Жан д’ Айон "Заговор Важных"

1 Утро 8 декабря 1642 года

Мы дрожим от страха, от стыда, от лихорадки, от зубной боли, но, пожалуй, больше всего нас мучит дрожь от холода — пришел к выводу Луи Фронсак, зябко потирая руки. Мороз, не пощадивший его крохотной квартирки в доме на улице Блан-Манто, причинял ему поистине неимоверные страдания, ибо от него цепенело не только тело, но и мысль.

Вот уже несколько дней в Париже стояли жуткие холода, и жаркий огонь, разведенный в камине, согревал лишь небольшой пятачок перед очагом, где топтался закутанный в плащ и обутый в меховые тапочки закоченевший Фронсак. Как только ему удавалось унять дрожь, он принимался читать документ, о котором его отец, нотариус, попросил его высказать свое мнение, и делать на нем пометы, что было не так уж и легко, ведь на руках у него были теплые митенки.

Луи Фронсак, нотариус, а теперь кавалер ордена Святого Людовика, родился тридцать лет назад, 1 июля 1613 года. Высокий, худой, смуглокожий, с длинными до плеч волосами, тоненькой ниточкой усов, аккуратно загибавшихся у края губ, и модной крошечной бородкой в форме подстриженного кустика, он, казалось, был полностью поглощен работой.

На самом деле Луи только делал вид, что работает: скучная бумага нисколько не занимала его ум, и пометки он делал исключительно ради очистки совести. Замирая то от холода, то от вгонявшего в сон жаркого воздуха, исходившего из камина, он впал в дремотное состояние и, отпустив мысли в свободный полет, предался воспоминаниям о событиях, случившихся в его жизни в последнее время.

Порассуждав о непогоде, он принялся размышлять о Ришелье, которого он видел совсем недавно, и, как выяснилось, в последний раз.

Арман дю Плесси, кардинал Ришелье! Великий Сатрап! Человек в Красном! Палач! Первый министр, скончавшийся четыре дня назад.

Он, Луи Фронсак, нотариус и сын нотариуса, невольно оказался замешанным в заговоры, омрачившие последние дни министра, железной рукой управлявшего Францией.

Луи сумел оказать огромную услугу королю и Джулио Мазарини, верному слуге Ришелье, и хотя молодой нотариус считал себя непримиримым врагом кардинала — возможно, именно поэтому! — король пожаловал ему титул кавалера ордена Святого Людовика.

Отныне простой нотариус принадлежал к привилегированному дворянскому сословию, вызывавшему ненависть и восхищение, зависть и ревность. Фронсак в полной мере мог гордиться своим дворянством, ведь он не приобретал чиновничью или офицерскую должность, как это делало большинство буржуа, дворянскую грамоту подписал и вручил ему Людовик, король Франции. Король также пожаловал ему землю — имение Мерси, расположенное к северу от Парижа. Но в своих владениях Фронсак так до сих пор и не побывал.

Ришелье скончался.

Накануне, несмотря на невероятный холод, Фронсак, подобно тысячам парижан, отдал дань памяти человеку, которого большинство ненавидело и все боялись. Облаченный в одежды цвета крови, которую он так любил проливать, покойный кардинал казался еще ужаснее и безжалостнее, чем при жизни. Впечатление, произведенное жутким видом усопшего, оказалось столь сильным, что Луи всю ночь промучили кошмары.

Великий Сатрап ушел в мир иной, и вздохнувший свободно Париж тотчас наполнился слухами. Одни утверждали, что теперь король будет править сам, другие уточняли, что все пострадавшие от гнева Ришелье получат прощение, свободу и даже возмещение причиненного ущерба.

Словом, начиналось новое царствование. Для Людовика Заики[1] — уже в третий раз: сначала его место самовольно занимал Кончини,[2] потом он был номинальным правителем при кардинале. И вот настала новая эпоха…

За последние двадцать лет Франция расширила свои границы, но приращение территорий происходило ценой полнейшей экономической разрухи и развала общества. А испанцы — вечные враги — по-прежнему были начеку, и их армия, расположившаяся к северу от Парижа, за двое суток вполне могла достичь столицы.

Размышляя о ходивших по городу слухах, Луи неожиданно осознал, что никто больше не говорит о Мазарини, молодом итальянском кардинале, которого недруги считали глупым, трусливым и неотесанным, а поклонники, наоборот, веселым, образованным, искренним и энергичным.

Молодой человек, неоднократно встречавшийся с кардиналом, причем в последний раз всего дней пять назад, когда Мазарини явился в контору его отца лично вручить Луи дворянскую грамоту, давно уже разглядел за внешней скромностью сына сицилийского интенданта безмерные амбиции, связанные не только с собственным возвышением, но и с возвышением Франции. Под внешней мягкостью Мазарини, слывшего трусливым и слабодушным, Луи чувствовал железную волю и беспримерную отвагу. Приветливое лицо и обходительные манеры кардинала скрывали изворотливый ум и необычайную проницательность.

Луи понял, что воспитанник Великого Сатрапа, новый кардинал является полной противоположностью своему учителю. Жестокий дю Плесси выбрал роль палача; изворотливый Мазарини предпочитал торговаться. Ришелье часто упрекал своего протеже в излишнем миролюбии и даже презирал его за это, но Луи с радостью служил итальянцу, а с недавних пор и искренне им восхищался.

Однако, полагая, что, будучи ставленником прежнего министра, Мазарини вряд ли переживет своего покровителя как политическая фигура, он заранее сожалел о его уходе, тем более что ходили слухи об отъезде кардинала в Рим.

Луи не сомневался, что теперь, когда Франция и французы совершенно разорены, стране просто необходимо правление такого человека, как Мазарини! Вчера мать сообщила ему, что стоимость зерна возросла вдвое! То тут, то там вспыхивали народные бунты. Отец говорил, что государство истратило свои доходы за четыре года вперед и простыми мерами уже ничего не исправишь: нужно принимать радикальные решения. Богатства сосредоточились в руках откупщиков, финансистов, ссужавших деньги королю в обмен на право взимания налогов и пошлин, а налоги, соответственно, становились все более многочисленными, обременительными и несправедливыми.

Одна мрачная мысль потянула за собой другую, ничуть не более веселую: что делать с пожалованным ему имением? По словам Мазарини, и дом, и земли в Мерси давно заброшены.

Как настоящий сеньор, он получил право вершить правосудие среди тамошних жителей. Но он даже не знает, есть ли в Мерси вообще какие-нибудь жители! А дом наверняка разграблен и разрушен.

Как только кардинал Мазарини известил его, что он теперь является сеньором Мерси, Луи немедленно отправил на разведку Гофреди, бывшего рейтара, некогда воевавшего на полях сражений Тридцатилетней войны,[3] а потом ставшего его слугой и товарищем.

Три дня назад вместе с главным письмоводителем из конторы отца Гофреди уехал, чтобы на месте оценить, во что обойдется восстановление поместья. Возможно, оба вернутся уже сегодня, и тогда он будет знать о своем новом владении все. Интересно, сможет ли он там жить? Почувствует ли себя настоящим сеньором?

Фронсак прекрасно понимал: Людовик XIII отличался прижимистостью и пожаловал ему эту землю, скорее всего, потому, что она не приносила никакого дохода. Вопрос в том, можно ли привести ее в порядок.

Размышляя о новых владениях, он не мог не вспомнить о Жюли.

Уже несколько дней он не виделся с Жюли де Вивон, очаровательной племянницей маркизы де Рамбуйе. Наконец он сможет на ней жениться, ибо стал дворянином и его брак с Жюли не будет считаться мезальянсом. Точнее, вопрос о мезальянсе не будет стоять остро, ибо семья де Вивон постоянно подчеркивала древность своих дворянских грамот, полученных ее родоначальником во времена Крестовых походов!

А он еще не занял прочного места в жизни, у него нет ни ренты, ни постоянных доходов. Ремеслом нотариуса, которое Луи знал в совершенстве, он более заниматься не хотел, а иных способов содержать семью не знал.

Громкий топот, раздавшийся на узенькой винтовой лестнице, ведущей в его скромное жилище на втором этаже, разогнал мрачные мысли. По быстрым шагам он узнал своего друга Гастона и улыбнулся, предвкушая радостную встречу. Скинув плащ, Луи сделал шаг к двери, широко распахнул ее, и в комнату вместе с порывом ледяного ветра ворвался Гастон де Тийи, полицейский комиссар квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа. Уже целых четыре дня Гастон исполнял эту должность!

Даже пристальный наблюдатель не обнаружил бы между молодыми людьми ни малейшего сходства — кроме, пожалуй, возраста. Луи был одет в скромный колет из черной шерсти с прорезями на рукавах, сквозь которые виднелись рукава белоснежной рубашки. Панталоны, также черные, доходили до икр. Единственной данью моде были черные шелковые ленты, перехватывавшие на запястьях манжеты и завязанные бантом. В то время розетки из лент являлись излюбленным украшением одежды, их носили не только на рукавах, но и на любых деталях костюма.

Одежда его друга, кричащая, плохо подобранная, а местами и вовсе рваная, свидетельствовала о совершенно ином понимании элегантности. В оправдание Гастона напомним: жизнь комиссара полиции постоянно сопряжена с опасностями! Впрочем, фигура и внешность комиссара также не отличались изяществом: небольшого роста, широкоплечий, рыжеволосый, с приплюснутым носом, напоминавшим кабаний пятачок, он унаследовал от кабана не только нос, но и упрямство и упорство.

Завидев цель, безрассудный забияка Гастон де Тийи шел к ней, позабыв обо всех правилах приличия, а его откровенность могла поставить собеседника в тупик. Именно поэтому его считали лучшим офицером городской полиции, а его работа вызывала одобрение грозного гражданского судьи Лафема, сумевшего сохранить свое место даже после смерти покровительствовавшего ему Ришелье.

Гастон и Луи подружились во время учебы в Клермонском коллеже. Суровая жизнь пансионеров и презрительное отношение со стороны аристократических отпрысков сблизили мальчиков. В те времена ученики вставали в четыре часа утра и трудились до восьми вечера с единственным перерывом на длинную-предлинную мессу. В коллеже всегда было холодно, никогда не кормили досыта, а образование в головы юнцов суровые преподаватели часто вкладывали с помощью кнута.

Младший сын в небогатой дворянской семье, Гастон учился, чтобы впоследствии принять сан, но когда пришло время, отказался посвятить себя Церкви и предпочел вступить в армию в нижнем офицерском чине. Тогда им обоим исполнилось восемнадцать. Будущее Луи определилось давно: ему предстояло трудиться в семейной нотариальной конторе, в то время как его друг рисковал сложить голову в ближайшую же кампанию. Участь, ожидавшая Гастона, показалась Луи несправедливой, и он поделился своей заботой с отцом, Пьером Фронсаком, к мнению которого прислушивались парижские эшевены.[4]

Фронсак-старший обратился к муниципалитету с просьбой поддержать кандидатуру Гастона де Тийи на место судебного следователя при комиссаре полиции одного из парижских кварталов.

По его словам, Гастон не только прекрасно разбирался в законодательных хитросплетениях, но и обладал упорством и необходимой физической силой для такого рода деятельности: полицейские следователи целыми днями рыскали по городу, распутывая уголовные дела.

В то время столичная полиция представляла собой крайне сложный аппарат. Жандармерия подчинялась королевскому прево,[5] в помощь которому выделялись гражданский судья — один из высших чинов городской полиции, и судья уголовный. Для наведения порядка прево имел под рукой сторожевой отряд во главе с капитаном, носившим титул шевалье, и полк солдат. Расследования проводили квартальные комиссары, подлежащие юрисдикции Гран-Шатле.[6] Комиссаров было шестнадцать — по числу кварталов и соответствовавших им приходов, им помогали судебные следователи и инспекторы.

Купеческий прево и его помощники, именуемые эшевенами, заседали в Ратуше и имели в распоряжении собственную милицию — караульный отряд, состоящий из добровольцев-горожан, а потому отличавшийся потрясающей неповоротливостью. Когда же речь заходила об отправлении правосудия, законодательные дебри становились и вовсе непроходимыми, ведь судебных систем было несколько — королевская, городская, церковная, сеньориальная, а четкого разграничения их функций не существовало. Вдобавок все судебные структуры постоянно соперничали между собой.

Поэтому в городе, где организованные шайки разбойников и любителей срезать кошельки были настоящим бедствием, где каждую ночь грабили дома почтенных горожан, любого знатока законов, обладавшего навыками военного — да еще рекомендованного эшевенами! — гражданский судья Исаак Лафема встречал с распростертыми объятиями.

Неподкупный, но суровый до жестокости Лафема, назначенный на свой пост самим Ришелье, желал сделать Париж безопасным городом. Он лично подбирал себе полицейских офицеров, комиссаров и сержантов, тщательно оценивал их компетентность и свойства их характера. Гастона также подвергли проверке, и Лафема ни разу не пожалел о том, что взял к себе этого молодого человека, ибо результаты его работы оказались поистине удивительными!

Желая разлучить Луи с другом, Ришелье в прошлом году вручил Гастону патент лейтенанта, и тот, оставив должность судебного следователя, отправился в армию в чине офицера.

Прослужив несколько месяцев, Гастон узнал, что по просьбе монсеньора Мазарини и в награду за помощь, оказанную им Луи Фронсаку в деле о письмах, похищенных у маркиза де Сен-Мара, он назначен комиссаром квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа. Должность стоимостью в тридцать тысяч ливров сулила тысячу ливров годового дохода и некоторый процент, получаемый комиссаром от подаваемых ему жалоб и собранных им штрафов. Для Гастона такие деньги были настоящим богатством, и он без промедления вернулся в Париж.

* * *

Швырнув на стул широкополую шляпу, сдернув с плеч широкий черный плащ, небрежно завязанный двумя старыми шнурками, и отбросив шпагу (боевую, а не парадную!) вместе с порванной перевязью в угол, Гастон со всего размаху плюхнулся в кресло.

С тех пор как его назначили комиссаром, он решил следовать придворной моде и вместо кожаной перевязи стал носить вышитый шарф. Но так как за одеждой он по-прежнему не следил, замена не только не прибавила ему элегантности, но, напротив, придала еще более неаккуратный вид.

— Друг мой, неужели твоим появлением я обязан только холодной погоде? — окинув критическим взором растерзанную фигуру приятеля, спросил Луи.

В распахнутую дверь ворвался ледяной ветер, и Луи, содрогнувшись, отправился ее закрывать.

— Ну и напустил же ты холода! — заметил он.

— К черту холод! — буркнул пребывавший явно не в духе Гастон. — Не волнуйся, надолго задерживаться я не стану, мне просто надо с тобой посоветоваться. Я столкнулся с преступлением, раскрыть которое мне точно не под силу! Быть может, хоть ты что-нибудь поймешь…

— Конечно же я выслушаю тебя, и очень внимательно. Устраивайся поудобнее и рассказывай, а я пока налью тебе горячего вина из бутылки, что греется перед камином.

Луи взял бутылку сладкого вина, успевшую согреться от горячего воздуха, налил стакан и протянул другу. Тот пригубил, поежился, словно выпуская из себя пар, однако лицо его по-прежнему оставалось растерянным и тоскливым. Пока приятель приходил в себя, Луи подкинул в камин дров, взяв несколько поленьев из горки, которую два раза в день складывал поблизости от очага его слуга Никола.

Справившись с вином, Гастон снял перчатки и, растирая замерзшие руки, принялся рассказывать. Стоя спиной к огню, Луи внимательно слушал друга.

— Меня вызвали на улицу Сент-Авуа,[7] ту самую, где живет, точнее, жил Бабен дю Фонтене, комиссар квартала Сент-Авуа. Это был лучший полицейский во всем городе!

Несмотря на звучавшую в голосе Гастона растерянность, говорил он на удивление проникновенно. Луи даже удивился: что могло произвести на друга столь сильное впечатление?

— Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? — тихо спросил он, взволнованный необычным тоном Гастона.

— Он только что умер. Из-за этого меня и вызывали. Когда я пришел, я застал его семью в слезах. Его подло убили.

И Гастон яростно сжал кулаки.

— Убили? Но кто?

— То-то и оно! Не знаю! Ничего не понимаю! — дрожащим от ярости голосом воскликнул Гастон.

— Тогда, может, ты мне объяснишь, в чем загадка?

— Вот, ты, наконец, нашел правильное слово. Это и в самом деле загадка. Настоящая тайна… Но я непременно разгадаю ее, — упрямо произнес Гастон. — Посмотри, что я тут набросал.

И он вытащил из кармана несколько помятых листков.

— Бабен дю Фонтене сидел у себя в кабинете. Всего комнат в его квартире три, они расположены одна за другой. Он занимал последнюю, и чтобы попасть к нему, приходилось пройти через первые две. Его супруга и двое их сыновей были дома, но ничего не заметили. Когда пришла пора трапезы, один из мальчиков отправился звать отца к столу и нашел его в кресле. Мертвым. Уже похолодевшим, с дырой в черепе, залитым кровью. Ужасное зрелище для детских глаз!

— Наверное, в него выстрелили сверху из окна, и, скорее всего, из мушкета, — предположил Луи.

— Я тоже так подумал, тем более что одно из стекол в окне разбито. Но пули нигде не было! Понимаешь, — хрипло произнес комиссар, — мы не нашли ничего! Ничего похожего на пулю!

— Невозможно! Пуля либо застряла у него в голове, либо прошла навылет. Вы просто плохо искали! — пожал плечами Луи.

— Да говорю же тебе — ничего там нет! — возмущенно воскликнул Гастон. — Мы все перевернули! А главное, никто не слышал выстрела.

Луи вновь с сомнением пожал плечами:

— Быть не может! Должна быть пуля, хотя бы одна! И потом, ты сам мне сказал, что окно разбито. Значит, сквозь него проник некий предмет!

— Неразрешимая загадка, — беспомощно развел руками Гастон.

— Чем я могу тебе помочь? — сочувственно спросил Луи.

— Подумай и попытайся найти разумное объяснение этой загадке. Никто, кроме тебя, с ней не справится!

В коллеже Луи пришлось изучать право, однако любимым его предметом всегда оставалась математика. Его учитель в свое время обучался у самого Филипса фон Лансберга, немецкого математика, сторонника Коперника и Галилея. Особенно Луи увлекался логикой, позволявшей ему с легкостью делать правильные выводы на основании фактов разрозненных и на первый взгляд не имеющих между собой ничего общего. Поэтому, когда преступление оказывалось особенно запутанным, Гастон немедленно обращался к другу, и тот, поразмыслив, подсказывал ему правильное решение или, по крайней мере, логическое объяснение случившегося.

Луи молчал; Гастон, воспользовавшись передышкой, закрыл глаза и наслаждался теплом. Наконец Луи спросил:

— Как ты считаешь, у убийцы могут быть сообщники в семье?

— Нет! — уверенно ответил друг. — Я хорошо знаю его родных, никто из них на такое не способен. Ох, видимо, эта тайна так и останется нераскрытой…

С этими словами он встал, и лицо его вновь стало хмурым и встревоженным.

— Это мое первое дело, — глухо произнес он. — Четыре дня назад я занял должность комиссара, а теперь не могу раскрыть свое первое преступление! А если я его не раскрою, Лафема не оставит меня в своем ведомстве.

Луи прекрасно понимал, что провал для его друга означает конец удачно начавшейся карьеры. Но что он мог сделать? Смутно ощущая свою вину — хотя и не понимая почему, — он робко заметил:

— Послушай, если мне в голову что-нибудь придет, я зайду к тебе…

Опустошив стакан, Гастон с отчаянием взглянул на друга. Он-то рассчитывал вернуться в Гран-Шатле уже с готовым решением!

— Мне пора, — наконец уныло произнес он, смирившись с тем, что впустую сделал крюк. — Меня ждет Лафема.

Гастон вышел, закрыв за собой дверь, а Луи сел у огня и принялся размышлять.

Действительно, странное и непонятное преступление… Во-первых, зачем убивать комиссара полиции? Наказание за это преступление во много раз тяжелее наказания за обычное убийство. Если убийцу поймают, его сначала будут пытать, а потом, объявив приговор, отдадут в руки опытного парижского палача Жеана Гийома, и тот под аплодисменты многочисленных зрителей, собравшихся на Гревской площади поглазеть на казнь, последовательно отсечет ему все члены и только потом умертвит окончательно.

Следовательно, преступник должен иметь очень вескую причину, дабы отважиться на такое убийство. А что, если убийство связано с одним из тех расследований, которые вел Бабен дю Фонтене? Пожалуй, именно по этому следу нужно пустить Гастона. Впрочем, он сам наверняка уже об этом подумал.

Загадочное преступление окончательно отбило у Луи охоту работать. Поднявшись, он подошел к окну. Небо, несмотря на ранний час, совсем потемнело, свидетельствуя о приближении грозы, точнее, снежной бури… Надо сказать, в сильный холод снежные бури особенно страшны.

В комнате стало так темно, что пришлось зажечь пару свечей. За дверью вновь раздались шаги, на этот раз топот сопровождался недовольным ворчанием.

Кто бы это мог быть? — подумал Луи, открывая дверь.

На пороге стоял Гофреди.

Пройдя через сражения Тридцатилетней войны, а также другие, не столь известные, но не менее кровопролитные войны, Гофреди, почувствовав приближение старости, оставил воинское ремесло и поступил на службу к Луи. Молодой человек поселил его в комнатушке на чердаке своего дома и стал платить жалованье, правда, небольшое, зато регулярно и полностью, что в Париже считалось редкостью. И бывшему наемнику, никогда не имевшему собственного угла и жившему за счет грабежей и убийств, новая жизнь показалась раем.

Рейтар шумно шагнул в комнату, а следом за ним неслышно проскользнул Жан Байоль, главный письмоводитель нотариальной конторы Фронсаков.

Небольшого роста, с невыразительным, лишенным растительности бледным лицом, бесцветными волосами и тощим телом, облаченным в скромную темную одежду, стеснительный, с бесшумной походкой, Жан Байоль всегда терялся на фоне шумного и высокого Гофреди. Сейчас плечи письмоводителя, несмотря на непогоду, прикрывал лишь тонкий шерстяной плащ, а его башмаки, с пряжками и бантами, рядом с огромными сапогами Гофреди выглядели исключительно смешными.

Его спутник, напротив, походил на гротескного капитана из итальянского театра, каким его представляли на парижских сценах: короткая, видавшая виды куртка из буйволовой кожи, пунцовый плащ до щиколоток, бесформенная шляпа со свисающими до самых плеч полями. Сверкающие медные шпоры, прикрепленные к старым изношенным сапогам, доходившим до бедер и полностью скрывавшим штаны, при ходьбе отчаянно звенели — так же как и длинная испанская рапира с медным эфесом, когда кончик ее касался каменных плит пола или мостовой.

С закрученными усами на испещренном шрамами и морщинами кирпично-красном лице, Гофреди выглядел устрашающе. Преклонного возраста (Луи знал, что ему скоро сравняется шестьдесят), но все еще крепкий и опасный противник, бывший наемник был предан Луи безоглядно.

— Входите же, и поскорей закрывайте дверь, — приказал нотариус. — Вот, выпейте подогретого вина и рассказывайте.

Неподражаемым движением Гофреди швырнул шляпу на сундук, отстегнул перевязь, с глухим стуком упавшую на пол вместе с рапирой, расстегнул куртку и приступил к рассказу:

— Путешествие оказалось нелегким, сударь, особенно при такой погоде! Мы мчались галопом, но все равно дорога туда заняла почти полдня, да полдня обратно. Байоль держался молодцом, хотя, думаю, эта скачка далась ему нелегко.

Едва войдя в комнату, Жан Байоль рухнул на стул; услышав слова Гофреди, он утвердительно кивнул. Он так устал, что не в силах был даже скинуть плащ и взять стакан вина.

— Расскажите же, что вы увидели в Мерси! — нетерпеливо воскликнул Луи.

Сделав большой глоток прямо из бутылки, Гофреди начал суровым тоном:

— Мерси находится в восьми лье отсюда; в деревушке проживают примерно пятьдесят семейств…

— Пятьдесят два, — уточнил Байоль, всегда любивший точность в цифрах.

Ошибка почтенного наемника явно взбодрила главного письмоводителя: он тоже взял бутылку и налил себе горячего вина.

— Хорошо, пусть будет пятьдесят два, — примиряющим тоном произнес бывший рейтар. — Так вот, деревушка стоит неподалеку от Шантийи, на берегу Изье. Неподалеку от деревни находится ваш замок. Конечно, он изрядно обветшал, да и на замок не слишком похож, скорее просто добротный каменный дом, обнесенный крепостной стеной. Перед входом прямоугольный дворик, размером этак туазов сорок на двадцать. Две угловые башни пришли в полную негодность. На первом этаже, похоже, прежде была кордегардия, рядом есть кухня. На втором этаже парадная зала, размером тридцать туазов на сорок, с двумя отличными каминами и двумя небольшими комнатками рядом. На третий этаж идет широкая лестница, там анфилада из пяти комнат. С третьего этажа лесенка ведет на чердак, а оттуда из окошка можно вылезти прямо на дозорную дорожку, проложенную по верху куртины, окружающей двор.

Гофреди перевел дух и, опустошив стакан, сосредоточился, чтобы ничего не забыть.

— Стропила долго не протянут, крышу надо перестелить, а вот стены прочные. В одной из комнат проживает старик-привратник с женой. Они же исполняют обязанности сторожей. Мебели почти не осталось, а та, что есть, пришла в негодность. В доме сыро и холодно. Впрочем, это неудивительно, ведь там давным-давно никто не живет…

Пожалуй, это гораздо хуже, чем я ожидал, — с грустью подумал Луи, готовясь задать главному письмоводителю самый больной вопрос:

— А какой доход приносит поместье?

— Никакого! — уверенно ответил маленький человечек. — И скорее всего, еще долго не будет приносить, ибо есть целый ряд статей, по которым придется платить. Разумеется, у феодала прав еще никто не отнимал, а потому каждый дым должен отдавать ему по две курицы и два буассо зерна или же сумму, равную их стоимости, то есть шесть ливров, которые до сего дня собирал королевский сборщик податей. Кстати, местное население освобождено от уплаты тальи.[8] Там прекрасные земли, из которых примерно сто парижских арпанов пригодны для посевов пшеницы, а примерно двадцать арпанов занимают пастбищные луга. Но земля давно заброшена, а в деревне нет ни одного приспособления для ее обработки. Зато все постройки стоящей на отшибе фермы сохранились неплохо.

Сто пятьдесят арпанов занято лесом, где много дичи, и эти богатства никак не используются. Есть полуразрушенный мост через Изье, за пользование которым вы вправе взимать пошлину. Если восстановить мост, он станет дополнительным источником дохода. Если вы пожелаете выращивать зерно только на пятидесяти арпанах, они будут приносить вам, за вычетом расходов на семена, от трех до четырех тысяч ливров. А если развести скот и задействовать лесные ресурсы, доходы с которых принадлежат вам по праву землевладельца, в целом ваша прибыль составит от семи до девяти тысяч ливров в год. Но чтобы достичь этой цифры, необходимо проделать поистине титаническую работу и вложить немалые средства.

— И сколько, по-вашему, будут стоить работы? — робко спросил Луи.

Байоль покачал головой, и на лице его появилось задумчивое кисло-сладкое выражение.

— Затрудняюсь назвать точную цифру, но тридцать тысяч ливров мне кажутся минимальной суммой, с помощью которой можно привести дом в жилое состояние. Еще десять тысяч на восстановление плодородности земель, приобретение инвентаря, постройку амбаров, и минимум десять тысяч на починку моста. Ах, чуть не забыл про пруд со щуками! Если этот пруд почистить и пустить в него форелей, он принесет хороший доход.

— Еще есть мельница, — напомнил Гофреди.

— Про мельницу я забыл! — подтвердил письмоводитель. — На берегу реки действительно видны развалины мельницы. Разумеется, мельницу тоже можно восстановить. Но, завершая подсчеты, хочу сказать: для того чтобы ваше поместье стало прибыльным, в него придется вложить как минимум пятьдесят, а еще лучше сто тысяч ливров. Да, именно сто тысяч. Тогда вы сможете ежегодно получать от трех до пяти процентов чистой прибыли.

— Черт возьми! Да у меня нет даже лишнего экю, чтобы начать строительство! — воскликнул Луи.

Бывший нотариус лукавил. Контора его отца процветала и ежегодно приносила до десяти тысяч ливров. После уплаты налогов, жалованья письмоводителям и слугам, после вычетов расходов на еду и поддержание в порядке жилья, господину Фронсаку оставалось чистых три тысячи ливров, тысячу из которых он отдавал сыну, чтобы тот мог чувствовать себя уверенно. Экономный Луи тратил не более трехсот ливров в год и к сегодняшнему дню сумел скопить шесть тысяч ливров. Однако по сравнению с нужной суммой накопления эти казались просто ничтожными.

Можно взять взаймы у ростовщиков, — произнес Гофреди; согревшись, старый солдат принялся стягивать с ног насквозь промокшие сапоги.

— Разумеется, — согласился Луи, — но под какие проценты? В таких случаях обычно просят пять процентов, а эта сумма превратит мои доходы в нуль.

И он умолк, предоставив гонцам в тишине наслаждаться жарким очагом и теплым вином; разомлевший Гофреди протянул ноги к огню и налил себе второй стакан.

— Но как бы там ни было, вы прекрасно поработали, — скрестив руки на груди, сказал Луи и, подумав немного, спросил: — А сколько времени потребуется, чтобы доехать до Мерси в карете? И можно ли там переночевать?

— По сухой погоде доберемся часов за шесть, — ответил рейтар. — И спокойно переночуем, тем более что я поеду вперед и к вашему приезду приготовлю постели и прогрею комнаты. Но вам придется везти с собой белье, еду… и питье.

Произнося последнее слово, он умиротворенно облизнулся.

— Полагаю, Жак и Никола смогут с этим справиться? Гофреди уверенно кивнул. Жак Бувье и его сын Никола работали на Фронсаков. В конторе Бувье исполнял обязанности рассыльного, а также всякие мелкие поручения, а Никола числился личным слугой Луи. Такое путешествие им наверняка придется по вкусу.

Луи снова погрузился в размышления. В камине весело потрескивали дрова. После тяжелой дороги гонцы наслаждались теплом и покоем. На улице небо потемнело, и в комнате воцарился мрак. Встрепенувшись, Луи зажег еще две свечи и бодро произнес:

— Этим летом мы могли бы отправить вас привести замок в порядок, а потом бы приехал я вместе с отцом и матушкой, самим посмотреть, что к чему. Я поговорю об этом с родителями.

И, повернувшись к главному письмоводителю, прилагавшему неимоверные усилия, чтобы не заснуть прямо на стуле, сказал:

— А вы, Жан, расскажите господину и госпоже Фронсак все, что сейчас сообщили мне. Сегодня вечером я увижусь с ними, потому что у нас гость. Еще раз искренне благодарю вас за то, что согласились совершить такое трудное путешествие.

Сообразив, что пора уходить, Гофреди и Байоль встали, подобрали плащи. Гофреди со вздохом натянул сапоги, застегнул перевязь с болтавшейся на ней шпагой, и, приготовившись ко встрече с непогодой, оба вышли, плотно прикрыв за собой дверь.

Луи вновь остался один на один со своими мыслями, которые снова начали разбегаться. Он удобно устроился в кресле и начал неудержимо погружаться в сон. Он уже почти заснул, когда раздался такой грохот, что дом задрожал, а Луи буквально вылетел из кресла.

Удар грома — а это был именно раскат грома, причем неслыханной силы — заставил Луи броситься к окну. С исполосованного молниями неба стеной сыпался град. Градины так сильно барабанили по крышам, что казалось, город подвергся массированному обстрелу. Луи отшатнулся от окна. Крупные градины разбивали черепицы на крышах, и осколки с шумом падали вниз. Улицы покрылись сверкающими льдинками. Некоторые особенно крупные градины с металлическим шумом ударяли в оконные стекла. Капризные порывы ветра швыряли кусочки льда то в одно окно, то в другое, выбивая звонкую барабанную дробь. Разбушевавшаяся стихия не пощадила и окно Луи: горсть ледяной картечи разбила два или три стеклянных квадрата и, обрушившись на один из стоявших на полу глиняных кувшинов, где хранились запасы воды, расколола его. В испуге Луи шарахнулся в сторону. Но стихия бушевала недолго: внезапно град прекратился, небо просветлело и ветер стих.

Достав из сундука несколько тряпок, Луи, как сумел, заткнул ими пробитые в окне дыры. Подбирая осколки кувшина, по форме и размерам напоминавшего человеческую голову, он неожиданно обнаружил, что кроме валявшихся черепков на полу больше ничего нет.

Лед растаял, а вода утекла в щели между досками пола.

Сторонний наблюдатель, не присутствовавший при случившемся, так никогда и не догадался бы, отчего разбился кувшин, как не разгадал бы и тайну смерти Бабена дю Фонтене. А если бы на месте кувшина оказалась голова?

Открытие повергло Луи в такое смятение, что он вынужден был сесть. Он пытался рассуждать логически.

Получается, человека можно убить кусочком льда. Вот уж поистине дьявольская выдумка! А коль скоро речь идет о преступлении, теперь понятно, какое оружие применил преступник, чтобы остаться безнаказанным!

Надо срочно поделиться своей догадкой с Гастоном! Немедленно!

Он взглянул на часы: полдень давно миновал. Что же, он пожертвует обедом. Луи снова посмотрел на небо. Тучи рассеялись. Молодой человек, поправив завязанные на манжетах сорочки банты, закутался в шерстяной плащ, влез в сапоги с широкими отворотами, надел старую, но вполне прочную фетровую шляпу с шелковым шнуром вместо тульи, натянул кожаные перчатки и вышел, как обычно, не взяв с собой оружия.

2 8 декабря 1642 года, после полудня

Луи Фронсак жил на улице Блан-Манто. Две комнаты его маленькой квартирки занимали весь второй этаж дома, ютившегося в отходившем от улицы крохотном тупичке, каковых в те времена насчитывалось предостаточно. Дома в Париже строились без всякого плана вдоль мощеных дорог и то залезали на проезжую часть, то, наоборот, тонули где-то в глубине, образуя коротенькие тупики. Благодаря им в дома проникало немного больше света, а кроме того, они служили своего рода противопожарной полосой.

Тупик, где жил Луи, не был замощен, тем не менее жители поддерживали его в чистоте, и в нем никогда не бывало такого количества отбросов, какое постоянно чавкало под ногами на улице Блан-Манто, однако в дождливые дни подступы к дому Луи превращались в настоящее болото. Сбежав вниз по узкой лестнице и выскочив на улицу, Луи невольно остановился, вдохнув обжигающе холодного воздуха и завороженный зрелищем, которое предстало его глазам. Блестящие градины щедро устилали землю, словно неловкий ювелир рассыпал весь свой неисчислимый запас бриллиантов.

К счастью, из-за мороза градины не сразу растают и превратятся в грязь, подумал Луи, дрожа от холода и плотнее заворачиваясь в плащ. В его доме не было ни двора, ни конюшни, и ему приходилось оставлять коня в стойле ближайшей гостиницы, расположившейся на улице Блан-Манто под загадочной вывеской «Толстуха-монахиня, что подковала гусака». Идти по хрустевшим и вонзавшимся в подошвы ледяным алмазам не слишком удобно, так что молодой нотариус с трудом доковылял до места.

Рабочий кабинет комиссара Гастона де Тийи находился в Гран-Шатле; сейчас, когда улицы сплошь покрывала ледяная корка и конь Луи с большой осторожностью переставлял ноги, дорога обещала быть долгой. Избрав путь по улице Тампль, Луи не спеша добрался до улицы Сент-Антуан. Несмотря на понедельник, из-за холодов Париж опустел; большую часть товаров доставляли в город по реке, а та замерзла почти на всем протяжении, и торговля замерла.

С улицы Сент-Антуан Луи направился в сторону Ратуши и быстро пересек Гревскую площадь, не желая разглядывать сооруженную на ней виселицу, где недавно палач мэтр Гийом вздернул нескольких преступников, приговоренных судом парижского превотства. Тела повешенных тихо шевелились, и Луи понадеялся, что причиной тому исключительно ветер.

Над крышами показались башни Гран-Шатле. Но чтобы попасть в зловещий замок, молодому человеку пришлось основательно попетлять по лабиринту крошечных улочек, старательно уворачиваясь от помоев, которые жители этих улочек выплескивали прямо из окон. К несчастью, ему уже не раз доводилось принимать грязевой душ.

Наконец он выехал на небольшую площадь, куда выходили главные ворота Гран-Шатле, крепостного замка, где заседал уголовный суд Парижа. Здесь находились резиденции главного гражданского судьи и судьи уголовного, а в подвалах, в сырых и лишенных воздуха камерах, частенько затопляемых водами Сены, держали преступников, пойманных на месте преступления, и бедняков, задержанных за попрошайничество.

Чувствуя себя в Шатле как рыба в воде, Гастон занял небольшой кабинет, от которого все отказались, так как другие комиссары предпочитали работать дома. В этом темном закутке он вел расследования уголовных дел квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа и принимал жалобщиков.

Подъехав к главному входу, откуда можно было попасть как в зал суда, так и в тюремные камеры, Луи в очередной раз задался вопросом, как его друг ухитряется проводить целые дни в этом ужасном зловонном здании. Ступая под своды портика, Луи бросил беглый взгляд на почерневший за века каменный фасад, а затем перевел его на левую башню — мрачную, с редкими окнами, построенную во времена Филиппа Августа, — в третьем этаже которой находился кабинет Гастона.

Вход в крепостной замок Гран-Шатле, построенный при Карле Лысом, представлял собой высокую сводчатую арку, продолжением которой служила сумрачная галерея, выходившая на улицу Сен-Лефруа. Эта улица вела к временному деревянному мосту через Сену, сооруженному рядом с мостом Менял, где уже завершались работы по реконструкции моста.

Вдоль стен этого мрачного прохода обычно устраивались торговцы съестным, раскладывавшие на лотках и старых бочках отталкивающего вида снедь. Но сегодня из-за мороза галерея обезлюдела.

В глубине портика слева виднелась железная решетка с узкой дверью: вход во внутренний дворик и дальше в камеры; проход справа выводил на большой двор, окруженный конскими сараями.

Луи прошел на большой двор, оставил там коня и двинулся дальше, стараясь не думать о находящихся у него под ногами подземных камерах. Однако ему все время казалось, что он слышит стоны и жалобы несчастных, страдающих от пыток, холода и дурного обращения. Впрочем, возможно, он и в самом деле что-то слышал, ибо на уровне вымощенного плитами двора виднелось несколько окошек, точнее, зарешеченных отдушин верхнего тюремного этажа.

Однажды он присутствовал на допросе в такой темнице, а Гастон не раз описывал ему ужасные подземелья, многие из которых даже имели собственные названия: «Цепная», «Мясная лавка», «Страна варваров». А в камере, прозванной «Мокрыми штанами», на полу всегда стояла вода, и узник не мог ни сесть, ни лечь спать. Хуже всех приходилось заключенным в камере «Конец блаженства», наполненной отбросами, нечистотами и отвратительными тварями, с наслаждением терзавшими их тела.

Отвернувшись, чтобы не видеть ужасных отдушин, Луи оставил коня на попечении сонного караульного и по широкому крыльцу прошел в помещение, занимаемое секретарями суда, миновал кордегардию со сводчатым потолком, где толпилась охрана тюремного замка, и поднялся на второй этаж. Несмотря на многочисленные канделябры, повсюду царил полумрак, а из-за жуткого холода караульных не наблюдалось вовсе. Впрочем, Луи уже не раз бывал здесь, успел примелькаться, и его пропускали беспрепятственно. Пройдя по узкому коридору большого донжона, он вышел к винтовой лестнице и поднялся на третий этаж, где работал Гастон де Тийи.

Войдя в холодный и темный кабинет, Луи в полумраке увидел Гастона. Друг его стоял возле узкого окна, пропускавшего чахлый луч света, и методично комкал и рвал бумаги, разбросанные по придвинутому к стене столу. Вскоре бумаги кончились, и Гастон приступил к уничтожению лежавших на столе мелких предметов. Встретив сопротивление со стороны маленькой итальянской даги, служившей для разрезания страниц, он со злостью отшвырнул ее в угол и хищным взором уставился на стул, видимо прикидывая, заслуживает ли тот столь же плачевной участи.

Луи надоело ждать, когда комиссар обратит на него внимание, и он громко кашлянул. Обернувшись, Гастон одарил его таким свирепым взором, что любой другой посетитель немедленно ретировался бы не только из кабинета, но и из Шатле. Но Фронсак еще со времен коллежа привык к вспышкам гнева своего приятеля и знал, что проходят они как летняя гроза — столь же быстро и бесследно. Поэтому он спокойно уселся на стул, помешав таким образом Гастону обрушить свое негодование на сей предмет мебели, и как ни в чем не бывало спросил:

— Что-то случилось? Быть может, погода…

Словно желая напугать его, Гастон, выругавшись, гневно заорал:

— Какого черта ты явился? Оставь меня в покое! Получил свое дворянство и будь доволен. Какого черта ты явился мешать мне?

— Лучше расскажи, отчего ты так расстроен, а потом я скажу тебе, зачем пришел.

— Ты что, не знаешь, чем приходится заниматься комиссару полиции? Мне тащат жалобы и доносы, а я обязан принимать меры. Но все эти бумажки — сплошные кляузы, и если все их проверять, я никогда не вылезу из местных притонов, а толку все равно не добьюсь! Впрочем, меня там быстро прикончат… А еще я обязан готовить дела для судебных слушаний и писать обвинения, после чего подсудимый чаще всего прямым ходом идет в руки палача! Так что ты поймешь, если я скажу тебе, что подумываю подать в отставку… В армии, — добавил он хриплым голосом, — я чувствовал себя гораздо свободнее…

Схватив со стола папку с бумагами, он замер, видимо раздумывая, не стоит ли уничтожить и ее, но потом, совладав наконец со своим гневом, отложил ее в сторону и сел.

В армии Гастон на протяжении нескольких месяцев исполнял обязанности офицера и командовал отрядом, состоявшим, по его мнению, сплошь из насильников и грабителей, и с тех пор Луи был уверен, что никакая сила не заставит приятеля вновь принять офицерский патент.

Воцарилась тишина. Четыре свечи в стоявшем на столе подсвечнике не позволяли друзьям разглядеть лиц друг друга. Узкое окно, напоминавшее скорее бойницу, с трудом пропускало свет, но в этот декабрьский послеполуденный час небо снова затянули черные тучи, и с улицы в комнатушку вползал исключительно мрак.

Наконец комиссар схватил лежащий перед ним лист бумаг и перебросил его другу:

— Тут все написано! Принесли, пока я терял время у тебя! Голос его прозвучал глухо и даже жалобно, от былой ярости не осталось и следа, только отчаяние и бесконечное разочарование. Встревоженный Луи поднес документ к пламени свечи и принялся разбирать текст. Завершив чтение, он поднял глаза и спросил:

— Если я правильно понял, это показания против жены, отравившей своего мужа?

— Понимай как хочешь, — уныло произнес Гастон. — Да, Марсель Гюоши отравила сурьмой своего почтенного супруга. Но надо тебе сказать, супруг этот избивал до крови ее и ее детей каждый Божий день. На бедняжку донесли, и ее доставили сюда. Я только что допросил ее. Жизнь этой женщины была настоящим адом, и она заявила мне, что ни о чем не жалеет. Но она не знает, какой ад уготован ей после суда…

Луи молчал, прекрасно понимая, куда приведут рассуждения его друга. Повернувшись к нему спиной, Гастон встал у окна, загородив слабый свет, ухитрявшийся проникать в кабинет.

— Ее подвергнут предварительному допросу, — невыразительным голосом вещал Гастон, — применят пытку водой, а после вынесения приговора отведут на Гревскую площадь, где палач станет бить ее кнутом, поставит на ее теле клеймо, ножницами отрежет губы или уши, а если захочет, то и проткнет раскаленным железом язык. А после всех пыток ее повесят или отрубят голову — в зависимости от настроения судей. Так казнят отравителей — чтобы другим было неповадно. Но когда муж бил ее, никто не пришел к ней на помощь! А теперь я должен отправить ее на смерть, мучительную смерть! Но ведь я целиком на ее стороне и полностью одобряю ее поступок! А кто позаботится о ее детях? Они кончат свои дни на улице или в притоне у какой-нибудь сводни.

И он замкнулся в мрачном молчании. Комната, казалось, стала еще темнее и печальней. И это впечатление только усиливали мерцающие огоньки свечей.

Первым заговорил Луи:

— Ты ни в чем не виноват, ты не судья и не палач. К тому же есть надежда, что приговор не будет слишком строг. Я знаю судей, они более снисходительны и разумны, нежели тебе кажется… — И, подождав, пока сказанное дойдет до сознания Гастона, он продолжил: — Если хочешь, мы с ними поговорим… А у меня возникли кое-какие идеи по поводу смерти Бабена дю Фонтене…

Гастон обернулся и, скрестив руки, воззрился на друга. Забавная вертикальная морщинка — от замешательства или от любопытства? — пересекла его лоб.

— Возможно, ты сочтешь мою гипотезу невероятной и даже бессмысленной, — начал Луи.

— Да нет, что ты, продолжай… с тобой я ко всему готов.

— Ты, наверное, помнишь знаменитый духовой мушкет, изготовленный для Ришелье отцом Дюроном из монастыря минимитов?[9] Он стрелял свинцовыми пулями с такой же силой, как и огнестрельное оружие, только совершенно бесшумно.

— Прекрасно помню, но еще раз повторяю: я не нашел в комнате Бабена дю Фонтене ни одной пули.

— Согласен. Но представим себе, что вместо свинцовой пули преступник использовал иной заряд… Кстати, ты обратил внимание на сегодняшний град?

Гастон с тревогой взглянул на Луи. Неужели Фронсак впал в слабоумие? Лекарь из Шатле уверял его, что резкий, без видимых причин переход с одного предмета беседы на другой является тревожным знаком и свидетельствует о нарушении умственного здоровья собеседника. И Гастон еще раз внимательно оглядел друга.

Между тем Луи продолжал:

— Так вот, я видел этот град, а несколько крупных градин даже разбили у меня окно, понимаешь? И не только окно, но и кувшин! Градины были вот такие… — Он сделал эффектную паузу и с помощью большого и указательного пальцев показал, какого размера достигали кусочки льда. — Вот такая градина вполне может заменить пулю, а в хорошо натопленной комнате ледяной снаряд быстро растает… испарится буквально за несколько секунд…

Он умолк, а Гастон, раскрыв от изумления рот, в молчании уставился на друга. В комнате слышалось только легкое потрескивание чадящих свечей. Наконец комиссар нарушил молчание:

— Ты хочешь меня убедить, что кто-то воспользовался бесшумным духовым мушкетом, чтобы выпустить из него ледяную пулю? — Скептически поджав губы, Гастон покачал головой. — Нет, ты явно не в себе! Да ни один преступник ни чего подобного не придумает! И потом, где он возьмет такой мушкет? Как сделать из льда пулю? Нет, все это полнейшая чушь, и ты только отрываешь меня от дела.

И, снова разозлившись, Гастон яростно зашагал по комнатушке.

— Жаль, что ты мне не веришь, — произнес Луи, поднимаясь со стула. — А ведь моя гипотеза объясняет, почему никто не слышал выстрела и вы не нашли пулю. Более того, сделать ледяную пулю при нынешнем морозе труда не составит. Конечно, остается вопрос, где взять мушкет… так вот, я предлагаю совершить небольшую прогулку в монастырь минимитов, дабы выяснить, хранится ли знаменитый мушкет по-прежнему в монастыре или же отправился гулять по Парижу…

С этими словами Луи взял шляпу и направился к двери.

Гастон смотрел на друга, и на лице его сомнение сменялось тревогой, а тревога — растерянностью.

Что, если Луи прав? А прогулка по свежему воздуху пойдет им обоим только на пользу. И, обогнув стол, он схватил шляпу и плащ.

— Согласен! Я провожу тебя, но только для того, чтобы ты убедился в полной бессмысленности своих выводов, — назидательным тоном проговорил Гастон.

Фронсак незаметно улыбнулся. Сейчас он, как никогда, был уверен в правильности своих догадок, но, обидевшись на приятеля, не стал более убеждать его: пусть наконец сам во всем разберется.

Друзья молча спустились во двор. Гастон, сознавая неуместность своего гнева и желая загладить вину, пробурчал:

— Давай возьмем мою карету, так мы меньше замерзнем, а я велю стражнику отвести твоего коня в гостиницу. А на обратном пути завезу тебя домой.

Пока Гастон отдавал распоряжения касательно лошади своего гостя, заложили карету. Едва ее подали, Луи немедленно забрался внутрь и придвинулся поближе к жаровне с горячими угольями, установленной там по случаю холодной погоды, чтобы пассажиры могли немного согреться; Гастон тем временем обсуждал с кучером дорогу.

Монастырь минимитов стоял позади площади Рояль, построенной три года назад губернатором Парижа Эркюлем де Роган-Монбазоном, и подступы к ней все еще загромождал строительный мусор, поэтому кучер предложил ехать вдоль Сены.

— Сейчас подморозило, и мы легко проедем там, где в теплую погоду колеса вязнут в грязи, — объяснил он. — К тому же в такой холод на реке никто не работает, и мы за несколько минут домчим до Арсенала…

Гастон не заставил себя упрашивать и, согласившись с кучером, поспешил занять место в карете. Все еще сердитые, друзья хранили молчание.

Выехав за ворота Шатле, карета покатила по направлению к Сене.

Луи редко посещал здешние места, а потому, увидев, что там, где еще год назад во время дождя разливалось болото, теперь тянется облицованная камнем набережная, вдоль которой выстроились доходные дома, он, позабыв о дурном настроении друга, поделился с ним своими впечатлениями.

— Ты прав, — поддержал разговор Гастон, радуясь, что ссоре пришел конец, — город меняется. Совсем недавно король уступил маркизу де Жевр, командующему армией в Шампани, большой участок берега между мостом Менял и мостом Нотр-Дам… — И, указав пальцем в сторону реки, добавил: — Набирая наемников и выплачивая им жалованье из собственного кармана, Жевр изрядно поиздержался на службе у его величества, и Людовик, не имея возможности возместить генералу затраченные средства, пожаловал ему эту прибрежную полосу, с правом построить там две улицы с доходными домами, а потом продать их… Королевскую дарственную зарегистрировали еще в августе, но работы начались совсем недавно. Чтобы дело шло быстрее, маркиз оставил армию и теперь сам руководит стройкой. Что ни говори, а строительство — один из самых надежных способов обогащения, и Кристоф Мари[10] с успехом это доказал, построив свой мост и продавая участки под застройку на острове Сен-Луи.

И с некоторым раздражением комиссар заключил:

— Эти финансисты сначала всего понастроят, а потом приберут к рукам весь город.

— Не только финансисты, но и дворяне, — уточнил Луи. — Не забывай, наш добрый король Генрих первым стал продавать участки на площади Рояль под постройку доходных домов!

— Ты прав, королям тоже нужны деньги, — философски за метил Гастон. — Я неправильно выбрал себе ремесло…

Луи вспомнил комедию Корнеля, прочитанную два месяца назад во дворце Рамбуйе, где один из персонажей упоминал «город дивный, словно чудный куст, возросший из сухой канавы». Слова эти вполне подходили к нынешнему Парижу, где повсюду, будто яркие цветы из неприметных канав, вырастали новые дома и дворцы.

Миновав Сенной мост, у которого обычно выгружали фураж, и мост Мари, они добрались до здания Арсенала, где недавно разместились тюрьма и чрезвычайный суд, созывавшийся для ведения политических процессов. Свернув на улицу Сен-Поль, кучер неожиданно врезался в толпу и, пролагая дорогу карете, принялся хлестать кнутом направо и налево, осыпая бранью всех, кто попадался ему на пути.

Тем временем Гастон решил спросить друга, почему ему в голову пришла столь нелепая идея по поводу убийства Бабена дю Фонтене.

— Послушай, Гастон, — отвечал Луи, — полагаю, ты согласишься, если я скажу, что убийство комиссара полиции не является обычным преступлением? Следовательно, тот, кто его совершил, имел для этого очень серьезные причины, а значит, и способ убийства он вполне мог выбрать самый необычный. Ты исключил все вероятные гипотезы, и мне ничего не оставалось, как выдвинуть гипотезу невероятную.

— Ерунда. Впрочем, скоро мы все узнаем. Но если ты окажешься прав, значит, мне предстоит расследование, результаты которого предсказать практически невозможно. Никто мне не поверит! А как обстоят твои дела?

— Если ты намекаешь на замок, владельцем коего я стал совсем недавно, скажу коротко: это развалины, для восстановления которых потребуется сто тысяч ливров, и таких денег у меня нет. А если ты спрашиваешь о моей женитьбе на Жюли де Вивон, то о ней не может идти даже речи, пока у меня не будет прочного положения. Возможно, мне самому придется стать финансистом, — мрачно добавил он.

— Готов ссудить тебя деньгами: я очень удачно продал свой патент лейтенанта, — предложил Гастон. — Завтра мне принесут десять тысяч ливров, я просто не знаю, куда их девать…

— Спасибо, но я должен найти выход сам. Весной я думаю поехать в Мерси, чтобы составить собственное представление о своих владениях. Послушай, мы уже подъезжаем, так что давай-ка поговорим о другом… Я хочу объяснить тебе, куда мы едем.

В эту минуту они пересекали улицу Сент-Антуан, в конце которой высился мрачный массивный силуэт Бастилии, где все еще томились враги Ришелье, и в частности, маршал де Бассомпьер.

— Что ты знаешь о монастыре, куда мы сейчас направляемся?

Гастон смутился. Для него все монастыри были одинаковы. Впрочем, он не отрицал, что обитель миноритов изрядно отличалась от прочих известных ему монастырей.

— Ну, там много ученых, математиков, философов, но ведь они — прежде всего люди Церкви, а потом уж ученые. Они не раз противостояли королю, и мы внимательно следим за тесными связями, которые они поддерживают с Испанией и Римом. Впрочем, несмотря на их загадочную деятельность, ни в чем определенном мы их упрекнуть не можем. По край ней мере пока…

Луи покачал головой.

— Совершенно верно. У Венсана Вуатюра с ними множество разногласий, а двадцать лет назад у Теофиля де Вио[11] их было и того больше. В то время они предложили ввести святую инквизицию, как в Испании, и тогда ее суду подлежали бы люди свободомыслящие, вроде Вио или Геза де Бальзака.[12] Но какими бы фанатиками они ни были, ученые среди них есть воистину блестящие. Знаешь ли ты, что пятнадцать лет назад Декарт поселился в монастыре миноритов только для того, чтобы иметь возможность поработать с отцом Мерсенном,[13] которого считают самым крупным математиком Европы?

Тем временем карета, въехав в ворота монастыря, обогнула церковь, окруженную строительными лесами.

Едва они ступили на монастырский двор, как к ним метнулся монах-привратник с пронзительным взглядом и военной выправкой.

Предупреждая его вопросы, Гастон надменно заявил:

— Я — комиссар полиции Гастон де Тийи и хочу поговорить с кем-нибудь из высших начальников по делу чрезвычайной важности и не терпящему отлагательства.

На лице привратника мелькнула тень неудовольствия, вызванного напористостью гостя, но он, как положено монаху, смиренно поклонился, а затем, сделав прибывшим знак следовать за ним, провел их в длинный узкий зал, соседствовавший с двором. Там он, извинившись, попросил их немного подождать и, еще раз поклонившись, исчез.

Стены зала, где ждали наши друзья, были расписаны сельскими пейзажами и крупными цветами, выделявшимися на необычном алом фоне. Рисунки покрывали все четыре стены сплошь, без единого просвета, создавая удивительное впечатление — угнетающее и расслабляющее одновременно. Разглядывая непривычную роспись, Гастон ощущал, как бесконечные картинки на алом фоне буквально подавляют его. Не выдержав, он произнес:

— Интересно, откуда такая страсть к цветам? У меня создается впечатление, что они…

— Странные, не так ли?

Слова принадлежали высокому монаху с аскетической внешностью. Как долго он стоял у них за спиной? На его высохшем лице с заострившимися чертами выделялась тонкая полоска усов, переходящая в короткую седую бородку. На лице Луи отразилось изумление: такую бороду носили обычно военные, а не монахи, и точно такая же была у Ришелье! Бросив взгляд на руки монаха, Фронсак увидел тонкую белую кисть с длинными пальцами: рука человека, привыкшего к перу, или дворянина, привыкшего держать шпагу.

Экзамен, молчаливо учиненный ему Луи, не ускользнул от монаха, и он с улыбкой произнес:

— Я настоятель этого монастыря. Что вам угодно, господа?

Гастон выступил вперед:

— Мое имя Гастон де Тийи, я комиссар квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа, а это шевалье де Мерси, помогающий мне расследовать уголовное преступление, — заявил он со своей обычной резкостью. — Нам нужны сведения о духовом оружии, созданном в вашем монастыре отцом Дироном для кардинала Ришелье…

— Отец Дирон сейчас в Риме, — монах на мгновение запнулся, — но если вы желаете, я могу проводить вас к отцу Нисрону,[14] работавшему вместе с отцом Дироном.

— Хорошо, — ответил полицейский, в упор глядя на собеседника.

Не моргнув глазом настоятель сделал гостям знак следовать за ним. Они молча прошли по лабиринту коридоров и лестниц и наконец очутились под самой крышей. На просторном монастырском чердаке стояли странные механизмы, вокруг которых хлопотали несколько послушников. Работами руководил молодой монах, худой, бледный, с тонким лицом, обрамленным узкой полоской угольно-черной бородки, и живыми черными глазами. Обеими руками он поддерживал какого-то человека, раненного или страждущего, а помогавший ему монах ощупывал тело несчастного.

Заметив пришельцев, молодой монах выпустил из рук раненого, и тот с металлическим звоном упал на пол. Брови Гастона поползли вверх, он весь напрягся. Несчастная жертва не шевелилась; похоже, травма была серьезной. Не обращая внимания на упавшего, монах, усмехаясь, направился навстречу непрошеным гостям. Когда он подошел, Луи обнаружил, что тот не так уж и молод, как кажется, и, скорее всего, ему уже давно за сорок.

— Удивлены, что я бросил своего пациента? — насмешливо спросил он.

Гастон и Луи не понимали, в чем причина его усмешки и саркастического тона. Оглядевшись, они заметили, что другие монахи также с трудом сдерживают смех. Откуда такое жестокосердие у служителей Господа? Луи с изумлением отметил, что это неподобающее поведение вызывает смех даже у отца настоятеля.

— Подойдите поближе, господа, — произнес без тени смущения бесстыжий монах.

Приглашение тем не менее прозвучало на удивление дружелюбно, и друзья повиновались. Наклонившись к лежащему на полу раненому, служитель Господа задрал ему рубаху, и на месте живота все увидели железную крышку! С помощью маленьких крючков монах открыл ее.

Внутри механизм состоял из множества ремешков и колесиков.

— Это всего лишь автомат, — произнес он, выпрямляясь. — Не пройдет и нескольких дней, как он у нас будет ходить.

Гастон и Луи застыли от удивления. Они слышали о таких аппаратах, но никогда их не видели. Не зная, что сказать, они молчали, и отцу настоятелю пришлось напомнить о цели их визита:

— Отвлекитесь от ваших игрушек, отец Нисрон, это комиссар полиции, и он желает знать, что стало с духовыми мушкетами отца Дирона. Мы не обязаны отвечать, ибо на нас их юрисдикция не распространяется, но скрывать нам нечего. Вы можете откровенно разговаривать с ними в моем присутствии.

Нисрон с очевидным изумлением разглядывал гостей, а потом, скривившись, не мигая, произнес:

— Я плохо разбираюсь в чудесном оружии отца Дирона, но готов сообщить все, что знаю. Что вы хотите узнать?

Луи заговорил первым:

— Нам известно, что Ришелье получил от отца Дирона духовой мушкет, и я знаю, что он был совсем небольшим. Нас интересует, существует ли еще одно, более мощное ружье, способное выстрелить пулей большего размера.

Сверкнув глазами в сторону настоятеля и заметив ответный кивок, позволявший ему говорить, черноглазый монах начал:

— Отец Дирон действительно сконструировал огромный мушкет, способный стрелять пулями более дюйма в диаметре.

— Не могли бы мы осмотреть этот мушкет?

Снова обмен взглядами, но на этот раз в глазах монахов мелькнула тревога. Ответа не последовало.

— Должен ли я сделать вывод, что у вас его больше нет? Вопрос, заданный Гастоном, прозвучал сухо и неприятно. Отец настоятель отвел гостей в угол комнаты, где помощники отца Нисрона не могли их услышать.

— Мы его одолжили, — с наигранной улыбкой произнес он.

— Одолжили?

— Мы смиренные служители Церкви, и у нас есть свои власти, — извиняющимся тоном произнес настоятель. — К нам пришли и велели отдать мушкет, подкрепив слова приказом инквизиции. И мы его отдали.

И он снова улыбнулся, подчеркивая свою непричастность к исчезновению мушкета.

— Кто к вам приходил?

Нисрон замялся.

— Дворянин, представитель одной из знатнейших семей Лангедока, маркиз де Фонтрай.

Если бы в эту минуту лежавший на полу автомат вскочил и принялся отплясывать жигу, удивление друзей было бы меньшим, нежели теперь, когда они услышали ответ на свой вопрос.

Луи д'Астарак, маркиз де Фонтрай, участник заговора Сен-Мара! Человек, не раз пытавшийся убить Великого Сатрапа! Уродливый и злобный горбун, которому кардинал де Ришелье сказал однажды: «Отойдите в сторону и не показывайтесь! У нас не любят уродов!»

Урод? С этим никто не спорил. Урод, начисто лишенный совести, друг Принца, брата короля и возможного наследника трона Франции!

— Но маркиз де Фонтрай в бегах! — удивленно воскликнул Луи. — Его разыскивают со времен заговора Сен-Мара, и если он приходил сюда, вы обязаны были сообщить об этом!

— Мы не вмешиваемся в дела мирские, — лицемерно прервал его отец настоятель, опуская глаза. — Для нас он всего лишь посланец святой инквизиции.

— Ох, — в сердцах воскликнул Гастон, — у Фонтрая всегда были связи с Испанией! И когда он к вам приезжал?

— Примерно неделю назад, — потупившись, ответил Нисрон, став похожим на школяра, пойманного за кражей варенья.

Воцарилась тишина. Гастон пытался соединить воедино полученные сведения, Луи сурово взирал на обоих священнослужителей. Монах-изобретатель больше не смеялся, отец настоятель помрачнел. Искренность может обойтись им очень дорого, но сокрыть истину — еще хуже, и не столько потому, что они отдали мушкет, сколько потому, что не донесли на беглого преступника Луи д'Астарака. Укрывательство преступника могло обернуться ссылкой, закрытием монастыря или еще чем-нибудь похуже. Отец настоятель поднял глаза и, видимо, прочитав мысли Луи, произнес:

— Мы сказали вам правду, и сказали добровольно. Теперь ответьте нам: обязаны ли вы передать полученные от нас сведения вашему начальству?

Гастон чуть не поперхнулся от возмущения. Они еще и отпущение хотят получить! Он приготовился дать монахам достойную отповедь, но Луи опередил его:

— Можете рассчитывать на нашу скромность, отец мой.

Де Тийи в растерянности взглянул на друга. Что еще задумал этот сумасшедший? Гастон открыл рот, и Луи вновь опередил его:

— У меня есть еще один небольшой вопрос: как вы думаете, к этому мушкету подходят любые пули?

— Какие угодно! — с прежним оптимизмом ответил Нисрон. — Отец Дирон использовал деревянные пули, а когда я зимой рассказал об этом Фонтраю, он попытался сделать пули из льда! И, представьте себе, они оказались не менее опасными, чем из металла! Тогда я объяснил маркизу, что ледяные снаряды быстро тают и не оставляют после себя никаких следов.

Гастон в изумлении смотрел на Луи. Так, значит, эту гнусную идею Фонтраю подали монахи! Фронсак продолжал вежливо улыбаться, а комиссар чуть не поперхнулся с досады: ну почему он с самого начала не поверил другу? За столько лет он имел возможность убедиться, что Луи всегда прав!

— Полагаю, мы узнали довольно много, — задумчиво произнес Фронсак, — но, возможно, нам придется вернуться для уточнения кое-каких деталей. Разумеется, если мушкет вернут… или же господин де Фонтрай… словом, вы нас известите.

— Отец Нисрон проводит вас, — облегченно вздохнул настоятель, явно довольный завершением беседы и возможностью не давать никаких обещаний.

Помолчав, он добавил, обращаясь исключительно к Фронсаку:

— Спасибо, шевалье. Я признателен вам за вашу скромность и остаюсь вашим должником.

И, не дожидаясь ответа, скрылся в углу за маленькой, едва заметной дверью.

Отец Нисрон сделал гостям знак следовать за ним, и они вновь пустились в путь по коридорам, только теперь в обратном направлении; лабиринт казался бесконечным, и Луи задался вопросом, не пытается ли монах специально запутать их.

Неожиданно они вынырнули в коридор, где каждая стена была расписана по-своему: справа рыдала в пещере Мария Магдалина, слева орел вился над скалами Патмоса, где стоял святой Иоанн.

По мере того как друзья приближались к фрескам, персонажи постепенно исчезали, и они поняли, что пришли в ту самую длинную залу, расписанную пейзажами, где их встретил отец настоятель.

Что за наваждение!

Друзья переглянулись, а Гастон прошептал:

— Черт возьми! Если бы не монастырские стены, я бы сказал, что тут не обошлось без дьявола.

Нисрон открыто забавлялся их недоумением, и в глазах его прыгали лукавые искорки.

— Вы только что увидели мои работы, выполненные в необычной перспективе. Попробуйте теперь отойти немного назад.

Друзья послушались.

Каким-то таинственным образом перед ними вновь появились парящий над скалистыми вершинами орел и Мария Магдалина. Итак, если смотреть вблизи, видны были только пейзажи и цветы, а при взгляде издалека и под небольшим углом пейзажи исчезали, уступив место человеческим фигурам.

— Понял! — воскликнул Луи. — Изображение, создающее иллюзию реальности!

— Не совсем, — покачал головой Нисрон. — Речь идет об анаморфозе, то есть о фигурах, которые кажутся правильными при соответствующем расположении глаз, и видны, только когда смотришь на них под определенным углом.[15] Обе фигуры еще не завершены:[16] я пока не сумел выразить то, что мне хотелось. Многие явления можно рассматривать с точки зрения анаморфозы. Идемте, я покажу вам еще кое-что любопытное.

Открыв дверь, расположенную по левую руку от него, он ввел друзей в комнату, где стояло огромное колесо, подобное тем, что можно видеть на мельницах. На барабане висели портреты французских принцев.

— Станьте здесь, — приказал монах, указывая место в небольшой нише, расположенной напротив барабана, — и смотрите в это окошко.

Он указал им на отверстие, откуда был виден загадочный механизм.

Резким движением он разогнал барабан, тот завертелся с ужасающей скоростью, и неожиданно оба друга увидели, как в центре барабана появляется совершенно иное изображение — портрет нового, неведомого короля.

Друзья растерялись. Что означало это очередное чудо? А Нисрон, видя их растерянность, только усмехался.

— Тут нет никакого чуда, — заявил он, — всего лишь наука, именуемая катоптрикой, или наукой о сферических зеркалах.

Я спроектировал несколько подобных аппаратов, в том числе и аппарат, способный проецировать движущиеся картины на белую стену; получается что-то вроде театра, только двигаются в нем нелюди, а изображения. Правда, отец настоятель сказал, что это изобретение не имеет никакой практической ценности![17]

Анаморфоза, катоптрика, и никакого чародейства, всего лишь обман зрения. Приходите ко мне, когда у вас будет больше времени, я вам покажу не только эти, но и многие другие чудеса.

Отец Нисрон вновь привел их в комнату с расписными стенами. Теперь Луи понимал, что речь шла о вытянутых живописных изображениях, обретавших свои формы в зависимости от угла зрения смотревшего.

— Помните: реальность — та же анаморфоза, — произнес на прощание отец Нисрон. — Под каким углом ты на нее смотришь, такое объяснение она и получит.

И с этими загадочными словами он развернулся и пошел прочь.

Потрясенные увиденным, друзья вышли во двор и направились к своей карете.

— Да, не ожидал я от этой поездки ничего подобного, — проворчал Гастон. — Если бы мне кто-нибудь рассказал о том, что мы сейчас увидели, я бы ему не поверил!

— Еще более удивительна любезность отцов минимитов. Ведь если говорить честно, они могли не отвечать нам.

Ну, это я могу тебе объяснить. На самом деле у настоятеля не было выбора: во время заговора Сен-Мара многие служители Церкви сильно скомпрометировали себя. Не забывай: деньги заговорщики получали из Испании! С тех пор полиция следит за монастырями и прочими местами, где могут вновь взойти семена смуты.

Настоятель об этом прекрасно знает и не хочет рисковать. Представь себе: если бы он нам соврал или отказался отвечать на вопросы, я бы написал рапорт Лафема, и через неделю наши приятели уже брели бы по дороге в Рим или Мадрид. А так вся вина их заключается в том, что они, встретившись с маркизом де Фонтраем, не сообщили об этом в полицию. Словом, правда обошлась им дешевле лжи, а настоятель отвел от монастыря неприятности и заработал очки на будущее.

Луи изучающим взглядом посмотрел на друга:

— Цинично, но ты прав. Во всяком случае, теперь у тебя есть след. Если Фонтрай убил комиссара полиции, значит, комиссар что-то узнал или нашел, и тебе предстоит разобраться в делах, которые он вел. Именно из них должен забить ключ истины.

Приподняв кожаную шторку, закрывавшую окно, Луи обнаружил, что на улице почти стемнело: они долго пробыли в монастыре. Тем не менее он разглядел, что они едут по улице Катр-Фис, где находилась нотариальная контора Пьера Фронсака.

— У меня к тебе предложение, Гастон. Сегодня я обедаю у отца, а он пригласил Бутье, королевского прокурора, и тот наверняка расскажет последние придворные сплетни. Идем со мной, быть может, услышишь что-нибудь интересное. Отсюда до дома отца минут десять, не больше. Твой кучер поест вместе со слугами, а ты после обеда вернешься к себе. Впрочем, при таком холоде и надвигающейся темноте ты вряд ли сегодня успеешь сделать что-либо полезное.

— Согласен, — ответил Гастон после минутного колебания. — Я с удовольствием повидаюсь с твоими родителями и охотно послушаю сплетни Бутье. От него всегда можно узнать что-то новенькое. Тем более, мне кажется, что в этом преступлении замешаны такие люди, которых и не заподозришь.

3 Вечер 8 и день 9 декабря 1642 года

В середине XVII столетия нотариусы еще не пользовались надлежащим почтением, но это нисколько не отражалось на их преуспеянии, ибо услуги их требовались всем. Благодаря Фронсаку-старшему, семья жила в достатке и ни в чем не нуждалась. За 1641 год его контора зарегистрировала почти тысячу семьсот актов, в том числе соглашения о сдаче в аренду, брачные контракты, завещания и простые поручительства. Случалось регистрировать и необычные бумаги: обещания жениться, обязательства преподавать танцы и даже жить в мире с соседями!

Контора Фронсаков располагалась в старом, но хорошо укрепленном здании бывшей фермы. Три века назад, когда она была построена, она находилась среди садов, принадлежащих монастырю Тампль, но с тех пор город разросся, и теперь строение примыкало к северной стороне улицы Катр-Фис.

Прочная, неприступная стена полностью скрывала внутренний двор. Единственный вход в дом защищала тяжелая дубовая дверь с железными заклепками. Во времена, когда по ночам в столице хозяйничали банды взломщиков и грабителей, тяжелые двери и каменные ограды являлись необходимыми атрибутами нотариальных контор, ибо их владельцы хранили не только подлинники заверенных ими документов, но и копии, заверенные их коллегами, соглашения, договора и даже ювелирные изделия своих клиентов. Документы, доверяемые нотариусам, для заинтересованных лиц поистине не имели цены.

Карета Гастона въехала в ворота, в этот час еще открытые, и остановилась у крыльца. Увидев своего «малыша», которого он когда-то учил стрелять из пистолета, ставшего кавалером ордена Святого Людовика, Гийом Бувье бросился открывать дверцу. Как и его брат Жак, Гийом исполнял обязанности и сторожа, и конюшего.

В сущности, работой братьев Бувье не перегружали. Бывшие солдаты, они — не без сожалений! — променяли полную приключений жизнь на постоянную крышу над головой. Они убирали во дворе навоз, оставленный лошадьми клиентов, и охраняли дом и его обитателей от разбойников, ибо, несмотря на почтенный возраст, в полной мере сохранили навыки и привычки наемников и в бою отличались ловкостью, свирепостью и отвагой. Неразлучные, они напоминали Кастора и Поллукса и вдобавок были очень похожи. Чтобы различать их, Пьер Фронсак потребовал, чтобы Гийом носил бороду, а Жак — усы.

Спрыгнув на землю, Луи заключил старого солдата в объятия.

— На улице такой холод, а ты все еще не в доме?

— Сами понимаете, господин шевалье, когда на двор въезжает карета… кто ж знает, кто там приехал…

Луи заметил, что за поясом у Гийома торчит кремневый пистолет, а из голенища сапога выглядывает рукоять тесака. Подпрыгивая, чтобы согреться, к ним подошел Гастон.

— Сегодня мы ужинаем здесь, — сказал Луи. — Пойду предупрежу госпожу Малле.

Антуан Малле служил в конторе привратником, а его жена командовала на кухне.

Луи отправился на кухню, а Гастон завел с Гийомом разговор о положении дел на севере страны — неисчерпаемая тема для бывших солдат. Затем, оставив кучера на попечение Гийома, который немедленно увел его на кухню, Гастон по узкой винтовой лестнице, проделанной в толще каменных стен, поднялся на второй этаж засвидетельствовать свое почтение господину Фронсаку.

На втором этаже располагалась анфилада из четырех больших комнат: мрачной столовой, плохо освещенной библиотеки, сумрачного зала, где под началом главного письмоводителя Жана Байоля корпели над бумагами конторские писцы, и, наконец, темного кабинета самого нотариуса Пьера Фронсака.

Когда Луи, расставшись с г-жой Малле, поднялся в кабинет к отцу, Гастон вел там оживленную беседу с господином Фронсаком, королевским прокурором Жозефом Бутье (крестным отцом Луи) и Жаном Байолем.

В кабинете, как, впрочем, и во всем доме, царил полумрак: немногочисленные окна были маленькими и вдобавок забраны решетками. Помещение освещалось тремя свечами в подсвечнике, стоявшем на сундуке, отблесками огня в камине и двумя массивными масляными лампами на угловом столике из орехового дерева. Однако от всего этого было больше дыма, нежели света.

В длинной куртке из черного бархата отец Луи сидел за столом с обычным для него суровым видом, помогавшим ему скрывать свои сомнения и страхи. Высокий и худой, он являл собой полную противоположность прокурору Бутье, главному помощнику канцлера Сегье.[18] Небольшого роста, коренастый, упитанный, совершенно лысый, в черном, как и положено юристу, Бутье, однако, не чуждался щегольства: его скромный костюм с белым отложным воротником оживляли отделка из красного шелка и несколько красных бантов.

Беседа была в разгаре, когда в кабинет, шурша складками длинного черного платья с кружевной вставкой, вошла мать Луи и пригласила мужчин к столу.

Ужин накрыли в столовой, сумрачной и холодной комнате, освещенной слабым мерцанием свечей в серебряных подсвечниках. Всю ее обстановку составляли длинный стол орехового дерева и массивный буфет с поднимающейся дверцей, где госпожа Фронсак хранила кубки, кувшины для воды и оловянные тарелки. Ни развешанные на каменных стенах гобелены, ни венецианские зеркала не делали комнату уютной, а жаркое пламя, разведенное в великолепном камине с резной доской, согревало гостей гораздо меньше, нежели предвкушение сытного ужина, о приближении которого свидетельствовали расставленные на вытканной красивым узором скатерти массивные серебряные приборы и фаянсовые тарелки.

Никола, сын Жака Бувье, обычно исполнявший обязанности кучера Луи, прекрасно справлялся с ролью виночерпия и наполнял бокалы, поставленные по правую сторону от тарелки, превосходным бургундским.

