Доводилось ли вам пробовать уитстейблские устрицы? Если доводилось, вы их, конечно, вспомните. Благодаря какому-то особому изгибу кентского побережья этот местный вид (каковым являются уитстейблские устрицы) не знает себе равных в Англии по размерам, сочности, яркому и в то же время тонкому вкусу. Уитстейблские устрицы пользуются вполне заслуженной славой. Ради них регулярно пересекают Ла-Манш известные гурманы — французы; на кораблях, в бочонках со льдом, эти устрицы доставляются к обеденным столам Гамбурга и Берлина. Да и сам король, как я слышала, специально посещает Уитстейбл с миссис Кеппел, чтобы поесть в частной гостинице устричной похлебки; что же до старой королевы, то она, если верить слухам, ни дня не обходилась без этих устриц, исключая разве что день ее кончины.

А случалось ли вам бывать в Уитстейбле и видеть тамошние устричные ресторанчики? Такой ресторанчик держал мой отец, там я и родилась — припоминаете на полпути от Хай-стрит к гавани узкий, обшитый досками домик, с которого осыпается голубая краска? А выгнутую вывеску над дверью, где объявлялось, что внутри вас ждут «Устрицы Астли, лучшие в графстве Кент»? А может, вам случалось, толкнув эту дверь, шагнуть внутрь, в темное помещение с низким потолком, полное ароматов? Помните: столы с клетчатыми скатертями, доска, где мелом написано меню. Спиртовки, тающие кусочки масла?

А может, вам прислуживала бойкая краснощекая девушка в кудрях? Это Элис, моя сестра. Или это был мужчина, довольно высокий, сутулый, в белоснежном переднике, закрывающем его целиком — с узла галстука по самые ботинки? Это мой отец. А замечали вы, когда распахнется кухонная дверь, даму, что хмурится в облаках пара рядом с котелком, где кипит суп из устриц, или с шипящей решеткой? Это моя матушка.

А не было ли при ней ничем не примечательной девицы, худенькой и бледной, — рукава платья подвернуты выше локтя, гладкие бесцветные волосы вечно лезут в глаза, губы шевелятся, повторяя какую-нибудь песенку от уличного певца или из мюзик-холла?

Это я.

Подобно Молли Мэлоун из старинной баллады, я была рыбной торговкой, потому что тем же занимались мои родители. Они держали ресторан и комнаты над ним; с детства я занималась устрицами, ароматы этого ремесла пропитали меня насквозь. Первые шаги я сделала среди кадок с охлажденными устрицами и бочонков со льдом; прежде мела и грифельной доски мне дали устричный нож и научили с ним управляться; едва выговаривая под руководством школьного учителя алфавит, я знала всю кухню устричного ресторана: с завязанными глазами могла определить по вкусу любую рыбу и рассказать, как ее готовят. Уитстейбл представлялся мне целым миром, Зал Астли — моей страной, устричный дух — средой, в которой я существую. В историю, рассказанную матушкой (меня, мол, нашли младенцем в устричной раковине, когда прожорливый посетитель уже готовился мною позавтракать), я верила недолго, однако за восемнадцать лет ни разу не усомнилась в своей любви к устрицам, и склонности мои и виды на будущее ограничивались пределами отцовской кухни.

Жизнь я вела странную даже по уитстейблским меркам, но неприятной или слишком тяжелой ее не назовешь. Наш рабочий день начинался в семь утра и продолжался двенадцать часов; мои обязанности все это время оставались одинаковыми. Пока матушка готовила, а Элис с отцом прислуживали, я сидела на высоком табурете у кадки с устрицами и терла щеткой, полоскала, орудовала устричным ножом. Некоторые посетители предпочитают сырых устриц, и таких обслужить проще всего: вытаскиваешь из кадки дюжину устриц, смываешь с них морскую воду и кладешь на тарелку с петрушкой или кресс-салатом. А вот для тех, кто любит устрицы вареные, жареные, запеченные в раковине или отдельно, а также пироги с устрицами, трудиться приходилось больше. Нужно было вскрыть каждую устрицу, удалить жабры и переправить ее матушке в котелок, не повредив вкусное содержимое и не расплескав и не испачкав сок. Учтите, что обеденная тарелка вмещает дюжину устриц, что устричный суп — недорогое блюдо, что Зал наш не пустовал и вмещал он пятьдесят посетителей, — и вы сможете прикинуть, какое несметное количество устриц вскрывал ежедневно мой нож, а также представить себе, как краснели и саднили к вечеру мои пальцы, постоянно соприкасавшиеся с соленой водой. С тех пор, как я рассталась с устричным ножом и навеки покинула отцову кухню, прошло уже больше двух десятилетий, но до сих пор мои запястья и суставы пальцев откликаются чуть заметной болью на вид бочонка с рыбой и выкрики торговца устрицами, и до сих пор мне чудится запах устричного сока и рассола у меня под ногтями и в складках ладоней.

Я сказала, что в ранние годы у меня в жизни не было ничего, кроме устриц, но это не совсем так. У меня, как у всякой девушки, что растет в маленьком городке и принадлежит к большому старинному семейству, имелись друзья и родственники. Была моя сестричка Элис — моя самая любимая подруга; мы с ней спали в одной постели и делились всеми своими секретами. У меня наличествовал даже кавалер или вроде того — юноша по имени Фредди; он вместе с моим братом Дейви и дядей Джо промышлял в Уитстейблской бухте на смэке.

И наконец, у меня была любовь — можно даже сказать, страсть — к мюзик-холлу; точнее, я любила слушать и напевать песенки. Если вы побывали в Уитстейбле, то вам понятно, что легкой жизни это пристрастие не сулило: ни мюзик-холла, ни театра в городе нет, имеется только одинокий фонарный столб перед гостиницей Герцога Камберлендского, где выступают от случая к случаю группы бродячих певцов и в августе ставит свой балаган кукольник с Панчем и Джуди. Однако в четверти часа езды на поезде от Уитстейбла находится Кентербери, а там мюзик-холл имелся («Кентерберийское варьете»); программы длились по три часа, билет стоил шесть пенсов, и номера, по словам знатоков, бывали лучшие во всем Кенте.

Здание было маленькое и, как я подозреваю, довольно запущенное, но в воспоминаниях я вижу его глазами прежней устричной торговки: стены в зеркалах, малиновые плюшевые сиденья, гипсовые золоченые купидоны, парившие над занавесом. Подобно нашему устричному ресторану, оно имело особенный запах (теперь мне известно, что все мюзик-холлы пахнут одинаково): запах дерева, грима, пива, газа, табака, масла для волос — всего вместе. Девушкой я любила этот запах безотчетно; позднее я узнала, как описывают его менеджеры и артисты: аромат смеха, благоухание аплодисментов. Еще позднее я поняла, что источает его не удовольствие, а горесть.

Однако не стану забегать вперед.

Краски и запахи «Кентерберийского варьете» мне были знакомы лучше, чем другим девушкам, — по крайней мере, в ту пору, о которой идет речь, то есть в последнее мое лето в родительском доме, когда мне сравнялось восемнадцать: в «Варьете» работал Тони Ривз, ухажер Элис, и он доставал нам билеты со скидкой или совсем задаром. Тони приходился племянником директору «Варьете», знаменитому Трикки Ривзу, и потому, вроде бы, мог почитаться ценной находкой для нашей Элис. Поначалу мои родители отнеслись к нему с недоверием, как к вертопраху: он ведь работал в театре, носил за ухом сигары и бойко рассуждал о контрактах, Лондоне, шампанском. Но Тони рано ли поздно располагал к себе каждого: такой он был великодушный, покладистый, добрый и, как все прочие поклонники Элис, обожал ее без памяти и готов был ради нее любить и всех нас.

Так и получилось, что по субботним вечерам нас с Элис частенько можно было застать на самых лучших и популярных представлениях в «Кентерберийском варьете»: подобрав под себя юбки, мы с хором публики повторяли припевы самых веселых песен. Как прочие слушатели, мы имели свои пристрастия. У нас были любимые номера — артисты, которых мы высматривали и приветствовали криками; были любимые песни, которые мы вновь и вновь требовали исполнить на бис, пока у певицы (нам с Элис чаще нравились певицы, чем певцы) не пересыхало горло, так что она могла только молча улыбаться и приседать.

Досмотрев представление и заглянув в душную маленькую контору Тони за будкой кассира, мы уносили мелодии с собой. Мы распевали их в поезде на пути в Уитстейбл, и временами к хору присоединялись попутчики, возвращавшиеся с того же спектакля и такие же веселые. Мы нашептывали эти песенки в темноте, когда ложились спать, видели сны в ритме стихов, с той же мелодией на устах просыпались утром. Нашими стараниями рыбный ужин бывал дополнен чуточкой мюзик-холльного блеска: Элис, разнося тарелки, насвистывала (посетители слушали ее с улыбкой); я, сидя на высоком насесте рядом с миской рассола и орудуя щеткой и ножом, пела песни устрицам. Матушка говорила, мне самое место на сцене.

Правда, она при этом смеялась, и я тоже. Девушки, которых я видела в свете рампы, чьи песни я заучивала и повторяла, на меня не походили. Скорее они были похожи на мою сестру: губы как вишни, на плечах подрагивают кудри, грудь пышная, локти в ямочках, лодыжки (когда их можно разглядеть) стройные, изогнутых очертаний, как пивная бутылка. Я же была высокая и довольно тощая. Грудь плоская, волосы тусклые, один глаз желтовато-серый, другой — серо-голубой. Лицо, однако, безупречно гладкое и чистое, зубы — ослепительно-белые, что, в нашей семье по крайней мере, особым достоинством не считалось: все мы, проводя целые дни среди паров кипящей соленой воды, походили на бесцветных ровненьких каракатиц.

Нет, танцевать на позолоченной сцене, в шелковых юбках, под восторги купидонов, полагалось таким девушкам, как Элис; мне подобным следовало в темноте и безвестности наблюдать за ними с галерки.

Так, во всяком случае, я думала тогда.

Описанный выше распорядок жизни: вскрывать, чистить, готовить, подавать, а по субботним вечерам посещать мюзик-холл — это главное! что мне запомнилось с детства, но, разумеется, распространялся он только на зимнее время. С мая по август, в пору размножения британских устриц, когда их нельзя трогать, смэки спускают паруса или выходят в море ради другой добычи; поэтому устричным ресторанам по всей Англии предписано либо изменить меню, либо временно закрыться. От осени до весны дела у моего отца шли очень недурно, однако не настолько блестяще, чтобы он сумел на лето закрыть лавочку и устроить себе отпуск, и все же, как многие уитстейблские семейства, чье существование зависит от моря и его щедрот, мы в теплые месяцы заметно сбавляли темп, жили свободней и веселей. Ресторанная публика редела. Вместо устриц мы подавали крабов, камбалу, сельдь, а нарезать рыбное филе куда приятней, чем, как зимой, без конца скрести и вскрывать раковины. Окна у нас бывали открыты, дверь кухни распахнута; ни париться над котлами, ни коченеть у бочонков с устрицами не приходилось; морской бриз приносил прохладу, хлопанье парусов и треск подъемных блоков, доносившиеся с бухты, успокаивали слух.

В год, когда мне исполнилось восемнадцать, лето выдалось теплое, и чем дальше, тем сильней припекало солнце. Отец порой на несколько дней доверял ресторан матушкиному попечению, а сам, установив на берегу палатку, торговал моллюсками. При желании мы с Элис могли бы посещать Кентерберийский мюзик-холл хоть каждый вечер, но, подобно июльской публике, не спешившей в наш душный ресторан угоститься жареной рыбой и супом из омаров, мы сникали и морщились при одной мысли о том, чтобы надеть на себя перчатки и шляпки и час или два высидеть в спертой атмосфере мюзик-холла Трикки Ривза, под ярким пламенем люстр с газовыми рожками.

Вы, верно, думаете, что между работой рыбного торговца и менеджера мюзик-холла нет ничего общего? Ошибаетесь. Как моему отцу приходилось менять ассортимент, чтобы угодить заевшимся клиентам, так и Трикки должен был делать то же самое. Он распустил половину своих артистов и нанял множество новых в мюзик-холлах Чатема, Маргейта и Дувра, а еще — самое умное — заключил недельный контракт с настоящей лондонской знаменитостью — Галли Сазерлендом, одним из лучших комических певцов, способным собрать полный зал даже среди самого жаркого кентского лета.

В первый же вечер выступлений Галли Сазерленда мы с Элис отправились в мюзик-холл. К тому времени у нас было заключено соглашение с дамой из билетной кассы: при входе мы с улыбкой ей кивали, а потом неспешно следовали мимо ее окошка в зал и выбирали любое, какое вздумается, место. Обычно мы усаживались где-нибудь на галерке. Я никак не могла понять, чем хорош партер, что за удовольствие сидеть где-то на уровне лодыжек артистов и смотреть на них, задрав голову, сквозь легкую подвижную дымку жара над софитами рампы. Из амфитеатра смотреть было удобней, но лучше всего, на мой вкус, — с галерки, даром что это самые дальние места; особенно полюбились нам с Элис два места в центре переднего ряда. Здесь ты не просто смотришь выступление, здесь ты в театре: видишь всю сцену и все сиденья; а как удивительно наблюдать лица соседей и знать, что твое выглядит так же — в причудливых отсветах рампы, с усмешкой на влажных губах, словно демон из какого-нибудь адского ревю.

Да, при первом выступлении Галли Сазерленда жара в Кентерберийском мюзик-холле стояла поистине адская: когда мы с Элис перегнулись через ограждение галерки, чтобы поглазеть на нижнюю публику, нам в нос так шибануло табаком и потом, что мы отпрянули и закашлялись. Театр, как и рассчитывал дядя Тони, был почти полон, однако настораживающе тих. Зрители переговаривались шепотом или и вовсе молчали.

Оглядывая с галерки амфитеатр и партер, нельзя было увидеть ничего, кроме волнующегося моря шляп и программок. Когда оркестр заиграл первые такты увертюры и свет в зале померк, колыхание не замерло, а только замедлилось, люди выпрямились в креслах. Тишина говорила уже не о вялости, а об ожидании.

Мюзик-холл был заведением старомодным и, как было принято в 1880-х годах, имел ведущего. Это был, разумеется, сам Трикки; он сидел за столиком между партером и оркестром и объявлял номера, призывал к порядку разошедшихся зрителей, провозглашал здравицы в честь королевы. На голове цилиндр, в руках молоток (ни разу не видела ведущего без молотка), перед носом кружка портера. На столике у него стояла свеча; пока на сцене шли выступления, она горела, в антрактах и после концерта ее гасили.

Трикки был некрасивый человек с очень красивым голосом: одновременно мелодичный и отчетливый, тот ласкал слух, как кларнет. В вечер первого выступления Сазерленда Трикки нас приветствовал и посулил незабываемое удовольствие.

— Есть у вас в груди легкие? — спросил он. — Приготовьтесь кричать во всю мочь! Руки-ноги при вас? Готовьтесь топать и хлопать. Бока на месте? Вы их надсадите! Слезы в запасе имеются? Прольются ведрами! Глаза? Открывайте их шире и удивляйтесь! Оркестр, прошу. Осветители — будьте любезны. — Он с размаху треснул молотком по столу, пламя свечи опало. — Я представляю вам удивительных, музыкальных, забавных-ПРЕЗАБАВНЫХ, — Трикки вновь стукнул по столу, — Рэндаллов!

Занавес дрогнул и стал подниматься. Задник сцены изображал морской берег, на доски был насыпан настоящий песок, и по нему прогуливались четверо ярко разряженных артистов: две дамы (брюнетка и блондинка) с зонтиками и двое высоких джентльменов, один с гавайской гитарой на ленте. Очень мило они спели «На взморье все девицы — загляденье», потом гитарист исполнил соло, а леди, приподняв юбки и показывая кончик мягкой туфельки, заплясали на песке. Для начала они вполне сошли. Мы зааплодировали, Трикки снисходительно поблагодарил нас за одобрение номера.

Далее выступал комик, затем телепатка — дама в вечернем платье и перчатках; ее муж обходил зрителей с грифельной доской, приглашая писать мелом цифры и имена, а она, стоя с завязанными глазами, отгадывала.

— Вообразите, — внушал он, — что ваша цифра в языках алого пламени плывет по воздуху и через лоб моей жены проникает прямо ей в мозг.

Мы сдвинули брови и покосились на сцену, где телепатка, слегка качнувшись, прижала ладони к вискам.

— Это Сила, — пожаловалась она. — Сегодня она действенна, как никогда. Ах, она просто обжигает!

Вслед за ней вышли акробаты — трое мужчин в костюмах с блестками; они совершали кульбиты через обруч и забирались друг другу на плечи. Коронный их номер заключался в том, что они выстроили из своих тел кольцо и в таком виде под мелодию оркестра прокатились по сцене. Мы похлопали, однако для акробатических номеров было слишком жарко, и номер шел под постоянное шарканье ног и шепот: прислужников посылали с заказами в бар, они возвращались с бутылками, стаканами и кружками, которые шумно передавали по рядам, мимо голов, коленей, тянущихся пальцев. Я взглянула на Элис: она обмахивалась снятой шляпкой, щеки ее пылали. Я сдвинула свою шляпку на самый затылок и навалилась на ограждение, уперев подбородок в костяшки пальцев. Было слышно, как Трикки поднялся на ноги и при помощи молотка призвал зрителей к тишине.

— Леди и джентльмены, — выкрикнул он, — теперь вас ждет кое-что особенное. Немножко эл-легантности и светского тона. Если у вас в стаканах шампанское, — продолжил он с иронической насмешкой, — прошу их поднять. Если пиво — что ж, пиво ведь пузырится, так? Выше стаканы! А главное, громче хор приветствий, ибо я представляю вам, прямиком из Феникс-театра в Дувре, нашего местного, кентского петиметра, нашего миниатюрного франта из Фавершема… Мисс Китти… — Бац! — Батлер!

Раздался шквал аплодисментов, к которому подмешались отдельные пьяные выкрики. Оркестр грянул какую-то веселую мелодийку, раздался скрип и шелест поднимаемого занавеса. Я невольно открыла глаза — распахнула их шире, — подняла голову. Жара, вялость — все было забыто. Темноту на голой сцене прорезал лишь один розоватый луч, падавший на девушку, самую удивительную, — я поняла это с первого взгляда! — какую я когда-либо видела.

Конечно, мы и прежде видели на сцене «Варьете» женщин в мужском платье, однако в 1888 году в провинциальных концертных залах такое зрелище оставалось редкостью. Когда, полгода назад, Нелли Пауэр пела нам «Последнего денди», она была одета как балерина: трико в обтяжку и много золотой бахромы; лишь тросточка и котелок указывали на то, что она изображает мужчину. На Китти Батлер не было ни трико, ни блесток. Она оправдывала выражение Трикки: это был самый настоящий франт из Уэст-Энда. Одета она была в костюм, прекрасный мужской костюм своего размера, с блестящими шелковыми манжетами и лацканами. В петлице красовалась роза, из кармана свешивались бледно-лиловые перчатки. Под жилетом сияла белизной крахмальная сорочка со стоячим воротничком высотой в два дюйма. На шее белоснежный галстук-бабочка, на голове — цилиндр. Когда певица, приветствуя публику веселым «Хелло», сорвала его с головы, под ним оказалась превосходная стрижка.

Наверное, именно волосы привлекли меня в первую очередь. Мне и прежде попадались женщины с короткими волосами, но они были из больницы или тюрьмы либо сумасшедшие. С Китти Батлер у них не было ничего общего. Ее волосы облипали голову, как шапочка, специально для нее сшитая искусной модисткой. Я бы назвала их коричневыми, только это чересчур невыразительное слово. О таких волосах поется в песнях: каштановые или красновато-коричневые. Может, это был цвет шоколада, только шоколад не блестит, а волосы Китти Батлер сияли в свете рампы, как тафта. На затылке и над ушами они слегка вились; когда мисс Батлер чуть повернула голову, надевая цилиндр, мне бросилась в глаза полоска бледной кожи на затылке, между воротником и линией волос, и, несмотря на пекло в зале, меня бросило в дрожь.

Юнец из нее получился, по-моему, прехорошенький: лицо — совершенный овал, большие глаза под темными ресницами, пухлые розовые губы. Фигура стройная, мальчишеская, хотя легкие, но несомненные округлости, каких не бывает у мальчиков, виднелись на груди, животе и бедрах; и к тому же я вскоре заметила на туфлях двухдюймовый каблук. Тем не менее ходила она как мальчик, стояла тоже — на самом краю сцены, с надменно поднятой головой, ноги широко расставлены, руки небрежно засунуты в карманы, — и пела мальчишеским голосом — мелодично и удивительно верно.

При ее появлении в перегретом зале все преобразилось. Подобно мне, все соседи выпрямились и сияющими глазами уставились на сцену. Подбор песен был очень хорош: вроде «Опрокинем чарки, парни!» и «Любимые и жены», которые уже приобрели известность благодаря последователям Г. Г. Макдермотта, а потому мы все позднее смогли подхватить припев, хотя слышать их в исполнении не мужчины, а девушки в штанах и галстуке было захватывающе необычно. Между песнями Китти Батлер непринужденно-доверительным тоном общалась с публикой, обменивалась двумя-тремя пустяковыми словечками с Трикки Ривзом, сидевшим за директорским столом. В разговоре, как и в пении, голос ее был сильный и чистый, удивительно мягкий. Произношение менялось: то обычный для мюзик-холла кокни, то театральная манерность, то простецкий кентский говор.

На выступление было отведено, как обычно, около четверти часа, но Китти Батлер еще два раза заставляли бисировать. Напоследок она исполнила лиричную песню: балладу о розах и потерянной любви. Во время пения она сняла шляпу и прижала к груди, потом вынула из петлицы цветок, поднесла к лицу и как будто немного всплакнула. Откликаясь на неожиданные ноты нежности в мальчишеском голосе, публика испустила дружный сочувственный вздох.

Внезапно Китти Батлер подняла глаза и поверх пальцев посмотрела на нас: она вовсе не плакала, она улыбалась и вдруг откровенно, шаловливо подмигнула. Проворно приблизившись к краю сцены, она стала высматривать в партере самую хорошенькую девушку. Когда такая нашлась, певица вскинула руку, и в огнях рампы над оркестровой ямой полетела роза, прямо в подол красавице.

Мы словно обезумели. Публика ревела, топала, а Китти Батлер, галантно помахивая шляпой, удалилась со сцены. Мы ее вызывали, но новых выходов не последовало. Занавес упал, заиграл оркестр; Трикки стукнул молотком по столу и затушил свечу — перерыв.

Я прищурившись уставилась вниз: мне хотелось разглядеть девушку, получившую цветок. Большего счастья, чем принять розу из рук Китти Батлер, я себе не представляла.

Как все прочие, я в тот вечер пошла в «Варьете» посмотреть Галли Сазерленда, но когда он наконец появился, жалуясь на жару в Кентербери и утирая лоб гигантским платком в горошек, и своими комическими куплетами и кривляньем стал исторгать у публики смех пополам с потом, я, против ожидания, осталась равнодушна. Мне хотелось одного: чтобы, бросая небрежно-вызывающие взгляды, по сцене вновь прошлась мисс Батлер и спела про шампанское и крики «ура» на скачках. От этих мыслей я не находила себе места. Наконец Элис (смеявшаяся над гримасами Галли не меньше всех других) шепнула мне на ухо:

— Что с тобой?

— Жарко, — отозвалась я. — Пойду вниз.

Элис осталась досматривать номер, а я медленно спустилась в пустое фойе, прижала лоб к прохладному стеклу двери и стала напевать про себя песню мисс Батлер «Любимые и жены».

Вскоре рев и топот публики возвестил об окончании номера Галли и появилась Элис; она все так же обмахивалась шляпкой и отдувала от розовых щек прилипшие локоны.

— Заглянем к Тони, — кивнула она мне.

Вслед за ней я отправилась в комнатушку Тони, где от нечего делать стала крутиться в кресле за столом, пока хозяин стоя обнимал Элис за талию. Немного поболтали о мистере Сазерленде с его платком в горошек, а потом Тони спросил:

— А как вам Китти Батлер? Правда, недурна? Если и дальше будет так заводить публику, обещаю, дядя продлит с ней контракт до Рождества.

Я замерла.

— В жизни не видела лучшего номера, — воскликнула я, — ни здесь, ни в других местах! Трикки сделает глупость, если отпустит ее, так ему и передай.

Рассмеявшись, Тони со мной согласился, но при этом, как я заметила, подмигнул Элис, а потом с глуповато-влюбленным видом задержал взгляд на ее милом лице.

Я скосила глаза в сторону, вздохнула и простодушно заметила:

— О, вот бы еще увидеть мисс Батлер!

— Увидишь, будь спокойна, — отозвалась Элис, — в субботу.

Мы собирались в субботний вечер посетить «Варьете» всей компанией: с отцом, матушкой, Дейви, Фредом. Я сдернула с рук перчатки.

— Знаю. Но субботы еще ждать и ждать…

Тони снова рассмеялся.

— Да ладно, Нэнси, кто сказал, что тебе придется так долго дожидаться? По мне, так приходи завтра да и в любой другой день. Если не найдется места на галерке, устроим тебя в ложе у сцены — глазей оттуда на мисс Батлер сколько тебе угодно!

Наверное, он хотел произвести впечатление на мою сестру, но у меня при этих словах екнуло сердце.

— О, Тони, в самом деле?

— Конечно.

— И в ложе?

— Почему нет? Между нами, леди Позолота да сэр Плюш все время прозябают там в одиночестве. Сядешь в ложу, пусть зрители смотрят и воображают, как бы сами были важными птицами.

— Как бы Нэнси не вообразила себя важной птицей, — фыркнула Элис. — Нам такие мысли не по чину.

Она рассмеялась, Тони плотнее обхватил ее за талию и наклонился — поцеловать.

Думаю, городской девушке не совсем пристало посещать мюзик-холл в одиночку; однако в Уитстейбле на это смотрели не так строго. Матушка, выслушав меня на следующий день, ограничилась тем, что сдвинула брови и неодобрительно качнула головой; Элис со смехом объявила, что я спятила: она не собирается просидеть весь вечер в раскаленном, душном помещении, чтобы еще раз полюбоваться девушкой в штанах, — тем более мы видели ее номер и слышали песни не далее как в предыдущий вечер.

Меня потрясло ее равнодушие, но втайне порадовала мысль о том, чтобы увидеть мисс Батлер на этот раз в одиночку. И еще я, не желая в этом признаваться, была взволнована обещанием Тони посадить меня в ложе. В предыдущий вечер на мне было вполне затрапезное платье, теперь же (дела в ресторане шли вяло, и отец позволил нам закрыться в шесть) я надела воскресный наряд, в который облачалась при выходах с Фредди. Когда я, разодетая, спустилась вниз, Дейви присвистнул; пока мы ехали в Кентербери, я раз или два ловила на себе мужские взгляды. Но я — по крайней мере, в тот единственный вечер! — их не воспринимала. Добравшись до «Варьете», я, как обычно, кивнула кассирше, но на моем любимом месте на галерке предоставила потеть кому-нибудь другому, а сама устремилась к сцене, к позолоченному, обитому алым плюшем сиденью. И тут, чувствуя себя не в своей тарелке под любопытными или завистливыми взглядами всего беспокойного зала, я высидела Веселых Рэндаллов, шаркавших ногами под вчерашние песни, комика с его шуточками, телепатку с ее ужимками, акробатов с их прыжками.

И вот Трикки снова представил публике нашего местного, кентского петиметра, и я затаила дыхание.

На этот раз, когда она крикнула «Хелло!», толпа откликнулась мощным радостным эхом: не иначе, подумала я, весть о ее успехе распространилась по округе. Теперь я, разумеется, смотрела на нее сбоку, и это было немного странно, однако, когда она, как накануне, прогуливалась по краю сцены, мне почудилась в ее походке особенная легкость, словно восхищение публики дало ей крылья. Опершись пальцами о бархат непривычного сиденья, я подалась вперед. Ложи «Варьете» располагались очень близко к сцене — от певицы меня отделяло меньше двадцати футов. Мне были видны все восхитительные детали ее костюма: часовая цепочка между пуговицами жилета, серебряные запонки на манжетах; со старого места на галерке я не могла их разглядеть.

Ее черты я тоже видела отчетливей. Уши — маленькие, не проколотые. Губы — теперь я видела, что ярко-розовые они не от природы, а от грима. Зубы — молочно-белые; глаза — шоколадно-коричневые, как волосы.

Номер длился, как мне показалось, одно мгновение — оттого, что я знала, чего ожидать, а также не столько слушала, сколько рассматривала певицу. Ее снова вызывали на бис — два раза, и под конец она, как и прежде, исполнила чувствительную балладу и бросила в зал розу. На этот раз я разглядела, кто ее поймал: девушка в третьем ряду, в соломенной шляпе с перьями и желтом атласном платье с вырезом и короткими рукавами. И эту хорошенькую девушку, совершенно незнакомую, я в ту минуту готова была возненавидеть!

Я перевела взгляд на Китти Батлер. Подняв свой цилиндр, она проделывала заключительный приветственный взмах. Заметь меня, подумала я. Заметь! По совету мужа телепатки я выписала эти слова в голове алыми буквами и раскаленными, пылающими направила прямо в лоб певице. Заметь меня!

Она обернулась. Сверкнула глазами в мою сторону — заметить только, что ложа, вчера пустая, теперь занята, — потом нырнула под опускающийся темно-красный занавес и исчезла.

Трикки потушил свечу.

— Ну что, — начала Элис, когда я вошла в зал (в нашей квартире, а не в устричном ресторане на нижнем этаже), — как выступала сегодня Китти Батлер?

— Небось точно так же, как в прошлый раз, — предположил отец.

— Ничего подобного, — ответила я, стягивая перчатки. — Еще лучше.

— Ну и ну! Если так пойдет дальше, какова же она будет в субботу!

Элис глядела на меня, губы ее подрагивали.

— Хватит терпения дождаться субботы, Нэнси?

— Хватит, — отвечала я нарочито безразлично, — только зачем? — Я повернулась к матушке, которая шила, сидя у пустого камина. — Ты ведь не будешь против, если я завтра снова поеду в «Варьете»?

— Снова? — изумленно повторили все домашние. Я смотрела только на матушку. Она подняла голову и взглянула на меня озадаченно и чуть хмуро.

— Почему бы и нет, — протянула она. — Но право, Нэнси, проделать такую дорогу ради одного-единственного номера… К тому же в одиночку. А не может ли Фред тебя проводить?

Кто мне меньше всего был нужен при следующей встрече с Китти Батлер, так это Фред. Я возразила:

— О, его на такое представление никаким арканом не затянешь! Нет, поеду одна.

Я произнесла это твердо, словно ежевечернее посещение «Варьете» было тяжелой обязанностью, которую я из великодушия старалась исполнять безропотно, никого не беспокоя.

Повторно наступило неловкое молчание. Наконец отец проговорил:

— Чудачка ты, Нэнси. Тащиться в Кентербери по такой жуткой жаре — и уйти с конца представления, ни глазком не взглянув на Галли Сазерленда!

Все засмеялись, вновь неловко замолчали, и в конце концов разговор перешел на другие темы.

Когда я возвратилась домой после третьей поездки в «Варьете», мое робко выраженное намерение вернуться туда и в четвертый, и в пятый раз было встречено недоверчивым хмыканьем и усмешками. У нас в гостях был дядя Джо; он бережно наливал пиво в наклоненный стакан, но, услышав смех, поднял взгляд.

— В чем дело? — спросил он.

— Нэнси втюрилась в Китти Батлер из «Варьете», — отозвался Дейви. — Представляешь, дядя Джо, втюрилась в петиметра!

— Заткнись, — крикнула я.

Матушка строго на меня взглянула:

— Это вам, мадам, лучше помолчать.

Дядя Джо отхлебнул пива, слизнул с бороды пену.

— Китти Батлер? Это ведь та девица, которая переодевается в парня? — Он состроил гримасу. — Ну, Нэнси, чем тебе настоящие-то парни не угодили?

Отец наклонился к нему.

— Да ладно, про Китти Батлер нам только говорят. — Он подмигнул и потер себе нос. — Думаю, она положила глаз на какого-нибудь юнца в оркестровой яме…

— Ах так, — многозначительно кивнул Джо. — Надеюсь, бедняга Фредерик не скумекает, а то…

Тут все обернулись ко мне, и я вспыхнула, тем, вероятно, подтвердив отцовские слова. Дейви фыркнул, матушка, прежде хмурившаяся, заулыбалась. Я промолчала, предоставив им думать что угодно, и вскоре, как в прошлый раз, все заговорили о чем-то другом.

Молчанием можно было провести родителей и брата, но не сестрицу Элис: она знала обо мне все.

— Ты правда положила глаз на какого-то парня в «Варьете»? — спросила она, когда все домашние улеглись в постель.

— Конечно нет, — отвечала я спокойно.

— Ты ездишь туда ради мисс Батлер?

— Да.

Наступившую тишину нарушал только отдаленный грохот колес и слабое цоканье копыт на Хай-стрит, а также совсем уже чуть слышный шелест волн, пробегавших по гальке в заливе. Свечу мы потушили, но окно оставили открытым и ставни распахнутыми. В свете звезд я видела, что веки Элис подняты. В ее глазах читались противоречивые чувства: любопытство и отвращение.

— Ты ведь к ней неравнодушна, так? — спросила она наконец.

Я отвела глаза в сторону и ответила не сразу. Когда я заговорила, то обратилась не к Элис, а к темноте.

— Когда я ее вижу… — сказала я, — это похоже… не знаю, на что это похоже. Словно я прежде вообще ничего не видела. Я как будто наполняюсь, как бокал наполняется вином. Гляжу номера, что идут раньше, — они ничто, они как пыль. Потом она выходит на сцену и… Она такая красивая, костюм на ней такой славный, голос такой приятный… При виде ее мне хочется одновременно смеяться и плакать. У меня болит вот здесь. — Я положила руку на грудину. — Никогда прежде мне не встречались такие девушки. Не знала даже, что такие бывают… — Мой голос задрожал и стих, больше говорить я не могла.

Снова наступила тишина. Открыв глаза, я посмотрела на Элис — и сразу поняла, что мне не следовало пускаться в объяснения, что с ней, как с остальными, нужно было помалкивать и хитрить. Ее лицо выражало на сей раз вполне недвусмысленные чувства: это были потрясение, испуг, неловкость или стыд. Я была чересчур откровенна. Мне казалось, будто мое восхищение Китти Батлер загорелось во мне подобно факелу, а когда я неосторожно открыла рот, луч вырвался наружу, в темную комнату, высвечивая все кругом.

Я была чересчур откровенна — но сказанного не воротишь.

Элис еще на миг задержала на мне взгляд, потом ее ресницы, задрожав, опустились. Она ничего не произнесла, только откатилась от меня подальше и обратила лицо к стене.

Жара всю неделю стояла немилосердная. От этого в Уитстейбле и в нашем ресторане добавилось приезжих, но только на еду они смотрели равнодушно. Чай и лимонад пользовались не меньшим спросом, чем камбала и скумбрия; матушка и Элис прекрасно управлялись в ресторане без меня, и я целые часы проводила на берегу, в отцовской палатке, продавая моллюсков, крабовое мясо, улиток и бутерброды. Это было в новинку, подавать на пляже чай, но работенка не из легких: стоишь на солнцепеке, по рукам стекает уксус, глаза болят от уксусных паров. За каждый проработанный день я получала от отца дополнительные полкроны. Я купила себе шляпу и бледно-лиловую ленту на отделку, но остаток денег отложила: купить себе, когда накопится достаточно, сезонный железнодорожный билет до Кентербери.

Потому что я ездила туда всю неделю и, составляя компанию, как выразился Тони, сэру Плюшу, глазела на поющую Китти Батлер, что нисколько мне не надоедало. С неизменным ощущением чуда я входила в свою маленькую алую ложу, окидывала взглядом море лиц, золотую арку над сценой, бархатные драпировки с кистями, пыльные доски сцены, ряд софитов, похожих, я бы сказала, на открытые раковины улиток, и ждала, когда в их свете пройдется небрежной походкой, помахивая шляпой, мисс Батлер… О, а когда она наконец ступала на сцену, меня мгновенно охватывал восторг столь пронзительный, что я, отдаваясь ему, затаивала дыхание и слабела.

Так бывало, когда я посещала «Варьете» одна, но по субботам, разумеется, следовал обычный семейный выход — и все происходило иначе.

Наша численность приближалась к дюжине, а к тому времени, когда мы занимали свои места в театре, становилась еще больше, так как в поезде и у билетной кассы нам встречались друзья и соседи, которые прилипали к нашей веселой компании, как рачки к днищу корабля. Чтобы усесться рядом, в линию, нам не хватало места, и мы рассаживались группами по трое-четверо, так что когда кто-нибудь спрашивал: «Хочешь вишен?», или «Одеколон у мамы с собой?», или «Почему Миллисент не взяла с собой Джима?», фразу эту передавали, криком или шепотом, по всей галерке, от кузины к кузену, от тети к сестре и далее к дяде и приятелю, беспокоя целые ряды зрителей.

Во всяком случае, так мне казалось. Сидела я между Фредом и Элис, слева от нее помещались Дейви и его девушка, Рода; мать с отцом сидели за нами. В зале толпился народ, было по-прежнему жарко, правда, не так, как в предыдущий понедельник, но я успела привыкнуть к ложе, где меня обвевал сквозняк со сцены, и переносила жару хуже, чем другие. Стоило Фреду взять меня за руку или прижаться губами к щеке, как меня словно обдавало горячим паром; прикосновение рукава Элис, теплое дыхание отца, когда он наклонялся, чтобы спросить, как нам нравится представление, — от всего я вздрагивала, потела и ерзала в кресле.

Можно было подумать, меня принудили провести вечер среди чужаков. Их одобрительные замечания по поводу номеров, которые я наблюдала так часто и так нетерпеливо, казались дурацкой белибердой. Когда они подхватывали за невыносимыми Веселым Рэндаллами припев, надрывали животики из-за шуточек комика, во все глаза следили за шатаниями телепатки, вызывали на бис живое кольцо акробатов, я кусала себе ногти. Приближался номер Китти Батлер, а у меня на душе росло беспокойство. Конечно, я не могла не желать ее вступления на сцену, однако мне хотелось быть при этом одной — одной в своей маленькой ложе с закрытой дверью, а не сидеть среди толпы профанов, которые не видели в мисс Батлер ничего особенного и на мое пристрастие к ней смотрели как на чудачество.

Тысячу раз родичи слышали от меня «Любимых и жен», описание ее прически и голоса; всю неделю я мечтала, чтобы они увидели ее сами и признали чудом. Но теперь, когда они, веселые, громогласные, разгоряченные, собрались на галерке, я почувствовала к ним презрение. Мысль о том, что они будут смотреть на Китти Батлер, сделалась непереносимой; хуже того, мне страшно было думать о том, что увидят, как я на нее смотрю. Снова возникло ощущение, будто внутри меня образовался фонарь или маяк. Стоит поднести к фитилю спичку, и во мне запылает золотистый огонь, но запылает как-то мучительно и постыдно ярко, и мои домашние с кавалером в ужасе от меня отшатнутся.

Конечно, когда она вышла к огням рампы, ничего подобного не случилось. Я заметила, как Дейви скосил на меня глаза и подмигнул, услышала шепот отца: «Та самая девушка, ну наконец», но вспышку и искры никто — кроме, может быть, Элис — не заметил: это было тайное, темное пламя.

Впрочем, еще я боялась того, что в этот вечер буду ужасно далека от мисс Батлер — и так оно и вышло. Голос ее был такой же сильный, лицо такое же красивое, но я привыкла ловить ее дыхание между фразами, замечать отсветы рампы на ее губах, тень ресниц на напудренной щеке. А нынче я смотрела словно бы через стекло, слушала через заткнутые воском уши. Когда она закончила выступление, мои родственники разразились аплодисментами, Фредди засвистел и затопал ногами. Дейви крикнул:

— Ух ты, верно Нэнси расписала, и в самом деле хороша! — Перегнувшись через колени Элис, он подмигнул и добавил: — Но не так, чтобы ради нее каждую неделю тратить шиллинг на железнодорожные билеты!

Я промолчала. Китти Батлер уже вызвали на бис, она уже вынула из петлицы розу, но меня совсем не радовало, что она понравилась моей родне, — нет, от этого я чувствовала себя еще несчастней. Вновь разглядывая ее в свете рампы, я думала с горечью: «Если в другой раз я не приду — твоего очарования не убудет. Если не стану тобой восхищаться — твоего очарования не убудет. Тебе нет до меня дела, с таким же успехом я могла бы остаться дома — раскладывать в фунтики крабовое мясо!»

Но пока я размышляла, случилось нечто необычное. Песня была пропета, всегдашняя процедура — с цветком и хорошенькой девушкой — исполнена, мисс Батлер двинулась вбок, за кулисы. При этом она вскинула голову и поглядела — клянусь, поглядела — на пустое кресло, которое обычно занимала я, а потом опустила глаза и удалилась. Если бы только я сидела в ложе, мисс Батлер бы меня увидела! Если бы только я была не здесь, а в своей ложе…

Я посмотрела на Дейви и отца: оба стоя кричали «бис», но все тише, без прежней энергии. По соседству Фред все еще улыбался, глядя на сцену. Волосы его липли ко лбу, над губой темнела щетина (он начал отпускать усы и бороду); красные щеки были усеяны прыщами.

— Милашка, правда? — обратился он ко мне.

Потом потер глаза и крикнул Дейви, чтобы тот принес пива. В заднем ряду матушка спрашивала, как умудрялась та леди в вечернем туалете с завязанными глазами угадывать цифры.

Аплодисменты стихали. Свеча Трикки погасла, люстра с газовыми рожками слепила нам глаза. Да, Китти Батлер высматривала меня — подняла голову и высматривала, а меня не было на месте, я сидела с чужаками.

Следующий день, воскресенье, я провела в палатке, торговавшей дарами моря; когда Фредди пригласил меня на вечернюю прогулку, я сказала, что у меня нет сил. Жара спала, к понедельнику погода совсем наладилась. Отец на полный день вернулся в ресторан, я все время провела в кухне за чисткой и разделкой рыбы. Проработали мы почти до семи, после закрытия до кентерберийского поезда оставалось совсем немного — только-только переодеться, натянуть пару ботинок с резинкой и наскоро поужинать в компании отца, мату гики, Элис, Дейви и Роды. Я знала, им было непонятно, почему я снова собралась в «Варьете», особенно Роде, которой, казалось, очень разбередила душу история о моем «петиметре».

— И вы ее отпускаете, миссис Астли? — спросила она. — Моя матушка ни за что бы не отпустила меня одну так далеко, а ведь я на два года старше Нэнси. Наверное, Нэнси у вас очень благоразумная девушка.

Да, я была девушкой благоразумной; за кого родители обычно беспокоились, так это за Элис, ветреную Элис. Однако, как я заметила, матушка, услышав слова Роды, посмотрела на меня и задумалась. На мне было воскресное платье, новая шляпка, отделанная светло-лиловой лентой, в косу вплетен лиловый бант, из той же ленты сделаны бантики на белых полотняных перчатках, ботинки начищены до блеска. Я нанесла себе за уши по капельке духов Элис — eau de rose,[1] ресницы начернила касторовым маслом с кухни.

— Нэнси, ты действительно собираешься?.. — начала матушка, но тут пробили часы на каминной полке. Четверть восьмого — я пропущу поезд!

— Всего хорошего, — сказала я и улепетнула, прежде чем меня задержат.

Поезд я так или иначе пропустила, пришлось ждать на станции следующего. До «Варьете» я добралась, когда представление уже началось; пока я усаживалась, акробаты уже принялись выстраивать живое кольцо — костюмы сияют блестками, белая ткань на коленках запылилась. Раздались аплодисменты, Трикки поднялся на ноги, чтобы сказать то же, что говорил каждый вечер, половина публики с улыбкой подхватила его слова: «Ну что, это вам не хухры-мухры!» И вот я ухватилась за сиденье и затаила дыхание: как если бы это было непременной увертюрой к ее номеру, Трикки воздел молоток, чтобы под стук объявить выход Китти Батлер.

В тот вечер она пела… не скажу «как ангел»: ангелы не поют про ужины с шампанским и прогулки по Берлингтонскому пассажу; наверное, как падший ангел, а скорее, как ангел падающий; так мог бы петь ангел, только-только низвергнутый с небес, еще ничего не знающий о дальней преисподней. И я пела вместе с ней — не громко и беспечно, как прочая публика, а приглушенно, только что не про себя, словно в расчете, что она скорее услышит шепот, а не крик.

И вероятно, она в конце концов меня услышала. Мне это почудилось, когда она выходила на сцену, — беглый взгляд, только убедиться, что ложа опять занята. И вот теперь, двигаясь вдоль ряда софитов, она как будто снова на меня посмотрела. Это казалось невероятным, но каждый раз, обводя глазами переполненный зал, она словно бы натыкалась на мой взгляд и чуточку на нем задерживалась. Я уже больше не шептала, а только смотрела, едва переводя дыхание. Я видела, как она уходила со сцены (снова ее взгляд встретился с моим), как вернулась, чтобы бисировать. Она запела свою балладу, вынула из петлицы розу, прижала ее к щеке — все мы ждали. Но, допев песню, мисс Батлер не стала, как обычно, оглядывать партер в поисках самой хорошенькой девушки. Нет, она шагнула влево, к моей ложе. Сделала еще один шаг. Она была уже на самом углу, стояла лицом ко мне, так близко, что я могла рассмотреть блеск ее запонки, биение жилки на шее, розовый краешек века. Прошла как будто маленькая вечность, мисс Батлер воздела руку, мелькнул в луче софита цветок — и моя собственная трепещущая рука взметнулась, чтобы его поймать. Публика радостно загудела, послышался одобрительный смех. Мой нервный взгляд был притянут ее уверенным; она слегка поклонилась. Внезапно отступила назад, махнула рукой залу и исчезла.

Я сидела как громом пораженная, рассматривая цветок, который совсем недавно касался щеки Китти Батлер. Мне хотелось поднести его к своей щеке, и я бы так и поступила, но наконец мне в мозг проникли громкие голоса, и я осмотрелась: отовсюду на меня глядели благожелательно-любопытные глаза, публика кивала, подмигивала, посмеивалась. Вспыхнув, я спряталась в затененную глубину ложи. Обратив спину к бесцеремонным взглядам, я заткнула розу за пояс платья и стала натягивать перчатки. Сердце, забившееся учащенно еще раньше, когда ко мне шагнула мисс Батлер, все так же болезненно колотилось, однако стоило мне покинуть ложу и через переполненное фойе устремиться на улицу, как в груди сделалось легко и радостно, захотелось улыбаться. Пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не выглядеть дурочкой, неизвестно от чего развеселившейся.

Когда до двери оставался один шаг, я услышала чей-то оклик. С другого конца фойе ко мне спешил Тони, размахивая рукой. Увидеть наконец знакомого, кому можно улыбнуться, — это было облегчение. Я отняла ладонь ото рта и ухмыльнулась, как обезьяна.

— Привет, привет, — запыхавшись, произнес Тони, когда догнал меня, — кое-кому тут весело, и я догадываюсь отчего! Что же мне-то в обмен на розы ни одна девушка не дарит таких улыбок?

Я снова покраснела и прикрыла рукою рот, но не произнесла ни слова. Тони осклабился.

— Мне поручено передать. Кое-кто желает тебя видеть. — Я удивленно подняла брови. Может, здесь находятся Элис или Фред и они хотят ко мне присоединиться? Тони ухмылялся уже во весь рот. — С тобой хотела бы переговорить мисс Батлер.

Улыбка тут же сбежала с моих губ.

— Переговорить? Мисс Батлер? Со мной?

— Верно-верно. Она спрашивала у Айка, рабочего сцены, кто та девушка, что каждый вечер сидит одна в ложе, Айк ответил, что ты моя знакомая, пусть обращается ко мне. И мисс Батлер так и сделала. Я ей сказал. И вот она хочет тебя видеть.

— Зачем? Бога ради, Тони, зачем? Что ты ей сказал?

Я вцепилась Тони в руку.

— Ничего, кроме правды… — Я крутанула его руку. Правда была ужасной. Мисс Батлер не должна была знать о моей потаенной дрожи, о сиянии у меня в голове. Тони снял со своего рукава мои пальцы и сжал в ладони. — Только, что она тебе нравится, — сказал он просто. — Ну что, пойдешь, нет?

Я не знала, что ответить. И, не открыв рта, послушно последовала за ним прочь от большой стеклянной двери, по ту сторону которой виднелся синий кентерберийский вечер, мимо арочного входа в партер и лестницы галерки к дальнему углу фойе, где висел занавес, а перед ним веревка, а на веревке табличка с надписью «Посторонним вход закрыт».

Прежде я уже раз или два бывала с Тони за кулисами «Варьете», но только днем, когда в зале царили сумрак и пустота. Теперь же в коридорах, по которым меня вел Тони, было светло и шумно. Мы миновали дверь, которая, как мне было известно, вела прямо на сцену: мелькнули лестницы, веревки и газовые рожки; парни в кепках и фартуках, поворотные механизмы, прожекторы. У меня возникло чувство (подобное я испытывала и в последующие годы, когда бывала в театре за кулисами), будто я ступила внутрь гигантских часов, ступила по ту сторону изящного корпуса, в пыльный, сальный механизм, безостановочно работающий в его невидимой для посторонних глубине.

В конце коридора Тони остановился у металлической лестницы, пропуская троих мужчин. Все были при шляпах и несли с собой верхнее платье и сумки; при нездоровых, землистых, как у бедняков, лицах их манеры выдавали привычку быть на виду, и я заподозрила в них торговцев с образцами товаров. Только когда они уже прошли мимо и обменялись шуточками со швейцаром, я поняла, что это покидает театр трио акробатов, а в сумках они уносят свои блестящие костюмы. Внезапно я испугалась, что Китти Батлер окажется на них похожей: некрасивой, заурядной, не имеющей ничего общего с той эффектной девушкой, что небрежно расхаживала в свете софитов. Я собралась попросить Тони, чтобы он отвел меня обратно, но он уже спустился по лестнице; когда я его догнала в коридоре, он держался за ручку двери.

Дверь была одна из ряда подобных и отличалась от них только медным номером 7, очень старым и поцарапанным, который был прикручен к центральной филенке на уровне глаз, а также прибитой ниже табличкой с надписью от руки. «Мисс Китти Батлер» — стояло на табличке.

Она сидела за столиком перед зеркалом, повернувшись вполоборота (наверное, на стук Тони), но при моем приближении встала и протянула руку. Даже на каблуках, она была немного ниже меня, и младше, чем мне представлялось, — возможно, ровесница моей сестры, то есть не старше двадцати двух лет.

— Ага, — произнесла она, когда Тони вышел (в ее голосе сохранились следы ее сценической манеры), — моя таинственная почитательница! Я была уверена, вы ходите ради Галли, но потом кто-то сказал, что вы не остаетесь после антракта. В самом деле, вас интересую именно я? У меня никогда еще не было поклонников!

Она удобно облокотилась на стол (я заметила, что он загроможден баночками с кремом, палочками грима, игральными картами, сигаретными окурками и грязными чайными чашками), скрестила ноги в лодыжках и сложила руки. На лице мисс Батлер оставался толстый слой пудры, на губах — ярко-красная помада; ресницы и веки были густо начернены. Одета она была в брюки, обута в те же туфли, что на сцене, только сняла с себя пиджак, жилетку и, конечно, шляпу. Крахмальную рубашку плотно прижимала к груди пара подтяжек, однако воротничок под ослабленным галстуком был распахнут. Под рубашкой проглядывал краешек кремового кружева.

Я отвела взгляд.

— Мне нравятся ваши выступления, — сказала я.

— Наверное, раз вы приходите так часто!

Я улыбнулась.

— Ну, знаете, Тони пускает меня совершенно бесплатно…

Она расхохоталась; на фоне накрашенных губ зубы выглядели ослепительно белыми, язык — ярко-розовым. Я почувствовала, что краснею.

— Я хотела сказать, что Тони пускает меня в ложу. Если бы пришлось платить, я бы заплатила, но за место на галерке. Ведь мне так нравятся ваши выступления, мисс Батлер, — я от них просто без ума.

На этот раз она не засмеялась, но слегка наклонила голову.

— В самом деле? — спросила она вполголоса.

— Да-да.

— Тогда расскажите, что вам так нравится.

Я замялась.

— Ваш костюм, — проговорила я наконец. — Нравятся ваши песни и то, как вы их поете. Нравится, как вы разговариваете с Трикки. Нравятся… ваши волосы.

Я запнулась, мисс Батлер, в свой черед, покраснела. Наступила, можно сказать, неловкая тишина, но тут внезапно, как будто вблизи, заиграла музыка — гудок рожка, дробь барабана, — и послышались аплодисменты, словно бы гул ветра в огромной морской раковине. Я подскочила и оглянулась, мисс Батлер рассмеялась.

— Второе действие, — пояснила она.

Аплодисменты уже стихли, музыка, однако, продолжала мерно пульсировать, словно могучие сердцебиения.

Мисс Батлер сняла локти со стола и спросила, не буду ли я возражать, если она закурит. Я помотала головой и повторила это движение еще раз, когда мисс Батлер, отыскав среди грязных чашек и игральных карт сигаретную пачку, протянула ее мне. На стене шипел в проволочной оплетке газовый рожок, и она приблизила к нему лицо, чтобы поджечь сигарету. С сигаретой в углу рта, с прищуренными глазами, она снова сделалась похожей на мальчика; правда, на сигарете, когда она вынула ее изо рта, остался темно-красный след помады. Заметив это, мисс Батлер покачала головой:

— Да что ж это такое, я до сих пор не стерла грим! Не посидите ли со мной, пока я очищу лицо? Знаю, это не очень-то вежливо, но мне нужно спешить: гримерная понадобится для другой девушки…

Исполняя ее просьбу, я сидела и смотрела, как она накладывала на щеки крем, а потом стирала его салфеткой. Действовала она проворно и бережно, однако рассеянно; оттирая лицо, она не спускала глаз с моего отражения. Посмотрев на мою новую шляпу, она заметила:

— Какая хорошенькая шляпка!

Потом спросила, что связывает меня с Тони — он мой кавалер?

На что я взволнованно ответила:

— Нет-нет! Он ухаживает за моей сестрой.

Вновь рассмеявшись, она поинтересовалась, где я живу и чем зарабатываю.

— Служу в устричном ресторане.

— В устричном ресторане!

Похоже, сама эта идея развеселила мисс Батлер. Продолжая оттирать щеки, она начала мурлыкать, потом едва слышно запела:

Она шлепнула салфеткой по темно-красному изгибу губы, по черной щеточке ресниц.

Она продолжала петь; потом широко открыла один глаз и придвинулась к зеркалу, чтобы удалить упорную крупинку туши; вслед за веком приоткрылся и рот, стекло затуманилось дыханием. На миг она как будто совсем забыла обо мне. Я изучала кожу у нее на лице и шее. Она уже проглянула за маской из пудры и грима — кремовая, как кружево на рубашке, но у носа, на щеках и даже, как я заметила, по краю верхней губы темнели веснушки, коричневые, как ее волосы. Их я никак не ожидала. Они были чудесные и почему-то трогательные.

Протерев зеркало, мисс Батлер мигнула мне и поинтересовалась еще чем-то из моей жизни; обращаться к отражению почему-то было проще, чем к живому лицу, и вскоре у нас завязалась вполне непринужденная беседа. Вначале ее реплики были такими, каких я ждала от актрисы: свободными и уверенными, чуть поддразнивающими; на мое смущение или сказанную мною глупость она отвечала смехом. Но по мере удаления краски с лица смягчался и тон ее речи, ослабевали дерзость и напор. Под конец — она зевнула и костяшками пальцев потерла глаза, — под конец ее голос зазвучал совсем по-девичьи: по-прежнему звонкий и мелодичный, это был уже голос девушки из Кента, такой же, как я.

Наравне с веснушками он делал ее — нет, не заурядной, как я опасалась, а настоящей, удивительно, до боли настоящей. Услышав его, я поняла, по крайней мере, природу одержимости, владевшей мною последнюю неделю. Я подумала (какая необычная, но все же самая что ни на есть обычная мысль): я тебя люблю.

Скоро грим был снят полностью, сигарета докурена до самого фильтра; мисс Батлер встала и прижала пальцами волосы.

— Мне бы нужно переодеться, — произнесла она почти что робко.

Я поняла намек и сказала, что мне пора, и она проводила меня до двери.

— Спасибо, мисс Астли, — она уже узнала от Тони мою фамилию, — что зашли ко мне.

Она протянула мне руку, я в ответ подняла свою, но вспомнила о перчатке — перчатке с лиловыми бантиками, в комплект к моей хорошенькой шляпке, быстро ее стянула и предложила мисс Батлер голые пальцы. И вдруг она обернулась галантным юношей, что прогуливался в свете рампы. Она выпрямила спину, слегка присела и поднесла мои пальцы к губам.

Я было покраснела от удовольствия, но заметила, как дрогнули ее ноздри, и поняла, что она почуяла: противные запахи моря, устриц и устричного сока, крабового мяса и улиток — они въелись в мои пальцы и пальцы моих домашних так давно и прочно, что все их уже не замечали. И эти пальцы я сунула под нос Китти Батлер! Я готова была умереть от стыда.

Я тут же попыталась отдернуть руку, но она крепко ее держала, не отнимала от нее губ и при этом посмеивалась. Что выражали ее глаза, было для меня загадкой.

— От вас пахнет, — начала она протяжно и удивленно, — как…

— Как от селедки! — с горечью договорила я.

Щеки у меня пылали, к глазам подступили слезы.

Наверное, мисс Батлер заметила, как я смущена, и ей стало жалко.

— Никакой не селедки, — мягко произнесла она. — Но, пожалуй, как от русалки…

И она поцеловала мои пальцы по-настоящему, и на этот раз я позволила это сделать; кровь отступила от щек, я улыбнулась. Надела перчатку. От прикосновения ткани пальцы как будто защипало.

— Не придете ли снова со мной повидаться, мисс Русалка? — спросила Китти Батлер. Сказанные небрежным тоном, ее слова — невероятное дело — показались искренними. О да, с большим удовольствием, отвечала я, и она удовлетворенно кивнула. Снова слегка присела, мы пожелали друг другу доброй ночи, дверь захлопнулась, и мисс Батлер скрылась.

Я стояла неподвижно напротив маленькой цифры 7 и таблички с надписью от руки «Мисс Китти Батлер». Сойти с этого места мне было совершенно невозможно, словно я и вправду была русалкой и вместо ног имела рыбий хвост. Я моргала. С меня лился пот; он вместе с дымом ее сигареты разъел касторовое масло у меня на ресницах, и веки очень зачесались. Я поднесла к ним руку — ту самую, которую она поцеловала; через полотно втянула носом запах — тот самый; опять покраснела.

В гримерной все было тихо. Наконец послышалось очень негромкое пение. Это была та же песня про торговку устрицами и корзинку. Но теперь песня эта была вполне кстати, и я, конечно, представила себе, как, мурлыкая ее, мисс Батлер нагибается, чтобы расшнуровать ботинки, как распрямляет плечи и сбрасывает подтяжки, а может, расстегивает брюки…

Так оно и есть, и только тонкая дверь отделяет ее тело от моих слезящихся глаз!

При этой мысли я наконец ощутила под собой ноги и удалилась.

Наблюдать выступление мисс Батлер после того, как она разговаривала со мной, улыбалась мне, прижималась губами к моей руке, было так странно; я волновалась и больше, чем прежде, и одновременно меньше. Ее красивый голос, элегантный костюм, небрежная походка — я чувствовала себя тайной совладелицей всего этого и заливалась довольным румянцем, когда толпа бурно ее приветствовала или вызывала на бис. Она не бросала мне больше розу; как прежде, они отправлялись к хорошеньким девушкам в партере. Но я знала, что она видит ложу и меня в ней: иногда я во время пения ловила на себе ее взгляд, и каждый раз, перед тем как покинуть сцену, она махала шляпой залу и кивала, или подмигивала, или чуть заметно улыбалась персонально мне.

Мне было и приятно, и в то же время досадно. Я знала уже, что прячется за слоем пудры и небрежной походкой, и мне тяжко было просто слушать пение наравне с обычной публикой. Без памяти хотелось вновь посетить мисс Батлер в гримерной, но я боялась. Она меня пригласила, но не назвала время, а я в те дни была ужасно застенчивой и робкой. И вот я каждый раз, когда ничто не мешало, сидела в своей ложе, слушала, аплодировала, ловила тайные взгляды и знаки, но только через неделю решилась вновь отправиться за кулисы и, бледная, потная, дрожащая, постучаться в гримерную мисс Батлер.

Но за самой любезной встречей последовали упреки, что я так долго ее не навещала, вновь завязалась непринужденная беседа о ее жизни в театре и моей — в устричном ресторане в Уитстейбле, и мне стало понятно, что робела я зря. Убедившись окончательно, что ей нравлюсь, я посетила мисс Батлер еще раз, а потом еще и еще. В тот месяц я не бывала нигде, кроме «Варьете», ни с кем не виделась, кроме нее, — ни с Фредди, ни с двоюродными сестрами, едва замечала даже Элис. Матушка начала было сердиться, но мой рассказ о том, что я по приглашению мисс Батлер побывала за кулисами и встретила самый дружеский прием, немало ее поразил. На кухне я старалась еще больше, чем обычно: разделывала рыбу, чистила картошку, крошила петрушку, кидала в кипяток крабов и омаров — и все это в такой спешке, что не всегда хватало дыхания напевать, заглушая их вскрики. Элис недовольно замечала, что из-за моей одержимости одной особой в «Варьете» со мной стало не о чем разговаривать; впрочем, в те дни я едва ли обменялась с ней двумя-тремя словами. После каждого рабочего дня я мгновенно переодевалась, поспешно ужинала и сломя голову бежала на станцию к кентерберийскому поезду, и каждая поездка в Кентербери завершалась визитом в гримерную Китти Батлер. С нею я проводила больше времени, чем в зале, наблюдая ее выступления, и чаще видела ее без грима, мужского костюма и сценических манер.

Чем больше крепла наша дружба, тем свободней, откровенней разговаривала мисс Батлер.

— Ты должна звать меня Китти, — очень скоро предложила она, — а я буду звать тебя… как? Не Нэнси — так к тебе обращаются все. Как тебя зовут дома? Нэнс? Или Нэн?

— Нэнс, — ответила я.

— Тогда я буду звать тебя Нэн — можно?

Можно ли! Я кивнула и идиотски заулыбалась: ради счастья слышать, как она ко мне обращается, я с радостью отринула бы все свои старые имена, взяла бы новое, а то и обошлась бы совсем без имени.

И вот ее обращение ко мне стало начинаться с «послушай, Нэн» или «боже мой, Нэн»; все чаще звучали фразы вроде: «Будь добра, Нэн, дай мне чулки…» Она все еще стеснялась переодеваться у меня на виду, но однажды вечером я обнаружила, что в гримерной установлена небольшая складная ширма; Китти, не прерывая разговора, пряталась за ней и подавала мне одну за другой детали своего мужского костюма взамен на предметы женской одежды, висевшие на крючке. Я была в восторге, что могу ей услужить. Дрожащими руками я чистила и складывала ее костюм, норовя тайком прижать к щеке то крахмальное полотно рубашки, то шелк жилетки или чулок, то шерсть пиджака и брюк. Каждый предмет еще хранил тепло ее тела, особый его аромат; каждый, как мне казалось, нес в себе заряд необычной энергии и пощипывал или жег мои пальцы.

Ее юбки и платья были холодными, рука ничего не ощущала, но я по-прежнему краснела, когда их касалась: волей-неволей мне представлялись нежные потайные уголки, которые обнимет, по которым проскользнет эта ткань, которые согреет или увлажнит надетое платье. Каждый раз, когда она появлялась из-за ширмы, одетая девушкой — стройная, миниатюрная, с накладной косой поверх задорной стрижки, — я испытывала одно и то же чувство: укол разочарования и досады и тут же довольствие и щемящая любовная тоска; желание коснуться, обнять, приласкать, сильное настолько, что приходилось отворачиваться и сцеплять руки, а то как бы они сами не обхватили ее и не прижали к груди.

В конце концов я так навострилась обращаться с ее костюмом, что Китти предложила мне приходить перед ее выходом на сцену и, как настоящий костюмер, помогать ей готовиться. Она сказала об этом с деланной беззаботностью, словно опасаясь отказа; наверное, ей было невдомек, как для меня томительно тянутся часы вдали от нее… Вскоре я совсем перестала посещать зрительный зал, а каждый вечер, придя за полчаса до выступления Китти, направлялась прямиком за кулисы, где помогала ей облачиться в рубашку, жилет и брюки, забранные у нее накануне, подносила пудреницу, чтобы она запудрила веснушки, смачивала щетки, которыми она приглаживала завитки волос, прикрепляла к лацкану розу.

Выполнив все это в первый раз, я последовала за нею; пока длился номер, стояла в кулисах и, раскрыв рот, глазела, как разгуливали по баттенсам на колосниковой галерее гибкие, словно акробаты, осветители; зала я не видела, сцены тоже, за исключением одной пыльной доски, в дальнем конце которой стоял мальчик и держал рукоятку, управлявшую занавесом. Как все артисты, Китти волновалась, и ее волнение передавалось мне, но когда, закончив номер, она ступала за кулисы, а в спину ей неслись топот, клики и возгласы «ура», ее раскрасневшееся лицо сияло от радости. Сказать по правде, я не очень любила ее такой. Она хватала меня за руку, но не видела. Можно было подумать, она пьяна от наркотиков или от любовной страсти, и я казалась себе рядом с нею полной дурой: спокойная, трезвая, ревнующая к толпе, которая заменяла Китти любовника.

В дальнейшем те двадцать минут, пока она была на сцене, я проводила в ее комнате одна, подальше от ликующей публики, слушая ритмы, проникавшие через потолок и стены. Я готовила ей чай — Китти любила чай, сваренный в кастрюльке, со сгущенным молоком, темный, как грецкий орех, и густой, как патока; по смене темпа выступления я догадывалась, когда поставить чайник на огонь, чтобы к ее возвращению чай был готов. Пока чай закипал, я вытряхивала пепельницы, протирала столик и зеркало, а также чистила ссохшуюся, в трещинах, сигарную коробку, в которой Китти хранила грим. Через эти пустяковые услуги находила выход моя любовь, они же служили источником удовольствия — сродни, наверное, самоублажению, так как в это время меня окатывало жаром и чуть ли не стыдом. Пока Китти была на сцене, во власти вожделеющей толпы, я обходила гримерную, оглядывала ее вещи и ласкала их, то есть обозначала ласку, не касаясь их пальцами, словно они кроме поверхности обладали аурой, которую можно было погладить. Мне было дорого все, что от нее оставалось: юбки и духи, жемчужные клипсы из ушей, а еще волосы в гребнях, реснички, прилипшие к палочке туши, даже следы ее пальцев и губ на сигаретах. Мир, как представлялось мне, изменился полностью, когда в него вступила Китти Батлер. Прежде он был обыденным, она же оставляла за собой странные наэлектризованные зоны, где гремела музыка и сияли огни.

К ее возвращению все в гримерной бывало прибрано и недвижно. Чай, как я уже говорила, стоял готовый, иногда я даже зажигала для нее сигарету. Явившись взбудораженной, Китти быстро успокаивалась, становилась просто веселой и доброй. «Ну и толпа! — говорила она. — Никак не хотели меня отпускать». Или: «Туго до них нынче доходило, Нэн; я уже на середине «Виват, виват, ребята», а они все никак не сообразят, что я девушка!»

Она отстегивала галстук, вешала на крючок пиджак и шляпу, потом бралась за чай и за сигарету; после выступления она делалась говорливой, и я старалась не упустить ни слова. Так я узнала немножко о ее жизни.

Родилась Китти, по ее словам, в Рочестере, в семье эстрадных артистов. Мать (об отце она умалчивала) умерла, когда Китти была еще ребенком, и вырастила ее бабушка; братьев и сестер у нее нет, других родственников как будто тоже. Впервые она вышла под свет рампы в двенадцать лет, звалась тогда «Кейт Соломка, маленькое поющее чудо» и имела некоторый успех в захудалых мюзик-холлах и тавернах, в небольших концертных залах и театриках. Но это была, сказала Китти, жалкая жизнь, и к тому же «я выросла. Куда ни сунешься, а у входа уже стоит толпа девиц, таких же, как я, а то и красивей, нахальней… или голодней, а значит, за обещание работы — на сезон, неделю, даже вечер — не откажут директору в поцелуе». Бабушка умерла, и Китти присоединилась к танцевальной труппе, которая гастролировала по городам кентского и южного побережья, — концерты на пляже по три за вечер. Говоря об этом времени, она хмурилась, в голосе звучала горечь или усталость; подбородок упирался в ладонь, глаза были закрыты.

— Тяжело приходилось, — говорила она, — ох тяжело… И подруг ни одной, потому что нигде подолгу не задерживаешься. А к звездам не сунешься — слишком мнят о себе и боятся, что ты вздумаешь им подражать. А публика жестокая, до слез доводит… — Когда я представляла себе плачущую Китти, у меня самой на глаза наворачивались слезы; видя мое огорчение, она улыбалась, подмигивала, расправляла плечи и бросала самым залихватским тоном: — Но ты же знаешь, те дни давно забыты, я встала на путь славы и богатства. С тех пор как я поменяла имя и сделалась мужчиной, весь мир меня обожает, и Трикки Ривз больше всех и в доказательство платит словно королю сцены!

И мы обе улыбались, так как знали: настоящего мужчину Трикки едва ли бы озолотил, — но моя улыбка была не такой веселой, ведь в конце августа у Китти истекает контракт и она переберется в какой-нибудь другой театр — возможно, сказала она, в Маргейт или Броудстере, если ее примут. Мне не хотелось и думать о том, что со мною тогда станет.

Как отнеслись родные к моим походам за кулисы, к моему новому статусу приятельницы и костюмерши мисс Батлер, я в точности не знаю. Как я уже говорила, они были поражены, но кроме того встревожены. Их радовало, что, раз уж я езжу что ни вечер в «Варьете» и трачу все накопления на оплату дороги, то вызывается это настоящей дружбой, а не увлеченностью, какая бывает у школьниц; но при этом они, как я догадывалась, не раз задавали себе вопрос, какого рода дружба может связывать красивую и умную певицу мюзик-холла с ее поклонницей, простой девушкой из толпы? Когда я рассказала, что у Китти нет молодого человека (это я вывела из отрывков ее истории), Дейви предложил мне пригласить ее домой и познакомить с моим красавцем братом, но сказано это было для находившейся тут же Роды, чтобы ее поддразнить. Как-то я упомянула, что готовлю для Китти чай и навожу порядок на столе, и матушка сощурилась:

— Да она девица не промах. Ты бы лучше своим домашним помогла чуть-чуть с чаем и столами…

Наверное, она была права: увлекшись поездками в «Варьете», я запустила домашние дела. Они легли на плечи моей сестры, которая, впрочем, редко жаловалась. Родители, наверное, думали, что она великодушно берет на себя мои обязанности, чтобы я была свободна. На самом деле она, по-моему, избегала теперь упоминать Китти, и по этому единственному признаку мне стало ясно, что она встревожена как никто другой. Я больше ни словом не обмолвилась ей о своей страсти. Ни одному человеку я не рассказывала о своих пламенных желаниях, новых и странных. Но Элис, разумеется, видела меня лежащей в постели, а любой, кто был тайно влюблен, скажет, что мечтам предаешься именно в постели — в постели, в темноте, когда не видишь своих порозовевших щек, ты легко сбрасываешь покров сдержанности, который притушивал твою страсть, и позволяешь ей немного разгореться.

Как покраснела бы Китти, узнав, какую роль я отвожу ей в своих буйных мечтах, как беззастенчиво злоупотребляю ее сохраненным в памяти образом! Каждый вечер в «Варьете» она целовала меня на прощание; я мечтала, чтобы ее губы — горячие, нежные — помедлили на моей щеке, перебрались на лоб, ухо, шею, рот… Мне привычно было стоять к ней вплотную, застегивая запонку на воротничке или чистя щеткой лацканы пиджака, а теперь, в мечтах, я проделывала то, по чему томилась в такие минуты: наклонялась, чтобы коснуться губами кончиков волос, просовывала руки под пиджак, где, прижатые крахмальной мужской сорочкой, вздымались под моими ласками теплые груди…

Эти картины, наплыв смущения и блаженства за ними следом — а рядом моя сестра! Ее дыхание на моей щеке, горячая рука или нога, прижатая к моей, тусклый блеск холодных, подозрительных глаз.

Но она молчала, не задавала вопросов, а остальные домашние со временем привыкли к моей дружбе с Китти и стали ею гордиться. «Бывали в Кентерберийском варьете? — спрашивал отец посетителей, принимая у них тарелки. — Наша младшая дочь — близкая подруга Китти Батлер, звезды шоу…» К концу августа, когда с наступлением нового устричного сезона мы снова начали работать в ресторане полный день, родные подступились ко мне с уговорами, чтобы я привела Китти домой — познакомиться.

— По твоим словам получается, что вы с нею тесно сдружились, — сказал отец как-то утром за завтраком. — А кроме того, разве это дело — оказаться по соседству с Уитстейблом и не попробовать устричного бульона. Непременно свози ее сюда до ее отъезда.

Мысль о том, чтобы пригласить Китти на ужин с моей семьей, меня ужаснула и еще не понравилась небрежность, с какой отец упоминал о ее переходе в другой театр, так что в ответ я сказала колкость. Вскоре меня отозвала в сторонку матушка. Неужели мой родительский дом недостаточно хорош, чтобы пригласить мисс Батлер, спросила она. Что я, стыжусь своих родителей и их ремесла? От ее слов я пришла в уныние, вечером я грустно молчала, и после шоу Китти спросила меня, в чем дело. Я прикусила губу.

— Родители хотят, чтобы я пригласила тебя завтра к нам на чай. Идти не обязательно, ты можешь сказать, что занята или нездорова. Но я обещала пригласить — и вот пригласила, — закончила я несчастным голосом.

Она взяла мою руку.

— Нэн, — проговорила она удивленно, — да я с радостью! Ты ведь знаешь, как я скучаю в Кентербери, поговорить не с кем, кроме миссис Пью и Сэнди! — Миссис Пью была хозяйка меблированных комнат, а Сэнди — сосед Китти по лестничной площадке, он играл в оркестре варьете, но, по словам Китти, выпивал и временами бывал глуп и надоедлив. — Что это будет за удовольствие, — продолжила она, — снова посидеть в приличной гостиной с приличной семьей, а не в комнатушке с кроватью, с грязным ковриком, на столе вместо скатерти газета! И как это будет здорово — посмотреть, где ты живешь и работаешь, прокатиться на твоем поезде, познакомиться с людьми, которые тебя любят, целый день общаться с тобой и с ними…

От такого открытого признания в том, как она ко мне привязана, меня бросило в жар, однако тем вечером мне не хватило времени даже покраснеть: не успела Китти умолкнуть, как в дверь — властно, энергично — постучали, и она удивленно застыла и подняла глаза.

Я тоже вздрогнула. За все проведенные нами совместно вечера у Китти не бывало других посетителей, кроме мальчика, который сообщал, когда ей идти на сцену, да Тони — он временами просовывал голову в дверь и желал нам доброй ночи. Кавалера, как я уже говорила, у Китти не было, других «поклонников», кроме меня, тоже, друзей, по-видимому, никого, опять же кроме меня; однако меня это скорее радовало. Теперь, глядя, как она идет к двери, я прикусила губу. Хотелось бы сказать, что меня взволновало предчувствие, но это было не так. Мне не понравилось только, что нарушают наше уединение — и без того, как мне казалось, недолгое.

Посетитель оказался джентльменом, очевидно не знакомым Китти: она поздоровалась любезно, однако несколько настороженно. Увидев Китти, а также в глубине комнаты меня, он снял с головы цилиндр и прижал к груди.

— Мисс Батлер, полагаю, — произнес посетитель и в ответ на кивок Китти поклонился. — Уолтер Блисс, мадам. К вашим услугам.

Голос у него был низкий и, как у Трикки, приятный и звучный. Представляясь, он вынул из кармана карточку и протянул Китти. Пробежав по ней глазами, она тихонько вскрикнула от удивления, а я тем временем рассматривала гостя. Даже без цилиндра он был очень высок ростом, одет модно — в клетчатые брюки и затейливую жилетку. Поперек живота — золотая часовая цепочка толщиной с крысиный хвост; пальцы, как я заметила, тоже в золоте. Голова большая, волосы неяркого оттенка рыжины; бакенбарды (тянувшиеся от верхней губы до ушей, одновременно внушительные и комичные) тоже рыжеватые, как и брови и волоски в носу. Кожа как у ребенка — чистая и блестящая. Глаза голубые.

Когда Китти вернула карточку, гость спросил, не уделит ли она ему минуту-другую, и Китти посторонилась, освобождая ему проход. Когда он вошел, в комнате сделалось тесно и жарко. Я нехотя встала, надела перчатки и шляпу и сказала, что мне пора. Китти меня представила: «Моя подруга мисс Астли», отчего мне сделалось немного веселее, и мистер Блисс пожал мне руку.

— Передай своей матушке, — сказала Китти, провожая меня к двери, — что я приду завтра, в любой час, когда она назначит.

— Приходи в четыре, — предложила я.

— Тогда в четыре!

Тряхнув меня за руку, Китти приложилась губами к моей щеке. Глядя поверх ее плеча, я видела, как модный джентльмен покручивал бакенбарды; впрочем, смотрел он, из соображений приличия, в сторону.

Трудно передать, какие смешанные чувства я испытывала в воскресенье днем, когда к нам в Уитстейбл явилась Китти. Для меня она значила больше, чем весь остальной мир; принимать ее у себя дома, на семейном обеде, было и огромным, неправдоподобным счастьем, и страшной тягостью. Я ее любила — как же не желать ее прихода, — однако я ее любила, и никто, даже она сама, не должен был об этом узнать. Как же будет мучительно, думала я, сидеть рядом с нею за нашим семейным столом, ощущая внутри любовь, немую и неуемную, как гложущий червь. Придется улыбаться, когда матушка спросит, почему у Китти нет кавалера, когда Дейви возьмет Роду за руку, когда Тони ущипнет под столом колено сестры, а к моей любимой, сидящей на соседнем стуле, нельзя будет прикоснуться.

А теснота, грязь, отчетливый рыбный привкус в нашем доме — еще одна причина для беспокойства. Что, если Китти сочтет его убогим? Заметит ли она дыры в половике, пятна на стенах, продавленные кресла, выцветшие коврики, а шаль, которой матушка обила каминную полку, — она ведь пыльная и прохудившаяся, а ее края, что свисают и колышутся на сквозняке, совсем обтрепались. Я выросла среди этих вещей и все восемнадцать лет не обращала на них внимания, но теперь, как бы глазами Китти, увидела, каковы они на самом деле.

И еще я увидела со стороны свою семью. Отца — человека мягкого, но туповатого. Каким он покажется Китти — глупым? Дейви может повести себя развязно, а Рода — так та уж точно церемониться не станет. Что Китти о них подумает? А что подумает об Элис — до недавнего времени ближайшей моей подруге? Решит, что она холодная, смутится из-за ее холодности? А что, если — эта мысль меня пугала — Китти оценит ее красоту, предпочтет ее мне? Подумает, лучше бы в ложе сидела Элис, лучше бы ей я бросила цветок, ее бы пригласила за кулисы, назвала русалкой…

Ожидая тем днем Китти, я то тревожилась, то радовалась, то мрачнела; хлопотливо накрывала на стол, делала замечания Дейви, ворчала на Роду, получала выговоры за нытье и брюзжание — и, в общем, делала все, чтобы испортить себе и другим этот радостный день. Я вымыла себе волосы, и они, высохнув, неудачно легли, пришила на свое лучшее платье новую оборку, но шов получился кривой и оборка топорщилась. Стоя на верхней лестничной площадке, я прилаживала ее с помощью английской булавки и чуть не плакала, потому что вот-вот должен был прийти поезд Китти и мне нужно было срочно ее встретить, и тут из кухоньки вышел Тони с бутылками пива «Басс» для стола. Он замер и, уставившись на меня, что-то промычал.

— Проходи, — бросила я ему, но он с таинственным видом не двигался с места.

— Выходит, новости мои тебя не интересуют.

— Что за новости? — Оборка наконец легла как надо. Я потянулась за шляпкой, висевшей на крючке. Тони молча ухмылялся. Я топнула ногой. — Тони, в чем дело? Я опаздываю, а ты меня задерживаешь.

— Ну тогда ладно, не важно. Надо полагать, мисс Батлер сама тебе сообщит…

— Что такое, скажи? — Я застыла со шляпкой в одной руке и шляпной булавкой в другой. — Что такое, Тони?

Он оглянулся и понизил голос.

— Помалкивай пока, дело еще не слажено. Твоей приятельнице Китти осталось пробыть в Кентербери всего неделю или немногим больше, так ведь? — Я кивнула. — Так вот, она никуда не поедет, во всяком случае, в ближайшее время. Дядя предложил ей блестящий контракт до Нового года — говорит, слишком она хороша, чтобы отпускать ее в «Бродстерс».

До Нового года! Впереди еще месяцы и месяцы, а неделям и вовсе нет счета; я видела в мыслях их длинную череду, а в каждой — вечера в гримерной Китти, прощальные поцелуи, мечты…

Наверное, я вскрикнула; Тони, довольный, приложился к «Бассу». Появилась Элис и потребовала объяснения: что это за переговоры шепотом на лестнице и вскрики… Не дожидаясь ответа Тони, я молнией выскочила на улицу и в ерзающей по голове шляпке (я так и не успела как следует ее пришпилить) помчалась на станцию.

Конечно, я не ожидала, что Китти выйдет на уитстейблскую станцию небрежными шагами, в костюме, цилиндре и светло-лиловых перчатках, но все равно, увидев ее женскую поступь, платье, прицепленную к затылку косу, зонтик под мышкой, я испытала легкое разочарование. Но, как всегда, его быстро сменили страсть, а затем и гордость: она выглядела так нарядно и красиво на пыльной уитстейблской платформе. Когда я приблизилась, Китти чмокнула меня в щеку, взяла под руку и со словами: «Ага, так вот где ты родилась и росла!» — последовала за мной через приморскую часть города в наш дом.

— Да-да! Смотри: это здание, за церковью, наша старая школа. А там — видишь, дом с велосипедом у ворот? — живет моя родня. Вот тут, на ступеньке, я однажды упала и рассадила себе подбородок, и сестра вела меня домой, зажимая рану платком.

Я болтала, указывала направо и налево, а Китти кивала, закусив губу.

— Какая же ты счастливая, — сказала она наконец и как будто вздохнула.

Я опасалась, что встреча не удастся, но на самом деле день прошел весело. Китти поздоровалась со всеми за руку и для каждого нашла несколько слов вроде: «А вы, наверное, Дейви — вы плаваете на смэке?» или: «А вы Элис? Вы не сходите у Нэнси с языка. Теперь я вижу, почему она так вами гордится». Элис при этом вспыхнула и опустила глаза.

Китти очень любезно говорила с моим отцом.

— Что ж, мисс Батлер, — сказал он, беря ее за руку и указывая на ее юбки: — Не очень-то привычная на вас нынче одежда? — Китти с улыбкой согласилась, а отец, подмигнув, добавил: — И она вам больше к лицу, если дозволено будет джентльмену это отметить, — на что Китти со смехом ответила, что это общее мнение всех джентльменов, а посему она привыкла и ничуть не возражает.

В общем, она держалась так мило, так располагающе и умно отвечала на вопросы о себе и о мюзик-холле, что покорила всех, даже Элис, даже язвительную Роду. Наблюдая, как она любуется из окна Уитстейблской бухтой, как, наклонив голову, выслушивает рассказы отца, как нахваливает матушку за какую-нибудь картину или украшение (ей понравилась шаль на каминной полке!), я почувствовала, что обожаю ее без памяти. И еще больше подогревал мою любовь сообщенный мне секрет: о Трикки, контракте и дополнительных четырех месяцах.

Садясь с нами за стол, Китти восхитилась его убранством. Это был настоящий обед с устрицами: льняная скатерть, на спиртовке разогревается тарелочка с маслом. По обе стороны от нее блюда с хлебом, четвертинками лимона, судками и уксусом и перцем — по два-три судка. Рядом с каждой тарелкой вилка, ложка, салфетка, а главное, устричный нож; в центре стола сам бочонок с устрицами, на верхнем обруче повязана белая ткань, крышка приподнята на один лишь палец — как сказал отец, «только чтобы устрицы чуть расслабились», но не настолько, чтобы они раскрыли раковины и испортились. За столом было довольно тесно для восьмерых, и пришлось принести снизу, из ресторана, дополнительные стулья. Мы с Китти сидели вплотную друг к другу, наши локти почти соприкасались, как и туфли под столом. На возглас матушки: «Сдвинься чуть, Нэнси, чтобы мисс Батлер было просторнее!» — Китти уверила, что ей вполне хватает места. Я чуть-чуть сдвинулась вправо, однако ногу не переместила и по-прежнему ощущала через платье тепло ее кожи.

Отец наполнил тарелки устрицами, матушка предложила пиво и лимонад. Китти взяла в одну руку раковину, в другую устричный нож и беспомощно попробовала им воспользоваться. Увидев это, отец вскрикнул:

— Как же так, мисс Батлер, кто же вас учил! Дейви, возьми у леди нож и покажи, как с ним обращаться, а то она поранит себе руку.

— Дайте мне, — тут же вмешалась я и, опередив брата, взяла у Китти устрицу и нож. — Вот как надо. Берешь устрицу в ладонь, плоской стороной наверх — смотри. — Я показала ей раковину, она серьезно наблюдала. — Потом просовываешь нож — не между створками, а тут, где связка. Сжимаешь — и вскрываешь. — Я слегка повернула нож, и створка легко открылась. — Держать нужно ровно, потому что раковина полна сока и нельзя пролить ни капли: это самое вкусное. Маленький моллюск, нагой и скользкий, лежал у меня на ладони в своей ванночке с соком. — Вот это, — я указала ножом, — называется бородками, их нужно удалить. — Взмахом ножа я удалила жабры. — Теперь вырезаешь устрицу… И можно ее съесть.

Она подставила ладонь, и я, осторожно опуская в нее раковину, ощутила теплое и нежное касание ее пальцев. Наши лица находились рядом. Китти поднесла к губам раковину и на мгновение застыла, глядя мне в глаза и не мигая.

Сама того не сознавая, я говорила вполголоса, и остальные замолкли, чтобы расслышать. За столом воцарилась тишина. Оторвав глаза от Китти, я обнаружила, что все на меня смотрят, и покраснела.

Наконец молчание было прервано. Заговорил отец, громким голосом:

— Не нужно глотать их целиком, мисс Батлер, как делают гурманты. У нас за столом так не поступают. Разжуйте их хорошенько.

Он произнес это добродушным голосом, и Китти рассмеялась. Заглянула в раковину у себя в ладони.

— А они в самом деле живые? — спросила она.

— А как же, — вмешался Дейви. — Если прислушаетесь, то услышите, как они пищат, отправляясь в горло.

Рода с Элис на него зашикали.

— Ты испортишь бедняжке аппетит, — возмутилась матушка. — Не обращайте на него внимания, мисс Батлер. Ешьте устрицу, и пусть вам будет вкусно.

Китти так и сделала. Не глядя больше на меня, она забросила содержимое раковины в рот, энергично разжевала и проглотила. Потом вытерла рот салфеткой и улыбнулась отцу.

— А теперь, — произнес он, — признайтесь: пробовали вы прежде таких устриц?

Китти ответила, что нет, и Дейви одобрительно вскрикнул; затем все замолчали, и обед сопровождался лишь обычными в таких случаях приглушенными звуками: треск связок, чавканье отделенных жабер, бульканье сока и пива.

Я больше не вскрывала раковин для Китти; она управлялась сама.

— Посмотрите на эту! — воскликнула она, когда пошла вторая полудюжина. — Ничего себе, чудовище! — Она всмотрелась. — Это самец? Наверное, все они самцы, а то откуда бородки?

Отец, не переставая жевать, покачал головой.

— Вовсе нет, мисс Батлер, вовсе нет. Бородки тут ни при чем. Что касается устриц, то, знаете, это тварь чудная из чудных: она бывает то самцом, то самкой, как ей вздумается. Настоящий мофродит, вот что она такое!

— Правда?

Тони постучал ножом по своей тарелке.

— Ты и сама, Китти, вроде устрицы, — ухмыльнулся он.

Она бросила на него неуверенный взгляд, потом улыбнулась.

— А ведь и верно, — сказала она. — Надо же! Меня никогда прежде не сравнивали с морской живностью.

— Не обижайтесь, мисс Батлер, — вмешалась матушка, — у нас в доме сравнение с моллюском означает комплимент.

Тони засмеялся, а отец добавил:

— Вот именно, вот именно!

Китти все еще улыбалась. Потом привстала, чтобы достать судок с перцем, а когда села, то убрала ногу под стул, и я почувствовала, как мое бедро холодеет.

Когда бочонок с устрицами опустел и лимонад и пиво тоже кончились, Китти объявила, что в жизни не помнит такого прекрасного обеда, мы отодвинули стулья от стола, мужчины закурили сигареты, а Элис с Родой накрыли стол к чаю. Разговор продолжился, Китти задавали еще вопросы. Встречалась ли она когда-нибудь с Нелли Пауэр? Знакома ли с Бесси Беллвуд, с Дженни Хилл, с Весельчаком Джоном Нэшем? Далее тема сменилась: правда ли, что у мисс Батлер нет молодого человека? Она ответила, что у нее нет времени на кавалеров. А есть ли у нее семья в Кенте и давно ли она с ними виделась? С тех пор как умерла бабушка, не осталось никого. Матушка покачала головой и заявила, что это никуда не годится; Дейви сказал, что, если мисс Батлер хочет, мы можем предоставить ей кого-нибудь из наших родственников, поскольку у нас их явный избыток.

— В самом деле? — поинтересовалась Китти.

— Да, — кивнул Дейви. — Вам ведь, наверное, известна песенка:

Не успел он окончить стишок, как внизу стукнула дверь, на лестнице послышались громкие голоса и на пороге появились двое моих двоюродных братьев и сестра, за которыми следовали дядя Джо и тетя Розина, все в своих лучших туалетах — они на минуточку, сказали они, только взглянуть одним глазком на мисс Батлер, если мисс Батлер не возражает.

Снизу принесли еще стульев и чашек; ритуал знакомства был продолжен, маленькая комната наполнилась дымом и смехом, сделалось душно и жарко. Кто-то подосадовал, что нет пианино, иначе бы мисс Батлер могла бы что-нибудь для нас исполнить, и тут Джордж — старший мой кузен — спросил: «Губная гармоника сойдет?» и извлек ее из кармана пиджака. Китти покраснела и отказалась, но все закричали: «Пожалуйста, мисс Батлер, ну пожалуйста!»

— Как ты думаешь, Нэн, — спросила она, — стоит ли мне срамиться?

— Ты и сама знаешь, срама не будет, — отвечала я, довольная тем, что она наконец обратилась ко мне, причем использовала прилюдно имя, принятое только между нами.

— Ну хорошо, — согласилась Китти.

Для выступления расчистили небольшое пространство, Рода побежала домой привести своих сестер.

Китти спела «Мой любимый вот там, на галерке» и «Официантку из кафе», потом повторила «Любимого» для только что явившихся сестер Роды. Далее она пошепталась с Джорджем и со мной, я принесла ей шляпу и прогулочную трость отца, и она спела пару песен из мужского репертуара, заключив их балладой, которую исполняла в «Варьете» напоследок — про возлюбленную и розу.

Мы бурно аплодировали, без конца трясли ее за руку и хлопали по спине. Китти раскраснелась и явно устала. Дейви предложил:

— А ты, Нэнс, как насчет того, чтобы спеть?

Я вздрогнула.

— Нет, — мотнула я головой. — В присутствии Китти не стану петь ни за какие коврижки.

Китти взглянула с любопытством.

— Так ты поешь? — спросила она.

— У Нэнси такой красивый голос, мисс Батлер, — пояснил один из моих двоюродных братьев, — лучше не бывает.

— Давай, Нэнси, поддержи компанию! — присоединился другой.

— Нет, нет, нет! — выкрикнула я так решительно, что матушка нахмурилась, а остальные рассмеялись.

Тут вмешался дядя Джо:

— Это она просто стесняется. Слышали бы вы ее, мисс Батлер, в кухне. Распевает как птичка, жаворонок, да и только. Слушаешь, и сердце в груди переворачивается.

По всей комнате пробежал согласный шепот; Китти, прищурившись, смерила меня взглядом. Джордж довольно громким шепотом предположил, что я берегу голос для серенад Фредди, все опять засмеялись, я покраснела и уставилась на свои колени. Китти удивленно и растерянно подняла брови.

— Кто такой этот Фредди? — спросила она.

— Фредди — это молодой человек моей сестры, — объяснил Дейви. — Красавчик, просто загляденье. Неужели она никогда вам не хвалилась?

— Нет, ни разу, — ответила Китти.

Она произнесла это непринужденным тоном, но в ее глазах я заметила необычное грустное выражение. И верно, я ни разу не упоминала при ней Фредди. Собственно, в эти дни я едва ли думала о нем как о своем кавалере: с тех пор как в Кентербери появилась Китти, я не выкроила ни одного свободного вечера, чтобы с ним встретиться. Недавно он прислал мне письмо с вопросом, люблю я его по-прежнему или нет, я сунула послание в ящик комода и забыла ответить.

Шуточки насчет Фредди на этом не закончились, и я обрадовалась случившемуся затем переполоху: одна из сестер Роды, выхватив у Джорджа гармонику, извлекла из нее такие жуткие звуки, что молодые люди с криком вцепились ей в волосы.

Пока они шумно ругались, Китти наклонилась ко мне и вполголоса попросила:

— Нэн, не могла бы ты отвести меня к себе в комнату или в другое спокойное место, чтобы нам чуть-чуть побыть вдвоем?

Взгляд ее внезапно помрачнел, и я испугалась, как бы она не упала в обморок. Я встала, проторила Китти дорогу через толпу и сказала матушке, что мы побудем наверху; матушка (она тревожно наблюдала за сестрой Роды, не зная, смеяться или высказать порицание) рассеянно кивнула, и мы выскользнули за порог.

В спальне было прохладней, чем в гостиной, не так светло и — хотя крики, топот и громкие ноты гармоники все еще были слышны — удивительно спокойно. Окно было открыто, и Китти тотчас устремилась к нему и оперлась о подоконник. Прикрыв глаза (прямо в лицо дул бриз с залива), она несколько раз глубоко, блаженно вздохнула.

— Тебе нехорошо? — спросила я.

Обернувшись, она качнула головой и улыбнулась, но снова печальной улыбкой.

— Просто устала.

Мои кувшин с тазом стояли тут же, у стены. Я налила в кувшин немного воды и поднесла Китти — вымыть руки и ополоснуть лицо. Капли упали на платье, край волос промок и слипся в темные прядки.

На поясе у Китти висела сумочка, оттуда она извлекла сигарету и коробок спичек.

— Твоей матушке это, конечно, не понравится, но мне до зарезу нужно покурить.

Она зажгла сигарету и жадно затянулась.

Мы молча смотрели друг на друга. Стульев в комнате не было, и мы устало опустились бок о бок — вплотную друг к другу — на кровать. Как удивительно было находиться с нею в той самой комнате, — на том самом месте! — где я долгие часы предавалась нескромным мечтам. Я начала:

— До чего же это странно…

Она заговорила со мной одновременно, и мы засмеялись.

— Сначала ты, — произнесла Китти и снова затянулась сигаретой.

— Я хотела сказать, как удивительно: ты здесь, в этой комнате.

— А я: как это удивительно, я здесь, в этой комнате! Это в самом деле твоя спальня — твоя с Элис? А это твоя кровать?

Она огляделась, словно не могла поверить — словно я могла привести ее в чужую комнату, выдавая ее за свою собственную. Я кивнула.

Китти замолчала, я тоже, но я догадывалась, что она хочет сказать еще что-то и медлит, обдумывая. Меня волновала мысль, что я знаю, о чем пойдет речь, но Китти заговорила не о контракте, а о моей семье: какие они добрые, как любят меня и какое это счастье — иметь таких родных. Вспомнив, что она росла сиротой, я прикусила язык и не возражала, но поскольку я молчала, настроение у нее еще больше испортилось.

Наконец, докурив сигарету и швырнув окурок в камин, она перевела дыхание и заговорила о том, чего я так ждала.

— Нэн, мне нужно кое-что тебе сказать. Это хорошая новость — обещай, что порадуешься за меня.

Я не удержалась. Весь день я изнывала от желания улыбнуться и вот сказала со смехом:

— О, Китти, я уже знаю твою новость! — Она как будто нахмурилась, и я поспешно продолжила: — Не сердись на Тони, но он мне проболтался — как раз сегодня.

— О чем проболтался?

— Что Трикки хочет, чтобы ты осталась в «Варьете», что ты уж точно пробудешь здесь до Рождества!

Она странно на меня посмотрела, опустила взгляд и неловко усмехнулась.

— У меня другая новость, — проговорила она. — И ее знаю только я. Трикки действительно хочет, чтобы я осталась. Но я ему отказала.

— Отказала?

Я уставилась на Китти. По-прежнему избегая моего взгляда, она встала и скрестила руки под грудью.

— Помнишь джентльмена, который вчера ко мне заходил? Мистера Блисса? — Я кивнула. Сегодня Китти его не упоминала, а я, поглощенная хлопотами, забыла о нем спросить. Она продолжила: — Мистер Блисс — театральный администратор, но не директор театра, как Трикки; он театральный агент и занимается артистами. Он видел мой номер и… о, Нэн! — Китти не могла больше сдерживать волнение: — Ему так понравился мой номер, что он предложил мне контракт — в Лондонском мюзик-холле!

— Лондонском?

Не веря своим ушам, я сумела только повторить ее слова. Новость потрясла меня до глубины души. Если бы это был Маргейт или Бродстерс, я могла бы время от времени туда наведываться. Но раз она отправляется в Лондон, то больше я ее не увижу; какая разница — в Лондон, или в Африку, или на луну.

Китти не умолкала. По ее словам, у мистера Блисса имелось множество знакомых в концертных залах Лондона, он обещал, что она будет выступать всюду, сказал, что она слишком хороша для провинциальной сцены; ее ждет слава в столице, где подвизаются все знаменитости, где крутятся большие деньги… Мне становилось все хуже, я едва слушала. Наконец я прикрыла рукой глаза и опустила голову. Китти замолкла.

— А ведь ты за меня не радуешься, — заметила она спокойно.

— Радуюсь, — охрипшим голосом возразила я, — но еще больше печалюсь — за себя.

Наступившую тишину нарушали только смех и скрип стульев внизу, в гостиной, и крики чаек за открытым окном. В комнате как будто стемнело, и на меня дохнуло осенним холодом.

Я слышала, как Китти шагнула ко мне. Быстро опустившись рядом на кровать, она отняла мою руку ото лба.

— Послушай, — сказала она. — Я должна тебя кое о чем спросить. — Лицо ее, за исключением россыпи веснушек, побледнело, глаза казались огромными. — Как я сегодня выглядела — красиво? Была доброй, приятной, всем угождала? Как ты думаешь, я понравилась твоим родителям? — Ее вопросы казались бессмысленными. Растерявшись, я только удивленно кивала. — Я пришла, чтобы их завоевать. Надела самое нарядное платье, чтобы показаться им важной птицей. Я думала: даже если во всем Кенте нет другой такой убогой и вульгарной семьи, я постараюсь их ублажить, чтобы они поверили мне, как своей дочери… Но нет, Нэн, они вовсе не убогие и не вульгарные, мне нисколько не пришлось притворяться! В жизни не видела таких добрых людей, и ты для них свет в окошке. Язык не поворачивается просить, чтобы ты их бросила.

Сердце у меня замерло — и вновь заколотилось.

— К чему ты это говоришь? — спросила я.

Она отвела взгляд.

— К тому, чтобы пригласить тебя: поедем со мной в Лондон.

Я удивленно заморгала.

— С тобой? Но как?

— Как мой костюмер, если ты не против. Как… не знаю, как кто угодно. Я поговорила с мистером Блиссом: вначале ты будешь получать немного, но если у нас будет жилье на двоих, тебе хватит.

— Как так? — едва выговорила я.

Наши взгляды встретились.

— Потому что… ты мне нравишься. Ты добра ко мне и приносишь удачу. И еще потому, что Лондон для меня чужой город, мистер Блисс неизвестно как себя покажет и со мной рядом не будет никого…

— Неужели ты и вправду думала, — медленно проговорила я, — что я способна сказать нет?

— Сегодня днем мне так и показалось. Вчера вечером и нынче утром я верила… О, там, в гримерной, пока мы оставались вдвоем, все было иначе! Я понятия не имела, как ты здесь живешь. Понятия не имела, что у тебя есть… парень.

От этих слов я осмелела. Отняла у нее свою руку и встала. Приблизилась к изголовью кровати, где стоял шкафчик с выдвижными ящиками. Кое-что оттуда вынула и показала Китти.

— Узнаешь?

Она улыбнулась:

— Это мой цветок.

Она взяла у меня цветок. Он был сухой и измятый, лепестки растрепались и побурели на концах. И еще он был сплющенный, потому что не одну ночь пролежал у меня под подушкой.

— Когда ты мне его бросила, — сказала я, — для меня началась новая жизнь. Прежде я существовала как будто во сне или не существовала вовсе. Встретив тебя, я проснулась — ожила! И ты думаешь, что я так просто могу от этого отказаться?

Мои слова ее ошеломили, и это понятно: ничего подобного я ни ей и никому другому прежде не говорила. Она обвела взглядом комнату, облизнула губы.

— А все остальные, там, внизу? — Китти кивнула на дверь. — Твои мать и отец, твой брат, Элис, Фредди?

Снизу донеслись выкрики: там шла дружеская перепалка.

«Что они такое по сравнению с тобой?» — хотелось мне сказать. Но я только пожала плечами и улыбнулась.

Китти тоже улыбнулась.

— Так ты в самом деле согласна? Мы отправляемся в воскресенье, через неделю. Времени у тебя остается немного.

Я сказала, что мне хватит. Китти положила розу на кровать, схватила мои ладони и крепко их сжала.

— О Нэн! Дорогая моя Нэн! Это будет грандиозно, обещаю тебе!

Она простерла ко мне руки, и, отвечая на ее объятие, я почувствовала, как она трясется — это был смех радости.

Затем, чересчур поспешно, она отстранилась, оставив меня обнимать воздух.

Снизу послышался шум, стукнула, открываясь, дверь, по лестнице затопали ноги, раздался оклик: «Нэнси!» Это была Элис. Перед дверью спальни она помедлила, но из деликатности — или страха — не повернула ручку.

— Все уходят, — крикнула она. — Матушка спрашивает, не будет ли мисс Батлер добра спуститься на минутку, чтобы с ними попрощаться.

Я посмотрела на Китти.

— Иди одна, — сказала я, — без меня. Я спущусь через минуту. — И шепнула: — Не говори им ничего о… наших планах. Я сама с ними потом поговорю.

Она кивнула и снова сжала мою ладонь; я слышала, как она вышла к Элис и они вместе стали спускаться по лестнице.

Я стояла в сумерках, разглядывая свои дрожащие пальцы. После знакомства с Китти Батлер я стала тщательно отскребать руки; если теперь в складках попадались пятнышки, то чаще от грима, туши и blanc-de-perle,[3] чем от уксуса. И все же они продолжали пахнуть устрицами, а под ногтем застрял какой-то волосок — то ли щетинка со спинки омара, то ли усик креветки. Каково это будет, раздумывала я, отказаться от своей семьи, дома, от всех повадок торговки устрицами?

А каково будет жить рядом с Китти, полнясь до краев любовью столь живой и в то же время столь тайной, что меня бросало в дрожь?

Хотелось бы, ради живости интриги, рассказать, как мои родители, едва заслышав о предложении Китти, раз и навсегда запретили мне вновь об этом заговаривать; как на мои настояния они ответили криком и проклятиями, как рыдала матушка, как ударил меня отец, как мне пришлось в конечном счете, чуть рассвело, вылезти, зареванной, с узелком на палке, через окно, а на подушке осталась пришпиленная записка: «Не ищите меня…» Но все это чистейшая ложь. Мои родители были люди разумные и ничуть не вспыльчивые. Они меня любили и боялись за меня; они не могли не знать, какая безумная это идея: отпустить свою младшую дочку в самый опасный, кишащий пороками город Англии, доверив ее попечению актрисы и менеджера мюзик-холла; ни один родитель в здравом уме не станет над нею долго раздумывать. Но они меня любили и никак не хотели разбить мне сердце. Каждому было понятно, что я всей душой привязалась к Китти Батлер; теперь мне выпала возможность связать с нею свое будущее, и если вернуть меня на отцовскую кухню, я никогда не буду счастлива, как прежде.

И вот когда через час после ухода Китти я, волнуясь, изложила ее план родителям и стала просить их благословения, они выслушали меня удивленно, однако внимательно, а на следующий день отец перехватил меня по пути на кухню и отвел в общую комнату, глядя печальными, но добрыми глазами. Прежде всего он спросил, не передумала ли я? Я помотала головой, и он вздохнул. Он сказал, если я решила окончательно, ни матушка, ни он не станут меня удерживать, поскольку я почти уже взрослая женщина и пора самой за себя отвечать. Они надеялись, я выйду замуж в Уитстейбле и поселюсь рядом с ними, чтобы они могли разделять мои радости и печали, но теперь я, наверное, подцеплю какого-нибудь лондонца, для которого они будут совсем чужды и непонятны.

Однако, заключил он, дети созданы не для того, чтобы ублажать родителей, и ни один отец не может рассчитывать, что дочь вечно останется у него под боком.

— Короче, Нэнс, даже если ты собралась прямиком в пасть дьяволу, мы с матерью лучше уж отпустим тебя радоваться на свободе, чем удержим — печалиться рядом с нами и, быть может, возненавидеть нас за то, что не дали тебе испытать свою судьбу.

Никогда прежде он не бывал при мне столь серьезен и столь красноречив. И ни разу при мне не прослезился, но теперь я заметила в его глазах подозрительный блеск, раза два он смигнул, удерживая слезы, и голос у него сорвался. Я положила голову ему на плечо и дала волю собственным слезам. Он обнял меня и похлопал по плечу.

— Нам очень больно с тобой расставаться, — продолжал отец. — Ты это знаешь. Обещай только, что не забудешь нас. Что будешь писать, приедешь навестить. И если дела пойдут не так хорошо, как ты рассчитываешь, то гордость не помешает тебе вернуться к любящим родным…

Голос отца совсем прервался, плечи задрожали; я могла только кивать, не поднимая головы, и приговаривать:

— Да, обязательно, обещаю. Да.

Жестокосердная же я была дочь: едва отец вышел, мои слезы высохли, сменившись радостью не менее бурной, чем вчера. В восторге я заплясала джигу — деликатно, на цыпочках, чтобы не услышали внизу, в столовой. Затем быстро, чтобы меня не хватились, сбегала на почту послать Китти в «Варьете» открытку с уитстейблским устричным смэком — на парусе я написала чернилами «В Лондон», а на палубе изобразила двух девушек с баулами и сундуками, с улыбками на больших лицах. «Меня отпустили!!!» — написала я на обороте и добавила, что, пока я не соберусь, ей придется несколько вечеров обходиться без костюмера. «Преданная тебе, — заключила я и подписалась: — Твоя Нэн»

Радовалась я в тот день лишь урывками: за разговором с отцом последовал такой же с матушкой; прижав меня к себе, она сквозь слезы посетовала: какие же они дураки, что соглашаются меня отпустить; Дейви сдуру ляпнул, что я для Лондона слишком маленькая, едва ступлю на Трафальгарскую площадь, как меня тут же задавит трамвай; Элис — та, услышав новость, не промолвила ни слова, в слезах выбежала из кухни и до самого ланча, как ее ни уговаривали, не возвращалась в ресторан. Только мои двоюродные братья словно бы радовались, но скорее завидовали; называли счастливицей, предрекали, что я сделаю себе в городе состояние и забуду всех родных или, наоборот, потерплю неудачу и на коленях, жалкая, приползу обратно.

Неделя пробежала быстро. По вечерам я ходила к друзьям и родственникам, чтобы попрощаться; стирала, чинила и складывала свою одежду, пересматривала мелкое имущество — что взять с собой, что оставить. В «Варьете» я побывала только однажды, вместе с родителями, которые хотели убедиться, что мисс Батлер по-прежнему разумна и добра, а также узнать новые подробности о призрачном Уолтере Блиссе.

