Голубым Дунай не бывает никогда. А вот сине-серым, грязно-коричневым, бурым, ржавым, цвета хаки с потными разводами и других бесчисленных промежуточных оттенков он быть может; из-за чего мгновенно отрезвляет любого стоящего на берегу мечтательного романтика. Иногда он маслянисто поблескивает под лучами солнца там, где собираются суда, покрывающие его поверхность нефтяной пленкой, и в это время на память приходят переливчатые шейки голубей. Зато темной беззвездной ночью он черен, как сам Стикс. Правда, в Центральной Европе перед началом нового тысячелетия одним пенни не отделаешься, если хочешь, чтобы перевозчик доставил тебя на другой берег.

И с берега, и с воды то, что открывалось взгляду, было похоже на заброшенную портовую мастерскую. В щели между досками высоких ворот если что и можно было рассмотреть, так лишь гниющие останки барж да проржавевшие механизмы, прошлое назначение которых оставалось тайной. Если кто-нибудь особенно любопытный тормозил на пустынной дороге и заглядывал во двор, то и ему приходилось констатировать, что он видит еще одно промышленное кладбище коммунистической эпохи.

Однако никому в голову не приходило особенно любопытствовать. Разве что кто-то, возможно, задавался вопросом: зачем даже в самые алогичные тоталитарные времена открывать на этом месте предприятие? Какую сторону ни возьми, до ближайшего, относительно значительного человеческого жилья не меньше двенадцати миль. На немногих здешних фермах, чтобы сделать их рентабельными, надо вкалывать и вкалывать, так что свободных рук нет и в помине. Когда открыли мастерскую, рабочих возили на автобусах за пятнадцать миль. Единственным ее преимуществом было такое расположение, что с реки, как ни смотри, ничего не увидишь за длинной песчаной косой, колючим кустарником и немногими деревьями, клонившимися по воле ветра.

Правда, это как раз и было определяющим преимуществом для тех, кто со старых нелучших времен тайно пользовался разрушающимся объектом промышленной архитектуры. На самом деле тут все было не таким, каким казалось. Ни о какой разрухе даже речи не шло, так как здесь располагался действующий промежуточный пункт для путешественников определенного свойства. Стоило присмотреться повнимательнее, и в глаза бросались некоторые несоответствия. Например, ограда по периметру состояла из готовых цементных блоков повышенной прочности. И она была на удивление в хорошем состоянии.

Укрепленная наверху, свернутая кольцами проволока обновилась намного позже падения коммунистической системы. Это немного, но в общем-то достаточно для тех, кто близко знаком с языком тайн и уверток.

Если бы кто-то из любопытствующих оказался на пустынном дворе в ту ночь, его интерес был бы удовлетворен. Однако, когда элегантный черный «мерседес» с тихим урчанием проехал по дороге, он не приковал к себе ничьего внимания. Автомобиль остановился рядом с воротами, и из него вышел водитель, которого на сыром прохладном воздухе тотчас пронизала дрожь после салона с кондиционером. Пошарив в кармане кожаной куртки, водитель достал связку ключей. Ему потребовалась всего пара минут, чтобы открыть четыре незнакомых замка, после чего ворота без лишнего шума подались под его рукой. Распахнув их настежь, он торопливо вернулся к «мерседесу» и въехал на нем внутрь двора.

Когда он закрыл ворота, из автомобиля показались двое мужчин. Тадеуш Радецкий покачался на длинных ногах, поправил костюм от Армани и вновь полез в салон за длиннополой собольей шубой. В последнее время он остро реагировал на холод, а эта ночь была на редкость морозной, так что при выдохе из ноздрей появлялись белые облачка. Потуже запахнув шубу, он огляделся. За несколько месяцев Тадеуш Радецкий ощутимо потерял в весе, отчего в призрачном свете фар его костлявое лицо казалось черепом без кожи, и лишь быстрые карие глаза излучали жизнь.

Дарко Кразич обошел кругом автомобиль и встал рядом с Тадеушем Радецким, после чего поднял руку и посмотрел на массивные золотые часы:

— Половина двенадцатого. Груз будет тут с минуты на минуту.

Тадеуш едва заметно наклонил голову:

— Пожалуй, мы сами примем его.

Кразич нахмурился:

— Идея не очень удачная. Процесс отлажен, и тебе незачем светиться.

— Ты так думаешь? — переспросил Тадеуш обманчиво небрежным тоном, и Кразич почел за благо не спорить. В последнее время с боссом было трудно ладить, и даже ближайшие помощники не рисковали навлекать на себя его гнев, переча ему.

Кразич примиряюще вскинул руки:

— Как скажешь.

Тадеуш отошел от автомобиля и принялся, привыкая к темноте, шагать по двору. В одном Кразич был прав. Не стоило прямо показывать свое участие в бизнесе. Однако именно теперь нельзя было ничего принимать на веру. Большую роль в становлении характера Тадеуша сыграла его бабушка, которая, хотя и настаивала на том, что в ее жилах течет голубая кровь, в суеверии не уступала презираемым ею крестьянам. Правда, свои противоречащие здравому смыслу взгляды она прикрывала прихотливыми одеждами литературных аллюзий. Например, желая научить мальчика, что если уж случилось несчастье, то жди второго и третьего, она привлекала на помощь Шекспира, утверждавшего: «…беды, когда идут, идут не в одиночку, а толпами…».^[1]

Казалось бы, смерти Катерины было вполне достаточно. Прежде Тадеуш гордился тем, что по его лицу ни деловые партнеры, ни близкие люди никогда и ничего не могли прочитать. Однако от этого известия его лицо перекосилось, из глаз брызнули слезы, грудь разорвал беззвучный вой. Он всегда знал, что любит ее, но не предполагал, что так сильно.

Да и случилось все до ужаса нелепо. Только Катерина так могла. Она любила гонять на своем «мерседесе» с открытым верхом. Когда откуда-то сбоку вылетел мотоциклист, она только что свернула с берлинской кольцевой дороги, так что, наверное, скорость у нее была приличная. Желая избежать столкновения, она вильнула в сторону, не справилась с управлением и врезалась в газетный киоск. Умерла она на руках врача «скорой помощи» от несовместимой с жизнью травмы головы.

Мотоциклист исчез с места происшествия, видимо даже не зная, что натворил. Потом экспертиза обнаружила неисправность в тормозной системе «мерседеса», во всяком случае, такова была официальная версия.

Когда Тадеуш немного пришел в себя и вновь обрел способность думать, он стал задавать вопросы, и Кразич, давний и преданный помощник, сообщил, что в отсутствие Тадеуша случилось несколько ловких попыток «наехать» на его бизнес. Но, стоически сохраняя верность отсутствующему боссу, он жестко отвечал на угрозы, и едва Тадеуш вновь обнаружил признаки жизни, изложил ему всю историю в деталях.

Теперь Тадеуш жаждал заполучить мотоциклиста. От полицейских он почти ничего не узнал, от свидетелей тоже никакой информации не добился. Все произошло слишком быстро. К тому же начался дождь и прохожие шли мимо, низко наклоняя головы. Ни одной камеры слежения на перекрестке не оказалось.

Чуть большего добился частный сыщик, которого Тадеуш Радецкий нанял, чтобы тот опросил свидетелей. Некий подросток, тоже любитель покататься, обратил внимание на марку мотоцикла — «БМВ». С тех пор Тадеуш нетерпеливо поджидал, когда полицейские предоставят ему список возможных виновников происшествия. Как бы там ни было, Тадеуш был намерен разобраться, случилось непредвиденное ДТП или заведомо продуманное преступление, и наказать убийцу.

В ожидании ему надо было чем-то занять себя. Обычно он предоставлял действовать Кразичу и другим помощникам, которых они с доверенным сербом подбирали много лет. Тадеуш вырабатывал общую стратегию и не вникал в детали. Но сейчас было другое дело. Он кожей чувствовал угрозу и должен был удостовериться, что все звенья в цепочке целы, как тогда, когда все начиналось.

Да и что худого в том, чтобы напомнить всем остальным, кто есть кто?

Он подошел к реке и стал смотреть на приближавшиеся огни большого сухогруза, с рокотом подваливавшего к берегу. Еще немного, и сухогруз вошел в узкий глубокий канал судоремонтной мастерской. За спиной у Тадеуша вновь открылись ворота.

Тадеуш оглянулся и увидел побитый пикап, тормозящий рядом с «мерседесом». Несколько секунд спустя во двор стала заезжать задом большая фура. Из пикапа выпрыгнули трое мужчин. Двое направились к причалу, а третий, в форме румынского таможенника, — к фуре, где его уже поджидал водитель. Они сняли таможенные пломбы, отперли замки и распахнули двери.

Внутри стояли ящики с банками консервированных вишен. Тадеуш поморщился. Какому здравомыслящему человеку придет в голову есть консервированную румынскую вишню, тем более ввозить ее в фурах? Тем временем таможенник с водителем принялись вынимать ящики. А за спиной Тадеуша пришвартовался сухогруз.

Вскоре между оставшимися в фуре ящиками освободился узкий проход. После минутной паузы из темноты начали появляться человеческие фигуры и спрыгивать на землю. Ошарашенные потные лица китайцев блестели в сумеречном свете огней. Сначала поток людей замедлился, потом иссяк. Сорок китайцев сбились в кучу, крепко прижимая к себе узлы и рюкзаки и в ужасе поводя глазами, словно почуявшие кровь лошади. Они дрожали от холода, так как тонкая одежда не защищала их от речной промозглой сырости.

Порыв ветра донес до Тадеуша затхлый запах из недр фуры. Он раздраженно поморщился, учуяв жуткую смесь пота, мочи, кала, сдобренную какой-то химией. Надо дойти до ручки, чтобы таким образом перемещаться по свету. Львиную долю своего богатства он сколотил на отчаянии других людей и привык в некотором смысле уважать тех, кому хватило смелости выбрать путь к свободе, который он им предлагал.

Водитель фуры, люди из пикапа и команда сухогруза мигом организовали прибывший «товар». Несколько китайцев достаточно понимали по-немецки, чтобы стать переводчиками, и нелегалы с готовностью принялись помогать. Сначала они освободили фуру от вишни и биотуалетов, вымыли ее изнутри из шланга. Потом, образовав живую цепочку, переместили ящики с консервированными фруктами с сухогруза в уже чистую фуру. И наконец безропотно спустились в освободившийся трюм. Команда Тадеуша загородила нелегалов одним рядом ящиков, после чего таможенник точно так же все опломбировал.

Все шло как по маслу, с гордостью отметил Тадеуш. Китайцы прибыли в Будапешт по туристическим визам. Их встретил один из людей Кразича и доставил на склад, где они спрятались в фуру. За пару дней до этого сухогруз недалеко от Бухареста вполне легально загрузили под бдительным присмотром таможенников. И вот на полпути они встретились и совершили обмен. Теперь сухогрузу предстоит долгий путь до Роттердама. Даже если его будут осматривать, то все документы и пломбы в порядке. Любой любопытный таможенник, даже имея серьезные подозрения, обратится к местным коллегам, проверявшим груз. А если остановят фуру, то в ней будут настоящие фрукты. Даже если какой-нибудь служитель заметил что-то в аэропорту или на складе и сообщил властям, никто ничего не найдет, кроме консервированных вишен. Предположим, власти даже обнаружат поврежденные венгерские пломбы, водитель сошлется на вандализм или попытку ограбления.

Когда таможенник направился к фуре, Тадеуш остановил его:

— Одну минуту, пожалуйста. А где посылка для Берлина?

Кразич нахмурился. Он уже почти решил, что боссу хватило здравого смысла закрыть глаза на китайский героин, которым нелегалы частично оплатили переезд. Не стоило Тадеушу менять систему, детально разработанную Кразичем. У него была лишь одна причина — дурацкое суеверие, во власти которого он находился после смерти Катерины.

Таможенник пожал плечами.

— Спросите шофера, — отозвался он с нервной усмешкой. Ему прежде не приходилось видеть большого босса, и он предпочел бы все оставить по-старому.

Подняв бровь, Тадеуш посмотрел на водителя.

— У меня под радио, — сказал водитель. Он подвел Тадеуша к кабине и вынул приемник. В углублении находились четыре запечатанных брикета прессованного коричневого порошка.

— Спасибо, — произнес Тадеуш. — К чему беспокоиться из-за этого в пути? — Он взял брикеты. — Ты, конечно же, свои деньги получишь полностью.

Кразич наблюдал за боссом, чувствуя, как у него встают дыбом волосы на затылке. Он не помнил, когда в последний раз пересекал границу с таким количеством наркоты. Безумие — ехать через Европу с четырьмя килограммами героина. Наверное, босс хочет навлечь на себя смерть, но Кразичу-то это ни к чему. Мысленно призвав на помощь Деву Марию, Кразич последовал за Тадеушем к лимузину.

В дамской комнате Кэрол Джордан улыбнулась своему отражению в зеркале и беззвучно поаплодировала себе. Отличное собеседование, лучше не придумаешь, даже если бы она сама его планировала. Она была, что называется, в теме. Да и вопросы ей задавали такие, что она могла показать себя в выгодном свете. Даже в самом смелом сне ей не могло привидеться, чтобы комиссия — двое мужчин и одна женщина так часто улыбались ей и одобрительно кивали.

Два года она вкалывала ради этого дня. Она ушла из Сифордского отдела уголовного розыска в Восточном Йоркшире и вернулась в столицу, чтобы иметь шанс поступить в элитное подразделение НСКР — Национальной службы криминальной разведки.

Позади остались всевозможные семинары, когда она жертвовала всем свободным временем ради расширения своих познаний. Кэрол даже оторвала неделю от отпуска, чтобы поработать в одной канадской фирме, специализировавшейся на разработке международных компьютерных программ для отслеживания криминальных связей. Ей было плевать на развлечения; она любила свою работу и научилась не хотеть большего. К тому же Кэрол Джордан искренне считала, что во всей стране нет лучшего старшего инспектора-детектива, да еще с такой же, как у нее, хваткой. Теперь она была готова двигаться дальше.

Она знала, что представила безукоризненные рекомендации. Ее бывший шеф, главный констебль Джон Брендон, долгое время уговаривал ее бросить опасную практику и заняться информацией и анализом.

Поначалу она сопротивлялась, так как, с одной стороны, первые попытки вознаградили ее отличной профессиональной репутацией, но с другой — они же внесли смуту в ее чувства и довели ее самооценку до самого низкого уровня. Едва она вспомнила об этом, как улыбка исчезла с ее лица. Кэрол смотрела в свои серьезные синие глаза и думала о том, сколько ей еще понадобится времени, чтобы вспоминать о Тони Хилле, не чувствуя пустоты в сердце.

Кэрол Джордан сыграла значительную роль в привлечении двух серийных убийц к суду. Однако ее уникальный союз с Тони, который, будучи специалистом по извращениям, сам обладал весьма своеобразной психикой, способной поставить в тупик самый изощренный ум, разрушил все оборонительные сооружения, возведенные ею вокруг себя за двенадцать лет работы офицером полиции. Она совершила роковую ошибку, влюбившись в мужчину, который не мог себе позволить ее любить.

Его решение покинуть передний фронт профессии и уйти в академическую науку стало для Кэрол освобождением. Наконец-то она получила возможность развивать свои способности и следовать собственным желаниям, фокусируясь на работе, от которой ее теперь не отрывало присутствие Тони.

Правда, он все равно оставался рядом, она слышала его голос, и его взгляды так или иначе влияли на ее мысли.

Кэрол беспомощно провела рукой по растрепанным светлым волосам.

— Черт бы тебя побрал, Тони, — громко произнесла она. — Не лезь в мой мир.

Она порылась в сумке и нашла губную помаду. Торопливо приведя себя в порядок, вновь улыбнулась своему отражению, на сей раз с вызовом. Комиссия просила ее вернуться через час, чтобы выслушать приговор. И Кэрол решила спуститься на второй этаж в столовую, чтобы поесть впервые за день, так как прежде она слишком нервничала и ей было не до еды.

Упругим шагом Кэрол покинула туалет. Впереди, чуть дальше по коридору, остановился лифт. Когда двери разошлись, из кабины вышел высокий мужчина в форме и сразу же повернул направо, даже не глянув в ее сторону. Кэрол замедлила шаг, узнав коммандера Пола Бишопа. Что он тут делает, в НСКР? Последнее, что она о нем слышала, так это то, что его перевели на тепленькое местечко в Министерство внутренних дел, подальше от прессы, после драматичного, анархического и сомнительного дебюта Национального спецподразделения по профилированию преступников, которое он возглавлял. К удивлению Кэрол, Бишоп вошел в ту самую комнату, которую она оставила десять минут назад.

Какого черта? Почему они говорят о ней с Бишопом? Он никогда не был ее непосредственным начальником. В свое время она отказалась перейти в его группу, потому что не хотела опять работать рядом с Тони. Тем не менее она все же оказалась втянутой в расследование и в результате нарушила все мыслимые правила и перешла все мыслимые границы. Ей было совсем ни к чему, чтобы комиссия, рассматривавшая ее назначение на высокую должность аналитика, выслушивала мнение Пола Бишопа о ее прошлом поведении. Он никогда ей не симпатизировал, а так как Кэрол была старшей по чину среди тех, кто участвовал в поимке одного из самых страшных серийных убийц Британии, то свой гнев за несанкционированную операцию он обрушил на нее.

Наверное, и Кэрол поступила бы так же на его месте. Однако от этой мысли ей не становилось легче, тем более что теперь Пол Бишоп был в той комнате, где решалось ее будущее. У Кэрол пропал аппетит.

— Мы были правы. Она то, что нам нужно, — проговорил Морган, постукивая карандашом по блокноту.

Торсон нахмурилась. Ей ли не знать, до чего нехорошо все может сложиться, если в игре задействованы эмоции.

— Почему ты думаешь, что у нее есть необходимые качества?

Морган пожал плечами:

— Мы ничего не можем знать наверняка, пока не увидим ее в деле. Но я абсолютно уверен, что мы не найдем никого лучше, даже если продолжим поиски.

И он деловито подтянул рукава на мускулистых руках.

В дверь постучали. Суртис встал и впустил коммандера Пола Бишопа. Его коллеги продолжали напряженную дискуссию.

— Все равно. Получится глупо, если мы сейчас примем решение, а потом будем вынуждены признать, что наша кандидатура никуда не годится. Кроме того, дело очень опасное, — сказала Торсон.

Суртис жестом предложил Бишопу кресло, в котором незадолго до него сидела Кэрол. Бишоп сел, подтянув брюки на коленях.

— Она не раз бывала в опасных местах. Не стоит забывать о деле Джеко Вэнса, — напомнил Морган, упрямо выпятив подбородок.

— Коллеги, у нас коммандер Бишоп, — с нажимом произнес Суртис.

Пол Бишоп откашлялся:

— Если уж вы заговорили об этом… Можно, я скажу пару слов об операции «Вэнс»?

Морган кивнул:

— Извините, коммандер, за нечаянную бестактность. Мы с коллегой увлеклись обсуждением. Расскажите нам все, что помните. Мы как раз хотели вас послушать. Для того и позвали.

Бишоп изящно наклонил красивую голову:

— Когда считается, что операция прошла успешно, проще всего замолчать недостатки. Однако если объективно, то преследование и задержание Джеко Вэнса было кошмаром для полиции. Честно говоря, команда Кэрол Джордан никому не подчинялась, плевала на полицейскую иерархию, не соблюдала приоритетов, нарушала предписания, так что просто чудо, что все обошлось благополучно. Будь Джордан моим офицером, было бы проведено внутреннее расследование и, не сомневаюсь, ее бы понизили в должности и звании. До сих пор не понимаю, почему Джон Брендон ничего не предпринял.

Он откинулся в кресле, и на душе у него потеплело оттого, что возмездие свершилось. Джордан дорого ему обошлась, и он не упустил первого же представившегося ему шанса поквитаться с ней. Это было приятно.

Однако, как ни странно, комиссия не приняла его сторону. Морган откровенно улыбался.

— Вы считаете, что, когда Джордан загоняют в угол, она прорывается, как может? Значит, у нее нет проблем с инициативой?

Бишоп помрачнел:

— Я бы выразил это несколько иначе. Она считает, что правила писаны не для нее.

— Своими действиями она поставила под угрозу свою жизнь и жизнь своих людей? — спросила Торсон.

Бишоп не без изящества пожал плечами:

— Трудно сказать. Честно говоря, офицеры, которые были у нее в подчинении, не очень-то откровенничали.

Суртис, третий член комиссии, поднял голову, и его бледное лицо едва ли не светилось в сумеречном свете уходящего дня.

— Итак, позвольте обобщить. Просто чтобы уяснить, правильно ли мы все поняли. Вэнс, прячась за своей известностью шоумена, убил по крайней мере восемь девочек-подростков. Но на него никто не обращал внимания, пока эксперты-психологи из Национального спецподразделения по профилированию преступников не соединили эти случаи. Однако никто в группе не отнесся серьезно к своим выводам, даже когда их коллега была убита. Я буду прав, если скажу, что старший детектив-инспектор Джордан не имела отношения к делу, пока Вэнс не убил взрослого человека? И тогда стало ясно, что, если его не остановить, он будет убивать и убивать?

Бишоп, казалось, чуть смутился.

— Можно и так сказать. Но к тому времени, когда она подключилась к расследованию, Вэнсом уже занималась полиция Западного Йоркшира. Там уже предприняли необходимые шаги и повели расследование в правильном направлении. Если бы Джордан хотела внести свой вклад, то она пошла бы в ногу со всеми.

Морган опять улыбнулся.

— Но ведь именно Джордан и ее разношерстная команда добились успеха, — мягко отозвался он. — Вы считаете, Джордан проявила силу духа в расследовании дела Джеко Вэнса?

Бишоп наморщил лоб:

— Ее упрямство не подлежит сомнению.

— Настойчивость, — не отступался Морган.

— Полагаю, что да.

— И смелость? — вмешалась Торсон.

— Не знаю, смелость это или чертова вредность, — ответил Бишоп. — Послушайте, зачем вы меня сюда пригласили? По-моему, кадры в НСКР подбирают иным способом.

Морган промолчал. Бишоп поинтересовался, зачем его сюда вызвали, лишь догадавшись, что его попытка очернить Кэрол сорвалась. По мнению Моргана, ответа он не заслуживал.

Суртис заполнил паузу:

— Мы предполагаем поручить старшему инспектору Джордан ключевую роль в ответственной операции. Так как дело секретное, мы не считаем себя вправе посвящать вас в детали. Однако все сказанное вами было очень полезно.

Это был финал беседы. Бишоп не мог поверить, что тащился через весь Лондон только ради этого. Он встал:

— Если это все…

— Подчиненные ее любят? — спросила Торсон, когда Бишоп уже шагнул к двери.

— Любят? Ее? — Бишоп не мог скрыть изумления.

— Как вы думаете, у нее есть шарм? Харизма? — продолжала настойчиво спрашивать Торсон.

— Я в этом не эксперт. Но моих офицеров она на веревочке водила. Что бы ни сказала, они всё исполняли. — Он не мог скрыть горечи. — Своими женскими штучками она заставляла их забывать о дисциплине и лететь по ее приказу через всю страну.

— Спасибо. Вы очень нам помогли, — сказал Суртис.

Комиссия молчала, пока Бишоп не покинул комнату.

Потом Морган с усмешкой покачал головой:

— Она у него просто в печенках сидит, как думаете?

— Мы узнали то, что нам надо было узнать. У нее есть характер, она инициативна и чертовски обаятельна. — Суртис что-то записал в блокнот. — И она не боится идти напролом.

— Вот этого не нужно. Мы не сможем обеспечивать ей нормальное прикрытие. С ней даже нельзя будет связаться по телефону. Это слишком рискованно. Так что нужна особая осторожность, — возразила Торсон.

Суртис пожал плечами:

— У нее эйдетическая слуховая память. Так написано в деле. Она прошла независимое тестирование. Все услышанное она может воспроизвести дословно. Ее рапорты наверняка будут более четкими, чем у половины наших агентов.

На лице Моргана появилась торжествующая улыбка:

— Я же сказал, что она безупречный сотрудник. Перед ней не устоит ни один преступник.

Торсон поджала губы:

— Ради бога, не торопитесь. Прежде чем мы примем окончательное решение, я хочу увидеть ее в деле. Идет?

Мужчины переглянулись, и Морган кивнул:

— Идет. Посмотрим, как она поведет себя в критической ситуации.

Не в силах приспособиться к солнцу, когда автомобиль, едва оставив пределы Сент-Эндрюса, поехал вверх по склону холма, Тони Хилл опустил щиток и поглядел в зеркало заднего вида. Зеленый Тентсмурский лес вставал на голубом блестящем фоне залива Тей, а за ним Северного моря. Над городом серело словно искромсанное небо, руины соседствовали с внушительными зданиями девятнадцатого столетия. За последние полтора года, что он преподавал психологию поведения в здешнем университете, Тони Хилл успел приглядеться к этому мирному пейзажу и тем не менее каждый раз восхищался им. Расстояние усиливало волшебство, превращая остовы башни Святого Регула и кафедрального собора в фантастические картинки Диснея. Однако самым замечательным было то, что расстояние отделяло его от коллег и студентов и он мог забыть о них.

Хотя заведующий кафедрой вел себя так, словно заполучить специалиста с такой репутацией было настоящим чудом для факультета, сам Тони не был уверен в том, что оправдал надежды университетской братии. Он всегда знал, что не подходит для академической жизни. В политике он не разбирался, а лекции до сих пор ввергали его в панику, отчего даже ладони становились мокрыми от пота. Все же, когда ему предложили должность в университете, это показалось ему более приемлемым, чем его предыдущая работа, для которой, как он считал, он больше не годился. Начинал Тони как больничный психолог в самом сложном отделении лечебницы для душевнобольных, где имел дело с серийными убийцами. Когда же в Министерстве внутренних дел осознали, как важно для полицейского расследования создание психологического портрета преступника, Тони сделался очевидным кандидатом для этой работы.

Его репутация выиграла почти так же, как пострадала психика, когда он был вовлечен в непосредственное задержание убийцы-психопата, нападавшего на молодых людей. Тогда он оказался настолько уязвимым, что едва не погиб. Тони еще долго мучился кошмарами и просыпался в холодном поту, а его тело сотрясалось от воспоминаний о прежней боли.

Когда было решено создать команду для разработки психологического портрета преступника, естественно, что Тони Хилла пригласили учить молодых офицеров полиции. Задание казалось простым, однако для Тони и его подопечных оно обернулось экскурсией в ад. Во второй раз ему пришлось нарушить правила, предписывавшие держаться на почтительном расстоянии от реальных действий. Во второй раз пришлось обагрить руки кровью. И теперь он был совершенно уверен, что ничего подобного с ним больше не случится.

Даже по прошествии двух лет он не сумел освободиться от прошлого. Занимаясь университетской рутиной, он не мог поверить, что это он и что он больше не имеет отношения к настоящей работе. А ведь свое дело он знал отлично, в этом Тони не сомневался. Однако этого, видно, недостаточно.

Недовольный собой, Тони выключил кассету с Филипом Глассом.^[2] Музыка давала слишком большой простор ненужным размышлениям. Только слова могли отвлечь его от бессмысленного самокопания. Он внимательно выслушал конец дискуссии о новых вирусах, обнаруженных в африканской Сахаре, не забывая внимательно следить за дорогой, которая вилась среди красот Восточного Ньюка. Когда он свернул к рыбачьей деревне Селлардайк, привычный сигнал возвестил о начале четырехчасовых новостей.

Послышался умиротворяющий голос диктора:

Диктор продолжал говорить, но Тони его больше не слышал. Еще один последний шаг, и все. Еще немного волнения, отчаянно верил он, и на него снизойдет покой. Умом Тони понимал, что апелляция Вэнса не должна быть удовлетворена. Однако, пока все не закончится, нельзя быть уверенным до конца. Тони сам участвовал в поимке Вэнса, но наглый убийца постоянно заявлял, что найдет лазейку и выйдет на свободу. Оставалось лишь надеяться, что дорога к свободе существует единственно в воображении преступника.

Когда автомобиль Тони стал съезжать с холма в сторону дома на побережье, который он купил с год назад, он вдруг задался вопросом: а известно ли Кэрол об апелляции? Надо послать ей вечером электронное сообщение, а то мало ли что. Какое счастье, что есть электронная почта. Она помогает избежать множества недоразумений, которые случались, когда они работали лицом к лицу или даже говорили по телефону. Тони понимал, что подвел Кэрол, да и себя тоже. Мысли о ней никогда не покидали его, но он не мог заставить себя признаться ей в этом.

Проехав по узкой улочке к дому, он припарковал автомобиль вплотную к тротуару. В гостиной горел свет. Когда-то у него наверняка сердце сжалось бы от страха. А теперь он живет совсем в другом мире, во многих отношениях превзошедшем его мечты. Теперь он хочет, чтобы все оставалось как есть — ясным, управляемым, не трогающим душу.

Конечно, такая жизнь не идеальна, особенно если надолго. Но она лучше, чем просто сносная.

А для Тони это все, что ему нужно теперь и было нужно прежде.

Урчание мотора действовало на него, как всегда, успокаивающе. На воде с ним никогда не случалось ничего плохого. Насколько он помнил, лодки защищали его от мира. На воде были свои простые и ясные правила, продиктованные здравым смыслом. И даже когда он был еще слишком юн, чтобы уразуметь их, даже когда он нечаянно нарушал их, наказание всегда следовало только на берегу. Наказание было неотвратимо, но ему всегда удавалось обуздывать страх, пока шумели моторы, а ноздри наполнялись запахами немытых мужских тел, несвежего жира с кухни и дизельного топлива.

Боль настигала его, когда жизнь на воде оставалась позади и они возвращались в вонючую конуру возле рыбных доков в Гамбурге, где его дед демонстрировал свою власть над мальчишкой, оказавшимся на его попечении. Наказание начиналось, когда он еще не успевал привыкнуть к твердой земле.

Даже теперь, стоило ему вспомнить об этом, он начинал задыхаться. Кожа словно сморщивалась. Много лет он старался обо всем забыть, потому что это выводило его из себя, делало слабым. Но постепенно он понял, что забыть и освободиться нельзя. Можно лишь оттянуть момент. Теперь он заставлял себя вспоминать, едва ли не с восторгом оживлял в памяти ужасные болезненные ощущения и тем самым доказывал себе, что он достаточно силен и в состоянии победить прошлое.

Если проступки были мелкие, он должен был сидеть на корточках в углу кухни, пока дед жарил колбасу, картошку и лук на плите, которые пахли куда лучше всего того, что готовил кок. А вот вкуса этого жарева он не знал, потому что, когда дело доходило до еды, ему надлежало сидеть в углу и смотреть, как дед жует картошку с луком и колбасой. Его желудок сжимали голодные спазмы, рот заполняла слюна.

Старик ел, словно охотничий пес на псарне, зорко следя за мальчишкой. Опустошив тарелку, он подчищал ее куском ржаного хлеба. Потом брал складной нож и нарезал еще хлеба. Из шкафа он доставал собачьи консервы и смешивал с ними хлеб, после чего ставил миску перед внуком.

— Сукин сын. Ты больше ничего не заслуживаешь, пока не научишься вести себя, как полагается мужчине. У меня были собаки поумнее тебя. Я — твой хозяин, и ты будешь жить так, как я тебе скажу.

Дрожа от страха, мальчик опускался на колени и съедал все, не прикасаясь к еде руками. Этому он научился довольно быстро. Каждый раз, стоило ему оторвать руку от пола и потянуться к миске, старик бил его по ребрам сапогом с металлической набойкой. Выучить такие уроки много времени не надо.

Если проступки были мелкие, ему позволялось спать на складной кровати в коридоре между спальней старика и грязной ванной комнатой, где была только холодная вода. Но если дед решал, что он недостоин такой роскоши, тогда мальчику приходилось спать в кухне на вонючей подстилке, от которой несло последним псом деда, бультерьером, перед смертью страдавшим недержанием мочи. Свернувшись в комочек, мальчик часто лежал без сна, отдаваясь на милость демонам неуверенности и страха.

Когда же дед решал, что непреднамеренные грехи внука требуют серьезного наказания, он заставлял мальчика всю ночь стоять в углу своей спальни, направив на него узкий луч стопятидесятивольтовой лампы. Самому деду свет не мешал спать. Но едва измученный мальчик опускался на колени или засыпал стоя, привалившись к стене, старик переставал свистеть и храпеть и непременно просыпался. После второго раза мальчик перестал засыпать. Он был готов на что угодно, лишь бы избежать невыносимой боли от ударов в живот.

Если деду казалось, что он упрямится или бычится, наказание бывало пострашнее. Тогда ему приходилось голым стоять в унитазе, дрожа от холода и стараясь, чтобы ноги не сводило судорогой. Дед входил в туалет, словно не видя внука, расстегивал штаны и обливал его горячей вонючей струей. Потом стряхивал последние капли и уходил, никогда не спуская за собой воду. Мальчику приходилось балансировать, стоя на одной ноге в воде, смешанной с мочой, а другой упираясь в стенку толчка.

В первый раз его чуть не стошнило. Он думал, что ничего хуже быть не может. Оказалось, может. Во второй раз дед пришел, спустил штаны и уселся опорожнять кишечник. Мальчик попался в ловушку, сидение врезалось ему в ягодицы, спиной он прижимался к холодной стене, на ляжки давила задница деда. Острая вонь поднималась вверх, и его едва не выворачивало. А дед вел себя так, словно внука не было в туалете. Закончив, он подтерся и ушел, не смыв нечистоты. То, что он хотел сказать мальчику, было совершенно ясно. Никудышный, никчемный, никому не нужный.

Утром дед появился вновь, набрал в ванну холодной воды и, все еще не обращая на мальчишку никакого внимания, наконец-то привел туалет в порядок. Потом, словно в первый раз увидев внука, приказал ему вымыться, поднял его и швырнул в ванну.

Неудивительно, что, научившись считать, он первым делом стал считать часы до возвращения на баржу. На берегу они с дедом проводили не больше трех дней, но когда дед бывал недоволен, эти три дня были как три жизни, наполненные унижением, болью и голодом. Однако малыш не жаловался. Он просто не понимал, на что жаловаться. Не зная другой жизни, он был уверен, что так живут все.

Понимание того, что не все правильно, пришло постепенно. Но оно захлестнуло его как девятый вал, заполнив жаждой мести.

Только на воде ему было спокойно. Здесь он распоряжался и собой, и всем вокруг. Но этого ему было мало. Он знал, что есть что-то еще, и хотел большего. Прежде чем занять место в существующем мире, он должен был избавиться от своего прошлого — день за днем. Другим счастье как будто давалось без особых усилий. А он почти всю свою жизнь знал лишь ледяную хватку страха. Даже когда бояться было нечего, тревога не покидала его.

Постепенно он понял, что ему надо. У него появилась миссия. Он не знал, сколько ему понадобится времени, чтобы исполнить ее, но знал наверняка, что тогда он перестанет дрожать, вспоминая детство. Необходимо было действовать, к тому же теперь он чувствовал в себе достаточно сил для этого. Первый шаг был сделан. И ему сразу стало немного лучше.

И вот теперь, когда его судно двигалось вверх по Рейну к голландской границе, пора было подумать о втором шаге. В кубрике он взял мобильник и набрал номер телефона в Лейдене.

Ничего не понимая, Кэрол смотрела на членов комиссии.

— Вы хотите, чтобы я разыграла для вас роль? — переспросила она, стараясь не показать своих чувств.

Морган потер мочку уха:

— Понимаю, звучит немного… странно.

У Кэрол, помимо ее воли, брови поползли вверх.

— Мне казалось, я прохожу собеседование, чтобы возглавить отдел по связям с Европолом. И теперь я не понимаю, что тут происходит.

Торсон сочувственно кивнула:

— Кэрол, мне понятно ваше недоумение. Но нам нужно оценить ваши потенциальные возможности.

— У нас прямо сейчас идет разведывательная операция, не ограниченная рубежами одной европейской страны, — вмешался Морган. — Нам кажется, вы могли бы очень помочь. Однако у нас должна быть уверенность, что вы именно тот человек, который нам нужен, то есть способный легко влезть в чужую шкуру.

Кэрол нахмурилась:

— Прошу прощения, сэр, но это не та работа, на которую я рассчитывала. Я думала, что буду аналитиком, а не оперативником.

Морган посмотрел на Суртиса, и тот, кивнув, подключился к беседе.

— Кэрол, ни у одного из нас нет и тени сомнения, что вы прекрасно руководили бы отделом по связям с Европолом. Однако пока мы занимались вашими документами, нам стало ясно, что только вы одна можете оказать нам помощь в одной уникальной и очень сложной операции. Поэтому нам бы хотелось посмотреть на ваши реакции в критических ситуациях. Чем бы это ни обернулось, обещаю, результат никак не повлияет на наше решение принять вас в НСКР.

Кэрол напрягла мозги. Результат следующей проверки не имеет значения — должность она получит. Если она правильно поняла, то ничего не потеряет, приняв их эксцентричное предложение.

— Чего конкретно вы от меня хотите? — спросила она недрогнувшим голосом и не меняясь в лице.

Заговорила Торсон:

— Завтра вы получите все материалы, касающиеся ваших действий. В назначенный день отправитесь в указанный там пункт и постараетесь добиться поставленной цели. Вы должны играть назначенную вам роль, пока один из нас не сообщит, что игра окончена. Все ясно?

— Мне предстоит общаться с обычными людьми или с офицерами полиции?

Румяное лицо Моргана расплылось в улыбке.

— Прошу прощения, но в данный момент мы ничего больше не можем вам сказать. Утром получите все инструкции. У вас сейчас официальный отпуск. С вашим начальством мы договорились. Вам ведь нужно время, чтобы подготовиться, навести кое-какие справки. Есть еще вопросы?

