Подавляющее большинство граждан упорно не желает происходить от обезьяны. Карикатурно похожий на человека примат вызывает у них отталкивание на подсознательном уровне. Но то, что производится подсознанием, нельзя подавать к столу в натуральном виде, поэтому психика норовит придать «продукту» благопристойный вид. Так возникают экстравагантные теории, согласно которым род людской обязан своим происхождением инопланетянам или таинственной древней расе, населявшей нашу планету в незапамятные времена. А современный человек, оказывается, страшно деградировал и в подметки не годится своим далеким предкам, которые с помощью неведомых психополей умели творить самые настоящие чудеса. Небезызвестный уфимский офтальмолог всласть потрудился на этой делянке и выпустил в свет километры печатной продукции. Другой круг гипотез связывает становление человечества с некоей редкой мутацией, создавшей человека разумного буквально из ничего, как по мановению волшебной палочки. Большой популярностью пользуется также теория грандиозной геологической катастрофы.

Хотя все опусы до предела нашпигованы специальной терминологией, они высосаны из пальца, порождены глубоким невежеством или являются сознательной фальсификацией палеонтологических данных. Отрадно только одно — их авторы все же не отрицают эволюции органического мира в принципе. При этом нельзя не отметить пикантного парадокса: пока речь идет о муравьях, пчелах или каких-нибудь галапагосских вьюрках, адепты модных гипотез не возражают. Дескать, пусть себе на здоровье эволюционируют. Когда же разговор заходит о человеке, рать атлантологов немедленно ощетинивается, как еж. Произойти от дельфинов или неведомых исполинов древности, от тигров и львов — это еще куда ни шло. Но от безобразных и нечистоплотных обезьян — извините-подвиньтесь! Вынести подобное унижение венцу творения не под силу. Как это было нелегко в позапрошлом столетии, так же нелегко и сегодня.

Между прочим, эволюционные идеи отражаются в массовом сознании самым причудливым образом. Все изучали в школе дарвиновскую теорию естественного отбора и читали кое-что о мутациях, однако представление об этих вещах у большинства людей (даже обезображенных высшим образованием) нередко самое что ни на есть пещерное. Мутации воспринимаются как нечто из ряда вон выходящее, а об отборе, который, напротив, изменчивость ограничивает, и вовсе, как правило, забывают. Накрепко усвоив расхожее мнение, что мутации являются материалом для эволюции и, следовательно, чем их больше, тем быстрее она идет, авторы популярных брошюр ничтоже сумняшеся пишут что-нибудь вроде: «Одна из популяций этих древних обезьян обитала в районе естественных выходов урановых руд, что, видимо, и послужило причиной их быстрой эволюции». Жуткая каша в головах! Авторы, похоже, незнакомы с трудами выдающегося отечественного генетика Сергея Сергеевича Четверикова (1880–1959), не читали его классическую работу «О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения генетики», опубликованную еще в 1926 году. Он показал, что природные популяции несут в себе огромный запас ранее произошедших мутаций, буквально впитывают их, «как губка впитывает воду», а значит, исходный материал у эволюции всегда в избытке. Работа Четверикова была теоретической. Другой наш выдающийся генетик (герой повести «Зубр» Даниила Гранина) — Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский (1900–1981) экспериментально подтвердил справедливость ее положений, доказав исключительную насыщенность природных популяций дрозофил мутациями. Так что отбору всегда есть с чем работать, даже если никаких урановых руд поблизости не наблюдается.

Представления очень многих людей о естественном отборе до сих пор грешат самым вульгарным ламаркизмом, хотя, казалось бы, современная биология давным-давно отправила построения Ламарка в архив. Спросите человека на улице, какой щенок скорее выучится трюкам на манеже — несчастная дворняга или счастливчик из династии цирковых псов? Наверняка вам ответят: конечно, цирковой — ведь все его предки работали на манеже; разве могли не закрепиться в генах столь важные признаки? А ведь человек учил в школе, что приобретенные признаки не наследуются, что А. Вейсман еще в начале прошлого века на протяжении нескольких поколений рубил крысам хвосты, но так и не добился появления на свет бесхвостого потомства. Между прочим, когда журналисты пишут о генетических мутациях на общенациональном уровне (например, по поводу лености российского мужика), они оперируют в точности таким же малым джентльменским набором поверхностно понятого эволюционизма.

Итак, с псевдонаучными построениями все более или менее ясно. К сожалению, невозможно обойти вниманием и старую как мир идею о божественном происхождении жизни вообще и человека в особенности, которая переживает в наши дни, как ни странно, своеобразный ренессанс. Точка зрения, согласно которой весь тварный мир вынырнул из небытия по воле всемогущего творца, получила в науке название креационизм (от лат. creatio — «созидание»). Откровенно говоря, полемизировать с положениями креационистов как-то не хочется, ибо за последние двести лет отцы церкви не удосужились представить на суд почтеннейшей публики ни единого свежего аргумента и с упорством, достойным лучшего применения, продолжают апеллировать к авторитету Священного Писания. По большому счету тут и обсуждать нечего, поскольку ultima ratio (последним доводом) всех без исключения теологов является фундаментальный тезис о том, что акт божественного творения есть непознаваемое слабым человеческим разумом чудо и в таком качестве рациональному анализу не подлежит. Я бы и не стал попусту сотрясать воздух, если бы не победное шествие православного фундаментализма, ставшее особенно заметным в последнее десятилетие.

Ватиканский собор скрепя сердце в конце концов признал, что теория Дарвина правильно толкует вопросы происхождения человеческого тела (неуловимая душа, ясен пень, остается родовой вотчиной священнослужителей). А отечественные иерархи стоят непоколебимо: чужой земли не надо нам ни пяди, но и своей вершка не отдадим. Церковь сегодня и наступает широким фронтом, усматривая бесовское начало в самых невинных умозаключениях. Кроме того, она высокомерна, вальяжна и как никогда далека от христианского смирения, поскольку чувствует крепкое плечо российской власти. Государство откровенно поставило на православную церковь, с упоением возрождая знаменитую уваровскую триаду — православие, самодержавие, народность. Стоять в храмах со свечкой давно уже стало признаком хорошего тона, хотя имеются серьезные сомнения, что количество истинно верующих существенно возросло. Вероятнее всего, в данном случае работает элементарный механизм функционирования больших систем: эпоха принудительного атеизма в одночасье закончилась, и маятник конфессиональных пристрастий сильно качнулся в противоположную сторону. Сегодня только ленивый не толкует о духовности и не призывает оборотиться лицом к корням. Хочется верить, что с течением времени все постепенно устаканится. Впрочем, Россия — страна малопредсказуемая…

Толчком к написанию этой книги стала беседа с одним моим приятелем — человеком умным, начитанным и к тому же медиком по образованию. Обычно мы с ним говорили об истории и литературе, но тогда разговор неожиданно свернул на дарвиновскую теорию естественного отбора и проблематику антропогенеза (происхождения человека). «Неужели ты во все это веришь?» — спросил меня приятель. Я принялся защищать Дарвина, однако, по правде сказать, не добился успеха. Больше всего меня поразило вот что: с точки зрения моего оппонента учение о выживании наиболее приспособленных является предметом веры ровно в той же степени, что и библейский рассказ о сотворении Адама из персти земной.

С тех пор мне стала абсолютно ясна подоплека дискуссий в периодической печати, на радио и телевидении, где уважаемые люди с самым серьезным выражением лица утверждают, что дарвинизм на школьных уроках биологии следует преподавать наравне с альтернативными теориями, поскольку он является не более чем шаткой и плохо обоснованной гипотезой. Ученик, дескать, должен сам сделать выбор, проанализировав плюсы и минусы предлагаемых на рассмотрение концепций. Впору вспомнить скандальный «обезьяний процесс», взбудораживший Соединенные Штаты в 1925 году и закончившийся осуждением школьного учителя Джона Скопса, на протяжении нескольких лет «совращавшего малых сих» посредством изложения основ дарвинизма (по решению суда его оштрафовали на 100 долларов).

Бурное развитие технологий во второй половине XX века не остановило упрямых консерваторов. В 1981 году в Арканзасе и Луизиане был принят «закон о равном времени», предписывающий преподавать эволюционную биологию наравне с альтернативными воззрениями. Не успели его отменить, как в 1999 году, теперь уже в штате Канзас, экспертный совет вознамерился пересмотреть школьные экзаменационные стандарты по естественным наукам. Из новой редакции был выброшен не только дарвинизм, но и геологический возраст Земли, теория континентального дрейфа и общепринятая космологическая модель возникновения Вселенной в результате Большого взрыва. И хотя эти дикие поправки удалось в конце концов отменить, аналогичные предложения о пересмотре школьных программ сегодня рассматриваются еще в восемнадцати штатах. Так что я не особенно удивлюсь, если российские законодатели, заигравшиеся с реформой школьного образования и с упоением бегущие впереди паровоза, нагородят что-нибудь в том же духе.

Если даже в наши дни теория естественного отбора вызывает столь неприкрытое раздражение (и отнюдь не только со стороны церкви), то можно себе представить, какие кипели страсти в середине XIX века, когда Чарлз Дарвин (1809–1882) представил на суд публики свое знаменитое «Происхождение видов» (1859). Ревностные прихожане буквально взвились на дыбы. В 1860 году, через полгода после выхода в свет основополагающего дарвиновского труда, состоялся публичный диспут между виднейшим соратником Дарвина Томасом Гексли и оксфордским епископом Сэмюэлем Уилберфорсом. Велеречивый епископ не смыслил в предмете ни уха ни рыла, так что Гексли удалось выставить оппонента в смешном свете и сорвать заслуженный аплодисмент. Но сиюминутный успех не мог, разумеется, в одночасье переломить неповоротливую традицию, и работы Дарвина еще долго продолжали вызывать ожесточенную полемику, продираясь к читателю с изрядным скрипом. Надо сказать, что в России благодаря усилиям И.М. Сеченова, А.О. Ковалевского и А.Н. Бекетова сочинения Дарвина выходили достаточно оперативно, а первый том его «Происхождения человека» был напечатан в тот же год, что и на родине автора. Конечно, без накладок не обходилось: скажем, второй перевод на русский язык книги Гексли под названием «Место человека в царстве животном» вышел с основательными купюрами.

Дураки и дороги всегда были нашим больным местом, но и неглупых людей тоже на Руси хватало. Когда М.Н. Лонгинов, занимавший высокий пост начальника Главного управления по делам печати, разразился филиппикой против теории естественного отбора, А.К. Толстой опубликовал издевательское «Послание к М.Н. Лонгинову о дарвинисме». Воспроизведем его частично.

В наши дни подавляющее большинство специалистов считают, что прародиной человечества была Восточная и Юго-Восточная Африка. Однако первые находки ископаемых человекоподобных существ, которые могли бы претендовать на роль недостающего звена между высшими приматами и собственно людьми, были обнаружены отнюдь не в Африке, а в Юго-Восточной Азии, на острове Ява. В 1891 году голландский антрополог Эжен Дюбуа (1858–1940) близ деревушки Триниль, что на западном побережье острова, выкопал примитивный череп и бедренную кость нашего далекого предка. Это доисторическое существо, вполне уверенно ходившее на двух ногах, назвали питекантропом, то есть обезьяночеловеком. Справедливости ради следует сказать, что слово «питекантроп» выдумал неутомимый немецкий биолог Эрнст Геккель (1834–1919), еще в 1866 году предложивший на суд почтеннейшей публики добротный латинский термин — «питекантропус алалус», что в переводе означает «обезьяночеловек, не обладающий речью». Дело было за малым — найти реального обезьяночеловека, поскольку ископаемые останки неандертальца, обнаруженные в 1856 году, не привлекли внимания научного сообщества.

Дюбуа назвал своего «первенца» питекантропом прямоходящим (Pithecanthropus erectus), ибо его великолепное бедро не оставляло сомнений в том, что он ходил куда прямее иных наших современников. А вот череп явно подкачал — его объем не превышал 900 см³, что много меньше, чем у нас с вами (примерно 1400 см³). Но по сравнению с обезьяньим он был чудовищно велик: средний объем черепной коробки у современных горилл составляет, как мы знаем, около 500 см³. Кроме того, в строении черепа питекантропа обнаруживается множество архаических черт: скошенный покатый лоб, выраженный надглазничный валик, очень широкие носовые кости, отсутствие подбородочного выступа, тяжелая нижняя челюсть и бросающаяся в глаза вытянутость и уплощенность черепной коробки, то есть отчетливое преобладание длины черепа над его высотой. Но нельзя же все сразу! Человек прямоходящий жил около миллиона лет назад, и было бы верхом наивности полагать, что в столь отдаленную эпоху по земле ходили истинные арийцы с безупречным профилем.

Плоский череп доисторического яванца никаких нареканий вызвать не мог. Его очевидная примитивность была выше всех похвал и позволяла питекантропу достойно занять вакантное место в длинном ряду обезьяноподобных предков. Но вот с бедром, изящным и совершенным бедром яванского гоминида, вышла безобразная неувязка. Ох уж это бедро! Оно выглядело возмутительно человеческим для такой сравнительно небольшой и архаической головы. Тогда считалось само собой разумеющимся, что обезьяна на пути в люди распрямлялась постепенно, поэтому далекие предки людей современного типа еще долгое время были обречены неуклюже ковылять «на полусогнутых». Инерция этого стереотипа оказалась столь велика, что соответствующие картинки исправно кочевали из учебника в учебник еще во второй половине XX столетия. А вот яванский питекантроп одним махом перечеркнул удобную кабинетную схему, решительно расправил плечи и сразу же зашагал по просторам родной планеты торжественно и гордо. Это сегодня мы знаем, что прямохождение возникло давным-давно, задолго до первых питекантропов, еще в те баснословные времена, когда так называемые третичные приматы только-только становились на дорогу очеловечивания. Но на рубеже веков подобного рода утверждение выглядело откровенной ересью и ни в коем случае не могло быть воспринято всерьез.

Короче говоря, Э. Дюбуа поначалу пришлось несладко. Он был как Генрих Шлиман, который поехал открывать легендарную Трою, вооружившись небольшим саквояжем и томиком Гомера. Извлеченные из-под спуда доисторические кости подверглись ревнивому ощупыванию и разглядыванию. Специалисты долго судили да рядили, перебирая в горсти ископаемые зубы, обломки черепной крышки и вертя в разные стороны замечательное прямое бедро яванского гоминида. Если в отношении черепа и зубов доисторического Homo уважаемый синклит рассобачился, переругался самым неприличным образом, будучи не в силах прийти к единому мнению, то бедренная кость произвела самый настоящий фурор: 13 депутатов ученого сословия нашли ее человеческой, а 6 депутатов высказались за промежуточное существо. Против голосовал только один-единственный человек. Это был великий Рудольф Вирхов (1821–1902), создатель теории целлюлярной патологии и основоположник современной медицины, а по совместительству решительный противник новомодных обезьяньих штучек. Вердикт корифея был тяжел, как пудовая гиря: ископаемые кости принадлежат гигантскому гиббону, а прямая походка ровным счетом ничего не доказывает, поскольку упомянутый гиббон ходил на двух ногах и так постепенно приучился к двуногости. «Умный» череп питекантропа Вирхов тоже забраковал: под давлением земных слоев он, дескать, мог трансформироваться самым неожиданным образом.

Но энтузиасты продолжали усердно копать, и на свет божий являлось все больше костного материала, который никак не укладывался в общепринятую парадигму и настоятельно требовал непредвзятого истолкования. В период с 1927 по 1937 год проводились раскопки в пещерах Чжоукоудянь, которые располагаются в 47 километрах к северо-западу от Пекина. В этих карстовых пустотах, изъевших 128-метровый холм, усилиями канадца Дэвидсона Блэка (1884–1934) были найдены останки древнейших людей, живших здесь оседло на протяжении по крайней мере нескольких тысяч лет.

Эти люди, заселившие пещеры примерно 400 тысяч лет назад, были не только искусными охотниками, но и умели поддерживать огонь, о чем свидетельствуют обугленные кости крупных хищников и толстый слой золы. Добывать огонь трением человек в ту далекую эпоху, по всей видимости, еще не научился, и жаркие костры неугасимо горели день и ночь. Неразличимые, как близнецы, неспешно текли столетия, люди рождались, жили и умирали, поколение сменялось поколением, а пламя, поддерживаемое первобытными часовыми, продолжало рассеивать мрак холодных пещер.

Блэк назвал своего огнепоклонника синантропом, то есть китайским человеком, но антропологически его подопечный был, по сути дела, дальневосточным вариантом самого заурядного эректуса, только чуть более прогрессивным. Как и следовало ожидать, полмиллиона лет не прошли даром, и китайский человек оказался ощутимо башковитее своего яванского собрата: объем мозга синантропа колебался в пределах 900–1200 см³. Блэк работал как проклятый, просеивая тысячи кубометров песка. После его смерти раскопки возглавил немецкий антрополог Франц Вайденрайх (1873–1948). К 1937 году в пещерах Чжоукоудянь нашли фрагменты скелетов 45 синантропов, хотя от некоторых, кроме одного-единственного зуба, ничего не сохранилось. Современная антропологическая систематика не усматривает принципиальных различий между питекантропами и синантропами, полагая их двумя видами одного рода или даже двумя подвидами одного широко расселившегося вида.

Homo erectus и Homo pekinensis (а именно так в наши дни принято именовать прямоходящего человека Дюбуа и китайского гоминида Блэка) стали хронологически первыми представителями обширного племени архантропов — древнейших людей.

В 30-х годах прошлого столетия антрополог Ральф фон Кёнигсвальд отыскал на острове Ява останки еще трех питекантропов, а затем открытия хлынули как из рога изобилия. Кости прямоходящего человека стали находить не только в Азии, но и в Африке и даже в Европе (так называемый гейдельбергский человек, заселивший территорию современной Германии примерно полмиллиона лет назад). Совсем недавно в Восточной Англии были обнаружены еще более древние останки ископаемых эректусов, возраст которых оценивается приблизительно в 700 тысяч лет.

К середине прошлого века картина становления рода человеческого представлялась почти законченной, и подавляющее большинство специалистов пребывало в уверенности, что отдельные неувязки, нарушающие сию идиллию, будут вскорости устранены посредством необременительной ретуши. Путь из обезьян в люди выглядел прямолинейным и удручающе логичным: питекантроп — неандерталец — кроманьонец (это уже человек современного типа). Но тут как на грех косяком пошли африканские находки.

Вернемся немного назад, в середину позапрошлого столетия, когда об ископаемых предках человека никто еще и слыхом не слыхивал. Поговаривали, правда, что в долине Неандерталь некий школьный учитель будто бы обнаружил загадочные кости, но авторитетнейший Рудольф Вирхов поднял любителя древностей на смех: никакой это, дескать, не предок, а современный патологический тип. Вскоре вышли фундаментальные труды Чарлза Дарвина «Происхождение видов» (1859) и «Происхождение человека и половой отбор» (1871). Идеи, содержащиеся в этих книгах, произвели эффект разорвавшейся бомбы. И если мысль об изменчивости видов сравнительно быстро и безболезненно была принята большинством ученых, то вот конкретную механику этого дела — теорию естественного отбора — встретили откровенно в штыки. Еще большее возмущение вызвал дарвиновский постулат о том, что человек и ныне живущие человекообразные обезьяны имеют общего предка. А ведь Дарвин не только убедительно обосновал близкое родство людей и высших приматов, но и прозорливо указал на Восточную Африку как прародину человечества, хотя в его распоряжении не имелось ни единой археологической находки.

К сожалению, сегодня стало хорошим тоном снисходительно похлопывать Дарвина по плечу и походя уличать его во множестве грехов — истинных и мнимых. Впрочем, в свое время мы уже достаточно об этом писали и повторяться не будем. Отметим только, что дарвинизм — это единственная крупная научная теория, благополучно пережившая XIX век. И еще одно немаловажное замечание: чтобы публично выступить 150 лет назад со столь революционными идеями, нужно было обладать, помимо всего прочего, еще и немалым мужеством — как гражданским, так и научным. Дарвин прекрасно видел слабые места своей теории, но не убоялся неизбежной критики и хотя бы уже поэтому заслуживает уважения. А ведь отстаивать тезис интимного родства высших приматов и человека при тогдашнем состоянии палеонтологической летописи и полнейшей неразвитости специальных разделов биологии было самым настоящим подвигом. Натан Эйдельман в интересной книге «Ищу предка» написал об этом очень хорошо: «Я готов биться об заклад с любым (кроме изучавших этот вопрос специально), что если б довелось ему поспорить даже с такими старыми "противниками обезьяны", как, скажем, Карл Линней, Жорж Кювье, или даже с кем-нибудь помельче, вроде Агассица или ученого-герцога Аргайля, то был бы мой уважаемый современник нещадно побит упомянутыми учеными мужами».

И далее Эйдельман воссоздает ход этого гипотетического диспута, напоминая: вы не имеете права прибегать к аргументам, которые были попросту неизвестны в середине позапрошлого века. Скажем, о рудиментах и атавизмах вы говорить можете, а вот о синантропе, яванском человеке или гейдельбергской челюсти — извините, нет, поскольку эти предметы еще не выкопаны из земли. Я не стану приводить обширных цитат, а коротко перескажу суть. Поверьте, это весьма поучительный диалог.

Итак, набрав в грудь побольше воздуху, вы провозглашаете, что человек произошел от обезьяны. Вас, разумеется, просят обосновать столь ответственную теорему. Вы напрягаете память и говорите о большом сходстве в строении скелета, зубов, внутренних органов, о менструальном цикле высших приматов и близости эмбрионов, но вот о крови по условиям игры вынуждены молчать, так как группы крови будут открыты Ландштейнером только в 1900 году. Равным образом вы не имеете права щеголять такими терминами, как хромосомы, гены и молекула ДНК. Вы обязательно напомните оппоненту, что обезьяны умеют смеяться, стыдиться и обманывать, но умолчите об интереснейших опытах с приматами Келлера, Ладыгиной-Коте, Гарднеров и Примака.

Вас вежливо поблагодарят за исчерпывающий перечень общих для обезьян и человека признаков и ядовито заметят при этом, что вы не первый обратили внимание на поразительное сходство двуногих и, так сказать, четвероруких. Давным-давно известно, что нет на свете твари, более похожей на человека, чем обезьяна. «Ну, вот видите, — обрадованно говорите вы, — вы и сами согласны». — «С чем согласен?» — недоумевает ваш оппонент. «Если человек и обезьяна так похожи, это свидетельствует о единстве происхождения, о наличии общего предка, каковым должны быть, по всей видимости, древние человекообразные обезьяны».

И вот тут вас откровенно разделывают под орех. Сначала ваш оппонент извинится перед уважаемой аудиторией за то, что не будет прибегать к таким аргументам, как существование Бога, непреложность Священного Писания, отвратительность самой мысли о том, что венец творения происходит от вонючих безобразных кривляк, и прочая, и прочая, и прочая. Он берется тут же, не сходя с места, предложить поклоннику обезьяны (кивок в вашу сторону) несколько ничуть не менее убедительных теорий, замечательно объясняющих сходство людей и приматов.

1 Когда создавались виды (и человек в том числе), то у Бога (или природы — это как вам будет угодно) мог возникнуть сходный план, дающий в одном благоприятном случае человека, а в другом — обезьяну. Таким образом, эти два существа развивались совершенно независимо друг от друга и не имеют между собой ровным счетом ничего общего.

2 Человек и обезьяна вообще одно и то же, и толочь воду в ступе, выясняя, кто от кого произошел, — занятие бесперспективное. Именно так полагал знаменитый Дени Дидро, который, как вам хорошо известно, ни в Бога, ни в сотворение не верил. Просто однажды на Земле возникло существо, одно племя которого обитало на деревьях (обезьяны), а другое — в джунглях (дикари). Примерно так же рассуждал и великий Линней: поместив всех нас в категорию Homo sapiens (человек разумный), он отвел специальную рубрику и для обезьян — Homo troglodytes (человек дикий).

3 Если уж вы кровь из носу желаете от кого-нибудь происходить, то почему непременно от обезьяны? С точно таким же успехом и обезьяна могла произойти от человека. Представьте на минуту, что какое-то человеческое племя оказалось в неблагоприятных условиях, одичало, деградировало умственно, но зато развилось физически. Такая последовательность событий представляется даже более вероятной, ибо обезьяна по многим параметрам существо куда более совершенное, чем человек. А где это видано, чтобы ловкое и сильное животное превращалось в сравнительно слабое и неуклюжее?

4 Если даже принять схему «от обезьяны к человеку», то все равно остается неразрешимый вопрос: как обезьяна, пусть ловкая, хитрая, сообразительная, сумела перемахнуть пропасть, разделяющую приматов и человека разумного? Ведь она была всего-навсего обезьяной — животным, лишенным разума и не владеющим орудиями труда. Будь она человеком, то сообразила бы, как прыгнуть половчее, но как раз человеком она тогда еще не была — вот в чем загвоздка. Почему, в конце концов, не очеловечиваются современные шимпанзе и гориллы?

Вы чувствуете, что ваше дело швах, и начинаете толковать об ископаемых переходных формах, но тут же спохватываетесь — их еще только предстоит найти. Вы готовы привести кучу аргументов из области генетики и молекулярной биологии, но таких наук еще не существует и появятся они не скоро. Длинная галерея человекоподобных предков неведома вашему оппоненту, он ничего не знает о последних достижениях сравнительной физиологии, не говоря уже о впечатляющих опытах по обучению приматов человеческому языку. Дискуссия заканчивается полным вашим поражением, и развеселившаяся публика расходится по домам.

Для чего затеяно это отступление? А для того, уважаемый читатель, чтобы вы воочию убедились (хотя бы в самых общих чертах), проблемы какого уровня сложности приходилось решать сторонникам теории естественного отбора. И если дарвинизм в конце концов восторжествовал и продолжает успешно развиваться до сего дня, то ей-же-ей, это что-нибудь да значит. Одним словом, все очень непросто, а Дарвин — великий человек. Великий хотя бы уже потому, что никогда не забывал, насколько все непросто.

Вернемся к триаде «питекантроп — неандерталец — кроманьонец». Какое-то время ученые тешили себя надеждой, что им наконец удалось вплотную подобраться к истокам рода человеческого и нарисовать простую и понятную схему антропогенеза. Намеченные уверенной рукой этапы большого пути смотрелись весьма внушительно и не вызывали опасений, что в обозримом будущем сия идиллическая картина может потребовать решительного пересмотра. Все складывалось на редкость удачно: около миллиона лет назад бравый питекантроп, сжимая в кулаке ручное рубило, бодро зашагал в светлое завтра, неустанно эволюционируя по дороге. Казалось, дело теперь за малым: заполнить пробелы антропологической летописи новыми находками. Важная, необходимая, но вполне рутинная работа. Однако недолго музыка играла… Когда в 20-х годах прошлого столетия в Южной Африке обнаружили останки австралопитека, существа значительно более древнего, чем питекантроп, это сразу же внесло путаницу в привычную схему, и она затрещала по швам. Да и без того претензии питекантропа на роль недостающего звена выглядели недостаточно убедительно — он был все-таки слишком человек. Между ископаемыми приматами и стройным, как тополь, эректусом пролегла самая настоящая пропасть; он давным-давно перешагнул рубикон, и за его плечами брезжили сотни тысяч, а то и миллионы лет прогрессивной эволюции.

Человекообразных обезьян в третичном периоде было великое множество, но все они жили слишком давно — 15, 25 и 30 миллионов лет назад. Когда в середине миоцена ощутимо похолодало и благодатный тропический климат начал постепенно меняться на умеренный, выживать в новых условиях стало труднее. Пышные третичные леса отступали и съеживались, а на смену им приходили сухие степи и саванна. Примерно 10 миллионов лет назад одна из групп человекообразных обезьян решительно встала на путь очеловечивания и неторопливо двинулась в люди, пока около миллиона лет назад не произошел, так сказать, фазовый переход, породивший прямоходящего питекантропа. Совершенно очевидно, что Homo erectus — продукт длительного развития, и подлинное недостающее звено следует искать гораздо раньше.

Сложность проблемы неплохо отражена в старом анекдоте. Профессор обращается к студенту: «Вы, молодой человек, ровным счетом ничего не знаете. Даю вам последнюю возможность реабилитироваться. Выбирайте: два легких вопроса или один трудный?» Студент реагирует мгновенно: «Один вопрос всегда лучше, чем два». — «Замечательно. В таком случае скажите мне, где появился первый человек?» — «На Арбате». — «Как так?» — удивился профессор. «Извините, профессор, но это уже второй вопрос», — лукаво улыбнулся студент.

Итак, о чем нам поведали южноафриканские находки? В 1924 году антрополог Раймонд Дарт (1893–1988) у железнодорожной станции Таунгс, что в Ботсване, обнаружил ископаемый череп с явными гоминидными признаками (слабое развитие надглазничного валика, небольшие клыки и отсутствие диастем между зубами). Дарт назвал своего «крестника» австралопитеком, что в переводе означает «южная обезьяна». На протяжении последующих десяти с лишним лет было найдено еще несколько австралопитеков, и картина стала понемногу проясняться. Австралопитек оказался сравнительно некрупной прогрессивной обезьяной с массой тела от 36 до 55 кг и средним объемом черепа 520 см³. Таким образом, его мозг был не больше, чем у современной гориллы, но поскольку австралопитек много мельче, то выглядит башковитее нынешних человекообразных. Однако настоящей сенсацией стали найденные Дартом черепа ископаемых павианов, на которых южная обезьяна, по-видимому, охотилась. Все они были пробиты мощным ударом в левый висок. Складывалось впечатление, что сокрушительный удар наносился неким твердым предметом, зажатым в правой руке. Изучив сотни костей, обнаруженных в раскопе, Дарт пришел к выводу, что австралопитек орудовал импровизированной костяной дубинкой, поскольку ударная площадка найденных тут же бычьих костей замечательно совпадала с дырой в павианьих черепах. Кроме того, разящий удар справа не оставлял сомнений в том, что охотник преследовал добычу на двух ногах; предпринятый впоследствии анализ костей стопы австралопитека подтвердил его способность к прямохождению. Раймонд Дарт настолько увлекся, что назвал культуру австралопитековых остеодонтокератической, то есть культурой кости, зуба и рога.

Ученый мир всколыхнулся, ибо южная обезьяна путала все карты и разрушала устоявшуюся схему антропогенеза. Хотя прогрессивные черты и двуногость австралопитека сомнений не вызывали, многие ученые решительно отказались числить его кандидатом на вакантное место нашего далекого предка. Большинством голосов он был объявлен боковой веткой, навсегда застрявшей в эволюционном тупике. Когда же выяснилось, что геологический возраст южноафриканских окаменелостей не превышает миллиона лет, австралопитека окончательно списали в тираж. Получалось, что он был современником гораздо более прогрессивного питекантропа и уже только по этой причине никак не мог быть его предком. Знакомый нам Ральф фон Кёнигсвальд писал: «Австралопитек — плохой ученик. Он застрял на школьной скамье жизни».

Однако прошло чуть более 20 лет, и новые открытия со всей очевидностью показали, что ставить точку в бурной истории южной обезьяны несколько преждевременно. В самом конце 50-х годов прошлого века антропологи Луис и Мэри Лики обнаружили в Восточной Африке череп ископаемого гоминида и назвали его зинджантропом (Зиндж — древнее название Восточной Африки). Зинджантроп оказался на поверку самым обыкновенным австралопитеком, а вот найденный чуть позже новый череп с несколько большим объемом мозга и впрямь был черепом древнейшего человека, получившего звучное имя Homo habilis (человек умелый).

С 1959 года Восточная Африка превращается в неисчерпаемую кладовую, набитую под завязку останками древнейших людей и высших приматов. Ущелье Олдувай, долина реки Омо, озеро Рудольф (иначе — Туркана), стоянка Кооби Фора — все эти мало кому ведомые прежде географические названия сегодня приобрели широкую известность. Сотни ископаемых африканских гоминид окончательно перевернули привычные представления о ранних этапах антропогенеза. Мир время от времени облетает очередная сенсация: найден еще один череп, отодвигающий начало начал совсем уже в несусветную даль.

О чем же рассказали восточноафриканские окаменелости? Выяснилось, что ученые несколько поспешили, исключив австралопитека из числа предков человека. Этот прогрессивный примат жил и здравствовал не только миллион лет назад, но и 2, и 3, и 4, и даже, как показали находки Ричарда Лики (сына Л. Лики), 5,5 миллиона лет назад. А в соответствии с новейшими данными, самые древние австралопитековые появились еще раньше: возраст некоторых находок приближается к 7 миллионам лет, то есть находится буквально в двух шагах от точки бифуркации, разделившей гоминид и человекообразных. Похоже на то, что бок о бок существовали, по крайней мере, три вида австралопитеков (грацильный, массивный и еще более мощный бойсей), и на путь очеловечивания встала грацильная форма. Это был сравнительно небольшой, хрупкий и всеядный примат, обитавший в саванне, где добывание пищи является непростой задачей. Преуспеть в одиночку в таких условиях невозможно, поэтому афарский австралопитек (так назвали его ученые) неминуемо должен был действовать коллективно, образуя сообщества из 10–50 особей. Возможно, уже тогда появились зачатки коммуникации, поскольку, прочесывая вдоль и поперек саванну, умные приматы должны были каким-то образом поддерживать контакт между собой. Разумеется, это был еще не язык, а примитивный нерасчлененный конгломерат из мимических, звуковых и жестовых сигналов. Не исключено, что афарец эпизодически использовал орудия, и именно эта линия приматов привела к появлению человека умелого, который занимался орудийной деятельностью более или менее регулярно. А вот массивные формы, жившие по принципу «сила есть — ума не надо», были вегетарианцами, обитали под лесным пологом и практически не имели врагов. Тем самым они отрезали себе дорогу в люди и благополучно вымерли около миллиона лет назад. В очередной раз восторжествовал маргинал, вынужденный шевелить извилинами.

Все австралопитеки были прямоходящими, что было убедительно доказано еще в 1974 году, когда американский палеонтолог Дональд Джохансон (р. 1943) нашел в пустыне Афар почти полный скелет прачеловека древностью около 3,5 миллиона лет, получивший имя Люси. Характер соединения бедренной и берцовой костей не оставлял сомнений в том, что Люси ходила на двух ногах, причем весьма неплохо. А несколько позже появились бесспорные свидетельства, что прямохождение возникло много раньше — как минимум 4–5 миллионов лет назад. Некоторые ученые полагают, что для преобразования скелета четвероногой обезьяны в скелет Люси требуется не меньше 5–7 миллионов лет, следовательно, гоминиды встали на две ноги еще 8–10 миллионов лет назад. А поскольку возраст древнейших каменных орудий не превышает 2,6 миллиона лет, идея о непосредственной связи прямохождения с орудийной деятельностью не выдерживает никакой критики. Очевидно, что человек не сам стал двуногим, а произошел от двуногого существа.

Останки Homo habilis, человека умелого, Луис Лики обнаружил еще в 1960 году. Он был невысок ростом (122–140 см) и весил около 53 кг, а его мощная кисть с широкими ногтевыми фалангами и противопоставленным большим пальцем свидетельствовала о способности к сильному захвату предметов и вполне годилась для изготовления грубых орудий. Тут же были найдены и примитивные орудия, представляющие собой оббитые с одной стороны гальки. По сути дела, эти небольшие, величиной с кулак, камни отличаются от необработанных только лишь наличием режущей рабочей кромки или искусственного острия. Разумеется, такие наспех отесанные камни при всем желании нельзя соединить с рукояткой, но вот резать, рубить или, скажем, изготовить дубину с их помощью было вполне возможно. Подобная технология, в которой только при большой фантазии можно усмотреть творческое начало, получила название олдувайской.

Калий-аргоновые даты, не единожды перепроверенные, дали ошеломляющий результат. Оказалось, что возраст человека умелого, смастерившего эти орудия, никак не меньше 1,75–1,85 миллиона лет. Таким образом, человечество одним махом постарело почти на полтора миллиона лет, поскольку древнейшие из известных к тому времени каменных орудий принадлежали синантропу, который жил примерно 400–500 тысяч лет назад. Весьма примечательно, что мозг габилиса был чуть больше 600 см³ (такой мозг нередко встречается у современных горилл), то есть по этому параметру человек умелый сравнительно недалеко ушел от австралопитека. Не имея в своем распоряжении «умного» черепа питекантропа, Homo habilis без особого труда освоил элементарные приемы каменной индустрии.

Сегодня уже не подлежит сомнению, что габилисы или близкие к ним виды древнейших людей заселили Восточную Африку и научились обрабатывать камень много раньше, чем 2 миллиона лет назад. Мы уже говорили о примитивных каменных орудиях возрастом 2,6 миллиона лет. Они были обнаружены в 1971 году Ричардом Лики на стоянке Кооби Фора в северной части Кении вместе с ископаемыми останками 49 габилисов. Таким образом, человечество стало старше еще на миллион лет. Перечислить и хотя бы кратко охарактеризовать все африканские находки, сделанные за последние 30 лет, не представляется возможным, да в этом и нет никакой необходимости. Можно вспомнить, например, весьма прогрессивный череп № 1470 с объемом 810 см³, занимающий промежуточное положение между Homo habilis и Homo erectus, а по ряду признаков даже более продвинутый, чем череп прямоходящего человека. Его возраст по уточненным данным — около 2 миллионов лет. На берегах озера Рудольф сравнительно недавно были найдены останки древнейших людей, которые жили никак не позже 2,5 миллиона лет назад, а в 2000 году Мив Лики (жена Ричарда) сообщила об очередной сенсации — так называемом плосколицем человеке из Кении, возраст которого превышает 3 миллиона лет. Между прочим, сменивший габилиса эректус тоже изрядно постарел: появившись на свет божий в Восточной Африке по крайней мере 2 миллиона лет назад, он уже через 200–300 тысяч лет мигрировал в Европу и Азию, стремительно осваивая просторы огромного континента. Предыстория рода человеческого все дальше и дальше отъезжает в прошлое.

Давайте оставим в покое бесчисленные окаменелости и посмотрим, как выглядит становление человека с точки зрения современной науки. Чтобы не заблудиться в толпе ископаемых обезьян, вынесем за скобки долгую и непростую эволюцию приматов, которая началась очень давно — еще в палеоцене, то есть 65 миллионов лет назад. Равным образом опустим путаную историю антропоидов — всех этих амфипитеков, египтопитеков, рамапитеков и сивапитеков, населявших во второй половине третичного периода Африку и Азию. Сосредоточим наше внимание только на одной человекообразной обезьяне, жившей 18 миллионов лет назад, — на дриопитеке африканском, так называемом проконсуле (назван в честь Консула, знаменитого шимпанзе, содержавшегося в 30-е годы прошлого века в Лондонском зоопарке). Специалисты считают дриопитеков (и проконсула в частности) исходной предковой формой шимпанзе, гориллы и человека.

Сегодня принято считать, что от общего ствола обезьяноподобных предков этот вид отделился после гиббоновых, но до понгид (к понгидам, как мы помним, относятся орангутан, горилла и шимпанзе). С понгидами у нас до сих пор немало общих признаков, но все же не следует забывать, что современные высшие приматы, как и человек, проделали долгий эволюционный путь, только в другом направлении. В частности, они освоили брахиацию — умение перепархивать с ветки на ветку, раскачиваясь на руках. Чемпионом по брахиации без сомнения является гиббон. В головокружительном прыжке, больше похожем на полет, он без труда преодолевает пару десятков метров, успевая по пути сорвать и сунуть в рот банан. Латинское название семейства гиббоновых (гилобатес) говорит само за себя и означает в переводе «бегущие по ветвям». Понгиды, конечно, далеко не столь искусные брахиаторы, но все же их жизнь достаточно тесно связана с деревьями. Человек в этом плане еще более бестолков, но атавистическая способность к брахиации у нас все-таки сохраняется. Летать как гиббон мы не научимся никогда, но путем усердных тренировок можем добиться весьма впечатляющих результатов — вспомните воздушных гимнастов в цирке.

Проконсул, по всей вероятности, тоже не был брахиатором, поскольку руки и ноги у него примерно одинаковой длины. Не имелось у него также седалищных мозолей и мощной жевательной мускулатуры, что свидетельствует о том, что он был всеядным животным. Видимо, на стадии проконсула как раз и произошло эпохальное размежевание по принципу «пойдешь направо — человеком будешь, налево — обезьяной останешься». Проконсул благополучно вымер около 15 миллионов лет назад, положив начало многочисленным австралопитековым, уверенно вставшим на две ноги. На прямохождении (бипедии) имеет смысл остановиться чуть более подробно, поскольку относительно причин, его породивших, высказываются самые разные и порой взаимоисключающие мнения.

Когда приблизительно 10 миллионов лет назад климат сделался суше и прохладнее, и пышные тропические леса начали понемногу сдавать позиции наступающей саванне, отдельные популяции древних обезьян стали постепенно выпрямляться и предпринимать попытки хождения на двух ногах. В таком положении они могли дальше видеть и вдобавок освободили руки для изготовления орудий. Примерно так антропологи рассуждали еще совсем недавно. Однако сегодня с идеей непосредственной связи орудийной деятельности и бипедии приходится расстаться, поскольку между вполне уверенным передвижением на своих двоих и появлением первых каменных орудий лежит огромный временной промежуток — как минимум в 7 миллионов лет. Эволюция — слепой конструктор и ничего никогда не делает с расчетом «на потом»; любое новшество немедленно подхватывается отбором только в том случае, если оно обеспечивает виду серьезные преимущества в борьбе за существование здесь и сейчас. Долгосрочное планирование природе неведомо.

Тогда, быть может, прямохождение помогало приматам носить в руках необработанные камни и палки еще на доорудийной стадии развития? На первый взгляд, вполне логичное предположение, и совершенно не исключено, что австралопитеки палки и камни с собой носили. Однако при ближайшем рассмотрении оно тоже не выдерживает критики, ибо современные обезьяны прекрасно справляются с этой задачей, не испытывая ровным счетом никакой потребности в бипедии. Одним словом, очевидно, что проблема непроста, и причины двуногости кроются в чем-то принципиально ином.

Хотя прямохождение не является уникальным завоеванием приматов и человека (на двух ногах, как известно, ходили мезозойские ящеры и до сих пор бегают кенгуру), все же оно встречается сравнительно редко, ибо наряду с явными преимуществами имеет массу недостатков, прежде всего анатомо-физиологических. Вертикальное положение тела приводит к нарушениям гемодинамики и пищеварения, болям в спине, варикозному расширению вен нижних конечностей и множеству других специфических расстройств, от которых избавлены четвероногие. Двуногое существо резко теряет в скорости: из-за бипедии мы довольно медленно и неуклюже бегаем, и почти любое животное может нас догнать. Лихо взобраться на дерево, как это делают обезьяны, нам тоже непросто, а на деревьях масса всего вкусного — фрукты, орехи, птичьи яйца. Не забудем на всякий случай, что человек в глубокой древности был по преимуществу собирателем, поэтому переходом к бипедии ощутимо урезал свою кормовую базу. Сколько-нибудь серьезная травма голеностопного сустава сулила нашему далекому предку почти неминуемую гибель — или от голода, или от нападения хищников.

Наконец, хождение на двух ногах чрезвычайно осложняет вынашивание плода и роды. Послушаем В.Р. Дольника.

«У четвероногих животных строение таза таково, что он одинаково хорошо приспособлен и для бега, и для родов. Чтобы голова плода легко проходила сквозь родовой канал между образующими таз костями, таз должен быть широким. У четвероногих широкий таз не препятствует бегу, и некоторые из них рожают очень крупных детенышей. У шимпанзе голова плода относительно большая, но и она проходит сквозь родовой канал, не делая ни одного поворота».

А вот у прямоходящего афарского австралопитека таз очень узкий, поэтому его самки рожали детенышей с маленькой головой. Когда 2 миллиона лет назад у габилисов мозг увеличился, рожать детей стало намного труднее. Из этого тупика было два выхода: или расширить таз, или рожать в тот момент, когда голова плода еще не успела как следует вырасти. Однако оба решения небезупречны и чреваты существенными неудобствами. Широкий таз приведет к значительной потере скорости, и самки будут отставать от самцов при длинных переходах и бегстве. Во втором случае придется производить на свет мелких недоношенных детенышей, которые будут в течение долгого времени нуждаться в уходе. Похоже, что сначала природа двинулась как раз по этому последнему пути, ибо даже у Homo erectus (прямоходящего человека) таз был сравнительно узким. Отсюда можно сделать вывод, что 1,5 миллиона лет назад женщины не могли себе позволить роскоши быть «слабым полом». Когда же у неандертальца и человека разумного голова еще больше увеличилась, естественный отбор вплотную занялся реконструкцией женского таза. Ощутимое расширение таза немедленно отразилось на биомеханике доисторических женщин, и они стали ходить и бегать много медленнее мужчин. А поскольку беспредельно расширять таз нельзя (плата за это слишком высока), роды стали сложным и опасным делом. У современной женщины голова плода с большим трудом протискивается через родовой канал, совершая при этом три поворота. С другой стороны, прекрасная половина рода человеческого сделалась отныне обузой первобытного коллектива в серьезных предприятиях, поэтому женщин были вынуждены опекать и оставлять в безопасных местах, а на промысел зверя стали выходить однополые группы охотников.