Мне удалось уединиться с Китти лишь на минуту, пока отец после представления беседовал с Тони и Трикки. Всю неделю я боялась, что наш субботний разговор состоялся в моем воображении, или я неправильно поняла слова Китти. Чуть ли не каждую ночь я видела себя у ее дверей, с багажом и в шляпке, и она, удивленно на меня воззрившись, хмурилась или презрительно смеялась, или я опаздывала на станцию, гналась за поездом, а Китти с мистером Блиссом глядели на меня из окна, не желая подать руку и втянуть меня внутрь… Однако тем вечером в «Варьете» Китти отвела меня в сторону, пожала мне руку и была так же добра и взволнованна, как в прошлый раз.

— Мне пришло письмо от мистера Блисса, — сказала она. — Он нашел для нас комнаты в месте, называемом Брикстон, где, по его словам, полным-полно артистов мюзик-холла и актеров — его даже прозвали Гримерная авеню.

Гримерная авеню! Она мгновенно возникла у меня перед глазами — чудесная улица, устроенная как коробка с гримом; узкие золоченые дома с разноцветными крышами, наш будет под номером 3, с карминной, в цвет губ Китти, трубой!

— Мы сядем в воскресенье на двухчасовой поезд, — продолжала она, — а на станции нас будет ждать сам мистер Блисс с каретой. Мой дебют назначен на следующий же день в «Звездном мюзик-холле», в Бермондси.

— «Звездный», — повторила я. — Счастливое название.

Китти улыбнулась.

— Будем надеяться. О, Нэн, давай надеяться!

Мое последнее утро дома — как, наверное, любое последнее утро в истории — прошло печально. Мы позавтракали впятером и были довольно веселы, но в ужасной атмосфере ожидания никто не мог сосредоточиться ни на одном занятии, все только слонялись по дому и вздыхали. К одиннадцати мне стало тесно, как крысе в ящике, и я пригласила Элис прогуляться со мной на берег и подержать мои туфли и чулки, пока я в последний раз постою на мелководье. Но даже и этот маленький ритуал принес разочарование. Приложив руку ко лбу, я разглядывала сверкающую бухту, отдаленные поля и живые изгороди Шипи, низенькие смоленые крыши городских домов, мачты и краны порта и верфи. Все это было мне так же знакомо, как собственные черты, и — как свое лицо в зеркале — выглядело завораживающим и несколько унылым. Как бы внимательно я ни рассматривала это зрелище, как бы ни твердила себе, что не увижу его еще долгие месяцы, оно оставалось таким же, как прежде, и наконец я, отведя взгляд, грустно поплелась домой.

Но дома повторилось то же самое: все, на что я смотрела и чего касалась, оказывалось не особенным, а самым обычным, словно я не собиралась уезжать. Всё, за исключением лиц моих родных, мрачных или застывших в деланном веселье, — на них мне больно было глядеть.

И потому я почти что обрадовалась, когда настало время прощаться. Отец не разрешил мне ехать в Кентербери обычным поездом, а сказал, что доставит меня в экипаже, для чего нанял кабриолет у конюха на постоялом дворе Герцога Камберлендского. Я поцеловала матушку и Элис, брат посадил меня рядом с отцом и сложил у моих ног багаж. Вещей было немного: старый кожаный чемодан, обвязанный ремнем, — с одеждой; шляпная коробка, а также черный жестяной сундучок со всем остальным. Сундучок был прощальным подарком от Дейви. Сундук был новый, на крышке Дейви заказал надпись — мои инициалы большими ярко-желтыми буквами, внутри приклеил карту Кента, на которой стрелкой был отмечен Уитстейбл, — сказал, это чтобы я не забыла, где мой дом.

По пути в Кентербери мы с отцом по большей части молчали. На станции уже пускал дым поезд, и Китти, со узлами и корзинками, хмурилась, глядя на часы. Все произошло иначе, чем в моих тревожных снах: при виде меня она взмахнула рукой и улыбнулась.

— Я боялась, что ты в самый последний миг передумала, — крикнула она.

А я тряхнула головой — ну как она могла такое вообразить, после всех моих слов!

Отец был очень добр. Он любезно приветствовал Китти и, поцеловав меня, поцеловал также и ее и пожелал счастья и удачи. В последний момент, когда я высунулась из вагона, чтобы обнять отца, он вынул из кармана замшевый мешочек и втиснул мне в ладонь. В нем были монеты — соверены — шесть соверенов, — это, как я знала, было больше, чем отец мог себе позволить, но к тому времени, когда я потянула завязки мешочка и увидела блеск золота внутри, поезд уже тронулся и возвращать мешочек было поздно. Я успела только прокричать «спасибо», послать отцу воздушный поцелуй и наблюдать, как он машет мне шляпой, а когда он скрылся из виду, я прижалась щекой к оконному стеклу, думая о том, когда мы снова встретимся.

Раздумывала я, правда, недолго, грусть быстро уступила место волнению: рядом была Китти, и она говорила о том, какая у нас будет квартира, как мы станем вместе жить в городе, какого она добьется успеха. Если бы домашние видели, как я веселюсь, когда они грустят, оставшись без меня, они бы, конечно, сочли меня бездушной, но что делать — в тот день удержать в себе улыбку было так же невозможно, как дыхание или пот.

А скоро нужно уже было любоваться Лондоном: через час мы прибыли на Чаринг-Кросс. Китти нашла носильщика, который помог нам с тюками и коробками, и, грузя их на тележку, мы тревожно искали глазами мистера Блисса. «Вот он!» — крикнула наконец Китти и указала пальцем на шагавшего по платформе мистера Блисса: бакенбарды и полы пальто отдувает ветром, лицо багровое.

— Мисс Батлер, — воскликнул он, поравнявшись с нами. — Очень рад! Очень рад! Я боялся опоздать, но вот вы здесь, как условлено, и выглядите даже очаровательней, чем прежде. — Обернувшись ко мне, он сдернул с головы шляпу (опять цилиндр) и отвесил низкий, театральный поклон. — «И вслед за устричным ножом летит и шапка!» — громко выкрикнул он. — Мисс Астли — только-только из Уитстейбла, полагаю?

Мимоходом мистер Блисс схватил мою ладонь и пожал. Щелчком пальцев дав знак носильщику, он предложил нам обеим по руке.

Карета ждала нас на Стрэнде; когда мы приблизились, кучер притронулся кнутом к шапке и спрыгнул с козел, чтобы устроить на крыше наш багаж. Я осмотрелась. День был воскресный, а по воскресеньям на Стрэнде относительно спокойно, однако я этого не знала и могла бы сравнить происходящее со скачками в Дерби — так оглушал и ошеломлял грохот уличного движения, так гнали по мостовой лошади. В карете мне было спокойней, хотя и непривычно: сидеть рядом с незнакомым джентльменом и ехать неизвестно куда, а вокруг нескончаемые улицы, дым, суета, каких я себе даже не представляла.

Посмотреть, конечно, было на что. Мистер Блисс предложил до Брикстона немного проехаться по городу, и мы покатили на Трафальгарскую площадь — полюбоваться Нельсоном на колонне, фонтанами, красивым, цвета слоновой кости фасадом Национальной галереи, а также улицей Уайтхолл, ведущей к Парламенту.

— Мой брат, — произнесла я, прижимаясь лицом к стеклу, чтобы получше все рассмотреть, — сказал, если я буду в Лондоне, меня раздавит на Трафальгарской площади трамвай.

Мистер Блисс сделал серьезное лицо:

— Ваш брат, мисс Астли, поступил весьма разумно, что предостерег вас, однако он, к сожалению, плохо осведомлен. На Трафальгарской площади нет трамваев, только омнибусы и экипажи — двухколесные и четырехколесные, как наш. Трамваями пользуется простая публика; чтобы попасть под трамвай, вам, боюсь, придется прежде добраться до самого Килберна или Кэмден-Тауна.

Я неуверенно улыбнулась. Было непонятно, что думать об этом мистере Блиссе, меж тем как ему недавно, нежданно-негаданно, было доверено мое будущее благополучие. Пока он разговаривал с Китти, поминутно указывая нам на то или иное интересное зрелище за окном, я его разглядывала. Он оказался немного моложе, чем я подумала при первой встрече. В гримерной Китти я приняла его за человека средних лет, теперь же не дала бы ему больше тридцати одного-тридцати двух. Лицо у него было скорее выразительное, чем красивое, и, при всем блеске манер и речей, он производил впечатление домоседа; я подумала, что у него, наверное, есть семья: любящая жена и ребенок, а если нет (на самом деле семьи не было), так будет. Тогда я не знала, кто он и откуда, впоследствии же услышала, что он происходит из старинной и уважаемой актерской семьи (фамилия Блисс, конечно, была такая же ненастоящая, как фамилия Китти — Батлер), что он еще молодым человеком оставил профессиональный театр ради выступлений на эстраде в качестве комического певца и что ныне он ведет дела дюжины артистов, и все же иногда, исключительно из любви к своему делу, появляется на подмостках как «Уолтер Уотерс, характерный баритон». Ничего этого я не знала, катаясь в тот день в экипаже, но понемногу начала догадываться. Когда мы добрались до Пэлл-Мэлл и свернули на Хеймаркет, где один за другим идут театры и концертные залы, он в знак приветствия тронул поля шляпы. И я заметила, как то же самое сделала старая ирландка, проходившая мимо церкви.

— «Театр ее величества». — Мистер Блисс кивнул влево, где показалось красивое здание. — Мой батюшка был здесь на дебюте Дженни Линд, шведского соловья. «Хеймаркет»: директором мистер Бирбом Три. «Критерион», или «Кри», — чудо-театр, построен целиком под землей. — Театр следовал за театром, концертный зал за концертным залом, и мистер Блисс знал историю каждого. — Перед нами «Лондон Павильон». А вот там, — он скосил глаза на Грейт-Уиндмилл-стрит, — «Варьете Трокадеро». Справа — «Театр принца». — Мы добрались до Лестер-сквер, и мистер Блисс перевел дыхание. — И наконец, — сказал он, снимая шляпу и кладя ее на колени, — наконец, «Эмпайр» и «Альгамбра» — лучшие мюзик-холлы в Англии, где выступают сплошь звезды, а публика настолько изысканная, что даже беспутные девицы с галерки — простите меня за выражение, мисс Батлер, мисс Астли, — разряжены в меха, жемчуга и бриллианты.

Он постучал в потолок экипажа, и кучер остановился на углу садика в середине площади. Открыв дверцу, мистер Блисс отвел нас в самый его центр. Здесь, встав спиной к Уильяму Шекспиру на мраморном пьедестале, мы трое устремили взгляд на роскошные фасады «Эмпайра» и «Альгамбры»; первый — с колоннами, яркими светильниками, цветными стеклами, за которыми мерцал электрический свет, второй — с куполом, минаретами и фонтаном. Я не подозревала, что подобные театры вообще существуют на свете. Не знала даже, что существуют такие площади — одновременно грязные и роскошные, уродливые и величественные, где бок о бок стоит, прогуливается, слоняется всякий мыслимый и немыслимый люд.

Здесь были леди и джентльмены, приехавшие в каретах.

Девушки с подносами, торговавшие цветами и фруктами, продавцы кофе, шербета, супа.

Были солдаты в алых мундирах, свободные от службы приказчики в котелках, шляпах-канотье, клетчатых беретах. Женщины в шалях, женщины в галстуках, женщины в коротких, выше лодыжек, юбках.

Чернокожие, китайцы, итальянцы, греки. Приезжие, так же ошеломленно, как я, глазели по сторонам; кто-то лежал, свернувшись в клубок, на скамьях и ступенях — в грязной, мятой одежде эти люди выглядели так, словно проводили тут весь день и также и всю ночь.

Я обернулась к Китти, и на лице у меня, наверное, выразилось изумление: она засмеялась и погладила меня по щеке, а потом взяла за руку и не отпускала.

— Мы находимся в самом сердце Лондона, — объяснил при этом мистер Блисс, — самом-самом. Вот там, — он указал кивком на «Альгамбру», — и кругом, — он обвел жестом площадь, — вы видите то, что заставляет биться это огромное сердце, — разнообразие, по-французски «варьете»! Разнообразие, мисс Астли, не подвластное ни времени, ни привычке. — Он повернулся к Китти. — Мы стоим перед величайшим во всей стране Храмом Разнообразия. Завтра, мисс Батлер, — завтра, или на следующей неделе, или в следующем месяце, но скоро, обещаю вам, скоро — вы попадете внутрь, ступите на его сцену. И тогда именно вы пустите в галоп сердце Лондона! Вы отверзнете уста горожан, и в вашу честь прогремит их «браво!».

Воздев свой цилиндр, мистер Блисс энергично им взмахнул; двое-трое прохожих посмотрели на него и равнодушно отвернулись. Меня его слова исполнили восторгом, Китти — не сомневаюсь — тоже: рука ее, обхватившая мою, дрожала от радости, щеки пылали, как мои, широко открытые глаза горели.

На Лестер-сквер мы пробыли недолго. Мистер Блисс окликнул какого-то мальчишку, дал ему шиллинг и поручил купить нам у торговца по стаканчику шербета; мы посидели немного в тени Шекспира, потягивая напиток и глазея на прохожих и на афиши, на которых, как мы знали, должно было появиться написанное огромными буквами имя Китти. Но когда стаканы были осушены, мистер Блисс хлопнул в ладоши и объявил, что нам пора: Брикстон и миссис Денди (наша новая квартирная хозяйка) ждут. Отведя нас к экипажу, он помог нам сесть. Очутившись в полутьме, я перестала изумленно таращиться и прикрыла веки, радостное возбуждение сменилось беспокойством. Я гадала, что за жилье нашел для нас мистер Блисс и что за особа эта миссис Денди. Оставалось надеяться, что квартира не окажется слишком грандиозной, а хозяйка — слишком важной.

Однако тревожиться не стоило. Вне Уэст-Энда, за рекой, улицы потеряли краски и сделались скучными. И дома, и пешеходы были опрятные, но почти одинаковые, словно вышли из рук одного и того же, не отличающегося избытком воображения ремесленника; от колдовского очарования, приятного, необычного разнообразия Лестер-сквер не осталось и следа. Скоро и опрятные фасады сменились обветшавшими; каждый следующий угол, кабак, ряд лавок и домов был грязнее предыдущего. Китти с мистером Блиссом тем временем беседовали; речь шла исключительно о театрах и контрактах, костюмах и песнях. Я же прилипла носом к стеклу, гадая, когда кончатся эти угрюмые кварталы и покажется наша Гримерная авеню.

Наконец мы свернули на улицу, состоявшую из высоких домов с плоскими крышами, металлическими ограждениями палисадников, закопченными ставнями и занавесками в окнах. Прервав беседу, мистер Блисс высунулся наружу и сказал, что мы почти приехали. Отведя взгляд от его доброго, улыбающегося лица, я постаралась скрыть разочарование. Я знала, что глупо было воображать себе Брикстон в виде ряда золоченых палочек помады, в котором наш дом будет выделяться карминно-красной крышей, однако улица выглядела уж очень уныло и обыкновенно. На самом деле она ничем не отличалась от обычных дорог, оставшихся в Уитстейбле, только была незнакомой — и оттого немного пугала.

Выходя из кареты, я покосилась на Китти: испытывает ли она то же смятение, что и я? Однако щеки ее не потеряли румянца, а глаза — влажного блеска; она лишь глядела на дом, куда нас вел наш проводник, с чуть заметной удовлетворенной улыбкой. И тут я осознала то, о чем раньше смутно догадывалась: она всю жизнь прожила в таких убогих, безликих домах и ничего лучшего не знает. Слегка меня подбодрив, эта мысль вызвала, как обычно, прилив сочувствия и любви.

Кроме того, внутри дом выглядел немного веселее. У дверей нас встретила сама миссис Денди — седая, довольно внушительная дама; по-дружески приветствовав мистера Блисса, назвав его Уол и подставив щеку для поцелуя, она отвела нас в гостиную. Здесь нам было предложено сесть, снять шляпки и расположиться со всеми удобствами. Вызванной служанке было дано распоряжение принести приборы и приготовить чай.

Когда за нею закрылась дверь, миссис Денди улыбнулась.

— Добро пожаловать, дорогие мои. — Голос хозяйки напоминал сочностью рождественский торт. — Добро пожаловать на Джиневра-роуд. От души надеюсь, что пребывание под моим кровом принесет вам счастье и удачу. — Она кивнула Китти. — Мистер Блисс говорит, что малая толика звездного блеска моему жилищу теперь обеспечена, мисс Батлер.

Китти скромно ответила, что ей об этом ничего не известно, и миссис Денди издала смешок, перешедший в хриплый кашель. Все ее тело содрогалось, и мы с Китти обменялись испуганными взглядами. Но когда приступ кашля закончился, хозяйка обрела свой прежний — безмятежный и радостный — вид. Вынув из рукава платок, она утерла себе рот и глаза, взяла лежавшую под рукой пачку дешевых сигарет, предложила нам и взяла одну сама. Я заметила, что пальцы ее были желтые от табачных пятен.

Тут же появились чайные приборы, и, пока Китти и миссис Денди занимались подносом, я огляделась. А посмотреть было на что: гостиная миссис Денди несколько отличалась от других. В коврах и мебели не было ничего особенного, но поражали стены: картины и фотографии так плотно жались друг к другу, что в промежутках между рамами едва просматривался цвет обоев.

— Вижу, вас заинтересовала моя маленькая коллекция. — Миссис Денди протянула мне чашку, и я вспыхнула, обнаружив, что все присутствующие внезапно обратили на меня взгляды. Миссис Денди улыбнулась и желтыми пальцами потеребила хрустальную сережку на медной нити, висевшую у нее в ухе. — Все это, дорогая, мои прежние жильцы, и среди них, как вы убедитесь, имеются и знаменитости.

Я снова вгляделась в картины. Теперь я заметила, что это были исключительно портреты (большая часть — с подписью) артистов театра и эстрады. Миссис Денди была права, некоторых я узнала — на стене у камина висела, например, фотография Великого Ванса, рядом помещался Весельчак Джон Нэш в образе Беспутника Джека; печатный листок с текстом песни над софой был снабжен криво нацарапанным посвящением: «Дорогой Маме Денди. С любовью и наилучшими пожеланиями. Бесси Беллвуд». Но многих других я опознать не сумела: улыбающиеся лица, задорные сценические позы, костюмы, а равно и имена, либо ничего не говорящие, либо загадочно-экзотические — Дженни Уэст, капитан Ларго, Синкабу Ли; в каком жанре они выступали, оставалось загадкой. Меня поразила мысль, что все они прежде жили здесь, на Джиневра-роуд, у нашей миловидной квартирохозяйки миссис Денди.

Наша беседа длилась, пока не подошло к концу чаепитие, а миссис Денди не выкурила две или три сигареты; тогда она хлопнула себя по коленям и медленно поднялась на ноги.

— Наверняка вам не терпится посмотреть ваши комнаты, а также ополоснуть личики, — приятным голосом проговорила она. И обратилась к мистеру Блиссу, который вежливо встал вслед за нею: — Не будете ли вы так любезны, Уол, посодействовать молодым леди с переносом багажа…

Затем мы вслед за нею отправились вверх по лестнице. Мы прошли три марша; вначале в лестничном проеме сгустилась тьма, а потом стала рассеиваться: над последним лестничным пролетом (несколько не застеленных ковром ступенек) показался верхний свет; через это окошко, с грязными, в голубиных следах, четвертушками стекла, удивительно четко проглядывало голубое сентябрьское небо — словно оно заменяло собой потолок и мы с каждым шагом подбирались к нему все ближе и ближе.

На верхней площадке обнаружилась дверь, а за нею маленькая комнатушка — не общая комната, она же спальня, как я ожидала, а крохотная гостиная с парой старинных продавленных кресел перед камином и старомодным, с мелкими ящиками, комодом. За комодом имелась еще одна дверь, во вторую комнату, которая из-за наклонного потолка казалась еще меньше первой. За порогом мы с Китти замерли, рассматривая обстановку: умывальник, стул со спинкой в форме лиры, альков с занавеской и кровать — толстый матрас, железный остов, на полу ночной горшок; кровать, уже той, которую я делила дома с Элис.

— Вы, наверное, не будете против того, что кровать одна, — проговорила миссис Денди, следом за нами вошедшая в спальню. — Боюсь, вам здесь будет тесновато, но не так, как моим мальчикам: у них внизу одна комната на двоих. Мистер Блисс настаивал, чтобы вам худо-бедно можно было развернуться.

Миссис Денди улыбнулась мне, я отвела глаза. Но Китти отвечала вполне радостным тоном:

— Отлично, миссис Денди. Мы с мисс Астли уютненько здесь устроимся, совсем как куклы в кукольном доме — правда, Нэн?

Я заметила, что щеки у нее слегка зарумянились, но, наверное, она еще не остыла после подъема по лестнице.

— Да, — согласилась я и снова опустила взгляд, а потом пошла принять у мистера Блисса коробку.

Мистер Блисс после этого очень скоро ушел — словно считал неделикатным задерживаться в комнате леди, даже если сам эту комнату оплатил. Он переговорил вкратце с Китти по поводу ее завтрашних планов в «Бермондсийском Звездном» — встречи с директором и утренней репетиции с оркестром перед вечерним выступлением; потом он простился за руку с нами обеими и пожелал всего хорошего. И мне внезапно стало тревожно оттого, что он нас покидает, а ведь совсем недавно меня пугала мысль о том, что вообще придется иметь с ним дело.

Но когда он ушел, а вслед за ним и миссис Денди закрыла за собой дверь и с сопеньем и кашлем стала спускаться по лестнице, я уселась в одно из кресел, закрыла глаза и остро ощутила удовольствие и облегчение по той единственной причине, что наконец в комнате не осталось чужих. Я слышала, как ступала между коробок Китти, а когда я открыла глаза, Китти была рядом и протягивала руку, чтобы тронуть выбившийся из прически локон у меня на лбу. От ее прикосновения я снова замерла: незамысловатые ласки в знак дружбы — рукопожатия, поглаживание по щеке — все еще были мне непривычны и я каждый раз вздрагивала и слегка краснела от желания и смущения.

Китти, улыбнувшись, наклонилась, чтобы развязать стоявшую рядом корзинку; я миг-другой помедлила, наблюдая, как она сама управляется с платьями, книгами и шляпками, а потом встала ей помочь.

На то, чтобы распаковать вещи, нам понадобился час. Мой скромный запас платьев, туфель и белья был пристроен мгновенно, однако Китти, конечно, помимо повседневной одежды и обуви привезла костюмы и цилиндры — и все это нужно было вынуть, вычистить и привести в порядок. Когда она взялась за свои вещи, я их у нее отняла.

— Ты ведь знаешь, за твоим гардеробом теперь смотрю я. Что такое с воротничками? Их все нужно отбелить. А с чулками? Пусть целые лежат в одном ящике, а те, что на штопку, в другом. Запонки нужно держать в коробке, а то они потеряются…

Китти отступила в сторону, предоставляя мне колдовать с запонками, перчатками и манишками; пару минут я молчала, целиком уйдя в работу. Когда я подняла голову, то заметила, что она за мной наблюдает; она подмигнула и в то же время залилась румянцем.

— Ты представить себе не можешь, до чего же я довольна. Нет ни одного второразрядного комика, который не мечтал бы иметь костюмершу, Нэн. Нет ни одной усталой провинциальной актриски, которая не стремилась бы играть на лондонской сцене, иметь целых две комнаты вместо одной жалкой комнатушки и еще карету — ездить на вечернее представление и потом домой, пока другие артисты, победнее, вынуждены трястись в трамвае. — Китти стояла под скатом потолка, лицо в тени, темные глаза в пол-лица. — И вот теперь, нежданно-негаданно, на меня свалилось все, о чем я так давно мечтала! Знаешь, Нэн, что испытываешь, когда сбываются заветные желания?

Я знала. Это было упоение — и одновременно боязнь, так как все время знаешь, что счастье тобой не заслужено, оно досталось тебе по ошибке, вместо кого-то другого, — отвернешься, а его уже и забрали. И можно сделать что угодно, отдать все на свете, думала я, только бы оставить при себе случайно выпавшую удачу. Я понимала, что мы с Китти испытываем одинаковые чувства — только, разумеется, по разным причинам.

Впоследствии мне довелось вспомнить эту мысль.

Как я уже сказала, на распаковку багажа ушел час, и, пока мы работали, я не раз слышала голоса и шаги, доносившиеся из других помещений. Приблизительно в шесть, когда с вещами было покончено, на лестничной площадке ниже этажом послышался скрип и оклик: «Мисс Батлер, мисс Астли!» Это была миссис Денди, пришедшая известить, что готов обед и мы, если желаем, можем спуститься в гостиную, благо целая куча народа жаждет с нами познакомиться.

Я проголодалась, но к тому же устала и потеряла всякое желание пожимать руки и улыбаться незнакомым людям, однако Китти шепнула, что нам лучше сойти вниз, а то как бы другие жильцы не решили, будто мы задираем нос. Мы попросили миссис Денди дать нам минуту-другую, Китти переоделась, я причесала и заново уложила волосы, стряхнула в камин пыль с подола и вымыла руки, и мы спустились.

С тех пор как мы по прибытии пили здесь чай, гостиная полностью преобразилась. Стол раздвинули, переместили в центр комнаты, накрыли к обеду, но главное, он был окружен лицами и каждое, стоило нам войти, повернулось и осветилось улыбкой — той самой, заученной и мимолетной, какую мы наблюдали на картинах, развешанных по стенам. Можно было подумать, полдюжины портретов ожили и выбрались из-за пыльных стекол, чтобы присоединиться к трапезе миссис Денди.

Стол был накрыт для восьмерых, два места, предназначенных, очевидно, для нас с Китти, оставались пустыми, однако прочие были заняты. Во главе стола восседала сама миссис Денди, она накладывала на тарелки ломти холодного мяса с блюда, но при виде нас привстала, предложила чувствовать себя как дома и, указывая вилкой, отрекомендовала нам прочих сотрапезников. Первым был пожилой джентльмен в бархатной жилетке, сидевший напротив нее.

— Профессор Эмери, — проговорила она без тени замешательства. — Телепат. Феномен.

Профессор встал и слегка наклонил голову.

— Бывший Феномен. — Он покосился на хозяйку. — Миссис Денди слишком любезна. С тех пор как я в последний раз стоял перед притихшей толпой и угадывал содержимое дамской сумочки, минуло уже немало лет.

Он улыбнулся и довольно тяжело опустился на стул. Китти сказала, что очень рада знакомству. Далее миссис Денди представила его соседа справа, худого рыжеволосого паренька.

— Симс Уиллис, — сказала она. — Крайний в шоу менестрелей…

— Крайний Феномен, конечно, — быстро вставил он, наклоняясь, чтобы пожать нам руки. — Нынешний Феномен. А это, — он кивком указал напротив, на еще одного парнишку, — это Перси, мой брат, он играет на кастаньетах. Он тоже феномен.

Перси тем временем подмигнул и, как бы подтверждая слова брата, схватил со скатерти пару ложек и искусной дробью прошелся ими по столу.

Миссис Денди громко откашлялась и указала на хорошенькую девушку с ярко-розовыми губами, сидевшую рядом с Симсом.

— И не забудем про мисс Флайт, нашу балерину.

Девица жеманно улыбнулась.

— Называйте меня Лидия. — Она протянула руку. — Под этим именем — ну хватит, Перси! — под этим именем я известна в «Паве». Или, если хотите, Моникой — это мое настоящее имя.

— Или Милашкой, Тутси, — добавил Симс, — так ее называют ее приятели, и если вы читали «Элли Слоперс», то сами сообразите почему. Позвольте мне только заметить, мисс Батлер: когда Уолтер объявил о вашем прибытии, она до смерти перепугалась, как бы вы не оказались какой-нибудь разбитной танцовщицей с осиной талией. Но узнала, что вы травести, и от облегчения рассыпается в любезностях.

Тутси пихнула его локтем.

— Не слушайте его, он вечно дразнится. Я очень рада, что рядом будет еще девушка, то есть целых две, разбитная или нет, не важно. — Взгляд, который она метнула на меня, яснее ясного сказал, к которому типу она меня относит. Когда Китти подсела к ней, оставив меня соседствовать с Перси, она продолжила: — Уолтер говорит, вы очень далеко пойдете, мисс Батлер. Я слышала, вы завтра дебютируете в «Звездном». Помнится, это прекрасный зал.

— Да, как будто. Зовите меня Китти…

— А вы, мисс Астли? — обратился ко мне Перси. — Давно ли вы служите костюмершей? Не может быть, слишком вы молоденькая.

— На самом деле мне еще далеко до настоящей костюмерши. Китти меня обучает.

— Обучает? — Это вмешалась Тутси. — Послушайте моего совета, Китти, не перестарайтесь, а то кто-нибудь ее у вас переманит. Я такое наблюдала.

— Переманит? — Китти улыбнулась. — О, только не это. Нэн приносит мне удачу…

Я, краснея, рассматривала свою тарелку, пока миссис Денди, все еще возившаяся с блюдом, не предложила мне кусок мяса в дрожащем желе:

— Языка желаете, мисс Астли?

Застольная беседа, разумеется, свелась к театральным сплетням, которые я воспринимала как нелепейший бред. Похоже, в этом доме все так или иначе имели отношение к театру. Даже маленькая простушка Минни — восьмой член нашей компании, девушка, которая прежде принесла нам чай, а теперь вернулась, чтобы помочь миссис Денди подавать еду и убирать тарелки, — даже она принадлежала к балетной труппе и имела контракт с концертным залом в Ламбете. Даже песик Брансби, вскоре пробравшийся в гостиную, чтобы клянчить объедки и тыкаться слюнявой мордой в колено профессора Эмери, издавна служил в артистах, гастролировал однажды по Южному побережью с программой собак-танцоров и носил сценическое имя Арчи.

Дело происходило в воскресенье, и никому не нужно было после ужина спешить в концертный зал; судя по всему, ни у кого не было никаких занятий, только сидеть, курить и сплетничать. В семь в дверь постучали и громким окриком у порога возвестила о себе девица с платьем из тюля и шелка и золоченой диадемой: это была приятельница Тутси из балета «Пава», пришедшая спросить мнения миссис Денди о своем костюме. Платье расстелили на ковре, тем временем убрали со стола; когда на столе ничего не осталось, профессор раскинул колоду карт. К нему присоединился, насвистывая, Перси, Симс подхватил мелодию, поднял крышку пианино миссис Денди и начал наигрывать. Пианино было жуткое.

— Черт побери эту развалину, — вскричал Симс, колотя по клавишам. — Попробуешь сыграть Вагнера, получится, клянусь, что-то вроде матросской песни или джиги!

Мелодия, однако, была веселая, и Китти заулыбалась.

— Эту песню я знаю, — бросила она мне, а раз так, то оставалось только спеть, и скоро Китти, переступив через сверкающее платье на полу, присоединила свой голос к хору, собравшемуся вокруг Симса.

Я устроилась с Брансби на софе и взялась писать открытку домашним. «Я сижу в гостиной, — писала я, — самой что ни на есть необычной, и все вокруг добрые до невозможности. У здешней собаки есть сценическое имя! Квартирная хозяйка велела поблагодарить вас за устриц…»

На софе было очень уютно, окружающие вовсю веселились, но в половине одиннадцатого Китти начала зевать, и я, вскочив, заявила, что мне пора спать. Поспешно посетив уборную в задней части дома, я взлетела по лестнице и молниеносно облачилась в ночную рубашку — можно было подумать, я неделю не спала и умирала от усталости. Но меня вовсе не клонило в сон, просто я хотела нырнуть в постель до появления Китти — устроиться, успокоиться и ждать того близкого мига, когда она окажется рядом со мной в темноте и лишь тонкая материя двух ночных рубашек помешает мне осязать тепло ее кожи.

Китти пришла через полчаса. Я к ней не обратилась и не смотрела в ее сторону, она тоже молчала, только бесшумно ходила по комнате — наверное, приняла меня за спящую, потому что я с плотно закрытыми глазами лежала, вытянувшись, на боку. Из других помещений долетали слабые шумы: смех, хлопанье дверей, бег воды в отдаленных трубах. Но потом все затихло, и слышно было только, как она раздевалась: одна за другой щелкнули пуговицы корсажа, зашелестела юбка, потом — нижние юбки; зашуршали шнурки в дырочках корсета. Наконец по полу затопали босые ноги, и я поняла, что она, должно быть, совсем раздета.

Газ я выключила, но оставила для Китти горящую свечу. Я знала, что, если повернусь и открою глаза, то увижу ее без покровов, если не считать теней и янтарного отсвета свечи.

Но я не обернулась, и вскоре вновь послышалось шуршанье: это значило, что она надевает ночную рубашку. Свет погас, кровать скрипнула и дрогнула; Китти лежала рядом со мной, пышущая теплом и ужасно реальная.

Она вздохнула. Ощутив на шее дуновение, я поняла, что она на меня смотрит. Она дохнула еще раз и еще и наконец шепнула:

— Ты спишь?

— Нет, — отозвалась я, не в силах дольше притворяться.

Я перекатилась на спину. От этого мы оказались еще ближе друг к другу (кровать была на редкость узкая), и я поспешно сдвинулась влево, к самому краю. Теперь ее дыхание, сделавшееся еще теплее, овевало мою щеку.

Она спросила:

— Ты скучаешь по дому, по Элис?

Я мотнула головой.

— Ни чуточки?

— Ну…

Я почувствовала, что она улыбнулась. Очень осторожно и в то же время непринужденно она за запястье вытянула из-под одеяла мою руку и, нырнув под нее, прижалась виском к моей ключице; моя рука в конечном счете оказалась у нее на шее. Свесившуюся ладонь она обхватила и не выпускала. Ее щека обжигала мою плоскую грудь, как раскаленный утюг.

— Как у тебя колотится сердце! — произнесла она, и от этого, конечно, оно припустило еще быстрее. Китти еще раз вздохнула (выдох пришелся в вырез моей рубашки, и я ощутила его голой кожей) и продолжила: — Как часто я лежала в убогой комнатушке у миссис Пью и представляла, как вы с Элис засыпаете в вашей постели на берегу. Как это было, как сейчас?

Я не ответила. Мне тоже вспоминалась наша с Элис постелька. И как было тяжело лежать рядом с дремлющей Элис, когда сердце мое и мысли полностью занимала Китти. Но вдвойне тяжелей было лежать рядом с самой Китти, такой близкой и ни о чем не подозревающей! Это станет для меня пыткой. Я подумала: завтра упакую свой сундук, встану спозаранку и с первым же поездом вернусь домой…

Не обращая внимания, что я не отвечаю, Китти не умолкала.

— Ты и Элис, — повторила она. — Знаешь, Нэн, как я ревновала?

Я нервно сглотнула. «Ревновала»? Произнесенное в темноте, это слово меня ошеломило.

— Да, я… — Она поколебалась, потом продолжила: — Видишь ли, у всех девушек сестры, а я росла одна… — Отпустив мою руку, она пристроила ее у меня на талии. — Но мы теперь как сестры, правда, Нэн? Будешь мне сестрой?

Я принужденно погладила ее по плечу. И отвернулась, не зная, какое чувство во мне преобладает: облегчение или разочарование.

— Да, Китти, — отозвалась я, и она обхватила меня крепче.

Потом она заснула и ее голова и рука расслабились, отяжелели.

А я лежала без сна — как прежде, рядом с Элис. Но на сей раз я не мечтала, а вела с собой довольно безжалостный разговор.

Я знала, что, несмотря ни на что, не упакую утром свои вещи и не попрощаюсь с Китти: для этого я слишком далеко зашла. Но если я остаюсь, то все должно быть так, как она сказала; мне нужно научиться подавлять свои странные, неподобающие вожделения и звать Китти сестрой. Быть ее сестрой это все же гораздо лучше, чем быть для нее ничем, не существовать для нее вовсе. А если мои голова и сердце — мое горячее, трепещущее нутро — этим раздосадованы, нужно заставить их замолчать. Я обязана любить Китти, как она меня любит, а иначе не любить совсем.

А это, как я знала, было бы ужасно.

Добравшись к следующему полудню до зала «Звездный», мы обнаружили, что он не составляет и десятой части ни одного из тех удивительных залов Уэст-Энда, которые мы с мистером Блиссом воображали местом будущих триумфов Китти, но даже и такой, как есть, он пугал своей красотой и величием. Директором его был в то время некий мистер Линг; он встретил нас у служебного входа и провел в свой кабинет, где зачитал вслух условия контракта Китти и получил ее подпись; затем он довольно поспешно пожал нам руки и крикнул мальчика-ассистента, чтобы тот проводил нас на сцену. Здесь я, робея и не зная, куда себя девать, ждала, пока Китти разговаривала с нашим дирижером и прорепетировала с оркестром свои песни. Тем временем ко мне подошел мужчина с метлой на плече и довольно бесцеремонно спросил, кто я такая и что тут делаю.

— Жду мисс Батлер, — тонюсеньким голосом пропищала я.

— Ах вот как. Что ж, дорогуша, тебе придется подождать где-нибудь в другом месте, потому что я должен подмести и ты мне мешаешь. Так что давай.

Я залилась краской и отступила в коридор, где, оглядывая меня и ругаясь, когда я мешала пройти, неуклюже сновали туда-сюда ассистенты с корзинами, стремянками, ведрами с песком.

В тот же вечер мы повторно посетили концертный зал и на этот раз без осложнений, так как сразу отправились в гримерную, а там я лучше знала, что мне делать. Впрочем, войдя, я сразу пала духом: гримерная ничуть не походила на ту уютную маленькую комнатку в «Кентерберийском варьете», которая находилась целиком в распоряжении Китти. Темное и пыльное помещение было рассчитано на целую дюжину артистов, с лавками, крючками для одежды, одной на всех засаленной раковиной; дверь приходилось подпирать, иначе она распахивалась, открывая внутренность комнаты взглядам рабочих сцены и случайных посетителей. Мы припозднились, большая часть крючков была уже занята, по лавкам сидели полуодетые девушки и женщины. При нашем появлении они подняли глаза, почти все заулыбались; когда Китти вынула пачку «Уэйтс» и спички, какая-то из артисток воскликнула: «Слава тебе господи, у кого-то есть сигареты! Поделишься с нами штучкой, киса? У меня не предвидится ни гроша до самого дня зарплаты».

Китти предстояло выступить в начале первого отделения. Помогая ей с воротничком, галстуком и розой, я чувствовала себя вполне уверенно, однако когда я отправилась за кулисы, чтобы подождать ее номера и осмотреть из темноты незнакомый театр с громадной безразличной толпой зрителей, у меня задрожали поджилки. Я взглянула на Китти. Ее лицо под слоем грима побелело, но от страха или от решимости — сказать было нельзя. С единственной, клянусь, целью — поддержать ее (а как же: я ведь вознамерилась быть ей сестрой и только сестрой) — я стиснула ладонь Китти.

Когда помощник режиссера наконец кивнул Китти, мне пришлось обратить взгляд на сцену. Концерт шел без ведущего, призвать толпу к порядку было некому, а выход Китти следовал за номером популярного комика, которого вызывали на бис четыре раза, так что он еле упросил слушателей отпустить его. Публика согласилась неохотно; оркестр заиграл начальные такты первой песни Китти — раздосадованная толпа едва слушала. Когда на свет рампы выступила сама Китти, махнула шляпой и крикнула: «Хэлло!», с галерки не последовало ответного гула; ложи и партер ограничились чахлыми аплодисментами — верно, понравился костюм. Принудив себя посмотреть в зал, я заметила там движение: люди ходили в бар или в уборную, мальчишки сидели спиной к нам на ограждении галерки, девушки окликали приятельниц в трех рядах от них или сплетничали с соседями, глядя куда угодно, но только не на сцену, где для них старалась в поте лица Китти — милая, умненькая Китти.

Однако мало-помалу настроение публики менялось — нельзя сказать, что разительно, но все же заметно. Когда Китти закончила первую песню, кто-то из зрителей, свесившись с балкона, крикнул: «А теперь верните-ка нам Нибза!» (комика, которого сменила Китти, звали Нибз Фуллер). Китти и глазом не моргнула; пока оркестр исполнял интермедию, она, приподняв шляпу, отозвалась: «Зачем? Он задолжал вам деньги?» Публика засмеялась, следующую песню слушали уже внимательней и хлопали по ее окончании оживленней. Чуть позже еще кто-то попытался потребовать Нибза, но соседи его зашикали; к тому времени, когда Китти оставалось только исполнить балладу и бросить цветок, публика была уже на ее стороне, слушая внимательно и с интересом.

Я наблюдала как зачарованная. Усталая и раскрасневшаяся, Китти ушла за кулисы, уступая место комическому певцу; я схватила и крепко сжала ее руку. Потом появился мистер Блисс с директором, мистером Лингом. Они следили за выступлением из первого ряда, и вид у них был весьма довольный; мистер Блисс, взяв в свои руки ладонь Китти, воскликнул:

— Триумф, мисс Батлер! Несомненный триумф.

Мистер Линг повел себя более сдержанно. Кивнув Китти, он произнес:

— Отлично, дорогая. Публика не из легких, вы справились на редкость удачно. Пусть только оркестр приспособится к вашей манере ходить по сцене — и все будет блестяще.

Китти только хмурилась. Взяв полотенце, которое я принесла из комнаты для переодевания, она прижала его к лицу. Сняла и отдала мне пиджак, отстегнула галстук.

— Мне хотелось лучшего, — проговорила она наконец. — Не было блеска — искры.

Мистер Блисс, фыркнув, простер к ней руки.

— Дорогая, ваш первый вечер в столице! В таком большом театре вы никогда прежде не работали! Публика о вас узнает, пойдет молва. Наберитесь терпения. Скоро они будут покупать билеты именно на вас! — Директор при этих словах, как я заметила, прищурился, но Китти, по крайней мере, позволила себе улыбнуться. — Так уже лучше, — заметил мистер Блисс. — А теперь, с разрешения леди, небольшой легкий ужин нам, наверное, будет не лишним. А к небольшому легкому ужину — по большому полновесному стакану с искристым шампанским, раз уж мисс Батлер не хватает искры.

Ресторан, куда повел нас мистер Блисс, располагался недалеко и был излюбленным заведением театрального люда; там кишмя кишели джентльмены в нарядных жилетах вроде самого мистера Блисса и девушки и юноши вроде Китти: со следами грима на манжетах и крупинками туши в уголках глаз. За каждым столиком как будто сидели знакомые мистера Блисса, оклики сыпались на каждом шагу, но он нигде не остановился поболтать, а приветствовал всех вместе взмахом шляпы, повел нас в свободную кабинку и подозвал официанта, чтобы ознакомиться с меню. Когда мы сделали выбор, он знаком подозвал официанта и что-то ему шепнул; тот ушел и вскоре вернулся с бутылкой шампанского, которую мистер Блисс принялся торжественно откупоривать. Со всех концов зала понеслись приветственные восклицания, одна из женщин под смех и аплодисменты запела:

Я сочиняла мысленно открытку, которую напишу дома:

Китти с мистером Блиссом тем временем беседовали, и, прислушавшись, я поняла, что речь идет о важных вещах.

— А теперь, — говорил мистер Блисс, — я собираюсь кое о чем вас попросить. Как джентльмен я постеснялся бы обратиться к вам с подобной просьбой, но в данном случае я говорю как театральный агент. Я хочу вас попросить, чтобы вы походили по городу — и вам, мисс Астли, следует ей помочь, — добавил он, перехватив мой взгляд, — вам нужно обеим походить по городу и поизучать мужчин!

Я, обернувшись к Китти, растерянно замигала, она ответила неуверенной улыбкой.

— Поизучать мужчин?

— Поизучать под лупой! — Мистер Блисс разрезал отбивную. — Ухватить их характеры, привычки, манеры, походку. Как он жил? Что скрывает? Расстался с возлюбленной? Или у него просто болит нога и сосет под ложечкой? — Он взмахнул вилкой. — Вы должны все это понимать и копировать, чтобы и публика, в свою очередь, тоже поняла.

— Вы думаете изменить номер Китти? — спросила я в недоумении.

— Я думаю, мисс Астли, расширить ее репертуар. Ее петиметр — очаровательный парнишка, но не всю же жизнь расхаживать в лавандовых перчатках по Берлингтонскому пассажу. — Он снова оглядел Китти, вытер салфеткой рот и перешел на доверительный тон. — А как насчет мундира полицейского? Блузы моряка? Зауженных книзу брюк, пальто с перламутровым отливом? — Мистер Блисс повернулся ко мне. — Вообразите только, мисс Астли, как в эту самую минуту все это изобилие томится где-нибудь на дне костюмерной корзины, ожидая одного: облечь собой Китти Батлер, которая вдохнет в него жизнь! Подумайте об этих прекраснейших тканях — вот шерсть цвета слоновой кости, вот волнистые шелка, винно-красный бархат, алый шаллун; прислушайтесь, как щелкают ножницы, шуршат нитки; представьте себе ее успех в наряде солдата, уличного торговца, принца…

Мистер Блисс наконец замолк, и Китти улыбнулась:

— С вашим красноречием, мистер Блисс, вы бы и однорукого уговорили заняться жонглерским ремеслом.

Засмеявшись, тот стукнул ладонью по столу, так что зазвякали приборы: оказалось, у него как раз имелся в клиентах однорукий жонглер, весьма успешно рекламируемый в афишах как Второй Чинквевалли: Ловкость Одной Руки — Ловкость Вдвойне!

Все происходило по слову мистера Блисса: он послал нас к торговцам театральными костюмами и портным, где Китти обзавелась дюжиной мужских нарядов, а потом — к фотографам: запечатлеть ее с полицейским свистком, с ружьем на плече, с такелажным канатом. Под костюмы он подбирал песни и самолично относил на Джиневра-роуд, наигрывал их на разбитом пианино миссис Денди, Китти пробовала петь, а все остальные слушали и высказывали суждения. Но главное, он заключил контракты с концертными залами: «Хокстон», «Поплар», «Килберн», «Боу». За каких-нибудь две недели лондонская карьера Китти успешно набрала ход. Теперь после представления в «Звездном» она уже не переодевалась в свое обычное женское платье; нет, я ждала ее с пальто и корзинкой наготове, и после выступления мы стремглав бежали через служебный ход к поджидавшему нас экипажу, чтобы по уличной давке вовремя добраться до следующего театра. На сцену она выходила не в одном костюме, а два-три раза переодевалась, и мне как костюмеру приходилось трудиться вовсю: пока оркестр играл интерлюдию, а публика, едва сдерживая нетерпение, ждала, мы с Китти поспешно отстегивали и застегивали пуговицы и запонки.

Разумеется, обычный образ жизни был теперь не для нас: при том, что Китти выступала за вечер в двух, трех, а то и четырех залах, мы стали возвращаться на Джиневра-роуд не ранее половины первого или часа, усталые, разбитые, но радостно взволнованные от поездок по городу при лунном свете, тревожного ожидания в гримерных и за кулисами. Дома мы заставали Симса, Перси и Тутси, а также ее приятельниц и кавалеров; свежие, розовощекие, такие же веселые, как мы, они готовили в кухне миссис Денди чай и какао, гренки по-валлийски и оладьи. Появлялась и миссис Денди (издавна давая приют театральной братии, она и сама перешла на их образ жизни), предлагала сыграть в карты, спеть или потанцевать. В такой обстановке недолго оставались тайной моя любовь к пению и красивый голос, и я не один раз вместе с Китти затевала полночные хоры. Ложилась я теперь не раньше трех, а вставала в девять-десять — о привычках устричной торговки было забыто сразу и полностью.

Но разумеется, я не забывала о своей семье и доме. Как уже было сказано, я посылала им почтовые карточки, афиши Китти, пересказывала театральные сплетни. В ответ они слали мне письма и небольшие посылки — бочонки устриц, конечно, которые я вручала квартирной хозяйке, чтобы подала нам всем на ужин. И все же писала я домой все реже, откликалась на их послания и подарки кратко и с опозданием. «Когда ты приедешь нас повидать? — неизменно спрашивали они в конце своих писем. — Когда вернешься в Уитстейбл?» И я отвечала: «Скоро, скоро…» или «Когда Китти сможет меня отпустить…»

Но Китти не могла без меня обойтись. Проходили недели, сменялось время года, ночи становились длиннее, темнее и холоднее. Уитстейбл не то чтобы стирался из памяти, но мерк. Нельзя сказать, что я не думала об отце и матери, об Элис и Дейви, о моих кузенах — просто о Китти и моей новой жизни я думала больше…

А подумать было о чем. Я служила у Китти костюмершей, но одновременно была ее подругой, советчицей, помощницей во всем. Когда она разучивала песни, я держала ноты и подсказывала ей, когда она запиналась. Во время примерок я наблюдала и кивала или трясла головой, если костюм сидел плохо. Когда она по совету мудрого мистера Блисса (или Уолтера, поскольку так мы к нему теперь обращались, а он к нам — Китти и Нэн) — так вот, когда она по совету Уолтера часами бродила по лавкам и рыночным площадям, изучая мужчин, я ее сопровождала; вместе мы присматривались к легким шагам констебля, усталой поступи уличного торговца, энергичной походке свободного от службы солдата.

Мы узнали весь этот легкомысленный город, с его ухватками и манерами, я приспособилась к нему, как приспособилась к Китти, и, как ею, была им очарована. Мы посещали парки — те самые красивые парки и сады, поразительно зеленые среди скопищ пыли, но с твердыми дорожками, по которым так легко ступать. Прогуливались по Уэст-Энду, сидели и любовались всем, что того стоило; не только прославленными лондонскими достопримечательностями — дворцами, памятниками, картинными галереями, — но и мимолетными сценками повседневной жизни: вот опрокинулся экипаж, вот улизнул из тележки торговца угорь, вот вор залез в чей-то карман или стянул кошелек.

Мы ходили к реке, стояли на Лондонском мосту, мосту Баттерси и на других мостах, расположенных в промежутке, поражались ширине этого вонючего потока. А ведь эта самая Темза через широкий эстуарий вливается в замечательный, прозрачный, богатый устрицами залив, на берегу которого я выросла. Любуясь прогулочными лодками под Ламбетским мостом, я испытывала странный трепет при мысли о том, что совершила путешествие против течения: путь от неугомонной столицы до сонного незамысловатого Уитстейбла я проделала в обратном направлении. Завидев баржи, везшие рыбу из Кента, я только улыбалась: это зрелище никогда не вызывало у меня тоски по родине. А когда моряки совершали обратную дорогу, я никогда им не завидовала.

Пока мы, довольные жизнью, все больше привязываясь к друг другу, гуляли и наблюдали, год подошел к концу; мы продолжали работать над номером; Китти пользовалась успехом. Каждый новый контракт, найденный Уолтером, был продолжительней и выгодней предыдущего; скоро свободного времени не осталось, и Китти начала отклонять очередные предложения. У нее завелись поклонники — джентльмены, посылавшие ей цветы и приглашения на обед (к моей тайной радости, она со смехом отказывалась); юноши, собиравшие ее фотографии, девушки, которые толпились у служебного входа, чтобы сказать ей, какая она красивая, — и я не знала, как к ним относиться: покровительствовать им, жалеть их или опасаться; они были так похожи на меня, что мы легко могли бы поменяться ролями.

И все же обещанное Уолтером не осуществлялось: Китти не стала звездой. Залы, где она выступала, располагались за городом или в Ист-Энде (как правило, они относились к лучшим, но раз или два попадались не такие высококлассные: «Форестерз» или «Сибрайт», где публика швыряла обувью и свиными костями в не угодивших ей артистов). Фамилию Китти не писали на афишах более крупными буквами, она не поднималась вверх в списке артистов, никто не напевал и не насвистывал на улицах песенки Китти. По словам Уолтера, сама Китти тут была ни при чем, трудность заключалась в ее номере. Слишком много у нее было конкуренток — певиц-травести, прежде редких, как эквилибристы, что вращают тарелки, неожиданно и по непонятной причине развелось видимо-невидимо.

— С какой стати каждая дамочка, желающая заработать деньги на сцене, непременно натягивает на себя брюки? — вопрошал Уолтер раздраженно, когда в Лондоне или ближайших окрестностях дебютировала очередная травести. — С чего бы вполне уважаемой комедиантке или трагикомической актрисе вдруг менять жанр — натягивать брюки-клеш и танцевать хорнпайп? Вот ты, Китти, ты рождена, чтобы переодеваться юношей, это и дураку понятно; если бы ты играла в спектаклях, тебе давали бы роли Розалинды, или Виолы, или Порции. Но эти грошовые фиглярши — Фанни Лесли, Фанни Робина, Бесси Боунхилл, Милли Хилтон, — им так же идет смокинг, как мне кринолин или турнюр. Я от этого просто бешусь. — Сидя в нашей маленькой гостиной, Уолтер с такой силой шлепнул по ручке кресла, что из шва взметнулось облачко пыли и волоса. — Я просто бешусь, видя, как девчонке, не одаренной и десятой частью твоего таланта, достаются твои доходы и — хуже того! — твоя слава. — Встав, он положил ладони на плечи Китти. — Ты звезда без пяти минут. — Он слегка подтолкнул Китти, и ей пришлось, чтобы удержать равновесие, схватить его за руки. — Должно найтись что-то… что-то такое, что даст тебе толчок — какая-то добавка к номеру, чтобы всем стало понятно: ты — это одно, а все прочие попрыгуньи — другое!

Но, как мы ни старались, изюминка не находилась, а тем временем Китти продолжала выступать не в самых больших театрах и не в самых шикарных районах: Излингтоне, Марилебоне, Баттерси, Пекеме, Хэкни; переезжая вечером из зала в зал, мы огибали Лестер-сквер, колесили по Уэст-Энду, однако те роскошные арены, о которых мечтали они с Уолтером, вроде «Альгамбры» и «Эмпайр», оставались для нас недоступны.

Честно говоря, меня это не особенно огорчало. Мне было обидно за Китти, что ее лондонская карьера не сложилась так блестяще, как она ожидала, но втайне я испытывала облегчение. Видя, как она очаровательна и умна, я, с одной стороны, стремилась, подобно Уолтеру, поделиться этим знанием со всем миром, но с другой — предпочитала надежно хранить его при себе. Ибо я не сомневалась, что, добившись подлинной славы, Китти была бы для меня потеряна. Мне не нравилось, когда ее поклонники присылали цветы, когда шумная толпа добивалась у служебного входа фотографий и поцелуев; больше славы — больше цветов и поцелуев, и трудно поверить, что на все приглашения от джентльменов она будет отвечать смехом, что ни одна девушка из тех, кто ею восхищается, не понравится ей больше, чем я.

И опять же если она прославится, то разбогатеет. Купит дом — и нужно будет покинуть Джиневра-роуд со всеми нашими новыми друзьями, покинуть нашу крохотную гостиную, нашу общую кровать и расселиться по разным комнатам. Об этом мне страшно было подумать. Я больше не трепетала, не замирала неловко, когда она меня касалась; я научилась целомудренно и небрежно поддаваться ее объятиям, принимать поцелуи и даже иногда отвечать на них. Привыкла видеть ее спящей, неприбранной. У меня не перехватывало дыхание, когда я, открыв глаза, различала сквозь серый утренний полумрак ее неподвижное лицо. Я видела ее голой, когда она переодевалась или готовилась мыться. Ее тело я изучила как свое собственное и даже лучше, так как и голова ее, и шея, запястья, спина, руки и ноги (такие же гладкие, округлые и веснушчатые, как щеки), и ее кожа (которую она носила с удивительной непринужденной грацией, как прекрасно сидящий, красивый костюм) — все притягивало и очаровывало взгляд, в отличие, как я думала, от моей внешности.

Нет, мне не хотелось никаких перемен, даже после того, как я узнала об Уолтере нечто настораживающее.

Проводя с Уолтером бесконечные часы (репетиции за пианино миссис Денди, ужины после шоу), мы обе неизбежно начали видеть в нем не столько своего агента, сколько друга. Со временем мы стали встречаться не только по рабочим дням, но и по воскресеньям; в конце концов совместный отдых сделался скорее правилом, чем исключением, и мы по воскресеньям привыкли ожидать, когда загромыхает под окном его экипаж, затопают по лестнице сапоги, раздадутся стук в дверь и шутливое экстравагантное приветствие. Выслушав новости и сплетни, мы отправлялись в город или за город; прогуливались мы троицей: Китти брала его под руку с одной стороны, я — с другой; сам Уолтер в середине походил на доброго дядюшку, веселого и шумного.

Такое времяпрепровождение мне нравилось, но я об этом не задумывалась. Все изменилось однажды утром, когда мы с Китти, Симсом, Перси и Тутси сидели за завтраком. Было воскресенье, мы немного припозднились, и тут Симс, услышав, куда мы торопимся и с кем собираемся встретиться, воскликнул:

— Бог мой, Китти, не иначе как Уолтер ждет от тебя настоящих чудес! Насколько я знаю, он не тратил столько времени ни на одного артиста. Все подумают, что он твой ухажер!

Он сказал это как будто без всякой задней мысли, но Тутси, как я заметила, с улыбкой покосилась на Перси, хуже того, Китти вспыхнула и отвернулась, и тут до меня дошло то, о чем они все давно догадывались, а я, дурочка, нет. Через полчаса, когда в дверях гостиной возник Уолтер и со словами «Целуй меня, Кэт!» подставил Китти раскрасневшуюся щеку, я не улыбнулась, но закусила губу и задумалась.

Да, он был чуточку в нее влюблен, а может, и не чуточку. Теперь я это видела — видела, как блестят влагой его глаза, когда он на нее смотрит, и как неловко и поспешно он иной раз отводит взгляд. Я обратила внимание, с какой готовностью он хватается за всякие дурацкие предлоги, чтобы поцеловать ей руку, дернуть ее за рукав, обхватить своей тяжелой, неловкой от желания рукой ее хрупкие плечи; расслышала, как иной раз срывается или переходит на низкие ноты его голос, когда он обращается к Китти. Теперь я видела и слышала все это ясно — по той же самой причине, что делала меня прежде слепой и глухой! Нами обоими владела одна и та же страсть, которую я давно уже полагала незаметной и вполне допустимой.

Я была близка к тому, чтобы пожалеть, чуть ли не полюбить Уолтера. Если я испытывала к нему ненависть, то не большую, чем к зеркалу, которое с безжалостной четкостью показывает тебе твои собственные несовершенные черты. Я даже не стала досадовать, что он участвует в наших прогулках, отнимает возможность побыть вдвоем с Китти. В некотором смысле он был моим соперником, но, как ни странно, любить ее в его присутствии было проще, чем без него. При Уолтере я могла себе позволить быть дерзкой, веселой, сентиментальной, как он; могла изображать преклонение — а это было почти то же самое, что преклоняться перед нею по-настоящему.

И если я до сих пор по ней томилась и пугалась этого томления, то, как уже было сказано, наблюдая за Уолтером, я убеждалась в том, что и моя сдержанность, и моя любовь ничуть не противоречат естеству. Китти в самом деле была звездой — моей собственной звездой, и я, подобно Уолтеру, готова была удовлетвориться тем, чтобы вечно вращаться вокруг нее на отдаленной устойчивой орбите.

Я не имела и понятия о том, насколько скорым и судьбоносным будет наше столкновение.

Наступил декабрь — холодный, в противовес августовской духоте, холодный настолько, что стекло над лестничной клеткой у мамы Денди несколько дней подряд оставалось оледеневшим; холодный настолько, что наше дыхание по утрам бывало густым, как дымок, и мы утягивали свои юбки в постель и надевали их под одеялом.

Дома, в Уитстейбле, мы терпеть не могли холод, потому что он делал вдвое тяжелее труд моряков. Помню, как мой брат Дейви, сидя январскими вечерами у нас в общей комнате перед камином, попросту плакал, скулил от боли, пока в потрескавшиеся, замерзшие руки, покрытые болячками ноги возвращалась жизнь. Помню боль в моих собственных пальцах, когда я, ведерко за ведерком, обрабатывала холодных зимних устриц и выуживала из ледяной воды бесконечных рыбин, чтобы отправить их в кипящий суп.

А вот жильцы миссис Денди все как один любили зимние месяцы. Чем холоднее, тем лучше, говорили они. Потому что в мороз и в пронизывающий ветер публика ломится в театры. Многим лондонцам билет в мюзик-холл обходился дешевле, чем ведерко угля, — ну, если чуть дороже, то за такое удовольствие не жалко; чем топать от холода ногами и хлопать руками у себя в убогой гостиной, не лучше ли посетить «Звездный» или «Парагон» и потопать и похлопать там вместе с соседями, с Мэри Ллойд в качестве аккомпанемента? А в самые холодные вечера концертные залы оглашаются детским плачем: лучше взять чадо на шоу, думает мать, а то как бы не померло на сквозняке в сырой колыбели.

Но нас, жильцов миссис Денди, не очень заботили в ту зиму замерзшие дети; мы беззаботно веселились, потому что билеты хорошо раскупались, все мы были заняты и немного пополнили свою мошну. В начале декабря фамилия Китти значилась на афише одного из концертных залов в Марилебоне; она выступала там целый месяц, дважды за вечер. Было приятно сидеть между представлениями в теплой комнате и сплетничать, а не гнать по снегу в другой конец города; к тому же остальные артисты — труппа жонглеров, фокусник, двое или трое комических певцов и супружеская пара лилипутов «Два вершка от горшка» — тоже радовались жизни и составляли очень веселую компанию.

Шоу заканчивалось в Рождество. Мне бы следовало, наверное, встречать его в Уитстейбле; я знала: родители огорчатся, если меня не будет. Но я знала также, на что будет похож рождественский обед. За столом соберутся два десятка двоюродных братьев и сестер, будут говорить все разом и таскать друг у друга с тарелок куски индейки. При таком ажиотаже едва ли кто-нибудь много потеряет из-за моего отсутствия, а вот Китти потеряет точно, а кроме того, я без нее тоже много потеряю и только испорчу окружающим настроение. И вот мы с нею провели Рождество вместе (без Уолтера, как всегда, тоже не обошлось) — ели за столом у миссис Денди гуся и пили шампанское и светлое пиво, за счастье в наступающем году.

Были, разумеется, и подарки: посылка из дома (матушка сопроводила ее краткой сухой запиской, но я намека не поняла и не устыдилась), подарки от Уолтера (Китти — брошка, мне — шляпная булавка). Я отправила пакеты в Уитстейбл и одарила миссис Денди с жильцами; для Китти я припасла самый чудесный подарок, какой смогла найти: жемчужину без единого изъяна, в серебряной оправе на цепочке. Стоила она в десять раз больше, чем самый дорогой из всех моих прежних подарков, и, вручая его, я трепетала. Когда я показала жемчужину миссис Денди, та нахмурилась. «Жемчуг к слезам», — сказала она и покачала головой: она была крайне суеверна. А вот Китти подарок очень понравился, она попросила меня тут же надеть на нее цепочку и схватила зеркало, чтобы полюбоваться жемчужиной, болтавшейся чуть ниже впадинки под стройной шеей. «Никогда ее не сниму», — пообещала она и в самом деле не снимала даже перед выступлением, а прятала под галстук.

Конечно, она тоже купила мне подарок. Он лежал в коробке с бантом, обернутый бумагой. Это оказалось красивое платье, ничего подобного у меня никогда не было: темно-синее вечернее платье: длинное и узкое, на талии кремовый поясок, грудка и кайма из богатого кружева; платье, как я понимала, чересчур для меня роскошное. Вынув его из упаковки и приложив к себе перед зеркалом, я замотала головой: я была просто убита.

— Очень красиво, — сказала я Китти, — но разве я могу оставить его себе? Оно чересчур нарядное. Ты должна отнести его обратно, Китти. Это слишком дорого.

Но Китти, которая с блеском в потемневших глазах наблюдала за этими манипуляциями, только посмеялась над моей растерянностью.

— Тебе самое время обзавестись приличными платьями вместо жутких девчоночьих тряпок, которые ты привезла из дома. У меня вот есть приличный гардероб — тебе он тоже нужен. Видит бог, мы можем себе это позволить. Да и в любом случае это платье вернуть нельзя: оно сшито точно по тебе, как туфелька Золушки, никому другому этот размер не подойдет.

Сшито точно по мне? Это уж совсем кошмар!

— Китти, — взмолилась я, — право слово, не могу, мне никогда к нему не приспособиться…

— Ты должна. А кроме того, — Китти потеребила жемчужину, которую я только что повесила ей на шею, и отвела глаза в сторону, — я теперь процветающая певица. И не могу позволить, чтобы моя костюмерша всю жизнь ходила в сестриных обносках. Это было бы неподобающе, так ведь?

Она произнесла это без нажима, но я тут же осознала справедливость ее слов. У меня имелись уже собственные доходы, и я потратила свое двухнедельное жалованье на ее жемчужину и цепочку, но по уитстейблской привычке не решалась тратить деньги на себя. Что она думала о моей убогой одежде? Я покраснела.

И вот я ради Китти оставила у себя подаренное платье, а через несколько дней мне представился случай впервые его надеть. Это была вечеринка, посвященная окончанию сезона, в марилебонском театре, где мы с таким удовольствием проработали уже месяц. Подготовка шла с размахом. У Китти имелось прелестное, специально сшитое платье из китайского атласа теплого розового оттенка, какой бывает в середине розы: глубокий вырез, короткий рукав. Я подержала это платье, позволив ей в него ступить, а потом помогла его застегнуть. Глядя, как она натягивает перчатки, я испытывала чуть ли не болезненное восхищение, так она была красива: розоватый цвет материи еще больше подчеркивал красноту ее губ, молочную белизну шеи, сочные коричневые тона глаз и волос. Из украшений она надела только мою жемчужину и брошь — подарок Уолтера. Они не подходили одна к другой: брошь была из янтаря. Но, подумала я, Китти могла бы надеть на шею ожерелье из бутылочных пробок и все равно выглядела бы королевой.

Занимаясь пуговицами Китти, я припозднилась с собственным туалетом и сказала, чтобы она меня не ждала. Когда Китти вышла, я натянула на себя красивое платье, ее подарок, подошла к зеркалу и неодобрительным взглядом уставилась на отражение. Наряд настолько меня преобразил, что его вполне можно было назвать маскарадным. В сумерках он казался темным, как полуночное небо, глаза по контрасту приобрели более яркий голубой оттенок, волосы обесцветились, фигура, благодаря длинной юбке и пояску, сделалась еще выше и тоньше. Я ничуть не походила на Китти в ее розовом платье, скорее уж на юнца, вырядившегося шутки ради в бальное платье своей сестры. Волосы я распустила и расчесала щеткой; времени на то, чтобы уложить их в прическу, не оставалось, поэтому я скрутила на затылке узел и воткнула в него гребень. Шиньон, подумала я, подчеркнул бы резкие линии челюсти и щек, зрительно расширил бы и без того широкие плечи. Снова поморщившись, я отвела взгляд. Тем лучше, подумала я: Китти со мной рядом будет выглядеть еще изящней.

Я спустилась вниз. Толкнув дверь гостиной, я застала там Китти со всеми остальными: ужин еще не кончился. Первой меня заметила Тутси — она, наверное, толкнула локтем своего соседа Перси, потому что он поднял глаза от тарелки, взглянул на меня и присвистнул. Повернулся Симс и застыл с не донесенной до рта вилкой, словно видел меня впервые. Миссис Денди, проследив его взгляд, раскашлялась.

— Ну и ну, Нэнси! Да из тебя выросла красивая молодая леди — и прямо у нас под носом!

Тут ко мне обернулась и Китти, и глаза ее округлились — можно было подумать, она, как Симс, не встречала меня прежде. Чьи щеки — мои или ее — запылали ярче, не знаю.

Слегка улыбнувшись сжатыми губами, она произнесла: «Очень мило» — и отвернулась, отчего я потеряла последнюю надежду на то, что платье не совсем мне не идет, и приготовилась к провалу вечеринки.

Но вечеринка совсем не провалилась; было весело, интересно, шумно и народу собралось видимо-невидимо. Чтобы всех вместить, директору пришлось пристроить к сцене помост; был нанят оркестр, игравший рилы и вальсы, столы в кулисах ломились от выпечки и желе, бочонков с пивом и чаш с пуншем, выстроившихся рядами бутылок вина.

Наши с Китти новые платья хвалили на все лады; в особенности я ловила со всех сторон улыбки, приветственные знаки и выкрики, перекрывавшие шум в зале: «Вы замечательно выглядите!» Одна женщина — ассистентка фокусника, — взяв меня за руку, повторила слова миссис Денди, сказанные час назад: «Дорогая, вы сегодня так повзрослели, вас просто не узнать!» Я была поражена. Весь вечер мы с Китти простояли рядом, но когда уже после полуночи она отошла, чтобы присоединиться к компании, собравшейся у столов с шампанским, я осталась на месте и задумалась. Я не привыкла думать о себе как о взрослой женщине, но теперь, в красивом, синем с кремовым, платье из атласа и кружев, я впервые ощутила себя женщиной и поняла, что я теперь и есть женщина: мне восемнадцать, я — быть может, навсегда — покинула родительский дом, сама зарабатываю себе на жизнь и оплачиваю собственное жилье в Лондоне. Я смотрела на себя как бы со стороны, как я запросто, словно имбирный лимонад, пью за ужином вино, как болтаю и шучу с рабочими сцены, которых раньше боялась как огня, как беру сигарету у юноши из оркестра, зажигаю и удовлетворенно затягиваюсь. Когда я начала курить? Я не могла вспомнить. Я так привыкла держать сигарету Китти, пока она переодевалась, что постепенно переняла у нее привычку курить. Кончики пальцев, четыре месяца назад постоянно красные и сморщенные от погружений в устричный бочонок, теперь были покрыты горчично-желтыми пятнами.

Музыкант (как будто корнетист) был не прочь затеять со мной беседу.

— Кто вы, знакомая директора? — спросил он. — Я вас прежде тут не видел.

Я усмехнулась.

— Видели. Я Нэнси. Костюмерша Китти Батлер.

Удивленно подняв брови, он вскинул голову, чтобы оглядеть меня с головы до ног.

— А, ну да! Я думал, ты девчушка. А теперь принял тебя за актрису или танцовщицу.

Я улыбнулась и покачала головой. Мы помолчали, корнетист отхлебнул из стакана и вытер усы.

— Но потанцевать запросто ты ведь не откажешься? Как насчет вальса?

Он указал кивком на кружившиеся в глубине сцены пары.

— Нет-нет, — отказалась я. — Не могу. Слишком упилась шампанским.

Корнетист засмеялся:

— Тем лучше!

Отставив стакан и зажав в зубах сигарету, он обхватил меня за талию и поднял. Я вскрикнула, а корнетист принялся крутить меня и наклонять, пародируя движения вальса. Чем громче я смеялась и вскрикивала, тем шустрее он меня вертел. На нас обратились десятки взглядов, зрители хохотали и аплодировали.

Наконец музыкант споткнулся, чуть не упал и со стуком опустил меня на пол.

— Ну вот, — едва дыша заключил он, — скажи теперь, что я не лучший из танцоров.

— Ничего подобного. Из-за тебя у меня закружилась голова и, — я ощупала перед платья, — сбился пояс.

— Я поправлю.

Он снова потянулся к моей талии. Я с воплем отступила.

— Не смей! Пошел прочь, оставь меня в покое.

Корнетист, однако, принялся меня щекотать, так что я захихикала. От щекотки я всегда хихикаю, даже когда мне не смешно. Еще немного порезвившись, музыкант наконец отстал от меня и вернулся к своим друзьям по оркестру.

Я снова ощупала поясок. Я боялась, что корнетист его порвал, но не видела, так это или не так. Залпом прикончив стакан (шестой или седьмой), я ускользнула со сцены. Сначала я отправилась в туалет, а потом вниз, в комнату для переодевания. В этот раз ее открыли только для того, чтобы дамы повесили там пальто, и потому в помещении было холодно, пусто и сумрачно, однако имелось зеркало, и перед ним я и остановилась и, прищурившись, принялась оправлять платье.

Скоро в коридоре с другой стороны зазвучали, а потом смолкли шаги. Я повернулась: это была Китти. Скрестив руки, она опиралась плечом на дверную раму. В вечернем платье дамы — и Китти не исключение — так обычно не стоят. Эту довольно развязную позу она принимала на сцене, когда на ней были брюки. Лицо ее было обращено ко мне, длинные волосы, бугорки груди не попадали в мое поле зрения. Щеки Китти были бледны как полотно, на юбке виднелось пятно от шампанского.

— Привет, Китти, — сказала я.

Она не ответила на мою улыбку, только смотрела, не отводя взгляда. Я снова неуверенно обратилась к зеркалу и стала поправлять поясок. Когда Китти наконец заговорила, я сразу поняла, что она изрядно пьяна.

— Видела что-нибудь себе по вкусу? — спросила она.

Я удивленно обернулась, она шагнула в комнату.

— Что?

— Я сказала: «Видела что-нибудь себе по вкусу, Нэнси?» Сегодня как будто каждый что-то такое углядел. Что-то для себя приятное.

Я сглотнула, не зная, что ответить. Китти подошла ближе, остановилась в нескольких шагах; взгляд ее оставался неподвижным, высокомерным.

— Ты вовсю резвилась с этим трубачом — скажешь, не так?

Я растерянно замигала.

— Мы просто пошутили немножко.

— Немножко пошутили? Да он тебя общупал с ног до головы.

— Да что ты, Китти, ничего подобного!

Голос у меня дрогнул. Видеть ее такой разозленной было ужасно; я просто не верила своим ушам, ведь за все месяцы, что мы провели вместе, она ни разу не подняла на меня голос, даже когда торопила.

— С ног до головы. Я видела, и добрая половина гостей тоже. Знаешь, какое прозвище тебе в скором времени присвоят? Мисс Флирт, вот какое.

Мисс Флирт! Я не знала, смеяться или плакать.

— Как ты можешь такое говорить?

— Потому что это правда. — Она вдруг понизила голос. — Я бы не купила тебе такое красивое платье, если б знала, что ты пустишься в нем вертеть хвостом.

— Вот как! — Я неуклюже топнула ногой (поскольку была не трезвее Китти). Схватившись за ворот платья, я стала нащупывать застежки. — Раз ты так, то я прямо здесь сниму это треклятое платье и верну тебе.

Приблизившись еще на шаг, Китти схватила меня за руку.

— Не будь дурочкой, — сказала она уже чуть мягче.

Но я стряхнула ее руку и продолжила возиться с пуговицами — но без толку: от вина, злости и растерянности мои пальцы сделались неловкими. Китти снова меня обхватила, мы почти уже боролись.

— Не смей называть меня мисс Флирт! — говорила я, пока она тянула меня за руки. — Как у тебя только язык повернулся? Как? О! Если бы ты только знала…

Я потянулась ладонью к спинке ворота, пальцы Китти последовали за нею, лицо вплотную придвинулось к моему. Внезапно я оцепенела. Мне казалось, я, как она желала, сделалась ей сестрой. Смирила, укротила свои странные желания. Но теперь я перестала чувствовать что-либо, кроме ее руки, ладони, лежавшей поверх моей, ее горячего дыхания у себя на щеке. Я схватила Китти, но не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть к себе. Мы уже не боролись, а затихли, тяжело дыша под гулкие удары сердца. Ее глаза были круглые и темные, как черный янтарь, пальцы соскользнула с моей ладони на шею.

Но тут из коридора донесся страшный шум и топот. Китти вздрогнула в моих объятиях, точно услышала выстрел, и поспешно отступила на несколько шагов. В открытой двери показалась женщина — Эстер, ассистентка фокусника. Лицо ее было бледно как смерть, глаза глядели растерянно и печально.

— Китти, Нэн, вы не поверите. — Вынув платок, она приложила его ко рту. — Только что пришли несколько человек из больницы Чаринг-Кросс. Они говорят, там находится Галли Сазерленд. — (Это был певец-комик, выступавший вместе с Китти в «Кентерберийском варьете»). — Говорят, Галли в пьяном виде застрелился — насмерть!

Это была правда, ужасная правда: мы все на следующий день услышали подтверждение. Сама я этого не подозревала, но в Лондоне до меня дошли слухи, что он слывет в театральном мире горьким пьяницей. Возвращаясь домой после концерта, он никогда не обходил стороной пивные, а в тот вечер накачался спиртным в Фулеме. Сидя в углу за перегородкой, он услышал, как некий посетитель бара говорил, что Галли Сазерленд уже не тот и должен уступить место артистам посмешнее; он, мол, видел последний номер Галли, и это сплошное убожество. Бармен рассказывал, что Галли подошел к говорившему, пожал ему руку и угостил пивом сначала его, а потом и всех других посетителей. Затем он отправился домой, взял пистолет и выстрелил себе в сердце…

В ту ночь в Марилебоне мы не знали всех этих подробностей, слышали только, что Галли вроде бы из-за чего-то помрачился рассудком и свел счеты с жизнью. Тем не менее эта новость положила конец нашей вечеринке, и мы разошлись, подобно Эстер, взволнованные и печальные. Узнав о происшедшем, мы с Китти стали взбираться по лестнице обратно на сцену; с трудом одолевая ступени, она тянула меня за руку, но на этот раз скорее по-дружески. Директор распорядился включить все освещение зрительного зала, оркестр отложил в сторону инструменты; кто-то из присутствующих плакал; тот самый корнетист поддерживал дрожащую девушку. Эстер выкрикивала: «Какой ужас, просто кошмар!»; вино, наверное, только усилило всеобщее смятение.

Я, однако, не знала, как себя вести. Мне не удавалось сосредоточить мысли на Галли, голова все еще была занята Китти и нашим столкновением в комнате для переодевания, когда ее рука коснулась моей шеи и между нами возникло на миг какое-то особое понимание. Она с тех пор избегала моего взгляда, а теперь вступила в беседу с одним из юношей, принесших весть о самоубийстве Галли. Но вскоре она покачала головой, отошла в сторону и огляделась, по-видимому разыскивая меня. Обнаружив, что я жду в тени кулисы, она подошла и вздохнула.

— Бедняга Галли. Говорят, прострелил себе сердце…

— Подумать только, — отозвалась я, — ведь это ради Галли я в тот раз поехала в Кентербери и увидела тебя…

Взглянув на меня, Китти задрожала и приложила руку к щеке, словно бы горе лишило ее сил. Но я не осмелилась приблизиться и ее утешить — только стояла, несчастная и растерянная.

Когда я сказала, что нам нужно уходить — другие уже потянулись к выходу, — Китти кивнула. Мы вернулись в раздевалку за пальто; теперь она была ярко освещена и заполнена народом: женщины с бледными лицами прижимали к глазам платки. Мы вышли через служебный вход и подождали, пока швейцар нашел для нас кеб. Казалось, на это потребовались долгие часы. Когда мы двинулись в путь, было уже два или начало третьего; мы сидели по разным углам в молчании, только Китти иногда повторяла: «Бедняга Галли! Такое вытворить!» Я все еще была пьяна, ужасно взбудоражена и притом растеряна.

Ночь стояла морозная и безоблачная, после шумной вечеринки она поражала абсолютной тишиной и спокойствием. Над оледеневшей дорогой висел туман; колеса экипажа то и дело скользили, лошади оступались, кучер ругался сквозь зубы. На соседних тротуарах блестел ледок, вокруг каждого фонаря светился в тумане желтый ореол. Лишь очень редко на улицах попадались другие экипажи; можно было подумать, лошадь, кучер и мы с Китти были единственными неспящими в этом городе камня, льда и сонного оцепенения.

Наконец показался мост Ламбет, где не так уж давно мы с Китти стояли и смотрели на прогулочные лодки. Теперь, прильнув к окну кареты, мы увидели совсем другую картину: набережная, тающая в ночи цепочка желтых сфер, неровный темный силуэт на берегу — громада зданий Парламента — и сама Темза с лодками, тихо и неподвижно стоящими на якоре, ее серые воды — ленивые, мутные и какие-то непривычные.

Именно это заставило Китти опустить окошко кареты и высоким, взволнованным голосом крикнуть кучеру, чтобы он остановился. Распахнув дверцу, Китти вывела меня к железному парапету моста и схватила за руку.

— Посмотри, — сказала она.

Огорчение как будто совсем улетучилось. Под нами поток неспешно крутил на ходу большие, в шесть футов в диаметре, льдины, напоминавшие тюленей.

Темза замерзала.

С реки я перевела взгляд на Китти, потом на мост, где мы стояли. Рядом не было никого, кроме кучера, да и тот, завернувшись в воротник накидки, целиком сосредоточился на трубке с кисетом. Я снова взглянула на реку — на ее преображение, одновременно обычное и необычное, покорное следование природному закону, при всей свой простоте столь редкое и тревожащее.

Это представлялось маленьким чудом, устроенным специально для нас с Китти.

— Значит, грянул мороз! — тихо проговорила я. — А если вся река замерзнет — отсюда до самого Ричмонда? Ты бы перешла ее по льду?

Китти вздрогнула и помотала головой.

— Лед проломится. Мы провалимся и утонем или выберемся и умрем от переохлаждения!

Я ожидала от нее улыбки, а не серьезного ответа. В голове возникла картина, как мы на малюсенькой, размером с блин, льдине плывем вниз по Темзе к морю, по пути минуя Уитстейбл.

Лошадь переступила копытами, звякнула уздечкой, кучер кашлянул. Но мы не двинулись с места, продолжая молча разглядывать реку, и глаза наши становились все печальнее.

Наконец Китти шепнула:

— Странно, правда?

Я молчала, только смотрела вниз, на опоры моста, которые нехотя, вязко обтекала застывающая вода. Но когда Китти снова задрожала, я шагнула к ней ближе, и она в ответ приникла ко мне. На мосту было отчаянно холодно, нам следовало бы вернуться под прикрытие экипажа. Но мы не хотели расставаться со зрелищем замерзающей реки, а также, наверное, с новообретенной возможностью согреваться теплом друг друга.

Я взяла Китти за руку. Через перчатку я чувствовала, что ее пальцы совсем застыли. Я прижала ее ладонь к своей щеке, но это не помогло. Не отрывая взгляда от стылых вод, я отстегнула пуговицу у нее на запястье, стянула перчатку и поднесла к губам пальцы Китти, чтобы согреть их дыханием.

Я тихонько дунула на костяшки пальцев, перевернула ладонь и дохнула внутрь. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только непривычным плеском волн, схваченных морозом. И тут она очень тихо произнесла: «Нэн».

Все еще держа ее руку и увлажняя дыханием пальцы, я подняла глаза. Подбородок ее был вздернут, лицо обращено ко мне, взгляд темен, странен и вязок, как вода под мостом.

Я уронила свою руку; пальцы Китти задержались у моих губ, а потом очень медленно двинулись к щеке, уху, шее. Потом она дернула щекой и тихонько спросила: «Ты ведь никому не скажешь, Нэн?»

Кажется, у меня вырвался облегченный вздох; наконец-то я знала точно: имеется нечто, о чем следует молчать. Я наклонилась к ее лицу и закрыла глаза.

Ее губы, сначала застывшие, сделались горячими — казалось, во всем морозном городе только от них веет теплом. Когда она их отняла, чтобы тревожно оглянуться на нашего сгорбленного, клевавшего носом кучера, мои собственные губы заныли под кусачим январским ветром, словно лишились кожи во время поцелуя.

Китти потянула меня под прикрытие кареты, где нас никто не мог увидеть. Стоя там, мы еще раз поцеловались; я обняла ее за плечи и ощутила спиной ее трепещущие ладони. Губами, лодыжками, всем телом я ощущала ее, плотно прижатое к моему, тело; слои одежды — пальто, пышные платья — не помешали воспринять быстрые удары сердца, когда сблизились наши груди; пульсацию, тепло и притяжение — когда соединились наши бедра.

Мы простояли так минуту, быть может, дольше, но тут карета скрипнула, оттого что кучер заерзал на сиденье, и Китти стремительно отпрянула. Я не могла разжать объятия, но она схватила мои запястья, скользнула губами по пальцам, нервно хихикнула и шепнула: «Ты зацелуешь меня до смерти!»

Она взобралась в карету, я вскарабкалась за ней — ноги у меня тряслись, голова шла кругом, глаза ничего не видели от смятения и страсти. Дверца захлопнулась, кучер кликнул лошадь, кеб дернулся и плавно покатился. Замерзающая река осталась позади — она не шла ни в какое сравнение с новым чудом!

Мы сидели бок о бок. Китти снова обхватила мое лицо, и челюсти у меня задрожали под ее пальцами.

Она не поцеловала меня, а приникла лицом к моей шее, так что рот ее, далекий от моего, обдавал жарким дыханием кожу у меня под ухом. Рука, по-прежнему без перчатки, побелевшая от холода, скользнула в вырез моего жакета, колено тяжело налегло на мое колено. Когда экипаж качался, ее губы, пальцы, бедро еще больше тяжелели и дышали жаром; мне захотелось извиваться и кричать под этим гнетом. Она ничего мне не говорила, не целовала, не ласкала, а я, по растерянности и наивности, просто сидела смирно, поскольку именно этого она от меня, видимо, и ждала. Другой такой чудесной и ужасной поездки, как это путешествие от Темзы в Брикстон, я не припомню за всю жизнь.

Но вот карета повернула, замедлила ход и наконец остановилась; кучер постучал рукояткой кнута в крышу кареты, сообщая о прибытии; мы так затихли, что он, наверное, решил, что мы заснули.

Мне вспоминается, как мы возвращались к миссис Денди: стоя под дверью, возились с ключом, поднимались по темной лестнице, пробирались по спящему, затихшему дому. Помню, как я помедлила на лестничной площадке под окошком в крыше, где светились малюсенькие, но яркие звездочки, и как молча прижалась губами к уху Китти, когда та наклонилась, чтобы отпереть дверь нашей комнаты; помню еще, как, заперев за нами дверь, Китти прислонилась к ней с вздохом облегчения, как опять потянулась ко мне и привлекла меня к себе. Помню, как она не дала мне поднести свечу к газовой горелке и мы, спотыкаясь, в потемках добрались до спальни.

И очень ясно помню все, что произошло затем.

В комнате стоял адский холод — такой, что снимать одежду и обнажать плоть казалось безумием, но еще большее безумие виделось в том, чтобы преступить еще более настоятельный инстинкт, требовавший оставаться одетыми. В театре, в комнате для переодевания, я держалась неуклюже, но теперь проявила ловкость. Мгновенно разоблачившись до панталон и сорочки, я услышала проклятия Китти, которая не могла справиться с пуговицами, и пришла ей на помощь. На мгновение — пока мои пальцы дергали крючки и ленты, а пальцы Китти вытягивали шпильки из прически — можно было подумать, что мы за сценой спешно переодеваемся к следующему номеру.

Наконец на ней осталась только цепочка с жемчужиной; окоченевшая, покрытая гусиной кожей, она повернулась, и мои все еще поднятые ладони скользнули по ее соскам, волосам между бедрами. Она отошла, пружины кровати скрипнули; я, не тратя времени, скинула с себя остатки одежды и тоже прыгнула в кровать, где дрожала от холода Китти. Здесь мы поцеловались уже без спешки, но зато с удвоенной страстью; озноб наконец отступил, но дрожь не унялась.

Однако, когда ее нагие руки и ноги начали сплетаться с моими, я вдруг оробела, смутилась. И отодвинулась.

— Мне в самом деле можно… к тебе прикоснуться? — шепнула я.

Она снова нервно усмехнулась и откинула голову на подушку.

— О Нэн, — сказала она, — если ты этого не сделаешь, я просто умру!

Неуверенно подняв руку, я погрузила пальцы в волосы Китти. Я трогала ее лицо — лоб, его изгиб, щеку и веснушки на ней, губу, подбородок, горло, ключицу, плечо… Здесь я, вновь оробев, задержалась, но Китти (ее лицо по-прежнему было откинуто назад и веки плотно сжаты) взяла меня за запястье и мягко опустила мои пальцы себе на грудь. Пока я ее гладила, Китти со вздохом отвернулась; вскоре она вновь завладела моим запястьем и потянула его ниже.

Здесь было влажно и гладко, словно выстелено бархатом. Прежде я, конечно, никого подобным образом не касалась, разве что — иной раз — самое себя; но теперь я испытывала то же самое, как если бы моя неверная рука гладила не Китти, а себя: в панталонах сделалось влажно и тепло, бедра дергались вместе с бедрами Китти. Скоро я перестала гладить и начала тереть, причем довольно сильно. «О! — едва выдохнула она и повторила: — О!» Она повторила это много раз: быстро, хрипло, с придыханием. Выгнулась, на что кровать отозвалась скрипом. Ее ладони принялись беспорядочно блуждать по моим плечам. Во всем мире, казалось, не существовало иного движения, иного ритма, кроме движения, ритма моего пальца, его влажного кончика у нее между ног.

Наконец Китти втянула в себя воздух и застыла, отбросила мою руку и обессиленно раскинулась на кровати. Я прижала ее к себе, и несколько мгновений мы лежали совершенно недвижно. Я ощущала бешеные биения ее сердца, а когда оно немного успокоилось, Китти шевельнулась, вздохнула и приложила руку к щеке.

— Из-за тебя у меня полились слезы, — пробормотала она.

Я села в постели.

— Не на самом же деле, Китти?

— Да нет же, полились.

У нее вырвался сдавленный смех, похожий на рыдание, а когда я отняла ее пальцы от щеки, они были сырые от слез. Внезапно испугавшись, я сжала ее руку:

— Я сделала тебе больно? Что я сделала не так? Тебе было больно, Китти?

Помотав головой, она фыркнула и рассмеялась еще откровенней.

— Больно? Ну что ты. Просто было… уж так приятно. — Китти улыбнулась. — Ты… ты такая хорошая. И я… — Она снова фыркнула и, пряча глаза, прижалась лицом к моей груди. — Я… о Нэн, я уж так тебя люблю, очень, очень люблю!

Держа ее в объятиях, я лежала рядом. О своих желаниях я и думать забыла, а Китти не сделала движения, чтобы мне о них напомнить. Галли Сазерленд — который всего лишь три часа назад выпалил себе в сердце из пистолета, оттого что некий зритель во время его номера ни разу не улыбнулся, — тоже испарился у меня из памяти. Я просто лежала, и Китти вскоре заснула. А я рассматривала ее лицо, сливочно-белым пятном проступавшее из темноты, и, как дурочка с ромашкой, на которой остался один побуревший лепесток, повторяла про себя: она меня любит, она меня любит.

На следующее утро мы вначале стеснялись друг друга — и Китти, наверное, стеснялась больше, чем я.

— Как же мы вчера напились! — произнесла она, глядя в сторону, и на мгновение я с ужасом решила, что и объятия, и признание, что она меня очень, очень любит, вызваны одним только шампанским.

Однако, проговорив это, Китти покраснела. И я выпалила, не подумав:

— О Китти, я умру, если ты возьмешь назад все, что говорила прошедшей ночью!

Тут Китти посмотрела мне в глаза, и стало понятно: она просто боялась, что это я была пьяна и не понимала, что делаю.

…А потом мы рассматривали и рассматривали друг друга, и, пусть я видела ее миллион раз прежде, все равно это было словно бы впервые. Полгода мы бок о бок жили, спали, работали, как бы разделенные завесой, и лишь наши крики и шепоты прошлой ночью эту завесу прорвали. Китти расцвела, выглядела свежо, точно заново родилась; я остерегалась притронуться к ее коже — вдруг на ней появится синяк, а также и на губах от поцелуя.

Но я их все же поцеловала, а потом, лениво лежа в постели, наблюдала, как Китти ополаскивает себе лицо и подмышки, застегивает белье и платье, ботинки. Пока она причесывалась, я закурила сигарету: зажгла спичку и следила, как пламя ее поедает, пока оно не дошло до самых моих пальцев. Я сказала:

— После того как я впервые тебя увидела, мне вообразилось, что, когда я о тебе думаю, я вся загораюсь, как лампа. Я боялась, что окружающие это заметят… — Китти улыбнулась. Я помахала спичкой. — А ты не знала, что я тебя люблю?

— Трудно сказать, — ответила она и вздохнула. — Мне не хотелось об этом думать.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Казалось, быть подругами проще.

— Но, Китти, так же думала и я! А ведь на самом деле — труднее трудного! Но я думала, если ты узнаешь, что я люблю тебя как… как любовницу… я ни о чем подобном раньше не слышала, а ты?

Китти перешла к зеркалу, чтобы закончить прическу, и отозвалась, не оборачиваясь:

— Ну да, мне ни одна девушка не нравилась так, как нравишься ты…

Заметив, как порозовели ее шея и уши, я ощутила, что слабею и глупею, однако от меня не укрылось в ее ответе нечто невысказанное.

— Так с тобой это случалось прежде… — сказала я напрямик.

Она еще больше покраснела, но не ответила; я тоже замолчала. Но слишком сильно я ее любила, чтобы долго сердиться из-за других девушек, которых ей случалось целовать до меня.

— И когда же, — задала я следующий вопрос, — ты начала думать обо мне как… Когда тебе пришло в голову, что ты, быть может, меня полюбишь?

На сей раз Китти обернулась и ответила улыбкой.

— Помнится, такие мысли возникали у меня частенько. Когда ты так чисто и аккуратно прибирала мою гримерную, когда поцелуешь тебя на ночь и ты зальешься краской. Помню, как ты вскрывала для меня устрицу за столом у твоего отца — но тогда я, наверное, уже любила тебя. Стыдно сказать: пожалуй, это произошло в «Кентерберийском варьете», когда я впервые уловила запах устричного сока у тебя на пальцах, — тогда я и начала думать о тебе… не так, как подобает.

— О!

— И вот чего я стыжусь еще больше. — Китти слегка изменила тон. — До прошедшей ночи, когда ты веселилась с тем парнишкой и меня охватила ревность, я не понимала, как сильно, очень-очень сильно…

— О Китти. — Я судорожно вздохнула. — Я рада, что ты это наконец поняла.

Она отвела взгляд, подошла ко мне, забрала окурок и чмокнула меня в щеку.

— Я тоже рада.

Китти наклонилась отполировать тряпочкой свои кожаные ботинки, и я поймала себя на том, что зеваю: после шампанского и ночных переживаний у меня не было сил.

— Нам обязательно нужно вставать? — спросила я, и Китти кивнула.

— Обязательно, уже почти одиннадцать, скоро придет Уолтер. Ты что, забыла?

Нет, я помнила, что сегодня воскресенье и Уолтер явится, как обычно, чтобы покатать нас по городу. Я помнила, но у меня не было ни времени, ни желания задумываться о таких обыденных предметах. Однако теперь, услышав имя Уолтера, я задумалась. Теперь, после случившегося, ему придется нелегко.

Словно услышав мои мысли, Китти проговорила:

— На тебя ведь можно положиться, Нэн? — И повторила то, что сказала прошлой ночью на мосту: — Ты ведь никому не проболтаешься? Ты будешь осторожна, правда?

Я мысленно прокляла ее излишнее благоразумие, но взяла ее руку и поцеловала.

— Да я сама осторожность. И, если захочешь, буду такой всю жизнь, только дозволь мне иногда маленькие дерзости, когда мы будем совсем одни.

Помедлив, она чуть рассеянно улыбнулась.

— В конце концов, — заключила она, — в нашей жизни почти ничего не изменилось.

Но я знала, что поменялось все — буквально все.

Наконец я тоже встала, умылась, оделась и, когда Китти пошла вниз, воспользовалась ночным горшком. Китти принесла поднос с чаем и тостами.

— Я не решалась взглянуть в глаза Маме Денди, — пожаловалась она, снова заливаясь краской стыда, и мы устроились завтракать у себя, перед камином, поцелуями слизывая друг у друга с губ крошки хлеба и масла.

Под окном стояла корзина с костюмами от торговца, содержимое которой мы еще не успели изучить, и вот в ожидании Уолтера Китти начала лениво в ней рыться. Она вытянула наружу очень красивый черный фрак и со словами «взгляни-ка!» накинула его поверх платья и начала чинно пританцовывать, а потом тихонько запела:

Я заулыбалась. Это была старая песня Джорджа Лейборна, в семидесятых ее насвистывали на всех углах; однажды я слышала, как ее исполнял сам Лейборн в «Кентерберийском варьете». Песенка была глупая, ерундовая, но очень прилипчивая; оттого что Китти пела тихо и небрежно, голос ее звучал еще приятней:

Немного послушав, я подхватила:

Мы засмеялись и запели громче. Я нашла в корзине цилиндр и бросила его Китти, потом нашла и для себя пиджак, шляпу-канотье и прогулочную трость. Подхватив Китти под руку, я стала подражать ее танцу. Слова становились чем дальше, тем глупей:

Завершив исполнение фиоритурой, я закружилась на месте — и застыла. Китти оставила дверь открытой, и на пороге стоял Уолтер, глядя на нас расширившимися, словно бы испуганными, глазами. Я поняла, что Китти проследила мой взгляд; она схватила меня за руку и тут же резко ее уронила. Я отчаянно соображала, что мог видеть Уолтер. Слова были дурацкие, но трудно было не понять, что мы обращаем их друг к другу. Неужели мы к тому же поцеловались? А может, я тронула Китти не там, где положено?

Пока я размышляла, Уолтер заговорил.

— Бог мой, — произнес он.

Я закусила губу, но против ожидания он не нахмурился и не произнес проклятия. Наоборот, просияв улыбкой, он захлопал в ладоши, ступил в комнату и радостно обнял нас за плечи.

— Бог мой — это оно! Это оно! Ну как же я раньше не сообразил! Это то самое, что мы ищем. Вот это, Китти, — Уолтер указал на наши пиджаки, шляпы и весь джентльменский облик, — вот это принесет нам славу!

И вот в один и тот же день я стала любовницей Китти и участницей ее номера; так началась моя карьера — короткая, непредвиденная, удивительная — на сцене мюзик-холла.

При мысли о том, чтобы присоединиться к Китти на сцене, в профессии, к которой я не готовилась, не стремилась, не имела — как мне представлялось — особого таланта, я вначале ужаснулась.

— Нет, — ответила я Уолтеру в тот день, поняв наконец суть его предложения. — Ни под каким видом. Я не могу. Уж кто-кто, а ты бы должен понимать, как я опозорюсь, а заодно опозорю и Китти!

Но Уолтер не хотел ничего слушать.

— Неужели ты не видишь? — говорил он. — Так давно мы ищем для номера какую-нибудь изюминку, особенность, чтобы он запоминался, не терялся среди прочих! И вот оно! Двойной номер! Солдат — и его соратник! Франт — и его приятель! А прежде всего, вместо одной — две красивые девушки в брюках! Встречалось тебе хоть раз что-нибудь подобное? Это будет фурор!

— Это было бы фурором, — возразила я, — имей мы двух Китти Батлер. Но Китти Батлер и Нэнси Астли, ее костюмерша, которая никогда в жизни не пела…

— Мы все сто раз слышали, как ты поешь, — очень красиво.

— Которая никогда не танцевала… — продолжала я.

— Тьфу, танцы! Чуток пошаркать ногами по сцене. Да это любой колченогий дурень сумеет.

— Которая никогда не обращалась к публике…

— Ах, трепотня! — беспечно бросил Уолтер. — Пусть Китти треплется одна!

Фыркнув и пожав плечами, я обернулась к самой Китти. Она не принимала участия в нашем споре, а просто стояла рядом со мной, кусала ноготь и хмурилась.

— Китти, — взмолилась я, — бога ради, скажи ему, что он мелет ерунду!

Она ответила не сразу. Продолжая кусать ноготь, она переводила сощуренный взгляд то на Уолтера, то на меня.

— Это может получиться, — проговорила она.

Я топнула ногой.

— Да вы оба просто с ума спятили! Подумайте, что вы городите. Вы оба родились в актерских семьях. Всю жизнь прожили в доме, где даже собачонка умеет танцевать. А я — четыре месяца назад я была устричной торговкой в Уитстейбле!

— Бесси Беллвуд за четыре месяца до своего дебюта свежевала кроликов на улице Нью-Кат! — Уолтер взял меня за рукав. — Нэн, — начал он ласково, — я на тебя не давлю, но давай, по крайней мере, посмотрим, что из этого получится. Пойди-ка возьми один из костюмов Китти и попробуй надеть его как полагается, ладно? И ты, Китти, тоже оденься. А потом посмотрим, как вы будете выглядеть рядом.

Я обернулась к Китти. Она пожала плечами.

— Почему бы и нет? — сказала она.

Странно, однако за все время, пока через мои руки проходило множество красивых костюмов, у меня даже в мыслях не было примерить их на себя. Дурачество с пиджаком и канотье было затеей совершенно новой, родившейся на свет в то чудесное, веселое утро, до тех пор костюмы Китти представлялись мне слишком красивыми и необыкновенными — и к тому же слишком связанными с личностью хозяйки, ее особым волшебством и шиком, — чтобы мне с ними забавляться. Я заботилась о них и содержала их в порядке, но ни разу мне не пришло в голову хотя бы приложить их к себе перед зеркалом. А теперь наши роли поменялись: я стояла полуобнаженная в стылой спальне, а Китти держала наготове костюм. Сняв платье и нижние юбки, я надела прямо на корсет мужскую рубашку. Китти приискала для меня утренний черно-серый комплект и другой, похожий, для себя. Она меня оглядела.

— Тебе нужно снять панталоны, — сказала она тихо (дверь была закрыта, но из соседней гостиной доносились шаги Уолтера), — а то они будут топорщиться под брюками.

Я покраснела, но спустила панталоны и ногой отшвырнула их в сторону; на мне остались только рубашка и пара чулок с подвязками под коленом. Однажды, еще девчонкой, я надела на вечеринку с маскарадом костюм брата. Но с тех пор прошло уже много лет, и совсем иначе было теперь натягивать на свои голые бедра красивые брюки Китти и застегивать пуговицы над тем чувствительным местечком, где еще недавно по вине самой Китти пробегала сладкая боль. Сделав шаг, я покраснела еще больше. Ощущение было такое, словно у меня прежде не было ног, а вернее, будто я не чувствовала по-настоящему, что такое иметь две ноги, сходящиеся наверху. Я притянула к себе Китти.

— Жаль, что нас дожидается Уолтер, — шепнула я ей, хотя, по правде, было что-то особо захватывающее в том, что я в этом костюме обнимаю Китти, а в двух шагах, за дверью, ждет ничего не подозревающий Уолтер.

От этой мысли, а также от последующего беззвучного поцелуя я почувствовала себя в брюках еще более странно. Когда Китти отошла в сторону, чтобы осмотреть свой собственный наряд, я сопроводила ее чуть удивленным взглядом.

— Как тебе удается, — спросила я, — каждый вечер являться в этой одежде перед толпой чужих людей и не чувствовать неловкости?

Пристегнув подтяжки, она пожала плечами.

— Мне приходилось носить еще более дурацкие костюмы.

— Я не хотела сказать, что он дурацкий. Я имела в виду… если бы я вот в этом оказалась рядом с тобой, — я сделала еще два шага, — я бы не утерпела и поцеловала тебя!

Китти приложила палец к губам, потом пригладила себе челку.

— Тебе придется привыкнуть, чтобы не провалить план Уолтера. А если не удержишься — представляю, что это будет за зрелище!

Я рассмеялась, но при словах «план Уолтера» у меня перехватило дыхание от страха, и смех получился довольно сдавленный. Я опустила взгляд на свои ноги. Брюки, между прочим, были мне очень коротки, и из-под них торчали лодыжки в чулках.

— Но ведь из его плана и так ничего не получится, а, Китти? Не всерьез же он это задумал?

Но Уолтер был настроен серьезно.

— Ага! — воскликнул он, когда мы наконец вышли вместе в сценических костюмах. — Ага, пара что надо!

Таким взволнованным я его никогда не видела. Он велел нам встать рядом, взявшись под ручку, потом повернуться, повторить танец на негнущихся ногах, за которым он нас застиг. И все время ходил кругами, щурясь, поглаживая подбородок и кивая.

— Нам, конечно, понадобится для тебя костюм, — сказал он мне. — Парный к Китти, и не один. Но это мы легко организуем. — Уолтер сдернул с моей головы шляпу, и волосы рассыпались у меня по плечам. — С волосами придется что-то делать, но цвет, во всяком случае, превосходный — чудесный контраст к волосам Китти, так что публика на галерке не будет вас путать.

Он подмигнул и, заложив руки за голову, продолжил меня изучать. Пиджак Уолтер успел снять. На нем была зеленая рубашка с ярко-белым воротничком (он всегда был неравнодушен к модным нарядам), под мышками темнели пятна пота.

— Ты что, всерьез это говоришь? — спросила я, и Уолтер кивнул:

— Да, Нэнси, а как же.

Уолтер продержал нас за работой весь день. Задуманная воскресная вылазка с прогулкой была забыта, кучер, который нас ждал, получил плату и был отослан. Поскольку в доме никого не было, мы репетировали у пианино миссис Денди так же усердно, как по утрам в будние дни, но теперь я пела тоже — не подменяла Китти, чтобы поберечь ее голос, как делала иногда, а пыталась ей подпевать. Мы повторяли песню, за которой нас застиг Уолтер — «Если я когда-нибудь разлюблю», — но на этот раз, конечно, не так непринужденно, и выходило у нас очень плохо. Потом мы попробовали некоторые из песен Китти, заученные мною наизусть еще в Кентербери; они пошли чуть приличней. И под конец мы взялись за новую песню, уэстэндскую, какие тогда были в моде: прогуливаюсь, мол, по Пикадилли, карман так соверенами набит, что женщины вокруг мне подмигнуть спешат, со всех сторон я вижу взгляды и улыбки. Эта песня исполняется еще и сейчас, но впервые она досталась нам с Китти, и мы в тот день пробовали петь ее вместе: авторские «я» меняли на «мы», прогуливались, держась под ручку, по ковру в гостиной, сплетали в гармонии голоса — и получалось красивей и комичней, чем я ожидала. Мы спели ее раз, второй, третий и четвертый — и я почувствовала себя не так скованно, развеселилась и перестала считать затею Уолтера такой уж глупостью…

По конец, когда мы охрипли, а в мыслях крутились одни только соверены и улыбки дам, Уолтер захлопнул крышку пианино и предложил отдохнуть. Мы приготовили чай и завели разговор на другие темы. Глядя на Китти, я вспомнила, что у меня имеются иные, более веские причины для веселого, мечтательного настроения, и мне захотелось, чтобы Уолтер поскорее ушел. От этого, а также от усталости я сделалась неразговорчивой, и он, наверное, подумал, что переутомил меня. Вскоре он распрощался, и, когда за ним закрылась дверь, я подошла к Китти и обняла ее. Она не захотела целоваться в общей гостиной, но в сгущавшихся сумерках повела меня обратно в нашу спальню. Тут я вновь ощутила неловкость из-за костюма, к которому вроде бы привыкла, пока дефилировала в нем перед Уолтером. Когда Китти разделась, я привлекла ее к себе; чудился особый соблазн в том, чтобы сжимать своими облаченными в брюки ногами ее голое бедро. Она легко пробежалась рукой по моим пуговицам, и меня затрясло от желания. Потом она стянула с меня костюм, и мы, нагие, как тени, скользнули под покрывало; и тут она вновь меня коснулась.

Мы лежали, пока не хлопнула входная дверь и снизу не послышался кашель миссис Денди и смех Тутси на лестнице. Китти сказала, что нужно встать и одеться, а то как бы другие не удивились; и во второй раз за этот день я, лежа в кровати, лениво наблюдала, как она умывалась и натягивала на себя чулки и юбку.

Я поднесла руку к груди. Там ощущалось медленное движение, словно бы стекание, таяние — как если бы моя грудь была раскаленным, оплывающим воском, в середине которого горел фитиль. Я вздохнула. Китти уловила этот вздох, заметила, как исказились мои черты, и подошла. Отведя мою руку, она очень нежно прижалась губами к тому месту, под которым билось сердце.

Мне было восемнадцать, и я ничего не понимала. Я думала в тот миг, что умру от любви к ней.

Два дня мы не видели Уолтера и не разговаривали о его плане вывести меня на сцену вместе с Китти, но вот вечером он явился к миссис Денди с пакетом, помеченным надписью «Нэн Астли». Это был последний вечер года; Уолтер пришел к ужину и остался с нами послушать вместе полуночный звон колоколов. Когда колокола брикстонской церкви пробили двенадцать раз, Уолтер поднял стакан.

— За Китти и Нэн! — громко возгласил он. Скользнув глазами по мне, он задержал их на Китти. — За их новое партнерство, которое принесет всем нам славу и деньги — в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году и дальше!

Сидя за столом в гостиной вместе с Мамой Денди и Профессором, мы с Китти присоединились к тосту, но обменялись при этом тайным мимолетным взглядом, и я подумала (с дрожью удовольствия и торжества, которую не сумела полностью скрыть): бедняга, откуда ему знать, что за событие мы празднуем на самом деле!

И только тут Уолтер вручил мне пакет и с улыбкой стал наблюдать, как я его открываю. Но я уже догадывалась, что там найду: костюм, сценический костюм из саржи и бархата, сшитый на мою фигуру по образцу одного из костюмов Китти, но не коричневый, как у нее, а голубой — под цвет моих глаз. Я приложила к себе костюм, и Уолтер кивнул.

— Разница только в цвете. Ступай наверх и надень — послушаем, что скажет миссис Денди.

