poetry Анна Савина anna@anna-vesna.ru Светоч

В этой книге собраны истории о самых разных людях, которые пройдя сквозь жизненные испытания, не очерствели, не опустились, а сохранили в своём сердце трепещущий огонёк добра и любви.

 ru fb2design http://fb2design.narod.ru FB Editor v2.0 2009-09-02 A7AD25FD-C37C-4C5B-A624-6137BE642CEA 1.0 <p>Анна Савина</p> <p>Светоч</p>
<p>1</p> <p>На крыльях побеждающей Любви</p>

Мужу

 Два месяца страдания в постели. Два месяца, увы, ты не встаёшь. В больничном парке листья облетели, и в окна барабанит мелкий дождь. Вчера каким-то чудом или ветром в палату к нам листочек занесло. Ты встать хотел и взять его… ………………………………Но где там!? От боли только челюсти свело. А жёлтая кленовая ладошка, легко по подоконнику шурша, манила к приоткрытому окошку, как будто умоляя: ………………«Сделай шаг… Пожалуйста! Ты справишься…» — Едва ли… — Взгляни: всего лишь шаг до Красоты! На бёдрах твоих грозно проступали следы кровоподтёков сквозь бинты. Ты силился подняться — ……………………только тщетно. Лишь жилы набухали на висках… Короткая дистанция в два метра в тебя вселяла панику и страх. — Довольно на сегодня! ……………………Ты смирился? Шатаешься… ………………а с губ сорвался стон. Вдруг взгляд мой ненароком зацепился за спрятанный в углу магнитофон. И тут же словно вспышка — озаренье! — Пожалуйста, хоть капельку постой… Не падай! …………Продержись ещё мгновенье… И я метнулась в сторону стрелой. Нажала лихорадочно на кнопку — тихонько закрутился старый диск. Вот первый звук — растерянный и робкий — слетел на нас, как падающий лист. Прильнув к тебе в горячем поцелуе, и с нежностью прижав к своей груди, я шёпотом спросила: — Потанцуем? Но выдохнула тут же: — Подожди! держись…… не падай(!)……… …………………милый мой… скорее… Всем телом опирайся на меня! Я выдержу, не бойся, я сумею — любимая Дюймовочка твоя. Под тяжестью не рухну, не сломаюсь… Ну, вот они — два шага до окна! Ещё чуть-чуть…… совсем чуть-чуть осталось: и-иии-и… ррраз… два… три…… ………………………и раз два три…… ……………………………………раз…… два… Казалось: вдруг исчезло притяженье — мы медленно парили у земли в волшебном, упоительном круженье на крыльях побеждающей Любви. И слышалось сквозь шелест листопада, как ангелы поют на Небесах, даря душе волнующую радость. А рядом, изумленные, в дверях врачи стоят — смущенные немножко — качают, улыбаясь, головой. И жёлтая кленовая ладошка светло благословляет нас с тобой…
<p>2</p> <p>Глухая девочка или о чём поют цветы</p> Она приехала в наш двор откуда-то из-под Тамбова, её открытый, ясный взор в миг привораживал любого. Девчонка лет семи-восьми, с каким-то шармом скандинавским. Играла с местными детьми, носила кепку залихватски, с утра до вечера могла гонять на роликах и скейте. Но почему-то детвора над ней смеялась… Дети, дети… В пылу наивности святой вы так бессмысленно жестоки, и не прощаете порой уродства тел и душ пороки. Малышка с русою косой была воистину красива — одеждой, телом и душой, но почему-то молчалива… А если вдруг заговорит, то с губ срывается мычанье. Девчушка жестом подтвердит смысл непонятного признанья, а дети прыснут за спиной. Но, слава Богу, не услышит их смех безжалостный и злой та, чьё лицо румянцем пышет, та, что с рожденья глухотой отмечена жестоким роком и постигала мир живой за гранью звука одиноко. ……………………………………… Прошло три года… Как-то раз в конце дождливого апреля я у подъезда собралась садить кустарник и деревья. А заодно взяла с собой семян цветов для новой клумбы, ведро с прохладною водой. И вдруг ко мне (кто бы подумал!) бежит, торопится она, и очень правильно, раздельно кричит приветствия слова (девчушку, кстати, звали Эля). Я удивилась: — Как же так… Как говорить ты научилась? (она читала по губам) — Старалась… вот и получилось… Хотите, я Вам помогу, садить цветы или деревья? я справлюсь, правда… я смогу… — Конечно, справишься, я верю. Вот только… твёрдая земля… давай-ка мне сперва лопату, а ты потом… — Нет! Так нельзя! Сама хочу… Сама! — Понятно. Ну что ж, вперёд! И целый час с таким терпеньем и любовью, она, над клумбою склоняясь, боролась с твёрдою землёю. — Ух, непослушная трава, какие корни отрастила! Но ты поддашься мне… да-да, — шептала девочка сквозь силу и вырывала сорняки умелой, маленькой ладонью. — Вот здесь посадим васильки, сказала я, — а здесь — бегонию. — О, нет… прошу вас… так нельзя! Поверьте, будет не красиво — ведь не созвучны голоса. Ах, этот голос, темно-синий! К нему бы белого чуть-чуть. — Ты шутишь, девочка? Прекрасно… — Да нет же… нет… цветы поют! Я слышу это очень ясно. Пусть не дано мне распознать волшебных звуков человечьих, но я умею различать цветов улыбчивые речи. Вот незабудки-малыши — их звуки нежно-голубые, и так приятны для души… Хотя… Ведь вы же не глухие, и лучше знаете, чем я, о чём всю ночь поют фиалки, и замолкают — лишь заря, коснётся венчика — как жалко! Но только солнышко взойдёт, хор одуванчиков встречает лучей стремительный восход. Душа на время замирает от небывалой красоты… (вот, кстати, место для пионов) И мы садили с ней цветы, подобно чутким дирижёрам, сводя мелодию сердец многоголосых музыкантов в один божественный оркестр весенних, дивных ароматов. …………………………… Она приехала в наш двор откуда-то из-под Тамбова, её открытый, ясный взор в миг привораживал любого…
<p>3</p> <p>Екатерина</p> — Вас ждёт в саду Императрица! — Я очень рад… да… очень рад! «Какого чёрта ей не спится в такую ночь и снегопад?!» — Поторопитесь, граф… — Конечно! Орлов спускается с крыльца: — Ах, Катерина, друг сердешный… Так вот ты где! Не прячь лица… Смотри, какая заваруха! Буран! Кружится голова… Зима Кудесница-старуха плетёт над нами кружева. Но ты молчишь… Аль мне не рада? В неровном свете фонарей не различить родного взгляда. Уймись, проклятая метель! Вдруг Катерина, сдвинув брови, спросила тоном ледяным: — Ну, что голубчик мой…… Григорий, В последний раз поговорим? — О чём, Пресветлая? О чувствах? — Не зубоскальте, граф Орлов… О Ваших пьянках и распутствах. — Пардон… но я… — Не нужно слов! Распутства? Господи… Бог с ними — Когда б они, кроме всего, моё не оскверняли Имя и не порочили его. Когда бы Вы не забывали и отдавали в том отчёт: КОМУ(!) на верность присягали, КОГО(!?) любили… И ещё… Вообразив, что я Вам ровня, не возмущали б высший свет и не плевали с колокольни на такт и царский этикет. Похвально, что ж… И очень смело! Но до поры…… лишь до поры. Теперь Судьбе найдётся дело: точить не перья. Топоры! — Всё, не могу… Довольно вздора! Я думал шутишь. Вот те раз! И ты для этих разговоров меня звала в столь поздний час? — Орлов, Вы помните, быть может, насколько я была щедра? Но мне так просто уничтожить Вас лёгким росчерком пера. Нет! Даже в самом страшном гневе я не лишу Вас, милый мой, чинов… наград… и привилегий — кроме единственной(!)……одной… — Какой? — Григорий, не смешите… Вы — мой неистовый Каприз: Орёл. Мужчина. Повелитель, смотревший властно сверху вниз. Вы тот, с кем дальше я могла бы, отдавшись телом и душой, считать себя обычной бабой — бедовой, страстною, хмельной. Всегда готовою на шалость — Звездой, упавшей с высоты. Лишь Вам, мой ангел, дозволялось с Императрицей быть на «ты». Ни сна не ведая, ни страха, всерьёз, так искренне любя, я величала Вас не графом, а Богом! Слышите меня? Но полно! Ветер, свирепея, швырял снежинки им в лицо, а тьма, сгущаясь и чернея, когтила царское крыльцо. Птиц растревожив медным звуком, над парком плыл вечерний звон. — Уж поздно, граф… Целуйте руку… И убирайтесь к чёрту… Вон!!! — Не передумаешь? Однако… Он развернулся тяжело. Ревел буран… Хотелось плакать… И спазмом челюсти свело… Пустым, неумолимым взглядом Она смотрела вслед Ему — тому, кто был так долго рядом, и навсегда ушёл во тьму. Ушёл! Как больно! Боже правый… Да что ж ты делаешь, Любовь?! Но за спиной её — Держава. А в жилах — царственная кровь. Последней милостью внезапной сумев свой гнев перебороть, перекрестила троекратно, шепнув: «Храни Его, Господь…»
<p>4</p> <p>Сгорая сам — свети другим</p> Ночь… Рождество. Центральная больница. Второй этаж, палата номер пять. — Вам плохо, баба Маша? — Нет… — Не спится? (во тьме тихонько скрипнула кровать) — Пойти што ль побродить по коридору? — старушка, встав, прошаркала к окну, раздвинула коротенькие шторы: — А снегу-то… а снегу!!! Ну и ну. Ты глянь, дорогу снова завалило — машины завтра будут буксовать. Ох, Господи… кого-то на носилках завозят в отделение опять. — Не к нам ли? — К нам! А Пётр-то Иваныч устал, поди — хирург наш дорогой. Днём на ногах, а тут ещё и на ночь больных везут. — Работа… — Боже мой. Мороз ложился красочно на стёкла. В загадочном сиянье фонарей снежинки оседали неохотно на кружево берёзовых ветвей. И ангелов невидимые лица, сквозь инея узоров колдовство смотрели в окна маленькой больницы в таинственную ночь под Рождество. Слышна из коридора суматоха: — Скорее! Пётр Иванович… Сюда! К нам новенький… Больному очень плохо… — В сознании? — В сознании… да-да… И снова тишь. — Ложитесь, баба Маша. — Да, правда… чтой-то мне не хорошо… Разволновалась… (в возрасте-то нашем волнение уже запрещено). Но вдруг в окно увидела случайно, как женщина спускается с крыльца, — она лишь час назад сопровождала больного — то ли брата, то ль отца. Расстроена (ещё бы!) Прячет слёзы. И вдруг: — Ох, поскользнулась… Ай-яй-яй! Упала… не встает. Помилуй, Боже! Вставай, моя хорошая… Вставай! — Вы что там говорите, баба Маша? — (соседка по кровати всё не спит) — Да здесь…… упала женщина…… бедняжка. — Не вижу… Где? — Ну, вот же…… вот…… лежит. Помочь ей надо как-то. — Кто ж поможет? Врачи теперь все заняты больным. Старушка заметалась: — Это что же? Там человек…… упал…… а мы стоим. Ночь на дворе — она не шелохнётся — того гляди — замёрзнет через час. Ох… сердце непривычно как-то бьётся… Я мигом… я бегу уже… сейчас! — Куда же Вы? Постойте, баба Маша! Ну, что за беспокойная душа?!!! Бабуленька, набросив старый плащик, покинула палату, чуть дыша. А ангелы участливо смотрели старушке опечаленной во след, фиксируя последние мгновенья семидесяти выстраданных лет. Не правда! Жизнь — не только цепь страданий. Ведь счастье невозможно испытать, другим свою любовь не отдавая. Она привыкла радостно сгорать — дарить тепло души и сердце людям — незримо… бескорыстно и легко. Смеялась: мол, от сердца не убудет. «Я, кажется, забыла валидол… на тумбочке, наверное, остался. не важно…… мне бы женщине помочь… как тяжело…… по лестнице спускаться…» Метельная, рождественская ночь на белых-белых крыльях уносила тепло души уже к иным мирам — старушки, что смогла прожить красиво, и столь же благородно умерла — не на людях — на лестничной площадке, к перилам прислонившись головой. Лишь ангелы седой касались прядки невидимой, заботливой рукой.
<p>5</p> <p>Урок мужества. Случай в китайском цирке</p> Одна китайская семья, где сплошь все дети — акробаты, вписала в лист календаря незабываемую дату… Отец и трое дочерей крутили сальто так и этак, а с ними мальчик — чародей, трюкач — сынишка-малолетка. Ему от силы года три, а он со взрослыми на равных такие фокусы творил из обязательной программы, что перехватывало дух, когда, легко и вдохновенно птенцом с отцовских, добрых рук он поднимался над ареной, крутился в воздухе легко — проворный, маленький, бесстрашный… И вдруг…… под зрительское «Ооо-ох!!!!!» перевернулся неудачно… Отец не смог его поймать, и с высоты почти трёх метров малыш упал — ни сесть, ни встать… Лежит безвольно на цементе… Весь зал затих…… и по рядам прошла волна незримой болью, а бодрый марш не замолкал, и призывал собраться с волей. Склонились тут же три сестры по-матерински над братишкой. Он сел… Скатились две слезы по щечке маленькой неслышно… Скривился ротик… в аккурат — ещё мгновенье — он заплачет… Но нет… не должен акробат быть побеждённым неудачей! И капли слёз смахнув с лица, ребенок выполнил программу — всю до победного конца, до столь желанного финала… Зал был подавлен… потрясён… Мужчины-зрители беззвучно на сцену шли со всех сторон, чтобы пожать мальчонке ручку. Пожать! Им было невдомёк, что ручка сломана в запястье. Как долог мужества урок! Но он сказал себе: «Держаться!» Под гром восторженных фанфар и дикий шквал аплодисментов в толпе застенчиво стоял малыш… и щурился от света… ……… Уехал цирк. Спустя три дня читаю старые афиши: одна китайская семья — отец… три дочки… и сынишка…
<p>6</p> <p>Тридцать лет спустя</p> Вчера достала с книжной полки потёртый томик наугад: стихи Есенина и Блока, и Маяковский с ними в ряд. Не в этом суть… ………………Хотя, конечно, мой долг — отдать поэтам честь, и с восхищением неспешно хоть пару строчек перечесть. Я перечла, ………и восхитилась(!) Но не поэтами — Бог мой! Здесь, кроме них, ………скажи на милость, творил ещё один герой — такой родной и близкий самый лишь с карандашиком в руках: знакомый стиль ……………и почерк мамы в скупых заметках на полях. Ищу, волнуясь, год изданья: ого(!) минуло тридцать лет — с тех пор как эта книга маме дарила добрый, …………тихий свет. Она была беспечно-юной. Вся жизнь казалась впереди, и сердца трепетные струны рождали музыку в груди. Да, я могла теперь построчно читать волнующий роман, что бился пульсом многоточий вослед подчёркнутым словам. Три восклицательные знака!!! — Есенин…… строчки о любви…… А дальше? …………Дальше кто-то плакал и подчеркнул: «Не уходи…» Чуть ниже горький знак вопроса — вопросы чётко ставит жизнь… Но нет ответа… ……………только слёзы, пятном размывшие «Вернись!» И я дрожащею рукою листала повесть давних дней, а образ мамы, в чём-то новый, казался ближе и родней. Хотелось взять её ладошки — той, юной, — ………………девочки почти, чтобы согреть в далёком прошлом, от бед и горестей спасти. Но жизнь, по счастью, многолика — и вот уже с других страниц сверкает мамина улыбка, и яркий свет из-под ресниц. Легко, размашисто и смело знакомым почерком: ……………………… «Люблю!» Душа торжественно пропела гимн Счастья в пику февралю. Во власти тайной, сладкой боли я взгляд от строчек отвела, закрыла томик… и невольно к губам тихонько поднесла.
<p>7</p> <p>Сколько вызрело полнолуний!</p> Свежесодранной волчьей шкурой расстилалась под небом степь. И луна, озираясь хмуро, …………исподлобья сочила свет на поля, на луга, на горы …………жёлтой патокой тишины, а ветра оголтелой сворой рвали рощицы за штаны. Два патрона. Один — навылет. Смерть — волчице. Охотник — рад. Сучье племя — собаки — взвыли, нервной дрожью смирив азарт. Дымом — кровь. ……………преисподней — пасти. Тушу — в сани, ……………и перекур… Много ль надо ловцам для счастья? — Пару-тройку звериных шкур. Да уйти к потайной избушке — слушать ветер в печной трубе. По сто грамм… Ну, а после тушу освежовывать на дворе… Как верны и точны движенья — нож легко полоснёт живот, пальцы быстро, без напряженья между ребер скользнут, и вот на ладони кровавым сгустком сердце волчье… — Ко мне, Дружок! Хочешь мяса? Попробуй…… вкусно… На вот…… ешь…… ешь, сказал…… щщщенок! И слюной истекая, жадно, торопливо вгрызался пёс в мякоть волчьего миокарда, кровью вымазав теплый нос… Вдруг незримо в лицо убийцы недоверчиво, с холодком заглянула душа волчицы Дрожь — по телу. И в горле — ком… — Что-то ветром подуло… чуешь? Эй, Дружок…… заходи-ка в дом… Хрен с ней — с тушей…… доосвежуем как-нибудь не сейчас…… потом… Поплотнее захлопнув ставни, он не видел, как в лунный свет, серпантином вплетался странный, незатейливый, волчий след. Так Душа уходила к звёздам, унося с собой тайный груз, чтобы вечером зимним, поздним источать колдовскую грусть. И с тех пор по ночам не спится ни охотнику и ни псу — голубые глаза Волчицы льют с холодных небес росу. Сколько вызрело полнолуний! Сердце мается — вой не вой: не забыть той Волчицы юной — видно, душу, взяла с собой.
<p>8</p> <p>Русь — великая, щедрая, светлая</p> Как пар, как утренний туман, печным дымком голубоватым ты возносилась к небесам, но слишком робко, ……………………виновато. Как будто к грешнице-земле была прикована цепями. Проклятья нищих и калек твой Дух, увы, не отпускали к высотам солнечных миров. В который раз, ……………………теряя силы, под тихий звон колоколов опять душа твоя, ……………………Россия, на землю падала дождём, в ладонь ложилась медяками — листвой, ……………………кроплёной сентябрём, и в сердце — новыми стихами. Лишь Ветер — …………вечный пилигрим, оставив лес в одном исподнем, швырял в лицо нагих осин охапки листьев прошлогодних и гнал, ……и гнал по свету пыль, в свободу искренне влюблённый, и гнул ковыль, …………и гнул ковыль в земных, молитвенных поклонах. Чтобы проверить по весне готовность трав с колен подняться, когда озимые в росе сплошным ковром засеребрятся. И ты, загадочная Русь, очнувшись вербным Воскресеньем, начнёшь с листа, …………забыв про грусть, очередное Вознесенье на крыльях белых журавлей, апрельским вечером туманным и в почках тоненьких ветвей прорвёшься жизнью утром ранним. Но, словно зная наперёд, что где-то там не за горами, тебя опять паденье ждёт, ты смотришь синими глазами в озёр лесные зеркала с такой безмерною печалью, и отражают купола твой образ золотом сусальным. Так падай (!) …………падай, не стыдясь, к ногам плодами спелых яблок — ведь мы не знали, отродясь, что вкус России прян и сладок. Роняй с небес янтарный мёд, как капли звёзд, …………………(а их не мало), чтоб по усам он щедро тёк, и в рот хоть капелька попала. Срывайся с дивной высоты на землю белыми снегами. Дай нам хоть каплю чистоты в делах и помыслах! ……………………Мы сами на белых, девственных холстах полей заснеженных, ……………………красивых, твой образ будем рисовать достойно, ……………………Матушка-Россия…
<p>9</p> <p>Миллион алых роз или крещенская история</p> Мороз крещенский. — Пей, старик. Да сколько ж надо выжрать водки, чтобы согреться хоть на миг? А на закуску — ни селёдки, ни хлеба нет… и…ни шиша… Центральный парк сверкал огнями. там, на задворках, два бомжа бутылку дружно допивали. — Ну, ладно, брат…… на посошок — да я пойду. Глянь… минус двадцать. — Уходишь, парень? Ххх-х-хорошо… — А ты? — А мне… куда податься? — Бывай. На парк спустилась ночь. Сковало дрёмой карусели. И вдруг…… мелодия…… точь в точь мотив знакомый еле-еле Откуда-то издалека о, нет… почти из прошлой жизни такая светлая строка: «Жил был художник……» …………………рвались мысли. Крепчал докучливый мороз. И, побеждённый алкоголем, старик упал. Река из роз врывалась в душу сладкой болью. Текли слова из темноты о чудаке, что смог когда-то «продать свой домик и холсты…» Безумец! Стоила ли траты минута радости… одна(!) какой-то взбалмошной актрисы? Не правда ль, странная цена: за «море роз» платиться жизнью. Старик лежал, открыв глаза, а звёзды падали, сверкая, в хмельную душу… Вдруг слеза одна…… горячая…… скупая последней точкою над «i» скатилась в таинство финала. Он умирал… …………Но он любил ……давным-давно, ………………и алых-алых десятки ярких, ………………дивных роз дарил с улыбкою любимым. Вдруг поезд Жизни — ……………………под откос… Не всем, увы, хватает силы, в минуту горя встать с колен, не очерстветь, не опуститься. Последней строчкою куплет упал израненною птицей. А утром в ворохе газет пестрели скорбно объявленья: «В центральном парке человек ………………замёрз ………в глубоком опьяненьи……»
<p>10</p> <p>Шар</p> Видишь, воздушный шар? — это моя душа падает не спеша в небо. Ветер едва дышал, только не удержал и упустил мой шар в небыль. Люди смотрели вслед, солнце меняло цвет, и отражался свет в окнах. Шар, что лебяжий пух — медленно сделал круг, чуть задрожал и вдруг лопнул…
<p>11</p> <p>Ржев — Москва — Кавказ</p> Фуры, фуры… …………эх, дальнобойщики! ………………а по склонам — дожди и хмарь… Одинёшенька на обочине (занесёт же в такую даль!) Ураганно, стихийно, песенно ………………………мимо шпарит и шпарит Русь. Как окатит водой — мне весело… …………………я не гордая… что, ж — утрусь! Птица-тройка, куда ж ты катиссся? — тормози уже, говорят! голосую в коротком платьице — вся продрогшая в аккурат. до Москвы как-нибудь попутками… …………………до свидания, милый Ржев… Колокольцами, незабудками твой полынно-степной напев, и медово-гречишной сладостью ………………шквальный ветер выносит мозг… — Генацвале, подбросишь? — С радостью! Хоть до Мурманска — не вопрос… Обтекаю… смеюсь счастливая: — Ну, спасибо, притормозил… — Гамарджоба! Не бойся, милая, — улыбнулся седой грузин. И рванул, просигналив, бешено: — Эх, прокатимся с ветерком! А в окошко дохнуло свежестью, и напутственно грянул гром. Так с лезгинками и напевами мимо русских церквей и хат на попуточке из под Ржева мы ……………………возвращались в Москву — назад. И казалось: внимает с нежностью ……………………южным звукам родной простор, плыл над русской, седой безбрежностью ……………………тёплый ветер Кавказских гор… Мой попутчик отдал мне весело свой единственный бутерброд — да, делился не только песнями ………………хлебосольный простой народ… И хотелось вернуть до капельки каждый лучик его душе… Вдруг сиянье огромной радуги осветило дождливый Ржев. И над миром вознёсся медленно ………………лучезарный, огромный мост, что одной стороной на Севере, а другою на Юге врос, озарив неземным сиянием ………………Кострому, Петербург, Кавказ и небесным святым касанием ………………сделав чуточку ближе нас…
<p>12</p> <p>Где ты, мама?</p> Я вчера ошиблась этажом В здании тридцатой гор. больницы (это ветхий, очень старый дом, где скрипят тоскливо половицы) — Как пройти отсюда на массаж? — Выше… выше… прямо и направо… Лестничный пролет. Второй этаж. За стеклом хирурги-костоправы. Все не то… А это что за вход? Осторожно дверцу открываю… — Девушка, у нас сейчас обход. Не мешайте! (я и не мешаю). — Вы к кому? — Да, в общем, ни к кому… — Ах, наверно, Вы из меценатов? — Из кого? Простите… не пойму… — Проходите в первую палату! Ладно… Отчего бы не пройти, Раз уж так активно приглашают? Господи, куда твои пути приведут сегодня? Я не знаю… В коридоре сумрачная тишь. Ожиданье придавило плечи. Вдруг, смотрю…… застенчивый малыш осторожно вышел мне на встречу. (года два ему, а, может, три) застеснялся…… поспешил обратно… — Стой, хороший мой… Не уходи! Но мальчонка убежал в палату… — Девушка, не стойте у дверей! Проходите и располагайтесь. Здесь пятнадцать отказных детей. Поиграйте с ними, не стесняйтесь. — Что сказали вы? Мне не понять… «Отказных»? Что значит это слово? — Господи, ну бросила их мать… (надо ж быть такою бестолковой!) — Бросила? Как это? — Да вот так! Вы как будто первый день на свете! Ведь в России форменный бардак — (все мы, в чем-то, брошенные дети) Надо мной разверзлись небеса. Как во сне я шла по коридору, и упрямо горькая слеза застилала свет, мешала взору… Пять кроваток к ряду у стены — в них лежат трехмесячные крошки. Дети спят… возможно, видят сны, тихо солнце льётся из окошка. Медленно на цыпочки встаю: Кто там плачет? — Ладушка… проснулась? Успокойся… Баюшки-баю… Ах, как сладко-сладко потянулась… Я беру на руки малыша: — Так…… штанишки мокрые… Бывает… Ну не плачь, — шепчу я, чуть дыша, — Мы сейчас пеленки поменяем. — «Доченька»… хорошая моя… — Подношу к губам твои ладошки, — Мама здесь…… сегодня мама — я…… Всё по правде… всё не понарошку… Девочка глядит в мои глаза, И в улыбке растянулся ротик. Я молчу…… не знаю, что сказать… Робко глажу спинку и животик. Маленькими ручками дитя Обхватило вдруг меня за шею, и прильнуло с нежностью… любя. Я собою больше не владею. Не могу сдержать горячих слёз. Поправляя сбитую подушку, задаю бессмысленный вопрос: где же мать — беспечная кукушка? Милая, ну, как же ты могла?!!! Как? Ребенка подарила миру, Чтоб затем, лишив его тепла, Укатить транзитным пассажиром? Не виню…… Поверишь??? Видит Бог: Знаю все о женской трудной доле… Мир безумен, мир порой жесток — (сердце разрывается от боли). Вот вошел в палату карапуз, ножками едва передвигая: — Стоп… Не падать! Господи… Иисус! Что мне делать с вами? Я не знаю… Сколько здесь печальных добрых глаз! Как согреть вас всех, помилуй, Боже… — Я иду… бегу к тебе…… сейчас…… — Как его зовут? — Его? Сережа… — Ну, Сергунька, ты уже большой… Нам ходить давно пора учиться! Дай мне ручку… шаг… теперь второй… Так… еще…… а ну-ка не лениться! Молодец! Серега, ты герой… Скоро будешь бегать — не догонишь… Леночка, не плакать… я с тобой…… Не вертись! — бутылочку уронишь… Пей, моя родная, молочко… Подрастай…… и будь всегда здорова… Знаю-знаю… это не легко… Ну-ка пей! — уважь труды коровы…… ………………… Я вчера ошиблась этажом в здании тридцатой гор. больницы. Ночь…… Гроза… И первый майский гром… (мне сегодня слишком плохо спится…)
<p>13</p> <p>Светоч</p>

