Приступая к рассказу о наших приключениях на Луне, я, Томас Стаббинс, секретарь профессора медицины Джона Дулитла (и сын Джекоба Стаббинса, сапожника из Падлби-на-болоте), ощущаю полную растерянность. Не так-то легко восстанавливать в памяти эти бурные, тревожные недели, — день за днем, час за часом. Правда, у меня сохранились заметки, которые я делал по просьбе Доктора, целая кипа блокнотов, исписанных от корки до корки. Но почти все эти сведения носят чисто научный характер. Я же хочу писать не для ученых, а для обыкновенного читателя. И как раз поэтому мне особенно трудно.

Рассказывать ведь можно по-разному. Кому-то хочется знать о нашем путешествии одно, кому-то — другое. Сперва я решил, что мне поможет Джип: прочитал ему несколько глав, которые уже были написаны, и спросил, какого он мнения. Больше всего Джипу хотелось узнать, водятся ли на Луне крысы. Точного ответа я дать не мог. Сам я, насколько помню, не видел ни одной; но все же думаю, что крысы — или похожие на них существа — там есть.

Затем я обратился к поросенку Габ-Габу. Оказалось, что для него самое важное — какими овощами мы там питались. (А Даб-Даб, когда я стал расспрашивать ее, только фыркнула и сказала, что я справлюсь и без ее помощи.) Тогда я пошел к моей матушке. Она поинтересовалась, что мы делали, когда нужно было менять нижнее белье, а потом высыпала на меня еще целый ворох подобных вопросов, на которые я, как правило, не мог ответить. От нее я направился к Продавцу Кошачьей Еды, Мэтью Маггу. Но его вопросы озадачили меня еще больше: есть ли на Луне магазины? Как выглядят тамошние собаки и коты? Старина Мэтью, очевидно, решил, что Луна — это нечто вроде Падлби или лондонского Ист-энда.

Увы, мою попытку выяснить, что же большинство людей хочет знать о Луне, трудно было счесть успешной. Все, о чем мог рассказать я, похоже, никого особенно не занимало. Мне вспомнилось, как я впервые пришел к Доктору, собираясь поступить к нему секретарем, и как меня экзаменовала добрая старая Полинезия. Она спросила меня тогда: «Наблюдательный ли ты человек?» Прежде я ответил бы на этот вопрос только утвердительно — во всяком случае, не считал себя хуже других. А теперь убедился, что никакой наблюдательности у меня нет: ведь во время нашего путешествия я не заметил ничего, что могло бы сделать мой рассказ интересным для обычных читателей.

Вся беда тут, конечно, во внимании. Человеческое внимание как масло: его можно размазывать очень и очень тоненьким слоем, но все-таки не до бесконечности. Если пытаешься разом удержать в памяти чересчур много вещей, обязательно терпишь неудачу. А за дни, проведенные нами на Луне, мы видели, слышали и узнали так много, что я не перестаю удивляться, как мои воспоминания об этом времени вообще сохранили хоть какую-то четкость.

Больше других мне мог бы помочь Джамаро Жужжарли — гигантский мотылек, который нас туда привез. Но поскольку он был слишком далеко, когда я взялся писать эту книгу, я решил, что лучше не принимать в расчет личных пожеланий Джипа, Габ-Габа, матушки, Мэтью Магга и кого бы то ни было иного, а рассказать обо всем так, как хочется мне самому. Все равно, как я ни старайся, рассказ мой не будет исчерпывающим и безупречным. Так что перейду-ка я прямо к делу и начну описывать шаг за шагом все, что мне запомнилось, — с того момента, когда могучее насекомое, к спине которого прижались задыхавшиеся участники нашей экспедиции, повисло над сияющей поверхностью Луны.

Видно было, что мотылек отлично знает место, где мы совершали посадку. Описывая круги и снижаясь, он весьма расчетливо направлял свое тяжелое тело к небольшой лощине, лежавшей между грядами холмов. Когда мы подлетели ближе, я разглядел дно этой лощины: оно было песчаным, ровным и сухим.

Необычный вид холмов поражал с первого же взгляда. При ближайшем рассмотрении оказалось, что и остальные лунные горы (вскоре за ближними грядами показались громоздившиеся в зеленоватой дымке более высокие кряжи) имели ту же особенность: своими как будто срезанными вершинами они напоминали перевернутые чашки. Позже Доктор объяснил, что это были потухшие вулканы. Почти все они когда-то изрыгали огонь и жидкую лаву, но теперь были холодны и мертвы. Некоторые из этих гор, изъеденные и разрушенные ветром, дождями и временем, приобрели на редкость причудливые очертания; другие были наполовину или почти полностью заметены песком, и бывшие вулканы можно было узнать в них лишь с большим трудом. Мне вспомнились «шепчущие скалы», которые мы видели на острове Паукообразных Обезьян. Правда, картина, представшая перед нами теперь, отличалась многими, очень многими чертами — и все же любой человек, хотя бы раз видевший вулканический ландшафт, уже не может спутать его ни с чем другим.

В длинной и узкой лощине, куда мы, судя по всему, спускались, не было видно ни растительности, ни следов животных. Но нас это не смутило. Доктор, во всяком случае, сохранял полное спокойствие. Он успел заметить с высоты дерево и был уверен, что рано или поздно найдет на Луне и воду, и растения, и живых существ.

Наконец, когда до поверхности оставалось не более двадцати футов, мотылек, распластав свои широкие крылья, мягко, как колоссальный воздушный змей, опустился на песок, сделал несколько подскоков, пробежал небольшое расстояние и, изо всех сил затормозив, остановился.

Мы совершили посадку на Луне! К этому времени мы уже до какой-то степени свыклись с лунным воздухом. Однако Доктор, предупреждая возможные попытки сразу же сойти на «землю», попросил нашего любезного скакуна некоторое время оставаться на месте, чтобы мы могли окончательно приноровиться к новой атмосфере и природным условиям. Мотылек охотно согласился. Думаю, бедное насекомое и само было не прочь перевести дух. Джон Дулитл отыскал в одном из своих саквояжей неприкосновенный запас шоколада, который он берег во время перелета. Вся наша четверка молча принялась жевать — слишком голодная и слишком пораженная новой обстановкой, чтобы вымолвить хотя бы слово. Освещение непрестанно менялось. Мне невольно вспомнилось северное сияние. Стоило на мгновение отвести взгляд от окружавших тебя гор, как они из бледно-алых делались зелеными, а их тени, только что бывшие лиловыми, становились розовыми.

Нам по-прежнему было тяжело дышать. Как и раньше, мы не могли расстаться с «лунными колокольчиками» — полученными от мотылька большими, оранжевыми цветами, которые источали аромат (или газ), позволивший нам пересечь безвоздушное пространство между Землей и Луной. Всякого, кто оставался без своего цветка слишком долгое, время, настигал приступ удушливого кашля. Но мы уже чувствовали, что все больше привыкаем к новому воздуху и вскоре сможем обходиться без колокольчиков.

Чрезвычайно удивила нас и сила гравитации. Чтобы подняться на ноги из сидячего положения, не нужно было почти никаких усилий. Ходьба вообще не требовала напряжения — я имею в виду мышцы, с легкими дело обстояло не так просто. И совсем уж необычное ощущение вызывали прыжки. Слабый толчок ногой — и ты самым фантастическим образом взлетал ввысь! Если бы не затрудненное дыхание, — а к этому, по мнению Доктора, надо было относиться с полной серьезностью, чтобы не причинить вреда сердцу, — все безоглядно отдались бы блаженнейшему чувству, которое нами овладело. Сам я, помнится, даже запел от удовольствия (мелодия, правда, звучала не совсем внятно, так как рот у меня был набит шоколадом), — и мне захотелось сейчас же спуститься со спины мотылька и помчаться вприпрыжку по долам и холмам, знакомясь с этим чудесным миром.

Теперь, однако, я понимаю, что Джон Дулитл поступил очень мудро, умерив нашу прыть. Тихим шепотом (именно так мы считали нужным разговаривать в этом воздухе, где голоса звучали с кристальной ясностью) он приказал всем и каждому до особого распоряжения ни на секунду не расставаться с колокольчиками.

Хотя это было нам не совсем по вкусу, мы повиновались. Вниз мы спустились без всякого трапа. Достаточно было легонько оттолкнуться ногой, чтобы плавно слететь со спины мотылька и мягко прилуниться двадцатью пятью футами ниже. Прыгнули! Фюить! И вот мы уже ступаем по пескам неведомой планеты.

На первый взгляд могло показаться, что отряд, впервые в истории высадившийся на Луне, выглядит очень и очень странно. Но во многих отношениях наша экспедиция была составлена исключительно удачно. И в первую очередь тут надо сказать о Полинезии: видя эту птицу, все приходили к убеждению, что она способна существовать в любых условиях, что ей не страшны ни засуха, ни наводнение, ни жара, ни холод. Несомненно, в ту пору мои представления о выносливости и стойкости Полинезии были по-ребячески преувеличенными. Но и теперь я не могу даже помыслить ситуации, из которой нашей замечательной попугаихе не удалось бы выйти целой и невредимой. Получая лишь два-три раза в неделю щепотку каких-нибудь семян и глоток воды, она сохраняла редкую бодрость духа; мало того, она вообще не обращала внимания на непривычный или слишком скудный рацион.

Теперь о Чи-Чи. Конечно, обезьянка нуждалась в более основательном питании. Но при любых обстоятельствах она умела снабдить себя всем необходимым сама. Я никогда не встречал столь ловкого интенданта. Если кто-то из нас чувствовал голод, она тут же отправлялась в совершенно незнакомый лес и находила там дикие плоды и орехи, определяя по запаху, годятся ли они в пищу. Как она это делала, не в силах был понять даже Джон Дулитл. Впрочем, и сама Чи-Чи этого не понимала.

Ну а я — я, хотя и не имел ученого звания, вполне успешно справлялся с обязанностями секретаря географической экспедиции и в достаточной степени освоил методы Доктора Дулитла.

Наконец, сам Доктор. Из всех ученых натуралистов, когда-либо стремившихся раскрыть тайны неизведанных стран, ни один не обладал качествами Джона Дулитла. Доктор никогда не позволял себе предвзятых, самоуверенных суждений. К любой научной проблеме он подходил по-младенчески непосредственно, и поэтому ему всегда было легко получать знания самому и передавать их другим.

Да, наш отряд выглядел очень странно. Большинство ученых, я думаю, подняли бы нас на смех. И тем не менее отряд этот обладал многими достоинствами, которыми не могла бы похвастать никакая другая экспедиция.

Как всегда, Доктор не стал тратить время на приготовления. Другие путешественники почти наверняка начали бы с подъема флага и исполнения государственного гимна. Но Джон Дулитл не был похож на других. Убедившись в общей готовности, он тут же отдал приказ к выступлению. И, не говоря ни слова, Чи-Чи и я (Полинезия уселась у меня на плече) построились за Доктором и тронулись с места.

Не помню, когда еще мне было так трудно избавиться от мысли, что я вижу сон, как в первые несколько часов, проведенных нами на Луне. Сознание, что, мы идем по незнакомому миру, где прежде не бывал ни один человек, соединявшееся с исключительным чувством легкости и свободного парения в воздухе, постоянно заставляло меня искать подтверждений, что я бодрствую и нахожусь в здравом уме. Поэтому я то и дело заговаривал с Доктором, Чи-Чи или Полинезией — даже когда мне нечего было им сказать. Но громовые раскаты моего собственного голоса, звучавшие всякий раз, как я забывал говорить шепотом, лишь усугубляли ощущение полной нереальности происходящего.

И все же постепенно, мало-помалу, мы привыкали к новой обстановке. Что и говорить, у нас не было недостатка в свежих впечатлениях и зрелищах, целиком поглощавших наше внимание. Причудливая, ежесекундно меняющаяся окраска ландшафта лишала нас ориентации в пространстве и полностью сбивала с толку. У Доктора был маленький карманный компас. Но, посмотрев на него, мы обнаружили, что компас находится в еще большей растерянности, чем мы сами. Стрелка, точно ополоумев, безостановочно вращалась на оси, и все попытки Джона Дулитла привести ее в спокойное состояние не имели успеха.

Оставив компас, он решил довериться своему лунному атласу, а также природному глазомеру и способности ориентироваться на местности. Доктор двигался в направлении замеченного им дерева: оно должно было находиться там, где кончался один из горных хребтов. Но в этом районе Луны все хребты выглядели почти одинаково. Атлас ничем не мог нам помочь. За спиной у нас высилось несколько вершин, которые мы вроде бы сумели найти на карте; но из тех, что виднелись впереди, нельзя было опознать ни одной. Это лишний раз подтверждало, что мы продвигаемся к обратной стороне Луны, которую еще не видел ни один земной человек.

— По всей вероятности, Стаббинс, — сказал Доктор (в то время как мы без усилий неслись большими скачками по рыхлому песку, в котором обычно так вязнут ноги), — вода есть только на другой стороне Луны. Может быть, из-за этого астрономы и думали, что на Луне вообще нет воды.

Что касается меня, то я с такой жадностью озирался по сторонам в ошеломлении от новых и новых зрелищ, что даже не заметил — пока Доктор не обратил на это мое внимание, — насколько мягким и приятным был лунный климат. Одно из опасений Джона Дулитла перед путешествием заключалось в том, что на Луне нас может встретить невыносимая жара или арктический мороз. Но, если не считать трудностей, вызванных непривычными качествами атмосферы, нельзя было и пожелать более прекрасных природных условий. Нас все время овевал легкий ровный ветерок, и температура воздуха оставалась практически одной и той же.

Мы внимательно оглядывали местность, стараясь найти чьи-либо следы: ведь было все еще непонятно, какие животные водятся на Луне. Но сухой песок под нашими ногами ничего не мог сказать даже такому искушенному следопыту, как Чи-Чи.

Воздух был напоен множеством разнообразных запахов. В большинстве своем это были сладчайшие цветочные ароматы: ими дышал ветер, который дул из-за видневшихся впереди горных хребтов. Лишь время от времени к общему благоуханию примешивалась струя острого смрада. Однако ни один из всех этих запахов, кроме запаха колокольчиков, которыми снабдил нас мотылек, не был нам знаком.

Мы шли и шли, одолевая милю за милей, хребет за хребтом, но дерева, которое заметил Доктор, все не было видно. Конечно, идти по здешним горам было далеко не так трудно, как по земным. Мы с удивительной легкостью вспрыгивали на большие камни и так же легко соскакивали вниз. Но поскольку мы взяли с собой изрядное количество клади и каждый из нас нес довольно тяжелую ношу, спустя два с половиной часа после начала пути все мы несколько приуныли. Полинезия вызвалась слетать на разведку, но Доктор решительно против этого возразил. Он считал, что нам нужно держаться вместе.

Впрочем, после очередного получасового перехода он разрешил птице подняться в небо — с условием, что та не будет теряться из виду, — и поискать дерево с более высокой точки обзора.

Итак, какое-то время мы сидели на узелках и смотрели, как Полинезия, подобно парящему ястребу, поднимается все выше и выше над нашими головами. На высоте примерно в тысячу футов она прекратила подъем и описала круг. Потом начала медленно спускаться. Следивший за ее полетом Джон Дулитл проявлял все более очевидное нетерпение. Я не понимал, почему Доктору так не хотелось отпускать от себя попугая, но ни о чем не спрашивал.

Да, сообщила Полинезия, она видела дерево, но идти до него ещё очень долго. Доктор поинтересовался, отчего она так медленно спускалась вниз; Полинезия ответила, что хотела твердо запомнить курс, чтобы повести нас верной дорогой. Затем она с предельной точностью, свойственной одним лишь птицам, указала направление, в котором надо было двигаться. И мы, чувствуя себя более спокойно и уверенно, снова пустились в путь.

Конечно, при взгляде с высоты, откуда мы впервые видели дерево, расстояние до него казалось намного меньшим, чем было на самом деле. Ввели нас в заблуждение и два других обстоятельства. Во-первых, лунный воздух, как стало уже ясно, приближал все предметы (хотя освещение было очень мягким и неярким). Во-вторых, мы думали, что дерево имеет обычную земную величину и, оценивая его удаленность, бессознательно исходили из размеров рослого дуба или вяза. Когда же мы увидели его вблизи, то поняли, что такого гиганта нельзя было и вообразить.

Я никогда не забуду этого дерева — то была первая наша встреча с живым миром Луны, Вокруг уже сгущалась темнота, когда мы наконец подошли к нему вплотную. Темнотой я называю тот странный полумрак, который более всего из виденного нами на Луне, напоминал земную ночь. В высоту дерево имело, по-моему, не меньше трехсот футов, а в поперечнике добрых сорок или пятьдесят. В целом же его облик производил невыразимо жуткое впечатление. Оно ничем не напоминало ни одно из деревьев, которые мне доводилось видеть прежде. И в то же время было понятно, что это именно дерево… Оно казалось — найду ли точное слово? — живым существом. У бедной Чи-Чи от страха поднялись дыбом волосы на затылке, и прошло немало времени, пока мы с Доктором уговорили ее помочь нам разбить под этим деревом лагерь.

Скажу откровенно: наш отряд, готовившийся к своему первому ночлегу на Луне, чувствовал глубокую подавленность. Никто не понимал, что же нас так сильно угнетает, но всеми без исключения овладело неодолимое беспокойство. По-прежнему дул легкий, ровный ветерок — такой, какими всегда бывают лунные ветры. Было достаточно светло, чтобы различать очертания предметов (хотя Земля большую часть ночи оставалась невидимой и совсем не давала света).

Помню, как Доктор — пока мы распаковывали вещи и доставали для ужина шоколад, оставшийся от дневной нормы, — с тревогой вглядывался в причудливо изогнутые сучья, нависавшие над нашими головами.

Да-да, их раскачивал ветер, тут не было никакого сомнения. Но ветер дул так мертвенно-однообразно, так ровно… Ветви же колыхались совсем не так: в их волнении было нечто необъяснимое, чудилось даже, что дерево само управляет своими движениями, точно животное, ноги которого прикованы к земле. Впрочем, это могло быть обманом зрения, — ведь ветер и вправду дул и дул, ни на миг не стихая.

Кроме того, дерево издавало стоны. Конечно, на Земле в ветреную погоду деревья тоже постанывают, мы это знали. Но тут дело обстояло совсем иначе: между стонами дерева и равномерным напором ветра, овевавшего наши лица, нельзя было усмотреть и самой отдаленной зависимости.

Я видел, что даже умудренная, опытная Полинезия растеряна и обескуражена. И это было ничуть не удивительно: ведь все, что связано с деревьями и ветром, птицы чувствуют еще острее, чем человек. Я надеялся, что Полинезия отважится взлететь и осмотрит крону, но у нее не хватило духу. Что же касалось Чи-Чи, еще одного прирожденного обитателя леса, то ей, видимо, было вполне достаточно поверхностного знакомства с этим странным представителем растительного царства, и я понимал, что в мире нет силы, которая заставила бы обезьянку углубиться в его тайны.

После ужина Джон Дулитл еще несколько часов диктовал мне свои заметки. Первый день, проведенный в новом мире, принес немало ценных сведений, которые надо было записать в блокнот. Доктор определил с максимально возможной точностью время нашего прибытия на Луну, измерил температуру воздуха, направление и силу ветра, атмосферное давление (в числе прочих приборов он привез с собой и небольшой барометр) и собрал множество других данных, которые обычному смертному кажутся сухой цифирью, но чрезвычайно важны для ученого.

После тревожного, изнурительного перехода все мы уснули как убитые. Единственное, что я помню о своем пробуждении, — это то, что мне понадобилось не менее десяти минут, чтобы понять, где я нахожусь. Но, думаю, я так и не решил бы эту загадку, если бы не увидел наконец, что Джон Дулитл уже встал и бродит среди своих приборов, записывая их показания.

Первым делом мы должны были раздобыть какой-нибудь еды: у нас не было ни крошки съестного на завтрак. Доктор начинал жалеть, что так поспешно расстался с мотыльком. Действительно, только сейчас, когда прошло уже очень много времени после того, как мы не совсем вежливо его покинули, стремясь поскорее найти дерево и приступить к исследованию нового мира, — только сейчас мы поняли, что не встретили на своем пути ни одного признака животной жизни. Впрочем, идти назад, чтобы расспрашивать об этом мотылька, было чересчур далеко; да и трудно было ожидать, что мы найдем его на прежнем месте.

Итак, надо было не мешкая отправляться на поиски пищи. Мы поторопились уложить вещи, извлеченные наружу для ночлега. Куда же идти? Раз мы сумели найти одно дерево, где-то должны быть и другие: а там, безусловно, мы найдем и воду, в существовании которой не сомневался Доктор. Но сколько мы ни всматривались в горизонт — невооруженным глазом или через подзорную трубу, — нигде не было видно ни единого зеленого пятнышка.

На этот раз Полинезия, не дожидаясь приказания, сразу поднялась в воздух, чтобы произвести разведку.

— Ну, — сказала она спустившись, — вообще-то говоря, деревьев тут нет. Местность преотвратная, я такой еще в жизни не видела, если не считать Сахары. Но вон за той высокой грядой — там в середине — гора, похожая на шляпу, — видите, куда я показываю?

— Вижу, — ответил Доктор. — Продолжай, Полинезия.

— Так вот, за этой грядой на горизонте выделяется какая-то темная полоса. Может быть, эхо и не деревья. Но там точно есть что-то, кроме песка, я уверена. Раздумывать, по-моему, не стоит, надо идти туда. Путь неблизкий.

Да, путь и в самом деле оказался неблизким! Это напоминало форсированный марш или, лучше сказать, гонку на скорость, в которой мы состязались с собственной смертью. Поначалу нельзя было и представить, что нас ожидает. То, что мы отправлялись в дорогу натощак, никого особенно не напугало; каждому из нас не раз случалось это делать и раньше. Но минул час, потом другой, третий… а мы все шли по той же пустыне, среди песчаных барханов, холмов, безжизненных потухших вулканов, — и все больше и больше падали духом.

И тут я увидел Джона Дулитла во всем его подлинном блеске. Я догадываюсь (хотя ни о чем не спрашивал), что он начал испытывать некоторое беспокойство уже с первых наших шагов. Позже он объяснил, что именно его смущало, — но тогда не подал и виду, что встревожен. Напротив: чем суровее становились природные условия, чем сильнее терзал наши внутренности голод и непереносимее была жажда, от которой пересохли наши рты, чем стремительнее таял запас наших сил и бодрости, чем больше страданий доставляло нам каждое следующее движение, — тем веселее держался Доктор. Не прибегая к заготовленным впрок остротам, которые вызвали бы только раздражение, он каким-то непостижимым образом помогал всему нашему отряду сохранять душевную бодрость. Если он рассказывал что-то забавное, то это всегда было как нельзя более уместно и заставляло нас видеть все злоключения в смешном свете. Обсуждая с ним впоследствии этот эпизод нашего путешествия, я узнал, что в молодости Доктора не раз брали в научные экспедиции из-за его умения отгонять от людей черные мысли.