Выполнив его распоряжение, я на миг задержалась у зеркала. Я надела пару простых черных ботинок, волосы спрятала под шляпу. За ухом у меня торчала сигарета; я даже сняла корсет, чтобы моя плоская грудь совсем не выпячивалась. Я смахивала немного на своего брата Дейви — но только, пожалуй, из меня вышел юноша красивей. Я тряхнула головой. Всего-навсего четыре дня назад я, стоя на этом самом месте, удивлялась, что вижу себя одетой как взрослая женщина. Но один неприметный визит в портняжную лавку — и вот я юноша, юноша с пуговицами и ремнем. Это была еще одна бесстыдная мысль, ее следовало гнать прочь. Я сошла в гостиную, сунула руки в карманы и, ожидая похвал, стала демонстрировать свой наряд.

Однако, пока я так и сяк вертелась на коврике, Уолтер загрустил, а миссис Денди задумалась. Когда по их просьбе я взяла Китти под руку и мы наскоро изобразили дуэт, Уолтер хмуро отступил и покачал головой.

— Не совсем то, — объявил он. — Как ни печально, но в таком виде это не пойдет.

Я испуганно обернулась к Китти. Она поигрывала своим кулоном: прикусывала цепочку, постукивала по зубам жемчужиной. У нее тоже было невеселое лицо.

— Что-то тут не так, но в чем дело, не знаю… — протянула Китти.

Я оглядела свой наряд. Вынула руки из карманов и сложила их на груди, но Уолтер снова покачал головой.

— Сидит превосходно, — проговорил он. — Цвет хорош. И все же проглядывает что-то… не то. Что же это?

Миссис Денди кашлянула.

— Шагни, — сказала она мне.

Я шагнула.

— Теперь повернись — хорошо. А теперь будь добра, дай мне огонька.

Я зажгла ей сигарету, она затянулась и снова кашлянула.

— Она слишком настоящая, — наконец сообщила миссис Денди Уолтеру.

— Слишком настоящая?

— Слишком. На вид вылитый юноша. Я знаю, так оно и задумано, но поймите: она на вид настоящий юноша. Лицо, фигура, манера стоять и ходить. А ведь такая цель не ставилась, не правда ли?

Так неловко я себя никогда не чувствовала. Я взглянула на Китти — у нее вырвался нервный смешок. Уолтер, однако, перестал хмуриться и по-детски вытаращил свои голубые глаза.

— Черт возьми, Мама Денди, а ведь ты права!

Он приложил руку ко лбу и вышел за порог; его тяжелые быстрые шаги прозвучали на лестнице, потом у нас над головами — в комнате Симса и Перси — и наконец еще выше хлопнула дверь. Вернулся Уолтер с диковинным набором предметов: парой мужских туфель, корзинкой с шитейными принадлежностями, двумя ленточками и коробкой с косметикой Китти. Все это он свалил около меня на ковер. С небрежным «пардон, Нэнси» Уолтер стянул с меня пиджак и ботинки. Пиджак и принадлежности для шитья он сунул Китти и ткнул пальцем в шов: «Сделай-ка на талии пару защипов». Ботинки он отбросил в сторону и заменил их парой туфель — это были туфли Симса, маленькие, на низком каблуке, довольно изящные. Уолтер сделал их еще наряднее, вдев в них ленточки и завязав банты. Чтобы банты были видны, а также чтобы убрать лишнюю длину (в туфлях я сделалась ниже), Уолтер отвернул на брючинах манжеты.

Заставив меня наклонить назад голову, он вооружился помадой и тушью из коробки Китти и принялся мягкими, женскими движениями обрабатывать мне губы и ресницы. Выхватил у меня из-за уха сигарету и кинул на каминную полку. Наконец он обернулся к Китти и щелкнул пальцами. Та, захваченная его нетерпением и целеустремленностью, усердно шила. Когда она перекусила нитку, Уолтер забрал у нее пиджак, затиснул меня в него и застегнул на груди пуговицы.

Потом он отступил и вскинул подбородок.

Я, опустив глаза, снова оглядела себя. Изящные новые туфли походили на обувь юного героя-травести. Брюки стали короче и сидели не так безупречно. Пиджак чуть пузырился выше и ниже талии, словно у меня имелись бедра и грудь, при том что сидел плотнее и чувствовала я себя в нем, не в пример прежнему, стесненно. Лица я, разумеется, не видела: пришлось повернуться к своему отражению на картине над камином и созерцать его (сплошные глаза и губы) поверх красного носа и бакенбард «Беспутника Джека».

Я поглядела на остальных. Миссис Денди и Профессор улыбались. Китти тоже успокоилась. Раскрасневшийся Уолтер не без трепета созерцал плоды своих трудов. Скрестив руки, он заключил:

— Отлично.

После того как состоялось мое преображение — не просто в юношу, а, скорее, в юношу, каким бы я оделась, будь во мне больше женственности, — выход на сцену последовал в скором времени. На следующий же день Уолтер отослал мой костюм портнихе, чтобы перешили как полагается; через неделю один директор в благодарность за какую-то услугу предоставил ему зал и оркестр, и мы с Китти в парных костюмах принялись репетировать. Это было совсем не то, что петь в гостиной миссис Денди. Посторонние наблюдатели, пустой и темный зал меня смущали; я держалась робко и неловко, и мне никак не давалась прогулочная походка, которой меня терпеливо учили Китти с Уолтером. В конце концов Уолтер вручил мне тросточку и распорядился, чтобы я просто стояла, опираясь на нее, пока Китти танцует, и после этого дело пошло веселее, я освоилась, и наша песенка зазвучала забавно, как в первый раз. Когда мы с нею покончили и принялись репетировать поклоны, кто-то из оркестрантов нам похлопал.

Китти присела попить чаю, но Уолтер с серьезным лицом отвел меня в сторону, в партер.

— Нэн, — заговорил он, — когда все начиналось, я обещал, что не буду на тебя давить, и я не собирался нарушать слово; лучше мне отказаться от своего ремесла, чем выталкивать девушку на сцену против ее воли. Знаешь, есть менеджеры, которые так и поступают, которые думают, только как бы набить карман. Но я не из таких, а кроме того, мы с тобой друзья. Однако, — он набрал в грудь воздуха, — вот мы, все трое, работаем уже не первый день, и ты вполне, можешь мне поверить, ты вполне.

— Если, наверное, еще порепетировать… — с сомнением отозвалась я.

Уолтер покачал головой.

— Не обязательно. Разве за последние полгода ты не репетировала чуть ли не больше Китти? Ты не хуже ее заучила ее номер, знаешь песни и все приемы; многое придумала и помогала освоить!

— Не знаю, — отвечала я. — Все так ново, непривычно. Всю жизнь люблю мюзик-холл, но ни разу не думала о том, как бы я сама вышла на сцену…

— В самом деле? — спросил он. — Разве? Неужели, глядя в своем «Кентерберийском варьете», как публика упивается выступлением трагикомического артиста, ты ему не завидовала? Не видела с закрытыми глазами свое имя в программках и афишах? А когда ты пела своим… устричным бочонкам — разве не представлялся тебе переполненный зал, где слушатели-моллюски вот-вот заплачут или захохочут?

Я нахмурилась, прикусив палец.

— Пустые мечтания.

Уолтер щелкнул пальцами.

— Театр весь и состоит из мечтаний.

— Когда у нас дебют? — спросила я затем. — И кто даст нам зал?

— Здешний директор. Сегодня. Я с ним уже говорил…

— Сегодня?

— Всего одна песня. Он выкроил для тебя место в программе, и если угодишь публике, будешь выступать и дальше.

— Сегодня…

Я испуганно посмотрела на Уолтера. На его доброе лицо, глаза, синей и серьезней обычного. Но его слова повергли меня в трепет. Я подумала о душном зале, блеске огней, глумливых лицах публики. Пред ставила себе сцену, широкую и пустую. И решила: нет, не могу, даже ради Уолтера. Даже ради Китти.

Я затрясла головой. Уолтер это заметил и поспешно заговорил снова — пожалуй, впервые за все время, что я его знала, мне послышалось в его речи подобие коварства. Он сказал:

— Ну ты, конечно, понимаешь, что, раз уж мы напали на идею с двойным номером, мы не можем от нее отказаться. Если ты не хочешь выступать с Китти, найдется какая-нибудь другая девушка. Будем узнавать, присматриваться, прислушиваться. Тебе, наверное, станет неудобно, что ты подводишь Китти…

Я перевела взгляд на сцену, где на краю светлого пятна от прожектора сидела Китти, прихлебывая чай и болтая ногами, и с улыбкой слушала обращавшегося к ней дирижера. Мысль о том, что она может взять другую партнершу, прогуливаться с ней под ручку в свете рампы, сплетать свой голос с ее голосом, до тех пор не приходила мне в голову. Глумливая толпа — это еще ладно, пусть гогочут, пусть свистят, пусть тысячу раз сгонят меня со сцены…

В тот же вечер, когда Китти в кулисах ждала команды распорядителя, я стояла рядом с нею, обливаясь потом под слоем грима и чуть не до крови кусая губы. Уже не в первый раз мое сердце из-за нее пускалось в галоп от робости или страсти, но никогда еще оно не колотилось так сильно — я думала, оно выпрыгнет из груди. Я боялась умереть от страха. Когда подошел Уолтер, чтобы шепнуть нам несколько слов и наполнить карманы монетами, я ему не ответила. На сцене тем временем шел номер жонглера. Я слышала скрип досок, когда он ловил палки, восторженные аплодисменты в конце выступления. Стукнул молоток, жонглер пробежал мимо нас, сжимая в руках свои принадлежности. Китти шепнула чуть слышно: «Я тебя люблю», и я почувствовала, как меня то ли тянут, то ли толкают за поднимавшийся занавес, и нужно будет хоть как-то ходить там и петь.

Вначале меня так ослепили софиты, что я вовсе не видела публику, а только слышала шелест и бормотание — громкое, со всех сторон, под самым, казалось, ухом. Когда же я на мгновение попала на темное место и разглядела обращенные ко мне лица, ноги у меня подкосились и я бы, наверное, двинулась не туда, если б не Китти. Сжав мое предплечье, она прошептала под звуки оркестра: «Нас хорошо встречают! Послушай!» Как ни странно, она оказалась права: в толпе раздавались хлопки и приветственные крики; первый куплет сопровождался нарастающим гулом, который говорил о приятных ожиданиях слушателей, а по завершении на нас обрушился с галерки оглушительный водопад смеха и ликующих воплей.

Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного. Мне тут же вспомнился дурашливый танец, который мне никак не давался, и я, вместо того чтобы опираться на тросточку, присоединилась к Китти, когда она вышагивала перед софитами. И еще я сообразила, что шептал нам за кулисами Уолтер: под конец я двинулась вместе с Китти к краю сцены, вынула из кармана монетки, которые он туда сунул (это были, разумеется, шоколадные соверены, но фольга на них отливала металлом), и бросила в смеющуюся толпу. За монетами потянулись дюжины рук.

Публика требовала еще песен, но исполнять больше было нечего. Оставалось только под бурные аплодисменты удалиться с танцем за падающий занавес, меж тем как ведущий призывал публику к порядку. Наше место поспешно заступили следующие артисты — пара эквилибристов на велосипедах, — но и после их номера один или два голоса из зала продолжали вызывать нас.

Мы оказались гвоздем вечера.

За кулисами Китти целовала меня в щеку, Уолтер обнимал за плечи, со всех сторон неслись восторги и похвалы, я же стояла ошеломленная и не могла ни улыбнуться в ответ, ни скромно отвергнуть комплименты. Всего каких-нибудь минут семь провела я перед шумной веселой толпой, но за это недолгое время мне открылась новая истина обо мне самой, от которой у меня захватило дух, я не узнавала себя.

Истина эта заключалась в следующем: как девушке мне никогда не достигнуть того ошеломительного успеха, какой мне доступен как юноше, одетому немного по-женски.

Одним словом, мне открылось мое призвание.

На следующий день я, что было вполне уместно, обрезала себе волосы и изменила имя.

Стрижку мне сделал в Баттерси тот же театральный парикмахер, у которого стриглась Китти. Работа продлилась час, Китти сидела и смотрела; под конец парикмахер, помнится, поднес мне обратной стороной зеркало и предупредил: «Вы, наверное, завизжите: девицы всегда визжат после первой стрижки». Тут на меня внезапно напала дрожь.

Но когда он повернул зеркало, я, увидев себя преображенной, только улыбнулась. Стрижка была не такая короткая, как у Китти: волосы падали по-цыгански мне на воротник, свиваясь, поскольку их больше не оттягивала коса, в нетугие кольца. В локоны надо лбом он втер немного макассарового масла, так что они сделались гладкими, как кошачья шкурка, и зазолотились. Когда я, повернув и наклонив голову, их потрогала, у меня порозовели щеки. Парикмахер добавил: «Видите, в самом деле непривычно» — и показал, как прилаживать отрезанную косу (так маскировала свою стрижку и Китти).

Я промолчала, но румянец на моих щеках был вызван не сожалением. Я покраснела оттого, что ощутила как дерзость свою новую, короткую прическу и голую шею. А еще, как в тот раз, когда я впервые надела брюки, во мне возникло волнение, растущее тепло, и я захотела Китти. В самом деле, чем больше я уподобляла себя мужчине, тем больше ее хотела.

Но сама Китти, хотя тоже встретила улыбкой результат трудов парикмахера, улыбнулась еще шире при виде возвращенной на место косы.

— Так-то лучше, — сказала она, когда я встала и отряхнула юбки. — А то настоящее пугало: короткая стрижка — и платье!

На Джиневра-роуд нас поджидал Уолтер, миссис Денди накрывала на стол; там я получила новое имя, под стать новой смелой стрижке.

Для дебюта в Камберуэлле мы сочли излишним менять имена и значились в программе как «Китти Батлер и Нэнси Астли». Но после нашего успеха директор театра, приятель Уолтера, предложил нам месячный контракт и хотел знать, что печатать в афишах. Китти Батлер нужно было сохранить — она выступала уже полгода и была популярна, но вот «Астли», по словам Уолтера, звучало слишком обыденно: «А не придумать ли что-нибудь поинтереснее?» Я не возражала, заметила только, что хотела бы сохранить имя Нэн, ведь так меня окрестила сама Китти. И вот за ланчем все наперебой стали предлагать подходящие, по их мнению, псевдонимы. Тутси назвала «Нэн Лав», Симс — «Нэн Серджент». «Нэн Скарлет — нет, Нэн Силвер — нет, Нэн Голд…» — размышлял вслух Перси. В каждом имени я с удивлением обнаруживала новую, чудесную версию себя самой; это было как стоять у вешалки костюмера и один за другим примеривать пиджаки.

Но ни одно не приходилось впору, пока Профессор, постучав по столу и откашлявшись, не возгласил: «Нэн Кинг». Я бы не отказалась, как прочие артисты, украсить рассказ о выборе сценического имени каким-нибудь ужасно остроумным или романтическим сюжетом — как мы открыли наугад такую-то книгу, а там то, что мне нужно, или как я услышала слово «Кинг» во сне и оно вызвало у меня трепет, — но лучше всего неприкрашенная правда: нам всего-навсего требовался псевдоним, Профессор предложил «Нэн Кинг», и мне понравилось.

Как Китти Батлер и Нэн Кинг мы и вернулись в тот вечер на камберуэллскую сцену, чтобы снискать тот же и еще больший успех, чем накануне. «Китти Батлер и Нэн Кинг» — значилось теперь в афишах, и эти имена начали упорно подниматься в списке — со средних позиций на вторые, а потом и на первые.

Не только в зале Камберуэлла, но за последующие месяцы в прочих не самых знаменитых лондонских залах, а затем понемногу и кое-где в Уэст-Энде…

Понятия не имею, почему мы с Китти на пару больше полюбились публике, чем прежде Китти Батлер сама по себе. Может быть, Уолтер был прав: секрет заключался в новизне; позднее нам стали повсеместно подражать, однако в 1889 году в Лондоне не существовало другого номера, подобного нашему. Не исключено, что оправдалось еще одно предсказание Уолтера: пара девушек в наряде джентльменов куда больше очаровывала, волновала, дразнила зрителей, чем одна девушка в брюках, цилиндре и гетрах. Знаю, мы мило выглядели вместе: Китти с каштаново-коричневыми стрижеными волосами и я, со светлыми, гладкими, отливающими глянцем; она на небольших каблуках, и я в женских туфлях на плоской подошве и в ловко скроенном костюме, который придавал моей тонкой угловатой фигуре женственный изгиб.

В чем бы ни заключался секрет, он сработал, причем сработал чудодейственно. Мы достигли не просто популярности, как прежде Китти, но настоящей славы. Наши гонорары росли, мы выступали в трех залах за вечер, а то и в четырех; теперь, стоило нашему экипажу застрять в пробке, кучер выкрикивал: «Я везу Китти Батлер и Нэн Кинг, через четверть часа они должны быть в «Ройал Холборне»! Дайте дорогу!» — и тут же другие кучера сторонились, чтобы нас пропустить, с улыбкой заглядывали к нам в окошки и приподнимали шляпы! Теперь не только Китти, но и меня заваливали цветами, приглашениями на обед, просьбами дать автограф, письмами…

Далеко не сразу я поняла, что это действительно происходит и именно со мной, не сразу поверила, усвоила, что публика ко мне благоволит. И, полюбив в конце концов свою новую жизнь, я привязалась к ней страстно. Удовольствие от успеха, полагаю, понять легко; меня больше поразило и захватило другое: я обнаружила в себе способность получать удовольствие от лицедейства, публичных выступлений, маскарада; мне нравилось носить красивую одежду, петь непристойные песенки. До тех пор мне было достаточно стоять за кулисами и наблюдать, как Китти в свете рампы флиртует с огромной шумной толпой. Теперь же, совершенно неожиданно, мне тоже довелось заигрывать со зрителями, ощущая на себе их завистливые, восхищенные взгляды. Это произошло само собой: я полюбила Китти, а затем, сделавшись Китти, полюбила немножко и самое себя. Мне нравились мои волосы, такие гладкие и блестящие. Безумно понравились мои ноги: прежде, когда они были окутаны юбками, я о них не задумывалась, но только теперь увидела, какие они длинные и стройные.

Я могу показаться тщеславной. Но я тогда такой не была и не обещала стать тщеславной, поскольку моя любовь к себе основывалась исключительно на любви к Китти. Я не сомневалась, что наш номер по-прежнему полностью принадлежит ей. Из нас двоих только она пела по-настоящему, в то время как я слабо ей вторила. Когда мы танцевали, сложные шаги проделывала Китти, я же только переступала ногами с нею рядом. Я была ее фоном, эхом, тенью, которую она, в своем блеске, отбрасывала на сцену. Однако, подобно тени, я давала ей яркость, глубину, определенность, которой не хватало раньше.

Моя удовлетворенность не имела тогда ничего общего с тщеславием. Это была исключительно любовь: чем отточенней номер, тем совершенней любовь, так мне казалось. В конце концов, наш номер и наша любовь не столь уж отличались одно от другого. Родились они в один день — или, как мне хотелось думать, номер являлся порождением любви, не более чем публичной ее формой. Когда мы с Китти впервые сделались любовницами, я дала ей обещание. «Я буду осторожна», — сказала я, и мне ничего не стоило это пообещать, так как я не предвидела никаких трудностей. Я сдержала обещание: в присутствии посторонних никогда не целовала ее, не касалась, не говорила нежностей. Но это было нелегко и со временем не становилось легче, просто превратилось в скучную привычку. Легко ли днем изображать холодность и отчужденность, когда всю ночь наши нагие распаленные тела были спаяны в крепких объятиях? Легко ли прятать взгляды, когда другие наблюдают, держать за зубами язык, оттого что другие услышат, при том что наедине я любовалась ею часами, до боли в глазах, осыпала ее нежными именами, пока не пересохнет горло? Сидя рядом с Китти за ужином у миссис Денди, стоя подле нее в артистическом фойе, прогуливаясь вместе с нею по улицам, я ощущала на себе чугунные кандалы, сковывавшие меня по рукам и ногам. Китти разрешила мне любить ее, но мир, сказала она, никогда не позволит мне быть для нее кем-то еще, кроме подруги.

Подруги — и партнерши по сцене. Вы не поверите, но в том, чтобы заниматься с Китти любовью и стоять с нею рядом на сцене, имелось нечто общее, даром что первое происходило всегда в потемках и молчании, при вечном напряжении слуха — не донесутся ли с лестницы шаги, — однако бывало проявлением страсти; на подмостках же, под лучами прожекторов и множеством взглядов, я ни на йоту не отступала от затверженного сценария и каждая моя поза было отточена многими часами репетиций. В двойном номере всегда имеется двойное дно: за нашими песнями, шагами, манипуляциями с монетами, тростями, цветками скрывался тайный язык, бесконечный тонкий диалог, о котором публика не подозревала. Этот разговор вели не языки, а тела, словами в нем служили прикосновения рук, легкие толчки бедром, взгляды, долгие или мимолетные; это значило: «Ты слишком медлишь — ты слишком торопишься — не там, а здесь — так уже лучше!» Как будто мы прошлись перед малиновым занавесом, улеглись на дощатый помост и принялись ласкаться и целоваться — а публика нам за это аплодировала, кричала приветствия и платила деньги! В свое время, когда я шепнула Китти, что, если я выйду на сцену в брюках, мне захочется ее поцеловать, она ответила: «Представляю, что это будет за зрелище!» Но как раз такое зрелище мы и демонстрировали, только публика об этом не знала. Они смотрели и видели совершенно иную картину.

Хотя кое-кто, может, и уловил наш обмен взглядами…

Я упоминала о своих поклонниках. Это были в основном девушки — веселые, беззаботные девицы, которые собирались у служебного входа, выпрашивали фотографии и автографы, дарили цветы. Но на каждый десяток или два десятка подобных девиц приходилась одна более напористая, чем другие, или, наоборот, робкая и неловкая; и в них проглядывало нечто… чему я не знала названия, понимала только, что это свойство имеется и придает их интересу ко мне несколько специфический характер. Эти девицы слали письма, родственные их поведению у служебного входа, — неумеренно эмоциональные или полные недомолвок; письма, которые одновременно и притягивали, и отталкивали. «Надеюсь, Вы простите меня, если я скажу, что Вы очень красивая», — писала одна, другая же признавалась: «Мисс Кинг, я Вас люблю!» Еще одна, по имени Ада Кинг, спрашивала, не находимся ли мы в родстве. Она продолжала: «Я так восхищаюсь Вами и мисс Батлер, но Вами — больше. Не могли бы Вы прислать мне фотографию? Как бы мне хотелось держать ее рядом с кроватью…» Фотография, которую я ей послала, была моя любимая: на ней Китти, в оксфордских штанах и шляпе-канотье, стояла, засунув руки в карманы, а я, с сигаретой в пальцах, держала ее под ручку. Я подписала ее: «Аде, от одной «Кинг» — другой»; очень странно было думать, как незнакомая девушка пришпилит фотографию к стене или вставит в рамку и будет любоваться ею, застегивая платье или лежа в постели.

Были и другие просьбы, совсем уже странные. Не пришлю ли я запонку с воротничка, пуговицу, локон? Не могла бы я вечером в четверг — или в пятницу — надеть малиновый галстук — или зеленый галстук — или приколоть к лацкану желтую розу; не сделаю ли я условленный жест, особое па в танце? Тогда отправительница убедится, что письмо мною получено.

— Выбрасывай их вон, — говорила Китти, когда я показывала ей очередное послание. — Они помешанные, эти девицы, их нельзя поощрять.

Но я знала, что они, вопреки ей, не помешанные; они такие же, какой была год назад и я сама, только в них больше смелости и меньше осмотрительности. Это само по себе вселяло волнение, но еще больше завораживала мысль, что девушки вообще на меня глядят, что в любом затененном зале могут находиться одно или два девичьих сердца, бьющихся исключительно для меня, одна или две пары глаз, что блуждают — и притом нескромно — по моему лицу, фигуре, костюму. Знают ли эти девушки, почему они так смотрят? И чего ищут? И прежде всего, когда они следят, как я прогуливаюсь по сцене в брюках и пою о девушках, чьи глаза я заставила плакать и чьи сердца разбила, — что они видят? Видят ли они то же самое свойство, которое и я в них замечаю?

— Лучше бы нет! — воскликнула Китти, когда я поделилась с ней этой идеей.

Она засмеялась, но несколько натянутым смехом. Ей не нравилось разговаривать о таких вещах.

Ей не понравилось также, когда мы однажды в комнате для переодевания встретили двух женщин — комическую певицу и ее костюмершу, — как мне подумалось, похожих на нас. Певица была довольно вульгарной, ее платье в блестках тесно облегало корсет. Прислуживала ей женщина пожилая, в простой коричневой одежде; я видела, как она натягивает на певицу платье, и ни о чем таком не подумала. Но после того как все крючки были плотно застегнуты, она склонилась, легонько сдула с шеи певицы лишнюю пудру, что-то шепнула, и обе засмеялись, тесно сблизив головы… и я поняла, яснее, чем если бы эти слова были выписаны крупными буквами на стене: они любовницы.

От этой мысли меня бросило в краску. Покосившись на Китти, я убедилась, что от ее внимания тоже не ускользнул этот жест; тем не менее глаза ее были опущены, губы плотно сжаты. Минуя нас по пути на сцену, певица мне подмигнула: «Идем ублажать публику», а ее костюмерша снова улыбнулась. Вернувшись и удалив грим, певица подошла к нам с сигаретой и попросила огонька, потом затянулась и оглядела меня.

— Собираетесь после представления на вечеринку у Барбары? — спросила она. Я ответила, что не знаю, кто такая Барбара. Она махнула рукой: — О, Барбара не будет против. Мы с Эллой возьмем вас с собой — вас и вашу подругу.

Она кивнула Китти — как мне показалось, очень любезно.

Однако Китти, которая все это время, наклонив голову, занималась застежкой у себя на юбке, едва подняла глаза и улыбнулась только самым краешком губ.

— Спасибо за приглашение, — отозвалась она, — но мы сегодня заняты. Нас пригласил на ужин наш агент, мистер Блисс.

Я уставилась на нее: ни о каком приглашении я не слышала. Но певица только пожала плечами.

— Жаль. — Она взглянула на меня. — Не хотите ли покинуть вашу подругу с ее агентом и отправиться со мной и Эллой?

— У мисс Кинг дела с мистером Блиссом, — вмешалась Китти, не давая мне ответить; произнесла она это так решительно, что певица фыркнула и направилась к костюмерше, которая с корзинками ее поджидала.

Я проводила их взглядом, они на меня не обернулись. На следующий вечер Китти выбрала крючок для одежды подальше от них, а еще через день они перебрались в другой концертный зал…

Дома, в постели, я сказала, что мне было неловко за нее.

— Зачем ты выдумала, что ждешь Уолтера?

Китти ответила:

— Они мне не нравятся.

— Почему? Они милые. И забавные. Они такие, как мы.

Обнимая ее, я почувствовала, как она напряглась. Вывернувшись из-под моей руки, она подняла голову. В спальне горела свеча, и я увидела, как побелело и вытянулось лицо Китти.

— Нэн! Ничего подобного! У них нет с нами ничего общего. Это розовые.

— Розовые?

Я очень отчетливо помню этот разговор, поскольку прежде никогда не слышала этого слова в его особом значении. Позднее мне казалось удивительным, что было время, когда я его не знала.

Произнеся его, Китти передернула плечами.

— Розовые. Целовать девушек — для них профессия. Мы не такие!

— Да? О, если бы кто-нибудь согласился мне платить, я бы не отказалась от такой профессии — целовать тебя. Думаешь, кто-нибудь раскошелится? Тогда только меня и видели на сцене.

Я попыталась снова привлечь Китти к себе, но она отбросила мою руку.

— Если бы о нас пошли толки — если бы люди решили, будто мы такие, тебе пришлось бы отказаться от сцены, и мне тоже, — проговорила она серьезно.

Но какие же мы? Я по-прежнему не знала. Однако когда я начала настаивать на ответе, она раздраженно огрызнулась.

— Мы никакие! Мы — это просто мы.

— Но если мы — это просто мы, почему нужно это скрывать?

— Потому что никто не видит разницы между нами и подобными женщинами!

Я усмехнулась.

— А разница есть?

Китти продолжала серьезным, раздраженным тоном:

— Я тебе говорила. Но ты не возьмешь в толк. Ты не видишь разницы между правильным и неправильным, хорошим и…

— Я знаю: в том, что мы делаем, нет ничего плохого. Это только говорят, что так поступать плохо.

Она покачала головой.

— Это одно и то же.

Китти откинулась на подушку, закрыла глаза и отвернулась.

Я жалела, что рассердила ее, но одновременно, как ни стыдно признаться, ее огорчение подогрело мою страсть. Я погладила Китти по щеке, придвинулась чуть ближе; моя ладонь нерешительно заскользила вниз — по ее шее, ночной рубашке — к груди и животу. Китти отодвинулась — блуждание моих пальцев замедлилось, но не остановилось; и вскоре, как бы против воли, ее тело согласно обмякло. Ухватив край ее ночной рубашки, я задрала его, проделала то же со своей и мягко накрыла ее бедра своими. Наши формы совпали, как две половинки устричной раковины — между нами не прошло бы и лезвие ножа. «О Китти, ну что же ты нашла в этом неправильного?» Она не ответила, но наконец приблизила свои губы к моим, и, ощутив притяжение поцелуя, я вздохнула и опустилась на нее всей тяжестью.

Меня можно было уподобить Нарциссу, обнимающему озеро, где ему предстоит утонуть.

Китти, наверное, была права, когда сказала, что я ее не понимаю. Вечно, вечно повторялось одно и то же: как бы нам ни приходилось прятать свои чувства, таить свои удовольствия, я не могла долго огорчаться из-за любви, приносившей, по признанию самой Китти, столько блаженства. Довольная и счастливая, могла ли я поверить, что близкие мне люди, узнай они правду, за меня бы не порадовались.

Как уже говорилось, я была совсем еще молода. На следующее утро, пока Китти не проснулась, я встала и потихоньку перебралась в нашу гостиную. И сделала то, к чему давно стремилась, но не находила в себе решимости. Взяв ручку и бумагу, я написала моей сестре Элис.

Я не писала домой уже больше месяца. Однажды я уже сообщила родным, что участвую в номере, но постаралась преуменьшить свою роль — из опасения, как бы они не решили, что их дочери не подобает вести такую жизнь. В ответной краткой записке они несмело высказали недоумение, намерение самим съездить в Лондон и убедиться, что у меня все благополучно. Я откликнулась немедленно: пусть выбросят эти мысли из головы, я слишком занята и у нас в комнатах слишком мало места… Короче (вот она, «осторожность», которой Китти от меня требовала!), дала ответ почти что неприветливый. С тех пор мы стали еще реже обмениваться письмами, и о заработанной мною сценической славе домашние не узнали ни слова: я молчала, они не спрашивали.

Нет, в письме к Элис речь шла совсем не о моих выступлениях на эстраде. Я писала о том, что произошло между мною и Китти, — рассказывала, как мы любим друг друга, не как подруги, а как любовницы; Элис должна за меня радоваться, ведь я достигла счастья, о каком и не мечтала.

Письмо было длинное, но слова так и текли из-под пера; закончив его, я ощутила необыкновенное облегчение. Перечитывать его я не стала, а положила в конверт и побежала к почтовому ящику. Когда я вернулась, Китти еще не думала просыпаться; о письме я не упоминала.

Я не рассказывала Китти и об ответе Элис. Пришел он через несколько дней, мы с Китти как раз сидели за завтраком. Я носила письмо в кармане нераспечатанным, пока не улучила минутку, когда рядом никого не было. Как я сразу заметила, составлено оно было толково и четко; поскольку Элис не отличалась хорошим слогом, можно было предположить, что последнему варианту предшествовало несколько забракованных.

Кроме того, в отличие от моего письма оно было очень кратким — настолько кратким, что, вовсе этого не желая, я до сих пор помню его наизусть.

«Дорогая Нэнси» — было сказано в начале.

Должно быть, Элис сдержала свое слово и ничего не открыла родителям — их письма ко мне оставались взвешенными, чуть недовольными, но по-прежнему ласковыми. Но теперь они доставляли мне еще меньше удовольствия — в голове постоянно вертелась мысль: «Что бы они написали, если б знали правду? Забыли бы все ласковые слова?» От этого я писала им все реже и короче.

Что касается Элис, после того краткого и горького послания она вовсе перестала мне писать.

В тот год дни и месяцы пролетали стремительно: никогда прежде мы не были так загружены работой. Всю весну и лето мы продолжали совершенствовать наш коронный номер — песню о соверенах и подмигивании, а еще новые песни, новые интермедии, которые приходилось разучивать и шлифовать, знакомство с новыми оркестрами, новые театры, костюмы. Костюмов у нас накопилось такое множество, что мы уже с ними не справлялись и наняли девушку на мою прежнюю должность — приводить их в порядок и помогать нам одеваться перед выступлением.

Мы сделались богаты — по крайней мере, я считала себя богачкой. В зале «Звездный», в Бермондси, Китти начинала с двух фунтов в неделю, но меньшая доля этой суммы, полагавшаяся мне как костюмеру, вполне меня удовлетворяла. Нынче мои доходы выросли в десять, двадцать, тридцать раз, и этим дело не ограничивалось. Эти суммы казались мне невообразимыми; может, это было глупо, но я предпочитала о них не думать, оставляя денежные заботы на откуп Уолтеру. Он, ввиду наших успехов, нашел для прочих артистов других агентов, а сам стал заниматься исключительно нами. Уолтер устраивал для нас контракты, рекламу, хранил наши деньги; он платил Китти, а она, как прежде, выдавала мне ту малость наличности, за которой я к ней обращалась.

Теперь, когда мы так тесно сблизились с Китти, наши отношения с Уолтером сделались сдержанными. Мы виделись с ним так же часто, как раньше, ездили кататься, проводили долгие часы за пианино миссис Денди (сам инструмент уступил место другому, дороже). Уолтер сохранил и свое добродушие, и манеру дурачиться, но слегка отодвинулся в тень: в лучах чар Китти грелась теперь я. Может, мне это всего лишь казалось, но я его жалела, хотя ничем не могла помочь, и только гадала, о чем он думает. О том, что мы с Китти любовницы, он, как я была уверена, не подозревал: в присутствии посторонних мы держались отчужденно.

В тот год мы сделались богаты, но не настолько, чтобы особенно капризничать, выбирая залы для выступлений. Весь сентябрь мы пели в «Трокадеро» — шикарном театре, одном из тех, которые нам показывал Уолтер больше года назад, при нашем первом заезде в Уэст-Энд, когда мы предавались мечтаниям. Однако, покинув «Трок», мы переместились в «Диконз мюзик-холл» в Излингтоне. Это было совсем другое заведение: маленькое, старое, куда тянулась публика с улиц и из дворов Клеркенуэлла — соответственно, довольно грубая.

Мы обычно ничего не имели против шумной толпы: очень уж тяжело было работать для чопорной публики Уэст-Энда, где леди были чересчур тонко воспитаны и нарядно одеты, чтобы аплодировать или топать, и подобающую дань артистам, в виде свистков и выкриков, отдавали только пьяные щеголи с променада. Прежде нам не случалось работать в «Диконзе», но мы выступали неделю неподалеку, в «Сэм Коллинзе». «Сэм Коллинз» заполняла публика простая и веселая — работяги, женщины с детьми на руках; такую я любила больше всего, потому что совсем недавно сама к ней принадлежала.

Диконзовская толпа была приметно беднее, чем собиравшаяся на Излингтон-Грин, но не менее доброжелательна — пожалуй, даже более; веселостью, отзывчивостью и увлеченностью первая превосходила вторую. Первая неделя там прошла хорошо — в зале благодаря нам был аншлаг. Неприятности произошли субботним вечером на второй неделе — в конце сентября, в один из тех вечеров, когда преобладают серо-коричневые краски и контуры улиц и зданий как бы слегка подрагивают в тумане.

В подобные вечера дороги всегда бывают забиты, а тогда как раз движение между Уиндмилл и Излингтоном почти остановилось из-за дорожной аварии. Перевернулся фургон, дюжина мальчишек поспешили сесть на голову лошади, чтобы не дать ей подняться на ноги; наш собственный экипаж простоял полчаса или более. Намного опоздав в «Диконз», мы застали там такую же неразбериху, как недавно на улице. Публике пришлось ждать, и она теряла терпение. Одного беднягу-артиста выслали на сцену петь комическую песенку, чтобы занять слушателей, но его начали немилосердно ошикивать; под конец, когда тот стал изображать танец в сабо, на сцену выскочили два буяна, сорвали с него обувь и закинули на галерку. Когда прибыли мы, запыхавшиеся и взбудораженные, но готовые петь, в зале стоял сплошной гвалт: крики, вопли, гогот. Двое буянов держали комического певца за лодыжки, раскачивая его над пламенем софитов и стараясь поджечь ему волосы. В них вцепились дирижер и двое рабочих сцены, чтобы утянуть их за кулисы. Поблизости стоял, ошарашенный, еще один рабочий, из носа у него текла кровь.

С нами был Уолтер — мы собирались поужинать вместе после концерта. Он с испугом воззрился на сцену.

— Бог мой, — выдохнул он. — Вам нельзя выступать, пока публика так настроена.

Тем временем к нам подбежал директор.

— То есть как нельзя? — ужаснулся он. — Они должны выйти, иначе народ взбунтуется. Как раз оттого, что они не вышли вовремя — вы уж простите, леди, — заварушка и началась.

Директор вытер взмокший лоб. Похоже было, однако, что потасовка на сцене идет к завершению. Бросив взгляд на меня, Китти кивнула.

— Он прав, — сказала она Уолтеру. И бросила директору: — Пусть объявляют наш номер.

Директор спрятал в карман платок и проворно, пока она не передумала, поспешил прочь; Уолтер, однако, глядел мрачно.

— Вы уверены? — спросил он нас обеих.

Он обернулся к сцене. Буянов благополучно вывели, певца усадили на стул напротив нас, за кулисами, и дали ему стакан воды. Сабо, вероятно, кто-то бросил обратно на сцену или их доставила какая-то добрая душа; во всяком случае, они аккуратно стояли под стулом, рядом с его босыми побитыми ногами. Из зала, однако, все еще доносились свист и выкрики.

— Вы не обязаны туда идти, — продолжал Уолтер. — Неровен час, они чем-нибудь кинутся, могут вас ушибить.

Китти поправила воротничок. Тут мы услышали рев и топот: это объявили наш номер. Упорно пробиваясь сквозь шум, зазвучали первые такты начальной песни.

— Если они что-нибудь швырнут, — быстро шепнула Китти, — пригнемся.

Кивнув мне, чтобы я следовала за ней, она шагнула вперед.

Прием, после всего скандала, оказался очень благожелательным.

— Как настроеньице, Китти? — крикнул кто-то, пока мы, пританцовывая, приближались к освещенному краю сцены. — Что стряслось: заплутали в тумане?

— Уличная давка, будь она неладна, — крикнула в ответ Китти; вот-вот нужно было вступать, и она с каждым шагом все глубже перевоплощалась в персонажа песни. — Правда, вчера, когда мы вдвоем прогуливались, было еще почище. Полдня добирались от Пэлл-Мэлл до Пикадилли.

И плавно, без перехода — вместе со мной, прилепившейся к ней теснее и преданнее тени, — она завела песню; мне оставалось только подхватить.

Закончив, мы вернулись за кулисы, где ждала с костюмами Флора, наша костюмерша. Уолтер держался поодаль, но, когда мы появились, прижал к груди кулаки, а потом потряс ими в знак триумфа. Весь зарозовевший, он облегченно улыбался.

Второй наш номер, песня «Алое сукно» (ее мы исполняли в костюмах гвардейцев: красные мундиры и шапки, белые портупеи, черные брюки — загляденье), прошел на ура; беда приключилась во время следующего.

Еще раньше я заметила в партере крупного, явно пьяного мужчину; он громко храпел с открытым ртом, ноги его были широко расставлены, подбородок поблескивал в отсветах прожекторов. Насколько я понимаю, стычку во время танца в сабо он целиком проспал, но теперь, по злосчастью, пробудился. Помещение было очень маленькое, и я четко его разглядела. Спотыкаясь о ноги соседей, пьяный стал пробираться в конец ряда; на ходу он ругался направо и налево, и на него тоже сыпались ругательства потревоженных зрителей. Наконец он добрался до прохода, но тут запутался. Вместо того чтобы повернуть к бару, уборной или куда там влек его одурманенный джином или виски ум, он направился в обратную сторону, к сцене. Остановившись у края, он воззрился на нас из-под козырька ладони.

— Какого черта? — гаркнул он (выкрик пришелся на паузу и прозвучал очень громко).

К нему повернулось несколько голов, кто-то хихикнул, кто-то зашикал.

Не забывая подпевать и подтанцовывать, я обменялась взглядами с Китти; настроение мое оставалось радостным, улыбка широкой. Чуть помолчав, пьяный стал браниться еще громче. Публика (все еще, как я предполагаю, взбудораженная недавней сценой) потребовала, чтобы он замолчал.

— Да выкиньте этого хрыча вон! — крикнул кто-то. — Не обращай на него внимания, Нэн, голубушка!

Это была женщина из партера. Поймав ее взгляд, я махнула головным убором — шляпой-канотье (мы переоделись в оксфордские штаны и шляпы), женщина покраснела.

Но крики не образумили пьяного, а еще больше разозлили. К нему подбежал служитель — пьяный сбил его с ног; музыканты бросали из-за своих инструментов растерянные взгляды. В конце зала появились призванные на помощь двое швейцаров, они всматривались в темноту. Полдюжины рук указали им на пьяного, который подошел так близко к рампе, что бакенбарды у него шевелились от жара.

Тот начал стучать по сцене основанием ладони. Я подавила в себе желание оттоптать ему запястье (помимо прочего, ему бы хватило сил схватить меня за лодыжку и утянуть в партер). Вместо этого я обратила внимание на Китти. Она сжимала мою руку, но лицо ее оставалось невозмутимым. Еще немного, думала я, и она замедлит ритм песни и набросится на пьяного или крикнет швейцарам, чтобы его вышвырнули.

Но те наконец разглядели скандалиста и двинулись к нему. А он, не замечая этого, продолжал шуметь.

— И это по-вашему песня? — надрывался пьяный. — Это песня? Верните мне мой шиллинг! Слышите? Хочу обратно мой чертов шиллинг!

— А пинка в зад не хочешь? — отозвался кто-то в партере.

— Да прекрати наконец гам, — подхватил женский голос. — Из-за тебя девушек совсем не слышно.

Пьяный ухмыльнулся и смачно плюнул.

— Девушек? Ты называешь их девушками? Да ведь это просто пара… пара розовых!

Он выкрикнул это слово изо всей мочи — слово, которое Китти шепнула мне однажды чуть слышно, передергиваясь от отвращения! Оно заглушило голос корнета, как неудачно пущенная пуля прогромыхало рикошетом от стены к стене.

Розовые!

Услышав его, публика дружно вздрогнула. Внезапно все стихло, крики смолкли, сменившись шепотом. По ту сторону рампы я видела лица: смущенные, испуганные.

Но минутная неловкость была бы вскоре забыта, вновь сменившись шумным весельем, — если бы не то, что произошло в этот миг на подмостках.

Мышцы Китти напряглись, она запнулась. Мы как раз танцевали со сплетенными руками. Рот ее открывался и закрывался. Губы дергались. Голос, ее чудесный, звонкий голос задрожал и смолк. Такого при мне не бывало никогда. По морю равнодушия, сквозь бурю выкриков он плыл всегда вольно и беззаботно. А тут ее сломал единственный пьяный возглас.

Мне следовало, конечно, запеть громче, пуститься, увлекая за собой Китти, в другой конец сцены, отвлечь зрителей шуткой, но я ведь была всего лишь тенью Китти. Когда она замолкла, у меня тоже перехватило дыхание, ноги налились свинцом. Я перевела взгляд на оркестровую яму. Дирижер заметил наше смущение. Музыка замедлилась, на мгновение замерла, но затем зазвучала еще бойчее.

Однако ни Китти, ни слушателей она за собой не увлекла. Швейцар наконец добрался по проходу до пьяного и схватил его за воротник. Но публика смотрела не на него, а на нас. Они смотрели на нас и видели… кого? Двух девушек в мужских костюмах, со стрижеными головами, держащихся под ручку. Розовые! Несмотря на все старания оркестра, это слово как будто еще отдавалось в зале эхом.

Вдали на галерке раздался какой-то выкрик, которого я не услышала, в ответ кто-то неловко засмеялся.

И весь театр, как заколдованный, разразился смехом. Китти сдвинулась с места и словно бы только сейчас заметила, что наши руки переплетены. Вскрикнув, она отшатнулась от меня, как от чумы. Закрыла глаза руками и, опустив голову, скрылась за кулисами.

Ошеломленная, я чуть помедлила, а потом кинулась за Китти. Оркестр гремел по-прежнему. Зал разразился наконец криками и возгласами «позор!». Занавес поспешно опустили.

За сценой царил переполох. Китти кинулась к Уолтеру, он, мрачный, обнял ее за плечи. Флора стояла, держа наготове расшнурованные туфли; вид у нее был растерянный и донельзя любопытный. Группа подручных и рабочих сцены глазела и перешептывалась. Шагнув к Китти, я потянулась за ее рукой; она дернулась, словно ожидая удара, я тут же отпрянула. Тем временем появился директор, переполошенный больше прежнего.

— Мне бы хотелось знать, мисс Батлер, мисс Кинг, какого черта вы…

— Это мне бы хотелось знать, — решительно вмешался Уолтер, — какого черта вы отправили моих артисток выступать перед сбродом, который именуете своей публикой. Мне бы хотелось знать, почему какому-то пьяному дурню было позволено целых десять минут мешать выступлению мисс Батлер, меж тем как ваши люди мучительно раздумывали, не пора ли его удалить.

Директор топнул ногой:

— Да как вы смеете, сэр!

— Нет, сэр, это вы как смеете!

Спор продолжался. Я не прислушивалась, а только смотрела на Китти. Она не плакала, но стояла как каменная, с побелевшим лицом. Голову она по-прежнему склоняла на плечо Уолтера, в мою сторону не смотрела совсем.

Наконец Уолтер, фыркнув, отмахнулся от гневного директора. И сказал, обращаясь ко мне:

— Нэн, я прямо сейчас отвезу Китти домой. Ваш заключительный номер, конечно, отменяется, совместный ужин, боюсь, тоже. Я найму двухколесный экипаж, а ты, с Флорой и одеждой, не поедешь ли следом в карете? Мне хочется доставить Китти на Джиневра-роуд как можно скорее.

Я поколебалась, снова взглянула на Китти. Та наконец подняла глаза и, тут же их опустив, кивнула.

— Хорошо, — согласилась я.

Я смотрела, как они собирались. Уолтер снял с себя плащ и укутал в него стройные плечи Китти, не обращая внимания на то, что он очень велик и волочится по полу. Плотно прихватив плащ у горла, Китти последовала за Уолтером мимо злого директора и шепчущихся служителей.

Когда я добралась до Джиневра-роуд (прежде пришлось собрать в «Диконзе» наши коробки и тюки и доставить Флору домой, в Ламбет), Уолтер уже ушел, в комнатах было темно, Китти лежала в постели и, судя по всему, спала. Склонившись, я погладила ее по голове. Она не шелохнулась, и я не захотела ее будить, чтобы не напоминать о пережитом огорчении. Я просто разделась, легла рядом и приложила ладонь к ее сердцу, отчаянно колотившемуся во сне.

За злосчастным вечером в «Диконзе» последовали перемены и вдобавок некоторые странности. На ту сцену мы больше не выходили, контракт порвали, потеряв на этом деньги. Китти стала придирчивей относиться к выбору площадок, где мы будем работать; еще она расспрашивала Уолтера о других номерах в программе концерта. Однажды он включил нас в программу, где выступал артист из Америки, звавшийся «Пол или Полина»: на сцене стоял шкаф черного дерева, откуда этот Пол поочередно появлялся то в женском, то в мужском платье и пел то сопрано, то баритоном. Мне этот номер понравился, но, когда Китти его увидела, она настояла на том, чтобы отказаться от участия. Это человек с отклонениями, сказала она, и из-за такого соседства о нас тоже могут плохо подумать…

На этом мы тоже потеряли деньги. Я начинала удивляться терпению Уолтера.

Потому что этим перемены не ограничились. Я уже говорила о том, что, когда мы с Китти сделались любовницами, Уолтер удивительным образом потускнел, между нами и им возникло чуть заметное отчуждение. Теперь блеска в нем еще поубавилось и отчуждение увеличилось. Дружелюбие при нем осталось, но его сдерживала какая-то неожиданная чопорность; особенно в присутствии Китти ему случалось вдруг смутиться, за чем следовало принужденное, деланное веселье, словно он стыдился за свое неуклюжее поведение. Он теперь реже являлся на Джиневра-роуд. Мы уже виделись с ним только на репетициях новых песен да иногда за ужином или пирушкой, в компании других артистов.

Мне его не хватало, я удивлялась его неверности, но, признаюсь, не слишком сильно, поскольку догадывалась, чем она вызвана. Тем вечером в Излингтоне он наконец узнал правду — слышал выкрик пьяного, видел отчаянный испуг Китти — и все понял. Уолтер отвез ее домой (что происходило тогда между ними, я не знаю, и впоследствии никто не выражал желания обсуждать события этого злополучного вечера), накинул на ее дрожащие плечи свой плащ, проводил ее до дверей и благополучно доставил домой, и на том проявления нежности закончились. О непринужденном общении речь больше не шла: может, Уолтер уверился, что Китти для него потеряна, или — и это более вероятно — ему показалась мерзкой сама идея, что нас связывает любовь. Поэтому он устранился.

Если бы мы надолго задержались в доме миссис Денди, наши друзья не преминули бы обратить внимание на отсутствие Уолтера и начались бы расспросы, но в конце сентября в нашей жизни произошла самая большая перемена. Мы попрощались с миссис Денди и Джиневра-роуд и отправились на другую квартиру.

Еще на заре своей славы мы стали заводить неопределенные разговоры о переезде, но окончательное решение все время откладывали: глупо ведь покидать место, где нам — и прежде, и теперь — было так хорошо. Дом миссис Денди сделался для нас родным. Тут мы впервые поцеловались, впервые объяснились в любви, прожили свой медовый месяц; пусть — думала я — здесь тесно и убого, пусть ворох костюмов уже теснит нашу кровать, уезжать отсюда ужасно не хочется.

Но Китти утверждала, что это выглядит странно: у самих денег куры не клюют, а ночуем в одной комнате, на одной постели. И поручила жилищному агенту подыскать для нас квартиру в районе поприличней.

В конце концов мы переехали в Стамфорд-Хилл, далеко за реку, в мало мне знакомую часть Лондона (и, по секрету, немного скучную). На Джиневра-роуд был устроен прощальный ужин, все говорили, как им жалко с нами расставаться; миссис Денди даже всплакнула немного и добавила, что никогда уже в ее дом не вернутся прежние хорошие деньки. Потому что Тутси тоже уезжала — во Францию, участвовать в парижском ревю; в ее комнату должен был вселиться комедиант, мастер свиста. У Профессора появились первые признаки паралича — поговаривали, что он переберется в конце концов в приют для старых артистов. Симс с Перси процветали и планировали въехать в наши комнаты, однако у Перси завелась зазноба, и она ссорила братьев; впоследствии я узнала, что они расстались и начали выступать в двух соперничавших труппах менестрелей. Наверное, с наемными домами для артистов так бывает всегда: одна компания разъезжается, другая возникает, — но в последние дни, проведенные на Джиневра-роуд, я грустила не меньше, чем перед отъездом из Уитстейбла. Сидя в гостиной, где на стене красовался теперь, вместе с другими, и мой портрет, я раздумывала о том, как все изменилось с тех пор, как я впервые сюда попала, то есть всего за тринадцать месяцев, и мимолетом задала себе вопрос, все ли перемены были к добру. Мне захотелось снова сделаться простушкой Нэнси Астли, которую Китти Батлер любит самой обычной любовью, о которой не стыдно рассказать хотя бы и всему миру.

Улица, куда мы переехали, была совершенно новая и очень тихая. Наши соседи, наверное, были коммерсанты; их жены весь день сидели дома, для детей нанимали нянек, и те катали их в больших железных колясках, с натугой одолевая садовые ступени. Мы имели в своем распоряжении два верхних этажа дома, расположенного вблизи железнодорожной станции; квартирная хозяйка с мужем жили под нами, но они сами квартирой не занимались, и видели мы их редко. Комнаты нам достались опрятные, мы были первыми их нанимателями; такой красивой мебелью — из полированного дерева с бархатной и парчовой обивкой — мы никогда в жизни не пользовались, и потому нам даже боязно было садиться на стулья и диваны. Спален было три, одна из них моя — но это значило всего лишь, что там я держала в чулане свои платья, складывала на умывальник щетки и гребни для волос, засовывала под подушку ночную рубашку, — все ради девушки, которая три раза в неделю приходила убирать. На самом деле я ночевала в комнате Китти — большой спальне в передней части дома с высокой и просторной кроватью, предназначавшейся первоначально для супругов. Меня это забавляло, когда я туда ложилась. «Мы ведь супруги и есть, — говорила я Китти. — И мы вовсе не обязаны лежать именно здесь! Я могла бы отвести тебя вниз и целовать на ковре в гостиной!» Но я этого не делала. Здесь, на свободе, мы могли бы сколько угодно шуметь, позволять себе любые выходки, но старые привычки брали верх: нежности мы по-прежнему произносили шепотом и целовались под покрывалом тихонько, как мышки.

Но это, конечно, когда у нас бывало время для поцелуев. Мы работали теперь по шесть вечеров в неделю, и рядом не было Симса, Перси и Тутси, чтобы поддерживать в нас бодрость после концертов; часто мы возвращались в Стамфорд-Хилл такие усталые, что валились в постель и сразу засыпали. К ноябрю мы так вымотались, что Уолтер сказал, нам нужен отпуск. Обсуждалась поездка на континент и даже в Америку — там ведь тоже есть залы, где можно потихоньку обрасти зрителями; у Уолтера имелись там друзья, которые могли бы нас приютить. Но прежде чем время отъезда было назначено, мы получили приглашение сыграть в рождественском музыкальном спектакле в театре «Британния» в Хокстоне. Назывался он «Золушка», нам с Китти предназначали первую и вторую мужские роли. Предложение было очень лестным, об отказе не приходилось и помышлять.

Моя карьера в мюзик-холле, хотя и недолгая, была успешной, но на эстраде я ни разу не испытала такого удовольствия, как той зимой, когда играла в «Британнии» Дандини, при Китти, игравшей Принца. Любой артист скажет, что только и мечтает сыграть в рождественском спектакле, но чтобы понять почему, надобно самому получить роль в таком большом и прославленном театре, как «Брит». На три самых холодных в году месяца ты обеспечен работой. Ни гонки по концертным залам, ни поиска контрактов. Общаешься с актерами и танцовщицами, заводишь себе друзей. Своя гримерная, большая и теплая: предполагается, что ты переоденешься и нанесешь грим именно тут, а не ворвешься в служебную дверь театра впопыхах, уже в костюме, застегнув пуговицы в экипаже. Тебе дают готовый текст, и ты его произносишь, учат, как двигаться на сцене, и ты двигаешься, выдают чудеснейший костюм (мех, шелк, бархат — ничего подобного ты не держал в руках), и ты его надеваешь, а потом отдаешь обратно театральной костюмерше — ее дело следить за тем, чтобы он был целый и чистый. Такой веселой и доброжелательной публики ты еще не видел: любой твой бред встречают раскатами хохота, потому что наладились в Рождество хорошо повеселиться. Это как отдых от повседневной жизни, только тебе еще платят по двадцать фунтов в неделю — если тебе повезло так же, как повезло в тот раз нам.

«Золушка», в которую нас пригласили, была поставлена с особым блеском. Заглавную роль играла Долли Арнольд — красивое личико, голос, как у коноплянки, осиная талия (Долли славилась тем, что носила ожерелье вместо пояса). Было странно смотреть, как Китти на сцене крутила с ней роман, срывала поцелуй, когда стрелки часов приближались к полуночи, но еще удивительней было сознавать, что никто из зрителей не крикнет нам: «Розовые!», что, судя по их лицам, ничего подобного им даже не приходит в голову; они только радостно приветствовали под конец Принца и Золушку в свадебной карете, которую влекла шестерка миниатюрных лошадок.

Помимо Долли Арнольд выступали и другие звезды — на их выступления я ходила как платный зритель в «Кентерберийское варьете». Играя с ними на сцене, разговаривая как с равными, я чувствовала себя зеленой малолеткой. Прежде мне приходилось только петь и пританцовывать рядом с Китти, теперь нужно было исполнять роль: ходить по сцене со свитой охотников, спрашивать: «А где, господа, наш хозяин, принц Казимир?», шлепать себя по бедру, произносить жуткие каламбуры; с бархатной подушечкой опускаться на колени перед Золушкой и надевать стеклянную туфельку на ее миниатюрную ножку, а после удавшейся примерки приветствовать ее троекратным ликующим «ура», да так, чтобы публика подхватила. Если вам случалось бывать на рождественском спектакле в «Брите», вы знаете, какое это чудо. Сотню девушек наряжают в газ с золотой и серебряной бахромой, и они на движущейся проволоке пролетают над партером. На подмостках бьют фонтаны с разноцветной подсветкой. Долли в роли Золушки одевалась в золотой свадебный наряд с блестками на корсаже. На Китти были золотые панталоны, блестящая жилетка, треуголка; на мне — короткие штаны и жилет из бархата, тупоносые туфли с серебряными пряжками. Стоя рядом с Китти на сцене и видя фонтаны, парящих в воздухе фей, галопирующих лошадок, я едва верила, что не умерла по дороге в театр и не попала в рай. От пони, если они слишком долго жарились под лампами, исходит особый запах. Я обоняла его каждый вечер в «Брите», смешанным с обычными ароматами мюзик-холла: пылью и гримом, табаком и пивом. Даже сегодня, если ошеломить меня вопросом: «На что похож рай?», я отвечу, что там пахнет перегретым конским волосом, летают ангелы в газе и блестках, бьют алые и синие фонтаны…

Но Китти там, наверное, нет…

Тогда, впрочем, я так не думала. Я только была безумно рада, что мне нашлось здесь место и рядом со мной моя любовь; слова же и поступки Китти говорили о том, что она разделяет мои чувства. В ту зиму мы, пожалуй, проводили в «Брите» больше времени, чем у себя дома, в Стамфорд-Хилле, а бархатные костюмы и пудреные парики сделались обычным нашим облачением. Мы перезнакомились со всем театральным народом: с балеринами и костюмершами, техниками-газовщиками, бутафорами, плотниками, мальчиками-администраторами. Среди них даже нашелся кавалер Флоре, нашей костюмерше. Это был темнокожий парнишка, который сбежал в Уоппинге с корабля, от своей семьи, и присоединился к труппе менестрелей. Но голос у него оказался недостаточно хорош, и он нанялся рабочим сцены. Звали его, помнится, Альберт, но, как обычно в театре, он не особенно держался за свое имя и был известен повсеместно как Билли-Бой. Театр он любил еще больше, чем мы, и проводил там все время, играя в карты со швейцарами и плотниками, слоняясь за сценой, дергая веревки и поворачивая ручки. Альберт был миловидный юноша и Флоре очень нравился. Понятно, что он подолгу поджидал ее у дверей нашей гримерной, чтобы отвезти после спектакля домой, и мы с ним близко познакомились. Мне он нравился, потому что, как и я, жил на берегу и покинул свое семейство ради театра. Бывало, днем или поздним вечером мы оставляли Китти с Флорой хлопотать над костюмами и прогуливались по темному пустому театру, просто ради удовольствия. Альберт каким-то образом ухитрился раздобыть ключи от всех пыльных, потайных помещений «Британнии» — подвалов, чердаков, старинных бутафорских; он показывал мне корзины с костюмами, оставшимися от пятидесятых годов; короны и скипетры из папье-маше, доспехи из фольги. Раз-другой он водил меня вверх по крутой лестнице сбоку сцены на колосниковую площадку, там мы стояли, оперев подбородок о перила, курили на двоих одну сигарету и наблюдали, как порхал в воздухе пепел, падавший сквозь паутину веревок на помост, от которого нас отделяло шесть десятков футов.

Мы словно бы вернулись к миссис Денди, в окружение прежних друзей, за исключением, конечно, Уолтера. Он наведывался в «Брит» редко, а в Стамфорд-Хилл и того реже. Когда он являлся, то чувствовал себя не в своей тарелке; мне жалко было на это смотреть, и я выискивала себе какое-нибудь занятие, оставляя его с Китти. Она, как я заметила, так же жалась и мялась во время его визитов; можно было подумать, ей больше нравится иметь дело не с самим Уолтером, а с его письмами — наша дружба разладилась настолько, что нынче он сообщал ей новости в письмах. Но она говорила, что не имеет ничего против, и я поняла: ей не хочется обсуждать щекотливую тему. Я знала, ей очень тяжело оттого, что Уолтер разгадал ее тайну и исполнился к ней отвращения.

Наш дебют в «Брите» состоялся во второй день Рождества, предшествующая неделя вся ушла на репетиции. Рождество, соответственно, прошло мимо нас; в ответ на матушкино письмо с приглашением я, как и в прошлом году, извинилась большой занятостью. С моего отъезда минуло почти полтора года; почти полтора года я не видела моря и не ела на ужин свежих устриц. Это был слишком долгий срок, и, несмотря на злость из-за письма Элис, я не могла не скучать по родным и не тревожиться о них. Однажды в январе мне попался под руку мой старый жестяной сундучок с надписью желтой эмалью. Я подняла крышку и обнаружила карту Кента, которую приклеил к ее внутренней поверхности Дейви; Уитстейбл был помечен выцветшей стрелкой — «чтобы я не забыла, где мой дом». Он задумал это как шутку; никто из них не ожидал, что я действительно их забуду. Теперь, наверное, они решили, что забыла.

Я со стуком уронила крышку; в глазах защипало. Прибежавшая на шум Китти застала меня в слезах.

— Эй. — Она обняла меня за плечо. — Что такое? Ты плачешь?

— Я вспомнила о доме, — объяснила я, всхлипывая, — и мне вдруг так туда захотелось.

Она провела пальцами по моей щеке, лизнула их.

— Морская влага. Вот почему тебя тянет к морю. Удивляюсь, как ты еще не высохла, как водоросль на берегу. Не нужно мне было увозить тебя из Уитстейблской бухты. Мисс Русалка…

Услышав прозвище, как я думала, давно ею забытое, я наконец улыбнулась, потом вздохнула.

— Мне хочется домой. На день или два…

— День или два! Да я без тебя умру!

Засмеявшись, она отвела взгляд в сторону, и я догадалась, что она шутит лишь отчасти: за все месяцы, проведенные нами вместе, мы ни разу не разлучались на ночь. Ощутив, как когда-то, странное стеснение в груди, я быстро поцеловала Китти. Она обхватила ладонями мое лицо, но смотрела по-прежнему в сторону.

— Чем грустить, лучше отправляйся, — вздохнула она. — Я обойдусь.

— Мне тоже жалко расставаться. — Мои слезы высохли. Настал мой черед ее утешать. — Так или иначе, пока мы заняты в Хокстоне, мне не уехать — впереди еще больше двух месяцев.

Китти кивнула и задумалась.

В самом деле, «Золушка» должна была идти до самой Пасхи, однако в середине февраля я неожиданно освободилась. В «Британнии» случился пожар. В те дни театры горели сплошь и рядом; концертные залы сгорали до основания, а потом отстраивались заново, лучше прежнего, и никого это не смущало. Кроме того, пожар в «Брите» был не такой уж большой, и никто не пострадал. Правда, пришлось всех эвакуировать и у выходов была давка; явившийся затем инспектор осмотрел здание и объявил, что необходимо устроить дополнительный выход. До окончания работ он закрыл театр, зрителям вернули деньги, расклеили афиши с извинениями, и нас на целых пол недели отпустили отдыхать.

Прислушавшись к настояниям Китти (она вдруг исполнилась великодушия), я воспользовалась этим случаем. Матушке я написала, что, если меня по-прежнему ждут, я приеду на следующий день (было воскресенье) и останусь до вечера среды. Потом я отправилась покупать домашним подарки; в конце концов меня захватила идея — вернуться в Уитстейбл, пробыв так долго вдали от него, с кучей подарков из Лондона…

Тем не менее расставание с Китти далось тяжело.

— Справишься без меня? — спрашивала я. — Не будешь скучать?

— Еще как буду. Вернешься — а я умерла от одиночества!

— Почему бы тебе не поехать со мной? Мы бы сели на следующий поезд…

— Нет, Нэн, тебе нужно повидаться со своей семьей без меня.

— Я все время буду тебя вспоминать.

— Я тоже…

— О, Китти…

Китти постукивала по зубу жемчужиной на цепочке; когда наши губы соединились, я ощутила ее, холодную, гладкую и твердую. Позволив мне себя поцеловать, Китти отвернула голову, так что наши щеки соприкоснулись, потом обняла меня за талию и яростно притянула к себе — словно дороже меня у нее ничего не было на свете.

Прибыв тем же утром в Уитстейбл, я его не узнала: он сделался меньше, потускнел; море помнилось мне не таким широким, небо — не таким низким и более голубым. Чтобы все это рассмотреть, я высунулась из окна поезда и заметила стоявших на платформе отца и Дейви чуть раньше, чем они меня. Они тоже изменились — подумав об этом, я ощутила прилив щемящей любви и странного раскаяния; батюшка чуть постарел и как-то съежился, Дейви прибавил в весе, лицо у него сделалось краснее.

Когда я ступила на платформу, они меня увидели и пустились бегом.

— Нэнс, девочка моя дорогая!

Это был отец. Мы обнялись — неловко, потому что я была увешана свертками, а на голове у меня была шляпка с вуалью. Один из свертков упал, отец наклонился за ним, а потом поспешил освободить меня от остальных. Дейви тем временем пожал мне руку и прямо через вуаль чмокнул в щеку.

— Ты только посмотри на нее, — сказал он. — Разряжена будьте нате. Настоящая леди, как ты думаешь, па?

Щеки его еще больше разрумянились. Отец выпрямился, оглядел меня и широко улыбнулся — не только ртом, но, казалось, и уголками глаз.

— Красота да и только. Матушка тебя не узнает.

Одежда на мне, пожалуй, и вправду была чересчур бросающаяся в глаза, но раньше я об этом не думала.

К тому времени весь мой гардероб состоял из хороших вещей, от привезенных из дома поношенных детских платьев я давно уже избавилась. Все, чего мне хотелось в то утро, — это выглядеть прилично. Я смутилась.

Такое же смущение я испытывала, пока шествовала под руку с отцом к нашей устричной лавке, расположенной в двух шагах. Дом, как я подумала, еще больше обветшал. Деревянные планки над дверью облезли, голубой краски на них осталось совсем немного; вывеска «Устрицы Астли, лучшие в Кенте» растрескалась от дождя и висела на одной петле. Лестница, по которой мы поднимались, была темная и узкая; добравшись наконец до комнаты, я поразилась тому, какая она маленькая и тесная. Но хуже всего было то, что все — и улица, и лестница, и комната, и люди в ней — пропахло рыбой! Эта вонь была мне так же привычна, как запах собственных подмышек, но сейчас мне стало не по себе при мысли, что в этой атмосфере я жила и не усматривала в ней ничего особенного.

Надеюсь, среди общей суеты моя растерянность осталась незамеченной. Я ожидала увидеть дома матушку и Элис, но кроме них там оказалось еще полдюжины родных и близких, и все они (кроме Элис) с восторженными восклицаниями кинулись меня обнимать. Меня тискали, хлопали по спине — я сносила это с улыбкой, пока совсем не выдохлась. Явилась Рода, как прежде в качестве возлюбленной моего брата и все такая же бойкая на вид; явилась, чтобы со мной повидаться, тетя Ро со своим сыном, а моим кузеном Джорджем и дочерью Лайзой, а также младенцем Лайзы — только теперь это был не младенец, а маленький мальчик в оборках. Лайза, как я заметила, снова ждала прибавления семейства; наверное, мне об этом писали, но я забыла.

Когда приветствия смолкли, я сняла шляпку и тяжелое пальто. Матушка оглядела меня с головы до ног.

— Бог мой, Нэнс, как ты вытянулась и похорошела! Пожалуй, переросла своего папу.

Вряд ли я в самом деле выросла, но в этой крохотной, переполненной народом комнате я казалась себе высокой. Просто я стала немного прямее держать спину. Я огляделась — несмотря на смущение, не без гордости, — нашла, где сесть, и взялась за принесенный чай. С Элис я до сих пор не обменялась ни словом.

Отец спросил о Китти, я ответила, что у нее все хорошо. Где она теперь выступает, спросили меня. И где мы живем? Розина сказала, до нее дошли слухи, будто я и сама выступаю на сцене. Я ответила только, что иногда принимаю участие в номере Китти.

— Ну и ну!

Сама не знаю, что за щепетильность заставляла меня скрывать от родственников свой успех. Наверное, выступления на сцене слишком тесно были переплетены с моей любовью; кому-то не понравится, кто-то станет небрежно расспрашивать, делиться новостью с посторонними — об этом мне не хотелось и думать…

Подозреваю, в этом проявилось своего рода самодовольство: не прошло и получаса, как мой двоюродный брат Джордж воскликнул: «Что это ты так странно выговариваешь слова, Нэнс? Как-то вычурно». Я удивленно вытаращила глаза, но потом прислушалась к собственному голосу. Джордж был прав, у меня изменился выговор. То есть он не стал манерным, как утверждал Джордж, но я неприметно усвоила ту мелодию речи, ту странную, непредсказуемую смесь театральных ее тонов, что свойственна всем людям сцены, от комиков-кокни до певцов lion comique.[4] Я говорила как Китти — иногда даже как Уолтер. До тех пор я сама этого не замечала.

Мы пили чай; разговоры вертелись вокруг маленького мальчика. Кто-то протянул его мне — понянчить, но у меня на руках он заплакал.

— Ну-ну! — Мать легонько его пощекотала. — Смотри, тетя Нэнс подумает, что ты плакса. — Она взяла у меня ребенка и повернула ко мне лицом: — Пожмите друг другу ручки! — Она помахала его рукой. — Будь джентльменом, пожми руку тете Нэнси!

Дергаясь у нее в руках, ребенок походил на заряженный, готовый выпалить пистолет, но я, как полагается, взяла его пальцы и пожала. И он, конечно же, отдернул руку и завыл еще громче. Все засмеялись, Джордж схватил ребенка и поднял так высоко, что с потолка посыпались задетые его волосами желтые чешуйки штукатурки.

— И кто же тут у нас будущий воин? — воскликнул он.

Я скосилась на Элис, та отвела взгляд.

Ребенок наконец утихомирился, взрослые оживились. Рода наклонилась к моему брату и что-то зашептала, он кивнул в ответ, и она кашлянула:

— Нэнси, не хочешь ли послушать хорошую новость?

Я изобразила внимание. На Роде не было жакета, обувь, как я заметила, заменяли шерстяные носки. Она явно держалась совсем по-домашнему.

Рода протянула руку. На безымянном пальце красовалась узенькая золотая полоска с крохотным камешком — сапфиром или бриллиантом, разглядеть было невозможно. Подарок на помолвку.

Покраснев, сама не знаю почему, я принудила себя улыбнуться.

— О, Рода! Как здорово! Дейви! Замечательное известие.

Я ничуть не радовалась и не видела в этой новости ничего замечательного: Рода будет моей невесткой, у меня вообще будет невестка — какой ужас! Но, глядя, как они раскраснелись от самодовольства, пришлось изобразить радость.

Тут тетя Розина кивком указала на мою руку.

— А ты, Нэнс? Пока не обзавелась колечком?

Заметив, как заерзала на стуле Элис, я отозвалась:

— Нет пока. — Тут открыл рот отец, но я не могла допустить, чтобы разговор на эту тему продолжался. Я встала и принесла свои сумки. — Я привезла вам всем из Лондона подарки.

Послышался шепот, небрежные возгласы: «Да ну?»

— Не стоило, — сказала матушка, но все же с некоторым любопытством водрузила на нос очки.

Первым делом я направилась к тете и вручила ей полный мешок:

— Это для дяди Джо, Майка и девочек. А это для тебя.

Дальше на очереди был Джордж, ему я приготовила серебряную фляжку. Лайза, мальчик… Обойдя переполненную комнату, я добралась под конец до Элис:

— Это для тебя.

Ее пакет — шляпка в шляпной коробке — был самый большой. Приняв его с чопорной, едва заметной улыбкой, она медленно и смущенно взялась за ленты.

Теперь подарки получили все, кроме меня. Сидя и наблюдая, как они вскрывают упаковку, я покусывала сустав пальца и улыбалась в руку. Один за другим подарки появлялись на свет, их вертели, изучали. Народ притих.

— Право, Нэнси, — в конце концов произнес отец, — ты нас задарила. — Ему я купила цепочку для часов, такую же толстую и блестящую, как у Уолтера; в его красной ладони, на фоне выцветшей шерстяной жилетки она блестела еще ярче. Он засмеялся: — Я стану выглядеть важной птицей, а?

Смех, однако, прозвучал несколько неловко.

Я перевела взгляд на матушку. Она получила щетку для волос, оправленную в серебро, и ручное зеркальце под пару; то и другое лежало в обертке у нее на коленях, словно она боялась взять эти предметы в руки. Мне сразу пришла мысль (на Оксфорд-стрит я об этом не подумала), что рядом с дешевыми пузырьками духов, баночкой крема, на старом комоде с обитыми стеклянными ручками этот набор будет выглядеть неуместно. Мать перехватила мой взгляд, и я поняла, что она думает о том же.

— Ей-богу, Нэнс… — произнесла она, и в этих словах мне почудился упрек.

Во всех углах комнаты зазвучал шепот, народ сравнивал подарки. Тетя Розина, щурясь, рассматривала пару гранатовых серег. Джордж ощупал свою фляжку и несколько нервно спросил, не выиграла ли я на скачках. Только Роде и моему брату, судя по всему, понравились их подарки. Дейви я купила пару туфель из мягчайшей кожи, ручной работы; постучав по подошве костяшками пальцев, он потоптался в них по упаковочной бумаге и потянулся поцеловать меня в щеку.

— Ты просто чудо, — сказал он. — Я приберегу их на свадьбу; второй такой обувки во всем Кенте не найдется.

Тут остальные вспомнили о долге вежливости и принялись все разом целовать меня и благодарить; в комнате поднялась всеобщая суматоха. Поверх их плеч я поглядела на Элис. Она сняла с коробки крышку, но шляпу не вынула, а только безразлично держала ее в пальцах. Дейви перехватил мой взгляд.

— А тебе что досталось, сестренка? — спросил он. Когда она неохотно наклонила коробку, показывая содержимое, он присвистнул. — Потрясающе! Страусиное перо, страз на полях. Примеришь?

— Да, позднее.

Все обернулись к Элис.

— Ну и красота! — восхитилась Рода. — И какой приятный оттенок красного. Как он называется, Нэнси?

— Цвет бычьей крови, — несчастным голосом отозвалась я.

Я чувствовала себя законченной дурой, словно вручила им в подарочной бумаге, шелке и лентах кучу барахла: катушки с нитками, огарки свечей, зубочистки, камешки.

Рода ничего не поняла.

— Цвет бычьей крови! — вскричала она. — О Элис, не будь занудой, примерь и покажись.

— Да-да, давай, Элис. — Это была Розина. — А то Нэнси подумает, что тебе не понравилось.

— Ладно-ладно, — поспешно вмешалась я. — Пусть примерит потом.

Но тут к Элис подскочил Джордж, выхватил у нее шляпку и попытался водрузить ей на голову.

— Ну же. Я хочу посмотреть, будешь ли ты в ней похожа на быка.

— Отстань! — отмахнулась Элис.

Затеялась борьба, я закрыла глаза, услышала треск швов. Когда я посмотрела на сестру, шляпка лежала у нее на коленях, а в руке у Джорджа оставалась половина страусиного пера. Страз отлетел и потерялся.

Бедняга Джордж глотнул воздух и закашлял, Розина строгим голосом высказала надежду, что теперь он наконец доволен. Лайза взяла шляпу и перо и неловко попыталась их воссоединить.

— Такая красивая шляпка, — вздохнула она.

Элис засопела, закрыла лицо руками и выскочила за дверь.

— Ну вот, — произнес отец.

В руке у него блестела цепочка. Матушка посмотрела на меня и покачала головой.

— Ох, Нэнси, — сказала она. — Какая досада.

Потом Розина с сыном и дочерью ушла, Элис, все еще с заплаканными глазами, отправилась к подруге. Я отнесла сумки в свою прежнюю комнату и умылась. Вскоре я спустилась, подарки были убраны подальше с глаз, Рода в кухне помогала матушке чистить картошку. Я хотела к ним присоединиться, но они сказали, что я гостья, и я отправилась в общую комнату к отцу и Дейви, которые, видимо, решили, что мне будет уютней, если они станут вести себя как обычно, и спрятались за воскресными газетами.

Мы пообедали, прогулялись в Танкертон, сели на берегу и стали кидать в воду камешки. Море было свинцово-серое; вдали виднелось несколько ялов и барж, направлявшихся в Лондон, где осталась Китти. Что она делает сейчас, думала я, кроме того, что скучает по мне?

Позднее подали чай, потом прибыли еще родственники — поблагодарить за подарки и попросить, чтобы я им показала свою красивую новую одежду. Мы отправились наверх смотреть мои платья, шляпку с вуалью, пестрые чулки. Разговор снова зашел о молодых людях. Элис, как мне сообщили (удивившись, что я об этом еще не знаю), рассталась с Тони Ривзом из «Варьете» и начала встречаться с молодым работником верфи; он, сказали мне, много выше Тони, но не такой забавный. Фредди, мой прежний кавалер, тоже встречался с другой девушкой и вроде бы собирался на ней жениться… Когда мне снова задали вопрос, есть ли у меня ухажер, я ответила, что нет, но не сразу, и родственники заулыбались. Видим, видим, что есть — настаивали они, и, чтобы они успокоились, я кивнула.

— Был один юноша. Он играл в оркестре на корнете…

Я отвела глаза в сторону, словно мне грустно было о нем вспоминать, и родичи обменялись многозначительными взглядами.

— А что мисс Батлер? У нее точно имеется молодой человек?

— Да, его зовут Уолтер…

Говорить это было неприятно, но меня забавляла мысль, как повеселится Китти, когда я ей об этом расскажу!

Я уже забыла, как рано они ложатся и встают. Родня ушла в десять, еще через полчаса домашние начали зевать. Дейви проводил домой Роду, Элис пожелала всем доброй ночи. Отец встал, потянулся, подошел ко мне и обнял.

— Какая же это радость, Нэнс, что ты снова дома, да еще стала такой красавицей!

Тут матушка впервые за весь день мне улыбнулась, и я поняла, какое это счастье — снова оказаться дома, рядом с ними.

Но радовалась я недолго. Вскоре я тоже простилась на ночь с домашними и наконец осталась вдвоем с Элис в нашей… ее комнате. Элис лежала в кровати, но при свете и с открытыми глазами. Я не стала раздеваться, а замерла, стоя спиной к двери, дожидаясь, пока Элис на меня взглянет.

— Прости за шляпу, — сказала она.

— Не важно.

Я шагнула к стулу у камина и начала расшнуровывать ботинки.

— Зря ты так потратилась, — продолжала она.

Я сморщила нос.

— Да уж.

Выбравшись из ботинок, я откинула их в сторону и взялась за крючки на платье. Элис закрыла глаза, не желая, видимо, продолжать разговор. Я остановилась и посмотрела на нее.

— Ты написала мне ужасное письмо.

— Не желаю больше ни о чем таком говорить. Что я думаю, ты уже знаешь. Мое мнение осталось прежним.

— Мое тоже.

Сильнее дернув крючки, я переступила через упавшее на пол платье и накинула его на спинку стула. Настроена я была сварливо и совсем не устала. В одной из сумок нашла сигареты; когда я зажгла спичку, Элис встрепенулась. Я пожала плечами:

— Еще одна нехорошая привычка, которую я усвоила от Китти. — Таким тоном могла бы говорить какая-нибудь стерва из кордебалета.

Сняв оставшуюся одежду, я натянула через голову ночную рубашку — и тут вспомнила о волосах. Спать с прицепленной к затылку косой было невозможно. Я покосилась на Элис, побледневшую, но не сводившую с меня глаз, вытащила шпильки и высвободила шиньон. Уголком глаза я заметила, что у нее отвалилась челюсть. Я провела пальцами по своим гладким стриженым волосам; от этого движения и от закуренной сигареты мне сделалось удивительно спокойно.

— Не скажешь ведь, что они фальшивые?

Элис села, судорожно сжимая край одеяла.

— Не надо так пугаться, — продолжала я. — Тебе все известно, я рассказывала в письме: я участвую в номере Китти, я больше не костюмер. Я сама теперь выхожу на сцену и делаю то же, что Китти. Пою, танцую…

— Ты писала не так, как пишут правду. Если бы это было правдой, мы бы услышали! Я тебе не верю.

— Можешь верить, можешь не верить, мне все равно.

Элис потрясла головой.

— Пение. Танцы. Как женщина легкого поведения. Невозможно. Нет-нет…

— Да-да.

Чтобы уверить ее, что я не шучу, я приподняла ночную рубашку и легонько прошлась в танце по ковру.

Танец, похоже, испугал ее не меньше, чем волосы. Когда она заговорила, хриплым от подступивших слез голосом, в ее словах прозвучала горечь:

— Выходит, ты на сцене вот так задираешь юбки? При всем честном народе показываешь ноги?

— Юбки? — Я рассмеялась. — Бог с тобой, Элис, я не ношу юбок! Иначе зачем бы обрезать волосы. Я ношу брюки, костюм джентльмена!..

— О! — Элис заплакала. — И это перед толпой посторонних! Какой срам!

— Когда ты смотрела на Китти, тебе нравилось.

— Да ничего хорошего она в жизни не сделала, эта твоя Китти! Увезла тебя, теперь ты чужая. Я ничего о тебе не знаю. Лучше бы ты не уезжала, а если уехала — то не возвращалась бы!

Она легла, натянула на подбородок одеяло и продолжала плакать. Нет, наверное, такой девушки, которую бы не расстроили слезы сестры. Я забралась в постель, и глаза у меня тоже зачесались.

Но когда я оказалась рядом, Элис дернулась.

— Не прикасайся ко мне!

Она переместилась подальше от меня. Сказано это было с таким неподдельным ужасом, что мне пришлось послушаться и оставить Элис на холодном краю постели. Вскоре она перестала трястись и затихла; у меня высохли слезы, разгладилось лицо. Я выключила лампу и молча легла на спину.

Постель постепенно согрелась. Мне захотелось, чтобы Элис повернулась и поговорила со мной. Потом, чтобы на месте Элис была Китти. Потом волей-неволей я представила себе, что сделала бы с Китти, если бы она была здесь. От внезапного острого желания я лишилась сил. Вспомнилось, как я лежала здесь и рисовала себе похожие картины, когда мы с Китти еще ни разу не целовались. И еще как я, не привыкшая делить постель ни с кем, кроме сестры, впервые укладывалась спать на Джиневра-роуд. Мне странно было ощущать рядом плоть Элис, чудилось что-то неправильное в том, чтобы лежать рядом и не целоваться, не погладить…

Внезапно мне пришла мысль: а если я засну, забуду, что рядом не Китти, дотронусь рукой или ногой?..

Я встала, накинула на плечи пальто, закурила еще одну сигарету. Элис не шевелилась.

Я посмотрела на свои часы: половина двенадцатого. Снова стала гадать, что сейчас делает Китти, отправила ей в Стамфорд-Хилл мысленное послание: чем бы она ни была занята, пусть остановится и вспомнит меня, бодрствующую в Уитстейбле.

После неудачного начала мое пребывание у родных и дальше не ладилось. Приехала я в воскресенье, накануне рабочих дней. В первую ночь я заснула очень поздно, однако утром пробудилась вместе с Элис в половине седьмого и принудила себя встать и позавтракать со всеми в общей комнате. Дальше было непонятно, следует ли мне взять устричный нож и приняться за свои прежние обязанности в кухне — как к этому отнесутся родные и справлюсь ли я вообще с этим занятием. В конце концов я сошла с ними вниз и узнала, что, так или иначе, мои услуги не требуются: на моем месте так же шустро, как я, вскрывала и чистила устрицы другая девушка. Я постояла рядом с ней (она была довольно хорошенькая), несмело орудуя ножом, управилась примерно с дюжиной устриц… Но от холодной воды ломило пальцы, и я предпочла сидеть и наблюдать, потом закрыла глаза, уронила голову на сложенные руки и стала слушать гул ресторанной публики и шипение сковородок…

Короче, я заснула и проснулась только тогда, когда отец, спешивший мимо, споткнулся о мои юбки и расплескал суп из горшочка. Мне предложили пойти наверх — то есть не путаться под ногами. День я провела одна, то клюя носом над «Иллюстрированными полицейскими новостями», то меряя шагами общую комнату, — и, честно говоря, не могла понять, зачем я вообще приехала домой.

Следующий день прошел еще хуже. Матушка заявила напрямик, чтобы я и не думала помогать в кухне, а то попорчу себе платье и руки, да и вообще, я приехала отдыхать, а не работать. Я изучила от корки до корки «Полицейские новости», оставалась только отцова «Рыбная торговля», но сидеть день над нею — об этом не хотелось и думать. Вновь облачившись в дорожное платье, я отправилась на прогулку; вышла в десять и проделала путь до Сисолтера и обратно. Наконец, не найдя себе никакого развлечения, я поехала в Кентербери; пока родители и сестра трудились в ресторане, я провела день как турист: бродила под аркадами собора, который за все годы, что жила рядом, ни разу не удосужилась посетить.

Путь обратно на станцию пролегал мимо «Варьете». Повидав множество концертных залов, я теперь смотрела на него другими глазами; я поднялась на крыльцо и стала рассматривать афиши: в них значились не самые первосортные номера. Двери, конечно, были закрыты, фойе не освещено, однако я не удержалась, обошла здание и у служебной двери спросила Тони Ривза.

На мне была шляпка с вуалью, и Тони сперва меня не узнал. Но когда наконец понял, что это я, то заулыбался и поцеловал мне руку.

— Нэнси! Какой приятный сюрприз!

Вот кто за все это время ничуть не изменился. Он отвел меня к себе в контору и усадил. Я рассказала, что приехала навестить родных и меня отослали развлекаться. Добавила, что огорчилась, услышав о нем и Элис.

Тони пожал плечами.

— Я знал, что ни на брак, ни на что такое не могу рассчитывать. Но я по ней скучаю, она в самом деле раскрасавица, разве что — не поставь мне в упрек эти слова — уступает своей сестре, при том, как нынче эта сестра расцвела.

Я не поставила сказанное ему в упрек, поскольку понимала, что он всего лишь флиртует; флирт с прежним поклонником Элис приятно щекотал самолюбие.

Я спросила Тони про зал: как идут дела, кто выступает из артистов, что поют. Под конец он подобрал со стола ручку и стал ею поигрывать.

— А когда же к нам вернется мисс Батлер? — спросил он. — Как я понимаю, вы с ней нынче объединились в пару. — Я вытаращила глаза и залилась краской, но Тони, конечно, имел в виду концертный номер. — Я слышал, вы начали работать вместе; что ж, вы отлично подходите друг другу.

Тут я улыбнулась.

— Как ты узнал? Семье я об этом почти ничего не говорила.

— Разве я не читаю «Эру»? «Китти Батлер и Нэн Кинг». Видеть имя и не узнать…

Я рассмеялась.

— Что, Тони, разве не забавно? Чудеса, да и только. Мы сейчас играем в «Брите», в «Золушке». Китти — Принц, я — Дандини. Я, в бархатных штанах, играю роль, пою, танцую, хлопаю себя по бедру и все прочее. И публика аплодирует как бешеная!

Видя мою радость (наконец я нашла кому похвастаться!), Тони улыбнулся, потом покачал головой.

— Твоим, насколько я знаю с их слов, почти ничего не известно. Почему ты не приглашаешь их на свои выступления? К чему эти секреты?

Я помедлила, пожала плечами.

— Элис недолюбливает Китти…

— А ты — ты по-прежнему ходишь за нею тенью? Заворожена ею, как в прежние времена? — Я кивнула. Тони фыркнул. — Тогда ей очень повезло…

Казалось, это опять ни к чему не обязывающее заигрывание, но у меня возникло странное чувство, будто Тони знает больше, чем говорит; впрочем, мне было все равно. Я ответила:

— Это мне повезло, — и выдержала его взгляд.

Тони опять постучал ручкой по книге записей.

— Быть может. — Он подмигнул.

Я не уходила долго и распрощалась только тогда, когда увидела, что у Тони есть другие дела. На улице я снова помедлила у двери фойе, не желая расставаться с запахом пива и грима, который был мне милее совсем иных ароматов, витавших в Уитстейбле, в нашем ресторане и в доме. Разговор о Китти настолько меня порадовал, что, сидя за ужином между безмолвной Элис и развязной Родой с ее крохотным мерцающим сапфиром, я тем больше жалела, что нахожусь от нее вдали. Предстояло провести дома еще день, но я поняла, что не выдержу. Когда подали пудинг, я сказала, что собираюсь отправиться не вечерним, а утренним поездом: вспомнила о театральных делах, с которыми нужно успеть к четвергу.

Никто не удивился, хотя отец сказал: «Очень жаль». Когда я подошла поцеловать родителей перед сном, он откашлялся:

— Ну вот, утром тебе нужно обратно в Лондон, а я еще как следует на тебя не нагляделся. — (Я улыбнулась.) — Как, Нэнс, хорошо провела время дома?

— Да-да.

— Береги себя там, в Лондоне, — вступила в разговор матушка. — Кажется, это на том краю земли.

Я засмеялась:

— Ну что ты, Лондон совсем под боком.

— Не очень-то под боком, если мы не виделись целых полтора года.

— Я была занята. Мы обе были заняты по горло.

Матушка равнодушно кивнула: об этом она уже читала в письмах.

— В следующий раз не откладывай приезд так надолго. Посылки — это очень мило, подарки тоже, но ты нам дороже, чем щетка для волос или пара ботинок.

Я пристыженно отвела взгляд в сторону; вспоминать о подарках по-прежнему было неловко. И все же, думала я, не следовало ей говорить с таким осуждением, так строго.

Приняв решение отправиться утренним поездом, я не могла усидеть на месте. Сумки я упаковала еще вечером, поутру поднялась раньше Элис. В семь, когда закончился завтрак и унесли посуду, я приготовилась к уходу. Я обняла всех родных, хотя прощание было не таким грустным и не таким нежным, как в прошлый раз; предчувствий, которые бы навеяли грусть, у меня не было. Дейви был очень добр, взял с меня обещание, что я приеду на его свадьбу, и предложил, если я захочу, привезти с собой Китти. От этого я полюбила его еще больше. Мать улыбалась, но только сжатыми губами; Элис держалась так холодно, что под конец я повернулась к ней спиной. Только отец прижал меня к себе крепко-крепко, словно вправду не хотел со мной расставаться; когда он сказал, что будет скучать, я поверила.

На этот раз никто не смог освободиться от работы, чтобы проводить меня на станцию, и я добиралась туда одна. Когда поезд тронулся, я не глядела ни на Уитстейбл, ни на море; мне не приходило в голову, что я расстаюсь со всем этим не на один год, а если бы и пришло, меня — стыдно сказать — это бы не особенно озаботило. Все мои мысли были о Китти. Часы показывали всего лишь полвосьмого, я знала, что Китти встанет не раньше десяти, и рассчитывала устроить ей сюрприз: открыть квартиру в Стамфорд-Хилле своим ключом и забраться в кровать. Поезд катил через Фавершем и Рочестер. Я больше не испытывала нетерпения. Это было ни к чему. Я просто сидела и думала о ее теплой, сонной плоти, которую я скоро обниму; воображала, как она обрадуется, удивится, как преисполнится любовью, когда я вернусь раньше времени.

Когда я взглянула на наш дом с улицы, ставни, как я и надеялась, оказались закрыты, свет нигде не горел. Я на цыпочках поднялась по ступеням и вставила ключ в замок. В коридоре было тихо, даже квартирная хозяйка с мужем, похоже, еще не вставали. Я опустила на пол сумки, сняла пальто. Одно пальто на вешалке уже висело — приглядевшись, я узнала пальто Уолтера. Странно, подумала я: не иначе как приходил вчера и его забыл! Поднимаясь по темной лестнице, я и сама о нем забыла.

Добравшись до двери Китти, я приложила к ней ухо. Я не ожидала ничего услышать, но оттуда доносились звуки — что-то вроде плеска, как будто котенок лакал молоко. Черт возьми, подумала я, она уже встала и пьет чай. Услышав скрип кровати, я окончательно в этом уверилась. Разочарованная, но все же в радостном ожидании встречи я повернула ручку и вошла.

Китти в самом деле не спала. Она сидела в кровати, откинувшись на подушку, одеяло укрывало ее до подмышек, голые руки покоились поверх. Горела лампа, причем ярко — в комнате вовсе не было темно. В ногах кровати, рядом с умывальником, стоял еще кто-то. Уолтер. Без пиджака и воротничка, рубашка небрежно заправлена в брюки, подтяжки свисают чуть ли не до колен. Склоняясь над тазом, он умывал себе лицо — вот отчего я слышала плеск воды. Намокшие, потемневшие бакенбарды поблескивали.

Первым, что я увидела, были его глаза. Он удивленно их вытаращил, поднял руки, вода стекала в рукава; потом по его лицу пробежала жуткая судорога, и одновременно я заметила краем глаза, что Китти тоже заерзала под одеялом.

Но и тогда я все еще не понимала.

— Что это? — спросила я и нервно хихикнула.

Перевела взгляд на Китти, ожидая, что она тоже рассмеется и воскликнет: «О Нэн! Ну и забавная, должно быть, получилась сцена! Но это не то, что можно подумать, вовсе нет».

Однако Китти даже не улыбнулась. Она следила за мной испуганным взглядом и подтягивала одеяло, словно пряча от меня свою наготу. От меня!

Первым заговорил Уолтер.

— Нэн, — начал он нерешительно (никогда прежде он не говорил при мне таким сухим, невыразительным голосом), — ты застала нас врасплох. Мы ждали тебя только вечером.

Он взял полотенце и вытер лицо. Проворно шагнул к стулу, схватил пиджак и надел. Я заметила, что у него трясутся руки.

Прежде я ни разу не видела, чтобы он дрожал.

— Я села на утренний поезд. — У меня тоже пересохло в горле и голос звучал вяло и сипло. — Право, я думала, час еще очень ранний. Как давно ты уже здесь, Уолтер?

Тряхнув головой, словно вопрос причинил ему боль, Уолтер шагнул ко мне. И поспешно, настойчивым голосом произнес:

— Нэн, прости. Ты не должна была это видеть. Давай спустимся вместе и поговорим?..

Тон его был очень необычным, и, услышав его, я все поняла.

— Нет! — Я закрыла руками живот: там кипело и бурлило, словно мне дали яду. Когда я крикнула, Китти затрепетала и побледнела. Я обернулась к ней. — Это неправда! О скажи, скажи, что это неправда!

Не поднимая на меня глаз, она закрыла лицо руками и заплакала.

Уолтер подошел ближе и взял меня за предплечье.

— Отойди! — вскричала я, отдернула руку и шагнула к кровати. — Китти? Китти.

Я опустилась на колени, отняла ее ладонь от лица и поднесла к своим губам. Я целовала ее пальцы, ногти, ладонь, запястье; мокрую от ее собственных слез руку увлажнили и мои слезы и слюни. Уолтер, все еще дрожа, с ужасом это наблюдал.

Наконец глаза Китти встретились с моими.

— Это правда, — прошептала она.

Я дернулась, застонала — услышала ее вскрик, ощутила на своем плече пальцы Уолтера и поняла, что укусила Китти, как собака. Отдернув руку, она воззрилась на меня в ужасе. Вновь стряхнув ладонь Уолтера, я обернулась к нему с криком:

— Отойди, поди прочь! Поди прочь, оставь нас!

Он медлил; я несколько раз лягнула его ботинком в лодыжку, и он отступил.

— Нэн, ты не в себе…

— Прочь!

— Я боюсь тебя оставить…

— Прочь!

Он отступал.

— Я выйду за дверь, но дальше не пойду.

Взглянул на Китти, та кивнула, он вышел и очень осторожно закрыл за собой дверь.

Наступившую тишину нарушали только мое неровное дыхание и тихие всхлипывания Китти; точно так же плакала три дня назад моя сестра. Да ничего хорошего она в жизни не сделала, эта твоя Китти! — так сказала Элис. Я склонилась щекой на одеяло, укрывавшее бедра Китти, и закрыла глаза.

— Ты внушила мне, что он твой друг. А потом внушила, что он тебя разлюбил, из-за нас.

— Я не знала, как иначе поступить. Он в самом деле был мне всего лишь другом, а потом, потом…

— Подумать только, все это время… ты с ним…

— Ничего такого не было, до этой ночи.

— Я тебе не верю.

— Это правда, Нэн, клянусь! До этой ночи — да и как могло быть иначе? — мы только разговаривали и… целовались.

До этой ночи… До этой ночи я была счастлива, любима, довольна, благополучна; до этой ночи я готова была умереть от любви и желания! Услышав ее слова, я поняла, что боль от любви не составит и десятой, сотой, тысячной доли той муки, которую Китти причинила мне сейчас.

Я открыла глаза. У Китти тоже был несчастный, испуганный вид.

— И эти… поцелуи, когда они начались? — Еще не договорив, я угадала ответ: — Тем вечером, в «Диконзе»…

Поколебавшись, Китти кивнула; все тогда происходившее возникло в моей памяти и встало на свои места: неловкость, недомолвки, письма. А я-то жалела Уолтера — жалела! И все это время в дураках была я, все это время они встречались, перешептывались, обменивались ласками…

Думать об этом было пыткой. Уолтер был нашим другом — не только ее, но и моим. Я знала, что он в нее влюблен, но он казался таким немолодым, солидным, тихим. Неужели Китти убедила себя, что хочет лечь с ним в постель? Еще бы с отцом моим легла!

Я снова заплакала.

— Как ты могла? — твердила я сквозь слезы. Так разговаривают мужья в дешевых пьесах. — Как ты могла?

Сквозь одеяло я чувствовала, как она ерзает.

— Мне не хотелось! — потерянным голосом произнесла Китти. — Я едва терпела…

— Я думала, ты меня любишь! Ты сама так говорила!

— Я люблю тебя! Люблю, люблю!

— Ты говорила, тебе ничего и никого не надо, кроме меня! Говорила, мы будем вместе всю жизнь!

— Я никогда не говорила…

— Ты мне это внушила! Заставила поверить! Ты только и твердила, как ты счастлива. Так почему бы не продолжать все по-прежнему?..

— Ты сама знаешь почему! Пока мы молоденькие, все в порядке. Но время-то идет… Будь мы служанки при кухне, занимались бы чем душе угодно и никто бы не заметил. Но мы известны, мы на виду…

— Да не хочу я быть известной, если для этого нужно отказаться от тебя! Не хочу ни у кого быть на виду, только у тебя, Китти…

Она стиснула мою руку.

— А я хочу… Хочу. А раз я на виду, мне невыносимо, чтобы… надо мной смеялись, ненавидели меня, презирали, называли…

— Розовой!

— Да!

— Но мы бы вели себя осторожно…

— Любой осторожности мало! Ты слишком… Нэн, ты слишком похожа на мальчика…

— Слишком похожа… на мальчика? Ты мне ничего такого не говорила! Слишком похожа на мальчика… ага, стало быть, лучше уж Уолтер! Ты… ты его любишь?

Она отвела взгляд.

— Он очень… добрый.

— Очень добрый. — Я услышала наконец в своем голосе ноты горечи и недовольства. Выпрямилась, отстраняясь от Китти. — И ты пригласила его, когда меня не было, и он был добр к тебе, в нашей постели… — Внезапно подумав об испачканных простынях и матрасе, о ее обнаженном теле, которого касались его руки, его губы, я поднялась на ноги. — О боже! И долго бы это длилось? Давала бы мне целовать тебя, после него?

Китти потянулась за моей рукой.

— Клянусь, мы собирались сегодня же тебе рассказать. Сегодня же ты бы все узнала…

В ее словах мне почудилось что-то странное. Я расхаживала вдоль кровати, но теперь замерла.

— О чем ты? Что это за все?

Она уронила руку.

— Мы… о Нэн, только не сердись! Мы собираемся… пожениться.

— Пожениться? — Я бы додумалась и сама, если бы у меня было время, но времени не было, и от этого слова я совсем сникла. — Пожениться? А я… как же я? Где я буду жить? Чем заниматься? А как же, как же… — Мне пришла в голову новая мысль. — Как же наш номер? Как мы будем работать?..

Китти смотрела в сторону.

— Уолтер кое-что задумал. Новый номер. Он хочет вернуться на эстраду…

— На эстраду? После этого? С тобой и мной?..

— Нет. Со мной. Со мной одной.

С ней одной. Меня затрясло.

— Ты убила меня, Китти, — сказала я.

Я не узнала собственного голоса; думаю, он напугал Китти: она бросила дикий взгляд на дверь и заговорила стремительно, каким-то пронзительным шепотом.

— Не говори этого. Понимаю, ты потрясена. Но ты увидишь, со временем… мы снова станем друзьями, все втроем! — Она потянулась ко мне; голос ее сделался одновременно пронзительней и спокойней. — Разве ты не понимаешь, что это только к лучшему? Когда Уолтер станет моим мужем, кому придет в голову, кто скажет… — Я отстранилась, она схватила меня крепче и наконец панически выкрикнула: — Ты же не думаешь, что я позволю ему нас разлучить?

Я толкнула ее, и она упала обратно на подушку. Китти по-прежнему куталась в покрывало, но оно немного сползло, оставив на виду выпуклость груди с розовым соском. Чуть ниже ямочки под горлом, легонько вздрагивавшей при каждом вздохе, каждом биении сердца, висела на серебряной цепочке жемчужина, мой подарок. Мне вспомнилось, как я целовала ее три дня назад; быть может, этой ночью или утром Уолтер осязал языком ее холод и твердость.

Подскочив к Китти, я схватила цепочку и — снова как персонаж дурного романа или пьесы — рванула. С легкостью поддавшись и щелкнув, она повисла, разорванная, у меня в руке. Ненадолго задержавшись на ней взглядом, я отшвырнула цепочку, и она со звоном упала на пол.

Китти крикнула — наверное, позвала Уолтера. Во всяком случае, дверь распахнулась и он появился: бледное лицо в рыжих бакенбардах, подтяжки все еще торчат из-под пиджака, рубашка без воротничка болтается вокруг шеи. Забежав по ту сторону кровати, он прижал к себе Китти.

— Если ты сделала ей больно… — начал он.

Я рассмеялась ему в лицо.

— Сделала больно? Да я бы ее убила! Будь у меня пистолет, я бы прострелила ей сердце и сама бы застрелилась следом! И тебе бы достался в жены труп!

— Ты спятила, — сказал он. — У тебя не выдержали мозги.

— Ты этому удивляешься? Ты ведь знаешь — она тебе рассказывала — кто мы друг другу — кем мы друг другу были?

— Нэн! — поспешно прервала меня Китти.

Я не сводила глаз с Уолтера.

— Знаю, — медленно проговорил он, — вы были… любовницами, чем-то вроде.

— Вроде. Вроде чего? Держались за руки? Думаешь, ты первый заполучил ее в постель? Рассказывала она тебе, что я ее трахала?

Уолтер вздрогнул — я тоже, потому что слово прозвучала ужасно; прежде я никогда его не произносила и не ожидала сейчас, что оно сорвется у меня с языка. Но глаз он не опустил, и я с ужасом поняла: это ему известно и мало его заботит; может — кто знает? — даже нравится. Будучи джентльменом, он не позволил себе произнести непристойность, но выражение его лица — странным образом соединявшее в себе презрение, сочувствие и жалость — говорило о многом. На его лице было написано: Разве это называется трахать? Хорошо же ты ее трахала, если она тебя бросила! Ты трахала ее тогда, а я — сейчас и буду впредь!

Он был мой соперник, и победа досталась ему.

Я сделала шаг назад, потом еще. По-прежнему опираясь головой о широкую грудь Уолтера, Китти судорожно глотала воздух. В ее больших глазах блестели непролитые слезы, обкусанные губы алели; на бледных щеках сильней выделялись веснушки — они усеивали также плечи и часть груди, не укрытую одеялом. Такой красивой я ее еще не видела.

Прощай! — подумала я, повернулась и бросилась бежать.

Я мчалась по лестнице, путаясь в юбках и едва не падая. Миновала открытую дверь общей комнаты, вешалку, где висели рядом мое пальто и Уолтера, саквояж, который привезла из Уитстейбла. Не задержалась, чтобы прихватить хоть что-нибудь — перчатки или шляпку. В этом зачумленном месте ни до чего нельзя было дотрагиваться. Рванув дверь, я оставила ее открытой настежь, сбежала по ступеням и выскочила на улицу. Было очень холодно, однако сухо и безветренно. Назад я не оглядывалась.

Я бежала и бежала, пока у меня не закололо в боку, я перешла на рысцу, колоть перестало, и я снова пустилась во всю прыть. Достигнув Сток-Ньюингтона, я побежала на юг по длинной прямой улице, ведущей к Далстону, Шордичу и Сити. Что будет дальше, я не задумывалась, все мысли были о том, чтобы мчаться вперед, оставив за спиной Стамфорд-Хилл, ее и его. Я полуослепла от слез, распухшие веки горели огнем, мокрое лицо стыло на холоде. Прохожие, наверное, обращали на меня внимание; один или двое парней потянулись схватить меня за руку, но я ничего не видела и не слышала, только неслась, путаясь в юбках, пока не выдохлась, после чего пришлось замедлить шаг и оглядеться.

Передо мной был мостик через канал. По каналу плыли баржи, но они были еще далеко, а внизу расстилалась гладкая и мутная водная поверхность. Мне вспомнился тот вечер, когда мы с Китти стояли над Темзой и Китти позволила мне себя поцеловать… У меня вырвался сдавленный крик. Я положила руки на холодные перила — кажется, я в самом деле собиралась перевалиться через них и тем завершить свое бегство.

Но я была на свой лад такая же трусиха, как Китти. Бурая вода промочит мои юбки, захлестнет голову, польется в рот — нет, ни за что. Я отвернулась, закрыла руками глаза и постаралась остановить жуткий круговорот мыслей. Бежать целый день, понятно, я не смогу. Нужно найти себе хоть какое-то убежище. На мне нет ничего, кроме платья. Вслух застонав, я снова огляделась — на этот раз испуганно и беспомощно.

На мгновение я перестала дышать. Я узнала этот мост: начиная с Рождества мы каждый день проезжали здесь на пути в «Британнию». Театр находился неподалеку, а в гримерной, как я знала, лежали деньги.

Утирая рукавом лицо, приглаживая платье и волосы, я пошла туда. Швейцар, впуская меня, бросал любопытные взгляды, но держался вполне предупредительно. Мы были хорошо знакомы, я часто останавливалась с ним поболтать, но в тот день просто кивнула, забирая ключи, и даже не улыбнулась. Меня не заботило, что он подумает; я знала, что больше его не увижу.

Театр, разумеется, еще стоял закрытый; в зале, где заканчивали работу плотники, раздавался стук, но в коридорах и в артистическом фойе было тихо. Меня это обрадовало: мне не хотелось, чтобы меня видели. Не срываясь на бег, я быстрыми шагами направилась к гримерным, добралась до двери с надписью «Мисс Батлер и мисс Кинг». Очень осторожно (взбудораженная, я почему-то решила, что по ту сторону меня может подстерегать Китти) я отперла замок и толкнула дверь.

В комнате было темно; в потоке света из коридора я ступила внутрь, зажгла спичку и засветила газовую горелку, потом тихо-тихо затворила дверь. Я знала в точности, что искать. В шкафу за столиком Китти лежала жестяная коробочка с кучкой монет и банкнот — мы складывали туда еженедельно часть своего жалованья, чтобы черпать по мере надобности. Ключ хранился, вперемешку со штифтиками грима, принадлежавшими Китти, в старой коробке от сигар. Я опрокинула коробку — вместе с гримом и ключом оттуда вывалилось еще что-то. Дно было выстлано цветной бумагой, и мне никогда не приходило в голову ее поднять. Теперь бумага сдвинулась, и под ней обнаружилась карточка. Дрожащими пальцами я взяла ее и всмотрелась. Она была помята, запятнана гримом, но я сразу ее узнала. На лицевой стороне было изображение устричного смэка, на палубе, под слоем пудры и жира, улыбались две девушки, на парус была нанесена чернилами надпись: «В Лондон». На обратной стороне тоже имелась надпись — адрес Китти в «Кентерберийском варьете» и послание: «Меня отпустили!!! Пока я не соберусь, тебе придется несколько вечеров обходиться без костюмера…» И подпись: «Преданная тебе, Нэн».

