Гарри Тертлдав (под псевдонимом H.N. Turteltaub) «По воле Посейдона»

ГЛАВА 1

Менедем и его двоюродный брат Соклей направлялись к «Афродите», стоявшей в главной гавани Родоса. Оба они были облачены в хитоны до середины бедра, а Соклей поверх хитона набросил еще и хламиду. Вообще-то он вполне мог обойтись и без плаща: хотя месяц анфестерий еще не кончился и весеннее равноденствие было впереди, в ясном голубом небе ярко сияло солнце. Как все, кто часто выходит в море, оба двоюродных брата оставались босыми даже на берегу.

С севера дул легкий бриз. Глубоко вдохнув, Менедем нетерпеливо кивнул и заметил:

— Скоро наступит отличная погода для плавания.

Он был невысоким, гибким, очень красивым, с чисто выбритым лицом — такое бритье ввел в моду Александр Великий лет двадцать тому назад.

— Что верно, то верно, — согласился Соклей, возвышавшийся над двоюродным братом больше чем на полголовы.

Он достаточно долго учился в Афинах, чтобы перенять тамошний акцент, более резкий, чем протяжный дорийский выговор, характерный для жителей Родоса. Не интересуясь веяниями моды, Соклей не брил бороды.

Я слышал, некоторые торговцы уже вышли в море.

— Я тоже слышал об этом, но отец говорит, что еще слишком рано, — ответил Менедем.

— Наверное, он прав.

По мнению Менедема, Соклей был слишком уж благоразумным и сдержанным для своего возраста. А он ведь был всего лишь на несколько месяцев старше его самого.

— Уж скорей бы выйти в море, — заявил Менедем. — Мне не терпится заняться делом. Всякий раз, когда мы зимой бьем на берегу баклуши, я чувствую себя пойманным в ловушку зайцем.

— Зимой тоже много дел, — рассудительно ответил Соклей. — Следует заранее хорошенько подготовиться, если хочешь весной благополучно выйти в море.

— Ну конечно, дедушка, — пробормотал Менедем. — Неудивительно, что я командую «Афродитой», а ты следишь за порядком на ее борту.

Соклей пожал плечами.

— Боги даруют разным людям разные способности и склонности. Ты живешь сегодняшним днем и хочешь получить все сразу. И всегда был таким, сколько я тебя помню. Что же касается меня… — Он снова пожал плечами. Хотя Соклей и был немного старше и куда выше двоюродного брата, он привык держаться в тени Менедема. — Я совсем другой. Как ты сам сказал, я слежу за порядком. И, смею надеяться, делаю свое дело хорошо.

— Ну, с этим никто не поспорит! — великодушно согласился Менедем.

Он возвысил голос, чтобы поприветствовать людей на акатосе впереди:

— Ахой, на «Афродите»!

Плотники в хитонах и обнаженные моряки, стоявшие на борту торговой галеры длиной в сорок локтей, помахали Менедему и Соклею.

— Когда выходим в море, шкипер? — крикнул один из моряков. — Мы так долго торчим в порту, что с моих рук уже сходят мозоли!

— Мы это исправим, не беспокойся, — со смехом отозвался Менедем. — Теперь уже недолго осталось, обещаю.

Его зоркие темные глаза взглянули на плотника, стоявшего на корме судна.

— Радуйся, Кхремий! — обратился к нему Менедем с традиционным приветствием. — Как там новые рулевые весла?

— Почти готовы, капитан, — ответил плотник. — Думаю, они получатся еще более гладкими, чем старые. Даже маленький убогий старичок, рассевшись на стуле и подложив подушку под задницу, сможет повернуть твое судно в любую сторону под любым углом. — Он приглашающе помахал рукой. — Поднимись на борт и попробуй весла сам!

Менедем отрицательно помотал головой.

— Пока подождем. Я ведь все равно не могу по-настоящему их попробовать, пока судно не спущено на воду. Вот закончим просушку, тогда другое дело.

Соклей следовал по пятам за двоюродным братом, двинувшимся к носу акатоса. «Афродита» имела по двадцать весел с каждого борта, то есть на ней могло работать почти столько же гребцов, как и на пентеконторе, но она была шире, чем пятидесятивесельная галера, столь популярная у пиратов. В отличие от пиратских судов «Афродита» была предназначена для перевозки грузов.

Соклей постучал ногтем по освинцованной обшивке «Афродиты» ниже ватерлинии.

— Все еще крепкая и звонкая.

— Да уж надеюсь, — проворчал Менедем. — Мы же заменили ее только в позапрошлом году.

Он тоже постучал по одному из медных гвоздей, с помощью которых обшивка и пропитанная дегтем ткань под ней крепились к дубовому корпусу судна.

На носу еще один плотник укреплял на брусе бронзовый таран в форме трезубца. Должно быть, он услышал замечание Менедема, потому что поднял глаза и сказал:

— Держу пари, вы были очень рады, когда наконец-то смогли заменить обшивку в позапрошлом году.

— Он тебя поймал, — заметил Соклей.

— Нет, это мы в конце концов поймали его и его дружков и заполучили их для работ на «Афродите», — ответил Менедем. — Сейчас многие родосцы просто из шкуры вон лезут, пытаясь раздобыть плотников: все строят корабли для Антигона, задумавшего послать их против Птолемея.

— Это ошибка… Помогать Антигону, я имею в виду, — сказал Соклей. — Родос ведет слишком обширную торговлю с Египтом, чтобы нам выгодно было ссориться с Птолемеем.

— Тебе легко говорить, ты же учился в Афинах. Ты не знаешь, как все это выглядит отсюда. — Менедем нахмурился, вспоминая. — Ни у кого не хватит смелости перечить одноглазому Антигону, поверь мне. Недаром его прозвали Циклопом.

Крачки пронзительно закричали над их головами, и Соклей примирительно поднял руку.

— Хорошо. Я и сам не хотел бы перейти ему дорогу, раз ты так говоришь.

И тут раздался еще один птичий крик, более громкий и грубый, да и прозвучал он совсем рядом — обычно крачки летали высоко над морем.

Соклей подпрыгнул.

— Во имя египетской собаки, что это?

— Не знаю. — Менедем трусцой направился прочь от «Афродиты». — Пошли посмотрим!

Соклей протестующе щелкнул пальцами.

— Наши отцы послали нас сюда с иной целью — проверить, готово ли судно к отплытию!

— Это мы еще успеем, — отозвался Менедем через плечо. — Уж не знаю, что за создание издает такие звуки, но оно может оказаться тварью, какой еще не видел ни один эллин в Италии!

Ужасный вопль прозвучал снова. Он больше всего походил на звук сигнального рожка и в то же время звучал по-другому.

— Надеюсь никогда больше такого не услышать, — сказал Соклей.

Но, как это частенько случалось и прежде, все-таки последовал за Менедемом.

Поскольку вопли повторялись через более или менее равные промежутки времени, обнаружить их источник не составило особого труда — во всяком случае, ищейка для этого не потребовалась. Звуки доносились из ветхого пакгауза, стоявшего на волноломе примерно в плетре от «Афродиты». Владелец развалюхи, толстый финикиец по имени Химилкон, выбежал наружу, зажимая уши руками, и буквально наткнулся на Менедема с Соклеем.

— Радуйся, — сказал Менедем. — У тебя там ревет леопард?

— Или какой-нибудь египетский мудрец вызвал злого демона из глубин Тартара? — добавил Соклей.

Химилкон потряс головой из стороны в сторону, что у финикийцев означает «нет».

— Ни то и ни другое, господа, — ответил он на эллинском языке, хотя и с горловым акцентом.

В его ушах поблескивали золотые кольца. Чтобы показать, как он расстроен, финикиец дернул себя за курчавую бороду, которая была куда длинней и гуще, чем борода Соклея.

— Проклятая птица прекрасна, но сводит меня с ума!!!

— Птица? — Менедем приподнял бровь, услышав очередной вопль. — Что же это за птица? Голубь с медной глоткой?

— Птица, — повторил Химилкон. — Я не помню, как она называется по-эллински.

Он закричал в сторону пакгауза:

— Хиссалдом! Тащи сюда клетку, я хочу показать проклятущее создание этим достойным молодым людям!

— По-моему, он рассчитывает, что мы купим эту птицу, какой бы она ни была, — прошептал Соклей Менедему.

Капитан «Афродиты» нетерпеливо кивнул.

Из развалюхи донесся голос Хиссалдома:

— Уже иду, хозяин!

Покряхтывая под весом огромной тяжелой деревянной клетки, раб-кариец вышел из пакгауза и поставил свою ношу на землю рядом с Химилконом.

— Вот она.

Менедем и Соклей присели, чтобы заглянуть между прутьями. Очень большая птица со сверкающими синими перьями и удивительным хохолком уставилась на них бусинками черных глаз. Она открыла бледный клюв и выдала еще один вопль, куда более устрашающий, чем все предыдущие, потому что крик этот прозвучал совсем близко.

Потирая ухо, Менедем посмотрел на Химилкона.

— Такого создания я никогда еще не видел!

Хиссалдом выдал наконец забытое хозяином эллинское словцо:

— Это павлин.

— Правильно, павлин! — подтвердил Химилкон с гордостью, которая выглядела бы куда внушительней, если бы ему не приходилось перекрикивать птичьи вопли.

— Павлин! — хором воскликнули Менедем с Соклеем — и возбужденно, и недоверчиво одновременно.

Менедем покрутил пальцем перед клювом птицы и процитировал Аристофана, своего любимого драматурга:

— «Кто ты, птица или павлин»?

— Это самый настоящий павлин. И мой раб может подтвердить это, — заверил братьев финикийский торговец, который, вероятно, никогда не слышал о комедии «Птицы». — И поосторожней машите руками. Он клюется.

— Откуда он? — спросил Соклей.

— Из Индии, — ответил Химилкон. — С тех пор как божественный Александр двинулся туда во главе эллинской армии, на берегах Внутреннего моря появилось столько этих птиц, как никогда раньше. У меня есть павлин и пять пав — они в клетке в пакгаузе. Самки ведут себя тише самца, хвала Ваалу.

— Неужели из Индии? — Соклей озадаченно почесал затылок. — Но в «Истории» Геродота ничего не говорится о том, чтобы в Индии жили павлины. Он пишет об одеждах, сделанных из древесных волокон, об огромных муравьях, которые добывают золото, о самих индийцах с черными головами; кстати, семя их тоже черное. Но ни слова о павлинах. Если бы павлины водились в Индии, Геродот наверняка бы об этом упомянул.

Химилкон пожал плечами.

— Я никогда не слышал об этом эллине, кем бы он ни был. Но мне прекрасно известно, откуда берутся павлины. И если этот твой Геродот ничего о них не говорил, держу пари, он просто о них не знал.

Менедем со смехом сказал:

— С этим не поспоришь, Соклей.

Ему очень нравилось поддразнивать двоюродного брата, который, как порой казалось Менедему, не знал настоящей жизни, черпая свои представления из сочинений различных ученых. Еще раз взглянув на птицу, Менедем спросил торговца:

— А что там за масса перьев? Не похоже, чтобы они росли у него из спины.

— Нет-нет-нет! — Финикиец энергично замахал руками. — Ничего подобного! Это хвост. Просто клетка чересчур маленькая, в ней слишком тесно.

— Все эти перья — хвост? — Менедем снова приподнял бровь. — Да ты нас дурачишь.

— Ну что вы, господа. — Химилкон вытянулся во весь рост — ну просто олицетворение оскорбленного достоинства. — Посмотрите сами, если не верите.

Он повернулся к рабу.

— Открой дверь и выпусти птицу, чтобы показать господам. Они могут стать покупателями, э?

Но Хиссалдому было плевать, станут Менедем и Соклей покупателями или нет.

— Хозяин, смилуйтесь! — взвыл он. — Мне ведь потом придется загонять эту тварь обратно!

— А разве ты сейчас чем-то занят? — заявил Химилкон. — Павлин не улетит, у него подрезаны крылья. Давай же, никчемный лентяй!

Бормоча что-то себе под нос, Хиссалдом присел на корточки и принялся возиться с двумя вставленными в петли бронзовыми крючками, которые держали дверцу на запоре. Но даже после того как раб открыл клетку, павлин не торопился выходить.

— Он глупый, — сказал Хиссалдом, посмотрев на двух эллинов. — Я как раз собирался объяснить вам, что это очень глупая птица!

Но тут павлин наконец-то понял, что случилось, и, издав очередной вопль, ринулся вон из клетки. Менедем удивленно вскрикнул. Он и раньше видел, что птица большая, но никак не думал, что настолько огромная: тело павлина было размером почти с тело лебедя, а хвост… Химилкон не лгал — хвост оказался по крайней мере вдвое длиннее, чем выглядел в клетке.

— До чего же красивый, — выдохнул Соклей.

Хвост и туловище павлина поблескивали в солнечном свете голубым и зеленым.

Менедем кивнул.

— И вправду красивый. Мы никогда…

Он хотел сказать, что они никогда еще не видели в Италии таких птиц, но вовремя прикусил язык. Если Химилкон догадается, как они хотят заполучить павлина, цена его мигом взлетит до небес.

— Ох, ну вот, начинается! — возопил Хиссалдом, когда павлин пустился бежать. — Господа, перережьте ему путь и гоните обратно!

Менедем с Соклеем попытались обогнать павлина, но он увернулся от них, как девушка-флейтистка уворачивается от пьяного кутилы, пытающегося потискать ее на симпосии. А потом пустился прочь с прытью скаковой лошади, визгливо крича на бегу.

Его ноги не были похожи на ноги лебедя или гуся, они скорее напомнили Менедему лапы фазана или дрофы. Оба брата мчались за птицей, а за ними, понукаемый проклятиями хозяина, бежал раб Хиссалдом.

Павлин все время пытался взлететь. Летать он не мог: как и сказал Химилкон, его крылья были подрезаны. Однако каждая попытка, сопровождавшаяся трепыханием и хлопаньем крыльев, прибавляла ему скорости.

— Он бегает быстрее… нас… — выдохнул Соклей.

— Ага… — Менедем тоже запыхался. — Мы можем выставить его на следующих Олимпийских играх, и он запросто выиграет забег.

Он возвысил голос:

— Два обола тому, кто поймает птицу, не помяв ее!

Моряки, рабочие и просто проходившие мимо люди уже вовсю глазели на павлина — а может, их привлекал спектакль: трое мужчин, гоняющихся за птицей. Теперь же возможность заработать заставила целую толпу тоже припустить за павлином, и его окружили со всех сторон.

Один из обнаженных моряков схватил беглеца.

— Я его держу! — торжествующе закричал он.

Мгновение спустя моряк закричал снова, на этот раз жалобно:

— О-ей-ей! Помогите!

Павлин ударил его большими когтистыми лапами и ободрал кожу. Потом начал бить крыльями. И наконец сильно клюнул бедолагу.

— О-ей-ей! — снова завопил моряк, выпустив свою добычу.

— А ведь Химилкон предупреждал, что эта тварь может оттяпать палец, — сказал Соклей Менедему.

— Парня клюнули не в палец, — ответил Менедем. — И ему еще повезло, что ему это не оттяпали!

Теперь, казалось, никто не горел желанием приблизиться к павлину. Стоявший у дверей своего пакгауза Химилкон закричал:

— Гоните его сюда, обратно!

Люди просто горели желанием это сделать. Вопя и размахивая руками, швыряя в павлина галькой — однако оставаясь при этом на почтительном расстоянии, — они ухитрились завернуть птицу, так что теперь она бежала к финикийскому торговцу, а не от него.

— Этот урод вознамерился поймать павлина сам! — сказал Менедем, все еще несясь по пятам за птицей.

— Финикиец что-то вынес из хижины, — заметил Соклей. — Похоже на вторую клетку.

Когда они подбежали ближе, Менедем предположил:

— Наверное, там сидит еще один павлин.

— Не павлин, — ответил Соклей. — Видишь, насколько его оперение более тусклое?

Павлин еще раньше Соклея заметил клетку и резко остановился, так что песок и гравий полетели у него из-под ног во все стороны. Совершенно внезапно павлин забыл о толпе преследователей.

Заметив это, Менедем тоже остановился и помахал остальным, чтобы они последовали его примеру.

— Что происходит? — спросил кто-то.

— Он красуется перед самкой, — ответил Соклей.

И тут вдруг все, даже Химилкон, хором выдохнули:

— А-а-а-ах!

Павлин поднял свой длинный хвост и развернул его широким веером. Синие пятна на зеленом фоне и желтый плюмаж засияли в солнечном свете. Павлин медленно двинулся к сидящей в клетке паве, потом повернулся, чтобы дать ей полностью насладиться великолепным зрелищем.

— Глаза Аргуса, — тихо проговорил Соклей.

— Что-то я не знаю мифа об Аргусе и павлине, — заметил Менедем.

— Разумеется, его и не существует, — ответил Соклей. — В те дни, когда слагались мифы, кто вообще видел павлина? Но если бы люди тогда увидели эту птицу, они бы непременно придумали такой миф.

Тем временем Химилкон, будучи человеком практичным, набросил сеть на павлина, воспользовавшись тем, что птица отвлеклась. Павлин испустил ужасающий крик и попытался снова убежать, но не смог. Как он ни сопротивлялся, Химилкон и Хиссалдом запихнули его обратно в клетку, не получив при этом никаких страшных ран.

— Пожалуйста, не выпускайте эту тварь снова в ближайшее время, хозяин, — умолял раб-кариец, вгоняя в петли крюки запоров.

— А ну заткнись! — Торговец отвел назад ногу, как будто собираясь пнуть Хиссалдома, но потом смягчился. — Если у меня появляются покупатели, я всегда стараюсь показать им птицу во всей красе и продемонстрировать, на что она способна.

— Скорее вы демонстрируете им, на что способен ваш верный раб, клянусь Зевсом Лабрандским, — проворчал Хиссалдом. Он хмуро посмотрел на Менедема и Соклея. — Кроме того, кого ты называешь покупателями, хозяин? По мне, они больше похожи на двух зевак.

— Птица действительно красивая, и мы вполне могли бы приобрести ее по сходной цене, — небрежно произнес Менедем.

Пытаясь вырваться от Хиссалдома и Химилкона, павлин потерял одно из своих поразительных хвостовых перьев. Менедем поднял его с земли и невольно залюбовался.

— Три обола, если хотите оставить перо себе, — быстро сказал Химилкон.

— Полдрахмы? — возмущенно воскликнул Менедем. — За одно перо?

На одну драхму в день вполне могла прожить целая семья… Ну, положим, за эти деньги они не получили бы роскошную еду и роскошный ночлег, но, по крайней мере, у них была бы крыша над головой и они бы не умерли с голоду.

— Это грабеж!

Химилкон улыбнулся.

— Я вычту перо из цены птицы… Если ты станешь моим покупателем.

Как любой эллин, направляясь туда, где можно потратить деньги, Менедем сунул за щеку два обола. И сейчас он выплюнул маленькие серебряные монетки на ладонь и вытер их о тунику. Потом подтолкнул локтем двоюродного брата, и тот вынул еще один обол. Менедем протянул деньги Химилкону.

Финикиец ловко засунул их за щеку.

— Ну, сколько ты хочешь за павлина? — спросил Менедем. — И сколько за пав?

Часть зевак, участвовавших в погоне за павлином, теперь вернулись к своим делам, но другие болтались неподалеку, наблюдая за торгом, который тоже обещал быть занимательным.

Химилкон задумчиво подергал себя за изысканно завитую бороду. Финикиец вложил в пантомиму всю душу — он мог бы стать актером и исполнять роли в комедиях, ибо способен был жестами и позами донести до зрителя то, чего не в силах была сделать комическая маска. Наконец, искусно изображая простодушие, он проговорил:

— О, даже не знаю. По мине за птицу — такая цена кажется мне справедливой.

— Целая мина серебра? Сотня драхм?!

Если Химилкон стремился говорить небрежно, то Менедем постарался вложить в свои интонации побольше ужаса. Вообще-то он приготовился к худшему. Если они приобретут павлинов, это явно будет необычайно выгодной сделкой. Ведь никто не разводит их в деревнях, как уток. А между прочим, «Афродита», их торговая галера, как раз и перевозила исключительно предметы роскоши. Ее вместимость не позволяла извлечь прибыль из перевозки пшеницы или дешевого вина, на продаже которых наживались владельцы больших бочкообразных судов.

Менедем стрельнул взглядом в Соклея, и тот слегка запоздало подключился к торгу:

— Это неслыханно, Химилкон, это наглость чистой воды. Даже половина названной тобой цены была бы непомерной, ты и сам это знаешь.

Химилкон снова покачал головой туда-сюда, потом запрокинул ее — как сделал бы и эллин, чтобы показать свое разочарование.

— Ничего подобного, о почтеннейшие. Я знаю вас обоих. Я знаю ваших отцов. Если вы купите моих птиц, то увезете их куда-нибудь далеко и выручите там за них гораздо больше того, чем потратили. Скажите, разве я не прав?

Он подбоченился и с вызовом посмотрел на юношей.

— Легко тебе рассуждать, — возразил Менедем. — А если павлин погибнет во время плавания по морю? Что мы тогда будем продавать? Я видел паву, она недостаточно красива, чтобы за нее можно было выручить много денег.

— Случите ее с самцом. Случите всех пав, которых вы купите — если вы вообще собираетесь их покупать, а не попусту морочите мне голову, — ответил Химилкон. — И после первой же кладки у вас будет множество птиц на продажу.

— Но ведь один только павлин выглядит так, что сразу приглянется любому, кто решит купить у нас птицу, — не сдавался Соклей.

Химилкон улыбнулся, продемонстрировав зубы, больше похожие на акульи — тупые и желтоватые.

— В таком случае вы должны заплатить мне за него больше названной цены, а не меньше.

Услышав эти слова, зеваки вокруг засмеялись и захлопали в ладоши.

Менедем бросил на Соклея еще один взгляд, на этот раз сердитый.

Но Соклей покачал головой так спокойно, словно бы его оппонент и не нанес только что внушительный удар.

— Вовсе нет, — проговорил он. — Мина — это слишком дорого за павлина, а за пав — просто неслыханно дорого.

— Но без пав вы не получите новых павлинов, — ответил Химилкон. — Птицы стоят денег, которые я за них прошу.

— Мы дадим тебе полторы мины за павлина и за пять пав, — предложил Менедем, представив, как будет возмущаться его отец — да и отец Соклея тоже, — узнав о заключении такой сделки.

В любом случае Филодем будет вопить не громче, чем сейчас вопил Химилкон, Менедем в этом не сомневался.

— Двадцать пять драхм за птицу?! — взвыл финикиец. — Да вы не торговцы — вы пираты, грабящие честных людей. Я скорее зажарю эту птицу, чем продам ее за такие деньги!

— Пригласи нас на этот пир, — холодно сказал Соклей. — Такое мясо хорошо запивать белым вином с Тасоса, как ты думаешь? Пошли отсюда. — С этими словами он положил руку на плечо Менедема.

Вообще-то Менедем не спешил уходить. Он хотел остаться и продолжить торг с Химилконом, а может, и хорошенько стукнуть финикийца по физиономии. Но когда он сердито повернулся к Соклею, то увидел в глазах двоюродного брата нечто, заставившее его подчиниться.

Менедем кивнул. Иногда этот прием позволяет заключить более выгодную сделку — притвориться, что тебя не интересует товар.

— Пошли, — сказал он, и двоюродные братья зашагали прочь.

Если Химилкон их сейчас не окликнет, то возвращаться уже нельзя. Менедему не хотелось упускать сделку. Сколько бы богатый эллин в Таренте или Сиракузах заплатил за павлина? Куда больше мины, или он ничего не понимает в торговле!

Однако Химилкон все-таки окликнул их, сказав:

— Поскольку я имел дело с вашими семьями и раньше, может быть — только может быть, понимаете? — я уступлю вам шесть птиц за пять мин, хотя, клянусь, не сделал бы этого больше ни для одного смертного.

Всем своим видом выказывая величайшую неохоту, Менедем и Соклей вернулись. Маленькая толпа зрителей вздыхала и переминалась с ноги на ногу, устраиваясь поудобнее. Люди готовились наслаждаться долгим торгом, пересыпанным руганью и взаимными уступками.

И они получили это зрелище сполна.

После бесконечных восклицаний и постоянных воззваний к богам оба эллина и финикиец сошлись на пятидесяти драхмах за каждую паву и на семидесяти пяти — за павлина. И когда уже, казалось, все было улажено, Менедем вдруг покачал головой и сказал:

— Нет, так не пойдет.

Химилкон нерешительно посмотрел на него.

— Что еще?

Подняв роскошное перо павлина, которое он все еще держал в руке, Менедем проговорил:

— Семьдесят четыре драхмы и три обола за павлина.

Финикиец подпер щеку изнутри языком, нащупав серебряные монеты, которые уже получил от Менедема.

— Ладно, — согласился он. — Пусть будет семьдесят четыре драхмы и три обола.

* * *

— На этот раз «Афродита» пустится в плавание с весьма интересным грузом, — сказал Соклей.

Они с Менедемом возвращались из гавани домой — братья жили по соседству в северной части острова неподалеку от храма Деметры.

— У наших отцов есть на складе горшочки чернил, — согласился Менедем, — и свитки папирусов, и пузырьки египетского макового сока. А еще мы остановимся на Хиосе и запасемся там вином. — Он облизнулся. — Нет ничего лучше хиосского вина. Оно густое, как мед, а по сладости даже превосходит его.

— И в придачу куда крепче, — заметил Соклей. — Такие вина надо пить, сильно разбавляя водой.

— Это ты у нас можешь пить такие вина основательно разбавленными, мой дорогой братец. А что касается меня — я люблю время от времени хорошенько повеселиться.

Соклей вздохнул.

— Я тоже люблю хорошее вино. Но мне не нравится лакать его неразбавленным, как это делают варвары. Мне не нравится упиваться, а потом крушить все вокруг и затевать драки.

Соклей был сторонником умеренного образа жизни и старался придерживаться его не только в теории, но и на практике. Все философы утверждали, что умеренность — добродетель. Однако, судя по взгляду, который бросил на него Менедем, тот считал, что умеренность — порок, причем один из наиболее мерзких.

Соклей снова вздохнул. У его двоюродного брата имелось немало достоинств: он был красивым, сильным, отзывчивым и весьма неглупым. Он мог вести корабль сквозь бурю так же легко, как и распевать песни, не выказывая при этом страха.

«А каков я?» — спросил себя Соклей. И пожал плечами. Ну, красотой он, прямо скажем, никогда не отличался — ни сейчас, ни в детстве. Соклей был неплохим торговцем, однако всегда заключал сделки после долгих уговоров, проявляя терпение. Он не был способен очаровать людей и при помощи лести или своего обаяния заставить их поверить, что черное — это белое. Ростом Соклей был куда выше Менедема, но, когда они раздевались и начинали бороться в гимнасии, двоюродный брат всегда с неизменной легкостью бросал его на землю.

«У меня хороший стиль, когда я пишу прозой. Сам Теофраст говорил мне это в Афинах, а ведь он даже еще более скуп на похвалу, чем был Аристотель, когда возглавлял Лицей. Все утверждают, что Теофраст хвалит лишь немногих, я помню, что и сам об этом читал. И кроме того, я всегда был сведущ — даже более чем сведущ — в арифметике», — утешал себя Соклей.

Однако ему почему-то казалось, что всего этого недостаточно. Даже если прибавить к его достоинствам умеренность и надежность, он все равно проигрывает по сравнению с двоюродным братом. Соклей опять пожал плечами, рассудив: «Я не могу стать Менедемом. Таким уж меня создали боги. Я должен использовать как можно лучше то, что они даровали мне».

И тут его двоюродный брат засмеялся и показал куда-то пальцем.

— Смотри, Соклей. И вправду вот-вот наступит весна. Вон на стене сидит геккон!

И точно: зеленовато-бурая ящерка на доме бедняка цеплялась за такой же зеленовато-бурый, слепленный из грязи кирпич. Ящерка взбежала по стене с легкостью мухи и слопала жука, прежде чем тот успел понять, что происходит.

Пройдя еще полквартала, братья повернули направо и двинулись на север. Еще один поворот — и они окажутся возле родных домов.

— Слава богам, наш город расположен недалеко от доков, как в аттическом Пирее. Даже чужестранец легко сможет найти здесь дорогу — как и в афинской гавани. Зато уж сами Афины! — Соклей покачал головой. — Ты должен там родиться, чтобы точно знать, куда идти, но даже афиняне в большинстве случаев не уверены, что выбрали верный путь. Гипподамий Милетский был человеком божественного разумения.

— Я никогда об этом не задумывался, — признался Менедем. — Но ведь такая ужасная путаница характерна для большинства городов, верно? Ты не можешь попасть из гавани на постоялый двор, который находится всего лишь на расстоянии полета стрелы от пирса, не спросив трижды, куда идти, потому что улицы ведут туда, куда им хочется, а не туда, куда тебе нужно.

— Конечно, — задумчиво сказал Соклей, — Пирей и Родос — новые города, их можно было строить по плану. Прошло меньше двух веков с тех пор, как наш город был основан на Родосе, верно? В прежнем городе, стоявшем тут со времен падения Трои, улицы наверняка следовали теми путями, какими привыкли бродить во время выпаса коровы.

— Гомер ничего не говорит о том, лежала ли Троя рядом с гаванью или нет, — заметил Менедем.

Он замолчал, заметив хорошенькую рабыню, которая несла к своему дому кувшин с водой.

— Привет, красавица! — окликнул он девушку.

Рабыня не остановилась, но улыбнулась Менедему.

Соклей вздохнул. Если бы он сделал то же самое, рабыня просто не обратила бы на него внимания… в лучшем случае. А в худшем осыпала бы проклятиями. Такое уже, кстати, случилось как-то в Афинах. Как щенок, который однажды сунул нос в раскаленные угли, Соклей не собирался повторять былую ошибку.

Горшечники, ювелиры, сапожники, кузнецы, мельники и все прочие ремесленники, чей труд способствовал процветанию Родоса, обычно жили вместе с семьями при своих мастерских и лавочках. Некоторые из них просто спокойно занимались своим ремеслом, тогда как другие время от времени рыскали по улицам в поисках потенциальных покупателей.

— Сюда! Только посмотрите на мою прекрасную терракоту! — кричал горшечник.

Неужели он воображал себя скульптором? Соклей этого не знал, да это его и не заботило — он только надеялся, что горшки у парня получаются лучше, чем статуэтки из обожженной глины. Потому что в противном случае его жена и дети просто умрут с голоду.

— Осторожно! — закричал кто-то, на этот раз из окна второго этажа.

Соклей и Менедем торопливо отпрянули. Так же поступили все, кто был неподалеку. Вонючее содержимое помойного ведра расплескалось посреди улицы. Один прохожий, отпрыгнувший недостаточно быстро и в результате перепачкавший свой плащ, потрясал кулаком в сторону окна, но деревянные ставни уже закрылись.

На улице чаще встречались мужчины, чем женщины. Супруги и дочери уважаемых людей проводили большую часть времени дома, на женской половине; за покупками или с другими поручениями они посылали рабов. Женам бедняков — тем, чьи семьи не имели рабов, — приходилось выходить в город и делать все самим. Некоторые женщины вели себя вызывающе или просто смирялись с положением дел и держались равнодушно. Другие носили накидки и вуали, чтобы защитить себя от хищных взглядов.

— А вот интересно, как она выглядит? Хорошо бы снять все эти занавески, — сказал Менедем после того, как одна из женщин прошла мимо них. — Одни только мысли об этом подбрасывают угольков на мою жаровню.

— И хорошо, что ты не увидел ее, вдруг под накидкой скрывается уродина, — ответил Соклей. — Или, чего доброго, незнакомка оказалась бы бабусей.

— Вполне вероятно, — признал его двоюродный брат. — Но с тем же успехом она могла оказаться и Еленой Троянской, снова вернувшейся на землю, или Афродитой, тайно посещающей нас, простых смертных. В моем воображении так оно и есть.

— Твое воображение нужно окатить ведром холодной воды, как пару собак, сцепившихся посреди улицы, — заявил Соклей.

Менедем жестами показал, что слова брата ранили его, как вонзившаяся в грудь стрела. Он пошатнулся так убедительно, что испугал ослика, навьюченного четырьмя большими амфорами оливкового масла. Погонщик кратко, но весьма выразительно прокомментировал этот инцидент, но Менедем не обратил на него никакого внимания.

Соклей почувствовал себя слегка виноватым, потому что он тоже иногда пытался представить, каковы женщины под всеми этими туниками и накидками, под плащами и вуалями. Да и какой мужчина время от времени этим не занимается? А сами женщины — разве они прячутся не для того, чтобы подстегнуть воображение мужчин?

Размышляя об этом, Соклей чуть не прошел мимо собственного дома.

Менедем засмеялся.

— Ты, братец, никак собрался к нам в гости? Рановато. Иди-ка сперва расскажи своему отцу о заключенной сделке, а я обрадую своего. Кстати, сегодня у нас ужинают торговцы, помнишь?

Соклей кивнул.

— Думаю, за ужином только и будет разговоров, что о нашей сделке… Разумеется, если к тому времени отцы не сдерут с нас шкуры и не продадут их дубильщикам.

— Мы заработаем на павлинах кучу денег, — мужественно заявил Менедем.

— Нам и вправду лучше их заработать, иначе… — ответил Соклей.

Его двоюродный брат вздрогнул, потом помахал ему рукой и двинулся к своему дому. Ничто не могло надолго ввергнуть Менедема в уныние. Хотел бы и Соклей так легко ко всему относиться.

Он постучал в дверь и стал ждать, пока отец или домашний раб ему откроют.

Гигий, их управляющий, отпер засовы и распахнул двустворчатые двери.

— Радуйся, молодой хозяин, — сказал раб-лидиец. — Как идет подготовка «Афродиты» к плаванию?

Он знал о семейных делах почти столько же, сколько знали хозяин и его сын.

— Неплохо, — ответил Соклей. — Отец дома? Мы с Менедемом купили сегодня кое-какие товары — чтобы продать их на западе, когда отправимся в путь, — и я хотел бы обсудить это.

— Да, твой отец дома, — ответил Гигий. — Он будет рад тебя видеть, Ксанф только что ушел.

— Он рад видеть кого угодно после ухода Ксанфа, — засмеялся юноша.

Упомянутый торговец был человеком честным и заслуживающим доверия, но предельно глупым.

Соклей прошел через двор, направляясь к андрону — мужской половине дома, — где ожидал найти отца. Сестра Соклея Эринна поливала во дворе из кувшина целебные растения и травы.

— Радуйся, — сказала она. — Что нового в городе? Думаю, Ксанф принес кое-какие новости, но я не выходила из своей комнаты, пока он не ушел.

— Сперва я хочу обсудить с отцом кое-какие дела, — ответил Соклей. — Да я и не слышал ничего важного. «Афродита» готова отплыть, как только мы решим, что установилась подходящая погода.

Эринна вздохнула.

— И тогда вы с Менедемом уйдете в море — и не вернетесь, пока не начнутся дожди.

Эринне исполнилось восемнадцать, она три года была замужем, но, после того как муж ее умер, вернулась к отцу. Темные кудрявые волосы, которые она коротко обрезала в знак траура, наконец снова отросли, почти до прежней длины.

С озорной улыбкой Соклей сказал:

— Ты же знаешь — мы уходим в плавание специально для того, чтобы тебя позлить.

— Не сомневаюсь, — ответила Эринна и вернулась к своему занятию. — Ну ладно, иди и расскажи отцу, что ты там собирался ему рассказать. Думаю, я все равно тоже об этом узнаю — рано или поздно.

И она приняла смиренный вид.

«Если мои опасения подтвердятся, ты услышишь новость очень скоро, как только он начнет на меня кричать», — подумал Соклей.

Глубоко вздохнув, он вошел в андрон.

Лисистрат, отец Соклея, сидел в кресле, перебрасывая камешки на абаке — старинных счетах — и что-то бормоча себе под нос. Когда в открывшуюся дверь ворвался свет, он поднял глаза.

Лисистрат был на добрую ладонь ниже своего долговязого сына, но во всем остальном они очень походили друг на друга. Правда, волосы у отца были темнее, чем у Соклея, — почти черные, а не темно-каштановые, — но в последнее время в них появилась проседь, поэтому он казался старше своих пятидесяти лет.

Лисистрат улыбнулся и сразу стал моложе благодаря великолепно сохранившимся зубам.

— Радуйся, сын, — проговорил он, жестом приглашая Соклея занять второе кресло. — Надеюсь, ты принес мне кучу новостей?

— Эринна тоже задала мне этот вопрос, — ответил Соклей. — Вообще-то и мне хотелось бы услышать от тебя, что нового.

— Начинай первым, — сказали они в унисон, и оба рассмеялись.

— Сначала ты, отец, — настаивал Соклей.

Он делал это не только из уважения к старшему, но и потому, что искренне любил отца; в детстве Лисистрат наказывал сына только в тех случаях, когда мальчик действительно этого заслуживал. А зачастую не бил Соклея даже тогда, когда тому не помешала бы хорошая трепка.

Лисистрат кивнул, сдаваясь.

— Ксанф только что был здесь, — начал он.

— Да, знаю: Гигий сказал мне об этом, как только я вошел в дом, — ответил Соклей.

— А, хорошо. Ты же знаешь, какой он — Ксанф. Не успокоится, пока подробно не расскажет тебе все о состоянии своего кишечника и не перескажет речь, которую прочел на прошлом собрании, — наверняка такую же скучную, как и все его остальные речи, — и не объяснит, как мы все выродились по сравнению с героями Троянской войны. — Лисистрат возвел глаза к потолку. — Но обычно среди всех этих плевел попадаются и зерна пшеницы, так случилось и сегодня.

— Расскажи! — нетерпеливо попросил Соклей.

— Обязательно расскажу. Знаешь город Амфиполь, рядом с Македонией?

— Еще бы, — кивнул Соклей. — Историк Фукидид рассказывает о нем в своей пятой книге. Спартанец Брасид сражался там с афинянином Клеоном, и Брасид победил, но оба погибли в битве.

Отец нетерпеливо взглянул на него.

— Я имею в виду не Амфиполь прежних дней, сын. Я говорю о нынешнем городе. Ты знаешь, что Кассандр, властитель Европы, удерживал Роксану и Александра, ее сына от Александра Великого, в тамошнем форте?

— Разумеется, — кивнул Соклей. — Александру было тогда… Сколько — двенадцать? Я знаю, что он был рожден после смерти своего отца. Очень скоро он достигнет нужного возраста, чтобы стать истинным правителем Македонии.

Лисистрат покачал головой.

— Нет, теперь уже не достигнет. В этом и заключалась новость, которую принес Ксанф: прошлой зимой, когда новости распространялись медленно, Кассандр убил Александра, а заодно и Роксану.

Соклей негромко присвистнул и содрогнулся, как будто в андроне внезапно похолодало.

— Значит, остались одни только полководцы, чтобы грызться, отнимая друг у друга кость империи Александра, — сказал он. — Кассандр в Македонии, Лисимах во Фракии, Антигон в Анатолии и Азии и Птолемей в Египте.

— И Полиперкон на Пелопоннесе, и Селевк, который спорит с Антигоном во внутренней Азии, — продолжал Лисистрат. — Хотел бы я знать, как долго продлится мир, который эти четверо заключили прошлым летом. Или я сильно ошибаюсь, или же кто-нибудь из них вскоре найдет повод нарушить договор.

— Ты наверняка прав. — Соклей снова вздрогнул.

Он гадал: что бы подумал о мире Фукидид, живи он в наши дни? Да ничего хорошего, Соклей в этом не сомневался. В давние времена каждый полис в Элладе был свободен выбирать свой собственный путь. Теперь же почти все эллинские города-государства плясали под дудку то одного македонского правителя, то другого. Родос пока еще оставался свободным и независимым, но даже ему пришлось с боем вышвырнуть македонский гарнизон после смерти Александра Великого.

Лисистрат, должно быть, думал о том же самом, потому что сказал:

— Быть полисом в наши дни — все равно что быть сардинкой в косяке тунцов. Но какие новости принес ты, сынок? Я надеюсь, они меня порадуют.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Соклей, пытаясь угадать, как отреагирует на покупку павлинов отец.

Что ж, скоро он это узнает. И Соклей выпалил на одном дыхании:

— Мы с Менедемом купили павлина и пять пав у финикийца Химилкона, чтобы отвезти их на «Афродите» в Италию.

— Павлина! — воскликнул Лисистрат. — Знаешь, я ни разу в жизни не видел павлина. Я вовсе не собираюсь вас за это ругать. Если уж я не видел павлина, то можешь побиться об заклад, что ни один эллин в Италии тоже их не видел. Так что можно выручить за птиц бешеные деньги. — Взгляд Лисистрата стал острым. — А сколько заплатили вы?

Соклей сказал.

Он ждал, что отец взорвется, как горшок с крышкой, который передержали на огне, и будет грохотать, словно Зевс, потрясающий эгидой. Но Лисистрат только погладил седеющую бороду — жест, который Соклей у него перенял.

— По правде говоря, я понятия не имею, сколько стоят павлины или павы, — признался Лисистрат. — Подозреваю, что никто этого не знает. Цена, которую вы заплатили, мальчики, не кажется мне запредельной, если только птицы не умрут в пути и вам не придется вышвырнуть их трупы в море… Особенно это касается павлина.

— Мы и сами об этом подумали, — сказал Соклей. — И именно потому сбивали цену Химилкона, как только могли.

— О, этот финикиец — стреляный воробей! — Лисистрат снова погладил бороду. — Скажи-ка… Павлин и впрямь так великолепен, как говорят?

— Он великолепней, чем я себе представлял, — ответил Соклей, почти заикаясь от облегчения: все прошло куда более гладко, чем он ожидал. — Когда павлин раскрывает хвост, чтобы покрасоваться перед самками… Я никогда ничего подобного не видел.

— Хорошо, — проговорил отец, — вечером мы отправимся к брату на ужин и выясним, что думает обо всем этом твой дядя Филодем.

— Да, его мнение будет решающим, — согласился Соклей.

Филодем был старшим братом Лисистрата и главным партнером в их торговых операциях. А еще он был человеком куда менее уравновешенного нрава, чем Лисистрат, — так же как Менедем был вспыльчивее Соклея.

Соклей склонил голову перед отцом.

— А теперь я, с твоего позволения, удалюсь…

И он двинулся к лестницам, ведущим на второй этаж. Одна из домашних рабынь, рыжеволосая девушка примерно того же возраста, что Эринна, по имени Фракийка, как раз спускалась по лестнице. Судя по ее внешности и имени (а имя рабыни означало всего лишь, что родом она из Фракии), девушку эту, скорее всего, взяли в плен недалеко от Амфиполя.

Соклей улыбнулся ей. Пару лет назад он повелел Фракийке разделить с ним постель; как холостяку, юноше сходило с рук то, что доставило бы неприятности его отцу: тот не мог позволить себе держать под одной крышей жену и любовницу, ибо то был верный способ накликать на дом беду и скандалы.

Фракийка кивнула Соклею — вежливо, но не более того. Она честно доставляла хозяину удовольствие, но юноша боялся, что удовольствие это не было взаимным. Хотя, конечно, мало кто интересуется мнением на этот счет рабыни.

Спальня Соклея была обставлена скудно: кровать с набитым шерстью матрасом, под кроватью — ночной горшок, два сундука из кипарисового дерева, один побольше, другой поменьше. В первом хранились плащи и туники Соклея, а во втором — сочинения, которые он любил читать. В Афинах он сумел раздобыть копии трудов Геродота и Фукидида.

Соклей открыл сундук поменьше и улыбнулся, вдохнув пряный запах кипариса. Как и более дорогостоящее кедровое дерево, кипарисовое защищало шерсть, лен и папирус от насекомых. Соклей рылся в свитках папируса до тех пор, пока не нашел шестую книгу весьма увлекательного рассказа Фукидида о Пелопоннесских войнах. Книга начиналась с битвы за Амфиполь.

Как и большинство литературно образованных эллинов, Соклей, пока читал, бормотал про себя текст папируса. Добравшись до середины описания битвы, он помедлил, удивленно качая голов ой. Как бы часто юноша ни перечитывал Фукидида, он никогда не переставал им восхищаться. «Всеблагой Зевс, если ты будешь милостив, то однажды позволишь мне писать хотя бы вполовину так же хорошо, как писал Фукидид! Позволишь мне мыслить хотя бы вполовину так же хорошо, как мыслил этот человек». Соклей полагал, что вознес довольно необычную молитву, но от этого она не становилась менее искренней.

* * *

Менедем поспешил на кухню.

— Полагаю, нынче вечером ты подашь на стол что-нибудь особенно изысканное, Сикон? — спросил он.

— Надеюсь, молодой хозяин, — ответил повар. — Я делаю все, что могу, как бы трудно мне ни приходилось. — Этот человек постоянно ныл и жаловался.

Менедем знал по опыту, что очень многие повара отличаются болезненной склонностью к жалобам и мелкому воровству. Даже авторы комедий были с этим согласны.

Пытаясь улестить Сикона, Менедем сказал:

— Я знаю, ситос будет великолепен. Как всегда. Никто на Родосе не печет лучшего хлеба — хоть пшеничного, хоть ячменного. Но что ты припас на опсон?

Ужин, к сожалению, не всегда зависел только от повара. И Менедем понимал, что, если рыбакам сегодня не повезет с уловом, опсон может оказаться не таким уж роскошным. Но повар его утешил.

— Ну, у нас всегда есть соленая рыба. Огромные запасы соленой рыбы, она ведь хранится очень долго, — сказал Сикон. — И еще я ухитрился раздобыть кое-какую мелкую рыбешку… Во всяком случае, немного. Я зажарю ее в оливковом масле и смажу сыром. Добавлю еще маринованные оливки, получится очень даже неплохо.

— Соленая рыба? Рыбная мелочь? Оливки? — С каждым словом в голосе Менедема нарастал ужас. — Для опсона? Для порядочного ужина? На который приглашены уважаемые гости? — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Всё, считай наша репутация погибла! Отец меня убьет, а потом я убью тебя.

Соклей вполне мог бы указать на нелогичность этой угрозы, но Менедему сейчас было не до логики. Подать гостям такой ужин, да это же катастрофа!

И только когда повар захихикал, зажимая рот ладонью, Менедем понял, что его провели.

— Что ж, в таком случае, наверное, лучше приготовить это. — И Сикон сдернул ткань с даров моря, лежащих на кухонном столе.

— И что же у нас тут такое? — пробормотал Менедем, воззрившись на разделочную доску, а потом сам ответил на свой вопрос: — Креветки. Очень симпатичный кальмар. Угри. И… родосская морская собака. О, восхитительно, просто восхитительно!

Он говорил почти так, как мог бы говорить о гетере, которая наконец сбросила нижнюю тунику из косского шелка и позволила взглянуть на свою наготу.

— Нынче вечером нам позавидуют боги! Ведь все, что мы им уделяем, — это бедренные кости, завернутые в жир… И невозможно угадать, какое мясо люди принесут домой после жертвоприношения. Но что касается рыбы… Вот тут ты всегда знаешь, что получишь!

— И сколько за это заплатишь, — сварливо проворчал Сикон, как будто потратил свои собственные деньги, а не хозяйские.

Менедем также ничуть не сомневался, что повар припрятал кое-что из купленных продуктов, чтобы насладиться деликатесами самому. Кто со времени создания мира хоть раз видел тощего повара?

Но все это было не столь важно. Менедем хлопнул Сикона по плечу.

— У тебя есть все, что нужно. Уверен, нынче вечером мы сможем гордиться твоим искусством!

— Нынче вечером я и сам смогу собой гордиться, — с достоинством ответил Сикон. — А еще я надеюсь, что кто-нибудь из гостей недоволен своим поваром и он наймет меня, чтобы приготовить несколько трапез. Ибо каждый обол, который я сую за щеку, приближает меня к тому моменту, когда я смогу заплатить выкуп и обрести свободу.

— Если это и впрямь когда-нибудь произойдет, боюсь, все в нашем доме умрут с голоду, — сказал Менедем.

Однако его ничуть не удивило замечание повара: как и большинство рабов, Сикон работал лучше в надежде однажды получить свободу.

Удостоверившись, что ужин не пострадает от недостатка припасов, Менедем вернулся в андрон, дабы уведомить об этом отца.

— Морская собака? — воскликнул Филодем, едва выслушав донесение сына. — Он что, хочет нас разорить? Можно съесть этот деликатес однажды и умереть счастливым, но кто может позволить себе вкусить его дважды?

И все-таки отец Менедема вряд ли был недоволен. Он не принадлежал к числу опсофагов — тех, кто на пирах поглощает изысканные закуски так, будто это хлеб, — но любил хорошо поужинать, как и любой мужчина. Включая и Менедема.

— А еще Сикон купил угрей, — сказал юноша, и у него даже потекли слюнки.

— Проклятый повар хочет нас разорить, — повторил Филодем. — Хотя…

В юности он был таким же красивым, как и его сын, но годы давали себя знать: губы Филодема стали слишком тонкими, нос — острым, а глаза — холодными и жесткими. Когда он обратил эти полные горечи глаза на Менедема, тот приготовился получить удар, хотя прошло уже несколько лет с тех пор, как отец в последний раз его бил.

— Хотя Сикону вряд ли удастся нас разорить, — закончил Филодем. — Вы с Соклеем уже его опередили. Купить павлинов — это надо же додуматься!

— Если птицы выживут, мы получим большую прибыль, — возразил Менедем.

— А если они по дороге подохнут? Вы с тем же успехом могли бы выкинуть три с лишним мины серебра на вино, женщин и… морских собак, — ответил отец. — Ты ведешь себя так, будто мы не знаем, что делать с деньгами, а не зарабатываем их тяжким трудом.

— Так я пойду и скажу Химилкону, что он может оставить этих проклятых птиц себе? — спросил Менедем.

Как он и ожидал, отец покачал головой.

— Нет-нет. Ты заключил сделку. Теперь ты не можешь ее расторгнуть.

Филодем был хитрым торговцем, но в то же время отличался большой щепетильностью.

— Ты заключил сделку! Но хотел бы я, чтобы ты ее не заключал…

— Подожди, пока не увидишь павлина, отец, — сказал Менедем. — Вот увидишь, как он распускает хвост, тогда поймешь!

— Я уже видел перо, которое ты принес. И могу представить, на что похожа вся птица, — ответил Филодем.

Его манеры были такими чопорными, что Менедем не сомневался — вряд ли отец добился в жизни того, чего хотел. Филодем, со своей стороны, был почти уверен, что вырастил никудышного сына.

— Хотел бы я знать, каковы эти птицы на вкус, если их сварить и нафаршировать оливками, — продолжал Филодем.

— Понятия не имею, — ответил Менедем. — Но подозреваю, что, если мы и впрямь решим это выяснить, морская собака покажется тебе ужасно дешевой.

— Ха! — Отец встал.

Он был худым, гибким и все еще сильным для своих лет.

— Нам лучше уйти отсюда и дать слугам приготовить андрон к предстоящему ужину.

Действительно, рабы уже начали вносить ложа, на которые скоро возлягут по двое Лисистрат, Соклей и другие гости. Слуги поставили ложа по углам андрона. Филодем не ушел: он распоряжался приготовлениями до тех пор, пока все не было расставлено в точности так, как он хотел.

Менедем, слушая отцовские приказы, с трудом заставлял себя не хмуриться. Точно так же, как отец обращался сейчас со слугами, он обращался и с сыном — до тех пор, пока тот не возмужал… И даже сейчас в тоне Филодема нет-нет да и проскакивали былые нотки — подобное случалось в моменты забывчивости или когда он думал, что это пройдет незамеченным.

Когда все семь кушеток оказались на своих местах, Филодем оставил слуг в покое и переключился на сына.

— Надеюсь, ты уже позаботился о приходе флейтисток и акробатов? — спросил он раздраженно. — Хорош будет симпосий после пира, если мы не сможем предложить гостям развлечений!

— Да, отец, я обо всем позаботился, — заверил его Менедем. — Гилл послал за Евноей и Артемис. Обе они хорошо играют на флейтах, и обе должны оказаться хороши в постели.

Отец презрительно фыркнул.

— Вот почему я предоставил эти заботы тебе. Не сомневался, что уж в этом-то ты разбираешься.

— А почему бы и нет? — с улыбкой спросил Менедем. — По мне, так гораздо лучше смеяться над комедией Аристофана, пить вино и любить флейтистку, чем сидеть, нахмурясь, и желать, чтобы меня сослали куда-нибудь подальше, где я мог бы заняться написанием исторического труда, как делает мой братец Соклей. — Он щелкнул пальцами. — О чем, бишь, я собирался сказать? Ах, да! Об акробатке. Ее зовут Филина, и я видел ее выступление, прежде чем велел Гиллу привести девушку. Она умеет скручиваться, как заплетенный косой хлеб. Ты наверняка сможешь проделать с ней такое, от чего обычная женщина сломалась бы пополам.

— Боги да хранят семейное наследие от похотливого сына, — изрек Филодем. — Ты истратишь все фамильные деньги на флейтисток и акробаток и оставишь своим детям лишь долги.

— Жизнь можно прожить по-разному, отец, — ответил Менедем. — Я вовсе не тороплюсь вступить в права наследства. И потом, не забывай, я до сих пор все еще на несколько лет моложе, чем был ты, когда женился в первый раз, так почему бы мне слегка не понаслаждаться жизнью?

Филодем возвел очи горе.

— И чем только кончит нынешнее поколение? Оно не стоит и половины того, что стоило наше!

Поскольку к его поколению принадлежал также и Александр Великий, Филодем, без сомнения, собирался сказать еще немало, но Менедем его опередил:

— Нестор тоже, помнится, ругал современную ему молодежь в «Илиаде», но уже тогда они были героями.

— Чем старше я становлюсь, тем больше вижу смысла в речах Нестора, — ответил отец. — А что касается тебя, удивительно, что ты еще не воспеваешь Терсита.

— Гомер изобразил Терсита крикливым дураком, — возразил Менедем.

Затем, увидев зловещий блеск в глазах отца, он торопливо ретировался.

* * *

Соклей завернулся в гиматий и перебросил конец плаща через левое плечо. Опустив глаза, юноша попытался прикинуть, насколько он похож на философа. Борода вполне вписывается в этот образ, а вот одежда… Сократ в любую погоду ходил в одной тунике.

Соклей пожал плечами. Он же не Сократ.

Его зазнобило.

Кто-то постучал в дверь.

— Ты готов? — спросил Лисистрат.

— Да, отец. — Соклей открыл дверь.

Лисистрат тщательно оглядел сына, как военачальник, делающий смотр воинам фаланги. Соклей покраснел.

— Не беспокойся, я не опозорю наше семейство.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Лисистрат не слишком уверенным голосом. — Пойдем, уже смеркается. Бери факел и пошли в дом моего брата.

Факел был необходим: на исходе месяца луна поднималась только перед самым восходом.

Другие гости, тоже с факелами в руках, уже стучали в дверь дома Филодема, когда к ней приблизились Соклей с Лисистратом.

Один из приглашенных повернулся к ним и сказал:

— Радуйтесь, почтеннейшие. Это вы купили павлина у финикийца Химилкона?

— Я не покупал, Ликон, — ответил Лисистрат. — Сделку заключили мой сын и его двоюродный брат Менедем.

Ликон забросал Соклея вопросами, словно свинцовыми пулями, выпущенными из пращи. И только юноша ответил на последний, как подошел еще один торговец, пухлый парень по имени Телеф, и начал задавать вопросы заново.

К облегчению Соклея, ему не пришлось отвечать на них во второй раз, потому что дверь отворилась и Филодем сказал:

— Добро пожаловать, друзья. Радуйся, Лисистрат. Радуйся, Соклей. Входите же, входите все! — Он втянул ноздрями воздух. — Входите же, наконец! Чувствуете, как вкусно пахнет? Еда уже почти готова и скоро будет подана.

Из дверей повеяло запахом жарящейся рыбы и других даров моря. Гости стали подталкивать друг друга, каждый торопился попасть внутрь первым.

Соклей кивнул Филодему в знак приветствия.

— Радуйся, дядя.

— Радуйся, — повторил Филодем довольно кислым тоном. — Когда ты присоединился к экипажу «Афродиты», я думал, что ты будешь удерживать Менедема от безрассудных выходок! А вместо этого, как я погляжу, ты и сам в них участвуешь. Триста двадцать пять драхм. Фью!

— Триста двадцать четыре драхмы и три обола, если быть точным, — ответил Соклей. — И мы привезем из Италии куда больше денег. Я абсолютно уверен, что так и будет.

Соклея страшно возмущало, что Филодем считает его чуть ли не педагогом — рабом, который присматривает за мальчиком по пути к учителю и обратно, чтобы тот по малолетству не учинил какой-нибудь безрассудной выходки.

— Надеюсь, ты прав. — Дядя сказал это таким тоном, что было ясно: надеяться-то он надеется, но рассчитывать на подобную удачу нечего.

Менедем стоял у входа в андрон; его силуэт был четко обрисован благодаря горевшим внутри лампам и факелам.

— Радуйся, — сказал он, когда Соклей вошел.

Гость снова понюхал воздух и ощутил не только чудесные ароматы, доносящиеся с кухни.

— Неужели розы? — спросил он.

— А почему бы и нет? — ответил вопросом на вопрос Менедем. Этот парень любил пошиковать. — Родос — это город роз. По левому борту «Афродиты» на таране есть клеймо с изображением розы, в придачу к изображению далеко разящего Аполлона по другом борту. Я подумал, что и мне самому хорошо бы нынче вечером умаститься розовым маслом, отметив таким образом, откуда я родом.

Менедем понизил голос:

— А еще я надеялся, что это поможет ублажить отца, но тут мне не повезло. Что он сказал тебе по дороге к андрону?

— Ничего хорошего, — ответил Соклей, и его двоюродный брат вздрогнул. — Но сделка остается в силе, — продолжал он. — У нас все еще есть шанс посмеяться последними… Если только птицы по дороге не заболеют.

Менедем сплюнул в полу своего хитона, чтобы отвратить такую беду.

— Где вы хотите, чтобы мы с отцом возлегли?

— Справа, почти с самого краю андрона, на том ложе, что стоит рядом с моим и отцовским, — объяснил Менедем. — А что? Неужели ты думал, мы могли бы обойтись с вами неучтиво?

— Нет, что ты, — ответил Соклей.

Должно быть, в его голосе не слышалось особой уверенности, потому что его двоюродный брат добавил:

— Хотя отец и злится на нас с тобой, он никогда бы не оскорбил дядю Лисистрата, отдалив его от себя, и не назначил бы племяннику иное место, дав любимому брату другого товарища по ложу. Поскольку все вокруг знают, что в нашей семье прекрасные… м-м… ну почти прекрасные отношения.

— Все вокруг наверняка уже знают и про павлина, — заметил Соклей. — Надеюсь, Химилкон не успел прогуляться по всем винным погребкам, хвастаясь, как он нас поимел. Только этого нам не хватало!

Менедем хотел было снова сплюнуть в подол, но удержался.

— Давай входи, — сказал он. — Мы поедим, выпьем, повеселимся с флейтистками и акробатками. А завтра будет новый день, и мы с утречка выпьем вина и пожуем сырой капусты, чтобы перестала болеть голова.

С точки зрения Соклея, лучшим способом предотвратить неприятные последствия пиршественной ночи было пить всю эту ночь сильно разбавленное вино. Но такое, похоже, даже не приходило Менедему в голову, ибо он никогда ничего не делал наполовину.

— Давайте, мальчики, входите, — сказал Телеф. — Пока вы стоите в дверях, дюжий парень вроде меня не может в них протиснуться. — Он похлопал себя по пузу и сипло засмеялся.

Соклей подумал, что тот, кто проводит больше времени в гимнасии и меньше на ложе рядом с чашей сластей, протискивается в двери без всякого труда. Но они с Менедемом молча вошли в андрон, и Телеф последовал за ними. Отец Менедема, суетившийся вокруг гостей, как гусыня, пытающаяся собрать весь свой выводок вместе, проводил пухлого торговца к предназначенному ему месту.

На всех ложах были раскиданы подушки.

Соклей опустился рядом со своим отцом на ложе, установленное рядом с ложем хозяев дома.

Лисистрат, будучи старшим, оперся на локоть в головах кушетки. Соклей возлег чуть ближе к изножью, так что его ноги свешивались с края. Он покрутил свою подушку, стараясь устроиться поудобнее. Это оказалось нелегко.

— Я не отношусь к любителям затейливых пирушек, — тихо сказал он отцу, — у меня уже немеет рука, и я каждый раз пачкаю едой одежду.

Лисистрат пожал плечами.

— Это обычай, а обычай…

— …царь всего, — закончил Соклей, цитируя Геродота, в свою очередь процитировавшего Пиндара.

Отец кивнул в знак согласия.

— Ладно, а где Клеагор? — спросил Менедем, когда единственное место на одном из семи лож осталось незанятым. — Снова опаздывает, как я погляжу.

— Клеагор опоздал бы даже на собственные похороны, — угрюмо сказал Филодем.

— Ну, случаются вещи и похуже, — заметил отец Соклея. — По правде говоря, я бы не отказался опоздать на свои похороны.

Со всех трех сторон незамкнутого треугольника, по периметру которого были расставлены ложа, в ответ на эту реплику донесся смех.

— Да, дядя, но готов поспорить: даже на своих собственных похоронах вы бы с нетерпением ждали замечательно приготовленной Сиконом рыбы и надеялись бы, что она не пригорит, — ответил Менедем.

И тут в андрон ворвался Клеагор.

Он передвигался бегом, как будто постоянно ужасно спешил, но каким-то образом ухитрялся повсюду опаздывать.

— Тысяча извинений, самых глубочайших извинений, — сказал он, вытирая пот со лба. — Очень рад оказаться здесь, очень-очень рад.

Задыхаясь, припозднившийся гость скользнул на ложе. Возможно, он и впрямь бежал всю дорогу от своего дома, что вовсе не пошло ему на пользу.

— Наконец-то ты прибыл, Клеагор! И я тоже рад, что ты сюда добрался. — Филодем говорил одновременно и приветливо, и раздраженно.

Клеагор в ответ смущенно улыбнулся.

Филодем повернулся к рабу, тревожно ожидавшему рядом с хозяйским ложем.

— Ступай на кухню и скажи Сикону, что мы начинаем.

Юноша поспешил прочь.

Мгновением позже в андроне появились другие рабы и поставили перед каждым ложем по низенькому небольшому столику. Рабы принесли также чаши с маринованными оливками и луком — кушаньями, с которых обычно начинался пир. Взяв правой рукой оливку, Соклей отправил ее в рот и, разжевав едкую мякоть, сплюнул в ямку на полу. Когда пир закончится и начнется симпосий, рабы уберут все объедки.

Следующей переменой был хлеб, его полагалось макать в оливковое масло. Как и все остальные, Соклей ел хлеб левой рукой.

Многоречивый торговец Ксанф сказал с ложа на дальней стороне андрона:

— А вы знаете — я-то знаю это наверняка, — что Кассандр убил Александра и Роксану? Убил обоих, скажу я вам, отослав их души прямиком в царство Аида. Они мертвы. Оба мертвы, мертвы, как соленая рыба, в этом нет никаких сомнений.

Это вызвало взрыв восклицаний у тех, кто еще не слышал новость. Восклицания заставили Ксанфа изложить все заново. Во второй раз он рассказывал дольше и, насколько разобрал Соклей, добавил кое-какие подробности. Остальные пирующие явно тоже это заметили, потому что быстро перестали задавать вопросы. Разумеется, это не помешало Ксанфу начать свою историю в третий раз.

Наклонившись к Филодему, Лисистрат спросил:

— Обязательно надо было его приглашать? — Он зевнул, прикрыв рот рукой.

Отец Менедема кивнул.

— К сожалению, обязательно. Я слышал от хорошо осведомленного человека, что у Ксанфа есть новые благовония, которые мы должны погрузить на «Афродиту». Думаю, он согласится мне их продать, так как его корабль плавает только по Эгейскому морю и не рискует отправляться в дальние походы на запад.

— Хорошо, — вздохнул отец Соклея. — Чего только не сделаешь ради прибыли.

Однако вскоре Ксанф замолчал: рабы внесли корзины с булочками, посыпанными маком, и блюда зажаренных целиком креветок.

— Опсон! — сказал кто-то благоговейно.

Соклей с отцом без труда ели из одного блюда, стоявшего рядом с их ложем; так же поступали и Менедем с Филодемом. Соклей брал креветок большим и указательным пальцами правой руки, а когда ел соленую рыбу, то пускал в ход также и средний палец. Он не мог припомнить, когда научился этим правилам: хлеб едят левой рукой, закуски — правой, свежеприготовленную рыбу берут одним пальцем, соленую — двумя. Но, как любой воспитанный человек, Соклей все эти правила знал. А вот что касается некоторых из пирующих, то весьма сомнительно, обладают ли они вообще хоть какими-то манерами. Неподалеку возлежали рядом два только что познакомившихся человека, и они, казалось, старались перегнать друг друга в поедании креветок.

Соклей наслаждался чесноком и пикантным сильфием из Кирены, которыми были приправлены креветки.

— Сикон снова превзошел самого себя, — сказал он Менедему, бросив пустую оболочку креветки после того, как полностью высосал из ее хвоста мясо.

Подали новые булочки, а в придачу — кальмара. Потом рабы принесли плоские ячменные хлебцы и куски угря, приготовленного в сыре с луком-пореем, чтобы придать кушанью остроту.

— Наш хозяин воистину царь щедрости! — провозгласил тучный Телеф.

Очевидно, он решил, что угорь — последняя перемена опсона. То же самое подумал и Соклей, который присоединился к аплодисментам, когда в комнату внесли еще и морскую собаку.

— Царь щедрости! — вновь закричал Телеф, и никто ему не возразил.

Некоторые пирующие оставили свой хлеб почти нетронутым, чтобы отдать должное опсону. Но Соклей не последовал их примеру: лакомства лакомствами, но хлеб для него являлся основным предметом трапезы. «Сократ бы это одобрил, — подумал он, — даже если бы ему досталось куда меньше рыбы, чем остальным».

Трапезу завершали сладкие печенья и сухие фрукты. Рабы принесли маленькие чаши с водой для ополаскивания пальцев, затем вынесли столы из андрона. Они вернулись, чтобы вымести с пола рыбьи кости, куски хлеба и прочие объедки.

Вернувшись, рабы также захватили с собой венки и ленты, дабы пирующие могли украсить головы. И только потом принесли неглубокие чаши для питья с двумя ручками, а вместе с ними — кувшины с вином, кувшины с водой, огромный кратер для смешивания содержимого этих кувшинов, черпак и сосуд для разливания.

Соклей наблюдал за этими приготовлениями к симпосию со странными смешанными чувствами предвкушения и ужаса. Винный океан Диониса мог стать таким же штормовым, как Посейдоново море.

Первую чашу вина на симпосии никогда не выпивали до дна, по крайней мере несколько глотков обязательно оставляли, чтобы выплеснуть их, совершив возлияние в честь Диониса. Менедем смаковал сладкое, густое, крепкое золотистое хиосское вино. Отдавать богу даже несколько глотков этого напитка казалось ему постыдным и расточительным, но он все же, подобно остальным пирующим, выплеснул остаток из чаши, совершив либатий, и пропел гимн в честь Диониса.

— А теперь, — сказал его отец, — нам нужно выбрать симпосиарха, который руководил бы нами этой ночью. Кто поведет нас по винноцветному морю?

Все улыбнулись, ибо Филодем процитировал Гомера.

Ксанф быстро поднял руку. Все притворились, что не замечают его: в пьяном виде он был даже еще большим занудой, чем в трезвом.

Соклей тоже поднял руку. Это заставило Менедема последовать его примеру. Он любил своего двоюродного брата, но ему хотелось как следует налиться этой ночью, а он знал, что Соклей всю ночь будет приказывать хорошенько разбавлять вино водой.

— Пусть симпосиархом будет Менедем, — сказал Телеф. — Уж он-то знает, как хорошо проводить время.

Под смех и аплодисменты Менедем был утвержден в должности.

Соклей наклонился к брату и заметил:

— Мы с отцом уже почти дозрели до того, чтобы по пути домой цепляться за стену, как тот геккон, которого мы с тобой видели утром, но да помогут боги тем из наших друзей, что живут далеко отсюда.

Прежде чем Менедем успел ответить, Филодем похлопал его по плечу и недовольно произнес:

— Ты мог бы заслужить репутацию получше, чем репутация бражника.

— Всему свое время, — ответил Менедем так философски, как мог бы ответить Соклей. — Когда наступает время для дел — да будут дела. Когда приходит время симпосия — да здравствует вино.

Он махнул рабу.

— Флейтистки и акробатки пришли?

— Да, господин, — ответил раб. — Они уже ждут.

— Хорошо, хорошо. Позовем их после того, как нас дважды обнесут вином.

Менедем чувствовал себя генералом, выстраивающим свою армию в наилучшем порядке.

Он хлопнул в ладоши, и все пирующие (а теперь симпосиаты), а также все рабы поглядели на него.

— Пусть смешают вино.

Все подались вперед. Будучи симпосиархом, Менедем устанавливал, насколько крепким будет сегодня вино.

— Пусть его смешают в следующих пропорциях: три части воды и две части вина.

— Я думал, ты прикажешь смешать вино с водой один к одному и в мгновение ока заставишь нас упиться, как македонян, — проговорил отец Менедема. — Даже три к одному — крепковато.

Менедем ухмыльнулся.

— Так повелел симпосиарх.

Никто, кроме Филодема, не жаловался на такое решение. Даже Соклей лишь оперся на локоть, наблюдая, как раб смешивает вино и воду в большом кратере посреди андрона. Наверное, он потому был так спокоен, что тоже ожидал: его двоюродный брат прикажет смешать вино с водой в равных частях.

«А может, надо было пить неразбавленное вино?» — подумал Менедем.

Но тут же покачал головой, отвергая эту идею. Тогда все слишком быстро заснут. Он хотел ощутить вкус вина — да, но он хотел еще насладиться симпосием всеми прочими возможными способами, пока будет это вино потягивать.

Когда вино смешали с водой, раб наполнил онохойю из кратера и стал разливать из нее напиток в чаши симпосиатов. Он начал с гостя, возлежащего на дальнем ложе, и продолжал наполнять чаши, постепенно приближаясь в Менедему и его отцу.

Когда чаша Менедема была наполнена, он поднял ее за обе ручки. Даже разбавленное водой, вино было сладким и крепким.

Все выпили разом: Менедем показывал пример остальным симпосиатам. Допив до дна, он сделал знак рабу, и тот, вновь зачерпнув онохойей из кратера, по второму разу наполнил чаши.

Теперь, прежде чем выпить, Менедем сказал:

— Пусть каждый что-нибудь споет или произнесет речь!

Речи произносились в той же последовательности, в какой наливалось вино. Как только Ксанф начал свою декламацию, Менедем понял, что совершил ошибку: торговец выдавал — слово за словом, и слов этих было невероятно много — ту самую речь, которую он не так давно произносил на ассамблее.

— Сегодня я слышал это уже дважды, — сказал Лисистрат, опрокидывая чашу куда быстрей, чем требовалось.

— Прости, дядя, — ответил Менедем. — Я не хотел…

Когда очередь дошла до Соклея, он пересказал речь, которую произнес Брасид у стен Амфиполя, закончив пояснением:

— Великие дела свершались там в прежние дни, когда в Амфиполе не было Кассандра.

— Этот афинский автор вложил свои слова в уста спартанца, или я — египтянин! — заявил Ликон. — Спартанцы обычно не говорят на ассамблеях, и они фыркают и заикаются вместо того, чтобы выпаливать что-то единым духом.

— Вполне возможно. — Соклей вежливо склонил голову перед старшим. — Никто, кроме самого Фукидида, никогда не узнает, какие из описанных в его книгах речей были действительно произнесены, а какие, по его мнению, лить следовало бы произнести.

— А ты что думаешь, дядя? — спросил Менедем Лисистрата.

Отец Соклея снял со стены лиру и под ее аккомпанемент спел стих Архилоха, в котором поэт, обольщая девушку, обещает, что он только ляжет на ее живот и лобок, но не войдет в нее.

Симпосиаты громко захлопали в ладоши.

— Конечно, мы всегда им так говорим! — крикнул кто-то, и все засмеялись.

Лисистрат махнул Менедему.

— Теперь твоя очередь.

— И впрямь. — Менедем встал. — Я прочту вам отрывок из «Илиады», в котором Патрокл убивает Сарпедона.

Эллинский язык, на котором он начал декламировать, был даже старше и звучал старомоднее языка, на котором писал Архилох:

Снова герои вступили в решительный спор смертоносный, И опять Сарпедон промахнулся блистательной пикой; Низко, над левым плечом острие пронеслось у Патрокла, Но не коснулось его; и ударил оружием медным Сильный Патрокл, и не праздно копье из руки излетело: В грудь угодил, где лежит оболочка вкруг твердого сердца. Пал воевода ликийский, как падает дуб, или тополь, Или огромная сосна, которую с гор древосеки Острыми вкруг топорами ссекут, корабельное древо, — Так Сарпедон пред своею колесницей лежал распростертый, С скрипом зубов раздирая перстами кровавую землю. Словно поверженный львом, на стадо внезапно нашедшим, Пламенный бык, меж волов тяжконогих величеством гордый, Гибнет, свирепо ревя, под зубами могучего зверя, — Так Менетидом воинственным, царь щитоносных ликиян, Попранный, гордо стенал и вопил к знаменитому другу…[1]

Менедем так и не успел пересказать слова Сарпедона, обращенные к Главку, потому что Ксанф выпалил:

— Во имя эгиды Зевса, агривяне убили слишком мало ликийцев во время Троянской войны! Всего на расстоянии брошенного с Родоса камня в море до сих пор полно вонючих пиратов!

— Даже Геракл не смог бы добросить камень отсюда до Ликии, — сказал педантичный Соклей, но все остальные в андроне закивали, соглашаясь с Ксанфом.

Ликия лежала меньше чем в восьмистах стадиях к востоку отсюда, и за каждым ликийским мысом могли притаиться проворный пиратский пентеконтор или даже еще более проворная гемиолия, только и выжидающие момента, чтобы ринуться на судно честных торговцев.

Вместо того чтобы продолжать декламацию, Менедем кивнул отцу, который тоже выбрал отрывок из Гомера: из «Одиссеи», то место, где Одиссей и его товарищи ослепили циклопа Полифема. Перед этим Одиссей хитроумно представился циклопу как Никто, и когда другие циклопы спросили сородича, что случилось, он, естественно, не смог назвать им имя обидчика. Получалось, что его ослепил Никто, а не Одиссей или даже что его не ослепил никто. Симпосиаты улыбались этой игре слов.

— А ну-ка снова наполни чаши, — велел Менедем рабу, присматривающему за кратером. — И на этот раз возьми чаши поглубже. А потом приведи флейтисток и акробаток. — Он возвысил голос: — Пейте, друзья! Впереди еще много вина!

Чаши поглубже оказались удобными кубками. Они были почти такими же красивыми, как и мелкие чаши на высоких ножках, с которых начали симпосиаты, но в них входило почти вдвое больше вина.

Менедем опрокинул кубок залпом. Так как он был симпосиархом, остальные последовали его примеру.

Евноя и Артемис, наигрывая на авлосах, двойных флейтах, застольную афинскую песню, начали свой танец. Флейтистки носили шелковые хитоны, настолько тонкие, что сквозь них было видно — девушки спалили волосы на лобках в пламени ламп, Симпосиаты издавали одобрительные возгласы и подбадривали танцовщиц. Вскоре возгласы зазвучали вдвое громче, потому что вслед за флейтистками в андроне появилась акробатка Филина — идя на руках. Она была полностью обнажена, ее умащенная маслом кожа поблескивала в свете ламп.

Когда приветственные возгласы собравшихся стали еще громче, Филодем подтолкнул Менедема.

— Девушки довольно миловидны, — сказал Филодем. — В этом им не откажешь.

— Я рад, что ты доволен, — ответил Менедем.

Его отец был человеком с нелегким характером, но честным.

— Надеюсь, шум не побеспокоит твою жену на женской половине.

Мать Менедема умерла; его отец женился пару лет назад на юной девушке и надеялся на рождение новых детей.

— У нас и прежде бывали здесь симпосии, — пожал плечами Филодем. — Если шум станет невыносим, Бавкида может заткнуть уши воском, как сделали люди Одиссея, проплывая мимо острова сирен.

Он склонил голову к плечу, прислушиваясь к музыке.

— И к тому же эти красотки неплохо играют на флейтах.

— Одна из них может чуть погодя поиграть и на моей флейте, — сказал Менедем. — В этом деле они тоже хороши.

Его отец засмеялся.

Потом оба засмеялись еще громче. Сделав по комнате несколько сальто, Филина приземлилась на колени Соклея. Вместо того чтобы хорошенько пощупать красотку или немедленно начать с ней заигрывать, тот поспешно скинул ее со своих колен так, словно обжегся.

— Филина не кусается, Соклей, — заметил Менедем. — Если только ты сам не захочешь, чтобы она тебя укусила.

Он запрокинул голову и засмеялся; да, он хорошо почувствовал силу вина.

Соклей пожал плечами.

— Небось акробатка выбрала меня потому, что я молод, в надежде, что я по уши в нее влюблюсь. — Он снова пожал плечами. — Боюсь, ее надежды не оправдались.

— Ну и ладно… Кто-нибудь другой очень скоро вставит клин в ее зарубку, — ответил Менедем, словно толковал о кораблестроении, а не о том, что подвластно Афродите.

Соклей казался трезвым, даже когда бывал пьян.

«Бедняга», — подумал Менедем.

И конечно, Филина вскоре прижалась к Ксанфу, который тут же начал очередную многословную речь.

«Интересно, он собирается заласкать красотку до смерти или заболтать ее до смерти?» — изумился про себя Менедем.

Он уже выпил столько, что это показалось ему очень смешным. Он приказал рабу пойти по кругу и наполнить чаши симпосиатов вновь.

Телеф дал Артемис выпить из его кружки, после чего залез рукой под ее тунику.

— Какая у тебя гладкая маленькая попка, — сказал он, лаская флейтистку.

— Внутри она еще глаже, — ответила та и, взявшись за спинку ложа, выставила зад.

Телеф обошел вокруг девушки и проверил ее утверждение на практике.

Менедем помахал Евное.

Он был хозяйским сыном. Он нанял ее и остальных девушек. Флейтистка поспешила к нему.

— Чего желаешь? — спросила она.

Менедем сел, а Евноя пристроилась рядом на полу, мотая головой вверх-вниз, потом, повинуясь его жесту, перебралась на ложе и припала к юноше. Ее дыхание было сладким от винных паров. Евноя, как и Артемис, тоже оказалась гладкой внутри.

ГЛАВА 2

Размахивая тряпкой, Эринна бежала к паве.

— Убирайся прочь от моих трав, противная тварь! — кричала сестра Соклея. — Кыш!

— Что именно она склевала? — поинтересовался Соклей из дальнего угла сада, когда птица неохотно отступила.

— Ящерку, — ответила Эринна.

И вправду, хвост уже исчезал в клюве павы.

— Я не возражаю, когда павлины едят ящериц и мышей, — продолжала Эринна. — Но они в придачу клюют фенхель и тмин! Ты небось их плохо кормишь.

— Ничего подобного! — Соклей негодующе указал на ячмень в широкой миске, из которой клевали две другие павы. — Они едят почти столько же, сколько рабы. Я только что подумал, что ячменный хлеб понравился бы им не меньше, чем нравится нам.

Эринна возвела глаза к небесам.

— Вот что, пусть они едят где-нибудь в другом месте, а не там, где я выращиваю травы.

— Вообще-то могло быть и хуже, — заметил Соклей.

Ужасающий крик, отдаленно напоминавший звук сигнального рожка, донесся от двери соседей и подтвердил, что все и впрямь могло быть гораздо хуже.

— Менедему приходится держать в доме павлина. Он вытворяет то же самое, что и павы, но к тому же вчетверо больше кричит.

— Не могу дождаться, пока ты скрестишь с ним всех пав, — ответила сестра. — Не могу дождаться, пока ты заберешь всех птиц на «Афродиту», и поднимешь парус, и отплывешь с ними в далекие края.

— Теперь недолго осталось, — заверил сестру Соклей. — Суда уже начинают спускать на воду, и Менедем жалеет о каждом дне, который проводит здесь наша галера.

— Я буду по тебе скучать, — сказала Эринна. — По тебе, но не по этим противным, несносным тварям.

А тем временем пава, которую она выгнала из травяного садика, снова подбиралась к растениям, без сомнения надеясь, что хозяйка о ней забыла. Но забыть о такой большой птице было не так-то легко. Эринна снова взмахнула тряпкой, и пава отступила.

Соклей мог поклясться, что видел гнев в черных птичьих глазах-бусинках.

— Послушай, тебе вовсе не обязательно самой охранять сад. Ты можешь поручить это рабыне…

— Вчера я пыталась так сделать, — хмуро ответила Эринна. — Но рабыня обращала больше внимания на кружку вина, чем на пав, и, боюсь, некоторое время нам будет не хватать чеснока… У нормальных людей в садах водятся только улитки и гусеницы, а не эти… эти… пернатые козы! Да, пернатые козы — вот кто они такие!

Не успел Соклей ответить, как павлин в дядином доме снова испустил боевой клич. Все соседские собаки залились лаем. Они то и дело заходились лаем с тех самых пор, как Соклей с Менедемом принесли домой павлина и пав. Запах птиц, вероятно, казался собакам очень соблазнительным, и они были не прочь попировать, а павлин к тому же так шумел, что напоминал о своем присутствии даже тогда, когда ветер дул в другую сторону.

Очередной кошмарный крик в соседнем доме повлек за собой не менее кошмарные проклятия.

— Пусть Аид нафарширует тебя оливками и сварит в своей кастрюле! — кричал Менедем. — Пусть он поджарит тебя на медленном огне! Пусть твои павы наградят тебя птичьим триппером, чтобы ты больше не мог мочиться через свой петушиный…

Эринна захихикала.

Соклею захотелось зааплодировать. Это был, конечно, не Аристофан, но язык почти приближался к языку знаменитого комедиографа. Потом Менедем закричал снова, на этот раз от боли.

Соклей не обладал способностью видеть сквозь стену, разделявшую их дома, но и без того было ясно, что павлин отомстил его двоюродному брату. Соклей гадал только — Менедема клюнули или оцарапали? Павлин опасен и спереди, и сзади, не говоря уж про его крылья… В чем и убедился на свою беду тот незадачливый моряк, который недавно за ним гнался.

— По-моему, тебе все-таки следовало отговорить Менедема от покупки этих отвратительных птиц.

Соклей покачал головой.

— Уж если Менедем решил что-то сделать, даже боги с Олимпа не смогут его остановить. Он далеко пойдет — помяни мои слова. Правда, ему придется идти в придачу и очень быстро, чтобы его не догнали все мужья, которых он раздразнил.

— А ну кыш!

Эринна снова махнула тряпкой на паву.

Соклей надеялся, что пава отвлечет сестру от разговора о Менедеме, но зря. Заставив птицу отступить, она спросила:

— Неужели это правда насчет Менедема? Ты, наверное, преувеличиваешь?

— Ну если только самую малость, — ответил Соклей.

Сестра щелкнула языком.

— Уважаемых женщин порют ремнем, если мужья ими недовольны. А мужчинам разрешено иметь любую женщину, какую только захотят. По-моему, это нечестно, что они могут преследовать чужих жен, хотя способны загасить свой фитиль с рабынями и шлюхами. Ты согласен?

Соклей кивнул, подумав о рыжеволосой фракийской рабыне.

Но Эринна говорила не о нем, она говорила о Менедеме.

— Ты ведь знаешь нашего двоюродного братца, — сказал Соклей. — Иногда он делает что-то только потому, что знает, что не должен этого делать.

— Наверное, — согласилась Эринна. — Думаю, так и есть. А вот интересно, что бы он при случае сказал о тебе?

— Обо мне? — удивленно отозвался Соклей. — Вероятно, заявил бы, что я слишком скучный, чтобы обо мне можно было много говорить. — И, словно бы в подтверждение своих слов, он зевнул.

— Это Ксанф скучный… Или, по крайней мере, так все говорят, — ответила Эринна. — А тебе просто неинтересно постоянно болтать о сражениях, попойках и женщинах — вот и все.

Соклей нагнулся и ласково обнял сестру.

Пава, видя, что защитница цветника отвлеклась, бросилась вперед.

Соклей и Эринна вместе шуганули птицу.

«Вся беда в том, что большинству людей нравится слушать о сражениях, попойках и женщинах», — подумал Соклей. Иногда ему и самому это нравилось. А вот Менедем в самом деле мог говорить очень занимательно на любую из этих тем — или на все три сразу. «Лучше мне перестать об этом думать, а то я и вправду начну считать себя занудой», — решил Соклей.

Он сделал предупреждающий шаг к паве. Та подалась назад, с ненавистью глядя на него.

* * *

Приготовить судно к отплытию всегда было нелегким делом.

Менедем не сомневался, что с «Афродитой» хлопот будет гораздо больше, чем было бы с крутобоким парусным судном. По очень простой причине: с сорока веслами и соответствующим числом гребцов ему требовалось больше моряков, чем потребовалось бы хозяину парусника.

— Нам все еще не хватает пары человек, — сказал он Диоклею, своему келевсту. Келевстом назывался человек, который руководил гребцами, задавая им темп гребли.

Тот кивнул в знак согласия, но вид у него был не особенно расстроенный.

— Мы наймем в порту парочку голодранцев, вот и все, — ответил он, — и если они пропьют свой заработок в первом же крупном городе, где «Афродита» бросит якорь, что ж, ну их к воронам. Такого добра навалом в любой гавани Внутреннего моря.

— Я хочу нанять самую лучшую команду, какую только можно здесь найти. — Менедем показал на нос «Афродиты». — Этот таран тут не просто для красоты. Пираты плодятся на Крите, как блохи на собаке, и в водах Италии происходит то же самое. А война между Сиракузами и Карфагеном между тем все продолжается, поэтому карфагенский флот тоже наверняка рыскает неподалеку.

Диоклей пожал плечами.

Он был старше Менедема, но младше его отца Филодема. Дочерна загорелый, с обветренным лицом, келевст имел массивные плечи и большие руки — как и положено человеку, который провел много лет, работая веслом.

— Я вот как смотрю на это дело, — проговорил он. — Если карфагенская галера с четырьмя или пятью гребцами на каждом весле пустится за «Афродитой» в погоню, нам будет уже все равно, что пара гребцов в команде не самого высшего класса, потому что нас в любом случае потопят.

Так как келевст был, вероятно, — нет, почти наверняка! — прав, Менедем не стал спорить.

Вместо этого он повернулся к двоюродному брату и спросил:

— Как обстоят дела с грузом?

Соклей держал в руках три деревянные навощенные дощечки, на которых острым концом бронзового стилоса записывал декларацию судового груза. Когда очередной груз поднимали на борт, он или стирал соответствующую строку тупым концом стилоса, или зачеркивал ее — в зависимости от того, насколько был в тот момент занят.

— Нам еще надо погрузить папирус, — ответил Соклей, показывая табличку Менедему, — павлинов и корм для них, а также вино, воду, масло и хлеб для команды.

— Лишнего брать не станем, — сказал Менедем, — потому что мы почти каждую ночь будем останавливаться в приличных портах.

— Знаю, и все-таки кое-какие запасы нам понадобятся, а их у нас еще нет, — возразил Соклей. — Ведь иногда мы будем просто вытаскивать судно на берег там, где нас застигнет темнота, а можем и попасть в шторм.

Менедем сплюнул в подол туники. Диоклей был облачен только в набедренную повязку, поэтому не мог отпугнуть беду подобным образом. Но он носил кольцо с изображением Геракла Алексикакия — Отвратителя Зла. Келевст потер это кольцо и пробормотал себе под нос заговор.

— На суше я не очень суеверен, — заметил Менедем, — но когда готовлюсь выйти в море… Это совсем другое дело.

— Тогда и впрямь лучше быть суеверным, — согласился Диоклей. — С морем шутки плохи. Ему нельзя доверять… — Вздрогнув, он вдруг замолчал. — Что это за кошмарный звук?

— Ну наконец-то, — с большим облегчением проговорил Менедем. — А вот и павлины прибыли.

Рабы его отца и дяди несли клетки с птицами к «Афродите». Они уже ухитрились собрать приличную толпу любопытных зевак — по улицам Родоса не каждый день носят таких больших и громкоголосых птиц.

«И таких дорогих в придачу», — подумал Менедем.

Не только павлин орал до хрипа. Павы тоже издавали крики, хотя не такие частые и уж наверняка не такие громкие, как самец.

— Куда прикажете погрузить этих проклятущих тварей? — спросил Менедема один из рабов.

Менедем вопросительно посмотрел на Соклея. Сам он был капитаном, и брат никогда не вмешивался в то, как Менедем командует экипажем. Однако погрузка павлинов — это по части Соклея: ведь тот был тойкархом — он отвечал за грузы, причем знал толк в своем деле.

— Птиц нужно разместить в наиболее безопасном месте, — сказал Соклей. — Это самый хрупкий наш груз, да к тому же самый ценный. Я хочу, чтобы они были как можно дальше от воды. Лучше всего устроить павлинов на маленьком палубном настиле на носу.

Менедем невольно нахмурился, хотя и не хотел встревать в дела тойкарха, и спросил:

— А мы сумеем разместить их на баке так, чтобы там все-таки осталось место для впередсмотрящего? Если тот не сможет вовремя разглядеть рифы или пиратский пентеконтор, от павлинов будет мало толку. Что, если поставить клетки одна на другую…

— Мне бы этого очень не хотелось, — с несчастным видом ответил Соклей. — Птицы, которые окажутся наверху, будут гадить на тех, что внизу, к тому же они начнут клевать друг друга.

— Так куда прикажете погрузить? — спросил раб, возглавлявший процессию. — Эта вонючая клетка ужасно тяжелая.

— Неси на судно и поставь на баке, — приказал Соклей с нехарактерной для него решительностью. — Сейчас проверим, хватит ли там места и для клеток, и для впередсмотрящего.

Рабы потащились по сходням и оказались на борту «Афродиты». В воплях павлинов послышалась жажда крови: им еще меньше нравилось, когда их несут в наклоненных клетках, чем когда их несли по ровной земле. К тому времени как рабы опустили клетки на сосновые планки бака, все носильщики были сыты птицами по горло.

Менедем поднялся на судно вслед за рабами.

— Поставьте клетки в два ряда, оставив проход посередине, — велел он.

Когда рабы выполнили приказ, он осмотрел результат и нехотя кивнул.

— Думаю, так сойдет! — крикнул он Соклею. — Но нам придется предупредить впередсмотрящих, чтобы они держались середины прохода. Если вдруг подойдут слишком близко к клеткам справа или слева, павлины исклюют им все ноги. — Он засмеялся. — У нас теперь есть свои Сцилла и Харибда прямо на борту «Афродиты»!

— Гомер никогда не видел павлинов… Я в этом уверен, — заметил Соклей. — А вот и последняя партия папируса… И еще кое-что в придачу. Что в этих кувшинах, Менедем? Их нет в моем списке.

— О, я знаю, что там, — ответил Менедем. — Пурпурная краска из Финикии, из города Библа. Отец получил ее вчера с только что пришедшего на Родос финикийского судна.

— Пурпурная краска… из Библа, — повторил Соклей раздраженно. — И сколько кувшинов закупил дядя Филодем? И почему никто не потрудился сказать мне об этом? Вечно все делается в последний момент!

Он вонзил в Менедема убийственный взгляд.

— Прости, — в голосе капитана звучало большее раскаяние, чем он на самом деле ощущал, — тут двести кувшинов.

— Двести кувшинов! — Судя по тону Соклея, он все еще был взбешен. — Лучше бы такому больше не случаться. Как я могу делать свою работу, если никто не говорит, чем именно мне придется заниматься? — Он указал на рабов, которые укладывали промасленные кожаные тюки с папирусом под банками гребцов. — Передвиньте их дальше к корме! Нам понадобится место для пурпурной краски.

Менедем снова повернулся к Диоклею.

— Иди приведи гребцов. Я хочу выйти в море до полудня. И все равно мы, наверное, не успеем добраться сегодня до Книда. Ничего не поделаешь, мы просто переночуем на берегу Сима.

— Хорошо, шкипер, — кивнул келевст. — Я позабочусь о гребцах.

Он сошел по сходням на причал, к которому была пришвартована «Афродита», и громко закричал, созывая команду.

— Теперь весь груз на борту? — спросил Менедем Соклея.

— Если ты не умолчал еще о чем-то — то да, весь, — медленно ответил тот.

Менедем затряс головой, яростно отрицая, что он еще что-либо утаил. У Соклея все еще был сердитый вид, но он сказал:

— В таком случае весь груз на борту.

Он посмотрел на пристань, но, в отличие от Менедема, не для того, чтобы проводить взглядом Диоклея.

— Хотел бы я знать, будут ли у нас пассажиры.

— Я надеялся, что будут… И принесут нам хорошую прибыль, — ответил Менедем. — Но сезон навигации только-только начался, поэтому некоторые увальни пока что не желают выходить в море. Может, мы подберем каких-нибудь пассажиров в материковой Элладе, Там всегда есть люди, желающие переправиться через море в Италию. — Он хлопнул в ладоши. — А вот и Диоклей. Он быстро обернулся.

— Интересно, — произнес Соклей, — какой он нам подобрал экипаж?

— Увидим. По крайней мере, гребцы не упились с утра пораньше, это уже кое-что. Узнай их имена, скажи им, что они будут получать драхму в день, а если покажут, что стоят того, — полторы драхмы. А потом… — Менедем снова хлопнул в ладоши. — Потом мы выйдем в море!

Он поспешил мимо мачты на приподнятую палубу на корме «Афродиты», хлопая по пути гребцов по спинам и проверяя, надежно ли держатся под банками кувшины и тюки с грузом. Не то чтобы он не доверял Соклею, но все равно лишний раз проверил. «Афродита» принадлежала Менедему, и если что-то пойдет не так, это будет его вина.

Он взялся за рукояти новых рулевых весел и потянул, пробуя их. Менедем делал это каждый раз, поднимаясь на борт, после того как «Афродиту» спустили на воду: уж очень ему нравились эти весла. Плотник Кхремий был прав: даже тщедушный старик смог бы орудовать ими весь день и не устать. Менедем еще ни разу не встречал весла, которые бы так легко ходили.

Диоклей поднялся на кормовую палубу и встал рядом с капитаном. Соклей присоединился к ним мгновение спустя, на ходу связывая свои восковые таблички тонким кожаным ремешком.

— Давайте назначим впередсмотрящего. — Менедем указал на догола раздетого моряка, все облачение которого состояло из пояса с ножом в ножнах. — Аристид, ты отстоишь первую вахту. Ты уже ходил со мной в море раньше, и я знаю, что у тебя зоркие глаза. Только учти — берегись павлинов.

— Слушаю, капитан! — Аристид поспешил на бак.

Павлин попытался клюнуть его, но матрос проскочил мимо клетки, взялся за форштевень и помахал Менедему.

— Отдать швартовы, — скомандовал капитан.

В ответ на его короткий приказ два портовых грузчика развязали канаты, удерживавшие «Афродиту» у пристани, и швырнули толстые льняные тросы морякам.

Повернувшись к Диоклею чуть ли не с поклоном, Менедем спросил:

— Твои колотушка и бронзовый квадрат при тебе?

— Я без них никуда, — ответил келевст. — Если бы я кричал весь день, задавая темп гребли, я бы быстро осип.

Он нагнулся и поднял маленькую колотушку и бронзовый квадрат — квадрат этот болтался на цепочке, чтобы при ударе получался лучший звук.

Гребцы с суровыми лицами заняли места на веслах.

Диоклей склонил голову перед Менедемом.

— Отдай команду, шкипер, когда будешь готов.

— Я уже несколько месяцев готов, — ответил тот. — А теперь готово и судно. Вперед!

Келевст ударил колотушкой в бронзу. Гребцы сделали первый взмах веслами. Сегодня, когда «Афродита» покидала гавань, Менедем посадил на весла всех без исключения людей — в том числе чтобы покрасоваться.

Причал стал поворачиваться.

Нет, это начала двигаться «Афродита». Диоклей снова ударил колотушкой. Еще один взмах веслами. И еще один.

— Риппапай! — выкрикнул келевст, задавая ритм гребли. Он не ограничивался одними только ударами.

— Риппапай! — отозвались моряки: старый речитатив афинского флота, которым теперь пользовались гребцы на эллинских галерах по всему Внутреннему морю. — Риппапай! Риппапай!

— Похоже, они давно уже не держали весел, — заметил Соклей.

— Да, и порядком заржавели, не так ли? — согласился Менедем.

Не успел он это сказать, как два гребца по левому борту чуть не сцепились веслами, а гребец правого борта, отведя весло для нового взмаха, зарылся лопастью в воду.

— Никасий, если ты собираешься поймать краба, в следующий раз лови более умело, чтобы можно было его приготовить!

— Прости, шкипер, — отозвался гребец, на мгновение прервав речитатив.

Донг! Донг!

Менедем знал, что некоторое время спустя он перестанет обращать внимание на удары колотушки в бронзовый квадрат. Но в начале путешествия ему приходилось заново привыкать к этим звукам.

Крачка нырнула в воду Великой гавани Родоса меньше чем в полете стрелы от «Афродиты» и вынырнула с зажатой в клюве рыбой. За ней погналась вопящая чайка, но первая птица ускользнула со своей добычей.

Когда «Афродита» поравнялась с узким входом в гавань между двумя молами, защищавшими ее в шторм, туда как раз входил парусник. Менедем потянул за рукояти рулевых весел, чтобы слегка положить «Афродиту» на левый борт и дать неуклюжему широкому кораблю больше места. Стоявший возле увенчанного деревянной головой гуся ахтерштевня моряк помахал рукой и поблагодарил за любезность.

— Откуда вы? — окликнул его Менедем через разделявший суда плетр голубой воды.

— Из Пафоса, с Кипра, — ответил капитан парусника. — Везу медь, оливковое масло и резные кедровые доски. А вы куда держите путь?

— Мы собираемся плыть в Италию, с папирусом и чернилами, а еще с грузом благовоний и пурпурной краски… И с павлинами, — очень гордо ответил Менедем.

— С павлинами?! — изумился его собеседник. — Удачи, друг. Павлины — птицы красивые, спору нет, но я их видел… До чего же злые. По правде говоря, на своем корабле я бы их не потерпел!

— Да ну тебя к воронам, — ответил Менедем, но не настолько громко, чтобы его услышал капитан с крутобокого судна. Он повернулся к Соклею. — Много он в этом понимает!

Всего лишь около трех плетров отделяли два мола друг от друга. Между ними воды Великой гавани были гладкими, как стекло. Как только «Афродита» без помех вышла в Эгейское море, ее курс слегка изменился благодаря легкой зыби.

Диоклей улыбнулся.

— Ну, гребцы, может, и заржавели немного за зиму, — сказал он, не переставая ударять колотушкой по бронзовому квадрату, — но ты, шкипер, прекрасно помнишь, как выправить курс судна, когда оно начинает чуток покачиваться и подпрыгивать.

— Это точно, — ответил Менедем, который проделал все необходимое совершенно машинально.

Он почесал подбородок, потом бросил веселый взгляд на Соклея: борода двоюродного брата, наверное, очень помогала ему в тех случаях, когда требовалось погрузиться в размышления.

— Я оставлю на веслах всех гребцов, пока мы не обогнем мыс. А потом, если ветер продержится, поднимем парус и дадим поработать ветру.

Келевст кивнул.

— Это было бы неплохо.

Диоклей помедлил, потом спросил:

— Но все-таки ты хочешь хорошенько помуштровать гребцов в пути, так? Если нам придется драться, тренировка лишней не будет. Она никогда не бывает лишней.

— Конечно, — кинул Менедем. — Это само собой. Но давай дадим себе пару деньков, чтобы стряхнуть паутину с ушей и втереть масло в свежие волдыри. У нас еще будет время попрактиковаться и в гребле на скорость, и в использовании тарана — поверь мне, будет.

— Годится, — ответил начальник гребцов. — Я просто хотел удостовериться, шкипер, что именно это у тебя на уме. Думаю, у нас будет очень неплохая команда, как только мы притремся друг к другу. Многие наши гребцы работали раньше на триерах или даже сидели по четыре или пять человек на весле. А поверь мне: нет лучше тех гребцов, что послужили в военном флоте.

И тут, как будто подавая реплику в комической пьесе, Аристид закричал со своего поста:

— Триера по правому борту, капитан!

Менедем заслонил ладонью глаза от солнца. То же самое сделали Соклей и Диоклей, но капитан увидел судно первым.

— Она самая, — сказал он, указывая на триеру.

Вдвое длинней «Афродиты», но почти такой же ширины, она скользила под парусом на юго-восток, гребцы на веслах отдыхали. Когда стройная смертоносная триера приблизилась, Менедем разглядел красную родосскую розу на белом льняном парусе.

— Патруль, выслеживающий пиратов, — заметил Соклей.

— Ага, — согласился Менедем. — Если от пентеконтора или гемолии можно уйти, против триеры у «Афродиты» даже меньше шансов, чем против пиратского судна. Но есть и обратная сторона монеты: в наши дни никто бы не захотел вместо триеры схватиться с более крупным военным судном.

— Во имя потрясателя земли Посейдона, надеюсь, такого не случится, — сказал Диоклей. — Любой корабль, на котором четыре и больше рядов гребцов, имеет еще больше брусьев у ватерлинии, чтобы сделать сокрушительней удар тараном, а на палубах таких судов кишмя кишат матросы. Не хотел бы я сразиться с такой огромной старой злой черепахой со шпорами на лапах, как эта триера, и не знаю никого, кто бы подобного захотел.

— Когда мы, эллины, воевали с персами… И даже когда Афины воевали со Спартой меньше сотни лет назад, все военные корабли были триерами, — объяснил Соклей. — Никто тогда и не подозревал, что можно построить судно еще больших размеров.

— Когда ахейцы отправились в поход на Трою, все они шли на пентеконторах, — ответил ему Менедем. — Никто тогда даже не знал, как строить триеры.

Он засмеялся, увидев, как растерялся Соклей, которому на это нечего было возразить.

— Можешь и дальше продолжать изучать своих модных историков, — ухмыльнулся Менедем. — А я предпочитаю доброго старого Гомера.

— И я тоже, — вставил Диоклей, хотя Менедем сомневался, что келевст умеет читать и писать.

Однако каждый, грамотный или безграмотный, человек слышал «Илиаду» и «Одиссею» бессчетное число раз.

Со своим обычным упрямством Соклей покачал головой.

— С Гомера стоит начинать, с этим я вполне согласен. Но на нем не следует останавливаться.

В другое время — за ужином, скажем, или на симпосии, когда его двоюродный брат, будучи симпосиархом, провозглашал умеренность в питье, — Менедем с удовольствием бы с ним поспорил. Но не сейчас. «Афродита» бежала по морю, и то было ее первое плавание в этом году. Она уже прошла мимо самого северного мыса Родоса.

Глядя на юг, Менедем видел маленькую западную гавань Родоса.

— Спустить парус! — крикнул он, и моряки торопливо выполнили команду.

Парус спустили с грота-рея, и холст трепетал до тех пор, пока ветер не подхватил и не наполнил его. Как любой парус, этот был сделан из продолговатых кусков материи, сшитых вместе; светлые горизонтальные полосы и вертикальные гитовы делали его похожим на игральную доску.

Прежде чем Менедем успел отдать соответствующий приказ, люди повернули огромный квадратный парус, чтобы выжать все возможное из северного ветра. Они подобрали гитовы с подветренной части паруса, дабы оставить только точно выверенную площадь.

— Хорошо справились, — сказал Соклей.

— Диоклей прав, — отозвался Менедем. — Эти ребята знают, что делать, потому что делали это раньше. «Афродита» не такая большая, как триера, не говоря уж о судах с четырьмя или пятью рядами гребцов, а тем более об этих новых судах, которые строятся повсюду, — там на банке сидят по шесть-семь человек… Но здесь все нужно делать так же, как делается на больших судах. И парус есть парус, не важно, какого типа у тебя корабль. Единственная разница между «Афродитой» и настоящим военным судном в том, что при наших размерах мы не нуждаемся в фоке.

Его двоюродный брат ехидно улыбнулся.

— Мне кажется, что я вернулся в афинский Лицей. Но вот только попал не на лекцию Теофраста по ботанике, а на лекцию Менедема по кораблестроению.

Менедем в ответ лишь пожал плечами.

— Вообще-то, если бы твои модные философы захотели меня послушать, я бы рассказал им много интересного. Уж в чем в чем, а в судах я разбираюсь, и разбираюсь отлично.

Как любой эллин, он справедливо гордился своими познаниями и умениями и хотел, чтобы все знали, в чем он сведущ.

— И поскольку ты хорошо в этом разбираешься, то думаешь, что так же хорошо знаешь и все остальное? — спросил Соклей.

— О чем ты? — Менедем подозрительно уставился на него. — Когда ты начинаешь задавать такие вопросы, это значит — ты пытаешься подбить меня на философский спор, а мне не хочется играть в такие игры.

— Хорошо, не буду, — охотно согласился Соклей. — Но когда Сократ защищался в Афинах, он говорил о ремесленниках, которые знают свое ремесло и поэтому думают, что знают вообще все на свете.

— Вот афиняне и напоили Сократа цикутой… Это даже мне известно, — ответил Менедем. — Так что, наверное, он зря такое сказал.

Почему-то — Менедем понятия не имел почему — его слова, казалось, обидели Соклея, который надулся и замолчал.

Менедем снова сосредоточился на управлении «Афродитой». Выжимать наибольшую скорость и из паруса, и из гребли было тонким искусством, овладеть которым большинство торговых капитанов с их бочкообразными судами не могли даже надеяться.

Менедем позволил ветру нести «Афродиту» на запад; пока работала только половина гребцов, в то время как остальные отдыхали на веслах, чтобы потом направить таран на ее носу на север, к маленькому острову Симу.

Когда остров как будто поднялся из моря, Диоклей указал на него и проговорил:

— Несчастное захолустье. Слишком мало воды, слишком мало хорошей земли, чтобы там можно было достойно жить.

— Н-да, ты прав, — согласился Менедем. — Если бы не добыча губок, никто бы и не помнил, что тут есть остров.

Это замечание вывело Соклея из подавленного состояния. Он покачал головой и ответил:

— Фукидид в последней книге своей «Истории» пишет о морском сражении между афинянами и спартанцами близ Сима и о трофее, который захватили тут спартанцы. Благодаря этому остров вошел в историю на вечные времена.

Последние слова он произнес не на дорийском наречии, а на старомодном аттическом; Менедем подозревал, что его приятель цитирует своего любимого историка.

Но когда Соклей упомянул Фукидида, он и сам припомнил кое-какую цитату и продекламировал из Гомера:

Вслед их Нирей устремлялся с тремя кораблями из Сима, Юный Нирей, от Харопа царя и Аглаи рожденный; Оный Нирей, что с сынами данаев пришел к Илиону, Смертный, прекраснейший всех, после дивного мужа Пелида; Но не мужествен был он и малую вывел дружину.[2]

Так что, как видишь, даже в те дни остров Сим не представлял из себя ничего особенного.

— Ты знаешь «Илиаду» даже лучше, чем я думал, если можешь цитировать по памяти список кораблей из песни второй, — сказал Соклей.

— Я читаю Гомера, дабы черпать из него полезные сведения, и Аристофана, чтобы смеяться, — ответил Менедем. — И к воронам всех остальных!

Прежде чем возмущенный Соклей успел придумать ответ, Диоклей поинтересовался:

— Где именно на берегу вы хотите остановиться на ночь?

— Ты знаешь изрезанный маленький мыс на юге, который смотрит на островок под названием Тетлоуса? — спросил Менедем. — С западной стороны этого мыса есть бухточка с самым лучшим, самым мягким берегом, какой только можно найти на Симе. Вот там я и хочу расположиться.

— Я знаю эту бухточку, шкипер, и знаю тот берег, — кивнул глава гребцов. — Я потому спросил, что сам собирался упомянуть о нем, если этого не сделаешь ты.

— А город находится на северном конце острова, так? — уточнил Соклей. — Мы будем настолько далеко от тамошних жителей, насколько это возможно… Хотя на Симе в любом случае все достаточно близко.

Менедем был очень доволен, что Соклей снова говорит о практических вещах, а не о литературе.

— Ты прав, — ответил он. — Но на Симе у нас все равно нет особого выбора, где причалить, ведь почти весь здешний берег — каменистые утесы.

Прошло немного времени, и Менедем приказал снова взять парус на гитовы, чтобы «Афродита», миновав Тетлоусу и попав в объятия бриза, повернулась прямо на север. Шкипер велел отдыхавшим гребцам снова взяться за весла.

Солнце уже садилось, и Менедему не хотелось пробираться в бухту в темноте. Он также боялся совершить роковую ошибку — что было вполне возможно — и посадить «Афродиту» на камни. Чем так рисковать, лучше уж провести ночь на якоре в море, а гребцы пусть поспят на банках.

Разумеется, экипажу это не слишком понравится. Ночевать в море приходится частенько, особенно во время плавания по Ионическому морю из Эллады в Италию, но когда такое приходится делать в первую же ночь, это считается дурным предзнаменованием.

Однако до заката еще было далеко, когда Аристид закричал с носа:

— Бухта, капитан!

Впередсмотрящий показал вправо. Спустя мгновение он издал вопль:

— Ойя! Этот вонючий павлин клюнул меня в ногу!

— Теперь ты должен быть поосторожней, — отозвался Менедем.

Потянув за рукояти рулевых весел, он направил судно в крошечную гавань.

На носу Аристид бросил в море линь со свинцовым грузилом, чтобы измерить глубину.

— Десять локтей! — выкрикнул он.

Менедем помахал рукой, чтобы показать, что он расслышал.

Глубина была более чем достаточной.

По команде Диоклея гребцы левого борта стали грести в обратную сторону, а гребцы правого борта продолжили грести как и раньше, в результате чего «Афродита» сделала полукруг. Когда она повернулась кормой к берегу, келевст крикнул:

— Суши весла! — Что и было выполнено. — А теперь, — велел Диоклей, — гребите назад — все разом — и выведите судно на песок.

Он стукнул колотушкой в бронзу.

После нескольких гребков фальшкиль «Афродиты», сделанный из крепкого бука, чтобы защитить находившийся под ним киль, царапнул песок: судно достигло берега.

— Суши весла! — снова крикнул начальник гребцов.

Моряки повскакали с банок, чтобы оттащить суденышко подальше от воды.

Менедем, очень довольный тем, как все прошло, кивнул.

— Первый день удался на славу, — сказал он, обращаясь ко всем вместе и ни к кому в отдельности.

* * *

На берегу потрескивал костер.

Сидя вокруг него, моряки ели хлеб с оливками и маслом и пили дешевое вино. Некоторые натирали кожу, особенно содранные в кровь ладони, остатками оливкового масла. Несколько небольших рыб, пойманных в гавани, и пара кроликов, которых моряки подбили камнями, жарились над пламенем костра, распространяя соблазнительные запахи: после скромного опсона из хлеба и вина экипажу «Афродиты» предстояло настоящее пиршество.

Соклей заметил, что его двоюродный брат пристроился возле самого большого и самого яркого костра. Менедем выплюнул оливковую косточку и выпил вина из точно такого же кубка, какой назначил для питья на симпосии. Этот человек повсюду чувствовал себя как рыба в воде: и сидя на песке в компании гребцов, и пируя в богато украшенном андроне. Соклей вздохнул. Сам он нигде не чувствовал себя в своей стихии, за исключением, может быть, Лицея.

Но хватит праздных размышлений, пора заняться делом.

Тут Менедем встал и направился к двоюродному брату.

— Радуйся! — окликнул он его. — Чем собираешься заняться?

— Хочу проверить павлинов, — ответил Соклей. — Честно говоря, что-то не нравятся мне они.

— А что стряслось? — резко спросил Менедем. Потом, спохватившись, задал вопрос по-другому: — С чего ты взял, братец, что с ними что-то не так?

И эта перемена тона рассердила Соклея. Если Менедему не понравится услышанное, он просто найдет удобный предлог, чтобы вообще ничего не делать!

Пытаясь не показать своей ярости, Соклей ответил:

— Они, похоже, ослабели. Вряд ли птицам по душе сидеть взаперти целый день. Не думаю, что это им на пользу.

Но, разумеется, Менедема доводы брата не убедили.

— Скажи об этом Аристиду, — ответил он. — Павлин клюнул его до крови как раз перед тем, как мы причалили.

— Мне плевать, — ответил Соклей. — Помнишь, какими несчастными выглядели птицы, когда мы принесли их от Химилкона домой? Помнишь, как павлины приободрились, когда им позволили бегать по саду? Им нравится двигаться. Моя сестра до потери сил отгоняла их от своего палисадника с целебными травами. А теперь бедняги снова сидят в клетках и опять начинают чахнуть.

— С ними все будет прекрасно. — Но в голосе Менедема не слышалось особой убежденности.

Ну что же, раз до Менедема никак не доходит, придется напомнить ему, какая цена заплачена за павлинов.

