— Карл?

Я повернулся. В дверях стояла Мэри с Джошуа на руках.

— Привет, Мэри, — откликнулся я.

— А где Энтони?

— На улице. — Я указал на окно. — Молочнику платит.

— Слава тебе господи, — улыбнулась Мэри, входя на кухню, — я сто раз ему напоминала. — Она переместила Джошуа себе на бедро, открыла холодильник и стала изучать его содержимое. — Ты останешься на завтрак?

— Я еще как-то не думал о завтраке, — криво усмехнулся я. — Это утро застало меня вроде как врасплох.

Мэри стояла у раковины спиною ко мне и сбивала в миске два яйца. Слева от нее на газовой плите шипела сковородка с грибами и беконом, на второй сковородке, поменьше, растапливалось масло.

Я держал в руке стакан апельсинового сока. Джошуа сидел напротив на высоком детском стульчике и таращил на меня большие темные глаза. У него тоже был апельсиновый сок, но не в стакане, а в поильнике с крышкой.

За окном Энтони продолжал беседовать с молочником; судя по всему, они рассказывали друг другу анекдоты.

— Мэри, — начал я, стараясь говорить по возможности спокойно, — у тебя был когда-нибудь нервный срыв?

— С беконом или без? — Мэри кончила взбивать яйца и вылила их на ту сковородку, что поменьше. — Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей.

— Без.

— Да, со мной случился однажды нервный срыв. — Она взяла деревянную лопатку и ловко поддела яичницу. — Давно, мне было тогда лет двадцать пять.

— И ты помнишь, как это было?

— Да ничего я толком не помню, кроме того, что в конечном итоге я попала в больницу.

— А вот у меня, наоборот, все началось с того, что я попал в больницу.

— Понятно, — кивнула Мэри. — Потому-то ты и пришел сюда посреди ночи.

— Да.

— И ты боишься, что у тебя нервный срыв.

— Да.

— Это прямо связано с тем, что тебя избили?

— Думаю, да. Похоже, я был травмирован. Психически. — Я отпил из стакана. Глядевший на меня Джошуа зеркально повторил мои движения. — Как только я выписался из больницы, у меня начались постоянные галлюцинации.

— Галлюцинации? — удивленно переспросила Мэри, а затем сняла яичницу с конфорки и повернулась ко мне. — Тебе что, что-нибудь мерещится?

— Да.

— Это… — Она замялась, подыскивая выражение. — Это как-то уж слишком.

— Пожалуй, что да, — согласился я и увидел, что ее взгляд метнулся к Джошуа.

— Я ни на кого не бросаюсь, — добавил я торопливо.

— А сейчас, в данный момент, у тебя есть галлюцинации?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Вот, скажем, ты — галлюцинация?

— Нет, насколько мне известно.

— О'кей, в таком случае — если мы поверим тебе на слово, — в таком случае сейчас я не галлюцинирую.

Мэри кивнула, немного подумала и сказала:

— Так расскажи мне, что тебе там мерещится.

Я начал рассказывать ей о крови и бинтах, о провале в памяти и о внезапно пришедшем рассвете.

Когда я замолк, Мэри подумала еще немного и спросила:

— Ну и как ты себя чувствуешь — тоскливо, подавленно?

Я покачал головой.

— А врачи, они прописали тебе что-нибудь? Ты принимаешь какие-нибудь таблетки?

— Нет.

Мэри посмотрела мне прямо в глаза, словно желая рассмотреть сквозь них сумятицу, царящую в моей голове.

— Ну что ж, Карл, — сказала она, — я, конечно, не специалист, но по тому, что ты мне тут рассказал, я не думаю, что у тебя нервный срыв. Да и по виду твоему не похоже.

— Хорошо, если так.

Мэри молчала, хотя было видно, что ей хочется что-то сказать.

— Или не так уж и хорошо? — догадался я.

— Не знаю. — Теперь она говорила негромко, мягким тоном, словно стараясь меня не встревожить. — А тебе не приходило в голову, что твои галлюцинации совсем не обязательно вызваны психической травмой?

— А чем же тогда?

— Еще раз повторю, я в таких делах не специалист. Но ведь ты, Карл, ты был избит до потери сознания.

— Я знаю, что меня избили, — сказал я с излишней, пожалуй, горячностью. — К чему ты, собственно, клонишь?

— А что, если травма была чисто неврологической? — спросила Мэри, снизив голос почти до шепота.

Зеркально повторяя мое движение, Джошуа приложил ладошку к виску.

— …что, если у тебя травмирован мозг?

— Травмирован мозг, — повторил я, как попугай. Объяснение было настолько простым и очевидным, что оставалось только удивляться, как это я сам не додумался до него.

— Ты извини, ради бога, — сказала Мэри. — Я не хотела тебя расстраивать, но с другой стороны…

— Ладно, — пробормотал я, — не за что тут извиняться.

— Ну и как же ты дальше?

— Еще не знаю. Думаю, мне нужно бы сделать скани…

— Это было бы очень разумно, — сказала Мэри. — И в любом случае тебе следует поговорить с врачом.

— Да, — кивнул я, — я вас сейчас покину. Вернусь в больницу.