Это была та самая открытка, которую я послала Китти давным-давно, до того, как мы обосновались в Брикстоне; и она втайне хранила ее, словно сокровище.

Немного подержав карточку, я вернула ее в коробку и прикрыла бумагой. Потом опустила голову на столик и плакала, пока оставались слезы.

Наконец я открыла коробку и, не считая, выгребла оттуда все деньги — как оказалось, около двадцати фунтов, что, конечно, составляло лишь часть моего заработка за последний год, но тогда голова у меня шла кругом и трудно было себе представить, что когда-нибудь мне снова понадобятся деньги. Я сунула их в конверт, упрятала конверт за корсетом и повернулась к двери.

До этого мне не пришло в голову посмотреть по сторонам, но теперь я решила окинуть комнату последним взглядом. И тут я заколебалась: мне бросилась в глаза вешалка с костюмами. Они были здесь все, мужские костюмы, которые я надевала на сцену для выступлений с Китти: короткие бархатные штаны, рубашки, пиджаки из саржи, нарядные жилеты. Шагнув ближе, я провела рукой по ряду рукавов. Никогда-то больше я их не надену…

Нет, этого мне было не вынести, не могла я расстаться с костюмами. Поблизости лежали два старых непромокаемых мешка гигантских размеров — раз или два мы пользовались ими во время репетиции, днем, когда на сцене «Британнии» бывало тихо и пустынно. В них хранилось тряпье; поспешно схватив один из них, я ослабила завязки и выбросила на пол все содержимое. Начала срывать с вешалки мои костюмы — не все, а самые любимые, с которыми не могла расстаться. Костюм из голубой саржи, оксфордские штаны, алая гвардейская униформа — все пошло в мешок. Я прихватила обувь, рубашки, галстуки, даже пару шляп. Я не останавливалась, чтобы подумать, а трудилась в поте лица, пока не набила мешок едва ли не с меня ростом. Он был тяжелый; подняв его, я пошатнулась, однако испытала странное удовлетворение: настоящий груз на плечах как бы составил противовес грузу, лежащему на сердце.

Нагруженная, я устремилась обратно по коридорам «Британнии». Мне никто не попался, и я никого не высматривала. Только у служебной двери я заметила лицо, которому обрадовалась: в кабинке швейцара сидел совершенно один, крутя в пальцах сигарету, Билли-Бой. Когда я приблизилась, он поднял глаза и удивленно воззрился на мой мешок, вспухшие веки, замурзанные щеки.

— Господи, Нэн. — Он поднялся на ноги. — Что с тобой такое? Ты заболела?

Я мотнула головой.

— Не поделишься ли сигареткой, а, Билл?

Он протянул мне сигарету, я затянулась и закашлялась. Билли потихоньку наблюдал.

— У тебя нездоровый вид. А где Китти?

Еще раз затянувшись, я вернула сигарету.

— Ушла.

Распахнув дверь, я вывалилась на улицу. Вслед мне зазвучал тревожный голос Билли-Боя, но его слова обрезало захлопнувшейся дверью. Я немного поддернула мешок и зашагала. Завернула за один угол, другой. Миновала неопрятный многоквартирный дом, очутилась на оживленной улице, влилась в толпу пешеходов. Лондон поглотил меня, и на недолгое время я избавилась от всяких мыслей.

Я прошагала около часа, прежде чем остановиться и отдохнуть; направления я не выбирала и, случалось, проделывала ненароком обратную дорогу. Целью было не столько убежать от Китти, сколько спрятаться, затеряться на серых безымянных просторах города. Мне нужна была комната — самая маленькая и убогая, где меня не проследит ни один взгляд. Я представляла себе, как забиваюсь туда, словно в норку, подобно мокрице или крысе. И я держалась улиц, где рассчитывала найти то, что мне нужно, улиц мрачных и неприветливых, с меблированными комнатами, ночлежками, объявлениями в окнах: «Сдаются койки». Наверное, мне подошла бы любая, но я ждала какого-нибудь особого знака.

И наконец, как мне показалось, заметила такой. Я прошла Мургейт, двинулась к собору Святого Павла, повернула и добралась чуть ли не до Клеркенуэлла. Я по-прежнему не обращала внимания на прохожих — взрослых и детей, которые глазели на меня и иной раз смеялись, глядя, как я, бледная как смерть, тащусь с непромокаемым мешком за плечами. Голова у меня была опущена, глаза полузакрыты, и все же я заметила, что передо мной что-то вроде площади, где снует толпа, кипит торговля и бьет в нос какой-то запах — сладковатый, тошнотворный, неуловимо знакомый и все же не поддающийся определению. Я замедлила шаг, чувствуя, что стало труднее отрывать подошвы от дороги. Открыла глаза: по камням, на которых я стояла, струилась вода с кровью. Рядом находилось изящное железное строение, где было полным-полно фургонов, тележек и грузчиков — все это с тушами.

Я попала в Смитфилд, к Мясному рынку.

Поняв это, я вздохнула. В двух шагах стоял табачный киоск, я купила там жестянку сигарет и спички; когда мальчик-торговец давал мне сдачу, я спросила, не знает ли он, не сдаются ли поблизости комнаты. Он назвал два или три адреса, предупредив при этом:

— В этом районе, мисс, все комнаты не больно опрятные.

Поблагодарив его кивком, я пошла по первому адресу, который он назвал.

Там обнаружился высокий ободранный дом на замусоренной улице, в близком соседстве с Фаррингдон-стрит. В переднем дворе валялись остов кровати, дюжина ржавых бидонов и ломаные ящики; в соседних дворах ватага босоногих ребятишек дрызгались в глиняном чане с водой. Я ни на что не обращала внимания. Опустив на ступеньки мешок, я постучала в дверь. Позади, на железнодорожном перегоне, засвистел и загрохотал поезд. Когда он проезжал мимо, ступени подо мной затряслись.

На стук отозвалась бледная девчушка, которая, услышав вопрос о свободных комнатах, вылупила на меня глаза, потом обернулась и что-то крикнула в темноту. Тут же появилась дама, которая тоже оглядела меня с головы до ног. Я задумалась о том, на что я сейчас похожа: в дорогом платье, но без шляпки и перчаток, с красными глазами и сопливым носом. Впрочем, я не особенно взволновалась, словно этот образ не имел ко мне отношения. Дама наконец пришла к выводу, что я достаточно безобидна. Она сказала, что ее зовут миссис Бест и у нее имеются свободные комнаты; стоят они пять шиллингов в неделю, а с обслуживанием — семь; плата вперед. Устраивают ли меня эти условия? Я наморщила лоб, делая вид, что подсчитываю (по-настоящему я была неспособна думать), и сказала, что устраивают.

Комната, куда она меня привела, была убогой, ободранной и совершенно бесцветной; все — обои, ковры, даже изразцы у очага — имело серый оттенок, оттого что потерлось, или выцвело, или загрязнилось. Газа не было, только две масляные лампы с потрескавшимися, закопченными вытяжными трубами. Над каминной полкой висело единственное небольшое зеркало, все в пятнах, как старческая рука. Окно смотрело на рынок. Более резкий контраст нашему дому в Стамфорд-Хилле невозможно было вообразить, и это, во всяком случае, доставило мне некое мрачное удовлетворение. Однако внимание мое привлекли не эти детали, а кровать — жуткий старый матрас, желтый по краям и черный в середине, с застарелым кровавым пятном размером с блюдце, а также дверь. Кровать, при всем ее жутком виде, так и манила к себе. Дверь была крепкая, в замке торчал ключ.

Объявив миссис Бест, что я немедленно нанимаю комнату, я вынула конверт с деньгами. При виде конверта она фыркнула (наверное, приняла меня за женщину легкого поведения).

— Хочу честно вас предупредить, — проговорила она, — мой дом — приличный дом и жильцы тоже должны быть приличными. В прошлом у меня уже случались неприятности из-за одиноких леди. Чем вы занимаетесь, с кем видитесь вне дома — не мое дело, но посетители мужского пола в комнате одинокой леди…

Я заверила, что не доставлю ей такого рода неприятностей.

В первые недели после бегства из Стамфорд-Хилла я, несомненно, немало удивляла своим поведением миссис Бест. Плату я вносила исправно, но никогда не выходила за порог. Посетителей у меня не бывало, писем и открыток мне не приходило; я упорно сидела в четырех стенах, за закрытыми ставнями, расхаживала по скрипучему полу, бормотала или плакала…

Другие жильцы, наверное, считали меня умалишенной — возможно, они были правы. Однако в ту пору мой образ жизни представлялся мне вполне оправданным. Где еще, в моем несчастном положении, могла я преклонить голову? Все мои лондонские друзья — миссис Денди, Симс с Перси, Билли-Бой и Флора — были также и друзьями Китти. Если бы я обратилась к ним, что бы они сказали? Порадовались бы только за то, что Китти и Уолтер наконец сделались любовниками. А если бы вернулась в Уитстейбл, что бы услышала от своих домашних? Я побывала у них только-только, такая гордая, а ведь в день, когда я их покинула, все они, наверное, думали, что меня ждет унижение. Мне трудно было жить с ними рядом и мечтать о Китти. Каково же будет вернуться и жить по-прежнему, после того как я ее потеряла?

Да, на их письма, поступающие в Стамфорд-Хилл, никто не ответит; да, вспомнив, как насмешливо я держалась, они решат, что я от них отказалась, и скоро совсем перестанут писать — но что я могу сделать? Если я вспоминала об оставшихся в Стамфорд-Хилле вещах — женской одежде, моем жалованье, письмах и открытках от поклонников, старом жестяном сундучке с моими инициалами, — то очень смутно, словно они были принадлежностью не моей, а чьей-то чужой жизни. «Золушка», разорванный контракт, пострадавшие хозяева «Британнии» меня не особенно заботили. В моем новом доме меня звали «мисс Астли». Даже если мои соседи видели когда-нибудь на сцене Нэн Кинг, они никак не связывали ее со мной — я и сама начала сомневаться, что мы одно лицо. На взятые с собой костюмы я, как оказалось, не смогла смотреть. Они потихоньку гнили у меня под кроватью, в том же мешке.

Никто за мной не приходил, потому что никто не знал, где я. Я спряталась, потерялась. Отказалась от друзей и радостей, сделала горе смыслом своей жизни. Неделю, другую, еще и еще я только спала, плакала и мерила шагами комнату или стояла, прижавшись лбом к грязному стеклу, и смотрела на рынок, на туши, которые приносили, складывали, ворочали, покупали и увозили. Виделась я только с миссис Бест и Мэри — малолетней служанкой, которая открыла мне дверь (она выносила за мной горшок, снабжала углем и водой, а иногда я посылала ее купить мне сигарет или еды). Судя по тому, как испуганно она совала мне пакеты, можно было догадаться, насколько странно я выглядела, однако мне не было дела ни до ее страха, ни до удивления. Мне не было дела ни до чего, кроме моего горя, — и ему я предавалась с необычной, пугающей страстью.

Не помню, умывалась ли я в это время, а уж одежду не меняла точно, потому что у меня не было другой. Очень скоро я перестала прикрывать шиньоном свои грязные спутанные волосы. Я беспрестанно курила, так что потемнели ногти и кончики пальцев; почти ничего не ела. Хотя мне нравилось наблюдать, как таскают туши на Смитфилдском рынке, воспоминания о вкусе мяса вызывали у меня тошноту, желудок принимал только самую легкую пищу. Словно у беременной женщины, у меня развилось странное пристрастие: хотелось только сладких булок. Давая Мэри шиллинг за шиллингом, я посылала ее в Кэмден-Таун и Уайтчепел, Лаймхаус и Сохо за рогаликами, бриошами, греческими батонами и сдобными булочками из китайских пекарен. Я ела их, макая в безбожно крепкий чай со сгущенным молоком, который готовила в чайнике в камине. Этот напиток я заваривала для Китти в «Кентерберийском варьете» в первые дни нашего знакомства. Вкус его напоминал о ней — и утешал, и терзал одновременно.

Пусть я этого не замечала, но недели все же текли. Сказать о них нечего, только что это было ужасное время. Жилец из верхней комнаты съехал, его место заняла бедная пара с младенцем; того донимали колики, и он кричал по ночам. Сын миссис Бест обзавелся подругой и привел ее в дом; она поглощала чай и сандвичи внизу, в обшей комнате, пела песни под чей-то фортепьянный аккомпанемент. Мэри разбила метлой стекло и заголосила, а когда миссис Бест, закатав рукава, отшлепала ее, заголосила еще пуще. Вот такими звуками оглашалось мое угрюмое обиталище. Они послужили бы каким-никаким утешением, но для меня не существовало ничего, кроме моего горя. Они только напоминали мне о существовании мира — обычного, где звучали поцелуи, радостные или злые голоса; мира, который остался в прошлом. Глядя через пыльное окно на человеческое сообщество, я воспринимала его как какой-нибудь муравейник или улей; я не находила там ничего, что когда-либо имело отношение ко мне. И только потому, что дни становились длиннее, погода теплей и со Смитфилдского рынка сильнее несло кровью, я заметила, что приближается весна.

Наверное, я могла бы напрочь раствориться в воздухе, слинять, как краски с ковра и обоев. Умереть, и никто бы не приходил навестить мою могилу. В оцепенении ждать судного дня (думаю, я была на это способна), если бы не происшествие, в конечном счете меня пробудившее.

Я прожила у миссис Бест почти два месяца и ни разу не ступала за порог ее дома. Питалась я только тем, что доставляла Мэри, и, хотя заказывала я, как было сказано выше, исключительно мучное, чай и молоко, она иногда прихватывала более существенную еду и скармливала мне под уговоры. «Да вы помрете, мисс, если не будете кушать», — говорила она и совала мне печеную картошку, пирожки, угрей в желе, которых покупала горячими в киосках и пирожковых на Фаррингдон-роуд и приносила в плотном влажном свертке из нескольких слоев газет. Я покорно брала принесенное (с той же покорностью я употребила бы и мышьяк), и у меня вошло в привычку, жуя картошку или пирожки, разглаживать на коленях газеты и прочитывать печатные колонки десятидневной давности, повествующие о кражах, убийствах, боксерских состязаниях. Я проделывала это так же безразлично, как смотрела из окна на улицы Восточного Лондона, но однажды вечером, расправив на коленях очередную газету и смахнув с нее крошки, я наткнулась на знакомое имя.

Страница была оторвана от одной из невзыскательных театральных газетенок, статья называлась «Романы в мюзик-холле». Слова эти были взяты в рамку, которую поддерживали херувимы, под ними имелось еще три-четыре подзаголовка, вроде «Бен и Милли объявляют о помолвке», «У бродячих акробатов намечается свадьба», «Умопомрачительный медовый месяц Хэла и Хелен Харви». Никого из этих артистов я не знала и не стала задерживаться на их похождениях, потому что в самом центре статьи помещалась колонка и фотография, в которую я тут же впилась взглядом.

«Батлер и Блисс, — гласил заголовок, — самая счастливая пара новобрачных во всем театральном мире!» На фотографии красовались в свадебных нарядах Китти и Уолтер.

На миг я остолбенела, потом положила ладонь на страницу и вскрикнула — резко, отчаянно, точно бумага была горячая и обожгла мне руку. Крик перешел в низкий прерывистый стон, который длился и длился, пока я сама не удивилась, как мне хватает дыхания. Вскоре с лестницы послышались шаги, через дверь до меня долетел испуганный и любопытный оклик миссис Бест.

Тут я притихла и немного успокоилась; мне не хотелось пускать ее к себе, делиться своим горем и выслушивать бесполезные слова утешения. Я крикнула через дверь, что ничего страшного не случилось, просто мне приснился дурной сон. Послышались удаляющиеся шаги. Я снова обратила взгляд к газете, лежавшей у меня на коленке, прочла заметку под фотографией. Там было сказано, что Уолтер и Китти поженились в конце марта и провели медовый месяц на континенте; что Китти сейчас временно отдыхает, но осенью собирается вернуться на эстраду — с совершенно новым номером и Уолтером в качестве партнера. Прежняя ее партнерша, мисс Нэн Кинг, было сказано далее, во время выступлений в театре «Британния» в Хокстоне внезапно заболела, а теперь строит планы новой, сольной карьеры…

Когда я это прочитала, мне до одури захотелось — не стонать, не плакать, а смеяться. Зажав рот руками, я удерживала смех, словно рвоту. Мне было страшно: я не смеялась уже целую вечность и знала, что мой хохот окажется ужасен.

Успокоившись, я снова обратилась к газете. Сперва мне хотелось уничтожить ее — порвать в клочки или смять и бросить в огонь. Но теперь я чувствовала, что не решусь от нее избавиться. Отчертив ногтем края заметки, я медленно и аккуратно разорвала бумагу по образовавшимся линиям. Остатки газеты я бросила в камин, но колонку со свадебным портретом Китти и Уолтера положила себе на ладонь — бережно, как крылышко бабочки, которое боишься замусолить. Немного подумав, я подошла к зеркалу. Между стеклом и рамой имелся зазор, и туда я вставила краешек вырезки. Она села прочно, и я получила возможность сравнить фотографию со своим отражением, которое в этой крохотной комнате было видно в зеркале, под каким углом ни посмотри.

Меня, наверное, немного лихорадило, но в голове, впервые за полтора месяца, прояснилось. Я поглядела на фотографию, потом на себя. Я исхудала и побледнела, под распухшими, красными глазами виднелись тени. Волосы, которые я прежде так любила укладывать в гладкую, лоснящуюся прическу, отросли и свисали грязными прядями, губы были чуть ли не до крови искусаны; неопрятное платье под мышками потемнело от пота. Это они меня такой сделали, думала я, вот эта улыбающаяся пара с фотографии!

И впервые за эти долгие мучительные недели мне пришла другая мысль: какая же я дура, что им это позволила!

Я отвернулась и крикнула Мэри. Она прибежала бегом, запыхавшаяся и немного испуганная, и я сказала, что мне нужны ванна, мыло и полотенца. Взглянув удивленно (прежде я ни о чем таком не просила), Мэри ринулась в подвал, и тут же по ступеням застучала ванна, которую она волоком тащила наверх, в кухне зазвенели котелки и чайники. Вскоре, потревоженная шумом, явилась из своей гостиной миссис Бест. Выслушав объяснение, что мне вдруг захотелось принять ванну, она побледнела и затряслась: «О, мисс Астли, неужели это так уж необходимо?» Не иначе, ей пришло в голову, что я собираюсь утопиться или вскрыть себе вены в ванне.

Но я, разумеется, ничего такого не сделала. Целый час я просидела в клубах пара, глядя то в камин, то на фотографию Китти и осторожным массажем, при помощи мыла и фланелевой мочалки, возвращая жизнь своим ноющим конечностям и суставам. Я вымыла себе волосы, прочистила глаза; за ушами, под коленками, в локтевых впадинах и между ног я терла так долго, что кожа покраснела и ее закололо иголками.

Под конец я, наверное, заснула, и меня посетило странное, тревожное видение.

Мне пришла на ум одна женщина из Уитстейбла, старинная наша соседка, о которой я не вспоминала годами. Она умерла, когда я была еще ребенком, совершенно неожиданно, от странного заболевания. Врачи сказали, у нее затвердело сердце. Внешняя его оболочка потеряла эластичность, клапаны обмякли, сердце стало работать с перебоями, а потом и вовсе остановилось. Кроме легкой усталости и одышки, ничто не говорило о болезни; тайно, шаг за шагом, осуществляло ее сердце некий роковой замысел — и наконец перестало биться.

Эта история поразила нас с сестрой до глубины души. Мы были здоровые, ухоженные девочки; мысль о том, что один из наших органов — наиболее важный — может отказаться от своих предписанных природой обязанностей, восстать против человека, ополчиться на него, — эта мысль нас ужаснула. Неделю после смерти соседки мы не говорили ни о чем другом. Ночью, в постели, мы трепетали, потными пальцами ощупывали свои ребра, ловили едва слышный пульс, опасаясь, что его ненадежный ритм собьется или замедлится; мы были уверены: и у нас, как у нашей бедной, ни о чем не подозревавшей соседки, в нежных потайных глубинах груди сердце потихоньку твердеет и твердеет.

И теперь, пробудившись в остывшей воде, в бесцветной комнате с фотографией на стене, я поймала себя на том, что упорно ощупываю свою грудную кость, ища за нею плотнеющий орган. На сей раз, однако, мне показалось, что я его нашла. В самой середине меня скопилась темнота, тяжесть, тишина — об их зарождении я прежде не догадывалась, но с ними мне сделалось спокойней. В груди ощущался тугой болезненный узел, но я не корчилась в муке, не покрывалась, как прежде, испариной; нет, я скрестила руки на ребрах и любовно обняла мое темное, уплотнившееся сердце.

Может, именно в эти минуты Уолтер с Китти бродили по улицам Франции или Италии; может, он склонялся, трогая ее, как я трогала себя; может, они целовались, может, лежали в постели… Об этом я думала уже сотни раз, плача и кусая себе губы, но теперь я глядела на фотографию и чувствовала, что горе мое застыло, как застыло сердце от ярости и обиды. Они шли вместе, и весь свет им улыбался! Они обнимались на улице, и прохожие смотрели весело! Я же все это время жила тусклой жизнью червя, лишенная радостей и покоя.

Мокрая, не обращая внимания на брызги, я встала из ванны и снова взяла в руки фотографию, но на сей раз смяла ее. Вскрикнула, сделала шаг — я уже не металась в отчаянии по комнате, я словно бы пробовала свои новые члены, чувствуя, как во всем теле играет жизнь. Распахнула окно и высунулась в темноту — в лондонскую ночь, что никогда не бывает непроницаемой, с ее звуками и запахами, от которых я так долго себя отгораживала. Вернусь, думала я, в город, вернусь на свет божий, слишком долго они держали меня взаперти!

Но как же испугали меня наутро суетливые и грязные лондонские улицы, как ослепили и оглушили! Я прожила в Лондоне полтора года и считала его своим домом. Но прежде я ходила по городу пешком с Китти или Уолтером, а чаще не ходила, а ездила в каретах и кебах. Теперь же, хотя я ради приличия позаимствовала у Мэри шляпку и жакет, у меня было такое чувство, словно я пробиралась по улицам Клеркенуэлла голой. Частично мои страхи объяснялись тем, что за каждым углом мне мерещился кто-нибудь из моей прежней жизни, а то и того хуже — сама Китти, улыбающаяся, с Уолтером под руку. От страха я спотыкалась и шарахалась в стороны, навлекая на себя еще худшие, чем раньше, насмешки и ругательства. От этих жгучих, как крапива, выкриков меня бросало в дрожь.

И, как в прошлый раз, на меня глазели, меня окликали — дважды или трижды даже хватали за руки и лапали — мужчины. Этого тоже не случалось в моей прежней жизни; наверное, чтобы идти без помех, нужно было нести в руках ребенка или поклажу, иметь озабоченный вид или смотреть в землю. Я же, как было сказано, ступала неровно, глазела по сторонам, и в этом мужчинам чудилось приглашение…

Приставания я воспринимала так же, как ругательства: меня трясло. Вернувшись к миссис Бест, я закрыла дверь на замок, легла на вонючий матрас и расплакалась. Я думала, мне открывается новая жизнь с новыми надеждами, но город, вместо того чтобы приветствовать, меня оттолкнул. Хуже того, он меня напугал. Как я это выдержу, думала я. Как буду жить? У Китти теперь был Уолтер, Китти была замужем! А я осталась бедной и одинокой, и некому было обо мне позаботиться. Я была одинокой девушкой в городе, расположенном только к джентльменам и их возлюбленным, в городе, где на одинокую девушку все таращились.

В то утро я в этом убедилась. Я могла бы понять это и раньше, из тех песен, которые пела вместе с Китти.

Так часто я небрежно расхаживала по сценам Лондона в мужском костюме, теперь же пугаюсь выйти на улицу из-за своей принадлежности в женскому полу — какая жестокая в этом виделась ирония! Вот бы быть мальчиком, думала я горестно. Вот бы мне быть настоящим мальчиком…

Тут я вздрогнула и села. Мне вспомнилось, как Китти сказала тогда в Стамфорд-Хилле: «Ты слишком похожа на мальчика». Вспомнились слова миссис Денди, когда она увидела меня в брюках: «Она слишком настоящая». И бывший на мне тогда костюм из голубой саржи (его вручил мне Уолтер накануне Нового года) — вот он здесь, под кроватью, засунут в непромокаемый мешок вместе с другими костюмами из «Брита». Я вытащила мешок и моментально вывалила на пол все его содержимое. Наряды лежали со всех сторон, невероятно красивые и яркие на фоне бесцветной комнаты; все тона и фактуры моей прежней жизни, со всеми запахами и мелодиями мюзик-холла, со всеми моими прежними страстями, запрятанными в швах и складках.

Я затрепетала, опасаясь, что под наплывом воспоминаний вновь расплачусь. Я начала было запихивать костюмы обратно в мешок, однако набрала в грудь воздуха и приказала рукам не дрожать, а глазам — высохнуть. Руки мои легли на грудь, на ту тяжесть и темноту, что так укрепили мои силы.

Я нашла голубой костюм из саржи и встряхнула. Он ужасно помялся, но в остальном не пострадал от заключения в мешке. Примерила, с рубашкой и галстуком. Я так исхудала, что брюки на талии болтались; бедра у меня сделались еще уже, груди почти не осталось. Только дурацкий приталенный пиджак не давал мне выглядеть как юноша, но вытачки на нем, как я увидела, зашили, не разрезая. На каминной полке лежал нож для хлеба; схватив его, я стала распарывать швы. Скоро пиджак обрел прежний, свойственный мужской одежде покрой. Теперь постричь волосы, подумала я, раздобыть пару настоящей мужской обуви, и ни один прохожий на улицах Лондона — даже сама Китти! — не заподозрит во мне девушку.

Прежде чем осуществлять этот дерзкий план, необходимо было, разумеется, выполнить два условия. Прежде всего следовало заново пообвыкнуться в городе: еще неделю я каждый день бродила в районе Фаррингдон-роуд и собора Святого Павла и только после этого перестала вздрагивать от шума, давки и бесцеремонных мужских взглядов. И еще, если я действительно собираюсь разгуливать в мужском костюме, нужно было где-то переодеваться. Я не хотела изображать из себя мужчину все время, не хотела пока и отказываться от комнаты у миссис Бест. И в то же время мне было понятно, как она выпучит глаза, если в один прекрасный день я предстану перед ней в брюках. Не иначе решит, что я сошла с ума, позовет врача или полицейского. И уж конечно, выставит меня за порог, и я снова останусь без крыши над головой. Этого мне совсем не желалось.

Мне требовалось что-нибудь не в Смитфилде; требовалась, наверное, гардеробная. Но, насколько я знала, гардеробные не сдавались внаем. Девицы легкого поведения с Хеймаркета, как я понимаю, переодеваются в общественных уборных на Пикадилли: гримируются над раковиной, в кричащие наряды облачаются за закрытой на задвижку дверцей. Прием этот показался мне разумным, но в моем случае непригодным: если кто-нибудь увидит меня выходящей из дамской уборной в мужском, из саржи и бархата, костюме и шляпе-канотье, мой план провалится.

Решение нашлось в Уэст-Энде, и в той же среде. Заходя все дальше, я начала каждый день посещать Сохо; там мне бросилось в глаза несчетное количество домов с вывесками: «Сдаются на час койки». Сперва я по наивности удивилась: кому придет в голову снять койку, чтобы проспать всего лишь час? Потом, разумеется, поняла: никому; комнаты предназначаются для девиц, что приводят туда клиентов; койка им в самом деле нужна, но не для сна. Однажды я пила стоя кофе у входа в переулок вблизи Берик-стрит и наблюдала за дверью одного из таких домов. Через порог беспрерывно сновали туда-сюда мужчины и женщины, и никто не обращал на них ни малейшего внимания, кроме старухи в кресле у входа, принимавшей плату, да и та, сосчитав монеты и вручив посетителям ключи, теряла к ним интерес. Наверное, если б к порогу пригарцевала цирковая лошадь, никто бы не оторвался от дел, чтобы проводить ее взглядом, — знай плати и езжай себе дальше.

И вот вскоре я, с костюмом в сумке, явилась в этот дом и спросила комнату. Старуха оглядела меня с невеселой улыбкой, но, получив шиллинг, сунула мне в руку ключ и кивком указала на темный коридор. Ключ был липкий, ручка двери — тоже, да и весь дом наводил ужас: сырой, вонючий, стены тоненькие, как бумага. Пока я распаковывала сумку и приводила в порядок костюм, мне было слышно все, что делалось в соседних комнатах, а также выше и ниже этажом: бормотанье, шлепки, смешки, скрип матрасов.

Я переоделась в считанные минуты, при каждом звуке теряя уверенность и решимость. Но когда я посмотрела на себя в зеркало (в комнате имелось зеркало с трещиной, где виднелись следы крови) — я наконец улыбнулась и поняла, что мой план удачен. Я позаимствовала на хозяйской кухне утюг и тщательно выгладила костюм, портновскими ножницами подстригла себе волосы и, поплевав в ладонь, пригладила их. Оставив платье и сумочку на стуле, вышла на лестничную площадку и заперла за собой дверь; мое новое, сумрачное сердце, как часы, быстро отбивало время. Как я и ожидала, старая бандерша у порога едва обратила на меня внимание, и вот я немного нерешительно пустилась в путь по Берик-стрит. При каждом взгляде прохожих я вздрагивала, воображая себе выкрик: «Девица! Смотрите-ка, девица в мужской одежде!» Но выкриков не было, и я понемногу зашагала ровнее. У церкви Святого Луки какой-то работник легонько задел меня тележкой и извинился: «Виноват, сударь!» Потом меня прихватила за рукав незнакомая женщина с подвернутой челкой и шепнула: «Что, красавчик, не прочь, поди, позабавиться? Заплатишь — сведу тебя в один укромный уголок…»

Убедившись в успешности своего дебюта, я осмелела. Вернулась в Сохо еще раз и совершила более длительную прогулку, потом приходила снова и снова… Я сделалась постоянным гостем в публичном доме на Берик-стрит — мадам держала для меня комнату, которой я пользовалась три дня в неделю. Разумеется, она еще раньше догадалась, ради чего я прихожу, но по тому, как она щурилась, разговаривая со мной, я предположила: она не может сказать с уверенностью, является ли к ней девушка, чтобы переодеться в брюки, или юноша, чтобы избавиться от платья. Временами я и сама переставала это понимать.

Ибо каждый раз я изобретала какую-нибудь новую хитрость, чтобы сделать свой облик более убедительным. Наведавшись к цирюльнику, я заменила свою женственную стрижку совсем короткой. Обзавелась туфлями, носками, фуфайками, подштанниками. Пробовала разные повязки, чтобы еще больше сгладить легкую округлость груди; в пах подкладывала аккуратно свернутый платок или перчатку — обозначить припухлость от мужского органа самых непритязательных размеров.

Не скажу, что я была счастлива, — не думайте, что такое было возможно. После долгих мучительных недель в комнате миссис Бест я не могла испытывать там никаких положительных чувств: надежда поблекла во мне, как краски на обоях. Зато Лондон, сколько ни поливай его слезами, поблекнуть не мог; разгуливать по нему наконец свободно, в виде юноши, красивого юноши в элегантном костюме, вслед которому оглядываются с завистью, над которым никто не смеется, — в этом мне чудился некий шик, что несколько примиряло меня с действительностью.

«Вот бы меня сейчас видела Китти, — думала я. — Когда я была девушкой, она меня отвергла, а вот посмотрела бы на меня нынче!» Мне вспомнилась книга, которую матушка однажды брала в библиотеке: изгнанная из дома женщина возвращается туда под личиной няньки, чтобы присматривать за собственными детьми. Вот бы, мечталось мне, снова встретить Китти, приударить за ней в качестве мужчины, а потом открыть, кто я есть, и разбить ей сердце, как она разбила мое!

Но, предаваясь таким мыслям, я не пыталась увидеться с Китти; представив себе, что случайно натыкаюсь на нее… на нее с Уолтером, я вздрагивала. Пришел июнь, потом июль, веселое свадебное путешествие наверняка уже закончилось, но мне ни разу не попадалось имя Китти на афишах театров и концертных залов; театральных газет я не покупала и не просматривала, поэтому не имела представления о том, как ей живется замужем за Уолтером. Она являлась мне только в снах. Все такая же ласковая и восхитительная, она звала меня и тянула ко мне губы для поцелуя, но тут на ее покрытые веснушками плечи ложилась рука Уолтера, и Китти отводила от меня виноватый взгляд.

Но я уже не пробуждалась от таких снов в слезах, я спешила снова на Берик-стрит. Мне казалось, эти сны придают блеск моему маскараду.

Однако лишь в конце лета, слоняясь в жаркий августовский вечер по Берлингтонскому пассажу, я полностью осознала, насколько этот маскарад хорош.

Было около девяти. Я замедлила шаг у витрины табачной лавки и стала разглядывать товары: коробки и щипчики для сигар, серебряные зубочистки и черепаховые гребни. Весь месяц стояла жара. На мне был не голубой саржевый костюм, а другой, в котором я исполняла песню «Ах, это алое сукно», то есть гвардейская униформа с небольшой аккуратной фуражкой. Пуговицу у горла я расстегнула, чтобы шею обдувало воздухом.

Постояв немного, я заметила, что у меня появился сосед. Подойдя к той же витрине, он понемногу ко мне приблизился; теперь он почти меня касался — я даже ощущала рукой тепло его руки, чуяла запах его мыла. Я не оборачивалась, чтобы посмотреть ему в лицо, только видела его туфли — до блеска начищенные и довольно нарядные.

После недолгого молчания он заговорил:

— Прекрасный вечер.

По-прежнему не оглядываясь, я бесхитростно с ним согласилась. Снова наступила тишина.

— Любуетесь товаром, так ведь? — продолжил он. Я кивнула и на сей раз обернулась — он как будто об радовался. — Тогда мы наверняка родственные души! — Он говорил как джентльмен, но несколько приглушенным тоном. — Я вот не курю, но, как завижу хорошие курительные принадлежности, не могу противиться соблазну. Сигары, щеточки, щипчики для ногтей… — Незнакомец махнул рукой. — В табачной лавке есть что-то очень мужское, а вы как думаете? — Он перешел едва ли не на шепот. Так же тихо, но скороговоркой он добавил: — Как насчет того, рядовой?

Я недоуменно замигала.

— Простите?

Он окинул улицу взглядом проворным, натренированным и скользким, как хорошо смазанная перчатка, потом снова обратился ко мне:

— Как насчет позабавиться? Есть у тебя куда пойти?

— Не понимаю, о чем вы.

Хотя, честно говоря, я улавливала направление мыслей незнакомца.

Во всяком случае, он решил, что я его дразню. Улыбнувшись, он облизал усы.

— Ах вот как? А я-то думал, все вы, гвардейцы, знаете толк в этих играх…

— Я — нет, — чопорно отозвалась я. — Меня только на прошлой неделе приняли на службу.

Незнакомец снова улыбнулся.

— Зеленый новобранец! Похоже, никогда не занимался этим с другими мужчинами? Такой красивый парнишка?

Я помотала головой.

— Что ж, — он сглотнул, — не приобщишься ли сегодня со мной?

— К чему? — спросила я.

И снова этот быстрый масляный взгляд.

— Дай мне попользоваться твоим славным задиком — или твоими славными губками. Или хотя бы твоей славной белой ручкой — через ширинку. Выбирай на свой вкус, солдат, хватит только дразниться, умоляю. У меня уже отвердело, как ручка метлы, — вот-вот кончу.

Пока длился этот удивительный разговор, мы выглядели со стороны как двое случайных зевак, рассматривавших табачную витрину. Свои непристойные предложения сосед делал той же приглушенной скороговоркой, усы едва поднимались, выпуская слова. Любой наблюдатель решил бы, что мы не имеем друг к другу никакого отношения и каждый погружен в свои мысли.

Подумав об этом, я улыбнулась. И прежним насмешливым тоном спросила:

— И сколько вы мне предложите?

Незнакомец цинично ухмыльнулся, словно ничего другого от меня не ожидал, однако в глазах его мелькнула тень радости — как раз этого он, видимо, и хотел.

— Соверен за отсос или столько же за роберта. — Несомненно, он имел в виду Роберта Браунинга. — Рукой — полгинеи.

Считая шутку завершенной, я приготовилась помотать головой, приподнять фуражку и скрыться. Но незнакомец в нетерпении полуобернулся ко мне, и тут у него на туловище что-то блеснуло. Это была массивная золотая цепочка для часов. Она болталась под полосатой, довольно кричащей жилеткой. Я снова взглянула в лицо незнакомцу (на него падал свет от лампы в окне): его густые волосы и бакенбарды отливали рыжиной. При карих глазах и втянутых щеках, он все же очень походил на Уолтера. Уолтера, с которым лежала, которого целовала Китти.

Эта мысль подействовала на меня странно. Я заговорила, но мне казалось, это слова не мои и произносит их кто-то другой. Я сказала:

— Ладно. Согласен… рукой; за соверен.

На лице незнакомца появилась деловитая мина. Я отошла от витрины; он, как я почувствовала, немного помедлил и последовал за мной. В свой обычный бордель я не собиралась (хотя я очень смутно представляла себе, что намерена предпринять, ясно было одно: уединяться с ним в комнате рискованно, иначе дело может закончиться тем самым робертом), а отправилась в ближайший дворик, где имелся закоулок, который служил шлюхам уборной. Как раз когда мы приблизились, оттуда выходила женщина, промокая юбками промежность; она мне подмигнула. Когда она ушла, я остановилась; вскоре появился мой сопроводитель. Брюки ниже живота он заслонял газетой. Когда он ее отнял, я увидела вздутие размером с добрую бутылку. На мгновение я испугалась, но незнакомец подошел и остановился, глядя выжидающе. Я взялась за его пуговицы, он закрыл глаза.

Я извлекла его член и стала рассматривать. Прежде мне не случалось видеть этот орган вблизи, и, да не обидятся на меня заинтересованные лица, зрелище показалось мне чудовищным. Однако я хорошо понимала его назначение, поскольку наслушалась соответствующих шуточек в мюзик-холле. Обхватив член, я начала его накачивать — неумелой, конечно же, рукой, но парень, похоже, не имел ничего против.

— До чего же толстенный и длиннющий, — проговорила я, помня, что мужчинам нравится в подобных обстоятельствах слушать такие комплименты.

Парень вздохнул и открыл глаза.

— Вот бы ты его поцеловал, — шепнул он. — У тебя такой совершенной формы рот — совсем девичий.

Замедлив ритм, я снова взглянула на его напряженный член. Когда я опускалась на колени, у меня снова было чувство, что это делаю не я, а кто-то другой. Вот он какой, вкус Уолтера, думала я.

Потом я выплюнула семя на мостовую, и парень очень прочувствованно меня поблагодарил.

— Может, — сказал он, застегиваясь, — может, встретимся как-нибудь еще на том же месте?

Я не открывала рта: к горлу подступали слезы. Он протянул мне заслуженный соверен и, чуть поколебавшись, шагнул ближе и поцеловал меня в щеку. Я вздрогнула, он неправильно это истолковал и погрустнел.

— Ну да, вам, юным воинам, это не в удовольствие, так ведь?

Парень произнес это странным тоном; присмотревшись, я заметила, что в его глазах тоже поблескивает влага.

Если раньше меня необычно взбудоражил его пыл, то теперь я глубоко задумалась, видя его переживания. Когда он ушел, я осталась во дворике. Я трепетала, но не от грусти — мне было приятно, и чем дальше, тем больше. Этот мужчина походил на Уолтера; я его ублажила, на странный манер, ради Китти, и испытала при этом отвращение. Но он был все же не Уолтер: тот мог вкушать удовольствие, где ему вздумается. У незнакомца же удовольствие обратилось наконец в своего рода муку; его любовь была любовью столь жестокой и тайной, что удовлетворение он мог получать только с чужим человеком, в таком вот вонючем дворике. Я знала, что это значит — обнажить свое пульсирующее сердце и опасаться, что его слишком громкие биения тебя предадут.

Я приглушала свои сердцебиения, и все же меня предали.

Теперь я точно так же предала другого человека.

Спрятав данный джентльменом соверен, я отправилась на Лестер-сквер.

В своих беззаботных прогулках по Уэст-Энду я обычно сторонилась этого места, а если пересекала его, то быстрым шагом: я не забывала мой первый заход туда с Китти и Уолтером — воспоминания не из тех, которые часто хотелось воскрешать. Но в тот раз я пошла туда намеренно. У памятника Шекспиру я, как прежде, остановилась, обозревая ту же картину. Мне вспомнились слова Уолтера: мы находимся в самом сердце Лондона, и что, по-вашему, заставляет биться это сердце? Разнообразие! В тот день я обвела взглядом площадь и изумилась тому, что сочла всем разнообразием мира, сведенным воедино в этом поразительном месте. Я видела богачей и бедняков, процветающих и убогих, белых и чернокожих — торопившихся бок о бок. Передо мной предстало огромное гармоничное целое, и я была заворожена мыслью, что в нем найдется местечко и для меня, подруги Китти.

Как же изменилось с тех пор мое ощущение этого мира! Я узнала, что лондонская жизнь еще необычней и разнообразней, чем мне казалось прежде, но не все ее гигантское разнообразие открыто взгляду случайного наблюдателя; что не все составляющие части города сочленяются с другими гладко и благополучно, что они задевают, толкают и теснят друг друга; что иные из страха держатся в тени и показываются только тем, кто заведомо их не обидит. И вот, без моего ведома и согласия, меня приметил один из этих таящихся и признал за своего.

Я посмотрела на снующую по сторонам толпу. Тут было три или четыре, а может, пять сотен людей. Сколько из них подобных тому джентльмену, которого я только что ласкала? Задумавшись об этом, я перехватила один, потом другой направленный на меня взгляд.

Быть может, с тех пор как я вернулась в мир юношей, таких взглядов было брошено множество, просто я их не замечала или не понимала, что они означают. Теперь же я, напротив, очень хорошо их поняла… и меня вновь бросило в дрожь, одновременно от удовольствия и от злорадства. Вначале я надела брюки, чтобы избежать мужских взглядов, но теперь, под взглядами этих мужчин, решивших, что я на них похожа, что я такая… я не досадовала, нет, я в некотором роде чувствовала себя отомщенной.

Неделю или две я продолжала бродить, наблюдать и изучать признаки и повадки мира, куда я ненароком попала. Бродить и наблюдать — вот на чем был этот мир сосредоточен; бродишь и показываешь себя, наблюдаешь, пока не встретишь лицо или фигуру, на которых остановится взгляд; тогда кивок, подмигиванье, поворот головы, демонстративный шаг в сторону закоулка или меблированных комнат… Вначале, как было сказано, я не участвовала в этом обмене знаками, но просто их подмечала и ловила на себе бесчисленные пытливые взгляды… иногда ради шутки на них отвечала, но в большинстве случаев с беззаботным видом отводила глаза в сторону. Однако в один прекрасный день мне снова встретился джентльмен, отдаленно похожий на Уолтера. Все, что ему было нужно, — это чтобы я его гладила и шептала в ухо непристойные нежности — требования вполне умеренные. Если я немного поколебалась, он этого не заметил. Я назвала свои условия — тот же соверен — и отвела джентльмена в тот же закоулок, где обслужила его предшественника. Его член показался мне довольно маленьким, но, как в прошлый раз, я похвалила его вид и размеры.

— Ты красивый мальчик, — шепнул мне потом клиент.

Монета перекочевала в мою руку незамедлительно.

И вот, с той же судьбоносной легкостью, какой было отмечено начало моей карьеры в мюзик-холле, я довела до совершенства свой новый образ и сделалась продажным мужчиной.

Неожиданный, казалось бы, поворот: сначала певица, изображающая петиметра, а затем проститутка мужского пола. Но, собственно, мир артистический и мир голубой любви, где я начала подвизаться, не так уж меж собой различны. Родная страна обоих — Лондон, столица — Уэст-Энд. Оба представляют собой чудное смешение волшебства и необходимости, блеска и пота. В обоих имеются свои типы: инженю и гранд-дамы, восходящие и заходящие звезды, главные имена на афишах и рабочие лошадки…

Все это я медленно, но неуклонно познавала в первые недели моего ученичества, точно так же как изучала рядом с Китти ремесло певицы. К счастью, я встретила друга и советчика в лице юноши, с которым разговорилась как-то поздним вечером, когда мы оба спрятались от внезапного ливня в дверях дома на краю Сохо-сквер. Он принадлежал к женственному типу, из тех, кого кличут марианнами, и, как у них принято, присвоил себе женское имя — Элис.

— Так зовут мою сестру, — сказала я, когда это услышала, и он улыбнулся.

Его сестру, сказал он, тоже звали Элис, только ее нет в живых. Я поведала, что не имею понятия, жива ли моя сестра, и не особенно об этом забочусь; его это не удивило.

Согласно моим прикидкам, Элис был мне ровесником. Он был хорош собой, как настоящая девушка — мало кто из них (себя я не исключаю) мог сравниться с ним красотой, ибо у него были блестящие черные волосы, сердцевидное личико и темные ресницы, необычайно длинные и густые. Он торгует собой, сказал мой новый знакомый, с двенадцати лет; другой жизни не знает и по сю пору, потому что эта вполне по нему.

— Во всяком случае это лучше, — сказал он, — чем работать в конторе или лавке. Если бы пришлось день-деньской просиживать в одной и той же тесной комнатушке, на одном и том же узком стуле и любоваться одними и теми же скучными рожами, я б как пить дать сошел с ума!

В ответ на его расспросы я рассказала, что приехала в Лондон из Кента, что со мной плохо обошлись и теперь мне приходится добывать себе пропитание на улице. Все это по-своему соответствовало истине. Наверное, Элис меня пожалел или его расположило ко мне совпадение имен наших сестер — так или иначе, он взялся за мной понемногу присматривать и помогать мне советами и предостережениями. Мы встречались иногда у кофейных палаток на Лестер-сквер и понемногу хвалились успехами или, наоборот, жаловались на жизнь. Пока шла беседа, Элис так и стрелял глазами по сторонам, выискивая новых или старых клиентов, а также любовников и приятелей.

— Полли Шоу, — пояснял он, склоняя голову, когда мимо нас с улыбкой проскальзывал очередной худощавый юнец. — Она чудо, как есть чудо, но только не слушай никогда, если она попросит у тебя в долг. — Или не столь благожелательно: — Что я вижу! Кто-кто, а эта девка всегда всплывет! — И другой юноша, подкативший в экипаже, исчезал в «Альгамбре» под руку с джентльменом в подбитом алым шелком цилиндре.

В конце концов, разумеется, его блуждающий взгляд останавливался и застывал, и он, кивнув или мигнув, поспешно опускал на столик чашку с кофе.

— Оп! — говорил он. — Вот тебе и контролер, что желает прокомпостировать Милашке Элис билетик. Adieu, cherie.[5] Целую стократно твои чудные глазки!

Тронув губы кончиками пальцев, он легонько касался ими моего рукава; далее я видела, как он осторожно пробирался через запруженную народом площадь к парню, который сделал призывный жест.

Раньше, когда Элис спросил, как меня зовут, я ответила: Китти.

Именно Милашка Элис познакомил меня с различными разновидностями продажных мужчин и объяснил, у кого какие одежда, повадки и уменья. Главенствующими среди них являлись, конечно, марианны, то есть мальчики вроде него самого, которых можно было в любое время дня и ночи видеть прогуливающимися по Хеймаркету; губы у них были накрашены, шея и грудь напудрены, узкие брюки облегали ногу тесно, как балетное трико. Клиентов они водили в меблированные комнаты и в гостиницы; целью устремлений было произвести впечатление на какого-нибудь молодого джентльмена — возможно, лорда — и в качестве его любовника получить содержание и квартиру. Вы не поверите, но не так уж редко эти мечты сбывались.

Существовали опять же юноши не столь приметной внешности, клерки или продавцы из лавок; марианн они презирали и путались с джентльменами не из интереса, а за деньги (так, во всяком случае, они утверждали); у иных, подозреваю, имелись даже жены и любовницы. Аристократией и ведущими представителями этого профессионального разряда были гвардейцы: как раз за гвардейца меня и можно было принять в алой униформе, которую я, конечно, надела без задней мысли, ничего не зная об их репутации. Эта разновидность, как меня уверили, обслуживала клиентов исключительно руками или ртом. В редких случаях, из особой симпатии, они могли позволить джентльмену большее, но интимных ласк и поцелуев не принимали ни от кого. Помешались на своей гордости — говорил о них Милашка Элис.

Я, как представитель профессии, являла собой странное смешение типов. Будучи не очень мужественной, я не привлекала к себе джентльменов, любящих грубую руку у себя в ширинке или шлепки в темных уголках, но я не могла и подражать тем лилейно-белым юнцам, каких любят и вовсю употребляют работяги. Опять же я была разборчива. По улицам вокруг Лестер-сквер слонялось немало мужчин со странными запросами, однако не все они принадлежали к интересовавшему меня разряду. Честно говоря, большинство мужчин, пользующихся услугами юнцов-проституток, делают это походя, так же как заглядывают в пивную по пути домой с рынка: удовольствие — отрыжка — и вспоминать не о чем. Но есть и другие — я научилась распознавать их издалека; как правило, это джентльмены, то ли с капризами, то ли грустные, то ли сентиментальные; от такого можно было ожидать поцелуя (как от парня из Берлингтонского пассажа), слов благодарности или даже слез.

Когда они это делали — когда напрягались, и ловили воздух, и где-нибудь в переулке, во дворике или в кабинке общественной уборной, под журчание воды, нашептывали мне свои желания, я отворачивала лицо, пряча улыбку. Если они походили на Уолтера, тем лучше. Если нет — что ж, все они были мужчины и (что бы они сами о себе ни думали) с расстегнутой ширинкой ничем не отличались друг от друга.

Возбуждая их похоть, я ни разу не испытала ее сама. Мне не нужны были даже монеты, которые они мне давали. Меня можно было сравнить с человеком, милостью воров лишившимся всего, что для него ценно и дорого, и вот он тоже принимается воровать, не ради того, чтобы завладеть имуществом соседа, а чтобы просто нанести ущерб. Я жалела только о том, что, устраивая каждый день такие захватывающие представления, не имею зрителей. Оглядывая безотрадный темный угол, где мы с очередным джентльменом исполняли сцену страсти, я желала, чтобы булыжники превратились в подмостки, кирпичи — в занавес, снующие туда-сюда крысы — в ослепительные огни рампы. Мне хотелось, чтобы за нашим совокуплением наблюдала бы хоть одна — всего одна! — пара глаз, глаз знатока, способного оценить, как хорошо играю свою роль я и как одурачен и унижен мой глупый, доверчивый партнер.

Но на это — в данных обстоятельствах — надеяться не приходилось.

Около полугода все протекало гладко: и моя бесцветная жизнь у миссис Бест, и вылазки в Уэст-Энд, и занятия продажной любовью. Мой небольшой запасец монет таял, таял и наконец растаял совсем, а поскольку, кроме проституции, я ничего не знала и ничем не интересовалась, дальше я стала обеспечивать себе пропитание уличными заработками.

О Китти по-прежнему не поступало новостей — ни единого слова! В конце концов я заключила, что она, наверное, отправилась с Уолтером попытать счастья за границу — может, в Америку, о которой мы с ней в свое время подумывали. Месяцы выступления в мюзик-холле отодвинулись в отдаленное, никак не связанное с действительностью прошлое. Раз или два, обходя центр города, я встречала старых знакомцев: паренька, с которым вместе выступала в «Парагоне», гардеробщицу из «Бедфорда» в Кэмден-Тауне. Однажды вечером я, опершись о колонну на Грейт-Уиндмилл-стрит, наблюдала, как выходила из дверей «Павильона» Долли Арнольд (она играла Золушку в «Британнии», когда Китти была Принцем) и как ее усаживали в карету. Наткнувшись глазами на меня, она моргнула и перевела взгляд в сторону. Быть может, мое лицо показалось ей знакомым, или она признала во мне юношу, с которым вместе выступала, а может, у нее просто мелькнула мысль: вот жмется в тени несчастный педераст, высматривая клиентов. В одном я была уверена: она не увидела во мне Нэн Кинг. На миг мне захотелось перейти на ту сторону улицы, открыть, кто я, и спросить, нет ли новостей о Китти, но миг этот тут же улетучился, кучер тронул поводья, и карета с грохотом покатила прочь.

Нет, если я соприкасалась сейчас с театром, то только в связи со своим новым ремеслом. Я обнаружила, что мюзик-холлы Лестер-сквер, те самые, на которые мы с Китти два года назад взирали с такими надеждами, — эти мюзик-холлы известны в среде мужчин-проституток как место поисков и встреч. Особенно «Эмпайр» — там так и кишели гомосексуалисты; они прохаживались по променаду бок о бок со шлюхами или сбивались в кучки, обменивались сплетнями, делились удачами и неудачами, приветствовали друг друга шумными хлопками рук и странными тонкими голосами. Они не смотрели на сцену, не приветствовали актеров, не аплодировали, а только изучали себя в зеркале, обозревали другие пудреные лица или (более скрытно) бросали взгляды на джентльменов, которые быстрым или замедленным шагом проходили мимо.

Мне нравилось с ними прохаживаться, смотреть на них и показывать себя. Нравилось обходить «Эмпайр» — самый красивый зал в Англии, как сказал в свое время Уолтер, зал, куда так страстно (и тщетно!) стремилась быть приглашенной Китти; нравилось фланировать там спиной к его прославленной золотой сцене: костюм мой сияет в немилосердном свете электрических канделябров, волосы отливают глянцем, брюки топорщатся, губы алеют, от фигуры, поз тянет, как любят говорить педерасты, лавандой, значение их бесстыдно-очевидно и… обманчиво. Ни на певцов, ни на комедиантов я не взглянула ни разу. С этим миром я покончила навсегда.

Все, как я уже говорила, шло гладко, но в первые теплые дни весной 1891 года, то есть спустя год с лишним после моего бегства от Китти, мирное течение моей жизни было прервано неприятностями.

Вернувшись после довольно удачного вечернего выхода в свой привычный бордель, я не обнаружила его старой хозяйки; кресло ее было опрокинуто, дверь в мою комнату взломана; вроде бы мадам то ли увели, то ли согнали с места… но кто — полицейский? Сводник-конкурент? Узнать было не у кого. Как бы то ни было, ее отсутствием воспользовались воры, проникли в дом, запугали девиц и их клиентов и похитили все, что смогли унести: хлипкие матрасы и коврики, разбитые зеркала, немногочисленную расшатанную мебель, а также мои платья, туфли, шляпку и сумочку. Потеря была не так существенна, но она означала, что придется возвращаться домой в мужской одежде (на мне были оксфордские штаны и шляпа-канотье) и просачиваться в свою комнату, не попадаясь на глаза миссис Бест.

Было уже поздно, и я отправилась в Смитфилд медленным шагом, в надежде, что к моему приходу все Весты успеют заснуть. В самом деле, в окнах было темно, все звуки затихли. Я отперла дверь и стала бесшумно подниматься по лестнице, с ужасом вспоминая, как я в последний раз проделывала тот же маневр и что меня ожидало по его окончании. Может, из-за этого и случилась оплошность: на полпути я задела рукой шляпу и она, перелетев через перила, со стуком приземлилась внизу, в коридоре. Нужно было за ней спуститься, и я уже собиралась это сделать, но поблизости скрипнула дверь и запрыгал огонек свечи.

— Мисс Астли… — Это был голос моей квартирной хозяйки, звучавший в темноте тонко и сварливо. — Мисс Астли, это вы?

Я не остановилась, чтобы ответить, а махом одолела оставшиеся ступени и скрылась в своей комнате. За закрытой дверью я сорвала с себя пиджак и брюки: и сунула их вместе с рубашкой и кальсонами в небольшую занавешенную нишу, где вешала одежду. Отыскав ночную рубашку, я нырнула в нее и стала лихорадочно застегивать на горле пуговицы, но тут послышался тот самый звук, которого я боялась: тяжелые быстрые шаги на лестнице, за которыми последовал стук в мою дверь и громкий, пронзительный голос миссис Бест.

— Мисс Астли! Мисс Астли! Будьте любезны, откройте дверь. Внизу, в коридоре, я нашла непонятный предмет. Не иначе, как у вас в комнате есть кто-то, кому не следует быть!

— Миссис Бест, — отозвалась я, — о чем вы?

— Вы знаете, о чем я, мисс Астли. Я вас предупреждаю. Со мной мой сын!

Она стала трясти дверную ручку. Наверху застучали шаги, заплакал разбуженный ребенок.

Я повернула ключ и распахнула дверь. Миссис Бест, в ночном одеянии, закутанная в шотландский плед, протиснулась мимо меня в комнату. Сзади стоял, в ночной рубашке и колпаке, ее сын. Вид у него был такой, что краше в гроб кладут.

Я повернулась к квартирной хозяйке. Она разочарованно осматривалась.

— Я знаю, здесь где-то прячется джентльмен! — вскричала она.

Миссис Бест сорвала с постели покрывала, заглянула под кровать. Под конец она, разумеется, направилась к нише. Я кинулась, чтобы ее задержать, она удовлетворенно осклабилась.

— Вот он и попался! — Рванувшись к нише, она раздернула занавески, потом с шумным вздохом отступила. В нише находилось четыре костюма, не считая того, который я только что сняла. — Ах ты шлюшонка! Да тут настоящая оргия готовится!

— Оргия? Оргия? — Я скрестила руки на груди. — Это шитейная работа, миссис Бест. Разве преступление — брать у джентльменов в починку платье?

Схватив белье, которое я только-только с себя скинула, миссис Бест стала его обнюхивать.

— Эти подштанники еще теплые. Скажешь, нагрелись от твоей иглы? Ну нет, уж скорее — от его! — Я открыла рот, но не нашлась что ответить. Пока я думала, миссис Бест шагнула к окну и выглянула наружу. — Ага, понятно, куда они делись, эти негодяи! Ну ладно, далеко не уйдут — в чем мать родила!

Я перевела взгляд на ее сына. Он рассматривал мои лодыжки под подолом ночной рубашки.

— Простите, миссис Бест, — сказала я. — Этого больше не повторится, обещаю.

— Да уж, в моем доме точно не повторится! Я требую, мисс Астли, чтобы завтра утром вы съехали. Вы и всегда-то были со странностями, а сейчас и вовсе превратили мой дом в бордель! Я этого не потерплю, ни за что не потерплю! Я предупреждала вас, еще когда вы вселялись.

Я склонила голову, миссис Бест круто развернулась. Стоявший за ней сынок наконец ухмыльнулся.

— Шлюха, — бросил он, сплюнул и последовал за своей мамашей в темноту.

Вещей у меня было немного, с упаковкой особенно возиться не пришлось, так что на следующее утро я, едва умывшись, направилась к выходу. Миссис Бест, когда я проходила мимо, поджала губы. В глазах Мэри, напротив, читалось восхищение: ведь под конец выяснилось, что я самая нормальная девушка — интригующе нормальная. Я дала ей шиллинг и погладила по руке. На прощанье я прошлась по Смитфилдскому рынку. Утро было теплое, от туш неимоверно воняло, мухи гудели безостановочно, как мощный мотор, и все же я ощущала некоторую привязанность к месту, которое в дни своего помешательства так часто рассматривала через окно.

В конце концов я оставила мух спокойно завтракать и удалилась. Куда направить стопы, я не имела понятия, но мне случалось слышать, что на улицах в районе Кингз-Кросс полным-полно меблированных комнат, и я подумала попытать счастья там. Но туда я так и не дошла. В витрине лавки на Грейз-Инн-роуд мне бросилось в глаза небольшое объявление: «Респиктабельная леди ищет постояльца женского пола» и адрес. Я немного задержалась, рассматривая его. «Респиктабельная» — это настораживало, еще одна миссис Бест мне не нужна. Однако в словах «постоялец женского пола» чудилось что-то призывное. Постоялец, но женского пола — это было как раз про меня.

Я запомнила адрес. Грин-стрит располагалась, как обнаружилось, всего в двух шагах — узенькая улочка примыкала под прямым углом к самой Грейз-Инн-роуд; по одну сторону ряд ухоженных домиков, по другую — довольно мрачный многоквартирный дом. Номер из объявления относился к одному из домиков, на вид очень приятному. Крыльцо украшал горшок с геранью, за ним вылизывалась трехногая кошечка. Когда я подошла, она вскочила и подставила шею — чеши.

Я потянула колокольчик, и ко мне вышла седовласая дама с добродушным лицом, в переднике и шлепанцах. Услышав, зачем я пришла, она тотчас впустила меня в дом, представилась как миссис Милн и на миг задержалась, чтобы приласкать кошку. Я тем временем, щуря глаза, огляделась. Холл бы сплошь завешан картинами, как в свое время передняя гостиная миссис Денди. Относились они, однако, не к театру; насколько я смогла рассмотреть, между ними не было вообще ничего общего, за исключением яркости красок. По преимуществу они были довольно невзыскательные, иные представляли собой вырезки из книг и газет, пришпиленные к стене без рамки, но на одной или двух я узнала известные сюжеты. Над подставкой для зонтов, например, висела копия броского полотна «Свет мира», ниже красовалась индийская картинка: стройное голубое божество, на глазах пятнышки типографской краски, в руках флейта. Я задала себе вопрос, не является ли миссис Милн маниакальной поклонницей какой-либо религиозной доктрины — теософской, например, или индуизма.

Однако, перехватив мой блуждающий по стенкам взгляд, она расплылась в истинно христианской улыбке.

— Картинки моей дочери. — Словно бы это объясняло все. — Она любит краски.

Я кивнула и последовала за миссис Милн вверх по лестнице. Она отвела меня прямо в комнату, назначенную к сдаче. Помещение было обычное, но приятное, с безупречно чистой обстановкой. Главной привлекательной чертой было окно: широкое, распахивающееся в середине наподобие стеклянной двери; за ним был небольшой балкон с железной решеткой, который выходил на Грин-стрит, напротив ветхого многоквартирного дома.

— Квартирная плата — восемь шиллингов. — Миссис Милн подняла глаза. Я кивнула. — Вы уже не первая здесь девушка, — продолжала она, — но, честно говоря, я надеялась на даму постарше — может быть, вдову. До недавнего времени тут жила моя племянница, но она вышла замуж и уехала. А у вас самой не намечается в ближайшее время свадьба?

— О нет.

— Есть у вас молодой человек?

— Нет-нет.

Это ей как будто понравилось.

— Я рада. Видите ли, в доме живем только мы с дочерью, а она девушка немного необычная, очень доверчивая. Мне бы не хотелось, чтобы тут сновали туда-сюда молодые парни.

— Никакого молодого человека у меня нет, — заявила я твердо.

Миссис Милн снова улыбнулась, но затем заколебалась.

— А нельзя ли узнать… спросить… почему вы съезжаете с прежней квартиры?

Тут заколебалась я, и улыбка миссис Милн увяла.

— Честно говоря, у меня возникли небольшие разногласия с квартирной хозяйкой…

— Ах так.

Миссис Милн немного напряглась, и я поняла, что сморозила глупость.

— Дело в том… — начала я.

Видно было, что воображение миссис Милн заработало. Что ей представляется? Наверное, что квартирная хозяйка застигла меня, когда я целовала ее мужа.

— Видите ли, — начала она печальным голосом, — моя дочь…

Не иначе, ее дочка красавица из красавиц или законченная эротоманка, подумала я, иначе зачем матери так строго хоронить ее от мужских глаз. И точно так же, как безграмотное объявление в магазинной витрине, меня непостижимым образом заинтриговал этот дом с его владелицей.

Я ухватилась за представившуюся возможность.

— Миссис Милн, — начала я, — дело в том, что у меня необычное ремесло, можно сказать, связанное с театром, и мне приходится иногда носить мужской костюм. Моя квартирная хозяйка однажды поймала меня на этом и дурно отнеслась к моему маскараду. Знаю совершенно точно: если я здесь поселюсь, ни одного гостя-мужчины у меня не будет. Вы спросите, отчего я так уверена, отвечу одно: знаю, и все тут. Плату задерживать я не стану, буду сидеть тихо как мышка — вы вообще обо мне забудете. Если вы с мисс Милн не возражаете, чтобы иногда вам попадалась на глаза девушка в штанах и галстуке, тогда, наверное, я та самая постоялица, что вам нужна.

Я говорила серьезно (более или менее), и миссис Милн задумалась.

— Мужские костюмы, говорите вы…

В ее тоне не чувствовалось недовольства или недоверия — она была заинтересована. Я кивнула, развязала свой мешок и извлекла оттуда мундир (мне попалась под руку верхняя часть гвардейской униформы). Встряхнула и приложила к себе, с надеждой глядя на миссис Милн.

— Ух ты, — сказала она, скрещивая руки на груди, — да он красавчик, верно? Такой моей девочке понравится. — Она указала рукой на дверь. — Вы позволите?.. — Выйдя на лестничную площадку, миссис Милн крикнула: — Грейси! — Внизу послышались шаги. Миссис Милн наклонила голову. — Она немножко пугливая, — шепнула миссис Милн, — не обращайте внимания, если начнет чудить. Так уж она привыкла.

Я неуверенно улыбнулась. Тут же на лестнице зазвучали шаги, и Грейси, войдя в комнату, остановилась рядом с матерью.

Я ожидала увидеть писаную красавицу. Грейс Милн не отличалась красотой, но у нее, как я сразу заметила, была очень необычная внешность. Сколько ей лет, догадаться было трудно (можно было дать от семнадцати до тридцати); тонкие, как лен, волосы свободно свисали по плечам, как у маленькой девочки. Подбор одежды был самый странный: коротенькое голубое платьице с желтым фартуком, а снизу яркие чулки в стрелках и красные бархатные шлепанцы. Глаза у Грейс были серые, щеки бледные как полотно. Черты лица какие-то смазанные, словно это был рисунок, по которому кто-то нерешительно прошелся резинкой. Говорила она низким, чуть скрипучим голосом. Только тут я с опозданием догадалась: Грейс была дурочкой.

Разумеется, чтобы все это разглядеть, мне не потребовалось и секунды. Грейс повисла на руке матери и, когда нас друг другу представляли, робко пряталась за ее спину. Теперь же она с явным восторгом разглядывала мой мундир, и я заметила, что ей отчаянно хочется погладить яркий рукав.

В конце концов, это была красивая вещь.

— Хотите померить? — спросила я. Грейс кивнула, потом посмотрела на мать. — Можно?

Миссис Милн сказала, что можно. Я подержала для нее мундир, потом зашла спереди, чтобы застегнуть пуговицы. Как ни странно, алая саржа с золотой отделкой удачно сочеталась с ее волосами, глазами, платьем и чулками.

— Вы прямо как циркачка, — сказала я, когда мы с миссис Милн отступили, рассматривая Грейс. — Дочка инспектора манежа.

Грейс расплылась в улыбке, отвесила неуклюжий поклон. Миссис Милн, рассмеявшись, зааплодировала.

— Можно, я его заберу? — спросила Грейси.

Я помотала головой.

— Честно говоря, мисс Милн, я не могу без него обойтись. Будь у меня два одинаковых…

— Что ты, Грейси, — вмешалась мать, — и не думай. Мисс Астли нужен этот костюм для театральных выступлений. — Грейс скорчила гримасу, но не слишком огорченную. Миссис Милн перехватила мой взгляд. — А нельзя ли будет ей время от времени брать его ненадолго поносить? — шепнула она.

— Пусть берет хоть все костюмы разом, мне не жалко.

Когда Грейс подняла глаза, я подмигнула, и она, чуть зардевшись, опустила голову.

Миссис Милн тихонько поцокала языком и сложила руки на груди.

— Думаю, мисс Астли, вы нам очень даже подойдете.

Я вселилась немедленно. Весь остаток дня ушел на то, чтобы распаковать мой скромный багаж, Грейс вертелась тут же, то и дело восхищенно вскрикивая, миссис Милн принесла чаю, потом еще, с печеньем. К ужину обе уже звали меня Нэнси, и этот ужин, состоявший из пирога, горошка и соуса, а на десерт — бланманже в формочках, был первой за долгое время семейной трапезой, в которой я участвовала (предыдущая состоялась больше года назад в Уитстейбле).

На следующий день Грейси перемеряла в разных сочетаниях все мои костюмы, и ее матушка хлопала в ладоши. На ужин были сосиски, потом печенье. Покончив с ним, я переоделась, чтобы отправиться в Сохо; увидев меня в сарже и бархате, миссис Милн зааплодировала снова. Она заказала для меня ключ, чтобы ночью, когда вернусь, мне не пришлось их будить…

Я словно бы поселилась на небесах у ангелов. Можно было уходить и приходить в любое время, носить любую одежду — миссис Милн не возражала ни словом. Я могла явиться с застывшей на воротнике спермой — квартирная хозяйка брала пиджак из моих дрожащих рук и замывала, приговаривая: «Ну кто ж так неосторожно обращается с супом!» Я могла проснуться в дурном настроении, мучимая воспоминаниями, — миссис Милн же, ни о чем не спрашивая, тем усердней накладывала мне на тарелку еду. По-своему она была так же простодушна, как ее дурочка дочь; она была добра ко мне ради Грейси, потому что я любила ее дочку и баловала.

Я, например, терпимо относилась к пристрастию Грейс к ярким краскам. Замечалось оно сразу же, стоило только войти в дом, но лишь через три дня я начала постигать в ее мании систему, которая, будь я, как обычная девушка, в плену собственных привычек, довела бы меня до безумия. В среду на первой неделе я спустилась к завтраку в желтой жилетке, и миссис Милн вздрогнула:

— Грейси не очень любит по средам в доме желтые краски.

Однако через три дня к чаю был подан яичный крем: по воскресеньям как будто еде непременно полагалось быть желтой…

Миссис Милн настолько притерпелась к этим причудам, что перестала их замечать, я тоже со временем, как уже было сказано, пообвыклась и утром, одеваясь, кричала Грейс:

— Какой цвет у нас сегодня? Что мне надевать: голубой саржевый костюм или оксфордские штаны? — Или: — Чего ждать на ужин — крыжовника или баттенбургского печенья?

Видя в таком распорядке своеобразную игру, я не имела ничего против; житейская философия Грейси была, по мне, ничуть не хуже прочих. А ее главное пристрастие — к ярким сочным цветам — я вполне понимала. Ведь город пестрел множеством красивых красок, и Грейс, можно сказать, учила меня смотреть на них другими глазами. Во время прогулок я обращала внимание на картинки и одежду, которые понравились бы Грейс, и кое-что приносила домой. У Грейс было множество громадных альбомов, куда она вклеивала вырезки и лоскутки, я же выискивала для нее журналы и книжечки, чтобы пустить под ножницы. Я покупала ей у цветочниц фиалки, гвоздику, бледно-лиловый кермек, голубенькие незабудки. Когда я вручала ей подарки, широким жестом, как фокусник, извлекая их из-под одежды, она заливалась румянцем от удовольствия и иногда в шутку приседала. Миссис Милн расплывалась в улыбке, но качала головой и притворялась, что сердится.

— Ай-яй-яй! Кончится тем, что ты совсем вскружишь девочке голову!

И меня посещала мысль: как же она столь усердно скрывает свою дочь от алчных взоров дерзких юнцов и в то же время безмятежно, ни о чем как будто не думая, позволяет нам с Грейс разыгрывать сценки ухаживания.

Однако плавное и приятное течение жизни в этом доме не располагало к длительным размышлениям.

И меня, после разрыва с Китти, как раз устраивало подобное бездумное существование.

Так текли месяц за месяцем. Подошел мой день рождения; в прошлом году я его не отмечала, но на сей раз были и подарки, и торт с зелеными свечками. Подошло Рождество, с новыми подарками и торжественным обедом. Где-то в укромном уголке сознания таилась память о двух счастливых встречах Рождества с Китти; всплыли воспоминания и о семье. Дейви небось уже женат, а то и сделался отцом — а я, соответственно, тетей. Элис стукнуло двадцать пять. Отмечают зимние праздники без меня и, быть может, гадают, где я и как; и Китти с Уолтером тоже. Пусть гадают, подумала я. Миссис Милн, подняв стакан, пожелала нам троим счастливого Рождества и Нового года, и я с улыбкой поцеловала ее в щеку.

— Замечательное Рождество! — воскликнула она. — Вот я, вот две мои любимые девочки. До чего же повезло нам с Грейс, когда ты, Нэнс, постучалась в нашу дверь!

В глазах у нее блеснула влага. Прежде я уже слышала подобное от миссис Милн, но так прочувствованно она говорила впервые. Я понимала, о чем она думает. Она начала видеть во мне дочь — во всяком случае, сестру ее настоящей дочери, добрую старшую сестру, на которую можно положиться, на которую можно оставить Грейси, когда самой миссис Милн не станет…

От этой мысли я вздрогнула, однако других жизненных планов у меня не было, как и другой семьи, собственной сестры и, уж точно, сердечной привязанности. И я отозвалась:

— А мне-то до чего повезло! Пусть бы все так оставалось вечно!

Миссис Милн сморгнула слезу и взяла мою неясную белую ладонь в свою — старую и загрубелую. Грейси смотрела на нас радостно, однако рассеянно, поглощенная атмосферой праздника. Волосы ее при свете свечей отливали золотом.

В тот вечер я, как обычно, отправилась на Лестер-сквер. Даже в Рождество там хватало мужчин, искавших продажной любви.

При всем том дела шли в зимние месяцы вяло. Туманы и ранние сумерки благоприятствуют тем, кто таится, однако никому не хочется расстегивать брюки, когда на соседней стенке наросли сосульки, и мне тоже не хотелось опускаться коленями на скользкие булыжники или слоняться по Уэст-Энду в короткой курточке, демонстрируя свой завлекательный зад и свернутый платок внизу живота. Я радовалась тому, что имею уютное жилье; в январе всех подряд моих сотоварищей косили болезни: лихорадка, грипп или того хуже; Милашка Элис всю зиму кашлял и беспокоился, как бы невзначай не откусить клиенту орган, стоя перед ним на коленях.

С приходом весны, однако, вечера стали теплее, что благоприятным образом сказалось на моем необычном ремесле, однако меня одолевала лень. Большую часть вечеров я проводила дома, у себя в комнате; не спала, а только лежала полуодетая, с открытыми глазами, или же курила, наблюдая, как дрожит погасающее пламя свечи. Мне нравилось распахивать окно, впуская внутрь голоса города: грохот кебов и фургонов с Грейз-Инн-роуд, выкрики, стук, шипенье пара с Кингз-Кросс, голоса под окнами — обрывки споров, доверительных бесед, приветствий. «Ну ладно, Дженни!», «До вторника, до вторника…». Знойным душным июнем я завела себе привычку усаживаться на балкончике высоко над Грин-стрит и услаждать себя ночной прохладой.

Я провела так пять десятков летних вечеров и, надо сказать, за редким исключением все они были похожи, как близнецы. И все же был среди них один, который хорошо мне запомнился.

Как обычно, я вынесла свой стул на балкон, но повернула его спинкой к улице и уселась, как в седло. Руки я скрестила и оперлась на них подбородком. Помнится, на мне были простые полотняные брюки, рубашка, распахнутая на шее, и дамская соломенная шляпка, которую я надела, спасаясь от жгучего предвечернего солнца, и забыла снять. В комнате, у меня за спиной, света не было, и я рассчитывала, что на темном фоне меня не видно, за исключением разве что неверного огонька сигареты. Я закрыла глаза и ни о чем не думала, но вдруг снизу послышалась музыка. Неизвестный музыкант тронул струны какого-то сладкозвучного щипкового инструмента — не банджо и не гитары, и на улице, разносимая вечерними ветерками, зазвучала певучая цыганская мелодия. Вскоре к ней присоединился высокий, чуть вибрирующий женский голос.

Я открыла глаза, чтобы посмотреть, откуда доносится пение: источник обнаружился не на улице, где я ожидала, а в здании напротив — старом многоквартирном доме, обыкновенно пустом и мрачном, который резко контрастировал с уютным рядом домиков, соседствовавших с жилищем моей хозяйки. Уже больше месяца в доме трудились рабочие, я замечала иногда стук молотков, свист, людей на приставных лестницах, а теперь здание уже привели в порядок. Ни разу, пока я жила на Грин-стрит, в окнах напротив не зажигались огни. Сегодня же они были распахнуты и занавески за ними раздернуты. Именно оттуда и неслась задорная мелодия; мне была беспрепятственно видна любопытная сцена, которая разыгрывалась внутри.

На инструменте (это, оказывается, была мандолина) играла красивая молодая женщина в элегантном жакете, белой блузке с галстучком и очках; с первого взгляда я предположила, что она работает клерком или учится в колледже. Выводя мелодию, она улыбалась; когда голос срывался на высоких нотах — смеялась.

На гриф мандолины певица нацепила пучок лент, и они подрагивали и мерцали.

Небольшая группа слушателей, однако, отнюдь не разделяла ее веселья. Сидевший рядом мужчина в довольно грубом костюме кивал с застывшей деланной улыбкой; на коленях он держал хорошенькую маленькую девочку в платьице с отделкой и переднике, заставляя ее хлопать в такт музыке. К плечу мужчины прислонялся мальчик с большими красными ушами, на его цыплячьем затылке щетинились коротко остриженные волосы. За ним стояла женщина с усталым суровым лицом — надо полагать, жена сидевшего мужчины; она равнодушно прижимала к груди еще одного ребенка. Последняя участница компании, низенькая плотная девушка в довольно нарядном жакете, была полускрыта занавеской. Лица ее я не видела, но зато удивительно отчетливо различала тонкие бледные руки и в них то ли открытку, то ли брошюру, которой девушка обмахивалась, как веером.

Вся эта компания теснилась вокруг стола, на котором стояла банка с вялыми маргаритками и остатки скромного ужина: чай и какао, холодное мясо с маринованными овощами и кекс. Несмотря на постные мины и натянутые улыбки, можно было заключить, что собравшиеся празднуют какое-то событие. Я предположила, что это новоселье, хотя что связывает даму-мандолинистку с бедным и скучным семейством, слушавшим ее игру, догадаться было трудно. Еще одну загадку представляла собой другая девушка, с бледными руками: кто ей ближе — музыкантша или семейство?

За первой песней последовала другая; семейство приметно заерзало. Я закурила сигарету, изучая — почему бы и нет? — сценку в окне. Девушка за занавеской перестала наконец обмахиваться и поднялась на ноги. Осторожно обойдя компанию, она приблизилась к окну, которое, как и мое, выходило на балкончик. Шагнув наружу, девушка лениво, с зевотой, оглядела тихую улочку.

Нас разделяло не более двух десятков ярдов, но я, наверное, ничем не отличалась от прочих теней моей темной комнаты, и девушка меня не заметила. Я же все еще не видела ее лица. Окно и занавески составляли красивое обрамление, но свет шел сзади. Пронизывая курчавые волосы девушки, он окружал ее голову подобием пламенеющего нимба, как у святых в церковных витражах, лицо же оставалось в тени. Я наблюдала за девушкой. Музыка смолкла, прозвучали неуверенные аплодисменты, за ними последовал бессвязный разговор — девушка не уходила с балкона и не оглядывалась.

Наконец сигарета у меня догорела до самых пальцев, и я швырнула ее вниз. Заметив это, незнакомка вздрогнула, присмотрелась и затихла. Я не понимала, что ее так смутило (у нее вспыхнули даже мочки ушей), но потом вспомнила о своем мужском костюме. Девица приняла меня за наглого voyeur![6] При этой мысли я, как ни странно, вместе со смущением испытала и удовольствие. Я вежливо приподняла шляпу.

— Вечер добрый, милашка, — произнесла я низким ленивым голосом.

Характерное приветствие, с которым грубые личности, вроде уличных торговцев или дорожных рабочих, частенько обращаются к проходящим мимо дамам. С чего мне вздумалось его воспроизвести — не знаю.

Девушка снова вздрогнула и открыла рот, чтобы дать мне отповедь, но тут к окну подошла ее приятельница. Она уже надела шляпу и сейчас натягивала перчатки.

— Пойдем, Флоренс, — сказала она. В звуках этого имени, произнесенного в полутьме, послышалось что-то романтическое. — Детям уже пора в кровать. Мистер Мейсон сказал, что проводит нас до Кингз-Кросс.

Не обращая больше на меня внимания, незнакомка поспешила обратно в комнату. Там она поцеловала детей, пожала руку матери и любезно со всеми простилась; я видела с балкона, как она, с приятельницей и их простецким провожатым, мистером Мейсоном, вышла из дома и направилась к Грейз-Инн-роуд. Я ожидала, что она на меня оглянется, но она не оглянулась, и у меня не было никаких причин быть недовольной. Разглядев наконец ее лицо в свете фонаря, я установила, что она вовсе не красива.

Я благополучно забыла бы об этом происшествии, если б через две недели не увидела ее снова — на этот раз не в темноте, а при дневном свете.

День снова выдался жаркий, и я проснулась довольно рано. Миссис Милн с Грейс ушли в гости, и я осталась совсем без дела и без компаньонов. Пока у меня еще не опустел кошелек, я купила себе пару приличных платьев, одно из них как раз было на мне. Я также нацепила свою фальшивую косу; в тени черной соломенной шляпы прическа выглядела вполне натурально. У меня созрела мысль отправиться куда-нибудь в парк: сначала в Гайд-парк, потом, наверное, в Кенсингтон-Гарденз. В пути, как я знала, неизбежны приставания мужчин, но в парке (в этом я давно убедилась) проводят время сплошь женщины: няньки с колясками, гувернантки с подопечными, продавщицы, расположившиеся на травке с ланчем. Все они не прочь поболтать с приветливой девушкой в красивом платье, а мне в тот день приспела охота — довольно необычная — к женскому обществу.

И вот, таким образом настроенная и одетая, я и увидела Флоренс.

Я узнала ее сразу, хотя в прошлый раз едва успела рассмотреть. Встреча произошла, когда я выходила из дома и немного помедлила на нижней ступеньке, зевая и протирая глаза. Флоренс вынырнула из темного переулка по ту сторону Грин-стрит, чуть левее от меня. Одета она была в жакет и юбку горчичного цвета — именно этот наряд, ярко освещенный солнцем, и привлек мое внимание. Как и я, Флоренс приостановилась; в руках она держала лист бумаги и, судя по всему, наводила там справки. В переулке имелся выход многоквартирного дома, и я предположила, что Флоренс побывала в той самой квартире, где в прошлый раз состоялся званый вечер. От нечего делать я стала гадать, куда она направится. Если опять к Кингз-Кросс, то вскоре она скроется.

Наконец она засунула бумагу в сумку на ремне, наискосок пересекавшем грудь, и повернулась — налево, в мою сторону. Я наблюдала, не сходя со ступеньки; Флоренс неспешно поравнялась со мной, и снова нас разделяла одна лишь ширина улицы. Глаза Флоренс встретились с моими, скользнули в сторону, вернулись, притянутые моим настойчивым взглядом.

Я улыбнулась, Флоренс ответила неуверенной улыбкой, но я видела, что она меня не узнает. Я не могла не воспользоваться моментом. Под ее любопытным вопрошающим взглядом я приподняла шляпу и таким же, что в прошлый раз, низким голосом проговорила:

— Утро доброе.

Как прежде, Флоренс вздрогнула. Перевела взгляд вверх, на балкон. И наконец зарделась.

— О, так это были вы?

Вновь улыбнувшись, я отвесила легкий поклон. Мой корсет заскрипел; галантность никак не сочеталась с юбками, и мне вдруг стало страшно, что на сей раз Флоренс примет меня не за наглого voyeur, а за обычную дурочку. Но когда я подняла глаза, с ее лица сползал румянец и выражало оно не презрение, не замешательство, а веселое любопытство. Флоренс наклонила голову.

Между нами проехал фургон, потом повозка. Приподнимая во второй раз шляпу, я смутно рассчитывала всего лишь уладить давешнее недоразумение — может быть, вызвать улыбку. Но когда транспорт проехал, а Флоренс осталась стоять, я решила, что она меня приглашает. Перейдя улицу, я остановилась рядом с Флоренс.

— Простите, что напугала вас тем вечером.

Флоренс как будто напрягла память, потом рассмеялась.

— Ничуть не напугали. — Она говорила так, словно никогда не пугалась. — Вы меня немножко ошеломили. Если бы я знала, что вы женщина…

Она снова покраснела, а может, это не сошел еще с лица прежний румянец. Потом она отвела взгляд, и мы замолчали.

— А где ваша приятельница-музыкантша? — спросила я наконец. Я прижала к животу воображаемую мандолину и прошлась по струнам.

— Мисс Дерби, — улыбнулась Флоренс. — Она у нас в конторе. Я немножко занимаюсь благотворительностью, нахожу жилье для бедных семей, что остались без крыши над головой. — В ее речи прослеживался довольно явственный ист-эндский акцент, но голос был низкий и чуть хриплый. — Мы издавна положили глаз на часть квартир в этом доме, и тем вечером вы видели, как мы вселяли туда первую семью. Это был для нас, можно сказать, успех, мы ведь совсем небольшая организация, и мисс Дерби подумала, что неплохо устроить по такому случаю вечеринку.

— Правда? Она очень мило играет. Вы бы ей сказали, пусть почаще ищет здесь квартиры.

— А вы здесь живете, так ведь?

Она указала кивком на домик миссис Милн.

— Да. И люблю посиживать на балконе…

Флоренс подняла руку — поправить выбившийся из-под шляпки локон.

— И всегда в брюках?

Я смущенно моргнула.

— Только иногда.

— Но всегда глазеете на женщин и пугаете их?

Тут я моргнула два или три раза.

— Ни о чем таком я даже и не думала, пока не увидела вас.

Это была чистая правда, но Флоренс рассмеялась, словно желая сказать: ну да. От этого смеха и предшествовавшего ему разговора мне сделалось не по себе. Я пристальней всмотрелась в собеседницу. Как я уже заметила в прошлый вечер, ее нельзя было назвать красавицей. Талия далеко не осиная, фигура плотная, лицо круглое, решительный подбородок. Зубы ровные, но не идеально белые; глаза карие, но ресницы не длинные; руки, правда, достаточно изящные. Волосы собраны в пучок на затылке, но кудряшки просятся наружу, падают на лицо — в детстве я вместе с другими девочками радовалась, что у меня не такие. Освещенные сзади лампой, эти волосы казались каштановыми, сейчас же я скорее назвала бы их коричневыми.

Мне, наверное, даже нравилось, что Флоренс не так уж красива. В том, как спокойно она воспринимала мое странное поведение (как будто женщины сплошь и рядом носят мужские брюки и заигрывают, сидя на балконе, с девушками, так что она привыкла и не видит в этом столь уж грубого нарушения приличий), чудилось нечто интригующее, однако в ней не проглядывало лукавства, едва уловимой подоплеки, что отличало ее от прочих девиц. И уж конечно, ни одной живой душе не пришло бы в голову, глядя на нее, ухмыльнуться и крикнуть: «Розовая!» Но я этому только радовалась. Дела сердечные, поцелуи — все это было теперь не для меня; я была занята в те дни совершенно иным ремеслом!

Но ведь прошло столько времени… и почему бы мне не заиметь… приятельницу?

Я сказала:

— Послушайте, а не хотите ли пройтись со мною в парк? Я как раз туда направлялась, когда вас встретила.

Флоренс с улыбкой качнула головой:

— Не могу, я на работе.

— Работать в такую жару?

— Дело само не сделается, вы же понимаете. Мне нужно наведаться на Олд-стрит, у одной знакомой мисс Дерби могут найтись для нас комнаты. Мне правда нужно.

Сдвинув брови, она посмотрела на часики, которые висели у нее на шее, как медаль.

— Может, пошлете за мисс Дерби — пусть сходит сама? Похоже, она взваливает на вас кучу работы. Спорим, она сейчас в конторе водрузила ноги на стол и наигрывает на мандолине, пока вы сбиваете себе ноги по такой жаре. По крайней мере, вам необходима порция мороженого; в Кенсингтон-Гарденз одна итальянская дама продает лучшее в Лондоне мороженое, мне она скидывает полцены…

Флоренс снова улыбнулась.

— Не могу. Что будут делать без меня наши нищие семьи?

Нищие семьи не волновали меня ни капельки, но мысль, что я больше не встречу Флоренс, вдруг вызвала тревогу.

— Ну ладно, тогда можно увидеться, когда вы снова будете на Грин-стрит. Когда вас ждать?

— Видите ли, я сюда не вернусь. Через два дня я оставляю этот пост и займусь приютом в Стратфорде. Так мне удобней, ближе к дому, и, кроме того, я знаю местных жителей. Правда, мне предстоит большую часть времени проводить на востоке города…

— О, — протянула я, — так в центр вы больше ни ногой?

Поколебавшись, Флоренс добавила:

— Ну нет, иногда я заглядываю в центр по вечерам. Хожу в театр или на лекции в Атенеум-холле. Вы могли бы ко мне присоединиться…

Театр я нынче посещала исключительно ради заработка; на бархатное сиденье перед сценой я не села бы даже ради Флоренс.

— Атенеум-холл? Знаю это место. Но лекции… что за лекции? Связанные с церковью?

— Связанные с политикой. Классовый вопрос, знаете ли, ирландский вопрос…

Сердце у меня упало.

— Женский вопрос, — продолжила я.

— Именно. Лекции, публичные чтения, потом дебаты. Глядите.

Порывшись в сумке, она извлекла оттуда тоненькую голубую брошюрку. «Курс лекций по общественно-политическим вопросам в зале Атенеум-холл, — было там сказано. — Женщины и наемный труд. Выступление мистера…» За фамилией, которая вылетела у меня из памяти, следовали несколько разъяснительных слов и дата — через четыре или пять дней.

— Боже! — воскликнула я неуверенно.

Флоренс вскинула голову и забрала у меня брошюру.

— Похоже, вам все-таки интересней Кенсингтон-Гарденз и тележка с мороженым…

В ее словах послышался оттенок недовольства, что на удивление сильно меня встревожило. Я отозвалась поспешно:

— Боже правый, не в этом дело; предложение очень заманчивое!

И добавила, что если в Атенеум-холле не продают мороженого, то надо бы угоститься им заранее. На углу Кингз-Кросс и Джадд-стрит, как я слышала, имеется пивная с залом для дам, где подают очень вкусные и совсем недорогие ужины. Лекция начинается в семь — почему бы нам не встретиться заранее? Скажем, в шесть? Чтобы ублажить Флоренс, я сказала, что мне потребуется также краткое предварительное знакомство с женским вопросом.

В ответ она фыркнула и вновь бросила понимающий взгляд — хотя что такое она, по ее мнению, понимала, осталось для меня загадкой. Тем не менее Флоренс согласилась со мной встретиться, предупредив, чтобы я не вздумала ее подвести. Ответив, что ни в коем случае, я протянула руку и на миг задержала в своей ладони ее крепкие теплые пальцы, обтянутые серой полотняной перчаткой.

Уже после того, как мы разошлись, я сообразила, что мы забыли друг другу представиться, но моя собеседница уже завернула за угол Грин-стрит и скрылась из виду. Однако, по крайней мере после прошлой, не приведшей к знакомству встречи, я втайне хранила в памяти ее столь романтическое имя. И еще я знала, что через неделю мы увидимся снова.

Солнце на этой неделе палило все сильнее; под конец зной начал досаждать даже и мне. Весь Лондон жаждал передышки; в четверг вечером, когда жара спала, на улицы радостно высыпали целые толпы.

К ним присоединилась и я. Предыдущие два дня я провела дома, в оцепенении от жары; вместе с миссис Милн и Грейси в зашторенной гостиной осушала одну за другой чашки лимонада или дремала голой у себя на кровати, распахнув окна и задернув занавески. Теперь же меня как магнитом манили прохладный воздух свободы и запруженные яркой толпой улицы Уэст-Энда. Кроме того, кошелек у меня был почти пуст, а на следующий вечер я обещала угостить Флоренс ужином. Так что, подумала я, не мешает добыть немного наличности. Умывшись, я гладко зачесала волосы, с помощью макассарового масла придала им блеск и надела свой любимый костюм — гвардейскую униформу с медными пуговицами, кантом, алым мундиром и аккуратной маленькой фуражкой.

Этой экипировкой я пользовалась очень редко. Военные звания и знаки различия ничего для меня не значили, но я испытывала смутную тревогу: вдруг меня признает за своего сослуживца какой-нибудь настоящий солдат, вдруг произойдет что-нибудь чрезвычайное — скажем, нападут на королеву, когда я буду прогуливаться у Букингемского дворца, и меня призовут к подвигам, на которые я неспособна. Но в то же время это был счастливый костюм. Он привлек ко мне того дерзкого джентльмена из Берлингтонского пассажа, чей поцелуй определил мою судьбу; он склонил в мою пользу чашу весов при первом разговоре с миссис Милн. Но сегодня, подумала я, мне хватило бы для полного счастья одного-единственного соверена.

В тот вечер в городе царила странная атмосфера, вполне отвечавшая выбранному мною костюму. Воздух был прохладен и противоестественно чист, так что красочные пятна — красная губная помада, синие доски человека-сандвича, фиолетово-зелено-желтые лотки цветочниц — особенно четко выделялись среди сумерек. Город можно было сравнить с гигантским ковром, из которого какой-то великан выбил пыль, вернув ему всю прежнюю яркость. Заразившись настроением, которое проникло даже в мою комнату на Грин-стрит, горожане облачились в свое лучшее платье. По тротуарам шествовали устрашающе длинными рядами девицы в пестрых нарядах; они же ворковали на крыльцах и скамейках с ухажерами в котелках. У дверей пивных потягивали пиво молодые люди, их напомаженные головы отливали в свете газовых фонарей шелковым глянцем. Над самыми крышами Сохо нависала луна, розовая, яркая и пузатая, как китайский фонарик. Рядом зловеще мигали две-три звезды.

И среди всей этой красоты прохаживалась я, в своем алом костюме; но, увы, — к одиннадцати, когда толпа поредела, я все еще оставалась с пустыми руками. На меня как будто положили глаз двое джентльменов, а кроме того, меня преследовал от Пикадилли до Севн-Дайалз какой-то простецкий тип. Однако джентльменов перехватили другие юнцы, а тип был не из того разряда, который меня интересовал. Я ускользнула от него, воспользовавшись уборной с двумя выходами.

Позднее, когда я фланировала вокруг фонаря на Сент-Джеймс-сквер, едва не состоялась еще одна встреча. Рядом замедлил ход и остановился экипаж и, как и я, застыл на месте. Никто не вошел в него и никто не вышел наружу. Лицо кучера, не сводившего взгляда с лошадей, затенял высокий воротник, но в темной глубине кареты я заметила колыхание кружева — кто-то потихоньку наблюдал за мной оттуда.

Походив туда-сюда, я закурила сигарету. По понятным причинам я не оказывала услуги в экипажах. От своих друзей на Лестер-сквер я слышала, что мужчины на колесах бывают требовательны. Они хорошо платят и многого ждут в ответ: им подай задницу, постель, может, и ночь в гостинице. Но и в этом случае ничто не мешало мне показать себя: пусть джентльмен в карете меня припомнит, когда ему случится идти пешком. Добрых десять минут я прохаживалась на краю площади, время от времени наклоняясь, чтобы поправить подбивку в паху: одеваясь к выходу, я была взбудоражена, а потому подложила в брюки не обычные платок или перчатку, а скатанный галстук из скользкой материи, который елозил по бедру. При этом мне думалось, что жест этот, наверное, тешит взгляд заинтересованного наблюдателя…

Однако экипаж с молчаливым кучером и робким седоком наконец дернулся и укатил.

Все последующие мои поклонники проявили такую же нерешительность; не раз я ловила на себе скользящие взгляды и отвечала на них откровенно-призывным, но подцепить клиента так и не сумела. Сумерки сгустились, повеяло резкой прохладой. Пора, подумала я, потихоньку двигаться домой. Я была разочарована. Не собственными действиями, а самим вечером, который начинался столь многообещающе, а закончился ничем. Мне не досталось и трех пенни; придется позаимствовать немного наличности у миссис Милн, а на следующей неделе забыть о разборчивости и настойчиво добиваться, чтобы фортуна повернулась ко мне лицом. От этой мысли мне сделалось невесело: ремесло шлюхи мужского пола, представлявшееся мне на первых порах легкой прогулкой, начало меня утомлять.

В унылом настроении я повернула обратно на Грин-стрит; если прежде я ради забавы выбирала самые оживленные улицы, то теперь — узкие и безлюдные: Олд-Комптон-стрит, Артур-стрит, Грейт-Рассел-стрит, которая привела меня к бледной безмолвной громаде Британского музея, и наконец Гилфорд-стрит, откуда я, миновав Воспитательный дом, выбралась на Грейз-Инн-роуд.

Но даже вдали от шумных улиц транспорт давал о себе знать больше обычного, что было странно, поскольку повозок и экипажей попадалось не так уж много, но моим шагам постоянно вторили негромкий стук колес и цоканье копыт. Наконец, у входа в темные конюшни, откуда не доносилось ни звука, я поняла, в чем дело. Я остановилась там завязать шнурок и, нагнувшись, случайно взглянула назад. Ко мне из тьмы медленно двигался экипаж, и я помимо особенного стука хорошо смазанных колес узнала и сгорбленного, закутанного по самые уши кучера. Меня преследовал по пути из Сохо тот же частный двухколесный экипаж, что ожидал на Сент-Джеймс-сквер. Его робкий владелец следил за мной, пока я в живописной позе стояла под фонарем и, поправляя ширинку, прогуливалась по тротуару, но, очевидно, не налюбовался и хотел еще.

Завязав шнурок, я выпрямилась, но предусмотрительно не сошла с места. Экипаж замедлил ход и обогнал меня — темная его внутренность по-прежнему была спрятана за тяжелыми кружевными занавесками. Чуть дальше он остановился. Я неуверенно шагнула туда.

Кучер оставался бесстрастен и безмолвен: мне виден был только контур сгорбленных плеч и шляпы, а когда я приблизилась, экипаж заслонил его полностью. В темноте задок экипажа казался совсем черным, только в пятнах света от фонаря он отливал темно-малиновым в блестках золота. Не иначе, решила я, джентльмен, который в нем едет, очень богат.

Ну ладно, он будет разочарован; слежка ни к чему не приведет. Я ускорила шаг и, не поднимая головы, попыталась миновать карету.

Однако когда я поравнялась с задним колесом, послышался негромкий щелчок задвижки и дверца тихонько отворилась, преграждая мне путь. Из темноты за дверцей поплыло сизое облако табачного дыма; кто-то вздохнул, что-то прошелестело. Я стояла перед выбором: вернуться и обогнуть экипаж сзади или протиснуться слева, между дверцей и стеной, и, может быть, взглянуть одним глазком на загадочного седока. Признаюсь, я была заинтригована. Всего-то и нужно для устройства свидания — кинуть слово, кивнуть, взмахнуть, наконец, начерненными ресницами, а вместо этого он затеял такое представление; да, этот джентльмен явно не прост. Честно говоря, я была польщена, а потому настроена великодушно. Джентльмен приложил столько усилий, чтобы полюбоваться моими ягодицами на расстоянии, так разве не заслуживает он возможности разглядеть их получше? Хотя, конечно, разглядеть и не более.

Я сделала шажок к открытой дверце. Внутри царила непроницаемая темень, только в квадратике дальнего оконца виднелись очертания плеча, руки и колена. Вдруг в черноте вспыхнул огонек сигареты, бросая красный отсвет на белую руку в перчатке и лицо. Рука была тонкая, унизанная кольцами. Лицо припудренное — женское.

Я была так ошеломлена, что у меня не вырвалось даже смешка; я только застыла, не ступив в льющийся из экипажа сумрак, и уставилась на женщину. И тут она заговорила:

— Не позволите ли вас подвезти?

Голос, довольно низкий, с чуть высокомерной интонацией, странным образом завораживал. Я едва не лишилась дара речи.

— Вы… вы очень любезны, мадам, — выдавила я из себя в жеманной манере мальчика-посыльного, отвергающего чаевые, — но мой дом в двух шагах, и, если вы позволите мне распрощаться, я быстрее доберусь на своих двоих.

Тронув фуражку и наклонив голову в сторону темноты, откуда исходил голос, я с принужденной полуулыбкой двинулась с места.

Но дама заговорила снова:

— Час уже поздний, в этом квартале ночью небезопасно. — Она затянулась сигаретой, во тьме вновь ярко вспыхнул огонек. — Может, все-таки отвезти вас куда-нибудь? Кучер у меня знает свое дело.

Это уж точно, подумала я: кучер по-прежнему горбился на козлах, спиной ко мне, погруженный в собственные мысли. И мною вдруг овладела усталость и скука. До меня доходили в Сохо истории о подобных дамах — дамах, которые дорого платят кучерам, чтобы ездить в сумерках по улицам и высматривать досужих мужчин и юношей вроде меня, готовых доставить им удовольствие в отплату за ужин. Это богатые дамы, у которых нет мужей или мужья в отъезде, у иных же, по словам Милашки Элис, муж дома греет постель, рассчитывая разделить со своей благоверной ее улов. Я не знала прежде, верить ли таким историям, но вот передо мной одна из таких дам — надменная, благоухающая духами и жаждущая приключений.

Но сегодня она совершила промах, и какой!

Я взялась рукой за дверцу, чтобы ее захлопнуть. Но дама на этом не успокоилась:

— Если вы не хотите, чтобы я подвезла вас домой, то не соблаговолите ли вы немножко со мною покататься? Как видите, я совершенно одна, а мне сегодня так хочется общества.

Голос ее дрогнул, но отчего — от грусти, предвкушения или даже смеха? — я не поняла.

— Послушайте, миссис, — проговорила я в темноту, — вы обратились не по адресу. Позвольте мне пройти, и пусть ваш кучер сделает еще круг по Пикадилли. — Я рассмеялась. — Поверьте, у меня нет того, что вам требуется.

Экипаж скрипнул, красный огонек сигареты качнулся, вспыхнул ярче и вновь осветил щеку, лоб, губы. Они изогнулись в усмешке.

— Напротив. Оно у вас как раз есть — то, что мне требуется.

Я все еще не догадывалась, только подумала: втемяшилось же ей, чтоб мне провалиться! Я осмотрелась. По Грейз-Инн-стрит прокатились две или три кареты, скрыв из виду пару-тройку запоздалых пешеходов. В конце конюшен, невдалеке от нас, остановился какой-то экипаж, пассажиры вышли и исчезли в дверях, лошади тронулись, экипаж скрылся из виду, все снова затихло. Набрав в грудь воздуха, я просунула голову в темную внутренность кареты.

— Мадам, — произнесла я свистящим шепотом, — я вовсе не юноша. Я…

Я заколебалась. Огонек исчез: она выбросила сигарету в окно. Донесся нетерпеливый вздох — и тут я поняла.

— Дурашка, — сказала она. — Садись.

Как мне следовало поступить? Прежде меня томили усталость и скука — теперь нет. Я была разочарована, надежды, возлагавшиеся на этот вечер, не оправдались — но теперь, после столь неожиданного приглашения, они вновь расцвели. Да, час поздний, я одна, и эта чужая женщина, со странными вкусами и непонятными намерениями… Но с другой стороны, как я уже говорила, такой интригующий голос и манеры. И она богата. А у меня пуст кошелек. Я заколебалась, но незнакомка протянула руку, и в свете фонаря на ней заблестели драгоценные камни — такие крупные. Именно это — и ничто другое — меня и подтолкнуло. Я взяла протянутую руку и забралась в экипаж.

Мы сидели вместе в темноте. Экипаж подался вперед, с приглушенным скрипом тронулся с места и покатил — плавным, как полагается дорогим экипажам, ходом. Через тяжелые кружевные занавески улица выглядела непривычно, какой-то эфемерной. И я поняла, каким видится город богатым людям.

Я перевела взгляд на свою соседку. Ее платье из темной тяжелой материи трудно было отличить от темной обивки экипажа; огни уличных фонарей, с наложением фантастического мраморного рисунка занавесок, пробегали по лицу и затянутым в перчатки рукам, которые, казалось, плавали, подобно кувшинкам, в водоеме мрака. Насколько я могла разглядеть, она была красива и совсем молода — старше меня не более чем на десять лет.

С полминуты мы обе молчали, потом незнакомка, подняв подбородок, оглядела меня.

— Вы, верно, возвращались домой с костюмированного бала? — Она протянула это с оттенком высокомерия.

— С бала? — удивилась я.

Я не узнала собственный голос: он гнусавил и дрожал.

— Я думала, эта униформа…

Она указала на мой костюм. Он, как и я, словно бы подрастерял свою браваду, кровоточа алым цветом во мраке экипажа. Я почувствовала, что разочаровываю незнакомку. Я постаралась изобразить дерзкий, как в мюзик-холле, тон:

— О, в форму я переодеваюсь для улицы, а не для вечеринки. Когда девушка в юбках гуляет по улицам без сопровождения, на нее иной раз бросают совсем неподобающие взгляды.

Незнакомка кивнула.

— Понятно. И вам это не нравится? Взгляды, я имею в виду. Мне бы это не пришло в голову.

— Ну… Зависит от того, кто их бросает.

Я возвращалась на привычную стезю; незнакомка — это чувствовалось — следовала в том же направлении. На миг во мне пробудилось уже век как забытое волнение — как бывает, когда взаимодействуешь на сцене с партнером, который назубок знает песни, шаги, репризы, позы… Дала о себе знать давняя глухая боль потери, но ее, в этой новой мизансцене, заглушила острая радость ожидания. На пути к неизвестной цели мы двое, чужая дама и я, разыгрываем роли проститутки и клиента так ладно, словно зачитываем диалог из специального руководства! От этого у меня закружилась голова.

Дама протянула руку к моему обшитому тесьмой воротнику.

— Вот так маленькая обманщица! — произнесла она мягко. И добавила: — Но у вас, конечно, есть брат-гвардеец. Брат или, быть может, ухажер?.. — Ее пальцы слегка дрогнули, и мою шею обожгли холодом сапфир и золото.

— Я работаю в прачечной, униформу сдал в стирку один солдат. Я подумала, позаимствую-ка ее, он не заметит. — Я разгладила складки у себя в промежности, где все так же грубо топорщился скользкий галстук. — Мне понравился фасон брюк.

После кратчайшей паузы рука незнакомки, как я и ожидала, переместилась мне на колено и двинулась вверх по бедру, где и остановилась. Ее ладонь была необычайно горяча. Уже целую вечность никто не трогал меня в этом месте; я так привыкла оборонять его от чужих касаний, что едва удержалась и не скинула ее пальцы.

Вероятно, дама заметила, как я напряглась, потому что она сама убрала руку.

— А вы, боюсь, недотрога.

— О. — Я овладела собой. — Быть недотрогой я умею… если это то самое, что вам нравится…

— Ах.

— А кроме того, — добавила я дерзко, — уж кто недотрога, так это вы сами: я заметила, как вы следили за мной на Сент-Джеймс-сквер. Почему вы не остановили меня тогда, если вам так хотелось… общества?

— Поспешить и испортить игру? Вся штука в том, чтобы оттягивать удовольствие!

Она поднесла к моей щеке другую руку — левую. Я заметила, что перчатки влажные на кончиках пальцев; их запах меня смутил, и я от удивления отшатнулась.

Дама засмеялась:

— Вот так стыдливость! С джентльменами из Сохо вы, поди, не так привередливы.

Выходит, ей было известно очень многое.

— Так вы следили за мной и раньше… не только сегодня!

— Удивительно, чего только не увидишь, глядя из экипажа, если имеешь терпение и острый глаз. Следуешь за добычей, как собака за лисицей, а она ничего не замечает и занята своими мелкими хлопотами: поднимет хвост, сверкнет глазом, оближет губы… Я могла словить вас, дорогая, раз десять, но к чему портить охоту! А сегодня… что же заставило меня наконец решиться? Может, форма, а может, луна…

Незнакомка повернулась к окошку, где виднелась луна: выше и меньше прежнего, но такая же розовая, словно от стыда за порочный мир, который ей назначено освещать.

Я тоже покраснела. Слова дамы удивили меня и испугали, однако они вполне могли оказаться правдой. Занимаясь своим негласным ремеслом среди уличной суеты, недолго и не заметить стоящую карету — особенно когда твое внимание направлено на тротуар, а не на дорогу. Подумать только, все это время она за мной следила… Мне сделалось не по себе. Но разве не публики мне как раз и не хватало? Разве не сожалела я вновь и вновь о том, что мои ночные представления проходят тайно, под покровом темноты? Мне вспомнились сыгранные мною роли, джентльмены, перед которыми я преклоняла колени, их члены, побывавшие у меня во рту. Все это не порождало во мне ни малейшего трепета, но при мысли, что дама за мной следила, у меня в паху сделалось влажно.

Не зная, что сказать, я спросила:

— Выходит, я такая… особенная?

— Увидим, — последовал ответ.

Дальше мы молчали.