Кэрол устремила на него холодный взгляд серо-голубых глаз, который не раз помогал ей в комнате допросов:

— Я получила работу?

В ответ Морган усмехнулся:

— Вы получили работу, старший инспектор Джордан. Наверное, это не совсем то, на что вы рассчитывали, но было бы нечестно не сообщить вам, что на прежнее место службы вы больше не вернетесь.

По дороге домой Кэрол почти не замечала никого вокруг. Хотя ей нравилось думать, что она, как профессионал, всегда готова к встрече с неожиданным, события дня застали ее врасплох. Во-первых, с чего бы это возник из «небытия» Пол Бишоп? А потом еще этот непонятный оборот, который вдруг приняла беседа с членами комиссии.

Где-то около эстакады Вестуэй удивление отчасти было потеснено раздражением. Что-то не давало Кэрол покоя. Ее будущая работа не должна была быть оперативной. Начальник отдела по связям с Европолом не гоняется за преступниками с пистолетом, а сидит за письменным столом, собирая и анализируя разведывательную информацию, поступающую из разных источников во всем Европейском Союзе. Организованная преступность, наркотики, нелегальные иммигранты — вот сфера ее будущей деятельности. В отделе по связям с Европолом сидят исследователи, работающие за компьютером, оперирующие информацией, сопоставляющие факты, отсеивающие лишнее и создающие по возможности четкую карту криминальной активности, угрожающей Британии.

Зачем им понадобилось бросать ее на то, чем она никогда прежде не занималась? Наверняка они изучили ее досье и знают, что она никогда не работала под прикрытием, даже в самом начале своей карьеры. Ничего такого не было в ее прошлом, что говорило бы о ее способностях к перевоплощению.

Выезжая на Мэрилбоун-роуд, Кэрол поняла, отчего больше всего нервничает. Она не знала, справится ли с заданием. А этого Кэрол терпеть не могла. Это было даже хуже, чем удар исподтишка, — она боялась провала.

Если она хочет стать победительницей в этой игре, то следует серьезно подготовиться. И Кэрол решила не медлить.

Франсис резала овощи, когда пришел Тони, и стук ножа по деревянной доске перекликался с голосами Радио-4. Тони постоял на пороге, наслаждаясь обыденной, уютной и столь непривычной для него картиной приготовления ужина женщиной. Франсис Маккей, тридцати семи лет, преподавала французский и испанский языки в средней школе Сент-Эндрюса. У нее были иссиня-черные волосы, сапфировые глаза, бледная кожа, какой ее наградили предки с Гебридских островов, подтянутая фигура гольфистки, да еще она отличалась острым чувством юмора, почти циничным. Они познакомились, когда Тони стал членом местного клуба любителей бриджа. В карты он не играл со студенческих времен, но решил поискать в прошлом что-то, что могло помочь ему построить новую жизнь, сложить по кирпичику новый дом, то есть пройти путь, который он мысленно называл «вновь стать человеком».

Бывший партнер Франсис перевелся на новую работу в Абердин, и ей, как и Тони, требовался кто-то, с кем она могла бы найти взаимопонимание. Игра у них пошла с самого начала. Потом карточные вечеринки стали случаться и вне клуба. Наконец последовало приглашение на обед — накануне очередного турнира, к которому следовало подготовиться. В следующие несколько недель они вместе побывали в театре, во всех пабах Ист-Ньюка, побродили под хлестким северо-восточным ветром в Вест-Сэндс. Тони нравилась Франсис, однако не до умопомрачения, поэтому он легко сделал следующий шаг.

Тони давно пытался побороть импотенцию, превращавшую в кошмар его существование. Он не хотел пользоваться ни виагрой, ни другими лекарствами, чтобы избавиться от психологической проблемы. Однако если всерьез начинать новую жизнь, то не стоило цепляться за принципы прежней жизни. И он стал принимать таблетки.

Для него был новым сам факт того, что он мог оказаться в постели с женщиной и не бояться неудачи. Избавившись от худшего из страхов, Тони избавился и от тревоги, которую всегда испытывал во время предварительных ласк, опасаясь фиаско. Теперь он чувствовал себя уверенно, был в состоянии спросить женщину, чего бы ей хотелось, зная, что сможет дать ей это. Казалось, Франсис все устраивало, и она не требовала большего. В первый раз Тони ощутил себя мачо, настоящим мужчиной, который умеет угодить женщине.

И все же, и все же… Несмотря на физическое удовлетворение, Тони не мог не думать о том, что обновление было скорее косметическим, чем радикальным. Оно даже не коснулось симптомов, просто Тони сделал вид, будто их нет и не было. Он всего лишь надел другую маску и спрятал под ней свою человеческую несостоятельность.

Наверное, все было бы иначе, если бы близость с Франсис переросла в нечто большее. Однако любовь оказалась не для Тони. Любовь была для тех, кто мог что-то дать, во всяком случае, не так мало, как мог дать он. Тони научился не думать о любви. Не стоило мечтать о несбыточном. Язык любви был ему недоступен, и, горюй не горюй, этого он не мог изменить. Итак, Тони похоронил свои страхи вместе с функциональной импотенцией и обрел с Франсис нечто вроде душевного покоя.

Со временем Тони научился принимать это как само собой разумеющееся. Иногда, правда, он вдруг начинал анализировать свою жизнь, но такие моменты случались все реже и реже. Ему казалось, что он младенец, который учится ходить. Поначалу это требовало большой сосредоточенности, и он постоянно набивал себе шишки. Но постепенно тело стало забывать, что удачный шаг — это счастье не случившегося падения. И в конце концов научилось не воспринимать нормальное хождение как чудо.

То же самое касалось и его отношений с Франсис. У нее был собственный современный дом, то есть половина дома на окраине Сент-Эндрюса. Чаще всего они проводили пару ночей в неделю у нее, пару ночей у него, а остальные дни и ночи порознь. Такое положение вещей устраивало обоих, и у них практически не было разногласий. Когда Тони размышлял об этом, он приходил к выводу, что скорее всего такое спокойное сосуществование — логичный результат отсутствия жарких страстей.

Франсис оторвала взгляд от стручков перца, которые аккуратно резала маленькими ручками.

— Как прошел день? — спросила она.

Тони пожал плечами, пересек комнату и дружески обнял Франсис:

— Неплохо. А у тебя?

Она скривилась:

— В это время года всегда ужасно. Весной у подростков играют гормоны, да и от перспективы экзаменов их трясет. Все равно что учить стаю обезьян на сносях. Я сделала ошибку, предложив моим старшеклассникам, которые учат испанский, написать сочинение «Мое идеальное воскресенье». Половина девчонок выдала такую сентиментальщину, что по сравнению с ними у Барбары Картленд^[3] каменное сердце. А мальчишки все без исключения написали о футболе.

Тони засмеялся:

— Чудо еще, что они производят на свет младенцев, так мало у подростков общего с противоположным полом.

— Не знаю, кто с большим нетерпением считал минуты до звонка — они или я. Иногда мне кажется, что умному человеку невозможно заработать себе на жизнь. Изо всех сил стараешься открыть им красоты чужого языка, а кто-нибудь обязательно ляпнет, что coup de grace^[4] — это газонокосилка.

— Ты сочиняешь, — отозвался Тони, кладя в рот половинку гриба.

— Хорошо бы. Кстати, когда я пришла, как раз звонил телефон, но у меня обе руки были заняты сумками, так что включи автоответчик.

— Ладно. А что на ужин? — спросил Тони, подходя к своему крошечному кабинету.

— Maiale con latte с жареными овощами, — откликнулась Франсис. — Чтоб тебе было понятно — свинина, тушенная в молоке.

— Звучит заманчиво! — крикнул Тони, нажимая на кнопку автоответчика.

Раздались гудки. Потом Тони услышал ЕЕ голос:

— Привет, Тони.

Тони застыл на месте. Два года он не слышал этот голос, потому что они лишь время от времени обменивались посланиями по электронной почте. А тут два слова, и раковина, в которой он спрятал свои чувства, дала трещину.

— Это Кэрол.

Еще два, совершенно необязательных. Этот голос он узнал бы, несмотря ни на какие помехи. Наверное, до нее дошла новость о Вэнсе.

— Мне надо с тобой поговорить, — продолжала Кэрол более уверенно. Значит, она звонит по делу. — Я получила задание, и мне очень нужна твоя помощь.

У него сжалось сердце. Зачем она так поступает с ним? Она же знает, почему он больше не занимается психологическим портретом. В конце концов, именно ей неплохо бы быть помилосерднее.

— Это не имеет отношения к психологическому портрету, — торопливо проговорила она, вероятно, чтобы он не понял ее неправильно, хотя избежать этого ей не удалось. — Это для меня. Я получила задание и не знаю, как к нему подступиться. Вот и подумала, что ты мне поможешь. Я бы послала сообщение на компьютер, но решила, что лучше поговорить. Перезвони мне, пожалуйста. Спасибо.

Тони неподвижно постоял несколько минут, глядя в окно на слепые фасады домов напротив. Собственно, он всегда знал, что Кэрол — это не только прошлое.

— Хочешь вина? — услышал он голос Франсис из кухни.

Тони вернулся к ней.

— Я достану, — сказал он, проходя мимо нее к холодильнику.

— Кто это был? — спросила Франсис скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Одна моя бывшая сослуживица. — Отвернувшись, Тони вытащил пробку из бутылки и налил вино в два бокала. Кашлянул. — Кэрол Джордан. Из полиции.

Франсис озабоченно нахмурилась:

— Это не та самая!..

— Да. Та самая, с которой я работал над последними двумя делами.

По его тону Франсис поняла, что лучше не продолжать. О жизни Тони ей было известно немного, но она всегда чувствовала, что есть что-то между ним и его бывшей коллегой, о чем ему больно говорить. Наконец-то у нее появилась возможность перевернуть камень и посмотреть, что из-под него вылезет.

— Вы были близки?

— Когда работаешь над одним делом, всегда на какое-то время сближаешься с коллегой, ведь у вас общие цели. А потом его или ее видеть не можешь из-за воспоминаний о таких вещах, которые хочется выбросить из памяти.

Такой ответ ничего для Франсис не прояснил.

— Она звонила из-за этого ужасного Вэнса? — спросила Франсис, чувствуя, что Тони уводит ее в сторону.

Тони поставил ее бокал возле разделочной доски:

— Ты слышала о нем?

— Говорили в новостях.

— Ты не сказала.

Франсис сделала несколько глотков прохладного игристого вина.

— Тони, я не собираюсь лезть тебе в душу. Если захочешь поговорить, то сам выберешь время. Если не захочешь, что ж, значит, не захочешь.

Тони скептически усмехнулся:

— Кажется, ты единственная из знакомых мне женщин, у которой отсутствует ген любопытства.

— Я могу быть такой же любопытной, как любая другая женщина. Однако жизнь научила меня не совать нос куда не надо, чтобы не портить отношений.

— Я позвоню ей, пока ты тут хозяйничаешь.

Оторвавшись от овощей, Франсис посмотрела ему вслед. У нее появилось ощущение, что нынешней ночью ей предстоит проснуться от криков Тони, который будет еще сильнее, чем обычно, метаться во сне, не находя себе покоя. Она никогда не упрекала его в этом. Прочитав довольно много книг о серийных убийцах, Франсис понимала, какие кошмары гнездятся в его сознании. Ей нравилось быть с ним, однако она не хотела делить с ним его демонов.

Франсис даже не представляла, насколько это отличало ее от Кэрол Джордан.

Кэрол сидела на диване, откинувшись на подушки. В одной руке она сжимала телефонную трубку, а другой гладила черную спинку кота Нельсона.

— Ты правда не возражаешь? — спросила Кэрол, понимая, что задает формальный вопрос. Тони никогда не предлагал такого, чего не мог или не хотел делать.

— Если тебе нужна моя помощь, я должен взглянуть на инструкцию, которую тебе дали. Будет лучше, если ты сама покажешь мне материалы, чтобы мы могли вместе пройтись по ним, — проговорил Тони так, будто все им сказанное было как нельзя более естественным.

— Спасибо огромное. Я…

— Никаких проблем. В сравнении с тем, через что мы прошли, это удовольствие.

Кэрол невольно содрогнулась.

— Ты слышал о Вэнсе?

— Это было в новостях.

— Ничего у него не выйдет, — уверенно сказала она, хотя в душе шевелились сомнения. — Благодаря нам он в тюрьме. За что только он не цеплялся, но нам все же удалось убедить присяжных, которые склонялись на его сторону. Он не смягчит суд последней инстанции.

Нельсон замяукал, когда ее пальцы слишком сильно вцепились ему в шерсть.

— Хотелось бы верить. Но у меня всегда были плохие предчувствия насчет Вэнса.

— Ладно, хватит об этом. Завтра, как только получу инструкции, отправлюсь в аэропорт и полечу в Эдинбург. Там возьму напрокат машину. Я позвоню тебе, когда узнаю все точнее.

— Хорошо. Ты можешь… ты можешь остановиться у меня.

По телефону трудно было понять, чем вызвана его запинка: робостью или нежеланием принимать ее у себя в доме.

— Спасибо, но я не хочу тебя обременять. Закажи мне лучше номер в гостинице. Что-нибудь неприметное.

Тони помолчал.

— Мне тут хвалили пару местечек. Узнаю утром. Но если ты передумаешь…

— Я сообщу.

Пустое обещание, ведь это он должен сделать первый шаг.

— Кэрол, я очень хочу повидаться с тобой.

— Я тоже. Слишком много времени прошло.

Она услышала, как он тихо хмыкнул:

— Да нет, как раз сколько надо. Что ж, до завтра.

— Спокойной ночи, Тони. И спасибо.

— Да ладно тебе. Пока, Кэрол.

Кэрол услышала щелчок и, выдернув вилку телефона из розетки, бросила ее на пол. Взяв Нельсона на руки, она подошла к окну и стала смотреть на каменную церковь, сохранившуюся в центре современного бетонного комплекса. Всего лишь утром она с элегической грустью глядела на площадь, думая о том, как соберет вещи и отправится к новому месту службы в Гаагу. Тогда все было просто, и будущее виделось ей простым и ясным, а теперь трудно было сказать, что ее ждет после сна и завтрака.

«Вильгельмина Розен» миновала Арнем и на ночь встала на якорь. Причал, на котором он всегда швартовался, когда оказывался на Недер-Рейне, особенно любила его команда, состоявшая из двух человек; всего в пяти минутах ходьбы отсюда была деревня с отличным баром и рестораном. Не успел он оглянуться, как работа была выполнена, а через полчаса он уже остался на судне один. Его даже не спросили, не хочет ли он тоже прогуляться в деревню. За все время он лишь один раз пошел со своей командой выпить, когда жена Манфреда родила первого ребенка. Судовой механик чуть ли не силой уволок шкипера обмыть такое событие с ним и Гюнтером. Вспоминал он об этом с омерзением. Они встали тогда около Регенсбурга и ходили из бара в бар. Слишком много пива, слишком много шнапса, слишком много шума, слишком много шлюх, дразнивших его своими телами.

Лучше было оставаться на судне, где он мог, никого не опасаясь, смаковать свои тайны. Кроме того, здесь всегда хватало работы, особенно если учесть, что сухогруз уже давно не новый. Тем не менее медь должна сверкать, краска должна быть чистой и свежей. Красное дерево в рулевой рубке и на капитанском мостике должно блестеть, как всегда в течение многих лет. И он продолжал традицию. Баржу-самоходку он унаследовал от своего деда, и это было единственное, что он получил хорошего от старого ублюдка.

Ему никогда не забыть своего освобождения. Никто ни о чем не знал до самого утра. Накануне старик сошел на берег, чтобы, как он делал время от времени, провести вечер в баре. Он никогда не пил с командой, предпочитая сидеть в одиночестве, подальше от всех. Старик вел себя так, словно все остальные были не слишком хороши для него, хотя его внук не сомневался, что он сам злобой и самодовольством приводил в ярость всех без исключения шкиперов на реке.

Утром дед не объявился на судне. И это само по себе казалось невероятным, потому что все знали, насколько он был последователен в своих привычках. Ни разу болезнь или лень ни на минуту не задержали его в постели после шести. Зимой и летом старик, умывшись, побрившись и одевшись, в шесть двадцать уже придирчиво осматривал машины, не случилось ли с ними чего за ночь. Но в то утро на барже стояла мрачная тишина.

Склонив голову, его внук возился с трюмной помпой. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы никто не заметил и позднее не вспомнил, что он нервничал. Тем не менее у него как будто огонь зажегся внутри, едва будущее оказалось в его собственных руках. Наконец-то он стал хозяином своей судьбы. Миллионы людей хотели бы освободиться, но совсем немного наберется таких, у которых хватит духу сделать это. И он ощутил прилив гордости, особой гордости, которой никто не предполагал в нем.

Гюнтер готовил в камбузе завтрак и ничего не замечал. Ему приходилось быть таким же точным, как шкипер. Тревогу забил Манфред, судовой механик. Не слыша старика, он набрался смелости и приоткрыл дверь в его каюту. Кровать оказалась пустой, а одеяло натянуто так, что на нем, как на батуте, можно было прыгать до потолка. Ничего не понимая, он вернулся на палубу и принялся за поиски. В трюме пока было пусто, так как утром ожидался груз гравия. Манфред отвернул брезент и полез вниз, чтобы осмотреть его от носа до кормы, ведь старик мог устроить внезапную ночную проверку баржи и упасть. Его мог хватить удар. Но в трюме никого не оказалось.

У Манфреда появилось нехорошее предчувствие. Он вылез обратно на палубу и обошел ее по периметру, глядя в воду. Около носа он обнаружил то, что боялся найти. Старик плавал лицом вниз между баржей и пристанью.

Все было яснее ясного. Старик слишком много выпил и споткнулся о трос. Вскрытие показало, что он ударился головой, вероятно, потерял сознание. Но даже если его всего лишь оглушило, алкоголь сделал свое дело, и он захлебнулся. Официальное заключение гласило, что произошел несчастный случай. Ни у кого не возникло ни малейших сомнений.

На это внук и рассчитывал. Правда, он боялся до самого конца, но все вышло, как ему виделось в мечтах. До чего же он удивился, поняв, что значит настоящая радость.

В первый раз он узнал, что такое власть, и она оказалась нежнее прикосновения шелка к коже и горячее прикосновения бренди к горлу. Когда-то он нашел в себе кроху силы, которую постоянные унижения и издевательства не сумели уничтожить, и подкармливал ее своими фантазиями, а потом ненавистью к деду и к себе самому, пока ее не сделалось так много, что он решил действовать. В конце концов он показал гнусному старому ублюдку, кто из них настоящий мужчина.

Никакого раскаяния или угрызений совести он не испытывал ни сразу после смерти старика, ни потом, когда поползли слухи среди речников. Одна мысль о содеянном переполняла его головокружительной легкостью. Ему хотелось испытать все снова, и это жгло его изнутри, однако он понятия не имел, как удовлетворить свои желания.

Как ни странно, ответ он получил на похоронах, к счастью, собравших совсем мало людей. Хотя старик всю жизнь проработал на реке, друзьями он не оброс. Никому даже в голову не пришло прервать работу ради того, чтобы отдать последний долг покойному. Новоиспеченный хозяин «Вильгельмины Розен» узнал в пришедших бывших докеров и шкиперов, которые не знали, что делать со своим временем.

После панихиды к нему подошел пожилой человек, которого он видел первый раз в жизни.

— Я был знаком с твоим дедом, — сказал он. — Пойдем, угощу тебя выпивкой.

Молодой человек не знал, как принято отказываться от нежелательных приглашений. Его настолько редко куда-то приглашали, что ему не представилось возможности этому научиться.

— Хорошо, — сказал он и последовал за пожилым мужчиной, оставив позади остальных участников траурной церемонии.

— У тебя есть машина? Я приехал на такси.

Парень кивнул и направился к старому «форду» своего деда. Он собирался купить другую машину, как только адвокаты позволят ему тратить унаследованные от деда деньги. Уже сидя в машине, пожилой мужчина попросил его ехать на окраину города, а потом и за город. Остановились они на пересечении дорог около гостиницы. Он купил пару бутылок пива и указал на стоявшие снаружи столики.

Они уселись в тенечке, хотя весенняя сырость, с которой еще не могло справиться солнце, не располагала к этому.

— Меня зовут Генрих Гольц. — Представление сопровождалось вопросительным взглядом. — Может быть, слышал обо мне? О Гени?

Парень покачал головой:

— Нет. Ни разу.

Гольц медленно вздохнул:

— Не могу сказать, чтобы меня это удивило. О том, что нас соединило, уж точно не стоило распространяться.

Он отпил пива с сосредоточенностью человека, редко предающегося этому удовольствию. Кем бы ни был Гольц, он не принадлежал к речникам. Невысокого роста, узкоплечий человечек со сморщенным лицом сутулился, словно на него постоянно дул холодный ветер. Водянистые серые глаза прятались в скоплении морщин, и смотрел он скорее искоса, чем прямо.

— Откуда вы знаете моего деда?

Ответ Генриха Гольца и история, которую он рассказал, изменили жизнь парня. Теперь он понимал, почему ему так не повезло с детством. Но это лишь подогрело его ярость. Деда он не простил, зато как будто увидел свет в конце тоннеля. Наконец-то он обрел миссию, которая уберет ледяную хватку страха, слишком долго мешавшую ему получать то, что другим дается просто так.

Вечер в Гейдельберге стал всего лишь следующим этапом в его замысле. О том, что он тщательно все продумал, говорило отсутствие полицейских и его пребывание на свободе. Значит, он не допустил никаких более или менее серьезных ошибок. Однако первая экзекуция многому его научила, и в будущем кое-что он будет делать совсем по-другому.

Он верил, что у него большое будущее. Небольшим краном молодой человек поднял блестящий «фольксваген-гольф» с задней палубы «Вильгельмины Розен». Потом проверил в сумке, не забыл ли он чего: блокнот, ручка, скальпель, запасные лезвия, клейкий пластырь, тонкая веревка и воронка. Маленькая банка с формалином надежно закрыта. Всё на месте и в полном порядке. Он взглянул на часы. Чтобы добраться до Лейдена, времени хватит. Он положил мобильник в карман и стал переносить машину на пристань.

Аплодисменты накрыли волной Даниэля Баренбойма,^[5] когда он повернулся к оркестру и жестом поднял его. «Лишь Моцарту дано пробуждать такую любовь к людям», — думал Тадеуш, беззвучно хлопая в ладоши в глубине отдельной ложи. Катерина любила оперу почти так же, как любила наряжаться в преддверии вечера, который собиралась провести в «Штатсопер». Кому какое дело, откуда берутся деньги? Значение имеет лишь то, как их тратят. А Катерина понимала в этом толк, и жизнь всех, кто находился с ней рядом, становилась особенной. Идея купить лучшие места в опере принадлежала ей, хотя Тадеушу тоже не приходило в голову возражать против этого. Вот и сегодня вечером он как будто совершал ритуал. Ему ни с кем не хотелось общаться, и меньше всего с хорошенькими женщинами, которые в фойе перед началом спектакля выражали ему свое сочувствие.

Ожидая, когда зрители покинут зал, он не сводил невидящего взгляда с занавеса. Потом встал, одернул классический смокинг, надел соболиную шубу и, достав из кармана мобильный телефон, включил его. В конце концов он одним из последних покинул оперный театр и оказался на улице весенним звездным вечером. Обойдя несколько групп людей, которые обсуждали увиденное и услышанное, он свернул на Унтер-ден-Линден и зашагал в сторону освещенных прожекторами Бранденбургских ворот и нового Рейхстага, сверкавшего огнями чуть правее. До его апартаментов в Шарлоттенбурге надо было пройти две мили, однако в этот вечер ему захотелось прогуляться по берлинским улицам, вместо того чтобы закупоривать себя в машине. Ему, как вампиру, требовалось вливание жизни. Пока еще у него не было сил на светские игры, но город был насыщен энергией, которая подпитывала его.

Едва Радецкий миновал Советский военный мемориал возле Тиргартена, как зазвонил телефон. С досадой он вытащил его из кармана:

— Слушаю!

— Босс!

Тадеуш Радецкий узнал глубокий бас Дарко Кразича.

— Слушаю, — повторил он. У него было правило не называть имена по мобильному телефону: слишком много развелось зануд, которые не находят ничего лучшего, как записывать чужие разговоры.

И это помимо государственных служб, которые продолжают прослушивать своих сограждан, словно красная угроза не ушла в прошлое.

— У нас проблема, — сказал Кразич. — Надо поговорить. Где встретимся?

— Я иду домой. Через пять минут буду около колонны Победы.

— Там я тебя и перехвачу.

Кразич отключился, а Тадеуш тяжело вздохнул. На минуту он остановился, глядя на небо сквозь ветки деревьев с набухающими почками.

— Катерина, — тихо произнес он, словно обращаясь к живой женщине. В такие моменты, как этот, он задавал себе вопрос, исчезнет ли когда-нибудь пустота, образовавшаяся в его жизни. Пока ему с каждым днем становилось только хуже.

Тадеуш расправил плечи и зашагал к высокому монументу, воздвигнутому в честь ратных подвигов Пруссии. По приказу Гитлера он был передвинут на середину проспекта. Позолоченная крылатая Победа, венчавшая колонну, светилась, как маяк, глядя на Францию, назло всем поражениям минувшего века. Тадеуш остановился на углу. Кразича еще не было, и ему не хотелось привлекать к себе внимание. Осмотрительность, насколько он знал по опыту, всегда вознаграждается. Он перешел дорогу и стал обходить вокруг колонны, делая вид, будто изучает искусно сделанную мозаику. «Видела бы меня моя польская бабушка! Она перевернулась бы в гробу», — подумал он. Его губы скривились в сардонической усмешке.

Подъехал черный «мерседес» и осторожно мигнул фарами. Тадеуш сел в машину.

— Извини, что испортил тебе вечер, — сказал Кразич. — Но повторяю, у нас проблема.

— Ничего страшного, — отозвался Тадеуш, откидываясь на спинку кресла и расстегивая шубу. Машина двинулась по Бисмаркштрассе. — Вечер мне испортил тот ублюдок на мотоцикле, а не ты. Так что за проблема?

— Обычно меня такие вещи не очень беспокоят, но… Помнишь пакет, который мы взяли у китайцев?

— Разве я что-нибудь забываю? Конечно, я давно ни к чему такому не прикасался, но спутать — ни с чем не спутаю. А что с ним?

— В нем дерьмо. Четыре наркомана из ЭС-ноль-три-шесть на том свете, а еще семь, насколько я слышал, в реанимации.

Тадеуш наморщил лоб. Восточный Кройцберг, который местные привыкли называть номером гэдээровского почтового кода, был сердцем молодежной культуры города. Бары, клубы, живая музыка — жизнь на Ораниенштрассе била ключом до самого утра, причем каждую ночь. Этот же район стал прибежищем для многих турок, однако на единицу площади тут было больше продавцов наркотиков, чем турецкой еды.

— Дарко, с каких это пор тебя волнуют мертвые наркоманы?

Кразич нетерпеливо передернул плечами:

— Плевал я на них. Завтра еще четверо займут их места. Понимаешь, никто не обратит внимания на одного мертвого наркомана. Но даже копам приходится отрывать задницы от стульев, когда их четверо, и не исключено, что они не последние.

— Почему ты думаешь, что это наш продукт? Мы ведь не единственные поставщики.

— Провел небольшое расследование. Все покойники получили товар по нашей цепочке. Дело дрянь.

— Раньше всякое случалось, — спокойно возразил Тадеуш. — Что же теперь такого особенного?

Кразич нетерпеливо фыркнул:

— Товар пришел необычным путем. Помнишь? Ты сам отдал его Камалю.

Тадеуш нахмурился. Опять сжалось сердце. Как он ни перестраховывался, кажется, неприятности все же настигли его.

— Камаль далек от уличных пушеров, — заметил он.

— Не так уж и далек, — огрызнулся Кразич. — Раньше между тобой и Камалем было несколько звеньев цепочки. Он никогда не мог сказать: «Тадеуш Радецкий лично снабжает меня героином». Нам неизвестно, насколько осведомлены копы. Возможно, они в паре шагов от него. Если он окажется перед выбором — сдать тебя или самому отмотать по полной, он наверняка тебя заложит.

Теперь Тадеуш слушал внимательно.

— Камаль казался мне надежным партнером.

— Если предложить правильную цену, никто не устоит.

Тадеуш повернулся и пристально вгляделся холодными глазами в Кразича:

— И ты, Дарко?

— Тадзио, я надежен, потому что моя цена никому не по карману, — отозвался Кразич, похлопав огромной ручищей по колену босса.

— Итак, что ты предлагаешь?

Тадеуш немного отстранился, подсознательно создавая дистанцию, которая и без того существовала между ними.

Кразич устремил взгляд в окно:

— Можно устранить Камаля.

Два месяца назад Тадеуш просто кивнул бы и сказал бы что-нибудь вроде: «Делай как знаешь». Но два месяца назад Катерина была еще жива. И он иначе относился к потерям. Не то чтобы его очень волновало, что Камаль может быть так же дорог кому-то, как Катерина была дорога ему; он отлично знал Камаля, знал о его продажности, о его «поигрывании мускулами», о его драматических попытках придать себе вид человека, с которым следует считаться. Однако, испытав сердечную боль из-за неожиданной смерти Катерины, Тадеуш открыл в себе умение поставить себя на место другого человека. Мысль о том, что Камаля могут убить ради его благополучия, внушала ему беспокойство. Но вместе с тем Тадеуш Радецкий ни в коем случае не должен был хотя бы намеком выдать то, что Кразич сочтет за слабость. Глупо было бы раскрыться перед таким человеком, как Кразич, как бы тот ни был ему предан. Все это мгновенно пронеслось в голове Тадеуша.

— Давай подождем и поглядим, — сказал он. — Если мы избавимся от Камаля прямо сейчас, то привлечем к себе внимание полицейских. Вот увидим, что они к нему приближаются… тогда, Дарко, ты знаешь, что делать.

Кразич удовлетворенно кивнул:

— Я займусь этим делом. Позвоню кое-кому.

Машина проехала дворец Шарлоттенбург и свернула на тихую улочку, на которой жил Тадеуш.

— Поговорим утром, — сказал он, открыв дверцу и твердо, но тихо закрывая ее за собой. И, не оглядываясь, зашагал к подъезду.

Хотя снаружи тоже было серо и пасмурно, Кэрол все равно не сразу освоилась в сумеречном в пабе на пристани, где Тони назначил ей встречу. Тем не менее она с удовольствием отметила, что в глубине зала оркестр тихо играет кантри. Бармен оторвал взгляд от газеты и одарил Кэрол короткой улыбкой. Она огляделась, обратила внимание на свисавшие с потолка рыбачьи сети, на яркие поплавки, потускневшие от сигаретного дыма. На обшитых деревом стенах было много акварелей с видами рыбачьих бухт Ист-Ньюка. Кроме нее в зале находились еще два старика, полностью поглощенные игрой в домино. Тони видно не было.

— Что желаете? — спросил бармен.

— Вы можете сварить кофе?

— Будет сделано.

Он повернулся к электрочайнику, сиротливо примостившемуся среди экзотических ликеров и аперитивов под полкой с более крепкими напитками, и включил его.

За спиной Кэрол открылась дверь. Когда Кэрол повернула голову, у нее сжалось сердце.

— Привет, — сказала она.

Тони шел к стойке, медленно раздвигая губы в улыбке.

— Извини за опоздание. Все звонки, звонки…

После секундного колебания Кэрол повернулась к нему, и, когда они обнялись, пальцы Кэрол ощутили знакомое прикосновение к поношенному твидовому пиджаку. Тони был выше ее на пару дюймов, и при своем росте она чувствовала себя рядом с ним прекрасно.

— Приятно вновь увидеться, — тихонько проговорил он, и она ощутила его дыхание на своей щеке.

Потом они внимательно оглядели друг друга. У него начали серебриться виски. Стали заметнее морщинки вокруг темно-синих глаз. Зато демонов во взгляде вроде бы не видать. Тони явно поздоровел со времени их последней встречи. Он не потолстел, был таким же худым и жилистым, как прежде, но его объятие показалось ей более уверенным, и он нарастил мускулы.

— Выглядишь хорошо, — сказала Кэрол.

— Морской воздух. Ну а ты — ты здорово похорошела. Иначе постриглась?

Она пожала плечами:

— У меня другой парикмахер. Не более того. Наверно, сейчас прическа стала, ну, определеннее, что ли.

«Не могу поверить, — думала изумленная Кэрол, — что говорю о прическе. Два года мы не виделись и теперь беседуем так, словно были всего лишь случайными знакомыми».

— Выглядит отлично.

— Что желаете? — прервал их бармен, ставя перед Кэрол чашку. — Молоко и сахар в конце стойки, — добавил он.

— Пинту пива за восемьдесят шиллингов, — сказал Тони и полез за бумажником. — Я плачу.

Кэрол взяла свой кофе и огляделась.

— Где сядем? — спросила она.

— Вон за тот столик в дальнем углу около окна.

Тони заплатил и тоже направился в угол, где высокие спинки стульев отделяли их от остального зала.

Кэрол долго и сосредоточенно помешивала кофе, сознавая, что он, с присущей ему холодной объективностью, заметит неестественность ее поведения. Но потом, оторвав взгляд от чашки, с удивлением обнаружила, что он пристально смотрит в кружку с пивом.

— Спасибо, что согласился в это вникнуть.

Тони посмотрел на нее и улыбнулся:

— Кэрол, ради того, чтобы выманить тебя сюда, стоило постараться. Электронная почта, конечно же, дело хорошее, но за ней очень удобно прятаться.

— Нам обоим.

— Не буду отрицать. Однако время не стоит на месте.

Кэрол улыбнулась в ответ:

— Итак, ты готов послушать о моей «невыполнимой миссии»?

— Как всегда, берешь быка за рога. Кстати, я тут подумал: если ты не против, то мы можем поехать в твою гостиницу, закинуть вещи и перебраться ко мне домой, чтобы поговорить всерьез. Я предложил тебе встретиться здесь только потому, что этот паб легче отыскать, чем мой дом.

Тони кое-чего недоговаривал. Кэрол, к своей радости, поняла, что все еще видит его насквозь.

— Отлично. Я бы хотела посмотреть, где ты живешь. Мне не приходилось бывать тут прежде — удивительно красивые места.

— О да, красивые. Даже слишком красивые. Легко забыть, что страсти в здешних рыбачьих деревнях, похожих на виды с открыток, бушуют не хуже, чем на грязных городских улицах.

Кэрол отпила кофе, оказавшегося на удивление вкусным.

— Идеальное место для восстановления сил.

— Ты права. — На мгновение Тони отвел взгляд, потом снова поглядел на нее, решительно сжав губы. Кэрол поняла, что он скажет, и внутренне собралась, чтобы изобразить счастливую улыбку. — Я… Я встречаюсь кое с кем…

Кэрол знала, какие мускулы надо задействовать, чтобы улыбка не показалась фальшивой.

— Очень рада за тебя, — сказала она, мечтая о том, чтобы сердце не сжималось так больно.

У Тони брови поползли на лоб.

— Спасибо.

— Нет, правда. Я рада. — Она опустила взгляд на черный кофе. — Ты заслуживаешь счастья. — Кэрол подняла голову, стараясь не выдать своих истинных чувств. — Какая она?

— Ее зовут Франсис. Она учительница. Очень спокойная и очень умная. Очень добрая. Мы встретились в местном бридж-клубе. Я хотел тебе сказать. Но сначала я хотел убедиться, что это не просто так. И потом… ладно… я уже сказал, что за электронной почтой легко прятаться.

Он развел руками, вроде как прося прощения.

— Ладно тебе. Ты мне ничем не обязан… — Их взгляды встретились. Оба знали, что она не хочет говорить правду. Собственно, она хотела спросить, любит ли он эту Франсис, однако боялась услышать ответ. — Итак, я встречусь с ней?

— Нет, я сказал, что мы сегодня работаем, поэтому ее не будет. Однако я могу позвонить ей и пригласить ее поужинать с нами, если ты не против, — неуверенно предложил он.

— Не стоит. Мне в самом деле нужна твоя помощь, а завтра надо уезжать.

Кэрол допила кофе. Тони не стал возражать, тоже допил пиво и встал.

— Знаешь, я действительно рад тебя видеть, — произнес он нежнее, чем говорил прежде. — Я очень скучал по тебе, Кэрол.

«Не очень», — подумала Кэрол.

— Я тоже скучала, — сказала она. — Пойдем, пора за работу.

Любая насильственная смерть потрясает. Однако убийство в красивом доме девятнадцатого столетия с окнами на тихий канал, средневековый центр наук и великолепную церковь вызывало у старшего инспектора Кииса Маартенса ярость посильнее, чем, возможно, такое же преступление на узкой бедной улочке Роттердама. Карьеру он сделал в порту на Северном море, но потом добился перевода в родные места, почему-то решив, что там его ждет спокойная жизнь. Не то чтобы в этой части Голландии не случались преступления, конечно же, случались. Однако в университетском Лейдене было меньше насилия, это уж точно.

Так он думал, пока не наступило сегодняшнее утро. Ему не раз приходилось сталкиваться с тем, что один человек или несколько в слепой ярости способны убить себе подобных. Он насмотрелся на разборки в доках, побоища в пабах, где реальные и воображаемые обиды провоцировали выяснение отношений в драках, нападениях и даже убийствах, в которых чаще всего жертвами становились проститутки. Ему казалось, что он нарастил себе вторую кожу и его уже не могут тронуть никакие проявления человеческой жестокости. Он решил, что очерствел с годами. Однако он ошибся.