Короче говоря, прямохождение таит в себе столько минусов, что невольно возникает вопрос: почему эволюция взяла на вооружение такой сравнительно малоэффективный способ передвижения, если он не сулит виду практически никаких преимуществ? Забегая немного вперед, сразу же скажем, что окончательного ответа на сей сакраментальный вопрос нет до сегодняшнего дня. Можно предложить несколько более или менее приемлемых версий.

Имеются серьезные основания полагать, что Homo habilis был в первую очередь трупоедом и только потом — охотником и собирателем. Разумеется, этот сравнительно некрупный примат, вооруженный галькой с острым режущим краем, наверняка охотился на мелких и вертких животных, замечательно умевших прятаться, но весьма сомнительно, чтобы столь трудоемкое занятие могло в достаточном количестве обеспечить мясной пищей первобытный социум. Между тем белковое голодание смерти подобно, ибо только животный белок был в состоянии подхлестнуть набиравшую обороты цефализацию — нарастание мозговой мощи. Древнейших людей, по всей видимости, выручило поедание трупов, и грубые олдувайские чопперы как раз идеально приспособлены для отделения мяса от костей. Стыдиться трупоедения не резон, поскольку сей промысел в африканской саванне требует изрядной смекалки и сообразительности. Обнаружить свежий труп нелегко, а не уступить его многочисленным и агрессивным конкурентам еще труднее.

В очередной раз обратимся к В.Р. Дольнику.

«Вот как это происходит в наше время. Выше всех парят в небе и дальше всех видят грифы. Обнаружив труп, они подают друг другу сигналы и начинают снижаться. Сипы и сами высматривают трупы и следят за грифами. Угадав, что те нашли добычу, они спешат к ней. И как поймут, куда лететь, — летят. С земли за птицами следят, кто как может, гиеновые собаки, гиены и шакалы. Они пытаются угадать, где лежит труп, и бегут туда. Птицы, в свою очередь, следят за зверями. Моментально вокруг трупа собирается целый зоопарк. Если животное не может начать свежевать тушу, ему приходится ждать мастеров другого вида. Но можно остаться ни с чем: среди этих мастеров есть такие, которые никого не подпустят. Объединенными усилиями труп разделывается так быстро, что опоздавшим есть нечего».

Ежу понятно, что габилис-трупоед значительно уступал в проворстве гиенам и шакалам и потому не слонялся без толку взад-вперед, а внимательно наблюдал за поведением птиц и зверей. Сбегаться на готовенького покойника следовало немедленно и всей стаей, ибо только такая стратегия позволяла оперативно разделать тушу и уволочь самые лакомые куски. И вот тут-то никчемная на первый взгляд бипедия оборачивалась совершенно неожиданной стороной. Свободные руки прямоходящего гоминида позволяли надежно ухватить увесистую филейную часть и хорошенько ее припрятать в безопасном месте, чтобы ни хищник, ни более расторопный сородич не сумели отнять вожделенной добычи. Хорошо известно, что современные обитатели африканской саванны сплошь и рядом поступают в точности так же — старательно прячут пропитание, дабы конкуренты не добрались до него раньше времени.

Между прочим, вполне вероятно, что подобное поведение стимулировало и коммуникативные потенции австралопитековых, поскольку занятые рутинным собирательством члены группы должны были постоянно обмениваться информацией, чтобы в случае чего споро собраться вместе, если на горизонте вдруг замаячит многообещающий труп.

По мнению других ученых, вертикальное положение тела в первую очередь связано с особенностями репродуктивного поведения наших далеких предков и потому было сразу же подхвачено и закреплено отбором. Освободившиеся в результате перехода к бипедии руки позволяли австралопитекам легко переносить детенышей, что существенно увеличивало шансы вида на выживание. Если отпрыск антилопы уже в первые часы довольно твердо стоит на подгибающихся ножках, а через день-два готов следовать за матерью, то детеныши приматов появляются на свет совершенно беспомощными и еще долго не могут самостоятельно ходить, что создает массу сложностей, особенно при передвижении по земле. Например, самка макака-резуса переносит детеныша, прижав его к себе рукой, и второму ребенку здесь ничего не светит. А вот двуногая самка может легко переходить с места на место с тремя детьми: старший держится за мать, средний сидит на закорках, а младшего она несет на руках. В случае опасности прямоходящая самка спасается бегством, прижав к себе руками двоих детенышей. А вот если бы она ходила на четвереньках, одного ребенка пришлось бы бросить на произвол судьбы.

Еще более экстравагантную гипотезу предложил в свое время британский ученый Алистер Харди (1896–1985). Как известно, человек в отличие от высших приматов не боится воды и легко обучается плаванию. Homo sapiens — весьма изрядный пловец: он может часами держаться на воде и преодолевать значительные расстояния. Тренированному человеку ничего не стоит пересечь Ла-Манш или совершить многочасовой заплыв протяженностью несколько десятков километров. Так называемые примитивные народы, живущие на побережье, тоже, как правило, замечательные пловцы. Европейские путешественники, впервые обогнувшие мыс Горн и познакомившиеся с коренным населением Огненной Земли, рассказывали, что не раз и не два встречали за много миль от берега неторопливо плывущих туземок в сопровождении маленьких детей. Ребятишки цепко держались за распущенные материнские волосы, выглядели бодрыми и жизнерадостными и прекрасно себя чувствовали в студеных антарктических водах, омывающих южную оконечность американского континента.

Человек не только хорошо плавает, но и замечательно ныряет. Все мы наслышаны о ловцах жемчуга и губок, которые погружаются на большую глубину и проводят под водой несколько минут. Между прочим, в крови профессиональных ныряльщиков, занятых поиском жемчуга у берегов Австралии, физиологи обнаружили повышенное содержание молочной кислоты. Это говорит о том, что у людей, научившихся надолго задерживать дыхание, происходит своеобразная перестройка на биохимическом уровне: анаэробный (бескислородный) тип дыхания начинает решительно преобладать над привычным аэробным. В этом смысле мы отчасти уподобляемся китам, которые могут уходить на большую глубину и подолгу оставаться без воздуха. Весьма примечательно и то обстоятельство, что новорожденные и очень маленькие дети неплохо держатся на воде. Учить их этому нет никакой необходимости: древняя инстинктивная программа лучше знает, как надо. К сожалению, со временем эта полезная способность бесследно утрачивается, если не получает должного подкрепления. Обычно это происходит вскоре после того, как ребенок начинает ходить.

Имеются серьезные основания полагать, что наши далекие предки вели полуводный образ жизни. Вот как это представляется Алистеру Харди. Когда-то давным-давно жестокая конкурентная борьба с соседями вынудила одну из популяций человекообразных обезьян навсегда покинуть лес и поселиться на берегу обширной лагуны. Обезьяны боятся и не любят воды, но голод не тетка, и самые отчаянные члены стада стали от случая к случаю осторожно забредать на мелководье. Совершенно неожиданно для себя они вдруг обнаружили, что в прибрежной полосе видимо-невидимо самой разнообразной пищи, добыть которую не составляло ровным счетом никакого труда. В теплой воде копошились моллюски и плескалась мелкая рыбешка, в горячих лужах между камнями в изобилии водились рачки и крабы, а в песке приливно-отливной зоны было сколько угодно вкусных жирных червей. Но раковины и крабы на мелководье сравнительно быстро были съедены, и обезьянам в поисках пропитания волей-неволей приходилось все дальше уходить от берега. Темные воды глубоки, а потому мужественные первопроходцы были обречены изо всех сил тянуться во весь свой небольшой рост, чтобы не остаться на бобах. Прямая походка неожиданно сделалась ценным эволюционным приобретением и залогом успеха, да и разгрызать раковины оказалось гораздо удобнее в вертикальном положении, держа руки над водой. С течением времени умные приматы сообразили, что раскалывать неподатливые раковины значительно проще с помощью острых каменных отщепов, а зубы лучше поберечь. Поколения мелькали как в калейдоскопе, и постепенно бипедия стала устойчивым признаком прибрежных обезьян. Само собой разумеется, что технология обработки камня тоже не стояла на месте.

Такой полуводный образ жизни потянул за собой разнообразные анатомо-физиологические изменения. Прежде всего исчез за ненадобностью обильный волосяной покров, ибо густой мех быстро намокал, что не лучшим образом отражалось на процессах терморегуляции. Вдобавок он мешал плавать, а наши обезьяны довольно скоро сделались неплохими ныряльщиками и пловцами. Но вот на голове волосы сохранились и даже стали пышнее, поскольку хорошо защищали от палящих лучей тропического солнца. Продолжительное пребывание в воде привело к тому, что увеличился слой подкожного жира, надежно предохраняющий тело приматов от переохлаждения.

Конструкция носа тоже подверглась радикальному пересмотру: носовые кости стали уже, а ноздри изменили первоначальное положение и были теперь направлены не вперед, а вниз. Подобное техническое решение является оптимальным для долгого нахождения под водой, сопровождающегося задержкой дыхания.

Детеныши первых акванавтов, вероятнее всего, появлялись на свет здесь же, в прибрежной полосе, и с первых дней своей жизни попадали в воду. С тех пор над планетой неслышно прошелестели тысячелетия, а очертания континентов не единожды изменили свой рисунок, но мы — незадачливые потомки водоплавающих отцов — сумели сберечь многое из бесценного наследия далеких предков. Генетика — упрямая вещь, и мы по-прежнему приходим в этот мир с кучей атавизмов. Мы сохранили счастливую способность держаться на воде в первые месяцы после рождения, умеем замедлять частоту сердечных сокращений на большой глубине и можем при необходимости переключиться на анаэробный тип дыхания. Мировой океан является колыбелью и естественной средой обитания нашего вида ровно в той же мере, что и лесостепной ландшафт в зоне Великого Африканского разлома.

Алистер Харди предложил свою теорию на суд почтеннейшей публики более 50 лет назад, и сегодня большинство специалистов относятся к ней довольно скептически. Беда в том, что в распоряжении ученых нет ни одного материального свидетельства, указывающего на полуводный образ жизни австралопитеков, а последние, как мы знаем, почти единодушно признаются древнейшими предками человека. Едва ли не все африканские окаменелости, извлеченные на свет божий за последние полвека, были найдены к востоку от зоны рифтогенеза, очень далеко от морского побережья. Но кто сказал, что alma mater <Буквально: кормящая мать (лат.) — Ред.> первых гоминид должен быть непременно материковый шельф Индийского океана? С точно таким же успехом на роль инкубатора древних людей может претендовать цепочка великих восточноафриканских озер, протянувшихся с севера на юг на десятки и сотни километров. Будем надеяться, что новые археологические находки позволят со временем как-то прояснить ситуацию.

При всех своих недостатках гипотеза Харди весьма убедительно объясняет некоторые странности нашей с вами физиологии, хотя бы врожденный плавательный рефлекс. А от кого, спрашивается, мы могли унаследовать эту программу, если все без исключения приматы смертельно боятся воды? Версию Харди можно принять и не целиком, а подвергнуть своеобразному усекновению, допустив на минуту, что полуводное существование возникло не в глубокой древности, а на стадии формирования Homo sapiens — анатомически современных людей. Будет обидно, если гипотезу Харди спишут в архив: в ней угадывается некое благородное безумие. Надо бы не спешить, а подождать новых открытий.

Итак, мы вынуждены констатировать, что проблема генезиса бипедии отнюдь не столь проста, как это представляется на первый взгляд.

Ничуть не лучше обстоит дело и с орудийной деятельностью древнейших гоминид, ибо мы не можем с уверенностью сказать, в какой мере они подходили к изготовлению орудий творчески, а в какой — следовали врожденной видовой программе. Конечно, рубила эректуса несколько отличаются от грубо оббитых галек человека умелого, но все же эти отличия не столь велики, чтобы всерьез говорить о глубоком технологическом прорыве. Вплоть до верхнепалеолитической революции, когда люди современного типа превратили технику обработки камня в высокое искусство, каменная индустрия наших предков отмечена печатью поразительного, чудовищного консерватизма. Если сравнить олдувайские гальки и рубила прямоходящего человека с изделиями классических неандертальцев, населявших Европу свыше 50 тысяч лет назад, то заметить сколько-нибудь ощутимый прогресс (особенно непрофессионалу) будет весьма и весьма непросто. А ведь габилисов и неандертальцев разделяет целая геологическая эпоха — никак не менее 2,5 миллиона лет. Как могло получиться, что изменения ползли с черепашьей скоростью и только около 40 тысяч лет назад произошел технологический взрыв? Не наводит ли это на мысль, что и Homo habilis, и Homo erectus, и даже неандерталец изготавливали свои орудия не сознательно, не творчески, а подчиняясь инстинктивной программе?

Вопросы и в самом деле очень сложные, поэтому более подробно мы рассмотрим их в следующей главе, когда речь пойдет о неандертальском человеке. Здесь же отметим только, что умение манипулировать с предметами отнюдь не является исключительной заслугой нашего с вами вида. Многие животные вообще, и человекообразные обезьяны в частности, широко используют орудия в своей повседневной деятельности. Поэтому сегодня антропологи полагают, что отличительной чертой человека следует считать изготовление и применение каменных орудий. Грань весьма зыбкая, особенно когда поближе познакомишься с крайне примитивной технологией Homo habilis. Птицы и млекопитающие зачастую проявляют ничуть не меньше смекалки. Например, африканский стервятник разбивает прочную скорлупу страусиного яйца, метко бросая в него камень, а вот калан (морская выдра), наоборот, использует плоский камень как наковальню. Наловив придонных моллюсков и прихватив камень соответствующей формы, он поднимается на поверхность, ложится на спину, устанавливает камень у себя на груди и разбивает об него твердые раковины.

Иногда врожденные инстинктивные программы отличаются исключительной сложностью. Послушаем В.Р. Дольника.

«Обитающие в Южной и Юго-Восточной Азии маленькие птички портнихи при постройке гнезда сшивают между собой края нескольких листьев. Делают они это при помощи ниток, изготовленных из растительного волокна. Концы волокон аккуратно завязывают узелком… Кстати, африканские ткачики, строя гнезда из растительных волокон, завязывают их несколькими типами сложных узлов, причем точно такими же, какими пользуются швеи и моряки.

Такую же по сложности работу проделывают и совсем крошечные африканские муравьи-ткачи, причем работают коллективно. Сначала они, сцепившись в живые цепочки, постепенно стягивают вместе края двух листьев. Затем их сестры берут в челюсти личинок и выдавливают из них клейкую жидкость, застывающую в нить. Орудуя этими «тюбиками», муравьи аккуратным зигзагообразным швом скрепляют листья».

Как мы видим, для создания сложных форм поведения природе даже не требуется большой мозг. Между прочим, научившийся обтачивать гальку Homo habilis тоже был не намного мозговитее своего австралопитекового предка. Одним словом, если рассматривать человека умелого исключительно с точки зрения орудийной деятельности, то его можно считать обыкновенной человекообразной обезьяной, оббивавшей камни на основе инстинктивной программы. Сейчас с этим соглашаются не только зоологи, но и многие антропологи, не любящие попусту философствовать. Разумеется, вполне вероятно, что в других областях габилис проявлял много больше интеллекта, но об этом мы, к сожалению, ничего сказать не можем.

Таким образом, орудийная деятельность — весьма ненадежный критерий для разграничения инстинктивного и разумного поведения, да и прямохождение, как мы выяснили, возникло в незапамятные времена, когда человек еще не выделился из животного мира. В таком случае, какой инструмент нам следует применить, чтобы безошибочно отделить зерна от плевел? Вопрос этот отнюдь не праздный и носит в антропологической литературе название проблемы грани. Если с головастым эректусом все более или менее ясно (несмотря на кучу архаических черт, он все-таки почти человек), то его предок Homo habilis, практически ничем не отличающийся от умной человекообразной обезьяны, — самый настоящий камень преткновения. По какому ведомству его числить? Где кончается обезьяна и начинается человек?

Этот очень трудный вопрос, конечно же, далеко выходит за рамки палеоантропологии и может быть сведен, по сути дела, к старой как мир проблеме «что есть человек». Философы бьются над ним много веков, и нельзя сказать, чтобы сильно преуспели на этом поприще. Платон, как известно, в свое время определил человека предельно просто — двуногое без перьев. Тогда Диоген Синопский (тот самый, что жил в бочке и публично онанировал на афинских площадях) принес ему ощипанного петуха и заявил: «Вот человек!» Некоторые полагали, что человека от животного отличает наличие религиозного духа. А вот изобретатель громоотвода и рационалист до мозга костей Бенджамин Франклин считал, что человек — это животное, создающее орудия труда.

Мы не полезем в большую философию, а процитируем отрывок из блестящего романа Веркора (Жана Брюллера) «Люди или животные?», где автор всласть поиздевался над ухищрениями философов. Разумеется, Веркора занимала не узко антропологическая, а в первую очередь философская и этическая проблематика, не говоря уже о том, что при ответе на вопрос «что есть человек», нелегко оставаться в рамках строгой науки. Коллизия романа, если не вдаваться в детали, проста: в джунглях обнаружили «тропи», племя обезьянолюдей, и суду присяжных предстоит решить, чем является убийство тропи — убийством человека или убийством животного.

«Оказалось, что у каждого из членов комиссии имеется по этому вопросу своя более или менее твердая точка зрения, каковая и отстаивалась ими с пеной у рта. Старейшина, которого попросили высказаться первым, заявил, что, по его мнению, лучшее из возможных определений уже дано Уэсли. Уэсли, напомнил он, указал, что нельзя считать Разум, как то обычно делают, отличительной особенностью человека. И в самом деле, с одной стороны, никак не назовешь глупыми многих животных, а с другой — вряд ли свидетельствуют о мудрости человека такие его заблуждения, не свойственные даже животным, как фетишизм или колдовство. Подлинное различие, по словам Уэсли, заключается в том, что люди созданы, дабы познать бога, а животные не способны его познать.

Затем слово попросила маленькая седая квакерша с детскими глазами, робко смотрящими из-за толстых стекол очков; тихим, дрожащим голосом она пролепетала, что ей не совсем понятно, как можно узнать, что творится в сердце собаки или шимпанзе, и как можно с такой уверенностью утверждать, что они по-своему не познают бога.

— Но, помилуйте! — запротестовал старейшина. — Тут нет никаких сомнений! Это же совершенно очевидно!

Но маленькая квакерша возразила, что утверждать — еще не значит доказать, а другой член комиссии, застенчивый на вид мужчина, добавил, что было бы по меньшей мере неосторожно отрицать, что у дикарей-идолопоклонников есть Разум: они просто плохо им распоряжаются; их можно сравнить, сказал он, с банкиром, который доходит до банкротства, потому что плохо распоряжается своим капиталом. И все-таки этот банкир — финансист, и финансист куда лучший, нежели любой простой смертный.

— Мне кажется, — закончил он, — что, напротив, необходимо исходить именно из того положения: человек — животное, наделенное Разумом.

— А где же, по-вашему, начинается Разум? — иронически осведомился изящный джентльмен в безукоризненно накрахмаленных воротничке и манжетах.

— Это как раз и следует определить, — ответил робкий господин…

Высокий плотный мужчина с роскошными белыми усами, отставной полковник, служивший когда-то в колониальных войсках в Индии и прославившийся своими многочисленными любовными историями, сказал, что его мысль, на первый взгляд, может показаться присутствующим несколько парадоксальной, но, наблюдая в течение многих лет людей и животных, он пришел к выводу, что есть нечто такое, что свойственно одному лишь человеку: половые извращения. По его твердому убеждению, человек — единственное в мире животное, создавшее, например, блестящие сообщества на основе гомосексуализма.

Но один из присутствующих джентльменов, фермер из Хемпшира… к сожалению, должен сообщить уважаемому полковнику Стренгу, что однополая любовь нередко встречается у уток как среди самцов, так и среди самок.

Маленькая дама ответила, что… у нее на сей счет имеется свое особое мнение. Человек, сказала она, единственное в мире животное, способное на бескорыстные поступки. Другими словами, доброта и милосердие присущи лишь Человеку, только ему одному.

Старейшина не без сарказма осведомился, на чем основывается ее утверждение о неспособности животных на бескорыстные поступки: разве не она сама только что пыталась доказать, что, возможно, они также познают бога? Джентльмен-фермер добавил, что его собственная собака погибла во время пожара, бросившись в огонь спасать ребенка…

Взяв слово, джентльмен в накрахмаленных манжетах заявил, что его лично очень мало волнует, будет или нет дано определение Человеку. Вот уже пятьсот тысяч лет, сказал он, люди прекрасно обходятся без таких определений… Пусть же действуют так и впредь. Лишь одно имеет значение, заключил он: следы исчезнувших цивилизаций, иными словами — Искусство. Вот что определяет Человека, от кроманьонца до наших дней.

— Но, — спросила его маленькая квакерша, — неужели вам безразлично, что целому племени, если, конечно, тропи — люди, грозит рабство или что из-за каких-то обезьян, если тропи — обезьяны, могут повесить невинного гражданина Великобритании?

Джентльмен признал, что действительно, с высшей точки зрения, ему это совершенно безразлично…

Джентльмен-фермер заметил… может ли тот дать точное определение Искусству. Коль скоро, по его мнению, Искусство определяет Человека, надо раньше определить, что такое Искусство.

Джентльмен в манжетах ответил, что Искусство не нуждается ни в каких определениях, ибо оно единственное в своем роде проявление, распознаваемое каждым с первого взгляда.

Джентльмен-фермер возразил, что в таком случае и Человек не нуждается в особом определении, ибо он тоже принадлежит к единственному в своем роде биологическому виду, распознаваемому каждым с первого взгляда.

Джентльмен в накрахмаленных манжетах ответил, что как раз об этом он и говорил.

Тут сэр Кеннет Саммер напомнил присутствующим, что комиссия собралась не для того, чтобы установить, что Человек не нуждается в особом определении, а для того, чтобы попытаться найти это определение.

Он отметил, что первое заседание, возможно, и не принесло ощутимых результатов, но тем не менее позволило сопоставить весьма интересные точки зрения.

На этом заседание закрылось».

Как же решает проблему грани современная антропология? Многие специалисты считают, что границы семейства гоминид должны быть очерчены в первую очередь при опоре на морфологические критерии — так называемую гоминидную триаду. Элементами этой триады являются вещи, нам уже знакомые: прямохождение, приспособленная к тонкому манипулированию кисть с противопоставленным большим пальцем, высокоразвитый и относительно крупный мозг. Другие ученые (в частности, французский нейрохирург Ж. Антони и отечественный антрополог М.И. Урысон) полагают, что в настоящее время наука не располагает, да и вряд ли когда-либо будет располагать надежным морфологическим критерием, с помощью которого можно было бы отдифференцировать ископаемую человекообразную обезьяну от древнейшего человека на ранней стадии развития. Только орудия и следы трудовой деятельности дают нам право говорить о человеческом поведении. С этой точкой зрения решительно не согласен В.П. Алексеев, настаивающий на первостепенности морфологического подхода. По его мнению, привнесение в зоологическую систематику дополнительного критерия (в виде социальности в той или иной форме) абсолютно неприемлемо.

Некоторые специалисты вводят понятие своеобразного «мозгового рубикона»: если емкость черепа ископаемого примата меньше 800 см³, то это обезьяна, а если больше — то человек. Однако рубикон в данном случае установлен совершенно произвольно, и мы уже знаем, что сравнительно небольшой мозг не помешал габилисам выучиться оббивать гальки. Не станем повторяться и приводить различные pro et contra <За и против (лат.) — Ред.> по каждому пункту, а отметим только, что эта дискуссия представляется не только насквозь спекулятивной, но и совершенно бесплодной. Стремление к исчерпывающим формулировкам имеет мало общего со строгой наукой и отнюдь не всегда похвально.

Еще одна небольшая цитата из Веркора.

«Я спросил:

— Еще обезьяна и уже человек, — что это значит? Кем же считать такое существо: обезьяной или человеком?

— Старина, — ответила мне Сибила, — греки долго считали важным решить вопрос, сколько камней составляют кучу: два, три, четыре, пять или больше. В вашем вопросе не больше смысла… Любая классификация произвольна. Природа не классифицирует. Классифицируем мы, потому что для нас это удобно. И классифицируем по данным, которые берем тоже произвольно. В конце концов не все ли равно, как назовем мы существо, череп которого вы держите в руках: обезьяной или человеком? Кем оно было, тем и было… Имя, которое мы ему дадим, ничего не изменит».

Золотые слова. Поэтому не станем попусту классифицировать, а поладим на том, что существуют проблемы такого уровня сложности, когда элементарная дихотомия попросту не работает. Зародышевая фаза антропогенеза целиком и полностью укладывается в эту нехитрую парадигму, и отчаянные попытки втиснуть ее в прокрустово ложе жестких дефиниций на каждом шагу оборачиваются самым пошлым фарсом. Сакраментальная максима «труд создал человека» затерта до дыр и ничуть не лучше утверждения «досуг создал человека». Точно так же хождение на двух ногах, цепкая рука с противопоставленным большим пальцем и относительно развитый мозг сами по себе ничего не решают. Мозг умных дельфинов выглядит куда более впечатляюще, чем аналогичный орган самых продвинутых сапиенсов, но сие обстоятельство ни в коей мере не помогло им сделаться разумными существами. Если же дотошный читатель все-таки непременно хочет знать, каким образом заурядный примат умудрился выбиться в люди, попытаемся это детское любопытство удовлетворить. Не подлежит сомнению, что в начале начал, несколько миллионов лет тому назад, на просторах восточноафриканской саванны одновременно работало сразу несколько факторов.

1 Австралопитеки были вынуждены приспосабливаться к сложной и разнообразной среде обитания, где сплошь и рядом приходилось действовать нестандартно.

2 Они были по преимуществу собирателями, то есть занимали такую экологическую нишу, где пищи никогда не бывает вдоволь. Между прочим, врановые и попугаи умны именно по этой причине, поскольку собирательство требует немалой сообразительности и ежечасного принятия нетривиальных решений. При этом весьма неплохо не только уметь прятать еду впрок в укромных местах, а вдобавок еще и научиться отыскивать чужие припасы. Подобное вороватое поведение, которым наш далекий предок должен был овладеть, обеспечивает наилучшую стратегию выживания.

3 Австралопитеки жили в сложно организованной группе и должны были рано или поздно изобрести работоспособную систему коммуникации в виде звуковых, мимических и жестовых сигналов.

4 У них рождались несамостоятельные и беспомощные детеныши, изначально обреченные многому учиться сызмальства.

5 Члены первобытного стада полуобезьян должны были располагать необходимым досугом для размышлений о тщете всего сущего.

Итак, что же мы имеем в сухом остатке? Извилистый путь четвертичных гоминид в люди был во многом случаен и никогда не смог бы состояться, если бы не членораздельная речь, немедленно обеспечившая громадный отрыв человека от всех остальных животных. Когда именно наш предок заговорил, в точности никто не знает, но не подлежит сомнению, что речь на порядок ускорила его эволюцию. Впрочем, о проблеме происхождения языка мы поговорим в одной из следующих глав.

На протяжении почти миллиона лет габилис оставался полновластным хозяином африканской саванны, пока у него не появился серьезный конкурент — человек прямоходящий, или Homo erectus. По современным представлениям, это знаменательное событие произошло около 2 миллионов лет назад и тоже в Восточной Африке. Эректус выглядел весьма внушительно и был уже вполне человеком: приличный рост (до 170 см), великолепная осанка, емкий череп (900–1100 см³, а иногда и несколько больше) и почти современные пропорции (относительная длина рук и ног мало отличалась от аналогичного показателя Homo sapiens). Разумеется, печать глубокой архаики на его физическом облике была еще очень заметна (выраженный надглазничный валик, отсутствие подбородочного выступа, массивная нижняя челюсть), но все же он куда больше походил на анатомически современных людей, чем малоголовый Homo habilis. Довольно долго предок и потомок как-то уживались друг с другом, но в конце концов человек умелый не выдержал острой конкурентной борьбы и вымер около 1,5 миллиона лет назад. Впрочем, не исключено, что отдельные популяции габилисов мигрировали в Южную Африку и доживали свой век там, охотясь на павианов и постепенно деградируя. Ральф фон Кёнигсвальд написал о последних австралопитеках очень поэтично: «Эмигранты с низким лбом и большими зубами, они должны были принимать питекантропа за гения, а синантропа за сверхчеловека».

Homo erectus быстро заселил всю Африку, но этим не ограничился. По всей видимости, уже около 1,8 миллиона лет назад прямоходящие люди проникли через синайский перешеек в Палестину и на Ближний Восток и приступили к освоению огромных просторов Евразии. Это был первый по времени великий африканский исход (австралопитеки, по-видимому, никогда не покидали Африку). Ископаемые останки эректусов различного геологического возраста сегодня обнаружены не только на африканском континенте, но и в Юго-Восточной Азии, Китае, Восточной и Западной Европе и даже в Тамани и на Кавказе. Географическая изоляция сравнительно небольших коллективов древнейших людей, разделенных огромными расстояниями, привела к тому, что внутри некогда единого вида возникло множество локальных вариантов. Современная наука считает, что питекантропы, синантропы, атлантропы и так называемый гейдельбергский человек — все это географические расы, или подвиды, единого вида Homo erectus, населявшего нашу планету на протяжении большей части четвертичного периода. Впрочем, не исключено, что и первичная популяция прямоходящих людей, выплеснувшаяся за пределы африканского континента, уже была в значительной степени неоднородной. Во всяком случае, знаменитый череп № 1470, возраст которого оценивается почти в 2 миллиона лет, следует, видимо, причислить к ранним эректусам, еще до их исхода из Африки. Между тем, несмотря на сравнительно небольшой объем (810 см³), он обладает целым рядом прогрессивных, истинно «сапиенсных» черт по сравнению с черепами более молодых эректусов: слабое развитие надбровных дуг, почти плоское лицо, меньшая массивность челюстных костей и некоторые другие признаки.

Еще совсем недавно считалось, что эпоха Homo erectus была временем удручающей рутины, растянувшейся на 1,5 миллиона лет, а подлинным творцом культуры и высоких каменных технологий стал анатомически современный человек, живший в верхнем палеолите. Некоторые ученые даже отказывают прямоходящему человеку (не говоря уже о габилисе) в праве именоваться разумным созданием, ибо его техника обработки камня отличалась крайним консерватизмом и не претерпела существенных изменений за все время его существования. Однако похоже, что самые свежие археологические находки (сделанные в последние 10–15 лет) заставляют пересмотреть эту привычную точку зрения или, во всяком случае, значительно ее скорректировать.

Во-первых, выяснилось, что Homo erectus был не бездарным увальнем-трупоедом, а умелым и ловким охотником. Причем охотился он отнюдь не на всякую степную мелочь вроде сусликов и сурков, а на животных крупных и опасных — бегемотов, носорогов и даже слонов. Подкараулив зверя, отважный эректус стремительно бросался в атаку, орудуя длинным и прочным копьем, изготовленным из дерева или кости. Не так давно в Нижней Саксонии обнаружили 8 сосновых копий в 2,5 м длины каждое и пару десятков конских черепов. Возраст этих находок — 400 тысяч лет. В ту далекую эпоху на Земле не было не только кроманьонцев — людей современного типа, но даже неандертальцев, так что смертоносное оружие, вне всякого сомнения, принадлежит прямоходящему человеку. Интересно, что центр тяжести этих пик лежал в передней трети древка, как и у современных копий, а острый, как бритва, каменный наконечник крепился к древку с помощью древесной смолы. Аэродинамические свойства доисторического оружия тоже не оставляли желать лучшего. Ученые изготовили точную модель такого копья и убедились на опыте в его высокой эффективности: дальность броска достигала 64 м. Надо полагать, прямоходящие люди ловко управлялись со своим охотничьим инвентарем, ибо сражали наповал больших зверей — зубров, пещерных медведей, лошадей и мамонтов. На берегу Генисаретского озера в Израиле археологи нашли груды костей бегемотов со следами надрезов от кремневых клинков, а в немецком местечке Бильцингслебен, что близ Эрфурта, обнаружили кости носорогов. Поскольку 27 % найденных здесь костей принадлежат именно этим двухтонным исполинам, не вызывает сомнений, что первобытные охотники предпочитали промышлять крупного зверя. Долгое время специалисты не могли понять, каким образом прямоходящие люди расправлялись с мамонтами и слонами, поскольку прошибить толстенную шкуру этих животных с помощью примитивного доисторического копья — задача не из легких. Недавние находки показали, что для этой цели применялись длиннющие пики особого типа с очень остро заточенным тонким концом. Орудуя таким копьем, бравый Homo erectus прокалывал шкуру мамонта, словно шилом, доставая до сердца животного. В Бильцингслебене нашли много медвежьих костей, но весьма примечательно, что это были исключительно черепа и кости конечностей. Очевидно, тушу оставляли гнить в лесу, а домой тащили только головы и лапы убитых зверей. Возможно, медвежьи черепа использовались в магических обрядах; во всяком случае, раскопанная археологами загадочная овальная площадь изобилует символикой, позволяющей заподозрить церемонии ритуального характера. Немного пофантазировав, можно даже предположить, каким образом рождался этот медвежий культ. Как известно, медведь — всеядное животное, и его мясо часто бывает заражено личинками трихин (трихинелл), мелких кишечных гельминтов, вызывающих тяжелое паразитарное заболевание. При употреблении в пищу недостаточно прожаренного мяса некоторых диких животных освободившиеся из мышечной ткани трихины внедряются в кишечную стенку и быстро растут. Достигнув зрелости, они отрождают личинки, которые с током крови разносятся по всему организму и оседают в мышцах, где инкапсулируются и обызвествляются. Клинически трихинеллез проявляется интенсивными мышечными болями (вплоть до контрактур) и желудочно-кишечными расстройствами, а в тяжелых случаях могут развиться нефрит, миокардит, менингоэнцефалит и тромбозы вен и артерий. Мышечные трихинеллы сохраняют жизнеспособность в течение 20 и более лет.

Если человек каменного века ел плохо прожаренную медвежатину, то очень скоро заболевал и чахнул на глазах. У окружающих это вызывало священный ужас: создавалось впечатление, что человека настиг гнев хозяина леса. Поэтому со временем медвежатину есть перестали, а череп страшного зверя, умевшего убивать после смерти, сделался объектом поклонения.

Во-вторых, Homo erectus пользовался огнем. Если еще совсем недавно считалось, что первый костер запалил неандерталец чуть больше 200 тысяч лет назад, то сегодня практически не осталось сомнений, что честь приручения огня по праву принадлежит прямоходящему человеку. Жаркие костры горели на нашей планете и 300, и 400, и 500 тысяч лет тому назад, а недавно на стоянке древних людей в северной части Израиля археологи обнаружили остатки очага возрастом 780 тысяч лет. Между прочим, эта находка не только переворачивает привычные представления о том, когда люди овладели огнем, но и замечательно согласуется с географией расселения Homo erectus в диахронии. Как мы помним, прямоходящий человек покинул Африку около 2 миллионов лет назад, но первые переселенцы, осваивая Евразию, предпочитали селиться в зоне тропиков и субтропиков. И только около миллиона лет назад люди начинают понемногу проникать в приледниковые регионы с гораздо более суровым климатом — в Центральную и Северную Европу и Северный Китай. Возраст древнейших останков эректуса в Восточной Англии составляет 700 тысяч лет. Понятно, что выжить в этом суровом краю без огня едва ли было возможно.

В-третьих, имеются свидетельства, что прямоходящий человек не только умел строить жилища (в Бильцингслебене обнаружены остатки хижин, сплетенных, по-видимому, из ивовых прутьев), но и создавал, быть может, произведения искусства. На юге Марокко нашли вылепленную из глины фигурку человека, возраст которой по самым осторожным оценкам составляет 300–500 тысяч лет. Правда, большинство специалистов относятся к художественным талантам Homo erectus весьма скептически.

В-четвертых, раскопки, проведенные в Испании в последнее десятилетие, заставили ученых немного подправить историю заселения человеком Европы и допустить, что, возможно, уже около миллиона лет назад прямоходящие люди умели преодолевать такие серьезные водные преграды, как Гибралтарский пролив. А самые горячие головы не сомневаются, что Homo erectus строил простейшие плоты и совершал на них морские путешествия протяженностью в несколько десятков километров, и даже поговаривают о наличии у прямоходящего человека достаточно развитого языка, ибо спланировать и осуществить такую акцию без членораздельной речи весьма затруднительно. Справедливости ради следует отметить, что подавляющее большинство ученых не разделяют точки зрения пылких энтузиастов относительно морских свершений эректуса и не без оснований полагают, что заселение Европы происходило традиционным кружным путем — вокруг Средиземноморья через Переднюю Азию и Балканы. Люди в своих миграциях всегда следовали за травоядными копытными, а изучение ископаемых останков животных неопровержимо свидетельствует о том, что просачивание африканской фауны на европейский континент осуществлялось через Ближний Восток. Кроме того, сравнительный анализ митохондриальной ДНК многих североафриканских и европейских видов показал, что если прямой обмен между Африкой и Европой все-таки имел место, то был крайне незначительным. С другой стороны, известно, что некоторые вполне сухопутные животные могут преодолевать значительные морские пространства: например, древние слоны добирались до Кипра, проплывая расстояние более 60 км. Но вот Гибралтар почему-то не стал торной дорогой, хотя его ширина сегодня колеблется от 14 до 44 км, а в ледниковые эпохи, когда уровень моря заметно понижался, он был еще уже. По мнению некоторых исследователей, это объясняется очень сильным поверхностным течением в проливе, каковое обстоятельство чрезвычайно осложняло переправу.

Итак, вопрос о мере разумности прямоходящего человека остается открытым. Даже если новые археологические находки покажут, что он предвосхитил многие достижения анатомически современных людей, его судьба была предрешена: около 300 тысяч лет назад Homo erectus благополучно вымер, оставив после себя один-единственный молодой подвид, получивший в специальной литературе название неандертальца. Вот об этом очередном представителе рода Homo мы сейчас и поговорим.

В 1856 году произошло эпохальное событие — близ немецкого города Дюссельдорфа, в долине Неандерталь рабочие при расчистке пещер обнаружили необычный скелет, который был доставлен школьному учителю Иоганну Фульроту. Впрочем, первый ни на что не похожий череп выкопали еще восемью годами раньше — в 1848-м, в каменоломнях на северном склоне гибралтарской скалы. Но гибралтарская находка не заинтересовала общественность. Надо сказать, что и немецкие кости далеко не сразу привлекли внимание ученых, а над скромным натуралистом Фульротом, заявившим, что он нашел останки ископаемого антропоида, откровенно потешались, предлагая вполне прозаические объяснения. Говорили, например, что его кандидат в доисторические предки человека — обыкновенный русский казак, сложивший голову в эпоху наполеоновских войн (у фульротовского скелета оказались кривые «кавалерийские» ноги). Термин «неандертальский человек» предложил английский анатом Кинг в 1864 году, хотя по справедливости его следовало назвать «гибралтарским».

Но и после этого страсти не утихли. Скажем, великий Рудольф Вирхов, автор известного утверждения «каждая клетка — из клетки», так и не признал неандертальца, заявив, что найденный субъект — наш современник со следами детского рахита и старческой деформации. Одним словом, научная судьба первых находок ископаемых людей была отнюдь не идиллической.

Но открытия постепенно множились, и сегодня счет неандертальских скелетов и черепов идет уже на сотни. Стоянки палеоантропов (обобщенное название ископаемых людей, к которым принадлежали и неандертальцы) обнаружены на всех континентах, кроме Америки, Австралии и, понятно, Антарктиды. Жили они в широком временном промежутке от 200–250 до 35 тысяч лет назад и создали сравнительно прогрессивную каменную культуру, получившую название мустьерской. Таким образом, неандертальцы занимают срединное положение между неоантропами (людьми современного типа) и архантропами, или древнейшими людьми, — питекантропами и синантропами. Возраст самых молодых палеоантропов устанавливается достаточно надежно, поскольку для анализа органического материала не старше 60 тысяч лет можно применять относительно точный радиоуглеродный метод.

Классическим европейским неандертальцем принято считать жившего 50 тысяч лет назад пожилого мужчину, найденного в 1908 году на каменном дне пещеры близ Ла-Шапелль-о-Сен. Это было суровое и неприветливое время последнего (вюрмского) оледенения. Климат сделался резко континентальным, а тундры и холодные степи с островами северного леса заняли огромные просторы Европы и Азии. Северные олени проникали даже на Пиренейский и Апеннинский полуострова, а мамонты обитали вплоть до широты современного Рима. По центральной Европе бродили шерстистые носороги, а во Франции было не теплее, чем сегодня близ Полярного круга.

Понятно, что выжить в этих условиях могли только крепкие ребята, овладевшие огнем, умеющие строить жилища и защищать тело от пронизывающего холода теплой одеждой из звериных шкур. Именно таким бравым парнем был наш шапеллец. Его невысокий рост (около 160 см) с лихвой искупался мощным костяком и широченными плечами. Он был могуч и невероятно силен физически. У него был огромный мозг, значительно больше нашего, около 1600 см³ (средние показатели объема мозга современного человека составляют 1300–1400 см³) и относительно короткие руки, которые не участвовали в ходьбе. Если у гориллы длина плечевой кости по отношению к бедренной достигает 116 %, у шимпанзе — 102 %, а у современного европейца — 72,5 %, то у классических неандертальцев эта величина не превышала 70,3 %.

При этом в строении черепа поздних палеоантропов обнаруживается еще много архаических черт, роднящих их с обезьяноподобными предками. У шапелльца был покатый, убегающий назад лоб (угол наклона — 63°, тогда как у нас с вами — около 90°), а высота черепа по отношению к его длине составляла около 40 % против 60 % у современных людей. Неандерталец имел мощный надглазничный валик, срезанный подбородок и выдвинутую вперед голову, о чем говорят горизонтально расположенные отростки шейных позвонков. И хотя некоторые исследователи склонны рассматривать Homo neanderthalensis в качестве позднего подвида прямоходящего человека (питекантропа, или Homo erectus), наличие прогрессивных изменений в физическом облике неандертальца сомнению не подлежит.

Чем больше костного материала попадало в руки ученых, тем более странная складывалась картина. Оказалось, что популяция неандертальцев была предельно неоднородной, причем эта неоднородность обнаруживала весьма специфическую особенность: более древние черепа смотрелись не в пример прогрессивнее относительно молодых. Как мы помним, неандерталец хозяйничал на просторах Африки, Азии и Европы очень долго — свыше 200 тысяч лет. Он был свидетелем двух ледниковых эпох — рисской, начавшейся примерно 250 тысяч лет назад и продолжавшейся почти 125 тысяч лет, и вюрмской (75–10 тысяч лет назад), а также теплого рисс-вюрмского межледниковья (125–75 тысяч лет назад). Самыми древними неандертальскими черепами, найденными в Европе, были сванскомбский (Англия), штейнгеймский (Германия) и монморенский (Франция), возраст которых составляет примерно 200 тысяч лет. Между этими дедушками и широкоплечим кряжистым шапелльцем пролегла дистанция огромного размера, по крайней мере втрое превышающая все время существования человека разумного в Европе. Казалось бы, они должны куда больше походить на эректусов, чем более молодой классический неандерталец. Но не тут-то было! Хотя кое-какие примитивные черты у штейнгеймца и его современников присутствуют, в целом по ряду признаков они смотрятся куда прогрессивнее своих низколобых внуков из последней ледниковой эпохи. При несколько меньшем объеме черепа, приближающемся к современным параметрам (1200 см³), у древних палеоантропов оказался более прямой лоб и круглый затылок.

Дальше — больше. На территории Югославии, около скалы Крапина и в Эрингсдорфе, что близ Веймара, были обнаружены скелеты неандертальцев, живших в теплое межледниковье, примерно 100 тысяч лет тому назад. Мало того что орудия труда этих ребят по технике исполнения превосходили изделия шапелльца, но и физический облик был более современным (та же самая закономерность — объем черепа меньше на 200 см³, а лоб прямее на 10 %). Очень удивили исследователей фонштевадские черепа, извлеченные на свет божий в 1947 году. Заметно менее покатый лоб и отсутствие надглазничного валика делают их особенно похожими на черепа человека разумного. Возраст фонштевадской находки — свыше 100 тысяч лет. Совершенно особую группу образуют палестинские неандертальцы, найденные в пещерах горы Кармел, обнаруживающие причудливое смешение неандертальских и кроманьонских черт (ранних европейских Homo sapiens принято называть кроманьонцами, по месту первых находок в гроте Кроманьон). При наличии глазничного валика и других архаических признаков были выявлены такие прогрессивные показатели, как, например, подбородочный выступ (у большинства неандертальцев он отсутствует) и неплохой «сапиенсный» рост — около 175 см.