Дама привезла меня к себе домой, в Сент-Джонс-Вуд, и дом, как я и ожидала, оказался роскошным: высокий светлый особняк на чистой площади, широкая парадная дверь, большие створные окна с мелкой расстекловкой. В одном из окон горела лампа; в соседних домах из-за ставень не проглядывало ни единого огонька. Грохот экипажа на спящей площади прозвучал оглушительно: я не привыкла к полной, неестественной тишине, что окружает по ночам богатые дома.

Незнакомка молча подвела меня к двери. На стук отозвалась служанка с угрюмым лицом; принимая у госпожи пальто, она глянула на меня из-под ресниц, но далее глядела в пол. Дама помедлила, просматривая лежавшие на столике карточки, я тем временем несмело огляделась. Мы находились в обширном холле, у подножия широкой изогнутой лестницы, которая вела в темный верхний этаж. Справа и слева виднелись двери — закрытые. Пол был выстелен черными и розовыми мраморными плитками. Стены, под цвет пола, были темно-темно-розовые; у витой лестницы, как в глубине морской раковины, этот цвет еще сгущался.

Я услышала голос хозяйки: «Вы свободны, миссис Хупер»; служанка с поклоном удалилась. По-прежнему не говоря мне ни слова, дама взяла с соседнего стола лампу и стала подниматься по лестнице. Я пошла за ней. Мы миновали этаж, добрались до следующего. Тьма все сгущалась, под конец мои неверные шаги направляло только небольшое пятно света от лампы в руке моей сопроводительницы. По короткому коридору мы приблизились к закрытой двери, дама повернулась и остановилась; одна ее рука легла на дверную панель, другая держала на уровне бедра лампу. Блестящие темные глаза то ли приглашали, то ли бросали вызов. Честно говоря, больше всего она напоминала репродукцию «Свет мира», висевшую над подставкой для зонтов в холле у миссис Милн, но ее жест не остался мною незамеченным. Это был третий порог, который мне предстояло сегодня пересечь, и он вызвал у меня наибольшее смятение. Я ощутила укол не желания, а страха: освещенное снизу лицо хозяйки дома внезапно приняло причудливо-зловещее выражение. Я гадала, какие у нее вкусы и как они сказались на убранстве комнаты, что находится за безмолвной дверью в тихом доме, где слуги настолько нелюбопытны, что это даже любопытно. А вдруг там веревки, вдруг там ножи. Вдруг там свалены в кучу девушки в мужских костюмах, напомаженные головы прилизаны волосок к волоску, шеи залиты кровью.

Дама с улыбкой обернулась. Распахнула дверь. Мы прошли внутрь.

Там оказалась не более чем обычная гостиная. В золе камина тлел огонек, на каминной полке чаша с бурыми лепестками насыщала удушливым ароматом и без того плотный воздух. Высокое окно было наглухо завешено бархатными шторами, у стены напротив стояли два кресла без подлокотников, с горизонтальными перекладинами, между ними бюро. У камина виднелась еще одна дверь, она была открыта, но что находилось за нею, я не видела.

Подойдя к бюро, дама налила себе стакан вина, взяла сигарету с розовым кончиком и зажгла.

Я уже разглядела, что она старше, чем я думала, внешность ее не так хороша, но очень примечательна. Лоб у нее был широкий и бледный — особенно по контрасту с волнистыми черными волосами и густыми темными бровями. Нос очень прямой, губы пухлые (я предположила, что прежде они были еще пухлее). Темно-каряя радужная оболочка глаз в свете прикрученной газовой горелки почти сливалась со зрачками. Когда дама щурилась (а она как раз прищурилась, чтобы лучше меня разглядеть в сизом облаке табачного дыма), вокруг глаз обозначалась сеть морщин, тонких и не очень.

В комнате стояла невыносимая жара. Я расстегнула пуговицу у горла, сняла фуражку, причесала пальцами волосы, а потом вытерла замасленную ладонь о шерстяную материю брюк. Дама не сводила с меня глаз. Наконец она произнесла:

— Вы, наверное, невысокого мнения о моих манерах.

— Почему?

— Привела вас сюда и даже не поинтересовалась, как вас зовут.

Я ответила без колебаний:

— Меня зовут мисс Нэнси Кинг, и, думаю, вы, по крайней мере, могли бы предложить мне сигарету.

Улыбнувшись, дама шагнула ко мне и вложила мне в губы свой окурок, наполовину выкуренный и влажный на конце. Я уловила ее дыхание с запахом табака, слегка отдающее вином, которое она пила.

— Кинг? Король? «Будь ты король восторгов, а я королева мук…» — И добавила другим тоном: — Вы очень красивы, мисс Кинг.

Я затянулась сигаретой, и в голове у меня зашумело, как после стакана шампанского. Я сказала: «Знаю». Тут ее пальцы (перчатки и надетые поверх них кольца она так и не сняла) легли на грудку моего мундира и осторожно, неспешно прошлись по ней, сопровождаемые вздохами. Мои соски под шерстью мундира напряглись и вытянулись, как маленькие сержантики; груди, привыкшие прятаться под корсетом и рубашкой, расправились и запросились наружу. Я чувствовала себя как мужчина, по велению волшебницы превращенный в женщину. Забытая сигарета тлела у меня на губах.

Руки дамы скользнули вниз и остановились во впадине, где запульсировала жаркая кровь. Там лежал свернутый шелковый галстук; когда она ею нащупала, я залилась краской. «Ну вот, опять застыдилась!» сказала она и принялась расстегивать мои пуговицы. Ее рука проникла мне в ширинку, нащупала уголок галстука и потянула. С легким шорохом, извиваясь, как угорь, шелк полез наружу.

Зрелище это было нелепое, словно фокусник на сцене извлекает из кулака, или уха, или женской сумочки платок, и, конечно, дама была слишком умна, чтобы этого не понять. Полностью освободив галстук, она приподняла темную бровь, скривила губы в иронической усмешке и шепнула: «Presto!»[7] Поднесла шелк к губам и посмотрела на меня поверх него.

— Столько обещано, а вышел пшик, — проговорила она. Засмеялась, отступила и указала подбородком на мои брюки, где, само собой, зияла расстегнутая ширинка. — Сними их. — Я заторопилась, путаясь в туфлях и чулках. Сигарета осыпала меня пеплом, и я швырнула ее в камин. — Все нижнее сними, но мундир оставь, — продолжала она. — Вот так хорошо.

У моих ног выросла куча сброшенной одежды. Мундир кончался у бедер, под ним белели в тусклом свете ноги, треугольник волос выглядел совсем черным. Дама не отрываясь наблюдала, но не сходила с места. Только когда я закончила, она подошла к ящику бюро. Когда она обернулась, в руках у нее был какой-то предмет. Это оказался ключ.

— В моей спальне, — она кивком указала на вторую дверь, — ты найдешь сундук, открой его ключом. — Ключ перекочевал в мою ладонь. Он обжег холодом разгоряченную кожу, и я застыла, тупо глядя на него. Дама хлопнула в ладоши. — Presto, — повторила она, на этот раз без улыбки, низким голосом.

Комната за дверью уступала гостиной размерами, но не богатством обстановки; в ней было так же темно и жарко. По одну сторону находилась ширма, за нею стульчак для ночного горшка; по другую — лаковый сервант, черный и глянцевый, как спинка жука. В ногах кровати стоял обещанный сундук; красивый, старинный, из сухого ароматного дерева (розового дерева, как я решила), на четырех звериных лапах, с медными уголками и резьбой, с рельефной крышкой, которая казалась еще рельефней в слабых отсветах камина. Встав на колени, я сунула ключ в замок и, повернув его, ощутила, как подалась внутренняя пружина.

Заметив в углу комнаты что-то движущееся, я обернулась. Там обнаружилось псише, размером в добрую дверь, и в нем отражалась я сама: бледная, с вытаращенными глазами, взбудораженная и любопытная, эдакая Пандора в алом мундире, нарядной фуражке, коротко стриженная и с абсолютно голым задом. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Вернувшись к сундуку, я подняла крышку. Внутри были свалены бутылки и шарфы, веревки и связки бумаг, книги в желтых переплетах. Но в ту минуту я не задержалась на них взглядом, вообще их едва заметила. Потому что поверх груды, на квадратном куске бархата, лежал самый странный, самый непристойный предмет, какой мне до сих пор приходилось видеть.

Это было что-то вроде кожаной сбруи: похоже на пояс, но не совсем пояс; он состоял из широкого ремня с пряжками, дополненного, однако, двумя узкими ремешками, тоже с пряжками. Я было испугалась, приняв все это за лошадиную узду, но тут заметила деталь, которую поддерживали эти ремни и пряжки. Это был кожаный цилиндр немного длиннее ладони, в обхват пальцев. Один конец был закругленный, слегка расширенный, другой плотно сидел на плоском основании, которое, в свою очередь, было соединено медными обручами с поясом и более узкими ремешками.

Короче говоря, это был дилдо. Прежде я ничего подобного не видела, не знала даже, что такие существуют и имеют название. Оставалось предположить, что это оригинальное изделие, придуманное самой хозяйкой.

Вероятно, так же рассудила Ева, когда впервые увидела яблоко.

Но это не помешало ей догадаться о его назначении…

Пока я раздумывала, дама заговорила:

— Надень его. — Она, должно быть, слышала, как открылся сундук. — Надень его и выходи ко мне.

Я немного завозилась с ремнями и пряжками. Медь врезалась в мои белые бедра, но кожа была удивительно мягкая и теплая. Я снова посмотрелась в зеркало. Основание фаллоса выделялось темным клином на треугольнике волос, нижний его конец волнующе толкался в мою плоть. На основании вызывающе торчал сам фаллос, но не под прямым углом, так что я, опустив глаза, замечала прежде всего его пухлую головку с едва заметным швом (стежки крохотные, нить глянцевая), на которой играли красные отсветы камина.

Когда я шагнула, головка качнулась.

— Сюда, — позвала дама, увидев меня в дверях.

Я заторопилась, дилдо закачался сильнее. Я остановила его рукой, дама обхватила мою ладонь и принялась водить ею по цилиндру. Толчки основания вызвали еще более пикантное чувство, ноги у меня задрожали, при виде этого у дамы участилось дыхание. Отпустив мои пальцы, она приподняла себе на затылке волосы и жестом предложила мне раздеть ее.

Я нащупала крючки платья, потом шнурки корсета; под ним играла оттенками алого рубашка в тоненьких складочках. Наклонившись, дама скинула юбку, но не тронула панталоны, чулки и ботинки, а также неизменные перчатки. Очень дерзко (я ведь до сих пор к ней не притрагивалась) я сунула руку в прорезь ее панталон, а другой нащупала и прижала сосок.

И тут она потянулась к моим губам. Наши поцелуи были неловкими, как всегда бывает, когда любовники целуются впервые, и отдавали табаком; но как раз поэтому — опять же как все первые поцелуи — они вызывали особенный трепет. Чем смелее действовали мои пальцы, тем крепче становились ее поцелуи и тем жарче припекало у меня между ног, под кожаной снастью. Но вот дама отстранилась и схватила меня за запястья.

— Погоди, — сказала она. — Нет, не сейчас!

Не выпуская моих рук, она повела меня к одному из кресел и усадила; дилдо все так же торчал у меня под животом, грубый и твердый, как кегля. Я разгадала ее намерения. Обняв меня за голову и широко расставив ноги над моими коленями, она осторожно присела и продолжала садиться и привставать, все быстрее и быстрее. Сначала я держала ее бедра, направляя их, потом снова проникла в разрез ее панталон, другой же рукой крепко обхватила ягодицы. Ртом я приникала попеременно к ее соскам, натыкаясь то на соленую плоть, то на влажную хлопковую ткань рубашки.

Вскоре вздохи дамы перешли в стоны, потом в крики; к ним присоединился и мой голос, потому что служивший ей дилдо доставлял удовольствие и мне — ее движения сопровождались все более крепким и частым нажимом на самую чувствительную часть моего тела. На краткий миг ко мне вернулась способность мыслить и я увидела себя со стороны: в чужом доме, оседланная незнакомкой, с пристегнутым чудовищным инструментом, задыхаюсь от наслаждения и исхожу сладострастным потом. Но тут же меня покинули все мысли, я могла только содрогаться; наслаждение — ее и мое — достигло самого пика и сошло на нет.

Дама поднялась, присела мне на бедро, легонько покачалась, время от времени вздрагивая, и наконец затихла. На лицо мне упали теплой волной ее выбившиеся из прически волосы.

Потом она рассмеялась и вновь задвигалась.

— Ах ты мой чудный шлюшонок! — вздохнула она.

Пресыщенные и опустошенные, мы сцепились друг с другом, неуклюже обнимая ногами элегантное кресло с высокой спинкой; время шло, и я задумалась о том, как продолжится эта ночь. Она хотела, чтобы я ее оттрахала, и она это получила — думала я. А теперь она отошлет меня домой. Если посчастливится, я огребу за труды фунт. В конце концов, именно за совереном я и явилась в этот будуар. Но сейчас мне сделалось невыразимо грустно при мысли о расставании с хозяйкой — о том, чтобы вернуть пристегнутую ко мне игрушку и утихомирить игру страстей, вызванную ею и ее владелицей.

Дама подняла голову и, похоже, заметила мою печальную мину.

— Бедное дитя, — проговорила она. — Тебя всегда одолевает печаль после сделанного дела?

Приподняв мой подбородок, она подставила мое лицо под свет лампы, но я отвела ее руку. Фуражка, плотно сидевшая на голове, пока мы отчаянно целовались, теперь упала на пол. Тут же дама снова тронула мое лицо, провела пальцами по напомаженным волосам, потом улыбнулась и вышла в спальню.

— Налей себе вина, — крикнула она. — И раскури мне сигарету, ладно? — Услышав шипенье струи, я поняла, что хозяйка воспользовалась ночным горшком.

Я подошла к зеркалу и всмотрелась. Лицо у меня напоминало цветом алую форму, волосы были взъерошены, губы вспухли. Вспомнив про дилдо, я наклонилась, чтобы его отстегнуть. Он больше не блестел, нижние ремешки размокли от моих собственных обильных выделений, однако, в отличие от джентльменов из Сохо, он не потерял своей непристойной твердости и готовности. На столике у камина лежал платок, и я воспользовалась им, чтобы вытереть сначала дилдо, а потом себя. Раскурила две сигареты, одну оставила тлеть. Налила себе стакан вина и между глотками начала отыскивать в куче одежды на ковре свои чулки, брюки, ботинки.

Дама вернулась и схватила сигарету. Она переоделась в зеленый халат из плотного шелка, ноги ее были босы; я обратила внимание на удлиненные, как у древнегреческих статуй, вторые пальцы. Волосы она расплела, расчесала и заплела в длинную небрежную косу и наконец сняла свои белые лайковые перчатки. Кожа ее рук почти не уступала им белизной.

— Оставь это, — проговорила она, указывая на брюки, перекинутые через мою руку. — Горничная завтра всем займется. — Она перевела взгляд на дилдо и подхватила его за ремешок. — А вот это я уберу.

Я не поверила своим ушам.

— Утром? Вы хотите сказать, чтобы я не уходила?

— Конечно, а как же. — На ее лице выразилось неподдельное удивление. — Тебе что, непременно нужно домой? Тебя кто-то хватится?

Мною вдруг овладело беспечное настроение. Я рассказала, что жительствую у женщины, которая удивится моему отсутствию, но тревожиться не станет. Дама спросила, не ждет ли меня кто-нибудь утром на работу — быть может, владелец прачечной, которую я упоминала? Я засмеялась и замотала головой:

— Никто меня не хватится. Я сама себе хозяйка.

Когда я это произнесла, игрушка у нее в руке перестала раскачиваться.

— Так было вчера. А теперь у тебя есть я…

От этих слов, от того, как они были произнесены, вся моя возня с платком оказалась напрасной: промежность вновь увлажнилась от желания. Я присоединила свои брюки к ее сброшенным юбкам и дополнила кучу своим мундиром. В соседней комнате под откинутым шелковым покрывалом простыни манили белизной и прохладой. Сундук стоял на прежнем месте, загадочно близком к ногам кровати. Часы на каминной полке показывали половину третьего.

Заснули мы не раньше четырех, проснулась я около одиннадцати. Помню, как в ранние часы ощупью добралась до ночного горшка и как по возвращении в объятия хозяйки страсть ненадолго вспыхнула снова, однако затем я забылась крепким сном и пробудилась в кровати одна: хозяйка в накинутом на плечи халате курила у полураскрытого окна и задумчиво глядела наружу. Я пошевелилась, она с улыбкой обернулась.

— Ты спала как дитя, — сказала она. — Я уже полчаса на ногах, грохочу вовсю, а ты почиваешь как ни в чем не бывало.

— Очень вымоталась.

Я зевнула, а затем вспомнила, что меня так вымотало. Нам обеим стало немного неловко. Ночью комната казалось такой же далекой от реальности, как театральные подмостки; свет лампы, тени, немыслимо яркие краски и ароматы — среди всего этого мы словно бы получили свободу не быть собой, а вернее, как актеры, выйти за пределы своего «я». Теперь между приоткрытыми шторами сюда проникал дневной свет. Я убедилась, что в комнате нет ничего фантастического; обстановка была по-настоящему элегантная и довольно простая. И вдруг я остро ощутила свою здесь чужеродность. Как должна проститутка уходить от клиента? Я не знала, мне никогда не приходилось этого делать.

Дама по-прежнему смотрела на меня.

— Я не звонила, чтобы принесли завтрак, — ждала, пока ты проснешься. — На стене рядом с камином висел колокольчик, накануне я не разглядела и его. — Надеюсь, ты хочешь есть?

Я поняла, что в самом деле очень голодна, но кроме того, меня немного мутило. Во рту была настоящая помойка, и я надеялась, что поцелуев больше не будет. Дама, к счастью, не думала целоваться и держалась поодаль. Вскоре, уязвленная ее странным, натянутым выражением лица, я подумала, что она, по крайней мере, могла бы коснуться губами моей руки.

Раздался негромкий, почтительный стук в дверь будуара из коридора. Хозяйка отозвалась, дверь открылась, послышались шаги и позвякиванье посуды. К моему удивлению, звон и шаги стали приближаться, в наших дверях возникла служанка — а я рассчитывала, что она оставит свою ношу в прилегающей гостиной. Натянув простыню по самый подбородок, я затихла, однако ни госпожа, ни служанка не смущались как будто моим присутствием. Последняя — не та бледная женщина, которую я видела накануне вечером, а девушка чуть младше меня — присела и, не поднимая глаз, принялась освобождать на туалетном столике место для подноса. Расставив посуду, она замерла с опущенной головой и сложенными на фартуке руками.

— Отлично, Блейк, пока ты свободна, — проговорила дама. — Но к половине первого приготовь для мисс Кинг ванну. И предупреди миссис Хупер, я хочу с ней поговорить позднее, после ланча.

Она произнесла это вежливым, но бесцветным тоном; я множество раз слышала этот тон от леди и джентльменов, обращавшихся к извозчикам, продавщицам или грузчикам.

Девушка снова наклонила голову, добавила: «Да, мэм» — и удалилась. На кровать она так ни разу и не взглянула.

Поскольку нам нужно было самим заниматься завтраком, следующие минуты прошли довольно непринужденно. Я приняла сидячую позу (все время морщась, потому что тело ныло, как побитое или вздернутое на дыбу), и дама попоила меня кофе и покормила сладкими булочками с маслом и медом. Сама она ограничилась кофе и закурила сигарету. Ей как будто нравилось смотреть, как я ем, так же как ночью нравилось наблюдать, как я раздеваюсь, закуриваю сигарету; однако меня приводило в замешательство ее задумчивое лицо, и потому я предпочла бы незамысловатые и яростные, как прошлой ночью, поцелуи.

Когда кофейник опустел и я прикончила все булочки, дама заговорила непривычно серьезно:

— Прошлым вечером на улице я пригласила тебя покататься и ты заколебалась. Почему?

— Я боялась, — честно ответила я.

Она кивнула.

— А теперь не боишься?

— Нет.

— Ты рада, что я тебя сюда привезла.

Это не было вопросом, но, произнося эти слова, дама начала гладить мне шею и гладила дальше, пока я не залилась краской и не сглотнула, после чего у меня невольно вырвалось:

— Да.

Тогда она убрала руку. Опять задумалась, улыбнулась.

— В детстве я читала персидскую сказку про царевну, нищего и джинна. Нищий освобождает джинна из бутылки, и в благодарность тот должен исполнить его желание, однако — как, увы, бывает всегда — желание сопровождается условием. Освободителю предлагается либо жить до семидесяти обычной благополучной жизнью, либо наслаждаться всеми радостями — жениться на царевне, иметь множество слуг, чтобы мыли его и умащали, ходить в золоте, — но продлится это всего пятьсот дней. — Она помедлила. — Что бы ты выбрала на месте этого нищего?

Я колебалась.

— Глупые сказки, — отозвалась я наконец. — Разве возможно, чтобы кому-нибудь предложили такой выбор…

— Что бы ты выбрала? Благополучие или удовольствия?

Она тронула меня за щеку.

— Удовольствия, наверное.

Дама кивнула:

— Конечно, и нищий выбрал то же самое. Мне было бы жаль услышать другой ответ.

— Почему?

— Неужели не догадываешься? — Она снова улыбнулась. — Ты сказала, у тебя нет никого, кому ты обязана отчитываться. Нет даже и… сердечной привязанности? — Я кивнула, и, вероятно, лицо у меня вытянулось, потому что дама удовлетворенно вздохнула. — Тогда скажи: хочешь остаться у меня? Получать удовольствие и дарить мне удовольствие в ответ?

На мгновение я застыла, тупо глядя на нее.

— Остаться у вас? Но как кто? Гостья, служанка?..

— Шлюха.

— Шлюха? — Я замигала. Заговорив, я услышала в своем голосе жесткие ноты: — А как мне будут платить? Щедро, надо полагать…

— Дорогая, я уже сказала: твоей платой будет удовольствие! Будешь жить здесь со мной, пользоваться тем же, что и я. Питаться с моего стола, ездить в экипаже, носить одежду, какую я выберу, — и скидывать ее, когда я попрошу. Как пишут в бульварных романах, я возьму тебя на содержание.

Я всмотрелась в нее, потом перевела взгляд на шелковое стеганое покрывало, лаковый сервант, шнурок от колокольчика, сундук палисандрового дерева… Мне представилась моя комната у миссис Милн, где я в последнее время чувствовала себя чуть ли не счастливой, но вспомнились также негласные обязательства, которые все больше меня тревожили. Вот парадокс: связав себя с этой дамой, сделавшись служанкой похоти, служанкой удовольствий, я стану гораздо свободнее!

И все же меня несколько настораживало, что она так легко раздает обещания. И тем же жестким голосом я произнесла:

— А вы не боитесь огласки? Вы так во мне уверены, но вам обо мне ничего не известно? А что, если я затею скандал, выдам ваши тайны газетам… полиции?

— А с ними и твои собственные? О нет, мисс Кинг. Я не боюсь огласки, напротив, я ее ищу! Я стремлюсь к огласке! И вы — тоже. — Она придвинулась ближе и намотала на палец мой локон. — Ты говоришь, я ничего о тебе не знаю, но вспомни: я следила за тобой на улицах. Как хладнокровно ты выставляешь себя напоказ, фланируешь, заигрываешь! Думаешь, роль Ганимеда можно исполнять вечно? Думаешь, если ты ходишь с шелковым членом в штанах, у тебя там никогда не бывало щелки? — Ее лицо вплотную приблизилось к моему; она не давала мне отвести взгляд. — Ты похожа на меня, ты это показала и показываешь сейчас! Твой собственный пол — вот что на самом деле тебя притягивает! Ты думала, верно, заглушить свои желания, но от этого они лишь набирают силу! Как раз поэтому ты и не затеешь скандала — нет, ты останешься и будешь моей шлюхой, как я желаю. — Она больно крутанула мои волосы. — Признайся, что я говорю правду!

— Да!

Потому что это так и было! Она говорила правду: ей открылись все мои тайны, она показала мне, кто я есть. Не этой неистовой речью, а тем, что ей предшествовало: поцелуями, ласками, соединением в кресле, — и я была рада! Я любила Китти и собиралась любить ее вечно. Но при ней я жила странной неполноценной жизнью, скрывая от себя свою истинную сущность. Позднее я вообще отказалась любить, я сделалась — или вообразила себя — существом без страстей; я вынуждала других к тайным, унизительным признаниям в похоти, но никогда не делала таких признаний сама. Но вот теперь это признание у меня исторгнуто — дама оставила меня без покровов, словно бы совлекла плоть с моих белых костей. Она все так же жалась ко мне, ее дыхание обдавало теплом мою щеку. Я чувствовала, как в ответ на ее желания во мне пробуждаются мои, и знала, что меня ждет неволя.

Бывают в нашей жизни мгновения перемен, когда мы расстаемся с прошлым и видим перед собой новое будущее. Одним из них был вечер в «Кентерберийском варьете», когда Китти бросила мне розу и мое восхищение ею обрушилось лавиной любви. Сейчас настало второе такое мгновение — или оно настало раньше, когда я вступила в темное нутро экипажа, что дало начало моей новой жизни. Как бы то ни было, я знала, что к прошлой жизни уже не вернусь. Джинн наконец вышел из бутылки; отныне я живу ради удовольствий.

Мне не пришло в голову спросить, что случилось с нищим из сказки, когда прошли те пятьсот дней.

Звали даму, как я узнала позднее, Диана — Диана Летаби. Она была вдова, бездетная, и состоятельная, и любительница приключений, а соответственно — как и я, но только в большей степени, — привыкла ублажать себя и зачерствела сердцем. Тем летом, то есть в 1892 году, ей должно было исполниться тридцать восемь — то есть она была младше, чем я сейчас, хотя в ту пору мне, двадцатидвухлетней, она казалась ужасно старой. Мужа она, догадываюсь, не любила: ни обручального, ни траурного кольца она не надевала, и во всем большом и красивом доме не нашлось места для хотя бы одного портрета мистера Летаби. Я никогда о нем не спрашивала, а Диана никогда не интересовалась моим прошлым. Она создала меня заново: окутанные мраком прежние дни ничего для нее не значили.

И конечно, после нашей сделки они должны были утратить значение и для меня. В то первое, бурное утро моего пребывания в ее доме она захотела, чтобы я целовала ее снова, потом приняла ванну, потом оделась в прежнюю гвардейскую униформу; после этого она, чуть отступив вбок, принялась меня рассматривать.

— Нужно будет купить тебе новые костюмы. Этот — как он ни хорош — долго не прослужит. Скажу миссис Хупер, чтобы послала кого-нибудь в магазин.

Я застегнула брюки и перекинула через плечи подтяжки.

— Дома у меня есть другие костюмы.

— Лучше будет завести новые.

Я нахмурилась.

— Новые это хорошо, но я должна сходить за своими вещами. Не бросать же их все подряд.

— Я отправлю за ними посыльного.

Я натянула мундир.

— Я должна за месяц квартирной хозяйке.

— Я пошлю ей деньги. Сколько? Фунт? Два фунта?

Я не отозвалась. Разговаривая с Дианой, я осознала, насколько существенные меня ждут перемены, и впервые задумалась о предстоящем визите к миссис Милн и Грейси. Имела ли я право так запросто от них отделаться: послать мальчика с письмом и деньгами? Ну нет.

— Я должна пойти сама, — сказала я наконец. — Хочу проститься с друзьями.

Диана приподняла бровь:

— Как желаешь. Я распоряжусь, чтобы Шиллинг подал днем экипаж.

— С тем же успехом я могу доехать и на трамвае…

— Я пошлю за Шиллингом. — Подойдя, она нахлобучила мне на голову фуражку и стряхнула пылинки с моих алых плеч. — Очень нехорошо с твоей стороны меня покидать. Хочу по крайней мере быть уверена, что ты быстро вернешься!

Визит на Грин-стрит, как я и предвидела, прошел невесело. Мне не хотелось, чтобы меня доставил к дверям миссис Милн экипаж, поэтому я попросила мистера Шиллинга (молчаливого возницу Дианы) высадить меня на Перси-Серкус и там же ждать. Когда я открыла своим ключом дверь, все выглядело так, словно я, как обычно, вернулась с прогулки или похода по магазинам; кроме длительности моего отсутствия, ничто не могло подсказать миссис Милн и Грейси, что моя судьба так круто переменилась. Я закрыла дверь очень осторожно, однако чуткое ухо Грейс уловило стук: из гостиной донесся крик: «Нэнс!» — и тут же она вприпрыжку сбежала по лестнице и едва не задушила меня в объятиях. Вскоре на лестничную площадку вышла и ее матушка.

— Дорогая! — воскликнула она. — Слава богу, ты дома! А мы тут теряемся в догадках — правда, душа моя? — куда ты подевалась. Грейси, бедняжка, просто места себе не находила, но я ей сказала: «Не изводись, дитя; Нэнси задержалась у подруги или опоздала на последний автобус и сняла на ночь комнату. Завтра она явится как ни в чем не бывало, имей терпение».

Говоря это, она медленно спускалась по лестнице, пока мы не оказались вровень. В ее взгляде читалась искренняя привязанность, но в словах мне почудилась тень упрека. От этого я почувствовала еще большую вину за предстоящий разговор, но также и легкое раздражение. Я ей не дочь и не кавалер Грейси. И ничего им не должна, уговаривала я себя, кроме квартирной платы.

Осторожно высвободившись из объятий Грейси, я кивнула ее матери.

— Вы правы, я действительно встретила подругу. Очень давнюю, с которой мы целый век не виделись. Как же мы удивились! Она живет в Килберне. Это такая даль, возвращаться было слишком поздно.

Выдумка прозвучала неубедительно, но миссис Милн, судя по всему, вполне ею удовлетворилась.

— Ну вот, Грейси, что я тебе говорила? А теперь бегом вниз — ставить чайник. Нэнси наверняка хочет чаю.

Миссис Милн снова улыбнулась, Грейси послушно затопала вниз; миссис Милн вернулась на лестницу, я последовала за ней.

— Миссис Милн, — начала я, — дело вот в чем. Эта моя подруга, она попала в затруднительное положение. Ее соседка по комнате на прошлой неделе съехала. — Миссис Милн чуть шатнулась, но продолжила подниматься. — Заменить ее некем, а моя подруга не может себе позволить одна платить за комнату, она, бедняжка, работает у модистки неполный рабочий день…

Мы добрались до гостиной. Миссис Милн обернулась ко мне, в глазах ее читалась тревога.

— Действительно неприятно, — произнесла она с чувством, — кому, как не мне, знать, до чего трудно в наши дни найти приличного жильца. Именно поэтому — ты ведь знаешь, я не устаю это твердить — мы с Грейси так радовались, когда у нас поселилась ты. Если ты нас покинешь, Нэнс…

Разговор складывался самым нежелательным образом, но я должна была продолжать.

— О, не говорите так, миссис Милн, — залепетала я легкомысленным тоном. — Мне жаль, конечно, но я должна от вас съехать. Меня попросила подруга, и я обещала, что заменю ее соседку: просто чтобы помочь ей, вы же понимаете…

Я уже не говорила, а пищала. Миссис Милн побледнела. Упав в кресло, она схватилась за шею.

— О Нэнс…

— Ну что вы. — Я старалась изобразить веселье. — Что вы, не огорчайтесь! Видит небо, не такая уж я хорошая съемщица, дня не пройдет — отыщется какая-нибудь милая девушка, которая меня заменит.

— Да я не из-за себя огорчаюсь, а из-за Грейси. Ты, Нэнс, так ласково с ней обращалась, кто еще поймет ее, как ты, кому еще захочется так к ней прилаживаться.

— Но я буду приходить в гости, — заверила я. — И Грейси… — Тут я запнулась, поскольку понимала, что в тихой, богатой и элегантной вилле Дианы для Грейси не найдется места. — Грейси сможет приходить ко мне. Все не так уж плохо.

— Это из-за денег, Нэнс? Я знаю, ты небогата…

— Нет-нет, дело не в деньгах. Поверьте…

Я вспомнила о монете, которая лежала у меня в кармане: Диана собственноручно сунула туда фунт. Его с лихвой хватало, чтобы покрыть мой долг и оплатить две недели вперед, поскольку я съезжала без предупреждения. Я подала монету миссис Милн, но та не потянулась за ней, а только смотрела унылым взглядом. Неуклюже шагнув к камину, я опустила деньги на полку.

Наступившую тишину нарушали только вздохи миссис Милн. Я кашлянула.

— Ну что же, пойду, пожалуй, соберу вещи…

— Что? Неужели прямо сейчас? Как же так?

— Я обещала подруге. — Тоном я старалась намекнуть на то, что вся вина лежит на подруге.

— Но чаю ты по крайней мере с нами попьешь?

Перспектива невеселого чаепития — на миссис Милн нет лица, Грейси, верно, в слезах — меня не обрадовала. Я закусила губу.

— Не получится, пожалуй, — отозвалась я.

Миссис Милн выпрямилась и поджала губы. Неспешно покачала головой.

— Это разобьет моей бедной девочке сердце.

Этот сухой тон напугал и пристыдил меня больше, чем прежний печальный, но меня вновь кольнуло раздражение. Я открыла было рот, чтобы произнести какую-нибудь гадкую, ничего не значащую фразу, но у двери зашаркали шаги — появилась сама Грейс.

— Чай готов! — ни о чем не подозревая, прокричала она. Это было слишком. Я улыбнулась Грейс, кивнула не глядя ее матери и кинулась к лестнице. За спиной послышался недоуменный вопрос: — Что случилось, ма? — и бормотание миссис Милн.

Влетев в свою комнату, я плотно закрыла за собой дверь.

Чтобы упаковать мое скудное имущество в прежний мешок и подаренный как-то миссис Милн саквояж, много времени, разумеется, не требовалось. Постельное белье я аккуратно сложила в ногах матраса, коврик вытряхнула за окном, сняла со стен свои немногие картинки и сожгла в камине. Туалетные принадлежности: потрескавшееся желтое мыло, полбанки зубного порошка, тюбик кольдкрема с запахом фиалок я вытряхнула в мусорную корзину. Оставила только зубную щетку, масло для волос и, присоединив к ним невскрытую жестянку с сигаретами и плитку шоколада, отправила все в саквояж. Правда, после недолгих колебаний шоколад я вынула и положила на каминную полку в надежде, что Грейс потом его найдет. Через полчаса комната выглядела так же, как в день моего вселения. Обо мне не напоминало ничего, кроме дырочек в обоях, где висели мои картинки, и пятна на прикроватном столике, куда я однажды, задремав с журналом, опрокинула свечу. Это было грустное воспоминание, но я не хотела грустить. Я не пошла к окну, чтобы бросить из него последний печальный взгляд. Не проверила ящики комода, не поискала под кроватью, под подушками на кресле. Я знала: если я что-нибудь забуду, Диана даст мне в замену лучшую вещь.

Внизу царила зловещая тишина, дверь гостиной была крепко затворена. С колотящимся сердцем я постучалась и повернула ручку. Миссис Милн сидела где и прежде, за столом. Она чуть порозовела, но все равно выглядела ужасно. На подносе остывал нетронутый чайник, рядом, в стопке блюдец, лежали кружком чашки. Грейси, прямая и застывшая, сидела на софе; лицо ее было принужденно отвернуто к окну, глаза упорно смотрели на улицу, хотя, вероятно, ничего не видели. Я ожидала, что она, услышав новость, заплачет, но она как будто разозлилась. В плотно сжатых губах не виднелось ни кровинки.

Но вот миссис Милн успела немного успокоиться: она встретила меня подобием улыбки.

— Грейси, боюсь, не совсем в себе, — объяснила она. — Новости просто сбили ее с ног. Я сказала, что ты будешь нас навещать, но она… она надулась.

— Надулась? — деланно удивилась я. — Это наша-то Грейси?

Шагнув к ней, я протянула руку. Грейси взвизгнула, оттолкнула меня и, держа голову под тем же неестественным углом, передвинулась на дальний край софы. Никогда она не вела себя так недружелюбно; когда я заговорила, мои слова были продиктованы искренним чувством.

— Не надо так, Грейси, пожалуйста. Неужели ты не скажешь мне ни слова, не поцелуешь на прощание? Ну хоть руку-то пожмешь? Я буду по тебе скучать; нам так хорошо было вместе, обидно будет расставаться по-плохому.

Я продолжала свои полууговоры, полуупреки, пока миссис Милн не тронула меня за плечо.

— Оставь ее, Нэнс, занимайся своими делами. Завтра придешь ее проведать — она небось уже не будет так дуться.

Пришлось мне уйти без прощального поцелуя Грейси. Ее матушка проводила меня до парадной двери, где мы неловко остановились перед «Светом мира» и голубым женоподобным идолом: она — со сложенными на груди руками и я — в том же алом тряпье, увешанная сумками.

— Простите, миссис Милн, что все вышло так внезапно, — начала я, но она меня остановила.

— Не извиняйся, дорогая.

Она была слишком доброй, чтобы долго сердиться. Я сказала, что в комнате убрано, что я пошлю ей мой адрес (но нет, не послала!), наконец, что она лучшая квартирная хозяйка во всем Лондоне и если следующая съемщица этого не оценит, я сама с нею разберусь.

Миссис Милн широко улыбнулась, мы обнялись. Когда мы разжали объятия, я поняла, что ее что-то тревожит; уже на крыльце, прощаясь окончательно, она заговорила:

— Нэнс, прости, что я спрашиваю, но это действительно подруга, а не друг?

Я фыркнула:

— О, миссис Милн! Неужели вы вправду подумали?..

Что я съедусь с мужчиной, вот что она подумала. Это я-то, со стриженой головой, в брюках!

Миссис Милн покраснела.

— Просто пришла мысль, — объяснила она. — Такое в наши дни случается на каждом шагу. А ты еще так внезапно собралась. Я была почти уверена, что какой-нибудь джентльмен задурил тебе голову всякими посулами. Прости, я была не права.

При мысли о том, как близка она была к истине и одновременно как далека, я засмеялась уже не таким искренним смехом.

Я крепче сжала сумки. Миссис Милн я сказала, что пойду к стоянке кебов на Кингз-Кросс-роуд: в той стороне меня ждал кучер Дианы. С тех пор как миссис Милн узнала новость, глаза ее ни разу не увлажнились, теперь в них заблестели слезинки. Она стояла в дверях, я неуклюжими шагами двинулась по Грин-стрит. «Не забывай нас, детка!» — крикнула она, и я обернулась махнуть рукой. В окне гостиной появилось лицо. Грейс! Выходит, она смягчилась настолько, чтобы проводить меня взглядом. Я замахала сильней, сняла фуражку и махнула ею. Двое мальчишек, кувыркавшихся на сломанной ограде, остановились, чтобы в шутку отдать мне честь; не иначе, они приняли меня за солдата, возвращавшегося после побывки, миссис Милн сошла за мою седую заплаканную матушку, а Грейси — за сестру или жену. Но хотя я размахивала руками и слала воздушные поцелуи, Грейси не двинулась, просто стояла, плотно прижавшись к стеклу, так что в середине ее бледного лба и на кончиках пальцев вырисовались белые кружки. Я уронила руку.

— А она не больно-то тебя любит, — заметил один мальчуган.

Когда я перевела взгляд с него на дом, миссис Милн уже скрылась. Грейси, правда, была на месте и наблюдала. Ее взгляд, холодный и твердый, как гипс, и острый, как булавка, преследовал меня до угла Кингз-Кросс-роуд. Даже на вершине подъема к Перси-Серкус, когда окна Грин-стрит совсем скрылись из виду, я чувствовала его спиной. Только забравшись внутрь экипажа Дианы и закрыв за собой задвижку, я избавилась от этого колющего взгляда и снова утвердилась на своем новом жизненном пути.

Но даже и тогда за мной оставались еще неоплаченные долги. На Юстон-роуд, вблизи угла Джадд-стрит, я вдруг вспомнила про условленную встречу с Флоренс. Была пятница, тот самый день. Я обещала встретиться с ней в шесть при входе в лекционный зал, а уже, наверное, пошел седьмой час… Стоило мне об этом подумать, и экипаж на переполненной дороге замедлил ход; чуть поодаль я заметила Флоренс, которая меня поджидала. Экипаж пополз еще тише, из-за кружевных занавесок мне было ясно видно, как Флоренс, хмурясь, крутила головой вправо-влево, опускала взгляд на часы, поправляла выбившийся из прически локон. До чего же простое и доброе у нее лицо, подумалось мне. Мне захотелось внезапно отворить дверцу и выскочить из экипажа навстречу Флоренс; в конце концов, можно было крикнуть кучеру, чтобы он остановился, и из окошка прокричать извинения…

Но пока я сомневалась, уличное движение оживилось, экипаж дернулся, и вмиг Джадд-стрит и простое доброе лицо Флоренс оказались далеко позади. Просить неприступного мистера Шиллинга повернуть назад? Об этом я даже не помышляла, хотя на весь день получила право им распоряжаться. И кроме того, что бы я сказала Флоренс? Времени для встречи с ней у меня больше не предвиделось; что она посетит меня у Дианы, тоже трудно было ожидать. Она удивится, когда я не приду, и разозлится, думала я; третья женщина за день, которую я разочарую. Мне было стыдно, но, по размышлении, не то чтоб уж очень. Нет-нет, не очень.

Когда я вернулась на Фелисити-Плейс (так, оказывается, называлась площадь, где стоял дом моей госпожи), меня там ждали подарки. Диану я застала в будуаре наверху; она наконец приняла ванну и нарядилась, а заплетенные в косы волосы были уложены в сложную прическу. В платье из серой и темно-красной материи, с осиной талией и прямой осанкой, она выглядела красавицей. Мне вспомнились шнурки и завязки, с которыми я возилась прошлой ночью: нынче под облегающим лифом от них не виднелось ни следа. Мысль о недоступных глазу деталях туалета, которые уверенные пальцы горничной связали и упрятали, а мне предстоит трясущимися руками выискивать и распутывать, вызвала во мне волнение. Обняв Диану, я целовала ее в губы, пока она не рассмеялась. Проснулась я усталой и больной, на Грин-стрит провела время препогано, однако теперь ожила и разгорячилась. Будь у меня член, он бы сейчас дергался вовсю. Мы постояли обнявшись, потом Диана высвободилась и взяла меня за руку.

— Пойдем. Я распорядилась, чтобы тебе приготовили комнату.

Меня несколько обескуражило известие, что я буду жить не в комнате Дианы, но вскоре я совершенно успокоилась. Комната, куда меня отвели (чуть дальше по коридору), по убранству мало чем уступала комнате самой Дианы, а по величине была ей равна. Ничем не завешанные стены молочно-белого цвета, золотистые ковры, ширма и кровать — из бамбука; туалетный столик ломился от всякого добра: черепаховый портсигар, пара щеток для волос и расческа, крючок из слоновой кости для застегивания перчаток, бесчисленные флаконы и баночки с маслом и духами. За кроватью виднелась дверца длинного и низкого чулана, где висел на плечиках алый шелковый халат — в пару зеленому халату Дианы. Там же находился обещанный мне костюм — из плотной серой шерсти, ужасно тяжелый и ужасно нарядный. Рядом с ним стоял комод с надписями на ящиках: «запонки», «галстуки», «воротнички». Все ящики были полны; позади них, на полках, помеченных «белье», громоздились сложенные рубашки из белого батиста.

Осмотрев это все, я поцеловала Диану еще крепче — отчасти, признаюсь, в расчете на то, что она закроет глаза и не увидит, как я поражена. Но зато оставшись одна, я от удовольствия принялась приплясывать на золотистом полу. Я вынула костюм, рубашку, воротничок, галстук и в должном порядке сложила их на кровати. И снова пустилась в пляс. Сумки, принесенные от миссис Милн, я отнесла в чулан и забросила, не раскрывая, в самый дальний угол.

Свой новый костюм я надела к ужину; он, как я знала, был мне очень к лицу. Диана, однако, заметила, что скроен он не совсем правильно; завтра нужно поручить миссис Хупер, чтобы та аккуратно сняла с меня мерки и отправила к портному. Мне подумалось, что Диана уж очень полагается на умение домоправительницы держать язык за зубами. Когда миссис Хупер удалилась (как и за ланчем, она наполнила наши тарелки и стаканы и стояла с видом, чересчур, на мой вкус, серьезным и услужливым, пока не получила разрешения уйти), я сказала об этом вслух. Диана рассмеялась.

— Тут есть один секрет, — сказала она. — Угадаешь?

— Не иначе, ты платишь ей кучу денег.

— Пожалуй. Но не бросилось ли тебе в глаза, какие взгляды бросала на тебя миссис Хупер из-под ресниц, когда подавала суп? Только что слюни не пускала в твою тарелку!

— Ты хочешь сказать… не может быть… что она… она как мы?

Диана кивнула.

— Конечно. Что до малютки Блейк, то ее, бедняжку, я вызволила из камеры исправительного заведения для малолетних преступников. Развращала горничную — вот в чем состоял ее проступок…

Диана снова засмеялась, я открыла рот от удивления. Потом она потянулась ко мне с салфеткой: стереть со щеки след соуса.

Нам подали отбивные и жаркое из «сладкого мяса» — то и другое отлично приготовленное. Я, как за завтраком, усердно поглощала пищу. Диана, напротив, больше пила, чем ела, больше курила, чем пила, и наблюдала даже больше, чем курила. После нескольких реплик о слугах наша беседа оборвалась; я заметила, что в ответ на мои слова у Дианы нередко дергались губы и брови, как будто мои высказывания — на мой вкус, достаточно разумные — содержали в себе нечто комическое. В конце концов я замолчала, Диана тоже, воцарившуюся тишину нарушали только шипенье газового рожка, размеренное тиканье часов на каминной полке и стук моих ножа и вилки. Мне вспомнились невольно веселые обеды в гостиной на Грин-стрит, с Грейс и миссис Милн. И еще я подумала о предполагавшемся ужине с Флоренс в пивной на Джадд-стрит. Но когда я покончила с едой, и Диана кинула мне сигаретку из своих розовых, и у меня зашумело в голове, она подошла, чтобы меня поцеловать. И тут я вспомнила, что приглашена сюда отнюдь не для застольных бесед.

В тот вечер наши любовные игры были неспешными — можно даже сказать, нежными. Однако Диана удивила меня тем, что, когда я, приятно удовлетворенная, сплетя свои члены с ее, уже засыпала, она тронула меня за плечо. Это был последний из уроков, полученных мною за день.

— Можешь идти, Нэнси, — произнесла она в точности тем тоном, каким обращалась к горничной и миссис Хупер. — Сегодня я хочу спать одна.

Впервые она заговорила со мной как со служанкой и тем вспугнула сонное тепло, разлившееся по моему телу. Но я послушно встала и направилась по коридору в свою спальню, где среди бледных стен меня ждала холодная постель. Мне нравились поцелуи Дианы, а еще больше — ее подарки; если заслужить их можно только повиновением — что ж, я готова. Я привыкла угождать джентльменам из Сохо — по фунту за отсос, так что повиноваться такой госпоже и в такой обстановке представлялось делом совсем ерундовым.

Как бы странно ни протекали мои первые дни и ночи на Фелисити-Плейс, вскоре я свыклась со своей ролью и распорядком жизни. Утруждала я себя так же мало, как у миссис Милн; разница заключалась в том, что здесь моей праздности нашлась покровительница, дама, которая выкладывала денежки за то, чтобы я была хорошо накормлена, нарядно одета и ничем не занята; все, что от меня требовалось в ответ, это ничем, кроме нее, не интересоваться.

На Грин-стрит я вставала довольно рано. Частенько Грейс приносила мне в постель кофе в половине восьмого; бывало, она забиралась ко мне в теплую постель и мы лежали и разговаривали, пока миссис Милн не позовет нас к завтраку; позднее я умывалась над большой раковиной внизу, в кухне, и Грейс иногда расчесывала мне волосы. На Фелисити-Плейс торопиться с подъемом было ни к чему. Завтрак мне приносили в постель — либо к Диане, либо в мою собственную спальню, если Диана накануне меня отошлет. Пока ее одевали, я пила кофе и курила, зевала и протирала глаза; часто задремывала и просыпалась, только когда Диана возвращалась в пальто и шляпе и, сунув руку в перчатке под одеяло, будила меня щипком или нескромной лаской.

— Просыпайся и проводи госпожу поцелуем, — говорила она. — Меня не будет до ужина. Развлекай себя сама, пока я не вернусь.

Я хмурилась и ворчала:

— Куда это ты?

— К подруге.

— Возьми меня с собой!

— В другой раз.

— Я могу посидеть в экипаже, пока ты будешь у нее…

— Мне бы хотелось, чтобы ты встречала меня дома.

— Какая ты жестокая.

Она улыбалась и целовала меня. Потом уходила, а я вновь погружалась в тупое оцепенение.

Встав наконец с постели, я требовала ванну. У Дианы была очень красивая ванная комната, я могла проторчать там больше часа: отмокала в ароматизированной воде, расчесывала себе волосы, смазывала их макассаровым маслом, изучала перед зеркалом свои достоинства и недостатки. В прежней жизни я обходилась мылом, кольдкремом, лавандовой водой и иногда чуточкой туши. Теперь для всего, с макушки и до ногтей на ногах, у меня имелось особое средство: масло для бровей и крем для ресниц; жестянка зубного порошка, коробочка blanc-de-perle, лак для ногтей, алая помада; пинцет для удаления волос вокруг сосков, пемза для подошв.

Я словно бы опять наряжалась для эстрады, с той только разницей, что прежде мне приходилось переодеваться за сценой, пока оркестр менял ритм, теперь же в моем распоряжении был целый день. Единственным моим зрителем была Диана, без нее мне нечем было заняться. Слуги не составляли мне компании: ни странная миссис Хупер с ее скользкими взглядами исподтишка, ни Блейк (ее поклоны и обращение «мисс» заставляли меня ежиться), ни кухарка (она посылала мне наверх ланч и ужин, но никогда не высовывала носа из кухни). У обитой зеленым сукном двери цокольного этажа я слышала иногда отголоски их смеха или споров, но знала, что они мне не ровня, моя вотчина — спальни, будуар Дианы, гостиная и библиотека. Госпожа сказала однажды, что не желает, чтобы я ходила на улицу одна. И верно, по ее распоряжению миссис Хупер запирала парадную дверь; каждый раз, когда она ее закрывала, я слышала скрип ключа.

Я не особенно сожалела о свободе; как я уже говорила, в тепле и роскоши, чередуя поцелуи со сном, я совсем обленилась и отупела. Я могла беззвучно и бездумно слоняться из комнаты в комнату, останавливаясь только затем, чтобы полюбоваться картинами на стенах, тихими улицами и парком Сент-Джонс-Вуд в окне или собой в множестве Дианиных зеркал. Я походила на духа — я даже воображала себя иной раз призраком красивого юноши, который умер в этом доме, но все еще бродит по комнатам и коридорам в неустанных поисках остатков жизни, некогда им потерянной.

— Как же вы меня испугали, мисс, — восклицала служанка, хватаясь за сердце, когда натыкалась на меня в изгибе коридора, в тени штор или алькова; я улыбалась и спрашивала, чем она занимается или хорошая ли погода на улице, а она только вспыхивала и смотрела испуганными глазами: — Простите, мисс, не могу сказать.

Кульминацией дня, событием, к которому естественным образом были устремлены мои мысли, которое придавало смысл предшествующим часам, было возвращение Дианы. Интрига заключалась в том, какую выбрать комнату, какую изобразить для нее сценку. Она могла застать меня за курением в библиотеке, дремлющей, с расстегнутыми пуговицами, у нее в будуаре; я притворялась застигнутой врасплох или спящей, чтобы она меня разбудила. Впрочем, я действительно бывала ей рада. Я переставала ощущать себя призраком, актрисой, ждущей за кулисами; под лучами ее внимания я согревалась и обрастала плотью. Я зажигала ей сигарету, наливала вино. Если она возвращалась усталой, я усаживала ее в кресло и гладила ей виски; если у нее болели ступни (Диана носила высокие черные ботинки, очень туго зашнурованные), я освобождала ее от обуви и массировала пальцы ног. Если она, как случалось частенько, бывала настроена на амуры, я ее целовала. Она отдавалась моим ласкам в библиотеке или большой гостиной, не обращая внимания на слуг, которые проходили за закрытыми дверями, а то и стучались и затем, уловив вместо ответа наше учащенное дыхание, удалялись восвояси. Или же она распоряжалась, чтобы ее не беспокоили и вела меня к себе в будуар, к тайному ящику, где хранился ключ к сундуку из палисандрового дерева.

Сундук этот по-прежнему меня зачаровывал, хотя я привыкла иметь дело с его содержимым. Вероятно, оно не представляло собой ничего уж очень особенного. Там находился, разумеется, уже описанный мною дилдо (вслед за Дианой я стала называть его «прибор» или «инструмент» — ненужный эвфемизм, напоминавший об операционной или исправительном доме, чем-то ее привлекал — и только не на шутку распалившись, она вспоминала его настоящее название и требовала «месье Дилдо», хотя и тут сокращала его нередко до простого «месье»). Помимо него в сундуке хранились фотографии пухлозадых девиц с безволосыми лобками, одетых в перья, и коллекция эротических брошюр и книг, где воспевались удовольствия, которые я назвала бы однополыми сношениями, но авторы, как и Диана, предпочитали термин «сапфическая страсть». Это было, наверное, довольно примитивное добро, но я прежде ничего подобного не видела и потому смущенно разглядывала его во все глаза, пока Диана не разражалась хохотом. Еще там были веревки, ремни и хлысты — не страшнее тех, какие можно найти в шкафу у строгой гувернантки. И последнее — запас розовых Дианиных сигарет. Очень скоро я догадалась, что к ароматному французскому табаку в них был примешан гашиш. Их я полагала главным источником удовольствия, потому что они придавали всем прочим предметам еще большую пикантность.

Я могла быть усталой и отупевшей, упившейся до тошноты, страдать от месячных болей, но, как уже было сказано, открывая сундук, я неизменно волновалась — так собака дергается и пускает слюну, когда хозяйка поманит ее косточкой.

И чем больше я дергалась и пускала слюну, тем самодовольней становилась Диана.

— Неплохой у меня собрался запасец! — хвалилась она, когда мы лежали на запачканных простынях в ее спальне и курили. В таких случаях все ее одеяние ограничивалось нередко корсетом и парой пурпурных перчаток; при мне же имелся мой дилдо, иной раз с накрученной на него ниткой жемчуга. Диана тянулась к изножью постели, гладила приоткрытую щелку и смеялась. — Это самое лучшее из всего, что я тебе дарила, — сказала она однажды. — Ведь правда? Где еще в Лондоне найдешь подобную вещицу?

— Нигде! — соглашалась я. — Похоже, ты самая бесстыдная сучка в городе!

— Верно!

— Ты самая бесстыдная сучка и самая хитропиздая. Если бы существовала страна Трахландия, ты была бы ее королевой, ей-ей!..

Вот таким набором слов мне, по желанию госпожи, приходилось пользоваться, и мой язык едва выговаривал эту похабщину. Мне никогда не пришло бы в голову разговаривать так с Китти. Ее я не трахала, мы с ней не дрючились, мы только целовались и млели. Между ног у нее была не пизда и не дыра — за все время, пока мы с ней спали, я вряд ли хоть раз назвала этот орган по имени.

Видела бы она меня сейчас, думала я, как я лежу с Дианой и закрепляю на дилдо ожерелье из жемчуга; как Диана снова тянется погладить свою щелку, потом склоняется и гладит мою.

— Ты только посмотри, что у меня есть! — вздыхала она. — Какое богатство — и все мое!

Я затягивалась сигаретой, кровать колебалась, потом я лежала и смеялась, пока Диана на меня громоздилась. Однажды я уронила окурок на шелковое покрывало и с улыбкой наблюдала, как оно тлело, пока мы трахались. Однажды я накурилась до дурноты. Диана позвонила в колокольчик и крикнула явившейся Блейк: «Погляди, Блейк, на мою шлюшку: до чего хороша, даже когда ей неможется! Видела ты когда-нибудь такое красивое животное? А?» Блейк отвечала, что не видела, потом намочила салфетку и обтерла мне рот.

Именно тщеславию Дианы я обязана тем, что получила наконец возможность выйти на свет божий. Я провела с нею месяц, переступая порог дома, только чтобы пройтись по саду, и ни разу не показавшись на лондонских улицах; но вот за ужином она объявила, что мне нужен парикмахер. Решив, что она собирается отвезти меня в Сохо, я подняла глаза от тарелки, но Диана ограничилась тем, что позвонила служанкам. Меня усадили на стул и обернули полотенцем, Блейк вооружилась расческой, домоправительница взялась за ножницы. «Потише с ней, потише!» — покрикивала Диана, наблюдая. Миссис Хупер приблизилась вплотную, чтобы подровнять мне челку, и я ощутила на щеке ее учащенное горячее дыхание.

Но стрижка оказалась только вступлением. На следующее утро я проснулась в Дианиной постели и обнаружила, что она стоит одетая и смотрит на меня со своей прежней загадочной улыбкой.

— Ну-ка вставай. У меня есть для тебя сюрприз. Даже два. Первый — в твоей спальне.

— Сюрприз? — Я зевнула. Это слово потеряло для меня былой интерес — Что за сюрприз, Диана?

— Костюм.

— Какой костюм?

— Выходной.

— Выходной?..

Я тут же вскочила.

В каких только мужских костюмах я не щеголяла с тех пор, как у миссис Денди впервые облачилась в брюки. От самых простых до сценических, от военных до кокетливых, как женская одежда; от черных, тонкого сукна до желтых вельветовых; костюмы солдата, моряка, слуги, мужчины-проститутки, посыльного, денди, герцога из комедии — вот что я носила, причем умело и удачно. Но костюм, ожидавший меня тем утром в моей спальне, в доме Дианы на Фелисити-Плейс, не имел себе равных по роскоши и красоте. Я помню его до сих пор во всех его чудесных деталях.

Это были полотняные пиджак и брюки цвета слоновой кости и немного более темный жилет со спинкой из шелка. Упакованы они были все вместе в коробку, выстланную бархатом; в отдельном пакете я нашла три пикейные рубашки, все чуть разного оттенка, из плотной, превосходно выделанной ткани, гладкая поверхность которой походила на атлас или на жемчуг.

Имелись также воротнички, белые, как новые зубы; опаловые запонки для воротничков и золотые — для манжет. Имелись галстук и шейный платок из муара янтарного цвета; когда я извлекла их из оберточной бумаги, любуясь переливами оттенков, они заскользили у меня из пальцев, как змеи. В плоском деревянном футляре лежали перчатки: одна пара из лайки, с обтянутыми пуговичками, другая из оленьей кожи, благоухающая мускусом. В бархатном мешочке я обнаружила носки, подштанники и нижние рубашки — не фланелевые, как мое прежнее белье, а из шелкового трикотажа. Были и головной убор — кремовая шляпа-хомбург с отделкой в тон галстукам, и обувь — пара кожаных туфель такого теплого и сочного каштанового цвета, что меня потянуло приложиться к ним щекой, затем губами и наконец языком.

Я чуть не проглядела еще одну упаковку из бумаги — с комплектом носовых платков, таких же тонюсеньких, как пикейные рубашки, с вышитыми на них крохотными округлыми буквочками Н и К. Костюм, тонко и гармонично согласованный по тканям и цвету, очаровал меня всеми своими деталями, но последняя подробность, содержавшая недвусмысленный намек на постоянство моей связи с пылкой и великодушной хозяйкой моего удивительного нового дома, произвела на меня наибольшее впечатление.

Я приняла ванну и оделась перед зеркалом, затем распахнула оконные ставни, закурила сигарету и осмотрела себя с ног до головы. Зрелище — скажу без тщеславия — радовало душу. Костюм, как свойственно дорогой одежде, сам по себе выглядел шикарно, он сделал бы красавчиком любого, кто его наденет. Однако Диана распорядилась мудро. Светлое полотно хорошо дополняло мои неяркие золотистые волосы, поблекший румянец лица и рук, который я приобрела, когда бродила по улицам. Янтарный галстук оттенял мои голубые глаза и темные ресницы. Брюки со стрелкой зрительно удлиняли ноги и делали их еще стройнее; выпуклость под застежкой обеспечивала одна из ароматизированных перчаток из оленьей кожи, которую я туда подложила. Неотразимая притягательность этой фигуры едва ли не пугала. Ее окружала деревянная рама зеркала; левая нога была чуть согнута, одна рука свободно висела вдоль бедра, другая, с сигаретой, застыла на полпути к отливающим кармином губам. Я походила не на себя, а на живую картину — светловолосого лорда или ангела, которого пленил и поместил под стекло некий ревнивый художник. У меня захватило дыхание.

Тут в дверях послышался шорох. Обернувшись, я увидела Диану: пока я любовалась своим отражением, она любовалась мною; в упоении от своей красоты я ее не замечала. Она подошла ближе, чтобы прикрепить мне к лацкану букетик.

— Я не сообразила, нужно было взять нарциссы, — проговорила она: букет был составлен из фиалок.

Пока Диана с ними возилась, я наклонила голову и вдохнула запах; одна фиалка, обломившись, упала на ковер, и Диана раздавила ее каблуком.

Справившись, Диана сунула себе в рот мою сигарету и отступила, чтобы полюбоваться результатом своих трудов, — в точности как Уолтер, в давние времена у миссис Денди. Так мне было написано на роду, чтобы другие меня одевали, прихорашивали и окидывали восхищенным взглядом. Я ничего не имела против. Просто мне вспомнился голубой саржевый костюм из тех бесхитростных времен, и я усмехнулась.

От усмешки взгляд у меня сделался недобрым, глаза заблестели. Диана с довольным видом кивнула.

— Мы произведем фурор. Уверена, все будут от тебя в восторге.

— Кто? Для кого это ты меня нарядила?

— Я собираюсь вывезти тебя, познакомить с моими друзьями. Я повезу тебя, — Диана коснулась моей щеки, — в мой клуб.

Это был Кэвендишский женский клуб, и находился он на Сэквилл-стрит, рядом с Пикадилли. Дорогу я знала, я вообще хорошо знала те места, но никогда не обращала внимания на узкое здание с серым фасадом, куда нас повез по приказанию Дианы Шиллинг. Признаюсь, крыльцо его было темное, табличка с надписью маленькая, дверь узкая, но, побывав там однажды, я навсегда запомнила этот дом.

Если хотите сами разыскать это место, отправляйтесь на Сэквилл-стрит: вам придется пройтись там раза три или четыре. Но когда найдете серое здание, остановитесь и поднимите голову; и если заметите даму, пересекающую темный порог, запомните ее хорошенько.

Как в свое время мы с Дианой, она войдет в вестибюль — отделан он нарядно и в нем сидит за письменным столом некрасивая женщина неопределенного возраста. Когда я впервые посетила это место, женщину за столом звали мисс Хокинз. Она отмечала в книге вошедших, но при появлении Дианы подняла взгляд и улыбнулась. При виде меня ее улыбка несколько увяла.

— Миссис Летаби, мэм, какая радость! Миссис Джекс, наверное, ждет вас в комнате для отдыха. — Диана кивнула и наклонилась, чтобы отметить в книге свое имя. Мисс Хокинз вновь перевела взгляд на меня. — Джентльмен, видимо, подождет вас здесь?

Не поднимая глаз, Диана плавно вела пером по бумаге.

— Да бросьте вы, Хокинз. Это мисс Кинг, мой эскорт.

Мисс Хокинз пригляделась и покраснела.

— Мне не пристало, конечно, говорить за посетительниц, но кое-кто может счесть это некоторым… нарушением принятых норм.

Диана завинтила ручку.

— Ради нарушения принятых норм мы здесь и собираемся.

Обернувшись, она окинула меня взглядом, сдвинула галстук, смочила слюной кончик одетого в перчатку пальца и пригладила мне бровь, а в заключение сорвала с меня шляпу и поправила мою прическу.

Шляпу Диана оставила на попечение мисс Хокинз. Решительно взяв меня под руку, она отправилась со мной этажом выше, в комнату для отдыха.

Как и вестибюль, это помещение было великолепно отделано. Не знаю, какие краски преобладают там сейчас, но в те дни дамастовая обивка стен была золотистой, ковры кремовыми, а софы голубыми… Короче говоря, оформлено оно было в тонах моей распрекраснейшей особы, или, вернее, это я была одета в тона помещения. Признаюсь, эта мысль несколько сбила мне настроение; на миг мне почудилась за щедростью Дианы не та, лестная для меня, подоплека, о какой я думала утром перед зеркалом.

Но тут я вспомнила, что все актеры одеваются так, как требует обстановка сцены. И какая это была сцена… и какая публика!

Их было десятка три — исключительно женщин; все они сидели за столиками, нагруженными напитками, книгами и бумагами. Встретив какую-нибудь из них на улице, вы спокойно прошли бы мимо, но здесь, все вместе, они производили странное впечатление. Одеты они были не то чтобы причудливо, но как-то особенно. На всех были юбки, но такие, какие измыслил бы портной, которому предложили бы для потехи скроить турнюр для джентльмена. Одежда многих напоминала костюм для прогулок или амазонку. Многие пользовались пенсне или моноклем на ленточке. Одна или две удивляли своими прическами; и еще: такого количества галстуков я никогда еще не видела в исключительно женском обществе.

Разумеется, все эти подробности я разглядела не сразу, но помещение было обширное, и, пока Диана вела меня из конца в конец, у меня, как и у нее, было время осмотреться. Нас окружало плотное, как ворсистый бархат, молчание: когда мы появились, все дамы повернули головы и вытаращили глаза. То ли они, как мисс Хокинз, приняли меня за мужчину, то ли, как Диана, сразу распознали мой маскарад — не скажу. Как бы то ни было, у кого-то вырвалось: «Боже правый», кто-то протянул: «Ну и ну…» Я почувствовала, как напряглась Диана, и поняла, что она довольна.

Раздалось еще одно восклицание — это поднялась на ноги дама, сидевшая за самым дальним столиком.

— Диана, старая распутница! Ты все-таки сделала то, что задумала!

Дама хлопнула в ладоши. Сидевшие рядом с нею две другие дамы глядели на нас и краснели. Одна из них вставила в глаз монокль.

Диана подтолкнула меня к столику и представила — более любезно, чем в случае с мисс Хокинз, но также как свой «эскорт»; дамы рассмеялись. Первая, та, которая встала с нами поздороваться, схватила меня за руку. В пальцах у нее была зажата толстая сигара.

— Нэнси, дорогая, — сказала моя госпожа, — это миссис Джекс. Она моя самая старинная лондонская подруга — и самая ославленная. Все, что она тебе скажет, будет сказано с целью тебя развратить.

Я поклонилась.

— Очень на это надеюсь.

Миссис Джекс захохотала.

— Это создание и разговаривать умеет! — Она обвела жестом мое лицо, костюм. — В придачу ко всему этому еще и разговаривает!

Диана улыбнулась и подняла бровь.

— Некоторым образом.

Я растерянно заморгала, но миссис Джекс, не выпускавшая мою руку, сильнее ее стиснула.

— Диана вами помыкает, мисс Нэнси, но не обращайте внимания. Мы здесь в Кэвендишском клубе просто умирали от желания познакомиться с вами и подружиться. Называйте меня Мария, — она произнесла это имя на старинный лад, — а это Эвелин и Дикки. Дикки, как вы можете заметить, нравится воображать себя местным молодым человеком.

Я по очереди поклонилась дамам. Первая ответила улыбкой, та же, что откликалась на имя Дикки (это у нее был монокль — уверена, что с простым стеклом), вскинула голову и смерила меня пренебрежительным взглядом.

— Выходит, это новая Каллисто? — спросила она.

На ней была мужская крахмальная сорочка с галстуком; волосы — правда, длинные и стянутые в прическу — лоснились от масла. Выглядела она на тридцать два-тридцать три; талия у нее располнела, но, по крайней мере, на верхней губе темнел пушок. Году эдак в 1880-м, предположила я, она сходила за «ух какого красавчика».

Вновь стиснув мои пальцы, Мария повела глазами и запрокинула голову; из-за ее довольно низенького роста мне пришлось склониться.

— А теперь, дорогая, вы должны удовлетворить наше любопытство. Мы жаждем узнать во всех подробностях, как вы познакомились с Дианой. Она сама упорно отмалчивается, известно только, что вечер был теплый, на улицах — праздничное оживление, луна то проглядывала, то пряталась, словно нетвердо стоящая на ногах пьянчужка, которая высматривает себе любовников. Расскажите, мисс Нэнси, ну пожалуйста! Что, луна в самом деле походила на пьянчужку, которая высматривает своих любовников?

Затянувшись сигарой, она уставилась на меня. Эвелин и Дикки склонились в ожидании. Я перевела взгляд с них на Марию и сглотнула.

— Если Диана так говорит, значит, так и было, — произнесла я наконец.

Мария разразилась удивительным смехом — низким и частым, как стук бурильного молотка; Диана взяла меня за руку, освободила место на софе и подозвала официантку, чтобы заказать напитки.

Дамы за другими столиками по-прежнему глазели на меня, причем некоторые, как я невольно заметила, с долей высокомерия. Кто-то шептался, кто-то хихикнул, кто-то шумно втянул в себя воздух. Никто в нашей компании не подал виду, что это замечает. Мария не сводила с меня глаз; когда принесли напитки, она сощурилась поверх бокала. «За корсетную косточку и оба ее конца!» — провозгласила она и подмигнула. Диана смотрела в другую сторону, слушая даму, представленную мне как Эвелин.

— Ты в жизни не слышала ничего скандальней! Она поклялась в верности семи женщинам, встречается с ними по разным дням; одна — ее золовка! Собрала альбом (я как увидела, чуть не умерла!) всяких памяток — что отрежет, что выдернет. Ресницы, обрезки ножных ногтей, старые прокладки, если я правильно разглядела. У нее хранятся волосы…

— Волосы, Диана, — подчеркнула Дикки.

— …Волосы, сплетенные в кольца и эгретки. Лорд Майерс увидел у нее брошь и спросил, где она ее купила, так Сьюзен сказала ему, что это из лисьего хвоста, и пообещала заказать такую же для его жены! Представляешь себе? И теперь леди Майерс появляется на светских приемах, украшенная лобковыми волосами золовки Сьюзен Дейкр!

Диана улыбнулась.

— И муж Сьюзен знает все это и ничего не имеет против?

— Против? Да он оплачивает счета от ее ювелира! И хвастается на каждом углу — сама слышала! — что даст поместью другое название: Новый Лесбос.

— Новый Лесбос, — негромко повторила Диана. И зевнула. — С этой старой потасканной лесбиянкой Сьюзен Дейкр? Назвал бы уж просто Лесбосом… — Понизив голос, она обратилась ко мне: — Не зажжешь ли мне сигарету, дитя?

Я вынула из нагрудного кармана черепаховый портсигар, сунула в рот сразу две сигареты, раскурила и одну из них отдала Диане. Дамы наблюдали — даже за смехом и болтовней они не пропускали ни единого моего телодвижения. Когда я склонилась, чтобы стряхнуть пепел с сигареты, они прищурились. Когда я тронула стриженые волосы у себя на лбу, они покраснели. Когда развела ноги, демонстрируя припухлость под брюками, Мария с Эвелин дружно заерзали на стульях, а Дикки мощным глотком осушила свой стакан бренди.

Вскоре Мария снова подступилась ко мне.

— Ну, мисс Нэнси, история по-прежнему за вами. Мы хотим все о вас знать, а вы только дразните наше любопытство.

— Нет никакой особенной истории. Спросите Диану.

— Диана говорит ради красного словца, от нее правды не дождешься. Расскажите, — продолжила Мария, понизив голос, — где вы родились? Где-нибудь в неблагополучном месте? В трущобе, где вам пришлось делить постель с сестрами?

— В трущобе? — Внезапно и на редкость живо мне представилась наша старая гостиная — и салфетка с бахромой, что свешивалась, подрагивая, с каминной полки. — Я родилась в Кенте, в Уитстейбле. — Мария молча смотрела. — В Уитстейбле, — повторила я, — откуда привозят устриц.

Мария откинула назад голову.

— Так вы, дорогая, русалка! Диана, ты знала об этом? Уитстейблская русалка, но, к счастью, — свободной рукой Мария потрепала меня по колену, — к счастью, без хвоста. Он был бы совсем ни к чему, правда?

Язык у меня присох к небу. Перед глазами возникла Китти, у дверей ее гримерной. «Мисс Русалка», — назвала она меня и повторила это в Стамфорд-Хилле, когда услышала, как я всхлипываю, пришла и стала сцеловывать мои слезы…

Хлебнув из стакана, я сунула в рот сигарету. Окурок был совсем маленький, я чуть не обожглась; пока я его теребила, он выпал у меня из рук. Отскочив от софы, он покатился у меня между ногами. Я потянулась за ним (дамы задергались и вытаращили глаза), но он, все еще дымясь, попал мне под ягодицы. Я вскочила, нашла наконец окурок и потянула материю брюк.

— Проклятье, похоже, я прожгла в этих чертовых брюках дыру!

Слова эти прозвучали громче, чем я рассчитывала, и у меня за спиной раздался ответный выкрик:

— В самом деле, миссис Летаби, это невыносимо!

Одна из дам встала и направилась к нашему столику.

— Я обязана выразить протест, миссис Летаби, — продолжила она, добравшись до нас, — в самом деле обязана выразить протест от имени всех, и присутствующих, и отсутствующих дам в связи с ущербом, который вы наносите нашему клубу!

Диана лениво подняла на нее взгляд:

— Ущербом, мисс Брюс? Речь никак идет о присутствии моей спутницы, мисс Кинг?

— Именно, мадам.

— Она вам не нравится?

— Мне не нравится ее язык, мадам, и ее одежда!

На ней самой были надеты шелковая рубашка с атласным кушаком и галстук; воткнутая в него литая серебряная булавка изображала лошадиную голову. Мисс Брюс стояла рядом с Дианой, выжидая. Диана вздохнула.

— Ну ладно, — проговорила она. — Вижу, мы должны подчиниться желаниям членов клуба. — Она встала, заставила встать и меня и несколько нарочито оперлась на мою руку. — Нэнси, дорогая, похоже, твой наряд — слишком большая вольность для Кэвендишского клуба. Я должна отвезти тебя домой и избавить от него. Ну, кто с нами на Фелисити-Плейс?

По комнате пробежала волна. Мария встала сразу и потянулась за тросточкой. «Шевелись, шевелись! — крикнула она. — Ко мне, Атлас!» Послышался лай, и из-под ее стула выпрыгнула красивая небольшая гончая на кожаном поводке (прежде я ее не видела, потому что она дремала, скрытая юбками хозяйки).

Дикки и Эвелин встали тоже. Диана кивнула мисс Брюс, я отвесила ей поклон. Взгляды присутствующих сопроводили наш выход так же дружно, как ранее встретили приход. Я слышала, как вернулась на свое место мисс Брюс и как кто-то выкрикнул: «Вы совершенно правы, Ванесса!» Однако другая дама, когда я проходила мимо, в ответ на мой взгляд подмигнула, а еще одна, сидевшая у самой двери, поднялась на ноги и, обратившись к Диане, высказала надежду, что брюки мисс Кинг не очень пострадали…

Брюки правда были испорчены; на обратном пути Диана велела мне идти впереди и временами наклоняться, чтобы Мария, Эвелин и Дикки могли оценить ущерб. Так или иначе, она обещала заказать мне другую пару брюк.

— Ну и ну, Диана, вот так находка! — воскликнула Мария, пока Эвелин охлопывала ткань.

Точно так же она отозвалась бы о статуэтке или часах, купленных Дианой за гроши где-нибудь на барахолке. Ее не заботило, слышу я ее или нет. Если слышу, что с того? Она говорила, что думала! В ее глазах светилось восхищение. А восхищение дамы со вкусом… я понимала, что это не любовь. Но это все же что-то. И мне это по силам — вызывать восхищение.

Кто бы мог подумать, что я это смогу, вот так, за здорово живешь!

— Сними рубашку, Нэнси, — распорядилась Диана позже, — пусть дамы посмотрят на твое белье.

Я сняла, и Мария снова воскликнула: «Вот так находка!»

Дианины приятельницы (более обширный их состав) рассматривали, наверное, наш союз как причуду. Иногда они обменивались взглядами, и я улавливала шепот: «Дианин каприз»; так они меня называли, словно я была экзотическим блюдом, которое скоро прискучит разборчивому вкусу. Меж тем Диана, обретя меня, чем дальше, тем меньше была расположена со мной расставаться. Краткий визит в Кэвендишский клуб стал моим дебютом в роли ее постоянной спутницы. Последовали другие выходы, визиты, поездки; для меня приобретались новые костюмы. Я купалась в довольстве. Некогда я уныло сидела в гостиной Дианы, ожидая, что она даст мне соверен и отошлет прочь. Теперь, пока дамы судачили шепотом о «капризе Дианы Летаби», я смахивала у себя с рукава пушинку, извлекала из кармана носовой платок с монограммой и улыбалась. Осень 1892 года сменилась зимой, за ней последовала весна 93-го, я оставалась при Диане, и пересуды утихли. Я была уже не капризом Дианы, а ее мальчиком.

— Прошу на ужин, Диана.

— Прошу на завтрак, Диана.

— Приходи в девять, Диана, и мальчика не забудь.

Теперь я сопровождала ее исключительно в роли мальчика, даже не в кругу кэвендишских последовательниц Сапфо, а в обычном мире — в магазинах, закусочных, на катании в парке. Всякому, кто проявлял ко мне интерес, она храбро представляла меня: «Невилл Кинг, мой воспитанник»; неоднократно, насколько мне известно, ее звали в дома, где имелись дочери на выданье. Отклоняя эти приглашения, Диана объясняла шепотом: «Он англо-католик, мадам, и намерен посвятить себя Церкви. Это его последний сезон в обществе, затем он примет обеты…»

С Дианой я вернулась в театр — содрогнулась, когда обнаружила, что она ведет меня в ложу у рампы, и содрогнулась еще раз, когда притушили люстры. Но Диана предпочитала театры самые роскошные. Освещались они не газом, а электричеством; публика сидела смирно. Я не находила в этом удовольствия. Пьесы мне нравились, но чаще я рассматривала зрителей и неизменно обнаруживала множество глаз и биноклей, обращенных не к сцене, а ко мне. Некоторые лица были мне знакомы по старым временам, когда я торговала собой на улице. Однажды я мыла руки в театральном туалете и поймала на себе взгляд одного джентльмена — он и понятия не имел, что мои губы уже ласкали его в переулке у Джермин-стрит. Позднее я заметила его в зале, с женой. В другой раз мне на глаза попался Милашка Элис, марианна, который бывал так добр ко мне на Лестер-сквер. Он, как и я, сидел в ложе; узнав меня, он послал воздушный поцелуй. С ним были два джентльмена; я подняла брови — он закатил глаза. Разглядев моих соседок — Диану и Марию, — Милашка Элис удивленно на меня воззрился. Я пожала плечами, он задумался и вновь закатил глаза: «Каково!»

Во все эти заведения, как уже было сказано, я ходила в мужской одежде; женское платье я надевала только в Кэвендишский клуб. Это было единственное место в городе, куда Диана могла открыто повести меня в брюках, но после жалобы мисс Брюс было введено новое правило, и далее меня приходилось одевать в юбки — Диана приготовила для этого кое-какую женскую одежду, не помню уже ее цвет и фасон. В клубе я сидела за столиком, пила и курила, Мария со мной флиртовала, остальные дамы глазели, Диана беседовала с подругами или писала письма. Этим она занималась постоянно, поскольку была известной благотворительницей (о чем я могла бы догадаться и раньше) и ее со всех сторон обхаживали. Она делала пожертвования на благотворительные цели. Посылала книги девушкам, заключенным в тюрьмы. Участвовала в издании суфражистского журнала «Стрелы». И, занимаясь всем этим, не расставалась со мной. Если я от нечего делать брала в руки газету или бумаги и начинала читать, Диана их у меня отбирала, словно от мелких букв или пространных рассуждений я могла утомиться. В конце концов я выбрала для себя картинки из «Панча».

Таковы были мои появления на публике. Случались они не так часто — описываемый здесь период продолжался приблизительно год. В основном Диана держала меня в четырех стенах и там же показывала приятельницам. Ей нравилось ограничивать число тех, кому было дозволено меня видеть; по ее словам, она опасалась, как бы от частого употребления я не выцвела, подобно фотографии.

«Показы» я разумею в буквальном смысле; одна из загадочных особенностей Дианы как раз заключалась в том, чтобы понимать буквально слова, которые другие люди употребляют как метафору или шутку, и поступать соответственно. Я показывала себя Марии, Дикки и Эвелин в прожженных брюках и шелковом белье. Когда они пришли во второй раз, с еще одной дамой, Диана снова потребовала, чтобы я прошлась перед ними в другом костюме. Затем это сделалось ее излюбленным развлечением: одеть меня в новый костюм, чтобы я расхаживала в нем перед гостями или среди них, наполняла им стаканы и давала прикурить. Однажды она нарядила меня лакеем, в бриджи и пудреный парик. Это до некоторой степени напоминало мой костюм из «Золушки», хотя бриджи, которые я носила в «Врите», были не такие облегающие, а в паху, наоборот, не такие свободные.

Затея с бриджами вдохновила Диану на новые выдумки. Ей надоели костюмы джентльменов; она решила показывать меня в маскарадных одеяниях — чтобы я принимала позы за небольшим бархатным занавесом в гостиной. Показы устраивались приблизительно раз в неделю. Дамы приходили к обеду, я сидела с ними за столом в брюках, но когда они приступали к кофе и сигаретам, я их покидала, чтобы у себя в комнате переодеться. Когда они перемещались в гостиную, я уже находилась за занавесом в требуемой позе; Диана в нужную минуту дергала шнур, и занавес открывался.

Я изображала, к примеру, Персея с кривой саблей и головой Медузы, в сандалиях с ремешками, которые застегивались у колен. Или Купидона с луком и стрелами. Однажды я была святым Себастьяном, привязанным к обрубку дерева; вспоминаю, какой это был труд — прилаживать стрелы, чтобы они не падали.

В другой вечер я была амазонкой. При мне был лук Купидона, но на сей раз я обнажила одну грудь; Диана подрумянила мне сосок. На следующей неделе (Диана заявила, что, показав одну грудь, я с тем же успехом могу показать и обе) я изображала француженку Марианну, во фригийском колпаке и со знаменем. Еще через неделю мне была поручена роль Саломеи — с тем же атрибутом, головой Медузы, но в этот раз на блюде и с прицепленной бородой; пока дамы аплодировали, я в танце обнажилась до панталон.

Миновала еще одна неделя… и я преобразилась в Гермафродита. Лавровый венок, серебристый грим — и больше ничего, кроме пристегнутого к бедрам Дианиного месье Дилдо. При виде его дамы ахнули.

От этого он заколыхался.

Ощущая на себе его обычное действие, я подумала о Китти. Интересно было знать, носит ли она до сих пор мужские костюмы и цилиндры, поет ли песенки вроде «Любимых и жен».

Тут подошла Диана, сунула мне в рот розовую сигарету, подвела меня к дамам и предложила им погладить кожу. Не могу сказать, к кому были обращены в эти минуты мои мысли: к Китти или даже к самой Диане. Скорее всего, я вновь вообразила себя проституткой мужского пола с Пикадилли — или, пожалуй, клиентом. Я дергалась и вскрикивала — они улыбались из темного угла, я задрожала и промокла — они засмеялись.

Я ничего не могла сделать. Всему виной была Диана. Она была так дерзка, так неистова, так дьявольски умна. Она походила на королеву с собственным необычным двором — я поняла это на ее вечеринках. Ее общества искали, ей заглядывали в рот. Ей приносили подарки «в коллекцию» — об этой коллекции говорили, завидовали ее обладательнице! Она поводила рукой — вслед поворачивались головы. Она открывала рот — все настораживались. Приманкой, как я предполагаю, был ее голос — низкий, музыкальный, он и меня однажды, во время моих беспорядочных полуночных блужданий, заманил в ее сумрачный мир. Вновь и вновь одно слово Дианы, даже едва слышное, обращало в прах все доводы спорщиков; вновь и вновь стихали разговоры по углам переполненной гостиной: повествовательницы прерывали рассказ на середине, чтобы прислушаться к мерному, завораживающему голосу Дианы.

Ее дерзость была заразительна. Женщины приходили к ней и забывали о благоразумии. Она была как певец, что будит резонанс в стекле. Как рак, как плесень. Как героиня одного из ее непристойных романов: оставьте ее наедине с гувернанткой или монахиней, и через час та соорудит плетку из собственных вырванных волос.

Мои слова свидетельствуют об усталости. Но тогда я еще от нее не устала. Да и как бы я могла? Мы составляли идеальный дуэт. Диана была распутной, дерзкой — но благодаря кому эта дерзость проявлялась наглядно? Ее страсть, магическое воздействие ее личности, необычная, волшебная атмосфера дома на Фелисити-Плейс, где отвергались все неписаные законы и правила и царила полная распущенность, — кто служил всему этому свидетельством? Я, кто же еще.

Я удостоверяла подлинность ее удовольствий. Заменяла собой пятно, оставленное похотью. Ей приходилось за меня держаться, иначе бы она все потеряла.

Мне тоже приходилось за нее держаться, иначе я осталась бы ни с чем. Я не представляла себе жизни, не ею организованной. Диана привила мне особые аппетиты, и где бы еще могла я их удовлетворить, кроме как в обществе Дианы и ее приятельниц-лесбиянок?

Я говорила уже о том, что моя новая жизнь протекала вне времени, без обычных трудов, какими заполняются часы, дни и недели. Часто мы с Дианой предавались любви до самого утра и завтракали ближе к вечеру или же просыпались в обычное время, но с постели не вставали, штор не раздергивали и ели при свечах. Однажды мы вызвали звонком Блейк, и она явилась в ночной рубашке: была половина четвертого, и мы подняли ее с постели. В другой раз меня пробудило птичье пение; взглянув на полосы света по краям штор, я осознала, что уже неделю не видела солнца. Комнаты трудами слуг всегда содержались в тепле, передвигались мы исключительно в экипаже — поэтому времена года утратили свой обычный смысл или приобрели новый. О наступлении зимы я догадывалась благодаря тому, что уличные платья Дианы сменялись с шелковых на вельветовые, плащи — с гренадиновых на собольи, а мой собственный стенной шкаф наполнялся нарядами из каракуля, верблюжьей шерсти и твида.

И все же осталась одна годовщина, связанная со старым порядком вещей, которую я не забывала даже среди пьянящей роскоши, в волшебной атмосфере Фелисити-Плейс. Однажды, когда наша связь с Дианой длилась уже почти год, я проснулась от шороха бумаги. Госпожа устроилась рядом со мной с утренней газетой, и, открыв глаза, я наткнулась взглядом на заголовок: «Законопроект о гомруле. 3 июня ирландцы выйдут на демонстрацию». Я вскрикнула. Мое внимание привлекли не слова — они ничего для меня не значили. Мне была хорошо знакома дата. Третьего июня, мой день рождения: через неделю мне исполнялось двадцать три года.

— Двадцать три! — повторила Диана радостным голосом, услышав мое объяснение. — Что за великолепный возраст! Юность, подобно театральному любовнику, не выпускает тебя из объятий, а из-за занавеса потихоньку выглядывает время. — Подобные фразы она могла изрекать с самого утра; я в ответ только зевнула. Но тут она добавила, что мы должны это отпраздновать, и я оживилась. — Что бы затеять такое, чего не бывало прежде? — продолжила Диана. — Куда тебя повести?..

В конце концов она додумалась до оперы.

Я пришла в ужас, хотя постаралась это скрыть: дуться и капризничать я начала позднее. Во мне еще оставалось многое от детства, и я не могла не радоваться собственному дню рождения, когда он наконец наступил; и, конечно, были подарки, а это приятно всегда.

Я получила их за завтраком, в двух золотистых пакетах. В первом, большом, лежал плащ — роскошный плащ, чтобы пойти в оперу, но его я ждала и едва ли посчитала вообще подарком. Но второй пакет оказался интересней. Он был маленький и легкий, и я сразу поняла, что внутри находится ювелирное украшение: пара запонок к воротничку или галстуку или кольцо. Дикки носила колечко на левом мизинце, и я часто им восторгалась — не иначе, решила я, это колечко как у Дикки.

Но это было не кольцо. Это были часы — серебряные, на изящном кожаном ремешке. Две темные стрелки показывали минуты и часы, третья, стремительная, — секунды. Циферблат был закрыт стеклом, для перевода стрелок имелось колесико. Я вертела часы в руках. Диана улыбнулась.

— Их нужно надеть на запястье, — объяснила она наконец.

Я вытаращила глаза: в ту пору никто не носил часы на запястье, это была удивительная новинка. Попыталась застегнуть часы, но, конечно, не сумела. На Фелисити-Плейс я привыкла поминутно обращаться к помощи слуг. В конце концов Диана застегнула мне часы, и мы стали рассматривать циферблат с бегущей стрелкой и слушать тиканье.

— Диана, я в жизни не видела ничего чудесней!

Диана покраснела от удовольствия; она была плотоядная самка, но и ей не были чужды человеческие побуждения.

Позднее к Диане в гости явилась Мария, я показала ей часы, и она, кивая и улыбаясь, погладила мое запястье под ремешком. Потом она рассмеялась:

— Дорогая, они неправильно идут! Ты поставила их на семь, а сейчас всего четверть пятого!

Я перевела взгляд на циферблат и удивленно нахмурилась. Я видела в часах подобие браслета, мне не пришло в голову определять по ним время. Чтобы угодить Марии, я перевела стрелки на 4 и 3, хотя на самом деле не считала нужным когда-либо заводить часы.

Часы были самым лучшим подарком, но Мария тоже явилась не с пустыми руками: от нее я получила прогулочную тросточку черного дерева, с кисточкой наверху и с серебряным наконечником. Она очень удачно подошла к моему наряду для оперы; в самом деле, мы с Дианой составили в тот вечер на редкость эффектную пару: она в черном, белом и серебре, и я в тех же тонах. В костюмах от Уорта мы выглядели так, словно сошли со страницы модного журнала. При ходьбе я не забывала очень ровно держать левую руку, чтобы все видели часы.

Обедали мы в «Сольферино». С нами были Дикки и Мария (она взяла с собой свою гончую, Атласа, и кормила его лакомствами с тарелки). Официанты, предупрежденные о моем дне рождения, суетились вокруг меня, предлагая вино. «Сколько лет исполняется юному джентльмену?» — спрашивали они Диану, явно считая меня младше, чем я была. Наверное, они принимали Диану за мою мать, что, по разным причинам, было не совсем приятно. Однажды, правда, я остановилась почистить обувь, а Диана с приятельницами ждали рядом, и чистильщик, заметив в Дикки некоторое специфическое сходство со мной, принял нас за родню (обслуге случается так обознаться) и спросил, не приходится ли она мне теткой и не взяла ли меня на денек из школы — вот тут я ничуть не огорчилась, видя, какую она скорчила гримасу. Пару раз она пыталась соперничать со мной в наряде. В день моего рождения, к примеру, Дикки надела рубашку с запонками и короткий мужской плащ поверх юбок. Грудь рубашки, однако, украшало жабо — к подобному кокетству я никогда не прибегала. Дикки и понятия не имела, как все это выглядит, а если бы узнала, пришла бы в ужас: она походила на потасканную марианну, какие иной раз промышляют рядом с молоденькими мальчиками на Пикадилли; как старых, заслуженных проституток их прозвали «королевами».

Ужин (очень вкусный) подошел к концу, и Диана послала официанта за кебом. Как уже было сказано, ее планы на вечер не особенно меня радовали, и все же я не могла не ощутить приятного волнения, когда наш кеб, в ряду других экипажей, плавно подкатил к дверям Королевской оперы и мы (Диана, Мария, Дикки и я) присоединились к разнополой публике, толпившейся в вестибюле. Прежде я никогда здесь не бывала, и за весь год, пока я состояла при Диане, мне ни разу не случалось присоединиться к столь состоятельной и нарядной толпе: джентльмены, как я, в плащах и цилиндрах, при биноклях, дамы в бриллиантах и длинных, по самые подмышки, перчатках, так плотно облегавших руки, что можно было подумать, это собственная кожа, только что омытая молоком.

Мы немного потолкались в вестибюле; Диана обменивалась кивками со знакомыми дамами, Мария прижимала к груди Атласа, чтобы он не пострадал от каблуков, шлейфов или колыхавшихся плащей. Дикки сказала, что доставит нам поднос с напитками, и удалилась. «Отнесешь наши накидки, Невилл?» — попросила Диана, указывая на гардероб, где двое служащих в униформе принимали плащи. Она повернулась спиной, чтобы я сняла с нее накидку, так же поступила и Мария, и я отправилась к гардеробу. По пути я остановилась, чтобы тоже освободиться от плаща, думая все время только о том, как вокруг красиво, и как хороша я сама, и еще — как бы не завесить плащами свои часы. У гардероба стояла очередь, я пристроилась к ней и от нечего делать стала разглядывать гардеробщиков, которые принимали у джентльменов плащи и выдавали номерки. Один был поджарый, с желтоватым лицом — наверное, итальянец. Второй был темнокожий. Когда я наконец добралась до перегородки и гардеробщик наклонил шею, принимая у меня одежду, я увидела, что это Билли-Бой, мой приятель из «Брита», с которым мы вместе курили.

Вначале я растерянно вылупилась на него, думая только о том, как бы улизнуть, пока он меня не разглядел. Но тут он потянул плащи, я их не выпустила, он поднял глаза, и я поняла, что он меня не узнает и только удивляется, почему я застыла на месте. Мне сделалось ужасно обидно.

— Билл, — сказала я, и он всмотрелся. Спросил:

— Сэр?

Сглотнув слюну, я повторила:

— Билл. Ты меня не узнаешь? — Я склонилась и понизила голос — Я Нэн. Нэн Кинг.

Билл переменился в лице.

— Боже! — промолвил он.

За мною вырос хвост, послышались выкрики: «Что там такое?» Билл взял наконец у меня одежду, повесил на крючок и выдал номер. Потом он отошел в сторону, ненадолго предоставив напарнику одному управляться с потоком плащей. Я тоже переместилась подальше от толпы, и мы, покачивая головами, остановились напротив друг друга по разные стороны перегородки.

Лоб Билли-Боя лоснился от пота. Униформа состояла из короткой куртки и дешевого галстука, то и другое алое.

— Боже, Нэн, как же ты меня напугала! Я решил, что ты — один из джентльменов, которым я должен деньги. — Он оглядел мои брюки, пиджак, волосы. — Что это ты затеваешь, почему явилась в таком виде? — Он вытер лоб и осмотрелся. — Ты здесь с агентом, Нэн? Участвуешь в представлении — так?

Я помотала головой и проговорила спокойным тоном:

— Билл, пожалуйста, не зови меня пока «Нэн». Дело в том… — Дело было в том, что я не обдумала, что ему скажу. Я поколебалась, но солгать Биллу было невозможно. — Билл, я сейчас не женщина, а мальчик.

— Мальчик?

Билл произнес это в полный голос, спохватился и зажал себе рот. Тем не менее пара недовольных джентльменов из очереди оглянулись на нас. Я отодвинулась от них еще дальше.

— Я сейчас мальчик, живу с дамой, которая обо мне заботится…

Тут наконец на лице Билли выразилось некоторое понимание, и он кивнул.

Тем временем итальянец уронил чью-то шляпу, и джентльмен заворчал.

— Можешь подождать? — спросил Билли и шагнул обратно, чтобы пособить своему напарнику с двумя-тремя плащами. Потом вернулся ко мне.

Итальянец скорчил кислую мину. Я покосилась на Диану и Марию. Давка в вестибюле немного рассосалась, они стояли, ожидая меня. Мария спустила Атласа на пол, и он цеплялся когтями за ее подол. Я перевела взгляд на Билла.

— Ну а ты как?

Уныло возведя глаза к небу, он поднял руку: на ней было обручальное кольцо.

— Для начала — я теперь женат!

— Женат! О, Билл, как я за тебя рада! Кто она? Наверное, Флора? Флора, наша прежняя костюмерша?

Он кивнул, так оно и было.

— Из-за Флоры я сюда и нанялся, — добавил он. — Она работает по соседству, в «Старом Мо», будет там месяц. Она, знаешь ли, — Билли внезапно смутился, — она по-прежнему в костюмершах у Китти…

Я вытаращила глаза. Очередь снова зароптала, итальянец снова скривился, Билл шагнул к нему, чтобы помочь с плащами, шляпами и номерками. Запустив пальцы в волосы, я старалась осознать услышанное. Билли женат на Флоре, Флора, как прежде, работает у Китти, Китти выступает в «Миддлсексском мюзик-холле». И меня от нее отделяют какие-нибудь три улицы.

И Китти, разумеется, замужем за Уолтером.

«Они счастливы? — хотелось мне крикнуть. — Она говорит когда-нибудь обо мне? Думает? Скучает?» Но когда Билл вернулся, еще более потный и заполошенный, я спросила только:

— Как… как номер, Билл?

— Номер? — Он фыркнул. — По мне, так неважно. Старому в подметки не годится…

Мы уставились друг на друга. Вглядевшись пристальней, я обнаружила, что у Билла наметился двойной подбородок и потемнела кожа вокруг глаз.

— Билл, ты идешь? — крикнул наконец итальянец. И Билл сказал, что должен работать.

Я кивнула и протянула руку. Отвечая на рукопожатие, он как будто снова заколебался и потом добавил скороговоркой:

— Знаешь, мы все очень расстроились, когда ты тогда сбежала из «Брита». — (Я пожала плечами.) — И Китти… Китти больше всех. Они с Уолтером каждую неделю давали объявления в «Эре» и в «Рефе». Ты их не видела, Нэн?

— Нет, Билл, не видела.

Он покачал головой.

— И вот ты здесь, разряженная настоящим лордом! — С сомнением окинув взглядом мой костюм, Билл добавил: — Ты уверена, что у тебя все путем?

Я не ответила. Я только перевела взгляд на Диану. Она стояла, повернув голову ко мне, рядом были Мария, Атлас и Дикки. Дикки держала поднос с напитками, к глазу она поднесла монокль. В пустеющем зале отчетливо прозвучал ее обиженный голос:

— Диана, вино будет совсем теплым.

Диана снова повернула голову.

— Что там делает этот мальчишка?

— Разговаривает с черномазым в гардеробе! — ответила Мария.

Щеки у меня запылали, я оглянулась на Билла. Он следил за мной, но теперь отвлекся, обслуживая клиента: принял у него плащ и повернулся к вешалкам.

— До свиданья, Билл, — произнесла я, и он простился со мной кивком через плечо и печальной улыбкой.

Я шагнула было прочь, но поспешно вернулась к перегородке и коснулась руки Билла.

— На котором месте номер Китти в афише «Мо»?

— На каком месте? — Билл задумался, складывая следующий плащ. — Точно не скажу. Во второй половине списка, ближе к началу; полдесятого примерно…

Меня окликнула Мария:

— Невилл, что-то не так с чаевыми?

Я поняла, что, если я задержусь еще, случится что-то ужасное. Не глядя на Билла, я немедленно вернулась к Диане, извинилась и заверила, что все в порядке. Но когда Диана потянулась к моей голове, чтобы пригладить волосы, я вздрогнула, ощущая взгляд Билла; когда же она взяла меня под руку, а Мария обошла меня кругом, чтобы завладеть второй рукой, мою спину словно бы обожгло пистолетным выстрелом.

К залу, поистине величественному, я не присматривалась. Ложи нам не досталось, поскольку мы не позаботились заранее о билетах, но места у нас были очень хорошие, в середине одного из передних рядов партера. Однако — по моей вине — мы задержались, и партер был уже почти заполнен, нам пришлось пробираться, спотыкаясь о два десятка пар ног. Дикки расплескала вино. Атлас цапнул женщину с лисьей горжеткой. Диана, добравшись наконец до своего сиденья, недовольно поджала губы. Наше появление перед честным народом она задумывала совсем иначе.

Села и я, безразличная к ней и ко всему остальному. Все мои мысли были о Китти. Она по-прежнему выступает в общем с Уолтером номере. Билл видится с ней ежедневно — значит, встретится и нынче, когда после представления зайдет за Флорой. И сейчас, пока участники оперы, которую мы собираемся слушать, накладывают грим, Китти занята тем же самым, а ее гримерная отсюда в двух шагах.

Тем временем появился дирижер и был встречен аплодисментами; освещение потускнело, публика затихла. Когда заиграла музыка и пошел вверх занавес, я оцепенело глядела на сцену. Когда же вступили певцы, я дернулась. Давали «Свадьбу Фигаро».

От спектакля у меня в памяти почти ничего не осталось. Я думала только о Китти. Я ерзала и вертелась на сиденье, почему-то невероятно узком и жестком, пока Диана не наклонилась и не шепнула, чтобы я вела себя тише. Мне вспоминалось, как, бродя по городу, я боялась, что заверну за угол и наткнусь на Китти; как устроила маскарад, чтобы не попасться ей на глаза. Пока я промышляла на улице, привычка скрываться от Китти стала моей второй натурой, для меня сделались запретными целые районы Лондона, улицы, откуда ноги сами несли меня прочь. Я вела себя как человек с ушибом или переломом, который бессознательно бережет больное место, чтобы его не задели в давке. Теперь же, раз Китти была так близко, мне приходилось самой опереться на больную руку, ступить всей тяжестью на больную ногу. Музыка заиграла громче, у меня заболела голова, сиденье показалось до невозможности узким. Я посмотрела на часы, но в полутьме ничего не разобрала, пришлось наклонить циферблат в сторону освещенной сцены; при этом я задела локтем Диану, которая недовольно вздохнула и повернулась ко мне. Часы показывали пять минут девятого — как радовалась я теперь, что их завела! Действие приблизилось к тому забавному эпизоду, когда графиня со служанкой насильственно наряжают юного героя в платье и запирают в чулане; шум и суета на сцене достигают тут апогея. Я обернулась к Диане.

— Диана, мне невмоготу. Я подожду вас в вестибюле.

Она попыталась удержать меня за руку, но я стряхнула ее ладонь и, то и дело спотыкаясь, отдавливая чьи-то ноги и прося прощения у пострадавших, проторила себе дорогу вдоль ряда к капельдинеру и к двери.

После птичьего базара на сцене вестибюль поражал тишиной. За перегородкой сидел итальянец и читал газету. Когда я подошла, он фыркнул.

— Его здесь нет, — ответил он на вопрос о Билле. — После начала представления он здесь не остается. Желаете свой плащ?

Я сказала, что не желаю. Я выскочила на улицу и направилась на Друри-Лейн — стесняясь своего костюма, начищенных туфель и цветка в петлице. Под дверью «Миддлсекса» группа юнцов изучала программу и высказывала суждения о номерах. Я подошла и привстала на цыпочки, силясь разглядеть нужные имена и порядковый номер.

Уолтер Уотерс и Китти — прочитала я наконец; меня поразило, что Китти больше не Батлер и работает под старым псевдонимом Уолтера. Билл был прав: их номер располагался в начале второго отделения, четырнадцатым по порядку, после певицы и китайского фокусника.

В кассе сидела девица в фиолетовом платье. Подойдя к окошечку, я мотнула головой в сторону зала и спросила:

— Кто сейчас на сцене? Который идет номер?

Девушка подняла глаза и, увидев мой костюм, хихикнула.

— Вы не туда попали, дорогуша. Вам нужно в оперу, это недалеко. — Я молчала, закусив губу, и улыбка сползла с лица девицы. — Как желаете, лорд Альфред. Номер двенадцатый, Белл Бакстер, певица-кокни.

Я купила билет за шесть пенсов, и девица, конечно же, скорчила кислую мину:

— А я уж думала, перед вами красный ковер расстилать придется.

На самом деле я не решалась сесть слишком близко к сцене. Что, если Билли-Бой уже побывал в театре и рассказал Китти о нашей встрече и о том, как я была одета? Мне вспомнилось, что в маленьком театре, когда ступишь за огни рампы, лица зрителей придвигаются совсем вплотную, а ведь такой пиджак и галстук, как у меня, не заметить трудно. Страшно себе представить: Китти поймает мой взгляд — и будет петь Уолтеру, а глядеть на меня, прямо в глаза!

И я отправилась на галерку. Лестница была узкая, и, минуя ворковавшую за углом парочку, я чуть их не задела. Так же как девушка в кассирской будке, они уставились на мой костюм и, как она, захихикали. За стеной бухал оркестр. Когда я одолела лестницу и добралась до двери, его глухие удары сделались громче и сердце у меня в груди заколотилось им в такт. В мрачном сумраке зала, где было жарко и дымно и пахло орущей толпой, я пошатнулась.

На сцене девушка в огненно-красном платье вращала юбками, так что видны были чулки. Пока я стояла, цепляясь за столб, она закончила одну песню, за которой последовала другая. Публике, судя по всему, она была знакома. Раздались хлопки и свист, и я воспользовалась этим, чтобы добраться по проходу до незанятого сиденья. Мне не повезло, моими соседями оказались сплошь юнцы; увидев мой костюм для оперы и цветок, они стали подталкивать друг друга локтями и давиться от смеха. Один глухо закашлялся в ладонь, и в кашле послышалось: «Пшют!» Отвернувшись от них, я сосредоточила внимание на сцене. Вскоре я вынула сигарету и закурила. Когда я поджигала спичку, рука у меня тряслась.

Наконец певица-кокни завершила свой номер. За аплодисментами последовала краткая пауза, заполненная выкриками, шуршаньем, шарканьем ног, но вот забренчали китайские колокольчики — оркестр заиграл вступление к следующему номеру, и один из юнцов в моем ряду встал и крикнул: «Ниньки — говно!» Занавес поднялся, на сцене показались фокусник, девушка и черный лаковый шкафчик, немного похожий на тот, что стоял в спальне Дианы. Щелчок пальцев фокусника — вспышка — треск — облако багрового дыма. Мальчишки засвистели, сунув пальцы в рот.

Подобных номеров я видела (или могла бы видеть) уже тысячу. Я наблюдала, зажав в зубах сигарету, и во мне росли тоска и неуверенность. Вспоминалось, как я сидела в ложе в Кентербери, стук моего сердца, перчатки с бантиками; эти времена отодвинулись в бесконечно далекое, причудливое прошлое. Но, как тогда, я вцепилась в липкий бархат сиденья и, скосив глаза в угол сцены, где начинались кулисы и смутно угадывались свисающий канат и пыльный настил, думала о Китти. Она где-то там, за краем занавеса, может, поправляет костюм (уж не знаю какой), может, болтает с Уолтером и Флорой, а может, широко раскрыв глаза, слушает рассказ Билли-Боя обо мне — и улыбается, плачет или роняет небрежное замечание: «Кто бы мог подумать!» — и теряет ко мне интерес…

Между тем фокусник исполнил свой заключительный трюк. Новая вспышка — еще больше дыма; теперь его глотнула даже публика на галерке, раскашлялась, но тем не менее зааплодировала. Занавес упал, наступила новая пауза, замелькали голубые, белые и желтые огни: это осветители меняли светофильтры. Я докурила сигарету и достала следующую. На сей раз это заметили мальчишки из моего ряда, я протянула им портсигар, и каждый взял по сигарете: «Вы очень щедры». Мне вспомнилась Диана. Что, если опера закончилась и Диана ждет меня, ругаясь и похлопывая программкой по бедру?

А если она вернулась без меня на Фелисити-Плейс?

Но тут грянул оркестр, со скрипом поднялся занавес — и я увидела на сцене Уолтера.

Он как будто раздался вширь — таким крупным он прежде не был. Может, растолстел, а может, что-то было подложено в одежду. Бакенбарды он взбил расческой, придав им комическую пышность. На нем были клетчатые брюки, широкие сверху и узкие внизу, и зеленая бархатная куртка, волосы прикрывала курительная шапочка, из кармана торчала трубка. Декорация сзади, на полотне, изображала гостиную. Рядом с Уолтером стояло кресло, на которое он опирался. Больше на сцене никого не было. Я никогда не видела Уолтера в театральном костюме и гриме. Я помнила его и иногда видела во сне совершенно иным: в просторной рубашке, с мокрой бородой, обнимающим Китти. Сейчас я созерцала его скептическим взглядом; в моем сердце ничто не дрогнуло, когда я его увидела.

Пел он мягким, не лишенным приятности баритоном; зрители, сразу встретившие его аплодисментами, снова захлопали, раздалось несколько приветственных выкриков. Однако песню он выбрал странную: о потерянном сыне по имени Крошка Джеки. Несколько куплетов заканчивались одинаковым припевом — что-то вроде: «Где же, где ты, мой Крошка Джеки?» Странно, подумала я, исполнять такую песню в одиночестве. Где же Китти? Я затянулась сигаретой. Невозможно было представить, как она, в цилиндре, галстуке, с цветком в петлице, впишется в этот сюжет…

Вдруг у меня возникла ужасная идея. Уолтер извлек из кармана платок и принялся утирать себе глаза. Как можно было предвидеть, припев подхватило немалое число зрителей: «Но где же, где ты, мой Крошка Джеки?» Я заерзала на сиденье. Только не это — стучала в голове мысль. Бога ради, только бы я ошиблась!