Школьному учителю моего мужа -

Шипилкину Сергею Михайловичу посвящается.

 Если ты выжил под небом провинции — хлебом единым сыт, если не вытравил все твои принципы затхлый мещанский быт, значит, ты в целом чего-то стоил… Только зачем, скажи, вновь возвращаться в село глухое из городов больших? Что тебя манит сюда? Акации? Или знакомый пруд? Что ты забыл на далёкой станции, словно тебя там ждут? Просто банальная ностальгия? — в прошлое грустный взгляд. Лица — любимые, дорогие — их не вернуть назад… Нет, от чего же? — Михалыч, здравствуй! Ба! Сколько зим и лет!!! Школьный учитель — весёлый, классный. — Эх, не узнал… Привет! Не изменился — такой же сухонький. Лишь поседел едва. Знать, коротает свой век на кухоньке… — Как же! А чёрта-с два… Помнишь, ходили в десятом классе в Ельню встречать зарю? Ты ему в тон отвечаешь: — Здрасте! Как же не помнить? Ну… — Ну, так и вот… через две недели в самом конце весны снова зовут меня в дальний ельник здешние пацаны… — Ну, ты, Михалыч, даёшь, приятель! Сила-то есть в ногах? — Дело не в силе…… Металлоискатель нам бы с собою… ах — хх… Там ведь бои, понимаешь, были — немец стоял стеной… Там, за деревнею, есть могилы наших ребят… — Постой… Бог с ней — с деревней… войной… и фрицами… Знаешь, я понял вдруг: нам бы не выжить в глухой провинции, если б ни ты, мой друг… Ты научил нас смотреть на звёзды в час, когда спит земля. Ты утверждал: никогда не поздно всё начинать с нуля… И зародил в наших детских душах тягу к большой мечте. Ты говорил: «Если быть — то лучшим… Лучше — на высоте…» Знаешь, Михалыч, и вот теперь я счастлив за тех ребят, что по весне за тобою в Ельню снова идти хотят… Ты не сдавайся…… хотя б из принципа… выдюжи как-нибудь ради парней, что в глухой провинции ищут высокий путь…
<p>14</p> <p>Женщинам-воинам</p>

Участницам Великой Отечественной войны посвящается…

 Эх, не застегнётся воротник! — знать, не по размеру новый китель. Нет бы, попросила напрямик: «Братцы, мол, не справлюсь — пособите!» Как же?! Держит марку: «Я сама!» Старшая по званию… но баба(!) Немцы…… окружение…… война… Нет, не даст слабинки…… а могла бы… Младшему сержанту до плеча — кажется, сама ещё девчонка — только вот в устах её звучат резкие команды зло и чётко. Громко, заглушая автомат, кроет всё и вся отборным матом: «Сопли подотрите, лейтенант! Слышите?! За Родину!!! В атаку!!! И откуда что берётся вдруг? Страха под ребром как ни бывало — прёшь за ней, не видя, что вокруг землю вкривь и вкось перепахало… Сквозь завесу дыма и огня просто, как слепой, идёшь на голос той, о ком в народе говорят: «Короток, мол, ум, да долог волос» — Дура-баба — что там рассуждать? Только на войне и пуля-дура. А девчонка раненым — как мать — многих к жизни заново вернула. Ласково склоняясь над лицом, с нежностью шептала: «Пей, голубчик…» Каждый с ней держался молодцом. Каждый становился с ней живучей. Но, бывало, горькая слеза воздух пеленою застилала — плакала девчонка… кто сказал: плакать на войне — не по уставу? А ещё, бывало, по весне, в редкие минуты передышки пела она песни о Москве, про любовь какого-то мальчишки. И казалась доброй тишина, чудилось, что где-то пахнет хлебом, верилось, что кончится война, станет, как и прежде, мирным небо. Только преждевременны мечты… Эх, друзья-подруги фронтовые, как ей были дороги цветы — скромные ромашки полевые! Сколько раз плела из них венки! Знала ли, что будут над могилой плакать голубые васильки? Да, она нас многому учила — лишь не научила одному: как суметь сдержать слезу мужскую в самую последнюю весну — светлую…… победную……… святую…
<p>15</p> <p>9 мая 1945 г</p> Из заколоченных ворот никто не вышел, а надпись «все ушли на фронт» казалась лишней в последний день большой войны… Лишь детский мячик легко спружинил от стены соседской дачи, перелетел через забор, и где-то рядом пробив бурьян, упал во двор большим снарядом. Свалился с выжженных небес под куст крапивы, как снежный ком, как благовест — осколком Мира. И ранил солнцем тишину пустого дома, а детский смех взорвал войну подобно грому… Но из рассохшихся ворот никто не вышел — здесь все давно ушли на фронт…… и даже Выше…
<p>16</p> <p>В городском саду играет духовой оркестр</p> «Утомленное солнце нежно с морем прощалось……» В летнем парке кружила утомленная старость. Островок танцплощадки: старики и старушки Неуклюже танцуют — инвалиды, толстушки… И неловкой рукой поправляют седины Ветераны войны (старики? нет… Мужчины!) Ну, и что из того, что сбиваются с такта? Пьют тайком валидол…… а когда-то… когда-то!!!!!!! Это было давно…… под Москвой иль Калугой — Увлекала сердца довоенная вьюга. Но чарующий вальс прервала канонада, И откликнулась эхом у стен Сталинграда. С той далекой поры пролетело полвека. И не надо бы дважды входить в одну реку: Ни к чему ворошить промелькнувшую юность — Все бесследно прошло…… да зачем-то вернулось… Так же падает лист, и трепещут осины, Позабыты на миг ревматизм и морщины. И на счет «раз-два-три», не смотря усталость, Кружит чья-то любовь…… чья-то юность… не старость… В звуках вальса опять годы мчатся незримо, Набирают разгон и проносятся мимо… Тихий шелест времён — как листва под ногами. Это было давно… это было не с нами… Надувные шары поднимаются в воздух… Звонкий смех детворы… и нежданные слезы Подступили к глазам, затуманили сердце — Одинокой душе помогли отогреться… Но все реже звучат духовые оркестры, Меньше кружится пар — на площадке не тесно. Ветераны войны, как вас мало осталось… «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»
<p>17</p> <p>Че</p>