— Вот это было бы лучше всего, — согласилась Мэри.

— Уходишь? — спросил Энтони, когда я вышел на улицу. Он все еще беседовал с молочником.

— Да, я решил вернуться в больницу.

Я подождал секунду, надеясь, что Энтони предложит меня подбросить. Но он лишь ободряюще похлопал меня по плечу и сказал:

— Хорошая мысль. Ты звони, держи меня в курсе.

— Непременно, — сказал я, не сдерживая возмущения. — Огромное спасибо за помощь.

Но он то ли не заметил моего сарказма, то ли предпочел пропустить его мимо ушей.

Теперь, когда раннее утро уже стало превращаться в полноценный день, электрокар молочника оказался на самом солнцепеке. Молоко грелось. Я отчетливо чувствовал его запах, видел запотевшие бутылки. Судя по яркому, безоблачному небу, день намечался прекрасный.

И только минут через пять я вспомнил, что не смогу сесть ни в метро, ни в такси, потому что денег у меня нет. Конечно же, можно было вернуться и взять в долг у Энтони, но я все еще негодовал на его бездушие и боялся, что повторная с ним встреча может закончиться ссорой. Поэтому я пошел дальше. До больницы было довольно далеко, идти предстояло около часа, но это меня даже радовало — будет время подумать.

Я пытался рассуждать ясно и здраво.

Вполне возможно, что мои первоначальные подозрения были ошибочны и дело отнюдь не в психической травме. Как отметила Мэри, гораздо вероятнее, что мои галлюцинации имеют причиной то или иное повреждение мозга. Каковое, если встать на оптимистическую точку зрения, вполне может быть обратимым. И даже во многих отношениях не столь опасным, как психическая травма, — во всяком случае, предполагающим более прямолинейные, очевидные способы лечения. Кровяной сгусток, застрявший между моим черепом и серым веществом, может быть удален хирургически, что снимет давление на мозг и вернет его к нормальному функционированию. А если так, проблема удаления кровяного сгустка может быть крайне безотлагательной, и вот прямо сейчас, в данный момент, неспешно шагая в больницу, я попусту трачу драгоценные минуты, необходимые для того, чтобы не дать повреждению мозга стать необратимым, минуты, которые могли бы спасти мой разум, а может быть даже и жизнь.

Но я не ускорил шаг. Дело в том, что я был настроен довольно фаталистически, и мне казалось куда более вероятным, что повреждение необратимо, а потому нет никакой разницы, как скоро я отдамся в руки врачей. И вполне возможно, что повреждение не только необратимо, но и стабильно, а тогда мне следовало разобраться, смогу ли я в данном моем состоянии успешно взаимодействовать с окружающим миром. Сможет ли удержаться на работе человек, перманентно неуверенный, утро сейчас или глубокая ночь? Смогу ли я иметь дружественные отношения с людьми, чье поведение кажется мне непостижимым? А заглядывая в более отдаленное будущее: смогу ли когда-нибудь создать семью?

Исходя из всего моего опыта за последние двенадцать часов — за промежуток времени, показавшийся мне двенадцатью часами, — приходилось ответить на все эти вопросы отрицательно. Ну может ли быть отцом человек, который приходит в школу забрать детей после уроков и мучается при этом сомнениями, куда он, собственно, пришел — в школу или, скажем, на бензоколонку? Может статься, я и вообще не смогу распознать своих детей. Мне придется дежурить у дверей школы, вглядываться во всех выходящих ребят подряд и напряженно ждать, кто же из них меня признает.

Возможности, вытекавшие из моего состояния, множились и разрастались. А что, если у меня уже есть и жена, и дети и только мой бред отказал им в существовании? И какого черта я не захватил с собой бумажник? Тогда можно было бы проверить, нет ли в нем фотографий или карандашных рисунков в бессмертном стиле «Палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек».

Возможности раскрывались поистине безбрежные. Если я не способен отличить реальность от бреда, как я могу с точностью определить, кто же это такой — Я. Я могу быть совсем другого возраста, чем то мне представляется, и даже другого пола. Вполне возможно, что я сейчас не иду по улице, а стою посреди пустынного поля или лежу в постели.

В этот момент я полностью уверился: все, что касается моей личности, пошло на драку собакам. Я наделен сознанием — это вроде бы несомненно, а во всех прочих отношениях я мог быть чем угодно.

В ход моих мыслей грубо вмешалась гневная разноголосица автомобильных гудков.

Подобно тысячам и тысячам представителей среднего класса Мэри и Энтони жили в пригороде с уютными домами и газонами, живыми изгородями и оконными стеклами на свинце. Едва ли не все обитатели этих домов ежеутренне разъезжались по своим фирмам и конторам, и вот сейчас один из них пытался вывернуть на дорогу. Движение остановилось, причем сразу в обоих направлениях.

Я с интересом смотрел, как злосчастный водитель подавал свою машину то на несколько футов вперед, то на несколько футов назад, чуть разворачивая ее при каждом проходе. По мере того как пробка разрасталась, хор негодующих гудков звучал все громче и настойчивее. Виновник всего этого переполоха явно начал нервничать и несколько раз дернул машину туда-сюда практически безо всякого толку. Но в конце концов он нашел пространство для маневра, вывернул на дорогу, а затем, дико перегрузив первую передачу, бросил машину в моем направлении.