Следом за племянником вошел Гийом Бувье: он торжественно внес две супницы: одну с тыквенным супом, а вторую с луковым. За супом последовали мясные блюда: мясо жареное, тушеное и вареное; к каждому виду мяса подали специальный соус.

Бутье встречал каждое блюдо плотоядным взором, а Гастон громко сглатывал слюну. Госпожа Малле поистине превзошла себя, приготовив кабаньи уши, почки, свиные ножки и запеканку из курицы. На гарнир принесли вареные бобы и чечевицу.

Когда наконец блюда заняли свои места на столе, гости дружно воздали им должное, используя чаще руки, нежели ложки, и макая хлеб в супы и соусы. Только господин и госпожа Фронсак пользовались итальянскими столовыми приборами. Некоторое время в столовой слышался только звук жующих челюстей.

Утолив первый голод, нотариус, прокурор, комиссар и письмоводитель продолжили прерванную беседу, единственной темой которой была смерть Ришелье. Под мерное журчание их голосов Луи погрузился в собственные мысли.

Ему вспомнилась предыдущая встреча с прокурором Бутье. Это было около месяца назад, кардинал железной рукой еще управлял Францией. Но даже теперь, когда Великий Сатрап уже несколько дней как мертв, все по-прежнему боялись, что Человек в Красном неожиданно воскреснет, словно призрак Армана дю Плесси по-прежнему правил королевством.

Его еще долго не забудут, с горечью подумал Луи.

Разумеется, гости не подозревали, что со временем репутация палача, заслуженная Ришелье, отойдет в прошлое и в нем будут видеть создателя современной Франции. Но в то время при упоминании имени Ришелье в сердцах пробуждались только страх и ненависть.

— А король рассмеялся!

И хотя от размышлений о печальной кончине Армана дю Плесси Луи перешел к воспоминаниям об удивительных вещах, увиденных им в монастыре минимитов, обескураживающее сообщение о том, что король рассмеялся, заставило его встряхнуться. Заинтригованный, он повернулся к крестному:

— Простите, господин Бутье, я пропустил часть ваших слов. Вы сказали, что король, отходя от изголовья кардинала, рассмеялся? Я правильно вас понял?

Бутье снисходительно улыбнулся:

— Совершенно верно! Вы же знаете, Луи, отношения между ними были крайне напряженными, назревал разрыв, и многие полагают, что если бы Ришелье не скончался от болезни, король бы сам позаботился…

Предположение ужасное в своей правдоподобности!

А какой-нибудь месяц назад Бутье ни за что не осмелился бы высказать его вслух, а господин Фронсак не поверил бы, что он может питать подобные мысли. Но Великий Сатрап умер, и свобода вновь обретала свои права.

— Но узы, их объединявшие, — серьезно продолжал Бутье, — вынуждали короля навещать больного министра. Он навестил его дважды. После второго визита, когда умирающий давал ему последние наставления, как лучше править страной после его кончины, его величество выглядел особенно веселым, что случалось с ним крайне редко. Людовик Справедливый смеялся и шутил с сопровождавшей его свитой, и умирающий кардинал его услышал!

— Следует ли теперь ожидать новшеств в управлении государством? — встревоженно спросил Фронсак-старший.

Как и все, нотариус ненавидел Ришелье, пока тот правил страной: непосильные налоги и кровавые преследования тех, кто эти налоги платить отказывался, не могли снискать популярность Великому Сатрапу. Но теперь почтенного нотариуса волновало будущее, ибо неизвестность всегда порождает тревогу.

— Не думаю, — неуверенно ответил прокурор, и тон его не ускользнул от Луи. — Король, похоже, доволен, что снова станет править королевством. Но, радуясь избавлению от министра, он, вероятнее всего, станет следовать его заветам. Король дал понять, что будет руководствоваться прежними принципами, а потому строгостей будет больше, чем при жизни господина кардинала.

— Но кто станет новым первым министром? — с набитым ртом обеспокоенно спросил Гастон. — У вас наверняка есть соображения…

Комиссару редко приходилось вкушать столь вкусную и обильную трапезу, и он наедался впрок, беспрестанно вытирая руки о камзол, покрывшийся крупными жирными пятнами.

Отложив нож и соединив кончики пальцев обеих рук, словно желая этим жестом подчеркнуть важность своего сообщения, Бутье произнес:

— В настоящее время его величество, похоже, намерен обойтись без первого министра. Следуя наказу Ришелье, он сохранил за Сегье пост хранителя печати, за дю Нуайе — военного министра, за Клодом Бутийе — министра финансов, а за его сыном Шавиньи — пост министра иностранных дел. «Я хочу сохранить прежних министров», — сказал король. Но самое удивительное это его заявление, что «кардинал Мазарини более, чем кто-либо иной, осведомлен о принципах и замыслах Ришелье, а потому я хотел бы видеть его в моем совете». И со вчерашнего дня итальянец входит в состав Королевского совета!

Потрясающая новость! Иностранец, какой-то итальянец — нет, хуже, сицилиец, сын лакея! — стал членом Королевского совета, но теперь его поддерживает уже не всемогущий Ришелье, а сам король!

Остальные министры остались прежними: Сегье, назначенный хранителем печати после ареста Шатонефа; Сюбле дю Нуайе, член так называемой «партии святош», связанной тесными узами с орденом ораторианцев и ультрамонтанами,[19] отец и сын Бутийе, преданные Ришелье и всем ему обязанные.

Присутствие в совете отца и сына Бутийе свидетельствовало о намерении короля продолжать политику кардинала.

Успех пришел к семье Бутийе благодаря деду, адвокату Дени, помогавшему матери кардинала, когда та очень нуждалась. Оказавшись у власти, Арман дю Плесси сделал его сына Клода суперинтендантом финансов. Позднее сын Клода, Леон, получивший титул графа де Шавиньи, стал государственным секретарем. Злые языки утверждали, что на самом деле он был сыном Ришелье и мадам Бутийе, ибо, несмотря на сутану, кардинал питал большую слабость к женскому полу. А граф де Шавиньи, в свою очередь, издавна дружил с Мазарини и, когда тот только что прибыл во Францию, не имея ни денег, ни знакомств, ни поддержки, даже предоставил в его распоряжение свой дом.

— А что говорит Принц, брат короля, о новом составе совета?

— Учитывая, где Принц нынче находится, его мнение вряд ли имеет значение, — усмехнулся Бутье, в одной руке он держал стакан вина, а другой взял несколько пирожков, предложенных ему госпожой Малле. — Четыре дня назад его величество приказал парламенту зарегистрировать постановление, направленное против герцога Орлеанского; согласно этому постановлению, герцог лишился не только возможности вмешиваться в управление государством, но и стать регентом. Со всей серьезностью король пожелал брату переехать на постоянное жительство в Блуа. Отныне Принцу запрещено появляться при дворе. Злопамятный Людовик не простил брату причастность к заговору Сен-Мара.

Во Франции все знали, что Принц, то есть брат короля герцог Орлеанский, как правило при поддержке королевы Анны Австрийской, принимал участие в большинстве заговоров против кардинала, а следовательно, и против своего брата. Однако не лишним будет напомнить, что именно Принц выдавал и разоблачал все эти заговоры.

— А Конде? А другие принцы крови? — спросил Фронсак — отец, кусая печенье.

— Они выжидают. Состав нового совета их не беспокоит. Никто из них не вошел в него, а значит, внутреннее равновесие в клане не нарушено. Они следят друг за другом и, словно хищники в засаде, подкарауливают добычу. Собственно, они всегда были хищниками. Конде больше заботит наследство кардинала: он хочет получить львиную долю его имущества. Другие, те, кого кардинал сослал, бросил в темницы, изгнал из собственных владений, тоже ждут своего часа. Какая участь их ожидает? У нашего короля есть недостатки, но он добр и справедлив, а потому многие поговаривают о ближайшем освобождении бастильских узников, например, маршала де Бассомпьера, и о прощении де Тревиля. Время тех, чьи провинности считаются более тяжкими, то есть Вандома, Бофора и герцогини де Шеврез, я полагаю, еще не пришло, но в конце концов и оно — увы! — настанет. — В голосе прокурора послышалась безысходность.

— Но если все знатные заговорщики получат прощенье, заговоры возобновятся! Ведь Ришелье был всего лишь мишенью, а истинной целью — король, — с горячностью воскликнул Луи, затронутый поворотом, который приняла беседа.

Бутье утвердительно закивал:

— Полагаю, королю об этом известно. Но повторяю вам, Людовика Заики больше нет, бразды правления вновь взял в руки Людовик Справедливый. И он, без сомнения, станет действовать осторожно… по крайней мере, я на это надеюсь… — Судя по выражению его лица, он не слишком верил в то, что говорил. Луи также сомневался в предположениях Бутье, и вскоре события показали, что они были правы. — Но верно и то, — продолжал он, — что при дворе складываются две партии: с одной стороны, это бывшие противники кардинала, все еще не пришедшие в себя от радости, что остались живы. Они пытаются объединиться, чтобы вновь играть в делах государства ту роль, которая, как им кажется, принадлежит им по праву. Им противостоят те, кто из преданности, из корысти, а большей частью из страха остались на стороне короля и кардинала. И они не желают, чтобы бывшие вытеснили их с уже занятых ими мест, которые они намерены сохранить за собой, а не делить с пришельцами.

— А Испания? — поинтересовался Луи.

Эта проблема весьма волновала французское общество, ибо, хотя Ришелье и удалось расширить границы королевства, присоединив к нему Артуа, Руссильон и несколько городов на востоке, армия Австрийского дома — самая сильная в Европе — по-прежнему хозяйничала в стране, и в частности, на севере, во Фландрии. Но если вновь начнется война, она потребует введения новых налогов! Иначе из каких денег платить солдатам?

— Ох уж эта Испания! — вздохнул прокурор. — Вечное пугало и вечно нерешенный вопрос. В течение двух лет Габсбурги постоянно пытались поставить ультрамонтанов во главе французского государства, но, к счастью, все их интриги и за говоры провалились и захлебнулись кровью. И они поняли, что навязать нам свою волю можно только силой.

— А это очень просто: если испанская армия из Фландрии двинется на Париж, никто не сможет ее остановить, — подал голос Гастон.

Над столом повисла тяжелая тишина. Франция разорена, и новая война не принесет стране ничего, кроме бедствий и страданий. Не имело смысла обсуждать то, что понимали все. Дабы не завершать обед на столь печальной ноте, Бутье решил сменить тему и обратился к Луи:

— Поговорим лучше о вас. Я знаю, король пожаловал вам дворянскую грамоту и титул шевалье. В Лувре только о вас и говорят, но никто не знает, почему вам была оказана такая честь. Ваш отец не пожелал мне ничего объяснять, так, может, вы сами мне все расскажете?

— Боюсь, что нет, — мрачно ответил Луи. — Платой за титул служит мое молчание. Быть может, когда-нибудь эта история будет предана гласности…

Бутье лукаво и вместе с тем понимающе улыбнулся. На самом деле подоплека произошедшего была ему отлично известна.

— Честно говоря, я ожидал подобного ответа, — заметил он. — Тогда расскажите нам о вашем новом поместье в Мерси, станете ли вы теперь богатым землевладельцем?

— Увы, в этом я сильно сомневаюсь, — усмехнулся молодой человек. — Сегодня я узнал, и мэтр Байоль может это подтвердить, что поместье Мерси пустует по крайней мере лет сто. Владение принадлежало короне и приносило слишком мало дохода, чтобы поддерживать его в порядке, а войны, которых за истекшие сто лет было немало, довершили его разорение. Отстроить заново руины замка, сделать урожайными за брошенные земли, восстановить дороги и мосты обойдется в такую сумму, какой не располагаю не только я, но и мы все здесь, вместе взятые.

— Но, полагаю, ты не пал духом, — вступила в разговор госпожа Фронсак, бросая в сторону сына исполненный любви взор. — Если нам чего-то недостает, Господь нам поможет, а тебе нужно самому осмотреть поместье и составить собственное впечатление…

— Согласен! — поддержал ее Фронсак-отец, поднимая вверх нож для чистки фруктов. — Этот подарок — свидетельство королевского благорасположения, и мы сумеем распорядиться им. Черт побери, Фронсаки, в конце концов, не нищие!

Луи промолчал, но, понимая, что отступать некуда, согласно кивнул:

— Хорошо, тогда я предлагаю совершить поездку как можно скорее, еще до февральских холодов, и выехать, как только позволит погода. Правда, для такого путешествия нужно найти более просторную карету, чем наша.

— Можно воспользоваться службой Сен-Фиакр, — бесцветным, лишенным интонаций голосом предложил главный письмоводитель Байоль. — Они дают внаем экипажи не только для поездок по Парижу, но и большие кареты для многодневных загородных прогулок, и даже готовы предоставить своего кучера.

— Отличная мысль, — одобрил Луи. — Пошлем вперед Никола и Гофреди, они возьмут нашу карету и отвезут все необходимые вещи, постели и еду и подготовят замок к нашему приезду. Но приготовления займут какое-то время.

— Предлагаю после обеда пройти ко мне в кабинет и обсудить предстоящую поездку, — предложил Пьер Фронсак: идея осмотреть владения сына очень увлекла его. — Поедете с нами, Гастон? — поинтересовался он.

— Увы, нет, мне предстоит расследовать одно чрезвычайно сложное дело. Луи уже основательно помог мне, но, к сожалению, расследование требует моего постоянного присутствия. Поверьте, мне действительно очень жаль.

Он вдруг задумался, словно в голову ему пришла важная мысль, и как бы между прочим произнес:

— А почему бы вам не пригласить Жюли де Вивон? Ей гораздо больше пристало поехать с вами.

И все немедленно с ним согласились.

— Решительно вы все предусмотрели, — сдался Луи. — В таком случае завтра я поговорю с Жюли и ее опекуншей, маркизой де Рамбуйе, а потом обсужу детали с братьями Бувье и Гофреди. Вам, Байоль, я поручаю позаботиться о карете, а когда мы уедем, вы останетесь сторожить контору. Впрочем, мы вернемся, самое большее, через три дня.

Остаток вечера говорили только о предстоящем путешествии. По тем временам преодолеть пятьдесят километров в разгар зимы было весьма непросто. Такая поездка занимала целый день, причем условия были далеки от комфорта, а дороги отнюдь не безопасны. Поэтому решили, что Гофреди, закаленный воин, сразивший не один десяток немецких рейтар, вместе с Гийомом Бувье поедут верхом следом за каретой, а Никола и Жак отправятся накануне, чтобы подготовить замок к прибытию господ. Антуан Малле останется дома и в отсутствие хозяев обеспечит безопасность конторы Фронсаков.

На следующее утро в доме Фронсаков началась суета, обычная при сборах в долгое путешествие. Мнения слуг, упорно именовавших владение Луи «замком», разделились: одни говорили, что теперь их отправят в «замок», другие утверждали, что для «замка» хозяева наймут новую прислугу. Но так или иначе, все предвкушали грядущие перемены: любой человек, чья жизнь размеренна и упорядоченна, всегда втайне жаждет перемен.

* * *

Утром во вторник к жуткому холоду, ставшему полновластным хозяином Парижа, присоединился северный ветер, проникавший буквально в каждую щель. Но отъезд, назначенный на четверг, решили не откладывать. Лучше путешествовать, когда кругом все замерзло, нежели под проливным дождем. Никола Бувье с отцом уехали вперед, чтобы приготовить жилище к приезду Фронсаков. По совету Жака Бувье они отправились не в карете, а взяли телегу.

— Понимаете, — объяснял Жак, — в телеге, конечно, возница рискует изрядно замерзнуть, зато в нее можно сложить гораздо больше нужных вещей.

Предложение было принято; теперь появилась возможность захватить с собой в Мерси не только необходимую на два дня провизию, но и кое-какие старые вещи: мебель, матрасы, одеяла, белье. Тогда в следующий раз вещей придется везти уже значительно меньше. Следуя вновь принятому плану, женщины принялись разбирать утварь на чердаке и в сарае, чтобы отобрать наиболее пригодную для загородного жилья, в то время как мужчины проверяли готовность кареты для дальнего путешествия и осматривали, в порядке ли подковы у обеих лошадей. Не забыли и об оружии. Так как хозяйственные заботы обошли Луи стороной, ему оставалось только нанести визит маркизе де Рамбуйе, что он и намеревался сделать после полудня. Несмотря на предстоящее путешествие, мысли его постоянно возвращались к маркизу де Фонтраю: интересно, маркиз все еще в Париже или уже покинул столицу? И зачем ему убивать комиссара полиции? Чего добивается д'Астарак? Фронсак выстраивал версии, но все они рушились, не выдерживая столкновения с реальностью. Одно он знал точно: все заговоры и интриги, в которых участвовал маркиз, были направлены на подрыв королевской власти, а, судя по отзывам, Фонтрай был настоящим мятежником и даже хотел устроить революцию, такую, какая сейчас раздирала Англию.[20] Всюду перешептывались, что Фонтрай — о ужас! — республиканец!

Луи был человеком достаточно широких взглядов и не имел ничего против республиканцев, описанных Плутархом, но с героями Плутарха Фонтрай не имел ничего общего: чтобы свергнуть короля, он был готов на все, включая насилие и убийство. А если он пошел на убийство комиссара полиции, тяжкое преступление, влекущее за собой страшное наказание, значит, хотел спрятать концы какого-то заговора, оказавшегося под угрозой разоблачения. Заговор против кого? Против короля?

Скорее всего.

Но при чем тут приказ святой инквизиции, которым Луи д'Астарак помахал перед носом настоятеля монастыря? Если приказ подлинный, значит, Фонтрай действовал не по своей инициативе. Тогда на кого он работал? На Испанию?

Очень возможно.

Нет, положительно, он не мог держать в тайне известные ему факты.

Луи решил изложить все, что знал, затушевав, как и обещал, неблаговидную роль монахов-минимитов. И он составил длинное послание, адресовав его единственному человеку, который, как он знал, поверит ему, — Джулио Мазарини.

* * *

После полудня Луи тепло оделся и, взяв лошадь из конюшни при отцовской конторе, поехал в особняк Рамбуйе. После недавних морозов и грозы с градом погода изменилась к лучшему, и парижане, высыпав на улицы, вернулись к своим обычным занятиям. Шустрые лавочники отлавливали зевак, стараясь всучить им свой товар, и на улицах снова образовались пробки. Разносчики заняли места на перекрестках, а прилавки торговцев загромоздили все уличное пространство, покрытое толстым слоем льда, а потому пока еще чистое. Как только лед растает, ему на смену придет черная вонючая грязь, которая быстро расползется во все стороны. Сперва Луи направился в Лувр, где, как ему было известно, он сможет передать письмо Мазарини.

Сначала он ехал по улице Сент-Авуа, затем по улице Веррери, свернул в улицу Ломбардцев и въехал в лабиринт улочек и переулков, выводящих на улицу Сент-Оноре.

Держа путь к Лувру, Луи, погруженный в свои мысли, не замечал нараставшего вокруг оживления. Он не слышал призывов торговок снедью, пытавшихся всучить ему свой товар. Не замечал, как субретки, в крестьянских юбках и башлыках, дерзко стреляли глазками в его сторону, давая понять, что он пришелся им по нраву. Столь же равнодушно взгляд его скользил и по очаровательным личикам богатых горожанок, чьи цветные плащи с пелеринками позволяли разглядеть манишку из тончайших кружев, прикрывавших приподнятую корсетом грудь. Как легко жилось ему раньше, когда он был простым нотариусом, не имел дворянского титула и точно знал, чем будет заниматься и как жить! Обрушившиеся на него королевские благодеяния пугали его. Конечно, сейчас он встретится с Жюли и, быть может, даже проведет вместе с ней два или три дня. Но что скажет она, увидев, в какое захолустье он ее привез? Жюли выросла в бедности, но последние несколько лет она жила если не в самой богатой, то в самой расточительной семье Франции. Что подумает она, когда обнаружит, что замок, где ей предлагают провести жизнь, сущие развалины, земли вокруг пребывают в запустении, а леса непригодны для прогулок? Не станут ли эти неприятные открытия роковыми для их любви?

Обуреваемый мрачными мыслями, он миновал улицу Сент-Оноре и выехал на улицу Пули, левая сторона которой была сплошь застроена особняками высшей аристократии. Самым красивым и самым длинным по праву считался фасад особняка Лонгвилей, торец которого смотрел на улицу Пти-Бурбон.

Перед церковью Сен-Жермен-л'Оксеруа он еще раз свернул налево в улицу Пти-Бурбон, которая тянулась вдоль Лувра и которую по ошибке нередко называли улицей Лувр. Эта дорога, узкая улочка, позволяла попасть в проулок, ведущий в квадратный двор Лувра. Этот проулок, собственно, и назывался улицей Лувр, иногда, впрочем, ее именовали улицей Отриш. Мрачная, плотно застроенная, со многими тупиковыми ответвлениями, улица Лувр слыла опасным местом, и в конце концов король приказал перегородить ее с обеих сторон. Она упиралась в мост, окруженный глубокими зловонными рвами: там в свое время по приказу молодого короля убили Кончини.

Пройдя по мосту, Луи через калитку, охраняемую не слишком бдительным гвардейцем, вошел во двор Лувра. В сущности, любой прилично одетый человек мог войти во дворец, и никто бы его не остановил. Впрочем, молодой нотариус не намеревался идти дальше, а, напротив, направился к караульному офицеру, стоявшему в компании мушкетеров в красных камзолах и голубых, обшитых галуном плащах с большим крестом посредине. Опираясь на мушкет, офицер откровенно скучал, с нетерпением ожидая, когда придет его черед смениться. Луи обратился к офицеру почтительно. Лишняя вежливость с людьми этого рода не повредит!

— Сударь, у меня важное послание для его высокопреосвященства кардинала Мазарини. Не скажете ли вы, к кому я мог бы обратиться?

Офицер окинул Луи взором одновременно утомленным и признательным. Просьба молодого человека предоставляла ему право под благовидным предлогом покинуть пост. Выпрямившись во весь свой высокий рост, офицер прислонил к стене мушкет и, гордо водрузив левую руку на эфес длинной испанской рапиры с витой гардой из медных полос, торжественно, словно матамор[21] на сцене, произнес:

— Я сам доставлю его! — И, повернувшись к мушкетерам, обратился к тому, кто стоял ближе к нему: — Господин де Ла Фер, прошу вас, подмените меня ненадолго. У меня важное поручение к его высокопреосвященству.

Раскатистое «р» свидетельствовало о гасконском происхождении офицера.

Луи удивился, что все решилось так быстро.

— Благодарю вас, сударь, признаться, я не надеялся найти посланца столь скоро, — произнес он, протягивая конверт, и с любопытством спросил: — Не могли бы вы назвать свое имя, сударь?

— Я Шарль де Баац, гасконец, и офицер гвардии, — ответил матамор, одной рукой небрежно подкручивая усы, а другую протягивая за письмом.

Откланявшись, Луи повернул обратно и поехал во дворец Рамбуйе. Особняк располагался на улице Сен-Тома-дю-Лувр, улочке, начинавшейся возле дворца Пале-Кардиналь и упиравшейся в Сену. Самая короткая дорога проходила вдоль реки, и Луи направил туда своего коня. Путь на набережную Лувра лежал мимо старого дворца Бурбон.

Сады Лувра тянулись справа, пока Луи ехал вдоль реки.

В этот час на реке было особенно оживленно: к берегу постоянно причаливали лодки, грузчики разгружали товары, складывали на телеги и тачки и развозили по городским лавкам. Поездка вдоль берега позволяла избежать многолюдной улицы Сент-Оноре, и те, кто спешил, выбирали обходной путь.

Но Луи не спешил. Он направился к башне Буа, примыкавшей к Новым воротам, оставшимся от древней стены времен Филиппа Августа, разрушенной по приказу короля. Там как раз заканчивалась галерея, построенная по приказу Генриха IV и соединившая дворец Тюильри с Лувром, дабы король, не боясь дождя, мог переходить из одного дворца в другой. Со стороны галереи фасад Лувра, украшенный резными фронтонами работы Гужона,[22] смотрелся поистине великолепно.

Решив сократить путь на улицу Сен-Тома, Луи воспользовался одной из калиток, каковых в ограде Лувра было несколько, и выехал прямо к дворцу Рамбуйе, рядом с которым высился дворец Шеврез, в настоящее время пустовавший, ибо герцогиня находилась в изгнании, а супруг ее, будучи офицером на службе у короля, проживал в Лувре.

* * *

Дочь французского посланника в Риме и итальянской принцессы, Катрин де Вивон, маркиза де Рамбуйе, прибыв во Францию в ранней юности и с ужасом обнаружив, что при дворе Генриха IV царят грубые нравы и нечистоплотность, немедленно решила удалиться от двора и принимать у себя. Для этого она построила дворец, постепенно снискавший славу Двор Двора.

В здании из красного кирпича и белого известняка, названного Дворцом Чародейки, были созданы все возможные удобства, и в частности, с помощью проложенных под землей труб подвели воду и устроили ванные комнаты. И вот уже тридцать лет, как в послеполуденный час маркиза ежедневно принимала в своей Голубой комнате всех знаменитых людей Франции, прославившихся своим происхождением, талантами или добродетелями.

Въехав в широкие ворота, Луи увидел Шавароша, управляющего маркизы, окруженного внимавшими ему слугами. Соскочив с коня и бросив поводья подбежавшему конюху, Луи направился к управляющему и после приветствия сообщил:

— Я прибыл с визитом к маркизе и мадемуазель де Вивон.

Шаварош, неоднократно встречавший Луи в особняке маркизы, почтительно поклонился и сделал знак следовать за ним. Он знал, что в прошлом Луи оказал семейству Рамбуйе поистине неоценимые услуги, и теперь маркиза смотрела на него как на сына. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж и пройдя через анфиладу многочисленных комнат, они вошли в прихожую апартаментов, расположенных в дальнем конце здания. Управляющий распахнул дверь большой парадной комнаты, где доминировал голубой цвет, и Луи, откинув в сторону портьеру (разумеется, тоже голубую), вступил в любимый уголок госпожи де Рамбуйе. И хотя Луи считал себя завсегдатаем дворца Рамбуйе, каждый раз, когда он входил в эту волшебную комнату, он испытывал новые, неведомые ему доселе чувства.

В этот час комната была пуста и тонула в полумраке: занавеси на окнах поднимали только с приходом первых посетителей. Осторожно ступив на покрывавший паркет восточный ковер, в расцветке которого также преобладал голубой цвет, Луи замер, любуясь восхитительным интерьером. Лазурные плафоны и голубые гобеленовые панно с мелкими белыми цветочками поблескивали золотыми вкраплениями, на угловых консолях стояли корзины с огромными букетами цветов, а в центре возвышалась парадная кровать под голубым шелковым покрывалом, расшитым золотыми и серебряными нитями. Кровать окружали стулья с прямыми высокими спинками и табуреты, обитые голубой и малиновой материей. На этажерках с витыми колоннами стояли книги и всевозможные редкости, между оконными проемами висели великолепные венецианские зеркала.

— Пойду доложить о вас маркизе и ее племяннице, — произнес Шаварош, исчезая за портьерой.

Ждал Луи недолго: вскоре, воспользовавшись потайной дверью, ведущей в ее личные апартаменты, в Голубую комнату вошла маркиза.

Катрин де Вивон-Савелли, маркизе де Рамбуйе, которую ее двор прозвал Артенисой,[23] в тот год исполнилось пятьдесят пять, однако у нее по-прежнему, как и в двадцать лет, были густые темные волосы и великолепный цвет лица. С радостной улыбкой она направилась к Луи, которого уже считала своим сыном. Маркиза была одета в бело-голубое платье из шуршащей тафты, украшенное золотыми пуговицами и модным кружевным воротником, волосы ее были завиты и зачесаны назад.

Почти одновременно с маркизой в комнату вошла Жюли. Ей было около двадцати пяти лет, она очень походила на тетку: те же темные волосы, мягкий и внимательный взгляд, но более порывистые, как это свойственно юности, движения. На ней было платье с прямой тяжелой бархатной юбкой, именуемой «модестой» и скрывавшей две другие — юбку под названием «фрипон», видную при ходьбе, и юбку «секретную», не предназначенную для нескромных взглядов. Разрезная «модеста» из синего, под цвет глаз, бархатного муара удивительно гармонировала с кружевной баской корсажа с глубоким вырезом, подчеркивавшим красоту груди. Волосы, взбитые и завитые в мелкие локоны, мягко обрамляли правильный овал лица, а лоб прикрывала легкая челка.

Жюли, дочь Анри де Вивона, лейтенанта легкой кавалерии, пришедшего со своим отрядом на помощь герцогу Энгиенскому в сражении при Аррасе и погибшего от испанской пули, приходилась племянницей отцу маркизы. После смерти Анри де Вивона его вдова унаследовала небольшой клочок земли возле Пуатье и многочисленные долги. Вконец разорившись, бедная женщина попросила семью мужа помочь ей пристроить дочь. И три года назад маркиза, у которой было пятеро собственных детей, взяла к себе Жюли.

К счастью, недавно король — благодаря Мазарини! — вспомнил о шевалье Анри де Вивоне и даровал его вдове солидную ренту, а также титул маркиза для будущего супруга Жюли — в качестве приданого.

Не сводя глаз с Жюли, Луи почтительно приблизился к мадам де Рамбуйе.

— Я смущен, сударыня, ибо явился к вам без предупреждения, но дело мое не терпит отлагательств, а потому дерзну просить вас об одной милости.

— Заранее дарую вам ее, Луи, — с лукавой улыбкой произнесла маркиза. — Но и у меня тоже к вам просьба, так что визит ваш как нельзя кстати!

— Послезавтра я вместе с родителями уезжаю в Мерси, и от их имени я хочу просить вашего дозволения пригласить Жюли поехать с нами. Всего на три дня.

Лицо Жюли озарилось радостью, доказывая, что опасения молодого человека относительно разочарования его невесты совершенно напрасны. Жюли мечтала о свадьбе, а где они будут жить и каким будет ее дом, ее нисколько не волновало.

— Если Жюли согласна, — ответила маркиза, — я не возражаю. Но и вы обещайте мне, что двадцать шестого декабря непременно будете в числе наших гостей. Мы станем праздновать конец года, соберутся друзья… словом, ваше присутствие обязательно.

Не будучи настолько богатым, чтобы надлежащим образом поддерживать свое положение в высшем обществе, к которому принадлежало семейство Рамбуйе, Луи ненавидел такие торжества. Но сейчас его заманили в ловушку, и ему ничего не оставалось, как дать согласие. Одержав победу над щепетильностью Фронсака, маркиза посвятила его в некоторые подробности устраиваемого ею приема, а затем оставила влюбленных одних.

4 11-13 декабря 1642 года

Тяжелая наемная карета, плохо согреваемая маленькой жаровней, наполненной древесным углем, покинула двор конторы Фронсака около пяти часов утра, увозя в своем чреве Луи и его родителей.

Впереди гарцевали Гофреди и Бувье, за ними по обледенелой мостовой улицы Сент-Авуа жалобно скрипела обитыми железом колесами наемная колымага. Цоканье копыт в сочетании со скрипом колес убаюкивали укрывшихся меховыми одеялами пассажиров, и они медленно, но неуклонно погружались в сон.

Звезды постепенно исчезали с черного неба, но до рассвета было еще далеко. Две масляные лампы, висевшие на передке кареты, слабо освещали дорогу, поэтому кучер правил очень осторожно и не гнал лошадей. Всадники, закутанные в широкие плотные плащи, мерзли, однако вида не подавали. Бывшие солдаты и — что скрывать! — мародеры с такой радостью вновь пустились в путь, что порой забывали и о снеге, и об обжигающем ветре. Вооруженные, словно на войну, они зорко вглядывались в темноту. Ехавшие в карете Луи и его отец тоже приготовили два кремневых пистолета и один двухзарядный колесцовый пистолет работы королевского оружейника Марена Буржуа. Этот пистолет господин Фронсак несколько лет назад подарил сыну.

* * *

Через полчаса карета въехала во двор особняка Рамбуйе. Жюли, закутанная в несколько плащей и огромный, делавший ее неузнаваемой, капюшон, уже поджидала их в обществе маркизы, пожелавшей проводить свою подопечную.

Мадемуазель де Вивон заняла место в карете рядом с возлюбленным.

До восхода солнца ехали молча. Снаружи царил холод, колеса поскрипывали, карету плавно покачивало на ухабах, и пассажиры снова уснули.

Часов в восемь сделали остановку на постоялом дворе, чтобы дать отдых лошадям, накормить и напоить их. Путешественники использовали это как возможность согреться — дамы супом, а мужчины горячим вином.

Отдохнув и подкрепившись, в девять часов они снова тронулись в путь. Глядя на пустынную дорогу, Жюли вспоминала свои поездки вместе с маркизой де Рамбуйе в Шантийи и с радостью узнавала знакомые места. Луи осторожно завел разговор о Мерси; он поведал, что в этом владении сеньор исконно обладал правом разрешать мелкие дела, а его отец сделал несколько ценных замечаний относительно местного обычного права. Госпожа Фронсак пожелала узнать, хочет ли мадемуазель де Вивон после брака с ее сыном обосноваться в этих краях.

Луи объяснил, что жить в поместье можно будет еще не скоро.

— Знаешь, матушка, Мерси практически лежит в руинах. Поэтому мы вряд ли быстро переберемся туда, потребуется не один месяц и немало средств, чтобы привести все в порядок.

— Надеюсь, Никола с отцом отогреют дом, — поежилась госпожа Фронсак.

Отбывшие накануне отец и сын увезли с собой на телеге не только мебель, но и большое количество домашней утвари. На месте, помимо разборки вещей, им предстояло раздобыть дрова и проверить тягу в каминах.

— Придется приглашать архитектора, не меньше десятка рабочих… А главное, найти денег… — произнес Луи.

Слушая его, Жюли улыбалась и прижимала к себе кожаный портфель, о назначении которого Луи так и не осмелился ее спросить.

— Боюсь, дом покажется вам не слишком удобным, — извиняющимся тоном промолвил Луи.

— Это не имеет никакого значения, — ласково промолвила девушка.

Ее ответ успокоил молодого человека, беседа прекратилась, и пассажиры, убаюканные ритмичным покачиванием кареты, вновь погрузились в блаженную дремоту.

Время от времени Луи смотрел в заднее окошко, убеждаясь, что эскорт исправно следует за каретой. Завернувшись в пунцовый плащ, из-под которого торчало дуло мушкета, Гофреди гордо восседал на коне и грозно оглядывался по сторонам. Облаченный в старую кирасу и вооруженный испанской шпагой, слегка заржавевшей за годы простоя, Гийом Бувье выглядел не менее грозно. И хотя иней выбелил ему бороду, взгляд его вновь стал дерзким, а сам он обрел прежнюю бравую выправку солдата удачи.

С ностальгической тоской Луи вспомнил, как много лет назад Гийом учил его стрелять из пистолета. Бывшему наемнику удалось сделать из мальчика неплохого стрелка. Луи был уверен, что если бы Гийом и его брат не нашли места в семье Фронсаков, они сейчас сидели бы в засаде где-нибудь на большой дороге, поджидая путешественников, дабы облегчить их кошельки.

Представив себе эту картину, молодой человек усмехнулся.

В полдень они были уже в шести лье от Парижа и снова остановились, чтобы подкрепить силы и дать отдых лошадям. Тронувшись в путь, они вскоре проехали аббатство Руайомон, а на перекрестке свернули направо на узкую дорогу, идущую вдоль берега Изье.

Часа через два Гофреди постучал в окошко кареты.

— Здесь начинаются ваши владения, шевалье! — громовым голосом объявил он.

Пассажиры припали к окнам. Карета ехала вдоль реки по песчаной дороге, обсаженной живой изгородью, лишенной листвы, но увешанной прозрачными ледяными гирляндами. По реке плыли куски льда. Минут через десять они подъехали к полуразрушенному мосту через Изье. Настил в середине моста провалился. По заросшей колючим кустарником дороге за рекой давно никто не ездил. Заняв место во главе каравана, Гофреди указал кучеру узкую тропу, в ухабах и рытвинах, еле видную в зарослях вереска и дикой ежевики, и он направил туда скрипевшую карету.

Колючие плети цеплялись за стенки кареты, выступавшие над тропой валуны поросли зеленым мхом. По обе стороны некогда проложенной дороги простирались бескрайние заросли, непролазные и сырые, свидетельствуя о заброшенности окрестных земель. Чаща, населенная лесными зверушками, настороженно следившими за непрошеными гостями, поглотила остатки ограждавшей дорогу изгороди. В затхлом воздухе разливалось уныние.

Все свидетельствовало о том, что люди давно покинули эти места, и от этого всех охватила неизбывная печаль.

Неожиданно дорога, то есть тропа, кончилась, и путешественники выехали на унылую возвышенность, поросшую чахлым темным лесом. Невысокая растительность образовала плотные густые заросли, расступавшиеся в центре и открывавшие вид на замок — неприветливое массивное строение из почерневшего от времени камня.

Тропа упиралась в старый, изъеденный червями деревянный мост, перекинутый через ров, наполненный темно-зеленой водой. Карета остановилась, и путешественники выбрались наружу. Хотя они и были осведомлены о царившем здесь запустении, действительность превзошла воображение, и теперь все в растерянности озирались по сторонам.

Построенный, очевидно, лет двести — триста назад исключительно для обороны, замок казался вполне прочным. Но и стены, заросшие темным, под цвет камня, плющом, и островерхие, крытые сланцевой черепицей крыши, вздымавшиеся к холодному серому небу, производили впечатление враждебное и дикое.

Удрученные и замерзшие, путешественники въехали во двор старого замка, им открылось просторное здание без особых архитектурных излишеств. Выйдя из кареты, они направились к старому замку. Высокие стрельчатые окна украшали фасад, в окнах второго этажа плясали отблески пламени. Приободрившись, путешественники ступили на широкую замшелую лестницу, ведущую на второй этаж.

Их заметили и их ждали! Дверь наверху распахнулась, и в проеме показался Никола.

— Наконец-то! — воскликнул он. — Поднимайтесь скорее, здесь вы согреетесь и подкрепите свои силы, а я позабочусь о карете и лошадях.

Сгоравшие от любопытства и взволнованные, Луи, его родители и Жюли вошли в просторный зал, а Никола спустился вниз. Известка, некогда покрывавшая каменные стены, осыпалась, а те редкие участки, где она еще сохранилась, вспучивались от плесени. Возможно, когда-то стены были закрыты деревянными панелями, но сейчас от них не осталось и следа. Посредине стоял большой стол, точнее, несколько досок, уложенных на козлы, а вокруг разместились грубо сколоченные скамейки. Чадили сальные свечи. Но главное, в обоих концах зала в огромных каминах жарко пылал огонь.

Никола с отцом наспех сколотили скамьи из неошкуренных бревен и поставили их возле очагов. Еще они извлекли на свет два старых, трухлявых кресла, грозивших рухнуть под первым же, кто осмелится в них сесть. Луи узнал эти кресла, и у него защемило сердце, ведь они стояли на чердаке отцовской конторы, где он любил играть в детстве.

Греясь возле огня, путешественники с любопытством осматривались по сторонам. В противоположных концах зала расположились два камина, и возле каждого из них виднелась закрытая дверь. В стене, противоположной от двери, через которую они вошли, виднелся проем, от которого убегала вверх величественная лестница, мрачная, холодная, тревожившая воображение. Однако взоры всех неуклонно возвращались к столу, где стояли тарелки, лежали соблазнительные ковриги хлеба и высились припорошенные пылью бутылки с вином.

Помимо отца Никола, в зале остались еще двое старых слуг, один из которых подкладывал дрова в огонь, а другой, точнее, другая следила за бараном, поджаривавшемся на вертеле.

При виде гостей слуги почтительно поклонились. Никола Бувье подошел к Фронсаку-старшему — доложить, что сделано со вчерашнего дня.

Луи и Жюли направились к пожилой паре.

— Вы, наверное, супруги Юбер, исполняющие обязанности привратников в доме? Я Луи Фронсак, ваш новый хозяин.

Сморщенная, словно печеное яблоко, старушка скривила беззубый рот в сардонической улыбке.

— Очень рада снова видеть очередного хозяина, — просто ответила она. — Здесь его очень не хватает.

— Я всерьез собираюсь заняться благоустройством Мерси и обещаю вам, скоро здесь все изменится, замок обретет новую жизнь, и вы нам в этом поможете. А это мадемуазель де Вивон, которая, надеюсь, скоро станет госпожой де Мерси.

Дуя на замерзшие руки, в зал вошли кучер, Гофреди, Никола и Гийом Бувье.

— Лошади в конюшне, кормушки полны овса! — доложил Никола, пока оба бывших наемника с оглушительным звоном сбрасывали в угол оружие. — Мы сейчас погреемся и пойдем чистить коней!

— Тогда поспешим к столу, — сказал господин Фронсак, — все проголодались.

В жарко натопленной комнате к путешественникам быстро вернулось хорошее настроение. Обильная трапеза, несмотря на всю свою безыскусность, оказалась восхитительной. Первым заговорил Жак Бувье:

— В лесу много валежника. Жители Мерси имеют право рубить лес, однако даже после их вырубки кое-что остается. Если собирать валежник и топить им замок, хватит не на одну неделю. К сожалению, еды в Мерси не найти, и нам пришлось покупать ее у соседей-фермеров. Я починил двери и вставил стекла. Конечно, сделано наспех, но прожить пару дней можно. В спальнях, примыкающих к этому залу, — он указал на дверь, — есть свои камины, там я поставил две старые кровати. Остальные пойдут спать на первый этаж на одеяла. У привратников есть комнатушка наверху. Устраивайтесь, а потом мы вам все покажем…

К концу трапезы все окончательно развеселились, и Луи вновь подумал о том, насколько настроение человека зависит от того, сыт он или голоден, замерз или согрелся.

Привратников засыпали вопросами, но те, отвыкнув много разговаривать за годы одиночества, отвечали кратко, медленно подыскивая слова.

— Велик ли лес?

— Да.

— Какова урожайность пахотных земель?

— На нашей памяти их не засевали никогда.

— А что на ферме?

— Она давно пустует.

— Где находится деревня Мерси?

— Ниже, по дороге, после моста. Крошечное поселение, где живут едва ли три десятка семей.

На многие вопросы они, увы, ответить не смогли.

После трапезы Никола, побывавший в каждом углу дома, повел хозяев осматривать новые владения. Спальни, куда поставили кровати, не отапливались по меньшей мере несколько десятилетий, и снизу стены покрылись плесенью, придававшей комнатам нежилой вид.

Центральная лестница, которую они успели рассмотреть из зала, где им подали трапезу, вела на третий этаж. Они поднялись, освещая себе дорогу двумя свечами в подсвечниках. Перед ними вытянулась темная и холодная анфилада из четырех или пяти сырых и тоже покрытых плесенью комнат. Изъеденная червями деревянная лестница соединяла третий этаж с просторным чердаком, где между трухлявыми стропилами гнездились птицы и просвечивали многочисленные дыры в крыше. С чердака можно было попасть на дозорный путь, проложенный поверх стены, окружавшей двор, и ведущий к башням.

Все это повергло Луи в уныние и дурное настроение. Разглядывая помещения и слушая пояснения слуг, он не обращал внимания на действия Жюли и заметил их только на чердаке.

С помощью Гофреди мадемуазель де Вивон измеряла шнуром помещения и переносила свои замеры на бумагу, которую держал Гийом Бувье. Никола держал свечи. И бумага, и мерный шнурок были извлечены из портфеля, всю дорогу лежавшего у девушки на коленях. Озадаченный Луи поинтересовался, что она делает.

— Я следую советам госпожи де Рамбуйе, — объяснила Жюли, — она дала мне инструменты, которыми пользуются архитекторы, и попросила снять точный план замка. По возвращении мы вместе с ней подробно все изучим и решим, как надо перестроить дом. Друзья маркизы, и в частности Франсуа Мансар,[24] обещали помочь нам, и мы сможем определить детали и стоимость необходимых работ.

Ага, подумал Луи, в отличие от меня Жюли вовсе не обескуражена. Заметно было, что она увлечена новой ролью архитектора, равно как и будущей хозяйки дома. Он почувствовал одновременно облегчение и досаду: мадемуазель де Вивон оказалась гораздо более решительной, чем он сам!

Осмотр чердака завершился. Они осмотрели все, что хотели, а помимо того, приближалась ночь, так что все отправились спать, не забыв подбросить побольше дров в камины.

* * *

Когда утром Луи проснулся, Жюли уже покинула свою комнату и в платье с подобранным подолом и теплом плаще поджидала его во дворе, готовая осматривать дом снаружи.

Наспех одевшись и не став завязывать черные банты на манжетах, Луи присоединился к возлюбленной. Дом и двор окружала глухая, осыпавшаяся во многих местах стена высотой около трех туазов; проложенная поверху дозорная тропа местами просела и обвалилась. По обеим сторонам ворот высились две квадратные башни, внутри которых все сгнило. Несколько покрытых грибком балок еще соединяли стены, прочерчивая прямыми линиями нависавшее над лишенными крыш башнями небо.

Первый этаж занимал огромный зал со сводчатым потолком: конюшню временно устроили там, где прежде располагались оружейная, службы и кухня. За несколько десятилетий без уборки все загрязнилось, в углу, за скрипучей дверью, заваленной обломками бочек, обнаружилась потайная винтовая лестница, которая вела в коридор за их комнатами. Дальше по ней можно было подняться на следующий этаж, на чердак и на крышу. Судя по всему, она служила черной лестницей для прислуги.

Пока Жюли и Луи бродили по дому, Никола и его отец, поднявшиеся так же рано, кормили лошадей. День обещал быть солнечным, на небе ни облачка, однако легкий ветерок принес с собой ледяной холод, и вскоре все вновь собрались на втором этаже, где в каминах жарко пылал огонь.

Когда проснулись родители Луи, был подан завтрак, состоявший из горячего супа, холодной баранины и варенья, после чего господа отправились осматривать окрестности.

Прогулка продолжалась четыре часа.

Обширные пахотные угодья с плодородной, но заросшей сорняками землей при надлежащем уходе сулили большие урожаи. Тропинка, вившаяся среди полей, вела в густой лес, где вплотную друг к другу росли величественные ели, огромные дубы, ясени и буки, свидетельствуя о том, что вырубка здесь не производилась по крайней мере лет сто. На земле виднелись многочисленные следы: ланей, кабанов, оленей и зайцев, по веткам прыгали стайки птиц.

На краю поля виднелась заброшенная ферма. Постройка сохранилась довольно неплохо, но внутри, разумеется, не осталось ничего: ни утвари, ни оконных рам, ни наличников, ни дверей…

В замок вернулись, чтобы подкрепиться и главным образом — отогреться. Вторую половину дня решено было посвятить знакомству с деревней Мерси, но для этого уже пришлось воспользоваться лошадьми и каретой: приближалась ночь, и времени было мало.

Деревня Мерси являла собой кучку деревянных и саманных хижин, только два дома стояли на каменном фундаменте. Здешнее население жило в ужасающей бедности. Тем не менее жаловаться обитателям Мерси не приходилось: их освободили от тальи, а подати, которые они должны были платить сеньору, оставались чистой формальностью, однако даже косвенные налоги вроде налога на соль или церковной десятины им были явно не под силу.

И еще кое в чем этим несчастным необычайно повезло, хотя сами они о своем везении вряд ли догадывались. Вот уже несколько десятилетий война обходила здешние края стороной, и о бедствиях войны — изнасилованных женщинах, порубленных на куски или брошенных в огонь мужчинах, изуродованных детях — они знали только понаслышке. Словом, обитатели Мерси жили почти счастливо, ибо умирали исключительно от голода, холода и болезней.

Луи зашел в каждую хижину, почти все они состояли из единственного помещения, где спали и люди, и домашние животные. Вся семья, как правило, теснилась на одной кровати с пологом, а иногда на чем-то вроде помоста, куда попадали с помощью приставной лестницы. Очаг посреди или в углу комнаты позволял готовить скудную пищу в единственном железном котелке.

Жюли хранила молчание. Ее юность прошла в Вивоне, она не раз сталкивалась с нищетой, царившей в деревне. Ее красивое лицо стало замкнутым и суровым. Почему, спрашивала она себя, крестьян вынуждают жить как скотов, в то время как при дворе процветают расточительство и роскошь?

Для Луи же столкновение с этой чудовищной нуждой деревенской жизни стало настоящим откровением. Жюли взяла его за руку и крепко стиснула ее. Луи понял. Он собрал вокруг себя людей, свободных от сбора хвороста или ухода за скотиной, и объявил:

— Друзья мои, я хочу заново отстроить замок. Не знаю, когда начнутся работы, но точно знаю, что мне понадобятся руки. Тем, кто придет ко мне работать, я буду платить по десять солей в день. Мне понадобятся каменщики, плотники и, конечно, несколько женщин, чтобы готовить еду, а затем и люди, чтобы расчищать поля. А чтобы отметить свое прибытие в Мерси, я на год освобождаю вас от всех податей, которые вы мне должны.

Крестьяне, большинство из которых, несмотря на холод, стояли босиком или в деревянных сабо на босу ногу, удовлетворенно зашептались. Десять солей равнялись пятидесяти — семидесяти ливрам в год, что было в три раза больше, чем зарабатывали они, возделывая свои скудные участки. Так, может, участь их действительно изменится в лучшую сторону?

Луи продолжал:

— Я не сразу поселюсь в замке, однако все, у кого есть жало бы, могут обращаться с ними к Юберу: он передаст мне ваши прошения, а я постараюсь вам помочь.

Жюли и госпожа Фронсак раздали немного денег тем, кто показался им наиболее нуждающимся. Это не было простой благотворительностью, в этом состоял их долг. Разве сеньор не обязан поддерживать подвластных ему людей?

Спустившись к берегу, они увидели пруд, образовавшийся в результате сильного разлива реки. Староста деревни рассказал, что в пруду, несмотря на обилие щук, водится много разной рыбы, только ловить ее трудно. Потом направились к полуразрушенному мосту через Изье, тот самый, за проезд по которому Фронсак имел право взимать пошлину, и прикинули, что понадобится для его восстановления.

Жюли все записывала к себе в тетрадку.

Потом осмотрели развалины мельницы. Ох, столько всего предстоит сделать, с тоской думал Луи. Мы никогда с этим не справимся…

По возвращении в замок началось бурное обсуждение, путешественники обменивались впечатлениями, предложениями, идеями. Вечер прошел быстро, а поскольку осматривать больше было нечего, возвращаться решили завтра утром.

* * *

— Осталось только найти деньги… — вздыхал на обратном пути Луи.

— Я могу занять тысяч двадцать ливров под пять процентов, — сказал отец, — и у нас самих найдется такая же сумма. К несчастью, наши деньги размещены у откупщика, и понадобится несколько месяцев, чтобы получить их обратно.

Луи отрицательно покачал головой:

— Нет, ваши деньги могут понадобиться вам самим. У меня есть несколько тысяч ливров, чтобы начать работы, но мне кажется, лучше не торопиться и подождать…

— Матушка отдает мне половину своей пенсии в три тысячи ливров, а я, Луи, готова отдавать ее вам, — вступила в разговор Жюли, нежно взяв жениха за руку.

— Что ж, таким образом, мы едва набираем десять тысяч ливров, а с твоими деньгами, отец, пятьдесят. Но чтобы привести в порядок это поместье, потребуется, по меньшей мере, сто тысяч. А такой суммы у нас нет. Нет, надо придумать что-то другое…

Воцарилась тишина: все понимали, что Луи, к сожалению, прав.

* * *

В конце дня карета въехала во двор конторы Фронсака, где молодого человека ждала записка:

Луи, срочно зайди ко мне. Гастон.

Но завтра было воскресенье, и Луи смог встретиться с другом только в понедельник, пятнадцатого декабря.

5 15 декабря 1642 года, понедельник

Подобно большинству квартир того времени, апартаменты Луи Фронсака отнюдь не были просторными. Теснота — и, как следствие, отсутствие удобств — являлась главным недостатком городского жилища, и от него страдали все слои населения. Нередко целая семья занимала всего одну комнату, где у кроватей не было занавесей, а кухонная утварь лежала на полу вперемежку с ночными горшками![25]

Впрочем, Луи Фронсак устроился весьма недурно. Помещение, где стоял стол и шесть стульев, а на стене висел гобелен с лесным пейзажем, служило ему рабочим кабинетом, столовой и кухней. Рядом с входом находился камин и закуток для дров. В морозы, когда приходилось много топить, дрова громоздились прямо посреди комнаты. Белье хранилось в большом двустворчатом шкафу орехового дерева, в высоком сундуке лежали бумаги и оружие. Правда, повернуться места уже не оставалось.

Дверь, расположенная напротив входной, вела в узкую, не более туаза шириной, спальню, куда втиснули кровать с пологом и витой колоннадой; на кровати лежал перьевой матрас, поверх матраса — пуховая перина. В одном уголке примостился крошечный туалетный столик с расческами и лентами, в другом — старый сундук и пара скамеечек. Единственным украшением выбеленных известкой стен служило венецианское зеркало в позолоченной раме с двумя подсвечниками. Как и в гостиной, дубовый пол, почерневший и местами вздувшийся, удачно гармонировал с потемневшим от времени деревянным потолком.

К гостиной примыкал чулан размером со стенной шкаф, где размещался Никола, исполнявший обязанности слуги и домоправителя: он убирал комнаты, заботился о еде, дровах и воде.

Гофреди — напомним — жил в кладовке на чердаке, непосредственно над квартирой третьего этажа, где в невероятной тесноте проживал контролер вин с семьей.

На колокольне церкви Блан-Манто пробило шесть, Никола накрывал стол к завтраку, состоявшему, как обычно, из холодного жаркого, варенья, супа и белых булочек из Гонеса, когда его хозяин, одетый в панталоны цвета осенних листьев и камзол черного фландрского бархата с разрезными рукавами, откуда выглядывала белоснежная рубашка, вышел из спальни. На столике у его постели Никола заметил использованный тазик для бритья, а также тазы и кувшины с водой, которые сам он приготовил накануне. Там же находились притирания, полотенца и все необходимое для туалета, гребни и щетки. Оставив Луи устраиваться за столом, он направился в спальню, чтобы опорожнить сосуды с грязной водой.

По утрам Луи мылся полностью, хотя и на скорую руку. В те времена воды не хватало, и туалет в основном совершался всухую, то есть тело протирали сухой чистой тканью. Чистоплотность Луи приводила слугу в отчаяние, ибо доставляла ему лишнюю работу, и про себя он проклинал госпожу Фронсак, не верившую в опасные болезни, проникающие в поры кожи вместе с водой, а потому приучившую сына ежедневно мыться целиком, чтобы избежать блох! Но ведь всем известно, что вода способствует раскрытию пор, отчего человек слабеет и может заболеть чумой! Ну а блохи еще никому вреда не приносили!

Никола и его родные, равно как и большинство людей состоятельных, маскировали грязь и скрывали неприятный запах с помощью притираний и духов, а полное мытье считали излишним и даже опасным. И то, что Людовик XIII первый раз принял ванну, лишь когда ему исполнилось семь лет, вызывало единодушное одобрение.

Готовность Луи, презрев утренний холод, мыться в шесть часов утра, объяснялась тем, что рабочий день в то время начинался очень рано. Завсегдатаи Дворца правосудия, магистраты, адвокаты, прокуроры, истцы и ответчики обычно являлись с первыми лучами зари. А некоторые чиновники обязаны были быть на месте уже в пять часов утра. К ним, в частности, принадлежал и Гастон, и сейчас Луи торопился к нему на встречу, ибо, получив послание друга, он терзался вопросом: что могло случиться?

Быстро проглотив завтрак, Фронсак обернулся в поисках Никола, который в эту минуту выплескивал в открытое окно грязную воду и содержимое ночного горшка с радостным криком: «Разбегайся! Оболью!» — якобы предупреждая прохожих об опасности, а на самом деле желая их попугать.

— Никола, надеюсь, ты больше не станешь никого обливать из горшков. — У Луи уже были неприятности с соседями, ибо Никола обожал сей вид развлечения. — Берегись, если на тебя снова станут жаловаться! Я позавтракал и отправляюсь в Гран-Шатле. А ты иди на улицу Катр-Фис и скажи отцу, что сегодня я зайду только вечером, а может, и не зайду вовсе. Не знаю, чего хочет от меня Гастон, но, возможно, я проведу у него весь день.

Встав из-за стола, Луи натянул сапоги с отворотами, надел поданную Никола фетровую шляпу с шелковой лентой — ношеную, но еще достаточно новую, накинул на плечи теплый шерстяной плащ, еще раз проверил, туго ли завязаны на запястьях черные банты, сбежал вниз по лестнице и направился в «Толстуху-монахиню», где он имел обыкновение оставлять свою кобылу. Разбудив мальчишку-служителя, он приказал оседлать ему лошадь и поехал в Гран-Шатле.

В этот ранний час лавочники только начинали свою кипучую деятельность, но проехать по темным улицам, загроможденным телегами с провизией, корзинами, бочками, уже было крайне трудно, тем более что на них уже высыпала толпа служителей Фемиды, торопившихся к себе в конторы. Легкоузнаваемые по черным платьям и мулам, чаще всего тоже черным, они спешили изо всех сил, обязанные занять свои рабочие места до восхода солнца, и ранние зеваки с изумлением смотрели, как черный поток в полумраке несется в направлении Дворца правосудия.

Возле Сите армия законников и их мулов стала еще плотнее, и Луи пришлось ехать шагом. К этому часу на улицах появились первые кареты, а так как самые расторопные торговцы уже выставили свои прилавки прямо посреди проезжей части, то вскоре движение застопорилось окончательно.

По мере приближения к Гран-Шатле, улочки, застроенные жалкими саманными домишками, становились все уже и быстро заполнялись нищими, вербовщиками, грабителями и женщинами легкого поведения; пробудившись, вся эта братия принималась за работу, стремясь запустить руку в карман любого зазевавшегося прохожего. От последних требовалось поэтому постоянное внимание, если они не хотели быть ограбленными или обворованными. Заметить злоумышленника в толпе носильщиков, разносчиков воды, грузчиков или поденщиков, продававших свою рабочую силу на набережных, было нелегко.

Случалось, что в этой адской сутолоке важные особы расчищали себе путь с помощью свиты, состоявшей из дворян, слуг или пажей. Тогда положение делалось просто отчаянным, ведь многочисленные даже в утренние часы зеваки не отказывали себе в удовольствии полюбоваться пышным зрелищем. За развлечение, однако, приходилось платить, ибо во время таких представлений кошельки и драгоценности зачастую меняли хозяев. Жертвы начинали оглашать улицы пронзительными воплями, перекрывая ругань метельщиков и выкрики трактирных зазывал.

На Гревской площади по понедельникам устраивали ярмарку Святого Духа, иначе говоря, огромную барахолку, где лакеи и слуги торговали одеждой, украденной у своих хозяев. Там Луи пришпорил коня, желая поскорее пересечь площадь, дабы не привлечь к себе внимания ни мошенников, ни старьевщиков.

Наконец, благодаря Господу, собственной ловкости и бдительности, Луи без ущерба добрался до Гран-Шатле и, оставив лошадь во внутреннем дворике, быстрым шагом направился в кабинет Гастона.

* * *

— Ага, наконец-то! Я уже целый час жду тебя, — упрекнул его комиссар, сидевший за столом перед высокой стопкой дел, тускло освещенных мерцанием двух свечей.

— Ты прав, я немного задержался… Если верить колоколу Сен-Жермен-л'Оксеруа, сейчас шесть часов тридцать минут, — ответил Луи извиняющимся тоном. — А что, уже пора за работу? — поинтересовался он, не снимая ни шляпу, ни плащ: старая башня не отапливалась, и в кабинете было холодно.

— Разумеется, пора, — укоризненно ответил комиссар. — Я просмотрел все дела Бабена дю Фонтене. На мой взгляд, только три из них могли подвигнуть кого-то на то, чтобы воспрепятствовать их успешному завершению. Двумя, касающимися непосредственно полиции, я займусь сам, а тебе я хотел доверить третье, ибо в нем замешаны судейские, а ты лучше знаешь этих субъектов. Но так как большинство из них заканчивают работу в полдень, то у нас не так уж много времени.

— Тогда быстренько посвяти меня в суть дел, — сказал Луи.

Гастон склонился над своими заметками:

— Два дела, которыми я займусь сам, связаны с фальшивыми монетами, обнаруженными Бабеном. Речь идет о серебряных экю, изготовленных с помощью серебряной краски, да так искусно, что мошенничество не сразу заметишь. Один из заключенных, попавший в тюрьму за другое преступление, признался, что пустил эти экю в обращение. Больше мне ничего не известно, но, к счастью, негодяй сидит в Бастилии, и сегодня утром я намерен допросить его.

Гастон замолчал и внимательно посмотрел на друга. После короткого молчания он доверительным тоном продолжил:

— Второе дело можно назвать возвращением Живодера.

— О чем идет речь? — оживился Луи, услышав странную кличку. — Что еще за Живодер? Очередной мошенник?

Гастон придал своему лицу серьезное выражение, давая понять, что веселье товарища по коллежу неуместно, и тоном классного наставника принялся объяснять:

— Живодер появился лет тридцать тому назад, но его поймали, подвергли пытке и казнили. Нахлобучив на голову шляпу с огромными полями, негодяй вечером либо ночью нападал на женщин, отбирал у них драгоценности и стальной перчаткой с острыми когтями рвал и царапал их тела, особенно грудь и горло. Увечья, нанесенные женщинам, а их трудно даже себе представить, описаны в этих документах.[26] — Указав на толстую папку, набитую пожелтевшими листочками, Гастон продолжал: — Долгое время Живодер наводил ужас на весь Париж, но его жертвы, женщины с расцарапанной и изрезанной грудью, боялись жаловаться. А теперь, похоже, появился новый Живодер, во всяком случае, несколько вечеров подряд он действует на улице Сент-Авуа и в близлежащих переулках. К сожалению, у меня есть показания очень немногих жертв, ибо большинство искалеченных и напуганных женщин скрывают случившееся.

По его хмурому виду было ясно, что дело это тревожит его более всех остальных.

— К несчастью, новый Живодер отличается от своего предшественника, — в тоне Гастона прозвучала растерянность, — он уже дважды задушил свои жертвы, тогда как прежний никогда этого не делал, ему довольно было их воплей.

— Жуткая история, — содрогнувшись, ответил Луи. — Но чем я могу тебе помочь?

— Третье дело Бабена, привлекшее мое внимание, — дело об отравлении. Жертвой его стал некий Клеофас Дакен, судебный исполнитель из Дворца правосудия. К сожалению, больше по этому делу ничего не известно, и тебе предстоит выяснить, что за тип был этот Дакен.

Сведений действительно маловато, — усмехнулся Луи, мысли которого были по-прежнему поглощены Живодером. — К счастью, у меня во Дворце правосудия есть приятели, поэтому я иду туда и немедленно сообщу тебе все, что сумею узнать.

И он взял со стула перчатки и шляпу.

В поручении Гастона для Луи не было ничего необычного. Как правило, если нотариусам требовалось собрать сведения о своих клиентах, их семьях и родственниках, они прибегали к услугам платных агентов. Но последним зачастую недоставало умения, порой порядочности и почти всегда — исполнительности.

Луи нравилось самому докапываться до истины, и во многом благодаря этому его увлечению семейная контора Фронсаков пользовалась безупречной репутацией. Работая поверенным в конторе отца, он проводил расследования по заказу как самых знатных семейств королевства, так и органов правосудия, доверявших Фронсаку деликатные и запутанные дела.

Гастон взял плащ.

— А я тоже пойду, — объяснил он. — Мне нужно попасть в Бастилию.

Во дворе Луи сел на лошадь и выехал из Шатле через заднюю калитку: путь его лежал в сторону Долины нищеты. Гастон поехал в карете.

* * *

Название «Долина нищеты» закрепилось за участком набережной, начинавшимся позади Гран-Шатле и спускавшимся к самой воде. Там, в тесноте жалких лачуг и лабиринте мрачных зловонных улочек, влачил свое существование нищий и опасный народ с темным прошлым и непредсказуемым будущим.

Ни один здравомыслящий человек не появлялся в Долине без веской причины, не собирался делать этого и Луи. Фронсак направил коня прямо на Мельничный мост, ведущий в самое сердце острова Сите.

Перебравшись на другой берег, он двинулся вдоль бывшей резиденции управляющего Дворцом правосудия. Улица, запруженная магистратами в черном, забитая портшезами и каретами, вела к Дворцу правосудия, именуемому также парламентом.

Парламент был создан Филиппом Красивым. Этот король разделил свой совет на три части, обязав Большой совет заниматься королевской политикой, парламент — судебными делами, а Счетную палату — финансами.

Родовитых дворян, уповавших на силу, постепенно вытеснили из парламента и Счетной палаты, и их места заняли выходцы из третьего сословия, люди более гибкие, а главное, более компетентные: отныне они заседали в этих двух инстанциях.

Мало-помалу парламент стал одним из главных — но не единственным — судебных институтов королевства. В провинциях тоже существовали свои парламенты, сохранившие за собой право утверждать местные налоги, а парламент Парижа стал чем-то вроде верховного апелляционного суда.

Однако запутанное законодательство и расхождения между местными и общегосударственными юрисдикциями побудили парижских магистратов не только рассматривать, но и выносить одобрение новым королевским постановлениям, декретам и ордонансам, дабы в них не содержалось противоречий.

Признав новый закон действительным, они заносили его в регистры и объявляли закон зарегистрированным. И через несколько лет королевские решения, не зарегистрированные Парламентом, уже не имели силу законов.

Третье сословие стремительно прибрало к рукам юридическую власть, а Парламент постепенно присвоил себе роль постоянно действующего народного представительного органа — в отличие от Генеральных штатов, созывавшихся редко и нерегулярно. Парламент закрепил за собой право опротестовывать и право выносить решения, касавшиеся политики, проводимой королем.

* * *

В прошлом году Людовик XIII напомнил парижским магистратам, что право опротестовывать королевские решения они присвоили себе безосновательно. Ведь именно король обладал законодательной властью, и королевский трон возвышался во Дворце, дабы никто не забывал, что его величество самим Господом наделен правом вершить правосудие и что отправляется оно от его имени.

Символ королевского могущества, Дворец правосудия являлся одним из красивейших и внушительнейших зданий города. В величественном строении, обрамленном с одной стороны Большой галереей, а с другой — часовней Сент-Шапель, размещались палаты правосудия, просторные, пышно украшенные помещения, среди которых выделялась своим убранством Большая палата.

* * *

Въехав во двор, именуемый Майским двориком, и привязав коня к кольцу, Луи быстро взбежал по ступеням крыльца и направился в Большую галерею, огромный зал, несколько лет назад перестроенный Саломоном де Бросом[27] после большого пожара. В галерее, где всегда толпился народ, молодой нотариус надеялся найти источник нужных сведений.

Два центральных свода галереи, высокие, словно купола собора, отделялись друг от друга мощными колоннами. Небольшие окошки, размещенные в противоположных концах и застекленные мутными стеклами, давали скудный свет, отчего в галерее всегда властвовал сумрак. Среди многочисленных судейских в черном платье мелькали пестрые костюмы жалобщиков и зевак.

Путь в галерею лежал по широкому коридору, названному галереей Галантерейщиков, ибо там располагались торговцы галантерейным товаром.

По сути дела, Дворец правосудия исполнял также функции огромного рынка, где были представлены в основном два вида лавок: галантерейные и книжные. Басонная и галантерейная торговля по обороту занимали первое место. Дело в том, что всем магистратам и служащим суда было предписано носить черное платье не только при исполнении служебных обязанностей, но и дома. В строгом, застегнутом наглухо платье в конторах, дома в платье попроще, но с неизменным белым воротником, магистраты, выходя на улицу, в любую погоду надевали черный плащ.

Поэтому постановлением короля, принятым в 1406 году, разрешено было открыть во Дворце правосудия лавочки, торговавшие черной одеждой и шапочками для судейских. Но мало-помалу лавочники стали привозить товары для прекрасного пола — жен, дочерей и любовниц судейских. К одежде прибавились украшения и безделушки из золота, а также веера и домашние туфли. Вскоре пошел слух, что хорошие домашние туфли можно купить только во Дворце правосудия!

В конце концов Большая галерея превратилась в защищенный от непогоды рынок дорогих товаров, куда приходили гулять, на свидания и просто поглазеть. Там флиртовали, выставляли напоказ роскошные туалеты, разносили сплетни и выбалтывали тайны, как настоящие, так и мнимые.

Расин даже написал:

Вот галерея: в ней узреть дано Вам все, что пышно и красиво.

Мелочные торговцы конкурировали с торговцами книг. К тому же хорошенькие галантерейщицы отнюдь не слыли недотрогами, что привлекало юных бездельников, приходивших во Дворец исключительно чтобы полюбоваться на них, обменяться взглядами и попытаться соблазнить. По вышеозначенным причинам мелочная торговля, занимавшая поначалу одну лишь галерею Галантерейщиков, постепенно расползлась по всем боковым проходам, вступив в открытую конкуренцию с другими, издавна расположившимися там торговцами, а именно с торговцами книгами. Изначально во Дворце правосудия продавали только труды по праву, но с тех пор, как в Большой галерее обосновался известный книгоиздатель Пьер Роколе, державший книжную лавку «Под городским гербом», и не менее знаменитый Гийом Луазон, открывший лавку под названием «Имя Христово», а также многие другие издатели и книготорговцы, там стало возможно купить практически любую книгу. Луи книги всегда привлекали больше, чем предметы женского туалета, поэтому он сразу направился к книготорговцам, выставлявшим свой товар в нескольких десятках лавок. Взор его упал на девушку лет двадцати, одетую в простое синее платье со светлой нижней юбкой, из-под которой выглядывала еще одна юбка из белого холста, какие обычно носят басконки. Гладко причесанные волосы были забраны в тугой узел, а некрасивое угловатое лицо с тонкими чертами имело такое кроткое, меланхолическое выражение, что, несмотря на все недостатки внешности, девушка выглядела необычайно привлекательно. Уверенный, что знает ее, Луи никак не мог вспомнить ее имя.

Бросив взор на вывеску, он обнаружил, что стоит перед книжной лавкой «Щит Франции», принадлежащей Антуану Соммевилю. И тут он заметил, что девушка машет ему рукой.

Заинтригованный, он подошел поближе. Не секрет, что сводни и жрицы любви всегда находили себе работу под сводами Дворца правосудия.

— Вы не узнаете меня, сударь? — спросила девушка, лукаво улыбаясь.

— Честно говоря, мадемуазель… — смущенно начал Луи.

— Я — дочь Морга Бельвиля, — печально произнесла она. Луи тотчас все вспомнил, и ему стало не по себе.

С книготорговцем Моргом Бельвилем Фронсак познакомился в прошлом году и тогда же с полным основанием обвинил его в краже. Бельвиль выступил посредником при продаже библиотеки герцогом Вандомским маршалу Бассомпьеру, который в настоящее время пребывал в Бастилии. Знатные господа не оплатили услуги посредника, и он, дабы вознаградить себя за труды, позаимствовал несколько ценных томов из роскошной библиотеки герцога.[28]

Луи вынудил Бельвиля вернуть украденные книги и порекомендовал ему хорошего адвоката, с помощью которого тот мог бы добиться причитавшихся ему денег. Но герцог отыскал вора-книготорговца и после жестоких пыток убил его. Разумеется, вина бедняги не заслуживала столь жестокого наказания, и после гибели Бельвиля Луи поклялся помочь дочери получить деньги вместо отца. Но он забыл о своем обещании.

— Марго Бельвиль! — пробормотал он. — Конечно же я вас помню… Господь всемогущий! Мне ужасно жаль… стыдно… я хотел прийти к вам, вместе подумать, как заставить Вандома вернуть вам долг, но не пришел… теперь я обещаю заняться вашим делом… Клянусь вам…

По лицу дочери книготорговца пробежало облачко.

— Не беспокойтесь, сударь. В любом случае вам вряд ли удалось бы что-нибудь сделать.

Луи окинул взглядом лавочку:

— А что привело вас сюда, мадемуазель?

— Когда отец умер, — печально ответила она, — мне надо было на что-то жить. Один из его друзей, книготорговец Антуан Соммевиль, позволил мне продавать наши книги в его лавке. Я уже почти все продала. А потом… не знаю, что делать. Я надеялась выйти замуж, мой жених плотник, но у нас нет денег, а он зарабатывает всего двадцать су в день, и на них мы не проживем.

Луи стало стыдно. Он обязан был позаботиться о сироте!

— Я подумаю, что можно сделать. И поверьте, больше я о вас не забуду. Вы по-прежнему живете на улице Дофин?

— Да, пока…

Неожиданно лицо молодой женщины озарила очаровательная улыбка, лукавая и одновременно немного грустная.

— А вы что здесь ищете? Я заметила, вы разглядываете всех, кто находится в галерее. Вы кого-то ищете? Быть может, девушку? Могу порекомендовать вам нескольких, которые берут недорого…

— Ммм… В общем, я ищу, только не знаю кого! Честно говоря, я хотел бы поговорить с кем-нибудь, кто знал судебного исполнителя Клеофаса Дакена.

Нахмурившись, она покачала головой.

— Это имя мне не говорит ничего. Но постойте… Видите книжную лавку под вывеской «Жертва Авеля» и рядом столб с ангелом? Так вот, столб подпирает адвокат, поджидающий клиентов. Он всегда здесь, знает всех и за несколько монет, которых хватит на обед, охотно делится своими знаниями.

Сердечно поблагодарив девушку, Луи направился, куда ему указали.

Служитель закона слегка сутулился и отличался выдающейся худобой. Похоже, единственным его богатством была нищета. В черном судейском платье, изношенном буквально до дыр, с впалыми и дурно выбритыми щеками, растрепанными и неровно подстриженными волосами, с грязными руками с траурной каймой под ногтями, адвокат сей был либо удивительным бессребреником, либо не имел клиентов вовсе.

— Мне нужен ваш совет, мэтр, — почтительно обратился к нему Луи.

Адвокат вопросительно взглянул на пришельца, но не ответил, а принялся нахально и недоверчиво разглядывать его. Молчание затягивалось. Наконец адвокат изрек:

— Вы Луи Фронсак, бывший нотариус, а теперь кавалер ордена Святого Людовика. Чем я могу быть вам полезен?

Не сумев скрыть изумления, Луи для приличия задал обычный вопрос:

— Во сколько вы оцениваете свои услуги, мэтр?

Собеседник оглядел Луи и надменным тоном, нисколько не вязавшимся с его видом, произнес, рискуя показаться смешным:

— Смотря какие услуги, сударь. За ведение дела или подборку нужных бумаг я беру пять ливров в день. Разумеется, это завышенный тариф, но он позволяет мне тщательно отбирать клиентов, ибо я привык работать только с людьми почтенными. К тому же у меня много работы…

— Разумеется… разумеется… вы правы. Предлагаю вам серебряный экю стоимостью в три ливра за один адрес. Я разыскиваю вдову Клеофаса Дакена, судебного исполнителя, умершего совсем недавно.

Закрыв глаза, адвокат медленно покачал головой:

— Я знал его. Гнусный тип, всегда торчал в трактире в обществе непотребных девок и шулеров. Смерть избавила правосудие от субъекта, который дискредитировал его. Вдова Дакена живет на улице Пти-Шан, вместе с братом, который служит в Лувре. Еще что-нибудь вас интересует?

И он протянул правую руку. Растерявшись — ибо он не ожидал так быстро получить желанные сведения, — Луи вложил в протянутую руку обещанное экю. Фронсак знал улицу Пти-Шан, расположенную между улицами Бобур и Сен-Мартен, и ее жители находились в ведении комиссара с улицы Сент-Авуа.

Поблагодарив информатора, он помахал рукой Марго, не спускавшей с него глаз на протяжении всей беседы, и направился к выходу. Спустившись в Майский дворик, он дал су мальчишкам, которым поручил присматривать за своей конягой, вскочил в седло и направился к Сене. Преодолев покрытый грязью склон, Луи выбрался на мост Нотр-Дам, по обеим сторонам которого выстроились столь нелепые и покосившиеся постройки, что каждый, кто их видел, невольно задавался вопросом, как они до сих пор не рухнули. Добравшись до противоположного берега, он поднялся по улице Сен-Мартен, где дома стояли на каменных фундаментах, а кое-где даже целиком были сложены из камня. Но в большинстве домов стены были обшиты деревом, а пространства между балками заложены саманом и покрыты известкой. Солнце стояло уже высоко, однако из-за многочисленных карнизов, кое-где примыкавших друг к другу почти вплотную, над улицей образовался своеобразный свод, под которым почти всегда царил сумрак. Через некоторое время он достиг улицы Пти-Шан. Некогда там проходила линия средневековых укреплений, а за ними тянулись поля, где выращивали овощи, — они-то и дали название улице.[29]

Несколько лет назад на ней стали селиться богатые финансисты-гугеноты, а потому большинство здешних домов, по наблюдениям Луи, отличались чистотой и добротностью. В трактире «Красная лилия» он спросил, в каком доме жил Дакен. Клеофас оказался личностью известной, и на удивление любезный трактирщик велел одному из слуг «проводить дворянина».