Другу детства — много лет спустя…

 Он называл себя «мальчик Че» — не объясняя другим: «Зачем?» Мимо ушей пропуская: «Псих…» Просто пацан начитался книг… Маленький демон — и в этом весь. Мне он достался таким, как есть — самонадеянный Бог, Икар… лучший из племени че гевар… Нам не хватало минут и слов — мы познавали на вкус любовь — как ни пытался советский быт выбить из бедных подростков прыть — секс в СССР отменён (пи. дец!) Не было секса, но был подъезд — смех в темноте и щенячий визг — так мы входили в большую жизнь. И уходили куда-то врозь. Нас раскидало — не вкривь, а вкось… Спать бы и спать на чужом плече. Только порою мне снился Че. Грустный, задумчивый гитарист — взгляд отрешённый — не вверх, не вниз мимо… как будто куда-то вглубь…… мы постигали не смысл, а суть… Мы иногда выпускали пар… Он научился держать удар. Как джентльмен, уступая мне: мог, если надо, прижать к стене, и урезонить касаньем губ — нежный до боли… но чаще груб… Вспыльчив и резок — и мне под стать… Оба мы крезы — ни дать ни взять… Нам не хватало реальных битв. Мы выбирали не быт, а «быть»… И навсегда покидали строй: ибо, где первый — там есть второй. Мы бунтовали. Срывали дверь — в тесном подвале с тугих петель. Ухали стены, и глох подъезд. Новые сцены для новых пьес. Каждый ушёл на свою войну. Маленький воин — в чужом плену догм, установок, всеобщих схем. И вековечный вопрос: «Зачем?» К чёрту вопросы! Мы брали след, честно и просто идя на Свет. И уясняли чуть позже суть: есть бездорожье, но лучше Путь. Мы прозревали за годом год: есть прозябанье, а есть Полёт. Жизнь продолжалась. Мне снился сон. Мало деталей — лишь общий фон, минимум действий…… а так вообще — призраки детства и мальчик Че, выбравший тропы иной страны — пламя герильи чужой войны, сладкую дымку чужих сигар, кожей впитавший иной загар. Сделавший тылом кубинский порт… чуждая Лира ему поёт. Я ошибалась: он был в Чечне — псих ненормальный, мечтатель Че. Каждому времени — свой герой. Он был уверен. Стоял горой но не за этих… и не за тех…… сразу в ответе — один за всех: и за чеченских детей…… за вдов… за огрубевших душой юнцов… и за российский трёхцветный флаг. Каждому — друг, никому не враг. Словно назло, угодив в спецназ, чётко усвоил одно: «Приказ». Ранен. Контужен. Ослеп. Оглох. Слушал лишь душу. А в сердце Бог сыпал командами: «Не убей!» «Надо бы… надо…» А Он: «Не смей!» И спотыкаясь об «Отче наш…», клинил и клинил родной «калаш», Клинил и клинил…… да вдруг замолк: цель не по силам — бессмертен Бог. Маленький-маленький мальчик Че. Толстый ремень на его плече — не автомат, не рюкзак с едой. Только гитара. Проснись — и пой! Только гитара и трепет струн. Мой Че Гевара — ты вечно юн — грустным скитальцем ушёл в рассвет. Больно. Прощаться не стоит… нет…
<p>18</p> <p>Предчувствие тебя — в ладонях сентября</p> Ты знаешь, друг, …………наверно, в этот раз я всё-таки надолго затоскую — ведь эта грусть даёт мне слабый шанс спасти любовь ………………последнюю, …………………………… земную. Безропотно, ……… печалясь и скорбя, шагну одна в осеннюю прохладу — в пронзительную нежность сентября и ласку бесконечных листопадов. Уже не ты, а Ветер, словно вор, в каком-нибудь далёком переулке запустит мне незримо под подол бесстыдно вожделеющие руки. Прижмёт к стене, навалится на грудь. И, задыхаясь в сладостных объятьях, я ветреною лаской захлебнусь… Коротенькое сбившееся платье забрызгает холодный, мелкий дождь, коснувшись обнажённости коленей, и лёгкая, волнующая дрожь пройдёт по телу гибельным томленьем… Вот так всю ночь, ………………до самого утра, на ощупь, изучая спящий город, я буду отдаваться всем ветрам отчаянно, …………нелепо, ……………………без разбору… Как будто бы желая отомстить самой себе за горечь пораженья и палою листвой всю ночь кружить до тошноты… ……………до головокруженья.. Пусть в рощах тёплый август ткёт ковры, всё чаще добавляя сочной охры в прозрачный шёлк желтеющей травы — тяжёлой от росы под утро, …………………………мокрой… И так же колокольчики в лугах поют о чём-то радостном и светлом, но птицы равнодушно на крылах уже уносят призрачное Лето. Ты знаешь…… да… Наверно, в этот раз я всё-таки надолго затоскую — ведь эта грусть даёт мне слабый шанс спасти любовь — ………………последнюю, ………………………… …земную.
<p>19</p> <p>Богородице в Рождество</p> Малыш Иисус — младенец Бог, О судьбах мира что ты знаешь? Твой первый крик… и первый вдох: В руках Марии засыпаешь С великой тайной на челе, На Царство светлое повенчан — Мессия…… Жертва на земле… Упрёк…… Спасение…… Предтеча… Казалось бы…… казалось… бы…… Но даже сто твоих распятий Неубедительно слабы Перед слезой Пречистой Мати. Любая Женщина, поверь, Читая Книгу Жизни Сердцем, Ценой бесчисленных потерь В чудесный Рай откроет дверцу. И ты, прильнув к её груди, Как к лучезарному Истоку, Глотаешь вытяжку Любви — Нектар божественного сока. Иисус малыш — Младенец Бог — Бог-Человек, познавший Вечность, Пьёшь, засыпая, молоко — Душой вбираешь человечность. Что нового принес с Небес, Чего б не знала твоя мама? Был убиен… потом воскрес. Её ж Любовь не умирала. Смотри: их тысячи вокруг — Богини с разным цветом кожи, И с доброй лаской теплых рук, О, матери! Вы так похожи… Нет, не читали мудрых книг, Но тайну Самоотреченья Постигли, слыша детский крик, В суровый, тяжкий миг Рожденья. Под сердцем выносив дитя, И заплатив за радость мукой, Уж не живёте для себя, И каждый день тому порукой. Ведь Счастье ближнего для вас — Единственно возможный выбор. Так каждый день и каждый час. Над головою Святость нимбом. В Любви сияющем Венце И в старости своей прекрасны Морщинкой каждой на лице И взглядом выцветшем, но ясным. Так, в светлый праздник Рождества, Объята тихой благодатью, Я славлю доброго Христа, Но еще больше Богоматерь.
<p>20</p> <p>Баллада о мустангах</p> В мирах, затерянных меж звезд, Пустынно-красной Аризоны, Где радуги воздушный мост, Стыкует берега каньонов, Летело Солнце—Исполин Привычным курсом бумеранга, Легко касаясь гибких спин Ветрами вздыбленных мустангов… Где с дробным топотом копыт Чуть потревоженного стада Сливался недовольный рык Реки бурлящей — Колорадо…… Что — Бесконечность? Миг Любви, Пленив сердца двойным арканом, Восьмеркой скрученной петли Удавит поздно или рано. ОН был сильней, быстрее всех — Мустанг красивой черной масти, ОНА — как самый первый снег — И словно создана для счастья. Вплетая в гривы шёлк ветров, Они парили над пустыней, Мерцал таинственно покров Ночных небес, как звездный иней… Осколки — искрами гранит — Под ритм безумного аллюра Испуганно из-под копыт Взлетали сонные амуры. Душа, достигшая небес, Не ведала земного страха… Вдруг справа — им наперерез — Индейцы племени навахо. Метнулась пара лошадей. Вперед — зияющая бездна… Наискосок… еще левей… Там пропасть… вправо — бесполезно. Куда бежать? Кругом тупик… А Колорадо катит воды. И вот остался ровно миг — Последний миг былой свободы. Мгновение — под жуткий свист Аркан удавкой стянет шею, А взгляд скользит по скалам вниз — Моля у пропасти спасенья. ОН — был сильней, быстрее всех — Мустанг красивой, черной масти. ОНА — как самый первый снег — И будто создана для счастья. Какое ж счастье, если свет Затмит тяжелая неволя? Она решилась: лучше смерть… Прыжок… Полёт…… Немного боли… Он медлил… И смотрел во тьму, Умышленно теряя время — Аркан безжалостно стянул Удавкой взмыленную шею. Прошли года. Он — под седлом. Но жив, здоров, доволен, вроде… Её ж душа, махнув крылом, Так и осталась на свободе.
<p>21</p> <p>Весна. Свобода. Вольный ветер</p>

Действия происходят в одной из российских тюрем……

— Лопат хватило всем, ребята? Петров, восьмой участок — наш… По двое строимся (без мата!) Нале… напра-ааво…… ша-аагом…… ма-арш! — Нас что… ведут копать могилы? — Отставить шуточки в строю! — Не наступай на пятки, милый. — Эй, шевелитесь… мать твою. — Так, значит…… слушаем… задачу: Копать от сих… и вот до сих. — Понятно…… прокурору дача. — Не угадал. Для нас самих тут будет парк. — Прикинь, Леонов! — Вон видите: стоит КамАЗ? В нём саженцы берёз и кленов. — Нет, чё в натуре? — Вот те раз… — Копаем: каждый — по пять лунок, И садим: каждый — пять кустов. Вопросы есть? — Стоп… Дай подумать… — Потом подумаешь, Петров! Процесс пошёл. — Копаем глубже… — Да тут же глина сплошняком! — У нас в Твери землица лучше. — Ну, тоже скажешь. Дом — есть дом. — Я выкопал! — Беги к КамАЗу. Пять саженцев — как есть — твои. — Но я же не садил ни разу (меня садили) — Не дури… — Ух, ты! Красивая березка! И ветки все — как на подбор. — Не тронь мою лопату, тёзка! (ни дня без кражи) вор — есть вор. — А это что? — Сирень, наверно. — Нет… Может, яблоня… — Окстись! Чтоб нам — цветущие деревья? Да никогда! — По-ооберегись! — Ого, Петров кустов нахапал. Блин, садовод… — Кончай болтать! Тебе зачем дана лопата? — Все… Понял…… Можно начинать? — Березка… женщина… как будто…… Такая ж хрупкая…… — Ну-ну…… Сейчас пошлИть начнут… а шуток(!) — Не отшутиться одному. — Смотри, погода разгулялась: Считай неделя — и апрель. — Давай ведро (водички б малость) — — Рябину не забудь полей… …………………………… Прошло семь лет… — Петров! С вещами… На выход. — Братцы! Отсидел… Прощайте Лёха… Жорка… Саня… — Дай хоть обнять тебя, пострел. Набедокуришь снова — встретим. — Не каркай, шеф… ну… я пошел… Весна… Свобода…… Вольный ветер. Как на душе-то хорошо! Вот и наш парк… моя береза… Ого, как сильно подросла. Роса искрится, точно слезы. Ведь ты ждала меня… ждала… Незримо веточки тянула К рукам мозолистым моим, (но от чего ж так сводит скулы?) В последний раз…… поговорим… Ты остаешься в заключеньи, А я своё уже отбыл. На сердце радость… и сомненья. Как жить? Что делать? Позабыл — Каков он — воздух за решеткой? Ну, не грусти… Смотри-ка, клён Глядит на нас светло и кротко — Наверно, он в тебя влюблён. Спасибо, милая, за годы, Что ты дарила мне тепло, И это время — вне свободы — Быстрей и радостней текло. А тот дубок садил Серёга (ему еще три года ждать). Эх… здесь друзей хороших много. Да что там…… Что там вспоминать? Вон, видишь клён? — хороший парень — Из Вологды…… в живых уж нет. Сначала в тульскую забрали, Потом перевели в Ташкент, А дальше весточка о смерти (то ли убили, то ли сам) Вот письмецо везу в конверте От Бурлакова к корешам: Семён — его рябинка с края, И Пашка — дальний тополёк. Ну я пошёл… Прощай, родная. Друзья мои, храни вас Бог…
<p>22</p> <p>В одном мгновении от Чуда</p> Всё деньги… деньги… люди, ……касса: «Пятьсот… семнадцать… двадцать пять……» — Не отойти… не разорваться… А всё считать… считать… считать… Так целый день она считала: купюры… мелочь «…сорок два, …………пятнадцать…… шесть……» Но вдруг устала…… и закружилась голова, мир пошатнулся на мгновенье, качнулись стены, потолок… А за спиной столпотворенье. Бананы…… хлеб…… томатный сок… Ползёт докучливый конвейер людей, продуктов, рук, монет… — Ей плохо…… кто-нибудь… скорее!!! Врача тут в очереди нет? — Кассирша в обморок упала… — Да и понятно…… духота… — Бедняжка… — Жизнь, видать, достала… — Воды… воды скорей сюда! ……………………… Прошло три дня. всё те же деньги, ……………всё те же люди ………………………в тот же час, всё то же переутомленье и тусклый свет погасших глаз. ………… Он наблюдал за ней украдкой — седой мужчина средних лет, зайдя в знакомый супермаркет, где покупал частенько хлеб… Смотрел, как тоненькие пальцы скользят над стопками рублей. И, отойдя затем от кассы, вновь поворачивался к ней. Нет, не была она красивой — скорей, совсем наоборот…… Но этот взгляд её — тоскливый — покоя больше не даёт… Должна дежурно улыбаться — (такие правила везде) а ей бы взять и разрыдаться… Ан, нет — держи себя в узде… «К тому ж ещё взяла упала без чувств… дня три тому назад… судьба, знать, девку помотала и придавила в аккурат…» …………………… Тут наш герой седой и странный (а чем он странен? — не понять) сходил зачем-то за цветами И вот теперь — ни дать ни взять, как рыцарь в трепетном романе, стоит и жмётся у дверей, держа в руках своих тюльпаны: «Но… как приблизиться мне к ней?» А на беду — толпа народу, полно свидетелей вокруг… Так он стоял… стоял у входа и молча слушал сердца стук… Потом покашлял… развернулся… и вышел вон… и вышел вон под ритм прерывистого пульса: «Нет, не сейчас… потом… потом… какое глупое стесненье…» Неся в руках своих цветы, он словно с места преступленья от супермаркета спешил… «Ну, оробел… скажи на милость… ведь не случилось ничего……» Да, не случилось… не случилось… А ведь могло… могло… могло!!!!!!! Он был в мгновении от Чуда, от блеска добрых, женских глаз. Но помешала робость…… люди… «да что подумают о нас?» ……………… Вот снова деньги…… люди… спины… и потускневший женский взгляд… Стоп. Перелом. Седой мужчина — он возвращается назад!
<p>23</p> <p>Моему щенку… последняя неделя апреля</p> Твою, душу, малыш, на ладонях качала, Я ее приручала, безмолвно любя. Но одной лишь любви оказалось вдруг мало, Чтоб суметь удержать в этом мире тебя. Черный носик — горячий… Щенок мой болеет: Третьи сутки подряд не подходит к еде, Не резвится, не лает… а только худеет, Угасает… И мысль приучает к беде… Я смирилась… почти… Мое сердце готово: Завтра с дочкой мы будем тебя хоронить… Но сегодня… послушай… еще одно слово: «Мой щенок… мы всегда тебя будем…… любить…» Теплым мартовским днем ты пришел к нам, как праздник: Глазки — бусинки, носик приплюснут слегка, Ты вертелся у ног — озорник и проказник, Гладкошерстную спинку ласкала рука. По ночам, на груди у меня засыпая, Ты дрожал, и тихонько о чем-то скулил. Мы друг друга с тобою, любя, приручали, (О, как сильно меня ты к себе приручил!) Твоя боль в моем сердце застыла виною, Твоя смерть — это грех, мой бессмысленный грех… Можно я помолчу… или просто повою На луну, на судьбу и на тающий снег? Мои дети не скоро привыкнут к потере: Как мне дочке сказать, что ты умер, малыш? Я ведь даже сама в эту данность не верю — Ты устал, наигрался… и, видимо, спишь… Нет, погас огонек-светлячок на ладони, Тонкой ниточкой рвется душа на ветру. Завтра мы не тебя, а мечту похороним. Жизнь — игра… Ну а смерть — завершает игру… Но мечту раздавить я не в силах! Послушай… О, не плачь… дорогая… дочурка… постой! Постарайся понять…… ведь… бессмертные души… И щенок наш, наверно, стал в небе звездой! Он вернется к тебе, но в ином воплощенье, (Пусть надежда живет предвкушением встреч), А сегодня давай, мы попросим прощенья, В том, что чье-то тепло не сумели сберечь…
<p>24</p> <p>Светлячок</p> Доченька заснула рядом с мамой, Носиком уткнулась под бочок. Милый человек мой…… самый-самый: В ласковых ладонях светлячок. Я не шелохнусь, дышу чуть слышно. С трепетом и нежностью ловлю Тёплое дыхание малышки В пику хулигану февралю… Знаю, что не выстудить метелям Сердца материнского тепло, Сколько бы ни вьюжили, ни пели — Я лишь улыбаюсь им светло… Пойте, пойте! Ворохом снежинок Весело врывайтесь в наши сны. Близится к финалу поединок Зимних ураганов и Весны. Скоро под окном завоют кошки. Новая отрада детворе — В маленьких, резиновых сапожках Дружно мерить лужи во дворе. Бегать вдоль ручьёв, глотая ветер — Тот, что растревожит паруса Крохотным фрегатам из газеты И качнёт над миром небеса. Спит мой светлячок, моя отрада, С грёзами о радужной весне. Под волшебный шелест снегопада Тихо улыбается во сне.
<p>25</p> <p>Вешнее</p>