Итак, нам вроде бы удалось подметить важную закономерность: развитие палеоантропов (во всяком случае, европейских) шло от более грацильных и прогрессивных форм по направлению к массивным, ширококостным и относительно примитивным, отмеченным несомненными чертами морфологической специализации. Древние неандертальцы по целому ряду признаков находятся значительно ближе к анатомически современному человеку, чем более поздние представители Homo neanderthalensis. Такая вот любопытная эволюция наоборот. В свое время была даже высказана гипотеза, согласно которой поздние палеоантропы приобрели свои отличительные признаки под влиянием очень холодного и сурового климата Центральной Европы. Таким образом, шапеллец и иже с ним представляют тупиковую ветвь, а основной вклад в формирование современного человека внесли ранние и более прогрессивные формы, которые с полным правом можно считать настоящими предками Homo sapiens. Казалось бы, все прекрасно укладывается в столь милую нашему сердцу идею торжества маргинальности в широком смысле этого слова: более гибкий и менее специализированный вид дал начало современным людям, а классический неандерталец, навсегда застрявший в тупике узкой специализации, благополучно вымер. Однако эта идиллическая картина не выдержала соприкосновения с грубой реальностью.

К сожалению, почти все палестинские находки относительно молоды: по самым осторожным оценкам, их возраст вполне сопоставим со временем господства классического неандертальца в Европе. Получается, что примитивные и прогрессивные палеоантропы благополучно сосуществовали бок о бок, и говорить всерьез о специфической инволюции этого вида уже не приходится. Более того, люди с горы Кармел были современниками не только шапелльца, но и полноценных европейских кроманьонцев, так что рассматривать их в качестве промежуточного звена несколько проблематично. Правда, на горе Кафзех, близ города Назарета, в 30-х годах прошлого века нашли останки шести неандертальцев с типичными «сапиенсными» признаками — высокий черепной свод, круглый затылок, относительно небольшая лицевая часть черепа и др. Возраст находки оценивается в 70 тысяч лет, а это уже на что-то похоже и замечательно вписывается в нашу первоначальную схему. Никак нельзя умолчать и о еще одной удивительной загадке переднеазиатских пещер — аномальном расположении культурных слоев.

Здесь потребуется небольшое отступление. Неандертальцы, как мы помним, были создателями так называемой мустьерской культуры, весьма небогатой по разнообразию каменных орудий (ранние рубила, скребки, остроконечники и др.). С появлением человека современного типа происходит технологический взрыв. На смену грубым мустьерским орудиям приходят совершенные изделия — разнообразнейшие резцы, шилья, иглы, сверла, листовидные кремневые наконечники идеальной формы, изготовленные с применением техники отжимной ретуши, шлифованные каменные топоры — в общем, десятки хитроумных орудий, обработанных тщательно и умело. Самый первый культурный слой верхнепалеолитического человека, анатомически неотличимого от нас с вами, получил название Ориньяк, по имени пещеры на Пиренейском полуострове. Понятно, что он располагается выше мустьерских отложений.

Так вот, когда антропологи стали копать в глубину палестинские пещеры, то ожидали обнаружить под мустьерскими слоями еще более примитивную каменную индустрию — шелльскую и ашелльскую, что, разумеется, было бы вполне естественно. Каково же было их удивление, когда, пробившись сквозь 14 горизонтов Мустье, они попали в самый настоящий Ориньяк! Резцы, безупречные кремневые наконечники, шилья — словом, весь арсенал, традиционно сопровождающий Homo sapiens. Возраст этих изделий был никак не меньше 60 тысяч лет…

Масла в огонь подлили находки в пещере Шанидар (северо-восточная часть Ирака), Ливии и Марокко (рудник Джебел Ирхуд). Все то же самое: вроде бы типичные неандертальцы, но с относительно прямым лбом, небольшим надглазничным валиком и высоким черепным сводом. Возраст шанидарской находки — свыше 60 тысяч лет. В 1961 году в израильской пещере Амуд выкопали еще одного высокорослого и прогрессивного палеоантропа (больше 170 см). Между прочим, неандертальского мальчика из Тешик-Таш, обнаруженного нашим соотечественником А.П. Окладниковым на юге Узбекистана, по последним данным, тоже следует отнести не к классическим, а к прогрессивным неандертальцам. Казалось бы, нам снова впору вернуться к схеме победного шествия грацильных форм Homo neanderthalensis в современные люди, но картину портят африканские находки.

Дело в том, что почти все неандертальские черепа, найденные в Восточной, Центральной и Южной Африке (как молодые, так и старые), не обнаруживают диахронической закономерности, которую мы постулировали для палеоантропов Европы и Передней Азии. Их, так сказать, примитивные черты выражены гораздо резче, чем даже у классического шапелльца. Для африканских неандертальцев типичен огромный лицевой скелет, исключительная массивность черепного рельефа, мощный надглазничный валик и сравнительно небольшой объем мозга при наличии некоторых прогрессивных признаков. Антрополог Г. Конрой прямо пишет, что у них «доминирующей характеристикой лица… является его исключительная массивность». Черепа палеоантропов из Восточной Азии тоже не грешат прогрессивностью и вдобавок имеют специфические черты (особенно в строении зубов), восходящие чуть ли не к синантропу.

Все эти обстоятельства дали повод некоторым ученым отказаться от разделения неандертальцев на классических и прогрессивных по хронологическому критерию, а вести речь просто-напросто о локальных вариациях внутри неандертальского вида. Например, известный отечественный антрополог Валерий Павлович Алексеев (1929–1991) был убежден, что «вопрос о степени участия обеих групп европейских палеоантропов в процессе формирования Homo sapiens остается открытым; скорее следует ожидать, что поздние неандертальцы также могли явиться непосредственной базой для сложения физического типа современного человека в Европе». При этом он отмечал, что констатируемые разными авторами морфологические отличия (преобладание примитивных или прогрессивных признаков) часто делаются «на глазок», поэтому при ничтожном числе наблюдений оказывается невозможным вычислить средние по группам. Таким образом, с большим основанием, по мнению В.П. Алексеева, следует говорить о случайных и разнонаправленных вариациях внутри вида. Бесспорно только одно: размах изменчивости палеоантропов по целому ряду признаков ощутимо больше, чем у современного человека. Поэтому Алексеев склонялся к тому, чтобы выделить четыре группы неандертальцев внутри единого вида палеоантропов, каждая из которых занимает сравнительно четко очерченный ареал: европейские неандертальцы, африканские неандертальцы, неандертальцы группы Схул (это наши старые знакомцы с горы Кармел) и переднеазиатские неандертальцы.

Отчасти созвучна этим построениям и гипотеза другого отечественного антрополога — Якова Яковлевича Рогинского (1895–1986) о происхождении людей современного типа, получившая название теории широкого моноцентризма. На основе тщательного анализа обширного морфологического материала он пришел к выводу, что из родословной человека разумного должны быть исключены все ископаемые формы, кроме палеоантропов группы Схул. По его мнению, формирование Homo sapiens происходило в пределах довольно большой области, включающей в себя Северную Африку, Восточное Средиземноморье, Кавказ, Среднюю, Переднюю и Южную Азию. Таким образом, позиция Я.Я. Рогинского грешит некоторой половинчатостью: за палестинскими находками неявно предполагается право именоваться прогрессивными, а вот ранним европейским неандертальцам в этом отказано. Несколько забегая вперед, скажу, что и рассуждения Алексеева о возможном вкладе классических палеоантропов в процесс формирования Homo sapiens, и теория расширенного моноцентризма Рогинского сегодня безнадежно устарели, поскольку человек современного типа оказался много древнее, чем полагали еще 20–25 лет назад. Более того, генетические и молекулярно-биологические исследования показали, что неандерталец ни при каких условиях не мог быть предком современного человека, и подавляющее большинство ученых сегодня разделяют эту точку зрения. По всей вероятности, время появления первых ранних сапиенсов вполне сопоставимо с возрастом древнейших находок неандертальского человека, что говорит о параллельном существовании этих двух видов. Впрочем, более подробно вопрос о происхождении человека разумного мы разберем в следующей главе, а пока вернемся к нашим неандертальцам.

Что нам известно на сегодняшний день о материальной культуре и социальной жизни палеоантропов? Хотя умозрительная реконструкция психологии доисторических людей — занятие малопродуктивное, на этом зыбком поприще достигнуты, как ни странно, впечатляющие результаты. Поэтому не станем ходить вокруг да около, а скажем без обиняков — неандертальский человек умел многое. Не подлежит сомнению, что он вовсю пользовался огнем, который извлекает из мяса вкусные запахи и делает твердыми концы рогатин. Жаркие костры горели под Ниццей еще 230 тысяч лет назад, и развести их мог только неандерталец, поскольку люди современного типа появились в Европе гораздо позже. Правда, вопрос о том, в какой степени неандертальский человек овладел технологией добывания огня, остается в значительной степени открытым. Вполне вероятно, что активно получать огонь трением он еще не умел, а использовал очаги естественных возгораний, возникавшие в результате лесных пожаров и вулканических извержений. Именно так поступал, по всей видимости, синантроп (Homo pekinensis), дальневосточный вариант прямоходящего человека, живший около 400 тысяч лет назад. Огонь поддерживали на протяжении сотен лет, из поколения в поколение (об этом свидетельствует многометровый слой пепла). Надо полагать, всякий дееспособный член племени в первую очередь обучался правильному уходу за костром.

Имеются косвенные свидетельства, что неандертальцы хоронили своих умерших или погибших собратьев. В уже известной нам пещере Ла-Шапелль-о-Сен нашли погребение мужчины, на грудь которого была положена нога бизона, что позволяет заподозрить некий магический ритуал. Аналогичные находки были сделаны в Палестине, Ливане и северной части Италии, но о подробностях доисторических религиозных церемоний мы, понятное дело, ничего внятного сказать не можем. На стоянке палеоантропов в швейцарских Альпах обнаружили многочисленные медвежьи черепа, повернутые в сторону входа. У одного из них в отверстие над скулой была вставлена ножная кость. Очевидно, что объектом поклонения являлся пещерный медведь — могучий и опасный зверь, значительно превосходивший по размерам и агрессивности знаменитого гризли. Некоторые исследователи даже говорят об элементарных эстетических потребностях неандертальского человека. Разумеется, с великолепными пещерными фресками Homo sapiens (речь о которых у нас еще впереди) или знаменитыми фигурками верхнепалеолитических «Венер» сравнивать корявые поделки неандертальцев глупо: углядев в случайно попавшемся под руку артефакте забавное сходство с оригиналом, головастый палеоантроп отсекал лишнее, усиливая эффект. Впрочем, «произведения искусства» Homo neanderthalensis целиком и полностью остаются на совести антропологов, не в меру увлеченных свои предметом. Авторитетные ученые к художественным потенциям неандертальцев, как правило, всерьез не относятся.

Столь же неоднозначно трактуются и сравнительно немногочисленные неандертальские погребения. При известном воображении в них можно усмотреть уже вполне сформировавшиеся представления о жизни после смерти (определенное положение покойника в могиле, кости зверей и кремневые орудия, которые могут пригодиться мертвецу на том свете, и др.), но большинство специалистов склонны оценивать подобные факты весьма скептически. Как правило, они указывают на фрагментарность находок и невозможность развитых представлений о загробном мире в столь отдаленную от нас эпоху.

Орудийная деятельность палеоантропов тоже расценивается весьма неоднозначно. Как мы помним, инвентарь неандертальского человека никогда не отличался особенным разнообразием — из поколения в поколение упорно воспроизводится некий элементарный минимум в виде сравнительно примитивных ручных рубил, остроконечников и скребков. Разумеется, определенный прогресс все-таки присутствует. Если мы сравним грубо оббитые олдувайские гальки или рубила прямоходящего человека с каменной индустрией неандертальцев, результат будет, что называется, налицо. Рубила постепенно становятся все более симметричными и несколько миниатюризируются. Начинает решительно преобладать так называемая техника леваллуа (зародившаяся еще в позднеашелльское время), заключающаяся в предварительном изготовлении дисковидных нуклеусов (ядрищ-заготовок), которые затем использовались в качестве своеобразного сырья для изготовления большей части мустьерских орудий. Правда, отдельные увлекающиеся антропологи склонны переоценивать технические достижения неандертальцев и без особого труда насчитывают в Мустье несколько десятков разнообразных орудий. Например, П.И. Борисковский пишет: «Долгое время считалось общепризнанным, что в мустьерскую эпоху было только три основных типа каменных орудий: мустьерский остроконечник, мустьерское скребло и обработанное с обеих сторон маленькое рубильце позднеашельского типа». Далее он рассуждает о технологических прорывах неандертальца, но в конечном счете разговор все равно сводится к трем типовым образцам с незначительными вариациями. Понятно, что такая странная картина (чтобы не сказать больше) не могла не насторожить непредвзятых исследователей. В конце концов, от эпохи африканских габилисов, научившихся кое-как обтачивать гальки, и до эпохи поздних палеоантропов, только лишь слегка усовершенствовавших эту доисторическую технологию, пролегло невообразимое расстояние — более 2 миллионов лет.

Поэтому точка зрения ученых, считающих, что неандерталец ничего по большому счету не делал, а если и делал, то случайно и через пень-колоду, то есть руководствовался в своих поступках элементарной инстинктивной программой, имеет полное право на существование. Отечественный этолог В.Р. Дольник, в полной мере разделяющий такой подход, имеет все основания для скепсиса. Захоронения себе подобных, с его точки зрения, ни о чем не говорят, поскольку очень многие животные заботятся о трупах своих сородичей. Объяснение феномена, который почему-то считается сугубо человеческим, лежит на поверхности. Преследуются две совершенно элементарные задачи: во-первых, трупы имеют тенденцию разлагаться, что отнюдь не способствует эпидемиологическому благополучию социума, а во-вторых, они приманивают хищников-трупоедов, что вполне может создать противостояние совсем нежелательного свойства. Так что если мы предположим, что в основе поведения древних людей лежали банальные гигиенические проблемы, то будем весьма недалеки от истины. Ритуальный характер трупоположения опять же ничего не доказывает: хорошо известно, что рыжие лесные муравьи сносят своих умерших товарищей на импровизированные кладбища, строго соблюдая при этом жесткий ритуал. Муравей несет своего безвременно павшего брата вполне определенным образом, старательно удерживая его в точности над своей головой.

Что касается орудийной деятельности палеоантропов, то она не претерпела существенных изменений со времен неуклюжих попыток человека умелого. В ту далекую эпоху, отстоящую от нашего времени на 2 (а то и на 3) миллиона лет, наш гипотетический предок умел самую малость: оббить осколок кварца таким образом, чтобы получить острый режущий край. Башковитые неандертальцы не сильно преуспели на этом поприще — они всего лишь несколько усовершенствовали прежние образцы. Технологическая революция разразилась в верхнем палеолите, когда люди современного типа, вытеснившие неандертальцев, догадались превратить сомнительные мустьерские поделки в совершенные орудия, положив тем самым начало неограниченной экспансии Homo sapiens. Изделия неандертальцев (даже самых прогрессивных) стали с тех пор представлять лишь сугубо исторический интерес. Ученые сразу же разделились на два лагеря: одни стали настаивать на преемственности, связывающей Мустье и Ориньяк, а другие заговорили о работе врожденных инстинктивных программ, не имеющих ничего общего с по-настоящему разумным поведением. Среди скептиков оказалось довольно много этологов, в том числе и замечательный В.Р. Дольник.

Но чтобы разобраться в аргументации Дольника, начать придется издалека — с набившей оскомину байки о Пчеле и Архитекторе. Ее мораль незамысловата: животные изготавливают свои орудия и строят жилища, повинуясь инстинктивной программе, не зная заранее, что получится, а человек, прежде чем соорудить самый примитивный шалаш или обтесать непослушный камень, должен все это сначала проделать у себя в голове. Человек действует, опираясь на разум и строя план.

Слово «инстинкт» употребляется в быту как символ всего самого дурного и низменного в человеке. То есть венец творения не должен подчиняться темным голосам подсознания, не подобает ему это. Но биологи и этологи (специалисты, занятые изучением поведения животных) рассматривают инстинкты иначе. Под ними понимаются просто врожденные программы поведения. Даже первокласснику ясно, что компьютер, не снабженный программами, — всего лишь бесполезная груда железа. Так и головной мозг, чтобы начать функционировать, должен иметь некоторый набор специфических программ: как узнавать задачи и как их решать, как учиться и чему учиться. Любое животное (и человек здесь не исключение) появляется на свет с большим набором очень сложных и тонких разнообразных программ, которые передаются по наследству из поколения в поколение. Естественный отбор их непрерывно тасует и комбинирует. Неудачные программы безжалостно выбраковываются, удачные — получают путевку в жизнь. Эволюция сурова: она не знает снисхождения, она предельно несентиментальна, и лестница живых существ, протянувшаяся из прошлого в будущее, полна гекатомбами невинных жертв. Это неудачники, не сумевшие приспособиться; их программы оказались недостаточно совершенными, и поэтому равнодушная природа без сожаления указала им на дверь.

Теперь вернемся к басне о Пчеле и Архитекторе. Вышеприведенная трактовка предполагает безусловный водораздел: инстинктивное поведение животных и рассудочное — человека. Этология на этих кабинетных теориях поставила жирный крест. Оказалось, что даже полностью инстинктивные программы по-своему не заперты для индивидуальных открытий.

Аисты по своей врожденной программе ищут для постройки гнезда сломанное бурей дерево. Когда появились высокие кирпичные трубы, программа по ошибке принимала их за сломанное дерево, и некоторые аисты стали вить гнезда на трубах. Дальше — больше: их дети, запечатлев, на чем помещалось родительское гнездо, уже вовсю пользовались трубами. В наши дни аисты «открыли», что опоры линий электропередачи тоже замечательно подходят для этой цели.

Можно привести пример инстинктивного поведения подлинно высокого класса, когда животное совмещает части двух разных программ, в обычной жизни никак не связанных. Те, кто держал дома неразлучников (это вид попугаев), знают, что эти птицы, находясь в естественных условиях, выстилают гнездо длинными листьями травы — в соответствии с программой, которая содержит в себе подходящий для строительства гнезда образ травы. Оказавшись в неволе, неразлучники поступают так: из обыкновенной бумаги они нарезают клювом ровные длинные полоски (необходимо заметить, что программа надкусывания и нарезания тоже врожденная, но она, что называется, совсем из другой оперы). Если не знать о существовании врожденных программ, то действия неразлучников можно принять за совершенно разумные.

Еще более впечатляет поведение больших синиц. (Эта история хрестоматийна, она вошла чуть ли не в каждый учебник по зоологии.) Около 50 лет назад большие синицы в Англии научились выковыривать картонные затычки из бутылок с молоком, которые было принято оставлять при входе в дом. Самое удивительное заключалось в том, что скоро (правильнее сказать — со скоростью распространения такой информации по миру) точно такой же прием стал обнаруживаться у синиц и в других странах. С тех пор синицы уверенно соревнуются с людьми в сфере пищевых технологий: когда появились пробки из фольги, птицы тут же научились их легко открывать; когда молоко спряталось в коробки, синицы быстро приноровились вскрывать коробки самых замысловатых форм; когда молоко начали упаковывать в непрозрачные пластиковые емкости — быстро нашли управу и на них. Птицы поняли, что молоко — штука очень хитрая, умеющая менять обличия и изощренно прятаться. Однако они, синицы, тоже не лыком шиты: у них всегда достанет изобретательности решить задачу, которая только на первый взгляд кажется неразрешимой. Это пример по-настоящему творческого подхода: отбор изначально предполагал приемы успешной ловли насекомых, но когда оказалось, что «диапазон приемлемости» можно легко расширить, птицы не преминули этим воспользоваться.

Не менее удивительны бобры — одновременно превосходные дровосеки и плотники, землекопы, гидростроители и гидрологи. Умело выявив все наземные и подземные стоки на маленьком лесном ручейке и надежно их перекрыв, как заправские инженеры-гидротехники, бобры создают обширное водное зеркало, питаемое разветвленной сетью искусно оборудованных каналов. Ни сложный рельеф местности, ни песчаный или глинистый грунт не являются помехой для этих впечатляющих гидросооружений. Специалисты, которым довелось познакомиться с планами бобровой мелиорации, в один голос говорят, что в каждом конкретном случае было найдено нетривиальное и оптимальное для данных условий решение, требующее не только немалых знаний (их дает инстинктивная программа), но и глубоких творческих раздумий при поиске лучшего варианта среди многих возможных.

Инстинктивная основа поведения животных очень часто настолько поддержана комбинированием, памятью, научением и подражанием, что о слепом следовании примитивной программе говорить не приходится. В естественных условиях интеллект, сознание или разум — называть это можно как угодно — не противостоит инстинкту, а сотрудничает с ним. Это справедливо и в отношении наших далеких предков, которые были не беднее инстинктами, чем любые другие животные. Множество инстинктов, которые унаследовал человек, не только не успели разрушиться, но, более того, они не исчезнут никогда. По одной очень простой причине: потому что они до сих пор нужны, потому что они по-прежнему исправно служат потребностям вида, составляя фундамент новой, рассудочной деятельности. Эта последняя развивалась не на пустом месте, а отталкивалась от врожденных программ.

Это пространное отступление понадобилось для того, чтобы проиллюстрировать нехитрую мысль: критерий орудийной деятельности, в соответствии с которым животных и человека разводили по разные стороны баррикад, постепенно выходит в тираж. Высшие приматы сплошь и рядом используют орудия и часто «подгоняют» их конструкцию для решения той или иной конкретной задачи. Антропоиды весьма изобретательны. Им ничего не стоит очистить ветку от побегов и листьев, чтобы использовать образовавшийся голый прутик для ловли термитов, или изготовить импровизированную губку для собирания воды. А вот камень они применяют эпизодически — в основном для раскалывания твердых плодов, чтобы извлечь питательную влагу. Поэтому ученые в наши дни уже не настаивают на критерии орудийной деятельности, якобы разделяющем приматов и человека, а вынуждены уточнять: древний человек отличается от высокоразвитых приматов изготовлением каменных орудий. Но жизнь приматов в естественных условиях изучена кое-как, поэтому, если вдруг окажется, что какая-нибудь сообразительная обезьяна догадалась использовать для решения своих сиюминутных нужд каменное изделие, я не особенно удивлюсь.

Мы привыкли думать, что изготовление каменных орудий — безусловный признак разумности наших очень далеких предков. К этому нас приучили классики. Но жизнь, как это часто бывает, оказалась много сложнее кабинетных схем.

Прежде всего, орудия орудиям рознь. Если мы посмотрим на верхнепалеолитические или неолитические каменные изделия — все эти бесчисленные иглы, шильца, скребки и остроконечники, изготовленные с небывалым тщанием и мастерством, — то будем вынуждены почтительно склонить голову: такие орудия мог смастерить только такой человек, который ничуть не глупее нас с вами. Мне, скажем, подобных орудий не сделать — я просто не знаю, с чего начать. Нужно долго учиться у мастера.

А теперь разглядим нижнепалеолитические орудия, создававшиеся на протяжении почти 2 миллионов лет: от оббитых по олдувайской технологии галек габилисов до ручных рубил питекантропов и мустьерской техники неандертальцев. Прогресса здесь почти не видно. Даже орудия неандертальцев, сосуществовавших с человеком современного типа на протяжении по крайней мере 20 тысяч лет, весьма примитивны и мало чем отличаются от древнейших рубил. Современный человек без всякой подсказки осваивает эту нехитрую технологию за несколько вечеров. Любой зоолог, знающий поведение животных, скажет вам, что для такого дела увеличивать мозг незачем: была бы рука подходящего строения да острый глаз.

Обыкновенный большой пестрый дятел, добывая корм, ежедневно выполняет уйму сложнейших действий, отнимающих у него не менее пяти часов. Подробное описание его деятельности займет очень много места, поэтому ограничимся перечислением основного: а) выдалбливание своего рода «кузницы» — конического углубления в стволе дерева для заклинивания шишки; б) нахождение и отрывание (для этого существует несколько способов) новой шишки; в) освобождение «кузницы» от предыдущей шишки, уже очищенной; г) размещение новой шишки на «рабочей поверхности»; д) разбивание ее чешуи точно нацеленными боковыми ударами и т. д. Достаточно сказать, что для разбивания еловой шишки требуется около 1500 точных дозированных ударов, а всего за день дятел выполняет их почти 40 тысяч. Подобным высококвалифицированным трудом он занят не один миллион лет, но в умники так и не выбился. Таким образом, если рассматривать древнейших людей исключительно с точки зрения их орудийной деятельности, ничто не мешает считать их умными приматами, научившимися оббивать камни в соответствии с инстинктивной программой (это не исключает того, что в других формах своей деятельности, о которых мы ничего не знаем, наш далекий предок проявлял много больше интеллекта).

Хрестоматийная фраза «труд создал человека» годится в лучшем случае для поучения нерадивого отпрыска, но никак не объясняет того долгого, извилистого и во многом случайного пути, который вывел одну из линий человекообразных обезьян в люди. Не имея возможности разбирать здесь сложнейшие вопросы антропогенеза, скажем только одно: громадным отрывом от всех остальных животных человек обязан прежде всего членораздельной речи. Именно она позволила передавать от поколения к поколению все возрастающий и практически любой по содержанию объем информации. В результате успех группы или популяции стал зависеть не столько от набора генов, сколько от качества и количества знаний, полученных внегенетическим путем. Тем самым человек невольно связал отбору руки и… так и остался во многом недоделанным, неотшлифованным, обремененным наследием многочисленных, часто противоречивых врожденных программ.

При всем уважении к В.Р. Дольнику, принять его категоричную аргументацию все-таки нелегко. С минимально рассудочным поведением первых архантропов и особенно габилисов согласиться еще можно, но вот что касается неандертальцев… Спору нет, Дольник — авторитетнейший зоолог, орнитолог и специалист по биоэнергетике позвоночных. Этолог он тоже замечательный. Но поскольку в наш век энциклопедисты почему-то не вырастают, к мнению узких специалистов время от времени все равно приходится прислушиваться. Профаны не увидят разницы между примитивным шелльским рубилом и его мустьерским аналогом, а вот антропологи, собаку съевшие на сопоставлении кремневых изделий доисторического человека, в один голос говорят об очевидном прогрессе каменной индустрии неандертальцев по сравнению с предшествующими эпохами. По мнению Дольника, все представители рода Homo, за исключением человека разумного, были по преимуществу собирателями и трупоедами. В крайнем случае, они могли охотиться на мелких животных. Знаменитые ручные рубила, воспроизводимые из поколения в поколение, использовались исключительно для разделки падали. Настоящим охотником сделался только человек современного типа. Именно он изобрел изощренные охотничьи приемы и стал загонять дичь в хитроумно сконструированные каменные мешки. Между прочим, каннибализм, по Дольнику, тоже сомнительное достижение Homo sapiens; увалень неандерталец, пробавлявшийся трупами павших животных, ни о чем подобном и помыслить не мог.

Что можно сказать по этому поводу? В отношении древнейших предков человека Дольник, вероятнее всего, прав (двинувшиеся в люди обитатели африканских саванн, похоже, занимались в основном собирательством и эпизодической охотой на мелкое зверье). А вот с архантропами и особенно неандертальцами все обстоит далеко не так просто. Оставим в покое археологические свидетельства каннибальских пиров не только палеоантропа, но и Homo erectus, не станем говорить о не единожды отмеченных специалистами примерах охоты древнейших людей на крупного зверя, поскольку оппоненты всегда укажут на фрагментарность и недостаточную убедительность редких находок. Зададимся простым вопросом: как мог неандерталец выжить на подножном корму в условиях жесточайшего вюрмского оледенения?

Сравнительно недавно была предпринята попытка реконструкции палеоклимата и его изменений в Европе на протяжении почти 40 тысяч лет (60–24 тысячи лет до новой эры). В ходе этих работ выяснилось, что большая часть неандертальских стоянок располагалась в таких местах, где средние зимние температуры устойчиво держались на уровне –24 °C. Что бы ни говорили отдельные антропологи об особой «морозоустойчивости» низкорослых и кряжистых палеоантропов, совершенно очевидно, что для выживания в таких экстремальных условиях нужна была не только мясная пища, но и огонь, а также теплые жилье и одежда. Уже только по этой причине уровень материальной культуры неандертальцев заслуживает самого внимательного рассмотрения.

Когда В.Р. Дольник писал свою книгу «Непослушное дитя биосферы», он, по всей видимости, опирался на традиционные оценки каменной индустрии палеоантропов. Определенный резон в его рассуждениях имеется, поскольку мустьерские орудия (особенно на взгляд неспециалиста) и в самом деле не сильно отличаются от рубил эректуса или габилиса. Однако буквально в последние годы были сделаны открытия, в корне переворачивающие наши представления о материальной культуре неандертальцев.

Первые загадочные орудия неандертальца, одновременно напоминающие как изделия анатомически современных людей, так и продукцию палеоантропов, были обнаружены еще в 1951 году во Франции, в местечке Шательперрон. Поначалу особого значения этой находке никто не придал, посчитав ее откровенной казуистикой. Но с течением времени необычные находки все множились и множились, и сегодня специалисты уже в полный голос говорят, что шательперронские изделия ничем принципиально не отличаются от предметов знаменитого кроманьонского Ориньяка. При раскопках были найдены не только изящные орудия из кремня, но и сложно обработанные бусы, изготовленные из зубов животных, и костяные веретена (ориньякские кроманьонцы делали бусы обычно из костей и раковин). Среди антропологов вспыхнула дискуссия: кто у кого заимствовал новые технологии — кроманьонец у неандертальца или наоборот? Точки над «i» расставить не удалось: хотя шательперронская культура вроде бы была чуть старше ориньякской, радиоуглеродная датировка оказалась на пределе чувствительности изотопных методов. Впрочем, нашлись сторонники и независимого, параллельного развития инноваций у двух сосуществующих видов рода Homo.

Еще интереснее археологическая кампания, развернувшаяся в наши дни в Крыму. На протяжении пяти последних лет экспедиция, организованная Академией наук Украины, в сотрудничестве с коллегами из Кельнского университета изучала восемь неандертальских стоянок, обнаруженных на юге Крымского полуострова. Поскольку возраст сделанных здесь древнейших находок оценивается приблизительно в 125 тысяч лет (начало теплого рисс-вюрмского межледниковья), получается, что первые неандертальцы заселили Крым в период так называемой «высокой воды», когда он был островом, отделенным от материка нешироким проливом. А в ледниковые эпохи уровень Черного моря, наоборот, понижался, и оно превращалось в относительно пресный изолированный водоем.

Большая часть находок охватывает огромный период — от 125 до 30 тысяч лет назад, и все это время в Крыму безраздельно господствовали неандертальцы (первые люди современного типа появились на Крымском полуострове 29 тысяч лет назад). Они селились, как правило, у подножия отвесных скальных стен, которые защищали их в непогоду от холодных ветров и дождя. Крымские палеоантропы отнюдь не были трупоедами, а охотились на диких ослов и сайгаков — быстроногую и осторожную дичь, выслеживание и преследование которой требует не только немалой выносливости, но и изрядной смекалки. Вероятно, охота велась из засады, когда животные шли на водопой. Но любопытнее всего не охотничьи приемы наших далеких предков, а то обстоятельство, что примерно 50 тысяч лет назад жители Кабази (так называется одна из стоянок неандертальцев) радикально изменили технику изготовления орудий. Наконечники копий и острые, как бритва, кремневые клинки, предназначенные для разделки туши, стали гораздо более легкими и изящными. Даже опытные археологи, которым без дополнительных пояснений демонстрировали изделия крымских неандертальцев, решительно утверждали, что перед ними не что иное, как каменная продукция анатомически современного человека.

Таким образом, сакраментальный вопрос, издавна мучивший антропологов, разрешился сам собой. Как и следовало ожидать, свой емкий череп, которым предусмотрительная природа заботливо снабдила неандертальца, он использовал отнюдь не только для ношения шапки (впрочем, шапок в ту далекую эпоху еще не было). По крайней мере за десять с лишним тысяч лет до того, как в Крыму появились первые Homo sapiens, палеоантроп уже вовсю пользовался кремневыми орудиями нового типа, которые придумал совершенно самостоятельно. Так что расхожее представление о неандертальце как о грубом и неотесанном мужлане, навсегда застрявшем в эволюционном тупике, требует, по всей видимости, существенной корректировки.

Остается только сказать, почему люди современного типа, заселившие Европу около 40 тысяч лет назад, никак не могли произойти от местных неандертальцев. Я уже рассказывал о молекулярно-биологических исследованиях так называемой митохондриальной ДНК (мх-ДНК), которая передается исключительно по материнской линии. Поскольку спонтанный уровень мутаций — величина относительно постоянная, а мх-ДНК не обменивается участками с ядерной ДНК полового партнера, мы можем сравнивать по степени ее вариабельности отдельные биологические виды и популяции. Попросту говоря, чем больше мутаций обнаруживается в генах митохондриальной ДНК, тем дольше живет на свете данная популяция. Такими «долгожителями» оказались некоторые африканские этносы, из чего был сделан вывод, что «митохондриальная Ева» обитала в Восточной или Северо-Восточной Африке около 200 тысяч лет назад (более подробно вопрос о датировке древнейших сапиенсов мы рассмотрим в следующей главе).

Одновременно был проведен сравнительный анализ мх-ДНК, извлеченной из костей ископаемых неандертальцев, и мх-ДНК, полученной от 2000 современных людей. Выборка, как мы видим, самая что ни на есть репрезентативная. Более того, неандертальскую мх-ДНК сравнили с митохондриальной ДНК из ископаемых останков Homo sapiens возрастом около 25 тысяч лет. Возраст неандертальских костей колебался в пределах от 30 до 42 тысяч лет. Перекрестное сравнение показало высокую близость ДНК ископаемых кроманьонцев и современных людей, а также резкие (многократно превышающие статистическую погрешность) отличия ДНК неандертальцев как от ДНК кроманьонцев, бывших практически их современниками, так и от ДНК людей нашего времени. Был сделан вывод, что Homo sapiens и Homo neanderthalensis — это биологически разные виды. Вероятнее всего, у человека вообще нет неандертальских генов, либо их доля пренебрежимо мала. Даже по самым оптимистическим оценкам, эта величина не может превышать 0,1 %. Фантазии о гипотетическом скрещивании неандертальцев и кроманьонцев можно целиком оставить на совести романистов.

Органический мир нашей планеты пережил три фундаментальных события. Первым было зарождение жизни, тонущее во мгле веков, вторым — начало очеловечивания приматов, датируемое в широком диапазоне от 2,5 до 4 миллионов лет назад, а третьим — явление на свет божий человека современного типа, Homo sapiens, человека разумного.

Когда французский археолог Эдуар Ларте (1801–1871) обнаружил в гроте Кро-Маньон останки ископаемых сапиенсов, их сразу же окрестили кроманьонцами, а первый большой период их истории — культурой Ориньяк (в пещере с таким названием нашли изумительный по качеству выделки каменный инвентарь, как небо от земли отличающийся от грубых мустьерских орудий неандертальцев). Возраст находок составлял около 40 тысяч лет, так что первые кроманьонцы и неандертальцы были не только соседями, но и современниками. Вскоре последовали десятки новых открытий кроманьонских скелетов и стоянок на обширных пространствах Западной Европы и Северной Африки.

Наши далекие предки поражали воображение. Это были высоченные европеоиды (средний рост — 187 см) с идеально прямой походкой и огромным черепом — от 1600 до 1900 см³ (напомним, что емкость черепной коробки современного европейца колеблется в пределах 1300–1400 см³). Конечно, не все ископаемые Homo sapiens отличались гренадерским ростом, но популяция, проникшая в Европу в разгар последнего оледенения, была, похоже, очень высокорослой. Кроманьонец, как мы знаем, пришел не на пустое место. Неприветливые европейские тундростепи населяли в ту пору могучие и свирепые шапелльцы — умелые охотники на крупного зверя, и надо полагать, что отношения между двумя видами складывались отнюдь не идиллические. Борьба не на жизнь, а на смерть шла не только за контроль над охотничьими угодьями: поскольку политика мирного сосуществования была в ту суровую эпоху явно не в чести, дело нередко заканчивалось кровавыми столкновениями между пришельцами и хозяевами. Соперничество между неандертальцами и кроманьонцами продолжалось почти 10 тысяч лет и завершилось полной победой людей современного типа. Примерно 30 тысяч лет назад неандертальский человек окончательно сходит с исторической сцены. Сегодня уже вряд ли возможно разобрать по косточкам дела минувших дней и окончательно ответить на вопрос, что именно случилось с многострадальным неандертальцем. Был ли он физически истреблен своим более прогрессивным собратом, или просто-напросто вымер, не выдержав жестокой конкуренции за пропитание, — история умалчивает. Вполне вероятно, что умные пришельцы, располагавшие более совершенными технологиями, подорвали кормовую базу палеоантропов. Не следует сбрасывать со счетов и набиравшую обороты ледниковую эпоху: техническое превосходство позволяло кроманьонцам более успешно противостоять капризам палеолитического климата.

Кроме того, Homo sapiens — чрезвычайно агрессивный вид. Если о каннибализме неандертальца существуют разные мнения, то у людей современного типа поедание себе подобных было заурядной и повсеместной практикой. Человеческие кости в мусорных кучах людей каменного века свидетельствуют об этом совершенно недвусмысленно. Причем все эти кости хранят на себе следы каменных орудий — человек и зверь разделывались по одним и тем же правилам. Французский археолог П. Вилла резюмирует: «Это свидетельство общепринятого регулярного каннибализма у людей каменного века». Да что там каменный век! Мы знаем о ритуальном людоедстве многих примитивных народов, и говорят, что еще 300 лет назад воины одного африканского племени бросались в бой с криками: «Мясо, мясо!» Представляете, какой ужас должен был наводить этот боевой клич на отступающего противника?

Как бы там ни было, но каннибализм Homo sapiens — бесспорный факт. Своих соплеменников он употреблял в пищу часто и с удовольствием. Хотя в отбросах кроманьонцев находят и неандертальские кости, у нас нет серьезных оснований полагать, что он начал со своего предка, а потом переключился на себе подобных. Строго говоря, это даже нельзя назвать каннибализмом в чистом виде, поскольку неандерталец и кроманьонец — разные биологические виды.

И все-таки остается открытым вопрос: каким образом нашему пращуру в относительно короткий по геологическим меркам срок удалось истребить могучего классического палеоантропа, идеально приспособленного к суровому быту ледниковой эпохи? Положим, сапиенс был выше ростом, но зато неандерталец куда кряжистее — в силе и выносливости наверняка не уступит. Конечно, технологическое преимущество кроманьонца сомнений не вызывает, но много ли оно решало в ту эпоху, когда вооруженные дубинами люди в шкурах сходились лицом к лицу на холодных равнинах Европы?

Ответ пришел, как это часто бывает, с неожиданной стороны. Если сравнить эндокраны Homo sapiens и Homo neanderthalensis (эндокраны — это слепки мозговой полости черепного свода изнутри, позволяющие разглядеть расположение борозд и извилин головного мозга), то обнаруживаются удивительные вещи. Хотя неандертальский мозг велик (как мы помним, он на 200 см³ превышает средние величины головного мозга современных европейцев), он грешит своеобразной «неправильностью», неравномерным развитием отдельных частей. Разрастание теменных и затылочных отделов у палеоантропов сочетается с относительно примитивным строением лобных долей, имеющих клювовидную, уплощенную форму. Складывается впечатление, что эволюционные процессы еще не пришли в состояние необходимого равновесия, и покатый лоб неандертальского человека откровенно «урезал» префронтальную область, где как раз и располагаются лобные доли. Если мы сравним головной мозг высших приматов и Homo sapiens, то при всех различиях увидим более законченные творения природы. А вот мозг неандертальца еще не отшлифован как следует, он находится в процессе становления. Нам уже приходилось отмечать, что лобная область у шимпанзе занимает 14,5 % мозговой территории против 24 % у современного человека. А вот у неандертальца она не превышала 18 %.

С точки зрения современной нейрофизиологии, лобные доли — это святая святых, средоточие высших психических способностей человека. Мы не сильно погрешим против истины, если скажем, что эти небольшие луковицеобразные выросты, лежащие впереди слуховых и двигательных зон коры и занимающие у современного человека около трети больших полушарий, делают из нас людей в буквальном смысле слова. Читателю наверняка приходилось сталкиваться с субъектами, отмеченными печатью легкой лобной недостаточности. Таких людей психиатры называют «салонными дебилами», а в общежитии держат за элементарных дураков. Они могут иметь великолепную память и быть достаточно образованными, они практичны и хитры, они даже проявляют недюжинные способности (например, шахматные или музыкальные), но при этом демонстрируют блистательную тупость во всем, что касается принятия сколько-нибудь нетривиальных решений. Такой человек никогда ничего не выдумает: все его поведение строится на заимствовании уже готовых решений, иногда очень изощренном. Сохраняя в полном объеме наработанные профессиональные навыки, он не сможет справиться с задачей, требующей новых подходов.

Еще более важно то обстоятельство, что лобные доли являются органом социального мышления. Люди с выраженной лобной патологией склонны реагировать ситуативно. Не умея построить собственный план, они либо воспроизводят готовые стереотипы, либо подчиняются сиюминутным импульсивным порывам. В этом смысле весьма показательна вошедшая едва ли не во все учебники история Финеаса Гейджа, старшего мастера бригады дорожных строителей, которому в сентябре 1848 года навылет пробило железной трамбовкой череп. Серьезная травма никак не отразилась на состоянии его здоровья, если не считать той малости, что Гейдж сделался совершенно другим человеком. До ранения он был мил, тактичен и предупредителен, но дырка в голове изменила его поведение на сто восемьдесят градусов. Душка Гейдж стал невыдержанным, взрывным и откровенно грубым. Бригаду ему уже не доверяли, да он не особенно к этому и стремился, предпочитая зарабатывать на хлеб демонстрацией трамбовки и себя любимого. Редкая беспечность в сочетании с откровенной брутальностью образовала самую настоящую гремучую смесь. При этом сколько-нибудь выраженной интеллектуальной недостаточности у бывшего дорожного мастера отмечено не было.

Две мировые войны дали в руки психиатрам бесценный материал в виде десятков тысяч больных с лобной патологией, а широко практиковавшаяся одно время фронтальная лоботомия (у тяжелых шизофреников) увеличила этот список. Вердикт был однозначен: лобная недостаточность не только сказывается на высших психических функциях человека, но и приводит к дезориентации тормозных процессов в головном мозге, в результате чего больные становятся практически неуправляемыми. Про таких субъектов обычно говорят, что у них нет сдерживающих центров. Так что лоб — штука важная, и, по-видимому, совсем не случайно интеллектуалов в Англии зовут «высоколобыми», а в Америке — «яйцеголовыми»…

Но вернемся к неандертальцу. Убегающий назад лоб оставлял слишком мало места для полноценно развитых лобных долей, поэтому социальная жизнь палеоантропов была предельно нестабильной. Нарождающийся коллективизм все время «размывался» вспышками необузданной ярости и других проявлений социального антагонизма, поэтому образование больших устойчивых сообществ всегда было под вопросом. Несовершенные тормозные процессы не могли обуздать бешеный накал стихийных страстей, расшатывающих первобытный коллектив. Попросту говоря, неандерталец был еще слишком зверем, а вот его вооруженность, его техническое оснащение предполагали уже совсем другой уровень социальной организации. Археологические находки тоже отчасти работают на эту гипотезу: сообщества палеоантропов почти никогда не превышали 15–20 особей; к более сложным и структурированным объединениям они, судя по всему, были неспособны.

Совсем иначе — у Homo sapiens. Сдерживающие центры работали у него не хуже, чем у нас с вами, поэтому он без особого труда мог объединяться в большие группы, если обстоятельства того требовали. Разве был в состоянии анархический неандерталец, до глубины души пораженный язвой индивидуализма, успешно противостоять своему дисциплинированному сопернику? Только сознательное самоограничение позволило нашим пращурам победить опасного противника и направить стопы в светлое будущее, к вершинам цивилизации.

Непобиваемым джокером кроманьонца оказался принцип, спустя много тысяч лет столь удачно сформулированный Наполеоном Бонапартом: «Два мамелюка, безусловно, превосходили трех французов; 100 мамелюков были равноценны 100 французам. 300 французов большей частью одерживали верх над 300 мамелюками, но 1000 французов уже всегда побивали 1500 мамелюков».