Слуга, юркий мальчишка, с такой скоростью припустился вперед, что Луи едва не потерял его из виду; но видимо, мальчишка просто захотел подшутить над ним, потому что, когда Луи доехал до конца улицы, мальчишка ждал его там. Весело рассмеявшись, он указал ему на дом. В награду Луи бросил ему мелкую монетку, стоимостью в половину су. Такие монеты в просторечии именовались «белянчиками».

Дом Дакена, старое узкое здание, двухэтажное, с покатой крышей, не мог сравниться со своими кокетливыми соседями, однако основательность и ухоженность сообщали ему вид вполне достойный.

Луи постучал в тяжелую, обитую гвоздями дубовую дверь, отполированную воском. Ждать пришлось долго. Наконец дверь открылась, и на пороге появился молодой человек лет тридцати пяти с честным открытым взором. В темно-сером платье и тщательно причесанный, с решительным выражением лица, он явно не принадлежал к числу слуг. Быть может, друг или родственник.

— Мне хотелось бы повидать госпожу Дакен, — спокойно произнес Луи.

— Извините, сударь, но недавно она похоронила мужа и по тому не принимает, — ответил молодой человек.

С этими словами он попытался закрыть дверь, но Луи предупредил его, просунув в щель ногу.

— Подождите! Я из Гран-Шатле, меня послал гражданский судья Лафема.

При упоминании грозного имени молодой человек смертельно побледнел и мгновенно распахнул дверь.

— Следуйте за мной, — сбивчиво проговорил он, провожая Луи в комнату с альковом у дальней стены, служившей спальней. — Подождите здесь, сейчас я схожу за сестрой.

Он повернулся и взбежал по маленькой лестнице, которую Луи поначалу не заметил.

Значит, это ее брат, отметил про себя Фронсак, тот самый брат, который служит в Лувре. Любопытно, почему у него такой испуганный вид.

В ожидании он принялся осматривать просторную комнату, обставленную мебелью из орехового и черешневого дерева. Взгляд его задержался сначала на шелковом ковре, потом на резном посудном шкафу и двух венецианских зеркалах. На этом осмотр пришлось завершить, ибо та, кого он ждал, уже спускалась по лестнице.

Анна Дакен, высокая, рыжеволосая, с пышными формами, с полным правом могла именоваться красавицей. Ей было за сорок, но ее подвижное и одновременно ласковое лицо с радостным доброжелательным выражением создавало впечатление, что перед вами совсем юная девушка. Густые золотистые кудри красиво рассыпались по плечам. В простом черном платье с ниспадающими складками, закрепленными широкими лентами и открывающими светлую юбку, она выглядела ослепительно. Исполненной достоинства походкой она приблизилась к Луи. Корсаж с глубоким вырезом позволял любоваться великолепной беломраморной грудью, которую скорее подчеркивала, нежели скрывала, кружевная шемизетка. Словом, платье, приставшее вдове, но вдове отнюдь не безутешной.

— Сударь, брат сообщил, что вы непременно желаете меня видеть. После смерти супруга я перестала принимать, но для вас, разумеется, сделаю исключение.

Она стояла рядом, и Луи ощущал аромат ее духов. Судя по красным глазам, она много плакала и согласие принять его далось ей нелегко.

— Мне искренне жаль, сударыня, что пришлось побеспокоить вас. Мое имя Луи Фронсак, я кавалер ордена Святого Людовика. Вот что привело меня к вам: после кончины вашего супруга было начато следствие, к несчастью, комиссар, который вел его, убит, и теперь я расследую это убийство по просьбе нового комиссара, моего друга. В связи с этим я пытаюсь получше разобраться в делах, которые вел убитый. Не могли бы вы рассказать мне об обстоятельствах гибели вашего супруга?

На лице ее появилась насмешливая гримаса — пусть на секунду, но ведь появилась!

— Моего супруга! — с неподражаемой интонацией произнесла она. — Полагаю, вам известно, что он был за личность… не очень приятная. Он пил, бил меня и унижал. Но когда он заболел, я преданно ухаживала за ним до самой смерти…

Она умолкла и, устремив взор в пустоту, добавила:

— Даже не знаю… теперь мне вроде бы надо радоваться, но мне грустно…

И, отвернувшись, она закрыла руками лицо и зарыдала. Луи растерялся. Через пару минут она вновь обернулась к нему, прикладывая к глазам кружевной платочек.

— Извините меня. Несмотря ни на что… кажется, я все еще люблю его… Так что вы хотели узнать?

— Чем болел ваш супруг? И как его лечили?

Анна Дакен подавила рыдания и, глубоко вздохнув, начала рассказ:

— Три месяца назад он слег от острых болей в желудке, перемежавшихся с сильным жаром. Лекарь нашел у него слабость кишечника. Вскоре он пошел на поправку, однако слабость не оставляла его, и он продолжал оставаться в постели. У него не было аппетита, его часто рвало. Лихорадка ненадолго оставляла его, но потом начиналась снова, с каждым разом все сильнее. Через месяц он настолько ослаб, что перестал вставать с кровати. Он ужасно исхудал. — Удрученная печальными воспоминаниями, она едва не разрыдалась. — Вскоре от него остались кожа да кости. Лекарь, осмотревший его, сказал, что он больше не жилец. И за два дня до смерти…

Она всхлипнула, не в силах продолжать. Луи взял ее руку и с чувством сжал ее:

— Продолжайте, прошу вас, все, что вы говорите, очень важно!

Мгновение она внимательно смотрела на него, затем тихо продолжила:

— Его рвало огромными красными червями… Лекарь никогда таких не видел. Черви все выходили и выходили из него. Эти отвратительные существа буквально съели его заживо.

Представив себе эту жуткую картину, Луи содрогнулся, но взял себя в руки и спросил:

— А почему полиция завела дело?

— Перед смертью супруг много общался с приятелем по имени Пикар, они часто вместе пили. Этот Пикар, служивший раньше на флоте канониром, промышлял продажей некого лекарства, которое, по его утверждению, избавляло от всех недугов; это средство он якобы привез из плавания на какие-то острова. Врач, пользовавший моего супруга, узнал об этом, а так как смерть мужа была поистине ужасна и отвратительна, он сообщил об этом полицейскому комиссару, господину дю Фонтене. Как мне сказали, Пикара подозревают в том, что он уговорил мужа выпить это загадочное зелье. Больше я ничего не знаю. Сама я никогда не видела Пикара, знаю только, что он слыл завсегдатаем трактира «Большой олень».

Луи задумчиво покачал головой: рассказ хорошенькой вдовы произвел на него впечатление.

— Разумеется, я зайду в тот трактир. А не могли бы вы дать мне адрес врача, пользовавшего вашего супруга? — Он замолчал, прикидывая, не забыл ли он спросить о чем-нибудь важном. — Кажется, у меня больше нет вопросов, и я не стану задерживать вас. — И, поколебавшись, спросил: — Не испытываете ли вы нужды в чем-либо?

На этот раз во взгляде женщины были уважение и признательность.

— Спасибо, сударь. Со мной живет брат, и он заботится обо мне. — И, печально улыбнувшись, она сказала: — Врача зовут Ги Ренодо, и он живет на улице Веррери.

— Полагаю, ваш брат служит?

— Да, в Лувре. Он очень помогает мне, и благодаря ему я ни в чем не нуждаюсь, уверяю вас.

Луи не стал настаивать, тем более что неожиданно он заметил, что до сих пор удерживает руку очаровательной вдовы. Точнее, вдова не отпускает его руку. Осторожно высвободив ладонь, он уже собирался откланяться, как вдруг ему в голову пришел еще один вопрос.

— Прошу простить меня за нескромность, но… этот дом… — Он обвел рукой комнату и стоящую в ней мебель. — Ваш муж был богат?

— Нет, — ответила она, покачав очаровательной головкой. — Дом этот мой, достался мне от родителей, вместе с солидной рентой. — И, вздохнув, добавила: — Увы, теперь набежит толпа воздыхателей.

И она снова выразительно посмотрела на Луи, поспешно принявшего чрезвычайно угрюмый вид.

— Надеюсь, у вас все будет хорошо, и благодарю вас.

* * *

Он шел по улице, а странное чувство не покидало его. В глубине души ему хотелось утешить молодую женщину. И он был уверен, что она с радостью приняла бы его утешения.

Недовольный и собой и ею, он отправился в соседний трактир — расспросить хозяина, где находится «Большой олень».

Оказалось, таверна «Большой олень» располагалась непосредственно на задворках Ратуши.

— Но… понимаете ли… — извивался, ухмыляясь, трактирщик, — это такое заведение… грязное… пользующееся дурной славой, где собираются исключительно отбросы общества. Если не желаете нарваться на неприятности, не советую вам туда ходить.

«Черт возьми! — выругался Луи, садясь на лошадь. — Ну и дельце поручил мне Гастон!»

Тем не менее, презрев совет трактирщика, он отправился в пользовавшийся дурной славой притон. Он уже имел опыт расследования в злачных местах, поэтому не боялся, хотя и пообещал себе быть осторожным и не лезть на рожон.

* * *

Притон оказался, однако, гораздо хуже, чем расписал его трактирщик!

В грязном зале на деревянных скамьях, знававших лучшие времена, теснились мелкие письмоводители, нищие, воришки и попрошайки. Служанки, точнее, записные шлюхи в платьях с вырезами, доходившими едва ли не до талии, пошатываясь, перемещались от столика к столику, провожаемые пьяными выкриками и непристойными песнями. Молчаливые посетители, усевшись в уголке на опрокинутые бочки, играли в карты и кости.

На Луи никто не обратил внимания, и он сразу направился к бритоголовому толстяку в кожаном коричневом фартуке, по виду хозяину заведения. Интересно, соображал Фронсак, хозяин обрил голову в надежде избавиться от блох или успел побывать на каторге? Таковая возможность не исключалась, ибо у бритоголового не было уха, а отсечением уха часто наказывали беглецов с королевских галер.

Приняв степенный вид, приставший дотошному нотариусу, Луи обратился к хозяину:

— Сударь… Я занимаюсь наследством Клеофаса Дакена. Говорят, его частенько видели у вас в таверне. Среди его бумаг я нашел долговое обязательство, выданное некоему Пикару, и мне поручено оплатить это обязательство.

Трактирщик посмотрел на него с изумлением:

— Ого! Так у Дакена водились денежки? — И, прикрыв глаза, чтобы скрыть вспыхнувшие в них алчные огоньки, он добавил: — Ммм… Дакен и мне задолжал… гммм… тридцать су. Вы и мне заплатите?

С серьезным видом Луи ответил:

— Как только верну долг Пикару, я готов заняться вашим делом. Напишите прошение и приносите его ко мне в контору.

Трактирщик, явно не владевший пером, пожал плечами, поняв, что ему ничего не обломится.

— Что ж, тем хуже! Пикар исчез, сударь мой, и его уже неделю никто не видел…

— А где он живет?

Трактирщик окинул молодого человека недоверчивым взором, и, не ответив, повернулся к нему спиной.

— И все же где я могу его найти? — не унимался Луи.

— Коли хотите его отыскать, походите по кабакам и борделям Парижа, — бросил трактирщик и пошел в погреб.

Понимая, что больше ему узнать ничего не удастся, Луи вышел на улицу.

Ему ничего не оставалось, как вернуться в Гран-Шатле. Гастон должен быть им доволен, ведь он узнал важные факты и имя преступника. Хотя, конечно, вопросов без ответа оставалось множество.

Пикар, скорее всего, отравил Дакена ядом, привезенным с заморских островов. Но зачем? Какова причина этого убийства?

А потом Пикар исчез. Это понятно: его разыскивала полиция. Где же он сейчас?

С другой стороны, Фонтрай убил комиссара, ведущего расследование и добравшегося до Пикара. Зачем? Неужели Фонтрай совершил убийство, чтобы спасти Пикара?

Что могло связывать маркиза де Фонтрая с судебным исполнителем Дакеном?

Духовое ружье Фонтрай, похоже, получил по распоряжению святой инквизиции. Был ли приказ подложным? Или следы ведут в Испанию?

Еще раз перебрав все факты, Луи так и не нашел той единственной нити, которая бы соединила маркиза де Фонтрай, Пикара и Дакена. Может, Гастон что-нибудь узнал?

Вдобавок молодой человек все еще находился под обаянием загадочной женщины, с которой его неожиданно свело расследование. В глубине души он был убежден, что прояви он чуть больше обходительности, и Анна Дакен не устояла бы. Интересно, прекрасный дом действительно достался ей от родителей или же благодаря занятию, на мысль о котором наводит ее достаточно откровенный наряд?

Он вспомнил о соблазнительной Марион Делорм.[30] Впрочем, для той соблазнение было профессией.

Луи пообещал себе проверить источники дохода очаровательной вдовушки.

Гастон еще не вернулся, и Луи прождал его больше часа. Когда же, наконец, приятели устроились в кабинете комиссара, тот внимательно выслушал Луи, делая пометки. Когда настала очередь Гастона, Луи сразу понял, что друг собрал больший урожай.

— Я расспросил нескольких женщин, оставшихся в живых после нападения Живодера, но они отвечали сумбурно и не по делу. Но мне удалось определить улицы, где он чаще всего нападает на свои жертвы. Теперь я хочу нарядить два десятка вооруженных до зубов полицейских стражников в женское платье и парами отправить их вечером бродить по этим улицам. Рано или поздно Живодер клюнет на мою приманку.

Луи улыбнулся:

— Не забудь напомнить своей гвардии сбрить усы и бороды, а то они вызовут подозрение… если, конечно, Живодер не отдает предпочтение волосатым женщинам…

Не обратив внимания на насмешку, Гастон продолжал:

— Мой бастильский узник оказался не слишком красноречив, однако он знает, что его ждет: фальшивомонетчиков до сих пар варят живьем в кипятке, а это, согласись, не самая приятная ванна! Хотя, возможно, он действительно ничего не знает. Я поговорил с Лафема, и мы условились, что через пару дней его допросит судья по уголовным делам. Если хочешь, можешь вместе со мной пойти на допрос. Что касается Дакена, этот путь, мне кажется, никуда не приведет, поэтому советую тебе пока оставить его. Ну что могло пробудить интерес Фонтрая к Дакену и его хорошенькой жене?

Помрачнев, Луи ответил:

— Возможно, Дакен обнаружил, что маркиз стал в доме слишком частым гостем…

— Ты так считаешь? Чудовище Фонтрай — и такая красавица, какой ты ее расписал? Нет, ерунда! — воскликнул Гастон.

Луи пожал плечами. Его предположение и правда не слишком убедительно. Если только госпожа Дакен не жила за счет своих прелестей. Но тогда муж ее тем более возмущался зря…

Друзья договорились встретиться в среду. До тех пор Луи решил приналечь на работу, скопившуюся в конторе.

6 Конец декабря 1642 года

В среду семнадцатого декабря Луи, как просил его Гастон, отправился на допрос фальшивомонетчика. Выйдя пораньше из дому, он забрал коня из конюшни гостиницы «Толстуха-монахиня» и поехал к восточной заставе города — воротам Сент-Антуан, где в конце одноименной улицы высился зловещий силуэт Бастилии, огромного замка-крепости с восемью башнями.

Попасть в Бастилию можно было по широкому проходу внизу улицы. Этот проход вел в большой двор, окруженный зданиями, где проживал персонал крепости. Узкая галерея уводила оттуда влево, в еще более тесный проход, упиравшийся в подъемный мост. За мостом виднелась обитая железом дубовая дверь — единственный вход в Бастилию.

Въехав на мост, Луи увидел, что дверь открыта, но находящаяся за ней решетка из деревянных перекладин, также обитых железом, была опущена.

Остановившись перед новой преградой, Луи принялся объяснять часовому, стоявшему по другую сторону решетки, цель своего визита. Впрочем, часовые на мосту уже дважды спросили его об этом.

— Меня ждет гражданский судья, господин де Лафема, дабы я сопроводил его на допрос. Мое имя Луи Фронсак, шевалье де Мерси.

Сержант долго оглядывал его недоверчивым взором полицейского, затем отправился в караулку свериться со списком. Он не вернулся к решетке, но сделал знак солдату, и решетка со страшным скрежетом поползла вверх.

Луи очутился в первом — самом большом — дворе Бастилии.

— Вас ждут в Колодезной башне. Но коня придется оставить здесь, — крикнул Луи часовой.

Луи обернулся к солдату. В этой огромной крепости он растерялся. Впереди высилось внушительное четырехэтажное здание с площадкой на крыше, которая соединялась с площадками на вершинах двух башен. Но которая из башен носит название Колодезной?

— Сейчас вы находитесь в гостевом дворе, — объяснил подошедший сержант. — Перед вами дом, где живет комендант и расквартирован офицерский корпус. Через него, — и он указал пальцем на арку, — можно пройти в нижний двор. Привяжите вашего коня к кольцу рядом с другими, а сами ступайте туда. Вход в башни из нижнего двора. Та, которая воняет сильнее всех, и есть Колодезная, — заключил сержант, морщась и зажимая пальцами нос, а затем махнул в сторону одной из башен, видневшихся за домом коменданта.

Луи поблагодарил его и последовал его указаниям. Дюжина солдат, столько же слуг и несколько мальчишек-конюхов, суетившихся во дворе, не проявили к молодому человеку никакого интереса. Луи привязал к кольцу лошадь и отправился в нижний двор.

Луи знал, что каждая башня имела свое название. В одних размещали знатных узников, пользовавшихся относительным комфортом и даже имевших в своем распоряжении слуг. В других — в том числе и в Колодезной, единственной неотапливаемой башне, — держали узников, не представлявших интереса ни для правительства, ни для тюремщиков. Такие заключенные не могли жаловаться на неудобства, а потому конюхи и слуги, работавшие на кухне, превратили участок двора перед Колодезной башней в свалку пищевых отходов, навоза и экскрементов. Понятно, запах там стоял ужасный.

Стараясь не дышать, дабы ненароком не вдохнуть удушающую вонь, Луи подошел к подножию Колодезной башни и толкнул низенькую дверь. Дверь отворилась, и под ноги Луи метнулось несколько крыс.

Фронсак очутился в мрачной комнатушке со сводчатым потолком. Когда глаза его привыкли к полумраку, в глубине он различил офицера и судебного исполнителя, а в углу — Гастона и гражданского судью Лафема, которого он уже не раз видел в Шатле. Увлеченные разговором, ни Гастон, ни Лафема не заметили прихода Луи.

Хотя присутствие гражданского судьи его нисколько не радовало, Луи подошел поближе. Несмотря на занимаемое положение, Исаак де Лафема, маленького роста, с суровым лицом, украшенным строгой остроконечной бородкой, всегда ходил в простом черном платье из дешевого, но прочного холста и башмаках с железными пряжками. Чрезвычайно честный, он никогда не использовал свою должность в корыстных целях.

Отец Лафема, мелкий дворянин, служил камердинером у Генриха IV. В юности Лафема смертельно огорчил родителей, объявив им о своем решении стать комедиантом. Но увлечение театром быстро прошло, он возобновил учебу, стал адвокатом, потом королевским прокурором и, наконец, докладчиком в суде. Когда его назначили главным судебным исполнителем в Пикардию, его работоспособность, а главное, твердость привлекли внимание Ришелье, и в 1639 году он назначил Лафема гражданским судьей, поставив перед ним задачу: обеспечить безопасность парижских улиц.

Креатура кардинала, Лафема стал палачом Великого Сатрапа. Ему нравилось, что одно только имя его наводило ужас. Однажды в теплый солнечный день он заявил, отправляясь на казнь: «Прекрасный денек для повешенья!» На смертном одре кардинал посоветовал Людовику XIII сохранить при себе такого ценного человека, и палач Ришелье остался на своем посту.

Поглощенный спором, Гастон не сразу заметил друга, а заметив, поспешил сообщить, что господин Гэларбе, главный уголовный судья, еще не прибыл, и пригласил Луи принять участие в разговоре.

Узнав Фронсака, Лафема кивнул ему почти дружески, но Луи ответил сдержанно: он еще помнил, как Лафема несколько месяцев назад без колебаний отправил его в тюрьму и готов был пытать его, а может, даже и повесить.

К счастью, гнетущая тишина не успела воцариться: трусцой прибыл писец, за которым вышагивал магистрат в черном платье и квадратной шапочке, какие носили судьи по уголовным делам. Лицо высокого, желчного судьи Гэларбе было не более жизнерадостным, чем у усыхающей мумии. Гастон подошел к нему, и они вместе направились к караульному офицеру, который, внимательно оглядев гражданского судью и Луи, попросил их проследовать за сержантом.

Пройдя по коридору, они спустились по лестнице на первый подвальный этаж. Сержант с жезлом, исполнявший обязанности пристава, шел впереди. Воздух пропитывал тошнотворный и удушающий запах плесени.

Сержант со скрежетом отпер ржавую решетку. Очередная лестница с разнокалиберными ступенями, покрытыми липким зеленым лишайником, вела вниз, к камерам. Магистраты продвигались медленно, держась за стены, чтобы не упасть. Время от времени из темноты доносились слабые, но внушающие ужас стоны.

Пол в нижней галерее покрывал толстый слой песка. На стенах вспучивались отложения каменной соли, по песку семенила огромная черная крыса. В специально проложенных желобах журчала вода. Гастон заметил, как Луи вздрогнул.

— Здесь находятся залы для допросов. По этому коридору можно пройти из одной башни в другую.

Под невысокими сводами голос комиссара звучал глухо, и Луи не ответил. Впрочем, здесь ни у кого не было охоты разговаривать.

Чадили факелы, и казалось, что двери по обе стороны коридора открывались сразу в ад. За поворотом, в проходе стоял стол, а возле него на изъеденной червями скамье сидело несколько тюремных служителей. Когда коридор начал расширяться, магистраты наконец остановились, и перед ними словно из-под земли появились двое тюремщиков с отвратительными, мертвенно-бледными лицами, тупыми и злобными. По любопытному совпадению оба они были лысые.

Писец что-то сказал одному из них, и тот расхлябанной походкой молча подвел их к двери, самой дальней в этом коридоре, и отпер ее ключом из огромной связки, висевшей у него на поясе.

Луи увидел стол и стоявшего возле него бледного тощего узника, обнаженного по пояс и стучащего зубами от холода.

Вокруг него хлопотали два стражника и элегантный, одетый в черное человек с щегольскими усами, в котором Фронсак узнал судебного дознавателя Ноэля Гийома, брата палача верховного суда парижского превотства. В камере было ужасно холодно, по телу Луи забегали мурашки.

Убеждая себя, что он не имеет к происходящему никакого отношения, Луи отошел в сторону. Тюремщики привязали несчастного к столу, притянули безжизненно свисавшие руки к кольцу, вделанному в стену на высоте в полтуаза от пола, а ноги — к кольцу, торчавшему непосредственно из пола. Узник не выказывал никакого сопротивления: похоже, он смирился с ожидавшей его участью. Когда все было готово, судья по уголовным делам подошел к нему и усталым голосом произнес:

— Жиль Робер, по прозвищу Хорек, сейчас вас будут допрашивать в присутствии гражданского судьи господина Лафема и полицейского комиссара господина де Тийи. Господин Фронсак станет свидетелем, а я, судья по уголовным делам, буду вести допрос. Вот Евангелие, и я прошу вас присягнуть и дать клятву говорить только правду.

Он протянул ему книгу, а писец застрочил пером по бумаге. Дрожащим голосом обвиняемый произнес слова клятвы, и магистрат продолжил на прежней ноте:

— Сейчас вас подвергнут обычному допросу и пытке четырьмя пинтами воды, дабы вы ответили на вопросы, касающиеся вашего бесчестного ремесла фальшивомонетчика. Если ваши ответы нас удовлетворят, допрос прекратится. В противном случае вас подвергнут пытке восемью пинтами воды. Но прежде, согласно утвержденной процедуре, вас обольют холодной водой.

Палач подошел к жертве, в ужасе вращавшей вылезшими из орбит глазами, и вылил на несчастного ведро воды. В промозглом помещении узник моментально посинел и покрылся гусиной кожей. Такой варварский, но весьма распространенный способ призван был лишить узника воли.

Затем палач вставил в рот Хорька кожаную воронку, а помощник, у ног которого стояли восемь котелков с водой, плотно зажал ему ноздри. Схватив один из котелков, он стал опорожнять его в воронку.

Луи с ужасом наблюдал, как живот узника раздувается до невероятных размеров, издавая при этом совершенно невероятные звуки. Возможно, узник дал бы показания и без этой жестокой процедуры, но по правилам его следовало сначала подвергнуть пытке, а потом допросить. То есть пытка предваряла допрос. Так решил Лафема, полагавший, что после пытки узник станет значительно разговорчивее. Тем более что несколько дней назад на предварительном допросе Хорек уже выдержал пытку холодной водой и ничего не сказал.

Опорожнив два сосуда, тюремщики отвязали узника и помогли ему сесть, дабы он смог перевести дух. Пленник все сильнее стучал зубами, а кожа его совершенно посинела.

Судья продолжил:

— Вас арестовали, когда в трактире вы расплачивались поддельными экю. У вас дома также обнаружили фальшивые монеты. Откуда они у вас?

— Я… я… уже говорил… — задыхаясь, произнес узник, — я нашел… мешок с экю… вечером… в переулке… не знаю, откуда они взялись.

Судья вопросительно посмотрел на Гастона и Лафема. С видимым удовлетворением Лафема приказал палачу:

— Продолжайте, господин Гийом, еще два котелка…

Луи не выдержал.

— Нельзя ли мне допросить узника? — обратился он к гражданскому судье.

Мгновение поколебавшись, тот с недовольной миной кивнул в знак согласия. Разумеется, мы только потеряем время, думал он, но, говорят, Луи Фронсак — в милости у Мазарини, а потому лучше с ним не связываться.

Шевалье де Мерси обратился к узнику:

— После ареста вас допрашивал комиссар дю Фонтене?

— Да… сударь.

— Вы знаете, что потом случилось?

По-прежнему дрожа всем телом, узник покачал головой.

— Комиссара убили, — продолжил Луи равнодушным тоном, — и полагаю, те самые люди, что вручили вам фальшивые экю. Если бы монеты валялись на улице, никто не стал бы убивать комиссара. Бабен кое-что обнаружил, а что — мы вскоре узнаем. Вы же стали соучастником преступления, и комиссар убит отчасти по вашей вине. Так что не надейтесь отделаться несколькими годами галер. В лучшем случае вас колесуют или четвертуют на Гревской площади, а в худшем сварят живьем в кипящем масле, как варят фальшивомонетчиков. А раз вы стали виновником гибели королевского офицера, вас не только приговорят к наиболее мучительной казни, но и подвергнут специальному допросу с применением испанского сапога.

— Но… я ни в чем не виноват. — Услышав о грозящих ему мучениях, узник устремил на палача безумный взгляд.

Луи невозмутимо пожал плечами:

— Тем хуже для вас! Кто-то должен ответить за все, и этим человеком, видимо, будете вы… Но если вы нам все расскажете, полагаю, господин Лафема согласится освободить вас после нескольких месяцев заключения…

На лице Лафема промелькнуло изумление, но он сразу понял, куда клонит Луи. Уголовный судья и палач нахмурились, выражая свое неодобрение. Особенно палач, которому платили за каждый допрос, и освобождение узника от пытки означало для него потерю законного гонорара.

Но колебался Хорек недолго: приняв притворно смиренный вид, он начал торг:

— Значит, коли я признаюсь, меня больше не будут пытать, а потом освободят? Вы мне обещаете?

— Я вам обещаю, — скрипучим голосом сурово подтвердил Лафема.

Он торопился покончить с этим делом: сегодня его ожидало еще несколько допросов.

— Дда… я вв… вам верю…

Стуча зубами от холода, подыскивая слова и запинаясь, узник продолжил:

— Я и вправду не нашел этот мешок… Мне его дали… Но я толком не знаю… Раз в месяц меня вызывали… чтобы привезти в Париж телегу, груженную… бочками с вином… и каждый раз мне давали десять экю фальшивых и два настоящих…

— Куда вы доставляли бочки? — спросил Лафема.

— В дом, где находится склад. Могу вам показать.

— А где вы брали груз?

— На Монмартре. Возле трактира… Обычно меня предупреждали накануне. Это вино с местных виноградников, так мне говорили, — извиняющимся тоном произнес он. — Вот и все, больше я ничего не знаю, готов поклясться на Евангелии.

Знаком подозвав Гастона, судью и Луи, Лафема отвел их в сторону.

— Что будем делать? Склад и трактир, без сомнения, всего лишь перевалочные пункты. Так что мы не слишком продвинулись в наших поисках. А вы что по этому поводу думаете?

— У меня есть идея, — объявил Гастон, довольный допросом, ибо наконец-то у него появилась собственная версия. — Но сначала позвольте мне задать ему еще несколько вопросов.

Магистраты вернулись к узнику.

— Когда была последняя поставка? — спросил комиссар.

Узник задумался.

— За три дня до моего ареста… да, именно за три дня.

— Значит, максимум три недели назад?

— Выходит, что так…

— И к вам обращались каждый месяц… следовательно, ближайшая поставка будет через неделю?

— Ну… похоже, да.

Гастон был явно удовлетворен. Поколебавшись мгновение, он продолжил:

— Послушайте, Хорек… я готов освободить тебя… вчистую… но при одном условии. Ты возвращаешься к себе, живешь, как прежде, а если к тебе станут приставать с расспросами, скажешь, что тебя отпустили из-за недостатка улик. А я приставлю к тебе своих людей. Как только тебе сообщат об очередной поставке вина, ты нас предупредишь. А дальше не твоя забота, дальше действуем мы. Только прежде ты нам покажешь трактир и склад. Идет?

— А то нет… А меня точно отпустят?

Конечно же он им не верил.

— Немедленно отпустят. Но если ты попытаешься нас предать, тебя ждет колесо. Не забывай, мы будем за тобой следить.

По-прежнему дрожащий узник усиленно закивал, давая понять, что он согласен. Гастон посмотрел на Лафема, и тот движением руки приказал палачу отвязать мошенника. Все вышли из камеры; узника повели в канцелярию. После соблюдения необходимых формальностей узника обсушат, оденут, посадят в закрытую карету и повезут, куда он укажет, то есть в подозрительный трактир и на склад. Принимая во внимание важность дела, с ним поедут Гастон, Лафема, уголовный судья и секретарь суда. Луи решил, что ему не обязательно сопровождать друга: будничная полицейская работа нисколько не интересовала кавалера ордена Святого Людовика. Гастон заверил его, что как только появятся какие-либо результаты, он непременно сообщит ему о них, и Луи отправился домой.

Через два дня, сырым и холодным полднем, когда, завершив обсуждать с Гофреди положение в Мерси, Луи собирался вместе с бывшим наемником пойти пообедать в ближайший трактир «Толстуха-монахиня», явился Гастон. Он охотно согласился присоединиться к трапезе.

После свирепствовавшего на улице мороза жарко натопленный трактир казался поистине преддверием ада, настолько жарко он был натоплен.

«Толстуха-монахиня» имела превосходную репутацию, и среди ее посетителей числились в основном состоятельные мещане и дворяне, проживавшие в этом квартале. Здесь не было ни нищих, ни бродяг, ни воришек, ни шлюх. Пол в большом чистом зале покрывала свежая солома, которую меняли каждые два дня. В двух больших очагах пылали мелко наколотые поленья.

Перед одним из них железные подставки с крюками поддерживали огромные вертела с нанизанными на них рябчиками, голубями и фазанами. Во втором очаге на крюках висели кастрюльки из красной меди и котелки, а из-под крышек доносились упоительные ароматы.

Когда наши друзья вошли, Луи, несмотря на то, что в зале было полно свободных мест, сразу направился в глубину помещения. Там находилась небольшая комната со столами на четверых. Здесь обычно прислуживала молоденькая и расторопная служанка.

Приятели уселись так, чтобы удобно было наблюдать за посетителями большого зала. Став полицейским, Гастон привык быть начеку.

Они заказали жареных фазанов, вино из Бона и блюдо вареных бобов. По мере того как исчезала еда, под столом вырастала кучка костей и огрызков — в соответствии с обычаями тех времен. Таким образом, несколько забредших в зал собак также сумели пообедать. Когда тарелки почти опустели, а руки были вытерты о камзолы, Гастон, сытый и разомлевший от прекрасного вина и жаркого очага, спросил:

— Наверное, тебе не терпится узнать, куда завело меня расследование?

Допивая вино, Луи кивнул.

— Приехав на склад, мы обнаружили, что он закрыт, и последние два дня я только тем и занимался, что аккуратно расспрашивал о нем жителей квартала. В том сарае действительно хранят вино. Но догадайся, для кого его заготавливают…

Луи в недоумении пожал плечами, а Гастон довольно улыбнулся. Он обожал подобного рода загадки.

— Для посольства Испании! Следовательно, за этой интригой стоит Фонтрай. Прежде испанцы платили золотой монетой, а теперь, когда у них больше нет денег, серебром, да еще и фальшивым! Однако, — скорбно произнес он, вызвав улыбку на устах Луи, — как низко они пали…

Испания! Тогда, конечно, многое становится понятным! Фонтрай всегда имел тесные связи с Австрийским домом. Скорее всего, именно в его интересах он и организовал эту доставку, а когда комиссар напал на его след, убил несчастного Фонтене. И, как напомнил другу Луи, осталось только узнать, что на самом деле возили в бочках.

— Пока мы выжидаем, — с набитым ртом сообщил Гастон, — Хорек тоже не подает признаков жизни, а трактир, где грузили телеги, похоже, не является постоянным пристанищем таинственных заказчиков Хорька.

И, словно оправдываясь, добавил:

— Хотя, как ты понимаешь, мы не могли задавать слишком много вопросов…

И в самом деле, оставалось только ждать. Но Гастон занимался и другими делами, и Луи решил расспросить его о них.

— А что ты можешь сказать о Живодере?

— Есть новости. Вчера он напал на женщину и изуродовал ее. Лекарь говорит, она не выживет. Лафема требует результатов, и я каждый вечер выпускаю на улицу восемнадцать агентов, переодетых женщинами. В конце концов чудовище попадет в мою западню!

Сдержав улыбку, Луи задал еще один вопрос:

— А смерть Дакена? Не поговорить ли мне еще раз с его вдовой?

Собирая соус с тарелки, Гастон отрицательно покачал головой:

— Выброси из головы, не теряй времени. Испанский след вернее.

Вскоре друзья распрощались. Гастон отправился на службу, Луи — домой, а Гофреди — к себе на чердак. Луи ужасно хотелось узнать, что перевозили в бочках, но расследование вел не он, а Гастон…

Морозы крепчали. Луи попытался добиться свидания с маршалом де Бассомпьером, по-прежнему находившимся в Бастилии, но безуспешно, и хотя все его существо противилось этому, он уже подумывал, не обратиться ли за помощью к Лафема, ибо тот наверняка мог бы дать ему разрешение.

Холода стояли такие, что к утру в квартире застывало даже вино в бутылках.

Луи встретил Рождество вместе с родителями и Жюли; за столом все старательно подсчитывали, во что обойдется восстановление Мерси, стараясь привести свои планы в соответствие с финансовыми возможностями.

На следующий день после Рождества, когда Луи готовился к празднику, куда пригласила его госпожа де Рамбуйе, он услышал на лестнице звуки, напоминавшие конский топот: с таким грохотом по лестнице обычно взбегал Гастон. Он ворвался в комнату, сияя от радости.

— Мы их поймали, Луи! Сегодня пришла телега, и мы задержали ее возле самого склада! Мы перерыли все! В одних бочках действительно было вино, зато в других мы нашли оружие, форму гвардейцев и множество свертков с фальшивыми монетами. Лафема потирает руки. Испания станет все отрицать, но все равно мы нанесем ей хороший удар. Одному Господу известно, что они хотели с этим делать!

— А те, кого вы взяли?

Презрительно скривив губы, Гастон небрежно махнул рукой:

— Они ничего не знают. Конечно, на всякий случай их подвергнут пытке… но нам уже удалось узнать, что груз доставлен из Бельгии и везли его сюда на перекладных.

Итак, загадка убийства Бабена дю Фонтене, кажется, раскрыта. Можно выбросить лишние мысли из головы и спокойно заняться подготовкой к празднику во дворце Рамбуйе. И все же несколько деталей, подмеченных им во время расследования, так и не получили объяснения, а потому Луи чувствовал какое-то беспокойство, некую странную тревогу, которую сам не мог объяснить.

В пятницу вечером он облачился в стоивший кучу денег — целых пятьдесят ливров! — шелковый костюм: длинный камзол с плиссированными полами и штаны с рюшами ниже колена, а на ноги натянул почти совершенно новые сапоги из мягкой телячьей кожи с широкими отворотами. Белая рубашка, украшенная черными лентами, искусно завязанными на запястьях, отличалась безупречной чистотой, равно как и шелковые чулки, — словом, он был во всеоружии. Последний раз оглядев себя в зеркале, Луи остался доволен.

Фронсак спустился по лестнице. Внизу его ждал Никола, чтобы отвезти в родительской карете во дворец Рамбуйе. Не мог же Луи позволить себе явиться заляпанным грязью или же, по примеру некоторых, менять обувь!

Дорога заняла совсем немного времени: по случаю праздников город был пуст.

Во дворе перед дворцом Рамбуйе скопилось множество экипажей, и даже такой ловкий кучер, как Никола, с трудом нашел место для кареты Фронсака. Во дворце царило невероятное оживление; войдя в Голубую комнату, Луи буквально остолбенел от изумления: он никогда не видел такого наплыва знатных персон! Он пытался отыскать глазами маркизу, но, видимо, как обычно перед большими приемами, она еще отдыхала в своей молельне.

Наконец, лавируя между группами гостей, он двинулся вперед.

По случаю большого приема гостей вся анфилада комнат была открыта, и по этому роскошному коридору гости стекались в парадную залу. Такие многолюдные приемы во дворце становились все более редкими: маркиза перестала находить удовольствие в пышных собраниях и предпочитала принимать только близких друзей. И именно поэтому, когда объявлялся большой прием, попасть на него стремился каждый. Послы, магистраты, высшее дворянство, литераторы и ученые изо всех сил добивались приглашения.

Сегодня вечером количество гостей явно достигло наивысшей точки. В нишах разместили буфеты с вином. Между гостями сновали слуги, разнося бокалы с бургундским и кларетом из Безона. Именно эти вина предпочитала маркиза.

Повсюду громоздились блюда с горками нарезанного мяса, окороками самого разного приготовления, лимонами, апельсинами, оливками, печеньями, слоеными пирогами, сладостями, засахаренными орехами. Глядя на эти яства, Луи вдруг вспомнил о несчастных жителях Мерси, никогда не евших досыта.

Внезапно его внимание привлекли взрывы женского смеха, чередовавшиеся с жеманным хихиканьем. Сжимая в руке бокал кларета, в окружении очаровательных женщин стоял Венсан Вуатюр[31] и с насмешливой улыбкой декламировал:

Я отдал сердце вам, и вот Оно страдает и томится: Как узника, что казни ждет. Вы держите его в темнице.[32]

Луи подошел поближе. Молодые женщины принадлежали к окружению Анны Женевьевы де Бурбон, хрупкой, белокурой красавицы, сестры герцога Энгиенского, ставшей несколько месяцев назад герцогиней де Лонгвиль. Луи приветствовал женщин, и, как это бывало каждый раз, когда он встречал Изабеллу Анжелику де Монморанси, он на миг задержал на ней свой взор, вспоминая постыдную казнь ее отца, двадцатисемилетнего Франсуа де Монморанси, графа де Бутвиля, позволившего себе не считаться с указами Ришелье. В садах на площади Руаяль Монморанси вместе с друзьями вызвал на дуэль — на глазах у глядевших в окна дворян — Бюсси д'Амбуаза и двух его приятелей, дабы показать, насколько он презирает эдикты кардинала. За это преступление его предали смерти на Гревской площади.

В этот вечер дочь Франсуа де Монморанси прибыла к г-же де Рамбуйе, чтобы представить ей своего младшего брата, которому исполнилось шестнадцать, и он начинал выходить в свет.

Неподалеку от Анжелики стояла Марта дю Вижан, неудавшаяся любовь герцога Энгиенского, а также Жюли д'Анжен, дочь маркизы. Немного поодаль Луи заметил Маргариту де Роган, дочь покойного герцога Генриха, возглавлявшего протестантов в Ла-Рошели и Алесе. Девушка славилась как своим богатством, так и добродетелью.

В пышных платьях с золотым и серебряным шитьем, с прорезными лифами на яркой шелковой подкладке, с подобранными модестами, закрепленными кружевными розетками и пышными золотыми бантами, все юные красавицы были набелены. Губы их были подкрашены, а глаза жирно подведены черным.

Обменявшись любезностями с Жюли д'Анжен, Луи покинул стайку молодых женщин и отправился дальше.

Завидев господина де Рамбуйе и маркиза де Монтозье, шествовавших, как обычно вместе, в окружении ученых в строгих одеждах, Луи низко поклонился.

Несколько литераторов вились вокруг Шаплена.[33] Одетый в старое, не слишком нарядное платье, сей сын нотариуса, как обычно, сделал вид, что не узнал Луи: молодой человек живо напоминал писателю о том времени, когда он служил письмоводителем у собственного отца. Шаплен беседовал с Менажем и щеголеватым де ла Ривьером, другом и советником Принца, брата короля. Когда Луи приблизился, они замолчали.

Внезапно, беззастенчиво всех расталкивая, с шумом ввалилась группа молодых людей, любимчиков Луи де Бурбона, герцога Энгиенского, во главе с самим герцогом.

Посторонившись, Луи опустил глаза, не желая видеть желчное лицо принца: нос, похожий на клюв хищной птицы, тонкие губы и острый выдающийся подбородок.

Когда герцог проходил мимо него, Фронсак склонился в глубоком поклоне, но Энгиен, любивший обижать людей, сделал вид, что приветствия не заметил.

Надменный и раздраженный, он притворялся, что слушает Гаспара де Колиньи, маркиза Дандело, усердно нашептывавшего что-то ему на ухо. О чем они говорили? Кто знает… Возможно, они уже подготавливали похищение Анжелики де Монморанси, случившееся два месяца спустя, после чего влюбленные, наконец, сочетались браком. Но возможно, они обсуждали и что-то другое… поговаривали, что Дандело был возлюбленным герцога. Впрочем, Энгиен достаточно равнодушно внимал словам сына маршала де Шатийона, и его заостренное лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Внук Людовика Святого, он чувствовал себя уязвленным браком с Клер-Клеманс де Брезе, тщедушной, некрасивой, а главное, незнатной племянницей Ришелье, который его вынудил заключить кардинал, в то время как Энгиен был страстно влюблен в Марту де Вижан, подругу своей сестры и Жюли д'Анжен. Надменный молодой герцог, получивший королевское воспитание, рассматривал этот брак как унижение и позор еще и потому, что все считали его жену дурочкой, а герцог мог осилить любой трактат по математике и философии, а свою любимую книгу — «Записки о галльской войне» Цезаря — читал на латыни. Он состоял в переписке со всеми европейскими учеными и философами, и недоставало ему только лавров великого полководца.

Жюли де Вивон говорила Луи, что временами молодой герцог бывал и очаровательным, и веселым, и любезным, но чаще всего его расположение духа оставляло желать лучшего. Атеист и вольнодумец, он не верил ни в Господа, ни в дьявола и считал себя выше людской морали, поэтому те, кто ненавидел его, имели для того вполне веские причины!

В компании друзей молодого принца, нещадно ему льстивших, Фронсак заметил герцога Немурского и уродливого сына госпожи де Рамбуйе маркиза де Пизани. И герцог и маркиз, задержавшись на несколько минут, дружески приветствовали Луи.

К ним подошел Морис де Колиньи, брат Гаспара. Он давно уже жаждал узнать, каким образом простой нотариус Фронсак, был возведен королем в дворянское достоинство, и какие это у него такие таинственные заслуги, что при дворе о них никто не знает. Однако при его появлении Луи и Пизани немедленно заговорили о пустяках.

Расталкивая всех на своем пути, к герцогу протиснулся сеньор де Сент-Олэ, младший сын из обедневшей дворянской семьи, несколько месяцев назад решивший присоединиться к клевретам дома Конде.

— Друзья мои, — воскликнул он, не обращаясь ни к кому лично, — давайте развеселим нашего принца! Предлагаю пригласить прекрасных дам станцевать шаботту!

Он действительно страшно гордился придуманным им танцем, с помощью которого он мечтал соблазнить Маргариту де Роган и таким образом заполучить титул герцога и пэра Франции!

Однако Энгиен не пожелал танцевать. Окинув Сент-Оле презрительным скучающим взором, он небрежно кивнул Дандело и удалился вместе со своим адъютантом, маркизом де Ламуссе, коего молва — и его тоже! — называла любовником герцога. Впрочем, каких только слухов не ходило о герцоге Энгиенском! Например, многие утверждали, что он спит с собственной сестрой!

Следом за герцогом удалилась и компания его любимчиков, и Луи облегченно вздохнул. На фоне щеголей в расшитых золотом камзолах, разноцветных чулках, украшенных изощреннейшими вышивками, в шелковых рубашках с золотым шитьем и пышными кружевными бантами, в ботфортах с кружевными отворотами, Луи в своем скромном одеянии чувствовал себя смешным.

Пизани на прощанье незаметно подмигнул Фронсаку, дав понять, что позднее непременно отыщет его. В аристократическом обществе друзей герцога сын маркиза всегда восторженно отзывался о молодом человеке, за что Луи был ему признателен. Пизани рассказывал всем и каждому, что Луи Фронсак не только бросил вызов Ришелье, но и — на удивление всем! — сумел выйти из поединка победителем!

Луи неспешно продвигался к Голубой комнате. В одной из ниш он заметил принца де Марсильяка,[34] безответно влюбленного в сестру герцога Энгиенского. Во время Фронды он писал для нее проникновенные стихи:

Ради прекрасных глаз воюю с королем я, Но если мне прелестница прикажет, Готов богам я бросить вызов!

Марсильяк не был близким другом герцога, скорее он слыл доверенным лицом королевы. Все знали его как человека чести, однако мало кто назвал бы его человеком действия. Его вечная нерешительность, впрочем никак не проявлявшаяся на поле боя, стала притчей во языцех. Позднее кардинал де Рец напишет о нем: «Господин де Ларошфуко всегда отличался необычайной нерешительностью, он никогда не был воином, хотя всегда был превосходным солдатом; он никогда не был хорошим придворным, хотя всегда стремился им стать; он никогда не был ловким заговорщиком, хотя всю свою жизнь участвовал в заговорах». Луи знал Марсильяка в лицо, но Марсильяк не был знаком с Луи. Впрочем, некая связь между ними все же существовала: принц женился на богатой дальней родственнице Жюли де Вивон, и Фронсак об этом знал.

Неожиданно появилась Жюли и, увидев Луи, поспешила к нему навстречу. Ее новое платье с шелковой верхней юбкой, закрепленной по бокам золотыми узорчатыми лентами, с короткими, украшенными пышными оборками рукавами, подчеркивающими изящество рук, с глубоким овальным декольте, обрамленном широкой муаровой тесьмой, выгодно подчеркивало прекрасную фигуру мадемуазель де Вивон. Невеста Луи была ослепительно хороша.

— Это платье моей кузины, — объяснила она с каким-то вызовом.

Жюли д'Анжен без счета тратилась на наряды и быстро от них избавлялась, зачастую надев платье всего лишь раз; отдав платье, она тотчас о нем забывала.

Стоило влюбленным направиться в укромный уголок, как их догнал Пизани. Взяв обоих под руки, он произнес:

— Кузина, Луи, не уединяйтесь, идемте со мной, послушаем, что Немур станет рассказывать о Вуатюре.

Жюли и Фронсак послушно присоединились к толпе, окружавшей герцога Немурского. Стоя в центре жадных до сплетен придворных, Немур с серьезным видом излагал:

— Друзья мои, вы знаете, что Венсан Вуатюр скромностью не отличается.

Все с готовностью закивали, а герцог продолжил:

— Так вот, он завел привычку каждый раз, когда у него в кишках начинаются колики, отправляться к некоему горожанину, проживающему на улице Сент-Оноре, считая, что тем самым оказывает ему большую честь. И он грозно требует от лакея открыть ему заветную дверцу, и тот повинуется! Наконец, хозяин дома обнаружил, что его отхожее место слишком часто занято! Не решившись запретить нашему другу вход, он велел повесить на свой кабинет задумчивости еще один замок!

Раздались смешки, а Немур невозмутимо продолжал:

— Обнаружив, что отхожее место заперто, Вуатюр наделал кучу под самой дверью, прямо на шелковый ковер!

Собравшиеся разразились хохотом, и только Энгиен по-прежнему хранил серьезный вид. Наконец, когда веселье стихло, герцог, усмехнувшись, произнес:

— В самом деле, если бы Вуатюр был столь же знатен, как мы, он стал бы попросту непереносим!

Поняв, что Немуру все же удалось рассмешить молодого герцога, все стали поздравлять его с этим.

Стоя за спинами придворных, Вуатюр блаженно улыбался.

Еще раз убедившись, что общество о нем помнит, поэт сел у камина, или, как говорили в салонах, у очага Вулкана, и совершил дерзкий поступок: сняв башмаки, а затем и чулки, он стал греть у очага ноги!

Луи подошел к нему.

— Ты пользуешься успехом, друг мой, и не только благодаря своим стихам, — насмешливо произнес он.

Поэт серьезно посмотрел на него. Отличаясь малым ростом и поистине женским кокетством, Вуатюр посвящал своему туалету несколько часов в день.

— Не слушай их, Луи, — ответил он насмешливо и с притворной грустью, — они просто завидуют моей славе. После смерти кардинала я стал свободным человеком и больше не обязан являться в Академию.[35] Наконец-то я могу писать, как хочу, и это их раздражает, ибо никто из них не обладает ни моим талантом, ни моей красотой…

Увидев, что к ним приближается маркиз де Монтозье, поэт умолк. Пылко влюбленные в Жюли д'Анжен, или, как называл ее поэт, в принцессу Жюли, Вуатюр и Монтозье ненавидели друг друга. Не желая допустить скандала, Луи приветливо кивнул поэту и, поспешив навстречу Монтозье, увел его подальше от камина.

Впрочем, Жюли успела опередить его.

— Шевалье, — начал маркиз, дружески беря собеседника под руку, — в Париже недавно открылся новый театр, и Жюли предложила посетить его. Вы присоединитесь к нам?

— С радостью… Почему бы не сходить туда уже в январе?

— Согласен, тем более что потом мне надо отправляться к себе в Эльзас. Вы же знаете, испанцы у самых границ и весной военные действия, скорее всего, возобновятся…

Втроем они побеседовали о театре, после чего перешли на математику, любимую тему и Луи и маркиза.

Несмотря на молодость, Монтозье принадлежал к когорте выдающихся ученых Франции, что было редкостью среди знати. Луи и Жюли, хотя и не обладали столь глубокими познаниями, тем не менее получили достаточное образование, чтобы участвовать в ученых беседах.

Внезапно справа раздались громкие восклицания, и они, обернувшись, увидели группу людей, сопровождавших изысканно одетого мужчину, изъяснявшегося с сильным итальянским акцентом.

— Кто это? Я его не знаю, — тихо спросил Луи у Монтозье.

— Это Джустиниани, посол сената Венеции. Он в курсе всего, что происходит при дворе. Идемте, послушаем, что он рассказывает… это наверняка интересно.

Довольный всеобщим вниманием, венецианец говорил громко и при этом энергично размахивал руками:

— Кардинал Мазарини поднимается все выше и выше, король благоволит ему, он ему доверяет и ценит его.

Луи про себя отметил, что на лице герцога Энгиенского не дрогнул ни один мускул. А между тем молодой нотариус прекрасно помнил, как несколько месяцев назад между итальянцем-кардиналом и принцем крови возник конфликт старшинства. И как Ришелье разрешил сей конфликт, постановив, что кардинал всегда идет впереди любого из рода Конде, но Энгиен не мог согласиться с таким унижением.

Джустиниани продолжал:

— Его величество чувствует себя превосходно. Он переехал в Сен-Жермен и там работает и принимает своих министров. Скажу по секрету: каждую ночь король спит как младенец. Так начинается новое правление! А недавно король оказал монсеньору Мазарини великую честь, пригласив пообедать вместе с ним!

Послышался неодобрительный шепот. Сорокадвухлетнего короля не любили.

Чахоточный, желчный, жестокий, скрытный, скупой, ревнивый, подозрительный — его недостатки можно было перечислять часами. Людовик XIII всю свою жизнь — когда не был рабом кардинала — пребывал под влиянием фаворитов или фавориток. За неумение красиво говорить его прозвали Людовиком Заикой и уважали только за чувство чести и справедливости.

Посла перебил принц де Марсильяк:

— А что ждет тех, в кого метал молнии Великий Сатрап? Вы все знаете, так поведайте нам, какие перемены ожидают врагов покойного Ришелье!

— Что ж, слушайте… поделюсь с вами еще одним секретом, — заявил Джустиниани и указательным пальцем поманил к себе принца.

Все рассмеялись.

— Господин Мазарини уже три дня уговаривает короля вернуть милость господину де Тревилю… — Понизив голос и вращая глазами, словно он разговаривал с заговорщиками, злоумышлявшими против Светлейшей Республики, венецианец театральным шепотом произнес: — А сегодня утром в Париж возвратились герцогиня Вандомская и ее сын Франсуа де Бофор! Узнав об этом, король сохранил спокойствие, однако попросил приехавших отбыть обратно в Вандом. Он полагает, им еще рано появляться при дворе. А своему единокровному брату[36] король запретил возвращаться во Францию и не поверил в раскаяние герцога де Гиза, хотя тот и изложил его в самых трогательных выражениях… податель же письма герцога был брошен в Бастилию!

Услышав столь ошеломляющие новости, придворные зашумели. Тревиль, капитан мушкетеров, скомпрометировавший себя участием в заговоре Сен-Мара, за несколько месяцев до смерти Ришелье покушался на жизнь кардинала.

О своем намерении он сообщил Людовику XIII, и, судя по слухам, король возразил ему исключительно из религиозных соображений. «Он священник. Меня отлучат от Церкви…» — заметил король.

После неудавшейся попытки Ришелье отправил Тревиля и его сообщников в ссылку. Но все знали, что король постоянно сожалел о своем верном капитане, поэтому известие о возвращении Тревиля никого не удивило.

Напротив, отношения между Вандомами, бастардами Габриэль д'Эстре и Генриха IV, и королем никогда не были радужными, скорее напротив — отвратительными! Сезар и Александр, сыновья Габриэль, на которой Старый волокита, как прозвали Генриха IV, обещал жениться, ненавидели Людовика XIII с самого детства. А будущий король уже тогда называл их мать шлюхой.

Считая себя законными наследниками престола, Вандомы устраивали заговоры на протяжении всего царствования Людовика XIII, а Александр — великий приор Мальтийского ордена — после провала заговора Шале[37] в 1629 году окончил свои дни в тюрьме.

В 1641 году более удачливый Сезар также скомпрометировал себя, и ему пришлось бежать в Англию. Никто не сожалел о его отсутствии, ибо Сезара не любили и не уважали. Это был мерзкий человек, обладавший постыдными пристрастиями и поступавший как трус, говорили о нем. Но его боялись, ибо он был страшен в гневе, зол и хитер.

К счастью, его старший сын Франсуа, герцог де Бофор, не был похож на отца. Красивый, отважный, ловкий в обращении с оружием (лучший стрелок из пистолета во всей Франции), он подражал Генриху IV, и народ Парижа буквально боготворил его.

Возможно, из Бофора вышел бы неплохой король, но только при одном условии: никогда не открывать рот! Ибо стоило ему заговорить, как очарование немедленно пропадало, и все, кто его слышал, начинали украдкой хихикать. Не получивший достойного воспитания, никогда не имея ни наставника, ни учителя, Бофор не умел внятно излагать свои мысли и изъяснялся только на парижском арго, единственном языке, освоенном им в военных лагерях и в обществе окружавших его в детстве слуг.

Говорили, что ни он, ни его брат не умеют даже читать!

Но Бофор не обращал внимания на насмешки. Для народа он хотел занять место господина Графа — знаменитого графа де Суассона[38] — последнего, по словам аббата де Реца, героя, так некстати погибшего в то время, когда он пытался похитить власть у Людовика XIII, встав в прошлом году во главе испанского войска!

Внук короля, Бофор оказался хорошим военачальником: в 1640 году он, как никто иной, способствовал победе под Аррасом. С присущим ему самомнением он постоянно твердил, что в этой битве Энгиен сыграл всего лишь второстепенную роль. Так что если возвращение Бофора — дело дней, то вполне можно ожидать, что он займет первое место подле короля.

И таким образом приблизится к трону.

Подобные мысли рождались у всех, кто сейчас слушал Джустиниани.

Побледнев, Энгиен решительно развернулся на каблуках и пошел прочь; за ним последовала его сестра.

Поведение принца не ускользнуло от Фронсака. У него тоже были весомые причины опасаться возвращения Вандомов, и он стал еще внимательнее слушать посла.

— Да, монсеньор Мазарини возвысился, но возвысился и дю Нуайе! Этот шаркун-иезуит, как его прозвали, снискал такую сильную любовь короля, что тот без него не садится за работу! Похоже, именно дю Нуайе станет премьер-министром де-факто. И надо сказать, его усиленно поддерживает исповедник короля и королевы: отец Венсан! — Венецианец насмешливо улыбнулся. — Но такое положение раздражает господина де Шавиньи… однако нисколько не волнует монсеньора Мазарини, весьма высоко отозвавшегося о талантах дю Нуайе. Вы, полагаю, понимаете, в чем тут дело?

— А что Принц? — спросил кто-то.

Луи обернулся, желая увидеть задавшего вопрос; им оказался аббат де Ла Ривьер, советник брата короля.

Джустиниани поморщился, опасаясь сказать неприятное могущественному аббату:

— Король не слишком доволен поведением брата…

Жюли отлучилась на минутку; вернувшись, она вновь завладела вниманием Луи, и он не услышал окончания беседы.

— Маркиза желает нас видеть, — прошептала ему на ухо невеста, — и полагаю, она хочет представить тебя кому-то из своих друзей.

Луи последовал за возлюбленной.

Из Голубой комнаты они прошли в крошечную гостиную в глубине дома, где маркиза де Рамбуйе, укутав постоянно мерзнущие ноги медвежьей полостью, поджидала их в окружении нескольких близких друзей; гостиная не отапливалась, ибо маркиза не любила открытого огня.

Подле маркизы сидела принцесса Энгиенская, мать герцога и лучшая подруга маркизы, все такая же прекрасная, какой и была тридцать три года назад, когда в нее влюбился Генрих IV.

Луи хорошо знал историю Шарлотты Маргариты де Монморанси, мать часто ее рассказывала. В шестнадцать лет Шарлотта вышла замуж за принца Конде и, спасаясь от домогательств короля, бежала вместе с мужем в Нидерланды. Супруги вернулись во Францию только после удара Равальяка.[39]

Но несчастья продолжали преследовать ее; через десять лет ее брат Анри де Монморанси, герцог и пэр Франции, первый среди христианских баронов, крестник Генриха IV и близкий друг короля, при поддержке Гастона Орлеанского без видимой причины отказался утвердить в Лангедоке, губернатором которого он являлся, эдикт короля и поднял мятеж против Ришелье.

Арестованного с оружием в руках брата Шарлотты Маргариты немедленно привлекли к суду и приговорили к позорной казни, приведенной в исполнение в Тулузе. Процессом по его делу, начатому по указу Великого Сатрапа, руководил Шатонеф, в то время исполнявший обязанности хранителя печати.[40]

Уточним: этот самый Шатонеф впоследствии оказался замешанным в заговор и девять лет гнил в тюрьме. Однако сознание того, что человек, осудивший на смерть ее брата, томится в зловонной темнице, нисколько не утешало супругу принца Конде.

Между маркизой и принцессой скромно сидела прекрасная юная дева лет шестнадцати. Белокурая, с голубыми глазами, она стыдливо опускала глаза, однако ее глубокое декольте, позволявшее рассмотреть пышную грудь, неумолимо притягивало мужские взоры. Рядом с ней стоял молодой человек с колючим взглядом.

Заметив Жюли и Луи, маркиза произнесла:

— Друзья мои, позвольте представить вам шевалье Луи Фронсака, о котором я вам так много рассказывала. На мой взгляд, это самый достойный человек во всем Париже.

Луи, вы, без сомнения, узнали принцессу-мать, но вряд ли вы знакомы с Мари Рабютен-Шанталь, живущей на Королевской площади. Сначала Мари воспитывал Менаж, теперь ее образованием занимается Шаплен: он преподает ей латынь, итальянский, испанский, грамматику и литературу. Поверьте, у Мари блестящий ум, в будущем она составит славу нашей эпохи.

Девушка покраснела, а маркиза добавила:

— Рядом с Мари стоит господин Жедеон Таллеман де Рео. Скажу сразу, у него есть два больших недостатка, которые он тщательно скрывает: он гугенот и банкир. Доверять ему не стоит, ибо ему известна вся подноготная каждого из нас. Утверждая, что хочет написать хронику нашего века, он все записывает и ничего не забывает. Поэтому, когда вам нужны сведения или деньги, милости прошу, обращайтесь к нему!

Введенный в избранное общество, Луи очень скоро обнаружил, что у него имеется много общих знакомых с Таллеманом, и среди них Венсан Вуатюр, поэт, который, к их общему удивлению, ввел обоих в особняк Рамбуйе, а также племянник парижского архиепископа Поль де Гонди, аббат де Рец. Луи учился у него в Клермонском коллеже, а Таллеман несколько лет назад сопровождал аббата в Рим. Обменявшись парой анекдотов, ходивших о талантливом прелате, а главное, своими воспоминаниями, они сошлись во мнении, что аббат всегда отличался неуемным честолюбием.

Мари де Рабютен-Шанталь слушала их, иногда — удивительно к месту! — вставляя шутку, и всякий раз пользовалась возможностью улыбнуться, дабы все могли полюбоваться ее белыми как жемчуг зубами. Луи узнал, что она также знакома с Полем де Гонди, что отец ее умер год назад и что воспитанием ее занимался дед.

Тем временем к госпоже де Рамбуйе пришли новые посетители, а так как всем хотелось поговорить с хозяйкой дома, то молодому нотариусу с сожалением пришлось откланяться.

Выйдя в коридор, Жюли, которая отметила, что блистательная Мари произвела на ее возлюбленного сильное впечатление, ехидно заявила:

— Необыкновенная девушка, не правда ли? Но, увы, ты не сможешь на ней жениться, потому что она выходит замуж за маркиза де Севинье, который стоит вон там, рядом с Пизани.

Луи улыбнулся, но ничего не ответил. Ему нравились подобные выпады Жюли, говорившие о том, что она ревнует его.

Вечер продолжался, приближались танцы. Следуя моде, маркиза пригласила оркестр, состоявший из нескольких скрипок и гобоев; кто не хотел танцевать, должен был спеть в сопровождении музыки. Но далеко не каждый обладал музыкальным слухом, и в большинстве своем гости либо ревели, либо мяукали, но песни, чаще всего услышанные в детстве где-нибудь в деревне, вызывали у слушателей взрывы хохота и одобрительные выкрики.

Некоторые играли в более утонченные игры, также крайне модные в то время: в анаграммы, рондо или в разгадывание стихотворных загадок.

Недовольным выглядел только Пизани. Он ходил по залу, словно лев по клетке. Когда он с ворчанием проходил мимо Луи, молодой человек остановил его и спросил, чем вызвано его недовольство. С яростью в голосе Пизани объяснил:

— Мать запретила ставить игорные столы под тем пред логом, что я и Вуатюр слишком много проигрываем. Похоже, нам придется отправиться куда-нибудь в кабак…

Луи и Жюли завершили вечер в кругу друзей Монтозье, оживленно обсуждавших последние открытия ученых и, в частности, знаменитого английского врача Уильяма Гарвея, описавшего большой и малый круг кровообращения. Теория Гарвея распространилась и получила широкую поддержку, тем не менее противники ее сопротивлялись не менее яростно, чем противники Галилея или Коперника. В кружке, собравшемся вокруг Монтозье, Луи впервые услышал о тулузском магистрате и математике по имени Луи де Ферма, стоявшем на пороге удивительного открытия!

В тот вечер Луи с разрешения маркизы остался ночевать во дворце Рамбуйе.

Прошло два дня. Ранним утром Луи проснулся от громких возгласов Гофреди.

— Сегодня ночью на нашей улице арестовали Живодера! — возвестил он.

Через час Луи уже был в Шатле, где его с нетерпением ждал Гастон.

— Наконец-то этот выродок напал на моих агентов! К счастью, у всех под платьем была кольчуга, поэтому никто не ранен… Его задержали на улице Блан-Манто. Похоже, Живодер живет где-то там, хотя мы пока точно не знаем где. Он явно не ожидал, что его схватят. Кажется, он прибыл в Париж с юга, во всяком случае, в столице он всего несколько месяцев. Через несколько дней его допросят, но вряд ли его дело связано с убийством бедняги Бабена дю Фонтене. Убежден, доставку оружия и фальшивых денег организовал Фонтрай, а потому есть надежда быстро закрыть дело Бабена.

Луи ушел из Шатле разочарованный. В сущности, до истины никто так и не докопался.

И только спустя несколько недель до него дошли удивительные новости о Живодере.

7 13-26 января 1643 года

Джустиниани не угадал: король недолго держал гнев на брата. В сущности, он и не мог злиться долго, так что Мазарини, по-прежнему державшийся в тени, и не рассчитывал, что Гастона Орлеанского можно удалить от государственных дел на сколько-нибудь продолжительное время.

Во всяком случае, Сицилиец всегда поддерживал с Принцем ровные отношения, а дипломатическое чутье подсказало ему, что следует обратиться к королю с просьбой даровать прощение собственному брату, столь подверженному чужому влиянию, столь неразумному.

А главное, королева. Ее отношения с братом мужа всегда были превосходными. Союзница Гастона во всевозможных заговорах, столь многочисленных во время царствования Людовика XIII, Анна Австрийская принадлежала к тем редким личностям, которых герцог Орлеанский никогда не предавал. Возможно, он по-своему любил королеву, и она была ему за это признательна.

Впрочем, примирение отвечало тайным желаниям Людовика XIII, мечтавшего поскорее забыть о прежних преступлениях и карах, на которые его подвиг ужасный кардинал. Двадцатого января король даже пропустил заупокойную службу по Ришелье.

Тринадцатого января Гастону Орлеанскому разрешили прибыть ко двору и вновь поселиться в Люксембургском дворце. Теперь он мог возобновить свое излюбленное занятие: посвистывая, разгуливать по аллеям парка, водрузив на нос синие очки, за стеклами которых никто не мог увидеть его глаз!

Но после помилования главного противника короля раздались голоса о необходимости оправдания тех, кого в свое время арестовали по приказу Великого Сатрапа. И очень скоро при дворе вновь появился сильно скомпрометировавший себя в деле Сен-Мара герцог де Бофор.

Девятнадцатого января из Бастилии вышли маршал де Бассомпьер и его друг Витри.

Выйдя на свободу, изможденный двенадцатилетним несправедливым заключением — его предлагали освободить раньше, однако он всегда отказывался, заявляя, что не выйдет на свободу без оправдательного письма! — Бассомпьер, казалось, обрел новые силы. «Я бодр как огурчик, — гордо заявлял он, — и хотя голова моя седа, мой хвостик еще и крепок и упруг».

Разоренного маршала восстановили во всех его должностях, и ходили слухи, что его назначат воспитателем дофина Людовика.

Двадцать четвертого января, в субботу, просматривая доставленный Никола свежий номер «Газетт», издаваемой Теофрастом Ренодо, Луи прочел следующие строки:

Девятнадцатого числа сего месяца маршалы де Витри и де Бассомпъер по приказу короля вышли из Бастилии.[41]

Недолго думая, Луи схватил плащ и шляпу и отправился на Королевскую площадь, где временно поселился маршал.

Представившись нотариусом, он был уверен, что его не заставят томиться в прихожей: в те времена люди, особенно разоренные, буквально трепетали перед нотариусами!

Бассомпьер сидел в кресле, а вокруг него суетился башмачник, примерявший маршалу легкие туфли с пряжками. Тюрьма превратила франтоватого друга Генриха IV, вечно окруженного стайкой хорошеньких женщин, в тучного старца, мучимого одышкой, морщинистого и седого. Но бремя лет нисколько не уменьшило пристрастия маршала к щегольским костюмам. Вот и сейчас на нем красовался небесно-голубой камзол.

Когда лакей ввел Луи в гостиную, маршал вопросительно взглянул на него, и в глазах его промелькнула тревожная искорка.

Взмахнув рукой, Бассомпьер отослал сапожника и лакея.

— Ждите, — произнес он им вслед, — я скоро освобожусь.

Оставшись наедине с посетителем, он промолвил:

— Господин Фронсак, мне известна ваша контора, но, полагаю, лично с вами я незнаком… Видимо, вы хотите поговорить со мной о моей библиотеке… но я продал ее, и, признаюсь, даже не знаю…

Луи поклонился, приветствуя маршала и одновременно давая понять, что согласен с его словами.

— Я все же надеюсь, сударь, что вы помните, что продали вашу библиотеку герцогу Вандомскому, который, насколько мне известно, не заплатил вам за нее…

Бассомпьер весь напрягся, стараясь придать лицу безмятежное выражение: вопрос о деньгах всегда вызывал в нем неприятные чувства. Тяжело вздохнув, он сказал:

— Это верно лишь отчасти. С тех пор я не раз требовал от него внести всю сумму… Узнав о моем освобождении и о воз вращении мне королевских милостей, сын его посчитал за лучшее прислать мне чек на двадцать пять тысяч ливров. Таким образом, Вандом уплатил мне в общей сложности пятьдесят тысяч ливров. Следовательно, дело закрыто… по крайней мере, для меня.

— Но это не соответствует действительности, — с поклоном возразил Луи.

Про чек на двадцать пять тысяч ливров он знал уже накануне.

Старый маршал удивленно поднял брови. Чего хочет от него этот судейский? — с раздражением подумал он.

— Это не соответствует действительности, — церемонно повторил Луи. — Посредником при продаже выступал некий книготорговец по имени Бельвиль. Вспомните: вы обещали ему за это десять тысяч ливров. При совершенно ужасных обстоятельствах Вандом приказал убить его. У Бельвиля осталась дочь, сирота без гроша в кармане. Я пришел от ее имени, так как контора моего отца представляет ее интересы.

Не моргнув глазом Бассомпьер слушал речь нотариуса. Когда Луи умолк, маршал, окинув его цепким взором, направился к окну, остановился и начал нервно барабанить по подоконнику.

Наконец маршал прервал затянувшуюся паузу:

— Черт побери! Как неприятно! Я, разумеется, знал Бельвиля и его дочь, но не знал, что с ними случилось. Признаюсь, я полагал, что если он появится, я заплачу ему. Я только не думал, что придется сделать это так быстро…

Повернувшись спиной к шевалье де Мерси, он умолк, глядя на оживленную толпу, заполнявшую Королевскую площадь. После продолжительного молчания он вновь повернулся к молодому человеку:

— Однако это дело чести. Могу я передать вам искомую сумму, дабы вы уладили это дело… без скандала?

— Я как раз намеревался просить вас об этом.

Бассомпьер направился к маленькому столу, открыл ящик, достал из него деревянную шкатулку и молча отсчитал пятьсот золотых луидоров.

Напомним, что в 1642 году золотой луидор стоил двадцать ливров и весил семь граммов, а за серебряный экю давали три ливра, и весила монета двадцать семь граммов. Соотношение между ливром и остальными монетами определял король, а потому оно время от времени менялось.

— Прошу вас, дайте мне расписку. Вон там есть чернильница, — небрежно протянув Луи бумагу и перо, произнес маршал.

Пока Луи писал, маршал пустился в объяснения, странным образом напоминавшие оправдания:

— Я держал эти деньги, чтобы сегодня вечером сыграть в карты с приятелями. Что ж, ничего не поделаешь. Долги чести прежде всего, а карточные долги подождут…

Подписав документ, Луи достал свою печать, а Бассомпьер протянул ему воск и свечу.

Приложив к расписке конторскую печать, нотариус оставил бумагу на столе.

Взяв деньги, он сложил их в прочный кожаный мешок, захваченный с собой на всякий случай, и опустил мешок в карман плаща. От тяжести мешка тесемки плаща натянулись, и Луи пришлось придерживать карман.

Пятьсот золотых монет по семь граммов каждая — это почти четыре килограмма золота! А такой вес, согласитесь, тяжело носить в кармане!

— Господин маршал, — произнес Луи, откланиваясь, — я не надеялся уладить все так быстро. Остается еще один долг — долг господина де Вандома Марго Бельвиль. Но, боюсь, тот долг можно оплатить только кровью, и со своей стороны я приложу все усилия, чтобы он был списан.

— Если герцог убил ее отца, я понимаю ее желание отомстить. Но сомневаюсь, чтобы в данном случае Парламент стал добиваться торжества правосудия, — заявил Бассомпьер, с высокомерным видом разводя руками. — Даже контора Фронсака не сможет ничего предпринять против принца крови.

— А я и не надеялся на парламентское правосудие, господин маршал. Простите, я сразу не представился, но лучше позже, чем никогда: кавалер ордена Святого Людовика и сеньор де Мерси, — с поклоном произнес Луи. — Благодарю вас, сударь.

И, развернувшись, нотариус вышел, оставив маршала в замешательстве.

Сколько же изменений произошло пока я находился в тюрьме! — подумал он после ухода Луи. Нотариусы становятся титулованными особами! Странный, однако, мир, родился в мое отсутствие!

В маленьком дворике Луи ждала его лошадь. Судя по звону колоколов в соседних церквах, настал полдень.

В этот час все лавки Дворца правосудия закрываются, подумал он, так что лучше идти на улицу Дофин и отыскать там дочь Бельвиля.

Чтобы добраться до лавки книготорговца, Луи понадобилось более часа. Крошечная лавка находилась в тупике, расположенном в глубине улицы Дофин. Заметив, что дверь открыта, Луи вошел.

Марго только что вернулась из Дворца правосудия. В широкой бархатной юбке и плотно облегающем корсаже, получившем впоследствии название а-ля Кристин, ибо его ввела в моду королева Швеции,[42] она снимала с верхних полок книги.

Марго помогал высокий молодой человек, крепкий и широкоплечий, словно грузчик. Его белокурые — почти белые волосы сливались с плохо подстриженной густой растительностью на лице, а непропорционально большой нос с перебитой переносицей и широкие мозолистые ладони и волосатые руки напомнили Луи медведя.

По его мнению, молодой человек совершенно не подходил хрупкой Марго.

Заметив Фронсака, взгляд приятеля молодой женщины посуровел.

— Здравствуйте, Марго, — произнес Луи, не обращая внимания на человека-медведя. — Я обещал впредь не забывать вас.

— Господин Фронсак!

Увидев Луи на пороге своего скромного жилища, Марго от неожиданности выронила из рук книгу. — Могу я поговорить с вами наедине?

— Мишель Ардуэн — мой жених, — уверенным тоном ответила она, — и от него у меня секретов нет.

Решив, что девушке виднее, Луи достал из кармана кожаную сумку.

— Это вам от маршала де Бассомпьера. Здесь десять тысяч ливров золотыми луидорами. Сейчас я составлю расписку, вы подпишете ее, и я отнесу ее в контору — если вы, разумеется, решите взять эти деньги. Но если хотите, я могу их поместить к какому-нибудь банкиру.

Он протянул мешок. Марго взяла его, открыла, побледнела, медленно опустилась на единственный в лавке табурет и разрыдалась.

Растерявшийся Луи не знал, что делать. Наконец он обратился к Ардуэну, пытавшемуся успокоить невесту:

— Марго сказала, что вы плотник?