Мужу.

 Вот летим мы с тобою на великах по широкому полю вдоль берега — и чем дальше — тем больше под горочку. Ветер треплет на теле футболочку. А глаза мои цепкие, быстрые — различают далёкое, близкое… облака над озёрами, ельники. перелески, кусты можжевельника.. деревеньки…… церквушки…… калиточки — все приметы российской глубиночки… И весна, наконец-то, сподобилась — разошлась, расцвела, распогодилась. Тянет дымом с востока заманчиво — жгут костры вездесущие дачники, старики у плетня на завалинке травят байки с утра, сушат валенки. И такое до боли красивое небо сочное… синее-синее — закипело сиренью, черешнями. Реки вспенились — бурные, вешние. И летим мы с тобою на великах по широкому полю вдоль берега… Нас влекут уголки заповедные — с родниками и тонкими вербами, где в болотах за старой усадьбою воздух пьян лягушиными свадьбами… Только грех наблюдать за лягушками — мы и сами с усами — послушай-ка — сердце бьётся так гулко и радостно… обними меня трепетно… ласково… прошепчи еле слышное: «Анечка…» поцелуй……… урони в одуванчики… пусть в глазах моих плещется солнышко… не жалей…… не робей…… пей до донышка…
<p>26</p> <p>Если друг оказался вдруг</p> Штормит пять суток. Шхуна на приколе. Тоска, усталость, ропот в экипаже. — Проклятье! Ну, когда ж мы выйдем в море? — Довольно ныть! Займитесь такелажем… Туманы и ветрА в Китовой бухте, Непрочный наст крошится под ногами, А волнами подхваченные шлюпки Трещат по швам, раздавленные льдами… Но наконец-то, небо посветлело, Норвежский флаг взметнулся яркой птицей — Туда, где облака легко и смело, Как лебеди летели вереницей. Пора… Пора!!! — Отчаливай, ребята… Но странно… Необычная картина: В глаза глядят друг другу виновато Суровые, притихшие мужчины. Алан ушел в метель и… не вернулся… Три дня напрасных поисков повсюду. — Он обречен… Джон Дэйвис матюгнулся. — Эй, Гаррисон, закуривай… — Не буду… Алан ушел в метель… и не вернулся… — Но он придет…… возможно… — Ветер с юга. Руби канат! Держитесь прежним курсом. — Нет, капитан…… я не оставлю друга… — Ты не оставишь, да-а? Ты самый честный? И преданный, наверное? Послушай: Теперь не время для красивых жестов, Руби канат! Сс-спасите наши души… — В твоих устах звучит довольно странно — Как будто бы: «Спасите наши шкуры!» — Эй, балагур, полегче с капитаном! — Отрезал мичман, затянувшись хмуро. Ты знаешь сам — мы слишком долго ждали, Но срок истёк — нам не вписаться в график. Идет зима, и время поджимает: Окрепнут льды — сомнут, раздавят на фиг! Алан погиб. Судьба нас водит за нос. И глупо тратить время в ожиданье. — Отча-ааливай! — Ребята, я останусь… — Э-э, не дури… Да что ж за наказанье! Он твой товарищ… Ладно… тут все ясно… Но оставаться — равносильно смерти! — А вдруг он жив! И где-то ждёт напрасно… Нет… так уйти я не могу… поверьте… — Не можешь… правда? — боцман поперхнулся. — Оставьте мне палатку и патроны… Чуть-чуть еды… — Эй, парень, ты рехнулся! — Собаку и пол-литра самогона. Даст Бог — спасусь, а нет…… — Мы тратим время! Кончай базар… Я не желаю слышать! — Но, капитан… — Ты поплывешь со всеми! Пойми, пацан, здесь невозможно выжить! Кругом снега да белые медведи, На сотни вёрст — нет ни души, ни крова… — Мне всё равно… — Ты перестанешь бредить? — Но, капитан…… послушайте… — Ни слова!!! ……………………………… Он был упрям…… И, провожая взглядом, В тумане исчезающую шхуну, Не ждал ни одобренья, ни награды, Не уповал бессмысленно на чудо. Лишь день и ночь сквозь холода и вьюгу, Сквозь белую, безмолвную пустыню, Он, улыбаясь, шёл на встречу другу, Храня в душе надежду, как святыню.
<p>27</p> <p>Дора Маар<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a>. Психиатрическая клиника Святой Анны. Париж</p> Первые несколько лет без тебя… Одна… Видимость жизни. Я брежу всё так же красным. Вот потолок надо мною… А вот стена — чистое поле для вымысла и абстракций. Помнишь, ты как-то на скатерти выжег глаз? — глаз Минотавра — горящим, простым окурком… Знаешь, мне кажется, кто-то войдёт сейчас, но как всегда без ключа… без звонка… без стука… Бог милосерден — он вылечит болью боль… Врач увеличит безжалостно силу тока, я позабуду на время о нас с тобой в жутких конвульсиях (пытка электрошоком) Кто-то додумался душу лечить огнём… Снова и снова мне снится в ночных кошмарах чёрный, огромный, чудовищный скорпион медленно-медленно к сердцу подносит жало. Где же ты, где же ты, мой аргентинский нож? Помнишь, как в юности, метила между пальцев? Точных бросков нескончаемый, острый дождь. Странные игры вне логики и абстракций… Я промахнулась — и брызнула с пальцев кровь… Юность ушла. С той поры пролетели годы. Щупальца… щупальца… щупальца проводов душу сжигают присосками электродов. Странно очнуться и знать, что в Париже ночь. Город не спит, он живёт по своим законам. Но просыпаюсь: в руке аргентинский нож, лишь не припомню, убила ли я скорпиона? Как мне хотелось увидеть твоё лицо! Слышишь, любимый, я бредила каждый вечер: «…дайте мне… дайте мне… дайте мне Пикассо…» Ведь от любви не лечат…… пойми…… не лечат! Врач-атеист посоветовал «Отче наш…» Странный он, правда? Конечно, он очень странный… Я бы молилась, поверь мне, когда б не кашель, Но простудилась в приюте «Святая Анна»… Холодно…… холодно… холодно… А рентген! Знаешь ли ты, что на снимке душа крылата? Это не бронхи с ветвящейся сетью вен, это не лёгкие… Милый… постой… Куда ты? Не уходи! Пусть ты даже всего лишь сон… Не покидай меня, слышишь… Зачем так рано? Хочешь, пиши с меня лики твоих икон, Хочешь, распни меня в свете оконной рамы. Нежный мой… нежный мой… ласковый, страшный зверь… бык андалузский — глаза твои, как рубины… выбей рогами, пожалуйста, выбей дверь… я не могу……… не хочу никакой корриды! Век скотобоен… и снова электрошок… Как милосердны…… о, как милосердны, люди… — Ну, успокойтесь, безумная…… всё хорошо… Да, хорошо — тем, что хуже уже не будет…
<p>28</p> <p>Между небом и землёй</p> Ты говорил мне: «У НАС в Париже…… У ВАС в России…» Твой взгляд был карий — две спелых вишни, Мой тёмно-синий. И ты впивался в меня глазами, сжимая руку, Цедил сквозь зубы: «Предашь ведь, знаю… Предашь ведь, сссука…» А после долго и безутешно рыдал в подушку. Я улыбалась, о чём-то нежно Шепча на ушко. Но ты не верил, о, мой Художник, И хмурил брови. Твердя, что в Риме таких безбожниц Рисуют кровью… Срывал одежды одним движеньем И нёс нагую Меня к спартанской своей постели, И поцелуи Ложились лёгким горячим слоем На грудь и плечи. Мерцали звёзды… В России полночь, в Париже вечер… О, этот вечер! Безумный вечер… Волшебно-пьяный… Нет, не увечья — Мы наносили друг другу раны. Так осторожно — Как только может быть осторожен Клинок горячий, легко и плавно входящий в ножны… И ты входил в меня бесконечно, продляя пытку… До немоты и потери речи. До слёз…… до крика… И тут же в свете ночного пламени и прозрений Спешил к мольберту Мой падший ангел, мой добрый гений… А я лежала, шепча сквозь дрёму В твоей постели, «У нас в России сейчас сугробы — Поют метели…» Ты поцелуем сбивал с дыхания: «Тише… тише… Мы не в России с тобой, родная… И не в Париже…» Мы где-то между землёй и небом… Да…… где-то между… Как в первый день свой Адам и Ева — Чисты, безгрешны…
<p>29</p> <p>Планета, с добрым утром!</p> Включаю свет (не яркий) Семь утра… К кроваткам подхожу поочерёдно: — Вставайте доченьки, ………………любимые…… пора… Пора, пора …………мои родные, в школу. И тут же неуверенный протест: — Нееееет…… не хотим!!! Еще поспать ……………………хоть каплю(!) Целую своих маленьких принцесс, тихонько поправляя одеялки… Сегодня снег ……………и ветер за окном… О, как же мне не хочется тревожить моих малышек сладкий, дивный сон! А времечко бежит, …………………но мы не можем замедлить бег неистовых секунд. И ровно через час ……………………без опозданий подходим к школе… — Мама, не забудь забрать меня с урока! — До свиданья!!!!! Я с трепетом гляжу дочуркам в след — среди ребят ………их курточки мелькают и в шумной, переливчатой толпе, мгновенно затерявшись, исчезают. Иду домой по первому снежку — вдоль нового шоссе, поближе к краю. Молитву сокровенную шепчу, детей своих на день благословляя. Нет, не своих — молю за всех, ………………за всех(!) за малышей всего земного шара, за пап и мам, ……………за нищих и калек, за русских ……………и туземцев Занзибара, за немцев…… итальянцев… англичан, евреев, …………палестинцев, ………………………… алеутов, католиков, ……………буддистов, …………………………мусульман… Храни вас Бог… Планета, с добрым утром!!!!!!
<p>30</p> <p>Новогодняя ночь или один день из жизни Снегурочки</p> Двенадцать бьёт. Шампанского река. — Ну… счастья вам, друзья! — Любви! — Достатка… Уж подданных своих чуть свысока наш президент поздравил (для порядка) Традиционно всё: застолье… смех… Потом — на площадь — ёлка и гулянье. Мерцают конфетти, как первый снег, Объятья, встречи, тосты, расставанья. Иду одна по улице… и вдруг: — Эй, кто-нибудь…… ребята…… с новым годом! Не видно ничего — темно вокруг. Ударила метелью непогода. — Да что ж вы, девушка? Я с вами говорю! (откуда ни возьмись мужик в фуражке) Я на него с опаскою смотрю — похоже, мент, похоже, пьян (не страшно) — Товарищ мили… милиционер…… Вы на посту…… один… в такое время? Не скучно, нет? — Да-а… скучно, например… А вы б меня развеселить сумели? — Я? Нет… или… возможно… то есть… да… — Итак, мадам? — Прощайте… С новым годом! — Постойте! Не зайти ль в ментовку к нам? — Зачем? — Дык…… пообщаетесь с народом… (о, Господи, куда меня несет? ни дня прожить нельзя без приключений) — Давайте руку… осторожней… лёд…… Сюда…… здесь очень скользкие ступени. — Привет, Орлы! Кого я вам привёл! — Снегурочку?! Ей богу… — Проходите… — У нас накрыт тут очень скромный стол. Налейте даме. — Я не пью… простите… — Как ваше имя? — Анна. — Я Сергей. — Да, старший лейтенант у нас горячий. Щас приставать начнёт… — Вот-вот… ей-ей… — А что за грех? Ну, не могу иначе… Вдруг голос громкий, но из-за угла — из смежных комнат: — Девушка! Спасите… Нас угнетают…… мочат…… — Бла-бла-бла… — Что там… за стенкой? — Что? Да вытрезвитель… — Позвольте мне туда хоть заглянуть, лишь краем глаза… — А оно вам надо? (сама не знаю) — Выпейте чуть-чуть… (пью залпом) — Загляните… что уж…… ладно… — Привет, друзья… — я улыбнулась им — трём алкашам и одному подростку…… — Иди, Снегурка, к нам…… поговорим…… — При даме матом…… не ругаться, тёзка… — Ну… с новым годом…… ночка удалась? — (вот глупость-то спросила от волненья) — На славу… да…… не наступите в грязь…… Вам тут не место… — Правда? — Без сомненья… А я смотрю в их мутные глаза, Не замечая грязи под ногами. И горькая, нежданная слеза скатилась по щеке… — Мадам, что с вами? — Так……… ничего…… Но дым от сигарет… и перегар свинцовый… слишком душно… А в сердце будто выключили свет И на помойку выбросили душу. Темно… темно…… Лишь смрадный алкоголь… Жестокая ухмылка лейтенанта, Снегурочка — играю свою роль (пошли мне Бог терпенья и таланта) С улыбкою печальной подойдя к бомжу, что был страшнее Квазимодо, руки его легко коснулась я, и тихо прошептала: — С новым годом… В хмельных глазах вдруг всколыхнулся свет, забытое тепло и человечность… Он молча улыбнулся мне в ответ — Лишь МИГ любви на бесконечной ВЕЧНОСТЬ.
<p>31</p> <p>Женщина дождя</p> Я Женщина дождя — и в этом вся. Продрогшая… Холодным ранним утром иду одна… а небо на сносях готово разродиться перламутром и выплеснуть бунтующий рассвет в белёсую расплывчатость тумана, в который, по ошибке или нет, природа малыша запеленала… Но он — чудак, расплакался дождём, рассыпался хрусталиками солнца, и тут же надо мною грянул гром: младенец-Май не плачет, а смеётся… Я вместе с ним — рождённая грозой, вдыхаю опьяняющую свежесть и мыслью уношусь за горизонт, в туманную, далёкую безбрежность… А день растёт — как тесто на дрожжах, и мальчик-Май уж вышел из пелёнок — подрос…… окреп…… поднялся…… возмужал… Глядит с небес Мужчина — не ребёнок… И шепчет мне безумные слова, которых всё равно до боли мало. И вдруг я с удивленьем поняла, что так давно себя не посвящала дождю…… дождю(!) смятению ветров, срывающих покровы и одежды, взрывающих фонтаном лепестков под сердцем упоительную нежность… Дождю, что так бесстыдно и грешно стекает под расстёгнутую блузку — и знает, что ему разрешено стать счастьем для меня или искусом… Он может без особенных причин с улыбкой подойти тихонько сзади, как самый-самый нежный из мужчин, и бережной рукой раздвинув пряди, губами прикоснуться горячо к податливой, прохладно-нежной коже… вдоль шеи…… по ключице…… на плечо… до стона…… до бессилия… до дрожи… И сотни солнц заблещут в небесах сверкнут в хрустальных каплях на ресницах, а небо, отражённое в глазах, забьётся, затрепещет синей птицей… ………………………… Я — Женщина Дождя — и в этом вся… Я — Музыка небес, воды и света… Иду одна. А небо на сносях вот-вот на землю выльется рассветом.
<p>32</p> <p>Дождь</p> Ни в земной, ни в небесной вотчине — В царстве голых полей и рощ Съехать медленно на обочину, Чиркнуть спичкой…… и слушать дождь. Дым пуская в густые сумерки, Вязнуть взглядом в холодной мгле, Наблюдать, как трепещет струйками Небо влажное на стекле. А потом, докурив последнее, Лёгкий пепел стряхнуть в окно. И опять под ногой сцепление. Жму на газ: девяносто, сто… Дальше больше — смелей и ветреней. Режут фары ночной простор, А Луна где-то там, за ветками, Мой единственный светофор. Мир летит, обжигает скоростью, Шквальным ветром, стеной дождя. То и дело меняю полосы, Обгоняя саму себя. И устало плывёт сознание За рекой золотых огней, Что размыты во тьме туманами, Лёгкой дымкой ночных полей. Два щелчка магнитолы старенькой. Зябнут пальцы, сжимая руль… Чей-то голос на «Русском радио» Шепчет блюзово про июль. Но не греют слова знакомые. Лишь привычный озноб в ночи В такт с вибрацией телефонною — (Нет бы вовремя отключить!) Ни в земной, ни в небесной вотчине — В царстве голых полей и рощ Я спасалась от одиночества, Просто слушая тихий дождь.
<p>33</p> <p>Или ход конём — по голове В.В.</p> Ну, что, мужчина, может, на досуге, сыграем в шахматишки в две руки? — с наскоку так…… под ритмы буги-вуги… (но только чур, прошу: не в поддавки!) Приступим! Я сажусь в роскошном кресле напротив (Вам фигуры расставлять, а мне — глубоким, чувственным разрезом на платье ваши мысли отвлекать… Ах, да… ещё три слова на заметку — на память узелочек завяжи, попыхивая тонкой сигареткой в открытое окно моей души, что я до неприличия азартна, и проигрыш мой — просто исключён, мне нужно положить Вас на лопатки — на спину то есть… навзничь(!)… а потом… Стоп… подожди…… Так ты уже играешь? Гарцуя на откормленном коне, бесстыдно, не по-детски угрожаешь моей чуть зазевавшейся ладье? Какой наглец! Вы только посмотрите! О, кей…… я отступаю, дорогОй, в ближайшее надёжное укрытие, (случайно прикоснувшись к Вам рукой) А взгляд мой — удивительно туманный, фигуры различает лишь едва… — Пожалуйста… внимательнее, Анна… (слетела с офицера голова) И в бешенстве от нового просчета, я мщу тебе, коленку обнажив, но ты скала… гранит… Да-аа-а… Это что-то! (соперник мой спокойствие хранит) Уверенно… легко… невозмутимо всё прёт и прёт на белого Ферзя — Безумие! Послушай-ка, мужчина, кончай дурить…… приятель… так нельзя!!!!! Но в этой обоюдной распальцовке ты всё-таки прижал меня к стене внезапной и умелой рокировкой…… Мне шах и мат… Ты снова на коне…… Не верю! Нет… Обиженно и хмуро, подспудно изнывая от тоски, я смахиваю в бешенстве фигуры с дурацкой, опостылевшей доски…… И в тот же миг, не отходя от кассы, соперника мочу доскою той (а он-то был, естественно, без каски, и тут же повредился головой…) Сбылась моя мечта: ты на лопатках — лежишь себе безвольно на ковре… Прости меня… так вышло… да, мой сладкий… Я очень темпераментна в игре.
<p>34</p> <p>Осьминог…</p> Я каждый день читаю понемногу На сон грядущий сказки малышам. Вот книжечка одна про осьминога (с картинками) — листаем не спеша. Смешной рассказ. Но только мне взгрустнулось, И в памяти воскрес чудесный порт, Ламбада… смех…… торговцы шумных улиц… Соленый ветер… белый теплоход. На палубе с утра до ночи танцы, Веселье, флирт, напитки, эскимо, Французы… греки… русские… испанцы… Любовь… любовь…… и больше ничего!!!! Как ничего? Любовь — ведь это много. Да, правда. Только лучшей из затей Была, конечно, ловля осьминогов — Для женщин, для мужчин и… для детей… Простейший способ, даже примитивный: На длинный, жестко смотанный, шнурок Привязан заржавевший и противный, Огромный и увесистый крючок. Какая-то косматая мочалка Должна символизировать живца. Кидаешь в воду всю эту приманку И дергаешь веревку без конца. Что проще? Удивляюсь — право слово. На палубе такой ажиотаж! Кидают за борт крючья рыболовы, Скучает от безделья экипаж. Вот наконец разносится: — Поймали! — Скорей сюда! — Тяни его… Тяни! — Какой он скользкий… Бррр-р… — А вы не знали? — Ну что стоишь? Бери его… Бери… — Да ну… ты сам… Я не могу… Противно… Толпа зевак столпилась у кормы. — Подвиньтесь… Эй… Мне ничего не видно… — Ну где же он? — Да вот же… посмотри… В кольце людей, под солнцем раскаленным, Нелепо завалившийся на бок, Униженно и как-то обреченно Всем телом извивался осьминог. Туристы зачарованно глазели, Шептались, удивлялись… а один (ну надо ж отличиться, в самом деле!) Совал ему зачем-то апельсин. Я тоже, как и все, стояла рядом, Держа за руку доченьку свою. Вдруг Женечка промолвила: — Не надо… Вы слышите, что я вам говорю? Не надо мучить бедных осьминогов! И в этот миг (не знаю, как сказать) Он посмотрел на нас…… Но, ради Бога… О, что это за странные глаза?! В них было столько мудрости и тайны, Укора, изумления, мольбы — Последний взгляд мучительно-печальный В лицо своей безжалостной судьбы. Крючок вошёл в него наполовину, Но, вырванный уверенной рукой, Рассек, как нож, две щупальцы и спину (хотя, спина являлась головой) — Ну что ты смотришь, мама? Он погибнет… Возьми его и кинь скорей за борт! Я медлю…… не решусь никак… мне стыдно… Что скажет этот радостный народ? Ведь осьминог теперь его добыча, Могу ли я одна за всех решать? — Скорее, мама! — Женька тихо хнычет. — Конечно, доченька, — довольно пасовать. «Да ну вас всех……» — и я, скрепя зубами, Хватаю в руки это существо (фу… скользкое… противное…) — Эй, дама! Вы что это? — Что????? Я?????? Я ничего… Короткий всплеск. Толпа в недоуменье. Мне хорошо. Я счастлива вполне. Подумаешь — общественное мненье. Звучит ламбада. Чайки на волне. И вдруг один матрос сказал: — Послушай… Он обречен. Ты зря его спасла. — Нет… Я спасала не его, а… душу От черствости, пассивности и зла…
<p>35</p> <p>Мы, однако, сюда не за этим пришли</p> <p>Чечня</p> Сорван голос, и влип в Вечность намертво хрип… Не трясите за плечи усопших! Стекленеющий взгляд — ни вперёд……… ни назад — оседает в разорванном прошлом. Не смотрите в глаза тем, кто выскользнул «за» — в непроглядную, гулкую бездну, где ни вашей беде, и ни вашим слезам не найдётся ни смысла………… ни места…… Кровью брызнул рассвет и свалился в траву, как солдат с перерезанным горлом, с потускневших небес оборвав синеву и задёрнув ее чем-то чёрным…… Сквозь пробоины — дым… С развороченных крыш разлетались испуганно птицы. И один……… средь руин громко плакал малыш, а слезинки дрожали в ресницах. Но не слышала мать — (только-только душа, отделившись от бренного тела, сквозь кирпичный завал просочилась, спеша в мир иной) Нет! Она не хотела покидать этот сад, опалённый огнём, обожженные пламенем вишни, где сынишка кричал…… умолял об одном: — Мама…… мама, очнись! Ты не слышишь? «Что ты, милый…… я здесь!» — над головкой родной заметалась…… забилась в тревоге… — Обыщите всё! — Есть! — Рядовой Иванов, — чей-то голос послышался строгий, — сколько тел удалось опознать? — Только два… Я стрелял по указанным целям — вот по этим…… и ближним… соседним домам: тут разруха, а те — уцелели. — Где же скрылся второй боевик? Не пойму… Прочешите все здания рядом! — Может, в окна гранату? Хотя бы одну… — Нет…… успеем…… пока что не надо… — Кто там плачет? Взгляни… — Да какой-то пацан. — Ранен что ли? — А хоть бы и ранен… Мы, однако, пришли не за этим сюда, чтобы совесть свою лихорадить… — Всё… уходим! Душа посмотрела им в след, и печальным, всевидящим оком на груди лейтенанта какой-то конверт отыскала в кармане глубоком. Пробежалась, тоскуя, по россыпи слов, по созвездиям рвущихся строчек: «Здравствуй, мама…… родная… Я жив и здоров… ……………Как там дочка — Алёнка, ……………………………………сыночек?" ………………………………………… Сорван голос, и влип в Вечность намертво всхлип. Не трясите за плечи усопших! Стекленеющий взгляд — ни вперёд……… ни назад — оседает в разорванном прошлом.
<p>36</p> <p>Симфония боли</p>

