллем сказал:

— Откройте ворота, я загоню машину во двор, хоть мы и ненадолго. Не стоит афишировать наше присутствие.

Роберт открывал тяжелые чугунные створы ворот и думал, что, когда заезжие актрисы говорят: «У вас чудесные полицейские», они даже не представляют себе, насколько они правы. Он сел в машину, и Хэллем поехал по подъездной дорожке, которая сначала шла прямо, а потом раздваивалась и образовывала круг перед крыльцом. Когда Роберт вылезал из машины, из-за угла дома появилась Марион в рабочих перчатках и старой юбке. Ее темные волосы растрепались на ветру, и у лба распушилась челка. Она уже успела загореть и стала еще больше похожа на цыганку. Появление Роберта было для нее полной неожиданностью, она не сумела скрыть охватившую ее радость, и у Роберта защемило сердце, когда он увидел, как осветилось ее лицо.

— Как хорошо, что вы пришли! Мама еще отдыхает, но она скоро спустится, и мы будем пить чай. Я… — Тут она увидела Хэллема и осеклась. — Добрый день, инспектор.

— Добрый день, мисс Шарп. Прошу прощения, но вынужден прервать отдых вашей матери, будьте любезны, попросите ее спуститься. Это важно.

Она немного помолчала и повела их в дом.

— Разумеется. Есть какие-нибудь… новости? Проходите, садитесь.

Она привела их в такую же знакомую гостиную: красивое зеркало, страшноватого вида камин, расшитое бисером кресло, остатки дорогой мебели, старый розовый ковер, ставший от времени грязновато-серым, — и остановилась, тревожно вглядываясь в их лица и ища в них ответа на свой вопрос.

— Что случилось? — спросила она Роберта.

Но его опередил Хэллем.

— Будет лучше, если вы позовете миссис Шарп, и я вам обеим сразу все скажу.

— Да-да, разумеется, — согласилась она и собралась идти наверх. Но ей не пришлось: миссис Шарп уже вошла в гостиную; так же, как и в прошлый раз, когда Хэллем и Роберт были здесь, ее короткие седые волосы после сна стояли дыбом, в живых и пронзительных птичьих глазах застыл немой вопрос.

— Так бесшумно подъезжают только две категории людей: миллионеры и полиция. Поскольку среди первых знакомых у нас нет, а среди последних — с каждым днем становится все больше, я вычислила, что приехали наши знакомые.

— Боюсь, сегодня, миссис Шарп, я совсем не заслуживаю вашего радушия. Я пришел вручить вам и мисс Шарп повестку.

— Повестку? — удивилась Марион.

— Да, повестку. В понедельник утром вы должны явиться в полицейский суд по обвинению в похищении, оскорблении словом и действием, — сказал Хэллем таким тоном, что Роберту стало его жалко.

— Не может быть, — медленно сказала Марион. — Этого не может быть. Вы хотите сказать, нас во всем этом обвиняют?

— Да, мисс Шарп.

— Но почему? Почему вдруг сейчас?

Она повернулась к Роберту.

— Полиция считает, что у них есть подтверждающие свидетельские показания.

— Какие показания? — спросила миссис Шарп, впервые вмешавшись в разговор.

— Знаете, пусть инспектор Хэллем вручит вам повестки, а когда он уйдет, мы все обсудим.

— Значит, мы обязаны их взять? — сказала Марион. — И предстать перед судом — и мама тоже, — чтобы ответить… чтобы нас обвиняли в таких вещах?

— Боюсь, у вас нет выбора.

Казалось, Марион и испугалась его категоричности, и обиделась за отсутствие поддержки с его стороны. Хэллем протянул ей повестку, и по его виду Роберт понял, что он тоже почувствовал ее обиду и, в свою очередь, обиделся.

— Я должен сказать вам, что если бы не мистер Блэр (боюсь, сам он умолчит об этом), то дело не обошлось бы повесткой, а сюда бы приехал Грант с ордером на арест, и эту ночь вы бы провели не у себя дома, а в камере. Не беспокойтесь, мисс Шарп, не надо меня провожать.

Роберт посмотрел ему вслед и, припомнив, как пренебрежительно обошлась с ним в тот раз миссис Шарп, подумал, что теперь она квиты…

— Это правда? — спросила миссис Шарп.

— Чистая правда, — подтвердил Роберт и рассказал, как Грант приехал с ордером на арест. — Но за свое спасение благодарите не меня, а мистера Хезелтайна из нашей фирмы.

И он рассказал, как старый клерк мгновенно среагировал на искажение буквы закона.

— А что это за новые свидетельские показания, которые у них, якобы, появились?

— К сожалению, они у них действительно есть, — сдержанно сказал Роберт. — Сомневаться в этом не приходится. — Он рассказал о свидетеле, который видел, как девушка села в машину в Мейнсхилле. — Это как раз подтверждает наши подозрения: уйдя с Черрилл-стрит и, якобы, отправляясь домой, она на самом деле шла на свидание. А вот другое свидетельское показание — значительно серьезнее. Вы как-то говорили, что у вас была женщина, вернее, девушка с фермы, которая раз в неделю приходила помогать вам по дому.

— Да, Роза Глин.

— Я так понял, что с тех пор, как начались все эти сплетни, она у вас больше не работает?

— Какие сплетни… Вы имеете в виду историю с Бетти Кейн? Что вы! Мы ее уволили задолго до этого.

— Уволили?! — резко переспросил Роберт.

— Да, уволили. А что вас так удивляет? Нам не раз приходилось увольнять прислугу.

— Дело не в этом, просто в данном случае это очень многое проясняет. А за что вы ее уволили?

— За воровство, — ответила миссис Шарп.

— Стоило оставить на виду кошелек, как она крала шиллинг, другой, — добавила Марион, — но так как нам была нужна прислуга, мы закрывали на это глаза и старались держать от нее кошельки подальше. Да и всякие прочие предметы, например, чулки. А потом она украла часы, которые я носила двадцать лет. Я как-то собралась стирать и, чтобы не намочить, сняла их, а когда пришла за ними, их уже не было. Я спросила у нее, но она, конечно же, «их не видела». Ну это уже было слишком. Я так привыкла к этим часам, они стали как бы моей неотъемлемой частью, ну как волосы и ногти. Вернуть часы было невозможно: ведь у нас не нашлось никаких доказательств, что именно она взяла их. После ее ухода мы с мамой все обсудили, утром пошли на ферму и просто сказали, что больше не нуждаемся в ее услугах. Это произошло во вторник (она всегда приходила по понедельникам), а днем, когда мама легла отдохнуть, приехал Грант с Бетти Кейн.

— Понятно. А когда вы объявили девушке, что она уволена, на ферме был еще кто-нибудь?

— Не помню. По-моему, никого не было. А она сама не с фермы Стейплов — они прекрасные люди. Она дочь одного их работника. И, насколько я помню, мы ее встретили на улице, возле дома, и там же ей все сказали.

— Ну и как она отреагировала?

— Она немного покраснела и сделала обиженный вид.

— Она стала красная как рак и надулась как индюк, — уточнила миссис Шарп. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что она скажет под присягой, что когда работала у вас, слышала с чердака крики.

— Неужели так и скажет, — задумчиво проговорила миссис Шарп.

— Что еще хуже, есть показания, что она слышала крики еще до того, как стало известно о похищении Бетти Кейн.

После этого воцарилась тягостная пауза. И Роберт опять подумал, как тихо в доме, словно на кладбище. Молчали даже французские часы на каминной полке. Штора на окне надулась от порыва ветра и снова бесшумно, как в кино, упала на место.

— Вот это удар ниже пояса, — сказала, наконец, Марион.

— Не могу не согласиться.

— Это и для вас удар.

— Да, для всех нас.

— Я не имею в виду вашу работу.

— Не работу? А что же тогда?

— Я хочу сказать, что из этого следует, что мы вас все это время обманывали.

— Марион, ну что вы говорите! — нетерпеливо перебил ее Роберт, впервые назвав ее по имени и даже не заметив этого. — Неужели я поверю словам подруг Розы Глин и перестану верить вам!

Она, похоже, его вообще не слушала.

— Как бы мне хотелось, Господи, как бы мне хотелось, чтобы у нас было одно, хотя бы одно показание в нашу пользу! — страстно сказала она. — Этой девице… ей все, абсолютно все, сходит с рук. Вот мы говорили «это неправда», но мы не можем доказать, что это неправда. Это только слова. Все — бездоказательно. Жалкое отрицание. Все факты складываются в ее пользу и подтверждаются ее россказни, а у нас нет ни единого доказательства, что мы говорим правду. Ни единого!

— Сядь, Марион, — сказала ее мать. — И успокойся. Словами тут не поможешь.

— Я бы убила эту девицу, честное слово, убила бы. Господи, я бы ее целый год мучила два раза в день, а с Нового года начала бы все сначала. Когда я думаю, что она с нами сделала…

— Не думайте об этом, — перебил ее Роберт. — Думайте лучше, как ее разоблачить на суде. Если я хоть чуть-чуть разбираюсь в людях, это доставит ей больше мучений, чем побои.

— Неужели вы до сих пор верите, что такое возможно? — поразилась Марион.

— Да, верю. Я пока еще не знаю, как нам это удастся сделать, но я верю, что удастся.

— Без одного-единственного показания в нашу пользу и с кучей доказательств в ее пользу?

— Да.

— Скажите, мистер Блэр, что это — ваш врожденный оптимизм или внутренняя убежденность в торжестве справедливости, или еще что-нибудь? — спросила миссис Шарп.

— Не знаю. Думаю, истина сама по себе имеет законную силу.

— Однако она слишком помогла Дрейфусу, Слейтеру, да и многим другим, — сухо заметила миссис Шарп.

— В конце концов помогла.

— Если откровенно, мне бы не хотелось провести свою жизнь в тюрьме, ожидая, пока истина проявит свою силу.

— Думаю, что до этого, то есть до тюрьмы, дело не дойдет. В понедельник вы явитесь в суд, а так как у вас нет доказательств своей невиновности, дело будет направлено для дальнейшего судебного разбирательства. Мы будем ходатайствовать об освобождении вас под залог, значит, вы останетесь здесь до выездной сессии суда присяжных в Нортоне. Я надеюсь, что до того Алекс Рамсден нападет на ее след. Ведь нам не нужно знать, чем она занималась весь этот месяц. Нам всего лишь нужно доказать, что в тот день, когда, по ее словам, она села к вам в машину, на самом деле она была совсем в другом месте. Стоит поставить под сомнение хоть один факт, и вся ее легенда рухнет. И сделать это на суде — для меня дело чести.

— Публично раздеть ее, как нас раздела «Ак-Эмма»? Думаете, на нее это подействует? — спросила Марион. — Так же, как на нас?

— Быть героиней газетной сенсации, не говоря уже о любви и обожании семьи, а потом быть разоблаченной в суде как лгунья, мошенница и потаскушка? Думаю, подействует. А главное, в результате своей проделки она опять добилась внимания Лесли Винна — внимания, которое потеряла, когда он обручился. До тех пор, пока она остается угнетенной невинностью, ей гарантировано внимание Лесли, а как только мы ее разоблачим, она потеряет его навсегда.

— Мистер Блэр, я не думала, что мне доведется увидеть, как в ваших благородных жилах скиснет «благостное млеко», — заметила миссис Шарп.

— Если бы она так сорвалась из-за помолвки этого юноши, что вполне могло быть, я бы искренне ей сочувствовал. Она в таком трудном возрасте, и помолвка, наверное, была для нее ударом. Но я не думаю, что дело в этом. По-моему, она истинная дочь своей матери, но слишком рано ступила на ее путь. Такая же эгоистичная, себялюбивая, жадная и внешне благопристойная, как и мать. Ну, мне пора. Я обещал вернуться домой после пяти: мне может звонить Рамсден. И еще мне нужно позвонить Кевину Макдермоту — посоветоваться насчет защиты и всего прочего.

— Боюсь, что мы… вернее, я… была не слишком любезна, — сказала Марион. — Вы для нас так много сделали и так много делаете. Но это был такой удар. Так неожиданно, как гром среди ясного неба. Простите меня, если…

— Мне нечего прощать. По-моему, вы обе были на высоте. А сейчас у вас никого нет вместо нечестной и нечистой на руку Розы? Ведь с таким домом трудно управляться самим.

— Ну, из местных сейчас никто не согласится. Но Стэнли — ну что бы мы без него делали? — знает одну женщину в Ларборо, которую можно уговорить приезжать к нам раз в неделю на автобусе. Знаете, когда мысли об этой девице становятся невыносимыми, я думаю о Стэнли.

— Да, — улыбнулся Роберт. — Соль земли…

— Он учит меня готовить. Я теперь умею переворачивать яйца на сковороде так, чтобы не растекался желток. Он меня спросил: «Зачем вы в них тычете — вы что, дирижируете оркестром?» А когда я его спросила, почему у него все так ловко получается, он сказал, что научился готовить «в палатке площадью полквадратных метра».

— Как вы доберетесь до Милфорда? — спросила миссис Шарп.

— Сяду на дневной автобус из Ларборо. Телефон еще не починили?

Женщины восприняли это не как вопрос, а как утверждение. Миссис Шарп попрощалась с ним в гостиной, а Марион вышла проводить до ворот. Когда они шли напрямик по траве, растущей внутри круга, образованного подъездной дорожкой, Роберт заметил:

— Хорошо, что у вас маленькая семья, а то здесь протоптали бы тропку к порогу.

— Мы и так протоптали, — сказала она, глядя на примятую траву. — Это выше человеческой натуры — идти по кривой, если можно пройти по прямой.

Слова, думал Роберт, слова, пустые слова, чтобы хоть как-то прикрыть горькую правду. Он весьма прочувственно и красиво вещал о силе истины, но что толку в красивых словах? Есть ли шанс, что Рамсден к понедельнику сумеет найти доказательства? Или хотя бы к выездной сессии суда присяжных? Прямо скажем, шанс небольшой. И лучше сразу приучить себя к этой мысли.

В половине шестого позвонил, как и обещал, Рамсден. В его отчете не было ничего утешительного. Ему не удалось установить, проживал ли в гостинице «Мидленд» тот мужчина, никаких сведений о нем он не нашел, а потому искал девушку. Но ему не удалось найти никаких следов. Он роздал своим людям копии ее фотографии, и они спрашивали о ней в аэропортах, на вокзалах, в бюро путешествий и гостиницах, где она могла бы остановиться. Но ее там никто не видел. Он сам прочесал весь Ларборо и с удовлетворением отметил, что по фотографии ее можно узнать: в местах, где Бетти Кейн действительно бывала, ее легко по ней узнавали. Например, в двух кинотеатрах, где, по словам девушки из кассы, она всегда бывала одна, и в женском туалете на автовокзале. Заходил он и в гаражи, но безрезультатно.

— Знаете, — сказал Роберт, — он подобрал ее на автобусной остановке на дороге в Лондон через Мейнсхилл, где она всегда садилась на автобус, когда ехала домой. — И он рассказал Рамсдену последние новости. — Как видите, времени у нас в обрез. В понедельник должны явиться в суд. Если бы мы узнали, где она была в тот первый вечер! Тогда вся ее легенда рухнет!

— А какая была машина?

Роберт описал машину и услышал, как на том конце провода вздохнул Рамсден.

— Да, — согласился с ним Роберт, — в округе, пожалуй, тысяч десять таких машин будет. Ну что ж, на этом я с вами прощаюсь. Мне нужно позвонить Кевину Макдермоту и поведать ему о наших бедах.

В конторе Кевина уже не было, в своей бывшей холостяцкой квартире его тоже не оказалось. В конце концов Роберт застал его дома в Вейбридже. Судя по голосу, он успел отдохнуть и был в хорошем настроении, и как только услышал, что у полиции появились новые свидетельские показания, стал слушать, не перебивая, пока Роберт не рассказал все до конца.

— Как видишь, Кевин, — сказал в заключение Роберт, — мы попали в жуткую переделку.

— Ну что же, звучит по-детски, но формулировка точная. Мой тебе совет — «отдай» им полицейский суд и сосредоточься на выездной сессии.

— Кевин, может, ты приедешь на выходные, и мы с тобой все обсудим? По подсчетам тети Лин, ты у нас уже шесть лет не был, так что давно пора. Приедешь?

— Я обещал сыну в воскресенье поехать с ним в Ньюбери покупать пони.

— Может, вы это отложите на потом? Я уверен, Син согласится, когда узнает, что это благое дело.

— Сину абсолютно безразличны все дела, если они не сулят ему выгоды, — сказал любящий отец, — ведь он мой сын. А если я приеду, ты познакомишь меня со своими ведьмами?

— Разумеется.

— А Кристина приготовит мои любимые пирожные с кремом?

— Обязательно приготовит.

— И спать я буду в комнате, где по стенам развешаны салфетки с цитатами из Библии?

— Так ты приедешь, Кевин?!

— Конечно, в Милфорде, кроме как зимой, можно сдохнуть от скуки. — Он имел в виду охоту, так как сельскую местность признавал исключительно сидя верхом на лошади. — К тому же я давно мечтал прокатиться в воскресенье с сыном на пони. Но перед искушением познакомиться с ведьмами, поесть пирожных с кремом и поспать в комнате с библейскими цитатами я устоять не в силах.

Роберт уже собирался положить трубку, как Кевин вдруг сказал:

— А тебе не приходило в голову, что полиция права?

— Ты хочешь сказать, бредовая придумка соответствует действительности?

— Да. То есть, ты допускаешь такую возможность?

— Если бы допускал, то не стал бы… — рассердился было Роберт и рассмеялся. — Лучше приезжай, и сам все увидишь.

— Приеду, приеду, — заверил его Кевин и положил трубку.

Роберт позвонил в гараж и, когда Билл поднял трубку, спросил, на месте ли Стэнли.

— А разве вы не слышите?

— А что случилось?

— Мы только что вытащили гнедого пони Мэтта Эллиса из смотровой ямы. Вам позвать Стэнли?

— Не надо. Передайте ему, пожалуйста, чтобы он зашел ко мне по дороге домой и передал от меня записку мисс Шарп.

— Обязательно передам. Послушайте, мистер Блэр, правда, что у вас плохие новости, извините за любопытство?

«Милфорд! — подумал Роберт. — И как это только получается? Может, новости разносит ветром, как цветочную пыльцу?»

— К сожалению, вы правы. Они сами расскажут Стэнли, когда он придет к ним вечером. Пожалуйста, не забудьте передать ему про записку.

— Не волнуйтесь, я все передам.

В записке он написал, что в субботу вечером приезжает Кевин Макдермот, и спрашивал, можно ли ему привезти его к ним в воскресенье днем.

— Ну почему, когда Кевин Макдермот выезжает за город, он одевается как рекламный агент? — спросил Невиль, когда они с Робертом ждали, пока гость умоется с дороги и спустится ужинать.

По мнению Роберта, Кевин в загородной одежде был похож на занюханного тренера лошадей для малопрестижных состязаний, но тактично умолчал об этом. К тому же Невиль, который вот уже несколько лет поражал всю округу немыслимой одеждой, не имеет права осуждать чужие вкусы.

Правда, сегодня Невиль пришел к ужину в безупречно строгом традиционном темно-сером костюме и, по всей видимости, решил, что теперь вправе забыть о своих недавних экспериментах.

— Ну что, Кристина как всегда сбилась с ног, приготавливая угощение для своего любимца?

— Я бы сказал, сбилась с рук, взбивая яичные белки.

Кристина обожала Кевина и называла его «воплощением сатаны», но не за его внешность (хотя в нем и было что-то сатанинское), а за то, что он «защищает виновных из любви к наживе». А обожала его за то, что он был очень хорош собой, хвалил ее стряпню и она считала его «исправимым грешником».

— Надеюсь, это будет суфле, а не меренга. Как ты думаешь, удастся уговорить его приехать в Нортон на выездную сессию суда присяжных?

— Думаю, вряд ли — он слишком занят, даже если и заинтересуется делом. Но я надеюсь, что приедет кто-нибудь из его людей.

— Натасканный Макдермотом?

— Вот именно.

— Не понимаю, зачем нужно, чтобы Марион надрывалась, готовя обед для Макдермота. Неужели он не понимает, что ей придется самой готовить, убирать и мыть, да еще и таскать все взад-вперед на их допотопную кухню?

— Марион сама пригласила нас на обед. Наверное, считает, что так нужно.

— Ты всегда был без ума от Кевина и просто не в состоянии оценить такую женщину, как Марион. Это… это неприлично, что такая женщина тратит силы на домашние дела. Она должна пробираться сквозь джунгли, лазить по скалам, быть вождем дикого племени или покорять космос. Десять тысяч безмозглых блондинок, разодетых в меха, целыми днями сидят и красят свои ноготки, а Марион возит на тележке уголь! Уголь! Марион! А после суда у них не останется ни гроша, чтобы нанять прислугу, даже если они и сумеют ее найти.

— Будем надеяться, что они хотя бы не окажутся на каторге.

— Роберт, этого не может быть! Это немыслимо.

— Да, немыслимо. Разве можно себе представить, что кто-то из твоих знакомых сядет в тюрьму?

— Достаточно того, что они сядут на скамью подсудимых. Марион, которая за всю жизнь не совершила не одного жестокого, противозаконного и бесчестного поступка? И все из-за какой-то… Знаешь, вчера вечером я славно развлекся: я нашел книгу о пытках и до двух часов ночи не спал — все никак не мог выбрать достойную для этой гнусной Кейн.

— Жаль, с тобой не было Марион. Она тоже любит этим заниматься.

— А ты чем бы занимался на ее месте? — в тоне Невиля слышалось легкое презрение, словно он давал понять, что мягкий по натуре Роберт просто не способен испытывать столь сильные чувства. — Тебе это не приходило в голову?

— Мне незачем думать об этом, — спокойно парировал Роберт. — Я собираюсь раздеть ее публично.

— Что?!

— В переносном смысле. Я собираюсь на суде изобличить все ее притворство, чтобы все увидели, какова она есть на самом деле.

Какое-то время Невиль с любопытством смотрел на него.

— Аминь, — тихо сказал он. — Роберт, я и не знал, что ты так к этому относишься.

Он хотел еще что-то сказать, но тут открылась дверь, вошел Макдермот, и вечер начался.