Разумеется, это не более чем умозрительная реконструкция. Всех причин, решительно и бесповоротно поменявших антропологический пейзаж верхнепалеолитической Европы, мы, похоже, никогда не узнаем. Не подлежит сомнению только одно: работало сразу несколько факторов, в числе которых были новые охотничьи приемы, принесенные пришельцами с юга, и их прогрессивные каменные технологии, и суровый климат вюрмской ледниковой эпохи. Не исключено, что лобная избыточность кроманьонцев тоже могла внести свою лепту в непростые процессы, развернувшиеся на степных просторах европейского континента. Дружное наступление дисциплинированных сапиенсов вынудило аборигенов сдавать позиции одну задругой.

Нам уже приходилось говорить об исключительной насыщенности природных популяций мутациями. На это следует обратить самое пристальное внимание. Дело в том, что мутации, сберегаемые в коллективном генофонде вида, как правило, находятся в скрытом, непроявленном состоянии. Извлечь их на свет божий проще всего с помощью близкородственного скрещивания (так называемого инбридинга), которое немедленно выбрасывает на поверхность изобилие фенотипов, сразу же подхватываемых отбором. Палеонтологам хорошо известно, что даже сравнительно небольшая изолированная группа может дать начало новому эволюционному витку.

В связи с этим имеет смысл задуматься над феноменом одомашнивания собаки; это знаменательное событие произошло очень давно — в мезолите или даже верхнем палеолите (в распоряжении археологов имеются наскальные изображения охотников в сопровождении четвероногих друзей). Собака стала первым животным, разделившим с человеком непростые тяготы его повседневного существования. Понятно, что имени этого гениального селекционера история каменного века до наших дней не донесла. Слово «гениальный» здесь не случайно, потому что приручение диких псовых (а других под рукой у первобытного человека не было) — задача невообразимой сложности. Дикие собаки динго, сопровождающие племена австралийцев и пробавляющиеся объедками с барского стола, — отнюдь не домашние животные. В пустынях южного континента между людьми и собаками установился вооруженный до зубов нейтралитет: то люди первыми заметят дичь, и тогда собаки настораживаются в ожидании поживы, то собаки выгонят зазевавшуюся скотину навстречу охотникам и усядутся в отдалении — вдруг чего перепадет. Но людей и собак всегда разделяет своего рода демаркационная линия, перейти которую смерти подобно.

Исходным материалом для одомашнивания могли быть только волки или их доисторические предки. («Шакалья» гипотеза Конрада Лоренца сегодня отвергается большинством специалистов.) Дикие псовые вообще нелегко приручаются: сколько волка ни корми, а он все равно в лес смотрит. И все-таки когда-то давным-давно это удивительное событие произошло. Причем собака — это едва ли не единственный вид, с которым у человека установились самые доверительные отношения. Попытаемся представить, как было дело.

Наверное, наши предки брали для обучения волчат, потому что взрослое животное по-настоящему приручить невозможно. Детеныши всех млекопитающих чрезвычайно любознательны, игривы и легко идут на контакт.

Это совершенно необходимый этап их развития, ибо только в игровой форме они могут освоить те модели поведения, которые пригодятся им во взрослой жизни. И только уникальная пластичность детской психики позволяет добиться этого в столь сжатые сроки. Но по мере взросления характер детенышей начинает постепенно портиться — они становятся все более недоверчивыми, агрессивными и независимыми. Очевидно, что не все волчата могли ужиться с человеком: одни сами убегали в лес, а других, с которыми ладить становилось все труднее, люди просто убивали. Оставались только самые послушные, дольше всех сохранявшие щенячье дружелюбие и общительность. Это был своего рода искусственный отбор на хороший характер, на сохранение детских черт до взрослого состояния.

Ученые давно подметили, что взрослые собаки зачастую до глубокой старости похожи на волчьих щенят: у многих висят уши, они по-щенячьи тявкают, а не воют, они вертлявы, игривы, доверчивы и дружелюбны. Взрослый волк ведет себя куда строже и не допускает фамильярности, а собака, с его точки зрения, — какое-то пустое, несолидное создание. Феномен отступления в детство удалось продемонстрировать в опытах по одомашниванию пушных зверей, которые проводились в Сибирском отделении Академии наук под руководством Д.К. Беляева. Усиленный отбор лис стали проводить не на качество меха, а на дружелюбие и уживчивость. Прошло немного времени, и животные изменились буквально на глазах. Они сделались ласковыми, послушными и доверчивыми, а повзрослев, сохранили все эти качества в полной мере. Многие даже научились лаять по-собачьи. Самое интересное то, что они, как и собаки, стали приобретать разную окраску, а у многих сдвинулись сроки размножения. Это может означать только одно: в популяции лис резко усилилась изменчивость.

Начало новым линиям животных или растений дает не господствующий тип, не представитель мейнстрима, а неспециализированный предок, маргинал, прозябающий на обочине эволюции. Если генетическая однородность популяции слишком высока и с маргиналами дело обстоит туго, природа нередко прибегает к удивительным ухищрениям вроде своеобразного отступления в детство (по принципу «шаг назад — два шага вперед»), чтобы, временно отступив, сделать новый рывок. Косная, устоявшаяся форма теряет ресурс пластичности, а чтобы его восстановить, приходится время от времени заниматься такой вот эквилибристикой. Этот феномен погружения в детство, растягивания ювенильной стадии был назван неотенией (от греч. neos — «незрелый, юный» и teino — «растягиваю, удлиняю»).

Похоже, что эволюция всех вообще высших приматов и человека в особенности проходила под знаком своеобразной неотении. Прежде чем начать одомашнивать животных, человек должен был, так сказать, «одомашнить» себя самого. Ведь что в первую очередь отличает Homo sapiens от всех прочих приматов? Да то же самое: детская любознательность, уживчивость и общительность, сохраняющиеся на протяжении всей жизни. Детское стремление к игре тоже сопровождает нас до глубокой старости. Выдающийся голландский историк, философ и культуролог Йохан Хейзинга (1872–1945) был совершенно прав, когда назвал свою увлекательную книгу «Homo ludens» — человек играющий. Религиозная обрядность, фольклор, танец, музыка, поэтическое творчество (да и вообще искусство) выросли, в конечном счете, из различных форм игрового поведения. Из игры рождаются ирония и юмор. В мире животных иронии нет, животные всегда глубоко серьезны.

Отступление в детство не могло не отразиться и на физическом облике человека. Укороченное лицо, выпуклый лоб, маленький нос, круглые глаза и небольшие челюсти — это бесспорные ювенильные признаки (от лат. juvenilis — «юный»), общие для детенышей всех млекопитающих. Поэтому многие животные без особого труда узнают детенышей не только своего вида, но и чужаков, и если в их врожденной программе имеется жесткий запрет на причинение вреда несовершеннолетним, такое табу нередко переносится и на детенышей других видов. Занятый своими серьезными делами взрослый пес будет терпеливо сносить назойливые приставания не только резвящегося щенка, но и ребенка — врожденная биологическая программа не оставляет ему выбора.

У нас с вами некоторый набор ювенильных признаков сохраняется до конца жизни. Давным-давно подмечено, что человек гораздо больше похож не на взрослую обезьяну, а на ее детеныша. Это и «детские» челюсти, и выпуклый лоб, и даже тип оволосения, хотя, казалось бы, характер распределения волос на теле не имеет у обезьян и людей ничего общего. Однако если мы сравним волосяной покров человека и семимесячного плода шимпанзе, то не увидим ровным счетом никакой разницы. Даже наш фундаментальный, сугубо человеческий признак — прямое бедро — обнаруживается у молодых гиббонов и шимпанзе. Не забудем, что и полноценное овладение речью возможно только в раннем детстве, на протяжении некоторого критического периода. Если время упущено, человек уже не заговорит никогда.

А теперь рассмотрим еще одну версию безоговорочной капитуляции неандертальского человека. Некоторые ученые полагают, что причиной эволюционного провала неандертальцев стала их слишком ранняя «взрослость». Тому имеются даже отдельные косвенные подтверждения: например, известно, что дети палеоантропов взрослели куда быстрее по сравнению с детьми Homo sapiens. Отказавшись от растянутого детства человека разумного, они получили сиюминутный тактический выигрыш, но проиграли в долгосрочной гонке к вершинам эволюции. Недоверчивость и инстинктивная настороженность сыграли с ними злую шутку. Слишком рано утратив пластичность, они стали больше полагаться на себя и могли отныне выживать только небольшими группами, поскольку образование сложных социальных структур требует совсем иных качеств — общительности, умения и желания учиться, уживчивости и открытости. Преждевременная взрослость и высокая специализация загнали неандертальца в эволюционный тупик, и маргинал Homo sapiens без труда победил своего незадачливого собрата. Поэтому мы с полным правом можем сегодня сказать: маргинальность, маргинальность и еще раз маргинальность — вот что вывело нас в люди.

Настала пора разобраться с прародиной человека разумного. Из каких глубин вынырнули бравые кроманьонцы? Где находился их «интернат»? Мы знаем, что в Европу представители Homo sapiens явились во всеоружии передовых технических достижений и, следовательно, никак не могли произойти от местных неандертальцев. Антрополог Я.Я. Рогинский, как мы помним, помещал прародину кроманьонцев в Переднюю Азию. В соответствии с его теорией широкого моноцентризма, первые люди современного типа увидели свет на землях Ближнего Востока, Северной Африки и Восточного Средиземноморья.

Однако современные достижения генетики и молекулярной биологии вкупе с новыми археологическими открытиями не оставили от этой изящной теории камня на камне. Сначала из числа возможных предков человека разумного пришлось исключить неандертальца. Анализ митохондриальной ДНК показал, что общих с палеоантропами генов у нас практически нет, и расхождение этих линий произошло еще в те времена, когда на планете безраздельно хозяйничал Homo erectus. Разумеется, ученые на этом не успокоились. Митохондриальный метод приспособили не только к анализу ископаемых останков неандертальцев и сапиенсов, но и применили для изучения генетических последовательностей современных людей, принадлежащих к различным расам. Наиболее вариабельной оказалась митохондриальная ДНК некоторых этнических групп африканского континента, что говорит о ее глубочайшей древности. Праматерь всего современного человечества, так называемая «митохондриальная Ева», жила, по всей видимости, где-то в Восточной или Северо-Восточной Африке примерно 200 тысяч лет назад. Спустя несколько десятков тысячелетий начался великий исход ранних африканских сапиенсов. Около 100 тысяч лет назад сравнительно небольшая популяция людей современного типа, пройдя по узкому перешейку между Красным и Средиземным морями, заселила Ближний Восток, а затем постепенно разлилась по необозримым просторам Евразии, изрядно потеснив тамошних палеоантропов. Таким образом, мы с вами являемся прямыми потомками этих отчаянных доисторических землепроходцев.

Пожалуй, имеет смысл более подробно остановиться на методе анализа митохондриальной ДНК, так как именно этот подход позволил ученым вычислить возраст Homo sapiens и реконструировать основные пути миграции наших далеких предков. Как известно, половину генов мы получаем от матери и половину — от отца. У наших родителей были свои отец и мать. Понятно, что хромосомные наборы причудливо тасуются в длинном ряду поколений. С помощью несложной формулы мы даже можем рассчитать их количество за любое заданное число поколений. Ядерная ДНК (а хромосомы располагаются внутри клеточного ядра) отличается высокой изменчивостью и вряд ли сможет пригодиться в качестве «молекулярных часов».

Совсем иная штука — небольшая кольцеобразная молекула ДНК, находящаяся вне ядра, в особых внутриклеточных органеллах — митохондриях. Она не принимает участия в половом размножении, не обменивается своими участками с ДНК клеточного ядра и наследуется исключительно по материнской линии. У всех представителей одного вида, ведущих происхождение от общего предка, она должна иметь сходное строение и потому является почти идеальным инструментом для проведения молекулярно-генетических исследований. Разумеется, абсолютно полной идентичности митохондриальной ДНК даже у особей одного и того же вида мы все равно не обнаружим, поскольку спонтанные мутации неизбежно вносят в этот процесс свои коррективы и пусть медленно, но изменяют исходную структуру молекулы. Но скорость накопления мутаций — величина более или менее постоянная, поэтому, сравнивая по разнообразию вариаций митохондриальной ДНК представителей различных этнических групп, мы можем вычислить не только время жизни праматери всего современного человечества, но и определить, какими путями шло расселение ее потомков по нашей планете. Чем вариабельнее митохондриальная ДНК того или иного этноса, чем богаче она генными замещениями, тем больше время жизни данной человеческой популяции.

А поскольку максимальным разнообразием отличается как раз митохондриальная ДНК некоторых африканских народностей, ученые пришли к выводу, что первые люди современного типа появились на просторах черного континента. Однако здесь необходимо сделать одно существенное уточнение. Словосочетание «митохондриальная Ева» совершенно беспардонно заездили, и у неподготовленного читателя может сложиться впечатление, что у истоков рода человеческого стояла одна-единственная супружеская пара, как это описано в Библии. Ничего подобного биологи, конечно же, не имели в виду. Ева в данном контексте — не более чем метафора, и это выражение ни в коем случае нельзя понимать буквально. Разъясню это обстоятельство на примере.

Почти наверняка разнообразие в строении митохондриальной ДНК было у наших прапрабабушек 200 тысяч лет назад весьма и весьма немалое. Но ситуация однажды повернулась так, что в потомстве какой-то женщины преобладали девочки. Это вовсе не означает, что она отличалась исключительной плодовитостью: просто ее товарки чаще рожали мальчиков, или эти мальчики в силу неведомых нам причин оказывались более жизнеспособными. Как мы помним, митохондриальная ДНК наследуется по женской линии, поэтому в организме мальчиков она находила свой естественный конец. Популяции доисторического человека были очень немногочисленными, и через несколько десятков поколений ДНК нашей гипотетической Евы стала решительно преобладать. На генетическом разнообразии вида в целом это никак не отразилось и не могло отразиться: все женщины исправно рожали здоровых детей, и только по одному-единственному, второстепенному и совершенно случайному признаку популяция сделалась однородной. Таким образом, в начале всех начал стояла, конечно же, не уникальная супружеская пара, а дружный коллектив ранних сапиенсов.

Аналогичным образом обстоит дело и с Y-хромосомой, которую совсем недавно тоже стали использовать в качестве «молекулярных часов». Она располагается в клеточном ядре, но подобно митохондриальной ДНК не рекомбинирует с прочими хромосомами, а наследуется, напротив, по мужской линии. Так вот, в ходе проведенных исследований выяснилось, что генетический Адам тоже жил в Восточной Африке, но примерно на 100 тысяч лет позже Евы. Совершенно очевидно, что они никогда не встречались. Но удивляться этому не следует: волею случая карта легла так, что господствующей сегодня разновидности Y-хромосомы повезло меньше и позже.

Читатель, уже изрядно утомленный бесконечными экскурсами в молекулярную биологию и генетику, вправе спросить: а существуют ли более ощутимые доказательства глубокой древности нашего вида? Высоколобая теория — это, конечно, замечательно, но заковыристыми силлогизмами, как известно, сыт не будешь. Быть может, в распоряжении ученых все же имеется нечто такое, что можно было бы элементарно пощупать руками?

Да, таких доказательств сегодня сколько угодно, причем самых что ни на есть материальных. Археология, к счастью, не стоит на месте. Если всего-навсего 30 лет назад специалисты могли похвастаться только костями Homo sapiens, возраст которых не превышал 40 тысяч лет (да и то по самым оптимистическим оценкам), то в наши дни ситуация коренным образом изменилась. В Южной Африке и Палестине были обнаружены останки анатомически современных людей старше 90 тысяч лет. При этом выяснилось, что скелеты прогрессивных палестинских неандертальцев, найденные в пещерах горы Кармел (вспомните предыдущую главу), по крайней мере на 20 тысяч лет моложе костей сапиенсов, лежащих в соседних пещерах. От гипотезы ближневосточной прародины человечества отказались, а причудливая мешанина архаики и модерна в палестинских раскопах получила естественное объяснение. Всему виной оказалась голая география: на протяжении десятков тысяч лет ближневосточный аппендикс был единственной торной дорогой, связывающей африканский континент с Европой и Азией.

В июне 2003 года международная группа авторитетных палеоантропологов, работавших в Эфиопии, отрапортовала о находке трех ископаемых черепов людей современного типа. Это были в высшей степени «сапиенсные» черепа: прямой высокий лоб, отчетливый подбородочный выступ и вертикальная линия лица без признаков прогнатизма (прогнатизм — сильное выступание вперед лицевого отдела черепа человека; от греч. pro — «вперед» и gnathos — «челюсть»). Объем наиболее сохранившегося черепа — 1450 см³, что многовато даже по современным меркам. Судя по анализу вулканических слоев, Homo sapiens idaltu (так первооткрыватели назвали этот подвид архаических сапиенсов) жил около 160 тысяч лет назад. Год 2005-й принес новую сенсацию: специалисты из Австралийского университета, прибегнув к радиоактивному исследованию и методам генетической реконструкции, повторно проанализировали фрагменты двух черепов Homo sapiens, обнаруженных знаменитым Ричардом Лики еще в 1967 году на берегу реки Омо. Мэтр полагал, что его подопечные жили примерно 130 тысяч лет назад, однако вердикт австралийцев оказался куда радикальнее. Около 200 тысяч лет — и никаких гвоздей! Похоже, что мы имеем дело с самыми древними на сегодняшний день останками современного человека. Это заключение не только прекрасно сочетается с данными молекулярно-генетических исследований, но и лишний раз свидетельствует в пользу гипотезы великого африканского исхода. Итак, что мы имеем в сухом остатке? Первыми африканский континент покинули питекантропы (Homo erectus, или прямоходящие люди), придумавшие ручное рубило нового типа и освоившие охоту на крупных копытных. Это было очень давно — примерно 2 миллиона лет назад. Заселяя пустующие земли Евразии, они продолжали неспешно эволюционировать и образовали в результате веер локальных форм — от гейдельбергского человека в Северной Европе до дальневосточного синантропа и яванского питекантропа, открытого Э. Дюбуа. Около 300 тысяч лет назад Homo erectus приказал долго жить, оставив после себя головастого неандертальца — поздний подвид эректусов, заблудившийся в коридорах эволюции и благополучно сгинувший 30 тысяч лет назад. Но эректус был далеко не дурак. Пока неандерталец бил ледниковую дичь тяжелым каменным топором, эректус набирался сил в теплой африканской саванне. По всей вероятности, популяция Homo erectus была весьма полиморфна, и группы, давшие начало палеоантропам и людям современного типа, разошлись очень давно. Согласно результатам молекулярно-генетических исследований неандертальцы отщепились от общего с нами ствола на несколько сотен тысяч лет раньше, чем начались процессы расообразования внутри вида Homo sapiens.

На проблеме образования рас следует остановиться отдельно. Популяция ранних сапиенсов, появившихся в Восточной Африке около 200 тысяч лет назад, была, вероятно, в высокой степени гомогенной. Палеоантропологические находки свидетельствуют, что она несла еще достаточно много архаических черт своего предка — человека прямоходящего (Homo erectus), но никаких рас в ту далекую пору еще не было. Они образовались много позже, по мере расселения Homo sapiens по земному шару. Как мы помним, около 100 тысяч лет назад наши предки проникли в Палестину и на Ближний Восток, а 60–70 тысяч лет назад заселили Азию вплоть до Тихого океана. Молекулярно-генетические исследования, проведенные среди некоторых племен, населяющих Малайзию, показали наличие в отдельных фрагментах ДНК уникальных мутаций, которые могли возникнуть никак не раньше 60 тысяч лет назад, причем этот процесс совершился уже в Азии. Древнейшая генетическая линия, с которой эти мутации можно сравнить, сформировалась в Африке примерно 84 тысячи лет назад. Таким образом, ученым удалось даже приблизительно оценить скорость заселения азиатского региона. Оказалось, что темп колонизации был весьма высок и составлял величину от 0,7 до 4 километров в год.

Чуть менее 40 тысяч лет назад человек разумный, как мы знаем, проник в Европу и примерно тогда же достиг Новой Гвинеи и Австралии. В Сибири сапиенсы впервые появились 60 тысяч лет назад, а около 20 тысяч лет назад приступили к освоению американского континента, пройдя по так называемому Беринговому мосту, существовавшему в ту эпоху. Впрочем, единого мнения относительно точной даты заселения Америки у специалистов нет; по мнению некоторых ученых, проникновение людей в Америку осуществлялось в несколько приемов на протяжении сравнительно большого временного промежутка — от 32 до 12 тысяч лет назад.

Не подлежит сомнению, что на пике глобальных миграций Homo sapiens человеческие расы уже существовали, причем география их распространения заметно отличалась от современной. Скажем, в гротах Гримальди (Италия) около 40 тысяч лет назад обитали высокорослые европеоиды (как и вообще в ту пору в Европе), но в одном из гротов нашли два типичных негритянских скелета. Останки несомненных негроидов были обнаружены и близ нынешнего Воронежа, причем эти «евроафриканцы» соседствовали с другим расовым типом, вроде бы европеоидным, но отличным от классических кроманьонцев. Возраст находки — 30 тысяч лет.

Каковы же были основные причины расовой дифференциации палеолитического человечества? В 30-х годах прошлого века известный антрополог Ф. Вайденрайх предложил гипотезу глубокой древности современных рас, возникавших независимо друг от друга в нескольких центрах. Этих центров он насчитывал четыре, по числу выделенных им рас: в Юго-Восточной Азии, Восточной Азии, Африке и Европе. Процитируем В.П. Алексеева.

«Первый центр послужил зоной формирования австралоидов, второй — монголоидов, третий — негроидов и, наконец, последний, четвертый — европеоидов. Исходными формами для австралоидов были яванские питекантропы, для монголоидов — синантропы, для негроидов — африканские неандертальцы и для европеоидов — европейские неандертальцы».

Хотя Вайденрайх привлек для обоснования своей гипотезы богатый морфологический материал, сегодня она не выдерживает никакой критики. Во-первых, можно считать доказанным, что человек разумный возник в одно время и в одном месте (в Восточной Африке около 200 тысяч лет назад). Правда, сторонники теории полицентризма продолжают изыскивать дополнительные аргументы в защиту своей версии событий, но абсолютное большинство ученых этой точки зрения не разделяют. Постулат о неоднократном и независимом происхождении популяций Homo sapiens выглядит в наши дни крайне неубедительно. Во-вторых, по мнению Вайденрайха, расовая дифференциация началась еще на «досапиенсном» этапе формирования человека, что весьма и весьма сомнительно. Вполне вероятно, что по размаху вариаций внутри локальных вариантов своего вида палеоантроп заметно превосходил анатомически современных людей, но этим обстоятельством можно со спокойной совестью пренебречь, поскольку прямым предком Homo sapiens неандерталец не является. Наконец, и это главное, ранние африканские сапиенсы отличались, как мы уже говорили, высокой степенью единообразия, а расщепление некогда однородной популяции на региональные формы началось после их исхода из Африки.

Окончательного ответа на вопрос, каким образом происходило формирование человеческих рас, нет. Некоторые ученые полагают, что ведущей причиной расовой дифференциации является географический фактор; таким образом, расы — результат приспособительной эволюции в новых условиях. С этой точки зрения, темная кожа, удлиненные пропорции и шапка курчавых волос африканских негров — признаки, позволяющие им успешно выживать в условиях жаркого тропического климата, а депигментация и высокие носы северян — результат приспособления к холоду, снегам и яркому свету. Аналогично узкий разрез глаз с эпикантусом (складка в области угла глаза) у монголоидов якобы помогает им противостоять сильным ветрам пустынь и сухих степей, несущих тучи песка и пыли. И хотя определенный резон в подобных соображениях имеется, по большому счету они все же представляются весьма наивными. Спору нет, вовсе игнорировать географический фактор вряд ли справедливо, поскольку давно подмечено, что и кожа, и волосы, и глаза закономерно светлеют по мере перехода от тропического пояса к умеренным зонам в обоих полушариях. Точно так же у обитателей южных широт статистически достоверно преобладает известная грацилизация физического типа. Некоторые фенотипические изменения могут произойти даже в очень короткие по историческим меркам сроки: например, негры, переселившиеся в Северную Америку, за пару сотен лет несколько посветлели. И все же чрезмерно педалировать географический фактор не следует хотя бы потому, что в древности картина распределения рас по планете была принципиально иной. Темная кожа и курчавые волосы доисторических негроидов ничуть не мешали им благополучно выживать в приледниковой зоне.

Решающее слово, как всегда, остается за генетикой. Как мы помним, популяция ранних сапиенсов, выплеснувшаяся из Африки в Евразию, была очень небольшой, а последующее освоение огромных территорий всех пяти континентов опять же осуществлялось малыми группами. Каждая такая группа уносила не весь человеческий генофонд, а какую-то случайную его часть. Попросту говоря, расы — это не результат приспособительной эволюции в новых условиях, а элементарный продукт малых выборок. Между прочим, Чарлз Дарвин понял это еще более 100 лет назад и писал, что расы — отнюдь не продукт обычного естественного отбора. Расселение человечества по планете приводило к тому, что небольшие коллективы, отправившиеся за тридевять земель, рано или поздно оказывались в изоляции, и принесенные немногими членами случайные признаки усиливались со временем в результате близкородственного скрещивания. Исследования по гибридизации ДНК людей разных рас показали, что первыми от африканской ветви отделились народы, давшие начало расам, образовавшимся вне Африки, то есть всем, кроме негроидов и эфиопов. Затем этот единый евразийский ствол пустил еще два побега. Западная ветвь дала начало европейцам и индийцам, а восточная образовала густую поросль локальных вариантов, среди которых находятся все прочие — от индейцев Америки, восточных и юго-восточных монголоидов до папуасов, океанийцев и австралийских аборигенов.

Своеобразный технологический взрыв совпадает по времени с появлением в Европе первых людей современного типа. Мы уже говорили о том потрясении, которое испытали ученые, когда их взору предстал совершенный каменный инвентарь европейских кроманьонцев. Специалисты насчитывают свыше 100 различных типов кроманьонских орудий: разнообразные скребки, острия, проколки, сверла, шильца, кремневые наконечники идеальной формы, множество разновидностей режущих инструментов и т. п. Позже получает развитие так называемая вкладышевая техника (в пазах деревянной или костяной основы с помощью смолы закрепляют миниатюрные кремневые пластинки), появляются приспособления для метания дротиков и копий, значительно увеличивающие дальность броска, — копьеметалки, или метательные доски. Значительно расширяется ассортимент материалов, идущих в дело: обрабатывается не только камень, но и кость, бивни слонов и мамонтов, рога оленя, дерево и шкуры. И хотя основным сырьем еще долго остается кремень, технология его выделки радикально меняется, становясь все более изощренной. От призматической заготовки откалываются острейшие пластины кремня длиной 15–30 см и толщиной всего несколько миллиметров. Попытки повторения этой операции, предпринятые учеными (в частности, французским исследователем А. Тексье), показали, что речь идет о весьма рациональной технологии, овладение которой требует серьезной предварительной подготовки. Полученные опытным путем кремневые наконечники оказываются острее металлических; точно так же и нож из кремня, изготовленный по вышеописанной процедуре, не уступает по остроте железному. Голь на выдумки хитра, и недооценивать мастеров каменного века не следует. Почти наверняка перечень материалов и изделий из них был гораздо шире того, что имеется сегодня в распоряжении ученых, поскольку в ход шел отнюдь не только камень. Например, южноамериканские индейцы, раскалывая наискосок бамбуковый стебель, получают острейшие ножи, которые при разделке мясной туши много эффективнее хорошего стального лезвия. К сожалению, подобные орудия в силу своей хрупкости быстро разрушаются и в культурных слоях верхнего палеолита встречаются крайне редко.

Одним словом, 30–40 тысяч лет тому назад произошла самая настоящая промышленная революция. На смену грубым мустьерским орудиям, которыми неандертальский человек пользовался на протяжении более 100 тысяч лет, будто бы в одночасье пришла отточенная до немыслимого совершенства каменная технология Ориньяка. Правда, здесь следует сделать оговорку. В последнее время появляется все больше находок, убедительно свидетельствующих о том, что неандерталец отнюдь не был тупицей и неумехой, а создавал вполне «кроманьонские» орудия, отличающиеся безукоризненной отделкой (об этом достаточно сказано в предыдущей главе). Весьма вероятно, что ориньякский технологический взрыв — своего рода иллюзия, спровоцированная фрагментарностью палеолитических находок. Эволюционно мыслящие ученые не любят катастроф, необъяснимых провалов и вообще всяческих перерывов постепенности, поэтому многие специалисты предпочитают сегодня говорить не об исключительности Ориньяка, а о градуальном накоплении технологических и культурных навыков. Скачкообразность у них не в чести. Кто прав в этом споре, покажут дальнейшие исследования.

Как бы там ни было, но эпоха европейских кроманьонцев отличается не только совершенной обработкой камня, но и поразительным расцветом пещерной живописи. Если художественное творчество неандертальского человека продолжает оставаться под большим сомнением (несмотря на отдельные находки, в которых при большой фантазии можно усмотреть зачатки символического мышления), то с приходом в Европу людей современного типа стены пещер покрываются фресками изумительной красоты. Когда в самом конце XIX столетия наскальная живопись открылась взорам потрясенных исследователей, многие поначалу отказывались поверить, что эти шедевры, вполне сопоставимые с творениями мастеров античности и художников Возрождения, созданы людьми каменного века, жившими на краю ледника, не ведавшими ни земледелия, ни скотоводства и промышлявшими охотой на крупного зверя. Если дикарь рисует не хуже Делакруа или Ренуара, то где же пресловутый прогресс?

В XIX веке ученые еще слишком мало знали о художественном творчестве так называемых примитивных народов, поэтому просвещенному европейцу было простительно свысока поглядывать на рисунки папуасов или австралийских аборигенов. Но уже постимпрессионисты открыли для себя африканскую скульптуру и были без ума от великолепных шедевров безымянных мастеров. Сегодня о первобытной живописи и скульптуре написаны толстые книги. Никто не сомневается, что это подлинное искусство.

Первобытное искусство схоже с детским творчеством. Маленькие дети тоже великолепно рисуют и сочиняют замечательные стихи, а с годами утрачивают первоначальную свежесть восприятия и своеобразную наивность видения мира. Так и первобытный охотник, однажды открыв для себя ошеломляющую пестроту мира, не уставал глядеть на него широко распахнутыми глазами. Тогда все еще только начиналось. Под резцом безымянных мастеров легко рождались подлинные шедевры. Об этом замечательно сказано у Маркеса: «Мир был еще таким новым, что многие вещи не имели названия и на них приходилось показывать пальцем».

Первобытная планета была превращена доисторическими художниками в огромную картинную галерею: знаменитые пещеры Франции и Испании, разрисованные скалы Карелии и Скандинавии, цветные изображения на Памире, десятки тысяч рисунков в горах Закавказья и на крутых береговых скалах Лены, Енисея и Ангары. В мертвой Сахаре жизнь когда-то била ключом — на безжизненных отрогах Ахаггара и плато Тассили обнаружены великолепные фрески. Тысячи пещерных картинок в Эфиопии. Но европейские пещеры все равно вне конкуренции. Без преувеличения можно сказать, что около 40 тысяч лет назад ледниковую Европу заселили гениальные живописцы и скульпторы. Рисунки, найденные на сводах пещер Ла-Мадлен, Ласко, Альтамира, Тюк-д'Одубер, Фон-де-Гом, Комбарель, сегодня приобрели всемирную известность. Ориньяк расцвел внезапно, как-то вдруг, сразу же обнаружив зрелое мастерство.

Уже в первых рисунках кроманьонского человека мы находим взыскательный вкус, уверенную линию, безупречную пропорциональность или намеренную гиперболизацию пропорций, недвусмысленно свидетельствующую о солидной культурной традиции. Краска поначалу используется крайне скупо — в основном для обрисовки контура. Преобладает гравировка по кости или мягким известковым стенам карстовых пещер. Вот тяжело ступающий грозный мамонт из Фон-де-Гом, вот трогательная маленькая лань из Альтамиры, а вот — бесчисленные резные изображения на бивне мамонта, рогах и костях животных. Рисуют легко, умело и точно, иногда отсекая лишнее, чтобы подчеркнуть динамику несущихся вскачь фигур. Искушенный художник прекрасно знал, что обилие подробностей «утяжелит» изображение. При этом нужные детали всегда на месте — свою четвероногую натуру древние мастера видели часто. По рисункам лошадей и оленей можно изучать зоологию верхнего палеолита, а изображение мамонта из Фон-де-Гом помогло ученым реконструировать особенности строения хобота вымершего исполина (когда в вечной мерзлоте стали находить сохранившиеся туши мамонтов, оказалось, что доисторический художник был точен даже в мелочах). На заре Ориньяка появляется круглая скульптура — мастерски выполненные статуэтки обнаженных женщин с пышными формами, так называемые палеолитические Венеры. Материалом для их изготовления был не только податливый известняк, но и кость, бивень и даже обожженная глина, а фигурка женщины из убежища Масс д'Азиль сделана из зуба лошади.

Ориньяк продолжался несколько тысяч лет, и на протяжении десятков веков художники бережно сохраняют традицию далеких предков. (Вообразить подобное нелегко, ибо от первых пирамид до атомного котла прошло гораздо меньше времени.) Потом наступает так называемая эпоха Солютре, и это еще несколько тысяч лет. Высокое искусство Ориньяка вдруг проваливается в небытие, но зато пышным цветом распускается совершенная техника обработки кремня. Великие открытия следуют одно за другим. Тщательность отделки наконечников копий и дротиков (лук и стрелы еще не изобретены) поражает: столь безупречные наконечники появятся только в неолите, через 10–15 тысяч лет. А вот наскальная живопись переживает спад. Тысячелетия мелькают, как стекла в калейдоскопе, и на смену пронизанному техницизмом Солютре приходит великолепный Мадлен. Идеальные наконечники со спокойной душой отправляют в архив (через несколько тысяч лет их придумают снова) и возвращаются к более дешевым и практичным изделиям Ориньяка. Технические открытия Солютре благополучно забыты, но в изобразительном искусстве вновь начинается самый настоящий Ренессанс. Эпоха Мадлен — это время расцвета палеолитического искусства. Первобытные художники употребляют несколько красок, замечательно передают движение, хорошо знакомы с перспективой. Мадлен — это вершина, апофеоз, небывалое совершенство; как раз в эти века создается блистательная живопись Альтамиры и Ласко, в которую отказывались верить скептики XIX века. Именно к этой эпохе относятся знаменитые быки, темные, мрачные и неторопливые, будто парящие над стадом бешено мчащихся диких лошадок. Обитатели Альтамиры и Ласко жили на самом краю ледника 15–17 тысяч лет назад. Это был неслыханный расцвет так называемой «звериной живописи», хотя рисуют все что угодно — найдены изображения растений, рыб, ящериц и даже божьей коровки. Помимо цветной живописи, обнаружено большое количество статуэток, гравированных рисунков, филигранных поделок из кости и рога. Например, в пещере Нижнее Ложери (Франция) нашли костяной кинжал, рукоятка которого заканчивается необыкновенно пластично вырезанной фигуркой бегущего оленя. И все-таки крупный зверь решительно преобладает, людей почти не рисуют. Отдельные исключения вроде загадочного химерического существа из пещеры «Трех братьев» погоды явно не делают.

Но вот эпоха Мадлен заканчивается, и полнокровный реализм верхнего палеолита постепенно сходит на нет. Изображения животных становятся все более условными, обобщенными, лишаются индивидуальных различий, а экспрессия, наоборот, нарастает, подчас делаясь преувеличенной. Это современная живопись в полном смысле слова: на первом месте предельный лаконизм, сиюминутное настроение, динамика и движение. Все лишнее безжалостно отбрасывается. И появляются люди, много людей. Такими рисунками покрыты скалы Юго-Восточной Испании — стремительно летящие олени и преследующие их охотники с натянутыми луками и в сопровождении собак. Это уже мезолит, чуть больше 10 тысяч лет назад, начало межледниковья, в котором живем и мы с вами. Ледник отступил на север, стало теплее, а люди уже изобрели лук со стрелами и приручили собаку. Фигуры лучников подчеркнуто схематичны, но зато полны экспрессии, особенно в той части изображения, которая передает позы и жесты, связанные с натягиванием тетивы, прицеливанием и пуском стрелы. Вершиной условности являются памятники так называемой азилъской культуры, относящейся уже ко времени раннего неолита. В пещере Азиль ученые нашли около сотни расколотых галек, покрытых цветными точками, узорами и крестами. После реставрации картинку попытались расшифровать. Специалисты пришли к выводу, что эти значки в предельно схематизированной форме изображают животных и орудия охоты.

К сожалению, нам неизвестны причины «стилевой разноголосицы» верхнего палеолита. Даже объяснить «безлюдность» палеолитических фресок не так-то просто. И в самом деле: почему сначала людей почти не рисовали, а потом рисовать начали? Ведь мастерство художников Ориньяка или эпохи Мадлен ни у кого сомнений не вызывает. Ответа нет, есть только версии, более или менее убедительные. Главное в жизни кроманьонцев ледниковой эпохи — охота на крупного зверя. Это не блажь, не каприз, а суровая необходимость: успешная охота — залог выживания и процветания рода. Поэтому зверя рисуют много и охотно, причем в первую очередь зверя промыслового. А вот опасные хищники — медведи, тигры и львы — встречаются на палеолитических фресках сравнительно редко. В мезолите жизнь людей постепенно меняется. Ледник отступает, и вместе с ним уходит крупная дичь. Люди начинают приручать животных, экспериментируют с культурными растениями, и охота мало-помалу теряет свое прежнее значение. Охотиться, конечно, продолжают, но это уже не альфа и омега доисторического бытия. Поэтому фигурки животных становятся мельче и схематичнее, былого полнокровного реализма в них уже не отыскать.

Но почему на палеолитических рисунках нет людей? По-видимому, это каким-то образом связано с обрядовой магией далекого прошлого. Отголоски охотничьих обрядов седой старины дожили до наших дней и сохранились у пигмеев, австралийцев и некоторых других народов. Как это выглядит? Сначала вычерчивается контур зверя, которого следует убить. Затем начинается ритуальный танец. В определенный момент охотник должен метнуть стрелу или копье в изображение. Обряд закончен. Очевидно, что пигмею или австралийцу человека рисовать ни к чему, поскольку художник является не только действующим лицом пантомимы, но и частью картины. Объект и субъект составляют единое целое и не могут существовать друг без друга. Вполне вероятно, что и у первых кроманьонцев человек и зверь мыслились как равноправные элементы более сложной системы. Человек был естественной и необходимой частью миропорядка и не смотрел на себя со стороны. Попросту говоря, он не выделял себя из природы. А вот охотники мезолита, по всей видимости, частью картины себя уже не считают — отсюда и множество человеческих фигур, загоняющих дичь. Охота постепенно отходит на второй план, у человека появляются другие интересы, магические представления становятся все более изощренными, порывая с наивным реализмом далекого прошлого, поэтому и рисунок утрачивает живость палеолитической фрески, делаясь условным, схематичным и стилизованным.

Ничуть не меньше вопросов вызывает и «дней Александровых прекрасное начало» — ориньякский культурный взрыв как таковой. По современным представлениям, анатомически современный человек — почти ровесник неандертальца и населяет нашу планету уже около 200 тысяч лет. Однако лишь сравнительно недавно он совершает революцию в технике и начинает рисовать, причем происходит это внезапно, что называется, на ровном месте и вроде бы безо всяких видимых причин. Три четверти его истории — это абсолютная terra incognita <Земля неизвестная (лат.); незнакомая область, что-либо непонятное. — Ред.>, не отмеченная никакими выдающимися достижениями. Поэтому некоторые ученые склонны разделять ископаемых людей современного типа на ранних и поздних сапиенсов. Согласно этой точке зрения, при всей анатомической схожести двух популяций поздние сапиенсы пережили своего рода творческий взрыв, который скачкообразно привел к возникновению речи, символики и наскальной живописи. Катастрофизм и скачкообразность у большинства ученых не в чести, поэтому отнюдь не все специалисты готовы разделить столь экстравагантное мнение. Они настаивают на постепенном совершенствовании трудовых и охотничьих навыков, неторопливом усложнении социальных связей и вполне резонно указывают «революционерам» на безупречное мастерство самых первых художников верхнего палеолита, свидетельствующее о богатой культурной традиции. Спор этот, надо полагать, разрешится еще не скоро, но совсем недавно «градуалисты» получили дополнительные аргументы в пользу своей концепции.

В южноафриканской пещере Бломбос (более 300 км от Кейптауна) американский археолог Кристофер Хиншелвуд обнаружил стоянку ранних Homo sapiens, которые изготавливали орудия из камня и кости, охотились на мелкую дичь и ловили рыбу, но самое главное — умели рисовать. Были найдены тысячи кусочков охры и специальные приспособления для растирания. На первый взгляд, ничего удивительного, поскольку краску случалось находить и на стоянках неандертальского человека. Но в пещере Бломбос стены покрывала густая сетка цветных линий и схематические рисунки (именно рисунки, а не хаотичные «черты и резы»). По мнению Хиншелвуда, обилие охры (принесенной, кстати, издалека) говорит о том, что ее использовали не только для рисования по камню, но и для раскраски тел, как это и сегодня принято у современных дикарей. Анализ артефактов (в том числе и наскальных рисунков), выполненный двумя независимыми экспертами, дал возраст около 77 тысяч лет, то есть наскальная живопись пещеры Бломбос по крайней мере на 30 с лишним тысяч лет старше самых ранних ориньякских изображений.

Здесь следует сказать, что в ходе жарких дебатов специалисты давно сформулировали перечень необходимых признаков, делающих человека человеком в полном смысле слова. Помимо деталей анатомического строения, это умение обрабатывать не только камень, но и кость, ловить рыбу и создавать наскальную живопись. Этим критериям удовлетворяют первые кроманьонцы, заселившие Европу около 40 тысяч лет назад. Но и обитатели пещеры Бломбос, как мы видим, тоже отвечают им полностью. Открытия американского археолога переворачивают привычные представления о предыстории Homo sapiens. Еще совсем недавно считалось, что люди современного типа покинули Африку около 100 тысяч лет назад и долгое время жили бок о бок с неандертальцами и последними представителями славного племени Homo erectus. Анатомическое расхождение между различными популяциями рода Homo давным-давно сомнений не вызывает, а вот памятники материальной культуры грешат, к сожалению, удручающим единообразием. Великий технологический прорыв совершается много позже и традиционно связывается с появлением пришлых чужаков в ледниковой Европе. Понятно, что Хиншелвуд этой точки зрения не разделяет. По его словам, теперь «следует считать, что вся Южная Африка была населена биологически современными людьми, которые… были биологически современными уже 70 с лишним тысяч лет назад».

Разумеется, согласны с ним далеко не все. Одни ученые полагают, что Хиншелвуд совершенно неправомерно «вчитал» дополнительное содержание в примитивный охряной орнамент, а других озадачивает то обстоятельство, что в тридцати с лишним местах обитания людей современного типа на африканском континенте ни разу не было найдено ничего даже отдаленно напоминающего наскальную живопись Ориньяка. Впрочем, сам Хиншелвуд не сомневается, что археологи просто плохо искали. Как всегда, он предельно оптимистичен: «Я уверен, что вскоре здесь будут найдены десятки Бломбосов». Что ж, поживем — увидим…

Слов нет, градуальный подход имеет уже то неоспоримое преимущество, что ставит во главу угла в первую очередь преемственность и постепенность, решительно пуская побоку малоубедительные катаклизмы в духе Жоржа Кювье. Но и гипотезу «творческого взрыва» отметать с порога тоже не резон, если не понимать ее слишком буквально. Бросать с парохода современности что бы то ни было — занятие легкомысленное, поскольку такие «замахи» никого еще не доводили до добра.

Вполне допустима следующая ситуация. На протяжении почти 100 тысяч лет головастые сапиенсы процветают в африканских саваннах. Стада копытных простираются за горизонт, реки текут молоком и медом, и удачливые охотники не знают горя. Каждый божий день они возвращаются в родное стойбище, отягощенные добычей. Для чего выдумывать новый наконечник, если неповоротливые гиппопотамы по-прежнему пускают пузыри в зловонных лужах, пугливые лани исправно приходят на водопой, а птичьи яйца великолепно испекаются в горячих источниках на склоне вулкана? Размеренная жизнь не сулит никаких сюрпризов, население растет как на дрожжах, а творческие порывы обленившихся мастеров колеблются около точки замерзания.