Но я не ошиблась. В ответ на плаксивый вопрос Уолтера из-за кулис запищал голосок: «Папа, вот я, твой Крошка Джеки! Вот я!» На сцену выбежал мальчуган, схватил руку Уолтера и поцеловал. Это была Китти. Она была одета в матроску — мешковатую белую блузу с синим кушаком, белые бриджи, чулки и коричневые туфли на плоской подошве, за спиной болталась на ленте соломенная шляпа. Волосы она немного отрастила и завила. Оркестр начал другую мелодию, голоса Китти и Уолтера слились в дуэте.

Публика приветствовала ее аплодисментами и улыбками. Китти подпрыгивала, Уолтер, склонившись, грозил ей пальцем, оба смеялись. Зрителям нравился номер. Им нравилось, как Китти — моя милая, пикантная, дерзкая Китти — изображала при своем муже малютку в коротких чулочках. Они не видели, как я краснела и ерзала, да если б и видели, то не поняли бы почему. Я и сама не очень это понимала, меня только терзал жгучий стыд. Пусть бы уж заодно они ее ошикали, забросали яйцами. Но им нравилось!

Я вгляделась пристальней. Вспомнила о своем оперном бинокле, поднесла его к глазам и увидела Китти совсем рядом, как во сне. Волосы стали длиннее, но сохранили каштановый цвет. Ресницы такие же длинные, стан тонкий, как ива. Собственные обаятельные веснушки Китти закрасила, нарисовав сверху другие — крупные и забавные, но я так часто прослеживала пальцами узор прежних, что теперь легко угадывала их под слоем пудры. Губы, такие же полные, поблескивали во время пения. Между куплетами Китти потянулась к Уолтеру и поцеловала его в бакенбарды…

Я опустила бинокль. Мальчишки в моем ряду проводили его завистливым взглядом, и я пустила его по рукам; под конец, похоже, его кинули какой-то девице на балконе. Когда я снова обратила взгляд на сцену, Китти с Уолтером показались мне совсем крохотными. Уолтер опустился в кресло и притянул Китти к себе на колени; руки ее были сцеплены на груди, ноги в мальчиковых туфлях болтались в воздухе. Но я не смогла больше терпеть. Я вскочила. Мальчишки что-то кричали — я не слышала. Спотыкаясь, я пробралась по темному проходу к двери.

В Королевской опере все так же заливались на сцене певцы, ревели горны. Я слышала их через дверь: не пробираться же обратно к негодующей Диане. Отдав билет итальянцу-гардеробщику, я села в вестибюле на бархатный стул и стала смотреть на улицу, где было тесно от поджидавших экипажей, цветочниц и проституток обоего пола.

Наконец послышались крики «браво», сопрано вызывали на бис. Двери распахнулись, в вестибюль хлынула говорливая толпа, появились наконец и Диана с Марией и Дикки, а также собакой и подступились ко мне с зевотой, упреками и вопросами, что случилось. Я сказала, что меня тошнило и я была в мужском туалете. Диана тронула мою щеку.

— Чересчур волнительный был для тебя день, — проговорила она.

Но тон ее был холоден, и долгий путь обратно на Фелисити-Плейс мы проделали в молчании. Когда миссис Хупер нас впустила и заперла за нами парадную дверь, я дошла с Дианой до ее спальни, но не остановилась, а направилась дальше, в свою. Диана взяла меня за руку:

— Ты куда?

Я высвободила руку.

— Диана, я скверно себя чувствую. Оставь меня.

Диана снова завладела моей рукой.

— Ты скверно себя чувствуешь. — В ее голосе слышалась издевка. — Думаешь, меня очень интересует, как ты себя чувствуешь? Входи, сучка, сию же минуту и раздевайся.

Я помедлила.

— Нет, Диана.

Она шагнула ближе.

— Что?

У богачей есть особая манера произносить «Что?»; можно подумать, это слово заточено и снабжено острием; его извлекают, как из ножен кинжал. Именно так произнесла его тогда Диана в темном коридоре. Оно пронзило меня, и подо мной подогнулись колени. Я сглотнула.

— Нет, Диана. — Это был чуть слышный шепот. Но, уловив его, она схватила меня за грудки, так что я едва устояла на ногах. — Отстань, мне больно! Отстань от меня, отстань! Диана, ты порвешь мне рубашку!

— Что, эту рубашку?

Схватив рубашку за край, она рванула, рубашка лопнула, показалась голая грудь. Диана взялась за пиджак и сорвала его тоже; она шумно дышала и жалась ко мне вплотную. Я пошатнулась и приникла к стене — закрыла лицо рукой, ожидая удара. Но, подняв наконец глаза, поняла, что лицо ее бледно не от ярости, а от похоти. Она притянула мои пальцы к вороту своего платья, я сообразила, чего она от меня хочет, и, вопреки всем своим сердечным переживаниям, задышала чаще и ощутила щекотку между ног. Я дернула кружево, швы затрещали — звук подействовал на меня, как хлыст на лошадь. Я содрала с нее черно-бело-серебряный наряд от Уорта, парный к моему костюму, и, когда он упал на ковер и был затоптан, она заставила меня опуститься на колени и трахать ее, пока она не кончила раз, а потом другой.

И только после этого она меня отпустила.

Я лежала в темноте и тряслась, зажимая рот, чтобы не разрыдаться вслух. На шкафчике у кровати поблескивал при свете звезд мой подарок, наручные часы. Я потянулась за ними и ощутила в ладони холод, но, поднеся их к уху, вздрогнула; они твердили и твердили одно только слово: Китти, Китти, Китти.

Я отбросила часы и закрыла уши подушкой, чтобы не слышать. Нет, не стану плакать. Не стану даже думать. Я просто подчинюсь бездушным, не зависящим от времен года порядкам Фелисити-Плейс.

Так я думала тогда, но дни, которые мне предстояло провести на Фелисити-Плейс, уже были сочтены, и их неспешно сметали стрелки моих красивых часов.

После моего дня рождения я заспалась допоздна, и когда, по звонку, Блейк принесла кофе, обнаружилось, что Диана ушла, не дожидаясь моего пробуждения.

— Ушла? Куда это? С кем?

Блейк, присев, ответила, что не знает. Я снова откинулась на подушку и взяла чашку кофе.

— Во что она оделась? — спросила я.

— В зеленый костюм, мисс, и взяла сумочку.

— Сумочку? Значит, скорее всего, она в Кэвендишском клубе. Она не говорила, что идет в клуб? А когда вернется, сказала?

— Простите, мисс, она ни о чем ни словом не обмолвилась. Не в ее привычках меня об этом извещать. Может, спросите миссис Хупер…

Я спросила бы миссис Хупер, но мне не нравилась ее манера глазеть на меня, когда я лежала в постели.

— Ладно, не важно.

Блейк нагнулась, чтобы вымести камин и разжечь огонь. Я вздохнула. Я думала о вчерашних Дианиных грубых поцелуях, о том, как они меня и возбуждали, и отталкивали, в то время как мое сердце все еще болело по Китти. Я застонала, Блейк подняла глаза, и я спросила нерешительно:

— Тебе не надоело, Блейк, прислуживать миссис Летаби?

Щеки Блейк вспыхнули. Она повернулась ко мне:

— Какую хозяйку, мисс, ни возьми, мне любая бы надоела.

Я ответила, что понимаю. Потом (мне было в новинку беседовать с Блейк, а еще я скучала и дулась оттого, что Диана ушла, не разбудив меня) добавила:

— Значит, по-твоему, миссис Летаби не очень придирчивая?

Блейк снова покраснела.

— Все они, мисс, придирчивые. Иначе что бы они были за хозяйки?

— Что ж… но тебе здесь нравится? Довольна ты этим местом?

— У меня собственная комната, мало кому из служанок так везет. Кроме того, — Блейк вытерла руки о передник, — миссис Летаби платит приличное жалованье.

Я вспомнила, как Блейк каждое утро приносит кофе и каждый вечер — несколько кувшинов воды для умыванья.

— Не сочти за невежливость, но… на что ты его тратишь?

— Я его откладываю, мисс! Собираюсь эмигрировать. Приятельница говорит, в колониях, имея двадцать фунтов, можно завести меблированные комнаты и собственных служанок.

— Правда? — (Она кивнула.) — А тебе хочется сдавать меблированные комнаты?

— О да! В них всегда будет нужда, потому что в колонии едет народ.

— Да, верно. И сколько ты скопила?

Блейк опять покраснела.

— Семь фунтов, мисс.

Я кивнула. Потом, подумав, спросила:

— Но колонии далеко, Блейк! Как ты перенесешь путешествие? Это ведь корабль — а если шторм налетит?

Блейк подняла ведерко с углем.

— О, это меня не заботит, мисс!

Я засмеялась, она тоже. В первый раз мы вели такую откровенную беседу. Я привыкла звать ее, как Диана, «Блейк», привыкла к ее приседаниям, не стеснялась показываться в таком виде, как сегодня: с распухшим от слез лицом, голая в кровати, с грудью, прикрытой простыней и со следами Дианиных поцелуев на шее. Привыкла не смотреть на Блейк, вообще ее не замечать. Теперь, когда она засмеялась, я поймала себя на том, что наконец всматриваюсь в нее, в ее зардевшиеся щеки, в темные ресницы, и думаю: «О, да она настоящая красавица!»

И как только я об этом подумала, мы, как прежде, застеснялись. Блейк приподняла ведерко с углем, потом подошла ко мне за подносом и спросила:

— Чего-нибудь еще желаете?

Я ответила, пусть приготовит мне ванну, и она присела.

Пока я отмокала в ванной комнате, хлопнула парадная дверь. Это была Диана. Она вошла в ванную.

Объяснила, что заглянула в Кэвендиш — всего только взять письмо, которое другая дама должна была подписать.

— Я не хотела тебя будить. — Диана погрузила пальцы в воду.

Тут я и думать забыла о Блейк с ее красотой.

Я не вспоминала о Блейк больше месяца. Диана давала обеды, я позировала, переодевалась; мы бывали в клубе и в Хэмпстеде у Марии. Жизнь шла как обычно. Время от времени я капризничала, но после нашего выхода в оперу Диана научилась обращать мои капризы на пользу своему сластолюбию — под конец я перестала понимать, сержусь я на самом деле или на потребу Диане изображаю злость. Раз или два мне даже хотелось, чтобы она меня разозлила: в яростном совокуплении иной раз виделось больше пикантности, чем в нежном.

Как бы то ни было, мы продолжали в том же духе. Но вот однажды вечером у нас вышел спор из-за костюма. Мы одевались к ужину у Марии, и я не захотела надевать выбранное для меня платье.

— Отлично, — проговорила Диана, — надевай что знаешь!

Она села в экипаж и укатила в Хэмпстед без меня.

Я швырнула чашку в стену, потом позвала Блейк — прибрать. Когда Блейк пришла, мне вспомнилось, как приятно мы в прошлый раз побеседовали, и я велела ей сесть рядом и еще что-нибудь рассказать о своих планах.

С тех пор, когда Дианы не было дома, Блейк стала регулярно являться ко мне, чтобы перекинуться словом-другим; привыкнув, она почувствовала себя свободней. Наконец я сказала:

— Боже мой, Блейк, ты уже больше года выносишь за мной горшки, а я даже не знаю твоего имени!

Она улыбнулась и снова сделалась красавицей.

Звали ее Зена.

Звали ее Зена, и история ее была печальная. Зена поделилась ею как-то осенью того же года: я лежала в Дианиной постели, а Зена пришла, как обычно, чтобы подать завтрак и присмотреть за камином. Диана встала спозаранку и уже ушла. Когда я открыла глаза, Зена стояла на коленях перед камином и бесшумно, чтобы не разбудить меня, сгребала угли. Я лениво, как угорь, пошевелилась под простыней. После разгульной ночи в паху у меня, как бывает обычно, еще не высохла слизь.

Я лежала, наблюдая за Зеной. Она почесала себе бровь, а когда отняла руку, на лбу осталось пятно сажи. Личико по контрасту с ним казалось очень бледным и каким-то маленьким.

— Зена!

Она встрепенулась:

— Да, мисс?

Поколебавшись, я продолжила:

— Зена, не обижайся на мой вопрос, но у меня не идут из головы слова Дианы. Она рассказывала… ну, что она вызволила тебя из тюрьмы. Это правда?

Она отвернулась к камину и продолжила сгребать в кучку угли, но я заметила, как покраснели ее уши.

— Это называется исправительное заведение. Никакая не тюрьма.

— Ах, исправительное заведение. Но ты и вправду была в заключении. — (Зена молчала.) — Я тебя не укоряю, — поспешно добавила я.

Она тряхнула головой:

— Нет, это я себя не укоряю, теперь…

Произнеси она это тем же тоном при Диане, та, не иначе, дала бы ей пощечину. Зена глядела чуть испуганно, но я сделала виноватое лицо.

— Считаешь меня грубой? Прости. Но дело в том… дело в словах Дианы, как она объяснила, почему тебя вообще сюда взяли. Это верно — то, что она говорила? Или это одна из ее баек? Тебя сюда взяли, оттого что… ты целовала другую девушку?

Зена уронила руки на колени, откинулась на пятки и уставилась в темный камин. Обернулась ко мне, вздохнула.

— В исправительном заведении меня продержали год, когда мне было семнадцать. Место то еще, хотя, если верить разговорам, лучше, чем другие тюрьмы. Начальницей там одна знакомая миссис Летаби по клубу, так она до меня и добралась. Меня туда засадили по доносу одной девушки; мы вместе служили в одном доме в Кентиш-Тауне и были приятельницами. Обе работали горничными.

— Ты работала горничной, до того как сюда попала?

— В услужение меня отдали в десять лет; папа был бедный. Отправили в один дом в Паддингтоне. В четырнадцать я получила место в Кентиш-Тауне. Куда лучшее. Служила я горничной и очень тесно сдружилась с другой служанкой, по имени Агнес. У той был ухажер, и она его бросила, мисс, ради меня. Вот как мы с ней сблизились…

Зена обратила грустный взгляд на свои руки, лежавшие на коленях, и в повисшей тишине меня охватила печаль.

— И эта самая Агнес кому-то проболталась, отчего тебя и отправили в исправительное заведение?

Она помотала головой.

— Нет-нет! Получилось иначе: Агнес отказали от места, потому что ее невзлюбила хозяйка. Она нашла работу в Далвиче, это, как вы знаете, очень далеко от Кентиш-Тауна, но видеться по воскресеньям мы могли и еще посылать друг другу по почте записки и посылки. Но тут… тут к нам поступила другая девушка. Не такая милая, как Агнес, но она уж очень ко мне воспылала. Не иначе, мисс, она была немножко того. Рылась в моих вещах — и, конечно, нашла мои письма и все такое прочее. И пристала: целуй ее! А когда я сказала, что не буду, она пошла к хозяйке и соврала, что будто бы это я заставляла ее меня целовать и еще трогала где не следует. А ведь это она так делала, а вовсе не я! Хозяйка не знала, верить ей или нет, и тогда она показала ей мою коробочку с письмами.

— Ну и ну! Сука, да и только!

Зена кивнула.

— Что и говорить, как есть сука, только раньше у меня язык не поворачивался так ее назвать.

— Хозяйка и послала тебя в исправительное заведение?

— Да, меня обвинили в развращении. И еще хозяйка добилась, чтобы Агнес тоже отказали от места; ее бы, как и меня, отправили в тюрьму, но она стала встречаться с еще одним молодым человеком, очень нехорошим. Теперь она за ним замужем, и, говорят, он обращается с ней хуже некуда.

Зена покачала головой, я тоже.

— Похоже, тебе от женщин изрядно досталось, так ведь?

— А то!

Я подмигнула.

— Иди сюда, давай покурим.

Она подошла к кровати, я достала две сигареты, и мы молча закурили, временами вздыхая и покачивая головой.

Наконец я поймала на себе испытующий взгляд Зены. Она тут же покраснела и отвела глаза.

— Что?

— Ничего, мисс.

— Нет, ты о чем-то думала. — Я улыбнулась. — Скажи о чем.

Она снова затянулась сигаретой, делая это на простонародный манер: сложила пальцы чашечкой вокруг сигареты, так что горящий конец едва не обжигал ладонь.

— Вы небось решите, что я забыла свое место.

— Ну да?

— Да. Но только с самой той поры, как я вас хорошенько рассмотрела, мне до смерти хочется это узнать. — Зена перевела дыхание. — Вы ведь выступали в концертных залах, так? Выступали с Китти Батлер и назывались просто Нэн Кинг. Когда я вас впервые здесь увидела, во мне все перевернулось. Мне в жизни не случалось прислуживать знаменитостям.

Я молча уставилась на кончик сигареты. Это во мне все перевернулось от ее слов: я ожидала совсем другого. Через силу усмехнувшись, я ответила:

— Ну, знаешь, какая уж я сейчас знаменитость. Те дни давно миновали.

— Не так уж давно. Я ведь помню, как видела вас в Кэмден-Тауне и еще раз в «Пекем Паласе». Мы были с Агнес — до чего ж ухохотались! — Голос ее упал: — После этого как раз начались мои беды…

«Пекем Палас» я помнила хорошо, мы с Китти выступали там однажды. Было это в декабре, перед нашим дебютом в «Брите», так что незадолго до начала моих собственных бед.

— Подумать только, ты сидела там с Агнес, а я была на сцене с Китти Батлер…

Видимо, уловив что-то в моем тоне, Зена подняла глаза.

— И вы не виделись с мисс Батлер все это время?.. — Я мотнула головой, на лице Зены выразилось понимание. — Но быть звездой сцены — это ведь что-то особенное?

Я вздохнула.

— Пожалуй. Но… — Тут я подумала о другом. — Не проговорись об этом миссис Летаби. Она… она недолюбливает мюзик-холл.

Зена кивнула.

— Да уж. — На каминной полке пробили часы, Зена поднялась на ноги, затушила окурок и помахала перед ртом, чтобы разогнать запах курева. — Боже, что ж это я! Будет мне на орехи от миссис Хупер.

Она подобрала пустую чашку, поднос и шагнула за ведерком с углем.

Обернулась и снова покраснела.

— Будут еще распоряжения, мисс?

Секунду-другую мы молча смотрели друг на друга.

На лбу у Зены по-прежнему виднелась сажа. Сдвинувшись с места, я вновь ощутила влажное пятно на простынях — оно сделалось еще влажнее. Почти полтора года я чуть ли не каждую ночь трахала Диану. Это действие стало для меня чем-то вроде рукопожатия, не более чем актом вежливости, применимым в отношении кого угодно. Но Зена, если бы я позвала ее в постель, — откликнулась бы она, позволила бы себя целовать?

Этого я не знала. И не позвала ее, а только поблагодарила:

— Спасибо, Зена, пока ничего.

И она, прихватив ведро с углями, ушла.

На подобные затеи мне не хватало духу, тогда.

И я представляла себе, как разъярилась бы Диана.

Как уже было сказано, описанное происходило осенью того же года. Это время и следующие два-три месяца я запомнила очень хорошо, так как они были полны событий: наша связь с Дианой близилась к концу и — как случается, говорят, с больными — ее последние дни протекали в лихорадочном возбуждении. Мария, к примеру, устроила у себя вечеринку. Дикки организовала увеселительную речную прогулку: наняла судно от Чаринг-Кросс до Ричмонда и мы танцевали на палубе до четырех часов утра под оркестр, состоявший из одних девушек. Рождество мы провели в ресторане Кеттнера, в отдельном кабинете ели гуся; Новый год отпраздновали в Кэвендишском клубе; смех и непристойности за нашим столиком звучали так громко, что к нам снова подошла мисс Брюс, дабы напомнить о приличиях.

В январе Диане исполнялось сорок, и приятельницы уговорили ее отметить праздник на Фелисити-Плейс костюмированным балом.

На самом деле празднество по размаху недотягивало до бала. Музыка звучала в исполнении одной-единственной пианистки, с танцами (в столовой, где скатали ковер) тоже было слабовато. Гостей, однако, привлекал отнюдь не вальс. Привлекала репутация Дианы, а также моя. Привлекали вино, угощение, сигареты с розовыми кончиками. Притягивала скандальность.

Гости явились — и были изумлены.

Для начала мы чудесно украсили дом. Стены мы увешали бархатом, потолок — блестками; лампы потушили, зажгли только свечи. Из гостиной вынесли мебель, оставили только турецкий ковер и на него набросали подушек. Мраморный пол в холле засыпали розами, розы же бросили для запаха в камин; под утро у нас из-за них разболелись головы. Пили шампанское, бренди и вино с пряностями: оно у Дианы грелось в медной чаше над спиртовкой. Все угощение она заказала в «Сольферино». Там для нее изготовили холодное жаркое на древнеримский манер: в индейке запекли гуся, в гусе — курицу, в курице перепелку, а ее, помнится, фаршировали трюфелем. Были и устрицы, в бочонке с надписью «Уитстейбл»; правда, одна дама, не приученная управляться с раковинами, пыталась вскрыть устрицу ножом для сигар. Лезвие соскочило и порезало ей руку чуть ли не до кости; на лед попали капли крови, и к устрицам больше никто не прикоснулся. Диана велела их унести.

На вечеринку были приглашены добрая половина Кэвендишского клуба и еще много женщин, несколько француженок, немок и одна даже с Капри. Можно было подумать, Диана послала приглашения всем влиятельным кругам мира — разумеется, с пометкой «Только для лесбиянок». Таково было первое условие для гостей, второе же, как я говорила, состояло в маскарадном наряде.

Публика в результате собралась разношерстная. Иные из дам воспользовались этим вечером исключительно для того, чтобы оставить дома амазонку и облачиться в брюки. К ним принадлежала и Дикки: она оделась в мужской утренний костюм, вставила в петлицу веточку сирени и представлялась Дорианом Греем. Прочие костюмы, однако, отличались большим великолепием. Мария Джекс выкрасила себе лицо, налепила бакенбарды и явилась в костюме турецкого паши. Эвелин, подруга Дианы, вырядилась Марией Антуанеттой — впрочем, позднее явились одна за другой еще две. Одно из досадных обстоятельств того вечера: я насчитала целых пять Сапфо с лирами, а также шесть леди из Лланголлена (об этих леди я до Дианы и слыхом не слыхивала). С другой стороны, дамы, сделавшие не столь очевидный выбор, рисковали тем, что их никто не опознает. «Я королева Анна!» — очень раздраженно заявила одна гостья, когда Мария не смогла разгадать ее маскарад, когда же Мария наименовала королевой Анной другую даму в короне, та разозлилась еще больше. Оказалось, она — шведская королева Кристина.

Диана в тот вечер превзошла красотой самое себя. Она изображала одноименную греческую богиню, в свободном одеянии и в сандалиях, не скрывавших ее длинный второй палец; волосы у нее были высоко зачесаны, в прическе сидел полумесяц, за спиной висел колчан со стрелами и лук. По словам Дианы, стрелы предназначались для охоты на джентльменов, однако позднее я слышала от нее, что они должны пронзать сердца юных дев.

Собственный костюм я держала в секрете и никому не показывала; мой план состоял в том, чтобы явиться пред очи уже собравшихся гостей и преподнести хозяйке подарок. Костюм был не то чтобы особо пикантный, но очень остроумно выбранный, потому что он имел отношение к подарку, который я для Дианы приобрела. Перед ее прошлым днем рождения я выпросила у нее денег на подарок и преподнесла ей брошь, которая, похоже, ей понравилась. На этот же раз я задумала нечто более грандиозное. Тайком я выписала по почте мраморный бюст римского пажа Антиноя. О нем я прочла в газете в Кэвендишском клубе и, пока читала, не переставала улыбаться: его история (за исключением, конечно, печали и добровольной гибели в водах Нила) напоминала мою собственную. Вручила бюст Диане за завтраком, он ей сразу полюбился, и она установила его на пьедестал в гостиной. «Кто бы мог подумать, что этот мальчик так умен! — сказала она чуть погодя. — Мария, признавайся, это ты за него выбрала подарок?» Теперь, когда все гости собрались внизу, я трепетала перед зеркалом у себя в ванной, наряжаясь самим Антиноем. У меня имелась коротенькая, до колен, тога и к ней римский пояс. Щеки я напудрила, чтобы придать себе томный вид, глаза подвела тушью, чтобы сделать их темнее. Волосы упрятала под черный парик с кудрями до плеч. На шее у меня висела гирлянда из лотосов — и, скажу я вам, их было всего труднее достать в Лондоне, среди зимы.

Была припасена вторая гирлянда, для Дианы; ее я тоже повесила себе на шею. Приложив ухо к двери и убедившись, что все тихо, я метнулась к Диане, вынула у нее из чулана плащ, закуталась в него и подняла капюшон. В таком виде я отправилась вниз.

В холле я наткнулась на Марию.

— Нэнси, мальчик мой! — воскликнула она. В просвете между бакенбардами проглядывали ее губы, очень красные и влажные. — Меня послала Диана, я тебя ищу. В гостиной собралась целая толпа, и всем не терпится взглянуть на твои pose plastique![8]

С улыбкой (толпа зрителей — этого-то мне и хотелось!) я последовала за Марией в гостиную и далее, не снимая плаща, в нишу за бархатным занавесом. Скинув плащ и приняв позу, я шепотом известила Марию, та дернула за веревку с кисточкой, занавес разошелся, я оказалась на виду. Когда я проходила сквозь толпу, все притихли и приняли умный вид, Диана (она стояла как раз удачно — рядом с бюстом) подняла брови. Когда же я появилась в тоге и поясе, по гостиной пронеслись вздохи и шепот.

Дав гостьям время опомниться, я шагнула к Диане, сняла с себя вторую гирлянду и надела ей на шею. Опустилась на колени и поцеловала Дианину руку. Диана улыбнулась, дамы вновь зашептались и принялись восторженно аплодировать. Ко мне приблизилась Мария и тронула кайму моей тоги.

— До чего же ты сегодня ослепительна, Нэнси, ну просто жемчужина! Правда, Диана? Мой муж зашелся бы от восторга! Ты как картинка из компендиума про содомитов!

Диана, засмеявшись, с ней согласилась. Взяла меня за подбородок и поцеловала в губы так крепко, что я ощутила, как ее зубы впиваются в мою нежную плоть.

Тут в комнате по другую сторону холла заиграла музыка. Мария принесла мне теплого вина с пряностями и в придачу сигарету из особого портсигара Дианы. Одна из Марий Антуанетт, пробравшись сквозь толпу, приложилась к моей руке.

— Enchantee,[9] — проговорила она. Это оказалась настоящая француженка. — Какое же вы нам подарили зрелище! В парижских салонах ничего подобного не увидишь…

Сплошные приятности; не исключено, что мой успех как кавалера Дианы достиг в тот раз наивысшей точки. Но все же и мой остроумный замысел, и успех костюма и живой картины не принесли мне удовольствия. Сама Диана (как-никак это был день ее рождения) отдалилась от меня и занялась другими вещами. Не прошло и двух минут, как она, объяснив, что цветы не сочетаются с ее нарядом, сняла с шеи лотосовую гирлянду и повесила на угол пьедестала, откуда она вскоре свалилась; позднее я заметила у одной дамы в петлице лотос из этой гирлянды. Непонятно отчего (видит бог, я терпела от Дианы куда большие обиды и только улыбалась!) меня разозлило ее небрежное обращение с гирляндой. Опять же в комнате было не продохнуть из-за жары и разнообразных ароматов; особенно тяжело было мне: парик грел голову, кожа зудела, а снять его я не могла, чтобы не испортить свой наряд. После Марии Антуанетты ко мне подходили другие дамы, чтобы высказать восхищение, но каждая пьяней и развязней предыдущей, так что скоро они мне надоели. Чтобы стать такой же беззаботной, я опрокидывала бокал за бокалом вина с пряностями и шампанского, но от выпивки — а скорее, от гашиша в куреве — настраивалась не на веселый, а на циничный лад. Когда одна из дам, проходя мимо, потянулась погладить меня по бедру, я грубо ее оттолкнула. «Что за дикий звереныш!» — восторженно вскричала она. Под конец я спряталась в полутемный угол и наблюдала оттуда, потирая себе виски. Миссис Хупер за столом разливала вино; я заметила, как она взглянула в мою сторону и вроде бы улыбнулась. Зену послали обходить гостей с подносом сладостей, но, когда она попыталась встретиться со мной глазами, я отвела взгляд. В тот вечер я не испытывала теплых чувств даже к ней.

Я почти обрадовалась, когда, ближе к одиннадцати, настроение в комнате переменилось, Дикки потребовала больше света, пианистка кончила играть, и все гостьи, собравшись в круг, замолкли.

— Что такое? — громко спросила одна из дам. — К чему такой яркий свет?

Эвелин отозвалась:

— Мы будем слушать историю Дикки Рейнольдс, как ее описывает в книге один врач.

— Врач? Она что, больна?

— Это о ее vie sexuelle![10]

— Vie sexuelle?

— Дорогая, я уже читала, это ужасно тягомотно…

Реплика принадлежала женщине, одетой монахом, которая стояла в тени неподалеку от меня; я повернулась, чтобы ее разглядеть, а она зевнула и потихоньку выскользнула из комнаты — поискать других развлечений. Прочие гостьи, однако, проявили интерес, что должно было понравиться Дикки, которая стояла рядом с Дианой. Книга, о которой говорила Эвелин, была у Дианы в руках — маленькая, темная, плотно заполненная буквами и совсем без иллюстраций, она совсем не походила на те, что дарили Диане в ее коллекцию. Тем не менее Диана увлеченно листала страницы. Одна из дам наклонила голову, читая надпись на корешке, и наконец вскричала:

— Да это по-латыни! Дикки, что толку от грязной истории, если чертова книга написана по-латыни?

Дикки важно поджала губы.

— Латинское только название, — объяснила она, — а кроме того, никакая это не грязная книга, а очень хорошая. Ее автор старался объяснить обыкновенным людям, что мы собой представляем.

Дама, одетая Сапфо, вынула изо рта сигару и смерила Дикки недоверчивым взглядом.

— Эта книга пойдет по рукам и в ней описана твоя история? История твоей жизни, твоя любовь к женщинам? Дик, ты что, спятила? Похоже, этот врач вовсю катает порнографию!

— Она, конечно, взяла nom-de-guerre,[11] — вмешалась Эвелин.

— Пусть так, Дикки, все равно это безумие!

— Ты не понимаешь, — отозвалась Дикки. — Это ведь совершенно новое слово. Эта книга нам поможет. Она нас сделает известными.

По всей комнате пробежала волна дрожи. Сапфо с сигарой покачала головой.

— В жизни не слышала ни о чем подобном.

— Поверь, услышишь еще не раз, — пылко заявила Дикки.

— Вот сейчас и послушаем! — крикнула Мария, еще кто-то подхватил:

— Да, Диана, почитай нам, пожалуйста!

Принесли еще свечей и поместили рядом с Дианой.

Дамы расселись поудобней, началось чтение.

Что там говорилось дословно, я не помню. Знаю только, что Дикки была права: это не была сплошная грязь — скорее сухое, научное изложение. И все же сам скучный авторский язык придавал истории известную пикантность. Пока Диана читала, дамы то и дело отпускали непристойные замечания. После истории Дикки зачитали другую, еще скабрезней. За ней последовала история из раздела, посвященного джентльменам, — совсем уже забористая. Атмосфера сгустилась больше прежнего; даже я, хоть и дулась, не могла не поддаться воздействию сугубо формальных докторских описаний. Книга пошла по рукам, Диана закурила еще одну сигарету. Одна из дам сказала:

— Об этом спросите Бо, она семь лет провела среди индусов.

— Что? О чем нужно спросить? — встрепенулась Диана.

— Мы читаем историю об одной женщине, у которой клитор был размером с член ребенка! Она тут уверяет, будто заразилась этой болезнью у одной молодой индианки. А я сказала, будь тут Бо Холлидей, мы бы спросили у нее, она ведь, пока жила на Индостане, близко общалась с индусами.

— Насчет индианок — это неправильно, — подхватила другая дама. — Вот турчанки — иное дело. Это не просто так, а чтобы они в серале могли сами себя ублажать.

— Правда? — поинтересовалась Мария, поглаживая бороду.

— Чистая правда.

— Но ведь у наших девиц из бедных слоев то же самое! — вмешалась еще одна гостья. — Детей укладывают по два десятка в одну кровать. Все время трутся друг о друга, вот клиторы и растут. Я это точно знаю.

— Чушь! — фыркнула Сапфо с сигарой.

— Да нет же, не чушь, — вспыхнула первая дама. — Будь здесь какая-нибудь девушка из трущоб, я бы стянула с нее панталоны и предъявила вам доказательство!

Ответом на ее слова был смех, потом все притихли. Я посмотрела на Диану, она медленно повернула голову ко мне.

— Интересно… — задумчиво начала она.

Ко мне повернулись еще две-три головы. В животе у меня что-то оборвалось. «Она не станет!» — сказала я про себя. Тем временем заговорила другая гостья:

— Но, Диана, у вас есть самое то, что требуется! Ведь ваша горничная как раз из трущоб, верно? Вы, помнится, взяли ее из тюрьмы или исправительного заведения? Разве непонятно, чем занимаются женщины в тюрьме? Трут себе, пока у них не вырастет размером с гриб!

Отведя от меня взгляд, Диана затянулась розовой сигаретой, потом улыбнулась.

— Миссис Хупер! — крикнула она. — Где Блейк?

— На кухне, мадам, — отозвалась экономка со своего места у чаши с вином. — Нагружает поднос.

— Сходите за ней.

— Да, мадам.

Миссис Хупер вышла. Дамы переглянулись, посмотрели на Диану. Она стояла с невозмутимым видом подле равнодушного Антиноя, но, когда она поднесла к губам бокал, я заметила, что рука у нее немного дрожит. Я переступила с ноги на ногу; мимолетно вспыхнувшее желание потухло. Миссис Хупер вернулась с Зеной. Диана ее подозвала, Зена, растерянно моргая, вышла в центр комнаты. Дамы расступились перед ней и вновь сомкнулись у нее за спиной.

— Мы тут как раз говорили о тебе, Блейк, — начала Диана.

— Мадам? — Зена снова моргнула.

— Мы говорили о том, что ты делала в исправительном заведении. — Зена покраснела. — Как проводила время. Мы подумали, у тебя в одиночной камере находилось занятие, чтобы не сидеть сложа руки.

Зена помедлила в нерешительности.

— Простите, мадам, вы это о шитье мешков?

Последовал взрыв смеха. Зена дернулась, еще больше покраснела и обхватила ладонью шею. Диана продолжила с расстановкой:

— Нет, дитя, я не о шитье мешков. Нам подумалось, тебе в тесной камере только и оставалось, что рукоблудить. Рукоблудить, пока в паху не заболит. И у тебя от долгого и усердного трения не иначе как вырос там петушок. Да, Блейк, мы думаем, что у тебя в панталонах петушок. Так что поднимай юбку — мы посмотрим!

Дамы снова засмеялись. Зена перевела взгляд с них на Диану.

— Пожалуйста, мадам. — Ее охватила дрожь. — Я не понимаю, о чем вы!

Диана шагнула к ней.

— А мне кажется, понимаешь. — Взяв подаренную Дикки книгу, Диана открыла ее и ткнула Зене в самое лицо, отчего та снова дернулась. — Мы читали книгу, где полно историй о таких девушках, как ты. И что ты на это скажешь? Что доктор, написавший эту книгу (ее мне подарила мисс Рейнольдc на день рождения), — дурак?

— Нет, мадам!

— Ну вот. Доктор утверждает, что у тебя есть петушок. Ну, живо, поднимай юбки! Да успокойся ты, мы хотим только посмотреть…

Она потянулась в юбке Зены, остальные дамы явно тоже загорелись и приготовились ей помогать. Мне сделалось гадко, и я вышла из темного угла.

— Оставь ее, Диана! Бога ради, оставь ее в покое!

Внезапно все вокруг затихло. Зена испуганно воззрилась на меня, Диана обернулась и сощурилась.

— Хочешь сама поднять юбку?

— Хочу, чтобы ты оставила в покое Блейк. Иди, Блейк. — Я кивнула Зене. — Возвращайся к себе на кухню.

— Стой где стоишь! — крикнула ей Диана. — Что до тебя, — Диана уставила на меня один прищуренный глаз, черный и блестящий, — ты, похоже, вообразила себя хозяйкой — ишь, раздает указания моим слугам! Ну нет, ты тут служанка! Ну, приказала я своей прислуге оголить зад — тебе-то что за дело? Твоим голым задом я любовалась не раз и не два! Марш обратно за занавес! Вот разберемся с крошкой Блейк, может, дойдет очередь и до Антиноя.

Дианины слова, подобно ударам, сыпались на мою больную голову, и вот мне показалось, что она треснула, как стекло. Я рванула с шеи вянущую гирлянду. Сдернула с головы и швырнула на пол парик. Мои смазанные маслом волосы плотно облипали голову, щеки горели от вина и гнева — выглядело это, должно быть, ужасно. Но чувствовала я себя совсем не ужасно: меня переполняли сила и свет.

— Не говори со мной так! Как ты смеешь так со мной говорить?

Дикки, стоявшая рядом с Дианой, закатила глаза.

— Ей-богу, Диана, ну что за зануда!

— Зануда? — Я обернулась к Дикки. — На себя посмотри, старая корова, обрядилась в атласную рубашку, как мальчишка-подросток. Дориан Грей? Скорее уж его ебаный портрет после нескольких заходов в доки!

Дикки дернулась и побледнела. Некоторые дамы захихикали, среди них и Мария.

— Мой милый мальчик… — начала она.

— Какой я тебе «милый мальчик», сучья образина! — огрызнулась я. — Ты-то чем лучше, в турецких шароварах? Гарем свой высматриваешь? С таким хозяином они небось отрастили себе вот такие петухи и трахают ими друг друга. Все полтора года только и норовишь меня пощупать, но хороша бы ты была наедине с настоящей девицей! Небось позвонила бы горничной — путь покажет, что делать с ее голыми сиськами!

— Ну, довольно! — Это была Диана. Бледная и разгневанная, она, однако, не теряла самообладания. Она обернулась к кружку хихикающих дам. — Нэнси любит когда-никогда, для забавы, взбрыкнуть; иной раз это и в самом деле бывает развлекательно. Но не сегодня. Сегодня, боюсь, это утомительно и скучно. — Она перевела взгляд на меня, но обращалась по-прежнему к гостьям. — Сейчас она пойдет наверх и подумает о своем поведении. — Голос Дианы звучал ровно. — А когда поймет, что виновата, извинится перед леди, которых обидела. Затем я придумаю для нее какое-нибудь легенькое наказание. — Она скользнула взглядом по остаткам моего костюма. — Что-нибудь, пожалуй, в духе древних римлян.

— Римлян? Кому и знать о них, как не тебе. Сколько, бишь, тебе сегодня стукнуло? В Адриановом дворце точно успела побывать!

После всего мною сказанного это было относительно мягкое оскорбление. Однако в ответ на мои слова в толпе раздался смешок. Он был чуть слышен, но Диана была не из тех, кто потерпит, чтобы над нею смеялись. Скорее бы она стерпела выстрел промеж глаз.

Услышав этот сдавленный смешок, она побледнела. Шагнув ко мне, она занесла руку; я успела только заметить, как промелькнуло что-то темное, и мою щеку словно бы ожгло взрывом.

Диана все это время не выпускала из рук книгу Дикки; ею мне и досталось.

Я вскрикнула и пошатнулась. Схватилась за лицо — на ладони оказалась кровь — не только из носа, но и из раны под глазом, куда пришелся край кожаного корешка. Я искала плечо или руку, чтобы опереться, но все дружно расступились, и я чуть не упала. Я посмотрела на Диану. Ее тоже качнуло после удара, но рядом была Эвелин, придержавшая ее за талию. Диана ничего мне не сказала, я тоже наконец утратила дар речи. Наверное, я кашляла и отфыркивалась. Кровь брызнула на турецкий ковер, дамы еще попятились, корча удивленно-недовольные moue.[12] Я повернулась и на неверных ногах кинулась к двери.

Стоявший там Атлас, гончая Марии, залаял на меня. Мария пристроила ему по бокам на ошейник две собачьи головы из папье-маше, чтобы он изображал пса-охранителя врат Аида.

Мраморный пол холла, как уже говорилось, был усыпан розами; очень трудно было пересекать его босиком, с больной головой, зажимая ладонью щеку. У подножия лестницы я услышала за спиной шаги и стук. Это была Зена: Диана отослала ее следом за мной и захлопнула дверь. Она молча на меня смотрела, потом взяла за руку:

— О мисс…

И я (все выглядело так, что я спасла Зену от Дианы только для того, чтобы принять удар на себя) — я стряхнула ее руку.

— Не трогай меня! крикнула я.

Кинулась прочь, в свою комнату, и закрыла за собой дверь.

Я сидела там несчастная, в темноте, потирая кровоточившую щеку. Внизу после недолгой тишины заиграло фортепьяно, послышался смех, потом крики. Веселье продолжалось без меня! Я не верила своим ушам. Издевательство над Зеной, оскорбления, рукоприкладство, кровь из носа — все это, похоже, придало дополнительную приятность и без того приятной вечеринке.

Ах, если бы Диана отослала своих гостей по домам. Если бы я накрылась подушкой и забыла о них думать. Если бы я от звуков их веселья не обиделась вконец и не преисполнилась жаждой мести.

Если бы Зена не простила мне грубость и не пробралась бы ко мне под дверь — спросить, очень ли мне больно и не нужно ли чем-нибудь помочь.

Услышав стук, я вздрогнула: я была уверена, что это явилась Диана — мучить меня или (кто знает?) ласкать. Обнаружив Зену, я выпучила глаза.

— Мисс, — произнесла она. В руке у Зены была свеча, пламя трепетало, по стенам бешено плясали тени. — Как я могла пойти к себе, когда вы здесь в синяках и крови — и все это из-за меня!

Я вздохнула.

— Войди и закрой дверь. — Когда она подошла ближе, я уронила голову на руки и застонала. — О Зена, ну и ночка! Ну и ночка!

Зена поставила свечу.

— У меня тут салфетка со льдом. Если вы… позволите… — Я подняла голову и сморщилась, потому что Зена приложила к моей щеке салфетку. — Да уж, глаз будет каких мало! Вот чертовка! — добавила Зена злым голосом.

Она начала вытирать корку крови у меня под носом, села рядом на кровать и для удобства оперлась о мое плечо.

Не сразу я заметила, что ее бьет дрожь.

— Холодно, мисс, — пояснила Зена. — Это от холода, и еще я немного напугалась там, внизу… — Но тут она задрожала сильнее прежнего, и из глаз у нее потекли слезы. — По правде, — призналась она, всхлипывая, — мне страшно было подниматься к себе в комнату, пока по дому слоняются эти ведьмы. Вдруг придут и опять за меня возьмутся…

— Вот что… — Я отняла у нее салфетку и кинула на пол. Сдернув с кровати покрывало, укутала Зене плечи. — Ты останешься со мной, здесь они до тебя не доберутся…

Я обняла ее, и она уткнулась носом мне в ухо. На голове у Зены оставалась наколка, я вынула булавки и потянула кружево, волосы Зены рассыпались по плечам. Они были пропитаны ароматом розовых лепестков и вина с пряностями. Вдыхая этот запах и ощущая плечом ее тепло, я вдруг опьянела больше прежнего. Быть может, у меня просто кружилась голова после Дианиного удара.

Я сглотнула. Зена прижала к носу платок и затихла. Снизу послышались топот, оглушительный грохот фортепьяно и раскаты смеха.

— Ты только послушай! — снова обозлилась я. — Веселятся как ни в чем не бывало! А мы тут сидим несчастные, всеми забытые…

— Хорошо бы забытые!

— Конечно забытые. Что бы мы ни делали, им плевать! Можем устроить свою собственную вечеринку! — Зена засопела, потом хихикнула. Тут мне стукнуло в голову: — Зена! А в самом деле, почему бы не устроить вечеринку на двоих! Сколько бутылок шампанского осталось в кухне?

— Без счета.

— Вот и хорошо. Сбегай принеси нам одну.

Зена закусила губу:

— Не знаю…

— Давай, никто не увидит. Они все в гостиной, а ты можешь пройти по черной лестнице. А если все же кто-нибудь попадется и спросит, скажешь, это для меня. То есть чистую правду.

— Ну тогда…

— Ступай! Бери свечу!

Я встала, взяла Зену за руки и тоже заставила подняться. Заразившись наконец моим бесшабашным настроением, она снова хихикнула, приложила к губам палец и на цыпочках вышла из комнаты. Оставшись одна, я зажгла лампу, но сделала совсем маленький огонь. На кровати лежала наколка Зены; я взяла ее и пристроила себе на голову. Зена вернулась через пять минут, увидела наколку и громко рассмеялась.

Она принесла с собой запотевшую бутылку и стакан.

— Видела кого-нибудь из дам? — спросила я.

— Даже двух, но они меня не заметили. Они стояли в дверях буфетной и целовали друг друга в живот!

Я представила себе, как она стоит в темном уголке и наблюдает за ними. Взяла бутылку, сняла с горлышка проволочную уздечку.

— Ты ее растрясла, — сказала я. — Сейчас как хлопнет! — Зена зажала ладонями уши и закрыла глаза. Пробка уперлась мне в пальцы и выскочила, я заорала:

— Живо! Живо! Стакан!

Из горлышка рванулся молочный фонтан пены, промочил мне пальцы, ноги (на мне была все та же коротенькая белая тога). Снова хихикнув, Зена схватила с подноса бокал и подставила под струю.

Мы сели на кровать, Зена с бокалом, я с бутылкой, где пенилось вино. Выпив, Зена закашлялась, но я заново наполнила ее бокал:

— Пей! Чем ты хуже тех коровищ внизу!

Она пила и пила, пока у нее не разрумянились щеки. У меня с каждым глотком все больше кружилась голова, в оплывшем лице чаще пульсировала кровь.

— Ой, больно! — пожаловалась я наконец, и Зена, отставив бокал, легонько коснулась моей щеки. Немного подождав, я поднесла ее пальцы ко рту и поцеловала.

Зена не отстранилась, и я легла и притянула ее к себе.

— Нет-нет! Что, если войдет миссис Летаби?

— Не войдет. Она оставила меня одну, так она меня наказывает. — Через юбки я нащупала ее колено, бедро.

— Нет-нет… — повторила Зена, но уже тише.

Дернув ее за платье, я потребовала:

— Снимай, а то порву пуговицы! — И услышала в ответ пьяный смех:

— Ой, не надо! Помогите мне, но только потихоньку.

Ее обнаженное тело оказалось очень худым и странного цвета: щеки ярко-алые, руки — от пальцев до локтей — более грубого красного оттенка, грудь, бедра, верхняя часть рук — в голубизну белые. Волосы между ног (никогда не угадаешь заранее, какого они цвета) — имбирно-рыжие.

Когда я погрузила в них губы, Зена взвизгнула:

— О! Да как же это можно! — Но чуть погодя она прижала мою голову плотнее. Мой распухший нос, судя по всему, ее уже не беспокоил. Она сказала только: — Повернитесь, ну же, живее, я сделаю вам то же самое!

После я прикрыла нас обеих покрывалом, и мы поочередно стали пить шампанское из горла. Я тронула Зену:

— Признавайся, гладила себя в камере?

Она шлепнула меня:

— Да вы не лучше тех, что внизу! Я чуть не умерла! — Откинув одеяло, она заглянула себе в промежность. — Придумать, будто у меня там петушок! Вот дурь-то!

— Дурь? О Зена, это было бы здорово: увидеть тебя с петушком! Это было бы так… — Я села. — Зена, я хочу увидеть тебя в Дианином дилдо!

— В этой штуковине? Она вас учит всякому сраму! Да я умру со стыда, прежде чем такое на себя надену! — У нее затрепетали ресницы.

— Ага, покраснела! Думала об этом, признайся? Были, были такие мысли — не рассказывай, что не было!

— Ну вот еще, чтобы я!

Но Зена вспыхнула еще ярче, чем прежде, и прятала взгляд. Я схватила Зену за руку.

— Пошли. Ты меня раззадорила. Диана ничего не узнает.

— О!

Я заставила ее вылезти из постели, потом выглянула в коридор. Музыка и смех внизу звучали чуть глуше, но все же громко и неистово. Зена привалилась ко мне и обняла меня за талию; совершенно нагие, зажимая руками рты, чтобы не засмеяться, мы нетвердой походкой направились в будуар Дианы.

Было минутным делом открыть секретный ящик бюро, достать ключ от палисандрового сундука и откинуть крышку. Зена наблюдала, робко оглядываясь на дверь. Увидев дилдо, она опять зарделась, однако не сумела отвести от него взгляд. Я ощутила пьяный прилив сил и гордости.

— Вставай. — Я говорила почти как Диана. — Вставай и застегивай пряжки.

Когда она справилась с пряжками, я подвела ее к зеркалу. При виде своего красного, вспухшего лица с крупинками крови тут и там я поморщилась, однако следы побоев перестали занимать мое внимание, когда я взглянула на Зену: уставившись на свое отражение с торчащим дилдо, она обхватила его ладонью и глубоко вдохнула, чтобы ощутить движение кожаного основания. В конце концов я повернула ее к себе, положила руки ей на плечи и обхватила бедрами головку дилдо. Если бы моя щель имела язык, она могла бы выразить свой восторг вслух, а если бы язык имела Зенина щель, она бы сейчас облизывалась от удовольствия.

Зена вскрикнула. Доковыляв до постели, мы упали крест-накрест на атласное покрывало; моя голова свешивалась с кровати, кровь прилила к щеке, рана саднила, но дилдо был у меня внутри, Зена начала толкать и извиваться, и мне ничего не оставалось, как приподняться и поцеловать ее.

И тут, перекрывая стук кроватных столбиков и пульсацию крови у меня в ушах, отчетливо послышался посторонний шум. Я откинула голову и открыла глаза. Дверь комнаты была открыта, проем заполнен женскими лицами. В самой середине, бледное от ярости, виднелось лицо Дианы.

На мгновение я застыла; перед глазами возникло все, что должна была видеть Диана: открытый сундук, скрещение рук и ног на кровати, ходящий ходуном зад Зены в кожаных ремнях (глаза ее были плотно закрыты, и она продолжала пихать и пыхтеть под взглядом разъяренной госпожи). Наконец я схватила Зену за плечи и крепко сжала. Она открыла глаза, увидела то же, что и я, и испуганно взвизгнула. Инстинктивно попыталась встать, забыв о стержне, что сковывал ее потные бедра с моими. Неуклюжее барахтанье — нервный смех Зены, прозвучавший еще резче, чем визг.

Наконец Зена вывернулась (дилдо при этом громко чмокнул, чудовищно отчетливо и откровенно нарушив внезапно наступившую тишину) и освободилась. Она стояла у постели, и между ног у нее качался дилдо.

— А ведь у нее и вправду есть член! — произнесла одна из дам.

И Диана ответила:

— Это мой член. Эти потаскушки у меня его украли!

Говорила она хрипло — наверное, из-за вина, но может, и от потрясения. Я взглянула еще раз на открытый и разворошенный сундук, которым она так гордилась, и внутри у меня шевельнулся червячок злорадства.

Мне вспомнилась также другая комната, та, которую я старалась забыть и вроде бы в этом преуспела, — комната, где я молча стояла в дверях, а моя любимая дрожала и краснела рядом со своим любовником. При виде Дианы, оказавшейся на моем месте, я невольно улыбнулась.

Похоже, эта улыбка стала последней каплей.

— Мария, — проговорила она (с нею была Мария, а также Дикки и Эвелин: наверное, они явились в спальню всей компанией, чтобы вернуть на место похабную книжонку), — Мария, позови миссис Хупер. Я хочу, чтобы сюда принесли вещи Нэнси: она уходит. А также платье для Блейк. Они обе отправляются назад, в канаву, где я их подобрала. — Произнесено это было холодным тоном, но когда Диана шагнула ко мне, в ее голосе прорезались злые ноты. — Шлюха! Тварь! Поблядушка, сучка, подзаборная девка!

Этими же словами она уже тысячу раз выражала похоть или страсть, теперь же, произнесенные из ненависти, они, как ни странно, почти меня не задевали.

Зену, однако, начало колотить. Дилдо закачался, и Диана, заметив это, взревела:

— А ну снимай!

Зена закопалась в ремнях, дрожащие пальцы не могли совладать с пряжками, и я пришла ей на помощь. Пока мы трудились, Диана честила Зену и недоумком, и уличной девкой, и онанисткой. Дамы в дверях глазели и посмеивались. Одна (как будто Эвелин) кивком указала на сундук:

— Отходи ее ремнем, Диана!

Диана криво усмехнулась.

— Ремнем ей достанется в исправительном заведении, когда она туда вернется.

Зена рухнула на колени и зарыдала. Диана, фыркнув, убрала ногу, чтобы слезы не намочили сандалию. Тут вмешалась Дикки (галстук у нее был ослаблен, поблекшая сирень на лацкане сплющена):

— А нельзя ли еще посмотреть, как они трахаются? Диана, скажи, пусть доставят нам удовольствие!

Но Диана мотнула головой; обращенный на меня взгляд был холодным и неживым, как потушенный фонарь.

— Больше они в моем доме трахаться не будут. Пусть трахаются на улице, как собаки.

Другая дама, вдрызг пьяная, заметила, что, по крайней мере, будет интересно понаблюдать за нами из окна. Но я не спускала глаз с Дианы; впервые за этот ужасный вечер мне в душу закрался страх.

Вернулась Мария с миссис Хупер. У миссис Хупер блестели глаза. С ней был мой старый непромокаемый мешок, который я принесла от миссис Милн и закинула в дальний угол чулана, и порыжевшее черное платье с парой ботинок на толстом каблуке. Под взглядами дам Диана кинула платье и ботинки Зене, потом с брезгливой гримасой сунула руку в мешок, извлекла оттуда смятое платье и пару туфель и кинула мне. Платье было из тех, что я носила в прошлой жизни и числила нарядным. На ощупь оно оказалось холодным и чуть липким, на швах собралась пыль.

Зена тут же натянула на себя жуткое черное платье и ботинки. Я, держа свое одеяние в руках, глядела на Диану и нервно сглатывала.

— Я это не ношу.

— Теперь наденешь, — бросила та, — если не хочешь, чтобы тебя выкинули на Фелисити-Плейс в чем мать родила.

— Выкинь ее в чем мать родила, Диана! — раздался голос у нее за спиной.

Это была леди из Лланголлена, минус цилиндр.

— Я это не надену, — повторила я.

Диана кивнула:

— Отлично, тогда я тебя заставлю.

Не дав мне опомниться и защитить себя, она подошла, вырвала у меня из рук платье и окутала мне голову юбками. Я стала выворачиваться и лягаться, Диана толкнула меня на кровать, прижала одной рукой, а второй продолжала натягивать на меня платье. Я сопротивлялась еще отчаянней, скоро платье лопнуло по шву.

Диана крикнула:

— Да помогите же! Мария! Миссис Хупер! И ты, девчонка. — Она обращалась к Зене. — Тебе что, захотелось обратно в твою треклятую кутузку?

Тут же по мне начали шарить, как мне показалось, десятки рук: дергали платье, щипали меня, хватали за брыкающиеся ноги. Я не могла дождаться, пока они отстанут. Под слоями шерсти было жарко и душно.

Мне досталось по распухшей голове, и там запульсировала боль. Вспоминаю отчетливо, как чей-то большой палец скользнул по внутренней части моего бедра и проник в пах. Может, это был палец Марии. А может, миссис Хупер, экономки.

Тяжело дышащую, одетую в платье, меня оставили лежать на постели. На ногах у меня были зашнурованные туфли.

— Вставай! — скомандовала Диана и, схватив меня за плечо, вытолкала за дверь спальни, потом будуара, в темный коридор.

Дамы последовали за мной. Миссис Хупер и Мария держали с двух сторон Зену. Когда я приостановилась, Диана пихнула меня так, что я чуть не упала.

Тут только у меня полились слезы.

— Диана, ты же не всерьез?

Но она ответила холодным взглядом. Тычками и щипками она меня подгоняла. Мы спустились по лестнице — с этого спирального хоровода запыхавшихся, причудливо наряженных женщин можно было бы писать шествие грешников в ад. Прошли через гостиную, где возлежали на подушках несколько оставшихся дам; они удивленно спросили, что это мы делаем. Одна из нашей группы объяснила, что Диана застала в своей собственной постели своего кавалера и горничную и теперь выкидывает их на улицу — зрелище, на которое стоит посмотреть.

Чем медленней мы шли, тем больше напирала сзади толпа, тем громче звучали смех и непристойные выкрики. На нижнем этаже стало холодно; когда Диана открыла кухонную дверь в сад на задах, порыв ветра ожег мои заплаканные глаза. «Нет, нет, не может быть!» — повторила я. На холоде я быстро трезвела.

Перед глазами возникли моя комната, чулан, туалетный столик, постельное белье; портсигар, запонки, прогулочная трость с серебряным набалдашником; льняной костюм цвета слоновой кости, туфли из такой мягкой и красивой кожи, что однажды я лизнула их языком. Часы с ремешком, чтобы носить на запястье.

Диана меня подталкивала, я обернулась и схватила ее за руку.

— Не выгоняй меня, Диана! Оставь! Я буду хорошей! Оставь меня, я стану тебе угождать!

Под мои уговоры она вела меня все дальше, пока мы не уперлись в высокие деревянные ворота рядом с каретным сараем в дальнем конце сада. Диана раскрыла дверцу в воротах — снаружи была непроглядная темень. Взяв Зену из рук миссис Хупер, она обхватила ее за шею.

— Если ты, ничтожная тварь, еще раз покажешься на Фелисити-Плейс, если я еще раз услышу о твоем жалком существовании — так и знай, отправишься обратно в тюрьму и будешь гнить там до конца дней, я уж об этом позабочусь, как обещала. Понятно?

Зена кивнула. Тычок — и Зену поглотила тьма. Диана повернулась ко мне.

— То же относится и к тебе, шлюха подзаборная.

Она толкнула меня в дверцу, но я уцепилась за ворота.

— Пожалуйста, Диана! Позволь мне только собрать вещи!

Я перевела взгляд на стоявших за ее спиной Дикки и Марию, но в их глазах не мелькнуло ни искры сострадания, лишь винный туман и охотничий задор. Я обвела взглядом всех этих томных дам в воздушных, колеблемых ветром одеждах.

— Бога ради, помогите! — крикнула я. — Помните, как вы на меня глазели и пускали слюни? Как твердили, какая я красивая и как вы завидуете Диане? Любая из вас может сейчас меня получить! Любая! Только не дайте ей выгнать меня на темную улицу, без гроша в кармане! Будьте вы все прокляты, суки, если вы ей это позволите!

Выкрикивая это, я плакала и утирала нос рукавом своего затрапезного платья. Щеку мою раздуло раза в два, волосы были примяты; дамам наконец наскучило на меня смотреть, и, увидев, как они отводят глаза, я поняла, что пропала. Мои ладони соскользнули с ворот, Диана меня толкнула, я вывалилась в переулок. Непромокаемый мешок полетел следом и шлепнулся у моих ног на булыжную мостовую.

Я подняла голову, чтобы еще раз взглянуть на Дианин дом. Окна гостиной розовато светились, дамы уже шагали по траве, направляясь туда. Вот миссис Хупер, вот Дикки пристраивает в своем водянистом глазу монокль, вот Мария, вот Диана. Из ее прически выбилось несколько темных прядей, и ими играл ветер, нахлестывая ее по щекам. Экономка что-то ей сказала, она засмеялась. Потом закрыла дверь и повернула в замке ключ. Огни и смех Фелисити-Плейс были потеряны для меня навсегда.

Зная, как низко я успела пасть, вы могли бы предположить, что с меня сталось бы колотить в закрытую дверцу или взобраться на ворота и оттуда воззвать к моей прежней покровительнице. Нельзя сказать, что такие мысли не приходили мне в голову, пока я стояла и шмыгала носом в темном пустом переулке. Но я заглянула в глаза Дианы и не увидела в них ни искры снисхождения, страсти или похоти. Хуже того, ее приятельницы смотрели на меня точно так же. Могла ли я ним обратиться, могла ли рассчитывать, что явлюсь перед ними, как прежде, красивой и гордой?

От этой мысли слезы у меня полились еще обильней; наверное, я бы до утра просидела, рыдая, перед оградой. Но рядом что-то шевельнулось, и я увидела Зену: руки ее были скрещены на груди, лицо бледно, как полотно. Поглощенная собственным горем, я о ней совершенно забыла.

— Зена! — воскликнула я. — Вот так история! Что же нам делать?

— Что нам делать? — Ее тон, слова сильно отличались от прежних. — Что нам делать? Я знаю, что делать мне. Оставить вас здесь и надеяться, что эта женщина за вами вернется и возьмет обратно, чтобы вовсю над вами изгаляться. Это вам как раз поделом!

— Думаешь, она за мной вернется?

— Куда там, а уж за мной точно не вернется. Видите, куда нас завели ваши шелковые речи! На темную улицу, в январский холод, без шляпы, даже без пары панталон, без носового платка! В тюрьме и то лучше. Из-за вас я потеряла место, потеряла себя. Потеряла свои семь фунтов жалованья, которые берегла для колоний! Какая же я была дура, что позволила себя целовать! А вы-то какая были дура — это ж надо придумать, что хозяйка ничего не узнает! Так бы и дала вам по лицу!

— Ну так и дай! — всхлипнула я. — Поставь мне фингал под другой глаз — я это заслужила!

Но Зена только тряхнула головой, крепче обхватила себя руками и отвернулась.

Я утерла нос рукавом и постаралась немного успокоиться. Когда я, все еще одетая Антиноем, вывалилась за порог гостиной, только-только пробило полночь; с тех пор, по моим прикидкам, минуло лишь полчаса — и это пугало, ведь предстояло еще долго мерзнуть в ожидании рассвета. Я спросила самым смиренным тоном:

— Что мне делать, Зена? Что мне делать?

Она оглянулась.

— Наверное, вернуться к своим. У вас ведь есть родня? Друзья?

— Теперь никого…

Я снова принялась утирать слезы; Зена обернулась и закусила губу.

— Если у вас никого нет, тогда мы на равных: у меня тоже нет ни души, родня от меня отказались после истории с Агнес и полицией. — Взглянув на мой мешок, она толкнула его носком ботинка. — Не завалялось ли у вас где-нибудь монетки? Что там в мешке?

— Вся моя одежда. Мужское платье, с которым я явилась к Диане.

— Оно хорошее?

— Так я думала. — Я подняла голову. — Ты хочешь сказать, мы его наденем и сойдем за джентльменов?..

Наклонившись, Зена заглянула в мешок.

— Я хочу сказать, мы его продадим.

— Продадим? — Продать мою гвардейскую униформу и оксфордские штаны? — Не знаю…

Зена подышала себе на пальцы.

— Выбор за вами, мисс: либо продать платье, либо встать под фонарем на Эджвер-роуд и предлагать себя джентльменам…

Мы продали мои наряды. Продали старьевщику, державшему палатку на рынке у Килборн-роуд. Когда Зена его нашла, он уже паковал мешки: торговля на рынке продолжалась за полночь, но к нашему прибытию тачки по большей части опустели, на улице скопились горы мусора, торговцы тушили бензиновые лампы и опорожняли ведра в канавы. Едва мы приблизились, старьевщик заявил:

— Вы опоздали, я уже свернул торговлю. — Но когда Зена вытащила из мешка одежду, он наклонился и засопел. — Солдатские тряпки не стоило бы и на прилавок выкладывать. — Старьевщик накинул себе на руку и расправил мундир. — Но я его возьму ради саржи, из него можно выкроить нарядный жилет. Пиджак и брюки недурны, туфли тоже. Плачу гинею за все про все.

— Гинею? — Я вскинула брови.

— Больше вам сегодня никто не даст. — Старьевщик снова засопел. — Добро-то небось только-только уведенное.

— Никакое оно не уведенное, — вмешалась Зена. — Но пусть будет гинея; пусть будет фунт, но только приложите к нему то-се из дамского туалета и пару шляпок.

Панталоны и чулки, которые он нам продал, порыжели от старости, шляпки были жуткие, к тому же мы так и не получили корсетов. Но Зена как будто осталась довольна сделкой. Положив в карман деньги, она отвела меня к палатке, где продавали печеный картофель, и мы взяли по картофелине и чашку чаю на двоих. Картошка отдавала глиной. Чай был не чай, а подкрашенная вода. Но в палатке горела жаровня, и мы отогрелись.

Как я уже сказала, Зена после нашего изгнания сделалась другим человеком. Она не тряслась (на сей раз тряслась я), держалась уверенно и покровительственно и знала как будто все ходы и выходы. Прежде я тоже чувствовала себя на улице как дома, но теперь норовила уцепиться за Зенину руку. Все, что я могла, — это тащиться за ней по пятам и ныть: «А что мы теперь будем делать, Зена?», или: «Ох, Зена, ну и холодина!», или даже: «А как ты думаешь, что они сейчас делают там, на Фелисити-Плейс? Подумать только: она в самом деле выкинула меня за порог!»

— Мисс, — проговорила наконец Зена, — не примите за обиду, но если вы не заткнетесь, мне придется смазать вас по физиономии!

— Прости, Зена, — извинилась я.

Под конец она разговорилась с какой-то девицей легкого поведения и узнала от нее про расположенные неподалеку меблированные комнаты, куда вроде бы пускали постояльцев всю ночь. Это оказалось жуткое место: одна общая комната для женщин и одна для мужчин, и все там беспрерывно кашляли. Нам с Зеной досталась на двоих одна кровать; Зена легла одетой, чтобы было теплее, но я не хотела ходить в мятом, поэтому сняла платье и положила под матрас, чтобы оно расправилось за ночь.

Мы лежали вытянувшиеся и застывшие, на одной и той же кусачей подушечке, но Зена повернулась ко мне спиной и крепко зажмурила глаза. Кашель не смолкал, щека болела, на душе скребли кошки, и я никак не могла уснуть. Зена задрожала, и я положила ладонь ей на плечо. Она не оттолкнула мою руку, я придвинулась чуть ближе и прошептала:

— Ох, Зена, как вспомню все это, так сон бежит прочь.

— Еще бы.

Я содрогнулась.

— Ты на меня злишься, Зена? (Она молчала.) — Если злишься, я тебя понимаю. Но знала бы ты, как я раскаиваюсь!

Тут женщина на соседней кровати вскрикнула (наверное, была пьяна), мы дернулись и наши лица оказались совсем рядом. Веки Зены были плотно сомкнуты, но я знала, что она слушает. Я вспомнила, что несколько часов назад мы тоже лежали рядом, но было это совсем по-другому. При нынешних несчастных обстоятельствах страсти во мне потухли, но, считая необходимым сказать то, о чем мы обе промолчали, я шепнула:

— Принесла же нелегкая Диану! Нам было так хорошо, — правда? — пока она не вмешалась…

Зена открыла глаза.

— Да-да, — отозвалась она печально. — Это всегда бывает хорошо, перед тем как попадешься.

Она поглядела на меня и вздохнула.

— Не все потеряно, Зена… правда? Ты единственная в городе розовая, кого я теперь знаю, и раз у тебя тоже никого нет, я думаю… мы ведь могли бы неплохо устроиться? Найдем где-нибудь меблированную комнату. Ты можешь наняться швеей или прислугой. Я куплю себе другой костюм, а когда заживет лицо… я знаю два-три фокуса, чтобы заработать деньги. За какой-нибудь месяц мы вернем твои семь фунтов. Да скоро мы и все двадцать скопим. Потом ты сможешь, как задумала, отправиться в колонии, и я… — я судорожно вздохнула, — я вместе с тобой. Ты говорила, хозяйка меблированных комнат там никогда не останется без работы, а тамошним джентльменам наверняка требуются мальчики… будь это даже в Австралии, так?

Она смотрела и слушала молча. Наклонила голову и едва-едва коснулась моих губ. Потом она отвернулась, и я наконец заснула.

Когда я проснулась, за окном уже было светло. Соседки по комнате кашляли, отхаркивались, вполголоса брюзжали, обсуждая прошедшую ночь и предстоящий день. Я лежала с закрытыми глазами, заслоняя ладонями лицо, чтобы не глядеть на них и на убогий мир, который мне приходилось с ними делить. Мысли мои были о Зене и о плане, который я ей предложила; это будет трудно, думала я, чертовски трудно, но главная тяжесть падет не на меня, а на Зену. Без Зены мне пришлось бы совсем худо…

Отлепив наконец ладони от лица, я осмотрела кровать: рядом со мной было пусто. Зена исчезла. Деньги исчезли тоже. Она поднялась на заре, как привычно домашней прислуге, и оставила меня, спящую, ни с чем.

Как ни странно, это открытие не очень меня взволновало; думаю, я попала в такую глубокую дыру, что меня уже было ничем не удивить. Я встала, извлекла из-под матраса платье (оно помялось больше прежнего), застегнула пуговицы. Пьянчужка с соседней кровати купила за полпенни тазик теплой воды и, помывшись сама, уступила его мне; я очистила с лица последние крупинки застывшей крови и пригладила волосы. Поглядевшись в приклеенный к стене осколок зеркала, я сравнила свое лицо с личиком восковой куклы, которую слишком близко поднесли к спиртовке. Когда я ступила на ноги, их пронзила резкая боль: туфли были те самые, которые я носила, когда занималась проституцией, но то ли с тех пор у меня выросла нога, то ли я привыкла к мягкой коже — так или иначе, во время путешествия но Килборн-роуд я натоптала себе волдыри, сейчас они лопнули, чулки елозили по влажной ране.

Нам не было позволено задержаться в спальне: в одиннадцать явилась женщина с метлой и нас выжила. Несколько шагов я прошла рядом с пьянчужкой. Когда мы расставались в конце Мейда-Вейл, она вытащила крохотный фунтик табаку, скрутила две тонюсеньких сигаретки и одну дала мне. Табак, сказала она, лучшее средство против синяков. Сидя на лавочке, я курила, пока не обожгла себе пальцы, а потом задумалась о своем плачевном положении.

А оно, в конце концов, не было столь уж мне незнакомо. Такой же замерзшей, побитой и несчастной я чувствовала себя четыре года назад, после бегства со Стамфорд-Хилл. Правда, тогда у меня, по крайней мере, были деньги и красивая одежда; я располагала едой, сигаретами, всем, что требовалось если не для счастья, то для жизни. Сейчас у меня не было ничего. Меня подташнивало от голода и с похмелья; чтобы купить себе хотя бы кулечек угрей за пенни, нужно было просить милостыню или, как советовала Зена, предлагать себя как проститутка где-нибудь у сырой стены. Просить о милости и деньгах тех самых джентльменов, которые еще две недели назад завидовали покрою моего пиджака и блеску запонок, когда я проходила мимо под руку с Дианой? Сама мысль об этом была мне ненавистна. Но еще больше отвращала меня идея, что один из таких джентльменов воспользуется мной как девушкой.

Я встала; было слишком холодно, чтобы просидеть весь день на лавочке. Мне вспомнились вчерашние слова Зены о том, что нужно обратиться к своим людям, они меня примут. Я сказала, что у меня их нет, но теперь мне пришло в голову, что кое-где можно было бы попытать счастья. Я не имела в виду своих настоящих родных из Уитстейбла; с ними, как мне тогда казалось, было покончено навсегда. Я подумала не о них, а о женщине, которая как-то заменила мне мать, и о ее дочери, заменившей мне сестру. Я подумала о миссис Милн и Грейси. С ними я не виделась уже полтора года. Я обещала их навестить, но у меня не было такой возможности. Обещала послать им мой адрес, но не отправила даже записки, где было бы сказано, что я по ним скучаю, не отправила даже открытки к дню рождения Грейси. Истина заключалась в том, что после первых странных дней на Фелисити-Плейс я вовсе перестала по ним скучать. Но теперь, вспоминая их доброту, я чуть не расплакалась. Диана с Зеной сделали из меня парию, но миссис Милн — я в этом не сомневалась! — просто обязана была принять меня обратно.

И я поплелась с Мейда-Вейл на Грин-стрит — поплелась несчастная, пристыженная, на больных ногах, словно ступала босиком по ножам. Дом показался мне обшарпанным, но я уже знала, как это бывает: переедешь в жилье классом выше, а потом удивляешься жалкому виду своих прежних мест. В дверях не было ни цветка, ни трехногой кошечки — но это, конечно, из-за промозглой зимней погоды. Однако голова моя была занята только моими собственными несчастьями; когда на звон колокольчика дверь не открылась, я подумала: ладно, посижу пока на ступеньках, миссис Милн никогда надолго не выходит, а если я околею от холода, то так мне и надо…

Но, приникнув к окошку рядом с дверью, я увидела голые стены холла; картинки Грейси, «Свет мира», индусский идол — все исчезло, остались только отпечатки там, где они висели. Меня затрясло. Схватив дверной молоток, я отчаянно заколотила в дверь, закричала в отверстие для писем: «Миссис Милн! Миссис Милн!» и: «Грейси! Грейс Милн!» Но звуки падали в пустоту, в холле все так же царила темнота.

Потом из многоквартирного дома напротив донесся крик:

— Вы ищете старую леди и ее дочь, милочка? А они уехали — уже месяц тому!

Я обернулась и подняла взгляд. Ко мне обращался мужчина, стоявший на балконе. Я отошла от двери и, глядя несчастными глазами, спросила:

— Куда уехали?

Незнакомец пожал плечами.

— Слышал, что к сестре. Леди осенью сильно заболела, а девочка — вы ведь знаете? — не большого ума, так что оставлять их вдвоем было нельзя. Мебель они вывезли, а дом как будто пойдет на продажу… — Он поглядел на мою щеку. — Э, какой же у вас славненький фонарь под глазом, — сказал он так, словно я могла о нем не знать. — Точь-в-точь как в песне — разве нет? Только там два фонаря, а у вас один!

Я стояла и тряслась, а незнакомец смеялся. На балконе появилась светловолосая девчушка, схватилась за поручень и просунула ногу между стояками. Я спросила:

— А где живет эта леди — сестра, к которой они уехали?

Мужчина потянул себя за ухо и сделал задумчивое лицо.

— Мне говорили, но я позабыл… Вроде бы в Бристоле, а может, в Бате…

— Выходит, не в Лондоне?

— Нет, точно не в Лондоне. Может, в Брайтоне?..

Отвернувшись, я стала рассматривать дом миссис Милн — окно моей прежней комнаты и балкон, где мне так нравилось летом проводить время. Когда я снова бросила взгляд на мужчину, девочка сидела у него на руках и ветер трепал ее золотистые волосы. И тут я их обоих узнала: это были отец и дочь, которые хлопали в ладоши под звуки мандолины, и происходило это в благоуханный июньский вечер, на той неделе, когда я познакомилась с Дианой. Они лишились жилья, и для них нашли другое. Их навещала благотворительница с романтическим именем.

Флоренс! Надо же, она сохранилась у меня в памяти. Больше года я ни разу о ней не вспоминала.

Вот бы увидеться с ней сейчас! Она подыскивает жилье для бедных; могла бы найти и для меня. Она была добра ко мне однажды — не проявит ли доброту и вторично, если я к ней обращусь? Мне вспомнилось ее милое лицо, вьющиеся волосы. Я потеряла Диану, потеряла Зену, а теперь и миссис Милн с Грейс. Во всем Лондоне у меня не осталось более близкого человека, чем Флоренс, а именно в близком человеке я сейчас отчаянно нуждалась.

Мужчина на балконе повернулся ко мне спиной. Я окликнула его:

— Эй, мистер! — Подошла ближе и задрала голову: отец с дочерью перегнулись через балконную ограду, девочка походила на ангела на плафоне церкви. — Вы меня не знаете, но я жила здесь прежде, у миссис Милн. Я ищу девушку, которая навещала вас в тот день, когда вы вселились. Она работает на тех людей, которые нашли для вас эту квартиру.

Он сдвинул брови.

— Девушку, говорите?

— Девушку с кудрявыми волосами. У нее обычная внешность, а зовут ее Флоренс. Вспоминаете, о ком я говорю? Может, у вас сохранилось название благотворительной организации, где она работала? Руководительницей там дама, очень умная на вид. Она еще играла на мандолине.

Мужчина по-прежнему хмурился и скреб себе голову, но когда я привела последнюю подробность, его взгляд просветлел.

— Ах, она. Ну как же, помню. И девушка, ее помощница, она ведь ваша приятельница?

Я подтвердила.

— А их благотворительная организация? Помните, как она называется и где находится контора?

— Контора? Дайте подумать… Я был там однажды; но вспомню ли номер дома? В точности знаю только — это у Ангела, в Излингтоне.

— Рядом с Сэмом Коллинзом?

— За Сэмом Коллинзом, на Аппер-стрит. Не доходя почты. Маленькая дверца по левую сторону, где-то между пивной и портняжной мастерской…

Я знала это место и решила, что этих сведений мне хватит. Я поблагодарила, мужчина улыбнулся.

— Вот так славненький фонарь под глазом, — повторил он, обращаясь на сей раз к своей дочери. — Точь-в-точь как в песне, а, Бетти?

Я чувствовала себя так, словно целый месяц шагала без остановки. Похоже было, что ботинки протерли в чулках дыры и елозят теперь по голой коже пальцев, пяток, лодыжек. Я не присела снова на лавочку, чтобы развязать шнурки и проверить. Ветер чуть усилился, небо — это в два часа дня! — сделалось серым как свинец. В котором часу обычно закрываются благотворительные конторы, я не имела понятия; скоро ли я найду ту, что мне нужна, тоже было неясно, равно как и то, застану ли я там Флоренс. И вот я, сбивая ноги в кровь, спешила на Пентонвилл-Хилл, а по пути обдумывала, что скажу при встрече Флоренс. Это оказалось трудной задачей. В конце концов, мы были едва знакомы; хуже того — я не могла не вспомнить, как однажды назначила ей встречу и обманула. Да узнает ли она меня вообще? На угрюмой Грин-стрит я в этом не сомневалась, но теперь с каждым болезненным шагом теряла уверенность.

Найти нужную контору оказалось довольно просто. Моего собеседника не подвела память, и на Аппер-стрит удивительным образом все осталось по-прежнему с последнего раза, когда я там была; пивная и портняжная мастерская и вправду находились в тесном соседстве на левой стороне улицы, сразу за Мюзик-холлом. Между ними виднелись три или четыре двери, ведущие в квартиры и конторы верхних этажей; на одной была прикручена эмалированная табличка с названием «Образцовые жилые дома Понсонби. Директор мисс Дж. А. Д. Дерби». Теперь я вспомнила точно, что так звали даму с мандолиной. Под табличкой висела потрепанная записка со стрелкой, которая указывала на колокольчик сбоку. «Дерните, пожалуйста, колокольчик и входите» — гласила надпись от руки. Не без трепета я сделала то и другое.

За дверью тянулся коридор, очень длинный и темный. Он вел к окну, за которым виднелась кирпичная стена с подтекающими трубами; свернуть было некуда, оставался только подъем по голой лестнице. Перила были липкие, но я уцепилась за них и стала карабкаться вверх. Прежде чем я взобралась на третью или четвертую ступеньку, дверь наверху раскрылась, в проем высунулась голова и приятный женский голос произнес:

— Приветствую! Подъем крутой, но потрудиться стоит. Вам посветить?

Я ответила, что нет, и ускорила шаги. Наверху меня, слегка запыхавшуюся, встретила та же дама и проводила в комнатушку, где стояли письменный стол, шкаф с ящиками и несколько разномастных стульев. Повинуясь ее жесту, я села; сама дама взгромоздилась на край стола и сложила руки. В соседней комнате прерывисто стрекотала пишущая машинка.

— Ну, — заговорила дама, — что мы можем для вас сделать? Ох, что ж такое у вас с глазом? — Я, как мужчина, сняла шляпу, и дама осмотрела мою щеку, а затем, осторожней, коротко остриженную голову. Я тем временем неловко теребила ленты шляпки. — Вам была назначена встреча?

Я ответила, что пришла не по поводу жилья. Меня интересует девушка.

— Девушка?

То есть женщина. Ее зовут Флоренс, она работает здесь, занимается благотворительностью. Дама задумчиво сдвинула брови.

— Флоренс… Вы не ошибаетесь? Здесь есть только мисс Дерби, я и еще одна дама.

— Мисс Дерби ее знает, — поспешно заверила я. — Флоренс точно тут работала; когда мы виделись в последний раз, она говорила… говорила…

— Что говорила? — поинтересовалась дама еще осторожней, потому что я растерянно открыла рот и схватилась за распухшую щеку. От бессилия и досады у меня вырвалось ругательство.

— Она говорила, что переходит на другую работу. Ну что я за дура! Совсем из головы вон! Получается, Флоренс уже больше полутора лет здесь не работает!

Дама кивнула.

— А, понятно, это было до меня. Но ведь вы сказали, что мисс Дерби должна ее помнить.

Это, по крайней мере, было верно. Я подняла голову.

— Могу я ее видеть?

— Можете, но не сегодня и, боюсь, не завтра. Ее не будет до пятницы…

— До пятницы? — Это было ужасно. — Но мне нужно, в самом деле нужно, сегодня же увидеться с Флоренс! У вас не может не быть списка, или книги, или еще чего-нибудь, где указано, куда она перешла работать. Наверняка кто-нибудь да знает.

Дама как будто удивилась.

— Ну что ж… — медленно начала она, — пожалуй, мы действительно… но я, право же, не полномочна давать такие сведения посторонним. — Она задумалась. — Не хотите ли написать ей записку, а мы передадим?..

Я помотала головой. На глаза навернулись слезы. Дама, должно быть, заметила это и истолковала неправильно. Самым мягким тоном она осведомилась:

— Вы, быть может, не очень привыкли пользоваться ручкой?

В ответ на доброе слово я готова была взять на себя что угодно. Я снова качнула головой:

— Не очень, да.

Дама чуть помолчала. Может, у нее зародилась мысль, что раз я даже не умею читать и писать, то точно не способна ни на что дурное. Так или иначе, она, со словами: «Подождите здесь», поднялась на ноги и удалилась в другую комнату, по ту сторону вестибюля. Машинка застучала громче и тут же смолкла. Вслед за перешептыванием зашуршала бумага, стукнул ящик шкафа.

Дама вернулась, неся с собой белый листок бумаги — судя по всему, письмо.

— Удача! У мисс Дерби очень хорошая система учета, благодаря ей мы проследили вашу Флоренс — или не вашу, а другую. Она уволилась в тысяча восемьсот девяносто втором, как раз перед моим и мисс Беннет приходом. Тем не менее, — в ее голосе появились строгие нотки, — дать вам ее домашний адрес мы никак не можем. Зато нам известно, что она перешла на работу в дом для одиноких девиц, и мы сообщим вам его адрес. Дом называется Фримантл-хаус и расположен на Стратфордской дороге.

Дом для одиноких девиц! От одних этих слов я затрепетала и лишилась сил.

— Должно быть, это она самая. Но — Стратфорд? Так далеко? — Я пошевелила ногами под стулом; стертую в кровь кожу ожгло болью. Налипшая грязь оттягивала подошвы, ею же был насквозь пропитан подол. За окном брызнул дождь. — Стратфорд, — повторила я снова так жалобно, что дама придвинулась и взяла меня за руку.

— Вам нечем заплатить извозчику? — участливо спросила она.

Я покачала головой.

— Я потеряла все свои деньги. Все потеряла.

Обессиленная, я закрыла ладонью глаза и привалилась к столу. И тут мне бросилось в глаза лежавшее там письмо. Дама кинула его на стол лицевой стороной вверх, поскольку знала… думала, что я не умею читать. Это было как раз письмо Флоренс, надписанное ею самой (теперь я узнала ее полное имя — Флоренс Баннер) и адресованное мисс Дерби. «Прошу Вас принять мое извещение об отказе от места…» — было сказано там. Дальше читать я не стала, потому что в правом верхнем углу обнаружились дата и адрес — не Фримантл-хаус, а, очевидно, домашний адрес, который мне не захотели сообщить. Номер дома, название улицы: Куилтер-стрит, Бетнал-Грин, Лондон, Ист. Слова эти тут же отложились у меня в памяти.

Тем временем сочувственный голос женщины не умолкал. Я едва прислушивалась, но, подняв голову, догадалась, что она собирается сделать. Она вынула из кармана ключик и отперла один из ящиков стола.

— …Это не в наших правилах, но я вижу, что вы действительно совсем измотаны. Если вы отсюда доедете омнибусом до Олдгейт, то там сможете, полагаю, пересесть на другой, что ходит по Майл-Энд-роуд в Стратфорд. — Она протянула ладонь. Там лежали три пенни. — А в дороге вам, наверное, не повредит чашка чаю?

Я взяла монеты и забормотала слова благодарности. Тут рядом со мной звякнул колокольчик, и мы вздрогнули. Дама посмотрела на настенные часы.

— Последние за день клиенты, — пояснила она.

Поняв намек, я встала и надела шляпку. Из нижнего коридора, потом с лестницы донеслись шаги. Дама выпустила меня и крикнула посетителям:

— Сюда-сюда! Знаю, подъем крутой, но потрудиться стоит…

Из темноты возник молодой человек, за ним женщина. Оба были смуглокожие (итальянцы, подумала я, или греки), очень бедные и измученные на вид. В дверях конторы мы на мгновение замешкались, неловко улыбаясь, потом дама с молодой парой прошли внутрь, а я осталась одна на верхней площадке лестницы.

Дама подняла голову и перехватила мой взгляд.

— Удачи! — крикнула она немного рассеянно. — Очень надеюсь, что вы найдете вашу приятельницу.

Не имея ни малейшего намерения ехать в Стратфорд, я не последовала совету дамы и не села на омнибус. Тем не менее я купила себе чашку чаю в палатке под тентом на Хай-стрит. Отдавая продавщице чашку, я спросила:

— Как добраться до Бетнал-Грин?

Мне никогда еще не случалось одной и пешком забираться восточнее Клеркенуэлла. Хромая по Сити-роуд к Олд-стрит, я снова забеспокоилась. Пока я была в конторе, на улице стемнело, пошел дождь, сгустился туман. На улице горели все фонари, на каретах качались фонарики, и все же Сити-роуд нельзя было сравнить с Сохо, где на тротуарах играют отсветы тысяч огней и окон. А тут за десятком шагов под газовым фонарем следовали два десятка в темноте.

На Олд-стрит темень немного рассеялась: вокруг располагались конторы, людные остановки омнибуса и магазины. Но ближе к Хэкни-роуд света опять убавилось, обшарпанные фасады сменялись еще более обшарпанными. Перекрестки у Ангела были еще приличными, здесь же транспорт, проезжая по загаженной мостовой, всякий раз обдавал меня грязью. Вот и в моих собратьях-пешеходах (до сих пор мне попадались сплошь честные работяги, мужчины и женщины в такой же поношенной, как у меня, одежде и головных уборах) все явственней проявлялись признаки бедности. Вещи на них были не то что грязные, но обтрепанные. Ботинки надеты на босую ногу. У мужчин шарфы вместо воротничков и шапки вместо котелков; на женщинах шали, на девушках — грязные передники (а то и вовсе никаких). И каждый волок на себе какую-нибудь ношу: корзину, тюк, ребенка. Дождь лил все сильнее.

Продавщица чая у Ангела советовала мне идти к рынку Коламбия-маркет; и вот, в самом начале Хэкни-роуд, я наткнулась внезапно на большой темный двор. Я вздрогнула. В огромном гранитном пассаже, с башенками и изысканной, как в готическом соборе, резьбой, было темно и тихо. Под арками ютилось несколько грубых на вид парней с сигаретами и бутылками, они дышали себе на пальцы, чтобы немного их отогреть.

На часовой башне что-то грохнуло — я вздрогнула. Хор колоколов (такой же вычурный и бесполезный, как весь большой пустой рынок) возвестил время: четверть пятого. Если Флоренс работала полный день, вернуться к этому часу она никак не могла, поэтому я прождала еще час под аркой рынка, где было суше и не так пронизывал ветер. Только когда колокола пробили половину шестого, я, вконец окоченевшая, вышла во двор и осмотрелась. Мимо спешила девочка, на шее у нее висел лоток с пучками водяного кресса. Я спросила, далеко ли отсюда до Куилтер-стрит. Вид у девчушки был несчастный и промокший, к тому же мне смутно казалось, что появиться у дверей Флоренс с пустыми руками будет неудобно, и я купила самый большой букет. Он обошелся в полпенни.

Неловко лелея букет в онемевшей руке, я проделала короткий путь до нужной улицы. Вскоре я очутилась в начале широкого ряда низеньких домиков — ни в коем случае не убогого, но и далеко не нарядного: фонарей не хватало, попадались битые, там и сям на пути валялись кучи ломаной мебели и строительного мусора, который в литературе деликатно именуется «отходами». На ближайшем доме стоял номер 1. Я медленно зашагала дальше. Номер 5… 9… 11… Я с трудом переставляла ноги… 15… 17… 19…

Тут я остановилась, поскольку отсюда ясно просматривался нужный дом. Через задернутые занавески просачивался свет, и, увидев их, я внезапно пошатнулась от испуга. Я оперлась рукой о стенку, и какой-то мальчуган, проходивший, посвистывая, мимо, подмигнул мне: наверное, принял за пьяную. Когда он скрылся, я в панике обвела взглядом незнакомые дома; мне помнилось, как уверенно я приняла решение на Грин-стрит, но теперь заготовленные слова представились мне полнейшей дичью — я произнесу их, и Флоренс рассмеется мне в лицо.

Но я проделала путь и возвращаться было некуда. И вот я доковыляла до розового окошка, до двери, стукнула и стала ждать. Чувствовала я себя так, словно успела за день постучаться в тысячу дверей и на каждом пороге меня ждало жестокое разочарование. Если и здесь я не услышу доброго слова, думала я, остается только умереть.

Наконец в доме послышались шепот и шаги, дверь отворилась, и на пороге показалась сама Флоренс, точно такая же, как в день нашей первой встречи: спиной к свету, в пышном ореоле полыхающих волос, она всматривалась в сумерки. У меня вырвался судорожный вздох, в руках Флоренс что-то пошевелилось — и я поняла, что это. Это был младенец. За ними вырисовывалась комната и там еще кто-то: перед ярким очагом сидел мужчина в рубашке; он поднял глаза от газеты, лежавшей у него на коленях, и обратил на меня вопросительный взгляд.

Я снова посмотрела на Флоренс.

— Да? — спросила она.

И я поняла, что она меня не помнит. Она совершенно меня забыла; хуже того — у нее были муж и ребенок.

Это было уже слишком. У меня закружилась голова. Я опустила веки — и рухнула без сознания на порог Флоренс.

Очнувшись, я обнаружила, что лежу на коврике, под ногами у меня как будто подушечка, рядом пригревает и потрескивает огонь, поблизости слышится перешептыванье. Я открыла глаза: комната пошла кругом, ковер стал проваливаться, я тут же снова зажмурилась и не размыкала век, пока пол, как подкрученная монета, постепенно не затих.

Чудесно было после этого просто лежать в тепле и чувствовать, как в онемевшие больные члены возвращается жизнь, однако я принудила себя задуматься о своем необычном положении и потихоньку осмотреться. Дело происходило, как я поняла, в гостиной Флоренс; наверное, они с мужем внесли меня в дом и удобно уложили перед камином. Это их шепот я слышала; они стояли чуть в стороне и, не заметив, как дрогнули мои веки, с недоумением в голосе меня обсуждали.

— Откуда она взялась? — спросил мужской голос.

— Не знаю. — Это сказала Флоренс. Что-то скрипнуло, голоса смолкли; я ощутила на себе ее изучающий взгляд. — И все же, — продолжала она, — лицо как будто знакомое…

— Посмотри на ее щеку, — тихонько проговорил мужчина. — А бедное платье и шляпка? А волосы? Не кажется ли тебе, что она побывала в тюрьме? Может, она одна из твоих девиц, только-только из исправительного заведения? — Собеседники снова замолчали; похоже, Флоренс пожала плечами. — Да точно она из тюрьмы, где же еще ее так обкорнали? — Тут я обиделась и дернулась. — Смотри! Просыпается.

Снова открыв глаза, я увидела их склоненные головы. Лицо у мужчины было очень доброе, волосы короткие, золотисто-рыжие, бакенбарды большие, отчего он походил немного на моряка с сигарет «Плейерз». От этой мысли мне захотелось курить, и я закашлялась. Мужчина присел на корточки и похлопал меня по плечу.

— Привет, мисс. Ну как, вам полегчало? Пришли в себя? Ни о чем не беспокойтесь, мы друзья.

В его голосе и манере сквозила такая доброта, что я (слабость и шум в голове после обморока еще не прошли) едва не прослезилась. Я поднесла руку ко лбу, а когда убрала, мне почудилась на ней кровь. Решив, что у меня снова закровоточил нос, я вскрикнула. Но это была не кровь. Просто моя дешевенькая шляпка промокла под дождем, и полинявшая краска широкими красными струями побежала вниз.

Вот в какое пугало превратила меня Диана! От этой мысли я по-настоящему судорожно разрыдалась. Мужчина вытащил носовой платок и снова похлопал меня по руке.

— Вам, полагаю, не повредит чашечка чего-нибудь горячего?

Я кивнула, он встал и отошел. Его место заступила Флоренс. Младенца она, должно быть, где-то уложила и теперь держала руки плотно прижатыми к груди.

— Вам лучше? — спросила она.

Ее голос и взгляд были строже, чем у мужчины. Я кивнула и с ее помощью перебралась в кресло у огня. Младенца я заметила в другом кресле: он лежал на спине, сжимая и разжимая кулачки. В соседней комнате (видимо, кухне) раздался звон посуды и немелодичный свист. Я высморкалась, утерла лицо, снова расплакалась, потом немного успокоилась.

И обратилась к Флоренс:

— Простите, что явилась к вам в таком виде. — (Флоренс молчала.) — Вы, наверное, хотите знать, кто я такая…

Флоренс чуть заметно улыбнулась.

— Ну да, нам было интересно.

— Я… — начала я, замолкла и закашлялась, чтобы скрыть свою растерянность.

Что я могла ей сказать? Что я та девушка, которая полтора года назад затевала с ней флирт? Которая пригласила ее на ужин, а потом, не предупредив ни словом, заставила напрасно ждать на Джадд-стрит?

— Я приятельница мисс Дерби, — решилась я наконец.

Флоренс захлопала ресницами.

— Мисс Дерби? Мисс Дерби из фонда Понсонби?

Я кивнула.

— Да. Мы встречались с вами как-то уже давно. Я шла по Бетнал-Грин к знакомым и подумала к вам заглянуть. Принесла букетик водяного кресса…

Мы повернули головы и поглядели на пучок. Он лежал на столике у двери и имел плачевный вид, потому что я, потеряв сознание, упала прямо на него. Смятые почерневшие листья, поломанные стебли, мокрая зеленая бумага.

— Вы очень любезны, — сказала Флоренс. Я улыбнулась немного нервно. После недолгой паузы забрыкался и завопил младенец, Флоренс со словами: — Взять тебя на ручки? Ну вот, — подняла его и прижала к груди.

Появился мужчина с чашкой чаю и тарелкой с бутербродами, которую пристроил, улыбаясь, на ручку моего кресла. Флоренс опустила подбородок на голову младенцу.

— Ральф, эта леди — приятельница мисс Дерби, — помнишь мисс Дерби, у которой я прежде работала?

— Боже правый, — произнес мужчина — Ральф.

Он расхаживал по-прежнему в рубашке, но тут снял со спинки стула пиджак и надел. Я занялась своей чашкой и тарелкой. Чай был очень горячий и сладкий — вкуснее я в жизни не пробовала, казалось мне. Младенец опять запищал, Флоренс принялась его укачивать, водя щекой по его голове. Младенец захлебнулся плачем и вздохнул; я при этом вздохнула тоже, но сделала вид, что просто дую на чай, чтобы хозяева не подумали, будто я снова собираюсь заплакать. После новой паузы заговорила Флоренс:

— Простите, я, кажется, забыла ваше имя. — И пояснила Ральфу: — Мы вроде бы знакомились.

Я прокашлялась.

— Мисс Астли. Мисс Нэнси Астли.

Флоренс кивнула, Ральф взял мою руку и сердечно пожал.

— Очень рад знакомству, мисс Астли. — Он указал на мою щеку. — У вас синяк под глазом.

— Жуткий, правда?

Ральф ответил добродушной улыбкой.

— Может, из-за этого ушиба вы и потеряли сознание. Вы так нас напугали.

— Мне очень жаль. Вы, наверное, правы, из-за ушиба. Меня ушибли на улице, стремянкой.

— Стремянкой?

— Да, работник со стремянкой меня не заметил, резко повернулся и…

— Ну и ну! А я-то думал, такое только на сцене бывает, в комедии!

Я слабо улыбнулась, опустила глаза и принялась за бутерброд. Флоренс, как мне показалось, несколько настороженно меня изучала. Младенец чихнул, Флоренс утерла ему нос платком, и я произнесла нерешительно:

— Какой хорошенький!

Оба родителя тут же обратили к младенцу одинаковые, глупо-умильные улыбки. Флоренс чуть отстранила его и приподняла, чтобы на него падал свет, и я удивилась: мальчик был на самом деле хорошенький, ничуть не похожий на мать, темноволосый, с тонкими чертами и пухлыми розовыми губками.

Ральф склонился и погладил сына по дергающейся головке.

— Он красавчик, только сегодня все клюет носом. Мы оставляем его на день с девушкой, которая живет напротив, а она наверняка добавляет ему в молоко настойку опия, чтобы не пищал. Нет, — добавил он поспешно, — я ее не ругаю. Чтобы заработать, ей приходится брать много младенцев, а от них шум стоит такой, что можно оглохнуть. И все же лучше бы она этого не делала. Вряд ли это полезно ребенку…

Мы это обсудили, немного полюбовались младенцем и снова замолчали.

— Итак, — вернулся к прежней теме Ральф, — вы приятельница мисс Дерби?

Я покосилась на Флоренс. Она опять принялась укачивать младенца, но все так же задумчиво.

— Да, верно, — ответила я.

— И как она поживает?

— Хорошо; ну вы же ее знаете!

— Значит, все по-прежнему?

— В точности. Никаких изменений.

— Выходит, она все там же, у Понсонби?

— Все там же. Делает добрые дела. И все так же, знаете, играет на мандолине.

Я робко прошлась по воображаемым струнам, Флоренс бросила качать ребенка и холодно сощурилась. Я поспешно перевела взгляд на Ральфа. Он улыбнулся моим словам.

— Мандолина мисс Дерби. — Это воспоминание как будто забавляло его. — Сколько бездомных семейств насладилось ее звуками. — Он подмигнул. — Я уж было о ней забыл…

— Я тоже.

Это вмешалась Флоренс, и в ее голосе не было иронии. Я принялась старательно жевать корку. Ральф снова улыбнулся и очень доброжелательным тоном задал вопрос:

— А где вы познакомились с Фло?

Я поперхнулась.

— Ну… — начала я.

— По-моему, — продолжила за меня Флоренс, — это было на Грин-стрит, так ведь, мисс Астли? На Грин-стрит, близ Грейз-Инн-роуд?

Я опустила тарелку и поглядела на Флоренс. На мгновение меня обрадовала мысль, что она не совсем забыла девушку, которая так дерзко пялилась на нее тем давним июньским вечером. Но глаза ее смотрели холодно, и меня бросило в дрожь.

— Ой-ей-ей. — Я закрыла глаза и схватилась за лоб. — Похоже, мне все-таки не совсем хорошо.

Ральф шагнул было ко мне, но замер: не иначе как его остановил многозначительный взгляд Флоренс.

— Ральф, Сирила, пожалуй, пора отнести наверх, — спокойно распорядилась она.

Ребенок перешел из рук в руки, хлопнула дверь, на лестнице зазвучали шаги, в верхней комнате скрипнул пол. Наступила тишина; Флоренс опустилась в кресло и вздохнула.

— Скажите, мисс Астли, отчего вам становится плохо всякий раз, когда доходит до объяснения, что вас сюда привело? — спросила она усталым голосом. У меня язык присох к небу. — Мне не верится, что вас действительно направила сюда мисс Дерби.

— Это не она. Мисс Дерби я видела лишь однажды, на Грин-стрит.

— Тогда кто вам сказал, где я живу?

— Другая дама из конторы Понсонби. То есть она мне не говорила, но адрес лежал у нее на столе, и я… я его увидела.

— Вы его увидели.

— Да.

— И решили явиться…

Я закусила губу.

— Я попала в затруднительное положение. Вспомнила о вас… — «Вспомнила, какой вы были доброй, не в пример теперешнему», — чуть не вставила я. — Дама в конторе сказала, что вы работаете в доме для одиноких девиц…

— Все верно! Но это не дом для одиноких девиц. Это мой дом.

— Но я одинока, у меня совсем никого нет. — Голос у меня дрогнул. — Я так одинока, что вы и вообразить себе не можете.

— Вы в самом деле очень переменились с последней нашей встречи, — чуть помедлив, проговорила Флоренс.

Я опустила взгляд на свое мятое платье, безобразные ботинки. Потом всмотрелась в Флоренс. Она, как я теперь заметила, тоже изменилась. Она сделалась старше, похудела, и худоба ей не шла. Волосы, которые мне запомнились очень кудрявыми, были собраны на затылке в тугой узел. В темном платье самого простецкого фасона Флоренс выглядела так же невзрачно, как миссис Хупер с Фелисити-Плейс.

Я набрала в рот воздуха, чтобы голос не дрожал.

— Что я могу поделать? — спросила я просто. — Идти мне некуда. У меня нет ни денег, ни дома…

— Мне очень жаль вас, мисс Астли, — неловко отозвалась Флоренс. — Но в Бетнал-Грин полным-полно отчаянно нуждающихся девушек. Чтобы устраивать их всех у себя, нужно располагать замком! А кроме того — я ничего о вас не знаю.

— Пожалуйста. Всего на одну ночь. Если б вы только знали, сколько раз я стучалась в двери и меня не впускали. Если и вы выгоните меня за порог, мне останется только дойти до ближайшей реки или канала и утопиться.

Она нахмурилась и принялась грызть ноготь; присмотревшись, я обнаружила, что все ногти у нее обгрызены.

— Что именно с вами произошло? — спросила она наконец. — Мистер Баннер думает, вы… вы вышли из тюрьмы.

Я помотала головой и устало объяснила:

— По правде, я жила с одним человеком и меня выкинули на улицу. Вещи мне не отдали (а какие у меня были роскошные вещи!), и я осталась совсем нищей и беспомощной…

Мой голос перешел в хрип. Флоренс глядела молча, потом спросила (несколько настороженно, как мне показалось):

— И кто был этот человек?

Тут я заколебалась. Если сказать правду, как она к этому отнесется? Раньше я считала ее розовой или близкой к тому, но теперь… Быть может, я ошибалась и она была обычной девушкой, а на лекцию меня пригласила просто из дружелюбия. Или она любила девушек, а потом от них отказалась — как Китти. Я поняла, что требуется осторожность: ведь если бы лесбиянка с синяком под глазом постучалась в дверь Китти, ее вряд ли ждал бы приветливый прием. Я прижала ладони к вискам.

— Один джентльмен, — ответила я спокойно. — Я полтора года жила в доме одного джентльмена в Сент-Джонс-Вуде. Он, — (мне вспомнилось выражение миссис Милн), — задурил мне голову всякими посулами. И кучу всего напокупал. И вот… — Я подняла глаза. — Вы, наверное, считаете меня распутницей. Он обещал жениться!

Безмерное удивление в лице Флоренс постепенно уступало место жалости.

— Так вот кто подбил вам глаз, — сказала она. — Этот парень, а вовсе не стремянка.

Я кивнула и тронула свой синяк, потом пригладила волосы, вспоминая.

— Это был настоящий дьявол. Набит деньгами, ни в чем не знал отказа. Как и вы, он увидел меня однажды на балконе в брюках. Он… — я покраснела, — он требовал, чтобы я переряжалась мальчиком, надевала моряцкое платье…

Флоренс испуганно вскрикнула, словно в жизни не слышала ничего ужасней.

— Хуже этих богачей никого нет, поверьте! Есть у вас семья, чтобы к ней вернуться?

— Они… они от меня отказались из-за этой истории.

Флоренс покачала головой, подумала и скользнула взглядом по моей талии.

— А вы… вы не в положении? — спокойно спросила она.

— В положении? — Я ничего не могла сделать: Флоренс словно бы совала мне в руки готовый текст пьесы, оставалось только его зачитывать. — Я была в положении, — я уперлась взглядом в колени, — но теперь нет, он ведь меня избил. Потому-то, наверное, мне и стало сегодня плохо…

Лицо Флоренс странно подобрело; она кивнула, по горлу ее пробежала судорога — я поняла, что Флоренс мне поверила.

— Если вам действительно некуда пойти, то, думаю, эту ночь — но только одну — вы можете провести у нас. А завтра я дам вам несколько адресов, где можно получить койку…

От облегчения я едва снова не лишилась чувств.

— А мистер Баннер возражать не будет?

Мистер Баннер, как выяснилось, и не думал возражать; как и прежде, он проявил больше дружелюбия, чем его жена, и готов был терпеть любые неудобства, лишь бы мне помочь. Мы уселись за стол (когда я явилась, супруги как раз собирались пить чай), и именно мистер Баннер поставил передо мной тарелку и положил в нее жаркое. Я поежилась, и мистер Баннер принес мне шаль. Он же заметил, как я хромала, выходя из туалета, велел мне снять ботинки и принес тазик подсоленной воды, чтобы размочить волдыри. Наконец (и это было самое поразительное) он достал с верхней полки книжного шкафа жестяную табакерку, скрутил две аккуратные сигареты и одну из них предложил мне.

Флоренс тем временем сидела весь вечер чуть в стороне от нас, за обеденным столом, над кучей бумаг — списками, как я наивно предположила, одиноких девиц, а может, счетами из Фримантл-хауса. Когда мы закурили, она подняла голову и чихнула, но не сказала ни слова; время от времени она вздыхала, зевала или растирала себе затекшую шею; муж тогда бросал ей несколько сочувственных, ласковых слов. Однажды раскричался ребенок; Флоренс обернулась, но не двинулась с места; к младенцу безропотно отправился Ральф. Флоренс продолжала работать: писала, читала, сравнивала страницы, надписывала конверты… Она работала и дальше, когда Ральф, зевая, наконец встал, потянулся, коснулся губами ее щеки и вежливо пожелал нам обеим доброй ночи. Я тоже начата зевать и клевать носом — а Флоренс все работала. Лишь около одиннадцати она сдвинула бумаги в кучу и провела рукой по лицу. Заметив меня, она вздрогнула: похоже, за делами она совсем обо мне забыла.

Опомнившись, Флоренс покраснела, потом нахмурилась.

— Мне пора наверх, мисс Астли. Не возражаете, если я постелю вам здесь? Боюсь, другого места не найдется.

Я улыбнулась. Конечно, я не возражала, хотя немного удивилась про себя: по моим расчетам, наверху имелась пустая комната, так почему бы не отвести ее мне? Флоренс помогла мне составить вместе два кресла и пошла за подушкой, одеялом и простыней.

— У вас есть все, что нужно? — спросила она затем. — Уборная там сзади, вы знаете. Если захотите пить, в кладовке стоит кувшин с чистой водой. Ральф встанет в шесть или около того, я — в семь или раньше, если меня разбудит Сирил. Вам нужно будет уйти в восемь, вместе со мной.

Я поспешно кивнула. Мне не хотелось задумываться о предстоящем утре.

Наступило неловкое молчание. Вид у Флоренс был такой усталый и будничный, что у меня возникло нелепое желание, как Ральф, поцеловать ее на ночь. Этого я, разумеется, не сделала, но когда она, кивнув, повернулась к лестнице, я шагнула вперед:

— Просто выразить не могу, мисс Баннер, как я вам благодарна. Вы проявили столько доброты к едва знакомому человеку, а ваш муж, который меня совсем не знает, — и того больше.

Повернувшись ко мне, Флоренс растерянно замигала. Потом положила руку на спинку стула и улыбнулась странной улыбкой.

— Вы решили, что он мой муж?

На меня вдруг напало волнение, я помедлила.

— Ну да, я…

— Он мне не муж! Он мой брат.

Ее брат! Флоренс с улыбкой смотрела на мое растерянное лицо, потом засмеялась; на мгновение передо мной возникла та бойкая девушка, с которой я давным-давно разговаривала на Грин-стрит…

Но тут сверху донесся детский плач, мы обе подняли глаза, и к моим щекам прилила кровь. Флоренс это заметила и перестала улыбаться.

— Сирил не мой ребенок, хотя я называю его своим сыном, — поспешно объяснила она. — Его мать у нас квартировала, и мы взяли его к себе, когда она… нас покинула. Мы очень к нему привязались…

Она произнесла это неловко, и я заподозрила, что за сказанным что-то скрывается: быть может, мать ребенка попала в тюрьму, или он был сыном сестры, другой родственницы, возлюбленной Ральфа. Подобные истории часто случались в уитстейблских семьях; я не стала об этом задумываться. Я ответила кивком и тут же зевнула. Увидев это, Флоренс зевнула тоже.