Двадцать три года нелегкой службы не подготовили его ни к чему подобному. Это было отвратительно, тем более отвратительно, что декорации не соответствовали происшедшему. Маартенс стоял на пороге комнаты, которая как будто почти совсем не изменилась с того времени, когда был построен дом. Стены от пола до потолка скрыты за полками из красного дерева с орнаментом, который приглушенно поблескивал, натертый не одним поколением прислуги. Все полки заставлены книгами и картотечными ящиками, хотя от двери Маартенс, конечно же, не мог рассмотреть детали. Сверкавший паркет покрывали несколько ковров, которые Маартенсу показались тусклыми и вытертыми. «Я бы не выбрал их и для такой темной комнаты», — думал он, изо всех сил стараясь не глядеть на середину кабинета. Два высоких окна смотрели через дельту Рейна на исторический центр города. В это утро небо было ярко-голубое, и в нем неподвижно висело несколько облачков, словно время остановилось.

Оно и вправду остановилось для человека, который находился посреди этого кабинета. Мертв он или не мертв — такого вопроса не возникало. Он лежал навзничь на письменном столе из красного дерева, за лодыжки и запястья привязанный тонкой веревкой к его изогнутым ножкам. Было похоже, что его привязали одетым, а потом всю одежду срезали, выставив напоказ загорелую кожу с белым пятном от плавок.

Этого уже было бы достаточно — унизительного выставления напоказ немолодого тела. Но этим дело не ограничилось. Под животом непристойно краснела чудовищная рана, из которой уже не текла кровь, однако успевшая испачкать белую кожу и натечь на стол. Маартенс быстро закрыл глаза, стараясь перевести мысли на что-нибудь другое.

На лестнице за его спиной послышались шаги. Потом на лестничной площадке показалась высокая женщина с золотисто-медовыми волосами, стянутыми в подобие конского хвоста, и в приталенном синем костюме. У нее было неулыбчивое, но безмятежное круглое лицо, синие глаза затенялись темными прямыми ресницами. Она была необъяснимо прекрасна, а из-за отсутствия косметики казалась слабой и беспомощной. Маартенс обернулся к бригадиру Марийке ван Хассельт, одной из своих двух командных координаторов.

— Что у тебя есть, Марийке?

Из кармана жакета Марийке достала блокнот:

— Владелец дома — доктор Питер де Гроот. Он работает в университете. Читает лекции по экспериментальной психологии. Три года назад развелся. Живет один. Каждый второй уик-энд его навещают дети-подростки. Они живут недалеко от Гааги вместе с матерью, его бывшей женой. Тело нашла сегодня утром уборщица. Она пришла в обычное время, ничего особенного не заметила, потом поднялась сюда. Заглянула в кабинет… — Марийке показала на дверь. — Она говорит, что сделала пару шагов внутрь, но потом бросилась вниз и позвонила нам.

— Это она у дверей с офицером в форме?

— Да. Она не захотела оставаться в доме. Не могу сказать, чтобы я винила ее в этом. Пришлось беседовать с ней в машине. Том прислал кое-кого, чтобы поспрашивали соседей.

Маартенс удовлетворенно кивнул, одобряя действия второго координатора.

— Потом побывайте в университете, разузнайте побольше о докторе де Грооте. Криминалисты еще тут?

Марийке кивнула:

— Патологоанатом с ними. Ждут, что вы им скажете.

Маартенс отвернулся:

— Пусть войдут. Придется подождать, пока они тут все осмотрят.

Марийке заглянула в комнату, когда он двинулся к лестнице:

— У вас есть какие-нибудь предположения о причине его смерти?

— Я вижу только одну рану.

— Я тоже. Но, похоже…

Маартенс кивнул:

— Крови как будто мало. Наверно, его кастрировали, когда он умирал. Послушаем, что скажет патологоанатом. Ну, а пока можно лишь утверждать, что его смерть не была естественной.

Марийке посмотрела на мрачного босса и удостоверилась, что тот не шутит. За два года совместной работы она редко видела, чтобы он улыбался. Другие копы пытались защититься от реальности с помощью черного юмора, и она тоже была бы не прочь последовать этому, чтобы чувствовать себя спокойнее. Однако Маартенс как раз не желал, чтобы его команда чувствовала себя спокойно. Что-то подсказывало Марийке, что это жуткое дело будет посложнее остальных и им понадобится куда больше сведений, чем пока предполагает скупой на слова Маартенс. Она смотрела ему вслед, и у нее тяжело билось сердце — под стать его тяжелым шагам.

Марийке переступила через порог кабинета. У криминалистов была своя отлаженная система поиска, хотя с убийствами они сталкивались не настолько часто, чтобы работа превратилась в рутину. И Марийке надо было проследить, чтобы место преступления оставалось недоступным для посторонних, во всяком случае Маартенс так определил ее роль во время их беседы. Надев перчатки и пластиковые бахилы, которые она всегда носила с собой в сумке, Марийке прошла прямо к письменному столу, на котором лежал труп. Ее прямой обязанностью было осматривать трупы, чего сам Маартенс старательно избегал. И она не знала, то ли он брезглив, то ли считает, что принесет больше пользы в другом месте. Хорошо, когда люди занимаются тем, что умеют лучше всего, а Марийке никогда не пугал вид мертвецов. Скорее всего, потому, что она выросла на ферме и с младенчества привыкла видеть туши забитых животных.

Она была сосредоточена только на том, что труп может сообщить ей о жертве и убийце. Марийке была амбициозна и не собиралась всю жизнь оставаться где-то на задворках. Каждое расследуемое дело становилось кирпичиком в ее карьере, которую она собиралась продолжить в Амстердаме или в Гааге, поэтому она лишь ждала случая, чтобы по-настоящему блеснуть.

Оценивающе посмотрев на мертвого Питера де Гроота, она вытянула палец, чтобы коснуться его раздутого живота. Уже холодный. Значит, умер не недавно. Марийке нахмурилась, когда, наклонившись, разглядела на полированной поверхности стола круглое пятно вокруг головы, словно тут было что-то разлито. Марийке мысленно отметила это, чтобы потом сообщить остальным. Все, что выходит из разряда обычного, должно быть зафиксировано.

Несмотря на намерение осмотреть каждый дюйм трупа и всего, что вокруг, она не могла оторвать взгляд от запекшейся крови возле жестокой и непристойной раны. Выставленная словно напоказ плоть была похожа на забытое в кухне мясо. С первого взгляда Марийке сделала то же предположение, что и Маартенс. Однако де Гроот не был кастрирован. Его гениталии оставались на месте, разве что были чудовищно измазаны кровью. Марийке судорожно глотнула воздух.

Кто бы ни убил психолога, он не посягнул на его половые органы. Убийца лишь срезал лобковые волосы вместе с кожей.

Кэрол облокотилась о подоконник, и от пара, поднимавшегося из ее кружки, на оконном стекле образовалось туманное пятно. За окном почти ничего не было видно, и залив Ферт-оф-Форт был похож на смятую серую простыню из шелка с белыми пятнами там, где далеко от берега разбивалась волна. Она заскучала по родному лондонскому небу.

Зачем ей понадобилось приезжать? Все, что она получила в качестве профессиональной помощи, было уже перечеркнуто всколыхнувшимися чувствами от новой встречи с Тони. С горечью Кэрол пришлось признать, что она все еще надеялась оживить их чувства, дав им обоим передышку во времени и пространстве. Надежда рассыпалась в прах, как песочный замок, когда она поняла, что его жизнь не стояла на месте, а ведь она сама мечтала об этом. Но, к сожалению, в своем путешествии по жизни не ее он избрал себе в подруги.

Кэрол очень старалась, чтобы он не заметил, как страшно она разочарована, поэтому, когда они вышли из паба, изображала дружескую улыбку и поздравляла его. Потом она отвернулась, подставив лицо под пронизывающий северо-восточный ветер и получив оправдание для набежавших слез. Она ехала следом за машиной Тони вверх по холму прочь от картинной пристани к маленькой гостинице, где он снял для нее номер. Кэрол потратила целых десять минут на то, чтобы подправить косметику и уложить волосы как можно эффектней. Потом она сняла джинсы и надела узкую юбку, показывавшую больше, чем кому-либо в Лондоне позволялось видеть. Пусть она проиграла битву, но это не значит, что она должна изображать мокрую курицу. «Пусть посмотрит, что он потерял», — думала Кэрол, бросая вызов и ему и себе.

По дороге к нему домой они болтали об особенностях жизни в провинциальном городке. Сам дом был именно таким, каким Кэрол ожидала его увидеть. Что бы Тони ни чувствовал к этой женщине, ее присутствие не было заметно. Кэрол узнала почти всю мебель, картины на стенах, книги на полках в кабинете. Даже автоответчик.

— Похоже, ты тут обжился.

Тони пожал плечами:

— Я не очень-то умею наводить уют. Прошелся повсюду с белой краской, потом перевез свое барахло. К счастью, оказалось неплохо.

Когда они — разлив кофе в кружки — устроились в кабинете, неловкость исчезла сама собой и им стало легко друг с другом, как в былые времена. Пока Тони читал инструкции, присланные утром Морганом, Кэрол удобно устроилась в кресле и стала просматривать кучу самых разных журналов — от «Нью сайентист» до «Мари Клер». Она с нежностью вспомнила, что у Тони всегда были странные пристрастия в чтении. В его доме она никогда не удивлялась, отыскивая самые неожиданные книги и журналы.

Читая, Тони делал пометки в блокноте, который пристроил на подлокотнике кресла. Время от времени он хмурился, а несколько раз вытягивал губы, видимо, собираясь задать вопрос, который так и оставался незаданным. Материалов было не так уж много, однако Тони читал их медленно, не упуская ни одного слова и возвратившись к началу, чтобы заново просмотреть текст, когда дошел до конца. Наконец он поднял голову.

— Должен признаться, я озадачен.

— Чем?

— Тем, чего они требуют от тебя. Ты же никогда подобным не занималась.

— Вот и я так подумала. Я вынуждена предположить, что какие-то из моих профессиональных качеств компенсируют отсутствие у меня опыта по части секретной работы.

Знакомым жестом Тони пригладил волосы.

— Попробуем разобраться. То, что здесь сказано, просто и понятно. Взять наркотики у некоего дилера, поменять их на наличные деньги и деньги вручить тому же дилеру. Конечно же, они будут постоянно создавать препятствия. Иначе какой смысл во всей этой проверке?

— Предполагается, что это проверка моих способностей, поэтому разумно предположить, что будут неожиданные моменты. — Кэрол отложила журнал и подобрала под себя ноги. — Что мне тогда делать?

Тони посмотрел на записи.

— Тут есть два аспекта — практический и психологический. Что ты думаешь?

— Практический проще. У меня четыре дня. Я знаю адрес, где должна получить деньги, и знаю в общих чертах место, где должна совершить обмен. Значит, надо сначала проверить дом, где я получаю деньги. Потом изучить разные подходные и отходные пути. Я должна быть готова ко всем непредвиденным обстоятельствам, значит, надо достаточно хорошо ориентироваться, чтобы действовать не раздумывая. Надо серьезно обмозговать, что надеть и как влезть в чужую личину, ведь мне придется маскироваться.

Он кивнул, соглашаясь:

— Как ты понимаешь, кое-какие практические вещи зависят от психологического аспекта.

— Вот тут я хуже соображаю. Поэтому и приехала к тебе. За предсказанием к оракулу.

Смеясь, Кэрол отдала Тони честь. Его ответная улыбка была ироничной.

— Хорошо бы мои студенты относились ко мне так же.

— Они не видели тебя в действии. Увидели бы, запели бы по-другому.

Тони мрачно поджал губы, и в его глазах Кэрол увидела тень, которую не заметила прежде.

— Точно, — помолчав, произнес он. — Свяжись со мной и увидишь круги ада, которые Данте и не снились.

— Ад расположен в другом месте, — возразила Кэрол.

— Поэтому я там больше не живу. — Тони посмотрел в окно и тяжело вздохнул. — Итак, тебе необходимо знать, как влезть в чужую шкуру, правильно? — Он вновь посмотрел на Кэрол.

— И срастись с ней.

— Ладно. Начнем. Мы составляем мнение о человеке по тому, как он выглядит, чем занимается и как разговаривает. Когда мы встречаем кого-то, наш мозг сопоставляет наблюдаемое с тем, что содержится в памяти. Чаще всего мы используем уже накопленный опыт, чтобы выносить оценки. Но, основываясь на этом опыте, мы можем вырабатывать новые формы поведения.

— Ты хочешь сказать, что я уже знаю то, что хочу узнать? — с сомнением в голосе переспросила Кэрол.

— Если не знаешь, то даже такой умнице, как ты, за неделю этого не узнать. Для начала я хочу, чтобы ты представила какого-нибудь знакомого тебе человека, которому было бы относительно комфортно в твоем сценарии. — Он постучал ручкой по стопке бумаг. — Не чересчур уверенно, но относительно спокойно.

Кэрол нахмурилась и стала перебирать в памяти преступников, которых наблюдала из года в год. Ей не приходилось работать в отделе борьбы с наркотиками, однако она много раз сталкивалась с дилерами и «мулами», когда работала в Сифорде. Никто не подходил. Дилеры были слишком наглыми, а «мулы» — совершенно безынициативными. И тут ей на память пришла Джанин.

— Кажется, есть одна. Джанин Джерролд.

— Расскажи о ней.

— Она начинала как портовая проститутка. Но отличалась от остальных, потому что у нее никогда не было сутенера. Она работала сама по себе в пабе, который держала ее тетка. Когда я вышла на нее, она уже занялась кое-чем более прибыльным и менее опасным для здоровья. Верховодила бандой магазинных воровок. Время от времени нам в руки попадались ее девочки, но сама Джанин всегда оставалась вне пределов досягаемости. Хотя все знали, кто стоит во главе банды. Ни одна из девочек ее не выдала, потому что она всегда о них заботилась. Платила штрафы, давала деньги на сигареты. Когда их сажали, они могли быть уверены, что их дети не останутся без присмотра. Джанин вела свои дела с умом, но очень много пила.

Тони улыбнулся:

— Отлично. Пусть будет Джанин. Это нетрудно. Теперь тебе надо подстроить Джанин под себя. Перебери в памяти все, что она говорила и делала, и продумай, какие составные войдут в ту смесь, какая тебе требуется для выполнения задания.

— За четыре дня?

— Пусть не в деталях, но общая картина нарисуется. А теперь кое-что потруднее. Тебе придется забыть о Кэрол Джордан и стать Джанин Джерролд.

Кэрол выглядела встревоженной.

— Думаешь, у меня получится?

Задумавшись, он склонил голову набок:

— Думаю, получится. Думаю, у тебя все что угодно, получится, если ты захочешь.

Воцарилось напряженное молчание. Потом Тони вскочил:

— Сварю-ка я еще кофе. Мне нужно выпить еще чашечку. А потом мы поговорим о следующем шаге.

— Следующем? — переспросила Кэрол, отправляясь следом за Тони в коридор.

— Да. У нас не очень-то много времени. Надо поработать над ролью. Прямо сейчас.

Прежде чем Кэрол успела ответить, послышался скрежет ключа. Оба удивленно обернулись к двери, которая распахнулась, после чего на пороге возникла подтянутая женщина лет тридцати с хвостиком. Она вытащила ключ из замка и лучезарно улыбнулась, правда, одними губами.

— Привет. Вы, верно, Кэрол? — спросила Франсис, закрывая дверь, убирая ключи в карман и протягивая гостье руку. Она смерила Кэрол взглядом с головы до ног, не оставив без внимания короткую юбку.

Кэрол бессознательно одернула юбку.

— Кэрол, это Франсис, — выдавил из себя Тони.

— Почему вы в коридоре?

— Мы хотим сварить еще кофе, — ответил Тони и, пятясь, вошел в кухню.

— Прошу извинить меня за вторжение, — сказала Франсис, утаскивая Кэрол в гостиную. — Глупо получилось. Но я забыла контрольные работы, которые проверяла тут вчера вечером. Так торопилась, что совершенно о них забыла. А мне обязательно надо их раздать завтра утром.

«Ну конечно!» — подумала Кэрол, все поняв и не сводя взгляда с Франсис, которая собирала школьные тетради на диване.

— Я думала потихоньку зайти и забрать их. Но если у вас перерыв на кофе, я могла бы к вам присоединиться. — Франсис обернулась и пристально посмотрела на Кэрол. — Если, конечно, не помешаю.

— Мы решили передохнуть, — холодно отозвалась Кэрол. Она знала, что должна сказать, как ей приятно познакомиться с Франсис, но если для работы под прикрытием она была готова на все, то в такой ситуации не желала лгать ради своего или ее спокойствия.

— Тони! — крикнула Франсис. — Я выпью с вами кофе, если ты не против.

— Отлично.

Кэрол успокоилась, когда услышала по его тону, что ему не менее неприятно вторжение Франсис, чем ей.

— А вы совсем не такая, какой я вас воображала, — произнесла Франсис с прохладцей в голосе.

Кэрол словно опять стала четырнадцатилетней девочкой, беззащитной перед сарказмом учительницы математики.

— Большинство людей не представляет, какие полицейские на самом деле. Я хочу сказать, мы все ходили в школу и знаем, чего ждать от учителей. А вот о полицейских узнают в основном по телевизору, — сказала она.

— Я мало смотрю телевизор. Да и Тони не много о вас рассказывал, поэтому я ожидала увидеть… более зрелую, что ли, женщину. А посмотреть на вас, так вы совсем как мои шестиклассницы, а не старший офицер полиции.

От продолжения словесной дуэли Кэрол избавило возвращение Тони. Они посидели минут двадцать, болтая ни о чем, после чего Франсис забрала свои тетради и ушла. Проводив ее, Тони вернулся в гостиную, покаянно качая головой:

— Извини.

— Ее можно понять. Впрочем, скорее всего, ты не собирался показывать мне вид из окна наверху?

Тони не подхватил шутку. Он засунул руки в карманы джинсов и уставился на ковер.

— Продолжим?

Остаток вечера они провели, придумывая разные варианты роли, и даже не ужинали. Работа была трудная и требовала от Кэрол полной концентрации внимания. Когда такси привезло ее в гостиницу, она была абсолютно вымотана, потому что ей пришлось предельно напрягать воображение и одновременно сдерживать эмоции. У дверей она и Тони простились, неловко обнявшись, и Тони коснулся губами ее шеи возле уха. Ей очень хотелось расплакаться, однако она взяла себя в руки, ведь ничего не случилось. Поднявшись в свой номер, Кэрол чувствовала лишь пустоту в груди.

Теперь, глядя на море, она разрешила себе дать волю гневу, который, однако, не был направлен на Тони. Он ведь никогда не давал ей невыполнимых обещаний. Ее ярость была обращена на нее самое. Никого другого ей не приходило в голову винить за новый всплеск чувств.

Кэрол знала, что у нее есть выбор. Она могла позволить ярости разъесть ее изнутри. И она могла подвести под прошлым черту, чтобы со всей энергией устремиться в будущее. Она знала, что ей делать. Другой вопрос, получится ли у нее.

Нагруженная баржа, тяжело рассекая воду, шла к Роттердаму; тусклая вода впереди как будто то светлела, то темнела, а потом коричневый Недер-Рейн стал шире, его сменил Лек и, в конце концов, полноводный Маас. Большую часть утра шкиперу было не до пейзажей. Баржа плыла мимо небольших процветающих городков с высокими жилыми домами и приземистыми фабриками, с церковными шпилями, дырявившими ровное серое небо, однако он не мог бы отличить их один от другого, разве что ему на помощь пришли бы воспоминания о прошлых плаваниях. Он не замечал ни заросших травой насыпей, возвышавшихся на равнинных берегах, ни ухоженных дорог, ни железнодорожных мостов, которые делили на неравные отрезки длинную реку.

Мысленному взору шкипера представлялись совсем другие картины. Он видел падающего на пол Питера де Гроота, когда он ударил его по голове орудием собственного изготовления — набитым дробью мешочком из замши. Ему даже в голову не приходило, что де Гроот окажется настолько доверчивым и повернется спиной к незнакомцу через пять минут после их встречи. Что ж, такая беззаботность не могла остаться безнаказанной.

Было и другое, в глазах бессердечного ублюдка, когда он пришел в себя голым и привязанным к столу. Как ни странно, он вроде бы даже успокоился, когда «гость» сказал ему:

— Ты умрешь тут. Ты это заслужил. Не надо было изображать Бога. А теперь я покажу тебе, что бывает, когда кто-то становится Богом. Слишком долго ты дурачил людей, и теперь твоя очередь быть одураченным. Я могу сделать это быстро, потому что, поверь мне, тебе не понравится, если я буду убивать тебя медленно. А если закричишь, когда я выну кляп, буду мучить тебя, пока ты не станешь умолять о смерти.

Профессор удивил его. Первая жертва не желала сдаваться и принять неизбежное. И это было нормально, но вызывало у него раздражение, потому что осложняло все дело. Однако вызывало и уважение. Так должен вести себя мужчина.

Профессор в Лейдене был не таким. И повел он себя по-другому, как будто сразу поняв, что на человека, глядящего на него сверху вниз, никакие уговоры не подействуют. Он признал поражение, и глаза у него сделались тусклыми в преддверии смерти.

С осторожностью он вытащил кляп изо рта жертвы. Психолог даже не молил о пощаде. И в ту минуту он ощутил духовную близость с ним. У него не было ни малейшего представления, что было такого в жизни профессора, отчего он оказался способен на подобное смирение, однако он учуял сходство со своим собственным поведением в прошлом и еще сильнее возненавидел де Гроота.

— Очень разумно, — хрипло проговорил он и отвернулся, чтобы скрыть неуверенность в себе. Вспоминать об этом ему не хотелось.

Было кое-что получше. Вздымающаяся грудь, непроизвольные конвульсии, сотрясавшие тело, которое боролось за то, чтобы остаться по эту сторону вечности. Когда он как будто вновь пережил незабываемые минуты, с души словно камень свалился. Такой легкости он никогда прежде не испытывал.

А потом он открыл для себя еще одно удовольствие — непредвиденное. Наконец-то он обрел способность показать шлюхам, кто из них главный. Возвращаясь на баржу после убийства профессора в Гейдельберге, он с изумлением обнаружил, что хочет женщину. До того он не доверял своим порывам, потому что они ничего, кроме унижения, не приносили ему, но тогда он сказал себе, что стал другим человеком и может делать все, что пожелает.

И он поехал в портовые закоулки, где снял шлюху, которая привела его к себе, и он заплатил ей больше положенного, чтобы привязать ее к замызганной кровати, как привязал профессора к столу. Убивать женщину он не стал. Но эрекция была что надо, и он трахал проститутку с такой звериной силой, что она стонала и просила еще, а он видел изуродованное тело, оставшееся в кабинете психолога. И чувствовал себя богом. Когда он кончил, то отвязал ее и перевернул на живот, чтобы устроить себе настоящий праздник новой жизни. Потом он ушел, бросив ей пригоршню монет и тем самым продемонстрировав свое презрение.

На баржу он вернулся в отличном настроении, какого не знал никогда прежде, даже после убийства старика.

То, что рассказал ему Генрих Гольц после похорон, не просветлило его душу и не помогло простить деда. Иногда ему даже приходило в голову, что он лишен способности прощать; и вообще лишен многого, чем другие владели, не задумываясь об этом. Словно у него этого не было от рождения.

Но теперь он понимал, кто поможет ему создать новую череду воспоминаний, которые будут доставлять ему радость и удовольствие. Довольно долго он размышлял над тем, как отплатить своим мучителям. Дорогу к освобождению ему в конце концов показала венгерская шлюха, с которой он испытал чудовищное унижение. Такое случалось и прежде, но та шлюха напомнила ему деда. У него потемнело в глазах, и он забыл обо всем на свете, кроме одолевшей его неутолимой ярости. В одно мгновение он схватил ее за шею, отчего она побагровела, высунула язык и стала похожа на горгулью. Однако именно тогда, когда он, говоря фигурально, держал в своих руках ее жизнь, его осенило — убить он хотел не ее.

Задыхаясь, весь в поту, он отвалился от нее, но голова у него была, как никогда, чистая; он точно знал, что ему нужно. Тогда он стал другим человеком. У него появилась миссия.

Удовольствие от нахлынувших воспоминаний испортил Манфред, который принес кружку с дымящимся кофе. Однако он не возмутился. Пора было возвращаться на землю. Все утро он не особенно присматривал за баржей, поставленной на автопилот, но теперь пора было самому встать за штурвал. В Роттердаме, того и гляди, угодишь в ловушку. Маас стремился вперед, разделяясь на каналы, которые вели к пристаням и стоянкам и на которых проходу не было от барж, баркасов и буксиров. Словно из ниоткуда могли на огромной скорости выскочить моторная лодка или катер, так что от шкипера требовалось максимальное внимание. На носу стоял Гюнтер и смотрел вперед — вторая пара глаз не мешала там, где другие суда то и дело загораживали обзор шкиперу.

Теперь ему надо было отвлечься от всего постороннего, чтобы в целости и сохранности довести судно до места. Баржа была для него всем, потому что без баржи ему грош цена, и его миссия останется неисполненной. Кроме того, он гордился своим мастерством рейнского шкипера и не собирался никому давать повод для насмешек.

Позднее, когда на землю опустится ночь, у него будет достаточно времени, чтобы ублажить себя воспоминаниями. Пока баржу не загрузят вновь, он сможет без помех предаваться своим радостям. А заодно и размышлениям о том, как их пополнить.

Бригадир Марийке ван Хассельт наморщила носик. Не бояться мертвецов — одно дело; выносить вонь и видеть признаки разложения — вот что требовало гораздо большего самообладания. На первой стадии все было ничего. Она не нервничала, когда патологоанатом Вим де Врие отмерял и взвешивал, снимал пластиковые мешки с головы и рук, вычищал грязь из-под каждого ногтя, педантично наговаривая все свои наблюдения на аудиоаппаратуру и снимая на видео. Однако она знала, что будет позже, а уж это требовало крепкого желудка.

По крайней мере, де Врие не принадлежал к тем, кто получал удовольствие от слабости офицеров полиции, по долгу службы вынужденных присутствовать на вскрытии. Он никогда не выставлял напоказ органы, словно веселый мясник — требуху. Скорее, он был спокоен и рационален и с уважением относился к покойнику, раскрывая его тайны. И говорил он ясно и понятно, особенно когда обнаруживал нечто такое, что было необходимо знать присутствующему офицеру. Для Марийке это было большим облегчением.

Де Врие продолжал внешний осмотр.

— Следы пены в ноздрях. Словно у утопленника. Однако во рту их нет, что меня удивляет, — добавил он, направляя луч фонарика в рот де Гроота. — Подождите-ка… — Он наклонился пониже и взял в руки лупу. — Есть ссадины глубоко во рту, повреждения на внутренних сторонах щек и губ.

— Что это значит? — спросила Марийке.

— Пока не могу сказать с уверенностью, но, похоже, ему что-то с силой засовывали в рот. Уточню позднее.

Не теряя даром времени, он быстрыми движениями взял мазки и продолжил внешний осмотр тела.

— Кожа с лобка снята очень аккуратно, всего пара небольших надрезов. — Он показал пальцем. — Видите? Я с таким никогда прежде не сталкивался. Можно назвать это лобковым скальпированием. Ваш преступник очень старался не повредить гениталии жертвы.

— Операция проделывалась над живым?

Де Врие пожал плечами:

— Трудно сказать. Во всяком случае, над умирающим. — Де Врие продолжал осматривать тело и задержался, когда взглянул на левую сторону головы. — Вот здесь большая шишка. — Он прикоснулся к ней. — Немного повреждена кожа. Удар был нанесен с большой силой. И нанесен незадолго до смерти. — Он кивнул помощнику: — Переверните его.

Марийке смотрела на синяки на теле де Гроота. Задняя часть шеи, поясница, бедра, подколенные впадины были фиолетовыми от стекшей туда крови. Там, где тело прижималось к столу, оно оставалось мертвенно-белым — на спине, ягодицах, икрах ног. Марийке пришло в голову сравнение с абстрактной живописью. Де Врие прижал большой палец к плечу трупа и тут же отнял его. Никакого следа на коже не осталось.

— Гипостаз второй степени. Этот человек, уже будучи мертвым, пролежал в одном положении десять-двенадцать часов. После смерти его не передвигали.

Наступила часть, которую Марийке ненавидела. Тело было вновь положено на спину, и началось вскрытие. Она отвела взгляд. Случайному наблюдателю показалось бы, что она пристально следит за руками де Врие, однако на самом деле она смотрела на поднос с инструментами, как будто ее жизнь зависела от того, насколько твердо она запомнит их. Ножи, ножницы, скальпели, пинцеты для операций, о которых ей не хотелось даже думать.

Вот и получилось, что Марийке пропустила момент, когда де Врие вскрыл грудную клетку и показались бледные и раздутые легкие.

— Так я и думал, — проговорил он с удовольствием, которого не могла скрыть привычная профессиональная рассудительность, и с настойчивостью трущегося о ноги кота стал требовать внимания от Марийке.

— Что там?

Марийке неохотно отвела взгляд от инструментов.

— Вы только посмотрите на его легкие. — Он ткнул пальцем в серую массу, вплотную прижатую к ребрам, даже распиравшую их. — Его утопили.

— Утопили?

Де Врие кивнул:

— Никаких сомнений.

— Но вы сказали, что он умер в том положении, в каком его обнаружили.

— Правильно.

Марийке нахмурилась:

— Там не было воды. Он был привязан к письменному столу. Его нашли не в ванной и не в кухне. Как же его могли утопить?

— Очень неприятным образом, — бесстрастно отозвался патологоанатом. Он не сводил взгляда со своих рук. — Судя по состоянию рта и дыхательного горла, полагаю, воду подавали в дыхательные пути через трубку. Вы сказали, он был привязан, да я и сам видел следы. Он не мог оказать существенного сопротивления.

Марийке вздрогнула:

— Господи Иисусе. Заранее спланированное убийство.

Де Врие пожал плечами:

— Это вам решать, не мне. Я лишь озвучиваю то, что мне говорит тело. К счастью, мне не надо думать о том, кто и зачем.

«А мне надо, — мысленно отозвалась Марийке. — Отвратительное дело».

— Значит, причина — смерть от утопления?

— Вы сами понимаете, что определенно я смогу сказать только после окончания вскрытия. Но все указывает на утопление.

Де Врие снова повернулся к трупу, опустил руки в разрез и вынул какие-то органы.

«Утопление, — беззвучно повторила Марийке. — Такого не сотворишь сгоряча. Кем бы ни был убийца, он тщательно все подготовил. И принес с собой необходимые инструменты». Если же это преступление по страсти, то страсть довольно странная.

Войдя в свою квартиру, Кэрол закрыла тяжелую дверь и прислонилась к ней, скидывая туфли. Наклонившись и подняв ногу, она принялась массировать пальцы. Целый день она прошагала по нетуристическим улицам Сток-Ньюингтона, Далстона и Хакни, глядя на все вокруг себя взглядом преступницы, не так уж существенно отличающимся от взгляда полицейского. Оба обычно искали возможные пути отступления, возможные цели преступления, возможные прорехи в охране. Однако прежде Кэрол была охотницей. А теперь ей надо было вжиться в образ добычи.

Она запоминала боковые переулки, пустые дома, укромные местечки. Мысленно отмечала пабы с несколькими выходами, забегаловки, где подавали кебабы и где любой с быстрыми мозгами и острыми локтями мог легко выскочить в заднюю дверь, цыганские повозки, стоявшие в стороне от главных улиц и готовые в любой момент раствориться в воздухе. Смотрела, около каких домов есть сады или дворы, то есть запоминала их на случай бегства. Три дня Кэрол провела в атмосфере выхлопных газов, смешавшихся с вонью прогорклого масла и дешевой парфюмерии, одетая так, чтобы можно было легко слиться с теми, кто рассчитывает подняться по общественной лестнице, и теми, кто понимает, что неуклонно катится вниз. Она прислушивалась к говорам с пяти континентов, смотрела, кто привлекает внимание, а кто — нет.

Не то чтобы она считала, что добилась чего-то, но это было необходимо. Завтра она постарается навести глянец на свой новый образ, ну а потом — за дело.

Это было все равно что сковыривать болячку. Боль жуткая, а рука так и тянется делать это вновь и вновь. Тадеуш сидел за полированным срезом дуба, служившим ему письменным столом в домашнем кабинете, и перебирал фотографии Катерины. Здесь были официальные фотографии, когда они вдвоем посещали кинопремьеры и она сияла так, что журналисты принимали ее за восходящую кинозвезду, фотографии с благотворительных обедов, на которых Катерина собственными пальчиками кормила его лобстером, а еще с открытия детского сада, для которого она помогала собирать пожертвования, студийные фотографии, которые он выпрашивал у нее в качестве подарков на свой день рождения. Фотокамера любила Катерину чистой любовью.

Еще были десятки фотографий, сделанных им самим — и сиюминутных, и тщательно продуманных. Катерина в Париже, и Эйфелева башня отражается в ее солнцезащитных зеркальных очках. Катерина в Праге, на фоне многолюдной Вацлавской площади. Катерина на рынке во Флоренции, трогающая сверкающий бронзовый нос статуи дикого вепря, якобы приносящего счастье. Катерина нежится в бикини на солнце, согнув ногу в колене и читая дешевый романчик. Он никак не мог вспомнить, где была сделана эта фотография, — то ли на Капри, то ли на Большом Каймане. Почему-то эти фотографии попали в пачку с пражскими фотографиями. И за каждой была целая история.

Он постоянно собирался разобрать их и разложить по альбомам, однако, пока Катерина была жива, все не хватало времени, да и архив пополнялся регулярно. Зато теперь у него было сколько угодно времени и он мог раскладывать изображения любимой женщины в каком угодно порядке. Тадеуш вздохнул и потянулся за альбомом в кожаном переплете, который купил в магазине фототоваров несколькими днями раньше. Он открыл еще один пакет с фотографиями и принялся рассматривать их, не обращая внимания на пейзажи и архитектурные достопримечательности, но выбирая лишь лучшие изображения Катерины, три из которых расположил на первой странице. Придирчиво оглядев дело своих рук, он написал, как всегда, аккуратным почерком: «Катерина. Амстердам. Наш первый совместный уик-энд». Ему пришлось уточнить дату в дневнике, и его рассердило, что эта подробность их жизни с Катериной не осталась навсегда запечатленной в его памяти. Он расценил это как неуважение, которого Катерина не заслуживала.

Гудение видеодомофона прервало размышления Тадеуша, и он закрыл альбом, после чего поднялся, пересек холл и подошел к маленькому экрану в стене около входной двери. Снаружи Дарко Кразич стоял вполоборота к улице и беспрерывно шнырял глазами то вправо, то влево. Даже на респектабельных улицах Шарлоттенбурга его помощник не воспринимал безопасность как нечто даруемое небом. Кразич вечно цитировал своего отца-рыбака: «Одна рука для лодки, другая для себя». Тадеушу не приходило в голову протестовать против того, что можно было бы назвать паранойей, по крайней мере пока речь шла о его собственной жизни. Кразич заботился о его безопасности и о своей тоже, так что его следовало благодарить, а не давать волю раздражению.

Впустив своего помощника в подъезд, Тадеуш оставил дверь на задвижке и отправился в кухню варить кофе. Едва он успел достать кофе из морозилки, как Кразич уже был рядом, с опущенной головой и расправленными плечами, словно искал, на кого бы обрушить свое воинственное настроение. Однако он знал, что с боссом лучше не шутить.

— У нас неприятности, — проговорил он на удивление спокойно.

Тадеуш кивнул:

— Я слушал новости по радио. Еще два мертвых наркомана в грязном ночном клубе на Ораниен-штрассе.

— Всего семеро, считая того, который умер в реанимации.

Кразич расстегнул пальто и достал из внутреннего кармана сигарницу.

— Знаю. — Тадеуш включил кофемолку, на несколько мгновений лишив их обоих возможности слышать друг друга. — Дарко, я умею считать.

— Журналисты тоже. Тадзио, они поднимут жуткую вонь. Такое нельзя спустить на тормозах. На полицейских давят со всех сторон.

— За это мы им и платим, разве не так? Чтобы они держались и не нападали на наших людей.

Он насыпал кофе в кофейник и залил горячей водой.

— Есть кое-что такое, чего они не могут игнорировать. Например, семь покойников.

Тадеуш нахмурился:

— Дарко, о чем ты говоришь?

— Дело зашло слишком далеко, и нашими обычными силами мы не справимся. Сегодня собираются арестовать Камаля. У нас будет крапленая карта, если наш человек сейчас засветится. — Он раскурил сигару и с удовольствием затянулся.

— Черт! Что можно сделать?

Кразич передернул плечами:

— Зависит от многого. Если на Камаля повесят семь убийств, то он может решиться на то, чтобы сдать меня. И даже тебя. Если ему дадут гарантии безопасности, он с легкой душой от нас избавится в надежде на программу защиты свидетелей.

Тадеуш обдумал слова Дарко.

— Нельзя этого допустить. Дарко, настало время пожертвовать пешкой.

Дарко позволил себе легкую усмешку, и это не осталось без внимания Тадеуша.

— Хочешь, чтобы я не дал ему добраться до полицейского участка?

— Я хочу, чтобы ты сделал, что нужно. Однако, Дарко, надо быть осторожным. Дай что-нибудь журналистам, чтобы они думать забыли о мертвых наркоманах.

Он налил кофе в чашки, и одну подвинул сербу.

— У меня есть пара идей. — Дарко поднял чашку, словно хотел чокнуться с Тадеушем. — Предоставь все мне. Ты не будешь разочарован.

— Нет, — твердо произнес Тадеуш. — Не буду. Ну а если Камаля не станет? Кто займет его место? Кто сумеет его заменить?

