Дедушка, высокий, красивый старик в генеральском сюртуке нараспашку, вынул из жилета телеграмму и чуть ли не в сотый раз прочел:

"Приедем сегодня в три. Бранд".

Снова сложил бумажку, спрятал ее и, приоткрыв дверь кабинета, громко спросил:

— Все ли у вас готово, Марья Ивановна?

На пороге комнаты появилась толстенькая, розовая старушка в черном фартуке, с белым чепцом на голове.

— Все, как есть все готово, Ваше Превосходительство, — отозвалась она, — все готово: и комната для дорогой гостеньки, и парадный обед и…

— А трубочки удались ли со сливками? — прервал ее дедушка.

— Уж так-то удались, что и желать лучше нельзя.

— А в новый умывальник свежей воды налили?

— Только что Сидоренко целый кувшин вылил, Ваше Превосходительство, — отозвалась старушка.

Дедушка кивнул, взглянул на добродушное личико Марьи Ивановны и неожиданно, по-юношески, засмеялся:

— Едет она! Едет, наконец-то, наша Южаночка!

— Так точно, едут-с, Ваше Превосходительство! — послышался грубоватый голос с порога комнаты, и рядом с Марьей Ивановной выросла бравая фигура старого солдата, с коротко остриженной седой щетиной на голове, добрым морщинистым лицом, маленькими заплывшими глазками и с рыжими усами.

И Марья Ивановна, и усатый солдат — денщик Сидоренко, составляли старую дедушкину гвардию. Лет двадцать тому назад дедушка — генерал Аркадий Павлович Мансуров — вышел в отставку и, овдовев, остался с семилетнею дочерью на руках. Для маленькой Саши, лишившейся матери, и была взята бонна Марья Ивановна. Когда Саша выросла, вышла замуж и уехала с мужем далеко на юг России, где стоял его полк, Марья Ивоновна осталась в доме старого генерала присматривать за хозяйством. Что же касается денщика Сидоренко, то он знал Аркадия Павловича Мансурова еще в более отдаленные времена. Дедушка и Сидоренко служили в одном полку, вместе ходили в поход на «турку», вместе делили все трудности походной жизни, вместе были ранены под Плевной, причем раненного в ногу дедушку Сидоренко вынес на руках с поля боя, несмотря на свою простреленную навылет грудь, под гром неприятельских выстрелов. В один и тот же день и генерал Мансуров, и денщик Сидоренко вышли в отставку, и, не желая более разлучаться друг с другом, поселились вместе доживать свой век.

Один дополнял другого. И сейчас, увидя в дверях своего верного слугу, дедушка, чуть прихрамывая, приблизился к Сидоренко, хлопнул его по плечу и произнес:

— Что, дружище, настал, наконец, и на нашей улице праздник? Уж теперь-то скоро увидим нашу Южаночку! Скоро, братец ты мой!

— Уж чего скорее, Ваше Превосходительство, — отозвался слуга, улыбаясь и шевеля тараканьими усами.

В это время Марья Ивановна, не отводившая глаз от окна, неожиданно всплеснула руками и крикнула:

— Ах, еще этого недоставало! Снег пошел! Простудится еще, чего доброго, наша барышня.

— Простудится? Южаночка простудится? Ха-ха-ха-ха, — разразился смехом дедушка. — Не думаете ли вы, что какой-то снег может повлиять на здоровье Южаночки? Да она, голубушка наша, с детства приучена переносить всякие перемены погоды. В дождь босыми ножонками ее бегать посылала покойная Саша, ванны из холодной ключевой воды ей делала… — Тут дедушка оборвался на полуслове. Звонок дрогнул в передней.

— Она! — вырвалось у генерала Мансурова, он махнул рукою Сидоренко, а за ним и Марья Ивановна кинулась в прихожую.

Дедушка хотел было последовать за ними, но радостное волнение было так велико, что совсем лишило его силы. Его ноги задрожали, и он невольно остановился на пороге кабинета, протягивая вперед трепещущие руки…

* * *

— Дедушка!

Что-то шумное, ликующее, мокрое от снега, в белой шубке устремилось на грудь дедушки и повисло у него на шее. И тотчас же град поцелуев покрыл лицо старика. Белый капор скатился на спину, и перед генералом Мансуровым предстала прелестная смуглая головка со снопом густых смоляных кудрей.

Девочка была крепка, как молодая репка, и очень хороша собою.

— Вся в мать! Вся в покойницу Сашу! Марья Ивановна! Сидоренко! Глядите! Вся в покойницу-барышню Сашу, не правда ли? Что за прелестное дитя! — со слезами произнес старый генерал.

А "прелестное дитя" уже прыгало и болтала без умолку:

— Ах, как интересно и ново было ехать, дедушка. Кушать и спать в дороге! Очень хорошо! Только вот Крыса портила все дело. Всюду совалась с носом. Только и знала, что ворчала: "Инна, не ходите туда, Инна, не ходите сюда! Инна, сидите смирно, Инна, не болтайте ногами и не грызите ногтей!" Вот надоела-то до тошноты, право! А то, если бы не она, все бы хорошо было! Ведь я ни на минуточку не забывала, что еду к тебе, дедушка! Я так хотела увидеть тебя поскорее, познакомиться с тобою… Вот и приехала! Вот и узнала! Ты чудо какой хорошенький, дедушка! Точно старый царь Берендей из сказки. Только у Берендея борода, а у тебя нет. Отчего ты не носишь бороды, дедушка? А Сидоренко? Где твой Сидоренко, про которого мне так много рассказывала покойная мамочка? — Девочка завертелась из стороны в сторону.

— Вот он — Сидоренко! — представил внучке своего верного слугу генерал Мансуров.

— Ах! — взвизгнула девочка и очутилась на шее ошалевшего старика-солдата.

— Голубчик Сидоренко! Молодец Сидоренко! Я вас очень люблю, Сидоренко, и всегда молюсь за вас, за то, что вы не дали погибнуть дедушке и спасли его жизнь! Ах, как я вас люблю за это! — срывалось с губ Инны.

Старый денщик сиял от радости. Сиял дедушка, сияла Марья Ивановна… И вдруг сухой, холодный голос нарушил общее очарование.

— Инна! Куда вы забрались! Постыдитесь! Взрослая десятилетняя барышня висит на шее у прислуги!

Дедушка, Сидоренко и Марья Ивановна обернулись.

На пороге кабинета стояла дама, небольшого роста, тощая, с сутулой спиною, в скромной блинообразной дорожной шляпе поверх гладко причесанной головы, в простом, строгого фасона гладком платье. От нее так и веяло холодком.

— Это и есть Крыса! — успела шепотом пояснить дедушке Инна и, не сходя с рук Сидоренко, сердито блеснув глазами, проговорила скороговоркой по адресу дамы.

— Во-первых, Сидоренко не прислуга, а герой, а во-вторых, оставьте меня в покое хоть сегодня!

— Инна! Вы грубая, дерзкая девочка, и я попрошу вашего дедушку сделать вам строгий выговор за эти слова! — сдерживаясь, произнесла дама и, сделав паузу, проговорила резче:

— Сейчас же сойдите на пол и оставьте в покое денщика!

— Сидоренко не денщик вовсе, а дедушкин друг! Молодец! Прелесть! — И, соскользнув с рук солдата, подхватила: — Вы разве не знаете, что Сидоренко — дедушкин спаситель? Подумайте только: спаситель. Вообразите только, m-lle Бранд, эту картину. Битва кипит. Турки дерутся, русские дерутся… Русские наступают… Турки их пушками, ружьями, саблями! А русские молодцы! Все вперед! Все вперед! И дедушка тут же. Он ведет свой полк на приступ. Барабаны бьют, музыка, трубы… кричат ура! Вдруг откуда ни возьмись турок! Огромный! Страшный. Кривая сабля в руке. Глазищи, как у волка… Да как над дедушкой саблей махнет! А Сидоренко тут как тут. По руке турку бац! Сабля лязг, мимо дедушкиной головы, только ногу задела. Дедушка упал. Сидоренко его поднял и марш — маршем назад. А турка — мертвый. Поделом ему — чуть-чуть не убил дедушку!

Инна бегала по комнате, махала руками. Но m-lle Бранд, казалось, далеко не разделяла возбуждения девочки.

Тонкая усмешка кривила ее бледные губы.

— Перестаньте дурачиться, Инна, у вас ужасные манеры, — произнесла она строго и, приблизившись к дедушке, добавила по его адресу с легким поклоном:

— Позвольте представиться, генерал, Эмилия Бранд, попутчица и будущая воспитательница вашей внучки.

Дедушка низко наклонил свою серебряную от седины голову и почтительно приветствовал г-жу Бранд.

Последняя, бросив мимолетный взгляд в сторону Инны, непринужденно болтавшей о чем-то вполголоса с Марьей Ивановной, заговорила снова:

— Очень рада познакомиться с вами, генерал, и в то же время мне крайне больно нанести вам глубокое разочарование по поводу вашей внучки в первый же момент вашей встречи с нею. Я уже отчаивалась довезти ее благополучно к вам. С нею было столько хлопот! Боюсь, что и вам Инна доставит массу неприятностей. Впрочем, вам не придется терпеть их долго. Завтра вечером, не позднее девяти, я попрошу вас привезти девочку в институт.

— Как? Уже завтра? — вырвалось у дедушки. — Но побойтесь Бога, сударыня! Я пробуду только сутки с моей внучкой, свидания с которой ожидал целые годы! — И дедушка поник с грустью своей красивой, серебряной головою.

— Что делать, генерал! Такова была воля Агнии Петровны Палтовой, сестры вашего покойного зятя, опекунши Инны. Тетка девочки решила немедленно отослать Инну в наше учебное заведение, так как девочка зарекомендовала себя с самой дурной стороны. Как ни тяжело мне огорчать вас, генерал, но поступление Инны Палтовой в институт вызвано только целью исправить ее строгим казенным режимом. Я не хочу сказать, что это наказание, однако…

— Наказание… исправление… строгий режим… но вы буквально огорошили меня, сударыня. Чем зарекомендовала себя дурно моя девочка, что нуждается в исправлении? — высоко подняв свои седые брови, спросил взволнованным голосом дедушка.

Тонкие губы г-жи Бранд стали еще тоньше. Она сердито произнесла:

— Вы сами с минуты на минуту убедитесь, генерал, что продолжительное пребывание Инны у вас в доме немыслимо. Ваша внучка — испорченное, своенравное, злое дитя, требующее строжайшего присмотра за собою и самого серьезного исправления. Только в самом дисциплинированном учебном заведении еще можно будет надеяться ее исправить, и, даст Бог, наш институт преуспеет в этом, потому и прошу вас, генерал, не медля ни одного дня, доставить к нам вашу внучку, — и, с легким поклоном г-жа Бранд поспешно вышла из кабинета, не удостоив ни единым взглядом виновницу ее негодования, воспользовавшуюся этим и высунувшую вслед удалившейся наставнице язык.

* * *

Волнение дедушки было так велико, что он не только забыл предложить госпоже Бранд пообедать у него и отдохнуть с дороги, но и поблагодарить последнюю за все дорожные хлопоты о его внучке.

Мысль о том, что его черноглазую Инночку, его ненаглядную Южаночку отдают в закрытое учебное заведение, не давала ему покоя. До сих пор генералу Мансурову не приходилось слышать о том, что его внучка являлась испорченным и скверным ребенком. Правда, тетка мужа его покойной дочери, опекунша Инны, часто писала дедушке, что ее племянница — очень беспокойное, не в меру шаловливое существо и что рано или поздно ее придется отдать для «шлифовки» в какое-либо учебное заведение для благородных девиц. Но не об испорченности, ни о злом характере девочки не было и речи. Поэтому и немудрено, что сообщенное госпожой Бранд известие явилось громовой новостью для доброго старика.

Ему бесконечно стало жаль Южаночку, эту маленькую десятилетнюю сироту, с которой он вел горячую переписку с тех пор, как ребенок научился держать перо в руках и водить им на почтовых листах. Ни на минуту не поверил дедушка словам строгой наставницы, и все его симпатии оставались на стороне Инны.

— Здесь, очевидно, кроется какое-то недоразумение, — теряясь в догадках, решил дедушка, и ему захотелось сейчас же расспросить обо всем подробно свою юную гостью.

С этой целью он оглянулся в тот угол, где черноглазая Южаночка только что беседовала с его "старой гвардией". Но, к изумлению генерала, ни черноглазой Южаночки, ни "старой гвардии" не было в комнате. Только из столовой доносился звон посуды и веселый детский голосок.

Предчувствуя что-то недоброе, генерал Мансуров поспешил туда. Первое, что бросилось ему в глаза при появлении его в комнате, это растерянные лица Сидоренко и Марьи Ивановны.

— Что случилось? Где же Южаночка? — не замедлил спросить дедушка, ощущая в душе ту же смутную тревогу.

— На верхи-с, Ваше Превосходительство их высокородие изволили забраться, — отрапортовал Сидоренко, опуская руки по швам и вытягиваясь в струнку перед своим генералом.

— На какие верхи? Что ты мелешь, дружище? — широко раскрыл недоумевающие глаза дедушка. Но тут взрыв смеха, раздавшийся откуда-то сверху, заставил его поднять голову. Инна сидела на буфетном шкафу с огромным блюдом трубочек на коленях. Она весело болтала стройными ножками, обутыми в черные длинные чулки, и уничтожала десерт.

— Что ты делаешь, Южаночка! Как можно кушать сладкое до супа и жаркого. И зачем ты влезла на буфет? Еще, сохрани Бог, свалишься оттуда! — с ужасом воскликнул дедушка, инстинктивно протянув руки по направлению к буфетной вышке.

— А тебе это очень неприятно, милый дедушка? — лукаво прищурив черные глазки, осведомилась сверху шалунья.

— Очень неприятно, девочка.

— В таком случае, я слезаю вниз! Голубчик Сидоренко, держите блюдо! Так. Великолепно! А теперь раз, два, три! Поворот на-пра-а-во! Марш — маршем вперед! Ур-р-ра!

И едва только денщик успел принять из рук Инны блюдо, как девочка с веселым смехом скользнула вниз и, разметав руки, пронзительно взвизгнув, упала на турецкую атаманку, стоявшую по соседству с буфетом. Крик испуга не успел сорваться с губ дедушки, когда Инна, как резиновый мячик, подпрыгнув на мягких пружинах атаманки, уже стояла перед ним, и, взяв под козырек, звонким голосом рапортовала, копируя солдата.

— Честь имею доложить Вашему Превосходительству — неприятель еще не показывался. На горных высотах все спокойно. В долинах тоже. А теперь, — шалунья щелкнула языком, прищурилась и, скроив потешную рожицу, прибавила: — А теперь обедать, обедать скорее, дедушка. Твой бедный солдатик ужасно проголодался, делая рекогносцировку. Надо, к тому же, доказать тебе, душка, что храбрые воины могут с успехом после трубочек с битыми сливками кушать и жаркое, и суп.

И с тем же беспечным смехом Инна подпрыгнула на одной ножке и повисла на шее дедушки. Но тут глаза ее встретились с его глазами. Печальное выражение этих глаз, идущее в разрез с общим выражением лица дедушки, улыбавшимся ласково и нежно, поразило девочку.

— Дедушка! Миленький! Хорошенький! Золотенький дедушка! Отчего ты такой грустный? Отчего у тебя глазки туманные, дедушка? Неужели из-за меня? Скажи, чем я огорчила тебя, дедушка?

А сердце генерала сжималось все сильнее и сильнее. Уж не за подобные ли поступки подвергнута она строгому наказанию? — мысленно задавал себе вопрос Мансуров и тут же решил во что бы то ни стало добраться до истины.

— Послушай, Южаночка, — проговорил он ласково и серьезно, взяв в обе ладони разгоряченное смуглое личико внучки, — скажи мне правду, за что тебя тетя Агния отослала из дому и отдает в институт? Только правду, одну истинную правду хочу я знать, Южаночка!

— Конечно, я скажу тебе правду, дедушка, я всегда говорю только одну истинную правду! — покорно ответила девочка. — Я очень, очень дурная девочка! Я не знаю только, почему я такая дурная, когда мне всей моей душою хочется быть хорошей! Хочется делать все только доброе, прекрасное, а выходит на деле — одно дурное… Не находишь ли ты это поистине ужасным, дедушка? И так это всегда неловко выходит, если б ты только знал! Тетя Агния постоянно бранила меня, за все бранила! И за то, что я по деревьям лазила, и за то, что с татарскими ребятишками потихоньку бегала купаться в море. И что Эмильку Федоровну Крысой прозвала, эту самую Эмильку Федоровну, крысу бесхвостую, которую ты сегодня видел. Она служит классной дамой в N-ском институте, в том самом, куда тебе придется отвезти меня завтра, дедушка. Она давнишняя подруга тети и провела у нас все последнее лето. Вот-то была потеха с нею! Ха-ха-ха-ха!

Тут Инна, вспомнив что-то, очевидно, очень веселое, громко рассмеялась.

— Слушай, слушай, что только было у нас с нею, дедушка! Как-то раз я положила Эмильке-Крысе лягушку в постель. Ах, как она кричала. Кричала и дрыгала ногами, точно на ниточке паяц. "Змея! Змея! — кричит! И умоляла меня: Спасите меня, спасите!" Я чуть не умерла со смеху. Но ты сам посуди только, дедушка, разве не смешно бояться лягушки, которая никому не может причинить вреда? Разве можно за змею принять лягушку? А кучер Ермил так испугался Эмилькиных криков, что прибежал с оглоблей из конюшни змею убивать! Вот-то была умора! Я так смеялась, что осипла, а тетя страшно рассердилась на меня. Заперла в чулан на целый день, и потом на другое утро я узнала, что они меня решили с «крысой» в институт отправить. Ну, вот все. Я тебе все самое главное рассказала, дедушка, остальное все в том же роде. Видишь, какая я дурная! — совсем печально заключила Южаночка.

— Все ли, деточка? — переспросил дедушка, которому в одно и то же время хотелось и пожурить внучку, и расцеловать ее прелестное приунывшее теперь личико. А она хмурила лоб, стараясь припомнить, не совершила ли она какой-либо еще предосудительный поступок "из важных", чтобы не забыть рассказать его дедушке.

— Вспомнила! Вспомнила! Ах, вот-то еще была потеха. Ты только послушай, что я сделала, дедушка. Ха-ха-ха-ха! Я сняла с верхового Гнедка седло и переложила его на теленка Кичку. А сама села на Кичку и поехала на нем, как на лошади. Кичка прыгал как полоумный и кинулся к дому, влетел на террасу, где тетя с Крысой пили кофе, и прямо к столу… Тетя так испугалась, что упала со стула. И опять еще влетело по первое число. Опять целый день в чулане на хлебе и воде. Теперь уже я окончательно все до капельки рассказала тебе, дедушка!

— Нехорошо все это, Южаночка, — покачивая головою, произнес Мансуров, всячески силясь скрыть улыбку.

— Знаю, что нехорошо, дедушка! — опять делаясь серьезной, проговорила девочка. — Но мне кажется, что если бы тетя Агния не наказала меня отдачею в институт, Бог знает, когда еще удалось бы мне повидаться с тобой, мой милый, мой хороший дедушка! А я так тебя люблю, — неожиданно закончила она свою речь горячим поцелуем.

— Я и не сомневаюсь в этом, моя крошка! — проговорил старик, нежно поглаживая прильнувшую к нему черненькую головку, — ну, а теперь скорее обедать, а то и суп остынет, и пирожки.

— Слушаю-с, Ваше Превосходительство! — вытягиваясь, отчеканила Инна и, к удовольствию Сидоренко, как заправский солдат, замаршировала к столу.

Когда молоденькая Сашенька Мансурова вышла замуж за капитана Палтова и уехала на далекую южную окраину России, где квартировал полк ее молодого супруга, Аркадий Павлович Мансуров совсем приуныл в разлуке с дочерью. Сашенька была единственным утешением в жизни старого генерала. К тому же, Аркадию Павловичу почему-то казалось, что он никогда не увидит больше своей ненаглядной дочурки, и эта страшная мысль мучила старика. Прошел год, и вскоре он получил известие от молодых супругов о рождении у них дочери. Там, далеко, на берегу теплого синего моря, родилась девочка, Южаночка, смуглая, большеглазая, крепкая и здоровенькая, как майский день.

Рассказами об этой девочке были полны письма ее матери к старому генералу. А генерал еженедельно осведомлялся о здоровье новорожденной, слал ей игрушки, подарки, нарядные детские капотики, погремушки.

Как сокрушался бедняга, что раненая нога давала себя чувствовать от времени до времени и не позволяла генералу выезжать из Петербурга, где были лучшие доктора. Мечтал старик увидеть у себя свою маленькую Южаночку, как он прозвал далекую внучку. Увы! Его надеждам не суждено было оправдаться скоро. Александра Аркадьевна Палтова недолго прожила на далеком юге. Красавица Сашенька умерла, оставив на руках мужа четырехлетнюю дочку.

Известие о смерти дочери старик Мансуров получил в то время, когда ожидал всю семью Палтовых к себе гостить.

Это ужасное несчастие едва ли не стоило ему жизни. Он заболел опасно и выздоровел только через несколько месяцев благодаря нежному уходу Марьи Ивановны и Сидоренко. Теперь письма с юга приходили значительно реже. Зять писал тестю мало и скупо. Капитан Палтов был слишком занят службой. К тому же, горе так подействовало на молодого офицера, что он весь ушел в него.

Зато какой бесконечной радостью наполнилось сердце старика-генерала, когда в один прекрасный день его верный Сидоренко подал своему барину небольшой конверт, надписанный вкривь и вкось детскими каракульками. Это было письмо Южаночки! Первое письмо далекой ненаглядной внучки!

С сердечным трепетом вскрыл письмо это старый генерал. Семилетний автор письма торжественно сообщал "милому, золотенькому дедушке", что теперь она, Инна, уже большая девочка, выучилась писать и будет вести длинную и аккуратную переписку с дедушкой.

И вот с двух противоположных краев России полетели письма. Дедушка писал внучке, внучка — дедушке. Теперь старый генерал знал отлично всю подноготную своей ненаглядной Южаночки. Знал все ее радости и горести, знал все, что делалось на юге, в охранявшем русские границы полку.

Инна писала дедушке обо всем: о постоянной задумчивости и угрюмом настроении отца, о строгой тете, родной сестре ее папы, Агнии Петровне, заменявшей в доме место покойной матери, и о своих любимых солдатиках. О последних девочка отзывалась с бурным восторгом. Еще бы! Как ей было не любить их. С самой колыбели Инна проводила все время среди них. Из окна своей спаленки она видела, как проводилось учение на плацу, видела, как стройно и красиво двигались солдаты под звуки военной музыки на парадах, с каким добродушием и готовностью старались угодить ей, "маленькой капитанской барышне", в которой буквально не чаяли души. Принести букет цветов Инне из долины, спелой ягоды из лесу, поймать ей голосистую малиновку в роще, притащить зеленую ящерицу с поля, все это каждый солдатик считал своим нравственным долгом. Ей на славу выездили гнедого Красавчика, на котором отец позволил ездить девочке в сопровождении по окрестностям. Ей выдрессировали маленькую чекалку, пойманную в лесу, ходившую всюду как собачонка по пятам за своей юной госпожою. Словом, между Инной и "ее солдатиками" была самая трогательная дружба. О них-то и писала далекому дедушке внучка.