Так или иначе, я искренне сомневаюсь, что без дружеской, ободряющей поддержки Доктора наш отряд выдержал бы столь тяжелое испытание. Я впервые узнал, что такое муки жажды. Каждый сделанный мною шаг казался мне последним в моей жизни.

Наконец — по-видимому, на исходе второго дня нашего пребывания на Луне, — я услышал сквозь гул в ушах восклицание Полинезии: «Впереди лес!» Кажется, в это время я уже плохо отличал явь от бреда. Ничего не видя и механически переставляя ноги, я плелся за остальными. Я знаю, что мы все же нашли тогда воду: рухнув на землю и лишаясь чувств, я еще успел запомнить, как Чи-Чи, держа в руках древесный лист, сложенный наподобие чаши, вливала мне в рот восхитительно прохладную жидкость.

Придя в себя, я ощутил жестокий стыд. Тоже, полез в путешественники! Доктор, как ни в чем не бывало, расхаживал рядом — о Чи-Чи с Полинезией не стоит и говорить. Заметив, что я очнулся, Джон Дулитл немедленно подошел ко мне.

Будто угадав мои мысли, он сразу же начал корить меня за то, что я стыжусь происшедшего: ведь, по его словам, я не имел такого опыта путешествий по странам с жарким и сухим климатом, как Чи-Чи и Полинезия, и как он сам.

— В общем и целом, Стаббинс, — сказал Доктор, — ты показал себя настоящим молодцом. Тебе хватило сил на весь путь, почти до самого конца, сознание ты потерял только тогда, когда до спасенья было рукой подать. Никто не был бы вправе потребовать от тебя большего. Я знал многих искушенных путешественников, которым и не снилась такая выносливость. Это был трудный, неимоверно трудный переход. Ты держался просто великолепно. Вставай же и садись завтракать — теперь у нас, слава Богу, есть чем подкрепиться!

Я сел, чувствуя слабость и изнеможение. Вокруг меня тут же разложили множество загадочных предметов: как мне сказали позже, это были лесные плоды. Наша верная Чи-Чи, превозмогая боязнь, которую внушали ей шевелящиеся деревья и шепчущий ветер, спасла весь отряд своим поразительным даром обоняния, позволявшим выискивать в лесу растения, которые годились в пищу. Ни одно из диковинных блюд, составивших меню нашего завтрака, не было знакомо ни мне, ни Доктору; но поскольку Чи-Чи заверила, что все это вполне съедобно, мы смело могли приступать к еде.

Некоторые плоды были величиной с сундук, другие — не крупнее грецкого ореха. Впрочем, мы были так голодны, что, не разбирая, набросились на них и ели, ели, ели все подряд… Чи-Чи поставила перед нами и воду — в скорлупах огромных орехов и в забавных посудинах из скрученных листьев. Ни один завтрак в моей жизни не доставлял мне столько наслаждения, как любой из этих странных плодов, названия которых я не знал.

О, Чи-Чи! Пугливая маленькая Чи-Чи, которая отринула все опасения и одна, без спутников, устремилась в джунгли, когда ни у кого уже не оставалось сил! Для остального мира ты была заурядной обезьянкой шарманщика. Но для нас, спасенных тобою от голодной смерти, ты, доблестная Чи-Чи, презревшая ужас, который подступал к тебе на каждом шагу, навеки заняла почетное место в списке величайших героев истории! Хвала Всевышнему, что ты была с нами! Тлеть бы сейчас нашим костям в лунной пустыне, если бы не твоя природная одаренность, твое знание джунглей — и, самое главное, твоя отвага, которая победила страх!

Но продолжу мой рассказ: поглощая необычные плоды и запивая их водой, возвращавшей мне жизненные силы, я поднял глаза и увидел впереди горный кряж. Над его плоским гребнем высился густой, буйно разросшийся лес; на склонах же растительный мир выставил свои аванпосты: небольшие группки кустов, отдельные деревья, — как если бы из основного массива выплеснулись и разлетелись во все стороны зеленые струи и брызги. Как и почему смогло выжить одинокое дерево, находившееся на столь большом расстоянии от этого леса, для нас осталось непонятным. Лучшее объяснение, предложенное Джоном Дулитлом, состояло в том, что существует какой-то подземный источник, от которого дерево и получает необходимую влагу. Не было сомнений, что этому дереву уже несколько сот, а может быть и тысяч лет, — в противном случае оно не имело бы столь грандиозных размеров. Так или иначе, нам посчастливилось, что дерево росло именно там. Если бы оно не послужило указателем, направившим нашу экспедицию к обитаемой части Луны, всех нас почти наверняка ждала бы гибель.

Кончив завтракать, мы с Доктором стали расспрашивать Чи-Чи, что представляет собой лес, из которого она принесла съеденные нами загадочные плоды.

— Не знаю, как все это получилось, — отвечала Чи-Чи. — Я зажмурилась и старалась не разжимать глаз — так было страшно! Я пробиралась сквозь деревья, кусты, перелезала через лианы, корни. И нюхала… Мне ведь тоже очень хотелось есть. Я внюхивалась изо всех сил. И скоро нашла. Пахло замечательно. Я полезла на дерево… сначала я держала глаза закрытыми. А потом открыла, и вижу — кошмарное чудище… Честное слово! Ну и джунгли — в таких еще ни одна обезьяна не бывала! До чего же там жутко, ой-ой-ой! Но орехи пахли очень вкусно. Сорвала несколько штук. И тут же вниз. Побежала дальше. Снова принюхалась. Ага! Опять залезла на дерево. Плоды другие, но не хуже. Сорвала еще несколько. И вниз. Побежала обратно. Чую: пахнет вкусными корешками. Как имбирь, только лучше. Стала копать. А глаз не открываю — вдруг опять чудище! Отломила кусок корешка. И со всех ног домой! Вот я и тут. Все!

Как видите, по рассказу нашей милой старушки Чи-Чи скорее можно было составить представление о ее героических подвигах, чем о лунном лесе, который нам предстояло исследовать. Тем не менее, отдохнув и приободрившись, мы чувствовали теперь гораздо большее желание взглянуть на этот лес собственными глазами.

Мы оставили на месте вещи, которые несли от пункта нашей посадки, и начали двигаться по направлению к полосе деревьев; видневшейся над обрывом, до которого было примерно четыре мили пути. Мы были уверены, что без особого труда отыщем дорогу назад, к местам двух наших последних стоянок.

Под ногами у нас был тот же рыхлый песок — только приблизившись к подножию скалы, мы почувствовали, что он стал более плотным.

На последнем участке подъема мы потеряли гребень скалы из вида. Местами склон был необычайно крутым. Меня не оставляло чувство, что в самом ближайшем времени мы совершим новые великие открытия и нам откроется истинная природа таинственной Луны.

Нашей непосредственной встрече с лесами Луны и вправду предшествовал некоторый драматизм. Если бы это был театральный спектакль, его нельзя было бы поставить лучше. Как только мы поднялись на гребень, глазам предстала поднимавшаяся впереди стена джунглей: до нее оставалось пройти еще около мили. Понадобилось бы слишком много времени, чтобы описать лунные деревья во всех подробностях. Насколько мы могли судить, они не отличались большим разнообразием, но ни одно из них не было даже отдаленно похоже на какое-либо дерево, виденное нами на Земле. И в то же время, к немалому нашему удивлению, их облик вызывал в памяти знакомые нам земные растения — только не деревья.

Так, один из лесных участков, площадью в несколько квадратных миль, целиком занимали деревья, выглядевшие точно как папоротники. Еще один участок зарос породой, похожей на другое наше растение (не могу сейчас вспомнить его название), — то, что имеет плоскую, составленную из мелких цветов крону и характерный беловато-зеленый стебель. Лунное дерево было идеальной копией этого растения, но в тысячу раз увеличенной. Листья, образующие его крону (они же цветы), прилегали друг к другу так тесно и плотно, что сквозь них, как мы убедились позже, не мог просочиться даже сильный ливень. По этой причине мы с Доктором и назвали его деревом-зонтиком.

Смутило нас и то, что со стороны леса доносились непонятные звуки. Мы уже знали, что на Луне шумы любого рода, даже совсем слабые, могут распространяться на очень большие расстояния. Эти звуки мы услышали сразу, как только кончили подъем и ступили на плато. Они явно имели музыкальную природу. И звучал не один инструмент: казалось, где-то вдали тихо, еле слышно, играет маленький оркестр. К этому времени мы уже начали привыкать к странным явлениям, встречавшимся на Луне. Но должен признаться: эта далекая, звучащая неведомо откуда музыка внушила и мне, и Доктору серьезное беспокойство.

Прежде чем одолеть последнюю милю, отделявшую нас от джунглей, мы остановились, чтобы отдышаться. Поражало, насколько отчетливо и зримо различаются эти зоны лунного ландшафта. Возможно, это отчасти объяснялось тем, что весь географический облик Луны был куда более однообразен, чем наш мир. Перед нами простиралось твердое песчаное плато, ровное, как озерная гладь: одной его границей были джунгли, а другой — утесистый склон, на который мы только что вскарабкались. Мне стало интересно, какая картина явится нам по ту сторону джунглей: неужели и там пейзаж меняется столь же резко?

В первую очередь надо было обеспечить постоянное снабжение водой, и мы попросили Чи-Чи показать дорогу к ее источнику. Ступая по собственным следам, оставленным на плато ночью, обезьянка повела нас за собой. Она не испытывала видимых затруднений, пока шла по открытому пространству. Но когда мы приблизились к лесной опушке, Чи-Чи замедлила ход: ведь вчера, двигаясь по лесу, она прыгала с ветки на ветку и почти не спускалась вниз. Так она чувствовала себя в большей безопасности, пояснила обезьянка.

Чи-Чи попросила нас немного подождать на опушке: она хотела сбегать вперед и убедиться, что сможет найти свой вчерашний путь. Вновь усевшись на землю, мы стали ждать ее возвращения.

— Ты хоть раз просыпался этой ночью, Стаббинс? — помолчав, спросил Доктор.

— Нет, — ответил я. — Я слишком устал вчера. А что?

— Ну, а ты, Полинезия? — спросил Доктор, не обращая внимания на мой вопрос.

— Просыпалась, — сказала попугаиха, — и не однажды.

— Ты слышала или видела что-нибудь… э-э… не совсем обычное?

— Конечно, — ответила Полинезия. — Не могу поручиться… но мне показалось, что кто-то ходил вокруг нашего лагеря и наблюдал за нами.

— М-да… — пробормотал Доктор. — То же самое показалось и мне.

И он погрузился в молчание. В ожидании Чи-Чи я продолжал рассматривать окрестности и был удивлен еще одной особенностью лунного ландшафта: непривычным видом горизонта. Поскольку в поперечнике Луна значительно уступает Земле, взгляд охватывал тут гораздо меньшее расстояние. Это было не слишком заметно, пока мы шли по холмистой или горной местности, но на равнине разница сразу бросалась в глаза. Увидеть и ощутить округлость планеты здесь было много легче, чем в том мире, из которого прилетели мы. Так, стоя на плато, мы могли видеть лишь на семь-восемь миль вперед, остальное срезала кривизна лунной поверхности. А это преображало все возвышенности, даже небольшие холмы: вершины, выглядывавшие из-за других хребтов, проседали вниз, и тем самым полностью искажалось представление об их истинной высоте.

Наконец вернулась Чи-Чи: она отыскала путь, которым шла ночью, и была готова вести нас дальше. Обезьянка казалась слегка напуганной, не совсем уверенной в себе. Джон Дулитл спросил, что с ней, но она замялась.

— Все хорошо, Доктор, — ответила Чи-Чи, — во всяком случае, хотелось бы в это верить. Но все-таки — как бы получше объяснить? — мне непонятно, зачем они вас сюда вызвали. Посудите сами: с тех пор, как мы расстались с мотыльком, который нас сюда привез, нам не встретилось ни одного живого существа. А их здесь очень много, я знаю. Видно, они просто не хотят показываться на глаза. Ума не приложу, почему. На Земле звери никогда не нуждались в приглашениях, если им требовалась ваша помощь.

— Вот именно! — буркнула Полинезия. — Это подтвердит любой, кто хоть раз видел, как они толпятся и галдят у дверей приемной.

— М-да… — пробормотал Доктор. — Я сам думаю о том же. И теряюсь в догадках. Похоже, наше появление не очень-то им по вкусу… Странно, странно… Ну, как бы ни было, я хочу поскорее с ними встретиться и понять, что все это значит. То, что происходит сейчас, мне, мягко говоря, не слишком… э-э… не слишком нравится…

Итак, мы направились следом за Чи-Чи, которая показывала дорогу. Войдя в лес, мы испытали настоящее потрясение — трудно было представить нечто подобное при взгляде издалека. Если на плато освещение было просто неярким, то здесь нас окутала густая мгла. Раньше я видел джунгли только один раз — на острове Паукообразных Обезьян. Лунные джунгли некоторыми чертами напоминали тамошние леса, но общее несходство было поистине разительным.

По виду и размерам первого встреченного нами дерева Доктор заключил, что ему много, очень много лет. То же самое можно было сказать о большинстве деревьев, которые окружали нас теперь. Эти могучие, неохватные исполины выглядели так, как будто росли здесь от начала времен. Особенно же нас изумило, что в лесу почти не было видно признаков увядания и порчи — лишь кое-где валялись немногочисленные сухие сучья да листья, и все. В любом земном лесу, если за ним не ухаживают, там и тут бросаются в глаза мертвые деревья — голые, иссохшие скелеты, которые рухнули наземь или полу повисли, остановленные развилинами ветвей соседнего дерева. А здесь… Казалось, ни одного из этих деревьев за многие столетия не коснулась даже тень бедствий и невзгод.

Наконец, после долгого и утомительного пути — пробираться сквозь густой подлесок, в основном состоявший из вьющихся и ползучих растений толщиной с человеческую ногу, было очень трудно — мы вышли на открытое место и увидели широкое тихое озеро, в которое вливался живописный водопад. Деревья, окружавшие озеро, удивили нас своим видом: это была увеличенная в сотни раз спаржа. Многие и многие квадратные мили были уставлены как бы рядами высоченных мачт, вплотную прижатых друг к дружке. Тут уж подлеску негде было расти: теснившиеся стебли гигантской спаржи не оставляли для него ни пяди пространства и вытягивали из почвы все живительные соки. Конические верхушки, видневшиеся в нескольких сотнях футов над нашими головами, выглядели очень аппетитно; впрочем, если бы мы и смогли до них добраться, то, думаю, на поверку они оказались бы не мягче дубовой коры.

Доктор спустился на ровный песчаный берег и попробовал озерную воду на вкус. Чи-Чи и я последовали его примеру. Вода была чистой, прозрачной и хорошо утоляла жажду. В ширину озеро раскинулось не менее чем на пять миль.

— Мне хотелось бы, — сказал Джон Дулитл, — исследовать это озеро с воды. Как ты думаешь, Чи-Чи, найдутся здесь деревья, из которых можно построить каноэ или плот?

— По-моему, да, — ответила обезьянка. — Подождите немного, я посмотрю вокруг.

И, возглавляемые Чи-Чи, мы побрели вдоль берега, ища материал, пригодный для постройки судна. Поиски не сулили быстрого успеха: ведь в этом лесу, как мы уже заметили, крайне редко встречался валежник или сухостой. Почти все лунные деревья были кряжистыми, полными соков. Лучшим же инструментом, которым располагали мы, был крохотный топорик, висевший на поясе Доктора. В сравнении с мощным строевым лесом, поднимавшимся над озерными берегами, топорик этот выглядел довольно жалко.

Мы прошли около мили, и тут Чи-Чи, которая двигалась впереди, внезапно остановилась и начала всматриваться в чащу. Затем, жестом призывая нас поспешить за нею, она устремилась вперед и скрылась среди деревьев. Подойдя ближе, мы увидели, что обезьянка очищает от ползучих побегов и лишайников некое сооружение, лежащее почти на самой опушке, не более чем в ста ярдах от воды.

Еще не понимая, что же нашла Чи-Чи, мы бросились ей на помощь. Это был длинный, прямо-таки бесконечный предмет. Он был похож на мертвое дерево — первое мертвое, упавшее на землю дерево, которое встретилось нам в лунных джунглях.

— Что это, Чи-Чи, как ты думаешь? — спросил Доктор.

— Лодка, — объявила обезьянка твердым и непререкаемым тоном. — У меня и сомнений нет: это долбленое каноэ. На таких плавают в Африке.

— Не может быть, Чи-Чи, — воскликнул Джон Дулитл, — ты посмотри только, какое оно длинное! Это ствол дерева-спаржи, притом целый, от основания и до верхушки. Мы очистили уже все сто футов, а осталось еще больше.

— Точно, — сказала Чи-Чи. — Но все-таки это каноэ. Давайте подползем под него снизу, доктор: я покажу вам следы, оставленные инструментами, и подпалины. Оно лежит вверх днищем.

Доктор опустился на четвереньки и, сопровождаемый обезьянкой, заполз под загадочный предмет; когда он выбрался обратно, на его лице было написано крайнее изумление.

— Может, это и впрямь следы обработки… — проговорил он. — А может, и нет. Вот подпалины… те видны куда лучше. Но не исключено, что это простая случайность. Если дерево почему-либо загорелось, то очень вероятно…

— В той части Африки, где жила я, — перебила его Чи-Чи, — туземцы, когда делали каноэ, всегда удаляли из дерева середку при помощи огня. Они прикрепляли вдоль всего ствола небольшие фитили и выжигали его до такой глубины, что внутри можно было сидеть. Инструменты у них были проще простого: каменные лопатки. И этими лопатками они выскребали обугленную древесину. Я уверена, что это каноэ, Доктор, — хотя, конечно, на нем давным-давно не плавали. Видите, как заострен нос?

— Да, я уже заметил, — сказал Доктор, — Но дерево-спаржа и само имеет на верхушке естественное острие.

— И еще, Чи-Чи, — вмешалась Полинезия, — ответь, пожалуйста, кому по силам управлять такой лодкой? Ведь это же настоящий крейсер!

Так или иначе, эта громадина была слишком тяжелой и неповоротливой, чтобы мы могли ею воспользоваться. И когда наступил удобный момент, я вмешался в спор, предложив отправиться дальше и поискать материал для такой лодки или плота, которыми мы могли бы управлять.

Мы поспешили продолжить путь, стараясь найти хоть что-нибудь пригодное для наших целей. Пройдя вдоль берега еще милю, мы заметили, что деревья становятся менее массивными. Исполинская спаржа здесь уступала место тонкоствольной поросли; и Доктор, орудуя своим топориком, быстро вырубил некоторое количество жердей, достаточное для постройки плота. Мы связали их ремнями из коры и, спустив получившийся плот на воду, убедились, что он вполне устойчив и может нести нас и нашу нехитрую кладь. В неглубоких местах мы отталкивались длинным шестом, а на большой глубине пользовались обычными или удлиненными веслами, которые кое-как вытесали с помощью топорика.

С самого начала плавания Доктор непрерывно диктовал мне свои наблюдения. Он вооружился тонкоячеистым рыболовным сачком, который привез в числе других научных инструментов, и, зачерпывая воду вблизи берегов, пытался определить, какие живые существа обитают в этом первом лунном водоеме, встретившемся на нашем пути.

— Для нас очень важно, Стаббинс, — сказал мне Доктор, — узнать, что за рыбы тут живут. Рыбы — одна из главных ступеней эволюции.

— А что это такое, эволюция? — спросила Чи-Чи. Я принялся было объяснять ей, но Доктор очень скоро вновь призвал меня для диктовки, — что нисколько меня не огорчило, ибо дело, за которое я взялся, при ближайшем рассмотрении требовало не так мало времени и усилий. Впрочем, Полинезия подхватила нить моих рассуждений и в два счета довела их до конца.

— Эволюция, Чи-Чи, — сказала она, — это история о том, как Томми избавился от хвоста, который есть у тебя, — потому что хвост уже не был ему нужен, — и о том, как ты вырастила и как сохранила свой хвост, потому что тебе он был нужен… Эволюция! Подумаешь тоже! Профессорское словечко, вот и все. А вещь самая обычная.

Результаты исследования нельзя было признать ценными и обнадеживающими. Мы выловили массу всевозможной водяной мошкары и невероятно крупных личинок, но ни одной рыбы поймать так и не удалось. Зато растительные формы жизни — я говорю о водяных растениях — поразили нас своим великим изобилием.

— Теперь, полагаю, — сказал Доктор (после того как мы проплавали по озеру несколько часов), — стало окончательно ясно, что растительный мир играет здесь гораздо более важную роль, нежели животный. А животный мир, надо думать, представлен главным образом насекомыми. Впрочем, давайте-ка устроим стоянку на берегу этого чудесного озера: может быть, со временем мы узнаем о нем побольше.

Мы поставили плот на якорь почти в том же месте, откуда начали плавание, и, сойдя на ровную желтую полосу прибрежного песка, разбили лагерь.

Я никогда не забуду этой ночи. Она была просто ужасной. Ни один из нас не смог уснуть до самого рассвета. Мы все время слышали, как в окружавшей нас темноте двигались какие-то существа. И существа эти были очень большими. Мы не видели их и не могли отгадать, кто они; тем не менее вся наша четверка поняла, что целую ночь кто-то за нами следил. Даже Полинезия никак не могла успокоиться. Сомнений больше не было: на Луне очень много животных, но они не хотят показываться нам на глаза. Уже сама непривычность обстановки, в которой мы находились, лишала нас всякого спокойствия, и сознавать к тому же, что жители Луны по какой-то причине относятся к нам с недоверием, было особенно тягостно.

В ту ночь нам мешали спать и звуки таинственной музыки, не смолкавшие ни на минуту. Позже, однако, необъяснимые явления, которые усугубляли наше замешательство и безотчетный страх, стали следовать с такой частотой, что теперь не очень-то легко все вспомнить и расставить по местам.

Наутро, позавтракав остатками плодов, мы решили двинуться дальше и продолжить свои исследования. Но пока я и Доктор возились с багажом, Чи-Чи и Полинезия отправились вперед, на предварительную разведку. Трудно было бы подобрать для этого более удачную пару. Полинезия полетела над лесом, высматривая с высоты, что делается далеко впереди; Чи-Чи же изучала будущий маршрут непосредственным образом, передвигаясь по земле и по деревьям.

Мы с Доктором складывали последние вещи, когда увидели мчавшуюся назад Чи-Чи. Обезьянка была вне себя от возбуждения; ее зубы стучали так, что она едва могла говорить.

— Подумайте только, Доктор, — выдавила она наконец, — мы нашли там следы, следы человека! Но какие же они большие!.. Вы просто не можете представить. Идемте скорее, я вам их покажу.

Доктор некоторое время не сводил с напуганной, взволнованной Чи-Чи пристального взгляда, как будто собираясь о чем-то ее спросить. Затем, передумав, он отвел глаза и снова занялся сбором вещей. Взвалив наши узлы на плечи, мы в последний раз осмотрели место привала и убедились, что ничего не оставили и не забыли.