Пока они ели превосходный ужин тети Лин, Роберт все думал, правильно ли он поступает, предложив Кевину обед во Франчесе. Ему ужасно хотелось, чтобы Кевину понравились Шарпы; но Кевин по натуре очень темпераментный, да и Шарпы люди очень своеобразные. Как бы не навредил этот обед, ведь Кевин большой гурман. Когда Роберт утром прочел принесенное Стэнли приглашение на обед, он обрадовался, что они сделали такой жест, но теперь его постепенно охватывало беспокойство. И по мере того как на натертом до блеска столе из красного дерева одно за другим появлялись великолепные блюда, которые подносила сияющая от удовольствия Кристина, беспокойство заполнило его до краев, грозя вырваться наружу. Это у Роберта «бламанже, которое не поднялось» может вызвать теплое сочувствие; рассчитывать, что оно произведет такое же впечатление на Кевина, не приходится.

Похоже, Кевин всем доволен, думал Роберт, слушая, как Макдермот признается в любви тете Лин, не забывая время от времени сказать что-то приятное и Кристине. Боже мой, ох уж эти ирландцы! Невиль тоже был на высоте, весь воплощенное внимание. Он учтиво вставлял в свою речь «сэр» — достаточно часто, чтобы Кевин чувствовал свое превосходство, но не настолько, чтобы почувствовать себя старым. В сущности, это более изощренная, английская разновидность лести.

А тетя Лин, с розовыми щеками, прямо как девушка, вся сияла от удовольствия, впитывала комплименты как губка и щебетала без умолку. Слушая ее Роберт с изумлением обнаружил, что ее отношение к Шарпам претерпело огромные изменения. Исключительно благодаря грозящему им тюремному заключению, они из «этих женщин» превратились в «бедняжек».

Кевин здесь был вовсе ни при чем: это было сочетание природной доброты и путаницы в голове.

Как странно, думал Роберт, оглядывая стол, что эта семейная вечеринка — такая веселая, теплая и уютная — состоялась из-за беды, в которую попали две беспомощные женщины из мрачного, безмолвного дома, затерянного среди полей.

Он пошел спать со смешанным чувством тепла после вечеринки и тревоги и боли в душе. Спят ли сейчас во Франчесе? Да и до сна ли им теперь?

Роберт поздно заснул и рано проснулся; он лежал, вслушиваясь в тишину воскресного утра, и надеялся, что сегодня будет хороший день (в дождь, когда Франчес из грязно-белого превращался в серый, он выглядел ужасно), и пусть то, что Марион приготовила к обеду, «поднимется». Около восьми часов к дому подъехала машина и остановилась под окном. Потом кто-то негромко просвистел военную побудку. Это Стэнли. Роберт встал и высунул голову из окна.

В машине, как всегда без шляпы, был Стэнли (Роберт еще ни разу не видел Стэнли с покрытой головой) — он сидел и взирал на него с благодушно-терпеливым видом.

— Спите, бездельник?

— Вы разбудили меня только для того, чтобы поиздеваться надо мной?

— Не только. У меня поручение от мисс Шарп. Она просила вас захватить с собой заявление Бетти Кейн. Обязательно захватите, это очень важно. У нее такой вид, будто она откопала клад.

— Она довольна? — удивился Роберт.

— Как невеста в день свадьбы. Нет, правда, ничего подобного не видел с тех пор, как моя кузина Бьюла выходила замуж за своего поляка. У Бьюлы лицо как лепешка, но, можете мне поверить, в тот день она была красива, как Венера, Клеопатра и Елена Прекрасная вместе взятые.

— А вы случайно не знаете, почему у мисс Шарп такой довольный вид?

— Нет. Я пытался закинуть удочку, но, похоже, она приберегает это на потом. Так или иначе не забудьте захватить копию заявления; разгадка — в заявлении.

Стэнли поехал дальше по направлению к Син Лейн, а сильно озадаченный Роберт взял полотенце и пошел в ванную. До завтрака он нашел у себя в бумагах заявление и еще раз с удвоенным вниманием прочел его. Интересно, что такое Марион вспомнила или обнаружила, что ее так обрадовало? Очевидно, Кейн где-то допустила ошибку. Марион довольна и просит его принести с собой заявление Кейн. Значит, где-то в заявлении и есть доказательство того, что Бетти Кейн лжет.

Он дочитал заявление до конца, так и не поняв, что же это может быть, и начал читать снова. Да что же это такое? Может, она сказала, что шел дождь, а дождя не было? Но это не влияет на достоверность ее рассказа. А может, дело в автобусе? В том, который, по ее словам, проехал мимо, когда ее везли в машине Шарпов? Может, она ошиблась во времени? Но они проверяли и не раз — со временем все в порядке. Может, дело в подсветке таблички на автобусе? Может, было слишком рано, чтобы включать подсветку? Но это всего лишь неточность, мелкая ошибка, которая не может перечеркнуть заявление Кейн.

Роберту не хотелось думать, что Марион из желания получить «хотя бы одно маленькое доказательство» в свою пользу преувеличивает значение пустяковой неточности и видит в ней доказательство лжи. Ведь обрести надежду и потом ее потерять еще хуже, чем не иметь ее вовсе.

Эта новая забота почти полностью вытеснила беспокойство по поводу обеда, и он перестал думать о том, понравится ли Кевину, как его накормят во Франчесе. Когда перед уходом в церковь тетя Лин осторожно спросила его: «Роберт, а что вам подадут на обед? Я почти уверена, они, бедняжки, питаются разогретыми консервами» — он просто ответил: «Они понимают толк в хорошем вине, и Кевин это оценит».

— Что случилось с юным Беннетом? — спросил Кевин, когда они ехали во Франчес.

— А его не приглашали на обед.

— Я не это имел в виду. Куда подевались его безумные костюмы, высокомерие и агрессивность а-ля «Наблюдатель»?

— А, он разошелся с «Наблюдателем» из-за этого дела.

— Да ну!

— Впервые он отлично знает обстоятельства дела, о котором разглагольствует «Наблюдатель», и, я думаю, контраст явился для него сильным ударом.

— И надолго эти благотворные перемены?

— Знаешь, я не удивлюсь, если навсегда. Во-первых, он достиг того возраста, когда бросают детские глупости и меняются к лучшему, а во-вторых, похоже, он задумался, достойны ли защиты те, на кого проливает слезу «Наблюдатель», или они такие же, как и Бетти Кейн. Взять, к примеру, Котовича.

— Ба! Патриот! — выразительно сказал Кевин.

— Он самый. Еще на прошлой неделе Невиль вещал о нашем долге перед Котовичем — долге защищать и беречь его, и обеспечить английским паспортом. Сомневаюсь, что сегодня он все еще того же мнения. Он удивительно повзрослел за последние дни. Я даже не подозревал, что у него есть костюм, в котором он был вчера вечером. Наверное, это тот самый костюм, в котором он ходил на выпускной вечер: с тех пор я ни разу не видел его прилично одетым.

— Будем надеяться, это надолго. У парня отличная голова, и как только он избавится от дури, он принесет конторе большую пользу.

— Тетя Лин очень переживает, что он поссорился с Розмари из-за дела во Франчесе, и боится, что он так и не женится на дочери епископа.

— Ура! Тем лучше для Невиля! Он начинает мне нравиться. Роб, ты уж постарайся, как бы между прочим, подлей масла в огонь и сделай так, чтобы он женился на какой-нибудь хорошенькой глупышке, которая нарожает ему пятерых детей и будет устраивать по субботам для всей округи вечеринки с игрой в теннис, если не идет дождь. Такая разновидность глупости намного приятнее, чем та, когда лезут на трибуну и вещают на темы, в которых ничего не смыслят. Ну что, приехали?

— Да, это и есть Франчес.

— Настоящая «загадочная вилла».

— Раньше все было по-другому. Ворота, как видишь, ажурной работы (между прочим, довольно изящной) — и все было на виду. Просто предыдущему хозяину взбрело в голову наглухо зашить ворота железом, и из обычного дом превратился в загадочный.

— Во всяком случае, он очень подошел для затеи Бетти Кейн. Ей здорово повезло, что он попался ей на глаза.

Потом Роберту было стыдно, что он сомневался в Марион, — и насчет заявления Бетти Кейн, и по породу обеда. Он просто недооценил ее хладнокровие и трезвость ума; к тому же он забыл об умении Шарпов принимать людей такими, каковы они есть, а ведь это всегда так приятно. Они даже и не пытались состязаться в гостеприимстве с тетей Лин и не стали устраивать парадный обед в столовой. Вместо этого они накрыли стол на четверых у окна в гостиной, где на него падал солнечный свет. Это был очень красивый стол вишневого дерева, только абсолютно ненатертый. Зато фужеры ослепительно блестели. (Как это похоже на Марион, подумал Роберт, сосредоточиваться на главном и не думать о мелочах).

— У нас ужасно мрачная столовая, — сказала миссис Шарп. — Проходите и убедитесь в этом сами, мистер Макдермот.

Тоже очень характерное высказывание. Никаких вам светских разговоров со стаканчиком хереса вокруг стола. Проходите и полюбуйтесь на нашу жуткую столовую. И гость сразу же чувствует себя как дома.

— Скажите, пожалуйста, — сказал Роберт Марион, как только они остались вдвоем, — о чем это вы хотели…

— Нет-нет, пока не пообедаем, ни слова о деле. Пусть для вас это станет своеобразным десертом. Я вспомнила об этом сегодня ночью, когда думала, как встретить мистера Макдермота. Я так счастлива, теперь все будет по-другому. Я хочу сказать, что хотя это и не меняет сути дела, для нас это чрезвычайно важно. Это то самое «маленькое доказательство» в нашу пользу, о котором я так мечтала. Вы сказали мистеру Макдермоту?

— О вашей просьбе? Нет, я ему ничего не говорил. Я подумал, что лучше не надо.

— Роберт! — сказала она, насмешливо на него глядя. — Да вы мне просто не поверили. Вы боялись, что я несу чушь.

— Я боялся, что вы на основании одного маленького факта столько всего нагородите, что он не устоит. И…

— Не бойтесь, — успокоила она его. — Устоит. Пойдемте на кухню, вы мне поможете донести поднос с супом, хорошо?

Вдвоем они прекрасно управились: Роберт нес поднос с четырьмя пиалами, а вслед за ним Марион несла большое блюдо с серебряной крышкой, — вот пожалуй, и все. Когда они съели суп, Марион поставила перед матерью блюдо со вторым, а напротив Кевина — бутылку вина. На второе был тушеный цыпленок с овощами и к нему — монтраше.

— Монтраше! — обрадовался Кевин. — Вы необыкновенная женщина!

— Роберт говорил мне, что вы любите красные вина, но сегодня в погребе старого Кроули выбор — увы! — не тот, что был раньше. Так что мне пришлось выбирать между монтраше и красным бургундским, которое хорошо пить зимним вечером, но не в полдень под курицу с фермы Стейплов.

Кевин заметил, что женщины крайне редко понимают толк в винах, которые не пенятся и не вышибают пробку.

— Откровенно говоря, — сказала миссис Шарп, — если бы эти остатки прежней роскоши можно было продать, мы бы, наверное, уже давно так и сделали, но, к счастью, запасы слишком невелики и разнообразны. Меня с детства научили разбираться в винах. У мужа был довольно хороший винный погреб, но у него не было такого вкуса к винам, как у меня. А вот у моего брата в Лессвейсе имелся отличный погреб, да и вкус к винам под стать.

— В Лессвейсе? — переспросил Кевин и взглянул на нее, словно что-то припоминая. — Вы случайно не сестра Чарли Мередита?

— Да, это мой брат. А вы знали Чарльза? Но этого не может быть. Вы слишком молоды.

— Чарли Мередит вырастил моего первого пони. Он был у меня целых семь лет, отличная была лошадка.

И с этого момента они оба утратили всякий интерес ко всем остальным и даже к еде.

Роберт перехватил благодарный и довольный взгляд Марион и сказал:

— Вы просто наговаривали на себя, когда утверждали, что не умеете готовить.

— Если бы вы были женщиной, вы бы сразу заметили, что сама я ничего не готовила. Суп я извлекла из консервной банки, разогрела и добавила немного хереса и специй; цыпленка я положила в кастрюлю (его принесли от Стейплов уже обработанным), залила кипятком, добавила туда все, что пришло в голову, и, помолясь, поставила в духовку; сливочный сыр тоже принесли с фермы.

— А откуда эти замечательные булочки к сыру?

— Их испекла хозяйка Стэнли.

И они потихоньку посмеялись.

Завтра ей предстоит сесть на скамью подсудимых. Завтра весь Милфорд получит за ее счет бесплатное зрелище. А сегодня она живет своей жизнью, получает удовольствие и радуется, делится своей радостью с ним, наслаждается моментом. Во всяком случае, так он думал, глядя в ее сияющие глаза.

Они убрали сырные тарелки прямо из-под носа увлеченной разговором пары, отнесли на кухню подносы с грязной посудой и сварили кофе. Кухня была огромная и мрачная, с каменным полом и старомодной, жутковатого вида мойкой.

— Мы включаем газовую плиту только по понедельникам, когда занимаемся генеральной уборкой, — сказала Марион, заметив его заинтересованный взгляд. — А так готовим на керосинке.

Он вспомнил, как сегодня утром открыл кран, и ванна тут же наполнилась горячей водой, и ему стало стыдно. После долгих лет жизни в полном комфорте ему было трудно даже представить себе, как можно жить, если воду для мытья приходится греть на керосинке.

— Какой милый у вас друг! — сказала она, наливая горячий кофе в фарфоровый кофейник. — В нем есть что-то от Мефистофеля — наверно, вряд ли кто захотел бы схлестнуться с ним на суде, — но он ужасно милый.

— Все дело в ирландской крови, — мрачно сказал Роберт. — А нам, бедным англосаксам, остается лишь влачить жалкое существование, недоумевая, ну как им все удается.

Она повернулась, чтобы передать ему поднос, и теперь стояла к нему лицом, почти касаясь его руками.

— В англосаксах есть два свойства, которые я ценю превыше всего в жизни: доброта и надежность, или, если угодно, терпимость и чувство ответственности. Чего у кельтов никогда не было, поэтому ирландцы и получили по наследству одну лишь вздорность. Черт, я забыла сливки. Подождите немного. Они охлаждаются в ванне. — Она вернулась со сливками и сказала, подражая деревенской речи: — Говорят, у вас, городских, в дому холодильник, а мы-то, вишь, без их обходимся.

Роберт нес поднос с кофе в залитую солнцем гостиную и представлял себе, как, наверное, холодно на кухне зимой, не то что в старые добрые времена, когда на кухне управлял всем повар с полдюжиной слуг, а уголь привозили возами. Ему очень хотелось увезти Марион отсюда. Куда именно — он пока не очень себе представлял: в его собственном доме всем управляла тетя Лин. Хорошо бы увезти ее в такое место, где не надо ничего натирать и носить, и где все делается нажатием кнопки. Он не мог себе представить, чтобы Марион в преклонные лета убивала время, ухаживая за полированной мебелью красного дерева.

Когда они пили кофе, он осторожно заговорил о том, что, может, им стоит продать Франчес и купить себе коттедж.

— Разве его кто-нибудь купит? — сказала Марион. — Это же белый слон: для школы маловат, для жилого дома — далековато от города, а для одной семьи — по нынешним меркам слишком велик. Впрочем, из него бы получился славный «дурдом», — задумчиво добавила она, глядя на высокую розовую стену за окном, и Роберт увидел, как Кевин взглянул на нее и быстро отвел взгляд. — Во всяком случае, здесь тихо: не скрипят деревья, не стучат в окна ветки и не щебечут оголтелые птицы. Это прекрасное тихое место для расстроенных нервов. Может, кому-нибудь придет в голову устроить здесь «дурдом».

Значит, ей нравится тишина и покой, покой, который ему напоминает кладбище. Может, именно этого ей и недоставало в Лондоне, с его вечным шумом, суетой и теснотой. Этот огромный, уродливый дом был ее убежищем. Но теперь перестал им быть.

Придет день — Господи! Сделай так, чтобы он пришел! — придет день, когда он разоблачит Бетти Кейн и навсегда лишит ее доверия и любви.

— А теперь, — сказала Марион, — я приглашаю вас осмотреть «тот самый чердак».

— Отлично, — сказал Кевин, — мне очень любопытно взглянуть на вещи, которые так лихо расписала эта девица. Мне показалось, что все это лишь результат логических выводов — как, например, более жесткий ковер на втором пролете лестницы. Или деревянный комод — да вы его найдете в любом загородном доме. Или сундук с плоским верхом.

— Да, поначалу было просто жутко, когда она угадывала наши вещи, — у меня просто голова пошла кругом. Я только потом поняла, что в заявлении она на самом деле опознала очень немногие вещи. К тому же у нее был там один прокол — только этого никто не замечал — до вчерашнего дня. Роберт, вы взяли с собой заявление?

— Да, — он вынул его из кармана.

Они втроем поднялись по лестнице, и она провела их на чердак.

— Вчера вечером я, как всегда по субботам, пришла сюда со шваброй. Если вам интересно, как я решаю вопрос с уборкой дома, — раз в неделю прохожусь по нему с тряпкой, смоченной раствором мастики. Это занимает минут по пять на комнату и прибивает пыль.

Кевин ходил взад-вперед, заглядывая в углы и изучая вид из окна.

— Вот, значит, что она описала.

— Да вот, что она описала. И если я правильно помню ее заявление, и это пришло мне в голову вчера, там она говорит, что не может… Роберт, прочтите, пожалуйста, то место, где она описывает вид из окна.

Роберт нашел нужное место и начал читать вслух. Кевин, слегка наклонясь вперед, выглядывал на улицу через круглое окошко, а Марион стояла позади него и загадочно улыбалась.

«Из чердачного окошка была видна высокая кирпичная стена и посередине ее — чугунные ворота. С другой стороны стены проходила дорога — мне были видны телеграфные столбы. Нет, машин я не видела — стена очень высокая. Иногда мелькала крыша фургона. Ворота были обшиты изнутри листами железа. Подъездная дорожка сначала шла прямо через двор, потом раздваивалась и образовывала круг перед крыльцом. Нет, сада там не было — только… — Что? — воскликнул Кевин и резко выпрямился.

— Что «что»? — удивился Роберт.

— Прочти еще раз последнюю фразу о подъездной дорожке.

«Подъездная дорожка сначала шла прямо через двор, потом раздваивалась и образовывала круг перед…»

Он остановился, услышав громкий смех Кевина. Это был короткий, торжествующий смешок.

— Вы поняли? — спросила Марион.

— Да, — тихо сказал Кевин. — Вот этого она не учла.

Роберт подошел к ним, Марион отодвинулась от окна, и он понял, о чем идет речь. Край крыши с маленьким парапетом загораживал ту часть двора, где подъездная дорожка раздваивалась. Человек, которого заперли на чердаке, не мог видеть, что дорожка раздваивается и образует круг.

— Дело в том, что инспектор читал заявление, когда все мы были в гостиной. И все мы знали, что описание верное, то есть оно точно подходит к нашему двору, и поэтому не усомнились в его правильности. Даже сам инспектор. Я помню, что он выглянул из окна, но совершенно машинально. Нам никому и в голову не пришло, что вид из окна не соответствует описанию. Он и на самом деле полностью совпадает с ним, за исключением одной маленькой детали.

— За исключением одной маленькой детали, — сказал Кевин. — Она приехала вечером и убежала вечером, и утверждает, что ее все время держали взаперти, значит, она не могла знать о том, что дорожка раздваивается. Роб, что там она говорит о своем приезде?

Роберт нашел нужное место и прочел: «Наконец машина остановилась, и женщина помоложе, та, у которой черные волосы, вышла и открыла ворота. Потом она опять села за руль и подвела машину к дому. Нет, было слишком темно, я не разглядела дом, я просто заметила крыльцо перед дверью. Нет, я не помню, сколько там ступенек, по-моему, четыре или пять. Да, это не очень высокое крыльцо. А потом она говорит, как ее отвели на кухню пить кофе».

— Хорошо, — сказал Кевин. — А что она говорит о побеге? В котором часу это было?

— По-моему, после ужина, — сказал Роберт, переворачивая страницы. — Во всяком случае, было уже темно. А! Вот это место. И он прочитал: «Когда я спустилась на первую лестничную площадку, ту, что над прихожей, услышала, как они разговаривают на кухне. В прихожей было темно. Каждую секунду ожидая, что они выйдут и схватят меня, я спустилась по последнему пролету и бросилась к двери. Она была незаперта, и я выбежала на улицу и побежала к воротам, а потом за ворота, на дорогу. Я бежала по дороге — да, она была твердая, как шоссе, — я бежала и бежала, сколько было сил, а потом упала в траву и, отдохнув, побежала дальше».

«Она была твердая, как шоссе», — процитировал Кевин. — То есть подразумевается, что было слишком темно и поверхность дороги она не видела.

Они помолчали.

— Мама считает, что одного этого факта достаточно, чтобы опровергнуть ее заявление, — Марион переводила глаза с Роберта на Кевина, и в ее взгляде было мало надежды. — А вы так не думаете? — Похоже, она уже знала ответ на свой вопрос.

— Нет, — сказал Кевин. — Нет. Одного этого мало. С помощью хорошего адвоката она сможет выкрутиться. Например, скажет, что поняла, что дорожка образует круг, когда поворачивала машина. Хотя на самом деле ни один нормальный человек не смог бы об этом догадаться. Такая немыслимая дорожка не может и в голову прийти. Конечно, она бросается в глаза — может, поэтому она ее и запомнила. Я думаю, этот лакомый кусочек стоит приберечь для выездной сессии суда присяжных.

— Я знала, что вы так скажете. Знаете, я нисколько не разочарована. Я так обрадовалась не потому, что это снимает с нас обвинение, а потому, что снимает с нас подозрение, которое… которое… — Она вдруг запнулась и отвела глаза.

— Которое могло замутить наши кристальные умы, — закончил за нее Кевин, бросив злорадный взгляд на Роберта. — А как вы вчера додумались до этого, когда пришли сюда убираться?

— Не знаю. Я стояла и смотрела в окно, на вид, который она описала, и думала, как бы было здорово, если бы у нас было хоть одно маленькое, микроскопическое доказательство в нашу пользу. И вдруг я услышала голос инспектора Гранта, как он читает это место в гостиной. Знаете, большую часть он рассказал нам своими словами, а те важные места, из-за чего он к нам и приехал, он зачитывал из заявления. Я услышала его голос (у него довольно приятный голос), как он читает о подъездной дорожке, которая раздваивается и образует круг, а с того места, где я стояла, ее видно не было. Может, это был ответ на мои молитвы.

— Значит, ты по-прежнему считаешь, что нам стоит «уступить» им завтра и поставить все на выездную сессию суда присяжных? — спросил Роберт.