И буквально через секунду, к крайнему моему удивлению, он резко — так что задымились покрышки — затормозил ее рядом со мной, что вызвало новый залп возмущенных гудков.

Передняя пассажирская дверца распахнулась, и водитель, чьего лица я не видел, взмахом руки пригласил меня в машину.

11

— Вы не могли бы пристегнуться? — спросил водитель и резко взял с места.

Пока я нащупывал ремень безопасности, он круто свернул на одну из боковых улиц, из-за чего меня сильно шарахнуло плечом о дверцу.

— Извините, — сказал водитель, — но мы с вами очень спешим.

Я затянул ремень с редкостной для меня прытью, подгоняемый опасением, что вот сейчас ему снова захочется свернуть, не сбрасывая скорости. Что и произошло в тот самый момент, когда я защелкивал пряжку.

— Вы меня помните? — спросил водитель.

Он напряженно смотрел на дорогу, и я видел его лицо в профиль; оно мне что-то такое вроде бы напоминало, но только что именно?

— Нет, — сказал я, — но вы не обижайтесь. По тому, как обстоят дела, вы можете быть кем угодно, даже моим дядей.

— Нет, я вам не дядя.

На очередном углу водитель резко притормозил, и я был вынужден придержаться рукой за приборную доску. Теперь мы выехали из жилых кварталов на объездную дорогу, ведущую к двухполосному шоссе.

— Или моей тетей, — добавил я. — Вы можете быть кем угодно.

— И тетей я вам тоже не довожусь, — сказал водитель. — Я подавал вам воду. Я помогал вам сесть.

Я взглянул на него внимательнее и на этот раз вспомнил. Мне помогло сосредоточенное выражение его лица — то же самое выражение было у человека, который сидел у моей больничной кровати, говорил со мной, пытался меня разбудить.

— Я вас вспомнил, — сказал я. — Вы санитар.

— Да, — подтвердил он, — я санитар.

Я взглянул на приборную доску. Стрелка спидометра быстро ползла направо, она миновала шестьдесят, затем семьдесят, восемьдесят, девяносто…

— Похоже, мы действительно спешим, — сказал я. — И куда же это?

— В больницу, — бросил санитар, обгоняя целую колону машин по крайней полосе.

— Печальная новость. Значит, мое состояние может ухудшиться.

— Может.

Вот тебе и весь мой беззаботный фатализм. Меня охватила легкая паника, чему немало способствовало то, что наша скорость продолжала подниматься и спидометр уже зашкалил за сотню.

— А как это, собственно, вышло? — спросил я по возможности спокойным голосом. — Скорее всего, это Мэри или Энтони, кто-нибудь из них позвонил в больницу, рассказал вам про мое состояние, объяснил, где меня нужно искать, и тогда вы…

— Карл, — оборвал меня санитар, — сейчас не время отвечать на ваши вопросы. Это мне нужно вас кое о чем спросить.

— Ну конечно, — кивнул я. — Для диагноза. Валяйте.

— Вы можете сказать, какое сегодня число?

Конечно, не могу, и в этом мало удивительного, я и в полном-то здравии никогда не знал какое сегодня число.

— Нет, — сказал я, — не могу.

— А какой год?

— …Нет.

— Вы можете рассказать что-нибудь о своей работе?

Я начал вспоминать, но это было все равно, что пытаться заглянуть в комнату через матовое стекло.

— Моя работа связана с бумагами. — Я говорил неуверенно и даже с некоторым испугом. — Я держу эти бумаги в портфеле с латунным замком. Я работаю в высоком здании. Где-то в центре… города.

— Какого города?

Я посмотрел в окно на высокие жилые корпуса, подступавшие к шоссе.

— Я не знаю, какой это город, — сказал я.

На этот раз паника захлестнула меня с головой.

Все это время я словно стоял на краю трещащей под натиском половодья плотины. И вот теперь ее прорвало. Мчащаяся все быстрее и быстрее машина безжалостно швырнула меня в темную, обжигающе холодную воду.

На какое-то время меня охватило то, что было чистейшей, несомненнейшей галлюцинацией: машины на шоссе стали бешено кувыркающимися глыбами бетона, дорожное покрытие — бурлящей пеной, а ровный гул моторов превратился в оглушительный рев захлестнувшего меня потока.

12

— Приехали, — сказал санитар.

Я поднял голову. Машина стояла. Мы были у входа в больницу.

— А еще не поздно? — спросил я. — Есть еще время спасти меня?

— Надеюсь, что да, — кивнул санитар.

— Спасибо, — сказал я дрожащим голосом. — За помощь. За то, что вы меня нашли.

— Это моя работа, — улыбнулся санитар.

— А как вас зовут? Я хотел бы знать ваше имя.

— Вы ведь не знаете моего имени, — произнес, чуть помедлив, санитар, — поэтому я не могу вам его сказать.

Я ничего не понял и так и не получил шанса переспросить. Он перегнулся через меня и со словами «идемте, нам пора» распахнул пассажирскую дверцу.