К сожалению, ничто не вечно под луной. Постепенно дичи становится все меньше, климат — все неприветливее, некогда привольные угодья съеживаются наподобие шагреневой кожи, и охотники все чаще вынуждены возвращаться домой несолоно хлебавши. А быть может, всему виной был вовсе не климат, а банальное относительное перенаселение — как известно, присваивающий тип хозяйства накладывает жесткие ограничения на плотность населения. Так или иначе, встревоженные люди снимаются с насиженных мест и спешат на север вслед за уходящей дичью. Начинается великий африканский исход.

Около 40 тысяч лет назад одна из популяций сапиенсов просачивается в холодную Европу и селится на самом краю ледника. Трескучие морозы и пронизывающие северные ветра не дают ни на минуту расслабиться, но зато здесь видимо-невидимо зверья. Олени, бизоны, дикие лошади, мамонты, горные козлы… Охотничьи приемы пришельцев, отшлифованные до совершенства в африканских саваннах и многовековых блужданиях на чужбине, не идут ни в какое сравнение с косной технологией аборигенов-неандертальцев. Переселенцы неизменно одерживают верх. Давным-давно позабыв оранжерейные условия своей далекой исторической родины, они превратились в бодрое, динамичное племя, готовое выживать любой ценой. «В стойбище будет много мяса!» — кричат охотники, и успех неизменно им сопутствует. Теперь это уже не вальяжные узкие специалисты, почивающие на лаврах, а самые настоящие маргиналы, поставившие на карту все. Они рискнули сыграть ва-банк и неожиданно сорвали большой куш.

Существование на краю будит фантазию и требует предельного напряжения всех сил. Тугодумам и увальням тут не место. Потом случилось то, что должно было случиться: грянула ориньякская промышленная революция, и техника обработки камня взлетела до неслыханных высот. Охота стала еще успешнее, мяса было вдоволь, и у человека появился досуг, может быть, впервые в истории. Некоторые исследователи даже полагают, что свободного времени у верхнепалеолитических охотников было куда больше, чем у нас с вами. И тогда первобытный художник, взяв в руку острый, как бритва, кремневый отщеп, уверенно прочертил в мягком известняке карстовой пещеры первую линию. Он рисовал Большого Зверя, потому что не кто иной, как Большой Зверь, привел его предков в эту суровую и неприветливую страну.

Мы не знаем, для чего первобытный человек рисовал. На этот счет существует много версий, но ни одна из них не дает исчерпывающего ответа. Весьма сомнительно, что первые места в списке приоритетов древнего художника занимали эстетика и самовыражение. По-видимому, первобытный художник в первую очередь преследовал некую утилитарную цель. Многие исследователи ищут истоки палеолитического искусства в древних магических обрядах. (Вспомним о ритуальном танце африканских пигмеев, который завершается броском копья в изображение зверя.) Но нам ничего не известно о широком бытовании магических или анимистических представлений в верхнем палеолите (пусть даже в самой зачаточной форме). Аналогия — это еще не аргумент. Кроме того, полнокровный реализм наскальной живописи абсолютно не вяжется с культовой обрядностью, которая почти всегда тяготеет к стилизации и лаконизму.

Отдельные ученые склонны выводить палеолитическую живопись из игрового поведения приматов вообще и человека в частности. При этом неявно предполагается, что игра является своего рода разновидностью «бескорыстного удовольствия» и в таком качестве приобретает самодовлеющую ценность. Конечно, в общефилософском плане подобные соображения могут представлять некоторый интерес, но на практике они работают плохо, потому что никто еще внятно не объяснил, каким образом непритязательные звериные игры превратились в высокое человеческое искусство.

Многие ученые полагают, что доисторический рисунок выполнял коммуникативную функцию. Хотя происхождение человеческого языка остается тайной за семью печатями, сегодня почти все специалисты единодушно признают, что в начале начал звук, пантомима и жест следовали рука об руку. Другими словами, язык первобытного человека был еще нерасчлененным конгломератом самых разнообразных значащих элементов, поскольку речь в чистом виде в те далекие времена не обеспечивала коммуникативной достаточности. Австралийские аборигены и южноамериканские индейцы до сего дня широко используют пантомиму и жест, а если находят эти приемы не вполне убедительными, то чертят изображение того, о чем хотят рассказать, на земле. Таким образом, представляется весьма вероятным, что первоначальным источником палеолитической живописи был наспех сделанный ситуативный рисунок, призванный уточнить высказывание или усилить его эффект. И лишь спустя много веков, по мере совершенствования членораздельной речи, пантомима и графическое изображение приобрели самодовлеющую ценность и стали нагружаться дополнительными смыслами — обрядовыми, эстетическими, культовыми и т. д.

На проблеме происхождения языка мы более подробно остановимся в следующей главе, а здесь только отметим, что коммуникативный подход при несомненных его достоинствах все равно не в состоянии исчерпывающим образом ответить на вопрос о генезисе палеолитического искусства. Поэтому не станем спешить и отметать альтернативные версии. Гипотеза Большого Зверя, на наш взгляд, имеет уже то преимущество, что неплохо объясняет многочисленные неувязки и нестыковки, с которыми не могут справиться ортодоксальные теории. И в самом деле: если некий объект является осью, вокруг которой вращается жизнь человеческого социума, и точкой приложения сил всех его членов, то почему бы не изобразить его в материале?

Согласно современным представлениям, охотником в полном смысле этого слова стал только человек современного типа; многочисленные его предшественники — от Homo habilis до Homo erectus и неандертальца — были по преимуществу собирателями и трупоедами, а охотой занимались от случая к случаю. Охота на крупных животных, причем коллективная, загонная, требующая четкой организации, слаженности действий и немалой изобретательности, — открытие Homo sapiens. Такая охота немыслима без развитой членораздельной речи, благодаря которой человек разумный одним великолепным прыжком перемахнул пропасть, отделяющую его не только от всех остальных приматов, но и от своих двоюродных братьев, рано или поздно упиравшихся в эволюционный тупик.

Проблема происхождения языка — одна из сложнейших и занимает достойное место в ряду так называемых вечных вопросов. Она столь же далека от окончательного разрешения, как и проблемы возникновения Вселенной, происхождения жизни или рождения разума, причем имеются серьезные основания полагать, что ответ на этот вопрос никогда не будет найден. Теорий происхождения языка существует великое множество, и большая их часть представляет на сегодняшний день сугубо исторический интерес. Таковы, например, теории звукоподражания, трудовых выкриков, общественного договора и различные их модификации; такова идея о божественном происхождении языка, которая вообще находится за пределами строгой науки. Поэтому отнюдь не случайно Парижское лингвистическое общество еще в середине позапрошлого века объявило, что решительно исключает проблему происхождения языка из числа вопросов, которые могут быть на нем предметом обсуждения. И хотя в наши дни пессимистов несколько поубавилось, многие лингвисты отказываются всерьез говорить на эту тему.

Но мы все же попытаемся. Во избежание нестыковок договоримся сначала о терминах. В повседневной жизни слова «язык» и «речь» используются как синонимы, однако языковеды знака равенства между этими понятиями не ставят. Что-либо сообщить можно и не прибегая к речи: яркий тому пример — жестовый язык глухонемых. Языками в широком смысле слова являются и азбука Морзе, и флажковая сигнализация, и разнообразные способы имитации речи посредством свиста, и даже система правил дорожного движения. Такие языки иногда называют языками вспомогательного общения, и многие из них строятся на базе естественного человеческого языка. Хорошо известно, что своя сигнализация существует и в мире животных, причем нередко весьма изощренная. Например, пение птиц, язык свиста дельфинов или сигнальный язык шимпанзе. Для создания надежной и работоспособной системы сигнализации иногда не требуется даже высокоразвитого интеллекта — достаточно вспомнить о танцах пчел, с помощью которых они обмениваются значащей информацией. Когда говорят о языках животных, то слово «язык», как правило, заключают в кавычки, поскольку совершенно очевидно, что сигнальным системам коммуникации приматов или дельфинов до членораздельной речи человека — как до Луны. Любой самый простой человеческий язык неизмеримо сложнее коммуникативных систем животных.

Если вслед за выдающимся швейцарским лингвистом Ф. де Соссюром определить язык как «систему дифференцированных знаков, соответствующих дифференцированным понятиям», то человек в ходе эволюционного развития, казалось бы, мог избрать любой способ коммуникации, но почему-то остановил свой выбор именно на членораздельной речи. Все прочие варианты — жест, свист, пантомима — оказываются или производными от речи, или настолько менее совершенны, что употребляются почти исключительно в особых ситуациях. Ларчик открывается просто: мы способны воспринимать и понимать членораздельную речь, внутри которой частота следования фонем (минимальных звуковых единиц) составляет 25–30 единиц в секунду. А вот скорость передачи текста с помощью флажкового семафора никогда не бывает больше, чем 60–70 знаков в минуту, то есть передача информации осуществляется в 25 раз медленнее по сравнению с живой речью. Из одного только этого примера хорошо видно, насколько оптические каналы связи уступают акустическим.

Реконструкцией гипотетического праязыка озабочены специалисты самого разного профиля — от культурологов и лингвистов до этологов и зооантропологов. В последнее время немалых успехов на этом поприще добилось сравнительно-историческое языкознание, занятое сопоставлением ныне существующих и мертвых языков в зависимости от степени их родства. Как известно, языки группируются в макросемьи (индоевропейскую, финно-угорскую, семито-хамитскую и т. д.), поэтому теоретически мыслима реконструкция индоевропейского праязыка или даже языка-предшественника для нескольких языковых семей. Этими вопросами занимается особый раздел сравнительно-исторической лингвистики — глоттохронология, пытающаяся выявить скорость языковых изменений и определить на этом основании время разделения родственных языков. Дабы не увязнуть в деталях, скажем лишь, что максимальная глубина погружения ограничивается на сегодняшний день X тысячелетием до новой эры, а этого явно недостаточно для сколько-нибудь полноценной реконструкции исходных палеолитических языков. Если язык является ровесником кроманьонцев и начал формироваться около 40 тысяч лет тому назад, мы еще можем рассчитывать на его приблизительную реконструкцию в обозримом будущем, но если он существует хотя бы 100 тысяч лет (а это вполне вероятно), то о воссоздании начала пути даже говорить не стоит.

Кроме того, при изучении мертвых языков ученые сталкиваются с фундаментальным парадоксом. Естественно предположить, что язык развивался от простого к сложному, и потому древние языки должны быть сравнительно элементарны. Как бы не так! Послушаем нашего бывшего соотечественника, известного германиста А.С. Либермана, который уже больше 30 лет живет в США: «…Беда в том, что самые древние языки, доступные нашему изучению, не только не примитивны, а как раз невероятно сложны. Стоит сравнить хеттский, санскрит, древнегреческий и даже латынь с современным английским или, допустим, французским, чтобы увидеть, насколько языки нашего времени проще, чем те, которые существовали в прошлом, хотя их словарь расширился неимоверно. Очевидно, что история человеческого языка не могла начаться с чего-то похожего на санскрит». И далее: «Вся известная нам история языков — это история упрощения, а не усложнения грамматики». От себя добавим, что никакого соответствия между уровнем развития материальной культуры и сложностью языка тоже не просматривается. Языки так называемых примитивных народов исключительно сложны грамматически и не идут ни в какое сравнение с языками «эталонными», цивилизованными.

Эта вывернутая наизнанку тенденция неожиданно получила объяснение в работе ученых из испанской Барселоны — Канчо и Соле. Заинтересовавшись проблемой становления языка, они попытались описать процессы говорения и слушания математически. Исходным пунктом их рассуждений было постулирование двух идеальных языков разных типов. Язык первого типа должен иметь по одному-единственному слову на каждое понятие, предмет или действие. Такой максимально точный, однозначный язык был бы чрезвычайно удобен для слушателя, а вот для говорящего превратился бы в сущее наказание: он бы не смог вымолвить ни звука, отыскивая подходящее слово среди многих миллионов других. Говорящий заинтересован в языке прямо противоположного типа — минимум слов, меняющих свое значение в зависимости от контекста. И пусть слушатель сам истолковывает смысл сказанного. Понятно, что эти крайние варианты — голая абстракция и на практике реализоваться не могут, поскольку субъект общения попеременно оказывается то в роли слушателя, то в роли говорящего. Принцип, из которого исходит каждая сторона, давным-давно известен и называется принципом наименьшего действия; под давлением разнонаправленных сил рано или поздно должен возникнуть некий компромисс, своего рода равнодействующая.

Испанцы сумели выразить этот конфликт предпочтений на языке математики и рассчитать оптимальную величину, которая обеспечивала бы каждой из сторон максимальную выгоду в процессе коммуникации. Сразу же обнаружилась весьма любопытная закономерность: затраты на общение резко уменьшаются при некотором вполне определенном количестве слов в языке и определенной частоте их появления. Более того, оказалось, что естественные человеческие языки имеют как раз такие частоты для различных слов, которые соответствуют этому пику «взаимовыгодности». А вот крайние варианты отпали сами собой, поскольку по обе стороны от этого пика свойства языка меняются таким образом, что кому-то (слушателю или говорящему) становится невыгодно им пользоваться. Резюме барселонских авторов звучит весьма жестко и радикально: «Языки, промежуточные между сигнальными жестами животных и современными человеческими языками, попросту не могли существовать». Или примитивная сигнальная коммуникация, или полноценный, исправно функционирующий язык — третьего не дано. Другими словами, язык не формируется постепенно, а возникает сразу как данность, скачком. На вопрос, как именно это происходит, испанские ученые, к сожалению, ответа не дают.

Гипотеза становления языка, предложенная испанскими учеными, весьма любопытна и вдобавок замечательно объясняет грамматическую сложность примитивных языков, но решительно противоречит богатейшему фактическому материалу, который накоплен разными дисциплинами и который убедительно свидетельствует о поэтапности формирования языка в онто- и филогенезе. Скажем, психолингвистика, занимающаяся изучением порождения и понимания речи, настаивает на примате постепенных, эволюционных процессов в ходе становления языка и постулирует ведущую роль так называемых невербальных (неречевых) компонентов коммуникации в начале этого пути. Под невербальными компонентами коммуникации понимаются жест, мимические движения, манипуляции с предметами, неречевые звуки и т. п., которые составляют базу для формирования звуковой речи. Мимические и жестовые движения богато представлены в любом самом сложно организованном современном языке и обязательно учитываются при общении, хотя чаще всего не осознаются говорящими. Понятно, что их роль еще более возрастает на начальных этапах становления языка (например, у маленьких детей, когда они учатся говорить).

О базовом характере невербальных компонентов коммуникации при формировании языка свидетельствуют данные фоносемантики (особый раздел психолингвистики, устанавливающий соответствие между звуком и смыслом), замечательные успехи слепоглухонемых детей, развитие речи в онтогенезе и знаковое поведение высших приматов. Мы уже говорили об экспериментах по обучению человекообразных обезьян жестовому языку американских глухонемых, поэтому повторяться не будем. Отметим только, что обезьяны способны употреблять знаки с переносом значений, синтаксировать знаковые конструкции, изобретать новые знаки и даже, может быть, употреблять их в «чистом виде», без наличия обозначаемого предмета. Хотя результаты этих опытов исследователями трактуются по-разному, они, конечно, заставляют о многом задуматься.

Подавляющее большинство ученых — от психолингвистов до зоопсихологов — сегодня практически единодушны в том, что первоначальный этап становления языка был путем от озвученной пантомимы к членораздельной речи. По мере усложнения социальных связей внутри первобытного коллектива и увеличения разнообразия ситуаций (трудовых, охотничьих, боевых), в которых оказывался наш далекий предок, падал удельный вес пантомимы и возрастала доля вербальных систем коммуникации. Одновременно с языком рождалось и синкретическое первобытное искусство, бывшее поначалу нерасчленимым конгломератом графического изображения, игрового действия и звукового сопровождения. Известный специалист в области фоносемантики С.В. Воронин пишет: «…язык имеет изобразительное происхождение, и языковой знак на начальном этапе филогенеза отприродно (примарно) мотивирован, изобразителен».

Чтобы проиллюстрировать, каким образом пантомимические и жестовые элементы могли вплетаться в живую ткань членораздельной речи, имеет смысл процитировать известного немецкого этнографа К. Штайнена. Давайте послушаем, как бразильские индейцы-бакаири, живущие в каменном веке, рассказывают о путешествии.

«Сначала надо сесть в лодку и грести, грести, «пепи», "пепи", грести веслом направо, веслом налево. Вот мы у водопада — «бу-бу-бу». Рука поднимается, чтобы показать, с какой высоты он падает. Женщины боятся и плачут: «пекото» (ай-ай-ай). Мы сходим на берег; тут полагается топнуть ногой о землю; затем мы с кряхтением и натугой тащим на плечах лодку и корзину с припасами. Потом снова садимся в лодку и опять: «пепи», "пепи" — гребем. Мы едем далеко-далеко… Голос рассказчика замирает, губы вытягиваются вперед, голова судорожно откидывается назад. Описывая протянутой рукой полукруг, он показывает точку на западе, где стоит солнце. Наконец лодка входит в гавань — «ла-а-а»… Вот мы и у бакаири — "кура, кура", и нас здесь радостно принимают».

Совершенно очевидно, что пантомима и жест у бакаири несут дополнительную коммуникативную нагрузку и являются необходимым элементом речевого общения. Разумеется, это ни в коей мере не означает грамматической или лексической ущербности их речи: в конце концов, итальянцы тоже чрезмерно жестикулируют, но вряд ли кто усомнится в полноценности итальянского языка. Надо полагать, что в глубокой древности жестовые и пантомимические элементы были представлены еще более полно, а вербальная коммуникация находилась в зачаточном состоянии и выполняла вспомогательную функцию. Но дать исчерпывающий ответ на вопрос, как конкретно осуществился переход от жеста и пантомимы к членораздельной речи, наука, к сожалению, пока не в состоянии. Уже упоминавшийся А.С. Либерман смотрит на вещи пессимистично: «Читать работы зооантропологов и семиотиков интересно, но трудно сказать, насколько их эксперименты и теории приближают нас к ответу на наш вопрос».

А что могут сообщить о происхождении языка представители естественных наук? По мнению этолога В.Р. Дольника, его коллеги внесли неоценимый вклад в решение проблемы человеческой речи, но их соображения почему-то остаются без внимания со стороны детских психологов и лингвистов. Этологи подметили, с какой необыкновенной легкостью маленький ребенок овладевает языком, и предположили, что речь не усваивается активно, а запечатлевается, импринтингуется. Феномен импринтинга (англ. imprinting, от imprint — «отпечатывать, запечатлевать») в биологии известен давно и неплохо изучен, например, у птиц. Только что вылупившийся птенец намертво запечатлевает в своей крохотной головке образ матери и всюду за ней следует. Если новорожденному несмышленышу вместо матери предъявить другой объект, ничего общего не имеющий с образом взрослой птицы (например, башмак), он точно так же будет раз и навсегда зафиксирован, и птенца за уши не оттащишь от совершенно бесполезного предмета. Аналогичным образом беспомощный птенец канарейки запечатлевает песню своего отца, не прилагая для этого ровным счетом никаких усилий. Если вместо родной песни ему регулярно прокручивать магнитофонную запись мелодии другого вида птиц, он с легкостью усвоит именно ее. Но оценить, насколько успешно птенец справился с заданием, мы при всем желании не сможем, поскольку он молчит, как рыба, и промолчит еще долго. Лишь только через год он впервые попытается воспроизвести свою видовую песню — и у него сразу все неплохо получится. Более того, он теперь не забудет ее до конца жизни. Одним словом, импринтинг — это бессознательный инстинктивный акт, который не требует от детеныша ни воли, ни сообразительности, ни интеллекта.

Сколько сил приходится потратить человеку в зрелом возрасте, чтобы выучить иностранный язык! Утомительная зубрежка, повторение пройденного, заучивание незнакомых правил и непрерывный изматывающий тренинг — в противном случае все выученное стремительно улетучивается. Но вот маленький ребенок, как птенец канарейки, овладевает речью легко и непринужденно, а если растет в двуязычной семье, то без особого труда выучит оба языка. У него будет два родных языка. К сожалению, подобные подвиги возможны только в критическом возрасте, когда полным ходом идет формирование мозговых структур, и если время упущено, поправить уже ничего нельзя. Итак, ребенок не учит родной язык сознательно и целеустремленно, а импринтингует речь окружающих. Никаких усилий ему прилагать не надо — за него работает врожденная программа запечатления речи.

Мы не станем подробно разбирать этапы формирования детской речи, а скажем только, что этих фаз, последовательно сменяющих друг друга, несколько: от эмоций-команд и слов-предложений до грамматически правильных высказываний. Программа запечатления речи включается вскоре после рождения и работает на протяжении нескольких лет. Сначала маленький ребенок пассивно воспринимает речь, никак не обнаруживая даже малейших признаков того, что он ее понимает. И мы не сильно погрешим против истины, если признаем, что он действительно не понимает ни слова. Но ребенку и не нужно ничего понимать, поскольку за него трудится находящаяся в мозгу аналитическая машина, которая пропускает через специальные структуры чудовищный объем информации, разбирая ее по косточкам и неустанно сортируя. Поэтому матери поступают абсолютно правильно, разговаривая с крохотульками, глаза у которых пусты и бессмысленны, как у новорожденных котят: аналитическая мозговая машина нуждается в регулярной «подпитке». Если этого не делать, развитие речи у ребенка затянется, как это нередко случается с приютскими детьми.

Около года у ребенка включается программа заполнения словаря: глазами или рукой он показывает на предметы и требует, чтобы ему их называли. К этому же времени он начинает понимать многое из того, что ему говорят, и выполнять некоторые команды. Одновременно он произносит отдельные звуки и слова, но говорить упорно не желает. И так продолжается до полутора-двухлетнего возраста, пока программа заработает на всю катушку. Этот феномен всегда занимал специалистов по детской речи. Происходит нечто, похожее на взрыв: емкость словаря нарастает лавинообразно, и сначала нерегулярно, а потом систематически слова начинают употребляться в нужном грамматическом оформлении. Вот как пишет об этом известный лингвист Б.В. Якушкин: «Характерно, что именно к этому периоду… относится огромный скачок в словаре ребенка; до 1 года 6–8 месяцев количество слов, зарегистрированных у ребенка, было порядка 12–15; в это время оно сразу доходит до 60, 80, 150, 200. Объяснить этот факт расширением предметной деятельности едва ли возможно, так как трудно предположить, что жизненная сфера, число предметов, с которыми оперирует ребенок, так резко возросли. Здесь, видимо, имеет место главным образом внутреннее развертывание языковой способности под воздействием речи взрослых». Помните птенца канарейки, который упорно молчал чуть ли не целый год, а потом вдруг запел? Примерно то же самое происходит и с человеческим детенышем.

Между прочим, в этом возрасте нередко наблюдается еще один весьма примечательный факт. Прекрасно зная, как называется тот или иной предмет, ребенок называет его по-своему или на каком-то тарабарском языке. При этом он бывает чрезвычайно упрям и часто добивается своего: близкие начинают использовать «его слово», которое потом становится семейным. Так вот, некоторые этологи полагают, что в данном случае срабатывает очень древняя программа, к человеческой речи отношения не имеющая. Зато она обнаруживается у попугаев, скворцов, врановых и некоторых других птиц, которые могут пользоваться так называемым договорным языком. Одна птица обозначает некий объект своим знаком, а другие могут ее знак принять или отвергнуть. Поэтому вполне вероятно, что коммуникативное развитие наших далеких предков тоже проходило через стадию своеобразного «договорного языка».

Что же представляет из себя эта загадочная мозговая аналитическая машина, умудряющаяся за несколько лет перелопатить невообразимый по объему и разнообразию материал? К сожалению, ответа на этот вопрос не знает никто. Ясно только, что работает она по принципу классического черного ящика: нам известны данные, поступающие на вход, и результат на выходе, а вот что творится внутри — тайна, покрытая мраком. Быть может, именно поэтому высшие приматы, способные к достаточно сложному знаковому поведению, рано или поздно упираются в потолок, выше которого подняться уже не могут. Обезьяны усваивают довольно много символов и успешно их комбинируют, общаясь не только с экспериментатором, но и друг с другом. А вот врожденных систем, умеющих анализировать и разбирать по полочкам язык, у них нет, поэтому знаковое поведение приматов быстро достигает насыщения. В отличие от ребенка, обезьяны решают каждую конкретную задачу как сугубо интеллектуальную. Интереснейшие опыты супругов Гарднеров, Д. Примака, Р. Футса и других мало что могут нам сказать о том, как возникал язык в естественных условиях. Язык, которым овладевали приматы, не был ни настоящим языком глухонемых, ни тем более английским. Известный этолог и специалист по теории эволюции Е.Н. Панов пишет по этому поводу: «…как неоднократно подчеркивали и сами Гарднеры, жестовая сигнализация их питомцев весьма далека от настоящего языка знаков, используемых глухонемыми, — это своего рода "жестовый лепет", очень похожий на тот первичный, еще неразвитый язык, которым пользуются двухлетние глухонемые дети».

Тот факт, что человек современного типа вполне прилично говорил уже по крайней мере 40 тысяч лет назад, сегодня сомнений практически не вызывает. А как было с речью у его предшественников — неандертальцев и прямоходящих людей? Около 30 лет назад группа американских ученых во главе с Ф. Либерманом (это другой Либерман, не тот, кого мы уже цитировали) попыталась ответить на этот вопрос, изучив реконструированный артикуляционный аппарат рта классического неандертальца. (Как известно, современные человекообразные обезьяны не способны к воспроизведению звуков человеческой речи, поскольку расположение гортани, языка, губ, голосовых связок таково, что не позволяет совершать тонких артикуляционных маневров.) Оказалось, что по развитию этот аппарат неандертальца может занимать промежуточное положение между голосовыми органами шимпанзе и современного человека. По мнению американских исследователей, классический палеоантроп не обладал теми возможностями членораздельной речи, которыми располагаем мы с вами (ему был недоступен целый ряд фонем), однако его речевой аппарат был развит настолько, что позволял обеспечить определенный уровень речевого общения. Поэтому некая разновидность языка у неандертальцев вполне могла существовать, несмотря на ограниченность их звуковых способностей.

Пожалуй, здесь следует сделать одно уточнение. Группа Ф. Либермана доказала лишь то, что неандерталец не говорил по-английски. Существует немало языков, построенных на совершенно иной фонетической основе, чем языки индоевропейской группы. Например, в кабардинских языках всего 2 гласных, а согласных — от 70 до 80. Койсанские языки, на которых говорят бушмены и готтентоты, богаты особыми щелкающими звуками, воспроизведение которых требует принципиально иных артикуляционных приемов. Во всяком случае, взрослый европеец не в состоянии научиться их произносить. Наконец, попытки реконструкции гипотетического праязыка, общего для зарождающегося человечества, показали, что он вполне мог иметь только 1 гласный при 11 согласных. Так что сравнительно бедный запас фонем у неандертальца сам по себе еще не означает его неспособности к развитой членораздельной речи. Однако вопрос о том, разговаривал ли палеоантроп, остается открытым. Понятно, что еще меньше определенности в отношении архантропов — питекантропа, синантропа и гейдельбергского человека.

По мнению специалистов, неандерталец был в основном собирателем и падальщиком. В последнее время эта точка зрения оспаривается, но серьезных аргументов, позволяющих заподозрить Homo neanderthalensis в особой кровожадности, как не было, так и нет. Разумеется, он охотился, но эта охота была, по-видимому, занятием эпизодическим. И неподвижность каменных технологий неандертальца на протяжении десятков тысяч лет, и демографическая стабильность его популяций, и отсутствие резких колебаний численности среди крупных копытных косвенным образом свидетельствуют о том, что это был относительно неагрессивный вид, являвшийся необходимой составной частью североевропейского биоценоза.

Но идиллия продолжалась недолго. Высоколобые пришельцы с юга принесли с собой новые приемы охоты, и беспечному зверью северных широт сразу же стало не до жиру. По всей вероятности, навыки коллективной охоты на крупную дичь сапиенсы приобрели еще в Африке, но на исторической прародине они особенного успеха не имели, поскольку обитатели саванн за много поколений успели неплохо приноровиться к охотничьим ухищрениям Homo sapiens. Не исключено, что это обстоятельство (в сочетании с демографическим взрывом) и стало главной причиной великого африканского исхода. Имеются серьезные основания полагать, что охота на крупных зверей — любимое занятие верхнепалеолитического человека — регулярно срывала с насиженных мест наших далеких предков и способствовала таким образом расселению людей по планете.

Звери, быстро изучив навыки и привычки своих двуногих соседей, становились умнее и осторожнее. Выбор у первобытного социума был невелик — или радикально поменять приемы охоты, или двигаться дальше. Наверняка не раз и не два происходил раскол: наиболее предприимчивые отчаливали в неизвестность, а нерешительные оставались дома. Но и на новом месте переселенцев рано или поздно поджидал перепромысел — неизбежный бич великих охот. Очередное расслоение вновь раскалывало популяцию, часть людей уходила, а домоседы совершенствовали приемы охоты на редких и осторожных животных. Если инновации имели успех, то через некоторое время вовне выплескивалась еще одна волна землепроходцев. Вот так, шаг за шагом, сапиенсы освоили сначала просторы Евразии, потом вслед за отступающим зверьем проникли в Америку (в то время Чукотку и Аляску соединял сухопутный «мост») и неведомо как добрались до австралийского континента. Энергичные и сообразительные, за тысячи лет они превратили охоту в высокое искусство.

Человек верхнего палеолита практиковал так называемую загонную, или облавную, охоту, которая требовала не только идеальной координации, но и серьезной предварительной подготовки. Время от времени археологи находят остатки гигантских каменных сооружений, которые занимают огромную площадь и представляют собой хитроумно задуманные и умело спроектированные ловушки. Послушаем В.Р. Дольника.

«На Ближнем Востоке с воздуха обнаружены десятки ловушек на джейранов — изящных, быстроногих газелей, кочевавших когда-то несметными стадами по степям нынешней Сирии и Иордании. Ловушка завершалась каменным мешком около 150 м в поперечнике. К мешку пристроены дополнительные загоны и камеры. От входа в мешок тянутся на несколько километров (!) две расходящиеся каменные стенки. Охотники загоняли стада джейранов в гигантский проход между стенками, гнали по сужающейся воронке, а дальше через узкий проход загоняли в мешок. Ловушки сложены из больших каменных плит и валунов. Эти охоты начались 11 тыс. лет назад. В Туркмении с воздуха обнаружены сходные ловушки, но там за неимением камня стены строили из земли. Можно не сомневаться, что чаще всего ловушки делали из дерева: деревянные конструкции видны на многих наскальных рисунках».

Размах земляных и строительных работ поражает воображение; специалисты, наверное, могут подсчитать, сколько тысяч человеко-часов потребовалось нашим далеким предкам, чтобы спланировать и соорудить такое. Совершенно очевидно, что без серьезных и длительных коллективных усилий подобная затея обречена на провал. Постройки первых земледельцев не идут ни в какое сравнение с исполинскими сооружениями охотников палеолита и мезолита. Пожалуй, только в Древнем Египте (через 7–8 тысяч лет) развернется каменное строительство, сопоставимое по масштабам с достижениями палеолитических людей.

Об охоте кроманьонского человека непременно следует сказать еще несколько слов, потому что об этом бытуют самые дикие представления. Например, из учебника в учебник на протяжении десятков лет кочует нелепая картинка, нарисованная современным художником и изображающая сцену охоты на мамонта в глубокой древности. Косматый зверь провалился в какую-то яму, а окружившая его толпа дикарей в шкурах пытается бедное животное добить: в мамонта тычут копьями, мечут дротики и швыряют огромные камни. Мужчины и женщины сражаются плечом к плечу. Мамонт пока еще жив-здоров, а в бестолково топчущейся орде уже полным-полно убитых и раненых. Понятно, что нарисовать такое мог только человек, имеющий о предмете самое отдаленное представление. Охотники каменного века отнюдь не были клиническими идиотами и никогда не наваливались на добычу скопом, а использовали проверенные временем отточенные приемы, основанные на знании уязвимых мест животного. Излишне говорить, что женщины никакого участия в охоте не принимали, у них хватало своих забот. Чтобы убедиться в полной несостоятельности этих расхожих представлений, достаточно понаблюдать за современными пигмеями, населяющими тропические леса Экваториальной Африки. Пигмеи охотятся на слонов, и с огромным животным без особого труда справляются три-четыре человека, используя миниатюрные легкие орудия. Главное на охоте — вовсе не грубая сила, а охотничья смекалка в сочетании со знанием повадок и слабых мест зверя.

Наскальные рисунки донесли до нашего времени десятки и сотни сцен охоты, и мы можем воочию удостовериться, насколько искусны и изобретательны были охотники верхнего палеолита. Небольшая группа почти безоружных людей преграждает путь быку; в руках у них — распахнутые веером полотнища, напоминающие мулету современного тореадора. Из чего они сделаны, сказать трудно, так как ткацкий станок в ту пору еще не изобрели. Еще раз предоставим слово В.Р. Дольнику.

«Вот бык, опустив рога, атакует «плащ», проносясь рядом с телом одного из тореадоров, и «плащ» оказывается на морде быка. Вот он встал как вкопанный, и тореадор закалывает его коротким ножом — точно тем же движением и в то же место, как это делают во время испанской корриды».

Отшлифованные веками охотничьи приемы нередко достигали вершин цирковой акробатики и позволяли ловить зверя живьем. Такую сцену поимки быка голыми руками можно видеть на критской фреске, датируемой XVI веком до новой эры. Сюжет этот вовсе не уникален и обнаруживается в десятках вариантов на изображениях, относящихся к гораздо более ранним эпохам. Охотник, ухватывая быка за рога, пытается повиснуть у него на шее, а если промахивается, то перелетает в опорном прыжке через круп зверя и, перевернувшись в воздухе, приземляется позади животного. Затем тот же самый прием повторяет другой охотник. Между прочим, в Португалии до наших дней дожил бескровный вариант корриды, когда несколько крепких молодых людей голыми руками валят и обездвиживают быка.

Еще сравнительно недавно южноамериканские индейцы, населявшие пампасы Патагонии, применяли на охоте своеобразное метательное оружие под названием «бола», или «болас» (испанское слово bola — «шар»). Болас представляет собой ремень с 2–3 концами, к которым крепятся каменные или костяные шары. Охотник бросал это хитроумное приспособление в ноги несущимся вскачь копытным, и обездвиженное животное оказывалось на земле. Так вот, на стоянках палеолитического человека были найдены камни округлой формы, обернутые звериной шкурой. Не исключено, что болас — весьма древнее изобретение. О бумеранге австралийских аборигенов наслышаны все, но несколько лет назад в Восточной Европе нашли аналогичные изделия из кости, датируемые временем последней ледниковой эпохи. Как известно, люди проникли в Австралию около 40 тысяч лет назад или чуть позже и жили там в полной изоляции вплоть до появления первых европейцев в XVII столетии. Коренные австралийцы сохранили множество чрезвычайно архаических черт в материальной культуре и образе жизни. Так что вполне вероятно, что бумеранг был выдуман не гениальным австралийским охотником на кенгуру, а уцелел в виде своеобразного рудимента со времен первых переселенцев. Палеолитический человек наверняка использовал яды как растительного, так и животного происхождения. Во всяком случае, современные дикари, продолжающие жить в каменном веке, нередко прибегают на охоте к помощи ядов и знают десятки их разновидностей.

Размах палеолитических охот превосходит самое богатое воображение. Это было время бесстрашных и предприимчивых мужчин, которые уходили в долгие походы на многие десятки километров, чтобы добыть зверя. Полная неожиданностей жизнь промысловых бригад воспитывала в людях взаимовыручку и готовность «положить живот за други своя». В чужих землях и незнакомом окружении следовало держать ухо востро, поэтому слабые и нерешительные оставались дома — толку от них все равно не было никакого.

Врачевание ран сделалось к этому времени распространенной практикой (археологи обнаруживают скелеты со следами сросшихся переломов и других серьезных травм). Если раньше беспомощных людей легко бросали на произвол судьбы, то теперь кодекс чести охотников на крупного зверя диктовал прямо противоположное поведение. Разумеется, мы никогда не узнаем истинных мотивов сурового палеолитического племени: вполне вероятно, что во главу угла ставилось отнюдь не милосердие в сегодняшнем его понимании, а сугубо рациональные соображения, поскольку каждый опытный охотник (даже серьезно травмированный) представлял для бригады большую ценность. Впрочем, может быть, мы излишне пристрастны, воспринимая наших предков как людей без чести и совести. Вот что пишет В.Р. Дольник.

«И совсем трогательная находка: захоронение юноши-карлика, страдавшего такими ужасными уродствами скелета, что он ни на что не был годен, был обузой группы, особенно при переходах в гористой местности. Этому свидетельству сострадания и милосердия 11,5 тыс. лет».

Ученые долгое время считали, что календарь — это изобретение первых земледельцев, и все находки древних календарей автоматически приписывали им. Но на стенах палеолитических пещер сохранились значки, которые проще всего истолковать как счетные, и загадочные рисунки, весьма напоминающие топографические планы местности. Находят археологи и камни со стрелами-указателями и опять же в сопровождении каких-то загадочных значков. В 1977 году была обнаружена пластина, изготовленная из рога коровы, на которой последовательно нанесен ряд углублений. Американский исследователь А. Маршак выдвинул гипотезу, согласно которой рисунок этих углублений является разновидностью лунного календаря, а цветные полосы, пересекающие изображение, добавлены для лучшего разграничения лунных фаз. Разумеется, это не единичная находка: с тех пор было найдено несколько лунных календарей, определенно относящихся ко времени охотников и собирателей, с насечками по числу дней и с обозначением над ними фаз Луны.

Вообще-то ничего удивительного в этом нет, поскольку оседлому земледельцу лунный календарь как-то без надобности. В гораздо большей степени его занимают вещи фенологические, то есть связанные с природными циклами: когда то или иное растение начинает цвести, когда оно плодоносит, когда появляются первые птицы и т. п. Лунные фазы, совершающиеся по строгому математическому закону, никак не могут помочь в этих зыбких материях. Совсем иное дело — охотники, ушедшие далеко от родного очага. Представим себе, что группа из тактических соображений решила разделиться надвое и обозначила некую точку встречи. Как им встретиться, если наручных часов и мобильных телефонов тогда еще не было? Проще всего это сделать по фазам Луны, поскольку наш естественный спутник висит над головой. Охотники могут условиться, что они встретятся там-то, когда лунный диск превратится в крутой серп, обращенный выпуклой стороной к восходящему солнцу. Быть может, каменные святилища, в изобилии рассыпанные по палеолитической Европе, первоначально использовались как механизмы, отслеживающие перемещение небесных светил, а сакральную нагрузку получили много позже, когда оседлые земледельческие племена окончательно потеряли интерес к бестолковой небесной мельтешне и сделали ставку на более понятные земные явления. Знаменитый британский Стоунхендж — гигантская каменная счетная машина, позволявшая с высокой точностью определять даты весенних равноденствий и зимних солнцестояний. Но Стоунхендж не уникален — на рубеже мезолита и неолита в Европе (и не только в Европе) возникает тьма-тьмущая впечатляющих каменных сооружений, которые могут работать как солнечно-лунная обсерватория. Исполинские конструкции из необработанного камня заполняют Евразию: тут и заковыристые спиральные лабиринты на побережье Ледовитого океана, и нагромождение тяжеленных каменных плит, уложенных неведомой силой друг на друга, и вертикально стоящие менгиры — огромные камни, отдаленно напоминающие человеческую фигуру.

Специалисты даже придумали красивый термин — мегалитическая культура, но объяснить, для чего человек верхнего палеолита громоздил камень на камень, разумеется, не берутся. Самые неосторожные заявляют, что торчащие многотонные менгиры дали начало монументальной скульптуре последующих веков.

Менгирами сегодня никого не удивишь, а вот раскопки на юго-востоке Турции, в верховьях Тигра и Евфрата, затеянные учеными из Германского археологического института под руководством Клауса Шмидта, вызвали самую настоящую сенсацию. Раскопав голый холм Гёбекли-тепе (Пуповинная гора), археологи обнаружили доисторическое святилище. Каменные стены описывали прихотливую кривую, а известняковые Т-образные столбы, достигавшие в высоту трех метров, были богато украшены зооморфными рельефами, исполненными весьма натуралистично. Неведомый художник изобразил целый зоопарк: леопарды, лисы, дикие ослы, змеи, утки, кабаны, быки и даже журавль. Еще больше впечатлили исследователей четыре десятка поставленных торчком монолитов, каждый из которых весил не менее 20 тонн. Их волокли из расположенной неподалеку каменоломни, для чего нужно было задействовать десятки, а то и сотни людей. Судя по всему, мастера не собирались останавливаться на достигнутом — в каменоломне нашли неоконченный монолит семиметровой длины и весом около 50 тонн.

Но самое неожиданное — это датировка находок. Эксперты пришли к выводу, что обнаруженные артефакты имеют возраст около 11 тысяч лет. Получается, что они создавались охотниками и собирателями, жившими на рубеже мезолита и неолита, не знавшими еще ни скотоводства, ни земледелия; древнейшее на сегодняшний день культовое сооружение человечества (в его культовом характере археологи не сомневаются).

Это обстоятельство переворачивает все устоявшиеся представления о предыстории Homo sapiens. До сих пор считалось, что сакральная архитектура возникла много позже, когда люди стали переходить к оседлому образу жизни и возделывать съедобные растения. Капризные стихии, мало замечаемые ранее, сразу же сделались объектом самого пристального внимания… Появились святилища, потому что богов следовало регулярно ублажать.

В неуютных интерьерах Гёбекли-тепе, похоже, никто постоянно не жил, поскольку археологам не удалось найти в ходе раскопок никаких предметов повседневного обихода, жилых комнат, очагов и погребений. По единодушному мнению специалистов, это было крупное межплеменное святилище. Люди приходили сюда для того, чтобы почтить богов. Непростой архитектурный комплекс возводился вполне целенаправленно: анализ особенностей постройки показал, что здесь работали профессиональные каменотесы — люди, владевшие уважаемым ремеслом и не отвлекавшиеся на заботы о хлебе насущном. По оценке Шмидта, в дни крупных религиозных праздников в окрестностях Гёбекли-тепе могли проживать до пятисот человек. Впрочем, надолго никто не задерживался: религиозные церемонии заканчивались, люди уходили, а открытое всем ветрам святилище затихало в ожидании следующего праздника.

Почти 2 тысячи лет грандиозный неолитический храм был своеобразной Меккой для окрестных племен охотников и собирателей, пока не произошло странное. Около 7500 года до новой эры Гёбекли-тепе внезапно пустеет, и теперь уже навсегда. Звериные рельефы старательно закрывают новой каменной кладкой, а само святилище бережно засыпают землей. Складывается впечатление, что совершается некий погребальный обряд: старых богов торжественно предают земле так же, как всегда хоронили вождей и старейшин, воздавая почести и следуя раз и навсегда заведенному ритуалу. Дело в том, что VIII тысячелетие до новой эры — это время, когда жизнь людей, населявших Переднюю Азию, стремительно менялась. Мир отважных охотников уходил в прошлое, а освободившуюся нишу постепенно занимали первые земледельцы. Люди покидают сожженные солнцем голые холмы и предпочитают теперь селиться не в глуши, а по берегам рек, где много плодородной земли, пригодной для обработки. Охотничий промысел превратился в эпизодическое занятие, а престиж охотников упал как никогда низко. На старых и бессильных богов махнули рукой — на смену им пришли новые культы. Служители умирающего культа, сохранившие верность заветам отцов, не пожелали отдать единственную святыню на растерзание, и храм на Пуповинной горе навсегда скрылся под землей.

Немецкие археологи сразу же обратили внимание, что геометрические символы и фигурки животных, покрывающие известняковые монолиты, расположены не хаотично, а обнаруживают некую последовательность. На простой орнамент это тоже не похоже, а скорее напоминает текст. Предоставим слово Александру Волкову, который для журнала «Знание — сила» написал о Гёбекли-тепе интересную статью.

«…Громадные рукотворные столбы, и на них нанесены самые разные значки: Н, повернутое на 90 градусов, Н с овалом, круг, горизонтальный и вертикальный полумесяц, горизонтальная планка. Рядом с ними — стилизованные «алефы» несусветной древности: значки, в очертаниях которых легко угадываются бычьи головы, фигурки лис и овец, змеи, свернувшиеся клубком, пауки.

Вот пример некой фразы, составленной из подобных пиктограмм. На столбе номер 33 знаки выстроились цепочкой: здесь дважды встречается Н в окружении змеиного клубка, пауков и крохотной овцы».