И года шли, Инна подрастала. Вдруг обрушилось новое несчастье. Владимир Петрович Палтов неожиданно скончался, едва успев вручить дочь под опеку ее тетки и его сестры, о чем известило дедушку печальное письмо девятилетней Инны.

* * *

После обеда в большой гостиной зажгли люстру, и дедушка, угостив Южаночку сладким десертом, провел ее туда.

Войдя в просторную комнату, девочка внезапно притихла. На ее личике отразилась печаль. Ее черные глазки устремились куда-то вперед.

— Ты узнала твою маму, девочка? — тихо шепнул дедушка, вглядываясь в портрет на стене гостиной. На этом портрете была изображена совсем еще молоденькая девушка в белом вечернем туалете, как две капли воды похожая на маленькую Инну.

— Я очень любила маму и горько-горько плакала, когда Господь взял ее к Себе на небо. Если б мама и папа были живы, мы бы приехали все вместе к тебе, дедушка… и… и… меня бы не отдали в этот противный институт.

— Но в этом «противном», как ты называешь его, институте, есть много хороших девочек, Южаночка.

— Ах, дорогой мой! Ты совсем позабыл, что там есть и Крыса, которая ненавидит меня. И потом, как же мне может быть весело с девочками, которые, вероятно, боятся лазить по деревьям, скакать верхом, как я умею! А петь песни они уже и наверное не умеют, как я, милый дедушка.

— А ну-ка спой мне песенку, Южаночка! Покажи твое искусство!

Южаночка кинулась к роялю, стоявшему в углу комнаты, подняла крышку, положила на клавиши рояля пальчики, заиграла и запела. Это была хорошо знакомая дедушке песня про ангела, улетавшего на небо с душою умершего человека, песня, часто петая ему его покойной Сашей.

Серебристый голосок Южаночки то звенел колокольчиком на всю квартиру, то затихал до шепота.

Из кухни пришли Марья Ивановна, кухарка и мальчишка-поваренок. Из буфетной появился Сидоренко с полотенцем в руках, и все с блаженными лицами замерли на пороге. И Марья Ивановна плакала от умиления, кухарка тоже вытирала грязным передником слезы. У Сидоренко шевелились его тараканьи усы, а мальчик Прошка так широко разинул рот от изумления, точно хотел проглотить разом и самый рояль, и маленькую певицу, обладающую таким чудесным голоском.

Что же касается дедушки, то он не спускал глаз с Южаночки, его сердце билось сильно, его душа трепетала, сжимаясь сладкой и нежной тоской. И вот когда все присутствующие, поддавшись очарованию пения, почувствовали себя словно отрешенным от земли, вдруг свершилось нечто совсем неожиданное. Южаночка неистово забарабанила обоими кулаками по клавишам, вскочила с места, повалив с грохотом табурет, и, растрепав свои черные кудри, завертелась волчком по комнате, неистово завывая во весь голос:

Гу-гу-гу-гу. Я по лесу бегу, Прочь с дороги, прочь! Схорони, темна ночь! Мне не птицей лететь, Мне по сучьям хрустеть. Я медведь, медведь, медведь, Гу-гу-гу. Я по лесу бегу! Прочь с дороги, прочь!

Последние слова она взвизгнула так пронзительно перед самым носом Прошки, что злосчастный поваренок отскочил к дверям залы и бросился дальше на кухню. А Южаночка кинулась к дедушке, уткнулась ему в колени и разразилась смехом… Дедушка смеялся. Смеялись и Марья Ивановна, и кухарка. Что же касается Сидоренко, то его рыжие тараканьи усы и морщинистые щеки плясали от удовольствия, а сузившиеся от смеха глаза с явным обожанием устремились в веселое личико маленькой шалуньи.

— Это медвежий танец, дедушка! Разве не хорош? Как ты его находишь, — хохотала Инна, целуя руки дедушки и блестя своими черными, как угольки, разгоревшимися глазами.

— Очень хороший танец. Ты его прекрасно танцуешь, Южаночка! — со смехом отвечал генерал.

— Рады стараться, Ваше Превосходительство! — вытягиваясь в струнку и скосив глаза в сторону, отрапортовала, как настоящий солдат, Инна.

В тот же вечер, тяжело вздыхая, Марья Ивановна раздевала Южаночку.

— Первую и последнюю ночку под дедушкиным кровом проводите, пташка вы наша голосистая, — говорила она, любуясь разгоревшимся личиком девочки. — Мамашеньку вашу, покойницу Сашу мою, вынянчила, — продолжала со слезами старушка, — мечтала на старости лет и вас понянчить, да, видно, не привел Господь! Ах, кабы вам, птичка наша, пожить бы хоть недельку под крылышком дедушки.

Южаночка мысленно соглашалась с доброй старухой. Если бы хоть одну недельку только можно было провести под крылышком этого милого, доброго дедушки. Как прелестно выглядела ее комнатка, оклеенная новыми голубыми обоями с мягкой будуарной мебелью с японскими ширмочками, за которыми приютилась уютная нарядная кровать и похожий на игрушку умывальник.

А все эти фарфоровые безделушки, расставленные с такой заботливостью на прелестном туалете и изящной этажерке в углу комнаты. А изящный столик со всеми принадлежностями для письма, не исключая нарядного бювара из голубой кожи с вытесненными на нем золотом миниатюрными голубками. На всем чувствовалась любящая и заботливая рука дедушки. И со всем этим приходилось расстаться не далее, как через сутки. С этою мыслью Южаночка, помолившись Богу, легла в постель. Институт представлялся ей каким-то мрачным и чудовищным замком, где орудовала злая волшебница в лице Крысы и где маленькие заколдованные принцессы-девочки томились у нее в неволе.

Не скоро уснула в эту ночь Южаночка. Но вот незаметно подкравшаяся дрема так цепко опутала истомившуюся с дороги головку, что девочка и не слышала, как с легким скрипом открылась дверь ее комнаты, и дедушка осторожно вошел сюда. Легкими шагами, затаив дыхание, генерал Мансуров приблизился к нарядной постели внучки, склонился над нею и осенил спящую девочку широким крестом. Потом нежно-нежно коснулся губами ее влажного лба и, опустившись в кресло, долго любовался темнокудрой головкой и ее красивым смуглым личиком.

* * *

Через сутки Южаночка подъезжала с дедушкой к большому каменному зданию, окруженному деревьями и высокой железной решеткой.

Лишь только их карета подкатила к подъезду, из дверей вышел старик швейцар, увешанный медалями и орденами. Он высадил и дедушку, и Южаночку из экипажа и ввел их в просторный вестибюль.

— Доложи-ка, любезный, Эмилии Федоровне Бранд, что генерал Мансуров привез внучку и просит их выйти на минуту, — попросил дедушка швейцара.

— Слушаю-с, Ваше Превосходительство! — почтительно отвечал тот. Не прошло и пяти минут, как перед дедушкой и Инной с деревянной улыбкой на сухом недовольном лице уже стояла г-жа Бранд:

— Вы немного опоздали, генерал. Госпожа начальница уже не может принять вас сегодня. Я отведу девочку к ней завтра представиться, а теперь прошу вас проститься с вашей внучкой, так как поздно и девочке необходимо сейчас же лечь, чтобы успеть хорошенько выспаться до завтрашнего утра.

— До скорого свидания, милая моя Южаночка! — произнес дедушка и, обняв Инну, он несколько раз перекрестил ее дрожащей рукою и нежно поцеловал в щечку.

— До свидания, моя дорогая девочка, завтра я приеду навестить тебя, а пока… — и еще раз прижав к своей груди черненькую головку, генерал Мансуров поцеловал ее.

— Извините меня, генерал, — неожиданно зазвучал неприятный скрипучий голос классной дамы, — но мы не можем, к сожалению, допустить вас повидать вашу внучку. Посещения родственников у нас бывают по четвергам и воскресеньям, два раза неделю. Завтра пятница и, стало быть…

— Значит, завтра я не увижу моего дедушку? — перебила свою новую наставницу Инна.

— Ты увидишь твоего дедушку в воскресенье, через три дня!

— Никогда в жизни не соглашусь я на это! — вырвалось из груди Южаночки. — Или пустите дедушку завтра, или я ни за что на свете не останусь в вашем противном институте! Клянусь вам!

— Ты невозможная девочка! — пожала плечами г-жа Бранд, и длинное лицо ее стало еще длиннее.

— Дедушка, миленький, золотенький, ненаглядный. Возьми меня сейчас же отсюда, возьми сейчас! Или я умру, дедушка! — с отчаянием вырвалось из груди Инны.

— Южаночка! Дитя мое! — мог только произнести генерал и так грустно взглянул в лицо внучке, что и гнев, и отчаяние Инны исчезли в тот же миг.

— Если тебе это будет так неприятно, — пробормотала она краснея, — то я здесь останусь, но только, ради Бога, навещай меня, дедушка!

— Разумеется, дорогая моя! Разумеется!

Инна подставила дедушке свое личико.

Лишь только эта дверь захлопнулась за дедушкой, Инна обернулась к Эмилии Федоровне и произнесла тоном, недопускающим возражений.

— Пожалуйста, ведите меня скорее в спальню, только как можно скорее, а то мне расхочется туда идти.

Услышав этот тон, это приказание, в первую минуту г-жа Бранд была так удивлена, что не могла произнести ни слова от изумления. С минуту она стояла истуканом, с полуоткрытым ртом, с вытаращенными глазами. И вдруг разразилась, как буря.

— Как ты смеешь говорит так со мною! — крикнула она. Потом, поборов злобу, приказала швейцару снять с «новенькой» шубку и галоши, и, ухватив Инну за руку, повлекла ее из вестибюля куда-то наверх, по широкой каменной лестнице.

Достигли они третьего этажа и вступили в длинный коридор, освещенный тремя-четырьмя висячими лампами. По обе стороны коридора находились двери, ведущие в дортуары, то есть спальни воспитанниц. Перед одною из них Эмилия Федоровна остановилась перевести дыхание, и, воспользовавшись этим, Инна подняла голову и прочла надпись на двери.

"Дортуар младшего класса".

Костлявые пальцы г-жи Бранд по-прежнему впивались в руку Южаночки. Потеряв всякое терпение, девочка изо всех сил дернула рукою:

— Да отпустите же меня наконец. Я не баран, которого тащат насильно!

— Ты не баран, а глупая, дерзкая девчонка, которую следует примерно наказать — прошипела г-жа Бранд и, широко распахнув дверь, втолкнула в нее Южаночку.

Девочка очутилась на пороге длинной комнаты, слабо освещенной зеленоватым светом ночника. Здесь стояло около сорока кроватей, уставленных четырьмя правильными рядами. На каждой из них лежала спящая фигурка, в белой кофточке и таком же чепце.

Что это были за фигурки, Южаночка не успела разглядеть, так как едва она очутилась в дортуаре, как Эмилия Федоровна схватила ее за плечи, подтащила к белевшейся в полумраке печке и, толкнув девочку лицом в угол между стеной и печкою, прошептала со злостью:

— Наконец-то я добралась до тебя! Я буду наказывать тебя до тех пор, пока ты окончательно не исправишься. Поняла? Не изволь же выходить из угла до тех пор, пока я не приду за тобою, — и, потрясая своим костлявым пальцем над черненькой головкой Южаночки, Эмилия Федоровна вышла из дортуара.

Лишь только г-жа Бранд скрылась, девочка повернулась лицом к белым фигуркам, стараясь разглядеть их. Оказалось, что это были спящие девочки, приблизительно одного возраста с нею.

Инна обладала пылким воображением. В детстве она с увлечением слушала сказки, которые ей рассказывали покойные родители, няньки и ее верные друзья-солдатики.

Особенно запала ей в душу одна из них, в которой двенадцать спящих царевен, зачарованные злой колдуньей, просыпаются от песенки молодого пастушка, явившегося в темное подземелье Бабы-Яги.

И сейчас при виде темной огромной комнаты и стольких спящих девочек эта сказка неожиданно пришла на память Инне.

И веселая шаловливая мысль в тот же миг толкнулась в ее головку: уж не разыграть ли ей — Инне — роль освободителя-пастушка?

И прежде нежели здравый смысл пришел на помощь девочке, она скрестила руки на груди и запела негромким, мелодичным голоском:

В подземелье я стою, Мою песенку пою… Под чарующий напев Встанет много спящих дев. Пусть вспорхнут они как птички Улетят из их темнички Назло бабушке Яге, Костяной кривой ноге, Что девиц заворожила, По кроваткам разложила. В подземелье я стою, Мою песенку пою. Живо, девоньки, вставайте, Злые чары разрушайте Назло Бабушке Яге Костяной кривой ноге.

— Кто это там поет? — произнес заспанный голос.

И с ближайшей к печке кровати поднялась кудлатая головка со съехавшим на затылок чепцом.

— Душки! Это привидение… Ай, как страшно! — пропищал другой голосок.

— Привидение в печке! Ай-яй, боюсь-боюсь!

— Это не привидение, а разбойник!

— Разбойник забрался в печку.

— Нет, нет! Он стоит около печки, я вижу его черную фигуру. Ай-ай-ай!

— Нет, это не разбойник. Разбойник не станет петь.

— И так хорошо петь. Так чудесно! — восторженно отозвался новый голосок.

— Слушай, если ты не разбойник и не привидение, то кто же ты там, фигура у печки?

— Да, да, кто ты? Кто ты? Говори скорее! — неслось изо всех углов спальни.

И вслед за этим какая-то белая тоненькая фигурка во весь рост вытянулась на постели, перескочила на высокий ночной столик, стоящий как раз под висящим ночником. К ночнику протянулась ручонка, и в тот же миг в дортуаре «младших» стало светло.

* * *

— Ах, что за красоточка-девочка!

— Это новенькая?

— Ты новенькая?

— Прелесть! Дуся! Очарованье! Позволь мне, душка, поцеловать тебя!

— Смотрите, душки, у нее волосы как смола!

— У нее смоляные кудри!

— А глаза точно две звезды!

— Савельева, ты могла бы не прибавлять «две». Всем известно, что трех глаз у людей не бывает.

— Не учи меня, Лина Фальк! Ты несносна!

— Mesdames, не ссорьтесь. Новенькая, как тебя зовут?

— Как твоя фамилия?

— Послушай, ты ужасно хорошенькая. Настоящий амурчик. И какая румяная! Мы все такие бледнуши перед тобой. А Фальк как та около тебя тень-тенью. Впрочем, Фальк первая ученица. Учится лучше всех.

— Оттого, что Фальк долбяшка. Пережевывает сто лет каждую строчку.

— Неправда, ты сама зубрила-мученица. Отвяжись от меня… Новенькая, отвечай же нам. Что же ты молчишь, как рыба?

Инна едва ли смогла сразу удовлетворит их любопытство. К тому же институтки, в свою очередь, завладели вниманием Инны. Таких девочек еще не видела Инна. Там, на далекой южной окраине, под горячими лучами солнца, среди благодатных условий природы, где прошло ее раннее детство, она видела здоровых, рослых, загорелых и румяных детей. Эти же девочки были такие худенькие-худенькие, изжелто-бледные, хрупкие и слабенькие на вид, точь-в-точь как чахлые северные цветочки. Правда, две-три из них казались толстушками, но те же бледные щеки, те же вялые руки и отпечаток усталости был виден и на их лицах. Крепкая, румяная, на диво здоровенькая Южаночка казалась настоящей красавицей среди них.

Оглядев наскоро своих новых подруг, Инна заявила, что ее фамилия Палтова, а прозвище Южаночка, что приехала она с Крысой из полка к дедушке и Сидоренко с дальней окраины России, и что не успела носа казать сюда, как уже была наказана Крысой.

— Южаночка! Какое прелестное, поэтичное имя! А зовут как? Инна? Чудесно тоже! А кто это Крыса?

— Южаночка! Южаночка! Ах, как это звучит хорошо! — восторгалась худенькая белокурая девочка с большими синими глазами.

— Да врет она все! И смеется над нами! — неожиданно рассердилась высокая, некрасивая Фальк с подслеповатыми глазками и золотушным лицом. — Не дает только спать по ночам — всех перебудила, бессовестная! Проучить бы ее хорошенько! — метнув сердитым взглядом по адресу Инны, заключила она.

— Ну, да! Так вот сейчас и проучить? Уж очень ты прытка, Каролина! — выступила вперед курносенькая, миловидная девочка и, бесцеремонно взяв Инну за руку, обратилась к ней:

— Послушай, новенькая, расскажи толком, какая Крыса наказала тебя?

Южаночка окинула взором вихрастую девочку и улыбнулась ей. Вихрастая очень понравилась ей.

— Меня наказала Крыса, то есть Эмилия Федоровна Бранд, разве вы не знаете ее? — в свою очередь обратилась с вопросом к толпившимся вокруг нее девочкам Инна.

— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! Слышите, месдамочки, это она нашу Мильку прозвала крысой, ха-ха-ха-ха!

Потом вихрастая девочка обвила рукою плечи Инны и, ласково заглянув ей в глаза, проговорила:

— Молодец Южаночка! Вот ведь как остроумно окрестила Мильку! Люблю за это! Молодчина! И я такая же! Познакомимся же: меня зовут Даня Верховская, а прозвали меня все эти, — тут курносенькая девочка бесцеремонно ткнула пальцем в подруг, — Щучкой. Зубы у меня, видишь ли, как у щуки, ну вот щучка и готова. У нас это просто делается, в один миг!

— А меня прозвали Цаплей. Моя фамилия Цаплина, а зовут Зоя! — И миловидная синеглазая белокурая девочка, только что громко восторгавшаяся наружностью Инны, выступила вперед.

— А я Гаврик! Шалунья Гаврик, честь имею представиться! — И откуда-то вынырнула необычайно живая, подвижная девчурка лет одиннадцати с бойким, задорным видом, с насмешливыми синими глазами и коротко остриженной под гребенку, как у мальчика, головой.

— Я — Жемчуженка!

— Я — Николаева!

— Савельева!

— Ланская!

Девочки теснились к новенькой, перебивая друг друга, засыпали ее вопросами. Одна только Фальк держалась в стороне. Ее лицо хранило на себе печать презрения и надменности. Неприятная гримаса то и дело морщила его.

— Надулась наша мышь на крупу, — поймав один из ее недоброжелательных взглядов, проговорила Гаврик. — Ты, Южаночка, остерегайся этой Линки. Она племянница крысы и то и дело к ней с доносами шлепает! Племянница, достойная тетушки… Кто из них лучше: Милька-Крыса или Фискалка-Фальк, ей-Богу, уж и не…

Но Гаврику не суждено было докончить фразы. Чьи-то легкие крадущиеся шаги послышались в коридоре. Девочки, как стая испуганных птиц, шарахнулись в стороны, и не прошло и трех секунд, как они уже лежали в своих постелях.

Дверь скрипнула, и Эмилия Федоровна Бранд появилась на пороге дортуара.

— Ступай спать, и да послужит тебе уроком сегодняшнее наказание, — проговорила она, подойдя к Южаночке и взяв ее за руку. Потом она подвела девочку к пустой кровати, стоявшей близ дверей: — Вот твое место. Ложись спать и помни, что с завтрашнего дня ты должна окончательно переродиться и забыть все свои мальчишеские выходки и шалости. Они неуместны здесь, в институтских стенах.

И, проговорив это, Эмилия Федоровна исчезла за порогом спальни.

Южаночка разделась, заплела в косичку свои непокорные кудри и, юркнув в постель, заснула, утомленная массой новых впечатлений.

* * *

Между тем, утро уже наступило. Гулко и весело звенел колокольчик. Просыпались девочки, натягивали чулки и неуклюжие казенные ботинки и бежали наперегонки умываться в соседнюю с дортуаром умывальню.

Смех, визг, веселая болтовня наполняли спальню.

Только одна Южаночка крепко спала.

Возвратившиеся из умывальной девочки, порозовевшие от холодной воды, причесывались, надевали зеленые камлотовые платья, белые передники, белые нарукавники и такие же белые пелеринки, завязывавшиеся под горлом небольшим изящным бантом.

— А новенькая-то все спит. И звонка не слышала. Верно, очень утомилась с дороги, бедняжка, надо ее разбудить, однако, — произнесла белокурая Зоя Цаплина и хотела было подойти к Инне, как длинная Фальк опередила ее, подскочила к Южаночке и, грубо взяв ее за плечо, проговорила, резким голосом:

— Вставай! Вставай! Нечего прохлаждаться — опоздаешь к молитве… Я дежурная сегодня, и еще попадет за тебя. Изволь сейчас же вставать!

Резкий голос и грубое прикосновение сразу разбудили спящую девочку. С минуту она сидела на постели ничего не понимая и терла глаза. Длинная неуютная спальня, зеленые платья и белые пелеринки казались ей такими странными, точно она видела их во сне.

А белые пелеринки уже толпились вокруг нее и торопили.

— Скорей, скорей одевайся, сейчас придет Дуся.

— Дуся? — недоумевая, переспросила Южаночка, делая большие глаза.

— Ну да, — Дуся! А вот и она!

В спальню вбежала молоденькая пухленькая девушка в сером платье и черном переднике с двумя прелестными ямками на свежих щеках.

— У нас новенькая, mademoiselle Надин! У нас новенькая, Дуся! Девушка в сером приблизилась к Инне, положила ей на плечи маленькие ручки и спросила:

— Ты и есть Палтова, маленькая девочка с юга? Да какая же ты прелесть, однако! Очень, очень рада познакомиться с тобою, а я Надин Смолянская, помощница классной дамы Анны Васильевны Вощининой.

Ты ведь знаешь, у нас две классные дамы в каждом классе. Один день присматривает за девочками французская дама, другой немецкая. Фрейлейн Бранд немецкая наставница, ты ее, конечно, хорошо знаешь. Она нам не раз говорила о тебе. А я — папиньерка. Так называются у нас старшие воспитанницы, которые специально посвящают себя воспитанию детей.

— Я ни разу не видела папиньерок и совсем до сих пор не знала, что это за звери. Но если все они похожи на вас, то папиньерки просто чудо что такое! — произнесла Южаночка.

— Ха-ха-ха! Папиньерки — звери! Ха-ха-ха-ха! — расхохотались девочки, услышав слова Инны, и сама Дуся — Надин, прозванная так за добрый характер, едва удержалась от улыбки.