— Да. В сущности, для мисс Шарп и ее матери это ничего не меняет. Место тут не имеет существенного значения. Я бы даже сказал, что на выездной сессии суда присяжных в Нортоне обстановка будет менее неприятной, чем в полицейском суде в родном городе. И чем меньше они завтра будут в суде, тем лучше. Завтра вам нечего предъявить суду, значит, заседание будет очень непродолжительным и формальным, зачтут обвинение, вы заявите, что оставляете за собой право защиты, вручите ходатайство об освобождении под залог, — вот и все.

Роберта это вполне устраивало. Он не хотел продлевать их завтрашние муки и вообще испытывал больше доверия к мнению, которое сложится за пределами Милфорда. Но больше всего на свете он не хотел, раз дело дошло до суда, чтобы завтра приняли полурешение, и суд присяжных не состоялся. Это никак не соответствовало его планам разоблачения Бетти Кейн. Он хотел, чтобы все, что действительно случилось в этот месяц, было рассказано на открытом судебном процессе, в присутствии Бетти Кейн. А к открытию выездной сессии суда присяжных в Нортоне, Бог даст, у него уже будут факты.

— А кто будет адвокатом? — спросил он Кевина, когда они вечером возвращались домой.

Кевин полез в карман, и Роберт решил, что он ищет список с адресами адвокатов, но тот извлек записную книжку.

— Ты не знаешь, когда будет выездная сессия суда присяжных в Нортоне?

Роберт назвал число и сидел, не смея дышать.

— Может, я сам смогу приехать. Посмотрим, что там у меня на этот день.

Роберт молчал из страха единым словом разрушить это волшебство.

— Да. Пожалуй, я смогу приехать — если не случится ничего непредвиденного. Мне понравились твои ведьмы. И мне доставит огромное удовольствие защищать их от этой гнусной клеветы. Кто бы мог подумать, что она сестра старины Чарли Мередита. Золото был, а не старик. Пожалуй, он единственный почти честный лошадиный перекупщик за всю историю коневодства. Я ему до конца дней буду благодарен за того пони. Первая лошадь — для мальчика это очень важно. Она определяет всю его последнюю жизнь — я имею в виду не только его отношение к лошадям, а вообще все. Понимаешь, в доверии и дружбе, которые складываются между ребенком и лошадью, есть что-то такое, что…

Роберт слушал его с удовольствием и облегчением. Он понял, что Кевин перестал подозревать Шарпов задолго до того, как узнал про вид из окна. Дело в том (думал, посмеиваясь, Роберт), что, с точки зрения Кевина, сестра старины Чарли Мередита просто не способна никого похитить — вот и все.

— Я не перестаю удивляться, сколько людей в понедельник не знает, чем себя занять, — сказал Бен Карли, оглядывая переполненный зал суда. — Хотя, надо признаться, давненько я не видал такого изысканного общества. Вы обратили внимание на мадам из «Спортивной Одежды»? Через ряд позади нас, в желтой шляпе, которая абсолютно не подходит к ее лиловой пудре да и к волосам тоже. Если она оставила в магазине за старшую малышку Годфри, то сегодня недосчитается мелочи. Я ее выручил, когда ей было пятнадцать. Она крадет мелочь с тех пор, как научилась ходить. Ни одну особь женского рода нельзя оставить наедине с кассой, можете мне поверить. Вот взять, к примеру, мадам из «Энн Болейн». Впервые вижу ее в суде. Хотя не могу себе представить, как ей все до сих пор сходит с рук. Ее сестра только и делает, что расплачивается за ничем не обеспеченные чеки. Куда она девает деньги — тайна, покрытая мраком. Может, ее шантажируют? Интересно, кто бы это мог быть. Не удивлюсь, если это Артур Уоллис из «Белого оленя». Каждую неделю платить по трем исполнительным листам (и четвертый на подходе!) — пожалуй, подручному в трактире это не по карману.

Роберт не перебивал болтовню Карли в зале и вообще его не слушал. Он отлично понимал, что публика в зале — не просто зеваки и бездельники, которые собираются по понедельникам утром в суде, пока не откроются питейные заведения. Каким-то немыслимым образом новость облетела весь Милфорд, и милфордцы пришли, чтобы посмотреть, как Шарпам предъявят обвинение. Было много женщин, и их яркие платья и оживленные голоса нарушали обычно скучную и однообразную обстановку и сонную тишину.

Он заметил миссис Винн, лицо которой было не враждебным, как следовало ожидать, а дружелюбным; он вспомнил, как видел ее в последний раз в ее прелестном садике у дома на Медоусайд Лейн в Эйлсбери. Он не чувствовал в ней врага. Она ему нравилась, он ей восхищался и заранее жалел ее. Ему бы хотелось подойти поздороваться с ней, но игра уже началась, а они сегодня фигуры разного цвета.

Грант еще не появился, но Хэллем уже был здесь и разговаривал с сержантом, который приходил во Франчес в ту ночь, когда перебили все стекла.

— Ну как ваш сыщик? — спросил Карли, прервав свои бесконечные комментарии.

— Сыщик, что надо, только задача перед ним почти не выполнимая. Пожалуй, было бы легче найти иголку в стоге сена.

— Одна девушка против всего света, — насмешливо заметил Бен. — Я с нетерпением жду момента, когда наконец увижу эту потаскушку. Думаю, после всех писем в газету, предложений руки и сердца, да еще и сравнений со Святой Бернадеттой, она возомнит, что полицейский суд в провинции маловат для такой фигуры. Может, ее уже пригласили играть в театре?

— Не знаю.

— Полагаю, ее мать этого не допустит. Вон она, в коричневом костюме, на вид очень неглупа. Не понимаю, откуда у нее такая дочь… Ах да, она же приемная. Это предостережение свыше. Я все время удивляюсь, как мало люди знают о своих близких. Я знал одну женщину в Хэм Грине, у нее была дочь, которая все время была при ней, во всяком случае, так считала мать, и вот однажды дочь убегает, поссорившись с матерью, и не возвращается. Мать вся в слезах бежит в полицию, и что же? Оказывается, дочь, которая, якобы, не отлучалась от маменьки ни на шаг, замужем, и у нее уже есть ребенок; просто она решила забрать ребенка и уехала жить к мужу. Можете убедиться сами по архивам полиции, если не верите Бену Карли. Да, если вы вдруг разочаруетесь в вашем сыщике, скажите мне, и я вам дам адрес отличного детектива. Ну вот, кажется, начинают.

Он встал из уважения к суду, но не прекращал свой монолог, комментируя цвет лица судьи, его характер, высказывал предположения, чем он занимался вчера вечером.

Быстро разделались с тремя пустяковыми делами; обвиняемые, мелкие правонарушители с большим стажем, настолько привыкли к процедуре, что знали наперед дальнейшее, и Роберту казалось, что вот-вот кто-нибудь из них начнет подсказывать секретарю, что делать.

Потом он увидел, что вошел Грант и сел позади скамейки для прессы, и понял: сейчас начнется.

Когда вызвали Шарпов, они вместе вошли и сели на скамью подсудимых с таким видом, словно пришли в церковь. Впрочем, тут на самом деле есть некоторое сходство с церковью, подумал Роберт: тишина, внимательные взгляды и ощущение, что вот-вот начнется действо. Вдруг он представил, что на месте миссис Шарп сидит тетя Лин, и понял, как переживает за мать Марион. Даже если выездная сессия присяжных и снимет с них обвинение, кто заплатит им за то, что они чувствуют сейчас? Какой кары заслуживает Бетти Кейн?

Роберт, как человек старомодный, верил в возмездие свыше. Положим, он не во всем был согласен с Моисеем — «око за око» не есть идеальное решение вопроса, — но он определенно разделял точку зрения Гилберта: наказание должно быть адекватно преступлению. Он определенно не верил, что двух душеспасительных бесед со священником и обещания начать новую жизнь — достаточно, чтобы преступник превратился в законопослушного гражданина. Ему вспомнилось, как однажды ночью после долгих дискуссий о предполагаемой тюремной реформе Кевин сказал:

— У настоящего преступника есть два отличительных свойства, которые и делают его преступником, — чудовищное тщеславие и колоссальный эгоизм. Они неразрывно связаны и неистребимы, как отпечатки пальцев. Что же касается перевоспитания преступника — с таким же успехом можно пытаться изменить цвет его глаз.

Кто-то возразил ему:

— Но ведь бывают случаи, когда люди с чудовищным тщеславием и эгоизмом, тем не менее не являются преступниками.

— Только потому, что в качестве жертвы избрали своих жен, а не банк, — парировал Кевин. — Исписаны целые тома, где пытаются определить, что же такое преступник. Хотя, в сущности, все очень просто. Преступник — это человек, который во всем руководствуется своими сиюминутными желаниями. Излечить его от эгоизма нельзя, но можно сделать так, что идти на поводу своих желаний станет ему не слишком выгодно. Или почти невыгодно.

По мнению Кевина, правонарушителей надо увозить из Англии на острова, где в исправительных колониях, изолированные от общества, они бы постоянно занимались тяжелым трудом. Кевин говорил что такая реформа имела бы целью не столько создание благоприятных условий для заключенных, сколько более легкой жизни для тюремщиков. К тому же в Англии, где так тесно, будет больше места для нормальных граждан, а большинство преступников терпеть не могут работать, для них это послужит большим устрашающим фактором, чем то, что предлагается в проекте реформы (Кевин говорил, это будут не исправительные колонии, а третьеразрядные привилегированные школы).

Глядя на две фигуры на скамье подсудимых, Роберт вспомнил, что в «непросвещенные старые времена» к позорному столбу выставляли только виновных. Сегодня же к позорному столбу выставляют невиновных людей, а виновные — благополучно скрываются от позора. Здесь что-то не так.

На миссис Шарп была плоская черная репсовая шляпа (та самая, в которой она пришла к нему в контору в то утро, когда в их дело вторглась «Ак-Эмма»), вид у нее был строгий, чопорный и странный. На Марион тоже была шляпка — не столько из уважения к суду, подумал Роберт, сколько из желания спрятаться от любопытных глаз. Это была обычная велюровая шляпа с узкими полями, и в ней Марион не выглядела такой своеобразной, как всегда. Сейчас со спрятанными под шляпкой волосами и глазами она казалась обыкновенной загорелой женщиной и не была так похожа на цыганку. И хотя Роберту не хватало ее черных волос и лучистых глаз, он решил, что так лучше — пусть она будет как можно «обыкновеннее» — может, это остановит ее врагов в их желании заклевать «белую ворону» до смерти.

И тут он увидел Бетти Кейн.

Он понял, что в зал вошла она, по волнению, которое поднялось на скамье для прессы. Обычно там скучали два начинающих репортера: один из «Милфорд Адвертайзер», которая выходит по пятницам, а другой, который писал для «Нортон Курьер» и для кого угодно, кто согласится напечатать его опусы. Сегодня же скамья для прессы была забита до отказа, и лица репортеров были далеко не юные и отнюдь не скучающие. Эти люди пришли отведать пикантное блюдо и не могли дождаться, когда им его преподнесут. А Бетти Кейн, без сомнения, представляла них главный интерес.

Роберт вспомнил, как он тогда увидел ее в гостиной Франчеса, в синей школьной форме, и опять поразился ее юности и невинному виду. За то время, что он ее не видел, в его воображении она превратилась в монстра: для него это было лживое существо, которое своими баснями довело двух невинных людей до скамьи подсудимых. Однако, увидев ее сейчас, он был в замешательстве. Он знал, что эта девушка и монстр, существующий в его воображении, одно и то же лицо, но осознать это было нелегко. И если даже он, кто так хорошо знает ее теперь, так впечатлился ее внешним видом, что скажут присяжные, увидев эту младенческую невинность?

На сей раз на ней была не школьная форма, а выходная одежда. Она была в дымчато-голубом костюме, глядя на который невольно думаешь о незабудках, дымке в лесу, колокольчиках и летнем небе, — словом, он был рассчитан на то, чтобы сбить с толку трезвых мужчин. На ней была простая, почти детская и очень благопристойная шляпа, которая открывала лицо, ясный лоб и широко поставленные безмятежные глаза.

Роберт сразу же исключил саму возможность, что миссис Винн специально одела дочь в такой наряд, но с горечью признал: даже если бы она провела не одну бессонную ночь, обдумывая костюм, то вряд ли бы придумала что-нибудь более удачное.

Когда ее вызвали и она подошла к месту дачи свидетельских показаний, Роберт украдкой взглянул на лица тех, кто ее хорошо видел. За исключением Бена Карли, созерцавшего ее с неподдельным интересом, как редкий музейный экспонат, все остальные мужчины смотрели на нее с нежностью и сочувствием. Женщины, по его наблюдениям, не так легко поддавались ее чарам. Пожилые и чадолюбивые были покорены ее юностью и незащищенностью, но что до молодых — на их лицах было лишь жадное любопытство.

— Не верю! — тихо сказал Бен, когда она приносила присягу. — Вы хотите сказать, это дитя болталось неизвестно где целый месяц? Да она в жизни не целовалась с мужчиной!

— Я найду свидетелей, — пробормотал Роберт, злясь, что даже циничный Карли поддается ее чарам.

— Вы можете привести хоть десять свидетелей, а присяжные все равно не поверят, — а решают все присяжные, мой друг!

Слушая ее ответ, Роберт вспомнил, как говорил о ней Альберт: «приличная девочка», о которой никто и никогда не подумал бы, что это женщина, причем достаточно опытная для того, чтобы «подцепить» мужчину, который ей приглянулся.

У нее был очень приятный голос: юный, легкий и звонкий, без акцента и жеманства. И она отлично давала свидетельские показания: ничего лишнего, очень четко и ясно. Репортеры не могли оторвать от нее глаз, лишь изредка бросая взгляд на свои стенографические записи. Судья тоже был, судя по всему, от нее без ума (Господи! Сделай так, чтобы на выездной сессии суда присяжных был судья покрепче!). Представители молча и сочувственно потели. В зале стояла абсолютная тишина.

Вряд ли так принимали знаменитую актрису.

Внешне Бетти Кейн выглядела совершенно спокойно и, казалось, не замечала, какое производит впечатление. Она не пыталась ни на чем заострять внимание или обыгрывать какой-то факт. Роберт даже усомнился, умышленно ли она так себя ведет и сознает ли вообще, насколько это эффективно.

— А вы чинили им белье?

— В тот вечер у меня после побоев онемели руки, а потом чинила.

Причем она говорила это таким тоном, как говорят: «Я так долго играла в бридж, что устала». И это придавало ее словам еще большую достоверность.

Говорила она очень спокойно, без каких-либо признаков злорадства. Она просто описывала место, где ее держали взаперти, и ее описание соответствовало действительности. Но она не выказала ни малейшего удовольствия по этому поводу. Когда ее спросили, узнает ли она женщин на скамье подсудимых и те ли это женщины, которые держали ее под замком и избивали, она молча смотрела на них какое-то время и сказала, что узнает и что это они.

— У вас есть вопросы, мистер Блэр?

— Нет, сэр. У меня нет вопросов.

Это вызвало легкое удивление и разочарование у аудитории, которая жаждала зрелища, посвященные же отнеслись к этому спокойно — понятно, что дело будет передано в следующую инстанцию.

Суд уже выслушал заявление Хэллема, и наступила очередь свидетелей обвинения.

Человек, который видел, как Бетти Кейн садилась в машину, оказался сортировщиком почты, по имени Пайпер. Он ездил с почтовым фургоном, который курсировал между Ларборо и Лондоном, и на обратном пути его высадили в Мейнсхилле, где он жил. Он шел по длинному прямому шоссе через Мейнсхилл и заметил девушку, которая стояла на остановке и ждала автобус на Лондон. Он был довольно далеко, но все же обратил на нее внимание, потому что полминуты назад, когда ему не была видна автобусная остановка, его обогнал автобус на Лондон, и когда он увидел Бетти, сразу понял, что она на него опоздала. Когда он был все еще далеко от остановки, его обогнала машина, ехавшая на большой скорости. Он даже не взглянул на нее, ибо думал о девушке, — не сказать ли ей, когда подойдет, что автобус на Лондон уже прошел. Тут он увидел, что машина притормозила рядом с девушкой. Она наклонилась, переговорила с водителем, села в машину и уехала.

К этому моменту он подошел достаточно близко, чтобы описать машину, но не настолько, чтобы прочесть ее номер. Да он и не думал читать номер. Просто порадовался, что девушке не пришлось долго ждать.

Он не берется утверждать под присягой, что девушка на остановке и та, что давала показания, одно и то же лицо, но сам-то он в этом уверен.

— На ней было светлое пальто и шляпа, кажется, серая — и черные тапочки.

— Тапочки?!

— Ну, такие туфли без ремешка.

— Туфли-лодочки.

Ну лодочки, но он называет их тапочками. (И судя по его тону, собирается и дальше называть их тапочками).

— У вас есть вопросы, мистер Блэр?

— Нет, сэр, спасибо.

Затем наступил черед Розы Глин.

Первое, на что Роберт обратил внимание, это ее зубы. Они были похожи на новую вставную челюсть, которую сделал не слишком умный дантист. На свете не было, нет и не может быть таких великолепных натуральных зубов, какими блистала Роза Глин.

По-видимому, судье тоже не понравились ее зубы, и Роза перестала улыбаться. Но ее показания были просто убийственны. Раньше она по понедельникам приходила во Франчес убираться. В тот день она, как обычно по понедельникам, работала у них и вечером, и когда она уже собиралась уходить, услышала откуда-то сверху крики. Она подумала: наверное, что-то случилось с миссис или мисс Шарп, и побежала к лестнице. Крики доносились с чердака. Она хотела уже подняться туда, но из гостиной вышла миссис Шарп и спросила, что она тут делает. Она ответила что наверху кто-то кричит, и миссис Шарп сказала, что это глупости и она все выдумывает, и вообще ей пора домой. Потом крики прекратились, и пока миссис Шарп с ней разговаривала, сверху спустилась мисс Шарп. Мисс и миссис Шарп пошли в гостиную, и миссис Шарп сказала что-то вроде «нужно быть осторожнее». Она почему-то испугалась, пошла на кухню, взяла деньги, которые оставляли для нее на полке, и выбежала из дома. Это было 15 апреля. Она запомнила число, потому что решила, что в следующий понедельник скажет Шарпам, что работает у них последнюю неделю; так она и сделала — с 29 апреля она у Шарпов не работает.

У Роберта чуть-чуть повысилось настроение, когда он убедился, какое плохое впечатление она на всех производит. Ее страсть все преувеличивать, весь ее вид, напоминавший глянец дешевого рекламного приложения, явное злорадство и жуткий наряд весьма неудачно контрастировали со сдержанностью, здравомыслием и хорошим вкусом предыдущей свидетельницы. Судя по лицам публики, все видели ее насквозь и не верили ей ни на грош. Но что толку! — это не опровергает показаний, которые она дала под присягой.

К ней у Роберта вопросов тоже не было, хотя он все время думал, как бы ей «пришить» часы. Вряд ли она украла их с целью продажи: как сельский житель, она наверняка мало что смыслит в ломбарде, значит, украла, чтобы носить. А раз так, может, есть способ уличить ее в краже и таким образом поставить под сомнение ее показания?

Затем свидетельствовала ее подруга Глэдис Риз. В отличие от Розы, она была маленькая, бледная и худая. Она была перепугана, чувствовала себя не в своей тарелке и присягу давала как-то неуверенно. У нее был такой странный выговор, что судья с трудом ее понимал и прокурору не раз приходилось переводить ее наименее удобоваримые фразы на нормальный членораздельный язык. Суть ее показаний сводилась к следующему: вечером 15 апреля она гуляла вместе со своей подругой Розой Глин. Нет, ничего особенного, обычная прогулка после ужина. И Роза Глин ей сказала, что боится ходить во Франчес, потому что слышала, как там наверху кто-то кричал, хотя там, говорят, никого нет. Глэдис точно помнит, что это было в понедельник 15-го, потому что Роза сказала, что через неделю откажется от места. И она так и сделала и с 29 апреля не работает у Шарпов.

— Интересно, на какой крючок ее поймала милашка Роза? — сказал Карли, когда она кончила свои показания.

— Почему вы так думаете?

— Просто так, из одного чувства дружбы не приходят и не дают ложные показания под присягой — даже такие деревенские кретинки, как Глэдис Риз. Вы же видите, как напуган этот бедный глупый крысенок. По своей воле она бы сюда не пришла. Нет, я уверен, у этой глянцевой картинки есть какой-то крючок. Вам стоит попробовать это раскрутить, раз вы зашли в тупик.

— Вы случайно не знаете номер ваших часов? — спросил Роберт Марион, когда они возвращались во Франчес. — Тех, что украла Роза Глин.

— Разве у часов есть номер?

— У хороших есть.

— Мои были хорошие, но номер я не знаю. Правда, они очень заметные: с бледно-голубым эмалевым циферблатом и золотыми цифрами.

— Римскими?

— Да. А почему вы спрашиваете? Даже если мне их и вернут, я не смогу их носить после этой девицы.

— Я думал не столько о том, как их вернуть, а как уличить ее в том, что она их украла.

— Это было бы здорово.

— Между прочим, Бен Карли называет ее «глянцевой картинкой».

— Очень метко. Она именно так и выглядит. А это тот самый человек, которому вы тогда хотели нас «сбагрить»?

— Да, это он.

— Как я рада, что не согласилась.

— Надеюсь, вы будете так же рады, когда дело будет кончено, — мрачно сказал Роберт.

— Мы еще не успели поблагодарить вас за то, что вы за нас поручились, — сказала миссис Шарп с заднего сиденья.

— Если мы станем благодарить его за все, что он для нас делает, этому конца не будет.

Роберт подумал, что единственное, что он сумел для них сделать, — это заручиться поддержкой Кевина Макдермота, да и его ли здесь заслуга — он ведь согласился по дружбе. Меньше чем через две недели они предстанут перед судом в Нортоне, а уличить Бетти Кейн им пока не удалось.

Во вторник Роберт с содроганием заглянул в газеты.

Теперь, когда дело передали в суд, «Ак-Эмма» и «Наблюдатель» были вынуждены завершить крестовый поход, хотя «Ак-Эмма» не преминула напомнить благодарным читателям, что тогда-то и тогда-то именно они написали то-то и то-то — на первый взгляд, совершенно безобидное заявление, но только на первый взгляд. Роберт не сомневался, что в пятницу и «Наблюдатель» столь же тактично напомнит всем о своих былых заслугах. Что же касается остальных газет, которые до сих пор не проявляли интереса к делу, ибо им не собиралась заниматься полиция, то теперь они пробудились и радостно возвестили миру о новой сенсации. Даже наиболее солидные ежедневные издания сообщали, что Шарпы предстали перед судом, и пестрели заголовками: «Необычное дело», «Беспрецедентное обвинение». А наиболее раскрепощенные давали подробнейший отчет о судебном заседании и описывали всех действующих лиц, вплоть до шляпы миссис Шарп и голубого костюма Бетти Кейн. Они также поместили фотографии Франчеса, главной улицы в Милфорде, школьной подруги Бетти Кейн и всего прочего, что хотя бы косвенно имело отношение к делу.