День был долгим, и бригадир Марийке ван Хассельт слишком устала, чтобы сразу заснуть. Она доложила о результатах вскрытия — жертву, как сразу же предположил де Врие, утопили, — на совещании со своим начальником Маартенсом и Томом Брюке, своим коллегой в одинаковом с ней звании. Хотя они не обмолвились об этом ни словом, все трое сознавали, что у них ни единой зацепки.

Свое недовольство они скрывали за обычной полицейской рутиной, которую знали назубок. Маартенс быстро определил направления расследования, обозначив задачи так, словно ему уже приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Однако все трое понимали, что бродят в потемках, не имея ни малейшего представления, где искать убийцу Питера де Гроота.

Как правило, прежние убийства раскрывались без особого труда. Они подпадали под три главные категории: зашедшие слишком далеко разборки на бытовой почве, убийства по неосторожности в пьяных ссорах и убийства, связанные с наркотиками или грабежом. Лейденское убийство не укладывалось ни в одну из этих категорий. В окружении жертвы не нашлось человека, имевшего очевидный мотив, да и на убийство из-за всепоглощающей страсти или испорченных семейных отношений это похоже не было. Кроме того, у бывшей жены и теперешней подруги имелось алиби. Одна сидела дома с детьми, а другая навещала сестру в Маастрихте.

Маартенс потребовал обратить внимание на профессиональную жизнь жертвы. Ему и самому казалось невероятным, чтобы кто-то из коллег решил закончить теоретический диспут таким страшным способом, однако при отсутствии зацепок надо было удостовериться, что они ничего не упускают. Ему приходилось слышать, что страсти могут весьма накаляться в утонченной академической среде, да и люди там встречаются разные, особенно в кругу психологов.

Марийке почла за лучшее промолчать, чтобы не усиливать предубеждений босса в отношении подобных ей самой университетских выпускников. Хотя, подобно всем своим коллегам, Маартенс освоился с современными методами расследования, он тем не менее предпочитал работать по старинке, и Марийке не хотелось усложнять и без того не самое простое дело. Кивком головы она подтвердила, что приняла приказ босса, но была убеждена, что это пустая трата времени, да и начать опрос раньше понедельника было невозможно. Однако свою задачу она выполнит добросовестно.

Команда Тома Брюке уже опрашивала соседей, но пока безрезультатно. Никто ничего не видел и не слышал такого, что имело бы очевидное отношение к убийству. Не тот это был район, где чужую машину сразу бы заметили, да и прохожие не привлекали внимания обывателей — здесь пешеходы не были редкостью. Кто бы ни убил Питера де Гроота, он остался незамеченным.

Остаток дня Марийке занималась тем, что осматривала дом де Гроота, искала ключ к странному сценарию, разыгранному в комнате на верхнем этаже. И ничего не нашла. Что же исчезло? Ни дневника, ни календаря, ни органайзера. Трудно было поверить, что у такого человека, как де Гроот, не было aide memoire в домашнем кабинете. Марийке приказала проверить компьютер профессора, не было ли у него электронного дневника, но и в компьютере ничего не нашли.

Иногда отсутствие каких-то вещей тоже имеет немаловажное значение. Для Марийке это означало, что убийца де Гроота не был человеком случайным. Его ждали, и он позаботился о том, чтобы убрать все следы своего присутствия в доме. Если она права, то есть шанс найти дубликат дневника в университетском кабинете де Гроота. Она пометила для себя, что надо поискать дневник, когда доберется до университета, и приказала одному из своих офицеров с утра первым делом получить допуск.

Тем временем Марийке убедилась, что больше ей в доме де Гроота делать нечего. Ее команда занималась обычным делом, разбирая вещи и бумаги, которые наверняка окажутся бесполезными, и ее присутствие не требовалось. Самым полезным для нее самой и для дела было пойти домой и обдумать все, что стало известно и что необходимо выяснить. По опыту она знала, что лучшие решения приходят в голову во сне.

Однако до сна еще далеко, и это тоже ей было известно по опыту. Она налила вина в бокал и устроилась за компьютером. Несколько месяцев назад она зарегистрировалась в сетевом чате полицейских-геев. Не то чтобы в голландской полиции не жаловали лесбиянок, да и зацикленности на сексуальных ориентациях у нее не было. Но иногда полезно иметь то, что она называла своим уголком в пространстве, и через этот форум ей удалось завести близкую дружбу с несколькими офицерами, которые с удовольствием обменивались с ней посланиями. Более того, особенно близкие отношения у нее сложились с немецкой коллегой. Петра Беккер служила в Берлине и, подобно Марийке, занимала довольно высокий пост в уголовной полиции, отчего близкие отношения с коллегами у нее не очень налаживались. Она тоже не была замужем — еще одна жертва карьеры. Поначалу они немного остерегались друг друга и писали больше о личной жизни, так как тут можно было быть более откровенными насчет своих мыслей и чувств. Обе считали, что хорошо относятся друг к другу, однако не хотели встречаться из боязни испортить отношения, которыми дорожили.

Итак, у них вошло в привычку проводить примерно по часу в компании друг друга несколько вечеров в неделю. Хотя это был не их вечер, Марийке знала, что если Петра дома и не спит, она в чате, так что можно сделать попытку и увести ее оттуда, чтобы без помех обменяться посланиями.

Марийке включила компьютер и вошла в чат. Высветился список бесед по интересам, и она сразу же вошла туда, где люди обменивались мыслями о полиции и о том, какую роль она играет в их жизни. Человек пять-шесть жарко спорили об операциях под прикрытием, записи так и мелькали. Однако Петры тут не было. Тогда Марийке отправилась на страничку лесбиянок. На сей раз ей повезло. Петра и еще две женщины обменивались впечатлениями о сомнительном изнасиловании лесбиянки в Дании, но едва немецкая подруга Марийке увидела ее имя, как тут же без промедления перешла на личную страничку, и они начали, не боясь чужих глаз, электронную переписку.

Марийке усмехнулась. Петра напомнила ей, что жизнь состоит не из одних убийств, так что теперь Марийке предвкушала спокойный сон.

Борта «Вильгельмины Розен» необычно высоко поднимались над водой. Утром ее разгрузили, однако кто-то в транспортном агентстве не справился со своими обязанностями, и погрузку, которая должна была состояться в тот же день, отложили на сутки. Шкипер особенно не расстроился. Он наверстает упущенный день, когда они будут в пути, даже если нарушит правила, установленные насчет несения вахты. Команда тоже как будто не возражала. Всем хотелось провести вечер в Роттердаме, если это не грозило потерей заработка.

Оставшись один в своей каюте, он открыл небольшой, обитый медью сундук, принадлежавший его деду, и в который раз стал перебирать его содержимое. В двух кувшинах когда-то находились маринованные огурцы, но теперь на дне плавало что-то вонючее. Залитая формалином, украденным в похоронном агентстве, кожа давно потеряла естественный цвет и приобрела цвет консервированного тунца. Частички плоти были темнее и выделялись на коже, как разрезы на недожаренном стейке из тунца. Волосы все еще завивались, но стали тусклыми, словно на плохом парике. Однако он знал, на что смотрел.

Когда ему впервые пришла в голову эта мысль, он сразу решил, что ему понадобится нечто в качестве напоминания о том, как он хорошо справился с поставленной задачей. Он читал книжки об убийцах, которые отрезали груди, гениталии, сдирали кожу со своих жертв и делали из нее одежду. Все это казалось ему неприемлемым. Все те люди были извращенцами, а ему нужен был «сувенир», имеющий значение лишь для него одного.

И он стал перебирать в памяти унижения, которым его подвергал старик. Память не отказывала ему. Даже часто повторявшиеся муки не слились в одну картину. Все детали были словно острые иголки. Что бы такое брать, чтобы его цель сохранилась чистой, значительной и ясной?

И тогда он вспомнил о бритье. Это случилось вскоре после его двенадцатого дня рождения, который, как всегда, не отмечался ни праздником, ни подарком. Да и узнал он о своем дне рождения случайно, всего несколько месяцев назад, когда старик пересматривал старые бумаги. До тех пор он понятия не имел, когда родился. Ему никогда не дарили открытки, никогда он не получал ни подарков, ни торта со свечами, к нему никогда не приглашали гостей. Да и кого было приглашать? Друзей у него не было, родственников, кроме деда, тоже. Если он и знал кого-то, то только команду «Вильгельмины Розен».

Ему было известно, что он родился осенью, так как, когда облетали листья, ярость старика меняла словесное выражение. Вместо «Тебе уже восемь лет, а ты все еще ведешь себя как младенец», старик кричал: «Тебе уже девять, пора бы становиться взрослым».

Когда ему исполнилось двенадцать лет, он обратил внимание на происшедшие с ним перемены. Он вырос, плечи уже не помещались в матросской блузе, и голос стал ненадежным, он то басил, то давал петуха. Внизу живота начали расти черные волосы. Он знал, что когда-нибудь это случится, ведь он постоянно жил в окружении трех взрослых мужчин и понимал, что рано или поздно станет похожим на них. Однако это нагоняло на него страх. Детство оставалось в прошлом, а он понятия не имел, что значит быть взрослым.

Дед тоже заметил происшедшие с ним перемены. Трудно представить, как можно было стать еще более жестоким, но старик воспринял взросление внука как вызов и не нашел ничего лучшего, как придумать для него новые унижения. Его жестокость перешла на другой уровень, когда однажды утром в Гамбурге с треском лопнул трос. Виноватых не было, но старик решил, что должен на ком-нибудь отыграться.

Когда они вернулись домой, он приказал мальчику раздеться, и тот, весь дрожа, стоял в кухне, не зная, что его ждет, пока старик из ванной осыпал его руганью и оскорблениями. Вернулся он с острой опасной бритвой, которая сверкала, как серебряная, в предвечерних сумерках. От ужаса у внука желчь подступила к горлу. В уверенности, что старик решил его кастрировать, он бросился на него с кулаками, отчаянно стараясь вырваться и убежать.

Мальчик даже не заметил, как старик поднял руку и ударил его кулаком по голове, словно молотком. Он лишь почувствовал острую боль, а потом у него почернело в глазах. Когда он пришел в себя, вокруг было темно. С его щеки на пол стекала рвота, и еще болело внизу живота, отчего он испугался так, что даже не обратил внимания на глухую боль в голове. Довольно долго он пролежал, свернувшись комочком, на холодном линолеуме, не позволяя себе пошевелиться и протянуть руку, чтобы не убедиться в самом страшном.

Понемногу он осмелел. Медленно и осторожно он провел пальцами по животу, поначалу не чувствуя ничего, кроме холодной гладкой кожи. Потом сразу над лобковой костью ощущения изменились, и от острой боли он едва не застонал. Стиснув зубы, он привстал на локте. В темноте трудно было что-нибудь разглядеть, тогда он решил рискнуть и зажечь свет. Это могло закончиться плохо, однако ему непременно нужно было знать, что старик сделал с ним.

Едва не крича от боли, с какой ему давалось каждое движение, он встал на колени и так постоял, пока не отошла подступившая к горлу тошнота. Ухватившись за стол, он поднялся на ноги и сделал несколько шагов к выключателю. Он прислонился к стене и дрожащим пальцем нажал на кнопку. Сумеречный свет наполнил кухню, и мальчик, собравшись с силами, посмотрел вниз.

Вокруг гениталиев была одна большая кровоточащая ссадина. Ни осталось ни одного волоска, а заодно был удален и верхний слой кожи. Капельки крови виднелись там, где бритва заходила чуть глубже. Страшное жжение отдавалось в паху. Старик не просто сбрил волосы, он освежевал его. Таким образом он сказал внуку, чтобы тот и думать забыл о себе как о мужчине. Именно тогда, накрытый черной волной презрения к себе, мальчик себя и возненавидел.

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что панический бунт стал поворотным пунктом в его взаимоотношениях с дедом. С тех пор старик стал меньше мучить внука. Он даже держался на расстоянии, полагаясь на окрик, который все еще заставлял мальчишку дрожать и слабеть. Мальчик подумывал о бегстве. Но куда бежать? Он не знал другого мира, кроме «Вильгельмины Розен», и боялся, что не выживет за его пределами. В конце концов, достигнув двадцати лет, он сообразил, что есть другой путь к обретению свободы. Для этого потребовалось много времени, но победа осталась за ним.

Однако этой победы ему оказалось недостаточно. Требовалось что-то еще, что не давало ему покоя еще до откровений Генриха Гольца за кружкой пива. Правда, это Гольц подсказал ему, как вернуть свое. Он помог ему стать мужчиной.

Взяв один из кувшинов, мужчина крутанул его, наблюдая за медленным danse macabre^[6] внутри. И с улыбкой расстегнул штаны.

Тадеуш Радецкий был слишком умен, чтобы оставаться только гангстером. Он построил легитимную сеть пунктов проката видеофильмов, и она приносила ему существенный доход, который вполне удовлетворял налоговые органы, а заодно позволяла отмывать «грязные» деньги. Если бы конкуренты имели возможность заглянуть в его бухгалтерские книги, они бы подивились, какую высокую цену он установил за каждый фильм, и, не исключено, разогнали бы своих работников. Но такое, конечно же, было невозможно. Тадеуш позаботился о том, чтобы его легальный бизнес был безупречен. Забегаловки на темных улицах с контрафактными фильмами, тем более приторговывающие наркотиками, были не для него. Наверное, на складах случалось всякое, однако к этому Тадеуш Радецкий официально не имел никакого отношения.

В этот день Тадеуш посетил свой головной магазин в самом начале Курфюрстендамм, где продавали видеокассет и дисков не меньше, чем давали напрокат. Он решил взглянуть на новшества, которые предложили самые продвинутые дизайнеры, и был поражен результатами. Чистые линии, приглушенный свет и бар с кофе посреди торгового зала создавали идеальную обстановку для выбора и покупки товара.

Совершив экскурсию по магазину, Тадеуш позволил менеджеру увести его в кабинет, чтобы выпить там бокал вина в честь удачного ведения дела. Как раз в это время по телевизору показывали новости. Журналист стоял на улице, в которой Тадеуш мгновенно узнал Фризенштрассе в Кройцберге. За его спиной было видно пятиэтажное здание изолятора временного содержания. Естественно, самому Тадеушу не приходилось там бывать, просто на этой улице он обычно покупал детективы в специализированном книжном магазине.

Журналист беззвучно открывал рот, и его сосредоточенное лицо говорило о серьезности того, о чем он сообщал замершему в ожидании миру. Потом картинка сменилась, и на экране возникла любительская запись того, как два офицера полиции вытаскивают некоего человека из машины и тащат по направлению к тяжелой серой двери. Неожиданно из-под перегородки, ограничивающей въезд машинам, вынырнула женщина. Стража была захвачена врасплох, а женщина бежала следом на преступником, чем-то размахивая на ходу. Остановилась в паре ярдов от него, и тотчас его голова будто лопнула, как перезрелый арбуз, и все вокруг оказалось в красных пятнах. Почему-то на ум пришел брызнувший на кухонный стол соус для спагетти. Полицейские отшатнулись от своего пленника, когда он стал падать на асфальт. Они тоже попадали, оборачиваясь бледными лицами к женщине. Даже при такой некачественной съемке был виден ужас в их глазах.

Тадеуш в смятении смотрел на экран. Жертву он видел всего несколько мгновений, да и то вполоборота, но сразу понял, кто это. Услышав, что менеджер обращается к нему, он повернул голову:

— Прошу прощения?

— Я сказал, забавно, что реальная стрельба не смотрится и вполовину так впечатляюще, как в фильмах.

Он взял открытую бутылку с красным вином и налил понемногу в два бокала.

— Кажется, прежде мне не приходилось видеть настоящую стрельбу, — солгал Тадеуш. — Ужасно, что это показывают в первых вечерних новостях.

Менеджер со смехом подал бокал боссу:

— Уверен, радетели о нравственности молодежи непременно возникнут со своими жалобами. Ваше здоровье, Тадеуш. Удачно вы выбрали этих парней. Они отлично поработали над торговым залом.

Одной рукой Тадеуш автоматически поднял бокал, а другой взялся за мобильный телефон.

— Да. А теперь мне надо как-то оправдать понесенные расходы. Извини. — Он набрал номер Кразича. — Это я. Надо встретиться. Жду у себя через полчаса. — Не ожидая ответа Кразича, он выключил телефон и отпил вина из бокала. — Все отлично, Юрген, но, боюсь, мне пора. Сам знаешь, каково это — строить новые империи и завоевывать новые миры…

Спустя двадцать минут он уже мерил шагами пол перед телевизором и щелкал пультом, перебирая каналы в поисках местной станции, заснявшей убийство Камаля. Наконец он поймал взглядом последние кадры видеосъемки и тотчас усилил звук. Ведущий в студии вводил зрителей в курс дела:

— Убитый, чье имя пока не разглашается, был арестован в связи с делом о семи героиновых смертях, произошедших в последнюю неделю. Источники, близкие к полиции, сообщили, что стрелявшая женщина была подругой одного из несчастных, который умер после приема наркотика. Пока еще неизвестно, каким образом женщина узнала об аресте еще прежде, чем арестованный был доставлен в следственный изолятор. — Он заглянул в лежавшие перед ним бумаги. — А теперь послушаем нашего корреспондента в рейхстаге, где обсуждаются новые меры борьбы против дальнейшего распространения коровьего бешенства…

Тадеуш выключил звук. Теперь он знал все, что ему нужно было знать. Когда через пять минут приехал Кразич, что было мочи поносивший пробки, он сразу взял быка за рога.

— В какие игры ты играешь?

— Тадеуш, о чем ты? — уклонился от ответа Кразич. Однако по его бегающему взгляду было ясно, что он все отлично понял.

— К черту, Дарко, не строй из себя дурака. Что с тобой случилось? Убрать Камаля чуть ли не на ступеньках полицейского участка! Я считал, что мы должны свести расследование на нет, а не делать из него новость дня. Господи, ты ничего не упустил, чтобы привлечь к нему внимание.

— А что еще было делать? У меня не осталось времени для дорожной аварии…

Он притих, понимая, что сказал. Краска отлила от лица Тадеуша. В сумеречной комнате он выглядел устрашающе.

— Безмозглый ублюдок, — прорычал Тадеуш. — Уж не думаешь ли ты спастись, напомнив мне о Катерине?

Кразич с хмурым видом отвернулся:

— Я не это имел в виду. Подготовить несчастный случай, который показался бы естественным, у меня не было времени. Тогда я решил, что пусть это выглядит как убийство, но семейное. И я выбрал Марлен для грязной работы. Последние пару лет она в Митте распространяла для нас наркотики. Сама не употребляет. И достаточно умна, чтобы сыграть роль девицы, потерявшей от горя разум. Если дело дойдет до суда, ее не посадят. Нас она не выдаст. У нее шестилетняя дочь, и я пообещал позаботиться о ней. Меня она хорошо знает, так что объяснять ей ничего не потребовалось. Одно неосторожное слово, и о девочке позаботятся, но только не так, как ей хочется. Босс, другого выхода не было. Но дело должно было быть сделано, и оно сделано.

В голосе Кразича не было плаксивости. Он не сомневался в своей правоте. Тадеуш посмотрел прямо ему в глаза:

— Все полетит к чертям. Как ты не понимаешь? Теперь всю жизнь Камаля изучат под микроскопом.

— Нет, босс, этого не будет. Они займутся Марлен. А мы тем временем сделаем из нее героиню, которая избавила город от мерзавца-наркодилера. Я уже сказал, что она не наркоманка. В жизни у нее ничего особенного не происходило. А мы отыщем достаточно людей, которые будут говорить о ней как о матери, черт ее дери, Терезе. Опубликуем фотографию грустной шестилетней девочки. Расскажем, как Марлен мучилась, стараясь отучить своего дружка от наркотиков. К тому же теперь, когда все знают, как мы поступили с Камалем, никто не осмелится ни одним словом перекинуться с полицейскими. Поверь, Тадзио, ничего лучше нельзя было придумать.

— Ладно, Дарко, пусть будет так. Потому что, если все полетит к чертям, я буду знать, кто в этом виноват.

Выходя из аудитории, Тони поглядел на часы. Пять минут двенадцатого. Кэрол уже наверняка занимается своим новым делом. Интересно, где она теперь, как справляется, что чувствует? Ее приезд привел его в сильное смятение, в чем он не хотел признаваться даже самому себе. И дело далеко не только в том, что она потревожила его сердце. К этому он был готов и предпринял все, что было в его силах, чтобы устоять перед бурей эмоций, без которой не обходилась ни одна их встреча.

Не предвидел он другого. Кэрол пробудила в нем тоску по его профессиональному прошлому. Он получил большое удовольствие, помогая ей готовиться к операции; это стало для него словно бодрящим холодным душем. Работа со студентами его никогда так не вдохновляла. Пришлось признаться себе, что в университете едва ли не половина его способностей остается без дела. Если ему потребовалось время, чтобы прийти в себя после поединка с Джеко Вэнсом, то не было никакой необходимости прятаться в академической тени всю оставшуюся жизнь. Наверное, ему был нужен толчок, чтобы осознать это, и он его получил.

Тони всегда боялся этого момента. В глубине души он знал, что когда-нибудь песня сирены напомнит ему о том, что он лучше всего умеет делать, и пробудит от сонного существования, которое он сам несколько лет назад для себя выбрал. Он все делал, чтобы отдалить этот момент. Однако апелляция Джеко Вэнса и возвращение Кэрол Джордан ни следа не оставили от возведенных им защитных сооружений.

Многое переменилось с тех пор, как он покинул передовую линию борьбы с преступностью, и он это сознавал. Потихоньку, шаг за шагом полицейское управление едва ли не полностью отказалось от использования профессиональных психологов в качестве консультантов в сложных расследованиях, связанных с серийными убийцами. Там устали от шумихи. Не все были такими умницами, как Тони; и уж совсем немногие умели держать язык за зубами. Хотя горстку экспертов удалось сохранить и их время от времени призывали для участия в расследовании, полицейские на местах пытались создавать собственные группы психологов, например в Брэмсхилле. Появилось новое поколение офицеров-аналитиков, разбирающихся в психологии и компьютерах. Подобно американским и канадским спецслужбам, англичане тоже решили, что лучше полагаться на своих специалистов, чем призывать иногда весьма спорных профессионалов, то есть клиницистов и ученых, у которых нет опыта работы в криминальной полиции. Итак, у Тони вряд ли имелся шанс обрести место там, где он мог бы самым эффективным образом использовать свой талант, который он не без оснований считал уникальным.

Но, может быть, он все же сумеет отыскать нишу, где ему удастся потренировать свои аналитические способности в поисках людей с полностью нарушенной психикой, которые совершают самые ужасные преступления.

Оставался единственный вопрос: к кому обратиться? Апелляция Вэнса наверняка напомнила многим о существовании некоего Тони Хилла. Наверное, сейчас самый подходящий момент еще сильнее всколыхнуть их воспоминания и убедить, что в некоторых отношениях ему нет равных. Он не только понимает, как работает мозг серийного убийцы, но и принадлежит к тем немногим людям на планете, кому удалось засадить некоторых из этих извращенцев туда, где им следует быть, чтобы они не наделали новых бед.

Попытаться стоило.

В Берлине Петра Беккер, придя на работу в понедельник, тоже с самого утра размышляла о серийных убийцах. Ее карьере совсем не помешало бы, если бы именно она сумела доказать, что в Европе действует серийный убийца.

Но сначала надо было отыскать дело, о котором она вспомнила, пока разговаривала с Марийке. С хмурым видом Петра вглядывалась в экран компьютера, и жесткое выражение ее лица было в явном противоречии с веселым изобилием коротких каштановых волос на голове. Лоб пересекали глубокие морщины, и затененные ресницами глаза казались темно-темно-синими. Она отлично помнила, что недавно читала о чем-то похожем, однако тогда материал не показался ей интересным. Ее отделение отвечало за сбор информации об организованной преступности, анализ этой информации и предоставление ее в соответствующие инстанции правоохранительных органов. Европейские границы, благодаря Шенгенскому соглашению, стали открыты для преступников так же, как для законопослушных граждан, и очень часто информация через Европол шла в другие страны. За последние три года Петре пришлось изучить такие разные сферы, как контрафактная продукция, контрабанда наркотиков, мошенничество с кредитными картами и ввоз нелегалов. С убийствами она обычно не сталкивалась, разве что следователи предполагали связь с организованной преступностью. Очевидный способ, с циничной усмешкой думала Петра, сбросить трудное дело, которое хотя бы отдаленно напоминало деяние «мафии», если полицейским не удавалось ни за что зацепиться.

Вот и дело, которое она теперь искала, подпало, вероятно, под категорию гангстерских разборок. Однако, если его отложили в сторону, потому что оно не отвечало нужным параметрам, его наверняка не было в файлах. Скорее всего, его удалили, чтобы оно не замусоривало пространство.

Однако сама Петра была слишком дотошной, чтобы удалять из компьютера любую информацию, касающуюся работы. Никогда не знаешь, в какую минуту может стать важным то, что еще вчера казалось полной чепухой. Поэтому у Петры выработалась привычка делать заметки даже по поводу совершенно безнадежных дел. С этим она всегда могла пойти к следователям и уточнить заинтересовавшие ее детали.

Открыв папку со своими заметками, она просмотрела недавние файлы. За последние семь недель случились четыре убийства. Стрельбу из автомобиля в маленьком городке между Дрезденом и польской границей, а также убийство турка в Штутгарте она отвергла сразу. Мужчина истек кровью, так как убийца отрубил ему обе руки. Петра думала, что это больше похоже на бытовое выяснение отношений, чем на серийное убийство или разборку между профессиональными преступниками, поскольку полицейские не нашли ничего более серьезного, чем просроченная виза.

Оставались два случая. Очень странное убийство в Гейдельберге и распятие известного наркодилера в Гамбурге. В ее записях не было ничего о лобковых волосах, однако ей вспомнилось, что что-то такое было в одном из тех дел. Петра проверила регистрационные номера дел и послала запросы в соответствующие подразделения. Если повезет, ответ она получит уже в конце дня.

Довольная своими успехами, она отправилась пить кофе. Но едва успела положить сахар в кружку, как появилась ее начальница Ханна Плеш.

— Что это ты веселишься? — спросила она.

— А тебе не нравится? — отозвалась Петра, подняв бровь.

— Я хочу, чтобы ты занялась стрельбой возле изолятора на Фризенштрассе.

Плеш нагнулась и нажала кнопку, наливая себе черный кофе. Петра задумчиво помешивала ложкой в кружке.

— Это ведь не наша территория, правильно? Кажется, все пишут, что это убийство по страсти. Убийца — подружка одного из умерших наркоманов, так?

Плеш усмехнулась:

— Это официальная версия. И никуда не годная. Женщина — та, которая стреляла, — числится в нашей картотеке. Ее зовут Марлен Кребс. По оперативным данным, она торговала наркотиками в Митте. Мелкая сошка. Поэтому мы ее не трогали. Но до нас дошли слухи, что она связана с Дарко Кразичем.

— Думаешь, через нее мы выйдем на Радецкого? Хочешь, чтобы я с ней поговорила?

Плеш кивнула:

— Стоит, наверное. По-видимому, она надеется на небольшой срок, считает, что присяжные ее не осудят — женщину, которая, обезумев от горя, отомстила нехорошему торговцу наркотиками, убившему ее возлюбленного. Если мы сумеем убедить ее, что она заблуждается… нажать на нее…

— Она сообщит нам что-нибудь, что мы сможем использовать против Кразича и Радецкого? — Петра пригубила кофе, слегка обожглась и поморщилась.

— Правильно.

— Сделаю. Как только ей станет ясно, кто я такая и что мне известно о ней, полагаю, она предпочтет не доводить дело до суда. Ты дашь мне имеющийся на нее компромат?

— Все на твоем столе.

И Плеш направилась к двери.

— Ой, Ханна, послушай!..

Та остановилась и поглядела через плечо.

— Еще что-то нужно. — Это было утверждение, а не вопрос.

— Еще кто-то. Человек, который бы потолкался в Митте. Нам надо доказать, что умерший от наркотиков парень не был дружком Марлен.

— Это будет нелегко.

— Наверно. Но если мы выйдем на настоящего любовника Марлен, ее связь с мертвым парнем окажется под большим сомнением. Аналогичным образом, если мы сможем выяснить, была ли у погибшего наркомана более или менее постоянная подружка…

Плеш пожала плечами:

— Думаю, стоит попытаться. У Акуленка нет сейчас срочных дел. Дай ему наводку.

У Петры было тревожно на сердце, когда она шла к своему столу. Акуленком в шутку прозвали самого молодого члена группы, во-первых, за его отвращение к крови и, во-вторых, за неумение отступить назад и переоценить факты в свете новой информации. Никому в голову не приходило, что он продержится в группе долго. Сама Петра ни за что не поручила бы ему прочесывать бары и кафе в Митте и искать людей, знакомых с Марлен Кребс. Это значило, что Плеш считает затею Петры пустой тратой времени. И все же Акуленок лучше, чем никто. Да и она сама может подключиться в любой момент, если ей не удастся ничего вытащить из Кребс в обмен на смягчение приговора.

Итак, за дело.

Хотя день стоял сырой и прохладный, Кэрол вспотела. Она выполнила первую часть задания без сучка и задоринки, однако это не значило, что ей удастся скоро попасть в свой теплый дом. В восьмом часу явился курьер и принес подробные инструкции. Разорвав конверт, в спешке она едва не порвала бумагу с заданием. Всего один листок был внутри конверта. Кэрол информировали, что она должна к десяти часам прибыть по указанному прежде адресу. Там она получит дальнейшие инструкции.

Первым ее побуждением было приехать вовремя в некий дом в Сток-Ньюингтоне. Но не исключено, что это первая проверка. Возможно, она не должна делать то, что от нее требуют. Кэрол торопливо приняла душ и оделась так, как, по ее представлениям, оделась бы Джанин Джерролд для такого случая. Короткая черная юбка из лайкры, белая рубашка с длинными рукавами и глубоким вырезом, узкий жакетик из кожзаменителя. В сумке, которую Кэрол повесила на плечо, было все для мгновенного преображения: бейсболка, очки-консервы со светлыми стеклами, плотные леггинсы и легкая непромокаемая спортивная ветровка отвратительного линялого голубого цвета. Еще в сумке были баллончик с запрещенным газом CS и металлическая расческа с заостренной ручкой. Память о ее службе в Сифорде. Когда-то она их конфисковала, но так и не сдала. Она не знала, как отреагируют наблюдатели, если придется ими воспользоваться, хотя начальники сами требовали от нее инициативности и естественности в роли наркокурьера. Потом она найдет аргументы в защиту своей позиции.

Решив приехать на место пораньше, в восемь часов Кэрол вышла из своей квартиры. К месту назначения она добиралась кружным путем. Она была уверена, что за ней следят, однако не собиралась никому облегчать работу и воспользовалась преимуществами часа пик. В последний момент выскочив из поезда метро, она проехала назад три станции, прежде чем вышла на улицу и села в автобус.

Когда она свернула на тихую боковую улицу, сзади не было ни души. Однако это вовсе не значило, что за ней не следили. Поднявшись на три ступеньки, она оказалась перед нужной дверью. Дверь была черная от лондонского смога, однако в довольно приличном состоянии. Кэрол нажала на кнопку звонка и стала ждать. Медленно шла секунда за секундой, прежде чем дверь открылась на пару дюймов. Показалось бледное лицо под коротко стриженными черными волосами с остроконечным гребешком.

— Мне нужен Гэри, — сказала Кэрол, точно следуя инструкции.

— А ты кто?

— Подруга Джейсона.

В точности по инструкции.

Дверь распахнулась, и мужчина впустил ее внутрь, стараясь держаться так, чтобы его не было видно с улицы.

— Я Гэри, — сказал он, ведя Кэрол в комнату.

Он был без обуви, в вытертых джинсах и на удивление чистой белой футболке. На окне висели пыльные тюлевые занавески. Бурый, вытертый почти до основы ковер лежал между продавленным диваном и широкоэкранным телевизором с DVD-плеером.

— Садись. — Гэри махнул рукой на диван. Предложение не вызвало у Кэрол энтузиазма. — Я сейчас.

Гэри оставил Кэрол одну. Около плеера лежали диски, и это было единственным отличием этой конуры от комнаты допросов в полицейском участке. Судя по названиям дисков, Гэри предпочитал жестокие триллеры. Сама Кэрол ни на один из них не потратила бы денег, а может быть, и приплатила бы, лишь бы их не видеть.

Не прошло и минуты, как вернулся Гэри с целлофановым пакетом, в котором был белый порошок, в одной руке и с дымящимся косяком в другой.

— Вот товар, — сказал он, подавая Кэрол пакет.

Не задумываясь, Кэрол взяла его и тотчас вспомнила об отпечатках пальцев. Тогда она сделала мысленную пометку: протереть пакет, как только появится возможность. Она не знала, что на самом деле в пакете, и эта мысль не давала ей покоя. Меньше всего на свете ей хотелось попасть в руки ретивого полицейского, не участвующего в операции, и быть уличенной в хранении пятисот грамм кокаина.

— Куда теперь?

Гэри сидел на ручке дивана и глубоко затягивался, а Кэрол тем временем изучала его узкое лицо, составляя, по своему обыкновению, перечень характерных примет. На всякий случай. Тонкий длинный нос, впалые щеки. Глубоко посаженные карие глаза. В левой брови простое серебряное кольцо. Неправильный прикус.

— На Дин-стрит есть кафе-бар, — ответил Гэри. — Называется «Дамокл». Парень будет сидеть за угловым столиком около выхода в туалет. Отдашь ему пакет и возьмешь бабло. Принесешь бабло мне. Ясно?

— Как я узнаю, что это тот парень? Вдруг столик окажется занят?

Гэри сделал круглые глаза:

— Он будет читать журнал «Кью». И он курит «Гитанес». Этого хватит? Или тебе еще размер ноги?

— Было бы легче, если знать, как он выглядит.

— Размечталась.

— Как его зовут?

Гэри усмехнулся, показав ровные желтоватые зубы:

— Ладно, ладно, сама все увидишь. Просто делай свое дело. В два жду тебя обратно.

Кэрол положила наркотики в сумку, между складками леггинсов, и тут же тщательно вытерла тканью пакет. Видел Гэри или нет, ее это не волновало. Не помешает иметь свидетеля своей осмотрительности, если он, как она думала, один из людей Моргана.

— Пока, — проговорила Кэрол, стараясь скрыть свою неприязнь. Наверняка он был таким же, как она, то есть полицейским, который вживается в чужую шкуру ради некоей цели, неизвестной им обоим.

Кэрол вышла на улицу и содрогнулась всем телом под порывом холодного ветра, от которого не спасала легкая одежда. Чтобы побыстрее добраться до Сохо, надо было повернуть налево и идти на улицу, где можно сесть в автобус. Этого от нее и ждут. Кэрол повернула направо и зашагала скорым шагом в другую сторону. Когда она изучала местность, то выяснила, что чуть дальше есть короткая улочка между магазинами, которая выходит на другую сторону Сток-Ньюингтон, и там можно спуститься в подземку. Кэрол решила, что для наблюдателей это станет неожиданностью.

На углу она ускорила шаг, почти побежала, надеясь быть на другом углу, прежде чем наблюдатели опомнятся. Повернув, Кэрол на ходу вытащила из сумки ветровку. Тем временем показался следующий поворот, но тут Кэрол быстро шмыгнула в ворота, натягивая ветровку и скрывая светлые волосы под бейсболкой. Потом она вернулась на улицу, на сей раз как будто прогуливаясь и не имея ни малейшего намерения никуда торопиться.

Дойдя до перекрестка, она оглянулась через плечо и не заметила никого, кроме старика с тележкой из супермаркета, который шел по другой стороне. Но ей-то было известно, что это ничего не значит. Она не могла позволить себе действовать так, словно окончательно избавилась от слежки.

Вот и узкий проход между высокими кирпичными домами, который легко не заметить, если не знать о нем. Почувствовав мощный выброс адреналина, Кэрол свернула в мрачный проулок.

Углубившись в него примерно на треть, она поняла, что совершила непростительную ошибку. Навстречу ей шли двое молодых мужчин. Места было недостаточно, чтобы идти рядом, но они все-таки шли рядом, и Кэрол никак не могла с ними разойтись. Выглядели они как настоящие головорезы. Впрочем, в нынешние времена все молодые люди около двадцати лет выглядят головорезами. Вдруг Кэрол поняла, что как настоящая идиотка пытается вспомнить, когда именно у приличных молодых людей появилась мода выглядеть потенциальными преступниками. Эта парочка словно была сделана по соответствующему лекалу. Бритые затылки, пиджаки из кожзаменителя, надетые на футболки, брюки из хлопчатобумажного твида и ботинки «Док Мартенс». Ничего индивидуального. «Может, в этом и фишка», — думала она, пока они неумолимо приближались.

Кэрол отчаянно хотелось оглянуться, посмотреть, нельзя ли сбежать, но она знала, что этого делать нельзя, если она не хочет показать слабость. Расстояние между ней и молодыми людьми уменьшалось, и она обратила внимание, как изменилась их походка. Теперь они напоминали хищных зверей, присматривающихся к добыче. Кэрол решила, что это часть игры. И это означало, что серьезно они ее не покалечат. Думать иначе было чересчур тревожно. Кэрол слишком привыкла находиться в окружении своих людей, чтобы представить, как легко стать потенциальной жертвой.

Неожиданно они остановились по обе стороны от нее, практически прижав к стене.

— Кто это у нас тут? — проговорил тот, который был повыше, и Кэрол узнала гортанный акцент северного лондонца.

— Как тебя зовут, крошка? — плотоядно глядя на нее, спросил второй.

Кэрол посмотрела в конец улицы. Никого. Значит, их лишь двое.

На мгновение выпустив их из поля своего внимания, Кэрол чуть не поплатилась за это. Высокий схватился за сумку.

— Давай сюда, — потребовал он. — А то побьем.