— Доброй ночи, мисс Астли, — проговорила она, прикрывая зевающий рот.

Сейчас она нисколько не походила на девушку с Грин-стрит. Лицо у нее снова сделалось усталое и хуже прежнего некрасивое.

Я послушала, как Флоренс поднялась по лестнице, как наверху зашаркали шаги, и мне, разумеется, стало ясно, что она спит в одной комнате с ребенком. Потом я взяла лампу и отправилась в уборную. Двор был очень тесный, окруженный со всех сторон стенами и темными окнами. Я помедлила немного на стылых плитах, любуясь звездами и вдыхая незнакомые запахи Восточного Лондона, отдававшие немного рекой и немного капустой. В соседнем дворе что-то зашуршало, и я вздрогнула, опасаясь крыс. Но это были не крысы, а кролики: четверо кроликов в клетке; в свете моей лампы их глаза заблестели алмазным блеском.

Я заснула в нижних юбках, полулежа-полусидя между двумя креслами; кроме одеяла я для тепла положила сверху платье. На этом не слишком как будто удобном ложе мне было удивительно уютно, и я не стала предаваться вполне естественным невеселым раздумьям, а только зевала и радовалась, что под спиной у меня такие мягкие подушки, а рядом — тепло погасающего очага. За ночь я дважды просыпалась: в первый раз на улице раздались крики, в соседнем доме стукнула дверь и кто-то с грохотом стал шуровать в камине кочергой, во второй раз заплакал младенец в комнате Флоренс. Услышав в темноте этот плач, я содрогнулась: он напомнил мне жуткие ночи у миссис Вест, в тусклой комнате с окнами на Смитфилдский рынок. Впрочем, плач вскоре затих. Флоренс встала, пересекла комнату и вернулась в постель — надо полагать, с Сирилом. После этого он больше не давал о себе знать, я тоже притихла.

Наутро меня разбудил стук задней двери, часы показывали десять минут седьмого, и я поняла, что это ушел на работу Ральф. Вскоре послышались шаги наверху (это встала и оделась Флоренс) и уличный шум, на удивление близкий, я ведь привыкла к тихой вилле Дианы, где по утрам никто меня не тревожил.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как меня потихоньку покидает ощущение довольства, испытанное ночью. Не хотелось вставать, смотреть в лицо дню, натягивать трущие ботинки, прощаться с Флоренс и влезать в шкуру одинокой девицы. Гостиную за ночь изрядно выстудило, мое импровизированное ложе осталось там единственным теплым местом. Натянув на голову одеяло, я испустила стон; от этого мне сделалось легче, и я застонала громче… Я замолкла, только когда стукнула дверь гостиной. Откинув с лица одеяло, я увидела Флоренс: она невесело разглядывала меня, щурясь в сумраке.

— Вам снова нехорошо? — спросила она.

Я помотала головой.

— Нет. Я просто… стонала.

Она отвела от меня взгляд.

— Ральф оставил заваренный чай. Принести вам?

— Да, пожалуйста.

— А потом… потом, к сожалению, вам нужно будет вставать.

— Конечно, — кивнула я. — Сейчас встану.

Но когда она вышла, я обнаружила, что встать все же не могу. Я могла только лежать. Мне отчаянно хотелось в туалет; я знала, что ужасно неприлично лежать вот так в кровати в чужой гостиной. Но я чувствовала себя так, словно ночью побывала на хирургическом столе, где у меня вынули все кости и заменили их свинцовыми. Я не могла ничего — могла только лежать…

Флоренс принесла мне чай, я выпила и снова легла. Было слышно, как Флоренс ходит по кухне, умывает ребенка; потом она вернулась и раздернула занавески — намек, что пора вставать.

— Уже четверть восьмого, мисс Астли, — сказала она. — Мне нужно отнести Сирила к соседке напротив. Когда я вернусь, вы будете на ногах и одеты? Да?

— О, конечно.

Однако к возвращению Флоренс я не сдвинулась ни на дюйм. Она покачала головой. Я ответила на ее взгляд.

— Вам ведь известно, что здесь нельзя оставаться. Мне пора на работу, и вы должны уйти. Не задерживайте меня, а то я опоздаю на работу.

Она потянула конец одеяла. Но я вцепилась в другой конец.

— Я не могу. Похоже, мне все-таки нехорошо.

— Если вы нездоровы, вам нужно туда, где вам окажут медицинскую помощь!

— Я не настолько больна! — выкрикнула я. — Мне бы чуточку отлежаться и окрепнуть… Ступайте на работу, я выйду сама. Когда вы вернетесь, меня уже не будет. Не бойтесь, я ничего не украду.

— Да тут и красть нечего! — Флоренс швырнула мне свой край одеяла и схватилась за лоб. — Голова болит — умираю! — Я смотрела молча. Наконец она принудила себя успокоиться и произнесла холодным тоном: — Полагаю, вы исполните свое слово и сами закроете за собой дверь. — Она сняла с крючка на двери пальто и надела. Порылась в сумке и извлекла листок бумаги и монету. — Я приготовила для вас список общежитий и приютов, где можно получить койку. А деньги, — это было полкроны, — от моего брата. Он попросил меня пожелать вам на прощанье удачи.

— Он очень добрый.

Флоренс пожала плечами, застегнула пальто, надела шляпу и закрепила ее булавкой. Пальто и шляпа были бурого цвета.

— Там, в кухне, еще теплый кусок бекона — ешьте на завтрак. А потом вам в самом деле придется уйти.

— Обещаю!

Она кивнула и взялась за дверь. Пахнуло пронизывающим холодом, я вздрогнула. Ветер отогнул поля ее шляпы, Флоренс сощурила свои карие глаза и стиснула зубы.

Я сказала:

— Мисс Баннер, можно мне будет как-нибудь вас навестить? Мне бы хотелось увидеть вашего брата, поблагодарить его…

Ее, вот кого мне на самом деле хотелось увидеть. Я пришла, чтобы с ней сблизиться. А теперь не знала, как об этом сказать.

Флоренс взялась за воротник и замигала на ветру.

— Как хотите.

Впустив в гостиную холодный воздух, она закрыла за собой дверь, и я различила через кружевные занавески мелькнувшую за окном тень.

Как только Флоренс вышла, свинцовая тяжесть, налившая мои члены, удивительным образом исчезла. Я встала, мужественно посетила стылую уборную, потом нашла отложенный для меня ломоть бекона, кусок хлеба и пучок кресс-салата и позавтракала, стоя у кухонного окна и обводя невидящим взглядом незнакомые окрестности.

Потом я вытерла руки, осмотрелась и стала гадать, что делать дальше.

В кухне, по крайней мере, было тепло: кто-то (не иначе как Ральф) разжег несильный огонь в кухонной плите и угли еще не прогорели. Жаль было, чтобы такое чудное тепло пропало даром, и я подумала: не будет большой беды, если я вскипячу немного воды и помоюсь. Разыскивая кастрюлю, чтобы поставить на конфорку, я открыла дверцу буфета, обнаружила утюг и решила, что никто не будет возражать, если я поглажу свое помятое платье.

Пока кастрюля и утюг стояли на огне, я вернулась в гостиную: расставить кресла и сложить аккуратной стопкой одеяла. Справившись с этим, я сделала то, чего не сделала прежде, — сначала из-за растерянности, а потом из-за сонливости: я хорошенько осмотрелась.

Комната, как уже говорилось, была совсем крохотная — гораздо меньше моей прежней спальни на Фелисити-Плейс; газовых рожков не было видно, только масляные лампы и свечи. Мебель и убранство представляли собой странное, на мой взгляд, смешение. Стены, как у Дианы, без обоев, были, точно в мастерской, крашеные, неровно-голубые; оживляли их только два календаря, за этот и предыдущий год, и две или три скучные гравюры. На полу лежало два коврика, один старый и изношенный, другой новый и яркий — грубой, судя по всему деревенской, работы. Мне подумалось, что такой мог бы соткать подслеповатый пастух где-нибудь на Гебридских островах, чтобы скоротать скучные зимние вечера. С каминной полки, как у моей матушки, свешивалась, подрагивая, шаль, на ней стояли безделушки, знакомые с детских лет: пыльная китайская пастушка, разбитая и неумело склеенная чашка, коралл под грязным полукруглым стеклом, блестящие каретные часы: такие украшали дома всех моих знакомых и родных. Были и другие, не столь обычные вещицы: мятая открытка с изображением работающих людей и словами «Докерский шестипенсовик и забастовка докеров»; восточный идол, несколько потускневший; цветная гравюра — мужчина и женщина в спецовках, правые руки сцеплены, левые держат надутый ветром транспарант «Сила в единстве!».

Все это не особенно меня заинтересовало. Я перевела взгляд на нишу рядом с камином, где помещались самодельные полки, буквально ломившиеся от книг и журналов. Подборка была очень пыльная и тоже очень смешанная. Изрядный запас классиков за шиллинг — Лонгфелло, Диккенс и прочее подобное — был дополнен парой дешевых романчиков, но также и книгами о политике, а еще двумя-тремя томиками недурной поэзии. По меньшей мере один из них («Листья травы» Уолта Уитмена) я видела на книжных полках Дианы на Фелисити-Плейс. Как-то от нечего делать я попробовала его почитать и нашла ужасно скучным.

Полки и их содержимое заняли меня ненадолго; вскоре я обратила внимание на две картины, которые свисали с перил. Первая представляла собой семейный портрет, какие они всегда бывают: принужденные позы, странные лица, интригующая загадочность. Прежде всего я стала искать Флоренс и нашла: лет, наверное, пятнадцати, свеженькая, пухлая и серьезная, она сидела между светловолосой дамой и девочкой помладше и потемнее, которая обещала в скором времени расцвести в привлекательную барменшу (сестра — предположила я). За ними стояли три мальчика: Ральф (за вычетом морских бакенбард) в высоченном воротничке, очень похожий на него парнишка постарше и еще один, старший из всех. Отца не было.

Второй портрет оказался художественной открыткой в большой раме для картины; на отогнутом уголке открытки виднелся фрагмент выцветшей надписи. Изображал он женщину с густыми бровями и растрепанными волосами: она смотрела строго и сидела прямо, словно проглотила аршин. Я предположила в ней подросшую сестру с первого портрета, но, может, это была подруга Флоренс, двоюродная сестра или кто-нибудь еще. Я склонилась, разглядывая рукописный текст на обратной стороне, но отогнутый уголок был слишком маленький, а я была не настолько заинтригована, чтобы взять картинку в руки. Тут закипела вода на плите, и я поспешила в кухню.

Я нашла жестяной тазик, чтобы помыться, и кусок зеленого кухонного мыла. Полотенца не было, воспользоваться кухонным я не решилась и поэтому приплясывала перед плитой, пока не обсохла достаточно, чтобы влезть обратно в грязные нижние юбки. Не без вздоха я вспомнила красивую ванную Дианы и шкафчик с кремами — ими я могла баловаться часами. При всем том было чудесно снова почувствовать себя чистой; когда же я причесалась, привела в порядок лицо (втерла в синяк чуточку уксуса и муки), счистила с юбок пыль, погладила их и наконец надела, мне стало тепло и без всякой разумной причины — весело. Я заглянула в гостиную (ее отделял от кухни какой-то десяток ступенек), немного постояла там и вернулась в кухню. Мне подумалось, что в этом доме очень уютно, правда — как я заметила, не совсем чисто. Коврики давно пора было выбить. Плинтусы не чистили лет сто. На полках, картинах лежал слой пыли, как и на закопченной каминной полке. Будь это мой дом, подумала я, он бы сиял как начищенная монета.

Тут мне пришла в голову удивительная мысль. Я кинулась в гостиную и посмотрела на часы. С ухода Флоренс не прошло и часа; до пяти ни ее, ни Ральфа можно было не ждать (так я предположила). У меня в распоряжении оставалось полных восемь часов — то есть немного меньше, если я хотела до темноты снять себе меблированную комнату или получить место в общежитии. Много ли можно успеть, посвятив уборке восемь часов? Об этом я не имела понятия: с домашней работой матушке обычно помогала Элис, мне прежде вовсе не приходилось наводить в доме порядок, этим в последнее время занимались слуги. Но на меня напало желание вычистить это жилище — дом, где я, пусть недолгое время, ощущала такое довольство. Это будет что-то вроде прощального подарка Ральфу и Флоренс. Я сравнивала себя с девушкой из сказки, которая прибирается в избушке гномов или в пещере разбойников, пока их нет дома.

Думается, никогда в жизни я не работала усерднее, чем в тот день; размышляя о тогдашних трудах, я задаю себе вопрос: а не подвергла ли я тогда чистке свою запятнанную душу? Для начала я разожгла пожарче плиту, чтобы согреть еще воды. Тут обнаружилось, что в доме кончилась вода, и мне пришлось хромать с двумя большущими ведрами по Куилтер-стрит в поисках колонки, а там пристроиться в конец очереди и вместе с другими женщинами стоять добрых полчаса, пока не получила доступ к крану (вода оттуда еле сочилась и время от времени начинала фыркать и брызгаться). Женщины не скрывали любопытства, разглядывая прежде всего мой глаз и особенно голову: вместо своей мокрой шляпки я надела шапку Ральфа, а из-под нее выглядывали стриженые волосы и подбритая шея. Но держались они вполне дружелюбно. Одна или две, видевшие, из какого дома я вышла, спросили, не квартирую ли я у Баннеров, и я ответила, что просто зашла мимоходом. Они как будто удовлетворились этим объяснением, словно их края были самым проходным местом в Лондоне.

Приковыляв с ведрами домой, я поставила их на плиту и облачилась в большой жесткий передник, который нашла на двери в кладовке. Прежде всего я протерла влажной тряпкой все грязные, потускневшие вещи, потом вымыла окно и плинтусы. Коврики я вынесла во двор, развесила на веревке для белья и колотила, пока у меня не заболела рука. Пока я этим занималась, из задней двери соседнего дома вышла женщина, как и я раскрасневшаяся, с закатанными рукавами. При виде меня она кивнула, я кивнула в ответ.

— Хорошее дело вы затеяли, Баннерам уборка не помешает, — сказала она.

Я улыбнулась, радуясь передышке, и стерла рукавом пот со лба и верхней губы.

— Что же они, известные грязнули?

— На нашей улице известные, — подтвердила женщина. — Все силы тратят на чужие дома, на свой уже не остается. В этом вся штука.

Говорила она, однако, вполне добродушно, явно не имея в виду, что Ральф и Флоренс любят вмешиваться в чужие дела. Я потерла натруженное плечо.

— А вы, наверное, новая квартирантка? — спросила она потом.

Я мотнула головой и повторила то же, что сказала другим соседкам: я просто зашла мимоходом. Как и они, моя собеседница приняла эти слова как само собой разумеющееся. Я снова принялась за ковры, соседка, немного за мной последив, молча вернулась в дом.

Покончив с ковриками, я вымела камин в гостиной и натерла его графитом, который нашла в кладовке. С тех пор как я уехала из родительского дома, мне ни разу не пришлось натирать графитом камин, но я помнила, что это несложно, потому что у Дианы тысячу раз наблюдала, как этим занималась Зена. На самом деле это оказалось мудрено, я провозилась целый час и веселости у меня приметно поубавилось. Тем не менее я не стала отдыхать, а подмела и почистила щеткой полы, вымыла плитку в кухне, плиту и наконец кухонное окно. Подняться наверх я не отважилась, но гостиную, кухню и даже уборную и двор довела до блеска: все гладкие поверхности засияли, краски заиграли, от пыли не осталось и следа.

Заключительным моим достижением стал порог, который я вымела, вымыла и оттерла мелом, так что он сравнялся белизной со всеми остальными порогами на улице, а мои руки, прежде черные от графита, от кончиков пальцев до локтей покрылись белыми полосами. Завершив работу, я, не вставая с колен, полюбовалась немного результатом и распрямила натруженную спину, разогретую настолько, что студеный январский ветер был мне нипочем. Тут из соседнего дома кто-то вышел, я подняла глаза и увидела маленькую девочку в потрепанном платье и не по размеру больших ботинках; она двигалась ко мне меленькими шажками, чтобы не расплескать кружку чаю.

— Мама сказала, вы небось совсем вымотались, и велела мне отнести вам чаю. — Она наклонила голову. — Но я должна подождать, пока вы выпьете, чтобы забрать потом кружку.

Чай был замутнен капелькой снятого молока и ужасно наслащен. Я выпила его быстро, девочка пока дрожала и топала ногами.

— Ты сегодня не в школе? — спросила я.

— Нет. Сегодня день стирки. Я должна присматривать за малышами, чтобы не путались под ногами у матери.

Разговаривая со мной, девочка все время разглядывала мою стриженую голову. У нее самой волосы были светлые; как когда-то у меня, они длинной небрежной косой спускались меж торчащих лопаток.

Было уже половина четвертого, и, вернувшись в кухню, чтобы отмыть грязные руки, я увидела, что в доме стало совсем темно. Я сняла передник, зажгла лампу; несколько минут ушло на то, чтобы осмотреть преобразившиеся помещения. Как они обрадуются — думала я по-детски. Как обрадуются… На душе у меня, однако, не было так весело, как шесть часов назад. Как мерк за окном день, так меркло во мне блаженство, когда я задумывалась о том, что пора отправляться на поиски собственной крыши над головой. Я взяла список, который оставила для меня Флоренс. Почерк был очень аккуратный, но на листе, где лежала усталая рука Флоренс, отпечатался испачканный чернилами палец.

Невыносимо было даже думать про предстоящий обход приютов, про комнату вроде той, где ночевали мы с Зеной. Еще часок в запасе имеется, решила я и вернулась к мыслям о том, как счастливы будут Ральф и Флоренс, когда придут домой и застанут чистоту и порядок. Еще больше воодушевила меня идея, что они будут счастливы вдвойне, если по возвращении обнаружат на плите горячий ужин. Запас еды в буфете вроде бы был невелик, но у меня имелись подаренные полкроны… Следовало, конечно, приберечь их на собственные нужды, но это меня не остановило. Я взяла монету оттуда, куда ее положила Флоренс (раньше я прикоснулась к ней лишь однажды, когда протирала это место тряпкой), и поковыляла по Куилтер-стрит к палаткам и тележкам на Хэкни-роуд.

Вернулась я через полчаса. С собой я несла хлеб, мясо и овощи, а кроме того — ананас (уж очень красиво он выглядел в тележке фруктовщика). Полтора года я питалась исключительно отбивными котлетами и рагу из дичи, patés[13] и засахаренными фруктами, но мне было известно одно блюдо, которое часто стряпала миссис Милн, из картофельного и капустного пюре, солонины и лука, — мы с Грейси облизывались, когда видели его на столе. Я подумала, что оно не такое уж мудреное и можно бы приготовить его для Ральфа и Флоренс.

Я поставила вариться картофель и капусту, жарила уже лук, но тут в дверь постучали. Я вздрогнула и немного растерялась. Полностью освоившись в доме, я готова была отозваться на стук, но имела ли я право?

Где кончается готовность помочь и начинается навязчивость? Я опустила взгляд на сковороду с луком, на свои закатанные рукава. Может, я уже перешагнула эту грань?

Пока я терялась в раздумьях, в дверь снова постучали. В этот раз я без колебаний шагнула прямиком к двери и открыла ее. На пороге стояла девушка — красивая девушка с темными волосами, покрытыми бархатным шотландским беретом. Увидев меня, она проговорила:

— О, выходит, Флорри еще не вернулась? — и скользнула взглядом по моим рукам, платью, глазу и наконец прическе.

— Мисс Баннер нет дома, — отозвалась я. — Я тут одна. — Я втянула носом воздух и, как мне показалось, уловила запах горелого лука. — Слушайте, у меня тут жарится на кухне. Не обессудьте… — Я ринулась в кухню спасать лук. К моему удивлению, сзади послышались шаги: девушка последовала за мной. Я оглянулась: она расстегивала пальто и изумленно озиралась.

— Бог мой. — Голос посетительницы выдавал некоторую воспитанность, но без малейшей примеси спесивости. — Я заглянула, потому что увидела крыльцо и подивилась, что это нашло на Флорри. Теперь вижу, или она вовсе лишилась рассудка, или у нее завелись феи.

— Это все моя работа…

Девушка засмеялась, обнажая зубы.

— Тогда вы не иначе как король фей. Или королева? Не пойму, то ли ваши волосы не соответствуют одежде, то ли наоборот. Если, — она снова засмеялась, — тут скрыт какой-то смысл.

Я не знала, какой смысл тут мог скрываться, и пояснила чуть чопорно, что отращиваю себе волосы.

— Вот как. — Улыбка ее немного увяла. Она спросила неловко: — А вы живете у Флорри и Ральфа?

— Они из милости приютили меня на ночь у себя в гостиной, но сегодня я должна уйти. Собственно — сколько на ваших часах? — Посетительница показала мне часы: на них было четверть пятого — много больше, чем я рассчитывала. — Мне в самом деле очень скоро пора уходить. — Я сняла с плиты сковородку — лук, на мой вкус, чуть подгорел — и принялась осматриваться в поисках миски.

— По крайней мере, выпейте со мной чаю, — предложила гостья, махнув рукой на мою спешку.

Она поставила кипятиться воду, а я начала толочь вилкой картошку. В целом блюдо выглядело не совсем так, как стряпня миссис Милн; на вкус оно тоже оказалось похуже. Я отставила миску в сторону и нахмурилась. Девушка протянула мне чашку. Непринужденно прислонившись к буфету, она отпила из своей чашки, потом зевнула.

— Ну и денек у меня был! Наверно, от меня воняет, как от крысы? Пришлось весь день разгуливать по водоотводным трубам.

— По водоотводным трубам?

— Ну да. Я помощник санитарного инспектора. И не надо морщиться: было большой удачей получить этот пост. Они думают, женщины слишком нежные для такой работы.

— Я бы уж лучше согласилась с тем, что я слишком нежная.

— Нет же, это замечательная работа! Заглядывать в водостоки приходится лишь в редких случаях. Обычно я делаю измерения, беседую с рабочими, выясняю, не страдают ли они от жары или холода, хватает ли воздуха, уборных. У меня имеются властные полномочия — понимаете, что это означает? Это значит, я могу потребовать доступа в контору или мастерскую и, если там непорядок, потребовать, чтобы его исправили. Я могу распорядиться о закрытии объекта, о его ремонте… — Девушка взмахнула руками. — Начальники меня не переносят. Жадюги-мастера от Боу до Ричмонда дрожат от одного моего вида. Да я не променяла бы свою работу ни на какую другую! — Слушая ее восторженный голос, я улыбнулась и подумала: не знаю, как санитарный инспектор, а актриса из нее бы получилась точно. Гостья снова отхлебнула чаю. — Итак, — проговорила она, проглотив его, — как давно вы дружите с Флорри?

— Ну, на самом деле мы не то чтобы дружили…

— Вы не очень близко с ней знакомы?

— Совсем не близко.

— Досадно. — Девушка тряхнула головой. — С ней что-то не так в последнее время. Явно не так…

Она бы, наверное, продолжала, но тут стукнула парадная дверь и в гостиной послышались шаги.

— О черт! — вырвалось у меня.

Поставив чашку, я обвела кухню диким взглядом и кинулась мимо гостьи в кладовку. Я не дала себе времени ни подумать, ни объясниться с гостьей, ни даже поглядеть на нее. Я просто скакнула в стенной шкафчик, захлопнула за собой дверцу и, приникнув к ней ухом, стала слушать.

— Есть тут кто-нибудь? — Это был голос Флоренс. Я слышала, как она осторожно вошла в кухню. Далее она, надо полагать, заметила свою подругу. — Энни, это ты! Слава тебе боже. Мне на секунду показалось… В чем дело?

— Не знаю, как и сказать.

— Почему у тебя такой странный вид? Что происходит? И что случилось со ступенькой на входе в дом? И что это за месиво стоит на плите?

— Флорри…

— Что?

— Наверное, следует тебе сказать, то есть я просто обязана тебе сказать…

— Что? Ты меня пугаешь.

— Там, в кладовке, сидит девушка.

Пока длилось молчание, я быстро прикидывала возможные варианты поведения. Таковых оказалось немного, и я решилась на самый достойный. Взявшись за ручку, я тихонько толкнула дверцу. При виде меня Флоренс вздрогнула.

— Я как раз собиралась уходить. Клянусь.

Я перевела взгляд на Энни, она кивнула.

— Это правда, — подтвердила она. — Собиралась.

Флоренс не спускала с меня взгляда. Я вышла наружу и бочком, мимо нее, пробралась в гостиную. Флоренс нахмурилась.

— Бога ради, чем вы здесь занимались? — спросила она, пока я озиралась в поисках шляпки. — Почему в доме все не так? — Схватив коробок спичек, она зажгла две масляные лампы и пару свечей. Свет заиграл на отполированной мебели, и Флоренс вздрогнула. — Вы прибрали в доме!

— Только на нижнем этаже. И во дворе. И ступеньку у двери. — Мой голос звучал все жалобней. — И я приготовила вам ужин.

Флоренс вытаращила глаза.

— С какой стати?

— В доме было грязно. Соседка сказала, вы известные грязнули…

— Вы познакомились с моей соседкой?

— Она угостила меня чаем.

— Я впустила вас к себе всего на один день, а теперь не узнаю свой дом. Вы уже на дружеской ноге с моими соседями. Моя лучшая подруга, похоже, у вас в приятельницах. И что же она вам поведала?

— Да ничего такого! — крикнула Энни из кухни.

Я потянула нитку, торчавшую из манжета.

— Я думала, вам понравится чистота в доме, — тихо проговорила я. — Я думала…

Я думала расположить ее к себе. В мире Дианы у меня бы это получилось. Это или что-то подобное.

— Мне мой дом нравился таким, каким он был, — ответила Флоренс.

— Я вам не верю. — Она заколебалась, и я произнесла то, что, наверное, все время вертелось у меня на языке: Позвольте мне остаться, мисс Баннер! Пожалуйста!

Флоренс сделала большие глаза.

— Не могу, мисс Астли!

— Я могла бы спать здесь, как прошлой ночью. Могла бы, как сегодня, прибирать и готовить. Стирать. — Во мне крепла отчаянная решимость. — Мне так хотелось этим заниматься, когда я жила в Сент-Джонс-Вуде! Но мой сожитель, этот негодяй, сказал: оставь это слугам, а то испортишь руки. Но если я задержусь здесь… я могла бы присматривать за малышом, пока вы на работе. Уж я-то не стану поить его опием, когда он закричит!

Флоренс еще больше вытаращила глаза.

— Прибираться и стирать? Присматривать за Сирилом? Все про все? Ну нет, это немыслимо.

— Почему нет? Сегодня на вашей улице я видела пять десятков женщин, которые ровно это и делают! Это ведь в порядке вещей? Если бы я была вашей женой — то есть женой Ральфа, — я бы, конечно, выполняла все эти обязанности.

Флоренс сложила руки на груди.

— У нас в доме, мисс Астли, это самый неубедительный аргумент, какой только можно придумать.

Тем временем открылась парадная дверь и появился Ральф. Под мышками он держал, с одной стороны, вечернюю газету, с другой — Сирила.

— Ну и ну, — восхитился он, — порог у нас прямо сияет! Даже страшно было ступать. — Увидев меня, он улыбнулся. — Привет, вы все еще здесь? — Ральф обвел глазами комнату. — Вы только посмотрите! Похоже, я не туда попал?

Взяв ребенка, Флоренс толчком выпроводила Ральфа в кухню. Оттуда донеслись его изумленные возгласы: вначале по поводу Энни, потом — мяса и картошки и наконец — ананаса. Флоренс стала утихомиривать Сирила, который вертелся, капризничал и уже разинул рот, чтобы заплакать. Шагнув к ней, я с отчаянной смелостью (в последний раз я держала на руках ребенка четыре года назад, это был сынок моего двоюродного брата, и он раскричался мне в лицо) предложила: «Дайте мне, дети меня любят». Она протянула его мне, и тут случилось чудо: вероятно, его так поразила моя неловкая хватка, что он припал к моему плечу, вздохнул и затих.

Будь у меня побольше опыта в таких делах, я бы знала, что при виде ребенка, довольного и притихшего на руках у чужой тети, его мать едва ли пожелает оставить эту тетю у себя, однако в глазах Флоренс вместе со странным, почти печальным выражением (такое я уже заметила в них однажды, прошлым вечером) отразилась бесконечная нежность. Из узла волос у нее на голове выбился локон и упал на лоб. Когда она его смахнула, на конце ее пальца блеснула как будто влага.

«Чтоб мне провалиться, — подумала я, — травести из меня не вышло, мое место в мелодраме». Я закусила губу и вздохнула.

— Спокойной ночи, Сирил. — Мой голос немного дрожал. — Сейчас я натяну на голову влажную шляпку и отправлюсь в сумерках искать скамейку, где переночевать…

Этого Флоренс уже не выдержала. Шмыгнув носом, она снова приняла суровый вид.

— Ладно, — сказала она. — Можете остаться — на неделю. Если справитесь, попробуем еще месяц; как я понимаю, вам за пригляд за Сирилом и работу по дому нужно будет выделить долю семейного дохода. Но вы должны обещать мне, мисс Астли: если не получится — уйдете.

Я пообещала. Я посадила ребенка повыше, и Флоренс отвернулась. Заглядывать ей в лицо было уже незачем. Я только улыбнулась, приложилась губами к головке Сирила (от него шел кисловатый запах) и чмокнула его.

Как радовалась я тогда, что скрыла правду о Диане! Придется притворяться — ну и ладно! Я была прежде правильной девушкой — побуду правильной опять; может, такой своеобразный отдых пойдет мне даже на пользу. Вспомнив свои недавние приключения, я содрогнулась. При взгляде на Флоренс я, как уже бывало в прошлом, порадовалась тому, что она некрасивая и совсем обычная. Вынув платок, Флоренс высморкалась и крикнула Ральфу, чтобы поставил на огонь чайник. Во мне быстро вспыхивает похоть и влечет меня к безрассудным поступкам, но Флоренс никогда не внушит мне похотливых желаний. Мое чересчур нежное сердце однажды застыло; в последнее время оно застыло еще больше. Можно не бояться, подумала я, что на Куилтер-стрит оно оттает.

Одна из Марий Антуанетт на той жуткой вечеринке у Дианы оделась не королевой, а пастушкой с посохом; я слышала, как она рассказывала другим гостям (которые приняли ее за Бо Пип из детского стишка), что Мария Антуанетта распорядилась построить в парке при дворце хижину и забавлялась там с друзьями, изображая «молочниц» и «селян». В первый месяц жизни на Куилтер-стрит я частенько вспоминала эту историю, притом не без горечи. Наверное, в первый день, когда я надела передник, прибралась у Флоренс в доме и приготовила ужин, я воображала себя Марией Антуанеттой; наверное, это чувство не покинуло меня и на второй день. Но к концу третьего дня, постояв у колонки в очереди за мутной водой, натерев графитом камины и плиту, отдраив ступеньку и вычистив уборную, я готова была повесить посох на крючок и вернуться во дворец. Однако путь туда мне был заказан, нужно было всерьез браться за работу. А ведь на мне был еще младенец — извивался у меня на руках, валялся по полу, стукался головой о мебель, а чаще всего заливался плачем в кроватке наверху, требуя молока и хлеба с маслом. Если бы в доме имелся джин, я бы, пожалуй, плюнула на обещание, данное Флоренс, и подпаивала понемножку Сирила или самое себя, чтобы не так тяготиться изнурительными трудами. Но джина не было, Сирил оставался проказником, труды не становились легче. А жаловаться не приходилось даже самой себе: нынешние тяготы не шли ни в какое сравнение с теми, которые выпали бы на мою долю, если б я отправилась с Бетнал-Грин искать счастья на улицах в зимнюю пору и без поддержки близких людей.

Итак, я не жаловалась, но не могла не вспоминать Фелисити-Плейс. Я вспоминала, какая это красивая и тихая площадь, какая большая у Дианы вилла, какой уют царит в комнатах, как там светло, тепло, ароматно, как все сияет — не в пример дому Флоренс, который расположен в одном из самых бедных и шумных кварталов; спальню, столовую, библиотеку и гостиную тут заменяет единственная полутемная комната, стекла дребезжат, камин дымит, дверь постоянно хлопает, содрогается от ударов кулака. Улица казалась мне резиновой: крики, смех, люди, запахи, собаки свободно кочевали из дома в дом. Оно бы ничего: в конце концов, мое детство прошло на такой же улице, в доме, где день-деньской по лестнице шумно сновала родня, где — в выходной ли, в будний ли вечер — в гостиной можно было застать целую толпу, которая пила пиво, играла в карты, иной раз ссорилась. Но я отвыкла от такой жизни, и она меня утомляла.

Опять же гости шли сплошным потоком. К примеру, семья Флоренс: брат с женой и детьми, сестра Джанет. Этот брат был старший из сыновей на семейном портрете (средний уехал в Канаду); работал он мясником и иногда приносил нам мясо. Он любил прихвастнуть, поскольку перебрался в Эппинг (Ральфа же, оставшегося в старом фамильном гнезде на Куилтер-стрит, он почитал за простофилю), и я не очень его жаловала. А вот к Джанет, более частой гостье, я расположилась с самого начала. Это была девушка лет восемнадцати-девятнадцати, крупная и красивая. По фотографии я определила ее в барменши, тем забавней мне было узнать, что она действительно служит за стойкой в одной из пивных в Сити и квартирует в верхнем помещении, у хозяев. Флоренс все время беспокоилась за ее благополучие: мать покинула этот мир, когда сестры были еще детьми, отец умер задолго до нее, Флоренс воспитывала девочку сама и, как свойственно старшим сестрам, не сомневалась, что Джанет непременно вскружит голову первый попавшийся молодой человек. «Выскочит замуж, как только подвернется случай, — устало пожаловалась мне Флоренс, после того как я впервые увидела у нее Джанет. — А потом пойдет рожать, погубит и внешность, и здоровье, сделается развалиной и умрет в сорок три, как наша мать». Явившись к ужину, Джанет оставалась ночевать; спала она в одной постели с Флоренс, и до гостиной, где ютилась я, долетали их перешептыванье и смех, отчего мне бывало ужасно не по себе. Сама Джанет как будто нисколько не удивлялась, обнаружив, что я подаю к завтраку селедку или в день стирки глажу катком белье Ральфа. «Хорошо-хорошо, Нэнси», — приговаривала она (Джанет с самого начала стала звать меня Нэнси). Когда мы знакомились, у меня под глазом еще красовался синяк, и Джанет, заметив его, присвистнула: «Пари держу, это женская работа? Девушки всегда метят в глаз. А вот парни норовят заехать в зубы».

Когда дом не сотрясался до основания от шагов Джанет по лестнице, он ходил ходуном от споров и смеха приятельниц Флоренс, которые регулярно являлись к ней с книгами, брошюрами и сплетнями и пили чай. Всех их я относила мысленно к разряду чудачек. Все они работали, но, подобно санитарному инспектору Энни Пейдж, дело себе выбирали какое-нибудь нерядовое — никто из них не мастерил фетровые шляпки, не изготавливал украшения из перьев, не торговал в магазине. Они служили в благотворительных организациях и приютах, имели на руках списки калек, иммигрантов, детей-сирот и неустанно хлопотали, устраивая их на работу, в приюты, общества взаимопомощи. Все их рассказы начинались с неизменной фразы: «Сегодня ко мне в контору пришла девушка…»

«Сегодня ко мне в контору пришла девушка, которая только-только освободилась из тюрьмы, так ее мамаша забрала ее ребенка и поминай как звали…»

«Сегодня ко мне в контору пришла нищая женщина, горничная, из Индии; хозяева привезли ее в Лондон, а теперь не хотят оплачивать обратный проезд…»

«Сегодня приходила женщина; она пострадала от одного джентльмена, он так ее отходил, что…» Впрочем, эта история не была доведена до конца: девушка, которая ее рассказывала, заметила меня, сидевшую в кресле неподалеку от Флоренс, залилась краской, уткнулась в чашку с чаем и перевела разговор на другую тему. Все они слышали мою (выдуманную) историю от самой Флоренс. Бывало, они краснели из-за этого над чашкой чаю, бывало, и отводили меня в сторону и потихоньку спрашивали, как я себя сейчас чувствую, рекомендовали человека, который поможет с обращением в суд, давали рецепты растительных средств, чтобы залечить синяк…

Все члены кружка Ральфа и Флоренс подходили к подобным делам сочувственно и до противности серьезно и дотошно. Очень скоро мне стало известно, что Баннеры играли не последнюю роль в местном рабочем движении; один за другим следовали безумные проекты, планы содействовать — или, наоборот, воспрепятствовать — принятию того или иного парламентского акта. Соответственно, в гостиной вечно собирался народ то на срочное совещание, то на скучные дебаты. Ральф работал раскройщиком на шелковой фабрике и был секретарем профсоюза работников шелкоткацкой промышленности. Флоренс помимо службы в Стратфордском приюте для девушек в Фримантл-хаусе работала безвозмездно на некий Женский кооперативный союз. Над его-то бумагами (а вовсе не над списками одиноких девиц, как я тогда подумала) она и засиделась допоздна в тот вечер, когда я впервые явилась к ней в дом; еще много ночных часов ушло у нее на сведение бюджета этой организации и составление писем. В первые дни моей жизни у Флоренс мне случалось иногда кинуть взгляд на бумаги, с которыми она работала, и я каждый раз хмурила брови. «Что такое кооперативный?» — спросила я как-то. На Фелисити-Плейс я к таким словам не привыкла.

В иные моменты на Куилтер-стрит (когда я раздавала чашки с чаем, скручивала сигареты, нянчила детей, в то время как все остальные спорили или смеялись) мне думалось, что с тем же успехом я могла бы, одетая в тунику, прохаживаться по гостиной Дианы. Там никто меня ни о чем не спрашивал, потому что никого не интересовало мое мнение, но, по крайней мере, мною любовались. А в доме Флоренс никто даже не смотрел в мою сторону — хуже того, предполагалось, что я должна быть со всеми наравне. Я жила в постоянной панике, боясь выдать свое невежество: вдруг меня спросят про СДФ или ИЛП, а я в ответ мало того, что спутаю СДФ с ВЛФ и ИЛП с ВТЮЛ, но выдам вдобавок, что не имею ни малейшего понятия, как расшифровываются эти аббревиатуры. На втором месяце моей жизни в доме Флоренс я как-то робко призналась, что не знаю, чем отличаются тори от либералов, и все приняли это за не лишенную смысла шутку. «Вы так правы, мисс Астли! — воскликнул один из гостей. — Отличия в самом деле нет; всем бы вашу проницательность, и наша задача сделалась бы куда проще». Я улыбнулась и ничего не добавила. Потом я собрала чашки и отправилась с Сирилом на кухню; ожидая, пока закипит вода, я пела ему песенку из давних мюзик-холльских времен, и он сучил ногами и ворковал. Тут вошла Флоренс.

— Красивая песня, — рассеянно заметила она и потерла себе глаза. — Нам с Ральфом нужно уйти — посмотришь за Сирилом? На нашей улице живет семья… к ним явились судебные приставы. Я обещала прийти, если они грубо себя поведут…

То же самое повторялось вечно: попали в беду соседи, кому-то нужны деньги или помощь, требуется составить письмо или сходить в полицию, и со всем этим обращались именно к Ральфу и Флоренс. В первую же неделю на Куилтер-стрит я наблюдала, как Ральф посреди ужина встал и, не накинув даже пиджака, побежал к соседу по улице, которого уволили с работы, — подбодрить его и дать пару монет. Я считала их безумцами. Мы в Уитстейбле по-доброму относились к соседям, но доброта имела свои границы: у матушки никогда не находилось времени на никчемных женщин, бездельников, пьяниц. А вот Флоренс и Ральф помогали всем и каждому — и в первую очередь непутевым отцам и горе-матерям, которых осуждал весь Бетнал-Грин. Узнав, что Флоренс собирается в дом, куда явились бейлифы, я сморщилась.

— Вы просто парочка святых, — фыркнула я, наполняя тазик мыльной водой. — На себя не найдете и минуты. У вас такой уютный дом — теперь, когда о нем забочусь я, — но вы так и норовите за порог. И денег зарабатываете вдвоем порядочно, но раздаете все до гроша!

— Если бы я хотела запереться от соседей и просиживать вечера в четырех стенах, — отвечала Флоренс, все так же поглаживая свое изможденное лицо, — я бы переехала в Хэмпстед! Я прожила в этом доме всю жизнь, среди соседей не найдется никого, кто бы не помог так или иначе моей матери в трудные времена, когда мы были детьми. Ты права, мы с Ральфом порядочно зарабатываем, но разве я могу тратить в свое удовольствие тридцать шиллингов, зная, что миссис Монкс, моя ближайшая соседка, должна обходиться, вместе со своими девочками, десятью? Что миссис Кении, соседка напротив, с больным мужем на руках, зарабатывает всего три шиллинга, а занимается она изготовлением бумажных цветов, корпит ночи напролет, щурится, пока в глазах не потемнеет…

— Ну ладно, — ответила я.

Подобные речи я слышала от Флоренс частенько и сравнивала ее мысленно с Дщерью Народа в каком-нибудь сентиментальном романе из жизни Ист-Энда; такие любила читать Мария Джекс, а Диана над ней смеялась. Однако Флоренс я об этом не сказала. Я вообще помалкивала. Но когда она, Ральф и их сотоварищи удалялись восвояси и я усаживалась в кресло в гостиной, на душе у меня бывало тяжело. По правде, я терпеть не могла их благотворительность, добрые дела, начинания и их подопечных вдов и сирот. Я ненавидела их, так как знала, что сама к ним принадлежу. Я-то думала, что Флоренс взяла меня в дом из особого расположения ко мне, но чего стоило это расположение, если они с братом регулярно приводили к себе подзаборных бродяг, чтобы покормить ужином? Это не значит, что они не обращали на меня внимания. К примеру, я не знала мужчин добрее Ральфа; любая, даже самая закоренелая лесбиянка в городе хоть немножко бы полюбила его, если б жила с ним в одном доме. Я и сама, хоть и считала себя лесбиянкой не из последних, сразу к нему привязалась. Вечно рассеянная и усталая Флоренс тоже обращалась со мной по-своему ласково. И все же, хоть она ела мою стряпню, поручала мне мыть, одевать и баюкать Сирила, хоть она по прошествии месяца согласилась, что я, если пожелаю, могу остаться, и послала Ральфа на чердак за передвижной кроватью на колесиках, чтобы я не ютилась на двух креслах, — все же делалось это не совсем для меня. Это делалось, чтобы высвободить свое время для других занятий. Она давала мне работу, как снисходительная хозяйка принимает к себе неумелую девицу только что из тюрьмы.

При моем характере это безразличие не могло меня не задевать. Полтора года я провела на Фелисити-Плейс, все это время учась приспосабливать свое поведение к запросам похотливых дам, и преуспела в своем ремесле не меньше, чем, скажем, искусный перчаточник. Я не могла так просто отказаться от своего искусства потому только, что научилась также начищать камин. На Флоренс, впрочем, это искусство не действовало. Да, в ней нет ничего от лесбиянки, — говорила я себе, потому что она игнорировала не только меня, но также ни разу не пыталась заигрывать ни с одной из многочисленных девушек, бывавших в нашей гостиной. С другой стороны, на флирте с мужчинами я ее тоже никогда не ловила. Оставалось предположить, что она слишком хороша для любовных интрижек.

В конце концов, я тоже явилась на Куилтер-стрит не для того, чтобы флиртовать; я собиралась жить здесь как обычная девушка. И мне это было тем легче, поскольку выяснилось, что очаровывать взоры и разбивать сердца здесь не у кого. Я начала отращивать волосы (которые недели за две так или иначе перестали по-военному топорщиться) и даже подвивать концы. Ботинки стали постепенно разнашиваться, но я все же сменяла их в палатке, где торговали подержанной одеждой, на туфли с бантиками. Так же я поступила со шляпкой и платьем бурого цвета — приобрела взамен шляпу с цветами и платье с тесьмой по вороту. «Какое нарядное!» — сказал Ральф, когда впервые его на мне увидел, но, завернись я в оберточную бумагу, он похвалил бы и ее, лишь бы меня порадовать. На самом деле, расставшись с Сент-Джонс-Вудом, я выглядела просто ужасно, а сейчас, в цветастом платье, и вовсе сделалась похожа на пугало. Купленная мною одежда была наподобие той, что я носила в Уитстейбле и пока жила с Китти, а тогда я вроде бы сходила за недурную собой девицу. Но получилось так, словно мужская одежда, в какую меня наряжала Диана, непостижимым образом приспособила меня к себе, навеки лишив женственности: очертания челюсти сделались решительней, брови сгустились, бедра сузились, а ладони, наоборот, раздались. Синяк под глазом вскоре побледнел, но книга Дикки оставила у меня на щеке шрам, существующий поныне; это несколько огрубило мой облик, а тут еще мускулы, наращенные при таскании ведер и чистке крыльца. Моясь по утрам над тазиком в кухне, я видела в темном окне, под определенным углом, свое отражение: это мог бы быть юнец в задней комнате какого-нибудь мужского клуба, смывающий с себя пот после боксерского поединка. Как бы восхитилась мною Диана! Но на Куилтер-стрит, как уже было сказано, ахать от восторга было некому. Спустившихся к завтраку Ральфа и Флоренс я встречала уже в платье, с подвитыми кудрями; Флоренс обычно поспешно глотала чай, объяснив, что поесть не успевает, так как должна перед работой наведаться в Союз. Приговаривая: «Глянь-ка, Сирил, какая вкуснотища!», Ральф подбирал оставшуюся на ее тарелке копченую селедку; Флоренс, как девяностолетняя старушка, укутывалась теплым шарфом и, не взглянув в мою сторону, убегала.

Я размышляла о ней многие часы (нужно же было чем-то занять голову во время работы по дому), но ее внутренняя суть оставалась для меня загадкой. Та Флоренс, с которой я познакомилась на Грин-стрит, была веселой девушкой; волосы у нее торчали пружинками, юбки она носила горчичные (как-никак цветные), улыбалась во весь рот. Флоренс же из Бетнал-Грина вечно бывала смурной и усталой. Волосы неживые, одежда темная, рыжего, пыльного или пепельного оттенка; от редкой улыбки хотелось вздрогнуть.

Ибо нрав у Флоренс, как я обнаружила, был очень переменчивый. С бедняками из Бетнал-Грина, которые вовсе этого не заслуживали, она бывала ангелом доброты, но дома грустила, а частенько и злилась. Наблюдая, как брат и друзья на цыпочках обходят кресло Флоренс, чтобы ее не потревожить, я удивлялась их терпению. Случались у нее периоды веселости, иной раз по нескольку дней подряд, но после какой-нибудь прогулки или как будто дурного сна они сменялись унынием. Больше всего меня поражало ее обращение с Сирилом; несомненно, она его по-своему любила, но иной раз вела себя так, словно ненавидит: отводила глаза, не желая на него смотреть, отталкивала его руки, когда он к ней тянулся. Временами же хватала его и целовала так бурно, что он начинал вопить. Однажды вечером (я жила на Куилтер-стрит уже несколько месяцев) речь зашла о днях рождения, и я немного удивилась, узнав, что последний день рождения Сирила был при мне и его вроде бы никак не отмечали. Я спросила Ральфа, и он подтвердил, что день рождения Сирила приходится на июль, но отпраздновать его никто не подумал. «Что же, у социалистов не принято справлять дни рождения?» — со смехом спросила я, и Ральф улыбнулся, а Флоренс молча встала и вышла из комнаты. Я снова задумалась о том, какая с ребенком связана история, но Флоренс не проясняла загадку даже намеком, и я не стала допытываться. Я подумала, если я затею расспросы, то, неровен час, и Флоренс захочет узнать подробнее о джентльмене, который якобы содержал меня в роскоши, а потом подбил мне глаз. До сих пор она его не вспоминала, и я была этому рада. В конце концов, мне совсем не улыбалось лгать такому доброму и порядочному человеку, как она.

В самом деле, чего мне меньше всего хотелось, это так или иначе злоупотребить добротой Флоренс. Когда она доводила себя работой до изнеможения, я отчаянно металась по комнате, готовая схватить ее за плечи и встряхнуть. Служба в приюте для девушек была ни при чем, основную обузу составляли бумаги Женского союза и профсоюза: пачки списков и гроссбухов, которые Флоренс водружала на стол после ужина, чтобы просидеть над ними до ночи, до красноты и рези в глазах. Временами, когда мне бывало нечего делать, я садилась рядом с ней и помогала — надписывала конверты или выполняла еще какую-нибудь не очень ответственную работу. Весной Женский кооперативный союз основал профсоюз швей, и Флоренс стала посещать в Бетнал-Грине надомниц, а я ее сопровождала. Все это были несчастные женщины, которые трудились нескончаемые часы, одни в своих убогих жилищах, за мизерную плату. На них было жалко смотреть, однако женщины радовались посетителям, и Женский союз тоже был благодарен. Правда, я заботилась не о них, а исключительно о Флоренс. Нельзя было допустить, чтобы эти невеселые вечерние прогулки по улицам Ист-Энда она совершала в одиночестве.

Кроме того, как уже было сказано, одной из своих задач как домоправительницы я считала всеми возможными способами украшать существование Флоренс, и потому я основательно взялась за стряпню. Флоренс выглядела исхудавшей, и худоба ей не шла; мне больно было смотреть, как ввалились у нее щеки. И вот, пока Женский кооперативный союз занимался объединением надомниц Восточного Лондона, я занялась откармливанием Флоренс — завтраками и ланчами, чаем с бутербродами, обедами и ужинами, печеньем и молоком. Усердно посещая мясные палатки на Уайтчепелском рынке, я приносила домой рулеты из свиного ливера, сосиски, кроликов, рубец, пакеты мясных обрезков, какие мы в Уитстейбле называли «всячиной», но нельзя сказать, чтобы очень преуспела: кухаркой я была небрежной и на каждое удачное блюдо у меня приходилось одно подгоревшее или полусырое. Флоренс с Ральфом этого не замечали, поскольку были не избалованы. Но вот в конце августа, с наступлением устричного сезона, я приобрела бочонок английских устриц и устричный нож. Просунув нож между створок раковины, я как бы отперла замок, державший под спудом ресторанные рецепты моей матушки, и кончики пальцев у меня зачесались. Я состряпала устричный пирог; ради него Флоренс отложила в сторону бумаги, а потом подобрала вилкой остатки корочки в тарелке. На следующий день я приготовила устричные оладьи, еще через день — устричный суп. Я делала жареные, маринованные устрицы, устрицы запеченные и тушенные в сливках.

Когда я протянула тарелку тушеных устриц Флоренс, она улыбнулась, а отведав — вздохнула. Свернув хлеб с маслом, она подобрала им соус, облизала с губ сливки, помогла себе пальцами. Мне вспомнились другой день и другая гостиная, где я угощала устричным супом другую девушку, бессознательно с нею заигрывая. Флоренс тем временем поднесла ко рту ложку и снова вздохнула.

— По-моему, — сказала она, — если бы в раю подавали всего одно блюдо, то это были бы устрицы. Правда, Нэнс?

Никогда прежде она не называла меня Нэнс и ни разу, пока я у них жила, не высказывалась при мне столь необычно. Услышав это, я рассмеялась, ко мне присоединился Ральф, потом — сама Флоренс.

— Вполне вероятно, — согласилась я.

— В моем раю подают марципаны, — сказал Ральф, большой сладкоежка.

— И еще в раю рядом с тарелкой непременно лежит сигаретка, — заметила я, — иначе и за стол не стоит садиться.

— Верно. А стол у меня накрывают на холме, над городом, но труб там нет, свет и тепло дает электричество.

— Ну подумай, Ральф, какая это будет скучища — все уголки просматриваются! — сказала я. — Нет, в моем раю не будет ни электрического света, ни даже домов. Там будут… — Крошечные пони и феи на проволоке, хотела я сказать, вспомнив вечера в «Брите», но тогда пришлось бы пуститься в объяснения.

Пока я медлила, в разговор вмешалась Флоренс:

— Выходит, у каждого из нас будет отдельный рай?

Ральф помотал головой:

— В моем уж точно будешь ты. С Сирилом.

— И миссис Безант, полагаю. — Проглотив еще ложку супа, Флоренс повернулась ко мне. — А кто будет в твоем раю, Нэнси?

Она улыбнулась, у меня на лице тоже была улыбка, но от этого вопроса мои губы дрогнули. Я посмотрела на свои руки — не лилейно-белые, как на Фелисити-Плейс, а с красными костяшками, в трещинах, пропахшие содой; на манжеты — обтрепавшиеся, в жирных пятнах (я так и не научилась закатывать рукава, они мне казались слишком узкими). Я ухватила себя за манжету и закусила губу. Я не знала никого, кто захотел бы со мной в мой рай. И я не знала никого, кому бы я понадобилась в его раю…

Я перевела взгляд на Флоренс.

— Ну, — отозвалась я наконец, — без вас с Ральфом, наверное, ни один рай не обойдется: иначе кто же будет давать инструкции.

Ральф рассмеялся. Флоренс наклонила голову; на ее губах заиграла обычная печальная улыбка. Чуть помедлив, она мигнула и перехватила мой взгляд.

— В моем раю, конечно, будешь и ты…

— В самом деле, Флоренс?

— Ну да — а то кто же будет тушить устрицы?

Мне случалось слышать и лучшие комплименты, но это было давно. Почувствовав, что краснею, я опустила голову.

Вновь посмотрев на Флоренс, я обнаружила, что ее взгляд устремлен в угол комнаты. Я повернулась: там висел семейный портрет. Флоренс думает о своей матери — догадалась я. Но в уголке портрета помещалась, конечно, и фотография поменьше — суровой женщины с очень густыми бровями. Я по-прежнему не знала, кто она такая. Я спросила у Ральфа:

— Кто та девушка на маленьком фото? Ей не помешало бы причесаться.

Он смотрел на меня, но молчал. На вопрос ответила Флоренс:

— Это Элеонора Маркс. — Голос у нее как будто дрогнул.

— Элеонора Маркс? Я ее видела? Эта ваша кузина, что работает у торговца птицей?

Если бы я вдруг залаяла, Флоренс ответила бы мне таким же изумленным взглядом. Ральф положил на стол вилку.

— Элеонора Маркс, — объяснил он, — писательница, оратор и выдающийся деятель социалистического движения…

Я покраснела: это был промах почище, чем спросить, что такое «кооперативный». Но Ральф, заметив мой румянец, смягчился.

— Не смущайся. Откуда тебе знать? Не сомневаюсь, если ты станешь перечислять книги, которые прочитала, окажется, что мы с Флоренс о таких и не слыхивали.

— Правда, — благодарно отозвалась я.

Но, хотя у Дианы я держала в руках и солидные книги, в голове у меня сейчас вертелись только несолидные, и автор у них всех был один и тот же: Аноним.

Поэтому я промолчала, и до конца обеда никто не произнес ни слова. Когда я снова обернулась к Флоренс, ее глаза казались темными и смотрели они в сторону. Мне пришла мысль, что, как бы то ни было, девушка вроде меня в ее раю не нужна даже для того, чтобы готовить устрицы. И мысль эта меня опечалила.

И все же я была совершенно не права. Ни моего присутствия в своем раю, ни отсутствия она бы не заметила, и надеялась она там увидеть не свою мать, не Элеонору Маркс и даже не Карла Маркса. На уме у нее был другой человек, но это я выяснила только через месяц с лишним, осенью того же года.

Как я уже говорила, я стала сопровождать Флоренс, когда она по заданию Союза посещала надомных работниц. В тот вечер она привела меня в Майл-Энд, в дом одной швеи. Нищета там царила ужасающая: мебели почитай что не было, кроме пары матрасов, реденького коврика, хромого стола и стула. В комнате, заменявшей гостиную, стояли на опрокинутой чайной коробке объедки жалкого ужина: корка хлеба, немного смальца в кружке и полчашки голубоватого молока. Обеденный стол был завален принадлежностями швейного ремесла — сложенной одеждой и упаковочной бумагой, булавками, катушками и иголками. Иголки, пояснила женщина, вечно падают на пол, и на них наступают дети; недавно ее малыш сунул себе в рот булавку, она воткнулась в небо и он едва не задохнулся.

Я выслушала ее рассказ, потом Флоренс заговорила о Женском союзе и об учрежденном им профсоюзе швей.

— Придете на митинг? — спросила Флоренс.

Женщина, мотнув головой, стала объяснять, что у нее нет времени, что некому присмотреть за детьми, что она боится, как бы не дошло до мастера, который дает ей работу, а то ведь можно лишиться и того, что есть.

— Кроме того, мисс, — добавила она напоследок, — это не понравится моему мужу. Сам-то он состоит в профсоюзе, но думает, что женщинам негоже мешаться в эти дела. Нужды нет — говорит он.

— А сами-то вы что думаете, миссис Фрайер? Разве вы не согласны, что женский профсоюз — это полезное дело? Как бы вам понравились такие перемены: мастеров заставят платить вам больше денег и труд станет не таким тяжелым?

Миссис Фрайер потерла глаза.

— Меня просто уволят, мисс, вот чем дело кончится, и наймут девицу, согласную на меньшие деньги. Таких хоть пруд пруди — и все завидуют моим жалким шиллингам…

Спор продолжался, пока у женщины не кончилось терпение и она не сказала, что благодарит нас, но не имеет времени дальше выслушивать наши речи. Флоренс пожала плечами.

— И все же обдумайте мое предложение, ладно? Когда состоится митинг, вы знаете. Можете прийти с детьми — у нас найдется, кому их поручить на час или два.

Мы встали, я снова скосилась на стол, заваленный катушками и одеждой. Тут были жилетка, набор носовых платков, кое-какое мужское белье, и меня к нему просто потянуло, пальцы зачесались от желания взять одежду, провести по ней ладонью. Перехватив взгляд женщины, я кивком указала на стол:

— А чем именно вы занимаетесь, миссис Фрайер? Вещи, вижу, красивые.

— Я вышивальщица, мисс. Вышиваю нарядные буквы. — Она подняла рубашку и показала мне кармашек с очень аккуратной изукрашенной монограммой на шелке цвета слоновой кости. — Не правда ли, странное зрелище, — продолжала она печально, такая красота среди такого убожества…

— В самом деле, — подтвердила я, едва выговаривая слова.

При виде изящной монограммы мне вдруг вспомнились Фелисити-Плейс и все чудесные костюмы, которые я там носила. Перед глазами возникли шитые на заказ пиджаки, жилетки и рубашки с крохотными экстравагантными Н. К., в которых мне чудилась особая пикантность. Я тогда знать не знала, что все это шьют в подобных комнатах женщины вроде миссис Фрайер; но если бы знала, неужели бы задумалась? Я ответила себе, что нет, и мне сделалось ужасно стыдно. Флоренс остановилась у двери, ожидая меня; миссис Фрайер наклонилась за младшим ребенком, который расплакался. Я порылась в кармане пальто. Там остались с последнего похода за покупками шиллинг и пенни; и я потихоньку, как воришка, сунула их в кучу нарядных рубашек и носовых платков.

Но миссис Фрайер заметила и покачала головой.

— Ну что вы, мисс… — проговорила она.

— Это для ребенка. — Я еще больше смутилась. — Для малютки. Пожалуйста.

Женщина наклонила голову и забормотала слова благодарности, я отвела взгляд. Я не смотрела и на Флоренс, пока мы обе не выбрались из жуткой комнаты на улицу.

— Это был добрый поступок, — заметила наконец Флоренс. Мне он таким не казался; я чувствовала себя так, словно ударила женщину, а не сделала ей подарок. Но я не знала, как сказать об этом Флоренс. А она продолжала: — Но конечно, зря ты это сделала. Теперь она будет думать, что в Союз входят женщины богаче ее, а не такие же, как она, самостоятельно борющиеся с нуждой.

— Но ты ведь совсем на нее не похожа. — Помимо моей воли, ее замечание слегка меня задело. — Ты воображаешь себе, что ты такая же, но на самом деле это не так.

Флоренс фыркнула.

— Ты, наверное, права. Но я не так далека от нее, как могла бы быть. Я гораздо к ней ближе, чем иные знакомые тебе леди, что занимаются нуждами бедных, бездомных и безработных…

— Вроде мисс Дерби, — вставила я.

Флоренс улыбнулась.

— Да, подобные ей. Мисс Дерби, твоей близкой подруге.

Подмигнув, Флоренс взяла меня за руку. Ее легкомысленный настрой меня обрадовал, нищее жилище швеи начало забываться, на душе сделалось веселее. В густеющих осенних сумерках мы неспешно шагали рука об руку на Куилтер-стрит, Флоренс зевнула.

— Бедная миссис Фрайер. Она совершенно права: пока вокруг полно нищих девушек, готовых работать на самых кабальных условиях, женщинам не светит ни сокращенный рабочий день, ни законный минимум заработка…

Я не слушала. Мое внимание занимала игра света в выбившихся из-под шляпки прядях ее волос. «Что, если на эти локоны, как на пламя свечи, полетят мотыльки?» — спрашивала я себя.

Наконец мы добрались домой, Флоренс повесила на крючок пальто и, как всегда, зарылась в кучу бумаг и книг. Я потихоньку отправилась наверх взглянуть на спящего в кроватке Сирила; потом, пока Флоренс работала, я присоединилась к Ральфу. Стало холодать, и я разожгла в камине слабенький огонь. «Первые признаки осени», — сказал Ральф, и меня удивительно тронули эти слова, а также мысль, что я успела пережить на Куилтер-стрит три времени года. Я подняла глаза и улыбнулась Ральфу. В отросших бакенбардах он еще больше, чем прежде, напоминал моряка с пачки «Плейерз». К тому же он поразительно походил на сестру, отчего еще больше мне нравился; я удивлялась тому, как могла принять его за мужа Флоренс.

Огонь разгорелся, стало жарко, запахло золой. В половине одиннадцатого Ральф зевнул, шлепнул по подлокотнику кресла, встал и пожелал нам спокойной ночи. Все было так же, как в мой первый вечер на Куилтер-стрит, только теперь Ральф чмокал в щеку не только Флоренс, но и меня, а кроме того, в углу ждала, прислоненная к стенка, моя передвижная кроватка, у огня стояли мои туфли, на крючке у двери висело мое пальто.

Обведя все это довольным взглядом, я зевнула и пошла за чайником.

— Заканчивай с этим, — сказала я Флоренс, указывая на книги. — Давай лучше посидим и поговорим.

В этом предложении не было ничего необычного: у нас вошло в привычку, когда Ральф отправится в постель, обсуждать события дня. Вот и теперь Флоренс подняла глаза, улыбнулась и отложила в сторону ручку.

Я поставила чайник на огонь, Флоренс встала, потянулась — потом вскинула голову.

— Сирил, — сказала она. Я тоже прислушалась и уловила прерывистый детский писк. Флоренс шагнула к лестнице. — Пойду его убаюкаю, пока он не разбудил Ральфа.

Пробыв наверху добрых пять минут, она вернулась с самим Сирилом; в его ресницах поблескивала влага, волосы слиплись от пота: он плохо спал.

— Никак не угомонится, — пояснила Флоренс. — Пусть побудет немного с нами. — Она откинулась на спинку кресла у камина, Сирил привалился к ее груди. Я протянула чашку, Флоренс краем рта отпила чай и зевнула. Обратила взгляд на меня, потерла глаза. — Что бы я без тебя делала, Нэнс, все эти месяцы!

— Я только старалась, — ответила я правдиво, — поддержать твои силы. Ты слишком много работаешь.

— Так ведь работы полно!

— Не могу поверить, что вся она должна достаться тебе. Скажи, разве тебе не надоедает?

— Я устаю, — Флоренс снова зевнула, — сама видишь! Но чтобы надоедало — нет.

— Но, Фло, если работе не видно конца, то зачем надрываться?

— Потому что я должна! Как я могу отдыхать, когда мир так жесток, а мог бы быть таким чудесным… Моя работа из тех, что, успешна она или нет, все равно приносит удовлетворение. — Она выпила чай. — Как любовь.

Любовь! Я фыркнула:

— Значит, по-твоему, любовь — сама по себе благо?

— А по-твоему иначе?

Я уставилась в свою чашку.

— Когда-то я думала так же, как и ты. Но…

Я никогда не рассказывала ей о тех днях. Сирил заерзал у Флоренс на руках, она поцеловала его в макушку и что-то зашептала в ухо, на миг в комнате воцарилась тишина. Наверное, Флоренс думала, что я вспоминаю джентльмена, с которым якобы жила в Сент-Джеймс-Вуде. Но тут она продолжила, более оживленным тоном:

— Кроме того, я не верю, что конца не видно. Положение уже меняется. Повсюду существуют профсоюзы, и не только мужские, но и женские. Если бы матери нынешних женщин услышали двадцать лет назад, какой работой будут заниматься их дочери, они бы не поверили и посмеялись, а ведь скоро женщины и в выборах станут участвовать! Если люди вроде меня сидят сложа руки, это оттого, что они смотрят на мир с его несправедливостью и дерьмом и видят одно: страна катится в пропасть и мы вместе с нею. Но из этого дерьма прорастают всходы, новые и удивительные: новое отношение к труду, новые люди, новые способы жить и любить…

Снова любовь. Я коснулась пальцем шрама на щеке, где по ней прошлась книга доктора, лечившего Дикки. Флоренс наклонилась к ребенку, который завздыхал, лежа у нее на груди.

— Подумай, — продолжала она спокойно, — каким станет мир еще через двадцать лет! Это будет уже другой век. Сирил вырастет, хотя еще не достигнет моего теперешнего возраста. Вообрази, что ему откроется, чего он добьется…

Я перевела взгляд с Флоренс на Сирила и на миг едва не перенеслась с нею в будущее, удивительный новый мир со взрослым Сирилом, в нем живущим…

Флоренс привстала, потянулась к книжной полке и вынула том, зажатый между других книг. Это были «Листья травы»; перевернув несколько страниц, она нашла знакомый отрывок.

— Послушай. — Она начала читать вслух. Голос ее звучал тихо и довольно робко, но удивительно взволнованно — я никогда не замечала в нем такого страстного трепета. — О mater![14] О fils![15] — читала она. — О, народ континента!

На миг Флоренс замерла, глядя на страницу, потом подняла глаза на меня, и я удивилась, заметив в них блеск непролитых слез.

— Правда, чудесно, Нэнси? Чудные, чудные стихи — ты согласна?

— Честно говоря, нет. — От ее слез я растерялась. — Честно говоря, я как-то видела получше, на стенке в туалете. — Это была правда. — Если это стихи, то где в них рифма? Чего им не хватает, это пары добрых рифм и приятной, веселой мелодии.

Я взяла у Флоренс книгу и пробежала глазами отрывок (он был подчеркнут карандашом), потом пропела его на мелодию какой-то модной песенки из мюзик-холла. Флоренс засмеялась и, придерживая одной рукой Сирила, другой попыталась отнять у меня книгу.

— Ты настоящий поросенок! — крикнула она. — Мещанка да и только.

— Я пурист, — важно возразила я. — Ценитель хороших стихов, а эти к таким не относятся.

Я стала листать книгу. Я больше не пыталась подогнать неровные строки под какую-нибудь мелодию, но декламировала курьезные пассажи (таких встретилось немало), нелепо растягивая слова, как комик, изображающий янки. Мне попался еще один подчеркнутый отрывок, и я взялась за него:

Голос у меня сорвался, вместо протяжного говора янки я произнесла последние слова смущенным шепотом. Флоренс перестала посмеиваться и с серьезным видом уставилась в огонь; в ее карих глазах играли оранжевые отсветы пламени. Закрыв книгу, я вернула ее на полку. Довольно долго ничто не нарушало тишину.

Наконец Флоренс вздохнула и произнесла странным непривычным тоном:

— Нэнс, помнишь тот день, когда мы разговорились на Грин-стрит? Помнишь, ты предложила встретиться и не пришла?..

— Конечно, — не без робости подтвердила я.

Ее губы тронула чудная улыбка — едва заметная, словно обращенная внутрь.

— Я ведь никогда тебе не рассказывала, — продолжала Флоренс, — что я делала в тот вечер?

Я помотала головой. Мне очень отчетливо помнилось, что тогда делала я: ужинала с Дианой, трахала ее в ее красивой спальне и потом, замерзшая и униженная, должна была убраться в свою. Но я ни разу не задумывалась о том, что было с Флоренс, а она в самом деле ничего мне не рассказывала.

— Что же? — спросила я. — Пошла одна на эту свою… лекцию?

— Да, — кивнула Флоренс. Она перевела дыхание. — Я… познакомилась там с девушкой.

— С девушкой?

— Да. Ее звали Лилиан. Я сразу обратила на нее внимание и не могла отвести глаз. Она… притягивала взгляд. Знаешь ведь, случается заглядеться на какую-нибудь девушку? Нет, с тобой, наверное, так не бывало… — Но ведь бывало, бывало! Меня бросило в жар, потом в холод. Флоренс кашлянула, прикрыла ладонью рот. И, все так же глядя на угли в камине, продолжила: — Когда лекция кончилась, Лилиан задала какой-то вопрос — очень умный, опрокинувший все построения лектора. И тут мне показалось, что я ее знаю. Я подошла, завязался разговор. Нэнс, мы болтали без остановки целый час! У нее были очень необычные взгляды. Она как будто прочла все на свете, и по каждому поводу у нее имелось мнение.

Рассказ продолжался. Девушки подружились, Лилиан стала захаживать к Флоренс…

— Ты в нее влюбилась! — решила я.

Флоренс, покраснев, кивнула.

— Кто бы мог, глядя на нее, не влюбиться хоть самую малость?

— Нет, Фло, ты именно влюбилась! Влюбилась — по-розовому!

Она мигнула, приложила палец к губам и покраснела еще гуще.

— Я думала, ты, может, догадывалась…

— Догадывалась? Ну… не знаю. Я никогда не думала, что… сама не знаю, что я думала…

Флоренс отвернула голову.

— Она тоже меня любила, — продолжила Флоренс чуть погодя. — От всей души любила! Но иначе, чем я. Я знала, что это невозможно, и терпела. У нее был поклонник, он хотел на ней жениться. Но она не хотела, она была сторонницей свободных союзов. Нэнс, я в жизни не встречала женщины с более твердыми убеждениями!

Голос Флоренс не дрогнул, но я заметила, что она взволнована. Я вздохнула, Флоренс покосилась на меня и вновь уставилась в камин.

— Через два-три месяца после нашего знакомства, — продолжала она, — я стала замечать, что… у Лилиан что-то не так. В один прекрасный день она явилась с саквояжем. Она ждала ребенка, по этой причине ей отказали в жилье, поклонник — как выяснилось, все же никчемный человек, — боясь позора, не взял ее к себе. Ей было некуда приткнуться… Конечно, мы приняли ее с распростертыми объятиями. Ральф не возражал: он привязался к Лилиан чуть ли не так же, как я. Мы собирались жить все вместе и растить ребенка, как своего. Я радовалась, — представь себе, радовалась! — что ее бросил поклонник и выгнала за порог квартирная хозяйка…

Она поморщилась и соскребла ногтем с платья севшую на него чешуйку золы из камина.

— Это были, пожалуй, самые счастливые месяцы моей жизни. Лилиан здесь, рядом, — даже не знаю, с чем это сравнить. Я была так счастлива, меня просто оглушило счастьем. Лилиан все поменяла в доме — я имею в виду не только атмосферу. Заставила нас содрать обои и расписать стены. Сделала этот коврик. — Она указала подбородком на кричаще яркий коврик у камина — тот самый, о котором я предположила, что его соткал в праздные часы какой-то подслеповатый шотландский пастух. Я поспешно убрала с коврика ноги. — Мы не были любовницами, но это не важно; мы были так близки — ближе, чем сестры. Спали мы вместе, наверху. Вместе читали. Лилиан меня учила. Этот портрет Элеоноры Маркс, — Флоренс указала на фотографию, — принадлежал ей. Элеонора Маркс была ее кумиром, покровительницей — говорила я. Фотографий Лили у меня не осталось. Книга Уитмена тоже принадлежала ей. Тот отрывок, который ты читала, всегда наводит меня на мысли о нас обеих. Она говорила, что мы товарищи… если женщины могут быть товарищами. — Флоренс облизнула пересохшие губы. — Если женщины могут быть товарищами, — повторила она, — я была ее товарищем…

Флоренс замолкла. Я глядела на нее и Сирила: его раскрасневшееся сонное личико, тоненькие ресницы, пухлые розовые губы. Мне стало страшно.

— И что потом?..

Флоренс заморгала.

— Потом… потом она умерла. Лилиан не отличалась крепким сложением, роды были тяжелые, и она умерла. Мы даже повивальную бабку не могли найти, потому что она была не замужем; в конце концов мы пригласили незнакомую акушерку из Излингтона; выдали Лилиан за жену Ральфа. Она называла Лилиан «миссис Баннер» — представляешь? Акушерка она, как я понимаю, была дельная, только очень строгая. Выгнала нас из комнаты; мы сидели здесь и слушали крики, Ральф не переставая ломал руки и плакал. Я думала: «Пусть уж, пусть умрет ребенок, только бы она была жива!..» Но, как видишь, Сирил не умер, да и Лилиан выглядела неплохо, только измучилась, и акушерка сказала, ей нужно поспать. Мы ушли, а чуть позже я вернулась и вижу: началось кровотечение. Акушерка, конечно, успела уйти. Ральф побежал за врачом, но сделать ничего не удалось. Милая, добрая, благородная Лилиан истекла кровью…

Речь Флоренс прервалась. Я придвинулась к ней, присела рядом на корточки и взяла ее за рукав; она ответила подобием доброй смущенной улыбки.

— Жаль, что я не знала.

Я проговорила это спокойным голосом, но втайне готова была схватить самое себя за горло и стукнуть головой об стену. Какая же я дура, что не догадалась сразу! Вот почему никто не отметил день рождения Сирила: он совпадает с днем смерти Лилиан. Этим и объяснялись угнетенное настроение Флоренс, ее усталость, раздражительность, терпеливая нежность брата, сочувствие друзей. И еще ее двойственное отношение к Сирилу — сыну Лилиан, с одной стороны, и ее убийце — с другой; ребенку, которому Флоренс желала смерти, чтобы выжила его мать…

Я глядела на Флоренс, желая хоть как-то ее утешить. Она была такая унылая и одновременно какая-то далекая. Мне никогда не случалось обнять ее, и даже сейчас я не решалась к ней прикоснуться. Я только сидела рядом на корточках и тихонько гладила ее рукав…

Наконец она поднялась на ноги и слабо улыбнулась, и я возвратилась на прежнее место.

— Что-то я разговорилась, — вздохнула Флоренс. — Не знаю, что сегодня на меня нашло.

— Вот и хорошо. Ты… ты, должно быть, ужасно по ней тоскуешь.

Флоренс ответила мне пустым взглядом, словно слово «тоскуешь» не отражало и малой части ее бесконечной печали, потом кивнула и отвела глаза в сторону.

— Мне было тяжело, я чудила, временами хотелось тоже умереть. Знаю, я нагоняла тоску на вас с Ральфом! И наверное, я не очень любезно с тобой обходилась, когда ты только пришла. Со времени смерти Лилиан не миновало и полугода, и тут является новая девушка на ее место, и не кто-нибудь, а ты — ведь с вами обеими я познакомилась на одной и той же неделе! И еще, странное повторение ее истории: ты жила с джентльменом, из-за него попала в беду, он тебя выкинул на улицу. Но тут я увидела, как ты взяла Сирила на руки — вряд ли ты запомнила этот случай, — и мне пришла мысль: Лилиан ведь так и не довелось его понянчить… Не знаю, что было больнее: видеть, как ты держишь его на руках, или ожидать, что ты его выпустишь. И ты заговорила — и сходство с Лили, конечно, испарилось. За всю жизнь я ничему так не радовалась!

Она засмеялась, я тоже попыталась изобразить смех и растянуть губы в гримасу, которая бы при слабом свете сошла за улыбку. Флоренс зевнула во весь рот, встала, приподняла Сирила и потерлась щекой о его головку. Улыбнувшись, она устало шагнула к двери.

Но прежде чем она вышла, я ее окликнула.

— Фло, не было никакого джентльмена, который выгнал меня за дверь. Я жила не с мужчиной, а с дамой; мне пришлось солгать, чтобы ты позволила мне остаться. Я… я розовая, как ты.

— Да что ты? — Флоренс вытаращила глаза. — Энни мне об этом твердила, но я даже не задумывалась, после того, первого, вечера. — Она нахмурилась. — Выходит, никакого мужчины не было и твоя история ничуть не похожа на историю Лилиан… — Я помотала головой. — И ты не попадала в беду…

— В такую беду — нет.

— И все это время ты жила здесь, и я считала тебя совсем не тем…

Было непонятно, как истолковать странное выражение ее лица: злилась она, печалилась, поражалась, считала меня предательницей — что?

— Прости, — сказала я.

Но она только качнула головой и провела ладонью по глазам; когда ладонь упала, я увидела ничем не омраченный, с оттенком веселого удивления взгляд.

— Энни твердила то же самое, — повторила Флоренс. — То-то она обрадуется! Ты не против, если я ей расскажу?

— Нет, Фло. Рассказывай кому угодно.

Все еще покачивая головой, она ушла, а я села в кресло и слушала ее шаги на лестнице и скрип половиц у меня над головой. Достав из жестянки на каминной полке табак и бумагу, я свернула себе сигарету и раскурила, потом раздавила ее о камин, швырнула в огонь, уронила голову на руки и застонала.

Какой же я была дурой! Слепо вторглась в жизнь Флоренс, занятая лишь своими маловажными неприятностями и не замечая ее огромного горя. Навязалась ей и ее брату и думала, что ловко их очаровала; гордилась тем, что наложила отпечаток на их жилище, что сделала его своим. Играла роль, не разобравшись в сюжете пьесы, и в результате все время неуклюже повторяла то, что было умно и удачно сыграно до меня очаровательной Лилиан! Я обвела взглядом комнату: мытые голубые стены, безобразный коврик, портреты — и поняла внезапно их назначение. Это были части храма в память Лилиан, и я, сама того не понимая, содержала этот храм в порядке. Я взяла в руки портретик Элеоноры Маркс — но за чертами Элеоноры мне воображалась, конечно, она. Перевернула фото и прочла надпись крупным, с завитушками, почерком. «Ф. В., — гласила она, — моему товарищу навеки. Л. В.»

Я застонала еще громче. Мне так остро захотелось кинуть проклятое фото вслед за наполовину выкуренной сигаретой в камин, что от греха подальше пришлось спешно вернуть его в рамку. Я ревновала к Лилиан! Никогда в жизни я не испытывала такой ревности! Я ревновала не дом, не Сирила, даже не Ральфа, который был добр ко мне, но плакал и ломал себе руки, когда Лилиан умирала; я ревновала Флоренс. Потому что, узнав историю о Лилиан, именно Флоренс я одновременно и обрела, и навсегда потеряла. Мне вспомнились труды, которыми я занималась все эти месяцы. Зря я рассчитывала сделать Флоренс толстой и счастливой; только время могло притупить ее горе, ее болезненные воспоминания. «Помнишь, как мы условились встретиться, — спросила она, — и как ты не пришла?..» Когда она задавала этот вопрос, глаза у нее сияли: не явившись, я оказала ей тогда, два года назад, величайшую услугу.

Ей я удружила, но зато, как мне представилось сейчас, ужасно навредила себе. Мне вспомнилось, как я провела тот вечер и следующие; вспомнились все беспутные услады Фелисити-Плейс: костюмы, обеды, вино, poses plastiques.[16] В тот миг я отдала бы их все за возможность присутствовать на скучной лекции и поймать на себе восторженный взгляд карих глаз Флоренс!

Вслед за грустным признанием Флоренс обстановка на Куилтер-стрит, как я заметила, переменилась. Флоренс повеселела, расслабилась — словно, поведав мне свою историю, сбросила с себя непосильный груз и теперь могла расправить онемевшие члены и выпрямить спину. Временами она по-прежнему грустила, все так же совершала одинокие прогулки и возвращалась домой в задумчивом настроении. Но теперь она не прятала свою печаль и не подыскивала ей ложных оправданий; к примеру, подтвердила мои догадки, что посещает во время прогулок могилу Лилиан. Со временем она начала упоминать покойную подругу во вполне обыденном тоне. «Как бы Лилиан посмеялась, если бы это слышала!» — говорила она, или: «Была бы здесь Лилиан, уж она бы точно ответила на этот вопрос».

Новое настроение Флоренс повлияло на всех нас. Атмосфера в нашем маленьком домике приметно прояснилась (прежде она казалась мне вполне благоприятной, но затем я поняла, что это не так: Ральф и Флоренс вспоминают Лилиан и горюют), словно бы мы двигались навстречу не зимним туманам и морозам, а теплу и ароматам весны. Я замечала, какие довольные взгляды бросал Ральф на сестру, когда она улыбалась, что-нибудь напевала, щекотала в шутку Сирила; временами он даже целовал ее в щеку. Даже Сирил как будто ощутил перемены — окреп и меньше стал капризничать.

Я же, наоборот, ушла в себя и сделалась раздражительной.

Я ничего не могла с собой поделать. Получалось так, что, сбросив с себя тяжесть, Флоренс переложила ее на меня; в вечер ее признания я испытала бурю странных, противоречивых чувств, и со временем они только усиливались. Я жалела Флоренс и не меньше ее брата радовалась, что ее печаль пошла на убыль; и еще меня тронуло, что она наконец мне доверилась. Но сама ее история — как мне хотелось, чтобы она была иной! Я никак не могла проникнуться симпатией к несчастной Лилиан; слыша столь благоговейные о ней упоминания, я едва сдерживала недовольство. Может, я сравнивала ее с Китти — слыша о ее малодушном поклоннике, я всегда представляла себе Уолтера, но меня корчило при мысли о том, как она обуздывала страсть Флоренс, как ночь за ночью спала с нею рядом и ни разу не обернулась к ней, не поцеловала. За что только ее любила Флоренс? Я упорно рассматривала фотографию Элеоноры Маркс (было никак не отделаться от смутного ощущения, что на ней запечатлены черты Лилиан), пока мне не застилало глаза туманом. Она была так не похожа на меня — разве не говорила об этом сама Флоренс? Она утверждала, что в жизни ничему так не радовалась, как нашему с Лилиан несходству! Не иначе, она имела в виду, что Лилиан была умная и добрая, знала такие слова, как «кооперативный», и не задавала глупых вопросов. А я — какими достоинствами обладала я? Аккуратность, опрятность, и все.

Думаю, правда, после того вечера аккуратности у меня поубавилось. Во всяком случае, я перестала выбивать безвкусный коврик Лилиан, с улыбкой наблюдала, как на него наступают посетители, и свирепо радовалась, что краски теряют яркость.

Но потом я воображала себе, как Лилиан в раю ткет ковер за ковром, чтобы Флоренс, когда туда явится, на них села и положила голову ей на колени. Мне представлялось, как она громоздит полки с очерками и стихами, дабы им с Флоренс было что читать, когда они будут прогуливаться бок о бок. Я видела, как она отводит мне плиту где-то в задней кухоньке на небесах, чтобы я, пока они держатся за руки, готовила им устриц.

Я начала посматривать на руки Флоренс (прежде я никогда этого не делала) и представлять себе, какими занятиями я бы их нагрузила на месте Лилиан…

Опять же я ничего не могла поделать. Я убедила себя, что Флоренс едва ли не святая, чьи привязанности и устремления неисповедимы, однако, поведав мне историю своей великой любви, она как бы явилась мне без покровов. И я не могла оторвать глаз от этого зрелища.

К примеру, однажды вечером — даже ночью, когда было темно, — Ральф проводил время со своими приятелями из профсоюза, Сирил затих наверху, а Флоренс, приняв ванну, вымыв голову и накинув на плечи халат, расположилась в гостиной и ненароком заснула. Я помогла ей опорожнить в уборную бадью мыльной воды и отправилась подогреть нам молока; когда я вернулась с кружками, Флоренс дремала перед камином. Она сидела слегка изогнувшись, откинув голову; руки ее были расслаблены, раскрытые ладони бессильно лежали на коленях. Дышала она глубоко, с присвистом.

Я стояла перед ней с дымящимися кружками. Флоренс сняла с головы полотенце, и волосы рассыпались по кружевной салфетке на спинке кресла, похожие на нимб фламандской мадонны. Никогда прежде я не видела их совсем распущенными, и я долго не сводила с них глаз. Раньше, помнится, я считала их цвет обычным темно-рыжим. Какое там — в них играли тысячи оттенков золотого, каштанового, медного. Они приподнялись, скрутились в завитки, а когда они высохли, в них еще добавилось пышности и блеска.

Я перевела взгляд на лицо Флоренс — ресницы, большой рот с розовыми губами, линию челюсти, легкую припухлость под нею. Взглянула на руки — я помнила их резкие движения в жарком июньском воздухе на Грин-стрит; помнила, как я взяла чуть позже ее ладонь, помнила даже пожатие пальцев в теплой полотняной перчатке. Сегодня ее руки были розовые, слегка сморщенные после мытья. Ногти (она ведь любит их грызть — вспомнилось мне) — не обкусанные, аккуратные.

Я посмотрела на ее шею. Она была гладкая и очень белая; ниже, в треугольном вырезе халата, виднелась самая верхушка груди.

Я смотрела и смотрела, и у меня в груди что-то странно зашевелилось, заерзало — подобного чувства я не испытывала уже тысячу лет. В тот же миг такое же ощущение возникло и ниже… Кружки задрожали у меня в руках, я испугалась, что молоко расплещется.

Осторожно поставив их на обеденный стол, я потихоньку выскользнула из комнаты.

С каждым шагом, отдалявшим меня от Флоренс, шевеленье в груди и между ног становилось отчетливей; я чувствовала себя как чревовещатель, который запирает в сундук под замок протестующих кукол. В кухне я прислонилась к стене — меня трясло еще сильнее, чем в гостиной. Я оставалась там не меньше получаса, пока не проснулась Флоренс и не вскрикнула, увидев остывшее, подернувшееся пенкой молоко. Я все еще не могла успокоиться, и Флоренс спросила: «Что с тобой?» — на это мне пришлось ответить: «Ничего, ничего», стараясь не заглядывать в треугольник, где белели выпуклости. Я знала, что стоит мне туда заглянуть, и я наклонюсь и их поцелую.

Я явилась на Куилтер-стрит с намерением быть обычной девушкой, но теперь ощущала себя как никогда розовой. После своего саморазоблачения я начала присматриваться к окружающим и убедилась, что розовых вокруг полным-полно — непонятно, как я не замечала этого раньше. Две приятельницы Флоренс по благотворительной работе, похоже, были любовницами. Не иначе как она намекнула им обо мне: явившись назавтра, они смотрели на меня совершенно другими глазами. Что до Энни Пейдж. то она при следующей нашей встрече обняла меня за плечо и заявила:

— Нэнси! Флоренс говорит, ты из наших! Дорогая, меня это не то чтобы удивило, но до чего же обрадовало…

С одной стороны, зародившийся во мне интерес к Фло меня смущал, но с другой — чудесно было ощущать, как разом воспрянули мои вожделения, как всколыхнулась и заурчала, подобно пущенной в ход машине, моя розовая натура. Как-то ночью мне приснилось, что я расхаживаю по Лестер-сквер в своей прежней гвардейской форме, волосы у меня подстрижены по-военному, а за пуговицами брюк лежит свернутая перчатка (собственно, перчатка Флоренс — с тех пор я краснела, на нее глядя). Такие сны я видела на Куилтер-стрит и прежде (разумеется, за вычетом перчатки), но на сей раз утром у меня кололо кожу головы и долго щипало внутреннюю поверхность бедер, и мне противно было прикасаться к своим коротким тусклым кудрям и цветастому платью. В тот день я ходила на Уайтчепелский рынок и на обратном пути невольно прилипла к витрине с принадлежностями мужского туалета, вжимая в стекло потные жадные пальцы…

А потом я подумала: почему бы нет? Вошла (торговец, наверно, решил, что я делаю покупки для своего брата) и купила пару молескиновых брюк, подштанники и рубашку, подтяжки и ботинки на шнурках. По дороге домой я завернула к девушке, которая делала за пенни стрижки, и попросила:

— Быстрей, снимайте все, пока я не передумала!

Она взялась за мои локоны (розовые любят вспоминать свои стрижки, но эта врезалась мне в память особо), и ощущение было такое, словно я избавляюсь не от волос, а от слоев наросшей на мне кожуры, и под лопатками у меня вырастают крылья…

Флоренс вернулась домой задумчивая и едва ли замечала, есть ли у меня вообще на голове волосы, но Ральф бросил оптимистическим тоном: «О, красивая стрижка!» Моих брюк Флоренс тоже не видела: я решила, чтобы не будоражить соседей, носить их только дома, за уборкой. Вечером, ко времени возвращения Флоренс из Стратфорда, я надевала снова платье и передник. Но однажды она вернулась раньше обычного. Она вошла черным ходом — через двор за кухней; я как раз мыла окно. Оно было большое, разделенное на панели; я нанесла на них моющее средство и протирала одну за другой. Одета я была в молескиновые штаны и рубашку без воротничка, рукава были закатаны выше локтя, руки грязные, под ногтями черно. Во впадинке на шее выступил пот, над верхней губой — тоже; я остановилась, чтобы его вытереть. Волосы я гладко зачесала, но они развалились, на глаза свешивалась длинная прядь, приходилось отдувать ее в сторону и отводить запястьем. Мне оставалось вытереть последнюю панель, прямо перед лицом. Проведя по ней тряпкой, я вздрогнула: по ту сторону стекла совершенно неподвижно стояла Флоренс. В пальто и шляпке, с сумкой на руке, она глядела на меня так… Слишком много я ловила на себе восторженных взглядов с тех пор, как в первый раз, принарядившись, отправилась с Китти на вечеринку и не понимала, отчего она не сводит с меня глаз и краснеет, — мне ли было не понять, отчего краснеет Флоренс, изучая мои брюки и стрижку.

Но с нею, по-видимому, было как с Китти: вместе с удовольствием желание причиняло ей боль. Поймав на себе мой взгляд, она опустила глаза, переступила порог и сказала всего-навсего: «Стекло так и сияет!» Что за чудо: наконец — совершенно ненамеренно — я привлекла к себе ее взгляд и возбудила в ней желание; едва наши глаза встретились, как моя страсть вспыхнула с новой силой; в глазах Флоренс я прочитала ответную страсть, и у меня закружилось в голове и закололо в груди; и при всем том трепетала я не только от сладострастного восторга, но и от растерянности и робости.

Как бы то ни было, огонь в ее взгляде скоро потух, смотрела она упорно в сторону, и мне снова подумалось: что за дело ей до меня, если ею все еще владеет печаль по такой женщине, как Лилиан?

Так мы и жили, и на улице становилось все холодней. Рождество я встречала не на Куилтер-стрит, а во Фримантл-хаусе, где Флоренс организовала обед для своих девушек и требовались помощники, чтобы поливать жиром гусей и мыть посуду. Встречая новый, 1895 год, мы выпили за него, а потом за «отсутствующих друзей» — Флоренс имела в виду, конечно, Лилиан; о тех друзьях, которых потеряла я, она ничего не знала. В январе нам предстояло праздновать день рождения Ральфа. Жуткое совпадение: Ральф родился в один день с Дианой, и, наблюдая с улыбкой, как он вскрывал подарки, я вспоминала бюст Антиноя и гадала, созерцает ли он нынче холодным взглядом жаркие забавы Фелисити-Плейс, видит ли его хоть иногда Диана и думает ли при этом обо мне.

Правда, я уже настолько обвыклась в Бетнал-Грине, что не представляла себя живущей в ином месте и иным порядком. Я притерпелась к шумным соседям и грохоту на улице. Как Флоренс с Ральфом, я принимала ванну раз в неделю, а в остальные дни довольствовалась тазиком. Ванная Дианы представлялась мне странным сном — воспоминанием о райских кущах после грехопадения. Я продолжала коротко стричься. Брюки я по-прежнему надевала только на время работы по дому; во всяком случае, так продолжалось около месяца. Убедившись, что все соседи уже видели мой необычный наряд и привыкли к нему, я сочла лишним переодеваться несколько раз на дню. Это как будто никого особенно не удивило: в конце концов, кое-где в Бетнал-Грине считали роскошью любую одежду и мне неоднократно попадались на глаза женщины в мужних пиджаках, а то и мужчины в шалях. Дочки ближайшей соседки, миссис Монкс, завидев меня, с визгом кидались навстречу. Товарищам Ральфа по профсоюзу случалось заглядеться на меня во время беседы и потерять нить. Сам же Ральф иной раз спускался вниз с рубашкой или фланелевой жилеткой в руках и спрашивал: «Вот, Нэнс, нашел на дне шкафа; может, приспособишь на себя?..»

Что касается Флоренс… все чаще ей случалось обратить на меня взгляд, подобный тому, через оконное стекло, но каждый раз глаза ее туманились и ускользали в сторону. Мне хотелось задержать ее взгляд, но я не знала как. Ради Дианы я наряжалась, с Зеной бессердечно флиртовала, но рядом с Флоренс я вновь делалась восемнадцатилетней девчонкой: потела от страха, опасаясь всколыхнуть ее постепенно иссякающее горе. Вот бы, думала я, мы были марианнами. Вот бы я снова была мальчиком, а она — нервным джентльменом из Сохо, и я могла бы просто повести ее в потайной обшарпанный угол и расстегнуть ей пуговицы…

Но мы не были марианнами, мы были парочкой робких розовых девиц, которые не решаются дать волю своим желаниям, а время шло, зима близилась к концу — и со стены все так же смотрела Элеонора Маркс, суровая, нечесаная, лишенная возраста.

Все изменилось в феврале, в самый обычный день. Я отправилась на Уайтчепелский рынок, который посещала часто и регулярно. Домой я вернулась через двор; задняя дверь была приоткрыта, и я проникла внутрь совершенно бесшумно. Когда я складывала в кухне пакеты, из гостиной донеслись голоса — Флоренс и Энни. Дверь гостиной была приоткрыта, и мне было слышно все до единого слова.

— Она работает в типографии, — рассказывала Энни. — В жизни не видела женщины красивей.

— Да ты всегда так говоришь.

— Нет, в самом деле. Она сидела за столом над страницей текста, под самыми лучами солнца, и вся светилась. Когда она подняла глаза, я протянула руку. «Вы Сью Брайдхед? — спросила я. — Меня зовут Джуд…»

Флоренс рассмеялась; все они как раз читали в журнале последнюю главу этого романа; знай Энни, чем он кончится, она бы наверняка не стала так шутить. Флоренс спросила:

— И что она на это сказала? Что боится ошибиться, но Сью Брайдхед вроде бы работает в другой конторе?..

— Ничего подобного. Она сказала: аллилуйя! Взяла мою руку — и тут я окончательно поняла, что влюбилась!

Фло снова засмеялась, но в этот раз с ноткой задумчивости. Потом пробормотала что-то неразборчивое, но ее подруга ответила смехом.

— А как тот твой красивенький дядя?[17] — Голос Энни все еще дрожал от смеха.

Дядя? Я поднесла озябшие руки к плите. Что за дядя? Мне не казалось, что я подслушиваю. Флоренс недовольно фыркнула.

— Она мне не дядя, — произнесла она — произнесла очень отчетливо. — И ты это прекрасно знаешь.

— Не дядя? — вскричала Энни. — И такая девушка — с такими волосами — в паре замшевых брюк — снует как маятник по твоему дому…

Тут мне стало все равно, подслушиваю я или нет. Я проворно шагнула в коридор и насторожилась. Флоренс опять засмеялась.

— Можешь мне поверить, она мне не дядя.

— Но почему же? Почему? Флорри, я тебя не понимаю. То, что ты делаешь, противоестественно. Словно у тебя в буфете стоит жаркое, а ты гложешь сухую корку и запиваешь водой. Вот что я тебе скажу: если ты не собираешься сделать из нее дядю, то подумай о своих друзьях и кому-нибудь ее передай.

— Ты, во всяком случае, ее не получишь!

— Мне никто не нужен, у меня есть Сью Брайдхед. Но видишь, ты ею все же дорожишь!

— Конечно дорожу, — спокойно отозвалась Флоренс.

Я так напрягла слух, что, казалось, слышала, как она мигает, как поджимает губы.

— Ну и отлично! Тогда сведи ее завтра вечером к «малому»! — Я была уверена, что не ослышалась. — Сведи. Ты можешь встретить там мою мисс Раймонд…

— Не знаю, — ответила Флоренс.

Наступила тишина. Когда Энни вновь заговорила, тон ее изменился.

— Нельзя же без конца о ней печалиться. Она бы этого никогда не пожелала…

Флоренс неодобрительно хмыкнула.

— Любить, знаешь ли, это не то что содержать в клетке канарейку. Когда теряешь одну возлюбленную, нельзя выйти из дома и вернуться с другой, взамен первой.

— Думаю, это самое тебе и полагалось сделать!

— Это ты так поступаешь, Энни.

— Но, Флоренс, — тебе нужно всего лишь чуть приоткрыть дверцу… У тебя по комнате летает новая канарейка и бьется хорошенькой головкой о прутья клетки.

— Ну, впущу я эту новую канарейку, а потом окажется, что я не люблю ее так, как прежнюю. Или… О! — Послышался глухой удар. — Поверить не могу, до чего мы договорились: не хватало только с волнистым попугайчиком ее сравнить!

Зная, что она имеет в виду не меня, а Лилиан, я раскаялась в том, что подслушала этот разговор. Собеседницы ненадолго смолкли, было слышно, как Флоренс помешала ложечкой в чашке. Я уже двинулась на цыпочках в кухню, и тут Флоренс спокойно проговорила:

— Ты действительно так думаешь насчет канарейки и клетки?..

Я зацепила ногой и опрокинула метлу; пришлось вскрикнуть и всплеснуть руками, словно я только что вернулась. Энни позвала меня в гостиную и сказала, что чай только что заварен. Флоренс встретила меня немного задумчивым взглядом.

Энни вскоре ушла, и Флоренс на весь вечер зарылась в бумаги. Недавно она приобрела себе очки, в них играли огоньки от камина, и я не могла разобрать, куда она смотрит: на меня или в книги. Потом мы, как обычно, пожелали друг другу спокойной ночи, но обе лежали без сна. Наверху скрипели половицы, однажды Флоренс выходила в уборную. Мне показалось, у моих дверей она замедлила шаги, прислушиваясь к дыханию. Я промолчала.

На следующее утро я была слишком сонной, чтобы внимательно к ней присматриваться, но, когда я ставила на плиту сковородку с беконом, Флоренс подошла. Она придвинулась вплотную и произнесла совсем тихо (вероятно, чтобы не слышал брат по ту сторону коридора):

— Нэнс, не хочешь ли сегодня вечером со мной прогуляться?

— Сегодня? — Я зевнула, хмуро глядя на бекон, который шипел и дымился (я кинула его влажным на слишком горячую сковороду). — Куда это? Неужели снова собирать пожертвования?

— Нет-нет. И вообще, это не работа: я собираюсь развлечься.

— Развлечься?

Никогда прежде я не слышала от нее этого слова, и прозвучало оно, как ни странно, ужасной непристойностью. Видимо, Флоренс почудилось то же самое: она покраснела, взяла ложечку и стала вертеть ее в руках.

— Это пивная близ Кейбл-стрит, — продолжала она, — где имеется помещение для дам. Девушки называют его «Малый в лодке»…[18]

— Правда?

Флоренс покосилась на меня и сразу отвела взгляд.

— Да. Там обещала быть Энни со своей новой подругой. Может, придут Рут с Норой.

— Рут с Норой тоже? — быстро подхватила я. Это были две подружки, оказавшиеся любовницами. — Так там будут одни розовые?

К моему удивлению, Флоренс с серьезным видом кивнула:

— Да.

Одни розовые! От этого известия меня затрясло. В последний раз я провела вечер в таком обществе год назад. Что, если я потеряла навык? А что мне надеть? Как держать себя? Одни розовые! И как они ко мне отнесутся? А к Флоренс?

— Если я откажусь, — спросила я, — ты пойдешь все равно?

— Пожалуй, да…

— Тогда я пойду непременно.

Мне пришлось повернуться к плите, где жарился бекон, и я не видела, довольна Флоренс или отнеслась к моим словам равнодушно.

Весь день я хлопотала, перетряхивая свои немногие платья и юбки в надежде, что среди них отыщется какое-нибудь забытое сокровище из прошлых времен. Конечно, там не было ничего, кроме замызганных рабочих брюк. В Кэвендишском клубе они вызвали бы сенсацию, и я сочла их слишком смелыми для публики в Ист-Энде, а потому не без сожаления отложила в сторону и надела на себя юбку, мужскую сорочку и галстук. Рубашку и воротничок я сама выстирала, накрахмалила и отполоскала в синьке, чтобы они сияли; галстук у меня был из очень красивого шелка с малюсеньким брачком — Ральф принес его мне из мастерской, а еврей-портной сшил. Голубой цвет шелка оттенял мои глаза.

Разумеется, переодеваться я начала только после того, как мы поужинали и убрали со стола. Когда я выгнала бедных Ральфа с Сирилом в кухню, чтобы привести себя в порядок перед камином в гостиной, меня обуяло тревожное, даже болезненное веселье. Пусть я натягивала на себя юбки, нижние юбки и корсет — чувство все равно было такое, как у молодого человека, который принаряжается для возлюбленной. Пока я застегивала пуговицы и манипулировала вслепую запонками для воротничка и галстуком, сверху скрипели половицы и шелестела ткань — и мне все время представлялось, что это готовится к свиданию моя любимая.

Когда наконец распахнулась дверь и Флоренс вошла в гостиную, я на миг лишилась дара речи. Вместо обычного рабочего платья на ней были блузка, жилетка и юбка. Юбка (из плотной зимней материи) была окрашена в теплый цвет сливы, жилетка — в более светлый его оттенок. Цвет блузки приближался к красному, ворот украшала брошь: несколько гранатиков в золотой оправе. Впервые за год она при мне изменила строгому стилю и черному с коричневым цветам, и это ее полностью преобразило. Красно-сливовый наряд оттенил ее яркие губы, золотистый отлив кудряшек, белые шею и руки, розовые, с бледными лунками, ноготки.

— Ты очень красивая, — проговорила я неловко.

Флоренс вспыхнула.

— Меня сильно разнесло, новые платья не налезли… — Она оглядела мою одежду. — Шикарно. Этот галстук тебе очень к лицу, правда? Только завязан кривовато. Погоди. — Флоренс взялась за узел моего галстука, и, ощутив, как под ее пальцами в шее отчаянно запульсировала кровь, я стала беспомощно охлопывать себя в поисках несуществующих карманов, чтобы спрятать руки. — Вот вертушка, — мягко укорила она меня, словно обращалась к Сирилу, но я заметила, что щеки ее по-прежнему румяны и голос чуть дрожит. Наконец она управилась с галстуком и отошла.

— Остались волосы, — сказала я.

Взяв две щетки, я намочила их в кувшине и гладко зачесала волосы назад, потом капнула на ладони макассарового масла (у меня теперь имелось макассаровое масло) и водила ими по волосам, пока они не сделались тяжелыми и маленькая жаркая гостиная не переполнилась ароматом. И все это время Флоренс, опираясь на косяк двери, не сводила с меня глаз. Когда я закончила, она рассмеялась.

— Загляденье, что за парочка! — Это проговорил Ральф, проходивший с Сирилом по коридору. — Мы их даже не узнали, правда, сынок? — Сирил потянулся к Флоренс, она, ворча, взяла его на руки. Положив руку на плечо Флоренс, Ральф ласково добавил: — Ты настоящая красотка, Фло. Уже больше года я тебя такой не видел.

Она изящно наклонила голову, и брат с сестрой сделались похожи на рыцаря и даму с какого-нибудь средневекового портрета. Потом Ральф перевел взгляд на меня и улыбнулся, и я забыла, кого из них люблю больше — сестру или брата.

— Управишься один с Сирилом? — озабоченно спросила Флоренс, отдав малыша Ральфу и застегивая пальто.

— А как же! — заверил брат.

— Мы вернемся не поздно.

— А пусть бы и поздно, мы волноваться не станем. Но только будьте осторожны. Там на улицах можно ноги себе переломать…

В самом деле, путь от Бетнал-Грина до Кейбл-стрит пролегал по самым бедным и неблагоустроенным кварталам города; в обычное время совершать его бывало невесело. Мне он был знаком, потому что я часто ходила там с Флоренс; я знала, какие дворы самые мрачные, на каких фабриках хуже всего обращаются с рабочими, в каких домах живут самые несчастные, отчаявшиеся семьи. Но в тот вечер мы, по словам самой Флоренс, отправились развлекаться, и, как ни странно, дорога показалась нам приятной, а окружение — не таким, как обычно. Мы шли мимо питейных палаццо и дешевых мюзик-холлов, кофеен и пивных, довольно убогих в иное время, но в тот вечер они лучились теплом, светом и красками, гремели радостным смехом, струили запахи пива, мыла и мясной подливки. Нам попадались влюбленные пары, девушки с вишнями на шляпках и вишневыми губками, дети, лакомившиеся из кульков, откуда веяло горячими потрохами, свиными ножками и печеной картошкой. Кто знает, в какое безрадостное жилище им предстояло через час-два вернуться? Но пока и они, и сами улицы — Дисс-стрит, Склейтер-стрит, Хэер-стрит, Фэшн-стрит, Пламберз-роу, Коук-стрит, Пинкин-стрит, Литтл-Перл-стрит — светились странным волшебством.

— Как празднично сегодня выглядит город! — воскликнула Флоренс удивленно.

Это ради тебя, хотелось мне ответить, ради тебя и твоего нового наряда. Но я только улыбнулась и взяла Флоренс за руку, а когда на тенистой Брик-Лейн мы миновали мальчугана в желтой, яркой, как фонарь, курточке, заметила:

— Погляди-ка на эту куртку! Знала я однажды девушку, которой бы такая очень понравилась…

При всем том путь до Кейбл-стрит не отнял у нас много времени. Мы свернули налево, потом направо, и в конце улицы завиднелась пивная, которая, как я догадалась, и была нашей целью: приземистое зданьице с плоской крышей, над дверью газовая горелка с лиловым колпаком и яркая вывеска — «Фрегат», напомнившая мне о том, как близко мы подобрались к Темзе.

— Нам туда, — смущенно указала Флоренс.

Мы миновали дверь, обогнули дом и достигли темной задней дверцы. За нею оказался марш из крутых и ненадежных на вид ступеней, который вел, видимо, в подвал. Внизу он упирался в дверь из матированного стекла, комната за нею и была та самая, называвшаяся, как я помнила, «Малым в лодке».

Это было не очень обширное помещение, но очень темное; мне понадобилось время, чтобы прикинуть его ширину и высоту, проникнуть взглядом в сумрачные углы, что таились в стороне от газовых ламп, камина, где потрескивал огонь, бара с медной отделкой, зеркалом, стеклянной и оловянной посудой. Народу было, как я прикинула, человек двадцать; они сидели в небольших, расположенных в ряд отсеках, стояли у стойки или толпились в заднем, самом светлом конце, где виднелся вроде бы бильярдный стол. Разглядывать их долго мне не пришлось, потому что при нашем появлении все они, разумеется, подняли глаза, и я оробела, не зная, что они обо мне подумают.

Опустив голову, я последовала за Флоренс к бару. За стойкой женщина с квадратным подбородком протирала пивные стаканы. Заметив нас, она опустила на стол и стакан, и полотенце и заулыбалась.

— О, Флоренс! Здорово, что ты опять здесь! Ты прекрасно выглядишь!

Женщина сжала в ладони пальцы Флоренс и окинула ее довольным взглядом. Потом она обернулась ко мне.

— Это моя подруга, Нэнси Астли, — несмелым голосом представила меня Фло. — А это миссис Суиндлз, здешняя хозяйка бара.

Мы с миссис Суиндлз обменялись кивками и улыбками. Я сняла пальто и шляпу и расправила пятерней волосы; миссис Суиндлз при этом едва заметно подняла брови, и я понадеялась, что она подумала то же, что Энни Пейдж: «Ну вот, у Флоренс завелся новый дядя, недурной из себя!»

— Что ты будешь, Нэнс? — спросила Флоренс. Я ответила, что мне все равно, и она, поколебавшись, заказала два пряных ромовых коктейля. — Сядем в отсек.

Мы направились в другой конец комнаты (песок на полу скрипел под нашими подошвами), к столику с двумя скамейками. Сели по разные стороны и стали размешивать сахар в стаканах.

— Прежде ты бывала здесь регулярно? — спросила я.

Флоренс кивнула.

— В последний раз — лет сто назад…

— Правда?

— Еще при жизни Лили. Честно говоря, здесь что-то вроде парада шутов. Не очень у меня лежит к этому душа…

Я уставилась в стакан с ромом. Внезапно у меня за спиной, в соседнем отсеке, кто-то громко засмеялся, и я вздрогнула.