— Верно, я работаю в артели.

Выпрямившись, Ардуэн гордо скрестил на груди руки.

— Я мог бы предложить вам работу… сколько вы получаете?

— От двадцати до тридцати су в день, зависит от стройки, иначе говоря, от ста до ста пятидесяти ливров в год. Это не много… — Бросив взгляд на вытиравшую слезы Марго, он в растерянности добавил: — С таким заработком жениться не возможно. Сегодня один только хлеб стоит три су!

Переведя взгляд на мешок с деньгами, который Марго поставила на лавку, он с чувством воскликнул:

— Вы принесли ей целое состояние! Как нам вас благодарить?

— Это не подарок, эти деньги задолжали отцу Марго. Я могу предложить вам пятьсот ливров в год, вам и Марго, если вы согласитесь работать у меня. Но вам придется уехать из Парижа.

Марго вытерла слезы: слова Луи явно заинтересовали ее.

— Почему бы и нет, — неуверенно произнес Ардуэн, теребя бороду, — но что нужно делать?

— Король пожаловал мне звание кавалера ордена Святого Людовика и землю, но тамошний замок, точнее, большой каменный дом очень старый и почти развалился. Я хочу поручить вам руководить работами по восстановлению дома, вы наймете рабочих и станете следить за их работой. Еще мне хотелось бы доверить вам заботы по восстановлению урожайности земель. Поместье находится в Мерси, неподалеку от Шантийи.

Молодые люди переглянулись. Для них предложение Луи было неслыханной удачей.

— Когда надо дать ответ? — робко спросила Марго.

— Когда сможете. Сообщите ваш ответ в контору моего отца, что находится на улице Катр-Фис, там вам скажут, где меня найти. Приступать к работе можно немедленно.

— Не могли бы вы сейчас взять эти деньги с собой? — спросила Марго. — На время?

— Я вам это уже предложил.

Достав из мешка десяток луидоров, девушка вручила мешок Луи, и тот, отметив взятую сумму в расписке, составил окончательный документ и дал подписать его Марго.

— Я положу эти деньги в наш сундук. Вы придете, когда вам будет удобно, и заберете их, или, если пожелаете, я помещу их к какому-нибудь банкиру.

Опустив мешок в карман, Фронсак попрощался и с чистым сердцем вышел: свое обещание он исполнил.

Через день грянули такие морозы, что прежние холода показались парижанам едва ли не летней прохладой.

В домах замерзало вино, Сена покрылась толстым слоем льда. Люди перестали пользоваться мостами и пешком перебирались с одного берега на другой. Впрочем, дома покидали только ради поиска дров.

Улицы опустели: казалось, жители столицы погрузились в долгую зимнюю спячку. А у кого не было крыши над головой… их закоченевшие тела лежали на улицах, и никто их не подбирал.

В это утро Луи велел Никола подстричь ему бородку, и сейчас он сидел перед разложенными на столе баночками с кремами, гребнями и щетками.

Внезапно в дверь постучали, и Никола, отложив ножницы, отправился открывать. За дверью стоял офицер в гвардейской форме, прямой, с усами, закрученными еще более лихо, чем у Гофреди, впрочем, сейчас усы покрылись инеем, а потому, несмотря на хищную улыбку, тяжелую испанскую шпагу и высоченные, до середины бедра, сапоги, гвардеец выглядел скорее смешным, нежели грозным.

— Я пришел к шевалье де Мерси, — заявил он Никола. Голос гвардейца звучал как удар кнута. Он не просил, он приказывал.

Услышав его голос, Фронсак, как был, в рубашке, держа в руках бритву, вышел к гостю.

— Господин де Баац! — удивленно воскликнул он, узнав фанфарона. — Какая приятная неожиданность! Входите скорее!

Действительно, это был гвардейский офицер из Лувра, тот самый, что некогда вызвался передать письмо Мазарини. Щелкнув каблуками, офицер поклонился, и шпоры его задорно зазвенели.

— Я на службе, шевалье. Его преосвященство желает видеть вас немедленно, и мне поручено сопровождать вас и охранять.

— Черт возьми! В такой холод! Но по крайней мере, могу я завершить свой туалет? Надеюсь, тем временем вы не откажетесь разделить со мной завтрак?

Де Баац бросил жадный взор на накрытый стол и, дернув себя за ус, решительно ответил:

— Разумеется, если вы настаиваете, сударь. Я не хотел вам мешать… но, конечно, жаль, если все эти вкусные вещи испортятся.

И, долее не раздумывая, он устремился к столу и, усевшись, принялся уничтожать все, до чего мог дотянуться.

Луи вернулся в спальню, испытывая легкое беспокойство.

Стоило ли предлагать офицеру разделить с ним завтрак?

Завершив туалет, Фронсак вышел в комнату, служившую ему столовой и гостиной, и убедился, что совершил ошибку: офицер прикончил и мясо и хлеб и выглядел довольным и сытым.

— Если у вас найдется немного вина, чтобы запить… то я, сударь, не откажусь, — произнес офицер.

Луи решил, что сегодняшнее утро послужит для него уроком. Нельзя из простой вежливости приглашать за стол гвардейцев или мушкетеров, ибо и те и другие справедливо снискали репутацию обжор и наглецов.

Вздохнув, он сделал знак Никола, с изумлением взиравшему, как заботливо приготовленный им завтрак исчезает в утробе прожорливого офицера.

— Никола, открой бутылку бургундского для нашего друга. А потом отправляйся в «Толстуху-монахиню» и прикажи седлать моего коня. Мы скоро придем.

Он сел за стол и остатками варенья, которыми пренебрег гвардеец, намазал тартинку.

Опорожнив бутылку и оглядевшись в поисках второй, де Баац убедился, что вина больше нет, и заявил, глядя на Луи:

— Господин Фронсак, решительно вы мне нравитесь. Вы щедры и великодушны, к тому же, я слышал, вы не слишком ладили с покойным кардиналом. Говорят, вы преданы монсеньору Мазарини, а я его должник, ибо он только что предложил королю призвать ко двору господина де Тревиля. А Тревиль, да будет вам известно, мой друг. С его помощью я надеюсь через год или два покинуть гвардию и вступить в полк мушкетеров. Так вот, я предлагаю вам свою дружбу.

Поставив стакан на стол, он протянул руку и, схватив ладонь Луи, долго жал ее, хотя владелец ладони удовольствовался бы менее чувствительным рукопожатием.

Луи подозревал, что Мазарини захочет приблизить к себе Тревиля и его друзей, тех, кто скомпрометировали себя в неудачной попытке устранить Ришелье. Король ценил этих дворян, а значит, они могли стать опорой и для не успевшего обзавестись друзьями сицилийца. Поэтому кардиналу ничего не стоило убедить Людовика XIII даровать им прощение, призвать ко двору и вернуть прежние должности.

— Теперь, когда вы насытились, шевалье, вперед! Время не ждет! — воскликнул де Баац, поднимаясь.

Царапая — к великому неудовольствию Луи — шпорами натертый воском дубовый паркет, гасконец направился к двери, а Луи принялся старательно завязывать черные ленты.

Наконец, они вышли из квартиры. Намереваясь встретить холод во всеоружии, Луи набросил на плечи шерстяной плащ и надвинул на уши фетровую шляпу.

— Вы забыли вашу шпагу… — заметил гвардеец, стоя у подножия лестницы и оглядывая Фронсака.

— Сожалею, сударь, но у меня ее нет. Разве никто никогда не говорил вам, что перо гораздо опаснее шпаги?

Озадаченный офицер на мгновение застыл, после чего, назидательно подняв палец, произнес:

— Поверьте мне, не всегда. Впрочем, дело ваше. Лошади ждали внизу, конь Луи рядом с конем гвардейца.

Державший поводья Никола стучал зубами от холода.

Повернув в сторону Лувра, гвардеец и молодой нотариус несколько минут ехали рядом молча. Собственно, путь их лежал в Пале-Кардиналь, как уточнил де Баац.

— И все же выходить без шпаги… — наконец пробормотал он.

— Вы знакомы с господином Шапленом? — спросил у него Луи.

— Кто ж его не знает! Это ведь он одевается как старьевщик?

Луи улыбнулся:

— Совершенно верно. А вы знаете, что ему пожаловано дворянство? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Став дворянином, Шаплен вооружился шпагой и решил с ней не расставаться. И вот кто-то из друзей устремляется к нему с радостным криком: «Слава Богу, наконец-то ты носишь шпагу! Я только что поссорился с одним субъектом, мне предстоит дуэль, и ты будешь моим секундантом. Мне нужна твоя помощь, наши соперники очень грозные, так что наверняка кого-нибудь из нас убьют!» В ужасе Шаплен отказался, позорно бежал, и с тех пор, дабы чувствовать себя спокойно, он никогда не берет с собой оружия. Я тоже не имею никакого желания быть убитым на какой-нибудь дурацкой дуэли.

Повисло тяжелое молчание. Де Баац счел своего спутника трусом, а Луи тем временем продолжал:

— Я не нуждаюсь в шпаге, сударь. Король лично пожало вал мне дворянский титул. Ему известна моя доблесть, и мне этого достаточно. И я никому не собираюсь доказывать свою храбрость или же хвастаться ею, как ярмарочный фигляр.

На протяжении оставшегося пути Шарль де Баац искоса бросал на молодого человека снисходительные взоры; до самого Пале-Кардиналь никто из них не проронил ни слова. Прибыв на место, они оставили коней в кордегардии, и гвардейский офицер, храня презрительное молчание, повел Луи по лабиринту комнат и анфилад, галерей и лестниц — и широких, и совсем узеньких.

Неожиданно он остановился и постучал в ближайшую дверь.

— Это бывший рабочий кабинет его преосвященства, — уточнил гасконец негромко и почтительно, словно грозный кардинал по-прежнему работал в этой комнате.

Услышав разрешение войти, де Баац пропустил Луи внутрь и закрыл за ним дверь.

Пять человек, находившихся в комнате, вели оживленную беседу; заметив Луи, они немедленно замолчали.

Луи сразу узнал Мазарини. Министр сидел на высоком, обитом красным бархатом стуле, и, как показалось Луи, за то время, которое они не виделись, совсем не изменился. Кардиналу не так давно исполнилось сорок, но его гладкое лицо с высоким, в залысинах лбом и несколькими морщинками в уголках темных глаз, над которыми чернели густые брови, выглядело на удивление молодым. Холеные короткие усики и короткая квадратная бородка придавали ему вид щегольской и благодушный. Сейчас, однако, Мазарини выглядел крайне озабоченным.

За спиной министра стоял друг Луи Гастон де Тийи, он знаком приветствовал его, но Луи даже не заметил этого, с ужасом узнав человека, сидящего на табурете рядом с Мазарини. Он невольно подался назад: это был Рошфор, исполнитель самых гнусных поручений Ришелье!

Весь в черном, увешанный оружием, необходимым в его профессии убийцы, Рошфор смотрел на Фронсака ледяным взором, лишенным всякого выражения.

Старательно избегая взгляда Рошфора, Луи с поклоном приветствовал Исаака Лафема, четвертого участника собрания. Пятого его участника он видел впервые. Одетый в черный костюм, какие носят простые горожане, он сидел в обитом бархатом кресле, гораздо более удобном, нежели стул Мазарини.

— Шевалье, — церемонно произнес Мазарини, именуя Луи его дворянским титулом, — полагаю, некоторые из собравшихся могут быть вам не знакомы. Я имею в виду господина Лафема и господина Летелье.

И Мазарини указал на названных им важных особ. Луи не знал, кто такой Летелье, однако итальянец не замедлил разъяснить:

— Господин Летелье является военным интендантом нашей армии в Пьемонте. Я познакомился с ним в прошлом году и имел возможность оценить его способности. Мне нужна его помощь и его знания — как в юриспруденции, так и в организации полицейского дела. Я вызвал его в Париж, однако об этом пока никто не должен знать. И вас я также попрошу хранить молчание.

Сорокалетний Летелье родился в семье, принадлежавшей к дворянству мантии.[43] Став прокурором в Шатле, он работал под началом Лафема, затем перешел докладчиком в Государственный совет. Канцлер Сегье заметил его и отправил в Нормандию на подавление восстания босоногих. Задача непростая, но Летелье справился с ней самыми жестокими методами, призвав на помощь Жана де Гассиона.[44]

Успех Летелье получил достойную оценку, и его назначили интендантом в итальянскую армию.

Являясь полномочным представителем королевской власти, военный интендант осуществлял надзор и контроль по линии полицейского ведомства, отправления правосудия и организации подвоза продовольствия.

Летелье отлично зарекомендовал себя на новом посту. В 1641 году, находясь в Пьемонте в составе посольства, направленного к принцу Савойскому, Мазарини заметил Летелье, оценил и предложил ему сотрудничество, ставшее долгим и плодотворным.

Летелье станет военным министром, а сын унаследует ему под грозным именем маркиза де Лувуа.[45]

— Теперь, когда вы всех знаете, — продолжил кардинал, — берите стул и садитесь, шевалье. Перейдем к цели нашего собрания: я получил ваш доклад, дополнивший доклад, составленный господином де Тийи для гражданского судьи, и решил собрать все заинтересованные стороны, чтобы выработать план действий.

— Отныне у нас есть основания подозревать господина де Фонтрая или его сообщника в подлом убийстве комиссара Бабена дю Фонтене. Господин де Рошфор, имеющий богатый опыт по выслеживанию де Фонтрая, ведь он целый год следовал за ним повсюду, вплоть до самой Испании, с тем чтобы разоблачить заговор Сен-Мара, — так вот он сообщил мне по секрету, что маркиз д'Астарак остановился в Париже у принца де Марсильяка, почему-то по-прежнему считающего его своим другом. Осталось понять, почему Фонтрай убил Бабена дю Фонтене.

Во время речи министра Луи, почти не слушая его, исподволь наблюдал за Летелье.

У военного интенданта было продолговатое лицо, острый нос и пронзительный взгляд. Сидя в позе прилежного ученика, он время от времени делал заметки, держа письменный прибор на коленях. Но как бы ни был Луи поглощен разглядыванием Летелье, он едва не подскочил, когда речь зашла о Фонтрае.

Итак, Луи д'Астарак проживал у принца де Марсильяка, того самого, которого несколько дней назад он видел у маркизы де Рамбуйе! Каким образом они могли договориться, если Марсильяк известен своим добронравием и лояльностью к королевской власти? У него с Фонтраем нет ничего общего!

Когда заговорил Лафема, он, казалось, обращался прежде всего к Фронсаку:

— Согласно господину де Тийи, смерть дю Фонтене могла быть связана с одним из трех дел, которые расследовал комиссар. Мы говорили об этом перед вашим приходом. В частности, он расследовал смерть судебного исполнителя Клеофаса Дакена, скончавшегося после продолжительной болезни желудка, причинявшей ему ужасные страдания. Комиссар не исключал отравления…

— Которое совершила его жена? — резко перебил Летелье, продолжая делать заметки.

Заметив, какими взглядами обменялись магистраты, Луи понял, что оба недолюбливали друг друга.

— Нет, — ответил де Тийи, — не похоже, хотя, разумеется, ни в чем нельзя быть уверенным. Тем не менее, у нас есть основания полагать, что преступник — это собутыльник Дакена по имени Пикар. К сожалению, Пикар исчез.

— Почему болезнь причиняла ему такие страдания? И почему вы уверены, что его супруга здесь ни при чем? — прервал его Мазарини. — Я ничего не прочел об этом в вашей записке, но известно множество случаев, когда жена подсыпает яд любимому супругу.

Фронсак счел нужным вмешаться:

— Извините меня, монсеньор, но я лично встречался с вдовой Клеофаса Дакена, и она показалась мне выше любых подозрений. Она столь же красива, сколь несчастна. Ее супруг шатался по кабакам и часто не ночевал дома. Она видела его очень редко, зато каждый готов подтвердить, что в последнее время Дакен общался исключительно с прохвостом Пикаром. У вдовы есть брат, и, насколько мне показалось, он глубоко порядочный человек. Он служит в Лувре. Что же касается определения «ужасные страдания», — сделав паузу, вновь заговорил он, — то это еще мягко сказано… И, помолчав, уточнил:

— Внутри больного развелись огромные черви и заживо съели его…

Мазарини и Летелье побледнели, в то время как Рошфор и Лафема слушали с прежним бесстрастием. Им довелось повидать столько ужасных смертей!

Луи продолжал объяснять:

— Исчезнувший Пикар — бывший канонир, моряк, побывавший в Индии. Вернувшись из плавания, он предлагал своим товарищам некое универсальное лекарство, помогающее избавиться от врагов или от назойливых жен.

— То есть яд, привезенный из заморских краев, — вставил де Тийи.

— А как другие два дела? — нарушив наконец молчание, спросил Мазарини. — Ибо пока я не вижу, чтобы маркиз де Фонтрай играл важную роль…

— Два других дела гораздо более необычные, но и более простые, — ответил Лафема. — Фонтрай доставлял фальшивую монету, и мы раскрыли его козни. Похоже, Испания ввозит во Францию оружие и фальшивые серебряные экю. Для чего? Должен признать, этого мы пока не узнали. Дело передали государственному секретарю, графу де Шавиньи.

— В самом деле, он говорил мне о нем, — задумчиво произнес министр. — Но я не знал, что в эту историю замешан маркиз де Фонтрай. Увы, припоминаю: Испания отрицала все обвинения, а посол назвал их провокацией.

— Концы этой нити отыскать, в сущности, невозможно, — пробурчал Гастон, — для этого пришлось бы устраивать обыск в посольстве или в Брюсселе…

Ледяной взор Летелье прервал его рассуждения.

— Остается третье дело, — мягко продолжал Лафема. — Речь идет о безумце, вооруженном железной перчаткой с когтями, посредством которой он калечил женщин. Подобная история имела место лет двадцать назад. Мне удалось арестовать негодяя, мы допросили его, но, к несчастью…

— Что к несчастью? — забеспокоился Мазарини.

— К несчастью, он умер на предварительном допросе, — с го речью в голосе произнес гражданский судья, — хотя на первый взгляд казался вполне крепким. Впрочем, он сам виноват: негодяй не хотел ничего говорить, и мне пришлось настоять… Но со мной это случилось в первый раз, — игривым тоном нашкодившего мальчишки завершил он.

— Итак, тут мы тоже бессильны, — сухо упрекнул его Лете лье. — Но тогда хотя бы скажите, чем занят сейчас маркиз де Фонтрай?

Теперь он обращался к Рошфору.

— Господин д'Астарак обеспечивает связь между герцогом Вандомским, испанцами и герцогиней де Шеврез, пребывающей в настоящее время в Бельгии, — ответил сбир, — и постоянно разъезжает между Парижем, Лондоном и Брюсселем. Мне кажется, он готовит очередной заговор.

— Отсюда и фальшивые монеты, — подхватил Гастон. — А корни интриги следует искать вокруг Мари де Шеврез…

Герцогиня де Шеврез, Мари де Роган, дочь Эркюля, герцога де Роган-Монбазона, губернатора Парижа.

Семидесятисемилетний старец Эркюль снискал известность по двум, совершенно разным причинам: во-первых, он находился рядом с Генрихом IV, когда Равальяк нанес королю удар кинжалом, и даже был легко ранен, а во-вторых, он прослыл самым глупым человеком во Франции.

В нарушение всех законов наследственности его основное свойство ни в коей мере не передалось его дочери. Напротив, Мари де Роган считалась одной из самых умных и образованных женщин королевства.

Она очень рано вышла замуж за Люиня, первого фаворита Людовика XIII. После смерти Люиня Мари стала женой герцога де Шевреза, близкого родственника герцога де Гиза.

Юная, остроумная красавица Мари быстро завоевала себе положение при дворе и стала лучшей подругой Анны Австрийской, иначе говоря, злейшим врагом кардинала и, как следствие, самого короля. Именно она вовлекала Анну в заговоры, плодившиеся в ту эпоху словно грибы. Ее тесные отношения с королевой продолжались до тех пор, пока однажды, когда королева была беременна, Мари не предложила ей поиграть в догонялки в коридорах Лувра и во время игры в запале поставила ей подножку. В результате падения у королевы случился выкидыш: недоношенный младенец оказался мальчиком.

Пришлось ждать двадцать лет, чтобы Людовик XIII — или кто-то другой? — сумел дать жизнь новому дофину Франции.

В конце концов, постоянно преследуемая Ришелье, которому она, как говорят, отказала, Мари вместе с дочерью Шарлоттой отправилась в изгнание в Брюссель.

Но она отнюдь не считала себя побежденной. Пользуясь покровительством испанского двора, она и из Бельгии продолжала интриговать против кардинала. Теперь же, когда кардинал умер, эта дьяволица могла причинить вреда гораздо больше: кто может остановить давнюю и лучшую подругу королевы, если она вернется во Францию?

В дверь постучали, и вошел Шавиньи.

Леон Бутийе, граф де Шавиньи, был старым другом Мазарини. Когда последний прибыл в Париж в качестве обычного папского нунция, он предоставил ему кров.

Сейчас Шавиньи занимал пост государственного секретаря по иностранным делам. Богатый, щегольски одетый, он был блестящим, но поверхностным молодым человеком. Не отличаясь чрезмерным честолюбием, он тем не менее не без досады взирал на стремительное возвышение своего приятеля-простолюдина Джулио Мазарини.

Не знакомый ни с кем из присутствующих, Шавиньи направился прямо к кардиналу и что-то прошептал ему на ухо. Мазарини нахмурился, покачал головой, а потом объявил:

— Господа, король, почувствовав недомогание, лег в постель и призывает меня к себе. Продолжайте ваши розыски и держите господина Летелье в курсе.

Все встали и, поклонившись обоим министрам, направились к двери.

— А вы, Фронсак, останьтесь, — сухо приказал Мазарини.

Изумленный Луи остановился в ожидании, когда все, включая Леона Бутийе, покинут кабинет.

Тем временем Мазарини сосредоточенно перебирал разбросанные на столе бумаги. Когда они остались одни, он смерил Фронсака долгим, тяжелым взором и, выдержав паузу, произнес:

— Мне не нравится эта история, шевалье. Но больше всего мне не нравятся черви. — Он поднял палец. — Я хочу знать, что происходит, и вы обязаны быть в курсе расследования, поэтому я прикажу Лафема ничего от вас не скрывать. И вы тоже не сидите без дела, старайтесь разузнать как можно больше! Но главное, думайте! Остальные просто полицейские, у них нет ни капли воображения. Вы же умеете рассуждать и не отбрасываете гипотезы только на том основании, что они кажутся невероятными. Да будет вам известно, я по достоинству оценил ваши способности, когда вы сообразили, каким образом убили дю Фонтене, и указали на роль в этом деле монахов из монастыря минимитов.

Прежде Мазарини расхаживал взад и вперед по кабинету, теперь он остановился, потом подошел к окну и устремил взор на двор, где царила привычная суета.

— Все эти происшествия меня очень беспокоят, Фронсак… вы даже не представляете, как они меня беспокоят. Мое положение непрочно, в любую минуту меня могут отправить в изгнание. Чего добивается Фонтрай? С одной стороны, он является вероятным убийцей комиссара, а с другой — он действует вместе с Вандомом и де Шеврез. Мне известно, что он повсюду представляется главой будущей республики! Республики во Франции! Об этом мне сообщили лица, не доверять которым у меня оснований нет. За всем за этим кроется очередная дурно пахнущая интрига. Почему он скрывается у Марсильяка? Его величество не сможет долго сопротивляться и вскоре простит всех, кто когда-либо покушался на его жизнь. Негодяи, злоумышлявшие против него и государства, в королевском окружении уже именуются «великодушными», неблагодарные названы «неподкупными», клятвопреступники «искусными», а главари мятежа называют себя «восстановителями государства»! — В голосе министра звучала горькая насмешка. Остановившись, он нахмурился, видимо подыскивая подходящие слова, а потом продолжил: — Скоро они станут действовать открыто, и мне нужны доказательства, чтобы расстроить планы этой своры. Постарайтесь раздобыть как можно больше фактов, попытайтесь найти Пикара, проверьте испанский след, разузнайте, кем на самом деле был этот Живодер. Мне необходимо понять, какую игру ведут мои противники. И вам предстоит разобраться в этом и сообщить мне. Только тогда я смогу победить.

Он умолк, и лицо его постепенно обрело привычную для него мягкость, на нем снова заиграла обворожительная улыбка. Взглянув с хитрецой на молодого человека, он произнес:

— Я знаю, вам нужны деньги. В королевском подарке оказалась червоточинка, не так ли? Его величество недавно подарил мне аббатство Корбей, и я могу извлечь из него несколько монет. Выйдя отсюда, зайдите к моему секретарю, он выдаст вам пять тысяч экю на расходы.

И, махнув рукой, он вернулся к своим бумагам, давая понять, что встреча окончена.

Заикаясь, Луи поблагодарил кардинала и, кланяясь, вышел.

Оказавшись в просторном коридоре, он осознал, что не знает ни где он находится, ни куда ему идти. Чувствуя себя совершенно потерянным, он стоял, озираясь по сторонам, пока не увидел двух письмоводителей в мрачных черных одеждах, тащивших на плечах огромные мешки с документами. Луи устремился к ним:

— Я ищу кабинет секретаря его высокопреосвященства.

Тот, кто был меньше ростом, смерил его взглядом, исполненным бесконечного презрения: какого черта этот субъект здесь делает, если он не знает даже, куда ему идти? Устремив взор к потолку и вознеся немую молитву всемогущему божеству канцелярии, он, тяжело вздохнув, сделал Луи знак следовать за ним.

Пройдя несколько коридоров, письмоводитель, не говоря ни слова, оставил Луи возле какой-то двери.

Не зная, как поступить, молодой человек постучал и, получив разрешение войти, ступил в комнату, где сразу увидел и узнал Туссена Роза,[46] личного секретаря кардинала, с которым ему уже доводилось встречаться.

Похоже, секретарь тоже его запомнил, ибо, встав со стула и обойдя стол, он направился навстречу нашему другу:

— Господин шевалье! Я ждал вас! У меня для вас чек на семьсот пятьдесят золотых луидоров. Вы можете реализовать его в казначействе, когда вам будет удобно, или, если желаете, могу выдать всю сумму в золоте.

— Я предпочитаю золото, — смущенно произнес Луи. — Деньги мне вскоре понадобятся.

Господин Роз заговорщически улыбнулся и направился к огромному железному сундуку, занимавшему весь угол комнаты. Открыв его, он достал оттуда продолговатую кожаную шкатулку, подбитую гвоздями.

— В этой шкатулке пятнадцать тысяч ливров золотом, и она ваша.

И он с трудом поднял ларец, весивший более десяти кило! Луи сунул его под мышку, и Туссен Роз проводил его до дверей.

— Направо вы увидите лестницу, — сказал он. — Спуститесь по ней в галерею, и она выведет вас во двор. Удачи, шевалье.

Луи последовал указанным путем, поочередно перекладывая шкатулку из-под одной подмышки под другую. Он уже жалел, что не взял чек. Как незаметно доставить деньги домой? Каким образом избежать грабителей, которыми кишели улицы? Поглощенный этими мыслями, он спустился во двор Пале-Кардиналь.

И увидел, что рядом с его конем стоит Гастон!

— Полагаю, я правильно сделал, что дождался тебя, — насмешливо произнес друг, указывая на ларец под мышкой у Луи, шатавшегося от тяжести подарка Мазарини. — Не знаю, что там у тебя в сундучке, но уверен: чтобы дотащить его до Дома, помощник тебе не помешает.

С этими словами он открыл седельные сумки, где, помимо прочего, лежала пара пистолетов, и достал несколько узких кожаных ремешков. Взяв у Луи ларец, он водрузил его на спину лошади друга, под заднюю луку седла, и прочно приторочил ремешками.

Завершив операцию, Гастон внимательно оглядел сновавших по двору людей, среди которых своими мундирами выделялись гвардейцы, мушкетеры и судебные приставы. Распознав двух стражников, он подозвал их к себе.

— Я комиссар квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа, а что вы здесь делаете?

— Мы относили грамоты совета эшевенов господину графу де Шавиньи, сударь, и теперь возвращаемся в Ратушу, — объяснил старший стражник.

— Отлично, мы едем в ту же сторону, и вы будете нас сопровождать. — И он указал пальцем на Луи, держащего поводья двух коней. — По дороге мы заедем на улицу Катр-Фис, а потом я вместе с вами поеду в Ратушу и доложу вашему начальнику, что вы исполняли мое поручение.

Стражники согласились, на первый взгляд равнодушно, но в глубине души довольные тем, что на время избавятся от однообразной и скучной службы.

Таким образом десять килограммов золота под охраной отправились в контору Фронсака.

По дороге Гастон и Луи могли обсудить встречу у Мазарини.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросил Луи.

— Самый серьезный след, — уверенно ответил Гастон, — это след фальшивомонетчиков. Заговорщикам всегда нужны деньги, а если Испания не захотела или не сумела снабдить их золотом, резонно предположить, что они связались с чеканкой фальшивых монет. Поэтому я намереваюсь вести расследование в этом направлении.

— Ты прав, — согласился Луи. — А я, пожалуй, займусь Пикаром, точнее, попытаюсь отыскать Пикара, а чтобы убить сразу двух зайцев, постараюсь потихонечку выяснить, куда ведет испанский след. А что ты хочешь предпринять по делу Живодера, ежели преступника уже нет в живых?

Гастон задумался, а потом ответил:

— Не знаю. А у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет? Боюсь, поиски ничего не дадут… В конце концов, он мертв, а значит, никого больше не тронет…

— Лафема сказал, что он скончался вчера. Кто-нибудь может нарисовать мне его портрет, если, конечно, труп еще не закопали?

— Разумеется. Труп находится в морге Шатле… Один из секретарей отлично рисует, и я попрошу его сделать портрет мерзавца. Завтра тебя устроит?

— Вполне.

8 С 26 января 1643 года до конца месяца

Расставшись с Гастоном у отцовской конторы, Луи принялся укладывать полученные деньги в окованные железом сундуки господина Фронсака. Эти сундуки, которые в свое время сумел вскрыть Рошфор, отныне стояли в маленькой, обитой железом комнатке на третьем этаже дома.

Едва он закончил, как появилась госпожа Бувье: сегодня утром в контору явились Марго и Мишель Ардуэн и сказали, что они принимают предложение Луи; парочка обещала зайти еще раз после полудня. После денег Мазарини это была вторая хорошая новость на сегодня.

Луи решил дождаться молодых людей и, воспользовавшись случаем, пообедать вместе с родителями, с которыми не виделся вот уже несколько дней. Марго и ее жених не заставили себя ждать: к концу обеда слуга доложил об их приходе.

Луи принял их в небольшой комнатенке третьего этажа, служившей ему рабочим кабинетом. Подробно растолковав, что от них потребуется, он заключил:

— Итак, я рассказал вам, в каком состоянии находится поместье, и вам остается только поехать на место и самим во всем разобраться; если хотите, можете сразу начать там обживаться. Пока, конечно, условия там плохие, но зато вы сами сможете сделать все, что сочтете необходимым для собственного удобства. Вам, Мишель, я поручаю обследовать состояние здания и подготовить список самых срочных работ. Вы же, Марго, как мне кажется, прекрасно справитесь с ведением хозяйства в доме. Итак, поезжайте в Мерси и сами во все вникайте. Даю вам полную свободу действий. Поезжайте ненадолго, а потом возвращайтесь и расскажите мне, что вы придумали. Моя невеста Жюли де Вивон тем временем составит свой план перестройки замка, мы все обсудим, и вы приступите к строи тельным работам.

Видя, как они согласно кивают, Луи продолжил:

— Для начала я дам вам двадцать тысяч ливров. А пока вот вам тысяча на срочные расходы. Марго, вы станете вести счета и давать мне отчет.

И с этими словами он вручил им пятьдесят золотых луидоров.

Молодые люди согласились и сказали, что уедут завтра. Луи обещал предоставить им семейную карету, в которой пока никто не нуждался. Никола, прекрасно изучивший дорогу, вызвался их сопровождать.

В тот же вечер Луи отправился во дворец Рамбуйе повидать Жюли и рассказал ей о своих планах. У Жюли уже готов был длинный список первоочередных работ, а к концу недели пообещала закончить его. Она показала ему свои первые эскизы.

— Центральное здание мы не станем трогать, только отремонтируем. Стены, окружающие двор, надо восстановить и изнутри выложить красным кирпичом, полностью, вплоть до самых башен. Квадратные башни переоборудуем и превратим в жилые помещения. Из них получатся две превосходные пристройки, одна для нас, другая для твоих родителей. Главный зал станет гостиной для приемов. За счет увеличения толщины стен двор будет немного меньше, и мы замостим его камнем. Стену с подъездными воротами снесем и на ее месте поставим большую решетчатую ограду. Таким образом, дом сразу станет виден, и в нем всегда будет светло. Рвы заполним и сровняем, разобьем сад.

— Великолепно! — загорелся Луи, но тут же встревоженно спросил: — А сколько это будет стоить?

— Ну, пока не знаю… — беззаботно ответила Жюли. — Но что-нибудь придумаем… Уверена, что…

С лукавой улыбкой на устах в комнату вошла госпожа де Рамбуйе.

— Скажите, тетушка, — приветствуя хозяйку дома, защебетала Жюли, — отчего вам так весело? Нельзя ли и нам разделить ваше веселье?

— Сейчас я вам все расскажу, дитя мое. Только что у меня была принцесса де Бофор, и она сообщила, что молодой герцог де Бофор стал появляться в обществе в сопровождении герцогини де Монбазон. Подумать только, менее подходящих друг другу людей отыскать поистине трудно!

Упоминавшийся нами выше Эркюль де Роган-Монбазон был женат дважды. Во второй раз он заключил брак с Мари де Бретань.

В 1643 году Мари де Бретань, ставшей герцогиней де Монбазон, исполнилось тридцать три года, и ее единогласно признавали самой могучей женщиной при дворе. В самом деле, по отзывам Таллемана де Рео, это была настоящая великанша с необъятных размеров бюстом. «У нее сиськи в два раза больше, чем нужно!» — повторял он.

Мари де Монбазон прославилась тем, что побывала любовницей всех знатных особ: Шевреза, Суассона, Гастона Орлеанского и многих других. Судя по слухам, она так сильно нуждалась в деньгах, что ее можно было даже заказать на одну ночь!

«Пятьсот экю, и каждый горожанин желанный гость в твоей кроватке!» — гласила строфа из уличной песенки.

Забеременев, она садилась в карету и приказывала кучеру гнать по деревенскому бездорожью. Лекарство срабатывало, у нее случался выкидыш, и она с усмешкой заявляла: «Ну вот, я только что свернула шею очередному младенцу!»

Когда ее прозвали Людоедкой, никто даже не попытался оспорить это прозвище.

Два года назад она была любовницей герцога де Лонгвиля, потом герцог женился на Женевьеве де Бурбон, очаровательной сестре герцога Энгиенского. А кто возглавил список поклонников Женевьевы? Франсуа де Бофор!

Бофор, скомпрометировавший себя в заговоре Сен-Мара, вынужденный бежать и присоединиться к отцу, находившемуся в Англии.

Герцогиня де Монбазон жаждала отомстить своему неверному возлюбленному Лонгвилю, Бофор — отвергнувшей его Женевьеве де Бурбон, поэтому, увидев сближение Бофора и Монбазонов, многие решили, что дом Вандомов и дом Роган-Монбазон заключили союз против клана Конде.

А такой союз имел непредсказуемые последствия! Вслед за тетушкой встревожилась и Жюли де Вивон. — Конде и Вандомы, — задумчиво произнесла маркиза, — питают друг к другу неизбывную ненависть: оба дома претендуют на трон, но одни настоящие принцы крови, а другие всего-навсего бастарды. А любовные интриги эту неприязнь только обостряют. К тому же это означает сближение между Мари де Шеврез и Вандомами, тем более что Шеврез является дочерью герцога де Монбазон.

— Не забывайте, тетушка, есть еще герцог де Гиз и он активно поддерживает отношения с Шеврез.

— Совершенно верно, я о нем забыла; но Гиз безумец, а по тому не так опасен, как другие. Вы знаете, Луи, что он захотел вернуться во Францию и направил королю письмо с просьбой о помиловании?

— Я об этом слышал.

— Но известна ли вам истинная причина этой просьбы? По глазам вижу, что неизвестна. Так вот: Гиз хочет еще раз жениться! На этот раз он выбрал мадемуазель Понс, придворную даму королевы.

Архиепископ Реймса Генрих де Гиз, состоявший в родстве с герцогом де Шеврез, при Ришелье заработал смертный приговор за двоеженство (который потом заменили ссылкой). За то, что, будучи архиепископом Реймса, женился, да еще на двух женщинах одновременно. Он принимал участие в мятеже герцога Бульонского, выступившего в 1641 году против короля. А сейчас он хотел вернуться во Францию, чтобы расторгнуть оба предыдущих брака и заручиться согласием своих сторонников на третий брак.

— Понимаю, — задумчиво произнес Луи. — Если Гиз ищет друзей, способных ему помочь, он, разумеется, обратится к бывшим союзникам Вандомам и к родственникам, таким, как Мари де Шеврез. И вместе с семейством Роганов эти люди могут стать силой, способной раскачать корабль под названием Франция.

Следующие два дня Луи, переодевшись и загримировавшись, провел в таверне «Большой олень» и в соседних с ней кабаках, пользовавшихся исключительно дурной славой.

Он пытался выйти на след.

Но в подозрительных заведениях, завсегдатаями коих были находившиеся на самом дне общества — носильщики, грузчики, попрошайки, бандиты, вооруженные до зубов, потаскухи, бесстыдно демонстрирующие свои прелести, калеки, покрытые страшными язвами,[47] солдаты-дезертиры, — он сумел обнаружить только поддельные вина и прочие гремучие смеси. Для неподготовленного желудка стаканчик такого напитка мог вполне стать смертельным.

Чем больше он расспрашивал о Пикаре, которого здесь хорошо знали, тем крепче становилась его уверенность, что Пикар действительно исчез несколько недель назад. Сведений о Хорьке и его друзьях ему тоже удалось собрать немного. Но зато ему повезло, когда он показал портрет Живодера, изготовленный для него по приказу Гастона.

В тот вечер Луи в очередной раз натянул дырявый колет с засаленными рукавами-буфами, зауженными книзу, закутался в старый плащ, некогда принадлежавший его деду, нахлобучил бесформенную бархатную шапку и отправился в кабак «Три мавра», на улице Гийома Госса.

Сидя за столиком и прикидываясь пьяным, он наблюдал за двумя проходимцами, из тех, что ловко изображали калек, дабы разжалобить прохожих и выпросить побольше милостыни. Один из них, притворявшийся хромым, отбросив в сторону свою деревянную ногу, помогал другому снять со спины фальшивый горб. В это время в дверь ввалились с десяток висельников во главе со своим предводителем, одетым в черное. Предводитель, почтительно именуемый Казначеем, устроился на почетном месте, и его свита стала поочередно подзывать к нему шлюх, фальшивых калек, старых солдат, попрошаек и увечных, и каждый подходил и отдавал ему положенную долю выручки.

Луи делал вид, что спит. Когда Казначей покинул кабак, все больные и увечные немедленно выздоровели, а парализованные старцы мгновенно обрели утраченную молодость. Песни и непристойные выкрики звучали все громче, а разнузданное поведение становилось все более непристойным. Делая вид, что ему стало душно в спертом воздухе и он оглушен криками, Луи, пошатываясь, переместился в темный закуток, знаком подозвав к себе тощую, болезненного вида служанку. Почуяв поживу, служанка подошла, вихляя тощими бедрами. Он знаком велел ей сесть и незаметно сунул в руку экю. Она поняла, что имеет дело с полицейским соглядатаем, однако за экю была готова на все.

— Я хорошо знаю этого человека, — сказала она, посмотрев на развернутый перед ней портрет Живодера. — Хотите знать, что с ним стало? А он что, ваш друг? Его уже давно не видно… Он жил здесь, под самой кровлей, напротив моей комнаты. Кажется, он заплатил за несколько недель вперед… он ходил вечно недовольный и ни с кем не разговаривал! Даже со мной, — усмехнулась она, обнажив беззубые десны, — похоже, он чего-то боялся… А когда злился, то делался чисто сумасшедший…

Еще одно экю — и Луи получил ключ от комнатки, где жил Живодер, а служанка, выразительно подмигнув, предложила проводить его, чтобы время шло веселей.

Желая избавиться от нее, Луи пообещал вернуться завтра. Оставшись один, он быстро вошел в тесную, грязную, зловонную конуру и принялся методично осматривать каждую вещь. Впрочем, вещей у Живодера почти не было.

Под отвратительным соломенным тюфяком, кишащим червями, Луи обнаружил холщовый мешочек с драгоценностями, похищенными у жертв, а рядом лежал кожаный портфель с письмами и бумагами. Сев на кровать, Луи принялся читать.

Сложив последнее письмо, он понял: наконец-то он нашел, что искал. Взяв портфель и драгоценности, он запер комнату и поспешил к Гастону, дабы немедленно выложить все, что ему удалось узнать.

Он высыпал драгоценности прямо на стол комиссара.

— Значит, хотя бы кто-то из жертв вернет свое имущество, — произнес Гастон.

Подняв глаза, он внимательно посмотрел на друга:

— Иногда я спрашиваю себя, не занимаю ли я твое место. Я никогда бы не додумался показывать портрет Живодера во всех кабаках.

— Это еще не все, — прервал его Луи. — Смотри сюда. Я предварительно рассортировал найденные бумаги. Твоего Живодера звали Гийом Маронсер. Его отец с шестьсот десятого по шестьсот пятнадцатый, то есть до самой смерти, являлся судьей по уголовным делам в Шатле. Согласно этим бумагам сын его родился в шестьсот десятом году и немедленно был отдан кормилице. Она его и воспитала.

Луи взял вторую стопку бумаг и пододвинул ее другу.

— Тут собраны документы и заметки о делах, которые вел его отец. Там ты найдешь дело первого Живодера. Получается, именно его отец и осудил того убийцу. А сын, то ли безумец, то ли мститель, пожелавший отомстить отцу за то, что тот его бросил, стал играть роль преступника…

— Действительно, странное дело… — проговорил комиссар, изучая лежавшие перед ним бумаги. — Иногда мотивы поведения преступника очень трудно объяснить…

Он поднял голову.

— Гнусная история проясняется, и только благодаря тебе, — добавил он, и в голосе его прозвучала нотка досады.

Щелчком послав ему новую пачку бумаг, Луи снова прервал его рассуждения:

— И это еще не все. Сын — наш новый Живодер — прибыл в Париж два месяца назад, вскоре после смерти кормилицы, у которой он прожил более тридцати лет. И где же он жил?

— Черт возьми, не знаю, да и знать не хочу, — со смехом отозвался Гастон. — К чему мне это?

— Понимаешь ли, прежде он жил в Лангедоке… в деревушке Фонтрай маркизата д'Астарак.

И, довольный произведенным его словами впечатлением, Луи умолк. Гастон мгновенно прекратил смеяться и, выхватив бумагу из рук Луи, несколько раз пробежал ее глазами.

Астарак! Лен маркиза де Фонтрая!

— Я отправляюсь показать твою находку Лафема! — заявил он, собирая бумаги. — Но прежде чем идти к нему, скажи, что ты обо всем этом думаешь?

Луи ответил не сразу. Кусая губы, он старательно поправлял завязанные на запястьях банты. Наконец он произнес:

— Честно говоря, пока ничего. Но совпадение кажется мне слишком невероятным. Надо подумать. Возможно, какие-то факты от меня ускользнули… но о них мы поговорим позже… И оба вышли на улицу. Вечером Луи отправился за Жюли на улицу Сен-Тома-дю-Лувр: из Мерси вернулись Марго и Мишель Ардуэн, и молодые люди вместе собирались посмотреть эскизы Жюли.

Девушка принесла не только свои наброски, но и рисунки маркизы, а также составила указания для Мишеля и Марго.

Ардуэн все схватывал на лету, а Марго немедленно заносила в толстый реестр. Собственно, Луи оказался не у дел, и ему оставалось только сидеть и слушать. Жюли и маркиза де Рамбуйе предусмотрели все необходимое для устройства их будущего дома. Ардуэн, обладавший, как оказалось, недюжинным художественным вкусом, иногда вставлял свои замечания, и Жюли вносила изменения в эскизы.

Обсуждение требовало еще нескольких дней, после чего было решено, что Марго и ее жених едут в Мерси нанимать рабочих и начинать работы. В день отъезда Луи вручил им десять тысяч ливров и дал Мишелю последние наставления.

— Плати наемным рабочим не более шести су в день, притом что их будут кормить и предоставят крышу над головой. Но если будешь нанимать людей из Мерси, плати им по десять су в день — я им обещал.

Пробурчав что-то про расточительность, Ардуэн в конце концов согласился.

Луи составил очередную длинную записку кардиналу Мазарини. Он знал, что вряд ли сообщает что-либо новое, ибо Лафема наверняка успел доложить кардиналу о его находках, но просто хотел дать понять министру, что он не бездействует.

Через несколько дней, кажется, двадцать девятого января, когда Луи, сидя у себя дома на улице Блан-Манто, пытался связать воедино нити своего расследования, в дверь постучали, и вошел паж.

Луи знал его: мальчик служил Жюли д'Анжен, блистательной дочери госпожи де Рамбуйе. Записочка, принесенная пажом, оказалась приглашением на спектакль новой театральной труппы; спектакль ожидался завтра, в помещении неподалеку от Нельской башни.

Дочь маркизы любила театр и часто приглашала с собой Жюли. Жюли д'Анжен всегда сопровождал маркиз де Монтозье, губернатор Эльзаса и ее вечный жених (она выйдет за него только спустя три года). Луи выступал в роли кавалера Жюли де Вивон.

Решив, что проветриться ему полезно, Фронсак с удовольствием согласился и на следующий день в два часа прибыл во дворец Рамбуйе.

В то время, согласно королевскому ордонансу от ноября 1609 года, зимой актерам запрещали играть после половины пятого, а потому спектакли начинались самое позднее в три часа пополудни. Монтозье и обе Жюли уже ждали его, и Луи без промедления пересел к ним в карету, устроившись подле возлюбленной, напротив Жюли д'Анжен и ее жениха.

— Знаете ли вы, куда мы едем, шевалье? — спросила мадемуазель д'Анжен с обычным для нее насмешливым и одно временно чуть недовольным видом.

Она очень любила подшучивать над друзьями, а особенно над Луи, так как весьма ревниво относилась к своей кузине.

— Я знаю только то, что вы сочли нужным мне сообщить, сударыня, — мы едем к Нельской башне. Однако я не знал, что там есть театр, — ответил Луи ровным тоном, желая избежать выпадов с ее стороны.

Жюли д'Анжен окинула его надменным взором:

— Не волнуйтесь, мы действительно отправляемся в театр, и не в самый захудалый. Его основатель дал ему весьма щегольское название — «Блистательный театр». Кстати, этот человек — ваш однокашник.

— Однокашник, сударыня?.. Значит, я его знаю?

— Ну разумеется, он совсем недавно окончил Клермонский коллеж, где учились вы и, если я не ошибаюсь, ваш друг — полицейский, тот, что похож на рыжего кота…

Жюли д'Анжен всеми фибрами души ненавидела Гастона.

— Совершенно верно, и сейчас в этом коллеже учится мой брат. Но я закончил учебу почти пятнадцать лет назад, как и Гастон. Мы были в классе аббата де Реца.

— Я прекрасно знаю, сколько вам лет, и понимаю, что вы не знакомы с этим комедиантом, — усмехнулась она. — Я пошутила. Главу новой труппы зовут Поклен, Жан-Батист Поклен, сын королевского камердинера. Сейчас он в моде, и первого января он снял в аренду у некоего Галуа де Метайе старый зал для игры в мяч. Говорят, он связался с семейством Бежаров, этих шутов, помешавшихся на театре. Впрочем, одна из сестер — кажется, ее зовут Мадлена — обладает некоторым талантом, мы видели ее в спектакле в мае или в июне. Вы ее помните? Но, как и ее сестра Женевьева, она достаточно вульгарна.

Не ожидая ответа, который, впрочем, ее и не интересовал, Жюли д'Анжен насмешливо продолжала:

— Поклену не нравится собственное имя, и он взял смешной псевдоним Мольер.[48] Фарс, который мы едем смотреть — а сей Мольер пишет даже фарсы! — называется «Лекарь-рогоносец».

Пожав плечами, Монтозье обреченно посмотрел на Луи, призывая его не придавать значения насмешкам своей невесты.

Двадцатишестилетний маркиз, почти на десять лет моложе Жюли, высоко ценил аналитический ум Фронсака и его научные познания, столь редкие среди придворных. В обществе Луи он и сам имел возможность блеснуть эрудицией в области физики и химии. Монтозье также пытался писать стихи, но лучше бы он этого не делал: его сонеты всегда вызывали улыбки и саркастические усмешки, и он ужасно обижался. Единственным серьезным недостатком маркиза являлся непримиримый дух противоречия, раздражавший буквально всех.

Монтозье обожал встать на противоположную собеседнику точку зрения и отстаивать свою правоту вплоть до полного разрыва с оппонентом.

Цельность натуры в сочетании с несговорчивым характером отпугивала от маркиза многих, а его непреклонность, граничившая с нетерпимостью, снискала ему славу большого оригинала. Впоследствии Монтозье послужит для Поклена — то есть Мольера — прообразом Альцеста в комедии «Мизантроп».

Луи любил Монтозье, ценил его за честность, верность своим принципам и своему королю, за великодушие и за то, что — редкость в эту эпоху — он был противником смертной казни. Упрекнуть маркиза можно было только в избытке ревности к Венсану Вуатюру и маркизу де Пизани.

— Ненавижу фарсы, этот пошлый набор скабрезных фраз и непристойных жестов, — заявил маркиз, недовольный выбором Жюли д'Анжен.

И он вызывающе посмотрел на своих соседей по карете, полагая, что они немедленно вступят с ним в спор.

Жюли де Вивон взяла Луи за руку, давая понять, что на провокационные заявления кузины и ее жениха лучше не отвечать и хранить молчание.

Спор никто не поддержал, и он прекратился сам собой.

Проезжая по Новому мосту, Луи рассеянно созерцал разношерстную толпу, окружавшую карету. Новый мост являлся истинным центром города. Там расхаживали вооруженные лакеи, сбывавшие из-под полы добро своих хозяев, торговцы каштанами и крысиным ядом, продавцы уксуса, зубодеры и трубадуры, дрессировщики медведей и паяцы, толпились доступные девицы, выдававшие себя за служанок или прачек.

Перебравшись на левый берег, карета направилась к Нельским воротам, в новый квартал, где шло бурное строительство.

В прошлом веке этот уголок Парижа еще вмещался в стены времен Филиппа Августа, проходившие по нынешней улице Мазарини. В конце стены, на берегу Сены стоял Нельский дворец, над которым высилась зловещая башня;[49] небольшое здание рядом с ней именовалось Малым Нельским дворцом.

В подножии Нельской башни проделали новые — Нельские — ворота, выходившие на грязную дорогу. Дорога вела на пустырь Пре-о-Клер, расположенный под стенами аббатства Сен-Жермен.

В свое время здание Нельского дворца приобрел Луи де Гонзаг, герцог Неверский, и перестроил его в соответствии с собственными вкусами. В этом дворце его супруга-герцогиня набожно сберегала голову своего любовника Коконнаса.

Внучка Невера, Мари де Гонзаг, любовница Сен-Мара, в 1641 году продала обветшавший дворец Анри де Генего, и тот с помощью Мансара превратил его в роскошный особняк. Фасад нового дворца смотрел на Сену, и сейчас, когда карета проезжала мимо, пассажиры могли любоваться его великолепием.

В этом квартале уже за пределами городских стен появилось множество новых домов и проглядывали контуры будущей улицы Мазарини, строившейся на месте улицы, носившей название Фоссе. В этом месте древнюю стену снесли почти целиком. Квартал стал модным со времен королевы Марго, когда для нее там построили дворец. В начале улицы Фоссе, на берегу Сены бродили стада домашних животных, лошади, мулы, ослы, коровы и овцы испражнялись в грязные воды Сены.

Карета свернула налево, и вскоре справа показался зал для игры в мяч, снятый Покленом для своего театра. Горделивая надпись, выполненная большими буквами на длинном куске ткани, прибитом над дверями, извещала, что здесь дает представления «Блистательный театр».

Пассажиры вышли из кареты, и кучер отправился на соседний постоялый двор — кормить коней и дожидаться хозяев.

Наши друзья вошли в просторный зал, скудно украшенный несколькими потертыми гобеленами. В помещении толпился народ: ремесленники, солдаты, стряпчие, пажи и личности неопределенных занятий, выражавшие радость по поводу посещения театра всевозможными выкриками, шуточками, а также хрюканьем и мычаньем. Полицейский комиссар с дюжиной помощников с трудом пытались навести хотя бы видимость порядка.

Если ложи в зале отсутствовали, для людей благородного звания стулья ставили прямо на сцене. Заплатив по восемнадцать су за каждый билет, обе Жюли, маркиз и Луи проследовали на сцену в сопровождении служителя по залу.

Очень скоро все кресла на сцене были заняты, и служителю пришлось поставить еще несколько банкеток, так что место для игры актеров изрядно сократилось.

Легкая перегородка отделяла сцену от публики. Луи по привычке внимательно осматривал зажженные свечи, расставленные по всему залу, прикидывая, куда бежать в случае пожара.

После долгого, но чрезвычайно шумного ожидания представление наконец началось. Давали две пьесы: драму Тристана Лермита[50] «Смерть Крита» и фарс Поклена «Лекарь-рогоносец». Муж, уверенный, что жена ему изменяет, гонялся за женой, в то время как служанка колотила ревнивого супруга метлой. Грубые и бесстыдные персонажи находили любой предлог посмеяться и повалять дурака.

Жодле делал то же самое в Бургундском отеле,[51] но делал Жодле талантливо, чего нельзя сказать о труппе Поклена. Однако текст был хорош, характеры выразительные, так что Луи был приятно удивлен.

Спектакль окончился; по дороге к карете Жюли д'Анжен сообщила кузине, что ненавидит шутовство комедиантов, и попыталась взвалить на Луи ответственность за выбор спектакля.

— Решительно, шевалье, вашему однокашнику из Клермонского коллежа лучше бы стать, как и вы, нотариусом или же оставаться лакеем, как его отец…

Тут вмешался Монтозье:

— Моя дорогая Жюли, я с вами не согласен, Поклен всего лишь дебютант, но он талантлив, и у него, несомненно, есть будущее. Вот увидите, через несколько лет вы пожалеете об этих словах. Мне понравились обе пьесы, и сыграны они прекрасно, поэтому я ничуть не жалею, что провел сегодняшний вечер в театре.

Жюли д'Анжен взглянула на него, не считая нужным скрыть свое презрение, и не удостоила его ответом. В особняк Рамбуйе они вернулись в молчании.

9 Февраль, март и апрель 1643 года

Весна решительно не желала наступать. Январь шестьсот сорок третьего года выдался холодным, в феврале все окончательно заледенело, а на последней неделе зимы метели и вовсе бушевали каждый день. По утрам на улицы выезжали телеги, подбиравшие и отвозившие на кладбище Невинно убиенных трупы замерзших и умерших от голода.

Жизнь Луи текла без особых потрясений. Он прекратил свои разыскания и работал исключительно в семейной конторе, ибо, когда холода стали совсем нестерпимыми, заболел Жан Байоль, и отец с работой не справлялся. К тому же отыскать Пикара не представлялось никакой возможности.

Расследование Гастона застыло на мертвой точке; казалось, причины убийства Бабена дю Фонтене так и останутся неизвестными.

Новых подтверждений существования связи между Живодером и маркизом де Фонтрай не обнаружилось, и Гастон уже склонялся к мысли, что речь шла о простом совпадении.

Луи неоднократно навещал друга, желая знать, какие у того новости, а также рассказывая ему о тщетных поисках Пикара, которые он вел в парижских кабаках. Вот и сегодня они беседовали в кабинете Гастона.

Луи выглядел таким обескураженным, что Гастон перевел разговор на другую тему.

— Помнишь, когда мы в январе были у Мазарини, пришли сообщить, что его величество плохо себя почувствовал и слег в постель. Так вот, с тех пор король не встает.

Луи встревожился:

— А каким недугом болен его величество?

— Даже не знаю, — недоуменно пожал плечами комиссар. — Боли в желудке, лихорадка… Лафема сообщил мне, что консилиум врачей решил очистить королю желудок. Его величество очень ослабел, почти ничего не ест, его часто тошнит. И улучшения не наступает.

Гастона, казалось, нисколько не волновало то, о чем он рассказывал, однако Луи содрогнулся. Не так давно он уже слышал о подобных симптомах.

Я просто паникер, убеждал он себя, что общего болезнь короля может иметь с болезнью, отправившей на тот свет Дакена?

Гастон продолжал говорить, но Луи уже не слышал его.

Два последующих дня он думал только о странной болезни короля.

В конце февраля, кажется, во вторник, когда Бутье, обедавший у Фронсаков, заговорил о недуге короля, Луи немедленно начал выспрашивать у него подробности и заметил, что Бутье озабочен больше, чем хотел бы казаться.

— Сейчас его величество действительно чувствует себя неважно, однако в начале месяца самочувствие его значительно улучшилось, а две недели назад он даже ужинал вместе с кардиналом Мазарини. Но три дня назад король снова слег, его тошнит и терзает лихорадка. Говорят, он ужасно похудел, — рассказывал Бутье.

Луи обуревали подозрения, и, чтобы положить им конец, он решил с завтрашнего дня вернуться к расследованию загадочного дела о смерти Дакена. Приняв решение, он перестал вслушиваться в речь Бутье, хотя тема для разговора была весьма животрепещущей.

— Юный герцог Франсуа де Бофор теперь обладает большим весом при дворе. Всегда к услугам и королевы и короля, он, не жалея сил, хлопочет, желая примирить бывших противников его величества и старых друзей покойного кардинала Ришелье. И все хвалят его рвение и умеренность и восхищаются его мужеством и красотой, ибо, как известно, ни мужество, ни красота еще никому не мешали. — И, глядя на отца Луи, Бутье с лукавой усмешкой добавил: — Он назначен командиром гвардии, офицеры его обожают, а король, будучи поначалу не слишком довольным своим племянником, теперь, как говорят, предложил ему место главного конюшего… место Сен-Мара!

— А какого мнения о Бофоре королева? — спросил господин Фронсак.

Бутье скривился и, не отвечая на вопрос, прямо продолжил:

— Ее величество радует присутствие Бофора при дворе. Конде же не скрывает своей ярости. А Мазарини молчит… Странно, наш итальянец, похоже, совершенно равнодушен к тому, что творится вокруг. А ему как раз следовало бы проявить заинтересованность, ибо Бофор вмешивается в политику. Например, он вынудил Шавиньи и канцлера Сегье вернуть ко двору многих изгнанников и повсюду заявляет, что в совете на месте кардинала Мазарини он предпочел бы видеть Шатонефа.

— Шатонефа? — удивленно воскликнул отец Луи.

Бутье кивнул, всем своим видом выражая живейшее неодобрение.

— Да, бывшего хранителя печати, прежнего любовника Мари де Шеврез, участника многочисленных заговоров против кардинала, которому сначала отвели крошечное местечко в постели любвеобильной герцогини, а потом на девять лет упекли в темницу. Сами понимаете, для Конде одно упоминание о возвращении Шатонефа, которого они считают убийцей Монморанси, является страшным оскорблением!

Конец трапезы прошел в разговорах более легкомысленных, Бутье развлекал хозяев сплетнями о любовных похождениях молодого Бофора и его новой подружки, могучей Мари де Монбазон.

С деланым возмущением слушая скабрезные истории о любовных подвигах Людоедки, госпожа Фронсак втайне предвкушала, как станет пересказывать их своим приятельницам. Бутье прекрасно об этом знал и не жалел пикантных подробностей.

Назавтра Луи отправился во дворец Рамбуйе, где ему предстоял долгий и серьезный разговор со старым маркизом.

Состарившийся маркиз де Рамбуйе, исполнявший должность главного хранителя королевского гардероба, в прошлом играл важную роль при дворе и до сих пор сохранил дружеские отношения со многими из окружения короля.

И он обещал помочь Луи.

На следующий день после полудня Луи получил от него записку. И несмотря на снег, укутавший Париж, поздний — шестой пополудни — час и темноту, опустившуюся на город, Фронсак отправился к врачу Дакена, Ги Ренодо. Луи застал лекаря дома, в окружении семьи. К счастью, Ренодо согласился его принять.

Лет пятидесяти, среднего роста, лекарь, похоже, обладал превосходным здоровьем, а его выдающееся брюшко ярко свидетельствовало о процветании. Окладистая белая борода обрамляла жизнерадостное и умное лицо.

— Сударь, по поручению гражданского судьи я расследую причины смерти Клеофаса Дакена, — объяснил ему Луи. — Насколько мне известно, лечили его вы. Что вы можете мне сказать о его болезни?

— Ужасная смерть, — скрестив руки на животе, произнес врач.

Кивнув в знак согласия, Луи спросил:

— Не согласитесь ли вы пойти завтра со мной к одному из ваших коллег и описать ему симптомы болезни вашего пациента и его кончину?

Поглаживая окладистую бороду и вглядываясь в лицо Луи, словно пытаясь разгадать истинную причину его прихода, Ренодо пребывал в нерешительности. Он прекрасно знал, что Лафема просто так не присылает своих эмиссаров.

— Это очень важно? Вы хотите, чтобы я сделал официальное заявление?

— Гораздо важнее, чем вы можете себе представить, хотя и совершенно конфиденциально. И я могу действовать не только от имени господина Лафема; если потребуется, я готов получить приказ канцлера… даже самого короля…

Ренодо сдался, но, чтобы не показать, что считает себя побежденным, принялся прикидывать удобный для себя час.

— Согласен! В восемь часов. А потом меня ждут больные.

Луи кивнул.

— Я зайду за вами, — уточнил он. — Идти нам недалеко.

В пятницу, двадцать седьмого февраля, в восемь утра Луи прибыл к врачу и попросил его следовать за ним. Взгромоздившись на мула, Ренодо потрусил за лошадью Луи. Они свернули в улочку, бегущую вдоль фасада Пале-Кардиналь, и спешились у небольшого особнячка, где лакей немедленно распахнул перед ними дверь.

— Вы не сказали, что поведете меня к коллеге столь знаменитому, — упрекнул Ренодо своего провожатого, ибо они прибыли в дом сьера Гено, личного врача Мазарини, пользовавшего иногда и самого Людовика XIII.

Их провели в роскошно обставленную гостиную. Гено ожидал их, но встретил довольно холодно, хотя — к счастью — возле жарко натопленного камина. Почувствовав живительное тепло, Луи испытал чувство близкое к блаженству: по дороге он ужасно замерз.

Бледное, худое лицо врача Мазарини, без намека на растительность, симпатии не внушало. Совершенно седые волосы спадали на плечи, тонкие, плотно сжатые губы никогда не улыбались. Казалось, любой диагноз, поставленный им, должен быть дурным. А когда Луи услышал его визгливый голос, сановный лекарь показался молодому человеку исключительно противным.

— Господин Фронсак, я получил вашу записку, равно как и просьбу господина де Рамбуйе, чьим другом и врачом я являюсь. Я рассказал о вашем предстоящем визите его преосвященству, монсеньору Мазарини, и тот посоветовал, скорее даже приказал, принять вас. Я согласился, хотя это и противоречит моим желаниям и принципам… — он скривился, — однако мне неизвестна причина вашей настойчивости, и если вы мне ее сообщите, я готов вас выслушать. Только короче, пожалуйста, я очень занят…

Он подчеркнул слово «очень», и Луи церемонно поклонился:

— Благодарю вас, сударь. Господин Ренодо, сопровождающий меня, также врач. Мне хотелось бы, чтобы он описал вам симптомы недуга, от которого недавно скончался один из его больных. Мне хотелось бы знать, не напоминают ли эти симптомы признаки болезни, случившейся у кого-либо из ваших знатных пациентов. Я не спрашиваю у вас имен, а прошу всего лишь внимательно выслушать вашего коллегу. А мне вы ответите только «да» или «нет», и я все пойму.

Ренодо нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но зловещее выражение лица собеседника заставило его промолчать. А Луи торжественным и одновременно грозным тоном обратился к обоим медикам:

— И еще. Все, сказанное здесь, не должно выйти за стены этой комнаты. Вы оба обязаны хранить молчание. Я не уполномочен принуждать вас, но могу с уверенностью сказать: тот, кто случайно проговорится, умрет скорой и мучительной смертью. А теперь ваша очередь рассказывать, господин Ренодо…

Все трое по-прежнему стояли, Луи сделал шаг назад. Под впечатлением речи Луи Ренодо начал излагать историю болезни Дакена. Поначалу он робел и даже забывал слова, но постепенно голос его обрел уверенность. Время от времени Гено прерывал его, желая уточнить ту или иную деталь.

Ответы становились все более и более четкими. Лицо королевского медика то и дело принимало изумленное выражение. Понаблюдав некоторое время за врачами, Луи отошел к окну и стал смотреть на улицу. Профессиональные подробности его не интересовали. Время от времени до его ушей долетали слова: «желудок», «диарея», «слабость», «красные черви»… Мысли его унеслись далеко. Неожиданно наступившая тишина вернула его на землю. Обернувшись, он вопросительно посмотрел на врачей.

На лице Гено читался откровенный ужас, а взгляд, адресованный Луи, исполнился почтения.

— Сударь, — неуверенно произнес он, — симптомы те же самые…

Луи печально кивнул и сделал знак Ренодо: пора уходить. Водрузив на головы шляпы, которые оба держали в руках, Луи и Ренодо направились к двери. Гено проводил их к выходу, и все это время его бескровное лицо оставалось испуганным.

Ренодо, заметивший состояние своего коллеги, пришел в полное замешательство, ибо он ничего не понимал.

Очутившись во дворе, лекарь, пользовавший Дакена, обратился к Луи:

— Могу я узнать, что означает сия комедия?

Луи взглянул сочувственно:

— Сударь, благодарю вас. Полагаю, мне еще придется обращаться к вам, но сейчас я не могу вам ничего сказать. И помните: ваша жизнь и жизнь ваших близких зависят от вашего умения молчать!

И они холодно расстались.

Вернувшись к себе, Луи написал длинное письмо Мазарини и сам отнес его в Пале-Кардиналь. Прибыв во дворец, он приказал проводить себя в кабинет Туссена Роза и попросил секретаря передать письмо лично в руки кардинала, и без свидетелей.

В тот же вечер офицер доставил Луи запечатанный пакет. Когда гонец ушел, Луи распечатал его и увидел три слова:

«Живо отыщите Пикара!»

Печать принадлежала кардиналу Мазарини.

Вечером Луи отправился к Гастону. Войдя в кабинет и не обращая внимания на озадаченный вид друга, он запер дверь на ключ, взял приятеля под руку, подвел к крошечному окошку, больше напоминавшему бойницу, и шепотом сообщил: Бабена дю Фонтене убили потому, что тот слишком далеко зашел в деле расследования одного отравления, симптомы которого по странному совпадению очень напоминают признаки нынешней болезни короля.

А еще он коротко объяснил роль Фонтрая и цель завязанной интриги.

Заговорщики пытались убить Людовика XIII.

В начале марта вернулось тепло.

Луи сделал все возможное, чтобы отыскать Пикара, но безуспешно. Бывшего моряка, без сомнения, уже не было в живых, и Луи, прежде чем отправиться к Мазарини и признать свое поражение, решил провести несколько дней в Мерси вместе с Жюли.

Из писем Марго он знал, как обстоят дела в его имении.

Благодаря удачно выбранному управляющему, его бережливости и помощи отца, денег на восстановление пока хватало.

Пока.

Они выехали в первый мартовский вторник (четвертого марта), взяв карету отца Фронсака. Тетка Жюли дала племяннице разрешение на поездку; впрочем, если бы она его не дала, вряд ли планы молодых людей изменились бы. Поездка также преследовала практическую цель: Марго известила хозяев, что Мерси посетил сборщик налогов со своими людьми и потребовал уплаты налога за права сеньора. Марго объяснила сборщику, что новый сеньор был выбран королем, а потому ничего не должен платить. В ответ сборщик заявил, что должен проверить бумаги на право собственности Луи, а так как Фронсак только недавно получил регистрацию в Парламенте, то он решил захватить нужные бумаги с собой.

В поездке молодых людей сопровождали Гофреди и Гийом Бувье, почувствовавший вкус к кочевой жизни. На месте кучера, как обычно, сидел Никола.

Прибыв в Мерси, путешественники замерли от изумления, пытаясь понять, не ошиблись ли они. Там, где прежде шла заросшая колючим кустарником тропа, пролегла мощенная камнем дорога. Тропа вела к мрачному зданию с увитыми почерневшим плющом стенами, с двором, заросшим непролазными сорняками. Дорога же привела во двор, где зеленел свежепосеянный газон и со всех сторон щетинился строительными лесами дом.

Стены выложили красным кирпичом, крышу полностью разобрали, и над чердаком возвышались только заплесневелые стропила. Человек сорок плотников, оглашая криками воздух, старались вовсю, поднимая наверх новые, свежеструганые балки. Стоя на самой верхней площадке, Ардуэн руководил работой. Едва завидев карету, он, словно акробат, моментально спустился вниз и устремился навстречу гостям.

— Почему вы заранее не предупредили о вашем приезде? — шутливо упрекнул он молодых людей. — Не пугайтесь, — добавил он, заметив изумленные взоры, с тревогой устремленные на здание без крыши. — Мы разместим вас.

И, сделав паузу, спросил:

— А как вам нравится наша работа?

И он широким жестом обвел стройку и прилегающий к ней двор.

— Неслыханно! Невероятно! — воскликнул Луи. — За такое короткое время!

Жюли уже успела осмотреть двор и тоже была в восторге.

— Осторожно! — предупредил ее Ардуэн. — Сверху может сорваться камень. Я нанял три бригады работников, — продолжал он. — Первая строит и ставит леса из заготовленных ею же в лесу бревен. Вторая бригада разбирает крышу. Воспользовавшись возможностью, я решил заменить старые стропила, кое-где поменять перекрытия, обновить полы и сделать новые дымоходы. Третья бригада занимается разбором старых крепостных стен и башен. Дети сортируют камни по размеру, а строительный мусор сбрасывают в рвы, чтобы засыпать их окончательно.

Они направились к конюшням.

— Здесь я поселил работников. Вы вместе с Марго и сторожами устроитесь на старой ферме. Мы наспех привели ее в порядок. Вряд ли тамошние комнаты покажутся вам комфортабельными, но для жилья они вполне пригодны.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Мне потребуются еще работники, чтобы привести в порядок погреба в главном здании и распилить бревна на доски. Обработка древесины требует очень много времени, и меня это беспокоит. Еще столько надо сделать!

— А деньги? — вполголоса поинтересовалась Жюли.

— Увы, скоро они кончатся. — Лицо Ардуэна вытянулось. — Приходится платить жалованье, но самое главное — покупать материалы. Камень, дверные коробки, оконные рамы, кирпич, черепицу… Марго предъявит вам счета.

Покинув стройку, они отправились на ферму.

Там бывшая владелица книжной лавки показала им сад, которым она занималась лично, птичий двор, заполненный всякой живностью, а также первое обработанное поле.

— Мы наняли в помощь двух молодых людей из Мерси, — объяснила она.

Прожив на ферме несколько дней, Луи и Жюли все обошли и осмотрели, познакомились с людьми, проживавшими в деревне, узнали их заботы. Луи обнаружил, что хотя жителей Мерси избавили от уплаты тальи, остальные налоги нерадивые чиновники определили явно произвольно, изрядно завысив их суммы. И Фронсак решил подать записку в Податной суд.

Для срочных платежей Луи привез с собой десять тысяч ливров и, передавая их Марго, еще раз напомнил о необходимости экономить, так как он отдает ей свои последние деньги. Потом ему придется обращаться за помощью к отцу.

Когда в середине марта Луи вернулся из Мерси, Париж полнился слухами о предстоящей войне. Испанские войска, размещенные вдоль границы Фландрии, получили подкрепление. Теперь между Кале и Мецем, на равном расстоянии друг от друга, стояли четыре вражеские армии.

На западе, вокруг Дуэ, герцог Альбукерке сосредоточил двенадцать полков. В направлении Валансьена квартировались восемьдесят две роты, а на востоке, ближе к Шарлеруа, выдвинулись двенадцать полков во главе с решительным Изенбургом. В Люксембурге привели в боевую готовность шесть тысяч рейтар под командованием Бека. Итого почти десять тысяч всадников и более двадцати тысяч пехотинцев.

Все солдаты имели за плечами огромный боевой опыт и рвались в бой, надеясь затем пограбить всласть. Диспозиция войск, основательные приготовления — все говорило о том, что, захватив Аррас, они устремятся на Париж.

Король Франции располагал всего двумя армиями: одна стояла близ Амьена, другая в Шампани. Обе могли в любую минуту двинуться на помощь Аррасу, но они, несомненно, уступали по численности четырем испанским армиям, состоявшим из грозных пехотинцев, поделенных на терции.

Артиллерия французов также значительно уступала испанской.

Но самое плохое заключалось не в этом. Воинская удача во многом зависит от генералов и избранной ими тактики. А вражеской армией командовали такие блестящие стратеги, как Фонтен, Бек, Альбукерке, Изенбург и выдающийся тактик Франсиско де Мело, губернатор Нидерландов.

Во французской армии дела обстояли иначе: Амьенской армией командовал бесталанный любимец поражений, несменяемый маршал де Шатийон и старый маршал де Лопиталь. А с тех пор, как маршал Жевр перебрался в Париж и вплотную занялся сооружением квартала на набережной Сены, у армии в Шампани командира не было вовсе.

Место командующего мог занять Тюренн, но Тюренн был братом герцога Бульонского, предавшего Францию и вступившего в ряды происпанских заговорщиков, сгруппировавшихся вокруг Сен-Мара, и король предпочел отправить Тюренна в Итальянскую армию.

Разумеется, были талантливые офицеры, но речь шла скорее о профессиональных военных, безжалостных и лишенных воображения, таких, как тридцатичетырехлетний Жан де Гассион.

Гассион, младший сын в протестантской семье, служил простым солдатом в отрядах Рогана во время войн против Ришелье и отличался мужеством, беспрекословным повиновением командирам, а главное, ровным характером. Но когда наконец наступил мир, он отказался вступить в полк мушкетеров короля и отправился воевать в Германию наемником, где сражался под командованием Густава Адольфа, который быстро сделал его капитаном, а затем полковником.

Вернувшись во Францию, он согласился принять командование и стал одним из преданнейших слуг Ришелье. Кардинал прозвал Гассиона Войной. В 1641 году Гассион командовал войсками, посланными на подавление мятежа в Нормандии. Под его началом солдаты перерезали крестьян, изнасиловали почти половину женщин края, замучили множество детей, сожгли урожай и подпалили несколько церквей. Ришелье пришел в восторг. «Вряд ли кто-нибудь иной смог бы доставить королю такое удовольствие», — говорил он. Но Гассион не владел тактикой, это был всего лишь образцовый солдат, без сердца и без совести.

К концу марта Вуатюр сообщил Луи, что в особняке Рамбуйе он видел венецианского посла Джустиниани и тот заявил ему:

— Здоровье короля значительно улучшилось, лихорадка прошла, а приступы болей в желудке стали редкими. Врачи утверждают, что его величество вне опасности.

У Луи отлегло от сердца. Неужели заговорщики, пытавшиеся отравить короля, потерпели неудачу? Луи узнал, что король сменил резиденцию: из старого замка Сен-Жермен он переехал в новый. Значит, отравитель, несомненно скрывавшийся в окружении короля, не сумел последовать за ним? А если переезд короля является инициативой Мазарини, получается, кардинал снова одержал победу!

Увы, к сожалению, Луи только с большим опозданием узнал, что несколько врачей сразу воспротивились дальнейшему переезду двора в Версаль. Пособничество? Некомпетентность? Внезапно и без видимых причин состояние короля вновь ухудшилось. Он страдал все больше и больше, почти ничего не ел и постепенно перестал покидать постель.

Тем временем Луи, переодеваясь письмоводителем или носильщиком, продолжал искать: обходил городские притоны, расспрашивал всех и вся, подпаивал всяческое отребье, но Пикар словно испарился. Гастон мог это подтвердить — со своей стороны он также вел поиски.