— Три мины двадцать четыре драхмы и три обола — это большие деньги, — сказал Соклей. — Нам нужно довезти птиц здоровыми. Ты сам это прекрасно знаешь.

Вздрогнув, Менедем спросил:

— И что мы должны предпринять, как ты думаешь?

Как всегда серьезно, Соклей начал:

— Ну, мои предписания будут следующими…

Менедем залился смехом.

— У нас что, появился новый Гиппократ, специалист по павлинам? Ты уже почти перешел на аттическое наречие. А когда ты начнешь рассуждать, как лечить наших птиц, то небось станешь изрыгать ионийский диалект? «Человек 'скочил на 'оевого коня и 'росил его в 'алоп, ударив 'ичом». — Он произнес это, опуская звонкие согласные в начале слов, как делают эллины-ионийцы.

Моряки вокруг костров засмеялись и стали подталкивать друг друга локтями: Менедем здорово изобразил ионийский выговор. Соклей с трудом сохранил спокойствие.

— Мои предписания будут следующими, — повторил он настолько угрожающим тоном, что его двоюродный брат затих и начал слушать: — При малейшей возможности давать птицам побегать на воле.

— Что?! Ты предлагаешь выпустить их сейчас?! — Брови Менедема изумленно взлетели. — Они убегут, потеряются, и лисы так никогда и не узнают, какой дорогостоящий ужин им попался этой ночью!

— Если хочешь знать мое мнение, любая лиса, которая попытается схватить павлина, в то же мгновение пожалеет об этом.

Соклей пнул золотистый песок. Теперь он злился на самого себя. Теофраст обязательно сумел бы остроумно высмеять неуместные опасения Менедема. Впрочем, Теофраст мог остроумно высказаться почти о чем угодно.

— Я не имел в виду, что мы должны отпустить павлинов прямо здесь, тем более на ночь глядя. Но они должны иметь возможность двигаться, пока мы в море, где у них нет возможности улизнуть.

— Да, они не смогут улизнуть во время плавания, это верно… Если только не прыгнут в воду, — согласился Менедем. — Но павлины порядком глупы, поэтому вполне могут такое сделать. И я скажу тебе, что еще они сделают: эти птицы сведут гребцов с ума! Или ты считаешь, что я не прав, о почтеннейший?

Его жгучий сарказм не сумел испепелить Соклея, который ответил:

— Но ведь большую часть времени на веслах сидит не вся команда, далеко не вся. Одни будут грести, а другие отгонять от них птиц. Согласен?

— Ну, не знаю. — Судя по тону Менедема, убедить его не удалось.

Соклей пожал плечами.

— Ты капитан, тебе и решать. Но если птицы заболеют, этот груз тоже свалится на твои плечи.

— Нет, этот груз свалится уже на плечи богов. — Менедем глотнул вина и сердито посмотрел на Соклея. — Ты уверен, что павлины не здоровы?

— Разумеется, не уверен, — ответил Соклей весьма раздраженно. — Даже истинный лекарь, если только ты не сломаешь ногу или не случится еще что-нибудь столь же очевидное, в девяти случаях из десяти не вполне уверен, что именно с тобой происходит. Я просто изложил свои наблюдения.

Если Менедем окажется настолько пьян или твердолоб, что сейчас заявит двоюродному брату, куда тот может засунуть свои наблюдения… что ж, Соклей может двинуться через весь остров в полузаброшенный маленький городок на северном берегу и нанять там рыбачью лодку, чтобы вернуться на Родос. Он всегда может… Нет, в том-то и дело, что не может. Ведь половина груза на «Афродите» принадлежит их семье. И если Соклей сейчас бросит все, несмотря на опасения, что Менедем может пустить дела прахом, то ни его собственный отец, ни дядя Филодем никогда ему такого не простят. И они будут абсолютно правы. Нет, нельзя.

Однако нелегко стерпеть, когда Менедем распекает его за то, что он делает свою работу, причем старается делать ее как можно лучше. Соклей был точно таким же свободным эллином, как и его двоюродный брат. Это рабам приходилось сносить оскорбления, вот почему их участь считалась незавидной.

Соклей ждал, нервно скрипя зубами. Судя по виду Менедема, тот готов был взорваться. Но потом, посмотрев на Соклея, проглотил то, что собирался сказать, и отхлебнул еще вина. Когда он заговорил вновь, то уже говорил спокойно:

— Хорошо. Полагаю, мы можем попытаться это сделать, по крайней мере, пока погода будет хорошей и мы будем находиться в водах, где нет пиратов. Но учти, при малейшей же опасности птицы немедленно отправятся обратно в клетки.

— Договорились, — ответил Соклей с огромным облегчением. — Спасибо.

Менедем пожал плечами.

— Если бы ты только знал, до чего же я иной раз жалею, что не оставил тебя на берегу.

Его ухмылка не обещала ничего хорошего.

Он позволил Соклею одержать верх в споре, но теперь наверняка захочет на нем отыграться.

Однако Менедем удивил его, добавив:

— Хотя, боюсь, если бы я все-таки оставил тебя на берегу, то вскоре бы пожалел об этом еще больше.

Соклей удивленно уставился на него. Обычно Менедем развлекался тем, что задавал двоюродному брату жару, а не тем, что отвешивал ему комплименты. Вообще-то Менедем был очень скуп на похвалы, и Соклей решил — его похвалили всерьез.

Он поклонился.

— Спасибо, братец.

— Не за что. — Глаза Менедема блеснули.

Может, то был просто отблеск огня, но Соклей в этом сомневался. Так и есть — Менедем продолжал:

— Посмотрим, как ты меня поблагодаришь, когда попытаешься срочно загнать павлинов в клетки из-за того, что задул штормовой ветер.

Соклей подумал, что ни за что на свете не хотел бы этим заниматься. И все же…

— По мне, так уж лучше гоняться за ними, чем вышвырнуть их за борт мертвыми, привязав к лапам камни.

— Тут ты прав, без сомнения. — Однако блеск в глазах Менедема не исчез. — И помни то, о чем ты сейчас сказал. К таким заявлениям любят прислушиваться боги.

Несколько моряков кивнули в знак согласия.

Соклей считал себя современным, высокообразованным человеком. В отличие от моряков — и даже в отличие от своего двоюродного брата — большую часть сведений о богах он черпал не из «Илиады» или «Одиссеи». Однако слова Менедема показались Соклею настолько правдоподобными, что ему невольно стало не по себе. Он сплюнул в подол своей туники, чтобы отвести беду.

— Ты не слишком часто так поступаешь, — заметил Менедем.

— Мы теперь в море, — пожал плечами Соклей. — Диоклей прав — здесь все по-другому.

— Знаю, — ответил Менедем. — Но удивляюсь, что ты это тоже признаешь.

— Мы в море, — повторил Соклей. — К тому же с павлинами на борту. Согласись, разница между нашей нынешней жизнью и жизнью на берегу просто колоссальная.

Он потеребил себя за бороду. Поскольку он добился от брата, чего хотел, теперь было бы неплохо сменить тему разговора.

— Ты собираешься завтра останавливаться на Книде?

— Да, собираюсь, — ответил Менедем. — Там хорошая гавань, к тому же туда идти целый день пути, пару сотен стадий. Думаю, мы сможем время от времени ставить парус, если продержится бриз, но парням придется поработать и веслами в придачу. Возьмем там на борт пресной воды, купим хлеба… А что? У тебя на уме другие планы?

— Нет, — покачал головой Соклей. — Я просто подумал — не собираешься ли ты провести на Книде целый день и заняться там какими-нибудь торговыми делами?

— Нет, если только не подвернется какая-нибудь исключительно выгодная сделка, — сказал Менедем. — По мне, этот остров находится слишком близко от дома. Какой смысл продавать дорогостоящие товары совсем рядом, если мы легко выручим за них гораздо больше, отправившись дальше на запад?

— Хорошо. Так мы и сделаем, — согласился с братом Соклей.

Один из моряков у костра, костлявый лысый человек по имени Алексий, подтолкнул локтем Менедема:

— Как только мы окажемся в порту Книда, шкипер, ты должен запросить плату с тамошних зевак — каждый наверняка захочет посмотреть, как господин Соклей гоняется за павлинами.

Услышав это, все засмеялись. В том числе и Менедем.

И Соклей тоже к ним присоединился: если шутка кажется ему самому смешной, значит, смеются не над ним и обижаться нечего, верно?

Но потом он призадумался и сказал брату:

— Химилкон получил с тебя полдрахмы за одно только павлинье перо. А если мы запросим плату с нескольких жителей Книда, которые явятся на причал и взойдут на «Афродиту» в то время, когда павлины будут выпущены из клеток… Что ж, мы на этом не разбогатеем, но, держу пари, заработаем драхму, а может, и не одну. А ведь так можно делать на всех стоянках.

Менедем тоже призадумался.

— Ты прав. Пожалуй, из этого и впрямь можно извлечь прибыль.

Он повернулся и хлопнул Алексия по тощей спине.

— Сколько бы мы ни заработали завтра на павлинах, эти деньги будут твоими, в награду за то, что ты подал хорошую идею.

Гребец широко улыбнулся, показав сломанные передние зубы.

— Спасибо, шкипер. Ты умеешь ладить с людьми, в этом нет никаких сомнений.

— Я обращаюсь с ними по-честному, — ответил Менедем.

Соклей кивнул, гадая, как бы он сам повел себя на месте Менедема. Отдал бы первую прибыль моряку или нет? Наверное, все-таки отдал бы.

Костры догорели, и от них остались одни угольки.

Соклей завернулся в накидку и лег на берегу, положив вместо подушки под голову плащ.

Издалека донесся зов козодоя, похожий на кваканье лягушки. Погода стояла хорошая, темнота была почти непроницаемой. Только слабый отблеск Млечного Пути освещал небо возле южного горизонта. Блуждающая звезда Зевса горела ярко, как бриллиант, высоко на юге, а блуждающая звезда Ареса, более тусклая и красная, виднелась дальше к западу. Соклей некоторое время смотрел на них, потом зевнул, перевернулся на бок и заснул.

* * *

— Розовоперстая Эос! — закричал Менедем, чтобы разбудить команду «Афродиты».

Никогда еще цитата из Гомера не казалась более подходящей. Менедем подивился, как слепой поэт мог описать все так точно. Лучи розоватого света на востоке предвещали скорый восход, до которого оставалось не более четверти часа. Прямо на глазах у него розовое начало превращаться в золотое.

Моряки со стонами и ворчанием сели, протирая глаза. А некоторые еще продолжали как ни в чем не бывало храпеть.

Соклей обычно тоже с трудом вставал по утрам. К разочарованию Менедема, на этот раз глаза его двоюродного брата были открыты. Соклей встал и отошел за куст, чтобы помочиться.

— Принесите хлеба, масла и вина, — велел Менедем, когда проснувшиеся моряки наконец растолкали своих спящих товарищей. — Здесь нет рабов… Мы все должны приняться за работу, как только поедим.

— Какие еще радостные новости ты приготовил? — сквозь зевоту поинтересовался Соклей, выходя из-за куста.

— Как только мы спустим на воду «Афродиту», ты сможешь выпустить пав… Одну или двух зараз, имей в виду, а павлина только одного — чтобы птицы получили столь необходимый им моцион, — ответил Менедем. — Отбери столько моряков, сколько потребуется, чтобы не давать этим тварям приставать к людям, которые останутся на веслах, и не забывай про тех, кто возле паруса.

Соклей кивнул.

— Спасибо тебе еще раз, — проговорил он. — Я и вправду думаю, что птицы теперь будут чувствовать себя лучше.

— Надеюсь, — искренне ответил Менедем, которому меньше всего хотелось сообщить отцу, что они не смогли продать павлинов, потому что все птицы передохли по дороге в Италию. — И вот еще что, — добавил он, и Соклей с сомнением приподнял бровь. Однако то, что сказал Менедем, было и вправду немаловажным: — Я надеюсь также, что наше судно окажется подходящим для их прогулок.

— Все будет в порядке, — уверенно заявил Соклей.

Менедем вместо ответа только поцокал языком.

Соклей был умным парнем…

«Он умнее меня, — подумал Менедем без тени злобы или зависти. — И он великолепный тойкарх. Но ведь Соклею не приходилось командовать экипажем; он никогда не отвечал за все судно в целом и за каждого человека на борту». И это была правда: Соклей мог заявить, что все будет в порядке, однако позаботиться о том, чтобы все и вправду оказалось в порядке, предстояло не кому иному, как Менедему.

* * *

Спустить «Афродиту» обратно на воду оказалось труднее, чем спустить триеру или даже пиратский пентеконтор. Во-первых, их команда была малочисленнее команды этих судов, а во-вторых, из-за груза на борту акатос оказался тяжелым для своих размеров — не то что корабли, предназначенные исключительно для боя.

Менедем велел половине гребцов сесть в лодку и протянул канат от ее кормы до форштевня «Афродиты». В то время как эти моряки гребли что было сил, чтобы помочь отогнать судно от берега, Менедем и остальная команда толкали его в корму и борта.

Но «Афродита» не хотела двигаться. Вытирая пот со лба, Диоклей сказал:

— Может, стоит разгрузить ее, прежде чем спускать на воду?

— К воронам! — ответил Менедем, хотя подумал о том же самом. — Если мы сперва будем снимать кувшины и тюки, а потом снова грузить их на борт, то ни за что не доберемся к закату до Книда.

— Тогда попытаемся еще раз? — предложил келевст.

— Попытаемся, если только ты не настроен пуститься домой вплавь, — ответил шкипер.

Диоклей покачал головой.

— Давайте! — закричал Менедем. — Не щадите на этот раз спин! Еще один хороший рывок — и мы на воде!

Он вовсе не был уверен, что говорит правду, но именно это и нужно было услышать морякам. Менедем сделал усилие вместе с остальными, его босые ноги глубоко зарылись в золотистый песок.

Сначала он думал, что эта попытка окажется такой же напрасной, как предыдущая. Но потом фальшкиль заскрипел: судно сдвинулось с места — немного, всего на длину пальца или даже меньше, но все же сдвинулось.

Все почувствовали это крошечное изменение.

— Мы справимся! — закричал Менедем. — На счет «три»… Раз, два, три!

Снова раздался скрип дерева по песку. Люди, отдуваясь и сыпля проклятиями, тянули и толкали. А в маленькой бухте гребцы, сидевшие в лодке, старались так, как будто их преследовали пять боевых карфагенских кораблей, полных головорезов.

«Афродита» сдвинулась еще чуть-чуть, затем еще немного — а потом, к великому изумлению Менедема, скользнула в море.

Моряки разразились радостными криками.

— Мы проведем ночь у пирса в Книде! — сказал Соклей. — Но в следующий раз, когда нам придется вытаскивать судно на берег, лучше выбрать песчаный. Давайте впредь не будем связываться с таким твердым берегом, как здесь.

— Что ж, это не самая худшая из твоих идей, — ответил Менедем. — Тем не менее мы должны давать корпусу подсохнуть всякий раз, как подвернется случай. Гребля становится слишком тяжелой работой, когда судно разбухает от воды, ведь это увеличивает его вес.

Он вошел в прохладную воду бухты и, проворный, как обезьяна, вскарабкался по канату на борт «Афродиты». Соклей последовал за братом, хотя и не так грациозно. Вскоре все уже были на борту, а лодка снова привязана к ахтерштевню, чтобы идти на буксире.

— Выйдем из бухты, — сказал Менедем, — потом обогнем южный берег Сима, а затем двинемся на северо-запад к Книду.

Он занял место на рулевых веслах — с его одежды и волос все еще капала вода — и кивнул Диоклею.

— Если не возражаешь, келевст, начинай…

— Уже начинаю, шкипер. — Начальник гребцов ударил колотушкой в бронзу. — Риппапай! Риппапай!

— Риппапай! — эхом отозвались гребцы, подхватив ритм.

Менедем посадил на весла только десять человек. Он будет сменять вахты, как делает любой капитан, если нет отчаянной спешки.

— Теперь я могу выпустить пару павлинов? — спросил Соклей.

— Подожди, пока мы не отойдем от Сима и не окажемся на более глубокой воде, — ответил Менедем. — Мы же не хотим, чтобы треклятые птицы попытались улететь на берег и утонули.

— Ты прав. Я об этом не подумал, — сказал Соклей.

Менедем на его месте ни за что не признался бы в своем промахе. Если он и упускал что-то из виду, то не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме него самого, об этом узнал. Соклей продолжал:

— Тогда скажи, когда их можно будет выпустить. Ладно?

— Ладно, — слегка рассеянно ответил Менедем: остров заслонял от него желанный ветер.

Капитан приказал расправить грот на рее, но парус хлопал, трепетал и не желал наполняться. Даже после того как моряки пустили в ход гитовы, чтобы подобрать большую часть паруса на подветренной стороне, Менедем гадал, не убрать ли вообще парус; похоже, он едва ли прибавит «Афродите» скорости. Но потом шкипер рассудил, что в любом случае парус прибавит морякам хорошего настроения, даже если на самом деле помощь ветра будет небольшой. А экипаж в хорошем настроении — это уже кое-что.

Спустя час или два «Афродита» скользнула между узким мысом на юго-западе Сима и ближайшим из трех крошечных островков, которые были разбросаны вокруг мыса. Как только Сим перестал заслонять судно от ветра, парус туго надулся.

— Так-то лучше! — воскликнул Менедем и приказал опустить парус еще ниже, чтобы использовать все преимущества бриза.

— Пора? — спросил Соклей. Сколько же можно ждать, когда Менедем скажет наконец нужное слово?

Менедем поразмыслил. Теперь Сим больше не заслонял вид на длинный узкий полуостров Карии, напротив которого и находится остров Книд. Но полуостров лежал стадиях эдак в сорока к северу: достаточно далеко, чтобы выглядеть слегка туманным и размытым. Вряд ли павлины попытаются туда перелететь.

— Давай, — сказал он Соклею. — Посмотрим, что получится. Но сперва отбери моряков и объясни им, что они должны делать.

Его двоюродный брат кивнул.

Менедем не дал точных инструкций, он хотел посмотреть, как Соклей справится с этим делом. Большинство моряков, которых тот отобрал, пожалуй, выбрал бы и сам Менедем, посчитав их благоразумными и надежными. Но его брат указал также на двух гребцов, которых Диоклей в последний момент подобрал на пристани, когда «Афродита» готовилась выйти в море. Может, он хотел, чтобы они сработались с остальной командой. Может, просто рассудил, что их легко заменить. Как бы то ни было, сам Менедем не выбрал бы их для этой работы.

— Просто не подпускайте птиц к тем, кто сейчас занимается делом, — объяснил людям Соклей. — А так — пусть павлины бегают и едят все, что смогут поймать. На борту «Афродиты» водятся ящерицы, мыши и тараканы.

А ведь он прав. Менедем об этом даже и не подумал. Ни один рожденный смертной женщиной мужчина не смог бы уничтожить паразитов, которые неизменно путешествовали по морю с людьми. Они были неотъемлемой частью любого плавания; Менедем подозревал, что мыши и тараканы питаются остатками амброзии олимпийских богов. Некоторые капитаны привозили из Египта кошек и пытались с их помощью уменьшить число мышей, хотя сам Менедем сильно сомневался, что противные маленькие мяукалки и впрямь приносят такую пользу, что оправдывают свою цену.

Двоюродный брат Менедема остановился на маленьком баке, чтобы открыть запоры на клетке павы. Мгновение спустя Соклей отпрыгнул назад с воплем: «О-е-ей!», зажимая одну руку другой.

— Пальцы целы? — окликнул его Менедем с кормы от рулевых весел.

Судя по тому, как Соклей посмотрел вниз, Менедем догадался, что тот сам хочет в этом убедиться.

— Пальцы на месте! — наконец кивнул он. — Ну и чудовище!

Соклей потряс пальцем перед павой.

— Ты, злобная птица, разве ты не понимаешь, что это для твоей же пользы?

Трудно сказать, поняла ли его пава или нет. Как бы то ни было, она не попыталась снова клюнуть молодого человека.

Соклей распахнул дверцу клетки, и птица вышла. Спустя биение сердца ее примеру последовала другая. Эту вторую Менедем и Соклей назвали Еленой, потому что павлин спаривался с ней с большим энтузиазмом, чем с остальными.

Теперь, когда она прошла мимо павлиньей клетки, самец начал вопить так громко, что вздрогнул даже Менедем, хотя он стоял на другом конце «Афродиты».

Захлопав крыльями, обе павы слетели вниз к основанию деревянной лестницы, на дно акатоса. Одна из них что-то клюнула.

— Многоножка! — сказал один из моряков. — Хорошо, что избавились от мерзкой твари.

Птица по имени Елена клюнула что-то еще. Гребец испустил вопль:

— Моя нога! Ты, криворукий идиот. Тебе, кажется, велели отгонять от меня этих проклятых созданий?

— Да, конечно, прости, — ответил матрос, которого обозвали идиотом: то был один из новеньких, подобранных Диоклеем, парень по имени Телеф. Он махнул на паву небольшой сетью, и птица уже не смогла клюнуть гребца. И все-таки Менедем сомневался, что Соклей нашел самый лучший способ помочь новеньким влиться в команду.

Взвыл еще один гребец. Моряк, который отгонял от него паву, служил семьям Соклея и Менедема еще с тех пор, когда братья были малышами. А может, просто никому не под силу справиться с павлинами? В таком случае Соклей, пожалуй, сделал не такой уж плохой выбор, назначив в павлиньи пастухи Телефа и второго новенького — Менедем забыл его имя.

Пава по кличке Елена вспрыгнула на пустую банку и вытянула шею, чтобы посмотреть поверх борта на далекий карийский берег.

Поймет ли она, что до берега слишком далеко? И не попытается ли долететь до земли, если увидит сушу, забыв, что у нее подрезаны крылья?

Прежде чем это выяснилось, Соклей набросил на птицу сеть. Он не хотел, чтобы пятьдесят драхм серебром плюхнулись в Эгейское море. Море было родным домом для дельфинов — Менедем видел трех или четырех, выпрыгивающих из воды по левому борту, — но никак не для дорогих экзотических птиц.

Елена издала крик, которому мог бы позавидовать любой павлин-самец, и стала брыкаться и бить клювом сквозь сеть.

Соклей выругался, но крепко держал птицу до тех пор, пока не опустил там, где она уже не могла учинить никакой хулиганской выходки.

— Ты по-прежнему думаешь, что благодаря этому птицы должны остаться здоровыми? — окликнул брата Менедем. — По-моему, это просто их доконает!

Соклей метнул на него измученный взгляд.

— Я делаю все, что могу, — ответил он. — Если у тебя есть идеи получше… Если у тебя вообще есть хоть какие-то идеи, милый братец, дай мне знать!

Менедем вернулся к управлению судном.

Его щеки горели огнем; он надеялся, что румянец никто не заметит.

Соклей смотрел на него сверху вниз — за то, что Менедем больше любил Гомера и непристойного Аристофана, чем Геродота и Фукидида; за то, что на симпосиях Менедем предпочитал вино и флейтисток философским беседам. Но обычно Соклей вел себя сдержанно и не называл его дураком, тем более если это могла услышать вся команда «Афродиты». Правда, его двоюродный брат редко бывал таким вздрюченным, как сейчас, — шутка ли быть пастухом у птиц настолько дурного нрава, которым вдобавок не нравится, когда их пасут.

Занятый птицами, Соклей, казалось, даже не заметил, что натворил. Он выпустил Елену из сети и дал ей и другим павам еще побегать на свободе.

«Если одна из них решит вскарабкаться ко мне на корму, — сказал себе Менедем, — я вышибу ее отсюда пинком, сколько бы эта тварь ни стоила!»

Но, к его разочарованию, Соклей и моряки не подпустили птиц к корме. Менедем был так зол, что ему хотелось пнуть кого или что угодно.

Наконец Соклей загнал пав обратно в клетки, после чего выпустил павлина.

Все моряки разразились восклицаниями: они еще никогда не видели самца на воле.

— Поосторожнее с перьями на хвосте, — предупредил их Соклей. — Именно благодаря этим перьям птица стоит так дорого. Если что-нибудь с ними случится — и если вообще хоть что-нибудь случится с павлином, — я сдеру с вас три шкуры.

Менедем никогда так бы не сказал.

«После этаких слов, — подумал он, — моряки не осмелятся вообще близко подойти к павлину».

И он как в воду глядел.

Когда павлин побежал по судну, тараща глаза, клюя все вокруг и громко вопя, Соклею пришлось снова ловить его почти в одиночку.

Поскольку Менедем обиделся на двоюродного брата, он не отдавал никаких приказов, облегчивших бы тому жизнь. Ничего, пусть попрыгает.

Но Соклей не жаловался. Он поместил павлина в сеть так аккуратно, как рыбак сделал бы это с анчоусами, и вернул в клетку целым и невредимым.

Даже Менедем не мог в душе не признать, что работа проделана отлично.

* * *

Когда «Афродита» добралась до Книда, Соклей дал павам, в свою очередь, некоторое время поупражняться. Одна из них до крови клюнула гребца. Приятелю пострадавшего пришлось схватить его и удерживать, чтобы тот не придушил птицу. Как только последняя пава очутилась в клетке, Соклей направился на ют.

— Надеюсь, это пойдет птицам на пользу, — сказал он. — С меня пот льет в три ручья.

— Сам на это напросился, — напомнил Менедем. — Если павлины теперь и впрямь приободрятся, тебе придется проделывать такое каждый день.

— О боги! — пробормотал Соклей.

Менедем все еще сердился на брата и потому не проявлял сострадания. Он прикинулся, что ничего не услышал.

Тогда Соклей заговорил громче:

— Павлины приносят больше проблем, чем того стоят.

— Нет, поскольку они стоят четверть мины, — ответил Менедем.

Соклей застонал — негромко, но вполне отчетливо.

И снова Менедем притворился, что ничего не слышит.

* * *

В Книде имелась прекрасная гавань. Два каменных мола, сходясь вместе, делили ее на равные части. Соклей испустил вздох облегчения, когда портовый грузчик пришвартовал «Афродиту» к пирсу.

Он предвкушал постель на постоялом дворе. Тамошняя кровать, конечно, не чета его домашней, но все же переночевать в ней будет куда лучше, чем провести ночь, завернувшись в гиматий и лежа на песке.

Лысый человек с тронутой проседью бородой показал на клетки на баке и поинтересовался:

— А что это у вас там?

— Павлины, — ответил Соклей.

— Павлины, — эхом отозвался Менедем куда более жизнерадостным тоном: он вспомнил сулящий прибыль план Алексия, о котором его брат уже позабыл. — Павлины из жарких индийских джунглей, — продолжал он. — Ты можешь рассмотреть их вблизи всего за два халка — шестую часть обола.

Человек с седоватой бородой без колебаний уплатил две маленькие бронзовые монеты. Он взошел на борт «Афродиты» и уставился на птиц сквозь прутья клеток.

Павлины устроили в его честь неплохое представление. Две павы попытались его клюнуть, а самец завопил так громко, что зевака заткнул пальцами уши.

— Противные твари, верно? — сказал он Соклею, который оставался при птицах.

Похоже, в придачу ко всем остальным своим обязанностям тот теперь еще добровольно назначил себя главным хранителем павлинов.

Вопли привлекли на пирс новых людей. Всегда прекрасно чуявший, где можно поживиться, Менедем взошел на сходни и быстро, складно (а временами даже правдиво) начал рассказывать о павлинах. Его болтовня привела на борт «Афродиты» множество любопытных жителей Книда, которые хотели воочию увидеть птиц.

Стоя на пирсе, Менедем собирал плату; никто не ступал на судно, не заплатив. Соклей оставался рядом с клетками, чтобы убедиться, что никто не попытается потыкать в птиц палкой или дернуть павлина за перья на хвосте — или учинить еще что-нибудь неподобающее. Он рассказывал все, что знал о птицах, выслушивал местные новости, но не узнал ничего нового и интересного.

Мужчины, мальчики (и даже несколько женщин) продолжали появляться на борту «Афродиты» до тех пор, пока солнце не опустилось в Эгейское море. К тому времени большинство моряков — практически все, кроме назначенных Диоклеем шести или восьми вахтенных, — отправились в Книд, чтобы испытать, каковы тут портовые таверны и бордели.

Соклей нехотя смирился с мыслью провести ночь на «Афродите» — только дурак стал бы бродить ночью в одиночку по незнакомому городу, имея при себе лишь факел, чтобы осветить путь.

Некоторые из членов экипажа, вернувшись, принесли хлеб, оливковое масло и вино для тех, кто остался на борту. То был весьма скромный ужин, но все же лучше, чем ничего.

Алексий счастливо пересчитывал кучку мелочи, которую ему дал Менедем.

— Здесь больше драхмы наверняка, — сказал он. — Спасибо тебе за доброту, шкипер.

— Тебе спасибо, — ответил Менедем. — Ты это честно заработал. Птицы будут приносить нам деньги до самого конца путешествия.

— Я тут слышал пару интересных вещей, — произнес Соклей, присев на доски кормы и обмакивая в масло кусок хлеба. — Думаю, мы можем забыть о так называемом «мире на четыре поколения», подписанном прошлым летом.

— Я и не ожидал, что он продлится так долго. — Менедем выплюнул косточку оливки в ладонь, а затем выбросил ее. С тихим всплеском косточка шлепнулась в воду.

Краски вокруг тускнели по мере того, как сгущались сумерки; на небе зажигалось все больше звезд.

— Так что случилось? — спросил Менедем.

— Говорят, Птолемей послал армию в Киликию, чтобы напасть там на Антигона, — ответил Соклей. — Под тем предлогом, что Антигон якобы нарушил соглашение, разместив гарнизоны в свободных и независимых эллинских городах.

Менедем скептически фыркнул.

И Соклей его прекрасно понимал. Книд, например, считал себя свободным и независимым, но подчинялся распоряжениям Антигона, как и большинство эллинских городов в Малой Азии — включая города Киликии на юго-востоке.

Что же касается Родоса… В настоящий момент Родос был действительно свободным и независимым… С тех пор, как выгнал со своей земли гарнизон Александра. Однако никто не мог поручиться, что во время очередной свары македонские генералы не захотят вновь захватить этот лакомый кусочек.

Фыркнув еще раз, Менедем спросил:

— А что еще ты слышал?

— Ты знаешь Полемея, племянника Антигона? — ответил вопросом на вопрос Соклей.

— Лично не знаком, — ответил его двоюродный брат, что заставило в свою очередь фыркнуть Соклея. — А что с ним такое случилось?

— Тут один рыбак сказал мне, что на Книд пришло судно из города Эретрия, что на острове Эвбея, — начал Соклей.

Менедем нетерпеливо кивнул.

— Полемей правит этим островом и Беотией тоже; все же земли к северу от Афин последнюю пару лет находятся под властью Антигона.

— Твои сведения устарели, — возразил Соклей. — Полемей ушел к Кассандру со всей своей армией.

— Вот как? — тихо пробормотал Менедем. — Держу пари, что Одноглазый Старик в такой ярости, что впору его связать. Но почему, во имя богов, Полемей так поступил?

— Кто знает? — Соклей пожал плечами. — У Антигона ведь двое сыновей, и они уже взрослые, особенно Деметрий, хотя и Филипп моложе нас с тобой лишь на пару лет, не больше. Спрашивается, на какое наследство при таком раскладе может рассчитывать племянник?

— Если дело и вправду в этом, я не удивляюсь, — заметил Менедем. — Однако, если Антигон схватит Полемея, он наградит его хорошеньким наследством — роскошным погребальным костром.

— Я бы не хотел очутиться на месте Полемея, — согласился Соклей. — И уж ясно, что теперь Антигон обязательно сцепится с Кассандром, потому что это сильно ослабило его позиции в Элладе. Удивительно, что генералы вообще тогда согласились потратить время на переговоры.

— В ту пору это, видимо, казалось им вполне разумным, — пояснил Менедем. — Чаще всего люди действуют под влиянием момента.

В сумерках — теперь уже почти в темноте — Соклей посмотрел на своего двоюродного брата.

Менедем, похоже, судил по себе: вот он точно всегда поступает именно таким образом… Хотя, возможно, он и прав насчет генералов.

Соклей пытался смотреть на вещи более радикально, однако это удавалось ему нечасто.

— Так или иначе, все эти события не имеют к нам непосредственного отношения, — сказал он. — Мы ведь направляемся не в северную Элладу и не в Македонию.

— Непосредственного — да, — согласился Менедем. — Пока… Но если Кассандр пошлет флот и Антигон сделает то же самое… Они не пираты, но оба подумают, что мы лакомая добыча. И между прочим, они могут быть даже хуже, чем пираты. У «Афродиты» есть шанс победить пентеконтор, но чтобы мы одолели триеру, не говоря уж о более крупном судне, — тут нужно чудо.

— Мне кажется, сейчас самое подходящее время уйти из Эгейского моря и двинуться на запад, — сказал Соклей и добавил, прежде чем Менедем успел ответить: — Конечно, это будет лучше, если только там не сцепились Сиракузы и Карфаген.

— Для торговцев нет такого понятия, как «самое подходящее время», — заметил Менедем. — Во всяком случае, нет такого понятия, как «безопасное время». Так обычно говорит мой отец, и я с ним согласен.

— Не буду спорить. — Соклей зевнул, потом вздохнул. — Я так надеялся поспать этой ночью в настоящей постели, и что я получил? Твердые доски.

Он завернулся в гиматий.

Его двоюродный брат засмеялся.

— А я так надеялся поспать в настоящей постели в обнимку с каким-нибудь очаровательным существом, и что я получил? Твердые доски и тебя в придачу.

Он тоже вытянулся на кормовом настиле и устроился поудобнее.

— Спокойной ночи.

Доски и впрямь были твердыми, но у Соклея сегодня выдался длинный и трудный день, и потому он заснул почти мгновенно.

* * *

Проснулся Соклей перед самым рассветом. Павлин, пунктуальный, как петух, возвестил о скором восходе воплем, вероятно, выбросившим из кроватей половину жителей Книда.

Соклей зевнул, потянулся и перевернулся на бок, чтобы посмотреть на Менедема.

Тот тоже лежал с открытыми глазами.

— Как ты думаешь, Диоклей уже проснулся? — спросил Менедем.

— Да, если только этот ужасный крик не напугал его до смерти и наш келевст не заснул вечным сном, — ответил Соклей.

— Ха! Ну у тебя и шуточки, братец!

Менедем встал.

Поскольку его гиматий только что служил ему одеялом, а хитон — подушкой, капитан «Афродиты» был нагим, как в день своего рождения: для моряков это было в порядке вещей.

— Диоклей! — громко позвал Менедем.

Келевст спал на банке, прислонившись к борту «Афродиты». Встрепенувшись, он помахал в ответ.

— Добрый день, капитан. Боги, ну и сладкий голосок у птичек, которых мы везем, а?

— Сладкий, как уксус, — ответил Менедем. — Как прогорклое масло. Сколько гребцов ушли вчера в город и до сих пор не вернулись?

Диоклей назвал цифру не задумываясь:

— Пятеро. Не так уж плохо, учитывая все обстоятельства.

— Согласен, — ответил Менедем. — Ну вот что, отбери несколько человек и начни с ними прочесывать все винные погребки и бордели. Я хочу не позже чем через час выйти в море. Мы будем двигаться против ветра всю дорогу к Косу, поэтому банки на судне не должны оставаться пустыми — придется грести каждый локоть пути.

— Не беспокойтесь, я мигом соберу всю команду, — пообещал Диоклей. — Большинство притонов рядом с гаванью, поэтому нам не придется долго их прочесывать. А если все-таки не досчитаемся одного или двух гребцов, то легко найдем им в порту замену.

— Давай сперва все-таки попытаемся собрать наших людей, — ответил Менедем, и начальник гребцов кивнул.

Диоклей отобрал для поисков крупных, хорошо сбитых моряков; на поясах у всех них висели ножи, а некоторые в придачу взяли также кофель-нагели.

— А Диоклей у нас не промах, — заметил Менедем Соклею. — Самый лучший способ не нарваться на неприятности — это показать, что ты к ним готов.

— Вот уж точно.

С этими словами Соклей, абсолютно голый, как и Менедем, зашагал к борту и помочился в воду гавани. Потом отправился на полубак, чтобы посмотреть, как там поживают павлины.

Самец приветствовал его очередным невообразимым криком.

— Как они выглядят? — Менедем окликнул с кормы двоюродного брата.

— По-моему, нормально, — ответил Соклей. — Но мы ведь до сих пор не знаем наверняка, как им полагается выглядеть. Зато уж с голосами у этих птиц точно все в порядке. Я дам им что-нибудь поклевать, пока мы еще стоим в гавани.

Он подождал, пока Менедем махнет рукой в знак согласия, потом развязал кожаный мешок с ячменем и, насыпав зерна на полудюжину тарелок, поставил по одной перед каждой клеткой. Промежутки между прутьями были достаточно широкими, чтобы птицы просунули головы сквозь них и поклевали. Такая решетка заставляла всех проходивших мимо клеток ускорять шаг, зато Соклею не было нужды раскрывать дверцы, чтобы покормить павлинов.

— Они хорошо едят? — спросил Менедем.

На земле он был порядочным шалопаем. Но на борту судна ничто не ускользало от его внимания. И если у павлина на хвосте были глаза Аргуса, то у капитана «Афродиты», казалось, такие глаза имелись и спереди, и на затылке.

Соклей понаблюдал за тем, как клюют очень похожие на цыплят-переростков птицы, потом кивнул.

Менедем снова помахал двоюродному брату рукой, чтобы показать, что он понял. Нет, от этого человека ничто не ускользало.

Двое пропавших гребцов вернулись сами: один мучился похмельем, а второй был такой пьяный, что чуть не упал с пирса, прежде чем добрался до «Афродиты».

— Ты вычтешь у него из жалованья? — спросил Соклей.

Менедем покачал головой.

— Нет, он явился вовремя — и в придачу явился добровольно.

На лице капитана появилась дьявольская улыбка.

— Я сделаю кое-что похуже — я подожду, пока его похмелье не разыграется в полную силу, и тогда посажу его на весло. Если парня это не вылечит, тогда только боги знают, что ему поможет.

— Неплохо придумано, — сказал Соклей с искренним восхищением. Физические упражнения и впрямь хорошенько встряхнут парня и вылечат гораздо быстрее, чем если он будет просто сидеть сложа руки и ничего не делать.

— Да уж. — Менедем засмеялся. — Но вот боюсь только, что он сам не будет в восторге от такого лечения.

С этим Соклей не мог не согласиться.

Появился еще один из гребцов — он бежал по пирсу к «Афродите».

— Диоклей просил передать, что мы нашли троих, капитан! — выкрикнул он. — Но вот еще двух нигде нет!

— Они вернулись сами, — ответил Менедем. — Так что пусть Диоклей ведет сюда своих заблудших овечек, и можно выходить в море.

Один из гребцов упился до потери сознания, и морякам пришлось нести его на себе. Судя по блеску в глазах Менедема, Соклей догадался, какое наказание его двоюродный брат приготовил этому человеку, как только тот придет в себя.

«И поделом ему, — подумал Соклей. — Упиваться до полусмерти — это уже слишком».

Диоклей ударил колотушкой в бронзу, «Афродита» покинула гавань Книда и двинулась к острову Кос.

ГЛАВА 3

— Риппапай! Риппапай! — выкрикивал Диоклей под аккомпанемент колотушки, которой бил в маленький гонг.

Менедем все рассчитал правильно: когда они шли к Косу, ветер был северный, встречный.

Так что паруснику, направлявшемуся на Кос с Книда, пришлось бы оставаться в порту в ожидании попутного ветра. Но Менедем просто оставил парус крепко взятым на гитовы, и акатос шел на одних веслах.

Волны, подгоняемые встречным ветром, бились о таран «Афродиты» и обдавали волнорез. Мало радости, когда на море качка.

Самого Менедема, который стоял на приподнятой площадке на корме, держа рукояти рулевых весел, эта качка не особенно беспокоила, но он ведь провел предыдущую ночь на борту. А вот некоторые из гребцов, которые еще не оправились после развеселой ночи на берегу, сейчас перегнулись через борт и кормили рыб.

— Смотри хорошенько! — окликнул Менедем стоявшего на носу впередсмотрящего. — Азия принадлежит Антигону! — Он снял правую руку с рулевого весла, чтобы махнуть в сторону туманных очертаний материка. — Но Кос — Кос под пятой Птолемея. И если договор, который генералы подписали прошлым летом, теперь превратился в разбитый горшок, они в любой момент могут кинуться друг на друга.

Менедем и сам внимательно следил, не появятся ли где военный корабль или пиратские галеры. Однако видел лишь несколько маленьких рыбачьих лодок, подскакивающих на легких волнах. Пара из них, расправив паруса, поспешила прочь.

Менедем засмеялся, заметив это: видимо, акатос показался рыбакам слишком похожим на пиратский пентеконтор и они решили убраться от греха подальше.

— Ты ведь у нас в курсе последних событий, братец, — сказал он Соклею. — Как думаешь, какой флот Птолемей держит на Косе?

Однако Соклей покачал головой.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю… Но лучше бы он держал там многочисленный флот, потому что Антигон владеет множеством портов на материке и на островах, лежащих дальше к северу. — Он поморщился. — Такой же флот он приготовил для похода на Родос, ты же знаешь.

— У нас и самих есть большой флот и много чего другого, — заметил Менедем. — Антигон слишком умен, чтобы сцепиться с нами, — так умная собака никогда не станет кусать дикобраза. А теперь скажи, куда ты сложил благовония?

— По левому борту, чуть ближе к корме, — ответил Соклей. — Думаешь обменять их на шелк?

— Именно это я и хочу сделать, — сказал Менедем. — Эллины в Италии умеют изготовлять собственные благовония. Но вот шелк не раздобыть нигде, кроме Коса.

— Было бы очень неплохо совершить выгодный обмен с торговцем шелком, — сказал Соклей. — Ну а если не получится… — Он пожал плечами. — Ну, тогда лучше потратить серебро на покупку шелка и приберечь благовония. Мы продадим их там, где они принесут больше прибыли.

— Ты сам оценишь, выгодна ли сделка, — ответил Менедем. — Именно для этого я тебя с собой и взял.

— Как мило с твоей стороны признавать, что и от меня тоже есть кое-какая польза, — сухо заметил Соклей.

— Кое-какая есть, — согласился Менедем. Ему нравилось дразнить двоюродного брата. Потом он указал куда-то. — А сейчас тебе лучше присмотреть за этой павой, не то она прыгнет в море.

Сегодня павлинов опять выпустили из клеток, и одна пава вспрыгнула на пустую банку и заглянула через борт.

Менедем не знал, попытается ли птица перепорхнуть через него и прыгнуть в море, или она боится воды, но не хотел выяснять это таким рискованным способом.

Соклей мгновенно очутился рядом с птицей. Он замотал ее в сеть, прежде чем пава успела сделать что-либо такое, о чем купившие ее молодые люди впоследствии бы очень пожалели.

Пава изловчилась и клюнула Соклея через дыру в сети.

— Чтоб ты провалилась в царство Аида, ты, проклятая, гнусная тварь! — закричал он, потирая ребра сквозь хитон.

Потом повернулся к Менедему.

— Если эти твари не принесут ожидаемой прибыли, мне бы очень хотелось посмотреть, как они тонут.

— Мне бы тоже, — ответил Менедем. — Мало того, в этом случае я сам их утоплю.

— Никогда не думал, что можно так ненавидеть груз, — Соклей выпустил паву рядом с гнездом, с помощью которого мачта крепилась к килю, ткнул в нее пальцем и строго велел: — Сиди здесь, чтоб тебя эринии взяли!

Затем, уже обращаясь к Менедему, добавил:

— Мне совсем не по душе груз, который не остается там, где его поместили!

— Ну, положим, ты сам захотел, чтобы птиц выпускали из клеток, — возразил ему на это капитан. — По-моему, так без этого вполне можно было обойтись.

Соклей покачал головой.

— Мы это уже обсуждали. Я по-прежнему уверен, что павлины чувствуют себя лучше, когда им позволяется выходить, хотя к тому времени, как мы доберемся до Италии, они наверняка сведут меня с ума.

Менедем засмеялся.

Соклей возвел глаза к небу.

Это заставило Менедема засмеяться еще громче. Но прежде чем он сумел как следует разозлить двоюродного брата, впередсмотрящий на баке выкрикнул:

— Судно впереди по правому борту!

А мгновение спустя добавил:

— Корабль с парусом на грот-мачте, капитан!

— Большое судно, — пробормотал Менедем, вглядываясь туда, куда указал впередсмотрящий.

У него было острое зрение, и ему потребовалось всего мгновение, чтобы заметить корабль. Разглядев его, капитан «Афродиты» выругался.

Менедем надеялся увидеть большое торговое судно, возможно, идущее на Родос, а потом в Александрию. Но зря он рассчитывал на такую удачу: стройный, низко сидящий в воде корабль мог быть только военной галерой.

— Они тоже нас заметили! — выкрикнул впередсмотрящий. — Они поворачивают к нам! — В его голосе слышалась тревога.

Менедем не обвинял Аристида — он и сам встревожился.

— Что будем делать, шкипер? — спросил Диоклей.

— Продолжать свой путь, — ответил Менедем. — Самое лучшее для нас — это держаться с храбрым видом. Будь у нас пентеконтор или гемолия, мы могли бы надеяться, сделав разворот, обогнать его по ветру, но на акатосе об этом нечего даже молиться — наше судно слишком громоздко. Но ничего страшного. Мы имеем полное право находиться в этих водах, и обычное военное судно не доставит нам никаких неприятностей, потому что никто не захочет связываться с Родосом.

«Я надеюсь», — добавил он про себя.

Менедем говорил задиристо-отважно, чтобы приободрить своих людей — а заодно и себя самого. Но отвага и задиристость давались ему нелегко, потому что галера продолжала приближаться, теперь и под парусами, и на веслах.

— На парусах — орлы! — выкрикнул впередсмотрящий.

— Значит, это корабль Птолемея, — заключил Соклей.

Менедем кивнул в знак согласия.

— Патрулирует воды Коса, полагаю.

— Судно слишком большое, чтобы быть триерой, — заметил Соклей. — Четырехъярусник или пятиярусник.

— Пятиярусник, — ответил Менедем. — Три ряда банок гребцов, видишь? Один таламит внизу, по два зигита в середине и по два таранита наверху. Окажись судно четырехъярусником, на нем было бы два ряда банок, для двух человек на каждом весле.

— Слушай, а ведь ты прав! — Соклей хлопнул себя ладонью по лбу, как делал часто, когда считал, что сглупил. — Однако в любом случае это судно достаточно велико, чтобы съесть нас на опсон, но все-таки остаться голодным и захотеть еще ситоса.

— Да, верно, — печально согласился Менедем. — Должно быть, оно сотню локтей в длину, ни на палец меньше.

Для торговой галеры «Афродита» имела внушительные размеры — сорок локтей в длину. Но по сравнению с военной галерой она казалась килькой рядом с акулой.

Военное судно было к тому же полностью укомплектовано экипажем: моряки в доспехах, с копьями и луками расхаживали по нему туда-сюда, их красные плащи развевались на ветру.

Уключины, через которые выходили весла, были окружены брусьями, делавшими судно отнюдь не беззащитным для стрел.

— На носу катапульта, — заметил Соклей. — Судя по тому, что рассказывал отец, их впервые начали ставить на суда, когда мы с тобой были еще совсем детьми.

— Да, мой говорил то же самое, — согласился Менедем.

Он не обращал внимания на машину для метания копий; он смотрел на глаза, нарисованные по обеим сторонам носа корабля. «Афродита», как почти каждое судно, тоже имела такие глаза, но эти казались Менедему особенно свирепыми и злобными — потому что сейчас глядели прямо на его акатос.

Один из людей на военной галере приложил сложенные ладони ко рту и крикнул:

— Ложитесь в дрейф!

— Что делать, шкипер? — снова спросил Диоклей.

— То, что он сказал, — ответил Менедем, наблюдая за военной галерой. Над верхним плавником ее тарана кипела белая морская пена.

Зеленые бронзовые плавники были шириной в локоть, они могли пробить в боку «Афродиты» дыру, через которую судно заполнится водой быстрее, чем Менедем успеет об этом подумать. Даже если он в отчаянии попытается пустить в ход свой куда меньший таран, то дополнительное дерево у ватерлинии военной галеры сделает такую атаку бесплодной.

— Суши весла! — прокричал келевст, и гребцы акатоса выполнили его приказ.

Военная галера встала бок о бок с «Афродитой». Люди подняли паруса и взяли их на гитовы, чтобы большее судно не скользнуло прочь, дальше на юг. Палуба военной галеры возвышалась над водой на шесть или семь локтей, лучники могли обстреливать акатос сверху вниз. А чем могли ответить Менедем и его люди?

Человек в алой тунике разглядывал сверху «Афродиту». Судя по тому, как он подбоченился, увиденное не слишком его впечатлило.

— Что за судно? — властно спросил он. — Откуда?

— «Афродита» с Родоса, — ответил Менедем.

А потом с неприкрытой издевкой, внимательно осмотрел чужую галеру — точно так же, как тамошний офицер разглядывал его акатос. Менедему нелегко было это проделать, потому что пришлось выгибать шею, но он справился. И, глядя на своего собеседника снизу вверх — ибо он никак не мог посмотреть на него наоборот, — капитан «Афродиты» спросил:

— А у вас что за судно?

Наверное, от неожиданности офицер с галеры ответил:

— «Тюхе». Судно генерала Птолемея, идем с Коса. — После чего он сердито уставился на Менедема, который в ответ улыбнулся. — Вообще-то это я здесь задаю вопросы. — рявкнул офицер. — Если вам повезет и богиня судьбы окажется к вам благосклонной, — он намекнул на название своего судна, — вы и впрямь сможете на них ответить.

— Спрашивайте, — весело сказал Менедем.

Краешком глаза он заметил беспокойство на лице Соклея. Соклей никогда не стал бы искушать офицера с «Тюхе»; он был человеком разумным и здравомыслящим и полагал, что все остальные тоже должны быть такими.

Но Менедем придерживался другого мнения. Он считал, что оскорбить высокомерного осла зачастую было единственным способом заставить того признать тебя ровней.

Хотя, конечно, поступать так было рискованно.

Нахмурившись, офицер проговорил:

— По-моему, вы смахиваете на проклятых богами пиратов! Родос? Как же! Назовите мне человека, которому служите; скажите, какой груз везете, — да побыстрей или никогда уже не получите шанса сделать вообще что-нибудь. Ну, кто хозяин вашего судна?

— Оно принадлежит двум людям: моему отцу Филодему и его младшему брату Лисистрату, — ответил Менедем, на этот раз по-деловому. — Если вы про них не слышали, спросите у своей команды, кто-нибудь из ваших людей наверняка их знает.

И, к его облегчению, один из моряков на борту «Тюхе» действительно подошел к офицеру.

Менедем не мог расслышать, что сказал этот парень, но судя по кислому взгляду офицера, тот подтвердил, что и вправду знает Филодема и Лисистрата.

Офицер резко заявил:

— Любой жулик может услышать парочку имен почтенных торговцев и повторить их, когда это будет ему на руку. Я не уверен, что вы те, за кого себя выдаете. Какой у вас на борту груз? Да отвечайте побыстрей!

— Так быстро, как только пожелаете, — заверил его Менедем. — Мы везем чернила, папирус, пурпурную краску, изысканные благовония, а еще… — Он лукаво ухмыльнулся. — А еще пять пав и одного павлина.

Как Менедем и надеялся, этот ответ заставил офицера «Тюхе» пошатнуться.

— Павлинов? — прорычал он. — Я вам не верю. Будь и правда у вас на борту павлин, я бы его непременно увидел. И если вы мне солгали, вы пожалеете об этом!

— Соклей! — окликнул двоюродного брата Менедем.

Тот помахал в ответ.

— Покажи господам павлина, пожалуйста.

— Хорошо. — Соклей поспешил на бак.

Он открыл запоры на клетке павлина и распахнул дверцу. Птица, каждый раз вылетавшая стремительно, с диким воплем, на этот раз осталась на месте и хранила молчание. Менедем бросил быстрый взгляд на офицера на борту военного судна. Этот человек стоял, скрестив на груди руки, и явно не собирался верить Менедему на слово, пока не увидит все собственными глазами.

Случалось, что Менедем упрекал Соклея в том, что тот застывал в замешательстве, когда следовало действовать быстро. Но на сей раз все было иначе. Когда павлин отказался выйти из клетки, Соклей просто поднял ее и вытряхнул птицу на палубу. Тогда павлин завопил — завопил и побежал к мачте «Афродиты».

— Вот, пожалуйста, павлин, — самодовольно сказал Менедем. — Если бы мы стояли на якоре, я бы взял с вас халк или два за просмотр, но, поскольку мы сейчас в открытом море, я, так и быть, ничего с вас не возьму.

К счастью, офицер с «Тюхе» не обратил внимания на его скороговорку. Он завороженно разглядывал птицу и ее великолепный хвост.

Офицеры и остальные моряки тоже поспешили посмотреть на павлина. К правому борту ринулось так много людей, что это могло бы опрокинуть судно поменьше, вроде «Афродиты», но большая галера только слегка качнулась.

— Павлин, — негромко повторил Менедем.

— Павлин, — согласился офицер.

Моряки на «Афродите» не присматривали за птицей с должным вниманием, и она уже клюнула одного гребца в ногу. Он взвился с банки, выкрикивая проклятия.

Люди на «Тюхе» разразились хохотом.

— Теперь мы можем загнать его обратно в клетку? — спросил Менедем. — Он красивый, спору нет, но причиняет уйму неприятностей.

— Давайте. — Офицер «Тюхе» рассеянно кивнул в знак согласия.

Он все еще не отрывал глаз от птицы. Наконец он взял себя в руки и задал следующий вопрос:

— Вы сегодня остановитесь на Косе?

— Скорее всего, да, — ответил Менедем. — Мы идем в Италию и хотим захватить с собой шелк, если сможем раздобыть его по сходной цене.

— Тогда удачной сделки, — сказал офицер.

Он отвернулся от Менедема и прокричал команды своему экипажу.

Грот и фок-паруса были спущены с реев, келевсты зазвонили во что-то более громкое и менее мелодичное, чем бронзовый квадрат, которым пользовался Диоклей.

Начали подниматься и опускаться весла. Глядя на «Тюхе», Менедем рассудил, что команда этого корабля уже сработалась. Они гребли очень слаженно.

Военная галера возобновила движение на юг, быстро набрав скорость, несмотря на свой массивный корпус.

Только когда она отошла на расстояние полета стрелы, Менедем вздохнул глубоко и с облегчением.

Диоклей с пониманием кивнул и сказал:

— У нас вполне могли быть неприятности.

— А они у нас и были, — ответил Менедем. — Но ты прав — все могло обернуться и хуже, если бы этот парень не ограничился вопросами, а просто опустил мачты и ринулся на нас.

Менедем помолчал, представляя, как таран «Тюхе» устремляется на «Афродиту» благодаря усилиям трехсот отчаянно гребущих людей. Видение было таким ярким, что заставило Менедема содрогнуться. Он попытался выбросить его из головы, предположив:

— Может, мы и смогли бы уклониться.

— Возможно, — сказал Диоклей. — Один раз.

Но, судя по тону, начальник гребцов не верил даже в такое везение. И Менедем с ним не спорил, потому что и сам в это не верил.

С трудом запихав павлина в клетку, Соклей вернулся на корму.

— Люди Птолемея, должно быть, сейчас нервничают, потому что он вновь враждует с Антигоном, — сказал он и махнул рукой по правому борту — в сторону азиатского материка. — Там множество городов, флоты которых Одноглазый Старик вполне может собрать для вторжения на Кос, И канал между островом и материком едва ли шире двадцати пяти стадий. Будь он еще чуть поуже — и можно было бы, стоя на одном его берегу, доплюнуть до другого.

— Ты прав, братец, — ответил Менедем. — А вот я — настоящий идиот.

Соклей уставился на него, разинув рот. Он не привык слышать такие слова: Менедем куда чаще называл идиотом его, Соклея. Ну и дела!

— Я не видел связи между Киликией и здешними водами, пока ты не ткнул меня носом. А иначе я бы эту связь так и не заметил. Все сходится.

— Да, все сходится, — серьезно ответил Соклей. — Именно этим и занимается история… Показывает, как сложить вместе части мозаики, я имею в виду.

— Что ж, может быть, тогда она на что-то и годится, — заметил Менедем. — Может быть.

Он невольно сказал это с тем же сомнением, с каким Диоклей говорил о шансах «Афродиты» спастись от «Тюхе», вздумай военная галера на них напасть. Но его это не беспокоило — сейчас стоило волноваться о гораздо более важных вещах.

— Вперед, к Косу! И посмотрим, сможем ли мы раздобыть там шелк.

* * *

Кос, главный город одноименного острова, был построен недавно, даже позже Родоса. Соклей знал, что спартанцы разграбили Меропы, бывший центр Коса, во время Пелопоннесской войны — после того, как землетрясение превратило полгорода в руины. Меропы, обращенные в сторону материковой Эллады, находились в юго-западной части Коса. Новая столица располагалась на северо-восточном конце острова и смотрела через узкий пролив на город Галикарнас на азиатском материке.

Как и родосцы, жители нового города Коса заслуженно гордились своей гаванью. Чего здесь только не было: молы, смягчающие силу волн; каменные причалы, у которых можно пришвартовать торговые и военные галеры (хотя галеры обычно вытаскивали из воды в эллинги, чтобы их деревянный корпус не разбух от воды).

— Симпатичный пейзаж, да? — спросил Соклей, когда «Афродита» подошла к причалу. — Я имею в виду красные черепичные крыши города на фоне зелени холмов.

— Когда мне выпадет шанс на них взглянуть, я тебе отвечу, — отозвался Менедем, налегая на левое рулевое весло.

Все его внимание было приковано к причалу, а не к пейзажу.

Он повернулся к Диоклею.

— Думаю, так будет хорошо. Вели перестать грести, когда мы встанем рядом с причалом.

— Слушаю, шкипер.

Келевст возвысил голос:

— Гребите обратно!

Пара обратных гребков остановила движение акатоса.

— Суши весла! — закричал Диоклей, и «Афродита» остановилась всего лишь на расстоянии короткого прыжка от причала.

Моряки бросили канаты поджидавшим на причале местным, и те быстро пришвартовали судно.

— Кто вы? — спросил один из жителей Коса.

— Откуда вы? — поинтересовался другой.

— Какие привезли новости? — осведомился третий.

Соклей рассказал им новости. Он не удивился тому, что здесь уже знали об убийстве Александра и Роксаны и, конечно, о том, что Птолемей снова воюет с Антигоном. Однако, как выяснилось, в Косе не слышали, что племянник Антигона переметнулся к Кассандру, и один из слушателей даже хлопнул в ладоши, когда Менедем об этом упомянул.

— Для нас будет благом все, что отвлечет внимание Циклопа и удержит его в другом месте, — сказал этот человек, и его друзья громко выразили свое согласие.

— Подскажите, как попасть в лавку торговца шелком Ксенофана, — попросил их Соклей.

— Это очень просто, господин, — ответил один из портовых рабочих, а потом выжидающе помедлил.

Мысленно вздохнув, Соклей бросил ему обол.

Местный сунул монету в рот и сказал:

— Премного благодарен, почтеннейший. Пройди три улицы, — он указал, в какую именно сторону надо идти, — потом поверни направо и пройди еще две. Там есть хороший ориентир: напротив лавки — бордель, полный красивых мальчиков.

— Понятно, — кивнул Соклей и повернулся к Менедему. — Помнишь, какая драка вспыхнула на улице из-за мальчика, когда мы были здесь прошлой весной?

— Конечно, помню, — ответил его двоюродный брат. — Маленький седовласый субъект уже схватился за нож, хорошо, забияку вовремя повалили на землю и уселись на него.

— Какая глупость, — заметил Соклей. — Мальчик из борделя не стоит того, чтобы из-за него ссориться. Да ему плевать с высокого дерева абсолютно на всех любовников, а интересует его только одно: сколько он может с них получить. И гетеры в большинстве случаев такие же: от них сплошные проблемы, да к тому же они стоят еще дороже.

— Ты рассуждаешь, как мой отец.

Судя по тону Менедема, то был не комплимент.

— Кроме того, что ты знаешь о гетерах? Уж кто бы говорил!

Уши у Соклея вспыхнули, и он поспешил по сходням на причал.

Менедем слегка задержался на «Афродите», устанавливая вахты с тем расчетом, чтобы на борту все время оставалось достаточно людей и грабителям было неповадно.

Эта задержка позволила Соклею справиться со своим замешательством. В отличие от Менедема — в отличие от большинства молодых людей его круга — Соклей не имел постоянной любовницы. Его двоюродный брат сказал об этом таким тоном, как будто с ним было что-то не в порядке. Но гетеры Соклея действительно не привлекали: он ни разу не встречал ни одной, которая интересовалась бы им самим больше, чем его серебром.

Он не стал говорить этого вслух. Уж лучше просто оставить тему, чем выносить все язвительные замечания, которые наверняка примется отпускать его двоюродный братец.

Менедем прыгнул на сходни, как будто решил станцевать кордак. В левой руке капитан «Афродиты» держал один из маленьких сосудов с благовониями.

— Пошли, — жизнерадостно сказал он, хлопнув Соклея по плечу.

Менедем уже забыл, что только что поддразнил брата. Но Соклей об этом не забыл.

— Если нам хоть немного повезет, — продолжал Менедем, — мы сможем заключить сделку еще до рассвета и вернуться на корабль, не нанимая факельщиков, чтобы те освещали нам путь.

— И кто из нас теперь беспокоится о каждом халке? — спросил Соклей и насладился гневным взглядом, который бросил на него Менедем.

* * *

Будучи новым городом, Кос, как и Родос, лежал рядом с гаванью.

Двинувшись в направлении, которое им указал местный, Соклей и Менедем без труда нашли дом Ксенофана.

Из здания напротив вышел человек в смятой тунике и с ленивой улыбкой на лице. Если не считать этого, бордель казался таким же мирным заведением, как если бы его владелец торговал шерстью.

Пухлый раб-кариец поклонился Соклею и Менедему, вошедшим в лавку Ксенофана.

— Господа с Родоса! — сказал он на превосходном эллинском языке.

— Радуйся, Пиксодар, — ответил Соклей.

— Хозяин будет так же рад видеть вас, как и я, о почтеннейшие, — проговорил Пиксодар. — Позвольте, я за ним схожу.

Он снова поклонился, просиял улыбкой, глядя на Соклея, и поспешил в заднюю комнату.

— Как ты запомнил его имя? — прошептал Менедем. — Пусть орел склюет мою печень, как орел Зевса терзал печень Прометея, но я так не умею!

— Разве не ради этого ты берешь меня с собой? — сердито спросил Соклей. — Чтобы запоминать все подробности, я имею в виду?

— Он же просто раб, — сказал Менедем, как будто Пиксодар был слишком незначителен даже для того, чтобы считать его «подробностью».

Но Соклей покачал головой.

— Этот человек больше чем обычный раб. Он — правая рука Ксенофана. Если он поладит с нами, то его хозяин тоже поладит. Так что запомнить его имя не повредит.

Пиксодар вернулся, за ним следовал Ксенофан, опираясь на трость, словно последняя часть ответа на загадку Сфинкса. Белая шелковистая борода торговца опускалась до середины груди. Его правый глаз затянула катаракта, но левый оставался чистым.

Переложив трость в левую руку, он протянул посетителям правую.

— Добрый день, господа, — сказал Ксенофан.

Его протяжный дорийский акцент был заметнее, чем у жителей Родоса.

Менедем и Соклей пожали протянутую руку. Хватка торговца все еще была твердой, а ладонь — теплой.

— Радуйся, о почтеннейший, — приветствовал его Менедем.

— Что ты сказал? — Ксенофан приложил руку к уху. — Говори громче, юноша. Мой слух уже не такой острый, как прежде.

Он не был таким острым уже год назад, вспомнил Соклей. А теперь, очевидно, стал еще хуже.

— Радуйся, — повторил Менедем, на этот раз громче.

Ксенофан кивнул.

— Конечно, я радуюсь. Если человек в моем возрасте не радуется — значит, он уже мертв.

Он засмеялся собственной шутке. Раб последовал его примеру, и Соклей с Менедемом старательно подхватили смех.

Ксенофан повернулся к Пиксодару.

— Принеси нам стулья из задней комнаты. И кувшин вина. Думаю, мы немного поболтаем, прежде чем начнем торговаться.

Пиксодар сделал две ходки: одну — за стульями, вторую — за вином, холодной водой, чтобы разбавлять вино, и чашами.

Он подал Ксенофану и двум родосцам все, что требовалось.

— Спасибо, — сказал торговец шелком.

Махнув рукой в сторону стульев, он пригласил Соклея и Менедема:

— Присядьте, — и сам тоже опустился на стул, который принес для него Пиксодар.

Кариец также притащил стул и для себя и примостился рядом с хозяином.

Они прихлебывали вино и обменивались новостями. Как и все его соотечественники, Ксенофан еще не слышал, что Полемей дезертировал от Антигона.

— Похоже, племянник увидел, что сыновья Антигона становятся мужчинами, — заметил Пиксодар.

— И я подумал точно так же, — согласился Соклей.

Ксенофан провел рукой по бороде.

— Я примерно того же возраста, что и Одноглазый Старик, — сказал он. — Все-таки есть стойкие тутовые деревья, которые не валит ветер.

— Тутовые деревья? — переспросил Соклей; он никогда не слышал раньше такого выражения.

— Тутовые деревья, — повторил Ксенофан и кивнул, подчеркивая свои слова. — Да будет тебе известно, торговцы шелком тоже умеют шутить.

Он отпил еще глоток вина из чаши и надолго замолчал.

Спустя некоторое время — немного раньше, чем это сделал бы Соклей, — Менедем сказал:

— Я привез прекрасные благовония, сделанные из лучших родосских роз.

Ксенофан обнажил в улыбке зубы, стершиеся почти до самых десен.

— Мой друг, не важно, насколько хороши твои благовония — а я уверен, что они прекрасны: твой отец и я занимались делами задолго до твоего рождения, и я знаю, что Филодем держит только самое лучшее. Но я сомневаюсь, что девицы протопчут дорожку к моей двери, если я даже буду натираться этими благовониями.

— Но девицы могут протоптать дорожку к твоей двери, если ты пустишь в продажу наши благовония, — ответил Менедем. — И, если уж на то пошло, хорошенькие мальчики из дома напротив — тоже.

Это развеселило торговца, но он все равно покачал головой.

— Как делать шелк, как продавать шелк — вот в этом я разбираюсь. Но торговать благовониями? Полагаю, я слишком стар, чтобы приниматься за дело, которому не выучился, когда был моложе.

Пиксодар подался вперед на своем стуле.

— Хозяин, не позволишь ли мне…

— Нет, — оборвал Ксенофан. — Я уже высказал свое мнение и могу повторить его еще раз. Ты смыслишь в благовониях ничуть не больше моего. И пока я жив, все будет так, как я решил.

Будучи рабом, кариец не мог на это ничего возразить.

Соклей вспомнил афинский Лицей и как они обсуждали там различные типы характера, описанные Теофрастом: среди этих типов был «тугодум» — старик, который всегда испытывал что-то новое и вечно все портил. На такого не угодишь. Но Ксенофан отнюдь не был таким стариком: он вцеплялся мертвой хваткой в то, в чем знал толк.

Потом Соклею пришла на ум другая мысль. Он щелкнул пальцами и сказал:

— А еще у нас есть пурпурная краска из Библа. Если хотите, мы можем обменять ее на шелк. Я уверен, господин, что уж в краске-то вы разбираетесь.

Разумеется, они с Менедемом получили бы за краску больше в Италии, вдали от Финикии. Но они получат еще больше за шелк. В этом Соклей не сомневался.

Менедем шепнул двоюродному брату:

— Вот видишь? Краска пригодилась, хотя ты и ругался, что не знал о ней до самого последнего момента перед погрузкой.

Но Соклей едва расслышал брата, его внимание было приковано к Ксенофану. Здоровый глаз старика просиял.

— Краска? Надеюсь, в красках-то я разбираюсь, — заявил он. — Слушайте. Во-первых, Тир. О, до того как Александр отдал этот город на разграбление, в Тире делали лучшую пурпурную краску. С тех пор Тир уже не тот, самые искусные тамошние мастера были убиты или проданы в рабство. Арад, я полагаю, в наши дни стал первым в этом деле, ну а Библ отстает от него. Немного, но все-таки отстает.

— Я бы так не сказал. — Соклей мигом распознавал уловки торговцев. — И впрямь, в Араде делают больше краски, чем в Библе. Но вот лучше ли она? Я так не считаю, и, полагаю, очень многие со мной согласятся.

— Кто из нас занимается окрашиванием шелков? — возразил Ксенофан.

— Кто из нас торгует краской по всему Внутреннему морю? — парировал Соклей.

Они улыбнулись друг другу. Их реплики были традиционны и выверены, как фигуры в танце.

Пиксодар сказал:

— Мой хозяин прав.

И это тоже была неизбежная реплика.

Раб продолжал:

— Краска из Библа, может, и ярче, но краска из Арада более стойкая.

Соклей покачал головой.

И снова Менедем сделал следующий ход раньше, чем его сделал бы Соклей, проговорив:

— В каждом кувшине примерно котил краски. Она, может, не цвета красного вина, но в ней огромное количество сока улиток-багрянок. Сколько шелка вы дадите за один кувшин?

— И какого качества? — уточнил Соклей. — Краска, как вы правильно заметили, бывает разной, но ведь и шелк тоже бывает разным.

Они торговались до тех пор, пока за окнами не стемнело.

Пиксодар зажег лампы, которые слегка пощипывали края мрака надвигающейся ночи, но не отгоняли его. Знакомый запах горящего масла наполнил комнату.

Ксенофан начал зевать.

— Я старый человек, — сказал он. — Мне пора спать. Продолжим торг утром? Я полагаю, мы почти уже договорились.

— Поблизости есть постоялый двор? — спросил Соклей. — Прошлую ночь мы с братом провели на борту корабля. И нам хотелось бы нынче ночью поспать на чем-нибудь помягче палубы.

— Постоялый двор есть, причем совсем неподалеку, — ответил Ксенофан. — Я велю двум рабам принести факелы и проводить вас туда. И еще дам вам хлеба на ужин — Скилакс предложит вам столько вина, что вы сможете упиться вдрызг, но вот еду там полагается приносить свою. Хозяин приготовит мясо или рыбу, если вы ему заплатите.

Рабами оказались светловолосые фракийцы. Они болтали на своем непонятном языке, провожая Соклея и Менедема до постоялого двора. Их факелы давали не много света; Соклей вляпался в какую-то мерзость и пытался отскрести ее от ноги всю оставшуюся дорогу до заведения Скилакса. Они с Менедемом дали рабам Ксенофана по паре халков, и те поспешили назад к дому торговца шелком.

Внутри постоялого двора тоже горели факелы. Не весь дым выходил из дыры в крыше; он скапливался внутри главной комнаты большим удушливым облаком. Вонь горящего масла смешивалась с вонью этого дыма: на очаге Скилакса в чане что-то бурлило. Судя по запаху, Ксенофан использовал для освещения своего дома лучшее масло, чем владелец постоялого двора использовал для стряпни.

Однако здесь было неплохое вино, и Скилакса, казалось, нисколько не огорчало, что Соклей и Менедем едят свой хлеб и не дают ему ничего, что можно было бы бросить в булькающий чан.

Когда Соклей спросил насчет комнат, владелец постоялого двора сказал:

— Два обола за ночлег для двоих.

Он был не склонен торговаться. Когда Соклей попробовал было начать спорить, Скилакс просто мотнул головой:

— Если вам это не по нраву, незнакомцы, идите в другое место.

Но куда было пойти молодым родосцам в незнакомом городе в кромешной темноте. Соклей подумал, что он, пожалуй, смог бы найти обратный путь к «Афродите», но ему не хотелось снова спать на досках. Взглянув на двоюродного брата, он вручил Скилаксу две маленькие серебряные монеты.

Раб с лампой проводил Соклея и Менедема в комнату, где стояла всего одна кровать. Поставив лампу, раб втащил другую кровать из комнаты напротив. Потом он удалился, забрав с собой лампу и оставив комнату в стигийской темноте.

Соклей со вздохом сказал:

— Предлагаю лечь спать немедленно. Здесь все равно нечем больше заняться.

— О, кое-чем возможно заниматься даже в темноте, — ответил Менедем. — И если бы ты был маленькой хорошенькой флейтисткой…

— Я? — спросил Соклей. — А как насчет тебя?

И оба юноши рассмеялись.

Соклей ощупью добрался до кровати, снял тунику и укрылся ею. Он жалел, что не догадался захватить с собой и плащ, из которого получилось бы одеяло получше. Но в комнате было нехолодно: маленькое помещение было тесно заставлено, так что не слишком промерзло.

Соклей ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Скрип с другой кровати возвестил, что Менедем делает то же самое. Потом Соклей услышал, как его двоюродный брат захрапел, и почти сразу же после этого заснул и сам.

* * *

Проснулся он от того, что Менедем потряс его за плечо. Скупой тусклый свет пробивался сквозь щели ставней, прикрывавших узкое окно.

— Ты храпел, как пила, вгрызающаяся в твердое дерево, — сказал Менедем.

— Ну, положим, не один только я тут храпел! — ответил Соклей. — Интересно, они потрудились оставить нам ночной горшок? Если нет, я помочусь в углу.

Он заглянул под кровать и, к своему облегчению — как в переносном, так и в буквальном смысле, — обнаружил там ночной горшок.

Купив у Скилакса еще вина, чтобы прогнать остатки сна, молодые родосцы вернулись к Ксенофану.

* * *

— Добрый день, господа, — сказал им Пиксодар. — Мой хозяин еще не проснулся. Он велел мне накормить вас, если вы придете раньше, чем он встанет.

Кариец с поклоном вернулся в дом и принес гостям хлеб с сыром.

— Спасибо, — поблагодарил раба Соклей и добавил: — Его дело перейдет когда-нибудь к тебе, так ведь?

— Все может быть. — Пиксодар говорил нейтральным тоном, осторожно подбирая слова. — Боги не дали хозяину детей, которые остались бы в живых, поэтому такое вообще-то может случиться.

Но даже если бы Ксенофан на смертном одре и освободил Пиксодара, кариец все равно никогда не стал бы полноправным гражданином Коса. Вот его дети вполне могли бы ими стать, в зависимости от того, с кем бы они вступили в брак.

«Жизнь — изменчивая штука, — подумал Соклей. — Мысль не оригинальная, зато верная».

Они с Менедемом и Пиксодаром беседовали о том, о сем, пока полчаса спустя к ним не вышел Ксенофан.

— И все-таки мне кажется, вы просите за краску слишком много, — без лишних предисловий заявил торговец шелком.

Менедем улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой.

— Но, мой дорогой… — начал он.

Он мог очаровать птиц на деревьях, сманив их вниз, или завлечь чужих жен к себе в постель, когда всерьез того хотел. Но он не сумел очаровать Ксенофана, который сказал:

— Нет. Это слишком много, говорю я. Нынешней ночью я долго размышлял, лежа в постели, и принял решение.

— Тогда ладно, — ответил Соклей, прежде чем Менедем успел подать голос.

Его главным оружием была прямота, а не шарм, как у двоюродного брата.

Соклей встал.

— В таком случае нам придется навестить Теагена…

Теаген был главным конкурентом Ксенофана.

— …Раз уж ты не хочешь соглашаться на наши условия. А если Теаген окажется таким же упрямым, ну, тогда, я не сомневаюсь, мы сможем продать краску более выгодно в Таренте или в каком-нибудь другом италийском городе.

И это было правдой, хотя шелк все же принес бы братьям больше прибыли.

Упоминание имени Теагена возымело желаемый эффект. Ксенофан выглядел так, как будто только что откусил кусок протухшей рыбы.

— Да Теаген вас одурачит! — негодующе проговорил он. — В его шелке полно узелков! А уж тонкость и прозрачность и в сравнение не идут с тонкостью и прозрачностью моих тканей!

— Не сомневаюсь, что вы правы, о почтеннейший. — Соклей продолжал стоять. — Но Теаген зато отличается сговорчивостью, и, по крайней мере, у нас будет что показать итальянцам. Пошли, Менедем!

Менедем тоже встал. Оба двоюродных брата двинулись к двери, хотя Соклею очень не хотелось упускать сделку, на обсуждение которой они потратили целый день.

— Подождите.

Это сказал не Ксенофан — это сказал Пиксодар.

Раб и хозяин начали тихо переговариваться, наклонившись друг к другу.

Соклей остался стоять на месте. Менедем начал было потихоньку придвигаться ближе к переговаривающимся, чтобы услышать, о чем идет речь, но спохватился, когда брат сделал едва заметный жест.

— Это грабеж, вот что это такое! — Ксенофан говорил достаточно громко, чтобы его услышали все соседи.

Пиксодар же, напротив, говорил очень тихо. Этот раб — раб, который когда-нибудь и сам сможет стать господином, — не повышал голоса, но и не прекращал говорить. Наконец Ксенофан вскинул руки и кивнул в сторону Соклея и Менедема.

— Хорошо, — ворчливо сказал он. — Заключим сделку. Кариец прав — нам и в самом деле нужна краска. Сотня кувшинов за тот отрез шелка, что вы присмотрели прошлым вечером.

* * *

Рабы принесли шелк на «Афродиту» и забрали краску, чтобы доставить ее в лавку Ксенофана. Наблюдая, как они выносят последние кувшины, Менедем заметил:

— Слава богам, что нашим отцам не придется передать дело всей жизни какому-нибудь рабу-варвару.

— И есть надежда, что нам тоже не придется этого делать, — ответил Соклей, после чего двоюродный брат бросил на него весьма странный взгляд.

Менедем решил не останавливаться в Галикарнасе, хотя тот и лежал рядом с Косом. Во-первых, капитану «Афродиты» не терпелось двинуться на север, добраться до Хиоса и раздобыть там знаменитого хиосского вина, чтобы отвезти его на запад. А во-вторых, во время своего прошлого визита в бывшую столицу Карии он оставил там одного взбешенного мужа и не спешил появиться в Галикарнасе вновь, во всяком случае, до тех пор, пока страсти слегка не остынут.

Двигаясь на веслах под легким ветром, «Афродита» миновала канал между материком и островом Калимносом и пристала на ночь к берегу Лероса, лежащего дальше к северу от Галикарнаса.

Соклей процитировал:

— «Все леросцы злы — за исключением разве что одного Проклея. Хотя и Проклей тоже истинный уроженец острова Лерос».

— Кто это сказал? — поинтересовался Менедем.

— Фокилид, — ответил его двоюродный брат. — Это правда?

— Надеюсь, что нет. Лерос и Калимнос — калидонские острова, о которых Гомер говорит в «Илиаде».

— Ну, с тех пор они сменили хозяев, — возразил Соклей. — Потому что в наши дни жители Лероса — ионийцы, колонисты с азиатского материка, из Милета.

Тут павлин опять начал вопить, и Менедем вздрогнул.

— Ты не представляешь, как я устал от этой грязной птицы!

— Еще как представляю! — заверил брата Соклей. — Я, наверное, устал от нее еще больше. Ведь ты почти весь день далеко от павлинов, на рулевых веслах, тогда как мне приходится выступать в роли пастуха.

Прежде чем Менедем успел заметить, что управление судном несравненно сложнее временного занятия его двоюродного брата, из-за кустов на берегу раздался громкий голос:

— Эй, кто это у 'ас так 'ромко кричит?!

— Иониец, точно, — самодовольно произнес Соклей. — Глотает все звонкие звуки в начале слов!

Он сказал это не очень громко, и Менедем так же тихо ему ответил:

— Да заткнись ты.

Потом, возвысив голос, отозвался на оклик незнакомца:

— Иди и посмотри сам!

— Ты не 'ахватишь меня в рабство и не увезешь в чужую страну? — спросил леросец тревожно.

— Нет, клянусь богами, — пообещал Менедем. — Мы торговцы с Родоса, а не пираты.

И, снова понизив голос, он добавил, обращаясь к Соклею:

— Тем более что все равно никто не купит какого-то престарелого хилого пастуха.

— Это верно, — ответил Соклей. — Но все равно было бы нечестно схватить беднягу после того, как ты пообещал его не трогать.

Однако Менедем не был склонен сейчас вступать в дискуссию.

Олух, который показался из-за лохматых кустов, и впрямь оказался пожилым и тощим, облаченным только в тунику из козьей шкуры шерстью вверх. Одно это заставило Менедема презрительно скривить губы: лишь неотесанные сельские мужланы предпочитали носить кожу, а не ткань. Ну а когда леросец подошел ближе, ноздри Менедема тоже затрепетали: этот тип не мылся уже очень давно, если вообще хоть раз в жизни мылся.

— Хорошо, — сказал местный, — 'от я. Кто тут кричал так, 'удто его кастрируют?

— Павлин, — ответил Менедем. — Если заплатишь халк, сможешь взойти на борт и посмотреть сам.

Он сомневался, что сумеет заполучить от местного две бронзовые монетки — даже одна могла оказаться для леросца слишком большой суммой.

Олух, одетый в козлиную шкуру, и впрямь не подумал достать деньги. Он просто уставился на Менедема и спросил:

— Кто? Ты 'урачишь меня, 'умаешь, раз я живу на маленьком 'шивом острове, ты можешь 'оворить мне 'се, что угодно, а я поверю. Как бы не так! Я 'наю, что таких тварей на самом 'еле нету. Сейчас ты еще начнешь рассказывать, что у тебя на 'орту трехглавый пес Аида Цербер или 'риады. Ты, наверное, 'умаешь, что я не в своем уме, а я тебе скажу — у меня с 'оловой 'се в порядке!

Он затопал прочь, гордо задрав нос.

— Да, ты его не одурачишь, — серьезно подтвердил Соклей.

И, словно стремясь доказать, что леросца и впрямь никак не одурачить, павлин испустил еще один вопль.

— Уж конечно, мне не под силу его провести, — согласился Менедем. — Он знает, что к чему, и никому не позволит утверждать обратное!

— Этот тип наверняка голосовал бы за то, чтобы Сократ выпил цикуту, — сказал Соклей.

— Интересно, почему он такой? — спросил Менедем.

— Ты сам ответил на свой вопрос. Этот человек уже знает все, что хочет знать. А стало быть, по его логике, любой, кто попытается рассказать ему о том, чего он не знает, непременно ошибается… И обязательно опасен в придачу, раз вздумал потчевать его ложью.

— Наверное, так и есть, — пожал плечами Менедем. — Но, с моей точки зрения, это слишком сложно. Вечно ты разводишь философию.

— Может, ты тоже не хочешь знать ничего нового? — с невинным видом поинтересовался Соклей.

Это заставило Менедема почувствовать себя слегка уязвленным.

* * *

На следующее утро капитан поднял людей с восходом солнца.

— Давайте спустим «Афродиту» на воду! — выкрикнул он. — Если мы как следует поднажмем, к вечеру доберемся до Самоса. Разве вам не хочется переночевать там, вместо того чтобы снова спать на песке?

— После того постоялого двора на Косе я бы предпочел остаться на берегу, — заявил Соклей. — Там меньше насекомых.

— Не думай о насекомых, — сказал Менедем. — Думай лучше о винных погребках. Думай о хорошеньких девушках. — Он понизил голос: — Думай о том, как заставить людей захотеть как следует работать, а не о том, как дать им повод отлынивать.

— А! Прости. — У Соклея хватило совести сказать это пристыженным голосом.

Из него получился великолепный тойкарх. Он всегда знал, где что можно достать и что сколько стоит. Он хорошо провернул сделку с Ксенофаном. Когда старик стал слишком упрямиться, он выбрал подходящий момент, чтобы тоже проявить упрямство. Но, видно, никогда Соклей не научится вести себя как мужчина среди мужчин и рассуждать соответственно… Менедем покачал головой. Тут у его двоюродного брата шансов не больше, чем у упряжки ослов победить на Олимпийских играх.

Команда взялась за дело. Те, кто был на борту, тянули; те, кто был на земле, толкали, и вскоре «Афродита» вновь очутилась на плаву.

Менедем направил акатос на северо-восток, к Самосу. Он желал бы, чтобы ветер изменил направление и можно было опустить парус, но ветер не менялся. Весь сезон навигации в Эгейском море дул борей.

— Риппапай! Риппапай! — выкликал Диоклей, подкрепляя выкрики ударами колотушки в бронзу.

Менедем посадил на весла по десять человек с каждого борта. Он собирался сменить гребцов, когда солнце перевалит через зенит, а потом посадить на весла всю команду, если поймет, что можно добраться до Самоса до наступления вечера. А если нет…

— Что ты будешь делать, если мы не успеем вовремя? — спросил Соклей.

— Вариантов масса, — ответил Менедем. — Мы можем двинуться к материку, в Приену. Или же снова переночевать на берегу. А еще можно будет провести ночь в море, просто чтобы до команды дошло, что иной раз все-таки нужно работать на совесть.

— Раньше ты не хотел так поступать, — заметил Соклей.

— Раньше это лишь напрасно разозлило бы людей, — терпеливо объяснил Менедем. — Однако теперь стоит попытаться дать им урок.

— Ясно, — ответил Соклей и шагнул к борту — на этот раз не затем, чтобы помочиться, а для того, чтобы подумать над словами двоюродного брата.

Соклей был далеко не глуп, и Менедем это знал. Но ему не хватало чутья, чтобы заставить людей как следует работать. Однако, как только Соклей уяснял что-либо — как уяснял в своем модном афинском Лицее, — он мог ухватиться за новую мысль и развить ее.

Некоторое время спустя Менедем прервал его раздумья:

— Слушай, а тебе не пора выпустить павлинов из клеток?

— О! — Заморгав, Соклей очнулся от задумчивости и вернулся в реальный мир. — Сейчас этим займусь. Прости. Забыл.

— Ничего, корабль из-за этого не потонет, — успокоил брата Менедем.

Глядя, как Соклей направился на корму, он злорадно подумал: «Да уж, в ближайшее время тебе точно будет не до философии».

Больше Менедем о Соклее не думал, обращая на него внимание только в те мгновения, когда ужимки его двоюродного брата становились препотешными или же проклятия павлиньего пастуха делались слишком неистовыми. Менедем слился с «Афродитой» в единое целое, чувствуя ее движение через подошвы босых ног и через рукояти рулевых весел, которые сжимал в руках. Капитан почти смотрел на мир глазами, нарисованными на носу галеры, настолько ощущал он себя ее частью.

Сейчас в море виднелось даже больше судов, чем несколько дней назад, когда «Афродита» отплыла с Родоса. Рыбацкие лодки покачивались на легкой зыби — некоторые были едва ли больше спасательной шлюпки с акатоса. Другие суда, на которых работало много людей — они выбирали канаты волочащихся за лодкой сетей, — были почти величиной с «Афродиту». Менедем заметил, что, как и вчера, многие из рыбацких судов быстро удаляются, едва завидев акатос. Его торговая галера была более неповоротливой и медленной, чем любой пиратский корабль, но рыбаки не желали задерживаться настолько, чтобы можно было вблизи разглядывать подобные детали.

Не только рыбацкие, но и торговые суда — иногда достаточно крупные, чтобы в случае чего схватиться с «Афродитой», — тоже расправили паруса и заскользили прочь так быстро, что вокруг их носов забурлила пена. Хотя эти корабли и были крупнее «Афродиты», но у Менедема на борту имелось больше людей. Капитаны торговых судов, подобно рыбакам, тоже не склонны были рисковать.

А потом, вскоре после полудня, Менедему стало не до смеха. Он и сам захотел устремиться прочь, когда заметил пятиярусник, величественно державший путь под парусами и на веслах. Вместо орлов Птолемея у этой военной галеры на фоке и гроте красовались лучи восходящего солнца — эмблема правящего дома Македонии.

— Птолемей и Антигон вполне могут начать здесь серьезную свару из-за своих пререканий в Киликии, — сказал Менедем.

— Меня бы это не удивило, — заметил Диоклей. — И что прикажете делать свободному полису вроде Родоса, если они и впрямь начнут свару?

— Уворачиваться, — ответил шкипер, заставив келевста засмеяться.

В отличие от «Тюхе», пятиярусник Антигона не изменил курс, чтобы осмотреть «Афродиту».

Менедем наблюдал, как большой корабль скользит по волнам в сторону Коса, при этом капитан «Афродиты» испытывал лишь чувство облегчения. Команда Птолемея не стала их грабить. Может, команда Антигона тоже не стала бы. Может быть. Но Менедем все равно был рад, что ему не пришлось проверить это на практике.

Мало-помалу на северо-западе поднимались из моря горы Самоса и Икарии. Горы Самоса, особенно Керкис в западной части острова, были выше, чем их собратья на Икарии. Менедем замечал это каждый раз, когда приближался к Самосу (Икария, населенная в основном пастухами, вряд ли стоила того, чтобы ее посещать), но до сих пор ни разу не задумывался об этом. Интересно, почему так?

Но когда Менедем задал этот вопрос Диоклею, тот посмотрел на него непонимающим взором.

— Почему горы такие, шкипер? — переспросил начальник гребцов. — Потому что такими их создали боги, вот почему.

Возможно, он был прав. Однако Менедему подобный ответ показался неинтересным.

Поэтому, подождав, пока Соклей взойдет на ют, он снова задал этот вопрос — на этот раз своему двоюродному брату. Менедем мог шутить насчет философии, но иногда философия помогала живо мыслить.

— Они и вправду выше, — согласился Соклей, переводя взгляд с пиков Самоса на горы острова Икария и обратно.

Потом он сделал то, чего Менедему и в голову не приходило: посмотрел на азиатский материк к востоку от Самоса.

— Вон там гора Латмос, позади Милета, и я сказал бы, что она выше любой горы на Самосе.

— Думаю… ты прав, — ответил Менедем.

Гора Латмос находилась очень далеко, потому трудно было оценить ее высоту.

— Но даже если ты прав, что с того? Меня интересует, почему одни горы выше других?

— Не знаю наверняка, но мне сдается, что острова, отколовшись от материка, унесли его горы с собой в море, — ответил ему двоюродный брат. — И если так и есть, то именно потому пики становились тем ниже, чем дальше в море уходил остров. Спустя какое-то время не осталось больше пиков — и островов.

Менедем поразмыслил, кивнул и восхищенно взглянул на собеседника.

— Похоже на правду, верно?

— Мне кажется, это должно быть правдой, — ответил Соклей. — Я ничего не утверждаю, имей в виду, — я просто рассуждаю логично.

— По мне, так весьма похоже на правду, — повторил Менедем.

Его двоюродный брат приподнял бровь, но ничего не сказал.

По мере того как Самос поднимался из моря, солнце все больше опускалось к воде.

— Похоже, мы успеем вовремя, шкипер, — сказал Диоклей.

— Успеем, если парни будут грести не покладая рук, — ответил Менедем.

Вообще-то он почти не сомневался, что келевст прав, но хотел заставить гребцов работать еще лучше.

— Посади всех на весла и заставь приналечь, хорошо? Давайте представим, что у нас на хвосте гемиолия, полная тирренцев!

Диоклей суеверно погладил кольцо с изображением Геракла Алексикакия, чтобы отвратить дурное предзнаменование.

— Вообще-то такое и впрямь может случиться, даже здесь, в Эгейском море. Эти грязные сукины сыны теперь уже больше не держатся подальше от Адриатики, как раньше. Они как тараканы или мыши — всегда там, где воняет.

Как любой моряк торгового судна, Менедем и сам хорошо это знал.

— Вот только у них больше зубов, чем у мышей, к несчастью, — кивнул он. — Давай… Посади людей на весла и пусть гребут быстрее. Посмотрим, какая нам попалась команда.

— Слушаюсь!

Начальник гребцов закричал, веля всем занять места на банках, и продолжал кричать до тех пор, пока команда не расселась по местам. После чего он скомандовал:

— Мы будем налегать что есть сил, чтобы добраться в порт до заката! И чтобы узнать, на что мы способны, на случай, если за нами погонятся пираты. Выложитесь полностью, ребята! Риппапай! Риппапай!

Колотушка быстрей застучала в бронзу. Диоклей теперь бил не только чаще, но и сильней, и каждый удар побуждал моряков еще больше налегать на весла. Гребцы не щадили себя.

Они тяжело дышали, их тела блестели от пота и масла, мускулы рук работали, как у Гефеста из «Илиады», и они гребли словно одержимые. И «Афродита» заметно продвигалась вперед. Она стрелой мчалась по темно-синим водам, пенный след разбегался от ее носа. Спустя очень недолгое время Менедем убедился, что они и впрямь вовремя доберутся до Самоса.

Диоклей подбадривал гребцов сколько мог и сбавлял темп как можно медленней.

— Неплохо, капитан, — сказал он. — Очень даже неплохо. И гребут они гладко, как шелк, который вы купили. Я был уверен, что у нас замечательная команда, а сейчас лишний раз мы все убедились в этом.

— Ты прав, — ответил Менедем. — Согласен с каждым твоим словом. Но скажи честно, сможем ли мы уйти от пиратского корабля?

— Ну… — Келевст заметно смутился. — Если только очень повезет. Сейчас ребята выжали из «Афродиты» все, что могли.

— Знаю, — сказал Менедем. — Беда в том, что «Афродита» все же шла недостаточно быстро.

Его судно несло груз, а не только гребцов, которые в случае необходимости могли выступить в роли воинов. «Афродита» была шире, чем гемиолия или пентеконтор, — стало быть, ей приходилось иметь дело с большим сопротивлением воды, чем этим стройным, беспощадным боевым кораблям. И она сидела глубже в воде, как из-за груза, так и из-за обшивки, которая впитывала больше воды и была тяжелее, чем обшивка пиратских кораблей: пираты холили и лелеяли свои суда и каждую ночь сушили их на берегу.

Так что в случае нападения преимущества будут на стороне пиратского судна, и оно вполне способно их догнать.

— Все будет в порядке, если рядом окажется порт дружественного нам государства, где мы сможем причалить, — попытался утешить капитана Диоклей.

— Согласен. Но если такого порта рядом не окажется, нам придется драться. — Менедем барабанил пальцами по рукояти рулевого весла. — Я бы предпочел сражение судна против судна, а не человека против человека. У них в команде больше людей, чем у нас.

— Пираты в большинстве своем недисциплинированны, — заметил келевст. — Они не хотят драться и дерутся, только если нет другого выхода. Они выходят в море с иной целью: кого-нибудь ограбить или захватить в плен — ради выкупа или чтобы продать в рабство.

— У нас немало людей, которым приходилось плавать на военных галерах, — сказал Менедем. — Как только мы окажемся к западу от Хиоса — а может, даже раньше, — нас ждет тяжелая работенка.

— Ясно, капитан, — ответил Диоклей.

* * *

Когда «Афродита» скользнула в гавань Самоса, солнце уже вот-вот должно было зайти. Однако света все же было еще достаточно, чтобы достичь пирса и пришвартоваться без особых трудностей. Слева находился храм Геры, рядом с ним впадала в море река Имбрас, которая сбегала с гор и пересекала внутреннюю часть острова. Справа, примерно в семи стадиях от берега, возвышалось святилище Посейдона.

Портовые рабочие быстро подтянули акатос к берегу, а гребцы, все еще не пришедшие в себя после гонки, отдыхали между тем на веслах. Один из них поинтересовался, где можно найти продажных женщин, употребив при этом самое скверное слово, какое только можно было придумать.

— Вообще-то я слышал, что здесь полно молодых прелестных девушек, — заметил ему Менедем.

— Да уж наверняка девицы тоже есть, — согласился моряк, — но я ненавижу попусту тратить время.

Поскольку Менедем и сам не любил попусту тратить время, он рассмеялся и согласно кивнул.

Если Кос находился под пятой Птолемея, то Самос принадлежал Антигону. Соклей не удивился, когда два командира в сверкающих доспехах протопали по причалу, чтобы расспросить — что за судно «Афродита» и где оно успело побывать до того, как явилось на Самос. Соклей удивился, когда воины начали задавать свои вопросы: он не мог разобрать ни единого слова из того, что они говорили.

— Что за тарабарщина? — потихоньку спросил Менедем у двоюродного брата.

— Македонский диалект, да такой жесткий, что ножом не нарежешь, — тоже шепотом ответил Соклей.

Потом сказал громче:

— Пожалуйста, говорите медленнее, о почтеннейшие. Я с радостью отвечу на все вопросы, которые смогу понять.

Это, может, и было ложью, но македонцам не обязательно было все знать.

— Кто… вы такы? — спросил один из них, сосредоточенно нахмурив брови.

Его акцент был одновременно и грубым, и архаичным.

«Возможно, именно так говорил бы Гомер, будь он не поэтом, а невежественным крестьянином», — подумал Соклей.

Македонянин продолжал:

— Откуд… явлысь?

— Это судно называется «Афродита» и принадлежит Филодему и Лисистрату с Родоса, — ответил Соклей.

Офицер кивнул; он понимал эллинский язык, хотя и не говорил на нем.

— Мы идем на Хиос, — продолжал Соклей, — и уже делали остановки на Симе, Книде и Косе.

— Неужели обязательно ему об этом докладывать? — пробормотал Менедем.

— Думаю, лучше сказать, — ответил Соклей. — Здесь вполне могут оказаться люди, которые встретили нас в порту Коса или видели, как мы уплывали от острова.

Упоминание о Косе привлекло внимание македонцев.

— Что было там? — спросил тот, который худо-бедно мог изъясняться по-эллински. — Суда? Суда Птолемея? Скока суда Птолемея?

— Наскока жирных? — добавил другой. Потом поправился: — Наскока болших?

— Я не присматривался, — ответил Соклей — и принялся расписывать то, что видел, в преувеличенном виде.

Никто не уличил его во лжи. Хотя на Родосе и строили военные суда для Антигона, жители острова больше склонялись на сторону Птолемея. Родос рассылал суда с египетским зерном по всей Элладе.

Соклей преувеличил не настолько, чтобы заставить македонцев, служащих Антигону, заподозрить его, но вполне достаточно, чтобы офицеры помрачнели. Македонцы заговорили друг с другом; он не понимал ни слова.

Потом, к его радости, они ушли.

Братья облегченно вздохнули.

— Я уж подумал, что они выпрыгнут из лат, когда ты начал рассказывать о шестидесяти- и семидесятиярусниках Птолемея на Косе, — сказал Менедем.

— Я тоже так решил, — ответил Соклей. — Я хотел, чтобы македонцы призадумались — хотя мой рассказ и не совсем правдив, но, согласись, весьма смахивает на правду.

— Что ж, ты попал прямо в яблочко, — признал капитан «Афродиты». — Если это не заставит плотников Антигона работать как одержимых, то пусть меня склюют вороны, если я знаю, что вообще тогда может их заставить.

— Я бы не возражал, чтобы они попотели… Но когда все это прекратится? — вслух размышлял Соклей. — Я имею в виду: вот, допустим, люди научатся строить семидесятиярусники, но разве девяностоярусники не лучше? А как насчет статридцатиярусников или, может, даже стасемидесятиярусников?

— У меня об этом голова не болит, — пожал плечами Менедем. — И Родосу тоже не стоит на этот счет беспокоиться. Вот интересно, сколько гребцов потребуется для стасемидесятиярусников? — Он предупреждающим жестом поднял руку. — Нет, не пытайся высчитать, ради богов. Я вообще-то не хочу этого знать. Сколько бы их ни требовалось, Родос сможет укомплектовать гребцами одно или два таких судна. Но не больше — в этом я уверен.

Менедем, разумеется, сгущал краски, хотя и не слишком. Соклей решил не завершать подсчеты, которые он и в самом деле уже начал. Вместо этого он сказал:

— Ты же не собираешься заключать тут крупных торговых сделок, верно?

Его двоюродный брат покачал головой.

— Здесь немногое можно выторговать: самое обычное вино и незамысловатые гончарные изделия. Я завернул сюда главным образом ради стоянки. — Менедем поколебался. — Но если бы мы ухитрились раздобыть те статуэтки в храме Геры, за них в Италии дали бы порядочную цену, как ты думаешь?

— За Зевса, Афину и Геракла работы Мирона? — засмеялся Соклей. — Да уж, они наверняка стоят кучу денег. Но помни: Икария совсем рядом. А знаешь, почему ее так назвали? Да потому, что Икар упал на тамошний берег, подлетев слишком близко к солнцу. И ты тоже упадешь и разобьешься, если попытаешься раздобыть те статуи.

Менедем засмеялся.

— Знаю. А ты уже забеспокоился, верно?

Прежде чем Соклей успел ответить, вновь завопил павлин.

Менедем щелкнул пальцами.

— Это напомнило мне… Пора заработать немножко денег. Ты не хочешь показать зевакам павлина?

— Сгораю от нетерпения, — ответил Соклей.

С тем же успехом он мог бы и промолчать: вопрос был чисто риторическим, и мнение двоюродного брата на этот счет Менедема совершенно не интересовало. Он уже поспешил по сходням на пристань и принялся петь хвалу павлину.

Очень скоро Менедем набрал достаточно любопытных и начал взимать с них плату. Никто не мог посмотреть на птиц, не протянув предварительно двух маленьких бронзовых монеток. Соклей демонстрировал павлинов до тех пор, пока не стало слишком темно, чтобы зрители могли их разглядеть.

— Сколько мы сегодня набрали? — спросил он, когда Менедем оставил попытки заманить новых зрителей на борт «Афродиты».

Менедем со звоном высыпал монетки в кучки.

— Пол-обола, обол, обол и еще пол-обола… — Закончив подсчеты, он объявил: — Драхма четыре обола и шесть халков. Богачами мы не стали, но все же неплохо.

— Двадцать три человека, — немного подумав, заключил Соклей. — Да, совсем неплохо. Павлины — любопытные птицы… Вот мне, например, любопытно, сможем ли мы доставить их в Италию, не вышвырнув по пути за борт.

В кои-то веки его двоюродный брат не ответил на шутку, а только изумленно взглянул на Соклея.

— Без абака я бы даже ради спасения собственной жизни не смог подсчитать, сколько людей сегодня посмотрели на птиц.

— Это было нетрудно. — Соклей сменил тему: — Ты пойдешь искать постоялый двор?

Менедем покачал головой.

— Уже слишком поздно. Я посплю сегодня на палубе. Не впервой. — Он помахал рукой. — Но если ты хочешь пойти в город, не смотри на меня. Множество моряков двинулись туда, чтобы хорошо провести время.

— Нет, спасибо, — ответил Соклей.

Это его двоюродный брат любил роскошь. Но если Менедем сможет провести еще одну ночь на корме, завернувшись в гиматий, то и Соклей вполне на такое способен. Человек философского склада ума должен быть равнодушен к физическим удобствам… Так ведь?

Соклей размышлял об этом, положив голову на свернутый хитон, служивший ему подушкой. Он предусмотрительно закутался в плащ, но никак не мог устроиться на досках хоть мало-мальски удобно. На берегу Лероса уснуть было легче.

Как и сказал Менедем, некоторые гребцы отправились на берег, чтобы хорошенько кутнуть. Остальные дремали на банках. Некоторые из них храпели. Другие, которым, наверное, спать было еще неудобней, чем Соклею, негромко переговаривались, чтобы не побеспокоить своих хозяев. Соклей пытался подслушать, о чем они говорят, пока наконец не уснул.

Он проснулся в середине ночи, помочился в воду гавани и почти сразу снова уснул. Когда же пробудился в следующий раз, начинало светать.

Менедем уже сидел, глядя на него внимательным, нетерпеливым, почти жадным взглядом.

— Сегодня много дел, — кивнул он Соклею. — Мы наверняка не доберемся до Хиоса за один день, если будем идти на веслах всю дорогу. Дотуда добрых два дня пути. Мы еще ни разу не проводили ночь в море по дороге на Самос, но сегодня я собираюсь заночевать на воде, чтобы дать людям попробовать, каково это.

— Если ты считаешь, что так будет лучше, — ладно, — согласился Соклей. — Наши отцы доверили тебе командование судном. И пока что у меня не было повода усомниться в правильности их решения.

Соклею нелегко далась последняя фраза: Менедем часто действовал ему на нервы. Однако его двоюродный брат и впрямь умел управляться с «Афродитой» и ее командой, Соклей при всем желании не мог этого отрицать.

Менедем вскочил. Он помедлил лишь, чтобы помочиться через борт акатоса, а потом, все еще голый, закричал, будя моряков.

Люди зевали и ворчали, протирая глаза, — им куда меньше, чем их капитану, хотелось побыстрее встретить наступающий день.

Менедем засмеялся, глядя на них.

— Мы направляемся туда, где продают самое прекрасное в мире вино, а вы скулите, как мальчики-катамиты! А я-то думал, что набрал команду из настоящих мужчин!

Насмешка подстегнула всех, заставив вскочить и приняться за дело. Соклей задумался: а какова была бы реакция команды, если бы он позволил себе сказать такое? Вообще-то тут и думать было нечего — он и так знал, что бы тогда случилось: его бы просто вышвырнули в море. И ему бы еще повезло, если бы его потом выудили обратно.

Соклея этим утром тоже ожидала работа. Павлинам пора было завтракать: он насыпал им ячменя и налил воды. Птицы клевали с аппетитом. Соклей видел, что они едят лучше, когда судно стоит в гавани, чем когда «Афродита» находится в открытом море. В этом не было ничего удивительного — множество людей тоже отказываются от пищи в открытом море.

— Сколько человек у нас не хватает, Диоклей? — спросил Менедем.

— Все на месте, капитан, как это ни поразительно. — Келевст в удивлении покачал головой. — Хотел бы я понять этих парней, очень бы хотел. Они обычно считают, что настоящий мужчина должен отправиться в город и веселиться там всю ночь напролет…

— Возможно, их привлекает хиосское вино, — сказал Менедем. — Даже моряк может себе позволить купить его там, где его производят.

— Торговцы не будут так щедры, как содержатели питейных заведений, — заметил Соклей. — Они постараются продать лучшее вино, а не дешевку, которую подают в тавернах, и станут выжимать из нас деньги до тех пор, пока у нас глаза не полезут на лоб.

Менедем ухмыльнулся брату.

— Именно поэтому я и взял тебя с собой. Ты не должен допустить, чтобы они выжали из нас все.

— Ха, — ответил Соклей. — Ха-ха.

Он специально произнес это четко по слогам, как будто подавал свою реплику в комедии.

— Я не смогу помешать торговцам выжимать из нас соки, ты и сам прекрасно это знаешь. Но если мне немножко повезет, я все-таки не допущу, чтобы нас выжали досуха.

— Договорились, — кивнул Менедем.

Он, похоже, был сегодня утром в хорошем настроении — скорее всего, потому, что «Афродите» не пришлось ждать в гавани, пока Диоклей выследит загулявших моряков, которых больше заботило, как потратить полученные деньги, а не как заработать средства на следующие кутежи.

— Перекуси хлебом, маслом и вином, — сказал Менедем Соклею. — Я хочу как можно скорее выйти в море.

— Хорошо. — Соклей барабанил пальцами по планширу. — Нам придется закупить кое-что из провизии, когда мы попадем на Хиос. Наши припасы кончились быстрей, чем я ожидал.

— Вот и позаботься об этом. — Менедем уже ел и говорил с набитым ртом.

Соклею не понравился властный тон двоюродного брата, и он попытался было возмутиться, но потом вспомнил, что был тойкархом и ему полагалось заботиться о таких вещах.

Когда он пришел на корму, Менедем пояснил:

— Чем быстрее я покину этот порт, тем будет лучше.

— Ты имеешь в виду тех македонцев? — спросил Соклей.

— Конечно, — подтвердил Менедем. — Мне не понравилась их манера задавать вопросы — как будто они полубоги, сверху вниз взирающие на жалких смертных.

Он окунул кусок хлеба в оливковое масло и откусил большой кусок. Проглотил и поджал губы.

— Но полубогам полагается лучше говорить по-эллински.

— На Хиосе будет так же, когда и до него доберутся, — предсказал Соклей. — Он тоже склоняется перед Антигоном.

— В общем, да, но на Хиосе это пока не так заметно, как на Самосе, — ответил ему Менедем. — Тамошние офицеры не будут так… ну… гореть желанием выжать из нас все, что мы знаем. Во всяком случае, я надеюсь, что не будут.

— Твои слова не лишены резона, — сказал Соклей. — Ты неплохо разбираешься в политике.

— За что спасибо тебе. — Судя по тону Менедема, он не шутил. Потом он добавил: — Может, я и не знаю обо всем, что случилось в мире со времен Троянской войны, но я и впрямь неплохо разбираюсь в политике.

— Я и не притворяюсь, что разбираюсь во всем случившемся со времен Троянской войны! — негодующе воскликнул Соклей. И, только выпалив это, понял, что Менедем и рассчитывал на такую его реакцию.

Он мгновенно захлопнул рот, что также позабавило его двоюродного брата и еще больше рассердило самого Соклея.

Но Менедем уже вовсю отдавал приказы команде:

— За работу! Отдать швартовы! Отчаливаем, ребята! Как я уже сказал, мы всего в двух днях пути от самого лучшего в мире вина.

Это заставило всех рьяно приняться за работу, и «Афродита» покинула гавань раньше многих маленьких рыбацких лодок, явившихся сюда с Коса. Акатос без помех миновал канал между островом и азиатским материком.

Соклей и не подозревал, насколько узок этот канал.

— Когда с одного берега канала на другой можно добросить камень, — заметил он Менедему, — проход может оказаться очень трудным и опасным.

— Осмелюсь заметить, ты прав, — ответил Менедем. — И для кого-нибудь он однажды действительно может оказаться трудным и опасным, хотя надеюсь, что ни один из генералов Антигона не отличается твоей смекалкой.

С половиной экипажа на веслах «Афродита» двинулась на север. Широкая полоса моря между Самосом и Икарией с одной стороны и Хиосом с другой была самой трудной для мореплавания частью Эгейского моря: ни материк, ни острова не прикрывали море от ветра, дующего с севера. Волны разбивались о нос торговой галеры, и ее корма содрогалась от качки.

От этого у Соклея разболелась голова. Двое моряков среагировали на качку еще сильнее: они перегнулись через борт и блевали в море. Может, минувшей ночью выпили слишком много вина. А может, просто оказались подвержены морской болезни, с некоторыми это бывает.

А у некоторых, вроде Менедема, на все случаи жизни имеются в запасе цитаты из Гомера. Вот и сейчас капитан «Афродиты» продекламировал:

Встал, всколебался народ, как огромные волны морские, Если и Нот их и Эвр, на водах Икарийского понта, Вздуют, ударивши оба из облаков Зевса-владыки![3]

— А как насчет северного ветра? — спросил Соклей. — Тебе не кажется, что это упущение со стороны Гомера?

Его двоюродный брат в ответ пожал плечами.

— Нельзя же ожидать, чтобы поэт всегда попадал в точку. Разве нельзя просто подивиться тому, как поразительно его стихи подходят чуть ли не для всех случаев жизни?

— Полагаю, можно, — ответил Соклей. — Но негоже все время опираться на него, как старик вроде Ксенофана опирается на палку. Это мешает тебе думать самому.

— Если Гомер уже сказал о чем-то так хорошо, как только вообще можно сказать, какой смысл пытаться выразить это еще лучше? — спросил Менедем.

— Если ты процитировал его просто ради поэзии, тогда все в порядке, — ответил Соклей. — Но если ты цитируешь Гомера, чтобы показать, что правильно, а что неправильно, как поступают многие, тогда дело другое.

— Что ж, может быть, — произнес Менедем с таким видом, словно делал брату громадную уступку.

«По крайней мере, он не ехидничает, обычно когда насмехается над философией, — подумал Соклей. — А это уже что-то».

Вскоре он понял, почему двоюродный брат не дал себе труда его поддразнить: мысли Менедема были заняты другим. Положив руку на плечо Диоклея, он сказал:

— Мы во что бы то ни стало должны добраться до Хиоса за два дня. Не начать ли задавать гребцам темп?

— Неплохая идея, — ответил келевст. — Чем больше мы будем работать, тем больше шансов, что наш труд окупится, когда случится большая беда.

— Если повезет, такого вообще не случится, — сказал Соклей.

Менедем с Диоклеем выразительно посмотрели на него, и он поспешно добавил:

— Но, конечно, лучше не рисковать.

Против этого капитан и начальник гребцов не возражали.

— Беда нередко приходит сама по себе, даже когда ты на нее не напрашиваешься, — сказал Менедем.

Он возвысил голос:

— Все гребцы — на весла! Сегодня мы потренируемся, чтобы быть готовыми сразиться с пиратами — и со всеми остальными негодяями, на которых можно нарваться в западных водах!

Соклей гадал, не будут ли люди ворчать, что их заставляют работать больше положенного, — нет бы капитану просто двинуться прямиком на Хиос. Некоторые из них и вправду ворчали — но больше так, по привычке, без гнева. И вот в бурном море, к северу от Самоса и Икарии, команда акатоса начала практиковаться: моряки учились молниеносно устремляться направо и налево, вращаться на месте и внезапно убирать все весла с одного борта, а потом с другого. Последний маневр они отрабатывали особенно тщательно.

— Это наш главный козырь против триеры, так? — спросил Соклей.