Нам не нужно было переправляться через озеро, почти целиком лежавшее справа от линии движения. Но частично путь наш пролегал по его низкому берегу. Гадая, какие приключения ожидают нас теперь, мы в полном молчании выстроились за Чи-Чи и зашагали вперед.

Примерно через полчаса мы вышли к устью речки, впадавшей в озеро на другом берегу, и, следуя за Чи-Чи, прошли вдоль нее еще около мили. Вскоре лес отступил от воды, берега стали намного шире. Песок под ногами оставался таким же ровным и плотным. Наконец вдали показалась крошечная фигурка ожидавшей нас Полинезии.

Подойдя ближе, мы увидели, что Полинезия стоит возле огромного человеческого следа. Да, это была босая нога человека, с идеальной четкостью отпечатавшаяся в песке. Никогда в жизни я не видел такой исполинской ступни: в длину она имела не менее четырех футов! След, само собой, был не один: вдоль речного берега тянулась цепочка точно таких же, и по промежуткам между ними можно было вообразить, как широк размах шагов прошедшего здесь гиганта.

Встревоженные Чи-Чи и Полинезия молча уставились на Доктора, ожидая разъяснений.

— М-да-а… — пробормотал Джон Дулитл после некоторого раздумья. — Стало быть, тут живут и люди. Боже, ну и страшилище! Что ж, попробуем пойти по следу.

Это предложение явно напугало Чи-Чи. Было видно, что и Полинезия предпочла бы держаться как можно дальше от обладателя подобных ног. Я прочитал в их глазах нескрываемое опасение и ужас. Но никто не стал возражать, и, не говоря ни слова, мы побрели по следам этого поразительного существа, которое, судя по всему, было сродни великанам из волшебных сказок.

Но увы! Не прошли мы и мили, как следы сдернули в чащу и исчезли: ни мох, ни листва, лежавшая под лесными деревьями, не сохраняли сколь-нибудь заметных отпечатков. Мы вернулись к реке и поднялись еще немного вверх по течению, ожидая, что загадочное существо лишь на время заходило в лес, а потом снова вышло на песчаный берег. Но эта надежда не оправдалась. По просьбе Доктора Чи-Чи долго обследовала джунгли, стараясь напасть на след великана по каким-либо косвенным признакам — сломанным веткам или примятым растениям; однако ее поиски также не дали результата. Видимо, он попросту спускался к реке, чтобы напиться, — придя к этому заключению, мы оставили преследование и вернулись на старый маршрут.

Чем ближе мы продвигались к обратной стороне Луны — стороне, которую еще не видел ни один земной человек, — тем более странным и более живым становился окружавший нас лес. Громче и громче звучала неведомая музыка, и деревья все явственнее шевелили ветвями. Толстые сучья, напоминавшие руки, и пучки тоненьких прутиков, торчавшие подобно растопыренным пальцам, самым жутким образом раскачивались, сгибались и хватали воздух. А ветер дул с прежним постоянством, оставаясь таким же ровным, тихим и приятным.

И все же лес не выглядел мрачным. Напротив, он был сказочно прекрасен. Нас окружали безбрежные, пестрые моря высочайших цветов, какие могут лишь присниться во сне; но эти неописуемо яркие, радужные картины вызывали в памяти нечто очень знакомое, родное…

Доктор почти не разжимал губ; лишь изредка нарушая молчание, он повторял владевшую им мысль: «Никаких признаков старости!»

— Я бесконечно удивлен, Стаббинс, — дал он наконец волю словам, когда мы присели отдохнуть. — В этом лесу вообще нет перегноя!

— И что отсюда следует, Доктор? — поинтересовался я.

— Как что? Перегной для деревьев — один из главных источников жизни, — ответил Дулитл. — Лес не может расти без… э-э… без компоста, который образуется из умирающих деревьев и разлагающейся листвы, — это он питает молодые ростки, которые и превращаются в новые деревья. А здесь… Конечно, какое-то питание есть и тут… опавшие листья… Но я еще не видел ни одного мертвого дерева. Можно подумать, что мы имеем дело с неким э-э… равновесием. Так сказать, со взаимной регулировкой… э-э… нет, не знаю, как все это объяснить. Я напрочь выбит из колеи.

Тогда я еще не до конца понимал, о чем говорит Доктор. Но и у меня создалось впечатление, что жизнь всех этих гигантских растений сводится лишь к постоянному и безмятежному росту, что они не знают дряхлости, болезней и разрушения.

Мы двинулись дальше, но внезапно увидели, что лес кончается. Перед нами вновь встали горы и холмы. Теперь, однако, они имели совсем другой вид: склоны их были одеты густой растительностью. Всю эту местность покрывал плотный ковер вереска и низеньких кустарников, сквозь которые подчас было очень тяжело пробираться.

Но и здесь мы не обнаружили признаков увядания: опавшие листья можно было сосчитать буквально по пальцам. По предположению Доктора, это в какой-то степени могло объясняться природой лунных времен года — точнее, фактическим их отсутствием. Наверное, сказал он, на Луне нет заметного различия между зимой и летом. А коли так, полностью меняется — сравнительно с нашим миром — и характер борьбы за существование.

По этим холмистым, заросшим вереском местам мы шли не одну милю, очень и очень долго. И вдруг пейзаж изменился: между холмами и взгорьями лежала глубокая котловина. Спустившись в нее, мы, к великому своему удивлению, наткнулись на новые следы великана, точно такие же, какие видели раньше, и, что поразило нас еще больше, на явные следы огня. Песок, наполнявший огромную впадину, был перемешан с золой. У Доктора зола эта вызвала большой интерес: он взял некоторое ее количество и, добавляя различные реактивы, подверг тщательному химическому анализу. В конце концов он был вынужден признаться, что не может сказать о ее природе ровным счетом ничего. Но, заявил Доктор, есть все основания полагать, что мы нашли место, откуда был послан дымовой сигнал, увиденный в Падлби… Странно и непостижимо: казалось, уже очень много времени отделяет нас от тех мгновений, когда Гу-Гу уверял остальных, что заметил на Луне клубы дыма… когда в нашем саду беспомощно лежал гигантский мотылек. А давно ли это было на самом деле? Всего несколько дней назад!

— Из этой впадины, Стаббинс, — сказал Доктор, — и подавались сигналы, которые можно было видеть на Земле; я готов ручаться. Посмотрите, какая она большая — несколько миль в ширину! Но что за вещество было применено для сверхмощного взрыва, который мы наблюдали из моего дома, — понятия не имею.

— Но вспышки не было, — возразил я, — мы видели только дым.

— В том-то и дело, — ответил Доктор. — Здесь, думаю, употреблялось какое-то загадочное вещество, нам еще не известное. Я хотел определить его состав по золе, но не сумел. Может быть, мы сделаем это позже.

Доктор счел за благо не удаляться покамест на слишком большое расстояние от леса. (Тогда, разумеется, мы еще не знали, что на Луне есть и другие лесные зоны помимо той, которую мы уже прошли.) Во-первых, нужно было, чтобы источник пищи — а ею служили нам плоды и растения джунглей — постоянно находился в пределах близкой досягаемости; во-вторых, Джон Дулитл не хотел прерывать исследование растительного мира Луны, который, по его убеждению, готовил еще немало сюрпризов для ученого естественника.

В ту пору мы уже начали избавляться от леденящего страха, столь мучившего нас поначалу. Страх этот, уверяли мы себя, вызван прежде всего тем, что лунные деревья и растения слишком не похожи на земные. В самом деле, разве чувствуется в здешних лесах какая-то враждебность? — если, конечно, не считать того, что за нами непрерывно наблюдают? А к этому (теперь уже неоспоримому) факту мы стали понемногу привыкать.

Итак, Джон Дулитл решил, что наш опорный пункт следует разместить на лесной опушке, и, основательно оборудовав новый лагерь, мы продолжили изучение джунглей, каждый день совершая вылазки то в одном, то в другом направлении. У меня опять появилось много работы: Доктор непрестанно диктовал мне результаты своих наблюдений и экспериментов.

Исследуя растительный мир Луны, мы довольно быстро убедились, что между ним и миром животных практически не существует вражды. У нас на Земле мы привыкли к тому, что лошади и другие травоядные истребляют в огромных количествах траву, и ко многим иным проявлениям вечной борьбы между этими двумя мирами. На Луне же растения и животные (точнее говоря, насекомые, ибо пока ничто не свидетельствовало о существовании других видов), как правило, помогали друг другу, а не вели жестокую войну на уничтожение. Жизнь как целое носила здесь исключительно мирный характер. Мне еще предстоит говорить об этом в дальнейшем.

В течение трех дней мы с утра до вечера пытались выяснить природу странной музыки, все время звучавшей в лесу. Как вы помните, Доктор был превосходным флейтистом и испытывал к музыке естественную склонность; неудивительно, что эти звуки вызывали у него глубочайший интерес. И после нескольких походов в джунгли нам удалось отыскать место, где рождение лесной музыки можно было наблюдать самым прямым и непосредственным образом.

Отныне мы могли со всей решительностью утверждать: именно деревья являются источником звуков и издают их совершенно сознательно. Они подражают действию Эоловой арфы,[1] поворачивая свои ветви под определенным углом к ветру, чтобы извлекать нужные ноты. Вечер, когда Доктор открыл это явление, которое было им названо поющими деревьями, я по его просьбе отметил в дневнике экспедиции как великий праздник. Этот вечер я не забуду никогда. Перед тем мы шли на звуки музыки уже не один час, причем Доктор держал в руке камертон, время от времени ударяя по нему, чтобы определить высоту этих звуков. И вдруг очутились на неширокой прогалине, посреди круга, который образовали особенно могучие лесные гиганты. Не нужно было никаких объяснений, чтобы, понять: перед нами самый настоящий оркестр. Завороженные, мы смотрели, как то одно, то другое дерево подставляет ветви ровному потоку ветра, и в ночной тишине звенят ясные и красивые ноты. Потом три или четыре дерева взмахнули ветвями разом — и воздух огласился звучным аккордом, гулко раскатившимся по джунглям. Да, это кажется фантастическим и невероятным — но, поверьте, у любого, кому довелось бы слышать и видеть происходившее, не могло остаться и тени сомнения, что деревья в самом деле производят звуки по своему желанию.

Конечно, заметил Доктор, это возможно только потому, что ветер остается ровным и постоянным. Больше всего ему хотелось понять, какой музыкальный лад используют деревья. Мне, надо признаться, это пение казалось нежным и благозвучным. В нем явственно слышался ритм; время от времени, хотя и не часто, некоторые фразы повторялись целиком. Мелодия была довольно затейливой и печальной. И даже мой неискушенный слух улавливал в ней признаки инструментовки: я отчетливо слышал высокие и низкие голоса, сливавшиеся в мягком, приятном звучании.

Я и сам был достаточно взволнован, но одушевление, которое испытывал Доктор, достигло последнего предела, — таким я не видел его раньше никогда.

— Ну, Стаббинс, — воскликнул он, — ты понимаешь, что это значит? Просто потрясающе! Если эти деревья могут петь хором, если они понимают друг друга и все вместе каждое, — стало быть, уних обязательно есть язык… Они умеют разговаривать! Язык, язык — в растительном мире! Мы должны его понять. Может быть, я и сам научусь на нем говорить… Стаббинс, это великий день!

После этого вечера, как бывало и раньше в подобных случаях, Доктор весь отдался охватившему его энтузиазму. Целые дни напролет, забывая не только о еде, но и о сне, он пытался разгадать новую загадку. А я — я всюду ходил за ним по пятам с блокнотом наготове. Но, разумеется, на долю Доктора выпадало гораздо больше работы — ведь по возвращении в лагерь он еще часами ломал голову над принесенными записями или занимался конструированием прибора, с помощью которого надеялся понять язык деревьев.

Как вы, возможно, помните, Джон Дулитл еще до нашего отлета с Земли предположил, что лунные колокольчики каким-то образом общаются друг с другом. Тогда же мы заметили, что в известных границах, допускаемых их положением, колокольчики могут свободно двигаться. Со временем эта их особенность стала для нас настолько привычной, что мы перестали обращать на нее внимание. А теперь Доктор задался вопросом: не могут ли подобные движения — колыханье ветвей, стеблей, листьев — и служить растениям в качестве речевого средства, чем-то вроде флажковой сигнальной системы? И он часами сидел возле некоторых деревьев и кустов, стараясь понять, используют ли они именно этот метод, чтобы переговариваться друг с другом.

В те дни и я, и Доктор не раз вспоминали одного человека — и не раз жалели, что его нет с нами: я имею в виду Длинную Стрелу, индейского натуралиста, с которым мы встретились на острове Паукообразных Обезьян. Правда, он никогда не утверждал, будто понимает язык растений; но его познания в области ботаники и естествоведения были настолько своеобычны, что здесь, на Луне, этот человек мог бы оказать нам неоценимую помощь. Длинная Стрела, сын Золотой Стрелы, не записывал своих научных идей. Да и как он мог бы это сделать, не умея писать? Зато он мог объяснить, почему пчела одного цвета садится на цветок другого цвета, почему такой-то мотылек выбирает такой-то куст, чтобы положить свои яйца, почему именно эти, а не другие личинки пожирают корни вот этого водяного растения.

Вечерами мы с Доктором часто говорили о Длинной Стреле, гадая, где он сейчас и чем занимается. В момент нашего отплытия он оставался на острове Паукообразных Обезьян; но это вовсе не означало, что он пребывает там и по сей день. Прирожденный бродяга, обожавший борьбу со стихиями и с так называемыми законами природы, Длинная Стрела мог теперь находиться в любом уголке Северной или Южной Америки.

Очень часто Доктор заговаривал и о моих родителях. Очевидно, он чувствовал глубокую вину перед ними, — хотя мое тайное бегство нельзя было поставить ему в упрек.

— Стаббинс, — повторял он мне то и дело, — тебе не следовало лететь сюда… Да-да, я знаю: ты это сделал только ради меня. Джекоб, твой отец, — и твоя матушка тоже — они же места себе не находят после твоего исчезновения. И ответственность за это несу я… Ну, теперь уж ничего не поделаешь… Вернемся к нашей работе.

И Доктор с головой уходил в какое-нибудь новое исследование, оставляя эту тему, — до тех пор, пока она снова не приходила ему на ум.

Все то время, что мы изучали растительный мир Луны, нам не давала покоя мысль, что здешние животные по какой-то непонятной причине продолжают уклоняться от встречи-с нами. Вечерами, когда мы ложились спать, нам часто казалось, что рядом летают и ползают огромные мотыльки, бабочки или жуки.

Два раза мы почти убеждались в этом воочию, вскакивая с постелей и успевая заметить колоссальный силуэт, исчезавший в ночной мгле. Нам, впрочем, не удавалось подбежать поближе и разглядеть гостей как следует, пока они находились в поле зрения. Но кто бы ни были эти существа, ясно было, что они являлись нарочно, чтобы посмотреть на нас. И что все они имеют крылья. Согласно теории Доктора, меньшая сила гравитации способствовала тому, что крылья у лунных насекомых получили гораздо более мощное развитие, чем на Земле.

И еще эти следы таинственного великана… Мы наталкивались на них в самых неожиданных местах. Если бы Доктор предоставил Полинезии и Чи-Чи полную свободу и разрешил им пойти по следу этого огромного создания одним, то они, думаю, настигли бы его очень быстро. Но Джон Дулитл все так же ревностно заботился, чтобы его семейство держалось вместе. Безошибочная интуиция Доктора подсказывала ему, что любая попытка разделиться таит в себе угрозу. Кроме того, и Чи-Чи, и Полинезия были совершенно незаменимы в трудных ситуациях. Правда, никого из них нельзя было назвать бойцом тяжелой весовой категории, зато обе были превосходными разведчиками и проводниками.

Некоторые из наших экспериментов уводили нас очень далеко в вересковую зону: там, бродя по склонам холмов, мы изучали кустарники, усыпанные пышными, яркими цветами; часто мы совершали многомильные походы вдоль рек, разглядывая высокие лилии, которые покачивали своими царственными головами над прибрежной осокой.

И наши усердные труды начали мало-помалу вознаграждаться.

Я был по-настоящему поражен, когда узнал, насколько тщательно Доктор подготовился к этой экспедиции. Решив во что бы то ни стало постигнуть тайну языка, которым, по его предположению, владели лунные растения, он вскоре сказал мне, что нам нужно вернуться к месту высадки и принести оттуда оставшиеся вещи.

И на следующее утро ни свет ни заря Доктор, Чи-Чи и я отправились в путь. Полинезия была оставлена в лагере. Доктор не объяснил нам, почему не взял ее с собой, но мы были уверены: он, как и всегда, хорошо знает, что ему делать.

Это было долгое и утомительное путешествие. В один конец мы шли полтора дня, а обратно, с вещами, все два. На месте нашей посадки мы вновь увидели множество следов гигантского человека, а также другие странные отметины, испещрившие песок возле груды нашего багажа, — было понятно, что и здесь побывали какие-то любопытные существа, старавшиеся остаться незамеченными.

Более внимательно изучив следы великана — в тех частях, которые были особенно отчетливы, — Доктор пришел к выводу, что его правая нога значительно длиннее левой. Таинственный лунный человек явно страдал хромотой. Но со своим размахом шагов он и в этом случае должен был представлять очень большую опасность.

Повторю: когда мы вернулись в лагерь и начали распаковывать принесенные ящики и узлы, я понял, сколь основательно подготовился к этой поездке Доктор. Казалось, тут была всякая всячина, какая только могла понадобиться в пути: топорики, проволока, гвозди, напильники, ручная пила — словом, все, чего Доктор не рассчитывал добыть на Луне. Это было ничуть не похоже на багаж, который он брал в другие путешествия, — состоявший обычно из небольшого черного саквояжа и той одежды, что была на нем самом.

Как и всегда, после дороги Доктор позволил себе очень краткий отдых и, кое-как закусив, сразу принялся за работу. Наружу было извлечено не менее десятка различных приборов, которые он намеревался незамедлительно пустить в дело: для анализа звуковых сигналов, для измерения вибраций и прочее и прочее. Не прошло и часа, как вокруг нашего лагеря появилось полдюжины маленьких навесиков для этих устройств, сооруженных Доктором с помощью пилы, топора и других плотницких инструментов.

Перестав размышлять о том, зачем все-таки его вызвали на Луну и что заставляет здешних животных относиться к нам с недоверием, а человека-великана — старательно избегать встречи с нами, Доктор всем своим существом предался изучению языка растений.

Он всегда был счастлив в подобных ситуациях — работая как вол и почти не вспоминая о таких скучных вещах, как сон и пища. Для всех остальных начались очень тяжелые дни: угнаться за этим клокочущим энергией человеком, когда он нападал на интересный след, было необычайно трудно. Впрочем, наши старания не пропали даром. В течение полутора дней Доктор установил, что деревья действительно объясняются при помощи жестов. Но то был лишь первый шаг. Натренировавшись в подражании этим жестам, он «притворился» деревом и начал — в меру своих возможностей — вести беседы со старожилами лунного леса, окружавшими ту самую полянку.

Вскоре он продвинулся еще дальше: оказалось, что в этом языке (будем называть его так) используются не только жесты, но и запахи, которыми деревья определенным образом управляют, испуская краткие или продолжительные ароматические сигналы, наподобие азбуки Морзе; звуки, которые они извлекают из ветвей, повернутых под тем или иным углом к ветру, — и многие другие, весьма своеобразные средства.

Каждый вечер, ложась спать, я чувствовал, что еле жив от этого непрерывного заполнения новых и новых блокнотов, которыми Доктор запасся, по-видимому, в совершенно неисчерпаемом количестве.

Хорошо еще, что Чи-Чи заботилась о нашем пропитании — иначе, боюсь, мы умерли бы голодной смертью (впрочем, такое перенапряжение и само по себе могло нас доконать). Каждые три часа, где бы мы ни находились, верная обезьянка приносила нам свои диковинные овощи и фрукты, а также свежую порцию вкусной питьевой воды.

Как официальный протоколист нашей экспедиции (эта обязанность была предметом моей большой гордости, хотя требовала очень тяжелого труда) я должен был записывать все расчеты Доктора и, кроме того, географические наблюдения. Я уже упоминал вскользь о регистрации температуры, воздушного давления, времени и тому подобное; а еще нужно было отмечать и пройденное нами расстояние. Задача эта оказалась далеко не простой. У Доктора был с собою шагомер — карманный приборчик, который позволяет рассчитывать пройденные мили по числу сделанных шагов. Но на Луне, где гравитация отличалась от земной, длина шага стала намного больше. И, что еще хуже, она всякую минуту менялась. Если путь вел под гору, один шаг мог составлять шесть-семь футов — и это вовсе не требовало каких-то особых усилий. Но и на подъеме шаги почти всегда были длиннее обычных.

Кажется, именно в эти дни Доктор впервые заговорил о кругосветном путешествии. Вы, полагаю, помните, что вокруг нашего земного шара первым проплыл на корабле Магеллан. Это был величайший подвиг. Но на Земле вода занимает более обширные пространства, чем суша. На Луне же, как мы уже убедились, воды сравнительно немного. Здесь нет широких океанов. Самыми большими водоемами, какие нам встретились, были озера (или системы озер). Таким образом, путешествие вокруг Луны обещало быть труднее, чем путешествие Магеллана, — хотя нам предстояло одолеть меньшее расстояние.

Поэтому Доктор и следил за тем, чтобы я вел строгий учет пройденных миль. Что же касается направления движения, то мы не стремились держаться идеально прямой линии. Так, во-первых, было куда проще, а во-вторых, предметы, которые вызывали наш интерес, — лесная музыка, необычные следы, водные источники, строение горных пород — не раз заставляли нас круто менять азимут. Я употребляю здесь слово азимут не совсем в том значении, какое придает ему земная география. Как я уже говорил, магнитный компас, привезенный Джоном Дулитлом из Падлби, оказался совершенно бесполезной вещью. И нам пришлось искать ему какую-нибудь замену.

Джон Дулитл приступил к решению этой проблемы со всей свойственной ему энергией. Он был отличным математиком, наш Доктор. И в один прекрасный день, усевшись с блокнотом и навигационным календарем, он составил таблицы, позволявшие определять по звездам, где мы находимся и в какую сторону движемся. Как ни удивительно, звезды вселяли в нас некое чувство покоя и безопасности. Эти небесные светила, которые на Земле казались такими далекими, чужими и непостижимыми, здесь внезапно стали нашими друзьями — ибо для нас они были тем единственным, что не претерпело никаких изменений. С Луны мы видели точно такие же звезды, какие привыкли видеть с Земли. Пусть нас отделяли от них миллиарды миль — это теперь не имело значения. Мы узнавали в них старых добрых знакомых, едва ли не родных.

Изобретая прибор, который мог бы заменить нам компас, мы и открыли взрывчатое дерево. После множества безуспешных попыток найти способ, позволяющий не отклоняться от намеченного курса, Доктор неожиданно сказал:

— Ну, Стаббинс, я придумал, что нам поможет. Ветер, вот что! Он всегда дует с одинаковой силой — и, кажется, в одном и том же направлении… во всяком случае, его изменения нетрудно рассчитать. Давайте-ка проверим, так ли это.