Мужу.

 Чёрные-чёрные купола… и золотые кресты над ними. Тонкие-тонкие провода высоковольтных /опасных/ линий. В городе Дмитрове тишь да гладь, ………а где-то рядышком, в километре, Призрак на длинных стальных ногах бродит вдоль озера — ищет жертву. Стоп…… не спеши…… измени сюжет! ………Если бы можно…… ах, если б только… Провод завис над водой… ……………Момент(!) — ……кто-то под ним проплывает в лодке. Удочка вверх…… два гребка…… контакт(!) ………Вспышка — как сотни ударов молний… Что ж ты наделал, скажи, рыбак? Небо разверзлось… вскипели волны. Ты теперь знаешь о боли всё, ………муж мой любимый… лишившись кожи… Кружит над городом вороньё… ………я лишь взываю: «Спаси нас, Боже…» Дева Мария, утешь его… встань у несчастного в изголовье. Ангел-Хранитель, коснись крылом ран и ожогов… избавь от боли… Память ещё возвратит не раз ………………день роковой… ………………………А пока я тихо, просто молюсь, не смыкая глаз…… и обиваю пороги «Склифа». Реанимация… ………Вновь и вновь ………………жду, прирастая ногами к полу. Врач откровенен — не в глаз, а в бровь: ………………«Вы должны быть ко всему готовы…» Нет, не готова! Дрожит рука… голос срывается… слышишь, милый, я буду рядом с тобой всегда, в душу по капле вливая силы… Месяц уже миновал… ………………Ты жив(!) Пять операций… Ответь, доколе? Сколько ещё горевать, скажи, зубы стирая в песок от боли? Крепко сжимаю твою ладонь, трогаю лоб — как всегда горячий… Мы на двоих поделили боль… ………………всё на двоих…… ну, а как иначе? Дочка вчера приходила к нам…… в нашу с тобой /на двоих / палату, И между делом сказала: …………………«Мам… вы изменились… и ты… и папа…» Папа? Конечно… он стал добрей… взгляд его полон нездешним светом… Муж мой… страдалец… родной… Андрей… …………………он ведь сполна заплатил за это… Я изменилась? А что ж со мной? …………………«Что-то такое сквозит во взгляде…» Милая, доченька… это боль…… больше не спрашивай, Бога ради… Сердце — обуглившийся цветок — …………………не подлежит пересадке кожи… Но никакой самый сильный ток нашу любовь победить не сможет… Ночью ты гладишь моё лицо, …………………нежно касаясь его ладонью — кисть, словно налитая свинцом, обожжена и дрожит от боли… Дремлет за шторой больничный двор… …………………Спи, мой хороший… я буду рядом, чтоб охранять твой тревожный сон …………………в шорохах первого листопада.
<p>37</p> <p>О, Айседора!</p>

Сергею Есенину.

 — Серёженька, Вы плакали во сне… Аль снилось что? — Да… снилось, Айседора. как будто бы иду я по росе, и путь мой то под горочку… то в гору…… холмы…… поля…… за дымкою леса — всё русское, знакомое до боли… и вдруг роса, Вы слышите, роса внезапно превратилась в капли крови. А рядом незнакомый, пришлый люд — не из крестьян, но с косами…… и косит(!) И падают к ногам, и слёзы льют живые, подсечённые колосья, и кровью истекают на глазах… Тут понял я……… всё понял, Айседора — откуда та кровавая роса. — Ах, полно Вам, Серёженька… Рассола не нужно ль принести? — ведь в самый раз от ужасов таких опохмелиться. — Как холодно… не топлено у нас… и ночью было, верно, минус тридцать. Оплавилась последняя свеча — вчера читал уж затемно… без света… — Серёжа, я достала кумача… — На кой он Вам? — Ну, как же? Для концерта! Гостей почётных будет просто тьма — Дзержинский…… Коганович…… Луначарский… Я буду перед ними танцевать. — О, дьвольские… дьвольские пляски! Устроили тут пир в разгар чумы… Вы знаете о голоде в Поволжье, где сотнями уложены в гробы скелеты, перетянутые кожей? — Я…… знаю…… да…… — А, знаете зачем заводят грузовик у стен Лубянки? Чтоб шумом заглушить ночной расстрел и крики тех, кто корчится на плахе… — Серёженька… — Молчите! Для чего забросило в Россию Вас когда-то? Сидели бы себе там за бугром — в Германии, в Париже или Штатах… — Россия!!!!!! — Что Россия? Может быть, понятна Вам душа её…… просторы??? — Понятна, да! Она, как я… ……любить! — По-русски говорите, Айседора…… — Прости…… волнуюсь… путаюсь, родной… Она — любить… как я люблю Серёжу… светло, по-матерински, всей душой, всей плотью…… сердцем…… помыслами…… кожей…… Она, как я — прощать ему грехи, хмельной разгул и пьяные безумства за искренние, чистые стихи великого Поэта-златоуста… — Да что Вы понимаете в стихах? Два слова о любви связать не в силах! — Мой милый, я читаю их в глазах — в твоих глазах, таких небесно-синих… И, видя в них великую печаль, всё вглядываюсь с нежностью и грустью в туманную, мерцающую даль, что издревле звалась великой Русью. ……………………… — Серёженька, Вы плакали во сне… Аль снилось что? — Да, снилось, Айседора… как будто бы запуталось в петле крылатое, задушенное Слово… Но вырвалось на волю в тот же день, волшебным Голубком взлетев над миром. И снова у плетня кудрявый Лель настраивает девственную Лиру.
<p>38</p> <p>Паганини</p> И брызнет кровь с горячих струн, сорвутся каплями бемоли на снег вчерашних партитур, впитавших свежесть новой боли. Пять сотен вольт по проводам. Дрожат в смычке седины ведьмы — (не конский волос жжёт металл и пилит стёршиеся нервы). Разряд — сквозь пальцы — океан бурлит неистовством симфоний — душа заходится от ран в предсмертном, вымученном стоне. От напряженья не разжать зубов, выдёргивая звуки из сердца…… Хочется кричать, но крик проходит через руки, стихая в судороге струн… И хлещет кровь: последним всплеском забилась Музыка…… Как вдруг судьба натянутою леской невидимо оборвалась под дикий шквал аплодисментов… Лишь тишина глядит на нас сквозь прорезь неба с того света… И Ветер…… Ветер до утра, тоскуя в узких переулках, припомнив перечень утрат, стучит в окошко зло и гулко, как нежеланный почтальон — звонарь, не справившийся с тризной, чей колокольный перезвон, на зло всему, взывает к жизни. Он лихорадит и трясёт дождями пасмурную осень. Он заклинает небосвод вернуть нам Музыку…… он просит… И не дождавшись от Небес ответа, реет на просторе, с бемолем путая диез, терзает траурное море каскадом радужных тонов, порывом дерзкого мажора, вскипая пеной лепестков кровавых роз в волнах «аморэ». Лети! Пари в рассветный час над зыбкой гладью океана, мятежный образ скрипача, — то Ветерком, то Ураганом.
<p>39</p> <p>Дикие игры…</p> <p>Симфония белой воды</p>

Этот стих я посвящаю своему мужу Андрею, который ежегодно отправляется покорять безумные реки горного Алтая на катамаране, рафте, каяке………(Успешно!)