Итак, фрагменты из любимых литературных и музыкальных произведений оказались слишком обрывочными, чтобы стать нужным мне катализатором пробуждения. А судя по тому, как это было с Энтони, Мэри и Кэтрин, беседы с являющимися во сне людьми тоже ничего не давали.

Но если моя память способна воспроизводить виденное мною прежде здание с такой точностью и подробностью, может статься, у меня все еще есть в запасе некий козырь. Некоторые места и дома ничуть не менее красноречивы, чем музыка или разговоры. А дома можно изучать, рассматривать. Из комнат можно переходить в коридоры, а оттуда — в следующие комнаты.

Вся проблема была в том, чтобы подобрать подходящее здание.

— А вы знаете, где я ходил в школу? — спросил я у таксиста.

— Представления не имею. Вы дайте мне какую-нибудь подсказку.

— Нет, — сказал я, — это не игра в загадки-отгадки. Я вполне серьезно спрашиваю, не знаете ли вы случайно, где я ходил в школу?

— Да откуда же мне такое знать?

— Ну, я просто подумал, а вдруг вы знаете.

Таксист повернулся и бросил на меня удивленный взгляд.

— А вот я бы подумал, что это вы должны бы знать.

— Должен бы, — согласился я. — Должен бы, но не знаю.

— Так значит, нам нужна ваша старая школа.

— Не обязательно, это просто первое, что пришло мне в голову. А в общем-то, мне нужно… — Я на секунду смолк, подыскивая выражение. — Прогуляться по тенистой аллее памяти.

— Аллея Памяти… это что, на том берегу реки?

— Я просто пользуюсь образным выражением.

— А я просто пошутил.

Когда стало ясно, что смеяться я не собираюсь, таксист смущенно прокашлялся и сказал:

— Лично я, если бы мне было нужно прогуляться по аллее памяти, вернулся бы в дом, где я вырос.

— Да, это было бы лучше всего.

— Так почему же мы туда не едем?

— Я бы очень хотел.

Таксист явно ожидал, что далее последует адрес, но я не добавил больше ни слова.

— Так вы и этого тоже не знаете, — сказал он в конце концов.

— Нет, — сказал я, — не знаю.

— Ну и как же, по-вашему, должны мы его искать?

— Думаю…

Думаю, я надеялся, что будет достаточно просто упомянуть наш дом или мою первую школу, чтобы мы тут же оказались рядом с ними. Так случилось и с больницей, и с пластиночным магазином, и с крышей, с которой я чуть было не спрыгнул. Вплоть до настоящего момента все мои перемещения осуществлялись предельно просто и удобно, однако никто не давал мне гарантии, что так будет и дальше.

— Думаю, я просто надеялся на удачу.

— А вот я думаю, что вам следовало не только надеяться, но что-то и делать, — неодобрительно заметил таксист.

— А что бы вы предложили?

— Ну, я ведь водитель такси, где я только ни езжу. Вполне возможно, что я проезжал мимо этого дома не раз и не два. Вполне возможно, что я подвозил кого-нибудь на эту улицу. Возможно, я ее прекрасно знаю.

— Ну хорошо, а что с того…

— Если б вы только сумели рассказать мне хоть что-нибудь об этом доме или об этой улице, вполне возможно, что я извлек бы из этого описания очень и очень много.

— Описать наш дом…

Ну да, вполне разумное предложение. Только вот лежащее далеко за пределами возможного по причине чертовой амнезии, ограничивавшей меня единственным кадром, промелькнувшим перед моими глазами в пластиночном магазине — видом с точки зрения малолетнего ребенка на огромную, туманную фигуру отца, колдовавшего над скрытым от моих глаз проигрывателем.

Таксист молча ждал. Я стеснялся признаться, что не могу рассказать ему ничего полезного, а потому начал стрелять наугад.

— У дома была крыша, — сказал я и тут же торопливо добавил: — Конечно же, — чтобы показать, что это всего лишь начало.

— Крыша, — серьезно отметил таксист.

— И парадная дверь. Ну там, стены и все такое.

— Крыша, парадная дверь, стены. Пока что все ясно.

Я отчаянно пытался сообразить, какие еще черты имел мой дом — скорее всего имел. Я не хотел вводить таксиста в заблуждение ложной информацией и совершенно терялся, что еще могу я сказать ему с достаточной долей уверенности.

— Окна? — предложил таксист.

— Да, — торопливо согласился я. Несколько.

— Сад перед домом?

Сад перед домом.

На меня мгновенно нахлынуло ощущение того времени и того места. Ощущение, что я ритмично двигаюсь то вперед, то назад. А потом падаю.

— …Качели. Ну конечно же.

— Что?

— Перед домом был маленький сад, с деревом и качелями.

— Ну вот, это уже что-то. Вы знаете, сколько таких домов, с садиком и деревом?

— Нет, не знаю.

— Гораздо меньше, чем всех прочих. Так что я думаю, ваш дом должен находиться в одной из наиболее комфортабельных частей города.

— Да, — кивнул я, — я не припоминаю никакого дискомфорта.

— Вот видите, — сказал таксист. — Я вам вот что еще скажу. Я б рискнул предположить, что этот дом был построен уже после того, как автомобили стали рядовым явлением. Потому что в более старых районах приходилось расширять улицы, в результате чего практически все сады исчезли. Нет, вы наверняка выросли в пригороде.