По мнению руководителя экспедиции Клауса Шмидта, мы здесь имеем дело с какой-то очень древней системой кодирования информации, с неким посланием, которое было понятно людям той далекой эпохи. Но о письменности осторожные ученые все-таки не говорят, поскольку это противоречит привычным представлениям об этапах развития человеческой культуры. Шмидт выражается так: «…строители Гёбекли-тепе пользовались сложной символикой для составления сообщений и передачи их другим людям». Не станем вмешиваться в спор специалистов, а скажем только, что грань, разделяющая стилизованные идеографические элементы и «настоящую» письменность, выглядит весьма зыбкой; более того, сами ученые не очень хорошо понимают, как шел процесс становления письма.

Люди не просто выживали. Они украшали скалы восхитительными фресками и возводили циклопические сооружения из камня. Конечно же, они не были беспомощными рабами равнодушной природы, как наивно полагали в свое время классики, а пытались противостоять ее немилосердным ударам.

Эпоха великих охот закончилась примерно 10 тысяч лет назад, когда ледник стал стремительно таять. Холодная, но богатая пищей тундростепь распалась на полосу тундры и ленту сухих степей, а между ними вклинились непроходимые таежные леса. Для северных охотников это был полный крах, а южане сумели продержаться еще несколько тысяч лет. Сдавая позицию за позицией, они уходили все дальше на юг, пока не оказались в Сахаре. Великая африканская пустыня была в те времена цветущей саванной; ее пересекали полноводные реки, в которых плескались крокодилы и бегемоты, а на тучных пастбищах кочевали несметные стада копытных. Ученые называют это благословенное время максимумом голоцена: все климатические пояса были тогда сдвинуты на 800–1000 км к северу, и на широте Мурманска, например, шумели дубравы. Однако обетованные земли Северной Африки не оправдали ожиданий переселенцев, поскольку перепромысел — бич божий загонных охот — подстерегал их повсюду.

Выбор у палеолитических охотников был невелик: или бесславно вымереть, или осесть на земле, поменяв стереотипы поведения. В роли палочки-выручалочки в очередной раз выступила генетическая неоднородность популяции. Не желающие смириться с новым порядком вещей уходили в небытие, а маргиналы, которых раньше никто в грош не ставил, бросили зерна в землю и собрали первый урожай. Жестокий и чуждый сантиментов отбор вновь продемонстрировал, что пластичные и гибкие всегда обойдут упрямых и несговорчивых на длинной дистанции. В истории человечества подобное случалось не раз. До наших дней дожила поэтичная легенда, приписываемая одному из племен североамериканских индейцев. Как известно, в XVII–XVIII веках в прериях Северной Америки сложилась культура конных охотников на бизонов. Удачливые охотники жили в свое удовольствие и не знали горя, пока не столкнулись с выходцами из Европы, положившими глаз на их родные кочевья. Долгое время борьба шла с переменным успехом, но один умный старый вождь, предвидя неизбежную развязку, однажды обратился к соплеменникам с речью. Безусловно, это был местный Иеремия и Иезекииль в одном лице, но нет пророка в своем отечестве. За неимением первоисточника приведу эту притчу не дословно, но близко к тексту.

«Белые люди едят зерна, а мы едим мясо. Но у мяса четыре ноги, чтобы убегать, а у нас только две ноги, чтобы его догонять. А зерна остаются там, куда их бросили, и возвращаются через год с целым выводком своих братьев. Истинно говорю вам: не успеют сгнить и превратиться в труху вот эти старые деревья, как люди, которые едят зерна, победят людей, которые едят мясо».

Надо полагать, пророка, как водится, побили камнями, но делу это, разумеется, не помогло.

Итак, около 10 тысяч лет назад, когда ледник растаял, переменился климат и не стало крупных зверей, завершилась героическая эпоха великих охот. На смену отчаянным промысловикам пришли совсем другие люди — немного земледельцы, немного собиратели и чуть-чуть охотники, положившие начало современной цивилизации. Многие достижения своих великолепных предшественников они спровадили в утиль за ненадобностью, и спустя века их пришлось открывать заново. Поэтому не стоит поглядывать сверху вниз на наших далеких предков. Сегодня постепенно выясняется, что охотники палеолита создали начала счета, геометрии и астрономии, придумали календарь и освоили земляное, каменное и деревянное строительство. Гравировка по камню и кости, фресковая живопись и круглая скульптура тоже родом из той эпохи.

До сего дня на планете сохранились народы, которые ведут образ жизни, казалось бы, навсегда канувший в Лету. Таковы южноамериканские индейцы амазонской сельвы, новогвинейские папуасы, австралийские аборигены и некоторые племена Центральной Африки.

Еще полтораста лет назад в единении с природой жили эскимосы, отдельные народы Северной Азии и обитатели тихоокеанских островов. За это время поколения историков и этнографов вдоль и поперек исколесили земной шар и написали толстые книги об отсталых племенах, изучив их обычаи и культуру. Казалось, можно до известной степени реконструировать образ жизни, быт и верования доисторических людей. А вот многие этологи (и В.Р. Дольник в том числе) оптимизма гуманитариев не разделяют и с подобным тезисом решительно не согласны. По их мнению, так называемые примитивные народы — вовсе не осколки былого, сохранившие в неприкосновенности наследие далекого прошлого. Они или свернули с магистрального пути человечества и уперлись в эволюционный тупик, или деградировали вторично. Определенные резоны для таких предположений у этологов имеются. Культуру отсталых народов отличают поразительная инертность, редкая неподвижность социальных институтов и великое множество табу. Дольник полагает, что для этих народов типичны «интеллектуальный застой, страшный консерватизм, отсутствие изобретательности, зачастую поразительная нелогичность мышления. Зато необычайно развиты всякого рода ритуалы, запреты, табу, причем в большинстве своем совершенно нелепые. Их суеверия образуют какое-то нагромождение и почти не соответствуют картине мира. Их общественная организация бывает либо невероятно вычурной, либо крайне упрощенной, но всегда какой-то несуразной».

Что касается кривой логики современных дикарей, то Дольник попал в самую точку: этот загадочный феномен с редким единодушием отмечают все специалисты. Выстраивание нелепых причинно-следственных цепочек настолько распространено у примитивных племен, что известный французский этнограф и психолог Люсьен Леви-Брюль (1857–1939) в свое время предложил особый термин для обозначения мышления первобытного человека, назвав его дологическим (или прелогическим) мышлением. По его мнению, это был закономерный этап в становлении общественного сознания людей доисторической эпохи.

Мы не можем проверить справедливость этой теории. Также мы ничего не можем сказать о том, в какой мере обществу палеолитических охотников были присущи черты застоя и вырождения, отмечаемые у нынешних отсталых народов. И все же кажется, что правы не гуманитарии, а этологи. В распоряжении современной науки имеется богатейший материал о культуре и образе жизни наших далеких предков. Этот материал убедительно свидетельствует о том, что мировосприятие людей верхнего палеолита было несопоставимо яснее и рациональнее, чем увязнувшее в бесчисленных табу и ритуалах мышление папуасов или австралийцев. Охотники на крупного зверя были бесстрашным, изобретательным и динамичным племенем, уверенно двигавшимся по столбовой дороге человечества.

Как мы уже не раз отмечали, VIII тысячелетие до новой эры стало переломной эпохой в истории цивилизации. Присваивающий тип хозяйства постепенно вытеснялся производящим, и первые земледельцы, обреченные в поте лица добывать хлеб, слагали величественные сказания о могучих великанах и оставшемся позади «золотом веке». По всей вероятности, примерно тогда появился один из самых распространенных мифов — миф о всемирном потопе. Вот как это событие описано в Библии: «Чрез семь дней воды потопа пришли на землю. В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей» (Быт. 7:10–12). Далее рассказывается о том, что вода поднялась на пятнадцать локтей выше самых высоких гор, и всякая плоть лишилась жизни.

Библия — не единственный источник легенды о всемирном потопе. Историкам известен аналогичный древнегреческий миф о том, как Зевс решил покарать людей и обрушил на землю сильнейший ливень, затопивший большую часть Греции. Отголоски мифа о всемирном потопе обнаруживаются в древних эпосах Месопотамии, в частности в «Сказании о Гильгамеше», и ученые полагают, что библейская легенда восходит именно к ним. Долгое время считалось, что толчком к рождению легенды о всемирном потопе послужило затопление нескольких сотен квадратных километров месопотамской низменности, лежащей в междуречье Тигра и Евфрата. Однако такое наводнение, пусть даже катастрофическое, вряд ли может претендовать на роль всемирного потопа хотя бы уже потому, что повторялось не раз и не два. Кроме того, миф о всемирном потопе в разных вариантах встречается практически у всех народов, поэтому имеет смысл поискать другой прототип этого события.

Как известно, колыбелью человеческой культуры суждено было стать Средиземноморью, и уже по этой причине на динамику средиземных морей следует обратить самое пристальное внимание. Когда на излете палеозоя (это было около 200 миллионов лет назад) единый материк Пангея раскололся на северную Лавразию и южную Гондвану, между ними вклинился залив, получивший у геологов название моря Тетис. Сталкивались и разбегались континенты, горы вздымались и опадали, и в конце концов от некогда величественного Тетиса осталась хилая цепочка средиземных морей. На протяжении последних 30 миллионов лет эти внутренние моря то сдавали свои позиции, то вновь наступали на сушу, а примерно 6 миллионов лет назад тектонические процессы привели к тому, что Средиземноморский бассейн оказался отрезанным от Атлантики. Уровень моря тогда значительно понизился и средиземноморская котловина превратилась в сухую пустыню, рассеченную пересыхающими озерами. Но уже через 500 тысяч лет средиземноморская впадина вновь наполнилась атлантическими водами.

Эта захватывающая история представляет сегодня сугубо исторический интерес и свидетельствует только о том, что геологические катаклизмы могут иногда совершаться в относительно короткие сроки. Ко времени окончания последнего (вюрмского) оледенения рисунок средиземных морей практически не отличался от современного за одной-единственной малостью: некоторые внутренние бассейны оказались отрезанными от Мирового океана, поскольку его уровень упал по крайней мере на 140 м (вода была аккумулирована в мощных ледниках Северного полушария). Например, Черное море представляло собой в ту эпоху замкнутый водоем, а его уровень был на 120 м ниже сегодняшнего. Около 9 тысяч лет назад ледник растаял окончательно, и воды Средиземного моря устремились в черноморскую котловину. Раньше полагали, что это был сравнительно неспешный процесс, но американские геологи У. Райан и У. Питмен, реконструировав геологическую историю тех лет, пришли к прямо противоположным выводам.

Как известно, связь между Черным и Средиземным морями осуществляется сегодня через так называемую Черноморскую проливную зону, которая состоит из Мраморного моря и проливов Дарданеллы и Босфор. Ширина Дарданелл колеблется от 1,5 до 27 км, а максимальная глубина 153 м. Босфор, соединяющий Черное море с Мраморным, больше похож не на морской пролив, а на извилистую полноводную реку. Он еще уже и мельче: его ширина во многих местах меньше 1 км, а средняя глубина составляет 65 м, и только отдельные впадины достигают 90 м. По мнению Райана и Питмена, заполнение Черноморского бассейна, начавшееся примерно 9 тысяч лет назад, носило катастрофический характер.

На протяжении трехсот дней по Босфорской котловине (ее длина не больше 27 км) мчались водяные валы, взрывая каменистую землю и углубляясь местами на сто с лишним метров. В самом узком месте пролива (сегодня его ширина здесь не больше 660 м) каждый день, подобно цунами, проносилось около 50 млрд м³ воды, а скорость потока достигала 80 км/ч. Уже через год уровень Черного моря повысился на 55 м, затопив свыше 100 тыс. км² побережья, а в течение следующего года поднялся еще на 20 м. Затопленными оказались даже долины в Малой Азии, а когда черноморские воды прорвались на север, они образовали еще одно море — Азовское.

Не так давно реконструкция Райана и Питмена получила вполне материальные подтверждения. Опираясь на их расчеты, ученые обнаружили древнюю береговую линию Черного моря, остатки хижин, осколки керамики и каменный инвентарь. Примерный возраст находок — 7500 лет. Питмен убежден, что «Черное море является уникальным археологическим кладезем сокровищ».

Разумеется, наступление моря не ограничивалось одним только Средиземноморским бассейном. На карте морского дна Ла-Манша отчетливо виды русла доисторических рек. Сегодня почти не подлежит сомнению, что Рейн, Сена, Темза и река Арун, впадающая в море близ Литтлгемптона на южном побережье Британии, сливались вместе в районе Па-де-Кале. На месте современного Ла-Манша 11 тысяч лет назад была суша — там шумели леса и жили люди.

Накануне таяния ледника Балтийское море было огромным пресноводным озером, отрезанным от Атлантики сухопутным перешейком, располагавшимся на месте современного пролива Каттегат. В середине VII тысячелетия до новой эры атлантические воды прорвали естественную плотину и устремились на восток, затопляя леса и смывая торфяные островки. По некоторым оценкам, в течение шести веков уровень Балтийского моря повысился на 15 м. О катастрофе напоминают целые селения, оставшиеся под водой; к концу 2004 года были обнаружены 23 стоянки каменного века, самая древняя из которых находится сегодня на глубине 11 м.

Имеются основания полагать, что стремительно растаявший ледник образовал гигантское озеро, занявшее обширные пространства на юге современной Канады и на полуострове Лабрадор. Когда естественные перемычки лопнули, хлынувшие бурным потоком талые воды затопили значительную часть североамериканского континента. Таким образом, индейские легенды о совершившемся в незапамятные времена всемирном потопе тоже получают вполне естественное объяснение.

Однако не все ученые готовы безоговорочно принять гипотезу Райана. Например, сотрудник Института географии РАН доктор географических наук Андрей Леонидович Чепалыга задался целью, по его собственным словам, «найти свидетельства геологического события, которое можно было бы по масштабам, по скорости, по катастрофичности интерпретировать близким к Всемирному Потопу». И Чепалыга считает, что он нашел такое событие.

В своих рассуждениях ученый сосредоточил внимание на так называемой хвалынской трансгрессии (повышении уровня) Каспийского моря (одно из древнерусских названий моря — Хвалынское). Долгое время ее датировка «плавала» в широких пределах, но недавно несколько независимых экспертов сошлись на том, что ее возраст не превышает 15–17 тысяч лет. Чтобы как можно более наглядно представить себе масштаб тех доисторических событий, достаточно сопоставить их с современными колебаниями уровня Каспия: за последние 25 лет он поднялся на 2,5 м, и этот показатель уже считается катастрофическим. А в те времена, о которых пишет А.Л. Чепалыга, подъем каспийских вод оценивается как минимум в 178 м: плюс 50 м над уровнем океана, к чему следует прибавить предшествующую 100-метровую регрессию и еще 28 м от современного уровня Каспийского моря. Таким образом, площадь Хвалынского бассейна в верхнем палеолите достигала 1 млн. км² (его современная площадь — 386 тыс. км², но в эпоху регрессии не превышала 130 тыс. км²), а вверх по Волге Хвалынское море доходило до Чебоксар и имело длину более 2 тыс. км. На пике трансгрессии Хвалынское море соединялось с Аральским.

По мнению А.Л. Чепалыги, сброс воды происходил по направлению с востока на запад и имел каскадный характер из-за перепада уровней в древних водоемах (не забудем, что 16 тысяч лет назад уровень Мирового океана был ниже современной отметки примерно на 140 м). Из Арала вода поступала в раздувшийся Каспий, оттуда через Маныч-Керченский пролив, который в то время был полноводной рекой, попадала в Новоэвксинский бассейн (Черное море), а затем через Босфор, Пропонтиду (Мраморное море) и Дарданеллы изливалась в Эгейское море. Связь Хвалынского бассейна с Черным морем достаточно надежно устанавливается по специфическим потопным отложениям — так называемым шоколадным глинам. Помимо всего прочего, в пользу этой версии свидетельствует еще целый ряд геологических аргументов. Чепалыга пишет:

«Доказательством того, что вода из Черного моря через Босфор шла в Мраморное море, служит обнаруженная подводная дельта площадью около 600 квадратных километров к югу от Босфора в направлении Мраморного моря. При больших скоростях потока воды донный материал размывался, и при потере скорости образовалась дельта, ее возраст — 15–16 тысяч лет. Кроме того, на дне Босфора мною найдены отложения, датированные тоже 16 тысяч лет, причем, что интересно, — все эти отложения содержат каспийскую фауну моллюсков».

Немедленно возникает вопрос: откуда взялись такие массы воды в разгар ледникового периода? Дело в том, что вюрмское оледенение (как, впрочем, и предшествовавшие ему ледниковые эпохи) отнюдь не было монотонным наступлением ледника, а перемежалось сравнительно теплыми паузами различной продолжительности. Пик потопных событий пришелся как раз на такой кратковременный промежуток, который у специалистов получил название интерстадиала Ласко. Около 16–17 тысяч лет назад льды ощутимо пошли на убыль, а влажные западные циклоны стали активно проникать на территорию Русской равнины.

Но ледниковый период все равно остается ледниковым: лето было коротким и прохладным, а земли Восточной Европы сковывала вечная мерзлота. Климатические условия на широте Москвы были примерно такими же, как сегодня в Якутске. Но потепление подстегнуло процесс. Вода, накопившаяся в виде льда и снега за 9–10 холодных месяцев, стремительно таяла в течение двух-трех недель и сходила в виде половодий. Таким образом, Каспийское море регулярно подпитывалось талыми водами, а вот испарение с поверхности было сведено к минимуму, поскольку на дворе стоял ледниковый период и акватория Каспия была почти весь год скована льдом. На речных водоразделах тоже было весьма неуютно, так как тающая тундровая мерзлота образовывала великое множество мелких озер. Более того, значительное обводнение достоверно фиксируется даже на склонах, потому что переполнившиеся озера активно опорожнялись в долины. Анализ культурных слоев свидетельствует об этом совершенно недвусмысленно, ибо на палеолитических стоянках обнаруживаются водные отложения с фауной моллюсков.

Одним словом, ситуация сложилась аховая — куда ни кинь, всюду клин.

Чепалыга резюмирует:

«Поставим себя на место древнего человека: живешь на приморской равнине — тебя затапливает, уходишь в речную долину — тебя тоже затапливает, уходишь на склоны, на водораздел — и там тебя затапливает. Деваться некуда, и в памяти может создаться и сохраниться впечатление о Всемирном Потопе. Хотя вся поверхность земли залита не была, но все четыре ландшафтных подразделения подвергались очень сильному обводнению».

Какая из версий всемирного потопа — черноморская или хвалынская — в конце концов восторжествует, покажет ближайшее будущее, ибо археологические находки множатся сегодня, как грибы после дождя.

Итак, примерно в VIII тысячелетии до новой эры время «переломилось». Эпоха вдруг развалилась надвое, и оставшиеся по ту сторону были вынуждены доживать свой век кое-как. Совсем по другому поводу об этом замечательно написал Юрий Тынянов:

«На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось; раздался хруст костей у Михайловского манежа — восставшие бежали по телам товарищей — это пытали время, был "большой застенок" (так говорили в эпоху Петра).

Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга».

Около 10 тысяч лет назад люди начали возделывать съедобные растения. Дожди проливались обильно и регулярно, и вчерашние охотники не успевали собирать урожай — ячмень, чечевицу, горох. А виноград с яблоками и грушами, гранаты и инжир росли сами собой. Люди научились строить глинобитные дома, в хлевах захрюкали поросята, а на полях заколосились злаки. Уже родилось гончарное ремесло, но пройдет по крайней мере еще 2 тысячи лет, прежде чем гончарный круг станет обычным приспособлением для выделки керамической посуды. В VIII тысячелетии до новой эры на Ближнем Востоке уже существует город Иерихон, где проживает не меньше 3 тысяч человек. В Малой Азии обнаружены не менее древние земледельческие поселения, самое знаменитое из них — городище Чатал-Гуюк. Когда ледник окончательно растаял, люди начали постепенно переходить от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству.

В 2004 году в библейских местах, на юго-западном берегу Генисаретского озера, израильские и американские археологи нашли остатки древнего поселения, надежно законсервированные в толстом слое ила. «Улов» превзошел все ожидания: на свет божий были извлечены украшения из бисера, каменные орудия, гравированные кости газели и даже травяной матрас. Но больше всего ученых заинтересовали следы растений — зерна пшеницы и ячменя, малина, фиги, миндаль. Все находки замечательно сохранились, потому что мощные иловые отложения не позволяли воздуху проникнуть вглубь. Поселение назвали Ohalo. Совершенной сенсацией стала датировка находок: оказывается, уже около 23 тысяч лет назад люди начали понемногу заниматься земледелием, а меню жителей поселка состояло в основном из растительно-зерновой пищи. Они поджаривали зерна дикой пшеницы и ячменя, толкли их в ступе и выпекали лепешки или готовили кашу. Зерновая диета дополнялась желудями, фисташками, дикими оливками и виноградом. Всего было найдено и идентифицировано около 100 тысяч образцов съедобных растений.

Расцвет поселения совпадает с пиком похолодания последней ледниковой эпохи. В Палестине в ту пору стоял суровый сухой климат, и только на берегу Генисаретского озера неведомо как возник благословенный оазис, своего рода палеолитический Эдем. Правда, ученые и раньше поговаривали вполголоса о нетипичных пищевых пристрастиях обитателей этого региона, но все это было теоретизированием на пустом месте, поскольку найти остатки растительной пищи — задача непростая. Так что поселок Ohalo стал в этом смысле настоящим подарком судьбы. Теперь мы вынуждены признать, что задолго до начала неолитической революции отдельные популяции Homo sapiens почти полностью отказались от мяса и перешли на растительную диету.

Латинское выражение de profundis в переводе означает «из глубин». Оно как нельзя лучше отвечает содержанию этой главы, ибо речь в ней пойдет о врожденных программах поведения, доставшихся человеку в наследство от его животных предков. Любое животное, уровень организации которого превышает некоторую критическую величину, появляется на свет с богатым набором тонких и сложных программ, позволяющих ему оптимально взаимодействовать со средой обитания и другими представителями своего вида. Такие врожденные поведенческие программы называют еще инстинктами, и человек ничуть ими не беднее, чем любое другое животное. Правда, в обиходе слово «инстинкт» часто употребляется как синоним всего дурного, низменного в человеке и противопоставляется разуму, но в биологических науках оно имеет совсем другое значение. Мне уже приходилось писать, что сталкивать лбами инстинкт и разум — занятие не только неплодотворное, но и бессмысленное, ибо рассудочная деятельность не рождается вдруг, подобно Афине из головы Зевса, а формируется на основе врожденных программ поведения, опираясь на них, как на фундамент. Разум ни в коем случае не противостоит инстинкту, а всегда с ним сотрудничает.

Изучением поведения животных занимается этология — сравнительно молодая научная дисциплина, возникшая в 30-е годы прошлого века главным образом благодаря работам австрийского зоолога Конрада Лоренца и голландского зоопсихолога Николаса Тинбергена (1907–1988); в 1979 году оба (вместе с К. Фришем) стали лауреатами Нобелевской премии. Этология (от греч. ethos — «обычай, характер, нрав») — наука о повадках животных. Сущность этологического подхода состоит в детальном сравнительном описании инстинктивных действий, выяснении их приспособительного значения, в определении роли врожденных и приобретенных компонентов при формировании целостного поведения для поддержания структуры сообщества и эволюции вида. Основным методом этологов стало наблюдение и тщательное описание поведения животного в естественной для него среде обитания.

Человек унаследовал великое множество врожденных поведенческих программ, которые не только не успели разрушиться в процессе социогенеза, но, более того, не исчезнут никогда, ибо рассудок не может исправно функционировать без опоры на инстинкт. Поэтому изучение поведения животных не только убедительно свидетельствует о нашем с ними генетическом родстве и общности происхождения, но и позволяет проследить интересные аналогии в поведении разных видов позвоночных и человека. Кроме того, подобное сопоставление часто помогает выявить истинные побудительные мотивы многих наших поступков. Оказывается, что они лежат отнюдь не в области разума, а подпитываются инстинктивной программой. К числу таких наследственно обусловленных форм поведения относится, например, агрессивность, присущая всем без исключения высшим животным. А человек в этом длинном ряду занимает едва ли не самое почетное первое место, поскольку чрезвычайно агрессивен по своей природе, что бы ни говорили по этому поводу гуманитарии, нередко рассматривающие агрессивность как банальную реакцию на внешний стимул и полагающие: если даже имеет поведение животных и человека отдельные врожденные элементы, оно все равно может быть радикально изменено обучением. К сожалению, в реальности все обстоит с точностью до наоборот: агрессия спонтанна и с большим трудом поддается коррекции. Это убедительно показал еще Конрад Лоренц, совершенно справедливо написавший более 50 лет назад: «Есть веские основания считать внутривидовую агрессию наиболее серьезной опасностью, какая грозит человечеству в современных условиях культурно-исторического и технического развития». Так что утверждение великого гуманиста Жан-Жака Руссо, что человек по своей природе добр, имеет сегодня сугубо исторический интерес, хотя многие романтики продолжают разделять эту точку зрения.

Обычно под агрессией принято понимать нападение, причем, как правило, несправедливое. Даже словари трактуют это понятие весьма однобоко — как незаконное, с точки зрения международного права, применение силы одним государством против другого. Этология вкладывает в этот термин принципиально иной смысл и далеко не всякое нападение рассматривает как агрессию. В естественных условиях одни виды неизбежно нападают на другие, но этолог назовет агрессивным только эмоционально окрашенное поведение, сопровождающееся злобой, страхом и ненавистью. А вот этически оно, наоборот, совершенно нейтрально и не несет в себе негатива или позитива. С точки зрения этолога, говорить о справедливой или несправедливой агрессии — полнейшая бессмыслица.

Когда лиса ловит зайца, волк режет домашнюю скотину или медведь задирает оленя, — это не агрессия, а заурядное охотничье поведение. Охотник не испытывает к своей жертве отрицательных эмоций, как и вы, читатель, не питаете активной нелюбви к щуке или утке на рыбалке или охоте. А вот когда, заходясь от ненависти и захлебываясь лаем, на вас бросается соседская собака, — это пример самого что ни на есть агрессивного поведения. Отбиваясь от злой собаки палкой или швыряя в нее камни, вы тоже реагируете агрессивно, поскольку в данном случае страх и ненависть необходимо присутствуют с обеих сторон. Такая агрессия называется межвидовой и очень широко представлена в природе. Птицы разных видов могут схватиться из-за удобного дупла, годящегося под гнездо, а два хищника — не поделить добычу. Бывает и так, что потенциальная жертва яростно контратакует хищника; подобным образом поступают, например, зебры, нападая всем стадом на леопарда, и если он не успевает взобраться на дерево, ему приходится куда как несладко. У биологов это явление даже получило специальное название — мобинг (от англ. mob — «толпа»). Понятно, что поведение такого рода эволюционно полезно и выполняет важную функцию сохранения вида. Животное ведет себя агрессивно по отношению к животному другого вида, когда последнее либо угрожает ему самому (его территории, гнезду, детенышам), либо просто выглядит опасно и подозрительно.

Итак, приспособительный смысл межвидовой агрессии очевиден и в дополнительной аргументации не нуждается. Гораздо любопытнее внутривидовая агрессия, без которой природа, казалось бы, могла обойтись. Однако на практике так никогда не бывает, потому что представителям одного вида всегда есть что делить. Они вступают друг с другом в жестокие конфликты из-за территории, пищи, удобного места для отдыха, самки и многих других причин. Как ни странно, но и внутривидовая агрессия — агрессия в узком и собственном смысле этого слова — тоже служит сохранению вида. Парадоксом здесь даже и не пахнет, поскольку особи любого отдельно взятого вида не являются братьями-близнецами. Более того, чем выше тот или иной вид взбирается по эволюционной лестнице, чем основательнее темпы его цефализации, неизбежно влекущие за собой все более сложные формы поведения, тем труднее привести популяцию к состоянию устойчивого равновесия, дабы исключить борьбу всех против всех.

Внутривидовая агрессивность — хитрая штука и далеко не всегда выливается в реальные стычки, которые могут закончиться чувствительными телесными повреждениями, а сплошь и рядом ограничивается демонстрацией силы, когда противоборствующие стороны стремятся напугать друг друга, принимая угрожающие позы. В этом заложен глубокий эволюционный смысл, потому что смертоубийственное противостояние, если бы оно стало правилом, немедленно поставило бы сообщество на грань выживания.

С другой стороны, совсем отказаться от противоборства природа не в состоянии, поскольку выживание наиболее приспособленных является альфой и омегой ее долгосрочной стратегии. Это автоматически означает, что эволюционно выгоднее отказаться от кровопролитных стычек между собратьями, заменив их своеобразной психологической дуэлью, в которой почти наверняка верх одержит не самый сильный физически, но наиболее агрессивный. В особенности это касается стадных животных, которые должны худо-бедно уживаться друг с другом, чтобы сообщество элементарно не развалилось.

Природа нашла блистательный выход из положения, придумав механизмы канализации агрессии. Поскольку члены стада неравноценны по многим параметрам, в том числе и по агрессивности, между ними устанавливаются жесткие отношения соподчинения. Возникает иерархическая структура, имеющая форму пирамиды, на вершине которой находится доминант — самая агрессивная особь стаи. Он цепко держится за свой трон, судит и рядит, вмешивается в ссоры, разрешая их сугубо деспотически. Добиваясь беспрекословного повиновения, он непрерывно терроризирует соплеменников и никогда не упустит случая лишний раз подчеркнуть свое превосходство. Такой прессинг действует на психику других членов стада угнетающе, и потому их собственная агрессивность, подавленная по отношению к доминанту, настоятельно требует выхода. Решение отыскивается быстро: особи-субдоминанты находят более слабых и, в свою очередь, подчиняют их себе. У обезьян нередко можно наблюдать следующую малопривлекательную картину: униженный доминантой субдоминант стремглав бежит к своим подчиненным и жестоко их наказывает. Подобного рода поведение этологи называют переадресацией агрессии.

А что делать тем, кто находится у самого основания пирамиды? Затюканные и вечно унижаемые, эти слабейшие из слабых могут переадресовать агрессию только неодушевленным предметам. Например, некоторые птицы в поисках разрядки начинают ожесточенно клевать землю. И если поведение вожаков и авторитетов сплошь и рядом весьма неприглядно, то социальное дно выглядит куда более отвратительно и, вопреки распространенному мнению, отнюдь не является собранием всевозможных добродетелей. Мы не найдем здесь высоких порывов и стремления к справедливости, а только трусость, зависть, нерешительность и старательно подавляемую агрессивность. Такая гремучая смесь при определенных условиях может стать смертельно опасной. Политическим демагогам хорошо известны нехитрые рецепты, позволяющие в два счета спровоцировать толпу на «бунт бессмысленный и беспощадный». Кровавые массовые беспорядки, погромы и акты бытового вандализма всегда осуществляются руками социальных низов. Точно так же опрокинутые урны, раскуроченные телефоны-автоматы и загаженные подъезды красноречивее любых статистических выкладок говорят об удельном весе социального дна.

Сообщество любых стадных животных (и человек в этом ряду вовсе не исключение) представляет собой динамическую структуру пирамидального типа, в которой агрессия переадресуется с этажа на этаж, а каждый член этого сообщества знает свое место, подчиняет и подчиняется. Человеку чувствительному такое решение может показаться негуманным и даже жестоким, но факт остается фактом: несмотря на издержки, отбору удалось создать весьма эффективный и надежно функционирующий механизм, позволяющий избежать перманентной борьбы за первенство и войны всех против всех. Более того, подобная организация не только стабилизирует сообщество, но и служит основой для совместных действий. Отбор безличен и слеп, и если найдено решение, упорядочивающее межличностные отношения внутри социума и выгодное для вида в целом, оно непременно будет реализовано.

Агрессивность ни в коем случае нельзя трактовать в духе простой оппозиции «стимул — ответ». Хотя агрессивное поведение часто выглядит как банальная реакция на внешний стимул, подлинные причины прячутся глубже. Если раздражитель устранить, потребность в совершении агрессивного акта не только не уменьшится, а наоборот возрастет. Агрессия будет все время накапливаться, порог запуска агрессивного поведения — неуклонно снижаться, поводы, провоцирующие взрыв, станут совершенно ничтожными, и в конце концов дело закончится тем, что в какой-то момент агрессия выплеснется наружу вообще без всякого повода. В неистребимости агрессии, в ее, так сказать, имманентности может без особого труда удостовериться любой аквариумист, если повнимательнее присмотрится к своим питомцам. В свое время Конрад Лоренц в серии интересных опытов убедительно продемонстрировал, как раскручивается пружина агрессивного поведения. Если к паре семейных рыб, живущих в любви и согласии, подсадить драчливую рыбку, то семейная пара сразу же начнет ее атаковать, продолжая поддерживать между собой самые добрые отношения. Если объект раздражения убрать, в дружной семье моментально наступит разлад, и самец станет преследовать самку. Если аквариум перегородить прозрачным стеклом, поместив по обе его стороны две пары рыбок, они будут конфликтовать через стекло, а между собой жить душа в душу. Если стекло сделать полупрозрачным, в обеих парах немедленно начнутся конфликты.

Механизм накопления агрессии универсален. Хорошо известно, что люди, оказавшиеся в условиях вынужденной изоляции (геологическая партия в глухой тайге, зимовщики за полярным кругом и т. п.), постепенно начинают тихо ненавидеть друг друга и цепляться к соседу из-за таких пустяков, на которые в обычных условиях никогда бы не обратили внимания. Любая мелочь вроде положенной не на свое место вещи может легко спровоцировать скандал, а в отдельных случаях накал страстей зашкаливает настолько, что приводит к смертоубийству.

Ларчик открывается просто. В обыденной жизни мы выплескиваем свою агрессивность в перманентных и незначительных конфликтах с окружающими, а небольшой изолированный коллектив, вынужденный вариться в собственном соку, этого начисто лишен. Именно поэтому специалисты так озабочены вопросами психологической совместимости своих подопечных, которые обречены в течение многих месяцев мозолить глаза друг другу. И совершенно не важно, где это происходит — на дрейфующей полярной станции или в орбитальном комплексе: перечень проблем, стоящих перед психологами, в общих чертах останется тем же самым. Отсюда следует важный вывод: при известном усердии мы можем кое-как научиться регулировать свою агрессивность, но вымарать ее напрочь не в силах, ибо это один из основных инстинктов, составляющих стержень нашего поведения.

Надо сказать, что вдумчивый анализ поведения высших животных, в особенности стадных, дает богатую пищу для размышлений относительно природы власти, законотворчества и многих социальных институтов. Мы об этом непременно поговорим, но сначала следует разобраться с механизмами торможения агрессивности. И в самом деле: раз уж природа не может обойтись без агрессии как универсального регулятора социальных связей, она должна выставить рогатки на пути ее безудержного раскручивания. Другими словами, у стадных животных должен существовать своеобразный моральный кодекс, который минимизирует агрессию и вводит ее в некое приемлемое русло. Такой кодекс, порой весьма жесткий, при ближайшем рассмотрении без труда обнаруживается у многих видов.

Дуэль двух зайцев — уморительное зрелище. Она напоминает карикатурный боксерский поединок. Стоя на задних лапах, животные с необычайной быстротой колотят друг друга передними, подпрыгивают высоко в воздух, сталкиваясь с пронзительным визгом, и вновь обрушивают на противника град ударов. Еще более безобидно выглядит голубиная стычка. Мягкие, почти нежные удары хрупкого клювика, ленивые толчки крылом — все это кажется постороннему наблюдателю забавной игрой.

А вот схватка двух взрослых волков едва ли вызовет улыбку. Процитируем Лоренца.

«Не поладили двое — старый огромный волк и другой, не столь внушительной внешности, очевидно, более молодой. Они ходят друг за другом маленькими кругами, демонстрируя превосходную "работу ног". Обнаженные клыки щелкают непрерывно, это целый каскад символических укусов, следующих друг за другом с такой быстротой, что глаз просто не в состоянии уследить за ними. Пока это и все. Челюсти одного волка рядом, совсем рядом с блестящими белыми зубами противника, который настороже и готов отразить атаку. Только на губах по одной-две маленьких ранки. Молодой волк постепенно начинает сдавать. Видимо, старик сознательно оттесняет его к изгороди. Затаив дыхание, ждем, что случится, когда теснимое животное окажется "у каната". Вот отступающий ударился о забор, споткнулся… и старый волк уже над ним. И тут случилось невероятное, как раз противоположное тому, что мы ожидали. Неистовое кружение двух серых тел внезапно прекратилось.

Плечом к плечу, в напряженных, одеревеневших позах оба зверя остановились вплотную друг к другу, обратив головы в одну сторону. Оба свирепо ворчат: старик — глубоким басом, молодой — тоном выше, и в его рычании проглядывает глубоко запрятанный страх. Но посмотрите внимательнее, как стоят противники. Морда старого волка рядом, совсем рядом с загривком врага, а тот отвернул морду в противоположную сторону, подставив неприятелю незащищенную шею, свое наиболее уязвимое место. Клыки старика блестят из-под злобно приподнятой губы, они в каком-то дюйме от напряженных шейных мышц соперника, как раз в том месте, где под кожей проходит яремная вена. Вспомните — в разгар битвы оба волка подставляли друг другу только зубы, наименее уязвимую часть тела. Теперь же потерпевший поражение боец намеренно подставляет врагу свою шею, укус в которую, несомненно, окажется смертельным. Говорят, что первое впечатление обманчиво, но на этот раз пословица не оправдывает себя».

Как вы полагаете, читатель, будет ли нанесен роковой удар? Можете не переживать. Собака или волк, признавшие свое поражение и подставляющие врагу шею, никогда не будут укушены всерьез. Дело ограничится глухим ворчанием победителя, звучным клацаньем челюстей в миллиметре от шеи соперника, иногда даже ритуальным встряхиванием невидимой жертвы. Но кровопролития не произойдет. Просьба о милости будет обязательно удовлетворена. Совершенно очевидно, что одержавшее верх животное просто не в силах нанести последний удар. Врожденный запрет на убийство себе подобных у волков необычайно силен. Потерпевший в конце концов спасается бегством, а победитель оставляет на поле боя свою метку, точным движением подняв заднюю лапу.

С точки зрения эволюции, это оптимальное решение. Челюсти матерого волка — страшное и сокрушительное оружие. Одним неуловимым ударом, за которым грубый человеческий глаз даже не может уследить, волк вспарывает брюхо оленю. А в ритуальном поединке укусы наносятся в губы и челюсти, что, конечно, болезненно, но почти никак не отражается на состоянии здоровья тяжущихся сторон. Предусмотрительный отбор наделил опасных хищников мощными сдерживающими механизмами, которые строго-настрого запрещают им применять свое тяжелое вооружение друг против друга. И это понятно: если бы не надежные тормоза, волков на планете давным-давно бы не осталось. Исключений из этого правила природа почти не знает. Среди хищных зверей не обладают инструментами торможения агрессии всего несколько видов, ведущих одиночный образ жизни. Они встречают себе подобных только в сезон размножения, когда их сексуальная активность находится на пике и превалирует над всеми другими эмоциями. В первую очередь это ягуар и белый медведь, прочно удерживающие пальму первенства по убийству своих собратьев, особенно в условиях неволи. Лоренц справедливо пишет, что основательное знакомство с поведением волков помогло ему понять евангельскую мудрость, сплошь и рядом трактуемую неверно: «Если тебя ударили по левой щеке, подставь правую». Не для того вы должны подставлять другую щеку, чтобы вам врезали еще раз, а для того, чтобы не смогли этого сделать.

Подобного рода жесткие ограничители наследственно закреплены отбором и называются естественной моралью. Так что мораль — это отнюдь не человеческое изобретение, природа озаботилась ее внедрением еще в незапамятные времена. Знаменитая пятая заповедь «не убий» была реализована эволюцией задолго до Моисея, причем ее КПД у многих животных не идет ни в какое сравнение с жалкими потугами Homo sapiens. Понаблюдайте за дракой двух котов. Стоя на напружиненных лапах и выгнув спину, они душераздирающе вопят, почти соприкасаясь носами. Такой психологический поединок может продолжаться довольно долго и далеко не всегда кончается реальной схваткой. Эрнест Сетон-Томпсон замечательно описал этот ритуал в «Королевской аналостанке». За неимением первоисточника под рукой, процитирую одну только строчку по памяти: «— Уау! — сказал желтый, пододвигаясь вперед на одну шестнадцатую дюйма». Если дуэль все-таки переходит в активную фазу, удары сыплются градом, шерсть летит во все стороны, а соперники целы и невредимы. У бродячих котов-драчунов уши изодраны в клочья, а вот одноглазые среди них попадаются крайне редко. Между тем кошачьи когти — серьезное оружие; отбиваясь от собаки, кот целит врагу в глаза и часто достигает успеха. Сетон-Томпсон рассказывает, как обыкновенная домашняя кошка, защищая котят, обратила в бегство взрослого медведя. Хозяин леса позорно бежал, прикрывая морду лапой, а кошка упорно его преследовала, пока обезумевший от страха зверь в панике не взобрался на дерево.

Выяснение отношений у многих животных часто выливается в ритуал, ограничивается только демонстрацией силы (зубов, когтей или рогов) без реального ее применения. Тот, кто проиграл психологический поединок, принимает позу подчинения, и победитель постепенно умиротворяется. А у некоторых видов отсутствует даже демонстрация — например, у ядовитых змей. Малейший намек на применение силы, робкая попытка обнажить оружие могут стать смертельно опасными в столь щекотливой ситуации. Мудрый отбор прав как всегда, ибо непреднамеренное, случайное прикосновение ядовитых зубов к шее соперника быстро приведет к весьма плачевным последствиям. Поэтому змеи даже рот не открывают, а меряются ростом, вытягиваясь как можно выше. Кто сумел унизить противника, взглянув на него свысока, тот и победитель. Поединки ядовитых змей кажутся настолько безобидными, что многие зоологи принимали их за брачные танцы.

А вот наши милые голубки, тюкающие друг друга хилыми клювиками, врожденных запретов за душой не имеют. В естественных условиях тормоза голубю не нужны, поскольку он не в состоянии убить противника одним ударом, а проигравшая сторона может без особого труда спастись бегством, точнее улететь. Победитель не преследует побежденного. Но если голубей запереть в тесной клетке, это почти неизбежно обернется трагедией. В книге «Кольцо царя Соломона» Лоренц рассказывает, как он необдуманно оставил в клетке на целые сутки двух совершенно ручных горлиц и что из этого вышло. Зрелище ему открылось жуткое: одна птица, распластавшись, лежала на полу, а ее темя, шея и спина были не просто ощипаны, но превратились в сплошную кровоточащую рану. Другой же голубь сидел на поверженном враге, как стервятник на своей добыче, и продолжал слабым клювом методично ковырять израненную спину жертвы. Когда пострадавший попытался встать, соперник опрокинул его легким толчком крыла и вернулся к прерванной работе. «Не вмешайся я, — пишет Лоренц, — птица, несомненно, прикончила бы собрата, хотя она была настолько усталой, что у нее почти слипались глаза».

Точно так же лишены тормозов многие копытные, потому что проигравшее схватку животное всегда может убежать. Например, косуля кажется безобидной скотиной, но это опасное заблуждение. Бык косули не только весьма агрессивен, но и вдобавок вооружен острыми рогами, которые легко пускает в ход по поводу и без повода. А поскольку врожденных регуляторов агрессивного поведения у него нет, содержать самца косули в неволе вместе с самками необходимо в очень большой вольере. Если помещение будет тесным, бык рано или поздно загонит слабейшего в угол и забьет насмерть. В природе отсутствие естественной морали косулям не мешает, ибо самая слабая самка всегда убежит от разъяренного быка.

А как обстоит дело с врожденными запретами у человека? Увы, приходится признать, что сдерживающих начал у нас с вами негусто. Человек — агрессивное животное. Люди убивают друг друга чаще, чем любой другой биологический вид. Исключение, быть может, составляют только крысы, на каждом шагу демонстрирующие готовность убивать себе подобных, но там ситуация особая. Кровавые столкновения происходят между конкурирующими крысиными стаями, тогда как внутри сообщества царят тишь да гладь и божья благодать. Мы же готовы прикончить собрата по любому самому ничтожному бытовому поводу, придравшись к форменному пустяку. Правда, в отличие от голубей или косуль, кое-какие тормоза у нас имеются, но работают они плохо. Человеку в ходе социальной эволюции пришлось выдумать сложную систему моральных заповедей, чтобы обеспечить минимальную стабильность популяции. К сожалению, писаный закон никогда не бывает столь же эффективным, как врожденный запрет, и потому вся история нашего вида — опасный путь по лезвию ножа.