В середине апреля, во время одного из вечеров во дворце Рамбуйе, маркиз де Пизани сообщил Луи две сногсшибательные новости.

— Друг мой, — обратился к нему маркиз, — посмотрите на Энгиена. Не кажется ли вам, что он изменился в лучшую сторону?

В самом деле, принц, как всегда, худой и наглый, казалось, излучал радостное сияние. Он шутил, и вокруг него мельтешила необычайно многолюдная толпа. Похоже, этот нервный и вспыльчивый человек наконец обрел душевное равновесие.

— Что происходит? Неужели он разводится и женится на мадемуазель де Вижан? — заинтригованный, спросил Луи.

Пизани пожал плечами:

— Кого интересует какая-то Вижан? Нет! Несколько дней назад король, пригласив к себе на ужин брата, Мазарини и Энгиена, сообщил о своем решении: сын принца Конде возглавит Северную армию, и если испанцы нападут на нас, он обязан остановить их. На самом деле решение, разумеется, принял кардинал…

У Луи перехватило дыхание.

Значит, двадцатидвухлетний принц, не имеющий боевого опыта, станет главнокомандующим наших армий? Что за невероятную партию решил разыграть Мазарини?!

— Но разве дю Нуайе согласился возобновить военные действия против Испании? Ведь он исполняет обязанности государственного секретаря по вопросам ведения войны! — встревоженно поинтересовался он.

Пизани снисходительно усмехнулся и промолвил:

— Больше никакого дю Нуайе, друг мой! Король попросил его покинуть двор, а на его место назначил никому не известного господина Летелье. Впрочем, сегодня все знают, что Летелье — ставленник Мазарини, и таким образом, у кардинала в руках все карты, иначе говоря, все ответственные люди!

— Невероятно! Но скажите, каким образом дю Нуайе попал в немилость… ведь до сих пор он был любимым министром его величества…

Взяв Луи под руку, Пизани отвел его в укромную нишу.

— Похоже, — с нескрываемым удовлетворением тихо начал он, — Шавиньи и Мазарини поставили на него… капкан. Вы правы, король высоко ценил дю Нуайе. Однако, по мнению нашей парочки, он его переоценивал. Увидев, что король болен, оба министра послали шаркуна-иезуита[52] заверить королеву в своей поддержке на случай — разумеется, печальный, — если речь зайдет о регентстве. Уверенный, что старается ради собственных прибылей, дю Нуайе поручение исполнил. Тогда они отправили его заручиться поддержкой иезуитов и Церкви — все на тот же печальный случай. Пока дю Нуайе трудился, они рас пустили слух, что дю Нуайе, которого они называли не иначе как «бесстыдный», ждет не дождется кончины его величества. А ведь его величество еще жив! И когда о демаршах дю Нуайе узнали в свете, о них сообщили королю.

Рассердившись на того, кто осмелился решать, что будет после его смерти, когда он еще жив, король отослал неблагодарного от двора.

Пизани рыдал от смеха, рассказывая о циничной ловушке. Луи, напротив, пришел в ужас от коварства столь ценимого им Мазарини, но маркиз, пожав плечами, небрежно ответил:

— Ерунда! На войне позволена любая хитрость, к тому же у кардинала не было выбора: или дю Нуайе, или он. А шаркун-иезуит при поддержке дурака Бофора вел Францию прямо в объятия Испании. Зато теперь у Мазарини есть поддержка короля, поддержку королевы он получил давно, а сегодня он завербовал себе в союзники Энгиена, сделав его своим должником. Так что у кардинала в руках все нити. — И, посерьезнев, добавил: — Не забывайте, Луи, когда речь идет о бесчестном поступке во имя доброго дела или, по крайней мере, дела, которое мы считаем добрым, мы обязаны брать пример с Мазарини по части плутовства! И заметьте, в отличие от прошлого кардинала, ему удалось выполнить свой замысел, не пролив ни капли крови. Что, согласитесь, внушает определенное доверие.

Луи согласился. Дергай сейчас за ниточки Великий Сатрап, дю Нуайе и его друзья, скорее всего, лишились бы головы.

— А Летелье? Кто он такой? — лицемерно спросил Луи, помня советы министра.

Пизани неопределенно махнул рукой.

— Говорят, суровый, но очень способный человек. Три года назад под командой Гассиона он подавлял волнения в Нормандии. Следовательно, он наверняка столь же безжалостен, как и Гассион. Будучи военным интендантом в Пьемонте, он, кажется, проявил себя прекрасным организатором. Я, как солдат, надеюсь, что он всерьез займется армией.

Действительно, армия настоятельно требовала заботы. В эту сотрясаемую войнами эпоху, как это ни парадоксально, не существовало никакого эффективного управления армией. На случай войны собирали разрозненные армейские корпуса. Потом зазывали в армию добровольцев, главным образом дворян, то есть людей отважных, но совершенно не приученных к дисциплине. Затем обращали взоры на регулярные войска. В сущности, регулярными, имевшими собственную униформу и места дислокации, могли именоваться только королевские полки: французские гвардейцы, швейцарские гвардейцы, мушкетеры и легкая кавалерия, но их было недостаточно.

Имелось еще шесть отдельных полков — Пикардский, Пьемонтский, Наваррский, Шампанский, Нормандский и Морской, — солдаты которых также получали жалованье и одежду, но были плохо экипированы.

В общей сложности регулярная армия давала максимум десять тысяч человек. Поэтому, когда ощущалась потребность в солдатах, набирали наемников: хорватов, немцев, фламандцев или швейцарцев. Пока им платили, наемники служили верно. Как только им переставали платить, они превращались в орду вооруженных грабителей.[53]

Когда военные действия шли по всей стране, набирали полки волонтеров, но большинство личного состава таких полков числилось только на бумаге или присутствовало на смотрах, ибо жалованье командирам волонтеров платили пропорционально количеству завербованных лиц. Плохо обученные, плохо вооруженные и плохо накормленные, волонтеры исполняли роль пушечного мяса.

Никто не занимался устройством бивуаков, войска двигались в окружении телег, повозок и возков, и часто колонна растягивалась на многие лье. Солдаты отправлялись в поход в сопровождении жен, детей и даже любовниц, а вокруг воинских подразделений всегда вились всевозможные паразиты: профессиональные игроки, проститутки, нищие, воры и прочие подозрительные личности.

В принципе, за снабжение армии продовольствием отвечали специальные поставщики, назначенные министром. Но поставщики думали исключительно о личном обогащении, а армия, по сути, жила за счет населения тех сел и деревень, через которые пролегал ее путь. Проход армии становился настоящим бедствием, и его последствия ощущались не один год.

— Так что же стало с дю Нуайе? — повторил вопрос Луи.

— Кардинал написал, что лично он, Мазарини, как никто иной, сожалеет о его изгнании, и если бы все зависело от него, он непременно вернул бы достойного дю Нуайе ко двору!

Поистине Мазарини дьявольски хитер, подумал Луи. Он устранил беднягу дю Нуайе, сумев при этом остаться его другом!

Пизани снова стал корчиться от смеха, и Луи решил сменить тему:

— А вы, маркиз, что намерены делать в случае войны?

— Разумеется, отправлюсь вместе с Энгиеном, он просил меня присоединиться к его штабу. Но я буду писать вам, а вы со своей стороны также сообщайте мне последние новости.

Через два дня сын принца Конде прибыл в Амьен, чтобы взять под командование армию; правда, первое время ему пришлось делить власть со старым маршалом де Лопиталем.

Луи рассказал Гастону все, что ему удалось узнать.

Тот в свою очередь поведал ему о тревогах Лафема, обеспокоенного стремительным взлетом Летелье: в Шатле о новом министре никто ничего не знал. Тревоги вполне естественные, ибо Лафема и Летелье являли собой полную противоположность: Лафема суровый, порой даже жестокий, в том числе и по отношению к невиновным, а Летелье сторонник правосудия и справедливости.

— Похоже, Лафема не сработается с новым министром. Не осложнит ли это твое расследование? — обеспокоенно спросил Фронсак.

— Знаешь, Луи, сейчас я тебе кое-что скажу, хотя эти сведения пока еще неофициальные. Несколько недель назад Летелье попросил Лафема освободить занимаемую должность. И сейчас на его месте сидит Антуан Ферран, в прошлом личный заместитель Лафема.

Новость не слишком огорчила Луи: он прекрасно помнил, как палач Ришелье намеревался подвергнуть его предварительному допросу. Но смена руководства могла помешать поискам Пикара.

В конце апреля всем приближенным короля стало ясно, что его величество доживает последние дни. А после его кончины открывались две возможности: регентшей при юном короле могли стать супруга Людовика XIII Анна Австрийская, но не исключалась и вероятность того, что роль регента достанется его брату Гастону Орлеанскому.

Сам король яростно отвергал оба решения, хотя его мнение о супруге Анне, в отличие от мнения о брате Гастоне, изменилось в лучшую сторону, ибо вот уже несколько месяцев как королева покаялась перед королем в совершенных ею ошибках.

— Я обязан ее простить, но не обязан ей верить, — говорил Людовик.

В данном случае недоверчивость его не имела под собой оснований: королева раскаивалась искренне.

Но Людовик XIII даже помыслить не мог, что Анна будет править лучше его!

Итак, началось молчаливое противостояние Гастона и королевы, бывших друзей и союзников. И каждый придворный выбирал свой лагерь.

Принц так часто предавал, что друзей у него не осталось. Напротив, Анну Австрийскую поддерживал принц Марсильяк, который был ее доверенным лицом с давних пор, он склонил на ее сторону герцога Энгиенского. А сама она заручилась поддержкой принцессы Конде, примеру которой последовал весь клан Бурбонов. Королева наладила отношения с герцогом де Бофором, а следовательно, с Вандомским домом. Наконец, Мазарини также склонялся к прекрасной государыне, а той, в свою очередь, импонировал итальянский министр, утонченный, ловкий, любезный и очень похожий на Бэкингема., Настоящий Бэкингем, только умный!

В конце концов стало ясно, что большинство поддерживает Анну Австрийскую, хотя причины у каждого имелись свои.

Король это понял и уступил. В воскресенье девятнадцатого апреля Людовик Справедливый приказал позвать к себе в спальню королеву, детей, принцев крови, герцогов и пэров, министров и королевских офицеров, дабы всем зачитали королевское постановление, где говорилось, что, когда придет время, регентское место займет королева, а Принц станет при ней королевским наместником.

Согласно постановлению кардинал Мазарини назначался председателем Королевского совета, под его начало поступали канцлер Сегье, интендант финансов де Бутийе и сын оного, де Шавиньи, занимающий пост государственного секретаря по иностранным делам. Членом Королевского совета становился также принц Конде.

Дабы придать документу больше веса, король приказал зарегистрировать его в парламенте. Таким образом, приказ становился законом.

Текст этого закона был целиком составлен Мазарини, при полном — ну почти полном — согласии королевы, Принца и принца Конде.

В тот же самый день Людовик XIII заявил, что хочет вернуть во Францию всех изгнанников, еще не получивших прощения.

Всех, кроме чертовой герцогини де Шеврез.

На следующий день парламент зарегистрировал королевское распоряжение, и Анну стали сравнивать с Бланкой Кастильской.[54] Тем не менее ходили слухи, что ей решение короля не слишком понравилось, ибо она не получала полной власти.

В том, что касается полновластия, ее — разумеется, тайно — утешил кардинал Мазарини. Он сообщил, что королевское постановление вышло из-под пера Шавиньи — что было неправдой! — но он, Мазарини, принял все необходимые меры, дабы его нельзя было применить, — что чистая правда!

Он также дал ей понять, что самое главное для нее — стать регентшей по воле короля, а потом она найдет массу способов укрепить свою власть.

Двадцать первого апреля Людовик Богоданный был окрещен; крестная мать принцесса Конде держала его на руках, ей помогал крестный отец, сицилиец Мазарини.

Король по причине слабости не мог присутствовать на церемонии и принял своего пятилетнего сына только вечером; во время встречи король спросил его, какое имя тот теперь носит.

— Меня зовут Людовик Четырнадцатый, — гордо ответил ребенок.

— Пока еще нет, сын мой, пока нет… но скоро так оно и будет, — чуть слышно проговорил несчастный умирающий.

Двадцать пятого апреля Луи получил от маркиза де Пизани следующее письмо:

Мой дорогой шевалье, дорогой друг,

В Амьене мы столкнулись с воистину плачевной ситуацией. Никакой дисциплины, офицеров практически не осталось, многие просто уехали в Париж, чтобы по примеру маркиза де Жевр заняться личными делами! Приехав, я не обнаружил ни одного интенданта, жалованье не выплачивается, и войска живут за счет местных жителей, сея среди них страх и ужас. Несмотря на юный возраст, герцог железной рукой навел порядок, заставил соблюдать устав, подчиняться власти и назначил новых знающих офицеров. Боевой дух резко возрос. Энгиен вездесущ, он ночует у костра вместе с солдатами, и они готовы идти за ним хоть в ад. Нам остается решить единственный вопрос: откуда будет наступать враг? Все уговаривают Энгиена поспешить к Аррасу, однако он неуверен, что именно там испанцы начнут наступление. Не знаю, что и думать. Да поможет ему Бог и подскажет верный ответ.

Ваш друг Пизани.

Спустя три дня, когда Луи с тревогой изучал счета, прибывшие из Мерси, в дверь постучали. Он направился открывать.

На пороге стояла Анна Дакен.

В платье из синего шелка, стоившего никак не менее трех сотен ливров, она выглядела настоящей королевой. Подобранные складки платья оставляли открытой вышитую юбку. Нескромный вырез корсажа был слегка замаскирован пестрыми бантами. Рукава, разрезанные по всей длине, позволяли увидеть тончайшую сорочку.

Она распахнула плащ, приоткрыв молочно-белую грудь; вышитый воротник подчеркивал ее пышность.

Она с улыбкой прошла в комнату, тотчас наполнившуюся запахом ее духов.

— Так, значит, вы здесь живете? — певучим голосом спросила она.

Вытянув шею, она заглянула в приоткрытую дверь задней комнаты.

— Ваша спальня? — поинтересовалась она шаловливо.

Не ожидая ответа, она бросила на стул плащ, кокетливым жестом поднесла руку к груди, достала из складок корсажа листок и протянула его Луи:

— Шевалье, я долго не решалась прийти к вам, хотя мне очень этого хотелось… Но два дня назад я получила вот это анонимное письмо, и оно вынудило меня исполнить свое желание.

Луи развернул бумагу, еще хранившую дурманящий запах тела красавицы.

Сударыня,

Если вы по-прежнему разыскиваете Эвариста Пикара, знайте, он находится в армии, в войсках герцога Энгиенского.

Луи молча прочел записку.

Кто мог послать ее?

— И что вы теперь намереваетесь делать? — любопытным и одновременно игривым тоном спросила красавица.

Решение пришло быстро, но Луи ответил не сразу.

— Я попытаюсь арестовать его, точнее, поручу сделать это офицерам, — обтекаемо ответил он.

— Но так пройдет много времени, — жеманясь, заспорила она. — И потом, как вы собираетесь его искать? Не лучше ли самому поехать в армию, схватить его, привезти в Париж и передать в руки мэтра Гийома, дабы тот занялся им на Гревской площади?

О таком решении Луи не думал. Но возможно, она права.

— В сущности… конечно, да… я поеду.

Подойдя к нему совсем близко, почти касаясь его трепещущей грудью, она проникновенно прошептала:

— Прошу вас, сударь, поезжайте, найдите его. И пусть его повесят. О Боже, — взволнованно добавила она, — помоги мне отомстить за супруга!

Окинув Луи обжигающим, словно угли, взором, она со вздохом добавила:

— Если вы его привезете, сударь, я сумею вознаградить вас по заслугам…

И, резко подхватив плащ, она быстрым шагом вышла из комнаты.

После ее ухода Луи впал в необычайное возбуждение. Наконец-то они смогут распутать этот клубок интриг! А если Пикар знает противоядие, возможно, они смогут даже спасти короля! Подойдя к окну и выглянув на улицу, он увидел, как Анна садится в роскошную карету.

Недолго думая, Луи отправился в Гран-Шатле. По дороге его неотступно мучили две мысли.

Откуда Анна Дакен узнала его имя и место жительства?

Почему она хочет, чтобы он сам отправился в армию и сам нашел Пикара? Судя по всему, для нее это так важно, что она готова пожертвовать собственной добродетелью, дабы вознаградить его за сей поступок!

10 Начало мая 1643 года

Луи хотел немедленно повидать Гастона, но друга его в Париже не оказалось, и встретились они только первого мая. Гастон не слишком удивился, услышав последние новости.

— Пикар завербовался в армию Энгиена? Тогда понятно, почему мы не сумели выйти на его след…

— Летелье наверняка отыщет его в списках волонтеров. Узнав, в каком он служит полку, можно отправить четырех приставов с приказом схватить его и привезти в Париж, — предложил Луи.

Гастон в замешательстве закашлялся.

— Все не так просто, — наконец произнес он. — Два месяца назад я мог бы обратиться с этой просьбой к Лафема, и он бы сделал все быстро. Однако нынешний начальник, замещающий его, не желает ничего делать. Нужно подождать назначения нового гражданского судьи.

— И сколько же придется ждать? — встревожился Луи. — И кого еще назначат на место Лафема!

— Говорят, назначение произойдет через два или три дня. По слухам, место Лафема займет Антуан де Дре д'Обре.

— Мне кажется, я встречался с ним в парламенте, — подумав немного, сказал Луи.

— Обре — один из преданных слуг Ришелье. Он был интендантом правосудия в Провансе, и мне кажется, сможет стать таким же хорошим гражданским судьей, как Лафема. Хотя он, разумеется, не столь жесток.

— Посмотрим! — отозвался Луи. — Надеюсь, наше терпение не обойдется Франции слишком дорого.

В тот же вечер Бутье сообщил, что в последние дни апреля король причастился святыми дарами. Если его действительно отравили и если Пикар знал яд, отравителя или противоядие, значит, надо срочно отыскать Пикара. Но как?

Через два дня взволнованный Гастон ранним утром ворвался в квартиру Луи.

— Дре д'Обре назначен гражданским судьей! «Газетт» сообщит о его назначении через пару дней.[55] Сегодня после полудня я встречаюсь с ним, чтобы поговорить о нашем деле.

— Главное, постарайся убедить его, что действовать надо быстро, — напомнил другу Луи.

Но, как он и опасался, дело совсем не продвигалось. Прошло воскресенье, потом еще несколько дней, потом еще… Не выдержав, Луи отправился к Гастону и застал друга в великом возбуждении.

— Ничего! Ты слышишь — ничего! А ведь Дре д'Обре времени не терял: сразу после нашего разговора он направил запрос Летелье, а тот поручил нескольким секретарям заняться изучением списочного состава армии. Но следов Эвариста Пикара не обнаружил никто. Быть может, он записался в армию под другим именем? У Дре д'Обре нервы на пределе, тем более что это его первое серьезное дело, а министр сообщил ему, что он вчера видел короля и тот, тяжко вздыхая, произнес: Taedet animam meam vitae meae.

— Чувствует душа моя отвращение к жизни, — пробормотал пораженный Луи.

Он повторил про себя эту безнадежную латинскую фразу. Да, дожидаясь, пока другие исполнят работу за него, он совершил величайшую ошибку. Вспомнив, как настаивала на его поездке в армию Анна Дакен, он в порыве отчаяния и ярости схватил Гастона за руку:

— Давай оставим их, Гастон. Поедем сами в лагерь Энгиена, отыщем Пикара и привезем его в Париж. Нельзя больше терять времени, мы и так его слишком много потеряли!

Гастон сделал отрицательный жест.

— Подумай, что ты предлагаешь! Лагерь огромен и вдобавок каждый день меняет месторасположение. Мы не знаем точно, где он находится. И вряд ли Энгиен разрешит проводить расследование, особенно накануне сражения, ведь это может отрицательно повлиять на боевой дух войск!

— Ты должен получить разрешение! У нас больше нет выбора, — отчеканил Луи. — Если ты не хочешь ехать со мной, я поеду один.

Гастон не привык долго колебаться. Убедить его порой бывало трудно, но по следу преступника он всегда шел с той же страстью, что охотничий пес по следу зверя, а потому устоять не сумел. Скорчив недовольную мину, он кивнул утвердительно и с этой минуты с головой погрузился в подготовку поездки.

Тем не менее, чтобы получить согласие на следственные действия в армии, потребовалось четыре дня: французская администрация всегда была неповоротлива!

Утром десятого мая — наконец-то! — они выехали в расположение армии герцога, примерное местонахождение которой им указали в министерстве. Молодых людей сопровождал Гофреди.

Три дня друзья рыскали между Амьеном и Перонном и уже почти совсем потеряли надежду, когда вечером четырнадцатого мая крестьянин, встретившийся им неподалеку от аббатства Дервак, возле Сен-Кантена, наконец навел их на след.

— Они были здесь! — сказал им крестьянин, указывая на широкую равнину. — И ушли сегодня утром! Наконец-то! Они разорили всю округу, будь они прокляты!

И он в сердцах плюнул на землю.

Ужасная новость! Ужасная не потому, что они узнали об очередных грабежах и насилиях, которые в ту эпоху воспринимались как само собой разумеющееся — надо же было как-то кормить и размещать войска! — а потому, что армия снялась с места.

Скрепя сердце герцог Энгиенский, соединившись с Шампанской армией, по совету своего штаба двинулся на Аррас. Шампанская армия перешла под его начало.

Однако герцог по-прежнему сомневался в тактике противника. Будут ли испанцы наступать через Аррас, как утверждали его офицеры, или же предпримут более сложный маневр, например, обогнут Пикардию, повернув на Люксембург и Арденны? Риск огромен: если французские армии двинутся в неправильном направлении, испанцев никто не остановит и они пойдут прямо на Париж!

Понимая важность принятого им решения, прежде чем идти дальше, Энгиен послал в испанский лагерь лазутчиков — вызнать планы неприятеля.

Утром четырнадцатого мая, когда Луи и его друг наконец-то отыскали герцога, Энгиену пришли сразу две важные новости.

Первая — мы пока сохраним ее в тайне — должна была побудить герцога вернуться в Париж. Впрочем, на этом вот уже много дней настаивал его отец, однако молодой человек на уговоры не поддавался. А на одно из последних писем, где принц Конде просил сына вернуться ко двору, Энгиен гордо ответил:

Сударь отец мой,

Враг вступил во Францию, завтра мы встретимся с ним лицом к лицу. Судите сами, может ли моя честь без ущерба для себя позволить мне покинуть армию в такой обстановке.

Второй новостью было известие о прорыве противника через Арденны, то есть на востоке. Неприятель устремился к Рокруа, а не в Пикардию, где его ждали! Сбылись опасения герцога: испанские генералы вновь доказали, что являются превосходными стратегами. Блестящая, новаторская идея явилась плодом размышлений испанского главнокомандующего Франсиско де Мело и старого графа Фонтена, руководившего объединенными силами противника. Взять старинный город-крепость Рокруа, затем опустошить безоружную Шампань, Марну, разграбить Реймс и, сомкнувшись с отрядами из Лотарингии, двинуться на Париж.

Планы Мело действительно шли очень далеко!

Форсированным маршем Энгиен срочно повел войска на восток. Но чтобы не упустить время, он послал вперед авангард под командованием верного Гассиона, дав ему десять тысяч всадников; за спиной у каждого всадника сидел пехотинец. Приказ звучал просто: старинная крепость Рокруа не должна попасть в руки врага. Гассиону следовало выполнить этот приказ, даже ценой собственной жизни.

Старый воин прибыл под Рокруа шестнадцатого ночью и обнаружил под стенами крепости испанские войска.

Три дня назад прибыл Изенбург со своей кавалерией, следом вместе с артиллерией и знаменитыми терциями на равнину Рокруа вышли Мело и Альбукерке, и теперь они вместе ожидали прибытия Бека с семью тысячами всадников.

Итак, двадцать тысяч человек осадили Рокруа; вскоре количество осаждавших увеличится до двадцати пяти тысяч, в то время как гарнизон крепости составлял всего лишь четыреста человек, призванных защищать старые, полуобвалившиеся стены! А если город падет, враг через два дня может оказаться в Париже!

Но Гассион — мы уже об этом говорили — учился искусству ведения войны у Густава Адольфа. За двадцать лет боев он постиг важность быстроты маневра. Со своими испытанными воинами ему ничего не стоило усыпить бдительность испанцев и отправить в город несколько сотен солдат. Мело не подозревал, что французские войска уже движутся к крепости.

Настало семнадцатое мая.

С оставшимися у него солдатами Гассион блокировал авангард противника, постоянно раздражая его внезапными набегами. Испанцы, не подозревая истинной численности, врага, не решались вступать в бой и благоразумно решили дожидаться подкрепления, а именно кавалерии Бека, и только после начать сражение.

Поняв, что ему удалось выиграть немного времени, Жан де Гассион вместе с несколькими офицерами вернулся к Энгиену, умоляя его поторопиться. По его словам, гарнизон крепости Рокруа мог сопротивляться не более двух дней, а лесистую, покрытую болотами равнину, где стоял город, по утрам окутывал туман, создавая возможность для скрытного наступления французов. Стало быть, врага можно будет захватить врасплох, ибо решающей битвы в этом месте он явно не ожидает.

Не зная ничего об этих событиях, Луи и Гастон по пятам следовали за войском. Это было нетрудно.

Вот что писали современники: «…повсюду валялись изуродованные тела, отсеченные члены, изнасилованные и разрубленные на части женщины; люди испускали дух на пепелищах собственных домов; кое-где виднелись тела солдат, пронзенные вилами или забитые мотыгами».[56]

Помимо следов резни, встречавшихся друзьям на каждом шагу, им случалось говорить с несчастными беженцами, свидетелями зверств королевских войск. Солдаты уносили с собой белье, посуду, мебель, а то, что унести было невозможно, ломали и уничтожали. Ясно, что отыскать следы прохождения армии труда не составляло.

Регулярная армия не допускала мародерства, объяснял своему потрясенному другу Гастон. Грабили и насиловали наемники и отряды волонтеров; лишенные снабжения, они вынуждены были грабить и разбойничать, хотя теоретически подобные преступления строго карались. Но как можно было им помешать или наказать их? На марше войска растягивались на многие и многие лье, поэтому выявить тех, кто грабил, насиловал и убивал, возможности не представлялось никакой. В море повозок, скота, всякого пришлого люда, сопровождавшего армию, найти насильника было совсем не просто. Кроме того, стоило армии вступить на территорию противника, как воровство становилось совершенно будничным делом. Насилие и грабеж хотя и не приветствовались, но дозволялись.

На линии фронта, между двумя армиями — французской и испанской — следовало ожидать любых жестокостей.

Вечером семнадцатого мая, когда наши друзья находились в нескольких лье от Рокруа, показались первые бивуаки. Проезжая через рощицу с кривыми и редкими деревьями, на опушке они заметили костер, вокруг которого теснилась группка людей в лохмотьях. Немного в стороне стояла повозка, несколько телег и тачек, паслись быки, кони и мулы. Там и тут виднелись палатки, сновали подозрительные личности как мужского, так и женского пола.

По мере продвижения вперед бивуаков становилось все больше, а на краю леска, где начиналась обширная болотистая равнина, покрытая кустиками дрока, они наконец увидели армию, раскинувшую свой лагерь едва ли не до самого горизонта.

Они, не скрываясь, ехали среди палаток, и, казалось, никто не обращал на них внимания. Однако вскоре к ним подскакал офицер в камзоле и шляпе с перьями. За ним ехали несколько мушкетеров в начищенных до блеска кирасах.

Гастон объяснил Луи, что они достигли цели своего путешествия.

— Остановитесь, господа, и назовите ваши имена! — грозно и надменно окликнул их офицер.

Гастон сухо приветствовал его и представился:

— Меня зовут Гастон де Тийи, я комиссар полиции парижского квартала Сен-Жермен-л'Оксеруа, и у меня письмо от военного министра Летелье, предписывающее мне встретиться с вашим командующим, монсеньором герцогом Энгиенским.

— Вы в военном лагере, сударь, а не на вашем участке. Сражение может начаться вот-вот, — недружелюбно, однако уже без угрозы в голосе ответил офицер. — Так что удалитесь, а герцога вы сможете увидеть после сражения.

Офицер говорил жестко, явно не намереваясь выслушивать возражения. В те времена военные еще не изжили привычку сначала вешать подозрительных личностей, а потом разбираться, стоило ли это делать.

Гастон с трудом сдерживал ярость. Мушкетеры, переглянувшись, запалили фитили и направили на друзей дула своих мушкетов.

И как прикажете поступить? — лихорадочно соображал Луи. Отступать, когда цель так близка?

Его охватило отчаяние, но тут случилось чудо, на которое он никак не мог рассчитывать. Вдалеке он заметил знакомый силуэт: великан с притороченным к спине эспадоном. Этот исключительно тяжелый длинный двуручный меч уже стал редкостью, только швейцарские и немецкие ландскнехты еще использовали его. На плече воин держал необычную аркебузу, грозное оружие с четырьмя стрелявшими по очереди стволами. Стволы заряжали мелкой дробью, иначе говоря, кусочками металла, обладавшими поистине убойной силой и разносившими в клочья все на своем пути.

Гигант также заметил их и узнал. Размахивая шляпой, он галопом помчался к ним, выкрикивая на ходу с ужасным баварским акцентом:

— Господин Фронсак! Господин де Тийи! Ах, как маркиз будет рад видеть вас!

— Бауэр! Слава Богу! Решительно он всегда вовремя, — пробормотал Фронсак.

Бауэр, бывший наемник, был ординарцем, денщиком, телохранителем и другом маркиза де Пизани. В прошлом он оказал Луи важную услугу.

Офицер в шляпе с перьями повернулся к новоприбывшему: судя по его лицу, он прекрасно знал Бауэра. Впрочем, тот, кто хотя бы раз видел немца, вряд ли мог его забыть.

— Господин Бауэр, вы знаете этих людей? — спросил офицер усталым голосом, чувствуя, что теряет контроль над происходящим.

— Знаю ли я их? Господин де Тийи — мой бывший командир, а господин шевалье де Фронсак — друг монсеньора Мазарини. И оба они близкие друзья маркиза де Пизани. А герцог Энгиенский почитает их как родных. Король лично пожаловал господину Фронсаку орден Святого Людовика.

Надменность офицера как рукой сняло. Друзья герцога… монсеньора Мазарини… короля… не ошибиться бы… — забеспокоился он.

— Гм… мм… хорошо… Конечно, я не сомневался в их благородном происхождении, но в настоящих условиях… вы можете позаботиться о них? Я предупрежу герцога, а вы их проводите.

Тон офицера изменился, не без труда, но он все-таки совладал со своим голосом, и, не ожидая ответа, офицер отдал честь Луи и Гастону и рысью удалился, сопровождаемый своим маленьким отрядом.

— Бауэр, — прерывающимся от волнения, почти умоляющим голосом обратился к нему Луи, — не можешь ли ты не медленно провести нас к герцогу Энгиенскому?

Великан согласился, и они тронулись в путь.

Они опять миновали несколько пролесков и полян. Казалось, армейским бивуакам и расположениям нет ни конца и ни края. Повсюду виднелись кучки людей, чаще всего в лохмотьях, реже в мундирах, но и те и другие явно были готовы вступить в бой и в случае победы с удовольствием заняться грабежом. Они знали, что армию неприятеля сопровождали сотни телег с добычей, награбленной испанцами на севере страны и во Фландрии.

— Правда ли, что скоро сражение? — спросил Гастон, ехавший рядом с Бауэром.

Немец утвердительно кивнул.

— Сражения не избежать, — без энтузиазма произнес он. — Враг уже здесь. Мы будем продвигаться вперед завтра и, быть может, еще послезавтра, чтобы подойти к Рокруа. Мы не готовы к битве, а испанцы ждут подкреплений. Мне кажется, сражение начнется двадцатого мая. Но, — и он понизил голос, — испанцев гораздо больше, чем нас, они лучше вооружены и у них более опытные солдаты.

Они проезжали через бивуаки регулярных полков, привыкших подчиняться дисциплине.

Это были аркебузиры с их аркебузами и короткими шпагами. Кое-кто сидел, проверял запасы пороха и пуль, другие смотрели на проезжавших отсутствующим взглядом людей, идущих на смерть. Вокруг хлопотали денщики.

Гастон объяснил Луи, что на последних возлагалась задача нести оружие солдат и в бой они вступали только в крайнем случае.

Далее раскинулся бивуак мушкетеров и копейщиков, их мушкеты и копья, по восемь единиц в пирамиде, аккуратно выстроились на земле. За копейщиками расположились кавалеристы, о чем издалека извещал острый запах мочи и навоза.

Внезапно глазам путешественников открылась поляна с яркими, пестрыми шатрами, между которыми сновали офицеры, мушкетеры и гвардейцы в ослепительных мундирах; всюду царили порядок и дисциплина.

Бауэр поскакал вперед, к группе офицеров, среди которых он увидел Пизани.

— Господин маркиз, — издалека закричал баварец, — к нам гости!

Пизани обернулся, следом за ним его товарищи, и у всех во взглядах отразилось изумление.

— Фронсак? Тийи? Вы прибыли поддержать нас? — пошутил Пизани. — Благодарю! Нам так нужно подкрепление!

— Нет, маркиз, увы, мы приехали всего лишь поговорить с герцогом Энгиенским, и это очень срочно.

— Он здесь! Я вас провожу, — произнес Пизани, ошеломленный ответом Луи. Лицо его помрачнело.

— Будьте осторожны! — сочувственно добавил он, — Герцог в отвратительном настроении.

Следом за маркизом друзья направились к просторной палатке. Гофреди остался охранять коней.

Герцог Энгиенский стоял перед огромным столом-маркетри, заваленном картами. Герцог был в белом костюме, но Гастон заметил, что костюм заляпан грязью, а сам герцог не брит, давно не стриженные волосы падали на темный от пота воротник сорочки. Вокруг него толпились Лопиталь, Гассион и другие офицеры; лица у всех были сосредоточенные и утомленные.

Узнав Фронсака и Тийи, Энгиен прервал беседу и насмешливо спросил:

— Господа… чем обязан вашему визиту? Увы, но у меня совершенно нет времени уделить вам внимание.

Тон герцога был сухим, насмешливым, даже угрожающим.

Отвесив низкий поклон, Луи, встревоженный холодным приемом, молча протянул письмо, составленное Мишелем Летелье.

Энгиен взял письмо, рассмотрел печать, сломал ее и прочел. Губы его искривились в плотоядной усмешке, а в глазах зажегся огонек любопытства.

— Господин Летелье просит меня оказать вам содействие. Он уточняет, что речь идет о жизни короля. Значит, — обернулся он к офицерам, — господин Фронсак не в курсе последних новостей.

И он саркастически усмехнулся.

Гастон и Луи переглядывались, не понимая, что означают намеки и странные взгляды герцога. Наконец ледяным тоном Луи де Бурбон отчеканил:

— Три дня назад на трон взошел Людовик Четырнадцатый. Да, именно, господа! Король умер, да здравствует король! Кажется, так говорят в подобных случаях, не правда ли?

Король умер! Энгиен узнал эту новость четырнадцатого мая. Страдания Людовика XIII завершились.

Итак, мы потерпели поражение, в отчаянии подумал Луи, глядя на Энгиена, которого смерть Людовика XIII нисколько не опечалила и не удручила.

В конце концов, этого следовало ожидать, сказал себе бывший нотариус. Людовик Справедливый был для Энгиена не более чем препятствием, теперь между ним и троном стоят всего трое: Принц и двое маленьких детей.

Смертельно усталый, измотанный дорогой, Луи почувствовал, как силы покидают его.

Последние три дня они почти ничего не ели и очень мало спали, не желая лишний раз слезать с седла.

Чувствуя, что ноги у него подкашиваются, Луи поискал глазами стул, но стульев в палатке не было. Побледневший Гастон сжимал кулаки, стараясь заглушить охватившую его ярость: он злился и на отравителя, и на герцога, не оценившего их усилий.

Наконец Энгиен, гораздо более умный, чем обычно считали окружающие его люди, сообразил, что оба его гостя вот-вот упадут от усталости. А ведь они проделали немалый и нелегкий путь исключительно из преданности своему королю! А преданность королю означала верность также и ему, принцу королевской крови!

Внезапно поведение герцога резко изменилось, что, впрочем, случалось с ним часто. Обратившись к державшейся поодаль группе ординарцев, он приказал:

— Принесите нашим друзьям мяса и вина и поставьте стулья. — И уже гораздо более любезно произнес: — Полагаю, субъект, которого вы разыскиваете, должен быть арестован.

Повернувшись к офицерам, он объяснил:

— У этих господ приказ найти преступника, скрывшегося в нашей армии…

И он снова обратился к Луи:

— Пизани окажет вам содействие. Если ваш преступник здесь, он его отыщет. Но сражение скоро начнется, и вам осталось, возможно, всего несколько часов, чтобы взять его живым. А потом…

И, неопределенно взмахнув рукой, он повернулся к своим офицерам и продолжил разговор.

Аудиенция окончилась.

Гастон и Луи вышли, следом за ними вышел Пизани; ординарцы накрыли перед палаткой стол и принесли складные стулья.

— Вы устали, — произнес Пизани. — Ешьте и идите отдыхать. Видите, вон там небольшая голубая палатка? Это моя палатка, и она в вашем распоряжении. А я пойду предупредить интендантов и военных комиссаров. Его зовут Пикар, вы говорите? А его имя? Эварист? Отлично, если узнаю что-то новое, не медленно сообщу.

Наши путешественники поели и отправились в палатку к Пизани. Спустились сумерки, но хозяин палатки так и не появился. К ним заглянул Дандело.

— Пизани ищет, — объявил он, — но пока безуспешно. Пикаров множество, но ни один не носит имени Эварист, и среди них нет ни одного новобранца. Сейчас вам принесут одеяла, и вы сможете заночевать здесь. — И он указал на опушку леса. — Завтра мы рано выступаем на Рокруа. Если хотите, поезжайте с нами, но, боюсь, завтра вашим делом никто не станет заниматься.

Уставшие и павшие духом, друзья приняли предложение Дандело. После смерти короля их миссия потеряла всякий смысл. Взяв одеяла, они отправились на опушку устраиваться на ночлег.

До зари их разбудил офицер швейцарской гвардии:

— Господа, какой-то солдат хочет непременно поговорить с вами; должен ли я привести его?

Луи утвердительно кивнул. Жалкий тип в засаленных лохмотьях, вооруженный одним лишь кремневым ружьем, приблизился, теребя в руках бесформенную шляпу.

— Господа, — робко начал он, — я слышал, вы ищете Эвариста Пикара?

— Точно, — подтвердил, стряхивая с себя остатки сна, Луи. — А ты его знаешь? Где он?

— Знаю, — неуверенно произнес солдат. — Но только не могли бы вы обещать сохранить в тайне все, что я вам расскажу?

— Даю слово, только быстрей говори. Говори же! — нетерпеливо воскликнул Луи.

Продолжая мять в руках шляпу, солдат проглотил слюну и пустился в объяснения:

— Ну, словом… Пикар испугался сражения. Он дезертировал. Он хотел и меня забрать с собой, но я еще больше боюсь, ежели меня схватят. Они отрубают дезертирам руки и ноги, а то и колесуют их… — И он затравленно огляделся по сторонам. — Но он сказал мне, куда пойдет…

— И куда же? — нетерпеливо перебил его Гастон.

— В сторону… в сторону Рокруа, на какой-то холм. К юго-востоку от крепости есть старая заброшенная мельница, о ней ему рассказал кто-то из солдат Гассиона. Похоже, сражения там не будет, потому что мельница стоит на отшибе, а вокруг густой колючий кустарник. Пикар собирается спрятаться там и подождать, когда закончится битва и войска уйдут. А потом он присоединится к тем, кто останется жив. Он уверен, его отсутствия никто не заметит…

Гастон вздохнул. Когда он служил лейтенантом, ему приходилось сталкиваться с такими обманщиками. И он твердо знал: тем, кого не видели на поле боя, после приходилось очень плохо. Наказывали дезертиров жестоко и беспощадно. Чаще всего их расшибали о камни, для чего по нескольку раз сталкивали в каменистые пропасти, предварительно привязав за ноги к обручу или к дереву!

— Поехали, — произнес Гастон.

Несчастный солдат стоял в нерешительности, а потом попросил:

— Не можете ли вы… дать мне немного денег, чтобы купить бутылку вина перед сражением? Вино придаст мне храбрости, — заныл он.

Луи протянул ему пять су, и солдат живо спрятал монету в карман. Тем временем Гастон оседлал коней.

— Ты поедешь с нами, — решил Луи, продолжая разглядывать солдата.

Тот побледнел:

— Мои офицеры ни за что меня не отпустят.

И он попытался удрать, но Гофреди схватил его и приставил к виску пистолет.

Луи обратился к швейцарцу, бесстрастно взиравшему на эту сцену:

— Предупредите господ Дандело и Пизани. Мы уезжаем и забираем с собой этого человека.

Гвардейский офицер кивнул.

Друзья сели на коней, Гофреди посадил перед собой солдата, и с первым лучом солнца они двинулись в сторону Рокруа.

Тем временем тяжеловооруженная испанская армия занимала боевые позиции.

Терции, равные по численности двадцати одному пехотному полку, вышли в центр, им на помощь подошли восемьдесят две роты и шесть полков кавалерии, разместившиеся на флангах.

Все солдаты имели за плечами огромный боевой опыт, были прекрасно вооружены и экипированы.

А войска Энгиена, пробудившись, начинали перегруппировку, дабы форсированным маршем выступить в путь; но у герцога было всего двадцать тысяч человек.

День окончательно вступил в свои права.

Луи и его друзья скакали все утро, следуя указаниям унылого солдата. После полудня впереди наконец показалась цитадель Рокруа. Внезапно провожатый встрепенулся и указал на развалины, высившиеся вдалеке на одиноком холме.

— Это там, — произнес он на удивление пронзительным голосом.

И в тот момент, когда Луи и Гастон обернулись в указанную сторону, он резко ударил Гофреди локтем в живот, стремительно наклонился и, дернув правое стремя, выкинул Гофреди из седла. Рейтар упал на землю и, оглушенный, остался лежать, в то время как негодяй, вонзив шпоры в бока коню, помчался в сторону испанских позиций.

Гастон схватил пистолет и прицелился. С такого расстояния он бы не промахнулся.

— Не стреляй! — крикнул ему Луи. — Если Пикар там, он услышит выстрел и убежит.

Пожав плечами, Гастон опустил пистолет.

— Никого там нет, — устало произнес он. — И вообще, все эти штучки попахивают ловушкой! Лучше давай вернемся! Мы больше не можем ничего сделать!

Луи покачал головой:

— Не согласен. Быть может, это действительно ловушка, однако разве у нас есть выбор? Что мы скажем Мазарини, когда вернемся в Париж? Нет, надо идти до конца, хотя бы потому, чтобы самим ни о чем не сожалеть. Я хочу узнать истину, пусть даже ценой собственной жизни.

Оглушенный после падения, Гофреди пришел в себя и, яростно ругаясь, поднялся с земли.

— Ну, попадись он мне, задушу собственными руками, — пробурчал он. — А где мой конь? Решительно не везет! — И он тяжко вздохнул.

Несмотря на плачевность ситуации, Луи и Гастон расхохотались, глядя, как грозный рейтар, поднявшись с земли, пытается отряхнуть пыль с одежды.

— Все не так уж плохо! — утешил его Гастон.

Падение Гофреди его искренне позабавило. И уже озабоченно он произнес:

— Ладно, пошли! Надеюсь, мы не пожалеем о своем решении. Лошадей предлагаю оставить здесь, поднимемся к мельнице пешком. Если это ловушка, мы быстро сообразим…

Так и сделали.

Они шли осторожно, и небольшой, в сущности, подъем занял у них целый час. Добравшись до вершины, они обнаружили, что мельница вполне прочная и, похоже, ею не раз пользовались как укрытием. В сердце Луи закралась тревога. Негодяй обманул их!

Тяжелая, открытая нараспашку дверь не выглядела ветхой, крыша в прекрасном состоянии, обветшали только крылья здания. Огромная дыра на высоте двадцати футов от подножия позволяла разглядеть мельничный механизм.

Озираясь по сторонам, друзья осторожно приблизились к двери. Гофреди едва слышно прошептал:

— Мельница, похоже, действительно заброшена. Я пойду первым и свистну вам, если все в порядке.

Спустя несколько минут раздался тихий свист. Войдя внутрь, Гастон и Луи увидели, что мельница абсолютно пуста: ни лестниц, ни полов, ни перекрытий, только на высоте двадцати футов виднелось что-то вроде настила, но добраться до него было невозможно. Похоже, отсюда специально все вынесли, причем совсем недавно. Что все это означало?

Пока они размышляли, входная дверь неожиданно захлопнулась, и наши друзья очутились в полной темноте. Они бросились к двери, но все их усилия открыть ее потерпели поражение: недвижная словно скала, дверь не поддавалась.

Они поняли, что попали в западню.

Когда глаза их привыкли к темноте, они обнаружили слабенький источник света: в дыру над настилом струился тонкий луч дневного света. К сожалению, дыра располагалась на недосягаемой высоте. Луи устало опустился на пол.

— Чего вы от нас хотите? Взять нас в плен? Но зачем? Кому это нужно? Эй, кто вы? Где вы? — Гастон задавал эти вопросы, подкрепляя их звучными ударами эфеса шпаги о дверь, но даже столь мощный аргумент на дверь не действовал.

Гофреди пытался вскарабкаться на стену, стремясь добраться до единственного отверстия.

Луи молчал, понимая, что все случилось по его вине.

Время шло.

Гастон и Гофреди попробовали просунуть шпагу между дверью и косяком, но шпага сломалась. Затем с помощью кинжалов постарались взобраться по стене, но также потерпели поражение. Наконец, изодрав в кровь руки, они сели рядом с Луи.

День подходил к концу, на улице начало смеркаться.

Растянувшись на земле, друзья пытались заснуть, чтобы скоротать время. Внезапно за стенами раздался топот копыт, а затем прозвучал скрипучий голос, столь хорошо знакомый Луи:

— Господин Фронсак, вы меня слышите?

— Слышу, — ответил, подскочив от неожиданности, Луи.

— Отлично сработано, не правда ли?

— Чего вы от нас хотите, д'Астарак?

— Ничего! Ровным счетом ничего! Я пришел сообщить, что оставляю вас здесь. Скоро начнется сражение, но прежде я успею предупредить своих испанских друзей, что на мельнице скрывается отряд лазутчиков. Они примчатся, и, боюсь, вам придется несладко. Сами знаете, это настоящие дикари. В Испании я видел, как они расправляются с пленными. Отвратительное зрелище! Впрочем, вы сами виноваты, нечего было вмешиваться в мои дела. Прощайте, Фронсак, надеюсь, больше вы на моем пути не попадетесь. Встретимся в аду, сударь!

— Подождите, — крикнул Луи, — не уезжайте!

— Что еще?

— Если нам все равно предстоит умереть, тогда хотя бы объясните нам, за что. Пока мы ничего не понимаем, — смиренно произнес Луи.

— Неужели? — усмехнувшись, визгливым голосом поинтересовался д'Астарак. — Ах, как я счастлив! Более того — я горд!

И снова наступила тишина, но вскоре скрипучий голос с какой-то злобной радостью произнес:

— А почему бы, собственно, и нет? Но я стану говорить только с вами, Фронсак. Сейчас я прикажу открыть дверь, и вы выйдете, но если ваши друзья попытаются хотя бы приблизиться к двери, я пристрелю и вас и их. Со мной двадцать вооруженных всадников.

— Не ходи, — прошептал Гастон, — это еще один капкан!

— Мы уже в ловушке, — скривившись, ответил Луи. — А у меня к нему есть немало вопросов. К тому же наш разговор не должен долететь до ушей его спутников, а потому мы останемся с ним один на один. — И он крикнул: — Согласен! Открывайте дверь!

И сделал знак Гастону и Гофреди оставаться на месте.

Дверь приоткрылась, и Луи шагнул вперед. Несмотря на ночную тьму, он узнал низенькую уродливую фигуру маркиза де Фонтрая, державшего в руке пистолет.

— Идите сюда, нет нужды делать наш разговор достоянием чужих ушей. Что вы хотите знать, сударь?

— Это вы приказали убить короля. Почему? В интересах Испании? Из-за денег?

— Глупец! За кого вы меня принимаете? Знайте, сударь, я всегда работал только для себя и для своей страны, для Франции. Все короли — вредители и паразиты. После смерти короля собаки, жаждущие захватить власть, начнут грызться между собой, в стране наступит хаос. Не будет ни власти, ни государства. Тогда поднимутся проклятые и голодные изгои и возьмут власть. И во Франции наконец-то станет править народ. Это единственный способ уничтожить нищету и не справедливость в стране. Дворян надо истребить, всех, кроме тех, кто умен и способен управлять страной.

— То есть кроме таких, как вы?

— Вот именно, кроме таких, как я. Мы станем республикой, и в этой республике я займу пост первого консула. И знайте, даже если Испания мне поможет, я никогда не поступлю к ней на службу. Я не предатель.

Повысив голос, Фонтрай заговорил с такой яростью, что Луи похолодел. У него возникла страшная догадка.

— Вы с ума сошли! Совершенно сошли с ума! — прошептал он с невольным состраданием.

Фонтрай, казалось, не был ни изумлен, ни раздражен. Напротив, он заговорил отчетливо и звучно, словно хотел убедить своего противника:

— Нет, Фронсак, это вы ничего не понимаете, не понимаете, отчего в этой стране процветает нищета! — В голосе маркиза вновь зазвучали визгливые нотки. — Идите посмотрите на крестьян, на батраков, на всех, кто умирает от голода и холода. Неужели вы не видите, что они живут и умирают как скоты? В этой стране есть люди, которые, подобно свиньям, выкапывают из земли корешки, чтобы прокормиться! А скольким приходится есть солому и землю, чтобы хоть как-нибудь выжить!

Луи вспомнил жителей Мерси и содрогнулся. Фонтрай умолк, и Луи вновь обратился к нему:

— Я не стану спорить с вами. Но быть может, вы все же откроете мне всю правду, которой я не знаю до сих пор?

— Ха-ха! — визгливо рассмеялся горбун. — Никакой правды! Но я готов ответить на последний вопрос. Только хорошенько подумайте, прежде чем задавать его!

— Зачем вы убили Дакена?

Фонтрай побледнел, но Луи этого не увидел. Зато он прекрасно почувствовал, как изменился голос его собеседника.

— Так вы не знаете?

— Конечно нет!

— Забавно! А я-то думал, что вы обо всем догадались! Решительно я переоценил вас, Фронсак. Ну что ж, допустим, что я хотел поставить опыт. И потом, Дакен мне мешал.

— Опыт?

— Да, опробовать яд…

— А Пикар, с ним что стало?

— Он бежал в армию Энгиена, но я занялся им, и его уже давно нет в живых. Он перестал быть мне полезным.

— Еще один вопрос, всего один! Прошу вас! — умоляюще воскликнул Луи. — Контрабандный ввоз оружия и фальшивых монет, организованный Испанией, — это тоже вы?

Несмотря на темноту, Луи показалось, что на лице Фонтрая мелькнуло изумление.

— Нет, об этом я ничего не знаю… Но я все сказал, дальше мне уже неинтересно, а потому возвращайтесь!

И он навел на Луи пистолет.

— Последнее слово! Вы же мне в нем не откажете? Ведь мне предстоит умереть! Вы знали Живодера?

— А, наконец-то! Я давно задавался вопросом, докопались вы до него или нет. Да, я знал этого безумца. Он жил в моих владениях, и я убедил его стать парижским Живодером. Он отвлек внимание полиции от моих дел, и если бы не ваш приятель Гастон, Живодер до сих пор держал бы в страхе парижанок.

— Ловко придумано, — согласился Луи.

— О, это еще слабо сказано! — поправил уродец скрипучим голосом. — Завтра вы, быть может, поймете, чего я добивался! Но похоже, вы слишком ничтожны для этого. Возвращайтесь на мельницу!

Луи подчинился. Он узнал все, что хотел. Конечно, не совсем все, однако остальное он сможет узнать, когда вернется в Париж. Если вернется.

Дверь снова заперли. Звуки, доносившиеся снаружи, постепенно стихли, и друзья остались в темноте. На всякий случай Гофреди держал оружие наготове. Он не собирался сдаваться испанцам живым. А Луи тем временем рассказывал Гастону, что ему удалось узнать и какие выводы он сделал из полученных сведений.

Наконец, усталые от пережитого, они заснули беспокойным, полным кошмаров сном.

11 19 мая 1643 года и последующие дни

Для многих историков битва при Рокруа означает конец прежней эпохи и начало новой эры.

В Европе сражение при Рокруа знаменует конец гегемонии Испании, установленной Карлом Пятым. После Рокруа лавры главной военной державы Европы перешли к Франции.

В истории войн баталия при Рокруа положила конец крупным сражениям силами пехоты.

Герцог Энгиенский, будущий Великий Конде, впервые нарушил устоявшиеся за три или четыре века правила воинской стратегии.

До сего времени битвой именовали столкновение многочисленных отрядов пехоты. Пехотные полки сходились на открытом пространстве, выстроившись в линию, и каждая сторона придерживалась в целом одинаковой тактики. В конечном счете побеждал тот, чье войско насчитывало больше солдат.

После Рокруа основой тактикой становятся блицоперации, результат достигается путем внезапности удара, а главная роль отводится кавалерии.

Благодаря своим терциям, непоколебимым отрядам пехотинцев, отражавшим любые атаки неприятеля, Испания более ста лет победоносно покидала поля сражений.

Терциями называли соединения опытных солдат-копейщиков, то есть пехотинцев, вооруженных длинными, до шести метров, копьями, о которые разбивались атаки кавалерии и пехоты противника.

Когда терция, состоящая из двадцати рядов копейщиков, чередовавшихся с рядами аркебузиров, словно гигантский еж, начинала движение, ничто не могло ее остановить.

Однако в монолитности терции заключалась не только ее сила, но и слабость: такое подразделение не обладало ни гибкостью, ни инициативой.

Перед битвой каждый из противников старался занять выгодное расположение, удобное прежде всего для артиллерии. Начиная с 18 мая солдатские роты в обоих лагерях стали обустраивать позиции согласно распоряжениям, полученным от своих старших офицеров.

В тот день между производящими рекогносцировку армейскими подразделениями завязалась драка за право занять выгодную позицию. Маркиз Анри де Лаферте-Сантер, один из маршалов Энгиена, отвоевал себе право расположить свою армию в наиболее удобном месте. Однако место это оказалось ловушкой, ловко подстроенной графом де Фонтеном, сумевшим перебить там множество солдат из отрядов, подчиненных маркизу. Таким образом, французы начали терпеть поражение еще до начала битвы!

В ночь на девятнадцатое мая французские войска наконец заняли свои позиции, и, что случалось довольно редко, позиции вполне выгодные. Так что девятнадцатого можно было начинать сражение.

Франсиско де Мело командовал многочисленным войском, а потому не сомневался в победе; он выставил вперед пехотинцев, поделенных на терции, а в качестве прикрытия поставил на оба фланга кавалерию.

В центре его армии находились отряды пехоты — копейщики и мушкетеры, всего восемнадцать тысяч испанцев, фламандцев и немцев, усиленных итальянцами под командованием Фонтена. В центре пехоту прикрывали восемнадцать пушек, на правом фланге — Изенбург и сам Мело с тремя тысячами всадников — эльзасцами и хорватами, а на левом — Альбукерке с пятью тысячами всадников — фламандцами и испанцами.

Грозные, испытанные в боях воины, прекрасно вооруженные. Вдобавок Мело ожидал подкрепления: на следующий день обещал прибыть Бек с семью тысячами кавалеристов.

У французов было всего двенадцать пушек, а солдат в три раза меньше! Несмотря на тревогу, охватившую его войска, Энгиен быстро заснул — прямо на земле, среди своих солдат. Во вторник, девятнадцатого мая, в три часа утра герцога разбудил лазутчик, прибывший из расположения испанских войск. В потертом фламандском костюме, небольшого роста, небритый и необычайно угрюмый, с виду он вполне подходил на роль предателя. Сидя в окружении генералов, герцог выслушал донесение тайного агента.

— Монсеньор, Мело ожидает подкрепления. Бек должен прибыть не ранее семи часов. Как только он прибудет, они начнут наступление — внезапно, вопреки правилам. Тысяча всадников уже в седле и направляется в лесок, что справа от вас. — И лазутчик показал пальцем в сторону, куда двигались испанцы. — Задача всадников — напасть на ваш лагерь с тыла и посеять страх прежде, чем вы введете в бой все ваши роты. Затем Альбукерке со своей кавалерией атакует вас и раскидает остатки вашей армии.

Офицеры, поеживаясь, слушали рассказ о своем неминуемом поражении.

Ни с кем не советуясь, Энгиен немедленно принял решение и начал отдавать приказы:

— Гассион, возьмите отряд пикардийских кавалеристов, скачите в лес и уничтожьте испанцев, пока они не заняли оборону. Потом я присоединюсь к вам, и мы вместе уничтожим кавалерию Альбукерке.

Вы, Сиро, позаботьтесь, чтобы резервные части были наготове.

Господин де Лопиталь, постройте ваши войска в боевом порядке.

Лаферте, атакуйте на левом фланге, но не дайте загнать себя в ловушку. Ваша задача — сдержать натиск врага. Не пытайтесь фанфаронить, испанцев гораздо больше, чем нас, а потому никакого бессмысленного героизма!

Господа, наш единственный шанс — это распылить их армию и раздавить ее по частям до прибытия Бека.

Лопиталь, седой военачальник, негласно назначенный Мазарини советником принца, выступил вперед.

— Монсеньор, — сурово начал он, — у нас приказ защищать и еще раз защищать Рокруа, но ни в коем случае не атаковать. Я против ночного наступления. Мы превысим полномочия, данные нам монсеньором кардиналом Мазарини.

Ответ герцога прозвучал сухо и непререкаемо:

— Оставайтесь на месте, если вам угодно. Я буду командовать вместо вас.

Лопиталь воспринял решение молодого принца как оскорбление, и на миг воцарилась мертвая тишина. Ее нарушил Жан де Гассион. Скрестив на груди руки, он мужественно задал вопрос, не дававший покоя никому:

— Монсеньор, что станет с нами, если мы проиграем сражение?

— Меня этот вопрос не волнует, ибо я погибну раньше, — ответил Энгиен, надевая шляпу с пышным белым султаном. — Исполняйте приказ!

— Еще одно слово, монсеньор, — потупив взор, проговорил шпион, — вчера кто-то предупредил испанцев, что группа французских соглядатаев заперта на старой мельнице. Кажется, их всего трое и все в штатском. Быть может, это важно.

Энгиен остановился:

— Трое? Проклятье! Это, конечно, болван Фронсак, позволивший заманить себя в ловушку! Пизани! Прежде чем начнется сражение, отправляйтесь на мельницу и привезите их целыми и невредимыми. Вы слышите: целыми и невредимыми, иначе Мазарини мне никогда не простит…

Но Пизани уже как ветром сдуло.

А Гассион со своим отрядом скакал по направлению к леску.

Французы застали испанцев спящими и менее чем за час порубили всех. Затем, стремительно соединившись с Энгиеном, они во весь опор помчались на позиции Альбукерке, готового ко всему, только не к атаке в такой ранний час! Черт возьми! Игра ведется не по правилам! Еще нет четырех, а это он должен захватить французов врасплох!

Завязалось настоящее сражение, и мы расскажем о нем, но немного позже. А пока последуем за Пизани, Бауэром и несколькими кавалеристами, устремившимися на выручку к нашим друзьям.

Галопом они доскакали до мельницы. Ночной сумрак еще цеплялся за кусты, но первые проблески зари и побледневшая луна позволили отряду Пизани без труда отыскать дорогу. На подступах к мельнице они разглядели окруживших ее испанцев. Испанцев, как отметил Пизани, было не менее двух десятков, но они были пешими, в то время как все десять французов сидели на конях. А Бауэр и один стоил десятерых. Следовательно, силы равны. Впрочем, баварец уже приготовился достойно встретить неприятеля, и его многострельная аркебуза заняла боевую позицию у него на плече.

Приблизившись на расстояние выстрела, он остановил коня и дал залп картечью; несколько испанцев упали.

Оставшиеся схватились за мушкеты и пистолеты. Поворачивая дуло своего четырехствольного орудия, Бауэр сделал еще три залпа.

Когда дым рассеялся, на ногах осталось всего трое испанцев; растерянные и оглушенные, они нисколько не напоминали грозного противника. Выхватив шпагу, Пизани поскакал вперед, за ним остальные всадники, и через двадцать секунд мельница была у них в руках. В живых не осталось ни одного испанца.

Запертые на мельнице, Луи, Гастон и Гофреди слышали шум боя, но не понимали ни кто противники, ни кому досталась победа.

Когда воцарилась тишина, сын маркизы де Рамбуйе прокричал:

— Я маркиз де Пизани! Вы здесь, шевалье? Вы целы?

— Да, конечно! — ответил Фронсак. — Откройте дверь! Нас заперли.

Дверь открыли, и Луи бросился к маркизу, по-прежнему сидящему на коне. Тот жестом остановил его:

— Сейчас не до благодарностей, шевалье. Я должен вернуться к Энгиену, без меня он ничего не сделает. Поезжайте к нам в лагерь. — И он махнул рукой в ту сторону, откуда сам только что прибыл. — Там вы ничем не рискуете. Дождитесь конца сражения, но если мы проиграем, бегите, и как можно быстрее…

И, развернувшись, исчез вместе со своим отрядом.

Итак, менее чем за минуту пленники оказались на свободе. В растерянности они стояли и слушали шум начавшейся неподалеку битвы: треск мушкетных выстрелов, грохот пушек.

— Пошли, — нарушил молчание Гастон, — и постараемся, чтобы нас не заметили испанцы. А для начала хорошо бы отыскать наших коней; возможно, они ждут нас на том же месте, где мы их оставили.

— Подождите! — вступил в разговор Гофреди. — Испанцы, — и он указал на лежавшие вокруг изрубленные тела, — приехали на лошадях и наверняка оставили их где-то неподалеку. Давай те возьмем их коней, так будет быстрее.

Действительно, они без труда отыскали коней испанцев, привязанных в соседнем лесочке. Луи уже выбрал себе скакуна, когда Гофреди остановил его:

— Мы не можем уехать просто так…

Луи и Гастон в недоумении взглянули на него.

— Там, внизу, идет бой, значит, нам нужно вооружиться. Если на нас нападут, как мы станем защищаться? У нас всего две шпаги, одна из которых сломана, один пистолет и один мушкет. Прежде чем уехать, давайте заберем кирасы, шлемы и как можно больше оружия. Здесь на всех хватит с избытком.

Его устами вещала сама мудрость. Сев на коней, они вернулись к мельнице и принялись осматривать трупы. Обшаривать окровавленных мертвецов занятие не из приятных, зато через полчаса наши друзья были полностью экипированы: стальные нагрудные латы, застегнутые на плечах кожаными ремешками, на головах железные каски-морионы.

Луи, никогда не носивший шпаги, выбрал себе оружие с великолепной резной гардой. Собственно, это была не шпага, а скорее чудовищных размеров резак мясника. Таким оружием удобно обороняться в ближнем бою, объяснил ему Гофреди. Еще они постарались собрать как можно больше пистолетов — столько, сколько вместили их седельные сумки. Опытный воин, Гофреди предпочитал оружие с кремневым, а не с колесцовым замком; не удостоились его внимания и мушкеты с серпентинным механизмом.

Спустившись на болотистую равнину, они поехали, ориентируясь на шум битвы. По дороге Гофреди обратился к Луи:

— Позвольте, сударь, напомнить вам, что вы не солдат. Если придется сражаться, избегайте рукопашной. Сражение — это резня, мясорубка, где дозволены любые удары: топором, ножом, копьем. Если вы станете пользоваться вашей шпагой как дворянин, вас немедленно разрубят на куски. Поэтому делайте, как я, и стреляйте как можно чаще: цельтесь в упор, а я буду заряжать ваши пистолеты. Потом настанет моя очередь. Всегда имейте под рукой заряженный пистолет — если вдруг придется столкнуться с врагом нос к носу. Я буду держаться рядом с вами.

Фронсак ощутил страх. Господи, как он поведет себя, если придется драться?

Тем временем Гассион и Энгиен отбросили Альбукерке и начали рубить испанскую кавалерию Мело на правом фланге. Часы показывали немногим больше пяти утра.

Но вернемся назад по времени: до наступления четырех часов Лаферте со своими людьми занял позиции на левом фланге и, обнаружив разрыв в линии Изенбурга, устремился в него и попал в западню.

Изенбург слыл прекрасным тактиком, а Лаферте — глупцом. Левое крыло французов окружили, раздавили, смяли и уничтожили, а Лаферте был ранен и попал в плен.

К половине пятого Изенбург, окрыленный успехом, пошел в наступление на главные французские силы и за несколько минут разгромил их.

В пять утра беспорядочное бегство французов продолжилось. Главные части французской армии пали духом и, преследуемые Изенбургом и истребляемые ужасными терциями, двигавшимися медленно, но уверенно, в беспорядке отступили.

Практически не встречая отпора, вражеские отряды прошли через французские позиции и захватили артиллерию. Теперь у испанцев было тридцать пушек, и все они стреляли по французам, производя в их рядах огромные опустошения.

Казалось, разгром был полный. На тыловых позициях Сиро пытался воспрепятствовать разгрому, но безуспешно. Бремя близилось к шести утра.

В эту минуту произошло два несравнимых по значению события.

Встало солнце, а вместе с солнцем опустился туман. Энгиен, одержавший победу на правом фланге, увидел сквозь дым от выстрелов поле боя и понял, что его левый фланг разбит полностью. Что делать? Вернуться назад? Такой маневр вряд ли выполним. И он решил обрушиться на терции, но не спереди, а, наоборот, сзади, откуда испанские пехотинцы его никак не ожидали.

И именно в этот момент Луи, Гастон и Гофреди выехали на равнину, где размещался французский лагерь. Но так как войска отступили, лагерь превратился в поле боя!

Окруженные солдатами противника, друзья принялись обороняться, как могли. К счастью, им на помощь пришла рота французских гвардейцев.

Там, где они вступили в бой, испанцев было пока мало, здесь сражались отряды Сиро, а в качестве главной оборонительной силы выступал Пьемонтский полк, не желавший сдавать позиции. Но французские солдаты постепенно отступали: почти все офицеры были убиты, и солдаты не понимали, что делать. В любую минуту могло начаться поголовное бегство. Наши друзья заметили впереди Сиро, тщетно пытавшегося увлечь за собой людей.

— Вперед! За короля! Энгиен побеждает! За мной! — изо всех сил кричал он.

Солдаты пребывали в нерешительности: они сомневались в успехе, а те, кто видел, как их товарищи пали под ударами терций и саблями кавалерии Изенбурга, и вовсе разуверились в победе.

Мгновенно оценив ситуацию, Гастон без колебаний поскакал вперед и, догнав Сиро, поднял вверх шпагу и закричал:

— Вперед! Мы побеждаем! Рассвет ведет нас к победе! А там пограбим всласть! С нами Сиро!

И помчался вперед, увлекая за собой небольшой отряд любителей наживы.

Обменявшись взглядами, Фронсак и Гофреди без слов поняли друг друга и с обоюдного согласия также пустились вперед. С громкими криками, призывая всех к победе, сулившей богатую добычу, они увлекли за собой нерешительных. Солдаты простодушно подумали, что к ним на помощь пришли свежие силы.

Отступление удалось предотвратить.

Оставшиеся в живых офицеры приободрились, нашли нужные слова для своих людей и вновь бросились в бой.

Тем временем Энгиен прорвался сквозь терции и искрошил в куски арьергард вражеской армии, оказавшейся из-за неожиданного возвращения Сиро зажатой в клещи.

Но как, спросите вы, Энгиен сумел прорваться сквозь терции? А очень просто — благодаря своей маневренности.

Теоретически испанские «ежи» могли обороняться с четырех сторон, но из-за длинных копий, стеснявших движения, они отличались крайней неповоротливостью. Офицеры заранее планировали маневр, а потом только корректировали его. А сейчас времени для маневра не оставалось, и Энгиен сумел быстро рассечь грозные монолитные ряды. Он возвращался вновь и вновь, кроша уже нестройные, растерявшиеся терции, пока не уничтожил их полностью.

В семь часов французские войска повсюду стали хозяевами положения. Они вернули собственную артиллерию, а потом захватили и пушки испанцев. Мело продолжал ждать Бека, чтобы исправить положение, но все уже поняли: исправлять больше нечего.

Лаферте и его офицеров освободили.

Французские солдаты, только что считавшие себя побежденными, воспряли духом и принялись крошить противника. С семи до десяти часов сражение превратилось в бойню. Французы не щадили никого, добивали даже раненых. Швейцарцы, славившиеся своей жестокостью, убивали даже тех, кто сдался в плен.

Энгиен, равнодушный к жестокостям войны, вмешался, чтобы сохранить жизнь последним пленникам: надо же с кого-то брать выкуп!

Фронсак пережил два часа несказанного ужаса. Не будь на нем стальной брони, мориона, а рядом верного Гофреди, защищавшего его на протяжении всего сражения, он вряд ли остался бы в живых. К счастью, ему пришлось всего несколько раз воспользоваться новой шпагой: за него неутомимо отражал атаки Гофреди, не подпустивший к нему ни одного дерзкого испанца. Правда, Луи расстрелял шесть или семь пистолетов, но лишь защищаясь.

В десять часов стало ясно: победа принадлежит французам, Испания лишилась своей армии.

Раненому Мело, бежавшему с поля боя, удалось отыскать Бека, неспешно продвигавшегося в сторону Рокруа! Граф де Фонтен погиб.

Потери испанцев составили семь тысяч человек, и семь тысяч попали в плен. Французы потеряли две тысячи человек, захватили семьдесят знамен и сотни кавалерийских штандартов.

К одиннадцати часам шум стих, и Энгиен, нацарапав несколько слов, послал Ламуссе в Париж сообщить о победе. Спустя несколько часов в истерзанной, но свободной крепости Рокруа герцог собрал оставшихся в живых офицеров. В покрасневшем от крови костюме, он стоял, сияющий, без единой царапины, и с удовольствием принимал поздравления.

Его первые слова были обращены к Гассиону и барону Сиро.

— Вы подлинные победители при Рокруа, — заявил он. — Я буду просить для вас звания маршалов Франции.

Мазарини не сразу исполнил его просьбу. Но не для того, чтобы унизить Энгиена, как о том часто писали, а потому, что считал обоих воинов простыми вояками, умелыми мясниками, но никак не полководцами.

— Простите меня, монсеньор, но я не заслуживаю ваших комплиментов, я получил подкрепление, — потупив взор, вмешался Сиро.

Энгиен нахмурился и в недоумении взглянул на него. Сделав шаг в сторону, Сиро жестом подозвал стоявшую позади него троицу.

— Без них я вряд ли смог бы предотвратить бегство солдат, — произнес он.

Гастон, Луи и Гофреди, в запятнанном кровью разодранном платье, пошатываясь, вышли вперед. Гастон получил удар шпагой в ногу и опирался на мушкет. Луи, в изрядно помятом морионе, не получил ни единой царапины. Гофреди также был цел и невредим: пройдя Тридцатилетнюю войну, он не имел ни малейшего желания погибать при Рокруа.

Герцог нахмурился, но когда, наконец, узнал всех троих, тень быстро сбежала с его усталого лица, уступив место искренней улыбке.

— Фронсак! Решительно вы всегда там, где вас никто не ждет. Не сомневайтесь, королева будет вам признательна за вашу службу его величеству.

Луи отметил, что Энгиен не упомянул имени Мазарини.

— А как обстоят ваши дела? — продолжил герцог.

— Мы их уладили, монсеньор, и теперь можем возвращаться.

Луи не горел желанием рассказывать о приключениях на мельнице.

Энгиен на минуту умолк, словно соображая, надо ли и дальше задавать вопросы. Наконец он решил, что лишние сведения ему ни к чему.

— В любом случае я ваш должник, Фронсак, но надеюсь, это ненадолго, — прибавил он.

На поле боя провели торжественное богослужение, а остаток вечера прошел в заботах, отдыхе и разграблении имущества противника. Пленников собрали и отправили в лагерь в Нормандию. Богатые сами заплатят выкуп, а остальные умрут от голода и болезней, если их не выкупит Испания.

Наши друзья получили право разместиться в одном из городских домов: раненый Гастон не мог сразу ехать в Париж. Лекарь сделал ему перевязку и велел два дня никуда не выходить.

В первый же день вынужденного отдыха их навестил Дандело.

— Мы выступаем через несколько дней, — объяснил он, — а пока ждем инструкций от Мазарини. Энгиен велел экипировать вас. На улице вас ждут три лошади, захваченные у испанцев, и офицерская одежда, найденная в брошенных кем-то чемоданах. Я сам подыскал для вас надежное и дорогое оружие. А вот деньги на дорогу. Это ваша часть добычи.

И он протянул Луи кошель с сотней золотых луидоров (две тысячи ливров). Гофреди немедленно отправился осматривать коней и оружие.

Дарами Энгиена пренебрегать не стоило, и наши друзья с удовольствием прибавили к захваченным в бою испанским коням еще трех лошадей и превосходное оружие. Дандело подобрал для них два трехствольных, с вытравленными на металле узорами, кремневых пистолета, испанскую шпагу с рукояткой, украшенной золотом и серебром, две коротких шпаги с чеканным эфесом и бриллиантом в гарде, парочку аркебуз с колесцовым замком и с накладками из слоновой кости, и еще несколько менее ценных вещиц. Продав это оружие в Париже, они выручат не менее трех тысяч ливров!

Наконец, в чемоданах, притороченных к седлам, они нашли великолепную одежду: камзолы, штаны, шляпы, перчатки и шелковые рубашки. Полная экипировка!

В тот же день Энгиен покинул Рокруа.

Он не подозревал, что через восемь лет вернется в этот город, но уже во главе испанской армии! И произойдет это во время Фронды принцев, в борьбе против Мазарини.

И он с легкостью снова возьмет эту крепость!

Но вернемся на несколько дней назад, в Париж, в те дни, когда наши друзья только собирались ехать в армию Энгиена.

У короля началась затяжная агония, но отправляться на тот свет он не спешил. Тем временем амбиции тех, кто связывал свое продвижение с его уходом из жизни, росли буквально не по дням, а по часам.

В редкие часы просветления Людовик XIII не забывал напомнить о своей воле. Так, например, он еще раз повторил всем, что госпожа де Шеврез ни под каким видом не должна возвращаться во Францию.

— Это сущий дьявол… — повторял он даже в бреду.

Бофор понемногу сумел стать необходимым королю, и теперь надменность его не знала пределов. Уверенный, что любим королевой, он надеялся вскоре стать ее любовником и, следовательно, будущим повелителем Франции. Он без смущения заявлял об этом всем и каждому, а все слушали его и толпами валили в лагерь Вандомов.

В воскресенье десятого мая состояние короля резко ухудшилось. Начался кашель, возобновились боли в желудке.

Двенадцатого мая он не смог принимать пищу, и весь вечер королева в слезах провела у его постели.

Посреди ночи герцог де Бофор уговорил Анну Австрийскую вернуться к себе в покои, а сам занял ее место. С этого часа молодой человек ночевал на коврике на полу. У ног своего короля.

Ловкий маневр или подлинная привязанность к дяде? Наверное, и то и другое. Герцог не покидал Людовика XIII и не соглашался, чтобы его даже на время подменял кто-нибудь из монахов.

Впрочем, когда ум короля начинал работать с прежней остротой, Людовик предпочитал видеть у своей постели монахов, нежели Франсуа де Бофора. Но кто считался с мнением умирающего? Так сын Вандома добился от короля — практически против воли его величества — помилования для своего отца, по-прежнему находившегося в изгнании. Затем последовали другие вымученные прощения, и все они были выгодны Вандомам — как, например, возвращение в Париж епископа Бовэ и бывшего канцлера Шатонефа.

После смерти короля правление переходило в руки маленького дофина. И очевидно, тот, кто станет опекуном дофина, станет править Францией во время регентства. Конде хотел видеть на этом месте Принца, брата короля. В сопровождении многочисленного вооруженного отряда оба, Конде и Принц, отправились в Сен-Жермен, где обосновалась королевская семья.