— Вы очень проницательны, — похвалил я его.

— Вообще-то, — сказал таксист, — я уже могу представить себе это место.

— Да, — кивнул я, — и я тоже могу.

Было очевидно, что в этом доме давно уже никто не живет, потому что трава перед ним напоминала не столько газон, сколько нескошенный луг, а оконные переплеты облупились и почернели, сквозь грязные стекла смутно виднелись рваные, серые от пыли тюлевые занавески. Не приходилось сомневаться, что мои родители — мои во-сне-родители, чьих имен я не помнил и чьих лиц не мог себе представить, — либо уже умерли, либо давно отсюда съехали. Было вдвойне ясно, что это дом, увиденный мною во сне. Его обветшалость была отнюдь не вспомненной обветшалостью, но своеобразным представлением слишком уж смутно вспоминаемого прошлого. Этот дом был метафорой, и я мог бродить по нему, сметая метафорическую паутину.

И все это в целом разочаровывало: было вполне очевидно, что такое вот смутное воспоминание о прошлом — это лучшее, на что я способен. Высокая трава и почерневшие рамы.

Обрывок веревки, свисающей с дерева, на том месте, где были когда-то качели, а деревянное сиденье давно уже, конечно, сгнило. Бетонная дорожка замшела и растрескалась, сквозь ее трещины пробивается буйное племя одуванчиков.

Да какая, собственно, разница. Главное, что это дом, где я вырос, тот самый дом, который я искал. Мало-помалу мне вспоминались мелкие его подробности. Я знал, что, когда я толкну эту дверь, она тихонечко, басистым голосом заскрипит и скрипеть будут скорее доски двери, чем петли, знал, что, когда я буду пересекать прихожую, у меня под ногами будут нестройно пощелкивать расшатавшиеся кафельные плитки.

— Не забывайте, что я вам сказал, — крикнул через окошко машины таксист.

— Что не забывать? — удивился я.

— Насчет того, чтобы не спешить.

— О'кей, — сказал я.

За моей спиной заурчал дизельный двигатель такси, этот звук начал удаляться и быстро исчез.

Дверь действительно заскрипела, плитки зацокали, за спиной вторично зазвучал знакомый скрип двери, на этот раз — закрывающейся, и меня окружила дальнейшая знакомость прохладного, чуть затхлого воздуха.

Было и кое-что еще, не сразу заметное. Легкая сила, тянувшая меня от пола вверх, делавшая меня чуть легче. Это было похоже на то, как когда опустишь на пол тяжелую ношу и твои плечи словно потянутся к потолку.

И это изменение было чисто внутренним. Всею тканью своего существа я ощущал, что занимаю по отношению к этому дому меньше места, чем следовало бы. Я поднял руку и взглянул на нее, ожидая увидеть пальцы полупрозрачными, словно плоть моя и кости превратились в дымчатое стекло. Вместо этого я просто увидел свою руку. Однако ощущение осталось. Был я таковым или не был, но я чувствовал себя прозрачным.

Здесь самое вроде бы время отметить, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в этих ощущениях, однако жизнь во сне не структурирована по секундам и минутам. Так что могу лишь сказать, что прошло несколько моментов, прошло нечто, пока я осознал, что этот эксперимент, это возвращение в дом, где я вырос, почти непременно сработает. В этом доме я проснусь.

Фактически, я уже просыпался.

От этой догадки у меня перехватило в горле. Я неким образом знал, был уверен, что процесс пробуждения окажется таким же — если не более — хрупким, как и процесс засыпания. Это было нечто, что я мог испортить. Любой резкий звук, что-либо неожиданное или дисгармоничное, и удачный случай будет упущен.

А потому, следуя совету таксиста, я не стал спешить и осмотрелся по сторонам. В этот момент, стоя посреди прихожей, я имел возможность выбора. Я мог подняться по лестнице на второй этаж либо продолжить свой путь по цокающим плиткам в направлении кухни и гостиной.

В гостиной я найду проигрыватель. Я вспомнил, какое впечатление произвел на меня голос Литтл Ричарда, прежде чем песня стала дробиться и замыкаться в петлю. И теперь мне стало казаться, что, если я прослушаю «Мисс Молли» здесь, эффект будет еще сильнее.

Но в то же самое время мне казалось, что лестница обрела некий психологический заряд, что она властно, почти физически тянет меня к себе. Как будто я наново переживаю какой-то момент из своих воспоминаний и должен идти по дому вполне конкретным путем. Как будто чем точнее я буду придерживаться этого пути, тем полнее будут мои воспоминания, а чем полнее будут мои воспоминания, тем вернее я проснусь.

Не приходилось сомневаться, что источник этого притяжения находился во мне самом, что меня инстинктивно тянуло к лестнице. Поэтому я уступил невидимой силе и начал подниматься по ступенькам, с трудом сдерживая желание взлететь по ним одним махом. Легкость во всем теле и ощущение собственной прозрачности никуда не пропали, более того, с каждой ступенькой они становились все сильнее и сильнее. Это укрепляло меня в уверенности, что выбор сделан правильно, что я на верном пути, — если, конечно же, таковой действительно есть.