Роберт очень расстроился. И «Ак-Эмма», и «Наблюдатель», каждый по-своему, использовали дело только чтобы извлечь из него сиюминутную выгоду, но не более того. Теперь, когда им заинтересовались центральные газеты от Корнуолла до Кейтнесса, процесс грозил стать скандальным.

Впервые Роберт почувствовал настоящее отчаяние. События приобретали неуправляемый характер, и он не видел никакого выхода. Судя по всему, в Нортоне дело достигнет кульминации, а у него пока нет ничего, ни одного доказательства в свою пользу, которое можно было бы предъявить суду присяжных. Он чувствовал себя так, словно на него надвигается лавина, но у него нет сил, чтобы убежать, а остановить ее нечем.

Сообщения Рамсдена по телефону становились все короче и короче и вселяли все меньше надежды. Рамсден был огорчен (в детских детективных книжках обычно в таких ситуациях говорят «озадачен», однако до сих пор такое определение никоим образом не подходило к Алексу Рамсдену). В общем, он был огорчен, немногословен и мрачен.

Единственным светлым пятном в дни после полицейского суда в Милфорде был приход Стэнли, который в четверг утром постучался в дверь конторы, заглянул и, убедившись, что Роберт один, одной рукой открыл дверь, а другой начал выуживать что-то из недр кармана комбинезона.

— Доброе утро. Я считаю, вы должны взять это на себя. Знаете, у этих женщин из Франчеса с мозгами не все в порядке. Они держали деньги в коробке из-под чая, книжках и еще черт знает где. В телефонной книге у них можно найти банкноту, которую используют как закладку, например, на странице с адресом мясника. — Наконец он достал из кармана пачку денег и с торжественным видом отсчитал двенадцать десятифунтовых банкнот на стол перед носом у Роберта.

— Сто двадцать? Здорово, да?

— Что это? — поинтересовался Роберт.

— Комински.

— Комински?

— Только не делайте, пожалуйста, вид, что вы сами ничего не поймете! После того, как старуха сама дала нам совет. Вы что об этом забыли, что ли?

— Стэн, я вообще забыл, что сейчас скачки. А вы, значит, все-таки на него поставили?

— Да. А вот десятая часть, которая ей причитается за совет.

— Десятая часть? Ну, Стэн, видно, вы играли на всю катушку.

— Я поставил двадцать фунтов. Вдвое больше, чем всегда. Билл тоже неплохо заработал. Собирается купить шубу жене.

— Значит, Комински пришел первым.

— Опередил на полтора корпуса. Ну и наделал он переполоху у букмекеров!

— Ну что же, — сказал Роберт, складывая банкноты, — если дела будут совсем плохи, миссис Шарп будет зарабатывать на пропитание, давая советы игрокам.

Почувствовав по его тону что-то неладное, Стэнли внимательно взглянул на него и спросил:

— Что, дела идут неважно?

— Мрак, — сказал Роберт, употребив одно из любимых выражений Стэнли.

— Жена Билла была на суде. Она говорит, что не поверит этой девице, даже если она скажет, что в шиллинге двенадцать пенсов.

— Правда? — удивился Роберт. — А почему?

— Уж слишком она правильная на вид. Она говорит, в пятнадцать лет девчонки такими не бывают.

— Ей уже шестнадцать.

— Ну в шестнадцать, все равно не бывают. Она говорит, ей тоже было когда-то пятнадцать и ее подружкам тоже, так что эта милка с глазками ее не проведет.

— Боюсь, она сумеет провести присяжных.

— Только не женщин. Слушайте, а может, вам удастся это как-нибудь подстроить?

— Вы меня явно переоцениваете. А почему бы вам самим не отдать деньги миссис Шарп?

— У вас это лучше получится. Вы ведь сегодня к ним все равно пойдете, вот и отдадите. Только скажите, чтобы они положили их в банк, а то засунут их в какую-нибудь вазу, а потом через много лет будут удивляться, как они там оказались.

Стэнли ушел, а Роберт спрятал деньги в карман и улыбнулся. Все-таки человеческая натура — величайшая из загадок. Он был уверен, что Стэнли с большим удовольствием отсчитал бы эти деньги перед миссис Шарп, а он, оказывается, стесняется! А вся эта история про деньги, которые Шарпы, якобы, хранят в коробке из-под чая, просто выдумка.

Днем Роберт отвез деньги во Франчес и впервые увидел слезы на глазах Марион. Он рассказал ей все как было — включая коробки из-под чая и все прочее, — и закончил:

— Итак, я пришел по его поручению, — и вот тут-то Марион чуть не расплакалась.

— Почему же он их сам не отдал? — спросила она, теребя в руках банкноты. — По-моему, он вовсе не такой… такой…

— Видимо, он считает, что сейчас деньги вам очень нужны, и потому дело приобретает несколько щекотливый характер. Когда вы давали ему совет насчет лошади, вы были в его глазах обеспеченные люди, живущие во Франчесе, и тогда он, не задумываясь, сам бы преподнес вам то, что вам причитается. А сейчас вы обе выпущены под залог в двести фунтов с каждой плюс еще двести фунтов за поручительство, не говоря о грядущих расходах на адвоката. Поэтому Стэн считает, что вы не те люди, которым удобно и просто вручить деньги.

— Ну что же, — сказала миссис Шарп, — не могу сказать, что я всегда даю столь удачные советы, но не скрою, что очень рада этим деньгам. Это было очень любезно с его стороны.

— А удобно ли столько брать? — засомневалась Марион.

— Таков был уговор, — спокойно возразила ей миссис Шарп. — Если бы не я, он бы потерял деньги, которые хотел поставить на Бали Буш. Кстати, а что значит «Бали Буш»?

— Я так рада, что вы пришли, — сказала Марион, явно не собираясь удовлетворять любопытство матери. — Случилось нечто невероятное: ко мне вернулись мои часы.

— Вы хотите сказать, вы их нашли?

— Нет. Она послала их по почте. Посмотрите!

Она показала ему маленькую, очень грязную белую картонную коробочку, в которой лежали часы с голубым эмалевым циферблатом и бумага, в которую они были завернуты. Это была розовая папиросная бумага с круглым штампом и надписью: Трансвааль, Солнечная Долина, в которой раньше, судя по всему, был завернут апельсин. На клочке бумаги печатными буквами было написано: МИНЕ ОНИ НИ НУЖНЫ.

— Как вы думаете, с чего вдруг она сделалась такой щепетильной? — спросила Марион.

— Не думаю, что дело в этом. Я даже представить себе не могу, чтобы эта особа рассталась с тем, на что положила глаз.

— Однако она их прислала.

— Нет, это не она, а кто-то другой. Тот, кто крайне напуган. Да еще и с зачатками совести. Если бы Роза Глин захотела от них избавиться, она бы взяла и бросила их в пруд. Но некто Икс хочет избавиться от часов, да еще и вернуть их законному владельцу. Этот Икс мучается угрызениями совести и очень боится. Кто, по-вашему, мучается угрызениями совести из-за вас? Может, Глэдис Риз?

— Да, вы правы насчет Розы. Я и сама должна была догадаться, что это не ее работа. Она бы никогда их не вернула. Она бы скорее раздавила их каблуком. Вы думаете, она их отдала Глэдис Риз?

— Тогда многое встает на свои места. Хотя бы, как Роза сумела заставить ее прийти в суд и дать под присягой показания, подтверждающие историю с криками на чердаке. Я хочу сказать, ведь у Розы была на руках украденная вещь. Вряд ли Роза смогла бы носить часы, которые Стейплы могли не раз видеть у вас на руке. Скорее всего, она сделала «щедрый» жест и подарила их подруге, сказав что-нибудь вроде: «Я нашла эту вещицу», А откуда эта Риз?

— Точно не знаю, может, вообще не из наших краев. Но она работает на дальней ферме, той, что за фермой Стейплов.

— И давно?

— Не знаю, по-моему, не очень.

— Значит, она спокойно могла носить новые часы. Да, я думаю, это Глэдис прислала часы. Я еще ни разу в жизни не видел свидетеля, который с такой неохотой давал бы показания, как Глэдис в понедельник. Раз Глэдис все-таки вернула вам часы, еще не все потеряно.

— Однако она дала ложные показания, — сказала миссис Шарп. — Даже такая кретинка, как Глэдис Риз, должна смутно догадываться, что британское правосудие этого не одобряет.

— Но она может заявить, что ее принудили к этому, если ей подсказать.

Миссис Шарп внимательно взглянула на Роберта:

— Скажите, а в британском законодательстве есть какие-либо положения относительно тайного давления на свидетеля?

— Сколько угодно. Но я вовсе не собираюсь оказывать на нее давление.

— А что же тогда вы собираетесь делать?

— Мне надо подумать. Ситуация весьма сложная.

— Мистер Блэр, я никогда не могла разобраться в хитросплетениях закона, и вряд ли когда сумею, но я очень надеюсь, что вы не сделаете ничего такого, что можно расценить как неуважение к суду или еще что-нибудь в этом роде? Я представить себе не могу, что бы мы делали без вашей поддержки.

Роберт сказал, что не собирается делать ничего предосудительного, он безупречный поверенный с незапятнанной репутацией и высокими моральными принципами, и у нее нет никаких оснований беспокоиться на свой и его счет.

— Если мы сумеем опровергнуть показания Глэдис Риз, а, значит, и Розы, то поставим под сомнение всю их версию. Ведь это их самые ценные показания — что Роза говорила про крики у вас на чердаке еще до того, как против вас выдвинули обвинение. Вы, вероятно, не видели, какое было выражение лица у Гранта, когда Роза давала показания. Да, для работы в уголовном розыске, брезгливость серьезный недостаток. Наверно, очень печально, когда все дело зависит от такой гнусной особы. Ну, мне пора. Вы позволите мне взять с собой коробочку с запиской?

— Как это вы сразу поняли, что Роза никогда не вернула бы часы? — сказала Марион, протягивая ему коробку с запиской. — Вам следовало бы стать детективом.

— Или гадалкой. Все выводится на основании яичного пятна на жилете. До свидания.

Роберт возвращался в Милфорд, целиком поглощенный новой версией. Конечно, она решала не все проблемы, но во всяком случае давала надежду.

В конторе его ждал Рамсден — длинный, худой и мрачный.

— Я пришел к вам, мистер Блэр, потому что есть вещи, которые неудобно говорить по телефону.

— Слушаю вас.

— Мистер Блэр, вы попусту тратите деньги. Вы знаете, сколько белых людей живет на земном шаре?

— Нет, не знаю.

— И я не знаю. Но вы меня просите выследить эту девушку среди всего белого населения земного шара. С этой задачей не справятся за год пять тысяч сыщиков. А может статься так, что все обнаружится завтра. Это вопрос чистой случайности.

— А разве бывает по-другому?

— Бывает. Сначала у нас был шанс. Мы искали ее в наиболее вероятных местах: на вокзалах, в аэропортах, бюро путешествий, наиболее известных местах, где принято проводить «медовый» месяц. И я не тратил ни время, ни деньги на разъезды. У меня есть связи во всех больших и многих не очень больших городах, и я просто отправлял туда запрос: «Сообщите, не останавливалась ли у вас в отелях такая-то девушка с мужчиной», и через несколько часов у меня уже был ответ. Из любого конца Англии. Ну а теперь нам осталось всего ничего — прочесать весь остальной земной шар. А я не хочу тратить попусту ваши деньги, мистер Блэр. Но именно этим я вынужден заниматься.

— Вы хотите сказать, что отказываетесь на нас работать?

— Нет, так я вопрос не ставлю.

— Вы считаете, что я сам должен отказаться от ваших услуг, так как вы не справились с задачей.

При слове «не справились» мистер Рамсден нахмурился.

— Просто мы бросаем деньги на ветер. Это не деловое предложение, мистер Блэр. У нас один шанс на миллион.

— Ну что же, кажется, у меня есть для вас одно предложение, которое должно вам понравиться. — Он достал из кармана коробочку. — В понедельник на суде давала показания некая Глэдис Риз. Ее роль заключалась в том, чтобы подтвердить, что ее подруга Роза Глин говорила ей про крики на чердаке. Она дала показания, но, как бы это сказать, не слишком убедительно. Она явно нервничала, говорила неохотно и чувствовала себя не в своей тарелке — в отличие от ее подруги Розы, которая наслаждалась от всей души. Один мой коллега сделал предположение, что Роза силой заставила ее прийти в суд, что сначала показалось мне маловероятным. Однако сегодня утром мисс Шарп по почте получила вот в этой коробочке часы, которые у нее украла Роза, и написанную печатными буквами записку. Роза никогда не вернула бы часы — у нее нет ни стыда, ни совести — и не стала бы писать записку, так как не в ее интересах отказываться от своих показаний. Таким образом, напрашивается вывод, что часы оказались у Глэдис — Роза все равно не могла бы их носить, так как их могли узнать — и именно таким образом Роза заставила ее подтвердить свои показания.

Он сделал паузу, чтобы дать возможность Рамсдену высказать свое мнение. Рамсден кивнул молча, но с очевидным интересом.

— В данный момент мы не можем иметь дела с Глэдис и пытаться ее в чем-то убедить — нас тут же обвинят в оказании давления на свидетеля. То есть мы не можем заставить ее отказаться от своих показаний до выездной сессии суда присяжных. Кевин Макдермот, пожалуй, смог бы этого добиться настойчивыми вопросами, хотя я и сомневаюсь в этом. И в любом случае, судья, наверно, остановил бы его еще до того, как он что-либо от нее добился. Они всегда косо смотрят, когда он начинает измываться над свидетелями.

— Это точно.

— Я хочу, чтобы мы могли предъявить суду этот клочок бумаги как доказательство. Чтобы мы могли утверждать, что это написала Глэдис Риз. Когда мы будем знать, что украденные часы были именно у нее, мы сделаем предположение, что Роза оказала на нее давление и заставила дать под присягой ложные показания. Макдермот убедит ее в том, что раз ее силой заставили дать ложные показания, ее за это не накажут, и тогда она сломается и во всем признается.

— Короче, вам нужен еще один образчик почерка Глэдис Риз печатными буквами.

— Да. Именно об этом я и думал. Знаете, у меня такое впечатление, что она работает совсем недавно, значит, она только что окончила школу. Может, стоит обратиться в школу, ну хотя бы для начала. Было бы отлично, если бы мы раздобыли образец ее почерка печатными буквами, не прибегая к провокационным методам. Как вы думаете, у вас получится?

— Образец я вам достану, будьте уверены, — сказал Рамсден. На его лице было написано: «Дайте мне разумное поручение, и я его выполню». — А эта Риз училась здесь?

— Нет, я так понял, она не местная.

— Ладно, я все узнаю. А где она работает?

— В одном глухом месте, его называют Ферма Брэтта, через поле за фермой Стейплов.

— А относительно того, чем занималась эта Кейн…

— Может, стоит поискать еще в самом Ларборо? Я далек от мысли учить вас работать, но она была в Ларборо.

— Да, и там, где она была, мы нашли ее следы. В общественных местах. Кто знает, может, Икс живет в Ларборо. Может, она там и провела все это время. В конце концов месяц — ну, почти месяц — довольно необычный срок для такого исчезновения, мистер Блэр. Как правило, это продолжается от двух до десяти дней, не более. Может, она жила у него дома.

— Вы думаете, дело было именно так?

— Нет, — медленно сказал Рамсден. — Я считаю, мистер Блэр, мы упустили ее на одном из выходов.

— Выходов?

— Она уезжала из Англии, но при этом настолько изменила внешность, что по этой сладенькой фотографии ее просто нельзя сейчас узнать.

— Как же она изменила свою внешность?

— Вряд ли у нее был фальшивый паспорт, значит, она ездила с ним как жена.

— Разумеется. Я так и думал.

— В таком виде, как мы ее знаем сейчас, она не могла бы этого сделать. Наверно, она зачесала наверх волосы, накрасилась и, таким образом, стала неузнаваемой. Вы себе даже представить не можете, как прическа меняет женщину. Когда я впервые увидел жену с зачесанными наверх волосами, я ее вообще не узнал. Если хотите знать, она так изменилась, что я даже ее стеснялся, а ведь мы к этому времени были двадцать лет как женаты.

— Так вот, по-вашему, как все было. Да, пожалуй, вы правы, — грустно сказал Роберт.

— Поэтому я не хочу больше попусту тратить ваши деньги, мистер Блэр. По этой фотографии девушку искать бесполезно: та девушка, которую мы ищем, выглядела совсем иначе. Когда она выглядела так, как на фотографии, люди ее сразу узнают. В кинотеатрах, кафе и где угодно еще. Мы без труда нашли ее следы в Ларборо. А дальше — полный провал. Эта фотография совсем ее не отражает, и с момента, как она уехала из Ларборо, ее никто по ней не узнает.

Роберт сидел и машинально разрисовывал чистую промокательную бумагу мисс Тафф аккуратными рядами елочек.

— Вы понимаете, что это значит? Мы пропали.

— Но ведь у вас есть она, — возразил Рамсден, указывая на записку, которую прислали с часами.

— Это поможет нам закрыть дело, но не опровергнуть рассказ Бетти Кейн. Чтобы снять с Шарпов обвинение, необходимо доказать, что девушка лжет. Следовательно, нужно знать, где она была все это время.

— Я понимаю.

— А частных владельцев вы проверяли?

— Авиакомпаний? Разумеется. Там все то же самое. У нас нет фотографии мужчины, значит, это мог быть любой из сотен людей, вылетающих за границу со спутницей в интересующий нас период.

— Да. Мы пропали. Неудивительно, что Бен Карли так развеселился.

— Вы устали, мистер Блэр. У вас сейчас очень трудное время.

— Да, вы правы. Не так уж часто провинциальному адвокату приходится заниматься такими делами, — усмехнулся Роберт.

Рамсден взглянул на него с выражением, которое можно было расценить как улыбку.

— Для провинциального адвоката вы совсем неплохо с этим справляетесь, мистер Блэр. Совсем неплохо.

— Благодарю вас, — сказал Роберт, улыбнувшись. Услышать такое от Алекса Рамсдена — все равно что получить орден.

— Я постараюсь вам помочь. У вас есть гарантия от приговора — вернее, она у вас будет, когда я найду еще один образец ее почерка печатными буквами.

Роберт бросил ручку и с неожиданной горячностью воскликнул:

— Меня не интересует гарантия. Меня интересует справедливость. В настоящий момент у меня одна цель в жизни — опровергнуть рассказ Бетти Кейн в суде, а значит, предъявить суду в ее присутствии полный отчет о том, чем она занималась все это время, и притом отчет, подтвержденный безупречными свидетельскими показаниями. Как вы считаете, какие у нас шансы? И скажите, может, есть еще какие-то средства, которые мы пока не использовали?

— Не знаю, — серьезно сказал Рамсден. — Может, молитва.

Как ни странно, тетя Лин была того же мнения.

Постепенно, по мере того как дело из провинциального скандала превращалось в национальную сенсацию, тетя Лин примирилась с тем, что в него ввязался Роберт. В конце концов иметь отношение к делу, о котором пишут в «Таймс», — в этом нет ничего предосудительного. Сама тетя Лин, разумеется, не читала «Таймс», но ее друзья читали: викарий, старый полковник Виттакер, продавщица из аптеки и старая миссис Уоррен; и было лестно думать, что Роберт будет участвовать в громком процессе, пусть даже это процесс об избиении беззащитной девушки. Конечно, ей и в голову не приходило, что Роберт может проиграть дело. Во-первых, Роберт сам по себе очень умный, а во-вторых, контора «Блэр, Хэйвард и Беннет» просто не может не выиграть. Тетя Лин даже жалела, что триумф Роберта состоится в Нортоне, а не в Милфорде, где все могли бы при сем присутствовать.

Поэтому, когда она заметила его сомнения, она ужасно удивилась. Но не расстроилась, ибо по-прежнему не мыслила, что дело может быть проиграно. Тем не менее она была неприятно удивлена.

— Роберт, неужели ты допускаешь мысль, что можешь проиграть дело? — спросила она, нащупывая под столом табуретку.

— Представьте себе, да. Более того, я не допускаю мысли, что могу его выиграть.

— Роберт!!!

— В суде присяжных необходимо представить доказательства в пользу обвиняемых. Пока нам нечего представить в свою защиту. Не думаю, что им это понравится.

— Дорогой, ты, по-моему, просто не в духе. Ты воспринимаешь все слишком близко к сердцу. Почему бы тебе не устроить завтра выходной и не сыграть партию в гольф? Ты совсем забросил гольф, и это может пагубно сказаться на печени.

— Неужели было время, — задумчиво сказал Роберт, — когда я получал удовольствие, гоняя по полю «кусок гуттаперчи». Похоже, это было в другой жизни.

— Вот и я это говорю! Ты утрачиваешь чувство меры, позволяя себе так огорчаться из-за этого дела. Ведь у тебя есть Кевин.

— Сомневаюсь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не думаю, что Кевин бросит все свои дела и приедет в Нортон защищать дело, обреченное на провал. У него есть кой-какие донкихотские замашки, но они не возобладают над его здравым смыслом.

— Но ведь Кевин обещал приехать.

— Когда он обещал, у нас еще было время, чтобы собрать доказательства. А сейчас до выездной сессии суда присяжных остались считанные дни, а у нас все еще нет никаких доказательств и взяться им тоже неоткуда.

Мисс Беннет отвлеклась от супа и внимательно посмотрела на племянника.

— Знаешь, дорогой, чего тебе не хватает? — Веры.

Роберт с трудом сдержался, чтобы не сказать, что веры у него вообще нет. Во всяком случае, он не верит во вмешательство божественного Провидения в это дело.

— Дорогой мой, надо верить, — убежденно сказала тетя Лин, — и все будет в порядке, вот увидишь. — Последовавшая за этим тяжелая пауза ее несколько смутила, и она добавила: — Если бы я знала, что у тебя на этот счет сомнения, я бы уже давно молилась за успех дела. Боюсь, я была слишком уверена в том, что вы с Кевином справитесь с этим сами. — Под «этим», видимо, подразумевалось британское правосудие. — Но раз уж я теперь знаю, что ты волнуешься, я обязательно приму меры.

Будничный деловитый тон, которым это было сказано, вернул Роберту хорошее расположение духа.