Но Бофор опередил их. Командуя полками французской и швейцарской гвардии, он живо расставил своих солдат вокруг замка, дав понять конкурентам, кто является хозяином положения. Королева забеспокоилась и в свою очередь вызвала полк собственной охраны.

Вокруг умирающего стремительно создавались и распадались союзы знатных семейств. Опасаясь, что власть во Франции перейдет к побочной ветви, Конде, Анна Австрийская и Гастон Орлеанский заключили секретный союз.

Но договариваться они не умели, ибо, боясь поступиться собственной выгодой, никто не хотел действовать в интересах другого. Слабовольный Гастон довольствовался должностью королевского наместника, а скряга Конде заботился прежде всего о деньгах, которые он мог получить в случае, если ситуация сложится в его пользу. Поэтому королева оставалась в одиночестве, несмотря на то, что Бофор клялся ей в любви и даже в верности.

Анна Австрийская понимала, что вскоре она может потерять власть, детей и, возможно, даже жизнь. И она сблизилась с Мазарини, единственным незаинтересованным лицом в этой ситуации. По крайней мере, на первый взгляд. Кардинал не преминул коварно заметить, что ежели бы уверения Бофора в пылкой любви были искренними, он бы не проводил каждый вечер у любовницы, могучей герцогини де Монбазон. Анна ничего не сказала, но приняла это к сведению.

Агония короля казалась бесконечной, и все нервничали.

Наконец, после очередного спазма исхудавший до состояния скелета Людовик XIII выплюнул клубок красных червей и умер 14 мая 1643 года. Вскрытие показало: огромные черви практически съели его изнутри.

Едва король скончался, Бофор, который, как мы уже говорили, спал возле его кровати, удалил всех придворных и остался наедине с Анной Австрийской. Гастон Орлеанский и Конде сочли его поведение оскорбительным, но не могли ничего сделать, ибо в замке под командой сына Вандома разместились пять сотен вооруженных дворян.

На следующий день после смерти короля молодой герцог де Бофор в сопровождении французских и швейцарских гвардейцев, а также мушкетеров доставил королеву вместе с детьми в Париж.

Глядя на королевский кортеж, возглавляемый Бофором, каждый должен был понять, кто теперь хозяин страны.

12 Конец мая 1643 года

Прибытие юного Людовика XIV в Париж вызвало великое народное ликование. Королева-мать чувствовала себя счастливой: наконец-то ее одарили французы! Но главное, торжествовал Франсуа де Бофор: ведь это он организовал сей парад и командовал им!

Парад? Нет, скорее спектакль, ибо въезд короля в Париж служил увертюрой к смене политической власти, и именно это хотел продемонстрировать парижанам Бофор. Ибо теперь он, герцог де Бофор, соблазнительный, молодой, ослепительный, станет руководить страной!

Старым, тертым Конде и Принцу отвели место в середине кортежа — как рядовым участникам торжества или, еще хуже, как обращенным в рабство вождям побежденных народов, которых в Древнем Риме водили за колесницей полководца-триумфатора. Оставшиеся не у дел принцы олицетворяли пережитки прошлого, утратившего право на существование. По забитым народом улицам кортеж двигался до Лувра несколько часов. Царствование нового короля начиналось в атмосфере всеобщего ликования. Людовику Богоданному было пять лет, а его брату герцогу Анжуйскому — два года. Парижане приветствовали их рукоплесканиями и на всем пути их следования с энтузиазмом кричали: «Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует Бофор!»

Регентша казалась счастливой, как никогда.

Ее радость, однако, не была безоблачной: она знала, как справедливо напишет в дальнейшем кардинал де Рец, что «ее любили скорее за ее несчастья, нежели за ее заслуги».

Возвращение в Париж превратилось в театральное действо. А в понедельник, восемнадцатого мая, начали происходить вещи серьезные.

Утром в большой палате Дворца правосудия на острове Сите собрался на заседание парижский парламент. Пришли все: принцы, герцоги, пэры, маршалы и офицеры. Все ли? Разумеется, нет. Отсутствовал кардинал Мазарини. По слухам, сицилиец паковал чемоданы перед возвращением в Италию. Действительно, министр сообщил, что едет на родину повидаться с больной матушкой и получить из рук Папы кардинальскую шляпу, хотя, как известно, ему никогда даже в голову не приходило добиваться ее в Риме.

Напомним, парламент не являлся палатой избранных депутатов, хотя нередко представлял себя частью Генеральных штатов,[57] члены его покупали свои должности за большие деньги и передавали их по наследству.

Тем не менее парламентарии постепенно присвоили себе право регистрировать решения короля. А решение, не зарегистрированное, то есть не внесенное в специальный регистр, всеми провинциальными парламентами, не считалось законным и не имело силы. Король, однако, имел возможность преодолеть дурное настроение своих магистратов, лично явившись в парижский парламент, и занять свое место в специальном кресле, именуемом ложем правосудия.

Решение, принятое на ложе правосудия, подлежало исполнению.

Постепенно магистраты пожаловали себе еще одно право: ремонстрацию.[58]

Однако в последнее время ремонстрации стали столь часты, что два года назад Людовик XIII, восседая на ложе правосудия, запретил их.

В понедельник, 18 мая 1643 года, заседание ложа правосудия собрало вместе представителей всех парламентских институтов, а именно восьми судебных палат: Большой палаты, двух кассационных и пяти следственных палат, Большого совета, Счетной палаты и Высшего податного суда.

Когда в девять часов юный король вместе с матерью вошел в большой зал, в глазах у него зарябило: магистраты облачились в парадные пунцовые одежды и горностаевые мантии, гвардейцы — в парадные мундиры, придворные — в сияющие драгоценностями новомодные наряды.

Пятилетний король, в фиолетовом костюме, со слишком тяжелым для него скипетром в руках, устроился на троне и гордо заявил:

— Господа, я пришел, дабы выразить свою любовь к моему парламенту. Все остальное скажет вам мой канцлер…

После вступительных речей слово взял Гастон Орлеанский и без обиняков потребовал для регентши неограниченных полномочий, хотя это и противоречило завещанию Людовика XIII.

Затем председатель Омер Талон и канцлер Сегье ученым языком объяснили всем, что покойный король, выражая свою последнюю волю, слегка ошибся. Парламент — убежденный или побежденный — единогласно отменил королевское волеизъявление, сделанное всего три недели назад!

Тут, по иронии судьбы, королева взяла реванш: тот самый канцлер Сегье, который несколько лет назад по приказу Людовика XIII обыскал ее и при этом коснулся ее тела, дабы убедиться, не прячет ли она на себе мятежных писем, теперь усиленно расписывал всем добродетели Анны Австрийской!

Королева становилась регентшей Франции со всеми королевскими прерогативами.

И все же в последнем вопросе мнения парламентариев разделились: одни, памятуя о предшествующем царствовании, требовали, чтобы королева правила совместно с новыми министрами, другие же предпочитали предоставить ей всю полноту власти.

Отказавшись обсуждать этот вопрос, королева молча удалилась.

В тот же вечер она созвала Совет, на который Мазарини не явился, доведя до ее сведения, что, не получив должности министра, он не может присутствовать на совете.

В среду, двадцатого мая, против всяческих ожиданий Анна Австрийская назначила Джулио Мазарини первым министром Франции и председателем регентского совета.

Для многих это назначение прозвучало подобно удару грома и стало первым тревожным сигналом для герцога Бофора. Итак, маленький сицилиец, которого молва уже отправила и Италию, снова всплыл, да еще и очутился на самой вершине власти! Ставленник Ришелье стал новым господином Франции! Как ему это удалось?

На самом деле великий режиссер Мазарини без всякого шума все подготовил заранее. Он лично убедил заместителя прокурора Талона и канцлера Сегье потребовать аннуляции волеизъявления покойного короля и сумел объединить Гастона Орлеанского и принца Конде вокруг королевы. Именно он добился поддержки видных церковников из окружения королевы, и в частности, Венсана де Поля, внушив ему, как важно для Рима, чтобы старшей дочерью Церкви руководил один из ее членов, к тому же итальянец и кардинал, иначе говоря, приближенный Папы. И только Бофором пренебрегли, о нем забыли, и теперь он остался в одиночестве.

В тот же день произошло еще одно важное событие. Усталый и покрытый пылью всадник въехал в Париж и проскакал через весь город от дворца Конде до Лувра с криками:

— Сражение выиграно! Испанцы разбиты!

Это прибыл верный Ламуссе.

Решительно и для парижан, и для двора события разворачивались слишком стремительно! Оказавшись на время в тени, Мазарини и клан Конде сделали все возможное, чтобы вновь получить в руки выигрышные карты, в то время как Франсуа де Бофор, этот король Парижа, вот-вот мог потерять все, чего сумел добиться!

На следующий день прискакали новые гонцы с новыми подробностями сражения. В своих рассказах они по просьбе Энгиена умалчивали о его роли полководца. Сам герцог продолжал называть творцами победы Жана де Гассиона и Сиро и требовал для них наград. В одном из частных и малоизвестных писем к Мазарини он тепло отозвался о Луи Фронсаке, поистине необыкновенном нотариусе!

Дворец Конде стал новым центром столицы. Бофор и Монбазон превратились в мишени для сарказмов и грубых шуточек. На неделе состоялось торжественное богослужение, дабы возблагодарить Господа за спасение Франции и унижение его католического величества короля Испании! Палили все городские пушки, повсюду устраивали веселые фейерверки, танцы и балы. Сотни знамен, штандартов и стягов, захваченных у врага, покрыли стены собора Нотр-Дам так плотно, что не осталось ни единого свободного камня! Никогда еще победу не праздновали так пышно. Парижане осыпали герцога Энгиенского похвалами, восторгами и лестью, позабыв о своем прежнем кумире Франсуа де Бофоре.

«Подобно Цезарю, этот принц рожден военачальником», — писал восторженно Рец.

Радуясь победе при Рокруа, Мазарини не уставал напоминать всем и каждому, что это он сумел убедить короля доверить молодому принцу командование армиями. Он скромно объяснял, что с самого начала разглядел в Луи де Бурбоне великий полководческий гений.

Но на самом деле популярность молодого Конде его изрядно беспокоила. Он не хотел, чтобы герой оставался в Париже, где он мог стать подлинным препятствием для его планов. Впрочем, Энгиен, опьяненный успехом, также не стремился осесть в столице, желая продолжать войну и лететь от победы к победе. Министр предложил ему отправиться под Тионвиль и время от времени совершать набеги на испанские позиции; таким образом он надеялся избавиться и от Конде, и от испанцев.

В атмосфере всеобщего ликования Бофор по-прежнему пребывал в нелепой уверенности, что он является хозяином положения, потому что ему подчиняется королевская гвардия и его обожает народ. Он надменно игнорировал Мазарини и продолжал вести себя как первое лицо королевства.

Через несколько дней после победы при Рокруа королева принимала ванну, а Бофор, велев доложить о себе, не стал дожидаться и силой проник в комнату, где регентша сидела обнаженной. Анна Австрийская гневно прогнала его. Узнав о его унижении, придворные мгновенно принялись высмеивать короля Парижа.

Постепенно насмешки, адресованные молодому герцогу, становились все более злыми, оскорбительными и жестокими.

Тем не менее Бофор не был ни совсем одинок, ни слишком глуп. Он собрал вокруг себя всех противников Ришелье, ставших теперь противниками Мазарини. В первую очередь он обратился к давним соратникам графа Суассонского и Гастона Орлеанского: Фонтраю, Монтрезору и герцогу Бульонскому, а также к парламентариям, несогласным с отменой права ремонстраций; главой недовольных магистратов выступал председатель парижского парламента Барийон.

Герцог де Бофор сумел, кроме того, привлечь на свою сторону людей, верных Ришелье, но попавших в опалу к Мазарини, — например, дю Нуайе, которого, напомним, кардинал только что отстранил от должности. Дю Нуайе, шаркун-иезуит, привел с собой святош и ультрамонтанов, сочувствовавших Испании, и в частности, епископа Бовэ.

В окружение Бофора вошел также бывший хранитель печати де Шатонеф, который когда-то вынес приговор Монморанси, готовый на все, лишь бы занять местечко в постели Мари де Шеврез!

Под командой Бофора находилось несколько гвардейских полков, среди его друзей числилось немало блестящих офицеров, таких, как Ла Шатр, Кампион, Бопюи, и эта грозная сила являла собой реальную опасность для власти.

Но для победы над Конде наследнику Вандомов надо было найти союзников, способных повлиять на королеву. Маркиз де Фонтрай посоветовал ему договориться с госпожой де Шеврез, падчерицей своей любовницы, толстухи Монбазон.

Бофор одобрил эту идею, и его приближенные принялись заваливать регентшу просьбами вернуть ко двору «чертовку» Мари де Шеврез.

Сама герцогиня де Шеврез не осталась безучастной к этим демаршам. Ведь в Брюсселе она уже вела переговоры с Испанией от имени Франции! Там рождался проект договора, согласно которому Франция возвращала все свои завоевания в обмен на часть Германии. Убежденная, что действует от имени своей лучшей подруги-королевы, Мари де Шеврез рассчитывала на ее поддержку еще и потому, что Анна Австрийская приходилась сестрой королю Испании.

Но Мари де Шеврез не знала, что регентша не была больше испанкой, отныне она была матерью короля Франции, и, будучи ею, она забыла прошлое. И теперь желала лишь одного — оставить сыну самое могущественное королевство в Европе.

Двадцать четвертого мая в Париж возвратились Луи и Гастон; настроение у друзей было совершенно разное.

Гастон считал уголовное дело закрытым. Фонтрай испробовал свой яд на Дакене; Бабена дю Фонтене, заподозрившего его в преступлении, маркиз убил с помощью духового ружья, потом отравил короля и попытался устранить тех, кто слишком близко подошел к истине.

Для Луи, напротив, очень много оставалось непонятным. Зачем надо было отправлять его в Рокруа? Вряд ли Фонтрай решил потратить столько сил и энергии только для того, чтобы убить его там. Для такого расчетливого человека, как Фонтрай, месть никогда не стояла на первом месте. А объяснения Фонтрая вызывали у него сомнения. Истинные причины убийства Бабена дю Фонтене также не были раскрыты; даже если бы Бабен продолжил свое расследование, что смог бы он доказать? Отравление? Но об этом стало известно только после исчезновения Пикара. И наконец, поведение Анны Дакен по отношению к нему, Луи. Зачем она пыталась соблазнить его? Знала ли она, что посылает его в западню? В этом Луи был убежден, равно как и в том, что Анна была знакома с маркизом де Фонтраем. Но тогда кто же она на самом деле: игрушка в руках горбуна или соучастница его преступлений?

Когда он поделился своими сомнениями с Гастоном, тот лишь отмахнулся.

Однажды вечером Луи вновь вернулся к волнующей его теме:

— Помнишь об анаморфозах отца Нисрона?

— Да, — ответил Гастон, вопросительно приподнимая бровь.

— Не имеем ли мы сейчас дело с одной из таких анаморфоз?

— Что ты хочешь сказать?

— Что с одной точки зрения ты действительно можешь все объяснить. Но правильно ли ты выбрал эту точку? Я убежден, возможен иной подход, я это почувствовал, когда слушал Фонтрая. Особенно когда он говорил намеками. Уверен, мы должны искать иной угол зрения, иное объяснение!

— Ошибаешься! — беззаботно усмехнулся Гастон. — Поверь моему опыту полицейского, причины убийства чаще всего достаточно прозрачны: деньги, ненависть и женщины. Фонтрай ничем не отличается от других преступников. Лучше подумай, как нам повезло: мы не только вернулись из кровопролитной битвы живыми, но и с богатой добычей.

Словом, настаивать бесполезно, и Луи остался один на один со своими сомнениями. Но он знал, что ни ненависть, ни женщины не могли заставить Фонтрая пойти на преступление; люди его склада руководствовались иными побуждениями: они хотели изменить мир!

Прибыв в Париж, друзья расстались довольно холодно. Поделив добычу, Гастон вернулся к работе, а Луи написал пространную записку Мазарини, где постарался высказать все свои сомнения, поставить все вопросы, изложить все размышления и опасения.

Двадцать шестого мая министр получил записку и немедленно призвал его к себе. Встреча состоялась в присутствии нового военного министра Летелье.

Увидев Мазарини, Луи отметил, как сильно кардинал постарел за истекшее время. Лицо приобрело суровое, отчасти даже недовольное выражение, кожа посерела, глубокие морщины пересекли лоб, во всем облике читалась огромная усталость. Летелье, напротив, улыбался и расточал любезности.

Луи говорил мало; все, что он хотел сказать, он уже изложил на бумаге. Держа в руке его письмо, министр скользил взором от письма к Фронсаку и обратно, и наконец произнес:

— Я понимаю ваше беспокойство, шевалье, и беспокоюсь не менее вашего. Тем более мы не знаем, каким образом Фонтраю удалось осуществить свой план. Убийца гуляет на свободе и в любую минуту может вновь совершить свое черное дело. А у меня нет даже улик против Астарака. Если он вернется ко двору, я смогу арестовать его на основании ваших показаний, но я не уверен, что у меня хватит власти удержать его в тюрьме. У него слишком много влиятельных покровителей. Королева ни за что не пожелает посадить друга принца де Марсильяка, особенно в начале своего правления, дабы это не выглядело посмертной местью Ришелье. Следовательно, мне нужны доказательства. Найдите их, Фронсак! Найдите! Вы один можете это сделать.

Последние слова прозвучали словно удар молота.

Следом за кардиналом заговорил Летелье:

— Вы написали, что, упомянув Живодера, Фонтрай отчетливо произнес: «Ловко? Это еще слабо сказано…» Его фраза не выходит у меня из головы. Что, по-вашему, он хотел сказать?

Покачав головой, Луи с горечью ответил:

— Эти слова постоянно звучат у меня в памяти, но, признаюсь, я ничего не могу придумать.

— Так думайте дальше, — сухо произнес Мазарини. — Только вы можете найти решение этой загадки.

Луи поклонился.

Кардинал любил делать подарки тем, кто был ему полезен. Через несколько дней в контору Фронсаков доставили вознаграждение, которого Энгиен просил для Луи: пять тысяч ливров.

К этим деньгам прилагался чек на триста ливров для Гофреди. А Гастон сообщил другу, что получил такую же сумму. Этими подарками кардинал напоминал, что друзья по-прежнему состоят у него на службе.

Мазарини приказал найти улики. Но как это сделать? Луи решил попытать счастья на улице Пти-Шан. Была и еще одна причина, в которой он не решался признаться даже себе самому: ему очень хотелось вновь увидеть очаровательную вдовушку.

Анна Дакен сразу согласилась принять его. Субретка провела его в гостиную и попросила немного подождать.

Хозяйка приняла его в спальне, одетая в соблазнительное домашнее платье с глубоким вырезом, ее золотистые локоны рассыпались по обнаженным плечам. Усевшись подле нее на низенькое канапе, Луи рассказал ей о своих приключениях в Рокруа и, умолчав об убийстве короля, передал свой разговор с Фонтраем.

— Кто знал, что вы хотите отыскать Пикара? — наконец спросил он. — Меня поймали в западню, значит, кто-то знал о моем визите к вам, знал, что вы принесете мне эту загадочную записку…

Он вел себя так, словно у него не возникло ни малейших подозрений в отношении ее. Она долго сидела молча, сжав руки и рассеянно скользя взглядом по окружающим предметам. Резкий запах ее духов опьянял его.

— Трудно сказать, — наконец промолвила она. — В моем квартале многие слышали, как я расспрашивала о Пикаре, а мой брат разузнавал о нем повсюду. Ни я, ни брат не делали тайны из вашего посещения, у нас и нет никаких причин для этого. Так что любой легко мог узнать…

— Разумеется…

Объяснения хорошенькой вдовушки были вполне правдоподобны. Тогда Луи решил зайти с другой стороны:

— Скажите, вам доводилось слышать о Живодере?

Она слегка покраснела.

— Конечно! Как и всем у нас в квартале… он изуродовал не одну женщину…

— И трех убил, — добавил Луи, глядя ей прямо в глаза.

— Я этого не знала.

Последние слова она произнесла очень тихо и с испугом. Или ему показалось? Впрочем, что тут удивительного? Железная перчатка, которой Живодер расцарапывал грудь своих жертв, внушала поистине панический ужас…

В замешательстве, чувствуя, что подпадает под власть ее чар, и стремясь разрушить их, он добавил:

— Знаете ли вы, что Живодер — детище маркиза де Фонтрая? С его помощью он пытался отвлечь полицию от расследования убийства вашего супруга. Быть может, у него была и иная цель, но мне об этом ничего не известно. Зато теперь я знаю, это он привез Живодера в Париж, а значит, не исключено, что он и подговорил его нападать на женщин и уродовать их. Живодер был его творением, и его преступления, без сомнения, связаны со смертью вашего супруга.

Анна Дакен побледнела, лицо ее превратилось в мраморную маску.

— Я этого не знала, — еще тише прошептала она дрожащим голосом.

Схватив его за руку, она сильно сжала ее. Но ладонь ее была холодна как лед, и очарование исчезло. Через минуту Луи высвободил руку и встал. Он не узнал ничего нового, однако у него создалось впечатление, что он приблизился к чему-то очень важному. Но важному для кого? Для него? Или для такой желанной Анны Дакен?

Он покинул дом вдовы почти бегом.

Последующие дни он посвятил поискам в архивах парижских нотариусов. Постепенно в конце туннеля показался свет: обнаружив кое-какие документы, он стал понимать, куда ведут нити его расследования. Но для полной картины нему не хватало еще стольких фактов!

И он решил посвятить в ход своих рассуждений Жюли, а заодно и посоветоваться с ней.

— Быть может, Пизани сможет мне помочь? — спросил он. — Этот Пикар мог разговориться с кем-нибудь из полковых товарищей. Теперь, когда мы победили, твой кузен скоро вернется… У тебя нет от него известий?

— На него не рассчитывай, — со вздохом ответила она.

— Почему?

— Сегодня утром маркиза сообщила мне, что Мазарини приказал Энгиену отправиться под Тионвиль и продолжить преследовать испанцев. Война продлится все лето, а может, и еще дольше.

Луи поморщился. Снова неудача, да вдобавок Жюли смотрит на него хмуро. Он дал выход своему раздражению.

— Почему у тебя такой недовольный вид? — поинтересовался он. — В чем я провинился?

— Ты не отдаешь себе отчета в том, чего добиваешься…

— Что ты хочешь этим сказать? — с недоумением спросил он.

— Тебе показалось, что Фонтрай удивился, когда ты спросил его о причине смерти Дакена. Значит, он был уверен, что тебе кое-что известно.

— Ну и что?

— А тебе не кажется странным, что он перестал обращать на тебя внимание? Говорят, он давно в Париже, следовательно, знает, что ты жив. И если бы он хотел, он без труда убил бы тебя.

Действительно, об этом он не подумал. А Жюли продолжила развивать свою мысль:

— Сейчас он убежден, что ты ничего не понял, и оставил тебя в покое. Тебе больше нечего опасаться. Но Мазарини хочет, чтобы ты докопался до истины, а ты, похоже, подобрался к ней совсем близко. И оказался перед дилеммой: знание этой истины смертельно, тебя защищает только твое неведение. В тот день, когда ты все узнаешь, ты подпишешь себе смертный приговор.

Воцарилась тишина. Ум Луи лихорадочно работал. Она права, однако должен же быть способ… И наконец, он предположил:

— Если Мазарини останется у власти, он меня защитит.

— Но останется ли он у власти? — загадочно произнесла она.

С этого дня Луи решил вести себя более осмотрительно. Теперь он выходил из дому только в сопровождении Гофреди, а под камзол надевал легкую кольчугу, точнее, панцирь, сделанный из подвижных стальных пластин, нашитых на шелковую основу; этот подарок Пизани, полученный Луи несколько месяцев назад, уже спас ему жизнь.

В конце месяца Луи и Жюли вдвоем отправились на несколько дней в Мерси. Шестого июня они вернулись в Париж, где их с нетерпением ожидала госпожа де Рамбуйе. С озабоченным видом, вместо слов приветствия она с неподдельным отчаянием произнесла:

— Мари де Шеврез возвращается!

13 С июня до середины июля 1643 года

В начале июня началось беспрерывное давление на королеву. Она не могла больше продолжать политику Ришелье, ей приходилось давать гарантии — и деньги — своим противникам. Даже великий дипломат Мазарини шел на уступки, чтобы, жертвуя второстепенным, спасти главное.

В начала месяца регентский совет предложил шляпу парижского коадъютора Полю де Гонди, аббату де Рецу.

В Париже архиепископам отводилась исключительно почетная роль, а ответственность за епархию нес коадъютор. Но как только освобождалось место, коадъютор получал сан архиепископа. Архиепископом Парижским был дядя аббата де Реца, а по традиции этот пост передавался от дяди к племяннику. Королева и Мазарини — по разным причинам — долго отказывались дать Полю де Гонди шляпу коадъютора. Королеву возмущала та роль, которую играли коадъюторы; по ее мнению, и епископ, и архиепископ должны сами заботиться о своей пастве. Доводы Мазарини не имели ничего общего с моралью, они касались лично де Реца: в прошлом Рец всегда примыкал к партии, выступавшей против короля. Но и эта причина не являлась главной; в конце концов другие оппозиционеры сумели достичь самых высоких постов. На взгляд Мазарини, аббат обладал существенным недостатком: он был чрезвычайно умен, и кардинал быстро разглядел в нем будущего грозного противника.

Тем не менее королева и ее министр уступили.

Второй большой неудачей стало вынужденное согласие на возвращение госпожи де Шеврез. Прежде чем пойти на это, королева долгое время сомневалась и тянула с решением, но давление Бофора и его друзей оказалось слишком сильным, и шестого июня герцогиня в сопровождении очаровательной дочери Шарлотты победоносно въехала в Париж.

Пытаясь предотвратить назревавшие проблемы, Мазарини направил ей навстречу посла, а королева — своего эмиссара.

Вестником Мазарини стал Уолтер Монтегю,[59] бывший посол Англии во Франции и приближенный королевы Елизаветы. Монтегю, давний друг Анны Австрийской, в прошлом находился в дружеских отношениях с Бэкингемом. Но, как мы уже сказали, он был и другом Мазарини, которым искренне восхищался. Бывший дипломат, Монтегю высоко ценил нового министра. Сейчас Мазарини выбрал его потому, что тот — как и многие другие! — некогда был любовником герцогини де Шеврез, а следовательно, близко ее знал. Перед отъездом он вручил посланцу солидную сумму для передачи ее Мари де Роган, надеясь таким образом купить если не ее дружбу, то хотя бы нейтралитет, а Монтегю пообещал намекнуть герцогине, что это всего лишь аванс.

Эмиссаром королевы стал ее друг и верный слуга, принц де Марсильяк, герцог де Ларошфуко. Королева дала ему четкие инструкции, как и что следует говорить. Анна Австрийская по-прежнему любит Мари де Шеврез, но ее более не волнуют забавы их юности. Теперь она правит государством, а потому не советует герцогине вмешиваться в политику, а напротив, рекомендует полностью доверять кардиналу Мазарини, который один руководит политикой Франции.

Марсильяк исполнил приказ королевы: он долго убеждал герцогиню во всем слушаться регентшу и возносил хвалы кардиналу, лучшему министру, который когда-либо служил Франции.

Монтегю поступил точно так же.

Мари де Шеврез приняла обоих доброжелательно и сделала вид, что готова следовать их советам. Но если она их и слушала, то явно не слышала.

Тринадцатого июня Шатонеф получил помилование и дозволение вернуться в Париж. Но бывший любовник Мари де Шеврез, которого любовь привела в тюрьму, казалось, ничему не научился. Едва прибыв в столицу, он тут же предоставил себя в распоряжение инфернальной герцогини, поселившейся в своем особняке на улице Сен-Тома-дю-Лувр.

Принцесса Конде сотрясалась от ярости, видя, как вернулся тот, кто приговорил к смерти ее брата Монморанси. Ветер, похоже, опять переменился, и Бофор с друзьями вновь составили сильную и однородную оппозиционную партию, во всеуслышание заявившую о своем стремлении к власти. И не просто к власти, а ко всей полноте власти.

В июне вес этой партии при дворе настолько возрос, что лукавая кокетка Анна Корнуэлл, супруга военного казначея и поклонница Мазарини, а также одна из самых блистательных насмешниц дворца Рамбуйе, дала членам партии Бофора прозвище Важные. Ей нравилось смеяться над чванливыми соратниками герцога, беспрестанно повторявшими: «У нас очень важные дела!»

Прозвище, подхваченное герцогом де Ларошфуко и кардиналом де Рецем, закрепилось за сторонниками Бофора.

Королева продолжала идти на уступки: раздавала деньги, должности и состояния своим бывшим друзьям, а те с каждым днем становились все более алчными и все более укреплялись в своей решимости отнять у нее власть.

«Все отдает королева», — распевали насмешники. Другие вслед за Рецем подхватывали: «Как королева добра!»

Мазарини кланялся, прятал честолюбие в карман, но сломлен не был.

У него появились новые враги. Граф де Шавиньи, десять лет считавшийся другом кардинала, опасно сблизился с кланом Конде, который день ото дня становился богаче, ибо принц, его глава, обнаружив, что власть от него ускользнула, требовал — и получал! — все больше денег, рент, должностей и пенсий. Вместе с Энгиеном, державшим в руках армию, принц вполне мог открыть второй фронт, а хрупкая королевская власть юного Людовика XIV вряд ли выдержала бы еще и это бремя.

Вместе с Шавиньи и его отцом клан Конде в совете поддерживали еще два министра. Усмотрев угрозу в таком раскладе сил, кардинал поделился своими опасениями с королевой. Анна ненавидела отца и сына Бутийе, верных слуг Ришелье, и уговорить ее труда не составило.

В начале июня регентша лишила отца должности министра финансов, а меньше чем через месяц настала очередь графа Шавиньи покинуть совет. Мазарини извинился перед ним и заверил, что он тут ни при чем. Решение принимала королева, он же, напротив, сделал все, чтобы защитить их.

И любезно предложил Шавиньи должность посла, которую тот с негодованием отверг.

На место Шавиньи назначили Анри Огюста де Бриена, а самому Шавиньи Мазарини поручил управлять тюрьмой Венсенского замка!

Каждый придворный мог теперь воочию наблюдать и оценивать методы председателя регентского совета, у всех перед глазами уже был пример дю Нуайе.

Теперь легко можно было сравнить настоящее с прошлым: Ришелье наверняка приказал бы арестовать, заточить в темницу или даже казнить неугодных ему министров, как он поступил с беднягой Марсильяком. Мазарини же мягко отстранял людей от власти, дабы они перестали быть для него источником опасности. И не собирался проливать ничьей крови.

В середине июня, несмотря на возрастающее влияние Важных, ловкий итальянец по-прежнему оставался бесспорным хозяином Королевского совета. Но как долго продлится такое положение?

Шестнадцатого июня, после слишком долгого, на ее взгляд, ожидания, герцогиня де Шеврез наконец была принята королевой, но, несмотря на расточаемые улыбки и комплименты, прием оказался холодным. Анна Австрийская не пожелала выслушать ее план мира с Испанией и заявила:

— Вы, моя дорогая, прибыли от испанцев? Но что подумают наши союзники! Не лучше ли вам сначала пожить немного в провинции, прежде чем возвращаться ко двору…

Это пожелание прозвучало как приказ, и если бы не вступился Мазарини, предпочитавший иметь герцогиню под рукой и окружать ее своими шпионами, она бы отослала Шеврез в провинцию. Кардинал вступился за герцогиню, и королева нехотя согласилась с его мнением.

На следующий день после столь дурного приема у королевы итальянец велел доставить очаровательной интриганке на дом двести тысяч экю.

Мари де Шеврез быстро поняла, что играть с этим сицилийцем непросто, и его слабость, немощь и глупость — всего лишь маска, скрывающая гибкий ум и редкостную прозорливость. Ей предстояло вновь завоевать любовь подруги, которая двадцать лет назад говорила: «Я предпочитаю не иметь детей, чем расстаться с герцогиней де Шеврез».

Но теперь у королевы были дети, и она очень их любила.

Поэтому Мари де Шеврез решила, что будет посещать королеву каждый день. Ее очарование, а точнее, чары возымели действие. Проводя долгие часы в обществе регентши, она при каждом удобном случае мило посмеивалась над итальянцем.

Вскоре, при поддержке своих сторонников, она принялась очернять его, дискредитировать и даже унижать, причем в его присутствии.

Исподтишка Мари де Шеврез принялась распространять и стишки, что-то вроде этого:

Королева хороша, говорят, Никому не хочет зла, говорят. Но Если иностранец дал приказ, Выполнит она его наказ!

Как только двор поверил, что стрелы герцогини попадают в цель, а позиции министра ослабевают, он немедленно развернулся в ее сторону. Теперь пенсии и милости королевы раздавались при ее активном участии.

В начале июля герцогиня добилась согласия на возвращение в Париж герцога де Гиза, заочно приговоренного к смерти в прошлом году за участие в заговоре герцога Бульонского.

Гиз, прибыв в Париж одиннадцатого июля, поклялся, что не будет участвовать в заговорах и что единственная его цель — аннулировать прежний брак и жениться на фрейлине королевы мадемуазель Понс, в которую он был безумно влюблен. Однако дьявольская герцогиня сумела превратить его в свое орудие.

Теперь, когда все Важные были в сборе, сторонники Мазарини принялись высмеивать их в куплетах:

Долой добродетель, да здравствует порок, Зачем для развлечений нам нужен королек? Мы Важные персоны, и цель у нас одна: Долой законы, нам нужна казна!

Началась придворная война листовок, утонченная и остроумная, но втайне участники ее точили кинжалы.

Через месяц после знаменательного дня, когда Мазарини заплатил — и дорого заплатил! — за расположение Мари де Шеврез, Луи сидел дома и читал длинное письмо, где Марго Бельвиль рассказывала о ходе работ и просила у него — увы! — еще денег. К счастью, теперь он мог рассчитывать на добычу из Рокруа и на вознаграждение министра.

Его квартиру охранял вооруженный до зубов Гофреди, пребывавший в постоянной тревоге за жизнь своего господина. Несмотря на столь надежную защиту, когда в дверь постучали, Луи отправился открывать, вооружившись кремневым пистолетом. За дверью стоял уже знакомый ему маленький паж, присланный госпожой де Рамбуйе.

— Госпожа маркиза просит вас немедленно явиться к ней, шевалье, — произнес мальчишка нараспев, протягивая Луи записку.

Записка подтверждала приглашение, но ничего не объясняла.

Встревоженный Луи попросил Гофреди сопровождать его. Вооружившись, как они делали последнее время, они взяли коней в «Толстухе-монахине» и направились в сторону Лувра. Паж прибыл пешком, поэтому Луи посадил его на круп своего коня.

С торчащими из седельных сумок пистолетами, с тяжелой испанской шпагой на поясе, с двуствольным мушкетом в одной руке и тлевшим фитилем в другой, Гофреди выглядел устрашающе. А стоило ему грозно пошевелить своими закрученными усами, как все немедленно уступали ему дорогу.

С началом лета на улицы, усеянные отбросами, вернулось привычное зловоние, исходившее от покрывавшей их липкой смеси лошадиного и коровьего навоза. А в узких, немощеных переулках с наступлением жары вонь становилась и вовсе нестерпимой. Жирная грязь липла к копытам коней и башмакам пешеходов.

Наконец, всадники с облегчением выехали на улицу Сент-Оноре, широкую мощеную улицу, значительно менее зловонную, нежели те закоулки, где им пришлось проезжать. К несчастью, она постоянно была запружена пешеходами, всадниками, экипажами, а лавочники здесь особенно усердствовали, выставляя множество лотков, дабы помешать свободному движению прохожих и тем самым привлечь их внимание к своему товару. Порой они буквально преследовали их, наперебой предлагая кто рыбу, кто вино, кто фрукты или каштаны.

На этой парижской улице продавалось все: еда, одежда и женщины, выставлявшие напоказ свои тела и торговавшие ими по два су.

Поэтому всадники двигались крайне медленно. Они старались не забрызгать грязью шествующих важно богатых купцов и лекарей в черных одеждах с крылатыми докторскими шапочками на голове. Приходилось обращать внимание на священников и монахов и, что хуже всего, на слуг, часто слонявшихся в поисках ссоры. Как подобает учтивым кавалерам, они осторожно объезжали горожанок в пышных юбках, выступавших в сопровождении пажей или лакеев. А главное, они старались ненароком не опрокинуть прилавок мясника, торговца жарким, скорняка или ювелира, опасаясь, как бы эти сварливые лавочники или их приказчики не набросились на них с кулаками.

Нервы обоих мужчин были напряжены до крайности, а потому все эти люди, кричащие, вопящие или горланящие песни прямо им в уши, только усиливали накапливавшееся раздражение.

Стремясь держаться рядом с Луи, Гофреди внимательно наблюдал за толпой, особенно за теми, кто почему-либо приближался к его хозяину, будь то вооруженный лакей, носильщик или даже публичная девка, за корсажем которой вполне мог быть спрятан кинжал.

Тем не менее они благополучно прибыли на улицу Сен-Тома-дю-Лувр.

В этом обычно тихом проходе сегодня царило чрезвычайное оживление, а гул голосов и грохот колес звучали еще громче, чем на улице Сент-Оноре. Кареты и повозки стояли как придется. Сотни дворян, советников и лакеев толпились, толкались и оскорбляли друг друга.

Луи быстро разглядел, что толпа тянулась не к особняку Рамбуйе, а к особняку госпожи де Шеврез, где во дворе сновали лакеи и теснились все новые и новые экипажи.

Решительно многие уверовали, что именно герцогиня будет стоять за кулисами и дергать за веревочки того, кто формально станет управлять Францией, а потому все бросились к ней в надежде заручиться ее благоволением.

Двор жилища госпожи де Рамбуйе был пуст и тих. Луи спешился и вошел в дом, где его тотчас проводили в Голубую комнату: маркиза ждала его.

Прекрасное лицо Катрин де Рамбуйе, обычно улыбающееся и насмешливое, на этот раз было серьезным и встревоженным. Рядом с маркизой в простом прямом платье и рубашке с высоким горлом стояла Жюли де Вивон и с беспокойством смотрела на Луи.

Поклонившись дамам, Луи удивленно спросил:

— Что происходит? Вы чем-то озабочены? Вам сообщили дурные новости?

— Нет, успокойтесь, — ответила маркиза, от возбуждения сжимая и разжимая руки. — Я просто хотела передать вам приглашение, которое мне крайне не нравится… Впрочем, вы можете отказаться…

И она умолкла, подыскивая нужные слова; желая скрыть свою нерешительность, она провела языком по губам и медленно заговорила вновь:

— Госпожа де Шеврез, моя соседка и подруга, — последнее слово она произнесла с поистине неподражаемой интонацией! — желает встретиться с вами.

— Госпожа де Шеврез? Но когда? И почему? — Луи поймал растерянный взгляд своей невесты.

— Тотчас же! — ответила маркиза. — Она обещала принять вас немедленно, как только вы сюда прибудете. Возможно, вам это покажется величайшей честью, ведь многие принцы часами ждут в приемной, чтобы увидеть ее, — насмешливо добавила она, скривив губы в иронической улыбке. — Почему? Я этого не знаю, зато хорошо знаю герцогиню и потому не могу не волноваться… Если не сказать сильнее…

— Но во дворе ее дома целая толпа, и если я пойду сейчас, каким образом я доложу о себе лакею?

Маркиза махнула рукой:

— Между нашими домами есть потайной ход. Я лично провожу вас до дверей ее апартаментов. Она ждет вас…

Луи в замешательстве не двигался с места: по своему положению он никак не мог заинтересовать Мари де Шеврез. Собственно, откуда она вообще узнала о его существовании? Не зная, как поступить, он вопросительно посмотрел на Жюли.

— Не ходите, Луи, — побледнев, ответила девушка. — У меня дурные предчувствия.

Ее лицо со следами слез стало белым как мрамор, и маркиза, взяв девушку за руки, оказавшиеся совершенно ледяными, принялась ее успокаивать:

— Честно говоря, я не разделяю ваших страхов, Жюли. Чего бы ни хотела от шевалье Мари, она знает, что я его друг, и не станет действовать мне во вред. Мне кажется, Луи, вы ничем не рискуете, если выслушаете ее. Уж лучше все узнать, чем пребывать в страхе и неведении. Просто будьте осторожны и не забывайте, что вы служите королю.

Прежде чем принять решение, Луи еще раз окинул взором обеих женщин. Рассуждения маркизы казались ему разумными. Чем он рискует, когда вокруг столько людей, заполняющих каждый уголок особняка де Шеврез?

— Согласен! Я готов идти, — ответил он.

Не скрывая слез, Жюли без сил опустилась на стул. Луи рванулся было ее утешить, но маркиза сделала ему знак следовать за ней, и он подчинился. По лабиринту коридоров и лестниц они дошли до мрачной тяжелой ореховой двери.

Перед этой дверью госпожа де Рамбуйе остановилась и повернулась к Луи. Молодой человек заметил, что она нервно покусывает губы.

— Луи, я обязана предупредить вас. Мари де Шеврез самая очаровательная, самая прекрасная, самая привлекательная, самая желанная… и самая опасная женщина в Европе. У нее внешность ангела, но на самом деле она сущий демон. Она вертит мужчинами как хочет. Будьте осторожны и не верьте ничему из того, что она станет вам обещать. — Она умолкла. — Подобно Цирцее, она испробует на вас весь свой арсенал. Сопротивляйтесь!

И, вытащив крохотный ключик, она отперла дверь.

За дверью стоял лакей в ливрее дома де Шеврез. Как долго он ждет здесь? — подумал Луи. Ни слова не говоря, маркиза пропустила Фронсака вперед и заперла за ним дверь.

Луи осмотрел помещение: он находился в самом начале длинной галереи, по обеим сторонам которой стояли банкетки, где в ожидании сидели дворяне.

Лакей, похоже, получил точные предписания, ибо, сделав знак Луи следовать за ним, сразу повел его к двери, инкрустированной цветными квадратами стекол, почтительно распахнул ее и жестом пригласил войти.

В комнате находилось несколько человек, роскошно одетых, с ярко накрашенными лицами. Никого из них Луи не знал. Разодетые мужчины почтительно обступили необыкновенную красавицу, облаченную в богатое алое платье с глубоким декольте, из-под которого выглядывал тонкий краешек кружевной блузки, не столько прикрывавший грудь, сколько дразнивший воображение. Кудри красавицы были зачесаны назад.

Луи она показалась очень молодой, хотя в то время ей уже перевалило за сорок.[60]

Он видел ее впервые, но узнал без труда.

Прямо перед ним на стене висела знаменитая картина Клода Дерюэ, изображавшая Мари де Шеврез в образе Дианы-охотницы.

При появлении Луи собравшиеся умолкли и уставились на него с вызывающим высокомерием.

— Шевалье де Мерси, — без какого-либо выражения объявил лакей.

Мари де Шеврез чуть заметно нахмурилась, отчего стали заметны многочисленные мелкие морщинки на ее лице, а затем чарующим и чистым голосом приказала окружавшим ее дворянам:

— Господа, не могли бы вы ненадолго покинуть меня? Если угодно, подождите меня в малой гостиной…

Все подчинились и вышли, не смея противоречить той, кого они считали будущей повелительницей Франции.

Оставшись наедине с Луи, герцогиня опустилась на софу и знаком пригласила его сесть рядом. Он повиновался, однако тревога не покидала его. Заметив его смущение, она кокетливо улыбнулась ему и придвинулась ближе:

— Мне рассказывали о вас много хорошего, шевалье… Голос ее звучал многозначительно и страстно.

— Я этого не заслуживаю, — пробормотал Луи.

Окинув его томным взором бездонных темных глаз, она взяла его руки в свои и, нежно улыбаясь, спросила:

— Надеюсь, вы меня не боитесь? — И, не дожидаясь ответа, продолжила: — Перейдем сразу к делу. Полагаю, вы преданы кардиналу?

— Вас ввели в заблуждение, сударыня, — запротестовал он. — Я предан королю… Как и вы, полагаю…

Герцогиня едва заметно нахмурилась. Ответ пришелся ей не по вкусу. В эту минуту Луи вновь увидел, как на лице ее сквозь толстый слой румян и пудры проступили крошечные морщинки. Герцогиня явно была не столь молода, какой казалась на первый взгляд.

Но буквально в долю секунды она взяла себя в руки, вновь надев привычную маску лицемерия, и одарила его обольстительнейшей улыбкой, позволившей продемонстрировать роскошные жемчужные зубки. Выпустив его руки, она сделала плавный жест, словно желая подкрепить правдивость своего ответа:

— Действительно, я тоже предана королю… и королеве. Значит, мы вполне можем договориться.

Она на минуту умолкла, с милой гримаской прикусив губу.

— Кардинал великий министр, и я глубоко его уважаю, но… боюсь, вскоре ему придется нас покинуть. Мне сообщили, что ему надо срочно отбыть в Италию по семейным делам… — Последние слова она произнесла печально, словно желая подчеркнуть их искренность. — А новым первым министром, скорее всего, станет господин де Шатонеф.

Опустив глаза, она покачала головой:

— Те, кого ослепило величие кардинала, могут остаться в одиночестве. Подумайте об этом.

И, подняв глаза, она снова вперила в него свой взор, дабы не дать ему отвести взгляд.

— Мне очень нужны друзья — такие, как вы, умеющие не только действовать, но и думать. Мне сказали, вы обладаете обширными познаниями, умеете их применять и делать далеко идущие выводы… вами восхищается сам герцог Энгиенский… Шатонеф, несомненно, будет нуждаться в вас.

— Мои достоинства преувеличили, сударыня, — смущенно ответил он.

Во взоре герцогини мелькнуло недоумение. Кем себя возомнил этот нотариус? Она предлагает ему состояние и должность, чего еще ему надо? Уложить ее к себе в постель? И, подчеркивая свое нетерпение, она быстро произнесла:

— Нисколько. Короче, я предлагаю вам место у себя в доме. А чтобы вам было легче его принять, вручаю вам сто тысяч ливров. Немедленно. Вы станете служить мне, а я обеспечу ваше будущее и дам приданое вашей будущей супруге, племяннице моей подруги Рамбуйе. Что вы на это скажете?

Если в начале разговора Луи чувствовал себя скованно, то теперь он буквально оцепенел. От таких предложений не отказываются. Сто тысяч ливров — это целое состояние, с ними он устроил бы свое будущее. Нет, нельзя отклонять предложение герцогини, словно зачарованный, думал он, мгновенно позабыв все, что говорила ему маркиза де Рамбуйе.

Почувствовав его колебания, Мари приблизила к нему свое лицо и, с каким-то необычайным выражением глядя на него, проникновенным голосом произнесла:

— Я умею вознаграждать тех, кто мне служит, шевалье. Вам стоит только попросить… Вы можете получить от меня все… И теперь же, если вы того желаете…

И она снова взяла его за руки. Воцарилась тишина. Сейчас Мари внимательно изучала его, как изучают лошадь, которую желают испытать перед покупкой. И это Луи не понравилось. Призвав на помощь всю силу воли, он проговорил:

— Мне придется служить вам так же, как служит маркиз де Фонтрай?

Руки ее мгновенно стали ледяными, она отпустила его и, отшатнувшись, окинула гневным нетерпеливым взором:

— Фонтрай не служит мне, сударь. Он мой друг, но ничто не мешает вам тоже стать таковым. Другом.

Очарование исчезло, и Луи насмешливо произнес:

— Я? Другом маркиза де Фонтрая? Храни меня Господь, я предпочитаю оставаться его врагом. Это более благоразумно. — И, покачав головой, продолжил: — Я должен поразмыслить, сударыня. Столько почестей, такое состояние… Я не уверен, что смогу во всем удовлетворить вас и правильно исполнить свою роль.

Лицо герцогини стало неподвижным и непроницаемым как мрамор; глядя поверх его головы, она прошипела:

— Решайте скорее, сударь, карты сданы…

Лицо ее приняло змеиное выражение, и хотя ей мгновенно удалось его изгнать, на этот раз вымученная улыбка плохо скрывала ее истинные чувства, и Луи стало страшно.

Внутренне содрогнувшись, он встал и со всем возможным почтением отвесил ей низкий поклон. Она, похоже, удовлетворилась им и, вскинув голову, повернулась к открывшейся двери: каким-то загадочным образом она дала знать лакею, что аудиенция окончилась, и окончилась плохо.

Луи вышел с чувством, что покидает чертоги Цирцеи.

Он только что видел настоящего демона. Вытащив носовой платок, он вытер струившийся по лбу пот и машинально последовал за лакеем. Сейчас он даже не пытался проследить путь, по которому его вели, и не заметил, как очутился во дворе особняка.

Вокруг толпились лакеи, кучера, мещане, дворяне, магистраты и офицеры, ожидавшие аудиенции у Мари де Шеврез или встречи с кем-нибудь из людей ее дома. Многие пришли сюда только лишь для того, чтобы выразить ей свое почтение или получить от нее приказания.

Расстроенный и в сомнениях, правильно ли он себя повел и поступил, Луи пробирался сквозь скопление ожидающих, не обращая внимания на тех, кто встречался ему на пути. Но внезапно — совершенно случайно! — внимание его привлекла фигура, показавшаяся ему знакомой. Он никогда бы не подумал, что может встретить этого человека здесь!

Почувствовав себя преданным, он замер, оцепенев от ужаса, ибо мгновенно представил себе, что может означать для него присутствие здесь человека, которого он только что увидел.

С трудом овладев собой, он поспешил к дворцу Рамбуйе. Скорее домой, иначе он погиб!

Во дворе особняка он нашел Гофреди, бывший рейтар неспешно беседовал с Шаварошем. Луи попросил управляющего маркизы передать госпоже и Жюли его извинения. К сожалению, сейчас ему надо срочно уехать, настолько срочно, что у него даже нет времени попрощаться с ними.

Он не предполагал, что не увидит свою возлюбленную в течение долгих недель.

По дороге домой Луи то и дело оборачивался, желая убедиться, что никто не следует за ними. Интересно, субъект, которого он узнал, тоже его заметил? А вдруг направление его взгляда перехватил кто-то третий? И как это выяснить? Черт возьми, если на все вопросы ответ положительный, значит, жизнь его висит на волоске.

И что теперь делать? У кого искать защиты?

Но оставим Луи с его тревожными раздумьями и взглянем, что происходило в особняке герцогини де Шеврез сразу после его ухода.

Мари де Шеврез не была удовлетворена поворотом событий. Она прекрасно разбиралась в мужчинах и мгновенно почувствовала, что Фронсак никогда не будет принадлежать ей. Обычно, когда ее спрашивали, как ей удается столь быстро склонять мужчин на свою сторону, она цинично отвечала: «Я позволяю им под столом коснуться моего бедра».

Но в этот раз она поняла, что никакие прикосновения не заставят этого нотариуса делать то, чего хочется ей. Его не соблазнили даже деньги! Чертов Фронсак! И, войдя в малую гостиную, где ее ждали друзья, она обратилась к молодому и высокому белокурому красавцу:

— Бофор, вы можете на минуточку зайти ко мне? А вы, Монтрезор, будьте столь любезны и отыщите Фонтрая. Он, без сомнения, где-то в доме.

Голос ее звучал отрывисто и нервно.

Герцог де Бофор почтительно последовал за герцогиней де Шеврез, и та в нескольких слова изложила ему свой разговор с Фронсаком.

— Этот тип слишком правильный, а потому не хочет изменять кардиналу. Но он верный, и это мне нравится, — произнес сын Вандома с выговором парижского ломового извозчика. — Да, он мне положительно нравится… Он не такой, как другие, готовые продаться по дешевке.

— Решительно, Бофор, вы никогда ничего не понимаете, — презрительно бросила ему герцогиня. — Нас совершенно не волнует ни верность, ни справедливость, ни честность. Фронсак слишком много знает. Сейчас он уже в состоянии арестовать Фонтрая. А если он и дальше продвинется в своих поисках, нам всем будет грозить Бастилия или еще хуже… эшафот! Палач, мэтр Гийом, без сомнения, с радостью заполучит меня в свои руки…

— Фронсак знает гораздо больше, чем вы можете себе представить, — раздался неприятный скрипучий голос.

Бофор и герцогиня обернулись.

В комнату вошел обиженный судьбой уродец, иначе говоря, маркиз де Фонтрай. На его безобразном лице играла ироническая улыбка. Фонтрай был умен, но, к несчастью, природа не нашла для него ничего более подходящего, чем приплюснутый нос, маленькие блестящие глазки, сидевшие глубоко в орбитах, бесформенный рот, полный испорченных зубов, и бесцветная, покрытая оспинами кожа. Роскошный костюм из синего шелка, украшенный пестрыми бантами, придавал его отталкивающей физиономии вид грозный и пугающий.

Луи д'Астарак, маркиз де Фонтрай чувствовал себя у герцогини как дома: в свое время он оказал ей множество услуг. Злобно усмехаясь, он зловещим тоном продолжал:

— Во дворе Фронсак заметил того, кого не должен был видеть здесь. Я стоял у окна и наблюдал. Это была ошибка — вывести его во двор. Ошибка, которая дорого будет ему стоить… стоить жизни… Впрочем, я всегда говорил, что от него надо избавиться.

— Мы не убийцы, сударь! — возмутился Бофор, презрительно и одновременно со страхом глядя на него.

Мари де Шеврез по очереди смерила взглядом обоих мужчин — пустым, бездонным, мертвящим взглядом, а потом бросила:

— Так убейте его! И побыстрее.

14 С 17 июля 1643 года до конца месяца

Маленькая квартирка на улице Блан-Манто напоминала крепость. Заперев и забаррикадировав входную дверь, Гофреди уселся напротив нее на стуле, держа под рукой тяжелую испанскую рапиру. Призванный на помощь Жак Бувье занял клетушку Никола и перенес туда оружие, которого бы с лихвой хватило для небольшой роты. Луи расположился у себя в спальне. Они приготовились к осаде.

На сундуке разместили дюжину мушкетов, положив рядом кремень и огниво, чтобы быстро запалить фитили. На стол положили столько же пистолетов. Короче говоря, вооружились до зубов.

Луи предупредил, что, возможно, враг пойдет на штурм ночью. Теперь, заявил он, он узнал о заговоре Фонтрая все, но что именно, объяснять не стал.

Завтра, думал он, вытянувшись на кровати, он отправится к Гастону, а оттуда с ним вместе к Мазарини. Только кардинал может вытащить его из ловушки, куда он так глупо угодил.

И кардинал сможет арестовать своих противников, ибо наконец-то Луи собрал все необходимые доказательства.

Но возможно, враги тоже догадались, что он все понял.

Окна заложили досками, и комната погрузилась во мрак, разбавленный тусклым светом чадящих сальных свечей.

Снаружи было еще светло, по улице сновал народ. На церкви Блан-Манто пробило девять, когда они услышали, как перед домом остановилась карета. Луи встал и вышел из спальни. Чтобы проехать на улицу, кучеру пришлось снять перегородившие ее цепи, а это означало, что в карете ехала важная особа.

Привлеченный шумом, Гофреди прильнул к щели между досками, закрывавшими окно гостиной. Подозвав Луи, он уступил ему место у щели, и молодой человек увидел, как из кареты вышел дворянин в сопровождении лакея. Свернув в тупик, где начиналась лестница, ведущая в апартаменты Луи, посетитель исчез из виду.

Гофреди поманил Бувье, и, сжимая в руках оружие, они стали возле двери.

Вскоре в дверь постучали.

— Кто вы и что вам угодно? — крикнул Луи дрожащим от страха голосом.

— Я Франсуа де Ларошфуко, принц де Марсильяк, приехал поговорить с шевалье де Фронсаком.

Луи отпер засов, отодвинул задвижку и осторожно приоткрыл дверь. Гофреди и Бувье приготовились, если понадобится, выступить на его защиту.

На лестничной площадке стоял щегольски одетый мужчина среднего роста и прекрасного телосложения. Он был один.

Луи пригласил его войти. Тонкая ниточка темных усов облагораживала грубоватое, с непропорционально широким носом и крупными мягкими губами, лицо Ларошфуко, придавала ему открытое и привлекательное выражение. Однако неуверенность — или печаль? — во взгляде заставляла сомневаться в искренности этого человека.

Посетитель столь же внимательно рассматривал Луи и его телохранителей, останавливая на каждом загадочный взор своих маленьких черных глаз.

— Вижу, вас готовы защищать… — сдержанно отметил он.

Луи не ответил, но старательно закрыл за гостем дверь.

— И вы правы, — продолжил принц де Марсильяк. — Гм! Не знаю, с чего начать… Мы с вами не знакомы… однако я много о вас слышал…

На лице гостя читалась досада и одновременно решимость совершить то, зачем он сюда пришел. Жестом Луи предложил ему сесть, и тот охотно согласился. Выбрав самое красивое кресло с высокой спинкой, он сел и окинул взглядом комнату. Впрочем, свечи позволяли разглядеть только лица хозяев, однако даже при таком скудном освещении было ясно, что настроены они не только решительно, но и враждебно.

Несколько сбитый с толку, гость, ни на кого не глядя, начал говорить, словно произносил монолог:

— Сегодня при дворе готовятся великие дела. Возможно, вам неизвестно, что я предан королеве, хотя, конечно, не слишком ценю господина кардинала… Я дружу с госпожой де Шеврез, равно как и с герцогом Энгиенским… — Он прикрыл глаза, словно размышляя о своих многочисленных друзьях, а потом продолжил, уже более энергично: — Это так трудно… Они все мои друзья, мои близкие… и все ненавидят друг друга…

Он снова замолчал, как будто в рассеянности позабыл, зачем, собственно, он здесь. Несколько минут он пристально разглядывал подлокотники кресла с резными львиными головами, меланхолично их поглаживал, а потом продолжил:

— Я не одобряю поведения многих своих друзей, особенно тех, кого я прячу у себя во дворце. Один из них маркиз де Фонтрай…

Луи побледнел, сердце его бешено заколотилось. Не заметив волнения Фронсака, Марсильяк продолжил:

— Он живет у меня, с несколькими товарищами… среди которых, к примеру, граф де Монтрезор… Этим вечером я, к несчастью, подслушал их разговор. Они решили убить вас, сегодня ночью послать к вам в дом пять десятков бандитов. Вот что я хотел вам сказать. Собственно, я приехал всего лишь предупредить вас, ибо я не хочу нести ответственность за вашу гибель.

Луи повернулся к Гофреди и Бувье, которые по-прежнему стояли как вкопанные.

— Мы вооружены, а дом взять очень нелегко, — холодно ответил бывший рейтар, поглаживая усы.

Принц де Марсильяк несколько мгновений смотрел на него, казалось, он обдумывал его ответ, а потом объяснил:

— Их пять десятков… они возьмут лестницы. Перегородят улицу, и стража не сможет вам помочь.

— Окна защищены.

Гофреди отодвинул занавеску и показал заколоченные досками окна.

Принц печально покачал головой:

— Если они не справятся обычными средствами, у них припасены мины, и они попросту взорвут дом со всеми его обитателями… возможно, вместе с соседними домами. Конечно, трупов будет много… пожары… резня… Но они и не стремятся взять вас живыми.

На этот раз Гофреди ничего не ответил, а Луи сжал кулаки. Итак, они пропали! Фронсак резко спросил:

— Что вы мне посоветуете? Нам надо бежать?

— Они найдут вас… Приказ исходит от герцогини Мари. Нет, об этом я уже думал… В Париже есть только одно место, где вы будете в безопасности. Где они не посмеют на вас на пасть. Я как раз оттуда, заезжал спросить, не согласятся ли хозяева приютить вас…

— Где это?

— Во дворце Конде, — уверенно ответил Франсуа де Ларошфуко. — Дворец неприступен, а вся прислуга подчиняется только принцу. Там вам ничто не угрожает. Анри де Конде готов предоставить вам квартиру на неопределенно долгий срок.

Опять ловушка? — подумал Луи. Да нет, маловероятно. Прямота и честность принца де Марсильяка давно вошли в поговорку. К тому же дворец Конде действительно являет собой неприступную крепость, гарнизон которой подчиняется только членам этого семейства. Он вспомнил историю, когда-то рассказанную ему Жюли: кардинал Ришелье внедрил в особняк шпиона следить за Энгиеном. Через сорок восемь часов труп доносчика с перерезанным горлом нашли у дворца кардинала.

Пауза затягивалась; неожиданно Фронсак спросил:

— Почему вы так поступаете, сударь? Ведь я вам никто.

Ответ последовал не сразу. Наконец Ларошфуко произнес:

— Не знаю… быть может, потому, что вы вызываете у меня уважение… или потому, что королева обожает своего Мазарини. Или потому, что я считаю, что герцогиня де Шеврез ошибается. Или из-за сестры Энгиена, которой я не устаю восхищаться, хотя завоевать ее сердце мне, видимо, не удастся никогда. А возможно, потому, что вы просто-напросто жених кузины моей жены.

Он вновь умолк, погрузившись в собственные мысли, а потом, вздохнув, заговорил словно сам с собой:

— Существует заговор против Мазарини, но главной его целью является регентша. Кто организаторы? Их уже называют Важными, и они повсюду трезвонят о воображаемых добродетелях Бофора и его друзей. На самом деле интересы у них совсем иные. Я знаю, Фонтрай хочет установить республику, а Бофор желает управлять королевой, уложив ее в свою постель. Мне кажется, — нет, я даже уверен, что не хочу иметь с ними ничего общего… — И, наконец, усталым тоном добавил: — Мне отвратительны убийства и то, что сейчас делает мой друг Луи д'Астарак.

Луи посмотрел на Гофреди, и тот в знак согласия кивнул головой. Тогда Фронсак решился.

— Идемте, сударь, — вымолвил он. — Я поеду с вами к господину Конде. Гофреди и Бувье, вы тоже уходите, идите в контору. Здесь они никого не найдут. А чтобы не вводить никого в заблуждение, распахните настежь все двери!

И они направились к выходу.

Поездка в карете принца показалась Луи бесконечной. Дворец Конде стоял на левом берегу Сены, на месте современного театра Одеон. Единственным напоминанием о нем сегодня является улица Месье-ле-Пренс и улица Конде, прежде проходившие вдоль фасада дворца. За тридцать лет до описываемых событий на земле, граничившей с обнесенной рвами крепостной стеной Филиппа Августа, герцог де Рец построил огромный дворец. Улица Месье-ле-Пренс тогда называлась улицей Сен-Мишель, а после того, как Конде купил дворец, построенный де Рецем, улицу стали называть улицей Фоссе-Месье-ле-Пренс.

Марсильяк задремал, а Луи вспоминал все, что ему известно о Конде, чтобы, очутившись в их доме, не совершить какой-нибудь бестактности. Он знал, что дворец Конде считался одним из самых роскошных и просторных в Париже. Знал, что принц снискал себе дурную репутацию, прослыл развратником, ничтожеством, хищником, неразборчивым и злопамятным, но супругу его высоко ценили при дворе, и она была очень близка к королеве. Брак ее, возможно, стал одной из причин смерти короля Генриха. В самом деле, тридцать пять лет назад Старый Волокита влюбился в пятнадцатилетнюю Шарлотту Маргариту де Монморанси и, желая удержать ее подле себя, заставил выйти замуж за сына своего кузена Конде, извращенца и гомосексуалиста, которого считали плодом преступной связи его матери с юным пажом. Генрих полагал, что, если он выдаст прекрасную Шарлотту Маргариту замуж за такое чудовище, никто не упрекнет его, если он соблазнит ее.

Увы, принц, прежде любивший только мужчин, неожиданно влюбился в собственную жену и вместе с ней бежал в Брюссель! Придя в ярость, король решил начать войну, чтобы заполучить обратно красавицу, которую он уже считал своей собственностью.

Равальяк положил конец этой авантюре. Тогда многие говорили, что супруга короля Мария Медичи, обеспокоенная собственным будущим, ибо Генрих намеревался развести принца и жениться на хорошенькой Шарлотте Маргарите, сама вложила кинжал в руку убийцы!

После гибели Генриха IV Генрих Конде, вернувшись ко двору, немедленно ввязался в заговор против юного короля и попал в тюрьму. В камере они с супругой зачали своего первого ребенка, умершего при рождении. Сегодня Шарлотта Маргарита считалась одной из лучших подруг королевы и госпожи де Рамбуйе. Происходя из рода Монморанси, она гордилась своим именем и происхождением еще больше, чем сами Конде, и постоянно напоминала, что ее предок Монморанси некогда носил титул первого христианского барона Франции. Позорная смерть на эшафоте ее обожаемого брата, поднявшего поистине детский бунт против кардинала, потрясла ее. Она постоянно требовала отмщения, призывала кары на голову Шатонефа, бывшего в то время хранителем печати, и убедила супруга выступить против госпожи де Шеврез, добивавшейся возвращения к власти бывшего министра. Поэтому сегодняшняя борьба велась также и в интересах принца.

Принц давно перестал участвовать в заговорах. Поняв, что выиграет гораздо больше, если примкнет к лагерю победителей, он сблизился с королем и кардиналом. Впрочем, поговаривали, что он, воспользовавшись смертью своего шурина, захватил большую часть его имущества.

Сейчас Конде был богат, а сына воспитал так, словно тому предстояло стать королем Франции. Бофор со своими присными мешал его честолюбивым планам, тем более что сын Вандома ни в чем не походил на сына Конде: первый был красив, глуп и неграмотен, второй некрасив, умен и прекрасно образован.

— Приехали, — произнес Марсильяк, прервав размышления Луи.

Действительно, они уже въезжали во двор особняка. Выйдя из кареты, принц в сопровождении лакея повел молодого нотариуса в большую гостиную. Во дворце Конде Марсильяка хорошо знали, и слуги, встречавшиеся на пути, низко им кланялись.

В просторной, великолепно обставленной комнате им пришлось довольно долго ждать. Ни один из них не проронил ни слова. Наконец вошел принц Конде.

Среднего роста, Генрих Конде сутулился, как старик. Его простой костюм голландского сукна лоснился от грязи и потерся от старости. Из-под расстегнутого камзола виднелась сорочка, вся в пятнах. Небритый, с тревожным взором покрасневших глаз, с жирными волосами и крючковатым носом… Внешний вид принца не внушал ни симпатии, ни уважения.

Однако не стоило судить о принце по его одежде. Отец герцога Энгиенского действительно отличался редкостной небрежностью, нечистоплотностью и скупостью, но при этом он в полной мере обладал твердостью характера, гибким умом, удивительной способностью выносить верные суждения, а главное, разносторонними талантами, служившими ему в любом деле. Недооценивать принца не следовало ни в коем случае.

Всю его жизнь Ришелье не спускал с него глаз, не давал ему свободы действий, и принц все свое честолюбие перенес на сына, образованием которого он руководил лично, ибо мечтал когда-нибудь увидеть его на троне королей Франции. Он согласился приютить беглеца, которого преследуют враги, отнюдь не из сострадания — это чувство было ему неведомо, — а только лишь из-за того, что беглец по имени Фронсак мог оказаться полезным для его собственных далеко идущих планов.

Уставившись на Луи маленькими покрасневшими глазками, он обратился к нему сухо и нелюбезно:

— Сударь, по настоянию господина де Марсильяка, друга моего сына и королевы, я согласился принять вас и оказать вам покровительство. Насколько я понял, за вами гонятся убийцы из шайки Вандома и Шеврез, поэтому я рад приветствовать вас у себя в доме. — И он саркастически усмехнулся, широко раздвинув в улыбке бесцветные губы и обнажая черные гнилые зубы, после чего продолжил: — Я знаю, вы знакомы с моим сыном и он относится к вам с уважением. Однако в своем нынешнем положении я не могу открыто противостоять… Важным.

Прервавшись, он выжидающе поглядел на Луи из-под полуприкрытых век. Молчание становилось тягостным. Луи не осмеливался произнести ни слова, опасаясь, что в конце концов принц откажет ему в убежище.

— Следовательно, я спрячу вас, но на определенных условиях. Вы дадите мне слово, что не станете покидать дворец. Я предпочитаю, чтобы вы не покидали даже этаж, где вы станете жить. Рядом с вашей комнатой находится большая библиотека, она поможет вам скоротать время. Можете писать своим близким, но ни под каким видом не сообщайте им, где вы находитесь. Речь идет не только о вашей безопасности, но и о моей. — Очередная саркастическая улыбка. — Вы не имеете права ни принимать посетителей, ни получать письма. Когда мой сын вернется после кампании, а это, без сомнения, будет в следующем месяце, мы вместе примем решение, как нам поступить с вами.

— Я согласен и остаюсь вашим должником, монсеньор, — поблагодарил Луи, встревоженный последними словами принца.

Он прекрасно понимал, что является всего лишь пешкой в чужой игре и, если понадобится, принц легко пожертвует этой пешкой для достижения окончательной победы.

— Вас поселят на втором этаже, где окна выходят в сад; у вашей двери будет дежурить лакей, готовый исполнить любой ваш приказ. В той части дворца проживает также моя невестка, она только что родила, так что не удивляйтесь, когда услышите детский плач. До свидания, сударь, а вы, Марсильяк, пойдемте со мной. Нам есть о чем поговорить.

И, резко развернувшись, он вышел, увлекая за собой Франсуа де Ларошфуко.

Лакей проводил Фронсака в отведенную ему комнату, находившуюся в конце коридора второго этажа. Он объяснил, что апартаменты принца и принцессы располагались в центральной части здания, а в боковых пристройках — апартаменты их троих детей. Самые большие принадлежали герцогу; сейчас их занимала его супруга Клер-Клеманс и ее горничные. Самые маленькие, расположенные на противоположном конце коридора, принадлежали принцу де Конти. Комнаты Женевьевы де Бурбон пустовали со дня ее свадьбы с герцогом де Лонгвилем.

В одной из этих комнат и поселится Луи; сюда же ему будут подавать еду. На этом же этаже находится обширная библиотека, которой Луи может пользоваться, добавил лакей. Он рассказал также, что первый этаж отведен под приемные и парадные столовые, а помещения под кровлей занимают офицеры дома Конде. Антресоли и чердаки предоставлены в распоряжение слуг.

Объясняя Луи, как устроен огромный, с двумя боковыми пристройками, дворец, лакей то и дело напоминал, что господин не должен покидать отведенной ему комнаты, ибо таково распоряжение принца. Все считали, что апартаменты герцогини де Лонгвиль пустуют, поэтому его поместили именно там, а не на антресолях или на чердаке, где его непременно кто-нибудь заметил бы.

Луи предоставили большую красивую комнату со столом орехового дерева посередине и несколькими креслами, обитыми алой гобеленовой тканью. На стенах висели тяжелые фландрские ковры, угол занимала огромная кровать с высокими столбиками и занавесками. Большой турецкий шелковый ковер на полу скрывал покрытую глазурью плитку. Справа от двери находился небольшой фонтанчик; таких красивых, искусно устроенных фонтанчиков Луи еще не видел. Тут же, на подставке из навощенного орехового дерева, высилась чаша из красной меди, регулярно наполнявшаяся чистой водой. В небольшом подсобном помещении стояли горшки для использованной воды. Там же находился большой шкаф для одежды.

Когда лакей доставил его скудный багаж с двумя сорочками, Луи наконец сел в удобное кресло и позволил себе расслабиться.

Каждый день в одно и то же время слуга приносил ему еду, забирал грязное белье и отдавал чистое. По утрам на столе его ждал обильный завтрак, а в туалетной комнате Луи находил все необходимое для бритья и горячую воду.

Фронсака отрезали от мира, но обслуживали как короля. При этом никто из прислуги не присутствовал постоянно в его комнате. Когда ему хотелось выйти, слуга, дежуривший возле его двери, молча сопровождал его.

Во время коротких прогулок он обнаружил в коридоре загадочный механизм, установленный по приказу принцессы: портшез, помещенный в вертикальную шахту и снабженный противовесами. Как только кто-нибудь садился в него, лакей подвешивал еще один противовес, и портшез рывком возносился на нужный этаж. Дворец, как объяснил ему лакей, был буквально набит разного рода приспособлениями: принцесса обожала всяческие новинки.

Большую часть времени Луи проводил у себя в комнате, стоя у окна и глядя на густые заросли сада.

Пока Луи пребывал в заточении, герцогиня де Шеврез продолжала плести свою паутину и постепенно приобретала все большее влияние на королеву. После того как она в течение нескольких недель высмеивала первого министра — сначала с легкой иронией, а затем все более и более зло, она начала нападать на его политику и доказывать королеве, что дипломатия сицилийца ничем не отличается от действий грозного Ришелье.

По ее словам, эта политика была недостойна Франции и унижала Испанию. Герцогиня каждый день напоминала регентше, что она — сестра испанского короля.

Привыкнув лавировать, Мазарини почувствовал, как ситуация вырывается из-под его контроля, и, не стесняясь, начал прилюдно низко кланяться герцогине.

Она делала вид, что не замечает его, а он следовал своему принципу: «Любое соглашение достигается просто, если оно достигается с помощью денег».

И кардинал вручил этому дьявольскому созданию двести тысяч экю. Помимо взяток, он регулярно советовался с герцогиней, внимательно слушал (или делал вид) ее рассуждения. Но чем больше он пытался завоевать ее дружбу, а если не дружбу, то, по крайней мере, доброжелательный нейтралитет, тем больше Мари де Роган, уверенная в своем безграничном влиянии на королеву, отталкивала кардинала, унижала его и оскорбляла.

Наконец, он встретился с ней с глазу на глаз и прямо спросил, чего она добивается.

— Всего! — ответила она дерзко. — Всего. Сделать Шатонефа первым министром. Ввести в совет Вандомов, поставить на ключевые посты своих друзей, вернуть ко двору дю Нуайе, заключить союз с Испанией. И вашей отставки и отъезда в Италию…

Покачав головой, Мазарини ответил, что желания ее действительно всеобъемлющи и ему надо подумать.

Никогда еще позиции его не были столь уязвимыми. Но впереди его ожидал новый этап борьбы. В последние дни Мари изменила содержание листовок, направленных против министра. Теперь в них говорилось, что кардинал стал любовником королевы, как некогда Кончини был любовником Марии Медичи. Регентша, объясняла она, должна расстаться с ним, иначе Мазарини ждет участь его соотечественника Кончини, убитого по приказу юного короля.

Теперь Анна часто находила в собственной комнате грязные и оскорбительные стишки.

Похабник Мазарини Под себя гребет, Чем больше загребется, Тем больше трон шатается.

Подобные оскорбления, адресованные матери короля, были, разумеется, тяжким преступлением; однако цели своей они не достигли. Взбешенная этими пасквилями, в гневе на тех, кто их распространял, она еще больше сблизилась со своим министром, и именно тогда она, возможно, и стала его любовницей.

15 Первые три недели августа

Клер-Клеманс, супруга герцога Энгиенского, устроилась на софе в любимой библиотеке. Для нее это был первый день, когда она смогла по-настоящему отдохнуть, ведь роды, имевшие место неделю назад, были настолько тяжелыми, что едва не убили ее.

Сердце ее переполняла гордость и сознание собственной значимости. Все члены семьи Конде презирали ее и держали на расстоянии, ибо принять ее в клан пришлось исключительно по причине большого приданого — или подкупа? — выплаченного ее дядей Ришелье. Надменные и честолюбивые аристократы, Конде смотрели на нее как на деревенскую дурочку, а она подарила наследника младшей ветви Бурбонов!

Возможно, ее сын герцог д'Альбре, явившийся на свет крупным, упитанным младенцем, когда-нибудь станет королем Франции. Да, она едва не умерла во время родов. Да, она претерпела ужасные страдания. Но она не жалела о цене, которую ей пришлось заплатить. И она предалась своим любимым мечтам: внучка адвоката, неужели она станет матерью короля Франции? А почему бы и нет? Королевой или даже регентшей, если ее супруг… однако какая награда за все ее мучения!

Маленького роста, застенчивая, но наделенная железной волей своего дяди, Великого Сатрапа, Клер-Клеманс до сих пор терпела унижения от членов своей новой семьи. Супруг не замечал ее, хотя она его обожала. Свекор с трудом переносил ее вид. Свекровь желала ее смерти, чтобы сын ее мог снова жениться. Она знала, что принцесса Конде даже просила у королевы разрешения расторгнуть их брак! Золовка, порочная герцогиня де Лонгвиль, и деверь, ужасный Конти, открыто смеялись над ее маленьким ростом и публично обзывали ее дурнушкой.

Но теперь, став матерью наследника, она свое возьмет.