 Сосновый дух…… ………удар под дых…… — Рывками…… У-уууххх!!!! (а там обрыв) — Обходим!! (траверс… кормовой……) — Куда ты?!!!! Ё-ёёёё……!!! Над головой Оскал воды…… Оскол… ки… дня…… Ошметки чув-ств… И по… к-камм… ня-м… м-м… Сознанья прочный монолит Расплющен, Выдолблен, Разбит. Секунд неистовый поток, Минуя шейный позвонок, Ломает выдержку реки, И каяки — как поплавки — Летят стремительно вперёд (а там опасный поворот — шизофренический вираж…) Река и люди входят в раж! — Да, к черту мысли про обнос! Пройдём легко… Готовьте трос! — Серёга! Ты на перехват… (вниз по течению стоят Хранители) — храни их Бог… А небосвод давно оглох От рёва бешеной воды… — Держи весло…… Греби… Греби!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Хрустальной крошкой Брызнет страсть В реки оскаленную пасть И мощный, многотонный рык Войдет под ребра, Точно клык — Заточкой сколотых камней… — Водоворот! Левей…… Левей!!!! Лишь чуть замешкался каяк — Волны увесистый кулак Швырнёт… (навалится на грудь Река всей массой) — Не вздохнуть… Но надо выдержать удар… Рывок…… Каяк… Вода… Стоп-кадр… Как спиннинг — радуга-дуга, Вдоль трассы скачут берега, И в шумном ореоле брызг Я в сотый раз иду на риск. И в сотый раз вступаю в бой — Нет, не с водой — с самим собой. ……………………………… P.S. Мы оба к вечеру устали. Река сдалась (а я — едва ли). Теперь она, найдя равнину, Покорно ляжет под мужчину — И будет ласковой и нежной, Доступной, щедрою, безбрежной.
<p>40</p> <p>Морское…</p> Блаженны плачущие…… Плачь!!! Терзай сомненьями стихи. Я твой мучитель и палач, И своенравная Стихия… Порывом ветренным Любовь Жестоко выброшу на рифы, Зальет дымящаяся кровь Твои израненные рифмы… Я — шторм, цунами, ураган — Стреножить душу не пытайся! Прошу, отважный Магеллан, Остынь… Не дергайся, не кайся… Себя напрасно не вини В том, что душа кричит от боли — Ты гибнешь в метре от земли, Растратив зря остатки воли… Свирепый, дикий и шальной Мой гордый нрав тебя погубит: Тот обречен, кто под луной Сирену нежную полюбит… Швыряю хрупкие ладьи И в щепки разношу причалы, Топлю с усмешкой корабли… Но мне все мало… Мало… Мало!!! Иду, как грозный исполин, И жизнь, и море по колено! Ты рвешься из последних сил Ко мне… А я морскою пеной Растаю в любящих руках, Исчезну, ускользну… Но снова Ты, подавляя в сердце страх, Меня зовешь… И с полуслова Я откликаюсь за спиной Раскатистым, беспечным Эхо Иль, как насмешливый прибой, Вдруг захлебнусь безумным смехом… Одним движением души Срываю цепи с Небосвода, И выхожу на виражи Высоких уровней Свободы. Нелепо, в общем-то, поверь, Просить пощады у Стихии… Я ласковый и нежный зверь, И никогда не стану Штилем… Затихнет Ветер — ты умрешь — Твой Парус сникнет в одночасье. И с опозданьем вдруг поймешь, Что лишь Стихией мог быть счастлив.
<p>41</p> <p>Потанцуем?</p> Глаза в глаза — сверкающий металл двух взглядов пересёкся в поединке, и вздрогнул в тишине огромный зал, разбуженный аккордом дерзкой скрипки… Насмешливо смотрю из-под ресниц, ничем уже, по сути, не рискуя… Оставим церемонии, мой принц… Иди ко мне…… ты слышишь? Потанцуем? Двойной щелчок испанских кастаньет, чарующее соло гитариста…… — Аллё, диджей, убавьте в зале свет, пожалуйста… Роскошное монисто, как молния, сверкнуло в полутьме… Твой взгляд сродни прищуру ягуара. Берешь меня, не спрашивая, в плен, рукою притянув к себе. Гитара играет всё стремительней, Лицо вдруг вспыхнуло от близости зарею, но стягивает гордости лассо бунтующую чувственность петлею… А в дробном перестуке каблучков слышна чуть различимая угроза, ловлю тебя с улыбкой на крючок, приманкой выбирая запах розы — волнующий, тончайший аромат духов моих в сознанье проникает. Я сделала внезапно шаг назад, под натиском невольно отступая. Но тут же обнажённою спиной почувствовала твердь твоей ладони… Ах…… тише… осторожней, дорогой…… не надо так…… пожалуйста…… мне больно… Но тщетно… Нас сближает каждый миг — глаза — в глаза, и губы ищут губы… Ты с трепетной горячностью приник к груди моей под угасанье румбы.
<p>42</p> <p>Высоцкому</p>

25 января 2008 г.

День рождения Высоцкого

 Я шла и думала о НЁМ Под тихий шелест снегопада. Рождённый вещим январём ОН был всегда со мною рядом — В поступках, помыслах, мечтах, Как голос совести и чести… Я разбивалась в пух и прах, А Он кричал: «Прошу, воскресни!» И воскресала(!)………друг мой…… брат… А нынче…… нет, ты глянь, Володя, Какой волшебный снегопад! — Как будто соткан из мелодий, Из белых нитей тишины… Но вдруг внезапное: — Паскуда… — Хорош лягаться, пацаны! — Не бей в живот, сказалллл…… Иуда… Под сенью тоненьких рябин, Чуть-чуть левее от дороги Сцепились в драке пять мужчин. — Колян, уходим… Делай ноги!!! Момент… И снова тишина… Лишь снег в крови…… да чьё-то тело В сугробе скрыла темнота. Я подошла к нему…… присела, Склонясь над сумрачным лицом (ещё живого или трупа?) Он застонал… И этот стон Вогнал в озноб меня и в ступор. — Ну, что ж ты так? Крепись, дружок… Постой…… откуда столько крови? — Санёк пырнул меня ножом…… Ищу мобильник свой… и номер: (Ноль — три). Мы оба стали ждать Во тьме приезда «Неотложки», Пытаясь рану пережать, Чтоб боль утихла хоть немножко.. Роняли редкие слова: — Чего дрались-то вы? — По пьяни… Татьянин день… Весь день братва Глушила «Путинку» за Таню… — И это всё? — Что значит всё? — А за Высоцкого не пили? — А надо было? Ёёё-моё… ведь мы о нём совсем забыли! Мой подопечный вдруг ожил И, морща лоб, припомнил строчку: «Где я вторую рюмку пил? Не помню, нет…… дошёл до точки…» Я засмеялась: — Да, братан… твоя цитата прямо в тему… Но он вдруг снова застонал. Рука внезапно ослабела, И не прощупывался пульс … — Мне не хватает кислорода, — Он прошептал: — «Но я вернусь… конечно…… не пройдёт полгода…» — Молчи… молчи…… не шевелись! Ах, что же «Скорая» не едет? — «…ты докричи……… ты не таись… дождись меня…» — он снова бредил… И вот, сигнальные огни! Я потрясла его за плечи: — Ауу-у……… ты слышишь …оживи! Он прохрипел: — «Ещё не вечер…» …………………………… Ну, что ж……… а дальше в аккурат Его умчала «Неотложка». Лишь безмятежный снегопад Ковром стелился на дорожки. А я всё думала о НЁМ — О том, кто был, как прежде, рядом И год за годом, день за днём Склонялся тихим снегопадом Над каждым, кто упал ничком, Слетел в кювет, сорвался в пропасть — Он поднимал их, а потом Они вслепую шли на ГОЛОС. Он вёл на Свет из темноты. Он «видел дно», но звал к Вершине… Как луч неведомой Звезды, Зажжённой Ангелом над ними…
<p>43</p> <p>Побег</p>

В. Высоцкому.