Наши предки — сравнительно некрупные всеядные приматы африканских саванн — были слабо вооружены от природы и не представляли серьезной опасности друг для друга. Если два человека дерутся голыми руками, смертельный исход практически исключен, поэтому рачительный отбор, никогда не измышляющий дополнительных сущностей без необходимости, даже не подумал озаботиться созданием надежных программ торможения агрессивности. Так бы мы и жили да поживали, не зная горя, как живут человекообразные обезьяны, но наших предков подвела их башковитость. Человек, еще не выйдя толком из животного состояния, начал брать в руку острый камень и увесистую дубину из дерева или кости. Отныне прикончить собрата стало делом нехитрым, а вот моральные ограничители работали по старинке. Человек оказался единственным на планете видом, готовым убивать направо и налево не для того, чтобы элементарно прокормиться, а просто так. Вдобавок он непрерывно совершенствовал орудия убийства и очень быстро достиг немалых успехов, а неповоротливая биология, обреченная плестись в хвосте скоропалительного социогенеза, была не в силах одним махом перекроить изначально слабую естественную мораль. На протяжении нескольких десятков тысяч лет (это по самым осторожным оценкам) люди истребляют друг друга под разными предлогами, и конца этому не видно. Оказывается, не обузданный инстинктом разум не всегда является ценным эволюционным приобретением.

Правда, за последние 300 лет «шалостей» несколько поубавилось. В технологически развитых странах люди сделались толерантнее, нравы немного смягчились, а общественные институты претерпели несомненную эволюцию в сторону некоторой гуманизации. Остается уповать на технологии вроде генной инженерии, обещающей радикальное переустройство наших дурных наследственных задатков. Но уникальная способность Homo sapiens оборачивать себе во вред любые достижения все равно не дает покоя.

Справедливости ради следует сказать, что иногда социальные регуляторы человеческой агрессивности почти не уступают по своей эффективности природным механизмам. В своей замечательной книге «Агрессия» Конрад Лоренц рассказывает о крайне любопытных социально-психологических исследованиях, проведенных Сиднеем Марголиным, психоаналитиком из Денвера, среди индейцев североамериканских прерий. Марголина особенно заинтриговали индейцы-юта, которые в течение нескольких столетий вели жизнь, состоявшую из войн и грабежей. Такое существование подстегивало отбор и не могло не отразиться на генофонде популяции. Запредельное селекционное давление в условиях враждебного окружения сверх всякой меры взвинтило их агрессивность, и сегодня они страдают неврозами много чаще, чем любой другой североамериканский этнос. По мнению Марголина, основной причиной этого неблагополучия является постоянно подавляемая агрессивность, не находящая естественного выхода в расписанной как по нотам современной жизни. Моральный кодекс юта незамысловат и мало чем отличается от норм поведения других дикарей. Убийство чужаков не только не осуждается, но даже приветствуется, однако насилие по отношению к соплеменникам карается немедленно и на редкость жестко. Убивший соплеменника, пусть даже всего лишь по неосторожности, должен покончить с собой. Исключительная суровость такого «законодательства» лежит на поверхности: племя, воюющее не на жизнь, а на смерть, вынуждено гасить внутренние конфликты любой ценой.

В данном случае интереснее всего то обстоятельство, что почти 100 лет мирной и благополучной жизни не сумели переломить непререкаемой варварской традиции. Послушаем Лоренца.

«Эта заповедь оказалась в силе даже для юта-полицейского, который, пытаясь арестовать соплеменника, застрелил его при вынужденной обороне. Тот, напившись, ударил своего отца ножом и попал в бедренную артерию, что вызвало смерть от потери крови. Когда полицейский получил приказ арестовать убийцу, — хотя о предумышленном убийстве не было и речи, — он обратился к своему бледнолицему начальнику с рапортом. Аргументировал он так: преступник хочет умереть, он обязан совершить самоубийство и теперь наверняка совершит его таким образом, что станет сопротивляться аресту и вынудит его, полицейского, его застрелить. Но тогда и самому полицейскому придется покончить с собой. Поскольку более чем недальновидный сержант настаивал на своем распоряжении — трагедия развивалась, как и было предсказано. Этот и другие протоколы Марголина читаются, как древнегреческие трагедии, в которых неотвратимая судьба вынуждает людей быть виновными и добровольно искупать невольно совершенные грехи».

Что можно сказать по этому поводу? Во-первых, такой необычный стереотип поведения встречается исключительно редко и представляет собой скорее забавный казус, чем правило. Подавляющее большинство агрессивных особей Homo sapiens испокон веков убивали и до сих пор продолжают убивать всех подряд, не делая особой разницы между своими и чужими. Кроме того, человек разумный был каннибалом, что не только автоматически означает снятие библейского запрета «не убий», но и как минимум свидетельствует об отсутствии чувства отвращения к виду, запаху и вкусу мяса своих собственных соплеменников. Если относительно людоедских наклонностей архантропов и палеоантропов можно вести дискуссии, то с нашим видом все ясно как божий день: сообразительный Homo sapiens никогда не упускал случая полакомиться человечиной. Между прочим, настоящие хищники почти никогда не бывают каннибалами. Когда волчица играючи покусывает волчонка, тот только резвится от полноты чувств. Он знает, что его не съедят. А вот когда женщина строго говорит маленькому ребенку: «Я тебя съем!», или то же самое произносит чужой взрослый дядя, ребенок пугается всерьез. Ибо врожденная генетическая программа знает: съедят и глазом не моргнут, у людоедов это в порядке вещей.

Во-вторых, заповедь «не убий» распространяется у индейцев из племени юта только на своих сородичей. Клановое мышление — характернейшая черта почти всех примитивных народностей, и совсем не случайно самоназвание многих первобытных племен означает в буквальном переводе просто «люди». Соседи людьми не являются по определению, и поэтому с ними можно обращаться, как с обыкновенной дичью. Между прочим, чукчи, о которых сложено столько анекдотов, чукчами себя никогда не называют: эту унизительную кличку налепили на них соседи-недоброжелатели. Сами же охотники на морского зверя именуют себя возвышенно и гордо — луораветлан, что в переводе означает «настоящие люди». Хотя социальное торможение агрессивных инстинктов и может в некоторых случаях дать сравнительно неплохой результат, оно все равно гораздо слабее врожденных механизмов подавления агрессивности.

Итак, резюмируем: человек — это весьма агрессивное животное, в значительной мере освободившееся от давления естественного отбора. Социальная эволюция шла ускоренными темпами, отбор за ней не поспевал, технология обработки камня становилась все изощреннее, и в результате равновесие между оружием и моралью оказалось окончательно и бесповоротно утраченным. Дело не в том, что человек как-то особенно плох сам по себе или запредельно агрессивен, дело в изначальной слабости моральных запретов, которые перестали соответствовать его непомерно усилившейся вооруженности. Постепенно человек стал самым страшным хищником на планете, готовым сеять смерть на каждом шагу; дикие звери угадывают это интуитивно и предпочитают не связываться с неуклюжей голой обезьяной на задних лапах.

А можем ли мы хотя бы в самых общих чертах реконструировать образ жизни наших далеких предков, когда они еще только выделялись из животного мира? Поскольку наш вид — примат, пусть двуногий и безволосый, имеет смысл повнимательнее присмотреться к повадкам и нравам современных обезьян. Этологи могут нам поведать немало интересного о забавных аналогиях в поведении высших приматов и Homo sapiens. Система отношений внутри сообщества обезьян может послужить неплохой моделью человеческого социума.

Генетически нам ближе всех человекообразные обезьяны — гориллы, орангутаны и шимпанзе, но вот в плане социальном они как раз менее всего показательны, ибо не образуют больших и сложно организованных групп, живут под защитой леса и питаются простой пищей, которой у них всегда в достатке. Например, у горилл структура группы довольно проста. Эти очень крупные обезьяны, рост которых достигает 2 м, а вес доходит до 300 кг, невероятно сильны, вооружены мощными клыками и практически не имеют естественных врагов. Они строгие вегетарианцы и сравнительно миролюбивы. Вся полнота власти принадлежит старому самцу с седой спиной, который пользуется непререкаемым авторитетом. Другие самцы (их очень немного и все они значительно моложе) образуют между собой простое иерархическое соподчинение. Дружественных союзов они никогда не заключают, а противостоять иерарху по отдельности, разумеется, не могут. Седой самец постоянно напоминает о своем ранге, заставляя подчиненных уступать пищу, удобные места для отдыха и оказывать другие знаки внимания. Сообщество горилл отличается высокой стабильностью, а наведение порядка достигается лишь угрожающими жестами и мимикой. Серьезные столкновения невероятно редки. Обычно дело ограничивается тем, что седой самец неторопливо подходит к провинившемуся, и тот сразу же принимает позу подчинения. Доминант похлопывает его по спине, изображая ритуальное наказание, и конфликт на этом исчерпывается.

Дольник справедливо называет систему властной иерархии у горилл патриархальной автократией и пишет:

«Вы, конечно, согласитесь, что такого рода отношения бывают и среди людей. Они возможны в большой патриархальной семье или в маленькой конторе, но моделью горилл наши иерархические системы не исчерпываются.

И совершенно ясно, что на такой основе сложную социальную организацию не построишь».

Шимпанзе, который, как мы помним, является самым близким родственником человека среди высших приматов, значительно мельче гориллы. Его рост — около 150 см, вес колеблется от 60 до 80 кг, а карликовый шимпанзе бонобо почти в два раза меньше обыкновенного. Шимпанзе живут мелкими и большими группами (от 30 до 80 особей), последние могут дробиться на подгруппы, долго остающиеся самостоятельными. Иерархия, разумеется, существует, но далеко не такая жесткая, как у павианов и других обезьян открытых пространств (о павианах у нас речь еще впереди). Агрессивные вспышки возникают сравнительно редко, в основном при смене власти в группе и при столкновении равных по рангу самцов, если мало корма. Любопытно, что у шимпанзе, наряду с программами агрессивными, эгоистическими, обнаруживается довольно много альтруистических программ. Наблюдения за этими приматами в естественных условиях показали, что в группе почти всегда присутствуют несколько особей с нетипичным поведением. Они не ввязываются в иерархические стычки, не занимают ни самого высокого, ни самого низкого положения, но при необходимости могут дать отпор агрессии. Порой они вмешиваются в чужие ссоры и не без успеха разрешают конфликт, обнимая соперников. Шимпанзе вообще любят обниматься. Однако чаще они не суют нос в чужие дела, поскольку вполне самодостаточны.

Весьма примечательно, что с самцами, избегающими борьбы за ранг, могут дружить высокопоставленные иерархи, из чего следует, что они рассматривают положение своего приятеля в группе как вполне достойное. Взаимная симпатия вообще занимает важное место в системе социальных связей у шимпанзе. Кроме дружбы на равных, встречается и так называемая покровительственная дружба, когда старший опекает молодого, причем делает это совершенно бескорыстно, не рассчитывая на авансы с его стороны. Очень прочны родственные связи: взрослые сестры помогают друг другу заботиться о младших братьях и сестрах, а брат может помочь бойкому самцу стать вожаком. Особенной устойчивостью отличается связь «мать — детеныш», которая продолжается много лет. Примеров альтруистического поведения сколько угодно: взаимное обучение, сопереживание чужим успехам и неудачам и даже дележка пищи. Надо сказать, что самцы шимпанзе довольно щедро делятся добычей. Удачливого охотника немедленно окружают друзья, а он отрывает кусочки еще теплого мяса и одаривает тех, кому на охоте ничего не досталось. Интересно, что большие куски получают старые самцы, самки, готовые к спариванию, и близкие родственники.

Шимпанзе всеядны, хотя предпочитают растительную пищу — фрукты, орехи, листья и побеги растений; с удовольствием лакомятся термитами и муравьями, иногда охотятся на млекопитающих, не брезгуя и приматами — мартышками, колобусами и молодыми павианами. Впрочем, удельный вес мяса в рационе шимпанзе, как правило, не превышает 5 %. А вот бонобо мяса не ест, однако балуется медом, насекомыми и рыбой.

Система коммуникации шимпанзе достаточно сложна: десятки разнообразных звуков, уханье, лай, хмыканье, визг в сопровождении разнообразных жестов, богатой мимики и выразительных поз. Хотя шимпанзе миролюбивы, при встречах с чужой группой иногда происходят враждебные стычки, которые в редких случаях оканчиваются гибелью животных. Имеются сведения, что победители поедают тела павших врагов.

Альтруистические программы шимпанзе во многом родственны аналогичным программам человека, и ученые справедливо полагают, что такие программы были, по всей вероятности, и у наших предков.

Дольник пишет:

«Но у шимпанзе нет того набора программ жесткой иерархии и боевой организации, которые есть у нас и павианов. Поэтому группа шимпанзе не способна к четким и сложным оборонительным действиям и территориальным войнам. Да эти обезьяны в них и не нуждаются при своем образе жизни и умении лазать по деревьям, от которых обычно далеко не уходят. Спят шимпанзе тоже в безопасности, строя на ночь гнезда на ветвях деревьев».

А теперь давайте поглядим, как живут обезьяны открытых пространств — павианы, гамадрилы, бабуины и прочие. В африканской саванне жизнь суровая, врагов много, а пищи не в изобилии, поэтому без сложной и гибкой общественной организации не обойтись. Тут необходимы бдительность, агрессивность, порядок и строгая регламентация отношений внутри группы. Хотя зоологическая систематика числит павианов по ведомству низших обезьян, они, вне всякого сомнения, ближе всех стоят к антропоидам. (По-английски, например, их называют так же, как и высших приматов, — ape, в отличие от более примитивных низших обезьян, которых обозначают словом monkey.) Нейрофизиологические исследования (в частности, анализ тонкого строения лобной коры) показали, что павиан куда сообразительнее макака и по праву занимает первое место среди низших узконосых обезьян. Безупречная организация павианьего стада идеально приспособлена для выживания в неприветливой, полной опасностей африканской саванне и во многом напоминает человеческий социум. Ничего удивительного в этом нет, ибо австралопитек, давший начало роду Homo, тоже обитал на открытых пространствах Северо-Восточной Африки.

Павианы — довольно крупные животные; например, длина тела павиана-анубиса может достигать 100 см. У них сильные пятипалые конечности с ногтями, короткие стопы и мощные саблевидные клыки. В специальной литературе павианов нередко именуют кинокефалами (собакоголовыми) из-за сильно вытянутого лицевого отдела черепа. Стадо павианов обычно насчитывает несколько десятков голов — от 30 до 80 у анубисов и от 20 до 200 у бабуинов, а вот гамадрилы могут образовывать внушительные сообщества в несколько сотен особей (по некоторым данным, до 700). Они всеядны, но при этом регулярно промышляют охотой на мелкую дичь — зайцев, небольших антилоп, газелей, мартышек. Отличительная черта социальной организации павианов — жесткая иерархия внутри стада, вырастающая из сложной системы соподчинения всех членов группы, причем эта иерархия строится, как правило, по возрастному признаку. На вершине властной пирамиды располагаются несколько патриархов — так называемые самцы-доминанты. Такое доминирование старших по возрасту этологи называют геронтократией — властью стариков. Доминантные самцы просто вынуждены держаться вместе, потому что они уже далеко не молоды и не могут в одиночку противостоять агрессивным и напористым субдоминантам, всеми правдами и неправдами лезущим наверх. Отношения патриархов между собой теплыми не назовешь, но они неплохо ладят друг с другом, поскольку когда-то затратили уйму сил, чтобы пробиться на вершину пирамиды. Поступаться своим высоким иерархическим рангом они не намерены и потому правят, так сказать, коллегиально, отражая натиск более молодых самцов. Это не крепкая мужская дружба, а вынужденный союз, помогающий легче удержать власть.

Доминирующее положение в группе далеко не всегда занимает самый сильный физически или наиболее сообразительный самец. Высокий иерархический ранг никак не связан и с моральными качествами претендента. Мудрый вождь, в меру строгий, но, как водится, справедливый, — опасная иллюзия, творимая толпой униженных и оскорбленных, которые из кожи вон лезут, чтобы наделить выскочку всеми мыслимыми добродетелями. Тут говорит не рассудок, а инстинкт — рабская привычка приматов к повиновению, глубоко сидящая в наших генах. Необходимо раз и навсегда усвоить простую истину: чтобы пролезть наверх и повысить свой социальный статус, не требуется, как правило, ничего, кроме агрессивности и напористости. Побеждает тот, кто может долго и упорно угрожать, неутомимо давить на психику оппонента, а сам при этом устойчив к чужим угрозам. Наглость — второе счастье, справедливо говорят в народе.

Властные жесты, уверенные интонации, неторопливые и полные достоинства движения, твердый взгляд — все это производит подавляющее впечатление на окружающих, и с таким человеком предпочитают на всякий случай не связываться. Глубоко внутри у нас спрятан непрерывно щелкающий анализатор чужих и своих эмоций: если некто ведет себя уверенно и властно, значит, это неспроста — быть может, у него большие связи, или сам он крепкий орешек; если кажется сильным, значит, такой и есть на самом деле, а потому лучше отойти в сторону… Непроизвольное эмоциональное прогнозирование работает с опережением и сворачивает логику происходящего в акт элементарной животной трусости.

Коротко подытожим сказанное. Поскольку все решает уровень агрессивности, то наверху может оказаться кто угодно — жесткий, но толковый руководитель, пекущийся прежде всего о деле, или чванливый дурак, окружающий себя шестерками и подхалимами. Человек разумный — в высшей степени иерархическое животное, он унаследовал от своих предков сложные программы соподчинения и в этом смысле мало чем отличается от обыкновенного павиана.

Иерархия вездесуща. В «незамутненном» виде ее можно найти в дворовых компаниях подростков. Обязательно появляется неформальный лидер (этологи называют таких потенциальными доминантами), и сразу же возникает иерархия, спонтанно и стремительно. Если лидер великодушен, смел и вдобавок неглуп, рождается здоровый социальный организм с более или менее справедливым распределением ролей. А вот если на вершину пирамиды взбирается жестокий и беспринципный тип, он немедленно окружает себя подхалимами. Подобный сценарий реализуется в армии (ибо пресловутая дедовщина есть не что иное, как неформальная иерархия в крайнем своем выражении), в молодежных бандах, а также в тюрьме и на зоне. В последнем случае это почти правило: пахан всегда окружен лизоблюдами и подпевалами, готовыми растерзать любого по приказанию вожака.

Подобное поведение обнаруживается, например, у таких обезьян, как макаки. Они мельче павианов, тоже проводят много времени на открытых пространствах и живут большими стадами — до 200 особей. Иерархические отношения в группе не такие жесткие, но все-таки достаточно строго поддерживаются. Борьба за доминирование занимает у этих обезьян довольно много времени. При этом суд вершит не союз патриархов, как у павианов, а один доминант, без труда удерживающий всех в повиновении. Объединяться с кем-либо нет нужды, поскольку макаки имеют отвратительную поведенческую программу, встречающуюся и у некоторых других видов высших млекопитающих (например, у собак). Кто внимательно читал «северные» рассказы Джека Лондона, должен помнить, как происходит выяснение отношений в стае полудиких ездовых собак. Претендент на первое место затевает с вожаком стычку, а расположившаяся вокруг стая следит за ходом поединка. Если один из противников начинает сдавать или падает, другой может спокойно отойти в сторону: свора бросается на неудачника и рвет его на части.

Макаки поступают так же. Доминанту достаточно только приступить к наказанию подчиненного, как остальные радостно спешат на помощь, причем наибольшую активность проявляют нижайшие из низших, ютящиеся на самом дне пирамиды. Психологическая подоплека этого феномена лежит на поверхности: забитые и бесправные обитатели дна, унижаемые и третируемые, обычно могут переадресовывать накопившуюся агрессию только неодушевленным предметам. Понятно, что такая разрядка приносит мало радости, а тут вдруг открывается возможность отвести душу. Вчерашние парии получают карт-бланш и с упоением травят неугодного: бьют и кусают несчастную жертву, бросают в нее калом, тычут подвернувшейся под руку палкой. Интересно, что к этому подключаются и самки, обычно не играющие в иерархические игры самцов, причем действуют усерднее всех. Дольник пишет: «Такой простой механизм позволяет доминанту без особого риска для себя подавлять нижестоящих. Стоит только начать, а дальше общество докончит».

Коллективные расправы всегда осуществляются руками негодяев и люмпенов, обитателей социального дна, не желающих и не умеющих отвечать за свои поступки. Никакой вины они за собой не чувствуют: а что такого, как люди, так и я…

Даже на такой крошечной модели, как очередь в магазине, можно увидеть, насколько эффективно работает эта гнусная программа. Хамоватой продавщице, как правило, не составляет никакого труда натравить очередь на покупателя, вздумавшего качать права, пусть даже он печется об общих интересах. Хорошо написано об этом у Дольника: «Вы замечали, что легче всего ей втянуть тех, кто подсознательно чувствует себя ниже и слабее других: женщин легче, чем мужчин, пожилых женщин легче, чем молодых, ближайших к продавщице покупателей легче, чем стоящих дальше? Вы думаете, продавщицу этому тонкому психологическому приему нужно учить? Нет, она его быстро находит в своем подсознании».

Стоит ли удивляться, что на такой богато унавоженной почве легко распускаются самые отвратительные тиранические режимы? Все без исключения тираны стремятся взять деятельную и вменяемую оппозицию к ногтю и опираются на народ, на так называемое агрессивно-послушное большинство, которое восторженно рукоплещет отцу родному, когда тот устраивает показательную выволочку одному из своих сатрапов. Если же опальный вельможа, потеряв нюх, продолжает кочевряжиться, то его под белы рученьки оперативно препровождают в места, не столь отдаленные. И это еще не самый плохой вариант: в менее гуманные времена таких упрямцев без долгих разговоров отдавали рассерженной толпе, и тогда уже она вершила свой скорый суд.

Однако вернемся к нашим павианам — вздорным, жестоким, но все-таки не таким подлым, как макаки, забрасывающие собратьев экскрементами. Мы помним, что стержнем строгой павианьей иерархии является возрастной принцип, который время от времени может нарушаться. При прочих равных пожилой член стада всегда стоит на голову выше, чем агрессивный молодняк, но дерзких и честолюбивых субдоминантов такой порядок вещей часто не устраивает. Они создают дружественные союзы, прекрасно понимая, что совместными усилиями повысить свой иерархический ранг куда проще, чем действуя поодиночке. Подобная стратегия оправдывается далеко не всегда, поскольку молодые самцы предают друг друга, особенно если вдруг выясняется, что у объекта их притязаний тоже имеется сильный партнер. Череда распасовок может продолжаться достаточно долго, пока наконец не оформится прочный и надежный союз, готовый пробиваться наверх всеми правдами и неправдами. Вот из таких упертых молодых самцов, крепко держащихся друг за друга, получаются потенциальные иерархи, имеющие в перспективе шанс взобраться на вершину пирамиды.

Юрий Нагибин в своей замечательной «Книге детства» исчерпывающе описал механизм выстраивания властной вертикали у подростков. Он рассказывает о том, как пренебрег неписаным законом возрастного соподчинения — в честном поединке начистил морду парню, который был много старше него, но вместо ожидаемых лавров получил отлуп.

«Сомнения не оставалось: меня ждет суровое возмездие. Я поднял дерзновенную руку не просто на слабосильного верзилу Соломатина, а на нечто высшее, затрагивающее всю дворовую аристократию, и мне не уйти от расплаты. И когда во время игры в ножички задиристый щуплый Курица, стоявший в табели на ступень выше Борьки Соломатина, без всякого повода кинулся на меня и повалил, я пересилил искушение выбить дух из его хилого тела. С удивлением, близким к печали, я обнаружил, что Курица, хоть и пожилистее и покрепче Борьки Соломатина, тоже слабак, но голос высшего смирения произнес внутри меня: покорись! Курица сплясал на моих костях победный танец и, оглядываясь на своих сверстников, молчаливо наблюдавших экзекуцию, спросил: "Получил? Хватит с тебя?" Он приметно дрейфил. «Хватит», — сказал я и увидел, как потеплели лица окружающих. Порядок был восстановлен, слава порядку!..»

Высокий иерархический ранг — отнюдь не синекура. Павиану, угнездившемуся на самой верхотуре, некогда почивать на лаврах — дел у него выше крыши. Сидя на возвышении и грозно хмуря брови, он внимательно следит за своими подданными. Возвышение в данном случае не метафора: когда стадо располагается лагерем, иерархи занимают самую высокую точку, откуда далеко видно во все стороны. В первую очередь, его внимание нацелено на самок детородного возраста, ибо геронты считают их своей собственностью и не позволяют им спариваться с кем попало (такая инициатива строго наказуема). Но самки себе на уме, а потому за ними нужен глаз да глаз. Всех прочих тоже нельзя оставить без внимания. Если кто-то выкопал что-то вкусное, это следует незамедлительно отобрать.

Патриарх стучит себя в грудь, похлопывает по гениталиям и время от времени призывает то одного, то другого самца, заставляя его принять унизительную для него самочью позу подставки для спаривания. Впрочем, насколько эта поза унизительна — вопрос открытый. Например, Лоренц убежден, что обезьяна, производящая этот ритуал, просто признает более высокий ранг той обезьяны, которой он адресован, и описывает весьма показательный случай:

«Я видел однажды в Берлинском зоопарке, как два сильных старых самца-гамадрила на какое-то мгновение схватились в серьезной драке. В следующий миг один из них бежал, а победитель гнался за ним, пока наконец не загнал в угол, — у побежденного не осталось другого выхода, кроме жеста смирения. В ответ победитель тотчас отвернулся и гордо, на вытянутых лапах, пошел прочь. Тогда побежденный, вереща, догнал его и начал просто-таки назойливо преследовать своей подставленной задницей, до тех пор пока сильнейший не "принял к сведению" его покорность: с довольно скучающей миной оседлал его и проделал несколько небрежных копулятивных движений. Только после этого побежденный успокоился, очевидно убежденный, что его мятеж был прощен».

Об отношениях полов у приматов и о символическом значении подставной позы мы в свое время поговорим более обстоятельно. Здесь же еще раз отметим, что безмятежной жизнь геронта не назовешь. Он постоянно в тонусе, настороже и начеку. Три вещи заботят его больше всего: сохранение и приращение территории, контроль над самками и власть.

Давайте присмотримся к стаду павианов на отдыхе и на марше. Собираясь перевести дух, стадо располагается особым порядком — своего рода лагерем, причем самцы-доминанты занимают господствующую высоту. Вокруг них размещаются самки с детенышами, а периферию лагеря охраняют субдоминанты — самцы второго иерархического ранга. Все эти профилактические меры в высшей степени целесообразны, ибо направлены на защиту от внезапного нападения степных хищников.

На марше павианы тоже соблюдают строгий порядок. В середине стада идут доминанты, поскольку такое положение — одновременно и удобный командный пункт, и самое безопасное место: иерархи без крайней необходимости не намерены рисковать собой. Их окружают самки, готовые к спариванию, самки с малышами и несамостоятельные детеныши постарше.

Рассказывает В.Р. Дольник:

«Впереди стада, на расстоянии видимости, идут… субдоминанты. Это авангард, наиболее опасное место в построении. Почему субдоминанты оказались в авангарде, понятно: отношения с иерархами у них довольно напряженные, и поэтому они предпочитают держаться подальше от доминантов и не видеть их. Те же, напротив, предпочитают не терять субдоминантов из поля зрения, ибо все время подозревают их в двух грехах: прелюбодеянии с самками и в покушении на власть. Обнаружив опасного хищника, авангард развертывается вогнутым оборонительным полумесяцем и стремится задержать его, быстро и слаженно маневрируя».

Как правило, шагающим впереди бойцам удается оттеснить и отрезать хищника от стада, что позволяет остальным обезьянам организованно отступить. В такой ситуации даже леопард — гроза павианьего племени — предпочитает не связываться и отыграть назад, ибо прекрасно знает, что субдоминанты решительны и отважны, действуют сообща и дерутся с абсолютным презрением к смерти. Они мстительны, беспощадны и не постоят за ценой — если даже не сумеют прикончить врага, то почти наверняка серьезно его изувечат. Не чуждо павианам и альтруистическое поведение, доходящее иногда до самопожертвования. Кто-то из натуралистов рассказывал, как боевое охранение обезьяньего стада обнаружило притаившегося в засаде леопарда, и тогда два крупных самца, никем не понуждаемые, совершили сложный фланговый маневр, зашли хищнику в тыл и дружно на него напали. Незадачливый охотник сражался отчаянно и убил обоих врагов, но те так и не разжали челюстей. И леопард отправился в мир иной вместе со своими камикадзе.

Позади стада движется арьергард, состоящий из самцов третьего иерархического ранга. Их задача — обеспечить в случае чего тыловое прикрытие. Этих самцов доминанты пока не опасаются, поэтому свободно могут позволить им находиться у себя за спиной. Если стадо пересекает опасный участок, где обзор минимален, фланги дополнительно контролируются группами бокового охранения. Всякий, изучавший историю военного дела или хотя бы просто служивший в армии, сразу же скажет, что это не что иное, как типичное построение пехоты на марше, не претерпевшее почти никаких изменений от Ромула и до наших дней. Современные боевые уставы требуют неукоснительного соблюдения именно такого порядка (если, конечно, подразделение идет пешком, а не на боевых машинах), и нет оснований считать, что наши двуногие предки 3 миллиона лет назад поступали иначе. Ничего удивительного — сходные условия неизбежно порождают близкие поведенческие стереотипы, и отбор раз за разом воспроизводит однажды найденное удачное эволюционное решение. Великий Конструктор не балует нас разнообразием, поскольку главный его критерий — выживание вида, а заковыристые штучки он легко пускает побоку. Это явление называется конвергенцией и может выступать в тысяче обличий. Иногда дело доходит до почти буквального внешнего сходства, как у ископаемых ихтиозавров и современных дельфинов: они похожи как две капли воды, хотя первые — пресмыкающиеся, а вторые — млекопитающие, то есть генетического родства между ними чуть да маленько. Однако гены генами, а среда средой, и отбор перекраивает тела своих творений, приводя их к общему знаменателю.

Обезьяны открытых пространств — территориальные животные, потому защита своих владений — священный долг каждого павиана. Процветание популяции зависит от качества территории напрямую, так как она является прежде всего кормовой базой, обеспечивающей благополучие стада. А поскольку пустых, незанятых земель в африканской саванне негусто, нужно свои владения беречь и пытаться отнять что-нибудь у соседей. Но соседи тоже стерегут свои владения и тоже готовы покуситься на чужое. Отсюда следует неизбежность территориальных конфликтов.

Как в наши дни проходят встречи на высшем уровне? Гость приземляется в столице, а хозяин уже тут как тут, причем не один, а в сопровождении бравых молодцов, затянутых в униформу и выстроившихся прямо на летном поле. Неспешная прогулка первых лиц вдоль неподвижного строя военных составляет необходимую часть ритуала. Гость своих солдат с собой не везет. Но так было не всегда. Когда средства сообщения были не столь совершенны, встреча глав государств происходила обычно на границе, и каждый властитель являлся в сопровождении собственного военного эскорта.

А теперь посмотрим, как ведут себя два стада павианов, сошедшихся на рубеже, разделяющем их владения. С обеих сторон вперед выходят крупные самцы, разворачиваются полумесяцем, останавливаются и принимают угрожающие позы. Иерархи, неторопливо проходя сквозь строй, медленно сближаются, глядя друг другу в глаза. Если оснований для беспокойства нет (территория не нарушена, стадо знакомое и т. п.), иерархи сходятся на границе и обмениваются ритуальными объятиями. После этого могут встретиться и обняться более молодые самцы.

Когда же граница нарушена, дело принимает совсем иной оборот. Пограничный конфликт налицо и настоятельно требует скорейшего урегулирования. Тут, разумеется, уже не до объятий. Если это произошло случайно, провинившееся стадо спешит ретироваться, не ввязываясь в стычки. Если же это сделано намеренно, то может означать только одно: у соседей имеются территориальные претензии, и они всерьез намереваются пересмотреть границы сопредельных владений. Вопрос о границах решается чинно и благородно — в рыцарской схватке иерархов на глазах своих соплеменников. Все просто, как дважды два: в зависимости от исхода поединка территория перекраивается, и победитель на законных основаниях прирезает к своим владениям соседский участок.

В древности люди тоже широко практиковали этот щадящий прием. Чтобы избежать бессмысленного кровопролития, враждующие стороны выставляли элитных бойцов, и спорный вопрос решался в схватке. Этот полезный способ урегулирования взаимных претензий сохранялся до Средневековья (вспомните поединок Пересвета с Челубеем на Куликовом поле). Этнографы обнаруживают этот способ, превратившийся в ритуал, у некоторых отсталых народов. Там тоже дело ограничивается единоборством, а если столкновение враждующих групп все-таки происходит, оно подчинено определенным правилам и носит сугубо символический характер. После скоротечной схватки та сторона, где больше раненых и убитых, обращается в бегство, а победитель ее не преследует.

Разобравшись с поведением стадных животных, мы неизбежно приходим к выводу, что равенство и братство — не более чем миф, причем миф вредный и опасный, ибо попытки построить царство божие на земле, которые человек с упорством, достойным лучшего применения, предпринимал испокон веков, всегда заканчивались большой кровью. К сожалению, сотворить утопию можно только на бумаге, потому что такое общественное устройство решительно противоречит нашим врожденным программам поведения.

У замечательного поэта Саши Чёрного есть такие строчки (цитирую по памяти):

Религия является неотъемлемой частью культуры и возникла как общественный регулятор межчеловеческих отношений. Если бы святые отцы продолжали трудолюбиво возделывать свой сад, никому даже в голову не пришло бы предъявлять им какие-либо претензии. Но рано или поздно все без исключения метафизические системы начинают заявлять о том, что они владеют истиной в последней инстанции, и все увереннее вторгаются в области, где им делать совершенно нечего. К сожалению, сегодня едва ли не во всем мире полным ходом идет процесс религиозного ренессанса, и это обстоятельство, откровенно говоря, не может не настораживать.

Все чаще приходится слышать о том, что дарвинизм следует убрать из школьной программы по биологии. Успехи естественных наук вызывают скептическую ухмылку или глухое раздражение. Уже с высоких трибун и с телеэкранов звучат слова о том, что мир и человек — результат непознаваемого творческого акта. Священники все решительнее спекулируют на сложных научных проблемах и дают рекомендации вроде следующей: если ученые не могут договориться между собой, нужно «на всю историю мироздания посмотреть с точки зрения Богооткровенного учения».

Иногда приходится слышать, что принципиальной разницы между верой и наукой нет, поскольку и та и другая покоятся на одинаково зыбких основаниях. Спору нет, любое знание, в том числе строго научное, непременно содержит в себе элемент «веры», поскольку любое живое существо обречено действовать на основе неполной и неточной информации. Человек тоже принимает решения и строит модели, отталкиваясь от знания, содержащего пробелы. Так уж рассудила природа, и в известной логике ей не откажешь. Если бы мы воздерживались от действия, дожидаясь получения исчерпывающей информации, оно бы никогда не началось, что означает прекращение жизненных процессов. Поэтому любой наш поступок — всегда риск, ибо решение принимается в условиях дефицита информации. По той же самой причине любая теория или концепция неполна по определению, и ничего с этим не поделаешь. Мы разводим науку и метафизику по разные стороны вовсе не потому, что в первом случае непроверенной информации больше, а в другом — меньше; критерий их разграничения совершенно иного рода. Единственным — необходимым и достаточным — отличием научных утверждений от метафизических является возможность опытной проверки. Ученый может прийти к тому или иному умозаключению интуитивно, когда фактов, способных подтвердить его теорему, практически нет. Это выглядит как озарение. Его догадка только тогда получит права гражданства в науке, когда подвергнется экспериментальной проверке, а до тех пор она будет оставаться не более чем остроумной гипотезой.

Вера же, напротив, в опытной проверке не нуждается и бежит от нее, как черт от ладана, ограничиваясь сугубо декларативными заявлениями. Кроме того, точные науки потому и называются точными, что оперируют строгой терминологией, не допускающей неоднозначного толкования. Всякий честный опыт может быть легко повторен другим исследователем в любой точке земного шара, если граничные условия заданы правильно.

Совершенно очевидно, что так называемые священные книги этим строгим требованиям не отвечают. Их расплывчатые тексты, изобилующие метафорами, допускают тьму толкований, на чем, собственно говоря, и строится вся экзегетика. В такой текст можно вчитать все что угодно. Прекрасной иллюстрацией к сказанному могут послужить упражнения Софуса Бугге (1833–1907), крупнейшего норвежского лингвиста, текстолога, фольклориста, рунолога и мифолога. Известный отечественный специалист по скандинавской культуре М.И. Стеблин-Каменский в своей книге «Миф» пишет, что этот эрудит благодаря своему необыкновенному комбинационному дару мог доказать все что угодно и тут же опровергнуть доказанное. Так что, если даже допустить на минуту, что Моисей действительно получил на горе Синай откровение в грозе и буре, проверить сие опытным путем у нас нет никакой возможности.

Привлекательность религиозного взгляда на мир объясняется сравнительно просто. Все метафизические системы, будь то туманно-многозначительные восточные учения или европейские схоластические конструкции, перегруженные изысканной формальной логикой, в сущности, очень просты, особенно по сравнению с реальной сложностью мира. Именно этой простотой и к тому же редкой безапелляционностью своих утверждений они и привлекают к себе людей. Любая из этих систем на пальцах объяснит нам, что мир возник так-то и так-то, что создал его тот-то и тот-то, а назначение человека состоит в том-то и том-то. Такой подход дает возможность все понять, ничего не узнав. Приращение нового знания равно нулю, поскольку ответы на все вопросы известны заранее.

Представить себе Творца, пекущегося о судьбе каждого отдельно взятого гражданина, я, например, не в состоянии. Планета Земля — это крошечный шарик, который крутится вокруг заурядного желтого карлика (астрономы именно так определяют место Солнца в звездной номенклатуре), затерявшегося на задворках галактической спирали. И таких галактик только в доступной наблюдениям части Вселенной насчитывается несколько сотен миллионов. Если Творец действительно существует, вообразите масштаб тех задач, которые ему приходится решать. Неужели ему больше нечем заняться, кроме как непрерывно вмешиваться в судорожное копошение протоплазмы на поверхности заштатной планеты? Представьте себе тысячи планет, изобилующих райскими яблоками, хотя яблони там не растут; дивизии пилатов; толпы иуд; леса распятий; непорочное зачатие у существ, сама физиология которых исключает такое понятие, поскольку они обходятся без копуляции, — перемножьте евангельский рассказ на сонм галактических миров, и вы получите карикатуру на веру. Даже гипотеза бога-демиурга, сотворившего этот мир и после отошедшего от дел, положения не спасает, потому что противоречит бритве Оккама: не следует умножать число сущностей сверх необходимости.

Религия, как и все вещи на свете, хороша на своем месте. Для чего науку и веру сталкивать лбами? Пусть вера остается верой, а наука — наукой. Им не к лицу драться за прихожан — паствы хватит на всех. А если принять во внимание, что сама паства охотно посещает оба храма, то вопрос решается сам собой. Умные теологи понимали это всегда и не стремились во что бы то ни стало подкрепить или опровергнуть тот или иной научный тезис строчкой из Священного Писания.

В Средние века в большом ходу были доказательства бытия божьего, коих насчитывалось ровно пять. Значительно позже великий немецкий философ Иммануил Кант (1724–1804) предложил свое (шестое) доказательство, ну а о седьмом наслышан всякий, читавший роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Познакомимся с доказательством известного теолога и философа Ансельма Кентерберийского (1033–1109).

«Возможно представить себе существо, которое не может быть мыслимо несуществующим. Оно выше такого, которое можно мыслить несуществующим. Следовательно, если то существо, по отношению к которому нельзя себе представить высшего, может быть мыслимо несуществующим, то оно не является тем, по отношению к которому нельзя себе представить высшего. Но это непримиримое противоречие. Следовательно, вполне достоверно, что есть существо, по отношению к которому немыслимо существование высшего существа, и нельзя себе представить такое существо несуществующим, и это существо есть ты, наш господин, наш Бог».

Эта цитата приведена по книге доктора физико-математических наук А.И. Китайгородского. Он подробно разбирает аргументацию Ансельма, поэтому предоставим ему слово.

«…Это не насмешка. Так и написано. Более того, в книге, из которой я взял эту цитату, сказано, что доказательства Ансельма имело большое влияние на Декарта, Спинозу, Гегеля… Не знаю! Если это так, то тем более удивительно.

Разобраться в доказательстве Ансельма надо с некоторым напряжением мыслительных способностей. Юными схоластами оно, вероятно, выучивалось наизусть и декламировалось нараспев.

Итак, есть существо, которое нельзя себе мыслить несуществующим. (Ну что же, согласимся с этой посылкой. Например, самого себя мне как-то тяжело мыслить несуществующим.) Обозначим его буквой Б.

Далее говорится, что есть существа, которые можно мыслить несуществующими. И с этим согласимся. Скажем, можно мыслить несуществующей собаку с тремя хвостами. Обозначим это существо буквой С.

Ансельм говорит: Б выше С. Что под этим понимается? Выше по росту, по значимости, по цене?.. Не очень ясно. Ну да ладно, пусть Б будет выше С во всех отношениях.

Впрочем, почему? А может быть, треххвостая собака выше?

Да, нельзя сказать, чтобы посылки доказываемой теоремы были очевидны.

Ну а сама теорема?

Она вполне безупречна. Вот она: Б не может не существовать, поскольку это противоречит определению Б».

Не хотелось бы, чтобы на смену строгим и внятным научным суждениям пришли такие «доказательства». Мне больше по душе высказывание деятеля ранней христианской церкви Тертуллиана (около 160 — после 220):

«Сын Бога был распят: я не стыжусь этого, хотя люди обязаны стыдиться этого. Сын Бога умер; в это нужно верить, хотя это абсурдно. Он был распят и воскрес: это несомненно так, поскольку это невозможно».

Четко и ясно. И нет нужды ни в каких естественнонаучных аргументах. Блаженны верующие, ибо их есть царствие небесное…

Итак, мы будем исходить из того, что религия есть не что иное, как самый обычный социальный институт и необходимая часть культуры, посредством которой человек приспосабливается к среде обитания. Вместо того чтобы видоизменяться, умный примат, овладевший огнем и речью, двинулся принципиально иным путем: решительно поставив на социальность, он сыграл ва-банк и в значительной степени освободился от давления естественного отбора. А поскольку корни многих общественных институтов (и религия, вынужденная как-то компенсировать изначально слабый моральный кодекс, здесь отнюдь не исключение) растут из биологии, в чем нам уже не раз пришлось убедиться, имеет смысл попытаться их вскрыть. К сожалению, проблема генезиса религии относится к числу так называемых проклятых вопросов и наряду с происхождением жизни, становлением человека как вида и возникновением языка не имеет удовлетворительного решения. Мы слишком мало знаем и потому вынуждены ограничиться самыми общими соображениями. В такой подвешенной ситуации всегда проще начать с критики предшественников, тем более что они подставляются на каждом шагу.

Биологи обычно выделяют четыре признака, которые позволяют говорить об уникальности вида Homo sapiens среди прочих млекопитающих, в том числе и приматов: прямохождение, членораздельная речь, пользование огнем и умение создавать и совершенствовать орудия труда, изготовленные из материалов, находящихся за пределами естественного биологического круговорота. Иногда говорят о врожденном религиозном чувстве, которого все другие твари вроде бы лишены, хотя проверить сей тезис не представляется возможным. Обычно пресловутое религиозное чувство (конечно, если пустить побоку идею грехопадения) принято выводить из неразвитости первобытного сознания, его принципиально иной организации и страха дикаря перед силами природы. Якобы доисторический человек был не в состоянии как следует разобраться в хитросплетении причинно-следственных связей и без конца мешал в одну кучу закономерное и случайное, не умея надежно отделить существенное от наносного. Бестолково тычась во все углы, как слепой щенок, он рано или поздно должен был наделить неподвластные ему стихии свободой воли, то есть обожествить их. Однако, следуя по этому пути, мы немедленно упираемся в тупик.

Хорошо известно, что люди, жившие в каменном веке, не испытывали никакого трепета перед природными катаклизмами и были замечательно приспособлены к среде обитания. Суровая природа пугала их не больше, чем других животных, но в отличие от них они умели поставить ее дары себе на службу. Этнографическая литература свидетельствует об этом совершенно недвусмысленно, и у нас нет оснований считать, что в глубокой древности дело обстояло иначе. Для чего далеко ходить за примерами? Даже беглое знакомство с пещерными фресками верхнего палеолита не оставляет сомнений, что люди не только не боялись природы, но и великолепно ее знали.