— Спасибо, моя милая, — сказал он своим обычным доброжелательным тоном.

Тетя Лин положила ложку в пустую тарелку, выпрямилась, и на ее крутом розовом личике появилась лукавая улыбка.

— О, я знаю этот тон. Он означает, что ты просто не хочешь со мной спорить. Но права-то я, а не ты. Не зря говорят, что вера может сдвинуть горы. Правда, чтобы сдвинуть гору, нужна очень большая вера, такая большая, что ее практически невозможно собрать — вот горы и стоят на месте. Что касается более легких дел, вот как твое, например, — то тут можно обойтись и меньшей верой. Поэтому, вместо того, чтобы отчаиваться, постарайся поверить в успех, мой мальчик. А я сегодня же вечером пойду в собор Святого Матфея и помолюсь о том, чтобы завтра утром у тебя были доказательства. Тогда тебе будет легче.

Когда на следующее утро к нему в контору пришел Алекс Рамсден с доказательством, Роберт сразу подумал, что тетя Лин, разумеется, поставит это себе в заслугу. Скрыть от нее этот факт также не представлялось возможным, так как первое, о чем она его спросит в обед: «Ну что, дорогой, у тебя уже есть доказательства, о которых я молилась?»

Рамсден казался довольным собой и всем остальным, во всяком случае, насколько можно было судить по его виду.

— Должен вам признаться, мистер Блэр, что, когда я по вашему совету отправился в школу, я не слишком надеялся на успех. Я пошел туда просто чтобы с чего-то начать, и еще потому, что надеялся от учителей узнать побольше об этой Риз. Вернее, я хотел, чтобы кто-нибудь из моих ребят, когда познакомится с ней поближе, заполучил образец ее почерка печатными буквами. Но вы, мистер Блэр, «молоток». Вы оказались на верном пути.

— Вы что, достали то, что нам нужно?

— Я поговорил с ее классной руководительницей, абсолютно не скрывая, что мне нужно и зачем. То есть был откровенен ровно настолько, насколько это необходимо для пользы дела. Я сказал, что Глэдис подозревается в даче ложных показаний, а это карается законом, и мы считаем, что ее к этому принудили, а чтобы доказать факт шантажа, нам нужен образец ее почерка печатными буквами. Если откровенно, когда я шел в школу, я был уверен, что она, с тех пор как перестала ходить в детский сад, не написала ни одной печатной буквы. Но классная руководительница — некая мисс Баггали — сказала: «Дайте подумать… Ну конечно, она же отлично рисовала, и, если я ничем не смогу вам помочь, может, у учительницы по рисованию что-нибудь сохранилось. Мы всегда храним лучшие работы наших учеников». Вероятно, в качестве компенсации за все каракули, с которыми беднягам приходится постоянно иметь дело. Представьте, мне не довелось пообщаться с учительницей рисования, потому что мисс Баггали порылась в ящиках и дала мне вот это.

Он положил лист бумаги, на котором от руки была нарисована карта Канады — с границами провинций, городами и реками. Она была не слишком точная, но выполнена на редкость аккуратно. Внизу печатными буквами было написано: ДОМИНЕОН КАНАДА, а в правом углу подпись — Глэдис Риз.

— Оказывается, каждым летом, перед каникулами, в школе проводят выставку работ, и они хранятся до следующей выставки. Наверно, им жалко их сразу выбрасывать, а может, они хранят их, чтобы демонстрировать заезжим начальникам и инспекторам. Как бы там ни было, этого добра в школе навалом. А эта карта — конкурсное задание «Нарисуй по памяти карту любой страны за двадцать минут», и три лучшие работы оставили для выставки. Глэдис получила третье место.

— Глазам не верю, — сказал Роберт, не в силах оторвать взгляд от работы Глэдис Риз.

— Да, мисс Баггали права — у нее отличная рука. Удивительно, почему она такая неграмотная.

Вот это подарок. Роберт смаковал каждую букву.

— У этой девицы тупая голова, но отличный глаз, — сказал он, разглядывая карту. — Она запомнила очертания, но не названия. А ошибок-то тьма! Наверное, третье место она получила именно за аккуратность.

— Во всяком случае, нам здорово повезло, — сказал Рамсден и положил на стол записку, из коробочки с часами. — Скажите спасибо, что она не выбрала Аляску.

— Да, это просто чудо (чудо тети Лин, мелькнуло в голове). Как вы считаете, к кому нам с этим обратиться?

Рамсден посоветовал одного специалиста.

— Сегодня вечером я отвезу это в Лондон, утром у меня уже будет ответ, и я сразу же передам все мистеру Макдермоту, хорошо?

— Хорошо? Великолепно!

— По-моему, стоит снять с них отпечатки пальцев, да и с коробочки тоже. Есть судьи, которые не слишком доверяют графологам, но если сложить все вместе — ни один судья не устоит.

— Отлично, — сказал Роберт, — теперь моим клиенткам хотя бы не грозят каторжные работы.

— Я вижу, вы оптимист, — сдержанно заметил Рамсден, и Роберт рассмеялся.

— Вы считаете, я недостаточно благодарен судьбе? Напротив, у меня как камень с души свалился. Но еще больший — пока остался. То, что Роза Глин — воровка, лгунья и шантажистка, а Глэдис Риз дала ложные показания, еще не опровергает обвинение Бетти Кейн. А наша задача — его опровергнуть.

— У нас еще есть время, — сказал Рамсден, но не слишком убедительно.

— Времени, пожалуй, осталось только на чудо.

— Ну и что? Ведь бывают же чудеса на свете. Почему бы чуду не случиться и с нами? Когда мне вам завтра позвонить?

Утром позвонил Кевин с поздравлениями и восторгами.

— Роб, ты молодчина. Теперь я их сотру в порошок.

Да, для Кевина это будет неплохой случай поиграть в кошки-мышки со свидетелями, и Шарпы выйдут из здания суда «свободными». И будут опять жить в своем доме с привидениями, сами как два привидения, две полоумные ведьмы, которые похитили и избили девушку.

— Роб, ты вроде и не рад. В чем дело?

Роберт сказал, что, даже если Шарпы и не попадут в тюрьму, они все равно будут в плену лживого обвинения Бетти Кейн.

— Кто знает, может быть и нет. Я постараюсь «расколоть» Бетти Кейн, используя ее ляп насчет подъездной дорожки. Если бы обвинителем выступал не Майлз Эллисон, я бы ее дожал, но, боюсь, Майлз мне помешает. Не унывай, Роб. В любом случае, репутацию мы ей подпортим.

Подпортить репутацию Бетти Кейн — еще не все. Роберт отлично знал, как мало это повлияет на общественное мнение. У него был большой опыт общения с обывателями, и он всегда удивлялся их полной неспособности анализировать элементарные ситуации. Так что даже если газеты и сообщат о том, что на самом деле было видно из чердачного окна (хотя скорее всего они будут заняты более сенсационными новостями о лжесвидетельстве Розы Глин), все равно это не изменит мнения среднего читателя: «Они хотели поймать ее на слове, но их быстро поставили на место», — вот как они это расценят.

Вполне возможно, Кевину и удастся подпортить репутацию Бетти Кейн в глазах суда, репортеров, чиновников и критически настроенных людей, которые будут присутствовать на заседании, но на основании имеющихся показаний он не сможет изменить сочувственное отношение, которое к Бетти Кейн испытывают обыватели по всей стране. Шарпы все равно в их глазах останутся монстрами.

А Бетти Кейн все «сойдет с рук».

Эта мысль была для Роберта еще мучительней, чем перспектива, что Шарпы до конца дней останутся под подозрением. А Бетти Кейн будет по-прежнему в центре внимания любящей семьи, окруженная заботой и обожанием. От этой мысли в некогда доброжелательном Роберте пробуждался зверь.

Ему пришлось-таки признаться тете Лин, что он получил улику в срок, означенный в ее молитвах, но смалодушничал и скрыл от нее, что этой улики достаточно для опровержения обвинения полиции. Она бы тогда сказала, что дело выиграно, а для Роберта победа заключалась совсем в ином.

Похоже, что и для Невиля тоже. Впервые с тех пор, как юный Беннет занял заднюю комнату, где раньше сидел он сам, Роберт стал думать о нем как о союзнике и родственной душе. Невиль так же, как и Роберт, не мог допустить, чтобы Бетти Кейн все «сошло с рук». И Роберт еще раз поразился силе гнева, который охватывает пацифистов, если их вывести из себя. Невиль как-то по-особому произносил имя Бетти Кейн — словно в самих буквах заключался яд, который случайно попал ему в рот, и он его выплевывает. Кстати, «ядовитый» был его любимый эпитет по отношению к ней — «это ядовитая тварь». В общем, он действовал на Роберта весьма утешительно.

Однако в самой ситуации утешительного было мало. Шарпы восприняли новость о том, что им удастся избежать тюремного заключения, со свойственным им достоинством — так же, как и первое обвинение Бетти Кейн, повестку в суд и то, как появились на скамье подсудимых. Они отлично понимали: это избавление, но не оправдание. Полицейское дело закроют, присяжные вынесут решение. Но только потому, что по английскому законодательству третьего не дано. В шотландском суде в таком случае приговор гласит — невиновен за отсутствием доказательств. В сущности, к этому сведется решение, которое вынесет на будущей неделе выездная сессия суда присяжных в Нортоне: у полиции нет неопровержимых доказательств их вины.

Только за четыре дня выездной сессии суда присяжных Роберт признался тете Лин, что графологической экспертизы достаточно, чтобы снять обвинение с Шарпов. Он просто не мог больше видеть ее встревоженное лицо. Сначала он хотел сообщить ей об этом, и только, но неожиданно для самого себя начал выкладывать ей все, как делал раньше, когда он был еще мальчик, а тетя Лин всезнающий и всемогущий ангел, а не просто добрая, но недалекая тетя Лин. Она молча, с удивлением, выслушала этот неожиданный словесный поток, так непохожий на их обычный обмен фразами за обеденным столом, и ее ясные голубые глаза потемнели от тревоги.

— Понимаете, тетя Лин, это поражение, а не победа, — сказал он наконец. — Это пародия на справедливость. Ведь мы боремся за справедливость, а не за оправдание. И у нас нет надежды. Никакой надежды!

— Роберт, что же ты мне сразу все не сказал? Думал, что я не пойму и не соглашусь с тобой?

— Но ведь вы сначала совсем по-другому относились к…

— Это потому, что внешне мне эти люди не нравились — должна признаться, дорогой, что я по-прежнему не отношу их к тем, кто мне симпатичен, — но даже если они мне и не слишком нравятся, это вовсе не значит, что мне безразлично, когда у меня на глазах творится несправедливость.

— Конечно, но ведь вы сами говорили, что история Бетти Кейн вполне правдоподобна, и что вы…

— Говорила, — спокойно сказала тетя Лин, — но до полицейского суда.

— До суда? Но ведь вас не было на заседании.

— Не было, а вот полковник Виттакер там был, и ему эта девушка совсем не понравилась.

— Правда?

— Да. Он довольно подробно высказался на этот счет. Он сказал, что у него в полку, или батальоне, или еще где-то, был… ну как это… младший капрал, который очень походил на Бетти Кейн. Он говорит, что это была сама угнетенная невинность, из-за которой перессорился весь батальон, и бед он натворил больше, чем дюжина крепких орешков. Правда, очень милое выражение: «крепкий орешек»? Полковник Виттакер говорит, что кончил этот капрал в тюрьме. А что касается этой Глин, он говорит, что стоит ее увидеть, сразу начинаешь считать, сколько раз она соврет в минуту. Она ему тоже не понравилась. Так что, как видишь, дорогой, напрасно ты думал, что мне безразличны твои заботы. Я тоже болею за справедливость. Я буду еще усерднее молиться за твой успех. Сегодня днем я хотела зайти к Глизонам (у них сегодня прием в саду), но лучше я пойду в собор Святого Матфея и помолюсь там часок. К тому же, по-моему, собирается дождь. Когда Глизоны собирают гостей на открытом воздухе, всегда бывает дождь.

— Ну что же, тетя Лин, ваши молитвы нам не помешают. Сейчас нас может спасти только чудо.

— Хорошо, я буду молить Бога о чуде.

— Героя в последнюю минуту спасают от виселицы? Такое бывает только в детективах и финалах мыльных опер.

— Ничего подобного. Где-нибудь на земле такое случается каждый день. Если бы можно было узнать о каждом таком случае и подсчитать их, ты бы удивился, как часто так бывает. Провидение вмешивается только тогда, когда исчерпаны все средства. Тебе не хватает веры, мой дорогой, впрочем, я повторяюсь.

— Да, я не верю, что в контору явится ангел-спаситель с подробным отчетом о том, чем весь месяц занималась Бетти Кейн.

— Твоя беда в том, мой мальчик, что, по-твоему, ангел-спаситель — это создание, осененное крылами, а им может оказаться невзрачный человек в цилиндре. В любом случае, я буду очень усердно молиться сегодня днем и вечером тоже, и, надеюсь, к утру Бог нам поможет.

Однако ангел-спаситель явился не в образе невзрачного человечка, и на нем был не цилиндр, а фетровая шляпа легкомысленного французского фасона с загнутыми кверху полями. Он вошел в контору «Блэр, Хэйвард и Беннет» ровно в половине двенадцатого на следующий день.

— Мистер Роберт, к вам пришел мистер Ланге, — сказал мистер Хезелтайн, заглянув в кабинет Роберта. — Он…

Роберт был очень занят и к тому же не мог знать, что к нему явился ангел божий, а посетителей каждый день приходило немало, поэтому он сказал:

— Что ему нужно? Я занят.

— Он не сказал. Он говорит, что хотел бы с вами побеседовать, если вы не слишком заняты.

— Я страшно занят. Пожалуйста, постарайтесь узнать, что ему нужно. Если это не столь важно, пусть им займется Невиль.

— Хорошо, я узнаю, но он довольно плохо говорит, и, похоже, не хочет…

— Плохо говорит? Он что, шепелявит?

— Нет, у него плохое произношение. Он…

— Так он иностранец?

— Да. Он из Копенгагена.

— Из Копенгагена? Что же вы мне сразу не сказали!

— Не успел, мистер Роберт.

— Пригласите его, Тимми, и поскорей. Господи, неужели сказки и впрямь сбываются?

Внешне мистер Ланге был очень похож на колонну. Такой же круглый, высокий, солидный и надежный. А наверху этой круглой, прочной и прямой колонны сияло добродушием открытое лицо.

— Мистер Блэр? Меня зовут Ланге. Прошу прощения за вторжение, но это есть важно. Важно для вас, я имею в виду. По крайней мере да, я думаю.

— Садитесь, мистер Ланге.

— Спасибо, спасибо. Сегодня тепло, верно? Видимо, потому, что сегодня тот день, когда у вас лето? — И он улыбнулся. — Это такая английская идиома, такая шутка про однодневное лето. Я очень интересуюсь английскими идиомами. Из-за этого интереса я и приехал к вам.

Сердце Роберта ушло в пятки, как при спуске скоростного лифта. Вот вам и сказки, подумал он. Нет, сказки остаются сказками.

— Вот как? — любезно спросил он.

— Я держу в Копенгагене отель, мистер Блэр. Он называется отель «Красные башмаки». Конечно, не потому, что там все носят красные башмаки, а из-за сказки Андерсена, которую вы, может…

— Да-да. Мы тоже знаем эту сказку.

— Ах так! Да. Великий человек Андерсен. Такой простой человек и такой теперь международный. Можно только удивляться. Но я трачу ваше время, мистер Блэр, я трачу ваше время. Что я говорил?

— Вы говорили об английских идиомах.

— Ах да. Английский — это мое хобби.

— Хобби?! — вырвалось у Роберта.

— Хобби. Спасибо. Для хлеба с маслом я держу отель — и еще потому, что мой отец и отец моего отца до меня тоже держали отель — а для хаб… хобби, да? Благодарю вас… для хобби я изучаю разговорный английский. Поэтому мне каждый день приносят газеты, которые они оставляют.

— Кто они?

— Посетители из Англии.

— Вот как!

— Вечером, когда они уходят спать, мальчик-слуга собирает английские газеты и приносит ко мне в кабинет. Я занят, и у меня часто нет времени посмотреть на них, поэтому они идут в кучу, и когда у меня досуг, я беру одну и изучаю. Я понятно говорю, мистер Блэр?

— Абсолютно понятно, мистер Ланге. — Газеты? Кажется, опять забрезжила надежда.

— Так и идет. Несколько минут досуга, немного чтения в английской газете, новая идиома — может, две — все очень без волнения. Как это у вас говорится?

— Однообразно.

— Так. Однообразно. И потом однажды я беру эту газету из кучи, как мог взять любую другую, и забываю про все английские идиомы. — Он достал из емкого кармана сложенную вдвое «Ак-Эмму» и развернул ее на столе перед Робертом. Это был номер за пятницу, 10 мая, с фотографией Бетти Кейн на две трети страницы. — Я смотрю на фотографию. Потом я смотрю на вторую страницу и читаю рассказ. Потом я говорю себе, что это очень странно. Очень странно это. Газета говорит, что это фотография Бетти Канн. Канн?

— Кейн.

— Ах так! Бетти Кейн. Но это также фотография миссис Чэдвик, которая жила у меня в отеле с мужем.

— Что?!

Мистер Ланге сиял от удовольствия.

— Вы заинтересованы? Я так надеялся, что вы заинтересуетесь. Я очень так надеялся.

— Продолжайте, расскажите мне все.

— Они жили у меня две недели. И это было очень странно, мистер Блэр, потому что пока эту бедную девушку избивали и морили голодом на английском чердаке, миссис Чэдвик в моем отеле ела, как молодая волчица, — мистер Блэр, эта девушка могла съесть столько сливок, что даже я, датчанин, удивлялся, — и очень наслаждалась жизнью.

— Да?

— Тогда я сказал себе: это только фотография. И хотя она именно так выглядела, когда распустила волосы, чтобы идти на бал…

— Распустила волосы?

— Да. Обычно она зачесывала их наверх. Но у нее был бал с костюмом… с костюмом?

— Да, костюмированный бал. Маскарад.

— Ах так. Маскарад. А на маскараде она распускает волосы. Вот так, как там. — Он ткнул в фотографию. — Поэтому я говорю себе: это только фотография. Как часто мы видим фотографию, которая нисколько не похожа на живого человека. И какое отношение имеет эта девушка в газете к маленькой миссис Чэдвик, которая в это время здесь со своим мужем! Так я рассудителен сам с собой. Но я не выбрасываю газету. И каждый раз, как я смотрю на нее, я думаю: но ведь это миссис Чэдвик. Поэтому я все так же озадачен, и, идя спать, я думаю об атом, вместо того, чтобы думать о завтрашних делах. Я ищу у себя объяснения. Может, близнецы? Нет, Бетти — единственный ребенок. Сестры. Совпадение. Двойники. Я думаю о них всех. Ночью я успокаиваюсь, поворачиваюсь и засыпаю. А утром я смотрю на фотографию, и все опять разваливается на куски. Я думаю: конечно, без сомнения, это миссис Чэдвик. Вы видите мою дилемму?

— Разумеется.

— Поэтому, когда я еду в Англию по делу, я кладу газету с арабским названием…

— Арабским названием? Ах, да, конечно. Извините, что перебил вас.

— Я кладу ее в чемодан, и вечером, после ужина, достаю ее и показываю другу, у которого остановился. Я остановился у моего соотечественника на Бейзвотер, в Лондоне. И мой друг тут же очень возбуждается и говорит: теперь дело в суде, и эти женщины говорят, что никогда раньше эту девушку не видели. Их арестовали за избиение девушки, и скоро их будут судить. И он зовет жену: «Рита! Рита! Где у нас газета за прошлый вторник?» Это такой дом (моего друга), где всегда есть газета за прошлый вторник. И он несет газету и показывает мне репортаж судебного рассмотрения… нет, судебного…

— Судебного заседания.

— Да. Судебного заседания. И я считаю, что меньше чем через две недели в одном месте в провинции будет суд. Теперь уже через несколько дней. И мой друг говорит: «Эйнар, а ты уверен, что эта девушка и твоя миссис Чэдвик одно и то же?» И я говорю: «Я уверен очень, да». А он говорит: «Вот в газете имя поверенного этих женщин. Здесь нет адреса, но Милфорд очень маленький город, и его легко будет там найти завтра. Завтра рано утром мы выпьем кофе — то есть позавтракаем — и ты поедешь в Милфорд и скажешь этому мистеру Блэру, что ты об этом знаешь». И вот я здесь, мистер Блэр. А вам интересно, что я говорю?

Роберт откинулся на спинку стула, достал платок и вытер лоб.

— Вы верите в чудеса, мистер Ланге?

— Разумеется. Я христианин. Правда, хотя я еще не очень старый, я сам видел два чуда.

— А сейчас принимаете участие в третьем.

— Так? — засиял мистер Ланге. — Это доставляет мне большое довольство.

— Вы спасли наш бекон.

— Бекон?

— Это английская идиома. Вы не просто спасли наш бекон. Вы практически спасли нам жизнь.

— Значит, вы думаете, как я думаю, что они одно лицо — та девушка и моя гостья в отеле «Красные башмаки»?

— Я ничуть не сомневаюсь. Скажите, вы случайно не записали, когда они у вас останавливались?

— О да, разумеется. Вот. Она и ее муж прилетели в пятницу двадцать девятого марта, а улетели — или уехали, здесь я не так уверен — в понедельник, пятнадцатого апреля.

— Спасибо. А как выглядел ее «муж»?

— Молодой. Темноволосый. Симпатичный. Немного — как это говорится? Слишком яркий. Цветистый? Нет.

— Развязный?

— Ах да, вот именно развязный. Немного развязный, я думаю. Я замечаю, его не слишком одобряли другие англичане, которые уезжали и приезжали.

— Он приезжал в отпуск?

— Нет, о нет. Он был в Копенгагене по делу.

— По какому делу?

— Сожалею, этого я не знаю.

— Ну а как, по-вашему, — что бы его больше всего могло интересовать в Копенгагене?

— Трудно сказать, мистер Блэр, может, он что-то покупал или продавал.

— А какой у него адрес в Англии?

— Лондон.

— Точнее не скажешь. С вашего позволения я позвоню. Вы курите? — Роберт открыл пачку сигарет и пододвинул ее к мистеру Ланге.