Одна белобрысая Фальк, стоя с недовольным лицом подле кровати Южаночки, проговорила резко:

— Послушай, Палтова, если ты не будешь готова ко второму звонку, я запишу тебя.

— Когда я нахожусь здесь с вами, тебе нечего делать замечание твоим подругам, Фальк, — повернувшись к девочке, строго сказала Дуся. — И потом, следи лучше за собою, а не за другими. У тебя передник наизнанку надет.

Фальк вспыхнула до ушей и произнесла заикаясь:

— Я дежурная сегодня, m-lle Надин, и если девочки не будут готовы к молитве, Анна Васильевна сделает выговор мне. — Фальк повернулась на каблуках и отошла.

— Фальк-злючка! — крикнула ей вдогонку Гаврик, в то время как Южаночка поднялась на цыпочки, втянула в себя щеки, расширила и без того огромные глаза и высунула кончик своего розового языка по адресу сердитой Лины.

Девочки дружно и весело расхохотались ее проделке, но хорошенькая Надин не последовала их примеру. Хорошенькая Надин казалась теперь чуточку смущенной.

— Дитя мое, — густо краснея своими без того румяными щечками, произнесла она, — разве ты не знаешь, что показывание языков очень неприлично и свидетельствует о дурных манерах. Где ты видела, чтобы кто-либо, кроме уличных мальчишек, показывал язык?

Южаночка задумалась. Потом радостные искорки вспыхнули в глубине ее черных глаз.

— Видела, видела! — вскрикнула она, хлопая в ладоши и прыгая на одном месте. — Видела, видела. Когда проходил папин денщик Тарас, ротный Михалкин всегда ему язык показывал и кричал при этом: ишь, толсторожий, на капитанских хлебах отъелся, в ширину так и лезет.

— Что???!!!

Едва только Южаночка успела, захлебываясь от восторга, произнести эти слова, как все девочки разразились гомерическим взрывом смеха. А у Дуси-Надин так даже кончик носа покраснел от желания не последовать их примеру.

— Молчи, молчи, крошка, так нельзя выражаться! — почти с ужасом прошептала она, замахав своими пухленькими ручками.

— Нельзя! Ну и не буду, если нельзя! — покорно согласилась Инна. — Слушаюсь, ваше благородие, — неожиданно, совсем уже весело, крикнула она на весь дортуар.

— Так тоже не говорят, детка! — не будучи в силах удержаться от смеха, произнесла Надин, в то время как девочки хохотали до слез.

Такой новенькой еще им не приходилось видеть. Таких новеньких еще и не поступало в суровые институтские стены. Невольно такая новенькая завоевывала симпатии девочек.

И самую Надин, вполне взрослую девушку, и притом воспитательницу, скорее забавляли, нежели раздражали неподходящие выходки этого прелестного кудрявого черноглазого ребенка. А черноглазый ребенок, успев схватить полотенце, со стеклянной мыльницей в руках и с зубной щеткой за щекою, вскидывая по-военному ноги, маршировала в умывальную комнату солдатским маршем, высчитывая громко:

— Раз! Два! Левой, правой! Раз-два! Левой, правой, раз-два! Раз-два!

Девочки хохотали без удержу и не могли остановиться. Дуся делала то сердитое, то страдальческое лицо и всеми силами старалась в свою очередь подавить улыбку.

Пока Инна мылась в умывальной, к ней подошла Верховская и произнесла без всяких предисловий:

— Ты мне очень понравилась, Палтова, и Гаврику тоже, и мы с Гавриком решили взять тебя к нам.

— Куда к нам? — фыркая под струей студеной воды, спросила Инна.

— К нам, в подруги. Я и Гаврюша подруги с первого дня поступления до самой гробовой доски! Хочешь быть подругой втроем с нами?

— Хочу! — проговорила Инна, потому что и Верховская, и Гаврик показались ей забавнее и живее других девочек младшего класса:

— Ну вот и отличник! — обрадовалась Даня. — Сидеть в классе ты будешь около Гаврика, спать тебя положили рядом со мной, — вот только одно грустно: сидеть в столовой тебе придется около фискалки Фальк.

— Этой, белобрысой?

— Да, да. Она совсем скверная девчонка, хотя учится на ура. Ты не обращай на нее внимания, пожалуйста. Не стоит, право. Впрочем, я и Гаврик не дадим тебя в обиду, поверь мне. Итак, ты отныне будешь нашей подругой, и мы обязаны помогать тебе чем только можем. Хочешь, в знак дружбы и любви к тебе я разлиную твои тетради, я очень, очень хорошо линую. — И Даня гордо вскинула плечиками.

— А я выучу тебя петь про ангела, уносящегося на небо с душой ребенка, и танцевать медвежий танец! — предложила Инна.

— Какой это танец? — полюбопытствовала Даня.

Южаночка открыла было рот, желая объяснить, что это за танец, но в эту самую минуту раздался звонок, призывающий к утренней молитве, и одновременно с ним на пороге умывальной появилась высокая дама в синем платье с седой головой.

— Ага, новенькая! Здравствуй, девочка. Еще не готова? Дети, помогите же ей! Надо вставать раньше, моя милая! — серьезно, но без гнева, проронила седая дама.

— Я будила новенькую, но она не вставала! — заявила Лина.

— Фальк! Как тебе не стыдно! — прозвенел с укором голос Дуси. — Я удивляюсь тебе, Фальк, как это тебе доставляет удовольствие наносить постоянно неприятные минуты твоим подругам?

Лицо белобрысой Лины из бледно-желтого стало мгновенно малиновым от стыда и гнева.

— Все из-за этой дрянной девчонки! — процедила она.

Можно было понять сразу, что она, Лина Фальк, объявляет новенькой непримиримую войну.

Но Южаночка не знала страха.

Молились девочки в большой столовой, куда их свели по широкой лестнице, построив предварительно парами. Анна Васильевна Вощинина, французская дама, и папиньерка m-lle Надин шли во главе класса. Лишь только шеренга младшего отделения вошла в длинный коридор, как неожиданно легкие смешки и сдавленное фырканье заставили чутко насторожиться классную даму.

— Кто там шалит в парах? — недовольно окликнула Анна Васильевна девочек, и, повернув голову, окинула зорким взглядом свою маленькую паству.

Смуглая черненькая девочка, одетая в синее, собственное платье, высоко взбрасывая стройными ножками, маршировала, как заправский солдат, громко отсчитывая:

— Раз! Два! Раз-два! Левой, правой! Левой! Вот и этак, вот и так! Так солдаты ходят!

— Это еще что такое! Палтова, сейчас же перестать! — стараясь быть строгой, остановила Анна Васильевна расшалившуюся девочку. Дуся же красноречиво, не говоря ни слова, погрозила Южаночке пальцем.

— Сейчас же перестань вести себя как мальчишка! — снова проговорила классная дама.

— Так точно, ваше… — начала было Южаночка, но не договорила, так как Даня Верховская изо всей силы дернула ее за платье.

— Перестань же, перестань, ради Бога! У нас так не полагается разговаривать с классными дамами, — прошептала она.

— Не полагается? — удивленно вслух проговорила Инна. — У нас все солдаты так к начальству обращались, а мы чем лучше их, что…

— Солдатка! — оборвал ее чей-то сердитый голос. Инна обернулась. Белобрысое лицо и красные золотушные глазки Фальк были с ненавистью обращены на нее.

Между тем, девочки успели войти в столовую, огромную комнату, уставленную столами, с кружками дымящегося чая и румяными «казенными» булками. По обеим сторонам стояли деревянные скамейки, на которых полагалось сидеть воспитанницам. Но нечто совсем иное привлекло внимание Южаночки. Никогда еще Инна Палтова не видела столько девочек, больших и маленьких, черных и белокурых, красивых и некрасивых, одетых совершенно одинаково в зеленые камлотовые платья, белые передники и пелеринки. Точно какое-то пчелиное жужжанье наполняло огромную комнату.

Лишь только младшее отделение заняло "свои столы", «иноземки», то есть воспитанницы других классов, повскакали со своих мест, вытягивая шеи в сторону "седьмушек".

— У вас новенькая? Откуда она? Когда поступила? Как фамилия? Отчего такая смуглянка?

Некоторые из воспитанниц, преимущественно старшего класса громко восхищались внешностью Инны, посылали ей издали воздушные поцелуи и улыбки, выкрикивая звонко на всю комнату:

— Какая душка! Какая прелесть! Очарованье! Душонок! Божество! Ангелок! Восторг!

Быстроглазая Гаврик согнулась в три погибели и, прошмыгнув к столу «первоклассниц», уже успела овладеть вниманием последних, уверяя, что новенькую зовут Фекла, а фамилия ее Дурындова-Умноголовая, и что прилетела она ночью через форточку на воздушном шаре. Гаврик хотела еще что-то прибавить в этом роде, но тут одна из взрослых воспитанниц вышла на середину столовой и громко, отчетливо прочла:

— "Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь".

Молитва началась. Девочки притихли. Старшие пропели "Отче наш", и снова зажужжали пчелы, застучали скамейки, зазвенели веселые детские голоса, обрываемые шиканьем воспитательниц.

За чаем Южаночка сидела между Фальк и Гавриком. Первая то и дело фыркала на нее. Но девочка не обращала внимания на это. Черненькая головенка Гаврика то и дело шептала на ухо Инне забавные замечания.

Едва успели отпить чай, как раздался оглушительный звонок, возвещающий о начале уроков.

— Mesdames, mettez vous par poires (становитесь в пары), — вторили ему классные дамы, и снова белые передники и пелеринки построились в пары.

* * *

Было ровно девять утра, когда «седьмушки» под предводительством Анны Васильевны и Дуси вошли в класс. Это была большая светлая комната с окнами в сад, с двумя десятками пюпитров, за которыми помещались по две девочки. Пюпитры были расставлены таким образом, что стенка одного составляла подпору для скамьи другого. Они стояли тремя рядами, образуя четыре прохода, которые на институтском языке назывались «переулками». У правой стены от входа находилась кафедра с колоннами вместо ножек. Между колонн было пустое пространство, огороженное с трех сторон фундаментом кафедры. В это пространство учителя и учительницы имели обыкновение протягивать ноги, и девочки прозвали его «пещерой». Кафедра помещалась на возвышении, по обе стороны которого шли большие черные доски, на которых девочки писали мелом. Еще одна доска, красная, висела на стене, и на ней красовались фамилии воспитанниц, отличившихся примерным поведением так называемых парфеток,[1] в отличие от мовешек,[2] девочек, приводивших в ужас своими шалостями «синявок», то есть классных дам. У одного из окон находились столик и два мягких кресла для воспитательниц и почетных посетителей. Во всю длину задней стены класса тянулись шкафы для верхних платьев воспитанниц. Сюда же прятались и всевозможные лакомства, которые приносили родители детям в приемные дни.

Всю эту несложную обстановку успела оглядеть Южаночка, пока Дуся-Надин не окликнула ее.

— Иди сюда, Палтова. Ты будешь сидеть подле Гаврика. Вот твое место!

Едва только Инна уселась подле Гаврика, как к ним обеим подкатилась Даня — теперь вся троица в полном составе.

— Мне говорила Щучка, что ты будешь нашей подругой, — зашептала Гаврик, сияя живыми карими глазами. Смотри же, только не измени. Тебя от нас, наверное, «отбивать» будут, а ты не смей изменять. Помни: гуляем все трое вместе и в зале, и в коридоре, и в саду. Гостинцы, которые в прием носят, на три ровные части делить. По утрам другим помогать одеваться нельзя, только друг другу. Будем неразлучной тройкой удалою. Ты, Щучка и я! Ладно?

— Ладно!

— Ну, давай лапку. И молчи покамест, а то сейчас Herr Шталь (господин Шталь) войдет. Немец, перец, колбаса, купил лошадь без хвоста!

— Как? Ха-ха-ха-ха! — засмеялась Южаночка и тотчас же осеклась.

Прозвучал звонок. В класс вошел старик маленького роста, в очках, с совершенно седыми волосами.

Это был учитель немецкого языка, господин Шталь, добрейшее в мире существо.

Присутствие черноглазой смуглой девочки в «партикулярном» костюме сразу бросилось старику в глаза.

— А-а… новость на классе, — произнес он ломаным русским языком, — однаво маленькова шюлерин… Пожалуйте сюда, маленькова барышня и говорит мене, што ви знайт из немецкого слов, — обратился он к Инне.

— Надо встать и выйти на середину класса, — подтолкнула Южаночку ее соседка Гаврик.

Та неторопливо встала, прошла по классу и нерешительно остановилась перед кафедрой.

— Сделай реверанс, Палтова, — прозвучал голос Анны Васильевны, вязавшей у окна.

— Обмокнись! Обмокнись! — шептала ей со своей скамейки Гаврик.

Но Южаночка продолжала стоять неподвижно и спокойными безмятежными глазами рассматривать учителя. И слово реверанс, и слово «обмокнись», то есть присядь на институтском жаргоне, ей были одинаково не понятны. Но зато ей сразу стало мило и понятно добродушное лицо учителя, с седыми как лунь волосами.

"На дедушку похож! Такой же хорошенький, старенький!" — пронеслось в ее голове, и она улыбнулась ему.

При виде этой улыбки лицо Шталя стало еще более добродушным.

— О каков карош маленьков девушка! Совсем карош маленьков барышня! А что знайт маленьков барышня по-немецку? — произнес он ласково.

Южаночка подняла руку и усиленно терла себе лоб, стараясь припомнить хоть какую-нибудь немецкую фразу, случайно запавшую ей в голову.

Увы! По-немецки тетя Аня, или, вернее, Анна Петровна Палтова, не успела выучить Южаночку, а уроки с крысой, прогостившей у них только два летних месяца, мало подвинулись вперед. Зато денщик Тарас не раз дразнил при Южаночке ротного портного-немца Франца двумя фразами, на сомнительном немецком диалекте, которые и старалась теперь припомнить черноглазая девочка.

— Ну? Ну? Что же ви молшитъ? Нечего не знайт по-немецку? О как шаль! Как шаль! — сокрушенно покачал головой добрый старик.

— Нет, нет, я знаю! Пожалуйста, не огорчайтесь! Я целые две фразы знаю по-немецки! — произнесла Инна, разом припоминая то, что слышала от Тараса-денщика.

— Ну! Ну! Gut! Gut! Говорить поскорее! — закивал головою учитель.

— А вот, первая: Sprechen Sie deutsch — ja Иван Андреич….[3] А вот и второе: Morgen Früh[4] — нос утри, — под взрыв хохота всего класса проговорила Южаночка.

— О! О! — произнес с печалью в голосе господин Шталь, — вы не знайт по-немецку, маленьков барышня. Совзем не знайт, совзем не знайтъ! — закачал он грустно своей белой, точно снегом покрытой, головою.

— Палтова! Как можешь ты говорить такие глупости господину учителю! — послышался строгий голос классной дамы. — А вы прочие, не сметь смеяться! Мол-чать! Сейчас же замолчать у меня! — горячилась она.

Девочки смолкли.

— Как глупа эта Палтова! — прошептала Лина Фальк своей соседке, всегда грустной Зое Цаплиной.

На что кроткая Цапля отвечала:

— О нет… Она премилая. Только чуточку смешная. Но у нее доброе сердце, и мне она нравится.

— Ну, и поздравляю тебя! — оборвала ее Лина и, повернувшись спиной к соседке, впилась в Инну злыми глазами.

А ей было бесконечно жаль этого доброго старика, напомнившего девочке ее любимца-дедушку, и ей захотелось во что бы то ни стало сейчас же успокоить его и утешить. Южаночка сделала несколько шагов вперед, приблизилась к кафедре и, прежде чем кто-либо успеть остановить ее, положила на плечо учителя свою крошечную ручонку и, похлопывая ею по плечу старика, проговорила так ласково, как только могла:

— Пожалуйста! О, пожалуйста, не огорчайтесь, господин немец, голубчик! Милый господин немец, не огорчайтесь. Я знаю только две фразы пока, это правда, но через неделю я буду их знать двадцать и тридцать даже, даю вам честное слово, милый, дорогой господин немец! Честное слово! Да!

Взрыв хохота наполнил комнату.

Смеялись до упаду, смеялись так, как никогда не смеялись еще, должно быть, в этих суровых стенах.

Напрасно Анна Васильевна и Дуся перебегали от одной парты к другой, призывая к порядку, смех волной переливался по классу.

Старик Шталь высоко вскидывал брови и, грозя пальцем, провозглашал: "Будьте же тихи, дети".

Наконец, классной даме и ее помощнице удалось кое-как привести класс в порядок. Смех прекратился. Г-жа Вощинина подошла к Южаночке и проговорила сдержанно и серьезно:

— Так нельзя обращаться к учителям, Палтова. Ты должна быть как можно почтительнее к своему начальству. Учителя, ведь это то же начальство. Понимаешь?

— Так точно, понимаю, ваше благородие… то есть Анна Васильевна, — отрапортовала Инна, опуская руки по швам.

Г-жа Вощинина посмотрела на новенькую.

"Что это: упрямство? Шалость или наивность?" — мелькнуло в ее уме. Но личико Инны было так серьезно в эту минуту и изъявляло такую готовность угодить своей новой воспитательнице, что Анна Васильевна успокоилась и прибавила:

— И еще советую тебе отвыкнуть, как можно скорее от тех замашек, которые ты приобрела дома. Нельзя благовоспитанной барышне говорить: "так точно", "рады стараться" и тому подобные слова, годные лишь для солдата. Поняла ты меня?

— Слушаюсь… то есть хорошо. Не буду говорить ничего такого, — согласилась Инна и по приказанию классной дамы, отвесив немцу-учителю глубокий реверанс, пошла на свое место.

— Это ничего что ты по-немецки не умеешь, я тебе помогу выучиться! — проговорила Гаврик.

Инна радостно закивала и тут же стала внимательно присматриваться и прислушиваться ко всему, что делалось в классе. Господин Шталь, позабыв уже о инциденте, вызывал девочек на середину класса, и те читали ему по-немецки небольшой рассказ. Этот рассказ в устах воспитанниц звучал так плавно и тягуче, что на не выспавшуюся за ночь Южаночку он подействовал, как усыпляющее средство. Веки Инны тяжелели, глаза смыкались, и она, наверное, бы уснула, если бы звонок не вернул девочку к действительности.

* * *

— Мамзель Палтова! Пожалуйте в бельевую!

— Что? — Южаночка широко раскрыла глаза. — В какую бельевую? Меня?

На пороге класса стояла румяная толстая девушка-прислуга в полосатом ситцевом платье.

— Вас, вас — то мне и надо, новенькая барышня! — весело роняла круглолицая Агаша, — пожалуйте со мною в бельевую. Там вас переоденем в казенный наряд.

— Ступай с Агашей и постарайся вернуться как можно скорее, — приказала Инне Анна Васильевна.

Румяная девушка взяла за руку Южаночку и весело шепнула ей: "А ну-ка, барышня, как вы скоро бегать умеете!", чуть ли не бегом пустилась с нею по коридору.

— Месдамочки, глядите! Новенькую «преображать» тащит! — высунувшись из дверей соседнего класса говорили маленькие шестушки.

— Честь имеем поздравить с формой! На чаек бы с вашей милости! — сострила тут же какая-то шалунья. Через полчаса Южаночка действительно преобразилась настолько, что с трудом узнавала самое себя. В большой бельевой комнате, где сидели за шитьем десятка два девушек, одетых, как Агаша, Инну переодели в зеленое накрахмаленное камлотовое с глубоким вырезом платье, белый передник, белые рукавчики и такую же белую пелеринку. Агаша под наблюдением кастелянши, маленькой дамы в черепаховом пенсне, разделила на две пряди и заплела в две коротенькие тугие косички ее смоляные кудри.

— Ну, вот вы теперь совсем «наша», барышня, совсем институточка, "белая пелеринка", — шутила Агаша, любуясь неуклюжей фигуркой, путавшейся в длинном платье до пят.

Южаночка чувствовала себя в нем прескверно. Всюду жало с непривычки. Еще бы! Она так привыкла к своим широким удобным «матроскам», и это узкое, зашнурованное платье показалось ей неудобным, жестким. А башмаки! Узкие прюнелевые ботинки сильно жали ногу, привычную бегать в мягких желтых сандалиях.

Прихрамывая и путаясь в юбке, Южаночка побрела в класс.

Начался урок. Еще не старый, но болезненного вида учитель рисования кивнул ей головою в ответ на поклон и положил перед нею на пюпитр большой чистый лист бумаги, карандаш, резинку и, приказав нарисовать для начала круг, пошел задавать работу на сегодня другим воспитанницам.

Черненькая Гаврик придвинулась к Инне и зашептала:

— Послушай. Ты очень мила в казенной форме, право. Ты душка в ней. Верховская и Щука говорят тоже.

Переглянувшись с Даней, Южаночка, взяла карандаш и стала водить им по бумаге. Девочка любила рисование и с самого раннего детства с любовью чертила на лоскутках бумаги животных и птиц, людей и дома. Поэтому заданный учителем круг поспел у нее в две минуты. На секунду она задумалась над ним, склонив свою черненькую головку. Ей было скучно. Вспомнился далекий юг, покойный отец, денщик Тарас, «своя» рота, родные сердцу солдатики и он, ее дедушка. Единственный близкий на свете человек, оставшийся у нее! Дедушка и Сидоренко. Славный Сидоренко!

С улыбкой Южаночка перенеслась мыслью в уютную дедушкину квартиру. Милые образы встали перед нею. Вот седая голова дедушки, его добрые глаза, губы. А вот белый чепец и пухлые щечки с ямочками Марьи Ивановны, а вот и знакомые рыжие тараканьи усы. Мысль Южаночки работала все быстрее, а рука машинально набрасывала на бумагу и маленькие глазки, и широкое лицо, и толстые губы, и тараканьи усы. Маленькие пальчики работали усердно. Точка за точкой, черта за чертой и постепенно в центре круга обрисовывалась чья-то смешная усатая физиономия. Последний штрих, последняя точка. И Южаночка далеко отбросила в сторону карандаш.

— Ур-р-ра! Ур-р-ра! Сидоренко вышел! У меня вышел Сидоренко! Как живой, настоящий. О милый! Милый Сидоренко! — хлопая в ладоши закричала она на весь класс.

Кто-то приблизился к ней сзади, положил руку на плечо, и тихий голос зазвучал над ее ухом.

— Чему ты радуешься, дитя мое? И кого это ты нарисовала на бумаге?

Инна обернулась и увидела высокую полную даму в шумящем синем платье, с белой наколкой на седых волосах. Вокруг синей дамы стояли на девочки, Анна Васильевна, учитель, Дуся и с благоговейным молчанием смотрели на нее.