Иногда говорят об особом мистическом сознании первобытных людей, якобы не имеющем ничего общего с мышлением цивилизованного человека. При этом обычно вспоминают французского этнографа Люсьена Леви-Брюля, который писал о прелогическом (дологическом) мышлении людей каменного века. К сожалению, Леви-Брюля сплошь и рядом понимают неверно (быть может, тому виной перевод), потому что мышление как таковое его интересовало меньше всего, и он, конечно же, прекрасно понимал, что логика дикаря ничуть не хуже нашей. Его занимали в первую очередь такие тонкие материи, как ментальность и духовный мир доисторического человека, которые весьма причудливы и плохо стыкуются с психологией современных людей. И что же в этом удивительного? Только в плохих исторических фильмах психология, например, древнеегипетских фараонов ничем не отличается от поведения кровавых тиранов XX века. Подлинная мотивация их поступков не лежит на поверхности и вряд ли может быть вскрыта путем банального сопоставления в диахронии.

Гипотеза, выводящая происхождение религиозного чувства из столбняка, охватившего примитивного человека, едва ли не самая древняя, эту точку зрения разделяли еще античные философы, в частности Демокрит и Эпикур.

Обратимся к другим теориям происхождения религии, которых существует великое множество и которые принято объединять в своего рода кластеры по принципу их генетического сходства. Так, вышеизложенная «теория внезапного столбняка» целиком и полностью укладывается в разряд эмоционалистских теорий, танцующих от чувства ужаса, которое первобытный человек якобы переживал, столкнувшись с грозным явлением природы. Такие теории, изрядно модифицированные, до сих пор пользуются популярностью и весьма востребованы. Существует обширный класс теорий, выводящих веру в Бога из того рассуждения, которое должно было неминуемо посетить нашего далекого предка (так называемые интеллектуалистские теории), или из той пользы, которую вера в Бога приносит обществу (социологические теории), но разбирать их все мы не станем. Ограничимся курьезной теорией немецкого филолога Узенера, на которую ссылается Стеблин-Каменский.

«Когда, — пишет этот высоколобый интеллектуал, — мгновенное впечатление наделяет вещь, видимую нами… состояние, в котором мы находимся, действие силы, которое нас поражает, значением и мощью божества, то почувствован и создан мгновенный бог».

Вы все поняли, уважаемый читатель? Создан мгновенный бог — и все дела. За разъяснениями обращайтесь к Узенеру…

Сам М.И. Стеблин-Каменский полагает, что религия (даже в ее зачаточной форме) ни в коем случае не могла предшествовать мифологии. Он пишет: «Бесспорно в отношении мифа только одно: миф — это повествование, которое там, где оно возникало и бытовало, принималось за правду, как бы оно ни было неправдоподобно». При этом следует иметь в виду, что миф — это не обязательно рассказ о проделках богов (его персонажами являются и животные, и люди) и уж совершенно точно — не примитивная наука, как вполне серьезно полагали ученые позапрошлого века. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у очень многих народов так называемые этиологические (объясняющие) мифы отнюдь не составляют основного корпуса мифологических текстов. Генезис мифа — это отдельная и очень непростая проблема, анализ которой увел бы нас далеко в сторону. Скажем только, что мифологическое истолкование реалий окружающего мира, по всей вероятности, было неизбежно на определенном этапе исторического развития, и синкретическое (нерасчлененное) мышление работало по своим непреложным законам. Мир был полон новых и удивительных вещей, еще не имевших названий, и все они вызывали живой отклик в душе доисторического человека.

С точки зрения М.И. Стеблина-Каменского, религиозные верования могли вырасти только из мифа. Обратная последовательность исключена, поскольку противоречит альфе и омеге мифологического мышления. Если мы на мгновение допустим, что вера в сверхъестественное утвердилась раньше мифа, значит, миф — явление сугубо вторичное. Сначала возникла вера вместе с обрядностью и культом, а миф подключился позже, разложив все по полочкам. Однако при таком развитии событий совершенно невозможно представить, каким образом сметанные на живую нитку байки вдруг сделались повествованием о реальных событиях, происходивших давным-давно. Если миф вторичен по отношению к религии и представляет собой что-то вроде сочинения на заданную тему, единственная цель которого — облечь в наглядные образы бесплотную религиозную идею, то совершенно непонятно, как люди, верящие в того или иного бога, могли одновременно верить в реальность того, что о нем выдумывалось. Поэтому куда разумнее предположить, что события развивались в обратной последовательности: персонажи мифа постепенно приобрели сакральное значение и стали объектом культа. И в самом деле: что может быть естественнее, чем обожествление мифических героев и фантастических чудовищ? Могущественные персонажи мифа рано или поздно должны были обрести самостоятельное существование и сделаться объектом религиозного поклонения, ибо у кого же еще искать защиты, как не у легендарных героев, знающих наверняка, что было, что есть и что будет?

Все это замечательно и местами даже очень интересно, скажет иной внимательный читатель, но все-таки весьма туманно. Где же, в конце концов, многажды обещанные биологические корни религиозных представлений? Хотелось бы, так сказать, бросить взгляд. Спокойно, уважаемый читатель, седьмое доказательство будет вам предъявлено немедленно.

Итак, что нам могут поведать этологи о происхождении религии? Оказывается, немало интересного. Пожалуй, начать наш рассказ имеет смысл с суеверий и предрассудков. Как ни странно, люди очень суеверны от природы, и особенно наглядно это проявляется в мелочах. У многих портится настроение, когда дорогу им перебежит черная кошка, а некоторые в таких случаях готовы немедленно повернуть назад и переменить маршрут. Даже если человек решает идти вперед, досадная неприятность, как заноза, еще долго будет о себе напоминать. Если нам предстоит ответственный экзамен, мы нередко стараемся одеться точно так же, как в прошлый раз, когда все окончилось благополучно. Выходя из дому по важному делу, мы непременно обратим внимание на пол первого встречного, и не дай бог встретить женщину, да еще с пустым ведром. В высшей степени суеверны спортсмены и артисты. Широко известна история, приключившаяся со знаменитым Карузо, который однажды во время гастрольной поездки вдруг обнаружил, что забыл взять с собой талисман, с которым никогда не расставался. Потрясение певца было столь велико, что он не смог заставить себя выйти на сцену.

Можно вспомнить и об одолевающих нас на каждом шагу бессмысленных страхах: потушен ли в квартире свет, выключен ли газ, закрыт ли кран на кухне и т. п. Иногда тревога не отпускает ни на минуту и бывает настолько интенсивной, что заставляет вернуться и проверить, все ли в порядке. Чтобы побороть выматывающие душу фобии, многие люди придумывают для себя специальные ритуалы. Допустим, человек говорит себе, что если он успеет сосчитать до сорока пяти, прежде чем свернет за угол, то все обойдется. Психологи и психиатры называют такие меры защитного характера ритуалами; это своего рода виртуальные талисманы, обереги, помогающие справиться с нелепым и немотивированным страхом. Дети и психически больные люди способны изобретать очень сложные ритуалы. Если вы откроете учебник психиатрии, то найдете там огромное количество самых разнообразных фобий: агорафобия (боязнь открытых пространств), клаустрофобия (боязнь замкнутых помещений), эрейтофобия (страх прилюдно покраснеть), а также страх перед острыми предметами и т. д. Этот список весьма внушителен и занимает не одну страницу (существуют даже такие экзотические вещи, как страх страха — фобофобия). Итак, мы вынуждены констатировать, что ритуальное поведение — характерная черта нашего вида.

При этом далеко не все знают, что поведение животных тоже в высшей степени ритуализовано. Всякое действие совершается в строго определенной последовательности, и животное старается не нарушать раз и навсегда заведенного порядка.

Яркий пример такого поразительного консерватизма приводит В.Р. Дольник.

«Мой говорящий попугай жако не терпит никаких перемен в комнате. Если на полу клетки вместо газеты постелить оберточную бумагу, он приходит в крайнее негодование. Когда его отправляют в клетку, он требует, чтобы сначала сказали: "Рома, в клетку!" Пройдя часть пути, в строго определенном месте он ожидает слов "Давай, давай быстрей!", перед входом в клетку ему следует напомнить, зачем он туда идет: днем — «купаться», вечером — «спать». После того как он вошел в клетку, нужно сказать: "Ай, молодец, Рома, ай, молодец!" Стоит что-нибудь упустить, и он подсказывает, говоря это за вас. Если что-то напутали — возвращается к исходной точке и повторяет всю процедуру сначала. Зоологи знают, что в естественной обстановке поведение животных столь же консервативно. Они ходят по одной и той же дороге, осматривают одни и те же кормные места, отдыхают в одном и том же месте, останавливаются у одних и тех же предметов».

Когда животное идет по хорошо знакомой местности, оно никогда не отступает от раз и навсегда выбранного маршрута: здесь следует повернуть направо, там — снова направо, тут — налево, а вот тут — проскользнуть под склонившейся над землей веткой. Приспособительный смысл таких нелепых и жестких ритуалов темен только на первый взгляд. В свое время К. Лоренц убедительно объяснил природу этого загадочного явления. Дело в том, что новое, нетрадиционное решение почти всегда сопряжено с некоторым риском, а потому гораздо безопаснее следовать проторенной дорогой. Ход рассуждений здесь примерно такой: вчера все прошло гладко, следовательно, и сегодня можно избежать неприятностей, если не лезть на рожон и соблюдать правила; вчера удалось найти вкусный гриб вон под тем кустом, следовательно, и сегодня нужно поискать там же — авось обнаружится еще один. Хотя ритуальное поведение выглядит глупостью, по-своему оно вполне целесообразно.

Слабый или неразвитый интеллект не умеет как следует разобраться в нагромождении причин и следствий, безошибочно отделить случайное и наносное от закономерного и существенного. Выстроить надежный причинно-следственный ряд не так-то легко, поскольку всегда есть опасность перепутать причину со следствием, что может обернуться бедой. Поэтому животное предпочитает не рисковать без надобности и фиксирует ситуацию целиком, не подвергая ее логическому анализу. Успешные комбинации накрепко запоминаются и в схожих условиях воспроизводятся стереотипно. Так безопаснее: если сработало раньше, значит, должно сработать и на этот раз.

В этом смысле мы почти ничем не отличаемся от животных. Не подлежит сомнению, что многие наши обычаи и традиции (вплоть до правил хорошего тона), складывавшиеся тысячелетиями, уходят своими корнями в разнообразные ритуалы прошлого. С другой стороны, любая религия, даже самая примитивная, включает в себя помимо культа еще и обряд, то есть строгий церемониал, совершающийся с соблюдением определенных правил. Понятно, что не все ритуалы, придуманные людьми, отражали реальное положение вещей: многие из них никуда не годились, но сохранялись столь же бережно, как «правильные» и работоспособные. Дело в том, что первобытное мышление было синкретичным — целостным, нерасчлененным, когда явления окружающего мира воспринимаются во всей их полноте. Первобытный человек не задавался вопросом «Что есть истина?», не разбирал ситуацию по косточкам, логический анализ в нашем понимании был ему чужд. Мир был нов и свеж, полон удивительных вещей, равновеликих в своей ценности. Христианский миссионер, пытаясь обратить язычника в свою веру, говорил ему о том, что непорочное зачатие — это чудо. Тот охотно соглашался и отвечал, что ведь и обычное зачатие — тоже чудо, так из-за чего же копья ломать? Первобытный человек был в гораздо большей степени художник, чем сухой логик, и потому мифы рождались только на определенном этапе исторического развития. Ну а со временем причудливый паноптикум, населявший мифологизированный мир, сделался объектом культа, ибо кому же поклоняться, как не могущественным персонажам мифа, в реальности которых человек не сомневался?

Другой важный момент, на который необходимо обратить внимание, — иерархическая соподчиненность всех стадных животных, о чем мы уже говорили. Предки человека тоже жили в коллективе, и этот коллектив был жестко структурирован, в противном случае австралопитек не сумел бы выжить на просторах африканской саванны. Вспомним павианов: на вершине иерархической пирамиды у них расположились несколько патриархов. Но такая пирамида, пишет В.Р. Дольник, неизбежно воспринимается как незавершенная, ибо наверху всегда остается место для сверхиерарха, пусть даже виртуального. Сверхиерарх из плоти и крови — явление в животном мире редчайшее и полностью реализовано только у собак. Свора ездовых, пастушеских или охотничьих собак находит естественное завершение, поскольку над вожаками всегда стоит хозяин иной породы — человек. В собачьих глазах человек — это недосягаемое божество, и ни одному псу даже в голову не придет претендовать на его место. У человека, как и у других стадных животных, существует инстинктивная потребность в подчинении, поэтому на вершине пирамиды рано или поздно должно появиться могучее сверхсущество, которому немедленно начнут воздавать божеские почести. Павиан, сидя на возвышении, громко кричит и воздевает руки к восходящему солнцу, как бы устанавливая с ним особые отношения. Ничего невероятного в этом нет: достаточно вспомнить хрестоматийную историю о молодом шимпанзе, который повысил свой иерархический ранг только лишь тем, что отыскал пустую канистру и научился ею грохотать к священному ужасу своих соплеменников.

Гораздо интереснее попробовать разобраться в звериной символике, которой человек испокон веку окружал институт власти. Присмотритесь повнимательнее к древним языческим культам, и вы почти всегда найдете изображения крупных кошек, хищных птиц и змей. В чем тут дело? Ларчик открывается просто. Кошачьи (и в первую очередь — леопард) были и остаются самыми опасными естественными врагами приматов, обитающих на открытых пространствах. Павианы боятся леопарда всю жизнь и нередко заканчивают свои дни у него в когтях. Мы тоже непроизвольно вздрагиваем, когда в темноте вдруг ярко загораются кошачьи глаза. Аналогичную реакцию, но только уже днем, может вызвать у нас сочетание желтого с черным, мелькнувшее в густой листве: именно так окрашена шкура леопарда. Это выплескивается наружу атавистический страх, сидящий у нас глубоко в печенках. Инстинкт подсказывает и предупреждает: будь настороже, потому что за поворотом притаилась твоя смерть. Послушаем В.Р. Дольника.

«Усиливая эти "хищные признаки" в облике животных, художники-иллюстраторы и мультипликаторы создают потрясающие по воздействию образы кровожадных хищников. Зачем? Чтобы дети пугались. Зачем же пугать их? Да потому, что им это нужно, они этого сами хотят — страшных волков, тигров-людоедов, чудовищ, страшных мест в сказках. Если их не даем мы, они придумывают их сами, то есть по сути сами устраивают для себя игровое обучение, чтобы узнавать хищников и проверять свои врожденные реакции на них. Эти хищники уже в Красной книге, давно они не едят людей, давно самая большая опасность для детворы — автомашины, но наши врожденные программы помнят о зверях, а не об автомашинах».

Между прочим, именно поэтому крупные кошки так красивы. Мы любуемся их грацией, яркой раскраской, бесшумными и уверенными движениями, исполненными скрытой угрозы. Так работает программа, она говорит: смотри внимательно и запоминай, не будь равнодушным, изучай повадки и мельчайшие движения этого зверя, чтобы не было мучительно больно, когда столкнешься с ним нос к носу. Что же касается хищных птиц и змей, то они человекообразным приматам не опасны, а вот небольшие древесные обезьяны их всегда очень боялись. Бесшумно скользя меж ветвей, змеи и совы охотились на маленьких пугливых обезьянок, так что наши атавистические страхи, выползающие из подсознания при виде гадов и кривоклювых орлов вполне объяснимы: это работает очень древняя программа.

Религиозные верования почти всех народов пестрят опасным зверьем и хищными птицами. Ольмеки, создавшие на юге современной Мексики городскую культуру еще во II–I тысячелетиях до новой эры, поклонялись ягуару, а пришедшие им на смену тольтеки воздавали почести жутковатой химере — пернатому змею Кецалькоатлю. У индейцев Центральной Америки он стал творцом мира и одним из главных божеств, а практиковавшие человеческие жертвоприношения ацтеки изображали его в высокой шапке из шкуры ягуара. В религиях и мифах Старого Света хищных птиц, змей и кошек тоже хоть отбавляй. Вспомните подвиги Геракла: еще в колыбели он задушил двух чудовищных змей, подосланных богиней Герой, а когда подрос, убил немейского льва и расправился со стимфалийскими птицами — опасными тварями, пожиравшими людей и разящими насмерть острыми железными перьями. Да и девятиглавая лернейская гидра, в ядовитой желчи которой Геракл вымочил свои стрелы, — отнюдь не безобидное беспозвоночное, а скорее кровожадный дракон, только без крыльев. Гильгамеш — шумерский мифоэпический герой — разделывался со львами, как со слепыми котятами, и разве можно после этого удивляться, что он стоял головой выше пугливых простых смертных? Герой — он на то и герой, чтобы играючи расправляться с атавистическими страхами голой обезьяны. Это всесильный сверхдоминант, и отношение к нему должно быть соответствующее — пылкая любовь, смешанная со священным ужасом. Рыцарь без страха и упрека, повелевающий кошками, змеями и хищными птицами, по праву заслуживает вакантного места на самой верхушке иерархической пирамиды. Его облик не обязательно должен быть антропоморфным; несокрушимому герою ничего не стоит обернуться кошмарной химерой, изображения которых сохранились на средневековых гравюрах и благополучно дожили до наших дней в виде геральдической символики. Таков, например, грифон — отвратительная помесь льва, орла и змеи. Между прочим, весьма любопытно, что древнеегипетский фараон, которого обычно изображали исполином, высокомерно взирающим на поверженных в прах подданных, копошащихся возле его ног, иногда предстает перед нами в виде растерянного маленького человека, прячущегося под брюхом гигантского сокола между его когтистых лап.

Атавистические мотивы без особого труда обнаруживаются даже в американском фольклоре. В увлекательной книге под названием «Однажды один человек» (сборник американского фольклора) особенно восхищает история Пекоса Билла, уроженца Техаса. Когда Билл, личность бесспорно харизматическая и обуреваемая благородными порывами, переколотил всех негодяев в округе, ему сделалось смертельно скучно, и он поехал по белу свету искать парней пожелезнее. По дороге на него набросилась гремучая змея, но Пекос не хотел, чтобы змея потом шипела, будто он напал первым, и потому позволил агрессивному пресмыкающемуся укусить себя целых три раза. После этого он элементарно вытряхнул дух из змеи. Через короткое время путь ему преградил кугуар (так в Америке зовут пуму), но бравый Пекос ухватил хищника за загривок и как следует отстегал гремучей змеей. Когда кугуар жалобно заскулил и начал лизать Биллу руки, тот взнуздал его и, нахлестывая змеей, поехал дальше. Стоит ли говорить, что когда он добрался-таки до железных парней, запросто перекусывавших зубами гвозди, и спросил, кто у них тут главный, поднялся верзила семи с половиной футов росту и сказал: «Раньше я был, а теперь ты будешь…» Вот как себя ведут настоящие герои!

Резюмируем: ритуальное поведение, доставшееся нам в наследство от животных предков, прямиком приводит нас к обрядности и строгому соблюдению традиций, которые являются не только важнейшим атрибутом всех религий, но и светского поведения в том числе, тоже стоящего на соблюдении определенных правил. Потенциальный сверхдоминант, вознесенный на вершину иерархической пирамиды, должен без труда побивать всех хищников, которых до судорог боятся инстинктивные программы, — крупных кошачьих, хищных птиц и змей. Как можно не уважать сакрального героя, одним движением пальца повергающего в прах леопардов и львов, не боящегося ползучих ядовитых гадов? Когда Геракл сражался с лернейской гидрой, на помощь ей выполз огромный рак Каркин и вцепился ему в ногу, но истинного героя такими пустяками не проймешь: Геракл беднягу просто растоптал. Напоследок еще немного из Дольника.

«Итак, наверху могут оказаться и предок-герой, и сверхчеловек, и некоторые животные, и силы природы.

Если такой объект подчинения, поклонения и задабривания образовался, то живые люди, стоящие на вершине пирамиды — иерархи, — будут изображать союз с ним, какие-то особые отношения. То есть будут выполнять роль жрецов или шаманов. Эта вольная или невольная мистификация обретает свою логику, по которой орущего на восходе Солнца павиана удобнее признать участником культа Солнца, особенным животным, наделенным священным чувством».

Что же касается моральной компоненты религиозных верований (хрестоматийные заповеди «почитай отца и мать», «не убий», «не укради», «не пожелай ни жены своего ближнего, ни вола его» и т. п.), то здесь все обстоит еще проще: изначально слабая естественная мораль настоятельно требовала жестких формулировок в виде запретов и предписаний.

Слов нет, биология очень важна (гуманитарии, к сожалению, часто об этом забывают), но она — только почва, на которой вырастает упрямый чертополох социальных связей. Например, представляется весьма вероятным, что страх смерти имеет самое непосредственное отношение к генезису религии, поскольку человек — единственное животное, знающее о конечности собственного существования. С другой стороны, очень трудно вообразить зарождение метафизики в какой бы то ни было форме на безъязыковой стадии антропогенеза. Развитая коммуникация — совершенно необходимое условие становления метафизических представлений.

Не будет большим преувеличением сказать, что без исправно функционирующей системы коммуникации, какой является членораздельная речь, человек никогда бы не сделался человеком. С другой стороны мышление и речь не тождественны, между ними нельзя ставить знак равенства. Мышление шире речи и не покрывается ею без остатка, всегда остается нечто неуловимое, для чего мы не умеем подыскать адекватной словесной формулировки. Мышление далеко не всегда связано с речью: невербально мыслят и шахматист, и ученый, и изобретатель. Хорошо известно, что великие научные открытия рождаются как бы из ничего, в моментальном акте прозрения, который со стороны выглядит совершенным чудом. Это работает интуиция, а формальная логика в это время молчит. Интуитивная догадка подобно вспышке молнии выхватывает из мрака предметы, и в ее блеске становится далеко видно во все концы земли. Интуиция противоположна логическому рассуждению, она неразложима на пошаговые этапы, и если допустить, что логика все же присутствует в интуитивном акте, то это какая-то другая логика. Основной признак интуитивного мышления — свернутое восприятие всей проблемы сразу. Отдельные звенья выпадают, и на свет божий появляется готовое решение. Вдохновение — это быстро сделанный расчет, говаривал Наполеон Бонапарт. Разумеется, он имел в виду интуицию.

Французский математик Жак Адамар (1865–1963) рассказывал, что, решая сложную проблему, он мыслит пятнами неопределенной формы, которые танцуют, мельтешат и накладываются одно на другое. Слова при таком мышлении — только досадная помеха. В конце концов это калейдоскопическое кружение прекращается, туча постепенно приобретает более строгие очертания, и в ней мало-помалу начинает брезжить некая внутренняя гармония. Проблема, по сути дела, уже решена, и вся трудность заключается теперь в том, чтобы перевести решение в общепонятный код, будь то математические символы или вербальная формулировка.

Чтобы воочию убедиться в несовпадении мышления и языка, не обязательно ссылаться на великих ученых. Каждый, кто хотя бы раз пробовал связно изложить на бумаге свои мысли, непременно сталкивался с тяжкой немотой, которую зовут в обиходе муками творчества. Когда слова ложатся на белый лист, оказывается, что они — лишь бледная тень того великолепия, которое было создано сознанием. Об этом несоответствии более ста лет назад написал Тютчев: «Мысль изреченная есть ложь». Более развернуто об этом же сказано у Мандельштама:

Так называется изящное эссе Станислава Лема (1921–2006), включенное им в книгу «Идеальный вакуум» — сочинение оригинального жанра, представляющее собой сборник рецензий на несуществующие книги. На первый взгляд, феномен человеческой культуры далеко выходит за рамки нашего повествования, но это только на первый взгляд. Поскольку культура, понимаемая в широком смысле этого слова, является уникальным адаптационным механизмом вида Homo sapiens, история ее зарождения и становления непременно должна быть рассмотрена, хотя бы конспективно. Иной придирчивый эрудит, быть может, скажет, что апелляция к Лему в данном случае не совсем уместна. Однако весьма недальновидно числить знаменитого польского писателя исключительно по ведомству научной фантастики и остроумных парадоксов, ибо его перу принадлежат вполне серьезные философские, социологические и футурологические работы. Чего стоит одна только «Сумма технологии», удостоившаяся в свое время внимания специалистов самого разного профиля и вызвавшая оживленную полемику в печати.

Итак, перед нами лежит двухтомный труд фантомного приват-доцента Вильгельма Клоппера под названием «Культура как ошибка». Автор далек от мысли объявить себя первопроходцем: он справедливо отмечает, что в качестве несовершенного инструмента адаптации культуру задолго до него рассматривали многие ученые. Особенно преуспела в этом английская школа, с выводами которой Клоппер, тем не менее, никак не может согласиться. Признавая бесспорность исходного тезиса англичан, он полагает, что они неверно расставили акценты и тем самым превратили свою теорию в сухую нежизнеспособную схему. Разумеется, он не ограничивается голой констатацией этого факта, но, будучи педантичным немцем, обстоятельно разбирает аргументацию оппонентов.

Предположим, говорят британцы, некий пожилой павиан поедал птиц, как правило, с левой стороны. Совершенно неважно, почему он поступал именно так: допустим, у него были искалечены пальцы правой руки, и ему было удобнее подносить добычу ко рту, держа ее в левой. Поскольку поведение вожака является для молодых павианов образцом, они старательно копировали его манеру, и через короткое время вся популяция управлялась с пойманной птицей вполне определенным образом. Другими словами, всего через одно поколение сложился новый стереотип поведения, абсолютно бессмысленный с точки зрения адаптации, ибо павианы с одинаковой для себя пользой могут поедать птиц с любой стороны. Подобный устойчивый стереотип, не имеющий приспособительного значения и возникший совершенно случайно, представляет собой не что иное, как своего рода протокультуру. По мнению английских авторов, формирование культуры в человеческих сообществах происходит схожим образом — в результате ошибок, заблуждений и недоразумений.

Не умея отделить случайное от закономерного и толкуя явления окружающего мира предельно неадекватно, люди приходят к самым нелепым представлениям о сущности вещей. Путаясь в хитросплетении причин и следствий, они наугад выхватывают что-то из многоцветной реальности и немедленно возводят это что-то в ранг абсолюта. Находя изъяны в строении собственного тела (особенно органов размножения), создают понятия греха и добродетели. Как известно, органы телесного низа выполняют сразу две функции, причем одна из них малопочтенна. Если бы природа предусмотрительно развела выделительную и репродуктивную системы, а оплодотворение было бы подобно, скажем, пению, эти понятия не возникли бы вовсе или оказались совсем другими.

Неверно и поверхностно оценивая природные феномены, принимая закономерное за случайное, а случайное и мимолетное, напротив, возводя на пьедестал строгого детерминизма, ошибочно толкуя поведение других людей и свои собственные побуждения, люди постепенно окружают себя частоколом обычаев, нравов, разнообразных табу и святынь.

Со временем эта мешанина из нелепых домыслов, грубейших промахов и добросовестных заблуждений обрастает байками и мифологизируется, а вакантное место наверху занимает метафизическое нечто, управляющее всей жизнью на земле. Вот так, шаг за шагом, человечество обстраивается культурой и по ее кривой логике, не имеющей ровным счетом никакого отношения к реальности, творит иллюзорную картину мира.

«Начинается это всегда невинно и на первый взгляд даже несерьезно, вот как у тех павианов, что съедают птичек, надкусывая их всегда с левой стороны. Но когда из этих пустяков возникает система понятий и ценностей, когда ошибок, несуразностей и недоразумений наберется достаточно, чтобы, говоря языком математики, они смогли создать замкнутую систему, человек уже сам станет пленником того, что, являясь, по сути, совершенно случайным собранием всякой всячины, представляется ему высшей необходимостью».

Один из представителей английской школы приводит следующий выразительный пример того, как закономерное превращается в случайное, а случайность, наоборот, возводится в ранг железной необходимости. Хорошо известно, что любой человек смертен. Это незыблемый закон мироздания. Более того, он сплошь и рядом внезапно смертен, как говаривал булгаковский Воланд. А вот очень многие культуры с таким порядком вещей решительно не согласны и настаивают на том, что человек смертен в силу некой случайности. Давным-давно, в благословенном золотом веке, он был, конечно же, существом бессмертным, а потом бессмертия лишился в наказание за собственные грехи. Или бессмертие подло умыкнул враг рода человеческого — суть дела от этого не меняется. С другой стороны, абсолютную случайность — сформировавшийся в ходе эволюции физический облик человека — культура расценивает как проявление высшей необходимости, ибо Господь сотворил людей по своему образу и подобию.

Вот так, в общих чертах, английской школе видится зарождение и становление человеческой культуры. Приват-доцент Вильгельм Клоппер согласен с англичанами только в одном пункте: культура действительно является ошибкой, но ошибкой совершенно особого рода. По мнению Клоппера, британским ученым не удалось вскрыть истинные корни генезиса культуры, они трактуют ее ошибочность чересчур расширительно, не умея угадать подлинного ее смысла. Клоппер выдвигает свою собственную встречную гипотезу и начинает ее изложение с наглядного примера.

Как известно, разные виды птиц вьют гнезда, различающиеся не только по форме, но и по задействованному при их сооружении строительному материалу. Гнезда даже одной и той же породы птиц никогда не будут точной копией друг друга по материалу, поскольку птица пускает в дело то, что может найти поблизости. В одних гнездах будет больше ракушек, в других — камешков, в третьих — листьев и веточек, в четвертых — полосок коры и сухих стеблей травянистых растений и т. д. Очевидно, что преобладание того или иного строительного материала обусловлено в данном случае случайностью. Хотя строительный материал не может не влиять и на форму гнезда, было бы большой ошибкой утверждать, что птичье гнездо может принять любую мыслимую форму. Поскольку гнездо является орудием адаптации, оно в обязательном порядке должно отвечать некоторому минимальному набору требований и никогда не будет случайным сооружением. Так же и культура — орудие адаптации и в этом смысле отнюдь не случайна. Английская школа ищет «культурные» ошибки совсем не там, где они в действительности лежат.

Какова же точка зрения на сей предмет самого Вильгельма Клоппера? Истинное положение дел заключается в следующем: в физическом облике человека нет ничего заранее заданного, предопределенного. Согласно современной биологии, род Homo в своем эволюционном развитии проделал сложный зигзагообразный путь, который не был предрешен с самого начала. Нет никаких оснований считать, что многотрудный путь обезьян в люди — столбовая дорога прогресса, единственная из всех возможных. Эволюция — слепой конструктор, и козырная карта могла лечь совсем по-иному. Например, вполне мыслима такая ситуация, когда у точки «икс» оказались бы не приматы, а скажем, грызуны или какой-то другой отряд млекопитающих. Развитие органического мира на Земле — это многовариантный процесс, подверженный разным случайным возмущениям, и к финишу вполне могло прийти разумное существо, ничуть на нас не похожее. Другими словами, физический облик венца творения во многом случаен. Человек мог оказаться совсем не таким, каким он является в действительности. У него могла быть иная продолжительность жизни, по-другому устроенные конечности и туловище, иначе организованные пищеварительный аппарат и репродуктивная система и т. д. Например, он мог оказаться строгим вегетарианцем, двоякодышащим, яйцекладущим…

Эволюция горазда изыскивать обходные пути. Она похожа не на стрелу, летящую точно в цель, а скорее на реку, огибающую всевозможные препятствия. У человека есть только один-единственный признак, наличие которого совершенно необходимо: сложно организованный мозг, способный к созданию мышления и речи (или, скажем шире, системы эффективной коммуникации). Но по иронии судьбы этот замечательный орган абстрактного мышления, этот гомеостат второго рода, как говорят кибернетики, сыграл с человеком дурную шутку. Чем пристальнее он вглядывался в свое тело, данное ему природой, тем больше разочаровывался и приходил в негодование. (Почти как у Радищева: «Оглянулся я окрест, и душа моя страданиями уязвлена стала».) В самом деле, зрелище удручающее: живет человек сравнительно недолго, да при этом еще и бестолковое детство отнимает уйму времени, а годы сознательной и активной жизни пролетают стремительно. Жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою. Казалось бы, только-только достиг расцвета, бодр и свеж, полон замыслов, а на горизонте уже маячит старость. И что самое печальное, человек (в отличие от всех прочих животных) прекрасно знает, чем она кончается. Да и сама жизнь как таковая в условиях естественной эволюции — отнюдь не подарок. Проблемы подстерегают человека на каждом шагу. Нужно каждый день в поте лица добывать хлеб, укрываться от холода и непогоды, по возможности повышать социальный статус внутри сообщества, завоевывать в острой конкурентной борьбе самку, а после появления на свет потомства обеспечивать его по мере сил пропитанием. При этом приходится все время быть настороже, ибо неприветливый большой мир за порогом хижины полон смертельно опасных угроз. Конечно, в жизни есть и приятные вещи, но сумма страданий гораздо больше всех удовольствий.

Эволюция сурова, она не знает снисхождения и не озабочена вопросами справедливой компенсации. Люди осознали этот вопиющий дисбаланс давным-давно, и некоторые религии (например, буддизм) совсем не случайно рисуют земное существование как сплошное инферно, непрерывную череду страданий, а высшей целью человека полагают освобождение от них на мистическом пути недеяния.

А какое отношение ко всему этому имеет культура? По Клопперу, культура — это орудие адаптации, но совсем особого рода и принципиально отличается от адаптационных механизмов в животном и растительном мире. Можно даже сказать, что она — орудие адаптации нового типа, ибо не столько сама возникает из случайностей, как полагают наивные англичане, сколько стремится вывернуть действительно случайное наизнанку, чтобы оно засияло в ореоле высшей и безусловной необходимости. Другими словами, посредством законов, обычаев и разнообразных табу культура стремится превратить минусы в плюсы, недостатки в достоинства, убогость в совершенство. Она воздвигает сверкающий идеал там, где ему никогда не было места.

«Ваши страдания нестерпимы? Да, но ведь они облагораживают и даже спасают. Жизнь коротка? Да, но зато загробная жизнь длится вечно. Детство убого и бессмысленно? Да, но зато невинно, ангелоподобно и почти свято. Старость отвратительна? Да, но это приготовление к вечности, а кроме того, стариков надо почитать за то, что они старые. Человек — это чудовище? Да, но ведь он в том не виноват, тому виною грехи предков или же дьявол, который вмешался в деяния божьи. Человек не знает, к чему стремиться, ищет смысл жизни, несчастлив? Да, но это оборотная сторона свободы, ведь свобода является наивысшим благом, и не беда, если за нее приходится дорого платить, ибо человек, лишенный свободы, был бы еще более несчастным!»

Культура — это фиговый листок на человеческих несуразностях, розовые очки, через которые человек взирает на собственное несовершенство, ловкий велеречивый адвокат, стремящийся всеми правдами и неправдами черное выдать за белое. Она навевает золотые сны и сладко нашептывает на ухо, стелется и юлит, любовно тасуя огрехи, накопившиеся за миллионы лет естественной эволюции, и старательно раскладывает их по полочкам. Каждый экспонат — на своем месте, снабжен соответствующей биркой и умело подсвечен, и все это для того, чтобы унылый необработанный голыш мог вдруг вспыхнуть разноцветным огнем, как редкий драгоценный камень. Перебирая содержимое своих сундуков, культура озабочена только одним: как половчее втереть клиенту очки и заменить ужасный минус на веселый плюс, обернув наше убожество добродетелью и торжеством высшего совершенства.

Культура — это ошибка, утверждает приват-доцент Вильгельм Клоппер, но отнюдь не в том смысле, что она якобы возникла случайно. Напротив, ее возникновение было совершенно неизбежно, поскольку она является имманентной чертой нашего вида.

Культура — инструмент адаптации, и без нее мы подобны слепым котятам, тыкающимся во все углы. Эта великая утешительница взрывает реальность, переворачивает мир вверх тормашками, а потом вновь собирает рассыпанную мозаику в удобоваримый узор. Беда только в том, что она работает исключительно в сфере толкований и интерпретаций: она не врачует недугов, не утишает боль, не переделывает человека физически (не делает его сильнее, увереннее, долговечнее), а без конца водит его за нос, раз за разом отодвигая исполнение своих посулов.

Культура — это оборотень, ежеминутно меняющий обличия и наполняющий смыслом пустые конструкции, не имеющие никакого смысла.

Но проходит время, и техническая цивилизация, еще вчера подбиравшая крохи с барского стола традиционной культуры, начинает все более властно заявлять о себе. Пока она еще только расправляет крылья, как стрекоза, обсыхающая на солнце, но уже умеет многое из того, что и не снилось великой обманщице. Она избавляет человека от вполне реальных страданий, ставит на ноги увечных, а в перспективе обещает еще больше: окончательное и бесповоротное искоренение не только благоприобретенных (случайных) недугов в виде болезней и травм, но даже победу над старческой немощью. Вторгаясь в святая святых человеческого организма — заковыристую вязь генов, технология вполне серьезно начинает подумывать о таких ранее немыслимых вещах, как исцеление наследственных хворей, оптимизация души и тела и программирование характера и талантов. В полной мере отдавая себе отчет в невероятной сложности этих проблем (как технического, так и этического порядка), она, тем не менее, уже почти не сомневается в принципиальной осуществимости задуманного.

Казалось бы, дело не стоит выеденного яйца. Если впереди открываются столь радужные перспективы, отжившая свое ветхая культура должна быть выброшена на свалку истории, как ненужный хлам. Для чего нужны пудовые вериги, пригибающие нас к земле, если набирающая обороты технология обещает скорое и счастливое избавление от мук и горестей? Раньше культура сеяла разумное, доброе, вечное и помогала бесчисленным поколениям смириться с неотвратимостью. Просто таково было положение вещей.

Лем пишет об этом весьма торжественно:

«Она примиряла с ним, более того, это она, как доказывает автор, превращала изъяны в преимущества, недостатки в достоинства, подобно тому как если бы некто, обреченный ездить на разваливающейся на ходу, скверной и жалкой машине, постепенно полюбил бы ее убогость, стал искать в ее неуклюжести — воплощения высшего идеала, в ее непрестанных поломках — законы природы и мироздания, в ее чихающем моторе и скрежещущих шестернях — деяния самого Господа Бога. Пока на примете нет никакой другой машины, это вполне правильная, вполне подходящая, единственно верная и даже разумная политика. Несомненно! Но теперь, когда на горизонте появился сверкающий лимузин? Теперь цепляться за поломанные спицы, приходить в отчаяние от одной только мысли, что придется расстаться с этим уродством, взывать о помощи при виде безупречной красоты новой модели? Конечно, психологически это понятно. Ибо слишком долго — тысячелетиями! — длился процесс подчинения человека собственному эволюционно сложившемуся естеству, это гигантское многовековое усилие, направленное на то, чтобы полюбить данную форму существования во всей ее нищете и безобразии, в ее убожестве и физиологических бессмыслицах».

В самом деле: какой прок, например, от порченой крови и жабьего зуба, если у постели больного хлопочет профессиональный врач в окружении мониторов? Логика немецкого ученого безупречна. В свете нового знания традиционную культуру следует немедленно сдать в утиль, ибо толку от нее — чуть, а вот вреда она может принести немало. Клоппер абсолютно прав: незачем штопать расползающуюся по швам культуру, ибо она уже давно превратилась в систему протезов и представляет сугубо исторический интерес. Наступающая ей на пятки технология размывает Непреходящие Ценности, и с этим, увы, ничего не поделаешь. Можно немного повздыхать и даже пустить скупую слезу, но отворачиваться от очевидного — не самая умная позиция. На смену биологическому деспотизму идет царство свободы, причем свободы настоящей, а не декларативной пустышки, к которой простирает руки традиционная культура.

При всем при том Вильгельм Клоппер не отрицает ценности культуры, а только подчеркивает ее мимолетность. Наступает время, когда привычный порядок вещей вдруг меняется до неузнаваемости. Не следует забывать, что культура — это в первую очередь инструмент адаптации, бессменный поводырь человечества на протяжении тысячелетий. Именно культура помогла нашему виду сначала оптимально приспособиться к среде обитания, а потом начать ее перекраивать в желаемом направлении.

Человек не может изменять мир, не изменяя при этом самого себя. Как только он сравняется в своих умениях и навыках с природой, на повестку дня немедленно встанет биотехнологическая реконструкция нашего вида. Человек в физиологическом отношении — весьма несовершенное существо, и когда в его руках окажутся надежные инструменты для переделки собственного тела, он непременно ими воспользуется. Маловероятно, что помешают этические рогатки, ибо от традиционной культуры к тому времени останутся рожки да ножки. Конечно, такая перспектива выглядит жутковато, потому что радикальный биотехнологический переворот не только уничтожит вид Homo sapiens, но и выбросит за борт все его духовное наследие. Однако почему это плохо? Новый мир не будет ни плохим, ни хорошим — он будет совершенно другим. Братья Стругацкие однажды написали, что будущее творится тобой, но не для тебя, и приходится признать, что в реальной жизни сплошь и рядом бывает именно так. Во всяком случае, Вильгельма Клоппера грядущие перемены ничуть не страшат. «Долой эволюцию, да здравствует самосозидание!» — восклицает он в финале своего труда.

В какой мере Станислав Лем разделял точку зрения своего персонажа? Рискну предположить, что подобный сценарий далекого будущего не представлялся ему чем-то невероятным. В его нашумевшей «Сумме технологии» проблематике автоэволюции и биотехнологического конструирования посвящена целая глава, которая называется весьма симптоматично — «Пасквиль на эволюцию». Если человечество двинется по пути, указанному Лемом, техноэволюция все равно не станет панацеей от всех бед. Во всяком случае, на этом пути нас будет подстерегать такое количество ловушек, что прежние кризисы покажутся детскими шалостями.

1. Алексеев В.П. Становление человечества. — М.: Политиздат, 1984.

2. Белькович В.М., Клейненберг С.Е., Яблоков А.В. Загадка океана. — М.: Мол. гвардия, 1965.

3. Борисковский И.Б. Древнейшее прошлое человечества. — Л.: Наука, 1979.

4. Веркор Дж. Люди или животные? — М.: Изд-во иностр. лит., 1957.

5. Вуд Дж. Солнце, Луна и древние камни. — М., 1981.

6. Гангнус А. Эволюция для всех, или Путь кентавра. — М.: Гелеос, 2001.

7. Горелов И.Н. Невербальные компоненты коммуникации. — М.: КомКнига, 2006.

8. Горелов И.Н., Седов К.Ф. Основы психолингвистики. — М.: Лабиринт, 1998.

9. Долуханов П.М. История средиземных морей. — М.: Наука, 1988.

10. Дольник В.Р. Непослушное дитя биосферы. — СПб.: ЧеРо-на-Неве; Паритет, 2003.

11. Кассиль Л.А. Повести. — М.: Детгиз, 1955.

12. Китайгородский А.И. Реникса. — М.: Мол. гвардия, 1967.

13. Кликс Ф. Пробуждающееся мышление. — М.: Прогресс, 1983.

14. Кондратов А.М. Атлантиды моря Тетис. — Л.: Гидрометеоиздат, 1986.

15. Лалаянц И.Э. Шестой день творения. — М.: Политиздат, 1989.

16. Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. — М., 1930.

17. Лем С. Избранное. — М.: Прогресс, 1976.

18. Лем С. Сумма технологии. — М.: Текст, 1996.

19. Лем С. Фиаско. — М.: Текст: Эксмо-Пресс, 1998.

20. Лингвистический энциклопедический словарь. — М.: Сов. энциклопедия, 1990.

21. Лоренц К. Агрессия (так называемое «зло»). — М.: Прогресс, Универс, 1994.

22. Лоренц К. Кольцо царя Соломона. — М.: Знание, 1978.

23. Лоренц К. Человек находит друга. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1992.

24. Мифологический словарь. — М.: Сов. энциклопедия, 1991.

25. Панов Е.Н. Знаки, символы, языки. — М.: Знание, 1983.

26. Переверзев Л.Б. Искусство и кибернетика. — М.: Искусство, 1966.

27. Сергеев Б.Ф. Ступени эволюции интеллекта. — Л.: Наука, 1986.

28. Советский энциклопедический словарь / под ред. А.М. Прохорова. — М.: Сов. энциклопедия, 1987.

29. Стеблин-Каменский М.И. Миф. — Л.: Наука, 1976.

30. Тайлор Э.Б. Первобытная культура. — М.: Политиздат, 1989.

31. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. — М.: Прогресс, 1965.

32. Толстой А.К. Сочинения. В 2-х т. — Т. 1. Стихотворения. — М.: Худож. лит., 1981.

33. Фирсов Л.А. Довербальный язык обезьян // Журнал эволюционной биологии и физиологии. Т. XIX. 1983. № 4.

34. Фридман Э.П. Занимательная приматология. — М.: Знание, 1985.

35. Шерстобитов В.Ф. У истоков искусства. — М.: Искусство, 1971.

36. Эйдельман Н.Я. Ищу предка. — М.: Мол. гвардия, 1967.

37. Якушкин Б.В. Гипотезы о происхождении языка. — М.: Наука, 1985.

38. Знание — сила. — М., 2005. № 5, 6, 8, 12.

39. Знание — сила. — М., 2006. № 4, 9, 11.