— Милорд, сто девяносто пятый номер. Вы окажете мне честь и отобедаете со мной, мистер Ланге? Тетя Лин? Сразу после обеда я уезжаю в Лондон… Да, с ночевкой. Будьте так добры, соберите мне саквояж. Спасибо, тетя. А можно, я кое-кого приведу к обеду разделить нашу скромную трапезу?.. Прекрасно… Я сейчас его спрошу. — Он прикрыл трубку рукой и сказал: — Моя тетя, которая на самом деле моя двоюродная сестра, спрашивает, любите ли вы домашнее печенье?

— Мистер Блэр! — сказал мистер Ланге, широко Улыбнулся и красноречивым жестом указал на свою необъятную талию. — Вы еще спрашиваете у датчанина?

— Он его обожает, — сказал Роберт в трубку. — И вот еще что, тетя Лин. Вы сегодня днем заняты?.. Если нет, то сходите в собор Святого Матфея и возблагодарите Всевышнего… явился ваш ангел-спаситель.

Даже мистер Ланге услышал, как тетя Лин закричала от восторга:

— Роберт! Не может быть!

— Во плоти… Нет, совсем не невзрачный… Очень высокий и красивый и вообще как нельзя более подходящий для этой роли… Уж вы попотчуйте его как следует, хорошо? Да, это его я приведу к обеду. Ангела-спасителя.

Он положил трубку и взглянул на довольного мистера Ланге.

— А теперь, мистер Ланге, мы пойдем в «Розу и корону» и, за неимением датского, выпьем плохого английского пива.

Когда Роберт через три дня приехал во Франчес, чтобы отвезти Шарпов в Нортон на выездную сессию суда присяжных, которая открывалась на другой день, обстановка в доме была почти праздничная. На крыльце стояли две кадки с желтофиолями, и в темной прихожей было много цветов, как в церкви на свадебной церемонии.

— Это работа Невиля! — объяснила Марион все это цветочное великолепие. — Он сказал, что у дома должен быть праздничный вид.

— Жаль, я об этом не подумал.

— После всей этой сумасшедшей беготни я удивляюсь, как вы вообще еще в состоянии думать. Если бы не вы, нам бы сегодня было не до праздника.

— Вернее, если бы не человек по имени Белл.

— Белл?

— Ну да, Александр Белл — ведь именно он изобрел телефон. Если бы не его изобретение, мы бы до сих пор блуждали в потемках. Я еще долго не смогу смотреть на телефон без содрогания.

— Вы звонили по очереди?

— Нет. Одновременно, каждый у себя. Кевин и его помощник у себя в конторе, я — в его холостяцкой квартире, Алекс Рамсден и три его парня у себя в конторе и вообще везде, где только можно было «сесть на телефон».

— Значит, вы работали вшестером?

— Всемером на шести телефонах. Бедные телефоны!

— Бедный Роберт!

— Сначала было даже забавно. Нас переполнял охотничий азарт, мы чувствовали, что напали на след. Казалось, успех близок. Но когда мы убедились, что ни один из Чэдвиков из Лондонского телефонного справочника не имеет ни малейшего отношения к Чэдвику, который двадцать девятого марта улетел в Копенгаген, и что единственное, что о нем известно авиакомпании — это то, что двадцать седьмого марта в Ларборо заказали два билета на Копенгаген, весь наш энтузиазм понемногу улетучился. Конечно, информация из Ларборо нас несколько взбодрила. Ну а все остальное — дело техники. Мы узнали, что Англия продает Дании и что Дания покупает у нас, и разделили это между собой.

— Товары?

— Нет, продавцов и покупателей. Нам здорово помогло Датское туристическое агентство. Они просто завалили нас информацией. Кевин, его помощник и я взяли на себя экспорт, а Рамсден со своими ребятами занялся импортом. Ну а потом без конца повторялось одно и то же: мы звонили директору и спрашивали: «У вас работает Бернард Чэдвик?» Вы себе представить не можете, сколько есть фирм, где Бернард Чэдвик не работает. Зато теперь я существенно расширил свой кругозор в вопросах нашего экспорта в Данию.

— Не сомневаюсь!

— Я так озверел от телефона, что, когда мне позвонили, даже не хотел поднимать трубку. Я почти забыл, что телефон работает в обе стороны. Для меня он стал устройством, с помощью которого я мог проникать в конторы по сей Англии и выуживать нужную мне информацию. Я долго и тупо смотрел на аппарат, пока до меня не дошло, что телефон — это связь двусторонняя, и что на этот раз кто-то хочет дозвониться до меня. Им оказался Алекс Рамсден. Да, это был Алекс Рамсден. Он сказал: «Мы его нашли. Он скупает фарфор для компании «Брейн, Гавард и K°».

— Я рада, что его нашел именно Рамсден. Он так переживал, что не может найти эту девицу.

— Да, теперь у него настроение получше. Ну а потом мы спрашивали нужных людей, добывали повестки в суд для свидетелей и все такое прочее. Но результат всех наших стараний ждет нас завтра в Нортоне. Кевин просто дождаться не может этого момента. У него уже слюнки текут.

— Если бы я могла испытывать жалость к этой девице, — сказала миссис Шарп и поставила дорожную сумку на столик из красного дерева с таким стуком, что, будь тут тетя Лин, она сразу бы лишилась чувств, — я, пожалуй, проявила к ней участие: оказаться один на один с Кевином Макдермотом — удовольствие ниже среднего. — Роберт обратил внимание, что сумка, некогда очень элегантная и дорогая (явно остатки прежней роскоши), сейчас являла собой жалкое зрелище. Он решил, что, когда женится на Марион, обязательно подарит ее матери дорожный несессер — небольшого размера, легкий, элегантный и дорогой.

— А я никогда не смогу испытывать к ней ни малейшей жалости, — сказала Марион. — Я бы ее прихлопнула, как моль в шкафу, — с той лишь разницей, что моль все-таки жалко.

— А что она собиралась делать? — спросила миссис Шарп. — Она вообще собиралась возвращаться домой?

— Не думаю. По-моему, она не могла смириться с тем, что перестала там быть центром внимания. Кевин как-то сказал: преступление начинается с эгоизма и чрезмерного тщеславия. Нормальная девочка, пусть даже сверхчувствительная, может, и чувствовала бы себя несчастной, если бы ее сводный брат перестал обращать на нее внимание, но справилась бы с этим: порыдала, покапризничала, может, даже решила бы уйти от мирской суеты в монастырь или еще что-нибудь придумала, как обычно и поступают подростки, пытаясь приспособиться к ситуации. Но такая эгоистичная особа, как Бетти Кейн, не считает нужным приспосабливаться к ситуации. Это к ней все должны приспосабливаться. Между прочим, так думают все преступники. Еще не было на свете преступника, который не считал бы, что его наказали несправедливо.

— Очаровательное создание, — сказала миссис Шарп.

— Да. Пожалуй, сам епископ ларборский затруднился бы придумать для нее оправдание. Его излюбленный конек («дурное окружение») на этот раз явно не годится. У Бетти Кейн было все, что, по его мнению, может перевоспитать преступника: любовь, возможность развивать свои способности, образование, обеспеченность. Он считает, что преступником становятся в результате определенного воспитания, следовательно, его можно и перевоспитать. По мнению епископа, «дурная кровь» — всего лишь предрассудок.

— Что взять с Тоби Берна, — фыркнула миссис Шарп. — Если бы вы только слышали, что о нем говорили конюхи Чарльза.

— Зато я слышал, что о нем говорит Невиль. Не думаю, что его можно в этом превзойти.

— Так помолвка окончательно расторгнута? — спросила Марион.

— И бесповоротно. Тетя Лин теперь возлагает надежды на старшую дочь Виттакера. Она племянница Леди Маунтлевен и внучка «Хрустящего Картофеля Карра».

Марион посмеялась вместе с ним.

— А эта Виттакер хорошенькая?

— Да. Блондинка, хорошенькая, отлично воспитана, музыкальна, только не поет.

— Я бы хотела, чтобы у Невиля была хорошая жена. Единственное, чего ему недостает, — это своего собственного постоянного интереса. Точки приложения его кипучей энергии и чувств.

— В настоящий момент и то, и другое направлено на Франчес.

— Я знаю. Он ужасно милый. Ну, нам пора. Если бы еще на прошлой неделе мне сказали, что я поеду в Нортон, уверенная в победе, я бы ни за что не поверила. Бедняга Стэнли сможет, наконец, спокойно спать у себя дома, а не охранять двух ведьм в одиноком доме.

— А разве он сегодня здесь не ночует?

— Нет. А зачем?

— Не знаю. Просто мне не нравится, что дом будет без присмотра.

— Полицейский, как всегда, заглянет разок-другой. И вообще с тех пор, как разбили окна, все было спокойно. Мы ведь уезжаем совсем ненадолго — завтра уже вернемся.

— Да, это так, но мне все равно не по себе. Может, Стэнли все-таки еще одну ночь побудет здесь? Пока не закрыли дело.

— Если им взбредет в голову опять бить окна, — сказала миссис Шарп, — то вряд ли присутствие Стэнли их остановит.

— Пожалуй, вы правы. Все же я напомню Хэллему, что ночью дом будет без присмотра, — сказал Роберт и больше не возвращался к этой теме.

Марион заперла дверь, и они пошли к воротам, где стояла машина Роберта. У ворот Марион остановилась и оглянулась.

— Это старый некрасивый дом, но у него есть одно достоинство — он круглый год одинаков. Только летом от жары трава становится пожухлой, а в остальном он совсем не меняется. Другие дома выглядят лучше весной или летом — когда цветут рододендроны, клумбы, миндаль и дикий виноград… А Франчес всегда одинаков. У него нет украшений. Ты что смеешься, мама?

— Я подумала, какой у бедолаги разряженный вид с этими кадками с желтофиолями.

Они постояли, смеясь над мрачным, грязно-белым домом с этим неуместным цветочным украшением и, смеясь, закрыли ворота.

Роберт не забыл о своем обещании и перед ужином с Кевином в отеле «Перья» в Нортоне позвонил в полицейский участок в Милфорде и напомнил, что сегодня ночью дом Шарпов будет без присмотра.

— Хорошо, мистер Блэр, — сказал сержант, — я передам дежурному, чтобы он открыл ворота и прошелся по двору. Да, у нас есть ключ. Все будет в порядке.

Роберт не совсем понял, что это даст, но ничего лучшего взамен предложить не смог. Как сказала миссис Шарп, если кому-нибудь взбредет в голову бить окна, то никто им не помешает. Он решил, что зря беспокоится, и поспешил присоединиться к Кевину и его коллегам.

Адвокаты любят поговорить, и к себе в номер Роберт вернулся очень поздно. «Перья» — одна из достопримечательностей Англии, сюда всегда приезжают американские туристы. Гостиница не только известна, но и достаточно комфортабельна. Ее построили в 1480 году, и старинный интерьер с темными дубовыми панелями сохранился до наших дней, но здесь есть и все современные удобства — водопровод, электричество, телефон, — так что от желающих остановиться нет отбоя.

Роберт заснул очень быстро и, когда над его ухом зазвонил телефон, с трудом пробудился.

— Алло? — сонно спросил он и тут же проснулся.

Это был Стэнли. Он спрашивал, может ли Роберт приехать в Милфорд — во Франчесе пожар.

— Сильный?

— Да, но дом пытаются спасти.

— Я еду.

Роберт проделал обратный путь на скорости, которую еще месяц назад осудил бы в других и счел бы совершенно немыслимой для себя самого. Когда он промчался мимо своего дома и выехал за пределы Милфорда, на горизонте показалось марево пожара. Была лунная ночь, на бледном летнем небе висел молодой месяц. Зарево горящего дома, кажется, пульсировало в такт биению сердца Роберта, которое сжималось от тоски и ужаса.

Хорошо, что в доме никого нет. Успели ли вынести из дома ценные вещи, подумал он. Да и оказался ли поблизости кто-нибудь, кто взял на себя труд решать, что ценное, а что нет?

Ворота были распахнуты, и во дворе, освещенном пламенем, было полно людей и машин пожарной команды. Первое, что бросилось Роберту в глаза — нелепо выглядевшее среди травы расшитое бисером кресло из гостиной; у него сжалось сердце. Ну что же, хоть его спасли.

К нему подошел Стэнли, которого он еле узнал, и сказал:

— А, вы уже приехали. Я подумал, что вам нужно сообщить о пожаре. — По вымазанному в саже лицу Стэнли струился пот, оставляя бороздки, словно морщинки, и его молодое лицо казалось изможденным и старым. — Воды не хватает. Мы многое успели вынести из дома. Всю мебель из гостиной. Я подумал, что они сами, наверное, поступили бы так же. И еще мы кое-что сбросили из окон верхнего этажа, но все тяжелые вещи сгорели.

На траве, подальше от сапог пожарных, были свалены матрасы и постельное белье. Посреди газона стояла мебель и, казалось, у нее удивленный и потерянный вид.

— Давайте отнесем мебель подальше, — предложил Стэнли. — Здесь ей не место: она может загореться от искр, или этим мерзавцам взбредет в голову на нее взгромоздиться. «Мерзавцы» — относилось к пожарным, которые трудились в поте лица.

И Роберт начал перетаскивать мебель, с горечью узнавая отдельные вещи, которые успели стать для него родными: кресло, для которого, по мнению миссис Шарп, инспектор Грант слишком тяжел; стол вишневого дерева, за которым они обедали, когда приезжал Кевин; столик из прихожей, на который всего несколько часов назад миссис Шарп «брякнула» свою дорожную сумку… Шум и треск пламени, крики пожарных, причудливая игра лунного света, включенных фар и отблесков пламени, нелепо торчащая посреди газона мебель — все это привело Роберта в состояние, похожее на то, когда отходишь от наркоза.

И вдруг одновременно случились две вещи: с грохотом обвалился второй этаж, и в яркой вспышке пламени, высветившей все вокруг, Роберт увидел двух парней, чьи лица светились нескрываемым злорадством. Он сразу понял, что Стэнли их тоже заметил. Роберт увидел, как кулак Стэнли с треском, который даже не смог заглушить гул пожара, ударил одного из них в челюсть, и злорадная физиономия скрылась в темной, мягкой траве.

Роберт ни с кем не дрался с тех пор, как еще в колледже забросил бокс, и драться ни с кем не собирался. Но его левая рука сама сделала все, что нужно, — и еще одна ухмыляющаяся физиономия скрылась во тьме.

— Отличная работа, — заметил Стэнли, облизывая разбитые в кровь суставы. — Смотрите!

В этот момент крыша сморщилась, как лицо ребенка, когда он собирается заплакать, или как горящая пленка. Печально известное маленькое круглое окно наклонилось вперед, а потом медленно провалилось вовнутрь. Из него вырвался язык пламени и тут же исчез. И тут рухнула вся колыхающаяся крыша, увлекая за собой оба этажа, чтобы догорать всем вместе. Люди отошли подальше от нестерпимого жара. И пламя, торжествуя, еще ярче полыхнуло в летней ночи.

Когда пожар, наконец, потух, Роберт с легким удивлением заметил, что наступил рассвет. Спокойный, серый рассвет, сулящий отличный день. Вместе с ним наступила тишина: рев пламени и крики пожарных сменились негромким шипением воды на дымящемся остове дома. Посреди затоптанной травы стояли четыре стены, черные от копоти. Четыре стены и лестничный пролет с покоробленными чугунными перилами. По обе стороны крыльца стояло то, что осталось от кадок с желтофиолями, — через края неузнаваемыми лохмотьями свешивались почерневшие обугленные цветы.

— Ну вот и все, — сказал Стэнли.

— Как это случилось? — спросил Билл, который только что пришел на пепелище.

— Неизвестно. Когда пришел констебль Ньюзэм, дом уже горел, — сказал Роберт. — Кстати, куда делись эти два типа?

— Те, которых мы наказали? — спросил Стэнли. — Пошли домой.

— Жаль, что выражение лица нельзя использовать в суде как улику.

— Да, — сказал Стэнли. — За это никого не задерживают, впрочем, как и за разбитые стекла. А я еще кое с кем не расквитался за тот удар по голове.

— Вы чуть не сломали тому типу шею. Пусть это послужит своеобразным утешением.

— Как вы им об этом скажете? — спросил Стэнли, имея в виду Шарпов.

— Бог его знает. То ли сказать им сразу и этим омрачить их триумф в суде, то ли дать им насладиться победой и только потом сказать про пожар?

— Пусть насладятся победой, — сказал Стэнли. — Не надо ее портить.

— Пожалуй, вы правы, Стэн. Если бы я знал… Наверно, мне стоит заказать им номер в «Розе и короне».

— Вряд ли им там понравится.

— Пожалуй, — с легкой досадой сказал Роберт. — Но у них нет выбора. Что бы они ни решили, одну-две ночи им придется провести в Милфорде. А лучше «Розы и короны» им ничего не найти.

— Знаете, я думаю, моя хозяйка с радостью согласится их принять. Она всегда была на их стороне, у нее есть свободная комната, и они смогут воспользоваться гостиной в передней части дома — она ею никогда не пользуется; там очень тихо — это крайний ряд муниципальных домов, которые выходят окнами в поле. Я уверен, им там понравится больше, чем в гостинице, где все будут на них пялиться.

— Конечно, это намного лучше, Стэн. Я бы сам никогда не додумался. Значит, вы думаете, ваша хозяйка согласится?

— Я не думаю, я уверен. Сейчас они составляют главный интерес в ее жизни. Для нее это будет лучший подарок.

— Хорошо, но вы все-таки узнайте определенно и позвоните мне в Нортон. Отель «Перья».

Роберту казалось, что, по крайней мере, половина жителей Милфорда сумела втиснуться в зал заседаний суда в Нортоне. Во всяком случае, многие жители Нортона толпились у входа, громко выражая свое недовольство тем, что, когда в «их» суде рассматривают нашумевшее дело, какие-то нахалы из Милфорда лишили их права на нем присутствовать. Причем, весьма хитроумные нахалы — представьте себе, они додумались подкупить нортонских мальчишек, и те держали им очередь — до чего взрослые жители Нортона сами, увы, не додумались.

В зале было очень жарко и душно, и пока шел предварительный допрос и Майлз Эллисон зачитывал обвинительный акт, публика вела себя неспокойно. Эллисон был полной противоположностью Кевина Макдермота: казалось, что его ясное, тонкое лицо принадлежит не конкретному человеку, а некоему типу. Его негромкий, сухой голос был абсолютно бесстрастен, так же как и манера чтения. И поскольку эта история была известна всем присутствующим до малейших подробностей и неоднократно обсуждалась, они не слушали прокурора, а высматривали в зале знакомых.

Роберт все время крутил в кармане маленький продолговатый кусок картона, который вчера перед самым отъездом ему всучила Кристина, и репетировал про себя, как он после суда скажет Шарпам о пожаре. Картонка была ярко-голубого цвета, и на ней золотом было написано: «Ни один волос не упадет с головы без воли божьей». Интересно, думал Роберт, крутя картонку пальцами, как сказать им, что у них больше нет дома?

Вдруг в зале все зашевелились, а потом стало тихо — Роберт отвлекся от своих мыслей и увидел, что Бетти Кейн присягает на Библии перед тем, как приступить к даче показаний. «Да она в жизни не целовалась с мужчиной», — вспомнилось ему, как в прошлый раз сказал о ней Бен Карли. Точно такое же впечатление производила она и сегодня. При виде ее голубого костюма в голову приходили мысли о юности и невинности, веронике, дымке костра и колокольчике. Завернутые поля шляпы открывали детский лоб и красиво очерченную линию волос. И хотя Роберт теперь знал все подробности ее жизни за те недели, что она отсутствовала, глядя на нее, он по-прежнему удивлялся. Способность внушать доверие — один из важнейших талантов для преступника; до сих пор Роберту приходилось иметь дело лишь с дешевыми поделками, шитыми белыми нитками, теперь он впервые столкнулся с работой мастера.

И на этот раз она образцово-показательно давала показания, и ее юный, звонкий голосок был слышен всем в зале. И на этот раз аудитория слушала ее, затаив дыхание. Однако судья на этот раз не замирал от благоговения — во всяком случае, судя по выражению лица судьи мистера Сейе, он был весьма далек от благоговения. Интересно, подумал Роберт, откуда этот критический взгляд? Результат естественной неприязни к разбираемому делу или он понимает, что Кевин Макдермот не взялся бы защищать этих женщин, если бы не был абсолютно уверен в успехе.

Рассказ девушки о муках, которые выпали на ее долю, сделал то, чего не сумел сделать прокурор, — зал встал на ее сторону. То там, то тут слышались вздохи и возмущенный шепот — настолько громкий, чтобы вызвать недовольство судьи, но достаточно громкий, чтобы продемонстрировать свою солидарность с истицей. Наконец пришел черед Кевина, и он встал, чтобы начать перекрестный допрос.

— Мисс Кейн, — начал Кевин вкрадчивым голосом, — вы сказали, что, когда вы приехали во Франчес, было темно. Очень темно?

И сам вопрос, и вкрадчивый тон, которым его задавали, привели Бетти к мысли, что он хочет, чтобы это было не так, и она, как и рассчитывал Кевин, попалась на крючок.

— Да. Было совсем темно.

— Так темно, что вы не могли рассмотреть дом снаружи?

— Да, очень темно.

Кевин сделал вид, что оставил эту тему, и задал новый вопрос.

— А в ночь, когда вы убежали — может, тогда было не так темно?

— Нет, тогда было еще темнее.

— Значит, у вас не было случая рассмотреть дом снаружи?

— Не было.

— Не было. Хорошо, здесь все ясно. А теперь давайте разберемся, что вам было видно из окна на чердаке, где вы были заперты все это время. В заявлении в полицию вы утверждаете, описывая незнакомое место, что подъездная дорожка от ворот к дому «сначала шла прямо через двор, а потом раздваивалась и образовывала круг перед крыльцом».

— Да.

— А откуда вам это известно?

— Откуда? Я ее видела.

— Откуда?

— Из чердачного окна. Оно выходит во двор перед домом.

— Но из окна виден только прямой отрезок подъездной дорожки. Остальную часть закрывает край крыши. Откуда вы знаете, что дорожка раздваивается и образует круг перед крыльцом?

— Я видела!

— Как?

— Из окна.

— Вы хотите сказать, что видите не так, как все? Может, по принципу ирландского ружья, которое стреляет из-за угла? Или с помощью системы зеркал?

— Все так, как я описала!

— Разумеется так, но вы описали двор, каков он есть, если на него смотреть, например, через забор, а не из окна на чердаке. А вы утверждаете, что видели двор только из окна.

— Я полагаю, — сказал судья, — что у вас есть свидетель, который может подтвердить, что на самом деле видно из окна.

— Два свидетеля, ваша честь.

— Достаточно одного с хорошим зрением, — сухо сказал судья.