— Это наш главный козырь против любой галеры, которая больше «Афродиты», — ответил Менедем. — Единственный шанс, кроме бегства. А что касается триеры — если мы сможем своим корпусом сломать большинство ее весел с одной стороны, то это позволит нам улизнуть. В противном случае нам вообще не на что надеяться.

— Я тоже так думаю, — вздохнул Соклей. — Хотел бы я, чтобы кто-нибудь расправился с пиратами во Внутреннем море так, как Родос пытается расправиться с ними в Эгейском.

— Уж коли ты принялся загадывать желания, пожелай, чтобы военные флоты не охотились на торговые суда, когда подворачивается такой случай, — сказал Менедем. — Здесь, рядом с домом, мы в относительной безопасности, потому что и Птолемей, и Антигон хотят процветания Родоса. Но дальше к западу… — Он покачал головой.

Соклей снова вздохнул.

«Вот и еще один повод для беспокойства, — подумал он. — Как будто у нас и без этого их мало».

ГЛАВА 4

Менедем проснулся затемно, палуба «Афродиты» довольно резко покачивалась. В паре локтей от него на юте лежал на спине Соклей и храпел, издавая звуки, которые могла бы издавать вгрызающаяся в камень пила. Менедем попытался снова уснуть, но громкий храп двоюродного брата и его собственный переполненный мочевой пузырь помешали ему это сделать.

Что прикажете делать с храпуном? Разве что пнуть его хорошенько и разбудить. Но Соклей был не единственным источником шума, а всего лишь ближайшим; раздавался гул голосов многих моряков, что вовсе не делало ночь тихой.

«И мне не помешало бы помочиться», — подумал Менедем, поднимаясь.

Он встал у борта. Казалось, что «Афродита» одна во всем море и в целом мире. Блуждающая звезда Зевса вот-вот должна была зайти на западе, значит, сейчас приблизительно полночь. Растущий серп луны уже исчез. Все, что он мог видеть, — это испещренный звездами купол небес и иссиня-черное полуночное море. Хиос на севере, азиатский материк на востоке… Менедем знал, где они сейчас, но не смог бы доказать это, во всяком случае, по различимым глазом приметам.

Волны одна за другой бились о торговую галеру. Волнение было сильнее, чем вчера. Менедем надеялся, что это не означает надвигающегося с севера шторма. В начале сезона навигации такое вполне могло случиться.

— Владыка морей Посейдон, помоги мне целым и невредимым достичь Хиоса, и я принесу тебе жертву, — пробормотал Менедем.

У морского бога имелся храм на этом острове, недалеко от города.

Все, что Менедем мог сейчас сделать, — это молить небеса о хорошей погоде. Помолившись, он снова лег, завернулся в гиматий и попытался опять уснуть, хотя сомневался, что ему это удастся, ибо у самого его уха Соклей издавал просто ужасные звуки. Зевнув, Менедем натянул толстую шерстяную ткань гиматия на голову и некоторое время мысленно недобрыми словами поминал двоюродного брата.

Следующее, что он осознал, — это что солнце поднимается над далекой землей материка на востоке. Менедем перевернулся, чтобы разбудить Соклея, но обнаружил, что тот уже в царстве бодрствующих — и глядит на него укоризненным взором.

— Я почти не сомкнул глаз этой ночью, так громко ты храпел, — пожаловался Соклей.

— Я храпел?! — Столь несправедливое заявление возмутило Менедема. — Это ты все время ужасно храпел!

— Чепуха, — заявил Соклей. — Я никогда не храплю.

— О, конечно же нет, — с невыразимым сарказмом сказал Менедем. — Это так же верно, как и то, что собаки никогда не воют на луну!

— Я не храплю, — настаивал Соклей.

Менедем рассмеялся ему в лицо.

Соклей побагровел. Он помахал рукой Диоклею, который потягивался на банке, где провел ночь.

— Пусть он нас рассудит, — предложил Соклей. — Кто из нас храпел прошлой ночью, Диоклей?

— Не знаю, — зевая, ответил келевст. — Как только я закрыл глаза, я уже ничего не слышал — пока не проснулся на рассвете.

— Я слышал. — Это сказал Аристид, остроглазый моряк, которого часто назначали впередсмотрящим. — Если уж на то пошло, вы оба порядком храпели и сопели, господа.

Соклей принял оскорбленный вид. Менедем тоже почувствовал себя обиженным. Потом они ненароком взглянули друг на друга, и оба начали смеяться.

— Ну, хватит об этом, — сказал Соклей.

— Отныне я собираюсь спать на баке, — заявил Менедем. — Там мне будет некого обвинять, кроме павлинов.

Он внимательно вгляделся в северном направлении.

На горизонте не было облаков, хотя бриз и впрямь свежел.

— Надеюсь, погода продержится, пока мы не доберемся до Хиоса. Как ты думаешь, Диоклей?

Если кто-нибудь на борту акатоса и был способен предсказать перемену погоды, то это начальник гребцов.

Менедем наблюдал, как келевст не только повернулся на север, но и внимательно оглядел весь горизонт, как почмокал губами, пробуя воздух, словно хиосское вино.

Наконец, как следует все взвесив и обдумав, Диоклей изрек:

— Думаю, все будет в порядке, шкипер.

— Хорошо. — Менедем и сам так считал, но хотел, чтобы кто-нибудь подтвердил его предположения. — Смотри, если ты ошибаешься, я буду винить в плохой погоде тебя, так и знай, — ухмыльнулся он келевсту.

Диоклей пожал плечами.

— Если судно нормально перенесет шторм, мне будет все равно.

Он снова пожал плечами и заключил:

— А если мы все потонем, то мне тем более будет все равно, верно?

Несколько моряков потерли свои амулеты, чтобы отвратить злое предзнаменование.

Соклей, однако, заинтересовался.

— Значит, ты считаешь, что душа человека умирает вместе с ним, так? — спросил он Диоклея.

Менедем расценил его вопрос как приглашение к философской дискуссии. Но Диоклей ответил так, будто его спросили о чем-то обыденном, — точно таким же тоном он отвечал на вопрос о погоде:

— Что ж, господин, чего только об этом не толкуют люди: одни говорят одно, другие — другое. А я твердо знаю лишь то, что никто из ушедших на дно вместе с судном не возвращался, чтобы рассказать мне, на что это похоже.

Это вызвало оживленную дискуссию среди моряков: они обсуждали этот вопрос, пока выбирали якоря и перебрасывали их с кат-балки на нос (вообще-то это самая обычная на корабле работа, которую клетки с павлинами на баке сделали трудновыполнимой). Судя по выражению лица Соклея, в своем драгоценном Лицее он привык к совсем другим дискуссиям. Многие моряки были твердо убеждены, что видели привидения, а некоторые даже заявляли, что разговаривали с ними. Спустя некоторое время Соклей повернулся к Менедему с расстроенным видом.

— Не хочу никого оскорбить или рассердить, — негромко сказал он, — но за всю свою жизнь я еще ни разу не слышал столько чепухи.

— Будь мы на твердой земле, я бы наверняка с тобой согласился, — ответил Менедем. — Но здесь… — Он пожал плечами в точности, как Диоклей. — Здесь половина вещей, над которыми я посмеялся бы на суше, кажутся правдивыми.

Он засмеялся — но в его смехе было меньше веселья, чем ему самому бы хотелось.

— Здесь, особенно после того, как мы провели ночь в море, я даже не знаю в точности, где нахожусь. А если я не уверен даже в этом, то как я могу быть уверен в чем-либо другом?

Менедему удалось если и не убедить брата, то хотя бы его отвлечь. Соклей указал на далекий азиатский материк.

— Очертания береговой линии подскажут тебе, где ты.

— Что ж, это верно, — согласился капитан «Афродиты» хотя они ничего бы не сказали новичку в морском деле. Но когда мы поплывем на запад к Элладе, мы проведем некоторое время там, где не будет видно земли. А потом такое случится снова, когда мы станем пересекать Ионическое море, направляясь к Италии. Там ничто не укажет тебе точно, где ты находишься. Я бы хотел, чтобы все было по-другому.

Соклей нахмурился.

— И все-таки должны быть какие-то ориентиры. Без этого не обойтись.

— На свете немало вещей, без которых не обойтись, — ответил Менедем. — Но это еще не значит, что они и впрямь существуют.

Диоклей ударил колотушкой в бронзовый квадрат. Гребцы налегли на весла. «Афродита» заскользила на север, к Хиосу. Поскольку Менедему надо было работать на рулевых веслах, он прекратил философскую беседу с двоюродным братом.

Как и Самос, Хиос лежал недалеко от материка. Канал между этим островом и Азией был шире, чем канал, отделявший от материка Самос, но он был и длиннее. По нему гуляли волны, одна за другой набегая на борт галеры. Хотя это никто не назвал бы настоящим штормом, «Афродита» не попадала в такое сильное волнение с тех пор, как покинула Родос. Менедем подумал, что будет нелишним повторить свое обещание Посейдону, на этот раз так, чтобы его услышала вся команда.

Приближаясь к главному городу — он лежал на восточном берегу острова, примерно в сорока стадиях от материка, и тоже назывался Хиос, — «Афродита» прошла мимо храма Аполлона рядом с рощицей, потом мимо маленькой гавани Фаны и наконец мимо окруженного колоннами здания на берегу.

Указав на это здание, Диоклей сказал:

— Вон там святилище морского бога, шкипер.

— Знаю. Я в нем уже бывал, — ответил Менедем.

Келевст кивнул, нимало не смущенный тем, что вздумал учить капитана. Как любой моряк, он хотел убедиться, что клятва Посейдону будет выполнена.

Город Хиос мог похвастать очень внушительной гаванью.

— Интересно, на сколько военных галер она рассчитана? — спросил Менедем.

— Если говорить о триерах, я бы сказал, что штук восемьдесят здесь поместятся легко, — ответил Диоклей. — Но вот больших судов, которые строят теперь, войдет меньше.

Соклей на юте указал на солнце, все еще стоявшее высоко на востоке.

— Мы быстро добрались, — заметил он. — Так что еще успеем заняться сегодня кое-какими делами.

— И все-таки, если бы волны не вышибали нам зубы всю дорогу от Самоса, мы шли бы еще быстрей, — заметил Менедем. — Однако такая погода чаще всего и бывает в это время года. Что касается дел, тебе придется начать их без меня. Я прежде всего собираюсь пойти в храм Посейдона и принести ему жертву в благодарность за то, что он доставил нас сюда целыми и невредимыми.

— Что ты хочешь ему пожертвовать? — осторожно осведомился Соклей.

— Я думал о ягненке, — ответил Менедем, и Соклей облегченно вздохнул.

Владыка моря и колебатель земли, Посейдон был еще и богом лошадей, которых иногда приносили ему в жертву. Такое, однако, могли позволить себе только очень богатые люди. Менедем вполне мог решить пожертвовать Посейдону коня, если бы они благополучно пережили настоящий шторм, но бог не заслужил такого огромного вознаграждения лишь за то, что помог торговой галере пересечь море, пусть и неспокойное, но не такое уж опасное.

— Ну что же, ступай в храм, — сказал Соклей, — а затем встретимся у Аристагора, торговца вином. Я прежде всего повидаюсь с ним. Ну а потом уже решим, пойти ли поискать постоялый двор или провести еще одну ночь на палубе, слушая храп друг друга.

— Идет, — согласился Менедем.

В отличие от Самоса ни один македонский офицер не появился на пристани, чтобы допросить команду «Афродиты». Так как другие южные острова прикрывали Хиос от базы Птолемея на Косе, местный гарнизон мог не беспокоиться, что на него вдруг обрушится вражеский флот.

Менедем сошел на пирс и, удостоившись всего лишь пары кивков со стороны местных портовых рабочих и рыбаков, отправился в город.

Так же спокойно он вошел в город через южные ворота. Между Хиосом и святилищем Посейдона простирались оливковые рощи и зреющие хлеба; виноград, из которого делалось знаменитое хиосское вино, рос на возвышенных местах в северо-западной части острова.

Каналы доставляли к полям и рощам воду из многочисленных хиосских ручьев, потому что на острове не было ни одного источника, который заслуживал бы названия реки.

Храм Посейдона был окружен аккуратно подстриженными лавровыми деревьями. Жрец в белом, без единого пятнышка гиматии приблизился к Менедему, когда тот вошел на священную территорию.

— 'Обрый день. Чем я могу тебе помочь? — спросил он; как и на Самосе, на Хиосе было в ходу ионийское наречие.

— Мое судно только что прибыло в ваш порт. Я хочу пожертвовать Посейдону ягненка за то, что бог сохранил нас в пути. — Здесь Менедем куда явственнее ощущал свой собственный дорийский акцент, чем на Родосе, где все говорили точно так же, как и он сам.

— Я 'уду счастлив служить тебе, 'осподин, — ответил жрец. — Пойдем со мной, и ты сможешь 'ыбрать жертвенное животное.

— Благодарю, — сказал Менедем.

Он выбрал новорожденного ягненка, тычущегося в материнское вымя; овца издала печальный и гневный крик, когда жрец забрал у нее белоснежного детеныша.

— Позволь мне осмотреть его, чтобы убедиться — он 'ез изъянов.

Жрец тщательно изучил глаза, уши и копытца ягненка и кивнул.

— Посейдон примет его. — В мгновение ока он изменил тон с набожного на деловой. — Этот ягненок будет стоить тебе 'ве 'рахмы, 'осподин.

Менедем дал ему две родосские монеты. Жрец принял их без нареканий — Хиос и Родос чеканили деньги по одному стандарту, их монеты были немного легче афинских и куда легче эгинских. Жрец проворно обвязал веревку вокруг шеи ягненка и повел его к алтарю.

Помощник служителя принес чашу с водой. Менедем и жрец омыли руки. Как только жрец ритуально очистился, он побрызгал водой на ягненка. Потом жрец, Менедем и помощник жреца склонили головы и минуту молча молились. Ягненок заблеял, ему не нравились огонь, потрескивающий на алтаре, и пропитавший алтарь запах крови.

Помощник жреца осыпал немолотым ячменем ягненка, алтарь, жреца и Менедема. Жрец вынул из-за пояса нож, отрезал мягкий локон с головы ягненка и швырнул шерсть в огонь на алтаре.

Тут появились двое музыкантов — один с флейтой и второй с лирой — и начали играть, чтобы заглушить предсмертный крик жертвы. Помощник протянул жрецу топор. Жрец убил ягненка одним быстрым ударом, потом ножом перерезал ему горло. Помощник поймал кровь в серебряную чашу и побрызгал ею на алтарь.

Затем жрец и Менедем нараспев прочли гомеровский гимн Посейдону:

— Песня — о боге великом, владыке морей Посейдоне.

Землю и море бесплодное он в колебанье приводит, На Геликоне царит и на Эгах широких, Двойную честь, о земли колебатель, тебе предоставили боги: Диких коней укрощать и спасать корабли от крушенья. Слава тебе, Посейдон, — черновласый, объемлющий землю! Милостив будь к мореходам и помощь подай им, блаженный![4]

— Мне великий Посейдон уже помог, — добавил Менедем. — И я благодарю его за это.

Пока они декламировали гомеровский гимн, помощник начал разделывать маленькую тушку ягненка. Он отдал богу его часть: бедренные кости, обернутые жиром. Когда он положил их на огонь, от запаха горящего жира у Менедема потекли слюнки. Как большинство эллинов, он редко ел мясо — в основном после жертвоприношений.

С легкостью, рожденной долгой практикой, помощник разрезал тушу на куски приблизительно одного размера. На этом разделывание туши после жертвоприношения закончилось. Помощник нанизал на вертел три куска мяса — для Менедема, для жреца и для себя. Два музыканта подошли ближе, чтобы тоже получить свою долю.

Все они стали жарить нежные куски мяса на огне над алтарем.

Умяв свою долю, Менедем спросил:

— Дозволяется ли выносить остатки туши за пределы священной территории?

В некоторых храмах это разрешалось, в других — нет.

Жрец покачал головой.

— Прости, но — нет… Такое у нас не 'озволяется.

— Хорошо, — ответил Менедем. — Бог честно получил свою долю моего подношения; покорнейше прошу местных служителей забрать остальное.

— Многие на твоем месте стали 'ы спорить, — заметил жрец. Он улыбнулся и сразу стал намного моложе. — Многие на твоем месте и 'прямь спорили. Да пребудет с тобой удача, родосец, и пусть тебе 'сегда покровительствует Колебатель 'емли.

— Прими мою благодарность, — ответил Менедем и двинулся к столице Хиоса.

* * *

Торговец вином Аристагор кивнул своему рабу. Когда лидиец соскреб вар вокруг пробки, чтобы открыть новый кувшин вина, Аристагор сказал Соклею:

— Воистину, о почтеннейший, ты должен попробовать вино этого урожая, дабы знать, что покупаешь.

— Благодарю за щедрость, — ответил Соклей. — Но если ты и дальше станешь поить меня неразбавленным вином, пусть даже и маленькими чашами, очень скоро я буду слишком пьян, чтобы отличить один урожай от другого. У меня уже начинает кружиться голова.

Аристагор от души рассмеялся, как будто услышал удачную шутку.

— О, да ты, как я посмотрю, весельчак! — сказал он Соклею.

Красный нос торговца свидетельствовал о том, что сам он усердно практикуется в дегустации вина, однако Аристагор при этом ухитрялся сохранять ясность ума.

Он повернулся к рабу.

— Ты еще не закончил, Алиатт?

— Сию минуту, хозяин, — ответил тот с монотонной лидийской интонацией.

Алиатт выковырял ножом пробку и налил немного золотистого содержимого кувшина в очень маленькие чаши.

— Вот, держи, — сказал Аристагор Соклею, протягивая ему одну чашу. — А теперь слушай… Этот кувшин запечатали в тот год, когда умер Александр, значит, это вино… — он подсчитал на пальцах, — уже тринадцатилетней выдержки.

Аристагор непринужденно улыбнулся — дружелюбной улыбкой человека, который зарабатывает на жизнь покупкой и продажей.

— Его возраст, стало быть, приближается к возрасту уже не мальчика, а мужчины. Давай попробуй, не стесняйся.

Соклей отхлебнул сладкого, душистого вина. Облизнул губы и вежливо одобрительно крякнул. Если бы он не пытался сбить цену на этот замечательный, но невероятно дорогой напиток, он разразился бы сейчас громкими восторженными возгласами.

— Вино и в самом деле очень хорошее, — пробормотал он.

— Хорошее? — переспросил Аристагор. — Хорошее?! — Дружелюбие его мгновенно сменилось негодованием. — Мой дорогой юноша, да это же настоящее ариосское вино, лучшее вино Хиоса, а значит, лучшее вино в мире.

— Никто с этим и не спорит. — Соклей отхлебнул еще, полный решимости не увлекаться. Это оказалось нелегко. Вино было настолько великолепным, что ему захотелось надраться, как скифу. — Но вот могу ли я позволить себе его купить — это другой вопрос. Сколько ты просишь за амфору?

— За обычную амфору, вместимостью немногим больше метрета? — уточнил Аристагор.

Соклей кивнул.

Торговец вином потеребил свою бороду, в которой виднелось несколько красноватых, начинающих седеть прядей. И наконец намеренно небрежным тоном ответил;

— Ну, пожалуй, двадцать драхм — самая подходящая цена.

Соклей вздрогнул, как будто его ужалила оса.

— Я знаю, что еще очень молод, — проговорил он, — но, надеюсь, ты не принимаешь меня за дурака? В Афинах можно купить хус хиосского вина за две драхмы, а в любой из твоих амфор не больше семи хусов. Получается, что ты хочешь продать товар оптом в полтора раза дороже, чем в Афинах можно найти в любой таверне в розницу? По-моему, это самый настоящий грабеж!

— Одно хиосское вино другому рознь, — сказал Аристагор. — Есть обычное хиосское вино, есть прекрасное хиосское вино, а еще есть ариосское вино. Любое хиосское вино стоит втрое дороже, чем та дешевая бурда, которую продают в большинстве мест. Я не могу сказать ничего плохого о вине с Тасоса или Лесбоса, имей в виду: там тоже делают очень хорошие вина. Но вот в большинстве других мест… — Торговец сморщил нос и покачал головой, прежде чем продолжить. — И ариосское вино в сравнении с обычным хиосским то же самое, что хиосское вино в сравнении с каким-либо другим вином.

— По цене двадцать драхм за амфору даже боги Олимпа не смогли бы позволить себе его пить, не говоря уж о жалких смертных! — стоял на своем Соклей.

— Ты вроде бы говорил, что направляешься в Италию, — лукаво заметил Аристагор. — Сколько, как ты думаешь, ты сможешь получить за мое вино там?

— Дело не в этом, — ответил Соклей. — Я хочу знать, сколько бы ты за него запросил, если бы я не плыл в Италию?

— Ни на обол меньше, — заверил его Аристагор с таким искренним видом, что Соклей ни на мгновение ему не поверил.

— Ты станешь утверждать, что содержатели питейных заведений в столице Хиоса платят тебе двадцать драхм за амфору ариосского? — Юноша возвел глаза к небу, чтобы показать, как мало он верит в вероятность такой ситуации.

— Нет, этого я утверждать не стану, — ответил Аристагор, но тут же протестующим жестом поднял руки, чтобы Соклей дал ему договорить. — Я не стану утверждать этого потому, что не так уж много владельцев здешних питейных домов будут держать у себя вино подобного качества, ведь завсегдатаи в тавернах редко заказывают что-либо подобное. Но я частенько получал двадцать драхм за кувшин вина от людей, которые хотели устроить настоящий симпосий и осчастливить своих друзей.

«От людей, которые хотели устроить роскошный симпосий и заставить позавидовать своих друзей», — подумал Соклей.

Но на сей раз, похоже, Аристагор говорил правду. Некоторые богатые хиоссцы — и, скорее всего, офицеры Антигона в придачу — не скупясь платили за превосходное вино. И все же…

— Ты сказал, что частенько получал по двадцать драхм за кувшин, — медленно проговорил Соклей. — Но частенько — это еще не всегда. Значит, бывали случаи, когда ты получал и меньше?

Аристагор обнажил зубы, что лишь весьма отдаленно напоминало улыбку.

— А ты, я смотрю, парень не промах! — пробормотал он таким тоном, что это прозвучало скорее обвинением, чем похвалой.

— И к тому же, — настаивал Соклей, — они покупали только одну амфору за раз. Ты должен сделать скидку оптовым покупателям. Даже двенадцать драхм за амфору неслыханно дорого, но я согласен обсудить это ради самого торга, чтобы доказать, что мы настроены серьезно.

— Какая неслыханная любезность, — язвительно ответил Аристагор, и на сей раз на его лице не было даже намека на улыбку. — Очень мило с твоей стороны столь великодушно согласиться побеседовать с бедным торговцем.

«Мор и чума! — подумал Соклей. — Теперь я его разозлил».

Однако извиняться ни в коем случае нельзя: это только еще больше рассердило бы Аристагора. Соклей гадал, сможет ли он как-нибудь исправить свой промах.

Но он не успел ничего сказать, поскольку вошел раб Алиатт и объявил:

— Господин, там пришел еще один торговец, по имени Менедем.

— Приведи его. Может, этот окажется разумнее, — ответил Аристагор. — А если нет… — Он выразительно пожал плечами. — Тогда всего наилучшего им обоим. Пусть заключают сделки где-нибудь в другом месте.

— Радуйтесь, — проговорил Менедем, когда раб-лидиец провел его в комнату, где торговались Соклей и Аристагор.

— Радуйся, — ответил Соклей заметно упавшим голосом.

Если Менедем это и заметил, то не подал виду. Он пожал руку Аристагору, со всего размаху хлопнул по спине двоюродного брата, чуть не сбив того со стула, который дал гостю Алиатт.

— Клянусь египетской собакой, братец, ты счастливчик. Пока я ходил в храм Посейдона и приносил там жертву, ты поглощал тут нектар богов.

Вспомнив свое замечание о том, что даже боги не могут позволить себе пить вино Аристагора, Соклей промолчал.

— Не желаешь ли отведать вина сам? — спросил Аристагор.

Менедем кивнул, и Алиатт налил ему в чашу напиток.

— Твой… брат, так? — продолжал Аристагор. — Да, двоюродный брат… так вот, он всячески старался убедить меня, что это вино не стоит денег, которые я за него прошу.

Менедем украдкой бросил на Соклея взгляд, но так быстро, что Соклей не был уверен, не почудилось ли это ему.

— Что ж, разве не этим, почтеннейший, в конце концов, занимаются все торговцы? — со смехом сказал Менедем.

Он отхлебнул ариосского и широко раскрыл глаза.

— Мы не получим это задешево, верно?

— Твой двоюродный брат сделал все, что в его силах, чтобы вы получили это почти задарма, — сухо проговорил торговец. — Но нет, мой друг, задешево я это вам не отдам. Я знаю, чем владею, и я знаю, сколько это стоит.

— Не сомневаюсь, — кивнул Менедем.

Он сделал еще глоток и закрыл глаза, как будто флейтистка на симпосии начала доставлять ему необычайное удовольствие.

— О боги, вот настоящее вино! Уж его-то ни с чем не спутаешь! А сколько за него заплатят в Италии!

Менедем снова прикрыл глаза, на сей раз предвкушая наслаждение другого сорта.

— Да уж, вино замечательное, и должен сказать — в Италии за него и впрямь дадут высокую цену. — Аристагор согласно кивнул, а потом бросил на Соклея убийственный взгляд.

Соклею же, в свою очередь, хотелось испепелить взглядом Менедема. Но начать сейчас выяснять отношения означало дать в руки Аристагору еще больше преимуществ. Однако, судя по всему, торговец вином уже был здорово взвинчен, а Менедем, похоже, собирался взвинтить его еще больше.

Менедем осушил маленькую чашу, которую подал ему Алиатт, и вздохнул.

Повинуясь жесту хозяина, лидиец наполнил чашу снова.

— Благодарю, — сказал рабу Менедем и отвесил Аристагору поклон, не вставая с места. — И тебя тоже благодарю.

Он сделал еще глоток.

— Совершенство, само совершенство. Я бы не удивился, если бы узнал, что ты получаешь двенадцать драхм за амфору, а может, даже и все тринадцать.

— Я получаю двадцать, — ответил Аристагор.

Но он сказал это не таким сердитым тоном, каким говорил с Соклеем.

Обаяние Менедема слегка смягчило торговца — он больше не напоминал готовую ужалить тупомордую гадюку. Соклей понял, что он сделал неправильно, но, как обычно и бывает в таких случаях, понял это слишком поздно.

— У меня нет причин тебе не верить. — Улыбка Менедема осталась все такой же непринужденной и льстивой. — Но от Хиоса до Италии — долгий путь, я уж не говорю о затратах… А итальянцы, что бы там ни говорили люди, вовсе не набиты деньгами. Что скажешь насчет четырнадцати драхм за амфору?

Менедем заплатил бы теперь и вдвое больше, заплатил бы без разговоров. Но согласится ли Аристагор вообще снизить цену?

А если не согласится, гадал Соклей, даст ли Менедем торговцу всю запрошенную им цену до последнего обола? У Соклея было леденящее душу предчувствие, что его двоюродный брат именно так и поступит. А если они купят вино, пусть даже ариосское, по двадцать драхм за амфору, смогут ли они продать его в Италии по достаточно высокой цене, чтобы получить прибыль? Он в этом сомневался.

— Твои затраты не моя забота, — заявил Аристагор, и у Соклея упало сердце.

— Я знаю, господин, — ответил Менедем.

Внезапно Соклей преисполнился надежды. Всякий раз, когда Менедем говорил так серьезно и горячо, за этим обязательно следовало что-нибудь хорошее — в смысле, хорошее для Менедема. Именно таким тоном он вел сердечные беседы с чужими женами, которых заманивал в свою постель.

— Я действительно хочу заключить с тобой сделку, — продолжал Менедем, — но двадцать драхм кажется мне слегка завышенной ценой. Видишь ли, хозяин «Афродиты» — мой отец. А он человек старомодный и прижимистый. О, если бы ты его видел! — Менедем закатил глаза. — Боюсь, старик сойдет с ума, если услышит, что я заплатил такие деньги.

Соклей ждал. Если бы он начал беседовать с Аристагором подобным образом, тот просто вышвырнул бы покупателя на улицу спиной вперед. Он в этом не сомневался. Но что касается Менедема… Выслушав Менедема, виноторговец сказал:

— Что ж, ты накинул пару драхм в сравнении с ценой, предложенной твоим двоюродным братом. Не думаю, что Персидская империя возродится, если я маленько вам уступлю.

Они столковались на шестнадцати драхмах за амфору. Соклей изначально рассчитывал на пятнадцать, но он ведь вообще не смог заставить Аристагора сбавить цену. А Менедем… У него торговец просто ел с руки.

— Не доставят ли твои рабы амфоры на мое судно завтра утром? — спросил Менедем.

— Я позабочусь об этом, — кивнул Аристагор. — А сейчас приглашаю вас, молодые люди, поужинать со мной и переночевать в моем доме, если не возражаете.

— Мы принимаем приглашение и благодарим тебя за любезность, — ответил Менедем.

— Не мог бы ты послать рабов на «Афродиту» прямо сейчас, чтобы дать знать нашим людям, где мы? На тот случай, если на судне что-нибудь случится, — добавил Соклей.

— Почему бы и нет. Хотя, сдается, ты слишком беспокоишься по мелочам, — сказал торговец вином.

После этого замечания Соклею захотелось разбить амфору о голову Аристагора, но он, разумеется, сдержался.

Пока торговец давал указания рабам, Соклей ухитрился шепнуть брату:

— Я рад, что ты появился вовремя. Я умудрился его разозлить, и сделка чуть-чуть не сорвалась.

— Пусть тебя это не тревожит, — ответил Менедем. — Зато ты сумел договориться с Ксенофаном на Косе. Раз дело уладилось, так не все ли равно, каким именно образом все утряслось?

Менедем почти никогда такого не говорил. Он обычно норовил заграбастать себе все заслуги и свалить всю вину на Соклея. Хотя до конца путешествия далеко, и он вполне еще может сделать это. А сейчас, возможно, жертвоприношение Посейдону сделало его более терпимым, чем обычно.

Так или иначе, Соклей был рад, что двоюродный брат отнесся ко всему легко.

* * *

На ужин в числе всего прочего был подан великолепный лосось, который мог бы порадовать большинство пресытившихся опсофагов. Еще одним достоинством ужина была хорошенькая служанка, которой Менедем, не теряя времени зря, назначил свидание.

Аристагор засмеялся.

— Я позабочусь о том, чтобы мои гости получили отдельные комнаты. Тебе нужна девушка на ночь, господин Соклей?

— Нет, благодарю, — ответил гость.

Менедем посмотрел на него как на сумасшедшего.

Аристагор пожал плечами.

Однако Соклей не пожалел о своем решении. У торговца вином вряд ли имелась еще одна такая же хорошенькая служанка, а рабыня, которой приказали бы лечь с гостем, наверняка не выказала бы особого энтузиазма, в то время как упомянутая служанка, казалось, готова была вскарабкаться на скамью к Менедему и отдаться ему прямо на месте.

Все это заставило Соклея проявить здравый смысл — которого хватило до того момента, как они с Менедемом отправились спать. То ли из скупости, то ли из вредности Аристагор поместил гостей в смежных комнатах, причем стена между ними была не очень толстой. И Соклею поневоле пришлось слушать, как развлекается в соседней комнате Менедем.

Юноша набросил гиматий на голову. Это ничуть не заглушило звуки любовных утех. Но в конце концов, несмотря на шум, он все же заснул.

* * *

Чистое «пуу-пуу-пуу» удода разбудило Менедема перед рассветом. Он рывком сел — вернее, попытался: нагое теплое тело служанки плотно прильнуло к нему. Менедем улыбнулся и похлопал девицу по заднице. Они провели потрясающую ночь.

Служанка открыла глаза.

— Доброе утро, Левка, — сказал Менедем.

Какое-то мгновение девушка выглядела удивленной, и Менедем задумался — со сколькими гостями Аристагора она уже переспала?

«Но о таком лучше не размышлять», — решил он.

Однако Левка недолго пребывала в замешательстве.

— Доброе утро, — промурлыкала она, вяло потянувшись.

— Еще разок, прежде чем я уйду? — спросил Менедем.

Девушка заколебалась.

Менедем дал ей серебряную монету в полдрахмы.

— Ты получишь это в любом случае, — пообещал он, — решишь повторить или нет.

— Ты не только милый любовник, но к тому же и щедрый! — воскликнула Левка и оседлала его, как всадник коня.

В борделе Менедему пришлось бы заплатить за это куда больше трех оболов: гетеры брали за такое дороже, чем за любой другой способ.

После трудоемких упражнений минувшей ночи юноше как нельзя более подходило быть оседланным.

* * *

Весело насвистывая, Менедем поглощал на завтрак ячменную кашу и запивал ее вином. Соклей, однако, не свистел, и вид у него был мрачный.

— Сам виноват, — сказал брату Менедем. — Ты тоже мог бы хорошо провести время.

— Может, как-нибудь в другой раз, — ответил Соклей.

То был его обычный ответ на вопрос Менедема, почему он не наслаждается жизнью.

Соклей ел кашу и пил вино все с тем же сосредоточенным видом, ясно давая понять: он не хочет, чтобы к нему приставали.

Но Менедем все равно сказал:

— Не сиди за завтраком весь день. Я хочу вернуться на «Афродиту» прежде, чем рабы Аристагора доставят туда вино. Вряд ли он попытается всучить нам не то, о чем мы договорились, но я не хочу потом обнаружить, что жестоко ошибся.

— Ты все равно не сможешь ничего определить, пока не откроешь амфору-другую и не попробуешь содержимое, — возразил брату Соклей.

— Не будь занудой. — Менедем торопливо выскреб остатки каши.

Он сидел, барабаня пальцами по столу, поджидая, пока Соклей разделывается с завтраком.

Они попрощались с Алиаттом — Аристагор, видно, любил спать допоздна, так как солнце уже давно встало, — и поспешили в гавань.

— Куда двинемся дальше? — спросил Соклей, следуя за братом по узким, грязным, продуваемым ветрами улицам Хиоса.

— На запад, — ответил Менедем.

Соклей остановился на мгновение, чтобы отвесить издевательский поклон.

— Премного благодарен за разъяснение, о почтеннейший. А я-то думал, что мы поплывем в Италию, двинувшись на север.

— Боюсь, ты бы так и поступил, — со смехом ответил Менедем.

— Тогда позволь задать другой вопрос. — Соклей говорил сверхофициальным тоном, это означало, что он не на шутку рассержен. — Ты собираешься завернуть в Афины? Если да — там можно выгодно сбыть папирус и чернила: в Афинах, вероятно, пишут больше, чем где-либо в мире, кроме разве что Александрии.

— Я вообще-то не собирался туда заглядывать, — ответил Менедем. — Чем дальше на запад мы заберемся, тем больше сможем выручить за товар. Или, по-твоему, я ошибаюсь?

— Да нет, вероятно, ты прав — если только мы вообще сумеем все это там продать, — сказал Соклей. — Ну в крайнем случае зайдем в Афины на обратном пути.

Это выглядело вполне разумным, как и все, что обычно предлагал Соклей. Но Менедем успел только кивнуть, как его двоюродный брат продолжил:

— А как именно ты собираешься добираться на запад? Переправить судно волоком через Коринфский Истм или по морю обогнуть Пелопоннес?

— Хороший вопрос. Хотел бы я, чтобы у меня имелся на него хороший ответ, — с несчастным видом произнес Менедем. — В обычное время я бы предпочел тащить свое судно по диолку от Саронического залива до Коринфского, но теперь, когда на Пелопоннесе веселится Полиперкон, кто знает, не нагрянут ли македонцы в Коринф?

— Конечно, огибать Пелопоннес тоже не подарок, особенно если учесть, что на конце мыса Тенар стоят лагерем наемники, — заметил Соклей. — И Крит недалеко оттуда, а на Крите просто кишат пираты — их там не меньше, чем жучков под плоскими камнями.

— Хотел бы я сказать, что ты не прав, — ответил Менедем.

— Так что будем делать? — требовательно спросил Соклей.

— Поплывем на запад, — мило улыбнулся ему двоюродный брат.

Соклей сердито нахмурился, что лишь заставило Менедема ухмыльнуться еще шире.

* * *

Менедем допускал, что Аристагор позволит Алиатту руководить доставкой вина и велит рабу забрать причитающиеся за товар деньги, но торговец явился на пристань лично. Менедем подумал, что его нельзя в этом обвинять. Аристагор должен был получить более четверти таланта серебром; такая куча денег легко могла искусить раба пуститься в бега, тем более что от его родной Лидии Алиатта отделяла всего одна стадия морской глади.

Соклей вручил торговцу вином деньги — каждая мина была уложена в отдельный кожаный мешок.

— Благодарю, молодой человек, — важно кивнув, сказал Аристагор после того, как принял последнюю драхму серебра. — Знаешь, что я тебе скажу? Хорошо, что твой двоюродный брат вовремя к нам присоединился, иначе не видать бы тебе моего прекрасного ариосского.

— Не сомневаюсь, господин, — ответил Соклей с нарочитой вежливостью финикийца. — Но и тебе тоже повезло, иначе не видать бы тебе наших прекрасных родосских драхм.

— Это шутка? — вопросил Аристагор. — Ты пытаешься надо мной посмеяться?

— Вовсе нет, какие уж там шутки, — проговорил Соклей. Насколько мог судить Менедем, его брат с трудом удерживался от искушения убить виноторговца. — Все, что я пытаюсь, — это сказать правду.

— В таком случае из тебя никогда не выйдет торговца, — заявил Аристагор. — Прощай.

Он повернулся к Соклею спиной и, сойдя на пирс, двинулся в город.

Чуть ли не до того момента, когда торговец ступил со сходней на твердую землю, Менедем слышал, как побрякивает серебро в сумках.

— Может, Афина превратит его в паука, как превратила Арахну? — выдавил из себя Соклей. — С Аристагором ей будет легче такое проделать, потому что он уже наполовину паук.

Соклей весь дрожал от ярости; Менедем не помнил, чтобы когда-нибудь видел двоюродного брата таким взбешенным. Соклей даже забыл про свою обычную манеру говорить, взывая к богине Афине на грубом дорийском вместо изысканного полуаттического диалекта.

— Эй, успокойся! — Менедем положил руку на плечо двоюродному брату.

Но тот стряхнул его руку.

Соклей был гораздо выше Менедема, но обычно как раз сила и к тому же спокойный нрав заставляли его сдерживаться. Но не на этот раз. В своей ярости он мог жестоко ударить даже того, кто был куда меньше его, не заботясь о последствиях — не заботясь до тех пор, пока не стало бы слишком поздно.

— Успокойся, — повторил Менедем, как будто уговаривая норовистую лошадь. — Если ты так из-за него злишься, значит, он победил. Забудь, много чести из-за него переживать!

Голосом, от которого Менедему стало не по себе, Соклей сказал:

— Я проклинаю Аристагора и все, чем он владеет. Да будут прокляты все его мысли. Да возненавидят его друзья. Проклинаю его — да угодит он в бездонный Тартар в жестоких узах, и да помогут мне в этом богиня подземного царства Геката и фурии, что сводят людей с ума. Да будет так!

Менедем уставился на двоюродного брата так, как будто видел его впервые.

Неужели это всегда спокойный, рассудительный, мягкий и обладающий хорошими манерами Соклей изрыгает сейчас проклятия, которые бросили бы в дрожь даже фессалийскую колдунью? И все моряки тоже уставились на своего тойкар ха. Некоторые, стоявшие к нему поближе, попятились. Они также считали Соклея человеком мягким и слабым. Но если он смог призвать такие проклятия на голову торговца, то кто поручится, что он не обрушит подобные проклятия и на них?

Диоклей сказал:

— Это было нечто. — Он явно нервничал и теребил свое кольцо-амулет.

Соклей моргнул. Краска ярости медленно сходила с его щек. Он выглядел как человек, только что оправившийся от жестокой лихорадки. Внезапно юноша засмеялся и снова стал самим собой. Незнакомец, который, казалось, на мгновение в него вселился, исчез без следа.

— Да, это и в самом деле было нечто, верно?

— Теперь ты успокоился? — спросил Менедем — и сам удивился, как осторожно прозвучал его голос.

Соклей со своей обычной серьезностью обдумал вопрос и наконец покачал головой.

— Успокоился ли я? Нет. Я не успокоюсь до тех пор, пока Хиос не скроется за горизонтом… И если он уйдет под воду, я не уроню слезу. Но я… я уже не настолько взбешен, как прежде.

Он подергал себя за бороду — само замешательство и смущение.

— Это было очень странно. Если бы Аристагор задержался здесь хоть на миг, я мог бы его убить.

— Я это заметил, — сухо сказал Менедем.

— Мне надо все как следует обдумать, — проговорил Соклей.

Диоклей подтолкнул капитана локтем. Глубоко задумавшийся Соклей не обратил на это внимания.

— Нам пора отчаливать, шкипер, — сказал начальник гребцов. — Сомневаюсь, что господина Соклея слышал кто-нибудь, кроме нас, но ведь я могу и ошибиться.

— Ты прав, лучше не рисковать, — согласился Менедем.

Он возвысил голос:

— Отдать швартовы! Убрать сходни! Всем на весла! Мы получили то, за чем сюда пришли, и нам нет никакого резона здесь больше оставаться.

Никто из моряков не спорил с капитаном. Судя по тому, как поспешно люди стали выполнять приказы, они были солидарны с Диоклеем и хотели убраться с Хиоса, пока есть такая возможность.

«Афродита» поспешно вышла из гавани, как будто за ней по пятам гналось несколько военных галер. Но военные галеры остались сохнуть под навесами: так делали со всеми судами, которые не были в морском патруле.

Как только «Афродита» вышла из пролива, отделявшего Хиос от материка, Менедем повернул акатос на юг.

— Спустите парус, — велел он.

И снова все моряки поспешили выполнить приказ. На этот раз не для того, чтобы побыстрее убраться с острова. Просто они гребли на протяжении каждого пальца пути от Книда до Хиоса, а теперь пусть за них поработает ветер.

Северный бриз наполнил парус и погнал «Афродиту» вперед. Ей уже не приходилось бороться с волнами, и она стала двигаться более гладко. Но все равно ход судна мог бы быть и поровнее.

— Соклей! — окликнул двоюродного брата Менедем.

Тот как раз озабоченно разглядывал самку павлина, совершавшую моцион по палубе. Не отрывая глаз от птицы, он спросил:

— Да? В чем дело?

— Загоняй паву в клетку, — велел Менедем. — А потом я попрошу тебя передвинуть амфоры, которые мы получили от Аристагора, поближе к корме. Мне не нравится дифферент — судно слегка клонится к носу.

Он поднял руку со сложенными вместе большим и указательным пальцами, чтобы показать, что крен небольшой.

— А мне кажется, все в порядке, — ответил Соклей, но прежде, чем Менедем успел рассердиться, заключил: — Но ты шкипер, тебе виднее.

Он погнал паву вперед и сумел вернуть ее в клетку, не замотав предварительно в сеть.

Покончив с этим, Соклей отобрал нескольких моряков, чтобы передвинуть тяжелые амфоры с вином вперед, к палубе на юте. Ему было из кого выбирать: поскольку «Афродита» шла под парусом, на веслах не сидело ни одного человека. И все равно моряки ворчали.

— У Аристагора были рабы, чтобы ворочать эти несчастные кувшины, — заявил один из них, — а мы так должны делать все сами.

— Если хочешь, в следующий раз захвати с собой своего раба, Леонтиск, пусть он делает все за тебя, — добродушно отозвался Менедем.

— Да я бы взял, но ведь у меня нет рабов! — ответил Леонтиск.

Увидев, что его товарищи разразились хохотом, строптивец угомонился и помог сделать все, что требовалось.

— Теперь намного лучше, — сказал Менедем, когда работа была закончена. — Благодарю вас всех!

Не то чтобы и правда стало намного лучше, но все же разница чувствовалась: «Афродита» теперь лучше слушалась паруса и рулевых весел.

Соклей поднялся на ют и спросил:

— Ну а теперь скажешь, в чем заключается твой план?

Менедем немного подумал.

— Давай заключим сделку, — наконец предложил он. — Я поделюсь с тобой своим планом… если ты ответишь на мой вопрос.

— Спрашивай, — согласился Соклей.

Менедем заметил, что его двоюродный брат не пообещал ответить — он хотел сперва услышать вопрос.

«Что ж, если ты проявишь скрытность, то и от меня тоже ничего не добьешься», — подумал Менедем.

Осторожно подбирая слова, он поинтересовался:

— Почему ты так взбесился из-за Аристагора?

— Почему? — повторил Соклей. — А разве это не очевидно? — Его голос звучал бесстрастно.

— Будь это очевидно, я бы не спрашивал, — сказал Менедем. — Разве не так?

Соклей закатил глаза, без слов давая понять Менедему, что тот идиот.

Вспоминая, каким вспыльчивым может быть его двоюродный брат, Менедем старался теперь сам сдержаться. Когда он не клюнул на удочку, Соклей щелкнул языком и сказал:

— Хорошо, я разберу вопрос пункт за пунктом, как мать, которая учит считать своего ребенка.

То была еще одна пощечина, и снова Менедем притворился, что ничего не заметил.

Он только сказал:

— Благодарю.

Соклей уставился на расстилающееся перед ними Эгейское море, как будто так ему было легче отвечать. И голосом, который Менедем едва мог расслышать, начал:

— Этот грязный развратник заявил, что из меня никогда не выйдет торговца. Он сказал, что только благодаря тебе мы заключили сделку. Он сказал, что я слишком правдив, — ты можешь поверить в такую спесь?

— Но ведь он сказал все это специально, пытаясь тебя разозлить. И ты позволил ему это сделать, — сказал Менедем. — Однако я все-таки так и не понял, почему ты так взбесился.

— Ты что, глухой? Или слепой? — вспыхнул Соклей. — Почему? Да потому, что я боялся, что он прав, вот почему.

— Ах вот оно что, — ответил Менедем. — Тогда послушай, братец, что я тебе скажу: если ты позволяешь кому-то так себя взбесить, значит, ты дурак.

Но Соклей продолжал стоять неподвижно, глядя на море, словно был отлит из бронзы. Менедем знал, что сказал правду, но это была не та правда, которую хотелось услышать его двоюродному брату.

Он попытался снова:

— Лучше вспомни, что я тебе сказал, когда мы закончили торговаться: да, на этот раз я улестил Аристагора, но ведь именно ты заставил Ксенофана сбавить цену, когда он начал упрямиться. Иногда срабатывают мои методы, иногда — твои. Это нормально.

Это было уже лучше. Менедем сразу увидел, что его тактика дала плоды. Соклей уже больше не стоял как статуя, а принял более человеческую позу. И даже оглянулся на Менедема, проговорив:

— Полагаю, ты прав.

— Конечно, прав! — горячо воскликнул Менедем — но не слишком горячо, чтобы Соклей не увидел, что он задабривает его, и не рассердился бы снова.

Человеком вроде Аристагора манипулировать легко, потому что он принимает лесть как должное. Но вот Соклей был другим. Он исследовал все, что видел, чтобы проверить, как это устроено, и разузнать, где сокрыта правда. Поэтому, все еще тщательно подбирая слова, Менедем продолжал:

— Ну а раз я прав, лучше тебе успокоиться и выбраться из своей раковины… Потому что ты понадобишься мне на каждой стоянке, которую мы сделаем на пути отсюда и до Италии.

— Выбраться из раковины, вот как? — Соклей ссутулился и плотно сжал губы, так что его рот стал в точности похож на рот пресноводной черепахи.

При виде этого Менедем рассмеялся — уже от души, а не вымученным смехом.

— А теперь твоя очередь выполнить свою часть сделки! — сказал Соклей.

— О чем это ты? — изумился Менедем. — Какой сделки?

И тут же понял, что переиграл: вид у его двоюродного брата был такой, будто Соклей собирался вот-вот броситься на него, перепрыгнув через перила юта.

— Хорошо, я отвечу. Но прежде скажи, что сделал бы ты, — Менедем ткнул пальцем в Соклея, — если бы был на моем месте.

— Будь я капитаном «Афродиты», мы бы двинулись волоком через Коринфский Истм, — медленно проговорил Соклей. Он почесал подбородок. — Но ты ведь не об этом спрашивал, верно? Если бы я был тобой, то двинулся бы в обход мыса Тенар.

Всеми силами стараясь не показать, угадал Соклей или нет, Менедем спросил:

— Это почему же?

— Ты думаешь, что там мы подберем наемников, чтобы доставить их в Италию: или в Сиракузы, чтобы драться против Карфагена, или в города на материке, чтобы сдерживать тамошних варваров, — ответил Соклей. — В конце концов, пассажиры — чистая прибыль.

— Ты прав. — Менедем кивнул в знак согласия. — Как раз так я и собираюсь поступить. И именно по таким причинам. Заметь — ты вовсе не бесполезен. Кто бы что ни говорил.

— Тебе необязательно заявлять это таким разочарованным тоном, — ответил Соклей.

Но он уже не говорил так мрачно. Если на то пошло, теперь он был куда больше похож на себя самого. И поскольку его двоюродный брат вновь стал прежним Соклеем, Менедем мог забыть о нем на некоторое время, как забыл о запасном лине, починив его. Он не любил зря забивать себе голову проблемами.

* * *

Когда они миновали южную оконечность Хиоса, Менедем развернул «Афродиту» на запад, чтобы совершить рейд через Эгейское море. Акатос достаточно хорошо умел идти курсом бакштаг; повинуясь приказу Менедема, моряки повернули рей, чтобы как можно лучше этим воспользоваться, а также взяли на гитовы немного парусины с подветренного борта.

— Еще немного! — крикнул Менедем, и они снова потянули за канаты, постепенно поднимая ткань.

Менедем помахал рукой, чтобы показать, что теперь доволен.

Сперва азиатский материк, а потом и сам Хиос скользнули за линию горизонта и скрылись из виду за кормой. Ничего нового впереди не показалось и не покажется до следующего дня. Впервые за время путешествия «Афродита» плыла там, где не видно было земли.

Менедем видел вокруг лишь пару рыбацких лодок, играющего дельфина и нескольких птиц. И кроме этого, ничего, только солнце, небо и море.

— Всегда кажется немного странным оказаться в море в полном одиночестве, верно, шкипер? — спросил Диоклей.

— Верно. И поэтому хорошо бы наконец изобрести лучший способ вести судно через открытое море, кроме как направляя его по солнцу и наугад, — ответил Менедем.

— Я плавал с некоторыми шкиперами, которые предпочитали пересекать открытое море ночью. Они говорили, что лучше ориентируются по звездам, чем по солнцу, — сказал Диоклей.

— Я тоже такое слышал. Когда-нибудь я, возможно, попытаюсь проделать подобное сам. Но не сегодня. Спустя некоторое время я хочу поднять парус, посадить всех на весла и снова попрактиковаться в морском бою.

Келевст одобрительно проворчал:

— Хорошее намерение, капитан, спору нет. Тут как и в большинстве других дел: чем больше сейчас поработаем, тем легче нам будет потом.

— Солнечным днем мы можем сколько угодно отрабатывать кружение и повороты, а после без труда взять прежний курс, — добавил Менедем. — Когда же кругом туман и пасмурно, потратишь много времени, прежде чем поймешь, куда теперь плыть… Приходится ориентироваться по ветру и волнам, а ветер и волны могут изменить направление, да так, что ты и не заметишь.

— Все верно, клянусь богами. А уж в шторм… — Диоклей потер свое кольцо, как бы говоря, что в шторм и вовсе невозможно взять правильный курс.

— В шторм ты прежде всего беспокоишься о том, чтобы не потонуть, а уж потом — обо всем прочем! — Впервые за порядочное время вспомнив о двоюродном брате, Менедем продолжал погромче: — В шторм мы вышвырнем павлинов за борт, чтобы облегчить осадку судна!

— С моей стороны возражений не последует, — отозвался Соклей, — но только чур потом ты сам будешь объяснять нашим отцам, почему мы так поступили.

Менедем сплюнул в подол туники и сам удивился: неужели перспектива объяснения с родичами пугала его больше, чем шторм? После недолгих раздумий он решил, что так оно и есть. Шторм или промчится мимо, или потопит их, тогда как отец Соклея, а уж тем более его собственный будут еще много лет отравлять ему жизнь.

* * *

— Земля! — крикнул Аристид с бака. Указав рукой, он добавил: — Земля слева по курсу!

Соклей в это время тоже был на носу, где, стоя на четвереньках, пытался запихать паву обратно в клетку. Он закрыл за вопящей птицей дверцу, накинул бронзовые крючки на петли и встал. Заслонив ладонью глаза от солнца, он вгляделся туда, куда показывал палец впередсмотрящего.

— У тебя глаза зорче, чем у меня, — сказал он Аристиду.

Но прошло немного времени, и он тоже вытянул руку:

— Хотя постой, теперь я тоже вижу!

Повернувшись, он крикнул тем, кто был на корме:

— Что там за остров?

Менедем, стоявший на рулевых веслах, только пожал плечами.

— Узнаем, когда подойдем поближе. В любом случае он принадлежит к архипелагу Киклады. Я правил к Миконосу, но не всегда точно выходишь туда, куда направляешься, если не видишь земли.

— Если это Миконос, то к югу и востоку от него сейчас появится пара маленьких островков, — сказал Соклею Аристид. — Совсем маленьких — размером не больше скалы.

— А на них кто-нибудь живет? — заинтересовался Соклей.

Впередсмотрящий пожал плечами.

— Кто его знает… Но это не те места, где хочется остановиться и выяснить, живет ли здесь кто-нибудь. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

И вправду, прямо по курсу появились маленькие островки. У Менедема сделался такой гордый вид, будто он сам их создал.

— Ну что, молодец капитан? — крикнул он Соклею через все судно.

— Может, капитан и молодец, а может, ему просто повезло! — В последнее время Менедем частенько злил Соклея, и теперь тот решил отыграться.

Но его ожидало разочарование: Менедем только ухмыльнулся и сказал:

— Разумеется, ты прав. Только сумасшедший будет жаловаться, когда боги посылают ему немного удачи.

Ссора, таким образом, угасла, не успев разгореться.

— Нам придется высадиться и набрать воды, — сказал Соклей. — Наши запасы подходят к концу.

— Высадиться? Здесь? — Теперь Менедем уже не выглядел таким счастливым. Но спустя мгновение он просиял, поскольку нашел выход. — Я брошу якорь у берега — и пусть островитяне привезут нам воду на лодках. Так будет легче и быстрее, чем вытаскивать судно на берег.

— И дороже, — заметил Соклей.

— Пока мы плывем в Италию, мы тратим деньги, — беззаботно ответил Менедем. — А как только мы туда попадем, сразу начнем их получать.

Теоретически все именно так и должно было произойти. Вот только… Менедем принимал как нечто само собой разумеющееся, что все так и будет. Соклею же предстояло позаботиться, чтобы все так и случилось.

Он снова начал было сердиться, но спохватился.

«Я же принимаю как нечто само собой разумеющееся, что мы попадем в Италию. Но это забота капитана. А я тойкарх и потому должен позаботиться о том, чтобы путешествие принесло прибыль».

«Афродита» бросила якорь у маленького городка Панормос, что находился на северном берегу Миконоса. Появление судна сперва переполошило местных жителей. Только после долгих криков Менедем убедил их в том, что они вовсе не пираты.

— Эти глупцы думают, что все, что имеет весла, битком набито морскими разбойниками, — проворчал Менедем.

— Не исключено, что у них есть причины для таких выводов, — ответил Соклей. — А если у них и вправду имеются веские причины рассуждать подобным образом, нам следует быть поосторожнее в здешних водах.

Менедем щелкнул языком.

— А то мы сами не знали, что всюду полно пиратов!

И, явно радуясь тому, что можно переменить тему разговора, он указал на город.

— Вон идет первая лодка.

После того как этот первый лодочник — парень, всего на несколько лет старше Менедема и Соклея, но тем не менее уже потерявший большую часть волос, — доставил воду на «Афродиту» и вернулся невредимым, другие островитяне тоже поплыли к акатосу.

Спустя некоторое время Соклей повернулся к начальнику гребцов.

— Ты, должно быть, уже бывал тут раньше? — спросил он, и келевст кивнул. — Скажи мне, это только кажется или на острове и вправду много лысых?

— Нет, господин, тебе не кажется, — ответил Диоклей. — Разве ты не слышал поговорку: «Лыс, как житель Миконоса»?

— Что-то не припоминаю, — сказал Соклей. — Но теперь, наверное, услышу ее трижды за ближайшие два дня — так всегда бывает.

— Ага, — со смехом отозвался Диоклей.

Соклей хотел было сказать что-то еще, но келевст поднял руку.

— Помолчи, пожалуйста! Я хочу послушать, что тот парень в лодке говорит шкиперу.

Вообще-то Соклей был главнее начальника гребцов. И не только по рангу — он был сыном одного из хозяев «Афродиты». Так что он имел полное право не слушать приказы Диоклея. Уж Менедем точно бы никому не позволил собой командовать.

Но сейчас Соклей послушно замолк. Честно говоря, ему и самому было любопытно, что говорит местный.

— Правильно, — сказал лодочник Менедему. — Судно примерно такого же размера, как твое. Так что сам понимаешь, у нас у всех просто волосы встали дыбом, когда ты направился к нашему острову.

У него осталось не так уж много волос, которые могли бы встать дыбом — он тоже был порядком плешив.

— Ты знаешь, откуда было это судно? — спросил Менедем.

— Понятия не имею, — ответил местный, покачав головой. — Здесь повсюду полно пиратов. В Киклады входит множество крошечных островков, на которых никто не живет или живет всего пара козопасов. Пиратская команда может незаметно отчалить от одного из таких островков, и если ты об этом узнаешь, то разве что случайно.

— Наверное, ты прав, — сказал Менедем без всякого энтузиазма. Хотелось бы ему, чтобы лодочник ошибался.

— Разумеется, я прав, — заявил лысый с уверенностью человека, который никогда далеко не путешествовал и привык делать лишь то, без чего никак не обойтись.

— Этим сукиным сынам всегда есть чем поблизости поживиться, ведь множество судов везут пассажиров, которые направляются на священный Делос, чтобы совершить жертвоприношения Аполлону.

— А, Делос? Верно, он совсем рядом, — сказал Менедем.

Соклей невольно тоже кивнул.

Наряду с более крупным, но менее важным соседом — Ренеей — Делос, славившийся тем, что именно там родились близнецы Аполлон и Артемида, лежал к западу от Миконоса. И пираты легко могли захватить суда, которые везли туда набожных эллинов.

— Поскольку сами вы не пираты, надеюсь, у вас должно хватить ума остерегаться их, — сказал местный. — Иначе можете оказаться в Делосе на рабовладельческом рынке… В качестве рабов, я имею в виду.

— Мы будем осторожны, — заверил его Менедем.

Он явно не убедил местного. Но островитянин не слишком интересовался, что случится с судном, полным незнакомцев. Пожав плечами, он стал грести обратно к Панормосу.

— Так-так, — сказал Диоклей. — Разве это не интересно?

— Рассказ лодочника не лишен интереса. — Соклей изо всех сил старался говорить так же бесстрастно, как и начальник гребцов. — Правда, мы и без того знали, что повсюду полно пиратов. И к счастью, пока еще ни разу не нарвались на то судно, чьим бы оно ни было.

— Если боги и дальше будут к нам милостивы, мы вообще на него и не нарвемся. — Диоклей потер кольцо с изображением Геракла Алексикакия.

Потом его лицо помрачнело.

— Ясно, что, если эти пираты нацелились на Делос, они не боятся ни богов, ни людей. Слишком много таких встречается в наши дни, если хочешь знать мое мнение. И пока на свете не расплодились всякие философы, большинство людей уважали богов. И не шныряли повсюду в поисках, чего бы своровать.

Услышав это, Соклей ощетинился и собирался уже разразиться вдохновенной речью в защиту философов, но тут Менедем крикнул:

— Поднять якоря! Опустить парус! Уходим отсюда — и все держите ухо востро! Смотрите, не появятся ли пираты, потому что одно из их судов должно быть где-то поблизости.

— Хотел бы я знать, сколько наших гребцов взяли с собой мечи, — сказал Соклей келевсту.

— Наверное, кто-нибудь взял… Надо будет спросить, — ответил тот. — Зато у всех есть ножи. Кофель-нагели… А что, наш капитан захватил лук?

— Чего не знаю, того не знаю.

Диоклей с несчастным видом поцокал языком.

— У нас должен быть на борту хотя бы один лук. Тогда никто не сможет безнаказанно стрелять в нас. — Он снова потер свое кольцо. — Может, я волнуюсь из-за отражения кости в воде, как собака в басне. Море большое. Может, пираты вообще нас не потревожат. Надеюсь, что так и будет.

Когда Панормос остался позади, Соклей спросил Менедема:

— У тебя есть с собой лук? А то нашего келевста это очень беспокоит.

Он и сам беспокоился, но не собирался об этом упоминать. Менедем слишком часто заставлял его расплачиваться за малейшие проявления слабости.

— Я взял свой лук, — ответил Менедем. — Надеюсь, на борту есть и другие. Эх, хотел бы я, чтобы у нас на баке стояла катапульта для метания дротиков вроде тех катапульт, что имеются на пятиярусниках Антигона и Птолемея. Уж это наверняка заставило бы пиратский корабль остановиться и призадуматься.

Он вздохнул.

— С другой стороны, у нас некуда ее поставить. Тем более сейчас, когда на баке клетки с павлинами. И одна только катапульта весит столько, что нарушила бы дифферент.

«Афродита» миновала канал между Миконосом и Телосом, большим островом к северо-западу. Делос, который выглядел отсюда крошечной крупинкой, теперь, после того как Миконос остался позади, был виден слева по борту. На западном берегу острова находился город. Белый камень храмов ослепительно блестел под теплым весенним солнцем.

Несколько лодок сновали взад и вперед между Делосом и островком Ренеей; канал, разделяющий два острова, был едва ли в стадию шириной.

— Хотел бы я знать, кто там у них умирает, — пробормотал Соклей.

— Что-что? — переспросил Менедем.

— Я говорю: интересно, кто там умирает, — повторил Соклей. — Делос — священная земля, ты же знаешь, слишком священная, чтобы ее можно было осквернить смертью. Если кому-то на этом острове становится очень плохо, его перевозят через канал на Ренею, чтобы он закончил свои дни там. И точно так же поступают с рожающими женщинами.

— Роды почти так же оскверняют священную землю, как и смерть, — сказал Диоклей.

Менедем кивнул.

— Воистину, женщины — странные существа. Я каждый день благодарю богов за то, что они создали меня мужчиной.

Ни Соклей, ни начальник гребцов ему не возразили.

Бочкообразный парусник, приближавшийся к Делосу с северо-запада, круто изменил курс, когда его команда заметила длинный корпус «Афродиты». Диоклей фыркнул.

— Будь мы пиратами, мы бы славно ими поужинали, — сказал он.

Менедем направил свое судно на юг мимо западного берега Ренеи — там стоял городок еще даже менее внушительный, чем Панормос на острове Миконос. Менедем щелкнул языком.

— Бедная Ренея, — заметил он, — всегда и во всех отношениях отстает от своего меньшего соседа. Это, должно быть, очень досадно.

«Что ты об этом знаешь?» — подумал Соклей.

И почти уже сказал это вслух, но удержался. Толку-то! Менедем, похоже, даже не понимал двусмысленности своей реплики.

Далеко к югу, за Ренеей, над Паросом клубились облака, сплетаясь во все мыслимые узоры. Соклей просто любовался их красотой, Диоклею же остров помог определить курс «Афродиты».

— Чем хороши Киклады, — сказал келевст, — так это тем, что всегда на горизонте есть остров или два, поэтому без труда можно определить, где находишься.

— Куда легче вести судно, когда видна земля, — согласился Менедем.

На носу опять дежурил остроглазый Аристид, но на этот раз не он, а один из моряков на правом борту выкрикнул:

— Корабль! — и указал на запад.

И опять повторилась прежняя история — как и тогда, когда Аристид увидел Миконос, Соклей сначала вгляделся в указанном направлении, почесал в затылке и проговорил:

— Ничего не вижу.

— Он там, — настаивал моряк.

Спустя мгновение двое его товарищей громко и встревоженно с ним согласились.

Соклей продолжал всматриваться. Он потер костяшками пальцев глаза, но так ничего и не увидел.

Менедем закричал с кормы:

— Все — на весла! Диоклей, задай самый быстрый темп! Посмотрим, сможем ли мы показать грязным грабителям пятки.

Моряки ринулись, чтобы занять места на банках.

Пробегая мимо, кто-то наступил Соклею на ногу. Тойкарх выругался не только от боли, но и от огорчения: он все еще не видел паруса, который заставил всех остальных прыгать, как горошины на горячей сковородке. Он снова протер глаза. Говорят, чтение может сделать человека близоруким. Соклей никогда в это не верил. Его зрение, хотя и не было таким острым, как у Аристида, всегда оставалось вполне приличным. А теперь он начал сомневаться — может, чтение и впрямь вредит.

А потом, когда «Афродита» (которая шла теперь и под парусом, и на веслах), казалось, просто заскакала вперед по винноцветной воде Эгейского моря, Соклей наконец разглядел парус — и мгновенно понял, почему не видел его раньше. Он высматривал белый квадрат на фоне голубого неба, А этот парус сам оказался голубым, поэтому издалека его трудно было заметить.

Теперь и Соклей указал на парус.

— Там пиратский корабль! — крикнул он Менедему.

— Очень даже может быть, — согласился капитан «Афродиты». — Не знаю, пиратский он или нет и то ли это судно, о котором говорил парень с Миконоса, но мне на это плевать. Ни один честный шкипер не стал бы перекрашивать свой парус.

— Не только парус. — Теперь Соклей знал, куда смотреть, и гораздо легче различал корабль. — Корпус у них тоже выкрашен под цвет моря.

— Если уж занимаешься такими делами, обычно не останавливаешься на полдороге, — заметил Менедем.

Он повернулся к Диоклею.

— Прибавь темп, келевст. Они нас догоняют.

— Шкипер, мы не можем грести еще быстрее, — ответил начальник гребцов. — Вообще-то и такой темп люди не смогут выдержать долго.

Менедем выругался. То же самое сделал Соклей, и не один раз. Без сомнения, пиратское судно теперь стало больше, чем в тот момент, когда они его впервые заметили. Так же как на «Афродите», его весла опускались и поднимались, опускались и поднимались — врезаясь в воду и снова вырываясь из нее в безупречном ритме. Пираты гребли не быстрее, чем экипаж «Афродиты», но у них был более быстроходный корабль: им не приходилось беспокоиться о перевозке груза, их судно несло только бойцов.

«По-моему, это нечестно», — подумал Соклей, подсчитывая весла на одной стороне пиратского корабля, который стал лучше виден с левого борта: капитан пиратов направил свое судно наперерез «Афродите».

Соклей сосчитал весла, бормоча себе под нос, потом пересчитал еще раз.

— Менедем! — закричал он во весь голос. — Менедем!

— В чем дело? — В тоне его двоюродного брата слышалось беспокойство, что было вполне понятно. — Ради всех богов, пусть у тебя будут хорошие новости, если уж ты дергаешь меня в такое время.

— Думаю, новости и впрямь неплохие, — ответил Соклей. — Если ты как следует посмотришь на пиратский корабль, то увидишь, что это простой триаконтор: у него пятнадцать весел с каждого борта, значит, всего тридцать.

— Что? — удивленно переспросил Менедем.

Едва увидев пиратское судно, капитан «Афродиты» первым делом попытался уйти прочь, как поступил бы на его месте любой шкипер. Он даже не потрудился прикинуть величину вражеского корабля.

— У нас больше людей, чем у них! — Менедем потянул назад рукоять одного из рулевых весел, а рукоять второго толкнул вперед, так что «Афродита» резко повернулась носом к пиратскому судну.

И на куда более грубом и резком дорийском, чем тот, на котором он обычно говорил, Менедем выкрикнул:

— А теперь давайте поймаем его!!!

Акатос уже повернулся к триаконтору, и Менедем на ходу отдавал другие приказы: поднять парус и крепко привязать его к рею. На военной галере парус и мачта уже были убраны, чтобы не мешать во время нападения, — суда всегда атаковали только на веслах. Менедем не мог проделать того же с мачтой «Афродиты», но он придумал кое-что получше.

Соклей продолжал приглядывать за пиратским кораблем. Сколько раз, интересно, потенциальная жертва разворачивалась, чтобы сразиться с этим выкрашенным в зелено-голубой цвет судном, на котором полно грабителей, убийц и охотников за рабами? Готовы ли пираты к бою? Если готовы и если они собираются драться корабль против корабля, а не человек против человека, тогда у пиратов есть шансы победить, и, вероятно, неплохие шансы: ведь триаконтор и быстрее, и маневреннее «Афродиты».

Две галеры сходились все ближе и ближе. Соклей услышал крики на борту пиратского судна, слабо разнесшиеся над водой. Несколько человек встали на слегка приподнятом юте. Судя по тому, как пираты размахивали руками и потрясали кулаками, они спорили, что делать дальше.

Когда суда уже разделяла всего одна стадия, пиратский корабль внезапно прекратил атаку, развернувшись на юго-запад. По-прежнему решительный и яростный, Менедем устремился за ним. Но меньшее, более стройное судно теперь шло прямо против ветра, и скорость его была выше, чем у торговой галеры. Мало-помалу пираты оторвались от погони.

— Могу я позволить людям сбавить темп, шкипер? — спросил Диоклей. — Как бы мы ни старались, мы все равно не догоним этих ублюдков.

— Давай, — ответил Менедем, и начальник гребцов замедлил ритм колотушки, ударяющей в бронзу.

Команда немедленно разразилась оглушительными радостными воплями. Некоторые даже сняли одну руку с весла, чтобы помахать Менедему, и тот на мгновение тоже убрал правую руку с рукояти кормила, чтобы помахать в ответ.

— Спасибо, ребята! — крикнул он. — Думаю, эти негодяи и не предполагали, с кем связались, когда попытались перейти нам дорогу, верно?

Моряки завопили еще радостнее и громче, прославляя своего капитана.

Менедем ухмыльнулся, наслаждаясь похвалами.

Тойкарх подумал: а как бы, интересно, отреагировал Менедем, если бы люди сейчас превозносили его, Соклея? Ведь это он заметил, что пиратское судно всего лишь триаконтор. Никому другому и в голову не пришло прикинуть размеры врага.

С другой стороны, он просто проявил свою обычную дотошность. Это Менедем сделал неожиданное храброе движение, которое, как все видели, спасло судно. Он заслужил почет. И знал, как им воспользоваться, уж коли почет ему достался.

«А я? — подумал Соклей. — Я — просто хороший тойкарх, вот кто я такой».

Может, он и хотел бы быть храбрым, но, увы, смельчаком он не был. Что ж, мир нуждается и просто в надежных людях. Соклей говорил себе это много раз. И это, без сомнений, было правдой. И без сомнений, одновременно служило ему утешением.

— Ты видел, как удирали эти грязные ублюдки? Смотри, смотри, как эти сукины сыны драпают! — Голос Менедема все еще звенел от возбуждения. Он указал вперед.

И верно, пиратское судно, казалось, уменьшалось прямо на глазах.

— Всего им наилучшего, — сказал Соклей, поднимаясь на ют. — Пусть в следующий раз попытаются обогнать триеру или один из пятиярусников Птолемея.

Менедем кивнул.

— Вот было бы здорово! Я бы с удовольствием посмотрел, как всех пиратов Внутреннего моря продадут в рабство на рудники, а то и казнят. — Он хлопнул Соклея по плечу. — Ты умница, что разглядел, что судно не такое большое, каким бы ему хотелось казаться.

— Спасибо, — ответил Соклей. — Мы действительно двинемся к мысу Тенар? — добавил он. — Там куда больше пиратов, чем посреди Эгейского моря. Хотя, пожалуй, единственная разница между пиратом и торговцем в том, что на торговом судне людям платят драхму в день и кормят их, тогда как пират должен сам зарабатывать себе на пропитание.

— Есть и другое различие, — возразил Менедем. — Торговец ищет того, кто бы дал ему драхму в день и накормил — в качестве платы за перевозку в Италию. Мне нравится эта разница. Она принесет нам деньги.

— Согласен, — ответил Соклей. — Но вместе с прибылью мы получим и лишние заботы. Тот, кто слишком усердно гоняется за деньгами, частенько потом об этом сожалеет.

— А тот, кто не гоняется за прибылью достаточно усердно, частенько голодает, — ответил Менедем. — Мы уже это обсуждали. Я не собираюсь менять свое решение. Я сказал — выгода стоит риска, и мы пойдем на мыс Тенар.

Поскольку Менедем был капитаном, он имел право решать.

Соклей задал другой вопрос:

— Предположим, пиратский корабль оказался бы пентеконтором или гемиолией, их в море немало. Бросился бы ты тогда его преследовать?

— Не знаю. Может быть, — ответил Менедем. — Большинство пиратских кораблей избегают морского боя, они хотят легкой добычи. Иногда достаточно лишь продемонстрировать им, что ты готов к битве, и никакой битвы не будет.

— Вот именно, что иногда, — сказал Соклей.

Но его двоюродный брат привел веский довод. Пираты не больше других любили риск и тяжелый труд. Спустя мгновение Соклея осенила новая мысль.

— Может, нам тоже выкрасить парус и корпус? Если мы сами станем похожими на пиратов, настоящие пираты нас не потревожат.

Он хотел пошутить, и его двоюродный брат действительно рассмеялся. Но потом Менедем сказал:

— Вообще-то неплохо придумано. Вот только есть одно «но» — ни один честный человек никогда не доверит нам груз, если мы войдем в гавань в таком виде.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Соклей. — И вдобавок, вместо того чтобы остерегаться пиратов, мы будем вынуждены постоянно беспокоиться, как бы за нами не погнался военно-морской флот.

— Верно.

Менедем снова рассмеялся, но на этот раз в его смехе почти не было веселья.

— Хотя, возможно, это и не худший вариант… Судя по всему, вокруг гораздо больше пиратов, чем гоняющихся за ними военных судов.

Соклей вздохнул.

— Мы живем в беспокойное время.

— Как ты думаешь, скоро ли жизнь наладится? — спросил Менедем.

Еще раз вздохнув, Соклей покачал головой.

— Боюсь, что не скоро.

ГЛАВА 5

На четвертый день после столкновения с пиратами впередсмотрящий на носу закричал:

— Земля! Земля прямо по курсу!

И Менедем понял, что это, должно быть, мыс Тенар, самая южная точка материковой Эллады.

«Афродита» не так давно проплыла по узкому каналу, на правом берегу которого были видны мыс Малея и мыс Онугнаф, а на левом — маленький островок Кифера; поэтому все ожидали этого крика. Но все равно он породил в душе Менедема радость, смешанную с тревогой.

«Мы подберем здесь нескольких наемников, — подумал он. — Отвезем их в Тарент — а может быть, даже в Сиракузы, в зависимости от того, какие новости услышим, когда доберемся до Италии, — и загребем серебро лопатой».

Менедем изо всех сил старался думать о радужных перспективах, но в голову ему то и дело лезла другая непрошеная мысль: «Мы загребем серебро, если только сумеем подобру-поздорову убраться с Тенара».

— Даже если бы впередсмотрящий не увидел земли, — сказал Диоклей, — все остальные корабли, направляющиеся к мысу Тенар, подсказали бы нам, что мы приближаемся к большому городу.

— Большой город, стоящий на мысе, должен снабжаться морским путем, — ответил Менедем. — Сюда нельзя доставить много зерна по дороге. Сюда вообще нельзя доставить что-либо по дороге в больших количествах — вот почему наемники разбили здесь свой лагерь.

— И то верно. — Диоклей указал на скалистый полуостров, сбегающий к морю. — Пригоршня людей могла бы целую вечность сдерживать тут огромную армию, движущуюся к югу.

— Вот почему наемники устроились там, где устроились, — согласился Менедем. — И так как Кассандр и Полиперкон не многое способны сделать, чтобы помешать судам сюда причаливать, наемники могут творить все, что захотят, и наниматься служить тому, кому захотят.

Он собирался добавить еще что-то, но Соклей с возбужденным видом бегом бросился к нему.

Менедем не был уверен, чем именно вызвано возбуждение двоюродного брата — радостью или тревогой, — поэтому поинтересовался:

— Ну, кто пролил благовония в суп? Или что там у нас стряслось?

— Нет-нет, все в порядке. — Соклей замотал головой так яростно, что у него растрепались волосы. Забросив пару выбившихся прядей обратно за уши, он объяснил: — Я как раз хотел отпустить паву Елену побегать, как вдруг обнаружил, что она снесла яйцо!

— Да ты что!

Менедем уже видел мысленным взором целую кучу драхм…

— Хорошая новость! И если Елена начала откладывать яйца, остальные павы могут вскоре последовать ее примеру.

Мы выручим за яйца отличные деньги, как только пересечем Ионическое море.

Капитан почесал подбородок, щетина заскрипела под его ногтями.

— У нас есть солома, чтобы птицы могли устроить гнезда?

Соклей снова покачал головой.

— Нет, но я могу надергать каких-нибудь тонких прутьев из подстилки под грузом — осторожно, так, чтобы амфоры по-прежнему не стукались друг о друга. Это все же лучше, чем ничего.

— Хорошо. Так и сделай, — велел Менедем.

Соклей повернулся, чтобы идти, но брат окликнул его:

— Подожди! Я вовсе не имел в виду, чтобы ты занимался этим сам и немедленно. Это важное дело, но не настолько уж важное. Возьми пару моряков, и пусть они обо всем позаботятся.

— А, хорошо…

Честно говоря, такая мысль не пришла Соклею в голову.

Он указал вперед.

— Смотри, наемники устроили там настоящий город, верно? И это не самый маленький из эллинских городов.

— Согласен. И вероятно, управляют им тоже ничуть не хуже, чем любым из эллинских городов, — ответил Менедем.

Как он и ожидал, это замечание заставило его двоюродного брата поежиться.

— Настоящий город, — таким тоном, будто его это развлекало, продолжал Менедем. — Или нечто вроде города. Там живут не только одни наемники. Они привезли с собой жен, и наложниц, и детей, и рабов…

— И торговцев вроде нас, — вставил Соклей.

— Без торговцев им тоже не обойтись, — согласился Менедем. — Но ты не увидишь вблизи от стоянки наемников много судов. Большинство торговцев, которые прибывают сюда по морю, встают на якорь на расстоянии полета стрелы от берега.

— Надеюсь, ты собираешься поступить точно так же, шкипер, — поинтересовался Диоклей.

— Я и сам на это надеюсь, — ответил Менедем, что заставило келевста засмеяться, а Соклея улыбнуться. — Представьте, мне тоже хочется убраться с мыса Тенар целым и невредимым, — продолжал он.

— Это было бы неплохо, — сказал Соклей. — Генералы и италийские города не единственные, кто набирает здесь воинов. — Он указал на пару низких стройных судов, выкрашенных в голубовато-зеленоватый цвет. — Если это не пиратские суда, то я съем павлиньи яйца, вместо того чтобы продать!

— Даже без раскраски было бы ясно, что они пираты, — заметил Менедем. — Гемиолия, кроме этого, мало на что годится.

Галера имела два ряда весел, но верхний ряд банок, ряд транитов, не доходил до мачты: это давало команде больше места, чтобы снять мачту и рей, готовясь к атаке тараном. Ни одно другое судно из множества разновидностей галер не подходило для хищнического образа жизни лучше гемиолии.

— Надеюсь, они не присматриваются к нам точно так же, как мы присматриваемся к ним, — сказал Соклей.

— Ну, это исключено, — успокоил брата Менедем. — Лисица никогда не смотрит на зайца так, как заяц смотрит на лисицу.

— Такое облегчение это услышать! — пробормотал Соклей.

Менедем ухмыльнулся.

— Но мы не простые зайцы, — возразил Диоклей. — Мы показали тому триаконтору, что мы вооруженные зайцы. — Он засмеялся. — «Афродита» — хорошее имя для корабля, но я бы не возражал поплавать на судне под названием, скажем, «Хоплолагос» — просто чтобы люди подивились.

— Никто не дает судам таких нелепых названий, — ответил Менедем. — Их называют в честь богов, как тот пятиярусник Птолемея, с которым мы недавно встретились, в честь моря, волн, пены или еще чего-нибудь в том же роде. Корабль может называться «Свирепый», «Проворный», «Храбрый»… Но я никогда не слышал, чтобы судно носило такое дурацкое название, как придумал Диоклей.

— Разве это означает, что такого судна просто не может быть? — спросил Соклей, и глаза его вспыхнули. — Разве новое обязательно должно быть плохим просто потому, что оно новое?

У большинства мужчина такой блеск в глазах означал бы похоть. Но поскольку речь шла о Соклее, Менедем решил, что того одолела тяга к философствованию.

Он покачал головой.

— Прибереги это для Лицея, братец. Мне сейчас не до дискуссий. У нас есть более серьезные темы для размышлений, например как уйти от Тенара с неперерезанными глотками.

Он был готов к тому, что Соклей начнет спорить. Когда его двоюродный брат чувствовал склонность к абстракциям, проблемы реального мира частенько с трудом доходили до его сознания. Но Соклей сказал:

— Вполне справедливо. Причем настолько справедливо, что, пожалуй, тебе следует как можно быстрее всесторонне обдумать эту проблему. А ведь я пытался тебя в свое время переубедить, если помнишь.

— Ты же знаешь, я и сам сперва колебался, — ответил Менедем. — И решил, что шансы заработать, подобрав людей, которым нужно попасть в Италию, перевешивают риск. Но это еще не значит, что я приуменьшаю опасность.

— Вот там у них храм Посейдона, — показал Диоклей. — Похоже, его возвели совсем недавно, ибо здание стоит бок о бок с хижинами, лачугами и палатками.

— Храм с бронзовой статуей человека и дельфина, так? — спросил Соклей. — Я бы хотел ее увидеть, если представится такая возможность; эту статую певец Арион пожертвовал храму после того, как дельфин вынес его на берег: бедняга прыгнул в море, чтобы спастись от корабельной команды.

Келевст удивленно посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь об этой статуе? Разве ты уже бывал тут раньше?

— Нет, он тут никогда не был, — ответил Менедем, прежде чем его двоюродный брат успел открыть рот. Он показал пальцем на Соклея. — Ну-ка признавайся, где ты об этом вычитал?

— У Геродота, — ответил Соклей застенчиво.

— Ха! Я так и знал!

Менедем повернулся к Диоклею.

— Пусть гребцы подведут судно к земле на пару плетров, но не ближе. А потом мы отправимся на берег в лодке и посмотрим, сможем ли раздобыть каких-нибудь пассажиров. И подбери в гребцы здоровяков… Я не хочу, вернувшись обратно из лагеря, обнаружить, что лодку увели у нас из-под носа.

— Будет сделано, — ответил начальник гребцов. — Откровенно говоря, если я не понадоблюсь здесь, на борту, я бы хотел сам командовать лодкой.

Менедем оглядел Диоклея с ног до головы и кивнул.

— Наемник, который окажется достаточно глуп, чтобы задирать тебя, получит по заслугам, не сомневаюсь.

— Я мирный человек, капитан, — сказал Диоклей. Улыбка медленно расползалась по его лицу. — Но я способен… просто способен, понимаете, припомнить, что надо делать, если кто-нибудь вдруг не захочет вести себя мирно.

— Вот и замечательно, — подвел итог Менедем.

* * *

— Суши весла! — крикнул Диоклей.

Гребцы выполнили команду. Лодка скрипнула по песку.

Соклей был облачен лишь в тунику, на поясе его висел нож. Шагнув на песок, он пожалел, что у него нет бронзового панциря и шлема с гребнем, наголенников и щита, а еще длинного копья и короткого меча. Доспехи и оружие помогли бы ему чувствовать себя в большей безопасности. С другой стороны, их все равно могло бы оказаться недостаточно.

— В этом месте не действуют никакие законы, — негромко сказал он Менедему. — Если кто-нибудь решит нас убить, кто ему помешает?

— Мы сами, — ответил Менедем.

Соклей счел этот ответ неудовлетворительным.

Однако его двоюродный брат ухмылялся от уха до уха и вышагивал с самым беспечным видом. Сплошь и рядом встречаются мужчины, которые сами не свои до женщин, вина или роскошного опсона, а Менедем был сам не свой до приключений. Иногда он, казалось, намеренно напрашивался на беду, чтобы потом повеселиться, выпутываясь из нее.

Пара наемников, одетых так же, как Соклей и Менедем, но в придачу обутых в сандалии и вместо ножей носящих на поясе мечи, подошли к ним.

— Радуйтесь! Куда 'ержите путь, моряки? — спросил один из них на ионийском диалекте.

— В Италию, — ответил Менедем. — В Тарент. В Великой Элладе всегда происходит что-то интересное.

Великая Эллада — это было общее название всех колоний, которые эллины основали в южной Италии и на Сицилии.

— Так оно и есть, — кивнул второй наемник. — Сколько возьмете 'а провоз пассажира? — Он говорил, как афинянин: его диалект ненамного отличался от ионийского, но не имел грубых придыханий.

Менедем повернулся к брату: как тойкарх, тот устанавливал плату.

— Двенадцать драхм, — сказал Соклей.

Оба наемника вздохнули.

— Не многих ты найдешь, готовых заплатить такую огромную сумму, — заметил тот, что говорил на аттическом наречии.

— А многих мы и не сможем взять, — парировал Соклей. — У нас полная команда и мало места для пассажиров. Но ты попадешь туда, куда тебе нужно, если решишь отправиться с нами. Нам не придется задерживаться в гавани на полмесяца, если ветер станет встречным, и нас не унесет к Карфагену, если на море разразится шторм.

— Даже если ты говоришь правду, все-таки это грабеж, — не сдавался наемник.

Судя по его виду, сам он неплохо разбирался в грабежах.

«Скольких людей ты убил? — размышлял Соклей. — Скольких женщин и мальчиков изнасиловал?»

Но он не допустил, чтобы эти мысли отразились на его лице, иначе наемник, наверное, выдернул бы меч из ножен на поясе и набросился на моряка. Поэтому Соклей лишь равнодушно пожал плечами.

— Не хотите, как хотите. Найдем других.

Оба наемника с ворчанием пошли прочь.

— Ты бы хоть поторговался, что ли, — заметил Менедем. — А то останемся совсем без пассажиров.

— Не останемся, — ответил Соклей. — Думаю, мы сможем взять пять или шесть пассажиров — каждый заплатит по двенадцать драхм, а больше нам и не надо. Если увижу, что для них это слишком дорого, немного снижу цену. Но я не хочу сбавлять ее слишком поспешно.

— Полагаю, ты прав, — согласился Менедем. — Не следует уподобляться девушке, слишком легко расстающейся со своей девственностью.

— Это верно.

Сравнение показалось Соклею подходящим. Здесь вообще-то были бы уместны и другие сравнения, но он не удивился, что его двоюродному брату пришло на ум именно это.

Наряду с хижинами и палатками лагерь наемников на Тенаре мог похвастаться также тавернами и лавчонками, торгующими съестным, а еще лавками, где продавались доспехи и мечи. Соклей и Менедем зашли в некоторые из этих заведений и дали знать их владельцам, что «Афродита» бросила якорь в здешних водах, объяснив, куда она потом направляется. Весть об этом распространится по лагерю быстро.

Когда хозяин одной из таверн услышал, что они идут с Хиоса, он удивил Соклея, спросив, не привезли ли они вина, а потом удивил еще больше, заплатив двадцать пять драхм за амфору ариосского почти без стонов и жалоб.

— Я с лихвой возмещу эти расходы, — пояснил он. — Бьюсь об заклад, что возмещу. Некоторые здешние парни требуют самое лучшее вино и не пьют ничего другого. Им плевать, сколько они за него заплатят.

Чтобы отпраздновать сделку, он налил братьям далеко не лучшего вина. Едва они успели сделать по глотку, как вдруг земля у них под ногами вздрогнула. Хлипкие стены таверны мгновение тряслись, потом все стихло.

— Землетрясение! — воскликнул Соклей — его отрывистый возглас был похож на собачий лай. — Но не сильное!

— Хвала богам, — отозвался хозяин таверны, и все остальные в комнате, включая Соклея и Менедема, кивнули в знак согласия.

Хотя землетрясение и впрямь было не сильным, сердце Соклея оглушительно стучало. Если земля начинала трястись, никогда нельзя было сказать, скоро ли это прекратится. В большинстве случаев все и вправду кончалось быстро, вот как сейчас, но землетрясение могло возобновиться и усилиться, а иногда становилось таким разрушительным, что способно было сровнять с землей целый город. Все жившие на побережье Внутреннего моря слишком хорошо это знали.

— Налей мне еще вина, — попросил Менедем.

Когда хозяин таверны вручил ему чашу, он выплеснул немного вина на пол, совершив либатий.

— Это — Колебателю земли, чтобы на сей раз он тряс землю не слишком сильно. А остальное — мне. — И Менедем осушил чашу.

— Это спартанское проклятие, вот что это такое, — заявил хозяин таверны.

— Какое проклятие? — не понял Менедем.

Соклей ответил раньше трактирщика:

— Давным-давно, еще до Пелопоннесской войны, несколько илотов укрылись в храме Посейдона на этом мысе. Спартанцы вытащили их из храма и убили. Вскоре после этого сильное землетрясение почти сровняло Спарту с землей. Многие тогда считали, что это месть Посейдона.

— Откуда ты знаешь? — уставился на него хозяин таверны. — Ты же вроде говорил, что ты родосец.

— Я родосец, — подтвердил Соклей.

— Он, должно быть, где-нибудь об этом вычитал, — пояснил Менедем. — Он у нас много всего читает.

Соклей затруднялся сказать, что сквозило в улыбке его двоюродного брата: гордость или насмешка? «И то и другое», — решил он.

— Снова небось твой приятель Геродот? — спросил Менедем.

— Нет, это исторические сочинения Фукидида, — ответил Соклей.

— Исторические сочинения, — благоговейно произнес хозяин таверны. — Грамота — ну разве это не чудо? Я сам не больно-то силен в чтении и письме, да мне это не особо и нужно, но все равно — разве грамота — это не чудо?

— Разве грамота — это не чудо? — с озорным видом эхом повторил Менедем, когда они с Соклеем двинулись к ближайшей лавочке, торгующей съестным.

— Да заткнись ты, — не выдержал Соклей, что лишь еще больше развеселило его двоюродного брата.

Соклей раздраженно продолжил:

— Натурфилософы считают, что в землетрясениях виноват вовсе не Посейдон, а что это такое же явление природы, как волны, гонимые ветром.

— Вряд ли я смогу в это поверить, — сказал Менедем. — Волны и ветер — тут все ясно, а что может вызвать землетрясение?

— Никто не знает этого наверняка, — ответил Соклей. — Но существует гипотеза, будто бы газ движется через подземные каверны и это толкает землю то туда, то сюда.

Он всегда находил это предположение вполне здравым и логичным. Менедем, однако, воспринял его совсем иначе. Он издал такой восхищенный вопль, что несколько проходивших мимо наемников резко обернулись и уставились на него.

— Земля пускает газы! Вот это да! Ловко придумано! Вместо Колебателя земли Посейдона мы получим Киамоса — Земляного Пердуна, Поклонимся же ему! — И он выставил зад.

— Никому и в голову не приходило объявлять божеством боб, пока ты только что этого не сделал, — сурово ответил Соклей, борясь с желанием пнуть двоюродного брата в ту часть тела, которую он выставил. — Порой ты критикуешь мой образ мыслей, но сам, оказывается, куда больший богохульник, чем я. Знаешь, что я тебе скажу? Видно, ты начитался Аристофана, и у тебя все перемешалось в голове.

Менедем запротестовал:

— Ничего подобного. И я объясню тебе почему. Аристофан шутя высмеивает богов, и точно так же поступаю я. Но когда ты говоришь, что не веришь в них, ты не шутишь.

Соклей фыркнул. В этом было больше правды, чем ему самому хотелось бы признать.

Вместо того чтобы подтвердить правоту Менедема, он сказал;

— Пошли, дадим знать тому парню, что ищем пассажиров.

— Хорошо! — Менедем издал неприличный звук. — Земляной Пердун! — захихикал он.

Соклей пожалел, что вообще заговорил о естественных причинах землетрясений.

Чтобы хоть как-то отомстить — а может, и в порядке искупления, — он чуть ли не волоком притащил Менедема в храм Посейдона.

Так и есть — среди пожертвований стояла статуя, изображавшая Ариона верхом на дельфине.

Соклей поцокал языком.

— Она не такая прекрасная, как я думал. Видишь, какой застывшей и старомодной она выглядит?

— Арион выпрыгнул из моря уже давно, — рассудительно заметил Менедем. — Не можешь же ты ожидать, чтобы статуя выглядела так, будто скульптор изваял ее только вчера?

— Думаю, ты прав, — ответил Соклей. — Но все равно…

— Нет. Даже не начинай, — сказал Менедем. — Если бы даже ты возлег с Афродитой, то наверняка бы жаловался, что она оказалась не так хороша в постели, как ты ожидал.

«Если бы я возлег с Афродитой, то это она бы жаловалась, что я оказался не так хорош в постели, как она ожидала, — подумал Соклей. — Хотя, может, и нет. Она ведь богиня и знала бы наперед, что я из себя представляю, верно?»

Он почесал в затылке и, поразмыслив немного, сказал:

— Вопрос в том, сколько богов могут видеть будущее, порядком запутанный и сложный, тебе не кажется?

— Лично мне кажется, что ни один нормальный человек не разберет, о чем ты толкуешь, — ответил Менедем.

Соклей почувствовал себя глупо, поэтому обрадовался, когда Менедем продолжил:

— Давай лучше вернемся к лодке и посмотрим, не явились ли на берег какие-нибудь пассажиры, желающие попасть на запад.

— Давай, — согласился Соклей.

Когда они покинули огороженный участок храма, он вздохнул.

— Если бы не это святилище, мыс Тенар был бы почти самым нечестивым местом из всех, где мне когда-либо довелось побывать.

— Это не Дельфы, — подтвердил Менедем, — но в Дельфах мы уж точно не подобрали бы наемников, желающих попасть в Италию, верно?

На это Соклей ничего не смог возразить.

Зато он мог всю дорогу до берега внимательно приглядывать за ворами и мошенниками, чем старательно и занимался. То, что они оба добрались до лодки неограбленными, тойкарх «Афродиты» приписывал своему орлиному взгляду.

Когда Соклей с Менедемом появились на берегу, с Диоклеем разговаривали двое загорелых мужчин с обветренными лицами и со шрамами на руках, ногах и щеках. Начальник гребцов, казалось, был с ними запанибрата: если не считать отсутствия шрамов, он сам мог бы сойти за одного из наемников.

— А вот и наши шкипер и тойкарх, — сказал келевст. — Они расскажут вам все, что вы хотите знать.

— Двенадцать драхм за проезд до Сиракуз, как мы слышали? — спросил один из наемников. — Верно?

Соклей покачал головой.

— Двенадцать драхм, чтобы добраться до Тарента, — пояснил он. — Не знаю, зайдем ли мы вообще в Сиракузы. И пока мы не выясним, как идет война с Карфагеном, я не смогу вам этого сказать.

— Двенадцать драхм за проезд до Италии — немалые деньги, — проворчал второй наемник, — тем более что мне придется самому покупать себе жратву.

— Так уж принято, — заметил Менедем. — Так всегда делается. Ты ведь не ждешь, чтобы я изменил общепринятые правила?

С точки зрения Соклея, глупо было выдвигать подобные аргументы, но он вовремя захлопнул рот: его двоюродный брат лучше знал, как торговаться с наемниками.

— Хорошо, хорошо, — сказал второй воин. — Когда вы собираетесь отплыть?

— У нас хватит места для пяти или шести пассажиров, — ответил Менедем. — Мы останемся здесь до тех пор, пока не наберем всех или пока не решим, что набрать такое количество нам не удастся.

— Что ж, считай, один пассажир у вас уже есть, хотя деньги вы, ребята, берете несусветные, — заявил первый наемник. — Это я — Филипп.

— Два пассажира, — поправил его второй эллин. — Меня зовут Калликрат, сын Эвмаха.

— А я — сын Мегалка, — добавил Филипп. Он указал на «Афродиту». — Значит, сегодня вы не отплывете?

— Нет, если только вдруг не объявятся еще трое или четверо пассажиров, — заверил его Соклей. — А кроме того, у нас тут есть кое-какие дела. Давайте договоримся так. Приходите на берег каждое утро ближайшие несколько дней, и тогда мы без вас никак не уйдем.

— Хорошо, — сказал Филипп.

Калликрат кивнул в знак согласия.

Оба они легко зашагали прочь, обратно в город, который стремительно разрастался на Тенаре.

— Что ж, двое у нас уже есть, — сказал Менедем Соклею. — Не так уж плохо, ведь мы стоим на якоре всего один день.

— Да, не так уж плохо, если только нам вообще сойдет с рук то, что мы сюда явились, — ответил Соклей. — Имейся тут настоящая гавань, куда заходят честные люди, нам бы не пришлось бросать якорь в стороне от берега.

— Это и есть гавань, куда заходят честные люди, — возразил Менедем с улыбкой, которую, без сомнения, считал обезоруживающей. — Мы ведь здесь, верно?

— Да, и все же я хотел бы, чтоб нас тут не было, — ответил Соклей.

Улыбка его двоюродного брата стала кислой. Но Менедем все-таки сел вместе со всеми в лодку и вернулся на «Афродиту».

Соклей приподнял бровь, когда они взобрались на акатос.

— Что-то не похоже, чтобы ты решил провести ночь на берегу, честный человек.

На этот раз Менедем не выдержал:

— Да заткнись ты!

Из чего Соклей сделал вывод, что его шпилька попала в цель.

* * *

На следующий день они заполучили еще одного пассажира, критского оружейника, изготовлявшего пращи. Звали его Ройкос.

— Я так рад отсюда убраться, — сказал он. Его протяжный дорийский акцент был куда заметнее, чем у родосцев. — Здесь все кошмарно дорого, и я проедаю свое серебро в ожидании, когда кто-нибудь сделает заказ. Не думаю, что мне будет так сложно найти работу по ту сторону моря. В тех местах всегда где-нибудь да идет война.

Он попытался сбить цену, которую назначил Соклей, но тот отказался торговаться, ибо не сомневался, что Ройкос не хочет оставаться на Тенаре. Оружейник долго жаловался, но потом сдался и сказал, что тоже будет приходить на берег каждое утро.

На протяжении следующих трех дней ни один человек не выказал никакого интереса к путешествию в Италию. Менедем на баке постоянно ворчал и весь кипел от негодования.

Соклей попытался его утешить:

— Павлины откладывают все новые яйца. А пассажиры обязательно появятся, подождем еще.

— Не ты один хочешь убраться отсюда, — огрызнулся Менедем. — Или, думаешь, мне больно нравится здесь торчать?

Соклей изумленно уставился на него.

— Я полагал, ты счастлив, как свинья, купающаяся в желудях.

— Я что, похож на идиота? — негромко спросил его двоюродный брат. — Я просто храбрюсь перед командой. Значит, я и тебя одурачил, вот как? Это славно. Мы пришли сюда, чтобы заработать деньги, но я буду благодарить всех богов, когда мыс скроется за горизонтом.

Подергав себя за бороду, Соклей пробормотал:

— Ты не так прост, каким кажешься на первый взгляд.

— Это комплимент или обвинение? — засмеялся Менедем.

* * *

Когда моряки доставили их на следующее утро на берег, Филипп, Калликрат и Ройкос уже ожидали там. И, как и в предыдущие несколько дней, Соклей сказал:

— Сегодня вряд ли, если только нам не повезет.

Наемники заворчали себе под нос ругательства.

И тут Менедем указал в сторону хижин и палаток:

— Смотрите-ка! Кажется, кое-кто хочет нас видеть.

И верно, к берегу трусил человек. Он был в тунике и сандалиях, а в холщовом мешке явно нес воинские доспехи.

— Эй, вы! — окликнул он моряков. — Я слышал, вы отплываете в Италию, это правда?

— Да, так и есть, — ответил Соклей.

— Я дам вам четверть мины, если вы доставите меня туда, — предложил незнакомец. — И если вы отплывете немедленно.

Соклей и Менедем переглянулись. Этот человек не просто хотел попасть в Италию, ему срочно требовалось попасть туда.

— Ты будешь лишь четвертым нашим пассажиром, — проговорил Соклей. — А мы вообще-то надеялись набрать шесть.

— Сколько вы берете с каждого за проезд? — поинтересовался вновь прибывший.

— Двенадцать драхм, — ответил Соклей.

Они с Менедемом опять переглянулись, на этот раз уже не с таким энтузиазмом. Если бы рядом не стояли три других наемника, Соклей мог бы назвать цену повыше.

— Тогда — порядок. Я дам вам, — вновь прибывший помедлил, чтобы подсчитать на пальцах, — тридцать шесть драхм за то, чтобы отплыть сегодня.

Он порылся в холщовом мешке и вытащил небольшой кожаный мешочек, в котором позвякивали монеты.

Филипп и Ройкос что-то пробормотали себе под нос.

Ройкос уставился на нового парня с толстым кошельком — а может, на сам кошелек. Соклей не сомневался, что они тоже поняли: если человек так швыряется деньгами, то у него наверняка имеется к тому веская причина.

— Подожди, — проговорил Соклей. — Сначала скажи, кто ты такой и почему так торопишься покинуть Тенар.

Менедем нахмурился, но его брат притворился, что не замечает этого. Ну и пусть себе хмурится на здоровье. Прибыль прибылью, однако Соклей не желал помогать убийце скрыться от правосудия — если какое-либо правосудие вообще существовало здесь, на самой южной оконечности материковой Эллады.

— Меня зовут Алексидам, сын Алексиона, — ответил наемник. — Я с Родоса. Как и вы, насколько я слышал.

Соклей кивнул. Выговор Алексидама не очень отличался от его собственного.

Парень продолжал:

— Я… поспорил с капитаном по имени Диотим. И все его люди ищут меня — или вскоре будут искать.

Калликрат ткнул в него пальцем.

— Так это ты тот парень, который переспал с мальчиком Диотима? На твоем месте я бы тоже поскорее убрался с Тенара.

Теперь Соклей узнал все, что хотел знать. И его брат тоже.

— Заплати моему тойкарху прямо сейчас, — сухо велел Менедем. — Что-то говорит мне, что твоя благодарность поуменьшится, как только Тенар скроется за горизонтом.

Алексидам свирепо уставился на него, из чего Соклей заключил, что его двоюродный брат прав. Но наемник начал отсчитывать афинские драхмы со знакомым изображением совы. Соклей принял монеты без единого слова и с абсолютно бесстрастным выражением лица. Аттические драхмы были тяжелее родосских, поэтому он получил от Алексидама больше серебра, чем ожидал. Но если Алексидама это не беспокоило, то и Соклей не считал нужным упоминать о разнице. Расплатившись, новый пассажир нетерпеливо спросил:

— Теперь мы можем отплыть? — Он тревожно оглянулся через плечо.

— А как насчет нас? — хором воскликнули три других наемника. И так же в унисон продолжали: — Мы не взяли с собой пожитков.

Менедем принялся распоряжаться.

— Сходите за ними, — быстро велел он. Потом повернулся к Диоклею. — Забери этого парня на «Афродиту». А вообще знаешь что, захвати-ка и нас с Соклеем. Боюсь, тут скоро станет очень весело.

— Спасибо, — сказал Алексидам, засовывая свой мешок на дно лодки.

— Не благодари меня, еще рано, — ответил ему Менедем. — Если начнется суматоха и остальные парни не явятся на борт, ты заплатишь и за их проезд тоже. Предупреждаю тебя заранее, так что потом не удивляйся.

— Это грабеж! — взвыл Алексидам.

— Называй, как хочешь, — холодно сказал Менедем. — Судя по всему, твои грязные делишки могут помешать мне заработать. Разумеется, если ты со мной не согласен, то всегда можешь обсудить ситуацию с Диотимом, или как там его зовут. Ну, что скажешь — по рукам или нет?

— По рукам, — выдавил наемник.

— Я так и думал, что ты проявишь благоразумие, — похвалил его Менедем.

Он взобрался в лодку. То же самое сделал и Соклей.

Моряки налегли на весла, навалившись друг на друга, и погнали лодку к «Афродите».

Как только все взошли на борт, Диоклей указал на берег. — Думаю, мы очень вовремя убрались оттуда, шкипер, — заметил он.

Вслед за начальником гребцов и Менедемом Соклей тоже посмотрел на берег. Там, глядя на «Афродиту» через отделявшее их от галеры водное пространство, стояли несколько человек; солнце блестело на мечах и наконечниках копий. Один из преследователей что-то закричал, однако акатос стоял слишком далеко, чтобы туда донесся крик. Но хотя Соклей и не мог расслышать слов, он сомневался, что кричавший отпускает Алексидаму комплименты.

— Не повезло трем остальным парням, — сказал Соклей Менедему. — Как мы заберем их, если на берегу будут болтаться воины?

Менедем пожал плечами.

— Мы в любом случае получим ту же плату.

— Думаю, мы все-таки должны попытаться их подобрать, — возразил Алексидам.

Это вовсе не удивило Соклея: кому понравится заплатить лишние тридцать шесть драхм за проезд.

В клетке на корме завопил павлин.

Алексидам подпрыгнул.

— Во имя египетской собаки, что там у вас такое?

— Павлин, — небрежно ответил Соклей. — Не обращай внимания.

— Павлин? — переспросил Алексидам. — Настоящий?

— Настоящий.

Соклей снова посмотрел на берег.

Он не мог сказать наверняка, но ему показалось, что он видит вернувшихся Филиппа, Калликрата и Ройкоса: по крайней мере, трое только что пришедших на берег людей пристально смотрели в сторону торговой галеры.

Погладив бороду, Соклей поманил Менедема. Склонившись друг к другу, братья стали вполголоса переговариваться.

Вскоре четверо гребцов и Алексидам вновь спустились в лодку «Афродиты». Лодка направилась к выкрашенному в голубой цвет пиратскому судну, стоявшему на якоре в нескольких плетрах от акатоса. Диотим и его громилы поспешили вдоль берега, мимо которого шла лодка.

Она приблизилась к пиратскому судну, а когда вернулась на «Афродиту», в ней сидели только гребцы, которые снова вскарабкались на борт акатоса.

Взбешенные наемники на берегу начали что-то кричать пиратам, сложив ковшом ладони. Пираты тоже принялись орать в ответ. Однако обе стороны не добились взаимопонимания. На что и рассчитывал Соклей.

Он тихо сказал гребцам:

— Думаю, теперь можно попытаться подобрать остальных. Скажите им, чтобы поторапливались. Если они не поспешат или если люди Диотима начнут угрожать вам, поворачивайте и возвращайтесь.

На этот раз Менедем полностью согласился с двоюродным братом.

Лодка с гребцами под командованием Диоклея снова пошла к берегу. Она еще не успела причалить, как трое наемников, которые хотели попасть в Италию, вошли в воду, и гребцы помогли им взобраться в лодку. Они вернулись на «Афродиту» прежде, чем Диотим и его товарищи догадались побежать в их сторону.

Вот гребцы поднялись на акатос. Вот на него взошли Ройкос, Калликрат и Филипп, И вот вслед за ними на торговую галеру взошел Алексидам, который лежал на дне лодки с тех самых пор, как пиратский корабль закрыл ее на мгновение от взоров Диотима и его людей.

Алексидам пожал руку Соклею.

— До чего же ловко и умно придумано! Тебе следовало бы быть адмиралом.

Соклей покачал головой.

— Эту честь я, пожалуй, уступлю своему двоюродному брату.

Он поискал глазами Менедема, чтобы предложить ему немедленно отплыть. Но Менедем уже ушел на нос и подгонял моряков, втаскивающих якоря на крамболы. Что ни говори, но капитаном он был превосходным.

И Соклея это вполне устраивало.

* * *

Три дня спустя после того как Тенар остался позади, «Афродита» плыла на северо-запад к Закинфу.

— Я чувствую себя Одиссеем, наконец возвращающимся домой, — сказал Менедем, указывая вперед. — Вон там, впереди, Кефалления, а к северо-востоку от нее — Итака.

— Надеюсь, ты не собираешься там останавливаться или идти на Керкиру? Ты ведь хотел двинуться прямо через Ионическое море в Италию, — напомнил брату Соклей.

Он вздохнул и добавил:

— Гомер — это прекрасно, но согласись, что торговля важнее.

Менедем засмеялся и указал на него пальцем.

— Ты меня не одурачишь. Тебе плевать на торговлю, братец. Ты просто хочешь повидать эти острова. Боюсь, мне придется силком вытаскивать тебя с Закинфа.

— Это любопытное место, — согласился Соклей. — Остров, кстати, до сих пор покрыт лесом, как и описывал поэт. И люди там говорят на любопытном диалекте. Все это очень интересно.

— Интересно? — покачал головой Менедем. — Лично я не могу понять и половины того, что они говорят. Тамошнее наречие почти такое же скверное, как у македонцев.

— А я без особого труда его понимаю, — сказал Соклей. — Оно просто старомодное. Но ты уверен, что не хочешь подойти к берегу и пересечь море в самом узком месте? Мы бы провели на воде всего одну ночь… Самое большее — две, если бы двинулись так. А если мы поплывем прямо, то проведем пять или шесть дней там, где не видно будет земли.

— Знаю. Но у меня есть на то свои причины.

Менедему больше не требовалось ничего говорить — в конце концов, он был капитаном «Афродиты». И Соклей не стал спорить, по крайней мере, вслух.

Однако он вопросительно приподнял бровь, и Менедем неожиданно для себя пустился в объяснения:

— Во-первых, большинство торговых судов плывет от Керкиры в Италию напрямик, потому что это самый короткий путь.

— Именно, — сказал Соклей. — Почему же ты хочешь сделать по-другому?

— Потому что все пираты в округе — эллины, эпироты, иллирийцы, тирренцы — знают, каким путем обычно следуют торговые корабли. И пираты кружат там, где Адриатика переходит в Ионическое море, словно грифы вокруг мертвого быка. Хоть прогулка через открытое море длиннее, зато безопаснее.

— Ну что же. — Соклей развел руками. — Звучит вполне разумно, но ты сказал, что это одна из причин. Значит, есть и другие?

— Тебе что, больше нечем заняться, кроме как пытать меня, медленно поджаривая на вертеле? — спросил Менедем.

— Приношу свои глубокие извинения, о почтеннейший. — Когда Соклей говорил таким вежливо-ироническим тоном, это значило, что он не на шутку разозлен. И он действительно не замедлил нанести брату жестокий удар. — Если что-нибудь пойдет не так, наши отцы уж точно тебя поджарят — в этом можешь не сомневаться. Так почему бы тебе не попрактиковаться заранее, отвечая на мои вопросы?

Мысль о том, что ему придется что-то объяснять отцу, заставила Менедема сплюнуть в подол туники.

— Надо же, какая забота, — издевательски заявил он Соклею.

Тот принял невинный вид. Настолько невинный, что Менедем не выдержал и разразился хохотом.

— Вторая причина, почему я не хочу останавливаться на Керкире, — пояснил он, — заключается в том, что этот остров — одно из самых мрачных мест в мире.

— Неудивительно, после всех войн, которые Керкира проиграла, — сказал Соклей. — И именно здесь началась Пелопоннесская война, опустошившая всю Элладу. Но Керкира теперь свободный и независимый остров. — Он снова поднял бровь — на этот раз еще более иронично.

— Да уж, Керкира теперь о-очень свободная и независимая. — Менедем тоже поднял бровь и процитировал поговорку: — «Керкира свободна — срать там, где захочет».

Его двоюродный брат фыркнул.

— Что ж, ладно. Может, это даже к лучшему, что мы не будем высаживаться на том острове. Боюсь, ты бы не в добрый час вспомнил там это изречение, выпив порядком вина, и тебя бы пырнули ножом.

Вероятно, так бы и случилось, поэтому Менедем не стал спорить.

Вместо этого он сказал:

— Я бы только хотел, чтобы ветер не дул нам все время в морду. Нам придется всю дорогу грести. Но так обычно и бывает во время плавания на северо-запад.

Поскольку на борту теперь находились пассажиры, да еще павлиньи клетки занимали на баке много места, на юте было теснее, чем всегда.

— Вы держите курс прямиком в гавань Тарента, да? — спросил Филипп.

Менедем с трудом подавил смех, Соклей тоже. Но вот Диоклей рассмеялся от души, а вместе с ним Алексидам и Ройкос. Уж они-то знали, какое это неточное дело — навигация.

Повернувшись к наемнику, Ройкос заговорил на протяжном дорийском:

— Скажи, часто ли ты плавал по морю?

— А какое это имеет отношение к делу? — спросил Филипп.

Вот теперь Менедем все-таки засмеялся. Он просто не смог удержаться. И смеялся он не один.

— О почтеннейший, — проговорил капитан «Афродиты», — я плыву на северо-запад. Я стараюсь держаться курса как можно точнее. И если погода не испортится, мы приблизимся к италийскому берегу в паре сотен стадий от Тарента, а потом пойдем вдоль берега к городу. Если же погода испортится… — Он пожал плечами, ибо не хотел ни говорить об этом, ни думать.