 Мы вновь уйдём в сиреневый рассвет — Лишь ты и я…… одни…… под парусами, И ветер встретит дерзкий наш побег Влюбленными, лучистыми глазами. Ах, этот Ветер…… «избранных пьянил…» Душа — могучий выдох океана. «Твой финиш — горизонт» — меня пленил — И я узнаю поздно или рано Что там, вдали… за гранью… за чертой… За дымкой искушающих запретов. Легко скользну прозрачною волной В холодные чертоги «того света»… Из сонма миллионов голосов, Твой тембр, различая с полузвука, Я разорву забвения покров, Родной…… я здесь…… Володя… дай мне руку! Взревела нечисть, ужаснулся Бог: Да, сам Аид не ожидал такого — Ведь удался «побег наш на рывок…» Не глупый, нет… но наглый до смешного… Что ж, ангелы на вышках крепко спят — Прошляпили (наверно, новобранцы) А мы, ликуя, покидаем Ад С проворностью Летучего Голландца. Безумный шквал рассерженных ветров В лицо ударил запахом Свободы, Секунда — мысль — в пятьсот морских узлов — За горизонт!!! Мы снова мореходы……… Ты у руля……… А я? Ну, как всегда — Отныне и вовек — вперёд смотрящий… Как ориентир — полярная звезда — и ГОЛОС твой…… не прошлый…… НАСТОЯЩИЙ. Там впереди по курсу острова, Причалим, друг (ведь мы устали оба) Бери гитару…… спички и дрова… Ночь у костра…… что лучше? Право слово… Ты будешь петь, сбивая руки в кровь, Жестоко разрывая струны-нервы. Ты — моя жизнь…… и сказка…… и любовь… Мужчина мой — последний ……или первый? Пусть эта ночь сгорит в огне костра, Исчезнет, словно тающая пена. Я буду слушать… слушать до утра — Твоя голубоглазая Сирена Но лишь сверкнёт оранжевый рассвет, Мы вновь уйдём… как встарь… под парусами. И ветер встретит дерзкий наш побег Влюблёнными, лучистыми глазами. …………………………………………… «Тот свежий Ветер — избранных пьянил…»
<p>44</p> <p>Цветы Любви в первый день Весны</p> Пришла Весна. Сегодня первый день Таинственных небесных превращений. На снег бросает розовую тень Задиристо-пушистый можжевельник. И я брожу уж целых полчаса Растерянно в цветочном магазине: Невольно разбегаются глаза Среди пионов, фикусов и лилий. Но не за ними я сюда пришла. Держу в руках оранжевый пакетик, В нём лёгкие, сухие семена — Цветочные… Со мною рядом дети… — Мам, посмотри, какой это цветок? — Похож на тот, что рос у нас в деревне… — Календула. — Да-аа… помню… ноготок!!!! — А этот вот? — Настурция, наверно… — Взгляните…… непонятные цветы! — И что ни лепесток — другая краска: Вот жёлтый вперемешку с голубым — Но это же…… Анюточкины глазки! Набрали целый ворох «красоты», Спешим домой — нас ждёт чудесный вечер — Мы будем всей семьёй садить цветы, И ждать с весенним Чудом первой встречи. Горят огнём у доченек глаза: — Так, Сашенька, неси свою лопатку. Вот здесь уже готовая земля. Но не спеши…… спокойно… по порядку… Возьми в ладошку нежно семена — С любовью посмотри на них…… потрогай… И даже можешь дать им имена — Ведь эти крошки — тоже дети Бога. В них бьется жизнь наивно и светло — В руке твоей, как будто в колыбели, Они впервые ощутят тепло Среди холодной мартовской метели… Неслышно поднеси ладонь к губам, Коснись легко доверчивой былинки — В душе твоей Господь возводит Храм Любви…… добра… И вы — две половинки: Цветок — и Ты — Божественный союз Незримо, от души, благословляю… В глазах моих неведомая грусть — Что на пути их ждёт? Увы, не знаю… Но верю: среди праздной суеты, На зло ветрам и жесточайшим бурям В сердцах моих детей взойдут цветы, Чтобы дарить тепло и радость людям.
<p>45</p> <p>Как тихо умирают в сентябре…</p> У осени печальные глаза… В них тайная, безмерная усталость. Как будто бы всю удаль расплескал И выдохся внезапно тёплый август. Как раненый боец, ……………… припав к земле Кленовыми ладонями, до срока. Оставил на траве кровавый след Брусничного, рубинового сока… И замер в наступившей тишине. Ни шороха. ………Ни шёпота. …………………Ни стона. Лишь в утренней, продрогшей полумгле Разносятся чуть слышно перезвоны Иных миров… Нездешняя печаль В созвучиях небесного органа. И чьё-то обессиленное: ………………………«Жаль…» И чьё-то удивлённое: ………………………«Так рано?» Уже пора? Туда — за облака? За призрачной цепочкой журавлиной? Душа так удивительно легка И так же непростительно ранима — Тончайшей паутинкой на ветру Трепещет… извивается… и рвётся… Иль стелется туманом по утру, Просеивая ласковое солнце. В круженье листопадов и времён Я просто — лист — один из очень многих, — Растаявший за шелестом имён, Что падают Всевышнему под ноги. ………………… У осени печальные глаза. В них тайная, безмерная усталость. Но всё-таки осталась бирюза в глазах её… Да, Всё-таки осталась… И солнечные блики на воде По-прежнему улыбчивы, лучисты. Как тихо умирают в сентябре Полётами обманутые листья.
<p>46</p> <p>С любовью маме и доченькам</p> Идём гулять под вечер в летний парк. Я медленно бреду по тротуару. Чуть поодаль смеются и шумят две доченьки мои, а с ними мама — две юных жизни с ветром в голове и зрелость, чуть ссутулившая плечи от выстраданных горестей и бед — три самых дорогих мне человечка… Какими же вы хрупкими теперь мне кажетесь в зеленом окруженье склонившихся берез и тополей над судьбами двух разных поколений. Как бережно раскрытая ладонь сжимает эти детские ладошки, заимствуя пылающий огонь у детства… Тлеет сердце понемножку, и вспыхивает радостно на миг, как угли, догорающая старость… Смотрю с щемящей горечью на них и думаю: «а много ли осталось?» Мне хочется до капельки впитать родной, неповторимый образ мамы — улыбку…… голос… ироничный взгляд… такой родной… и добрый… самый-самый… Как страшен этот мир и как жесток… Смогу ль вас защитить от бурь и ветра? Сберечь души взрослеющей росток? А мама…… тоже думает об этом… Я знаю: её думы каждый день не только о судьбе любимых внучек, что следуют за нею словно тень, и держатся доверчиво за ручку. В молитвах мамы есть моя душа. Согретая заботой материнской, я слышу в себе голос малыша, пронзительный, смеющийся, лучистый, как будто бы пришедший из глубин далёкого, растаявшего детства… Невидимые сеточки морщин на мамином лице — моё наследство, мой светлый оберёг и мой покой… Храни вас Бог, любимые… родные… Как ласково шумят над головой в лучах вечерних клёны золотые.
<p>47</p> <p>Очищение болью</p> Вчера соседка отравилась… С чего? Банальный суицид… Как откачали — материлась, кричала: ……… «Кто мне запретит глотать таблетки, резать вены, в конце тоннеля видеть свет? Я сдохну…… сдохну непременно…» Ну, надо же! …………………А сколько лет под обывателя косила соседка милая моя… Откуда ж в чувствах столько силы? А я то думала…… а я…… мол, ей не прыгнуть выше крыши своих пропащих тусклых дней, где всё живое сгрызли мыши до основанья, ………………до костей. Она сидела у подъезда в кругу бесхитростных подруг за годом год, как в скучной пьесе, зевала…… кашляла… И вдруг… вчера картинно распростёрлась на лакированном полу, забыв про стыд, ………………про страх, ………………………… и гордость на новой кухоньке в углу. Вздыхали, охали соседки: — Вот клюнул в задницу петух… — А что там… что там за таблетки? Ещё б чуть-чуть, и вышел дух. — Два дня назад была весёлой, и нате вам — какой расклад. — Пришла в себя от валидола…… — А кто хоть… кто хоть виноват? Мне тоже думалось об этом и очень долго не спалось. Но оставался без ответа во тьме докучливый вопрос. А рано утром, на рассвете, я молча вышла на балкон и вдруг услышала, как ветер донёс на крыльях тихий стон. Короткий всхлип… ………………и чьё-то имя…… Соседка призывала смерть…… Мне захотелось нестерпимо согреть, ………утешить, …………………пожалеть…… Но что-то странное сдержало такой естественный порыв. И, подавляя в сердце жалость, я лишь, дыханье затаив, внимала трогательным звукам больной тоскующей души. А стон её смертельной мукой незримо мерил этажи — входил в меня чужою болью, как угли, тлел чужой бедой, горел свечой у изголовья в последний раз «За упокой»… И что-то к горлу поднималось, но не рыдания…… нет-нет… А что ж тогда? Восторг… и радость(!)… И свет… ………да-да… ………………волшебный свет! Казалось мне, что с этой болью в её душе рождалось вновь такое чистое, ……………живое, простое чувство, как любовь… Когда сквозь бред десятилетий она очнулась ото сна в лучах восхода на рассвете, чтоб жизнь свою начать с листа — с потери, …………с шока, ……………………с потрясенья в цепочке бед и неудач. «Пошли ей, Господи, терпенья…» Поплачь, хорошая… Поплачь…
<p>48</p> <p>Сорваться в ночь</p> Отходят тихо поезда, и сон прессует не по-детски. Усталость давит на глаза. Качусь одна с «Новокузнецкой» до кольцевой. …………… Зачем скажи? Прямой наводкой к трём вокзалам, где коротают ночь бомжи, и лишь меня там не хватало… Но что-то гонит, хоть убей, туда, где жизнь своей изнанкой печально смотрит на людей с ночных, далёких полустанков. И я не в силах объяснить дотошным типам в синей форме, ЧТО в этот час могла забыть на обезлюдевшей платформе. Презрев докучливый уют, в ночь сорвалась, как лист осенний, куда-нибудь…… ……………………куда-нибудь — от суеты искать спасенья. Зелёным светится табло: Ташкент, ………Саратов, ………………Тында, ……………………Нальчик. И мне, признаться, всё равно, куда бежать… Как можно дальше(!) от бесконечной череды благополучно-ровных суток. Вливаюсь в стройные ряды бомжей, ………калек ………………и проституток. Мне в кайф остаться не у дел, деля подспудно униженье с безликой массой потных тел в вокзальном, душном помещенье. И я не спорю, не ропщу, когда дежурная по залу мне и какому-то бичу на дверь привычно указала: — Катитесь, мол… так вашу мать…… Все безбилетники — на выход! Здесь разрешают ночевать лишь тем, кто…… — Ладно…… тихо… тихо… Не надо, тётя, горло драть, — промямлил бомж ………………… (я с ним согласна). Нет, правда, фиг ли так орать? Ищу в округе слово «Кассы». И вот в руках моих билет Куда? Теперь уже не важно. Светает. Близится рассвет… Под утро холодно и влажно. Безумно… жутко тянет в сон. Мой поезд будет ровно в девять. Но час пробил. ………………Седьмой вагон. Вторая полка…… ……………Едем…… Едем!!!!!!! Ура! Я счастлива вполне, сбежав от пресных, долгих будней. Нашла прореху в колее… И вот вокруг чужие люди. Чужие судьбы и слова, глаза, ……… улыбки, ……………… руки, ……………………… лица… Открыта новая глава ……………и перевёрнута страница.
<p>49</p> <p>Вершина</p> Ты один на один с Пустотой, …………… …очарованный странник, — На Вершине вершин!!! Отчего же не можешь, скажи, удержать в себе шквал конвульсивных, внезапных рыданий? Ты устал… Ты дошёл! Ты сумел обмануть миражи, и коснуться рукой облаков, …………………что казались мечтою, задыхаясь от бешенства …………резких, холодных ветров. Ты рыдаешь, оставшись один на один с Красотою, и впервые не можешь найти …………………подобающих слов. Оттого ли что путь это был ………………слишком долог и труден? — Беспощадны законы …………и нравы в суровых горах. Слишком часто ты видел, ………………как самые близкие люди предавали тебя на опасных, крутых рубежах. Ну, а кто посмелей — те срывались в бездонную пропасть, только эхо ловило, шутя, …………………… ……угасающий крик. И осколками сыпался в душу …………………их сорванный голос, чтобы в Вечность уйти ……………и затихнуть в ночи через миг. Да и сам ты не раз зависал над зияющей бездной, как молитву твердя: «Только б вниз… только б вниз не смотреть…» И по тропам судьбы, как по кромке отточенных лезвий, шёл к Вершине… Дошёл! Так зачем же ты плачешь? Ответь… И теперь не понять: от усталости ль, благоговенья ль, разминая в ладонях холодный, ………………………прессованный снег, со слезами в глазах одиноко стоишь на коленях, покоривший Вершину, …………………………великий, …………………………………смешной ……………………………………………человек. А вокруг небеса! Голубыми каскадами — горы. И у ног твоих спит полыхающий гранями лёд… Я прошу: улыбнись…… ……………………встань с колен, чтоб счастливо и гордо ……………………поприветствовать Мир дерзким криком… Смелее! ……………Он ждёт……………
<p>50</p> <p>Если сердце бредит лаской</p> Травы скошены, примяты, ……………губы сладко пахнут мятой. Сердце, ……………тело ………………………бредят лаской. Я пришла к тебе из сказки ………босиком по летним росам — налегке…… простоволосой нежной, ……………трепетной, ……………………………хмельною. Воздух полнится грозою. Замер лес, ……………умолкли птахи… Жарко… ………В шёлковой рубахе, …………………чуть затянутой тесьмою опущусь перед тобою …………с лёгким вздохом на колени… Ветерок ………качает клевер, ………………золотой, медовый донник. Прикоснись к щеке ладонью, ………………душу выжги поцелуем. Развяжи тесьму тугую ……………………на груди моей, …………………………………любимый. Травы ……………травы ………………………колют спину. Взгляд твой — омут или небо? Кто ты? — ………… быль? ……………………а, может, небыль? Кружит, кружит в небе сокол ……………величаво, ………………………одиноко — ждёт наивную голубку. …………Что-то страшно… что-то жутко. Сердце полнится грозою, ……………………тело вспыхнет берестою: первых молний ранят стрелы ………беспощадно, неумело… Ты целуй меня, любимый… ……………………Что нам гром? ………………………………И что нам ливень? Мокрых прядей вьются змеи ……………по плечам, по нежной шее… Я шепчу: ……………«…Мой нежный… любый… …………………………………светлый…" ………………………………губы ищут губы. Небо стонет, …………………злится, ………………………………плачет. ……Сок березовый ………………………прозрачный. Или это просто слёзы? ………………Что нам ливни? …………………………Что нам грозы? ……………………Если сердце бредит лаской? Я пришла к тебе из сказки…
<p>51</p> <p>Тотошка</p> Тотошка, ты же маленькое чудо! Мой ласковый четвероногий друг. Апрельским днем пришел из ниоткуда, И сразу изменилось все вокруг… Ты помнишь, как сидел на птичьем рынке? Тоскливо ожидал своей судьбы… На мир смотрел огромный из корзинки — Смотрел… Смотрел…… И тут явились мы! — Ой, мама, что за странная собака! Ну прямо, как игрушечный щенок… Дождь разошелся… Холодно, однако… О, Господи! Да он совсем промок… — И, правда, интересная порода… — Ши-тцу… Вы не слыхали о такой? — Нет… Никогда… Шумит толпа народа… — Ну что ж, малыш, и нам пора домой! — Нет, не пора! Пожалуйста… Ну, мама! Купи его… Прошу тебя… — Нельзя…… — А знаете, что на Тибете Ламы Таких собак берут себе в друзья? Ведь это очень… Оо-очень умный песик! А дождь идет, и нужно выбирать… Щенок привстал, дрожит промокший хвостик… — Эх, хулиган… Ну как тебя не взять? — Ура! Ура! С тех пор прошли недели…… И радостью наполнился наш дом. Сейчас щенок сидит в моей постели, И этот стих мы пишем с ним вдвоём…
<p>52</p> <p>Кто сгрыз мою книгу? Или строгий выговор щенку Тотошке</p> Тотошка! Хватит грызть гранит науки… Ты мне испортил столько нужных книг! Кто исцарапал Лермонтову руки И с корнем вырвал Пушкину язык? Нет, это переходит все границы! Ну чем тебе не нравится Толстой? Кто в словаре опять жевал страницы? Мой справочник!!! Тотошка… Боже мой! А Маяковский… В чём он провинился? За что ты его зверски укусил? Угомонись! Опять развеселился: Талькова на цитаты растащил… Остался невредимым лишь Есенин — Тут все понятно: он любил собак. Царапиной отделался Пелевин, На шкаф успел запрыгнуть Пастернак. Прививками от бешенства Высоцкий На время отдалил последний срок, Залез под стол и затаился Бродский, С разорванной штаниной ходит Блок. Нет, так нельзя. Тотошка, понимаешь — Ты всех моих друзей перепугал. Что… Виноват? Раскаялся? Вздыхаешь? Ну ладно уж… Возьми… Пожуй журнал…
<p>53</p> <p>Волшебный Цветок</p> — Волшебник… я в грудной отсек приделал дверцу. — Зачем, железный Дровосек? — Ну, как? Для сердца… — А сердце для чего, скажи? — Оно живое… — Возьми его… (и он вложил кусочек Боли) На вид — причудливый Цветок — Бутон тюльпана. А каждый красный лепесток — как будто рана — Трепещет Светится Дрожит, мерцая кровью. — Цветок во мне! А чем он жив? — Он жив Любовью… Ее лучи — как солнца Свет — Вода святая… — А если вдруг Любви в нём нет? — Он умирает… — Как? Лишь Любовью поливать Тюльпаны, Розы? — Да… Но могу флакон вам дать… — А что в нём? — Слёзы… — Вы шутите, конечно? — Нет… — О, что за страсти! — Прощай, железный Дровосек! Желаю счастья… ……………………………… Прошёл совсем короткий срок — Лишь две недели… И вот пылающий Цветок Во власти Элли… Легко и нежно прикоснусь К нему ладонью. Мой Дровосек, я так боюсь Вам сделать больно. Еще не поздно…… Уходи…… Открыта дверца. Но помни, что в моей груди — В ней тоже… Сердце: Цветок Весенний… так и знай… На самом деле. Прошу тебя: не убивай Бедняжку Элли.
<p>54</p> <p>Осенняя история добрая -</p> Шёл Октябрь-Художник молчаливо, Разливая краски на луга, Встретил у пруда девчонку-Иву, Замер и шепнул: — Вот это да! Девушка… Красавица! Скажите, Можно ли портрет ваш написать? Ивушка ответила: — Пишите… (Не могла мужчине отказать……) — Хорошо! — собою не владея, Наш герой взволнован, окрылен: — О, моя Богиня, Галатея…… Ах, во мне воскрес Пигмалион! Но приступим… Так… Не шевелиться! Голову еще чуть-чуть левей… А у вас в ветвях сидит синица! — Да, я не прельщаю Журавлей…… — Ничего… Ведь скромность украшает… — Может быть, невзрачен мой наряд? — Пустяки… А кто нам помешает Приколоть к подолу жёлтый бант? Золотом осенней высшей пробы Выкрасить зеленую листву И янтарь пылающий, особый Прикрепить умело к рукаву? Шёлк росою сбрызнем лишь немножко — В миг хрустальным станет башмачок! Вдруг он прошептал: «Какая ножка…» Больше ничего сказать не смог… Пяточки… и пальчики……… А кожа!!!!! Трепетной, несмелою рукой Он ласкал колени ей… О, Боже! Дальше бедра…… дальше… — Нет! Постой! — Ива отшатнулась изумленно, Покраснев, одернула подол, А Художник все смотрел влюблёно, Взглядом раздевая хрупкий ствол, Он не слышал возмущенной речи — (Разум застелила пелена)… Нежно целовал ей руки… плечи… Облетала желтая листва… И спадали яркие наряды Шёлком в поредевшую траву… Чьё-то запоздалое: «Не надо…» Исчезало, гасло на ветру.
<p>55</p> <p>Практическое руководство по изготовлению Звезд…</p> «Баю-бай…» Отчего ж ты так долго не спишь? Мой хороший, теперь уже поздно… Спи, родной… спи скорей… Для тебя, малыш, Я опять зажигаю ЗВЕЗДЫ. ……………………………………………… Это очень легко, ты уж мне поверь… Как? Ты звезды не делал ни разу? Нужно просто достать молоток… суперклей… И… разрушить хрустальную вазу… Рра-зз… И некуда больше поставить цветок… Наша ваза разбита… Разбита!! Не грусти… Ей сейчас подарил молоток Новый образ — Метеорита… Осторожно осколки кладу на ладонь, Глажу пальцем хрустальную крошку. О, как в гранях волнуется звездный огонь! Чертит луч золотую дорожку… Что ж, пора начинать! Или нет… Подожди — Делать звезды не часто придется, Я никак не пойму — отчего так в груди Сердце гулко и трепетно бьется? Клей нетвердой рукой нанесу на стекло, И кусочки, друг к другу сдвигая, Я освою нелегкое то ремесло, Звездный свет в темноте разжигая. Пять осколочков… шесть — лепестки у цветка — Как причудливо это творенье! Может, хватит? Но клеит и клеит рука — Вот, что значит порыв Вдохновенья… Я волшебник? Не правда… Лишь только учусь: Как постичь технологию Чуда? Не волшебник я — нет… Говорю: «Ну и пусть…» Я ведь им обязательно буду! Вот готова звезда — кристаллический шар — Переливами ровного света Разжигает в душе и пространстве пожар Рукотворная Чудо-Комета… Дело, в общем, за малым: в раскидистый сад Я спущусь по ступенькам неслышно — Надо мной небеса вдохновенно горят И волнуется белая вишня… К сердцу молча прижму недотрогу-звезду — Мне расстаться на время с ней надо: В нетерпенье к цветам ароматным иду По тропинке уснувшего сада… Наклонюсь… Положу свой причудливый груз Под соцветье Анютиных глазок — Сбережет до утра этот маленький куст Тайну детских историй и сказок… А с рассветом, я тихо тебя разбужу: «Просыпайся, любимый мой… Крошка! Настоящее чудо тебе покажу! — Оно рядом — у нас под окошком! Помнишь, как-то давно ты спросил про звезду, Ту, что с неба упала напрасно? Этой ночью я видела, в нашем саду Что-то вспыхнуло вдруг и погасло… Ты сходи посмотри, может, это она? Может, это…» Но ты уже понял… Быстро встал… Помаячил чуть-чуть у окна, Покрутился волчком на балконе… Не видать? Руки в ноги, ой нет — в рукава! По периллам скатился, как ветер, «Где же? Мама! Ну где? Где погасла она?» Только я не успела ответить… Возглас счастья салютом взметнулся в рассвет… Я стою у окошка… и плачу… Все еще ученик? А по-моему, нет… Я волшебник…… А как же иначе?
<p>56</p> <p>Лето в деревне</p> Стада берез спускаются с холмов, Толпятся у воды в потоках света, Вплетаю грусть в венки из васильков, Ромашками расцвечиваю лето… Мерцаньем золотым играет пруд, Как мячик надувной, качая солнце. Клубятся облака и в даль плывут, Пока с землею связь не оборвется… Высокие стога — что терема: Опять с утра мужчины косят травы. Седую даль стянула бахрома Распаханных полей и нить дубравы… Пусть ласковой рукой погладит дождь Израненную молнией ракиту. Заботливый июль колышет рожь Кропит водой прозрачною сквозь сито… Какой простор! Качнулись небеса… И я бегу… бегу навстречу ветру……… Касается ступней моих роса, И кружат в вышине макушки кедров…… Упал туман на влажные луга, Лишь слышно, как в ночи пасутся кони. И горизонт, раздвинув берега, Баюкает Россию на ладонях. Ты спи, моя земля, моя страна: Деревни, города, поля и села. Большим цветком распустится луна, И к ней слетятся звезды, словно пчелы. Как будут лить они свой тихий свет, Свой мед янтарный в спящие озера — Дорожки лунной золотистый след Тепло струится на поля и горы.
<p>57</p> <p>шаг</p> чью-то ласку вернули земле тополя, белоснежное чудо ……………с ладони стряхнули, чтобы пухом при жизни нам стала земля, чтоб коврами стелились дороги июля, шаг к тебе — это больше немного, чем шаг, это бег в разноцветном, коротеньком платье босиком… по росе… а потом не дышать, и на миг задохнуться в горячих объятьях… а назад я не стала бы мерить шаги — всё равно не шагнуть, и не стоит пытаться невозможно — ни с правой, ни с левой ноги от земли…… от росы…… от тебя оторваться… поднесу твою руку тихонько к губам — и пойму — мне не хватит ни силы, ни духа — чтоб покорно уйти… не уйду…… не отдам… ослеплю пеленой тополиного пуха и сама стану легче, свободней, чем снег, увлеку тебя ввысь, закружу над полями… мотыльки… мотыльки — мы стремимся на свет обжигая собой изумлённое пламя…
<p>58</p> <p>в одиночку</p> иногда мы должны быть смертельно больны, чтобы утром пытаться мучительно выжить, объявляя рассвету начало войны, о которой никто, кроме нас не услышит… и не важно какой беспощадный недуг разъедает тебя, добавляя морщины, это может быть СПИД, это может быть «друг», что сорвался с катушек и выстрелил в спину… чем ты болен сегодня — какою бедой? одиночеством? старостью? женщиной? строчкой? ты готов отступить… или ринуться в бой и вести его тайно от всех, в одиночку… проиграешь — порвётся волшебная нить, и кровавым P.S. запекутся чернила: «в этой смерти прошу никого не винить… никого не винить… просто сил не хватило…» затоскует надрывно февраль или март — ты поймёшь, что кому-то был нужен до дрожи… но, увы, прокрутить эту плёнку назад оператор судьбы, к сожаленью, не сможет… ну, а выживешь — честь тебе…… честь и хвала… значит, снова карабкаться к новым вершинам, обдирая колени, сжигая дотла каждый выданный нам миллилитр керосина…
<p>59</p> <p>летнее</p> васильково…… медово…… ягодно вызреваю в тебе тайком, земляничною сочной мякотью сладко таю под языком, щекочу полевой ромашкою вожделенного чувства шёлк… чуть прикрывшись твоей рубашкою, в небо падаю нагишом… руки-крылья… парю над бездною, распластавшись в густой траве, вот чуть-чуть — и совсем исчезну я птицей в солнечной синеве… но не рвётся с землёю ниточка, на губах замирает вздох, колосок прикоснулся кисточкой к обнажённости стройных ног, и скользнув по макушкам клевера, тёплый луч утонул в росе, свежим ветром дохнуло с севера — видно, к вечеру быть грозе… значит, снова бродить под ливнями, взявшись за руки, босиком, опьянёнными и счастливыми слушать радостно первый гром… от души насмеяться…… вымокнуть… мокрым платьем смутить рассвет и, прижавшись друг у другу, выдохнуть еле слышно «люблю» в ответ…
<p>Поэмы</p>
<p>Пётр</p>