Кэрол мрачно цеплялась за сумку, привалившись спиной к стене и группируясь. Неожиданно она ударила его ногой под коленную чашечку. Он заорал от боли и ярости, отскочил от нее и выпустил из рук сумку, схватившись за ногу и падая на землю.

— Чертова сука, — негромко проговорил второй, что было страшнее, чем если бы он закричал. Он прыгнул к ней, развернув правую руку для удара. Кэрол присела, и он налетел на стену.

У нее появилось несколько драгоценных секунд, и она вытащила из сумки газовый баллончик. Когда первый парень снова приблизился к ней, она пшикнула ему в лицо газом. Вот теперь он орал, словно попавший в капкан зверь.

В это время его приятель отделился от стены и приготовился ко второй атаке. Но когда он увидел, что она с дикой усмешкой направляет баллончик прямо ему в лицо, то поднял обе руки ладонями вперед в традиционном жесте человека, сдающегося на милость победителя:

— Остынь, сука чертова!

— Уйди с моей дороги! — рявкнула Кэрол.

Он послушно прижался к стене, и Кэрол бочком прошла мимо, ни на секунду не убирая баллончик от его лица. Его приятель все еще кричал, у него по щекам текли слезы и рот кривился от боли. Удаляясь, Кэрол не спускала с них глаз. Тот, который прижимался к стене, теперь обнял другого, и они поплелись в противоположную сторону. От их бравады не осталось и следа. Кэрол позволила себе едва заметно улыбнуться. Если Морган не сумел придумать ничего получше, то она придет к финишу с развевающимися флагами.

Наконец повернувшись спиной к горе-грабителям, Кэрол вышла на оживленную улицу. Трудно было поверить, что всего в нескольких ярдах от толпы пешеходов и покупателей она лицом к лицу столкнулась с настоящей смертельной опасностью. Когда волнение немного утихло, Кэрол получила возможность беспристрастно оценить положение, в котором оказалась. Она была вся в поту под кожаным жакетом и ветровкой, которые не пропускали воздух. Волосы под бейсболкой прилипли к голове. И еще Кэрол отчаянно хотелось есть. Если она собирается выполнить задание, то попросту смешно игнорировать свои физические потребности.

Впереди показалась вывеска «Макдоналдс». Там Кэрол могла перекусить, умыться, снять юбку и надеть леггинсы. Если повезет, то она приведет в порядок волосы под сушилкой. Даже, не исключено, переменит прическу.

Спустя двадцать минут Кэрол вновь появилась на улице. Волосы она аккуратно зачесала назад. Надела очки, которые несколько изменили ее лицо. Жакет застегнула наглухо, спрятав под ним рубашку. Теперь она выглядела иначе, чем женщина, которая позвонила в дверь Гэри, и могла бы ввести в заблуждение кое-кого из наблюдателей. Конечно же, Кэрол понимала, что дурачить их долго не удастся, однако пару секунд она отвоевала.

Она направилась к станции, поглядывая на витрины магазинов и изображая домохозяйку, которая выбирает, что бы купить на обед. Однако, оказавшись на станции, она бегом одолела лестницу, что вела на платформу, и успела на тотчас отошедший поезд. «Молодец я, что заранее сверилась с расписанием», — поздравила она себя и села в углу пыльного вагона. Можно было передохнуть и подумать, что делать дальше.

Петра вошла в комнату для сотрудников изолятора временного содержания. Здесь было так же уныло, как во всех подобных местах. Тюлевые занавески несколько затеняли решетки на трех окнах, но уже давно пожелтели от выкуренных тут второсортных сигарет, а стены и пол были такими же серыми, как во всем здании. Здешний персонал попытался как-то оживить помещение с помощью почтовых открыток, постеров и фотографий домашних животных. Несколько чахлых цветков стоически сражались за жизнь в отсутствие солнечного света. Однако из-за них комната казалась еще более унылой.

Здесь никого не было, кроме женщины-полицейского, которая ставила пластиковый ящик с личными вещами арестованной на одну из полок. Она обернулась, когда Петра облокотилась о стойку и кашлянула.

— Петра Беккер из криминальной разведки. Мне надо увидеться с Марлен Кребс. Она ведь еще у вас, верно?

Женщина кивнула:

— Через пару часов она предстанет перед судьей, и потом ее переведут, насколько мне известно. Есть время подождать?

— Мне нужно срочно. Могу я воспользоваться адвокатской комнатой?

Сотрудница выглядела растерянной.

— Поговорите с боссом. Он в кабинете сбора донесений.

— Это в конце тюремного корпуса?

— Да, прямо за комнатой, где снимают отпечатки пальцев. Оставьте оружие.

Петра вынула пистолет из кобуры и заперла его в сейфе для полицейских, после чего направилась в сторону тюремного корпуса, бросив взгляд на электронную систему тревоги, которую полицейские язвительно называли пультом «обслуживания номеров». Ни одна из лампочек не горела, потому что заключенные вели себя пристойно и не сводили с ума здешних полицейских бесконечными вызовами.

Тюремный корпус оказался на удивление современным и чистым. Вместо обычного линолеума тут пол и стены были выложены красной керамической плиткой. Почти все двери были заперты, следовательно, в камерах находились люди. Но несколько дверей оставались открытыми. За ними виднелись маленькие камеры с кроватью и прямоугольной дырой в полу на тот случай, если заключенные, ленясь ходить в сопровождении охранника в туалет, захотят справлять нужду в камере. Такую ошибку многие из них допускали лишь однажды, потому что обязанность приводить камеру в порядок возлагалась на ее обитателей.

Интересно, в какой камере Марлен Кребс и как она чувствует себя в своем новом положении? Хорошо бы она чувствовала себя плохо. Тогда Петре придется намного легче.

Начальника смены она отыскала за компьютером. Она объяснила, зачем пришла, и он попросил ее подождать, пока организует допрос.

— Ей у нас не место, — проворчал он. — Ее должны были сразу препроводить в тюрьму, но так как все произошло у наших дверей, нам приказали держать ее тут.

— Всего двадцать четыре часа. Это максимум, — заметила Петра.

— И двадцать три слишком много для меня. Она все время ноет. То ей подавай адвоката, то веди ее в туалет, то ей хочется пить. Кажется, она думает, что попала в отель, а не в изолятор. Ведет себя так, словно мы должны обращаться с ней как с героиней, а не как с преступницей. — Он встал и направился к двери. — Через несколько минут я пришлю кого-нибудь за вами. А пока взгляните на документы — вон там на подносе.

Большим пальцем он указал на высокую стопку документов.

Свое слово он сдержал. Спустя десять минут Петра уже находилась в адвокатской комнате и смотрела на сидевшую по другую сторону привинченного к полу стола Марлен Кребс, которой можно было дать и тридцать, и сорок лет, хотя из документов Петра уже знала, что ей всего лишь двадцать восемь лет. Волосы, выкрашенные в раздражающе черный цвет, она не причесала после ночи, проведенной в камере. Косметика на лице размазалась — и по той же причине. У Кребс было опухшее лицо и руки много пьющей женщины, да и белки ее светло-зеленых глаз уже покрылись желтоватым налетом. Однако заметная сонная чувственность выдавала в ней женщину, которая нравится мужчинам и знает об этом.

— Марлен, меня зовут Петра Беккер. Я из криминальной разведки.

Петра откинулась на спинку стула и выдержала паузу.

По лицу Кребс ничего нельзя было понять.

— У вас есть сигареты? — спросила она.

Петра достала из кармана полупустую пачку, положила на стол и подтолкнула к сидевшей напротив женщине. Та вытащила сигарету и зажала ее в пухлых губах.

— А зажигалка?

В ее голосе звучали требовательные ноты.

— Сигарета бесплатно. А за огонь придется заплатить.

Кребс со злостью посмотрела на нее:

— Сука.

Петра покачала головой:

— Нехорошее начало.

— А зачем мне это? При чем тут криминальная разведка?

— Поздно ты задаешь этот вопрос, Марлен. Надо было раньше.

Кребс вынула изо рта сигарету и щелкнула по ней, словно сбрасывая пепел.

— Послушайте, я же призналась, что застрелила ублюдка Камаля.

— Да уж, в этом нет оснований сомневаться.

— Но у меня были причины. Он продал моему Дэнни наркоту, которая его убила. Ну, что мне говорить? Я сошла с ума от горя.

Петра медленно покачала головой:

— Марлен, актриса из тебя не получится. А ведь тебе придется долго играть роль перед тем, как предстать перед судьей. Послушай, нам обеим известно, что вся твоя история гроша ломаного не стоит. Почему бы нам не забыть о твоем вранье? И тогда я подумаю, что смогу для тебя сделать.

— Не знаю, о чем это вы. Я же сказала. Камаль убил Дэнни. Я любила Дэнни. Что-то во мне оборвалось, когда я услышала, что Камаля арестовали, и мне захотелось ему отомстить за то, что он забрал у меня Дэнни.

Петра улыбнулась. Это была плотоядная улыбка хищницы, учуявшей запах крови.

— Послушай, Марлен, это проблема номер один. Парни, арестовавшие Камаля, не бродили по окрестностям. Они сразу отправились в ресторан, вытащили его в парадную дверь и посадили в машину. А потом поехали сюда. Я читала рапорт. У тебя не было времени узнать об аресте, а ведь тебе еще надо было раздобыть оружие и явиться сюда как раз вовремя, чтобы пустить ему пулю в голову. — Петра дала Марлен время подумать. — Разве что кто-то шепнул тебе об аресте. Этому кому-то было необходимо убрать Камаля. Вот ты ему и понадобилась. Итак, как ты узнала об аресте Камаля?

— Ничего не скажу.

— И не говори. Но тебе придется меня выслушать, потому что все, что скажу я, будет динамитной шашкой, которая камня на камне не оставит от твоих надежд на смягчение наказания. Марлен, у тебя не получится доиграть свою роль до конца. Твоя история развалится, как только начнется следствие. Знаю, ты думаешь, будто мы не будем заниматься этим делом, потому что оно получится долгим и мучительным, не говоря уж о том, что с улиц исчез наркодилер средней руки. Нет, так не выйдет, потому что мы заинтересованы в раскрытии этого дела, я лично заинтересована. Мне нужны люди, которые стоят над Камалем.

— Это все ни к чему, — упрямо проговорила Марлен. — Как насчет чертовой сигареты?

— Я же сказала. Не бесплатно. Давай, Марлен. Тебе грозит очень долгий срок. Ведь это не было преступлением по страсти. Это было заранее спланированным убийством. И мы соберем доказательства. Ты станешь старухой, прежде чем выйдешь на свободу.

В первый раз в холодном взгляде Марлен промелькнуло что-то человеческое.

— Вы ничего не докажете.

Петра громко рассмеялась:

— Ах, Марлен, только без этого. Я думала, люди, подобные тебе, знают, как мы, полицейские, работаем. Ладно, иногда, когда мы не уверены… Но уж когда мы знаем правду, собрать доказательства — дело плевое. А я знаю, что тебя заставили. И еще я знаю, кто тебя заставил, потому что этим людям было плевать, кто убьет Камаля. Вот только себя они не пожелали подставить. Использовали тебя. Итак, одна дыра в твоей защите уже есть — это время. Следующей будет, как я думаю, ответ на вопрос, где ты взяла оружие.

— Это пистолет Дэнни, — торопливо ответила Марлен. — Он оставил его у меня.

— То есть в десяти минутах езды от ресторана и в добрых двадцати минутах отсюда. Полицейские же доехали сюда из ресторана за тринадцать минут. Ты не могла бы быть тут вовремя, если бы тебе не позвонили, когда полицейские пришли за Камалем. Итак, вторая дыра — пистолет.

Петра взяла пачку сигарет и положила ее обратно в карман.

— Прямо сейчас, — продолжала она, — полицейские опрашивают в Митте всех, кто знаком с тобой и с Дэнни. Держу пари, они не отыщут никого, кто знает о твоей связи с Дэнни. Ну, может быть, одного-двух. И держу пари, эти люди не хуже тебя знают Дарко Кразича.

Кребс явно не осталась равнодушной, когда Петра произнесла имя Кразича. У нее так сильно дрогнул палец, что у сигареты отвалился фильтр. На мгновение зажегся огонь в глазах. Ну вот, подумала Петра, первая трещина есть. Теперь вперед.

— Сдай его, Марлен. Он же тебя сдал. Если ты поговоришь со мной, у тебя есть шанс спасти свою жизнь. Ты увидишь, как растет твоя дочка.

У Марлен потемнели глаза, и Петра поняла, что упустила ее. Из-за дочери? «Ну конечно, — подумала Петра, — девочка у Кразича. Она его страховой полис. Надо найти ее, и только тогда мы сможем расколоть Марлен Кребс». Однако стоило еще раз бросить кости.

— Ты скоро предстанешь перед судьей, но тебя оставят под стражей. Не важно, насколько красноречив твой адвокат, не важно, как сильно он будет напирать на то, что ты не опасна для общества, под залог тебя не отпустят. Я скажу прокурору, что ты, по нашим данным, причастна к организованной преступности. И ты пойдешь в тюрьму, но не в одиночку. Думаешь, мне будет трудно пустить слух, что ты сотрудничаешь с нами? И сколько потребуется времени Дарко Кразичу, чтобы ты никогда и ни с кем больше не говорила? Подумай об этом, Марлен. Сколько ему потребовалось времени, чтобы убрать Камаля? — Петра встала. — Подумай.

Она подошла к двери и постучала, сообщая о том, что допрос окончен. Когда дверь открыли, Петра посмотрела через плечо. Марлен Кребс подалась вперед, нечесаные волосы упали ей на лицо.

— Я еще зайду к тебе, Марлен.

Кребс подняла голову и с ненавистью уставилась на Петру:

— Черт бы тебя подрал.

«Пожалуй, это можно принять за «да», — торжествующе решила Петра, возвращаясь на вахту за своим оружием. Наконец-то под Дарко Кразичем загорелась земля, и на этом огне, вероятно, можно будет поджарить Тадеуша Радецкого.

Кэрол всегда любила Сохо за его особую атмосферу. Облик района менялся, но не утрачивал для нее своей притягательности. Здесь Чайнатаун боролся за место с театрами, мужчины в кожаных пиджаках делили тротуары с хитроглазыми сутенерами, медийные гуру сражались за такси с крутыми громилами. Хотя ей самой не приходилось работать на узких, забитых машинами улицах Сохо, она провела здесь много времени, главным образом в питейном клубе на Бик-стрит, одним из основателей которого был ее старый друг-журналист.

Сегодня все было по-другому. Кэрол смотрела на здешний мир другими глазами. Для наркокурьера все было иначе. Любое лицо заставляло насторожиться. Любой подъезд таил угрозу. Ступить на Олд-Комптон-стрит значило войти в опасную зону, следовательно, надо было напрячь до предела все шесть чувств. Интересно, как преступники справляются с такими выбросами адреналина? Всего за одно утро она уже испытала и как сжимается сердце от страха, и как бегают мурашки по спине. Неимоверным усилием воли она сдерживала шаг, делая вид, будто праздно прогуливается по знаменитому Сохо.

Свернув на Дин-стрит, Кэрол внимательно смотрела на всех, кто находился на тротуарах и мостовой, стараясь угадать, не проявляет ли кто-нибудь повышенный интерес к ее персоне. Наверняка ее ждал подвох, но она никак не могла понять, какого он будет рода.

Она увидела впереди, но на другой стороне, «Дамокл», — типичный для Сохо кафе-бар с дизайнерскими стульями, мраморными столиками и экзотическими цветами, которые можно было разглядеть сквозь дымчатое стекло. Кэрол дошла до угла, потом обошла квартал и зашагала по Дин-стрит в обратном направлении.

Она почти поравнялась с ними и только тогда увидела. Ей не приходилось работать с наркотиками, но она знала, какие машины используют полицейские. Эта выглядела как стандартный «форд-мондео», однако ее выдавали две выхлопные трубы. Под капотом там было много чего, гораздо больше, чем в обычном моторе. Да и антенна, торчавшая из заднего окна, подтвердила догадку Кэрол. Сидя за рулем, водитель якобы читал газету, надвинув на лоб бейсболку, которая скрывала верхнюю часть лица.

Где один, там найдутся и другие. Теперь Кэрол лучше понимала, с кем ей предстоит столкнуться, и она, не останавливаясь, пошла дальше. Чуть погодя она увидела вторую машину отдела по борьбе с наркотиками, и в ней водитель тоже читал газету. Напротив кафе «Дамокл» двое мужчин усердно мыли стеклянные витрины газетного киоска. Еще один склонился над мотоциклом, медленными движениями накачивая шину и через каждые две-три секунды проверяя ее.

Две машины. Кэрол поняла, что рядом шесть или восемь полицейских. Она определила пятерых, и это значило, что еще трое ускользнули от ее внимания. Если она — их цель, то они скорее всего уже в кафе. Отлично. Пусть будет так.

Пришло время импровизировать.

Однако Кэрол упустила из виду белый побитый фургон, стоявший позади «мондео» и оборудованный внутри по последнему слову техники. В нем находились Морган, Торсон и Суртис. Они сидели в наушниках на специальных вращающихся сиденьях.

— Это она? — спросила Торсон. — Она здорово замаскировалась, но это она.

— Походка всегда выдает, — отозвался Суртис, протягивая руку за термосом, который предусмотрительно наполнил кофе с молоком в любимом баре на Олд-Комптон-стрит. — Этого, как ни старайся, не изменишь.

Морган внимательно смотрел на монитор.

— Идет к углу. Путает след. Войдет в кафе на обратном пути.

— А она отлично обработала тех ребят, — сказал Суртис, наливая себе кофе и нарочито не предлагая его остальным. Он знал, что у Моргана где-то есть его неизменная бутылка «Сан-Пеллегрино». А с Торсон он вообще не желал делиться.

Когда соблазнительный аромат кофе достиг носа Торсон, она пристально посмотрела на Суртиса. У нее не было привычки готовиться к таким мероприятиям, подобно ублюдку Суртису. И из-за этого она вечно чувствовала себя не в своей тарелке. Наверняка Моргану было об этом известно, и потому он заставлял их работать вместе. Ему всегда нравилось сталкивать людей лбами. Считал, что от этого результаты лучше. Однако Торсон не могла не злиться оттого, что он играет на нервной системе своих сотрудников.

Она вытянула шею, чтобы из-за плеча Моргана посмотреть на монитор.

— Все на месте, объект входит, — услышала она сквозь треск в наушниках. — По моему приказу, не раньше.

Кэрол показалась вновь, и теперь она уверенно шагала к тяжелым, из стекла и металла, дверям «Дамокла». Морган кликнул мышью, и на мониторе сменилась картинка — теперь они видели кафе изнутри. Еще один клик, и картинка раздвоилась. На одной стороне — общий вид кафе. На другой — мужчина, который читал за дальним столиком и курил. Кэрол, войдя в кафе, сразу направилась к барной стойке. Она выбрала стул подальше от входа и поближе к мужчине за столиком. Именно этому мужчине ей было сказано отдать пакет. Однако она ничего не сделала, чтобы привлечь его внимание. Вместо этого произнесла несколько слов, и бармен подал ей стакан с минеральной водой.

— Жаль, мы ничего не слышим, — сказал Суртис.

— Слишком много посторонних шумов, — отозвалась Торсон. — Мы пытались установить прослушку под столом, но мрамор ничего не пропускает.

Кэрол полезла в сумку и вынула пачку сигарет. Одну сигарету она зажала в губах.

— Вроде бы она не курит, — заметила Торсон.

— Не курит, — хмуро произнес Морган. — Что это она задумала?

Кэрол сделала вид, будто что-то ищет в сумке и не находит. Тогда она осмотрелась и остановила взгляд на мужчине за дальним столиком. Она слезла со стула, оставив сумку на стойке, и пошла прямо к нему. Теперь она заслоняла камеру, и наблюдатели не могли видеть, что происходит между ними. Кэрол наклонилась, потом выпрямилась, держа зажженную сигарету между пальцев.

— Что-то слишком много ей понадобилось времени, — сказал Морган, не скрывая беспокойства. — Она не следует сценарию.

— И хорошо, — тихо проговорила Торсон, когда Кэрол вернулась на свое место у стойки. Она отпила воды, поиграла с сигаретой, погасила ее, не докурив и до половины. Потом вновь встала, взяла сумку и зашагала в направлении туалета. Едва она открыла дверь, как поджидавший ее мужчина вскочил на ноги, бросил журнал и поспешил за ней следом.

— Черт! — прошипел Морган. — Там еще одна дверь?

Суртис пожал плечами:

— Понятия не имею. Мэри проверяла кафе.

Торсон залилась алой краской:

— Там аварийный выход. Есть сигнализация…

Она не успела договорить, как раздался рев сирены. В то же мгновение у них заложило уши.

Кэрол бежала по узкой улочке, зажатой между высокими домами. Ей не надо было оглядываться, она и так знала, что мужчина следует за ней по пятам, громко стуча ботинками. Они свернули на другую улицу, где было много людей, возвращавшихся в свои конторы после ленча. Кэрол перешла на быстрый шаг, мужчина поравнялся с ней.

— Черт! Ты хочешь моей смерти?

— Я заметила полицейских из наркотдела. Сидят перед кафе в машине, — сказала она, стараясь соответствовать придуманному образу. — Пару месяцев назад они перевернули вверх дном комнату моей подружки. Тогда им ничего не удалось найти, и черт меня побери, если я позволю им захватить меня с товаром. — Они услышали полицейскую сирену. — Надо сворачивать.

— У меня машина на Грик-стрит.

— Они наверняка ее засекли, — нетерпеливо отозвалась Кэрол.

Уворачиваясь от машин, она перебежала на другую сторону, держа путь к дешевому пабу на углу. Толкнула дверь. Внутри все еще было довольно много народу, собравшегося на ленч, и Кэрол стала пробираться вглубь, не выпуская из виду своего спутника. Наконец они оказались между стойкой и задней стеной. Кэрол полезла в сумку:

— У тебя деньги с собой?

Он сунул руку в карман пиджака и вытащил из него конверт размером с двадцатифунтовую банкноту и очень толстый. Руки они держали внизу, стараясь не показывать их любопытным. Кэрол отдала мужчине пакет с наркотиками и взяла конверт с деньгами.

— С тобой неплохо иметь дело, — с усмешкой проговорила Кэрол и сразу же отошла. Поискав женский туалет, она пробралась сквозь толпу и скрылась в кабинке. Там она села на стульчак и, задрожав всем телом, обхватила голову руками. Что они придумали для нее дальше, если это всего лишь проверка?

Понемногу Кэрол успокоилась, у нее восстановилось дыхание и сердце застучало почти нормально. Она встала и задумалась. Переодеваться или не переодеваться? Все-таки надела юбку и бейсболку. Надо попытаться. Осталось лишь вернуться в Сток-Ньюингтон. Это не самое страшное, мрачно подумала Кэрол.

Выйдя на улицу, Кэрол не обнаружила слежки. Она отправилась кружным путем до станции Тоттенхэм-Корт-роуд, все время старательно отгоняя от себя мысли о том, что ее еще ждет впереди. По крайней мере, у нее нет при себе наркотиков. Единственной вещью, которая может вызвать подозрения, оставался газовый баллончик. Пока никто не видел, она сунула его под скамейку. Безответственный поступок, однако Кэрол Джордан больше не была Кэрол Джордан. Она думала как Джанин Джерролд — на все сто процентов.

Через сорок пять минут Кэрол свернула на улицу, с которой началась ее миссия. Вроде ничего не изменилось. Даже смешно, как за несколько часов можно научиться во всем, даже самом обыденном, видеть угрозу. Ладно, конец уже близок. Кэрол набрала полную грудь воздуха и направилась к двери.

На сей раз дверь открыл не Гэри. На пороге стоял громоздкий мужчина с торсом штангиста и коротко стриженными рыжими волосами. От взгляда его выпуклых бледно-голубых глаз Кэрол сделалось не по себе.

— Ну? Что надо? — неприветливо спросил он.

— Мне нужен Гэри, — вся напрягшись, ответила Кэрол.

Этот человек не был похож на полицейского, но не исключено, что ее ждет очередная ловушка. Мужчина поджал губы и крикнул через плечо:

— Гэри, ты ждешь кого-нибудь?

— Да, давай ее сюда, — неразборчиво донеслось из комнаты, в которой Кэрол уже была прежде.

Штангист отступил, широко распахнув дверь. В прихожей не было ничего настораживающего, поэтому Кэрол, подавив сомнения, перешагнула через порог. Мужчина встал за ее спиной и захлопнул дверь.

Очевидно, это был сигнал. Трое мужчин вышли из дверей.

— Полиция, оставайтесь на месте! — крикнул тот, который встретил Кэрол.

— Какого черта? — успела произнести Кэрол, прежде чем все они набросились на нее и потащили в гостиную. Один из мужчин попытался вырвать у нее из рук сумку, но Кэрол вцепилась в нее, старательно изображая негодующую невинность.

— Уберите руки! — орала она.

Ее усадили на диван.

— Имя? — спросил штангист.

— Карен Барстоу, — ответила Кэрол, называя имя, данное ей комиссией.

— Ну что ж, Карен, какие у тебя дела с Гэри?

Она постаралась изобразить удивление:

— Чего вы хотите? Откуда мне знать, кто вы?

Штангист вытащил из кармана спортивных брюк бумажник и слишком быстро помахал перед ее носом удостоверением, чтобы она могла что-нибудь разобрать. Однако удостоверение не было поддельным, это она поняла.

— Довольна?

Она кивнула:

— Я не понимаю. Что тут творится? Зачем я вам понадобилась?

— Не притворяйся невинной овечкой. Нам известно, что ты работаешь на Гэри. Таскаешь для него наркотики. Информация точная.

— Бред собачий. Я пришла, чтобы отдать ему его выигрыш. А о наркотиках мне ничего не известно, — вызывающе проговорила Кэрол. Она бросила ему сумку, в которой уже не было баллончика. — Смотрите. Ну же. Там ничего нет.

Штангист взял сумку и, бесцеремонно вывалив ее содержимое на пол, сразу же схватился за конверт. Не медля ни секунды, открыл его и провел большим пальцем по банкнотам.

— Здесь не меньше пары косых.

— Не знаю. Не считала. Моих отпечатков на деньгах нет. Мне известно лишь то, что моя подруга Линда попросила меня забросить Гэри его выигрыш.

— Видно, были отличные ставки, — произнес один из мужчин, который стоял, привалившись к стене.

— Понятия не имею. Но вам придется поверить, что я ничего не знаю о том, что вы говорите. Я не употребляю наркотиков, тем более не продаю их.

— Кто сказал о продаже? — спросил штангист, засовывая деньги обратно в конверт.

— Продажа, доставка — какая разница? Я не имею с этим ничего общего. Клянусь могилой матери. Я всего лишь принесла Гэри его выигрыш.

Кэрол говорила уверенно. У ее противников ничего не было на нее. Никто не видел, как она передавала наркотики, значит, она чиста.

— Гэри сказал, что сегодня утром послал тебя с пакетом наркотиков к покупателю, — произнес штангист.

— Не знаю, зачем ему это, но он сказал неправду.

Кэрол была почти уверена, что штангист блефует. Она решила твердо держаться своей версии. Пусть предъявят ей что-нибудь конкретное.

— Ты ушла отсюда с наркотиками и должна была вернуться с деньгами. Вот они — деньги.

Она пожала плечами:

— Я же сказала, что он выиграл это на бегах. Мне плевать, что Гэри вам наврал. Я говорю правду, и вам не доказать ничего другого.

— Посмотрим, посмотрим. Вот съездим в участок, там тебя обыщут, потом поглядим, как ты будешь упираться.

Кэрол едва сдержала улыбку. Наконец-то она почувствовала под собой твердую почву. Уж ей ли не знать свои права?

— Никуда я с вами не поеду, пока вы меня не арестуете. А если арестуете, я все равно ничего вам не скажу, пока не придет адвокат.

Штангист оглянулся на коллег. Этого было достаточно. Кэрол поняла, что у них ничего на нее нет. Они врали насчет Гэри, потому что, если бы он сдал ее, они бы не задумываясь ее арестовали. Она встала.

— Ну, и дальше что? Я арестована или могу идти своей дорогой? Кстати, отдайте мне деньги Гэри. Вы не имеете права их забирать.

Кэрол опустилась на корточки и принялась складывать свои вещи обратно в сумку. Прежде чем кто-нибудь успел возразить, дверь открылась и на пороге показался Морган.

— Благодарю вас, господа, — сказал он. — Ценю вашу помощь. Но теперь я сам.

Штангист как будто хотел возразить, однако один из его коллег положил руку ему на плечо. Все четверо, друг за другом, покинули комнату. Однако тот, который стоял, подпирая стену, обернулся на полпути:

— Для справки, сэр, мы не очень довольны тем, как все прошло.

— Запомню, — коротко отозвался Морган. Он подмигнул Кэрол и приложил палец к губам. Наконец они услышали, как захлопнулась входная дверь. Морган улыбнулся. — Ну и разозлили вы отдел по борьбе с наркотиками.

— Я?

— Здесь проходила реальная операция, — сказал Морган, пересекая комнату и усаживаясь на диван. — Они хотели захватить парня, которому вы передали наркотики. Вас же собирались потрясти, а потом дать вам возможность сбежать. К сожалению, вы сыграли не по плану, и ваш приятель скрылся с пакетом, который должен был вечером вернуться к нам.

Кэрол тяжело вздохнула. Как раз чего-то такого она больше всего боялась.

— Прошу прощения, сэр.

Морган пожал плечами:

— Да ладно. Кто-то должен был позаботиться об аварийном выходе. Ну, а вы проявили инициативу, когда вас чуть не приперли к стенке. Действовали, как положено вашей героине. С двумя хулиганами из наших доблестных служб вы тоже вели себя умно и оригинально. Вы все сделали, чтобы уйти от преследования, правильно меняли внешность и переиграли всех до одного. Старший детектив-инспектор Джордан, вы отлично показали себя.

Кэрол выпрямилась:

— Благодарю вас, сэр. Значит, я принята?

По лицу Моргана пробежала тень.

— Ну конечно, место за вами. — Он залез во внутренний карман и вынул карточку. — Завтра утром жду вас в моем кабинете. Тогда получите полную информацию. А сейчас советую поехать домой и сделать все необходимые распоряжения на случай вашего отсутствия. На некоторое время вам придется уехать. И домой вы вернетесь только после того, как выполните задание.

Кэрол нахмурилась:

— Я не еду в Европол?

— Пока нет. — Морган подался вперед, уперевшись локтями в колени. — Кэрол, то назначение, которого вы добивались, у вас в кармане, и теперь вы можете сами распорядиться своим будущим.

От внимания Кэрол не ускользнуло то, что он назвал ее по имени. По опыту она знала, что такое неформальное обращение старшего офицера к младшему по званию офицеру из другой команды означает одно: от него ждут большой услуги.

— А если я не справлюсь?

Морган покачал головой:

— Даже не думайте об этом.

На судне всегда хватает работы, тем более ее хватало на сухогрузе «Вильгельмина Розен». У старика был свой уровень, и внук делал все, чтобы его не снижать. Команда наверняка считала его одержимым, но ему было плевать. Что толку владеть одной из самых красивых барж на Рейне, если не содержать ее в лучшем виде? В таком случае можно водить и современные металлические ящики, в которых столько же индивидуальности, сколько в пакете с кукурузными хлопьями.

На вечер он поставил себе задачу: отчистить все медные части на мостике. Он помнил о своих главных планах, однако утром заметил, что медь потускнела, и потому решил провести вечер с тряпками и политурой, чтобы в зародыше подавить свою лень, прежде чем она превратится в привычку.

Неизбежно его мысли унеслись далеко от непосредственной работы, не требовавшей особого внимания. На другой день им предстояло плыть обратно на родной Рейн, где все началось. Замок Хохенштейн, что стоит на крутом берегу выше Бингена, в средние века был владением феодала-разбойника. В течение многих лет «Вильгельмина Розен» проплывала мимо него то в одну, то в другую сторону, а дед даже не смотрел на замок, словно он совсем ничего для него не значил.

Наверное, будь он в каком-нибудь другом месте, не требующем особой сосредоточенности шкипера, дед и не удержался бы. Но тут он не мог позволить себе отвлечься, потому что это место было вечным и суровым экзаменом на шкиперское мастерство — крутые повороты, скалистые берега, неожиданные водовороты и стремительное течение. Теперь легче, потому что прорыли глубокие каналы, и они держат капризную реку под контролем. И все же есть одно место, где турист, побывав однажды, получит больше впечатлений от окружающих красот, чем сотни раз проплывавший мимо шкипер. Внуку никогда не приходило в голову, что его дед упорно не желает смотреть на замок Хохенштейн.

Но теперь он понимал причину его нежелания, потому что сам подпал под неодолимое очарование замка. Однажды вечером он даже отправился к нему, когда они стояли неподалеку. Покупать билет и совершать экскурсию было уже поздно, так что он стоял снаружи причудливо украшенных резьбой главных ворот, в которые его дед вошел шестьдесят лет назад. Как можно смотреть на суровый фасад замка и не чувствовать ужаса, свидетелями которого стали узкие высокие окна? Лишь глядя на замок, он весь покрылся потом, и перед его мысленным взором так ярко и живо встали воспоминания о его собственных мучениях, словно он вновь переживал их. Замок следовало сровнять с землей, а не превращать в аттракцион для туристов. Интересно, хоть один из гидов на туристических судах рассказывает о недавней истории Хохенштейна, навсегда запятнавшей его? Вряд ли. Всем хочется забыть об этой части прошлого. Хочется сделать вид, будто ее вовсе не было. Вот почему никто не заплатил за это. Что ж, тогда он сам заставит ублюдков платить, это уж как пить дать.

Не отрываясь от работы, он как будто заново слышал свой разговор с Генрихом Гольцем. Не разговор, скорее монолог Гольца.

— Нас называли счастливчиками, — сказал он, шныряя слезящимися глазами по сторонам, ни на чем не задерживая взгляд надолго. — Мы выжили.

— Выжили?

— Всем известно о концентрационных лагерях, — продолжал Гольц, словно не услышав вопроса. — Только и разговоров что об издевательствах, чинимых над евреями, цыганами, гомосексуалистами. Но были и другие. О них забыли. Я и твой дедушка тоже оказались забытыми. Это потому, что место, где мы были, называли больницей, а не лагерем. Ты знаешь, что в немецких психиатрических лечебницах в тридцать девятом году было тридцать тысяч пациентов, а в сорок шестом году — всего четыре тысячи? Остальные умерли, благодаря психиатрам и психологам. И это не считая детей всех возрастов, которые были уничтожены во имя расовой чистоты. Была такая больница, где специальной церемонией отметили кремацию десятитысячного душевнобольного пациента. Доктора, медсестры, обслуживающий персонал, администрация — все собрались. И пили бесплатное пиво ради такого случая. Но не надо было быть психом, чтобы умереть в их лапах. Ради чистоты расы они избавлялись от глухих, слепых, инвалидов, умственно отсталых. Достаточно было заикания или заячьей губы, — сказал он, потом помедлил, аккуратно отпил пива и сжался так, как, казалось, невозможно сжаться человеку. — И я, и твой дедушка не были душевно и физически ущербными. Мы не были сумасшедшими. Просто плохо себя вели. Были антисоциальными элементами, как тогда говорили. Я все время шалил. Никогда не слушался матери. Отец умер, а она не умела держать меня в узде. Ну, я и делал, что хотел. Воровал, бросался камнями, дразнил шагавших гусиным шагом солдат. — Он покачал головой. — Мне было всего восемь лет. Что я понимал?.. К нам приехал врач с двумя санитарами в белых халатах и эсэсовских сапогах. Я дрался как тигр, но они были сильнее. Бросили меня в так называемую машину «скорой помощи». Она была больше похожа на полицейскую. Наручниками прицепили меня к стенке, и мы уехали. К концу дня в ней набралось с десяток таких, как я, напуганных до смерти, описавшихся и обкакавшихся детишек. Твой дедушка тоже был там. Мы сидели рядом, и это стало началом нашей дружбы. Благодаря ей мы выжили. Несмотря ни на что, нам удалось сохранить нечто вроде человеческих отношений. — Гольц наконец-то посмотрел в глаза молодому шкиперу. — Это было самое трудное. Не забыть, что ты человек.

— Куда они привезли вас? — спросил новоиспеченный шкипер. Он понимал, что это совсем не важно, но предчувствовал, что история Гольца будет не из приятных. Ему во что бы то ни стало хотелось хотя бы ненадолго прервать рассказ.