Филипп выглядел невероятно удивленным, словно маленький мальчик, впервые узнавший, откуда берутся дети. По его тону было ясно, что он едва может поверить своим ушам.

— Но почему ты не можешь отправиться прямиком туда, куда хочешь попасть?

Подавив новый приступ смеха, Менедем терпеливо объяснил:

— Очень скоро мы потеряем землю из виду. Как только это случится, что поможет нам верно держать направление? Солнце, а ночью звезды. Ветер и волны. Вот и все. У меня нет магического указателя, который подсказал бы, в какой стороне север. Я бы хотел иметь такую штуку. Но, увы, Гефест никогда и никому не показывал, как ее смастерить.

— Знай я это наперед, остался бы лучше на Тенаре, пока не нашел бы генерала, который взял бы меня в свою армию, — с несчастным видом сказал наемник.

— Ты вполне еще можешь вернуться, — ответил Менедем.

Лицо Филиппа просияло, но ненадолго, ибо моряк тут же добавил:

— Если конечно, сумеешь проплыть такое расстояние.

— Может, дельфины понесут его, как понесли Ариона? — с надеждой предположил Соклей.

— Да вы надо мной потешаетесь! — воскликнул Филипп, и это была правда.

Наемник протиснулся мимо Менедема к корме «Афродиты». Там он и стоял, глядя на Закинф на юго-востоке, который постепенно становился все меньше и меньше. Но даже когда остров наконец исчез за горизонтом, Филипп все равно продолжал смотреть в ту сторону.

Сам Менедем воображал себя скорее Прометеем, чем Эпиметеем: он смотрел вперед, а не назад.

Пушистые белые облака плыли по небу с севера на юг. Волнение было небольшим, «Афродита» слегка подпрыгивала на волнах, но не настолько резко, чтобы даже салага вроде Филиппа перегнулся через борт.

Менедем негромко спросил Диоклея:

— Как ты думаешь, погода продержится до конца перехода?

Начальник гребцов пожал плечами.

— Лучше бы ты спросил об этом богов. Надеюсь, что продержится, по мне, так погодка — просто блеск, лучше не надо. Но все-таки сезон навигации едва начался.

— Может, надо было высадиться на Керкире? — спросил Менедем. — Пока еще не поздно туда повернуть.

Диоклей снова пожал плечами.

— Если разразится шторм, он все равно почти наверняка застанет нас в море. Однако у нас будет куда меньше шансов нарваться на пиратов, если мы двинемся вперед, — тут ты совершенно прав, шкипер. Шесть оболов против драхмы — примерно такие у нас шансы. Если человек не готов время от времени рисковать, то ему вообще нечего делать в море.

— И то правда. — Менедем собирался сказать еще что-то, но тут его отвлек вопль, донесшийся с бака.

Он увидел Алексидама, стоявшего там, засунув палец в рот.

Менедем закричал так, чтобы его было слышно на другом конце судна:

— Оставь павлина в покое, иначе пожалеешь!

— Я уже жалею. — Алексидам осмотрел окровавленный палец. — Кто бы подумал, что эта грязная тварь может так клеваться. У меня кровь течет!

— Сделай перевязку сам или найди моряка, который тебе поможет. — Менедем не выказал никакого сочувствия: ведь сколько бы ни платил за проезд Алексидам, любой павлин стоил дороже. — Тебе еще повезло, а то бы он мог клюнуть тебя так, что впредь бы пришлось сражаться с врагами, имея на руках всего девять пальцев.

— Если такое случится, я потащу тебя в суд! — ответил Алексидам.

— Давай, не стесняйся, — беззаботно ответил Менедем. — Ты сам дразнил мой груз, и вся команда тому свидетели.

Алексидам мрачно посмотрел на капитана «Афродиты».

Менедем ответил ему таким же мрачным взглядом.

Если наемник надеялся запугать Менедема на его же собственном корабле, он был просто слабоумным. «Может, надо было позволить этому Диотиму разобраться с наглецом? Хотя я и вытянул из него тройную плату за проезд, — подумал Менедем, — от него одни неприятности. С другой стороны, всякий пассажир, который причиняет команде массу неприятностей, может, на свою беду, попросту не добраться до конечного пункта путешествия».

Диоклей подумал о том же.

— Было бы очень жаль, если бы парень свалился за борт, верно? — пробормотал он. — Это бы просто разбило мне сердце!

— Чтобы решиться на столь крайнюю меру, мы должны иметь очень веские основания, — ответил Менедем. — В противном случае гребцы начнут болтать в тавернах, и потом уже никто не захочет выйти с нами в море.

— Думаю, ты прав, — ответил начальник гребцов. — Но если верить моему чутью, никто не будет сильно горевать по этому придурку.

— Не искушай меня, Диоклей, потому что уж я-то точно не буду по нему горевать! — заявил Менедем.

Келевст кивнул и рассмеялся.

Менедем оставил на веслах двадцать человек, меняя гребцов через каждую пару часов, чтобы всегда была наготове смена со свежими силами.

К тому времени как солнце впереди село, они были в море одни. Носовые якоря со всплеском упали в воду. Гребцы съели хлеб, оливки и сыр и выпили вино. Так же поужинали и наемники.

— Мы и вправду пробудем в открытом море несколько дней? — спросил Алексидам. — Боюсь, я не взял с собой достаточно еды. Можно мне забросить удочку с борта?

«Да, или тебе придется голодать», — подумал Менедем.

Но Соклей предложил:

— Мы продадим тебе кое-что из припасов команды, по четыре обола в день.

— А я смотрю, вы еще хотите содрать с меня втридорога за еду? — сказал Алексидам с неприятной улыбкой.

— Пассажирам полагается брать собственные припасы — это знает каждый. А раз ты их не взял… — Соклей пожал плечами. — Кто в этом виноват?

— Я порядком торопился, когда покидал Тенар, — заметил Алексидам.

Соклей снова пожал плечами.

— А в этом кто виноват? — спросил он с безупречной вежливостью и с абсолютно серьезным лицом.

До Алексидама не сразу дошло, что над ним насмехаются. А когда он это понял, то, прорычав проклятие, схватился за эфес меча.

— Помни, где находишься, приятель, — осадил его Менедем.

Он гадал — не придется ли ему добавить еще кое-что, если наемник с Родоса окажется слишком тупым, чтобы понять намек.

Но Алексидам огляделся по сторонам и не увидел ни единого дружеского лица. Он не увидел также ни малейшего намека на землю на горизонте. Его рука резко отодвинулась от эфеса, как будто тот внезапно стал раскаленным.

Менедем отправил Калликрата и Филиппа спать на бак; они явно не собирались доставлять морякам никаких неприятностей. Два других наемника разделили с ним и Соклеем корму — поэтому там было тесновато, но все же оставалось место, чтобы вытянуться.

Гребцам на банках пришлось прислониться к корабельной обшивке, чтобы не упасть во сне.

* * *

Когда Менедем проснулся на следующее утро, волны стали выше. Ветер посвежел и принес больше облаков с севера. Восходящее солнце было слишком красным, и капитану «Афродиты» это не понравилось.

— Кажется, мы движемся навстречу шторму, — сказал он Диоклею, надеясь, что начальник гребцов развеет его опасения.

Но Диоклей кивнул.

— Похоже на то, шкипер. Только одно радует: нет больше рядом берегов, к которым нас могло бы прибить. Между нами и ближайшей землей много стадий. Если судно выдержит шторм, все будет в порядке.

— Давай примем меры, чтобы оно выдержало, — сказал Менедем. — Лучше уж перестраховаться.

К его огорчению, Диоклей снова согласно кивнул.

Когда Менедем отдал приказ, все моряки, не сидевшие на веслах, поспешили его выполнить. Из этого капитан заключил: они тоже думают, что надвигается шторм.

— Позаботьтесь о том, чтобы клетки с павлинами были крепко привязаны! — крикнул Соклей. — Нельзя позволить, чтобы хоть одну из птиц смыло за борт.

К тому времени как люди кончили работать, паутина канатов надежно прикрепила клетки к кораблю.

Филипп приблизился к Менедему и нервно спросил:

— Надвигается… шторм?

— Только Тучегонитель Зевс знает это наверняка, — ответил Менедем, наблюдая за большими черными тучами, накатывающими с севера и застилающими небо. — Но мы не хотим рисковать.

Филипп кинул и отошел.

Наемник рассчитывал, что Менедем успокоит его, но капитану было не до него. Остальные наемники не задавали вопросов. Они и сами видели, к чему все идет.

— Вот за что я не люблю Ионическое море, — сказал Диоклей. — Шторм начинается, как только выходишь из Адриатики, и бушует потом всю дорогу.

— Как думаешь, насколько сильным он будет? — спросил Менедем.

Начальник гребцов почти всю жизнь провел в морях, и Менедем высоко ценил его опыт.

«А ведь я и сам жду, чтобы меня успокоили», — подумал юноша.

Диоклей пожал плечами.

— Посмотрим. Я видел небеса и получше, но никогда ничего нельзя знать заранее.

Ветер продолжал крепчать. Он менял направление до тех пор, пока не превратился в северный. От него веяло холодом, словно там, где он зародился — где бы это ни было, — зима еще не решила уступить место весне.

Волны становились все выше и сильнее. Акатос слегка покачивался при каждом ударе. Калликрат зажал рот рукой и бросился к борту. Соклей криво улыбнулся. Качка станет еще хуже, шторм только начинается, он ясно это видел.

Спустя примерно час пошел дождь. К этому времени на небе осталась лишь узкая синяя полоска на юге, все остальное стало грязно-серого цвета. И вот уже от хорошей погоды осталось одно воспоминание.

Дождь, хлещущий Менедему в лицо, был холодным и мерзким. Менедем изо всех сил старался направлять «Афродиту» на северо-запад, но без солнца не мог судить, насколько удачны его усилия.

Диоклей думал о том же, потому что заметил:

— Навигация провалилась в Тартар, верно?

— Можно и так сказать. — Несмотря ни на что, Менедем очень старался говорить жизнерадостным голосом. — Ничего, Италия все-таки довольно большая. Мы вряд ли промахнемся и проплывем мимо.

Наградой ему был смех келевста.

— Это хорошо, капитан. Знаешь, куда я сейчас хотел бы махнуть, не промахнувшись? В портовый кабак.

— Будь плавание все время легким, любой дурак мог бы ходить в моря.

Менедем наслаждался стихией: ему нравилось, как дрожат доски у него под ногами и как море сопротивляется рулевым веслам.

Управлять такими рулевыми веслами — одно удовольствие. Он в который раз убеждался, как прекрасно поработали Кхремий и остальные плотники. Капитан мог удерживать «Афродиту», как хотел, и на том курсе, на котором хотел, выбирая его по перемене ветра и волн. До починки весел для этого требовалось куда больше усилий.

Вдалеке пурпурное копье света пронзило небо и воткнулось в море. Когда сквозь свист и шелест дождя прогремел гром, Диоклей потер свое кольцо с изображением Геракла Алексикакия. Менедем пожалел, что у него тоже нет такого кольца. Молния легко могла уничтожить судно, а суда, казалось, просто притягивали молнии.

Еще одна вспышка, на этот раз ярче. Новый раскат грома, на этот раз сильнее. Менедем изо всех сил старался об этом не думать. Он все равно ничего не мог поделать против молний. Волны били в борта акатоса все яростней. Спустя некоторое время морская вода стала перехлестывать через борт.

— Хотел бы я, чтобы борта у нас были повыше, — сказал Менедем. — Пятиярусник Птолемея легко смог бы пройти по волнам, которые нас захлестывают.

— Этот пятиярусник Птолемея все еще в Эгейском море, — ответил Диоклей. — И над ним, наверное, светит солнце.

— К воронам его, — заключил Менедем.

Диоклей приподнял бровь.

Менедем повторил свои слова, на сей раз громче. Диоклей кивнул, показывая, что понял. Ветер начал выть и свистеть в такелаже. Менедем склонил голову к плечу, оценивая снасти от ахтерштага до бакштага. Судя по звукам, им не грозило немедленное падение… пока не грозило.

Соклей добрался до юта. Как и все остальные на борту «Афродиты» — включая самого Менедема, — он смахивал на вымокшего щенка. Вода капала с его носа и бороды. Он что-то сказал, по крайней мере, губы его шевельнулись, но Менедем не разобрал ни слова. Тогда Соклей заорал прямо в ухо брату:

— Как у нас дела?

— Мы держимся на воде! — закричал в ответ Менедем.

Это было не таким уж большим утешением, но, как и на вопрос Филиппа, Менедему больше нечего было ответить. Он закричал снова:

— Как там наши павлины?

— Насквозь промокли, — ответил тойкарх. — Избыток влаги может отрицательно повлиять на хумор человека и вызвать мокроту в легких. Остается надеяться, что с птицами такого не бывает.

Менедем недовольно поморщился — к сожалению, этот всезнайка был прав. Когда речь шла о павлинах, им оставалось лишь надеяться. Менедем ненавидел такие ситуации. Ему хотелось всегда хоть как-то влиять на события. Он был капитаном судна и в море обычно многое было в его власти, но что он сейчас мог поделать с расстройством хумора… или что там вызывает болезнь? Ничего не мог — и прекрасно это сознавал. Самые лучшие лекари и то далеко не всесильны. Ну что же… Придется надеяться на лучшее.

— Клетки хорошо закреплены? — спросил Менедем.

Вот тут, если придется, он сможет что-то предпринять.

Но Соклей кивнул.

— Скорее судно потонет, чем они отвяжутся.

— Не говори так! — воскликнул Менедем.

Он благодарил богов, что единственный слышал эти слова. И очень надеялся, что ветер отнес слова так, что даже боги не смогли их расслышать.

— Мы потонем?

Соклей не казался испуганным. Как обычно, он говорил заинтересованно, с любопытством. Как будто просто участвовал в философской дискуссии и это вовсе не было вопросом его жизни и смерти.

— Не думаю, — ответил Менедем. — Во всяком случае, если шторм не станет сильнее.

Однако шторм как раз становился сильнее: ветер дул все яростнее и завывал в снастях все пронзительнее. Менедем понятия не имел, сколько уже длится непогода, он мог прикинуть время, лишь видя солнце, движущееся по небосводу, а солнце давно исчезло.

Менедем развернул «Афродиту» прямо против ветра. Качка на киле стала сильней, он чувствовал, что каждые несколько ударов сердца судно как будто то карабкается на холмы, то скатывается в долины. Но теперь корабль, по крайней мере, не раскачивался из стороны в сторону, а таран и водорез гарантировали, что акатос не зачерпнет слишком много воды.

Таким вот образом торговая галера прокладывала путь на север. Пара больших волн разбилась о форштевень, но и только. Соклей пробрался вперед и помахал рукой, чтобы дать знать Менедему — павлины пока в порядке.

Менедем хотел было помахать в ответ, но не осмелился снять ладонь с рукояти рулевого весла даже на мгновение.

Небо стало еще чернее. Сперва Менедем испугался, решив, что шторм вновь усиливается, но потом понял, что просто надвигается ночь.

— Хочешь, я тебя сменю, шкипер? — предложил Диоклей. — Ты уже очень давно правишь судном.

Пока келевст не упомянул об этом, Менедем и не осознавал, как вымотался. Но он и впрямь слишком долго простоял на одном месте. Ноги ныли, руки и плечи болели, рукояти рулевых весел заставляли болезненно отдаваться в теле каждый новый толчок морских волн. Менедем открыл было рот, чтобы ответить начальнику гребцов, но вместо этого зевнул.

— Ты справишься? — спросил он.

— Думаю, да, — ответил Диоклей. — Если почувствую, что устал, кликну одного из гребцов, чтобы он ненадолго меня сменил. У нас полно людей, которые провели в морях достаточно времени, чтобы изредка практиковаться в управлении судном. Все, что нужно, — это держать «Афродиту» прямо по ветру, так?

— Я не хочу, чтобы волны били в борта, — ответил Менедем. — Тогда мы все можем шлепнуться на задницы.

Диоклей снова потер свое кольцо.

— Ты прав. Иди поспи немного, если сможешь.

Менедем сомневался, что сможет заснуть, когда «Афродита» подпрыгивает на волнах и дождь льет как из ведра. И все-таки он улегся на юте, даже не позаботившись о том, чтобы укрыться. Какой смысл укрываться в такую-то погоду? Он закрыл глаза…

А когда открыл их, все еще было темно. Менедем сперва усомнился, что вообще спал, но тут заметил, насколько более плавным стало движение галеры. Дождь все еще лил, но уже не был таким сильным.

— Сколько сейчас времени? — спросил он человека, стоявшего на кормовых веслах.

— Точно не скажу, капитан, но за полночь уже перевалило, — ответил тот.

Это был не Диоклей, а плотный моряк по имени Хагесипп.

— Давно сменился начальник гребцов? — поинтересовался Менедем.

— Я совсем недолго стою на кормилах, — пояснил Хагесипп. — Он передал мне их как раз, когда погода стала улучшаться.

— Это похоже на него.

Менедем зевнул и потянулся. У него все еще ныло все тело, но пора было возвращаться к своим обязанностям. Ведь как-никак «Афродита» была его судном.

— Теперь я возьму рулевые весла, Хагесипп. Иди поспи. Можешь лечь на мое место, если хочешь.

— Если не возражаешь, капитан, я лучше вернусь на свою банку. Я привык спать на ней, когда мы в море.

И Хагесипп двинулся к середине акатоса.

— Как хочешь. — Менедем хлопнул моряка по голому плечу.

Хлопок прозвучал громче, чем он ожидал: его рука была мокрой, как и тело Хагесиппа.

Теперь, когда дождь стал не таким сильным, сквозь его шум можно было расслышать храп. Гребцы, не сидевшие на веслах, торопились отдохнуть, пока есть такая возможность. Менедем вспомнил о павлинах: как они перенесли шторм?

Он пристально посмотрел в сторону бака, надеясь увидеть там длинную, угловатую фигуру Соклея, вырисовывающуюся на фоне неба. Не увидев двоюродного брата, капитан слегка рассердился. Он знал, что это глупо — Соклей тоже имел право на отдых, — но ничего не мог с собой поделать.

Поскольку Менедем был раздражен, он не сразу понял, что на севере видны звезды. Дождь ослабел, превратился в моросящий, а потом и вовсе кончился. Над «Афродитой» проносились облака. К тому времени как розовоперстая Эос начала раскрашивать восточный небосклон, шторм стих как и не бывало.

Диоклей открыл глаза, увидел, что Менедем стоит на рулевых веслах, и сказал:

— Что ж, я не сомневался, что увижу тебя именно здесь. Когда ты принял вахту у Хагесиппа?

— Где-то после полуночи, — пожав плечами, ответил Менедем. — Так он мне сказал, и откуда мне знать точнее?

— Неоткуда, — согласился келевст.

Он встал, потянулся, как недавно потянулся Менедем, и огляделся по сторонам.

— Хорошая погодка установилась после шторма.

— Я бы предпочел хорошую погоду вместо шторма, а не после него, — сказал Менедем.

Диоклей рассмеялся.

Легко смеяться под голубыми небесами посреди тихого, спокойного моря. Менедем тоже засмеялся.

Вскоре после этого проснулись моряки. И Соклей, который спал между рядами павлиньих клеток.

— Все птицы хорошо выглядят! — крикнул он Менедему.

Потом снял хитон, чтобы высушить его, и стал расхаживать голым, как большинство моряков.

Менедем решил последовать его примеру. Голышом оказалось куда удобней, чем в промокшей шерсти.

Менедем приказал тем морякам, что не гребли, достать несколько имевшихся на «Афродите» деревянных ведер и начать вычерпывать воду, которую они набрали во время шторма. Это было медленной, тяжелой работой. Но Менедем знал, что лучшего способа, чем вычерпывать воду ведрами, не существует, а обойтись без этого нельзя.

— Где мы находимся, капитан? — спросил наемник Филипп. — Меня всего перетряхнуло и вывернуло наизнанку во время этого ужасного шторма.

— Где-то в Ионическом море, — ответил Менедем.

Судя по виду Филиппа, он желал бы получить более точный ответ. Менедем тоже желал бы получить такой ответ, но не знал, откуда его взять.

— Я не смог бы сказать тебе точней, если бы даже погода осталась идеальной. Если мы правильно плывем на северо-запад, то рано или поздно увидим итальянский материк. Как только мы его увидим, обещаю, мы найдем Тарент. Этого тебе довольно?

— Пожалуй, — с сомнением проговорил наемник. Содрогнувшись, он продолжал: — Это ведь был самый ужасный шторм, в который ты когда-либо попадал, да?

— Ничего подобного, — покачал головой Менедем. — Нам даже не пришлось опускать рей, — он указал на длинный рангоут, к которому крепился парус, — не говоря уж о том, чтобы выкидывать за борт груз, чтобы остаться на плаву. Мы попали в слабенький шторм, бывают и гораздо, гораздо хуже, уж поверь мне.

— Пусть поразит меня Зевс, если я еще хоть раз в жизни ступлю на борт лодки!

И с этими словами Филипп поспешно спустился с юта. Менедем даже не успел окатить наглеца водой за то, что тот обозвал его судно лодкой.

Соклей провел меньше времени в морях, чем Менедем. И он был более мыслящим человеком, способным куда ярче вообразить, что могло бы случиться, повернись все к худшему. Поэтому он перенес шторм тяжелее, чем его двоюродный брат.

И сейчас, в кои-то веки, Соклей почти обрадовался, что ему надо ухаживать за павлинами. Когда занят делом, не остается времени для праздных размышлений.

Он не мог позволить птицам разгуливать по палубе, пока моряки вычерпывали воду, — на тесном судне павлины бы всем мешали. Соклею не требовалось задавать птицам воду — по крайней мере, еще некоторое время: они получили ее достаточно во время шторма. Но он мог засыпать ячменя в их кормушки, что и сделал. У Соклея стало легче на душе, когда павлины с аппетитом принялись есть. Это был самый верный признак того, что шторм не причинил птицам вреда.

А еще он мог проверить яйца в клетках. Будучи человеком дотошным, Соклей точно знал, сколько яиц отложили павы. Одно яйцо, к его досаде, разбилось в тот же день, как его снесли, выпав из гнезда на доски палубы. Он сразу представил, что вместе с ним разбилась драхма. Сколько, интересно, богатый человек, не сумевший раздобыть павлина, заплатил бы за яйцо? Соклей не знал этого даже приблизительно, но ему не терпелось это выяснить.

Проверить гнезда было легче всего, когда павы покидали их, чтобы поесть. Елена высиживала уже пять яиц. Это не удивило Соклея — павлин спаривался с ней чаще, чем с любой другой павой, вот почему она и получила свое имя.

— Раз, два, три, четыре… — Соклей нахмурился. — А где же пятое?

Он наклонился поближе к клетке, рискуя вызвать недовольство Елены. Он увидел только четыре яйца. Нигде не валялось разбитой скорлупы, свидетельствующей, что одно яйцо выпало из гнезда во время шторма. Прутья клетки были слишком частыми, чтобы яйцо вообще могло выпасть. Соклей, нахмурившись еще сильней, перешел к следующей клетке.

Закончив кормить павлинов, он поспешил обратно на ют, расталкивая всех попадавшихся на его пути.

Должно быть, у него было очень красноречивое выражение лица, потому что Менедем, едва увидев брата, воскликнул:

— Что случилось?

— Пропали три яйца, — ответил Соклей. — Одно — из клетки Елены, второе — из клетки павы со шрамом на ноге и третье — у самой маленькой павы.

— Ты уверен? — спросил Менедем.

На лице Соклея отразилась такая обида, что Менедем пожалел о своем вопросе и сказал:

— Не сердись. Я вижу — ты уверен. А не могли они выпасть и разбиться во время шторма?

— Нет. Я и сам сперва об этом подумал. — И Соклей объяснил, почему, по его мнению, этого не могло случиться.

Менедем кивнул в знак согласия.

Соклей продолжал:

— Кто-то их украл. Сколько может стоить яйцо павлина? Не важно… Мы в точности не знаем, но ясно, что немало. В этом можно не сомневаться. И эти деньги принадлежат нам, а не вору. Мы честно заработали их.

То, что неведомый вор попытался воспользоваться результатами тяжелой работы, которую проделали они с Менедемом, взъярило Соклея. С ними поступили непорядочно, просто бесчестно!

— Мы вернем украденное, — заверил брата Менедем, а потом добавил уже не так бодро: — Надеюсь, вернем. Когда ты в последний раз пересчитывал яйца?

— Вчера утром, ответил Соклей.

— Перед штормом. — Менедем все еще говорил невесело. — Множество народу побывало с тех пор на баке — кто закреплял клетки, а кто просто глазел на павлинов. Все пассажиры интересовались ими. — Он потер подбородок. — Хотел бы я знать, кого эти птицы слишком уж заинтересовали?

Соклей тихо сказал:

— Я знаю, на кого бы я поставил.

— Я тоже, — ответил Менедем так же тихо. — Человеку, которому понадобилось так спешно подняться на борт, нельзя доверять ни на йоту. К тому же Алексидам — родосец. Он может лучше остальных представлять, сколько стоят яйца павлина. Что ж, мы это выясним.

Он повернулся к Диоклею, который прислушивался к разговору.

— Отбери десять человек, которым доверяешь больше всего. Если они на веслах, пусть их сменят другие. Им понадобятся кофель-нагели и ножи, но пусть никто не поднимает суматохи, когда мы будем обыскивать пожитки.

— Что станем делать, если поймаем вора? — поинтересовался Соклей.

— Если вором окажется один из гребцов, поколотим его лишим жалованья, высадим на берег в Таренте — и скатертью дорога этому поганцу, — ответил Менедем. — Если же вором окажется один из пассажиров… Что ж, что-нибудь придумаем.

Глядя на двоюродного брата, Соклей подумал, что не хотел бы оказаться на месте вора.

Диоклей собрал моряков у кормы. Келевст кивнул Соклею и Менедему, чтобы показать, что они готовы.

Соклей возвысил голос — он не мог говорить так звучно, как Менедем, но все его услышали:

— Украдены три павлиньих яйца. Мы собираемся их искать. А когда найдем, накажем вора. Пусть каждый вывернет свои пожитки, начнем с пассажиров. — Он посмотрел на наемников.

Филипп и Калликрат выглядели удивленными. Алексидам и Ройкос хранили бесстрастный вид. Ройкос был вторым по счету на подозрении у Соклея. Насколько тойкарх знал, Ройкос не совершил ничего незаконного, но для родосца все уроженцы Крита были ворами и пиратами — до тех пор, пока не доказывали обратное.

Ройкос стоял ближе всего к Диоклею и его поисковой команде.

— Покажи нам свой мешок, — велел ему начальник гребцов.

— Я буду внимательно следить, чтобы убедиться, что ты ничего не возьмешь. — С этими словами Ройкос протянул Диоклею кожаный мешок.

Келевст и пара моряков начали в нем копаться.

Соклей тем временем приглядывал за остальными наемниками.

— Стоять! — крикнул он Калликрату, когда тот хотел было двинуться к своему мешку. — Твоя очередь еще придет.

Алексидам стоял спокойно, наблюдая за происходящим так, как будто все это его не касалось.

«Очень странно, — подумал Соклей. — Может, я ошибся насчет него? Может, и Менедем ошибся тоже?»

Ошибиться на пару казалось ему не таким обидным. Диоклей осмотрел все — от оружия и одежды Ройкоса до его маленького мешочка с деньгами — и заключил:

— Яиц тут нет!

— Следующий — Калликрат, — велел Соклей.

Наемник нехотя протянул келевсту мешок со своими пожитками: кирасой, наголенниками, шлемом, шерстяным подшлемником, деревянной игровой доской с фигурками из слоновой кости, парой костяных кубиков и кожаным кошелем. Диоклей заморгал, подняв кошель.

— Тут, должно быть, четыре мины, не меньше, — сказал он.

— И они принадлежат мне, до последнего обола, — предупреждающе прорычал Калликрат.

— Никто и не говорит, что они не твои. — Начальник гребцов отложил кошель. — Здесь тоже нет никаких яиц!

Калликрат заметно расслабился.

— Теперь Алексидам! — крикнул Менедем от рулевых весел.

Наемник, который заплатил тройную цену, чтобы взойти на борт «Афродиты», указал на свой мешок.

Один из моряков принес мешок Диоклею, и тот вынул из него меч Алексидама, его наголенники и шлем, в который был засунут скомканный подшлемник. В ткань оказались завернуты три больших кремовых яйца, одно из них — крапчатое.

— Ах ты, ублюдок! — мягко сказал Менедем, как будто Соклей выбросил две шестерки на игральных костях Калликрата. — И как же ты только не побоялся?

— Я думал, мне все сойдет с рук.

— Видать, ты и вправду так думал, иначе бы не сделал этого, — ответил Соклей. — Наверняка ты также рассчитывал, что тебе все сойдет с рук, и тогда, когда лег в постель с мальчиком того генерала!

— Ясное дело, рассчитывал, — признался наемник. — И мне и вправду все сошло бы с рук, если бы этот широкозадый маленький дурак держал рот на замке!

Соклей снова посмотрел на Менедема.

— Ты капитан, тебе и решать, как с ним поступить.

— Я бы вышвырнул этого ублюдка за борт, и никто бы его не хватился, — заявил Менедем.

И это была святая правда.

Никто из команды «Афродиты» и трех других пассажиров никогда бы не узнал, что случилось с Алексидамом, и почти наверняка никому не было бы до его исчезновения никакого дела.

Менедем почесал в затылке.

— Сколько у него с собой серебра, Диоклей?

— Сейчас посмотрим. — Келевст порылся в холщовом мешке, пока не нашел кошелек Алексидама. Он взвесил кошель на ладони. — Не так много, как у Калликрата, но пара мин наверняка.

— Хотел бы я знать, сколько принадлежит ему по праву, а сколько украдено, — сказал Соклей.

— Клянусь богами, это мое, — поспешно вставил Алексидам.

— Ты сейчас не в том положении, чтобы тебе можно было верить, — заметил Соклей.

— И то правда, — согласился Менедем. — Вот что я сделаю. За то, что он украл часть груза, я возьму у него мину серебром. Диоклей, отсчитай сотню динаров. Возьми афинских сов, таких же, какие он заплатил нам, а не черепах с Эгины: тогда у нас получится полновесная, отличная мина. И мы станем постоянно держать мерзавца связанным, кроме тех случаев, когда ему нужно будет поесть или облегчиться, пока не достигнем земли. Там мы высадим его на берег, где бы мы ни оказались, и пожелаем ему всего наилучшего.

— С тем же успехом вы могли бы убить меня прямо сейчас, — пробормотал Алексидам.

— Если ты этого так хочешь, пожалуйста.

В голосе Менедема не слышалось ни тени неуверенности. Скорее там звучали готовность и нетерпение. Алексидам быстро замотал головой.

— Не хочешь? — переспросил Менедем. — Какая жалость.

Он снял руку с одного из рулевых весел и сделал жест моряка.

— Свяжите его!

Моряки так и поступили, не обращая внимания на крики боли и протеста, которые издавал наемник.

Диоклей сосчитал монеты. Они музыкально позвякивали, когда он раскладывал их в кучки по десять штук.

Соклей отнес яйца обратно в клетки на юте. Его дважды клюнули, когда он клал их на место. Соклей подозревал, что Диоклей воспользовался возможностью присвоить несколько драхм Алексидама, отсчитывая деньги: начальник гребцов был не промах.

Алексидам продолжал ныть и скулить, и наконец Менедем не выдержал и заявил:

— Если ты не заткнешься, мы заткнем тебе рот кляпом. Ты сам во всем виноват, и у тебя нет никаких причин стонать и жаловаться.

После этого наемник утих, но взгляд его был весьма красноречив.

Летучая рыба выпрыгнула из воды и помчалась по воздуху. Но вместо того, чтобы упасть обратно в море, невезучая рыба приземлилась на колени гребцу.

— Вот это я понимаю! — воскликнул парень, схватив ее. — Впервые вижу, чтобы мой опсон сам ко мне пришел.

Дельфины тоже выпрыгивали из воды.

Соклей вспомнил, что именно из Тарента Арион пустился в то путешествие, после которого дельфин вынес его на берег на мысе Тенар. Когда он сказал об этом Менедему, тот ответил:

— Ясное дело, ведь именно поэтому в Таренте чеканят на монетах человека верхом на дельфине.

Соклей раздраженно фыркнул. Он и сам это знал и не должен был забывать.

— Теперь, когда закончили вычерпывать воду, я могу выпустить павлинов из клеток? Мы же хотим, чтобы они были в самой лучшей форме, когда прибудем в Тарент.

— Давай, — согласился Менедем. — Надеюсь, упражнения пойдут им на пользу.

И впрямь, птицы, казалось, горели желанием побегать по «Афродите». Спустя некоторое время энтузиазм Соклея поубавился. Однако и он, и моряки, которых он назначил себе в помощь, оставались с павлинами, не спуская с них глаз.

Каждая из птиц получила свою порцию упражнений и была возвращена в клетку. Соклей надеялся, что три яйца не пострадали от того, что Алексидам их украл и держал вдали от пав. Когда он спешил мимо Алексидама обратно к павлинам, наемник прорычал:

— Мне и в голову не приходило, что кто-то следит за тем, сколько именно яиц отложили несчастные птицы?

— Я слежу за всем и вся, — ответил Соклей.

Алексидам отпустил на его счет довольно мерзкую шуточку. Соклей больно наступил вору на ногу, и тот выругался.

А тойкарх сказал:

— Я же говорил тебе, что слежу за всем. — И продолжил свой путь, чтобы снова наблюдать за павлинами.

* * *

Все шло своим чередом, когда в полдень шестого дня, считая с тех пор, как они оставили Закинф, впередсмотрящий на носу — на этот раз не Аристид, а Телеф, один из тех, кого Диоклей подобрал в последний момент перед уходом с Родоса, — прокричал нараспев:

— Земля! Земля прямо по курсу!

Менедем, стоявший на кормовых веслах, сказал:

— Неплохо. Отнюдь неплохо. Шторм нас почти не задержал.

Он громко окликнул Телефа:

— Ты не видишь, что там за земля? Это должна быть Италия, но рядом с какой примерно частью берега мы находимся?

— Прости, капитан, не могу сказать, — ответил моряк. — Я впервые в этих водах.

Соклей тоже пристально всматривался в горизонт на северо-западе, как и все остальные на «Афродите», кроме сидевших на веслах моряков. Последние, естественно, смотрели в другую сторону. Соклей пока не видел земли.

Он встал посреди судна, рядом с павой, которая вспрыгнула на банку гребца. Пава тоже уставилась вперед, но всего лишь на пару биений сердца. Потом, воспользовавшись тем, что Соклей на мгновение отвлекся, она подпрыгнула вверх и, захлопав крыльями, рванулась вперед, словно хотела добраться до далекой земли.

Ее движение привлекло внимание Соклея — на мгновение позже, чем следовало.

— О боги! — закричал он в ужасе и схватил птицу.

Но в своем отчаянном броске он сумел ухватить только хвостовое перо — никому не нужное хвостовое перо.

— О боги! — закричал он снова, когда пава плюхнулась в море примерно в десяти локтях от «Афродиты».

— Табань! — закричал Диоклей. — Остановите судно!

Соклей сдернул через голову тунику и сам вспрыгнул на скамью гребца, готовый нырнуть вслед за павой — в отличие от большинства гребцов, он умел плавать.

Но, прежде чем он оказался в воде, пава, которая плыла на удивление споро, испустила вопль и исчезла.

Соклей так и не узнал, кто ее схватил — акула? один из дельфинов? — но она исчезла.

Всплыло лишь несколько пузырей. Вот и все.

— Продолжайте грести, — велел Менедем морякам безжизненным от потрясения голосом. — Продолжайте, теперь уже все равно.

Когда гребцы вошли в обычный ритм, капитан «Афродиты» произнес одно только слово:

— Соклей. — И жестом велел двоюродному брату подняться на ют.

Алексидам злорадно засмеялся, когда тот проходил мимо него. Не замедляя шага, тойкарх ударил наемника по лицу.

Соклей поднялся на ют с таким видом, будто его собирались пырнуть мечом. Диоклей молча уступил ему дорогу.

Подойдя к Менедему, Соклей сказал:

— Говори все, что хочешь. Делай все, что захочешь. Я заслужил самое суровое наказание.

— Что толку теперь ругаться, — ответил Менедем. — Все равно уже ничего не исправишь. Я с самого начала думал, что, если мы доберемся до Италии со всеми павлинами, то это будет почти невероятное везение. Нам почти это удалось. Хвала богам, мы не потеряли самца.

Он хлопнул Соклея по спине.

— Мы продадим оставшихся птиц по чуть более высокой цене, вот и все. Забудь.

— Спасибо, — прошептал Соклей.

А потом, к собственному удивлению и ужасу, он ударился в слезы.

ГЛАВА 6

Лодка с «Афродиты» прошла сквозь луч света и пристала к берегу в паре сотен стадий от Тарента — как и надеялся Менедем. Он кивнул двум гребцам.

— Вытащите этого ублюдка, — он показал на Алексидама, — и развяжите ему руки. Ноги пусть развязывает сам. Это займет у него некоторое время — мы связали его крепко.

— А если варвары найдут меня прежде, чем я развяжусь? — спросил Алексидам.

Под глазом у него, как напоминание об ударе Соклея, красовался синяк.

«Надо было сразу перерезать ему горло», — подумал Менедем.

— Что ж, такое может случиться, — согласился он. — Тебе некого винить в этом, кроме себя самого. Мне следовало бы вообще не отдавать тебе твои пожитки. Если пикнешь еще хоть слово — я так и поступлю.

Алексидам заткнулся.

Моряки вытащили его из лодки. Как куль с ячменем. Они бросили рядом с Алексидамом его холщовый мешок; оружие и доспехи стукнулись друг о друга. Один из моряков развязал наемнику руки. Потом Менедем и его люди снова столкнули лодку воду и стали грести обратно к «Афродите», которая стояла в двух или трех стадиях от берега.

— А какие варвары здесь живут? — поинтересовался один из моряков.

— Думаю, в этой части живут салентины, — ответил Менедем. — Они очень похожи на иллирийцев, обитающих по другую сторону Адриатики.

— Значит, поганые ублюдки, — заключил моряк. — Надеюсь, они и впрямь доберутся до Алексидама. Самое паршивое то, что он тоже с Родоса, как и мы.

— Мне плевать, откуда он, — заявил Менедем. — Я очень надеюсь, что никогда больше его не увижу.

Когда они встали борт о борт с «Афродитой», Соклей подал Менедему руку и помог подняться на акатос.

— Спасибо, — еще раз сказал он брату. — Я думал, ты меня… Просто даже не представлял, что ты сделаешь, когда птица сиганула за борт.

В тот момент, когда пава прыгнула в море, Менедем и сам не знал, что он сделает. Его первым побуждением было убить Соклея на месте. Но он был человек отходчивый.

— Ты сейчас наказываешь себя куда сильнее, чем смог бы наказать тебя я, даже если бы занимался этим целый год, — объяснил брату Менедем.

— Верно. — Соклей поколебался, потом добавил: — Я-то знаю, что это так. Я не знал, понимаешь ли ты.

— Ну ладно, хватит об этом. — Менедем оглянулся на берег. — Что-то Алексидама не видно. Должно быть, он развязался. Жаль.

Менедем перевел взгляд на заходящее солнце.

— И мы не доплывем до ночи до Тарента. Это тоже жаль.

— Полагаю, ты не собираешься на ночь выбираться на берег? — сказал Соклей.

— Еще чего! — воскликнул Менедем. — Ты что, думаешь, я дурак или сумасшедший? Эти италийские варвары набросятся на нас, как лисы на кроликов.

И только когда уголок рта его двоюродного брата едва заметно дернулся вверх, Менедем понял, что его поддели.

Он возмущенно ткнул в Соклея пальцем.

— Ты мне за это поставишь выпивку!

— Не понимаю, о чем ты! — Невинный вид Соклея смог бы убедить судью, но не убедил Менедема.

Здесь, рядом с материком, больше не дул устойчивый северо-западный ветер. Менедем приказал спустить парус с реи. Моряки быстро исполнили его приказ. Они провели много времени, вновь и вновь налегая на весла, и теперь были рады позволить бризу немного поработать за них.

«Афродита», вероятно, двигалась бы быстрее, если бы Менедем продолжал держать людей на веслах, но он об этом не беспокоился. Они все равно не доберутся до Тарента к закату, даже если попытаются устроить гонки с гребцом на каждом весле. А раз так, вполне можно лениво плыть вместе с переменчивым бризом.

— Вижу судно! — выкрикнул Аристид и показал куда-то.

— Может, проверим, что дали нам все эти тренировки в гребле? — предположил Диоклей.

— Можно, — ответил Менедем.

Крик впередсмотрящего мигом привел команду в состояние полной готовности. Менедему это понравилось.

Но когда суда сблизились, оказалось, что парус принадлежит маленькой рыбацкой лодке.

Менедем расслабился. Его команда тоже.

Лодочка попыталась улизнуть, так обычно поступали все рыбаки, заметив «Афродиту». Однако ветер в этот момент как раз стих. Менедем посадил несколько человек на весла и легко догнал лодку.

Когда испуганные рыбаки обнаружили, что их преследуют вовсе не пираты, а покупатели, они почувствовали такое облегчение, что в обмен на пару кувшинов вина — не золотистого ариосского, но крепкого красного вина, которое обычно пьют в море, — дали Менедему достаточно кальмаров, чтобы накормить до отвала всю команду.

Зажаренные в оливковом масле на маленьких угольных жаровнях кальмары восхитительно благоухали.

У Менедема потекли слюнки и заурчало в животе.

— Ситос очень хорош, — сказал он, — но нынче вечером мы можем от души насладиться опсоном.

— Я съем хлеб вместе с кальмаром, — запротестовал Соклей.

Но Менедем парировал:

— Ха! Ты сам себя выдал. Не будь ты опсофагом, ты сказал бы: «Я съем кальмара вместе с хлебом», а не наоборот!

Соклей подумал и кивнул.

— Виноват, — ухмыльнулся он. — А почему бы мне и не съесть хлеб с кальмаром? У нас их целая куча. — И он отправил в рот маленького кальмарчика.

* * *

Когда на следующее утро «Афродита» двинулась к Таренту, солнце все еще стояло на востоке очень низко.

Повсюду виднелось множество судов: рыбацкие лодки вроде той, команду которой они вчера напугали, неуклюжие торговые суда, пара патрулирующих здешние воды пятиярусников. Одна из военных галер подошла поближе, чтобы как следует рассмотреть акатос.

— «Афродита» с Родоса! — с легким раздражением прокричал Менедем в ответ на вопрос офицера. — Мы не ублюдки-пираты, и мне начинает надоедать, что все принимают меня за пирата.

Он приложил руку к уху.

— Что? Груз? Мы везем хиосское вино — самое лучшее — и папирус, а также чернила, родосские благовония и косский шелк для ваших женщин. А еще мы везем павлинов и павлиньи яйца, подобных которым никогда не видели в Великой Элладе.

Судя по удивленному восклицанию, которое вырвалось у офицера пятиярусника, надежда братьев на то, что тут никогда не видели павлинов, должна была оправдаться.

— Следуйте дальше, «Афродита»! — крикнул этот человек, придя в себя. — Войдите в Маленькое море и встаньте на якорь, где захотите! Удачной торговли!

— Спасибо! — Менедем милостиво смягчился.

Потом он сам задал вопрос:

— Что слышно о войне между Сиракузами и Карфагеном?

— Ничего хорошего для эллинов, — последовал ответ с пятиярусника. — Судя по всему, Карфаген может осадить Сиракузы, причем, возможно, одновременно и с суши, и с моря. Я даже не представляю, как в таком случае Агафокл спасет свой полис.

— Это плохо, — ответил Менедем, и офицер согласно кивнул.

Капитан «Афродиты» повернулся к наемникам, которых взял на борт на мысе Тенар.

— Если хотите отправиться на Сиракузы, отсюда вам придется добираться самим. Вряд ли в этом сезоне мы пойдем на Сицилию.

— Да, умный человек туда не пойдет, — поддержал его офицер пятиярусника. — Если Сиракузы падут, Карфаген будет править всеми тамошними землями, а потом может решить завоевать и нас. Хотел бы я, чтобы Александр успел до своей кончины двинуться на запад и расправиться с карфагенцами — так же как расправился с персами.

Как и любого родосца, Менедема больше беспокоили македонские генералы, пережившие Александра.

Но он вежливо сказал:

— Если Сиракузы падут, это будет ужасно. — И добавил: — А что творится в эллинских городах вдоль западного побережья Италии? Война между Сиракузами и Карфагеном их не коснулась?

— Не особенно… Они слишком далеко, — ответил его собеседник. — Но в тех землях до сих пор все еще ссорятся самниты и римляне. Однако это сухопутная война, она не должна вас беспокоить… У этих варваров нет флота.

Менедем поблагодарил офицера за все, что тот ему рассказал.

Житель Тарента даже не упомянул о пиратах. На пятияруснике ему и не нужно было о них думать, если только он сам не охотился за ними. Но любой торговец, плывущий в италийские воды, — любой, рискнувший забраться так далеко от Родоса, если уж на то пошло, — должен был все время о них помнить.

Все три ряда гребцов слаженно заработали веслами, и пятиярусник скользнул прочь от «Афродиты».

Менедем махнул рукой Диоклею. Начальник гребцов ударил колотушкой в бронзовый квадрат.

Гребцы на торговой галере, отдыхавшие, пока их капитан разговаривал с офицером из Тарента, снова налегли на весла.

Менедем повел свое судно сквозь узкий пролив в Маленькое море — замкнутую лагуну, благодаря которой Тарент располагал, пожалуй, самой прекрасной гаванью во всей Великой Элладе.

Сам Тарент лежат на восточной отмели, образованной устьем лагуны. Маленькие лодки (некоторые из них находились так близко, что Менедем видел, как их сети кипели в воде) виднелись тут и там на спокойной глади Маленького моря.

— Как ты думаешь, им на самом деле удается что-нибудь здесь поймать? — спросил Соклей, взойдя на ют. — Неужели, после того как здесь так долго и усердно рыбачили, тут осталась еще какая-нибудь добыча?

— Наверное, осталась, иначе бы они тут не торчали, — ответил Менедем.

Его двоюродный брат поразмыслил над этим, потом медленно кивнул.

— Думаю, ты прав, но вряд ли кто из них разбогатеет.

— А когда хоть один рыбак разбогател? — парировал Менедем. — Они просто занимаются своим делом, чтобы хоть как-то заработать на жизнь.

Соклей согласился с этим куда охотней, чем согласился с предыдущим утверждением Менедема.

— Смотри, шкипер, — показал Диоклей, — вон пирс, где можно пришвартоваться. Видишь? Тот, что недалеко от эллинга, на котором сушат галеры, я о нем говорю.

— Да, вижу. — Менедем окинул взглядом гавань. — Пирс выглядит отлично, и, кажется, никто больше туда не направляется.

Он толкнул рукоять одного из рулевых весел вперед, второе потянул назад и направил акатос к пирсу.

— Теперь легче… легче, — сказал Диоклей, когда «Афродита» встала, развернувшись вдоль пирса. — Гребите назад… Еще пару раз, прекращать грести надо постепенно и мягко. Еще разок… Все!

Гребцы опустили весла.

Портовые рабочие потрусили по пирсу к «Афродите». Моряки на носу и корме бросили им лини, и местные крепко пришвартовали судно.

— Какой груз привезли? — спросил один из них на грубом дорийском наречии, на котором говорили почти по всей Великой Элладе.

— Папирус и чернила, — громко ответил Менедем: не только для портового люда, но и для толпы зевак, которая слушала их перекличку. — Мы привезли самые лучшие благовония, сделанные из родосских роз. Привезли шелка с Коса и прекрасное хиосское вино… И не просто хиоссское, знаете ли, а ариосское.

Это заставило жителей Тарента загомонить, хотя Менедем сомневался, чтобы кто-нибудь из стоящих на пристани людей мог позволить себе купить первосортное вино. Менедем выдержал драматическую паузу.

— А еще мы привезли на продажу нечто доселе невиданное в этих землях! Павлина, а в придачу пять… э-э… то есть четырех пав и яйца, чтобы развести еще больше птиц.

На пристани снова поднялся гомон, но не такой громкий, какой надеялся услышать Менедем. Мгновение спустя он понял, в чем тут дело, ибо его спросили:

— А какую именно разновидность павлинов вы привезли? Не успел капитан «Афродиты» ответить, как тварь, о которой шла речь, издала один из своих ужасных сиплых воплей.

Улыбаясь, Менедем пояснил:

— Вот эту разновидность павлинов.

— Их небось покупают за сладкое пение? — предположил какой-то шутник в толпе, и его соотечественники расхохотались.

Менедем тоже рассмеялся.

— Сейчас увидите, почему их покупают, — сказал он. — Соклей…

Он помахал двоюродному брату, который уже пришел на бак. Это будет бесплатное представление, в отличие от тех, что они давали на предыдущих остановках. Но здесь они надеялись заключить сделку.

— Дамы и господа! — провозгласил Соклей, возясь с ушками и петлями клетки. — Смотрите внимательно! Итак, павлин! — Он распахнул дверцу.

Птица, однако, не желала выходить. Это вызвало новый смех в толпе. Соклей пробормотал что-то нелестное в адрес всех птиц, когда-либо вылуплявшихся из яиц.

Заботиться о павлинах всю дорогу, в конце концов не уберечь одного от прыжка в море — неудивительно, что теперь он ненавидел их кристально чистой ненавистью, которой далеко было до неприязни к птицам Менедема.

— Итак, павлин! — повторил Соклей и приготовился вытащить птицу силой.

Но, упрямый как всегда, павлин выбрал именно этот миг, чтобы выйти добровольно. А выйдя, вместо того чтобы по своему обыкновению начать носиться вокруг и всем мешать, он уставился на людей на пирсе, как актер на толпу в переполненном театре, и, подобно актеру, вовремя подающему реплику, развернул свой хвост во всю ширь.

— А-а-а-ах!

То был звук, который Менедем надеялся услышать, когда объявил, что у них есть на продажу павлин.

Немного поздновато, но все-таки он его услышал…

— Красивая птица, ничего не скажешь, но какой с нее прок? — спросил кто-то.

— Если ты красив, с тебя необязательно должен быть какой-то прок, — ответил Менедем. — Какой прок с красивой гетеры?

Шутник заговорил снова:

— Я не собираюсь заниматься этим с павлином!

Что вызвало новый взрыв смеха.

Менедему нечего было на это возразить. Но Соклей сказал:

— Город, где есть павлин, куда роскошнее города без павлина. Вам будут завидовать во всех других полисах Великой Эллады, и все местные варвары тоже будут завидовать.

Менедем боялся, что ответ получился слишком серьезным, но, похоже, люди на берегу восприняли его правильно.

— Сколько вы хотите выручить за птицу? — спросил парень, чей изношенный хитон делал его меньше всего похожим на кандидата в покупатели.

— Что ж, это стоит обсудить, — сказал Менедем лукаво. — Представь, что ты задаешь такой вопрос человеку, который купил птиц, и посмотрим, получишь ли ты честный ответ.

— Ни малейшего шанса, — признал парень угрюмо.

Менедем улыбнулся.

«Так оно и есть, — подумал он, — ни малейшего шанса. И я собираюсь воспользоваться этим на всю катушку».

* * *

Центральный район Тарента был застроен по четкому плану, разработанному Гипподамом. Дальше на запад, однако, улицы бежали как попало, и так было во всей остальной старой части города. Соклей снял дом, стоявший на границе между сетью аккуратно пересекающихся улиц и путаницей переулков.

Если бы не павлины, он бы продал товар с корабля или с прилавков на агоре, но тойкарх не хотел держать птиц в клетках дольше необходимого. К тому же павлины могли лучше продемонстрировать себя покупателям, расхаживая по двору, а не скорчившись за деревянными рейками.

— И нам тоже куда удобнее жить в доме, — сказал Менедем.

— Вот почему я его и снял, — ответил Соклей.

— Знаю. — Менедем ухмыльнулся. — Что не делает мои слова менее правдивыми.

Соклей начал было сердиться. Но, прежде чем успел разразиться тирадой, спохватился, поняв, что именно этого и ждал от него двоюродный брат.

— Разумеется, ты прав, — мягко проговорил он, и у Менедема сделался разочарованный вид. Он предложил:

— Может, надо арендовать еще и прилавок?

— Если торговля пойдет не очень хорошо, я раздобуду нам прилавок, — пообещал Соклей. — Но сейчас, я думаю, достаточно будет пройтись по агоре и дать людям знать, где мы остановились и что у нас имеется на продажу. Мы уже продали порядочно ариосского — и папируса тоже.

Менедем от души рассмеялся.

— Кажется, этот покупатель, Смиркиний, говорил, что собирается писать историю? Ты должен был взять с него обещание сделать для тебя копию после того, как он завершит свой труд.

— Я бы взял такое обещание, если бы надеялся, что он это действительно сделает, — ответил Соклей.

— Сделает что? — уточнил Менедем. — Допишет труд или снимет для тебя копию?

— И то и другое, — сказал Соклей. — Писатели — люди не слишком надежные.

Он знал, что это правда. Сколько он сам написал, в конце концов? Соклей мечтал оставить после себя труд, который соперничал бы с работами Геродота и Фукидида, но чем он занимался до сих пор? Продавал вино, шелк, павлинов и благовония.

«Я путешествую, — сказал он себе. — Геродот сначала тоже странствовал по всему свету, чтобы побольше узнать. И Фукидид путешествовал по всей Элладе, чтобы познакомиться с теми, кто сражался в разных лагерях во время Пелопоннесской войны. Если бы он не повидал столько всего и не узнал так много разных людей, от его истории не было бы никакой пользы».

Это утешило его, хотя и не слишком.

Чтобы Менедем не догадался, о чем он думает, и чтобы не погрузиться окончательно в мрачные мысли, Соклей сказал:

— Я сам пойду на рыночную площадь.

— Ты просто хочешь, чтобы я остался приглядывать за павлинами, — ответил Менедем, и это тоже было правдой.

Однако двоюродный брат тут же хлопнул Соклея по спине.

— Так иди. Я тебя не виню — ты же возился с ними всю дорогу от Родоса досюда.

* * *

От снятого Соклеем дома до агоры Тарента было всего несколько кварталов. Она лежала к югу, недалеко от моря — местные жители именовали Ионическое море Большим морем, в отличие от Маленького моря, как они называли гавань в укромной лагуне.

Кроме рыбаков, которые продавали свой улов на агоре, тут было полно горшечников, ткачей, сапожников, мастеров, которые делали сети, и прочих ремесленников, работавших в городе. А еще здесь можно было встретить торговцев из других эллинских городов и италийцев из внутренних районов страны, явившихся на рынок с шерстью, крашеными кожами, медом и остальными товарами, производившимися за пределами города.

Некоторые из покупателей тоже были италийцами. Многие из них носили туники и плащи на эллинский манер, и их невозможно было отличить от местных жителей, пока они не открывали рот и не начинали говорить с акцентом. Однако попадались и такие, которые отличались отнюдь не только своим выговором…

Перечисляя товары, которые «Афродита» привезла с Родоса, Соклей прервался и спросил одного из них:

— Прости меня, господин, но как ты называешь одежду, которую носишь поверх хитона?

— Это называется тога, — ответил италиец на хорошем эллинском. — Я свободный гражданин, поэтому имею право ее носить.

— Понятно. Спасибо, — поблагодарил Соклей. — Ты не обидишься, если я спрошу, как ты надеваешь ее?

— Вы, эллины, очень любопытны и всегда интересуетесь странными вещами. — В глазах италийца заплясали искорки. — Что ж, должен сказать, ты спрашиваешь довольно вежливо. Почему бы и не показать тебе, как это делается?

Он стащил с себя тогу и продемонстрировал ее Соклею, держа на вытянутых руках.

— Какая необычная форма у этого куска ткани! — воскликнул родосец. — Мы, эллины, используем только прямоугольную одежду, простую. А это… Широкий восьмиугольник, кроме того что две стороны у него не прямые, а округлые. У меня появился еще один вопрос: почему вы носите плащи такой странной формы?

— Таков наш обычай, — ответил незнакомец, пожав плечами. — Многие здесь, в Италии, носят тоги. Мы, самниты, тоже их носим, так же поступают луканцы и даже наши враги римляне далеко на севере. А что касается того, как мы ее надеваем…

Он сложил тогу пополам в самой широкой части, потом накинул через левое плечо так, что один ее угол свесился на уровне его левой ступни. Забросил оставшуюся часть за спину, пропустил под правой рукой и снова перекинул через левое плечо, потом медленно повернулся, чтобы Соклей мог увидеть, как огромный плащ драпирует его.

— Спасибо тебе большое, господин, — сказал Соклей. — Надеюсь, тебя не оскорбит, если я скажу, что гиматий кажется куда менее… громоздким.

— Нет, не оскорбит, — ответил самнит. — Я сам часто ношу гиматий. Но я — Геренний Эгнатий, человек, имеющий вес среди своих сограждан, поэтому иногда надеваю тогу, чтобы показать, кто я такой.

Соклей удивился: по его мнению, варвару, отправляющемуся в эллинский город, полагалось бы желать как можно более походить на местного жителя. Юноша назвал свое имя и пожал италийцу руку. Потом задумчиво погладил бороду.

Если этот самнит с громоздким неблагозвучным именем имел вес среди своих сограждан, он мог оказаться богатым. А если он был богатым…

— Господин, я возвещаю по всей агоре, что среди товаров, которые мы с братом привезли с востока, есть прекрасное хиосское вино — даже ариосское, лучшее из лучших! И несколько павлинов. Я уверен, что ни одному самниту в наши дни не посчастливилось заиметь павлина. Вообще-то птицы, которых мы привезли, — первые подобные птицы во всей Великой Элладе. — Соклей не был до конца уверен, что говорит правду, но полагал, что никто не сможет опровергнуть его слова.

— Я кое-что смыслю в хорошем вине, — ответил Геренний Эгнатий. — Но что за птица этот павлин? — Он тщательно выговорил незнакомое слово. — Если я приобрету одну из таких птиц, покажет ли это всем, что я выдающийся человек?

— Покажет, о почтеннейший, еще как покажет! — Соклей деликатно покашлял. — Поскольку это редкие птицы, ты понимаешь, что мы продаем их не за три обола.

— Конечно, — кивнул самнит. — Одна из вех, разграничивающих людей разных положений, — это то, сколько всего и на какую сумму человек может позволить себе купить. Твое судно стоит в гавани Маленького моря?

— Да, но мы с Менедемом — моим двоюродным братом — сняли дом здесь, в Таренте, чтобы лучше показать павлинов людям, которые захотят их купить, — пояснил Соклей.

Геренний Эгнатий расправил плечи. Он был как минимум на ладонь ниже Соклея, но, как и Менедем, вел себя так, как будто был выше.

— Проводи меня туда, — проговорил он. — Ты заинтересовался моей тогой. А я… я точно так же заинтересовался твоими павлинами.

Соклей собирался еще походить по агоре, но потом подумал — какой в этом смысл? Он же пытался привлечь покупателей и вот, возможно, уже нашел одного.

«Во всяком случае, стоит это выяснить», — решил он и кивнул самниту:

— Пойдем со мной.

* * *

Когда Соклей постучал в дверь дома, который они снимали, Аристид, открыв, удивленно посмотрел на него.

— Я не ожидал, что ты вернешься так скоро, господин, — сказал он.

— Вот этот иноземный господин, — Соклей кивнул на Геренния Эгнатия, — интересуется павлинами.

И как раз в этот момент павлин начал кричать.

Геренний Эгнатий широко распахнул глаза.

— Что это за ужасающий шум? — спросил он.

— Это кричит павлин.

Не слишком удачное начало. Соклею оставалось только надеяться, что Менедем не выберет именно этот миг, чтобы завопить: «Да заткнись ты, проклятая грязная тварь!»

Геренний Эгнатий слегка улыбнулся. И, как тот шутник в гавани, спросил:

— Полагаю, ты продаешь своих птиц не за красоту их пения?

— Ну… нет.

Соклею снова пришлось признать, что этим достоинством павлины не обладают.

Он попытался исправить положение.

— Пойдем со мной во двор, и ты увидишь, за что мы их продаем.

Он повел италийца в довольно тесный внутренний дворик. Там стоял Менедем, уперев руки в бока и яростно глядя на павлина. Похоже, он задремал, и птица его разбудила.

Но главное — во дворе был сам павлин, развернувший во всю ширь испещренный «глазами» хвост: он красовался перед павой, которая как будто вовсе его не замечала.

«Может, поэтому он так и кричал», — подумал Соклей.

В некоторых отношениях павлин не слишком отличался от мужчины.

— Ох! — негромко сказал Геренний Эгнатий, а потом добавил что-то на своем языке — Соклей предположил, что это осканский диалект. По звучанию выговор его не слишком отличался от эллинского, хотя родосец, конечно, не понял ни слова.

Мгновение спустя самнит опомнился и снова перешел на эллинский:

— Теперь я понимаю, почему вы их продаете. Сколько он стоит?

— Прежде чем мы начнем разговор о таких вещах, позволь представить тебе моего двоюродного брата Менедема, сына Филодема, — сказал Соклей. — Менедем, это Геренний Эгнатий, он интересуется павлином.

Менедем мгновенно сменил брюзгливое выражение лица на очаровательное и пожал италийцу руку со словами:

— Очень рад знакомству, господин. Могу я предложить тебе чашу вина? Боюсь, это всего лишь местный урожай, но если ты желаешь ариосского, я могу принести образец нашего товара.

Геренний Эгнатий покачал головой. Подобно финикийцу Химилкону и многим другим варварам, он не видел в таком вине ничего особенного.

— Местного вина будет достаточно. Я ищу способ выделиться из толпы простолюдинов. Многие торговцы привозят прекрасное вино в Италию, привозят его даже в Самний. Но такой птицы я еще никогда не видел.

Его взгляд то и дело возвращался к сверкающему многоцветным великолепием оперению павлина.

— У нас только один павлин. — Менедем поднял большой палец, чтобы подчеркнуть свои слова. — А еще есть четыре павы и… сколько у нас сейчас яиц, Соклей?

— Двадцать девять, — ответил Соклей: он тщательно следил за такими вещами. — Из первого птенец должен вылупиться меньше чем через полмесяца.

— Спасибо. — Менедем кивнул и продолжал: — Итак, двадцать девять яиц. Если только ты не предложишь за павлина неслыханную цену, мы бы предпочли продать тебе паву и несколько яиц, чтобы ты мог начать разводить собственную стаю в…

— Я живу в Кавдии.

Самнит снова покачал головой и указал на павлина.

— Я хочу эту птицу. Я куплю также и паву, чтобы можно было самому разводить павлинов.

У него не было недостатка в самомнении.

Соклей осторожно проговорил:

— Как уже сказал мой двоюродный брат, в таком случае ты должен предложить неслыханную цену, потому что вряд ли у нас найдется много покупателей на пав и яйца. Не имея возможности продемонстрировать людям павлина, мы не сможем показать товар лицом потенциальным покупателям.

— Понимаю, — кивнул Геренний Эгнатий. — Все правильно. За пару птиц я заплачу пять мин серебром в деньгах Тарента.

— Пят мин… — Соклей постарался, чтобы его голос прозвучал скорее задумчиво, чем восхищенно.

Пять мин было куда больше, чем они с Менедемом заплатили за всех птиц. Конечно, самнит не мог этого знать.

Едва Соклей об этом подумал, как Менедем сказал:

— Прости, господин, но мы должны получить прибыль. Десять мин за пару птиц было бы прибыльной сделкой, но пять?

«Вот как надо вести дела!» — восхитился про себя Соклей, а покупатель ответил:

— Ну уж нет, по-моему, это чересчур!

И начался торг.

Все шло, как всегда, по протоптанным дорожкам, за исключением того, что Геренний Эгнатий не понимал, насколько огромной была предложенная им первоначальная сумма. Соклей и Менедем не сомневались, что самнит об этом и не догадается: они торговались так ожесточенно, как будто его первое предложение было возмутительным, а цена — неслыханно низкой. Сражаясь за каждую драхму, братья сумели создать нужное впечатление.

— А что, драхмы Тарента тяжелее или легче наших? — спросил Менедем, когда торг стал близиться к концу.

— Немного тяжелее, — ответил Соклей, в обязанности которого входили обмен денег и уплата пошлины за обмен.

— Ну, тогда мы возьмем восемь мин и пятьдесят драхм, а? — предложил Менедем.

Но тойкарх не поддержал капитана..

— Нет. Думаю, восемь мин и семьдесят пять драхм — это меньшее, на что мы можем согласиться. Мне вообще очень не нравится, что мы берем меньше девяти мин. Боюсь, братец, мы продешевили.

Он скрестил на груди руки и как можно тверже посмотрел на Геренния Эгнатия.

Вряд ли самнит откажется от сделки — ведь он уже уговорил себя купить птиц, а стало быть, теперь осталось только уговорить продавцов. Поэтому, как Соклей и надеялся, Геренний Эгнатий кивнул в знак согласия.

— Я заплачу восемь мин семьдесят пять драхм в деньгах Тарента за павлина и паву, — сказал он и протянул руку.

Соклей и Менедем ее пожали.

Самнит продолжал:

— А теперь позвольте мне вернуться в дом моего гостеприимца. Мои рабы принесут вам деньги днем.

— Да будет так, — провозгласил Соклей, а Менедем кивнул.

Соклей продолжал:

— Если не возражаешь, я спрошу — почему ты вообще привез так много денег сюда, в Тарент? Не может быть, чтобы ты собирался покупать павлинов.

— Разумеется, не собирался, — ответил Геренний Эгнатий. — Я явился сюда, чтобы купить роскошную женщину и забрать ее с собой. Но твои птицы уж точно сразят моих соседей наповал. Любой может купить роскошную женщину, но далеко не каждый способен приобрести павлина.

— Понятно, — сказал Соклей.

Он и в самом деле все понял. Обеспечить себе статус в обществе — вот как это называется.

Он с трудом подавил улыбку. Ну кто бы мог подумать, что жители захолустного италийского городка тоже озабочены своим социальным статусом?

Геренний Эгнатий мечтательно добавил:

— Хотел бы я посмотреть, как теперь за мной угонится Геллий Понтий!

Он поклонился Соклею, потом Менедему.

— Благодарю вас, господа. Увидимся днем.

Едва он ушел, как Менедем позвал Аристида.

— Да? — отозвался моряк, превратившийся теперь в привратника.

— Бегом на «Афродиту», — велел ему капитан. — Возьми человек шесть — восемь покрепче и побыстрей приведи сюда. Пусть захватят мечи — не ножи, а мечи — и наденут шлемы, если таковые у них имеются. Не теряй времени, иди!

Аристид кивнул и исчез.

Соклей спросил:

— Неужели ты думаешь?..

— Что он попытается украсть птиц, вместо того чтобы за них заплатить? — Менедем пожал плечами. — Самниты — воины, а стало быть, превращаются в грабителей, когда подвернется удобный случай. Но если мы не дадим ему такого шанса, думаю, он будет мягким, как разбавленное водой вино, и сладким, как мед.

Соклей долго обдумывал слов а брата и наконец сказал:

— Очень может быть, что ты прав. Лучше принять меры предосторожности, чем потом сожалеть.

— Именно так я и рассуждал, — ответил Менедем. — Я и сам повешу на пояс меч. И ты тоже должен последовать моему примеру.

— Я? — изумился Соклей. — Но я ведь безнадежный недотепа, когда дело доходит до драки.

— А кто это знает? Мы с тобой, но никак не Геренний Эгнатий. Зато он увидит, что ты выше всех остальных торговцев и что у тебя на поясе меч. Человек, не видевший, как ты упражняешься в гимнасии, не захочет связываться с тобой.

Напрашивался очевидный вывод — любой, кто был тому свидетелем, не посчитал бы Соклея серьезным противником. Увы, это было правдой, поэтому Соклей не стал обижаться, а только сказал:

— Ладно, сейчас пороюсь в своих пожитках. Надеюсь, я не оставил меч на «Афродите».

— Этого еще не хватало! — воскликнул Менедем. — Почему ты не захватил оружие?

— Тарент — цивилизованный город, — с достоинством ответствовал Соклей. — Разве я варвар, чтобы идти в город вооруженным?

Но, по своему обыкновению тут же посмотрев на дело с другой стороны, продолжил:

— Конечно, Тарент не обычный полис, подобный полисам в Элладе, потому что здесь совсем рядом, у границы, италийские варвары. А еще дальше на север есть города, которые раньше были эллинскими, но потом их наводнили италийцы.

— Спасибо за урок истории, но прибереги его для другого раза, — сухо проговорил Менедем. — Все, что тебе сейчас нужно, — это отыскать свой меч.

Соклей порылся в дорожных мешках, которые принес с корабля, и, как ни странно, все-таки обнаружил на дне второго мешка свой меч.

Он прицепил его к поясу. Бронзовые ножны хлопали юношу по левому бедру, и он непроизвольно слегка наклонялся вправо, чтобы уравновесить тяжесть лезвия и ножен.

Менедем в отличие от двоюродного брата выглядел с мечом на бедре очень внушительно.

— Знаешь, что бы я еще хотел иметь? Копье гоплита, — сказал он.

И тут кто-то постучал в дверь дома.

— Если самнит вернулся так скоро, я бы тоже не отказался иметь копье, — заметил Соклей.

Но это оказался не самнит — это был Аристид, вернувшийся с «Афродиты» с Диоклеем и еще с полудюжиной моряков.

— Говорят, вы продали пару птиц, а? — спросил начальник гребцов. — Должно быть, за порядочную груду серебра. Неудивительно, что вы желаете позаботиться о том, чтобы и вправду ее получить.

Он принес вместо меча толстую дубинку с железным наконечником. Не хотелось бы Соклею с ним сразиться.

Двое моряков выглядели слегка потрепанными после возлияний, но, казалось, все готовы были драться, если дело до того дойдет. Соклей надеялся, что все же не дойдет. Но его двоюродный брат был прав: если заранее приготовиться к неприятностям, меньше шансов, что они нагрянут.

Некоторое время спустя снова раздался стук в дверь. Соклей открыл ее: на пороге стоял Геренний Эгнатий, тоже с мечом на бедре. Четыре коренастых широкоплечих человека, маячивших за его спиной, не походили на рабов — они больше смахивали на воинов. Все четверо в шлемах, трое — в бронзовых, один — в железном. Один самнит держал копье, остальные были при мечах.

Увидев меч на поясе Соклея, Геренний Эгнатий сказал:

— Я не хотел, чтобы меня ограбили по дороге.

— Само собой, — согласно кивнул хозяин. Он шагнул в сторону. — Входи.

Слуги самнита и моряки с «Афродиты» уставились друг на друга. Похоже, Геренний Эгнатий не удивился при виде вооруженных эллинов.

— Вижу, вы из тех людей, что никому не позволят обойтись с собой несправедливо, — сказал он. — Это очень хорошо.

— Похоже, вы относитесь к точно таким же людям, — заметил Соклей, слегка приподняв брови.

— Конечно, — мягко ответил Геренний Эгнатий. — Может, это и к лучшему — значит, между нами не будет никаких недоразумений.

— И вправду. — Соклей приподнял брови чуть выше. — Надеюсь, ты захватил с собой не только своих слуг, но и деньги, на тот случай, что они тебе вдруг понадобятся?

— Разумеется, захватил. — Если Геренний Эгнатий и заметил сарказм родосца, он не показал виду.

Самнит заговорил с одним из своих людей на осканском. И вновь Соклея поразило то, насколько этот язык похож на язык эллинов, хотя он и не мог разобрать ни слова. Гереннию Эгнатию пришлось повторить свои слова еще раз, повысив голос: его слуги были зачарованы видом павлина. Они, похоже, даже забыли о вооруженных моряках с «Афродиты».

Кожаный мешок с серебром, который слуга самнита протянул Соклею, был приятно увесистым.

— Благодарю, — сказал Соклей.

Судя по тому, как слуга пожал плечами, он не знал эллинского.

Соклей повернулся к Гереннию Эгнатию.

— Как только я сосчитаю монеты, птицы станут твоими.

На пересчитывание семидесяти пяти драхм ушло немало времени. В мешке оказалось меньше восьмисот семидесяти пяти монет, потому что там попадались дидрахмы и тетрадрахмы, а также куски серебра стоимостью в одну драхму. Не все монеты были из Тарента, многие оказались из Сиракуз. Соклей пошел в заднюю комнату и взвесил сиракузскую драхму, положив на другую чашу весов тарентскую. Убедившись, что монета из Сиракуз тяжелее, он вернулся и продолжил считать, не проронив ни слова.

Наконец он кивнул.

— Это полная плата за павлина и одну паву, — официально сказал тойкарх и протянул руку Гереннию Эгнатию.

Самнит так же официально ее пожал.

— Как мне доставить птиц в дом моего гостеприимца? — спросил покупатель.

— Если не возражаешь, я могу продать тебе клетки, в которых мы привезли птиц из Эллады, — предложил Соклей. — Или можешь просто обвязать вокруг их шей веревки, чтобы павлины не убежали, если предпочитаешь такой вариант. Я бы на твоем месте не стал пытаться просто провести их по улицам Тарента — эти птицы умеют бегать почти так же быстро, как человек.

Геренний Эгнатий вновь распрямил плечи и ответил с гордостью, достойной любого эллина:

— Я думаю, пять человек смогут управиться с двумя птицами.

Он перешел на осканский, произнес несколько фраз, и его спутники кивнули. Они тоже считали, что вполне могут справиться с павлинами.

Соклей пожал плечами.

— Птицы твои, о почтеннейший. Делай с ними, что хочешь. Ты задал мне вопрос, и я ответил на него, как умел.

Возможно, этим людям приходилось раньше пасти гусей, потому что они ухитрились выгнать павлина и паву на улицу без особых затруднений.

Соклей закрыл за ними дверь, а когда вернулся во двор, Менедем сказал:

— Как бы то ни было, двумя проклятущими птицами у нас стало меньше.

— Всего им наилучшего, — ответил Соклей. — Может, скоро мы избавимся и от остальных.

Менедем согласно кивнул.

* * *

Толстяк Гилипп сколотил состояние на продаже вяленой рыбы. Его андрон был большим и, по меркам Тарента, великолепно украшенным, хотя Менедему все эти раскрашенные стены, ложа и даже чаши с вином в мужских покоях казались безвкусными и кричащими.

Сам Гилипп тоже был образчиком дурного вкуса: пальцы его были буквально увешаны тяжелыми золотыми кольцами.

Он погрозил одним из пальцев Менедему, который растянулся на кушетке рядом с ним.

— Вот ты, оказывается, какой: продал этому варвару единственного имевшегося у тебя павлина!

— Этот варвар хорошо мне заплатил, — ответил Менедем. — Его серебро не хуже, чем серебро любого другого. И сам он не хуже прочих покупателей.

«И даже лучше некоторых, — добавил он про себя, — потому что ты бы точно торговался за каждый обол и не дал бы мне такую цену».

Если бы все города чеканили монеты по одному стандарту, жить было бы куда проще. А пока тот, кто по роду своих занятий часто имел дело с монетами, имел преимущество над остальными. Так что с Геренния Эгнатия братья получили еще больше, чем рассчитывали.

Гилипп снова погрозил Менедему пальцем.

Его рабы уже убрали тарелки, оставшиеся после ужина, — в придачу к хлебу были поданы кальмары, осьминоги, устрицы и угри; никакой вяленой рыбы для гостей — но симпосий, который должен был последовать за трапезой, еще не начался.

— А чего стоит спектакль, который он устроил на улицах, гоня павлинов к своему дому! — сказал торговец. — Мой дорогой мальчик, ты не смог бы лучше разрекламировать своих птиц, даже если бы старался целый год. Все видели павлина, и все хотят иметь такого же.

Соклей возлежал рядом с Менедемом. Как обычно, Менедему досталось изголовье, хотя его двоюродный брат был старше. Соклей не жаловался; он никогда не жаловался. Но теперь он подал голос:

— Ну, тут уж мы ни при чем. Самнит сам устроил этот парад. Я хотел продать ему для павлинов две клетки, даже предложил воспользоваться веревками, чтобы птицы не разбежались. Он не послушал.

— И потому, — добавил Менедем с ухмылкой, — половина людей в Таренте гонялась за его павлином — и за павой тоже. Ты прав, о почтеннейший. — Он склонил голову в сторону Гилиппа. — Мы не могли бы заставить народ получше разглядеть птиц, даже если бы старались сделать это нарочно.

— Да уж. — Продавец вяленой рыбы перевел взгляд с Менедема на Соклея. — А что до попыток втолковать что-либо италийцу… — Он покачал головой. — Я не думаю, что такое вообще возможно. Самниты упрямы как мулы, и римляне, живущие к северу от них, ничуть не лучше. Неудивительно, что они снова столкнулись лбами.

— Снова? — заинтересованно спросил Соклей.

Менедем услышал знакомое нетерпение в голосе двоюродного брата — тот надеялся узнать какой-нибудь неизвестный ему ранее исторический эпизод.

Ну так и есть!

— Они сражались друг с другом и раньше? — продолжал расспросы Соклей.

Такое неуемное любопытство Менедем относил к разряду безобидных пороков.

— Да, поколение назад, — ответил Гилипп. — Римляне победили, но самниты снова начали с ними войну лет десять или двенадцать назад. Они вскоре выиграли крупное сражение, но римляне слишком упрямы, чтобы сдаться на этом, поэтому с тех пор самниты и римляне время от времени вновь и вновь затевают драку друг с другом.

Еще один гость Гилиппа, тарентец с лицом, похожим на одну из вяленых рыб хозяина, сказал:

— Самниты, опустошившие некоторые эллинские полисы в Кампании, в наши дни почти цивилизованные люди.

— Что ж, они и впрямь цивилизованны, Макробий, — некоторые из них. — Однако на Гилиппа этот довод явно не произвел особого впечатления. — И некоторые из эллинов, которые вынуждены жить под их правлением, тоже почти цивилизованны, если ты понимаешь, что я имею в виду. Грек с осканским акцентом говорит не лучше самнита. Так какая разница, слышишь ты такой акцент из уст грека или из уст самнита?

— Но это все же лучше, чем грек, говорящий с латинским акцентом, — заявил Макробий.

— С латинским — это как? — одновременно задали вопрос Менедем и Соклей.

— Язык, на котором говорят римляне, называется латынью, — пояснил рыболикий Макробий.

Он поднял руку с растопыренными пальцами.

— Мы говорим — «pente». Когда самнит имеет в виду «пять», он скажет «pumpe» — небольшая разница, а? Поэтому можно понять самнита, когда он изъясняется на эллинском.

— Этот Геренний Эгнатий неплохо говорит, — согласился Менедем.

— Однако на языке римлян «пять» будет «quinque». — Макробий выговорил варварское слово с явным отвращением. — Я спрашиваю — как тот, кто издает такие звуки, может хорошо выучить эллинский?

— Некоторые из кампанских городов, однако, неплохо живут, несмотря на то что ими правят самниты, — сказал Менедем. — Я подумывал направить туда «Афродиту» после того, как закончу все дела здесь.

Макробий пожал плечами.

— Дело твое, конечно. Может, после я снова тебя увижу. А может быть, и не увижу.

Было ясно, на что он намекает: после столь дерзкой вылазки никто уже не увидит Менедема.

С легким раздражением тот поинтересовался:

— Ты считаешь, я поступил бы умней, если б отправился в Сиракузы? Я так не думаю, клянусь богами!

— Что ж, я тоже так не думаю, — признался тарентец. — Если только Агафокл не сделает что-нибудь из ряда вон выходящее, просто не представляю, как он сможет защитить свой город, не позволив Карфагену его захватить. А ведь Агафокл правит Сиракузами уже семь лет, поэтому даже не представляю, что он способен сделать такого, чего бы уже не сделал раньше.

— Значит, ты понимаешь мои проблемы, — сказал Менедем. — Я не собираюсь разворачиваться и отправляться обратно в Элладу после того, как покину Тарент. Так что же мне делать?

— Поверь, я рад, что это твои проблемы, а не мои. — Макробий подался вперед. — Скажи, сколько ты хочешь за павлиньи яйца?

— Тридцать драхм, — мгновенно ответил Менедем; они с Соклеем уже заключали такие сделки и продали пару яиц именно за эту цену. — Учитывая их размер, я бы посоветовал посадить на них утку или гуся, а не курицу.

— А если я потрачу тридцать драхм, а из яйца никто не вылупится? Что тогда? — вопросил Макробий.

Пришла пора Менедема пожать плечами.

— Боюсь, тебе остается только рискнуть. Я не бог, чтобы заглянуть внутрь яйца и сказать, хорошее оно или плохое.

— У нас скоро появятся птенцы на продажу — это будет еще одна выгодная сделка, — добавил Соклей. — Ты сможешь сэкономить немного денег, если подождешь.

— Ты запросишь за птенцов неслыханную сумму, не сомневаюсь, — пробормотал Макробий.

Менедем любезно улыбнулся.

— В этом городе полно людей, которых это не пугает. Среди них, кстати, есть и твои соседи-варвары. Если ты хочешь быть одним из первых, о почтеннейший, за это надо платить. Окажись наше судно вторым, доставившим павлинов в Тарент, мы не смогли бы запросить так много, потому что такую цену уже запросили бы торговцы с первого корабля.

У Макробия сделался такой несчастный вид, что он и впрямь стал похож на пойманную на крючок рыбу. Он сказал:

— Дом, который вы сняли, находится к северу от рынка, так ведь? Может, загляну к вам завтра.

Прежде чем Менедем успел ответить, Макробий указал на дверь:

— А вот и рабы Гилиппа несут вино.

— Это же кувшины с нашим ариосским! — удивился Менедем.

— Я продал их управляющему Гилиппа нынче днем, — с легким самодовольством пояснил Соклей. — Ты в этот момент как раз въедливо торговался с кем-то из-за павы.

— Уж кто бы говорил о въедливом торге, — негромко ответил Менедем: человек, о котором шла речь, возлежал всего в нескольких кушетках от них. — Вряд ли он купит у нас птицу.

— Зато управляющий Гилиппа купил вино. У него такой странный выговор, что, возможно, он римлянин. — Соклей наклонился вперед, чтобы прошептать брату на ухо: — А теперь мы будем пить вино, которое я только что продал. Мне это ужасно нравится!

— Мне тоже, — засмеялся Менедем.

Раб Гилиппа налил ариосское в метаниптрон, из которого все выпили первую, неразбавленную порцию вина в честь начала симпосия и совершили возлияние Дионису. Гости одобрительно загомонили. Менедем надеялся, что вино понравится собравшимся настолько, что они назначат его симпосиархом, но на эту должность выбрали Кратия. Менедем не удивился и не обиделся: гончар был человеком их круга, в то время как сам он был лишь гостем. Кратий — крепкий мужчина лет сорока — был достаточно красив, чтобы ему не давали проходу в юности.

— Значит, ариосское? — спросил он, и Гилипп кивнул и помахал Менедему и Соклею, чтобы напомнить людям в андроне, откуда взялось вино.

Кратий встал и объявил:

— Так как вино превосходное, давайте смешаем его с водой один к одному!

Все зааплодировали.

Менедем громко рассмеялся и, повернувшись к Соклею, сказал:

— Это не его вино — так почему же он смешивает его столь щедро?

— Боюсь, мы все тут очень, ну просто очень сильно опьянеем, — неодобрительно проговорил Соклей. — Я не помню, когда в последний раз на симпосии смешивали вино один к одному. Это слишком крепко.

— Так неудивительно, что ты этого не помнишь. — Менедем снова засмеялся.

Однако его двоюродного брата эта шутка, похоже, разозлила.

Менедем бывал на многих симпосиях, где гостей обносили вином, смешав его с водой в равных пропорциях. Эти симпосии не походили на те, что давались в доме его отца или дяди, но были веселыми на свой лад.

— А где находится дом, который называется «Триера»? — спросил Менедем Гилипппа. — Помнится, он где-то в Великой Элладе. Случайно не в этом городе?

— «Триера»? — повторил Соклей. — Не слыхал о таком доме.

— Я знаю, — ответил их хозяин. — Нет, он находится не здесь, а в Агригенте, на южном берегу Сицилии. Там симпосиасты однажды напились так, что подумали, будто они в штормовом море, поэтому начали выкидывать мебель из окон, уменьшая осадку корабля. Когда соседи явились на шум и увидели, что происходит, они мигом растащили кушетки, столы и кресла, так что парень, которому принадлежал дом, протрезвев, порядком потрудился, чтобы вернуть свое добро назад.

Хозяин ухмыльнулся.

— Вот что я называю симпосием!

Он, казалось, не возражал против предложения Кратия пить крепкое вино. В Элладе италийцы имели репутацию крайне невоздержанных.

Соклей по-прежнему сидел с несчастным видом.

Менедем же наслаждался симпосиями не только в доме своего отца, ему доводилось участвовать и в более диких пирушках. Пока рабы смешивали вино, Менедем наклонился к двоюродному брату и сказал:

— Вряд ли нынче ночью ты вспомнишь своего Еврипида.

— Вероятно, нет, — согласился Соклей, — хотя его стихи помогли выкупить некоторых афинян, которых сиракузцы взяли в плен во время Пелопоннесской войны.

Однако Менедем думал не о давно прошедших временах, а о чаше крепкого вина, которую протянул ему раб Гилиппа — невысокий широкоплечий италиец.

Прежде чем выпить, Менедем помедлил, чтобы полюбоваться киликом. Судя по совершенной форме, его могли сделать в Афинах сотни лет тому назад, но желтая и пурпурная глазурь вкупе с обычной красной, белой и черной доказывали обратное. К тому же сосуд явно был новым.

Менедем кивнул Кратию:

— Это твоя работа?

— Вообще-то да, — ответил гончар с довольной улыбкой. — Мне очень приятно, что ты догадался.

— Здорово сделано, — сказал Менедем.

Хотя Кратий сегодня и не купил паву, но он еще вполне мог передумать.

Гончар снова улыбнулся.

— Спасибо.

Он попробовал вино и поднял брови.

— О, да это просто превосходно. Я люблю вина местного урожая — не пойми меня неправильно, — но они кажутся немного кислыми, тем более в сравнении с этим. Не возражаешь, если я спрошу — сколько заплатил за него Гилипп?

— Соклей? — спросил Менедем. Сам он не знал суммы. — Откроем Кратию секрет?

— Никакого секрета нет. Гилипп заплатил сорок восемь драхм за амфору.

Менедем ожидал, что Кратий вздрогнет.

И Кратий действительно вздрогнул, хотя и постарался это скрыть.

— Невероятно. — Он снова сделал глоток. — Но я понимаю, почему он столько заплатил.

Двое других симпосиатов разразились восторженными криками.

— Видишь ли, о почтеннейший, вино недешево обошлось нам на Хиосе, — пояснил Менедем. — А ведь нам еще приходится платить пошлины. И конечно, деньги экипажу, а зарплата у моряков не маленькая. Так что сбавить цену мы ну никак не можем.

На самом деле они продали вино гораздо дешевле на мысе Тенар, но Тенар был куда ближе к Хиосу. И вообще, тарентцам совершенно необязательно знать такие вещи.

Вошли две флейтистки: одна с простой флейтой, другая — с двойной. Обе в коротких туниках из тонкого прозрачного льна. Не успели они начать играть, как Менедем окликнул их: — Радуйтесь, девушки! Кто ваш хозяин? Может, ему будет интересно узнать, что я привез на продажу косский шелк — такой прозрачный, что мужчины будут гадать, надето ли на вас хоть что-нибудь? В таком одеянии вы и сами, наверное, заработаете больше.

— Мы принадлежим человеку по имени Ламахий, господин, — ответила девушка с двойной флейтой. — Ты можешь найти его дом недалеко от храма Посейдона. — Она вздохнула. — Мне бы хотелось носить шелк.

— Спасибо, милая! — Менедем послал ей воздушный поцелуй. — Ты бы хорошо выглядела в шелках!

Девушка ослепительно улыбнулась ему.

Менедем тоже улыбнулся в ответ, хотя она и показалась ему не слишком хорошенькой. В любом случае он предпочитал тех, кому действительно нравился. Полная желания рабыня куда лучше той, которая лишь выполняет свои обязанности.

Соклей заметил:

— Не знаю, как у тебя это получается, братец, но получается всегда. Она уже готова есть у тебя с руки.

— Это нетрудно, — ответил Менедем. — Ты и сам бы смог, если бы захотел.

— Мне кажется, она не такая уж красавица, — сказал Соклей.

Менедем ожидал от него именно этой реплики. Его двоюродный брат, казалось, почти всегда находил причину, чтобы уклониться от приятного времяпрепровождения.

— Обнесите гостей вином снова! — велел Кратий рабам Гилиппа.

Наверняка симпосий вскоре перейдет в пьянку. Симпосиарх помахал флейтисткам.

— И давайте послушаем музыку.

Девушки поднесли флейты к губам и начали в заунывной лидийской манере играть любовную песню. Этой мелодии Менедем не знал, но пара гостей начала подпевать.

Он наклонился к хозяину.

— Это местная песня?

Гилипп покачал головой.

— По-моему, она пришла к нам из Регия — города, что лежит на италийском берегу прямо напротив Сицилии. Но в последнее время эта песня стала очень популярна также и в Великой Элладе.

— Странно, что я ее пропустил, ведь я был в этих краях прошлым летом, — пожал плечами Менедем.

— Бывает!

Пока две флейтистки играли, в андрон вошел красивый молодой жонглер. Он был абсолютно нагим, его натертое маслом тело поблескивало в свете факелов.

Глаза Гилиппа и некоторых других гостей жадно следовали за парнем, пока тот удерживал в воздухе поток шаров, ножей и чаш.

Менедем повернулся к Соклею.

— А он отнюдь не плох. Не хотел бы ты поиграть с его причиндалами?

Его двоюродный брат, как раз прихлебывавший вино, возмущенно фыркнул, негодующе что-то забормотал — и вообще, судя по его виду, чуть не захлебнулся до смерти.

Менедем засмеялся и протянул рабу свою чашу, чтобы показать, что она пуста. Раб поспешил наполнить ее вновь.

Пока жонглер двигался от стола к столу, Кратий встал с кушетки и подошел к Гилиппу.

— Что дальше? — спросил он. — У тебя небось во внутреннем дворе ждут танцовщицы?

— Конечно, — ответил Гилипп. — Две девушки родом из страны кельтов по ту сторону Альп. Ты готов? Тогда они войдут.

— Наверное, уже пора, — решил Кратий. — Люди хмелеют, и нет ничего лучше пары голых девиц, чтобы всех оживить.

Он поговорил с рабом Гилиппа, и тот, подойдя к двери, крикнул что-то в царившую снаружи темноту.

Гости захлопали в ладоши и приветствовали танцовщиц громкими криками — грациозные, как пантеры, девушки прыгнули в андрон и начали кувыркаться. Менедем присоединился к аплодисментам, но больше из вежливости. Танцовщицы были хорошо сложены, но почти мертвенно-бледны, с волосами цвета яркой бронзы — совершенно не в его вкусе. К тому же обе оказались на несколько пальцев выше его.

Менедем отхлебнул вина и наклонился к Соклею.

— Не знаю, как ты, братец, но я бы не хотел лечь с женщиной, которая выглядит так, будто способна меня поколотить.

Соклей не ответил.

Посмотрев на двоюродного брата, Менедем усомнился, слышал ли тот вообще, что он сказал. Соклей глядел на двух рыжеволосых танцовщиц так, словно никогда раньше в жизни не видел голых женщин, и на лице его читалось нечто среднее между благоговейным восхищением и неприкрытым вожделением.

— Ну разве они не красавицы? — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе.

— На мой взгляд, миловидные девушки, — дипломатично ответил Менедем.

И тут Соклей обратил наконец на него внимание, посмотрев на двоюродного брата так, будто никогда еще не слышал столь идиотского высказывания.

Менедем похлопал его по плечу.

— О вкусах не спорят. Некоторые мужчины и вовсе предпочитают гоняться за мальчиками. Одни любят худых женщин, другие — полных. Если хочешь попытаться приручить парочку диких кельток — давай. Во всяком случае, ты их выше.

— Они… такие необычные, — выдохнул Соклей.

Менедем пожал плечами. Насколько он мог судить, гораздо необычнее был интерес, проявленный Соклеем к женщинам на симпосии. Как правило, его братец не желал иметь с ними ничего общего.

— Наслаждайся, — сказал ему Менедем. — Они ведь для того и предназначены.

Он допил вино, поставил килик и встал.

Андрон, казалось, слегка качнулся, когда Менедем поднялся на ноги. Ариосское вино было слишком крепким, чтобы с него начинать, и, разбавленное водой один к одному, все еще оставалось очень крепким.

Менедем кивнул Гилиппу и вышел во двор, чтобы облегчиться.

Однако яркие факелы освещали только мужскую комнату, их свет не проникал за порог. Менедем помедлил мгновение, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте, потом подошел к дальней стене и задрал тунику.

За его спиной обрывки песен под аккомпанемент флейтисток становились все более пронзительными. Потом хор мужских голосов издал громкий непристойный приветственный крик. Менедем знал, что это значит: по крайней мере одна из девушек начала доставлять удовольствие кому-то из мужчин. Он надеялся, что она выбрала его двоюродного брата. Соклей заслуживал того, чтобы повеселиться больше обычного.

Когда Менедем повернулся, чтобы зашагать обратно в андрон, всего в нескольких локтях от него удивленно ахнула женщина.

— Кто ты? — спросила она. — Что ты тут делаешь?

Незнакомка, должно быть, не заметила Менедема в темноте, пока он не двинулся с места. И он тоже ее не увидел.

— Я — Менедем, сын Филодема, один из гостей Гилиппа, — ответил он. — А ты кто, дорогая?

— Меня зовут Филлис, — ответила незнакомка. — Я спустилась из женской комнаты, чтобы немного подышать свежим воздухом, потому что наверху так душно и тесно и мне не давал спать шум симпосия. Я никак не ожидала, что тут кто-то есть и что меня заметят.

— Мне пришлось избавиться от вина, которое я выпил. — Менедем попытался разглядеть женщину, но ему не повезло — было слишком темно. Но она точно была ниже его ростом и, судя по голосу, совсем молодая.

— Как насчет того, чтобы по-быстрому развлечься, милая? Хочешь наклониться вперед и прислониться к стене?

Филлис тихо рассмеялась.

— Ты не теряешь времени зря, верно? — спросила она и захихикала снова. — Почему бы и нет? Иди сюда, где потемнее, — да поторопись!

— Я бы последовал за тобой куда угодно, — галантно ответил Менедем.

Филлис повела его в темный угол и наклонилась вперед. Менедем встал сзади и задрал ее хитон, потом вздернул свой. Он вошел в нее сзади, его руки стиснули ее зад. Женщина издала негромкий мяукающий вскрик удовольствия, Это обеспокоило бы Менедема, если бы в андроне не было так шумно — и если бы мгновением позже он не кончил сам.

Филлис быстро оправила одежду.

— Я должна вернуться наверх, — сказала она. — Ты был очень милым.

— Позволь дать тебе полдрахмы, — проговорил Менедем.

Женщина оглянулась на него через плечо, торопясь к лестнице.

— Ты принял меня за одну из домашних рабынь?

Ее смех был еле слышен, но полон веселья. Тряхнув головой, Филлис пояснила:

— Я жена Гилиппа, — после чего поспешила вверх по ступенькам и исчезла.

Менедем уставился ей вслед с открытым ртом, как будто женщина ударила его камнем по голове.

— Боги, — пробормотал он, — и как я только умудряюсь влипать в подобные переделки?

Но ответ на этот вопрос был слишком очевиден… И овладеть Филлис было ужасно приятно. Поэтому Менедем тоже засмеялся, хотя ему было бы вовсе не до смеха, если бы хозяин дома обо всем узнал.

Когда он небрежной походкой вернулся в андрон, Гилипп спросил:

— Что это ты делал там так долго? Дурачился с одной из рабынь?

— Ты угадал, — скромно ответил Менедем.

Не мог же он начать хвастаться перед мужем, из которого только что сделал рогоносца.

Его ответ вызвал одобрительные крики с большинства лож.

Менедем покачал бедрами взад-вперед, что вызвало новую бурю криков.

— Она сказала, что в женских комнатах было слишком жарко, но я позаботился, чтобы внизу ей тоже стало жарко.

— Хитроумный Одиссей, — заметил Гилипп.

«Зато твоя Филлис далеко не Пенелопа», — подумал Менедем.

Он гадал — овладел бы он ею, если бы знал, что эта женщина — жена хозяина. Правда, особо тут размышлять было не о чем. Менедем не был философом, зато он хорошо себя знал. Он не зашел в Галикарнас, потому что в прошлый раз некий тамошний видный торговец чуть не прикончил родосца за то, что он хорошо провел время с его женой.

Раб протянул гостю новую чашу вина.

— Спасибо, — сказал Менедем. — Похоже, мне придется выпить стоя — мое ложе сейчас занято.

Соклей и рыжеволосая кельтская танцовщица оба были крупного сложения и кувыркались по ложу так, что там едва хватало места им двоим, не говоря уж о ком-то третьем. Флейтистки и жонглер занимали других гостей, в то время как вторая танцовщица, потная и несчастная, стояла, прислонившись к стене: кроме Соклея, похоже, варварша-переросток в качестве партнерши по постельным играм никого не привлекала.

К тому времени как Соклей закончил развлекаться, Менедем почти допил вино.

Его восхитила выносливость двоюродного брата. Очевидно, кельтскую танцовщицу она восхитила тоже.

— Я никада не думать найти такого мужчну среди эллины, правда, и никада раньше его не находить! — сказала она на эллинском с музыкальным акцентом.

Соклей начал заливаться румянцем, и вскоре его лицо уже запылало ярче факелов. Обычно столь здравомыслящему юноше сейчас и в голову не пришло, что танцовщица наверняка отпускала такие похвалы всем своим клиентам. Однако Менедем не собирался лишать Соклея иллюзий. Со счастливым человеком легче иметь дело, чем с мрачным.

С улицы донеслись звуки разудалого веселья. Кто-то заколотил в дверь дома Гилиппа, и когда один из рабов ее открыл, еще одна компания симпосиатов запрудила двор, а потом и андрон. Вновь пришедшие, с лентами в волосах, украшенные гирляндами, казались более молодыми, шумными и пьяными, чем гости Гилиппа. С ними пришли еще танцовщицы.

Гилиппу, который к тому времени осушил уже достаточно чаш, было на все плевать.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, трижды добро пожаловать! — закричал он и велел рабам принести еще вина.

* * *

На следующее утро Соклей проснулся с головой, которую с радостью обменял бы на что-нибудь маленькое, бесполезное и тихое, хотя наверняка никто не пожелал бы взять его голову в ее теперешнем состоянии. Он смутно вспомнил, как, шатаясь, вслед за парой факельщиков рука об руку с Менедемом шел к дому, который они снимали, — братья хором горланили песни, пытаясь перекричать один другого, и оба поочередно в этом преуспевали.

Потом Соклей вспомнил кельтскую девушку — и головная боль тут же стала поменьше. Может, кельтская девица понравилась ему потому, что дома он спал с рыжеволосой фракийской рабыней. А может, он переспал с ними обеими потому, что его привлекали рыжеволосые женщины.

Соклей засмеялся и, встав с постели, набросил хитон. Ну просто диалог в духе Платона, хоть и повернутый непристойной стороной.

Когда Соклей вышел во двор, Менедем разбрасывал ячмень перед павлинами.

Он выглядел примерно так же, как и Соклей, но все-таки выжал из себя улыбку.

— Радуйся, — приветствовал он двоюродного брата. — Славная была ночка, а?

— Что правда, то правда, — согласился Соклей. — Мне бы не помешало выпить вина… Хорошенько разбавленного водой… Чтобы унять головную боль.

— Я уже выпил, — сказал Менедем. — Помогло… но не особенно.

— От похмелья нет радикального средства.

Соклей пошел на кухню, зачерпнул немного воды из гидрии и налил вина в чашу с водой. Сделав несколько глотков, он вернулся во двор.

— Я тут подумал… Пожалуй, пойдука я отыщу дом Ламахия, узнаю, не захочет ли он купить нашего шелка, чтобы принарядить своих девушек.

Соклей говорил нарочито небрежным тоном, но, видно, недостаточно небрежным. Менедем засмеялся, глядя на него.

— Я знаю, зачем ты хочешь туда пойти. Помимо торговли у тебя есть еще один интерес: ты надеешься снова увидеть кельтскую девицу, которую поимел у Гилиппа… А может, и еще разок с ней развлечься.

— Ну и что с того? — Соклей знал, что говорит смущенным голосом.

Истинный философ должен управлять своим вожделением, не позволяя вожделению управлять им. Но Соклею и вправду очень хотелось снова увидеть эту девушку, и он не возражал бы еще раз разделить с ней постель… Отнюдь не возражал бы.

— Да я ничуть не против, — с энтузиазмом заявил его двоюродный брат.

В отличие от Соклея, Менедем не задавался вопросом, кто управляет его поступками — он сам или его вожделение.

— Я и сам занимался этим прошлой ночью, если хочешь знать. — И он многозначительно улыбнулся.

— Чем занимался? Быстренько перепихнулся в темноте с домашней рабыней? — спросил Соклей. — С каких это пор ты стал хвастать такими вещами?

Менедем огляделся по сторонам. Увидев, что поблизости никого нет, он наклонился к брату и прошептал:

— Она была не рабыней, хотя я сперва именно так и подумал, когда предложил красотке перепихнуться. Но она оказалась женой Гилиппа.

— Женой… Гилиппа? — повторил Соклей с изумлением, которое сменилось ужасом. — Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Ты — идиот! Да ведь Гилипп мог бы тебя убить, если бы поймал! Мог бы воткнуть тебе в задницу одну из своих больших редисок! Он мог бы сделать все, что угодно, тем более что ты чужестранец!

— Спасибо на добром слове. Отец прочел бы мне точно такую же лекцию, — ответил Менедем. — Я же объяснил, что не знал, кто она такая! Узнал только после того, как она подставила задницу, а я в нее воткнул. Угадай, что я собираюсь сделать теперь?

— Что? — испуганно спросил Соклей.

— Я собираюсь продать Гилиппу яйцо павлина — в возмещение ущерба за то кукушечье яйцо, которое я, возможно, подкинул в его гнездо. — И Менедем ухмыльнулся бесстыжей лисьей ухмылкой.

Тем не менее Соклей вздохнул с облегчением.

— Я боялся — ты скажешь, что хочешь снова с ней увидеться.

— Я бы не возражал, — ответил Менедем, и Соклею захотелось разбить о его голову винную чашу.

Но потом его двоюродный брат со вздохом продолжил:

— Вот только мне, наверное, уже не подвернется такого случая. Не повезло: ведь женам полагается держаться особняком. Именно поэтому так заманчиво за ними приударить, правда ведь?

— Да ничего подобного! — воскликнул Соклей так горячо, что Менедем засмеялся. — Я отправляюсь торговать шелком, — не теряя чувства собственного достоинства, заявил Соклей. — Уж будь любезен, постарайся сделать так, чтобы тебя не убили до моего возвращения.

Менедем от души расхохотался, как будто услышал веселую шутку.

Хотел бы Соклей, чтобы его слова и впрямь оказались всего лишь шуткой.

Его любимый братец сызмальства был таким: лишь только узнавал, что не может что-то заполучить, как тут же желал получить это еще сильнее — именно из-за запрета. Так что он вполне может попытаться еще раз овладеть женой Гилиппа. Соклей сплюнул в подол своей туники, чтобы отвратить беду.

Менедем снова засмеялся, как будто прочитав его мысли.

Бормоча себе под нос, Соклей взял сверток косского шелка и поспешил из дома.

Храм Посейдона был всего в нескольких плетрах от дома, где они остановились, и его оказалось нетрудно найти. Но когда Соклей спросил дорогу, парень, которому он задал вопрос, демонстративно изобразил почти пародийное глубокое раздумье.

— Дом Ламахия? Я знаю, где он, вот только никак не могу вспомнить… — И хитрец умолк, наморщив лоб.

Соклей дал ему пару халков; в голове у парня мгновенно прояснилось, и он быстро и точно описал путь.

Соклей повернул направо, потом налево и оказался у цели.

— Радуйся, друг, — приветствовал его человек, чье суровое лицо и внимательные глаза не сочетались с теплотой, которую он пытался придать своему голосу. — Н-да, ты рановато явился. Некоторые девушки еще спят… У них была хлопотливая ночь. И все-таки я могу вытащить их из постелей, если тебе требуется что-нибудь необычное.

Он оглядел Соклея с ног до головы.

— Ты — длинноногий парень. Тебе может понравиться пара самых красивых кельток, каких ты когда-либо видел. Они крупные девушки, но обе полны огня.

— Ты, должно быть, Ламахий? — сказал Соклей, и содержатель борделя кивнул. — Я уже имел дело с твоими кельтскими девушками прошлой ночью, — продолжал родосец.

— Вот как? — Глаза Ламахия блеснули.

Соклею не трудно было проследить ход его мыслей: если этот юноша посещает симпосии, стало быть, он не стеснен в средствах. А раз явился сюда спозаранку, то, вероятно, просто очарован по крайней мере одной из кельтских девушек, что означало чистую прибыль для хозяина заведения.

— Если хочешь повидаться с ними снова, я буду рад их привести.

«Не сомневаюсь», — подумал Соклей.

Ламахий вообще-то не так уж сильно ошибался, но Соклей не хотел, чтобы владелец борделя это понял, поэтому он сказал как можно небрежней:

— Может быть, позже. Сейчас я нанес тебе визит совсем по иной причине. Видишь ли, прошлой ночью я заметил — твои флейтистки наряжены в тонкий лен.

— Ну и что с этого? — Ламахий сдернул с себя дружелюбие, как гиматий в жаркую погоду.

— Они заработают больше — и для тебя, и для себя, — если будут носить шелк. — Соклей показал ему отрез, который принес с собой.

— Шелк? — Теперь вид у Ламахия стал задумчивый.

Из этого тоже можно было извлечь прибыль, хотя и не совсем такую, которая сперва была у него на уме.

— Пойдем во двор, — Ламахий сделал приглашающий жест, — чтобы я мог рассмотреть твой товар при свете солнца.

Он повел Соклея через большую комнату, где девушки сидели в ожидании посетителей.

Некоторые из девиц были облачены в льняные туники, как флейтистки прошлой ночью. Другие оказались полностью обнажены. Все они пряли шерсть — если девушки не заработают сегодня денег для Ламахия одним способом, значит, заработают другим.

— Радуйся, братишка! — окликнула одна из девушек Соклея и затрепетала ресницами.

Ее голые груди тоже затрепетали.

— Заткнись, Афродизия, — велел Ламахий. — Этот человек явился сюда не за этим. Он пришел, чтобы попытаться продать мне шелк.

Сказать такое шлюхам было большой ошибкой.

Судя по их возбужденному визгу, все они немедленно захотели облачиться в прозрачную экзотическую ткань.

Соклей показал им отрез. Женщины потянулись к ткани. Ламахий кисло посмотрел на них, но провел гостя во внутренний двор, как и собирался. Там Соклей снова продемонстрировал шелк.

— Ой, смотрите! — воскликнула одна из девушек. — Я вижу прямо сквозь ткань! Какой мужчина не заплатит, если мы явимся на симпосий одетыми в такие наряды!

Остальные шлюхи одобрительно зашумели.

Ламахий, казалось, заволновался. Хотя эти женщины и были его рабынями, они могли сильно отравить ему жизнь.

— Ну, так сколько ты хочешь за свой товар? — прорычал он.

— Пятнадцать драхм за штуку шелка, — ответил Соклей. — И из каждой можно сделать много хитонов. Твои девушки вернут тебе потраченные деньги за несколько месяцев.

Женщины подняли шум, сильно мешавший Ламахию торговаться. Они так кричали, что разбудили флейтисток и танцовщиц, которые были на симпосии Гилиппа прошлой ночью.

Флейтистка, сказавшая тогда Менедему, как зовут ее хозяина, и рыжеволосая танцовщица, с которой наслаждался жизнью Соклей, помахали родосцу и присоединились к крикам остальных, требовавших купить шелк.

Несмотря на этот гвалт, Ламахий сделал все, что мог, чтобы сбить цену, но так и не сумел добиться успеха.

— Ты обольстил моих девушек, родосец! — сказал он грустно.

— Вот увидишь, сделка окупится сторицей, — заверил его Соклей.

Так как Ламахий явно приготовился платить без дальнейших споров, Соклей решил, что его доводы показались хозяину борделя убедительными. И тут вдруг его осенило.

— Если ты окажешь мне одну услугу, я сброшу пять драхм с общей цены.

— Какую именно услугу? — поинтересовался Ламахий.

Соклей показал на кельтскую девушку.

— Позволь мне в любое время приходить и брать Майбию, — имя, которое красотка вчера назвала Соклею, эллину было не так-то просто выговорить, — пока я буду в Таренте.

Ламахий задумчиво поджал губы.

— Я вынужден отказаться. Я могу заработать на ней больше, чем пять драхм.

— Вот именно, что можешь, — ответил Соклей. — А можешь и не заработать. Вообще-то я не из тех, кто швыряет деньги на женщин.

После этих слов Ламахий опечалился.

— Ты и вправду не похож на такого, что верно, то верно. И наверное, просто назло мне будешь держаться подальше от моего заведения, так?

Соклей лишь улыбнулся.

Ламахий побарабанил пальцами по бедру.

— Хорошо! Договорились, но с условием, что ты не будешь обижать девушку и не сделаешь ничего такого, что снизит ее стоимость. В противном случае я отведу тебя к судье, клянусь богами.

— На этот счет можешь не беспокоиться, — сказал Соклей. — Я не из тех, кто забавы ради истязает рабов. Вообще-то я даже спрошу ее согласия. — И он повернулся к Майбии. — Ты согласна?

Та пожала плечами.

— Почему бы и нет? Ты не был жестокий со мной прошлый ночь, хотя и был пьяный, и из твой рот не вонять.

Эта крошечная похвала — если то была похвала — заставила Соклея покраснеть.

— И если ты так хотеть меня, что идти из-за меня на сделка, — продолжала кельтская девушка, — я ожидать, ты будешь давать мне деньги достаточно часто, чтобы я была милой.

— Я… А, ну да, разумеется.

Соклей и сам не знал почему, но такое корыстолюбие его удивило. Да что, интересно, эта Майбия о себе думает?

Ламахий и Соклей обменялись рукопожатиями.

— Договорились, — сказали они одновременно.

— Я заплачу за этот отрез прямо сейчас, — продолжал хозяин борделя, — а за остальными приду к тебе домой нынче в полдень.

— Идет, — кивнул Соклей. — Но имей в виду, что у нас там есть крепкие моряки, которые присматривают за порядком.

— Все это знают благодаря самниту, — ответил Ламахий. — Я не собираюсь вас грабить.

При этом хозяин борделя улыбнулся так, словно Соклей сделал ему комплимент, предположив, что он способен пойти на ограбление. Возможно, в тех кругах, где вращался Ламахий, это и впрямь было комплиментом.

ГЛАВА 7

Скорее всего, Менедем отправился бы в дом Гилиппа даже без веского повода. Юноша хорошо знал это по опыту: именно так он попал в беду с торговцем в Галикарнасе. Но сейчас у него имелся превосходный повод для визита, даже два превосходных повода, которые он нес с собой в холщовом мешке.

Когда Менедем постучал в дверь торговца вяленой рыбой, управляющий Гилиппа, италиец с каменным лицом по имени Титий Манлий — или как там звали этого варвара, — сказал:

— Радуйся, господин. Мой хозяин тебя ожидает.

Он говорил на эллинском с акцентом, отличавшимся от акцента Геренния Эгнатия, так что Соклей был, наверное, прав, предположив, что управляющий — римлянин.

Когда Менедем шел через двор, направляясь к андрону, его глаза сами собой устремились к темному углу рядом с лестницей, где тогда стояла перед ним Филлис. Теперь этот угол, конечно, не был темным, ведь его освещало теплое солнце Южной Италии. Менедем надеялся хоть мельком увидеть жену Гилиппа, но его ждало разочарование. Юноша пожал плечами и вошел в андрон.

Впрочем, он сомневался, что сумел бы отличить Филлис от рабыни. Все, что он знал, — это что она была невысокая и молодая… И дружелюбная, очень дружелюбная.

— Радуйся, — приветствовал гостя Гилипп. — Выпей вина. Угощайся оливками.

Он показал на чашу, стоявшую перед ним на круглом трехногом столике.

— Благодарю. — Менедем отправил одну оливку в рот, выжал мякоть зубами и языком, после чего выплюнул косточку на мозаичный пол.

Гилипп показал на его холщовый мешок.

— Надеюсь, птенчики там?

— Да, или я поймал злого демона, — ответил Менедем с улыбкой.

Торговец вяленой рыбой засмеялся.

— Давай посмотрим.

— Хорошо.

Менедем вытряхнул мешок на пол, и из него вывалились два птенца павлина.

— Вот… Я принес для них немного ячменя.

Менедем рассыпал ячмень по мозаичному полу.

Птенцы с довольным видом начали клевать ячмень.