Но ни почтительное отношение окружающих, ни величественный вид высокой представительной дамы не смутили Южаночку. Она схватила седую незнакомку за руку и тем же ликующим голосом кричала, захлебываясь от восторга:

— Ну, посмотрите только на него! Ну, разве он не похож? Ну, совсем, как живой: его волосы щетиной, его усы, его нос и губы. Ах, милый Сидореночко! Таракашка ты мой!

— Какой Сидоренко? Ничего не понимаю? И зачем ты изобразила на листе для рисования чье-то лицо? — Чуть-чуть хмуря брови, говорила седая дама, стараясь удержаться от улыбки, помимо воли морщившей ее губы.

— Как?! Вы не знаете его? Вы не знаете Сидоренко? — с ужасом вскричала Инна. — Да ведь это Сидоренко, тот самый Сидоренко, который вынес на руках из боя дедушку. Тогда под Плевной. Вообразите только: русские идут, турки бегут, русские трах-та-ра-рах! Бац! Бац! Бац! Гранаты! Пушки! Штыки! А турки Алла! Алла! Русские ура! Турок штыком дедушку. Моего дедушку! Понимаете! А Сидоренко! Молодец такой! Тут как тут… И турку бац — наповал. А дедушку на руки и марш-маршем налево кругом… Вот он, какой герой — Сидоренко!

Глаза Инны сверкали, щеки пылали, руки размахивали перед самым лицом начальницы (так как седая дама в синем была начальница N-ского института княгиня Розова), и остановить девочку было трудно в этот миг.

Княгиня дала ей утихнуть, потом осторожно взяла ее смуглые ручки, с которых не сошел еще летний загар, и проговорила тихо и сдержанно:

— Вот видишь ли, дитя мое, это очень похвально, что ты так привязана к солдату, спасшему жизнь твоему дедушке. Но это еще не значит, что ты должна так странно выражать свою привязанность, рисуя его изображения на ученических листах и тетрадях во время урока. Постарайся же не делать этого больше!

Голос княгини звучал так нежно и ласково, а лицо, склоненное к Инне, было так полно доброты, что невольно к этому лицу неудержимо потянуло Южаночку. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Инна высоко подпрыгнула, закинула за плечи княгини руки и прижалась к ее груди, стараясь дотянуться губками до щеки очаровавшей ее дамы.

— Вы такая красавица! Такая милочка! — лепетала она, — вы мне Марью Ивановну напоминаете. У нее такое же толстенькое лицо, ямочки на щечках и белые как снег волосы. Вы не знаете дедушкиной экономки Марьи Ивановны? Нет? Ах, какая жалость! Она такая прелесть, и я уверена, что если вы познакомитесь с нею, то, наверное, подружитесь!

Трудно описать то огромное смущение, которое сковало всех присутствующих. Лицо Анны Васильевны делалось то багрово-красным, то вдруг белело мгновенно, как платок. Учитель рисования топтался на месте. На личике Надин застыла, казалось, тоска предсмертного ужаса, а что касается девочек… То девочки даже не могли смеяться. Они были ошеломлены и подавлены, не исключая и шалуньи Гаврик и Верховской, столь дерзновенным поступком новенькой. Фальк же, зеленая от ужаса, представляла собой статую и только чуть слышно шептала побелевшими губами:

— О эта новенькая! Это ужасно! Ужас что такое! Ужас! Ужас!

Только доброе лицо начальницы по-прежнему носило на себе выражение снисходительной и мягкой ласки. Она нежно отвела руки Южаночки от своей шеи и проговорила, приглаживая растрепавшиеся кудри девочки:

— Ну, дитя мое, довольно! Я рада, что ты так сразу привязалась ко мне, но надо уметь несколько сдержаннее выражать свои чувства. Ты подумай только, что произошло бы, если все триста девочек, воспитанниц вверенного мне института, стали бы бросаться на меня и так бурно выражать свою любовь! Будь же умной барышней и постарайся заслужить мое одобрение успехом в ученье. Этим ты еще ярче подтвердишь свое чувство ко мне! Постараешься, девочка?

— Рада стараться, ваше… — начала было Южаночка, но точно поперхнувшись, покраснела и проговорила тихо:

— Я постараюсь… Да, я постараюсь сделать вам приятное. Я вас так люблю. Ах, если б вы знали, как я люблю вас. Ужасно!

И неожиданно Южаночка звучно чмокнула полную белую руку княгини, покоившуюся на ее плече…

— Изволь повторять за мною: ich bin, du bist, er ist. (я есть, ты есть, он есть).

— Ich bin-a, дубина… Дубина! Ха-ха-ха-ха-ха!

— Не дубина, a du bist! Я не понимаю, что тут смешного! Ты знаешь: кто смеется без причины, тот есть признак дурачины. Изволь же повторять. — И краснея от досады, Лина Фальк затянула снова в нос: — Ich bin, du bist, er ist.

Южаночке скучно. И для чего несносная Крыса заставила ее готовить уроки под руководством Фальк. Противная! Противная! Противная! Никого в жизни, кажется, не ненавидела до сих пор Южаночка, а вот Фальк ненавидит. Одну только Фальк. Даже Крыса не так противна и гадка, как эта Фальк! Крыса своей злостью смешит, Фальк раздражает. А впрочем, одна стоит другой. Южаночка смотрит в лицо белобрысой Лины, и оно кажется ей несноснее, чем когда-либо. Вот уже два дня провела Южаночка в институте, но привыкнуть к золотушному лицу Фальк она никак не может. Глаза красные, слезящиеся, лицо желтое и прыщи. Почему слезятся глаза и почему прыщи?

— Почему у вас красные глаза и прыщи? — спрашивает она свою маленькую учительницу.

Фальк подскакивает на скамейке, точно ее укусила блоха. В ее красноватых глазах стоят слезы.

— Ты порядочная дрянь, Палтова, — шипит она, — я не виновата, что меня Господь Бог создал такою.

И она готова расплакаться.

Южаночке становится вдруг жаль Фальк. Правда, ведь она не виновата, что родилась такой. О, зачем, зачем она обидела Фальк?!

И тут же, желая исправить свою ошибку, она берет холодную, всегда потную руку белобрысой Каролины, жмет ее и шепчет:

— Это ничего, Фальк, это все вылечить можно. У нас есть доктор на юге, Сморов, он одного солдатика вылечил от золотухи и командирскую собачонку Луньку. Совсем запаршивела Лунька, а он ей раз прописал, и все прошло… Как рукой сняло. И тебе пропишет, хочешь, я его попрошу в письме.

Голос Инны звучит так нежно, а Фальк… Боже Великий, что сделалось с Фальк? Слезы брызгают двумя фонтанами из золотушных глаз немки, она делается красной, как вареный рак, и, упав на пюпитр, разражается слезами.

— Ты гадкая, злая насмешница, Палтова, ты дрянь! Ты… О-о-о-о! Как я ненавижу тебя!

Южаночка уничтожена. Разве она хотела этого? О, напротив, совсем напротив. А Фальк рыдает все громче и громче. Вокруг них уже собирается толпа. С кафедры спешит г-жа Бранд, за нею из противоположного угла черненькая, апатичного вида девушка в сером, m-lle Карасева, немецкая папиньерка и помощница Бранд.

— Лина! Лина! О чем ты! — с испугом вопрошает Эмилия Федоровна племянницу.

— О, Tante, Tante! (о, тетя, тетя!) — рыдает Фальк. — Она, Палтова, эта. Она назвала меня паршивой собачонкой!

M-lle Карасева злыми глазами впивается в лицо Южаночки и шипит:

— Ага! Опять твои проделки! И что за ужас — произносить такие слова! О, невозможная, испорченная девчонка. Становись сейчас к доске. Ты будешь стоять там до шести часов, слышишь?

До шести часов много времени. Целый час. Теперь только пять. Простоять шестьдесят минут у доски — о, это нелегкая штука. И за что?! За то, что Фальк говорит неправду? Разве она, Инна, назвала ее так? Нет! Желая ей добра, она, Южаночка, сделала маленькую неловкость. Но она не виновата. И размышляя таким образом, Инна направляется к доске, не пробуя даже просить прощения. Все равно ведь не поможет. Фальк плачет, значит, она чувствует себя несчастной. А виною этого несчастья — она. Вот, она и должна расплатиться одна за все.

Южаночка стоит у доски и старается думать о чем-то очень хорошем. Завтра воскресенье, и она увидит дедушку своего, милого, дорогого. Ура! Ура! Ура! — мысленно ликует девочка, не решаясь, однако, теперь уже вслух крикнут это «ура». Потом мысль ее перескакивает на другое. Она и Гаврик держат пари. Надо проделать нечто, что не приходило еще в голову ни одной институтке и что она, Инна, придумала сегодня утром, ужаснув своей смелостью даже шалунью Гаврик. Они так долго спорили и пререкались тогда.

— Сделаю! — выходила из себя Южаночка.

— Нет! — опровергала ее Гаврик.

— А я тебе говорю, что сделаю!

— Не посмеешь!

— Не посмею? Я? Ну вот, ты меня и не знаешь! Нет еще ничего такого, перед чем бы задумалась я! Хочешь пари?

— Хочу! Хочу! На банку варенья! — обрадовалась Гаврик.

— Нет, без всякой банки, а просто так. Приходи сегодня после дневного чая в залу, когда там будут бегать наши седьмушки и прочие младшие. Тебе докажу!

— Идет! — согласилась Гаврик, и план был готов.

И вот Южаночка наказана так не вовремя. Так некстати подвела ее эта плакса Фальк! Как же после этого и не проиграть пари!

Две трети девочек находятся теперь в зале, бегают, резвятся там, устраивают игры, танцуют под рояль, и Щука там, и Гаврик, а она здесь. Целый час, целый час!

Чтобы как-нибудь скорее и незаметнее провести этот час, Южаночка смотрит в окно. За окном зима. Снег идет. Погода — ужас! Что, если завтра будет такая, приедет ли дедушка в прием? Ах, если бы приехал. Конечно! Конечно, приедет! Он так любит ее, Инну, и потом, что такое значит погода для старого героя. А?

— Господа! В классе угар! Выходите скорее, надо открывать фортку. Я столько раз говорила истопнику, что по два раза в день нельзя топить печь, — послышался недовольный голос Карасевой. — В зал, маленькие, ступайте все в зал.

Что это? Или она ослышалась, Южаночка? В зал? Ах, отпускают в зал! Какое счастье! Угар в классе! О, благодетельный угар, о, милая печка! Фрейлейн Бранд, проходя мимо нее, говорит сердито:

— Ступай, Палтова. Перед ужином достоишь, что тебе осталось. А теперь марш со всеми остальными в зал.

И Южаночка выбежала из своего угла, торжествуя неожиданную победу.

* * *

— Гаврик! Гаврик! Щука! Даня! Где вы! Вот и я!

И, бесцеремонно расталкивая попадавшихся ей то и дело на пути воспитанниц своих и чужих классов, Инна неслась по зале, отыскивая своих друзей.

— Боже мой, эта новенькая толкается, как мужик с барки! — послышался недовольный возглас какой-то чопорной девицы пятого класса.

— У нее манеры извозчика! — вторила ей другая "пятушка".

— Mesdames! Что вы хотите, если ее воспитывали солдаты в полку! — презрительно поводила плечиками третья.

А Южаночке и горя было мало от всех этих замечаний. Она пронеслась через всю залу, сбив с ног какую-то не вовремя подвернувшуюся ей «чужеземку», пославшую ей вдогонку негодующее: Monstre! (Чудовище!) — и уже стояла перед Гаврик и Даней, восседавших на подоконнике.

— Вот и я! Пришла выполнить пари! Не ждали? И раньше бы прибежала, да Фальк наябедничала Крысе. Крыса наказала, поставила у доски. К счастью, угар в классе. Выпустили. Вот она — я! Сейчас же и пари мое исполню!

Южаночка скомандовала:

— Смир-р-рно! Ружья на плечо. А теперь ступай за мною! Шагом марш! — и замаршировала к печке в дальнем углу зала. Здесь между нею и огромным портретом одного из покойных Императоров образовался небольшой уютный уголок. В этот уголок и бросилась Инна в сопровождении своей маленькой команды. Примостившись на краю деревянной скамейки, стащила с ножек и грубые институтские башмаки, и белые нитяные чулки.

— Ага! Вот и сделала, что хотела. А теперь глядите! Раз! Два! Три!

И, вскочив со скамейки, перебирая голыми ножками и звонко смеясь, Южаночка снова понеслась по залу.

Гаврик и Щука, «премьерованные» шалуньи, как их называли в институте, кинулись со всех ног вдогонку за ней.

— Выиграла пари! Выиграла! Ай да Южаночка! Ай да молодчина! — визжала Гаврик, ликующими взглядами окидывая попадавшихся ей навстречу воспитанниц.

— Месдамочки! Смотрите! Какой ужас! Палтова — босая, как какая-то деревенская девчонка! С ума она сошла, что ли?

— Эта Палтова — разбойник какой-то! Подумайте, она держала с Гаврик пари, что три раза обежит босая вокруг залы! — захлебываясь рассказывала Жемчужинка, маленькая девочка.

— Боже! Боже! Но ей достанется от Мильки, если увидит ее, — прошептала высокая Ланская и крикнула мчавшейся навстречу Инне:

— Палтова! Безумная! Остановись! Тебе говорят, остановись же! Обувайся скорее!

Но Южаночка, успела уже сделать два круга, теперь ей оставался еще третий раз обежать залу и тогда пари выиграно, и она докажет свою удаль обеим своим подругам!

Как раз в то время, когда сама она неслась быстро, как призовая лошадь, описывая круг на арене цирка, чья-то худая тонкая фигура незаметно метнулась от входа зала в ее противоположный конец, туда, где между печкой и портретом чернели прюнелевые ботинки и сиротливо белели на скамье нитяные Южаночкины чулки. Подбежать к скамейке, схватить то и другое, сунуть под передник и тем же стремительным шагом вернуться в коридор было для Каролины Фальк делом одной минуты.

В следующее же мгновенье она стояла перед своей теткой, госпожой Брандт, и шептала, закатывая под лоб свои золотушные глазки.

— О, Tante, Tante! О, какой ужас! Она сняла обувь и бегает по залу — босая!

— Кто? Кто бегает босая по залу? Говори же толком, Лина! — испуганно проронила та.

— Палтова, тетя, Палтова. Кому же другому придет в голову такая мысль. Ах, тетя! Вот ее обувь. Я принесла ее тебе! — И Лина протянула злополучные башмаки классной даме.

Между тем, Южаночка, не подозревая предательства, с легким сердцем заканчивала последний круг, под неумолкаемый хохот столпившихся в кучку «чужеземок» и «своих». Неожиданно громкий голос Верховской, стоявшей "на часах" у двери во все время «номера», испуганно крикнул:

— Милька идет! Инна! Палтова! Беги обуваться скорее.

— Выиграла пари, выиграла, — пронеслось в ту минуту по залу ответным криком.

И Южаночка стрелой бросилась к заветному уголку, между портретом и печкой.

Каково же было изумление и даже испуг девочки, когда она не нашла там ни башмаков, ни чулок.

— Ищи под скамейкой! Ищи под скамейкой! — кричала ей в самое ухо Даня.

Инна, а за нею Гаврик и Щука кинулись под скамью.

Но, увы! И там не оказалось злополучной обуви Южаночки!

— Mesdames! Сознайтесь, кто подшутил над Палтовой так глупо и жестоко? — кричала Гаврик, бросаясь от одной воспитанницы к другой.

— Мы не трогали! Мы не брали.

— Никто не мог сделать этого из нас! — слышались тут и там взволнованные голоса.

И вдруг все стихло. На пороге залы появилась г-жа Бранд. Одну минуту она молчала и только обводила проницательным взором присмиревшую толпу девочек. Потом зазвучал ее голос.

— Палтова! Подойди сюда!

Эффект вышел неожиданный. Инна Палтова должна была подняться со скамейки, на которую успела сесть при входе классной дамы, чтобы спрятать поджатые под себя голые ножки, и идти на зов ее воспитательницы.

— Присядь! Присядь к полу! Авось не заметит, — успела шепнуть своему другу на ухо находчивая Даня.

Но, увы! Не заметить босые ноги было трудно, невозможно. К г-же Бранд шла чернокудрая девочка с голыми ножками, потешно шлепая пятками по паркету. При виде этого необычайного зрелища кто-то не выдержал и фыркнул из «чужеземок». Зато «свои» хранили полное гробовое молчание.

А Южаночка все шла и шла, и бесконечным казался ей путь от печки до дверей залы. Накажет! Непременно накажет! И куда только могли деться злополучные чулки и башмаки. Неужто их унесла злая фея, проносилось в голове девочки.

А над этой победной головушкой уже звучал неприятный голос, уже собиралась гроза.

— За отвратительное мальчишеское поведение, недопустимое в наших стенах, ты будешь строго наказана. Завтра я не позволю тебе выйти к твоему деду. Ты останешься без приема на этот раз!

— Что?

Это «что» сорвалось так неожиданно и так наивно, что никто даже не засмеялся ему. Черные глаза Южаночки метнулись. Личико побледнело. Углы рта болезненно оттянулись вниз.

— Что ты переспрашиваешь, точно глухая? — уже окончательно вышла из себя госпожа Бранд. — Не слышала разве? Я запрещаю тебе за твое дурное поведение видеть дедушку. Понимаешь?

Увы! Чернокудрая девочка очень хорошо понимала значение этой фразы.

— Теперь ты поняла меня, надеюсь? — произнес над нею все тот же неуловимый голос и тут же добавил уже значительно мягче.

— Лина, дитя мое, отдай этой скверной девчонке ее чулки и башмаки.

И в тот же миг, как по щучьему велению перед Южаночкой очутилась ее исчезнувшая обувь. Не смущаясь присутствием в зале «чужеземок», Инна тут же опустилась на паркет и стала медленно натягивать чулки на свои стройные ножки. А кругом нее шумели и волновались, и «свои», и «шестые», и «пятые», словом, все младшее отделение N-ского института.

— Нет, желала бы я знать имя той предательницы, которая выдала Палтову-бедняжку?

— Ведь это такая подлость, — горячась, говорила Маша Ланская, прослывшая за образец безупречной честности среди подруг.

— Что за гадость. Неужели такой Иудушка может найтись среди институток, — хорохорилась Гаврик.

— А я догадываюсь, месдамочки, кто сделал это! — ничуть не смущаясь присутствием в зале классной дамы, крикнула Верховская.

— Я знаю имя предательницы! — крикнула она еще раз, посмотрев на Фальк.

Белобрысая Лина покраснела и испуганно посмотрела на тетку. Последняя, как бы угадывая ее молчаливую мольбу, засуетилась сразу, забила в ладоши и закричала на всю залу по-немецки:

— Седьмые, становитесь в пары! Ступайте готовить уроки. Скорей! Скорей.

— Фальк! Вот кто сделал это! — неожиданно выкрикнул голос Верховской, и необычайный шум сразу поднялся в зале после ее слов.

— Фальк — предательница! Фальк — ябедница! Фискалка, фискалка. Прочь от нас, Фальк! Какая подлость! Какая низость! Вон! Вон! Мы ненавидим тебя! Фальк! Шпионка! Доносчица! Дрянь!

— Молчать! Сию минуту молчать! Лина Фальк никому ничего не доносила! Вы, кажется, все с ума сошли сегодня. Я буду жаловаться вашим дамам, шестые и пятые, что вы не умеете себя вести. А маленькие, извольте сейчас же строиться в пары и марш в коридор!

И госпожа Бранд снова захлопала в ладоши.

— Mesdames! He сметь разговаривать с Фальк, пока она не искупит перед нами своего подлого поступка! — кричала Гаврик.

— Гаврик! Я записываю тебя, за дурное поведение и завтра без приема, — проговорила г-жа Бранд, спешно вынимая маленькую книжечку из кармана и что-то отмечая в ней карандашом.

Через две-три минуты «седьмушки» двумя ровными шеренгами выходили из зала, предводимые Крысой, а позади них плелась Фальк.

Девочки как-то разом отшатнулись от нее, и никто из них не хотел идти с доносчицей в паре.

* * *

Ненастный, сумрачный день. С утра валит хлопьями снег, и все небо обложено серой пеленою. Дежурившая в этот день Анна Васильевна зябко кутается в теплый вязаный платок. Утром институток водили в церковь. Батюшка, еще молодой симпатичный священник из академиков, прочел проповедь о том, что люди должны любить друг друга и поддерживать друг друга в горе и несчастье, стоять друг за друга горой.

Гаврик и Инна молча переглянулись.

— Не то что Фальк! Она всех ненавидит! — прошептала первая из девочек.

— Где она — Фальк? Отчего ее нет в церкви? — осведомилась Инна.

— Она лютеранка. Они с Милькой поехали в свою церковь молиться, — поспешила пояснить Южаночке Даня Верховская, ее соседка с левой стороны. И, помолчав немного, проговорила еще тише, но с таким торжествующим выражением в лице, которого у нее до сих пор еще не замечали подруги.

— Слушай, Южаночка! Слушай, Гаврик! Что батюшка говорит… Поняли? А? Надо положить душу "за други своя". Ну, вот я и придумала сейчас, как мне за вас обеих сегодня душу положить. Вы обе наказаны Милькой, и ты, Южаночка, и ты, Гаврик. Вот и я накажу себя заодно с вами. Страдаете вы, пострадаю и я. Мне это будет и сладко, и приятно! И горе, и радость пополам! Я тоже не пойду сегодня в прием к маме, уж терпеть и страдать, так уж всем вместе! — заключила милая девочка и, опустившись на колени, стала усердно отбивать земные поклоны, касаясь паркета своим белокурым вихром.

После службы институткам дали "парадный обед": кулебяку с рисом, тетерьку с вареньем и кондитерские пирожные, все это полагалось девочкам по воскресным дням.

За обедом Южаночка, однако, не притронулась ни к одному блюду. Даже любимое ею пирожное не произвело на девочку никакого впечатления. С потускневшими глазами сидела она за столом.

Сейчас зазвенит колокольчик, возвещающий начало приема. Сейчас по лестнице поднимутся родственники в зал. Сейчас побегут туда радостные девочки на свидание к родным, а она, Южаночка, не увидит своего дедушки! Ее наказала Бранд. Наказала самым чувствительным для нее образом. Что-то мучительно стискивало сердце

Южаночки, что-то подступало ей к горлу и щекотало его. Что-то затемняло глаза, мешая смотреть. О, если бы она умела плакать!

Она едва добрела до класса, опустилась на скамейку и, подняв крышку своего пюпитра, юркнула в него курчавой головой.

— Инна! Южаночка! Палтенок! Ты, кажется, собралась реветь? — И вторая голова, но уже не кудрявая, а стриженая, круглая как шарик, скрылась под Инниным пюпитром.

— Нет, я не реву, Гаврик. Но если б только знала, Гаврюша, милая, как мне тяжело и больно.