И мы сейчас же начали изготовлять устройства для измерения ветра. Вначале, нарезав длинных вымпелов из тонкой коры, мы соорудили несколько флюгеров. А потом Джону Дулитлу пришла в голову мысль использовать дым.

— Если мы правильно выберем место для костров, — сказал Доктор, — то будем узнавать о перемене ветра по запаху. И тогда мы сможем с легким сердцем продолжать изучение растительного мира и его языка.

Итак, отложив на время все остальные дела, мы принялись раскладывать большие дымовые костры; чтобы проверить, удастся ли достаточно надежно определять направление движения с помощью ветра.

Нам пришлось немало поломать голову над тем, какое устройство костров будет лучшим. Прежде всего мы тщательно выбрали для них места. В основном это были голые бугры или косогоры: там огонь не мог перекинуться на кустарник и вызвать лесной пожар. Теперь нужно было решить проблему хвороста: какое из лунных деревьев наиболее пригодно для нашей цели?

Как я уже говорил, на Луне, по существу, не было сухого леса. Перед нами был единственный выход — срубить несколько живых деревьев и высушить их на дрова.

Мы начали было это делать, но вскоре остановились: Доктор ощутил внезапные угрызения совести. Если деревья умеют говорить, не следует ли предполагать, что они способны и чувствовать? Эта мысль была поистине ужасной. Нам даже не хватило духу, чтобы тут же спросить обо всем сами деревья… И мы вновь оказались перед необходимостью собирать прутья и некрупные ветки, лежавшие на земле. Это крайне осложняло нашу задачу: ведь нужно было сложить очень большие костры, чтобы видеть и находить их по запаху на любом расстоянии.

После длительного обсуждения мы все же решили не торопиться. От наших действий зависело слишком многое. Каким серьезным ни казалось препятствие, надо было запастись терпением. И, вернувшись в лесную зону, мы стали собирать различные образцы древесины, чтобы подвергнуть их испытанию.

Эта работа отняла у нас очень много времени, так как ее могли выполнять только мы с Доктором. Чи-Чи, старавшаяся нам помочь, приносила сухие прутики; но мы нуждались в массивных ветвях, которые горят достаточно долго.

Накопив хворост нескольких сортов, мы приступили к испытаниям. Первые образцы вообще не пожелали загораться; другие горели очень хорошо, но давали слишком мало дыма.

Кажется, пятое по счету испытание едва не обернулось крупной неприятностью. Огонь на Луне (исключая место, откуда посылались дымовые сигналы) был, вообще говоря, вещью необычной. Так, нам еще ни разу не встречались здесь следы лесных пожаров. И, помня об этом, мы всякий раз с большой робостью поджигали очередной образец.

Помню, что это случилось на исходе дня. Доктор взял для испытания один из видов дерева-папоротника, несколько напоминавший бамбук, поднес к нему зажженную спичку — и чудом избежал серьезных ожогов. Дерево вспыхнуло словно порох.

Мы с Чи-Чи оттащили Джона Дулитла в сторону и внимательно его осмотрели. Он пострадал не слишком сильно, хотя и был на волосок от несчастья. Лишь кое-где на руках появились волдыри, и Доктор сказал нам, какие снадобья нужно достать из его черного саквояжика, чтобы снять воспаление.

А из вспыхнувшего дерева густыми клубами повалил белый дым. И еще много часов после взрыва тяжелые облака этого дыма стлались по склонам окрестных холмов.

Когда ожоги были наскоро обработаны, Доктор объявил, что, по его твердому убеждению, мы случайным образом напали на то самое топливо, которое применялось для дымовых сигналов, увиденных в Падлби.

— Помилуйте, Доктор, — воскликнул я, — какой же чудовищный костер надо было разжечь, чтобы он был виден на таком расстоянии! Надо было натаскать уймищу хвороста — тысячи и тысячи тонн!

— Но кто мог это сделать? — вмешалась Чи-Чи.

На мгновение все замолчали. Затем Полинезия высказала мысль, которая пришла в голову и мне, — не говоря уже о Докторе.

— Бьюсь об заклад, что сигнальные огни зажег тот человек, — промолвила она тихо. — Ему ничего не стоит перенести целую гору бревен за один день.

— Так, по-твоему, он посылал сигналы — ты это хочешь сказать? — спросила Чи-Чи, и ее смешные глазки широко открылись от удивления.

— А кто же еще? — ответила Полинезия. И погрузилась в молчаливое раздумье, никак не реагируя на дальнейшие вопросы Чи-Чи.

— Ну что ж, — сказала наконец обезьянка, — если он посылал сигналы, видимо, он сделал и все остальное. Он отправил к нам мотылька, и ему нужна помощь Доктора.

Исключая небольшое происшествие с Доктором, поиски дымной древесины можно было признать в высшей степени успешными. Теперь, определяя наш курс, мы в течение трех-четырех дней могли с полной уверенностью полагаться на ветер.

— Разумеется, Стаббинс, — сказал Доктор, — мы обязательно должны провести повторное испытание, прежде чем отправляться в кругосветное путешествие. Не исключено, что ветерок, который сейчас дует в одном и том же направлении, через неделю-другую переменится. Кроме того, нужно убедиться, что на него не влияют горные хребты, которые могут сбить нас с пути. Но в настоящий момент все говорит о том, что мы нашли компасу очень хорошую замену.

Позже, когда нас не слышали Чи-Чи и Полинезия, я еще дважды спрашивал Джона Дулитла, разделяет ли он мнение, что нас вызвал сюда именно лунный человек, а не животные. Я ожидал, что наедине со мною он проявит большую откровенность. Но Доктор был на удивление несловоохотлив.

— Не знаю, Стаббинс, — сказал он хмурясь, — право, не знаю. Честно говоря, мои мысли заняты другим — во всяком случае, эта проблема не из тех, которые надо решать в первую очередь. Меня гораздо больше интересует растительный мир Луны — тут открывается столь обширное поле для исследований, что и сотня ученых нашла бы себе занятие на целый год, а то и на два. Мне кажется, мы затронули лишь самую поверхность. Когда же мы начнем углубляться в неизведанные пространства на другой стороне Луны, то наверняка узнаем так много нового… трудно даже представить, сколько открытий нас ждет! Если у лунного человека и других жителей планеты изменится настроение и им захочется с нами встретиться, они, я думаю, дадут об этом знать. А пока что нам хватит и насущных задач — справиться бы с ними… Господи, если бы со мною были все нужные специалисты! Геодезисты, картографы, геологи — каждого и не назовешь… Подумать только: мы прокладываем дорогу через новый, никому не знакомый мир — и даже не знаем, где находимся! У меня, правда, есть смутное представление о маршруте, которым мы шли до сих пор. И я набросал схему нашего движения. Но, Стаббинс, я же должен составлять не какие-то схемы, а карты, настоящие карты — с точным изображением гор, долин, рек, озер, плато и всего остального… А впрочем, нечего жаловаться! Будем делать все, что в наших силах.

Еще одним непонятным явлением, которое просто ошеломило нас при вступлении в заболоченную местность, где росли кокетливые лилии, было разнообразие запахов, хлынувших нам в ноздри. Странно: вокруг в радиусе мили, если не больше, не было видно каких-либо других цветов; все сплошь заросло лилиями, не пускавшими в свои владения посторонних. Мы же отчетливо и ясно различали как минимум пять-шесть запахов. Сначала мы подумали, что это запахи других растений, которые ветер приносит из джунглей или из цветущих вересковых степей. Но ветер дул с другой стороны — из песчаных пустынь, а там не было растительности, обладавшей столь сильным ароматом.

Доктор первым высказал предположение, что лилии способны испускать разные запахи. И тут же решил проверить эту гипотезу. Не прошло и двух минут, как он убедился в своей правоте. Он пожалел, что не взял с собой Джипа. Его отменное чутье тут было бы как нельзя кстати. Но на первую пору оказалось вполне достаточно и такого нехитрого инструмента, как нос обычного смертного: едва Джон Дулитл спросил у лилий, правильна ли его догадка, мы удостоверились, что они при желании могут издавать не менее полудюжины запахов.

В большинстве своем эти запахи были исключительно приятными. Но некоторые обладали едва ли не убийственным действием. Мы поняли это только тогда, когда Доктор обратился к лилиям со своим вопросом и они, желая продемонстрировать все, на что были способны, в конце концов извергли отвратительное зловоние. Чи-Чи в одно мгновение лишилась чувств. Нас как будто окатило смертельным газом. Попадая в глаза, этот газ тут же вызывал неудержимые слезы. Чтобы не задохнуться, мы с Доктором были вынуждены спастись бегством, унося с собой потерявшую сознание обезьянку.

Видя, какую беду они натворили, кокетливые лилии сейчас же распространили целительное благоухание — более приятного запаха я в жизни не ощущал. Они явно хотели нам понравиться и продолжить начатое знакомство. Как выяснилось позже из их беседы с Доктором (которую я записал слово в слово), они, хотя и не покидали места своего обитания, были наслышаны о великом естествоведе Джоне Дулитле и уже много дней ожидали его прибытия. В первый раз за все время нашего пребывания на Луне мы почувствовали, что находимся среди друзей.

Лучший способ дать вам представление о том, как Доктор разговаривал с лунными растениями, — это привести дословно несколько отрывков из его беседы с лилиями, чьи ответы он сразу же переводил и диктовал мне для записи в дневник. Конечно, многие все равно не поверят, что такое вообще возможно: разве человек способен мило болтать с цветами? Но это меня не особенно смущает. Все, кто помнит, как Джон Дулитл поднимался со ступени на ступень в постижении языка животных, рыб, насекомых, я думаю, не так уж и поразятся, узнав, что этот великий муж нашел взаимопонимание и с представителями растительного царства, наделенными незаурядным разумом.

Просматривая записи, относящиеся к тем бурным дням, я со всей ясностью вспоминаю вечер, когда состоялась первая беседа между лилиями и Доктором. Оставалось около часа до наступления сумерек — в это время бледный дневной свет постепенно тускнел, переходя в ту полутьму, которая более всего напоминала земную ночь. Покидая лагерь, Джон Дулитл крикнул мне через плечо, чтобы я прихватил запасной блокнот.

Остановясь примерно в двадцати шагах от поляны, где росли лилии (после того как они чуть не погубили Чи-Чи, мы отнесли наш лагерь на несколько сотен ярдов в сторону), Доктор присел на корточки и начал покачивать головой. Лилии тут же принялись двигать головками в ответ, подрагивая, изгибаясь, раскачиваясь и наклоняясь вниз.

— Ты готов, Стаббинс? — спросил Доктор.

— Готов, — ответил я, убедившись, что мой карандаш хорошо заточен и его острия хватит на достаточно долгое время.

— Отлично, — сказал Доктор. — Начинай записывать.

Доктор. Вам нравится этот неподвижный образ жизни — когда все время остаешься на одном месте и не можешь его покинуть?

Лилии (видимо, некоторые из них отвечали хором). Конечно, нравится. Неподвижность нам нисколько не мешает. Нет события, о котором бы мы не узнали.

Доктор. И кто же вам рассказывает?

Лилии. Как кто? Другие растения, пчелы, птицы, — они приносят нам все свежие новости.

Доктор. Так вы умеете разговаривать с пчелами и птицами?

Лилии. Разумеется, как же иначе!

Доктор. Но пчелы и птицы — существа совсем иного рода, у вас с ними нет ничего общего.

Лилии. Верно. Но пчелы часто прилетают к нам за нектаром. А птицы — особенно певчие — любят сидеть под нашими листьями, они щебечут, судачат между собой и рассказывают нам, что творится на свете. По-вашему, нужно что-то еще?

Доктор. Что вы, что вы… Я вовсе не хочу вас обидеть. Но неужели вам не хочется двигаться, путешествовать?

Лилии. Да нет же, честное слово! Много ли проку во всей этой беготне? Поверьте, нет ничего лучше родного дома — если, конечно, это уютный дом. Жизнь, которую мы ведем, очень приятна. И к тому же совершенно безопасна. А вот те, кто носится с места на место, вечно попадают в переделки: то сломают ногу, то еще что-нибудь. С нами же ничего подобного просто не может случиться. Мы спокойно наблюдаем, как мир движется вокруг нас. Иногда мы болтаем друг с дружкой, а если этого мало, можно послушать, о чем сплетничают птицы и пчелы.

Доктор. И вы в самом деле понимаете язык птиц и пчел?! Нет, вы меня просто поражаете!

Лилии. Понимаем превосходно, и не только его — язык жуков и мотыльков тоже.

В этот момент нашей беседы (первой, которую я записал в блокнот) мы сделали потрясающее открытие: оказалось, что у кокетливых лилий есть зрение. Как я уже говорил, свет на Луне был довольно тусклым. Так вот, Доктору внезапно захотелось курить. Он спросил у лилий, не помешает ли им табачный дым. Те ответили, что не имеют об этой вещи никакого представления. Тогда Доктор сказал, что сейчас раскурит свою трубку, а если дым придется им не по вкусу, тут же ее погасит.

Он достал из кармана коробок и зажег спичку. До этого мы не отдавали себе полного отчета, насколько мягок и нежен лунный свет. Правда, пламя, с которым мы имели дело во время поисков дымной древесины, было несравненно сильнее, чем огонек спички. Но в ту пору нас занимали прежде всего результаты наших опытов и лишь потом все остальное. Теперь же нам бросилось в глаза, как резко дернули своими головками лилии, отстраняясь от вспышки, и мы поняли, что этот огонек на фоне привычного для них дневного освещения кажется необыкновенно ярким.

Увидев, как лилии отпрянули от горящей спички, Доктор проявил самый живой интерес к этому неожиданному воздействию, которое оказал на них приток света.

— Так-так, Стаббинс, — шепнул он мне, — они не могли почувствовать тепло, мы с вами были слишком далеко. Если их заставил отвернуться блеск огня, значит, у этих цветов есть органы, которые настолько восприимчивы к свету, что позволяют им видеть! Проверим, правильно ли я рассуждаю.

И Доктор вновь стал задавать лилиям вопрос за вопросом, стараясь понять, что они сами знают о своем чувстве зрения. Он выбрасывал вперед то одну руку, то другую и спрашивал, какие он делает движения. Лилии каждый раз давали безошибочные ответы (притом что они не могли догадываться о цели, которую преследовал Доктор). Затем, приблизившись к одному большому цветку, Джон Дулитл очертил около него круг в воздухе и тот, поворачивая свою головку, в точности повторил движение его руки.

Завершив наши эксперименты, мы пришли к твердому убеждению, что кокетливые лилии действительно обладают своеобразным чувством зрения, — хотя нам не удалось понять, где же у них находятся органы, которые можно было бы назвать глазами.

Доктор потратил несколько дней, пытаясь решить эту проблему. Но, по его собственному признанию, не добился полного успеха. В качестве предварительной гипотезы (так и не найдя у лилий каких-либо глаз в нашем понимании этого слова) Джон Дулитл был вынужден допустить, что та их способность, которую он принял за чувство зрения, является в действительности совсем иным, на удивление разработанным чувством, обеспечивающим сходный эффект.

— В конце концов, Томми, — сказал он мне, — из того, что мы сами имеем лишь пять чувств, никак не следует, что у других существ их не может быть больше. Давно ведь уже высказывали предположение, что некоторые птицы обладают шестым чувством. И судя по тому, что эти цветы реагируют на свет, могут различать цвета, движения, формы, нужно думать, что они выработали собственный способ зрения, — хотя от природы не наделены глазами… М-да… Значит, видеть можно и с помощью каких-то других органов…

Тем же вечером, когда все наши дневные труды были закончены, Доктор, разбирая свои вещи, обнаружил среди бумаг иллюстрированный каталог растений, который он по чистой случайности прихватил с собой. Страстный садовод, Джон Дулитл получал каталоги едва ли не от всех торговцев семенами и сеянцами, какие жили в Англии.

— Ну, Стаббинс, — воскликнул он, весело листая страницы нарядного ежегодника, — нам, кажется, повезло: теперь можно еще лучше испытать зрение лилий. Красочные изображения цветов — это же именно то, что нам нужно!

На следующий день Доктор использовал каталог в очередной беседе с кокетливыми лилиями, и его идея была вознаграждена прекрасными результатами. Он подносил прямо к головкам цветов яркие изображения петуний, хризантем и мальв, держа книгу так, чтобы на картинки падал свет. Даже мы с Чи-Чи сразу заметили, какое ошеломляющее впечатление производили эти рисунки. Наклоняя стройные стебли вперед и вниз, лилии приближали свои огромные раструбы к страницам, чтобы получше все рассмотреть. Затем они поворачивались к соседкам, обмениваясь критическими суждениями.

Позже Доктор перевел мне все, что говорили тогда лилии, и я записал это в блокнот. Особенно им хотелось узнать, чьи портреты они видят в каталоге. В том, как лилии говорили об этих цветах (точнее, о каждой их разновидности), ощущался глубокий личный интерес. Мы впервые получили какое-то, пока еще очень отдаленное, представление о том, что Доктор впоследствии назвал «светской жизнью» лунных растений. Впору было подумать, что перед нами земные женщины, — так глубоко эти прелестные создания были поражены нашими картинками и так сильно они жаждали узнать все, что касалось чужестранных красавиц и их образа жизни.

Столь пристрастное отношение лилий к наружности и побудило Джона Дулитла назвать этот вид лунных растений кокетливыми лилиями. Наши новые знакомые много часов подряд беседовали на своем забавном наречии с Доктором, расспрашивая его об экзотических цветах, которые были изображены в книге. Они не скрыли огорчения, узнав, каковы действительные размеры большинства земных цветов. (Но, кажется, отчасти лилиям и польстило, что уж в этом-то по крайней мере их сестры из другого мира не могут с ними соперничать.) Были они изумлены и тем, что, насколько известно, у нас на Земле ни цветы, ни растения никогда не вступали в общение с людьми, птицами и другими представителями животного мира.

Продолжив обсуждать с лилиями их отношение к внешнему виду, Доктор удивился, до какой степени они поглощены этой стороной жизни. Так, он узнал, что лилии стремятся находиться как можно ближе к воде, чтобы всегда иметь возможность видеть свое отражение. Их безумно раздражает, если какая-либо пчела или птица пролетает рядом и от этого осыпается пыльца с их ярких лепестков или накреняются пестики.

Доктор беседовал и с группками лилий, и с отдельными цветами; некоторые из них сообщали, что они весело и безмятежно начали жизнь на берегу красивого болотца или ручья, но затем с тоской наблюдали, как вода высыхала и на ее месте оставался лишь растрескавшийся ил, в который уже нельзя было глядеться.

Поэтому Джон Дулитл время от времени прерывал свой опрос, чтобы изготовить для этих обиженных судьбою какой-нибудь заменитель природного зеркала, которого они лишились. Отыскав среди наших припасов консервные банки с компотами и сардинами, мы отполировали крышки и донышки этих банок илом и укрепили их на жердочках перед лилиями — так, чтобы цветы могли в них смотреться.

— Как известно, Стаббинс, — сказал Доктор, — самым естественным развитием всегда будет то, которое наиболее желанно. У этих цветов есть очень четкие, осознанные представления о красоте и уродстве. Поэтому изделия, которыми мы их снабдили, должны при всей своей незатейливости оказать решающее воздействие на их эволюцию.

Эта картина нашего путешествия навсегда сохранилась в моей памяти: кокетливые лилии, восхищенные зеркалами, так и этак вертят головками, наслаждаясь видом своих покрытых пыльцою лепестков, сверкающих в мягком лунном свете, наклоняются друг к дружке, и, как бы перешептываясь и шушукаясь, обмениваются новыми впечатлениями.

Я искренне убежден: не вмешайся другие события. Доктор с великим удовольствием посвятил бы изучению этих на редкость разумных растений еще не один месяц. И действительно, от лилий можно было узнать очень много интересного. Они, в частности, рассказали Доктору о другом виде лилий, которому тот впоследствии дал название ядовитой лилии или лилии-вампира. Этот цветок любил приволье и, если хотел, опустошал окружавшие его пространства, распространяя губительный аромат (по своему воздействию не идущий в сравнение с тем неприятным запахом, какой умели источать кокетливые лилии): ни одно растение не могло жить рядом с ним сколь-либо долго.

Следуя описанию кокетливых лилий, мы отыскали несколько таких цветов и даже побеседовали с ними — хотя не в силах были отделаться от тревожной мысли, что они в любое мгновение могут рассердиться и извергнуть свой ядовитый газ, который нас тут же убьет.

Как оказалось по рассказам кокеток, некоторые виды лунных кустарников умели оттеснять сорные травы и другие кусты, намеренно увеличивая скорость роста и высевая свои семена несколько раз в году.

Разыскивая такие кустарники, мы набрели на обширные поля «лунных колокольчиков». О, это было необыкновенно пышное зрелище: многие и многие акры земли, покрытые ослепительными оранжевыми цветами! Воздух был напоен бодрящим ароматом. Может быть, в этих местах мы узнаем что-нибудь о нашем мотыльке, предположил Доктор. И мы потратили несколько часов, исходив поля колокольчиков вдоль и поперек: но ничто не говорило о том, что тут живут насекомые.

— Нет, я этого решительно не понимаю, — сказал Джон Дулитл. — Мотылек, который привез нас сюда, — он-то почему избегает встречи с нами?

— Возможно, причина не в нем, — негромко буркнула Полинезия.

— Что ты этим хочешь сказать?

— То, что его — да и всех остальных — может удерживать кто-то другой.

— Ты имеешь в виду лунного человека? — поинтересовался Джон Дулитл.

Но Полинезия оставила вопрос без ответа, и тема не получила продолжения.

— Не это тревожит меня больше всего, — сказала Чи-Чи.

Воцарилось молчание. И еще до того, как обезьянка заговорила вновь, все мы догадались, о чем она думает.

— Как быть с нашим возвращением? — промолвила она наконец. — Сюда, на Луну, — зачем уж, я не знаю — нам помогли прилететь. Но у нас почти нет шансов вернуться обратно, если лунные жители и дальше будут прятаться, а нам предоставят добираться домой самим.

Последовала еще одна короткая пауза: все мы на какое-то время предались безрадостным, унылым размышлениям.

— Ну ладно, — сказал Доктор, — будет вам! Ни о чем не надо печалиться заранее. Ведь мы не можем поручиться, что эти… э-э… — кто бы они ни были — непременно желают нам зла. Может быть, у них есть какие-то веские причины, чтобы вести себя так выжидательно. Не забывайте, в их глазах мы выглядим столь же необычно и непредсказуемо, как они и весь этот мир — в наших. Не нужно впадать в панику. Судите сами: мы находимся на Луне всего две недели с небольшим. Места очень приятные, и многое здесь требует самого пристального изучения. Растительный мир, несомненно, к нам расположен. И… э-э… остальные, если мы дадим им время, я уверен, поведут себя ничуть не хуже.

Примерно в эти же дни мы сделали еще одно открытие: оказалось, что лунная пища действует на нас весьма странным образом. Первой на это обратила внимание Полинезия.