Они были куда крупнее, чем большинство недавно вылупившихся птенцов, с коричневатыми спинками и брюшками цвета буйволовой кожи. Звуки, которые они издавали, были громче и резче, чем звуки, издаваемые обычными птенцами, хотя далеко не такие пронзительные, как крики взрослых павлинов.

— Вижу, они уже сами могут о себе позаботиться, — заметил Гилипп, и Менедем кивнул. — Это неудивительно, большинство птенцов такие, — продолжал поставщик вяленой рыбы. Он был далеко не глуп. — И все-таки я рад в этом убедиться. А теперь… Скажи, ты знаешь, как отличить самца от самки, пока они такие маленькие?

— К сожалению, не знаю, — ответил Менедем. — Не забывай, я и сам впервые имею дело с птенцами павлина. В любом случае не у всех в Великой Элладе есть нечто столь уникальное.

— Парень, который отхватил уникальную птицу, вскоре уберется из Великой Эллады: это проклятый богами самнит, которому ты продал павлина, — проворчал Гилипп.

— И он за него заплатил, да еще как щедро, — напомнил Менедем. — Я не прошу такой цены за маленьких птенцов.

Он съел еще одну оливку и выплюнул косточку. Один из птенцов мигом ее проглотил. Менедем подумал — не повредит ли это ему? Или же косточка сработает как жернов в его втором желудке?

— Ну, так сколько ты за них просишь? — спросил Гилипп.

— Полторы мины за каждого птенца, — не задумываясь ответил Менедем.

— Что?! Пятьдесят драхм? — взвыл Гилипп. — Клянусь египетской собакой, родосец, или ты сошел с ума, или принимаешь меня за сумасшедшего!

Торг всегда начинался с таких криков.

Наконец Менедем продал птенцов за две тарентские мины: примерно за ту цену, которую и хотел получить.

— Да брат проклянет меня, когда я вернусь домой, — жаловался он, не желая показать Гилиппу, как он доволен.

Гилипп засмеялся.

— Он, вероятно, тратит деньги, которые ты зарабатываешь, на эту варварку с противной кожей цвета сыворотки и медными волосами? Я слышал, он в борделе желанный гость.

— Так оно и есть, — Менедем тоже засмеялся.

Уж кто-кто, а он не был склонен осуждать тех, кто тратит деньги.

— Кстати, — продолжал Гилипп, — с которой из моих рабынь ты перепихнулся на симпосии? Ни одна из девиц в этом не признается, а ведь обычно они хвастают такими вещами.

Менедема кольнула тревога, но он всеми силами постарался ее не показать.

Тут один из птенцов подошел к нему и клюнул для пробы в ногу. Отгоняя птенца, Менедем лихорадочно соображал.

— Я не спрашивал ее имени, — сказал он, выпрямляясь. — И там было темно… Я даже не знаю, какая она была с виду. Но я дал ей три обола.

— А… Должно быть, дело в этом, — с мудрым видом изрек торговец рыбой. — Наверное, она думает, что я их отберу. Ей следовало бы знать меня лучше — я не скряга, не то что некоторые! Но никогда наперед не знаешь, как поведут себя рабы.

— Верно. — Менедем облегченно вздохнул.

Гилипп его не подозревал. Не подозревал он и свою жену. Может, Филлис хорошо хранила свои любовные секреты, а может, она просто ни разу не сбивалась с пути истинного, пока не повстречала Менедема.

Последнее объяснение нравилось ему гораздо больше.

— Знаешь, — сказал Гилипп, — я предложил Гереннию Эгнатию десять мин за павлина, но он отказался. И все-таки нехорошо позволить ему уехать с такой ценностью. Лучше бы ты продал павлина кому-нибудь в Великой Элладе.

— Ну, почтеннейший, если бы ты предложил мне десять мин, павлин сейчас разгуливал бы по твоему двору. Но поскольку ты их не предложил… — Менедем пожал плечами.

Гилипп бросил на него хмурый взгляд.

Пока Геренний Эгнатий не купил павлина, Гилипп не считал, что птица стоит десять мин — или хотя бы пять. Он возжелал ее именно потому, что ее приобрел другой.

Менедем подумал, что ему самому полагалось бы хмуриться. Было бы неплохо выручить за птицу десять мин! Из-за павлинов многие гребцы «Афродиты» получали куда большую плату, чем получали бы на обычном торговом корабле. Стоимость двух птенцов, которых Менедем только что продал Гилиппу, примерно равнялась трехдневному жалованью экипажа.

Больше всего по этому поводу ворчал Соклей, но Менедем тоже беспокоился, какую прибыль они получат и окупится ли их затея в конечном счете.

Однако Менедем не нахмурился. Вместо этого он улыбнулся Гилиппу широкой дружеской улыбкой, такой очаровательной, что тарентец не смог не улыбнуться в ответ. Да уж, Гилиппу стало бы не до улыбок, узнай он, о чем думает Менедем: «Я хотел бы снова заняться любовью с твоей женой, клянусь богами! Желаю ли я ее еще больше, оттого что ею владеешь ты? А вдруг так оно и есть?»

Гилипп позвал Тития Манлия. Его управляющий вышел и вскоре вернулся с кожаной сумкой, полной серебра.

Менедем открыл сумку и начал пересчитывать монеты.

— Ты мне не доверяешь? — обиженно спросил Гилипп.

— Конечно, доверяю, — вежливо ответил Менедем. — Но кто угодно может ошибиться. Если пересчитать деньги прямо сейчас, уже не останется места для сомнений.

Вскоре он начал приговаривать:

— Сто девяносто три… Сто девяносто пять… Еще одна милая тяжелая тетрадрахма — сто девяносто девять… И наконец последняя драхма… двести. Все верно.

— Я же тебе говорил, — обиженно заявил Гилипп.

— Говорил. — Менедем начал запихивать деньги обратно в сумку. — Скажи, а когда ты продаешь рыбу, почтеннейший, ты всегда веришь своим покупателям на слово и не пересчитываешь платы?

— Этим ворам? Да никогда!

Однако самого себя Гилипп, судя по всему, считал образцом честности.

Менедем вздохнул, пожал плечами и попрощался.

Титий Манлий закрыл за ним дверь с таким видом, как будто был рад, что Менедем уходит. Родосец, похоже, не нравился италийскому рабу.

Менедем засмеялся. Судя по всему, управляющему вообще не нравился никто, кроме разве что его хозяина. Некоторые рабы бывали более преданы хозяевам, которым служили, чем половина членов их собственных семей.

Менедем не пошел прямо к дому, который делил с Соклеем. Вместо этого он зашел за угол, чтобы кинуть взгляд на окна второго этажа, где находились женские комнаты. Наверное, Филлис и домашние рабыни сейчас занимались тем, чем обычно и занимаются женщины, отгороженные от пытливых взглядов мужчин: ткут, прядут, пьют вино, сплетничают, — да мало ли чем еще.

Ставни были открыты, чтобы в женские помещения мог проникать свежий воздух.

Стоя на пыльной улице и глядя снизу вверх, Менедем мог рассмотреть только балки потолка: все в пятнах от дыма жаровен, сражавшихся с холодом в зимнее время. Он наудачу засвистел одну из мелодий, которые флейтистки играли прошлой ночью на симпосии.

К ближайшему окну подошла какая-то женщина и посмотрела на него. Она была невысокая, темноволосая и молодая — не красавица, на вкус Менедема, но и не уродина. Была ли она той, что наклонилась тогда перед ним? Он хотел окликнуть ее по имени, но спохватился и только молча шевельнул губами, беззвучно выговорив: «Филлис?»

Она кивнула. Ее губы тоже шевельнулись, выговаривая: «Менедем?» Юноша низко поклонился, как мог бы поклониться одному из генералов Птолемея или Антигона.

Женщина улыбнулась. Ее зубы были очень белыми, как будто она особенно тщательно за ними следила. Она снова шевельнула губами, выговаривая еще что-то — Менедем не понял, что именно. Он постарался изобразить комическое удивление. Должно быть, это ему удалось, потому что Филлис подняла руку ко рту, чтобы удержаться от смеха. Потом повторила, более тщательно шевеля губами.

«Завтра ночью».

На этот раз Менедем понял, что она сказала.

Он послал женщине воздушный поцелуй, помахал рукой и поспешил прочь. Когда он оглянулся через плечо, заворачивая за угол, Филлис в окне уже не было.

«Ты сошел с ума!» Он услышал голос Соклея ясно, как наяву.

«Ты глупый, маленький, похотливый козел, и ты заслуживаешь того, что с тобой случится». Голос Соклея сменил полный злорадного предвкушения голос Филодема.

Но Менедему было плевать. Многие годы он делал все, чтобы не слушать Соклея, а его отец остался на Родосе.

«Если я смогу пробраться туда и получить, что мне надо, я это сделаю, клянусь грудями Афродиты!» Вот это уже был его собственный голос, и Менедем услышал его куда отчетливее, чем оба предыдущих.

* * *

Майбия смотрела на Соклея с расстояния в полторы ладони; кровать, которую они делили в доме Ламахия, была не слишком широка.

— Если уж ты богатый и все такое, — сказала она, — так почему бы ты не выкупить меня и не взять с собой?

Вообще-то резон в этом был. Соклей наслаждался обществом кельтской девушки даже больше, чем ожидал. А если сама Майбия не наслаждалась его обществом, то она искусно это скрывала.

Конечно, у шлюх в этом деле большой опыт. Какая из девушек в борделе не надеется однажды оттуда спастись, став игрушкой богатого человека? Соклей пробежал рукой по ее гладкому белому телу. Майбия замурлыкала и прижалась к нему.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал юноша.

— Есть? И теперь? — Майбия говорила на эллинском, не обращая внимания на все известные Соклею грамматические правила, но странным образом это лишь придавало ее речи изюминку. — И что это может быть такое?

— Это может быть все, что угодно, — ответил Соклей, дотошный, как всегда. — Это…

Он потянулся и поднял с утрамбованного земляного пола лежавший рядом с его туникой и сандалиями маленький сверток, завернутый в перевязанную шнурком шерстяную ткань.

— Вот, смотри. — Он протянул сверток Майбии.

Она завозилась, развязывая его; ее длинные пальцы с заостренными ногтями быстро справились с узлом.

— А-ах! — воскликнула девушка, увидев сережки. — Они золотые, теперь, или простые медь?

Прежде чем Соклей успел ответить, Майбия попробовала одну сережку на зуб и восхищенно взвизгнула.

— Конечно, золотые! Какой ты милый человек! Как я могу после благодарить тебя? Теперь?

— О, ты сумеешь что-нибудь придумать, — небрежно ответил Соклей, хотя его сердце заколотилось в предвкушении.

И Майбия действительно придумала. К тому времени как они закончили, юноша мечтал поскорей добраться до дома, рухнуть в постель и проспать очень, очень долго.

Когда Соклей натянул хитон, Майбия сказала:

— Ты мог бы делать это каждый день, если ты покупать мне теперь.

— Если я буду делать это каждый день, я вскоре свалюсь замертво, — ответил Соклей.

— Не такой большой, сильный мужчина, как твоя милость, — возразила кельтка, тряхнув головой так, что ее медные локоны разлетелись в разные стороны.

— Я сказал это, чтобы тебя похвалить, — объяснил Соклей.

В ответ Майбия оглядела кавалера из-под полуопущенных ресниц и принялась искушать его не уходить, каким бы пресыщенным он себя ни ощущал.

Теперь, удовлетворив зов плоти, родосец решил удовлетворить любопытство.

— Как ты стала рабыней? — спросил Соклей. — Почему ты не в Северной Италии, замужем за каким-нибудь кельтским воином?

— Я бы там быть, если бы не три римских торговца. Чтоб им сгореть, где они ни есть сейчас, — ответила она. — Я ухаживать в поле за коровами — это работа для молодого человека, но у моего отца не оставалось живых сыновей — когда римские воины пришли на дорогу. Они увидеть меня и решить — я стою больше того, что они собирались продавать. Они заманить меня ближе, спрашивая, где могут найти воды, потом схватили меня и унесли. Это было недалеко — увезти меня из страны кельтов, и они сделали так, прежде чем мужчины из моей деревни узнавали. Они изнасиловали меня, а потом продали и… — Она пожала плечами. — И вот я здесь.

Соклей кивнул.

Большинство рабов, не рожденных в неволе, могли бы рассказать подобные ужасные истории.

Майбия продолжала:

— Я теперь смотреть на этого Тития Манлия, который управляющий для Гилиппа, и смеяться, зная, что это может случиться и с римлянин… Хотя, скорее всего, те, кто его поймать, не задирать его хитон, он же такой уродливый и все такое.

— Значит, он римлянин? — спросил Соклей. — Признаться, я не могу как следует разобраться во всех этих италийских племенах. Непохоже, чтобы хоть одно из них стало когда-нибудь слишком многочисленным.

Когда Соклей поцеловал Майбию на прощание, она вцепилась в него и пробормотала:

— Тебе бы не понравилось взять меня себе теперь?

Приподняв бровь, он ответил:

— Моя дорогая, ты очень мила, и ты бесподобна в постели. А теперь я скажу кое-что, что поможет нам лучше поладить: не докучай мне просьбами. Чем больше ты вынуждаешь меня сделать то-то и то-то, тем больше шансов, что я так не поступлю. Ты поняла?

— Угу, — сказала она тихо.

Вспышка гнева мелькнула в ее зеленых глазах, но Майбия всеми силами постаралась ее скрыть и лишь добавила:

— Ты бесподобный, верно?

— Так все говорят, — ответил Соклей и ушел.

«Она хочет, чтобы я в нее влюбился, — подумал он, шагая к дому. — Влюбленные мужчины тратят много денег и совершают всевозможные глупости».

Менедем, похоже, влюблялся в каждом городе по меньшей мере в одну женщину. Но жизнь торговца, который никогда нигде не остается надолго, вероятно, удерживала его двоюродного брата от того, чтобы не наделать еще больших глупостей, чем он уже совершил.

* * *

Когда Соклей вернулся домой, Менедем весь сиял. А еще он исполнял одну из песен, которые накануне звучали на симпосии в доме Гилиппа. Соклей с обличающим видом указал на него пальцем.

— Ты снова ухлестываешь за женой торговца рыбой!

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, мой дорогой друг. — Менедем сильнее всего действовал на нервы двоюродному брату, когда пытался принять самый невинный вид.

— Да уж конечно! — сказал Соклей.

— Слушай, успокойся, — отозвался Менедем, а потом перешел в наступление: — Пока ты покупал безделушки для своей любовницы и занимался тому подобными глупостями, я беспокоился о делах. Кратий наконец заплатил за паву назначенную нами цену.

— Это хорошо, — ответил Соклей. — Теперь у нас остались всего две проклятущие твари да еще птенцы.

Птенцы бегали по двору, пищали, клевали зерно, жучков и ящериц и время от времени — друг друга.

— Я купил гусыню, чтобы она помогала павам высиживать яйца, — сказал Менедем. — Судя по всему, самки павлина не очень хорошие матери.

— Это верно, — согласился Соклей. — Хорошо, что птенцы могут позаботиться о себе почти с момента рождения, а то бы пропали, бедняги.

Он посмотрел на гусыню, которая действительно выказывала куда больше интереса к высиживанию яиц, чем любая из оставшихся пав.

— Мне жаль, что одна из глупых птиц прыгнула в море, — со вздохом продолжил Соклей.

— Мне тоже жаль, — ответил Менедем. — Но тут уж ничего не поделаешь.

Он приподнял бровь.

— Ты собираешься купить эту рыжеволосую малышку кельтку?.. Хотя какую там малышку! Эту большую кельтку, хотел я сказать, — и увезти с собой?

— Во всяком случае, она меня на это подбивает, — признался Соклей.

— Еще бы, — кивнул Менедем. — И ее можно понять. Если бы ты сам застрял в борделе, разве ты не мечтал бы оттуда выбраться?

— Только самый отчаявшийся хозяин борделя стал бы держать меня вместе со своими хорошенькими мальчиками, — заметил Соклей, чем вызвал у своего двоюродного брата приступ смеха. — Знаешь, а она очень красивая… — серьезно заявил он.

— Тебе виднее, — перебил Менедем.

— Мне она кажется красивой, значит, она и впрямь красива, — сказал Соклей. — Она красива, и у нее есть много причин быть со мной милой, и…

— Так чего тебе еще желать? — снова перебил брата Менедем.

— Я желаю, чтобы со мной были милыми, даже если на то нет веских причин, — ответил Соклей. — Но речь сейчас не обо мне. Речь идет о тебе… По крайней мере, шла, пока ты ловко не сменил тему разговора. Ты и эта Филлис…

— Да? — подбодрил его Менедем, когда Соклей запнулся.

— Ладно, не важно, — пробормотал тот.

Менедем снова поднял бровь, на этот раз удивленно.

Соклей вдруг взглянул на дело по-другому. Он понял, что у жены Гилиппа как раз и не имелось никаких корыстных причин одаривать своим вниманием Менедема. Он привлекал ее сам по себе. Неудивительно, что Менедем готов был к ней вернуться.

Еще раз вздохнув, Соклей произнес:

— Ради всех богов, будь осторожней. Я не моряк, ты же знаешь, и не хочу, чтобы мне пришлось самому вести «Афродиту» обратно на Родос.

— Я так рад, что ты заботишься обо мне, — засмеялся Менедем. — А разве я когда-то бывал неосторожным?

— Мне вспоминается одна весна на Галикарнасе, — сухо проговорил Соклей.

— Я же тогда выкрутился!

— Да, выкрутился, но уже больше не можешь туда вернуться, — заметил Соклей. — И мы не готовы так же спешно оставить Тарент, как оставили Галикарнас. Пойми, ты можешь подвергнуть риску не только себя, но все судно.

Соклей надеялся, что хоть этот довод проймет Менедема, если уж остальные аргументы до него не доходят.

Но Менедем только похлопал его по спине со словами:

— Все будет в порядке. Вот увидишь.

Соклей воздел руки к небу. Таких людей отговаривать бесполезно.

— Будь осторожен, — повторил Соклей.

Хотел бы он, чтобы ему не приходила в голову мысль о разнице между женщиной, которая отдается по желанию, и женщиной, которая отдается за деньги. Теперь он чувствовал себя не вправе убеждать Менедема не ходить по чужим женам, а утолять свои желания в борделе, каким бы разумным ни казался этот совет.

Менедем ухмыльнулся.

— Я расскажу тебе обо всем завтра утром.

— Не думаю, что мне захочется это услышать, — ответил Соклей, и Менедем улыбнулся еще шире.

«Надеюсь, у тебя будет шанс рассказать обо всем завтра утром», — подумал Соклей и сплюнул в подол туники, чтобы отвратить беду, хотя и не сказал ни слова.

Менедем озадаченно посмотрел на него, но Соклей не стал ничего объяснять.

* * *

Солнце, казалось, решило никогда не заходить. Менедем был уверен, что вчера оно село куда быстрей. Как только вечерний свет наконец померк на западном небосклоне, он подошел к двери дома и сказал стоявшему на страже Аристиду:

— Я ненадолго выйду.

— Тогда увидимся позже, шкипер, — ответил моряк. — Ты не собираешься нанять факелоносца или двух?

— Нет. Я хорошо знаю дорогу, — ответил Менедем.

Аристид засмеялся, уверенный, что это шутка.

Менедем, однако, не шутил. Он провел сегодня днем немало времени, расхаживая по улицам и аллеям, лежавшим между его домом и домом Гилиппа.

Если что-то пойдет не так — сохрани от этого Афродита — и придется бежать, он не будет мчаться в темноте наугад.

«Надеюсь, что мне все-таки не придется убегать», — это была первая мысль, промелькнувшая в голове Менедема, когда он шагнул на улицу. Все выглядело не так, как при свете дня. Ему пришлось оглядеться, чтобы найти путеводную звезду Зевса — теперь она стояла на юго-востоке куда ниже, чем тем ранним утром, когда «Афродита» впервые отчалила от Родоса. Так, теперь надо сориентироваться и вспомнить, в какую сторону идти.

Менедем считал углы улиц, шагая к дому Гилиппа.

«Интересно, смогу ли я сделать то же самое, если буду бежать изо всех сил, спасая свою жизнь?» — гадал он.

Потом сердито тряхнул головой.

«Я становлюсь таким же пугливым, как Соклей».

Он попытался вообразить своего двоюродного брата, отправляющегося заниматься любовью с чужой женой, и спустя мгновение снова тряхнул головой. Такая картина отказывалась вставать перед его мысленным взором.

Менедем продолжал считать углы. Сейчас он не бежал, спасая свою жизнь, но шел тихо, осторожно, стараясь не привлекать ничьего внимания. Немногие бродят по городу ночью с благими намерениями. Еще меньше людей ходят без сопровождения факельщика, а иногда и целой группы факельщиков, освещающих дорогу.

Услышав приближающиеся шаги, Менедем нырнул в самую густую тень, какую только смог найти, и затаился. Мимо прошли двое, негромко разговаривая — похоже, не по-эллински. Но Менедем не имел никакого желания завести с ними знакомство и выяснить наверняка, на каком языке они беседуют.

Нашел ли он дом Гилиппа? Менедем склонил голову к плечу и некоторое время рассматривал здание, поглаживая подбородок. Кожа была очень гладкой: в полдень юноша побрился, пустив в ход душистое масло, чтобы смягчить волоски.

Вскоре Менедем решил, что дом не тот — очертания крыши выглядели незнакомыми. Остается надеяться, что он все-таки не сильно просчитался и уже где-то близко от цели. В противном случае Филлис взбесится, а Соклей будет только рад.

— Вот здесь! — наконец прошептал Менедем.

Он даже вышел на улицу, на которую смотрели окна женских комнат. Сквозь ставни пробивался свет ламп.

«Если я сумею так же хорошо находить путь в море, меня можно будет считать везунчиком».

Он засвистел мотив, которым в прошлый раз привлек внимание Филлис.

Некоторое время ничего не происходило. Менедем продолжал свистеть. Потом за углом дома распахнулась передняя дверь, скрипнув по хорошо утоптанному земляному полу большой прихожей. Менедем поспешил войти, и дверь за ним закрылась.

Какая-то женщина — должно быть, рабыня, потому что она говорила на эллинском языке с акцентом, — сказала ему:

— Иди наверх. Она будет ждать.

Менедем уже спешил через двор к лестнице: он хорошо помнил, где та находится. Только поднявшись почти до самого верха, он приостановился в темноте. То, что наверняка пришло бы в голову его двоюродному брату еще на улице, только что осенило Менедема. Вдруг это ловушка? Вдруг вместо Филлис — или вместе с Филлис — наверху ждет Гилипп, а с ним — его друзья, вооруженные ножами, мечами и копьями? Тогда они славно бы поимели Менедема, и никакой шарм бы не помог.

Конечно, если они сейчас ждут наверху, потихоньку хихикая, то все равно уже ничего не исправить. Что ему теперь делать — развернуться, ринуться вниз по лестнице и выбежать за дверь? Менедем помотал головой. А разве божественный Ахиллес на его месте поступил бы так? Или хитроумный Одиссей?

«Хитроумный Одиссей проявил бы достаточно здравого смысла, чтобы вообще сюда не явиться, — подумал Менедем. — И хитроумный Одиссей, в отличие от Гилиппа, был к тому же достаточно везучим, чтобы жениться на верной женщине».

Менедем колебался на лестнице не больше пары биений сердца. Потом, словно рассердившись на себя за то, что попусту тратит время, побежал в женские комнаты. Одна из дверей была слегка приоткрыта. Лампа внутри — если он правильно сообразил, то была комната, из окна которой смотрела на него Филлис, — озаряла переднюю уютным, мерцающим светом. Менедем подошел к двери и позвал хозяйку дома по имени.

Его собственное имя прозвучало в ответ так же тихо;

— Менедем?

Он открыл дверь, скользнул внутрь и закрыл ее за собой.

Филлис, укрытая большим гиматием, лежала на кровати, ожидая любовника. Глаза Менедема метнулись туда-сюда. Гилиппа в комнате не было. Не оказалось тут и его вооруженных друзей. Все было так, как и должно было быть.

И все-таки он не смог удержаться от вопроса:

— А где твой муж?

— Его брат устроил симпосий, — ответила Филлис. — Какие-нибудь маленькие рабыни этой ночью дадут Гилиппу то, что он хочет. И — вот…

Она сбросила плащ и теперь лежала на постели обнаженной; ее тело в свете лампы казалось белым, как молоко.

— А ты можешь дать мне то, что я хочу.

— Сделаю все, что в моих силах.

Менедем стянул через голову хитон.

— Рабы не проболтаются? — спросил он, растянувшись рядом с ней.

Филлис покачала головой.

— Вряд ли. Я обращаюсь с ними лучше, чем Гилипп. Если он придет домой раньше, они меня предупредят.

Она потянулась к Менедему.

— Но я не хочу думать сейчас о Гилиппе.

Как и любой мужчина-эллин, Менедем привык использовать женщин ради собственного удовольствия. Но сейчас перед ним была женщина, которая сама желала получить удовольствие. Он улыбнулся, потянувшись губами к ее груди. Может, Филлис и использовала его, но ведь и он делал то же самое. Женщина низко заурчала и прижала к себе его голову.

Вскоре она оказалась на четвереньках на краю постели. Когда Менедем начал выбирать такой способ, чтобы любовница случайно не забеременела, Филлис покачала головой.

— Это всегда больно, — сказала она. — И я бы предпочла носить твоего отпрыска, а не его.

— Хорошо. — Менедем чуть пошире раздвинул ноги и начал заново.

Он двигался медленно, растягивая удовольствие — свое собственное и Филлис. Вскоре она рванулась назад, к нему, так же сильно, как он в нее вошел, и испустила негромкий крик, похожий на тот, что издала во дворе в ночь симпосия. Мгновение спустя кончил и Менедем.

Поскольку он был молод, ему понадобилось немного времени, чтобы оправиться. Когда он начал снова, Филлис с удивлением оглянулась через плечо.

— Гилипп бы уже давно храпел, — сказала она.

— Кто? — спросил Менедем.

И оба рассмеялись.

И снова Менедем не торопился. В первый раз он сам решил не торопиться, а во второй ему поневоле пришлось действовать не спеша. Даже после того как Филлис издала свой кошачий вопль наслаждения, он все продолжал и продолжал, приближаясь к собственному пику удовольствия.

Он почти достиг его, когда передняя дверь дома Гилиппа отворилась.

— Хозяин! — воскликнула рабыня громче, чем следовало бы. — Почему ты так рано вернулся?

Филлис задохнулась, но на этот раз вовсе не от наслаждения.

Когда ее муж прорычал:

— Потому что поссорился со своим идиотом братцем, вот почему, — она дернулась прочь от Менедема.

Он протестующе зашипел, но потом голос Гилиппа донесся от самого подножия лестницы:

— Я подбил ему глаз — этой жалкой, бессильной обезьяне!

— Ну и ну! — воскликнула рабыня. Потом продолжила: — Господин, думаю, хозяйка спит. Она не ожидала увидеть тебя раньше завтрашнего утра.

— Стало быть, я ее сейчас удивлю, — сказал Гилипп, начиная подниматься по лестнице.

Менедем схватил свой хитон.

Филлис указала на окно и задула лампу.

Внизу, во дворе, рабыня еще о чем-то спрашивала Гилиппа, пытаясь его задержать. Но что именно она говорила, Менедем не слышал.

Он вышвырнул тунику за окно, потом выбрался из окна сам. Вместо того чтобы просто прыгнуть, юноша на мгновение повис, цепляясь руками за подоконник, и только потом разжал пальцы и упал: так было куда безопаснее.

И все равно он подвернул лодыжку, сильно ударившись о землю. Крепко прикусив губу, чтобы не вскрикнуть от боли, Менедем схватил хитон как раз в тот миг, когда Гилипп уже вошел в комнату Филлис и заговорил:

— Это еще что такое? Похоже, там пытается проникнуть в дом ночной грабитель?

Менедем захромал за угол как можно быстрей и услышал ответ Филлис:

— Думаю, это просто собака, о муж мой.

— Хорошенькая же собака, просто великан! И к тому же порядком неуклюжая собака, — с сомнением произнес Гилипп. Должно быть, он выглянул в окно, потому что вскоре продолжил: — Не вижу никакой собаки. Но не вижу и взломщика, поэтому, думаю, все в порядке.

Наверное, он снова повернулся к жене — его голос стал глуше, и Менедем с трудом расслышал, удаляясь:

— Иди сюда.

— Повинуюсь, — ответила Филлис так спокойно, словно никакие другие мысли не тревожили ее ум и никакой другой мужчина не входил только что в ее тело.

«Гилипп не получил от танцовщицы этой ночью того, чего хотел, поэтому получит все, что сможет, от своей жены», — подумал Менедем, натягивая хитон.

Сам-то он не получил от Филлис всего, чего хотел.

«Вот ведь идиот этот Гилипп, — промелькнуло у него в голове. — Неужели он не мог затеять драку с братом чуть попозже?»

Менедем осмотрелся. Дом Гилиппа находился в центре Тарента, в той части города, где аккуратная сеть новых улиц сменяла беспорядочную путаницу старых переулков и аллей. Это упрощало дело. Как только Менедем понял, в какой стороне восток, он начал считать углы. Его лодыжка ныла при каждом шаге, но идти было можно.

Один раз Менедем не на шутку испугался: трое или четверо плотных мужчин, явно не замышлявших ничего хорошего, протопали по улице как раз перед ним. Но он остался в тени и всеми силами старался держаться тихо. Они продолжили путь, едва повернув головы в его сторону. Менедем испустил тихий облегченный вздох, подождал, пока незнакомцы пройдут мимо. И двинулся к дому, который они снимали.

Постучав в дверь, Менедем ожидал, что сейчас Аристид спросит, кто там, желая удостовериться, что открывает хозяину, а не какому-нибудь шустрому грабителю. Но вместо голоса Аристида он услышал голос Соклея:

— Это ты, братец?

— Миндаль! — вывел трель Менедем высоким, тонким фальцетом. — Кому отличный миндаль?

Соклей открыл дверь.

— Я бы с удовольствием купил миндаль прямо в скорлупе и разбил бы ее о твою башку! — сказал он. — Ты вернулся раньше, чем я ожидал. А как же оргия всю ночь напролет?

— Боюсь, мои планы несколько изменились, — входя, ответил Менедем.

Соклей закрыл за братом дверь.

— Но я хорошо провел время, — продолжил Менедем. — Так что не беспокойся.

Он все еще жалел, что Гилипп не вернулся от своего брата домой чуть позже, но теперь Менедему казалось, что все не так уж и плохо: ну подумаешь, выпрыгнул из окна, неудачно приземлился и уковылял прочь, не закончив второго захода. Могло быть и гораздо хуже.

Но слишком наблюдательный, на свою беду, Соклей даже при слабом свете горящего во дворе единственного факела заметил, что его двоюродный брат хромает.

— Что с тобой случилось? — требовательно спросил он. — Гилипп тебя поймал?

— Нет, не поймал и не узнал, — ответил Менедем. — Он даже не уверен, что я человек, а не собака. Этот идиот подрался на симпосии и рано вернулся домой. Вот почему мне пришлось покинуть его дом через окно.

— Тебе повезло, что ты не сломал ногу, а то и шею, — сказал Соклей. — Неужели эта женщина действительно стоит такого риска?

— По-твоему, я бы туда пошел, если бы так не считал? — слегка обиженно спросил Менедем.

Откровенно говоря, теперь, мысленно оглядываясь назад, он полагал, что Филлис не стоила такого риска, но он бы скорее предстал перед персидским палачом, чем признался в этом своему самодовольному педантичному братцу.

И если Филлис снова его позовет, он вполне может опять к ней отправиться.

— Как это глупо, — заметил Соклей.

— Ты, безусловно, прав, о почтеннейший. — Менедем прибег к уважительному обращению с явным намерением оскорбить двоюродного брата.

Судя по хмурому лицу Соклея, ему это удалось.

— А теперь, — сказал Менедем, — если ты меня извинишь, я пойду спать. У меня была хлопотливая ночь.

Пытаясь идти как можно небрежней, он двинулся к спальне, Мало ему нытика братца, так еще и лодыжка сильно ноет. Ну и ладно, решил Менедем. Он не будет обращать на это внимания.

* * *

Рабыня, прислуживавшая в борделе Ламахия, отрицательно покачала головой — так обычно делают все варвары.

— Майбия не хочет тебя сегодня видеть, — сказала она.

— Что? — Соклей непонимающе уставился на нее, как будто женщина заговорила на осканском или латинском, а не на довольно хорошем эллинском. — Но почему? Она не может так поступить!

Пожав плечами, рабыня вновь повторила свои слова.

Соклей двинулся было мимо нее, но тут пара других рабов — здоровяков-вышибал — появились за ее спиной. Родосец остановился.

— Тогда позволь мне поговорить с Ламахием.

Женщина кивнула и отошла в сторону.

— Радуйся, друг, — приветствовал его хозяин борделя, улыбаясь по-прежнему широкой и все такой же фальшивой улыбкой.

— Радуйся, — ответил Соклей. — Мы заключили сделку, если ты не забыл.

— Да, я помню, но… — Ламахий пожал плечами. — Женщины — существа забавные и непредсказуемые, вот и все, что я могу тебе сказать.

— Мы заключили сделку, — повторил Соклей. Для него сделка была священна.

Ламахий снова пожал плечами. Соклей нервно хрустнул костяшками пальцев.

— Она на меня рассердилась? Если я сделал что-либо, что ее оскорбило, приношу извинения.

Ламахий повернулся к рабыне.

— Пойди выясни это.

Рабыня кивнула и поспешила в сторону комнаты Майбии.

Вернувшись, она обратилась к Соклею:

— Она говорит, это не так. Она говорит, ты должен вернуться завтра. Может, тогда.

Соклея осенило: Майбия разыгрывает из себя гетеру. Девчонка из борделя должна была принимать посетителей тогда, когда они хотели, и делать то, что они хотели. Но куртизанки высокого класса, красивые и очаровательные, имели привилегию принимать мужчин тогда, когда того хотели они сами, а не тогда, когда требовали мужчины. Что делало гетер более соблазнительными — если ты урезониваешь их, это показывает (или создает видимость) того, что они действительно тебя хотят.

«Должен ли я спустить ей это с рук?»

Соклей погладил бороду. Может, Майбия решила, что он влюбился по уши и поэтому будет терпеть от нее все, что угодно. Если она так думает, она ошибается. То, что Менедем считал невзрачностью и простотой иностранки, привлекало Соклея — но влюбиться? Юноша покачал головой. Он не мог даже вообразить, чтобы он влюбился в женщину, с которой нельзя серьезно побеседовать… А умственные способности Майбии были не больше, чем следовало ожидать от девушки, похищенной из кельтской деревни и проданной в бордель.

И все-таки это не решало вопроса. Соклей снизил Ламахию цену на шелк для того, чтобы иметь свободный доступ к этой девице. Он полагал… нет, был уверен, что Ламахий может приказать Майбии отдаться посетителю немедленно. Но это бы только заставило девушку надуться, а Соклей был не из тех, кто наслаждается возмущенными партнершами. В противном случае он бы чаще ложился дома с фракийской рабыней.

Вообще-то можно потребовать, чтобы Ламахий вернул ему пять драхм скидки. Можно-то можно — но хозяин борделя, скорее всего, рассмеется ему в лицо и предложит пожаловаться властям. Соклей только наживет себе неприятности: ну какие у него шансы выиграть дело в чужом городе, даже против содержателя борделя?

— Ну? — спросил Ламахий. — Выбить из нее эту дурь?

— Нет, не стоит, — ответил Соклей. Прямо поставленный вопрос невольно заставил его принять решение. — Я приду завтра.

Уходя, он заметил презрение в глазах Ламахия. Но если хозяин борделя маскировал презрение за маской дружелюбия, то его рабы и не пытались этого сделать.

— Подкаблучник, — сказал один из них другому достаточно громко, чтобы гость услышал.

Уши Соклея зарделись, но он не обернулся.

* * *

Дома Менедем сказал ему то же самое.

— Можешь брюзжать сколько угодно насчет меня и Филлис, — добавил он, — но это ничто в сравнении с тем, что ты позволяешь варварской рабыне водить тебя за член.

— Нет-нет, ты не понял, — возразил Соклей. — Все совсем не так. Я не злюсь на нее, как мужчина злится на женщину, когда та его дурачит. Видят боги, не злюсь.

— Надо было отправиться прямо к ней и взять ее, — заявил его двоюродный брат. — А так ты выставил себя дураком, согласен?

— Ну, пожалуй, немножко, — признался Соклей, хотя он выставил себя дураком более чем достаточно. — Но, с другой стороны, я же не собираюсь покупать девушку и брать ее с собой. А если владелец начнет думать о ней как о возможной гетере — в конце концов, разве она не обвела вокруг пальца торговца с Родоса? — Майбии будет легче жить после того, как я уеду. Может, у нее даже появится шанс собрать денег на выкуп и обрести свободу.

Двоюродный брат насмешливо посмотрел на него.

— Ты бы никогда не поймал меня на таких глупостях ради какой-то рабыни.

— Ты, вероятно, тоже не поймаешь меня на таком, когда мы вернемся на Родос, — сказал Соклей. — Но здесь, в Таренте… — Он пожал плечами. — Кому какая разница?

Однако Менедема это явно не убедило.

— Я все же считаю, что она держит тебя за яйца, а ты придумываешь себе оправдания.

— Думай, что хочешь, — ответил Соклей. — Посмотрим.

* * *

Но, явившись к Ламахию на следующий день, Соклей очень походил на встревоженного любовника. Он облегченно вздохнул, когда рабыня объявила, что сегодня Майбия соизволит его принять.

— Я купил ей подарок, — сказал Соклей и показал рабыне маленький сосуд из дымчатого зеленого стекла.

— Может, ей это и понравится, — ответила та, но в ее глазах читалось презрение.

Майбия ожидала его в той же комнате, в какой они занимались любовью раньше. Соклей не сомневался, что увидит ее голой, но на женщине оказался хитон из косского шелка, который купил у него Ламахий. Сквозь прозрачную ткань виднелись ее светло-розовые соски; ниже тонкий шелк демонстрировал соблазнительную ложбинку меж ее ног — как большинство живущих среди эллинов женщин, Майбия опаляла волосы на лобке.

— Ты выглядишь восхитительно. — Соклей и сам удивился, услышав, что говорит хриплым голосом.

Он, может, и не был безумно влюблен в кельтскую девушку, но это еще не означало, что он ее не хотел. О, вовсе не означало.

— Действительно я рада, что ты думать так, — сказала Майбия, соблазнительно выгнув бедро, и показала на стеклянный сосуд. — Что ты можешь принести для меня там?

Соклей хотел было ответить: «Я могу принести все, что угодно», но вспомнил, что он уже отпускал эту шутку раньше. Некоторые люди могут повторяться до бесконечности, даже не замечая этого. Соклей не был — во всяком случае, надеялся, что не был, — таким дураком. Был ли он дураком другого сорта? Вероятно.

Он протянул девушке склянку.

— Это розовые благовония с Родоса.

Майбия открыла, понюхала — и вздохнула.

— Сладкое… как ты.

Она взяла немного благовоний на палец, потом закрыла сосуд и обвила руками шею Соклея. Он чувствовал ее тело сквозь шелк хитона так, будто она была полностью обнажена.

Прошло немного времени — и вот она уже и вправду обнажена.

Следующие мгновения были самыми восхитительными, по крайней мере, для Соклея. Майбия поцеловала его в кончик носа, потом наклонилась и запечатлела еще один поцелуй.

— Вот видишь? — промурлыкала она. — Разве меня не стоит подождать?

Это напомнило Соклею о том, что он собирался сделать, когда направлялся сегодня в бордель.

Он сел на кровати и погладил Майбию по голове, что было ошибкой, потому что чуть опять его не отвлекло.

— Я хочу, чтобы ты кое-что поняла, — проговорил он.

— И что же? — Майбия нашла собственный способ его отвлечь. Она посмотрела на Соклея озорными глазами. — Когда твое копье будет готово вонзиться в мой плоть теперь?

— Нет, — покачал он головой и, чтобы показать, что не шутит, отодвинулся. — Сначала послушай. Вот что ты должна усвоить: я не влюбился в тебя так безумно, как думают Ламахий и его рабы. И ты не выжмешь меня досуха, как бы ни старалась. Чем больше ты будешь пытаться это сделать, тем сильнее меня разозлишь.

Серьезный тон впечатлил ее. Майбия была торговкой — ведя такую жизнь, она и должна была быть торговкой, — но далеко не дурой.

Озорство на ее лице сменилось страхом.

— Почему ты просто не стукнул меня тогда? — надувшись, спросила она. — Я знаю, кто бы получил удовольствие от этого, наверняка знаю.

— Я не буду тебя бить, — сказал Соклей. — Давай заключим сделку: я не куплю тебя, как бы ты ни старалась. Я уже это сказал. Но я позволю тебе поиграть со мной в гетеру, прибегая к маленьким уловкам, — если ты не станешь поступать так слишком часто и не будешь меня сердить. Это даст тебе шанс поиграть в гетеру после того, как я оставлю Тарент. Тебе ведь этого нужно?

Майбия рассматривала Соклея так, будто никогда не видела его раньше. А может, так оно и было? Вдруг надежда и жадность мешали ей рассмотреть личность в человеке, который наслаждался ее телом?

— Ты не просто бесподобный, ты теперь несравненный! — воскликнула она.

Соклей пожал плечами. Дорого ли стоят такие комплименты?

— Я могу быть только таким, каков я есть, — проговорил он. — Между прочим, ты не ответила на мой вопрос: тебе ведь этого нужно?

— Конечно, — серьезно сказала рыжеволосая кельтка. — Когда тебя брать любой рогатый негодяй, который сюда вошел… — Она пожала плечами. — Если бы ты был мальчиком в борделе, тебе такое было бы разве все равно?

Соклей ответил так же, как недавно ответил Менедему:

— Будь я мальчиком в борделе, не думаю, чтобы за меня много платили.

Майбия засмеялась.

— Сколько людей иметь мужество о себе так сказать?

Он снова пожал плечами.

— А что может быть важнее правды?

Это заставило Майбию опять засмеяться.

— Здесь, в борделе, что может быть меньше важнее, чем правда? Если бы мы говорить мужчинам, что о них думали, если бы мы говорить Ламахию, что о нем думали, сколько бы мы тут продержались?

Едва успев это произнести, кельтка забеспокоилась. Если Соклей перескажет ее слова хозяину борделя, что тогда с ней будет?

Разумеется, юноша не собирался никому ничего пересказывать, но откуда ей было знать о его намерениях? Соклей вдруг задумался: интересно, а как на самом деле девушки, оживляющие симпосии, относятся к мужчинам, которые их используют? Это никогда раньше не приходило ему в голову; если он не ошибался, и другие эллины тоже редко задавались таким вопросом.

«Вероятно, такие вещи лучше не знать», — решил он.

Соклей редко злоупотреблял с женщинами своим положением — Майбия являлась исключением. Удержится ли он, чтобы поступить так снова с какой-нибудь другой девушкой, которая покажется ему поразительно красивой?

«Правда важнее всего на свете, — напомнил он себе. — Нет, вероятно, меня ничто не удержит».

Но объяснять такое кельтке было бы очень глупо. Вместо этого юноша сказал:

— Итак, мы заключили сделку на предложенных мной условиях? — Он говорил так, будто продавал шелк или папирус.

— Заключили, — мгновенно ответила Майбия.

Она протянула руку, и Соклей ее пожал.

Кожа у Майбии была куда светлее, чем у него, но ладонь была такой же большой, как у большинства мужчин, и пожатие ее оказалось твердым. Да, со стороны все выглядело действительно обычной коммерческой сделкой. Но то была коммерция особого рода, потому что Майбия сказала:

— Если я буду держать свой конец сделки, тебе нужно держать свой конец, — и вернулась к прерванному занятию.

На сей раз Соклей не остановил девушку, а положил руку ей на затылок, побуждая продолжить.

* * *

Соклею не было никакой нужды притворяться удовлетворенным, когда он покидал дом Ламахия. Хозяин борделя тихо засмеялся, когда посетитель прошел мимо. Он думал, что Соклей теперь полностью под каблуком девицы. Родосец тоже засмеялся. Он-то знал, что это не так.

Вернувшись домой, он удивился — и слегка встревожился, — обнаружив там Гилиппа и его римлянина-управляющего.

— Менедем говорил, что ты завел себе зверушку — рыжеволосую шлюху, — сказал торговец вяленой рыбой. — Откровенно говоря, не понимаю, что ты в ней нашел.

— Мне нравится все необычное, — ответил Соклей. — Что привело тебя сюда, господин?

— Я хочу, чтобы у меня появилось больше шансов завести по крайней мере одного павлина.

Птенцы бегали по двору, пища и время от времени останавливаясь, чтобы проглотить жука, зернышко или клюнуть друг друга. Интересно, гадал Соклей, понравилось бы Гилиппу держать во дворе взрослого павлина? Но это, в конце концов, не его забота.

Менедем поймал пару птенцов и похромал обратно к Гилиппу со словами:

— Конечно, выбирать тебе, о почтеннейший, но я думаю, что эти двое — самые большие, самые сильные птенцы из всех, которые у нас сейчас есть.

Как бы в подтверждение этих слов один из птенцов клюнул его в руку. Менедем выругался.

Гилипп рассмеялся.

— Они очаровательны, — сказал он. — А что такое с твоей лодыжкой?

Соклей вздрогнул, услышав этот вопрос, а потом постарался принять равнодушный вид.

Менедем непринужденно засмеялся.

— Споткнулся о собственные ноги, а еще о гальку, — ответил он. — Чувствую себя дураком. Мы прошли сквозь страшный шторм в Ионическом море, и я мог устоять на ногах, как бы ни раскачивалась палуба и какой бы мокрой она ни была. А стоило сойти на твердую землю — и вот, такой конфуз.

— Не повезло, — согласился Гилипп.

Соклей рассматривал его краешком глаза. Лицемерил их гость или нет? Он ведь тоже был торговцем; Соклей не мог сказать, насколько Гилипп искренен.

— Я куплю птенца, который тебя клюнул, — сказал тот. — Но излови для меня еще и того крапчатого.

Крапчатый птенец не хотел быть пойманным, и Менедему пришлось за ним гоняться. Пока юноша хромал по двору, Гилипп не спускал с него глаз. По лицу торговца вяленой рыбой немногое можно было прочитать, но Соклею не понравилось то, что он там увидел. Гилипп уделял слишком пристальное внимание больной лодыжке его двоюродного брата. Интересно, сильно ли нашумел Менедем, покидая дом через окно второго этажа? Похоже, вполне достаточно, чтобы пробудить подозрения Гилиппа, когда тот увидел, что родосец прихрамывает.

Наконец после долгих ругательств Менедем поймал крапчатого птенчика и принес его Гилиппу.

— Вот он, господин. Теперь делай с ним все, что захочешь, можешь его хоть зажарить.

— Не за такую цену.

Гилипп повернулся к Титию Манлию, который тихо стоял рядом, тоже наблюдая за Менедемом. По лицу раба Соклей и вовсе не смог ничего прочитать. Знал ли он? А если знал, рассказал ли хозяину?

— Заплати ему, — велел рабу Гилипп.

— Да, господин.

Римлянин вполне мог бы быть говорящей статуей. Он с непроницаемым видом протянул Менедему кожаный мешок.

— Здесь столько же денег, что и в прошлый раз.

— Мне следовало бы выторговать побольше. Эти птенцы крупнее, — проговорил Менедем.

Гилипп резко покачал головой.

— Едва ли.

Менедем посмотрел на двоюродного брата.

Соклей тоже покачал головой, едва заметно, как бы говоря, что сомневается, что Менедему сойдет такое с рук. С легким вздохом Менедем произнес:

— Ну не важно. Сейчас пересчитаю монеты, и после этого можешь забрать птиц.

Соклей сел на землю рядом с братом, чтобы помочь побыстрее сосчитать деньги. Тарентцы чеканили красивые драхмы с изображением вооруженного всадника, держащего копье, с одной стороны монеты, и человека верхом на дельфине — с другой. Некоторые говорили, что тут якобы изображен Арион, другие утверждали, что это герой, чьим именем был назван Тарент.

— Все верно, — сказал Соклей Гилиппу, когда подсчеты были закончены. — Мы очень тебе благодарны.

— У вас есть то, что я нигде больше не могу раздобыть, — ответил Гилипп.

Он кивнул Титию Манлию.

— Пошли.

И они ушли; каждый нес по птенцу.

Едва за покупателями закрылась дверь, Соклей сказал:

— Думаю, он знает. Или, по крайней мере, подозревает. Ты видел, как он за тобой наблюдал?

— Сомневаюсь, — ответил Менедем. — Какой бы человек стал занимался делами с тем, кто перепихнулся с его женой?

— Есть такие, — заявил Соклей. — Теофраст называет их «ироническими»: такие люди болтают с теми, кого презирают, дружески ведут себя с теми, кто клевещет на них, и восхваляют в лицо тех, кого оскорбляют за спиной. Они опасны, потому что никогда не признаются, что делают.

— Эти люди не настоящие эллины, если хочешь знать мое мнение, — возразил Менедем.

— Что ж, согласен, — ответил Соклей, — но это еще не означает, что их не существует, И не делает их менее опасными.

Но Менедем легкомысленно отмахнулся.

— Ты слишком беспокоишься.

— Надеюсь, — ответил Соклей. — Но, боюсь, я беспокоюсь слишком мало.

* * *

Менедем перестал заходить в дом Гилиппа, хотя теперь у него имелся отличный повод для визита — проверить, как там поживают птенцы. Он считал, что Соклей ошибся: Гилипп вряд ли настолько страдал недостатком самоуважения, чтобы быть вежливым с соблазнителем жены, — но Менедем все же решил не рисковать понапрасну.

«Если Филлис захочет сделать еще одну попытку, она знает, где меня найти», — решил он.

Он продал последнюю взрослую паву и еще четырех птенцов богатому землевладельцу, жившему за пределами Тарента.

— Пусть меня склюют вороны, если я знаю, что буду с ними делать, — сказал этот человек. — Но, по-моему, будет забавно, если в моем сарае будет бегать павлин. Я видел павлина, которого купил самнит, и решил приобрести такого же. Я думаю, что хоть один из купленных мной птенцов наверняка окажется самцом.

— Конечно. — Менедем не собирался с ним спорить, ибо получил за птиц порядочно серебра. — И ты сможешь разводить павлинов и продавать их сам: мигом вернешь то, что заплатил мне, да еще получив прибыль.

— А ведь и правда! — воскликнул землевладелец.

Менедем не был так уж в этом уверен.

Когда проданные ими птенцы вырастут, множество людей в Таренте и вокруг города станут разводить павлинов. А значит, будет продаваться все больше и больше птиц и цена на них непременно упадет. Но если землевладелец не понимал таких простых вещей сам, Менедем не собирался ему это объяснять.

Землевладелец купил повозку, запряженную волами, и заодно пару клеток. Клетка для павы оказалась маловата, но он все равно посадил туда птицу. Когда он уезжал, ось повозки скрипела громко и раздражающе, почти так же вопили павлины.

Соклей гонял взад-вперед бусины по счетной доске.

— Ну и как? — поинтересовался Менедем.

— Неплохо, — ответил его двоюродный брат. — Мы вернемся домой с порядочной прибылью.

Соклей оторвал взгляд от бусин.

— Сегодня мы наконец продали последнюю взрослую паву. Скажи, ты собираешься отплыть обратно на Родос?

— Пока нет, клянусь Зевсом, — ответил Менедем. — Вряд ли мы сможем добраться до Сицилии, пока карфагенцы так напирают, но я думаю повести «Афродиту» к восточному берегу Италии, к Неаполю. Часто ли людям в тамошних городах выпадает шанс купить хиосское вино, папирус, чернила и косский шелк? Они заплатят бешеные деньги!

— В тех водах много пиратов, — заметил Соклей.

— В наши дни повсюду много пиратов, — парировал Менедем. — Мы уже обсуждали это.

Но Соклей, в общем, и не спорил, во всяком случае, он возражал не так горячо, как против остановки на мысе Тенар. Он скорее указывал на риск как деловой человек.

— Поскольку, пройдя между Италией и Сицилией, мы поплывем на север, — добавил Менедем, — может, мы найдем там для тебя еще рыжеволосых женщин, которых ты так любишь.

Как он и ожидал, это заставило его двоюродного брата негодующе забрызгать слюной.

— Не смей попрекать меня женщинами после того, во что вляпался сам! — воскликнул Соклей. — Нам лучше приготовиться в любой момент отчалить — на тот случай, если Гилипп выяснит все наверняка.

— Мы уже готовы отчалить, — ответил Менедем самодовольно, как всегда радуясь тому, что в чем-то опередил двоюродного брата. — Я уже дал знать Диоклею, чтобы тот держал наготове людей, которые вытащат нашу команду из кабачков. К тому же на полторы драхмы в день наши ребята не смогут так уж сильно пьянствовать и таскаться по бабам — я маленько задержал им жалованье.

— Верно, не смогут, — сказал Соклей. — Думаю, это и к лучшему. Люди, которые сильно пьянствуют, часто умирают молодыми.

— Однако это сплошь и рядом случается и с тем, кто совсем не пьянствует, верно? — заметил Менедем с невинной улыбкой.

Соклей хмуро посмотрел на него.

Менедем хлопнул двоюродного брата по спине.

— Я отлучусь ненадолго. Мне надо кое-куда сходить.

— Только не к Гилиппу, надеюсь! — воскликнул Соклей.

— Нет-нет. Мне нужно повидать канатного мастера. Диоклей обнаружил на судне несколько потертых канатов, и я хочу этим заняться, — ответил Менедем.

— Диоклей — надежный человек. Из него бы вышел хороший капитан. Я скажу то же самое и своему отцу.

— Без Диоклея на борту нам пришлось бы труднее, — согласился Менедем и двинулся к двери. — Увидимся позже. Я долго не задержусь.

— Хорошо, — ответил Соклей отсутствующим тоном.

Он уже снова перебрасывал бусины.

Соклей уделял столько же внимания счетной доске, сколько и своим драгоценным свиткам. Когда он погружался в эти занятия, Зевс мог метать молнии в локте от него, а он бы ничего не заметил.

Менедем спешил к лавке канатного мастера, с легкой иронией размышляя о слабостях своего двоюродного брата. Лавочка находилась недалеко от лагуны — великолепной гавани, благодаря которой и зародился Тарент, неподалеку от здешних эллингов и стоявшей на якоре «Афродиты».

Торг с канатным мастером прошел легче, чем рассчитывал Менедем, Снасти здесь стоили всего наполовину дороже, чем на Родосе. Тарентцы делали большую часть своих канатов из конопли, а не изо льна, но это не беспокоило Менедема — конопля была такой же прочной. Он вышел из лавочки в самом радужном настроении.

Вообще-то Менедем был настолько доволен собой, что не заметил четырех мужчин, тихо следующих за ним, хотя и должен был их заметить. Преследователи отнюдь не таились: они шагали по улице плечо к плечу, и встречные торопливо уступали им дорогу.

Именно протестующий возглас одного из таких встречных и заставил Менедем оглянуться и наконец заметить четверых здоровяков.

Когда преследователи увидели, что их заметили, они пошли быстрее, приближаясь к Менедему и давая тому понять, какова их цель. У двоих на поясе висели ножи. Третий нес увесистую дубинку. У четвертого вроде не было оружия, но это едва ли успокоило Менедема.

«Я всего в одной стадии от дома, и я бегаю так быстро, что меня даже чуть не послали на Олимпиаду, — подумал он. — Если я их обгоню…»

Он уже собирался пуститься бегом, когда из-за угла навстречу ему вышли еще трое громил. Один указал на него. И если минуту назад Менедем был встревожен, то теперь он не на шутку испугался. То были не простые бандиты, которые выбрали его жертвой наугад, как могли бы выбрать кого угодно. Громилам нужен был именно он — значит, они приберегли именно для него что-то особенно скверное.

«Соклей был прав», — молнией пронеслось у него в голове.

Менедем сделал пару быстрых шагов к тем противникам, что были впереди. Но когда те уже распахнули руки, чтобы его схватить, юноша ловко увернулся и с оглушительным криком стрелой понесся к тем четырем, что остались сзади. Эти тоже закричали от удивления, никак не ожидая, что он выкинет такое.

Один из них бросился на Менедема. Он уклонился и одновременно пнул обидчика. Громила с палкой размахнулся и нанес Менедему жгучий удар по спине, но тот уже прорвался сквозь строй и бежал как одержимый обратно к гавани.

— За ним, дураки! — закричал один из бандитов.

— Не дайте ему уйти! — добавил другой.

Сандалии захлопали на их ногах, когда они пустились бегом.

Потом один из преследователей доказал, что у него есть не только мускулы, но и смекалка, закричав:

— Стой, ворюга! Держите вора!

Менедем не остановился.

Он прорвался через толпу зевак, которые пытались его задержать. Его босые ноги взбивали пыль на каждом шагу. Менедем радовался, что моряки редко носят обувь даже на берегу, — он всегда участвовал в состязаниях босиком, уверенный, что так получится быстрее. Теперь он бежал не ради собственной славы и не ради славы родного полиса. Он бежал, спасая свою жизнь.

Его лодыжка разрывалась от боли, но юноша не обращал на это внимания.

— Стой, ворюга! — снова раздался крик за его спиной.

Но люди в основном предпочитали глазеть на вора, а не хватать.

Менедем бежал, задыхаясь. Он не мог оглянуться, чтобы посмотреть, отстают ли его преследователи. Один неверный шаг — и он может врезаться в кого-нибудь или попасть ногой в яму в земле и растянуться ничком. Если такое случится, ему конец.

Вон там — Маленькое море и пирсы, выходящие из зеленовато-голубой воды лагуны Тарента. Лес мачт вздымался над судами, привязанными вдоль причалов.

Теперь Менедем начал замедлять бег.

Где «Афродита»? Справа или слева? Если он побежит не в ту сторону, у него уже не будет возможности исправить свою ошибку.

Вон она!

Навес над акатосом позволил ему сориентироваться. К тому же большинство судов в гавани были или маленькими рыбачьими лодками, или неуклюжими крутобокими судами; очень немногие имели гладкие обводы и величину торговой галеры.

Его судно стояло всего в паре пирсов слева. Менедем снова рванул изо всех сил — и как раз вовремя, потому что шаги преследователей стали быстро приближаться.

Теперь он хромал, но продолжал бежать так быстро, как только мог.

Сколько человек на борту акатоса? Наверняка достаточно, чтобы не подпустить возможных грабителей, — Диоклей тщательно следит за такими вещами. И Менедем надеялся, что на галере сейчас хватит людей, чтобы дать отпор убийцам, висящим у него на хвосте.

Рабочие и зеваки на пристани кричали и показывали на Менедема, когда тот пробегал мимо. Мгновением позже они снова подняли крик, когда вслед за Менедемом шумно протопали его преследователи.

Чайки в воздухе вопили и хлопали крыльями. Скворцы издавали металлические крики тревоги и взлетали прямо, как стрела, быстро трепеща крыльями; солнечный свет блестел на их переливчатых перьях.

Ноги Менедема глухо простучали по доскам пирса, который вел к «Афродите», и вот он уже стремглав взлетел по трапу на ют.

Диоклей занимался тем, что сращивал пару линей.

— Ради всех богов, капитан! — изумленно воскликнул он.

Начальник гребцов и матросы, дежурившие на судне, с раскрытыми ртами уставились на Менедема.

Задыхаясь, тот указал на приближающихся к торговому судну громил.

— Эти мошенники, заслуживающие порки, напали на меня на улице, — выдохнул он, не упоминая о том, что, скорее всего, послужило тому причиной. — Я сумел вырваться и прибежать сюда.

— А, так они на тебя напали? — Диоклей встал.

На поясе его висел нож.

Большинство моряков на борту «Афродиты» тоже встали. А те, что остались сидеть, быстро схватили багры и другие сподручные в драке средства. Диоклей уставился на местных громил свирепым взглядом, который наверняка расплавил бы любого из гребцов акатоса, как огонь плавит пчелиный воск.

— Не знаю, что вам нужно, ребята, но лучше идите и поищите это в другом месте!

Громилы остановились в восьми или десяти локтях от носа «Афродиты» и начали препираться друг с другом.

— Ну его к воронам! — громко сказал один. — Не хватало еще, чтобы мне проломили голову… Мы так не договаривались. Меня наняли, чтобы наставить синяков другому парню, а не этому с ножом. Если хозяину это не понравится, пусть проваливает в Тартар, вот что я скажу!

Он зашагал прочь.

Пара других повернулись к акатосу.

Один из моряков похлопал себя по ладони палкой. Этот звук, казалось, заставил оставшихся громил задуматься. Они снова сблизили головы. Потом еще двое пошли прочь.

И еще четверо.

Когда осталось всего четверо, они, рассудив, что их недостаточно, чтобы справиться с людьми на «Афродите», тоже ушли, оглядываясь на ходу.

— Кто-то в Таренте тебя не любит, — заметил Диоклей Менедему.

Тот кивнул.

— Догадываешься, кто? — спросил начальник гребцов.

— У меня есть на этот счет кое-какие предположения, но я ничего не смог бы доказать, — ответил Менедем.

Диоклей фыркнул.

Интересно, знал ли келевст? Некоторые из моряков, бывавших в доме, могли насплетничать. Судя по всему, эти сплетни могли достичь и ушей Гилиппа. Или Гилипп сам пришел к нужному выводу, подметив хромоту Менедема, как того боялся Соклей. В общем-то это было не важно.

Теперь, когда Менедему больше не приходилось бежать, он снова обратил внимание на свою лодыжку — опустив глаза, он увидел, как она распухла. Нога выглядела просто ужасно и так же ужасно болела.

«И как я только сумел от них убежать?» — поразился Менедем.

Ответ был простым. Можно сделать все, что угодно, если в противном случае тебе придется куда хуже.

— Хочешь, несколько парней проводят тебя до дома? — спросил Диоклей.

— Раз уж ты сам предложил, то не откажусь, — ответил Менедем, и начальник гребцов засмеялся.

Менедем тоже попытался рассмеяться. Это было нелегко, потому что лодыжка горела огнем, а еще у него болела спина, напоминая об ударе палкой одного из громил.

Хотел бы Менедем тоже иметь такую штуку. Моряки быстро нашли на борту подходящую палку, чтобы капитан мог на нее опираться.

И он опирался на палку как можно сильнее и как можно меньше — на больную ногу. Медленно спустившись на пирс, Менедем выжал улыбку и сказал:

— Посмотрите на меня. Я — последняя часть ответа на загадку Сфинкса!

— Ха! — воскликнул один из моряков. — Эта загадка не такая уж трудная. Мы обязательно найдем этих мерзавцев, которые напали на тебя, шкипер, и оставим их стоять на четвереньках, хоть они уже далеко не младенцы.

Остальные моряки, отправившиеся с Менедемом, закивали. У всех них на поясе висели ножи, и все они держали правую руку на рукояти — все, кроме келевста, который был левшой. У Диоклея имелся брат-близнец, который был правшой и тоже моряком, но не служил на «Афродите».

Менедем увидел одного из головорезов по дороге к дому, где временно жили они с Соклеем. А когда он и его эскорт вышли из-за угла, неподалеку от двери стоял незнакомый парень, который мигом повернулся и ретировался, прежде чем Менедем успел выяснить, что у него на уме — если, конечно, у того на уме вообще что-то было.

Менедем пригласил моряков в дом, чтобы угостить чашей вина, и Соклей, который все еще бормотал что-то себе под нос над счетной доской, удивленно поднял глаза.

— Это в честь чего? — спросил он.

Стараясь говорить небрежным тоном, Менедем ответил:

— Я нарвался на маленькую неприятность, возвращаясь от канатных дела мастера.

— Вот как? — Соклей привычно приподнял брови и указал на моряков. — Похоже, неприятность оказалась не такой уж маленькой.

— Ну, можно и так сказать, — уступил Менедем.

Он коротко рассказал обо всем случившемся, не упомянув ни Гилиппа, ни Филлис.

— Рад, что с тобой все в порядке, — подытожил его двоюродный брат, когда Менедем закончил рассказ.

Но во взгляде Соклея читалось: «Я же тебе говорил!»

Да, он и вправду говорил, и он оказался прав. Менедем не почувствовал себя счастливее от этого взгляда.

Взяв чашу вина, Менедем слегка разбавил его водой. Вино не принесло облегчения его лодыжке — ее могло вылечить только время, — зато сам он почувствовал себя лучше. Он дал каждому моряку по драхме (Соклей снова что-то пробормотал) и отослал их обратно на «Афродиту».

Позже, когда братья сидели в маленьком тесном андроне, Соклей сказал:

— Знаешь, тебе повезло, что ты все еще дышишь.

— Да, мне тоже пришло это в голову, — признался Менедем.

— Почему ты это сделал? — спросил Соклей.

— Сделал что? Побежал? Потому что я хотел продолжать дышать, вот почему, — ответил Менедем.

Соклей раздраженно фыркнул.

— Ты принимаешь меня за дурака? Ты отлично знаешь, о чем я. Почему ты снова пошел к Филлис? Первый раз не в счет, потому что тогда ты не знал, что она не рабыня.

— Спасибо тебе большое за проявленное снисхождение, — ответил Менедем.

Соклей снова фыркнул и на этот раз посмотрел на брата так свирепо, что Менедем решил, что лучше ответить, хотя это было нелегко.

— Почему? Да потому что мне так хотелось. И это было весело, и я думал, что мне все сойдет с рук.

— Я уверен, ты рассуждал точно так же и в Галикарнасе, — заявил Соклей. — Сколько тебе нужно получить уроков, прежде чем ты поймешь, что так себя не ведут? Что должно случиться, чтобы ты наконец это понял?

— Не знаю, — обиженно ответил Менедем.

Умеют же некоторые поджаривать людей на горячих углях — сам отец Менедема сделал бы это лишь ненамного лучше Соклея. Филодем отличался вспыльчивым нравом (в этом отношении Менедем пошел в него), но вот Соклей казался скорее самодовольным и уверенным в своей правоте.

— Однажды какой-нибудь муж поймает тебя прямо на своей жене, и тогда… — Соклей полоснул себя большим пальцем по горлу. — И уверен, многие скажут: Менедем получил то, что ему причитается.

— Если я успею получить то, что мне причитается, обманутый муж уже не поймает меня прямо на своей жене. — Как ни болела у Менедема лодыжка, он и тут сумел ухмыльнуться.

— Ты просто невозможен! — воскликнул Соклей, и его двоюродный брат кивнул, будто получил комплимент.

— Теперь мы готовы отплыть? — спросил Соклей.

Из каких бы соображений он этим ни интересовался, то был деловой вопрос.

Менедем снова кивнул.

— Да.

— Слава богам, — проговорил Соклей.

* * *

Ламахий ухмыльнулся, увидев входящего Соклея.

— Должен ли я выяснить, хочет ли Майбия тебя видеть? — спросил он.

— Да, будь так добр.

Соклей всеми силами старался не обращать внимания на презрение хозяина борделя.

Ламахий сделал жест рабыне, и та отправилась в комнату кельтской девушки.

Соклей окликнул ее:

— Скажи Майбии, что мы скоро уплываем.

Рабыня, италийка, кивнула, чтобы показать, что слышала.

Ламахий подбоченился.

— Я тут гадал, не захочешь ли ты ее купить, чтобы взять с собой, — сказал он. Под «гадал» он, без сомнения, подразумевал «надеялся». — Очевидно, ты очень сильно к ней привязался. Я мог бы назначить сходную цену.

— Нет, спасибо. — Соклей покачал головой. — Женщина на борту торгового судна принесет больше беды, чем пользы.

— Но сделка… — начал Ламахий.

Прежде чем он успел разразиться красноречивым описанием своего товара, вернувшаяся рабыня сказала Соклею:

— Она тебя примет, господин. — В ее голосе тоже слышалось легкое презрение.

Майбия была рабыней в борделе, но распоряжалась свободным человеком. Если это не постыдно, что же тогда может считаться постыдным?

— Подумай о сделке, — сказал Ламахий, когда Соклей поспешил к любовнице. — Может, ты сумеешь заставить своих моряков скинуться, если не хочешь придержать Майбию только для себя. И тогда вы сможете делить ее в море.

— Это плохо скажется на дисциплине, — ответил Соклей через плечо.

«Владелец борделя, — подумал он, — стал бы великолепным евнухом. Если бы парень, который кастрировал его, заодно отрезал бы ему и язык…»

Юноша открыл дверь в комнату Майбии, и кровожадные мысли мигом вылетели у него из головы.

Сегодня кельтка облачилась в тунику из косского шелка, в которой выглядела даже соблазнительней, чем если бы была совершенно голой.

— Правду сказала Фабия, что ты скоро уезжаешь? — спросила она.

— Да, это правда. — Соклей закрыл за собой дверь. — Я буду по тебе скучать. Больше, чем мог себе представить.

— Но недостаточно, чтобы взять меня с тобой, — вздохнула Майбия.

Благодаря тонкому шелку туники вздох стоил того, чтобы на него посмотреть.

— Хотя ты сказал — нет, я надеялась, что ты сможешь. Я была бы хороша для тебя, Соклей, — ты знаешь!

Майбия и впрямь была бы хороша, пока он обращался бы с ней так, как ей того хотелось. Или пока не нашла бы другого, который обращался бы с ней еще лучше. Соклей не винил девушку в том, что она хочет спастись от Ламахия. Кто бы на ее месте этого не захотел? Но все равно он покачал головой.

— Прости. Я уже все тебе объяснил. Я с самого начала тебе не лгал.

— Это правда, — сказала она, и Соклей самодовольно подумал, что он играет по правилам — и все равно выигрывает.

Но Майбия тут же опрокинула его самодовольство.

— Да, это правда, но не та правда, которая мне годна. Я все еще буду здесь, теперь все еще буду с любой негодяй, который с серебром. А почему тебе должно быть до этого дело? Ты получил свое веселье.

Так ли уж важно, что ты играешь по правилам, если эти правила тебе на руку? Майбия была всего-навсего женщиной, всего-навсего варваркой, всего-навсего рабыней; она не имела права заставлять Соклея чувствовать себя несчастным. Но каким-то образом ей удалось это сделать.

— Вот, — сказал Соклей грубо и вручил ей прощальный подарок: пять тяжелых тарентских тетрадрахм. — Надеюсь, это лучше, чем ничего. — Он собирался произнести это с сарказмом, но на самом деле его реплика получилась скорее похожей на извинение.

Майбия взяла серебряные монеты, и они тотчас исчезли из виду Соклея. Если ей повезет, они исчезнут и для Ламахия.

— Лучше, чем ничего? — повторила она. — Конечно, это лучше. На что я надеялась?

Она вздохнула и покачала головой, потом посмотрела на юношу краешком глаза.

— Полагаю, ты захочешь еще раз, ради прощания?

— Ну… — Соклей не смог удержаться, чтобы не скользнуть взглядом по соблазнительным изгибам ее тела.

«Я мог бы отказаться, — подумал он. — И тогда почувствовал бы себя добродетельным».

И засмеялся: какая уж добродетель в борделе! К тому же он и вправду очень хотел Майбию.

В результате Соклей пошел с самим собой на компромисс:

— Как хочешь. Серебро в любом случае будет твоим.

— Какой ты странный человек, Соклей, — заметила Майбия.

Он не мог сказать, было ли это похвалой или упреком.

Спустя мгновение кельтка стащила через голову тонкий хитон, и ему стало плевать, похвалила она его или прокляла.

— Почему бы и нет? — Майбия шагнула в его объятия. — Лучше ты, чем множество других, о которых я не могу думать.

И снова он не понял, похвалили его или нет. И снова недолго об этом беспокоился.

* * *

Соклей уже подумал, что ублажил Майбию, когда они легли рядом. Чуть погодя, однако, она начала плакать.

Он неуклюже погладил любовницу.

— Прости. Я и вправду должен уехать.

— Знаю! — провыла она. — А я должна остаться.

Ее слезы брызгали на его голое плечо, горячие, как раскаленная лава.

— Тут уж ничего не попишешь, — сказал Соклей. — Может, теперь тебе будет полегче. Мы ведь кое-что предприняли, чтобы и вправду стало полегче. Да?

«Да, а еще, я таким образом пытался успокоить свою совесть», — подумал он.

— Может быть… — Но, судя по голосу, Майбия не верила в то, что ей станет легче, так что попытка Соклея успокоить совесть успехом не увенчалась.

ГЛАВА 8

По правому борту виднелся берег Италии. Менедем твердо держал рукояти рулевых весел, и палуба «Афродиты» мягко покачивалась под его босыми ногами. Он чувствовал себя снова дома.

— Клянусь богами, как хорошо опять выйти в море!

— Полагаю, ты прав, — произнес Соклей без особой убежденности.

— Ты куксишься с тех пор, как мы вчера утром оставили Тарент. — Менедем посмотрел на двоюродного брата. — Тоскуешь по той рыжеволосой девчонке? Глупо так втрескаться в рабыню.

— Только тебе и говорить о глупости, — огрызнулся Соклей, отвлекаясь от мрачных дум. — Как твоя лодыжка?

— Замечательно, — со счастливым видом ответил Менедем. — Почти меня не беспокоит, пока я не делаю неловких движений.

Он преувеличивал, но ненамного.

— По крайней мере, я никогда не воображал, что влюблен в Филлис! — ответил он колкостью на колкость.

— Я не влюблен в Майбию, — отозвался Соклей. — Она надеялась, что я влюблюсь, но этого не случилось. Я не настолько глуп.

— Тогда в чем дело? Она была хороша в постели?

— Я бы так сказал — скучать она мне не давала, — ответил Соклей. — Я и вправду паршиво себя чувствовал, оставляя ее там, где она снова будет принимать всех желающих.

— Очень желающих, — уточнил Менедем, и Соклей метнул на него грозный взгляд.

Пытаясь вернуть двоюродному брату хоть немного здравого смысла, Менедем продолжал:

— Ты и впрямь думаешь, будто она считала тебя таким уж восхитительным?

Соклей покраснел и, слегка заикаясь, ответил:

— Мне… Во всяком случае, мне бы хотелось так думать.

— Конечно, хотелось бы. Но здраво ли ты рассуждаешь? Для девушки из борделя каждый мужчина — это всего лишь очередной клиент, а каждый член — всего лишь еще один член.

Менедем искоса посмотрел на Соклея.

— Или ты второй Арифрад? Вот тот, помнится, нашел способ, как осчастливить девушек из борделя.

Ухмыляясь, он процитировал «Ос» Аристофана:

Третий, Арифрад, искусством всех богаче одарен. Сам собой, отец клянется, не учась ни у кого, Следуя своей природе, научился третий сын Ловко языком работать, забежав в веселый дом.[5]

У Соклея был возмущенный вид.

— Я бы никогда ничего такого не сделал, — сказал он.

— Надеюсь, что нет, о почтеннейший, — ответил Менедем. — Но если девушка и впрямь о тебе мечтает, остается гадать — не дал ли ты ей для этого каких-то необычных оснований.

Он снова процитировал Аристофана, на этот раз «Всадников»:

А кому такой красавец не противен, так уж с тем Я не стану на попойке пить из кубка одного.[6]

— И я тоже не буду.

Соклей поднял бровь.

— Я читал историков — и пытаюсь вспоминать их произведения, чтобы это помогло мне в делах. А ты читал Аристофана — и что же ты вспоминаешь? Только самые грязные строфы, и все.

— Аристофан пишет так, что это стоит запомнить, — заявил Менедем. — А еще я читал Гомера, а в нем нет ничего грязного.

Он с вызовом взглянул на Соклея.

Его милый братец был настолько заражен радикальными новомодными идеями, что сейчас вполне мог попытаться оспорить последнее утверждение.

Но, к облегчению Менедема, Соклей кивнул.

— В Гомере нет ничего плохого.

— И в Аристофане тоже нет ничего плохого, — упрямо заявил Менедем. — Он просто не такой, как Поэт.

Все эллины, где бы они ни жили — а после того, как Александр открыл для эллинов весь восток, они стали занимать обширную часть земли, — называли Гомера Поэтом.

— Ты хочешь затеять ссору, — сказал Соклей.

Менедем этого не отрицал. Если бы ссора отвлекла его двоюродного брата и вывела из подавленного настроения, Менедем готов был оказать ему такую услугу. Однако Соклей только засмеялся.

— Я вообще-то сегодня не в настроении ссориться, так что у тебя ничего не получится.

— Ну и ладно, — ответил Менедем.

В настроении Соклей был ссориться или нет, по крайней мере, теперь он уже больше походил на себя самого. А раз так, рассудил Менедем, теперь его можно было и запрячь.

— Иди-ка лучше и посмотри, как там поживают птенцы павлина. Они ведь все еще твои детки, не забывай.

— Мои детки? — воскликнул Соклей с легкой обидой. — Этого павлина радушно принимали его дамы, насколько я помню. А я хотел всего лишь зажарить самок, но никак не трахнуть их.

Щелкнув языком при мысли о такой невероятной возможности, он двинулся к баку.

Менедем коротко негромко рассмеялся.

Соклей и вправду выглядел немного бодрее. И с каждым биением сердца Тарент оставался все дальше.

Чем дольше Соклей пробудет вдали от Майбии, тем меньше станет из-за нее хандрить. Может, он найдет себе другую девушку, с которой будет получать удовольствие. Все наверняка образуется.

* * *

Теперь у Соклея имелось множество помощников: благодаря свежему бризу с севера «Афродита» шла под парусом, гребцы не сидели на веслах и могли гоняться за птенцами.

Указав на юго-запад, Диоклей спросил:

— Ты собираешься остановиться в Кротоне, шкипер?

— Вообще-то не собирался, — ответил Менедем. — Кажется, это большой город, но не слишком-то оживленный.

Келевст приподнял бровь, но ничего не сказал.

Он знал свое место и не собирался учить капитана. Однако выражение лица Диоклея было достаточно красноречивым, чтобы заставить Менедема призадуматься.

— А! Ты хочешь выяснить, как обстоят дела с войной, прежде чем мы обогнем Италию и двинемся через Сицилийский пролив, верно?

— Это было бы неплохо, — сухо ответил Диоклей.

— Что ж, ты прав, — признал Менедем. — Хорошо, мы остановимся в Кротоне. Как знать? Может, мы что-нибудь там и продадим.

Кротон гордился тем, что обладал единственной настоящей гаванью между Тарентом и Регием, а чтобы достичь Регия, «Афродите» следовало обогнуть юго-западную оконечность Италии и войти в пролив. Если поблизости находились сиракузские и карфагенские суда, те воды могли быть опасными.

Менедем поработал рулевыми веслами, чтобы изменить курс на юго-западный. По его команде моряки развернули рей так, чтобы при этом курсе выжать из ветра как можно больше. Но если бы даже Менедем не отдал команды, они сделали бы все сами. Эти ребята знали, что требуется, и делали свою работу без суеты.

Устье гавани было обращено на северо-восток, поэтому даже не пришлось сажать людей на весла, чтобы ввести «Афродиту» в порт. Но вода в гавани оставалась неспокойной, потому что Кротон не был городом, шагающим в ногу с веком, и не построил молов, смиряющих силу волн. Множество лодок и даже судов тут просто вытаскивали на берег, но Менедем ухитрился найти место у одного из пирсов.

— Что слышно с Сицилии? — окликнул он стоящего на набережной тощего парня.

— А ты кто такой и какие новости привез? — ответил кротонец; его дорийский акцент очень походил на акцент жителей Тарента.

— Мы с Родоса, — сказал Менедем.

Он назвал свое имя и рассказал о смерти Роксаны и Александра, а еще о том, что Полемей переметнулся от своего дяди Антигона. Местный впитывал новости с востока, как губка воду.

Закончив рассказывать, Менедем повторил вопрос:

— Что слышно с Сицилии?

— Ну, карфагенцы все еще вовсю осаждают Сиракузскую гавань, — ответил кротонец.

Менедем кивнул. Он этого и ожидал; в противном случае в Тарент приходило бы больше судов из Сиракуз.

Портовый зевака продолжал:

— А еще туда движется армия варваров, чтобы тоже обложить Сиракузы.

— Это ведь вряд ли удастся? — тревожно спросил Менедем.

Такая осада была бы несчастьем.

— Кто знает? — пожал плечами кротонец. — Но, говорят, Агафокл устроил в городе облаву на своих врагов.

— Что? — Менедем навострил уши. — Расскажи об этом.

— Богатый народ в Сиракузах никогда не любил Агафокла, — начал местный.

Менедем кивнул, он и сам это знал.

— Агафокл сказал, что все, кто не готов вынести трудности осады, должны убраться из города и не возвращаться, пока опасность не минует, — продолжал кротонец. — И вот многие люди, которые терпеть его не могли, собрались и ушли. А как только они ушли, он послал вдогонку шайку наемников, и всех их убили. Сразу после этого Агафокл конфисковал их имущество и освободил их рабов, полагая, что те будут сражаться в его армии.

Соклей, стоявший посреди «Афродиты», тихо свистнул.

— Это один из способов заставить свой город подчиниться.

— Так и есть, — сказал Менедем. — Не тот способ, который выбрал бы я, но один из возможных. Вот что я скажу: теперь очень долго никто не осмелится открыть рот, чтобы заявить, что Агафокл не прав.

— Верно, — согласился Соклей. — Но ведь никто особо и не спорил бы с ним, пока карфагенцы стоят у ворот. Никакой полис не может позволить себе внутренние раздоры, когда за стенами — враг.

Его лицо помрачнело.

— Конечно, это не означает, что внутренних раздоров и впрямь не будет. Я помню…

Кротонец прервал то, что могло бы превратиться в лекцию по истории, указав куда-то под ноги Соклея:

— А что там за смешная маленькая птица? Какая-нибудь разновидность куропатки? Сколько вы за нее хотите? Бьюсь об заклад, из нее выйдет вкусное блюдо, если потушить ее с луком и сыром.

— Это птенец павлина, — ответил Соклей. — Ты сможешь получить его за полторы мины.

По мере того как птицы росли, росла и их цена.

— Ты сказал — полторы драхмы? Это ведь не… — Голос кротонца прервался, когда он осознал, что именно сказал Соклей. Челюсть парня отвисла, глаза выпучились.

— Вы, люди, еще безумней, чем Пенфей, которого лишил разума Дионис, — заявил он и пошел прочь с пирса, задрав нос.

— Я его отпугнул, — сказал Соклей.

— Может, да, а может, нет, — ответил Менедем. — Смотри, как он разговаривает с другими и показывает на нас. Скоро повсюду пойдут слухи. Если в городе есть люди, у кого больше денег, чем здравого смысла, мы провернем неплохие дела.

— Такие люди всегда находятся, — заметил Соклей. — Другой вопрос, есть ли у нас то, что им нужно.

К разочарованию Менедема, ни один богатый торговец или землевладелец не явился к «Афродите» до захода солнца.

Несколько моряков отправились в город, чтобы упиться до бесчувствия или найти ближайший бордель, но таких оказалось немного. Большинство потратили свое серебро во время долгой стоянки в Таренте и, похоже, ничуть не огорчились, что им пришлось остаться на акатосе.

Соклей отправился на ют, чтобы лечь там, завернувшись в гиматий. Поймав взгляд Менедема, он посмотрел на путаницу домов, из которой состоял город Кротон, и открыл было рот, но Менедем не позволил ему заговорить;

— Даже не начинай. Я не знаю тут ничьих жен и не попытаюсь познакомиться ни с чьей женой.

— Я не сказал ни слова, — невинно ответил Соклей, но недостаточно невинно.

Он лег на расстеленный гиматий и завернулся в него, чтобы не подпускать мошкару, все еще не говоря ни слова.

Менедема это вполне устраивало.

Вскоре он услышал, как его двоюродный брат захрапел. Спустя еще некоторое время он перестал слышать храп Соклея — стало быть, наверное, заснул сам. Рассвет еще не наступил, когда его внезапно разбудил громкий хриплый голос:

— Ты и вправду продаешь птенцов павлина?

— Э… да, — сквозь зевоту ответил Менедем.

Он выпутался из плаща и встал, не беспокоясь о своей наготе — эллины куда меньше стеснялись этого, чем большинство других народов.

— Кто ты такой?

— Я — Гиппариний, — ответил кротонец, как будто Менедем должен был его знать. — Дай мне посмотреть на этих птиц. Если они мне понравятся, я куплю парочку. Говорят, ты требуешь за каждого мину?

— Полторы мины, — ответил Менедем.

Гиппариний взвыл от ярости — то ли настоящей, то ли поддельной, — как модная куртизанка, изображающая пик удовольствия.

Менедем пошел к клеткам и достал пару птенцов.

Гиппариний уставился на них.

— Эти уродливые маленькие твари действительно превратятся в павлинов? Почему ты не привез взрослых птиц?

— Да, они превратятся в павлинов… или в пав, — ответил Менедем. — Я не привез взрослых птиц потому, что распродал всех в Таренте… И за куда большую цену, чем полторы мины за штуку.

Гиппариний нахмурился.

Менедем был бы разочарован, если бы покупатель этого не сделал.

— А кто-нибудь из Кротона уже пытался купить твоих птиц? — спросил Гиппариний.

— Никто пока не пытался, о почтеннейший, — ответил Менедем. — И ни у кого больше не будет такого шанса, потому что мы собираемся расправить парус, едва рассветет.

— Значит, у меня будут единственные птицы на этом острове, так?

Гиппариний только что не потер руки от восхищения. Он очень сильно смахивал на Геренния Эгнатия, но Менедем никогда бы ему об этом не сказал: сравнивать эллина с варваром означало испортить сделку.

Кротонец кивнул, внезапно приняв решение.

— Я возьму двух.

— По цене полторы мины за каждого? — уточнил Менедем, чтобы удостовериться, что между ними нет недопонимания.

— По цене полторы мины за каждого, — подтвердил Гиппариний.

Он снял с пояса кожаный мешок и взвесил в левой руке.

Менедем сошел по трапу на пирс, держа под мышкой по птенцу. По жесту Гиппариния какой-то человек — вероятно, раб — подошел с плетеной корзиной, чтобы забрать птиц. Прежде чем Менедем успел позвать кого-нибудь с «Афродиты», Соклей сам появился рядом с ним.

Когда ни одна из торгующихся сторон не имеет численного превосходства — это солидная гарантия, что все пойдет как надо.

Менедем взял мешок — судя по весу, там и впрямь было три мины. Он тихо засмеялся: Гиппаринию наверняка точно передали, какова цена птиц. Менедем протянул мешок Соклею.

— Пересчитай быстренько — ты хорошо умеешь это делать.

— Как скажешь. — Соклей высыпал кучки серебряных монет на испачканные дегтем доски пристани.

Он и вправду считал деньги быстрее Менедема.

Вскоре Соклей поднял глаза и сказал:

— Шести драхм не хватает. Посмотри сам.

И вправду, в последней кучке было всего две драхмы.

Гиппариний засмеялся.

— Вы собираетесь ссориться из-за шести ничтожных монет?

Менедем слишком часто встречался с такими мелкими рвачами.

— Вообще-то да, собираемся, — кивнул он. — Если тебе нужны птицы, ты должен сполна за них заплатить.

Бормоча что-то себе под нос, житель Кротона добавил недостающие драхмы. Менедем поразился, что они у него нашлись.

Гиппариний пошел по пирсу, раб с корзиной следовал за ним.

— Надеюсь, оба птенца окажутся павами, — негромко проговорил Соклей.

— Это было бы хорошо, — согласился Менедем. — Ты уже сложил монеты в мешок? Чем скорее мы отсюда отчалим, тем я буду счастливее.

* * *

Когда «Афродита» обогнула мыс Геракла, самую южную оконечность Италии, Соклей с удивленным возгласом указал на восток.

— Это гора Этна виднеется вдалеке? — спросил он.

— Она самая, — кивнул Менедем с таким гордым видом, будто сам поместил вулкан туда, откуда его можно было увидеть задолго до появления на горизонте всей Сицилии.

— Насколько далеко мы сейчас от горы? — поинтересовался Соклей.

— Понятия не имею, — нетерпеливо ответил Менедем.

Соклею подобные детали казались крайне увлекательными, но для Менедема значили очень мало. Он сказал наугад:

— Пятьсот стадий, а может, больше.

— А-а, — сказал Соклей вместо того, чтобы издать новое восклицание. — Если бы мы шли с юго-востока, где нет земли, которая до последнего момента закрывала бы вид на гору, мы могли бы увидеть Этну с гораздо большего расстояния, правда?

— Полагаю, да, — равнодушно бросил Менедем. — Это кажется разумным, верно?

— Конечно, — подтвердил Соклей. — Если бы мы знали в точности высоту горы, а также откуда именно можно ее увидеть, мы могли бы высчитать, какой величины весь мир.

Его двоюродный брат пожал плечами.

— Ну и зачем это надо?

— Разве тебе неинтересно узнать что-либо просто ради того, чтобы это узнать? — вопросил Соклей.

Они с Менедемом уже много раз вели подобные споры. Соклей приблизительно представлял, как именно будет развиваться дискуссия, точно так же, как знал, какие приемы использует Менедем, когда они боролись в гимнасии. Но несмотря на это, в гимнасии Менедем почти всегда швырял его на землю. Когда же речь шла о борьбе идей, у Соклея было больше шансов на победу.

Так и есть! Менедем сказал:

— Если знание поможет мне заработать деньги или соблазнить женщину, такое знание имеет для меня цену. В противном же случае…

Он снова пожал плечами.

Прежде чем Соклей успел разорвать его на куски — выражаясь метафорически, — один из моряков на носу судна завопил и дернулся, словно собираясь пнуть птенца, только что клюнувшего его в лодыжку.

— О боги! — закричал Соклей. — Прекрати, Телеф! Если ты ранишь птицу, это будет стоить тебе жалованья за весь рейс!

— Значит, по-вашему, пусть эта вонючая птица ранит меня — ничего страшного, так? — обиженно спросил Телеф. — У меня кровь течет!

— Ничего, это не смертельно, — ответил Соклей. — Если и вправду болит, перевяжи. Меня клевали взрослые павлины столько раз, что и не сосчитать, а тут — подумаешь, птенец!

Все еще обиженный, Телеф вернулся к работе.

«Я обошелся с ним бессердечно», — подумал Соклей, мысленно прокрутив в голове короткий разговор.

Потом, как поступил бы на его месте Менедем, просто пожал плечами. Гребцов легко нанять за полторы драхмы в день. С другой стороны, птенец павлина способен принести прибыль в полторы мины серебром, а может, даже и в две.

Кроме того, у птенцов было еще одно достоинство.

Один из моряков, сидевший рядом с Телефом, сказал:

— Смотри, он только что слопал скорпиона! От скорпиона бы тебе досталось куда больше, чем от птицы.

Телеф фыркнул, но не попытался еще раз пнуть птенца.

Соклей подумал, не возобновить ли спор с Менедемом, но потом решил, что не стоит. Вместо этого он пошел на бак и стал разглядывать вдалеке гору Этну.

Отсюда она выглядела голубой, а ее вершина, где, несмотря на лето, еще держался снег, — белой. Дыма с вершины не поднималось; не вырывалось оттуда и расплавленных камней, как много раз случалось в прошлом.

Соклею не хотелось бы жить в тени горы, которая могла почти без предупреждения обрушить на людей катастрофу.

Он вернулся на ют, где Менедем поворачивал «Афродиту» с юго-западного курса на восточный, чтобы подойти к Сицилийскому проливу. Вместо того чтобы возобновить спор, прерванный выходкой птенца, Соклей спросил:

— Ты и вправду считаешь, что циклоп Полифем жил на склонах Этны?

Этот вопрос наверняка заинтересует Менедема, хотя и не имеет отношения к деньгам или к женщинам.

Соклей угадал — его двоюродный брат просто обожал Гомера. Менедем с энтузиазмом ответил:

— По-моему, такое очень даже может быть. Все считают, что Сцилла и Харибда находились в Сицилийском проливе, поэтому циклопы должны были жить где-то неподалеку.

— А ты не думаешь, что люди просто поместили чудовищ из «Одиссеи» в реальный мир? — настаивал Соклей. — Никто, кроме Одиссея и его товарищей, никогда их не видел.

— Египет находится в реальном мире, а Одиссей бывал там — или утверждал, что бывал, — заявил Менедем упрямо. — Итака находится в реальном мире; как ты знаешь, он там жил.

— Но у Гомера нигде не упоминается о чудовищах в Египте или на Итаке, — возразил Соклей. — Я думаю, тебе удастся выяснить, где Одиссей видел чудовищ, когда ты найдешь сапожника, который сшил ему мешок для ветров.

— Было бы здорово отыскать того сапожника, — ответил Менедем. — Если бы я смог поместить в такой мешок северный ветер, когда мы войдем в Сицилийский пролив, все было бы куда проще. А так нам придется грести.

— Мы войдем туда завтра, — сказал Соклей, глядя на солнце, которое скользило к горе Этна.

— Скорее всего, послезавтра, или даже послепослезавтра, или через два дня, — поправил Менедем. — Я собираюсь сделать остановку в Регии, на итальянской стороне пролива. Мы можем избавиться там от пары павлиньих деток.

Соклею казалось очень заманчивым сплавить покупателям парочку павлинов, поэтому он кивнул.

* * *

Закат застал «Афродиту» у мыса Левкотера, который отмечал итальянскую сторону входа в Сицилийский пролив: именно белые камни утесов над самой водой дали мысу его имя. Менедем решил провести ночь в море, и ни Соклей, ни моряки с ним не спорили, потому что вытащить акатос на берег значило пригласить всех бандитов на десять стадий вокруг ринуться на добычу.

После того как якоря плюхнулись в море, моряки поужинали жесткими ячменными хлебцами с солеными оливками и ноздреватым сыром. Они запили еду дешевым вином, которое Соклей купил в Таренте. На твердой земле он презрительно отворотил бы нос от такого угощения, но благодаря соленому воздуху и мягкому покачиванию судна, вино казалось лучше.

Диоклей выплюнул оливковую косточку через борт.

— Не думаю, что ветер переменится, — сказал он.

— Я тоже так не думаю, — ответил Менедем. — Будь мы на обычном торговом судне, нам пришлось бы долго ждать и много лавировать. А так… Что ж, вот почему мы платим гребцам.

На следующее утро люди на веслах немного поворчали; они хорошо проводили время с тех пор, как оставили Тарент, потому что ветер был все время попутным. Но колотушка и бронзовый квадрат Диоклея быстро задали им нужный ритм. Менедем посадил только по десять человек с каждой стороны: не было причин запрягать всю команду. «Афродита» скользнула в гавань Регия задолго до полудня.

Так как Менедем собирался провести здесь целый день, Соклей отправился на агору, чтобы оповестить местный люд пришла торговая галера — и чтобы рассказать, что у них имеется на продажу. Несколько человек двинулись к пирсу, чтобы купить птенцов павлина, вино, шелк, благовония и другие товары, которые акатос привез с востока.

Верный своей натуре, Соклей в придачу ублажил собственное любопытство.

— Скажи, а почему ваш город так называется? — спросил он у горшечника, который выглядел довольно смышленым.

— Ну, путник, я слышал об этом пару историй, и, должен признаться, сам не знаю, которая из них правдива.

— Перескажи мне их, — попросил Соклей нетерпеливо. — Я всегда рад познакомиться с человеком, который признаёт, что знает не все.

— Хе, — отозвался горшечник. — Держу пари, ты встречаешь таких людей не слишком часто.

Соклей громко засмеялся.

— Как бы то ни было, — продолжал местный, — одна история гласит, что название якобы произошло от слова, означающего «разлом», потому что у нас бывает множество землетрясений, а еще потому, что, похоже, Сицилия отломилась от Италии.

— Это имеет смысл, — ответил Соклей, — название Регий вполне могло происходить от слова rhegnumi. Эсхил говорил нечто подобное, верно? — заметил он. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — А какова вторая версия?

— Некоторые утверждают, будто название города пришло из одного из италийских языков, потому что «регий» или похожее слово у них означает «царский», — ответил горшечник.

— Ну а ты как думаешь? — спросил Соклей.

— Я скорее поверю в то, что эллины назвали наш город сами, чем в то, что они одолжили слово у варваров. Да, мне кажется правильной первая версия, хотя я и не могу доказать свою точку зрения.

— Ты честно ответил на мой вопрос, — признал Соклей. — Этого у тебя не отнимешь!

И он отправился дальше, надеясь, что не забудет рассказ горшечника к тому дню, когда начнет наконец писать свою историю.

«Ну а сейчас, — подумал Соклей, — я должен оповестить граждан Регия, что на „Афродите“ имеются на продажу птенцы павлина. В противном случае этот день никогда не настанет. Менедем попросту убьет меня, если я не сделаю свою работу».

Он вернулся на судно далеко за полдень, решив, что, если никто из жителей Регия еще не явился на пристань, чтобы осведомиться насчет птенцов, то его вины в этом уж точно нет.

— Ну, как успехи? — окликнул он Менедема, шагая по пирсу.

— Я продал двух птенцов, — ответил тот. — Продал разным людям, и похоже, что они нарочно набавляли цену, чтобы показать друг другу, кто из них богаче и способен больше заплатить. Я выручил почти пять мин: можно было подумать, что каждому из покупателей приспичило заполучить последнюю птицу.

— Здорово! — Соклей хлопнул в ладоши. — Мы продали двух птенцов примерно по цене трех, то есть получили дополнительно сумму, равную двухдневному жалованью всей команды.

— Так и тянет остаться тут еще на денек, — сказал его двоюродный брат. — Может, в Регии есть еще богатые дураки… Я имею в виду — покупатели.

— А почему бы и нет? — воскликнул Соклей. — Теперь мы можем себе это позволить. И если даже мы продадим следующих птенцов по обычной цене, мы равно останемся в выигрыше.

— Верно, — кивнул Менедем. — Тогда решено: задержимся еще ненадолго.

На следующее утро Соклей отправился на рыночную площадь с первыми же лучами солнца и начал выкрикивать:

— Жители Регия, двое ваших соотечественников уже купили птенцов павлина. Неужели вы хотите, чтобы они были единственными в городе, кому посчастливится держать этих красивых птиц?

Те, у кого было достаточно денег, чтобы приобрести павлина, может, и не приходили сами спозаранку на агору, но рабы их наверняка были тут. А Соклей уже понял, что лучший способ заставить людей расстаться со своим серебром — это сделать так, чтобы они позавидовали соседям.

Задумчиво погладив бороду, он добавил:

— А еще у нас есть замечательные благовония, сделанные из родосских роз. Сколько женщин в Регии хотят пахнуть более сладко для своих мужей?

Потом Соклей вспомнил своего двоюродного брата и невольно подумал: «А сколько из них хотят пахнуть более сладко для кого-то другого?»

И опять-таки, способные купить родосские благовония женщины — будь то респектабельные домохозяйки или богатые гетеры — нечасто появлялись на агоре, но на рынок ходили их рабы; именно к ним Соклей и обращался. Он улыбнулся про себя, когда двое таких рабов, явно заинтересовавшись, поспешили домой. Заодно Соклей еще расписал и достоинства косского шелка.

Как и вчера, он вернулся на судно к закату и окликнул Менедема еще с пристани:

— Ну, как дела?

— Птиц больше никто не покупал.

Однако вид у Менедема все равно был бодрый и веселый. Мгновением позже Соклей узнал причину его хорошего настроения.

— Зато у нас почти кончились шелк и благовония. Одна шикарная гетера пришла сама, под покрывалом, как жена богатого человека. Когда она сняла покрывало, чтобы поторговаться… — Глаза Менедема стали большими и круглыми. — Афродита, вот это красавица! Если бы она дала мне немного того, что прячет под своим хитоном, я бы отдал ей благовония задаром.

— Не сомневаюсь, — ядовито произнес Соклей. — В таком случае я бы предоставил тебе самому объяснить отцу, почему у нас кончились все благовония, но денег мы при этом не заработали.

Менедем состроил двоюродному брату рожу.

— Ты жуткий зануда и порядочный мерзавец!

— Спасибо на добром слове, — ответил Соклей.

* * *

Они покинули Регий на следующее утро. Соклей ожидал, что Менедем отправится вдоль берега Италии, но его двоюродный брат вместо этого решил пройти через Сицилийский пролив прямо к Мессене.

— А почему бы и нет? — сказал Менедем, когда Соклей удивленно посмотрел на него. — У нас хорошо шла торговля в Регии. Не вижу, почему мы не смогли бы так же хорошо поторговать и там.

— Думаю, ты прав, — кивнул Соклей, но тут же добавил: — Если только военные действия на Сицилии не продвинулись так далеко на север.

— Тогда мы бы услышали об этом в Регии, — ответил Менедем, и, вероятно, так бы оно и было.

Потом он не смог удержаться от шпильки:

— Вечно ты ноешь!

— Если бы ты прислушивался к моему нытью в Таренте, то сейчас не мучился бы от боли в лодыжке, — парировал Соклей, а Менедем молча изобразил на лице глубокое оскорбление.

Аристид, стоявший, как всегда, на носу, указал влево и закричал:

— Там что-то странное!

Мгновение спустя он подобрал слово для того, что его удивило:

— Водоворот!

Некоторые моряки разразились тревожными возгласами, большинство из тех, что не сидели на веслах, поспешили к борту, чтобы посмотреть.

Диоклей сказал:

— На такое нарываешься время от времени в здешних водах. Течение, наверное. Почти все эти штуки всего лишь течения, и только.

— Они могут утащить судно на дно моря, не успеешь и глазом моргнуть! — дрожащим голосом произнес молодой гребец.

— Если только большие, — ответил начальник гребцов. — Но то, которое мы видим? Не глупи. Такой водоворот бывает, когда смешиваешь воду и вино в сосуде под названием динос.

Это успокоило моряков и заставило некоторых из них улыбнуться — само название упомянутого сосуда означало «рассказчик небылиц». Соклей восхитился смекалкой Диоклея.

Увидев то, что так встревожило его людей, Менедем начал декламировать по памяти двенадцатую песнь «Одиссеи»:

Узким проливом мы плыли, и в сердце теснились стенанья; Сцилла с этого боку была, с другого Харибда, Страх наводя, поглощала соленую воду морскую. Воду когда извергала она, то вода клокотала, Словно в котле на огромном огне. И обильная пена Кверху взлетала, к вершинам обоих утесов. Когда же Снова глотала Харибда соленую воду морскую, Вся открывалась пред нами кипящая внутренность. Скалы Страшно звучали вокруг, внутри же земля открывалась С черным песком. И товарищей бледный охватывал ужас.[7]

Пугливый молодой моряк указал на водоворот и спросил:

— Шкипер, как ты думаешь, это настоящая Харибда?

Прежде чем Менедем успел открыть рот, за него ответил Соклей:

— Если это и Харибда, ее слишком часто стирали в горячей воде, потому что она порядком села.

Это вызвало смех моряков, а Менедем ухмыльнулся и одобрительно помахал двоюродному брату рукой.

Соклей мысленно сам похлопал себя по спине за то, что сумел сказать нужную вещь именно в нужное время, а не двумя днями позже. В тот момент он гордился собой и желал, чтобы подобное случалось почаще.

«Афродита» прошла в паре плетров от водоворота. Если бы не острые глаза Аристида, никто бы его и не заметил. Примерно час спустя торговое судно скользнуло в маленькую серповидную гавань, на южном берегу которой располагался город Мессена.

Едва судно встало у пирса, Соклей сказал про водоворот одному из местных портовых рабочих, которые сноровисто пришвартовывали «Афродиту». Парень кивнул.

— Вам еще повезло, что вы остались в живых, — заявил он. — Много судов уже утащило на дно носом вперед. Их обломки всплыли потом вон там, на южном берегу.

Некоторые моряки явно забеспокоились.

— Это смахивает на историю, сочиненную, чтобы пугать туземцев, — заметил Соклей.

Портовый рабочий мрачно посмотрел на него, и Соклей пришел к выводу, что не ошибся.

Как и в любом порту Внутреннего моря, на пристани рядом с «Афродитой» мигом собралась небольшая толпа любопытных.

Менедем принялся расхваливать товары, которые акатос доставил в Мессену, а в придачу подбросил лакомые кусочки — сообщил новости с востока. В ответ мессенцы рассказали, что им известно о войне, бушующей дальше к югу на сицилийском побережье. К сожалению, они знали не больше, чем жители Регия.

— А что вы будете делать, если карфагенцы возьмут Сиракузы? — спросил Соклей.

Люди подавленно замолчали. Наконец костлявый седовласый человек сказал:

— Надеюсь, они удовольствуются сбором дани, а не загонят всех в гарнизон.

— Только не меня! — воскликнул какой-то юноша. — Если карфагенцы возьмут Сицилию, я мигом уберусь отсюда. К чему рисковать?! Не хватало еще попасть в руки этих шлюхиных сынов! Ты знаешь, что они вытворяют, когда грабят очередной город?

Он мелодраматически содрогнулся.

Без сомнения, карфагенцы творили в побежденных городах ужасные вещи. Точно так же поступали и эллины. Соклею вспомнилось, что сделал Александр с Тиром в те далекие времена, когда они с Менедемом были еще младенцами, — эта история передавалась из уст в уста уже целое поколение и не становилась менее впечатляющей из-за бесчисленных пересказов.

Соклей из вежливости и сам изобразил легкий испуг. Как и любой родосец, он надеялся, что ни один из оставшихся в живых генералов Александра не бросит жадный взгляд на его родной полис.

По обыкновению эллинов, стоявшие на пирсе жители Мессены уже разделились на группы и спорили друг с другом, едва обращая внимание на «Афродиту»: собственные проблемы казались им куда более занимательными.

Соклей подтолкнул Менедема.

— Давай-ка поднимайся обратно на борт! А я пойду на агору и посмотрю, не смогу ли зазвать там какого-нибудь покупателя.

— Хорошая мысль, — согласился его двоюродный брат.

К тому времени как Соклей спустился на пирс, местные уже вовсю выкрикивали друг другу оскорбления. Два парня уже держали руки на рукоятях ножей, хотя никто еще не вытащил оружия. Но поскольку туда-сюда летали крики: «Предатель!» и «Лжец!», далеко ли было до поножовщины?

Соклей осторожно пробрался по краю толпы и двинулся по пирсу к городу. Он не успел пробыть на суше и нескольких биений сердца, когда понял, что в этом городе не так-то легко будет найти агору.

Похоже, о Гипподамии и его передовых идеях градостроительства в Мессене и не слыхивали. Улицы, аллеи и переулки не тянулись тут прямыми линиями, пересекающимися под прямыми углами. Они выгибались и извивались самым невероятным образом, порой направляясь в противоположную сторону, — словом, строили тут кто во что горазд.

И если бы Соклей потерял из виду гавань, он бы моментально заблудился. Хорошо, что он догадался об этом, прежде чем такое произошло.

— Как мне добраться до агоры? — спросил он человека в грязном хитоне, который вел ослика, нагруженного глиняными горшками самого примитивного вида.

Тот не ответил, а просто в ожидании остановился посреди улицы — ненароком загородив Соклею дорогу. Родосец шевельнул языком, вынимая один из оболов, которые держал между щекой и нижними зубами.

— Спасибо, приятель, — сказал погонщик осла, когда Соклей протянул ему влажную, поблескивающую маленькую монету. — Слушай и запоминай…

Соклей заставил его повторить дважды, потом сам повторил описание дороги, чтобы убедиться, что все понял правильно.

— Верно? — спросил он наконец.

— Вернее верного, приятель, — подтвердил мессенец, а потом произнес слова, часто разрушавшие в пух и прах надежды чужестранца: — Ты никак не сможешь заблудиться…

Соклею захотелось сплюнуть в подол, чтобы отвратить беду. Но это было бы оскорблением для местного, который подвел своего ослика вплотную к стене дома, чтобы приезжий мог пройти.

— Второй поворот направо, третий налево, потом первый направо, — бормотал Соклей, и — вот чудо! — он нашел-таки рыночную площадь.

Гадая, сумеет ли он теперь вернуться в гавань, юноша оглянулся на аллею, из которой только что вышел.

— Первый налево, третий направо, второй налево, — сказал он, а потом повторил это еще пару раз, чтобы попрочнее запечатлелось в памяти.

— Радуйся, чужестранец! — окликнул его сзади человек, который нес корзину с сушеным горохом. — Откуда ты и что продаешь?

Соклей, уже исполнявший знакомую песню в Регии, сейчас затянул ее снова.

Однако на пирсе он уже обменялся новостями с мессенцами и не узнал ничего нового. Здешние люди даже меньше, чем жители Регии, и уж куда меньше, чем жители Тарента, интересовались противоборством на востоке генералов Александра, предпочитая думать о своих насущных проблемах.

— Как ты полагаешь, есть надежда, что Птолемей или Антигон придут на запад и раз и навсегда разделаются с ненавистными богам карфагенцами? — спросил парень, продававший жареных кальмаров.

— Сомневаюсь, — честно ответил Соклей.

Лица у всех вытянулись, и он пожалел, что не ответил более дипломатично. Менедем на его месте наверняка именно бы так и поступил.

Человек средних лет в хитоне из великолепной, очень мягкой шерсти подошел к Соклею и спросил:

— Ты говорил, на борту твоего судна есть благовония?

— Ты не ослышался — благовония, сделанные из самых прекрасных родосских роз. — Соклей внимательно разглядывал мессенца.

Вид у этого явно зажиточного человека был ухоженный: как раз так и должен выглядеть человек, чья любовница любит роскошь.

— Если хочешь, можешь сказать своей гетере, что эти благовония попали к тебе прямо от Афродиты. Это не будет обманом, просто не упоминай, что «Афродита» — название судна.

Судя по тому, как местный вздрогнул, Соклей понял, что угадал насчет любовницы.

— Ты умный мошенник, а? — сказал мессенец. — Сколько же ты просишь за свои драгоценные благовония?

— Тебе нужно пойти в гавань и обсудить цену с моим двоюродным братом, — ответил Соклей. — Менедем куда умнее меня.

На самом деле Соклей так не считал — в большинстве случаев, — но Менедем, по крайней мере, лучше умел торговаться. Кроме того, у Соклея был еще один повод отправить мессенца в гавань.

— Может, твоей гетере также понравился бы и птенец павлина. А возможно, ты захотел бы держать его у себя дома — хотя ты даришь своей гетере такие замечательные подарки, но ведь надо побеспокоиться и о том, чтобы твоя жена была счастлива.

Мессенец погладил безупречно выбритый подбородок: еще один признак богатства и утонченности.

— Ты и вправду очень умен, — сказал он. — Хотя с виду еще и слишком молод, чтобы иметь жену и разбираться в подобных вещах.

— Да, я не женат, — подтвердил Соклей. — Но я ведь прав, а?

— Ты прав, хотя мне бы хотелось, чтобы ты ошибался. Птенец павлина, говоришь? Надеюсь, это заставит Носсию на время приутихнуть.

«Конечно, заставит, — подумал Соклей. — Ведь птица будет поднимать куда больше шума, чем самая сварливая жена».

Но он не стал делиться своими соображениями с собеседником; если мессенец купит птенца, он и сам это очень скоро выяснит.

Соклей сказал только:

— Что ж, такова жизнь, — как будто они уже договорились о сделке.

Судя по тому, что мессенец зашагал в направлении гавани, возможно, так оно и было.

Соклей продолжал расхваливать привезенные «Афродитой» товары до тех пор, пока солнце не опустилось к холмам за Мессеной.

Тогда он двинулся обратно к судну. Меньше всего ему хотелось блуждать в темноте по улицам беспорядочно застроенного города. Он помнил объяснения погонщика осла и не заблудился в лабиринте, которому мог бы позавидовать сам Минос.

А вот и гавань — винноцветное море, испещренное точками рыбачьих лодок: все они уже вернулись в порт. Вот и акатос — такой большой и стройный, что рыбаки пугались до смерти, принимая его за пиратский корабль. А вот и Менедем… Он весело помахал рукой Соклею, шагающему по пирсу к судну.

Соклей тоже помахал в ответ и поинтересовался:

— Как дела?

— Лучше, чем я рассчитывал, — ответил его двоюродный брат. — Я продал одного птенца, благовония и косский шелк некоему лощеному субъекту, который, несмотря на свой вид, отчаянно торговался.

— Если это тот, о ком я думаю, он приобрел благовония для гетеры, а птенца — для своей жены. — Соклей ухмыльнулся. — Хотел бы я знать, для кого он купил шелк.

— Не моя забота — пускай сам разбирается, — заявил Менедем. — А еще я продал папирус и чернила костлявому человечку, который сказал, что пишет эпическую поэму о войне между Сиракузами и Карфагеном.

— Удачи ему, — отозвался Соклей. — Если варвары победят и двинутся сюда, на север, к Мессене, у него останется не много свободного времени, чтобы сочинять гекзаметры. А если Агафокл ухитрится отразить нападение карфагенцев, что ж, тогда сиракузцы не постесняются нагрянуть в здешние места.

— Верно, — кивнул Менедем. — Но лично я не могу придумать, что еще может предпринять в такой ситуации Агафокл кроме того, что он уже сделал. А ты?

— И я тоже не могу, — признался Соклей. — Но… Когда Ксеркс вторгся в Элладу, вряд ли он ожидал, что эллины вообще сумеют хоть как-то ему противостоять.