— Итак, вы не можете объяснить, каким образом вы сумели описать в полиции Эйлсбери то, о чем вы не могли знать, если вы говорите правду. Мисс Кейн, вы бывали за границей?

— За границей? — переспросила она, удивившись внезапной перемене темы. — Нет, не была.

— Никогда?

— Никогда.

— А вам не доводилось бывать, скажем, в Дании? Например, в Копенгагене.

— Нет, — выражение ее лица ничуть не изменилось, но Роберту показалось, что голос звучал уже не так уверенно.

— Вы знакомы с Барнардом Чэдвиком?

Она вдруг насторожилась. Она напоминает животное, подумал Роберт, которое было спокойно и вдруг насторожилось. Оно не изменило позу, внешне все по-прежнему, оно словно стало еще неподвижнее, но уже почуяло опасность.

— Нет, — голос совершенно ровный и бесстрастный.

— Он не ваш друг?

— Нет.

— А вы случайно не жили с ним в отеле в Копенгагене?

— Нет.

— А с кем-нибудь другим?

— Нет, я вообще ни разу не была за границей.

— Значит, если я скажу, что все это время вы были не на чердаке во Франчесе, а в отеле в Копенгагене, я буду неправ?

— Абсолютно неправы.

— Спасибо.

Как и предполагал Кевин, Майлз Эллисон взял слово, чтобы поправить дело.

— Мисс Кейн, вы приехали во Франчес на машине?

— Да.

— И машина, как вы сказали в заявлении, подвезла вас прямо к порогу. Раз было темно, у машины, наверно, были включены фары или хотя бы подфарники; в их свете вы и могли увидеть подъездную дорожку и часть двора.

— Да, — подхватила Бетти, прежде чем он успел задать вопрос, — ну, конечно, тогда я и увидела этот круг. Я знала, что видела его, я точно знала. — И она бросила взгляд на Кевина, и Роберт вспомнил, какое у нее было лицо в тот первый день, когда она поняла, что правильно догадалась про чемоданы в шкафу. Если бы она знала о задумке Кевина, то не ликовала бы, что ей сейчас удалось выкрутиться.

Затем показания давала «глянцевая картинка» (по меткому выражению Карли). Специально для суда в Нортоне она купила себе новые платье и шляпу — платье оранжевого, а шляпу кирпичного цвета с синей лентой и розовой розой — в этом диком наряде она была еще отвратительнее. Роберт с интересом отметил, что и на сей раз, несмотря на расположенную в пользу Бетти аудиторию, то злорадство, с которым она говорила, сводило на нет все ее показания. Она не нравилась публике, и хотя она уже сделала свой выбор, врожденная английская подозрительность по отношению к недоброжелательности заставляла ее относиться к Розе Глин с недоверием. Когда Кевин сказал, что она была уволена, а «не ушла по собственному желанию», почти у всех в зале на лице было одинаковое выражение: «Вот оно в чем дело!» — Кевину удалось подпортить ее репутацию — больше она ему была не нужна, и он оставил ее в покое. Он явно приберегал силы для ее партнерши.

Бедняга Глэдис сегодня имела еще более бледный вид, чем в полицейском суде в Милфорде. Внушительный вид судей, их мантии и парики просто потрясли ее. Полицейская форма ей тоже внушала страх, но, по сравнению с сегодняшней торжественной атмосферой и величавым ритуалом, она казалась чуть ли не по-домашнему родной. Глэдис и в Милфорде чувствовала себя не в своей тарелке, здесь же она совершенно потерялась. Роберт видел, как Кевин оценивал ее взглядом, выбирая тактику поведения. Она до смерти испугалась Майлза Эллисона, несмотря на все его терпение и спокойствие: по-видимому, для нее любой человек в парике и мантии был врагом и нес в себе угрозу наказания. Поэтому Кевин взял на себя роль успокоителя и защитника.

Нет, это просто неприлично, подумал Роберт, сколько нежности Кевин вложил в свой голос, обращаясь к ней. Его тихий, спокойный тон взбодрил Глэдис. Она послушала его и начала успокаиваться. Роберт увидел, как маленькие, худые руки, судорожно сжимавшие поручни, расслабились. Кевин спрашивал ее о школе, где она училась. Из ее глаз ушел страх, и она спокойно ему отвечала. Она чувствовала, что это ее друг.

— Итак, Глэдис, я скажу, что вы сегодня не хотели сюда приходить и давать показания против этих двух женщин из Франчеса.

— Не хотела. Правда, не хотела.

— Но пришли, — сказал он, не осуждая, а просто констатируя факт.

— Да, — пристыженно созналась она.

— Почему? Потому что думала, что это ваш долг?

— Нет, нет.

— Может, вас принудили прийти?

Роберт увидел, что судья собирается прервать Кевина, но Кевин тоже заметил это краем глаза.

— Может, кто-то вас запугал? — мягко закончил Кевин, и судья успокоился. — Может, вам сказали: «Вы скажете, что я вам велю, а если нет, то я скажу про вас?»

В глазах Глэдис были одновременно удивление и надежда.

— Не знаю, — сказала она, прибегнув к извечной уловке неграмотных людей.

— Дело в том, что если кто-то вас заставил лгать, угрожая…

Для нее это явно было откровением.

— Весь суд, все люди, которых вы здесь видите, пришли сюда сегодня для того, чтобы узнать правду. И судья строго накажет любого, кто заставил вас сюда прийти и сказать неправду. Более того, существует суровое наказание для тех, кто под присягой обещает говорить правду, а говорит неправду; но если случится так, что их заставили говорить неправду угрозой, тогда больше накажут того, кто угрожал. Это понятно?

— Да, — прошептала она.

— Тогда я сделаю предположение, как было на самом деле, а вы мне скажете, прав я или нет. — Он подождал ее согласия, но она молчала, и он продолжил: — Кто-то, например, ваша подруга взяла во Франчесе одну вещь. Скажем, часы. Ей самой они были не нужны, и она дала их вам. Может, вы и не хотели их брать, но ваша подруга с властным характером, и вам не хотелось обижать ее отказом принять подарок. Поэтому вы их взяли. Признайтесь, что эта подруга предложила вам подтвердить то, что она собирается сказать в суде, а вы не любите врать и отказались. Тогда она сказала вам: «Если ты не подтвердишь мои слова, я скажу, что ты как-то раз зашла ко мне во Франчес и взяла часы», — или еще что-нибудь…

Он подождал минуту, но она лишь молча таращила на него глаза.

— Я считаю, из-за этих угроз вы пошли в полицейский суд и подтвердили лживые слова подруги, а когда вернулись домой, вам стало стыдно. Так стыдно, что вы больше не могли держать часы у себя. Вы завернули часы и отправили их по почте во Франчес с запиской: МИНЕ ОНИ НИ НУЖНЫ. — Он помолчал. — Признайтесь, Глэдис, что именно так и было дело.

Но она уже успела испугаться.

— Нет. Нет, у меня никогда не было этих часов.

Он не обратил на ее оговорку никакого внимания и мягко сказал:

— Я не прав?

— Да. Это не я отправила часы.

Он взял лист бумаги и так же мягко сказал:

— Когда вы учились в школе, о которой мы с вами говорили, вы очень хорошо рисовали. Так хорошо, что ваши работы отбирали для школьной выставки.

— Да.

— Вот здесь у меня карта Канады — очень аккуратно выполненная карта — это ваша работа, которая была на выставке, и вы за нее получили приз. Вот здесь в правом углу ваша подпись, и я уверен, что вам было приятно подписать такую хорошую работу. Я думаю, вы ее помните.

Глэдис передали карту, а Кевин продолжил:

— Дамы и господа присяжные, это карта Канады, которую Глэдис Риз нарисовала в последний год обучения в школе. Когда его честь с ней ознакомится, он покажет ее вам. — Потом он обратился к Глэдис. — Вы сами ее нарисовали?

— Да.

— И сами подписали в углу?

— Да.

— И внизу написали печатными буквами: ДОМИНЕОН КАНАДА?

— Да.

— Вы написали внизу печатными буквами: ДОМИНЕОН КАНАДА. Отлично. А вот у меня клочок бумаги, на котором кто-то написал: МИНЕ ОНИ НИ НУЖНЫ. Этот клочок бумаги с печатными буквами был вложен в коробочку с часами, которые прислали по почте во Франчес, — часами, которые пропали, когда там работала Роза Глин. Так вот, печатные буквы на карте и клочке бумаги одинаковые. Они написаны одной рукой. Их написали вы..

— Нет, — сказала она, взяв клочок бумаги с запиской, который ей передали, и быстро его положила, словно он мог ее ужалить. — Нет, это не я. Я никуда ничего не отсылала.

— Это не вы написали печатными буквами: МИНЕ ОНИ НИ НУЖНЫ?

— Нет.

— Но ведь это вы написали: ДОМИНЕОН КАНАДА?

— Да, я.

— Ну что же, чуть позднее я представлю доказательства, что это написано одной рукой. А пока присяжные могут со всем ознакомиться и сделать свои выводы. Спасибо.

— Мой ученый друг сделал предположение, — сказал Майлз Эллисон, — что вы пришли сюда по принуждению. В этом предположении есть доля истины?

— Нет.

— Значит, вы пришли сюда не потому, что в противном случае с вами могло что-нибудь случиться?

Она немного подумала, пытаясь расшифровать смысл сказанного.

— Нет, — выдавила она наконец.

— То, что вы сказали в полицейском суде и сегодня, это правда?

— Да.

— Вам никто не предлагал сказать это?

— Нет.

Однако у присяжных осталось впечатление, что она давала показания неохотно, повторяя вымышленную кем-то другим историю.

На этом и закончились свидетельские показания со стороны обвинения, и Кевин решил закончить с показаниями Глэдис Риз по принципу домохозяек — разделаться с мелочами перед тем, как приступить к важным делам.

Графологическая экспертиза подтвердила, что оба образца печатных букв, представленных суду, написаны одной рукой. Эксперт не только не сомневался в том, но заявил, что ему никогда еще не приходилось иметь дело с таким очевидным случаем. В двух образцах полностью совпадали не только буквы, но и сочетания букв, например, МИ, НЕ, ОН. Поскольку было очевидно, что присяжные уже решили для себя этот вопрос (любой, кто увидел бы эти образцы, был бы абсолютно уверен, что они написаны одной рукой), предположение прокурора, что эксперты могли допустить ошибку, прозвучало неубедительно. Кевин окончательно опроверг его, предъявив идентичные отпечатки пальцев, обнаруженные на обоих образцах. А предположение Эллисона, который сказал, что найденные отпечатки пальцев, может быть, не принадлежат Глэдис Риз, было его последней попыткой спасти положение. (Ему не слишком хотелось, чтобы суд принял решение проверить его предположение).

Теперь, когда Кевин установил, что у Глэдис Риз, когда она сделала первое заявление, уже были часы, украденные из Франчеса, и она их вернула сразу же после своего заявления вместе с запиской, которая свидетельствовала об угрызениях совести, он мог перейти к легенде Бетти Кейн. Он разоблачил Розу Глин вместе с ее историей в глазах полиции, и теперь они ей займутся сами.

Когда давать показания пригласили Бернарда Чэдвика, в зале беспокойно задвигались и поднялся недоуменный гул. Этого имени в газетах не было. Какое отношение имеет он к делу? Что он может сказать?

Бернард Чэдвик сказал, что закупает фаянс, фарфор и декоративные изделия из фарфора для оптовой фирмы в Лондоне. Женат, живет с женой в своем доме в Илинге.

— Вам приходится ездить в командировки по делам фирмы? — спросил Кевин.

— Да.

— Были ли вы в марте этого года в Ларборо?

— Да.

— Когда вы были в Ларборо, вы встречались с Бетти Кейн?

— Да.

— Как вы с ней познакомились?

— Она меня подцепила.

Зал суда тут же дружно выразил свой протест. Несмотря на подорванную репутацию Розы Глин и ее сообщницы, Бетти Кейн оставалась священной и неприкосновенной. О Бетти Кейн, которая так похожа на святую Бернадетту, нельзя отзываться так неуважительно.

Судья упрекнул публику за эту невольную демонстрацию, но также упрекнул и свидетеля. Он заметил, что тот выражается не совсем ясно, и попросил свидетеля, давая показания, придерживаться стандартного языка.

— Будьте любезны, скажите суду, как вы с ней познакомились? — спросил Кевин.

— Я как-то зашел в гостиную отеля «Мидленд» выпить чаю, и она… со мной заговорила. Она там пила чай.

— Одна?

— Да, одна.

— А может, это вы заговорили с ней первым?

— Да я ее вообще не заметил.

— Как же она обратила на себя ваше внимание?

— Она улыбнулась, я тоже улыбнулся и продолжал разбираться с бумагами. Я был занят. Потом она со мной заговорила. Спросила, что это за бумаги, и все такое прочее.

— Так вы и познакомились?

— Да. Она сказала, что собирается в кино и не пойду ли я с ней. У меня на этот день с делами было покончено, она премилая крошка, вот я и согласился, раз ей так хотелось. В результате на следующий день мы с ней встретились и поехали на машине за город.

— Вы хотите сказать по делам?

— Да. Она приходила, мы вместе ехали, потом обедали где-нибудь за городом, и она возвращалась к тетке.

— Она вам говорила о своей семье?

— Да, говорила, что дома ей очень плохо, никому до нее нет дела. Она часто жаловалась на других, но я ее не очень слушал. На мой взгляд, вид у нее был клевый.

— Какой?

— Она выглядела как девушка из обеспеченной семьи, ваша честь.

— Да? — сказал Кевин. — И как долго продолжалась эта идиллия в Ларборо?

— Оказалось, что мы уезжали из Ларборо в один и тот же день. Она возвращалась домой, потому что кончились каникулы (она и так их растянула, чтобы разъезжать со мной), а мне было пора лететь в Копенгаген по делу. Тут она заявила, что домой не собирается, и попросила взять ее с собой. Я сказал, так не пойдет. Я, конечно, уже не считал, что она невинное дитя, какой мне показалась в гостиной «Мидленда» — к этому времени я ее узнал получше, — но все-таки думал, что она неопытна. Ведь ей всего шестнадцать.

— Она сказала вам, что ей шестнадцать?

— Ей исполнилось шестнадцать в Ларборо, — сказал Чэдвик, криво усмехнувшись. — Это стоило мне губной помады в золотом футляре.

Роберт взглянул на миссис Винн и увидел, что она закрыла лицо руками. У сидевшего рядом с ней Лесли Винна был ошарашенный вид.

— Вы понятия не имели, что ей всего пятнадцать?

— Да. Я только на днях узнал об этом.

— Значит, когда она предложила поехать с вами, вы считали ее неопытной шестнадцатилетней девушкой?

— Да.

— Почему же вы изменили свое мнение о ней?

— Она… убедила меня в том, что это не так.

— Что не так?

— Что она неопытна.

— И после этого вы взяли ее с собой за границу, не испытывая никаких угрызений совести?

— Очень даже испытывал, но я уже знал, как с ней здорово, и не мог ее не взять, даже если бы и хотел.

— Значит, вы взяли ее с собой за границу?

— Да.

— Как жену?

— Да, как жену.

— И вы не испытывали угрызений совести по поводу переживаний ее родных?

— Нет. Она сказала, что у нее две недели до конца каникул, и дома будут считать, что она осталась в Ларборо у тетки. Тетке она сказала, что едет домой, а дома сказала, что остается у тетки. А поскольку они не переписываются, вряд ли бы дома узнали, что ее нет в Ларборо.

— Вы помните число, когда вы уехали из Ларборо?

— Да, она села ко мне в машину двадцать восьмого марта днем на остановке автобуса в Мейнсхилле. Там, где она обычно садилась на автобус, когда ехала домой.

После этой информации Кевин умышленно сделал паузу, чтобы до всех дошла ее значимость. В зале стало так тихо, что Роберт подумал, что даже если бы тут никого не было, тише быть уже не могло.

— Итак, вы взяли ее с собой в Копенгаген. Где вы там остановились?

— В отеле «Красные башмаки».

— Надолго?

— На две недели.

В зале пронесся удивленный шепот.

— А потом?

— Пятнадцатого апреля мы вместе вернулись в Англию. Она сказала, что должна быть дома шестнадцатого. А когда мы летели назад, сказала, что на самом деле должна была быть дома одиннадцатого, и что ее уже четыре дня ищут.

— Она умышленно ввела вас в заблуждение?

— Да.

— Она сказала, зачем она это сделала?

— Да. Чтобы ей нельзя было вернуться, Она сказала, что напишет домой, что нашла работу и все в порядке, и что не надо ее искать и о ней беспокоиться.

— Ей не было жаль родителей, которые ее так любят?

— Нет. Она сказала, что дома ей так скучно, что можно удавиться.

Сам того не желая, Роберт взглянул на миссис Винн и поспешно отвел глаза. Какая мука была у нее на лице!

— Как вы отнеслись к этой ситуации?

— Поначалу разозлился. Из-за нее я попал в переплет.

— Вы беспокоились о девушке?

— Да нет.

— Почему?

— К этому времени я уже знал, что она в огне не горит и в воде не тонет.

— Что конкретно вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что в любом положении, которое она создаст, пострадает кто угодно, только не Бетти Кейн.

При упоминании ее имени в зале вдруг вспомнили, что девушка, о которой идет речь, та самая Бетти Кейн. «Их» Бетти Кейн. Та, что похожа на святую Бернадетту. И по залу прошел шумок.

— Итак?

— Мы долго это мусолили…

— Что? — спросил судья.

— Мы долго это обсуждали, ваша честь.

— Продолжайте, — сказал судья, — и, пожалуйста, придерживайтесь стандартного языка.

— После долгих разговоров я решил, что будет лучше всего, если я ее отвезу к себе на дачу на берегу Темзы у Бурн Энда. Мы там живем в выходные летом и во время отпуска, а в остальное время там почти не бываем.

— Когда вы говорите «мы», вы подразумеваете вату жену и себя?

— Да. Она с готовностью согласилась, и я ее туда отвез.

— Вы остались с ней на ночь?

— Да.

— А на следующую ночь?

— Следующую ночь я провел дома.

— В Илинге.

— Да.

— А потом?

— Потом целую неделю подряд я ночевал на даче.

— А ваша жена не удивилась, что вы не ночуете дома?

— Не очень.

— Ну и чем это все закончилось?

— Как-то вечером я туда приехал, а ее уже нет.

— Что вы подумали?

— Ну, в последние дни ей стало скучно: заниматься хозяйством ей надоело через три дня, да и делать там было, в общем-то, нечего — поэтому, когда я увидел, что она уехала, я решил, что надоел ей и она нашла себе кого-то или что-то получше.

— Потом вы узнали, куда она ушла и почему?

— Да.

— Вы слышали сегодня, как Бетти Кейн давала показания?

— Слышал.

— Что ее насильно держали в доме неподалеку от Милфорда?

— Да.

— Это та самая девушка, которая ездила с вами в Копенгаген, жила с вами две недели в отеле, а потом на даче у Бурн Энда?

— Да, это она.

— Вы уверены?

— Да.

— Спасибо.

Кевин сел, а Бернард Чэдвик ждал вопросов от Майлза Эллисона. По залу пронесся вздох. Интересно, может ли лицо Бетти Кейн выражать еще какие-то чувства, кроме страха и торжества, подумал Роберт. Дважды он видел, как оно вспыхнуло торжеством, и один раз — когда старая миссис Шарп подошла к ней в тот первый день в гостиной — он видел на нем страх. Глядя на нее сейчас, можно было подумать, что она слушает биржевую сводку о цене на жиры. Он решил, что эффект внутреннего спокойствия объясняется строением ее лица. Этими широкопосаженными глазами, ясным лбом и невыразительным маленьким ртом с по-детски пухлыми губами. Именно это строение все эти годы скрывало настоящую Бетти Кейн даже от самых близких ее людей. Это был прекрасный камуфляж. Фасад, за которым она была такой, какой ей хотелось. Вот и сейчас на ней все та же невинная и безмятежная маска, как и в тот день, когда он увидел ее в школьной форме в гостиной во Франчесе. Кто бы мог подумать, что под этой маской бушуют страсти?

— Мистер Чэдвик, — сказал Майлз Эллисон, — вы не находите, что это весьма запоздалый рассказ?

— Запоздалый?

— Да. Вот уже три недели дело не сходит со страниц газет и широко обсуждается публикой. Вы, наверно, знали, что двух женщин, которые здесь присутствуют, обвиняют в преступлении, которого, если верить вашим словам, они не совершали. Если Бетти Кейн, как вы утверждаете, все это время была с вами, а не в доме этих женщин, как утверждает она, почему же вы сразу не пошли в полицию и не рассказали обо всем?

— Потому что я ничего не знал.

— О чем?

— О деле против этих женщин. И об истории, которую рассказала Бетти Кейн.

— Как вы могли этого не знать?

— Потому что я опять был за границей по делам фирмы. Я узнал о деле только пару дней назад.

— Понятно. Вы слышали показания девушки и показания врача относительно состояния, в котором она появилась дома. Вы можете это как-нибудь объяснить?

— Нет.

— Это не вы ее избили?

— Нет.

— Вы говорите, что как-то вечером приехали, а ее нет.

— Да.

— Она собрала вещи и уехала?

— Да, во всяком случае, мне так показалось.

— То есть все ее вещи и чемодан, в котором они были, исчезли вместе с ней?

— Да.

— Однако домой она явилась без багажа, и на ней были только платье и туфли.

— Я узнал об этом намного позднее.

— Вы хотите сказать, что, когда вы приехали на дачу, там было все убрано, там никого не было и никаких следов поспешного отъезда?

— Да. Так все и было.

Когда вызвали свидетельницу Мэри Фрэнсис Чэдвик, еще не успев появиться в зале суда, она произвела сенсацию. Было ясно, что это «жена», и даже самый оптимистичный из зрителей не мог ожидать такого угощения, когда они толпились у входа в суд.

Фрэнсис Чэдвик была высокая миловидная женщина, натуральная блондинка, с отличной фигурой и со вкусом одетая, как манекенщица, начинающая чуть полнеть, но, судя по благодушному выражению лица, ничуть не переживающая на этот счет.

Она сказала, что действительно является женой предыдущего свидетеля и живет с ним в Илинге. Детей у них нет. Она по-прежнему время от времени работает манекенщицей — не потому, что ей это необходимо, а так, для карманных расходов, и вообще ей это нравится. Да, она помнит, как муж ездил в Ларборо, а потом в Копенгаген. Он вернулся из Копенгагена на день позднее, чем обещал, и ту ночь был с ней. На следующей неделе она начала подозревать, что у мужа появился интерес на стороне. Ее подозрения подтвердились, когда подруга сказала ей, что у мужа на даче гостья.