— Томми, — сказала она как-то, — по-моему, ты стал невероятно высоким… и толстым. Ты не находишь?

— М-м… разве? — отвечал я. — Впрочем, я заметил, что брючный ремень мне немного туговат. Но решил, что я расту, и тут нет ничего необычного.

— Доктор тоже вырос, — продолжала попугаиха. — Честное слово… если, конечно, мне не изменяет зрение.

— Ну, это нетрудно проверить, — сказал Джон Дулитл. — Я знаю мой точный рост — пять футов и два с половиной дюйма. А в багаже у меня есть двухфутовая рулетка. Сейчас подойду к какому-нибудь дереву и себя измерю.

Результаты измерения были ошеломительны: за время пребывания на Луне рост Доктора увеличился на целых три дюйма. Я не знал своего прежнего роста столь точно, как Доктор, но проверка также дала величину, превзошедшую всякие ожидания. Что же касалось моей талии, то и без измерений было видно, что она стала намного шире. Даже Чи-Чи, когда мы ее оглядели, показалась нам значительно выросшей и пополневшей. Одна Полинезия была так мала, что изменение ее размеров было бы заметно лишь в случае поистине фантастического увеличения.

Но все остальные прибавили в росте и в весе очень много.

— Что ж, — сказал Доктор, — не вижу тут ничего странного. Все лунные растения и насекомые в десятки раз крупнее соответствующих земных видов. И причины, вызвавшие их рост, — климат, пища, атмосфера, атмосферное давление и так далее — оказывают точно такое же действие и на нас. Биологи и физиологи здесь нашли бы богатый материал для исследований. Вероятно, большая продолжительность времен года — или, можете вы уточнить, их полная неразличимость, — да и другие факторы, благодаря которым лунные растения и животные живут очень долго, могли бы продлить и нашу жизнь на сотни лет, если бы мы жили на Луне постоянно. Вообразите, лилии-вампиры сказали мне, что даже сорванные цветы — разумеется, те, что были сломаны ветром или по какой-то случайности, — здесь неделями остаются изумительно свежими, для этого им достаточно получать самую малую толику воды. Потому-то и колокольчики, привезенные мотыльком в Падлби, оказались такими жизнестойкими. Да, что и говорить, здешние природные условия не имеют ничего общего с земными. И нам может встретиться еще очень много неожиданного. Я склонен думать, что дома, когда мы туда вернемся, наши размеры снова станут нормальными. Но хотелось бы все же надеяться, что мы не вырастем здесь до небес. Мой жилет уже сейчас так тесен, что я чувствую большие неудобства. Забавно, что мы не замечали этого раньше. А впрочем, нам было не до того.

В самом деле, до сих пор наше внимание было настолько поглощено новизной обстановки, что мы просто не заметили, как изменились наши размеры. Однако в последующие несколько дней мы набирали рост с такой поразительной скоростью, что я ощутил нешуточное беспокойство. Одежда на мне и на Докторе буквально трещала по швам. Нужно было срочно решать, из чего можно изготовить новое платье.

Доктор не был сведущ в портновском искусстве, но, к счастью, знал кое-что о свойствах растений и материалов, из которых ткут ткани и делают одежду на Земле.

— Давайте-ка подумаем, — сказал он рассудительным тоном, после того как мы пришли к выводу, что все наши вещи стали малы и носить их больше нельзя. — О хлопке речи быть не может. Если бы он тут и рос, понадобилось бы слишком много времени, чтобы спрясть нитки, не говоря уже о том, чтобы что-то из них соткать. Полотно тоже исключается… Ни одно лунное растение даже отдаленно не напоминает лен. Стало быть, остается только растрепать какие-нибудь корни и сплести ткань из них — хотя нужно настоящее чудо, чтобы наша кожа выдержала такую одежду!

Мы начали обследовать ближайший лес с помощью Чи-Чи. Несколько дней нам не попадалось ничего подходящего, но потом мы все же нашли, что хотели. Это было дерево весьма своеобразного вида, росшее на болоте. Его широкие и мягкие листья, высушенные соответствующим образом, не становились жесткими и ломкими, сохраняя достаточную гибкость. В то же время они были очень прочными и не рвались при сшивании. Чи-Чи и Полинезия снабдили нас нитками. Сырьем послужило одно из вьющихся растений: распустив на волокна его тончайшие усики, обезьянка и попугай скрутили из них неплохую нить. Вечером мы сели за работу и скроили себе новые костюмы.

— Думаю, лучше шить с запасом, — промолвил Джон Дулитл, водя ножницами над камнем, который служил нам рабочим столом. — Один Бог знает, как скоро мы из них вырастем.

Мы забросали друг друга шутками, когда наше платье было наконец готово и состоялась первая примерка.

— Мы похожи на двух Робинзонов Крузо, — сказал Доктор. — Ничего страшного: свое назначение эта одежка выполнит. В нужде все средства хороши.

Потом мы распороли все нижнее белье, что у нас было, и сделали новое, израсходовав на каждый комплект два или три старых. Надеть костюмы из листьев прямо на голое тело мы все же боялись. К счастью, мягкий климат Луны избавлял нас от необходимости заботиться о более теплой одежде.

— А как быть с обувью? — спросил я, облачась в новый пиджак и брюки. — Верх моих башмаков совсем расползся.

— Это как раз просто, — отозвалась Чи-Чи. — Когда я искала фрукты, то приметила в джунглях одно дерево: его кора отделяется очень легко, и из нее можно сделать сандалии, которые прослужат вам достаточно долго. Единственная трудность — сплести достаточно прочные ремешки, чтобы прикреплять их к ногам.

Чи-Чи отвела нас к дереву, о котором говорила, и вскоре мы были экипированы обувью, обещавшей прослужить никак не меньше недели.

Во время поисков еще одного лунного растения (это были «шепчущие лозы», которые умели объясняться с помощью шуршания и шелеста листьев, — Доктору рассказали о них все те же кокетливые лилии) нам пришлось вернуться к прерванной беседе о том, что представляла собой Луна в глубокой древности.

— Ты не помнишь, Чи-Чи, — спросил Доктор, — рассказывала ли твоя бабушка о каких-нибудь странных, необычных растениях, которые росли на Земле в стародавние времена?

— Кажется, нет, — ответила Чи-Чи. — В ее историях про Те-Дни-Когда-Еще-Не-Было-Луны речь очень часто шла о животных и о людях. Но почти никогда бабушка не упоминала деревья и растения — разве лишь говорила, что в одних местах рос густой лес, а другие были безлесными и пустынными. А что?

— Видишь ли, я, как и многие другие ученые, абсолютно убежден, что Луна некогда была частью Земли. Но если это и впрямь так, непонятно, почему здесь почти нет земных растений.

— Вы не совсем правы, Доктор, — возразила Полинезия. — А спаржевый лес?

— Ну конечно, — ответил Доктор. — Многие лунные растения очень похожи на земные, хотя и превратились здесь в настоящих гигантов. Но интересно вот что. Умение деревьев и цветов разговаривать друг с другом, да и многие другие признаки, свидетельствуют о том, что растительный мир образует своего рода общество, которое совершенствуется, прогрессирует. Все это носит настолько устоявшийся и широко распространенный характер, что я все время думаю: а не началось ли это еще на Земле, давным-давно — скажем, в Те-Дни-Когда-Еще-Не-Было-Луны? И, быть может, только потому, что наши ботаники не были достаточно… э-э… наблюдательны, мы и считали наши растения не способными к взаимному общению.

— Попробую вспомнить, — Чи-Чи, плотно обхватила лоб руками. — Нет, — сказала она некоторое время спустя, — ни о чем таком бабушка не рассказывала. Только в предании про Угу Бумса, доисторического художника, она упоминала породы дерева, из которых тот вырезал рукояти для своих кремневых тесаков и для других орудий, делал домашнюю утварь. Но о говорящих деревьях или растениях не было ни слова.

Время шло к полудню, и, прервав поиски шепчущих лоз, мы остановились, чтобы подкрепиться. От старого базового лагеря нас отделяло не более двух-трех часов пути. Но на Луне, где скорость передвижения была очень высокой, это означало расстояние куда большее, чем на Земле. Мы уже без малого неделю совершали ежедневные вылазки из этого лагеря, где Доктор разместил различные приборы для своих ботанических опытов, и занимались поиском тех или иных видов растений, о которых нам рассказывали кокетливые лилии. Но до наступления темноты мы всякий раз возвращались домой.

Итак, Доктор сидел, прислонясь спиной к камню и поглощая большой кусок желтого ямса, — этот овощ, росший на опушках джунглей, показался нам столь питательным, что мы сделали его главным блюдом нашего рациона.

— Скажи, Чи-Чи, — промолвил Джон Дулитл, — а чем кончается то предание о доисторическом художнике Угу Бумсе?

— По-моему, я рассказала почти все, что знаю, — ответила Чи-Чи. — В Те-Дни-Когда-Еше-Не-Было-Луны (так всегда начинала свой рассказ бабушка) Угу Бумс жил отшельником, вдали от всех. И было у него любимое занятие — вырезать каменным ножом картинки на роге или на кости. Больше всего ему хотелось вырезать изображение человека. Только некого было изобразить — ведь Угу Бумс жил в одиночестве. Однажды Угу пожаловался вслух, что ему некого изобразить, и вдруг явилась пред ним прекрасная девушка по имени Пиппитипа с ниткой голубых каменных бус на правой лодыжке; девушка та преклонила колена на валуне и как будто ждала, что Угу Бумс сделает ее портрет. И он вырезал ее портрет на роге оленя — это была лучшая работа, которую он когда-либо делал. Как только портрет был закончен, девушка стала растворяться в вечернем тумане, опустившемся на горы: она исчезла столь же таинственно, как появилась. Угу молил ее не уходить, ведь она была единственным человеческим существом, которое он видел в жизни, — не считая собственного отражения в озерной воде. Он хотел, чтобы она осталась с ним, несчастный Угу Бумс, резчик по рогу, человек, живший вдали от всех. Перед тем как навсегда исчезнуть в сумерках, девушка успела крикнуть, что не может остаться, ибо происходит из племени фей, непохожих на обычных живых существ. Угу бросился к валуну, на котором она стояла, но не нашел там ничего — только нитку голубых каменных бус, которую красавица носила на лодыжке. Убитый горем, Угу поднял бусы и надел себе на запястье; с тех пор он не снимал их ни днем, ни ночью, храня надежду, что девушка появится вновь.

Вот и вся история. Мы, юнцы, часто докучали бабушке, требуя, чтобы она продолжила свой рассказ. Конец казался нам слишком грустным. Но старушка каждый раз говорила, что это и есть конец. И что Угу Бумс, резчик по рогу и человек, который жил отшельником, вскоре после встречи с девушкой неожиданно исчез без всякого следа — как будто его поглотила земля.

— М-да… — пробормотал Доктор. — И когда, по-твоему, это произошло?

— Понятия не имею, — отвечала обезьянка. — Ведь и сама бабушка очень смутно представляла себе время и место событий, о которых вела речь. Ей, как и нам, обо всем этом рассказывали родители или бабушка с дедушкой. Одно я знаю твердо! Это случилось примерно в те же времена, что и Великий Потоп. Бабушка делила свои истории на два периода: про Дни-Когда-Еще-Не-Было-Луны и про более поздние события. Угу Бумса она упоминала только в рассказах о том, что происходило до появления Луны.

— Понимаю… — задумчиво произнес Доктор. — Но скажи: рассказывала ли бабушка о самой этой перемене, — как кончился один период и начался другой?

— Очень скупо, — ответила Чи-Чи, — как и тогда, когда мы спрашивали ее о Потопе. Реальность этого события не вызывает сомнений; но, за исключением немногих подробностей, наши предания не сообщали почти ничего о том, как именно все случилось и что творилось на Земле непосредственно вслед за этим. Должно быть, оба этих события были великими катастрофами — возможно, они и совершились одновременно; и все живые существа пришли тогда в такое смятение, что им было не до сомнений, а после были слишком растеряны, чтобы постараться сохранить что-нибудь для истории. Но, помнится, бабушка говорила, что в первую ночь, когда Луна появилась на небесах, предки нашего обезьяньего народа видели на вершине горы нескольких человек, которые стояли на коленях и воздавали ей почести. Это были солнцепоклонники, решившие, что отныне следует творить молитвы не только Солнцу, но и Луне, которая, по их словам, была не кем иным, как женою Солнца.

— Но разве люди не понимали, — спросил Доктор, — что Луна отделилась от Земли?

— Трудно сказать, — ответила Чи-Чи. — Мы не раз спрашивали бабушку. Но в ее познаниях были слишком большие пробелы. Все, что рассказывали об этом событии, представляло собой какие-то обрывки — ведь из разных мест на поверхности Земли было видно разное; и нечто целое можно было составить лишь с помощью слухов и домыслов, которые переходили из поколения в поколение… Вначале, по-видимому, произошло нечто страшное. Землю окутала тьма, потом раздался грохот ужасного взрыва; погибло очень много живых существ. А потом в образовавшуюся впадину хлынуло море, производя еще больший хаос и разрушение. Люди и звери искали спасения в пещерах или, обезумев, бегали по склонам гор, или падали наземь, зажимая ладонями глаза, чтобы не видеть кошмарного зрелища. Если верить Обезьяньей Истории, из прямых очевидцев этой катастрофы не уцелел никто. Но мне это всегда казалось сомнительным. А много позже, когда люди оправились от происшедшего и в какой-то мере восстановили прежний порядок, разразилась многолетняя война.

— Но из-за чего, Чи-Чи? — спросил Доктор.

— Это было уже в то время, — отвечала обезьянка, — когда людей снова стало много и повсюду появились большие города. Война началась из-за спора: признавать Луну богиней или же нет? Приверженцы древнего солнцепоклонства объявили, что Луна — это жена или дочь Солнца и потому заслуживает почитания наравне-с ним. Те же, кто считал Луну частью Земли, отказывались поклоняться Солнцу: коль скоро, утверждали они, Земля обладает способностью порождать другие миры, почитать следует не Солнце, а ее — Мать Землю, зиждительницу всего и вся. По их мнению, появление Луны доказало, что именно Земля есть центр мироздания, — ведь Солнце никогда не рождало детей. Но были и третьи, считавшие, что в качестве богов надлежит чтить Солнце и новую Землю, — и еще одни, которые говорили, что все три светила — Солнце, Земля и Луна — образуют великий треугольник Всемогущей Силы. Это была ужасная война, люди истребляли друг друга тысячами — к величайшему удивлению Обезьяньего Народа. Ибо мы вовсе не были уверены, что хоть одна из враждующих сторон что-то доподлинно знает обо всех этих вещах.

— О, Господи, — пробормотал Доктор, когда Чи-Чи кончила говорить. — Вот какой, значит, была первая религиозная распря — первая в этом бесконечном ряду! Надо же! Как будто и впрямь так уж важно, как веруют твои соседи — если они ведут жизнь честную и осмысленную!

Затем шепчущие лозы подробно описали деятельность упомянутого ими органа власти — таинственного Совета. По всей видимости, это был некий комитет или совместное правительство, в которое входили представители как животного, так и растительного мира. Его главной задачей было управлять жизнью на Луне таким образом, чтобы исключить всякую возможность возникновения новой войны. Если, например, какой-нибудь вид кустарника желал получить больше жизненного пространства, а территория, которой он стремился завладеть, уже была занята, скажем, бычьим тростником, то он не имел права напасть на соседа, но был обязан представить дело на рассмотрение Совета. И если какие-нибудь бабочки хотели питаться нектаром определенных цветов, а им мешали пчелы или жуки, то ни те, ни другие опять-таки не предпринимали самостоятельных действий, а ожидали приговора этого всесильного комитета, который решал их спор голосованием.

Этот рассказ прояснил многое, чего мы не могли понять раньше.

— Обрати внимание, Стаббинс, — сказал Доктор, — огромные размеры почти всех обитателей Луны, развитый интеллект растений — все это, не говоря уже о других замечательных вещах, вряд ли стало бы возможно, если бы здесь не было налажено столь хорошее управление. Наш с тобой мир может поучиться у своего собственного Детища — Луны, к которой он относится с заведомым пренебрежением! Мы на Земле не умеем примирять интересы живых созданий и по-настоящему их защищать. Мы всегда жили, и теперь живем по самым низменным, волчьим законам…

Доктор сокрушенно покачал головой и возвел глаза к небу, где бледно светился диск нашей матери Земли. Точно так же выглядела Луна, когда я смотрел на нее при дневном свете.

— Да, — повторил он внезапно посерьезневшим голосом, — наш мир возомнил, что достиг больших высот, а ему и не снилась мудрость и дальновидность, какие торжествуют здесь, на Луне. Эта борьба, борьба, вечная борьба за существование! Ничего другого мы представить не можем… «Кто лучше приспособлен, тот и выживает!»… Всю свою жизнь я старался помогать так называемым низшим существам — птицам, зверюшкам. Не подумайте, что я жалуюсь, вовсе нет. Мне всегда было очень приятно знакомиться с животными и завоевывать их доверие. Если бы я начал жизнь заново, то поступал бы точно так же. Но часто, слишком часто я думаю о том, что мои усилия изначально обречены на неудачу. Только такое учреждение, как здешний Совет, — Совет Всего Живого, регулирующий жизнь на планете, — и может спасти положение, сделать по-настоящему счастливыми всех и каждого.

— Верно, Доктор, — сказал я, — но заметьте: здесь, в отличие от нашего мира, видимо, вообще нет животных — только насекомые и птицы. Здесь нет львов, нет тигров, которые вынуждены были бы охотиться на оленей и диких коз, не так ли?

— Возможно, ты прав, Томми, — ответил Доктор. — Однако не забывай, на Земле и среди насекомых идет такая же межвидовая борьба, как среди крупных хищников. Быть может, спустя миллион лет какой-нибудь ученый докажет, что нынешняя война между человеком и домашними мухами является важнейшим событием современной истории. И еще: кто знает, какими были тигры до того, как перешли на мясную пищу?

Джон Дулитл вновь повернулся к лозам и задал еще несколько вопросов. Большинство этих вопросов относилось к Совету: как он работает, кто в него входит, как часто происходят заседания и тому подобное. Рассказ лоз помог уточнить наши начальные впечатления и догадки, и мы более полно представили себе общую картину лунной жизни.

Чтобы нарисовать эту картину для вас, мне надо было бы родиться великим поэтом или, на худой конец, великим прозаиком. Ибо лунный мир был поистине сказочной страной, царством покоя и безмятежности. Деревья, умевшие петь, цветы, наделенные зрением, бабочки и пчелы, беседовавшие друг с другом и с растениями, которые давали им пропитание, и над всем верховный Совет, равно соблюдавший интересы великих и малых, сильных и слабых — нет, мне не найти слов, чтобы сколь-либо удовлетворительно описать это блаженное общество, где царили единение, дружелюбие и счастье!

— Я все же не могу понять одного, — сказал Доктор. — Как у вас регулируется размножение? Что, если какие-то растения рассеют слишком много семян и дадут слишком обильные всходы?

— Об этом, — отвечали шепчущие лозы, — заботятся птицы. Им приказано поедать все семена, число которых превышает установленные для каждого вида пределы.

— М-м… — промычал Доктор. — Надеюсь, Совет не будет на меня в обиде. Дело в том, что по прибытии на Луну я сделал кое-какие опытные посадки. Я привез с Земли семена нескольких сортов и хотел проверить, что с ними произойдет в этом климате. А впрочем, мои посевы так до сих пор и не взошли.

Лозы слегка зашевелились, причем их шелест был очень похож на довольный смешок.

— Вы забыли, Доктор, с какой быстротой распространяются здесь новости. Ваши садоводческие опыты были сразу же замечены, о них доложили Совету. И когда вы вернулись в свой лагерь, длинноклювые птицы выкопали ваши семена и уничтожили их все до единого. Совет проявляет к семенам особое внимание. Иначе мы просто не можем. Если позволить хоть одному цветку, сорной траве или кустарнику размножиться свыше меры, все наше мирное равновесие будет нарушено — и одному небу известно, что тогда произойдет. Вот почему Председатель…

Переговоры с Доктором вели три крупные лозы, висевшие прямо над его плечом. В этот момент они внезапно и без видимых причин осеклись на середине фразы — совсем как человек, из уст которого нечаянно вырвалось то, о чем он предпочел бы не говорить. И тут же все лозы, покрывавшие стены ущелья, охватило неимоверное возбуждение. Нельзя было и ожидать, что они способны так трястись, раскачиваться, гнуться, извиваться. Несколько ярко оперенных птиц с тревожными криками выпорхнули из густой листвы и скрылись за утесистым хребтом, возвышавшимся над нашими головами.

— В чем дело?.. Что случилось, Доктор? — восклицал я, между тем как все новые птицы покидали свое укрытие и исчезали из виду.

— Понятия не имею, Стаббинс, — ответил Доктор. — Похоже, кто-то из них сказал больше, чем следовало. Объясните, — он вновь повернулся к лозам, — о каком председателе идет речь?

— О Председателе Совета, — немного помолчав, ответили лозы.

— Я догадался. Но кто он? Что это за существо?

Последовала пауза: длинные плети лоз, которыми были опутаны стены расщелины, опять пришли в бурное движение, свидетельствовавшее об их замешательстве. По-видимому, лозы обменивались какими-то непонятными для нас суждениями и предостерегали друг дружку.

Наконец те три лозы, что вели переговоры с самого начала, снова повернулись к Джону Дулитлу.

— Простите, — сказали они, — но мы подчиняемся приказу. Есть вещи, о которых мы не имеем права говорить.

— Кто же вам запретил? — спросил Доктор.

Однако с этого момента лозы отвечали на все вопросы полным молчанием. Доктор еще несколько раз попытался разговорить их вновь, но ничего не добился. В конце концов мы были вынуждены отступиться и двинулись обратно. До лагеря мы добрались только глубоким вечером.

— По-моему, — сказала Полинезия, в то время как Доктор, Чи-Чи и я начали готовить наш вегетарианский ужин, — мы сегодня учинили в лунном обществе изрядный переполох. Да, другой такой страны я в жизни не видела!.. А мне пришлось немало попутешествовать. Сейчас, наверное, каждый шмель, каждая былинка на этой планете обсуждает поведение шепчущих лоз: какую-де оплошность они сделали, проговорившись о председателе… Председатель! Разрази меня гром! Можно подумать, что это Святой Петр собственной персоной, ни больше ни меньше! Почему они делают из этого такой секрет, хотел бы я знать?

— Быть может, очень скоро все объяснится, — заметил Доктор, разрезая огромный плод, напоминавший дыню. — Едва ли они сочтут разумным и дальше избегать сближения с нами… Во всяком случае, я на это надеюсь.

— И я тоже, — сказала Чи-Чи. — Эта таинственность начинает меня бесить. Хочется быть уверенной, что нам все-таки помогут вернуться в Падлби. Честно говоря, я уже по горло сыта приключениями.

— О, не беспокойся, Чи-Чи, — молвил Доктор. — Я, как и прежде, убежден, что о нас позаботятся. Тот, кто доставил нас сюда, — кто бы он ни был — преследовал какую-то благую цель. Не надо бояться: как только я сделаю то, ради чего меня позвали, нас обязательно отвезут обратно на Землю.