— Знаешь, Инок, горю грустью не поможешь. Вон и Даня тоже думает. Наша добровольная мученица Даня. Давайте же облегчим себе нашу пытку. Давайте в крестики играть или в перышки. Во что хочешь? — стараясь быть веселой и развязной, утешала Гаврик свою притихшую подружку.

— Нет, я лучше принесу бирюльки. У Ланской бирюльки есть. Маша, одолжи нам твои бирюльки на этот час только, — засуетилась Даня и, подпрыгивая на одной ножке, помчалась добывать игрушку.

Как раз в эту минуту зазвенел дробным звуком колокольчик. Болезненно отозвался этот звук в сердце Инны. Это был звонок, призывающий к приему.

— Сейчас. Сейчас придет дедушка. Дежурная вызовет меня, а я не выйду к нему, не выйду. Боже мой! Господи! Что он только подумает обо мне, милый!

— Вот бирюльки принесла. Сейчас играть будем. Да не кукситесь вы, пожалуйста, Гаврик… Инна… Не могу же я одна веселиться за всех троих, — послышался голос Дани.

— Нет, нет, мы ничего! — в один голос отвечали ей девочки.

Игра началась. Но нечего и говорить, что она не принесла ни малейшей радости играющим. Руки дрожали, глаза то и дело обращались к дверям, в которых показывалась дежурившая на приеме «шестушка», прибегавшая вызывать к посетителям ту или другую из седьмых.

Сердце Южаночки то болезненно билось, то сжималось с чувством почти физической остроты.

— Сейчас! Сейчас! Сейчас «шестушка» прибежит за мною, непременно сейчас! — томилась Южаночка, и даже капельки пота выступили на ее похолодевшем лбу.

И точно в подтверждение этих мыслей широко распахнулась классная дверь, и звонкий детский голос дежурной шестой весело крикнул с порога:

— Новенькая! Палтова! К вам пришли. Ступайте в прием!

Инна вскочила. Лицо ее вспыхнуло. Глаза заискрились. Она весь мир, казалось, забыла в эту минуту.

— Дедушка! Дедушка! — вырвалось из ее рта. Вдруг она бессильно опустилась как подкошенная обратно на скамейку.

Наказана! Она — наказана! Ей нельзя идти к дедушке! Ее не пустят к нему!

— Только не плачь! Только не плачь! — услышала она в тот же миг трепетный голос Дани у своего уха. — Фальк, как филин, глаза выпучила, на нас глядит. Не надо давать торжествовать этой дряни.

— Да. Не надо давать ей торжествовать. Не надо! — точно во сне повторяла Южаночка.

— Палтова! — услышала она голос классной дамы, сидевшей на кафедре и о чем-то тихо совещавшейся с Дусей-Надин. — Поди сюда, Палтова, мне надо сказать тебе два слова.

Точно автомат, Инна поднялась со своего места и очутилась перед госпожой Вощининой. Глаза Анны Васильевны несколько секунд внимательно всматривались в хорошенькое личико девочки.

Потом она проговорила.

— Фрейлейн Бранд, сдавая мне вчера вечером дежурство, просила меня лишить тебя свидания с родными на сегодняшний день. Тебя и Гаврик, не объясняя мне, однако, причины. Очевидно, фрейлейн успела за недостатком времени сделать это. Прошу тебя чистосердечно рассказать все, в чем ты и Гаврик провинились перед фрейлейн Бранд.

Голос Анны Васильевны звучал строго. А бедная Южаночка чувствовала себя такой несчастной в эту минуту. Ей придется сейчас приносить здесь чистосердечную исповедь в то время, как там, в большом приемном зале, ждет дедушка, ее милый, дорогой, дедушка и, должно быть, волнуется за нее!

И опять непрошеный спазм сжал горло Инны точно железными тисками, а сердце усиленным темпом забилось в груди. Она хотела говорить и не могла произнести ни слова, только глаза ее, расширенные тоскою, смотрели как зачарованные в самое лицо классной дамы. А минуты бежали одна за другой и уходили в вечность, чтобы никогда не возвращаться обратно. Дедушка ждал ее там, в приемной, ее милый, дорогой старичок. Южаночке искренне хотелось провалиться куда-нибудь сквозь землю. Ведь все равно язык не слушался ее, губы беззвучно двигались, не произнося ни звука, слова не шли из горла. И вот послышался легкий шелест каплотового платья, и высокая тонкая девочка с двумя толстыми косичками за спиной, с лицом умным и открытым, подошла к кафедре.

— Анна Васильевна, я расскажу вам все, как было дело, — проговорила Маша Ланская, и слово за слово она передала наставнице всю злополучную историю о башмаках.

И Анна Васильевна, и Дуся внимательно слушали самую правдивую девочку класса, рассказавшую им все, не исключая и поступка Фальк.

Когда Маша закончила свою повесть, госпожа Вощинина протянула руку к лицу Южаночки, приподняла за подбородок и произнесла тихонько:

— Не надо, надеюсь, тебе говорить, девочка, что вчерашний твой поступок заслуживает строгого наказания, но, принимая во внимание твои первые шаги в нашем учебном заведении, непривычную для тебя обстановку и думая, что ты теперь никогда уже не повторишь подобных шалостей, я прощаю тебя! И тебя, и Гаврик тоже. Вы можете идти на свидание с родными. Я сама буду отвечать за мою самовольность перед фрейлейн Бранд завтра. Ступайте обе вы прощены.

Инна взвизгнула, запрыгала на месте. Захлопала в ладоши. И вдруг кинулась к Анне Васильевне, осыпая поцелуями. Потом подскочила к Ланской и чуть не задушила в объятиях, на ходу крикнув Гаврик: "Нас простила добрая волшебница!", — выскочила в коридор.

— Дитя мое! Южаночка!

Дедушка! Милый дедушка! Южаночка влетела в приемный зал. Милый голос звал ее с порога.

— Южаночка! Деточка моя! Радость!

— Дедушка! Дедушка! Дедушка!

Вот оно доброе, морщинистое лицо, вот она серебряная голова, как у сказочного царя Берендея…

— Девочка моя!

— Ты узнал меня, узнал сразу, дедушка?

— Еще бы! Из сотни тысяч девочек я узнал бы тебя.

— Ах, как я счастлива… А я уже думала, что не придется тебя увидеть сегодня дедушка! — роняет тихо, совсем тихо Инна.

— Девочка! Девочка! Как могла ты подумать, Южаночка моя, что я не приеду, — с ласковым укором говорит дедушка и целует смуглую щечку.

— Нет! Нет! Не то, не то, дедушка. Я другого боялась. Что ты приедешь, я знала это наверное! — вырвалось из груди Инны. — Но меня пускать к тебе не хотели, ведь я наказана была.

— Ты?

— Собственной персоной, дедушка! Крыса наказала… За то… За то… За то, дедушка, что я на пари с Гавриком три раза по залу без сапог и чулок проскакала! Вот ловко-то было, дедушка! А только одна девочка, фискалка ужасная, меня ненавидит, мои сапоги и отнесла Крысе. Крыса подобралась тихим маршем, рекогносцировку сделала, и в результате я попала в число штрафных, и по дисциплинарному взысканию должна была лишиться приема. А добрая волшебница сжалилась и спасла меня.

И Южаночка залилась таким звонким, счастливым смехом, что все другие посетители и девочки, сидевшие тут же в зале, стали с удивлением оборачиваться на нее. Та же институтка, которая только что вызывала Инну в прием, очутилась перед нею и, сделав подобающий книксен генералу Мансурову, передала, чуть краснея, новенькой, что дежурная по приму дама просит не смеяться так громко в зале. Это запрещено.

— Хорошо, я не буду смеяться, — согласилась Южаночка, потом, видя, что девочка медлит отойти, добавила: — Вы можете идти. У меня секреты с дедушкой. Ступайте к вашей даме и кланяйтесь ей от дедушки и от меня!

И уже не глядя на изумленное лицо «шестушки», Инна повернулась как ни в чем ни бывало к дедушке и стала порывисто, но уже вполголоса рассказывать ему все, что случилось за эти три дня.

Таким образом, генерал Мансуров узнал, что Гаврик и Даня стоящие молодцы-ребята, и, что будь они простыми рядовыми, она, Южаночка, сверхсрочно произвела их в «унтеры» и «фельдфебели». Что Анна Васильевна — это гордость полка, то есть института, а Крысе только бы в «нестроевиках» служить, и что из нее самый скверный солдат бы вышел. Маша Ланская! О, эта высоко знамя несет. А Фальк, Фальк настоящий дезертир и… и… шпион вдобавок.

И снова при одном упоминании о Фальк омрачилось личико Инны. С этими двумя людьми, с вечно раздражительной и подчас несправедливой госпожой Брандт, и с лукавой, эгоистичной, недоброй Линой Фальк, ей, Южаночке, придется провести еще долгие-долгие годы.

Эта мысль точно холодным жалом пронизала душу девочки, и совсем неожиданно для самой себя она близко-близко придвинулась к дедушке, прижала кудрявую головку к его плечу и, заглядывая ему в лицо, прошептала:

— Дедушка, милый дедушка! Возьми меня отсюда. Здесь Крыса и Фальк. Они ненавидят меня за что-то, дедушка! Мне здесь холодно из-за них. Пожалуйста, возьми меня к себе! Я буду тихой и умной у тебя дома. Я как мышка буду. Я тебе не стану докучать. И босая бегать ни-ни. И трубочки есть тоже ни… ни… до обеда. Я Сидоренко буду помогать твой сюртук и сапоги чистить, а Марье Ивановне все зашивать, чинить. Только, милый, голубчик мой, дедушка! Возьми меня отсюда!

Генерал Мансуров сидел, слушая этот детский отчаянный лепет, и сознавал полную невозможность помочь своей любимице.

Если бы он был опекуном Инны, он не колебался бы ни минуты с исполнением ее просьбы. Аркадий Павлович лучше всех прочих понял, что нельзя было пересаживать дикий полевой цветок долин в душную, тесную садовую теплицу. Инна выросла на воле, живым, непосредственным ребенком, «полковою» девочкой, баловницей солдат, и было огромною ошибкой со стороны Агнии Петровны запирать ребенка в институт, где ей было и тесно, и душно.

И старый генерал, соображая, как бы помочь беде, ломал свою голову. А рядом, тесно прижавшись к его плечу, Инна ждала ответа.

Нехорошо было на душе ее деда. Ему так безумно хотелось взять на руки эту милую девочку сейчас, сию минуту, и отнести ее подальше отсюда, от этих стен и людей, где вряд ли могли оценить всю непосредственную, чистую натуру живого, чересчур впечатлительного ребенка. Но он, увы, не мог ничего поделать, пока.

Пока!

Внезапная мысль мелькнула в голове Аркадия Павловича, мысль, от которой неожиданной радостью и надеждой встрепенулось его сердце.

О, если бы только удалось привести ее в исполнение! А пока, пока он приступит к задуманному выполнению плана, надо утешить девочку, хоть отчасти успокоить и порадовать ее.

— Слушай-ка, Южаночка, — начал дедушка, — слушай, крошка моя. Грустить и отчаиваться не надо; солдату вешать нос после первого проигранного сражения не следует. Ты подумай только: скоро Рождество. Месяц всего остался. Возьму тебя к себе на праздник, благо тетушка твоя, опекунша, мне это разрешила в письме. Елку такую закатим, что фу-ты, ну-ты! Рядиться станем. Сидоренко в Марьи Ивановны платье и чепец. Ха-ха-ха! Как ты думаешь, влезет ему чепец Марьи Ивановны, Южаночка? А я Прошкин колпак и фартук надену, а ты…

— Я, дедушка, сюртук и фуражку у Сидоренко возьму! — вмиг забывая все недавние невзгоды и блестя загоревшимися глазами, вскричала Инна.

— Только не потони в ней. Ведь в амуницию Сидоренко таких, как ты, четверо влезет. А потом тройку наймем и за город покатим. Ты небось У себя на юге настоящей русской тройки и не видала, Южаночка, а?

— Не видала, дедушка! А это хорошо?

— Уж так-то хорошо, что и желать больше нельзя; ты вообрази себе только: морозец трещит, за нос знай себе пощипывает. Снежком так ласково в лицо веет. Дорога гладкая, как бархат. Сани летят стрелою. Ты, я, Сидоренко, Марья Ивановна не едем, а точно по воздуху летим. Лошади что твоя стрела мчатся. Колокольчики звенят серебряным заливным трезвоном, а ямщик то и дело: "Эй вы, родимые, гоп-ля-ля!"

— Гоп-ля-ля! — вырвалось эхом у Южаночки.

Это было так неожиданно и ново, так мало соответствовало чопорному тону институтских приемов, что все посетители повернули головы в тот угол комнаты, где рядом с высоким бравым отставным генералом сидела хорошенькая с пылающими щеками смуглая девочка и смущенно улыбалась, шепча:

— Я не нарочно, дедушка. Так это нечаянно вдруг сорвалось, голубчик ты мой. Право же, не нарочно. Ей-ей!

И опять сердце генерала Мансурова стеснило острым приливом жалости к дикому маленькому существу, не умеющему владеть своими порывами.

"Нет, сегодня же надо начать приводить в исполнение задуманный план", — решил генерал Мансуров, следя за впечатлением, произведенным выходкой Инны на всю залу.

Действительно, впечатление от лихого выкрика девочки еще не вполне улеглось.

Посетители институтского приема еще продолжали смотреть на маленькое смуглое существо, точно на невиданного ими доселе зверька. Классная дама, дежурившая на приеме, металась по залу, желая во что бы то ни стало узнать виновницу крика. К счастью, она не успела заметить, в котором углу раздалось злополучное гиканье, и Инна, и ее дедушка могли свободно вздохнуть на этот раз.

— Слава Богу, проехало, — задавливая в груди приступ смеха, произнесла Инна. — Ну, а как же ты насчет моей просьбы, дедушка, возьмешь меня к себе?

— Постой, Южаночка. Не торопи меня, — отвечал Мансуров. — Задумал твой дедушка одну задачу решить и…

— Арифметическую, дедушка?

— Нет, птичка моя, потруднее! Мне задача — тебе загадка. Как может случиться, что Инне на всю жизнь у дедушки придется очутиться? Вот она задача эта. Не решить тебе ее никогда! Никогда! — заключил смехом генерал.

— На всю жизнь? На всю жизнь? Господи! Да неужели это может случиться! — И маленькие смуглые ручонки сложились, как на молитве, у детской груди. — Дедушка, милый дедушка, о таком счастье я мечтать-то не смею! — прошептала Инна.

Молчаливая, торжественная сидела теперь Южаночка, как настоящая пай-девочка, сложив руки на коленях.

Резкий звон колокольчика заставил ее вздрогнуть.

Прием кончился. Наступил час расставанья. Дедушка встал, обнял, поцеловал ее. Перекрестил трижды. Она молчала. Она была такая тихая, кроткая и серьезная сейчас.

— Всю жизнь у дедушки. Если… если он решит задачу… трудную… трудную… А ей загадка… что это может быть? Но она не будет разгадывать этой загадки, пока не решит свою задачу дедушка. И он решит! О, непременно решит! Он такой умный и большой! Он умнее всех в мире. Он — герой!

И поцеловав, и еще раз обняв дедушку на прощанье, Инна прошла степенно, шагом прогуливающейся «парфетки» в свой класс. Теперь ни Крыса, ни Фальк, ни скучные институтские стены были не страшны девочке. Она твердо верила в дедушку — он решит задачу.

В эту же ночь, пока Южаночка крепко спала на жесткой казенной кровати в институтском дортуаре, дедушка долго сидел у себя в кабинете над составлением делового письма. В письме, обращенном на имя Агнии Петровны Палтовой, дедушка просил уступить ему Южаночку.

"Разумеется, — писал дедушка четким почерком, — я и сам не хочу нарушать воли покойного зятя и хлопотать о том, чтобы меня сделали опекуном внучки. Воля отца моей Инны для меня священна, но я прошу вас только об одном: оставаясь опекуншей девочки до ее совершеннолетия, не можете ли вы позволить ей жить у меня? Ей очень тяжело в институте. Свободный, живой и резвый ребенок не создан для институтских стен. Я же, взяв ее оттуда, позабочусь дать блестящее образование девочке. Заставлю ее посещать гимназию, найму учителей и гувернантку, и вы можете быть уверены, что воспитание Инны не пострадает от этого".

Рука генерала Мансурова бегала по бумаге, а сердце то сладко билось надеждой, то снова замирало тоской в груди.

Пришлет ли ему свое позволение Агния Петровна, отдаст ли на его руки Инну? Или же найдет невозможным исполнить его просьбу? Эта мысль мучила его, и, закончив письмо, Аркадий Павлович еще долго сидел в глубокой задумчивости у стола, размышляя о своем поступке.

* * *

Южаночка стояла среди широкой аллеи, в обе стороны которой возвышались белые рыхлые сугробы снега. В большом институтском саду зима праздновала свою юность. Красиво толпились запушенные блестящим инеем деревья, точно выстроенные на придворном балу маркизы в пудреных париках. Небо казалось серовато-синим, точно далекое северное озеро в студеную пору. Голодные вороны с протяжным карканьем летали по саду. Кое-где пробегала кошка, исхудалая, голодная, в чаянии поживиться на счет зазевавшегося воробья.

Как зачарованная, стояла среди сада Южаночка, наслаждаясь незнакомой ей еще декабрьской картиной.

— Какая прелесть! Какая прелесть! — шептала она.

Ей, выросшей на далеком, знойном юге, не приходилось еще видеть зимы.

Бац! Что-то влажное, мокрое и мягкое ударило ее в открытый от изумления ротик, и в тот же миг звонкий веселый смех послышался за нею.

— Ха-ха-ха-ха! Аршин проглотила! Стоит как вкопанная и зевает по сторонам. Берегись!

И новый комок пушистого снега залепляет удивленное Иннино лицо.

— Гаврик! Ты! Погоди ж ты у меня, разбойница.

Еще миг и подобрав тяжелую безобразную «клоку»,[5] Южаночка летит в погоню за шалуньей.

Гаврик мчится не тише. Трудно догнать! Даня уже давно отстала. Она не может бегать слишком скоро, у нее одышка.

— Гаврик! Гаврик! Стой!

Поймана Гаврик. И она, и Южаночка с визгом валятся в невысокий молодой сугроб.

— Mesdames! Mesdames! Бегите скорее к желтой беседке. Там голубок замерзает. Наши все собрались, скорее, скорее! — роняет на ходу Жемчуженка и проносится дальше.

Голубь замерзает! Скорее! Скорее к желтой беседке! Раз! Два! Три!

Гаврик, Южаночка и Даня мчатся, взявшись за руки, с гиканьем, точно заправская тройка. На задней аллее темнеет толпа институток. Мелькают клоки, зеленые подолы платьев «своих» и «чужих» девочек. Все нерешительно топчутся на одном месте. Слышатся жалостные возгласы, вздохи…

— Бедняжечка! Верно, он уже мертв!

— Замерз! Конечно! Замерз! И говорить не о чем! Погиб!

— О, бедный, бедный голубчик. А может быть, он еще дышит, его можно спасти?!

— Mesdames! Кто решится пробежать по сугробу и спасти замерзшего голубка!

— Или хоть убедиться, жив он или умер?

Голоса институток звенят волнением. Кто решится? Кто полезет в сугроб, глубокий сугроб, доходящий даже самым высоким до колена?

Гаврик, Инна и Щучка подбегают к группе как раз в это самое мгновение.

— Что за народ собрался! — скалит свои щучьи зубы Даня.

— Верховская! Идол бесчувственный! Нашла время хохотать! Тут живое существо умерло, а она хохочет, — упрекает девочку чей-то сердитый голос.

— А может быть, еще он живой, душки, — выражает свою мысль Гаврик.

— Надо узнать! — подхватывает Южаночка, и прежде чем подруги и «чужеземки» успевают остановить ее, она уже в сугробе.

Раз! — Провалилась до пояса. — Два еще! Три! Вот так скачка! Точно заяц по снегу! Левой, правой! Левой! Правой. Раз! Два! Раз! Два! Ловко! Инна фыркает от удовольствия и заливчато смеется.

По аллее бегает Маша Ланская и кудахчет, как курица, потерявшая цыпленка.

— Палтова, вернись! Вернись! Фальк наябедничает! Фальк где-то близко!

— Ну, коли страдать, так вдвоем веселее. Гуртом дешевле, — с хохотом заявляет Гаврик и лезет на сугроб. Трах! Провалилась тоже. Вытащит одну ногу, вязнет другая. А все-таки любо! А все-таки чудо как хорошо! Вот бы только догнать Инну, и все прекрасно. А Южаночка уже далеко. Перед ней огромная поляна. Ноги выше колен тонут в рыхлом, молодом снегу. Снег забрался в сапоги, в калоши, холодно, щекотно и мокро ногам. И за «клокой» снег, а передник и платье совсем мокры, мокры хоть выжми. Не дай Бог показаться в таком виде Крысе на глаза!

А там далеко на снегу серым, или, вернее, сизым, пятном выделяется что-то. Надо узнать во что бы то ни стало, жив он или уже умер, бедный голубок.

— Палтова, назад! Гаврик! Гаврик! Назад ступайте, — надрываются подруги с края дорожки. — Милька поймает! Ступайте назад! Несчастные! Да будете ли вы слушаться, наконец!

— Назад! Как бы не так! Вернуться, не солоно хлебавши, с полдороги. Нашли дур!

И Южаночка, а за нею Гаврик продолжают зайцами прыгать по сугробу, ныряя, как рыбы, в пушистом снегу.

— Стоп!

Серо-сизое пятно теперь всего в десяти шагах от Инны. "Ну-ка, еще! Будь храбрым солдатом! Марш на приступ, ура!" — подбодряет себя девочка и снова прыгает по колени в снегу.

Вот оно! Наконец-то! Она здесь, она у цели. Быстро наклоняется, хватает серовато-стальной предмет и с громким хохотом подбрасывает его в воздух.

— Старый, рваный, серый чулок! Ста-ры-й чу-у-лок! — подтверждает она протяжным криком, приставляя обе руки ко рту. — Гаврик! Жарь назад! Чулок это, а не голубь!

Гаврик стоит с минуту. Смотрит изумленно и вдруг валится в снег и хохочет.

А Ланская и Даня продолжают топтаться у края аллеи и кричат, прикрывая рты.

— Назад, сумасшедшие, назад. Милька плывет на горизонте. Назад скорее. Вам говорят назад.

— Ага, Милька! Плохо дело, ну айда назад, Инна! — И Гаврик, со сбившимся на сторону капором, снова, теперь уже первая ныряет в сугробах. Южаночке остается только последовать ее примеру.

Терять времени нельзя, ни минуты, ни одной секунды.

— Скорей! Скорей! — кричат им девочки с задней аллеи и протягивают руки.

Еще одно усилие, другое, третье, и Гаврик, и Инна уже стоят в общей толпе. Но в каком виде?!