— В замок Хохенштейн. Никогда не забуду, как в первый раз увидел его. Стоит только на него посмотреть, и сразу же не знаешь, куда деваться от страха. Огромный замок словно из фильма ужасов. Внутри всегда темно и холодно. Каменные полы, узкие окна и вечно сырые стены. Лежишь ночью, весь дрожа, и думаешь, доживешь ли до рассвета. И никогда не плачешь. Если заплачешь или еще что-нибудь, получишь укол. Тогда умрешь. Мы жили словно в кошмарном сне, от которого нельзя очнуться. Правительство реквизировало замок и превратило его в то, что назвали Институтом подростковой психологии. Понимаешь, им мало было просто убить нас всех, не соответствовавших стандарту. Они хотели использовать нас и живых, и мертвых. У мертвых они вынимали и изучали мозг. А живым тоже потрошили мозги, вот только нам приходилось с этим жить. — Гольц полез во внутренний карман и вынул пачку легких тонких сигар. Вытряхнув одну, он предложил ее юному шкиперу, но тот отказался, помотав головой и сделав соответствующий жест рукой. Гольц снял с сигары обертку и, не торопясь, раскурил. — Знаешь, как ученые ставят опыты над крысами и обезьянами? Вот в замке Хохенштейн они использовали нас вместо крыс и обезьян. — Гольц пыхнул сигарой, не столько затягиваясь дымом, сколько отвлекаясь на нее, чтобы успокоиться. — Мы были смышлеными, я и твой дедушка, сразу все поняли, потому и выжили. Но это был настоящий ад. Они ставили на нас опыты. Неделями не давали нам спать, пока у нас не начинались галлюцинации и мы не забывали свои имена. Приставляли электроды к гениталиям, чтобы посмотреть, как долго мы можем хранить тайны. Девочек насиловали до того и после того, как у них наступала половая зрелость, чтобы достичь некоего эмоционального эффекта. Иногда мальчиков заставляли принимать в этом участие, чтобы знать их реакции. Они вставляли нам в глотки резиновые трубки и вливали воду прямо в легкие. Твой дедушка и я выжили и после этого. Один Бог знает как. Много дней я не мог ничего проглотить, потому что пищевод был одной большой раной. А многие не выжили. Они утонули…Там устраивали показы. Привозили врачей из других больниц, эсэсовцев, представителей местной власти. Специально выбирали какого-нибудь слабоумного, малыша с синдромом Дауна или со спастическим параличом и показывали их аудитории, рассказывая, как нужно их уничтожать на благо нации. На нас смотрели как на балласт. Говорили: «На деньги, которые идут на месячное содержание такого овоща в институте, можно обучить двенадцать солдат»… Сбежать было невозможно. Помню одного парня, его звали Эрнстом, и привезли его вместе с нами. Единственным прегрешением Эрнста было то, что его отца осудили как врага государства за леность. Так вот Эрнст думал, что сумеет всех перехитрить. Он попытался завоевать доверие упорной работой, мыл полы, чистил туалеты, старался быть полезным. Однажды ему удалось выскользнуть из главного здания во двор, и он сбежал. — Гольц содрогнулся. — Конечно же, его поймали. Мы были в столовой, когда его за волосы притащили туда. Потом его раздели догола. Четыре медсестры держали его лицом вниз на столе, а два врача били палками по пяткам и считали удары. Эрнст орал, как ошпарившийся малыш. А они били его, пока не слезла вся кожа и мясо не повисло на костях. Кровь ручьями текла на пол. В конце концов он потерял сознание. Директор института тоже присутствовал и делал заметки о состоянии Эрнста после того или другого количества ударов. Он повернулся к нам и очень спокойно, словно сообщал о десерте, сказал, что мы должны запомнить, как поступят с той частью нашего тела, которая будет неправильно себя вести. — Гольц провел ладонью по лицу и стер выступивший пот со лба. — Знаешь, этот мерзкий садист оставался членом Германского общества психиатров вплоть до своей смерти в семьдесят четвертом году! Никто не хочет признать свою вину перед нами… Слишком много вины, — продолжал он. — Германии было трудно признать, что мы сделали с евреями. Но то, что сделали с нами, еще хуже. Потому что это наши добрые немецкие родители позволили сотворить такое со своими детьми. Они позволили государству забрать нас, и многие даже не возражали. Они верили, когда им говорили, что нас надо отдать государству, так как нам у государства будет лучше. А потом никто не захотел нас слушать. Сказать по правде, я и сам многое забыл. Иначе сошел бы с ума. Хотя раны все еще ноют глубоко внутри.

Наступило долгое молчание.

— Зачем вы рассказали об этом? — спросил юный шкипер, допив свое пиво.

— Потому что я знаю, что твой дедушка тебе ничего не рассказывал. Время от времени мы с ним встречались, выпивали вместе, и он сам говорил, что ты ничего не знаешь. Я думал, что он поступает неправильно. Ты должен был знать, что сделало его таким, каким он был. — Гольц протянул руку и накрыл ладонью руку юноши. — Мне ничего не известно, но полагаю, расти рядом с таким человеком было нелегко. Но тебе надо понять, что если он был недобр с тобой, то только ради твоего блага. Он не хотел, чтобы ты был похож на него, потому что это могло бы закончиться так же печально. Люди, подобные нам, могут понимать умом, что нацисты не вернутся, что никто не сделает с нашими детьми и внуками того, что сделали с нами. Но глубоко в душе мы все еще боимся ублюдков, которым ничего не стоит сотворить зло с людьми, которых мы любим. Эти врачи, не явились же они ниоткуда. Чудовища на одно поколение? Пойми, они не заплатили за то, что сделали. Их жизнь продолжалась, их почитали, они поднимались на так называемые профессиональные вершины, используя свои навыки в обучении следующих поколений. Чудовища есть, просто они лучше прячутся. Или они где-то в других местах. Но ты должен знать, что бы он ни делал с тобой, каким бы жестоким и бессердечным он ни казался, все это было из лучших побуждений. Он старался спасти тебя.

Молодой человек убрал руку. Ему было трудно выносить прикосновение старческой, тонкой, как бумага, кожи. К тому же у него разболелась голова, сначала затылок, а потом словно стальной кулак сжал мозг. Знакомая чернота поднималась внутри, лишая его радости сказать последнее «прости» своему деду. Он не знал, что ему делать с тем, о чем только что узнал, поэтому встреча с несчастным стариком не стала ему помощью и поддержкой.

— Пора идти, — сказал он. — Команда. Меня ждут.

Гольц опустил голову:

— Понимаю.

Весь обратный путь в город они молчали, глядя на бегущую впереди дорогу.

— Высади меня тут, — сказал старик, когда они въехали на окраину города. — Дальше я поеду на автобусе. Не хочу тебя затруднять. — Он полез в карман и вытащил листок бумаги. — Здесь мой адрес и номер телефона. Если захочешь поговорить, звони и приезжай.

Гольц вышел в сгущающиеся вечерние сумерки и пошел прочь, ни разу не оглянувшись. Они оба знали, что виделись в последний раз.

Шкипер потер виски, стараясь выбросить из головы ненужные мысли и вспомнить радость, которую ощутил, когда столкнул старика в воду. Но это не сработало. Тогда он завел старый «форд» и поехал в доки. Он всегда знал, что должна быть причина того, что с ним случилось. Жестокость, одинокое детство, начальное образование — потому что умникам не миновать беды. Все это не могло взяться из ниоткуда. В детстве у него появлялись на этот счет разные мысли, но такого он и вообразить не мог. Теперь ему наконец-то было кого винить в своих несчастьях.

Тони подъехал к дому Франсис. Все тут было ладным, все было идеально чистым. Построенный до того, как появилась мода украшать здания, этот дом казался очень простым на вид. Кстати, Франсис, в отличие от своих соседей, твердо уклонялась от всего, что могло бы исказить прямые линии дверей, окон, крыши, сада. Для нее не существовало георгианских окон из бутылочного стекла и входных дверей с разноцветными панелями и лепниной. Никаких окруженных водой клумб, никаких источников, в которые бросают монеты, загадывая желание. Всего лишь аккуратные прямоугольники с розами, обрезанными, сколько возможно. Поначалу Тони нравилась эта простота, контрастировавшая с сумбуром его собственной жизни.

Однако теперь ему стало ясно, почему для себя он выбрал старый дом, в котором ни одна стена не была вертикальной, а в саду не хватало места из-за разросшейся герани и постоянно цветущего кустарника. Когда он узнал Франсис получше, то вспомнил, что люди, столь любящие внешний порядок, обычно ограничивают и регламентируют свою внутреннюю жизнь из страха, как бы она не превратилась в неуправляемый хаос.

А ему иногда отчаянно требовался хаос.

Этим вечером им предстояло сыграть в бридж с приятелями из Купара, и Тони знал, что Франсис уже готовит ужин, чтобы сразу после его прихода накрыть на стол и не беспокоиться, как бы не опоздать. Но ему нестерпимо хотелось поговорить с Кэрол и узнать, как прошло испытание, ведь позже у него не будет возможности позвонить. Еще в университете он набрал номер ее телефона, но не застал дома. И хотя вся дорога заняла всего минут десять, он решил, что стоит попробовать еще раз.

Набрал номер и стал ждать. Услышал три гудка, потом включился автоответчик, и Тони сказал:

— Привет, Кэрол. Это Тони. Я всего лишь хотел узнать, как…

— Тони? Я только что вошла. Подожди.

Тони было слышно, как Кэрол выключила автоответчик, потом в трубке вновь зазвучал ее голос:

— Хорошо, что ты позвонил.

— Считай это профессиональным любопытством. Мне интересно, как все прошло.

— Я собиралась послать тебе имейл, но по телефону лучше.

Даже за несколько сотен миль он слышал радость в ее голосе.

— Похоже, ты победила. Как это было?

Она заразительно засмеялась, и Тони расплылся в улыбке.

— Полагаю, все зависит от точки зрения.

— Так начни со своей точки зрения.

— Все отлично. Были один-два момента, когда мне показалось, что я приперта к стене, но ни разу не возникло ощущения, будто от меня ускользает контроль над ситуацией. Мы здорово с тобой поработали, и я чувствовала в себе силы справиться с чем угодно. Вот и справилась.

— Я рад за тебя. Для кого же сегодняшний день не прошел на «отлично»?

— О боже, — простонала Кэрол. — Сегодня я номер один в списке врагов отдела по борьбе с наркотиками.

— Почему? Что случилось?

Кэрол со смехом рассказала Тони о поражении своих противников.

— Знаю, меня нужно убить, но сегодня я слишком довольна собой.

— Не могу поверить, что они так недооценили тебя, — отозвался Тони. — Должны же они были понимать, что тебе хватит ума обнаружить слежку. Ты же не первый день работаешь. Итак, нетрудно сообразить, что ты ускользнула от всех. Что еще было? — Он устроился поудобнее в кресле и стал слушать Кэрол. Наконец она завершила рассказ. — Эй, ты должна гордиться собой. Всего один день на улице, а ты уже думаешь как добыча, а не как охотница. Я потрясен.

— Без тебя ничего бы не вышло.

Он улыбнулся:

— Не представляешь, какое удовольствие я получил, вновь почувствовав себя в игре, пусть даже в качестве помощника. Моя жизнь сейчас на редкость предсказуема, и было здорово вновь поработать с тобой. Было даже лучше, чем прежде, потому что на сей раз под угрозой не была ничья жизнь.

— Может быть, подумаешь о том, чтобы вернуться в упряжку?

Тони вздохнул:

— Сегодня у вас нет места для таких людей, как я.

— Не нужно на передовую. Ты мог бы учить молодых. Подумай, Тони. Если Министерство внутренних дел не даст тебе шанс, попробуй в Европе. Полицейские в Европоле ничего не умеют, им еще учиться и учиться психологическому портрету. Там должно найтись место для такого талантливого человека, как ты, — настойчиво проговорила Кэрол.

— Ладно, там посмотрим. Ну, они подтвердили, что ты получила свое место?

— Да. Подтвердили. Но я еще ничего не знаю. Завтра все выяснится. Правда, звучит неплохо: если я хорошо сыграю, то мне все карты в руки. Кажется, я поймала свою удачу.

У Тони поползли мурашки по спине. Раз они дали Кэрол такое щедрое обещание, значит, работа ей предстояла опасная. Сладкая оболочка обычно покрывает горькое лекарство.

— Здорово.

Его взгляд упал на часы на приборной доске. Времени оставалось ровно столько, чтобы поесть перед отъездом в Купар.

— Послушай, Кэрол, мне пора. Но обещай, что позвонишь, как только узнаешь, чего конкретно от тебя хотят. Это не потому, что я сомневаюсь в твоих возможностях. Просто… Похоже, тебе понадобится поддержка, а ты наверняка будешь в таких условиях, что получить помощь будет непросто. Просто я хочу, чтоб ты знала: если я тебе понадоблюсь, то сделаю все от меня зависящее. Можешь на меня рассчитывать.

Кэрол ответила не сразу.

— Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Спасибо. Я буду держать тебя в курсе.

— Береги себя.

— Ты тоже. Спасибо, что позвонил.

Тони выключил телефон, положил трубку в карман и открыл дверцу машины. Войдя в дом, он уловил восхитительный аромат помидоров и мясного соуса, а проходя мимо открытой двери в гостиную, услышал голос Франсис:

— Я здесь.

Тони вошел в темную комнату. Разглядеть лица Франсис он не мог, но сразу увидел, что она стоит у окна.

— Я услышала, как ты подъехал, и не могла понять, почему тебя нет и нет. Поэтому выглянула в окно. Хотела убедиться, что ты в порядке.

— Мне позвонили.

— Тебя долго не было.

Он не видел ее лица, но что-то было такое в ее голосе, отчего у него все перевернулось внутри.

— Извини. Надеюсь, ужин не сгорел.

— Я бы этого не допустила. — Франсис прямо посмотрела на него. — Ты говорил с Кэрол?

— Почему ты так подумала?

Не успел Тони это произнести, как понял, что сделал промашку. Но это было профессиональное. На вопрос надо отвечать вопросом, чтобы не упустить власть над допрашиваемым. Однако еще сработал инстинкт, ведь Тони было что скрывать. Иначе он сказал бы: «Да, с Кэрол. Она очень рада, потому что получила работу, которую хотела получить». Там, где речь шла о Кэрол Джордан, Тони всегда чувствовал себя виноватым.

— Она — единственная, с кем ты не хочешь говорить в моем присутствии.

Тони покраснел:

— Что это значит?

— Это значит — тебе есть что скрывать.

— Ты не права. Мы говорили о секретном полицейском задании, поэтому я остался в машине.

Франсис фыркнула:

— Думаешь, я тебе верю? Ты говорил в машине, так как знал, что я обо всем догадаюсь.

Тони сделал несколько шагов навстречу Франсис:

— Я тебя не понимаю.

— Не играй со мной в прятки. Ты любишь ее. Господи, мне хватило пяти минут, чтобы это понять.

— Нет, — сказал Тони. — Ты ошибаешься.

— Не ошибаюсь. К тому же я слишком себя уважаю, чтобы лезть в чужие дела.

— Послушай, мы с Кэрол вместе работали, мы были друзьями. Как можно ревновать к женщине, с которой я даже никогда не спал?

— Ну и глупо. Тебе надо было прибегнуть к помощи маленьких синеньких пилюль немножко пораньше. Потому что она очень этого хочет.

Франсис словно залепила Тони пощечину.

— Оставь Кэрол в покое. Что бы ты ни вбила себе в голову, это касается только тебя и меня.

— Тони, беда как раз в том, что не тебя и меня. Есть только ты и Кэрол, разве что я не понимала этого прежде. Ты прятался от меня, делал вид, будто хочешь быть со мной, но тебе нужна не я.

— Франсис, это не так. У нас с Кэрол нет будущего. Есть лишь очень трудное прошлое. И я с тобой, потому что хочу быть с тобой.

Неожиданно Франсис схватила с подоконника хрустальную вазочку и бросила ее в Тони.

— Лживый ублюдок! — крикнула она, когда он увернулся и ваза, стукнувшись о стену, разбилась с громким звоном. — Тони, я не мазохистка. — От ярости у нее перехватило дыхание. — Жизнь чертовски коротка, чтобы растрачивать чувства на мужчину, который всем сердцем любит другую женщину. Так что убирайся.

Тони не мог придумать, что сказать. Его лишь искренне удивило абсолютное безразличие, с каким он отнесся к тому, что подведена черта под его романом с Франсис. Постояв немного, он повернулся и направился к двери.

— Оставь ключи на столике в прихожей! — крикнула ему вслед Франсис.

Тони не остановился. Как ни странно, у него словно тяжесть с плеч свалилась. Он почувствовал облегчение и неожиданный проблеск надежды. Ничего подобного с ним не было уже несколько лет.

Иногда Петра жалела, что Марийке ван Хассельт живет так далеко. Вот и нынешним вечером ей очень хотелось бы устроиться в кресле с бутылкой вина и обсудить дневные события с кем-нибудь, кто ничем не рискует, но разбирается в тонкостях полицейской работы. К счастью, Марийке была на связи, и Петра вздохнула с облегчением. Они отправились на личный чат, и Петра сразу же задала интересовавший ее вопрос.

Петра улыбнулась. Иногда расстояния в самом деле мало что значат.

Кабинет Моргана был в точности таким, каким Кэрол могла бы его представить. Небольшая комнатка, выделенная из общего офисного пространства.

Панели из матового стекла, призванные создавать иллюзию уединения, превращены в памятные «доски». На них лепились друг к другу карты, фотографии, листки бумаги — иногда с одним словом или фразой, написанными большими буквами жирным маркером, совершенно скрывая от любопытных глаз обитателя кабинета.

Обычные и картотечные шкафы были до отказа заполнены карточками, документами, справочниками. В море как будто небрежно набросанных бумаг компьютер казался островом с прямыми береговыми линиями. Однако видимый хаос не обманул Кэрол, она понимала, что Моргану хватит секунды, если потребуется найти какой-нибудь документ. В кабинете не было видно личных вещей Моргана: ни фотографий родственников, ни фотографий его самого, обменивающегося рукопожатиями с влиятельными и знаменитыми людьми. Единственное, что выпадало из общей картины, это его пиджак, висевший с внутренней стороны двери. Не на плечиках, а просто на крючке.

Морган встретил Кэрол у лифта и так быстро провел через офис, что у нее осталось лишь впечатление о множестве пустых столов. А те, кто сидел за столами, безразлично поднимали головы, когда она к ним приближалась, и столь же безразлично возвращались к своим компьютерам и телефонам. Морган распахнул дверь своего закутка и, отступив, сказал:

— Дайте мне пять минут. Мне надо кое-что закончить. Вам чай или кофе?

Кэрол просидела в кресле для посетителей пятнадцать минут, прежде чем Морган коленом открыл дверь, неся в обеих руках по кружке.

— Ну вот, — произнес он, ставя одну кружку на стопку бумаг, ближайшую к Кэрол. — Прошу прощения, что задержал вас.

Он обошел стол и подвинул кресло, чтобы компьютер не загораживал от него лицо Кэрол. Маленький кабинетик подчеркивал его собственную массивность. В нем было не меньше шести футов, и его вес соответствовал росту. Но и в свои сорок с лишним лет он не потерял форму. Под рукавами рубашки угадывались накачанные мускулы, да и на животе не было видно удручающих складок. Лицо у него было круглое, плоское, с широко расставленными глазами, что придавало ему простодушный вид, однако не обманывавший Кэрол. Сейчас, когда он улыбался своей посетительнице, вокруг глаз у него появилось много глубоких морщин.

— Отлично поработали, — сказал Морган. — В отделе по борьбе с наркотиками, конечно же, брызгают слюной, но они сами виноваты. Вчера у меня был их начальник, кричал тут, но я ему сказал, что нечего недооценивать противника, особенно если в противниках мой игрок.

— А как насчет того, что наркотик ушел на улицы? — спросила Кэрол, отчасти потому, что не хотела показаться самодовольной, но в основном потому, что хотела напомнить Моргану, что она все еще служит в полиции.

— Иногда приходится чем-то жертвовать. Ради главного. — Морган взял в руки кружку и отпил кофе, тем временем бросив на Кэрол быстрый оценивающий взгляд. — Да и им все же удалось задержать мерзавца по горячим следам. Они понимали, что у него не будет времени распродать наркотик, и через полчаса после того, как я нанес им чувствительный удар, ворвались к нему домой. Он как раз раскладывал порошок, желая получить за него вдвое больше денег. Так что ваша совесть может быть спокойна, старший инспектор Джордан. — Он понимающе усмехнулся. — Приятно видеть, что работа агента не притупила ваши полицейские инстинкты.

Кэрол ничего не сказала. Она взяла кружку и попробовала кофе, который оказался ненамного хуже того, что варила она сама, и в три раза лучше любого, который она пила в полицейских участках. И она еще больше зауважала Моргана.

Протянув руку через стол, он достал папку из-под груды исписанных бумаг. Открыл ее, просмотрел и передал Кэрол.

— Вот, — произнес он, пока она глядела на черную обложку. — Почитайте.

Кэрол открыла папку. С черно-белой, десять на восемь, фотографии на нее смотрел потрясающий красавец. Съемка была не студийная, и Кэрол сразу поняла, что мужчина не видел фотографа. Он стоял в три четверти оборота, глядя на что-то справа от снимавшего и немного хмурясь, отчего между бровями у него пролегла неглубокая морщинка. Блестящие черные волосы до воротника рубашки были зачесаны назад со лба и слегка волнились. Славянские скулы, глубоко посаженные глаза.

Изогнутый нос, как ястребиный клюв. Полные губы немного раздвинуты, и видны сверкающие белизной зубы. Мужчина был словно ограненный бриллиант.

— Тадеуш Радецкий. Тадзио для друзей, — сказал Морган. — Поляк, родился в Париже, учился в Англии и Германии. Большую часть времени живет в роскошных апартаментах в Берлине. Его бабушка вроде бы графиня. Голубая кровь. Однако отец был игроком и все просадил. Тадеуш бросил университет, чтобы стать, скажем так, антрепренером. По документам он владелец весьма доходной сети видеопроката в Германии. Объявился сразу после падения Берлинской стены и сделал ставку на жителей Восточной Германии, которые мечтали о голливудской культуре.

Кэрол молчала и ждала. Она знала, что главное ждет ее впереди, к тому же никогда не считала нужным задавать вопросы, лишь бы насладиться звуками собственного голоса. Морган откинулся на спинку кресла и сцепил руки на затылке.

— Естественно, это не вся история. Наш приятель Тадзио быстро сообразил, что, нарушая закон, можно сделать куда больше денег, чем не нарушая его. С помощью семейных связей он наладил небольшую торговлю оружием, в котором нуждались военные диктаторы бывшей Югославии, никак не оставлявшие планов поделить страну. У него были контакты в бывшем Советском Союзе, откуда вывозили оружие, вот так он стал посредником. Свои руки он ни разу не запачкал. Все было отлично. Он срывал куш за кушем. Потом у него появился помощник, его правая рука — беспощадный серб по имени Дарко Кразич.

— Часть прибылей от оружия, — продолжал Морган, — Тадзио и Дарко пустили на то, чтобы создать серьезную «крышу», и занялись наркотиками. При этом они стараются быть подальше от улиц, чтобы, не дай бог, не запачкаться, но в то же время не упускают свою выгоду. За последние несколько лет они захватили львиную часть рынка тяжелых наркотиков в Центральной Германии, некоторые международные рынки и поставки героина по воде в Великобританию. Они остаются наверху, потому что у Дарко репутация бессердечного ублюдка. Тот, кто его обманывает, умирает. И не самым легким способом.

Морган выпрямился и сделал знак Кэрол, чтобы она перевернула страницу. На следующей фотографии был грузовой контейнер с открытой дверью. В проеме виднелись несколько сваленных в кучу трупов.

— Помните?

Кэрол кивнула:

— Восемь иракских курдов, найденных мертвыми в Феликстоу. Летом, кажется.

— Правильно. Произошла задержка грузового парома по другую сторону Ла-Манша, и бедняги буквально зажарились заживо после того, как кончился кислород. Жертвы последнего смелого предприятия Тадеуша Радецкого. Еще вопрос, что хуже — его бизнес с наркотиками или с нелегалами. Однако нас интересует не количество наркоманов, которых он поставил нашим немецким коллегам. Нам необходимо положить конец ввозу в нашу страну нелегальных иммигрантов, о количестве которых мы можем только догадываться.

Кэрол взялась за страницу, чтобы перевернуть ее.

— Не спешите, — непререкаемым тоном произнес Морган.

Кэрол опустила руку.

— Он большой босс? — спросила она.

— Один из самых больших. Сначала он сделал капитал. Потом создал инфраструктуру. Если даешь взятки чиновникам, чтобы они закрывали глаза на наркотики, то можно прибавить немножко и заниматься перевозкой нелегалов. Он доставляет их из Китая, с Ближнего Востока, с Балкан, из Афганистана. Пока у этих людей есть деньги или наркотики, чтобы платить, он готов везти их куда угодно. А большинство хочет к нам.

— Что с ними происходит, когда они добираются сюда? Он внедряет их в свою структуру? Или отпускает, предоставляя собственной судьбе?

Морган усмехнулся:

— Хороший вопрос. Мы думаем, это зависит от того, сколько у них денег. Если они платят, то получают документы, и их даже устраивают на работу. Но если денег нет, они присоединяются к другим страждущим.

— Наверно, с моей стороны наивно спрашивать, почему немецкая полиция не арестовывает Радецкого?

— Причина обычная. Недостаточно улик. Как я уже сказал, он сохраняет дистанцию. Между ним и его нелегальным бизнесом огненная стена. Да и сеть видеомагазинов отлично отмывает деньги. Так что у него законный источник доходов, и он ведет очень дорогой образ жизни. Немцы создали подразделение, которое уже давно пытается положить конец империи Радецкого, однако у них ничего не получается. Лишь очень немногим известно о реальной деятельности Кразича и Радецкого, но эти люди слишком запуганы, чтобы дать показания. Посмотрите на следующую фотографию.

Кэрол повиновалась и увидела труп мужчины на каменных ступенях. У него было снесено полголовы. Зрелище не из приятных.

— Это один из тех, кто, по мнению немцев, мог вывести их на Радецкого. Два дня назад его арестовали на том основании, что он поставлял героин, отправивший на другой свет двенадцать несчастных наркоманов. А ему взяли и выбили мозги прямо перед дверью полицейского изолятора временного содержания. Эти ребята ничего не боятся.

Кэрол ощутила одновременно страх и возбуждение, как всегда в преддверии охоты. У нее не было ни малейшего представления о том, что приготовил для нее Морган, но в любом случае ей явно предстояло участие в большой игре.

— Что я должна делать?

У Моргана неожиданно появился странный интерес к кофейному осадку на дне кружки.

— У Радецкого была любовница. Катерина Баслер. Они прожили вместе четыре года. Если у него и было слабое место, так это Катерина. — Морган посмотрел в глаза Кэрол. — Судя по всему, Радецкий был от нее без ума.

— Был?

— Два месяца назад Катерина погибла в автомобильной катастрофе. Радецкий не находил себе места. Насколько нам известно, он и теперь еще не очень-то оправился. А сразу после ее смерти совсем сошел с катушек. Заперся в своих великолепных апартаментах и обо всех делах предоставил заботиться Кразичу. Теперь он как будто возвращается. И вот тут наступает ваша очередь. Смотрите следующую фотографию.

Кэрол послушно перевернула страницу. И кожа у нее на руках тотчас покрылась мурашками, потому что она как будто смотрелась в зеркало. Если бы не длинные волосы у запечатленной на фотографии женщины, они могли бы сойти за одного человека. Ничего неприятнее, чем встретиться с двойником в полицейском досье, Кэрол и представить не могла. Руки у нее стали липкими и холодными, пока она старалась привести в порядок дыхание. Она осторожно выдохнула воздух, словно это могло развеять видение.

— Господи, — проговорила она, не желая мириться с тем, что поставлена под сомнение ее уникальность.

— Жуть, да?

Кэрол внимательнее вгляделась в изображение. Теперь она заметила различия. У Катерины глаза были темнее. И рот другой. У Кэрол помассивнее подбородок. Однако первое впечатление абсолютного сходства не выходило из памяти.

— Страшно подумать, что по земле ходит кто-то с таким же, как у тебя, лицом. Удивительное сходство.

— Иногда случается, — отозвался Морган. — Представляете, как я был поражен, когда, перелистывая ваше дело, увидел то же лицо? Вот тогда-то и появилась идея нашей операции.

Еще не придя в себя, Кэрол покачала головой:

— Она могла бы быть моей сестрой.

Улыбка Моргана напомнила Кэрол львиный оскал.

— Будем надеяться, Тадеуш Радецкий подумает о том же.

«Вильгельмина Розен» прокладывала себе путь в темных водах. Однако здесь не было заторов, не было сложных мест, поэтому за штурвалом стоял Гюнтер, давая шкиперу возможность поработать с документами в своей каюте. Его внимания уже давно дожидались счета за погрузку и отгрузку, расписки за горючее, ведомости. Но у него все не хватало времени сосредоточиться на них.

Рассказ Генриха Гольца не столько отвечал на вопросы, сколько ставил их. Наверное, команда считала своего шкипера недалеким и прямолинейным, ведь он никогда и никому не рассказывал, что происходило у него в голове. Он жил сам по себе, лишая себя человеческого общения. И единственное, что помогало ему отбиваться от завладевавшей им тьмы, было чтение, хотя дед пытался отказать ему даже в этом. Еще мальчишкой он тайно приносил на баржу книги в мятых обложках, купленные на распродажах или в рыночных киосках, и жадно поглощал их по ночам в своем крошечном закутке на носу — приключенческие романы, биографии, детективы, — а потом выкидывал за борт, чтобы старик случайно не нашел какую-нибудь из книг и не пропесочил внука за напрасно потраченное время. Но книги научили мальчика смотреть в глубь вещей.

Итак, тайна замка Хохенштейн стала ключом, которым он открыл запертую дверь в свое прошлое. Ему пришлось побродить по коридорам и комнатам, прежде чем он понял, что внутри. Но некоторые комнаты так и остались погруженными во тьму, потому что не было никакой возможности осветить их. Например, что представляла собой его бабушка. Она умерла еще до его рождения, и он понятия не имел, то ли она разжигала садизм в своем муже, то ли своей любовью усмиряла его в гневе, пока была жива. Кто знает.

И ему почти ничего не удалось узнать и о своей матери. Несколько раз дед упоминал о ней как о шлюхе или проститутке, опоганившей родной порог. Среди вещей деда не нашлось даже ее фотографии. Не исключено, что он сотни раз, не узнавая, проходил мимо нее на улице. Ему нравилось думать, будто его ненависть когда-нибудь поможет ему, но он отлично понимал, что принимает желаемое за действительное.

Из свидетельства о рождении он узнал немного. Мать звали Инге. Ей было девятнадцать лет, когда он родился, и работала она секретаршей. На месте фамилии отца стоял прочерк. То ли она не знала, кто отец, то ли у нее имелись причины хранить молчание. Возможно, он был женат. Возможно, был полным идиотом, с которым она не хотела связать себя на всю жизнь. Возможно, она пыталась защитить его от гнева своего отца. Все возможно, ведь кто знает, какой была Инге и не издевался ли ее отец над ней так же, как издевался над внуком. Но сын презирал ее за то, что она бросила его на произвол судьбы, от которой сама сбежала.

После похорон старика он спросил у моряков, что им известно о его матери. Пока старик был жив, они и рот открыть не смели, а когда его не стало, Гюнтер рассказал то немногое, что знал сам.

Инге растили в строгости. Ее мать держала девочку при себе, старательно вылепливая из нее правильную немку. Но когда она умерла, Инге не упустила своего шанса. Едва отец переступал порог, она становилась скромницей, подавала еду, мыла, чистила, скребла дом, одевалась невзрачно и открывала рот, только отвечая на вопросы старика. Однако стоило «Вильгельмине Розен» скрыться из виду, и все сразу менялось.

Гюнтер слышал от моряков, что Инге постоянно видели в портовых барах, где она пила с молодыми парнями до самого утра. Естественно, у нее были любовники и репутация веселой девчонки, если не шлюхи.

Наверное, она знала, что искушает судьбу. У моряков свой особый мир и сильное чувство принадлежности к этому миру, так что раньше или позже слухи о ее поведении должны были дойти до ушей отца. Но прежде чем это случилось, она забеременела. Теперь, когда молодой шкипер задумался об этом, он не мог понять, почему она не избавилась от него. В середине семидесятых не так уж трудно было сделать аборт в Гамбурге. Значит, она очень хотела родить ребенка, если решилась его выносить, несмотря на такого отца.

Судя по словам Гюнтера, месяцев пять-шесть ей удавалось скрывать беременность под свободными свитерами. Когда же отец догадался, он едва не онемел от ярости. Несколько недель на барже было черт знает что. Старик на всех бросался, и команда старалась не попадаться ему на глаза. Внук отлично представлял, как это могло быть, и радовался, что хоть тогда не испытал на себе жестокого нрава деда.

Несколько месяцев прошли в мрачном молчании. А потом, однажды утром, после трехдневного пребывания в Гамбурге, старик приехал на пристань в нагруженной машине. Моряки с открытыми ртами смотрели, как он, не показывая своих чувств, выгружает детскую кроватку с двумя наборами постельных принадлежностей, несколько коробок с детской одеждой и ящик с бутылочками, детскими смесями и всем прочим. В последнюю очередь старик вкатил по трапу коляску.

Никому не хватило смелости спросить старика, что сталось с Инге, и баржа снялась со стоянки прежде, чем до них дошли слухи. Однако, когда они в следующий раз прибыли домой, Гюнтер обошел несколько баров, чтобы послушать сплетни. Как он и подозревал, старик вернулся домой и обнаружил Инге уже с малышом. Он выгнал ее из дома, вышвырнул следом ее вещи, поменял замок и взялся растить ребенка самолично.

Насколько известно, Инге покинула город. Один из ее приятелей работал на круизном судне, и он нашел ей место официантки. Когда же корабль вернулся в Гамбург, Инге на нем уже не было. Она уволилась в Бергене и, не оставив адреса, скрылась в норвежской ночи. Это было последнее, что о ней слышали в Гамбурге, насколько было известно Гюнтеру.

Молодой шкипер без особых эмоций поразмышлял о том, что могло случиться с ней. Даже ребенком он не грезил об избавлении. Тем более ему не приходило в голову представлять, как его мать в мехах и бриллиантах объявится на барже, чтобы забрать его из ада и поселить в роскоши.

Став взрослым, он думал о том, что, скорее всего, она в конце концов сделалась проституткой — в прямом смысле или в переносном, то есть став женой мужчины, способного ее содержать. Второго она явно не заслуживала.

Однако рассказ Генриха Гольца убедил молодого человека в том, что злиться на мать или деда бессмысленно. С таким же успехом можно было бы винить в чьей-то смерти пулю или ружье. Не дед нажал на спусковой крючок, метя в его жизнь. Это психологи, считающие, что имеют законное право ставить опыты над людьми.

А теперь все делали вид, словно их преступления остались в нацистском прошлом. Как бы не так. Молодой шкипер провел собственное расследование. Из своего детского опыта он знал, что нет смысла мстить всем подряд. Сначала надо выявить врага и изучить его сильные и слабые стороны. После похорон он взял за правило читать все, что только мог найти, по теории и практике психоанализа. Поначалу это было все равно что читать на иностранном языке. Но он читал и перечитывал, пока слова не начинали двоиться в глазах и не появлялась боль в висках, хотя и тогда он не сдавался. И вот теперь у него есть возможность обернуть против них их собственное оружие. Он может завернуть свои идеи в их тайный язык. Кто поверит, что простому шкиперу дано проникнуть в их мир?

Ему было известно, что людей до сих пор используют как подопытных кроликов. До сих пор лезут им в головы и калечат их, прикрываясь профессиональной научной любознательностью. Даже как будто желая помочь, делают только хуже. Пока такие «ученые» существуют, его судьба не уникальна. И других несчастных будут уродовать, как изуродовали его. Задача ясна. Он должен подать сигнал, который нельзя оставить без внимания.

Одного-двух недостаточно. Надо, чтобы убыль стала заметной. Он выбирал свои жертвы, педантично прочитывая статьи, опубликованные в журналах по экспериментальной психиатрии. Его интересовали лишь те авторы, в которых он видел законных наследников собственных преследователей — естественно, немцев и сотрудничавших с ними французов, бельгийцев, австрийцев и голландцев. Он не обращал внимания на тех, кто работал с животными, и выискивал лишь чудовищных ублюдков, которые не только использовали людей ради собственной карьеры, но и хвастались этим в печати. Отвратительно было читать, как они подробно рассказывали о своих манипуляциях, когда вторгались в сознание пациентов и меняли их поведение. Таких оказалось на удивление немного, однако, скорее всего, далеко не все имели глупость выставлять напоказ свое жестокое обращение с людьми. Пришлось повозиться, но в конце концов получился список из двадцати имен. Первым делом молодой человек решил покарать тех, кто жил недалеко от его обычного водного маршрута, а впоследствии продолжить кампанию и в других местах.

Надо было блюсти осторожность и заранее планировать каждый шаг с тщательностью военной операции. Пока же все складывалось отлично.

Он посмотрел в иллюминатор на коричневую воду. Скоро Бремен. Что ж, кувшин ждет.

Петра Беккер чувствовала себя как кошка, у которой любитель животных отнял мышь. Еще один день прошел в бесплодных попытках доказать самооговор. Удалось разыскать мужчину, с которым спала Марлен Кребс, однако от него не добились ничего существенного. «Марлен — вольная пташка», — сказал он, пожав плечами. Конечно, он слышал о Дэнни, но для него это не имело значения, поскольку с ним она всегда занималась безопасным сексом. «От наркоманов не жди ничего хорошего», — самодовольно прибавил он.

Подружка Дэнни понятия не имела о его связи с Марлен, но они жили порознь, так что сказать наверняка, где он проводил те вечера, когда не был с ней, она не могла.

Зато Петра и Акуленок нашли трех человек, подтвердивших связь Марлен и Дэнни. Детективы из криминальной полиции были удовлетворены этим, а Петра насторожилась. Один из трех привлекался за мелкие правонарушения, другой работал в видеосалоне Радецкого. А третий столько задолжал местному ростовщику, что признался бы в связи с лордом-канцлером, лишь бы ему заплатили. Петра не поверила ни одному из них. Однако она не могла опровергнуть показания Марлен, которых та продолжала держаться.

В свой кабинет Петра вернулась с твердой решимостью перейти ко второй части операции. От своих обычных источников она не получила никакой информации о том, где находится дочь Марлен. Удалось лишь выяснить, что Таню в день убийства увезли после школы в большом черном «мерседесе». Никто не обратил внимания ни на водителя, ни на номер автомобиля. Теперь девочка уже могла быть где угодно. Если учесть связи Радецкого, то ее вполне могли вывезти из Германии.

И все же стоило попытаться. Она отправилась к Ханне Плеш в кабинет и изложила свой план. Плеш хмуро выслушала ее. Потом покачала головой, украшенной рыжевато-золотистыми волосами:

— Слишком рискованно.