— А я ему говорю, — послышался девичий голос, — такими делами, сэр, я занимаюсь только с друзьями. А он: Эмили Петтингер говорила, вы с ней добрых полчаса трахались врастяжку. Враки, но не в этом суть. Трахаться врастяжку, говорю, это совсем другое, сэр. А если вы желаете, чтобы я ее… — тут девица, судя по всему, заменила слова жестом, — за это заплатить надо, причем немало.

— А он что? — вмешался другой голос.

Первая девушка помедлила — вероятно, чтобы отхлебнуть из стакана.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но этот подонок сует руку в карман и, словно так и надо, выкладывает на стол соверен…

Я взглянула на Флоренс — она улыбалась.

— Уличные девки, — сказала она. — Здесь таких половина. Имеешь что-нибудь против?

Как я могла иметь что-нибудь против, когда я и сама была в свое время уличной девкой — вернее, уличным мальчишкой? Я мотнула головой.

— А ты? — спросила я.

— Ничего. Печально только, что они вынуждены этим заниматься…

Я не стала слушать: меня слишком заинтересовала история уличной девки. А она продолжала:

— Полчаса мы трахались врастяжку, потом лизали бархат, а джентльмен смотрел. Потом Сьюзи берет пару заплат и…

Я перевела взгляд на Флоренс и нахмурилась.

— Они что, француженки? Что они говорят? Ни слова не понимаю. — Я в самом деле ничего не понимала: зарабатывая на улице, я ни разу не слышала таких слов. — Что значит «лизать бархат»? Этим что, в театре занимаются?..

Флоренс покраснела.

— Можешь попробовать, но ведущий наверняка распорядится, чтобы тебя выставили…

Видя, что я все еще хмурюсь, она раздвинула губы, высунула кончик языка и скользнула взглядом по моим коленям. Это меня ошеломило: раньше я не замечала за ней таких жестов. Если бы она изобразила губами поцелуй, результат был бы тот же: в панталонах у меня сделалось влажно, щеки вспыхнули. Чтобы скрыть замешательство, я отвела взгляд в сторону.

Я стала рассматривать миссис Суиндлз и длинный ряд блестящих оловянных кружек у нее над головой, потом — игроков у бильярдного стола. Присмотревшись к ним, я спросила Флоренс:

— Ты, если я не ослышалась, говорила, что здесь собираются одни только розовые? А там, глянь-ка, парни.

— Парни? Ты уверена?

Она повернулась, куда я указывала, и стала изучать игроков. Держались они довольно развязно, половина из них были одеты в брюки и жилетки и щеголяли короткими, наподобие тюремных, стрижками. Флоренс рассмеялась.

— Парни? Это не парни! Нэнси, как ты могла обознаться?

Поморгав, я вгляделась. И начала различать… Это были не мужчины, а девушки — такие, как я…

Я нервно сглотнула.

— Они что, выдают себя за мужчин?

Не заметив хрипоты у меня в голосе, Флоренс пожала плечами.

— Некоторые выдают, наверное. Большая часть одеваются, как вздумают, и им все равно, за кого их примут окружающие. — Она перехватила мой взгляд. — А знаешь, я думала, ты и сама так жила…

— Если я скажу, что считала себя единственной в этом роде, ты решишь, что я дурочка?..

Она ответила добрым взглядом.

— Какая же ты странная, — мягко проговорила она. — Никогда не трогала бархат…

— Этого я не говорила; просто я никогда не использовала таких слов…

— Ладно. Ты употребляешь всякие-разные странные фразы. Ты как будто ни разу не встречала лесбиянку в брюках. В самом деле, Нэнс, иной раз мне кажется, что ты явилась на свет взрослой — как Венера в морской раковине на картине…

Флоренс подхватила капельку сладкого рома, стекавшую по стакану, и облизала палец. В горле у меня еще больше запершило, сердце екнуло. Шмыгнув носом, я снова перевела взгляд на бильярдный стол и лесбиянок в брюках.

— А зря я не надела свои молескиновые штаны… — произнесла я.

Флоренс засмеялась.

Мы посидели еще, потягивая ром; в комнате прибавилось посетительниц, стало жарко и дымно. Я пошла к бару за новой порцией, а когда вернулась, застала в нашем отсеке Энни с Норой, Рут и еще одной девушкой — светловолосой и хорошенькой; ее представили мне как мисс Раймонд.

— Мисс Раймонд работает в типографии, — объявила Энни, и я притворилась, что впервые это слышу.

Через полчаса она отправилась на поиски уборной, а Энни попросила нас пересесть, чтобы ей досталось место рядом с мисс Раймонд.

— Живей! — торопила она. — Она вот-вот вернется. Нэнси, садись сюда!

Я очутилась между Флоренс и стенкой и долгое время не участвовала в беседе, с наслаждением ощущая бедром нажатие ее более пышного, затянутого в сливовую материю бедра. Когда она ко мне поворачивалась, мою щеку обдавало ее дыханием — горячим, пряным, с запахом рома.

Вечер продолжался; он казался мне самым приятным за всю мою жизнь. Я наблюдала за Рут и Норой: они клонились друг к другу и хохотали. Посмотрела на Энни; ее рука лежала на плече мисс Раймонд, взгляд прилип к ее лицу. Я повернула голову к Флоренс: она улыбалась.

— Ну как, Венера, все хорошо? — спросила она. Прическа ее растрепалась, вьющиеся пряди спускались на воротник.

Тут Нора завела одну их своих серьезных историй: «Вот эта девушка приходила сегодня ко мне в контору и…»; я зевнула, перевела взгляд на игроков в бильярд и с удивлением обнаружила, что все они, отвернувшись от стола, глядят на меня. Похоже было, что они меня обсуждают: одна кивнула, другая помотала головой, третья, скосившись на меня, многозначительно постукивала кием об пол. Мне стало немного не по себе: может, я, надев при короткой стрижке юбку, нарушила местные неписаные правила? Я отвернулась, а когда снова посмотрела в ту сторону, одна из женщин отделилась от остальных и решительно двинулась к нашему отсеку. Это была крупная девица с закатанными до локтя рукавами. У нее на руке я различила грубую татуировку зеленоватого оттенка и к тому же расплывчатую — ее можно было принять за синяк. Добравшись до нас, она оперлась татуированной рукой на перегородку и наклонилась, заглядывая мне в глаза.

— Простите меня, милочка, — произнесла девица довольно громко. — Но мой парень Дженни вбила себе в голову, будто вы та самая Нэн Кинг, что выступала в мюзик-холле с Китти Батлер. А я поставила шиллинг, что ничего подобного. Не рассудите ли вы нас?

Я быстро оглядела своих соседок. Флоренс и Энни с легким удивлением подняли брови. Нора прервала рассказ и улыбнулась:

— Не упускай своего, Нэнс. Требуй, чтобы выставили выпивку.

Мисс Раймонд рассмеялась. Никто не верил, что я и вправду могу оказаться Нэн Кинг; я и сама целых пять лет пряталась от самой себя, отрицала, что мы одно лицо.

Но ром, тепло, моя новая, невысказанная любовь подействовали на меня, как масло на ржавый замок. Я обернулась к женщине.

— Боюсь, вы проиграли пари. Я Нэн Кинг.

Это была правда, но я чувствовала себя обманщицей, словно бы произнесла только что: «Я лорд Роузбери». На Флоренс я не смотрела, но краем глаза заметила, что у нее раскрылся рот. Я обратила взгляд на татуированную женщину и чуть пожала плечами. Она отступила назад, шлепнула по перегородке, так что та затряслась, и со смехом крикнула своей подруге:

— Дженни, ты выиграла! Эта девушка говорит, все верно — она Нэн Кинг!

Игроки у бильярдного стола вскрикнули, половина прочих посетительниц притихли. Проститутки, сидевшие по соседству, привстали, разглядывая меня. «Нэн Кинг, здесь Нэн Кинг», — шептали за всеми столиками. Дженни, подруга татуированной лесбиянки, подскочила ко мне и протянула руку.

— Мисс Кинг, я вас сразу узнала, как только вы вошли. С каким же удовольствием я слушала вас и мисс Батлер в «Парагоне»!

— Вы очень любезны.

Я ответила на рукопожатие. И заметила устремленный на меня взгляд Флоренс.

— Нэнс, что такое? Неужели ты и вправду выступала на эстраде? Почему же ты молчала?

— С тех пор столько воды утекло…

Не отрывая от меня глаз, Флоренс тряхнула головой.

— Вы, выходит, и понятия не имели, что ваша приятельница такая звезда? — спросила Дженни.

— Мы понятия не имели, что она вообще звезда, — отозвалась Энни.

— Она и Китти Батлер — блестящий дуэт! Второй такой пары петиметров не было и не будет…

— Петиметров? — удивилась Флоренс.

— Ну да. Постойте-ка, тут есть одна штука, которую я должна вам показать…

Сквозь толпу глазеющих женщин Дженни проложила себе путь к бару; я видела, как она обращается к барменше и указывает на стену за рядом перевернутых бутылок. Там висел выцветший кусок сукна, к которому было пришпилено множество старых записок и видовых открыток. Миссис Суиндлз порылась в слоях скрученных бумажек и извлекла одну из них, маленькую и погнутую. Она протянула ее Дженни, и вот я уставилась на положенную передо мной фотографию: мы с Китти, блеклые, но различимые, в оксфордских штанах и шляпах канотье. Моя рука, с незажженной сигаретой между пальцев, лежит у Китти на плече.

Я не могла оторвать глаз от фото. Мне помнились ясно вес и запах этого костюма, ощущение от плеча Китти под моей рукой. И при всем том я словно бы заглядывала в чужое прошлое, и от этого меня пробрала дрожь.

Потом карточка перекочевала в другие руки — сперва к Флоренс, которая склонилась над ней, изучая едва ли не так же пристально, как я; затем к Рут с Норой, к Энни с мисс Раймонд и наконец к Дженни, а та передала ее своим подругам.

— Подумать только, карточка тут так и висела, — проговорила Дженни. — Я помню девушку, которая ее принесла; она была к вам неравнодушна; да уж, в «Малом» у вас не было недостатка в поклонницах. Девушка приобрела ее у одной дамы в Берлингтонском пассаже. Знаете, там была леди, продавала таким вот интересующимся девушкам ваши фотографии и другие, наподобие?

Я помотала головой, удивляясь: надо же, исходить вдоль и поперек Берлингтонский пассаж в поисках интересующихся мужчин и ни разу не обратить внимания на эту леди.

— Что за удовольствие, мисс Кинг, — крикнул кто-то из толпы, — увидеть вас здесь…

Переварив смысл этого замечания, посетительницы загудели.

— А я ведь что-то такое подозревала, — произнес еще кто-то.

Дженни с видом заговорщицы наклонилась ко мне.

— А как насчет мисс Батлер, если позволите спросить? До меня доходили слухи, она тоже немного розоватая.

— Верно, — подтвердила другая девушка. — Я тоже такое слышала.

Я заколебалась. И сказала:

— Вас обманули. Она не такая.

— Ни чуточки?..

— Ни чуточки.

Дженни пожала плечами:

— Что ж, жалко.

Внезапно у меня упало настроение, и я уставила взгляд в колени. Дальше было еще хуже: одна из уличных девиц просунула голову между Рут и Норой и крикнула:

— О мисс Кинг, может, вы нам что-нибудь споете?

Ее просьбу подхватила дюжина голосов:

— Спойте, мисс Кинг, ну пожалуйста!

Как в страшном сне возникло, словно бы ниоткуда, старое раздолбанное пианино, по усыпанному песком полу его вывезли в удобное место. К нему подсела какая-то женщина, хрустнула суставами пальцев и неуверенно заиграла гамму.

— Не могу, — взмолилась я, — ей-богу не могу!

Я бросила отчаянный взгляд на Флоренс: она изучала мое лицо, как будто видела его впервые. Дженни беспечным голосом кричала:

— Ну же, Нэн, бросьте ломаться, порадуйте малышек из «Малого». Помните вашу обычную: подмигиваю, мол, красивым дамочкам и пересчитываю в кармане соверены?..

К ней присоединился еще один голос, потом еще и еще. Энни сделала большой глоток из своей кружки и чуть не подавилась.

— Боже! — произнесла она, вытирая рот. — Так это ты пела? Я видела тебя однажды в «Холборн Эмпайр»! Ты бросила мне шоколадную монету, она наполовину расплавилась у тебя в кармане, я ела ее и думала — умру от счастья! О, Нэнси!

Взглянув на нее, я прикусила губу. Игроки в бильярд побросали кии и обступили пианино; пианистка подбирала аккорды песни, два десятка женщин пели. Песенка была глупая, но мне вспомнился голос Китти, выпевавший дурацкие фразы так естественно и красиво, словно они ласкали язык медовой сладостью. Здесь, в далеком от роскоши подвале, они звучали совершенно иначе, но трогали сердце искренностью и своеобразной свежестью. Послушав шумных девиц, я поймала себя на том, что вполголоса подпеваю… Встав коленями на сиденье, я присоединила свой голос к хору, за песней последовали выкрики и аплодисменты, и я склонила голову на руку и закусила губу, чтобы не заплакать.

Зазвучала еще одна песня и еще — не из нашего с Китти репертуара, а незнакомая, и я не смогла участвовать в хоре. Я села и прислонилась затылком к перегородке. Какая-то девушка принесла на наш столик тарелку с мясным пирогом — от миссис Суиндлз, «за счет заведения». Поклевав тесто, я немного успокоилась. Рут и Нора, забывшие про свой рассказ, подперли ладонями подбородки и ели меня глазами. В промежутках между куплетами до меня долетали слова Энни, обращенные к недоверчивой мисс Раймонд: «Нет, клянусь, мы понятия не имели… Явилась к порогу Флоренс с подбитым глазом и букетом водяного кресса — и осталась. Темная лошадка…»

Флоренс сидела, обернувшись ко мне, глаза ее оставались в тени.

— Ты в самом деле была известна? — спросила она, когда я нашла сигарету и закурила. — И в самом деле пела?

— И пела, и танцевала. А однажды играла в пантомиме в театре «Британния». — Я хлопнула себя по бедру. — Милорды, где же принц, наш господин.

Флоренс рассмеялась, я — нет.

— Как бы я хотела на тебя посмотреть! А когда это было?

Чуть подумав, я ответила:

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом.

Она с досадой выпятила губы.

— А, ну да. Весь год забастовки, на мюзик-холл не оставалось времени. Помню, как-то вечером я под стенами «Британнии» собирала деньги для докеров… — Флоренс улыбнулась. — Впрочем, от шоколадного соверена я бы не отказалась.

— Тебе бы он точно достался…

Флоренс поднесла к губам стакан и о чем-то задумалась.

— Что же тебя заставило уйти из театра? Ты имела такой успех, почему от всего отказалась? И что ты делала потом?

Я уже рассказала кое-что о своем прошлом, но не была готова выкладывать все до конца. Я пододвинула к Флоренс свою тарелку.

— Помоги доесть пирог, — попросила я. И обратилась через ее голову к Энни: — Слушай, не дашь ли сигаретку? Эта больно гадкая.

— Ну раз уж ты такая знаменитость…

Флоренс с помощью Рут стала приканчивать пирог. Певицы у пианино, устав и охрипнув, вернулись к бильярдному столу. Уличные девицы из соседнего отсека поднялись на ноги и пришпилили шляпки: наверное, предположила я, собрались на промысел куда-нибудь в обычную пивную в Уоппинге или Лаймхаусе. Нора зевнула, мы, по ее примеру, тоже, Флоренс вздохнула.

— Не пора ли по домам? — спросила она. — Похоже, час уже очень поздний.

— Скоро полночь, — отозвалась мисс Раймонд.

Мы встали и начали застегивать пальто.

— Мне нужно сказать пару слов миссис Суиндлз, поблагодарить за пирог, — объяснила я.

Переговорив с нею, а также ответив по пути на приветствия полудюжины женщин, я зашла в бильярдный уголок и кивнула Дженни.

— Доброй ночи, — сказала я. — Я рада, что вы выиграли шиллинг.

Она пожала мне руку.

— Доброй ночи, мисс Кинг! Шиллинг — ерунда, главное — это удовольствие видеть вас в нашей компании.

— Надеюсь, Нэн, мы еще здесь свидимся? — добавила ее татуированная подруга.

Я кивнула:

— Я тоже надеюсь.

— Но в следующий раз вы уж выступите перед нами по-настоящему, в одежде джентльмена.

— Да-да, пожалуйста!

Вместо ответа я улыбнулась и шагнула прочь, но вспомнила кое о чем и вновь махнула рукой Дженни.

— Эта фотография, — заговорила я спокойно, когда Дженни подошла. — Как вы думаете, миссис Суиндлз не станет возражать… можно будет мне забрать ее?

Дженни тут же сунула руку в карман, вынула помятую, выцветшую фотографию и протянула мне.

— Берите, — сказала она и, не удержавшись, поинтересовалась: — Но разве у вас нет своей? Я думала…

— Между нами, я ушла со сцены довольно неожиданно. Много чего было потеряно, и до сих пор я об этом не заботилась. Но карточка… — Я опустила глаза на фото. — Вряд ли мне повредит пустячное напоминаньице, верно?

— Надеюсь, что не повредит, — добродушно согласилась Дженни. Она перевела взгляд на Флоренс и остальных. — Ваша девушка вас ждет, — улыбнулась она.

Я опустила фото в карман пальто.

— Верно, ждет, — рассеянно кивнула я. — Верно.

Я присоединилась к подругам, и мы, проложив путь сквозь толпу, выбрались по ненадежной лестнице на пронзительно холодный февральский воздух. Под стенами «Фрегата» было темно и тихо, однако с Кейбл-стрит доносился отдаленный гул. Подобные нам посетители питейных палаццо и пивных потихоньку выбирались на улицу, чтобы на неверных ногах отправиться домой.

— А не бывало ли столкновений, — спросила я по пути, — между женщинами из «Малого» и местными жителями или хулиганами?

Энни, поежившись, подняла воротник и взяла мисс Раймонд под руку.

— Да. Случалось. Однажды какие-то мальчишки нарядили в шляпку поросенка и спустили по лестнице…

— Что ты говоришь!

— Да, — подтвердила Нора. — И еще какой-то женщине проломили в драке голову.

— Но драка была из-за девушки, — зевая, пояснила Флоренс, — и ударил ее как раз муж этой девушки…

— По правде говоря, — продолжала Энни, — в этих местах настоящее столпотворение: евреи и индийские матросы, немцы и поляки, социалисты, анархисты, Армия спасения… Здешний народ уже ничем не удивишь.

И все же не успела она закончить, как из дома в конце улицы вышли двое парней и при виде нас (Энни и мисс Раймонд под ручку, Рут, засунувшая руку в карман Норы, мы с Флоренс тремся друг о друга плечами) зашептались и заухмылялись. Один, когда мы проходили мимо, смачно сплюнул, другой поднес сложенную чашечкой ладонь к ширинке и загоготал.

Энни оглянулась на меня и пожала плечами. Мисс Раймонд, чтобы нас развеселить, проговорила:

— Интересно, будут ли и у меня на совести разбитые женские головы…

— Только сердца, мисс Раймонд, — откликнулась я галантно и с удовлетворением поймала на себе хмурые взгляды Энни и Флоренс.

Группа наша стала редеть: в Уайтчепеле Рут и Нора наняли кеб до своего дома в Сити, а в Шордиче, где жила мисс Раймонд, Энни, опустив глаза долу, заявила: «Думаю, мне нужно проводить мисс Раймонд до дверей, а то час уже поздний; вы двое ступайте вперед, я вас догоню…»

И вот мы с Флоренс остались вдвоем. Шагали мы быстро, потому что погода была холодная, Флоренс жалась ко мне, опираясь на мою руку. Выйдя на Куилтер-стрит, мы остановились (как я, когда явилась сюда впервые), чтобы немного вглядеться в темные зловещие башни рынка Колумбия и беззвездное и безлунное лондонское небо, полное смога.

— Вряд ли Энни нас догонит, — пробормотала Флоренс, оглядываясь.

— Пожалуй, и пытаться не станет.

В доме показалось, с улицы, жарко и душно, но когда мы сняли пальто и посетили уборную, нам сделалось зябко. Ральф установил заранее мою передвижную кровать и прикрепил к каминной полке записку, что в духовке для нас оставлен чайник. Чай в самом деле там был — густой и темный, как соус, но мы все равно за него взялись. Вернулись с кружками в гостиную, где было теплее, и стали греть руки над угольками, догоравшими в камине среди пепла.

Кресла были отодвинуты, чтобы освободить место для кровати, и мы робко уселись бок о бок. Кровать при этом катнулась в сторону, и Флоренс рассмеялась. Тьму разгоняла только прикрученная настольная лампа. Мы сидели, прихлебывали чай и глядели в огонь; время от времени в камине сдувало золу и с треском вспыхивал уголек.

— Какая тут тишина после «Малого»! — спокойно заметила Флоренс.

Я уже раньше подтянула колени к подбородку (кровать была очень низкая), а теперь оперлась на них щекой, улыбаясь Флоренс.

— Хорошо, что ты свела меня туда. Это был у меня самый приятный вечер с… с незапамятных времен.

— Так уж и незапамятных?

— Да. Ведь знаешь, мне мало веселиться самой, нужно еще видеть тебя веселой.

Флоренс улыбнулась и зевнула.

— Как ты думаешь, мисс Раймонд очень красивая?

— Недурная.

«Не такая красивая, как ты», — хотелось мне сказать, пока я рассматривала черты, казавшиеся мне прежде заурядными. О Фло, ты красивей всех на свете!

Но я промолчала. А Флоренс тем временем улыбнулась.

— Я вспоминаю другую девушку, за которой ухаживала Энни. Мы впускали их к себе, потому что Энни тогда делила постель с сестрой. Они спали здесь, а мы с Лилиан наверху, и сколько же от них было шуму! Миссис Монкс спросила: «У вас кто-то заболел?» Пришлось сказать, что у Лили разболелся зуб, а ведь на самом деле она спала без задних ног со мною рядом…

Флоренс примолкла. Я ослабила узел галстука: представив себе, как Фло лежала рядом с Лилиан и мучилась приливом бесплодной страсти, я, как обычно, испытала и горечь, и волнение.

— Это было тяжело — делить постель с человеком, которого так любишь? — спросила я.

— Ужасно тяжело! И в то же время чудесно.

— И ты ни разу… не поцеловала ее?

— Целовала иногда, когда она спала, — в волосы. Они у нее были такие красивые…

Мне живо вспомнилось, как я лежала рядом с Китти, когда мы еще не были любовницами. Слегка меняя тон, я спросила:

— Случалось тебе разглядывать ее лицо, пока она спала, и надеяться, что она видит сны о тебе?

— Я специально зажигала свечу!

— А мучило тебя желание ее потрогать, когда она лежала рядом?

— Ох, до чего мне этого хотелось! Даже страшно было.

— И ты трогала самое себя и желала, чтобы это были не твои, а ее пальцы?..

— Да, и потом краснела! Однажды я придвинулась к ней вплотную, и она произнесла, не просыпаясь: «Джим!» Так звали ее любовника. И повторила: «Джим!» так ласково, что я бы не узнала ее голос. К горлу у меня подступили слезы, и больше всего мне хотелось… О Нэнс, больше всего мне хотелось, чтобы она спала беспробудным сном, я бы ее трогала и она опять ласково звала бы меня «Джим»…

Флоренс шумно вздохнула. В камине затрещали угли, но взгляд Флоренс оставался неподвижен, и мой тоже. Мы смотрели друг на друга; казалось, от ее жарких слов наши взгляды сплавились воедино — не разорвать. Я произнесла, почти смеясь: «Джим, Джим!» Она мигнула и вздрогнула, я вздрогнула тоже. И тут я произнесла просто: «О Фло…»

Словно бы по волшебству, наши губы начали сближаться и соединились в поцелуе. Флоренс тронула уголок моего рта, ее пальцы проникли между нашими губами — у них был тот же вкус сахара. Меня буквально затрясло, пришлось стиснуть кулаки и сказать себе: «Успокойся, ну же! Она подумает, ты впервые в жизни целуешься!»

Но когда я взяла ее пальцы в свои, оказалось, что она дрожит не меньше; скользнув по ее шее, моя рука легла на округлость груди — Флоренс дернулась, как рыбка, улыбнулась и придвинулась ближе. «Прижми крепче!» — попросила она.

Мы опрокинулись вместе на кровать (колесики отъехали дальше по ковру), я расстегнула ее блузку, через хлопковую ткань рубашки приникла к соску и сосала, пока он не затвердел, а дыхание Флоренс не сделалось прерывистым. Обхватив мою голову, она подняла ее и подтянула к своим губам; я лежала сверху и ерзала, она снизу ерзала тоже; ее груди терлись о мои, я чувствовала, что либо кончу, либо потеряю сознание, и тут Флоренс меня перевернула, задрала юбку и, проникнув рукой между ног, начала гладить так медленно, легко, дразняще, что мне захотелось не кончать никогда…

Наконец ее рука достигла самого влажного местечка, и Флоренс задышала мне прямо в ухо. «А внутрь ты не против?» — шепнула она. Вопрос заключал в себе столько нежности и деликатности, что я едва не всхлипнула. «О!» — только и сказала я, и Флоренс снова меня поцеловала. И тут же ее палец заходил у меня внутри — потом, как я догадалась, к нему присоединился второй, третий… И вот, после небольшого усилия, она погрузила в меня всю руку по запястье. Наверное, я вскрикнула — дрожала, хватала воздух и вскрикивала, ощущая, как медленно поворачивается ее кулачок, расправляются и сжимаются ласковые пальцы…

Когда я достигла высшей точки, из меня хлынуло, руку Флоренс по самый локоть залило слизью; ей передались мои ощущения, она кончила тоже и, ослабевшая, в мокрой юбке, тяжело опустилась на меня. Флоренс вынула руку, заставив меня снова вздрогнуть; я удержала ее в своей и, притянув к себе лицо Флоренс, поцеловала. Потом мы, тесно сцепленные, лежали неподвижно, пока, как в остывающей машине, в наших телах не остановилась вибрация.

Поднимаясь на ноги, Флоренс стукнулась головой об обеденный стол: не заметив того, мы загнали кровать в другой конец комнаты. Флоренс засмеялась. Мы сбросили одежду, Флоренс потушила лампу, и мы во влажных нижних юбках затихли под одеялом. Когда Флоренс заснула, я погладила ее щеки и поцеловала ушибленное место на лбу.

Когда я проснулась, ночь еще не кончилась, но стало чуточку светлее. Не зная, что меня потревожило, я огляделась и увидела, что Флоренс приподнялась с подушки и смотрит на меня. Судя по всему, она окончательно проснулась. Схватив ее руку и поцеловав, я ощутила у себя внутри отклик. Флоренс улыбнулась, но какой-то непонятной улыбкой, и я похолодела.

— Что такое? — пробормотала я.

Она погладила меня по голове.

— Я просто подумала…

— О чем? — Она молчала. Я тоже окончательно проснулась и села рядом, подперев спину подушкой. — О чем, Флоренс?

— Я смотрела на тебя в темноте; я ведь прежде не видела тебя спящей. И вид у тебя был совсем незнакомый. И тогда я подумала: я и вправду ничего о тебе не знаю…

— Не знаешь? Что ты такое говоришь? Мы живем вместе больше года!

— И только вчера вечером я впервые узнала, что ты была звездой мюзик-холла! Как ты могла это от меня скрывать? И почему? А чем ты еще занималась, о чем я не знаю? Может, сидела в тюрьме. Может, была умалишенной. Может, промышляла на улице!

Я закусила губу, но, вспомнив, как терпимо она отнеслась к уличным девкам в «Малом», быстро проговорила:

— Фло, одно время я действительно промышляла на улице. Ну что, ты меня за это возненавидишь?

Она тут же отдернула руку.

— На улице! Боже! О том, чтобы я тебя возненавидела, не может быть и речи, но… Нэнс! Представить тебя на месте этих жутких девиц…

— Я не была жуткой девицей. — Я отвела взгляд в сторону. — По правде, я вообще не была девицей.

— Не была девицей? О чем ты говоришь?

Я поскребла ногтем краешек шелковистого одеяла. Раскрыть ли свою историю — историю, которую я так долго хранила под замком? Я обратила внимание на ее лежавшую на простыне руку и ощутила, как вновь сократились мышцы внизу живота: мне вспомнились пальцы, торившие дорогу для кулака, и его неспешный поворот…

Я набрала в грудь воздуха.

— Случалось ли тебе бывать в Уитстейбле?.. — начала я.

И дальше уже не могла остановиться. Я поведала обо всем: о торговле устрицами, о Китти Батлер, ради которой я бросила семью и которая, в свою очередь, бросила меня ради Уолтера Блисса. О моем безумии, о переодевании, о жизни с миссис Милн и Грейс на Грин-стрит, где мы впервые встретились. И закончила Дианой, Фелисити-Плейс и Зеной.

Когда я остановилась, уже почти рассвело и гостиная совсем промерзла. Весь мой долгий рассказ Флоренс выслушала молча; когда дело дошло до торговли собой, она нахмурилась; взгляд ее все больше темнел и так и не прояснился.

— Ты хотела знать мои тайны… — заключила я.

Она отвела взгляд в сторону.

— Я не представляла себе, сколько их у тебя.

— Ты говорила, что не станешь меня ненавидеть за торговлю собой.

— Подумать только: ты делала все это… для забавы. Причем жестокой забавы, Нэнс!

— С тех пор прошла целая вечность.

— Подумать: сколько у тебя было знакомых, а друзей — никого.

— Я оставляла всех в прошлом.

— Твоя семья. Придя сюда, ты рассказывала, будто они от тебя отказались. А ведь это ты отказалась от них! Они небось не перестают гадать, где ты и что с тобой! Ты никогда о них не вспоминаешь?

— Изредка.

— А леди с Грин-стрит, которая так к тебе привязалась. Тебе не приходило в голову навестить ее и ее дочь?

— Они переехали, я пыталась их найти. И мне было стыдно, что я их забросила…

— Забросила ради этой… как ее зовут?

— Дианы.

— Дианы. Выходит, ты очень ее любила?

— Любила? — Я выпрямилась, опершись на локоть. — Да я ее ненавидела! Она была настоящая чертовка! Я же тебе рассказывала…

— И все же ты так долго у нее жила…

Внезапно у меня перехватило дыхание от собственной истории и от вопросов Флоренс.

— Не знаю, как объяснить. У нее была надо мною власть. Она была богата. Имела… вещи.

— Вначале ты мне рассказывала, что тебя выгнал некий джентльмен. Потом это была дама. Я думала, ты рассталась с какой-то девушкой…

— Я в самом деле рассталась с девушкой, это была Китти, но история с Дианой произошла через несколько лет.

— Диана была богата; она подбила тебе глаз и распорола щеку, а ты стерпела. А потом она тебя выставила за порог, потому что ты… целовала ее горничную. — В голосе Флоренс крепли суровые ноты. — Что же с ней случилось?

— Не знаю. Не знаю!

Наступила тишина, кровать, где мы лежали, показалась внезапно очень тесной. Флоренс наблюдала за светлеющим прямоугольником на оконной занавеске, я жалким взглядом следила за ней. Она взялась было кусать ноготь, я потянулась, чтобы ее остановить, но она оттолкнула мою руку и встала.

— Куда ты? — спросила я.

— Наверх. Мне нужно немного посидеть и подумать.

— Нет! — выкрикнула я. Наверху проснулся Сирил и громко стал звать маму. Я схватила Флоренс за запястье и, невзирая на писк ребенка, принудила снова лечь. — Я знаю, что ты собираешься делать. Ты собираешься думать о Лилиан!

— Я не могу о ней не думать! — отозвалась она упавшим голосом. — Не могу. А ты… с тобой ведь то же самое, только я не знала. Скажешь, прошлой ночью, целуя меня, ты не думала о ней — о Китти?

Я набрала в грудь воздуха… и заколебалась. Потому что отрицать правду было невозможно. Китти достались мои первые и самые пламенные поцелуи, и на моих губах навечно запечатлелись ее губы — то ли очертания их, то ли цвет, то ли вкус. Этот отпечаток не смыли ни сперма, ни слезы всех плаксивых пидоров Сохо, ни вино и влажные ласки Фелисити-Плейс. Я чувствовала его всегда, но в случае с Дианой, а также и с Зеной это не имело значения. Почему же это так важно, когда речь идет о Флоренс?

И важно ли, о ком думала она, когда целовала меня?

— Я знаю одно, — проговорила я наконец, — если бы мы не легли вместе прошлой ночью, мы бы умерли от желания. И неужели после такой чудесной ночи ты скажешь, что мы никогда больше вместе не ляжем!..

Я все еще удерживала ее в постели, а Сирил не смолкал, но тут, как по мановению волшебной палочки, его крики затихли, и Флоренс, в свою очередь, обмякла в моих объятиях и повернула голову ко мне.

— Мне нравилось думать о тебе как о Венере в раковине, — произнесла она. — И у меня не возникало мыслей о возлюбленных, которые у тебя были до прихода сюда…

— Зачем же теперь о них задумываться?

— Потому что о них думаешь ты! Что, если Китти вернется и позовет тебя обратно?

— Этого не будет. Китти ушла навсегда, Фло. Как Лилиан. Поверь, ждать ее — все равно что ждать Лилиан. — Я заулыбалась. — Если вернется Лилиан, я отпущу тебя совершенно безропотно. А если за мной явится Китти, ты можешь сделать то же самое. И тогда, надо полагать, у каждой из нас будет свой рай и мы сможем махать друг другу, сидя на разных облаках. Но до тех пор… до тех пор, Фло, кто помешает нам целоваться и радоваться жизни?

Необычный это был обмен любовными обетами, но и истории у нас были необычные; наше прошлое походило на коробки с плохо подогнанными крышками. Нужно нести их, но нести осторожно. Нам будет хорошо, подумала я, когда Флоренс наконец вздохнула и потянулась меня обнять; нам будет очень хорошо, пока не просыпется содержимое коробок.

Днем мы оттащили передвижную кровать обратно на чердак (подозреваю, колесики у нее перекосило непоправимо), и я перенесла свои спальные принадлежности в комнату Флоренс и спрятала ночную рубашку у нее под подушкой. Мы устроили это, пока Ральфа не было дома, а когда он вернулся и заметил, что у стенки, где стояла кровать, пусто, а у нас покраснели щеки, затуманились глаза и вспухли губы, — когда он все это заметил, он часто замигал, нервно сглотнул, сел и спрятался за развернутым номером «Юстиции». Правда, удаляясь на ночь, он очень тепло меня поцеловал.

Я взглянула на Флоренс.

— Почему у Ральфа нет возлюбленной? — спросила я, когда он ушел.

Флоренс пожала плечами.

— Похоже, он не нравится девушкам. Все мои розовые подруги немножко в него влюблены, но обычные девушки… Он западает на приверед; последняя бросила его ради какого-то боксера.

— Бедный Ральф. Он очень терпимо относится к твоим… склонностям. Тебе не кажется?

Флоренс подошла и села на подлокотник моего кресла.

— У него было время привыкнуть.

— Значит, у тебя они были всегда?

— Пожалуй, одна-две девушки поблизости всегда вертелись. Матушка не понимала, что к чему. Джанет было все равно — она говорила, тем больше парней останется для нее. Но Фрэнк (это мой старший брат, он здесь бывает время от времени с семьей) — Фрэнку не нравились мои посетительницы, однажды он из-за этого меня ударил. Ни за что его не прощу. Кстати, он не придет в восторг, когда тебя здесь увидит.

— Если хочешь, мы скроем правду. Можно даже притащить обратно мою кровать и сделать вид…

Флоренс отпрянула, словно услышала ругательство.

— Делать вид? Мне, у себя дома, делать вид? Если Фрэнку не по вкусу мои привычки, никто его насильно не зазывает. Его и всех прочих, кто мыслит так же. Хочешь, чтобы люди думали, будто мы стыдимся?

— Нет-нет. Это только Китти…

— О, Китти! Китти! Чем больше я о ней слышу, тем меньше она мне нравится. Так долго заставляла тебя таиться и чувствовать себя преступницей, когда ты могла бы жить в свое удовольствие как истинная лесбиянка…

Ее слова задели меня, хотя мне не хотелось это выдавать.

— Я вовсе не стала бы лесбиянкой, если бы не Китти Батлер.

Флоренс окинула меня взглядом — я была в брюках.

— А вот в это я не поверю. Рано или поздно ты бы встретила какую-нибудь другую женщину.

— Если бы я вышла замуж за Фредди и нарожала кучу детишек, я бы уж точно не встретилась с тобой.

— Что ж, тогда, пожалуй, мне есть за что поблагодарить Китти Батлер.

От звуков этого имени у меня до сих пор щемило сердце, и Флоренс, наверное, об этом догадывалась. Но ответила я беспечным тоном:

— Да уж. Запомни это хорошенько. А вот для тебя и напоминание… — Из кармана пальто я вынула фотографию, которую получила от Дженни в «Малом в лодке», и присоединила к другим фото на книжной полке. — Это только твоя Лилиан могла обожать Элеонору Маркс. А вот разумные девушки пять лет назад вешали над кроватью не чьи-нибудь, а мои фотографии.

— Будет тебе хвастаться. Все эти разговоры о мюзик-холле. Ты никогда мне ничего не пела.

Она занимала мое кресло, и я подошла и потеснила ее колени своими.

— Томми, — пропела я из старой песенки, которую исполняли у У. Б. Фэра: — Томми, дай-ка место дяде.

Флоренс рассмеялась.

— Это одна из твоих с Китти песен?

— Да ты что! Китти бы побоялась: вдруг в толпе отыщется настоящая лесбиянка, которая поймет шутку и решит, что мы это неспроста.

— Спой тогда одну из тех, что вы исполняли с Китти.

— Что ж…

Меня не очень вдохновило это предложение, но все же я спела несколько строк из нашей песенки про соверены — расхаживая, как на сцене, и вскидывая одетые в штаны ноги. Когда я закончила, Флоренс покачала головой.

— Как она, должно быть, тобой гордилась! — мягко заметила она. — На ее месте…

Она не договорила. Только подошла, оттянула у меня на груди рубашку и целовала обнажившуюся кожу, пока меня не бросило в дрожь.

Она казалась мне прежде святой и непорочной — и еще некрасивой. Теперь ее целомудрие испарилось, обнаружилась удивительная смелость и открытость, и от этого она похорошела, словно бы обрела глянец. Стоило на нее взглянуть, и руки сами к ней тянулись. При виде ее блестящих розовых губ хотелось прижаться к ним своими. А ладонь, бессильно лежавшая на столе, пальцы, сжимавшие перо, чашку, занятые каким-нибудь повседневным трудом, — куда было деться от искушения обхватить их, поцеловать костяшки, пощекотать языком ладонь, прижать эти пальцы к ширинке своих брюк. Находясь рядом с нею в полной народа комнате, я чувствовала, как встают торчком волоски у меня на предплечье, замечала, как идет мурашками ее кожа, краснеют щеки; я знала — она хочет меня так же, как я ее, и при этом ей нравилось оттягивать уход гостей, снова и снова предлагать им еще чаю, а я смотрела на нее, страдая и взмокая от желания.

— Ты заставила меня ждать два с половиной года, — сказала она мне однажды. Войдя за ней в кухню, где она ставила на плиту чайник, я обхватила ее трясущимися руками. — Вот и ты вполне можешь подождать час, пока не уйдут гости… — Но на следующий вечер, когда история повторилась, я стала щупать ее сквозь юбку. Голос ее ослабел, она завела меня в чулан, мы подперли дверь метлой и среди пакетов с мукой и жестянок с патокой ласкались до тех пор, пока не засвистел чайник, кухня не переполнилась паром и из гостиной не долетел оклик Энни: «Чем вы там занимаетесь?»

Дело было в том, что слишком долгое время мы прожили без поцелуев и теперь, начав целоваться, не могли остановиться.

Наша дерзость удивляла нас самих.

— Когда я пустила тебя в дом, я принимала тебя за одну из этих жутких девиц-жадюг, — сказала она мне однажды ночью, через неделю или две после посещения «Малого». — Одну из этих: о-бедро-обтирайся-а-трогать-ни-ни…

— А есть такие?

Флоренс покраснела.

— Ну, с одной или двумя я спала…

При мысли о том, что она спала с разными девушками, с немалым их числом, и теперь может запросто сортировать их, как породы рыб, я удивилась и взволновалась. Я тронула ее (мы лежали вместе голые, несмотря на холод, так как только что приняли ванну и еще не остыли), раз-другой провела ладонью от впадины под шеей до впадины ниже живота и ощутила, как задергалась ее кожа.

— Кто бы мог подумать, что я стану вот так тебя трогать и говорить такие слова! — произнесла я шепотом, потому что рядом спал в кроватке Сирил. — Я был а уверена, ты будешь напряженной и неловкой. Станешь стесняться. При твоем увлечении политикой и добрыми делами чего еще можно было ожидать!

Она засмеялась.

— Социализм — это одно, — объяснила она, — а Армия спасения — совсем другое.

— Ну, может быть…

Больше мы не разговаривали, только целовались и бормотали. Но на следующую ночь Флоренс достала книгу и велела мне читать. Это была поэма Эдуарда Карпентера «К демократии»; переворачивая страницы, с теплой Флоренс под боком, я ощутила между ног влагу.

— А с Лилиан вместе ты это читала? — спросила я.

Флоренс кивнула.

— Ей нравилось слушать Карпентера, когда мы лежали в постели. Наверное, она не догадывалась, что иной раз мне было нелегко это читать…

«А может, как раз догадывалась», — подумала я и оттого еще больше промокла.

Я протянула книгу Флоренс.

— А теперь ты почитай.

— Но ты уже все прочла.

— Прочитай мне те отрывки, которые читала ей…

Поколебавшись, она выполнила мою просьбу; пока она бормотала, моя рука скользнула ей между ног. Рука становилась уверенней, голос Флоренс — неуверенней.

— А ведь существуют специальные книги об этих предметах, — говорила я, вспоминая похожие ночи с Дианой (в эти самые ночи Флоренс, возможно, ерзала на постели рядом с Лилиан). — Хочешь, я тебе такую куплю? Не верится мне, что мистер Карпентер рассчитывал на подобное использование своей поэмы.

Флоренс приникла ртом к моей шее.

— По-моему, мистер Карпентер нас бы не осудил.

Она отпустила томик, и он упал ей на грудь Я смахнула его и навалилась на нее.

— А это в самом деле вклад в социальную революцию? — спросила я, двигая бедрами.

— О да!

Я сместилась ниже.

— А это — тоже?

— О, несомненно!

Я скользнула под простыню.

— А как насчет этого?

— О!

— Боже, — сказала я чуть погодя. — Подумать только, все эти годы я участвовала в социалистическом подполье и сама об этом не подозревала…

После этого «К демократии» всегда лежала у нас рядом с кроватью; как Флоренс иной раз, когда в доме все затихало, говорила: «Оденься-ка, дядя, в молескиновые штаны и спой мне песенку…», так я за ужином или во время прогулки шептала ей в ухо: «Ну как, Фло, займемся вечером демократией?..» Но конечно, некоторые из наших песен я ей не пела никогда — и среди них «Любимые и жены». И я заметила, что «Листья травы» не покидали своего места на полке внизу, под фотографиями Элеоноры Маркс и Китти. Я не возражала. Да и как бы я могла? Мы заключили своеобразную сделку. Между нами было решено целоваться до конца наших дней. И никогда не говорить друг другу: «Я тебя люблю».

— Правда, чудесно, когда ты влюблена, а на дворе весна? — спросила нас как-то апрельским вечером Энни; они с мисс Раймонд образовали пару и долгие часы проводили у нас в гостиной, вздыхая и восхищаясь друг другом. — Я была сегодня на одной фабрике, такой мрачной и ветхой, что трудно себе представить. Выхожу я во двор, а там растет верба — всего-то навсего куст вербы, но позолоченный солнцем и оттого так похожий на мою дорогую Эмму, что еще немного — и я бы припала к нему и расплакалась.

Флоренс фыркнула.

— Всегда говорила, нечего было допускать женщин на государственную службу. Расплакаться над кустом вербы? В жизни не слышала такого бреда; иногда я удивляюсь, как Эмма тебя терпит. Услышь я, как Нэнси меня сравнивает с веточкой в сережках, меня бы стошнило.

— Фу, как тебе не стыдно! Нэнси, когда ты видишь хризантему или розу, разве тебе не вспоминается лицо Флорри?

— Никогда, — заверила я. — Но вот вчера на Уайтчепелском рынке я заметила в тележке торговца рыбой камбалу — так сходство было потрясающее. Я едва удержалась, чтобы ее не купить.

Энни взяла руку мисс Раймонд и удивленно уставилась на нас.

— Клянусь, в жизни не встречала вторую такую пару любовниц — чтобы совсем без сантиментов.

— Для сантиментов мы слишком разумны, правда, Нэнс?

— Скорее, у нас слишком много забот, — зевнув, поправила я ее.

Флоренс заговорила робким голосом:

— Боюсь, в скором времени забот у нас станет еще больше. Знаешь, я обещала миссис Мейси из Союза, что помогу организовать митинг рабочих…

— Нет, Флоренс, — вскричала я, — только не это!

— Что это такое? — спросила мисс Раймонд.

— Безумный замысел, — объяснила я, — всех и всяческих союзов и профсоюзов Восточного Лондона: нагнать в Виктория-парк полным-полно социалистов.

— Это демонстрация, — прервала меня Флоренс. — Замечательная затея. Если удастся. Намечена на конец мая. Будут палатки, речи, киоски, карнавальное шествие. Гости и ораторы, как мы надеемся, соберутся из всех уголков Британии и даже из Германии и Франции.

— И ты пообещала помочь с организацией. А это значит, — с горечью обратилась я к мисс Раймонд, — она взвалит на свои плечи куда больше обязанностей, чем ей положено, и — обычная история — мне придется ей помогать: сидеть ночами над письмами к президенту Хокстонского профсоюза скорняков и модисток или Уоппингского сообщества изготовителей мелких металлических изделий. И все навалится одновременно…

Причем в то время, вертелось у меня на языке, когда мне больше всего захочется побросать папки с документами в пламя камина, растянуться перед ним и целовать Флоренс.

Во взгляде Флоренс выразилось как будто легкое огорчение. Она сказала:

— Если не хочешь помогать — не надо.

— Не помогать? В этом доме?

И все произошло так, как я предвидела. Флоренс принялась за тысячу дел, я, чтобы она не уработалась вконец, взяла на себя половину: писала письма, делала по ее указаниям подсчеты, доставляла в неопрятные профсоюзные конторы мешки плакатов и брошюр, посещала столярные мастерские, шила скатерти, флаги, костюмы для карнавального шествия. Наш дом на Куилтер-стрит снова зарос грязью, ужины готовились и поглощались в спешке, тушить устриц времени не было, я подавала их сырыми, и глотали мы их, не отрываясь от работы. На сшитых мною флагах и написанных Флоренс письмах оставались пятна устричного сока и жира.

Привлекли к делу даже Ральфа. Как секретарю соответствующего профсоюза ему было поручено написать краткое обращение и в день демонстрации зачитать его перед публикой в промежутке между более пространными речами. Обращение было названо «Почему социализм?». Ральф, не слишком искусный оратор, извелся, пока сочинял его и репетировал. Он часами просиживал за обеденным столом, писал, пока не устанет рука, а чаще уныло рассматривал пустой лист бумаги, затем кидался к книжным полкам, чтобы навести справку в каком-нибудь политическом трактате, не обнаруживал его на месте и ругался: «Что случилось с «Белыми рабами Англии»? Кто взял моего Сиднея Уэбба? И где, черт возьми, «К демократии»?»

Мы с Флоренс глядели на него и качали головами. «Если не хочешь или не справляешься, плюнь, — уговаривали мы Ральфа. — Никто тебя не заставляет». И каждый раз он чопорно отвечал: «Нет-нет. Это в интересах профсоюза. Речь почти готова». Он снова принимался жевать бороду и хмуриться над страницей; потом воображал себя стоящим перед толпой слушателей, и я замечала, как он потеет и дрожит.

Но тут, по крайней мере, я была способна хоть чем-то помочь.

— Дай-ка я немного тебя послушаю, — предложила я ему однажды вечером, когда Флоренс не было дома. — Не забывай, я как-то играла в театре. Выступать на сцене или на возвышении для оратора — это, знаешь ли, одно и то же.

— Верно, — оживился Ральф. Он похлопал по своим листкам. — Но я немного робею.

— Ральф! Если тебе страшно выступать передо мной у нас в гостиной, что ты будешь делать перед пятью сотнями слушателей в Виктория-парке?

Он снова прикусил бороду, но все же взял речь, встал перед задернутым шторой окном и откашлялся.

— Почему социализм? — начал он.

Я вскочила.

— Начало никуда не годное. Будешь бормотать себе под нос — кто тебя услышит на галерке, то бишь на том конце палатки?

— А ты горазда придираться, Нэнси.

— Сам же будешь мне благодарен. Итак, спину прямо, голову выше и начинай заново. И говори отсюда, — я тронула пряжку его брюк, и он дернулся, — а не из горла. Давай.

— Почему социализм? — прочел он снова, неестественно низким голосом. — Этот вопрос мне предложили сегодня с вами обсудить. Почему социализм? Ответ не будет пространным.

Я хмыкнула.

— Будь уверен, найдется шутник, который в этом месте крикнет «ура».

— Да что ты, Нэнс?

— Как пить дать. Позволишь себя сбить — пиши пропало. Ну ладно, послушаем остальное.

Он зачитал речь — странички две-три, не больше, — я слушала и хмурилась.

— Ты будешь говорить, уткнувшись в бумажку, — сделала я вывод. — Никто не захочет это слушать. Станет скучно, начнут переговариваться. Сто раз такое наблюдала.

— Но я же должен смотреть в текст, — возразил Ральф.

Я помотала головой.

— Хочешь не хочешь, придется заучивать. Ты должен знать текст наизусть.

— Как? Все это? — Ральф испуганно уставился на страницы.

— Работы на день-два. — Я тронула его за руку. — А иначе, Ральф, придется нарядить тебя в клоунский костюм…

И вот весь апрель и половину мая (времени понадобилось, разумеется, много больше, чем день-два) мы вдвоем работали над его кратенькой речью, вбивая ему в голову фразы и изобретая всяческие хитрости, чтобы они не ускользали. Я, с текстом в руках, служила суфлером, Ральф вымученно бубнил. Я заставляла его читать мне за завтраком, когда мы мыли посуду, сидели у камелька, выкрикивать речь, лежа в ванне (я слушала за кухонной дверью).

— Сколько раз вы слышали от экономистов, что Англия — богатейшая в мире страна? Если вы спросите, что они имеют в виду, они ответят… они ответят…

— Ральф! Они ответят: поглядите…

— Они ответят: поглядите на наши обширные дворцы, общественные здания, загородные дома, наши…

— Наши фабрики…

— Наши фабрики и…

— Нашу империю, Ральф!

Со временем, разумеется, я и сама запомнила многострадальную речь и отложила листки в сторону, но наконец и Ральф более или менее справился со своей задачей и произносил весь текст без подсказок, более или менее осмысленным голосом.

Тем временем срок митинга близился, и у нас прибавлялось хлопот и спешки. Я ворчала, но все же не могла не заинтересоваться и испытывала, пожалуй, не меньшую тревогу и нетерпение, чем Флоренс.

— Только бы не пошел дождь! — Через окно нашей спальни Флоренс уныло рассматривала небо; до назначенного воскресенья оставался один день. — В таком случае придется устраивать карнавальное шествие под навесом, а к этому никто не готовился. А если разразится гроза? Будет не слышно ораторов.

— Не будет никакого дождя. Не морочь себе голову.

Но она продолжала хмуро изучать небо, и я в конце концов тоже прилипла к окну.

— Только бы не пошел дождь, — повторила она.

Чтобы ее отвлечь, я подула на стекло и написала на нем пальцем наши инициалы: Н. А., Ф. Б., 1895 и Всегда. Обвела их сердечком и пронзила его стрелой.

Дождя в воскресенье не было; небо над Бетнал-Грином сияло такой голубизной, что можно было усмотреть в этом благословение свыше и заподозрить социалиста в самом Господе Боге. Мы на Куилтер-стрит встали пораньше, умылись, вымыли волосы и принарядились словно бы к свадьбе. Поскольку слово «социализм» само по себе вызывало настороженность, я самоотверженно решила не смущать толпу еще и своими брюками и облачилась в темно-синий костюм с алой отделкой, такой же галстук и шляпу-котелок. Для женской одежды он выглядел довольно дерзко, и все же, меряя гостиную шагами в ожидании Фло, я то и дело нервно одергивала на себе юбки. Вскоре ко мне присоединился Ральф, одетый строго, как клерк; он все время оттягивал воротничок, который натирал ему шею.

Флоренс надела темно-сливовый костюм, который очень мне нравился; по дороге из Бетнал-Грина я купила ей цветок и пришпилила к жакету. Это была крупная, размером с кулак, маргаритка, которая светилась под солнечными лучами.

— Теперь ты точно не потеряешь меня в толпе, — сказала Флоренс.

В Виктория-парке все преобразилось. Весь конец недели рабочие возводили там палатки, подмостки и киоски, на деревьях были развешаны флаги и транспаранты, торговцы в киосках уже готовили столы и выставляли товар. У Флоренс был заготовлен гигантский список дел, она вынула его и отправилась на поиски миссис Мейси из Союза. Мы с Ральфом, пролагая себе путь между полотнищами, стали искать палатку, где он должен был выступать. Это оказалась самая большая палатка; «вмещает не меньше семи сотен» — радостно заверили рабочие, расставлявшие стулья. Перед таким количеством народу не доводилось выступать и мне; Ральф, услышав их, побледнел и сел на скамью, чтобы еще разок вспомнить свою речь.

После этого я взяла Сирила и отправилась бродить; глазела по сторонам, останавливалась поболтать со знакомыми девушками, оказывала помощь, если замечала, что где-то норовит улететь скатерть, раскололась копилка с пожертвованиями, не так пришпилена розетка. Казалось, здесь выступали ораторы и демонстрировались выставки от всех, какие только существуют, эксцентрических обществ и благотворительных организаций: тред-юнионов и суфражисток, Общества христианской науки, христианских социалистов, еврейских социалистов, ирландских социалистов, анархистов, вегетарианцев… «Правда, здорово? — слышала я по пути как от приятелей, так и от незнакомцев. — Видели вы когда-нибудь что-нибудь подобное?» Какая-то женщина сунула мне атласную ленту — пришпилить на шляпку, но я пришпилила ее на платьице Сирила, и прохожие, увидев его в цветах СДФ, улыбались и жали ему ручонку: «Привет, товарищ!»

— Когда вырастет, будет вспоминать этот день! — сказал какой-то мужчина, погладил Сирила по голове и дал ему пенни. Выпрямив спину, он обвел парк сияющими глазами. — Да и всем нам он будет вспоминаться…

Я знала, что незнакомец прав. Я жаловалась на эту затею Энни и мисс Раймонд, я не стеснялась, когда шила флаги и транспаранты, делать кривые стежки и сажать на атлас пятна, но теперь, когда парк начал заполняться, когда еще ярче засияло солнце и заиграли краски, я поймала себя на том, что удивляюсь и восхищаюсь. «Мы будем безмерно рады, если соберется пять сотен человек», — говорила накануне Флоренс, однако, когда я обошла парк, а потом поднялась на пригорок, взгромоздила на плечи Сирила и, сложив ладонь козырьком, оглядела окрестность, мне стало ясно, что народу собралось в десять раз больше. Можно было подумать, в Виктория-парке толпилось — добродушно и беззаботно настроенное, празднично приодетое — все простое население Восточного Лондона. Подозреваю, не меньшей приманкой, чем социализм, послужило солнце. Люди стелили покрывала среди киосков и палаток, ели ланч, отдыхали с возлюбленными и детьми, кидали палки собакам. Но кроме того, они прислушивались к речам ораторов — кивали, спорили, хмурились над брошюрой, ставили подпись под воззванием, вылавливали из карманов пенсы, чтобы сделать пожертвование.

Мимо меня прошла женщина с жавшимися к ее юбкам детьми — это оказалась миссис Фрайер, бедная швея, у которой мы с Флоренс побывали осенью. Я ее окликнула — она заулыбалась и подошла.

— А я ведь вступила все-таки в профсоюз, — сказала она. — Ваша приятельница меня уговорила…

Мы обменялись несколькими словами; дети угощались леденцами на палочке — один протянули Сирилу, лизнуть. Тут грянула музыка, народ засуетился, загудел, вытянул шеи; мы подняли на плечи детей и стали наблюдать Карнавальное шествие рабочих: процессию, наряженную в традиционные костюмы всех ремесел, несущую профсоюзные знамена, транспаранты, цветы. Шествие не кончалось добрых полчаса, а когда оно стало удаляться, зрители проводили его кликами, свистом и аплодисментами. Миссис Фрайер даже прослезилась, заметив в карнавальных рядах старшую дочь соседей, одетую девочкой-торговкой спичками.

Я соскучилась по Флоренс и начала всюду высматривать ее сливовый костюм и маргаритку, но, хотя все профсоюзные знакомцы, бывавшие у нас дома, мне уже попадались на глаза, Флоренс не встретилась ни разу. Наконец я нашла ее в палатке для выступлений: она провела там весь день, слушая ораторов.

— Слышала? — спросила она. — Поговаривают, что приедет Элеонора Маркс; я боюсь выйти из палатки — как бы не пропустить ее речь!

Оказалось, Флоренс с завтрака ничего не ела; я отправилась в киоск — купить ей пакетик улиток и чашку имбирного пива. Вернувшись, я застала рядом с ней Ральфа: бледный, как никогда, он все так же оттягивал воротничок. Сидячие места в палатке были заняты, часть слушателей стояли. Было жарко и душно, ораторов слушали невнимательно, раздражались. Один из них высказал непопулярную точку зрения, и его зашикали.

— На тебя шикать не станут, Ральф, — заверила я, но при виде его несчастного лица оставила ребенка с Флоренс, взяла Ральфа за руку и вывела на свежий воздух. — Пошли, пошли, покурим. Нельзя выдавать слушателям, что ты нервничаешь.

Мы остановились у полотнища палатки; двое знакомых с фабрики Ральфа, проходя мимо, помахали нам рукой, я зажгла две сигареты. Ральф взял сигарету трясущейся рукой, едва не уронил, улыбнулся и проговорил извиняющимся тоном:

— Я, должно быть, выгляжу дурак дураком.

— Ничего подобного! Помню, я в первый раз боялась ничуть не меньше. Я думала, меня стошнит.

— Я тоже только что думал, меня стошнит.

— Так все думают, и никого не тошнит.

Я немного слукавила: мне часто случалось видеть, как нервные артисты склонялись за кулисами над тазиками и пожарными ведрами, но Ральфу я, разумеется, об этом не стала рассказывать.

— Приходилось ли тебе хоть раз, Нэнс, выступать перед буйной публикой? — спросил Ральф.

— Что? В одном зале — «Диконз» в Излингтоне — перед нами выступал один незадачливый комик, так несколько парней выскочили на сцену и перевернули его вниз головой над рампой — пытались поджечь ему волосы.

Ральф замигал и поспешно оглянулся, словно желая убедиться, что в палатке нет открытого огня, которым могла бы воспользоваться недоброжелательная публика. Скосился на свою сигарету, поморщился и выбросил ее.

— Если я тебе не нужен, — сказал он, — я бы пошел в сторонку — еще разок повторить речь.

Я не успела раскрыть рта, как он улизнул, оставив меня курить в одиночестве.

Я не имела ничего против, потому что снаружи было лучше, чем в палатке. С сигаретой в зубах я скрестила руки на груди и осторожно прислонилась к полотнищу. Закрыв глаза, я подставила лицо под солнечные лучи, потом выбросила окурок и зевнула.

И тут рядом раздался женский голос, заставивший меня вздрогнуть.

— Вот уж кого никак не ожидала встретить на рабочем митинге, так это Нэнси Кинг.

Я открыла глаза, выронила сигарету, обернулась к женщине и вскрикнула:

— Зена! Ой! Ты ли это?

Это и вправду была Зена: пополневшая и еще больше похорошевшая, в алом пальто, на запястье браслет с амулетами.

— Зена! — повторила я. — Ох! Как я рада тебя видеть.

Я пожала ей руку, она рассмеялась.

— Я встретила здесь сегодня чуть ли не всех своих знакомых девушек, — сказала она. — А потом вижу еще одну, рядом с палаткой, с сигаретой в зубах, и думаю: господи, похоже, это старушка Нэн Кинг? До чего же будет забавно встретить ее через столько времени — и не где-нибудь, а здесь! Подхожу ближе, вижу стриженые волосы — точно, ты.

— Зена! Я была уверена, что никогда больше о тебе не услышу. — Она ответила робким взглядом, и я, припомнив, сильнее сжала ее руку и переменила тон: — Но как же ты могла? Тогда в Килборне — оставить меня в таком положении! Я думала, не выживу.

Она тряхнула головой.

— Ну и что! Я тоже из-за тебя потеряла деньги.

— Знаю. Свинство с моей стороны! Ты, наверное, так и не попала в колонии…

Зена сморщила нос.

— Моя подруга, которая ездила в Австралию, вернулась обратно. Говорит, там полно грубых детин, и нужны им не квартирные хозяйки, а жены. И я передумала. В конце концов, мне и в Степни неплохо.

— Ты теперь живешь в Степни? Тогда мы почти что соседи! Я живу в Бетнал-Грине. С возлюбленной. Погляди, она вон там. — Взяв Зену за Плечо, я указала на переполненную палатку. — Она у помоста, с ребенком на руках.

— Никак это Фло Баннер, что работает в приюте для девушек!

— Выходит, ты ее знаешь?

— У меня две приятельницы жили в Фримантл-хаусе, они только и делают, что нахваливают Фло Баннер! Для тебя, наверное, не секрет, что половина тамошних девушек по уши в нее влюблены…

— Во Флоренс? Ты ничего не путаешь?

— Ну да!

Мы снова заглянули в палатку. Флоренс теперь стояла и махала оратору какой-то бумагой. Зена рассмеялась.

— Вообразить только — ты и Фло Баннер! Уж она-то не станет учиться у тебя сумасбродству.

— Ты права, — ответила я, по-прежнему глядя на Флоренс и удивляясь словам Зены. — Она не станет.

Мы снова вышли на солнце.

— А как ты? — спросила я. — Готова спорить, у тебя есть девушка?

— Да, — нерешительно призналась Зена. — По правде, их даже две, и мне никак между ними не выбрать…

— Две! Боже!

Я вообразила себе, каково иметь двух любовниц, похожих на Флоренс, вздрогнула и начала зевать.

— Одна из них где-то тут, — продолжала Зена. — Она состоит в профсоюзе и… Вот она! Мод!

На ее крик обернулась девушка в голубом с коричневым клетчатом пальто. Она подошла, Зена взяла ее за руку, девушка улыбнулась.

— Это мисс Скиннер, — представила ее Зена. — Мод, это Нэн Кинг, певица, выступавшая на эстраде. — Мисс Скиннер (ей можно было дать около девятнадцати; когда я в последний раз выходила на поклоны в Брите, она, наверное, еще носила короткие юбочки) учтиво на меня воззрилась и протянула руку. Зена продолжала: — Мисс Кинг живет с Фло Баннер…

Хватка мисс Скиннер окрепла, глаза расширились.

— Фло Баннер? — переспросила она таким же удивленным тоном, как Зена. — Фло Баннер, из Союза? Ой! Мне бы… тут у меня где-то программа… как вы думаете, мисс Кинг, я могла бы получить у нее автограф?

— Автограф?

Она извлекла программку с расписанием речей и планом расположения киосков и трепетно протянула мне. В списке организаторов вместе с еще одной или двумя фамилиями числилась фамилия Флоренс.

— Что ж. Вы могли бы сами ее попросить, она неподалеку. Там, внутри…

— Ох, не могу! — отвечала мисс Скиннер. — Я стесняюсь…

В конце концов я взяла программку и пообещала сделать, что смогу; мисс Скиннер благодарно просияла и отправилась рассказывать друзьям, что познакомилась со мной.

— Одни любовные истории на уме, так ведь? — Зена снова сморщила нос. — Я бы могла бросить ее ради той, другой, но…

Я тряхнула головой, еще раз скользнула взглядом по программке и положила ее в карман юбки. Мы поболтали еще немного, и Зена спросила:

— Что ж, ты вполне счастлива у себя в Бетнал-Грине? В прежние времена с тобой такого не бывало…

Я скривила лицо.

— Не хочу и вспоминать про то время. Я стала другим человеком.

— Да уж. Эта Диана Летаби… ну ладно! Ты видела ее, конечно?

— Диану? — Я мотнула головой. — С чего бы? Неужели после той треклятой вечеринки я бы вернулась на Фелисити-Плейс?..

Зена вылупила глаза.

— Как, ты не знаешь? Диана здесь!

— Здесь? Не может быть!

— А вот и может! Говорю же: нынче здесь собрался весь свет — и Диана тоже не отстала. Она была у столика, где выставлена какая-то газета или журнал. Я как ее увидела, так едва не обмерла!

— Боже мой.

Диана здесь! Думать об этом было ужасно, и все же…

Говорят, старая собака никогда не разучится трюкам, которые вбила в нее хозяйка: при одном упоминании ненавистного имени у меня внутри что-то зашевелилось. Я заглянула в палатку: Флоренс все так же махала рукой у помоста. Я обернулась к Зене:

— Покажешь, где она?

Смерив меня взглядом, в котором читалось предостережение, Зена взяла меня за руку, провела через толпу и остановилась у озера, за кустом.

— Смотри, — сказала она вполголоса. — У того столика. Видишь?

Я кивнула. Диана у столика, где был выставлен женский журнал «Стрелы» (к изданию которого она изредка прилагала руку), разговаривала с дамой — как мне показалось, одной из тех, что изображали Сапфо на памятной костюмированной вечеринке. На груди у дамы красовалась лента суфражисток. Серый костюм Дианы дополняла шляпа с вуалью, которая, правда, была откинута. Высокомерие и красота Дианы остались при ней. Глядя на нее, я живо вспомнила себя, с жемчугом на бедрах, простертую с ней рядом; кровать, готовую опрокинуться; кожу, трущую промежность, пока Диана на мне плясала…

— Как ты думаешь, что она сделает, если я подойду?

— У тебя духу не хватит!

— Почему нет? Я теперь от нее не завишу.

Но, говоря это и глядя на нее, я вновь ощутила подчиненность сродни собачьей. Хотя, пожалуй, собачья подчиненность — не то слово. Я бы сравнила Диану с гипнотизером на эстраде, а себя — с хлопающей глазами девицей, которая готова, повинуясь ему, выставить себя на смех перед толпой.

— Я к ней и на пушечный выстрел не подойду, — сказала Зена, но я не слушала.

Я быстро оглянулась на палатку, где выступали ораторы, и, поправляя на ходу узел галстука, вышла из-за куста и двинулась к киоску. Ярдах в двадцати от цели я подняла было руку, чтобы снять шляпу, Диана обернулась, и наши глаза вроде бы встретились. Ее взгляд принял привычное мне выражение: смесь холодности, сардонической усмешки и похоти; сердце у меня в груди подпрыгнуло (наверно, от страха!), словно попавшись на крючок.

Но тут Диана открыла рот и крикнула:

— Реджи! Реджи! Сюда!

Ноги у меня запнулись. Прямо из-за спины донесся хрипловатый ответный выкрик: «Да-да», и я обернулась: через лужайку, не отрывая хмурого взгляда от Дианы, спешил мальчик, в руке у него было мороженое, которое он нес на отлете и лизал очень осторожно, чтобы не капнуло на брюки. Брюки были нарядные, под ширинкой топорщилось. Мальчик, высокий и стройный брюнет, был очень коротко острижен. На хорошеньком личике розовые, как у девушки, губы…

Когда он поравнялся с Дианой, она наклонилась, вытащила из кармана носовой платок и принялась промокать его штанину: видимо, он все-таки запятнал ее мороженым. Вторая дама у киоска улыбалась, потом что-то пробормотала, и красавчик зарделся.

Я стояла как прикованная и удивленно наблюдала, но наконец сделала шаг назад и еще один. Может, Диана снова подняла взгляд — не знаю, я не остановилась посмотреть. Реджи поднял руку, чтобы лизнуть мороженое, манжета сдвинулась, на запястье блеснули часы… Я заморгала, тряхнула головой, кинулась обратно к кусту, откуда выглядывала Зена, и стала наблюдать у нее из-за плеча.

Диана с Реджи взялись за руки, сблизили головы и смеялись. Я обернулась к Зене: она закусила губу.

— Ей-богу, в этом мире хорошо живется одним мерзавцам.

Она снова закусила губу, потом захихикала. Я тоже рассмеялась, но тут же смолкла. Еще раз с горечью взглянув в сторону киоска, я сказала:

— Что ж, надеюсь, она получит по заслугам!

Зена вскинула голову.

— Кто? — спросила она. — Диана или?..

Я поморщилась и не пожелала ответить.

Мы вернулись к палатке, где выступали ораторы, и Зена сказала, что пойдет поискать Мод.

— Мы будем друзьями? — спросила я, прощаясь с ней за руку.

Она кивнула.

— Ты непременно должна представить меня мисс Баннер; мне очень этого хочется.

— Да, хорошо: тебе нужно будет как-нибудь зайти и сказать ей, что ты меня простила; она считает, что я поступила с тобой безобразно.

Она улыбнулась, но тут что-то заметила и отвернула голову.

— Там моя другая любовница, — поспешно шепнула она и указала на широкоплечую мужеподобную женщину, которая наблюдала за нами и хмурилась.

Зена сморщилась.

— Эта любит замещать мужчину…

— Она, похоже, злится. Ступай-ка лучше к ней; не хочу, чтобы мне подбили второй глаз.

Зена с улыбкой простилась со мной за руку, подбежала к женщине и поцеловала ее в щеку; вместе они скрылись в давке у киосков. Я снова нырнула в палатку. Народу там еще прибавилось, от дыма и жары было не продохнуть, потные лица под проникавшими сквозь полотно солнечными лучами отливали желтизной. На трибуне какая-то женщина хрипло, с запинками, произносила речь; полдюжины слушателей, поднявшись на ноги, спорили с нею. Флоренс вернулась на свое сидячее место перед помостом, Сирил брыкался у нее на руках. При ней были Энни с мисс Раймонд и незнакомой девушкой, светловолосой и хорошенькой. Ральф стоял поблизости, лоб у него блестел от пота, на лице застыла гримаса страха.

Сиденье рядом с Флоренс пустовало, я заняла его и взяла у нее ребенка.

— Где ты была? — спросила она, перекрикивая шум. — Здесь творилось что-то ужасное. Явилась группа парней, хотели затеять скандал. Бедняга Ральф выступает следующим, раскалился так, что хоть жарь на нем яичницу.

Я качала на колене Сирила.

— Фло, кого я сейчас видела — ты не поверишь!

— Кого? — Она вытаращила глаза. — Неужели Элеонору Маркс?

— Нет, вовсе нет! Я видела Зену, девушку, с которой я познакомилась у Дианы Летаби. И не только ее — еще и саму Диану! Они явились сюда обе — представляешь? Боже, я чуть не умерла, когда встретила Диану!

Я подкидывала Сирила, пока он не взвизгнул. У Флоренс, однако, вытянулось лицо.

— Боже! — (От ее тона я вздрогнула.) — Даже на социалистическом митинге спокойно не посидишь: изо всех углов прет твое злосчастное прошлое! Ты не выслушала сегодня ни единой речи, не видела, надо полагать, ни одной экспозиции. Все, что тебя занимает, — это ты сама и женщины, которые… которых…

— Которых я трахала — это ты хотела сказать? — тихо отозвалась я. Пораженная до глубины души, я отпрянула, потом обозлилась. — Что ж, я от своих любовниц, по крайней мере, что-то получила. А что ты получила от своей Лилиан?

Рот у нее открылся, в глазах заблестели слезы.

— Ах ты злючка. Как ты можешь мне такое говорить?

— Я сыта по горло разговорами о Лилиан, какая она была чертовски замечательная.

— Она и была замечательная. Была. Ей следовало здесь присутствовать и видеть все это — ей, а не тебе! Она бы поняла, тогда как ты…

— Выходит, ты хотела бы, чтобы на моем месте была она? — выпалила я.

На ресницах Флоренс сверкали слезы. У меня тоже защипало глаза и перехватило дыхание.

— Нэнс, — произнесла она уже мягче, но я подняла руку и отвернулась.

— Мы договорились, так? — Я постаралась, чтобы в моем голосе не слышалось горечи. Она не отвечала, и я добавила: — Видит бог, это не самое то место, где мне хочется быть!

Я сказала это назло Флоренс, но когда она, закрыв лицо руками, отодвинулась, меня охватило раскаяние. Я стала искать в кармане платок, но вынула программку, на которой мисс Скиннер просила получить автограф Фло. Прилипнув к ней взглядом, я поразилась тому, какой странный нынче выдался день. Тем временем женщина на трибуне продолжала хриплым голосом спорить со своими оппонентами; воздух густел от криков, дыма и недоброжелательства.

Я подняла глаза. Флоренс стояла у полотняной стены, рядом с Энни и мисс Раймонд; она трясла головой, остальные похлопывали ее по предплечью. Когда Энни отошла в сторону, я перехватила ее взгляд, и она с настороженной улыбкой приблизилась ко мне.

— Нелепая это затея — ругаться с Флорри, — бросила она, занимая соседнее сиденье. — Язычок у нее — острее не бывает.

— Все, что она говорила, правда, — признала я несчастным голосом. — Тут и преувеличивать нечего. — Вздохнув, я переменила тему: — Хорошо провела время?

— Да, — кивнула Энни. — Все было замечательно.

— А что это за девушка с твоей Эммой?

Я указала кивком на светловолосую женщину, стоявшую подле мисс Раймонд.

— Миссис Костелло. Сестра Эммы, вдова.

— Вот как? — Я слышала о ней раньше, но не ожидала, что она окажется такой молоденькой и хорошенькой. — Какая красивая. Жаль, что она… не из наших. Не подает никаких надежд?

— Увы, никаких. Но она чудесная девушка. Муж у нее был добрейший из людей, и Эмма говорит, сестра уже не надеется встретить кого-нибудь, способного с ним сравниться. Появится ухажер — так непременно окажется боксером…

Я вяло улыбнулась; честно говоря, меня не очень занимала миссис Костелло. Пока Энни рассказывала, я косилась на Флоренс. Она стояла в дальнем конце палатки и сжимала в руках платок, хотя ее щеки оставались сухими и бледными. Как я на нее ни пялилась, она ни разу не встретилась со мной взглядом.

Я уже решилась направиться к ней, но тут сделалось шумно: дама на трибуне закончила речь и публика неохотно захлопала. Это означало, что настала очередь Ральфа. Мы с Энни повернулись: Ральф, слонявшийся поблизости, услышал свое имя, взобрался на неверных ногах по ступенькам и встал на краю трибуны.

Я взглянула на Энни и скорчила гримасу, Энни закусила губу. Публика притихла, но не совсем. Похоже было, что серьезные слушатели в большинстве, притомившись, удалились и их места заняли праздная публика, зевающие женщины и немалое число буянов.

Перед этой равнодушной толпой и стоял, прочищая горло, Ральф. В руках у него я заметила текст речи на случай, подумала я, если откажет память. По лбу его струился пот, шею сковало. Стало понятно, что при таком напряженном горле его слова не буду слышны в дальних рядах.

Еще раз кашлянув, он начал.

— Почему социализм? Этот вопрос мне предложили сегодня с вами обсудить.

Мы с Энни сидели в третьем ряду и все же едва слышали; хор мужских и женских голосов за нашими спинами потребовал: «Громче!», по залу пробежали смешки. Ральф снова откашлялся и заговорил громко, но при этом хрипло.

— Почему социализм? Ответ не будет пространным.

— Слава тебе, господи, хоть за это! — послышался неизбежный выкрик, и Ральф, сбитый с толку, обвел палатку диким взглядом.

Я насторожилась: он потерял нить и вынужден был заглянуть в свои листки. Пока он искал, в зале стояла зловещая тишина, а дальше, разумеется, он стал зачитывать речь по бумажке, как тогда, в гостиной на Куилтер-стрит.

— Сколько раз, — говорил он, — вы слышали от экономистов, что Англия — богатейшая в мире страна?..

Я поймала себя на том, что проговариваю речь вместе с ним, подбадривая его, но он спотыкался, жевал слова, раз или два ему пришлось наклонить бумажку к свету, чтобы разобрать текст. Толпа уже рокотала, вздыхала и шаркала ногами. Я видела, что ведущий готовится подойти к Ральфу и попросить его говорить громче или покинуть трибуну; бледная Флоренс, забыв о собственном горе, явственно переживала за своего неуклюжего брата. Ральф дошел до статистики.

— Двести лет назад, — читал он, — земли и капиталы Британии стоили пятьсот миллионов фунтов; сегодня они стоят… они стоят…

Он снова наклонил бумажку, но тут какой-то парень вскочил на ноги и крикнул:

— Да кто ты такой? Социалист или школьный учитель?

Ральф обмяк, словно у него кончился завод.

Энни шепнула:

— Ой-ей-ей! Бедный Ральф! Нет, я этого не вынесу!

— Я тоже.

Я встала, переместила Сирила на колени к Энни и, перепрыгивая через ступеньки, взобралась на трибуну. Ведущий приподнялся, чтобы преградить мне путь, но я остановила его взмахом руки и решительно шагнула к обмякшему, истекающему потом Ральфу.

— О Нэнс, — произнес он, чуть не плача.

Крепко схватив его за руку, я заставила его выпрямиться перед толпой. В тот же миг все затихли — наверное, пораженные моим эффектным появлением. Воспользовавшись тишиной, я громовым голосом продолжила за Ральфа:

— Так вам не нравится математика? Может, вам трудно считать в миллионах; ладно, обратимся к тысячам. Возьмем триста тысяч. О чем, по-вашему, я говорю? О жалованье лорд-мэра? — Публика захихикала: года два назад из-за жалованья лорд-мэра разразился скандальчик. Дальше я адресовалась к тем, кто смеялся. — Нет, миссис, — продолжала я. — Я говорю не о фунтах и даже не о шиллингах. Я говорю о людях. Столько мужчин, женщин и детей живет в лондонских работных домах. И это Лондон — богатейший город богатейшей страны, центра богатейшей в мире империи! И в то самое время, пока я произношу эти слова…

Я продолжала в том же духе; смешки стали смолкать. Я говорила обо всех нищих в стране, о тех людях, кому предстоит в этом году умереть в Бетнал-Грине, на койке работного дома.

— А что, если это будете вы, сэр? — По ходу речи я начала снабжать ее риторическими добавками. — Или вы, мисс? Или ваша старушка-мать? Или этот ребенок?

Ребенок громко заплакал. Я продолжала:

— В каком возрасте встретит смерть большинство из нас? — Я обернулась к Ральфу, в нескрываемом удивлении евшему меня глазами, и громко, чтобы слышала публика, спросила: — Какова, мистер Баннер, средняя продолжительность жизни мужчин и женщин в Бетнал-Грине?

Он молча уставился на меня, но я ущипнула его за руку, и он выкрикнул:

— Двадцать девять лет! — Решив, что это недостаточно громко, я повторила вопрос, и Ральф завопил снова: — Двадцать девять! — Выглядело это как обмен репликами в театральном представлении.

— Двадцать девять лет, — повторила я для слушателей. — А если бы, мистер Баннер, я была состоятельной леди? Жила бы в Хэмпстеде или… или в Сент-Джонс-Вуде; жила бы в комфорте на доходы от акций Брайанта и Мэя? Какова средняя продолжительность жизни подобных дам?

— Пятьдесят пять лет, — не задержался с ответом Ральф. — Пятьдесят пять! Почти в два раза больше. — Он припомнил свою речь и при моей немой поддержке продолжил ее чуть ли не таким же сильным, как мой, голосом: — На каждого, кто умирает в фешенебельных городских кварталах, приходится четверо умерших в Ист-Энде. И многие из них умрут от болезней, которые их состоятельные соседи с легкостью вылечивают или предотвращают. Или их убьют в мастерских машины. Или они просто умрут от голода. В самом деле: этой же ночью один или два лондонских жителя погибнут от истощения… А ведь за предыдущие два столетия — любой экономист вам это подтвердит — богатства Великобритании выросли в двадцать раз! А ведь Лондон — богатейший на земле город!

Я выждала, пока смолкли выкрики, и перехватила речь Ральфа. Заговорила я негромко, так чтобы слушателям пришлось вытянуть шеи и сосредоточиться.

— Почему это так? — спросила я. — Потому что рабочий люд привык мотать деньги? Может, вместо мяса и хлеба для детей мы покупаем себе джин с портером, табак, билеты в мюзик-холл, может — играем на скачках? Так пишут, так говорят богачи. Что же, они правы? В устах богачей, рассуждающих о бедняках, правда — понятие относительное. Подумайте: если мы вторгнемся в дом богача, он назовет нас грабителями и отправит в тюрьму. Если ступим на территорию его поместья — назовет нарушителями владения и затравит собаками! Если возьмем толику его золота — будем воры, если потребуем денег за его возвращение — будем прохвосты.

Но что есть богатство, как не кража, только под другим названием? Богач крадет у конкурентов, крадет землю и обносит стеной, он крадет наше здоровье, нашу свободу, присваивает плоды нашего труда и вынуждает нас выкупать их у него обратно! Как он это называет: грабежом, рабовладением, мошенничеством? Нет, у него это именуется предпринимательством, деловой хваткой, капитализмом. Такова якобы природа вещей.

Но какая же это природа вещей, чтобы дети умирали, потому что не получают молока? Чтобы женщины в тесных и душных мастерских до поздней ночи шили вам юбки и пиджаки? Чтобы мужчины и мальчишки гибли и калечились, добывая уголь для ваших очагов? Чтобы пекари давились дымом, выпекая вам хлеб?

Голос мой все время креп; я уже орала.

— Такова, по-вашему, природа вещей? Такова, по-вашему, справедливость?

— Нет! — взревела сотня голосов. — Нет! Нет!

— Вот и социалисты считают так же! — вскричал Ральф. Смяв листки, он потрясал ими в воздухе. — Нам надоело смотреть, как богатство и собственность текут в карманы состоятельных бездельников! Мы не желаем довольствоваться крохами, которые нам время от времени швыряют богачи. Мы хотим перемен в обществе! Мы хотим, чтобы деньги работали, а не приносили проценты! Мы хотим, чтобы у работающих матерей дети были благополучны, чтобы работные дома сровняли с землей, потому что в них нет больше нужды!

Грянули приветственные клики, Ральф вскинул руки.

— Вот вы кричите, — сказал он, — но кричать легко, особенно когда на дворе хорошая погода. Однако кричать мало. Нужно действовать. Те, кто работает — будь то мужчины или женщины, — вступайте в профсоюзы! Те, у кого есть право голоса, — используйте его! Используйте, чтобы провести в парламент своих людей. И боритесь за то, чтобы ваши женщины — сестры, дочери и жены — тоже получили право голоса и могли вас поддержать!

— А когда сегодня придете домой, — продолжила я, снова выступив вперед, — задайте себе вопрос мистера Баннера: почему социализм? И ответ будет тот же, что и у нас. Потому, скажете вы, что народ Британии, трудясь под властью помещиков и капиталистов, все больше нищал, чах и изнывал от бедствий и страха. Потому что ни благотворительность, ни мелкие реформы не улучшат положения беднейших классов. Ну скорректируете вы налоги, смените одно капиталистическое правительство на другое, даже упраздните палату лордов — и что? Нам нужно иное: отдать землю и промышленные предприятия в руки трудящихся. Потому что социализм — единственная форма справедливого устройства общества; общества, в котором все добро поделено не между бездельниками, а между работниками — то есть вами; людьми, трудами которых создается благосостояние богатых, в то время как вы сами болеете и голодаете!

На мгновение воцарилась тишина, потом раздался гром аплодисментов. Я взглянула на Ральфа: щеки его раскраснелись, на ресницах сверкала влага; схватив его руку, я вздернула ее в воздух. Пока стихали ликующие крики, я наблюдала за Флоренс, которая присоединилась к Энни и Сирилу; глядя на меня, она прижимала пальцы к губам.

Сзади подошел ведущий, чтобы пожать нам руки, потом мы спустились с трибуны и оказались в кругу улыбок, поздравлений, новых аплодисментов.

— Вот так триумф! — Энни выступила вперед, чтобы поздравить нас первой. — Ральф, ты был великолепен!

Ральф зарделся.

— Это все Нэнси, — скромно отозвался он.

Энни ухмыльнулась и обратилась ко мне.

— Браво! Вот так представление! Будь у меня цветок, я бы тебе его кинула!

Она не смогла ничего добавить, потому что из-за ее спины вышла пожилая дама и шагнула ко мне. Это была миссис Мейси из Женского кооперативного союза.

— Дорогая, — начала она, — я должна вас поздравить! Речь блестящая, поистине блестящая! Мне сказали, вы прежде выступали на сцене?..

— Выступала, — подтвердила я.

— Имея в наших рядах такие таланты, мы не можем допустить, чтобы они пропадали зря. Обещайте, что выступите с еще одной речью. Убедительный оратор может сделать чудеса с колеблющейся толпой.

— Я бы рада. Но, знаете, нужно, чтобы кто-нибудь написал текст…

— Конечно! Конечно! — Она хлопнула в ладоши и подняла взгляд. — Предвижу митинги, дебаты, даже — кто знает? — поездку с лекциями!

Не на шутку испугавшись, я воззрилась на нее, но тут кто-то потянулся к моему рукаву, я обернулась и увидела сестру Эммы Раймонд, миссис Костелло, очень взволнованную.

— До чего же замечательная речь! — робко проговорила она. — Я чуть не прослезилась.

В самом деле, ее красивое лицо было бледно, большие голубые глаза горели огнем. Мне опять пришла та же мысль: какая жалость, что она не розовая… Но тут же вспомнились слова Энни: она потеряла мужа, очень доброго человека, и ищет другого.

— Вы очень любезны, — ответила я серьезно. — Но, знаете, ваши похвалы относятся к мистеру Баннеру, потому что речь, всю целиком, составил именно он. — Я потянула Ральфа за руку. — Ральф, это миссис Костелло, сестра мисс Раймонд, вдова. Ей очень понравилась твоя речь.

— Это правда, — подтвердила миссис Костелло. Она протянула руку, Ральф взял ее, мигая и заглядывая миссис Костелло в лицо. — Я всегда понимала, что мир устроен несправедливо, но до сих пор не видела возможности его изменить…

Сами того не замечая, они не расцепляли рук. Оставив их, я присоединилась к Энни, мисс Раймонд и Флоренс. Энни положила руку мне на плечо.

— Поездка с лекциями, а? Вот так-так! — Она повернулась к Фло: — Как ты на это посмотришь?

С тех пор, как я сошла с помоста, Флоренс ни разу мне не улыбнулась, теперь не улыбнулась тоже. Когда она наконец заговорила, голос ее прозвучал печально и растерянно — словно бы она удивлялась собственной ожесточенности.

— Я была бы за, если бы была уверена, что Нэнси согласна с собственными речами, а не повторяет их, как… как чертов попугай!

— Ох, Флорри, как не стыдно… — беспокойно оглянувшись на мисс Раймонд, произнесла Энни.

Я ответила Флоренс долгим пристальным взглядом и отвернулась; удовольствие от речи, от приветственных возгласов было испорчено, на сердце сделалось тяжело.

В палатке тем временем наступила относительная тишина: ораторов на трибуне не было и народ воспользовался перерывом, чтобы выглянуть на солнышко и замешаться в суету на лужайке.

— Что, если нам присесть? — весело предложила мисс Раймонд.

Мы двинулись к пустому ряду сидений, но тут ко мне подлетела какая-то девочка.

— Простите, мисс, — сказала она. — Это вы та девушка, которая выступала с речью? — Я кивнула. — У палатки стоит одна леди; спрашивает, не выйдете ли вы с ней переговорить.

Энни со смехом подняла брови.

— Небось еще одно приглашение выступить с лекционным туром? — предположила она.

Я глядела на девочку и колебалась.

— Леди, говоришь?

— Да, мисс, — отвечала девочка уверенно. — Леди. Одета шикарно, глаз не видно из-за шляпы с вуалью.

Я вздрогнула и покосилась на Флоренс. Леди в вуали: я знала только одну женщину, подходившую под это описание. Значит, Диана все же меня заметила, наблюдала во время речи и теперь… кто знает, какая странная идея могла прийти ей в голову? От этой мысли меня пробрала дрожь. Когда девочка пошла прочь, я повернулась ей вслед. Флоренс тоже сдвинулась с места и проводила ее взглядом. В углу палатки, где откинутое полотнище образовывало выход, лежал прямоугольник солнечного света, такой яркий, что мне пришлось сощуриться и замигать. На краю этого прямоугольника стояла женщина, лицо ее, как описывала девочка, было скрыто за широкополой шляпой и сеточкой вуали. Под моим взглядом она подняла руки и откинула вуаль. Я увидела ее лицо.

— Почему ты сидишь? — холодно спросила Флоренс. — Не иначе как она явилась позвать тебя обратно в Сент-Джонс-Вуд. Там тебе больше не придут в голову мысли о социализме…

Я обернулась к Флоренс, и она при виде моих бледных щек изменилась в лице.

— Это не Диана, — шепнула я. — О Фло! Это не Диана…

Это была Китти.

Я стояла как громом пораженная. Я встретила сегодня двух своих прежних любовниц, и вот явилась третья, а вернее, первая; моя первая и настоящая любовь, подлинная, самая большая — любовь, разбившая мне сердце, любовь, после которой я утратила способность пылко любить…

Не глядя больше на Флоренс, я поспешила туда, встала рядом и потерла глаза, смотревшие против солнца. Когда я снова их открыла, ее окружили сотни подвижных светящихся точек.

— Нэн, — сказала она и нервно улыбнулась. — Ты меня, надеюсь, не забыла?

Ее голос слегка дрогнул, как бывало иногда в мгновения страсти. Выговор сделался чище, утратив прежнюю колоритность.

— Забыть тебя? — проговорила я, когда ко мне вернулся дар речи. — Нет, просто я очень удивилась.

Я глядела на нее и нервно сглатывала. Глаза у нее были все такие же карие, ресницы темные, губы розовые… И все же она переменилась. Это было заметно сразу. Вокруг рта и на лбу появились одна-две морщинки — свидетельство лет, прошедших с тех пор, когда мы были любовницами; отросшие волосы были собраны в высокую, отливавшую глянцем прическу. С морщинками и этой прической она не походила больше на прехорошенького мальчишку; девочка-посланница, назвавшая ее «леди», была права.

Китти изучала меня так же пристально. Наконец она произнесла:

— Ты очень изменилась…

Я пожала плечами.

— Конечно. Тогда мне было девятнадцать. А теперь — двадцать пять.

— Двадцать пять тебе исполнится через две недели. — Ее губы чуть дрогнули. — Видишь, я помню.

Я чувствовала, что краснею, и не могла открыть рта. Китти посмотрела мимо меня, в палатку.

— Представь себе, как я удивилась, когда недавно сюда заглянула и увидела тебя на подмостках, произносящей речь. Никогда бы не подумала, что ты кончишь тем, что будешь защищать с трибуны права рабочих!

— Я тоже. — Я улыбнулась, она ответила улыбкой. — Как ты здесь оказалась?

— Я снимаю комнаты в Боу. Всю неделю только и слышала, что надо быть в воскресенье в парке — такое там готовится грандиозное событие.

— Да что ты?

— Да-да!

— И… ты здесь одна?

Ее взгляд скользнул в сторону.

— Да. Уолтер сейчас в Ливерпуле. Вернулся к работе театрального менеджера, владеет там на паях концертным залом, снял для нас дом. Когда там закончится ремонт, я к нему поеду.

— Ты по-прежнему выступаешь?

— Не так часто. Мы… у нас был совместный номер…

— Знаю. Я вас видела. В Миддлсексе.

Ее глаза округлились.

— В тот раз, когда ты встретила Билли-Боя? О Нэн, если бы я знала, что ты на меня смотришь! Когда Билл вернулся и рассказал, что виделся с тобой…

— Долго я не просидела.

— Что, мы так плохо выступали?

Она улыбнулась, но я качнула головой:

— Не в этом дело.

Ее улыбка увяла. Чуть погодя я спросила:

— Значит, ты теперь не часто появляешься на сцене? Почему?

— Ну, Уолтер теперь по горло занят работой импресарио. И кроме того… мы это не афишируем, но у меня пошатнулось здоровье. — Она колебалась. — Я ждала ребенка…

Эта мысль меня ужаснула.

— Мне очень жаль, — сказала я.

Она пожала плечами.

— Уолтер был разочарован. Но теперь все забыто. Просто у меня сейчас меньше сил, чем прежде…

Мы замолчали. Покосившись на толпу, я снова обратила взгляд к Китти. На ее щеках выступил румянец.

— Нэн, Билл мне рассказывал, что, когда вы встретились, на тебе… в общем, ты была одета мальчиком.

— Все верно. Мальчиком.

Она одновременно хихикнула и нахмурилась, не понимая.

— И еще он сказал, что ты живешь с… с…

— Дамой. Верно.

Она еще больше покраснела.

— И… вы по-прежнему вместе?

— Нет, теперь я живу с одной девушкой, в Бетнал-Грине.

— О!

Я поколебалась, но решила выполнить тот же маневр, что двумя часами ранее с Зеной. Я отступила в тень палатки, Китти последовала за мной.

— Она вон там. — Я указала кивком на места перед трибуной. — С мальчиком на руках.

Энни с мисс Раймонд ушли, и Флоренс сидела одна. Я махнула рукой, Флоренс увидела, потом мрачно перевела взгляд на Китти. Та тихонько вскрикнула и нервно улыбнулась.

— Это Фло, — пояснила я, — она социалистка. Она меня во все это и втянула…

Флоренс тем временем сняла шляпку, и Сирил тут же принялся таскать ее шпильки и накручивать на пальцы кудряшки. Он дергал так усердно, что к лицу у нее прилила краска. Понаблюдав немного, я заметила, как Флоренс снова перевела взгляд на Китти. Последовав ее примеру, я обнаружила, что Китти смотрит на меня как-то странно.

— Смотрю на тебя и не могу глаз оторвать, — проговорила она с неуверенной улыбкой. — Когда ты сбежала, я первое время не сомневалась, что ты вернешься. Где ты была? Чем занималась? Мы из кожи лезли, тебя разыскивали. А потом, так и не получив известий, я решила, что никогда больше тебя не увижу. Я думала… о Нэн, я думала, ты сделала с собой что-то нехорошее.

Я нервно сглотнула.

— Это ты, Китти. Ты сделала со мной нехорошее.

— Теперь я это понимаю. Думаешь, не понимаю? Мне даже разговаривать с тобой стыдно. Мне так жаль, я так виновата.

— Дело прошлое, — неловко ответила я.

Но она продолжала, словно бы не услышав: как она себя казнила, как была не права. И как ей было жаль, жаль до слез…

Наконец я тряхнула головой.

— Брось, какое это имеет значение сейчас? Никакого!

— Никакого? — повторила она. Сердце у меня заколотилось. Я молчала, только смотрела, и Китти, шагнув ближе, зашептала часто-часто: — О Нэн, сколько раз я представляла себе, как я найду тебя и что тебе скажу. Не расставаться же с тобой, этого не высказав!

— Я не хочу это слушать, — внезапно испугалась я.

Я даже зажала ладонями уши, чтобы не слышать ее шепот, но она удержала меня за руку и продолжала говорить прямо в лицо.

— Ты обязана меня выслушать! Обязана знать. Ты не должна думать, будто мой поступок дался мне так уж легко. Будто он… не разбил мне сердце.

— Тогда зачем же ты так поступила?

— Затем что была дурой! Затем что сценическая карьера была мне дороже всего остального. Я думала, что буду звездой. И конечно, никак не ожидала, что на самом деле тебя потеряю… — Она замялась. Снаружи продолжалась прежняя суета: носились с визгом дети, кричали и ругались торговцы, полоскались на майском ветру знамена и транспаранты. Китти набрала в грудь воздуха. — Нэн, вернись ко мне.

Вернись ко мне… Часть моей души рванулась к ней стремительней булавки, притянутой магнитом; думаю, эта часть души будет рваться к ней всегда, когда бы она ни пришла и ни попросила.

Но другая часть души помнила — и помнит и сейчас.

— Вернуться? Когда ты по-прежнему замужем за Уолтером?

— Это ничего не значит, — быстро отозвалась Китти. — Между нами теперь… ничего такого нет. Немножко осторожности и…

— Осторожность! — От этого слова меня передернуло. — Осторожность! Осторожность! Только это я от тебя и слышала. Мы были так осторожны, осторожнее только покойники! — Я высвободила руку. — У меня теперь другая девушка, она не стесняется быть моей любовницей.

Но Китти подошла вплотную и вновь завладела моей рукой.

— Эта девушка с ребенком? — Она кивком указала назад. — Ты ее не любишь, я вижу по твоему лицу. Не так любишь, как любила меня. Помнишь, как это было? Ты была моя, моя перед кем угодно. Мы с тобой свои люди. С ней не так, с ней и ее приятелями, со всей этой дурацкой болтовней о политике. Посмотри, как ты одета: убожество и дешевка! Посмотри, кто вокруг тебя: ты потому уехала из Уитстейбла, чтобы не якшаться больше с такими людьми!

На секунду меня словно парализовало, потом я посмотрела, куда указывала Китти: на Энни и мисс Раймонд, на Ральфа, который все так же краснел и хлопал глазами, говоря с миссис Костелло; на Нору и Рут, которые стояли перед трибуной с другими девушками, знакомыми мне по «Малому в лодке». На стуле в другом конце палатки (раньше я ее не замечала) сидела Зена, обнимая широкие плечи своей любовницы, рядом находились двое приятелей Ральфа по профсоюзу: заметив меня, они кивнули и подняли стаканы. И посередине сидела Флоренс. Она склонялась к Сирилу, который тянул ее за волосы; пряди упали на плечи, Флоренс подняла руки, расцепляя его пальцы. Щеки ее пылали, она улыбалась, но, когда ее взгляд встретился с моим, в ее ресницах блеснули слезы (может, хватка Сирила оказалась слишком болезненной), а за ними проглядывало незнакомое мне уныние.

Я не могла ответить ей улыбкой на улыбку. Но, когда я обернулась к Китти, мой взгляд был спокоен и голосом я заговорила совершенно ровным.

— Ты не права. Я теперь одна из них, это мои люди. А что до Флоренс, моей возлюбленной, я люблю ее так сильно, что не могу высказать; до сих пор я сама этого не понимала.

Она выпустила мою руку и отпрянула как ошпаренная.

— Ты это говоришь мне назло, тебе по-прежнему обидно…

Я помотала головой.

— Я это говорю, потому что это правда. Прощай, Китти.

— Нэн! — крикнула она, когда я сделала шаг.

Я обернулась.

— Не называй меня так, — бросила я раздраженно. — Меня нынче так не зовут. И никогда не звали.

Она осеклась, потом шагнула ко мне и проговорила тихим, смиренным голосом:

— Что ж, тогда Нэнси. Послушай: все твои вещи до сих пор у меня. Все, что ты оставила на Стэмфорд-Хилл.

— Мне они не нужны, — отозвалась я мгновенно. — Храни их или выбрось — мне все равно.

— Там письма от твоих родных! Отец приезжал в Лондон искать тебя. Они все еще шлют мне письма, спрашивают, нет ли от тебя вестей…

Отец! При виде Дианы мне явилась в мыслях я сама на шелковой постели. Теперь, еще живей, я представила себе отца в переднике до самого пола, матушку, брата и Элис. Мне представилось море. В глазах защипало, как от соли.

— Можешь переслать мне письма, — глухо проговорила я.

Я подумала: напишу им и расскажу о Флоренс. Если они не одобрят — что ж, по крайней мере, будут знать, что я жива и счастлива…

Китти подошла еще ближе и заговорила еще тише:

— И деньги. Мы их храним. Нэн, там твоих почти семьсот фунтов!

Я покачала головой: о деньгах я забыла начисто.

— Мне не на что их тратить, — ответила я просто.

Но тут мне вспомнилась Зена, которую я оставила ни с чем, и еще я вообразила себе, как Флоренс, монета за монетой, опускает все семь сотен фунтов в кружки для пожертвований в Восточном Лондоне.

Полюбит ли она меня за это больше, чем Лилиан?

— Деньги тоже можешь послать мне на дом, — произнесла я наконец, сказала адрес, Китти кивнула и заверила, что не забудет.

Дальше мы смотрели друг на друга молча. Влажные губы Китти были слегка раздвинуты; на побледневших щеках четко выступили веснушки. Невольно мне вспомнился вечер в «Кентерберийском варьете», когда я познакомилась с нею и поняла, что влюбилась, а она поцеловала мне руку, назвала меня русалкой и подумала обо мне, как думать не следовало. Может, ей тоже пришло это воспоминание, потому что она спросила:

— Значит, вот как этому суждено закончиться? Неужели я тебя больше не увижу? Ты бы могла как-нибудь ко мне зайти…

Я покачала головой.

— Погляди на меня. Погляди на мои волосы. Что скажут твои соседи, если я к тебе заявлюсь? Ты не решишься и пройтись со мной по улице: вдруг какие-нибудь парни что-нибудь крикнут нам в спину!

Щеки ее вспыхнули, ресницы затрепетали.

— Ты переменилась, — повторила она, и я ответила бесхитростно:

— Да, Китти, я переменилась.

Она опустила вуаль.

— Прощай.

Я кивнула. Она отвернулась; глядя ей в спину, я почувствовала ноющую боль, словно от застарелых ушибов…

Я не могу так просто дать ей уйти, — подумалось мне. Пока Китти была еще близко, я вышла на солнечный свет и осмотрелась. На траве у палатки валялось что-то вроде венка — видимо, составная часть какой-то разобранной экспозиции. Разглядев там розы, я вынула одну, подозвала мальчишку, который стоял без дела поблизости, дала ему пенни и объяснила, что от него требуется. Потом спряталась под сень палатки и стала наблюдать. Мальчик побежал к Китти, она обернулась на оклик и склонилась, выслушивая посланца. Он протянул ей розу и указал пальцем в том направлении, где скрывалась я. Китти посмотрела туда, взяла розу. Мальчишка тут же убежал тратить свою монетку, а Китти застыла на месте, сжимая в пальцах розу и чуть поворачивая шею; ее глаза за вуалью высматривали меня. Вряд ли она меня видела, но явно догадывалась, что я за ней наблюдаю: постояв с минуту, она подала мне знак — сценический поклон; самый мимолетный, печальный, призрачный из сценических поклонов. Потом она отвернулась и скрылась в толпе.

Я тоже отвернулась и направилась обратно в палатку. Первой мне попалась Зена, которая выбиралась из палатки на солнце, за ней медленно брели бок о бок Ральф с миссис Костелло. Я не стала задерживаться, а только улыбнулась; моей целью был ряд сидений, где оставалась Флоренс.

Но Флоренс там не оказалось. Я огляделась: ее нигде не было.

— Энни, — крикнула я (она с мисс Раймонд присоединились к группе лесбиянок у трибуны), — Энни, где Фло?

Энни обвела взглядом палатку и пожала плечами.

— Только что была тут. Я не заметила, как она ушла.

Выход из палатки был только один, значит, провожая взглядом Китти, я не обратила внимания на Флоренс…

Сердце у меня екнуло; мне показалось, что если я немедленно не найду Флоренс, то лишусь ее навсегда. Вылетев из палатки на лужайку, я принялась взволнованно осматриваться. Заметив в толпе миссис Мейси, я подошла к ней. Видела ли она Флоренс? Нет, не видела. Затем мне снова попалась миссис Фрайер. На тот же вопрос она ответила, что как будто Флоренс с мальчиком прошли недавно мимо, направляясь к Бетнал-Грину…

Не остановившись ее поблагодарить, я кинулась прочь; локтями расталкивая толпу, я спотыкалась, проклинала все на свете, обливалась потом от паники и спешки. Киоск с журналом «Стрелы» я миновала, не поворачивая головы, не интересуясь, там ли еще Диана со своим новым мальчиком; я хотела только одного: заметить где-нибудь жакет Флоренс, ее искрящиеся волосы, ленту на курточке Сирила.

Наконец самая давка осталась позади, я очутилась в западной части парка, у озера с лодками. Здесь никому не было дела до речей и споров в палатках и вокруг киосков, юноши с девушками катались в лодках, плавали, визжали, плескались, хохотали. Рядом стояли скамьи, и на одной из них я, едва не вскрикнув от радости, заметила Флоренс; Сирил резвился перед ней, окуная в воду ладони и оборки юбочки. Я немного задержалась, чтобы отдышаться, скинуть шляпу и вытереть взмокший лоб и виски, потом неспешно двинулась туда.

Первым меня заметил Сирил — он замахал руками и закричал. Флоренс подняла голову, встретилась глазами со мной и судорожно вздохнула. Она отцепила с жакета маргаритку и крутила в пальцах. Я села рядом и положила руку на спинку скамьи, касаясь плеча Флоренс.

— Я уж думала, что потеряла тебя… — произнесла я едва дыша.

Флоренс перевела взгляд на Сирила.

— Я видела, ты разговаривала с Китти.

— Да.

— Ты говорила… ты говорила, она никогда не вернется. — На лице Флоренс отражалась бесконечная печаль.

— Прости, Фло. Мне так жаль! Знаю, это несправедливо: она вернулась, а Лилиан не вернется никогда…

Флоренс отстранилась.

— Она в самом деле вернулась… за тобой?

Я кивнула.

— Если я уйду, — проговорила я тихо, — ты не огорчишься?

— Если ты уйдешь? — Флоренс втянула в себя воздух. — Я думала, ты уже ушла. Я видела, как ты на нее смотрела…

— Ты не огорчишься? — повторила я.

Она рассматривала цветок у себя в пальцах.

— Я решила, что пора домой. Ждать не было смысла — даже Элеонору Маркс! Дошла досюда и подумала: «А что делать дома, когда там нет тебя?..»

Она еще раз крутанула маргаритку, два-три осыпавшихся лепестка зацепились за шерстяную материю юбки. Скользнув взглядом по лужайке, я снова обернулась к Флоренс и заговорила тихо и так серьезно, будто от этих слов зависела моя жизнь.

— Фло, ты была права насчет речи, которую я прочитала с Ральфом. Она была не моя, слова я произносила не от себя — по крайней мере, в ту минуту. — Я замолкла, приложила руку ко лбу. — О! У меня такое чувство, словно я всю жизнь повторяю чужие речи. Теперь, когда нужно произнести свою, она мне не дается.

— Ты не знаешь, как мне сказать, что ты от меня уходишь…

— Я не знаю, как тебе сказать, что я тебя люблю, что ты мне дороже всего на свете, что ты, Ральф и Сирил — моя семья, что я не уйду никогда, даром что я забыла думать о собственной родне. — Голос у меня сорвался, но Флоренс смотрела и молчала, и мне пришлось продолжить. — Китти разбила мне сердце — мне казалось, разбила навсегда! Я думала, только она может его исцелить, и вот целых пять лет я желала, чтобы она вернулась. Пять лет я не позволяла себе мыслей о ней, боялась сойти с ума от горя. Но она является, говорит все те слова, о которых мне мечталось, а я вижу — мое сердце уже исцелилось, благодаря тебе. Она открыла мне глаза. Вот потому-то я так на нее смотрела. — Что-то защекотало мне щеку, я тронула ее и обнаружила слезы. — О Фло! Скажи только одно: что ты позволяешь мне любить тебя и быть рядом, позволяешь быть твоей любовницей и товарищем. Я знаю, что я не Лили…

— Да, ты не Лили. Мне казалось, я знаю, что это значит, но я не знала, пока не увидела, как ты смотришь на Китти, и не испугалась, что потеряю тебя. Мне так долго не хватало Лили, что стало казаться, будто всякое мое желание обращено на самом деле к ней, но как же все изменилось, когда я поняла, что желаю только тебя, одну тебя…

Я придвинулась к ней ближе, в кармане у меня зашелестела бумажка, и я вспомнила про сентиментальную мисс Скиннер и про всех одиноких девушек из Фримантл-хауса, которые, по словам Зены, изнывали от любви к Фло. Я открыла было рот, чтобы сказать ей об этом, но решила: смолчу-ка я пока, если она не заметила. Я обвела глазами парк, веселую толпу у палаток и киосков, ленты, знамена и транспаранты, и мне показалось, что движет всем этим одна лишь страсть Флоренс. Я обернулась к ней, взяла ее за руку, смяв цветок, и поцеловала. Видит нас кто-нибудь, не видит — меня не заботило.

Сирил по-прежнему мочил подол в озере. Послеполуденное солнце бросало длинные тени на истоптанную траву. Из палатки, где выступали ораторы, донесся приглушенный гул, за ним последовала волна аплодисментов.