— На что они похожи обе! Как им показаться в таком виде на урок! — с ужасом восклицает Ланская.

Действительно, хороши обе, подолы и передники мокры, хоть выжми. Что делать? Бежать переодеваться и сушиться.

— Милька узнает и, чего доброго, оставит без приема, и за поведение влепит кол, — продолжала соображать вслух всегда находчивая Ланская, — а лучше вот что сделать: на урок Паровоза мы их куда-нибудь спрячем, а на батюшкин урок Милька уйдет с субботними ведомостями к княгине, а Фальк у пастора с двух часов на уроке в библиотеке будет. А мы же этим временем упросим бельевую Добрыничну переодеть их. Только чур, mesdames, не выдавать Палтову и Гаврик ни за что в мире, слышите? Мы все виноваты, и все хотели голубя спасать. А они только смелее других оказались и в сугроб полезли. Неужели в этом их вина?

Маша обвела глазами толпу окружавших воспитанниц, своего и чужих классов.

— Не выдадим, разумеется, не выдадим! — кричали звонкие голоса.

— А вы mesdames-чужеземки, — обратилась Ланская к чужим, — а вы не выдадите нас?

— Ну вот еще! Вы с ума сошли, Ланская, как вы можете еще спрашивать об этом! Что мы, Иудушки, что ли, чтобы выдавать? — обиженным хором отозвались те.

— Так помните, душки, что бы ни спрашивала Милька или кому, не дай Бог, попадемся на глаза, — горячо в свою очередь наказывала подругам Щука, — один ответ: все виноваты, все за голубем бегали, а замочились только двое, потому что сбились дороги и попали в сугроб. Так всем и говорить.

— Так всем и говорить! — охотно отозвался дружный хор.

— Дети, в класс! Дети, в класс! — послышался голос госпожи Бранд.

* * *

— Лина, дитя мое! Господин пастор ждет тебя в библиотеке, — прозвучал голос Эмилии Федоровны и нежным движением, обняв за плечи племянницу, она направилась с нею к дверям класса. Но на минуту остановилась, сделала строгое лицо и произнесла, грозя сухим костлявым пальцем, по-немецки:

— Будьте тихи дети, сейчас придет Афанасий Ананьевич. Надеюсь, вы будете хорошо вести себя на уроке. Дежурная, приготовь классный журнал! Я через полчаса вернусь.

И об руку со своей любимицей Линой вышла из комнаты. Лишь только шаги Эмилии Федоровны заглохли в отдалении, девочки повскакали с мест.

— Часового! К дверям необходимо поставить часового. Щука! Щука! У ней слух развит божественно. Становись, душка, часовым, — кричала Жемчужинка.

Даня Верховская, не говоря ни слова, послушно вскочила со своего места и вприпрыжку поскакала к дверям.

— Горизонт чист и ясен, бурь не предвидится, неприятеля тоже, — заявила она, успев сунуть свою белокурую вихрастую головенку в коридор.

— Ну, значит, надо как можно скорее решить теперь, душки, куда нам девать, пока что, Палтову и Гаврик. Ведь они как утки мокрые, ну вот-вот из воды… Взгляните на них только, месдамочки. — И Маша Ланская указала на Южаночку и Гаврик подругам.

Обе девочки поистине выглядели ужасно. Мокрые подолы, мокрые передники придавали им вид выскочивших из воды уток. В силу какой-то счастливой случайности Эмилия Федоровна не успела заметить их. Но что ускользнуло от бдительных глаз классной дамы, то могло броситься в глаза учителю географии, урок которого должен был начаться сию минуту.

И Маша Ланская, и прочие «седьмушки» отлично понимали, что положение Гаврик и Палтовой было далеко не из блестящих. К довершению всего, у географа ни у той ни у другой девочки еще не бы отметки за ответ в классном журнале, и обе могли с успехом быть опрошены учителем как раз сегодня.

Отвечать же перед кафедрой в таком виде было положительно невозможно. Необходимо было изложить способ, куда бы спрятать обеих пострадавших на грядущий урок.

Девочки сбились в тесную кучу. Ланская, пользовавшаяся репутацией не только самой честной, но и самой ученой из всего класса, снова выступила вперед:

— Я думаю, если запереть их в шкаф, то они задохнуться. Там мало воздуха и тесно, как в склепе, — наморщив лоб, вслух размышляла Маша, — просто залечь под парту — нельзя. Если Паровозу вздумается совершить прогулку по «промежуткам», он заметит под скамейками зеленые платья. А вот если бы в пещеру. Ну да, в пещеру. Они отлично просидят всю географию там. Чем она не укромный уголок, душки! — обрадованно проговорила Маша.

— Ну да, в пещеру! Конечно, в пещеру, Южаночка и Гаврик, залезайте-ка в пещеру с Богом! Самой Мильке не придет в голову искать вас там! — послышались возбужденные, взволнованные голоса. Не успели они как следует утихнуть, как Гаврик с Инной, точно по команде, бросились к кафедре и, забившись под нее, притихли как мыши. Почти одновременно с этим белокурый вихор Дани Верховской зловеще запрыгал, и сама она, отскочив от двери, сообщила, что Паровоз уже катится по коридору.

Едва только девочки успели разбежаться и усесться на своих местах, как дверь в класс раскрылась и в комнату не вошел, нет, а действительно вкатился маленький шарообразный человечек с весьма солидным брюшком и толстыми лоснящимися щеками, в которых буквально тонул крошечный нос, заплывшие глазки и рот, похожий на букву "о".

Воспитанницы не беспричинно прозвали учителя географии Афанасия Ананьевича Зуброва Паровозом. Толстенький человечек отдувался и пыхтел так громко, точно соперничал с настоящим паровозом. Передвигая толстыми короткими ногами, он не без труда взобрался на кафедру и уселся на стул, отчего все четыре ножки последнего жалобно запели от непосильной трудности удержать на себе это увесистое тело.

— А ну-ка, девицы, что задано на сегодня? — обратился толстяк к классу.

— Реки, реки Европы, заданы, monsieur Зубров?

— А ну-ка, девицы, кто мне разгадает загадку? — с лукавой усмешечкой произнес снова Афанасий Ананьевич.

Надо сказать, что задавание загадок являлось маленькой слабостью географа. Эти загадки, впрочем, задавались с научной целью, так по крайней мере, думал сам Зубров и старался в этом убедить и своих маленьких учениц. Обыкновенно на каждом своем уроке он задавал такую загадку. Брал какое-либо географическое название за первый слог, приставлял к нему другой, третий, четвертый, и получалось слово. Девочки должны были отгадывать его, и отгадав, невольно запоминали название горы, озера, страны или города. Маленькие «седьмушки» поэтому очень любили и добродушного географа, и его занимательные уроки. Впрочем, это не мешало ему быть очень вспыльчивым порою и весьма щедро сыпать за лень двойками и единицами, а порой как следует нашуметь и накричать.

Сегодня Афанасий Ананьевич выглядел, однако, благодушнее обыкновенного.

— А ну-ка, девицы, разгадайте-ка, — заговорил он снова, — мое первое — река в Италии, мое второе то, чего я совсем не переношу благодаря моей чрезмерной комплекции, должен вам сознаться, девицы, а целое… Целое, девицы, та пренеприятная, доложу я вам, штука, что, помимо всяких убытков, она и смерть, и гибель с собой иной раз приносит! Вот что!

— Смерть и гибель! — раздумчиво, эхом повторили «девицы», и юные головки усиленно заработали над решением загадки.

Впрочем, не только девочки сидевшие в классе, приняли деятельное участие в решении заданной им задачи, Гаврик с Южаночкой, тесно прижавшиеся друг к другу в их темном уголку, под кафедрой, так же точно горячо принялись решать ее.

— Что бы это могло быть, а, как ты думаешь? — тихо шепнула Инна подруге.

— Не расспрашивай меня, ради Бога, а то я сейчас чихну. Ты видишь, сколько здесь пыли, и потом, я ужасно боюсь, что сапог Паровоза угодит еще по носу. Положение, я тебе скажу, не из приятных, — тем же шепотом отозвалась та.

— Да! Да! — поддакнула Инна, и, не теряя ни минуты, тотчас же начала перебирать в уме все итальянские реки, добросовестно приготовленные ею на сегодняшний урок.

— Тибр! Тибр! Нет! Не выходит. Арно… Арно… И это не то, должно быть. По… По… По, всего вернее. Да, по всей вероятности это — По… А дальше? Дальше-то что? — копошилась в своем уме девочка. Ну, что… не может переносить Паровоз? Голода? По-голод?! По-голод… Нет такого слова на свете. И причем тут его комплекция? Разве толстые люди переносят менее голод, нежели худые? Нет, не то… Значит, не то. Ах! — внезапно осенило Южаночку, — ах, да ведь жары он не переносит. Жара… Жар… По… Жар-по… Пожар. Пожар! Пожар! Вот что несет убытки, горе, смерть и гибель! — И Южаночка так обрадовалась сделанному ею открытию, что совершенно позабыла о тех исключительных обстоятельствах, в которых она находилась. Девочка высунулась из пещеры, бесцеремонно отстранив со своего пути мешавшую ей ногу учителя, и звонким радостным голосом закричала на весь класс, хлопая в ладоши:

— Пожар! Пожар! Я отгадала сразу! Правда? Ведь это пожар, господин Паровоз… То есть я хотела сказать Афанасий Ананьевич, — краснея оправилась она.

Трудно представить себе тот переполох, который произошел в следующую же минуту в классе. Девочки ахнули, остолбенели и вдруг заговорили все разом шепотом, похожим на пчелиное жужжанье.

— Что она делает? Безумная! Сумасшедшая! Вот-то дурочка! Все пропало теперь!

— Не выдавать! Что бы ни было, не выдавать ее, месдамочки! Ни за что в мире! — вся красная надсаживалась Верховская со своей скамейки.

— Инна! Глупая! Ты с ума сошла! — в свою очередь терзалась в глубине засады Гаврик и с перекосившимся от испуганной гримасы лицом изо всей силы тянула назад Южаночку, в потемки, в дальний угол пещеры…

Последняя только сейчас сообразила всю нецелесообразность своего поступка и живо юркнула в свое убежище. Но, увы! Это не могло уже поправить сделанного ею промаха ни на одну каплю. Паровоз, испуганный в первую минуту, вместе со стулом отскочил от пещеры в противоположный угол кафедры. Присутствие под столом чего-то живого, движущегося, говорящего, да еще вдобавок решающего загадки, совсем ошеломило толстого географа. Его маленькие глазки раскрылись шире, щеки отдулись еще больше, рот еще определеннее принял букву «о». Он сидел с минуту неподвижно, вытаращив глаза и расставив ноги, и тяжело пыхтел, не говоря ни слова, только глаза его впились теперь в злополучный темный угол под столом кафедры и уже ни на секунду не отрывались от него.

Самое простое было бы для него заглянуть под стол и извлечь оттуда виновных, но, увы! — по причине своей толщины Афанасий Ананьевич совсем не мог низко наклоняться.

Однако это беспомощное состояние учителя не могло продолжаться долго. И вот, краснея, географ вспыльчиво произнес, ударив изо всех сил кулаком по столу:

— Что же это за безобразие, девицы! Кто находится под столом? Извольте сейчас же вылезти оттуда! Что за шалости! Стыдитесь! Барышни! Стыд и срам! — И так как в злополучном углу не ощущалось уже никакого шевеления, окончательно взбешенный, вскочил со своего места и, затопав ногами, закричал еще гневнее на весь класс:

— Сейчас же выходите! Кто там есть, сию же минуту выходите! Или я иду к начальнице… Иду же сию минуту.

Он умолк на минуту и выдержал паузу. И опять ни малейшего шевеления в темном углу.

Молчание. Афанасий Ананьевич соскочил с кафедры, произнес многозначительное: "Хорошо же!", — и вылетел за дверь при гробовом молчании класса.

— Ну, будет теперь потеха! Выпустил все пары и покатился! Сейчас придет «сама» и задаст нам звону! Ах, Южаночка! Южаночка! И зачем только ты не умеешь владеть собою! — тоскливо шептала Гаврик.

— Вылезайте, душки, скорее, сию же минуту вылезайте! — послышался голос Верховской.

— Вылезайте и сейчас же закатывайтесь в бельевую. Признайтесь мадам Павловой во всем, она добрая и даст вам, во что переодеться, да скорее, а то сейчас «сама» явится и пойдет такая сумятица, что небу жарко станет. Только не бойтесь ничего, мы не выдадим вас!

Все это Даня проговорила, едва переводя дыхание, взволнованная как никогда.

— Вылезай же, Инна, скорее! — зазвучал рядом с нею трепетный голосок Гаврик, и обе они очутились посреди класса.

— В бельевую! В бельевую скорее! А то Милька сейчас накроет! Она уж от «самой» возвращается теперь! И «сама», и Паровоз, и весь синедрион сию минуту перед нами предстанут. Не медлите же, а мы не выдадим вас! — звенели трепетные голоса "седьмушек".

— Айда в бельевую! — выкрикнула Гаврик, и, схватившись за руки, обе девочки вылетели из класса и стрелой помчались по коридору.

— Слава Богу! Вовремя успели! И Гаврик, и Южаночка стали неузнаваемы, вернувшись в класс. Мадам Павлова, начальница бельевого отделения N-ского института, была добрейшим в мире существом и любила воспитанниц, особенно маленьких. Всем, чем могла только, что было в ее силах, эта добрая женщина баловала их.

И часто-часто приходилось великодушной старушке кривить душою перед начальством с целью «покрыть» и выручить из беды ту или другую провинившуюся девочку. Нечего и говорить, что сейчас, по первой же просьбе, Добрыничка, как прозвал весь институт кастеляншу, словно по щучьему веленью преобразила обеих девочек. Переодевание заняло не более десяти минут, после чего, забавно путаясь в длинных, но уже сухих платьях, и в чистеньких передниках, Гаврик и Палтова чинным шагом входили в класс.

Это было как раз вовремя. Очень скоро на пороге появились сама княгиня Розова и госпожа Бранд с недельным субботним рапортом под мышкой. За ними шел, тяжело пыхтевший на всю комнату, Паровоз.

Княгиня, лишь только вошла в класс, как тотчас же опустилась в "свое собственное" кресло, находившееся обычно в углу у столика классной, а теперь выдвинутое вперед на середину класса чьей-то предупредительной рукой.

— Хороши! Очень хороши, нечего сказать, радуете свою начальницу, — едва ответив на почтительное приветствие девочек, грозно сдвигая брови, проговорила она. — Залезать под кафедру, да еще за уроком, заставлять всеми уважаемого почтенного преподавателя нарушать занятие и идти жаловаться ко мне, — это непростительный поступок, требующий самого строгого наказания. Пусть виновная сознается в ее возмутительной шалости и понесет назначенную кару. А вы, прочие, останетесь завтра без приема за то, что допустили такую недостойную проделку в своем классе!

Лицо княгини разгорелось еще больше. Ее глаза метали молнии, голос дрожал от гнева.

Толстый Зубров и негодующая Бранд стояли двумя стражами по обе стороны ее кресла.

— Ну-с, дети, я жду признания? И еще раз спрашиваю, кто из вас осмелился позволить себе недостойную проделку? — после минутной паузы зазвучал голос начальницы.

Полная тишина воцарилась в классе. Гневным взором княгиня обвела класс. Все лица точно окаменели, ноги словно приросли к полу. Брови начальницы нахмурились еще строже, голос прозвучал еще более гневно, когда она проговорила снова:

— Итак, я в последний раз спрашиваю вас: кто виноват?

— Все! — неожиданным хором вырвалось из четырех десятков детских губок. — Мы все одинаково виноваты, княгиня!

Лицо начальницы стало еще суровее. Еще строже свелись седоватые брови над разгневанными глазами.

— Все уместились в таком крошечном пространстве! Весь класс? — произнесла она, не то сердясь, не то недоумевая.

— Все! — снова прозвучало однозвучным хором.

— Какая дерзость — осмеливаться лгать мне прямо в глаза, — загремел ее негодующий строгий голос. — Я понимаю, вы не хотите выдавать провинившуюся подругу. Но в таком случае будет наказан за одну весь класс! Слушайте же последнее слово: или сама виновная назовет себя сейчас же, или вы все останетесь без отпуска на Рождество!

О, это было уже слишком! Лица девочек вытянулись и приняли такое выражение, как будто каждой из них поднесли сейчас по ложке самого горького лекарства. Это было едва ли не самое строгое наказание — оставаться на праздничные каникулы без отпуска домой. И немудрено, если сердечко каждой «седьмушки» болезненно забилось и защемило, и непрошеные слезы мгновенно навернулись на глаза. Но больнее, всех мучительнее отозвалось это решение на Инне.

"Из-за меня! Из-за меня и Гаврик произошло все это! — быстрым вихрем пронеслось в ее голове. — Надо непременно сейчас же выйти и признать себя виновной. Нельзя же позволять всему классу страдать из-за себя!", — решила она и, сгорая от ее неожиданного решения, всем своим существом рванулась вперед.

— Куда ты! Стой, безумная! Не смей идти против класса, — прошептал подле нее знакомый голос, и маленькая, но сильная рука Гаврик схватила Инну за конец ее белого передника.

— Класс решил, что виноваты все, значит, и вправду виноваты! — тем же страстным шепотом убеждала девочку Гаврик. — А ты-то чем хуже других? Мнимого голубя все спасали, передники и платья может замочить каждая и в пещеру вследствие этого залезть тоже. Следовательно, стой, молчи и помни: раз ты «выскочка» — мы больше не друзья! — еще страстнее и резче закончила она свою пылкую речь.

Поневоле Южаночке оставалось последовать благоразумному совету своей соседки. И она снова замерла на месте, принимаясь разглядывать строгое лицо княгини, еще недавно обворожившей ее своей добротой. Потянулись минуты, убийственно нудные, томительные минуты. И вот начальница встала со своего кресла произнесла ледяным тоном:

— Итак, виновная молчит, а класс предпочитает понести наказание, нежели выдать дерзкую шалунью. Вы думаете, должно быть, что я шучу и подобная выходка сойдет вам с рук! Нет, мои милые. Мое слово свято, и никто из седьмого класса, кроме тех, кто отсутствовал сейчас на уроке, не поедет на Рождество!

— Фальк не было на этом уроке, она у пастора! — подскочила к начальнице госпожа Бранд.

— Ну, значит, одна Фальк и поедет! А вы останетесь в институте, все до одной! Все до одной! — словно эхо еще раз произнес голос княгини, и разгневанная, негодующая она вышла из класса.

Прерванный урок возобновился снова; но нечего и говорить, что вызванные учителем для ответов девочки едва находили силы отвечать сегодня.

Гнетущая тоска подавляла сердца. Всех охватывало одно и то же желание, чтобы только что свершившееся печальное событие приняло более утешительный оборот.

А когда вернувшись с урока пастора белобрысая Фальк переступила через порог класса, все головы повернулись в ее сторону, все глаза устремились на нее, и никогда еще несимпатичная Фальк, никогда не казалась своим одноклассницам такой ненавистной.

— Счастливица! На Рождество поедет, а мы-то несчастные!

* * *

Сочельник. За окнами попрыгивает морозец, пляшет метелица, визжит ветер.

Воспитанницы еще за три дня до сочельника разъехались на праздники по домам. Институт заметно опустел. Помимо десятка — другого учениц старшего и среднего отделения, здесь оставался класс «седьмушек». Из всех седьмых на рождественские вакации уехала одна Фальк. Она торжествовала. Класс объявил ей войну, зато сами обстоятельства отличили ее перед всем классом. И долго вертелась перед своими побежденными противницами в час отъезда переодетая в нарядное платье белобрысая Лина прежде, нежели покинуть институт, как бы разжигая этим еще большую зависть и ненависть к себе класса.

Но вот уехала Фальк. Уехали и другие счастливицы. Наступил сочельник. Еще утром разнесли по институту другую печальную новость: елки не будет. Княгиня недовольна маленькими, и ежегодно устраиваемый для них рождественский праздник отменен.

С печальными лицами бродили наказанные. Тоска и гнет царили у седьмых. А за окном бушевала вьюга, неистовствовал ветер, в классе же, особенно почему-то сумрачном и неуютном, сидели сбившись кучей перед печкой около сорока огорченных девочек, изредка перебрасываясь ленивыми фразами между собой.

— Сегодня у нас в Гатчине елка в офицерском собрании! Будет фокусник, живые картины и танцы, — говорит Даня Верховская, усиленно выскабливая перочинным ножичком на стене чей-то вензель.

— Не порти казенное добро, Щука, — остановила девочку всегда благоразумная Ланская и, помолчав с минуту, снова заговорила: — А у нас, месдамочки, какой праздник-то сегодня в деревне. В нашу усадьбу крестьяне со звездой приезжают издалека. Колядуют. Поют. Потом их угощают у нас пирогами, телятиной, пивом. Деньгами дарят, а ребят гостинцами. Папа все это устраивает — он добрый! — и глаза девочки увлажились при одном воспоминании о доме и отце.

— А что, душки, каково нашим родным лишиться нас в этот праздник! — послышался робкий возглас Жемчуженки, прерываемый вздохом.

— Ну, не скули, пожалуйста, Санька, и без того тошно! Сняв голову, по волосам не плачут, — резко прервала девочку Гаврик.

— Ну да, тебе хорошо, ты все равно зимние праздники домой не ездишь, — послышался чей-то голос, исполненный упрека.

— А ты бы, если уж так раскисла, слезное прошение написала бы Паровозу. Так вот и так — каюсь в содеянном и выдаю виновных с головою. Отпустите только домой, моченьки нет, — насмешничая говорила Верховская, и ее белокурый хохол раскачивался в такт.

— Щука! Противная! Как ты смеешь так говорить! Что я, доносчица, как Фальк, что ли! — вспыхнула Жемчуженка.

— Так не скули, не мотай душу! — снова отрезала Гаврик.

— Мальчишка! У тебя манеры, как у мальчишки.

— А ты, кисляйка, каша разварная, картофельное пюре! Кисель!

— Сама пюре и каша!

— Ну, уж не ври, я сильная, и не нытик, как Гаврик! Вы дрянь после этого. Впрочем, от вас и ожидать большего нельзя. Вы в лазарете недавно мятных лепешек стащили!

— Вы с ума сошли, Рамова! Лепешки мне Эмма Дмитриевна дала, а вы четыре порции желе недавно съели! Срам-то какой. Обжора!

— Не четыре, а всего три! Вы врунья, душка!

И ссора готова была уже разгореться. Детские страсти закипели. Но тут Маша Ланская выросла перед обеими девочками как из-под земли.

— Mesdames! Тише! Тише! Слушайте! Слушайте только. О, как это прекрасно! Верховская, несчастье ты этакое, да перестань же ты казенную стену портить.

И точно по мановению волшебной палочки тишина воцарилась в классе.