— Другого выхода нет. Если мы объявим, что девочка пропала, то сможем ее искать. Кто-то наверняка ее видел, где бы она ни была. Или заметил что-то подозрительное. Нам обязательно надо найти девочку, иначе Марлен ни за что не скажет правду.

— А что, если они решат обрезать концы и убьют ребенка? Что мы сообщим журналистам в этом случае? Думаешь, Кребс будет откровенна с тобой, если решит, что ты виновата в смерти ее дочери?

Плеш смотрела на Петру во все глаза. Она была не меньше Петры уверена в своей правоте.

— У нас нет выбора, — упрямо повторила Петра.

— Это ни к чему не приведет. Признай, что твой план тупиковый. Но мы будем работать, вот только я не позволю тебе подвергать опасности жизнь ребенка.

— Девочка и без того в опасности.

— Кребс это знает. И еще она знает, что должна делать ради жизни своей дочери. Этого не изменить. Петра, забудь о девочке. Найдутся другие возможности.

Петра пристально смотрела на свою начальницу:

— Нет, судя по тому, что я слышала.

— То есть?

— Прошел слух, что готовится большая операция против Радецкого. И мы не будем в ней участвовать. Шеф, я много лет потратила на то, чтобы прищучить этого ублюдка, и если это наш последний шанс взять его, то я хочу использовать все возможности.

Плеш отвернулась:

— Это работа не одного человека. Ты не получала священного права на уничтожение организации Радецкого. Не важно, кто его возьмет, если в конце концов он пойдет под суд.

— Значит, слухи верные. Радецким будут заниматься другие.

У Петры вскипела кровь, и ей уже было безразлично то, что она переступает черту. Она сощурилась, и на щеках у нее вспыхнули красные пятна.

— Не наседай на меня, — сказала Плеш, поднимаясь из-за стола. — Иди и занимайся своими делами. Мы еще поговорим об этом, но не теперь. Послушай, Петра, мы так давно с тобой работаем, что ты должна понимать: бывают случаи, когда ты должна просто доверять мне. Не стоит сейчас раскачивать лодку. И идти на риск тоже не стоит. Нет смысла, да и нежелательно. — Она изобразила улыбку. — Кстати, это приказ. Не подвергай опасности ребенка.

Из кабинета начальницы Петра вышла вне себя от ярости, сжимая руки в кулаки, чтобы не сорваться. Лишь позже, когда ее гнев несколько поутих, она смогла проанализировать слова Плеш. Та, хотя и не впрямую, подтвердила слухи о большой операции. И, кажется, в ней найдется место для Петры, если она будет вести себя как надо. Это не обещание, однако Петра несколько примирилась с тем, что Плеш отвергла ее план.

Усевшись поудобнее в кресле, Петра открыла свою почту в компьютере. Не то чтобы она чего-то ждала, но это было лучше, чем смотреть на стену. Когда она проглядела перечень новых сообщений, лишь одно привлекло ее внимание — ответ на ее запрос из Гейдельберга. Помня, как все неудачно складывалось в последние два дня, Петра не дала воли своему нетерпению, но все же открыла сообщение. Она пробежала взглядом текст, отмечая важные детали:

На радаре в голове Петры появился сигнал. Еще один ученый, еще один психолог. Это было многообещающе. Три недели назад студент нашел его в его квартире недалеко от кампуса. Компьютер валялся на полу, а сам он, привязанный, лежал на спине на письменном столе. Подробности совпадали с тем, что писала Марийке об убийстве Гроота в Лейдене, вплоть до причины смерти (утопления) и срезанных вместе с кожей волос на лобке.

— Эврика, — тихо произнесла она.

По инструкции должны произойти три аналогичных убийства, прежде чем их объявляют серийными, но и два убийства с такими необычными характеристиками не могли быть совпадением. Однако еще больше ее удивило, что каким-то образом это сообщение попало в отделение по борьбе с организованной преступностью. Петра стала читать внимательно и в конце документа обнаружила объяснение этому:

— Помпезное дерьмо, — пробормотала Петра, читая заключительный параграф. — Если перевести на нормальный язык, то получается: мы ничего не узнали, поэтому пусть другие этим занимаются

Тем не менее ее впервые обрадовало желание провинциальных коллег «перепоручить» дело другим. Не будь они столь ленивы и некомпетентны, ей бы ни за что не удалось связать убийство в Гейдельберге с убийством в Лейдене, которым занималась Марийке.

Итак, что теперь делать? Между полициями отдельных стран, членов Европейского Союза, эффективного взаимодействия не было. Призвать Интерпол невозможно, так как он подключался, когда речь шла о сборе информации и стратегии взаимодействия полиций, а операции одновременно в нескольких странах — не его компетенция. Если Петра заявит об убийстве официально, это дело потеряется в бюрократических тяжбах между департаментами.

А вот если они с Марийке поработают вместе, обмениваясь информацией и возможными зацепками… После того как у нее отобрали дело Радецкого, Петра жаждала не менее громкого дела. И эти убийства вполне могли стать такими.

Петра щелкнула по значку «ответить».

Отправив сообщение, Петра откинулась на спинку кресла, и на ее лице появилась едва заметная довольная улыбка. Если Плеш не врет и она действительно будет включена в операцию, связанную с Радецким, что ж, тем лучше. Но если Плеш водит ее за нос, то дело об убийствах станет страховым полисом Петры.

Трех дней ей определенно не хватило, размышляла Кэрол, хмуро разглядывая свои наряды. Кое-что подойдет, но большая часть не пригодится. Морган вручил ей такой чек, что у нее брови поползли на лоб, однако покупки наверняка заняли бы больше половины дня. А потом предстояло еще поработать над новым гардеробом, чтобы ни одна вещь не поставила под сомнение ее личность.

Майкл, брат Кэрол, обещал позаботиться о Нельсоне. Он должен был приехать вечером из Брэдфилда, чтобы забрать кота и увезти его в элегантные апартаменты на последнем этаже, в которых они когда-то жили вместе. К счастью, Майкл никогда не задавал ненужных вопросов, например, почему ему надо сидеть с котом, да еще неизвестно сколько времени, в то время как его сестра отправляется бог знает куда. Едва Кэрол сказала, что не может ничего объяснять по соображениям секретности, он тотчас сменил тему.

Единственное, о чем Кэрол жалела, так это о том, что не может открыться Тони. Она знала, как его интуиция может быть полезна для нее, но, самое главное, его поддержка придала бы ей уверенности в своих силах. Однако она не считала для себя возможным доверить секретную информацию телефону или электронной почте. И все же Кэрол после разговора с Морганом позвонила Тони, ненавидя себя за то, что не может удержаться. Она дала понять, что не может положиться на обычные средства связи, и Тони, подобно Майклу, не стал настаивать.

Кэрол перебрала все вешалки и выбранную одежду положила на стоявшую у нее за спиной кровать. Ей было приятно, что можно не брать с собой вещей, которые отражали вкус Кэрол Джордан. От одной мысли, что Кэрол Джордан может иметь что-нибудь, даже на самом примитивном уровне, общее с недавно появившейся Кэролин Джексон, ей становилось не по себе. К тому же Кэрол беспокоило то, что ей подобрали имя и фамилию, почти совпадающие с ее собственными, хотя Морган и объяснил, зачем это нужно: «Мы считаем, что имена должны быть максимально близкими, иначе, не дай бог, вас окликнут, а вы не отзоветесь. Инициалы мы сохраняем по той же причине. Психологи говорят, так легче вживаться в чужой образ и меньше вероятность случайно выдать себя».

Наконец Кэрол покончила с выбором одежды и закрыла дверцы шкафа. Она обошла спальню, коснулась привычных вещей на туалетном столике и книжных полках, словно запоминая их на то время, когда откажется от себя, но захочет с собой соприкоснуться. Она помедлила около трех фотографий в рамках, стоявших на прикроватной тумбочке. На одной Майкл с добродушным, довольным выражением лица обнимал женщину, с которой жил последние два года. На другой родители на своей серебряной свадьбе: мама, не скрывая свою любовь, положила голову на плечо отца; и отец с милой улыбкой, как всегда приподнимавшей уголки его глаз, смотрел прямо в фотоаппарат. И на третьем, моментальном снимке, она сама с Тони и Джоном Брендоном, своим бывшим начальником, на вечеринке в полицейском участке отмечают первое раскрытое ими дело. У всех троих туповатый вид, какой бывает у людей, которые много выпили, но еще не опьянели по-настоящему.

Ее размышления были прерваны неожиданными гудками домофона. Кэрол нахмурилась. Она никого не ждала. Однако прошла через гостиную и взяла трубку:

— Да?

Сквозь помехи она услышала металлический голос:

— Кэрол? Это я. Тони.

Она отвела трубку от уха, глядя на нее так, словно это был незнакомый ей артефакт, а свободной рукой потянулась к кнопке, чтобы открыть входную дверь в подъезде, одновременно пытаясь сообразить, что происходит. Подобно лунатику, она отправилась открывать дверь своей квартиры. Несмотря на отличную звукоизоляцию, она расслышала жалобное подвывание лифта.

Наконец дверь лифта скользнула в сторону, и Кэрол приготовилась к потрясению, которое испытывала каждый раз при виде Тони. В ярком свете его кожа стала цвета древесной золы, и он как будто сделался монохромным бестелесным изображением, но тотчас шагнул вперед и вновь обрел живой человеческий вид. После их последнего свидания он постригся, и еще она обратила внимание, когда Тони приблизился, что он необычно доволен собой.

— Надеюсь, я ни от чего тебя не оторвал?

Кэрол отступила в сторону и махнула рукой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, не в силах подавить рвавшийся из горла смех.

Тони вошел в квартиру, ласково взяв Кэрол за локоть и сдержанно целуя ее в щеку.

— Извини за бесцеремонное вторжение, но по телефону ты говорила так, словно тебя следует немного поддержать морально. А насколько я тебя знаю, вряд ли удалось бы чего-нибудь добиться в баре или ресторане. — Он щедрым жестом раскинул руки. — И вот я тут.

— Но… разве тебе не надо быть на работе? Как ты оказался здесь? Когда ты приехал?

Прежде чем Тони успел ответить, появился Нельсон, привлеченный звуками знакомого голоса. Он принялся крутиться у ног Тони, оставляя на синих джинсах черные шерстинки, а Тони мгновенно опустился на корточки, чтобы почесать Нельсона за ушами.

— Привет, Нельсон. Ты, как всегда, очень красив.

Нельсон замурлыкал и прищурился, глядя на Кэрол, словно хотел сказать, что она могла бы поучиться кое-чему у Тони, который тоже смотрел на нее.

— Утром я прилетел на челноке из Эдинбурга. Занятий у меня сегодня нет, вот и подумал, что есть шанс застать тебя дома.

— Дороговатый шанс, — отозвалась Кэрол. — Проще было бы позвонить, сначала хотя бы убедиться, что я буду дома.

Тони встал:

— Иногда мне хочется лезть на стену от прозы жизни.

— А что Франсис об этом думает? — вырвалось у Кэрол, прежде чем она успела прикусить язык.

Едва этот вопрос был произнесен, Тони изменился в лице и на его глаза словно опустились невидимые жалюзи.

— Что бы я ни делал, это больше не имеет к ней отношения, — произнес он тоном, раз и навсегда положившим конец разговорам на эту тему. Словно оделся в броню.

У Кэрол дрогнуло сердце. Не может быть совпадением то, что сразу же после их встречи Франсис стала прошлым для Тони. Это значит… все, что угодно, и не надо об этом думать. Достаточно того, что он приехал, что он с ней, и по собственному выбору, а не по ее просьбе.

— Проходи, садись. Кофе будешь?

— Да, с удовольствием. Люди научились определять геном человека, а вот сварить приличный кофе в самолете пока еще невыполнимая задача.

— Располагайся, — сказала Кэрол, показывая на диваны, которые стояли углом друг к другу. — Я быстро.

И она отправилась в кухню.

Тони не стал садиться, а принялся ходить по комнате. В основном вещи были знакомые, но появилось и кое-что новое. Две большие репродукции картин Джека Веттриано^[7] в тяжелых позолоченных рамах, которые были бы совершенно неуместны в прежнем жилище Кэрол, но эффектно смотрелись в комнате с белыми стенами и высокими потолками. В коллекции CD находилось много дисков современных гитаристов, имена которых были у Тони на слуху, но игру которых он еще не слышал. И еще он в первый раз видел лежавший посреди комнаты яркий габбех.^[8]

Однако в гостиной не было ничего такого, что противоречило бы представлению Тони о Кэрол, насколько он знал ее прежде. Кэрол не изменилась. Он стоял у окна и смотрел на старую церковь, не сочетавшуюся с современными зданиями вокруг. Тони не был уверен, что поступил правильно, вот так нежданно-негаданно нагрянув к Кэрол. Но все же иногда стоит рискнуть. Иначе как он узнает, что все еще жив?

Голос Кэрол прервал его размышления.

— Вот и кофе, — сказала она, ставя кофейник и две кружки на низкий стеклянный столик.

Тони с улыбкой обернулся:

— Спасибо.

Он снял пиджак и остался в черном, с треугольным вырезом, свитере из отличной шерсти; куда как более модном, чем он носил прежде, отметила про себя Кэрол. Они уселись каждый на своем диване, но близко друг к другу, так что могли бы соприкоснуться рукавами, если бы захотели.

— Итак, — первым произнес Тони, — хочешь поговорить об этом?

Кэрол подтянула под себя ноги и взяла кружку в обе руки:

— До смерти хочу. Меня посылают в глубокий тыл. Полное погружение в чужую жизнь. Работа под прикрытием.

— Это от Европола?

— Не совсем. Операцию проводим мы, британцы. Говоря по правде, я еще не совсем разобралась, какая именно служба. — Она едва заметно усмехнулась. — Наверняка мне известно лишь то, что мной руководит суперинтендант Морган из НСКР, Национальной службы криминальной разведки. Вот и все, что мне положено знать.

Тони столько раз пришлось допрашивать серийных убийц, что ему хватило сил не выдать своего беспокойства. Однако ему не понравилось то, что он услышал. Насколько он знал по опыту службы в британской полиции, «серая зона» — это возможность уйти от ответственности. Не дай бог, что-нибудь случится, и единственным козлом отпущения станет Кэрол. Его настораживало и то, что Кэрол даже себе не желала в этом признаться.

— Что за задание?

Кэрол пересказала Тони все, что ей сообщил Морган о Тадеуше Радецком.

— Морган сказал, что не поверил своим глазам, когда увидел мое досье, — говорила Кэрол. — Катерина умерла, но у нее остался двойник, который может работать там, куда никому не добраться. Ну, вот он и подготовил операцию, решив использовать меня в качестве наживки, чтобы заманить Радецкого в ловушку.

— Ты собираешься соблазнить Радецкого?

Тони почувствовал, как под ним поплыл пол.

А он-то думал, что такие вещи ушли в прошлое вместе с «холодной» войной.

— Нет, нет, тут все хитрее. По словам Моргана, Радецкий вел делишки с Колином Осборном, гангстером из Эссекса. Осборн помогал Радецкому с его нелегалами, забирая их в свои пошивочные мастерские в Ист-Энде. Раз в несколько месяцев он платил кому-то в иммиграционной службе и сдавал своих рабочих в центры содержания нелегальных иммигрантов, а их заменял другими, которых получал от Радецкого. И ни к кому не подкопаешься, потому что предприятия оформлены на несуществующих людей.

— Отлично.

— Ну да. Однако полтора месяца назад Осборна убили свои же. До сих пор идет война за его отвратительную империю, хоть она и невелика, и до сих пор никто не предоставляет временный кров нелегалам Радецкого.

— И здесь появляешься ты?

— Именно здесь появляюсь я. — Кэрол усмехнулась. — Я еду в Берлин с предложением для Радецкого, и меня зовут Кэролин Джексон. — Большим пальцем она показала на крошечный кабинет, примыкавший к гостиной. — Я получила досье Кэролин с полдюйма толщиной. В какой школе она училась, когда потеряла девственность, когда и как умерли ее родители, где она жила, как зарабатывала деньги. Ну вот, а теперь она состоятельная деловая женщина с нужными связями.

Тони предостерегающе поднял указательный палец:

— Кэрол, не «она». С этой минуты только «я».

Кэрол поморщилась, понимая свою ошибку.

— Я арендую бывшую американскую базу ВВС в Восточной Англии. Там у меня фабрика деревянных игрушек ручного производства и бараки. И еще у меня есть возможность доставать фальшивые итальянские паспорта. Я была знакома с Колином Осборном и знаю, что Радецкий поставлял ему рабочих. Теперь Колин мертв, и я хочу занять его место. Мне нужны рабочие, и я могу предложить им условия получше, чем у Колина. В течение одного года они бесплатно работают на меня, а потом получают документы гражданина Евросоюза. Радецкий же вновь получает возможность пристроить своих нелегалов.

Тони кивнул:

— Думаю, ему это понравится. А зачем им двойник его бывшей подружки?

— Ну, Морган сказал, что они не в первый раз думали о том, чтобы отправить к нему кого-нибудь. Но их сдерживало то, что тогда они получили бы улики, свидетельствующие лишь о последнем этапе этой аферы. Наверное, удалось бы засадить Радецкого, но его сеть осталась бы нераскрытой. А тут появилась я. Главная идея заключается в том, что передо мной он раскроется быстрее и больше, чем перед кем-нибудь еще. Предполагается, что, завоевав его доверие, я смогу узнать в деталях о его делах. Если правильно разыграть все карты, мы положим конец его контрабанде наркотиков, торговле оружием и перевозке нелегалов. Стоит поработать ради такого.

Ее пыл вызвал у Тони беспокойство. Уж он-то знал, что такое трудное дело потребует от Кэрол максимальной уверенности в себе. Ей придется во всем полагаться только на себя, и без этого она камнем пойдет на дно. Однако не в ее духе закрывать глаза на опасности, которые могут ей грозить.

— С точки зрения психологии они, несомненно, правы, — сказал Тони. — Радецкий обязательно на тебя отреагирует. А его эмоциональное состояние поможет тебе разыграть свою роль. Он попросту не сможет относиться к тебе с тем же подозрением, как ко всем остальным чужакам. И все же тебя будут постоянно подстерегать опасности. Если ты себя выдашь, то для тебя это будет страшнее, чем для любого другого полицейского. Ему будет недостаточно убить тебя. Он заставит тебя мучиться. Ты это понимаешь?

— Да, понимаю. Но ты же знаешь, я не люблю думать о грустном.

— Тебе надо постоянно помнить об опасности. Нет ничего труднее агентурной работы. — Тони с самым серьезным видом подался вперед. — Ты будешь постоянно настороже. Ты не сможешь позволить себе поскучать о той, кем ты на самом деле являешься. Тебе придется жить чужой жизнью, и ты будешь страшно одинока. К тому же ты едешь в чужую страну, отчего одиночество будет ощущаться еще сильнее.

Его слова словно стали между ними стеной, тем более что в них угадывался еще один, скрытый смысл. Неожиданно для себя Кэрол поняла, что Тони подразумевает себя и свою жизнь.

— Ты говоришь так, словно сам прошел через это, — тихо произнесла она.

— Мне слишком долго пришлось рядиться в чужие одежки, — проговорил он с наигранной веселостью. — Я и размеренная академическая жизнь — вещи несовместимые. — Кэрол выглядела разочарованной. И правильно, подумал Тони. Она не заслужила такой чепухи. — Такие же несовместимые, как я и Франсис. Однако я приехал обсуждать не меня. Мы сможем поддерживать связь?

— Надеюсь. Морган сказал, что они откроют для меня безопасный электронный ящик.

Тони допил кофе и налил себе еще:

— Отлично. Не то чтобы я рассчитывал оказывать существенную помощь, но неплохо бы знать, что у тебя все в порядке. Да и тебе не помешает место, где ты сможешь хотя бы несколько минут в день чувствовать себя Кэрол Джордан. С другой стороны, от этого будет еще тяжелее играть роль. Поступай так, как сама найдешь нужным. Посмотри, как все сложится на новом месте.

Кэрол поставила кружку на стол и встала. Она подошла к окну, выглянула наружу. Тони видел ее профиль, ее черты, которые постоянно держал в памяти. Несколько морщинок у глаз стали глубже. Однако других изменений он не заметил. Видя, как крепко, упрямо она сжала губы, он обратил внимание на беспокойство у нее в глазах.

— Тони, я боюсь. Я стараюсь не бояться, потому что это плохо для дела. Но я очень, очень боюсь.

— Как раз страх бывает очень полезен, — сказал Тони. — У тебя будет много адреналина, пока все не закончится. Из-за страха у тебя будет вырабатываться много адреналина. И ты будешь постоянно настороже. Что бы ты теперь ни думала, тебе придется симпатизировать Радецкому. Ты будешь вести себя так, будто ты ему симпатизируешь, однако если это продлится какое-то время, ты и в самом деле начнешь ему симпатизировать. Это вариант стокгольмского синдрома. Помнишь? Когда заложники объединяются с теми, кто их захватил. Нравится тебе это или нет, но ты сблизишься с ним, возможно, он тебе понравится. Страх — отличное противоядие в таком случае.

Кэрол потерла глаза:

— Я так сильно рвусь в бой, что боюсь, как бы это не привело меня бог знает к чему. А вдруг я в него влюблюсь?

С расстроенным лицом она повернулась к Тони.

— Ты будешь не первой. И простого рецепта, как этого избежать, нет. — Тони подошел к Кэрол и взял ее руки в свои. — Если Радецкий понравится тебе, а я не вижу причин, почему этого не может случиться… ведь проще простого плыть по течению. Значит, придется тебе каждую минуту помнить, что этот человек тебе отвратителен. Ну, а там как бог даст. Однако в его досье должно быть что-то такое, что будет тебя отталкивать. Помни это и повторяй как мантру.

Он сжал ее руки, ощущая их прохладу и стараясь не думать о том, каким будет их прикосновение к его шее.

— Это просто. Он бессердечен и действует, не пачкая рук. Не могу забыть убитого дилера, как он лежит на ступеньках полицейского изолятора среди разбрызганных кругом мозгов. Радецкий же сидит в своих роскошных апартаментах, далекий от всей этой грязи, и слушает Верди или Моцарта, словно все остальное его не касается. Вот что самое отвратительное.

— Значит, каждый раз, когда тебе покажется, что тебя к нему влечет, вспоминай об этих его двух ипостасях. И ты укрепишься духом. — Тони отпустил ее руки и отступил. — Кэрол, ты справишься. Ты умная. Ты сильная. И тебе есть ради чего вернуться.

Он встретил ее взгляд. В первый раз с тех пор, как они встретились, он дал ей обещание, которое был в силах выполнить.

Если бы доктор Маргарет Шиллинг знала, что это последний день в ее жизни, она провела бы его иначе. Наверное, отправилась бы со своим возлюбленным побродить по лесу. Или посидела бы с ближайшими друзьями за кухонным столом, наслаждаясь вкусной едой и милой беседой. Или, что более вероятно, поиграла бы на компьютере со своим восьмилетним сыном Гартмутом. Даже ее бывший муж, бессердечный мерзавец, не отказал бы ей в этом, знай он, что она должна умереть.

А вместо этого она с удовольствием провела оставшиеся ей часы в университетской библиотеке. Ее главной научной темой было психологическое влияние разных религий на человека, и после недавнего посещения Римского музея в Кёльне у нее появились новые идеи насчет результатов навязывания местному населению римских богов после завоевания Германии. Ей также было интересно проследить, не повлияло ли столкновение двух религиозных систем на самих римлян.

Исследование Маргарет Шиллинг находилось в самой начальной стадии, и ей предстояло изучить еще много материалов, прежде чем сформулировать теорию. Это самая утомительная и скучная часть работы, потому что приходилось много времени сидеть в пыльных архивах и получать столько же полезной, сколько и бесполезной информации. Маргарет слышала об ученых, которые, роясь в манускриптах, веками остававшихся нетронутыми, подхватывали древние болезни, но эта беда до сих пор ее миновала.

Опасности, подстерегавшие Маргарет на ее пути, были совсем иного толка. Много лет она работала с живыми людьми, изучая влияние религиозных верований на личность. Результаты экспериментов по превращению верующих в атеистов были пугающими, если не сказать хуже. Ее пациенты не успокаивались, даже когда им напоминали, что они добровольно согласились участвовать в опытах, и несколько раз даже набрасывались на нее с кулаками. Маргарет понимала, что такие столкновения неизбежно ведут к стрессу, и в конце концов предпочла заняться исследованием далекого прошлого.

Ровно в четыре часа, когда у нее заболела голова от долгого вглядывания в неразборчивые письмена, она вышла из библиотеки. Ощущение счастья ей внушал даже хмурый день, даже вот-вот готовый пролиться дождь. Маргарет не хотелось возвращаться в пустой дом раньше, чем нужно. Она все еще не привыкла жить одна, и комнаты казались ей излишне просторными, а эхо слишком громким в отсутствие сына.

Горькой иронией стало для Маргарет то, что во время бракоразводного процесса, когда решался вопрос об опеке над сыном, против нее сыграло то самое обстоятельство, которое привело к разводу. Отец ее ребенка был ленивой пиявкой, он предпочитал не работать под предлогом заботы о ребенке. И не важно, что он палец о палец не ударял дома, предоставляя жене готовить еду, убираться и бегать в магазин за продуктами в перерывах между занятиями и в то драгоценное время, когда она могла бы посидеть с Гартмутом. Не важно, что он изменял жене, пока мальчик был в школе. Он доказывал, что заботился о ребенке и должен заботиться о нем в будущем. И хорошо бы, если бы он стоял на своем из любви к мальчику. Но она-то знала истинную причину — сын был нужен ему как последний из оставшихся у него способов контролировать бывшую жену.

Маргарет предпочитала поменьше бывать дома. Она допоздна работала, не пропускала ничего интересного в культурной жизни города, встречалась с друзьями и частенько оставалась в доме своего любовника. Однако в центр Бремена ее привело не только нежелание идти в пустой дом. Ей всегда нравилось бродить по узким, мощенным булыжником улицам Шнура, старейшего городского квартала, где стояли построенные в эпоху Средневековья дома рыбаков и располагались бесчисленные антикварные магазинчики с волшебными витринами. В эти магазины Маргарет даже не заходила, так как тамошние вещи были ей не по карману. Но так как университет, в котором она работала, и пригород, в котором она жила, не доставляли особого удовольствия ее взгляду, она компенсировала это прогулками по старому городу.

Она поглядела на часы. Оставалось еще два часа до встречи с журналистом из нового Интернет-журнала, предложившим взять у нее интервью. Маргарет прошла Шнур и зашагала по улице, что вела к поднявшемуся Везеру, довольно быстро несшему свои мутные воды. Несколько минут она шла вдоль реки, потом свернула на Бётхерштрассе, самую причудливую улицу Бремена, на которой мирно уживались готика, ар нуво и нечто совершенно фантастическое, продукт воображения местных художников и архитекторов 1920-х годов, профинансированный изобретателем кофе без кофеина. Маргарет всегда забавляло, что такого богатства стилей, возможно, не было бы, не будь одного из самых безобидных продуктов питания.

В конце улицы она повернула налево и направилась к своему любимому бару «Кляйнер Ратскеллер». Пара стаканчиков бременского белого и дымящаяся тарелка со здоровой knipe^[9] вернули ей силы, и она была готова ко всему, что сулила ей встреча с журналистом.

Обедавшие с ней вместе люди, естественно, и помыслить не могли, что совсем скоро станут свидетелями в расследовании убийства.

Его руки ловко управлялись с небольшим краном, поднимавшим «фольксваген» с палубы «Вильгельмины Розен». Это был момент, когда он менял одну жизнь на другую и из почтенного шкипера отличного судна превращался в ходячий смертный приговор. Сегодня он опять испытает счастье и отпразднует свой триумф на лоне какой-нибудь бременской шлюхи.

Скрестив руки на груди, он словно обнял себя. Рано или поздно, как он рассуждал, кто-нибудь в правоохранительных органах догадается, что все его жертвы ради собственных эгоистических нужд превращали людей в лабораторных крыс. Как только обнаружится связь, следующий шаг станет неизбежным. Полицейские на удивление болтливы. Информация просочится в прессу. А как только люди узнают, что преступления были совершены во имя науки, промыванию мозгов придет конец. Общество будет возмущено, и все изменится. И тогда он остановится.

И он совсем не против этого, потому что его задача будет выполнена. Он же не маньяк, убивающий ради удовольствия. Правда то, что месть очистила его разум от тумана и позволила ему занять место в реальном мире в качестве реального человека, но уж так ему повезло. Если он перестанет убивать, то все равно останется мужчиной, потому что не убийство делает его сильным. Ведь не извращенец же он, нет, просто человек, у которого есть предназначение. Убийства сами по себе не доставляют ему удовольствия, разве что важен заложенный в них смысл. Удовольствие он получал, когда шел по реке на «Вильгельмине Розен». Его другая жизнь была работой, и не более того. Радость ему давала его баржа.

К месту назначения они прибыли вовремя и встали в доке на Везере, имея достаточно времени, чтобы разгрузиться в тот же день. Однако загружаться им предстояло лишь на другой день в десять часов утра. Это идеально совпадало с его планом. Передвинув «Вильгельмину Розен» на другое место, поближе к углю, который переместится в трюм, он оставил Гюнтера на борту, чтобы заняться собственным делом в городе.

Шкипер аккуратно опустил автомобиль на причал и освободил его от тросов.

— Я уезжаю, — сказал он Гюнтеру.

— Что-нибудь интересное? — спросил Гюнтер, не отрываясь от перегнутой книжки в обложке.

— Надо повидаться кое с кем из агентов. Не возражал бы, чтобы они подкинули нам работенку.

Гюнтер издал звук, в котором не было радости, но не было и огорчения.

— Когда же мы подольше побудем дома?

— А что такого хорошего в Гамбурге? Ты разведен и не ходишь к детям, когда мы стоим там.

Гюнтер оторвался от книги:

— У меня в Гамбурге друзья.

— У тебя везде друзья.

Терять Гюнтера ему не хотелось, но и заменить члена судовой команды не составляло особого труда. Если Гюнтеру не нравится, как шкипер исполняет обязанности, накладываемые на него его миссией, пусть убирается. Но и то правда, что найти работу на барже не так уж легко в последнее время, так что вряд ли придется искать ему замену в ближайшем будущем. И все же лучше бы Гюнтер не заговаривал о Гамбурге. Он словно ударил его и вернул в прошлое именно в то время, когда им руководило единственное желание идти вперед.

Будущее ждало его в Бремене, всего в нескольких милях от дока. Надо признать, он придумал себе отличную маску. Но и поработать пришлось немало. Сначала он хотел представляться коллегой, но сообразил, что в этом качестве его будет легко разоблачить. Ученые постоянно встречаются на конференциях и съездах, и намеченная жертва вполне могла быть лично знакома с человеком, именем которого он хотел назваться. К тому же сегодня любой может воспользоваться электронной почтой, и правда мгновенно вылезла бы наружу. Что могло подвигнуть профессора на встречу с незнакомым человеком?

Тщеславие — вот ключик, который открывает любую дверь. Все они любят поговорить о себе и о своей работе. Они настолько уверены в себе, настолько убеждены, что всё и обо всем знают. Как же это использовать?

На помощь пришли новые технологии. У него на барже, конечно же, был компьютер. Многие заказы они получали по электронке. Почему бы не использовать возможности Интернета? Тогда он отослал парней обратно в Гамбург, на неделю поставил баржу на прикол, купил ноутбук и прошел курс по созданию сайтов. Потом зарегистрировал домен psychodialogue.com и объявил о новом журнале PsychoDialogue, который якобы посвящен распространению современных научных идей в экспериментальной психиатрии. В процессе подготовки он поднабрался достаточно умных словечек, так что вполне мог сойти за своего, во всяком случае, он на это рассчитывал.

Затем он напечатал визитные карточки, в которых назвал себя Гансом Хохенштейном, главным редактором журнала PsychoDialogue. Своим жертвам он посылал электронной почтой просьбу об интервью, и дальше все шло без сучка без задоринки. Один из его наставников на компьютерных курсах, сам бывший хакер, показал ему, как посылать сообщения, заложив в них логическую бомбу, которая автоматически сотрет их в назначенный час. Вот и эта проблема с уликами была решена.

Итак, вечером доктор Маргарет Шиллинг заплатит за свою жестокость и свое тщеславие. Он еще раз взглянул на адрес и ориентиры, которые она сама назвала ему, по иронии судьбы плодотворно поучаствовав в собственной гибели. И он включил зажигание.

Маргарет Шиллинг жила в ближнем пригороде. Лишь давние насаждения, тянувшие артрические пальцы к земле, неухоженные заросли деревьев и колючих кустов напоминали о прошлом здешних мест. Последние остатки природы образовывали живые изгороди между домами, внушая их обитателям иллюзию, будто они стали сельскими жителями. Видя за окном темную стену зелени, они могли представить себя хозяевами всей округи, игнорируя тот факт, что их уродливые квадратные дома с двумя гостиными, тремя спальнями, полуторным санузлом и функциональной кухней стояли вдоль улицы, словно отвратительные клоны. Ничего хорошего. Лучше уж жить в крошечной квартирке в центре города, чем плодить на земле такое уродство. Или в каюте на барже, которая не стоит на месте и постоянно меняет вид за иллюминатором.

Включив фары, чтобы разогнать сгущающиеся сумерки и не пропустить нужного дома, он медленно ехал вдоль улицы. Дом Маргарет Шиллинг ничем, кроме номера, не отличался от остальных домов. Менялись лишь краска на дверях и занавески в окнах, но и они сливались в один аморфный фоторобот. Он отметил, что машина Маргарет припаркована перед гаражом. И подумал, не вызовет ли подозрений его «фольксваген», если он оставит его на улице, при условии, что на ней нет ни одного автомобиля. За ее видавшим виды «ауди» оставалось достаточно места для «гольфа», и он решил припарковаться там.

С портфелем в руке он отправился к входной двери, надеясь, что соседи заняты своими делами и не обратят на него внимания. Впрочем, вряд ли они запомнят столь неприметного человека. Незабываем он, лишь если заглянуть в его мысли. Позвонив в дверь, он стал ждать. Когда дверь отворилась, на пороге появилась женщина среднего роста и среднего телосложения. «Не слишком тяжелая», — подумал он. Седеющие светлые волосы она убрала назад и завязала лошадиным хвостом, открыв усталое, озабоченное лицо. Вокруг глаз немного смазалась краска, словно женщина терла их, забыв о косметике. На ней были темно-серые брюки и темно-бордовый свитер из синели, очень ей шедший.

— Герр Хохенштейн?

Он наклонил голову.

— Проходите, — сказала женщина. — Не возражаете, если мы поговорим в кухне, это самое удобное место в доме.

Он рассчитывал, что она пригласит его в кабинет. Однако, войдя в кухню, сразу понял, что лучше места не придумать. Сосновый стол с изрезанной столешницей стоял посередине, отлично расположившись для церемонии, которая им предстояла. Позднее он найдет ее кабинет и оставит там свою визитную карточку. Но пока кухня…

Он повернулся к Маргарет, которая шла следом за ним, и изобразил улыбку:

— Очень удобная.

— Я почти все время провожу тут, — сказала Маргарет и, пройдя мимо него, остановилась у плиты. — Хотите чего-нибудь? Чаю, кофе? Чего-нибудь покрепче?

Он прикинул расстояния. Лучше всего, если она пойдет к холодильнику.

— Пива, если можно, — попросил он, зная, что она повернется к нему спиной.

И за дело. Руки и мозг действовали в полном соответствии друг с другом, слаженно намечая и выполняя уже известные действия. Он наклонился, чтобы привязать к ножке стола левую лодыжку женщины, когда раздался резкий звонок в дверь, заставивший его выпрямиться и выронить веревку. Тяжело забилось сердце. От ужаса у него перехватило горло. Кто-то был рядом, всего ярдах в двадцати. Кто-то ждал, что Маргарет Шиллинг отопрет дверь.

Не назначила же она свидание. Ведь она ждала журналиста, поэтому не могла пригласить кого-то еще. Наверное, принесли религиозную литературу или домашнюю утварь, какие носят от одного дома к другому, мысленно попытался он успокоить себя. Или пришла соседка, которая видела машину Шиллинг перед гаражом и решила, что она дома. Скорее всего, так и есть. Или нет?

Опять раздался звонок, на сей раз он был более долгим. Что делать? «Журналист» отступил от стола, на котором лежала еще одетая Маргарет. А если незваный гость проявит настойчивость и пойдет к задней двери? Если заглянет в ярко освещенную кухню? Он потянулся к выключателю. Едва его пальцы коснулись кнопки, как послышались звуки, от которых кровь застыла у него в жилах. Он услышал, как ключ поворачивается в замке.

Он похолодел, у него пересохло во рту и появились мысли о бегстве. Дверь открылась, и мужской голос позвал:

— Маргарет!

Потом дверь закрылась, и мужчина направился в кухню.

— Это я.

Схватив с плиты тяжелую сковородку, «журналист» едва успел прижаться к стене возле двери, как на пороге возникла и застыла высокая мужская фигура. Света было достаточно, чтобы разглядеть лежавшую на столе женщину.

— Маргарет, — позвал мужчина и поднял руку, чтобы зажечь свет.

Тяжелая сковородка опустилась на его голову сзади, и он упал на колени, как смертельно раненный олень. Постояв и немного покачавшись, мужчина повалился лицом вниз на пол.

С грохотом отбросив сковородку, «журналист» снова включил свет. Нежданный гость лежал на полу, и из носа у него струйкой текла кровь. Мертвый он или без сознания, это не имело значения, пока он не мешал делать дело. «Журналист» сильно ткнул его в бок. Ублюдок. Кем он себя возомнил, что вот так ворвался в чужой дом?