Место действия — Архангельск, 1693 год.

— Тпрру, проклятые!!! — шапку оземь. Расступись-ка, честной народ! Крики… Ржанье… И скрип полозьев… А в толпе прокатилось: — Пётр……… — Ну, встречайте, кого не ждали! Если ждали — так что ж робеть? Здесь, в Архангельске, вам едва ли доводилось изведать плеть. Или, может, о царской дыбе порассказывал беглый люд? Ох, людишки у нас болтливы. Даром что ли им ноздри рвут? Языки вырезать — вот дело! Царь шагнул из саней в сугроб… — Что, архангельцы, оробели и воды понабрали в рот? Да, шучу я… шучу, поморы… Знаю, дыбой не запугать тех, кому заменяло море с детской люльки отца и мать. Только морю Хозяин нужен и достойный российский флот… Сдюжим, братцы? — А как же! Сдюжим… — Ох, по нраву мне сей народ! ……………………… Вечерело… Он вышел тайно на пустынный причал. Один. Сумрак, взрезанный криком чаек, раскололся на сотни льдин. И могучим дыханьем Север самодержцу обжёг лицо, долгим взглядом суровым смерил, наливая зрачки свинцом. «Сей народ всё, что хочешь стерпит. Ну, а сам-то ты сдюжишь…… Сам?» — будто спрашивал шквальный Ветер, разрывая в клочки кафтан. «Сам-то?» — царь огляделся грозно, и прищурившись, сжал кулак… Вдалеке, сквозь туман морозный гордо реял российский флаг. «Не боись…… Как-нибудь осилим… Аль ты думаешь не с руки нам встряхнуть за грудки Россию, ухватившись за Соловки? ……………………… По весне, только вскроет вены рекам бешеный ледоход, от Двины и до самой Лены вскинет голову русский флот. Заскользят над водой крылато дружно белые корабли. Успевай лишь: руби канаты да из пушек в их честь пали. Пусть Европа теперь дивится, различив наших горнов медь. Знать, не вовремя пробудился за спиной у неё медведь — русский увалень, косолапый — и, стряхнув вековые сны, вдруг почуял пьянящий запах заполярной, хмельной весны. Разогнулись, вздохнули россы… Встал с колен, протрезвел народ. И таким оказался рослым, лбом упёршийся в небосвод, что как только повёл плечами — дрожь прошла по земле волной и Урал задышал печами обжигая нутро рудой. Это в кузницах и плавильнях неустанно — за годом год, рукава засучив, Демидов царской армии пушки льёт… Не одним колокольным звоном в небе плавится медный гул, чтоб однажды пришли с поклоном те, кто раньше нас в кольца гнул. ………………… Царь закашлялся. Вздулись жилы: «Каюсь: я на расправы скор… Раз уж в руки судьба вложила мне не скипетр…… а топор… Топору всё равно: что плаха, что хорошая верфь, что скит. Что стрельцу окропить рубаху, что в Европу окно рубить. Но с тех пор, как дохнуло море вешней свежестью мне в лицо опостылел вдруг запах крови и позорная казнь стрельцов… Я ведь сам, как мужик дремучий, из болота грехов тяну за загривок больную душу а за нею и всю страну — из убожества…… из трясины, из нелепых боярских смут. Чтоб избавить мою Россию от столетних тяжёлых пут. Пусть она, как простая баба, от трудов на меже устав, разогнётся на миг хотя бы, распрямив безупречный стан. Улыбнётся. Поправит косу, капли пота смахнув с лица. И посмотрит светло и просто в душу западным удальцам. И таким бесконечно синим будет свет её добрых глаз! Что противиться уж не в силах Запад должное ей воздаст. И увидит в простой крестьянке, изменившись на миг в лице, Деву с царственною осанкой. чудо-Русь в золотом венце.
<p>Сказ о багульнике</p> Морозным днём, куда-то торопясь, в толпе людей я шла по переходу, где сотни ног месили дружно грязь, как в ступе, замерзающую воду. Играл баян. Летел отборный мат — из кожи лез какой-то богохульник. Вдруг полумрак рассеялся. Мой взгляд привлёк охапкой сложенный багульник. Небритый бомж, голодный и больной, в надежде заработать лишний рубль, привёз кустов засушенных с собой и впаривал букетиками людям. ………………………… Мгновенно я забыла обо всём. Лишь память возвратила образ детства. Приморье……… лес…… и двухэтажный дом с речушкой неглубокой по соседству. Там, за холмом, сквозь утренний туман багульника лиловые соцветья в низинах диких топей и полян росою серебрились на рассвете. И бережно доверчивый народ хранил одно старинное преданье о том, что если девушка найдёт раскрывшийся багульник утром ранним — пусть срежет ветвь. А рядом молока в кувшине аль другой какой посуде оставит старикам-лесовикам и мысленно попросит их о Чуде. ……………………… Не знаю, что случилось в этот миг — какая блажь рассудком овладела? Но только я помчалась напрямик на поиски молочного отдела. И вот опять: подземный переход. С пакетом молока стою, робея. А мимо прёт…… толкается народ, рассерженно сворачивая шею. — По чём букет? — Какой такой букет? Старик икнул: — Сказала б лучше веник… Багульнику цены приличной нет, задаром отдаю…… считай, без денег. Десятку дашь? Рука, небось, легка? Ох, выпил мне кустарник этот крови… — Десятку дам. В придачу молока. Вот угощайтесь, пейте на здоровье. — Что? Молоко? На кой оно мне ляд? Чекушку б взял, а молоко не буду. — Бери, бери. Так ангелы велят… И к вечеру, глядишь, свершится чудо. …………………………… Я шла домой, держа в руках букет, лиловые соцветия дрожали. А ангелы смотрели мне вослед, и улыбаясь, что-то затевали… …………… Всё ближе ночь. Мороз серчал и креп. Но под землёй теплее…… хоть и душно… Старик продал последний свой букет и честно заработал на чекушку. Давно успел забыть про молоко — оно лежало в старенькой котомке. Чуть дальше, от бомжа недалеко, считала деньги нищенка с ребёнком: «Эх, мало накидали в этот раз…» — позвякивая мелочью в кармане, невесело она скосила глаз на парня, что трындычил на баяне. «Вот тоже…… жалко парня… спору нет… Служил в Чечне. Пришёл калекой с фронта. Но всё ж, как ни крути, — он конкурент — сей факт не стоит сбрасывать со счёта.» Старик спросил: — Чего ты там бурчишь? Устала? Или к ночи разморило? — Да что-то беспокоится малыш… Не хочет спать… насилу усыпила… Проснётся — и не знаю чем кормить. Уж поздно. Магазины все закрыты. Старик прокашлял: — Госсссподи… иии-ититить… Не суетись… Ребёнок будет сытым. Смотри-ка… фокус… ррррраз…… и молоко… Он щёлкнул огрубевшими перстами. Задача-то решается легко. Малыш сопел во сне, прижавшись к маме. — Вот чудо! Ты совсем, как Дед Мороз. От радости мамаша просияла. — И впрямь Мороз… такой же красный нос — недаром, значит, водка согревала. ………………… — Эй, граждане, а ну кончай базар! — Высокий мент смотрел на них сурово. — Здесь просто переход, а не вокзал, и не ночлег для нищих, право слово. Давайте- ка по-быстрому наверх. Дедуля, собирай свои манатки… Так… баянист… приказ касался всех! Ну, что же … у ментов свои порядки… От окрика ребёнок в аккурат заплакал, заглушая баяниста… — Послушайте, товарищ лейтенант, позвольте накормить его…… Я быстро! Вот молоко…… Хороший человек — дедуля угостил…… спаси-помилуй… щас покормлю, и сразу же наверх… Да, с молочком нам славно подфартило. — Корми… корми… — и, стоя над душой, он руки на груди сложил спесиво. А сам смотрел, как крутит головой, малыш и корчит рожицы… — Спасибо… …………………… — Ну, ладно… ладно. что ж …я сам отец… и Димке моему уже полгода… Ты глянь… а твой не кушает, стервец… — Да…… может быть, стесняется народа? — Вот ляпнешь тоже! — вставил слово дед, — Малец живёт в подземном переходе — и стал бы он теперь сто лет в обед стесняться и канючить при народе? — И то сказать…… А ну-ка дай сюда… — Наш лейтенант склонился над мальчонкой. — Эх, вечно с вами, с бабами, беда… Не можешь накормить уже ребёнка. Смотри, как надо! — просто и легко взял малыша… поднял… поправил шапку… — Тааак…… кто это не хочет молоко? И кто у нас не слушается мамку? Прижал к груди, как истинный отец, спокойно, без вопросов, по-хозяйски поднёс к губам бутылочку: — Малец, давай-ка ешь…… хорош слюнявить пальцы! Мгновенно наступила тишина. Все замерли…… Пацан смешно зачмокал. — Вот умница…… давай-ка, старина, расти большой… ага… как я… высокий… Малыш поел и маленькой рукой за палец ухватил большого дядю, вздохнул… и улыбнулся, как родной… А тот, смутившись вдруг, его погладил. И тут же в руки матери отдал, закашлялся…… безмолвно развернулся… — Куда же вы, товарищ, лейтенант? Но он ушёл…… ушёл…… не оглянулся… Лишь рация трещала тут и там: — Седьмой…… как обстановка в переходе? Поднёс прибор к обветренным губам: — Нормально……… всё о, кей…… нормально… вроде… Но комом эти лживые слова вставали в горле: "Где уж там нормально? Всё не нормально! Люди…… и страна…… и я…… и ты… и все…… и все повально!» ……………………………… А дальше пусть вершатся чудеса… Когда-нибудь он станет генералом, чтоб с важного, высокого поста страну свою избавить от подвалов, от смрадных переходов ледяных, от нищенок, бомжей и проституток, от мальчиков, вернувшихся с войны — утративших кто ноги, кто рассудок… …………………………………… Так ангелы пророчили во тьме… Спал инвалид, сложив в углу ходули. Спал бомж… И я спала… и снился мне лиловый, чудодейственный багульник…
<p>Послание Юрия Гагарина Землянам</p>

Место и время действия:

Байконур. 11 апреля 1961 год.

До горизонта — целина… И как-то слишком тихо в мире. А завтра вздрогнет тишина неумолимым: ……………Пять… четыре три… два… один…… …………………Закрыть глаза и сжать кулак до боли в пальцах, и стиснуть зубы… …………………Нет, нельзя! Он должен, должен(!) улыбаться, смиряя прыгающий пульс в преддверье трудных перегрузок, и трансформировать «Боюсь…» в «Служу Советскому Союзу!» Но это завтра, …………………а пока горячий воздух Казахстана дарил пьянящий аромат едва раскрывшихся тюльпанов. И Ветер в синей вышине над утомлённым Байконуром шептал растроганной Весне коротенькое имя «Юра». А ночью, …………ночью снились сны — в них бесконечный, чёрный Космос — планеты, …………дальние миры и восхищённый Циолковский, что, глядя радостно вослед достойному, …………… земному сыну, держал загадочный конверт с небесной, тайной директивой. Сургуч… ………огромная печать… штамп… …………неразборчивая подпись… И крупным шрифтом: «Не вскрывать!» Пока нельзя (!) ……………но можно «После»…… И этот маленький конверт на сердце лёг неясным грузом. Как вдруг стремительный рассвет сон оборвал… …………………И над Союзом взошла прекрасная Заря космической, новейшей эры. — Приём? Как слышите меня? — Вас слышу, да… приём… я «Кедр»… ШумЫ… ……магнитные поля… …………помехи радио-эфира. И голос: — Вот она Земля, …………… как удивительно красива! Часть вторая.

Место и время действия:

Планета Земля. Весна 2006 год……

С тех пор минУло много лет ………и ближе стал далёкий Космос. Мне снится сон, ………………а в нём конверт — так и не вскрыт ………………ни «до», не «после». Знакомый взгляд из темноты с безмерной, страшною тоскою. Гагарин… Юра…… Это ты? ……………Ну, улыбнись… ……………………Да что с тобою? Повис беззвучный мой вопрос. ………………Я в ожидании ответа… И он печально произнёс: «Что ж вы наделали с Планетой?» Сквозь дымку призрачных миров возник подобием кошмара ………в разрывах чёрных облаков угрюмый лик Земного Шара… Каркас бетонных городов ……………сковал Земли живое тело. Поток машин и поездов …………………кромсал его, ……………………………и оголтело впивались тысячи ракет в живую плоть — ……………………гремели взрывы, в траве, оставив страшный след …………кровавых ссадин и нарывов… В пожарах корчились леса, …………и на корню сжигала всходы нитратов едкая роса, ……………радиоактивные отходы из-под земли лучили смерть незримо…… страшно…… бесконтрольно…… Он вскрыл таинственный конверт: а в нём короткое: «Довольно!» И предписанье: ……………………… «Не пускать землян в далёкие пределы — пресечь… ……на время отобрать …………ключи от дальней полусферы… Пускай научатся любить свою планету, ………………что так щедро дарила им возможность жить среди звенящих, стройных кедров……» Мы — сыновья. ……………Она нам — Мать… Звучит пощёчиной: «Довольно!» Пришла пора — ………………пора понять… Пора одуматься…… ……………………………Ей больно!!!!!!!!!!
<p>Примечания</p>
<p>1</p>

Дора Маар — любимая женщина известного художника Пабло Пикассо. (знак Зодиака Пикассо — Скорпион)