— Справедливо, — ответил Менедем. — И все же я рад, что мы направляемся на север, подальше от тех мест, где идет война. Пытаться отбиться от четырехъярусника или пятиярусника на нашем маленьком акатосе — безнадежное дело.

Он сплюнул в подол, чтобы отвратить беду.

И, поскольку Соклей был с ним полностью согласен, он сделал то же самое.

* * *

Расположенный рядом с Мессеной мыс Пелорий был северо-восточной оконечностью Сицилии.

Оставив его позади и слева, Менедем сосредоточил все внимание впереди на Тирренском море.

Хотя они и остались в стороне от войны между Сиракузами и Карфагеном, это еще не гарантировало, что все члены экипажа «Афродиты» во главе с капитаном вернутся домой невредимые и свободные. В Тирренском море они вряд ли столкнутся с большими военными галерами. Зато это море кишело пиратами — чему немало способствовало то обстоятельство, что поблизости не было ни одного флота великих держав.

— Смотри хорошенько! — окликнул шкипер остроглазого Аристида на носу. — И дай знать, если увидишь парус или мачту.

Моряк помахал рукой, чтобы показать, что понял.

Менедем повернулся к Соклею, который нес вахту на корме.

— Это относится и к тебе.

— А то я и так не знаю, — обиженно отозвался тот.

— Само собой знаешь, — согласился Менедем. — Но не позволяй своим мыслям и вниманию рассеиваться, как… Одним словом, с тобой это случается, когда ты начинаешь размышлять об истории.

Менедем хотел сказать: «Как это было в тот раз, когда пава прыгнула в море», но спохватился.

Если уж он не попрекнул Соклея этим тогда, то поступать так сейчас было бы нечестно.

Судя по хмурому взгляду, который бросил на него двоюродный брат, Соклей отлично догадался, о чем умолчал Менедем.

Справа по борту подрумянивался под летним солнцем до коричневого цвета берег Италии. Менедем нацепил шляпу с широкими полями, чтобы тоже не поджариться. И все равно пот катился по лицу, телу и рукам капитана, оставляя влажные темные пятна на рукоятях рулевых весел там, где их сжимали его ладони.

Менедем направлял «Афродиту» в море, пока берег не превратился в коричневую размытую линию внизу горизонта. Теперь с берега будет труднее увидеть судно. Некоторые рыбачьи лодки, покачивавшиеся на зыби между акатосом и берегом, не замечали «Афродиты»: ее парус был подобран к рее, пока галера двигалась на веслах на север.

«Будь я и вправду капитаном пиратского судна, мне бы не составило никакого труда вас сцапать…» — подумал Менедем о рыбацких лодчонках.

Некоторые из рыбаков все же заметили «Афродиту» и, почуяв опасность, как можно скорей убрались подальше.

Они продвигались на северо-восток к гавани Гиппония — не самое подходящее место, чтобы бросить якорь, но лучшего тут все равно не найти, — когда Аристид закричал:

— Вижу судно! Судно слева по борту!

Заслонив глаза ладонью от вечернего солнца, Менедем вгляделся в море. Все больше и больше моряков показывали туда же, и вскоре он сам заметил парус. Парус порядочного размера — значит, судно вполне могло оказаться пиратским. К тому же парус был выкрашен в необычный оттенок — что-то между небесно-голубым и цветом морской волны: это говорило о том, что капитан или владелец судна не хотел, чтобы корабль заметили.

— Я покажу ему, сукиному сыну, — пробормотал Менедем.

И возвысил голос до крика:

— Все берите оружие, а потом — на весла!

Как только гребцы схватили мечи, ножи и дубинки, чтобы в случае чего те оказались под рукой, Менедем повернул «Афродиту» к странному кораблю, велев Диоклею:

— Прибавь темп.

— Слушаюсь, шкипер, — ответил келевст. — Ты собираешься отогнать его, как то пиратское судно в Эгейском море?

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал Менедем. — А если они захотят боя, что ж, клянусь богами, будет им бой.

Вскоре он уже мог видеть корпус пиратского судна так же хорошо, как и его парус. То, что первым в поле зрения сначала всегда появляется парус, наводило людей на мысль, что земля круглая. Менедем в этом сомневался. Будь земля и впрямь круглой, разве с нее не стекла бы вся вода? Он никогда не находил удовлетворительного ответа на этот вопрос. Но сейчас капитану «Афродиты» было не до того — куда важней было оценить силы врага.

— Это пентеконтор! — крикнул Соклей с середины судна.

Менедем кивнул.

— Вижу, — ответил он.

Значит, на пиратском судне было пятьдесят гребцов — против его сорока; да вдобавок его корпус был по-акульи длинным и по-волчьи стройным. Корабль взрезал волны, как нож; Менедем сразу увидел, что его скорость куда выше скорости «Афродиты». Но вот достаточно ли у пиратов храбрости, чтобы вступить в бой? Менедем решил, что недостаточно, — и тем самым поставил на кон свое судно, свой груз, свою свободу и свою собственную жизнь.

Большинство морских разбойников хотели всего лишь безнаказанно грабить тех, кто не сопротивляется. Что может быть лучше выгоды без риска? Но если бы вдруг оказалось, что эти пираты — исключение, Менедем вполне мог бы оказаться голым, в цепях на рабовладельческом рынке в Карфагене… Или и вовсе закончить жизнь на дне морском, где маленькие крабы вгрызались бы в его глазницы, чтобы попировать тем, что найдется внутри черепа.

Люди на борту пиратского судна завопили и стали потрясать кулаками в сторону приближающейся «Афродиты». Некоторые кричали по-эллински, остальные — на разных местных языках. Команда «Афродиты» выкрикивала в ответ проклятия и непристойную брань. Один абсолютно голый пират встал со своей скамьи и демонстративно помахал гениталиями в сторону команды акатоса, как те люди на агоре, что желают потешиться над рабынями и женами бедных крестьян, пришедшими на рыночную площадь, чтобы сделать покупки и посплетничать.

— Даже у мыши я видел куда больший член! — завопил Диоклей, не пропустив ни единого удара колотушкой в бронзу.

Пират-эксгибиционист мгновенно сел; он, должно быть, достаточно хорошо понимал эллинский, чтобы оскорбление попало в цель.

А потом команда «Афродиты» взорвалась радостными криками: когда до вражеского судна оставался всего один полет стрелы, оно круто развернулось влево, будто собиралось уйти от торговой галеры.

«Пират» быстро двинулся на север, подобрав парус так, что тот прильнул к рее.

— Сбавь темп, — велел Менедем Диоклею. — Все равно нет никаких шансов его догнать. В Эгейском море мы уже убедились в этом.

— Сейчас сбавлю, — ответил начальник гребцов. — Судя по тому, как пираты удирают, можно подумать, что за ними гонится пятиярусник.

— Судя по тому, как они удирают, пятияруснику было бы не под силу их догнать, — сказал Менедем. — Гемиолия или, скажем, триера еще могла бы это сделать. Но пятиярусник слишком неповоротливый, тяжелый и неторопливый — в точности, как и мы.

Он потряс кулаком в сторону удаляющегося пентеконтора.

— Мне бы хотелось увидеть всех пиратов с этого судна распятыми на крестах, — сказал Диоклей. — Если уж на то пошло, мне бы хотелось увидеть всех пиратов мира распятыми на крестах.

— Я бы тоже не прочь на это посмотреть, — ответил Менедем, — но не думаю, что такое когда-нибудь случится. Деревьев на земле не хватит, чтобы сколотить кресты для всех пиратов.

Начальник гребцов фыркнул и сплюнул в море.

— Ха. Это было бы весело, если б только можно было повеселиться — понимаешь, что я имею в виду?

— Разве я не сказал только что то же самое?

Менедем заговорил громче, чтобы его услышали все гребцы:

— Хорошо поработали, парни! Мы испугали еще одного грифа. А теперь — гребцы левого борта, сушите весла, гребцы правого борта, вперед!

«Афродита» развернулась влево почти на месте.

Ее нос снова нацелился на Гиппоний; Менедем снял с весел каждого борта половину гребцов и двинулся к гавани, до которой теперь было на несколько стадий больше, чем в тот миг, когда Аристид заметил пентеконтор.

— Да, это было захватывающе, — заметил Соклей, поднимаясь по ступенькам на ют.

— А ты ожидал, что в море будет скучно? — спросил Менедем. — Тем, кто предпочитает скуку, лучше не покидать Родоса.

— Даже там необязательно должно быть скучно, — возразил Соклей. — Кто знает, что македонцы там учудили, пока мы здесь, на западе?

— Ты прав, — мгновение спустя ответил Менедем. — Хотел бы я, чтобы ты ошибся, но ты прав.

— Надеюсь, генералы ничего такого не затеяли, — продолжал Соклей. — А если и затеяли, надеюсь, они дерутся друг с другом, а не с Родосом. Только когда живешь в полисе, где так много генералов, невольно начинаешь беспокоиться.

— Это точно. — Менедем представил, как они возвращаются на Родос, а там полно воинов Антигона или Птолемея.

Страшное зрелище предстало перед его мысленным взором: наемники нагло расхаживают по улицам, богатые семьи взяты в заложники, чтобы принудить весь город к повиновению. А ведь его собственная семья далеко не бедна. Уже не в первый раз Менедем захотел, чтобы Соклей не заставлял его так много думать.

Вид италийского берега, омытого лучами заходящего солнца, помог ему отвлечься от мыслей о том, что может происходить сейчас далеко отсюда, на востоке.

Похоже, Соклей тоже всеми силами старался об этом не думать, потому что показал на берег и заметил:

— Рядом с городом больше зелени, чем в остальных местах.

— Кое-кто утверждает, что Персефона якобы обычно является сюда с Сицилии, чтобы набрать цветов, — ответил Менедем. — Уж не знаю, правда это или нет, но вот девушки в Гиппонии действительно частенько выходят на эти луга и делают себе цветочные гирлянды для праздников и всякого такого.

— Откуда ты это знаешь? — удивился Соклей. — Ты ведь раньше тут не бывал.

— Так говорят в тавернах, — ответил Менедем. — Ты много теряешь, потому что не любишь сидеть и болтать с моряками.

— Мне не нравится получать на целый талант никчемной болтовни и на пол-обола действительно интересных сведений, — ядовито заметил Соклей.

— Но ведь никогда наперед не знаешь, что окажется интересным, — возразил брату Менедем.

Соклей покачал головой.

— Нет. Никогда наперед не знаешь, окажется ли вообще хоть что-нибудь интересным. Обычно ничего путного там и не услышишь. Большинство разговоров в тавернах ведут люди, которые рассказывают всякие небылицы: о рыбе, которую якобы поймали, о врагах, которых якобы убили, и о женщинах, которых якобы поимели. Я не знаю, как имя Персефоны вообще всплыло в разговоре в таверне, если только ты не пил с Аидом.

Это замечание заставило Менедема расхохотаться.

— Вообще-то я и не говорил о Персефоне, я говорил о Гиппонии и о том, какая там стоянка.

Он указал вперед.

— Места не слишком много, верно?

— Верно. — Соклей снова изумленно покачал головой. — Невольно начинаешь гадать — почему кому-то вздумалось построить тут город.

— Это точно! — согласился Менедем. — Даже нет нормальной гавани, чтобы поставить судно… Только длинный прямой берег. И жители Гиппония ничего не предпринимают, чтобы исправить дело, вот что удивительно! Никакого тебе мола, чтобы защитить корабли от волн и непогоды, да и причалов почти нет. Если бы Одиссей в наши дни явился сюда, он почувствовал бы себя как дома.

— Если бы Одиссей явился сюда, он явился бы на пентеконторе, — сказал Соклей. — Большинство данайцев, которые двинулись на Трою, отправились в путь на пентеконторах, если верить Гомеру. Троянцы небось считали их всего лишь самым большим пиратским флотом в мире.

Менедем уставился на двоюродного брата.

— Ну и ну? — сказал он наконец. — Я-то всегда думал, что больше тебя люблю Гомера.

— Так оно и есть, — ответил Соклей. — По-моему, он великий поэт, но Гомер далеко не первый в списке моих любимых авторов.

— Знаю, — ответил Менедем. — И все-таки ты только что заставил меня взглянуть на «Илиаду» под другим углом. Мне лично и в голову никогда не приходило посмотреть на все с точки зрения троянцев.

Он все еще продолжал дивиться, когда Диоклей остановил «Афродиту» недалеко от берега и якоря на носу плюхнулись в глубокие воды Тирренского моря.

Вот интересно, когда Приам и Гектор глядели с открытых ветрам стен Трои, какими они видели Агамемнона, Менелая, Ахиллеса, Одиссея? Небось считали их всего-навсего шайкой богами проклятых разбойников, которые заслуживают одного — быть распятыми на крестах?

Менедему это представлялось невероятно увлекательным.

Соклей, должно быть, думал о том же самом, потому что сказал:

— Хотел бы я знать, как бы выглядела «Илиада», если бы Троя не пала?

— По-другому, — ответил Менедем, и оба брата рассмеялись.

— Я уверен, Трое лучше быть такой, какая она сейчас, — заключил Менедем. Усилия, которые он потратил, чтобы посмотреть на вещи по-другому, оказались для него непомерными.

Соклей не спорил.

«Когда настанет утро, — подумал Менедем, вытягиваясь на юте, — я снова буду думать так, как надлежит думать истинному эллину».

* * *

Когда настало утро, в голове Соклея все еще бродили мысли о том, что они вчера обсуждали с Менедемом.

— Когда Александр вторгся в Персию, — сказал он, — Дарий, вероятно, тоже думал, что македонцы — орда варваров. И, судя по тем македонцам, которых я видел, у него были причины так думать.

К его разочарованию, Менедем не хотел больше обсуждать этот вопрос.

— Персы получили по заслугам. — Вот и все, что он сказал.

Соклей окунул ячменный хлебец в оливковое масло.

— Полагаю, ты считаешь, что и троянцы тоже получили по заслугам? — Он откусил кусок.

— Конечно, так оно и есть, — с полным ртом ответил Менедем. Его завтрак был точно таким же, как и у двоюродного брата.

— Это почему же, о почтеннейший? — ядовито осведомился Соклей. — Потому что Парис убежал с женой Менелая?

— А почему же еще? — ответил Менедем.

Потом он, должно быть, понял, что его собеседник говорит не только о Троянской войне, и Соклею доставил огромное удовольствие хмурый взгляд, который бросил на него двоюродный брат.

— Смешно, — сказал Менедем. — Очень смешно. Когда я увижу Гилиппа на быстром пентеконторе, вот тогда я начну беспокоиться.

— Когда мы пойдем обратно на Родос, ты собираешься остановиться в Таренте? — поинтересовался Соклей.

Менедем снова хмуро посмотрел на него, но на этот раз Соклей злорадствовал меньше, потому что его двоюродный брат выглядел не только рассерженным, но и встревоженным.

— Не задавай сейчас таких вопросов, — сказал Менедем. — Это зависит от того, сколько у нас останется товаров на продажу, когда мы двинемся из Неаполя в обратный путь. А также еще и от того, насколько сильно разозлился Гилипп.

— Сколько убийц он послал за тобой? — уточнил Соклей. — Девять?

— Всего лишь семь, — ответил Менедем.

— Ах, прости. Мне просто очень хотелось прояснить детали. По-моему, если к кому-то отправили семерых убийц, то это верный знак того, что в ближайшее время этот человек не будет принят в Таренте с распростертыми объятиями.

— Без сомнения, мне придется соблюдать там осторожность, — отозвался Менедем, тщательно подбирая слова. — Но как знать, окажется ли там все так же плохо, как было в Галикарнасе. Я надеюсь, что нет.

— Да уж, нам остается только надеяться, — вздохнул Соклей. — Я не уверен, сможешь ли ты ввести судно в гавань Галикарнаса: как бы акатос не сожгли до ватерлинии. И это скверно, потому что наши семьи вели там дела много лет.

Менедем подошел к борту, задрал хитон и помочился в Тирренское море.

Оглянувшись через плечо, он ответил:

— Ты не поверишь, но отец говорил мне то же самое уже много-много раз.

«Тогда почему же ты его не слушаешь? — подумал Соклей. — Почему бы тебе хоть раз не попытаться посмотреть на вещи с точки зрения обманутого мужа, с женой которого ты развлекался?»

Он и сам хорошо знал ответ. Потому что, когда у Менедема встает член, его уже ничто больше не заботит. Некоторые мужчины по натуре и впрямь были животными; им требовалась Цирцея, которая смогла бы превратить их в свиней. Однако Менедем на самом деле не такой. У него светлая голова, очень светлая. Хотя следует признать: иногда он не дает себе труда поразмыслить.

Менедем со своей обычной сноровкой направил «Афродиту» к северной части берега.

— Нет никакого смысла бросать тут якорь на ночь, — объяснил он команде. — Я имею в виду — тут нет приличной гавани. Берег большой, но стоит ли рисковать, вытаскивая судно на сушу?

Почти все моряки замотали головами. Италия была густонаселенной землей, на ней кишмя кишели самниты и прочие варвары. И глупо было давать грабителям шанс напасть на судно.

— Стало быть, вы со мной согласны? — спросил Менедем. — Вот и молодцы.

«Интересно, — подумал Соклей, — а что бы он сказал, если бы моряки захотели вытащить „Афродиту“ на берег?» Что-нибудь оригинальное и запоминающееся, в этом Соклей не сомневался.

Но поскольку никто из моряков не возразил, Менедем продолжил:

— Ну а раз уж нам не надо торопиться, чтобы поспеть до ночи в порт, попритворяемся еще немного военной галерой.

Как Соклей и ожидал, это не вызвало у команды единодушного согласия. Упражняться в морских маневрах было тяжелой работой; выполнять ее было куда трудней, чем просто гнать акатос дальше на север. И конечно, не было никакой гарантии, что морякам потом понадобятся эти приемы. Если не понадобятся, они потратят понапрасну массу сил.

Но можно взглянуть на все иначе: если моряки не будут практиковаться и в конце концов им придется принять бой, наказание окажется гораздо худшим, просто не сравнимым с натруженными спинами и волдырями на руках.

Соклей видел это так же ясно, как видел свои ноги и палубу под ними. Он гадал — почему же остальные этого не понимают?

Но моряки ворчали больше для порядка, и вскоре «Афродита» уже маневрировала, кидаясь то в одну сторону, то в другую. Она крутилась на месте куда быстрее, чем тогда, когда развернулась к Гиппонию, обратив в бегство пиратский пентеконтор.

— Весла по левому борту убрать! — закричал Диоклей, и гребцы левого борта одновременно втянули внутрь свои весла.

Келевст глянул на Менедема, и тот ухмыльнулся.

— Я видал триеры, которые проделывали это не так ловко, — сказал Менедем.

Соклей кивнул.

— И я тоже. — Диоклей снова повернулся к гребцам. — Весла на воду!

Весла левого борта вернулись в воду так же слаженно, как только что покинули ее.

Келевст дал людям сделать несколько гребков, потом закричал:

— Весла правого борта убрать!

На этот раз маневр оказался менее успешным; пара весел втянулась с некоторым опозданием.

— Не очень, — одновременно сказали Соклей и Менедем.

— Знаю, что не очень. — Начальник гребцов говорил одновременно сердито и огорченно.

— Весла на воду! — снова закричал он, даже не пытаясь скрыть свое раздражение. Потом продолжил раздраженно реветь: — А теперь слушайте меня, никчемные бездельники. Если нам когда-нибудь понадобится выполнить эту команду, нам понадобится выполнить ее до зарезу! И если вы замешкаетесь, ваши руки будут вывернуты из суставов. Мы станем тренироваться до тех пор, пока вы не сделаете все правильно — ПРАВИЛЬНО, слышите меня?

Разумеется, все гребцы правого борта смотрели прямо на келевста, стоящего на юте. Как Эпиметей в мифе, они превосходно видели, откуда плывут, но совершенно не видели того, куда плывут. Соклей, не скрываясь, рассматривал их потные лица, потому что они не обращали на него ни малейшего внимания, слушая тираду Диоклея. Большинство гребцов, особенно те, что замедлили темп, выглядели сердитыми и смущенными — но сердились они не на келевста, а на самих себя за то, что его подвели.

Соклей пробормотал Менедему:

— Если бы я с ними так поговорил, они бы мигом вышвырнули меня за борт.

— И меня тоже, — ответил его двоюродный брат. — Конечно, они слушаются меня, но шкипер не должен кричать на своих моряков. Именно так и вспыхивают мятежи: команда начинает думать, что ты проклятый богами сукин сын. Но они уважают суровых келевстов — ведь тем по долгу службы положено иметь шкуру толстую, как буйволова кожа.

Соклей поразмыслил над этими словами.

Менедем умел заставлять людей делать то, что ему нужно, потому что нравился им. Диоклей был готов перекричать любого, кто решил бы с ним спорить.

«А как насчет меня?» — подумал Соклей. Оба этих пути, похоже, были для него закрыты. Если люди и делали то, что он хотел, то только потому, что Соклей убеждал их: так будет лучше при сложившихся обстоятельствах. Подобное умение убеждать имело свои преимущества, но Соклей боялся, что оно не годится в экстренных случаях.

А Диоклей тем временем снова и снова кричал:

— Весла левого борта убрать!

Спустя некоторое время Соклей уже считал, что гребцы отлично выполняют маневр, но келевст все равно продолжал их муштровать. Когда же наконец он смилостивился, то прорычал напоследок предупреждение:

— Мы снова займемся этим завтра. Речь идет о том, чтобы сберечь ваши шеи, помните это!

* * *

К закату якоря плюхнулись в море и «Афродита» закачалась на легких волнах на порядочном расстоянии от итальянского берега.

Даже если налетит шторм, расстояние вполне достаточное, чтобы судно не выкинуло на берег, а галеры куда меньше были способны противиться силе ветра и волн, чем корабли, которые ходили только на парусах.

Вечерняя трапеза оказалась почти такой же скромной, как и завтрак. Соклей ел хлеб с маслом, оливки и сыр. Менедем вгрызался в лук, настолько острый, что даже у Соклея из глаз потекли слезы, хотя он сидел в трех локтях от двоюродного брата. Запив еду вином и поймав взгляд Соклея, Менедем сказал:

— Это не то, что мы ели на ужин у Гилиппа, но, по крайней мере, наполнит желудок.

— Наш ужин у Гилиппа обернулся сущим бедствием, — ответил Соклей. — Как сегодня твоя лодыжка?

Он хотел отпустить шпильку, но Менедем ответил серьезно:

— Разумеется, ей не пошло на пользу то, что я весь день простоял у рулевых весел, но потихоньку заживает. Было бы хуже, если бы мне пришлось много бегать.

— Ты уже занимался этим в Таренте, — заметил Соклей.

— Да, о возлюблениейший мой братец, — сказал Менедем так ядовито, что Соклей решил — на сегодня, пожалуй, хватит подначек.

* * *

На второй вечер после того, как они оставили позади Гиппоний, «Афродита» достигла города Лаоса, который лежал возле устья реки, носящей то же название. Гавань Лаоса была лучше гавани Гиппония, и торговая галера пристала к одному из пирсов. Едва ли кто-то из местного портового люда и зевак говорил по-эллински; между собой они болтали на разных италийских языках.

По другую сторону пирса был пришвартован парусный корабль из Регия. Его шкипер, толстый седовласый человек, который назвался Лептинием, подошел, чтобы посмотреть на «Афродиту».

— Завидую вашим веслам, — сказал он. — Я тут полз вдоль берега… (полз, иначе и не назовешь!), все время лавируя. Я буду месяц добираться до Неаполя, а может, и больше. Как, спрашивается, мне сводить концы с концами, если я не могу нормально добраться туда, куда мне нужно?

Соклей налил ему немного вина и поинтересовался:

— А почему бы тебе не поплыть на юг, воспользовавшись попутным ветром?

— Обычно я так и делаю. — Лептиний залпом выпил вино. — А что, неплохо. Да, я обычно так и делаю, как уже сказал, но только не нынче. Слишком велики шансы, что, если я пойду вдоль сицилийского побережья, меня прихватит чей-нибудь флот.

Соклей кивнул. «Афродита» тоже не пыталась плыть на Сицилию.

Менедем обаятельно улыбнулся Лептинию.

— Скажи, а есть тут какие-нибудь стоящие порты, о которых нам следует знать, идя вдоль берега?

Вместо того чтобы ответить прямо, Лептиний задал встречный вопрос:

— А что вы везете?

— Птенцов павлина, благовония, папирус и чернила, прекрасное хиосское вино, косский шелк, — перечислил Менедем. — А ты что везешь?

— Шерсть, лес, пшеницу, кожу, — ответил Лептиний. — И как я сам не догадался, что торговая галера с востока должна привезти сюда только предметы роскоши. Окажись мы конкурентами, я не сказал бы тебе даже, сколько сейчас времени, но поскольку ты не сможешь помешать моей торговле, если обгонишь меня по пути на север…

— Итак? — вкрадчиво спросил Менедем.

Соклей надеялся, что за чашей с вином не заметно, как он ухмыляется. Менедем говорил сейчас таким тоном, будто пытался заманить к себе в постель девушку. Интересно, он с Филлис говорил точно так же? Соклей этому не удивился бы.

И такой тон явно подействовал на Лептиния.

— Есть одно место к югу от Неаполя, у жителей которого денег больше, чем можно себе представить, — сказал торговец из Регия. — Конечно, если ты не возражаешь вести дела с самнитами.

Менедем посмотрел на Соклея. Тот пожал плечами.

— Когда мы были в Таренте, то продали павлина самниту, — ответил Менедем. — Он расплатился честно. Я бы не возражал снова иметь с ним дело.

— Что это за город? — спросил Соклей.

— Он стоит на реке Сарно, — пояснил Лептиний. — Вы можете еще немного подняться по этой реке, если очень уж расхрабритесь. Но город, о котором я говорю, взимает портовые пошлины с Нолы, Новкерии и Акхеррхая. О, это лакомые кусочки — богатейшие города в этой части света.

— Звучит многообещающе, — согласился Соклей. — Но ты до сих пор так и не сказал, как называется город.

Лептиний щелкнул пальцами, злясь на самого себя.

— Ты прав, не сказал. Он называется Помпеи.

— Никогда о таком не слышал, — заметил Соклей. — А ты, Менедем? Ты знаешь об Италии больше, чем я.

— Название вроде знакомое, — отозвался Менедем. — Но я никогда раньше там не был и не знаю никого, кто бы там побывал.

Лептиний потыкал себя пальцем в грудь.

— Теперь ты знаешь такого человека. Я говорю тебе — это место стоит посетить. Да помпейцы просто с ума сходят по всему привезенному из Эллады. У них храмы в дорийском стиле; в наши дни это порядком старомодно, но такие храмы все равно встречаются в больших полисах.

Соклей посмотрел на Менедема.

— Что скажешь?

Такие решения в конечном итоге принимал его двоюродный брат.

— Не знаю. — Менедем потер подбородок. Щетина колола пальцы; «Афродита» находилась в море два дня, и у него не было случая побриться. — Я вообще-то не собирался там останавливаться, я хотел двинуться прямо к Неаполю.

— Тогда не слушай моих советов… И ты многое потеряешь, — сказал Лептиний. — Я тебе говорю, что жители там такие богатые, что у них полным-полно серебра. Помпейцы могут позволить себе купить все, что вы привезете, и многие там говорят по-эллински.

— Это хорошо, — заметил Соклей. — Мы-то вряд ли сможем договориться с ними на осканском и других языках, которые там в ходу.

— В этом не будет ни малейшей надобности, — заверил его Лептиний. — Вам не придется говорить на осканском, тем более что вы с Родоса. Правда, я выучил за свою жизнь несколько языков и время от времени это бывает полезным, если приходится заключать сделки в италийских водах.

— Ты наверняка прав, — согласился Соклей и снова посмотрел на Менедема.

Его двоюродный брат опять тер подбородок.

Потом он протянул руку Лептинию.

— Дай-ка мне твою чашу.

Менедем налил ее до краев, вновь наполнил чашу Соклея, потом свою и поднял ее, салютуя.

— За Помпеи!

— За Помпеи! — эхом отозвались Соклей и Лептиний.

Соклей отхлебнул и понял: Менедем только слегка разбавил вино водой.

Лептиний тоже заметил это: торговец из Регия одобрительно причмокнул губами.

— Всегда рад помочь собрату эллину, — сказал он. — Тем более когда это не в убыток мне самому. Если бы вы, ребята, везли шерсть и лен, вы бы не вытянули из меня название города, даже если бы отдали меня в руки карфагенского палача.

— Мы на Родосе говорим «персидского палача» заметил Соклей.

— Без разницы. — Лептиний опустил чашу. — Ну ладно, премного обязан вам за гостеприимство. Если вы задержитесь в Помпеях, рано или поздно мы там встретимся. Кстати, сколько вы платите своим гребцам?

— Полторы драхмы в день, — ответил Соклей. Лептиний скорчил ужасную гримасу.

— И у вас, если не ошибаюсь, по двадцать пять гребцов на каждом борту?

— По двадцать.

— Все равно у вас каждый день уходит на них прорва серебра. — Лептиний засмеялся. — Я как представил, сколько денег вы тратите, так сразу стал меньше беспокоиться, что не попаду быстро в тот или иной город. Радуйтесь!

И он ушел на свое судно.

— Ну и тип, — сказал Менедем, — беспокоится о том, что бы не дай бог не потратить деньги, вместо того чтобы думать как бы заработать их побольше. — Он ухмыльнулся. — Тем лучше для нас.

— Я тоже так считаю, — ответил Соклей. — И если Помпеи хотя бы вполовину такой богатый город, как он расписывал, мы неплохо провернем там дела.

— Можно попытаться, — согласился Менедем. — Я не ожидаю такой же награды, какой Афродита одарила Париса, но попытаться стоит.

— А что бы мы сделали с Еленой, если бы вдруг ее заполучили? — Соклей указал на Менедема. — Я знаю, что бы ты с ней сделал, сатир! Но это не принесло бы прибыли. Так разве не предпочтительней награда, которую Солон из Афин получил от лидийского царя Креза? Тот повел Солона в свою сокровищницу, позволив ему взять столько золота, сколько он сможет поднять. Хитрый Солон надел свободные сапоги и слишком большую тунику, а еще намазал волосы оливковым маслом, чтобы к ним прилипла золотая пыль.

Менедем засмеялся.

— Я бы не возражал против такой награды. Но не возражал бы и против красивой женщины. Разве нельзя пожелать и того и другого?

— Пожелать-то можно, — сказал Соклей. — Но, боюсь, тебя ждет разочарование. Сколько мужчин получают все?

— Некоторые наверняка получают, — настаивал Менедем.

— Попадаются отдельные счастливчики, — признал Соклей. — Но очень редко. Когда Крез спросил Солона, кто самый счастливый человек в мире, он думал, что тот назовет его имя. Но Солон выбрал Атенаиса, который жил долго и умер славной смертью. Крез оскорбился, но в конце концов оказалось, что Солон был прав: сперва лидийский царь время несчастного случая на охоте лишился сына, а потом потерял и свое царство, которое захватили персы. Был ли он счастлив под конец жизни? Едва ли.

— Во всяком случае, он вволю понаслаждался, прежде чем на него посыпались беды, — сказал Менедем.

Соклей вздохнул.

— Ты неисправим.

Менедем отвесил брату полупоклон, как будто получил комплимент.

Соклей снова вздохнул.

ГЛАВА 9

На второй день после того, как они оставили Лаос, «Афродита» прошла между Капреей и Сиренусским мысом.

Когда Менедем повернул судно на восток к Помпеям, он указал на старый полуразрушенный храм на передней оконечности мыса и заметил:

— Говорят, его построил Одиссей. И говорят еще, что скалистые острова недалеко от Капреи — те самые острова, на которых живут сирены.

— Чего только люди не придумают, — ответил Сок лей. — Ты в это веришь?

— Не знаю, — сказал Менедем. — Правда не знаю. Взять, например, тот водоворот недалеко от Мессены — он ведь был именно там, где положено быть Сцилле.

— Да, там и впрямь был водоворот, — согласился его двоюродный брат, — но был ли там ужасный монстр, втягивающий в себя воду чтобы породить этот водоворот? Разве кто-нибудь со времен Одиссея слышал пение сирен на скалах недалеко от Капреи?

— Об этом я ничего не знаю, — слегка обиженно отозвался Менедем. — Но вот что я тебе скажу: если кто-нибудь и вправду слышал пение сирен, они наверняка заманили этого человека к его мрачному року, поэтому он никак не мог вернуться и рассказать о том, что слышал. Разве не так?

Он самодовольно улыбнулся.

Но Соклея оказалось не так-то просто победить.

— Одиссей же придумал выход. Поскольку поэмы Гомера знают повсюду, где живут эллины, не думаешь ли ты, что еще какой-нибудь храбрый парень мог бы заткнуть воском уши своих матросов, чтобы самому услышать пение сирен?

— Может быть. — Менедем кисло посмотрел на Соклея. — Иногда, когда ты разбираешь какую-нибудь вещь по кусочкам, ты лишаешь ее интереса.

— Ничего подобного. — Соклей покачал головой. — Разбирать вещи по кусочкам как раз очень интересно и полезно. А если ты оставишь все в первозданном виде, то чему ты тогда научишься? Ничему.

— Да зачем все время надо чему-то учиться? — спросил Менедем. — Почему что-то не может быть интересным само по себе?

— Если бы все так думали, мы бы до сих пор плавали на пентеконторах и размахивали бронзовыми мечами, как персонажи «Илиады» и «Одиссеи», — парировал Соклей.

— Откуда тебе знать, на чем они плавали и чем размахивали? — ядовито поинтересовался Менедем. — Интересно получается! Когда тебе нужно, ты презрительно называешь «Одиссею» чепухой, так почему ты решил поверить написанному в ней сейчас?

Соклей открыл было рот, но потом снова его закрыл. Когда он наконец подал голос, его тон был задумчивым:

— Честно говоря, мне такое в голову никогда не приходило. Мне кажется, трудно поверить Гомеру, когда он описывает всякие чудеса. А обыденные детали мира его героев — совсем другое дело. Нам прекрасно известно, что такое пентеконторы и бронза, но мы ничего не знаем о сиренах и Сцилле.

— Ну, тогда пусть каждый из нас верит в то, во что ему хочется верить, и мы оба будем довольны.

Соклею, похоже, не очень понравилось такое предложение, но Менедему было плевать. Он сумел смутить двоюродного брата, что было почти так же трудно, как и убедить его в чем-то. Посчитав последнее замечание завершением дискуссии, Менедем заявил:

— Наверняка мы уже совсем недалеко от Помпей, так что мне нужно следить за берегом.

Ему пришлось следить тщательнее, чем он ожидал, потому что Помпеи лежали не на берегу Тирренского моря, как вообразил капитан, исходя из слов Лептиния, а в нескольких стадиях выше, на северном берегу реки Сарно. Пока гребцы вели «Афродиту» к одному из речных пирсов, воины — предположительно самниты — пристально глядели на них вниз со стены.

Когда двое местных пришвартовали акатос к причалу, Соклей указал на север.

— Смотри. Вон та гора за городом очень похожа на Этну, тебе не кажется? Она не такая высокая, конечно, но той же конической формы.

— Ну и что? — Менедема в данный момент это абсолютно не интересовало.

— Я просто гадаю — может, это тоже вулкан? — предположил Соклей. — Лептиний не говорил, как называется эта гора?

— Не думаю, чтобы он об этом упоминал. — Менедем возвысил голос, окликая одного из местных зевак: — Эй! Ты говоришь по-эллински?

— Я? — Парень указал на себя. — Да, говорю немного. Чего тебе?

— Как называется гора к северу от города?

— Ты, должно быть, издалека, — сказал зевака, — раз не знаешь, что это Везувий.

— Везувий? — с трудом выговорил Менедем. — Какое мерзкое название, — потихоньку шепнул он Соклею, который кивнул в знак согласия.

Менедем снова переключил внимание на помпейца:

— Мы и вправду издалека — мы приплыли с Родоса.

— Родос? — Зеваке так же трудно далось это слово, как Менедему слово «Везувий». — Где это? Рядом с Тарентом, где живет столько эллинов?

— Родос куда дальше Тарента, — пояснил Менедем. — Сперва нужно пересечь Ионическое море, чтобы попасть из Тарента к материку Эллада, а потом пересечь Эгейское море, чтобы из Эллады приплыть на Родос.

— Да ты что! — изумился помпеец. — Я однажды побывал в Неаполе, честное слово, не вру. Мне пришлось идти целых два дня, чтобы туда добраться, и еще два дня, чтобы попасть обратно.

Менедем изо всех сил постарался сохранить серьезное выражение лица. «Небось местные жители никогда не совершали даже двухдневного путешествия за пределы своего маленького городка, если этот парень считает подобное деяние чуть ли не подвигом», — подумал он.

— Ну ладно, а что вы привезли с вашего Родоса, где бы он ни был? — продолжал зевака.

Теперь Менедем и впрямь улыбнулся и пустился расхваливать свой товар:

— Мы привезли ткань, более гладкую и мягкую, чем любая из льняных тканей, а еще у нас имеются благовония из родосских роз, есть также папирус и чернила…

«Хотя вряд ли нам посчастливится продать все это здесь», — мысленно добавил он и закончил:

— И… павлины.

— А что значит «павлин»? — заинтересовался помпеец. — Я не знаю такого слова.

— Соклей! — окликнул брата Менедем, и тот моментально продемонстрировал одного из птенцов.

Менедем дал слегка приукрашенное описание того, как выглядит взрослый павлин, добавив напоследок:

— Полагаю, не будет преувеличением назвать его самой великолепной птицей в мире.

К его удивлению, зевака разразился грубым хохотом.

— Рассказывай, как же! — сказал он. — Ты собираешься всучить нам каких-то уродливых птенцов, требуя за них половину всех сокровищ мира, а потом выяснится, что они так и останутся уродливыми, когда вырастут, но тебя тогда уже здесь не будет. Небось принимаешь нас за круглых дураков?

«Чума и мор, — подумал Менедем. — Мы заплыли так далеко — и ради чего? Чтобы очутиться в месте, где люди понятия не имеют о том, какие из себя павлины. Как же нам продать птенцов, если никто не поверит, что они вырастут красивыми?»

Он не подумал об этом раньше, когда решил сделать остановку в Помпеях.

Поместив птенца обратно в клетку, Соклей сказал:

— Полагаю, здешние богачи должны представлять, на что похожи павлины. Но даже если они этого не знают, то эллины в Неаполе наверняка знают.

— Надеюсь, что так, — ответил Менедем. — Думаю, мы выясним это, когда придем на рыночную площадь.

— Шелк и вино мы продадим, — утешил брата Соклей. — Шелк и вино продаются везде.

— Твоя правда.

Вспомнив об этом, Менедем почувствовал себя немного лучше.

— В крайнем случае мы сможем продать оставшихся птенцов на Родосе, — с легким вздохом сказал он, — но здесь, на западе, мы получили бы за них больше… То есть если вообще смогли бы их продать.

— Давай выясним это? — предложил его двоюродный брат.

Прежде чем ответить, Менедем оценивающе посмотрел на солнце. Оно уже скользило вниз, к западному горизонту, но пока еще не собиралось заходить.

— Почему бы и нет? — сказал Менедем. — Надеюсь, мы все же сумеем провернуть сегодня кое-какие дела и позаботимся о том, чтобы о нас тут заговорили.

* * *

В Помпеи братья вошли не одни, а во главе целой процессии. Менедем налегке шел впереди и выкликал по-эллински:

— Птенцы павлина! Редкие вина с Хиоса! Прекрасный шелк с Коса!

Далее следовал Соклей, который нес клетку с несколькими птенцами, а за ним шествовали моряки со свертками шелка в руках и амфорами ариосского, надетыми на шесты.

Процессия выглядела бы более впечатляюще, если бы Менедему не пришлось пару раз останавливаться, чтобы спросить у прохожих дорогу на агору. Однако не все здесь говорили по-эллински, что еще более усложняло ситуацию.

Несмотря на побеленные фасады домов, создавалось впечатление, что в этом городе никогда не слышали о Гипподамии и его планах городских застроек. Когда Менедем шагал по узким, продуваемым ветрами вонючим улицам, ему казалось, что он очутился где-то в другой части мира.

Соклей заметил то, чего не заметил его двоюродный брат:

— Посмотри! Некоторые вывески над лавочками написаны, должно быть, на осканском и уж наверняка не на эллинском.

— Ты прав, — спустя мгновение ответил Менедем. — А я и не обращал на них внимания.

— Я тоже сперва не обращал, — сказал Соклей. — Многие полисы тут, в Великой Элладе, все еще пользуются старомодным алфавитом с буквами, которые не увидишь в Афинах, но, хотя я и могу догадаться, как эти буквы должны звучать, слова не имеют для меня никакого смысла.

— Думаю, они имели бы смысл, будь ты помпейцем, — заявил Менедем. — Я даже не знаю, умеют ли самниты писать на осканском. Но, похоже, умеют.

— Так оно и есть, — согласился Соклей. — Хотел бы я знать — а у римлян, живущих дальше к северу, имеется свой алфавит?

Менедем оглянулся через плечо на двоюродного брата.

— Иногда, о несравненнейший, ты выискиваешь какие-то ерундовые проблемы и заботишься о самых незначительных вещах в мире.

Соклей засмеялся.

— Несравненнейший, вот так? Так говорил Сократ, саркастически вежливо беседуя с каким-нибудь дураком. Но ты не прав. Я просто…

— Тобой просто движет любопытство, — закончил за него Менедем. — Которое рано или поздно тебя погубит. Но прежде чем ты начнешь брать уроки осканского, чтобы написать на нем свою историю, вспомни — мы здесь затем, чтобы сперва что-нибудь продать.

— Я знаю, — сердито ответил Соклей. — Разве мой интерес к истории когда-нибудь был в ущерб нашей торговле?

— Чего не было, того не было, — признался Менедем.

— Тогда сделай одолжение, оставь мое увлечение историей в покое. — Соклей все еще так кипел, что на нем вполне можно было бы вскипятить горшок с водой.

Менедем собирался ответить брату так же запальчиво, но тут они наконец-то вышли на местный рынок, и он начал расхваливать свои товары.

Недалеко от агоры стоял храм, о котором упоминал Лептиний: колонны и стены этого храма были из темного местного камня, а украшения ярко расписаны, точно так же, как это делалось в эллинских городах.

— Не похоже на работу варваров, — заметил один из моряков.

— Согласен, — ответил Менедем. — Архитектор, вероятно, был эллином.

Потом он снова возвысил голос:

— Благовония с Родоса! Шелк с Коса! Прекрасное ариосское, лучшее в мире вино, с Хиоса! Птенцы павлина! — Он по-вернулся к Соклею. — Хотел бы я, чтобы ты хоть немного говорил на осканском. Тогда нас поняло бы больше местного люда.

— Думаю, мы и так неплохо управимся, — отозвался его двоюродный брат.

И впрямь, помпейцы сходились к людям с «Афродиты». Один из местных — пухлый, зажиточный с виду субъект в тоге (одежде, которая казалась Менедему очень странной и не особенно привлекательной) — удивил его, подойдя к клетке с птенцами павлина и обратившись к Соклею на хорошем эллинском:

— Это птенцы больших птиц с блестящими перьями, хохолком и неописуемой красоты хвостом?

— Да, о почтеннейший, — ответил Соклей. — Откуда тебе известны павлины? Я не ожидал, что кто-то в Помпеях о них слышал.

— Так уж вышло, что некто Геренний Эгнатий вчера провез через наш город павлина, возвращаясь к себе домой, в Кавдий, — ответил богатей. — Все, кто видели самца, были поражены. Геренний Эгнатий сказал, что купил его в Таренте у двух эллинов. Поэтому, когда я увидел вас…

— Мы к вашим услугам, — заверил покупателя Соклей. — Однако я бы солгал, если бы сказал, что знаю, который птенец впоследствии станет павлином, а который — павой.

Менедем считал, что здесь, в Помпеях, вполне можно бы и солгать. Он не собирался в скором времени сюда вернуться, так что риск быть уличенным во лжи его не смущал. Но Соклей его опередил, и теперь оставалось только выжать из ситуации все возможное.

Однако помпеец, похоже, ничуть не огорчился.

— Жизнь полна риска, верно? — сказал он. — Если я куплю двух птенцов, то вполне может статься, что по крайней мере один из них окажется самцом, верно? Сколько вы за них хотите?

На этот раз Менедем заговорил раньше Соклея:

— Две тарентские мины серебра за каждого.

Кашлянув, человек в тоге заметил:

— Но это же куча серебра.

— Однако куда меньше, чем заплатил за своих птиц Геренний Эгнатий, — вставил Соклей.

— Тем не менее мои слова остаются справедливыми, — отозвался помпеец. — Половина названной вами цены представляется мне более разумной.

— Но половина этой цены представляется нам невыгодной, — сказал Менедем.

Помпеец улыбнулся. Он, может, и был варваром в странной одежде, но сразу распознал начало торга.

И это начало перешло в бодрую торговлю, потому что помпеец хотел купить птиц почти так же сильно, как Менедем хотел их продать. В скором времени они сговорились на одной мине и шести драхмах за птенца. Местный выдал пару трескучих фраз на осканском своим слугам, которые стояли рядом, потом снова перешел на эллинский:

— Я сейчас отправлюсь домой за деньгами. А когда вернусь, может быть, потолкуем также насчет вашего вина.

Менедем поклонился:

— Как тебе угодно, о почтеннейший. Но не желаешь ли обговорить цену прямо теперь, чтобы ты знал, сколько серебра принести на рыночную площадь?

Помпеец пощипал седеющую бороду.

— А вы, эллины, умеете ловко вести дела. И на какую сумму ты собираешься ограбить меня на этот раз?

— Шестьдесят драхм за амфору, — спокойно ответил Менедем.

— Что?

Теперь местный поковырял пальцем в ухе, как будто сомневался, что правильно расслышал. Он заговорил на осканском, вероятно, переводя слугам цену. Те разразились аханьем и возгласами.

«Неплохая уловка», — подумал Менедем.

Помпеец снова перешел на эллинский:

— Утверждают, что ваши боги пьют некий напиток под названием нектар, верно? В твоих амфорах что, этот самый нектар?

Менедем с улыбкой ответил:

— Твоя догадка ближе к истине, чем ты думаешь. Все хиосские вина относятся к самым лучшим винам, которые вывозятся из Эллады, а ариосское так же отличается от обычного хиосского, как то отличается от обычного вина из других мест. Оно такое сладкое, густое и золотистое, что тебе придется заставлять себя смешивать его с водой.

— Если хочешь знать мое мнение — вы, эллины, вообще слабоумные, раз смешиваете вино с водой. — Помпеец сложил руки на груди. — Я не заплачу ни халка, пока не попробую вино сам. Павлинов здесь трудно раздобыть, но вино — совсем другое дело!

Менедем кивнул, и один из матросов распечатал амфору. Тем временем один из слуг помпейца одолжил небольшую чашу у местного торговца винами.

Менедем налил немного драгоценного ариосского в эту чашу и протянул ее покупателю:

— Вот, попробуй — и убедись сам.

Помпеец окунул палец в чашу и уронил каплю-другую в пыль торговой площади, совершая надлежащее возлияние богам. Он пробормотал что-то на осканском, видимо молясь богу, которому самниты поклонялись вместо Диониса.

Потом понюхал вино и наконец медленно и со вкусом выпил.

Он всеми силами постарался не показать, насколько его впечатлило вино, но все же невольно приподнял брови. Облизнув губы, помпеец сказал:

— Шестьдесят драхм — это слишком много, но я понимаю, почему ты осмеливаешься их просить. Я могу дать тебе сорок четыре за амфору.

Теперь Менедем покачал головой.

— Повторю еще раз: продав вино по такой цене, я не получу прибыли, перевозка с Хиоса в Помпеи обошлась нам недешево.

Он был сама искренность и говорил голосом сладким, как ариосское вино. Он даже не лгал. Возможно, местный богач тоже это почувствовал. Или же у него просто имелось больше серебра, чем можно потратить тут, в Помпеях, потому и за птенцов павлина он торговался не слишком ожесточенно. После недолгой паузы покупатель предложил:

— Хорошо, тогда я дам тебе мину за две амфоры.

— Пятьдесят драхм за амфору? — уточнил Менедем, и помпеец подтвердил.

Менедем кивнул.

— Договорились.

Они обменялись рукопожатиями, закрепляя сделку.

— Итого сколько должен нам наш друг? — спросил Менедем Соклея.

— Четыре мины двадцать драхм, — мгновенно ответил тот, как будто у него была с собой счетная доска.

Менедем тоже мог бы все это подсчитать, но не так быстро.

— Четыре мины двадцать драхм, — повторил помпеец. — Я принесу деньги. Вы подождите здесь.

И богач умчался прочь; слуги следовали за ним по пятам.

Вернулся он с серебряными монетами, отчеканенными во многих полисах Великой Эллады, среди которых попадались также и монеты из италийских городов.

Менедему и Соклею пришлось заплатить три обола ювелиру, чтобы воспользоваться его весами. Как обычно, взвешивал и подсчитывал Соклей, и в ответ на его кивок Менедем отдал помпейцу птиц и вино.

Местный богач ушел, похоже, очень довольный собой.

Менедем негромко спросил:

— Сколько мы на этом заработали?

— Если считать по весу, ты имеешь в виду? — переспросил его двоюродный брат. — Несколько драхм.

— Кругленькая сумма, — счастливо проговорил Менедем, и Соклей снова кивнул.

* * *

На следующее утро Соклей потратил одну из заработанных драхм, чтобы нанять мула на рыночной площади, и Менедем громко сокрушался по этому поводу.

— Ну почему ты так хочешь поехать верхом? — вопросил он. — Знаешь, чем дело закончится? Кто-нибудь стукнет тебя по голове.

— Сомневаюсь, — возразил Соклей.

— А вот я нисколько не сомневаюсь, — огрызнулся его двоюродный брат. — Придется мне выделить тебе телохранителя, вот что. Ведь когда дело доходит до обращения с мечом или копьем, ты совершенно безнадежен.

— Ты это знаешь, и я это знаю, но ведь италийцы не знают, — отозвался Соклей. — Они увидят только высокого человека, такого, что подумают дважды, прежде чем с ним сцепиться. А я хочу немного осмотреть окрестности. Кто знает, когда «Афродита» снова вернется в Помпеи и вернется ли вообще когда-нибудь?

— Хорошо. Хорошо! — Менедем воздел руки. — Ты еще упрямее мула, на котором собираешься путешествовать. Ладно, давай поезжай. Только помни — мне придется потом объяснять твоему отцу, почему я не привез тебя обратно на Родос в целости и сохранности.

— Ты слишком беспокоишься, — ответил Соклей и вдруг рассмеялся. — А знаешь что? Ты говоришь так, как обычно говорю я, пытаясь удержать тебя от какой-нибудь безумной эскапады. Видишь, каково это — посмотреть на все с позиции другого человека?

Менедем все еще казался расстроенным, но перестал спорить и даже помог двоюродному брату взобраться в седло. Как только Соклей взгромоздился на мула, который с отвращением посмотрел на него, ноги седока почти заскребли по земле: он действительно был очень высоким, а животное — совсем небольшим. А еще у Соклея на поясе и впрямь висел меч: он был не так глуп, чтобы шляться по чужому городу без оружия.

— Продай пока еще птенцов, — сказал он Менедему. — А я вернусь к вечеру.

— И как только кому-то в голову может взбрести путешествовать по стране, полной полудиких италийцев?! Это превыше моего разумения, — отозвался Менедем. — Вряд ли тебя тут ожидает много красивых девушек или еще что-либо стоящее. Ради всех богов, неужели ты собираешься шастать по округе просто так?! Где же твой здравый смысл?

— Геродот тоже так поступал. — Для Соклея этого аргумента было достаточно — даже более чем достаточно.

Его двоюродный брат только возвел глаза к небу.

Соклей подтолкнул мула, побуждая того пуститься в путь. Мул негодующе завопил, но сдвинулся с места. Его походка слегка напоминала Соклею движение «Афродиты», хотя теперь он чувствовал движение скорее задницей, чем подошвами ног.

Через воняющие аллеи Помпей Соклей направился к северным воротам: ему хотелось поближе взглянуть на гору Везувий. «Афродита», вероятно, уже не вернется на Сицилию, в окрестности горы Этны, так что вряд ли ему выпадет еще один шанс увидеть вулкан.

Один раз Соклею пришлось спросить дорогу до ворот, и ему повезло: человек, к которому он обратился, не только понимал эллинский, но и подробно и точно описал путь. Помпеец даже не потребовал обола, прежде чем начал отвечать.

«Это доказывает, что он варвар, — любой эллин сперва запросил бы деньги», — подумал Соклей.

Очутившись за пределами города, Соклей направил мула к горе.

В этой холмистой местности повсюду виднелись скотные дворы и виноградники. Лептиний не преувеличивал: таких обширных и богатых владений Соклей не видел в каменистой, тесной Элладе, хотя береговые низины Малой Азии, пожалуй, могли соперничать со здешними землями.

Зерновые культуры еще не были высажены на полях из-за летней жары. Когда начнутся осенние дожди, крестьяне, как и в Элладе, примутся сеять пшеницу и ячмень, чтобы убрать урожай следующей весной. А вот виноград созревал просто отлично.

Соклею понравились некоторые местные вина, которые он пил. Не то чтобы их стоило везти в Элладу, но они были очень неплохи.

Парень, подрезавший лозы недалеко от дороги, махнул ему рукой. Соклей помахал в ответ. Крестьянин, без сомнения, принял его за земляка-италийца: на Соклее были туника и широкополая шляпа — вполне обычный в этих местах наряд.

Соклей погладил подбородок. Если бы он выбрился начисто, как Менедем, все бы сразу узнавали в нем эллина: мода выскабливать щеки пока еще не добралась до земель самнитов. Он вряд ли попадет здесь в беду, поскольку совершенно не похож на чужеземца.

Соклей проехал мимо пары могил, украшенных надгробиями. Одно представляло из себя стелу с надписью, выполненной странного вида местными буквами. Соклею оставалось только гадать, что там написано.

В полях, в паре плетров, работали люди, но он их не окликнул. Крестьяне вряд ли понимали эллинский и вряд ли умели читать на своем языке.

Добравшись до подходящего валуна на краю дороги, Соклей соскользнул с мула и привязал животное к ближайшему деревцу. Потом присел, но не затем, чтобы облегчиться, а чтобы зачерпнуть в ладонь немного грязи. Грязь оказалась серовато-бурая, рыхлая, очень похожая на пепел. Соклей посмотрел на склон Везувия: скорее всего, именно эта гора рассыпала так далеко кучи пепла.

Соклей понюхал грязь и даже попробовал ее на язык. Он был торговцем, а не крестьянином, но, как и большинство эллинов, немного разбирался в земле и очень удивился бы, если бы эта не оказалась богата серой. Неудивительно, что тут так буйно рос виноград!

Юноша подвел мула к камню и снова сел в седло. Мул тяжело вздохнул — как-то удивительно по-человечески, как будто надеялся, что его работа на сегодня уже закончена. Но, будучи разумным и добродушным животным, он не стал больше жаловаться и снова зашагал вперед.

Спустя некоторое время Соклей снова его остановил, на сей раз под сенью оливы с серебристыми ветвями и серо-зелеными листьями. Мул щипал траву, которая росла в тени маленькими островками, а Соклей ел тем временем ячменный хлеб и сыр из козьего молока и пил из маленьких кувшинов то одно, то другое местное вино.

Он подумал, не поспать ли ему, пока не схлынет дневная жара, но покачал головой. Менедем сказал бы, что поступить так — значит напрашиваться на неприятности, и, скорее всего, был бы прав. Поэтому Соклей снова сел на мула — на этот раз неуклюже, потому что поблизости не оказалось камня, чтобы от него оттолкнуться. Но он справился.

Теперь мул протестовал куда более громко и неистово, чем раньше: он убедился, что от него требуют больше работы, чем положено. И седоку пришлось стукнуть его по ляжке, чтобы заставить снова отправиться в путь.

Соклей посмотрел назад, на серые каменные стены Помпей. Он без труда мог видеть город, потому что ехал в основном вверх по склону холма и обзор ничто не заслоняло. Юноша очень удивился, заметив, сколько стадий сумел покрыть мул, несмотря на свои унылые крики. Взглянув на солнце, Соклей убедился, что полдень уже миновал.

— Пора возвращаться, — сказал он мулу и повернул его к реке Сарно.

Дорога под гору пришлась мулу по сердцу куда больше, но когда впереди вдруг выскочила пятнистая встревоженная ящерица и бросилась им наперерез, вдруг испугался и чуть не выбросил Соклея из седла.

— Тише ты, тупая, богами забытая тварь! — закричал Соклей, одной рукой изо всех сил вцепившись в жесткую гриву мула, а второй обвив его шею. — Это ведь даже не змея. Ее укус совершенно безвреден.

Однако было весьма сомнительно, что мул ему поверил.

Некоторое время спустя, когда они были уже недалеко от Помпей, где крестьянские дома теснились совсем близко друг к другу, с поля выскочила большая серо-белая собака невиданной породы и кинулась к мулу. Пес выглядел так свирепо, так странно передвигался на негнущихся задних лапах и щелкал такими длинными, острыми зубами, что Соклей ничуть бы не удивился, если бы он оказался волком. Громко рыча, собака наскакивала на них то с одной стороны, то с другой, и Соклей вытащил меч, который не понадобился ему для защиты от грабителей.

Если бы ему пришлось отбиваться от собаки, сидя верхом на муле, это весьма напоминало бы кавалерийскую битву.

Но мул доказал, что не нуждается в его помощи. Вот ведь странность: безобидная ящерица напугала его, но теперь он смело ринулся на собаку, которая и в самом деле могла его ранить, и нанес ей удар передними копытами. Собака коротко хрипло взлаяла, потом, решив, что не стоит связываться ни с мулом, ни с эллином, побежала к круглому каменному дому с соломенной крышей, который стоял в паре плетров. Мул, похоже, вознамерился ринуться вдогонку.

Соклей резко натянул поводья.

Мул заорал и с отвращением посмотрел на седока.

Соклей ответил ему таким же негодующим взглядом.

— Ты и вправду глупое создание, — сказал он. — Ты не знаешь разницы между настоящей и мнимой опасностью. Собака ведь и правда может тебя ранить!

Судя по тому, что мул опять попытался сбросить седока в грязь дороги, на этот раз он поверил Соклею не больше, чем когда тот уверял его в том, что пятнистая ящерица безобидна.

Соклей добрался до Помпей незадолго до заката, как и собирался, въехал в город через северные ворота и сам нашел агору — ему даже не пришлось спрашивать дорогу.

Вернув мула хозяину, Соклей пошел к Менедему: медленной, раскачивающейся, косолапой походкой, потому что ему давно уже не приходилось ездить верхом.

Его двоюродный брат рассмеялся, поняв, в чем дело.

— Не жалеешь, что не остался с нами? — спросил Менедем.

— Ни капельки, — ответил Соклей. — Я собирался заняться исследованиями и рад, что мне это удалось.

— Были проблемы?

— О да… Целых две, — кивнул Соклей. Он сделал движение, как будто вытаскивал меч. — Один раз мне даже почти пришлось сражаться.

— Вот видишь? Видишь? — Голос Менедема возбужденно зазвенел. — Я же говорил тебе, что тут опасно! Так что тебе еще повезло, что ты вообще вернулся живым! Что случилось, ради богов?

— Ты прав, италийская сельская местность — куда более опасное место, чем я думал, — серьезно ответил Соклей. — Сначала ящерица попыталась сожрать моего мула; во всяком случае, сам он так подумал. А потом на нас снова напали, на этот раз… бродячая собака.

Моряки, которые были вместе со своим шкипером на рыночной площади, засмеялись.

Спустя мгновение засмеялся и сам Менедем.

— Хорошо, ты меня уел. Если хочешь выставить меня дураком, я тебя не виню. Но я все равно считаю, что ты повел себя глупо, отправившись бродить в одиночку.

Соклей фыркнул. Ему так хотелось подольше подразнить Менедема. Что за веселье злить человека, который на тебя не злится? Всеми силами стараясь не показать своего разочарования, Соклей поинтересовался:

— А как у тебя дела?

Теперь лицо Менедема просияло.

— Вот что я тебе скажу — меня так и подмывает остаться здесь подольше, пусть меня склюют вороны, если это не так! Я продал ариосское, продал шелк, продал благовония, продал птенца павлина. У многих помпейцев, похоже, серебра в избытке, а изысканных товаров тут не купить, поэтому они просто прыгают выше головы, когда видят то, что им нужно.

— Ты думаешь, в Неаполе такого не будет? — спросил Соклей. — Это настоящий полис, и тамошний люд не чаще помпейцев видит товары, подобные тем, что мы привезли.

— Отчасти ты прав — но только отчасти, я полагаю, — ответил Менедем. — Суда из Эллады наверняка приходят в Неаполь куда чаще, чем в Помпеи.

— Может, так оно и есть, — сказал Соклей. — Но я лично уже повидал достаточно помпейцев и здешних сельских видов, так что совершенно не хочу тут задерживаться.

— Да, но достаточно ли мы получили помпейского серебра? Вот в чем главный вопрос, или ты не согласен?

— Какая разница, согласен я или нет? Ты же у нас капитан. Я не могу скомандовать тебе, когда отплыть, — ответил Соклей. — Но если хочешь знать мое мнение, в таком маленьком городке большинство сделок заключается с самого начала, а потом их становится все меньше.

Менедем выглядел упрямым как мул. Поскольку Соклей только что имел дело с упрямым мулом, он без труда уловил сходство. Спорить с двоюродным братом было бесполезно.

— Но тебе, разумеется, виднее, о почтеннейший, — со вздохом проговорил Соклей. — Если ты хочешь еще побыть в Помпеях, оставайся тут, сколько пожелаешь.

— Договорились, — самодовольно ответил Менедем.

* * *

Менедем окинул взглядом агору. Он начинал ненавидеть помпейцев. За последние два дня ему удалось сбыть одну амфору ариосского и одну штуку косского шелка. Ни единого птенца павлина Менедем продать не сумел. Он даже не покрыл расходы на содержание «Афродиты», не говоря уж о том, чтобы получить прибыль.

Его сердитый взгляд упал на Соклея, но двоюродный брат только улыбнулся в ответ, что взбесило Менедема еще больше. Если бы Соклей сказал сейчас что-нибудь вроде: «Я же тебя предупреждал», они могли бы сцепиться в хорошей, целительной, сотрясающей воздух ссоре. Правда, в таком случае гордость Менедема, вероятно, заставила бы его продержать «Афродиту» у помпейского причала еще пару дней. Он хорошо это знал. Если уж говорить откровенно, Менедем просто выискивал для себя оправдание.

Но Соклей продолжал держать рот на замке и только улыбался раздражающей, полной превосходства улыбкой.

К закату второго длинного, скучного, пустого дня Менедем понял, что его победили.

— Ладно! — прорычал он так, как будто Соклей с ним спорил. — Ладно, чтоб все провалилось! Завтра утром отправимся в Неаполь.

— Очень хорошо, — ответил его двоюродный брат. — Учитывая все обстоятельства, тут все же стоило остановиться — мы заработали деньги.

— Н-да, заработали. — Менедем резко оборвал беседу, позволив Соклею ограничиться только этой репликой.

Позже он иногда размышлял — а что бы случилось, если бы Соклей все-таки надумал в тот день затеять препирательство. Его жизнь и жизнь его двоюродного брата пошли бы тогда совсем по-другому. Менедем был абсолютно в этом уверен.

В Помпеях все таверны и бордели находились недалеко от реки.

Вернувшись на «Афродиту», Менедем послал Диоклея и пару подвернувшихся под руку трезвых моряков прочесать эти веселые заведения и позаботиться, чтобы к рассвету команда была на месте и в полной готовности.

— Скажи тем, кто не захочет отправиться с тобой, что они могут остаться тут с варварами, — наставлял он начальника гребцов.

— Не беспокойся, шкипер. Я обо всем позабочусь, — заверил его Диоклей.

И он вправду устроил все как нельзя лучше, со своей обычной спокойной сноровкой вернув на борт всех до единого моряков, прежде чем ночь успела уступить место рассвету. Такого подвига от него не ожидал даже Менедем.

— Во имя египетской собаки, как ты ухитрился такое проделать? — спросил он, когда Диоклей вернулся с двумя последними пьяными гребцами.

— Это было не так уж трудно, — ответил келевст. — Мне приводилось лишь внимательно прислушиваться, где говорят на настоящем эллинском. В любом городе Великой Эллады собрать экипаж оказалось бы куда сложнее.

— Хорошо. Просто прекрасно. С тех пор как мы отчалили с Родоса, ты беспрекословно делал все, что от тебя требовалось, Диоклей, и зачастую выполнял свои обязанности гораздо лучше, чем мы с Соклеем на то рассчитывали, — сказал Менедем. — Когда вернемся домой, вот увидишь — я этого не забуду.

— Это очень щедро с твоей стороны, капитан, — поклонился начальник гребцов. — Я ведь только выполняю свою работу.

— И выполняешь ее отлично. — Менедем посмотрел на мерцающие звезды и зевнул. — А теперь тебе лучше немного поспать. Как бы хорошо ты ни выполнял свою работу, держу пари, ты все-таки пропустил чашу-другую вина, пока выслеживал наших ребят, которые предпочитали пить или развлекаться с женщинами, а не грести.

— Кто, я? — Диоклей был просто воплощенная невинность. — Не знаю, о чем ты говоришь.

Они с Менедемом рассмеялись.

Потом Диоклей пошел отдохнуть — для этого ему надо было примоститься на скамье гребца и прислониться к борту, а Менедем расстелил гиматий на юте и, так как ночь была ясной и теплой, заснул скорее на своем плаще, чем под ним.

Как обычно, он проснулся с первыми лучами солнца. Подойдя к борту, чтобы помочиться в реку Сарно, он обнаружил, что у борта уже стоит Соклей.

— Добрый день, — сказал его двоюродный брат.

— Добрый, — ответил Менедем.

Решив покинуть Помпеи, Менедем уже начал прикидывать, что будет делать дальше.

— Мы должны выжать из неаполитанцев больше серебра, чем выжали из местных жителей, — куда больше, если повезет, — заявил он.

— Давай надеяться, что повезет, — сказал Соклей. — Мы прибудем туда уже сегодня, верно?

— О да, клянусь Зевсом, — ответил Менедем. — Где-то к полудню или чуть позже. Вероятно, большую часть пути нам придется идти на веслах… похоже, бриз дует прямо в лицо.

— Может, он слегка изменит направление, когда мы выйдем в море, — предположил Соклей.

— Кто его знает, — ответил Менедем. — Давай поднимать людей. Чем больше мы успеем сделать до того, как начнется жара, тем лучше. Одно хорошо… — Он засмеялся. — Недостатка в пресной воде мы сегодня испытывать не будем.

— Это верно, — согласился его двоюродный брат.

* * *

Готовясь отчалить, Менедем наставлял команду:

— Когда я отдам приказ «весла на воду», гребите как следует. Наше судно должно очутиться на открытой воде к тому времени, как поравняется с пристанью ниже по течению, прежде чем течение нас на эту пристань снесет. Двигаться здесь будет труднее, чем в обычной морской гавани.

Диоклей задавал темп, и «Афродита» без особых трудностей вышла на середину Сарно. Менедем повернул нос корабля к устью реки и снял с весел большинство людей, но оставил по полудюжине гребцов на каждом борту, чтобы они помогали течению, гнавшему акатос к Тирренскому морю.

Маленький голый пастушонок, поивший овец на берегу, помахал «Афродите», когда она скользила мимо. Менедем снял руку с рулевого весла и помахал в ответ.

Диоклей заметил:

— Это довольно благополучная страна. Во многих других местах парнишка мигом убежал бы при виде судна, боясь, что мы его схватим и продадим в рабство.

— Верно. За него можно было бы выручить две, даже три мины, хотя он и такой костлявый. — Менедем пожал плечами. — Однако, боюсь, стоит ли хлопотать ради такой прибыли.

Он поймал себя на том, что вряд ли бы рассуждал подобным образом, окажись их торговля не столь удачной.

Аристид на носу указал вперед и закричал:

— Море! Море!

— Море! Море! — подхватили остальные моряки.

Соклей же внезапно рассмеялся.

— Что здесь смешного? — удивился Менедем.

— Именно так закричали десять тысяч Ксенофонта — или сколько их там к тому времени осталось в живых, — когда они наконец-то увидели море, выбравшись из персидских земель, — пояснил Соклей.

— Ксенофонт был афинянином, так ведь? — спросил Менедем. И в ответ на кивок Соклея продолжил: — Удивляюсь, что вместо этого он не написал: «Моте! Моте!»— Он указал на двоюродного брата. — Кстати, этот аттический диалект прилип и к тебе — я слышал, как ты говорил «ятык» вместо «язык».

Услышав подобное замечание, Соклей высунул свой язык. Менедем ответил ему тем же.

Соклей сказал:

— Вообще-то, если я правильно помню, Ксенофонт и вправду написал: «Моте!»

— Ха! — Менедем, судя по всему, был очень собой доволен. — Держу пари, что большинство его воинов произнесли это слово так, как его только что произнес Аристид.

— Ты, вероятно, прав, — ответил Соклей. — Но ты слишком многого хочешь от афинянина, если думаешь, что он оставит свой диалект только потому, что кто-то произносит слова по-другому.

— Я сроду ничего не хотел от афинян, — заявил Менедем. — Эти пройдохи ухитряются одурачить тебя даже более ловко, чем…

Он смолк на полуслове, увидев, как его двоюродный брат буквально изменился в лице. Слишком поздно Менедем вспомнил, как Соклей наслаждался проведенным в Афинах временем и каким мрачным он был, когда вернулся на Родос. Стараясь говорить как можно небрежней, Менедем продолжал:

— Ладно, хватит болтать. Полагаю, мне лучше сосредоточиться на управлении судном.

— Да, так будет лучше.

Судя по голосу Соклея, он едва сдерживал гнев.

Менедем вздохнул.

Рано или поздно братец ему это припомнит.

В такой ясный день, как сегодня, когда дул только ленивый ветерок и лишь самая легкая зыбь волновала голубую поверхность Тирренского моря, для управления «Афродитой» не требовалось больших усилий. Менедем вел судно прочь от земли — он хотел, чтобы между сушей и акатосом пролегли несколько стадий.

«Никогда не знаешь наперед, что может случиться», — думал он.

На берегу, когда нужно было беспокоиться только о себе самом, он сплошь и рядом пускался на такой риск, что это ужасало осторожного Соклея. Но на море, когда на кону стояло все… Менедем покачал головой. Тут он рисковал редко.

И когда некоторое время спустя Аристид выкрикнул:

— Парус! Парус впереди по правому борту! — Менедем улыбнулся и кивнул.

Ему не придется менять курс — другое судно, чье бы оно ни было, далеко, и оно запросто разминется с «Афродитой».

Но потом Аристид закричал снова:

— Паруса по правому борту, шкипер! Это не просто одно судно… Это целый флот!

Глаза Менедема метнулись туда, куда показывал с бака впередсмотрящий. Менедему потребовалось всего лишь одно мгновение, чтобы самому заметить паруса, и еще мгновение, чтобы опознать тип судов.

— Все — на весла! — закричал он. — Это триеры, и они смогут сожрать нас на обед, если захотят!

Моряки побежали занимать свои места на банках.

Лопасти весел врезались в воду. Не ожидая приказа Менедема, Диоклей ускорил темп гребли.

Менедем повернул «Афродиту» прочь от низких, длинных, зловещих корпусов.

Это могли быть только триеры, а не пентеконторы и не гемиолии: виднелись фок- и грот-мачты, а по нескольку мачт на небольших судах никогда не бывало. Оглянувшись через плечо, Менедем попытался сосчитать корабли и уже дошел до восемнадцати, когда Соклей сказал:

— Их двадцать.

— Двадцать триер! — воскликнул Менедем. — Это не пиратская вылазка — это рейд военного флота. Но чьего?

— Давай надеяться, что нам не придется это узнать, — ответил Соклей. — Они идут под парусами и, похоже, точно знают, куда им надо. Может, они просто продолжат свой путь.

— Возможно. Похоже, они направляются прямиком к устью Сарно. Наверное, собираются разграбить Помпеи. — Менедем не позволил двоюродному брату себя перебить и продолжил: — Если это так, хорошо, что мы убрались оттуда нынче утром. Если бы они прихватили нас у пирса, то смогли бы сделать с нами все, что угодно.

— Это верно. И я тоже рад, что мы вовремя оттуда ушли, — сказал Соклей.

Всем своим видом он говорил: «А я ведь тебя предупредил!», но он не произнес этого вслух, так что у Менедема опять не было повода на него рассердиться.

Вдруг Соклей издал такой звук, будто кто-то ударил его в живот.

— Гребцы на триере, которая ближе всех, только что стали грести. Она… Разворачивается!

Менедем оглянулся через плечо.

— Чума и мор! — сказал он тихо.

Соклей был прав, хотя Менедем и не ожидал, что его двоюродный брат ошибся.

Триера буквально запрыгала по воде: на ней было сто семьдесят человек и три ряда весел — против одного-единственного ряда весел на «Афродите».

— Гребите быстрее! — велел Менедем Диоклею.

— Мы делаем все, что можем, капитан, — ответил келевст. — Они просто быстроходнее нас, вот и все.

Менедем выругался. Он и сам слишком хорошо это знал. А если бы даже не знал, то сейчас бы легко догадался — потому что триера увеличивалась прямо на глазах.

Соклей завороженно глядел назад — скорее с любопытством, чем с ужасом.

— На главном парусе у них нарисован волк, — заметил он. — Чья это эмблема?

— Какая разница? — прорычал Менедем.

К его удивлению, Диоклей ответил:

— Это эмблема римлян — тех италийцев, что дерутся с самнитами.

— Откуда это тебе известно? — спросил Соклей, как будто вел философский диспут в афинском Лицее.

— Из разговоров моряков в тавернах, — пояснил начальник гребцов. То же самое сказал Менедем несколько дней назад. — Чего только не услышишь, пока сидишь там и дуешь вино.

— Интересно, — проговорил Соклей.

— Ты считаешь интересным тот факт, что теперь мы знаем, кто именно собирается продать нас в рабство или проломить нам головы и сбросить в море? — ядовито поинтересовался Менедем.

Триера догоняла «Афродиту» с поистине ужасающей скоростью. Римляне — если это были они — взяли паруса на гитовы и убрали грот- и фок-мачты. Как и эллины, они шли в атаку только на веслах.

Экипаж триеры наверняка не был самой лучшей командой в мире. Время от времени пара весел сцеплялись друг с другом или какой-нибудь гребец сбивался с ритма. Их келевст, вероятно, орал на людей до хрипоты, пытаясь выжать из них как можно больше. Но у римлян на веслах было столько человек, что маленькие ошибки едва ли играли роль. В бою против другой триеры такие детали, может, и были бы важны, но против акатоса, имевшего на борту вчетверо меньше гребцов? Едва ли.

«Какая разница, хорошо или плохо они гребут, если они все равно нас догонят», — подумал Менедем.

Его люди гребли как одержимые, пот струился по их обнаженным плечам. Невозможно долго выдерживать такой темп, и даже самая замечательная гребля лишь на некоторое время отсрочит неизбежное.

«Они догонят нас, если мы будем продолжать удирать. Но что, если мы вместо этого развернемся им навстречу?»

И тут Менедем громко расхохотался.

То был слегка сумасшедший смех. А может, и не слегка — во всяком случае, Соклей и Диоклей пристально на него посмотрели. Но сам Менедем в точности знал, что это было такое: смех человека, которому уже нечего терять.

— Левый борт! — крикнул он, и головы всех гребцов левого борта повернулись к нему.

— Левый борт! — еще раз повторил он, чтобы гребцы были готовы выполнить любую его команду. Потом закричал снова, на этот раз отдавая приказ:

— Левый борт, греби назад!

Менедему захотелось весело закричать, когда он увидел, как слаженно, послушно действуют его люди. У него была хорошая, спаянная команда, которой он мог гордиться. Большинство моряков успели приобрести опыт, работая веслами на родосских военных кораблях, Менедем с Диоклеем сумели сплотить их в экипаж. Менедем не сомневался: преследующие их римляне, попытавшись повторить их маневр, просто опозорились бы.

Он потянул назад рукоять одного из рулевых весел, а другую подал вперед, еще больше понуждая «Афродиту» развернуться навстречу своему преследователю. Когда судно повернулось, Менедем выкрикнул тем немногим морякам, что не сидели на веслах:

— Парус на гитовы!

Они тоже все как один ринулись выполнять команду.

Менедем действовал, полагаясь исключительно на интуицию, потому что до сих пор не знал точно, какие силы ему противостоят.

— Ты ведь не собираешься на них напасть? — спросил Соклей. Его голос по-мальчишески сорвался на последнем слове: он едва ли мог поверить в такую перспективу.

— Они догонят нас и протаранят, если мы попытаемся бежать, — ответил Менедем. — Это наверняка. А так у нас будет шанс.

— Крошечный шанс, — добавил Соклей.

Менедем думал точно так же, но ощерил зубы, изображая улыбку, и поинтересовался:

— У тебя есть идея получше, милый братец?

Помедлив мгновение, которое показалось ему вечностью, Соклей покачал головой.

Однако Менедем уже забыл о нем.

Все его внимание было теперь приковано к римской триере: полоса воды между двумя судами быстро сокращалась — теперь их едва ли разделяло несколько стадий. Менедем оторвал взгляд от триеры, чтобы быстро посмотреть — как там остальной римский флот. Другие суда по-прежнему плыли к устью Сарно. Их капитаны наверняка считали, что одной триеры с лихвой хватит, чтобы справиться с торговой галерой.

«Вот и прекрасно, мне это только на руку, — подумал Менедем. И вдруг усомнился: — А что, если они правы?»

Но тут же решительно тряхнул головой.

Он не мог сейчас позволить себе усомниться в победе, каким бы крошечным ни был шанс «Афродиты» против этого большого корабля. Если бы на его месте сейчас стоял Соклей, как бы он поступил? Менедем снова покачал головой. У него не было времени размышлять об этом.

Он наблюдал за римской триерой. То была катафракта: судно, имевшее полную палубу, какую имели большие суда — пятиярусники и четырехъярусники. Воины в бронзовых шлемах и корселетах и почти голые моряки бегали по палубе. Некоторые из них показывали на «Афродиту». Через разделяющее их водное пространство до Менедема слабо доносились их крики.

«Они гадают — что, Тартар, я затеваю? Может, думают, что я потерял рассудок. Я и сам хотел бы это знать. Вдруг я и впрямь его лишился?»

Приближаясь, триера с каждым биением сердца казалась все больше и свирепее. Ее таран, нацеленный прямо на судно Менедема, вспарывал море гладко, как рыло акулы. Весла вздымались и падали одновременно — почти гипнотическое зрелище. Однако наверняка этим гребцам далеко до его экипажа. Гребцы Менедема были куда искусней — но опять-таки у него всего сорок человек против ста семидесяти римлян.

Это позволяло варварам безнаказанно совершать множество ошибок… Тогда как у Менедема не было права ни на одну.

На палубу поднялись новые римские воины. Два судна теперь были так близко, что Менедем мог видеть, что эти воины вооружены луками. Поскольку лучники тоже нервничали, они начали стрелять задолго до того, как суда сошлись на расстояние полета стрелы. Одна за другой стрелы плюхались в море перед «Афродитой».

Но Менедем знал — обстрел не прекратится.

— Если кого-нибудь ранят и раненому будет трудно грести, — крикнул он своим людям, — пусть он бросит весло! А кто-нибудь из тех, что не на веслах, пусть заменит его как можно скорей! И, ради богов, все — слушайте мои команды и немедленно повинуйтесь! Тогда мы обязательно одолеем эту большую, уродливую, неуклюжую триеру! Вот увидите, мы сможем!!!

Гребцы приветственными криками встретили эту краткую речь.

Прежде чем заговорить, Соклей подошел поближе к Менедему (на этот раз он выказал больше здравого смысла, чем обычно) и негромко спросил:

— И каким образом мы сможем одолеть эту большую, уродливую, неуклюжую триеру?

— Увидишь.

Менедем изо всех сил старался выглядеть уверенно и чувствовать себя соответственно. Он похлопал двоюродного брата по руке.

— А теперь, о почтеннейший, будь добр, не путайся под ногами. Не закрывай мне обзор.

Случилось чудо — Соклей без споров отодвинулся.

Стрелы начали барабанить по доскам «Афродиты». Теперь корабли разделяло расстояние всего лишь в три плетра, и триера с акатосом быстро сближались.

Хотел бы Менедем иметь на баке катапульту, а не груду птичьих клеток. Несколько дротиков заставили римлян призадуматься! Конечно, катапульта слишком утяжелила бы нос акатоса, даже триера не могла позволить себе иметь на палубе машину такого веса.

Один из гребцов «Афродиты» взвыл от боли и рванулся прочь со скамьи; из его руки торчала стрела. Другой тут же занял его место.

«Афродита» едва ли замедлила ход.

Менедем потихоньку облегченно вздохнул.

От одного биения сердца до другого, казалось, проходила целая вечность. Взгляд Менедема был прикован к тарану римской галеры. Он почти мог прочесть мысли другого капитана.

«Если эти сумасшедшие торговцы хотят лобового столкновения, сейчас мы им такое столкновение устроим, — наверняка думал варвар. — Мое огромное судно легко опрокинет их суденышко, в этом нет сомнений».

Менедем меньше всего хотел лобового столкновения. Но он должен был заставить римского капитана думать так именно сейчас — думать так до самого последнего мгновения… Которое должно было наступить… примерно через… нет, прямо сейчас!

Закричал еще один раненый гребец, потом еще один.

Менедем не обратил на это внимания.

Он вообще ни на что больше не обращал внимания: лишь видел корпус атакующей вражеской триеры и чувствовал ладонями рукояти собственных рулевых весел.

Менедем едва заметно потянул за рукояти, повернув «Афродиту» влево как раз перед тем, как они с триерой должны были врезаться друг в друга, и в тот же миг оглушительно закричал:

— Весла правого борта убрать!

Так же слаженно, как они это делали во время тренировок, гребцы втянули весла внутрь. Вместо того чтобы врезаться в римскую триеру, «Афродита» скользнула вдоль ее борта, так близко, что можно было плюнуть с одного судна на другое. И корпус торговой галеры прошел по веслам правого борта триеры, ломая их, как нога человека ломает прутики на гриве игрушечной лошадки.

Гребцы на борту римского судна завопили, когда рукояти весел, внезапно сдвинутых силой куда более могучей, чем сила человека, стали их избивать. Менедем услышал два всплеска подряд: это римские моряки попадали в море; тяжелое вооружение утянуло их в водяную могилу.

Менедем улыбнулся свирепой волчьей улыбкой и хотел помахать врагам на прощание, но вспомнил, что ему нельзя снимать ладони с рукоятей рулевых весел.

«Афродита» скользнула мимо искалеченной триеры.

— Весла правого борта на воду! — закричал Менедем.

И его судно, целехонькое, отошло от корабля римлян.

Он посмотрел на восток. Остальной римский флот двигался к устью Сарно. Менедем был один на один с этим судном, которое пыталось его потопить.

Он сделал поворот и помахал человеку, стоявшему на рулевых веслах триеры. Парень смотрел через плечо на торговую галеру такими огромными глазами, каких Менедем еще никогда ни у кого не видел.

— Теперь можно сбавить темп, Диоклей, — сказал он начальнику гребцов. — Подожди, пока мы немного отойдем от этого вонючего варвара, а потом…

— Слушаю, слушаю, шкипер! — отозвался Диоклей.

Менедем никогда еще не слышал, чтобы он говорил таким уважительным тоном.

«И я заслужил это уважение, клянусь богами», — гордо подумал капитан «Афродиты».

— Что будешь делать теперь? — спросил Соклей.

— Собираюсь протаранить этого широкозадого катамита, вот что, — свирепо заявил Менедем. — Как выяснилось, римляне паршиво плавают на судах! Давайте-ка посмотрим, насколько хорошо они плавают без судов.

— Может, лучше не стоит? — сказал Соклей.

— Что?! — изумленно уставился на него Менедем, усомнившись, правильно ли он расслышал. — Ты спятил? С чего это я должен их щадить! Да эти ублюдки наши враги, так что пусть получат по заслугам!

Менедем потянул за рукояти рулевых весел, и нос акатоса повернулся и нацелился на триеру.

Римляне начали перетаскивать весла с уцелевшего левого борта на правый. Это рано или поздно позволит им уковылять прочь, хотя и не даст спастись от мстительной «Афро-диты».

— Они наши враги, все верно, — кивнул Соклей. — Но подумай сам — нам вообще невероятно повезло, что удалось так их покалечить!

— Дело не в одной только удаче, но еще и в хорошем экипаже, — прорычал Менедем. Он все еще жаждал мести.

— Согласен. Еще как согласен, — заверил брата Соклей. — Но теперь, когда нам один раз повезло, разве не будет излишне самонадеянным снова устремляться на этот проклятый корабль? Предположим, наш таран нанесет удар первым. Все их воины — кроме тех, кого мы сбросим в море, я имею в виду, — и все их гребцы вскарабкаются к нам на борт, и это будет конец всему.

Менедем фыркнул. Ему очень хотелось сказать двоюродному брату, что этого никогда и ни за что не произойдет. Однако, увы, такие вещи случались слишком часто, таран мог оказаться так же опасен для атакующего корабля, как и для его жертвы. И если бы подобное произошло, для «Афродиты» это и вправду было бы смертельно опасно, Соклей все сказал верно.

Менедем глубоко вдохнул, потом выдохнул и пару раз почти удивленно моргнул, как человек, внезапно очнувшийся после приступа жестокой лихорадки.

— Ты прав, — сказал он. — Терпеть не могу признавать это — но ты прав. Давай уберемся отсюда, пока все идет хорошо.

— Спасибо, — негромко проговорил Соклей.

— Я делаю это не ради тебя, — заявил Менедем. — Поверь, и не ради себя тоже. Я делаю это ради судна.

— Мы далеко от дома, вот лучшая причина для благоразумия, — заметил Соклей.

Менедем только пожал плечами, но прислушивающийся к их разговору Диоклей кивнул.

Менедем уже принял решение, но это еще не значило, что оно должно ему нравиться.

Римляне на палубе триеры тупо таращились на «Афродиту», когда она — целая и невредимая — прошла мимо их судна на расстоянии полета стрелы. Менедему показалось, что некоторые гребцы буквально с разинутыми ртами глазели на него.

— Получили сегодня небольшой урок, а? — крикнул он им, хотя римляне, наверное, все равно не понимали эллинского языка.

Гребцы Менедема вели себя далеко не так сдержанно: они осыпали врагов проклятиями, собранными по всему Внутреннему морю.

— Полагаю, теперь мы уже вряд ли двинемся в Неаполь, — заметил Соклей.

— Что? Почему нет? — удивленно спросил Менедем.

Его двоюродный брат ответил так, будто говорил с глупым ребенком:

— Потому что откуда нам знать, что это был единственный римский флот в округе? Предположим, в следующий раз за нами погонятся четыре триеры. Что мы тогда будем делать?

— О! — Менедем заморгал, задумчиво потер подбородок и наконец сказал: — Что ж, о почтеннейший, ты снова прав. Дважды за один день — не ожидал, что ты на такое способен.

Он ухмыльнулся возмущенному Соклею.

— Да, я об этом как-то не подумал. Был слишком занят этими ублюдками.

— И ты великолепно с ними справился, — заметил Соклей. — Я уж решил — нам всем конец.

«Я тоже так решил», — подумал Менедем. Вслух же он сказал:

— Если у тебя есть только два варианта — один плохой, другой еще хуже, — поневоле делаешь все, чтобы выжать максимум из плохого.

Менедем окликнул моряков:

— Опустите парус с реи! Мы снова двинемся на юг, и ветер по большей части должен быть попутным.

Люди ринулись выполнять приказ.

Они выполняли все его приказы в мгновение ока с тех пор, как Аристид заметил римские триеры. Еще недавно они поступали так из страха. А теперь…

«Теперь они беспрекословно слушаются потому, что восхищаются мной, — подумал Менедем. — И после того, что я сделал, это неудивительно».

— Жаль, что мы не можем высадиться и воздвигнуть здесь памятный трофей, — заметил один из моряков.

Эти слова заставили Менедема возгордиться еще больше.

— Варвары все равно не поймут, что это значит, — небрежно сказал он, — и просто разграбят наш трофей. У нас есть трофей получше — мы всегда будем помнить о своем триумфе.

— Верно, клянусь богами, — ответил Диоклей. — И еще у нас теперь есть история, за которую мы сможем получить выпивку в каждом винном погребке от Карии до Карфагена.

— Это правда, — согласился Менедем.

Но Соклей покачал головой.

— Я так не думаю.

— Что?! Почему?! — вопросил Менедем.

— История о том, как акатос искалечил триеру? — сказал Соклей. — Ну подумай сам, братец. Да кто поверит в такую байку?

Менедем на мгновение задумался, а потом серьезно покачал головой. Он сам ни за что бы не поверил в подобные нелепые россказни.

* * *

Соклей был рад, что они плывут на север, мимо острова Капрея. Он сомневался, что какой-либо римский флот, каким бы воинственным он ни был, осмелится подойти так близко к Великой Элладе. А после стычки с триерой возможность встречи с пиратским пентеконтором уже не пугала Соклея так, как раньше.

Двое моряков, легко раненных римскими стрелами, быстро пошли на поправку. Третий получил рану в живот. Хотя с виду все было не так уж страшно, у моряка начался сильный жар, и скоро стало ясно, что он не выживет.

Люди начали роптать: труп считался ритуально нечистым. Уж лучше иметь на борту нескольких раненых, чем труп.

— Что нам делать? — потихоньку пробормотал Менедем Соклею, не желая, чтобы его услышал кто-нибудь еще. — Они как будто забыли, что мы победили ту триеру.

— Давай положим его в лодку, — предложил Соклей. — Бедняга уже без сознания, ему все равно, а если мы так поступим, «Афродита» не будет считаться оскверненной, когда он умрет. А еще можно будет позвать жреца, когда мы зайдем в какой-нибудь порт, — пусть жрец совершит над лодкой обряд очищения. Ну, в крайнем случае купим новую.

Менедем уставился на брата во все глаза, потом встал на цыпочки и поцеловал его в щеку.

— Твоя голова, в конце концов, на что-то да годится… Тебя посещают умные мысли. Во всяком случае, изредка.

— Зачем тебе понадобилось добавлять последнюю фразу? — обиженно спросил Соклей.

— Затем, чтобы ты не возгордился, — ответил его двоюродный брат с озорной ухмылкой.

— Спасибо огромное за заботу, — сказал Соклей, что заставило Менедема ухмыльнуться еще шире.

Двое моряков опустили своего раненого товарища в лодку. Он и впрямь так погрузился в битву с невидимыми для других демонами, что едва ли заметил, как его туда положили. Моряки соорудили над беднягой навес из парусины, чтобы его не опаляло солнцем. Время от времени кто-нибудь спускался в лодку с черпаком, полным воды с вином. Однако раненый больше проливал, чем пил.

— Парус! — выкрикнул Аристид. — Парус впереди по правому борту!

Все так и подпрыгнули.

Сердце Соклея бешено заколотилось.

Когда впередсмотрящий в последний раз заметил парус, им чудом удалось спасти свои жизни, не говоря уж о своей свободе. Вместе со всей командой — поскольку «Афродита» двигалась под парусом, никто не сидел на веслах спиной к носу — Соклей тревожно вглядывался вперед.

Спустя несколько минут на него нахлынула волна облегчения.

— Это парус торгового корабля, — сказал он. — У военных галер паруса куда меньше.

Один за другим моряки закивали.

— Если на нас нападут торговцы — мы пропали, — ввернул Диоклей. И сам засмеялся гораздо громче, чем того заслуживала плоская шутка.

«Он смеется от радостного облегчения, только и всего», — подумал Соклей. Он и сам испытывал точно такие же чувства.

— Этот корабль от нас не убегает, — заметил Соклей некоторое время спустя.

— Да, — согласился Менедем. — Он меняет курс на северный. Если парусник развернется и пойдет по ветру, а затем проделает такой маневр еще три или четыре раза, он довольно быстро приблизится к цели. И, так как мы вообще-то не пираты, он побеждает в этой игре.

Соклей задумался — стал бы он сам рисковать жизнью и свободой ради выгоды? Вряд ли. Однако, пристально всмотревшись в торговое судно, он проговорил:

— Не думаю, что он ведет игру. Думаю, он нас узнал, и, кажется, я тоже его узнал. Разве это не корабль Лептиния?

Его двоюродный брат прищурился, вглядываясь в морскую даль.

— Ради всех богов, так и есть! — сказал Менедем. — Несмотря на то что ты много читаешь, твое зрение не стало хуже. Может, поставим тебя впередсмотрящим вместо Аристида?

— Не надо! — покачал головой Соклей. — Он чистая рысь — его глаза наверняка острее моих. И твои тоже, ты просто не такой внимательный, как я. — Он не собирался спускать двоюродному брату насмешку, замаскированную под комплимент.

Капитан потянул за рукояти рулевых весел, поворачивая «Афродиту» вправо, к крутобокому кораблю Лептиния.

— Я хочу подойти к нему на расстояние окрика и предупредить, — сказал Менедем. — Не хочу, чтобы он поплыл к Сарно, в Помпеи, и попал прямо в зубы к этим римским волкам.

Если это был не Лептиний или если он не узнал «Афродиту», тогда капитан торгового судна был полный дурак, раз позволил акатосу подойти к своему кораблю так близко. Но очень скоро Соклей увидел, что он не ошибся.

Лептиний снял одну руку с рукояти рулевых весел, чтобы помахать им. Он прокричал что-то, но Соклей не разобрал слов.

Приложив руку к уху, чтобы показать, что не слышит, он краешком глаза увидел, как то же самое сделал Менедем.

Лептиний закричал снова, и на сей раз Соклей понял его:

— Как вам понравилось в Помпеях?

— В Помпеях было здорово! — завопил в ответ Менедем. — Мы славно там поторговали! Но тебе лучше туда не идти!

— Что? Что ты говоришь? — спросил Лептиний. — Почему нет?

— Потому что сейчас там римский флот и римляне атакуют город и округу, вот почему, — ответил Менедем. — Если ты поплывешь туда, то сунешь голову прямо в пасть волку!

— Геракл! — изумленно воскликнул Лептиний. — Варварский флот! Не пиратский? Ты уверен? Как же вам удалось спастись?

Он задал столько вопросов, что ни один человек не смог бы враз ответить на все.

— То были и вправду римляне, — заверил Лептиния Соклей. — У них на парусах изображены волки.

А Менедем одновременно с двоюродным братом ответил на последний вопрос:

— Одна из триер погналась за нами, и мы покалечили ее, вот так и спаслись.

— Что ты сказал?! — переспросил Лептиний. И вовсе не потому, что не смог разобраться в двух голосах, звучащих одновременно. — Как вы сумели одолеть триеру на таком захудалом маленьком акатосе? Я не верю ни единому вашему слову!

— Я же тебе говорил, — пробормотал Соклей Менедему.

Тот скорчил в ответ ужасную рожу.

Но моряки «Афродиты» не позволили Лептинию так запросто назвать Менедема лжецом. Поскольку гребцы все так же считали себя героями, они начали наперебой выкрикивать подробности своего деяния. Будь они пиратами, а не командой торговой галеры, это могло бы кончиться плохо для шкипера крутобокого судна и его экипажа. Соклей подумал, что лучше бы Лептинию не спорить: моряки с «Афродиты» были не в том настроении, чтобы спустить с рук неуважительное к себе отношение.

Но Лептиний и сам это мигом сообразил.

— Хорошо! Хорошо! — закричал он. — Я вам верю!

К тому времени два судна разделяло уже расстояние всего в десять локтей. Если бы Менедем и его команда решили стать пиратами, Лептиний никоим образом не смог бы им помешать.

— Куда пойдешь теперь? — спросил шкипер крутобокого судна Менедема.

— Я вообще-то собирался двинуться в Неаполь, — ответил Менедем. — Да ты и сам знаешь — я говорил тебе об этом, когда мы встретились в порту. Но кто знает, сколько римских кораблей бороздят теперь Тирренское море в тех краях? Лучше двинуться на юг, решил я, вот туда и направляюсь.

— Значит, это ты так решил? — пробормотал себе под нос Соклей.

Но на этот раз брат его не услышал, что, может, было только к лучшему.

«А ведь Менедем и правда считает, что двинуться на юг было его собственным решением, и ничьим больше, — изумленно подумал Соклей. — Неужели забыл наш спор? Или у меня просто по-другому работает память?»

Спустя мгновение Соклей покачал головой. Удивительное дело: он сам точно знает, кто отговорил Менедема протаранить римскую триеру. Но вот его двоюродный брат сейчас поет совсем другую песню.

«Ну ладно, наши с Менедемом отношения — это, в конце концов, мелочь. Но вот когда я сяду наконец писать свою историю, как я смогу определять, которая из двух противоречащих друг другу историй истинная? — размышлял Соклей. — Оба рассказчика будут уверены, что каждый из них прав, и каждый назовет другого лжецом. Интересно, как Геродот, Фукидид и Ксенофонт решали, кто же прав?»

А Лептиний тем временем говорил:

— Это очень умно — убраться отсюда. Грязные варвары в наши дни повсюду. Они расплодились как тараканы. Мы, эллины, должны раздавить их, прежде чем они станут слишком сильными.

А ведь всего несколько дней назад этот человек превозносил город Помпеи. Вспомнит ли он об этом, если ему напомнить? Вряд ли, и Соклей отлично это знал.

— Жаль, что ты столько трудился только для того, чтобы повернуть назад, — сказал Менедем.

— Может, и так, но спасибо тебе за предупреждение, — ответил Лептиний. — Если бы я пошел вперед, я пожалел бы еще больше.

— Безопасного тебе пути на юг, — пожелал Соклей.

Лептиний помахал ему рукой, то же самое сделали двое моряков с крутобокого корабля.

Соклей помахал в ответ, а Менедем повернул «Афродиту», чтобы снова поймать ветер. Судно Лептиния не было таким послушным. Соклей оглянулся и некоторое время смотрел мимо ахтерштевня, пока не убедился, что корабль Лептиния также двинулся прочь, удаляясь от опасного места, вместо того чтобы приближаться к нему.

Хотя парус крутобокого судна, надутый бризом, был куда больше паруса акатоса, «Афродита» легко оторвалась от корабля Лептиния.

Когда Соклей оповестил об этом двоюродного брата, тот ответил:

— Я и надеялся, что так будет, клянусь богами. Если бы этот боров нас обогнал, я, наверное, отправился бы домой и хлебнул цикуты.

— Все-таки это кажется странным, — сказал Соклей.

— Ничего странного, — настаивал Менедем. — Военные галеры быстрее нашего акатоса, потому что у нас корпус шире. Они разрезают волны, как острый нож. Мы режем волны, как тупой нож. А что касается грязного крутобокого корабля — разве даже самый тупой нож не острее чаши для питья?

— Даже Сократ не смог бы ответить лучше, о почтеннейший, — поклонился брату Соклей. — Твои рассуждения представляются мне логичными, и я не нахожу в них ни единого изъяна.

— Спасибо тебе большое, — самодовольно ответил Менедем.

Но Соклей не собирался на этом завершать дискуссию.

— Почему ты мыслишь ясно только тогда, когда речь идет о кораблях? И начинаешь действовать как безумец, едва почуешь аромат женских благовоний?

— Сам не знаю, — пожал плечами Менедем.

— Ну, по крайней мере, ты это не отрицаешь, — сказал Соклей.

— Корабли не женщины, — заявил его двоюродный брат. — Хотя мы и даем судам женские имена, они все-таки не женщины. По большей части судно делает то, чего ты от него хочешь. Естественно, ты можешь совершить ошибку, но ты обычно знаешь, что это за ошибка. А что же касается женщин… Друг мой! Мы не знаем, что женщина сделает в следующий миг, потому что обычно она не знает этого сама. Так какой смысл быть логичным в отношениях с женщинами?

Соклей уставился на него.

— Это самый логичный довод в пользу нелогичности, который я когда-либо слышал, — наконец проговорил он.

— И снова — спасибо, — ухмыльнулся Менедем.

Он выиграл второй раунд и прекрасно это знал.

* * *

Когда они снова явились к вечеру в маленький город Лаос, к пирсу был пришвартован корабль, настолько похожий на судно Лептиния, что Соклей подумал: а не обогнал ли каким-то образом пухлый шкипер «Афродиту»? Но шкипером этого судна оказался костлявый парень по имени Ксенодок.

— Если у вас больше жадности, чем ума, — сказал Ксенодок, — вы, может, захотите побыстрее попасть в Регий.

Соклей надеялся, что у него ума все-таки больше, поэтому ужаснулся, услышав, как Менедем заинтересованно спрашивает:

— Вот как? Почему?

— Потому что люди Агафокла из Сиракуз собирают там флот, груженный зерном, — ответил Ксенодок. — Этот флот намерен проскользнуть мимо карфагенского флота в голодающие Сиракузы. Агафокл заплатит за зерно боги знают сколько сверх общепринятой цены, даже за зерно, погруженное на маленькое захудалое судно вроде вашего.

— А что он заплатит, если нас схватят карфагенцы? — спросил Соклей.

— На кону судьба Сиракуз, — ответил Ксенодок.

Соклей посмотрел на двоюродного брата. Ему не понравился блеск в глазах Менедема. Поэтому он многозначительно сказал:

— На кону судьба нашего судна.

— Я знаю, — нетерпеливо ответил Менедем. — Но помни, мы в любом случае должны пройти мимо Регия.

Соклей это помнил. Сердце его упало.

ГЛАВА 10

Менедем был похож на ребенка, получившего новую игрушку.

— На этом рейсе наша семья разбогатеет! — сказал он. — Мы загрузим «Афродиту» зерном так, что до края борта останется всего один палец, и сбудем это зерно по такой цене, по какой сбыли бы самое дорогое вино. Что может быть лучше?

Соклей, само собой, был похож на мать, наблюдающую, как ее сын играет с настоящим мечом, который он принял за игрушечный.

— Что может быть лучше? — повторил Соклей. — Не быть потопленным — вот что может быть лучше. А еще — не быть пойманным. Не быть убитым. Не быть проданным в рабство. Не быть кастрированным. Дай мне немного времени, и я, наверное, смогу вспомнить, что еще может быть лучше.

— Чепуха!

Менедем понимал — это не чепуха, но предпочитал особо не задумываться. Если слишком много думать, еще станешь таким, как Соклей. Трудно было вообразить менее привлекательную участь — или, если уж на то пошло, менее интересную судьбу.

Когда порывистый, горячий ветер с севера гнал «Афродиту» вперед к Регию, Соклей непрерывно хмурился. Честно говоря, он чуть ли не колотил ногой по планкам бака, сдерживаясь из последних сил.

— Это как раз не чепуха! А вот то, что ты хочешь сделать, — полная чушь! Мы и так уже отлично заработали. Ты идешь на бессмысленный риск.

— Все будет в порядке. — Менедем очень старался говорить успокаивающе. — Судя по словам Ксенодока, у Регия соберется целый флот. Эти грязные карфагенцы не смогут захватить все суда.

— Не смогут? — вопросил Соклей. — А разве сам Ксенодок отправился в Сиракузы? Ничего подобного! Он поплыл в другую сторону. И я бы хотел, чтобы мы поступили так же.

— Ты слишком беспокоишься, — заявил Менедем. — Ты прыгал как сумасшедший, когда мы собирались заглянуть на мыс Тенар, но там все обошлось благополучно. Почему же теперь все должно обернуться бедой?

— Когда мы остановились у мыса Тенар, мы не попали прямиком в пекло войны, — ответил его двоюродный брат. — Ты просто напрашиваешься на беду.

— Ветер должен быть попутным доля нас и встречным для карфагенцев, — заметил Менедем. — Мы просто скользнем прямо в гавань Сиракуз вместе со всеми остальными судами — и если варвары погонятся за нашим флотом, им будет легче поймать крутобокие суда, чем наш акатос.

Соклей сердито выдохнул.

— Ладно. Ладно, ради всех богов! Ты собираешься действовать как идиот — я вижу. Ты жаждешь этого так же, как жаждал овладеть женой тарентца. Но пообещай мне хотя бы одно…

— Что именно? — спросил Менедем.

— Если Ксенодок ошибся и никакой торговый флот не собирается у Регия, ты не будешь грузить «Афродиту» зерном и не попытаешься в одиночку проскользнуть в Сиракузы.

— А ведь в одиночку у нас, может, были бы шансы выше, — заметил Менедем.

Потом увидел, насколько взбешен Соклей, и вскинул руки вверх.

— Хорошо. Если там нет никакого флота с зерном, мы двинемся домой. Вот. Теперь ты доволен? Успокоился?

— Доволен? Нет, — ответил Соклей. — Я не успокоюсь до тех пор, пока мы и в самом деле не отправимся домой. Но это уже немного лучше… Чуть-чуть лучше, чем ничего.

Менедем так не считал. Чем дольше он обдумывал возможность потихоньку проскользнуть в одиночку в Сиракузы мимо карфагенского флота, тем больше ему нравилась эта затея. Да историю о таком приключении можно будет с успехом рассказывать всю оставшуюся жизнь, но он дал слово и собирался его сдержать.

«Надеюсь, Ксенодок нас все-таки не обманул и в Регии есть флот», — подумал он.

Менедем был достаточно честен с самим собой, чтобы признать: Соклей прав. Ему и в самом деле сейчас хотелось пробраться в Сиракузы не меньше, чем совсем недавно хотелось овладеть игривой молодой женщиной, чужой супругой, которую он случайно увидел.

— Помни, — проговорил Соклей, — что бы ты ни предпринял, ты не должен рисковать судном.

— Я не собираюсь рисковать судном, — огрызнулся Менедем — ему не нравилось, что брат с ним так говорит. — И между прочим, именно я решаю, когда судно подвергается риску, а когда нет. Я, а не ты. Понял, о почтеннейший?

— Да, понял. — Соклей скривился, словно отведал протухшей рыбы.

Он устремился вниз с юта, а потом отправился на нос.

«Взбесился, — подумал Менедем. — Взбесился, как Аякс, не получивший доспехов Ахиллеса. Всякий, кто предпочитает возиться с птенцами павлина, вместо того чтобы стоять тут и разговаривать, просто сумасшедший».

Птенцы павлина!

Менедем просиял.

— Эй! Соклей! — окликнул он брата.

Тот неохотно повернулся к нему.

— Что?

— Как ты думаешь, сколько можно выручить за молодого павлина в Сиракузах?

— Не знаю, — ответил Соклей. — А сколько, как ты думаешь, они стоят в Карфагене?

И, довольный тем, что последнее слово осталось за ним, он поднялся на маленький бак.

* * *

Направляя «Афродиту» в гавань Регия, Менедем тревожно осматривал причалы. Если бы он не увидел, что здесь царит большее оживление, чем обычно, он поплыл бы обратно к Родосу.

Менедем издал радостный клич, увидев пару дюжин больших крутобоких судов, пришвартованных недалеко друг от друга. Если это не флот с зерном, что тогда вообще может быть таким флотом?

Его двоюродный брат тоже увидел корабли и тоже понял, что это значит. Соклей кинул на Менедема зловещий взгляд, но тот лишь ухмыльнулся в ответ, что, судя по выражению лица Соклея, взбесило его еще больше.

Посадив несколько человек на весла, чтобы как можно аккуратней пришвартоваться, Менедем повел «Афродиту» к причалу рядом с крутобокими судами.

— Ступай куда-нибудь в другое место! — окликнули его с кормы ближайшего большого неповоротливого судна. — Мы здесь грузим зерно для Агафокла.

— Я тоже пришел сюда именно за этим, — ответил Менедем, пока Диоклей ставил «Афродиту» у пирса.

— Ты?! — Человек на крутобоком судне громко расхохотался. Он смеялся долго, демонстрируя отсутствие двух передних зубов. — Да на моей «Левке» можно перевезти в восемь или даже десять раз больше, чем на твоей несчастной маленькой лодчонке. Забери свою игрушку домой и пусти ее поплавать в корыте.

Он снова засмеялся.

«Поплавать в корыте?!» Менедема так и распирало от желания закричать: «Греби назад!», а потом устремиться на таран крутобокого корабля. Интересно, сколько бы зерна тогда смог привезти в Сиракузы этот злорадно ухмыляющийся парень? Но, к сожалению… нет. Менедем не может сейчас себе этого позволить.

И он вежливо сказал:

— Много или мало мы можем перевезти зерна, но Сиракузы получат хоть чуточку больше. И наше зерно ничуть не хуже, а Агафокл заплатит нам за него так же, как и тебе.

— Что ж, лады. Если ты так ставишь вопрос, то, наверное, ты что-то из себя представляешь, — отозвался другой эллин. — И когда карфагенцы погонятся за нами, ты сможешь их отогнать.

И он засмеялся снова, еще громче, чем перед этим его товарищ.

Но он больше не смеялся, когда команда «Афродиты» закончила выкрикивать оскорбления и перечислять подробности своей битвы с римской триерой.

Теперь парень с большого судна стоял весь белый от ярости, крепко сжав кулаки и ощерив зубы. Однако ему пришлось все это стерпеть, как стерпели и его моряки. Реши они завязать перебранку, люди на акатосе заставили бы их об этом пожалеть — хотя крутобокий корабль и вмещал больше груза, на торговой галере команда была многочисленнее.

Человек в великолепном, ослепительно белом шерстяном хитоне поспешил по пирсу к «Афродите».

— Вы здесь для того, чтобы доставить зерно в Сиракузы? — спросил он.

— Именно для этого, — подтвердил Менедем — этот парень, в отличие от человека на борту крутобокого судна, выглядел так, будто имел здесь вес. — Кто ты, господин?

— Меня зовут Онасим, — ответил щеголь.

Менедему показалось, что пряжки на его сандалиях сделаны из чистого золота. Этот человек поклонился и продолжил:

— Я имею честь быть проксеном Сиракуз здесь, в Регии, и делаю все, что могу, чтобы помочь своему родному городу.

Обычно проксен следил за соблюдением интересов граждан полиса, который представлял, в том полисе, где он жил. Проксены всегда были людьми богатыми и имеющими большой вес у себя на родине. Проксен мог помочь человеку во время судебной тяжбы. Он мог в случае необходимости одолжить деньги. Должность проксена считалась престижной, хотя ему не платили за услуги; он получал взамен лишь уважение и деловые связи. Когда полису, который он представлял, угрожала опасность, проксен мог заниматься и необычными делами — такими, например, как сейчас Онасим.

— Где нам получить зерно? — спросил его Менедем.

— Оно в пакгаузе, — ответил Онасим. — Хвала богам, в Великой Элладе этой весной был хороший урожай. У меня много рабов и свободных людей, готовых погрузить зерно на борт твоего судна.

— Хорошо. — Менедем кивнул. — А теперь — насчет платы.

— Ты, вероятно, слышал, что Агафокл предлагает за доставленное в Сиракузы зерно плату вчетверо больше обычной, — сказал Онасим.

Менедем покачал головой.

— Я не слышал, сколько именно он предлагает, если уж на то пошло. Но я многое слышал о самом Агафокле — в том числе о том, как он избавился в этом году от соотечественников, которые к нему не примкнули. Любой, кто мог разыграть такой спектакль, не задумываясь возьмет назад обещание, данное шкиперу торгового судна.

У проксена Сиракуз был очень огорченный вид.

— Уверяю тебя, мой дорогой…

Но Менедем снова покачал головой.

— Не уверяй меня, о почтеннейший. Позволь мне лучше расспросить нескольких капитанов — и посмотрим, что я у них узнаю.

Если бы Онасим поймал его на слове и предоставил ему и впрямь отправиться порасспрашивать капитанов, Менедем бы отчасти успокоился. Но Онасим вздохнул и сказал:

— Что ж, очень хорошо. Я заплачу тебе обычную дену прямо сейчас, а остальное ты можешь получить после доставки.

— Прости, — Менедем в третий раз покачал головой, — за обычную цену никому не захочется рисковать нарваться на карфагенский флот. Я знаю, что среди карфагенцев есть великолепные палачи, но не хочу лично убедиться в их мастерстве.

Он ждал, что Онасим на это ответит.

Проксен свирепо уставился на него. Менедем в ответ улыбнулся самой милой своей улыбкой. Онасим снова вздохнул.

— Ты из тех, кто себе на уме, я вижу. Хорошо, тогда — полторы обычные платы вперед, но ни на обол больше. Если я дам тебе все обещанное раньше времени, ты можешь просто уплыть с зерном и никогда не явиться в Сиракузы.

Менедем подумал: не выжать ли из проксена больше.

Он посмотрел на Соклея, но тот изобразил полнейшее равнодушие — его двоюродный брат не желал иметь ничего общего с сиракузской авантюрой. Менедем украдкой гневно сверкнул на него глазами. Он хотел знать мнение Соклея, потому что тот зачастую лучше умел торговаться с такими расфранченными типами. Но Соклей, казалось, преисполнился решимости молча дуться.