Тихие, нежные и чистые, как звон серебряного колокольчика, звуки неслись из угла класса, из аспидной доски, где светлым пятном на зеленом камлотовом платье белелся чей-то передник. Южаночка сидела на полу, забившись в угол за классную доску и прислонив кудрявую головку к стене, раскачиваясь из стороны в сторону с закрытыми глазами пела нежным голоском.

Христос Младенец родился в пещере. О, славьте, славьте величие Бога, Славьте Предвечного Иисуса, Пришедшего спасти вас всех. Слетались Ангелы Божии в пещере, Сходились пастыри славить величие Его, И ликующим пением Неба Наполнялся весь радостный мир.

Эту песню когда-то пела Южаночкина мама.

И сейчас вспомнила эту песнь темнокудрая девочка, и не одну только эту песнь вспомнила она, а и далекую южную окраину, свою красивую нежную покойную мать, всех своих солдатиков-друзей и дедушку, милого седенького, дорогого, которому, увы, силою роковой случайности придется теперь без его маленькой Южаночки провести невеселый праздник.

И Инна, видя перед умственным взором все эти дорогие ей лица, прижмурив глаза для полноты иллюзии, пела все нежнее, все мелодичнее, все задушевнее.

Словно очарованные стояли девочки, слушая этот дивный голос. В детских лицах застыло восторженное выражение. Во многих глазах сверкали слезинки.

— Месдамочки! Душки! Да что же это! — восторженно срывалось с уст восхищенной Жемчужинки. — Точно ангел небесный поет!

— Тише! Тише! Не мешай слушать! — зашикали на нее подруги.

Скрипнула, отворилась дверь. Стремительно вбежала в класс Дуся-Надин и тоже словно зачарованная остановилась.

— Кто это поет? О, как хорошо!

— Палтова, Дуся, Палтова…

— Она? Восторг! О, пой, милая, пой!

Христос Младенец! Я пришла к Тебе тоже, Христос Спаситель! Научи меня жить. Обвей меня кротостью, добротою и правдой И дай мне силы остаться честной всю жизнь.

Зазвенел, зазвенел, как речка лесная, и смолк голосок. Наступила тишина. Казалось, еще реяли в комнате нежные звуки.

— Палтова! Прелесть ты этакая! Южаночка! Откуда ты так петь научилась! — И Дуся, первая нарушив волшебное очарование минуты, стремительно бросилась в угол за доской.

Град поцелуев осыпал лицо, глаза и черные кудри Инны. Ее ласкали, ее приветствовали, ею восхищались как никогда.

Девочки совсем, казалось, обезумели от восторга. А она стояла среди них и наивно хлопала своими большими милыми глазами.

— Чего они все радуются? Что такое сделала она?

И вдруг Дуся, ласкавшая ее с чисто материнской нежностью, ударила себя ладонью по лбу и, вся просияв от внезапно пришедшей ей в голову мысли, весело вскричала:

— Дети! А что вы мне дадите, если я устрою вам, что завтра же вы все разъедетесь по домам? Настолько ручаюсь за это, что сегодня же пошлю телеграммы и записки всем вашим родным!

— Дуся, Дуся! Вот-то было бы счастье! Дуся! Как же вы сделаете это, ангел! — послышались звонкие голоса, и в один миг «седьмушки», как мухи облепили свою хорошенькую папиньерку, обнимая, целуя и тормоша ее.

— Тише вы, тише, сумасшедшие! Всю прическу набок свернули! — отбивалась от них с хохотом Надин. — Все это я вам устрою и на чаек даже не попрошу ничего. Только чур! Уговор важнее денег. Слушать меня во всем, беспрекословно, а сейчас марш в музыкальную комнату. Там вы разучите со мною всю ту песенку, которую только что пела Инна Палтова, да хорошенько, смотрите у меня! А потом, потом… Слушайте только: я пошлю за серебряной бумагой, картоном и клеем коридорную нашу и живой рукой сделаем Вифлеемскую звезду. Сегодня у княгини гости, и вы всем классом пойдете к ней «колядовать», причем Инна споет ее песенку, а вы будете подхватывать хором последние строфы ее. А уж все остальное я беру на себя устроить, и, думаю, что вы все будете прощены! Только помните! Слушать меня во всем беспрекословно.

— Будем, будем слушать! Радость вы наша! Только выручите нас! — дружным хором отвечали девочки, и новой хоть и робкой надеждой засветились детские, разом заблестевшие синие, карие, серые и черные глаза.

* * *

За чайным столом, уставленным всевозможными яствами в виде печений, тортов, бисквитов, варений и прочих изделий лучшей петербургской кондитерской, сидела княгиня Розова.

Княгиня была именинница и праздновала этот день в кругу своих родных и знакомых. Нарядные платья дам и залитые золотым шитьем мундиры военных, ловко и изящно сшитые фраки штатских, веселая праздничная болтовня — это говорило о празднике, о счастье жизни и о том, что все должны быть довольны и радостны в этот день. Веселы были гости, весела была княгиня. Шумный, ни на минуту не умолкаемый разговор шел за чайным столом. Вдруг кокетливая и нарядная горничная приблизилась к хозяйке и наклонившись к ней произнесла на ухо своей госпоже:

— Ваше сиятельство. Там седьмой класс пришел и просит разрешения войти и «поколядовать». Ради завтрашнего праздника прикажете впустить?

На минуту лицо княгини нахмурилось и точно потемнело.

— Но они же наказаны. Я недовольна ими. Какая смелость, — произнесла она в забывчивости слишком громко, так что сидевшие поблизости гости услышали ее. Послышались расспросы.

— "Седьмушки" колядовать? За что их наказали? Чем провинились? Будут петь? Они, крошки? О, это интересно! Позовите их, княгиня! Это так забавно! — послышались просьбы гостей. Нечего делать, пришлось уступить княгине. Со строго сжатыми губами, но помимо воли ласково засиявшим взглядом начальница коротко приказала, обращаясь к горничной:

— Введите сюда детей, Саша.

Легкий шелест в соседней комнате. Откашливание, робкий шепот за дверью, и вот они вошли. Вошли в парадных батистовых передниках (по случаю дня Ангела начальницы и принесенных ей поздравлений поутру в зале девочки были в своей парадной форме в тоненьком, расшитом, в складочку батистовом верхнем белье). Впереди всех выступала темнокудрая девочка, очень красивая. Она держала огромную звезду, мастерски склеенную из серебряной бумаги. В центре звезды была наклеена картина, изображавшая Вифлеемскую пещеру и лежавшего в яслях Младенца Христа. За нею мерно по парам, тихие и серьезные, выступали сорок девочек со сложенными «коробочкой» руками.

— Этакие цыплята милые! — произнес ласковым голосом какой-то седой добродушного вида генерал.

— Очаровательные детишки! — вторила ему красивая, нарядная, как фея, молодая дама, — особенно та, со звездою, что за чудесное дитя!

Незаметно следом за детьми проскользнула и Дуся.

— Становитесь в круг, перед образом! Палтова, начинай! — тихим шепотом скомандовала она.

Девочки повиновались и бесшумно заняли указанные места.

Христос Младенец родился в пещере. О, люди, славьте Величие Бога, —

зазвенел колокольчик, заполняя хрустальными звуками нарядную квартиру княгини.

Славьте Предвечного Иисуса. Пришедшего спасти нас всех.

— Пришедшего спасти нас всех, — подхватывал стройный хор дружным припевом.

— Как хорошо, — пробежал шепот восхищения по рядам гостей. А темнокудрая девочка уже пела дальше:

Слетались Ангелы Божии к пещере, Сходились пастыри славить величие Его!

Все дальше и дальше развертывался гимн, все горячее и настойчивее проникал он в души гостей и самой хозяйки.

Все непринужденнее, красивее и нежнее звучали голос Инны и голоса ее подруг. Девочка вся ушла в пение. Личико ее разгорелось, глаза сверкали, темные кудри упали на лоб, придавая что-то вдохновенное красоте ребенка. О гостях, о княжне-начальнице, о нарядной квартире и важных слушателях, обо всем этом, казалось, забыла она в эти минуты. Ее впечатлительная душа невольно переживала все то, о чем говорила ее песнь. Ее духовному взору уже рисовалась торжественно-прекрасная картина.

Теплая южная звездная ночь. Темная небольшая пещера. Кроткое пречистое лицо Девы. Благоговейный взгляд старца Иосифа. А Он, Маленький и Прекрасный, в яслях ягненка, Он, Радость и Надежда мира — Предвечный Христос!

И охваченная горячим чистым и могучим порывом к Божественному Младенцу, принесшему в мир прощение и радость, Южаночка с глубоким чувством закончила свою песнь:

Обвей меня кротостью, добротою и правдой И дай мне остаться честной всю жизнь.

"И дай мне остаться честной всю жизнь", — подхватил хор, которому передалось воодушевление маленькой певицы.

Мгновенная тишина воцарилась в комнате. Гости и хозяйка оставались безмолвными, охваченные великим значением гимна.

Этой тишиною как нельзя лучше воспользовалась Дуся.

— На колени все! Просите княгиню простить вас и отпустить на праздник к родным! — послышался ее шепот.

И вот, как по команде, сорок девочек опустились на пол. Хором прозвучала робкая фраза, исполненная мольбы.

— Княгиня! Простите нас. Отпустите нас на праздник домой!

Это была трогательная картина. Сорок коленопреклоненных девочек. Сорок пар покорно сложенных с мольбою ручонок. А в воздухе еще словно носились, словно затихали еще чудесные звуки пропетого только что гимна.

И строго нахмурившееся было лицо начальницы при первых же звуках просьбы расплылось в улыбку. А тут еще гости окружили со всех сторон хозяйку и хором стали просить ее за наказанных. И сердце доброй княгини дрогнуло. Лед растопился.

— Я прощаю вас, дети, Бог с вами, но это в последний раз! Слышите, чтобы о подобной дерзкой выходке не слышала никогда больше. Я отпускаю вас на праздник, можете сейчас же дать знать об этом вашим родным.

— Благодарим вас, княгиня, о благодарим вас, — послышались восторженные, признательные голоса девочек, и они низко приседали, не смея согласно правилу институтского этикета более ярко и бурно выразить свою благодарность и любовь.

Но вот из группы подруг отделилась девочка. Она легкими быстрыми шагами побежала к начальнице и, не выпуская звезды из одной руки, другую руку закинула за шею опешившей княгини и, привстав на цыпочки, звонко чмокнула ее в щеку.

— Вот вы какая хорошая! — произнесла девочка, глядя прямо в глаза своей начальнице сияющими от счастья глазами. — Я знала, что вы хорошая и всегда были такою, даже когда рассердились на нас. Я поеду к дедушке и расскажу ему все про вас, все вас полюбят, и он, и Марья Ивановна, и Сидоренко, будьте покойны, полюбят все так же, как я люблю вас! — И новый поцелуй, стремительный и нежный, запечатлелся на другой щеке княгини Розовой. Сдержанный смех и шепот послышался в толпе гостей:

— Какая непосредственность, — восхищались дамы и мужчины.

Княгиня, смутившаяся, но отнюдь не рассерженная наивной выходкой девочки, притянула ее к себе и заглянула ей в глаза, такие открытые, прекрасные, правдивые, блестевшие детской чистой радостью, проговорила:

— Если ты меня так любишь, девочка, то постарайся же сделать как можно больше приятного твоей старушке начальнице. Отучайся от своих неподходящих для благовоспитанной девочки манер и оставайся в то же время всегда такой же искренней и правдивой. Обещаешь ты мне это?

— О, да! Обещаю! Ведь я вас так люблю! Люблю первую, после дедушки и Сидоренко! — пылко вырвалось из груди Инны. — Сидоренко — это дедушкин денщик, спасший ему жизнь, — тут же предупредительно пояснила она гостям княгини. Последняя с улыбкой взяла в обе руки голову девочки и ласково поцеловала ее черные глаза… Потом, обращаясь к остальным детям, сказала:

— Ну, идите с Богом! Поезжайте домой и помните, что старушка княгиня не всегда может быть такой снисходительной и доброй.

Что это был за праздник! Что был за веселый праздник Рождества! И дедушка приложил, казалось, все старание, чтобы порадовать свою ненаглядную Южаночку. Чего-чего не придумывал он, чтобы потешить Инну в эти полторы недели рождественских каникул. Чудесная нарядная елка. Самые разнообразные подарки-сюрпризы, поездка в цирк, катанье на тройке вместе с Сидоренко и Марьей Ивановной, веселое переряживание по вечерам, в котором принимали деятельное участие, помимо старой дедушкиной гвардии, и Прошка, и длинные, бесконечно-сладкие беседы в тесном семейном кругу.

Южаночка сияла от счастья. Мелькавшие быстрой чередой рождественские праздники казались девочке сладким, золотым сном. Незаметно промчались они. Золотой сон прервался и готовился перейти в серую, скучную действительность. Надо возвращаться в институт. Но и в самый день отъезда счастье решило, казалось, побаловать Инну.

Утром, лишь только Южаночка успела проснуться, Марья Ивановна подала ей объемистый серый пакет с адресом, надписанным косыми и кривыми каракульками. Сердце Инны дрогнуло и забилось, в то время как дрожащие ручонки девочки вскрывали конверт. Сладкое предчувствие охватило душу девочки. Вся сгорая от нетерпения, она вынула грубый лист почтовой бумаги из конверта и прочла:

"Ваше Высокоблагородие!

Дорогая наша барышня Инночка, поздравляют вас с праздниками и с Новым годом ваши солдатики папашиной роты и желают от Господа Бога милой нашей барышне здоровья. Его Высокоблагородию низкий поклон посылают. Вашей роты солдатики и Тарас-денщик. Покамест, милая наша барышня, прощайте и желаем счастья!"

Затуманенными от радостных слезинок глазами Инна прочла письмо, прижала его к губам и крепко-крепко поцеловала дорогие ей строки. Потом вскочила с постели и как была босая, в одной рубашонке, не выпуская из рук драгоценного конверта, заплясала, закружилась по комнате в своем любимом, медвежьем танце.

- Палтова, вас просят в прием!

Инна была изумлена. Она знала, что дедушка не мог к ней прийти сегодня. Последнее время он реже заглядывал к ней. У него был озабоченный вид, очевидно, что-то необычайное происходило с ним в последнее время, но на все вопросы внучки генерал Мансуров отвечал уклончиво и односложно: "Подожди, запасись терпением, Южаночка, скоро ты все, все узнаешь! А пока скажу тебе только одно: твой дедушка уже приступил к решению задачи".

Девочка ограничивалась этим объяснением и покорно ждала. В прошлый четверг генерал Мансуров зашел всего на минуту к внучке и предупредил Инну, что увидит ее только через неделю, так как ему придется ехать по делу к одному высокопоставленному лицу. Поэтому-то так и изумилась девочка, когда дежурившая в приеме «шестушка» позвала ее туда.

— И кто только мог ко мне прийти, кроме дедушки, сегодня? Сидоренко! Миленький! Ты, Сидоренко!

Южаночка повисла на шее денщика, к немалому смятению классной дамы и воспитанниц. И сам Сидоренко, казалось, не ожидал такой чересчур уж радушной встречи. Его лицо покраснело, маленькие глазки растерянно заморгали, тараканьи усы зашевелились.

— Ваше Высокоблагородие… барышня… Инночка, — растерянно залепетал старик.

— Сидоренко! Сидореночко! Вот радость-то! Вот не ожидала! Ко мне в гости пришел, таракашка ты мой!

— Mesdames! Смотрите! — услышала Инна голос за своей спиною. — На шею солдату виснет, грязному солдату, точно отцу родному, и целует его. Фи! Рыжие усы целует и прямо в губы. А изо рта у него махоркой пахнет и…

— Что? От кого махоркой пахнет? Кто сказал?

Южаночка обернулась.

Среди дежуривших шестых находилась одна «седьмушка». Это была Лина Фальк, за отличие в примерном поведении назначенная самой госпожой Бранд дежурить на приеме. Ее золотушные маленькие глазки впивались в Южаночку ехидным взглядом, лицо скривилось в презрительную гримасу. Кровь бросилась в лицо Инны. Бешенством зажглась ее незлобная душа.

Ее Сидоренко, спаситель дедушки — грязный солдат! От ее Сидоренко пахнет махоркой! Он, друг дедушки, его старая гвардия! Его гордость! Сердце Инны вспыхнуло, закипело, загорелось от обиды в груди.

— Как ты смеешь говорить так? — закричала она.

— Палтова! Не смейте шуметь! Ведите же себя прилично на приеме, — остановила ее дежурная дама.

Но Инна уже не слышала ничего. Она «зашлась» от гнева. Ее Сидоренко! Ее милого, дорогого Сидоренко обидели, оскорбили… И кто же! Кто! Какая-то ничтожная девчонка, недостойная и смотреть-то на такого героя!

Инна стояла перед Фальк и твердила, сверкая глазами:

— А ну повтори! Повтори, что ты сказала про нашего Сидоренко! — охрипшим от бешенства голосом кричала она, все ближе и ближе подступая к Лине. Та презрительно пожала плечами и произнесла с недоброй усмешкой:

— Отстань, пожалуйста! Чего ты лезешь! Я ненавижу тебя и твоего Сидоренко. Он дурак!

— Дурак! А! — простонала Инна, метнулась к своей противнице и крепко вцепилась ей в плечи.

— Ай, ай, ай! Она дерется! Она дерется! Да возьмите же ее, возьмите!

В тот же миг чьи-то острые пальцы впились в плечи Южаночки.

— Дрянная, гадкая девчонка! Что ты позволяешь себе! Сейчас же отпусти Лину и становись посреди зала, я наказываю тебя за грубость, пускай все посетители приема видят это! — прозвучал над головой Южаночки голос госпожи Бранд.

Сильная рука схватила ее и вывела на середину зала.

Стыд нахлынул на Инну. Румянец залил ей лицо. Мало того, что все посетители повернулись к ней, что все глаза устремились на провинившуюся девочку, разглядывая ее, как невиданного зверька… что переживала девочка! Ей, Инне, не позволят теперь двух слов сказать Сидоренко, милому Сидоренко, не разрешат перемолвиться с ним по «душе», порасспросить о дедушке, о его хлопотах, о нем самом, наконец, о славном, добром «таракашке» — Сидоренко, о Марье Ивановне, обо всех, обо всех. О злые! Гадкие люди. О злая, гадкая Фальк!

Из гордости Инна не плакала. Не проронила ни одной слезинки. Только лицо разгоралось все ярче да глаза горели как никогда…

А Сидоренко стоял на том же месте, не зная, что делать, что предпринять. Наконец, несмело, угловато, то и дело вытягиваясь во фронт перед офицерами, наполнявшими приемный зал института, он бочком пробрался к Южаночке и произнес тихо, наклоняясь к ее уху:

— Ваше Высокоблагородие, Инночка, барышня, не огорчайтесь! Ну, пущай вас вроде как бы "под ружье"[6] поставили либо на часы сверх очереди. Ничего. Все образуется, все пройдет. Не кручиньтесь больно много. Дите малое без наказания не вырастить. А вы бы, Ваше Высокоблагородие, чин чином у начальницы-то, начальница она али заведующая вам, что ли? Пошли бы да смиренненько прощения бы и попросили, уж куды как хорошо было бы! Пойди, дитятко, не гордись, попроси Инночка, Ваше Высокоблагородие прощения у синей-то барышни, а?

Заскорузлая рука старого солдата гладила чернокудрую головку девочки, а глаза любовно и ласково заглядывали в ее лицо.

И под этим мягким ласковым взором снова растопилось сердечко Инны, и снова всепрощением и теплом хлынуло в ее смятенную душу. Она улыбнулась старому солдату, кивнула ему и через минуту стояла уже перед госпожой Бранд.

— Простите меня, фрейлейн, простите меня! — смущенно пролепетал ее тихий голос.

Наставница строго взглянула на нее.

— Я прощу тебя только тогда, когда тебя простит Лина! Проси же прощения у нее! — резко отвечала она.

Что, или ослышалась Южаночка? Или слух обманул ее? Просить прощения у Фальк, ненавистной противной Фальк, только что оскорбившей ее милого славного Сидоренко! О, никогда, никогда в жизни!

— Никогда в жизни! — вырвалось у Инны. — Никогда! Никогда! Никогда!

— В таком случае становись на прежнее место и стой там, пока не окончится прием!

Не произнося больше ни слова, Южаночка вернулась на середину залы, подошла к своему другу и, крепко сжимая руку старого денщика, тихо, чуть слышно прошептала:

— Я просила, но… но она требует слишком большой жертвы, милый мой Сидоренко! Слишком большой, я не могу исполнить ее.

— Ну и охота тебе киснуть из-за такого пустяка! Вот невидаль, подумаешь, постоять у всех на виду в приеме. Брось думать об этом. Давай лучше поиграем в снежки, а пока, дай, душка, я поцелую тебя, — и Гаврик обняла подругу.

— И я тоже, и я тоже хочу поцеловать тебя, Инна! — говорила Даня-Щука.

Они втроем стояли на небольшой площадке, покрытой снегом. С двух сторон — сугробы, с третьей — стена веранды, с четвертой — утоптанная дорожка в глубь сада.

Час приема кончился, девочек повели на прогулку. Теплый, ласковый февральский денек веял предвесенним дыханием… Всюду начинал уже стаивать снег. Сугробы взбухали и чернели. Там и тут, отколовшиеся от водосточных труб, валялись льдинки.

— Ах, хорошо! Хорошо! — восхищалась Гаврик.

— Дивно хорошо! — одобрила Даня. — Правда, Южаночка, чудесный денек!

Инна только раскрыла губы, чтобы ответить, как зафыркала от большого снежного комка, ловко пущенного в нее Гаврик и попавшего ей прямо в губы.

Вмиг закипела снежная война.

Гаврик, Верховская и Южаночка словно с цепи сорвались. Забыто было недавнее горе.

— Разве вы не знаете, mesdames, что нам запрещено играть в такие мальчишеские игры, — услышали все знакомый голос.

И фигура Лины Фальк, укутанной в тяжелую клоку, с увязанной шарфом головою, выросла перед играющими.

— Проваливай! Проваливай! Доносчица! — крикнула ей Гаврик и, забрав огромный слиток снега, покомкала его и неожиданно пустила в лицо Фальк.

— Как вы смеете, Гаврик, я тете скажу! — завизжала белобрысая Лина.

— Пожалуйста, сколько влезет и тетеньке, и бабиньке, и всем родственникам, чадам и домочадцам, — захохотала шалунья, приготовляясь повторить свой маневр.

— Эй, берегись, Фальк, — крикнула в свою очередь Верховская, пуская комок в сторону зазевавшейся Инны.

— Бац!

Новый взрыв смеха, неподдельного, искреннего и чистого, как серебро.

И едва успевает Южаночка отряхнуться, как второй заряд, сильнее первого шлепнул ее в лицо и залепил глаза.