На верхней площадке я остановился в ожидании, куда же меня потянет дальше. Я мог пройти прямо вперед, в ванную. Или по коридору налево, в родительскую спальню, выходившую окнами на улицу. Или направо, в свою собственную спальню.

Ожидая, куда меня потянет, я вдруг заметил, что внешняя обветшалость нашего семейного гнезда не простиралась внутрь его. Хотя в доме не было никаких признаков жизни, выглядел он вполне прилично. Коврик на лестничной площадке почти не вытерся, обои не выгорели и не свисали клочьями со стен.

На лестничной площадке было довольно темно, особенно по сравнению с погожим днем, сиявшим снаружи. Конечно же, под дверями были щели, и сквозь них, а также снизу, из прихожей, на площадку просачивались тусклые струйки света, однако их не хватало, чтобы толком что-нибудь рассмотреть. Мои глаза не совсем еще привыкли — да и как-то не спешили привыкать — к полумраку, сменившему яркий свет.

Я ждал и ждал и в конце концов пришел к выводу, что меня не тянет ни в каком направлении просто потому, что я и так нахожусь в том самом месте, с которого должно начаться воспоминание.

12

— Привет, Карл.

Распахнулась дверь родительской спальни, выплеснув на лестничную площадку потоки яркого света, который ослепил мои полупривыкшие глаза ничуть не хуже, чем прежний мрак.

— Ну, как дела?

Половину дверного проема занимал тот самый высокий силуэт, который на мгновение припомнился мне в пластиночной лавке. Это был мой отец. Освещенный со спины, он нагнулся и взглянул на меня, а я тем временем моргал и щурился от слепящего света.

А затем эта огромная, нависшая надо мною тень двинулась вперед, и я панически испугался, что сейчас попаду отцу под ноги и он сшибет меня с лестницы вниз. Но тень не только двинулась на меня, одновременно она стала расти и фантастически быстро приобрела фантастически огромные размеры. И в тот момент, когда я совсем уже был готов к столкновению, тень отца на краткую долю секунды затопила мои глаза чернильным мраком — и только. Он прошел через меня насквозь.

Все обрело смысл мгновением позже. Нет, он не прошел сквозь меня, он прошел надо мной. Так уж он был сейчас велик, так уж я был мал.

Я быстро повернулся и увидел со спины, как отец достиг нижней ступеньки лестницы. Затем он повернулся и пошел по прихожей к двери в гостиную. Неудачная точка зрения так и не позволила мне толком разглядеть отца, я снова видел всего лишь движущийся силуэт, стробоскопическое мелькание между балясинами перил.

13

Само собой, я пошел за ним следом. Теперь я чувствовал в себе уверенность. Серьезную уверенность в том, как это все получится, и в том, почему оно получится именно так. Уверенность в собственном методе, посредством которого я обнаружил, что все еще нахожусь в коме. А заодно — определенную гордость за себя, за то, что я не запаниковал, вернее — не слишком запаниковал. Гордость за то, что я рассуждал спокойно и рационально, за то, что я спланировал, как можно выбраться из этого — воистину и во всех смыслах — кошмара.

Все, что было прежде, выглядело следующим образом:

На меня нападают.

Я теряю сознание.

Я думаю, что пришел в себя.

Мир оказывается странным и фрагментарным.

Я думаю, что у меня психическая травма.

Я думаю, что у меня поврежден мозг.

Я понимаю, что ни первое, ни второе не верно, что я все еще в коме.

Я понимаю, что должен проснуться.

А потому я планирую.

Я ищу подходящий катализатор и нахожу среди прочих своих воспоминаний осколок песни «Мисс Молли».

В результате дальнейших поисков и усиленного припоминания я нахожу еще несколько фрагментов.

Сад, качели, кирпичи и окна.

Они приводят меня к дому, где я вырос.

Где воспоминания о «Мисс Молли» попадают в верный контекст.

Где я становлюсь прозрачным и невесомым.

И где моя память становится настолько полной.

Настолько полной, насколько это нужно.

И (этот факт вызывает у меня наибольшую гордость) я делаю все это в одиночку. Я делаю все это в одиночку, все, чего я достигаю, я достигаю в одиночку, потому что я наглухо заперт в своей голове, и в этом тесном пространстве нет никого, кроме меня.

В гостиной я увидел своего отца. Рядом с ним стояла мама. И снова это были силуэты, теперь на фоне высоких стеклянных дверей, выходивших в задний сад. Но даже не видя их лиц, я точно знал, что это они, мои родители.

Я не мог произнести ни слова. Мое тело было невесомым, как летящая по ветру паутинка.

Они обернулись и взглянули на меня.

Затем мой отец сказал:

— Он меня очень беспокоит.

— Больше, чем остальные? — спросила мама.

Сидя на заднем сиденье такси, я решил, что глаза в зеркале заднего вида принадлежат одному из моих друзей. Старше, чем мои, это были глаза человека, которому я верю и которого считал своим наставником. Я не знал, кто этот друг. Я знал, что эти глаза вполне реальны, что они достаточно важны для меня, чтобы эта полоска лица пробилась сквозь мое беспамятство. Но, когда я попытался сдвинуться на сиденье так, чтобы увидеть большую часть лица, отражение в зеркале не изменилось.