— Ох-ох-ох! — пробурчала над нашими головами Полинезия, которая уселась на ветке и грызла орехи. — Хорошо, если так. Я-то лично не очень в это верю… Да-да, не очень.

Из всех ночей, что мы провели на Луне, эта, по-моему, была самой беспокойной. О крепком, продолжительном сне нечего было и мечтать. Рост наш все эти дни продолжал волшебным и пугающим образом увеличиваться, так что постельные принадлежности (лунный климат был настолько теплым, что мы не укрывались одеялами, а расстилали их под собой) теперь стали до смешного куцыми и никоим образом не соответствовали нашим габаритам. Колени и локти уже не могли на них уместиться и елозили по жесткому грунту, что причиняло мне и Доктору самые жестокие страдания. Кроме того, нам, как и раньше, мешали спать непонятные шорохи и звуки, не умолкавшие целую ночь. Все мы не могли освободиться от чувства глухой тревоги. Помнится, во время одного из своих пробуждений я услышал, что и Доктор, и Чи-Чи, и Полинезия что-то бормочут во сне.

Наконец встало солнце: разбитые, с ввалившимися глазами, мы сползли с постелей и, не говоря ни слова, стали готовить завтрак. Первая взяла себя в руки испытанная разведчица Полинезия. Она покинула нас и обследовала пространство вокруг стоянки. Когда Полинезия вернулась, ее старческое лицо было чрезвычайно серьезным.

— Ну-ну, — сказала попугаиха, — хотела бы я знать, остался ли на Луне хоть один житель, который не побывал сегодня около нашего лагеря, пока мы спали.

— В чем дело? — спросил Доктор. — Ты заметила что-то необычное?

— Посмотрите сами, — отвечала Полинезия, указывая на поляну, посреди которой располагались наши постели и лежал сгруженный багаж.

Мы уже привыкли находить следы возле наших стоянок, но картина, которая предстала нам теперь, не шла ни в какое сравнение с прежней. Буквально всю почву вокруг лагеря в радиусе ста ярдов с лишним — и твердый грунт, и песок, и глину — покрывала густейшая вязь: причудливые следы насекомых, вмятины, оставленные громадными лапами птиц, и — особенно заметные — бесчисленные отпечатки гигантских ног человека, которые мы видели и раньше.

— Вот значит как! — несколько раздраженно сказал Доктор. — Ну что ж, они ведь не причиняют нам вреда. Какое нам дело, что они приходят посмотреть, как мы спим? Меня это нисколько не волнует. Давайте завтракать.

Мы вновь уселись на свои места и принялись за еду.

Но Джон Дулитл недаром говорил, что лунные животные не замедлят появиться: его предсказание самым удивительным и неожиданным образом сбылось. Едва я поднес ко рту кусок смазанного медом ямса, как почувствовал, что надо мной проплыла огромная тень. Я поднял голову: это был гигантский мотылек, который привез нас из Падлби! Я не мог поверить своим глазам. Грациозно помахивая своими исполинскими крыльями, он с филигранной точностью опустился на землю возле меня (дредноут, швартующийся бок о бок с мышью!) — словно подобные посадки были для него самым обычным, будничным делом.

Мы не успели сказать друг другу и слова, как вдруг, откуда ни возьмись, вниз спланировали два или три таких же мотылька: подняв вокруг нас столбы пыли, они опустились рядом со своим собратом.

Затем появилось множество птиц. Некоторые виды уже были знакомы нам по ущелью шепчущих лоз; но других — больших журавлей, гусей, лебедей и т. д. — мы увидели впервые. Примерно половина этих птиц не так уж сильно превосходила размером своих земных сородичей. Остальные же были неправдоподобно громадны и отличались необычной окраской и телосложением — хотя нетрудно было определить, к какому семейству принадлежит каждая птица.

Мы то и дело порывались обсудить происходящее, но появление новых и новых незнакомцев, присоединявшихся к собранию, каждый раз мешало нам говорить. Следом за птицами прилетели пчелы. Я никогда не занимался пчеловедением, но сразу опознал виды, живущие на Земле. Они слетались стая за стаей, многократно увеличенные в размерах (такие страшилища могут привидеться только в кошмарном сне): большие черные шмели, малые желтые шмели, пчелы обычные, пчелы сверхбыстрые, узкотелые, ярко-зеленые. А вместе с ними явилась их близкая и дальняя родня — правда, каждая порода была представлена не более чем двумя-тремя разновидностями.

Я видел, что бедная Чи-Чи близка к обмороку. Еще бы! Когда тебя со всех сторон беззвучно окружают насекомые столь чудовищных размеров, поневоле испытаешь ужас, каким бы ты ни был храбрецом. Я, впрочем, не находил, что эти создания настолько уж страшны. Возможно, мне передалось настроение Доктора, который выглядел скорее заинтригованным, чем испуганным. Но и само поведение гостей не казалось мне недружелюбным. Держась спокойно и чинно, они, по-видимому, рассаживались по местам в соответствии с заранее определенным порядком; и я чувствовал: вскоре должно случиться нечто такое, что сразу все объяснит.

И действительно, несколькими мгновениями позже, когда все пространство вокруг нашего лагеря уже кишмя кишело гигантскими насекомыми, и птицами, мы услышали шаги. Обычно на открытом воздухе звук шагов слышен плохо или не слышен совсем, хотя на Луне, как мы уже заметили, любые звуки распространялись намного дальше, чем на Земле. Но то, что творилось сейчас, превосходило всякую меру. Почва под нами вздрагивала и ходила ходуном, как будто начиналось землетрясение. Но почему-то было понятно, что это именно шаги.

Чи-Чи бросилась к Доктору и забилась под полу его одежды. Полинезия, даже не шелохнувшись, по-прежнему сидела на ветке дерева; она созерцала происходящее крайне хмуро и недовольно, но с нескрываемым любопытством. Зная, что чутье обычно не подводит попугаиху, я проследил за ее взглядом. Полинезия смотрела в сторону леса, окружавшего поляну, посреди которой мы разбили наш лагерь. Ее глазки-бусинки так и сверлили расширявшийся кверху просвет, который виднелся на опушке слева от меня.

Примечательно, что в таких серьезных ситуациях мой взор неизменно, почти автоматически, устремлялся на старину Полинезию. Я вовсе не хочу сказать, что оставлял без внимания Доктора: нет, я был готов в любую секунду выполнить его приказания. Но всякий раз, когда происходило что-нибудь странное и необъяснимое, как сейчас (особенно если это имело отношение к животным), я невольно переводил глаза на старую попугаиху, чтобы видеть ее реакцию.

Итак, склонив голову несколько набок — в высшей степени характерная поза! — Полинезия внимательно смотрела на просвет в стене лесных деревьев. Она что-то тихо бормотала себе под нос (наверное, по-шведски — обычно она предпочитала, браниться на этом языке), но я не мог понять ни слова: все сливалось в неразборчивый брюзгливый клекот. Я стал глядеть в ту же сторону, и вскоре мне почудилось, что лесные деревья качаются. Потом над их верхушками показалось нечто Огромное и круглое.

Уже начинало смеркаться. Внезапно мы поняли, что пока эти существа собирались вокруг нас, минул целый день; поглощенные зрелищем, мы так и не притронулись к пище. Трудно было поверить, что все это не сон. Я заметил, что Доктор резко привстал с места, бедная старушка Чи-Чи при этом свалилась наземь. Колоссальный кругляк над верхушками деревьев становился все больше, все выше; он слегка покачивался, продвигаясь вперед, и вместе с ним качался лес — точь-в-точь как шевелится трава, когда сквозь нее пробирается кошка.

Я все время ожидал, что Доктор скажет хоть слово. То, что надвигалось на нас теперь, чем бы, точнее, кем бы оно ни оказалось, было, вне сомнений, таким чудищем, что все живые твари, встреченные нами на Луне до сих пор, выглядели рядом с ним милыми крошками.

А старина Полинезия все так же неподвижно сидела на ветке, испуская клекот и шипение, словно фейерверк в сырую ночь.

Очень скоро к сотрясавшим землю шагам примешались и другие звуки. Это ломались и трещали толстенные деревья, которые попадались под ноги приближавшегося к нам существа — так похрустывают прутья под ногами обычного смертного. Скажу откровенно: теперь и мое сердце сдавил тяжелый страх. Я готов был разделить опасения бедной Чи-Чи. Но как ни удивительно, сама обезьянка больше не пыталась прятаться. Стоя возле Доктора, она, словно зачарованная, не отрывала глаз от громадного силуэта, выраставшего над деревьями.

Тяжело ступавшая фигура надвигалась, подходя все ближе и ближе. Вскоре ее очертания стали вполне отчетливы. Вот она отделилась от стены деревьев; собравшиеся на поляне насекомые и птицы расступались, давая ей дорогу. Внезапно мы поняли, что длиннорукий гигант стоит уже прямо перед нами, совсем рядом… Это был человек!

Мы встретились наконец с лунным человеком!

— Так-так, — проскрипела Полинезия, прерывая жуткое молчание. — Наверное, вы здесь ужасно важная персона. Но да простят меня небеса: пока вы собрались прийти и поговорить с нами, прошла чертова уйма времени!

Это восклицание Полинезии, следом за которым из ее уст хлынул настоящий поток ядовитого брюзжания, настолько не вязалось с серьезностью ситуации, что я не удержался и захихикал. А раз начав, я уже никакой силой не мог вернуть своему лицу невозмутимого выражения, — даже если бы мне посулили миллион.

Теперь странное собрание было окутано вечерним сумраком. В глазах окруживших нас мотыльков и птиц загадочно поблескивал звездный свет — так мерцает огонек настольной лампы, отраженный в глазах домашнего кота. Все еще пытаясь побороть приступ идиотского хихиканья, я увидел, что Джон Дулитл, чья фигурка выглядела нелепо крошечной в сравнении с великаном, поднялся навстречу нашему гостю.

— Я рад вас видеть… наконец-то, — сказал он на чистом, правильном английском. Единственным ответом на это вежливое приветствие были нечленораздельные звуки, выражавшие полное отсутствие понимания.

Увидев, что лунный человек совершенно не знаком с английским, Джон Дулитл приложил все старания, чтобы найти язык, который был бы ему понятен. По-моему, на свете еще не было и, вероятно, никогда не будет лучшего полиглота, чем Доктор. Он перебрал один за другим большинство земных языков, употребляемых в наши дни или дошедших до нас из древности. Ни один из них не вызвал у лунного человека даже слабой ответной реакции. Перейдя к наречиям животных, Доктор добился несколько лучших результатов. Похоже, наш гость понимал какие-то отдельные слова.

Но лишь тогда, когда Джон Дулитл вернулся к языкам насекомых и растений, лунный человек по-настоящему оживился и начал проявлять заметный интерес. Все мы — Чи-Чи, Полинезия и я, — не отводя глаз, следили, как Доктор и великан упорно одолевали препятствия, мешавшие им понимать друг друга. Проходили минута за минутой, час за часом. Но вот Доктор сделал жест за спиной, и по этому знаку я понял, что он полностью готов вести беседу. Я поднял с земли блокнот и карандаш.

Когда я открыл чистую страницу, приготавливаясь писать, Чи-Чи изменившимся голосом закричала:

— Смотрите! На правом запястье! Смотрите же!

Мы вгляделись в темноту… В самом деле, запястье великана было чем-то обвито, но это что-то сжимало руку необыкновенно туго, почти врастая в плоть. Доктор слегка прикоснулся к непонятному предмету. Но не успел он вымолвить и слова, как вновь заговорила Чи-Чи; тишину разрезал ее захлебывающийся, хриплый, пронзительный шепот:

— Бусы из голубых камешков! Вы видите?.. Браслет ему мал, потому что он превратился в великана. Но это он, художник Угу Бумс! И это тот самый браслет, что он получил от Пиппитипы, прародительницы фей! Это он, Доктор, это Угу Бумс, который был унесен с Земли в Те-Дни-Когда-Еще-Не-Было-Луны!

— Прекрасно, Чи-Чи, прекрасно, — торопливо сказал Доктор. — Но подожди немного. Мы сейчас все узнаем. Не надо так волноваться.

Несмотря на успокаивающий тон Доктора, я видел, что и сам он не вполне владеет собой. И трудно было бы его упрекнуть. В течение нескольких недель, проведенных в этом волшебном мире, где творились сплошные чудеса, мы изо дня в день ожидали встречи с загадочным человеческим существом, чье незримо присутствие чувствовалось везде и всюду, наконец это существо стояло перед нами.

Я не сводил взгляда с исполинской фигуры, уходившей в небеса над нашими головами. Одним движением ноги лунный человек без труда мог расплющить в лепешку, словно тараканов, добрый десяток таких как мы. Но он, как и остальное собрание, не проявлял какой-либо враждебности, разве что казался несколько обескураженным нашими размерами. Что касалось Джона Дулитла, то он был слегка взволнован открытием Чи-Чи, но не испытывал ни малейшего страха.

На великане было очень мало одежды. Его наряд, отчасти напоминавший наш, был сделан из таких же листьев и упругого лыка; он покрывал тело лунного человека от подмышек до нижней част бедер. Волосы его, длинные и спутанные, доходили почти до плеч. Догадавшись, что собеседнику трудно поддерживать разговор на большом расстоянии (голова Доктора едва достигала уровня великаньей лодыжки), он сделал жест рукой — в то же мгновение ближайшие к нам насекомые снялись с мест и отползли в сторону. В освобожденном таким образом пространстве и разместился лунный человек, усевшись на землю, чтобы продолжить беседу в более удобных условиях.

Как ни удивительно, с этого момента я более не ощущал страха перед чудовищным хозяином Луны, похожим на сказочного персонажа или на призрак из кошмарного сна. Протянув гигантскую руку, он поднял Доктора с земли, словно тот был куклой, и поставил на свое голое колено. С этой промежуточной высоты — не менее тридцати футов, считая от моей головы, — Джон Дулитл начал карабкаться вверх по туловищу великана, пока наконец не очутился на его плече.

Там, очевидно, он добился гораздо большего успеха, чем прежде, когда стоял на земле (поднявшись на цыпочки, Доктор мог дотянуться как раз до уха лунного человека). Вскоре он вновь спустился на колено и позвал:

— Стаббинс!.. Ты слышишь, Томми? Блокнот у тебя под рукой?

— Конечно, Доктор. Он у меня в кармане. Вы хотите, чтобы я записывал?

— Будь так добр! — прокричал Джон Дулитл, точь-в-точь как десятник, громогласно отдающий распоряжения с крыши высокого здания. — Сейчас я продиктую. Сказать по правде, разговор только начал налаживаться, но я хочу уже теперь сделать несколько предварительных записей. Ты готов?

Как выяснилось, охваченный энтузиазмом Доктор переоценил степень легкости, с которой он мог вести беседу. Битый час я ждал, держа карандаш на весу, но сверху так и не донеслось ни слова. В конце концов Доктор прокричал, что придется на время отложить диктовку, пока они с великаном не добьются более полного взаимопонимания.

— М-да, — хмыкнула Полинезия. — Не понимаю, зачем он старается. Я никогда еще не видела такой мерзкой зверины… А мозгов у него, видать, меньше, чем у червяка. Нет, вы подумайте только: из-за этой вот дурацкой бараньей туши наш Доктор — Доктор Джон Дулитл, профессор медицины! — да и мы с вами прослонялись столько времени без малейшего смысла, — пока он не соизволил к нам пожаловать! И ведь он сам вызвал нас сюда! Вот что я отказываюсь понимать!

— Боже праведный! — пробормотала Чи-Чи, уставясь на черневшую в сумерках фигуру. — Вы представляете… представляете, сколько ему лет? Этот человек жил еще в те времена, когда Луна отделилась от Земли, — тысячи, может быть, миллионы лет назад! Ох, какой же он старый!

— Вот именно! Возраст уж во всяком случае достаточный, чтобы освоить лучшие, — пробурчала попугаиха, — куда более лучшие манеры! То, что он разжирел и вымахал до небес, еще не дает ему права подвергать гостей столь оскорбительному обращению!

— Ну что ты, Полинезия, — сказал я, — не надо все-таки забывать, что это существо было разлучено с человеческим родом много веков назад. И даже та цивилизация, с какой оно было знакомо на Земле в далекие дни каменного века, наверное, не многим могла похвастать. Уверен, что мир тогда был еще очень грубым, несовершенным. Поразительно, что этот человек вообще обладает каким-то разумом, — ведь за бесчисленное множество лет он не встречал ни единой живой души. Меня ничуть не удивляет, что Джону Дулитлу так трудно вести с ним разговор.

— Ну конечно, конечно, Томми Стаббинс, — отвечала Полинезия, — все это звучит очень высокопарно и по-ученому. Но ты же не станешь отрицать, что затащил нас сюда не кто-нибудь, а этот вот долговязый дуралей. И он по меньшей мере должен был позаботиться, чтобы гостей как-то встретили и взяли под опеку, — а не бросать их на произвол судьбы, даже не прислав никого, кто мог бы нас проводить или хотя бы объяснить, куда идти. Скажу прямо: не слишком любезный прием.

— Ты, видимо, забыла, Полинезия, — мягко возразил я, — что мы, несмотря на маленький рост, могли показаться ему и его окружению не менее страшными, чем они нам, даже если и вправду он вывез нас на Луну. Об этом уже говорил Доктор. Ты заметила, что он прихрамывает?

— Ну да, — кивнула Полинезия. — Он ступает неровно и волочит левую ногу… Тьфу ты! Готова спорить, что ради этого он и притащил сюда Доктора, — из-за какого-нибудь ревматизма или занозы в ступне. — Пусть так, но при всей знаменитости Джона Дулитла я просто не могу понять, откуда этот олух о нем узнал, — ведь между нашими мирами не существует сообщения.

Было очень интересно смотреть, как Доктор пытается наладить разговор с лунным человеком. Я не в силах был составить даже отдаленного предположения, какого рода язык в конце концов их удовлетворит. Много ли воспоминаний о родной речи могло сохранить это странное существо после стольких лет разлуки с себе подобными?

По правде говоря, я не совсем хорошо помню, чем кончился тот вечер. Доктор, увлеченный своими экспериментами, как всегда, напрочь забыл о времени и обо всем остальном. Я долго наблюдал, как клюет носом сонная Чи-Чи, а потом задремал и сам.

Когда я проснулся, уже начало рассветать. Доктор продолжал беседовать с великаном, с прежним упорством разрушая преграды на пути к обоюдному пониманию. Впрочем, сразу бросалось в глаза, что он воодушевлен результатами. Я крикнул наверх, что пора завтракать. Он услышал меня и согласно кивнул, после чего пригласил великана присоединиться к нашей трапезе. Я испытал удивление и восторг, увидев, с какой легкостью Доктор сумел передать свою мысль нашему рослому другу. Ибо в то же мгновение, как он это сделал, лунный человек опустил его на землю рядом с куском брезента, который служил нам скатертью, и окинул изучающим взглядом разложенную на нем провизию. Мы предложили великану отведать нашего достославного желтого ямса. Но тот отказался, решительно замотав головой. Потом, жестикулируя и мыча, он начал что-то объяснять Джону Дулитлу.

— Он говорит, Стаббинс, — перевел мне Доктор, — что желтый ямс — главная причина быстрого роста. Вероятно, в этом мире росту способствует едва ли не все, но ямс особенно благоприятен. Он советует нам исключить его из рациона, если мы не хотим стать такими же большими, как он. Сам он, по всей видимости, уже целую вечность пытается вернуть себе обычные человеческие размеры.

— Предложите ему дыни, Доктор, — сказала Чи-Чи. Этот плод был принят лунным человеком весьма благосклонно; и все мы, умолкнув, принялись жевать.

— Вы хорошо освоили его язык, Доктор? — спросил я несколько мгновений спустя.

— Ну, как сказать… — проворчал Джон Дулитл. — Это странный… дьявольски странный язык. Вначале я думал, что он представляет собой разновидность звучащей речи, как и большинство человеческих языков. И потратил немало времени, стараясь подступиться к нашему гостю с этой стороны. Но все, что я смог из него вытянуть, — это несколько смутных, неверных воспоминаний. Так было, пока я стремился нащупать связь с каким-либо земным языком. Но потом, невольно обратясь к языкам насекомых и растений, я обнаружил, что он в совершенстве владеет и теми, и другими, причем всеми без исключения. В целом я очень доволен. Теперь, если даже не удастся перебросить мостик к какому-нибудь из наших мертвых языков, вполне достанет и этих его знаний — они сослужат мне неоценимую службу.

— А он хоть как-нибудь объяснил, зачем ему было нужно тащить сюда нас? — поинтересовалась Полинезия.

— Пока еще нет, — сказал Доктор. — Но сама посуди: мы ведь только-только начали. Все в свое время, Полинезия, все в свое время…

Доктор был глубоко прав, доказывая Полинезии, что при всем гигантском росте лунного человека мы напугали его ничуть не меньше, чем он и его мир — нас. После завтрака, когда я извлек свой неизменный блокнот, чтобы записывать диктовку Доктора, мы тут же смогли убедиться, что этот могучий колосс, грозный Председатель Совета, — кротчайшее из живых существ. Он разрешил нам ползать по всему своему телу и был, видимо, польщен тем, что мы проявляем к нему столь большой интерес. Это, кажется, не было сюрпризом для Доктора, который с самого начала видел в великане друга. Но у Чи-Чи и у меня, все время опасавшихся, что он вот-вот набросится на нас и проглотит в один присест, свалился с души большой камень.

Я не стану излагать первую беседу Доктора с лунным человеком во всех подробностях. Она была очень долгой и касалась множества вопросов из области языкознания и естествоведения, которые не слишком интересны для обычного читателя. Но время от времени, там, где мне это кажется необходимым, я буду переходить и к дословному отчету, дающему более ясное представление о том, что говорили ее участники. Ибо значение этой беседы, без сомненья, трудно переоценить.

Доктор сразу же начал расспрашивать великана о предании, которое поведала Чи-Чи ее бабушка. Сперва казалось, что лунный человек сохранил о тех временах лишь самые туманные воспоминания, но когда Джон Дулитл стал напоминать ему конкретные детали, сохраненные обезьяньей историей, он начал весьма живо реагировать на вопросы, не раз соглашаясь с утверждениями Доктора или, напротив, уверенно и твердо его поправляя.

По-моему, не будет лишним сказать здесь несколько слов о лице великана. Освещенное неярким светом лунного утра, оно выглядело вполне разумным и смышленым — и далеко не таким старым, как можно было ожидать. Описать это лицо, право же, совсем не легко. Назвать его звероподобным было никак нельзя, и в то же время что-то неуловимое отличало его лицо от обычных человеческих лиц, какие мы привыкли видеть на Земле. По-видимому, в его чертах отразилось то, что наш новый друг был слишком долго разлучен с человеческим родом. Но сколько бы ни было в этой внешности от животного, она была абсолютно чужда всякой грубости и дикости. Вообразите себе доброго, милого зверя, который употребил все свои способности для достижения высоких и благородных целей, и вы, возможно, получите наиболее близкое представление о лице лунного человека, каким я увидел его впервые, когда смог по-настоящему разглядеть за завтраком.