Значит, решение придется принимать Менедему. Онасим привел неплохой довод. Некоторые люди, получив в руки серебро, мигом уплыли бы прочь от Сиракуз.

«Только не я, конечно», — подумал Менедем. Но Онасим не знал и не мог этого знать.

— Хорошо, — сказал Менедем. — Полторы обычных платы — это нас устраивает. Соклей!

— Что? — очнулся его двоюродный брат.

— Ты будешь считать мешки с зерном, которые люди Онасима поднимут на борт «Афродиты», — велел Менедем. — Как только нам уплатят первый взнос за перевозку, мы отплывем вместе со всем флотом.

— У меня есть свой человек, чтобы считать мешки с зерном, — сказал Онасим.

— Вот и прекрасно. — Менедем мило ему улыбнулся. — В таком случае не сомневаюсь — его счет и счет Соклея почти сойдутся.

Ответная улыбка сиракузского проксена получилась явно вымученной.

«Он собирался меня одурачить, — подумал Менедем. — Всюду сплошной обман».

Бормоча что-то себе под нос, Онасим зашагал прочь по пирсу.

Спустя некоторое время из города показалась цепочка людей, несущих кожаные мешки, в каждом — на талант зерна.

— Куда сложить? — спросил возглавлявший эту процессию парень.

Сам он шел налегке; очевидно, именно он и должен был считать для Онасима погруженные мешки.

— Соклей! — позвал Менедем, и тот, все еще с надутым видом, сошел на пирс и встал рядом с человеком Онасима.

Менедем объяснил этому почтенному субъекту:

— А теперь… Я хочу, чтобы вы начали с кормы, рядом с ютом, и продолжали загружать «Афродиту» по направлению к носу, укладывая мешки ряд за рядом, пока судно не примет столько зерна, сколько сможет.

— Хорошо, — кивнул человек Онасима и прокричал приказы своим людям.

Те двинулись по сходням и начали грузить мешки.

К тому времени как они закончили погрузку, «Афродита» сидела в воде куда ниже, чем прежде. Это беспокоило Менедема. Он волновался не только из-за лишнего веса, но и из-за того, что такая осадка делала галеру значительно менее быстроходной. А это было вовсе ни к чему, особенно теперь, когда им вскоре, может, придется удирать от карфагенских военных кораблей.

Но Менедем не мог упрекнуть Онасима за то, что тот хотел нагрузить зерна как можно больше: проксен делал все, чтобы накормить людей в городе, которому служил.

— Сколько мешков с зерном мы приняли? — спросил Менедем, едва последний потный грузчик покинул акатос.

— Семьсот девяносто семь, — ответил Соклей.

Человек Онасима презрительно усмехнулся.

— Я насчитал семьсот восемьдесят пять.

Соклей ощетинился. Любой, кто обвинял его в неточности, напрашивался на неприятности.

У Менедема не было сейчас времени на такие разборки.

— Возьмем среднюю цифру, — предложил он. — Что получится в итоге?

Соклей посчитал на пальцах, шевеля губами.

— Получится семьсот девяносто один мешок, — ответил он. — Но я все-таки думаю, что этот парень…

— Неважно, — перебил Менедем и кивнул человеку Онасима. — Скажи своему хозяину, что мы приняли на борт семьсот девяносто один мешок зерна. Как только мы получим плату, мы будем готовы к отплытию. По рукам?

— По рукам, — ответил тот. — Но знаешь, на некоторые из этих огромных судов мы загрузили в десять раз больше мешков, чем на твой.

— Сейчас каждая малость поможет Сиракузам, — парировал Менедем.

Человек Онасима кивнул и пошел обратно в Регий: за деньгами, как надеялся Менедем.

— Хоть бы только ветер нас не подвел, — проговорил Диоклей. — Люди будут надрывать спины и сердца, гребя с таким грузом на борту, а судно будет неповоротливым, как плот, — это еще в лучшем случае.

— Если ветер подведет, мы никуда не пойдем, — ответил Менедем. — Пусть тогда эти крутобокие суда плывут одни.

— Угу. Верно, — согласился начальник гребцов.

Он одарил Менедема нахальной улыбкой.

— В таком случае, шкипер, нам остается только надеяться, что в ближайшие три месяца продержатся южные ветра, потому что, если Сиракузы падут, нам не обязательно попадать в ловушку, расставленную карфагенскими военными галерами. Мы и так уже собрали неплохую кучу серебра.

— Ты говоришь в точности как Соклей, — сказал Менедем, и ухмылка Диоклея стала шире и еще нахальней.

Менедем сделал вид, что бросает в него чем-то, и продолжил:

— Я и сам бы не прочь получить плату за ничегонеделанье — да и кто бы отказался? Но если нам не придется отплыть с зерном, его просто сгрузят и заставят нас вернуть все деньги до последнего обола.

— Будь мы настоящими пиратами, мы бы мигом ускользнули из гавани, почуяв, что дело принимает такой оборот, — заметил келевст. — На галере, в конце концов, вполне можно это сделать.

— Может, ты и прав. — Менедем пожалел, что Диоклей подал ему эту идею, уж очень она была заманчивой. Но он без труда нашел в ней и изъяны. — Ты сам сказал — со всем этим зерном на борту мы будем двигаться медленно, как запряженная волами телега. И, держу пари, из Регия бы тут же послали за нами вдогонку флот, если бы мы улизнули с зерном и с деньгами. Этот Онасим, похоже, пользуется тут большим влиянием.

— Да, так и есть, — ответил Диоклей. — Тогда ладно. В любом случае я буду молиться, чтобы боги послали нам попутные ветра.

— И я тоже, — заключил Менедем.

* * *

Соклей считал себя современным, разумным человеком. Его смущало, что последние два дня он то и дело молился о встречных ветрах: ничто иное не могло помешать неразумным замыслам его двоюродного брата. Еще хуже было то, что боги упорно оставляли его молитвы без ответа.

Сегодня с утра опять дул северный ветер.

«Вот и надейся после этого на богов», — подумал Соклей. Веский довод в пользу рационализма.

Менедем встал еще до рассвета и теперь, улыбаясь, глядел в небеса. Вот и его молитву о попутных ветрах боги почему-то не услышали… Настроение у Соклея сделалось еще мрачнее. Но, вместо того чтобы позлорадствовать над двоюродным братом, Менедем указал на тонкий серп луны, видневшийся рядом с солнцем.

— Еще один месяц почти на исходе, — сказал он.

— Это точно.

Соклей вгляделся в рассеивающийся сумрак между малюсеньким ломтиком луны и Орионом на горизонте.

— А вот и путеводная звезда Афродиты.

— А ведь верно, — кивнул Менедем. — Да, зрение у тебя вполне, если ты смог различить ее на светлеющем небе. Солнце почти встало.

— Я просто знал, куда смотреть, — пожал плечами Соклей. — Орион скользит вниз по утреннему небу по направлению к солнцу уже несколько недель. Еще немного — и мы увидим его как вечернюю, а не как утреннюю звезду. Люди раньше думали, что вечером и утром появляются разные звезды, и называли вечернюю «путеводной звездой Гермеса».

— Что значит — раньше думали? — переспросил Менедем. — Половина наших моряков наверняка до сих пор еще верят в это.

— Я имею в виду образованных людей, — ответил Соклей. — Наши моряки — славные ребята, но…

«Большинство из них думают только о маленьких рабынях, а некоторые и вовсе о мальчиках, — мысленно добавил он. — Их интересы сводятся к тому, чтобы хорошенько напиться и подраться». Соклею было непонятно, о чем вообще можно говорить с такими людьми.

— Мне они очень нравятся, — заявил Менедем.

— Знаю. — Соклей очень постарался произнести это не осуждающим тоном.

Да уж, хороши вкусы у его двоюродного брата!

Менедем, казалось, не заметил тона Соклея, что было только к лучшему.

— Мы отплываем сегодня, — сказал он.

— Ясно. — Соклей и сам чувствовал, что говорит несчастным голосом, но ничего не мог с собой поделать. — Как ты думаешь, мы доберемся до Сиракуз к закату?

— Добрались бы, не будь акатос так перегружен, — ответил Менедем. — Но в компании с этими толстыми парусными судами у нас нет ни малейшего шанса успеть до заката. К вечеру встанем на якорь в одном из сицилийских портов или проведем ночь в море, а утром снова отправимся в путь.

— Да уж, — вздохнул Соклей. — Еще одна беспокойная ночка.

— Было бы о чем беспокоиться, — легкомысленно заявил Менедем. — Ну что такого может случиться?

Соклей хотел было ответить. Потом ему очень захотелось плюнуть в двоюродного брата. Но в конце концов он рассмеялся.

— Ну уж нет, я не попадусь на удочку. Ты не заставишь меня побагроветь и получить сердечный приступ. Имей в виду — я слишком мудр для этого.

— Ага, почти поверил, — ответил Менедем.

Они ухмыльнулись друг другу.

На мгновение Соклей забыл, как сильно ему хочется, чтобы «Афродита» не плыла в Сиракузы. Но надолго забыть об этом у него не получилось. По всей гавани просыпались другие капитаны и замечали, что нынче подходящий ветер для плавания. Они выкрикивали приказы своим экипажам и портовым рабочим, которые спускались на пристани, чтобы отдать швартовы и забросить канаты на борт. Моряки охали и тужились у длинных весел крутобоких судов и медленно, палец за пальцем, отводили эти суда от причалов, чтобы «торговцы» могли расправить паруса и двинуться к Сицилии.

Видя их потуги, Соклей снова засмеялся.

— У наших гребцов, может, и тяжелая работа, но все-таки не настолько.

— Ты прав. — Менедем помахал двум портовым рабочим. — Эй, на берегу, отшвартуйте и нас тоже!

— Ты собираешься вести эту крошку в Сиракузы? — спросил один из рабочих, швыряя канат на мешки с зерном, лежавшие на палубе «Афродиты». — А, понимаю, из твоей лодки получится спасательный ялик для всех этих настоящих судов. — Он рассмеялся над собственной шуткой.

Такого рода замечания обычно бесили Менедема так же, как его собственные шуточки бесили Соклея.

Но сейчас капитан «Афродиты» только пожал плечами, сказав:

— Онасиму мы настолько приглянулись, что он заплатил нам вперед за перевозку зерна.

Портовый рабочий разочарованно отвернулся, а Менедем добавил погромче:

— Пошли, ребята, покажем этим морякам с больших кораблей, как надо грести!

Диоклей ударил колотушкой. Гребцы заняли места на банках и налегли на весла не хуже, чем в бою с римской триерой.

В результате «Афродита»… «Афродита» еле-еле сдвинулась с места, словно бы шла по грязи, а не по воде.

Диоклей вздохнул:

— Боюсь, наши усилия едва окупятся, капитан.

— Думаю, ты прав, — согласился Менедем. — Я-то надеялся, что они окупятся сторицей, но… — Он пожал плечами.

— Судно сейчас по-другому чувствуется на воде, — сказал Соклей. — Более остойчиво. Как будто мы на суше. Палуба «Афродиты» не колеблется под ногами так, как раньше.

— Этого и следовало ожидать, — отозвался Менедем. — Корабль ведь несет груз вдвое больше обычного, поэтому волны не раскачивают его так сильно.

— Верно. Мы никогда раньше не ощущали, что это значит — идти с полным грузом, правда? — спросил Соклей, и Менедем кивнул.

Акатосу, в отличие от крутобоких парусных судов, вовсе не обязательно было путешествовать с полным грузом, чтобы получить прибыль за счет перевозимого объема. Он перевозил предметы роскоши, которые ценились за редкость. Теперь Соклей более-менее себе представлял, что такое обычное плавание обычного моряка парусного судна, и нельзя сказать, чтобы ему это понравилось.

Один за другим большие корабли спустили с реев огромные паруса. Один за другим эти паруса вздулись и наполнились ветром. Неповоротливые суда начали путешествие на юг, но так неторопливо, будто шли пешком.

«Афродита» тоже спустила парус, и Менедем снял гребцов с весел. Но вскоре ему пришлось приказать людям подобрать парус, иначе акатос, несмотря на свой груз, обогнал бы все остальные суда.

Когда Соклей выпустил птенцов павлина из клеток, чтобы птицы побегали, они начали сновать по кожаным мешкам с зерном так же бодро, как сновали прежде по деревянным планкам, и клевать просыпавшуюся пшеницу так же радостно, как до этого клевали тараканов и жуков, кишевших на «Афродите».

И лишь только когда команда помогла загнать птенцов обратно в клетки, Соклей смог как следует оглядеться. И что теперь прикажете делать? Разве что облюбовать укромное местечко, где можно будет стоять, предаваясь мрачным мыслям. Учитывая, куда направлялась «Афродита», мрачные мысли были бы как раз кстати, но Соклей решил не поддаваться такому настроению.

Поскольку торговая галера не могла двигаться со своей обычной скоростью, да бы не оторваться от остального флота, у Соклея было вдоволь времени, чтобы полюбоваться каждой деталью пейзажа, мимо которого они проплывали. Он видел большую часть Этны и смог как следует ее рассмотреть. Теперь, когда у него была возможность сравнить два вулкана, он понял, насколько Везувий массивней. Грязь на склонах и вокруг подножия Этны имела тот же серо-пепельный оттенок, что и грязь возле Помпей. Сицилийские виноградники выглядели не менее роскошными, хотя поля спеклись до коричневого цвета под жарким летним солнцем.

Медленно, очень медленно флот плыл мимо Тавромения, Наксоса и Акиона. Соклей с надеждой смотрел на каждую маленькую гавань и тяжело вздыхал, когда «Афродита» и крутобокие корабли проползали мимо них. Летнее солнце, казалось, торопилось совершить свой путь по небу. Прежде чем флот достиг Катаны — самого большого после Сиракуз полиса на восточном берегу Сицилии, — солнце уже опустилось за остров. Якоря плюхнулись в воду, а капитаны стали готовиться к тому, чтобы провести ночь в море.

— Если я не ошибаюсь, шкиперы этих торговых судов предпочли бы пришвартоваться у пирса, — заметил Соклей Менедему.

— Что ж, не стану с тобой спорить, — ответил его двоюродный брат. — Если внезапно налетит шторм, мы попадем в переделку, тем более с таким большим грузом.

— О шторме нам сейчас следует волноваться меньше всего. — И, чтобы пояснить, что он имеет в виду, Соклей показал на юг.

— Не забивай себе голову тем, в чем не смыслишь. Предоставь шторм нам с Диоклеем. А если хочешь и дальше беспокоиться насчет карфагенцев, воля твоя.

— Хотел бы я знать, как будет «Вижу судно!» на финикийском языке, — ответил Соклей. — Вот Химилкон наверняка знает. Если бы я мог снова очутиться в гавани Родоса и спросить его…

— Спросишь после того, как мы доставим зерно, получим плату и вернемся домой, — ответил Менедем. — Тогда и сможешь его найти, если к тому времени это тебя все еще будет интересовать.

Менедем говорил легко и непринужденно; даже если он сам и не верил, что все пройдет гладко, когда флот доберется до Сиракуз, он придерживал сомнения при себе. Отчасти, конечно, чтобы напрасно не волновать команду. Отчасти же, как полагал Соклей, в силу врожденной самоуверенности — или высокомерия? Менедем никогда еще не оказывался в безвыходной ситуации и, казалось, не сомневался, что такого с ним произойти просто не может.

Хотелось бы Соклею, чтобы его двоюродный брат оказался прав, однако, откровенно говоря, не верил в это. Самоуверенность никого еще не спасала. Оставалось только надеяться… Надеяться вопреки здравому смыслу…

«Все выяснится завтра», — подумал Соклей.

Юноша завернулся в гиматий и лег на мешки с зерном. Они были немного мягче, чем планки юта, хотя и очень неровные.

Соклей думал, что беспокойство не даст ему уснуть, однако усталость пересилила. Когда он открыл глаза, Менедем уже петушиным криком возвещал о наступлении нового дня.

Несколько моряков недовольно ворчали и сонно переругивались.

— Эх, жаль, я босой, а то запустил бы в тебя сандалией, — пробормотал Соклей.

— Нынешний день стоит отпраздновать. — Голос Менедема был полон фальшивой сердечности — такую сердечность пускают в ход некоторые торговцы, чтобы всучить покупателю барахло. — Сегодня вечером мы славно попируем в Сиракузах, в городе, знаменитом своими пирами во всем эллинском мире.

Некоторых моряков это заставило приободриться, но заявление брата совершенно не подняло дух Соклея. Во-первых, Сиракузы были осаждены. Какой уж там пир! Во-вторых, разве у команды «Афродиты», да и у всего остального флота, было не больше шансов пойти на корм крабам и угрям, чем самим ими полакомиться?

Остальные капитаны между тем тоже будили криками своих матросов, хотя, кроме Менедема, ни один из них не догадался закукарекать. Путеводная звезда Афродиты сияла сквозь сумрачную дымку на востоке, а недалеко от нее серебрилась тончайшая полоска месяца. Если бы не сияющий маяк путеводной звезды, Соклей вряд ли бы вообще заметил луну. Менедем не беспокоился ни о луне, ни о звездах. Как любой настоящий капитан, он оценивал ветер.

— Так и есть, ветер северный, — сказал он. — Пока он держится, мы сможем проскользнуть прямо в северную гавань Сиракуз — в Маленькую гавань, как ее называют.

«Что ж, мы и вправду могли бы это сделать, если бы не карфагенские военные галеры, — подумал Соклей. — Они на-ходятся как раз между нами и целью, и, поскольку идут на веслах, карфагенцев не заботит, в какую сторону дует ветер».

О таких вещах Менедем счел за благо не упоминать. Соклей решил не упоминать о них тоже. Команда подняла якоря, с которых капала вода. Моряки спустили парус с реи. Большие паруса крутобоких кораблей уже тоже были спущены; они наполнились прекрасным бризом, и бриз погнал их именно в том направлении, куда они имели безумие стремиться.

И снова «Афродита» вела себя более остойчиво, чем обычно. И снова она двигалась медленней, чем всегда.

Соклей взошел на ют.

— Если возникнет такая необходимость, свободные от гребли люди смогут выбросить мешки с зерном за борт? — спросил он.

— Чтобы облегчить судно, если за нами погонятся карфагенцы? — уточнил Менедем, и Соклей кивнул.

Капитан «Афродиты» пожал плечами.

— Мы могли бы такое проделать, но сильно сомневаюсь, что это нам поможет.

Этот ответ можно было предвидеть, и все же он поразил Соклея своей честностью.

Соклей наблюдал, как за бортом сперва показалась, а потом исчезла Катана — большой город, больше Мессены. Тойкарх поцокал языком. Зря они проплыли мимо; он считал, что это вполне подходящее место для того, чтобы здесь остановиться, сделать передышку… скажем, лет на двадцать-тридцать. Но капитаном был Менедем, и ему было плевать, кто что думает. «Интересно, — размышлял Соклей, — почему воины, которых ведут плохие генералы, не дезертируют чаще».

Сам он никуда с судна не мог убежать. Катана была слишком далеко, чтобы добраться до нее вплавь, а большинство моряков вообще не умели плавать. И к тому же Соклей не был уверен, что Менедем — плохой капитан, хотя и склонялся к этому умозаключению.

Так или иначе, но в мелочах его двоюродный брат делал все необходимое, чтобы достичь успеха. Он поставил на носу остроглазого Аристида. И где-то вскоре после полудня впередсмотрящий выкрикнул:

— Судно! Судно прямо по курсу!

Он указал на юг, в сторону Сиракуз.

Там, на большом острове, раскинулся осажденный город, а в нескольких плетрах от берега находился маленький остров Ортигия, тоже хорошо укрепленный. А между двумя островами, пропади оно все пропадом, стоял карфагенский флот, перекрывавший путь в Маленькую гавань к северу от Ортигии и дорогу в Великую гавань к югу от острова.

Выкрик Аристида был предельно точен, как и полагалось впередсмотрящему, — он крикнул: «Судно!», а не «Парус!». Мачты на карфагенских галерах были убраны; как всегда во время исполнения своих прямых обязанностей, военные корабли двигались только на веслах, готовые в любой момент устремиться в атаку. Сейчас они казались всего лишь точками, но очень скоро станут выглядеть куда больше. Соклей слишком хорошо это знал.

— И что мы теперь будем делать? — окликнул он Менедема.

— Держаться прежнего курса, — ответил капитан «Афродиты». — Что же еще можно сделать?

«Бежать», — мгновенно пришло на ум Соклею.

Но его двоюродный брат как ни в чем не бывало продолжал:

— Я все еще думаю, что у нас очень приличные шансы проскользнуть в Маленькую гавань. Карфагенцы погонятся за большими судами и уж только потом обратят внимание на нас.

— С чего ты взял, о мудрец всех времен? — вопросил Соклей.

— Во-первых, все остальные корабли везут куда больше зерна, чем мы, — удивительно терпеливо ответил Менедем. — И естественно, карфагенцы не захотят пустить их в Сиракузы. А во-вторых, мы хоть немного можем защищаться, чего о больших кораблях не скажешь. Так зачем карфагенцам доставлять себе лишние хлопоты?

Все это казалось Соклею довольно разумным, но только до известных пределов. Он указал на военные галеры, которые приближались к груженным зерном кораблям с пугающей скоростью — эта скорость и впрямь путала его.

— Ты и в самом деле думаешь, что мы сможем против них хоть немного защищаться?

Среди карфагенских галер попадались четырех- и пятиярусники. Все они были гигантами по сравнению с той римской триерой, которую искалечила «Афродита». И Соклей видел, как слаженно работали их гребцы. Это тебе не кое-как натренированная команда, с которой им довелось недавно иметь дело.

— Конечно, сможем! — воскликнул Менедем с таким фальшивым энтузиазмом, что Соклей понял — его двоюродный брат нагло лжет.

И ведь Соклей не мог даже обвинить его во лжи — надо было поддерживать боевой дух команды.

Карфагенские галеры спешили к крутобоким кораблям, как стая скорпионов. Ахтерштевни, загнутые вверх и вперед, поход или на поднятые жала и только добавляли им сходства с этими тварями.

Но на самом деле настоящие жала галер находились на носу — то были их тараны. Белая вода пенилась вокруг. Соклей видел это куда четче, чем ему бы хотелось.

Но потом Аристид доказал, что он и в самом деле великолепный впередсмотрящий.

— Суда! — выкрикнул он. — Суда впереди и слева по борту!

В то время как остальные думали только о карфагенских галерах, Аристид по-прежнему продолжал осматриваться по сторонам и теперь указал на юго-восток: там еще один военный флот огибал Ортигию, двигаясь на север с такой скоростью, какую только вообще можно выжать из гребцов.

— Это карфагенцы, которые патрулируют снаружи Великую гавань? — спросил Соклей. — Если да, то почему же они не нападают на нас?

— Откуда я знаю? — Менедем впервые заговорил раздраженным тоном.

Он, казалось, и впрямь готов был справиться с карфагенским флотом. Но с двумя…

Соклей не верил в то, что они одолеют хотя бы одного противника. Да и сам Менедем небось просто хорохорился. Но дело сейчас было даже не в этом: просто, когда Соклей видел нечто странное, он хотел выяснить, что же это такое.

И он выяснил. Карфагенцы находились в четырех или трех стадиях от груженных зерном судов, когда наконец заметили плотную группу галер на востоке. Соклей услышал крики на грубом финикийском языке. Карфагенские военные галеры совершенно забыли о флоте с зерном и повернули носы на восток, готовясь отразить атаку других военных кораблей.

Менедем испустил радостный вопль.

— Это не карфагенские галеры! — крикнул он. — Это корабли Агафокла, идущие из Сиракуз, чтобы нас спасти!

Моряки на борту «Афродиты» разразились приветственными криками.

Они не меньше Соклея страшились грозно приближавшихся к акатосу карфагенских четырех- и пятиярусников и поэтому испытали огромное облегчение, увидев, что тараны вражеского флота повернулись в другую сторону.

Но потом Соклей засомневался:

— Если Агафокл хочет нас спасти, почему его суда не поворачиваются против карфагенских?

Он ожидал, что у Менедема уже готов на это ответ. Соклей и сам не был полным невеждой в морских делах — как и большинство родосцев, — но его двоюродный брат знал на этот счет вдвое больше, чем полагалось человеку его возраста.

Однако Менедем ответил только:

— Не знаю.

Диоклей, без сомнения, знал о море еще больше Менедема, но и он тоже был озадачен.

— Они гребут на север прямо мимо нас, на предельной скорости. Что они задумали?

— Не имею ни малейшего понятия, — проговорил Соклей.

Менедем кивнул в знак согласия.

Флот Агафокла продолжал двигаться на север, выжимая из своих гребцов все, что можно. И опять Соклей услышал крики с двух ближайших карфагенских военных галер. Хотел бы он понимать финикийский язык. Однако вскоре действия карфагенцев стали говорить сами за себя: карфагенцы принялись грести вдогонку за сиракузскими судами, забыв, что только что собирались взять в плен или потопить торговые корабли.

— Их больше заботит Агафокл, чем мы. — В голосе Менедема прозвучала обида.

Но Соклей возразил:

— А разве ты на их месте поступил бы иначе? Те корабли могут сражаться. А торговый флот — нет.

Он ждал, что Менедем начнет спорить, заявит, что «Афродита» наверняка способна сражаться. Но его двоюродный брат только вздохнул, снова кивнул и спросил:

— Но что делает Агафокл? Зачем уплывать из гавани, где ты в безопасности? Агафокл плывет прочь от карфагенского флота, а не ему навстречу… — Он замолчал, пораженный догадкой.

Должно быть, та же самая мысль одновременно осенила и Соклея.

— Если Агафокл двинется вдоль северного берега Сицилии… — Он тоже не договорил.

Менедем развил мысль:

— Тогда он сможет добраться до Карфагена! Если именно это Агафокл и хочет сделать, он храбрец, да еще какой!

И капитан «Афродиты» восхищенно присвистнул.

— Судя по тому, как карфагенцы гонятся за сиракузцами, они считают, что именно это Агафокл и задумал, — проговорил Соклей.

— Не сомневаюсь, вы правы, молодые господа, — вступил в разговор Диоклей. — По крайней мере, я не знаю, что еще мог бы затевать Агафокл. А этот сукин сын всегда что-то затевает, если хоть половина историй, которые я о нем слышал, правда.

— Верно, — согласился Соклей. — Вспомните, как он позволил своим врагам покинуть полис, а потом ловко избавился от них.

— Этот человек готов на все, не сомневаюсь, — сказал Менедем. — Теперь нам придется проникнуть в Сиракузы без его помощи.

— Полагаю, нас ждут еще большие трудности, — отозвался Соклей.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался его двоюродный брат.

— Я имею в виду — кто нам теперь заплатит?

— Да, полагаю, это немаловажно, — согласился Менедем.

— Немаловажно? — переспросил Соклей. — Немаловажно? Теперь, когда мы проделали весь этот путь, едва не погибнув и не попав в плен, обещанная плата могла бы послужить лишь скудной компенсацией за страх, которого мы натерпелись. Вознаграждение представляется мне ничтожно малым, но я просто не могу придумать соразмерной оплаты.

— Ты слишком беспокоишься, — ухмыльнулся ему Менедем.

Он потянул за рукоять одного из рулевых весел и толкнул вперед рукоять другого, направив «Афродиту» вперед — в гостеприимную сиракузскую гавань.

* * *

— Разумеется, вам заплатят, — официальным тоном заявил сиракузский командир, когда рабы выгрузили с «Афродиты» мешки с зерном и понесли их по пирсу в голодающие Сиракузы. — Приходите завтра во дворец на Ортигии, и вы получите все до последнего обола. Это обещание Агафокла, и оно будет выполнено.

Он говорил так, будто солнце не встало бы, если бы Агафокл нарушил свое обещание. Менедем задумался: «Интересно, что сказали бы политические враги сиракузского тирана, если бы это услышали?» Но он тут же отогнал досужие мысли: поскольку все враги Агафокла мертвы, узнать это все равно невозможно.

Каким бы отважным Менедем ни старался выглядеть перед Соклеем и командой акатоса, он прекрасно понимал, что, отправляясь в Сиракузы, сует голову в пасть льва. Теперь он собирался сунуть голову в львиную пасть еще раз. Если Агафоклу — или, вернее, его брату Антандру, который правил городом, пока тиран вел свой флот к берегам Африки, — не захочется выполнять условия соглашения, которое заключил в Регии его проксен Онасим, что с этим можно будет поделать?

«Практически ничего», — с грустью осознал Менедем.

Некоторые из потных рабов, сгружавших зерно с «Афродиты» и с других судов, были высокими, белокожими, светловолосыми кельтами; некоторые — приземистыми италийцами из разных племен. (Менедем надеялся, что среди них много римлян, но по внешнему виду не мог этого распознать.) Большинство рабов, однако, были темнокожими карфагенцами с крючковатыми носами.

— А ведь немало эллинов сейчас находятся в рабстве в Карфагене, — сказал Соклей, когда Менедем поделился с ним своими наблюдениями. — Одни боги знают, кому из нас суждено взять пленных, а кому попасть в плен самому. Так что нам еще повезло.

— Пожалуй, и впрямь повезло. — Теперь, когда они благополучно пришвартовались в Маленькой гавани, Менедем мог в этом признаться. — Но Тюхэ — могущественная богиня.

— Судьба вообще отличается капризным и переменчивым нравом, — заявил Соклей. — Помнишь, что случилось с афинянами, которые явились сюда сотню лет назад? Большинство из них могло считать себя просто счастливчиками, если им пришлось всего лишь таскать мешки с зерном.

— По-моему, я уже слышал от тебя эту историю, — заметил Менедем. — Что до меня, я больше беспокоюсь о том, что случится завтра, чем о том, что произошло сотню лет назад.

Он надеялся разозлить своего двоюродного брата; тот и вправду разозлился, но не так сильно, как рассчитывал Менедем. Вместо того чтобы развернуться и уйти прочь в гневе и обиде, Соклей серьезно ответил:

— То, что случится завтра, отчасти случится из-за того, что произошло сотню лет назад. Разве можно понять настоящее, если не знаешь прошлого?

— Понятия не имею, и меня это не очень-то заботит, — честно ответил Менедем.

Теперь Соклей оскорбился всерьез и зашагал к носу судна, уворачиваясь от людей с мешками на плечах. Менедем улыбнулся ему вслед.

На пирсе попадались не только рабы. Зазывала из таверны выкликал:

— Первые две чаши вина — бесплатно для всех моряков, которые привезли нам столь необходимое зерно! Приходите в таверну Леостения, справа от гавани!

С «Афродиты» раздались радостные крики. Крики с больших судов звучали слабее — тамошние экипажи были не столь многочисленными.

Менедем обратился к келевсту:

— Диоклей, пожалуйста, обеспечь, чтобы на борту этой ночью осталось полдюжины моряков. Двухдневная плата тому, кто вызовется добровольно и сам решит сегодня не упиваться и не трахаться до полусмерти.

Он и не пытался говорить тихо, наоборот — ему хотелось, чтобы моряки услышали его слова и вызвались заработать лишние три драхмы. Однако капитана услышал также Соклей и быстро обернулся в тревоге: он терпеть не мог тратить лишнее серебро. Менедем боялся, что его двоюродный брат запротестует вслух, но Соклей доказал, что у него достаточно здравого смысла, и промолчал.

Пока Диоклей искал добровольцев, Менедем поманил Соклея обратно на корму.

— Не беспокойся, — сказал он тойкарху. — Как только Антандр нам заплатит, несколько лишних драхм уже не будут иметь значения.

— Деньги всегда имеют значение, — весьма недовольно заявил Соклей. — И я всегда беспокоюсь. А сейчас в числе прочего меня беспокоит еще и то, заплатит ли нам Антандр.

— Но ведь тот человек сказал, что заплатит, — ответил Менедем.

Ничего убедительнее он придумать не смог. Откровенно говоря, он и сам беспокоился и делал все, чтобы этого не показать.

— Но даже если и не заплатит, у нас ведь в любом случае останется та часть серебра, которую мы получили на Регии. А кроме того, мы в Сиракузах, клянусь египетской собакой! И я уверен, что мы сумеем дорого продать тут птенцов павлина, шелк и ариосское вино — и в придачу оставшиеся запасы папируса и чернил… Уж если мы не сможем продать их тут, значит, мы не сможем продать их нигде, кроме Афин. А там слишком уж большая конкуренция, чтобы получить хорошую цену.

Он ждал, что двоюродный брат примется спорить. Большинство людей на его месте так бы и поступили. Но Соклей обладал необычайным здравым смыслом — иногда, по мнению Менедема, здравого смысла у него было даже слишком много. Поэтому он некоторое время молча обдумывал слова капитана и наконец нехотя кивнул.

— Согласен. Ты был прав: мы вполне благополучно добрались сюда. Может, ты снова окажешься прав. Надеюсь на это.

— Я тоже надеюсь, — ответил Менедем.

И поскольку Соклей уже сделал шаг к примирению, Менедем попытался последовать его примеру.

— Надо же, какое удивительное стечение обстоятельств: кто бы мог подумать, что Агафокл выберет именно этот момент, чтобы отчалить со своим флотом. Нам и вправду повезло.

Соклей раздраженно щелкнул пальцами.

— Ради всех богов, я идиот! Почему я не понял этого раньше?

— Спросил бы меня — я бы тебе давно уже объяснил, что ты идиот, — жизнерадостно заявил Менедем.

Соклей зверем уставился на брата, и тот поинтересовался:

— Так чего ты не понял?

— Дело тут наверняка не в нашем везении, — сказал Соклей.

— О чем ты говоришь? — Менедем ненавидел, когда двоюродный брат соображал быстрее него. Соклей был слишком уж смышлен, если на то пошло.

— Об отплытии Агафокла, конечно! Все сходится, неужели ты не видишь? Агафокл придумал замечательный способ вывести свой флот из карфагенской осады. Когда карфагенцы увидели множество груженных зерном судов, как тут было не сорваться с места?

Менедем уставился на брата. Все и вправду идеально сходилось, значит…

— Этот Агафокл, должно быть, отъявленный пройдоха.

Менедем поднял руку — на этот раз он не отставал в своих умозаключениях от Соклея.

— Нам уже известно, на что этот человек способен, судя по тому, как он обошелся со своими врагами.

— Но мы не можем ничего доказать, — заметил Соклей. — Хотел бы я знать, расскажет ли нам об этом Антандр.

— Если ты его об этом спросишь, я стукну тебя по башке самым большим горшком, какой только найду, — заявил Менедем. — И почему у тебя хватает ума, чтобы видеть заговоры и интриги, и не хватает, чтобы не накликать на себя беду? Не вздумай совать свой нос куда не следует!

— Хм-м. — Соклей снова задумался. — Что ж, возможно, ты и прав.

— Да уж наверняка прав! — сказал Менедем. — Ты собираешься провести эту ночь на борту «Афродиты»?

— Скорее всего, — ответил Соклей. — А что?

Менедем ухмыльнулся. Именно такой ответ он и хотел услышать.

— Что? А то, о почтеннейший, что я собираюсь отправиться в Сиракузы и отпраздновать наше благополучное прибытие сюда. Отметить, как говорится, на всю катушку, так, как и надлежит праздновать подобные события.

— Небось собираешься трахнуть пару девушек и напиться так, чтобы наутро даже и не вспомнить о том, где и с кем ты накануне был, — с отвращением предположил Соклей.

— Правильно! — ответил Менедем.

Его двоюродный брат закатил глаза.

Но Менедему было глубоко плевать, что думает по этому поводу Соклей.

* * *

Пока начальник гребцов гнал лодку «Афродиты» через узкий канал, отделяющий Сицилию от острова Ортигия, Соклей с мрачным удовлетворением смотрел на Менедема. Глаза его двоюродного брата были красными, а лицо — болезненного желтоватого цвета; он заслонял глаза от солнца ладонью. Хотя вода в Маленькой гавани была гладкой, как зеркало, Менедем постоянно сглатывал, как будто собирался перевеситься через борт и покормить рыб.

— Надеюсь, ты хорошо провел время прошлой ночью? — любезно поинтересовался Соклей.

— Без сомнения, — ответил Менедем не слишком громко. — Та девушка… Клянусь богами, она могла высосать косточку прямо из оливки. Но… — Он поморщился. — Теперь я за это расплачиваюсь. Голова у меня просто раскалывается, и я бы не возражал, если бы она совсем отвалилась.

Соклей, в отличие от двоюродного брата, вчера не веселился, но зато и не испытывал боли сегодня. Он всегда считал, что такой вариант предпочтительней. Лодка скользила к одному из причалов Ортигии. Стоявший на пристани человек был скорее похож на управляющего, чем на обычного портового бездельника, но быстро пришвартовал лодку и поинтересовался:

— Кто вы такие?

— Я — Менедем, сын Филодема, капитан торговой галеры «Афродита», — ответил Менедем, все еще очень негромко. Он указал на Соклея. — А это мой тойкарх — Соклей, сын Лисистрата.

— Вы явились сюда за оплатой, я полагаю? — спросил сицилиец.

Менедем кивнул и тут же вздрогнул.

Стараясь не улыбаться, Соклей проговорил:

— Так оно и есть.

— Тогда следуйте за мной, — сказал сицилиец и двинулся к небольшим, обитым металлом воротам в мрачной стене из серого камня, которая охраняла от врагов правителей Сиракуз. За сотни лет у этих правителей сменилось немало врагов, от которых следовало защищаться: не только афиняне и карфагенцы осаждали город, полис также пережил бесчисленное множество междоусобиц.

«До чего же мне повезло, что я живу в таком благополучном месте, как Родос, — подумал Соклей. — И лишь когда попадаешь в полис, который видел худшее, что соотечественники могут сделать друг с другом, понимаешь это».

За мрачными стенами обнаружилась удивительно пышная растительность. Фруктовые деревья росли на травянистом дерне, который объедали овцы. Тень была соблазнительной, как и благоухание олеандров, земляничного дерева и лаванды.

Соклей с удовольствием вдохнул полной грудью.

Менедем последовал его примеру и сказал:

— Я рад, что мы здесь. Тут свет уже не так режет глаза.

— Это потому, что ты теперь в тени, — пояснил Соклей: тропу, по которой они шли, испещряли только крошечные пятнышки света.

— Дело не в этом, — ответил Менедем. — Просто, похоже, мое похмелье проходит быстрей, чем я думал.

Но Соклей почти не слушал брата: он уставился на солнечные зайчики на тропинке. Эти пятнышки, получавшиеся благодаря свету, пробивающемуся сквозь листья над головой, должны были быть круглыми. Однако они почему-то имели форму узких полумесяцев, как будто молодая луна разбилась на сотни, тысячи, мириады кусков, сохранивших форму оригинала.

Соклей посмотрел на утреннее небо. Оно казалось более тусклым, чем ему полагалось быть, и с каждым мгновением все сильнее мрачнело. Тревога и еще какое-то чувство, в котором он не сразу распознал благоговейный ужас, шевельнулись в душе Соклея.

— Похмелье тут ни при чем, — сказал он почти шепотом. — По-моему, начинается затмение солнца.

Небо продолжало темнеть, словно наступали сумерки. Смолк щебет трясогузок и зябликов. Ветер, гладивший щеки Соклея, стал холоднее, чем раньше. Но дрожь, которая била юношу, пока он всматривался в солнце, не имела ничего общего с прохладой ветра. И вот уже, подобно солнечным зайчикам, само солнце превратилось в тоненький полумесяц.

— Ради всех богов! — прошептал Менедем. — Ты смотри, что делается! Видны звезды — те, что поярче!

Да, Соклей тоже их видел. И, странное дело, это зрелище затронуло в его памяти некую струну. Чуть возвысив голос, он продекламировал:

— «Тем же летом в новолуние (когда это, видимо, только и возможно) после полудня произошло солнечное затмение, а затем солнечный диск снова стал полным. Некоторое время солнце имело вид полумесяца, и на небе появилось даже несколько звезд».[8]

— Но полдень еще не миновал, — возразил сицилиец голосом, резким от внезапно охватившей его леденящей тревоги. — Едва наступило утро.

Менедем знал своего двоюродного брата лучше, чем этот незнакомец. Поэтому он спросил:

— Откуда эта цитата?

— «История» Фукидида, книга вторая, — ответил Соклей. — То затмение случилось в год, когда разразилась Пелопоннесская война, больше ста двадцати лет назад. Тогда конец света не наступил, поэтому, полагаю, сейчас он тоже не наступит.

Сказав это, он невольно вздрогнул. Перед лицом таких событий оставаться рациональным было очень, очень трудно.

И громкие вопли — и мужские, и женские — доказывали, что так оно и есть.

— Ужасный монстр пожирает солнце! — взвыл кто-то на плохом эллинском.

— Он прав? — тревожно спросил сиракузец Соклея и Менедема. — Кажется, вы что-то знаете об этом.

Соклей покачал головой.

— Нет, этот человек ошибается. Это естественное природное явление. И оно не продлится долго. Видишь? Уже делается светлее.

— Хвала богам! — воскликнул их провожатый.

— Я больше не могу разглядеть звезды. — В голосе Менедема прозвучала печаль.

Птицы снова принялись петь.

Шум, разносившийся над Ортигией — и, без сомнения, над Сиракузами тоже, — начал стихать. Маленькие пятнышки солнечного света на земле и на стенах все еще напоминали полумесяцы, но теперь уже более широкие, чем те, которые Соклей видел в разгар затмения.

— Что ж, мне будет о чем рассказывать своим правнукам, если я проживу достаточно долго! — К служителю Агафокла — а теперь Антандра — быстро вернулась его самоуверенность.

И к Менедему тоже.

— Давай веди нас побыстрее, если уж ведешь, — велел он сиракузцу.

Следуя за ними обоими, Соклей думал: «Надо бы мне набросать об этом заметки или хотя бы постоять немного и хорошенько запомнить все, что можно. Когда еще я увижу затмение? Наверное, никогда».

Но он продолжал идти за своим двоюродным братом и их провожатым и со вздохом вступил во дворец, из которого Агафокл правил Сиракузами и где теперь правил от его имени его брат.

Прежде чем родосцы предстали перед Антандром, их обыскали самым тщательным образом, чтобы убедиться, что у посетителей нет при себе оружия. Соклей подумал, что как раз после такого унижения вполне можно захотеть стать убийцей, но промолчал.

То, на чем сидел Антандр, вряд ли можно было назвать троном. Брат Агафокла оказался старше, чем ожидал Соклей: он был почти лыс, а остатки волос были тронуты проседью. Когда распорядитель объяснил ему, кто такие Соклей и Менедем, правитель Сиракуз подался вперед, приложив ладонь к уху.

— Что ты сказал? — спросил он.

Распорядитель повторил, на этот раз громче.

— А, — протянул Антандр. — Парни с акатоса.

Он обратил взгляд на двух родосцев.

— Что ж, молодые люди, если учесть встречу с карфагенцами и солнечное затмение, я бы держал пари, что за последние два дня вы получили больше приключений, чем хотели.

«Истинная правда!» — подумал Соклей.

Но прежде чем он успел открыть рот, Менедем сказал:

— Я всегда думал, что тихая жизнь — скучная жизнь, господин.

Антандр снова приложил ладонь к уху.

— Что-что?

На этот раз помощь распорядителя не потребовалась: Менедем повторил свои слова.

— Мой младший брат наверняка согласился бы с тобой, — заметил Антандр. — Что до меня, то я не против время от времени поспать в мягкой постели с полным животом.

«Я на твоей стороне», — подумал Соклей.

Но вкусы Антандра и его пристрастие к домашнему уюту отнюдь не объясняли, почему Сиракузами правил Агафокл, а его старший брат ему служил.

— Сколько мешков зерна вы привезли в полис? — перешел к делу Антандр.

Менедем посмотрел на Соклея, не сомневаясь, что он не задумываясь назовет точное число. Так и оказалось.

— Семьсот девяносто один, господин, — ответил Соклей — достаточно громко, чтобы правитель Сиракуз сразу его услышал.

Антандр улыбнулся, продемонстрировав отсутствие передних зубов.

— Плата за это будет сущей мелочью. Торговая галера вмещает не так уж много по сравнению с большими торговыми кораблями, верно?

— Она не создана для перевозки зерна, господин, — согласился Соклей, — но мы были рады помочь вашему полису чем могли.

Во всяком случае, Менедем точно был рад.

Глаза Антандра насмешливо заискрились. Соклей почувствовал — брат Агафокла распознал его ложь. Но Антандр спросил только:

— Ты будешь рад и получить плату за свою помощь, верно?

— Да, господин. — Соклей не стал отрицать очевидное.

— Ты ее получишь, — сказал Антандр. — Нет, вы наверняка не занимаетесь перевозкой зерна. Какой еще груз есть у вас на борту?

— Родосские благовония, косский шелк, ариосское вино с Хиоса, папирус и чернила… и птенцы павлина, — перечислил Соклей.

— Что? Какой товар ты назвал последним? — Антандр не разобрал малознакомое слово.

— Птенцы павлина, — повторил Соклей. — Взрослых пав и павлина мы уже продали, почти всех — в Таренте.

— Я не могу позволить грязным тарентцам обойти Сиракузы! — воскликнул Антандр. — Теперь у нас есть множество мелкого гороха, чтобы кормить птиц… Вполне достаточно, чтобы накормить кого угодно. Как только сюда вошел флот, мы разом превратились из голодающих в жиреющих. Что ты хочешь за птенцов? И сколько их у тебя?

— У нас осталось семь штук, господин. — Соклей бросил взгляд на Менедема.

Прочитав по губам ответ двоюродного брата, он не присвистнул от удивления.

Да уж, Менедем никогда ничего не делал наполовину. Но Соклея уже и самого захватил азарт этой игры.

— Мы хотим три мины за птенца, — спокойно сказал он.

Распорядитель, судя по всему, был в ужасе. И Соклей его прекрасно понимал.

— Я возьму всех, — заявил Антандр. — К воронам… Нет, к павлинам — всех тарентцев! И как только подвернется удобный случай, я пошлю одного птенца моему младшему брату в Африку.

— Ага! — Странно обрадовавшись, что он наконец узнал ответ на загадку, Соклей забыл про огорчение распорядителя. — Так вот, значит, что затевал Агафокл! Он идет вдоль северного берега Сицилии, верно?

— Верно, — кивнул Антандр. — До сих пор в этой войне все сражения велись на Сицилии. Но брат решил, что пора карфагенцам увидеть, на что похожа война, когда она идет среди их пшеничных полей и оливковых рощ. Ведь до сих пор никто еще никогда не вторгался на земли Карфагена.

— Надеюсь, он хорошенько им всыплет! — сказал Менедем.

Соклей подумал то же самое. Македонские генералы, наводнившие земли Восточной Эллады, были сущим бедствием. Но варвары, совершающие набеги на Великую Элладу, казались куда хуже.

Мгновение спустя Соклей задался вопросом — а почему так? Что могли сделать карфагенцы в Сиракузах такого, чего одни эллины уже не делали с другими эллинами? Подобная постановка вопроса поразила его — то был не комплимент Карфагену, но осуждение нападающих друг на друга эллинов.

Антандр велел распорядителю:

— Проводи их в сокровищницу. Заплати им за зерно и за птиц.

— Да, господин, — ответил тот.

Судя по его виду, он бы еще кое-что добавил, если бы осмелился.

— Пойдемте со мной, о почтеннейшие, — проговорил он, повернувшись к Соклею и Менедему, таким тоном, словно сильно сомневался, что они и впрямь достойны почтения.

* * *

«Неужели все и впрямь окажется так просто? — гадал Соклей, следуя за распорядителем из помещения, которое именовалось бы тронным залом, если бы Агафокл называл себя царем. — Неужели Антандр действительно заплатит нам за зерно и за павлинов и с миром отпустит? Что-то все это кажется мне подозрительным».

Вид сокровищницы его не успокоил. Ортигия была настоящей крепостью. А правители Сиракуз хранили свое серебро и золото в крепости внутри крепости, за массивными каменными стенами. Ворота в этих стенах были совсем узенькие и охранялись целыми фалангами воинов: некоторые из них были эллинами, другие — италийцами и кельтами. Соклей попытался представить, что сделали бы эти воины, если бы они с Менедемом приблизились к ним не в компании распорядителя. Воображение ему отказало, однако это не слишком огорчило Соклея.

Так или иначе, распорядитель, каковы бы ни были его тайные мысли, не осмелился ослушаться Антандра. Хранитель сокровищницы, с которым он поговорил, выглядел удивленным, но не задал никаких вопросов. Интересно, сколько бы протянул в Сиракузах человек, задающий вопросы? Соклей не смог бы оценить это с помощью водяных часов, но тем не менее знал ответ: недолго.

Вместо того чтобы задавать опасные вопросы, хранитель начал выносить кожаные мешки. Приподняв один из них, Соклей спросил:

— Мина?

Хранитель молча кивнул и вернулся в сокровищницу, чтобы принести еще серебра. К тому времени как он закончил, на широком каменном прилавке, отделявшем его от двух родосцев, высилась целая гора мешков.

Менедем серьезно проговорил:

— Мы только что получили большую прибыль.

— Так и есть, — сказал Соклей. — Я хочу пересчитать драхмы хотя бы в нескольких мешках.

Присвоить одну двенадцатую часть денег, а может, даже одну десятую в сокровищнице было бы нетрудно. Хранитель не предложил родосцам весов, чтобы взвесить серебро, и, судя по всему, не сделал этого сам.

Предложение Соклея он встретил молчанием — холодным, словно снег. Вообще-то большинство родосцев не очень представляли себе, как этот самый снег выглядит, поскольку он почти никогда не выпадал на их острове. По крайней мере, такого ни разу не случалось на памяти не только самого Соклея, но и его отца. Правда, самому Соклею доводилось видеть снег во время суровых зим в Афинах.

— Думаю, все в порядке, — быстро проговорил Менедем.

— Но… — Соклей был из тех, кто любит разложить все по полочкам, чтобы потом не сомневаться, где что лежит.

— Я сказал — все в порядке! — громче повторил Менедем, как будто пытался докричаться до Антандра. Его голос эхом отдался от каменных стен и потолка сокровищницы.

Это эхо моментально заставило Соклея вспомнить, где он находится. Оно также напомнило ему о недавних размышлениях — что случается с жителями Сиракуз, которые задают вопросы? За этой мыслью вполне логично последовала другая: а что станется с чужестранцем, который осмеливается задавать вопросы в Сиракузах?

Соклей решил, что ему не очень хочется узнать ответ на последний вопрос.

— Что ж, я тоже полагаю, что все в порядке, — сказал он, улыбаясь (как он надеялся) не слишком глуповатой улыбкой.

Вздох облегчения Менедема был достаточно громким, чтобы пробудить новое эхо. Распорядитель и хранитель сокровищницы заметно успокоились.

Менедем попросил:

— А не дадите ли вы нам два больших кожаных мешка и пару стражников, чтобы забрать деньги на «Афродиту»? Тут уйма серебра, это поймут все жители Ортигии.

Распорядитель заколебался, и Соклей добавил:

— Если не возражаете, стражники могли бы подняться вместе с нами на акатос, чтобы забрать птенцов павлина и клетки для Антандра.

— Хорошо, — кивнул распорядитель. — Это имеет смысл.

Соклею захотелось закричать от радости. С тех пор как он впервые услышал павлиний вопль в Великой гавани Родоса, павлины лежали на его плечах не менее тяжким грузом, чем мир лежал на плечах Атланта. А теперь, проведя с птицами весну и большую часть лета, он наконец от них освободится. Соклей даже не осознавал, насколько тяжко ему приходилось, пока перед ним не замаячила перспектива избавления от ноши.

И он вздохнул с облегчением, когда стражники, которых призвал распорядитель, оказались эллинами. Если бы им выделили для эскорта пару высоких могучих кельтов, Соклей бы забеспокоился, что они могут напасть на них с Менедемом. Конечно, среди эллинов тоже попадались нечистые на руку и воинственные, но Соклей предпочитал об этом не думать.

— Сколько у вас тут денег? — с интересом спросил один из стражников.

— Столько, сколько захотел нам дать Антандр, — ответил Менедем, прежде чем Соклей успел придумать ответ на столь многозначительный вопрос.

Соклей восхитился находчивостью двоюродного брата.

* * *

Неизвестно, откуда гребцы с лодки «Афродиты» раздобыли кувшин вина, но когда они переправляли сиракузских воинов через узкий канал к торговой галере, стоявшей на якоре в Маленькой гавани, они гребли так, словно впервые в жизни взялись за весла. Соклею было за них стыдно. Менедем же явно чувствовал себя униженным. Он не мог даже наорать на своих людей, не уронив их еще больше в глазах сиракузцев. Поэтому Менедем только ругался вполголоса, когда они причаливали к «Афродите».

Раздражение Соклея рассеялось, как только моряки погрузили клетки с птенцами павлина в лодку. Он даже швырнул каждому сиракузскому стражнику по драхме, больше из сочувствия, что им придется иметь дело с этими птицами, чем в качестве вознаграждения за то, что они благополучно доставили его и Менедема на акатос.

— Премного благодарны, почтеннейшие, — сказал один из воинов. Второй улыбнулся и помахал рукой.

Команда лодки повезла стражников обратно к Ортигии. Канал между главным островом и небольшим островком был достаточно узок, чтобы по пути не случилось никакой беды.

Когда команда вернулась — все еще гребя кто в лес кто по дрова, — Соклей сказал:

— Хорошо, что им не пришлось выполнять более сложную задачу.

— И что же в этом хорошего? — прорычал Менедем.

А потом завопил на людей в лодке:

— Вы, идиоты! Совсем распустились, поганцы! Мне плевать, чем вы занимаетесь в свободное время, но работать вы должны как следует! Вы, заслуживающие кнута негодяи! Вообще-то я и сам люблю отведать хорошего вина! Но вы не имеете никакого права — никакого, к воронам, права — напиваться, зная, что очень скоро вам, возможно, предстоит важная работа. А теперь представьте: если бы вдруг нам с Соклеем пришлось бежать с Ортигии, спасая свои жизни. Смогли бы вы вывезти нас оттуда целыми и невредимыми? Да ничего подобного!

Гребцы улыбались широкими, пьяными, умиротворяющими улыбками, словно нашкодившие псы, рассердившие вожака стаи.

Один из гребцов сказал:

— Прости, шкипер. Затмение нас просто ошарашило, ну начисто! И ведь все закончилось хорошо, так стоит ли ругаться?

Его улыбка стала еще шире и глупее.

Соклей подумал, что в словах парня есть резон, но его двоюродный брат считал иначе:

— Какое там хорошо, да проклянут тебя боги!

Голос Менедема сделался громче и стал таким пронзительным, что Соклей заткнул пальцем ухо.

— Ты, широкозадый простак, ты хоть понимаешь, что выставил наше судно на посмешище? Никто не смеет этого делать — никто, ты слышишь меня?

Его слышала половина Сиракуз. Он так вопил, что Соклей не удивился бы, если бы и Агафокл с северного берега Сицилии тоже услышал бы капитана «Афродиты». Соклей попытался вспомнить, когда в последний раз видел Менедема таким взбешенным, но не смог.

«Уже давно никто не выставлял его при подчиненных в плохом свете», — подумал Соклей.

Имейся у пьяных моряков хвосты, они бы наверняка ими завиляли.

— Да, шкипер, — сказал тот из гребцов, который еще способен был говорить. — Нам очень жаль, шкипер… Ведь правда, парни?

Все серьезно закивали.

Но Менедем остался неумолимым, как эриния.

— Жаль? Вы еще не знаете, что такое — «жаль»! — Он повернулся к Соклею. — Вычти из жалованья у каждого из этих ублюдков трехдневную плату!

— Трехдневную? — переспросил Соклей тихо. — А это будет не многовато?

— Ради всех богов, нет! — Менедем и не подумал понизить голос. — За один день — за то, что они напились, когда должны были работать. И еще за два — чтобы этим ослам впредь не повадно было.

Но вместо того чтобы роптать, гребцы приняли такой вид, как будто пожертвовали удержанное из их жалованья серебро вместо козленка в качестве искупления грехов. Соклей решил, что в столь великом раскаянии тоже виновато вино.

— Этого никогда больше не повторится, шкипер, — заверил говорун. — Никогда!

По его щеке покатилась слеза.

Соклей подтолкнул Менедема локтем и краешком рта сказал:

— Хватит.

Он гадал: послушает ли его двоюродный брат, или же гнев Менедема, как гнев Ахиллеса в «Илиаде», окажется настолько велик и глубок, что лишит его здравого смысла. На какое-то мгновение он испугался, что Менедем превратился в одержимого. Но тот наконец ворчливо сказал:

— Очень хорошо. Ступайте на борт, вы, олухи.

Пьяные моряки, суетливо взобравшись на судно, поспешно убрались подальше от капитана.

Соклею на ум пришло еще одно сравнение из Гомера.

— Каково это — ощущать себя Зевсом, владыкой богов и людей? — тихо спросил он.

Менедем засмеялся.

— Если хочешь знать — неплохо. Очень даже неплохо.

— Я тебе верю, — ответил Соклей. — Нечасто видишь, чтобы кто-нибудь вот так нагонял на людей страху.

— Капитану нужно уметь время от времени это делать, — серьезно пояснил Менедем. — Если люди не будут знать, что обязаны слушаться, если это не укоренится глубоко в их душах, ты не заставишь их выкладываться изо всех сил. А иногда это бывает надо — например, когда за тобой гонится триера.

— Допустим, — сказал Соклей. — Но разве не лучше было бы, если бы они слушались капитана из любви и уважения? Как сказал божественный Платон, армия любовников могла бы завоевать весь мир.

Его двоюродный брат фыркнул.

— Сомневаюсь, что так было бы лучше. Попытайся заставить твоих гребцов тебя полюбить, и они решат, что ты просто тряпка.

Соклей вздохнул.

В словах Менедема звенела суровая, чистая правда — звенела, как серебряные монеты, падающие на каменный прилавок. А что касается армии любовников… Воины Филиппа, отца Александра Великого, перебили фиванский Священный отряд, составленный из любовников и возлюбленных, перебили всех до последнего человека, после чего Александр пошел и завоевал мир без них. Платон не дожил до того, чтобы увидеть это. «Интересно, — подумал Соклей, — что бы он на этот счет сказал? Скорее всего, ничего хорошего».

Платон явился сюда, на Сиракузы, чтобы попытаться воспитать философа из никчемного сына тирана Дионисия. Это ему тоже не удалось. Соклей снова вздохнул. Людей, похоже, труднее изменить, чем того бы хотелось любовникам мудрости.

Увидев, что капитан крутобокого корабля перебросил рею с одной стороны на другую, меняя галс, Менедем заговорил о другом:

— Теперь осталось лишь провернуть тут еще кое-какие дела, а потом доставить заработанное серебро домой. Даже мой отец не станет тогда особо жаловаться.

— Путь обратно будет короче, чем путь сюда. Во всяком случае, должен быть короче, — отозвался Соклей. — Нам не придется останавливаться в стольких портах.

Он деликатно покашлял.

— И нам лучше не останавливаться в Таренте, верно?

— А почему бы и нет! — воскликнул Менедем. — Мы можем снова посетить Кротон, а потом двинуться через залив к Каллиполю. Старый тарентец — как там его имя? — и не услышит о нас до тех пор, пока мы оттуда не исчезнем.

— Это ты надеешься, что Гилипп о нас не услышит, — заметил Соклей. — Послушай, неужели Филлис стоит того?

— Тогда я думал, что стоит, — пожав плечами, ответил Менедем. — А теперь уже поздновато беспокоиться об этом, как ты считаешь?

— Да уж. — Однако тон Соклея вовсе не был снисходительно-насмешливым. — Когда же ты наконец вырастешь?

Менедем ухмыльнулся брату.

— Не скоро, надеюсь.

ГЛАВА 11

Менедем сидел в таверне недалеко от Маленькой гавани и пил самое лучшее вино: то, за которое ему не пришлось платить. Даже сейчас, спустя полмесяца после прибытия в Сиракузы флота с зерном, моряки этого флота редко сами покупали себе выпивку. Раньше полис голодал, а теперь хлеба у него имелось с избытком.

Менедем гадал — на сколько еще хватит благодарности местных жителей. Он считал, что выражение признательности несколько затянулось.

Однако Менедем вполне мог бы пить бесплатное вино, даже если бы не привез зерно на Сиракузы. Как и во многих других винных погребках, в этом морякам и торговцам подносили вино местного урожая, если те рассказывали новости — чтобы привлекать в заведение посетителей. И бесконечные рассказы Менедема о войне генералов Александра могли позволить ему пьянствовать сколько душе угодно.

Он как раз собирался продолжить повествование о том, как племянник отрекся от своего дяди, Антигона, когда в таверну влетел задыхающийся сиракузец и выдохнул:

— Они высадились! Они сожгли свои корабли! — Он огляделся по сторонам и тревожно спросил: — Я ведь первый?

— Ты первый, — успокоил его хозяин заведения, протягивая парню большую чашу вина, в то время как таверна взорвалась тревожным говором.

— Кто высадился? — спросил Менедем.

— Эйя, Агафокл высадился, конечно! Недалеко от Карфагена, — ответил сиракузец.

Менедем хотел было спросить: «Откуда ты знаешь?», но понял, что такой вопрос скорее приличествовал бы его двоюродному брату. Прежде чем вопрос все-таки сорвался с его губ, вновь прибывший уже на него ответил:

— Знакомый моего дядюшки работает писцом в замке на Ортигии, и он принес Антандру записи о налогах как раз в тот момент, когда вошел посланец.

— А-а-ах, — пронеслось по таверне.

Люди кивали, признавая, что источник информации действительно солидный. Хотя Соклей, решил Менедем, вряд ли разделил бы мнение большинства здесь присутствующих.

Тут Менедему в голову пришел еще один вопрос — и снова кто-то его опередил:

— Сожгли свои корабли, ты сказал?

— Верно! — кивнул парень, явившийся с новостями. — Отсюда до Африки Агафокл добирался шесть дней — долгий, медленный путь вдоль северного побережья нашего острова… К тому же они двигались еще медленнее из-за неблагоприятных ветров. Наши корабли уже подошли близко к суше, когда заметили совсем рядом карфагенский флот — и карфагенцы тоже заметили наших.

Этот парень умел рассказывать истории! Менедем невольно подался к нему — как и половина посетителей таверны.

— И что же случилось потом? — выдохнул кто-то.

— Ну, карфагенцы выказали огромную силу духа: гребли так, что их сердца в любой миг могли разорваться, — сказал сиракузец. Он протянул чашу хозяину, и тот без единого слова протеста наполнил ее до краев. Отхлебнув, рассказчик продолжил: — Они подошли так близко, что с их передовых судов начали стрелять. Как раз перед тем как наш флот пристал к берегу, стрелы долетали до задних мачт кораблей Агафокла.

— Из-за затмения наши, должно быть, уже подумали, что все их надежды пошли прахом, — заметил хозяин таверны.

Люди не переставали обсуждать это жуткое событие, хотя со времени солнечного затмения прошло уже две недели.

Но человек, который принес новости, покачал головой.

— Знакомый моего дядюшки сказал, что Антандр спросил об этом гонца. Но, оказывается, Агафокл истолковал знамение так: оно предрекает беды врагу, потому что случилось после отплытия нашего флота. Он сказал, что затмение предвещало бы беду нам, если бы случилось перед отплытием.

Менедем подумал — что бы сказал на этот счет жрец Аполлона-Фобоса? Однако люди вроде Агафокла не станут интересоваться мнением жреца, но сами используют все самым выгодным для себя образом.

Однако местный все еще не ответил на вопрос, и Менедем задал его снова:

— Что же случилось с кораблями Агафокла?

— Ну, мы утерли карфагенцам нос в стрельбе, потому что на борту наших судов было больше людей. Это, помоему, и помогло нам высадиться, потому что варвары держались там, куда не долетали стрелы. Как только наши оказались на берегу, Агафокл собрал совет.

— В точности как Агамемнон под стенами Трои, — пробормотал кто-то.

— Он сказал, что, когда впередсмотрящие заметили карфагенцев, он как раз молился Деметре и Персефоне, богиням — покровительницам Сицилии, — продолжал местный. — Агафокл сказал, что пообещал богиням сжечь, принеся им в жертву целый флот, если они помогут сиракузцам целыми и невредимыми высадиться на берег. И богини выполнили его просьбу, поэтому Агафокл лично запалил флагманский корабль, и все остальные капитаны подожгли факелами свои корабли. Трубачи заиграли сигнал к битве, зазвучали воинственные кличи, и все молились, чтобы их не оставила удача.

«И теперь они не смогут вернуться на Сицилию; во всяком случае, это будет нелегко, — подумал Менедем. — Если сиракузцы не победят, то все они погибнут, причем самой медленной и ужасной смертью, какую только смогут придумать для них карфагенцы. И сожжение флота должно напоминать им об этом. Агафокл явно знает, как заставить своих людей делать то, чего он от них хочет».

Человек с короткой седой бородкой спросил:

— А как сюда попал посланец Агафокла, если тот сжег все корабли?

Такой вопрос мог бы придумать педантичный Соклей.

— На захваченной рыбацкой лодке, — ответил доставивший новости парень.

У него имелись ответы на все вопросы. Были эти вопросы правдивы или нет, Менедем не мог сказать, но они были правдоподобны.

Скоро стало ясно, что жители Сиракуз куда больше интересовались тем, что делает Агафокл, чем тем, что делают генералы на востоке.

О генералах, возможно, было очень интересно послушать, но их свары не затрагивали лично сиракузцев. Никто не являлся в Сиракузы с востока, чтобы их покорить, с тех пор как сотню лет назад это сделали афиняне. А вот война с Карфагеном была вопросом жизни и смерти, свободы или рабства. Карфагенская армия стояла за стенами города. Если она когда-нибудь ворвется в Сиракузы…

Менедем не сожалел, что скоро уплывает.

Он схватил пару оливок из красной глиняной чаши, стоявшей на прилавке перед хозяином таверны. Тот не потребовал платы, и Менедем тут же понял почему: он в жизни не пробовал таких солонущих оливок.

Добавочные порции вина, проданные хозяином благодаря жажде, которую они вызывали, должны были сторицей возместить несколько халков — такова была стоимость оливок. К счастью, чаша Менедема была пуста лишь наполовину. Он осушил ее залпом, ибо в глотке у него пересохло, как в пустыне, и оставил таверну, чтобы двинуться в гавань, лежавшую неподалеку отсюда.

Когда он вернулся к «Афродите», то увидел, что ее лодка только что отвалила от Ортигии. Движения гребцов были удивительно совершенны и слаженны, просто посмотреть приятно.

Соклей сидел у кормы.

— У меня есть новости! — крикнул он, увидев Менедема. — Агафокл высадился в Африке!

Это и впрямь оказалось новостью для большинства моряков на борту торговой галеры, и они разразились удивленными восклицаниями.

Но Менедем только ухмыльнулся и ответил:

— Да, и, едва высадившись, сжег все свои корабли.

Моряки снова разразились криками, на этот раз еще громче. Соклей заморгал.

— Откуда ты знаешь? — спросил он. — Я и сам об этом только что услышал.

— Я попусту тратил время в таверне, как ты это называешь, — сказал Менедем, когда его двоюродный брат и гребцы взошли с лодки на борт акатоса. — В таверну явился некий парень с Ортигии, он просто дымился от желания все рассказать и заработал бесплатное вино, выпуская этот дым.

— А… — Соклей невольно представил надутый дымом свиной мочевой пузырь, который вдруг прокололи.

Потом щелкнул пальцами, явно о чем-то вспомнив, и просиял.

— А у меня есть и другие новости!

— Расскажи, о почтеннейший, — попросил Менедем. — Наверняка я еще не слышал всего.

— Самое главное ты уже знаешь, — с несчастным видом признал Соклей. — Но я ухитрился продать весь папирус и чернила, которые у нас оставались, и выручил за них хорошие деньги.

— Правда? — Менедем хлопнул брата по спине, довольный, что может воздать ему по заслугам. — Значит, ты был прав в своих расчетах.

Соклей кивнул.

— Из-за войны с Карфагеном в архиве Агафокла почти закончился папирус. Они царапают чернилами на старых простынях и пишут на досках и глиняных черепках, как это делалось в старые времена. Один из главных писцов даже поцеловал меня, когда я сказал, сколько у нас имеется папируса и чернил.

— Он, наверное, был очень возбужден, — пробормотал Менедем.

Соклей снова кивнул. И только мгновение позже сердито уставился на двоюродного брата.

В ранней юности красавец Менедем не имел недостатка в обожателях из числа более старших и от души наслаждался ролью сокрушителя сердец. Соклей же красотой не блистал — долговязый, тощий, угловатый, с торчащими локтями и коленками и с заостренным носом. Поэтому, насколько было известно Менедему, никто не беспокоил его двоюродного брата домогательствами — ни на Родосе, ни позже в Афинах.

Менедем решил, что самое время сменить тему разговора:

— И сколько именно ты заработал?

Соклей назвал сумму.

Менедем присвистнул и снова хлопнул его по спине.

— Это не слишком много, если сравнивать с тем, что мы заработали на перевозке зерна и на продаже последних павлинов, — заметил Соклей. — Но это куда больше, чем мы получили бы в Афинах. Туда все везут папирус и чернила.

— Поэтому цены там невысокие, — сказал Менедем. — И значит, теперь по дороге на Родос нам придется сделать одной остановкой меньше.

— А что плохого в том, чтобы остановиться в Афинах? — спросил Соклей. — Мне там очень даже нравится.

— Мне там тоже очень нравится, — ответил Менедем. — Но мы далеко от дома, и сезон мореплавания подходит к концу: осталось меньше месяца до равноденствия. Когда дни делаются короче, все кажется сумрачным: ты уже не можешь различить ориентиров на суше там, где они должны быть. И в придачу в любой момент может разразиться шторм. Зачем лишний раз рисковать?

— Хорошо. — Соклей воздел руки вверх. — Если все перечисленное заставляет тебя осторожничать, для меня это тоже звучит вполне убедительно.

Прежде чем Менедем успел ответить, Соклей добавил:

— Однако бьюсь об заклад: имейся в Афинах у тебя женщина, ты бы там обязательно остановился, чьей бы женой она ни была.

— Я бы все-таки сделал исключение, если бы она была твоей женой, — заявил Менедем.

Соклей отвесил брату иронический поклон и, когда Менедем вернул его, задумался: и впрямь бы тот так поступил или нет?

* * *

За время пребывания в Сиракузах Соклей не очень хорошо изучил этот полис. Здесь нельзя было взобраться на стену и обойти город, не рискуя получить стрелу под ребра. Не мог он тут и совершить прогулку по окрестностям, чтобы осмотреть сельскую местность, как сделал, будучи в Помпеях: уже в следующий миг после вылазки он бы оказался внутри карфагенского загона для рабов.

«Интересно, когда я снова вернусь на Сицилию? — подумал он. — Да и будет ли у меня возможность побывать тут еще один раз!»

Он пожал плечами. Никому не дано знать будущего.

Менедем стоял на корме «Афродиты», сжимая рукояти рулевых весел. Он кивнул Диоклею со словами:

— Задай ритм гребцам.

— Слушаюсь, шкипер.

Келевст ударил колотушкой в бронзовый квадрат. Торговая галера отчалила, и вновь над водой разносилось:

— Риппапай! Риппапай!

Когда «Афродита» покидала Маленькую гавань, Менедем для большего шика посадил на весла всех своих людей. Гребцами сегодня можно было гордиться — их весла взлетали и падали, движения были четкими и безупречно слаженными.

«Конечно, — подумал Соклей, — мы сейчас движемся всего лишь со скоростью неторопливо идущего человека; никакого сравнения с тем, как мы спасались от римской триеры — или когда повернулись и ринулись к ней! Вот это было приключение!»

Потом он слегка расстроился, поскольку был вынужден признать: «Я буду рассказывать эту историю про триеру до скончания дней своих и каждый раз буду представлять себя в рассказах все большим героем».

Соклея ужасно раздражали пожилые люди, ровесники его отца, которые во время симпосиев нагоняли на всех скуку рассказами о своей безрассудной юности, но сейчас он внезапно понял, как они дошли до жизни такой.

«Историку положено вникать в причины явлений», — сказал он себе, но тут же покачал головой. В такие причины он предпочел бы не вникать.

Когда Сиракузы почти скрылись из виду, Менедем снял с весел половину гребцов. Судно скользило от сицилийского берега к италийскому материку. Дельфины выпрыгивали из воды; крачки ныряли в море, причем некоторые — всего в нескольких локтях от «Афродиты». Одна птица вынырнула с рыбой в клюве.

— Твое путешествие домой будет легким, — окликнул Менедем Соклея с кормы. — Нет больше павлинов, за которыми надо следить!

— Я никогда не утешусь в разлуке с ними, — отозвался Соклей.

На этот раз засмеялся не только Менедем, но и половина моряков. Аристид, впередсмотрящий, заметил:

— Бак все еще воняет птичьим пометом.

— Ты прав, — согласился Соклей. — И наверное, пройдет еще какое-то время, прежде чем запах выветрится.

— Хорошо тебе говорить, — мрачно изрек Аристид. — Теперь, когда больше не надо опасаться павлинов, ты можешь пойти на судне куда угодно. А я большую часть времени торчу здесь.

«Можешь пойти куда угодно».

Аристид сказал это с иронией, и именно так Соклей воспринял его слова. Они ведь, ясное дело, не на суше. «Афродита» — небольшое судно: она имела всего сорок пять локтей в длину и едва ли семь локтей в ширину в самом широком месте. С точки зрения того, кто привык гулять по городу или бродить по полям, места для прогулок здесь совсем немного. Однако у моряков куда более скромные понятия о том, что такое «простор».

И, словно бы в подтверждение слов Аристида, Соклей вернулся на ют, очутившись, по масштабам «Афродиты», от вонючего бака так далеко, как далеки были Афины от Родоса.

— Что у нас осталось из товаров, чтобы распродать по пути домой? — спросил Менедем.

— Вино, — ответил Соклей. — Немного благовоний. Мне бы хотелось избавиться от них, если подвернется случай, — было бы стыдно возвращаться на Родос с товаром, который мы вывезли оттуда. И еще у нас есть немного шелка.

Он вздохнул.

Менедем снял руку с рулевого весла, чтобы ткнуть его под ребра.

— Я знаю, о ком ты думаешь. Об этой медноволосой кельтской девушке, с которой ты любился в Таренте.

У Соклея побагровели уши: он и в самом деле сейчас вспомнил о Майбии, облаченной в косский шелк (и, чего уж греха таить, о Майбии, не облаченной в этот шелк).

— Ну и что с того? — грубо спросил он.

— Ничего, все нормально. — Как всегда, когда разговор касался женщин, Менедем начинал говорить отвратительно жизнерадостным тоном. — Я и сам много думаю о красотках.

— Если бы ты хоть изредка думал наперед… — начал Соклей.

— Это уничтожило бы половину веселья и испортило бы все удовольствие! — ответил его двоюродный брат.

— Я смотрю на это по-другому, — пожал плечами Соклей.

— Знаю.

Менедем наклонился к нему и тихо спросил:

— Так сколько же именно серебра мы везем? Во имя богов, только говори тихо, не ори на весь корабль. Лучше не вводить моряков в искушение.

Соклей почти шепотом назвал сумму.

Менедем присвистнул.

— Это даже больше, чем я думал. Почти достаточно для балласта.

— Для судна такого размера? — Соклей серьезно прикинул в уме, потом покачал головой. — Не глупи.

— М-м, наверное, ты прав. — Судя по сосредоточенному выражению лица Менедема, тот тоже занимался такими подсчетами. — Но вот что я тебе скажу: мой отец никак не ожидает, что мы привезем столько серебра. И я ткну ему в нос это серебро, еще как.

— Зачем? — удивился Соклей. — Дядя Филодем будет рад, что ты вернулся домой целым и невредимым, и он обрадуется прибыли. Разве этого недостаточно?

— Клянусь Зевсом, нет! — Голос Менедема дрожал от возбуждения. — Всякий раз с тех пор, как я начал учиться ходить и останавливался, чтобы напрудить на полу, он только и делал, что твердил и твердил о том, какой он великий торговец и как я не оправдываю его надежд. Вот и посмотрим, что он скажет теперь!

— Лично я выхожу в море вовсе не для того, чтобы перещеголять своего отца, — сказал Соклей.

— Ты — тойкарх. Я — капитан, — холодно и твердо ответил Менедем, разом растеряв всю свою горячность. А затем продолжил: — И вообще, у вас все иначе. Дядя Лисистрат не распекает тебя все время, выискивая в сыне недостатки. И вы с ним неплохо ладите, в отличие от нас с отцом. Это не только мое мнение, все так считают.

— Пожалуй, так оно и есть, — признал Соклей. — Мы с отцом действительно неплохо ладим друг с другом.

— Вы так же впору друг другу, как нога и растоптанная сандалия, и ты это знаешь, — заявил Менедем. — Вы двое идеально подходите друг другу. Ты небось и не подозреваешь, как я тебе завидую?

— Мне это даже и в голову не приходило. — Соклей изучал двоюродного брата с жадным любопытством маленького мальчика, увидевшего, как из-под коры внезапно появилась ящерица. — Я считаюсь скрытным человеком, но выясняется, что ты хранил свой секрет годами. Почти целую вечность.

Судя по выражению лица Менедема, тот жалел, что заговорил об этом сейчас.

— И я не особо страдаю, что мне каждый год приходится проводить столько времени вдали от Родоса, — заключил он.

— Да уж вижу, — рассудительно проговорил Соклей.

Он положил руку Менедему на плечо.

— Мы не так уж скоро вернемся назад. В море никогда ничего не происходит быстро. Даже когда мы дрались с римской триерой, время текло медленно, как во сне.

— Только не для меня, — ответил Менедем. — Для меня все случилось очень быстро. Мне нужно было точно уловить момент, когда потянуть за рулевое весло, и это как будто заняло единственное биение сердца. Самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал, — это когда корпус нашего судна прошел по веслам этих грязных ублюдков!

— Даже не мечтай, что я буду с тобой спорить, — заявил Соклей. — Этот звук означал, что мы сохраним свою свободу, а что может быть прекрасней? — Он указал вперед. — Вон мыс Левкотера, а мыс Геракла чуть восточней.

— Знаю, мой дорогой. Я уже не раз видел их раньше. — Теперь Менедем говорил ядовито, может, потому что только что приоткрыл Соклею душу и теперь в этом раскаивался. — Однако я не буду немедленно менять курс.

— И правильно сделаешь, — согласился Соклей. — Что доказывает мой постулат: в море никогда ничего не происходит слишком быстро.

Менедем показал брату язык, и они оба рассмеялись.

Легко смеяться, когда остаешься с прибылью, когда плывешь прочь от опасных мест, а не к ним и когда — во всяком случае, так считал Соклей — возвращаешься домой.

* * *

— Думаю, на сегодня все, — сказал Менедем, когда «Афродита» встала у пристани в гавани Кротона.

— Я тоже так думаю, шкипер, — кивнул Диоклей. — Стой! — громко крикнул он, и гребцы сложили весла.

Два моряка швырнули канаты людям на пристани, и те быстро пришвартовали торговую галеру.

— Вы вроде бы уже были здесь этим летом, не так ли? — окликнул Менедема один из портовых рабочих.

— Верно, — подтвердил капитан «Афродиты». — Мы ходили к восточному берегу Италии, а потом — в Сиракузы вместе с флотом, который доставил туда зерно из Регия. Ты слыхал, что Агафокл высадился недалеко от Карфагена?

— Еще бы, — ответил рабочий. — Это требовало столько храбрости, что будьте-нате!

Соклей спросил с носа галеры:

— А ты знаешь, что случилось, когда римский флот напал на Помпеи? Мы были там и чуть не попали им в лапы.

— Ничего хорошего не случилось, по крайней мере, насколько я слышал, — ответил кротонец.

Несколько моряков хлопнули в ладоши с мрачным удовлетворением.

— Моряки и воины с судов рассыпались по округе, чтобы заняться грабежом, — продолжал рабочий, — а народ из всех ближайших городов — не только из Помпей, но и из Нолы, Новкерии и Акхеррхая — собрался и отогнал их обратно к кораблям. Римляне понесли большие потери.

Моряки снова захлопали в ладоши, некоторые издали радостные возгласы.

— Кое-кто говорит, — добавил местный, — что один римский корабль был покорежен торговым судном, но на эту байку меня не купишь.

— На твоем месте я бы тоже на такое не купился, — ответил Менедем серьезно.

Моряки «Афродиты» издевательски заухмылялись и прикрыли рты руками, чтобы не рассмеяться в открытую.

Рабочий с любопытством на них посмотрел, но поскольку никто из них не сказал ни слова, он пожал плечами и уже развернулся, чтобы уйти.

Однако в этот момент Соклей спросил:

— А случаем не знаешь, как почтеннейшему Гиппаринию понравились птенцы павлина?

— Так вы — те самые парни! — Кротонец возбужденно щелкнул пальцами. — Я так и думал, что это вы, но не был уверен. Вы знаете, что тут случилось? Знаете?

— Если бы мы знали, разве мы бы спрашивали? — Менедем был просто олицетворением благоразумия.

— И верно, откуда вам знать? Вы просто шайка грязных иноземцев, — выпалил кротонец.

Лицо Менедема вспыхнуло от гнева. Но не успел он высказаться, как местный продолжал:

— У Гиппариния была гончая — представляете, ее привезли сюда аж из самой Спарты, — и он гордился псом, словно родным сыном. Наверное, даже больше, потому что все его сыновья только и знают, что пить вино и трахаться. — Он помедлил. — О чем это я говорил?

— О птенцах павлина, — одновременно напомнили ему Менедем и Соклей.

— Ах, да! — Рабочий снова щелкнул пальцами. — Так вот, как я уже сказал, у него была гончая, славный пес по кличке Порыв.

«Гиппаринию, — подумал Менедем, — больше пристало бы иметь собаку по кличке Порядок».

— И этот Порыв, — продолжал кротонец, — как только увидел птенцов — так сразу и слопал одного, никто даже не успел крикнуть ему «фу!» или схватить пса. Вопли старого Гиппариния разносились по всему Кротону — от агоры до сторожевых башен на городской стене.

— Могу себе представить, — сказал Менедем. — Ничего страшного, его драгоценная гончая теперь стала еще драгоценней — она съела полторы мины серебра в один присест.

— Полторы мины? И только-то? — спросил местный.

— «И только-то»? — эхом отозвался Соклей, как будто не мог поверить своим ушам. — Ты шутишь?

— Да какие уж тут шутки, — ответил кротонец. — Гиппариний говорил, будто та несчастная маленькая птица стоила пять мин.

Менедем уже хотел рассказать парню, как Гиппариний попытался одурачить их при покупке птенцов, но тут Соклеем овладел приступ кашля, и он передумал.

Когда кротонец пренебрежительно отзывается о своем богатом соотечественнике — это одно дело, но чужеземцам лучше не ругать уважаемых граждан.

Еще немного поболтав, рабочий наконец ушел.

Соклей поспешил обратно на корму и взошел на ют.

— По-моему, нам нет никакого резона тут оставаться, — сказал он. — Гиппариний не был с нами особенно вежлив, когда мы виделись в последний раз. Теперь же благодаря проклятой собаке мы понравимся ему еще меньше.

— Да вдобавок мы еще выдали, сколько он на самом деле заплатил за птиц, — заметил Менедем.

— Да, и это тоже, — согласился Соклей. — Кроме того, мы уже продали тут все, что могли, еще в прошлый раз. Думаю, нам лучше завтра утром двинуться прямо к Каллиполю.

— Наверное, ты прав, — вздохнул Менедем. — Вот только ветер северный. Значит, придется лавировать или грести. В любом случае путь до залива займет два дня.

— Все было бы куда проще, если бы мы могли остановиться в Таренте, — заметил Соклей.

Менедем гневно посмотрел на него.

— Все было бы куда проще, если бы ты держал рот на замке. Мне уже осточертело об этом слышать!

Если бы Соклей продолжил развивать эту тему, Менедем задал бы ему по первое число, а потом бы догнал и еще добавил, но его брат только пожал плечами и сказал:

— Когда мы вернемся на Родос, мы оба будем рады отдохнуть друг друга некоторое время. — Он указал на север. — Ты можешь разобраться в тех облаках?

Рассмотрев облака, Менедем пожал плечами.

— Кто их знает. Сомневаюсь, что они грозят бедой. А ты как думаешь?

— Так же, — ответил Соклей. — Но я знаю, что у тебя нюх на погоду лучше.

Так оно и было, но на месте Соклея Менедем не признался бы в этом так небрежно, как и в некоторых других вещах. Он присмотрелся к ветру, пытаясь выведать его секреты.

— Думаю, мы попадем в дождь, если ветер не переменится. Но это будет всего лишь моросилка. До равноденствия штормов быть не должно.

— Вот и хорошо, — сказал Соклей. — Я надеялся услышать что-нибудь в этом роде. Теперь я спокоен, ты ведь у нас крупный специалист по погоде.

Менедем почувствовал гордость и гордился собой до тех пор, пока не вспомнил, как любит иронизировать его двоюродный брат.

* * *

Соклей проснулся перед рассветом. Небо на востоке только-только начало изменять цвет с серого на розовый, но не на ярко-красный.

Соклей слегка успокоился: ярко-красный рассвет стал бы предзнаменованием непогоды. Он посмотрел на северную часть небосклона. Теперь там было больше облаков, чем вчера, хотя и ненамного.

За его спиной Менедем сказал:

— Погода была бы мне больше по душе, если бы нам, скорее всего, не предстояло заночевать в море.

Соклей уставился на него.

— Я и не знал, что ты проснулся.

— Да, проснулся. — Менедем посмотрел через пирс на темную массу домов, лавочек и храмов, из которых состоял город Кротон.

— Боишься, как бы не появился Гиппариний с армией головорезов? — спросил Соклей.

— С армией головорезов и с гончей, отведавшей крови павлина. — Хотя Менедем произнес это легкомысленным тоном, но Соклей сомневался, что он шутит.

Поэтому его не удивило, что Менедем принялся трясти моряков, чтобы их разбудить.

— Давайте, ребята, — говорил он, — чем скорее мы выйдем в открытое море, тем лучше.

— Кто так сказал? — зевая, поинтересовался сонный моряк.

— Твой капитан, вот кто, — ответил Менедем.

— И твой тойкарх, — добавил Соклей, присовокупив свой обол к драхме авторитета двоюродного брата.

Диоклей сел на банке, на которой спал.

— И твой келевст, — сказал он.

Формально он был ниже чином, чем Соклей, но для моряков его слово имело больший вес.

«Афродита» благополучно покинула Кротон: Гиппариний так и не появился, ни один, ни в компании головорезов.

— Наилучшие прощальные пожелания городу — и пусть склюют вороны и Гиппариния, и его голодную гончую! — весело сказал Менедем.

Ветер продолжал менять направление: дул то с севера, то с северо-запада. При северо-западном ветре «Афродитой» было легко управлять, но всякий раз, как он менялся на северный, Менедему приходилось лавировать, прокладывая курс зигзагом, ловя ветер сперва с одной стороны, потом с другой. С натужными возгласами моряки перекидывали рей до тех пор, пока он не поворачивался на четверть румба и парус не наклонялся навстречу ветру. То была медленная работа, и вряд ли тут можно было говорить о точном курсе.

— Надеюсь, мы заметим Каллиполь, когда окажемся неподалеку, — сказал Соклей.

— Пока я веду судно на северо-восток, я где-нибудь да наткнусь на материк, — ответил Менедем. — А потом мы сможем пойти вдоль берега, пока не достигнем острова.

— Наверняка существует способ точнее находить путь в море, — заметил Соклей. — Другое дело, что он нам не известен.

— Если бы ты его знал, ты стал бы богачом на зависть Крезу. Все капитаны в мире купили бы у тебя эти сведения.

— Купили бы или попытались украсть. — Соклей указал на север. — Смотри, те облака надвигаются.

— Думаю, в конце концов они перестанут просто шляться вокруг да около, — грустно проговорил Менедем. — И когда они наконец закроют солнце, я вообще перестану толком понимать, куда же мы плывем. Вот еще один минус плавания в открытом море, откуда не видно земли.

— Во время последнего такого перехода мы чуть не потонули в шторм, — заметил Соклей. — Хотел бы я знать, не оскорбил ли ты невольно одного из богов.

Он сказал это шутя, и все равно Менедем сплюнул в подол туники, а Диоклей потер свое отводящее беду кольцо.

— Не следует говорить таких вещей, — пробормотал келевст достаточно громко, чтобы его услышал Соклей.

Вскоре начался дождь. Когда Соклей посмотрел туда, где, как он полагал, находится северо-восток, он не многое смог там разглядеть. Пожалуй, даже неплохо, что они сейчас далеко от земли: при такой плохой видимости ему вовсе не хотелось найти землю в самом неожиданном месте.

Менедема, должно быть, тревожили похожие мысли.

— Аристид, иди на нос! — велел он. — Ты ведь у нас самый зоркий.

— Хорошо, шкипер. Но вряд ли где-то рядом есть берег, — ответил моряк.

— Я тоже так не думаю. Но не хочу нарваться на неприятный сюрприз, — ответил Менедем. — Кроме того, ты сможешь присматривать за рыбачьими лодками и торговыми судами. В такую погоду на пути может внезапно появиться что угодно, и опомниться не успеешь.

Аристид кивнул.

— И то правда.

Он двинулся к баку.

Соклей сморгнул: дождь бил ему прямо в глаза. Он ничего не мог толком рассмотреть, и это навело его на мысль.

— А может, заодно также послать на нос еще кого-нибудь с лотом?

— Ты прав, это не помешает, — согласился Менедем и отдал необходимые распоряжения.

Грузило упало в море, и вскоре моряк, державший лот, крикнул:

— Нет дна на расстоянии ста локтей!

— Мы все еще на середине залива, — пробормотал Менедем. И крикнул; — Спасибо, Никодром!

Моряк помахал, чтобы показать, что слышал.

Дождь лил весь день. Со слегка намокшим парусом работать было легче, чем с сухим: вода пропитывала ткань, и ее уже не продувал насквозь ветер. Но сильно намокший парус становился слишком тяжелым, чтобы надуваться. Он почти безжизненно свисал с рея, словно выстиранное белье с ветви оливы.

Менедем посадил людей на весла, чтобы «Афродита» продолжала плыть.

— Определяешь курс по ветру? — спросил Соклей.

— А ничего другого мне сейчас и не остается, — ответил Менедем. — Если ветер будет продолжать дуть слева, а не прямо в лицо, мы не можем слишком сильно сбиться с курса.

— Звучит разумно, — сказал Соклей.

«Однако далеко не все, что звучит разумно, оказывается верным», — добавил он про себя и пожалел, что ему в голову пришла такая мысль.

Настоящий шторм так и не разразился. Волнение на море было небольшим, вот только все время шел дождь — раздражающий моросящий дождь, напоминавший о том, что сезон мореплавания вот-вот закончится. И впрямь пора было отправляться домой.

Темнота наступила раньше, чем ожидал Соклей. Дождь все лил и лил, отчего в ночи казалось еще неуютней и тоскливей, чем в сухую погоду.

— И как мы будем спать? — спросил Соклей.

— Завернись в гиматий, как египетская мумия, — сказал Менедем. — Укройся с головой, тогда не промокнешь.

— Да уж конечно — пока гиматий не промокнет насквозь, — ответил Соклей.

— К тому времени ты уже уснешь и ничего не заметишь, пока не настанет утро.

Менедем говорил в своей обычной манере — как будто у него имелись ответы на все вопросы.

А поскольку у Соклея своих ответов не было, он попытался последовать совету двоюродного брата. Некоторое время юноше казалось, что ему это удается: толстая шерсть гиматия неплохо отталкивала воду. Он как раз начал по-настоящему засыпать, когда заметил, что промок. Это разбудило Соклея, и он потратил немало времени, чтобы снова заснуть. В паре локтей от него храп Менедема легко заглушал шум дождя — что тоже отнюдь не способствовало отдыху.

* * *

Когда Соклей проснулся на следующее утро, все еще шел дождь. Соклей почувствовал, что почти задохнулся в мокрой шерсти, распутал плащ, сел и протер кулаками глаза, пытаясь убедить себя, что это просто кошмарный сон. Не преуспев в своих усилиях, он безропотно приготовился к долгому мокрому дню.

Менедем уже был на ногах.

— Привет, — улыбнулся он двоюродному брату. — Прекрасное утро, не правда ли?

— Ничего подобного!

Соклей часто был склонен ворчать перед завтраком. Скверная ночь и мокрая одежда не помогли ему излечиться от этой привычки.

Услышав пессимистичный ответ, Менедем улыбнулся еще шире.

— Зато подумай только, о почтеннейший, сегодня ты сможешь пить вино, не разбавляя его собственноручно водой!

В ответ на предложение Соклея сделать со своим вином то-то и то-то Менедем только расхохотался.

Вино, разбавленное водой из кувшина и дождевой водой, помогло Соклею согреться и примирило его с тем, что пришлось встать. Оливки оставались оливками, ели их под дождем или под ясным солнечным небом. Но сегодня Соклею пришлось проглотить свой хлеб в спешке, прежде чем тот успел намокнуть.

— Давайте, ребята, — окликнул Менедем команду. — Нам придется поработать больше, чем я ожидал, и это очень скверно, но если мы вовремя управимся, то сегодня ночью будем спать в тепле.

И он негромко добавил, обращаясь к Соклею:

— То есть если выйдем к материку вблизи от Каллиполя.

Большую часть дня Соклей провел в размышлениях — поймут ли они, что добрались до материка, прежде чем на него наскочат. Дождь продолжал хлестать, словно стояла середина зимы, а ведь еще даже не наступило равноденствие. Вскоре после полудня — во всяком случае, Соклей считал, что недавно миновал полдень, но он слишком устал, чтобы это уточнять, — в поле зрения появилась рыбацкая лодка.

Менедем заорал:

— Как отсюда попасть к Каллиполю?

— Думаю, это в ту сторону, — указал рыбак. — Но голову на отсечение я бы не дал… Раненько в этом году начались дожди!

— И то верно! — согласился Менедем. — Спасибо, друг. — Он повернулся к Соклею. — Если я не ошибся в расчетах еще больше, чем думаю, рыбак указал почти на восток.

— Слишком легко сбиться, когда нет ничего, по чему можно сверить курс, — заметил Соклей.

— Ну, в принципе, да.

Однако, судя по тону Менедема, он не был убежден, что плывет правильно. Он так же гордился своим умением управлять судном, как Соклей — своими историческими познаниями.

«Только Менедем, в отличие от меня, всегда предпочитает то, из чего может извлечь реальную пользу», — подумал Соклей.

Ближе к вечеру погода наконец начала улучшаться.

— Земля! — выкрикнул Аристид. — Земля прямо по курсу, и земля справа по борту!

Соклей тоже увидел землю, как и все остальные на «Афродите».

Акатос находился в сорока-пятидесяти стадиях от берега, налететь на который ему не грозило.

К удивлению Соклея, очертания берега впереди показались ему знакомыми. У него ушло мгновение, чтобы вспомнить почему. Потом, повернувшись к Менедему, он сказал:

— Разве не здесь мы избавились от Алексидама после того, как тот пытался украсть павлиньи яйца?

— Ух ты, а ведь точно! — воскликнул Менедем, как следует вглядевшись в берег.

— Я почти ожидал увидеть его в Таренте — с копьем в одной руке и со щитом в другой, алчущего отомстить за то, что мы вышвырнули его с судна, — сказал Соклей.

— Алексидама, должно быть, прикончили грязные самниты, прежде чем он добрался до полиса, — ответил Менедем. — Не могу сказать, что сожалею об этом. Хуже вора на борту может быть только человек с заразной болезнью.

— Как далеко мы от Каллиполя? — поинтересовался Соклей.

— До него пара сотен стадий, может, немного больше, — ответил его двоюродный брат. — Если я хорошо помню эту часть берега, мы примерно на полпути между Тарентом и Каллиполем.

— Мы сможем добраться туда к ночи?

— Сомневаюсь. — Менедем тяжело вздохнул и сделал такое движение, словно собирался пнуть камень, которого на борту не было. — Я не рассчитывал провести в море две ночи подряд, но я не хочу вытаскивать «Афродиту» на берег.

— Да уж надеюсь, что нет. — Соклей содрогнулся при мысли о том, что они потеряют все серебро, заработанное тяжким долгим трудом.

И все члены команды, слышавшие их разговор, закивали, показывая, что они тоже против того, чтобы высаживаться на берег.

— Это все из-за дождя, — сказал Менедем. — Без него мы бы двигались быстрей и я бы ориентировался лучше.

— Может, задержка сослужит нам неплохую службу, — утешил его Соклей. — У нас появится возможность обсушиться, и мы не будем походить на оборванцев, когда войдем в порт.

— У нас осталось не так уж много товаров на продажу, так что нечего об этом беспокоиться.

— Но мы когда-нибудь можем вернуться туда снова, — возразил Соклей. — Люди нас вспомнят. Они всегда запоминают то, что их шокирует.

Соклею не требовалось читать никакие истории, чтобы это знать, однако Менедем в ответ лишь легкомысленно пожал плечами.

«Он думает только о настоящем моменте, — с тоской понял Соклей. — Наверное, поэтому и попадает в беду с женщинами так часто».

Ему и в голову не приходило поразмыслить — а какого мнения Менедем о нем самом?

Они не добрались до Каллиполя к закату, поэтому бросили якорь в виду берега. Команда слегка поворчала на этот счет, что удивило Соклея. Спрашивается: где логика? Они только что ясно дали понять, что боятся рисковать, высаживаясь на берег, но и оставаться в море им тоже не по душе. А чего же тогда они хотят? Соклей представил себе, как «Афродита» плывет в воздухе в нескольких локтях над землей. Такой корабль мог быть у Дедала с Икаром, но где простому человеку раздобыть такое судно?

Менедем рассуждал более практически:

— Я не хотел проводить ночь в Каллиполе, но, думаю, все-таки лучше будет там заночевать, чтобы дать людям возможность выпить и покутить.

— Отлично придумано, шкипер, — одобрил Диоклей.

Если начальнику гребцов подобная идея пришлась по душе, Соклей не собирался с ним спорить.

* * *

Когда на следующее утро они достигли Каллиполя, оказалось, что он лежит на острове совсем рядом с италийским материком, точно так же как Ортигия располагалась неподалеку от Сицилии. Каллиполь, однако, никогда не расширял свои владения, подобно Сицилии. Он оставался таким же, какими были в свои ранние дни многие колонии Великой Эллады: эллинским форпостом на краю земель, кишащих варварами.

Несмотря на свое название, Каллиполь не произвел на Соклея впечатления очень красивого города. Он так и сказал Менедему, и тот засмеялся в ответ.

— А как бы ты хотел, чтобы его назвали? Какополь? То-то жители повеселились бы, пытаясь завлечь поселенцев в город с таким названием, верно? Уродоль?

— Хорошо, я понял твою мысль, — сказал Соклей. — Но если бы ты нашел землю, состоящую сплошь из снега и льда, неужели ты назвал бы ее Зеленой землей?

— Представь себе, назвал бы, если бы хотел, чтобы там поселился кто-нибудь, кроме меня, — ответил Менедем. — Но я — истинный родосец. Я не хочу даже думать о льде и снеге, не говоря уж о том, чтобы жить среди них.

— Когда я жил в Афинах, там шел снег, — произнес Соклей. — Это было красиво, но — Зевс! — так холодно.

Он задрожал, вспомнив об этом.

— Здесь о снеге можно не беспокоиться, — заметил Менедем. — Ну ладно, перейдем к делу: у нас есть вино и шелк. Давай посмотрим, сумеем ли мы их сбыть. И… — Он помахал пальцем перед носом Соклея. — Не стоит говорить жителям Каллиполя, что мы думаем об их городе.

— Понятно, — ответил Соклей. — Лучше отпускать им комплименты.

Его двоюродный брат засмеялся.

— Ну да! Зеленая земля и все такое прочее!

Когда они оказались на узких, продуваемых всеми ветрами улочках, Каллиполь понравился им еще меньше, чем издали. Поскольку остров был не очень большим, а люди жили на нем уже века, местные использовали каждый палец свободного пространства. Многие из домов имели два-три этажа; они наклонялись друг к другу, нависая над улицами и делая их еще более тесными, темными и вонючими.

Это поразило Соклея в первую очередь. Вскоре у него нашелся еще один повод для удивления.

— Ты заметил, что здесь никто не улыбается? — спросил он двоюродного брата. — У всех здесь хмурые лица.

— А чему им радоваться? — ответил Менедем. — Если бы ты жил в захудалом маленьком городишке на краю света, разве ты был бы счастлив? Они, наверное, гадают, не нападут ли на них завтра или послезавтра варвары.

Так как, скорее всего, Менедем был прав, Соклей больше не развивал эту тему.

Им пришлось спросить, как пройти на агору. По пути на рынок братьям попалось несколько компаний наемников: некоторые из воинов были эллинами, другие — италийцами в самых обычных шлемах, но в странных, почти треугольных кирасах; с точки зрения Соклея, такие кирасы почти не прикрывали грудь. Наемники выглядели ничуть не радостнее, чем простые жители Каллиполя, и Менедем не преминул указать на это Соклею.

Рыночная площадь выглядела больше, чем была на самом деле. Дома вторгались в нее со всех сторон, как сорняки, осаждающие поле. Люди здесь покупали и продавали, теснясь друг к другу в тени зданий. Наемники и завсегдатай то и дело оглядывались через плечо, словно боялись, что стоит им отвернуться, как вырастут новые дома.

— Прекрасное вино с Хиоса! Прозрачный шелк с Коса! Душистые родосские благовония! — Голос Менедема звонко разносился над агорой, отдаваясь эхом от стен, которые, казалось, наклонялись к нему со всех сторон.

Люди глазели на него с удивлением, явно гадая, кто этот громкоголосый незнакомец. Менедем один поднимал больше шума, чем дюжина местных.

— Клянусь египетской собакой, — пробормотал Менедем, — я думаю, все они тут тени, как души мертвых в «Одиссее».

— Прекрасное вино и прозрачный шелк могли бы оживить кого угодно. Эти люди просто не умеют получать удовольствие от жизни, — заметил Соклей.

Менедем бросил на него насмешливый взгляд.

— От кого я такое слышу? Не ты ли, милый братец, готов стукнуть меня по голове всякий раз, как я отправляюсь повеселиться?

— Да, я действительно считаю, что надо радоваться жизни, — ответил Соклей. — Просто, видишь ли, всему свое место и время, а ты не имеешь ни малейшего понятия, чем и где следует заниматься.

— По-моему, ты просто завидуешь. Затем и ведешь эти мудреные разговоры — чтобы скрыть свою зависть, — заявил Менедем.

Невнятный протест Соклея был тут же заглушён громким голосом его двоюродного брата, который вновь принялся расхваливать свои товары.

А Соклей призадумался: а что, если Менедем прав? Он надеялся, что нет, но не был в этом абсолютно уверен, что его беспокоило.

Однако вскоре Соклею стало некогда предаваться размышлениям. На этой тихой агоре дерзкие, пронзительные крики Менедема привлекли куда больше покупателей, чем привлекли бы, скажем, на Родосе. Портной и хозяин борделя поссорились из-за шелка, который Соклей принес с «Афродиты». И только когда их заверили, что шелка хватит им обоим, эти двое перестали сверкать глазами и рычать друг на друга.

Хозяин борделя в конце концов купил и благовония, как братья и рассчитывали.

Когда человек в великолепном хитоне спросил:

— Не позволите ли попробовать ваше прекрасное вино? — Соклей и Менедем переглянулись в замешательстве.

Они не захватили на агору амфору с вином. Да, они толковали о том, чтобы попытаться продать ариосское в Каллиполе, но, честно говоря, не верили, что такое удастся. Эх, надо же так опростоволоситься! От какого-нибудь оборванца Соклей просто отмахнулся бы, но этот житель Каллиполя выглядел так, будто мог позволить себе купить все самое лучшее.

— Если вы будете так добры подождать здесь, господин, я принесу амфору с нашего судна. Я быстро.

— Вы должны были иметь амфору под рукой, — отозвался местный.

Так как он был прав, Соклей только кивнул — и поспешил прочь.

Никто на борту «Афродиты» не горел энтузиазмом водружать амфору на носильный шест и волочь ее на агору, но Аристид с Телефом все же взялись за дело. По дороге на рыночную площадь Телеф угодил ногой в яму на грязной улице и споткнулся. Шест соскользнул с его плеча. Только благодаря отчаянному броску Соклея амфора не разбилась.

— Вовремя ты успел, — похвалил его Аристид, когда Соклей помог Телефу вновь пристроить ношу на плече.

— Я просто представил, как отреагирует Менедем, если мы вернемся на агору с несколькими черепками и скажем покупателю, чтобы он не стеснялся облизать их, — ответил Соклей.

Аристид и Телеф засмеялись, но Соклей вовсе не шутил. Вернувшись на площадь, они воткнули заостренный конец амфоры в грязь. Соклей соскреб с пробки смолу и вытащил ее. Им пришлось, как и в Помпеях, одолжить чашу у местного горшечника, и Соклей сделал мысленную зарубку: в следующий раз обязательно надо иметь свою чашу. В то же время он боялся, что начисто забудет об этом, как только «Афродита» поплывет прочь от Каллиполя.

Местный пригубил вино и, как ни пытался, не смог сохранить каменное выражение лица.

— Должен признаться, вино стоило того, чтобы его подождать, — сказал он. — Сколько вы хотите за амфору?

— Шестьдесят драхм, — ответил Менедем: точно так же он отвечал и в Помпеях.

Однако этот эллин взвыл громче, чем любой из помпейцев. Начался торг, который был уже в самом разгаре, когда кто-то заорал:

— Вы, сукины сыны! Вы, широкозадые ублюдки, пожиратели грязи! — куда громче, чем Менедем расхваливал достоинства своего шелка, вина или благовоний, — другими словами, достаточно громко, чтобы заглушить все остальные голоса на агоре.

— Ого! — тихо проговорил Соклей.

Он был искренне изумлен.

Они с Менедемом не раз размышляли на досуге, что же случилось с вороватым наемником Алексидамом. Теперь они это выяснили. И хотя Соклей всегда стремился к знаниям, в данном случае он предпочел бы остаться в неведении.

— Вышвырнули меня со своего вонючего судна, вот как? — закричал Алексидам еще громче. — Оставили меня на съедение варварам, да?

При нем не было копья, но он вытащил меч и ринулся к своим обидчикам.

У Соклея меча не было. У Менедема тоже.

Два других моряка с акатоса также не захватили с собой оружие — ведь они направлялись не к варварам, а в город, населенный эллинами. Спрашивается: если уж не там, то где же тогда вообще можно чувствовать себя в безопасности?

«Нигде», — пронеслось в голове Соклея.

— Остановите его. — воскликнул кто-то.

Но никто, казалось, не горел желанием заступить дорогу Алексидаму. Да и какой безоружный человек захочет попытаться остановить того, у кого в руке — меч, а в глазах — жажда убийства?

«К тому же все вокруг слышали выкрики Алексидама и наверняка поняли, что у него имеются веские причины для мести…»

Иногда Соклею хотелось, чтобы он не умел становиться на точку зрения другого.

— Всего хорошего, — сказал житель Каллиполя, который только что торговался с Менедемом.

Его отступление было таким стремительным, что ему позавидовал бы спринтер на Олимпийских играх или на любом другом спортивном празднике.

Когда Соклей оглянулся, чтобы попросить помощи у Аристида и Телефа, он не увидел последнего — и выругался себе под нос. Мало того что этот парень спотыкается на ровном месте, так он еще и убегает, когда пахнет бедой. Ну и скатертью ему дорога!

— Сукины дети! — снова взревел Алексидам. — Никчемные катамиты!

Когда взбешенный наемник ринулся к ним через агору, у Аристида сделался такой вид, будто он готов был кинуться вслед за Телефом. Коли уж на то пошло, у Менедема тоже. Двоюродный брат Соклея был знаменитым бегуном и не раз выигрывал забеги на короткие дистанции.

«Я бы тоже не прочь убежать, — подумал Соклей. — Но меня он наверняка догонит. А умереть от удара в спину недостойно настоящего мужчины».

Откровенно говоря, Соклей вообще не хотел умирать.

И, поскольку бегство все равно бы его не спасло, он наклонился, поднял с земли камень и изо всех сил швырнул его в Алексидама. Если бы Соклей промахнулся, ему пришлось бы плохо — однако об этом он подумал уже потом.

Но в тот момент Алексидам был всего в трех или четырех шагах от него, и Соклей едва успел вообще-то что-то сделать. Камень попал наемнику прямо в нос. От хлюпающего звука удара у Соклея все перевернулось в животе. Кровь хлынула из плоского перебитого носа, уже украшенного шрамом. Алексидам оглушительно взревел от боли. Он продолжал идти, но его руки — в одной из которых он по-прежнему сжимал меч — поднялись к лицу.

Менедем прыгнул на него.

Соклей вывернул правую руку наемника и выхватил из нее меч; Аристид присоединился к потасовке.

Втроем они быстро справились с наглецом. Помогая удерживать Алексидама на земле, Соклей слышал вокруг разговоры жителей Каллиполя.

— Не следует ли их схватить? — спросил кто-то.

— Не вижу причин, — ответил другой местный. — Они только защищались. Насколько я видел, на них напали без всякой причины.

Соклей почувствовал немалое облегчением, услышав, что остальные соглашаются с этим человеком.

Третий местный сказал:

— Если воин и правда считал, что с ним нечестно обошлись, ему следовало отвести обидчиков к судье, а не пытаться их зарезать.

Это вызвало новые одобрительные возгласы.

— Этот детина ведет себя так, будто он италиец или дикий кельт! — добавил какой-то парень.

— Я и не подозревал, что ты умеешь так метко бросать камни, — сказал Менедем, и Соклей, перестав прислушиваться к разговорам вокруг, ответил:

— Я и сам этого не подозревал.

Менедем рассмеялся.

— У меня не было выбора, — продолжал Соклей. — Если необходимо — бросай! — То было перефразированием гомеровского «Если необходимо — беги!».

— Понятно. — Судя по улыбке Менедема, он сразу узнал цитату и признал кроющуюся в ней истину. — Забери-ка меч этого типа, Аристид. Не хватало еще, чтобы оружие снова попало к нему в руки.

— Да уж, — согласился впередсмотрящий. — Но, боюсь, этому парню никогда уже не быть красивым, его нос похож на раздавленную свеклу.

— Какая жалость! — одновременно ответили Соклей и Менедем.

Менедем добавил:

— А куда исчез этот бесстыжий трус Телеф? Ради всех богов, я вышвырну его с корабля.

Прежде чем Соклей успел ответить, на ближайшей улице поднялся шум и гам и Телеф вновь появился на агоре во главе дюжины моряков, вооруженных кто чем. Телеф помедлил, огляделся по сторонам, понял, что случилось, — и скроил такую рожу, что выражение его лица сделало бы честь любой комической маске.

— Так я вам уже не нужен! — возмущенно сказал он.

— Теперь уже нет, — гневно ответил Соклей. — Но в любом случае спасибо, что привел помощь.

— А я все-таки думаю, он сбежал, — потихоньку пробормотал Менедем, но громко говорить этого не стал, потому что Телеф быстро вернулся, да и подкрепление, которое он привел, могло оказаться полезным.

— Что сделаем с Алексидамом? — спросил Аристид.

— Для начала вытащи кинжал из ножен на его поясе, — велел Соклей.

После того как Аристид выполнил его приказ, он сказал:

— Послушай, Алексидам…

— Пошел ты к воронам, вонючий сын шлюхи! — Голос Алексидама звучал приглушенно — наверное, наемник не мог как следует дышать, поскольку нос у него был расквашен. — Ты искалечил меня. Пусть тебя навечно проклянут боги!

— Они проклянут тебя, потому что ты вор, — парировал Соклей. — Я тебе это однажды уже сказал, и лучше бы ты меня тогда послушал. А теперь отвечай: если мы отпустим тебя, ты оставишь нас в покое?

Последовала долгая тишина, нарушаемая лишь хлюпающими звуками: когда наемник втягивал воздух через разбитый нос.

Наконец он спросил:

— А разве я могу ответить «нет»?

Вместо Соклея ответил Менедем:

— Очень советую тебе искренне сказать «да». В противном случае мы вполне можем перерезать тебе глотку и принести тебя в жертву, чтобы вымолить попутный ветер: если помнишь, именно так поступил Агамемнон со своей дочерью, прежде чем отплыл к Трое.

Учитывая неудачи, которые преследовали Агамемнона после того, как он принес в жертву Ифигению, этот пример не показался Соклею убедительным. Но Алексидам не склонен был выступать в роли литературного критика.

— Грязные ублюдки! — прорычал он. — Вы уже дважды одержали надо мной верх! Но это еще не конец.

Менедем вопросительно посмотрел на Соклея.

Тот слегка удивился, что двоюродный брат интересуется его мнением.

Пожав плечами, он сказал:

— У нас лишь три варианта: либо мы его отпустим, либо убьем, либо останемся здесь и возбудим против Алексидама судебное дело.

— Только не это! — воскликнул Менедем. — Мы можем застрять тут навечно, а нам нельзя даром терять время.

Он слегка ослабил хватку, которой держал наемника. Соклей и Аристид последовали его примеру.