Клер-Клеманс отложила книгу и загадочно улыбнулась. Взгляд ее временами становился отрешенным, а порой и совершенно безумным.

До родов она каждый день приходила в библиотеку и проводила здесь по многу часов. Ее интересовало все: труды по философии, политике, религии. Она жадно впитывала знания, ее стремление разобраться во всем не знало пределов. Она была уверена, что полученные знания пригодятся ей при воспитании сына, ведь тот должен стать хорошим королем.

Внезапно дверь отворилась, и в библиотеку нерешительно вошел молодой человек. Не желая смущать его, она погрузилась в чтение.

После недели пребывания его в доме Конде Луи почувствовал, как время замедлилось, стало вязким и тягучим. Разумеется, он регулярно писал Жюли, однако, зная, что все письма его прочитываются, он не сообщал ни о месте своего пребывания, ни о том, что ему удалось узнать.

Когда же кончится это заточение? — постоянно спрашивал он самого себя. Как-то раз его даже посетила мысль: а не является ли он узником Конде? Не догадался ли принц, какой козырь стал известен Луи в разыгрываемой противниками Мазарини смертельной игре? Луи знал, кто убил Людовика XIII, знал, как преступник это сделал, и Конде вполне мог продать его врагам за хорошую цену. Чрезвычайно алчный, Генрих де Бурбон легко совершал подобные поступки.

Разумеется, Луи убеждал себя, что герцог Энгиенский никогда бы так не поступил. Но был ли он в этом уверен?

Возможно, он мог бы попытаться бежать, и, возможно, ему бы это удалось, однако он дал слово. К тому же он вовсе не был уверен, что, оказавшись в городе, он успеет рассказать все Мазарини или Гастону до того, как его убьют. Поэтому приходилось сдерживать себя и оставаться на месте.

В то утро он в очередной раз, размышляя о побеге, направился в библиотеку.

По дороге он с удивлением прислушивался к шуму, доносившемуся с этажа, где проживали принц с супругой. Беспорядочные крики перемежались с раздраженными восклицаниями, слышались шаги множества людей, раздавался топот сапог и звон шпор. И среди всех этих звуков постоянно упоминались госпожи де Шеврез, де Монбазон и де Лонгвиль.

Что случилось? Какое событие стало причиной суматохи? Вот уже неделю Луи не знал, что происходит за стенами дворца, и сейчас он многое бы отдал, лишь бы получить хоть какие-нибудь сведения.

Войдя в библиотеку, он сразу заметил молодую, небольшого роста женщину в пышном платье, с мелкими чертами лица, обрамленного замысловатой прической с пышными локонами. Ее нельзя было назвать красивой, но лицо ее подкупало искренностью и открытостью. Она читала или делала вид, что читает. Луи намеревался выбрать книгу, но теперь решил не беспокоить женщину и удалиться, не желая показаться навязчивым. Однако прежде он решил извиниться:

— Простите меня, сударыня, я не предполагал, что застану здесь кого-либо. Я оставляю вас. Меня зовут шевалье де Мерси, и принц оказал мне величайшую любезность, пригласив меня несколько дней пожить у него в доме.

Женщина подняла голову, отложила книгу и принялась разглядывать его искрящимися от лукавства глазами:

— Я знаю вас, шевалье, и знаю, что вы часто сюда приходите. Я Клер-Клеманс, герцогиня Энгиенская. — И, видя, как Луи в изумлении отступает, отвешивая ей низкий поклон, она быстро добавила, чтобы успокоить его: — Прошу вас! Не уходите!.. Я ждала вас.

Луи, растерявшись, поклонился снова, на этот раз еще ниже. Значит, перед ним знаменитая племянница Ришелье, на которой молодой герцог женился против воли. И она утверждает, что ждала его?

Между тем Клер-Клеманс продолжала:

— Я много о вас слышала, особенно от своего супруга. Я знаю, вы преданы кардиналу Мазарини, доверенному лицу моего дяди. Мне очень хотелось бы побеседовать с вами. И к чему эта почтительность? — добавила она уже с иронией в голосе. — Мой дед был адвокатом, а ваш нотариусом, так что мы с вами родом из одного мира. — Она перевела дыхание и, слегка порозовев, спросила: — Вы были при Рокруа, как сообщил мне свекор. Вы видели моего супруга? Как он вел себя?

Луи окончательно перестал соображать. Герцогиня Энгиенская была так непохожа на всех остальных Конде! Он нерешительно подошел поближе, держа в руке свою фетровую шляпу, и ответил:

— Он вел себя как настоящий герой… Всегда первый в бою, Я искренне считаю его самым великим полководцем нашего века и восхищаюсь им от всего сердца…

Лицо Клер-Клеманс расцвело: она обожала принца, в то время как тот терпеть ее не мог! И Луи с живостью продолжил:

— Я счастлив поговорить с вами, если вам угодно. Но сам я вынужден молчать, к тому же я целую неделю пребываю в неведении, и мне кажется, время тянется безмерно долго…

— Я поняла, что враги моего свекра и кардинала пытаются устранить вас, не так ли? — осторожно спросила она.

Лицо Луи потемнело.

— Вы правы. Но я не знаю, как обстоят мои дела сегодня. Похоже, какая-то темная партия разыгрывается сейчас вокруг королевы, а я всего лишь пешка в этой игре. Не знаете ли вы, что произошло за истекшую неделю? Что нового при дворе и в городе? Сегодня утром мне показалось, что во дворце необычайно шумно…

— И вы не знаете, что случилось? Только не говорите мне, что вы ничего не знаете! — с обиженным удивлением произнесла она.

— Боюсь, что дело обстоит именно так, — с грустью ответил Луи.

Несколько секунд она смотрела на него, пытаясь понять, не смеется ли он над ней, как постоянно смеялись придворные. Результат экзамена, похоже, удовлетворил ее, ибо она продолжила звонким голосом:

— Я вам верю! И с удовольствием расскажу вам все. — Ее личико вновь приняло лукавое выражение. — Вчера у госпожи де Монбазон кто-то подобрал два письма, упавших на пол сразу же после ухода герцогини де Лонгвиль. В одном дама, их написавшая, упрекала своего любовника в том, что он переменился, тогда как она, уверенная в «истинной и страстной» его привязанности, готовилась предложить ему все «преимущества, какие он только мог пожелать». Словом, признавалась в том, что была любовницей адресата письма. В другой записке она напоминала, что «достойно вознаградила его», и предлагала ему и «в дальнейшем оказывать подобные же милости, если только поведение его будет соответствовать ее намерениям». Итак, отвергнутая любовником, она бесстыдно предлагала себя снова! Письма зачитали перед придворными, среди которых присутствовали де Гиз и де Бофор. Де Гиз заверил, что письма выпали из кармана господина де Колиньи. Госпожа де Монбазон заверила, что узнала почерк госпожи де Лонгвиль. Значит, та была любовницей Колиньи! Итак, едва выйдя замуж, сестра Энгиена уже завела себе молодого любовника! Словом, женщина безнравственная и аморальная, как и все выходцы из клана Конде! — язвительно выкликнула она. — Разумеется, заявление толстухи Монбазон имело целью унизить наш дом. Оскорбленная принцесса потребовала покарать клеветницу со всей строгостью, каковой требует подобная ложь.

— Но, сударыня, а как же письма? Ведь, я полагаю, письма существуют. Неужели их действительно написала госпожа де Лонгвиль?

Клер-Клеманс в недоумении посмотрела на Фронсака:

— Разумеется, нет! Каждый знает, что моя золовка долгое время испытывала симпатию к Колиньи, но между ними никогда и ничего не было. Колиньи всегда любил ее страстно, но платонически. К тому же она такая красавица, что у нее всегда полно поклонников, среди которых, кстати, и ваш друг принц де Марсильяк.

— Принц мне не друг, сударыня. Он всего лишь спас мне жизнь, — мрачно уточнил Луи.

— Я пошутила, сударь, — улыбнулась она. — Что же касается той истории, это очередной маневр де Монбазон. Бывшая любовница герцога де Лонгвиля, она никак не может смириться с женитьбой любовника на моей родственнице.

— Но почему? Неужели это ревность?

На лице молодой женщины появилась ироническая гримаска, и она, с любопытством глядя на Луи, промолвила:

— Ревность? Со стороны де Монбазон, имевшей не один десяток любовников? Недавно аббат де Рец сказал мне, что «никогда не видел особы, столь порочной, столь низко ставя щей добродетель». Неужели вы до такой степени наивны? Нет, Монбазон мстит. Лонгвиль выплачивал ей двадцать тысяч экю пенсии за право пользоваться ее услугами. Она ему дорого обходилась, но за эти деньги он владел ею, когда хотел. Разумеется, после женитьбы он платить перестал. Теперь Монбазон всего лишь любовница Бофора, и тот платит ей меньше, потому что она растолстела и постарела. Так что она осталась в проигрыше. Вот главная причина, по которой она хочет осмеять герцогиню де Лонгвиль. Ну, к тому же ее вечное стремление оклеветать и унизить дом Конде. Но сейчас она зашла слишком далеко, ибо принцесса, во-первых, является подругой королевы, а во-вторых, опасна как гадюка.

— Отец наш Небесный! — прошептал потрясенный Луи. Все это казалось ему невероятным. Цвет французского дворянства — и столько низости и подлости!

На этот раз герцогиня Энгиенская не улыбнулась, а лицо ее превратилось в суровую и непроницаемую маску, поразившую Луи.

— Полагаю, вы стали дворянином совсем недавно, шевалье. Я тоже. Но вы из другого теста, и я тоже. Эти люди, все до единого, развращены и продажны настолько, что вы даже вообразить себе не можете. Они живут в пороке как рыба в воде.

Луи понял, что она причисляет к «этим людям» и свою новую семью, и предпочел уклониться от опасной темы.

— Как собираются поступить Конде?

Она пожала плечами:

— Разумеется, потребуют извинений, но Монбазон вряд ли уступит, так как на ее стороне Важные. Все это может привести к гражданской войне…

— Гражданской войне?.. Вы шутите… смеетесь надо мной.

Клер-Клеманс раздраженно махнула рукой и еще раз громко вздохнула, удивляясь наивности собеседника. Но, вспомнив, как она сама, войдя в мир знатных дворян и принцев крови, долгое время не понимала в нем ничего, решила объяснить Луи возможные последствия заговора:

— Едва только де Шеврез открыто поддержала Монбазон, Важные тотчас приняли ее сторону. Бофор признался, что узнал почерк де Лонгвиль. Не добившись ни руки ее, ни любви, он не прочь навредить ей и выставить ее шлюхой! Разумеется, Гиз с ним заодно, ибо ненавидит семейство Колиньи. Оба семейства до сих пор помнят ночь святого Варфоломея.[61] Мазарини предпочитает отмалчиваться, но, надо сказать, его положение не из легких, так как каждый новый день приносит ему новую неприятность: в собственных апартаментах он находит письма с угрозами, где ему настоятельно советуют убираться в Италию. А королева не знает, что ей делать, и продолжает разрываться между двумя подругами: госпожой де Шеврез и принцессой Конде.

В эту минуту в комнату вошел принц — как всегда, в грязной и засаленной одежде. Даже не взглянув в сторону Луи, он обратился к невестке:

— Дочь моя! Спешу сообщить вам радостную весть! Ваш супруг одержал еще одну блистательную победу: Тионвиль пал! — И, гордый как павлин, он повернулся к Луи: — Мой сын захватил Фрейбург и отбросил испанцев на другой берег Рейна. Их потери ужасны. Сейчас он возвращается в Париж и вскоре прибудет сюда вместе со своим полком и своими офицерами.

Затем глухо, с явной угрозой в голосе, принц произнес, обращаясь к Клер-Клеманс:

— Монбазон и ее Важным недолго осталось торжествовать. Те, кто посмел смеяться над нашей семьей, вскоре узнают, что значит бросить ей вызов.

В восторженном взгляде Клер-Клеманс Луи увидел безграничную любовь к молодому герцогу. Любовь безответную.

Как только принц вышел, Фронсак также почел за лучшее удалиться.

С каждым днем погода становилась все более влажной и душной. Во дворце царила нестерпимая жара, и Луи смертельно скучал.

Вечером того дня, когда он встретил Клер-Клеманс, лакей от ее имени принес ему несколько номеров «Газетт», издаваемой Ренодо.

Луи хорошо знал эту газету: отец регулярно покупал ее и приносил в контору; он сам иногда приказывал Никола купить ему свежий номер. Именно из «Газетт» он узнал об освобождении Бассомпьера.

Протестант Ренодо, по профессии врач, в 1612 году получил патент, дававший ему право публиковать списки адресов, иначе говоря, мелкие объявления. Но постепенно новости оттеснили объявления на последнюю страницу.

Ришелье, поощрявший издание газеты, часто публиковал там собственные статьи, распространяя таким образом свои идеи.

До самой смерти короля «Газетт» являлась рупором власти, но так как однажды Ренодо — по приказу Ришелье, как уверял он всех, — предложил отвергнуть королеву, то с тех пор, как королева стала регентшей, «Газетт» оказалась в немилости.

Число страниц ее сократилось, и существовал риск, что власти и вовсе запретят ее. Поэтому с самого начала нового царствования она избрала нейтральный и необычайно смиренный тон, изменяя ему, только когда речь заходила о регентше: тут редактор не скупился на похвалы!

Когда же Ренодо предложил свои услуги Мазарини, в листовках его стали называть гнилым носом, коварным турком и даже вором!

Короче говоря, в его газете больше не печатали ничего интересного.

Тем не менее Луи с удовольствием прочитал отчет о битве при Рокруа, равно как и рассказ о подвигах наших армий, дополненный сообщением о жестокостях, совершенных армиями врага. Так, испанцы разграбили множество домов вокруг Рокруа, в то время как французы сожгли множество деревень между Монсом и Брюсселем.[62] В другом номере сообщалось, что в одной из захваченных испанцами деревень наши враги выбрасывали в окна детей, насиловали девушек и женщин. А потом вырывали им груди. Затем они утопили и мужчин и женщин, предварительно сняв с нескольких из них кожу.[63] Новые, заранее оправданные жестокости теперь должны были обрушиться на деревни по другую сторону границы. Несомненно, подумал Луи, несчастным женщинам Фландрии придется вынести все, что довелось вынести бедным француженкам.

Не видя в рассказах о подвигах французской армии под командованием Энгиена ни справедливости, ни объективности, он перестал читать сводки с полей сражений.

Его заинтересовало было открытие некоего врача, предлагавшего масло против нервов, способное омолаживать людей при условии очистки крови. Врач уверял, что его масло позволит женщине даже в сто пять лет иметь детей. Однако, увидев заметку, где говорилось, что это же масло стало причиной смерти пациентки в конвульсиях, он перестал читать раздел медицины и вернулся к событиям во Франции. Однако здесь его быстро утомили похвалы, расточаемые регентше и ее просвещенной политике; изобилие хвалебных речей напрочь лишало статьи какого-либо содержания. Проглядывая раздел казней, он нашел заметку о пытках, которым подвергли священника, уличенного в совершении колдовских действий. Что это были за действия, газета не сообщала, зато подробно рассказывала о казни священника и его подручных — они были сожжены живыми. Несколько строк посвятили адвокату, обвиненному в богохульстве: несчастного повесили, а потом тело его сожгли.

Убедившись, что чтение газет не может надолго занять его ум, Луи ощутил неодолимую потребность выйти на свободу.

Но как? Однажды он уже попытался спуститься на первый этаж, но там его встретили вооруженные палками лакеи, вежливо объяснившие ему, что он не имеет права покидать дворец. Ему запретили выходить даже в сад!

В сущности, он оказался узником, пусть даже в обмен на собственную безопасность!

Он каждый день ходил в библиотеку, но, увы, больше никого там не встречал. Энгиен вернулся, и Клер-Клеманс, думал он, разрывается между младенцем и супругом, ей уже не до чтения.

Позднее от Венсана Вуатюра Луи узнал, что ошибался в своих предположениях: герцог обосновался у Нинон де Ланкло, модной куртизанки, готовой занять место Марион Делорм, и не явился повидать ни мать, ни дитя. Луи больше не встречал Клер-Клеманс, потому что герцогиня Энгиенская не покидала своих апартаментов, напрасно ожидая своего супруга.

В середине августа Луи все же столкнулся с племянницей Ришелье в библиотеке. Энгиен собирался вновь отбыть в армию и большую часть времени проводил в окружении своих офицеров. Как только Луи вошел, Клер-Клеманс отложила книгу, и ее затуманенный печалью взор при виде шевалье засветился радостью.

— Здравствуйте, сударь, — ласково произнесла она, — пришли за свежими новостями? Должна признаться, сегодня я надеялась увидеть вас здесь…

— Мне приятно это слышать, сударыня, особенно из ваших уст.

Она ответила ему кокетливой улыбкой. Ей так редко приходилось слушать комплименты! Сложив на коленях свои маленькие ручки, она с назидательным видом объяснила:

— Наконец выяснилось, кто написал те два письма. Это не герцогиня де Лонгвиль. Хотите, я расскажу вам всю историю?

— Сгораю от нетерпения, сударыня.

Улыбнувшись, она начала:

— Письма написал маркиз де Молеврие своей возлюбленной госпоже де Фукероль, и маркиз попросил принца Марсильяка вступиться за него перед де Монбазон и вернуть письма. Посольство в составе принца и госпожи де Рамбуйе отправилось к герцогине де Монбазон, все изучали записки и, наконец, полностью исключили госпожу де Лонгвиль из числа возможных авторов. Монбазон скрепя сердце признала свои ошибки. В конце концов, письма сожгли.

— Так она извинится?

— Думаю, что да, так как на чашу весов супруг мой бросил и свой меч, и свою армию. Он, разумеется, взял сторону сестры, равно как и все его офицеры. Его примеру последовали Мазарини и королева, и теперь многие спешно переходят в стан победителей.

— И к чему это ведет? — спросил Луи, которого развеселила мысль о том, что столь выдающийся французский военачальник готов вступить в смехотворное сражение с толстухой Монбазон и лицемеркой Шеврез.

— Идут переговоры. Вчера кардинал, герцогиня де Шеврез, королева и принцесса Конде несколько часов подряд сочиняли письмо с извинениями, которое герцогиня публично зачитает в присутствии моей золовки. Объяснение составлено таким образом, что виновная сторона не потеряет своего лица.

— Но ведь все это смешно: неужели первому министру больше нечем заняться, как сочинять извинения для госпожи де Монбазон? — рассмеялся Фронсак.

— Иногда смех помогает избежать жестокости, — вздохнула герцогиня Энгиенская. — Правда, теперь все смеются над этой жалкой комедией, напоминающей один из фарсов милейшего Мольера. А Монбазон и ее приятелям эта история не пойдет на пользу; впрочем, они сами того хотели! Но поговорим о другом, сударь. Я только что прочла вышедшее вчера сочинение, и содержание его показалось мне более важным, нежели бессмысленная суета придворных. Хотите почитать? Мне будет приятно услышать ваше мнение.

И она протянула ему книгу.

Луи осторожно взял том и открыл его. Заголовок гласил: «О регулярном причастии». В недоумении уставившись на титульный лист, он рассеянно поблагодарил Клер-Клеманс, и та, кивнув в ответ, встала и удалилась.

Оставшись один, Луи погрузился в чтение.

На следующий день, завершив чтение труда Арно д'Андийи, которому на ближайшие двадцать лет предстояло стать библией янсенистов,[64] он ждал герцогиню в библиотеке, чтобы поговорить о прочитанном, но она не пришла. По-видимому, ему больше не следовало видеться с герцогиней во дворце Конде. Ожидая ее, Луи услышал голоса, доносившиеся из примыкавших к библиотеке апартаментов герцога. Он хотел выйти, чтобы не показаться нескромным, но, различив имя Мазарини, решил остаться и послушать.

— Как вы можете быть в этом уверены? — спрашивал голос, как показалось, герцога Энгиенского.

— Дезэссар предупредил Эпернона, капитана гвардейцев, расквартированных в Лувре, о том, что Бофор просил не вмешиваться; а Эпернон, не зная, как поступить, рассказал обо всем мне. Бофор решил натравить десятка два своих приспешников на карету итальянца, когда тот будет выезжать из Лувра.

— Честь требует от нас предупредить министра. Даже если мы его ненавидим, молчание сделает нас участниками заговора…

— Не преувеличивайте, сын мой! — возразил собеседник Энгиена. — Эта история нас не касается! Если Бофор хочет избавиться от Мазарини, нам не следует вмешиваться. Напротив, лучше прикинем, какую выгоду мы сможем получить. Когда министра не станет, я сумею арестовать, судить и казнить Бофора за убийство. У меня есть свидетели! И тогда мы станем хозяевами королевства. Ты командуешь армией, Луи, но не забывай, что от трона нас отделяют только два ребенка. Гастон Орлеанский в счет не идет.

Луи наконец узнал второй голос — голос принца. За стеной воцарилась тишина. Похоже, Энгиен в конце концов согласился с аргументами отца.

Фронсак бесшумно удалился.

Вернувшись к себе в крайнем возбуждении, он принялся ходить взад и вперед. Теперь он просто обязан покинуть дворец и предупредить министра о готовящемся заговоре. Если Мазарини убьют, ни за собственную жизнь, ни за жизнь короля и его брата, герцога Анжуйского, он не даст и ломаного гроша. И Луи решил подняться на самый верх, где обитали слуги, и позаимствовать какую-нибудь ливрею. Если он переоденется слугой, его, скорее всего, никто не заметит.

Неожиданно в дверь постучали.

Вошли Конде с сыном. Луи побледнел: неужели они узнали, что он подслушал их разговор?

Но страхи его оказались напрасны. Энгиен смотрел на него вполне благосклонно, а принц Конде впервые был с ним любезен.

— Господин Фронсак, королева возвращает моей супруге земли в Шантийи, изъятые некогда у Монморанси по приказу Ришелье. Мы решили осмотреть их, чтобы понять, каких работ они требуют, и завтра уезжаем в Шантийи. В Париже останется лишь моя супруга: мой сын считает, что Клер-Клеманс полезно будет отдохнуть в деревне от городской суеты. Полагаю, вы могли бы нас сопровождать. Шантийи находится неподалеку от ваших владений в Мерси, и вы доберетесь туда без всякого шума. А там вы, я думаю, сами сумеете позаботиться о собственной безопасности.

— Охотно принимаю ваше предложение, монсеньор. Я высоко ценю ваше гостеприимство, хотя, должен признаться, время для меня тянулось очень медленно…

— Отлично. И еще. Не исключено, что за моим дворцом следят, поэтому хорошо бы вас немного… замаскировать. Если вы не против, я бы предложил вам переодеться лакеем. Их во дворце очень много, и в одинаковых ливреях они все кажутся на одно лицо. Никто не обращает на них внимания.

Луи улыбнулся краешками губ. Решительно они читают его мысли!

— Вы совершенно правы, монсеньор, — ответил он, — и еще раз благодарю вас. Я навсегда ваш должник.

Кивнув на прощание Фронсаку, оба Конде удалились.

Вторая половина дня прошла незаметно. Луи написал письмо Жюли, намекнув на свое скорое освобождение. Вечером ему принесли старую потертую ливрею.

— Отъезд назначен на раннее утро, — объяснил слуга. — Точнее, едем ночью.

На следующий день его разбудили в три часа утра. Луи предстояло незаметно присоединиться к слугам и везде следовать за лакеем, посвященным в план его бегства из дворца.

Экипажи — более тридцати! — тронулись в путь около пяти часов. Кортеж сопровождали не менее сотни офицеров и конных гвардейцев. Луи поместили в закрытую карету. О его присутствии в свите Конде никто не догадывался. После трех недель вынужденного заключения он, наконец, покидал дворец.

Несмотря на ранний час, стояла жара, путешествие оказалось тяжелым. Около полудня кортеж остановился близ фермы, принадлежавшей Конде, чтобы наскоро перекусить и дать отдохнуть лошадям. Луи сидел в стороне и ел кусок фазана, когда увидел, как к нему стремительно приближается молодой герцог. Фронсак вскочил на ноги.

— Шевалье, мы в одном лье от Мерси, — заявил Энгиен, лукаво подмигивая ему. — И вы вольны поехать туда. Один из моих людей приготовил для вас лошадь.

Вытянув руку, он указал на дерево, возле которого стоял офицер, держа в поводу гнедую кобылу.

— Дарю вам этого коня. Я знаю, вы пытались спасти короля. Этот поступок достоин уважения, равно как и ваша храбрость в бою. — Он внезапно помрачнел. — Берегите себя и помните, ваши враги являются также и моими врагами, хотя этого нельзя сказать про ваших друзей.

Странный человек этот Энгиен, подумал Луи. То холодный и надменный, то открытый и любезный.

Взволнованный и раздосадованный одновременно, Луи приготовился ответить, но герцог уже удалился. Фронсак понял, что обязан принять коня, хотя мог бы обойтись и без него. Но Энгиен, без сомнения, хотел, чтобы он чувствовал себя его должником. Подойдя к лошади, молодой человек увидел прекрасную кобылу стоимостью не менее пятисот ливров. Офицер протянул ему камзол и шляпу, дабы Луи обрел свой привычный вид, и предупредил:

— В седельных сумках два заряженных пистолета. Эта дорога приведет вас в Изье. Удачи вам, шевалье. И будьте осторожны.

Луи кивнул ему, вскочил в седло и пришпорил коня.

Наконец-то свободен!

Отъехав на достаточное расстояние от бивуака Конде, он перешел с рыси на шаг, наслаждаясь каждой секундой свежего воздуха, каждым открывавшимся перед ним пейзажем. По обеим сторонам дороги тянулись поля, где одни крестьяне жали, другие вязали снопы, третьи грузили телеги.

Кое-где зерно обмолачивали прямо на поле — цепами или с помощью двух запряженных попарно мулов. Погода стояла жаркая, однако дорога не пылила. Он поравнялся с телегой, тяжело груженной то ли рожью, то ли овсом; телега еле двигалась. На будущий год на его земле тоже будет жатва, подумал он.

Подъехав к реке, он остановился, дав возможность коню утолить жажду. Что делать? Можно переночевать в Мерси и уехать завтра. Можно даже взять с собой Гофреди, если тот сейчас в Мерси. Тогда завтра в полдень или немногим позже он сможет увидеть Мазарини, предупредить его о покушении и рассказать обо всем, что ему удалось узнать о смерти короля. Только тогда он будет по-настоящему свободен.

Выехав на дорогу, он даже задремал, полностью положившись на свою лошадь. Встрепенувшись, он увидел вдали деревья, посаженные в линию. Он добрался до границы своих владений!

В нетерпении Луи пришпорил коня. Теперь он прекрасно различал мельчайшие детали рельефа великолепных земель, простершихся вдоль речного берега. Их никто не обрабатывал, но распашка земли — это только вопрос времени; на них непременно будет колоситься пшеница. Он дал себе в этом слово. Мост по-прежнему грозил рухнуть, и он свернул на дорогу к замку. Он находился еще далеко, однако до него уже доносился стук топоров и молотков.

Въехав в усадьбу, он очередной раз подивился скорости, с какой двигались работы. Часть стены между двумя башнями была снесена, а камни от нее, разобранные по калибру, лежали кучками на дворе. Старинное здание, где, согласно эскизу Жюли, проделали новые окна, высокие и светлые, было уже почти полностью крыто новой блестящей черепицей. Справа и слева возводились пристройки. На стройке работало никак не меньше пяти десятков человек. Фронсак медленно приблизился к ним.

На него никто не обратил внимания. Оставив коня во временной, сколоченной из досок конюшне, он поручил мальчишке-конюху почистить его и задать ему корму, а сам по лестнице поднялся наверх, в жилые помещения. Большой зал был пуст.

— Марго! Мишель! — позвал он. — Есть здесь кто-нибудь? В ответ раздался частый топот ног, и с широкой лестницы, придерживая края длинного платья, чтобы не споткнуться, сбежала Марго Бельвиль. Ее лицо покраснело от волнения, корсаж с глубоким вырезом и кокетливыми брандебурами не скрывал трепещущую грудь.

— Шевалье! — задыхаясь, произнесла она. — Это вы! Слава Богу! А то мы уже спрашиваем друг друга, живы ли вы!

Чувствуя, что беспокойство, проявленное Марго, льстит ему, он успокоил женщину:

— Я только что приехал. Гофреди здесь? А ваш жених?

— Увы, Гофреди уехал вчера. Он говорит, что пока живет у Венсана Вуатюра, вашего друга-поэта, квартирующего напротив дворца Рамбуйе. Гофреди тайно оберегает мадемуазель де Вивон. Как он объяснил нам, банда негодяев, расположившаяся в гостинице рядом с дворцом, берет на заметку всех, кто входит во дворец и покидает его. Еще он мне сказал, что в Париже люди Вандома и герцогини де Шеврез по-прежнему ищут вас. Несколько подозрительных всадников появлялось и здесь, но здесь так много людей, что они не посмели установить наблюдение. Идемте, Мишель сейчас в лесу позади замка. Он вам все расскажет лучше меня.

И они направились к небольшому леску, который Ардуэн решил вырубить для строительных нужд. Подойдя ближе, Луи различил просеки и сложенные на земле штабеля бревен. Чтобы вывезти штабель из пяти или шести бревен, несколько человек прилаживали к нему самодельные колеса.

Рабочими руководил Мишель Ардуэн. Едва завидев Марго и Луи, он поспешил к ним навстречу:

— Шевалье! Наконец-то! Мы так волновались! Гофреди сказал нам, что вы скрываетесь, но мы все равно очень боялись за вас. Оставайтесь с нами! Здесь вы ничем не рискуете. У нас сейчас пятьдесят рабочих, и все готовы по первому слову встать на вашу защиту.

— Нет, Мишель, завтра утром я уеду в Париж. Расскажите мне лучше последние новости, ибо все это время я пребывал в неведении.

Ардуэн покачал головой и стиснул руки, стараясь успокоиться.

— Вы не можете ехать в Париж. Вся парижская чернь брошена на ваши поиски. Все места, где вы обычно бываете, находятся под наблюдением. И вы немедленно получите удар кинжалом или пулю…

— Черт побери! Как это неприятно…

— Подождите немного, сейчас я отдам последние распоряжения и пойду с вами.

Ардуэн вернулся к рабочим, что-то сказал им и бегом пустился обратно.

— Эти балки приготовлены для верхних этажей замка. У меня есть плотник, который займется их обработкой. Вчера мы получили перекрытия и камни, необходимые для окантовки рам, я нанял двух камнерезов. — И смущенно добавил: — Разумеется, это большие расходы! Но не такие большие, как если нанимать ремесленников из артелей. Эти люди работают только на нас.

Луи одобрительно кивнул:

— Вам нужны деньги?

— Пока нет, — вмешалась Марго. — Но через месяц непременно понадобятся. Сейчас у нас сорок семь работников, которым мы платим от полуливра до ливра в день, в том числе и в воскресные дни. Следовательно, они обходятся нам в пятьдесят ливров в месяц. К счастью, дерево у нас свое, и приходится покупать только камень. Но в сентябре нам понадобятся доски. Сейчас у нас осталось две тысячи ливров из той суммы, которую вы оставили нам в последний раз. Мишель хотел бы установить на берегу реки лесопилку. Это, конечно, большой расход, но когда строительство закончится, она может приносить постоянный доход, ибо мы сами сможем пилить лес и продавать доски, а они стоят дороже, чем целые бревна.

— Я смог бы организовать лесопилку меньше чем за месяц, — с энтузиазмом воскликнул Ардуэн. — Я бы выписал из Парижа пилы, и тогда доски для пола обойдутся нам бесплатно. А купив сухой дуб, мы бы смогли делать паркет, а может быть, даже маркетри…

— Считайте, мое согласие вы уже получили, — со смехом ответил Луи, их энтузиазм заставил его позабыть свои тревоги. — Я заметил, что работы в самой старой части замка уже почти закончены…

— Да, и большая часть денег ушла на это: пришлось покупать двери, окна и доски для паркета. Зато камины прочистили и починили, так что с будущей зимы вы сможете здесь жить, хотя бы временно. По-настоящему удобной будет новая часть замка. А на третьем этаже и на чердаке хватит места для слуг.

— Хочу спросить: во внешних стенах на уровне третьего этажа я заметил много мелких квадратных отверстий. Это для установки лесов?

— Я как раз хотел поговорить об этом с вами, сударь, — с готовностью откликнулся Ардуэн. — Это идея Марго. Ваш замок когда-то был крепостью, но если его переделать, в случае нападения он больше не сможет служить для обороны.

Ну, нападения вряд ли стоит ожидать, — улыбнулся Луи.

— Пока не стоит, сударь, — вмешалась Марго. — А если вновь начнется гражданская война? Король еще так молод! Эти отверстия помогут нам легко установить крепления для деревянной галереи, какие делали в старину. С такой галереей оборонять замок значительно проще, равно как и отражать атаки врагов, ежели те захотят взять вас штурмом. Но коли вам не нравится, Мишель может их заделать.

Луи молча созерцал стены замка. Разумеется, это совершенно излишняя предосторожность. Впрочем, кто может поручиться за будущее? И он вновь улыбнулся:

— Прекрасная мысль! Я очень вами доволен.[65] Но, надеюсь, сами вы тоже неплохо устроились?

К этому времени они вернулись в дом.

— Превосходно. Мы обставили две большие комнаты на третьем этаже. Третью комнату сохранили за собой Юберы. Там остались еще две необставленные комнаты. А на чердаке уже можно разместить кухарку и несколько лакеев и горничных.

Они поднялись на второй этаж.

— Большая гостиная станет залой для приемов, — объясняла Марго. — С двух сторон от нее расположены еще комнаты. К самой большой из них примыкают два маленьких помещения, в одном из которых можно устроить туалетную комнату. Рядом с лесопилкой Мишель хочет установить насос, чтобы закачивать воду в большой резервуар позади дома, а оттуда с помощью ручного насоса поднимать ее на второй этаж. Вы заметили, как мы переложили камины?

— К зиме я уже создал запас дров, — вставил Мишель.

— Великолепно! — искренне восхитился Луи. — Вы все делаете замечательно!

В гостиной они уселись на старые скрипучие кресла. Надо бы купить мебель, подумал Луи. А это опять деньги!

— Итак, вы считаете, что мне опасно ехать в Париж? — спросил он, помолчав.

— Очень. К тому же куда вы поедете? Ваша квартира и квартира вашего отца находятся под наблюдением, равно как и квартира господина де Тийи, дворец Рамбуйе и дома других ваших друзей. Об этом нам сообщил Гофреди. А Лувр и Пале-Кардиналь наводнены шпионами, которые схватят вас еще на подступах. Поживите некоторое время здесь. Бофор и эта интриганка Шеврез не всегда будут на коне. Через несколько недель о вас забудут окончательно.

— К несчастью, я в этом не уверен. Точнее, уверен в обратном. Нет! Мне необходимо сообщить Гастону и кардиналу то, что мне удалось узнать. Я обязан сделать это ради дофина, простите, ради юного короля.

Дофин? Луи замер, пытаясь сообразить, что за ассоциацию вызвало у него это слово. Воцарилось напряженное молчание.

— Стойте! — наконец воскликнул он, обращаясь к Марго. — Вы сохранили за собой домик на улице Дофин?

— Да, я хочу продать его, так что в нем сейчас никто не живет, — ответила она, удивленная его вопросом.

— Не могли бы вы дать мне ключ? Ведь за ним вряд ли наблюдают. Я переоденусь и поживу в этом доме. И черт меня побери, если я не сумею встретить Гастона во время его разъездов по Парижу.

— Но это очень рискованно, — неуверенно произнес Ардуэн. — Никто не знает, не ждут ли вас и там тоже.

Луи посмотрел на Марго, ожидая, что ответит она. На лице женщины появилось неодобрительное выражение, однако дать ключ она согласилась.

— Хорошо, я дам вам ключ, но будьте осторожны… Господи! Только бы с вами ничего не случилось! Я приготовлю вам крестьянский костюм. Мишель проводит вас до городской заставы, а дальше вам придется идти пешком: так вы привлечете меньше внимания. Вам нужно будет сбрить бородку и усы и, пожалуй, подстричь волосы…

— Вы правы. Дайте мне ножницы и расческу…

Через час Луи преобразился. Гладковыбритый, с обкромсанными волосами, он сам себя не узнавал. А если он вдобавок наденет крестьянскую блузу и сабо, кто опознает его в таком наряде?

Они молча поужинали втроем. После еды Луи пожелал Марго и Мишелю доброй ночи, но по выражению их лиц понял, что они хотят о чем-то его спросить, но не решаются.

— У вас есть вопросы? Или остались плохие новости, которые вы не хотите мне сообщить?

— Нет… хотя, пожалуй, да, — смущенно пробормотал Мишель, сплетая и расплетая пальцы. — Понимаете, работы будут закончены, самое позднее, будущей весной, и мы вам больше не понадобимся… Не могли бы вы оставить нас тут в качестве слуг… мы сумеем быть вам полезными…

Луи опешил:

— Оставить вас в качестве слуг? Даже не думайте! Вы останетесь здесь как управляющий замком. Вы очень нужны мне, — заверил он Мишеля.

— Но, — продолжал мяться Ардуэн, — я, конечно, умею считать, могу нарисовать план, знаю, как разобрать дом и построить его заново, но я не умею читать. Марго учит меня, но дело продвигается плохо. Этих букв так много! И я их постоянно путаю! А вам наверняка захочется иметь грамотного управляющего…

Луи сделал вид, что со всей серьезностью обдумывает неожиданно свалившуюся на него проблему.

— Вы правы, — наконец торжественно произнес он. — Что ж, значит, так тому и быть! Вы не будете управляющим. Управлять станет Марго! Мне всегда хотелось иметь в управляющих женщину.

Некрасивое лицо дочери Бельвиля расцвело, а из глаз полились слезы счастья.

Мишель обнял ее, а Луи отправился к себе.

Фронсак уехал утром, поручив остающимся заботиться о лошади, полученной им от Энгиена. Пистолет, врученный ему офицером, он спрятал под блузой. В телегу запрягли рабочую лошадь, и Мишель взял вожжи в руки: вечером на этой телеге он повезет инструменты для будущей лесопилки. По пути Луи советовал ему, как обезопасить Мерси от вторжения непрошеных гостей. Ардуэн высадил его у заставы Сент-Антуан, где намеревался закупить пилы. Прогулочным шагом Луи направился в сторону Сены: ему предстояло перейти на левый берег, гораздо менее многолюдный.

Ему казалось, что там его никто не узнает.

16 Среда, 26 августа, и четверг, 27 августа

Луи не спеша шел вдоль берега Сены, внимательно вглядываясь в сновавших вокруг него людей. Никто не обращал на него внимания. Разве что цыганки, почуяв деревенского простачка, предлагали погадать. Однако он без труда отмахивался от них и беспрепятственно добрался до Пти-Шатле.

Было четыре часа, среда, двадцать шестое августа. Вступив в опасный для него квартал, Луи стал осторожнее. Он постоянно озирался по сторонам, и вскоре ему стало казаться, что он ловит на себе все более частые взгляды. Разве не на него уставилась вот та группа молодчиков? А вон те крючники и мошенники? А стайка мальчишек, что постоянно кружит вокруг него, пытаясь стянуть у него кошелек? А два верзилы в поношенных камзолах, но с длинными рапирами на боку? Возникая то впереди, то позади него, они надували щеки и бряцали оружием. Кроме того, два писаря в темной одежде, шедших по другой стороне улицы, то и дело посматривали на него.

Я дурак, пытался приободрить себя Луи, на самом деле никому и дела до меня нет, это просто мое воображение.

На берегу Сены всегда толпились подозрительные личности, и созерцание этой оборванной, жадной и злобной толпы нисколько не успокаивало. Вооруженные дубинками или кинжалами, спрятанными в рукавах, оборванцы под руководством своих вожаков, среди которых было немало озлобленных жизненными неудачами низших судейских чинов, постоянно нападали на прохожих.

Свернув в тихую улицу Дофин, Луи облегченно вздохнул: прилично одетые люди нисколько им не интересовались, а воинственные оборванцы куда-то исчезли. Быстро добравшись до мрачного тупика, где стоял дом Марго, он с беспечным видом, будто типичный парижский ротозей, принялся разглядывать прилавки и был немедленно атакован настырными торговцами, наперебой предлагавшими ненужные ему товары. Луи равнодушно отказывался от покупок и, удостоверившись, что тупик безлюден, уверенным шагом приблизился к двери, достал ключ, отпер замок и вошел.

В лицо ему пахнуло сыростью и затхлостью, и он едва не задохнулся. Вот уже много месяцев как в доме никто не жил. Не рискуя открывать ставни, он в полумраке направился к лестнице, чтобы сразу подняться на третий этаж. Там, объясняла ему Марго, в комнате нет ставен, так что он без труда отыщет оставленный ею старый тюфяк.

Поднявшись по скрипучим ступеням, Луи вошел в комнату, о которой говорила Марго. Подойдя к окну, он оглядел тупик: ничего особенного, только в самом начале сидел какой-то нищий.

В заплечный мешок Луи Марго положила хлеб, кусок окорока и нож, способный в случае нужды послужить бритвой. Большую часть провизии Фронсак успел съесть днем. Сейчас он доел оставшееся и, поняв, что голод все равно не унять, пожалел, что по дороге не купил у разносчика жареных сосисок. Выйти из дома он не решился.

В мешке также лежал подаренный ему Энгиеном двуствольный пистолет. Завтра рано утром он отправится в Гран-Шатле, благо замок расположен в двух шагах отсюда, доберется до кабинета Гастона и, наконец, вздохнет с облегчением. Там он будет в полной безопасности и расскажет другу все, что ему довелось узнать. А тот предупредит Мазарини.

Какое-то время он размышлял, не спуститься ли ему этажом ниже, чтобы поискать какую-нибудь книгу. Как-никак прежде в этом доме была книжная лавка, и вполне возможно, книги в нем еще оставались; но из-за темноты от этой затеи пришлось отказаться: вряд ли ему удастся бесшумно спуститься по скрипучей лестнице и столь же бесшумно нашарить в незнакомом помещении книгу. Жаль, он не взял с собой кремень и огниво. Что ж, тем хуже, значит, почитать не придется!

Усевшись на тюфяк, он, коротая время, решил проверить пистолет. В детстве братья Бувье не только обучали Луи искусству стрельбы, но и научили его разбирать оружие, чистить его и собирать обратно. Курок, губки, полка для затравочного пороха, спусковой крючок, ударный механизм… все эти и другие детали он прекрасно знал и умел с ними обращаться.

Сейчас он держал в руках пистолет, подаренный ему Конде, дорогое оружие с запальной системой испанского образца, отличавшееся высокой точностью и убойной силой. Луи сменил пистон и насыпал на полку немного пороха.

Внезапно внимание его привлек легкий шум. Неужели кто-то открыл дверь внизу? Он прислушался. По ступеням кто-то осторожно поднимался. С сильно бьющимся сердцем он бесшумно встал, борясь с охватившим его страхом.

Где спрятаться? Комната пуста, наверх лестницы нет. Он оглядел улицу. Нищий наблюдал за домом. Неужели это он обнаружил его? Но может быть, речь шла об обычных ворах?

Шаги приближались. Незнакомцев было по крайней мере двое. Не выпуская из рук пистолета, Луи встал за дверь и вжался в стену. На лестничной площадке незнакомцы шепотом переговаривались: они сомневались в успехе своего визита.

— Говорю ж тебе, никого здесь нет… Привиделось Каторжнику, он слишком много пьет. Ничего не слышно… Если бы наш приятель был здесь, он бы зажег свечу или по крайней мере распахнул ставни, — ворчливо заявил голос.

Дверь скрипнула.

— Гляди, пусто. Я подойду к окну и дам знать Каторжнику.

Луи увидел верзилу, из тех, что крутились вокруг него на набережной. В руке негодяй держал длинную стальную рапиру. За ним появился второй. Луи больше не колебался: целясь в голову, он выстрелил в первого бандита, а следом в его дружка. Глухо прозвучали два выстрела. Бандиты упали, обрызгав стены и самого Фронсака своими мозгом и кровью.

Луи выскочил на лестницу и через две ступени помчался вниз. В участи наемных убийц он не сомневался!

Внизу он остановился и предусмотрительно приоткрыл дверь. Напуганный выстрелами, нищий исчез. Луи почистился и медленно вышел из дома.

Заперев дверь на ключ, он пошел по улице, бросив в доме бесполезный уже пистолет и вещевой мешок. Путь его лежал к реке.

Дойдя до Нового моста, он на минутку остановился и, прислонившись к парапету, огляделся. На мосту, как обычно, толпился народ. Лошади, экипажи, мулы, пешеходы, брыкаясь, толкаясь и работая кулаками, прокладывали себе дорогу. Возле статуи Генриха IV бродячие циркачи показывали акробатические трюки и фокусы с дрессированными животными. Лакеи приставали к прохожим с непристойными предложениями. Прогуливались шлюхи, цыганки с голой грудью, предлагая счастье за два су, а предсказатели будущего, привлекая ваше внимание к картам таро, отвлекали его от вашего собственного кошелька. Посреди моста в крошечных, словно хижины, лавках устроились торговцы соколами и стригальщики животных.

Эти и многие другие люди жили, спали и проводили все свое время на мосту, покрывая его нечистотами до такой степени, что, сметенные в кучи, экскременты достигали ног статуи Генриха IV.

Здесь переходить слишком опасно, подумал Луи.

В пестрой толпе к нему мог приблизиться кто угодно и незаметно пырнуть его в бок ножом. Что делать? День клонился к вечеру, но все мосты через Сену заполнял народ. Оставаться на берегу тоже нельзя. Скоро наступит ночь, и ему необходимо убежище.

Некоторое время он созерцал работу водяного насоса, сооруженного рядом с резервуаром, на фасаде которого изобразили Иисуса, разговаривающего с самаритянкой у колодезя Иаковлева.

Тут он увидел, как на мост медленно въехали несколько груженных камнями телег, запряженных усталыми быками. Десятка два камнерезов и каменотесов суетились возле повозок, направлявшихся на очередную стройку. Луи понял: это его шанс незаметно перебраться на другой берег. Быстро смешавшись с ремесленниками, он дружески помахал рукой одному из них и по-приятельски дернул его за рукав.

— Ох, наконец-то я вас догнал! — вымолвил он.

Парень неприязненно посмотрел на него и, не обнаружив у него за поясом инструментов (обычно ремесленники носили инструменты за поясом), подозрительно спросил:

— Ты разве из наших? Что-то я тебя никогда не видел…

— Меня наняли сегодня, — ответил Луи добродушным то ном. — Я был на другой стройке, вместе с приятелем, он скоро нас догонит и принесет мой инструмент. Мне велели дожидаться вас на мосту. Я чуть было не проглядел…

— Ну и ладно! — махнул рукой ремесленник, потерявший интерес к новому товарищу.

Они перешли мост. Устроившийся в начале моста зубодер тащил зуб у какой-то отчаянно вопившей горожанки, между тем как лакеи, державшие ее за руки, пользуясь плачевным положением хозяйки, щипали ее за груди. При виде этой картины ремесленники расхохотались, а некоторые даже подбежали поближе. Луи присоединился к ним и, убедившись, что никто не обращает на него внимания, быстро зашагал в сторону улицы Сент-Оноре.

Внезапно, когда он никак не ожидал нападения, кто-то сильно толкнул его. В ужасе отскочив от нападавшего, он бросился бежать в противоположную сторону. Улица попалась извилистая, и на первом же повороте он свернул направо и бросился в нишу, черневшую под нависавшей башенкой. Услышав топот, он выглянул и увидел промчавшихся мимо трех отвратительного вида личностей.

Луи задыхался, от страха и от нехватки воздуха сердце его стучало как барабан. Неожиданно он почувствовал, что рукав его становится мокрым. Выйдя на свет, он увидел кровь и только сейчас ощутил боль. Он попытался ощупать руку от локтя до плеча, но тотчас прекратил это занятие: боль оказалась нестерпимой. Скорее всего, его ударили дагой, но лезвие, похоже, задело только мягкие ткани.

Крови вытекло немного. Но сердце колотилось как бешеное. Каким образом они каждый раз обнаруживали его? Сколько соглядатаев идет по его следам? Луи призвал на помощь все свое хладнокровие. Первым делом надо понять, где он находится. Когда на него напали, он, скорее всего, проходил по улице Лавандье, откуда, как ему помнилось, влево отходил небольшой проулок. По-видимому, сейчас он стоит именно в нем.

Что делать? Если они обнаружили его так быстро, значит, им ничего не стоит снова найти его. Черт возьми, где искать пристанище? Тупик безлюден, но надолго ли? Дома вокруг заперты, даже если постучаться, никто не откроет: горожане боятся грабителей. В Шатле уже не пройдешь. На ближайшей церкви пробило пять часов.

Церковь! Пока это самое лучшее решение. Там, в конце улицы Лавандье, находится церковь Сент-Оппортюн, и в ней он, возможно, будет в безопасности.

Пытаясь изменить внешность, он зачесал назад волосы и медленно пошел в обратном направлении. Вокруг не было ни души, и он, прибавив шаг, бегом припустился к церкви.

Он беспрепятственно добрался до дверей храма и вошел внутрь. Церковь была пуста, и он, сделав вид, что молится, сел на боковую скамью, откуда мог украдкой наблюдать за дверью. Впервые за несколько часов он позволил себе расслабиться. Но церковь скоро закроют, а ему непременно надо найти приют на ночь. Остаться на улице равносильно гибели.

Он принялся размышлять, куда ему податься. В голову не приходило ничего. Парижские нищие, которым несть числа, ночевали на улицах, занимая все возможные укрытия. Если им поручили разыскать его — а эту возможность он не исключал, — они без труда обнаружат его и убьют, особенно за хорошее вознаграждение.

Скоро все церкви закроются, и он не сможет достучаться даже в монастырь. Монастырь! Кажется, есть один… Луи вспомнил Нисрона из монастыря минимитов. Но сегодня уже поздно, он не сумеет туда добраться. Взгляд его машинально скользил по надгробным плитам знатных персон, похороненных в этой церкви. Кладбище! Там он наверняка будет в безопасности! По ночам на кладбищах обычно нет никого, кроме покойников. Тем более что совсем рядом находится кладбище Невинно убиенных. Приняв решение, Фронсак вышел из церкви.

Похоже, за храмом, расположенном в углу между домами, никто не следил; обогнув здания, он выскользнул на улицу Фурер. Очевидно, что если бы он повернул в другую сторону и вышел на улицу Сен-Дени, он быстрее добрался бы до цели, но на этой улице буквально кишели нищие, а он любой ценой хотел избежать с ними встречи. С улицы Фурер он проскользнул на улицу Феронри, узенькую улочку в начале улицы Сент-Оноре, ту самую, на которой Равальяк зарезал Генриха IV.

Прислонившись к каменной тумбе, Луи долго оглядывался по сторонам. Ничего подозрительного. На углу улицы был виден портал Сен-Жермен, один из пяти входов на кладбище.

Кладбище Невинно убиенных представляло собой большой прямоугольник, зажатый между улицами Сен-Дени, Феронри, Ланжери и улицей Фер и обнесенный стеной. В те времена индивидуальных могил рыли мало, только очень знатные семьи обзаводились собственными часовнями или арендовали подвалы церквей. Для всех остальных копали ямы тридцать футов шириной и по мере поступления складывали туда тела. Заполнив один слой, его присыпали землей и начинали укладывать следующий.

Во рву хоронили примерно полторы тысячи трупов. Когда ров заполнялся, рыли следующий. Щелочная почва кладбища Невинно убиенных славилась тем, что растворяла человеческие тела за девять дней, поэтому, когда возможности сделать новую яму не было, раскапывали старые рвы, где к этому времени оставались одни кости; эти кости собирали и сваливали в склепы. Постепенно на кладбище соорудили галереи с аркадами, а кости стали ссыпать в специальные ниши, именуемые оссуариями. Первый оссуарий построил великий алхимик Никола Фламель.

И хотя на воздухе кости высыхали и постепенно превращались в пыль, оссуарии заполнились быстро. Тогда над аркадами соорудили дополнительные галереи в один или два этажа, а потом и чердачный этаж.

Остовы хранились за закрытыми дверями с решетчатыми окошками, и, попадая на кладбище Невинно убиенных, посетитель со всех сторон видел кости и черепа.

Именно на этом кладбище накануне ночи святого Варфоломея расцвел знаменитый сухой боярышник.

Но оссуарии не были ни пристанищами скорби, ни местом уединения. Несмотря на непереносимое зловоние и смрад, под аркадами теснились мелочные торговцы, шлюхи ловили своих клиентов для быстрых продажных объятий посреди костей, а за игорными столами, установленными прямо на могилах, всегда толпился народ. Лавочники торговали съестным, подвергая покупателей смертельному риску, ибо всего за несколько часов трупные миазмы превращали вино и молоко в непригодный продукт! Тем не менее место это почему-то слыло весьма приятным, несмотря на постоянное присутствие покойников, неусыпно взиравших своими мертвыми глазницами на гуляющих. Когда Луи оказался на кладбище, там еще было полно народу. Но он точно знал, что с наступлением темноты его закроют и сторожа проверят, чтобы никто не остался в его стенах, ибо нет-нет да и находились такие, кто пытался провести ночь на кладбище, чтобы принять участие в черной мессе или в иных дьявольских увеселениях.

Высокие решетки кладбищенских ворот преодолеть было практически невозможно.

Луи вспомнил, что в центре галерей, на первом-втором этажах, шли узкие коридорчики, где никогда никто не ходил. Тот, кто случайно забредал в такой коридорчик, с обеих сторон оказывался в окружении костей и черепов, поэтому даже самые предприимчивые проститутки не дерзали отводить туда своих клиентов.

Там Фронсак и рассчитывал провести ночь: сейчас мертвые страшили его гораздо меньше, чем живые.

Избегая назойливых сводней и профессиональных игроков, он пересек кладбище и проник в один из оссуариев. Пройдя по широкому коридору, он поднялся на верхний этаж и остановился, прислушиваясь к стонам, выдававшим присутствие парочек, отыскавших для своих занятий укромный уголок. Не заметив ничего подозрительного, он выбрал самый темный и труднодоступный угол, где со стен скалились бесчисленные черепа, и устроился в нем на ночь.

Кладбищенское зловоние вызывало тошноту. Зная, что здешний смрад разрушает здоровье жителей квартала, Луи избегал касаться стен: трупная влага несла смерть даже от простого прикосновения. Но постепенно он приободрился и, борясь со страхом, напомнил себе, что он еще жив — в отличие от тех, кто улыбался ему со стен.

Он уселся и, обхватив колени, почувствовал, как веки его тяжелеют и сон неумолимо затягивает его в свои объятия.

Он слышал, как запирали кладбище. Потом захлопали ставни в соседних лавочках: их тоже запирали на ночь. Зазвонили колокола в церквах. Стремительно надвигалась ночь.

С наступлением темноты раздались ночные звуки: шум ссор и потасовок. Послышались призывы о помощи: скорее всего, кричал запоздалый прохожий, получивший удар кинжала от очередного проходимца, или изнасилованная женщина. Наконец, когда сон смежил ему веки, до него донеслись выкрики тех, кому поручали молиться за усопших. Эти люди обходили окрестные дома, звонили в колокольчики и замогильными голосами возглашали:

Пробудитесь те, что беспечно спят, Молитесь, чтобы мертвые не попали в ад!

Сломленный усталостью и волнением, Луи растянулся на полу и заснул. Во сне его мучили кошмары, но стоило ему проснуться, как он тотчас забывал, что ему привиделось. В конце концов, поняв, что покоя все равно не будет, он сел; его раненая и отяжелевшая рука ныла все сильнее. Сквозь запыленное окошко оссуария внутрь проникало немного света.

Он поднялся, отряхнул одежду и вышел. Надо покинуть кладбище раньше, чем появятся сторожа. К счастью, верхняя галерея имела выход на крышу. Высмотрев наиболее доступную крышу, он, вскарабкавшись на груду черепов, взиравших на него с изумлением, выбрался из оссуария. Очутившись на крыше, он огляделся: снаружи, вплотную к стене, жались многочисленные лавчонки, сооруженные без всякого разрешения и сократившие и без того неширокую проезжую часть: из-за них днем на улицах возникали заторы. Внизу проходила улица Феронри. Здесь тридцать три года назад Равальяк сумел прыгнуть в карету короля, используя в качестве подставки каменную тумбу.

Фронсак соскользнул на крышу пониже, оттуда на навес, а с навеса на огромную уличную тумбу. Неужели это тумба Равальяка? Вполне возможно.

Сейчас, наверное, часа четыре, подумал он. Самое время, пока улицы пусты, добраться до монастыря минимитов. В этот час бродяги и убийцы проматывают денежки в сомнительных кабаках.

Несколько субъектов, разлегшихся прямо на мостовой, напомнили ему, что не все жители столицы могут позволить себе роскошь спать в собственных постелях. Луи пошел по улице Трусваш, затем повернул налево и по улице Сен-Мери двинулся в сторону улицы Тампль. Быстро выпутавшись из лабиринта улочек и переулков — этот квартал был ему знаком хорошо, ведь он жил в двух шагах отсюда, — Луи, никого не встретив, добрался до улицы Сент-Катрин.

По мере приближения к монастырю минимитов его охватывало возбуждение, вызванное успешным предприятием и одновременно тревогой за ближайшее будущее. Что сказать брату привратнику? У кого просить помощи? В прошлый раз наиболее дружелюбно — по сравнению с остальными монахами — с ними говорил отец Нисрон. Поэтому сейчас он попросит отца Нисрона выслушать его наедине.

Добравшись до церкви, расположенной рядом с монастырем, и убедившись, что калитка закрыта, он сел напротив главного входа и, обхватив голову руками, принялся ждать.

Часа через два он услышал скрип ворот, а следом скрежет обитых железом колес и стук копыт по мостовой. Подойдя поближе, он узнал привратника, которого видел несколько месяцев назад: монах, пропустив телегу, закрывал ворота. Луи он явно не узнал.

— Подождите, — закричал Луи, удерживая ворота, — пожалуйста! Мне нужно поговорить с отцом Нисроном. Велите разыскать его! Это вопрос жизни и смерти…

Привратник остановился и принялся его разглядывать, пытаясь понять, стоит ли верить этому субъекту, чья речь разительно контрастировала с внешним видом.

— Подождите здесь, — наконец произнес он.

И на всякий случай запер ворота.

Ждать пришлось недолго. Узенькая калитка, которую Луи даже не заметил, приоткрылась, и появился Нисрон.

— Это вы?! — с изумлением воскликнул он. — Идите сюда…

Когда Луи подошел, Нисрон с любопытством оглядел его, а потом тихо рассмеялся:

— Однако, шевалье, ну и одежда на вас! Вы скрываетесь?

Значит, он узнал его!

— Входите, да побыстрее, — деловым тоном продолжал Нисрон. — Следуйте за мной, только тихо.

Луи подчинился и пошел, поддерживая нестерпимо ноющую раненую руку. Они миновали двор, потом коридор и, наконец, подошли к двери крошечной кельи.

Нисрон отпер дверь и пропустил Луи вперед. Молодой нотариус быстрым взором окинул комнату. Кровать шириной в одну доску, с брошенным поверх соломенным тюфяком, крепилась к стене. Справа стояли стол и табурет. На столе лежал молитвенник, на стене висело простое распятие.

— Ждите меня здесь, — приказал монах. — Скажите только, сколько времени вы не ели?

— Со вчерашнего утра, — признался Луи.

Нисрон вышел и очень скоро вернулся с подносом, где лежали хлеб, холодное мясо и стояла бутылка вина. Поставив поднос на стол в углу кельи, он принялся изучать посетителя.

— У вас на руке кровь! Покажите мне вашу рану…

Луи закатал рукав рубахи. Рана покраснела и вздулась.

— Я сейчас вернусь, — вновь произнес отец Нисрон, и на лице его отразилась неподдельная тревога. — А вы пока ешьте.

Монах вернулся не один, а в сопровождении монастырского лекаря; к его возвращению Луи успел управиться с едой. Пока лекарь исследовал рану, Нисрон размещал на столе таз с горячей водой и небольшой сундучок.

— Сейчас я промою рану уксусом, — глухим голосом произнес лекарь, — а потом придется ее зашить. И это больно.

Десять минут, которые длилась операция, стали для Луи суровым испытанием. Наконец лекарь перевязал руку.

— Ну, все! Через десять дней от раны не останется и следа. Но вам повезло. Еще два дюйма вверх — и враг перерезал бы вам артерию. Полагаю, именно это он и пытался сделать. Разбойники постоянно используют такой способ. Кровь хлынула бы из вас, как из зарезанного поросенка, и через несколько минут вы бы умерли.

Луи похолодел от ужаса. Лекарь удалился, а Нисрон, потирая подбородок, продолжал внимательно изучать своего гостя. Гнетущее молчание затягивалось. Наконец монах заявил:

— А вам известно, шевалье, что я знаю, почему вы здесь?

Луи в растерянности взглянул на него. Силы неуклонно покидали его, и его обычно ясная голова наотрез оказывалась соображать. Нисрон же продолжал:

— Наш приятель Фонтрай распространил ваш портрет по всему Парижу. Смотрите, он принес его даже нам.

И, вытащив из кармана своего балахона листок, он развернул его и подал Луи.

Молодой человек уставился на изображение: незатейливый рисунок, однако очень верно отразивший наиболее характерные черты его лица. Возвращая листок монаху, он никак не мог унять охватившую его дрожь. Откашлявшись, Нисрон продолжил:

— Все нищие и бандиты в столице получили этот портрет или, по крайней мере, возможность посмотреть на него. И не только они. Ваше изображение есть у священников-ультрамонтанов, еще у кое-кого… Знаете ли вы о «Товариществе долга»?

Луи отрицательно покачал головой.

— Оно пытается объединить всех тружеников. Товарищество под запретом, и полиция выслеживает его членов. Ничего плохого они не делают, всего лишь просят предоставить им основные права и улучшить условия работы. Фонтрай, этот бестолковый бунтовщик, имеет в ее рядах много сторонников. Он велел распространить ваш портрет среди членов этого товарищества, уверив их, что вы — тот самый предатель, выдавший их секреты новому гражданскому судье Дре д'Обре. Так что несколько тысяч, а может, и больше этих людей также охотятся на вас в Париже. Все места, где у вас есть знакомые, находятся под наблюдением, а некоторым из ваших приятелей даже предложили вознаграждение в случае, ежели они вас найдут.

Несмотря на пугающие известия, Луи постепенно приходил в себя. Больная рука перестала ныть. Спокойствие, царившее в монастыре, еда и вино придали ему сил. Теперь он довольно ясно представлял собственное положение, а потому задал Нисрону вопрос, давно уже вертевшийся у него на языке:

— Но почему?

Нисрон нахмурился, открыл рот, чтобы ответить, но внезапно передумал и сделал вид, что не понял вопроса.

— Почему вы так поступили? — упорствовал Луи. — Почему не выдали меня? И вы, и ваш монастырь находитесь в лагере моих противников…

— Мы в долгу перед вами, — ответил елейным голосом Нисрон.

— Мы?

— Неужели вы считаете, что я не сообщил нашему настоятелю, что вы здесь? Что я действую без разрешения? Мы ждали вас…

Луи широко раскрыл глаза.

— Как? — непонимающе спросил он.

— Все очень просто! Вы меня разочаровываете… у вас репутация блестящего логика… Подумайте: как бы долго вы ни скрывались, вы бы все равно вернулись в столицу, а значит, рано или поздно пришли бы сюда. Мы не знали только, когда именно вы придете.

Луи задумался: ответ монаха поверг его в глубокие раздумья.

— Хотелось бы верить в вашу признательность, однако интересы вашего ордена стоят выше вашего стремления отдать мне долг благодарности.

— Совершенно верно, — цинично согласился Нисрон, кивая головой. — Только за это время в Париже произошли серьезные события. Игра, которую ведет Фонтрай, беспокоит нас: он и не за Испанию, и не за герцогиню де Шеврез, и не за Бофора. Кстати, вы знаете, что сейчас происходит в Англии?

— Парламент вот уже несколько месяцев ведет войну с королем, — ответил Луи, прочитавший несколько строк в «Газетт» о событиях в Англии и отчеты о последних сражениях на подступах к Лондону.

— Еще хуже! Английский парламент хочет уничтожить католическую церковь, чтобы на ее место поставить церковь евангелическую, а некоторые из парламентариев даже предлагают создать республику. Ту самую, что мечтает организовать у нас маркиз де Фонтрай. Нам это не нравится, и мы обеспокоены. А герцогиня де Монбазон повела себя глупо, скомпрометировав наше дело этой историей с письмами, в которую она столь неосторожно впутала своих друзей… то есть наших друзей. Вы знаете об этом?

Луи кивнул головой в знак согласия.

— Что же касается герцогини де Шеврез… Рим возлагал на нее большие надежды, но она, похоже, ничего не поняла в нынешнем положении дел. А Бофор предается порокам вместе с парижским сбродом, позабыв, что еще недавно он хотел стать повелителем Франции! И при этом каждый уверяет, что Важные выиграют партию, Шатонеф станет первым министром, а епископ Бовэ, дю Нуайе и все ультрамонтаны получат министерские посты…

— А разве вы не этого хотели? — усмехнулся Луи. Нисрон печально покачал головой:

— Нет! Все гораздо сложнее. Я попытаюсь вам объяснить: в нашей церкви существует два больших течения. Ораторианцы предлагают чистое, аскетическое и радикальное христианство. Но это стремление к идеалу опасно сблизило их с Испанией и инквизицией и подорвало доверие к ним, ибо даже такие сторонники этого течения, как Венсан де Поль,[66] продолжают поддерживать королеву. Иезуиты предлагают христианство более снисходительное к человеческим слабостям, более гибкое, а также более близкое Риму. Оба течения имеют поддержку извне: либо Испанию, либо папство, то есть две могущественные силы, всегда соперничавшие друг с другом. Мы, минимиты, не одобряем иезуитскую казуистику и остаемся верными церкви Святого Петра, а потому в конфликте, где Важные, связавшиеся со святошами, противостоят Мазарини, временному союзнику излишне вольнодумных Конде, мы вынуждены выбирать. Мазарини все-таки итальянец и римский кардинал. — Нисрон на мгновение умолк, а потом принялся разъяснять свою мысль: — Без малого пятьдесят лет Францию раздирали религиозные войны. Как вы думаете, что произойдет, если верх возьмет де Шеврез? Энгиен не останется безучастным наблюдателем. Он стоит во главе армии, следовательно, начнется гражданская война, и он ее выиграет. После чего к власти придут Конде, развратники, извращенцы и агностики. В такой ситуации мы предпочитаем иметь дело с Мазарини: он наш.

И, широко улыбаясь, монах заключил:

— Вот почему мы вам поможем. Ибо, помогая вам, мы помогаем его высокопреосвященству Мазарини.

И снова воцарилась тишина. Затем, подняв вверх указательный палец, Нисрон задумчиво произнес:

— Но есть и еще кое-что…

— Что же?

— Вам знакомо имя Арно д'Андийи?

— Разумеется, я только что прочел его книгу. Замечательное сочинение!

— Замечательное?

Брови монаха недоуменно поползли вверх; однако недоумение быстро сменилось отвращением.

— Мерзкий пасквиль! Если его идеи распространятся, мы пропали. В своем трактате «О регулярном причастии» Арно предлагает вернуться к моральным строгостям ранних христиан. На первый взгляд такие же призывы мы слышим и от ораторианцев, жаждущих возродить идеалы раннего христианства, но это всего лишь пример очередной анаморфозы. Д'Андийи убеждает признать всемогущество Бога и отрицает свободу воли. Но если Господь дарует свою милость только тем, кого он избрал, религия становится личным делом верующего и Господа. Не нужно больше ни Церкви, ни догмы, ни обрядов, ни традиций… а также ни Рима и ни Папы! Мы не можем с этим согласиться. И чтобы помешать распространению его учения, нам требуется помощь королевы и Мазарини, а если вы являетесь козырем в этой игре, значит, мы должны помочь вам.

Луи не ответил: все, что говорил сейчас монах, превосходило его разумение. Он чувствовал себя щепкой в бушующем океане, пешкой в чужой шахматной игре.

— Почему они гонятся за вами? — прикрыв глаза, спросил Нисрон.

Так, значит, монахи ничего не знают, подумал Луи, не намереваясь отвечать. Однако под испытующим взглядом священника он сдался и медленно и четко проговорил:

— Потому что я один знаю, как остановить Важных.

Ответ, хотя и загадочный, вполне удовлетворил Нисрона.

— Я вам верю. Что вы намерены теперь делать?

Луи колебался. Рассказать означало раскрыть все свои карты; но с другой стороны, рассчитывать на еще чью-либо помощь он не мог. Ему совершенно необходимо кому-нибудь довериться. Так почему бы и не Нисрону? И Фронсак сдался.

— Они попытаются убить кардинала Мазарини, и я должен предупредить его, потому что знаю, как они собираются это сделать.

Нисрон молча покачал головой, а потом медленно, обдумывая каждое слово, глухо произнес:

— Неужели вы считаете, что Мазарини не знает, что его жизнь в опасности? Разве вы не слышали, что в последние дни он находит письма с угрозами даже в собственной постели? Вы напрасно потеряете время, а может быть, и жизнь, пытаясь предупредить его. Ему нужно знать, когда и где они хотят убить его. Вы это знаете?

— Нет, разумеется, — ответил Луи, внезапно почувствовавший себя на редкость отвратительно.

— А именно это вам и следовало бы узнать! — торжествующе воскликнул монах.

— Но Фонтрай, Бофор… Они найдут меня.

Нисрон равнодушно пожал плечами:

— Где еще вы будете в большей безопасности, как не в самой банде этих разбойников и убийц?

При этих словах Луи содрогнулся: словно завороженный, он слушал монаха и не верил своим ушам. Нисрон безумен? Бредит?

— Вы хотите, чтобы я отправился к ним? И полагаете, они мне все расскажут? Вы сошли с ума…

— Нисколько, — бодро ответил монах. В глазах его прыгали веселые искорки. — Я могу изменить ваш облик, превратить в проходимца, каких много в Париже, и верные друзья проводят вас. Объясняю: вы внедритесь в банду, и вас примут. Вы умны и ловки, поэтому сразу поймете, где и когда они намерены убрать министра. А дальше вам останется только предупредить нас!

Скрестив руки на груди, Нисрон удовлетворенно улыбался. При виде его довольной физиономии Луи весь напрягся, и лицо его покраснело.

— Послушайте, отец мой, — раздраженно проговорил он, — с меня довольно… я не солдат, не шпион и не полицейский и хочу жить спокойно. Почему я опять обязан лезть в пасть к хищнику?

Монах развел руки, давая этим понять, что сие от него не зависит.

— Даже не знаю, есть ли у вас выбор…

И оба умолкли.

Луи размышлял. В принципе, предложение Нисрона соблазнительно и в чем-то даже заманчиво. Проникнуть в стан врага, все разузнать, а потом одержать победу… Какая слава! И он почувствовал, что хотя разум и убеждает его в обратном, он примет предложение Нисрона.

— Я согласен, если вы позаботитесь обо всем остальном. С чего мы начнем?

Желая скрыть мелькнувшую в его глазах радость, Нисрон опустил голову. Он выиграл! Настоятель будет им доволен!

— Сейчас я отведу вас к брату, изготовляющему лица для автоматов, и он изменит вас до неузнаваемости. Затем вам приготовят одежду. За ночь вы отдохнете, а завтра отправитесь по адресу, который я вам дам. Мой человек сумеет отправить вас в кабак под названием «Два ангела» — штаб-квартиру Бофора. Так и договорились. Луи отвели в мастерскую, заполненную неподвижными, словно заклятыми злым чародеем, человеческими телами — автоматами Нисрона. Луи усадили за стол, уставленный горшочками с клеем, мазями и притираниями, и монах, лысый и бородатый, долго и внимательно на него смотрел, время от времени ощупывая то один, то другой участок его лица.

— Он должен стать неузнаваемым, более того, выглядеть как подлинный головорез, — серьезно объяснял Нисрон.

Процедура продолжалась два часа. Луи подстригли еще короче, а потом с помощью клея нацепили на голову парик с волосами отвратительного тускло-желтого цвета. Форму ноздрей, а заодно и голос изменили с помощью двух маленьких полых штучек, неприятных при прикосновении. На лицо нанесли краску, которая, как ему обещали, не смывается целую неделю. Зубы сначала выжелтили, а затем зачернили. Покрасили и частично выщипали брови и, волосок за волоском, наклеили усы, какие обычно носят забияки и разбойники. Взглянув в зеркало, Луи увидел незнакомца, чей грозный вид внушал ему страх.

— Отлично, — с довольным видом подвел итог Нисрон. — Сейчас отведу вас в келью. Там вы найдете еду, одежду и кровать для отдыха.

После полудня и до самого вечера Луи был предоставлен самому себе. Вечером пришел Нисрон с инструкциями.

— Сейчас я объясню вам, куда и к кому вы идете. Лет двадцать назад у меня в монастыре был товарищ. Увы, он соблазнил девушку, проживавшую в соседнем квартале, и его изгнали из ордена. Когда девушка умерла, произведя на свет младенца, я поддержал его и утешал, а в утешении он нуждался часто…

Он больше не священник, но по-прежнему играет эту роль… там, где сейчас находится.

И он прервался на середине фразы. Возможно, он пожалел, что слова «играть роль» сорвались у него с языка. Такое признание явно не входило в его планы… Овладев собой, он проложил:

— Знаете ли вы Долину нищеты?

— Так называют улочки, расположенные между Гран-Шатле и Сеной. Настоящий лабиринт.

— Это место чем-то напоминает ад, во всяком случае, тот ад, который мы себе представляем; там мой друг и живет. Живет среди преступлений, грязи и нечестия, но остается человеком Господа. И если кто-то может ввести вас в банду убийц Бофора без опасения выдать ваше истинное лицо, то это только он. Вы передадите ему это письмо, рядом с адресом я набросал примерный план, как вам его найти.

Луи взял конверт.

— Не могли бы вы в свою очередь передать несколько писем, которые я хотел бы написать? — спросил он.

Нисрон заколебался, но лишь на мгновенье.

— Да, но пообещайте мне не писать ни слова о том, чем вам предстоит заниматься.

— Не беспокойтесь, это в моих интересах.

Луи написал письма Жюли, родителям и Гастону, где заверил их, что пребывает в добром здравии и надеется скоро вернуться.

Он рано лег спать.

На заре Нисрон разбудил его и проводил до ворот монастыря.

17 Пятница, 28 августа 1643 года

Пешком направляясь к месту назначения, Луи не уставал благодарить монахов, изменивших его внешность до неузнаваемости. Сам себе он напоминал карикатуру на Гофреди. В высоких кожаных сапогах с дырявыми носами, в широком колете из темной буйволовой кожи, с заплатками, напоминающими о прежних драках, в камзоле неопределенного цвета, прикрытого драным плащом, переброшенным через правое плечо, он шел, гордо сжимая эфес висевшей на широкой перевязи стальной рапиры, длинной и тяжелой, покрытой пятнами ржавчины. На голову ему нахлобучили нечто, лет пятьдесят назад представлявшее собой широкополую касторовую шляпу, откуда свешивался пучок пожелтевших куриных перьев, некогда исполнявших роль украшения.

На улице все уступали ему дорогу, а за спиной перешептывались. Его вид извещал всех встречных, что они имеют дело с человеком, стоящим на одной из высших ступеней разбойной иерархии, и он благополучно добрался до места.

Долина нищеты, раскинувшаяся между тюрьмой и рекой, начиналась как обычная улица, где на рынке торговали дичью. Но и улицу и рынок часто затопляли воды Сены, и при каждом наводнении жители теряли все свое добро, становились нищими, откуда и возникло название, постепенно распространившееся на весь квартал — от берега, где еще не построили набережной, и до набережной Жевр, где сейчас полным ходом шло строительство.

Путь Луи лежал в гнусный, жалкий, а главное, самый опасный уголок во всем Париже. В переплетении улочек вонь стояла невыносимая, сюда стекали все нечистоты и жидкие отходы из домов и с улиц, расположившихся на прибрежном откосе; тут же собирался весь парижский сброд.

Дома, стоявшие на шатких деревянных сваях, утопавших в темной жиже, кое-где заходили в реку. На тех клочках земли, где наводнение было редким гостем, лепились бесформенные одно- и двухэтажные домишки, с громоздкими пристройками и надстройками. От улочек ответвлялось множество тупиков, там скрывались подозрительные таверны, злачные места и притоны самого низкого пошиба.