— Вы говорили об этом с мужем? — спросил Кевин.

— Нет. Это ничего бы не дало. Они липнут к нему как мухи на мед.

— Что же вы сделали? Как решили поступить?

— Как я всегда поступаю с мухами.

— Как именно?

— Я их бью.

— Итак, вы отправились на дачу, намереваясь прихлопнуть муху, которая там завелась.

— Вот именно.

— Ну и что же вы там увидели?

— Я поехала поздно вечером в надежде застать там и Барни.

— Барни — это ваш муж?

— Тот еще муж! То есть да, — торопливо добавила она, заметив неодобрительный взгляд судьи.

— Продолжайте.

— Дверь была незаперта, и я прошла прямо в гостиную. Из спальни раздался женский голос: «Барни, это ты? Я по тебе так соскучилась». Я вошла в спальню и увидела ее — она валялась на кровати в нижнем белье, ну прямо как в старом фильме. Видок у нее был не очень, я даже удивилась — у Барни отменный вкус. Она ела шоколадные конфеты из огромной коробки, которая лежала рядом, прямо на кровати. В общем, сцена из старого фильма тридцатых годов.

— Миссис Чэдвик, будьте так любезны, говорите по сути дела.

— Да, извините. Ну мы, как водится, поговорили…

— Как водится?

— Ну да, на тему: а что ты тут делаешь? Ну и еще, как водится у обманутой жены и потаскушки. И я уж не знаю чем, но она меня достала. Я не знаю, в чем тут дело. Я обычно веду себя в подобных ситуациях абсолютно спокойно. То есть, мы ругаемся напропалую, но без особых нервов. Но в этой потаскушке есть что-то такое, от чего меня с души воротит. Что-то такое…

— Миссис Чэдвик! Выбирайте выражения!

— Хорошо. Извините. Но ведь вы сами просили рассказывать своими словами. Наступил момент, когда я была больше не в силах выносить эту шлюшку — то есть я уже завелась, и она меня раздражала донельзя. Я стащила ее с кровати и влепила ей по физиономии. Ее это так удивило, что я чуть не расхохоталась. Она мне так и сказала: «Вы меня ударили!», а я говорю: «Привыкай, малышка, теперь я тебя частенько буду бить!», и влепила ей еще разок. Ну а потом мы подрались. Должна признаться, перевес был на моей стороне. Во-первых, я крупнее, а во-вторых, я была вне себя. Я сорвала с нее эти дурацкие тряпки, и мы дрались, пока она не поскользнулась на домашней туфле, которая валялась у кровати, и не растянулась на полу. Я подождала, пока она поднимется, но она все лежала, и я решила, что ей стало плохо. Я пошла в ванную, намочила полотенце и приложила ей к лицу. А потом пошла на кухню приготовить кофе. Я уже остыла и подумала, что она, когда тоже остынет, с удовольствием выпьет кофе. Я сварила кофе и оставила его на плите. А когда вернулась в спальню, поняла, что обморок она разыграла. Эта… эта девица смылась. У нее было достаточно времени, и я решила, что она наспех оделась и убежала.

— Вы тоже ушли?

— Я побыла там еще часок — думала, вдруг придет Барни, мой муж. Вещи девицы были разбросаны где попало, я покидала их в ее чемодан и убрала его в стенной шкаф под лестницей на чердак. Потом открыла все окна. Похоже, она просто поливалась духами. Барни так и не появился, и я поехала домой. Я с ним чуть-чуть разминулась — в ту ночь он все-таки приехал на дачу. А через пару дней я ему обо всем рассказала.

— И что он сказал?

— Он сказал, жаль, что мать не отлупила ее лет десять тому назад.

— Он не беспокоился за нее?

— Нет. Я сначала немного волновалась, пока не узнала, что она живет неподалеку в Эйлсбери. Ее туда кто угодно мог подбросить.

— Итак, он решил, что она отправилась домой?

— Да. Я сказала, может, стоит проверить? — в конце концов, она еще ребенок.

— И что он на это ответил?

— Он сказал: «Фрэнки, этот «ребенок» даст сто очков вперед хамелеону».

— И больше к этому вопросу вы не возвращались?

— Нет.

— Но, когда вы читали в газетах о деле во Франчесе, вы же должны были об этом вспомнить?

— Нет, я об этом даже и не подумала.

— Почему?

— Во-первых, я не знала, как ее зовут. Барни называл ее Лиз. И потом, мне и в голову не могло прийти, что пятнадцатилетняя школьница, которую похитили и избивали где-то в Милфорде, — та самая штучка, которую подцепил Барни. То есть, та девица, которая ела шоколадные конфеты у меня в кровати.

— Если бы вы поняли, что это она, вы бы обратились с показаниями в полицию?

— Разумеется.

— Вас бы не остановило то обстоятельство, что это вы ее избили?

— Нет. Я бы ее еще раз избила, будь у меня такая возможность.

— Я позволю себе от имени господина обвинителя задать вам вопрос: вы не собираетесь разводиться с мужем?

— Нет, конечно, нет.

— А эти показания — ваши и вашего мужа — это не результат тайного сговора?

— Нет. Зачем мне сговор? А разводиться с Барни я не собираюсь. Мне хорошо с ним, он отлично зарабатывает. Что еще нужно от мужа?

— Откуда мне знать, — вполголоса сказал Кевин и уже нормальным голосом попросил ее официально подтвердить, что девушка, о которой она говорила, это и есть та, Бетти Кейн, которая давала показания и находится сейчас в зале суда. Потом он поблагодарил ее и сел.

У Майлза Эллисона вопросов к миссис Чэдвик не было. Кевин уже хотел вызывать следующего свидетеля, но его опередил старшина присяжных.

Он сказал, что присяжные доводят до сведения судьи, что им уже все ясно.

— Кого вы хотели вызвать, мистер Макдермот? — спросил судья.

— Хозяина отеля в Копенгагене, ваша честь. Они останавливались в его отеле в интересующий нас период.

Судья вопросительно посмотрел на старшину присяжных.

Старшина посовещался с присяжными.

— Нет, ваша честь, мы считаем, что выслушивать этого свидетеля нет необходимости, но решение остается за вами.

— Если вы считаете, что выслушали достаточно показаний и вопрос о виновности обвиняемых для вас ясен, — я полагаю, дальнейшие показания не смогут существенно повлиять на ход дела — да будет так. Вы хотите выслушать адвоката защиты?

— Нет, ваша честь, спасибо. Мы уже приняли решение.

— В таком случае, мне нет необходимости выступать с заключительной речью? Вы хотите удалиться для совещания?

— Нет, ваша честь. Мы единогласны в своем решении.

— Давайте подождем, пока разойдется толпа, — сказал Роберт. — Тогда нас выпустят через задний ход.

Интересно, почему Марион такая грустная, почему не радуется? Такое впечатление, что она в шоке. Неужели все на нее так сильно подействовало?

Словно почувствовав это недоумение, она сказала:

— Я все думаю об этой женщине. Несчастная женщина!

— Кто? — глухо спросил Роберт.

— Мать девушки. Представляете, каково ей сейчас? Конечно, лишиться крыши над головой — это плохо… Да, милый Роберт, мы уже знаем. — Она протянула ему последний номер «Ларборо Таймс» с экстренным сообщением: «Прошлой ночью в Милфорде сгорел дотла печально известный Франчес». — Еще вчера это было бы для меня трагедией. Но по сравнению с муками этой женщины — просто пустяк. Узнать, что человек, с которым ты столько лет жила и которого любила, не только не существует, но его никогда и не было — что может быть ужаснее?! Человек, которого ты так любила, не только не любит тебя, но и знать тебя не хочет! Что ей теперь делать? Она же разуверится во всех и во всем. Чем ей жить?

— Да, — сказал Кевин. — Я даже не мог на нее смотреть. Быть свидетелем таких мук — просто неприлично.

— Но у нее замечательный сын, — сказала миссис Шарп. — Надеюсь, он будет ей утешением.

— Ну как ты не понимаешь, — сказала Марион, — у нее теперь нет сына. У нее ничего теперь нет. Она думала, у нее есть Бетти. Она ее любила и была в ней уверена так же, как любила и верила сыну. А теперь все рухнуло. Во что теперь ей верить, если внешность так обманчива? Нет, у нее ничего не осталось. Только пустота. У меня просто сердце разрывается от жалости.

Кевин взял ее под руку.

— Мало вам своих бед, вы еще переживаете из-за чужих. Послушайте, по-моему, нам уже можно идти. А вам понравилось, как полиция со свойственной ей обходительностью и непринужденностью взяла под стражу лжесвидетелей?

— Нет, я не могу ни о чем другом думать — бедная женщина, как же она мучается!

Значит, ей тоже это пришло в голову. Но Кевин не обращал на нее внимания.

— А вы заметили, как газетчики рванули к телефонам, едва красная мантия судьи скрылась за дверью? Вот увидите, абсолютно все газеты в Англии отмоют вас добела. Это будет самое громкое публичное оправдание после дела Дрейфуса. Подождите, пожалуйста, пока я переоденусь. Я быстро.

— Ну что, день-два поживем в гостинице? — сказала миссис Шарп. — У нас хоть что-нибудь осталось?

— Некоторые вещи, к счастью, уцелели. — И Роберт перечислил, что удалось спасти. — Что же касается гостиницы, то есть другой вариант. — И он рассказал о предложении Стэнли.

Итак, Марион с матерью поехали в маленький дом мисс Сим на окраине «нового» Милфорда; там они и отпраздновали победу в тесной компании: Марион, ее мать, Роберт и Стэнли. (Кевину надо было срочно возвращаться в Лондон). На столе стоял большой букет цветов от тети Лин с открыткой с поздравлениями и пожеланиями.

Теплые и изящные открытки тети Лин несли в себе мало смысла, как и ее вопрос: «Ну как прошел день, Роберт?», но жизнь от них становилась приятнее. Стэнли принес вечерний выпуск «Ларборо Ивнинг Ньюз», где на первой странице был отчет о заседании суда. Заголовок гласил: «В тихом омуте…»

— Сыграем завтра партию в гольф? — спросил Роберт Марион. — Вы слишком долго сидели в четырех стенах. Давайте начнем пораньше, пока завсегдатаи еще обедают, и все поле будет в нашем распоряжении.

— С удовольствием. Надеюсь, завтра жизнь начнется сначала, и в ней опять будет, как и всегда, и хорошее, и плохое.

Однако, когда он зашел за ней утром, у нее было отличное настроение.

— Вы даже себе представить не можете, какое это наслаждение — жить в таком доме. Повернешь кран — и льется горячая вода.

— К тому же, можно обогатиться знаниями, — вставила миссис Шарп.

— Знаниями?

— Здесь слышно каждое слово, которое говорят за стеной.

— Не преувеличивай, мама! Вовсе не каждое!

— Ну, каждое третье слово, — исправилась миссис Шарп.

Они в отличном настроении отправились играть в гольф, и Роберт решил, что сделает ей предложение, когда они будут пить чай в клубе. А может, все будут к ним подходить со своими поздравлениями и теплыми словами и ему помешают? Может, лучше по пути домой?

Роберт решил, будет лучше всего, если он оставит старый дом тете Лин — она так сжилась с ним, что сама мысль о возможности ее переезда казалась абсурдной — а для себя и Марион он найдет в Милфорде небольшой дом. Теперь, правда, это не так уж и просто, но на худой конец они поселятся на верхнем этаже конторы «Блэр, Хэйвард и Беннет». Придется убрать оттуда архивы двухвековой давности, но ведь они годятся разве что для музея, и их в любом случае нужно оттуда убирать.

Да, решено — он сделает ей предложение по дороге домой.

Однако очень скоро он понял, что эта мысль не дает ему спокойно играть. Поэтому возле девятой лунки он вдруг прекратил размахивать клюшкой и сказал:

— Марион, я хочу, чтобы вы стали моей женой.

— Правда, Роберт? — Она достала из сумки свою клюшку и бросила сумку у края лужайки.

— Ведь вы согласны?

— Нет, дорогой Роберт, нет.

— Марион! Почему? Почему нет?

— Потому — как говорят дети.

— Почему потому?

— По целому ряду причин, каждая из которых достаточно серьезна сама по себе. Во-первых, если мужчина не женился до сорока лет, брак ему вообще не нужен — это как болезнь, что-то вроде гриппа, ревматизма или осложнений с налоговой инспекцией. Я не хочу быть приступом ревматизма.

— Но это не…

— Во-вторых, я считаю, что не принесу пользы конторе «Блэр, Хэйвард и Беннет». Даже…

— Разве я прошу вас выйти замуж за контору «Блэр, Хэйвард и Беннет»?

— Даже теперь, когда доказано, что я не избивала Бетти Кейн, все равно я «женщина, которая проходила по делу Кейн», — и, значит, неподходящая жена для старшего компаньона фирмы. Поверьте мне, Роберт, это не принесет вам ничего хорошего.

— Марион, ради Бога, перестаньте…

— В-третьих, у вас есть тетя Лин, а у меня мама. Мы не можем просто так взять и переставить их как мебель. Я не просто люблю маму, она нравится мне как человек. Я ей восхищаюсь, и нам хорошо вместе. А вы привыкли к тому, что вас балует тетя Лин — да-да, вы ужасно избалованы! — и вам будет страшно не хватать всех земных благ и пестований, к которым вы так привыкли и которые я не смогу вам дать — и не дала бы, даже если и могла, — добавила она с улыбкой.

— Марион, я хочу жениться на вас именно потому, что вы меня не будете баловать. Потому что у вас зрелый ум и…

— Зрелый ум — это прекрасно, особенно если пригласить его на ужин раз в неделю, но после целой жизни с тетей Лин — едва ли достойная замена домашнему печенью и атмосфере обожания.

— Вы кое-что забыли.

— Что же?

— Я вам совсем не нравлюсь?

— Нравитесь, и даже очень. Пожалуй, больше всех, кто мне встречался в жизни. Может, отчасти и по этой причине я не выйду за вас замуж. Есть еще одна причина, но она относится только ко мне.

— К вам?

— Понимаете, я не расположена к замужеству. Я не хочу мириться с чужими причудами, желаниями и насморками. Мы с мамой отлично ладим, потому что ничего не требуем друг от друга. Если у кого-то из нас насморк, она тихо-спокойно идет в свою комнату и сидит там до тех пор, пока не приведет себя в нормальное состояние для жизни с другими людьми. С мужем, даже самым хорошим, так не получится. Он будет ждать сочувствия — даже если простудился по собственной глупости: выскочит разгоряченный на сквозняк — сочувствия, внимания и еды. Нет, Роберт. На свете сотни тысяч женщин, которые спят и видят, как бы заполучить мужа с насморком. Почему вы выбрали меня?

— Потому что вы та самая единственная из сотни тысяч, и я вас люблю.

Марион виновато взглянула на него.

— Вам кажется, что я пренебрегаю вашими чувствами? Но в том, что я говорю, есть здравый смысл.

— Марион! Но ведь это пустая жизнь…

— По моему опыту «полная» жизнь, как правило, заполнена исключительно чужими желаниями.

— …да и ваша мать не вечна.

— Насколько я знаю маму, меня еще она переживет. Загоняйте мяч в лунку: на горизонте появился полковник Виттакер.

Роберт машинально загнал мяч в лунку.

— Но что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Если не выйду за вас замуж?

Он чуть не заскрежетал зубами. Да, она права: ее манера поддразнивать и пересмешничать вряд ли украсит его жизнь.

— Что вы с матерью думаете делать теперь, когда у вас больше нет дома?

Она медлила с ответом, словно не знала, что сказать, и все возилась с сумкой, повернувшись к нему спиной.

— Мы едем в Канаду.

— Вы уезжаете!

— Да, — ответила она, не повернувшись.

Он был поражен.

— Марион, почему? Почему именно в Канаду?

— У меня там двоюродный брат, он преподает в университете в Монреале. Это сын единственной маминой сестры. Он как-то написал нам письмо, где предлагал приехать к нему жить, но нам тогда достался по наследству Франчес, и нам очень нравилось жить в Англии. Поэтому мы отказались. Но его предложение остается в силе. И теперь мы… мы с мамой с радостью его примем.

— Понятно.

— Ну не надо расстраиваться. Вы и сами не подозреваете, как вам повезло, мой дорогой.

И они молча, по-деловому закончили партию.

Когда Роберт отвез Марион к мисс Сим и поехал в гараж на Син Лейн, он вдруг усмехнулся, подумав, что в довершение ко всему прочему, что ему довелось испытать после знакомства с Шарпами, он теперь еще и отвергнутый жених. Последнее и, пожалуй, самое удивительное ощущение.

Через три дня они продали местному торговцу оставшуюся мебель, а Стэнли — машину, о которой он был столь нелестного мнения, и на поезде уехали из Милфорда. Это был странный игрушечного вида поезд, который ходил от Милфорда до железнодорожного узла в Нортоне. Роберт поехал вместе с Шарпами в Нортон, чтобы посадить их на скорый поезд до Лондона.

— Мне всегда нравилось путешествовать налегке, — сказала Марион, имея в виду их скудный багаж, — но я и представить себе не могла, что мне повезет до такой степени — с одной дорожной сумкой отправиться в Канаду.

Однако Роберту было не до светских разговоров. Ему было так тяжело и тоскливо, как в далеком детстве, когда надо было из дома возвращаться в интернат. Вдоль железнодорожной линии стояли деревья в полном цвету, в полях желтели лютики, а на душе у Роберта было пусто и серо.

Он постоял на платформе, пока поезд, увозивший их в Лондон, не скрылся из виду, и отправился домой, думая о том, сможет ли он жить в Милфорде, зная, что хотя бы раз в день не увидит худое, смуглое лицо Марион.

Но, как выяснилось, он все-таки с этим справился. Он опять стал каждый день играть в гольф, и хотя отныне мяч для него был всего лишь «куском гуттаперчи», он был в отличной спортивной форме. Он несказанно обрадовал мистера Хезелтайна тем, что начал проявлять интерес к работе. Он предложил Невилю вместе разобраться с архивами, пылящимися на чердаке, и составить их каталог или перенести в книгу. И когда через три недели пришло прощальное письмо от Марион, он уже почти полностью погрузился в привычную неспешную жизнь Милфорда.

«Мой дорогой-дорогой Роберт, — писала Марион, — пишу вам короткое прощальное письмо — просто, чтобы вы знали, что мы думаем о вас. Послезавтра утренним рейсом мы улетаем в Монреаль. Теперь, когда до отъезда осталось совсем немного, мы поняли, что в памяти остается только все хорошее, а остальное забывается. Может, это преждевременная ностальгия? Не знаю. Я знаю только то, что всегда буду помнить вас. И Стэнли, и Билла — и Англию.

Примите нашу любовь и благодарность.

Марион Шарп».

Роберт положил письмо на инкрустированный медью письменный стол красного дерева, прямо на солнечный зайчик. Завтра в это время Марион уже не будет в Англии. Это мысль отозвалась в сердце Роберта болью. Но изменить ничего было нельзя, так что придется пережить. Ничего тут не поделаешь.

И вдруг случилось сразу три вещи.

Вошел мистер Хезелтайн и сказал, что миссис Ломакс опять хочет изменить свое завещание и просит прямо сейчас к ней приехать.

Позвонила тетя Лин и попросила его зайти за рыбой.

И мисс Тафф принесла чай.

Роберт долго смотрел на две галеты на подносе. Наконец он мягко, но решительно отодвинул поднос и поднял телефонную трубку.

…Шел нескончаемый дождь. Ветер то и дело швырял струи в стеклянные стены аэровокзала, и тогда казалось, что кто-то мазнул по ним огромной кистью. Переход от вокзала к трапу самолета на Монреаль был крыт только сверху, и пассажиры, цепочкой выходившие из него, отворачивали голову от брызг дождя и ветра. Роберт, который шел в хвосте очереди, заметил плоскую черную репсовую шляпу миссис Шарп и развевающиеся на ветру короткие пряди седых волос.

Когда он вошел в салон, они уже сидели на своих местах, и миссис Шарп что-то искала у себя в сумке. Он шел к ним по проходу между креслами. Марион подняла голову и увидела его. Ее лицо вспыхнуло удивленной радостью.

— Роберт! Вы пришли нас проводить?

— Нет. Я лечу этим самолетом.

— Летите! — удивленно повторила она. — Вот как?

— Что вас так удивляет — ведь это общественный транспорт.

— Разумеется. Вы… вы летите в Канаду?

— Да.

— Зачем?

— Навестить сестру в Саскачеване, — с невинным видом сказал Роберт. — По-моему, как предлог это немного лучше, чем двоюродный брат в Монреале.

Она рассмеялась, негромко, но от души.

— Мой дорогой Роберт, вы даже представить себе не можете, какой у вас отвратительно самодовольный вид!

Парвеню — выскочка, человек незнатного происхождения, пробившийся в аристократическое общество и подражающий аристократам.

Вторая жена английского короля Генриха VIII, которая по обвинению в супружеской неверности была по приказу короля предана суду и казнена. — Прим. перевод.

Сивилла — у древних греков и римлян — прорицательница, женщина, предсказывающая будущее.

Деятель Реформации, отличавшийся жестокостью и нетерпимостью, основатель ее наиболее аскетического течения — кальвинизма.

Персонаж драмы Шекспира «Буря» — уродливый и звероподобный раб. — Прим. перевод.

Син (sin) — грех; сенд (sand) — песок, песчаный. — Прим. перевод.

Диффамация — опубликование в печати сведений (действительных или мнимых), позорящих кого-либо.

Период правления принца-регента, будущего Георга IV (1811–1820). — Прим. перевод.

Джордж Хэплуайт — знаменитый английский мебельщик конца XVIII века, создавший стиль, отличавшийся изяществом и легкостью линий. — Прим. перевод.

Сумасшедший дом, где содержатся душевнобольные, совершившие тяжкие преступления. — Прим. перевод.

Деятель протестантской реформации в Шотландии. — Прим. перевод.

Диатриба — резкая, желчная, придирчивая речь с нападками личного характера.

Улица в Лондоне, на которой расположены издательства основных английских газет и название которой употребляется в обобщенном смысле как «британская пресса». — Прим. перевод.

То есть от самой южной точки Великобритании в Корнуолле до самой северной в Шотландии. — Прим. перевод.

В традиционных английских домах на крышу выходит одна железная труба от каждого камина, так что над крышами обычно возвышается целая колоннада труб. — Прим. перевод.

Перед собором Святого Павла в Лондоне стоит памятник королеве Англии Анне (1702–1714). — Прим. перевод.

Для блага общества (лат.). — Прим. перевод.