Пользуясь причудливыми наречиями насекомых и растений, Джон Дулитл бомбардировал нашего гигантского гостя вопросами. Да, соглашался тот, может быть, он и вправду Угу Бумс, доисторический художник. Этот браслет? Да, он носит его потому, что кто-то… Нет, здесь память ему отказывает… Кто именно?.. Ну, он помнит только одно; пока браслет не попал к нему, его носила женщина. Но разве это имеет какое-то значение? Все это было давно, ужасно давно. Может быть, мы хотим узнать еще что-то?

Да, был еще один вопрос, который хотел задать я. Когда мы с Чи-Чи ползали по огромному телу великана, я увидел, что у него на поясе висит какой-то диск или пластина. Теперь стало совсем светло, и я разглядел этот предмет как следует. Это было изящнейшее изображение девушки с луком и стрелами в руках, вырезанное на пластине из рога северного оленя. Я попросил Доктора заговорить с лунным человеком об этом портрете. Все мы, помнившие рассказ Чи-Чи, естественно, догадались, что это такое. Но я надеялся навести нашего гостя на воспоминания о прошлом, которые могут оказаться полезными Доктору. Мало того: я шепнул Джону Дулитлу, чтобы он убедил великана отдать пластину нам или выменял ее на что-нибудь. Даже такой подросток, как я, имел достаточное представление о музейных реликвиях, чтобы понимать ее огромную ценность.

Доктор задал мой вопрос великану. Тот снял пластину с пояса, к которому она прикреплялась гибким лыковым ремешком, и некоторое время внимательно ее разглядывал. На мгновение его глаза осветились проблеском узнавания. Потом, трогательно и неловко взмахнув рукой, он прижал пластину к сердцу, и на его лице вновь появилось странное, как бы хмельное выражение. Думаю, Доктор, как и я, почувствовал, что мы совершили крупную бестактность, и более не касался этой темы.

— Ну что ж, — сказал Доктор, — очень хорошо. Теперь мы знаем, что вы — Угу Бумс, художник каменного века, который был унесен с Земли в тот день, когда в небесах появилась Луна. А что вы можете рассказать о так называемом Совете? Насколько я понимаю, вы его председатель и направляете его деятельность. Это правда?

Гигант повернул свою громадную голову и несколько мгновений молча разглядывал крохотную фигурку Доктора, в эту минуту стоявшего на его предплечье.

— Совет? — задумчиво повторил он. — Ах да, как же… Совет… Видите ли, мы были вынуждены его создать. Когда-то здесь все время шла война — война, война, нескончаемая война. Мы поняли, что нужно установить равновесие, — иначе дело кончится страшной бедой. Семенам нет меры и числа. Растения размножаются как только пожелают. Птицы кладут слишком много яиц. Пчелы слишком часто роятся. Ужас! Вы, наверное, видели такое у себя, на Земле, правда?

— Да-да, разумеется, — подтвердил Доктор. — Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот, здесь этого уже нет. Создав Совет, мы добились, что война больше не может возникнуть.

— М-да… — пробормотал Доктор. — Но скажите: почему вы живете так долго? Никто и не знает, сколько лет прошло с тех пор, как Луна оторвалась от Земли. И ваш возраст, если сравнить его со сроком жизни человека в нашем мире, просто ошеломляет.

— Да, верно, — отвечал лунный человек, — как раз то, каким образом я очутился здесь, я и сам никогда не мог себе до конца объяснить. Ну так что же? Я здесь, вот и все. Те времена я помню очень, очень смутно. Подождите-ка… когда я пришел в себя, то едва мог дышать. Это я помню. Воздух, да и остальное — все было совсем другим. Но я решил выжить. Это, наверное, меня и спасло. Я решил выжить во что бы то ни стало. Когда оторвавшийся осколок перестал вращаться, я огляделся: окрестности показались мне совершенно бесплодными. Но кое-где оставались деревья и растения, принесенные с Земли. Вначале я питался кореньями и чем-то в этом же роде. Часто я думал, что мне не спастись. Но этого не произошло: потому что я решил выжить во что бы то ни стало. И я выжил. Прошло какое-то время, и растения стали размножаться; начали развиваться насекомые, принесенные вместе с растениями. Выжили и птицы — видно, они были такими же упрямыми, как я. Возник новый мир. Спустя несколько лет мне стало ясно: судьбу этого мира должен вершить и определять именно я, поскольку я — по крайней мере, в то время — был разумнее остальных. Я понял, к чему может привести эта вечная борьба одних видов против других. И создал Совет. С тех пор — как же это было давно! — все виды растений и животных пришли к полному… Впрочем, вы видите сами… Вот и все. Это очень просто.

— Да-да, — торопливо сказал Доктор. — Я прекрасно понимаю все причины, которые заставили вас учредить такой Совет. И, на мой взгляд, это просто замечательная вещь. Мы еще поговорим о нем позже. А сейчас я хотел бы узнать, откуда вам стало известно обо мне, ведь между нашими мирами не существует сообщения. Ваш мотылек прилетел в Падлби и попросил меня отправиться сюда, на Луну, вместе с ним. Его послали вы, я не ошибаюсь?

— Да, его послали мы: я и Совет, — уточнил лунный человек. — А вот как до этих краев дошла молва о вас… Вы правы, связь между нашими мирами возникает крайне редко. Но иногда, раз в тысячи лет, это все же случается. На вашей планете происходят большие неурядицы, и ее частички взлетают очень высоко, покидая поле земного тяготения. Потом они попадают в поле тяготения нашей планеты и падают на ее поверхность. Помнится, много столетий назад у вас начался великий ураган или какой-то другой кавардак: кусты и камни были подброшены на такую высоту, что полностью вышли из влияния Земли и упали сюда. И доставили нам изрядное беспокойство. Новые кусты множились и распространялись с быстротой молнии, пока мы не сообразили, что произошло: нам пришлось пережить очень много неприятностей, прежде чем мы сумели их укротить.

— Это необыкновенно интересно, — заметил Доктор, переводя слова великана, и посмотрел в мою сторону, убеждаясь, что я записал сказанное в блокнот. — Но расскажите все же, как вы узнали обо мне и почему решили вызвать меня сюда.

— Все началось с того, — отвечал лунный человек, — что у вас случилось нечто из ряда вон выходящее: по-моему, это было извержение вулкана. С одной из ваших больших гор, которая многие годы вела себя мирно и спокойно, внезапно слетела верхушка. Это был огромный, невероятно мощный взрыв: в воздух были выброшены кучи земли, деревья, — чего там только не было… И все, что полетело в направлении Луны, рано или поздно попало в поле ее тяготения и было притянуто к нам. А вы, конечно, понимаете, что почти всегда, когда происходит выброс почвы или растений, на них уносятся и какие-то живые существа. В тот раз сюда попала птица. Это был зимородок: его принесло вместе с гнездом, которое он свил на берегу горного озера. На Луну тогда свалилось несколько осколков Земли. Некоторые из них врезались в поверхность с такой силой, что рассыпались в пыль, и все живое, что на них было, — в основном, естественно, насекомые, — тут же погибло. Зимородок спасся лишь потому, что осколок, на котором летел он, упал в одно из наших озер.

Сколь ни фантастическим казался этот рассказ, я верю, что он был чистой правдой. А как иначе молва о Джоне Дулитле достигла бы Луны? И уцелеть в такой ситуации могла только водяная птица: любое иное существо, погрузившись на глубину в пятьдесят футов, наверняка захлебнулось бы и утонуло; зимородок же мигом вынырнул на поверхность и полетел к берегу. То, что он остался жив, было настоящим чудом. У него ведь не было аппарата для искусственного дыхания, как у нас, — и, думаю, он избежал гибельного удушья лишь благодаря огромной скорости, с которой промчался через безвоздушное пространство.

Во время этой продолжительной беседы (она длилась более полутора суток) мы не раз имели случай вспомнить, что необычная компания, которая нас окружила, есть не что иное, как сам великий Совет. Из мглистого сумрака за спиной лунного человека градом сыпались вопросы; ежеминутно поворачивая голову, он выслушивал то новое сообщение, то просьбу о дополнительных разъяснениях, переданную из уст в уста, по цепочке. Иногда он не консультировался с Доктором и отвечал сразу же, прибегая к помощи причудливых звуков и жестов. Было понятно, что Совет не хочет и на мгновение упускать нить переговоров.

А Джон Дулитл (хотя и торопился вернуться на Землю) желал узнать так много, что, казалось, его расспросам вообще не будет конца, — это, впрочем, не так уж и удивляло, ведь это была первая встреча двух не знакомых ранее миров.

— Не можете ли вы припомнить, — спросил он великана, — как вам удалось приспособиться к новым условиям, когда Луна обрела устойчивое состояние? Нам после прибытия было поначалу очень тяжело. Другой воздух, другая сила тяготения, другая слышимость — все другое. А как справились с этим вы?

Лунный человек наморщил лоб, задумчиво потирая его гигантской пятерней.

— Право, не знаю… — пробормотал он, — это было так давно… Я уже говорил, что много раз был на грани гибели. Первые несколько месяцев я занимался только поисками пищи, чтобы не умереть голодной смертью. Потом, когда это перестало меня беспокоить, я начал наблюдать, что творится вокруг. И понял, что птицам и насекомым приходится так же не сладко, как и мне. Я обследовал всю Луну из конца в конец. Себе подобных я не встретил нигде; я был единственным человеком на планете. Но общество мне было просто необходимо. «Ладно, — сказал я себе, — буду изучать насекомых и птиц». Птицы освоились в новой обстановке намного быстрее, чем я. Вскоре я обнаружил, что мои пернатые товарищи по несчастью рады разделить со мной любую работу, которая может служить нашему общему благу. Нечего и говорить о том, что я никого не убивал. Во-первых, я этого вовсе не хотел, а во-вторых, понимал, что если начну плодить врагов на столь маленькой планете, мне долго не продержаться. С самого начала я делал все, чтобы жить самому и давать жить другим. Не могу и передать вам, какое ужасное, безнадежное одиночество я испытывал, не имея возможности поговорить с другим человеческим существом. И я решил: попробую-ка я изучить язык птиц. Не может быть, чтобы они не умели разговаривать. Это сразу понимаешь, стоит только прислушаться к их щебету. Я потратил на это годы, нередко отчаиваясь из-за того, как медленно подвигалось дело. Наконец — только не спрашивайте меня, когда, — я все-таки научился беседовать с ними о простых вещах, высвистывая короткие фразы. Потом настала очередь насекомых — тут мне уже помогали птицы. Потом я принялся за языки растений. На этот раз я получил первые сведения от пчел: они знали все эти языки и все наречия. А потом… что же потом…

— Продолжайте, — отозвался Доктор. Его голос звучал спокойно, но я видел, что он слушает лунного человека с глубоким, напряженным интересом.

— Ох, да поймите же, — не скрывая досады, вздохнул лунный человек, — прошло столько лет, что у меня в памяти почти все уже стерлось. Сейчас мне кажется, я всю свою жизнь только и делал, что разговаривал с цаплями и геранью. Но когда это началось — в какой именно момент я научился говорить с птицами, насекомыми и растениями совершенно свободно, мне ни за что не вспомнить. Знаю одно: чтобы добиться взаимопонимания с растениями, мне понадобилось больше, много больше времени, чем это было и с птицами, и с насекомыми. Боюсь, мы всегда относились к счету времени слишком небрежно — во всяком случае, на ранней стадии лунной истории. Но, как вы помните, в те времена нам приходилось решать множество куда более серьезных задач. С недавних же пор — последние тысячу лет или около того — мы старались вести историю нашей планеты и теперь можем показать вам превосходную запись, которая отражает большинство важнейших событий, случившихся за это время. К сожалению, почти все события, о которых хотите знать вы, произошли раньше.

— Ничего страшного, — сказал Доктор. — Мы прекрасно разберемся во всем этом при более удобном случае. Я очень хочу видеть запись, о которой вы говорите, и, если вы будете так любезны, попрошу вас показать мне ее чуть позже.

Затем, тщательно избегая упоминания дат, периодов и всего, что имело отношение ко времени, он подверг лунного человека длительному опросу, касавшемуся целого ряда тем. Большинство из них было связано с эволюцией насекомых и растений, и Доктор самым строгим образом следил за мной, удостоверяясь, что все вопросы и ответы неукоснительно конспектируются в блокноте. Боже всемогущий! Мой бедный мозг не мог справиться с потоком этих вопросов: казалось, им никогда не будет конца! Как лунный человек впервые догадался, что растения хотят с ним разговаривать и сотрудничать? По каким признакам он установил, что цветы понимают пчел, которые собирают на них пыльцу, и наоборот? Какие фрукты и овощи он счел годными для употребления в пищу и как он определял их питательные свойства, не рискуя отравиться? И так далее и тому подобное. Беседа продолжалась много часов. Я записал большую ее часть, и, полагаю, с весьма незначительным количеством ошибок. Но, помнится, последние часы я уже наполовину спал.

Единственное, что осложняло разговор, — все та же закавыка со временем, наводившая дикий страх на нашего собеседника. После многих веков, проведенных бедным великаном вне человеческого общества, его разум попросту перестал использовать понятие времени. Даже в той записи последнего тысячелетия, которая, по его гордым уверениям, была снабжена надлежащими датировками, отнюдь не считались ошибками (мы убедились в этом, когда он нам ее показал) отклонения в целый век, как в одну, так и в другую сторону!

Изложение лунной истории в картинках и значках было высечено на поверхности большого плоского камня. Мастерство доисторического художника Угу Бумса представало здесь в самом выгодном свете. Хотя эта резьба не могла идти ни в какое сравнение с его шедевром — изображением коленопреклоненной девушки, тем не менее при первом же взгляде трудно было не оценить редкой энергичности и изящества рисунка.

Несмотря на приблизительность дат, которой грешили и воспоминания великана, и высеченная им запись, мы все же составили неплохой конспект лунной истории — лучшего в тех условиях нельзя было и желать. Получился глубоко волнующий, захватывающий документ. Это был рассказ о рождении и развитии нового мира; о том, как человек, внезапно перенесенный в космическое пространство и располагавший лишь тем, что в момент катастрофы случайно оказалось в его руках, сделал себя добрым монархом, повелителем замечательного царства, — гораздо более чудесного, нежели воображали себе в самых смелых фантазиях смертные, оставшиеся на Земле. Ибо по существу этот человек, называвший себя всего лишь Председателем Совета, бесспорно, был царем. А какие невзгоды, какие мучительные трудности он пережил на этом пути, могли понять только мы — мы, прибывшие сюда со снаряжением и инструментами, о которых он и слыхом не слыхал.

Наконец долгий, бесконечно долгий разговор Доктора с лунным человеком на минуту прервался. И пока я, отойдя в сторону, разминал свою правую руку, сведенную судорогой от непрерывного писания, Полинезия дала выход скопившимся чувствам, которые, видимо, владели ею уже достаточно длительное время.

— Ну, — хмыкнула Полинезия, поднимая брови, — что я тебе говорила, Томми? Ревматизм! Вот из-за чего Доктору пришлось тащиться невесть куда — из-за ревматизма! Добро бы еще речь шла о самом лунном человеке, я понимаю. Все-таки ему уж точно стукнуло сто и даже больше… Но это кузнечики! Нет, вы подумайте! Увезти Джона Дулитла, профессора медицины, на миллиарды миль от дома (Полинезия имела довольно приблизительные представления о географии) только для того, чтобы он ухаживал за стаей кузнечиков! Да я… — Но продолжение этой гневной речи потонуло в излюбленных шведских ругательствах Полинезии, и я совершенно перестал ее понимать.

Перерывом, который возник в беседе Доктора и лунного человека, воспользовался Совет, тут же начавший оживленную дискуссию. Очевидно, каждый член этого влиятельного парламента непременно хотел знать, что именно было сказано и решено — л какие (если это вообще произойдет) будут приняты меры. Мы видели, что бедный Председатель с трудом отбивается от сыплющихся на него вопросов.

Некоторое время спустя Доктор вновь обратился к великану:

— Ну, когда вам и больным насекомым будет удобно начать осмотр? Я с великой радостью сделаю все, чтобы вам помочь, но поймите: мне хотелось бы при первой же возможности вернуться на Землю.

Прежде чем ответить, лунный человек какое-то время совещался со своим Советом. И насколько можно было судить по длительности этой беседы, все, что он предлагал, принималось не без серьезных возражений. Восстановив наконец спокойствие, он опять повернулся к Джону Дулитлу и сказал:

— Мы благодарим вас, Доктор. Если вы не возражаете, мы воспользуемся вашими услугами завтра. С вашей стороны очень любезно уже то, что вы сюда приехали. Надеюсь, наши размеры вас не пугают. Но раз вы одобрили здешние порядки и способ правления, вам, по крайней мере, будет приятно сознавать, что вы выручаете нас из большой беды.

— Да-да, безусловно, — тут же отозвался Доктор. — Мне это доставит только удовольствие.

— Мы придем к вам, как только встанет солнце, — сказал лунный человек. А пока желаем доброй ночи и приятных сновидений!

Даже разговорчивая Полинезия была настолько утомлена, что в тот вечер не вымолвила больше ни слова. Для нас это собрание затянулось свыше всякой меры, беседа с великаном отняла слишком много сил. Едва лунный человек и его Совет ушли, все мы, не переодеваясь и не ужиная, попадали на постели и сразу же уснули. Уверен, ничто на Земле — и на Луне! — не смогло бы потревожить наш сон.

Дневной свет только начинал брезжить, как нас разбудило чье-то присутствие. Не знаю точно, кто из нас проснулся первым (возможно, Джон Дулитл), но первым, кто поднялся на ноги, был я.

Какое странное зрелище! Из полумрака на нас глядели сотни, тысячи гигантских насекомых, и все без исключения — больные и увечные. Они окружили наш лагерь и не сводили глаз с крохотного человечка, который не поленился приехать в такую даль, чтобы исцелить их от болезней. Некоторые из этих созданий предстали нашим глазам впервые, мы даже не подозревали, что на Луне живут такие. Мы увидели длинных, как поезд, гусениц, обезображенных двенадцатифутовыми подагрическими вздутиями; огромных жуков, страдавших воспалением глаз; колоссальных, ростом с трехэтажный дом, кузнечиков с самодельными повязками на негнущихся сочленениях ног; больших птиц с неуклюже торчащими, болезненно вывернутыми крыльями… Жилище Доктора вновь, в который уже раз, превратилось в лечебницу, и все хромые и немощные, какие только были на Луне, собрались у его порога.

Когда я окончательно разбудил Джона Дулитла, великий человек мигом проглотил два или три кусочка дыни, запил их глотком воды, смешанной с медом, снял сюртук и принялся за работу.

Разумеется, скромный черный саквояжик, верой и правдой служивший Доктору в течение многих лет и во многих странах, никоим образом не мог удовлетворить столь большую нужду в медикаментах. Особенно быстро пришел к концу запас перевязочного материала. Чтобы его пополнить, Чи-Чи и я разорвали на полосы наши простыни и рубахи. Затем кончились примочки; следом за ними — йод и другие дезинфицирующие средства. Но к счастью, во время своих наблюдений над лунной флорой Доктор нашел и даже обследовал целый ряд деревьев и растений, которые могли быть полезными при лечении ревматизма и других заболеваний. И он без промедления отправил Чи-Чи и Полинезию на поиск нужных ему трав, корешков и листьев.

Долгие, долгие часы Джон Дулитл трудился не покладая рук. Казалось, очереди больных не будет конца. Но вот был перевязан и отпущен последний пациент… Только теперь Доктор сообразил, что лунный человек пропустил перед собой всех остальных. Начало смеркаться. Доктор обвел взглядом большую поляну, окружавшую наш лагерь. Она полностью опустела, и лишь на опушке леса виднелась одинокая, неподвижная фигура великана, молча сидевшего на земле.

— О Боже! — пробормотал Доктор. — Я совершенно о нем забыл. А он и слова не проронит! Да, этого человека не назовешь эгоистом. Видно, потому он и стал правителем Луны. Я должен немедленно им заняться.

Джон Дулитл быстро пересек поляну и окликнул великана. Тот вытянул вперед свою гигантскую левую ногу, чтобы ее было удобнее осматривать. Доктор, точно муха, принялся быстро лазить по больной ноге вверх и вниз, пощипывая, надавливая и ощупывая ее то в одном, то в другом месте.

— Подагра, как и у многих других, — решительно заключил он наконец. — И тоже запущена. Послушайте-ка, что я вам скажу, Угу Бумс.

И он прочитал своему рослому другу длинную лекцию. По-моему, речь шла главным образом о диете, но попутно Доктор изложил и массу сведений об анатомии, гимнастике, водянке и крахмалистых веществах.

Когда лекция подошла к концу, было видно, что услышанное произвело на лунного человека сильное впечатление: он явно настроился на веселый лад и держался куда более приподнято и бодро. Наконец, пространно поблагодарив Доктора, великан стал удаляться, и земля снова заходила ходуном под его неровными шагами.

Все мы опять чувствовали себя вконец измотанными и отчаянно хотели спать.

— Ну что ж, — сказал Доктор, расправляя на своем ложе последнюю оставшуюся у него простыню, — похоже, работы почти не осталось. Завтра — или, может быть, послезавтра, — если ничего не случится, мы отправимся обратно в Падлби.

— Тшш! — прошептала Полинезия. — Нас кто-то подслушивает. Точно говорю — во-он за теми деревьями.

— Вздор! — фыркнул Доктор. — На таком расстоянии ничего нельзя услышать.

— Не забывайте, как легко распространяется на Луне звук, — напомнила птица.

— Ах, Боже мой! — воскликнул Доктор. — Они же знают, что рано или поздно нам нужно уехать. Мы не можем остаться тут навсегда. Разве я не объяснил Председателю, что на Земле меня ждет уйма дел? Если бы я чувствовал, что здесь во мне большая нужда, то мог бы задержаться еще на какое-то время. Но не забывайте о Стаббинсе. Он улетел, даже не сказав родителям, куда отправляется и когда рассчитывает вернуться домой. Не знаю, что теперь думают Джекоб Стаббинс и его добрая жена. Должно быть, с ума сходят от беспокойства. Мне…

— Тшш! Тшш! Вы замолчите наконец? — опять зашептала Полинезия. — Или вы оглохли? Говорю вам: нас кто-то подслушивает — провалиться мне на этом месте! Полный отбой, заклинаю всем святым! Тут везде чужие уши. Сейчас же идемте спать!

Мы все — надо сказать, с огромной охотой — последовали совету старой птицы. И очень скоро послышался наш дружный храп.

На этот раз мы проснулись довольно поздно. У нас не было важных дел, и мы не упустили возможности выспаться всласть.

Время уже шло к полудню, когда мы начали шевелиться. Нужно было принести воды для завтрака. Обычно за водой ходила Чи-Чи; однако в это утро Доктор попросил ее заняться поисками лекарственных растений, необходимых ему для операций и перевязок. Поэтому роль водоноса вызвался исполнить я.