До меня донесся запах молока, согреваемого утренним солнцем. Из приемника в кабине молочной тележки доносилась какая-то мелодия, почти заглушаемая треском помех.

Я стукнул Обезьяньего бога по спине, и он высунул язык.

Ветер разметал занавески.

Все эти перемещения происходили очень быстро. Одно состояние переходило в другое гладко, без швов и стыков. Это так я, наверное, думал.

12

При последнем перемещении все быстро потемнело, примерно так же неожиданно, как если облако наползает на солнце. Только тут был не полумрак, а нечто вроде безлунной ночи. Меня кольнул страх, что это может быть возвращением в ту, пустую тьму.

Я приподнял руки. Если найдется объект, какое-нибудь ощущение, за которое можно держаться, я смогу укротить это место.

Как раз напротив обоих своих локтей я обнаружил некие изогнутые формы.

Это меня успокоило. Я осторожно откинулся назад и почувствовал нечто сразу мягкое и твердое, явно изготовленное для поддержки поясничных отделов туловища.

Я облегченно вздохнул. Я не парил в безликой пустоте. Я сидел в своем собственном кресле, в своем кабинете.

Я протянул руку и включил настольную лампу. Затем вынул из правого ящика стола лист бумаги, из левого — перьевую авторучку и написал:

В кабинете стояла полная тишина, только чуть поскрипывала по бумаге авторучка, которой я делал какие-то пометки, вносил поправки и дополнения. А потом зазвонил телефон.

Я нажал кнопку громкой связи.

— Да?

— Карл.

— Кэтрин! Так ты что, все еще здесь? Я давно собирался тебя отпустить…

— Я сто лет уже как дома, — прервала меня Кэтрин. — Я вернулась домой, потом сходила в кино, снова вернулась домой, съела пиццу, заплатила девочке, которая присматривает за ребенком, и захватила по телевизору самый хвост вечерних новостей.

Часы на письменном столе показывали 11.42. Я повернулся и посмотрел в огромное, во всю стену, окно. За окном была россыпь городских огней и низко нависшее, чуть красноватое ночное небо. И ни одной звезды.

— Я звоню, — продолжила Кэтрин, — чтобы напомнить тебе, что через двадцать пять минут метро закрывается.

— Верно, — сказал я.

Я повесил трубку.

— Верно.

Я подтянул ноги к себе, уперся ступнями в заднюю стенку стола и сильно, резко оттолкнулся.

13

Я сшиб кресло, выбил головой окно и вылетел в пустоту.

Первое время я падал в компании кресла и осколков стекла, но затем мы — я, кресло и осколки — стали расходиться, как парашютисты, не желающие приземлиться друг другу на голову, и вскоре я остался один.

Падал я быстро, но поворачивался при этом довольно медленно. Первоначально я вылетел из окна лицом к небу и спиной к земле, но затем меня стало разворачивать и в конце концов развернуло головой вниз. Я видел город перевернутым, и эта непривычная перспектива скрадывала ощущение скорости, с которой я несся вниз. Впрочем, то же самое было и когда я смотрел на землю прямо: она приближалась, но далеко не так быстро, как можно бы ожидать. Мне хватало времени, чтобы заметить движение машин, вернее — пятнышек света от их фар.

Скорость стала заметной только тогда, когда меня развернуло лицом к зданию, и я увидел мелькающие мимо этажи. Стремительное падение впрыснуло в мою кровь ударную дозу адреналина, заставило судорожно сглотнуть, и как только я это сделал, возник свист рассекаемого воздуха — надо думать, до того у меня от скорости заложило уши.

А еще теперь я начал различать статические картинки в окнах, мелькавших прямо перед моим лицом. Зрелище было захватывающим, и вскоре мне стало казаться, что движется здание, а я неподвижен — подобно тому, как если смотришь из поезда на проносящийся мимо перрон.

14

Глядя с внешней стороны окон поезда, я увидел две вещи.

Во-первых, рекламу над окнами. Она изображала лучезарно улыбающегося Энтони в компании всего его безликого семейства. Подпись под картинкой гласила: «Свежее молоко, свежий кофе. Есть вещи, буквально созданные друг для друга». Я не был уверен, какую из этих двух радостей жизни рекламирует Энтони, но был рад, что узнал наконец род его занятий.

Во-вторых, я видел четверых парней, готовившихся перебраться в соседний вагон, где они вскоре попытаются ограбить девушку, занятую пока что чтением книги, а потом нападут на меня.

Я называю их парнями, чтобы оправдать перед самим собой легкость, с какой они избили меня до потери сознания, хотя в действительности это были просто мальчишки.

Младший из них выглядел лет на пятнадцать, а старший — на восемнадцать-девятнадцать. Конечно же, нет ничего позорного в том, что тебя избили четверо подростков, — и все равно я этого стыдился. И дело было совсем не в том, что я уступал им в силе и ловкости, дело было в унижении.