— Ага, вот вы как! Двое на одну, постойте! — ничего не видя от снега, запушившего ей веки, она быстро наклонилась, не глядя загребла полную пригоршню из сугроба. Что-то твердое попалось ей под-руку, но Инна не имела времени размышлять, что это было.

— Раз! Два! Три! — и, размахнувшись, она послала свой снаряд по тому направлению, где по ее мнению должны были находиться ее противники.

Пронзительный вопль огласил сад.

— Что это? О, Боже! Что случилось?

Лицо Южаночки с текущими по нему мокрыми ручьями стаявшего снега обращалось в ту сторону, откуда вырвался крик. Слипшиеся ресницы раскрылись.

На снегу лежала Фальк. Она рукой зажимала правый глаз, и отчаянный вопль рвался из ее груди.

— Фальк! Фальк! Что случилось? Что с тобою? — Даня и Гаврик бросились к девочке с испуганными лицами и старались ее поднять.

— О-о! Глаз! Мой глаз! Больно-больно, — вопила Фальк.

А с дальней аллеи уже спешила госпожа Бранд, еще издали заметившая что-то неладное. Со всех сторон сбегались девочки, привлеченные дикими воплями Фальк.

— Что? Что случилось? Дитя мое? Дитя, Лина! О, скажи хоть слово! Одно только слово скажи, дитя! — шептала Эмилия Федоровна, опускаясь перед племянницей на колени. — Хоть одно слово, Лина, слово! — молила она.

— Глаз! Глаз! Мне выбили глаз! Я слепая! О, больно, больно, больно! — простонала Фальк и разразилась новыми воплями.

Дрожь ужаса пробежала у всех от этих слов. "О, какое несчастье!" — шептали потрясенные девочки, прижимаясь друг к другу.

Сама же Бранд, точно обезумела в эту минуту. Она ослепла! Ей выбили глаз! "О, Боже! Боже!", — крикнула она и вдруг, увидя Инну, кинулась к ней, схватила ее за плечи и, тряся изо всей силы, заговорила, сверкая иступленными от ужаса глазами:

— Говори же! Говори, как все это случилось. Говори же! Говори! Ты была здесь! Ты была здесь? Говори скорее?

Но Инна едва ли могла произнести хоть слово.

Гаврик выступила вперед и сбивчиво заговорила.

— Мы играли в снежки: Палтова, Верховская и я. А она, Фальк, подошла к нам. Нельзя, говорит, нельзя это. Мы кидались снежками. Вдруг она, то есть Фальк, как закричит, схватилась за глаз, упала, и больше я ничего не знаю.

— Больно! Больно! Доктора! Доктора мне скорее, — сорвался с губ Лины стон.

— Крошка моя! Сейчас! Сию минуту! Помогите мне, дети, поднять ее и отнести в лазарет! Вы, старшие, ради Бога! У меня самой руки и ноги отказываются служить!

— Сейчас, не беспокойтесь фрейлейн, мы все сделаем! — послышались ответные голоса, и несколько воспитанниц старшего класса приблизились к простертой и стонавшей на снегу Лине, подняли, осторожно взяв на руки, понесли по аллее.

Госпожа Бранд кинулась было следом, но вдруг остановилась как вкопанная. Ее глаза заметили нечто, лежащее на снегу, и все сразу стало для нее ясным. Она подняла предмет и поднесла к глазам. То был осколок льда.

И не одни только глаза Эмилии Федоровны смотрели теперь на ее неожиданную находку. Южаночка тоже не могла оторваться от куска льда. И ужас захватывал теперь все ее существо.

Теперь разъяснилась в душе девочки смутная разгадка. Господь Великий и Милосердный! Из-за нее искалечена несчастная Фальк. Ведь этот осколок и был тот твердый предмет, который она по ошибке захватила вместе со снегом в разгаре снежной битвы! О, какой ужас! Какой ужас!

Инна бросилась к госпоже Бранд, схватила ее за руки и в забывчивости иступленно закричала:

— О, это я виновата! Я виновата… я одна, но я не хотела! Честное слово! Я, думала, снег… И вдруг твердое что-то. Не было времени рассуждать. Я в Гаврик хотела, а она… Не нарочно… А осколок в глаз попал, в самый! О Господи! Господи! Что теперь! — И она схватилась за голову и взглядом, полным отчаяния и муки, впилась в лицо классной дамы.

Глаза Бранд раскрылись широко… И она поняла все ясно теперь. Щеки ее побледнели, губы дрогнули, и она заговорила шепотом, так как голос отказывался ей служить.

— О, дрянная! О, жестокая! О, бессердечная девчонка! Кто поверит тебе, что ты не нарочно сделала это! О ты! Ты так завидовала Лине. Ты ненавидела ее. Ты сегодня уже готова была искалечить ее в приеме, не подоспей я вовремя, и вот ты сейчас исполнила задуманный тобой предательский план. Ты нарочно швырнула куском льда в лицо Лины, желая если не изуродовать ее, то причинить ей неприятность и боль. О, ты — маленькая преступница, ты — зло класса, и тебе нет места больше среди подруг. Ты нравственно портишь одних и уродуешь, калечишь других! Ступай за мною!

Госпожа Бранд схватила за руку ошеломленную Инну и повлекла ее следом за Линой и старшими воспитанницами.

* * *

Комната с белыми известковыми стенами. Высокое окно на дальний уголок двора, дверь в лазаретную прихожую, постель у левой стены с прибитой к ней черной доскою, ночной столик, два табурета, кожаное кресло — вот и все, что составляло обстановку теперешнего Южаночкиного помещения.

Прошло более суток, как Эмилия Федоровна привела сюда девочку и пояснила лазаретной даме, что воспитанница Палтова пробудет здесь до тех пор, пока не раскается в злом умысле против подруги.

В этой белой комнате приходилось сидеть Инне без всякого дела, без книг и уроков, да еще с пыткой неведения, что сталось с Фальк. Припоминалось Южаночке, что «раненую», как называла г-жа Бранд теперь свою племянницу, принесли и положили в комнату налево от входа в лазаретную прихожую. Стало быть, по соседству с нею, Инной. И девочка напрягала свой слух, чтобы уловить какие-либо звуки за стеною. Но, увы! Ничего не было слышно. А между тем, Инна знала отлично, что доктор уже побывал там, так как за ним послали в первую же минуту и уже определил, конечно, состояние глаза Фальк. А вдруг Фальк останется слепою на один глаз?! Потеряет зрение?! Окривеет?! О, какой ужас! Отчаяние захлестывало душу ребенка. Раскаяние терзало Южаночку. Она не спала всю ночь. Ей все чудился мучительный вопль Фальк, ее болезненные стоны. И к обеду, и к чаю, и к ужину, которые приносила ей лазаретная девушка, Инна не прикоснулась. Личико ее осунулось, похудело, глаза сделались еще огромнее и горели лихорадочным огнем. Она то металась по комнате, то бросалась ничком на кровать и сжимала свою кудрявую голову.

Февральский день клонился к вечеру. На стене противоположного дома заиграл мягкий отблеск. Где-то звенели голоса в отдалении. Зазвучал колокольчик:

"Воспитанницы пришли на перевязку, сюда, в лазарет", — пронеслось в мозгу Инны. — Ах, как долго тянется время!"

И она снова готова была зарыться головой в подушки и лежать так бесконечно, без стонов, без слез.

Вдруг легкий шелест у дверей заставил ее насторожиться. Чей-то тихий шепот. Шаги. Чуть слышно щелкает задвижка двери. Гаврик и Верховская просовывают свои рожицы в комнату.

— Вы! — вскрикивает Южаночка.

— Тише, ради Бога, тише. Молчи! Молчи! И слушай! — бросаясь к Инне, лепечет Даня. — Ведь мы «удрали» к тебе тихонько. Узнает Милька — беда будет. Она и так рвет и мечет. У княгини целых три часа проторчала подряд. А вернулась от «самой» презлющая и говорит: княгиня разделяет мои взгляды. Пока Палтова не признается в том, что из злобы и ненависти умышленно искалечила Лину, до тех пор она пробудет наказанная в лазарете. Ах, Инка, Инка, что тебе стоит покаяться! — сорвалось с губ Дани, и она отчаянно затрясла по привычке своим белокурым вихром. — Признайся уж, душка! Легче будет!

— Признайся! — повторила за ней Гаврик.

— Как, и ты? И вы обе верите в мою вину перед Фальк! И вы обе…

Голос Южаночки дрогнул. Она приподнялась на локте с подушки и пристальным взглядом впилась в лица подруг. Увы! Обе девочки потупились. А правдивое, честное личико Дани совсем наклонилось вниз.

Болезненно и остро ущипнуло что-то за сердце Южаночку.

"Они не верят! Мне не верят! — вихрем пронеслось в ее голове. — Они, самые близкие, самые дорогие. Так кто же мне поверит тогда", — в отчаянии думала девочка.

— Уйдите! — крикнула она. — Уйдите! Мне не надо вас! Уходите же! Да уходите, ради Бога!

И, зажав уши и зажмурив глаза, она повернулась лицом к стене.

Когда глаза ее открылись снова, ни Щуки, ни Гаврик уже не было в комнате.

— Ушли! Ушли и даже не поцеловали меня! Значит, поверили, что я могла сделать эту гадость. Значит! Но кто же, кто поймет меня, наконец, что я не виновата, что я не нарочно сделала это!

"Дедушка! Вот кто! Дедушка! Сидоренко! Они поймут, они поверят, что их Южаночка не злое, испорченное существо!" — И не помня себя, она закричала на весь лазарет:

— Дедушка! Сидоренко! Дедушка! Добрый, милый! Придите ко мне оба, дедушка, дедушка, Сидоренко! Придите ко мне!

* * *

— Ты с ума сошла кричать как безумная! Сейчас же молчать! Завтра будет операция Лине. Ей нужно отдохнуть и набраться силы к утру. А ты своим ораньем того и гляди напугаешь ее!

— Операция?

Южаночка вскочила с кровати и, продолжая трястись всем телом, как в лихорадке, стояла теперь лицом к лицу с Бранд, вся белая, как стена ее комнаты.

— Операция Лине? Зачем? Что? Ей будут резать глаз? — шептала она.

— Не все ли равно тебе? — с холодностью произнесла ее воспитательница, — резать ли, зашивать ли будут веко Лине, или же вовсе вынут.

— Кого вынут? — простонала Южаночка.

— Кого! Конечно, глаз!

— Глаз! — Губы девочки дрогнули и раскрылись. Голос не слушался.

— Боже мой! Боже! Что вы говорите! О, пощадите, фрейлейн, пощадите меня! — прошептала бедная девочка и в ужасе закрыла лицо руками.

— А ты щадила бедную Лину? Ты ее пощадила? Нет! Ты предательски набросилась на нее из-за угла! Ты искалечила бедную девочку! Из-за тебя, может быть, ей на всю жизнь придется остаться уродом. Вот что ты наделала! Да! И ни я, ни княгиня никогда не забудем твоего злодейского поступка. Княгиня ужаснулась, когда узнала все. Княгиня не хочет тебя видеть больше. Ты ей стала гадка. Гадка своим мерзким поступком, понимаешь?

И еще долго звучал в белой лазаретной комнате шепот классной дамы. Южаночка слышала и не слышала его. Одна только роковая мысль сверлила ее мозг.

"Операция Лине! Завтра утром! И, может быть, ей будут вынимать, вырезать глаз! О, ужас! Ужас!"

Южаночка оцепенела. Ни горя, ни обиды теперь уже не ощущалось в ее душе. Она забыла все: и то, как оклеветали ее, и то, что ей не верят. Одному только ужасу оставалось место в ее сердчишке:

"Ей вынут глаз!"

Она не слышала даже, как прекратился зловещий шепот, как ушла от нее фрейлейн Бранд, не видела, как вышла лазаретная сиделка и зажгла на ночь в ее палате ночник.

Пробило полночь, когда она очнулась. Завтра операция, а сегодня… Сегодня надо увидеть Фальк и поклясться ей самой страшной клятвой, что она, Инна, не виновата. Пусть не проклинает ее Лина. Пусть не считает ее преступницей. Она бросилась было к двери исполнить свое намерение, как неожиданно вспомнила слова Бранд:

— Завтра операция. Лине нужно набраться сил за ночь.

И она вернулась к своей постели, сбросила платье и забилась в бесслезных рыданиях.

Но недолго оставалась она так.

Легкий стон, заглушенный толстою стеною, достиг ее слуха.

"Это она! Это Фальк стонет! Непременно она!" — Инна снова вскочила с кровати и бросилась к дверям, босая, в одной рубашонке. Слава Богу, дверь оказалась незапертою. Одно движение руки, легкий скрип — и Инна очутилась в лазаретной прихожей, чуть освещенной мерцающим светом ночника. Она смутно сознавала, куда надо идти, что сделать.

Еще стон.

Он вырывался из соседней комнаты, куда вела закрытая теперь дверь.

Южаночка бросилась к этой двери. Схватилась за ручку. Увы! Дверь была заперта изнутри на задвижку. Но Фальк находилась там, за нею. Теперь Инна была в этом убеждена. Стоны неслись оттуда, слабые, болезненные, заставлявшие Южаночку вздрагивать с головы до ног. Она опустилась на холодный каменный пол и замерла, прислонившись к дверям курчавой головкой.

— Фальк, милая, бедная! — шептала девочка. — Простишь ли ты мне! О, я не нарочно, клянусь тебе, не нарочно, Лина! Голубушка! Милая, прости! Разве я знала! Этот осколок. Я и не думала, и не подозревала о нем. А как ты страдаешь, какая мука! Какое горе!

— Лина! Линочка, бедняжечка! О, если бы ты снова могла быть здоровой как прежде! Бедная моя! Но я не нарочно, клянусь тебе, не нарочно! Верь мне хоть ты, Лина, верь, верь, верь!

Беспорядочно срывались фразы с губ Южаночки. Ее глаза впивались в дверь, как бы видя перед собою ту, которая страдала за нею. Ее слух, напряженный до предела, ловил каждый стон, слышавшийся за стеной.

Она не чувствовала холода, от которого застыло ее тело. Напротив, какая-то жгучая теплота разливалась по всем ее членам. Зубы не стучали больше. Мысли путались. Южаночка уронила голову на каменный пол, и в тот же миг забытье сковало все ее существо.

Ее нашла ранним утром дежурная фельдшерица, когда делала «ночной» обход, лежащею без движения на каменном полу прихожей у порога Лины Фальк.

Она вся горела и в бреду повторяла:

— Я не виновата! Клянусь, не виновата! Лина Фальк! Я не хотела калечить тебя, верь мне! Этот осколок попался случайно! Я не виновата! Верьте мне! Верьте же! — Ее тотчас подняли, отнесли в палату, положили в постель, дали знать начальнице и доктору. Когда княгиня вошла в ее комнату, Южаночка лежала с пылающим лицом, и, глядя на всех лихорадочно блестящими глазами, никого не узнавая, твердила одно:

— Я не виновата! О, клянусь, вам я не виновата! Я не хотела зла Фальк! Не хотела никогда, никогда.

* * *

— Скажите, доктор, ее состояние очень опасно?

— Сегодня должен быть кризис, генерал.

— Послушайте. Этот ребенок мне дороже жизни. Спасите ее!

— Один Бог может спасать!

— Так она при смерти, да?

— Она в опасности, я не хочу скрывать этого, но будем надеяться на счастливый исход!

— Южаночка! Дитя мое единственное! Что ты сделала со мною! — И Аркадий Павлович Мансуров припал к изголовью постели больной.

Доктор торопливо продолжал свое дело по другую сторону лазаретной койки. Он впрыскивал что-то маленьким острым шприцем в руку девочки и внимательно следил за выражением ее исхудалого до неузнаваемости лица. Трудно было признать в этом изнуренном и заострившемся личике прежнюю красотку Инну. Огромные глаза ее провалились и глубоко запали в орбитах, кожа стянулась и пожелтела, ссохшиеся от жара губки судорожно раскрывались, с трудом глотая воздух.

Порою пожелтевшие веки приподнимаются, и глаза, огромные, тусклые, смотрят на всех, никого не узнавая. Порою ротик шепчет беззвучно:

— Не виновата я! Клянусь, я не виновата! Не хотела калечить Фальк! Не хотела! Не хотела! Не хотела!

Дедушка неотступно сидит у постели больной. Иногда возле него появляются тараканьи усы Сидоренко. Тараканьи усы шевелятся, кожа складывается в бесчисленные морщины, и в маленьких глазах предательски блестит что-то.

— Что, дружище! Потеряем мы нашу Южаночку, уйдет она от нас? — дрогнувшим голосом говорит дедушка, избегая смотреть в глаза своему старому слуге и другу.

— Никак нет, Ваше Превосходительство! Господь не попустит, их Высокоблагородие, Инночка во всяком разе должны остаться при нас!

И незаметно, воровски, смахивают слезы оба старика.

Часто-часто заходит теперь в палату трудно больной княгиня. Наклоняется над нею, смотрит внимательно и нежно в изменившееся личико, шепчет на ухо госпоже Бранд, которая почти ежечасно забегает теперь справляться о здоровье своей воспитанницы.

— Не знаю, что бы отдала я, чтобы выжил только этот ребенок.

— А я, княгиня! — И выцветшие глаза Эмилии Федоровны наполнены слезами.

Чтобы скрыть эти слезы, она спешит в палату Лины, которой уже сделали операцию, зашили веко, и она видит так же хорошо раненым глазом, как и здоровым, и только из предосторожности ее держат пока еще в лазарете.

— Тетя! Тетя! — бросается она навстречу госпоже Бранд. — Ей лучше? Она выздоровеет? Не правда ли? Да, тетя? Ах, как я была к ней жестока и несправедлива! Да! Да!

И Лина заливается слезами.

И фрейлейн Бранд бесконечно жаль свою непосредственную, шаловливую, но добрую и сердечную воспитанницу, доставившую ей так много хлопот и горя!

— О, лишь бы она выздоровела, о лишь бы!

И сердце Эмилии Федоровны рвется от жалости и тоски.

Иногда в дверь Инниной палаты просовываются две испуганно встревоженные рожицы.

Это Гаврик и Щука.

С робким "можно?" они входят к ней, делают реверанс дедушке, садятся в безмолвии у постели больной и смотрят, смотрят молча в измученное недугом личико их общего друга.

Потом так же тихо встают, снова приседают перед генералом и неслышно, как мышки, скользят в коридор. Здесь они останавливаются, кидаются в объятья друг друга и горько-горько плачут.

— О, как мы могли ей не поверить, ей, Инне! — слышится так часто-часто повторяемая теперь ими фраза, и с растерзанными сердцами они возвращаются в класс.

Но Господь услышал молитвы, обращенные к Нему всеми этими людьми, и увидел их безысходное горе.

Южаночка вернулась к жизни. В ту самую минуту, когда все уже отчаивались видеть ее живой и собравшиеся у ее кровати ожидали рокового конца, болезнь повернула к лучшему, и Южаночка была спасена. Ее глаза раскрылись впервые сознательно, и она посмотрела на деда.

— Дедушка! Милый мой дедушка! А вот и таракашечка мой! Здравствуй, таракашка!

У старого героя-солдата слезы хлынули из глаз, и не дрогнувший ни разу перед лицом врага, старый Сидоренко задрожал теперь как лист, услышав этот милый голосок!

И дедушка плакал, и княгиня, и госпожа Бранд, и белобрысая Лина — все-все.

Дедушка целовал худенькую, как цыплячья лапка, ручонку, и в сердце его разрасталась огромная радость.

Горячка отступила, Южаночка поправлялась. Ее силы благодаря уходу восстанавливались быстро. А любовь и нежные заботы окружающих только способствовали этому выздоровлению. Но что лучше всего способствовало скорейшему выздоровлению — это первое же сознательное свидание с Линой. Южаночка впервые после катастрофы увидела теперь оба здоровые глаза своего недавнего врага, увидела и проснувшуюся к ней ласку Лиины, и девочки трогательно примирились, скрепив свой мир поцелуем.

И с фрейлейн Бранд крепко поцеловалась Инна, и дала ей тут же слово стараться во что бы то ни стало переделать себя…

Прошла еще неделя. Южаночку спустили с кровати, и, смешно ковыляя, она бродила уже по палате.

Это было в один из славных деньков апреля.

Дедушка пришел довольный, точно именинник, получивший желанный подарок.

— Дедушка, милый, что ты? — спрашивала Южаночка, целуя любимого старика.

Она сама была не менее сияющею сегодня, нежели дедушка. Ее глазки блестели, щеки покрылись румянцем. Еще бы! Как было не радоваться Южаночке! Княгиня сообщила ей, что отпустит ее раньше срока на Пасхальные каникулы! Колокольный звон, светлая заутреня, сдобные куличи Марьи Ивановны, катанье яиц, прогулка за город. Первые фиалки, дедушка, Сидоренко. О, сколько радости ожидает снова ее!

И сам дедушка к тому же, как нарочно, такой праздничный и веселый сегодня.

— Дедушка, что ты?

— Я решил задачу, Южаночка, помнишь эту трудную задачу, о которой мы говорили тогда.

— О, говори, говори скорее, что это все значит, дедушка, — заволновалась Инна.

— А то значит, милая ты моя, дорогая Южаночка, что твоему дедушке удалось устроить так, что ты с сегодняшнего дня принадлежишь только ему одному!

— Что? А тетя Агния? Она не отдаст меня тебе, дедушка. Она ни за что не отдаст! — голосок, еще слабый после болезни, предательски дрожит. Южаночка готова разрыдаться от досады на дедушку, зачем он так нехорошо шутит с нею.

— Не отдаст меня тетя Агния! Никому не отдаст!

— Она отдала уже тебя мне, моя Южаночка, она отдала тебя мне! Тетя Агния сняла опеку, и все права свои на тебя передала твоему дедушке. Она уступила моей просьбе и только связала меня одним условием: продолжать твое воспитание в институте. Но теперь это ничего не значит, Южаночка, тебе не будет трудно, все так любят тебя.

— Дедушка! Дедушка! Дедушка милый, хороший, дорогой мой! — задыхается от волнения детский голос. — Так твоя я теперь? Ты мне это устроил на всю жизнь, дедушка? Твоя?

— На всю жизнь, моя крошка ненаглядная, до тех пор, пока сама не пожелаешь уйти от меня.

— Никогда! Никогда! С тобою всю жизнь, с тобой, с милым Сидоренко, с Марьей Ивановной, со всеми вами. О! Какое счастье, дедушка! Какая это огромная радость для меня!

И прильнувшая к груди дедушки девочка затихла, охваченная счастьем, о котором она до сих пор только осмеливалась робко мечтать. И дедушка затих, держа в объятиях свою любимицу, и тихо радовался своей наконец решенной задаче.

И солнце радовалось вместе с ними, теплыми лучами заливая и старого генерала, и его маленькую внучку.

* * *