Раньше мне уже приходилось выполнять обязанности запасного водоноса. И я хорошо знал, какой дорогой идти от опушки джунглей к месту, где мы обычно брали воду.

Я не успел уйти далеко, как меня настигла Полинезия.

— Будь осторожен, Томми! — прошептала попугаиха таинственным голосом, садясь на мое плечо.

— Почему? — спросил я. — Что-нибудь случилось?

— Не могу сказать точно, — ответила Полинезия. — Но у меня отчего-то тяжело на душе, и я решила тебя предостеречь. Послушай-ка: ты помнишь, какая толпа приходила лечиться вчера? Ни один из них больше не появился. Как это понимать?

Мы помолчали.

— Ну, знаешь ли, — сказал наконец я, — не вижу, с какой стати они должны возвращаться. Они вылечились, почувствовали себя лучше. Зачем им докучать Джону Дулитлу? По-моему, вовсе даже не плохо, когда пациенты, получив помощь, оставляют Доктора в покое, разве нет?

— Верно, верно, — ответила Полинезия. — И все-таки мне не нравится, что они так дружно исчезли уже на следующий день. Помощь получили не все. Что-то тут не то, я нутром чую. И кроме того, я не могу найти самого лунного человека. Хотя всюду искала. Он тоже прячется, как и вначале, когда мы только сюда прилетели… Смотри же, не оплошай! Все, мне пора возвращаться. Держи ухо востро, Томми. Счастливо!

Я мало что понял во всех этих предостережениях и, ощущая полную растерянность, побрел дальше по направлению к пруду, где собирался набрать воды в мои посудины.

Там-то я и натолкнулся на лунного человека. Это была странная и неожиданная встреча. Я не догадывался о его присутствии, пока не зашел в воду и не начал наполнять тыквы. И тут он выдал себя неосторожным движением ноги: я поднял голову и увидел громадную фигуру, присевшую на корточки в укрытии густой листвы. Понимая, что я его обнаружил, он сейчас же поднялся на ноги.

Он смотрел на меня вовсе не враждебно — со своей обычной доброй, тихой полуулыбкой. Но я сразу почувствовал беспокойство и легкий страх. При всей своей хромоте он был так огромен и передвигался с такой скоростью, что любая попытка спастись бегством была лишена смысла. Он не понимал моего, я — его языка. Мы находились далеко в лесу, в совершенно глухом месте. Не было и тени надежды, что крики о помощи достигнут ушей Доктора.

Мне не пришлось слишком долго гадать, каковы его намерения. Протянув вперед свою громадную правую ручищу, великан легко вытащил меня из воды, — как если бы я был цветком, который он хотел присоединить к своему гербарию. Затем, размашисто шагая, он понес меня через лес. Каждым своим шагом лунный человек покрывал расстояние, которое я мог бы осилить самое меньшее за полчаса. И при этом он еще старался ставить ноги на землю как можно мягче: по всей вероятности, для того, чтобы никто не услышал — или не почувствовал! — его громоподобной поступи.

Но вот великан остановился. Он стоял посреди широкой поляны. На ней уже ждал Джамаро Жужжарли, тот самый мотылек, который привез нас с Земли. Лунный человек посадил меня на спину гигантского насекомого. Я услышал низкие, рокочущие звуки его голоса: он давал мотыльку какие-то последние указания. Меня похитили.

Никогда в жизни я не ощущал столь полной беспомощности. Разговаривая с мотыльком, великан не отпускал меня, прижимая тяжелой ладонью к его спине. Попробую все же крикнуть, подумал я, может быть, еще не поздно. Я открыл рот и завопил что было сил. В то же мгновение лунный человек вновь согнул большой палец и закрыл им мое лицо.

Вскоре по вздрагиванию ног мотылька я понял, что тот готовится взлететь. Теперь Доктор не поспел бы вовремя, даже если бы услышал мой крик. Великан отвел руку, давая мне свободу, и мотылек тут же начал разбег. По обе стороны от меня, упруго прядая в воздухе, расправились огромные, широчайшие крылья. Последним отчаянным усилием я в несколько скачков пересек левое крыло и, оттолкнувшись, спрыгнул с него вниз. Я упал прямо на великана (где-то возле его пояса) и, цепляясь за что попало, громкими воплями продолжал звать Доктора. Лунный человек схватил меня и снова усадил на мотылька. Но вместе со мною он оторвал от своего пояса и какой-то предмет, оставшийся у меня в руке. Это был его шедевр, резное изображение Пиппитипы. Торопясь вновь посадить меня на Джамаро, развившего к этому моменту огромную скорость, он даже не заметил, что я уношу его сокровище с собой.

По правде говоря, мне в ту минуту это было безразлично. В моем сознании была лишь одна мысль: меня увозят от Доктора! По-видимому, они решили отправить на Землю меня одного. Мотылек помчался еще быстрее, и тут я услышал над правым ухом стрекотание чьих-то крыльев. Я повернул голову. Благодарение небу! Это была Полинезия, стремительно, как ласточка, летевшая за нами! Попугаиха выпалила свое сообщение единым духом — впервые в жизни она слишком торопилась, чтобы тратить время на ругань.

— Томми! Они поняли, что Доктор тревожится из-за твоей разлуки с родителями. Я же говорила ему вчера вечером: будьте осторожны! Они все услышали. И испугались, что если ты будешь здесь, Доктор тоже захочет уехать, чтобы поскорее доставить тебя обратно. И поэтому…

Ноги мотылька оторвались от грунта, и его нос задрался вверх, уклоняясь от верхушек деревьев, окаймлявших поляну. Я уже чувствовал мощный напор ветра, знакомый мне по первому полету, — с каждым мгновением этот напор становился сильнее. Изо всех сил молотя воздух крыльями, Полинезия включила самую большую свою скорость, и это позволило ей еще несколько секунд держаться наравне с уносившим меня гигантским воздушным кораблем.

— Не беспокойся, Томми, — прохрипела птица. — Хоть я утром и не нашла лунного человека, но догадалась, что у него на уме. И предупредила Доктора. Он велел, если тебя и вправду увезут, напоследок передать тебе вот что. Позаботься о старой хромой лошади, которая стоит в конюшне. Присматривай за фруктовыми деревьями. И ни о чем не беспокойся! Мы обязательно найдем способ вернуться. Жди нового дымового сигнала. (Голос Полинезии был почти не слышен, она безнадежно отстала…) До свиданья, удачи тебе!

Я пытался крикнуть что-то в ответ; но от резкого напора воздуха у меня перехватило дыхание, я почувствовал острое удушье. «До свиданья, удачи тебе!» — это было последнее, что донеслось до меня с Луны. Я прильнул к спине мотылька и зарылся в его глубокую шерсть, чтобы укрыться от дикого, сокрушительного ветра. Неожиданно мои шарящие руки нащупали несколько странных предметов. Это были лунные колокольчики. Отправляя меня на Землю, великан позаботился о моей безопасности. Я схватил цветок побольше и держал его наготове, чтобы при необходимости сразу же погрузить в него лицо. Я знал, что худшее начнется в то мгновение, когда мы войдем в безвоздушное пространство. Это было все, что я мог тогда предпринять. Я решил спокойно лежать и ни о чем не думать, пока вновь не окажусь в Падлби, в маленьком домике посреди большого сада.

Мое обратное путешествие мало чем отличалось от нашего первого полета. Если я и чувствовал себя более одиноко в отсутствии Доктора, это все-таки искупалось одним важным обстоятельством: теперь я уже знал по опыту, что человек может совершить такое путешествие без опасности для жизни.

Но, Боже мой, как грустно было у меня на душе! Я испытывал не только одиночество, но и ужасное чувство вины. Я оставил на Луне Доктора! Доктора, который в жизни не бросил бы друга, попавшего в беду. Правда, здесь не было моей вины, успокаивал я себя снова и снова. И тем не менее я не мог отделаться от мысли, что всего этого могло и не случиться, будь я чуть-чуть понаходчивее и осмотрительнее. И как, как явиться к Джипу, Даб-Даб и веем-веем остальным с известием, что Джон Дулитл остался на Луне?

Перелет показался мне бесконечно долгим. Как обнаружилось, лунный человек припас для меня и некоторое количество фруктов; но когда мы приблизились к безвоздушному пространству, меня так укачало, что я не мог даже думать о еде; так я и не притронулся к этим фруктам до самого конца путешествия.

Наконец скорость нашего движения уменьшилась до, такой степени, что я смог сесть и осмотреться. Мы приближались к Земле. Я видел, как она весело сверкает под лучами солнца, и от этого зрелища у меня стало тепло на душе. Только теперь я понял, как сильно истосковался по дому за минувшие недели.

Мотылек высадил меня на Салисберийской равнине. Края эти были мне незнакомы, но я знал шпиль Салисберийского собора по картинкам. И его игла, торчавшая над этой характерной плоской местностью, сразу сказала мне, где я нахожусь. Время, по-видимому, было очень раннее, хотя точного часа я не знал.

После тех условий, к которым я привык на Луне, приспособиться к плотному воздуху и большой силе тяготения Земли было очень тяжело. С великим трудом, как будто на мне висело несколько пудовых гирь, я сполз со спины мотылька и осмотрелся вокруг.

Весь этот равнинный уголок моей родной планеты был окутан редеющим утренним туманом. С высоты Земля выглядела такой солнечной, приветливой, дружелюбной… Теперь, при непосредственной встрече, она показалась мне угрюмой и вовсе не привлекательной.

Но вот туман разорвался, и я увидел невдалеке дорогу. По ней шагал человек. Вероятно, это был батрак, шедший на работу. До чего же он был маленьким! Наверное, подумал я, это какой-то карлик. Внезапно ощутив острую потребность в человеческом обществе, я решил с ним поговорить. Я тяжело двинулся вперед (обессилев после утомительного путешествия и едва сохраняя равновесие в непривычных условиях земной гравитации, я шатался, как пьяный) и, когда нас разделяло не более двадцати шагов, окликнул его. Результат был, мягко выражаясь, неожиданным. Как только крестьянин оглянулся на звук моего голоса, его лицо стало белее простыни. В тот же миг он пустился наутек, словно кролик, и пропал в тумане.

Я остановился на дороге, с которой он убежал. И тут до меня дошло, что я теперь собой представляю и как выгляжу в глазах окружающих. Рост мой равнялся девяти футам девяти дюймам, а талия — пятидесяти одному дюйму с половиной (в последние дни пребывания на Луне я себя не измерял, но позже, на Земле, сделал это). На мне была самодельная одежда из коры и листьев. Мои башмаки и гетры были сплетены из древесного волокна, а волосы отросли так, что падали на плечи.

Стоило ли удивляться, что бедный батрак, увидев этот жуткий призрак посреди пустынной Салисберийской равнины, тут же дал деру! Внезапно я вспомнил о Джамаро Жужжарли. Надо бы передать через него весточку для Доктора. Если мотылек не поймет моих слов, пошлю с ним записку. Я принялся искать его, но нигде не мог найти. Я ли заплутался в тумане, он ли уже отправился в обратный путь на Луну — этого мне так и не удалось выяснить.

Итак, я стоял на дороге… страшный великанище, наряженный как огородное пугало, без гроша в кармане — и вообще без единой полезной вещи, если не считать кусочка оленьего рога, украшенного доисторической резьбой. Было ясно: куда бы я теперь ни пошел, всюду меня встретят точно так же, как этот батрак. А от Салисбери до Падлби путь дальний, это я знал. Нужно платить за проезд, нужен и хлеб насущный.

Погруженный в эти мысли, я сам не заметил, как протопал по дороге какое-то расстояние. Впереди показалась ферма. Мои ноздри уловили соблазнительный аромат жарящейся грудинки. Есть хотелось смертельно. Будь что будет: попытаю удачи здесь. Я подошел к двери и тихонько постучал. Мне открыла женщина. Увидев меня, она истошно завизжала и захлопнула дверь перед моим носом. Мгновением позже распахнулось окно, и в нем появился мужчина, наставивший на меня дробовик.

— Убирайся, — рявкнул он, — да поживее! А не то вдребезги разнесу твою мерзкую башку.

Чувствуя себя еще более несчастным, я поплелся дальше по дороге. Во что же я превратился? Нет, нигде мне не найти человека, которому я мог бы рассказать правду. Кто поверит моим словам? Но мой долг — добраться до Падлби. Честно говоря, не слишком мне этого и хочется — предстать перед домочадцами Дулитла с такими новостями. И все-таки долг есть долг. Не говоря уже о последних поручениях Доктора (насчет старой лошади, фруктовых деревьев и прочего), я обязан сделать все возможное, чтобы заменить его на время отсутствия. И, кроме того, мои родители, — ох, несчастные! Кажется, я совсем забыл о них, поглощенный собственными невзгодами. А что, если даже они не узнают меня в этом обличье?

Спустя какое-то время я неожиданно набрел на табор цыган. Они расположились лагерем в придорожных зарослях можжевельника, и я не видел их, пока не подошел совсем близко.

Они тоже готовили завтрак, и мой пустой желудок сейчас же стали терзать вкуснейшие запахи пищи. Как ни странно, цыгане оказались единственными людьми, которых не испугал мой вид. Они высыпали из повозок и обступили меня кругом, глазея во все глаза; но я вызывал у них любопытство, а не страх. Вскоре они пригласили меня сесть и присоединиться к их завтраку. Старик, возглавлявший табор, сказал мне, что они направляются на окружную ярмарку и будут рады взять меня с собой.

Я принял его предложение с благодарностью. Надо было обеими руками хвататься за любую возможность, которая могла изменить мое положение отверженного. Как выяснилось по прибытии на ярмарку, старый цыган решил отдать меня в цирк, чтобы я выступал там в качестве великана (сам он рассчитывал получить комиссионные).

Не стану скрывать, что и этот жребий я принял с радостью. Я нуждался в заработке. Нельзя было являться в Падлби таким страшилищем. Мне нужна была одежда, пища, деньги на дорогу.

Владелец цирка, которому я был представлен моим другом цыганом, оказался вполне добропорядочным человеком. Он предложил мне подписать контракт на год. Я, естественно, отказался. Он предложил полгода. Я так же отрицательно мотнул головой. Сам я хотел наняться на предельно короткое время — только чтобы заработать на приличную одежду, в которой не стыдно будет вернуться в Падлби. Воодушевление, владевшее моим собеседником, показывало, что он хочет заманить меня в свою труппу любой ценой и практически на любой срок. После долгих споров мы столковались на месяце.

Потом мы перешли к обсуждению моего костюма. Сначала хозяин пожелал, чтобы я сохранил длинные волосы и носил нечто вроде набедренной повязки. Мой номер должен был называться «Посланец с Марса» или как-то в этом духе. Ни на что подобное я не мог согласиться (хотя замысел циркача был гораздо ближе к истине, чем он думал). Тогда он предложил мне изображать «Гигантского ковбоя из пампасов». В этом случае мой наряд должен был состоять из широченной шляпы, домотканых штанов, кучи пистолетов и пары шпор величиною с чайное блюдце. Но и это, по моему мнению, было не лучшим парадным платьем для появления в Падлби.

Наконец, в полной мере сознавая, насколько жаждет заполучить меня владелец цирка, я решил, что могу продиктовать условия сам.

— Видите ли, сударь, — сказал я, — у меня вовсе нет желания выдавать себя за кого-то другого. Я ученый, путешественник, возвратившийся из дальних краев. Мой большой рост — следствие тамошних природных условий и пищи, которой я был вынужден питаться. Я не хочу дурачить публику, нарядившись непонятным посланцем или ковбоем с Дикого Запада. Дайте мне хороший черный костюм, какой подобает носить человеку науки. И я обязуюсь рассказывать зрителям о моем путешествии, да притом чистую правду, — но такую, что им и во сне не приснится. А контракт я подпишу только на месяц, не больше. Ну как, идет?

Идет, сказал владелец. Он принял все мои условия. Мое жалованье составило три шиллинга в день. По окончании ангажемента я получал в собственность мой костюм. Мне предоставлялась отдельная повозка и постель. Часы выступлений были строго оговорены, и все остальное время было в моем полном распоряжении. Это была не слишком трудная работа. Я выступал в цирке утром — с десяти до двенадцати, днем — с трех до пяти, и вечером — с восьми до десяти. Был приглашен портной, облекший мое громадное тело в пристойный костюм. Явился и парикмахер, который привел в порядок мои волосы. Во время представлений я раздавал автографы, расписываясь на открытках с моим изображением, которые в великом множестве напечатал владелец цирка. Они продавались по три пенса за штуку. Трижды в день я рассказывал разинувшей рты ярмарочной толпе историю моих странствий. Но я никогда не упоминал Луну. Я называл ее просто «чужеземной страной» — что, в сущности, было не так далеко от истины.

Через месяц настал день моего освобождения. Срок контракта истек, и, с тремя фунтами и пятнадцатью шиллингами в кармане, одетый в хороший костюм, я был волен идти куда пожелаю. Я сел на ближайший дилижанс, ехавший в сторону Падлби. Само собой, мне пришлось сделать не одну пересадку, и я был вынужден заночевать на одной из станций, откуда отправился в родной город уже прямиком.

Все, кого я встречал в дороге, по-прежнему пялились на меня во все глаза из-за моего огромного роста. Но теперь это не слишком меня смущало. По крайней мере, я не пугал людей своим внешним видом.

Прибыв в Падлби, я решил первым делом заглянуть к родителям и только потом идти к Доктору. Не исключаю, что мне попросту хотелось отсрочить тяжелую минуту. Но у меня было серьезное оправдание: я не мог и дальше держать в тревоге моих стариков.

Я нашел их точно такими же, какими оставил. Они были очень рады моему возвращению, жаждали узнать, куда я ездил и чем занимался. Признаюсь честно, меня удивило спокойствие, с которым родители отнеслись к моему тайному отъезду, — вернее сказать, удивляло, пока я не узнал, что их опасения улеглись после известия о загадочном исчезновении Доктора. Как и все остальные, они безгранично доверяли этому великому человеку. Если меня взял в поездку он, рассудили родители, ничего плохого просто не может случиться.

Я тоже был рад: ведь они сразу узнали меня, несмотря на мой неестественный рост. Кажется, они даже несколько гордились тем, что я, подобно Цезарю, «вознесся так высоко». Мы уселись перед огнем, и я подробно, насколько позволяла мне память, рассказал обо всех наших приключениях.

Как ни странно, мои не слишком ученые родители, слушая эту фантастическую повесть о путешествии на Луну, ни разу не выказали сомнений или недоверия. Я опасался, что ни один человек в мире — за исключением Мэтью Магга — не воспримет мои рассказы всерьез. Родители поинтересовались, когда я ожидаю возвращения Доктора. Я сказал им, что, судя по последним словам Полинезии, Джон Дулитл должен сообщить о своем отлете с Луны при помощи нового дымового сигнала. Но, признался я, едва ли ему удастся бежать с планеты, где так остро нуждаются в его услугах. Тут я разрыдался, обвиняя себя в том, что покинул Доктора, а родители дружно принялись меня утешать, твердя, что сделать большего я просто не мог.

Матушка настояла, чтобы я переночевал у них и до утра не пытался известить домочадцев Дулитла о происшедшем. Я выгляжу переутомленным и еле живым, сказала она. Покоряясь все тому же желанию оттянуть тяжелую минуту, я внушил себе, что взаправду изнемогаю, и лег спать.

Наутро я отправился к Мэтью Маггу, Продавцу Кошачьей Еды. Я хотел, чтобы он был рядом со мной, когда я появлюсь в «маленьком домике посреди большого сада». Но прошло целых два часа, прежде чем я ответил на все вопросы о Луне и о нашем путешествии, которыми забросал меня Мэтью.

Наконец я все-таки добрался до жилища Доктора. Едва моя рука прикоснулась к калиточному засову, как я был окружен всеми старыми друзьями. Бдительный страж Гу-Гу, по-видимому, не покидал своего поста с тех пор, как мы улетели, и одного его крика было достаточно, чтобы все «семейство», точно по пожарной тревоге, высыпало в садик перед домом. Воздух огласился множеством шумных восклицаний, все наперебой обсуждали мой увеличившийся рост и изменившуюся внешность. Но никто и на миг не усомнился, что это именно я.

И вдруг все разом странно замолчали: они заметили, что я вернулся один. По-прежнему окруженный со всех сторон, я проследовал в дом и вошел в кухню. И здесь, у камелька, где сам великий человек столько раз забавлял нас интересными рассказами, я поведал от начала до конца историю нашего путешествия на Луну.

Когда я кончил, почти у всех в глазах стояли слезы, а Габ-Габ громко завыл.

— Мы никогда его больше не увидим! — причитал поросенок, — они его ни за что не отпустят? Ах, Томми, и как ты только мог его покинуть!

— Уймись! — буркнул Джип. — Томми тут ни при чем, его похитили. Разве он не ясно рассказал? Не вижу причин для беспокойства. Будем ждать дымового сигнала. Джон Дулитл обязательно вернется к нам. Не забывайте: с ним Полинезия.

— Да-да! — запищала белая мышка. — Полинезия что-нибудь придумает.

— Лично я и не беспокоюсь, — фыркнула Даб-Даб, смахнув слезы одним крылом и прихлопнув другим нескольких мух на хлебной доске. — Только без Доктора здесь как-то одиноко.

— Ну вас всех! — проворчал Гу-Гу. — Он непременно вернется!

В окно постучали.

— Это Чипсайд, — сказала Даб-Даб. — Впусти его, Томми.

Я поднял фрамугу, и в комнату впорхнул знакомый воробышек; он тут же расположился на кухонном столе и принялся склевывать хлебные крошки, оставшиеся после «тщательной уборки», которую произвела экономка. Гу-Гу двумя фразами объяснил ему ситуацию.

— Ну и что, Боже ты мой! — воскликнул воробей. — К чему все эти кислые физиономии? Джон Дулитл остался на Луне! Чистейшая чепуха! Чистейшая, говорю я вам. Никто не заставит этого человека остаться где бы то ни было против воли. Можешь мне поверить, Даб-Даб! Вы всегда, когда делаете уборку, боитесь упустить даже крошку хлебца, а? Наверное, заботитесь, чтобы ваши мыши не испортили фигуру!

Что ж, самое трудное было позади. И я чувствовал радость, вновь оказавшись в старом домике Доктора. Я знал, нормальное питание рано или поздно вернет мне обычный рост. А до тех пор я был избавлен от любопытных взоров.

Итак, я стал жить среди друзей, подрезая фруктовые деревья, ухаживая за старой лошадью, стоявшей в конюшне, и вообще стараясь как можно лучше заменять Доктора. И каждую ночь в течение целого года Джип, Гу-Гу и я — в часы, когда Луна была видна, — выходили по двое на дежурство и ждали дымового сигнала. Часто, когда мы возвращались на рассвете домой, разочарованные и грустные, Джип терся головой о мою ногу и говорил:

— Не беспокойся, Томми. Он вернется. С ним Полинезия. Вдвоем они что-нибудь придумают.

КОНЕЦ