Глядя на этих парней сквозь грязное стекло, я задавался вопросом, услышу ли я сейчас то, что вопил тогда, в первый момент нападения. Я очень боялся услышать тот же самый жалкий, отчаявшийся голос, который звучал в моих ушах во время утраты разума. Голос занудного типа, плачущегося на несправедливость судьбы. Так это и есть то, что я есть? О нет же, господи, господи ты боже ты мой, нет, нет… Да еще, не дай бог, гнусавым тоном, ведь мне только что перебили нос.

Эти мысли привели меня в ярость. Мне захотелось просочиться сквозь стекло и занять их место прежде, чем они займут мое. Самому избить их до потери сознания, погрузить их в кому. И посмотреть, как они будут из нее выбираться!

Но я не мог на них наброситься, не мог никого ударить. Я был призраком. Единственное, что было в моих силах, — это прижаться поближе к стеклу и проследовать за ними в соседний вагон.

Я уже говорил, что девушка была очень храбрая, ведь она даже не забыла заложить книгу пальцем, когда ей потребовалось защищать свою сумочку от этих парней. Я проследовал за девушкой, пока не оказался прямо напротив того места, где я сидел. Что привело к естественному вопросу: в тот раз, когда я думал, что смотрю на свое отражение, не смотрел ли я в действительности на самого себя, на призрак из своего бредового будущего?

Но это, собственно, ерунда, главное, я не был таким храбрым, как эта девушка. Это чувствовалось по тому, как искоса поглядывали мои глаза на происходящее в дальнем конце вагона и как расширились они, когда девушка направилась в мою сторону.

И все-таки, возможно, я тоже был храбрым. Когда девушка сказала: «Извините, пожалуйста, вы не против, если я здесь сяду?» — я внимательно присмотрелся к тому, как я покачал головой и посмотрел ей в глаза. Я помню, что тогда я очень надеялся ответным взглядом вселить в нее уверенность, что все будет хорошо. И теперь, глядя со стороны, я видел, что замысел мой удался. «Не беспокойтесь, — говорил мой взгляд. — Если тут кого-нибудь и побьют, так это меня».

А затем парни подошли, и один из них начал вырывать у нее сумочку, но девушка не поддавалась, и тогда другой парень начал выворачивать ей руку, и она закричала.

В тот момент, когда я встал и поднял руку и вмешался, я даже почувствовал некоторую за себя гордость. Не столько потому, что я не отвел глаза и не остался в стороне, сколько потому, что теперь-то я знал, в какую странную мешанину событий опрокинется вскоре этот сидевший в вагоне человек. Я в точности знал, с какими трудностями придется ему столкнуться и как он будет их превозмогать, и чувствовал, что он показал себя далеко не с худшей стороны.

И в конечном итоге,

зависнув между оконным стеклом и проносящейся мимо стенкой тоннеля, я увидел со стороны, как я пячусь вдоль вагона, прикрывая руками лицо и грудь, а парни дружно меня избивают. По большей части они бестолково молотили воздух, едва задевая меня по голове и плечам, и все же некоторые удары достигали цели.

Я оборонялся жалко и бестолково. Время от времени я вскидывал руки с очевидным намерением отогнать наседавших парней, но это больше походило на попытки поймать надоедливую муху. Вскоре ноги мои подломились, я упал спиной на сиденья, затем скатился на пол, и парни начали меня пинать. Паря между оконным стеклом и стенкой тоннеля, я наблюдал, как они ногами выбивают из меня сознание.

15

Ну, так вот.

Парни убежали, и девушка убежала, и поезд стоял у платформы, и двери его были открыты. На платформе было пусто. Где-то гремел сигнал тревоги. Может быть, его включила девушка перед тем, как убежать, а может быть, она побежала за помощью и быстро ее нашла.

Я вошел в вагон и взглянул на свое окровавленное тело, которое было в полном забытье и, возможно, уже начинало видеть сны о цветах на прикроватных тумбочках и об окровавленных бинтах.

Чуть поодаль лежал портфель с потертой латунной застежкой.

Я подобрал его с пола и унес.

16

В тихом, укромном месте, любимейшем из мест, где я бывал, я сел и поставил портфель себе на колени.

Как странно, думал я, что моя последняя защита от неопределенности яви сама есть по сути неопределенность — из-за амнезии. Все мои перемещения по различным местам и воспоминаниям так и не сказали мне, кто я такой. У меня нет фамилии, нет родителей с ясными, определенными лицами, нет даже четкого представления о собственном возрасте. И вот теперь я держу в руках средство раз и навсегда покончить с этими неопределенностями. Содержащиеся в портфеле бумаги скажут мне, что я делал и о чем думал в последние минуты перед нападением. Как минимум они раскроют мою профессию, и я был почти уверен, что затем все прочие тайны моей жизни естественным образом встанут на место.

Я взялся за латунную застежку и в нерешительности замер.

А вот интересно все-таки. Не забери я портфель из вагона, будь он найден полицейскими рядом с моим окровавленным телом — развернулся бы тогда этот сон так же или иначе?

Как знать.

Но теперь сон завершился.

Я расстегнул защелку, увидел бумаги, прочитал первую строчку на первом листе и тут же начал просыпаться.

Скорее всего, вы сами можете догадаться, что я увидел. Здесь нет никаких загадок.