— Хорошо, Алексидам, — проговорил Менедем. — Считай, что тебе повезло.

Алексидам осторожно ощупал нос, зашипев от боли при первом же прикосновении, и выругался при виде крови на своих пальцах. Кровь текла и по его лицу, но ее наемник видеть не мог.

— Повезло? — переспросил он. — Благодаря тебе я останусь уродом на всю оставшуюся жизнь…

Вспомнив, что сила не на его стороне, наемник проглотил парочку эпитетов.

— Тебе повезло, — повторил Соклей. — Мы оставили тебе эту самую жизнь. — «Хотя я и сделал все, что мог, чтобы снести тебе голову с плеч, когда бросил камень», — мысленно добавил он. И продолжил вслух: — А ведь сам ты был готов отнять наши жизни — точно так же, как прежде пытался отнять у нас павлиньи яйца.

Алексидам ничего не ответил — он молча побрел прочь, на ходу роняя капли крови.

— Надеюсь, мы никогда его больше не увидим, — проговорил Менедем.

— Я думал, мы избавились от него, когда оставили на берегу, — сказал Соклей. — Тем более что мы не увидели Алексидама в Таренте.

— И я тоже так думал, — ответил его двоюродный брат. — Завтра мы уходим отсюда. А до тех пор можно держать под рукой нескольких наших людей, на случай если негодяй опять что-нибудь придумает. Мы и так уже провели две ночи подряд в море, и не будь сегодняшняя для наших моряков последним шансом получить вино и женщин до отплытия в Элладу, я бы немедленно оставил порт.

— От кого я это слышу? — вопросил Соклей. — От храбреца, который рискнул всем, отправившись в Сиракузы?

— Мы заработали в Сиракузах много денег, — пожал плечами Менедем. — А здесь я не вижу подобной возможности. А ты?

— Никто не смог бы как следует заработать в Каллиполе, включая местных жителей.

Соклей говорил убежденно, но тихо, чтобы кто-нибудь из этих жителей его не услышал и не подумал, что он ругает их город. Вообще-то Соклею очень хотелось обругать Каллиполь, но только так, чтобы местные об этом не узнали.

Мгновение спустя лицо Менедема вдруг озарила широкая, фальшивая улыбка.

— Радуйся, о почтеннейший, — сказал он человеку, который торговался с ним из-за хиосского вина перед тем, как неожиданно появился Алексидам. — Рад снова тебя видеть.

— Кажется, все уладилось? — спросил житель Каллиполя. Потом сам ответил на свой вопрос: — Да, я вижу, что уладилось. Вот и хорошо. Так на чем мы остановились?

— А вот на чем, — ответил Менедем.

«Мы остановились на этом самом месте, да так тут и оставались, — подумал Соклей. — А ты убежал, как трусливый кролик, которого по пятам преследует свора спартанских гончих Гиппариния».

Он шумно выдохнул через нос. Слишком часто деловые отношения с человеком означали, что ты уже не можешь сказать все, что о нем думаешь.

Менедем гладко продолжал:

— Почему бы тебе не попробовать снова вина, которое, должно быть, благословил сам Дионис? Истинное ариосское с Хиоса попадает в Каллиполь не каждый день и даже не каждый год.

Чаша, которую они одолжили раньше, разбилась во время схватки с Алексидамом. Им пришлось заплатить за нее и взять у горшечника вторую.

Когда местный попробовал сладкое золотое вино, его глаза стали большими и круглыми. Соклей улыбнулся про себя: он уже видел такую реакцию. Житель Каллиполя отчаянно старался скрыть свое восхищение.

— Вы назвали какую-то нелепую цену, прежде чем началась свалка, — сказал он.

— Шестьдесят драхм за амфору, — спокойно повторил Менедем.

— Да, — проговорил местный. — То есть нет. В смысле, я так и думал, что ты сказал именно это, но столько я не заплачу. Двадцать за амфору, и ни драхмой больше.

— Всего хорошего, господин. — Менедем вежливо склонил голову. — Рад был с тобой побеседовать.

— Ты сумасшедший? — спросил каллиполец. — Тебе пришлось открыть амфору, чтобы дать мне попробовать вино. Теперь оно долго не продержится… Вино в открытой амфоре никогда долго не хранится. Сколько ты получишь за уксус? Тебе лучше взять то, что я предлагаю, и поблагодарить за то, что ты получил так много.

Его самодовольная улыбка говорила, что он и раньше играл с торговцами в такие игры. И вероятно, с некоторыми ему это сходило с рук.

«Еще один маленький город и мелкий рвач», — подумал Соклей.

Вслух же он произнес:

— Как уже сказал мой двоюродный брат, всего хорошего, господин. И пошел ты к воронам. — С таким мошенником вовсе не обязательно соблюдать вежливость.

Глаза жителя Каллиполя снова широко распахнулись, на этот раз его удивление было иного рода.

— Но… Но… — запинаясь, проговорил он. — Вы должны продать мне эту штуку и…

Соклей не со всякими девушками в постели получал такое наслаждение, которое испытал сейчас, рассмеявшись местному в лицо.

— Мы ни хрена тебе не должны, о несравненнейший. Уже не в первый раз он позаимствовал сардоническое обращение Сократа к людям.

— Мы только что прорвались сквозь карфагенскую блокаду, чтобы доставить зерно в Сиракузы. У нас больше серебра, чем мы сможем потратить, вот так-то, приятель. Если тебе не нужно ариосское — или если ты не хочешь заплатить за него назначенную цену, — мы отдадим амфору нашим морякам, пусть ребята выпьют в свое удовольствие.

— Еще ни разу в жизни ни один торговец вот так со мной не разговаривал, — пожаловался каллиполец.

Соклей в этом не сомневался, но только пожал плечами. Менедем последовал его примеру.

Каллиполец некоторое время беззвучно брызгал слюной, потом вновь обрел дар речи.

— Что ж, очень хорошо. Если ты так хочешь быть неразумным, думаю, я смогу дать тридцать драхм.

Происходи все до появления Алексидама, это послужило бы началом торга.

Но теперь Соклей покачал головой и сказал единственное слово:

— Нет.

— Тогда тридцать пять. — Местный побагровел.

От гнева или от смущения? От смущения, решил Соклей и твердо заявил:

— Мой брат сказал — шестьдесят. Значит, такова и будет цена.

В кои-то веки ему не надо было заботиться, продаст он вино или не продаст. Это бодрило так, будто он сам сделал пару глотков из амфоры с ариосским.

— Не глупи, — запротестовал житель Каллиполя. — Постой… Я дам тебе сорок драхм. Это больше, чем стоит твое драгоценное хиосское.

— Нет, — снова сказал Соклей. — Наша цена — шестьдесят. Если тебе действительно нужно это вино, ты за него заплатишь.

И ведь скряга из Каллиполя и в самом деле заплатил. Правда, сдался он далеко не сразу: сперва попытался уломать двух родосцев, предлагая цену в сорок пять драхм, потом повысил ее до пятидесяти… до пятидесяти пяти… Соклей зевнул ему в лицо. Менедем, который, когда хотел, мог быть самым обаятельным из людей, сейчас невежливо повернулся к нему спиной.

Каллиполец гневно зашагал прочь и, вернувшись в сопровождении раба, швырнул Соклею полный драхм кожаный мешок — почти с такой же силой, с какой он сам перед этим метнул камень в Алексидама. Соклей тщательно сосчитал монеты, затем кивнул брату.

Когда местный велел рабу унести амфору домой, Соклей вздохнул и сказал:

— Таким образом после короткой остановки мы распрощались с Каллиполем, маленьким городом, где никогда не случается ничего интересного.

Менедем некоторое время молча смотрел на него, потом вдруг весело рассмеялся.

— Да уж, тут совсем ничего не случается!

— Теперь остается только надеяться, что Алексидам не нападет на кого-нибудь из наших моряков, когда те будут выползать из питейных заведений, — сказал Соклей.

— Это вряд ли, — покачал головой его двоюродный брат. — Если после того, что ты сделал с его клювом, этот проклятый богами наемник сможет напасть на наших парней, значит, он крепче медного Талоса.

Соклей подумал и согласился.

* * *

Когда торговая галера покидала гавань Каллиполя, Диоклей с такой силой бил колотушкой в свой бронзовый квадрат, что большинство моряков «Афродиты» вздрагивали. Менедем подался к страдающей от похмелья команде и одарил их улыбкой человека, оставшегося трезвым.

— Следующая остановка, ребята, будет в Элладе, — сказал он.

Некоторые в ответ улыбнулись, а некоторые застонали.

— Кое-кому из них не хочется жить так долго, чтобы успеть добраться до Эллады, — заметил Диоклей.

— Но к полудню все они до нее доберутся, — возразил Менедем. — Похмелье не убивает. Хотя порой и кажется, что уж лучше бы оно тебя убило.

Соклей поднялся на ют.

— И как именно мы вернемся на Родос? — спросил он. — Снова обогнув мыс Тенар или волоком через Коринфский Истм?

— Еще не знаю, — ответил Менедем. — У нас есть веские причины решиться обогнуть Тенар. Но кто знает, что произошло в окрестностях Коринфа и на Тенаре, пока мы были в Великой Элладе? Разве можно принять решение воспользоваться или нет волоком, если мы не знаем, в чьих руках полис?

— Хм-м, — проговорил Соклей. — Ты уже что-то задумал, не сомневаюсь.

— Как мило с твоей стороны, что ты признаешь мою изобретательность, — сказал Менедем.

Соклей скорчил ему рожу.

Не обратив на это внимания, его брат продолжил:

— Мы можем остановиться на Керкире и послушать там новости, а потом уже решим, как поступить.

— Ты ведь не собираешься плыть на юго-восток к Закинфу и обратно?

— Нет. Навигационный сезон подходит к концу, и я не хочу проводить так много времени в открытом море, это слишком рискованно, — ответил Менедем. — Очень скоро журавли полетят на зимовку на юг, и после этого не многие люди захотят остаться на воде. Как там Аристофан выразился об этом в «Птицах»?

— Понятия не имею. И как же он выразился? — поинтересовался Соклей. — Если ты это запомнил, наверняка это какая-то непристойность.

— Ты несправедлив, — возмущенно проговорил Менедем. — Аристофан мог писать отличные стихи о чем угодно.

— А иногда — вообще ни о чем, — ответил Соклей.

— Но не в этот раз, — сказал Менедем. — Там говорится примерно так: «Пора сеять, когда кричащая цапля отправляется в Ливию и велит корабельщику отправиться на покой, повесив свое рулевое весло».

— Да, неплохо, — признал Соклей.

— Как ты думаешь, ты переживешь такой приступ беспристрастности? — спросил Менедем.

Сам он любил Аристофана и за его стихи, и за его непристойности, но знал, что, хотя Соклей тоже восхищается некоторыми стихами, он не хочет и слышать о непристойностях, которыми они пересыпаны.

К его удивлению, двоюродный брат ответил серьезно:

— Быть беспристрастным по отношению к Аристофану для меня нелегко, ты сам знаешь. Ведь не опиши он Сократа в своих «Облаках», может, афиняне и не решили бы напоить великого философа цикутой.

— Это ведь случилось целых сто лет назад… — начал Менедем.

— Еще нет и девяноста, — перебил Соклей.

— Хорошо, пусть даже восемьдесят. Но все равно очень давно. Так почему же тебя так это волнует?

— Потому что Сократ был великим философом и хорошим человеком, — ответил Соклей. — Этого достаточно… Более чем достаточно для того, чтобы возмущаться его бессмысленной гибелью. Великие философы и хорошие люди не так часто встречаются, чтобы мы могли позволить себе их терять.

— Судя по тому, что я слышал, Сократ был на редкость занудливым старикашкой, — заявил Менедем. — Даже если бы Аристофан не сказал о нем ни слова, куча людей все равно захотела бы от него избавиться.

Соклей был возмущен и шокирован так, как будто ему сказали, что Зевса не существует, — даже еще сильнее, потому что нынче некоторые бойкие молодые люди осмеливаются сомневаться в существовании богов. Но он, как всегда, хорошенько подумал, прежде чем заговорить. И наконец сказал:

— Может быть, в этом и есть доля истины. Соклей никогда особо не беспокоился о том, что подумают о его высказываниях люди. У Платона об этом ясно говорится.

— Выходит, судьба у Сократа была такая, — заключил Менедем. — Раз он сам во всем виноват, почему же ты обвиняешь Аристофана?

— Я не говорил, что он сам во всем виноват.

— Ха! Теперь ты гребешь в обратную сторону. Ты можешь направиться в одну сторону или в другую, о почтеннейший, но никак не возможно направиться в обе стороны одновременно, — заявил Менедем.

— Что это на тебя нашло, что ты изо всех сил пытаешься мне перечить? — вздохнул Соклей.

— Я предпочитаю вести философские беседы — или сплетничать о философах, что не вполне одно и то же, — чем думать о пиратах, — сказал Менедем. — Ну а поскольку обычно я не веду таких разговоров, тебе лучше поверить, что меня беспокоят думы о пиратах.

— Ты мог бы пойти к Закинфу вместо того, чтобы выбрать короткий путь через Ионическое море, — заметил Соклей.

Менедем покачал головой.

— Я же тебе уже говорил: совсем скоро начнется отлет журавлей. Слишком велика вероятность, что налетит шторм, чтобы я пускался в долгое путешествие через открытое море. Но пираты не птицы — они в море круглый год. И эти забытые богами ублюдки прекрасно знают, о чем думают честные шкиперы.

Однако в кои-то веки обычно осторожный Соклей оказался храбрее двоюродного брата.

— А по-моему, это ты слишком беспокоишься, — сказал он. — Если пираты нас увидят, что они подумают? То же самое, что уже подумала половина рыбаков в Великой Элладе — ив Эгейском море тоже, — что мы сами пираты. Согласись, «Афродита» ничуть не похожа на крутобокое торговое судно. Так что пираты наверняка оставят нас в покое.

— Вот тут, надеюсь, ты прав. — Менедем оглянулся через плечо на скалистый мыс Япигия, самую юго-восточную точку Италии.

Скоро мыс исчезнет из виду, и с «Афродиты» не будет видно земли до тех пор, пока на восточном горизонте не появятся Керкира, материковая Эллада или Македония.

— Но собаки едят собак. Почему бы пиратам не напасть на пиратов?

— Ты сам сказал: у нас на борту достаточно людей, чтобы принять хороший бой, — ответил Соклей.

Смех Менедема звучал значительно менее жизнерадостно, чем ему бы самому хотелось.

— Что ж, вполне возможно, что вскоре мы выясним, такой ли я смышленый, каким себя считаю.

Шанс выяснить это представился братьям скорее, чем им того хотелось.

На этот раз «Парус!» закричал не Аристид, а моряк, который мочился с кормы «Афродиты».

Менедем повернулся, чтобы посмотреть через плечо, как сделал это у мыса Япигия. Ему пришлось проследить за указующим пальцем моряка, чтобы заметить парус, который не очень отличался по цвету от моря или неба. Кто бы ни был капитаном этого судна, он явно не хотел, чтобы его заметили.

— Быстроходный корабль, — заметил Диоклей, когда парус стал больше и показался корпус — тоже окрашенный в зеленовато-голубой цвет и поэтому не выделяющийся на фоне неба и волн. — Он почти обязан быть пиратом, с этакой раскраской и быстроходностью.

— Я и сам думаю так же. — Менедем возвысил голос: — Всем взять оружие! Возможно, нам придется схватиться врукопашную.

Шкипер подозрительного судна наверняка оценивал «Афродиту». Да, то была галера, но она не пыталась замаскироваться и была слишком грузна для военного гребного судна. Значит, это акатос, не пентеконтор и не гемолия — вероятно, не пиратский корабль, но все-таки судно со значительной командой, а не легко снаряженное.

Когда Менедем сумел получше рассмотреть пиратский корабль, оказалось, что корпус «пирата» не такой длинный и низкий, как можно было ожидать. Это оказалось судно с двумя рядами весел, хотя банки гребцов верхнего ряда в кормовой части у мачты можно было быстро снять, чтобы убрать мачту, рею и парус.

— Гемолия, — заключил Соклей, всходя на ют: он тоже все это заметил.

— Что даже без этой раскраски уже само по себе является клеймом пиратского судна, — сказал Менедем. — Мало кто выходит в море на гемолиях с иной целью, кроме как пограбить более тихоходные суда и сбежать от более быстроходных.

— Гемолии также подходят в качестве вспомогательных судов военного флота, — возразил Соклей.

Порой Менедему хотелось, чтобы его двоюродный брат не был таким образованным.

Однако гемолия, которая догоняла сейчас «Афродиту», без сомнения, была пиратской — даже на взгляд Соклея. Менедем не мог быстро опустить мачту, поэтому приказал взять парус на гитовы, притянув его к рее. Он посадил всех людей на весла и, как уже делал дважды, развернул судно навстречу пиратскому, показав, что готов к бою, если другой капитан захочет драться.

Этот капитан не обратился в бегство, как сделали два других. Но и не напал на торговую галеру. Вместо этого он закричал (суда разделяла лишь пара плетров морской воды):

— Ахой! Вы из Италии? Какие новости? — Его эллинский отличался весьма специфическим акцентом, может, македонским, но, скорее всего, эпиротским.

— Есть новости из Эллады? — закричал в ответ Менедем.

Пиратский капитан кивнул, сделав движение головой вниз и вверх, что доказало, что он эпирот: македонцы в знак согласия склоняли головы, как и истинные эллины.

— Я готов обменять свои новости на ваши, — продолжал Менедем. — Но я не отдам их за так.

— Хорошо, — крикнул другой капитан. — Тогда слушай: Полиперкон все еще занимает Коринф, а также перешеек и Сикион на западе, и он подружился с этолийцами к северу от Коринфского залива.

Это были стоящие новости.

Менедем рассказал о походе Агафокла в Африку и о том, как карфагенский флот преследовал его по пятам.

— Я не знаю, сколько времени он будет там сражаться, но война между Карфагеном и Сиракузами теперь уже не та, что раньше.

— Тут ты прав, торговец, — согласился пират. — Я еще вот что скажу — Полиперкон вызвал из Пергама юнца по имени Геракл, сына Александра Великого и Барсины. Он говорит, что сделает юношу правителем Македонии.

— На самом деле Геракл не сын Александра, — тихо проговорил Соклей. — Он всего лишь самозванец, которого воспитал Антигон… я так думаю.

— Знаю, я слышал те же самые истории, — ответил Менедем. — Но кем бы он ни был в действительности, когда парень прибудет в Македонию, Кассандра наверняка хватит удар.

— Пожалуй, ты прав, — кивнул Соклей. — Если вспомнить, что сделал Кассандр с Александром и Роксаной, сразу становится ясно — он не хочет, чтобы вокруг разгуливали наследники — претенденты на македонский престол. Что и говорить, конкуренты ему не нужны.

— А что делает Полемей? — окликнул Менедем пирата.

— Он все еще на юге Пелопоннеса, — ответил тот. — На его месте я бы не совался туда, где меня может схватить Антигон. Если Одноглазый Старик поймает теперь своего племянника, держу пари, что он несколько месяцев будет его пытать.

— Вероятно, ты прав, — сказал Менедем. — Кстати, насчет Антигона — что ты знаешь о войне между ним и Птолемеем?

— Ничегошеньки, — пожал плечами пират. — Кого хоть на обол интересует то, что происходит так далеко на востоке?

И тут, похоже, ему наскучило разговаривать, вместо того чтобы грабить, и он прокричал команды своим людям. Гемолия двинулась на юг, ища добычу более легкую, чем «Афродита».

— В какую сторону двинешься? — спросил Соклей Менедема.

— Там, в Коринфе, Полиперкон сцепился одновременно и с Кассандром, и с Полемеем, — сказал Менедем. — Я думаю, что это делает более заманчивой целью мыс Тенар.

Соклей щелкнул языком, но не попытался его отговорить.

ГЛАВА 12

— Наконец-то мы оставили Телос позади, — сказал Соклей.

Услышав это замечание, Менедем скорчил ему рожу, потому что название острова Телос, лежащего в Эгейском море, звучало почти так же, как слово «наконец».

Ухмыльнувшись Менедему, Соклей показал на восток.

— А вот впереди и Родос.

— Просто замечательно, — сказал Менедем. — Теперь не надо больше гадать, сколько еще продлится подходящая для плавания погода.

— Ты только и ворчишь на эту тему с тех пор, как мы оставили Сиракузы, — заметил Соклей. — А погода между тем постоянно была как нельзя лучше.

— Верно, но она необязательно останется такой, — ответил Менедем. — И скажи, ты когда-нибудь встречал моряка, который бы не беспокоился о погоде?

Соклей промолчал.

Он смотрел на птиц над головой, летящих на зимовку на юг. Разумеется, то был длинный, изломанный клин журавлей, самых больших из известных Соклею птиц. Аристофан был прав.

«И все-таки он ошибался насчет Сократа», — подумал Соклей.

Скажи он сейчас это вслух, началась бы настоящая перебранка, а ему вовсе не хотелось ругаться — сейчас, когда «Афродита» была так близко от дома. Вместо этого Соклей выбрал безобидную, с его точки зрения, тему для беседы.

— Хорошо вернуться в родные пенаты.

Но его двоюродный брат в ответ только фыркнул.

— Тебе, может, и хорошо, — наконец сказал он. — Но вот увидишь — мой отец все равно будет недоволен и заявит, что сам он управился бы лучше и заработал бы больше денег.

«Наверное, Менедем прав, — подумал Соклей. — Дядя Филодем никогда не бывает доволен».

Вслух же он произнес:

— Ну и ладно. А ты возьми просто улыбнись, кивни отцу в ответ и скажи, мол, тебе виднее.

— Ха! — Менедем возвел глаза к небу. — Во-первых, будь все проклято, это неправда. Во-вторых, если я все-таки с милой улыбкой скажу, что ему виднее, с отцом от потрясения наверняка случится удар. А я не хочу оказаться отцеубийцей — пусть даже случайно, как это произошло с Эдипом и Лаем.

«И ты такой же упрямец, весь в отца, и не уступишь ему ни в чем даже на ячменное зернышко».

Это Соклей тоже счел за благо не говорить вслух. Вместо этого он сказал:

— Препираетесь вы с ним или нет, отец все равно будет рад тебя видеть. Мы невредимыми вернулись домой, потеряли всего одного человека и заработали кучу денег. Чего еще он может желать?

— Еще больше денег, конечно, — ответил Менедем.

— О-ох, — вздохнул Соклей. — Как только мы войдем в порт, наша семья закатит праздник, о котором полис будет вспоминать всю зиму. Твой отец не стал бы праздновать, если бы ему было плевать на тебя, ты и сам это знаешь. Да мои мать и сестра позеленеют от зависти, потому что не смогут прийти на мужское торжество.

— Может быть. — Менедем всеми силами постарался показать, что вовсе в этом не убежден. — Хотел бы я знать, заинтересует ли этот праздник хоть немного вторую жену отца.

— Конечно, заинтересует! — сказал Соклей. — Бавкида молода… По крайней мере, на свадьбе она показалась мне совсем юной, хотя с тех пор я ее, само собой, не видел. Ей наверняка захочется посплетничать обо всем с подружками.

— Может быть, — повторил Менедем.

Он отвернулся от Соклея, явно не желая это больше обсуждать.

Соклей гадал — не сердится ли Менедем на отца за то, что тот снова женился после смерти его матери? Если у дяди Филодема появится сын от новой жены, это порядком осложнит дела наследства.

По мере того как «Афродита» приближалась к Родосу, остров все больше и больше растягивался на горизонте.

— Урожай винограда в этом году неплохой, — заметил Соклей, хотя было еще слишком далеко, чтобы как следует рассмотреть виноградники.

Но то был повод заговорить о чем-то другом: ведь о семье Менедем явно не желал беседовать. Всеми силами пытаясь завязать легкую болтовню (хотя вообще-то талантом поддерживать такого рода разговоры был наделен от природы его двоюродный брат), Соклей продолжал:

— Хотя нынешний урожай, конечно, и не настолько хорош, чтобы мы смогли выручить за вино шестьдесят драхм за амфору, если повезем родосское в Великую Элладу.

— Угу, — ответил Менедем и устроил целое представление, показывая, как он занят управлением акатоса.

«Вот тебе и завязал легкую непринужденную беседу», — печально подумал Соклей.

Рыбацкие лодки, подпрыгивавшие на волнах ярко-голубого Эгейского моря, не устремлялись прочь при виде «Афродиты» — во всяком случае, большинство из них. Рыбаки знали, что немногие пираты осмелятся вторгнуться в хорошо патрулируемые воды рядом с островом Родос.

— Мы можем гордиться нашим флотом, — снова попробовал завязать разговор Соклей.

— Да. Определенно.

И снова Менедем ответил так, будто его тяготило каждое произнесенное слово.

Соклей сдался и молчал все то время, пока галера огибала самый северный мыс Родоса, проходила мимо гавани родосского флота и входила в закрытые воды Великой гавани, из которой отплыла этой весной.

Тогда Соклей сказал:

— Хорошо вернуться домой!

— Что ж, так и есть, — признал Менедем, и Соклей, который начал уже гадать, услышит ли он когда-нибудь от двоюродного брата больше пары слов, почувствовал облегчение.

Однако Менедем был больше настроен общаться с гребцами, сидевшими по десять человек с каждого борта:

— Давайте, ребята, поработайте на совесть! Весь полис будет на вас смотреть, а ведь нет такого родосца, который не знал бы, как управляться с веслом!

Это подбодрило гребцов, и они показали, на что способна хорошо сбитая команда. Когда Менедем направлял «Афродиту» к открытому причалу, гребцы следовали задаваемому Диоклеем ритму с безупречной точностью.

— Греби назад! — закричал келевст, и гребцы проделали это столь же гладко, как и все остальное. Вскоре келевст закричал: — Суши весла!

И они выполнили и эту команду.

Моряки швырнули канаты людям на пристани, и те быстро пришвартовали акатос. Соклей бросил по оболу каждому рабочему и еще одну маленькую серебряную монету — знакомому парню, сказав ему при этом:

— Радуйся, Летодор. Беги в дома Лисистрата и Филодема и дай им знать, что «Афродита» благополучно вернулась домой. Думаю, они вознаградят тебя еще лучше.

— Спасибо, о почтеннейший. Я все сделаю. — Летодор сунул монету в рот и быстрой рысцой припустил прочь.

— Теперь уже недолго, — сказал Соклей Менедему.

— Что верно, то верно. — Его двоюродный брат все еще стоял между рулевыми веслами, как делал в плавании, и барабанил пальцами по рукояти правого весла. — Может, все еще и обойдется, — проговорил он, словно пытаясь убедить самого себя. — В конце концов, мы получили прибыль, и хорошую прибыль. Никто не может этого отрицать.

— Никто и не будет этого отрицать, — сказал Соклей. — Вот увидишь. И ты еще твердишь, что это я чересчур беспокоюсь!

Менедем переминался с ноги на ногу, пока оба они ожидали, когда их отцы придут в гавань. Соклей отдал морякам остаток жалованья и, во избежание недоразумений, записал, сколько кому было выплачено.

Наблюдая за Менедемом, Соклей подумал: «Я бы не дергался, как будто меня кусают блохи, даже если бы мне нечем было заняться. Может, мне бы и хотелось так поступить, но я бы постарался сдержаться».

Заплатив Диоклею, он пожал руку келевсту и сказал:

— Надеюсь, следующей весной ты снова отправишься с нами.

— Я тоже на это надеюсь, молодой господин, — ответил начальник гребцов. — В плавании скучать не приходилось, правда?

— Ну если только изредка, — ответил Соклей, и келевст засмеялся.

— О боги, — тихо проговорил Менедем. — Вон идет отец.

Он не моргнув глазом атаковал римскую триеру, но задрожал при виде человека средних лет, приближающегося к «Афродите».

Соклей помахал рукой.

— Радуйся, дядя Филодем, — окликнул он. — Мы вернулись благополучно, потеряв лишь одного из наших людей, и привезли круглую сумму.

— А что случилось с одним из гребцов? — крикнул Филодем.

Он адресовал вопрос не Соклею, а своему сыну.

— Радуйся, отец, — произнес Менедем. — Этот бедняга был ранен стрелой в морском бою и не выжил.

— Пираты? — спросил Филодем. — Италийские воды кишат ими. Всех этих грязных ублюдков надо распять на крестах.

Его правая рука сердито сжалась в кулак.

— Это верно, — согласился Менедем. — Но мы бились не с пиратами. Римляне послали флот, чтобы напасть на город самнитов под названием Помпеи, как раз когда мы оттуда уплывали, и одна из триер погналась за нами.

Филодем приподнял бровь.

— И вы от нее ушли? Тут наверняка потребовалось мастерство в управлении судном. Я сомневался, что ты на такое способен.

Менедем задумался над его замечанием, пытаясь решить, комплимент это или нет.

Соклей заговорил, опередив двоюродного брата:

— Мы от нее не просто ушли, дядя Филодем. Мы ее искалечили — сломали триере весла своим корпусом. Только после этого нам и удалось уйти.

— В самом деле? — спросил Филодем.

Не только Соклей и Менедем, но и множество моряков — все хором принялись расписывать подробности этой истории. Отец Менедема погладил подбородок.

— Похоже, то была неплохая работа, — признал он.

— Вот, — прошипел Соклей, — видишь?

Менедем не обратил на него внимания.

Соклей надулся, но только на мгновение, потому что увидел, что его отец тоже идет к «Афродите», и снова помахал рукой.

Лисистрат помахал ему в ответ.

— Радуйся, сын, — сказал он. — Рад снова тебя видеть. Как прошло плавание?

«Дядя Филодем не сказал, что рад видеть Менедема, — пронеслось в голове Соклея. — Может, он так и подумал, но не сказал».

— Радуйся, — ответил он отцу. — Все замечательно. Мы вернулись. Мы заработали деньги. И мы сбыли всех павлинов и всех птенцов. — Непреклонная честность заставила его добавить: — Ну, почти всех павлинов. Одна пава прыгнула в море. По моей вине.

— До чего же я рад, что мы их сплавили! — добавил Менедем. — При всей красоте павлинов — это проклятые богами твари, вот что я скажу. Так что от души сочувствую италийцам и варварам, которые их купили.

— Эти люди позаботились о том, чтобы теперь им не было проходу в их собственных внутренних дворах, так ведь? — спросил Лисистрат. — Уверен, вам обоим не терпится пойти домой и снова выспаться в мягких постелях. По себе помню: я всегда мечтал об этом, вернувшись из очередной поездки.

— Не знаю, отец, — сказал Соклей. — Я провел так много времени на досках юта, что в первые несколько дней матрас, вероятно, будет казаться мне странным. А потом еще была ночевка на мешках с пшеницей, когда мы шли в Сиракузы…

— В Сиракузы? — одновременно переспросили Лисистрат и Филодем.

— Что нового в Сиракузах? — осведомился отец Менедема, и Соклей понял, что «Афродита» была первым судном, явившимся на Родос с весточкой о том, что случилось на западе.

Они рассказали обо всех своих приключениях. В основном говорил Менедем — его язык всегда был быстрее, так же как и ноги. Соклей получал шанс вставить слово после вопросов Филодема, потому что каждый из них на какое-то время сбивал Менедема с мысли. Зато вопросы Лисистрата, как заметил Соклей, его ничуть не беспокоили.

Когда молодые люди закончили рассказ, Филодем прищелкнул языком.

— Вы слишком рисковали, сын, — сказал он; судя по его тону, отец не ограничился бы этим замечанием, если бы их не слушало столько народу.

— Знаю, господин, но мы вышли сухими из воды, и в конце концов все закончилось хорошо, — ответил Менедем, слегка растеряв свое задиристое нахальство, которое демонстрировал во время всего путешествия.

— И сколько же именно денег вы заработали? — спросил Филодем.

Менедем взглянул на Соклея. Здесь, в родном порту, Соклей не видел причин держать сумму прибыли в секрете. Он назвал ее дяде и с удовольствием увидел, как у того отвисла челюсть.

— Шутишь! — только и сказал Филодем.

— И еще пять оболов, — добавил Соклей. — Нет, я вовсе не шучу.

— Браво! — воскликнул его отец и хлопнул в ладоши, чтобы показать, как высоко он ценит успехи сына и племянника. — Это… просто великолепно — не могу подобрать другого слова! — Лисистрат снова хлопнул в ладоши. — Я горжусь вами обоими!

— У нас еще осталось на борту немного шелка, ариосского и благовоний, — сообщил Соклей. — Здесь за них не выручишь так много, как можно было бы выручить в Великой Элладе, но кое-какую прибыль они все же принесут.

Лисистрат просиял.

Даже Филодем не выглядел чересчур несчастным.

Соклей помахал финикийцу Химилкону, который шел к ним, чтобы узнать новости.

«Мы справились, — подумал Соклей. — Мы и в самом деле справились, и вот наконец мы вернулись. Это даже приятней, чем я ожидал!»

* * *

Менедем сидел дома в андроне, прихлебывая из чашки вино и мечтая оказаться где угодно, только не здесь. Даже сами мужские покои его разочаровали. По меркам Родоса они были очень неплохие. Но сравни их с покоями Гилиппа в Таренте — и они уже не покажутся такими уж замечательными.

Впрочем, Менедем бы не возражал против того, чтобы побыть в андроне, если бы в паре локтей от него не сидел отец, буравя сына сердитым взглядом.

— Ты идиот, — сказал Филодем. — О чем ты думал, во имя неба и земли?

— О прибыли, — негромко ответил Менедем.

Отец всегда ухитрялся выставить его неправым.

— И мы получили прибыль, — с вызовом добавил Менедем, ощутив прилив непокорности. — Огромную прибыль.

Филодем отмахнулся от этого аргумента, как от чего-то незначительного.

— Жаль, что ты не получил того, что заслуживаешь за такую глупость! А что, интересно, думал обо всем этом твой двоюродный брат? Неужели и он точно так же, как ты, рвался нацепить склеенные воском крылья и изображать из себя летящего к солнцу Икара?

Менедем подумал — не солгать ли, но решил, что его слишком легко смогут уличить во лжи. Он нехотя покачал головой.

— Ну нет. Не совсем.

— Не совсем? — Филодем вложил в свой вопрос массу эмоций. — И что это значит? Нет, не отвечай. Я и сам могу догадаться. У Соклея есть здравый смысл, по крайней мере, у него больше здравого смысла, чем у моей плоти и крови.

Дабы скрыть свои чувства, Менедем сделал длинный глоток вина. Ему захотелось поскорее опьянеть, чтобы вообще не обращать внимания на отца. Но такое Филодем тоже не спустил бы ему с рук, а ведь им предстоит жить в одном доме до весны. Каким бы оскорбленным ни чувствовал себя Менедем, он не мог развернуться и в гневе уйти прочь, хотя ему очень этого и хотелось.

«Что же мне делать?» — подумал он.

Единственное, что он смог придумать, — это сменить тему беседы.

— На обратном пути мы слышали, что война между Птолемеем и Антигоном идет полным ходом, — сказал молодой человек. — Никто по-настоящему и не ожидал, что мир продлится долго, но все равно…

— Война идет полным ходом, это верно, — согласился отец с мрачным удовлетворением.

Помимо глупости Менедема Филодему хотелось критиковать и глупость других.

— Птолемей послал своего генерала Леонида в Киликию, чтобы захватить города Антигона на побережье.

— И ему это удалось? — спросил Менедем.

Отец кивнул.

— Удалось, да еще как — пока Антигон не услышал, что случилось. Тогда Одноглазый Старик послал своего сына Деметрия, и тот вышиб Леонида из Киликии и гнал его до самого Египта. Говорят, Птолемей послал сообщения Лисимаху и Кассандру, прося их о помощи, надеясь помешать Антигону набрать силу, но, конечно же, не многого от них добился.

— Зато племянник Антигона Полемей отвернулся от него, — сказал Менедем. — Наверняка это оказалось тяжелым ударом для Антигона — потерять того, кто был его правой рукой.

— Так и есть, — согласился отец. — Теперь место Полемея занял Деметрий — Деметрий и его юный брат Филипп. Антигон послал Филиппа к Геллеспонту, чтобы схватить заместителя Полемея Феникса, и Филипп всыпал ему почти так же сильно, как и Деметрий Леониду.

Менедем тихо свистнул.

— Я об этом еще не слышал. Следует восхищаться Антигоном. Он никогда не теряется, что бы ни случилось.

— Если ты — жирная перепелка в кустах, будешь ли ты восхищаться волком, который хочет тебя съесть? — спросил Филодем. — А ведь именно так и смотрят на Родос генералы — как хищники на перепелку. А что касается Антигона, он так пугает всех остальных генералов, что они объединятся и попытаются сбить с него спесь. Помяни мои слова, сын: эти македонцы все еще будут драться друг с другом, когда тебе исполнится столько же лет, сколько сейчас мне.

— Неужели еще тридцать лет? — Менедем попытался не говорить печально. А еще он попробовал вообразить, каким будет в возрасте отца, но не смог. — Но это ведь очень долго!

— Помяни мои слова, — повторил Филодем. — Генералы бросаются друг на друга с тех пор, как умер Александр. Так с чего бы им перестать это делать? Что заставит их остановиться?

— Победа одного их них, — заявил Менедем.

Отец задумался.

— Да, возможно, — признал он. — Но если дело пойдет к победе одного, все остальные мигом объединятся против него, как объединились сейчас против Антигона. Именно потому, что так постоянно происходит, все и зашло настолько далеко. И вряд ли хоть что-то изменится.

— Все течет, — ответил Менедем.

— «Все течет»? — повторил Филодем. — Это вроде бы афоризм одного из философов, так? Ты что, перенял у двоюродного братца привычку щеголять знаниями?

Филодем фыркнул.

«Ты всегда находишь, в чем меня обвинить, — подумал Менедем. — Если бы я даже вырезал для тебя свою печенку, ты бы наверняка потом жаловался, что жрец не углядел в ней хороших предзнаменований». Но тут отец вдруг сказал:

— Ладно, так или иначе, ты победил триеру! И привез домой столько серебра! Полагаю, не каждый мог бы с этим справиться. Давай-ка я налью тебе еще вина.

Менедем от удивления едва смог протянуть свою чашу — но все-таки протянул. Однако, наливая ему вино, Филодем поинтересовался:

— И скольких же мужей ты разъярил в Великой Элладе? Ну вот, обязательно ему надо все испортить.

И Менедем снова ответил быстро и правдиво, хотя лучше бы ему было солгать:

— Только одного.

Отец пробормотал что-то себе под нос, потом вздохнул и спросил:

— И где это произошло на сей раз? Ты когда-нибудь сможешь снова явиться туда для торговли? Или дела там обстоят настолько же плохо, как и в Галикарнасе?

— Это случилось в Таренте, отец, — ответил Менедем, и Филодем издал такой звук, будто его ударили в живот.

— Не думаю, что дела на сей раз настолько же плохи, как в Галикарнасе, — продолжал Менедем.

Он сомневался, что Гилипп замышлял убить его, скорее всего, обманутый муж хотел его всего-навсего избить.

— Да уж, могу себе представить. — Филодем поморщился так, словно отхлебнул уксуса, а не вина. — А ведь Тарент — крупный полис, первый, в который ты почти всегда заходишь по пути из Эллады. Что мне с тобой делать, сын?

Менедем счел за лучшее промолчать.

Отец фыркнул снова, потом сказал:

— Что ж, по крайней мере, ты не вытворяешь такого здесь, на Родосе, хвала богам.

Менедем и на это ничего не ответил, и отец, к счастью, принял его молчание за согласие.

* * *

— Я надеялся по возвращении услышать, что моя сестра помолвлена, — заметил Соклей, когда они с отцом сидели в андроне.

— И я надеялся, что смогу тебе об этом сказать, — ответил Лисистрат. — Я говорил о помолвке с… О, не важно с кем! Какой смысл вдаваться в детали, если все равно ничего не получилось?

— А что не так с этим парнем? — спросил Соклей.

— Ничего, — сказал Лисистрат. — Просто он нашел себе другую невесту — юную девушку, которая еще не была замужем. Та семья беднее нашей, но зато невесте всего четырнадцать, а не восемнадцать. У нее больше шансов родить ему сыновей, чем у Эринны. Разве можно винить парня в том, что он прежде всего думает о потомстве? Зачем вообще нужны жены, если не для того, чтобы рожать сыновей?

— Эринна не виновата… — начал было Соклей, но спохватился.

— Я думаю, тут никто не виноват, — отозвался отец. — Это просто одно из роковых обстоятельств, осложняющих жизнь смертных.

Их управляющий, лидиец Гигий, сунул голову в мужскую комнату.

— Господин, пришел Ксанф. Он хочет поздравить молодого хозяина с благополучным возвращением «Афродиты».

Соклей возвел глаза к потолку.

— Да уж, вовремя ты вспомнил о роковых обстоятельствах, осложняющих жизнь смертных…

Отец засмеялся, но сказал Гигию:

— Введи его. Мы выпьем вместе вина. Рано или поздно он все-таки уйдет.

— Скорее поздно, — предсказал Соклей, но он произнес это очень тихо, чтобы отец не бросил на него неодобрительного взгляда.

Мгновение спустя, когда управляющий ввел в андрон Ксанфа, Соклей встал и поклонился старшему.

— Радуйся, о несравненнейший. Как сегодня твое самочувствие?

— Радуйся, Соклей, — ответил Ксанф. — Очень мило с твоей стороны, что ты спрашиваешь. Сказать по правде, это и впрямь несравненное чудо — что я не отправился к Аиду, пока ты был на западе. Как я страдал от геморроя! Это было просто пыткой, а запоры еще и осложняли положение! Да вдобавок плечо ныло всякий раз к сырой погоде. Меня просто ужасает приближающаяся зима, воистину ужасает! А еще я страдаю бессонницей. Старость — истинное несчастье, никогда не позволяй никому утверждать обратное.

— Пожалуйста, угощайся, Ксанф. — Лисистрат подал торговцу чашу вина, без сомнения надеясь остановить поток его слов. — Выпей с нами. У нас есть причины радоваться: ведь мальчики благополучно вернулись домой и в придачу заработали кругленькую сумму.

— Это хорошие новости, очень хорошие новости, воистину замечательные, — сказал Ксанф, уронив несколько капель из чаши на пол в качестве возлияния. — Жаль, что твой сын не слышал моей речи на ассамблее в начале месяца. Замечу без ложной скромности — в красноречии я превзошел самого себя.

— О чем ты говорил? — поинтересовался юноша.

— О том, как мы должны себя вести, если схватка между Антигоном и Птолемеем станет еще ожесточеннее, — ответил Ксанф.

— Это важно, — согласился Соклей.

Но он не попросил пухлого торговца вкратце повторить свою речь, слишком хорошо зная, чем бы это закончилось. Однако Ксанфа это совершенно не смутило. Он сказал:

— Наверняка я смогу припомнить, что именно я говорил… — и принялся с энтузиазмом пересказывать свою речь, подкрепляя ее жестами, выглядевшими бы более уместными на подмостках комического театра, чем на ассамблее.

Его главный довод сводился к следующему: поскольку Родос вел обширные дела с Египтом, он должен был оставаться на стороне Птолемея, но одновременно проявлять осторожность, не давая Антигону повода напасть.

Соклею показалось, что в этом много здравого смысла, но ему бы очень хотелось, чтобы Ксанф не витийствовал целых полчаса, прежде чем перейти к сути.

Когда Ксанф наконец закончил, Лисистрат сказал:

— Волнующе. — И налил себе еще вина, что показывало, насколько он был взвинчен.

Соклей тоже протянул свою чашу, чтобы ее наполнили. Его отец не предложил онохойю Ксанфу.

— Расскажи мне о новостях из Италии, — нетерпеливо попросил юношу Ксанф.

— К северу от Великой Эллады все еще дерутся друг с другом самниты и римляне, — ответил Соклей.

Он начал было рассказывать, как «Афродита» угодила в гущу этой войны, но потом передумал. Это бы только породило новые вопросы и, может быть, да сохранят их от такого боги, еще одну речь. Поэтому он лишь сказал:

— А что касается новостей с Сицилии, то Агафокл вторгся в Африку, чтобы отплатить карфагенцам за осаду Сиракуз.

Он не обмолвился о том, что и «Афродита» тоже оказалась вовлечена в эту историю.

— Так-так, ну разве это не интересно? — воскликнул Ксанф. Он почувствовал, что ему не хотят рассказывать всего, и попытался зайти с другой стороны: — Вы продали всех павлинов?

— Всех, кроме одного, который… Э-э, погиб, прежде чем мы добрались до Великой Эллады.

И снова Соклей не сказал всего — он и словом не обмолвился о павлиньих яйцах или птенцах.

— О, это плохо, — отозвался Ксанф. — Вы наверняка потерпели большой убыток, очень-очень большой.

Соклей серьезно кивнул, но ничего не сказал. Куда позже, чем следовало бы, Ксанф начал подозревать, что засиделся в гостях.

— Что ж, я думаю, мне пора идти, ведь следует еще нанести визит вежливости Менедему и его отцу.

— Рад был с тобой повидаться, — проговорил Соклей. «И еще больше рад, что ты уходишь», — про себя добавил он.

Хозяева по очереди пожали Ксанфу руку.

Затем отец с сыном переглянулись и, услышав, как Гигий закрыл дверь за Ксанфом, в унисон вздохнули.

— В онохойе еще осталось вино? — спросил Соклей. — Его вечно пучит, хоть он не ест ни бобов, ни капусты.

Отец потряс сосуд, послышался плеск. Лисистрат налил немного в чашу Соклея, а остальное вылил в свою.

— Ксанф не хотел никому сделать плохо, — проговорил он.

Соклей, которому пришлось выслушать речь, произнесенную гостем на ассамблее, — всю, до последнего слова, — не был склонен к терпимости.

— Так же как и щенок, который писает людям на ноги, — сказал он и выпил вино.

— Я тебя понимаю, — отозвался Лисистрат. — Однако, если уж на то пошло, мне пришлось еще хуже — ведь сегодня я выслушал его речь уже во второй раз.

— О, бедный отец! — воскликнул Соклей и обхватил Лисистрата за плечи.

Они оба рассмеялись и, едва начав, уже долго не могли остановиться.

«Дело тут не в вине, — подумал Соклей. — Мы не так уж много выпили. Дело в речи Ксанфа. А если бы мы были вдобавок трезвыми, такая речь парализовала бы на всю оставшуюся жизнь».

— Мы должны отпраздновать ваше возвращение, — сказал Лисистрат. — Вообще-то даже дважды отпраздновать. Один пир дадим для твоей сестры и матери, а другой — настоящий симпосий, где вы с Менедемом сможете подробно рассказать о своих приключениях в Великой Элладе. Вы и в самом деле сумели покалечить триеру на нашей «Афродите»?

— Мы сломали ей весла правого борта, и это позволило нам уйти, — ответил Соклей. — Менедем рассказывал об этом дяде Филодему как раз перед тем, как ты появился в гавани. Уверен, на симпосии он сплетет об этом куда более увлекательную историю, чем та, которую смог бы состряпать я.

— Увлекательные истории хороши после того, как симпосиатов несколько раз обнесут по кругу вином. Однако мне бы хотелось в придачу получить представление о том, что же случилось на самом деле. — Лисистрат криво усмехнулся усмешкой человека, который научился не ожидать от мира слишком многого. — Это сделало бы вашу историю еще более увлекательной.

— Я расскажу тебе все, что сумею припомнить, — пообещал Соклей. — Но ты должен выслушать также версии Менедема и Диоклея. Потом ты сможешь все сопоставить и решить, где же именно лежит правда.

Он рассмеялся собственным словам.

— Я рассуждаю как настоящий историк. Именно так говорит Фукидид, когда пытается выяснить, что же именно происходило во время Пелопоннесской войны.

— Такой способ выяснить истину кажется мне разумным, — заметил Лисистрат.

Соклей щелкнул пальцами.

— Я чуть не забыл про Диоклея! — воскликнул он. — Я очень хочу замолвить за него доброе слово. Мы не могли бы пожелать себе лучшего келевста. Честный, благоразумный, храбрый, но не безрассудный… Мне бы хотелось снова выйти с ним в море следующей весной, хотя из Диоклея вышел бы и хороший капитан.

— Я всегда был о нем высокого мнения, еще с тех пор, как он впервые начал работать веслом. — проговорил Лисистрат. — Давай сделаем так. Когда мы устроим симпосий, я приглашу Диоклея. Уверен, он и сам сможет рассказать несколько интересных историй, а заодно у него появится шанс познакомиться с людьми, которые, возможно, захотят предложить ему командование судном.

— Это было бы хорошо, отец. — Соклей с энтузиазмом кивнул. — Мне не слишком хочется терять хорошего келевста, но Диоклей заслуживает того, чтобы ему дали шанс.

— Я бы тоже так сказал, — согласился Лисистрат. — Учитывая, сколько серебра вы привезли домой, любой, кто помог вам его заработать, заслуживает, чтобы ему подали руку помощи. Человек должен возвышать своих друзей и принижать своих врагов, а?

— Так говорили эллины со времен Ахиллеса и Агамемнона, — ответил Соклей.

«И поэтому, интересно, эллины вечно враждуют между собой? — подумал он. — Хотел бы я знать, понимает ли это кто-нибудь из генералов Александра. К несчастью, вероятно, не понимает, иначе они не грызлись бы постоянно друг с другом».

— Вон твоя сестра, — показал Лисистрат, — поливает садик. Эринна будет рада тебя видеть.

Соклей давно уже слышал плеск воды, выливаемой из гидрии, но продолжал сидеть спиной к саду. Он думал, что там трудится рабыня, Фракийка.

— Я тоже по ней соскучился, — сказал он, вставая.

Соклей вышел из андрона и окликнул:

— Радуйся, Эринна!

Сестра взвизгнула, поставила кувшин с водой, побежала к брату и бросилась в его объятия.

— Радуйся, Соклей! — сказала она, целуя его в щеку. — Когда эта портовая крыса прибежала, громко вопя, что «Афродита» вернулась, я чуть было не набросила покров на лицо и не помчалась сама в гавань, чтобы поскорее тебя увидеть.

Она озорно усмехнулась.

— Представляешь, какой был бы скандал?

— Девушки из хороших семей нечасто так поступают, — дипломатично сказал Соклей.

— Я больше не девушка из хорошей семьи, если уж быть точной, — возразила Эринна. — Правила слегка снисходительней к вдовам.

— Полагаю, так и есть. Отец сказал, что ты почти нашла мужа этим летом.

— Почти, — горько согласилась Эринна. — Но потом его родители решили женить сына на девице. Посмотри на меня, Соклей! — Сестра схватила его за руки и не отпускала. — У меня что, согбенная спина? Или седые волосы? Или у меня почернели и выпали зубы?

— Ну что ты! — горячо воскликнул Соклей. — Клянусь Зевсом, ты все еще моя младшая сестренка, а я сам еще далеко не старик.

— Да? А теперь представь: его родители обращались со мной как со старухой, — заявила Эринна. — Когда подвернулась другая невеста, они мигом бросили меня, как будто думали, что я послезавтра стану тенью в доме Аида. Как же я теперь заведу семью, если больше никто не хочет на мне жениться?

— Ты всегда останешься частью нашей семьи, — сказал Соклей.

Сестра нетерпеливо потрясла головой.

— Знаю, но я имела в виду другое, ты же понимаешь. Я хочу иметь свою собственную семью.

— Не беспокойся, — утешил ее Соклей. — Мы обязательно выдадим тебя замуж.

«Если придется увеличить твое приданое, мы это сделаем, вот и все. Теперь нам будет куда проще себе такое позволить, чем до путешествия „Афродиты“. Вот тогда и пригодится серебро, заработанное в Сиракузах; хоть я и желал, чтобы Менедем не рисковал так, чтобы его заполучить».

— Надеюсь, — сказала Эринна. — Остаться без детей — это ужасно.

Ее улыбка показалась Соклею вымученной — такая появляется на лице у человека, усилием воли заставляющего себя не думать о своих горестях. Эринна постаралась, чтобы и голос ее зазвучал жизнерадостно и легко:

— Расскажи мне о путешествии. Хоть я и вдова, я респектабельная женщина, поэтому почти не выхожу из дома, кроме как на праздники и по тому подобным поводам, но ты — ты пересек море! Если б ты знал, как я тебе завидую.

— Поводов для зависти тут меньше, чем ты думаешь, — ответил Соклей. — Если тебе кажется тесно и душно дома, вообрази, какового провести ночь в море на борту акатоса, где приходится спать прямо на тесной палубе.

— Но зато ты видишь что-то новое каждый день, каждый час! — вздохнула Эринна. — Я знаю каждую вмятину и царапину на стенах женских комнат наверху, каждый сучок древесного узора на стропилах. Когда я просто спускаюсь сюда, в сад, мне даже это кажется путешествием.

Соклею захотелось рассмеяться, но он сдержался. Просто жизнь у мужчин и женщин совершенно разная, что уж тут поделаешь.

И он принялся рассказывать Эринне о встрече с пятиярусником Птолемея в Эгейском море, о небольшом землетрясении, пережитом на мысе Тенар, о тоге Геренния Эгнатия, с которым он повстречался в Таренте, о горах Этне и Везувии, о своей поездке на муле из Помпей к Везувию и о затмении солнца на Сиракузах. Он не мог бы пожелать более внимательного слушателя — сестра буквально впитывала каждое его слово.

Наконец Соклей закончил говорить, и Эринна снова вздохнула.

— Когда ты рассказываешь мне об этих вещах, я почти могу их видеть. Как чудесно, должно быть, видеть все это наяву!

— Мне очень повезло, что я видел вулканы, когда они не действовали, — сказал Соклей.

— Ну да, — признала Эринна. — Но все равно.

Ее взгляд стал напряженным.

— Соклей, а когда тот человек прибежал из гавани, он выкрикивал что-то насчет морских сражений. Ты же о них даже и не упоминал.

— Вообще-то у нас было всего одно сражение, — ответил Соклей — и рассказал о стычке с римской триерой.

На этот раз, когда он кончил говорить, сестра зааплодировала.

— Восхитительно! — воскликнула она. — Почему ты не рассказал мне об этом сразу?

Соклей смущенно рассмеялся.

— Потому что на самом деле все было не так восхитительно, полагаю. Это было ужасно. А видеть, как к нам приближается карфагенский флот близ Сиракуз, было еще хуже. Если бы там все обернулось морским сражением, мы, вероятно, не победили бы.

— Тогда почему ты позволил Менедему туда отправиться? — спросила Эринна.

Соклей скривил губы в улыбке. Его горький смех был под стать этой улыбке.

— Моя дорогая, как я мог не позволить ему сделать то или другое. Я — тойкарх. Он — капитан. Выбор был за ним. Я вообще-то пытался его отговорить.

«Я тогда думал, что он дурак, безрассудный идиот».

— Когда Менедем сказал, что мы идем в Сиракузы, что я мог сделать? Спрыгнуть с корабля и отправиться домой вплавь? Но все закончилось хорошо.

— Вам повезло, — сказала Эринна и добавила: — А почему ты теперь смеешься?

— Потому что я и сам сперва так же рассуждал, — ответил брат. — Но это не было всего лишь везением. В нашем споре Менедем оказался прав. Агафокл использовал флот с зерном как наживку для кораблей Карфагена, чтобы выманить их из гавани и дать своему флоту шанс вырваться из Сиракуз и добраться до Африки.

— Он может взять Карфаген? — спросила Эринна.

— Не знаю, — ответил Соклей. — Никто не знает… Включая самих карфагенцев, я уверен. Но я не сомневаюсь, что карфагенцы отнюдь не горят желанием это выяснить. Никто никогда раньше не пытался перенести войну из Сицилии в их собственную страну.

— Александр завоевывал варваров на востоке, — сказала сестра. — Почему бы Агафоклу не завоевать варваров на западе?

— По двум причинам, — ответил Соклей.

Эринна вопросительно подняла бровь.

— Во-первых, — объяснил он, — Карфаген все еще очень силен. А во-вторых, Агафокл не Александр, как бы ему ни хотелось им быть.

— Понятно. — Эринна снова обняла брата. — Как хорошо, что ты опять дома! Никто, кроме тебя, не воспринимает меня всерьез, когда я задаю вопросы.

— Ну, если брат не станет воспринимать сестру всерьез, то на кого же ей тогда рассчитывать? — Соклей поцеловал Эринну в лоб. — Я пробуду дома до весны, поэтому у тебя будет масса возможностей поспрашивать меня обо всем. А сейчас я пойду наверх.

С явной неохотой Эринна кивнула и отпустила его.

Соклей двинулся вверх по лестнице, а его сестра подняла гидрию и вернулась к поливке.

Соклей был уже на середине лестницы, когда Фракийка начала спускаться вниз.

— Радуйся, молодой хозяин, — сказала рыжеволосая рабыня со своим странным акцентом. — Добро пожаловать домой.

— Радуйся. Спасибо. — Он поднялся еще на пару ступенек.

Фракийская рабыня не была такой хорошенькой, как Майбия. Но Майбия осталась в Таренте, а Фракийка была здесь — и Соклей долгое время воздерживался.

— Пошли в мою комнату, — сказал он ей.

Фракийка вздохнула. Девушка не могла отказаться, ведь она была такой же собственностью хозяина, как и кровать, на которой он собирался ею овладеть. И она ответила:

— Хорошо, — но сказала это таким тоном, который обещал, что она постарается доставить ему как можно меньше удовольствия.

Соклей все прекрасно понял и добавил:

— Я дам тебе потом пару оболов.

Он не должен был так поступать, ведь она была рабыней его семьи.

— Хорошо, — повторила Фракийка, но на этот раз другим тоном. — А может, лучше три?

«Рабы — корыстные создания, — подумал Соклей. — Но, с другой стороны, они и должны быть такими».

— Может быть, — ответил он.

Фракийка подождала хозяина на верху лестницы; они вместе спустились к нему в комнату, и Соклей плотно закрыл дверь.

* * *

— Давай, — говорил Менедем, шагая рядом с Соклеем к гимнасию, находящемуся в юго-западной части Родоса, недалеко от стадиона и храма Аполлона. — Это пойдет тебе на пользу. Мы слишком долго там не бывали.

Двоюродный брат сопровождал его с явной неохотой.

— На самом деле ты имеешь в виду: это пойдет на пользу тебе, ведь ты всем продемонстрируешь, что способен обойти меня в беге и победить в борьбе. Можешь не утруждать себя доказательствами. Мы оба знаем, чем все закончится.

— Дело не в этом, — сказал Менедем — что было отчасти правдой, — а в том, что настоящий эллин не позволяет себе обрюзгнуть.

— Я могу припомнить много случаев, когда ты поступаешь не так, как приличествует настоящему эллину, — ядовито проговорил Соклей. — Почему мне надо быть более разборчивым?

Менедем не стал возражать, поскольку не мог придумать на это подходящего возражения.

— Пошли, — вместо этого повторил он и добавил: — Какой смысл теперь возвращаться?! Смотри, уже видны амфитеатр и южная стена за ним.

— А если я вернусь домой, я смогу увидеть храм Деметры, — ответил Соклей. — Ты притащил меня сюда, чтобы любоваться видами? Я вообще-то не возражаю. А вот насчет похода в гимнасий — другое дело.

— Перестань ныть, — сказал Менедем, начиная терять терпение. — Выбор за тобой. Ты можешь либо стать сутулым и дряблым, как сапожник, целыми днями торчащий на своей скамье, или как варвар, которому плевать, как он выглядит, — ведь он никогда не раздевается, — а можешь по мере сил попытаться быть образцом добродетели.

— Меня значительно больше заботит то, что я делаю, чем то, как я выгляжу, — парировал Соклей.

Несмотря на свое ворчание, он последовал за Менедемом в гимнасий.

Братья сняли хитоны — будучи моряками, оба не носили сандалий — и дали смотрителю пару оболов, чтобы тот посторожил их одежду, пока они будут упражняться.

Несколько человек из бегавших сейчас по дорожке или боровшихся в посыпанных песком ямах явно не посещали гимнасий регулярно. А вот другие…

Менедем показал брату на одного из них.

— Вон хорошенький мальчик, лет четырнадцати или пятнадцати, достаточно красивый, чтобы его имя царапали на стенах.

Когда Менедем был в возрасте этого мальчика, его имя писали на очень многих стенах. Тут он вспомнил — слишком поздно, — что двоюродный брат, в отличие от него, успехом никогда не пользовался.

Однако Соклей сказал только:

— Да, и он это знает, верно? Если мальчишка будет задирать нос еще выше, у него сведет шею.

— Когда ты так выглядишь, простительно слегка важничать, — ответил Менедем.

Соклей лишь фыркнул.

Они пробежали несколько коротких дистанций, чтобы размяться. Менедем выжимал из себя полную скорость и наслаждался ветерком, ласкающим кожу, и травой, развевающейся на обочине дорожки. Ему было приятно также оставлять Соклея позади, слыша, как спустя некоторое время после старта тот потихоньку затихает у него за спиной.

— Ты — пентеконтор. Без сомнения, — сказал Соклей. — А я всего лишь крутобокий корабль.

Быстрый бег Менедема привлек внимание парня на пару лет моложе, который тоже имел стройное, мускулистое тело бегуна.

— Хочешь со мной посоревноваться? — спросил юноша. — Я — Аминт, сын Праксиона.

— Рад познакомиться. — Менедем назвал свое имя и представил Соклея. — Рад буду побегать с тобой наперегонки. Попросим моего двоюродного брата дать нам отмашку.

— Хорошо, — сказал Аминт. — Ты не возражаешь поставить драхму на результат, просто чтобы сделать забег интересным?

— Интересным, а? — Менедем приподнял бровь. — Хорошо, если это доставит тебе удовольствие. Соклей, дашь нам команду.

Он занял позицию на дорожке рядом с Аминтом.

— Готовы? — крикнул Соклей. — На старт! Внимание!

Оба бегуна напряглись.

— Марш!

Аминт рванулся вперед, как стрела, выпущенная из лука. Менедем бежал рядом с ним плечо к плечу, пока до конца дистанции не осталось примерно двадцать пять локтей — тут Аминт вырвался вперед и победил, опередив соперника приблизительно на пять локтей.

— Я могу пробежать лучше, — сказал Менедем. — Попытаемся снова, победитель получит двойную ставку?

— Почему бы и нет? — согласился Аминт, не сумев до конца спрятать хищную улыбку, когда они пошли к началу дорожки.

Теперь там собралось несколько человек, чтобы поглядеть на их забег.

Менедем гадал: интересно, что думает обо всем этом Соклей. Но тот только пожал плечами и снова позвал соперников на старт.

«Он, вероятно, рад, что не бежит сам», — решил Менедем, подавшись вперед, чтобы стартовать как можно удачней.

— Марш! — крикнул Соклей, и Менедем с Аминтом вновь рванули с места.

И снова Менедем не отставал от соперника почти до самого финиша. И снова он не смог продержаться с ним вровень до конца. И снова расстроенно пнул землю.

— Теперь ты должен мне две драхмы, — сказал Аминт. Оказавшись во второй раз победителем, он даже не потрудился спрятать ухмылку.

— Давай удвоим ставку еще разок. — Менедем говорил как человек, решившийся отыграться во что бы то ни стало, сколько бы времени на это ни ушло и каких бы сил ему это ни стоило.

— Как скажешь, почтеннейший, — ответил Аминт, направляясь обратно к стартовой линии.

— Дай нам отмашку еще раз! — крикнул Менедем Соклею. — Я собираюсь обставить этого парня и удваиваю ставку, чтобы доказать, что уверен в успехе.

Некоторые из стоявших возле дорожки начали переговариваться. Улыбка Аминта стала шире; у него будут свидетели на тот случай, если Менедем не захочет платить.

Они встали на стартовую черту.

— Готовы? — спросил Соклей. — На старт! Внимание! Марш!

Аминт и Менедем вновь понеслись по дорожке бок о бок. Как и раньше, Менедем держался вровень с молодым человеком, пока до конца не осталось примерно тридцать локтей. Потом Аминт, наклонившийся вперед для последнего рывка, испустил изумленный возглас. Менедем пронесся мимо него так, будто его, Аминта, ноги внезапно оказались прибиты к земле, и выиграл, опередив соперника на три или четыре локтя.

— Теперь ты должен мне четыре драхмы, — жизнерадостно сказал он. — Или хочешь снова удвоить ставку?

— О нет, — покачал головой Аминт. — Я понял, что произошло. Ты нарочно поддавался первые два раза, чтобы меня завлечь, верно?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — лукаво ответил Менедем. — Кроме того, откуда мне знать, что это ты сейчас мне не поддался?

Но он прекрасно понимал, что Аминт бежал изо всех сил, просто он оказался недостаточно быстроногим.

Менедем засмеялся. Попади он пару лет назад на Олимпиаду, Аминт не забыл бы его имя. Никто не может знать всех бегунов, но парень, время от времени зарабатывающий бегом, наверняка запомнил бы того, кто удостоился чести быть выдвинутым от своего полиса на Олимпийские игры.

— Почему я не видел тебя в гимнасии чаще? — печально спросил Аминт. — Тогда я не стал бы вызывать тебя на состязание!

— Я только что вернулся из Великой Эллады, — ответил Менедем, и его собеседник огорченно возвел глаза к небу.

Они вернулись к Соклею, стоявшему у стартовой черты, и Аминт направился к зданию, где юноши оставили свои туники.

— Надеюсь, он не собирается одеться и улизнуть, не заплатив, — сказал Соклей.

Для него это было скорее делом принципа, чем денег.

— Сомневаюсь, что он так поступит, — ответил Менедем. — Тогда Аминт просто не сможет больше показаться тут от стыда — слишком много людей наблюдали за нами. Побросаем дротики, пока его ждем?

— Думаю, ты прав, — согласился Соклей. — Дротики? Почему бы и нет? Во всяком случае, в этом виде спорта я не безнадежен.

Так оно и было. Благодаря своим длинным рукам Соклей бросал очень даже неплохо — Алексидам имел случай убедиться в этом весьма болезненным для себя способом, — хотя никогда и не был грациозным. Соклей не уступал Менедему в бросках на расстояние и почти не уступал ему в точности, кидая дротики в тюк соломы.

Аминт вернулся и отдал Менедему толстую, массивную тетрадрахму с Аполлоном на одной стороне и родосской розой на другой.

— Это послужит мне уроком, — сказал юноша.

— Ты отыграешься. — Менедем решил утешить его. — Как знать? Может, когда-нибудь даже используешь мой трюк.

— Ой, а ведь и верно, могу! — воскликнул Аминт удивленно, как будто ему это и в голову не приходило.

Может, и вправду не приходило.

Менедем вздохнул. Аминт этого не заметил, как не заметил прежде и того, что его соперник сдерживался во время бега. Однако от Соклея это не укрылось, и он умудрился принять насмешливый вид, не улыбнувшись.

Заплатив проигрыш, Аминт поспешил прочь, как будто боялся, что Менедем втянет его еще в какое-нибудь состязание и он опять проиграет.

Менедем повернулся к двоюродному брату.

— Хочешь, поборемся?

— Не особенно, — ответил Соклей.

Должно быть, у Менедема вытянулось лицо, потому что он поспешно добавил:

— Ну ладно, давай. Только недолго.

Они посыпали руки и тела песком, чтобы не соскальзывала хватка. Потом встали лицом к лицу в ожидании.

— Готов? — спросил Соклей.

Менедем кивнул.

Соклей бросился на брата, и они схватились, постанывая и напирая; каждый напрягал все силы, чтобы бросить другого на песок. Рост Соклея не давал ему преимуществ в борьбе. Вообще-то невысокий Менедем находился даже в более выгодном положении, потому что был ближе к земле. Он взял Соклея на бедро, легко повернулся и бросил его.

— У-уф! — Соклей довольно тяжело приземлился. — В ближайшие два-три дня мне будет больно сидеть, — поднимаясь и потирая ягодицу, сказал он.

— Ты заставил меня сегодня хорошенько потрудиться, — ответил Менедем.

Он не шутил: обычно он побеждал Соклея гораздо легче. Менедем горел желанием схватиться с ним снова.

Но, прежде чем он попросил о следующем раунде, его двоюродный брат сам сказал:

— Сделаем еще один заход?

— Да, если хочешь. — Менедем попытался скрыть удивление.

Он даже не помнил, когда в последний раз Соклей предлагал такое.

Они встали в боевую стойку и снова сцепились. Второй раунд проходил почти так же, как первый, пока Соклей не совершил ошибку. Менедем уже приготовился воспользоваться ею, гадая, научится ли его двоюродный брат когда-нибудь чему-нибудь.

Он получил ответ скорее, чем ожидал.

Вместо того чтобы попасться на бросок через бедро и свалиться в грязь, Соклей продолжал стоять на одной из своих длинных ног. И прежде чем Менедем до конца понял, что произошло, двоюродный брат очутился у него за спиной, выставил вперед другую ногу и сильно его толкнул. И в следующий миг Менедем уже сам растянулся в грязи.

Отчаянно отплевываясь, он проговорил:

— Так-так, — и встал.

Соклей улыбался широко, как ребенок, которому подарили новую игрушку, или как гетера, получившая золотое ожерелье. Он не так-то часто кидал Менедема.

Тот поклонился, отдавая ему должное.

— Очень мило. Я думал, что снова тебя одолею, но ошибся.

— Я надеялся, что ты повторишь тот же самый прием, — пояснил Соклей. — Я попытался подтолкнуть тебя к тому, чтобы ты его проделал, — так же как ты поступил с тем парнем, который считал, что он самый быстроногий.

— Вот как? — спросил Менедем, и Соклей радостно кивнул.

Менедем прищелкнул языком. Ощутил во рту грязь и снова сплюнул.

— Я никогда больше не смогу тебе доверять, верно?

— Надеюсь, что так, — ответил Соклей.

Они боролись еще дважды.

Менедем оба раза победил, но всякий раз победа давалась ему нелегко. Он чувствовал, что движется медленней, чем надо. Вместо того чтобы просто бороться, он обдумывал свои движения, прежде чем их сделать, гадая: «Если я сделаю так, что тогда предпримет Соклей?» Если бы он боролся с партнером настолько же умелым, насколько и умным, он, вероятно, проиграл бы оба захода.

Соклей заметил, что происходит. Когда они оттирались оливковым маслом и соскабливали грязь бронзовыми стригилями, он сказал:

— Я заставил тебя все время ожидать подвоха, так?

— Вообще-то да. — Менедем изобразил сожаление, граничащее с отчаянием. — Ужасно, когда я не могу верить собственному брату, пусть даже и двоюродному.

— Верить в то, что я упаду, рухну, как жертва с перерезанным горлом, ты имеешь в виду, — уточнил Соклей. — Зато теперь у нас начнется настоящее соревнование.

— Может быть, — ответил Менедем. — Я постараюсь изобрести какие-нибудь новые трюки. — И он в душе облегченно вздохнул, увидев, что это явно не обрадовало Соклея.

Они закончили чиститься и вернулись в заднюю комнату, чтобы забрать свои хитоны. Потом покинули гимнасий и двинулись домой, в северную часть города.

— Не забудь, мой отец дает симпосий послезавтра вечером, — сказал Соклей.

— Вряд ли я забуду. — Менедем возвел глаза к небу. — А если даже и забуду, то отец мне обязательно напомнит.

Он и не пытался скрыть свое раздражение.

— Если бы ты относился к отцу немного терпимей, он, возможно, ответил бы тебе тем же, — проговорил Соклей.

— Ха! Вряд ли, — ответил Менедем. — Если бы он относился ко мне немного терпимей, я бы, возможно, ответил ему тем же. Заметь: я не уверен, что это произошло бы наверняка.

Его двоюродный брат вздохнул и оставил эту тему, что Менедема очень даже устраивало.

* * *

Когда Соклею приходилось украшаться гирляндой по случаю симпосия, он всегда чувствовал себя каким-то самозванцем. Большинство мужчин благодаря ленточкам и венкам приобретали нарядный вид, как будто такие украшения были для них вполне естественными. Соклею никогда такое не удавалось.

Но мужчина, не веселящийся на симпосии, стал бы объектом для подозрений. Бывали времена, когда Соклею приходилось притворяться тем, кем он на самом деле не являлся, что заставляло его чувствовать себя лицемером.

Правда, Диоклей наверняка чувствовал себя еще более неловко. Начальник гребцов принадлежал к тому кругу, где нечасто устраивались симпосии, если вообще устраивались. Его хитон и гиматий были вполне приличными, но, моряк до мозга костей, он появился у дома Соклея босиком. И теперь он все время ерзал на ложе, пытаясь найти удобную позу.

К облегчению Соклея, собравшиеся выбрали симпосиархом его отца.

— Пусть будет пять частей воды на две части вина, — объявил Лисистрат.

Никто не мог на это пожаловаться, и никто не пожаловался: то была превосходная пропорция: напиток получался не слишком крепкий и не слишком слабый.

На соседнем ложе рядом с Соклеем и Менедемом возлежал богатый землевладелец, разводивший оливки, по имени Дамофон. Как любой процветающий землевладелец, он принимал симпосии как должное. Он не ворчал по поводу смеси, но засмеялся и сказал:

— Бьюсь об заклад, что вы, мальчики, в Великой Элладе пили вино покрепче. Когда италийцы пируют, они пируют вовсю! Так все говорят, поэтому, я полагаю, это правда.

— Мало ли что люди говорят… — начал Соклей.

Но одновременно с ним подал голос и Менедем:

— Еще бы! Конечно, мы пили вино покрепче. Помнишь ту пирушку в Таренте?..

Вообще-то это был единственный симпосий, который они посетили в Великой Элладе, но Менедем об этом не упомянул.

— На той пирушке смешивали вино и воду один к одному и пили до тех пор, пока у всех не поплыло перед глазами.

Дамофон не обратил никакого внимания на реплику Соклея, но присвистнул в ответ на слова Менедема.

— Один к одному! От такой смеси поплывет перед глазами, и очень быстро!

Рабы стали разносить чаши с разбавленным водой вином.

Землевладелец отхлебнул из чаши и снова присвистнул.

— Это преотличная штука, скажу я вам… Просто восхитительная!

Несколько других симпосиатов сказали то же самое.

Лисистрат улыбнулся, кашлянул пару раз, чтобы глаза пирующих обратились на него, и проговорил:

— Это ариосское, которое привезли с Хиоса мой сын и мой племянник. Мы должны поблагодарить эллинов-италийцев и италийских варваров, поскольку те не оказались слишком высокомерны, чтобы закупить все вино, так что осталась одна амфора, дабы мы насладились ее содержимым этим вечером.

Приветственные возгласы, которые раздались со всех лож в андроне, были громче и неистовее, чем следовало ожидать столь ранним вечером от тех, кто пил столь щедро разбавленное вино.

— Браво, Соклей! Браво, Менедем! — выкрикнул Ксанф. — Как я однажды говорил на ассамблее…

Отец Соклея опередил толстого зануду:

— Ну а поскольку мы собрались здесь, чтобы выпить в честь возвращения на Родос Соклея и Менедема, совершивших удачное и прибыльное путешествие на запад…

Раздались новые аплодисменты.

— …я думаю, что нынче вечером мы будем говорить о тех, кто сейчас в пути или уже вернулся из путешествия, чтобы вспомнить тех, кого долго не было с нами.

Менедем засмеялся.

— Никаких грязных историй, когда за дело берется твой отец.

— Если тебе обязательно нужны на каждом симпосии грязные истории, мой дорогой, советую поселиться в Великой Элладе, — ответил Соклей.

Ни один из них не говорил настолько громко, чтобы услышал Лисистрат.

Как велел обычай, рассказывать начали с дальнего конца полукруга лож, где возлежали Соклей с Менедемом и их отцы.

Диоклей к тому времени выпил уже достаточно вина, чтобы преодолеть смущение из-за того, что оказался в компании с людьми более видными, чем он сам. Келевст рассказал весьма занимательную историю о кораблекрушении и спасении на ликийском берегу.

Другой симпосиат поведал о своем родном брате, который ушел с Александром и вернулся годы спустя без трех пальцев на правой руке и без одного глаза. Ксанф обнародовал бесконечную историю, казалось, вообще не имевшую смысла. Дамофон рассказал о том, как был выкуплен из плена его отец, захваченный пиратами с Крита.

А потом наступила очередь Соклея.

Он встал и, кивнув Дамофону, сказал:

— Не думаю, что кто-нибудь из здесь присутствующих пролил бы слезу, если бы Крит погрузился в море, как, судя по словам божественного Платона, давным-давно погрузился туда остров Атлантида.

Никто ему не возразил.

Несколько человек захлопали в ладоши.

Соклей продолжал:

— Вы встречаетесь с родосцами по всему Внутреннему морю. Мы с Менедемом во время путешествия в Великую Элладу тоже повстречали одного родосца. Вместо того чтобы произносить длинную речь… — это был камешек в огород Ксанфа, но тот, к несчастью, не понял, что имеет в виду Соклей, — я спрошу: может ли кто-нибудь рассказать мне хоть что-нибудь о воине, которого зовут Алексидам, сын Алексиона?

Менедем открыл было рот, но тут же закрыл его.

Соклей назвал только имя Алексидама; он не сказал никому, что сделал этот наемник, даже не упомянул о том, что тот вообще что-то сделал.

Хорошенько все обдумав, Менедем прошептал:

— Да ты ловкач.

Соклей наклонился и прошептал в ответ:

— Ты ведь меня знаешь — я всегда хочу все прояснить.

— Алексидам, сын Алексиона? — переспросил Дамофон. — Рослый такой парень немного старше тебя, со шрамом через весь нос?

— Да, тот самый, — подтвердил Соклей, скромно умолчав о том, как он исправил нос Алексидама в Каллиполе.

— Алексион умер пять или шесть лет тому назад, — проговорил Дамофон. — Я обычно покупал у него рыбу. Вместо того чтобы сесть в отцовскую лодку, Алексидам продал ее и на вырученное серебро купил оружие. Он сказал, что воину гораздо легче заработать на жизнь, чем рыбаку. Где вы с ним встретились?

— На мысе Тенар, — ответил Соклей. — Он попросил подвезти его в Италию. Там идет столько войн, что наемник без труда сможет заработать.

— Там идет столько войн, что воин без труда может искать работу, — сказал Филодем с кушетки, которую делил с отцом Соклея.

— Откуда бы Алексидам ни получал свою драхму в день и воинский паек, он, скорее всего, еще куда-нибудь запустит руку, — заметил Дамофон. — Его отец был порядочным человеком, но я перестал покупать товар у Алексидама еще до того, как он продал лодку. Этот парень из тех людей, которые обливают морской водой вчерашнюю рыбу, чтобы она выглядела только что пойманной. — Он посмотрел на Соклея. — Небось доставил вам хлопот?

— Ничего такого, с чем мы не могли бы справиться, — дипломатично ответил Соклей, и Менедем согласно кивнул.

Когда Соклей снова возлег на ложе, его двоюродный брат встал и сказал:

— Я поведаю вам о самом знаменитом из всех возвращений домой — о возвращении Одиссея на Итаку, о том, как он вновь пришел в родной город. Вот как рассказывает об этом Гомер:

«Знаю все, понимаю, и сам я уж думал об этом. Значит, пойдем. Но меня ты веди, я просил бы, все время. Если готовую палку имеешь, то дай мне и палку, Чтоб опираться. Скользка ведь, как вы говорите, дорога». Так ответив, на плечи он жалкую сумку набросил, Всю в заплатах и дырках, и перевязь к ней на веревке. Дал ему палку Евмей, какая понравилась гостю. Оба отправились в путь. Пастухи ж и собаки остались Скотный двор охранять. Повел он хозяина в город. Был похож Одиссей на старого нищего видом, Брел, опираясь на палку, в одежде убогой и рваной.[9]

Менедем некоторое время декламировал отрывок из «Одиссеи», и, как всегда, древняя история увлекла всех слушателей, как бы хорошо они ее ни знали. Даже искушенный Соклей подпал под чары Гомера, не переставая удивляться: «Как, ну как он это делает?» Тот же самый вопрос приходил ему в голову всякий раз, когда он читал Геродота или Фукидида. С этими писателями Соклею, как и большинству эллинов, отчаянно хотелось сравняться.

Когда Менедем снова занял место на своем ложе, его отец встал с соседнего. Соклей надеялся, что Филодем скажет что-нибудь приятное о возвращении «Афродиты», но тот ничего подобного не сделал. Вместо этого его дядюшка заговорил о том, как родосцы выгнали македонский гарнизон из города, услышав весть о смерти Александра, и о том, как они вернули свою свободу.

— А для полиса нет ничего важнее свободы. Да сохраним мы ее в будущем, как восстановили ее в прошлом, — заключил Филодем.

Симпосиаты зааплодировали, вместе со всеми захлопал Соклей, да и Менедем тоже. Филодем задел важную струну, еще более важную теперь, когда Птолемей и Антигон возобновили схватку. Когда сталкиваются гиганты, может ли карлик вроде Родоса остаться невредимым?

Это сравнение, пришедшее на ум Соклею, заставило его улыбнуться.

Лисистрат, хозяин и симпосиарх, в конце концов встал.

— Я буду краток, потому что во дворе ждет много народу, — сказал отец Соклея. — Путешествие в Великую Элладу — это всегда риск. Я благодарю богов за то, что мой сын, мой племянник и почти вся команда «Афродиты» вернулись домой целыми и невредимыми. Это самое важное. У того, кто вернулся, всегда есть еще один шанс попытать удачу, даже если дела в поездке пошли не очень хорошо. Но поскольку Менедем с Соклеем не только сплавали на запад, но и вернулись с одной из самых крупных прибылей, которую когда-либо привозил домой акатос, — что ж, друзья, все, что я могу сказать: я очень горжусь тем, что мне выпала честь быть родичем их обоих. Браво, Соклей! Браво, Менедем!

— Браво! — закричали пирующие, и захлопали в ладоши, и подняли свои чаши, салютуя. — Браво! Браво!

— Спасибо вам, — сказал Соклей. — Но среди нас есть человек, который заслуживает особой награды, — это наш храбрый келевст Диоклей, которого вы здесь видите. Лучшего моряка просто не сыскать. Браво, Диоклей!

— Браво! — эхом повторили симпосиаты.

Диоклей улыбнулся робкой, но гордой улыбкой мальчика, которого впервые похвалили за красоту.

— Теперь все будут пытаться его нанять, переманив у нас, — вздохнул Менедем.

— Скажи еще, что он не заслуживает такого шанса, — ответил Соклей, и Менедем только пожал плечами. Заявить подобное было бы неправдой, и оба двоюродных брата прекрасно это знали.

Лисистрат поманил Гигия и сказал что-то управляющему на ухо. Раб-лидиец поспешил на темный двор. Как уже объявил отец Соклея, там ждали те, кто должен был развлекать гостей. Мгновение спустя две флейтистки в хитонах из тонкого, прозрачного косского шелка, танцуя, вошли в андрон и начали играть. Симпосиаты разразились радостными приветственными криками. Двое из них попытались схватить девушек, но безуспешно. Только очень разнузданная рабыня могла бы позволить себе стать игрушкой так скоро.

А потом мужчины в андроне перестали тянуться к девушкам. Они еще успеют сделать это после, как делали уже раньше много раз. Симпосиаты закричали снова, на этот раз с другими интонациями, потому что в комнату вслед за флейтистками вбежал, подпрыгивая, голый танцор-карлик. Его голова и гениталии были как у обычного человека, но тело, а также руки и ноги — очень маленькими.

— Думаете, я ужасно смешной, да? — спросил он чистым, высоким тенором, крутясь в такт музыке. — Я скажу вам кое-что, друзья мои, — если бы все выглядели так, как я, вы сами считались бы монстрами.

Это заставило большинство симпосиатов рассмеяться еще громче.

Менедем подавился вином и чуть не захлебнулся. Соклей тоже смеялся. Он знал, что его отец нанял карлика. А ведь именно образ карлика и промелькнул в голове юноши, когда он думал о царствах Антигона и Птолемея — и о карлике Родосе, который отчаянно старался не угодить между этими гигантами и не быть раздавленным. Но, хотя танцующий карлик отпустил свою шуточку, чтобы развлечь симпосиатов, она заставила Соклея задуматься. Почему-то считается, что карлики глупее обычных людей, но этот парень говорил достаточно разумно. Что, интересно, он чувствовал, зарабатывая на жизнь единственным возможным для него способом — выставляя себя другим на потеху?

Соклей подумал, не спросить ли об этом маленького человечка. Но даже его ненасытного любопытства оказалось недостаточно, чтобы осмелиться задать такой вопрос. В конце концов, кто он такой и какое имеет право лишний раз напоминать карлику о его уродстве?

Вместо этого Соклей крепко напился, хотя его отец велел сильно разбавлять вино водой и чаши были очень мелкими. Вполне возможно, что некоторые симпосиаты в конце концов начали тискать флейтисток. Если и так, Соклей этого не видел. Может, они увели девушек на темный двор, а может, симпосий и дальше шел вполне пристойно…

Спустя некоторое время Соклей уже дремал на своей половине ложа.

Проснулся он благодаря таланту Менедема цитировать Гомера. Его двоюродный брат как раз начал декламировать ту часть «Илиады», где хромой Гефест хлопочет, подавая вино другим богам, а те смеются над ним, несмотря на его труды.

— Не надо, — проговорил Соклей. — Найди другие строки. Оставь малыша в покое.

Менедем уставился на него с разинутым ртом.

— Но ведь он здесь именно для этого: чтобы служить мишенью для наших шуток. Посмотри на его глупые ужимки.

И вправду — карлик вихлял задом, как застенчивая куртизанка, и выглядел очень забавно.

Однако, несмотря на выпитое вино — или благодаря ему, — Соклей нашел что возразить двоюродному брату:

— Смейся над тем, что он делает, а не над ним самим.

— Почему? — спросил Менедем. — То, что он делает, не всегда стоит того, чтобы смеяться. А сам он всегда смешон.

Соклей исчерпал логические доводы: это все из-за вина.

— Если ты не можешь найти других причин не издеваться над ним — просто сделай мне одолжение.

— Хорошо, о почтеннейший. — Менедем поцеловал Соклея в щеку. — Ты мой двоюродный брат, я у тебя в гостях, и в порядке одолжения я сегодня буду вести себя тихо. Видишь? Я ни в чем не могу тебе отказать этой ночью.

— Спасибо, дорогой. Благодаря тебе мне больше нечего желать от нашего возвращения домой. — Соклей зевнул.

Это было последнее, что ему запомнилось, потому что вслед за тем он тут же заснул по-настоящему.

* * *

После симпосия в доме Филодема несколько дождливых дней продержали Менедема вблизи от дома. Какой смысл идти в гимнасий — чтобы пытаться бегать по грязи или, еще того хуже, бороться в грязи? Какой смысл идти на агору, если вряд ли кто-нибудь явится туда за покупками или просто посплетничать?

Он бы не так сильно возражал против домашнего заточения, если бы они с отцом могли пройти друг мимо друга, не зарычав. Но они не ладили, и когда им приходилось долго находиться бок о бок, все становилось еще хуже.

Менедем старался лишний раз не попадаться на глаза отцу, забрав одну из рабынь в свою спальню и оставшись там чуть ли не до самого вечера, но и это не помогло. Когда они с рабыней наконец вышли, Филодем проворчал:

— Между прочим, сегодня она вообще не работала благодаря тебе. Целый день бездельничала.

— О, я бы этого не сказал, отец, — вежливо ответил Менедем. — Бедняжка была вся аж в поту к тому времени, как мы закончили.

Отец возвел глаза к потолку.

— Мой сын — развратник. Когда я умру, все, что я заработал таким тяжким трудом, рано или поздно окажется в руках какой-нибудь гетеры.

— С тем, что я привез из Великой Эллады, я смогу очень долго ублажать трех самых жадных гетер и при этом содержать многочисленную семью, — возразил Менедем.

— Это ты так думаешь, — сказал Филодем. — Ты и понятия не имеешь, насколько жадны могут быть женщины и какие у них бывают загребущие руки.

— Вот о чем я и вправду не имею понятия, так это зачем я вообще вернулся домой, — огрызнулся Менедем. — Кажется, все, что я делаю, — все не так!

— Ты сам это сказал, не я.

Филодем гордо вышел из андрона, всем своим видом выражая триумф.

Менедем скорчил рожу за его спиной.

Потом двинулся на кухню; он уже удовлетворил один голод в спальне, теперь пора подумать о желудке.

Юноша взял оливки и сыр, и тут повар предупредил его:

— Если тронешь чешуйку — хоть одну чешуйку, ясно? — кефали, которую я готовлю на ужин, я сдеру с тебя шкуру. Я не шучу. Здесь мое царство, клянусь богами!

Менедем со смехом ответил:

— Хорошо, Сикон. Мне все равно ни к чему эта кефаль, пока ты не попробуешь на ней свое магическое искусство. Может, умирающий с голоду человек и съел бы сырую рыбу, но только не я.

Стоя в дверном проеме, куда не долетал дождь, Менедем жевал свой ужин. Сикон продолжал бранить хозяина, наслаждаясь привилегиями, которыми пользуется мастер своего дела, пусть даже он и раб.

Менедем вновь весело засмеялся.

Упреки Сикона совершенно его не задевали. Шпильки повара не проникали юноше под кожу и не мучили его так, как отцовские колкости. Менедем выплюнул косточку оливки на двор. Она с плеском упала в лужу. Он съел еще одну оливку и на этот раз попытался выплюнуть ее дальше, чем первую. Потом пришла очередь третьей косточки…

«Жаль, что здесь нет Соклея, — подумал Менедем. — Мы могли бы поспорить на обол, кто дальше плюнет. Я бы наверняка его обыграл, даже если бы мне пришлось скорчить рожу, чтобы он засмеялся и не смог как следует плюнуть».

Менедем был из тех, кто в любого рода состязании обязательно хотел победить. Представив, как взъярился бы Соклей, если бы ужимки его двоюродного брата испортили его собственный плевок, Менедем улыбнулся. В следующий раз, когда они вместе будут есть оливки…

Снова придя в хорошее настроение, он оглядел двор.

Наверное, он сможет вернуться в свою комнату, не нарвавшись на отца. А что, вполне вероятно.

Он еще немного поболтался по кухне, терпя оскорбления Сикона. Менедем не хотел рисковать: от его хорошего настроения не осталось бы и следа после очередной встречи с Филодемом.

«Чем бы таким заняться, когда я вернусь в свою комнату? — гадал он. — Может, поиграть на лире?»

Менедем пожал плечами. Откровенно говоря, он был не ахти каким музыкантом. Лира едва ли покидала свои колышки на стене с тех пор, как он закончил школу; кифаред, который учил мальчика музыке, был слишком щедр на порку, чтобы привить ему любовь к инструменту.

Спустя какое-то время Менедем прошлепал через двор и стал подниматься по лестнице. И в то же самое время кто-то начал спускаться по ней.

Юноша выругался себе под нос. Неужели отец?.. Но это оказался не он.

Голос, приветствовавший его: «Радуйся, Менедем», был тонким, высоким, женским.

— О! — сказал Менедем. — Добрый день, Бавкида.

Он надеялся, что жена отца не слышала, как он ругался; Бавкида могла подумать, что ругательства адресованы ей. Вероятно, ему полагалось сказать: «Добрый день, мачеха», но это казалось смешным, ведь он сам был на десять лет ее старше.

Менедем не имел ничего против Бавкиды. Если у нее родятся дети, вот тогда дело другое, ведь его собственное наследство уменьшится; но пока она была всего лишь девушкой, которая учится быть женой.

Бавкида стала спускаться вниз по лестнице. Ее тонкая девичья фигурка до сих пор еще напоминала фигурку мальчика, хотя носила она длинный женский хитон.

— Не очень хороший день, верно? — сказала Бавкида.

Потом помедлила, будто ожидая, что Менедем возразит.

Но он не возразил, и она быстро продолжила:

— Я ужасно устала от дождя.

— Я тоже, — ответил Менедем. — Хочется пойти в город, чтобы прогуляться по агоре, поупражняться в гимнасии, поболтать с друзьями…

— А я просто хочу, чтобы снова сияло солнце, чтобы оно осветило женские комнаты и высушило двор и чтобы можно было увидеть из окна хоть что-то, лежащее дальше дома Лисистрата.

Как примерная жена — тем более вышедшая замуж за человека куда старше ее и такого консервативного, как Филодем, — Бавкида нечасто покидала дом. Будучи мужчиной, Менедем мог пойти, куда хотел. А для Бавкиды весь мир составляло замкнутое пространство дома.

Менедему стало неловко, что он жаловался, как ему хочется вырваться отсюда. Он быстро сменил тему разговора:

— Сикон готовит в кухне превосходную кефаль.

Выражение ее лица стало жестким. Бавкида не была особенно хорошенькой — ее передние резцы торчали, как у зайца, на щеках виднелись прыщики, — но никто, поговоривший с ней хоть минуту, не подумал бы, что она дура.

— Кефаль? Сколько же он за нее заплатил? — спросила Бавкида.

— Не знаю, — ответил Менедем. — Я об этом даже не подумал.

— А мне придется подумать, — сердито сказала она. — Слишком много, если я не ошиблась в своих догадках. Сикон тратит серебро так, будто оно растет на деревьях.

— «Афродита» вернулась с такой прибылью, что у нас полно серебра, — возразил Менедем.

— Сейчас — полно, — ответила женщина. — Но долго ли это продлится, если он будет швырять деньги на ветер?

— Ты говоришь, как Соклей. — Менедем совершенно не собирался сделать Бавкиде комплимент и очень надеялся, что мачеха об этом не догадается.

Она только фыркнула.

— Не думаю, чтобы хоть один мужчина по-настоящему разбирался в деньгах и по-настоящему беспокоился о них.

Менедем испустил возмущенный вопль, но Бавкида продолжала:

— Мужчины не должны заботиться о домашнем хозяйстве, зато жены должны. Деньги и дети. Нам полагается в этом разбираться. У нас немного шансов заняться в жизни чем-то другим.

— Так оно и есть, — подтвердил Менедем, не задумавшись, хочет ли Бавкида такой судьбы.

Он слышал похожие разговоры от скучающих жен, которых обольщал. Вот, вероятно, почему некоторые из них позволяли уложить себя в постель — чтобы испытать что-то новое в своей столь ограниченной и обыденной жизни.

— Мне лучше пойти поговорить с поваром, — заявила Бавкида. — Кефаль? Это наверняка обошлось недешево. Извини меня, Менедем.

Она скользнула мимо него вниз по лестнице и направилась через двор, подняв руки к лицу, защищаясь от дождя.

Менедем повернулся, чтобы проводить Бавкиду взглядом. Ее груди были совсем небольшими, как у девственницы, но бедра и походка были уже женскими, зрелыми.

«Что, интересно, она чувствует, будучи замужем за моим угрюмым старым отцом? — гадал Менедем. — Ей уже скучно? Я не был бы удивлен!»

Он поспешно поднялся по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Сбежал вниз в холл, ведущий в его комнату, вошел и закрыл за собой дверь. А потом на всякий случай еще и задвинул щеколду, хотя не мог вспомнить, когда поступал так в последний раз. Но то, от чего он убегал, было теперь в комнате вместе с ним. Так же, как и густая тьма.

Та рабыня хотела, чтобы ставни были закрыты, и он ее ублажил. Теперь Менедем открыл их, отчего все в комнате стало серым.

Он невидящим взглядом глядел на дождь. Теперь у него была еще одна причина желать, чтобы дождь прекратился. Юноша хотел вылететь из дома с такой же скоростью, с какой летел по лестнице в свое убежище, где нельзя было укрыться. Менедем гадал — если он выйдет, изменится ли что-нибудь к лучшему? Вряд ли. Что, если он возьмет с собой на улицу свои проблемы, как взял их сюда?

А потом он вдруг начал смеяться.

Все это на самом деле не казалось Менедему смешным — хотя поэт, сочиняющий комедии, мог бы с этим и не согласиться, — но лучше уж смеяться, чем плакать.

«Да отец убил бы меня, если бы узнал, что сейчас промелькнуло у меня в голове».

Менедем засмеялся снова, на этот раз более горько. «Отец убил бы меня…» — он думал так много раз с тех пор, как был маленьким мальчиком, когда что-то шло не так. Дрожь, которая сотрясала сейчас юношу, не имела ничего общего с зябкой, противной погодой. А ведь на этот раз отец и правда мог бы его убить.

«Но… Ох, разве поступить так не значило бы отплатить ему за все?»

— Нет, — сказал Менедем вслух.

Он продолжал говорить тихим голосом, который не смог бы услышать никто за дверью:

— На этот раз, мой дорогой, тебе придется уподобиться своему благоразумному двоюродному брату и, вспомнив, зачем тебе нужна голова, хорошенько все обдумать. Ты не слишком силен по этой части, но только так ты сможешь принять правильное решение.

«Следующей весной я уплыву прочь и не должен буду думать об отце целых полгода. Тем временем я заработаю много серебра. Я смогу отлично проводить время, делать все, что захочу. Это вылечит меня. Это уже помогало мне раньше, много раз».

Он услышал шаги Бавкиды на лестнице. После того как она вернулась в женские комнаты, юноша спустился вниз, чтобы принести вина. Дар Диониса принес облегчение от всех забот.

И все равно Менедем не мог дождаться следующей весны.

КОММЕНТАРИИ ПЕРЕВОДЧИКА

Поскольку автор романа «По воле Посейдона» сохранил в тексте оригинала в первоначальном виде лишь часть географических названий и имен собственных, я не посчитала целесообразным следовать его примеру и транслитерировала в переводе все названия и имена согласно укоренившейся русской традиции — таким образом, чтобы читатель их легко опознал.

Обращаю ваше внимание также на то, что древние греки у меня в тексте романа везде — эллины (название «греки» им дали впоследствии римляне, а сами себя они так в 310 г. до н. э. называть никак не могли), а Греция, соответственно, Эллада.

Что же касается составленной Тартлдавом «Справки по мерам и деньгам» (см. с. 9–10), то я перевела все античные реалии в метрическую систему, а также добавила туда меры объема, встречающиеся в книге, но не расшифрованные автором (котил, метрет, хус).

Анфестерий — по современному календарю февраль — март.

Акатос — небольшое торговое судно.

Пентеконтор — «пятидесятивесельник», одноярусная галера, рассчитанная на пятьдесят гребцов.

Внутренним морем древние греки называли Средиземное.

Симпосий — у древних греков званый пир, отличавшийся от обыкновенного обеда в кругу семьи тем, что на симпосий приглашались гости. Собственно симпосий проходил после основного обеда и сопровождался беседами, музыкой и танцами (для этого специального нанимали артистов), играми и разного рода забавами и развлечениями. При этом попойки, бывшие неотъемлемой частью симпосиев, нередко заканчивались оргиями, ввиду чего симпосии в Спарте и на Крите были запрещены.

Зевс Лабрандский (Зевс Лабрис) почитался на Крите, где сохранился древнейший его фетишистский символ: двойной топор (лабрис) — магическое орудие, убивающее и дающее жизнь. Главным местопребыванием Зевса Лабрандского считался лабиринт; Минотавр — обитатель лабиринта — одна из ипостасей Зевса Критского.

Тасос — лесистый остров в Эгейском море.

Тарент (ныне Таранто) — город в Южной Италии; по легенде, был основан Таром, сыном Посейдона, по другой версии — Гераклом.

Сиракузы — древнегреческий полис на юго-востоке Сицилии, центр морской торговли.

Хиос — остров в Эгейском море, славился своими винами.

Гимнасий — место для физических упражнений и обучения спорту юношей в древнегреческих городах.

Аристотель (384–322 до н. э.) — древнегреческий философ и ученый-энциклопедист.

Теофраст (наст, имя Тиртам) (372–288 до н. э.) — древнегреческий философ и писатель, ученик и друг Аристотеля. Автор многочисленных произведений по философии, риторике, музыке и другим областям знаний, большая часть его сочинений не сохранилась. В дошедшей до нас книге «Характеры» дал описание тридцати отрицательных человеческих типов.

Лицей — название рощи при храме Аполлона Ликейского близ Афин, где учил Аристотель.

Пирей — афинский порт, находившийся в то время на расстоянии 11 км от Афин.

Гипподамий Милетский — древнегреческий архитектор, живший в V в. до н. э. Создавал планы городов, отличавшиеся регулярной планировкой, в отличие от хаотических застроек прежних городов.

Терракота (ит. terra cotta — букв, обожженная земля) — неглазурованные керамические изделия с пористым черепком (обычно красного, коричневого, кремового цветов): облицовочные плиты, архитектурные детали, посуда, вазы и т. д.

Фукидид (ок. 460–396 до н. э.) — древнегреческий писатель-историк. Был афинским полководцем, принимал активное участие в Пелопоннесской войне между Афинами и Спартой. В 424 г. до н. э. после поражения в битве за Амфиполь был на двадцать лет изгнан во Фракию. Автор незаконченной «Истории» (в 8 кн.), в которой излагаются события Пелопоннесской войны.

Я имею в виду… Амфиполь. Ты знаешь, что Кассандр, властитель Европы, удерживал Роксану и Александра, ее сына от Александра Великого, в тамошнем, форте? — Кассандр (ок. 355–298 до н. э.) — сын Антипатра, правившего Македонией и Элладой во время восточного поход а Александра Македонского. В 316–297 гг. до н. э. правитель и царь Македонии. Велел бросить в Амфипольскую крепость Роксану, жену Александра Македонского, и сына Роксаны Александра IV. В 311 г. до н. э. диадохи заключили мир на следующих условиях: Кассандр будет считаться главным полководцем в Европе вплоть до совершеннолетия Александра IV, тогда как все прочие полководцы останутся правителями в своих провинциях. Однако на деле никто не собирался соблюдать договор, причем первым подал пример Кассандр. Опасаясь Александра, который уже стал входить в отроческий возраст, и зная, что македонцы возмущены тем, что он держит его в заключении, Кассандр велел Главкию, начальнику стражи, отравить Александра IV и Роксану и спрятать их тела.

Полис — древнегреческий город-государство, одновременно являвшийся и общиной полноправных граждан. Обычно состоял из самого города и прилегающей к нему территории.

Книга начиналась с битвы за Амфиполь. — В 422 г. до н. э., во время Пелопоннесской войны, там сошлись полторы тысячи афинян и их союзников под командованием Клеона, с одной стороны, и две тысячи спартанских гоплитов и легковооруженной пехоты под командованием Брасида — с другой. И Брасид, и Клеон погибли, последний во время неудачной попытки к бегству.

Ситос — хлеб.

Опсон — та часть трапезы, которая не включала выпечку.

Опсофагами в Древней Греции называли тех, кто демонстрировал неумеренную любовь к рыбе. Термин имел сугубо отрицательную коннотацию, ибо характеризовал не только вкус человека, но и его характер; считалось, что истинный эллин не должен был позволять пристрастию к чему-либо брать над собой власть.

…закончил Соклей, цитируя Геродота, в свою очередь процитировавшего Пиндара. — «Таковы обычаи народов, и, мне кажется, прав Пиндар, когда говорит, что обычай — царь всего». — Геродот, «История», кн. 3, перевод Г. Стратановского.

Сильфий — высушенный корень гладыша, использовался как приправа и лекарство. В античные времена вывозился из Кирены (колония в Малой Азии).

Либатий — возлияние в честь божества; совершалось вином, маслом, молоком.

Онохойя — кувшин, куда выливали смесь воды и вина, чтобы потом разлить напиток по чашам.

Архилох — знаменитый древнегреческий поэт-лирик, живший в VII в. до н. э.

Сарпедон — ликийский царь, сын Зевса и Лаодамии, дочери Беллерофонта. Герой, участвовавший в Троянской войне на стороне троянцев. Ему было предначертано судьбой пасть от руки Патрокла, что и сбылось, несмотря на противодействие Зевса.

Гемиолия — особый род судна, которым пользовались в основном древнегреческие пираты; половина каждого его борта оставалась свободной от гребцов — в этих местах была палуба на случай боя.

Книд — полуостров и город в Малой Азии, недалеко от острова Родос.

Сим — небольшой островок недалеко от Родоса.

Форштевень — носовая оконечность судна.

Ахтерштевень — брус, установленный в задней части киля вертикально к нему; к ахтерштевню подвешивается руль.

Триера — военное судно с тремя рядами весел на каждом борту.

Спустить парус! — На тогдашних судах парус крепился к поперечной рее, и когда в нем не было надобности, его полностью подбирали наверх. Когда же хотели, чтобы судно шло под парусом, его нижний край опускали, отсюда непривычная для нас команда «Спустить парус» вместо «Поднять парус».

Гитов — снасть для уборки или подборки паруса, подтяга.

Фальшкиль — дополнительный киль, прикрепленный к главному для предохранения его от повреждений при посадке на мель, на камни или для придания судну большей остойчивости.

Блуждающая звезда Зевса горела ярко, как бриллиант, высоко на юге, а блуждающая звезда Ареса, более тусклая и красная, виднелась дальше к западу. Древние греки считали планеты блуждающими звездами. Звезда Зевса — Юпитер, звезда Ареса — Марс.

Кария — древняя область на юго-западе Малой Азии (в современной Турции). Названа по имени племени карийцев, расселившихся на этой территории в конце II тыс. до н. э.

Эвбея — остров в Эгейском море, близ побережья нынешнего Балканского полуострова.

Кофель-нагели — стержни из твердого дерева или металла длиной около тридцати сантиметров; предназначены для крепления и укладки снастей бегучего такелажа.

Таламит — гребец, который находился на самом нижнем ярусе судна, то есть ближе всего к воде.

Зигит — гребец второго яруса.

Таранит — гребец третьего яруса.

Тюхе — богиня случая и судьбы в Древней Греции.

Галикарнас — крупный дорийский город на юго-западном побережье Малой Азии.

…за ним следовал Ксенофан, опираясь на трость, словно последняя часть ответа на загадку Сфинкса. — Согласно мифу, Сфинкс загадывал всем загадку: «Кто утром ходит на четырех ногах, днем — на двух, а вечером — на трех?» Загадку отгадал Эдип: это — человек. На заре своей жизни он ползает на четвереньках, потом ходит на двух ногах, а в старости опирается на трость.

О, до того как Александр отдал этот город на разграбление, в Тире делали лучшую пурпурную краску… Арад, я полагаю, в наши дни стал первым в этом деле, ну а Библ отстает от него. — Ксенофан перечисляет финикийские города — только финикийцы в те времена умели делать пурпурную краску.

Фокилид из Милета — древнегреческий поэт, живший в VI в. до н. э.; прославился афоризмами.

Приена — античный город на западном побережье Малой Азии.

Давайте представим, что у нас на хвосте гемиолия, полная тирренцев! — Тирренское море — часть Средиземного моря между Сицилией, Италией и Сардинией — в описываемые времена кишело пиратами.

…жители острова больше склонялись на сторону Птолемея. Родос рассылал суда с египетским зерном по всей Элладе. — Птолемей, один из диадохов Александра, после его смерти стал правителем Египта.

Мирон — древнегреческий скульптор, живший в середине V в. до н. э. Представитель искусства ранней классики.

Катамит — мальчик, которого гомосексуалист использует как партнера.

Диолк — волок для кораблей через Коринфский Истм (перешеек, отделявший Южную Элладу от Средней). Каменный диолк был построен в VII в. до н. э.

Полиперкон (394–303 до н. э.) — один из генералов Александра Македонского. Воевал против генералов Кассандра, Антигона и Птолемея; в описываемое время был изгнан Кассандром из Македонии и бежал на Пелопоннес. Контролировал большую часть Пелопоннеса, включая Коринф.

Бакштаг — курс парусного судна при попутно-боковом ветре, когда угол между продольной осью судна и направлением ветра больше 90 и меньше 180°.

Киклады — архипелаг на юге Эгейского моря, начинается вблизи южных оконечностей Аттики и Эвбеи. Название происходит от греч. kyklos — круг, поскольку многочисленные острова (общее количество их 211) сгруппированы в форме круга.

Триаконтор — «тридцативесельник» — одноярусное гребное судно, рассчитанное на тридцать гребцов.

Натурфилософия — философское учение, особенностью которого является преимущественно умозрительное истолкование природы, рассматриваемой в ее целостности; философия природы.

Куатов — в переводе с древнегреческого обозначает «боб».

Крамбол — деревянный брус, который служит для подъема якоря.

Закинф — лесистый остров между Пелопоннесом и Итакой.

Керкира — самый большой и плодородный остров в группе Ионических островов; ныне остров Корфу.

Сам Менедем воображал себя скорее Прометеем., чем Эпиметеем: он смотрел вперед, а не назад — Имя Прометей в переводе с древнегреческого означает «мыслящий прежде, вперед; предвидящий», тогда как имя его брата Эпиметея переводится как «мыслящий после, назад; крепкий задним умом».

Ахтерштаг и бакштаг — тросы стоячего такелажа, крепящие мачту в продольном направлении.

Самниты — италийское племя в Средней Италии. В результате Самнитских войн к началу III в. до н. э. покорены римлянами; после этого Самний стал частью Римского государства.

Кавдий — город на западе Самния близ Кавдинского ущелья.

Метаниптрон — особая чаша, из которой в начале симпосия пили неразбавленное вино, а также совершали возлияния (либатий), передавая ее по кругу.

Агригент (Акрагант) — город, основанный выходцами с Родоса и г. Гела.

…хотя его [Еврипида] стихи помогли выкупить некоторых афинян, которых сиракузцы взяли в плен во время Пелопоннесской войны. — Речь идет о сицилийском походе во время Первой Пелопоннесской войны. В 415 г. до н. э. афинский флот под командованием Алкивиада, Ламаха и Никия осадил Сиракузы. Алкивиад вскоре был отозван. Ламах погиб в бою, а Никий проявил себя слабым и бездарным военачальником. Сицилийский поход закончился полным поражением афинян. Большая часть афинских пленников погибла в каменоломнях, только немногие были проданы в рабство и таким образом остались в живых. Некоторым пленникам удалось спастись и даже получить свободу благодаря тому, что они помнили наизусть отрывки из произведений великого афинского трагика Еврипида, славившегося по всему эллинскому миру.

Килик — сосуд для питья: плоская чаша на подставке с двумя горизонтальными ручками.

Кротон — одна из эллинских колоний в Тарентском заливе.

Мыс Геракла — ныне мыс Капо Спартивенто.

Закат застал «Афродиту» у мыса Левкотера… именно белые камни утесов над самой водой дали мысу его имя. — «Левка» в переводе с древнегреческого означает «белая».

Соклею вспомнилось, что сделал Александр с Тиром… — Александр Македонский, взяв финикийский город Тир, учинил там страшную расправу: было перебито около восьми тысяч человек, тридцать тысяч продано в рабство, повешено две тысячи пленных юношей.

Капрея — ныне остров Капри.

Ксенофонт (431 — ок. 350 до н. э.) — древнегреческий историк и писатель. Автор многочисленных произведений на исторические, политические и повседневные темы, в том числе книги «Анабасис», описывающей возвращение отряда десяти тысяч древнегреческих наемников из Персии.

Корселет — доспех из металлических пластин, закрывавший все туловище.

Трофей (памятник в знак победы, букв, в знак обращения врагов в бегство (др. греч.)) ставился как памятный знак после победы. Чаще это бывал обтесанный ствол дерева, увешанный оружием врага (при победе на море — рострами кораблей).

Проксен — лицо, опекавшее чужестранцев; представитель какого-либо эллинского города-государства в другом городе. Проксен мог быть только местным жителем и получал эту должность лишь в двух случаях: или по наследству, или если был связан семейными (дружественными) узами с гражданами опекаемого государства (это относилось к государствам, имеющим договор о гостеприимстве — проксении).

Талос — герой критских легенд, медный великан. У Талоса была только одна жила, наполненная ихором — кровью богов; она тянулась от головы до лодыжки, где ее затыкал медный гвоздь. Это было единственное уязвимое место Талоса.

Я не хочу оказаться отцеубийцей — пусть даже случайно, как это произошло с Эдипом и Лаем. — Согласно древнегреческому мифу, фиванский царь Лай, которому была предсказана гибель от руки сына, велел выбросить своего новорожденного сына на съедение диким зверям. Но мальчик не погиб и был воспитан бездетным царем Полибом, получив имя Эдип. Возмужав, Эдип в случайной ссоре убил Лая, не зная, что тот его отец.

«Все течет?» — повторил Филодем. — Это вроде бы афоризм одного из философов, так? — Эти слова приписываются философу Гераклиту Эфесскому (ок. 544–480 до н. э.).

Если бы я даже вырезал для тебя свою печенку, ты бы наверняка потом жаловался, что жрец не углядел в ней хороших предзнаменований. — У древних греков очень широко было распространено гадание по печени жертвенного животного.

Ливий Тит (64 или 59 до н. э. — 17) — римский писатель-историк. Главное произведение — исторический труд «История Рима от основания города», охватывающий период с 753 г. до н. э. до 9 г. н. э. Труд этот приобрел большую популярность во многом благодаря своим художественным достоинствам. Вплоть до XIX в. Тит Ливий считался крупнейшим римским историком.

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 до н. э.) — древнегреческий писатель-историк. Жил на Сицилии, несколько лет провел в Египте и Риме. Автор фундаментального исторического труда в 40 книгах «Историческая библиотека» (книги I–V и XI–XX сохранились полностью, остальные — в отрывках), в котором излагается история Средиземноморья с мифических времен и вплоть до смерти Юлия Цезаря (сер. I в. до н. э.).