Названия улиц были вполне под стать их обитателям: улица Убийц, улица Живорезов, улица Зажившихся-на-этом-свете, улица Смердящая.

На улицу с дурно пахнущим названием и шел наш герой.

Земля под ногами у Луи пропиталась смесью испражнений и крови (выше располагались бойни), а воздух — тошнотворными миазмами. То и дело приходилось огибать черные вонючие болота; местные жители именовали их тухлыми дырами и опорожняли туда ночные горшки. А некоторые бесхитростно использовали эти дыры в качестве отхожих мест.

Луи крутился в лабиринте грязных, узких и зловонных улочек, застроенных лачугами, покрытыми, словно проказой, зловещей плесенью. Нисрон нарисовал Фронсаку план, но прежде чем Луи добрался до нужной ему Смердящей улицы, он не раз терял нужное направление. Наконец, свернув в тупик и почувствовав, что липкой грязи, помета и навоза под ногами стало значительно больше, Луи понял: он на месте.

Домишки, если их можно было назвать домишками, — хижины, лачуги, слепленные из саманных кирпичей, заплесневелых и вонючих, опирались на кривоногие сваи. В окнах не было стекол, на дверях — ни замков, ни засовов, а сгнившие пороги позволяли грязи и нечистотам стекать прямо в комнаты. Желая поправить положение, кое-кто из хозяев застилал полы соломой, но так как солому никто и никогда не менял, постепенно образовывалась единая навозная куча, на которой обитатели хижин ели, спали, рождались и умирали.

В закоулках на земле копошились покрытые язвами существа в лохмотьях, жившие за счет редких прохожих, на которых обычно кидались всей оравой, пытаясь выклянчить подаяние или обокрасть. Но в отличие от мнимых калек, ненастоящих уродов и эпилептиков-притворщиков,[67] которых так много в парижских дворах чудес,[68] больные, страждущие, покрытые ранами и язвами, снедаемые лихорадкой и мучимые голодом жители Долины нищеты никогда не обретали ни молодости, ни здоровья: там царила самая отвратительная нищета.

Несмотря на поношенную одежду, Луи вполне мог сойти за дворянина. Оценив расстояние, отделявшее его от дома, куда лежал его путь, он с тревогой поглядывал на дюжину бесплотных теней, уставившихся на него горящими глазами. Собрав все свое мужество, он медленно двинулся вперед, изображая полнейшее безразличие к окружающему. Сжимая эфес шпаги, он в глубине души сознавал, что для него это оружие совершенно бесполезно.

Узкая, менее туаза в ширину, улочка, как, впрочем, и все улицы в этом квартале, не способствовала свободному перемещению, и Луи просто не мог не задеть скучившихся на ней несчастных. К его великому удивлению, они продолжали сидеть, и ни один не сделал попытку встать или подойти к нему.

Разумеется, каждый разглядывал его, но затем вновь возвращался к своим делам. Кто-то копался в отбросах, кто-то строгал деревянные шпильки, кто-то измельчал куски тряпок, из которых потом изготовляли фетр.

Когда он, наконец, подошел к нужному дому, ему показалось, что он спасен.

— Отдай мне сапоги, — неожиданно забубнил какой-то субъект в лохмотьях.

Фронсак обернулся. У его собеседника, показалось ему, на ногах сверкали великолепные черные сапоги, но, приглядевшись, он понял, что это толстый слой грязи, доходивший дерзкому до колен. Кажется, нищий был еще молод, но, принимая во внимание грязь, покрывавшую его лицо, определить его возраст не представлялось никакой возможности. Он был выше Фронсака ростом, с огромной головой, лишенной волос. Выдающиеся вперед надбровные дуги украшала густая растительность; нос приплюснутый. Наибольшую тревогу вызывали его огромные руки: каждая ладонь была размером с лопату. Со страхом, смешанным с изумлением, Луи подумал, что если тот обопрется о стену здешнего дома и чуть-чуть надавит, стена рухнет.

И он с трудом подавил дрожь, увидев, как, выставив вперед свои боевые орудия, громила направляется к нему.

Предвкушая забаву, уличные оборванцы с любопытством глядели на Луи. Фронсак решил отступить, но, повернувшись, увидел, как плотная группа в лохмотьях перегородила улицу. Значит, отступать некуда, как, впрочем, и ждать помощи. И, решив, что его дырявые сапоги в такой ситуации вряд ли могут сослужить ему службу, легким движением стряхнул их с ног, ибо они были ему изрядно велики.

Схватив сапоги, великан попытался натянуть их на ноги, но ему удалось всунуть в них только часть ступни: дальше его ноги не лезли, и Луи с ужасом осознал, что ступни чудовища столь же непропорционально велики, сколь и ладони.

— Давай камзол, — глухим голосом произнес монстр. Под камзолом Луи прятал пистолет, который он отнюдь не собирался выставлять на всеобщее обозрение, равно как и спрятанное в кармане письмо Нисрона. И Фронсак решил взять инициативу в свои руки. Разве слово не лучшее оружие против такого противника? И, ловко изменив направление беседы, точнее, монолога, он любезно спросил:

— Мне нужен Вальдрен. Не знаешь ли ты, где его найти?

Монстр странно взглянул на него, скорчил непередаваемую гримасу и устрашающе заворочал глазами. Замерев, словно парализованный, он выставил вперед руки, по-дурацки открыл рот, а затем пошел вперед, но уже не на Луи, а к двери одной из лачуг, громко изрекая на ходу: «Вальдрен!» Голос его напоминал радостный поросячий визг.

Маневр удался, уродливый гигант утратил интерес к Фронсаку, но Луи по-прежнему опасался нападения. В жутком напряжении прошла еще минута, а может, и больше. Чудовище обернулось к нему, однако, на этот раз его гигантские ручищи безвольно висели вдоль туловища, видимо ожидая, когда из мозга поступит приказ чего-нибудь разрушить.

Дверь лачуги открылась.

На пороге показался тощий лысеющий старик в темной засаленной рясе. Луи подумал: интересно, какого цвета была эта ряса изначально? Вопросительным, но дружелюбным и живым взором старик посмотрел на верзилу, а потом на Луи и, нахмурившись, спросил:

— Вы меня ищете? Что вам угодно?

— Я пришел от отца Нисрона.

Старик внимательно посмотрел на него. Судя по всему, осмотр удовлетворил его, так как на губах его появилось некое подобие улыбки; внезапно он заметил босые ноги гостя.

— Входите, сударь. А ты, Эврар, верни ему сапоги.

На носках у верзилы он увидел дырявые сапоги. Субъект с ужасными ручищами и устрашающими ногами скорчил мину провинившегося школяра. Нагнувшись, он поднял сапоги и с жалким выражением лица вернул их Луи. В сапогах хлюпала грязь, но, несмотря ни на что, Луи натянул их, ибо его собственные ноги были не чище.

— Извините его, — с бесконечной нежностью произнес Вальдрен, — он не слишком хорошо соображает, зато очень любезен.

Лицо бывшего монаха сияло нежностью и любовью. Широко распахнув руки, словно перед ним был дорогой гость, он пригласил Луи войти.

— Как поживает мой друг Нисрон? — весело спросил он. — По-прежнему, мастерит свои забавные штуковины?

— У меня от него письмо.

Луи протянул письмо; руки его предательски дрожали: он не успел оправиться от пережитого страха.

Вытащив из кармана рясы очки, Вальдрен молча прочел письмо и с тревогой взглянул на Луи:

— Нисрон просит приютить вас и помочь… Я выполню его просьбу. Надеюсь только, что по вашей милости меня не втянут в какую-нибудь некрасивую историю. Вы будете жить на втором этаже. Там есть несколько тюфяков. Я сам там сплю, и мой сын тоже.

— Ваш сын?

— Да. Эврар мой сын.

Луи обернулся. Позади, с жалкой улыбкой на лице, высилась гигантская фигура Эврара. Улыбка позволяла разглядеть его щербатый рот, где большинство зубов отсутствовало, а часть оставшихся успела изрядно подгнить. Однако некоторые зубы, разной высоты и растущие из десен как попало, свидетельствовали об удивительном здоровье. Он наверняка мог кусать и жевать любую пищу, подумал Луи, внезапно почувствовав себя ужасно усталым и разбитым. Какие еще испытания сулит ему будущее?

— Садитесь за стол, — пригласил Вальдрен. — А ты, Эврар, иди поиграй на улицу.

Во что может играть этот верзила? — подумал Луи, глядя вслед удалявшемуся сыну Вальдрена. Давить прохожих? Гигант опустил голову — видимо, чтобы не стукнуться о дверную притолоку и облегчить нагрузку на плечи. Закрывая за собой дверь, он не рассчитал силы, и от ее стука дом заходил ходуном.

— Что вам нужно? — продолжил расспросы бывший монах. Луи колебался. Нисрон сказал, что он может доверять монаху — но до какой степени?

— Мне нужно войти в банду подручных Вандома. И очень быстро.

Вальдрен задумчиво посмотрел на него.

— Чтобы шпионить за ними? — наконец спросил он.

Луи осторожно кивнул.

— Знаете, для меня и Вандом и Мазарини одинаково неприемлемы, я не поддерживаю ни одну из сторон, ибо для нас, бедняков, оба одинаково вредны. И я помогу вам только потому, что я кое-чем обязан Нисрону. Когда меня выгнали из монастыря, он единственный пришел мне на помощь: дал мне денег и ни разу ни в чем не упрекнул. Он окрестил Эврара и дал отпущение моей подруге, когда Церковь отреклась от меня… Я его вечный должник и поэтому помогу вам… Но это будет нелегко, а главное, очень опасно для вас.

И, погрузившись в размышления, он закрыл глаза:

— Ждите меня здесь. Мне надо поговорить с друзьями.

Он вышел, оставив дверь открытой. Луи не знал, что делать. Не выдаст ли его монах-расстрига? Усевшись на шаткую скамью, он стал смотреть на улицу. Напротив двери на корточках сидел Эврар и забавлялся тем, что крошил пальцами камешки. Несколько зевак смотрели на него и никак не могли понять, то ли им засмеяться, то ли испугаться и отойти подальше. Прошло не менее двух часов. Эврар раскрошил все свои камешки и теперь сидел с отсутствующим взором.

В конце концов Луи задремал и очнулся, когда в комнату вошел Вальдрен в сопровождении незнакомца с угрюмым и наглым взглядом висельника, прыщавое лицо пришедшего пересекали глубокие шрамы, одежда висела клочьями.

— Вот друг моего брата, — объяснил монах, представляя своему гостю Луи. — Как я тебе уже говорил, он прибыл из Буржа, где за его голову назначена награда. В Париже он никого не знает, и я подумал, что в твоей шайке он смог бы найти себе подходящее занятие.

— Посмотрим, — задумчиво, без всякой радости произнес разбойник, — хотя, конечно, раз ты его рекомендуешь…

Каналья явно был не в восторге. Повернувшись к Луи, он злобно бросил:

— Эй, ты! Давай за мной.

И он направился к двери, а Луи за ним.

До самой улицы Сент-Оноре бандит шел впереди, ни разу не обернувшись к Луи. Неожиданно он остановился, а когда нотариус едва не налетел на него, резко спросил:

— Что ты натворил в Бурже, если они хотят тебя зацапать?

— Пришлось задушить стражника, — признался Фронсак. — Он застал меня в доме… я там немножко поработал ножиком и слегка подпалил пятки хозяину, чтобы узнать, где лежат его денежки. А тут вдруг появился этот стражник…

Луи уже перестал удивляться открывшейся в нем способности врать и сочинять невероятные истории.

Отдавая дань столь выдающимся способностям, проводник улыбнулся, обнажив гнилые зубы, а потом дружески похлопал Луи по плечу:

— Эшафоту нужны такие люди, как ты. Ты придешься ко двору.

Что это еще за история с эшафотом, с ужасом подумал Луи. Наверное, не стоило мне так врать… А вдруг он из полиции…

— Сейчас у нас особенно много работы, — пояснил его спутник; после рассказа Луи он, похоже, проникся к нему симпатией. — Мы ищем одного типа, который ухитрился от нас ускользнуть. Но мы его поймаем, нам раздали его портрет. А у меня этот портрет вот где! — И указательным пальцем он постучал по голове с грязными, прилипшими к ней волосами. — Если я увижу его — он труп! Впрочем, Эшафот сам тебе все объяснит.

— Хм… Почему эшафот? Нас же еще не поймали…

Висельник с интересом посмотрел на него и расхохотался:

— Ха! Ха! Ха! Эшафот? Конечно Эшафот! Да ведь ты ничего здесь не знаешь! Так зовут нашего главаря. Вот увидишь, он тебе понравится. Он гораздо лучше того, кто был у нас прежде. Того звали Перекрестком. Но Перекресток редко сам ходил на дело. А Эшафот всегда впереди, когда есть чего пограбить. Но прежде чем очистить карманы, он любит хорошенько поиздеваться над своей жертвой. Тут как-то вскрыли мы одну халупу, так всех и… — И он выразительно провел рукой по горлу. — А Эшафот лично занимался детьми, он их обожает!

И негодяй засмеялся мерзким, каким-то квохчущим смехом; отсмеявшись, он посерьезнел и гордо произнес:

— Но будь осторожен! Мы здесь на военном положении. И подчиняемся приказам. Эшафот получает инструкции сверху.

На лице Луи отразилось сомнение, изрядно обидевшее его нового приятеля.

— Вот увидишь! Нами руководят настоящие дворяне, а Эшафот пообещал нам, что, как только наш начальник сядет на место Мазарини, мы все станем маркизами. А что, почему бы мне не стать маркизом или хотя бы шевалье?

И он снова гнусно расхохотался. Луи кивнул ему в знак одобрения: титул шевалье вполне удовлетворял его.

— И кто же этот славный начальник? — спросил он.

Бандит пожал плечами:

— Ну ты и дурень! Это же король Парижа Бофор! Сын герцога Вандомского. Он тебе тоже понравится. Впрочем, к нему мы сейчас и идем.

Луи сделал вид, что не понял:

— К нему? Во дворец, где живет герцог?

— Да нет, дурья твоя башка! Вы в Бурже и вправду простофили! Мы идем в кабак «Два ангела», он принадлежит герцогу.

Пройдя заставу Сен-Мартен, они очутились за пределами Парижа и теперь шли по улице Фобур-Сен-Оноре. Вдали показался дворец Вандомов (этот дворец стоял там, где сегодня расположена Вандомская площадь). По обеим сторонам улицы бывшего предместья тянулись новые дома, чередовавшиеся с зелеными лужками и ветхими лачугами, а также многочисленными тавернами и харчевнями. Многие из заведений действительно принадлежали герцогу Вандомскому, владевшему большей частью здешних земель, некогда подаренных королем Генрихом своей любовнице Габриэль д'Эстре. С расширением городских границ стоимость земли в этом квартале моментально подскочила, и именно это неслыханное подорожание стало основным источником доходов клана Вандомов.

Таверна «Два ангела» больше напоминала сельскую гостиницу, чем парижскую таверну. С трех сторон пыльного двора высились три строения: слева конюшни, справа хозяйственная пристройка, а посредине основное здание. Дюжина худых как скелеты мальчишек сидела во дворе прямо на пыльной земле. Провожатый Луи сразу направил свои стопы в большой зал; в этот час он был почти пуст.

— Все на охоте, — объяснил разбойник Луи.

— На охоте?

— Я же говорил тебе, мы ищем одного типа, нотариуса… по имени Фронсак, вчера мы его ранили, так что теперь осталось только отыскать его. Ты тоже будешь ловить вместе с нами. Забавно, если ты вдруг найдешь его, хотя ты тут и никого не знаешь!

Бандит направился к широкой деревянной лестнице, расположенной напротив огромного очага, над которым висели медные кастрюли, шумовки, дичь и окорока. Верхний этаж опоясывала узкая галерея с решетчатыми окнами. Следуя за своим проводником, Луи старательно запоминал расположение комнат. Его провожатый постучал в одну из дверей и, не дождавшись ответа, вошел.

Луи тотчас понял, что они пришли к самому Эшафоту.

Перед ним предстал мужчина, еще молодой, с необычайно светлыми волосами и тонкими губами, изгиб которых придавал его лицу жестокое выражение. В одной сорочке, он лежал на кровати, окруженный несколькими сильно накрашенными женщинами. На лбу его виднелись жуткие шрамы, оставленные оспой.

— Извините, атаман, я привел новичка. Убийцу, которого разыскивает полиция Буржа.

Главарь медленно поднялся с кровати, подошел к Луи и принялся с неподдельным любопытством рассматривать его. От него издалека разило вином. Изучая новоприбывшего, он даже несколько раз обошел его кругом. Кажется, осмотр удовлетворил его.

— Хорошо! — наконец промолвил он. — Нам всегда нужны люди, готовые без промедления пустить в ход кинжал. Дай ему портрет Фронсака и отошли к Шатле. Там всегда не хватает народу. Эй, слушай, а как твое имя?

— Кхм… Виселица, — уверенно заявил Луи.

Эшафот скорчил рожу, видимо означавшую улыбку:

— Превосходно! Такие имена мне нравятся!

Бандит дружелюбно хлопнул Фронсака по плечу и вернулся на кровать. Фронсак с провожатым вышли.

Луи показали уже известный ему портрет, и он сделал вид, что внимательно изучает его.

— Гнусная морда у этого нотариуса! А если я найду его, что с ним сделать?

— Убить, — мрачно ответил его новый друг.

— А если я ошибусь?

— Ничего страшного, мне кажется, по ошибке мы уже угробили троих или четверых.

Итак, Луи отправился охотиться на самого себя. Не имея возможности поесть днем, он за умеренную цену в пять су купил у разносчика жареную баранью ножку на куске хлеба. Затем, подстелив дырявый плащ, уселся прямо на землю и принялся есть и ждать, делая вид, что разглядывает прохожих. Дважды он видел, как прошел Гастон де Тийи, затем узнал Антуана де Дре д'Обре и с трудом удержался, чтобы не подойти к ним. Сидя на земле, он заметил еще нескольких субъектов, которые, как и он, дежурили возле входа в тюрьму. Дважды он заходил в ближайший кабачок и выпивал по стаканчику кислого вина.

К шести часам он вернулся в таверну «Два ангела». По дороге он обнаружил, что кое-кто из нищих, карауливших его возле Шатле, незаметно последовал за ним по пятам по улице Сент-Оноре. Значит, Эшафот не доверял ему, и он правильно поступил, проявив осторожность.

Сейчас зал таверны был полон. На входе стояли два верзилы и отсеивали приходящих. Они задержали его, и ему с трудом удалось им объяснить, кто он такой. Наконец явился вызванный Эшафот и лично велел пропустить его.

— Ну что, Виселица, нашел ты этого Фронсака? — спросил главарь, одетый в шелковый костюм, украшенный золотыми бантами.

— Нет, я вернулся ни с чем, — с унылым видом ответил Луи.

— Говорят, его видели на кладбище Невинно убиенных… Завтра надо бы наведаться в оссуарии. Если ты найдешь его там, можешь даже не хоронить! — хохотнул главарь. — А теперь давай иди, выпей вместе со всеми.

Он указал ему на группу головорезов, сгрудившихся вокруг нескольких сдвинутых вместе столов. Луи подошел к знакомцу Вальдрена, единственному, кого он здесь знал. Все были возбуждены и уже изрядно опьянели.

— Что происходит? — спросил Луи, хватая стакан своего приятеля и самовольно выпивая его.

От столь наглого поступка Луи бандит опешил, но, сообразив, что с Виселицей лучше жить в дружбе, подобострастно захихикал, явив свои редкие желтые зубы.

— Сегодня вечером отправляемся убивать итальянца, — ответил он, проводя рукой по горлу слева направо.

С виду Луи хранил спокойствие, но внутри у него все кипело. С грохотом поставив стакан на стол, он произнес:

— Вот это по мне! Я тоже не люблю итальянцев. Ну а чего вы его раньше не ухлопали?

— Да пробовали уже, — ответил тщедушный разбойник. — На этот раз будем ждать его в Лувре. Сегодня в девять… раз-два, и готово!

— А не слишком ли рискованно лезть прямо в Лувр? — спросил Луи, исподлобья взглянув на собеседника.

Тот благодушно покачал головой:

— Нет, Бофор нам все объяснит. А там мы все спрячемся в тени. Когда карета сицилийца будет выезжать из дворца, мы дадим залп и всех перебьем. И дельце в шляпе!

Луи одобрительно кивнул и отошел в темный угол.

Как предупредить Мазарини? Сам он выйти незамеченным не мог. Оставалось ждать и надеяться на случай. Разбойники пели и орали. Около восьми часов прибыли Бофор и Фонтрай, одетые с неподражаемой элегантностью. Желая остаться незамеченным, Луи еще глубже забился в угол.

— Друзья мои, — воскликнул Бофор, — сегодня вечером все решится. Эшафот поведет вас к Лувру, на мост, где вы и спрячетесь. Следите за третьим от реки окном на втором этаже дворца. Если лампа трижды погаснет и зажжется, действуйте, как только покажется карета. В противном случае не двигайтесь. А теперь — всем вина!

Канальи завопили «ура!», и Луи вместе с ними; кажется, ему удалось перекричать многих.

Спустя час Луи уже стоял за огромной чугунной тумбой, рядом с Луврским мостом. Про себя он решил, что, как только появится карета, он бросится наперерез и предупредит Мазарини. Возможно, кучер сумеет свернуть в сторону, и министр сможет бежать.

Ожидание казалось бесконечным. Временами Луи различал своих новых приятелей, прятавшихся под портиками и за углами близлежащих домов. Он также видел окно, откуда должны были подать сигнал. Иногда ему даже казалось, что он различает тени в окнах дворца. Бофор? Фонтрай? Вандом? Увы, разглядеть, кто из заговорщиков готовится подать сигнал, не представлялось никакой возможности.

Из ворот одна за другой выезжали кареты. Неожиданно послышался удивленный шепот: показалась карета кардинала, все узнали ее по гербам на дверцах, однако сигнала к нападению не последовало. Просидев в засаде еще час, они, повинуясь приказу, вернулись в «Два ангела». Покушение сорвалось. Но почему?

В полночь, когда бандиты, собравшиеся в кабачке, возмущенными криками выражали свое недовольство, появился Анри де Кампион, правая рука Бофора.

— Что скажешь? — подскочил к нему Эшафот. — Зачем ты заставил нас потерять уйму времени? Поверишь ли, нам есть чем заняться! За этот вечер мы вполне могли взять несколько домов! Из-за тебя мы потеряли деньги!

Одетый в мундир офицера королевской гвардии, Кампион небрежно извлек из кармана кошелек и швырнул его бандиту.

— В воскресенье придется повторить, — произнес он. — Завтра приедет Бофор и скажет, что потребуется от вас. А сегодня план пришлось изменить в последнюю минуту: когда Мазарини садился в карету, к нему подошел Принц и выразил желание поехать вместе с ним. Бофор не захотел, чтобы его дядюшка погиб в стычке, и предпочел отменить операцию. Но у Мазарини по-прежнему нет шансов.

Луи все слышал. Отлично! Значит, завтра покушения не будет. Он продолжит играть свою роль, а в воскресенье ему будет проще предупредить Гастона. И он вернулся ночевать на Смердящую улицу.

18 29 и 30 августа 1643 года

Субботним вечером двадцать девятого августа Луи занял свое место за столиком трактира «Два ангела»; вскоре к нему присоединились его новые приятели. Вино быстро развязало языки, и проклятия в адрес кардинала становились все более громкими и угрожающими. Угрозы сменились куплетами, а так как уличные поэты усердствовали в сочинении сатир на Мазарини, то никто не повторялся. Постепенно пьяное пение переросло в беспорядочный гвалт.

Когда совсем стемнело, в сопровождении трех дворян в масках явился маркиз де Фонтрай. В одном из спутников маркиза Фронсак по светлым волосам и высокому росту узнал Бофора; приглядевшись, он узнал и Кампиона. Опознать последнего ему не удалось; позднее он выяснил, что это был офицер королевской гвардии Бопюи.

Вместе с Эшафотом и двумя его помощниками дворяне прошли в отдельную комнату и заперли за собой дверь. Сидя в самом темном углу, Луи на всякий случай подпер рукой подбородок и как бы случайно прикрыл ладонью лицо. Полумрак, царивший в зале, освещенном огарками сальных свечей, являлся его союзником. Вряд ли важные посетители станут пристально рассматривать каждого бандита, хотя, конечно, подозрительный Фонтрай мог и учинить досмотр своему войску.

Прошел час.

Одни головорезы напились и заснули прямо на столах, другие вместе с девицами из таверны поднялись на второй этаж. Фронсак уже вознамерился покинуть трактир, как группа заговорщиков наконец завершила совещание, и дворяне отбыли, провожаемые почтительными поклонами Эшафота. Обхватив голову руками, Луи сделал вид, что спит. С отвращением обозрев свою банду, Эшафот в сердцах заорал:

— Эй, вы, шайка отбросов! Операция назначается на завтра. И я хочу видеть вас всех здесь в шесть вечера, протрезвевших и вооруженных.

Луи выругался, встал, цепляясь обеими руками за стол, и, пошатываясь, направился к двери. Эшафот схватил его за рукав:

— Эй, как там наш Фронсак? Ничего нового?

Луи пробормотал нечто невнятное, более всего похожее на «нет». Эшафот с досадой оттолкнул его, но удерживать не стал, и Луи беспрепятственно вышел на улицу. По дороге к своей берлоге, где уже видели десятый сон Эврар и его отец, он лихорадочно соображал, как ему завтра предупредить Мазарини. Когда же он, наконец, добрался до дома на Смердящей улице, у него в голове окончательно сложился план действий, и он с чистой совестью рухнул на вонючий тюфяк, кишевший насекомыми, и заснул сном праведника.

Наступило воскресное утро. Когда Вальдрен и его сын еще спали, Луи, спавший в одежде, а потому не потративший времени на одевание, тихо спустился вниз; умыться, к несчастью, не удалось. Что ж, еще несколько часов придется потерпеть блох и прочих кровососов. Уверенный, что больше не увидит своего гостеприимного хозяина, он оставил на столе десяток оставшихся у него золотых монет.

День только начинался, и Смердящая улица еще не заполнилась людьми, кроме, разумеется, тех, кто с вечера устроился спать на обочине. Перешагивая через спящих, Луи направился к церкви Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Расторопные торговцы уже расставляли перед входом в церковь свои прилавки, хотя ночь еще цеплялась за тучи. Зная привычки Гастона, Луи был уверен, что тот, как обычно, явится к девятичасовой службе; впрочем, иногда комиссар приходил и раньше, желая проверить, все ли в порядке на подходах к церкви. Если ему казалось, что вокруг слишком много попрошаек, он приказывал разогнать их, ибо эту церковь посещали самые знатные семейства королевства.

Сев на землю рядом с нищим, покрытым язвами, Луи надвинул на лоб свою бесформенную шляпу. В такой позе его точно никто не узнает. Ждать пришлось почти час. Наконец, заслышав стук копыт, он поднял голову и увидел Гастона де Тийи, направлявшегося в Гран-Шатле; за Гастоном, беспечно оглядываясь по сторонам, ехали полицейские стражники. Фронсак встал и, шатаясь, направился навстречу комиссару. Приблизившись, он неожиданно вцепился в гриву его коня и тихо, чтобы услышал только всадник, прошептал:

— Гастон, это я, Луи…

Лицо Гастона перекосилось при виде странного оборванного субъекта.

— Я это, я, можешь мне поверить! Только сделай вид, что ты меня не узнал, и прикажи своим людям схватить меня и доставить к тебе в кабинет.

Узнав друга, Гастон, привыкший действовать решительно, брезгливо оттолкнул Луи и крикнул стражникам:

— Эй, ко мне! Задержите этого негодяя, он не внушает мне доверия. Обыщите его, а потом приведите ко мне в кабинет. Я сам допрошу его.

Двое полицейских немедленно схватили Луи, обшарили его с головы до ног, скрутили веревками и, вскочив на коней, поскакали в Гран-Шатле, вынуждая связанного Луи бежать за ними. Время от времени один из них дергал за веревку, подгоняя задержанного, и в такие минуты Луи требовались все силы, чтобы удержаться на ногах. В Шатле Луи грубо проволокли по знакомому коридору, протащили по лестнице и пинком втолкнули в кабинет Гастона. К счастью, хозяин кабинета не заставил себя ждать.

— Отлично, — похвалил комиссар подчиненных. — А теперь оставьте нас одних.

И движением руки отпустил стражников. Едва дверь за полицейскими захлопнулась, как Гастон бросился к Луи с кувшином и полотенцем.

— Отец наш Небесный, однако эти грубияны с тобой не церемонились! Но откуда ты появился? И почему в таком виде?

Продолжая задавать вопросы, он без устали смывал грязь с лица Луи, потом перерезал веревки, отошел в сторону и, не выдержав, расхохотался:

— Черт побери, тебе надоело служить образцом изящества? Куда подевались твои ленты? А где твоя бородка, твои волосы? Заметь, я не имею ничего против твоей нынешней шевелюры, она прекрасно гармонирует с твоим новым цветом лица…

И он захохотал так, что, не устояв на ногах, упал в кресло и схватился за живот, пытаясь перевести дух.

— Рад, что ты во всем готов увидеть положительную сторону, — поджав губы, обиженно заявил Луи. — Только прошу заметить, мне в этом виде почему-то не до смеха.

— Прости меня, — икая и задыхаясь, произнес Гастон. — Давай же рассказывай все свои приключения!

— Именно для этого я и здесь. Полагаю, Жюли тебе сообщила, что некоторое время я пребывал под кровом друзей госпожи де Шеврез.

— Ого! И где же ты прятался?

— Во дворце Конде.

Изумленный Гастон присвистнул от восхищения:

— Ну и ну! Так ты теперь на короткой ноге с вельможами? Это они тебя так нарядили? Я знал, Конде всегда были прижимисты, но чтобы настолько!

И он вновь расхохотался, но быстро успокоился. Луи сделал вид, что веселье приятеля к нему не относится, и громко продолжал:

— Четыре дня назад я вместе с Конде отправился в Шантийи, но по дороге они разрешили мне отправиться в Мерси. Оттуда я вернулся в Париж.

Гастон перестал смеяться.

— Но почему? В Мерси ты был бы в безопасности, а здесь все головорезы Парижа ищут тебя.

— Знаю, ведь и мне поручили искать себя самого. Но я дол жен был повидать тебя и предупредить Мазарини. Главным образом Мазарини, но я не могу этого сделать, значит, это сделаешь ты. Бофор хочет убить его.

— Ого! Да ты бредишь! И как, интересно, он это собирается сделать? А главное, откуда ты об этом знаешь?

— Позавчера я был в числе пяти десятков вооруженных до зубов молодчиков, устроивших засаду возле Лувра. Мы ждали приказа Бофора, чтобы начать стрелять в кардинала, но покушение сорвалось, и сегодня вечером Бофор хочет повторить его. На этот раз у него есть все шансы осуществить свой план!

Воцарилась тишина, и побледневший Гастон прошептал:

— Господь всемогущий! И ты говоришь мне, что был среди этих висельников? Вместе с ними?..

— Это мои новые друзья, — с напускной гордостью усмехнулся Луи.

Гастон охнул и тут же спросил:

— А что тебе удалось узнать?

И, не дожидаясь ответа, он сел за стол, придвинул к себе перо и бумагу и приготовился писать. Луи говорил, а Гастон стремительно записывал его рассказ.

Он исписал два листа, когда Луи наконец произнес:

— Помни, Гастон, ловушка захлопнется сегодня вечером, но все делается в глубочайшей тайне. Среди заговорщиков числятся Ла Шатр, Дезэссар и Кампион, но не исключено, что на их сторону встали и другие офицеры гвардии. Поэтому Мазарини может рассчитывать только на верных, проверенных людей. Предупреди его, что я сижу в засаде вместе бандитами, но мне бы не хотелось быть повешенным вместе с ними.

— Я об этом позабочусь, можешь на меня положиться.

— Скажи моим родителям, Жюли и Гофреди, что со мной все в порядке, но пусть они молчат, ибо повсюду полно шпионов. Но главное, ты должен предупредить кардинала. И как можно скорее.

Луи умолк, словно не зная, стоит ли ему говорить дальше.

— Знаешь, Гастон, теперь я знаю все о смерти короля… К сожалению, предчувствия мои оправдались…

Слушая его жуткий рассказ, Гастон затих, едва смея дышать. В конце шевалье де Мерси уточнил:

— Но прошу тебя, Гастон, не предпринимай пока ничего. Подождем до завтра. Когда вся эта история с покушением на Мазарини закончится, я присоединюсь к тебе, и мы вместе отыщем доказательства. А теперь расскажи мне, что нового в городе: эти сведения могут мне пригодиться.

— Жюли и родители волнуются, но чувствуют себя хорошо. При дворе же произошли важные события.

— Кое-что мне известно, например, про аферу с письмами… Ты на эту историю намекаешь?

— О! Кто же тебе рассказал? — Гастон, похоже, был слегка уязвлен. — А о том, что госпожа де Монбазон принесла извинения, ты тоже знаешь?

— Ну, мне говорили, что ей придется это сделать. Так, значит, извинения принесены? И как все прошло?

— Хуже некуда. Разряженная в пух и прах герцогиня явилась во дворец Конде и высокомерным тоном зачитала перед принцессой текст, написанный кардиналом и госпожой де Шеврез. Она держалась так вызывающе дерзко, так явно насмехалась над присутствующими, что принцесса попросила ее перечитать текст с должным выражением. Текст был пришпилен к вееру Монбазон, чтобы она не забыла слова. Словом, все, кто присутствовал при той сцене, нашли зрелище смешным и прискорбным. Звучало это примерно так. — И Гастон, поджав губы, заговорил фальцетом: — «Сударыня, я пришла сюда заявить, что совершенно невиновна в той злобной выходке, в коей меня обвиняют. Ни один порядочный человек не стал бы возводить на меня подобную клевету».

Луи фыркнул, чтобы не расхохотаться, но Гастон неожиданно остался серьезным.[69]

— Извинения дурацкие и к тому же бесполезные. На следующий день, когда королева и принцесса Конде отправились в сад Тюильри отведать мороженого у Реньяра, туда, разодетая как павлин, под ручку с Бофором прибыла герцогиня де Монбазон. А ведь еще накануне регентша предупредила герцогиню, чтобы та не показывалась ей на глаза, когда она находится в обществе принцессы Конде! Разгневанная регентша при всех попросила Монбазон удалиться, но та дерзко отказалась. Тогда удалились королева и принцесса.

— Монбазон ослушалась королевы?

— Да, — утвердительно кивнул комиссар. — Случай настолько возмутительный, что просто не мог остаться без последствий. На следующее утро дежурный офицер вручил Монбазон письмо от юного короля. В письме говорилось примерно следующее:

Кузина,

Моя матушка-королева изрядно недовольна выказанным вами неуважением к ней, что побуждает меня просить вас немедленно отправиться в Рошфор, где вам надлежит проживать до тех пор, пока не получите от меня иного распоряжения.

— Значит, ее больше нет при дворе?

— Именно так. Но Бофор, разумеется, здесь. Я слышал, он в ярости, перестал разговаривать с королевой и пытается ставить подножки всем ее друзьям и друзьям Мазарини и вся чески их задевает. Но я даже не подозревал, что он хочет убить кардинала. Своими дурацкими выходками он мог заработать ссылку, но, задумав убийство, он рискует головой!

— Кажется, мы приближаемся к развязке, — задумчиво произнес Фронсак. — Если сегодня вечером выиграем мы, герцогиня де Шеврез лишится своих когтей. Словом, я пошел, пусть твои церберы освободят меня.

— Подожди! Ты немного разбираешься в театре. Здесь у меня сидит некий Жан-Батист Поклен, задержанный вчера за долги, и я не знаю, что с ним делать. Ты его знаешь?

— Мольера? Разумеется! По мнению Монтозье, он станет великим актером. Сколько он должен?

— Задолжал двадцать ливров владельцу «Блистательного театра». Ему не повезло, он только что, а точнее, в июне подписал договор о создании собственной труппы!

— Послушай, уверен, если попросить, Монтозье заплатит его долг. Предложи Лафема ссудить ему денег, он ведь бывший фокусник и, конечно, с пониманием отнесется к Мольеру. Теперь, когда он больше не судья, он может заняться благотворительностью, тем более она наверняка зачтется ему на том свете, и он сможет искупить жестокости, учиненные по его приказу. Когда все закончится, я поговорю с маркизом. И поскорее освободи Поклена, в тюрьме он только время теряет.

Луи простился с Гастоном, полицейские пинком вышвырнули его на улицу, и он отправился шататься по городу, делая вид, что разыскивает пресловутого Фронсака. К пяти вечера он вернулся в трактир «Два ангела».

Устроившись за столом перед вкусно пахнущим блюдом с куропатками, он увидел, как к нему с грозным видом, положив руку на эфес шпаги, приближается Эшафот.

— Эй, Виселица! Говорят, тебя сегодня схватили, а потом отпустили? В чем дело?

— Да ни в чем! — равнодушно пожал плечами Луи. — Какому-то дурню из Шатле я показался подозрительным. Я сидел возле церкви Оксеруа, высматривая Фронсака, а он тут как тут! Оказывается, он еще вчера меня приметил, когда я дежурил возле Шатле. Он обыскал меня, меня сволокли в Шатле, поколотили, но я притворился идиотом, и в конце концов они меня выпустили. У меня же не было оружия!

— Отлично сыграно!

Кажется, Эшафот поверил ему. Он дружески хлопнул Луи по плечу:

— Пошли к остальным, поговорим о сегодняшнем вечере. Тебе укажут твое место.

Луи подчинился. После распределения ролей вино потекло рекой, однако Эшафот бдительно следил за тем, чтобы никто не напился до потери сознания. Но до песен дело все-таки дошло, и каждый постарался внести свою лепту в куплеты про ненавистного кардинала:

Наш бессмертный кардинал Удивительный нахал. Неужели двадцать лет Будет он коптить сей свет?

— Нет, нет! — завопила в ответ вся шайка.

Громче всех вопил Луи, исполнявший свою роль со всей возможной серьезностью. Даже Эшафот впечатлился тем, как близко к сердцу принял их дело новобранец. Поразмыслив, он решил, что, пожалуй, предложит ему должность своего заместителя.

Поздно вечером, когда совсем стемнело, бандиты рассредоточились на улице Лувр и вокруг моста, расположенного как раз напротив выхода из дворца. Луи спрятался за большой каменной тумбой. Все ждали. Как и в прошлый раз, в ворота входили и выходили люди, въезжали и выезжали кареты и всадники, но в темноте никто не заметил сидящих в засаде.

Чтобы лучше понять дальнейшие события, давайте вновь сориентируемся на местности.

Покидавший Лувр проходил по постоянному мосту, за которым начинался узкий проход, выводивший на улицу Лувр, именуемую также улицей Отрюш или Отриш (искаженное саксонское слово «Остеррейх», появившееся за шесть столетий до Лувра). Из соображений безопасности путь этот, изобиловавший глухими местами, был перегорожен с двух концов.

Вдоль улицы Лувр вперемежку тянулись дома и сады, здесь же стояли два огромных заброшенных особняка: Бурбонов и Алансонов, окруженные множеством беспорядочно разбросанных хозяйственных построек. Среди этих построек и в прилегающих садах в засаде мог разместиться целый полк. Там и спряталась большая часть головорезов Эшафота.

Пройдя по улице Лувр, вы оказывались как раз на улице Пти-Бурбон, располагавшейся напротив и немного забиравшей вправо. Эта улица, застроенная домами, обнесенными стенами, утопала в зелени садов, готовых дать пристанище любым заговорщикам. Наконец, вы выбирались на улицу Пули, чтобы выйти к церкви Сен-Жермен-л'Оксеруа. На улице Пули, слева, стоял просторный особняк Лонгвилей.

Время шло, убийцы не сводили глаз с заветного окна; наконец, когда все уже перестали ждать, замелькал свет, долгожданный сигнал, и Луи отчетливо различил в окне профиль Бофора.

В ту же минуту раздался громкий скрип обитых железом колес по мостовой: из Лувра выезжала карета. По стуку копыт Луи догадался, что карету сопровождает эскорт всадников, затем послышалось щелканье кнута: кучер погонял лошадей.

В проход выехал экипаж, впереди которого мирно трусили два гвардейца кардинала: эскорт сократили до минимума. Шторки на окнах громоздкой, вместительной кареты были опущены. Как только она повернула на улицу Лувр, в ночном мраке раздался крик Эшафота:

— Бей! Бей! Вперед, на кардинала!

Луи увидел, как главарь шайки вскочил и, сжимая в каждой руке по пистолету, бросился к карете. Тотчас со всех сторон раздались ответные крики. Бандиты атаковали в боевом порядке, почти как регулярные войска: каждый занял место, указанное ему заранее: одни отрезали экипажу путь на мост, ведущий в Лувр, другие перегородили улицу Лувр, третьи заняли позицию у начала улицы Пти-Бурбон, а основная часть банды бросилась к экипажу, чтобы перестрелять всех, кто в нем сидел. Луи остался в укрытии за тумбой: больше всего на свете ему сейчас хотелось оказаться в каком-нибудь другом месте. Например, у себя в библиотеке.

И почти в ту же минуту раздался мушкетный залп. При вспышке выстрелов Луи увидел, как десятка два бандитов упали на землю, обливаясь кровью, а остальные в недоумении остановились. Послышался стук копыт, и на бандитов со всех сторон устремились конные мушкетеры и королевские гвардейцы, безжалостно разившие и расстреливавшие всех без разбора.

Тем временем Эшафоту удалось вскочить на подножку кареты и открыть дверцу. Он выстрелил внутрь; в ту же секунду из кареты прозвучал ответный выстрел, и Луи увидел, как бандит со снесенным черепом рухнул на мостовую. За несколько секунд все было кончено. Подошел отряд пеших гвардейцев с факелами. Красная, скользкая от крови мостовая покрылась телами и кусками человеческого мяса. Оставшиеся в живых разбойники, побросав оружие, стояли, дрожа от страха и не веря собственным глазам. Ведь им обещали легкую работу! Кое-кто из офицеров, присоединившихся к заговорщикам, и в частности Кампион и Бопюи, сумели бежать, решив более не испытывать судьбу.

Когда дым рассеялся, дверца кареты открылась, и оттуда в панцире из дамасской стали и с дымящимся пистолетом в руках вышел Мазарини — итальянский капитан Мазарини, вынырнувший из прошлого словно deus ex machine.[70] За ним вышли Летелье и новый гражданский судья Дре д'Обре. Недолго думая, кардинал прокричал:

— Господин Фронсак, вы целы? Покажитесь!

Луи медленно поднялся, давая понять, что при нем нет оружия, и ответил:

— Я здесь.

Какой-то мушкетер с окровавленной саблей подбежал к нему:

— Вы не Фронсак! Я хорошо знаю Фронсака, у него не желтые волосы!

Узнав де Бааца, не имевшего обыкновения размышлять, Луи в ужасе затараторил:

— Да нет же, господин де Баац, это я, я, собственной персоной! У меня нет оружия! Можете сами убедиться! Я всего лишь немного замаскировался!

И, невзирая на боль, он с усилием отодрал усы и протянул их де Баацу.

Мушкетер изумленно посмотрел сначала на него, потом на усы, потом снова на Фронсака, и во взоре его читалось полное непонимание. Но к ним уже подходил Мазарини: кардинал сразу узнал нотариуса!

— Слава Богу, Фронсак, вы целы!

Он взял его за руку и вывел на середину.

— Господа, — торжественно заявил он, — перед вами один из самых храбрых людей Франции. Он отличился при Рокруа под командованием герцога Энгиенского, а сегодня, рискуя собственной жизнью, спас мою жизнь. И заслужил самое искреннее восхищение!

В самом деле, несмотря на потертый камзол, размазанную по лицу краску и растрепавшийся, съехавший набекрень желтый парик, Луи выглядел бравым воякой. И, не обращая внимания на его вид, гвардия дружно прокричала ему «ура».

Гордость распирала Фронсака, все ужасы, страхи и тревоги, неотступно преследовавшие его последние дни, немедленно отступили. Уняв дрожь, он постарался принять суровый, мужественный и одновременно скромный вид, приставший настоящему герою.

Какой-то офицер с красными от крови руками походкой истого матамора подошел к де Баацу.

— Д'Артаньян, — с упреком произнес он, — ты мне не сказал, что знаком с шевалье! Что он твой друг!

— Не сердись, Атос, — промолвил гвардеец, — я немедленно представлю его тебе.

Луи удивленно поднял брови:

— Д'Артаньян? Но ведь вас зовут де Баац!

— Совершенно верно! Но среди мушкетеров и гвардейцев нас больше знают под кличками, и д'Артаньян — это моя кличка, а кличка моего друга, графа де Ла Фер, — Атос. Посмотрите, вон тот великан, что сгоняет в кучу оставшихся висельников, — это Портос, а его настоящее имя дю Валлон.

Взглянув в направлении, указанном д'Артаньяном, Луи увидел мрачного гиганта, который, используя шпагу в качестве дубины, яростно колошматил кучку недобитых разбойников. Пожалуй, подумал Луи, при таком обращении они вряд ли доживут до следующего утра.

Тем временем Мазарини осматривал поле боя со странной смесью отвращения и удовлетворения. Подойдя к Луи, он положил руку ему на плечо:

— Видите ли, шевалье, всю вторую половину сегодняшнего дня мы посвятили подготовке засады. Надежные люди, разбившись на маленькие группы, спрятались на улице Пти-Бурбон, главным образом в особняке Лонгвилей, любезно предоставленном в наше распоряжение герцогом и герцогиней. Оттуда вели огонь основные наши силы. Несколько человек собрались во дворе Лувра. А еще раньше я приказал арестовать офицеров-изменников.

Встав на цыпочки, он огляделся, видимо желая убедиться, что вскоре все будет убрано и от ночной стычки не останется и следа. Затем, повернувшись к Луи, он с чувством произнес:

— Теперь, когда приключение окончено, полагаю, вы пожелаете вернуться домой. Я даю вам эскорт из двадцати гвардейцев: они проводят вас, куда вы пожелаете, и в эту ночь подежурят возле вашей двери. Позднее я дам вам знать, что делать дальше.

Неслышно подошел Летелье; улучив момент, он возвысил голос и произнес, обращаясь к присутствующим:

— Господа, напоминаю всем о необходимости хранить сегодняшнее происшествие в глубокой тайне. Тому, кто проговорится, смерть станет самым мягким наказанием.

Одобрительно кивнув, Мазарини взял Летелье под руку, и в сопровождении нескольких преданных гвардейцев оба министра пешком направились в сторону Лувра. Мушкетеры и гвардейцы под командой Дре д'Обре быстро побросали на непонятно откуда выехавшие телеги трупы бандитов, задушив между делом четырех оставшихся в живых головорезов: пятый скончался, не выдержав тяжелых ударов Портоса.

Ведя лошадь в поводу, к Луи подошел д'Артаньян и, положив руку ему на плечо, с неподражаемым гасконским акцентом громогласно заявил:

— Господа! Слушайте меня! В вашем присутствии я хочу принести шевалье свои извинения. Я сомневался в его мужестве, потому что шевалье не носил шпагу… Я был не прав. Господин Фронсак доказал, что можно быть храбрецом даже без шпаги.

На поле сражения воцарилась глубокая почтительная тишина. Каждый понимал, чего стоило публичное раскаяние такому гордецу, как де Баац. Взволнованный до глубины души, Луи обнял гвардейца.

— Вам не следует извиняться, господин де Баац, в любом случае вы навсегда останетесь моим другом.

Пока Луи садился на лошадь, со всех сторон гремело раскатистое «ура».

Спустя несколько минут в сопровождении эскорта из двадцати мушкетеров под командованием Атоса Луи прибыл в семейную контору, где родители и слуги приняли его с распростертыми объятиями, как принимают блудного сына.

Эпилог

Утро, последовавшее за неудачным покушением на Мазарини, Луи провел вместе с родителями, неустанно пересказывая им все свои приключения. Еще он написал и вручил Никола две записки — для Жюли и для Гофреди; бывший рейтар все еще проживал у Венсана Вуатюра и вел наблюдение за дворцом Рамбуйе.

В полдень паж, прибывший из дворца Рамбуйе, передал Луи приглашение на обед к маркизе. Несмотря на протесты родителей, молодой человек приглашение принял. Впрочем, господин и госпожа Фронсак понимали, что не они одни ждали возвращения сына.

Вымывшись — впервые за последнюю неделю! — и избавившись от блох, Луи переоделся в простую, но чистую одежду и, как обычно, завязал черные банты на манжетах белоснежной рубашки. Подаренная отцом широкополая шляпа удачно дополняла его костюм, и, несмотря на отсутствие усов и слишком короткие волосы, Луи выглядел великолепно.

За столом у маркизы помимо хозяйки и Жюли де Вивон присутствовали Венсан Вуатюр и Гофреди. Несмотря на то, что Жюли д'Анжен возражала против присутствия за столом неотесанного рейтара, деликатная маркиза не могла обойти вниманием боевого товарища Луи.

Фронсаку в очередной раз пришлось рассказывать о своих приключениях, вспоминать все подробности и отвечать на тысячу вопросов.

Вуатюр хотел знать все.

— Значит, в пятницу ты проник в разбойничью шайку, а в воскресенье все уже завершилось? — Поэт задумчиво умолк, а потом изрек: — Собственно, получается, что ты за три дня расстроил заговор, на приготовление которого ушел не один месяц? А все понесенные тобой жертвы — пара лишних дней разлуки с божественной Жюли?

— Можно сказать, что так, — согласился Луи. — Правда, тогда я и думать боялся, сколько может продлиться наша разлука. Чтобы унять тоску, я даже пытался писать стихи. — И, набрав в легкие побольше воздуха, Луи начал:

Тогда божественная нимфа…

Но у него быстро перехватило дыхание, следующая строка как-то позабылась, и он в растерянности умолк, вызвав веселый смех у всех сотрапезников.

— Ты забыл, Луи, что поэт — это я, а не ты, — назидательно заметил Вуатюр. — А посему я предлагаю вашему вниманию сонет. — Он чуть-чуть помолчал, а потом начал нараспев:

Тогда божественная нимфа…

Вуатюр умолк, а потом, нисколько не смутившись, заявил:

— Действительно, прекрасное начало! А продолжение получишь потом. Я пришлю его тебе!

Когда трапеза завершилась, Луи извинился и, отозвав в сторону Жюли, сказал:

— Мне пора ехать. Это моя последняя и, без сомнения, самая трудная миссия…

Лицо Жюли де Вивон помрачнело, а Луи сказал:

— Я вижу, ты встревожена, но поверь, мне необходимо пройти через это испытание, хотя след от него останется в душе моей на всю жизнь. Но я должен это сделать в память о короле, покойном короле. Вернувшись, я все тебе расскажу.

Но его слова не успокоили Жюли.

На лошади, предоставленной ему маркизом де Рамбуйе, и в сопровождении Гофреди Фронсак отправился в Гран-Шатле. По дороге Луи думал только о том, какую тяжелую задачу предстоит ему выполнить.

Прибыв в Гран-Шатле, он поспешил в кабинет Гастона; комиссар сидел за письменным столом и составлял какую-то бумагу. Услышав, как Луи вошел в комнату, Гастон поднял глаза:

— Я ждал тебя, Луи, я готов. Два десятка стражников ждут внизу, это мои лучшие люди, ими командуют Лагут и сержант Вильфор. На них можно положиться. Ты по-прежнему уверен в своих выводах?

— К сожалению, да!

Сев на коней, они в сопровождении отряда полицейских стражников отправились на улицу Пти-Шан; в арьергарде ехала карета с запорами на дверцах.

Прибыв к дому Анны Дакен, Гастон, расставив стражников возле всех выходов, постучал в дверь. Открыла старая сморщенная служанка.

— Я пришел к госпоже Дакен, — произнес Гастон.

— Она никого не принимает.

Прежде чем старуха сообразила, что к чему, Гастон ударом ноги распахнул дверь и махнул рукой Лагуту. Стражники ринулись в дом: двое бросились обследовать первый этаж, остальные последовали за комиссаром на второй.

Гастон стремительно взбежал по лестнице, Луи следом. Добравшись до лестничной площадки, нотариус указал на дверь комнаты, где некогда его принимала хозяйка дома. Теперь они вошли не постучавшись. Анна Дакен с помощью молоденькой служанки складывала чемодан. Встрепенувшись, она вопросительно взглянула на непрошеных гостей.

— По какому праву… — начала она, побледнев.

— Сударыня, именем короля я вас арестую за убийство супруга и за сообщничество с убийцами короля Франции.

Голос Гастона был холоден как лед. Бросив на него убийственный взор, Анна закатила глаза и упала в обморок. Дрожа от страха, служанка отступила вглубь комнаты. В ту же минуту внизу раздался страшный шум, за ним последовали крики и глухие удары. Луи знаком показал Гастону, что пойдет узнать, в чем дело. Пока он спускался, шум прекратился. Внизу, у подножия лестницы, связанный по рукам и ногам, лежал брат Анны, окруженный стражниками во главе с сержантом Вильфором.

— Мы вытащили его из кровати. Он спал, а потому схватить его труда не составило, — усмехнулся Вильфор, чернявый беззубый человечек с неприятным лицом. — Тем не менее пришлось повозиться…

— Что вам от меня нужно? Что это значит? — завопил молодой человек, узнав Луи.

Из его разбитых губ текла кровь.

— Вам не стоило приходить к госпоже де Шеврез, — печально объяснил Луи. — Когда я увидел вас там, мои подозрения подтвердились, и все стало на свои места. Тем более я узнал, что в Лувре вы служите на кухне. Это вы отравили короля.

— Неправда! — отчаянно прокричал Филипп. — Оставьте меня! Герцогиня де Шеврез освободит меня, она бросит вас в тюрьму. Герцог де Бофор скоро станет главным…

Он кричал, грозил с пеной у рта…

— Свяжите его и заткните ему рот, — приказал Луи полицейским. — Я сейчас вернусь.

И он поднялся в комнату к хозяйке дома. Анна Дакен пришла в себя, но пока она была в обмороке, Гастон успел связать ее.

— Следуйте за нами, — произнес комиссар. — Экипаж ждет нас.

Во двор спустились все вместе. Взором, исполненным ужаса, Анна в последний раз взглянула на Фронсака. Она понимала, что ее ожидает.

Опечаленный, Луи отвернулся: вдова Дакен по-прежнему была дивно хороша.

Гастон приказал Вильфору:

— Заприте их в карете. Лагут и еще двое останутся со мной. Остальные сопровождают экипаж в Шатле. Когда приедете на место, отведите их в потайную камеру. Они не должны ни с кем разговаривать. И всем молчать о том, что здесь услышали.

Вильфор кивнул и повел арестованных к экипажу. Десяток стражников энергично разгоняли собравшуюся у дверей толпу любопытствующих. Несколько человек отправились следом за экипажем.

— Вы останетесь внизу, — приказал комиссар Лагуту. — Ни кто под страхом смерти не должен сюда входить.

И вместе с Луи вернулся в дом.

— Надо провести обыск, Луи, собрать все бумаги, связать их, запечатать и передать Дре д'Обре.

Обыск продолжался два часа. Письма обнаружил Луи. Ознакомившись с их содержанием, он показал их другу;

— Вот доказательства. Здесь все сказано предельно ясно. Увы, сомнений больше нет…

В молчании они доехали до Шатле. Антуан Дре д'Обре решил лично заняться этим делом, и друзья передали ему все, что нашли во время обыска. Теперь судьба вдовы Дакен и ее брата была в жестких руках правосудия. И у Луи исчезла последняя надежда еще раз увидеть Анну Дакен.

Так закончился понедельник тридцать первого августа 1643 года.

Два дня Луи пребывал в глубочайшей меланхолии, сменявшейся то сожалениями, то угрызениями совести. Вдобавок после столь бурных событий он не знал, чем ему заняться.

Несколько раз он встречался с Жюли, и они долго гуляли по аллеям Елисейских полей, этого чудесного уголка, расположенного за пределами городских стен. Девушка видела, что мыслями Луи где-то очень далеко, и, догадываясь, о чем он думает, пыталась его утешить:

— Тебе не в чем себя упрекнуть, Анна Дакен знала, чем она рискует…

— Ты права, но она была так прекрасна! Видишь, я уже говорю о ней в прошедшем времени, ибо знаю, что обрек ее на неминуемую смерть. Я один разгадал эту загадку, а если бы я этого не сделал, она бы до сих пор была жива и свободна. Имел ли я право распорядиться ее жизнью? Ты хотя бы представляешь, что они с ней сделают?

Жюли прекрасно знала и потому не ответила.

В тот же вечер, вернувшись во дворец Рамбуйе, они встретили маркиза: он ждал их. С величественным и серьезным видом маркиз пригласил молодых людей к себе в кабинет.

— Дети мои, — обратился он к Луи и Жюли, — я хочу сообщить вам последние придворные новости. Сегодня утром герцог де Бофор явился на прием к королеве. Накануне усиленно ходили слухи о покушении на кардинала и о причастности к этому покушению Бофора, поэтому появление герцога при дворе должно было убедить всех, что слухи эти не имеют ни чего общего с действительностью. Его высокопреосвященство Мазарини отсутствовал, зато прибыла герцогиня де Шеврез. Она дружески беседовала с регентшей, что-то советовала ей, а на чем-то даже настаивала.

Луи и Жюли внимали каждому слову маркиза.

— Ее величество встретила Бофора исключительно дружелюбно. Вскоре появился кардинал, лучившийся благосклонностью и добродушием. Через некоторое время Мазарини и регентша, извинившись перед придворными, удалились на небольшое совещание. Когда они выходили из зала, к Бофору подошел капитан гвардии его величества и сказал: «Сударь, прошу вас, отдайте вашу шпагу и следуйте за мной. Именем короля!» Бофор застыл от изумления. Когда он вновь обрел способность мыслить, он увидел, как со всех сторон его окружают гвардейцы. Тогда он с присущей ему надменностью заявил: «Извольте, вот моя шпага, однако признаюсь вам, все это очень странно. Королева все же решилась меня арестовать… А ведь еще три месяца назад кто бы мог такое представить?» Молодого герцога посадили в просторную закрытую карету и отвезли в Венсенский замок. На протяжении всего пути карету сопровождал почетный эскорт, состоявший из двух полков швейцарской гвардии в парадной форме, ехавших в авангарде, и двух рот французской гвардии в арьергарде; оба полка и обе роты нещадно били в барабаны. Зрелище яркое и очень напоминающее бродячий театр. Казалось, кто-то решил представить арест Бофора итальянским фарсом. Полагаю, таким образом, первый министр сообщал всем, как Важным, так и парижанам, что теперь он является хозяином Франции. — И, разведя руками, Рамбуйе с довольной улыбкой заключил: — Ну, вот! Теперь вы все знаете. Отныне регентша исполняет роль королевы. Она порвала с прошлым, и Мазарини стал ее министром. Важные проиграли, а их заговор войдет в историю как заурядная интрижка.

Луи не удивился. Вот уже три дня как он знал, что участь Бофора решена. Театральная вычурность, с которой обставили его арест, свидетельствовала о бесспорном влиянии кардинала на регентшу. И все молча размышляли и гадали, что же случится в ближайшие дни.

Второе сентября 1643 года стало достоянием истории.

На следующий день рано утром к Луи явился Шарль де Баац; усы гасконца, как обычно, вызывающе топорщились, шпага звенела, и шпоры бряцали.

— Кардинал требует вас немедленно, не заставляйте его ждать, — распорядился д'Артаньян, подкручивая стрелки усов.

В девять часов Мазарини принял Фронсака в присутствии Летелье и Дре д'Обре.

— Шевалье, — заявил первый министр, — я решил лично известить вас о принятых мною решениях. Вы это заслужили, ибо больше всех подвергались опасности в известном вам деле. Гражданский судья сообщит вам кое-какие подробности.

— Вчера Анна Дакен и ее брат были подвергнуты предварительному допросу, — произнес Дре д'Обре. — Они все признали и сообщили все интересовавшие меня подробности. Как и ожидалось, яд им вручил маркиз де Фонтрай. Впрочем, можно ли им в этом верить? Госпожа Дакен призналась, что давно хотела избавиться от мужа. — Умолкнув, он выразительно посмотрел на Луи и спросил, изо всех сил стараясь говорить доверительным и даже дружеским тоном: — Мне бы хотелось знать, как вы сумели догадаться…

— О том, что Фонтрай был ее любовником? — вздохнул Луи. — Я быстро это понял, ибо иначе многие вещи никак не поддавались объяснению; впоследствии мои предположения подтвердились фактами, которые мне удалось установить. Почему семья Дакен проживала в зажиточном квартале и занимала целый дом? Даже офицер на королевской службе в этом квартале может позволить себе оплачивать только одну комнату. Жалованье судебного исполнителя никак не могло покрывать такие расходы. Конечно, у Анны могло быть собственное состояние, однако я поговорил со знакомыми нотариусами, и все они уверили меня, что никакого состояния ни брат, ни сестра не унаследовали. Дом этот они приобрели год назад за четырнадцать тысяч ливров. Откуда они их взяли? Оставалось только предположить, что муж отличался завидной снисходительностью и жил за счет прелестей собственной жены. Это объясняет дорогие платья, духи и карету Анны. Вдобавок, несмотря на вдовство, она не выглядела женщиной, обделенной мужским вниманием… — На мгновение Луи задумался, словно о чем-то сожалея, но быстро прогнал непрошеные мысли. — Оставалось понять, кто выступает в роли любовника. Мои подозрения пали на Фонтрая, а когда он удивился, что я не знаю, почему он убил Дакена, я понял, что подозрения мои верны. К тому же, говоря о Дакене, он сам сказал мне: «Он начал нам мешать…» Проверяя свои предположения, я излагал свои подозрения Жюли, и постепенно моя теория обрела стройный вид. А мой последний визит к Анне лишь подтвердил мою правоту. Когда я объяснил ей, что Живодер — творение Фонтрая, она вздрогнула. Оказывается, человек, которого она любила — или, по крайней мере, с кем она спала, — приказывал убивать женщин, да еще крайне жестоким способом. Реакция ее была именно такой, какой я и ожидал. А найденные нами письма подтвердили мои прежние догадки.

— Совершенно верно, — вставил Летелье. — Сейчас Фонтрай снова в бегах, хотя мы вряд ли смогли бы доказать его виновность. Ведь все, что мы можем предъявить ему, — это только получение выгоды в результате гибели Дакена. На мой взгляд, эта смерть была выгодна ему по двум причинам. Во-первых, она сближала его с Анной, а во-вторых, давала возможность испытать яд, симптомы которого напоминали симптомы болезни желудка. Возможно, Бабен дю Фонтене узнал от свидетелей о любовной связи Фонтрая или сам догадался о ней. И, сами понимаете, Фонтрай убил его поэтому, а вовсе не из-за тех дел, которые Бабен расследовал. Фонтрай придумал ловушку с Пикаром и пытался убить вас. Он был уверен, что вы все поняли!

— А я был так глуп, — едва слышно прошептал Луи, — и в тот момент еще ни о чем не догадывался!

— Брату Анны поручили подсыпать яд в пищу короля. Он служил на кухне в Лувре, и ему это труда не составило, тем более что он вместе с другими слугами последовал за его величеством в Сен-Жермен. А в тот день, когда вы заметили его во дворе герцогини де Шеврез, он пришел получить обещанные ему три тысячи ливров.

— Три тысячи ливров! Вот, оказывается, во сколько оценивают теперь королей! — словно размышляя вслух, произнес кардинал.

— А что с ними станет? Их будут судить открыто? — спросил Луи.

— Нет, — сухо отрезал Летелье. — Их перевели в Арсенал, и скоро, в строжайшей тайне, они предстанут перед судом Огненной палаты, где им, без сомнения, вынесут приговор, ожидающий отравителей и убийц короля. А после казни все документы дела будут уничтожены. Для истории Людовик Справедливый умер от болезни. Истина не нужна никому, знание ее не сулит ничего хорошего, тем более что могут найтись желающие попытаться…

Огненная палата, учрежденная Ришелье главным образом для суда над фальшивомонетчиками и государственными преступниками, заседала по ночам в Арсенале, в зале, затянутом черным сукном и освещенном только светом факелов. Число судей было строго ограничено. Приговоры, вынесенные Огненной палатой, кассации не подлежали и приводились в исполнение немедленно, прямо в стенах Арсенала.

В тюрьме Анну Дакен подвергнут пытке. Клещами выдерут губы и оторвут уши. После суда ее заклеймят каленым железом, потом палач верховного суда привяжет ее прекрасное тело к кресту святого Андрея, раздробит железной палицей кости и, в конце концов, забьет ее до смерти. А брату ее отрежут все члены, а потом, пока он еще жив, зальют глотку расплавленным свинцом.

Внезапно в комнате стало так холодно, что Луи невольно задрожал.

— Но это еще не все, — раздался голос Мазарини. — Возможно, вы еще не знаете, что я приказал арестовать Бофора. Остаток своих дней он проведет в Венсенском замке.[71] В настоящую минуту госпоже де Шеврез вручают предписание немедленно отправляться в свои владения; для охраны ее будет сопровождать отряд полицейских стражников. А я жду подписи королевы на указе, согласно которому ее навсегда вышлют из страны.

Он замолчал, задумавшись, а потом продолжил:

— Если, конечно, мы не решим арестовать ее, что вполне вероятно при наличии достаточного количества улик. Лашатр, полковник швейцарской гвардии, причастный к покушению на меня, арестован, а вместе с ним еще два десятка его сторонников. Его должность полковника перешла к Бассомпьеру, и тот не заплатил за нее ни единого су. — При этих словах кардинал удовлетворенно улыбнулся. — Люди Бофора, принимавшие участие в покушении, тоже арестованы, их ждет суд. Выживших бандитов отправят на галеры. Герцог Вандомский вчера получил приказ отбыть в Ане: отныне и он, и члены его семьи станут жить только там, покидать город им запрещено. Шатонеф и епископ Бовэ возвращаются в провинцию. Добавлю: я не стану сажать в тюрьму никого, кроме Бофора и его подручных. Казнены будут только Анна Дакен и ее брат, повинные в поистине ужасных преступлениях. Проливать кровь попусту я не намерен, да я этого и не люблю.

Выражение, появившееся на лице Дре д'Обре, свидетельствовало о его явном несогласии с позицией кардинала.

Итак, начинается всеобщая чистка, подумал Луи. Мазарини станет полновластным хозяином, но по-своему — не будучи палачом, каким стал бы новый Ришелье. Какая неожиданная развязка, какой блистательный триумф! И все это благодаря ему, Фронсаку. Несмотря на стыд, горечь и печаль, Луи неожиданно ощутил прилив гордости. И гордость придала ему смелости.

— Ваше высокопреосвященство, если бы я мог разделить с вами ваше торжество, я бы обратился к вам с просьбой, — проговорил он.

— Обращайтесь непременно, — ответил Мазарини, пребывавший в прекрасном расположении духа.

— Жизнь за жизнь, — торжественно произнес Фронсак, раз водя руками. — Я выдал вам Анну Дакен, и в обмен я прошу другую жизнь.

— Что это значит? Ничего не понимаю! — нахмурился Летелье.

Не глядя в его сторону, Луи продолжал, обращаясь исключительно к кардиналу:

— В тюрьме Шатле сидит женщина, также отравившая свое го супруга. Однако, по мнению Гастона де Тийи, у нее были для этого веские причины. Он вам их сообщит. Я прошу для этой женщины королевского помилования и прошу освободить ее. Ее имя Марсель Гюоши.

Воцарилась тишина, тяжелая и враждебная. Дре д'Обре в изумлении взирал на Луи. Кардинал, вручавший ему бразды правосудия, всегда учил его, что виновного нельзя отпускать никогда.

— Это невозмо… — начал было он.

Мазарини резко оборвал его:

— Сударь, я жалую эту милость шевалье. Проследите за освобождением названной им женщины.

Побежденный, гражданский судья склонился в почтительном поклоне.

Министр подошел к окну и взглянул на улицу.

— Что вы теперь намереваетесь делать, шевалье? — спросил он.

— Жениться, родить много детей и жить в своем замке, ваше высокопреосвященство.

— Предлагаю вам должность офицера при моем дворе. Вы нужны мне.

Не зная, как выразить свою мысль, Луи медлил, подбирая нужные слова.

— Монсеньор, я был горд и счастлив служить вам, служить королю. Но я не создан для такой жизни. Целый месяц я дрожал от страха и теперь жажду только покоя. Возможно, позже я с радостью приму ваше предложение. Сейчас же я ни на что не претендую и хочу всего лишь мирно жить со своей супругой.

Стоя у окна и продолжая глядеть на улицу, Мазарини не ответил. Мишель Летелье и Антуан Дре д'Обре смотрели на Фронсака сурово и неодобрительно: от таких предложений не отказываются, читалось на их лицах. Ришелье давно бы арестовал упрямца за отказ!

Молчание длилось пару минут.

Потом Мазарини повернулся: на лице его играла ироническая усмешка, в глазах поблескивали лукавые искорки.

— А ведь, говоря по чести, вы правы, Фронсак! Если бы я мог, я бы поступил точно так же.

И, сев за стол, он взял перо, что-то написал и вручил бумагу Фронсаку:

— Отнесите это моему секретарю, шевалье. Желаю вам удачи. А напоследок позвольте дать вам совет: будьте осторожны с Фонтраем. Теперь вы его должник, и ваш долг может быть оплачен только кровью.

Луи покачал головой, а потом грустно, словно о чем-то сожалея, произнес:

— Нет, ваше высокопреосвященство… Я ему ничего не должен…

Высокопоставленные лица в недоумении переглянулись.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Летелье. — Вы считаете, Фонтрай будет доволен, что вы — и мы! — расстроили его планы и лишили его очаровательной любовницы? Анна Дакен такая красивая…

Луи пребывал в нерешительности. Он не хотел об этом говорить, но отступать было некуда. Наконец, выбирая слова, он принялся объяснять:

— Видите ли, Анна Дакен действовала как из-за любви, так и из собственного интереса. Она хотела выйти замуж на Фонтрая и стать маркизой. Для нее и ее брата это стало бы неслыханным возвышением. Но Луи д'Астарак принадлежит к старинному семейству Лангедока, и он никогда бы не согласился на мезальянс; даже для такого бунтаря, как он, брак с женщиной, которая спала с кем попало и отравила собственного мужа…

— Вы хотите сказать, что он не любил ее? — удивленно прервал его Летелье.

Луи посмотрел на него невидящим взглядом:

— Нельзя любить все человечество и одновременно конкретного человека. Фонтрай сделал выбор в пользу человечества.

— Он никогда не полюбит женщину. — И грустно вздохнул. — Фонтрай с самого начала решил избавиться от Дакен и ее брата. Но как? Если он убьет одного, оставшийся в живых заподозрит его и донесет; убить двоих сразу после смерти мужа означало вызвать новое полицейское расследование, а ему не хотелось лишний раз привлекать внимание полиции к своей персоне. Тогда он и воскресил Живодера. Помните, новый Живодер, в отличие от прежнего, часто убивал свои жертвы. Продумывая интригу, Фонтрай с самого начала предполагал убить нескольких женщин, чтобы скрыть истинную цель: когда король умрет, Живодер уберет Анну Дакен! Она станет очередной его жертвой, и не более того. Брат Анны не заподозрит Фонтрая и не начнет собственное расследование. Напротив, убитый горем, он наверняка уедет в провинцию, откуда уже не вернется. Впрочем, обезумевший от горя брат может сгинуть и в Париже. Таким образом, все свидетели убийства короля будут убраны, а Фонтрай останется в стороне.

Луи повернулся к Летелье:

— Помните, что ответил мне маркиз при Рокруа, когда я похвалили его изобретательность? «О, это слабо сказано!» Да, создание Живодера — действительно умопомрачительный способ избавиться от ставшей неудобной для тебя женщины! — И он продолжил: — Когда Фонтрай решил, что я обо всем догадался, и узнал, что Живодер умер в тюрьме, он изменил план. Согласно новому плану, мне предстояло исчезнуть первым, а потом он устранил бы брата и сестру. Но я выбрался из его ловушки, а он узнал, что я ничего не понял, и оставил меня в покое — до тех пор, пока я не докопался до истины. К несчастью, я проговорился Анне, и с тех пор она перестала доверять своему любовнику; более того, она не скрыла от него своих подозрений, и он стал готовить ей новую западню, но какую — этого мы уже никогда не узнаем. Теперь, когда его замыслы раскрыты, Анна Дакен ничего не значит для Фонтрая, тем более что заговор Важных провалился. Анна всегда была лишь орудием в его руках. Вот почему я не являюсь его должником, и он не потребует с меня платы за кровь Анны Дакен. Напротив, я оказал ему услугу, и он должен быть мне за нее признателен!

Все словно завороженные смотрели в рот Фронсаку, ловя каждое его слово. Когда он завершил рассказ, и воцарилась тишина, Луи поклонился и задал еще один вопрос, давно вертевшийся у него на языке:

— Ваше высокопреосвященство, вы будете судить Бофора?

Министр поджал губы и прикрыл глаза, уподобившись большому, сытно пообедавшему коту.

— В глазах общества Бофор виновен, и я не стану добавлять к его ошибкам еще и суд, который мог бы — кто же знает? — оправдать его!

Луи вновь взглянул на Мазарини, словно желая надолго запомнить его лицо, и покинул комнату. Оказавшись за дверью, он развернул врученную ему бумагу и прочел:

Выдайте шевалье де Мерси тридцать тысяч ливров.

Джулио, кардинал Мазарини

Дверь кабинета приоткрылась, и показалась торжествующая физиономия кардинала.

— А это мой свадебный подарок, шевалье.

Мари де Шеврез уехала в провинцию, получив перед отъездом от Мазарини десять тысяч ливров. Подарок являлся еще одним тактическим ходом министра: он хотел изолировать коварную герцогиню от мира, иначе говоря, арестовать ее. Увы, его офицеры прибыли слишком поздно. Мари — осторожная или недоверчивая? — бежала в Англию, где по несчастливой случайности угодила в вихрь революции, столь любимой ее другом Фонтраем. Герцогиню с дочерью немедленно арестовали, и несколько месяцев она провела в тюрьме.

Герцог Вандомский уехал в Италию и отыскал там некоторых из своих сообщников, в частности, Бопюи. Франсуа де Бофор провел в Венсенском замке пять лет, но, в конце концов, бежал.

Все страны, граничившие с Францией, как союзники, так и противники, поздравили Мазарини с окончательной и совершенно бескровной победой. А коадъютор Парижа Поль де Гонди, новый восторженный поклонник кардинала, написал: «И все, изумившись, прониклись великим почтением к Мазарини, ибо на следующий день после своей победы он явил себя еще более скромным, более учтивым и более искренним, чем прежде; будучи необычайно умен, он встал во главе всех, в то время как все думали, что пребывают с ним на равных».

Этот триумф, дополненный блестящей победой при Рокруа, показал всем, что во Франции началась эра нового правления, более сильного и более могущественного, чем прежнее: владычество Мазарини, за которым последовало царствование нового короля Людовика XIV. Людовика Великого.

Джустиниани писал в Венецию:

Мощный и неожиданный удар, нанесенный Бофору, вызвал восхищение у его противников, страх у знати и изумление у всех.

Тридцатого сентября 1643 года регентша переехала из Лувра в Пале-Кардиналь, приказав отныне именовать его Пале-Рояль: с тех пор новое название закрепилось за дворцом.

Первого октября Луи Фронсак женился на Жюли де Вивон. В этот день Венсан Вуатюр, бывший вместе с Гастоном де Тийи свидетелем на его свадьбе, вручил ему напечатанное на веленевой бумаге стихотворение для Жюли:

Тогда божественная нимфа, чье зерцало Являет красоты невиданный приход, Возникла предо мной среди мирских забот, И лишь она одна всю землю озаряла. Спешило солнце ввысь, чтоб в небе напоказ Пылать, соперничая с блеском этих глаз, И олимпийскими лучами красоваться.[72]

Луи Фронсак часто встречался с отцом Нисроном: их связала прочная дружба, основанная как на обоюдном уважении, так и на любви к науке. В 1646 году Жан-Франсуа Нисрон отправился в Рим представлять свои работы по перспективе. На обратном пути он подхватил лихорадку и вынужден был задержаться в Экс-ан-Провансе.

Двадцать второго сентября 1646 года отец Нисрон умер и был погребен в церкви минимитов в Эксе.