Надо было спешить. Привязав женщину, он сорвал клейкую ленту с ее рта. Однако надо было присматривать и за мужчиной, который все еще был без сознания, и это мешало ему действовать с обычной быстротой. Он не стал объяснять суке, зачем раздевает ее. Она все запутала, помешала ему получить удовольствие от хорошей работы и не заслужила объяснений. Незачем ей знать, почему он выбрал ее своей жертвой.

Он даже не думал, что может до такой степени разозлиться. Тем не менее ему удалось довольно ловко скальпировать женщину, хотя вышло не так аккуратно, как ему хотелось бы. Ругаясь со всей страстью матроса, каким он не переставал быть, он убрал кухню, протерев все, на чем могли бы остаться отпечатки его пальцев, и напоследок, как говорится — для ровного счета, со всех сил пнул по почкам лежавшего на полу незнакомца.

После этого надо было во что бы то ни стало положить папку туда, где ей надлежало лежать. Бегом поднявшись по лестнице, он принялся ходить по комнатам, не зажигая света, чтобы не привлечь к себе внимания. Первая комната оказалась спальней с огромной, королевских размеров, кроватью и шкафами, расставленными по стенам. Вторая была похожа на детскую — с постерами футболистов из «Вердер Бремен» и игровым компьютером на столе возле окна.

Ему повезло со второй спальней, в которой был устроен кабинет. Вытащив ящик старомодного деревянного шкафа для документов, он буквально бросил в него заранее подготовленную папку. Ему хотелось поскорее покончить со всем и убраться, пока не пришел кто-то еще.

Еще раз проверив, не очнулся ли незнакомец, он осторожно открыл входную дверь, но она все равно заскрипела. Никакого шевеления. Перед домом стоял «фольксваген-пассат», однако, слава богу, он не мешал выезду. Наклонив голову, «журналист» прошмыгнул от дома Маргарет Шиллинг к своей машине.

Ладони у него были мокрые, когда он взялся за руль, пальцы беспокойно дергались. Пот стекал с висков. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выехать на улицу. Но забыть о скрипнувшей двери он был не в состоянии, и сердце у него сжималось. Страх вновь занял привычное место, и, сражаясь с ним, он то и дело постанывал. Уже выехав на дорогу, что вела в док, он почувствовал, что сердце бьется спокойно и дыхание нормализовалось. В первый раз с начала кампании ему пришлось столкнуться с опасностью. И это ему не понравилось.

Однако это не причина останавливаться на полпути, сказал он себе. Надо лишь не паниковать. И еще ему нужна женщина. Он скинул скорость, когда показался ряд фонарей — желтая смутная полоса на фоне черного неба. Здесь он найдет то, что ему нужно. Снимет какую-нибудь девку и будет трахать ее, пока не рассветет.

Тадеуш пересек тротуар и сел на заднее сиденье черного «мерседеса». Если бы его увидел кто-нибудь из соседей, то подивился бы тому, как он выглядит. Вместо обычной дорогой и безукоризненной одежды на нем были старые молескиновые штаны, видавшие виды рабочие ботинки и армейская парка поверх толстого рыбацкого свитера. Но кто надевает «армани», если собирается пострелять, а Тадеуш намеревался посвятить остаток дня именно этому.

Дарко Кразич сидел там же, на заднем сиденье, но у другого окошка. На нем была потрескавшаяся кожаная куртка поверх рубашки в клетку, не заправленной в вельветовые штаны, которые до основы вытерлись на коленях.

— День выдался что надо, — сказал он.

— Пожалуй. У меня руки чешутся подстрелить кого-нибудь, чье исчезновение сделает мир лучше, — отозвался Тадеуш. Он говорил с отвращением, словно надрезал ножом фрукт, оказавшийся внутри гнилым. После смерти Катерины им попеременно владели апатия и цинизм. Что бы он ни делал теперь, все было попыткой избавиться от их удушающей хватки, и все было напрасно. Вот и в этот день у него не было уверенности в том, что что-нибудь изменится. — А так как регулировщиков что-то не видно, — продолжал он, делая неловкую попытку пошутить, — то мне хватит кого-нибудь маленького и беззащитного. С шерстью или с перьями. Ты взял ружья?

— В багажнике. Куда мы едем?

— В очень красивый лес на краю Шорфхайде. У природы потрясающие резервы. Она не признает границ. У одного моего старого друга есть кусок земли, который граничит с охраняемой зоной. И уткам с болот очень нравится летать над его лесом. Мы наверняка наполним ягдташи отличной добычей. Он даст нам пару своих охотничьих собак, чтобы все было по правилам. — Тадеуш сунул руку в карман парки и вытащил блестящую оловянную фляжку, после чего отвернул крышку и хлебнул коньяку. Протянул фляжку Кразичу. — Хочешь?

Кразич покачал головой:

— Ты же знаешь, когда у меня в руках ружье, я предпочитаю иметь ясную голову.

— Кстати, если уж речь зашла о ружьях и ясных головах, как там Марлен?

— Крутится вокруг нее одна полицейская сука. Допрашивала сразу после ареста, еще в изоляторе, потом побывала у нее в тюрьме. Марлен изображает глухонемую и держит рот на замке, но это ее нервирует.

— Ты уверен, что мы можем ей доверять?

Кразич лениво усмехнулся:

— Пока у нас ее дочь, с Марлен проблем не будет. Забавно, как женщины дрожат над своими детьми. Можно подумать, они не в состоянии нарожать еще, до того трясутся над ними. Будто не знают, что дети рано или поздно разобьют им сердце. Тем более Марлен. Ей-то уж надо было бы понимать, что дочь вырастет, станет наркоманкой и будет продавать себя. А ей как будто невдомек. Девчонка для нее — весь свет в окошке.

— И для нас сейчас тоже, — сказал Тадеуш. — Где она?

— У меня есть кузен, у которого немного земли недалеко от Ораниенбурга. Ближайшие соседи в полумиле. У него своих двое ребят, так что ему известно, как управляться с ребятней.

— Твоя Марлен знает, что с ней не шутят?

Кразич скривил губы в ухмылке:

— Марлен не сомневается, что я на все способен. Она не станет рисковать жизнью ребенка. Не беспокойся, Тадзио, с ней проблем не будет.

— Жаль, не могу сказать того же об англичанах. Те, что хотят заменить Колина, клоуны, да и только. Слишком они ничтожны для такой операции. Не доверяю я им. А у нас между тем затык в Роттердаме. Мы не можем и дальше ввозить нелегалов, если нет принимающей стороны.

— А не можем мы просто перекинуть их в Англию и там предоставить самим себе?

Кразич произнес это, как капризный ребенок, не понимающий, почему мир не крутится по его желанию.

— Ну, не в таких же количествах! Нам совсем ни к чему привлекать к себе внимание иммиграционной службы. Мне до сих пор все с рук сходило как раз потому, что я не делал ничего подобного, — возразил Тадеуш. — С Колином у нас было отличное соглашение. Не могу поверить, что он дал себя подстрелить, да еще в какой-то дурацкой разборке.

— Это тебе предупреждение, — произнес Кразич. — Такое может случиться и с тобой, когда ты слишком приближаешься к опасности. Не надо было тебе ездить со мной на прошлой неделе. Не нравится мне, когда ты так подставляешься.

Тадеуш отвернулся к окну. Он знал, что Кразич прав, однако терпеть не мог, когда кто-то указывал ему, как поступать, даже если это делал его доверенный помощник.

— Не мешает время от времени напоминать людям, кто тут хозяин.

— Тадзио, это могло бы плохо для тебя кончиться. Если бы Камаль заговорил… Ладно. Но в следующий раз нам может повезти меньше.

— При чем тут везение? Мы отлично все предусмотрели, разве нет? — Тадеуш повернулся к Кразичу и внимательно посмотрел на него. — Мы вправду все предусмотрели, да или нет?

— Ну конечно же да. Поэтому мы платим полицейским.

— Если мы платим полицейским, то почему нам ничего не сообщают о расследовании гибели Катерины? Слишком долго они копаются. Я хочу знать, кто был этот чертов мотоциклист? Нажми на них, Дарко. Пусть даже не думают, будто могут пренебречь мной.

Кразич кивнул:

— Я подгоню их, босс.

— Хорошо. И напомни им, что музыку заказывает тот, кто платит деньги. Я хочу заполучить человека, убившего Катерину. Плевать мне на суд. Пусть поплатиться за это так, чтобы помнил всю жизнь. Скажи ублюдкам, пусть перестанут толочь воду в ступе и предоставят мне результаты.

Кразич мысленно вздохнул. Его не покидало предчувствие, что это расследование рано или поздно станет причиной обрушения крепкой кирпичной стены. Без удовольствия он думал о том времени, когда придется сообщить об этом Тадзио. Ну, а тем временем надо предпринять несколько шагов.

— Вечером поговорю кое с кем, — пообещал он.

— Отлично. Мне надоели проблемы. Пора иметь результаты. Какие угодно, но результаты.

Тадеуш откинулся на мягкую кожаную спинку сиденья и закрыл глаза, показывая, что разговор окончен. Угрожать и запугивать ему было несвойственно, однако он сам понимал, что после смерти Катерины слишком часто стал делать это. Ему была невыносима мысль, что остаток жизни он проведет в нескончаемой череде кризисов и проблем, словно все приятное она унесла с собой и ничего хорошего никогда больше не будет. А это нередко приходило ему в голову. Оставалось надеяться на месть, может быть, она станет лекарством, которое облегчит его страдания.

Это было единственное, о чем он мог думать.

Петра Беккер в первый раз приехала в Гаагу и была удивлена ее серостью по сравнению с красочным Амстердамом. Дома по обе стороны канала были образцами сдержанной классики с изредка мелькающими завитушками, которые в центре Амстердама поражают своим изобилием. Это был деловой город без всякого богемного привкуса, придающего Амстердаму живость. Здесь властвовало степенное благополучие, которое навязывало строгую умеренность и душило берлинскую душу Петры. Не прошло и одного дня, а Петра уже ощущала себя человеком с сомнительной репутацией.

Она не знала, что ей думать о предстоящем дне. На одиннадцать часов была назначена встреча с представительницей британской полиции. Кэрол Джордан, старший инспектор. Ну и что из этого следует? Петру послали сюда, чтобы она рассказала все ей известное о Тадеуше Радецком, и от этого у нее перехватывало горло. Ей казалось несправедливым то, что с таким трудом добытую информацию она должна передать дамочке, которая не заработала свои нашивки в этой битве. Когда Ханна Плеш сказала, что теперь ей предстоит стать связной при подсадной утке, она почувствовала себя обманутой. Конечно же в Берлине ее знали в лицо, поэтому о внедрении в криминальную среду и речи не могло быть, однако ее возмутило начальство, которое отдало всю операцию англичанам. Что им известно об организованной преступности в Германии? Кем они себя считают, что собираются играть на ее территории? И с чего они взяли, что преуспеют там, где ее департамент потерпел поражение?

Плеш все прочитала на ее лице, несмотря на усилия Петры сдержать нахлынувшие на нее чувства, и сказала, что у Петры два выхода. Или она работает с Джордан, или может попрощаться с расследованием преступлений Радецкого. Пришлось Петре согласиться с назначением. Но это не означало, что она всем довольна.

Правда, ее успокаивало то, что заканчивать операцию придется немецкой стороне. Британцы не станут выступать в качестве обвинителя. В конце операции, когда Радецкого упрячут в тюрьму, Кэрол Джордан уже не будет в Германии. А вот Петра Беккер будет в Берлине, и именно ее запомнят как главную фигуру финальной части борьбы с аферами Радецкого.

Отыскав кафе, Петра купила кофе и пару теплых рогаликов, после чего села за столик возле окна. Из кожаного портфеля она достала тонкую папку и стала читать документы.

Старший детектив-инспектор Кэрол Джордан, закончив Манчестерский университет, сразу же поступила на работу в британскую полицию. Она быстро продвигалась по служебной лестнице и в невероятно короткий срок стала сержантом. Работала в департаменте уголовного розыска, а также была членом особой команды, которая занималась убийствами и прочими тяжкими преступлениями. Сдав экзамен на инспектора, она отправилась в Брэдфилд. Кажется, именно тогда она резко пошла в гору.

Петра мысленно сделала пометку: как только появится возможность, надо почитать об этом деле в Интернете. О серийных убийцах всегда много пишут.

Еще одно расследование дела серийного убийцы, обратила внимание Петра. Наверное, Кэрол Джордан могла бы сделать успешную карьеру и не берясь за Радецкого. Не так уж много имеется офицеров с таким опытом охоты на серийных убийц. А почему бы не попросить помощи у Джордан и не выработать стратегию поимки убийцы, который уже нанес два удара в Лейдене и Гейдельберге? Если Джордан так хороша, как о ней пишут, имеет смысл попытаться.

Петра вернулась к досье.

Конец досье. Ни слова о том, что у Джордан есть опыт агентурной работы. Может быть, решили не вдаваться в детали? Петра не могла поверить, что в операцию включают сотрудницу, которая понятия не имеет о такой работе. Радецкий слишком умен, чтобы так просто клюнуть на фальшивку. И слишком подозрителен, чтобы ухватиться за первое предложение решить его проблемы. Джордан надо быть профессионалом высочайшего уровня, если она хочет остаться в живых, не говоря уж о том, чтобы войти к нему в доверие и узнать что-то существенное.

В досье был еще один листок. Петра перевернула его. Фотография, скопированная на ксероксе. От изумления Петра присвистнула. Если бы она не знала, что на фотографии Кэрол Джордан, то ни на минуту не усомнилась бы — перед ней снимок последней подружки Тадеуша Радецкого.

Что происходит? Сходство было такое разительное, что у Петры волосы встали дыбом на голове. Где они, черт бы их побрал, отыскали ее? С таким лицом, чем бы она ни занималась прежде, Джордан была создана для этой задачи. Петра сразу поняла, что у начальства не могло быть других претендентов на работу с Тадеушем Радецким, кроме этой британки. В окружении Радецкого она вызовет много толков, но сам Радецкий не устоит перед Doppelganger^[10] Катерины. Петра смотрела на фотографию и медленно раздвигала губы в улыбке. В первый раз после того, как Плеш вызвала ее к себе, она подумала о предстоящей работе с удовольствием.

Когда Петра вернулась в отель, у нее еще оставалось довольно времени, чтобы проверить почту. Ничего особенно интересного и срочного не было, поэтому она вошла в новостной сайт на случай, если после ее отъезда в Германии произошло что-нибудь интересное. Она просматривала перечень происшествий, пока одна строчка в самом низу списка не привлекла ее внимания. «В БРЕМЕНЕ ЖЕСТОКО УБИТА ПРЕПОДАВАТЕЛЬ УНИВЕРСИТЕТА», — прочитала она с ужасом.

Нажав на соответствующую кнопку, Петра стала читать высветившийся текст.

Петра, в равной степени испытывая ужас и возбуждение, смотрела на экран. Похоже, убийца нанес очередной удар, и на сей раз в Германии. Неужели он и теперь не оставил зацепку, с которой можно начать эффективное расследование?

Кэрол Джордан шла следом за Лэрри Гэндлом, офицером связи Британского отделения Европола, который встретил ее в аэропорту и теперь вел по коридорам Европола на улице Раамвег. В своем элегантном костюме и с короткими редеющими волосами он больше походил на финансиста, чем на полицейского. Однако что-то неуловимое, помимо носового произношения, свойственного жителям «Черной страны»,^[11] выдавало в нем британца.

Лэрри Гэндл привел Кэрол на четвертый этаж в небольшой конференц-зал с единственным окошком, выходившим во двор. Заглянуть сюда снаружи было практически невозможно. Пока Кэрол устраивалась за длинным обшарпанным деревянным столом, открылась дверь и вошла высокая, поджарая черноволосая женщина. У нее была пружинистая походка спортсменки, скорее всего легкоатлетки. В черных джинсах, темно-сером свитере и мятом кожаном пиджаке, она держала под мышкой черную сумку с рекламой Берлинского кинофестиваля и была больше похожа на телевизионного продюсера, чем на полицейского. Коротко стриженные и по-модному вздыбленные воском волосы дополняли картину. Кэрол перевела взгляд на строгое треугольное лицо с широким лбом, которое сужалось к острому подбородку, потом на тонкие губы, и ей стало беспокойно, но незнакомка улыбнулась, приветствуя ее, и тогда вокруг голубых глаз показались морщинки. Однако даже это ясное выражение лица не давало надежды на компромиссы.

— Привет. Я Петра Беккер. — Не обращая внимания на Гэндла, она пересекла комнату, направившись сразу к Кэрол. — Наверняка вы Кэрол Джордан.

По-английски она говорила с небольшим немецким акцентом.

Петра протянула руку Кэрол, которая, поднявшись со стула, пожала ее.

— Рада познакомиться с вами. Это Лэрри Гэндл, один из наших британских офицеров связи при Европоле.

Петра кивнула ему и, выдвинув ближайший к Кэрол стул, села рядом, но так, что они оказались под углом в девяносто градусов друг к другу. Гэндл сразу же как будто выпал из их сообщества, хотя он этого не понял. Пришлось ему сесть напротив Кэрол и довольно далеко от женщин, от которых его отделял стол.

— Мне тоже приятно познакомиться с вами, Петра, — покровительственно произнес Гэндл. — Я здесь, чтобы помочь вам обеим и ответить на вопросы, которые могут возникнуть. Должен сказать, что операцию проводят совместно британская и германская полиция, и от вас зависит, чтобы она завершилась наилучшим образом.

— Спасибо, Лэрри, — сказала Кэрол, не то чтобы отодвигая Лэрри, но явно фокусируя свое внимание на Петре, которая в ближайшем будущем станет ее единственной связью с реальным миром, когда она окажется одна среди преступников. Петра — ее главная опора, но и, как ни парадоксально, источник самой большой опасности. Для Кэрол было важно установить с ней хотя бы уважительные отношения. Симпатия стала бы добавочным выигрышем. — Я ценю то, что вы приехали сюда, и мы можем поговорить на нейтральной территории. Уверена, что вы так же заняты в Берлине, как я в Лондоне. Нелегко вырваться из текучки.

Петра приподняла уголок рта в кривой усмешке:

— Тадеуш Радецкий уже давно мое главное дело. И поверьте мне, я вовсе не чувствую себя избавленной от него.

— Понимаю. Для меня большое подспорье, что мне назначили связником человека, отлично знающего дело. У меня совсем не было времени для подготовки, поэтому мне понадобится любая помощь, какую только вы сможете мне оказать. Если об этом договорились, то мне хотелось бы узнать о практических деталях нашей совместной работы, пока Лэрри здесь и может ввести нас в курс того, что возможно и что невозможно. А потом, если не возражаете, мы отправимся в отель и вы сообщите мне, что я должна знать о Радецком и об операции. Не против?

Гэндл посмотрел на Кэрол так, словно собирался что-то возразить, однако Петра уголком глаза уловила это и опередила его:

— Отлично. Официальные кабинеты наводят на меня тоску.

— На меня тоже. И потом, мне нужно не только понять Радецкого головой, но и прочувствовать душой. В этом я полагаюсь на вас.

Петра вскинула брови:

— Я постараюсь. — Она помолчала, потом, склонив голову набок, стала внимательно рассматривать лицо Кэрол. — Знаете, мне сказали, что вы копия Баслер, и это так и есть, на фотографии вы очень похожи на нее. Но во плоти — просто жуть берет. Вы могли бы быть близняшками. И вы собираетесь покончить с Радецким. Господь свидетель, Радецкий с ума сойдет, когда вас увидит.

— Будем надеяться, это поможет, — отозвалась Кэрол, смутившись под оценивающим взглядом Петры Беккер.

— Ой, обязательно поможет. Уверена, он не устоит. — Петра улыбнулась. — Это сработает.

— Сработает, — твердо произнес Гэндл. — Такого оперативника, как старший инспектор Джордан, еще поискать.

Не обращая на него внимания, Петра в упор смотрела на Кэрол.

— Итак, нам надо уточнить, где вы остановитесь в Берлине, как проникнете в мир Тадзио и, наконец, как мы будем поддерживать связь.

— Для начала — да.

Петра открыла сумку и достала элегантный блокнот с разноцветным обрезом страниц и черной гибкой обложкой, держащейся на пружинке. Открыв блокнот на зеленых страницах, Петра вырвала листок:

— Думаю, отель не подходит. Слишком много кругом людей, да и для людей Радецкого не составит труда подкупить горничную, чтобы она их впустила. Сам Радецкий наверняка будет очарован вашим сходством с Катериной, а вот, полагаю, его люди — особенно его ближайший помощник Кразич — отнесутся к вам подозрительно. Кразич обязательно захочет вас проверить. Значит, так. На спокойной улочке между Курфюрстендамм и Оливерплац есть дом, прежде он был отелем, а теперь в нем квартиры с гостиничным обслуживанием. Обычно в них останавливаются деловые люди, но и вы ведь тоже деловая женщина? В каждой квартире гостиная, спальня, ванная комната и маленькая кухня. Сдают их на неделю, два раза в неделю приходит горничная, которая убирается и меняет белье. Там вам будет гораздо безопаснее, да и чувствовать вы себя будете более по-домашнему. И расслабиться проще, а?

Кэрол кивнула:

— Звучит неплохо.

Петра дала ей листок, на котором были написаны адрес и номер телефона:

— Я проверила сегодня утром, есть ли у них свободные квартиры. Сказалась вашей деловой партнершей и попросила оставить одну квартиру для вас. Они ждут вашего звонка. У вас есть кредитные карты?

— У меня есть всё. Паспорт, водительское удостоверение, кредитные карты, пара старых счетов и перечень банковских счетов. Никаких документов на имя Кэрол Джордан — они все у Лэрри на хранении. — Кэрол улыбнулась Лэрри. — Не продайте их на черном рынке.

Лэрри наморщил лоб:

— Меня так и подмывает.

— Теперь о том, как мы будем контактировать, — продолжала Петра.

— У меня есть кое-что, — вмешался Гэндл. — Кэрол, у вас ведь есть с собой ноутбук?

— Да. В Лондоне ребята его начинили всем необходимым. Там все на Кэролин Джексон. Старая и новая почта, деловые файлы, письма. Полно всего, что подтверждает мою легенду, и ничего компрометирующего.

Гэндл поставил сверкающий алюминиевый чемоданчик на стол и щелкнул замками. После этого вынул черную прямоугольную пластинку с торчащим из нее проводком.

— Дополнительный жесткий диск, который очень просто вставить в ноутбук. На нем уже стоят все коды, которые нужны, чтобы подключиться к ТЕКС.

— К ТЕКС? — переспросила Петра.

— К внутренней компьютерной системе Европола. В ней аналитическая программа, на которой вы, Кэрол, работали, и указатель. Мы запустили информационную систему, так что можете получить все известные нам сведения о Радецком и его окружении. Все, что Петра и ее коллеги сообщили нам, тут есть — стоит лишь подключиться. Здесь же шифровальная система, с помощью которой вы сможете отправлять невинную на вид информацию по электронной почте и будете общаться с теми, у кого есть ключ. Петра, вы тоже получите к ней доступ, так что Кэрол сможет легко поддерживать с вами связь через Интернет. Это безопаснее, чем телефон.

— А чтобы его прятать… — Гэндл вновь сунул руку в чемоданчик и вынул синюю коробочку с антенной. — Самый крутой радиоприемник. Можно купить в любом большом магазине. С одной лишь разницей. Наши техники вытащили начинку и вставили другое, еще более миниатюрное радио. Работает почти так же, но стоит открыть крышку… — Он толкнул металлическую задвижку на дне коробки, и мгновенно открылись две створки. — Сюда можно прятать второй жесткий диск.

Кэрол и Петра обменялись взглядами и прыснули.

— Мальчишки и их игрушки, — смеясь, проговорила Кэрол.

Гэндл обиделся:

— Это, знаете ли, работает. И не вызывает подозрений.

— Извините, Лэрри, все очень хорошо, — сказала Кэрол, не желая настраивать против себя английского помощника. — Вы правы, подозрений не вызывает. — Она взяла коробочку и, спрятав в ней жесткий диск, закрыла ее. Потом нажала на кнопку, и послышался шум помех. Отлично. Как раз то, что нужно, и я начинаю чувствовать себя Джеймсом Бондом.

— Итак, проблемы со связью решены, — сказал Гэндл, с довольной улыбкой закрывая чемоданчик.

— Лишь в техническом плане, — отозвалась Петра.

— Простите?

— Этого недостаточно. Жизнь агента — сущая мерзость. Трудно представить себе больший ужас и одиночество. А вдобавок еще синдром Зелига.

— Синдром Зелига? — хмуро переспросил Гэндл.

— Как в фильме Вуди Аллена. Зелиг ощущает себя настолько незащищенным, что становится человеком-хамелеоном, перенимая не только манеру поведения, но и внешние признаки людей, среди которых находится. Это очень опасно для полицейского, работающего агентом. Когда долго работаешь с людьми, далекими от собственного круга, начинаешь перенимать их повадки.

— Сживаешься с ними, — подтвердила Кэрол.

— Точно. Электронная почта хороша для обмена информацией, однако не защищает человека от него самого. Поэтому необходим личный контакт.

На лице Гэндла отразилось сомнение.

— Вы же сами говорили, что окружение Радецкого с подозрением отнесется к Кэрол, что оно будет ее проверять. При всем уважении, Петра, вы ведь работаете в берлинской полиции. Кто-нибудь обязательно вас узнает. Меньше всего нам хотелось бы, чтобы вы устраивали регулярные встречи и подвергали друг друга опасности.

— А мне кажется, мы могли бы это делать, ничем не рискуя, — твердо проговорила Петра. — В паре кварталов от будущего дома Кэрол есть элитный женский оздоровительный клуб. Там гимнастический зал, бассейн, а также небольшие банные помещения, сауны, которые члены клуба могут арендовать на полчаса. Туда уж точно ни Кразич, ни кто другой из ближайшего круга Радецкого не пройдет. Поверьте, Лэрри, я не сделаю ничего такого, что повредит Кэрол.

Гэндл все еще сомневался, а Кэрол кивнула:

— Согласна. Мне будет очень важна связь с реальным миром. Кроме того, иногда все же надо с кем-то поговорить лично. Наверняка будет что-то такое, что я увижу или услышу, но не смогу объяснить или оценить, поэтому не стану об этом писать. А Петра знает, как задавать вопросы, чтобы вытащить из меня информацию. Лэрри, думаю, она права. Нам будут нужны регулярные встречи.

Гэндл поправил шелковый галстук:

— Не знаю, Кэрол. Вы будете приезжать в Берлин и уезжать из Берлина через семь-десять дней, поэтому мы считали, что встречаться с нашими людьми и отчитываться вы будете или в Лондоне, или здесь.

— Десять дней — очень длинный срок, когда находишься на передовой, — заявила Петра. — Решать, конечно же, Кэрол…

И она вопросительно посмотрела на Кэрол, и та почти незаметно кивнула:

— Вы не должны забывать, что я в первый раз работаю под прикрытием и мне нужна любая помощь, какую я только могу получить. Если я сгорю, то мне нужно будет мгновенно исчезнуть. Несмотря на все ваши благие намерения, вы, Лэрри, здесь, в Гааге, и от вас будет мало проку. Если я провалюсь, то лишь Петра сможет действовать сразу же. Нам надо как-то организовать постоянные встречи. Не может же она двадцать четыре часа семь дней подряд сидеть, уставившись в компьютер. Не дай бог, я не смогу вернуться в снятую квартиру и добраться до компьютера. Мне нужна страховка, Лэрри, и, насколько я понимаю, ею может быть только Петра.

Гэндл поджал губы:

— Мне это не очень нравится. Может быть, было бы лучше, если бы я тоже поехал в Берлин. Тогда мы поддерживали бы связь напрямую.

Кэрол покачала головой:

— Вы не знаете дело так, как его знает Петра, да и город вы знаете хуже. — Он все еще не хотел сдаваться, и Кэрол поняла, что пора разыграть козырную карту. — Морган сказал, что в конечном счете решать буду я, потому что это моя игра. Так вот, мне так удобнее. Если вы не согласны на наш вариант, мы обойдемся без вас.

Гэндл вспыхнул:

— В этом нет необходимости. Если таково ваше желание, что ж, я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам. Но, чтобы вы знали, у меня есть свое мнение.

— Спасибо, — отозвалась Кэрол, с удовольствием принимая к сведению, что имя Моргана значит не меньше, чем она ожидала. — Это мы уладили. Петра, вы сказали, что хотели бы поговорить о том, как мне проникнуть в мир Радецкого. Что вы имели в виду?

— Если уж хомутать Радецкого, так с шиком. У меня есть план, как элегантно нанести Радецкому удар в слабое место.

Кэрол усмехнулась:

— Ну же, рассказывай побыстрее.

Когда Тони входил в свой кабинет после лекции, которую, как он полагал, его студенты вытерпели с неменьшим трудом, чем он сам, зазвонил телефон. Схватив трубку, он бросился в кресло.

— Тони Хилл, — произнес он, прикрывая скуку наигранным оживлением.

— Доктор Хилл? Говорит Пенни Бёрджесс. Не знаю, помните ли вы…

— Помню, — коротко отозвался он. Пенни Бёрджесс вела колонку преступлений в «Брэдфилд сентинел таймс», когда Тони работал в полиции Брэдфилда над делом своего первого серийного убийцы. Она буквально следовала за Тони по пятам и все сделала, чтобы его имя было на слуху в каждой семье города.

— Я надеялась, Тони, что мы сможем поговорить. Вам ведь известно, что сегодня произошло в Апелляционном суде.

Тони почуял опасность. Если апелляция Вэнса провалилась, никто не стал бы интересоваться его мнением.

— Извините, — уклонился он от прямого ответа. — Я сегодня еще не слушал новости. О чем вы говорите?

— Никто вам не звонил? — удивилась Пенни.

— Я читал лекцию и буквально только что переступил порог своего дома. Так что было в Апелляционном суде?

— Судьи решили, что улик по делу об убийстве Шэз Боуман недостаточно.

Словно бездна разверзлась у ног Тони. У него закружилась голова, и пришлось свободной рукой ухватиться за край стола. Из-за шума в ушах он не слышал, что говорила Пенни Бёрджесс. И тогда Тони усилием воли заставил себя вслушаться в слова журналистки.

— Все не так плохо, как кажется. Его немедленно опять арестовали по обвинению в убийстве Барбары Фенвик. Он опять за решеткой. Как мне сказал мой полицейский источник, в изначальном расследовании был свидетель, который расшатал доказательную базу, отчего и решили не предъявлять Вэнсу обвинения по этому делу.

— Помню, — подтвердил ее слова Тони.

— Ну вот, журналистка с радио Би-би-си провела собственное расследование, и у нее есть пленка, на которой свидетель подтверждает, что сказал то, что сказал, по просьбе Вэнса. Поэтому будет другой суд, и я слышала, что приговор предопределен. Вот мне и захотелось узнать ваше мнение на этот счет.

— Мне нечего сказать, — устало произнес Тони.

— Да я и не спрашиваю вас о новом деле. Ясно, что оно будет только разбираться. Но вас не расстроило то, что Вэнса освободили от ответственности по делу, над которым вы работали?

— Я повторяю, мне нечего сказать.

Тони беззвучно положил телефонную трубку. Хотя ему очень хотелось швырнуть ее изо всех сил и разбить вдребезги, привычку контролировать себя одолеть не удалось. Он закрыл глаза и медленно выдохнул. Ублюдок Вэнс однажды пригрозил испортить ему жизнь и, кажется, начал выполнять свое обещание. Не исключено, что он получит обвинительный приговор по другим убийствам, однако он выкрутился из преступления, которым занимался Тони. Да и не только в этом дело. От его относительного инкогнито, которого он упорно добивался, не осталось и следа, и всего из-за одного телефонного звонка.

Прежде чем Тони занялся своими делами, телефон зазвонил вновь. На сей раз он не взял трубку. Интересно, сколько времени он сможет держать оборону, пока какой-нибудь умник из университетской пресс-службы не решит, что они жить не могут без интервью с Тони Хиллом? Тони вскочил на ноги и бросился к двери. Пора прятаться.

Иногда неплохо иметь брата — знатока компьютерной техники. У Майкла она кое-чему научилась, и теперь быстро разобралась, где находится программный файл, без которого работа со вторым жестким диском, врученным ей Гэндлом, была бы невозможной. За пару минут она перебросила программу на электронный адрес брата в Манчестере и попросила его отослать файл вместе с инструкциями Тони Хиллу. В результате они теперь могли без всякого риска обмениваться посланиями. Конечно же, пользоваться этим можно было редко, так как Кэрол по меньшей мере грозило обвинение в нарушении секретности. Тем не менее сомневалась она недолго, хотя и понимала, как это очевидное пренебрежение безопасностью может быть истолковано человеком, не знающим Тони. Совсем не долго сомневалась. Даже если бы нашелся человек, более полезный в острой ситуации, в которой она могла бы оказаться, проводя такое сложное расследование, он едва ли сравнился бы с Тони в осторожности. Кэрол всегда доверяла своему чутью. Взяв с Майкла обещание под страхом смерти никому больше не пересылать секретный файл, Кэрол знала, что может не волноваться. Даже если начальство проведает о ее самоуправстве, она всегда сможет сослаться на разрешение Моргана поступать по своему усмотрению, если это на пользу ее безопасности.

В тот вечер она особенно радовалась возможности связаться с Тони. У нее было нечто такое, что должно было непременно вытащить Тони из его добровольного уединения. Более того, могло приблизить его к ней. Кэрол нахмурилась, глядя на экран компьютера. Уж это она должна была получить вне всяких сомнений. В нетерпении Кэрол вместе со стулом отодвинулась от стола и заходила по комнате, стараясь собраться с мыслями.

Собственно, единственное, что обещала Петра, — это квартиру в Берлине. Удобную, но без роскоши, тихую и безопасную, к тому же менее безликую, чем номер в отеле. Кэролин Джексон тоже предпочла бы такую, в этом Кэрол не сомневалась. Несколько личных вещиц указывали на то, что здесь обитает альтер эго Кэрол. Сама она никогда не купила бы такие книги, такую рамку для фотографии, такие экстравагантно-вызывающие цветы. Однако этим вечером ей было необходимо напомнить себе, что она — Кэрол Джордан. Кэролин Джексон не помогла бы ей достаточно емко и ясно выразить ее мысли, и Кэрол напрягла собственные мозги.

Последние несколько дней она прожила как будто в водовороте почти невыносимой мыслительной активности. Ее удивило, как много информации собрала Петра Беккер на Тадеуша Радецкого, и она с легкостью представила разочарование своей немецкой коллеги, когда ее команда не сумела успешно завершить операцию и засадить его за решетку. Радецкий постоянно уходил от наказания, в основном потому, что никогда не совершал ошибку большинства преступников, которые рано или поздно начинали верить в собственную неуязвимость. Именно высокомерие свергало их с пьедестала, и Кэрол было известно об этом из собственной практики. А вот Радецкий ни на минуту не терял осторожности. Это был его рецепт успеха. Он почти никому не доверял, понимал разницу между хорошим доходом и жадностью, а также между безукоризненно честным общественным деятелем и грязным воротилой криминального бизнеса. Сахарной глазурью на этом пироге был Кразич, который с очевидным удовольствием оправдывал репутацию жестокого, бессердечного человека.

И все же, несмотря на то что Радецкий был недоступен для правосудия, он был под постоянным прицелом не желавшей сдаваться Петры Беккер. Она собрала на него потрясающее досье. В нем было задокументировано все — от музыкальных вкусов Радецкого до магазинов, в которых он предпочитал покупать одежду. Первостепенной задачей Кэрол было усвоить этот материал, и она едва ли не сразу почувствовала, что начинает жить не своей жизнью. Стараясь запомнить максимально возможное количество информации, она одновременно закладывала эту информацию подальше в глубины памяти. Кэролин Джексон ничего не должна была знать о вкусах и жизни Тадеуша Радецкого, и Кэрол пришлось как бы поделить свой мозг на две половины. Тогда-то она и решила нарушить едва ли не главную заповедь и связаться с Тони.

Если у Кэрол и были сомнения насчет разумности своего поведения, они испарились после второго вечера, который она провела в компании Петры Беккер. Утром Петра рассказывала о том, что знала о преступной сети Тадеуша Радецкого, а дневные часы они посвятили прикрытию Кэрол, прорабатывали подробности ее легенды, старались предусмотреть нестыковки, обозначить опасные зоны и придумать возможные поведенческие ходы в духе «Кэролин Джексон». Наконец Петра погасила двадцатую сигарету, выкуренную за день, и откинулась на спинку кресла.

— Пожалуй, пора немного отдохнуть, — сказала она. — В Берлине нас никто не должен видеть вместе, так что надо, пока возможно, воспользоваться тем, что тут нас никто не знает, и отпраздновать удачное завершение первой фазы.

Кэрол со стоном выпрямила затекшую спину:

— Выпьем за это.

Полчаса спустя они уже сидели в тихом затененном закутке индонезийского ресторана. В центре зала стоял ярко освещенный стол с разнообразными блюдами из риса. Однако для начала обе женщины с удовольствием потягивали заказанные напитки. Кэрол сделала большой глоток джина с тоником, и Петра подняла свой стакан со словами:

— Кэрол, мне отлично работалось с тобой эти дни. Должна признаться, я не очень-то приветствовала эту операцию, но ты меня обезоружила.

— А почему не приветствовала? Думала, я не подхожу?

Помешивая соломинкой в стакане, Петра внимательно смотрела на волнообразные движения жидкости.

— И это тоже. Но в основном потому, что мы выложились, охотясь за Радецким, а вы решили отобрать его у нас.

— Понимаю. На твоем месте я чувствовала бы то же самое. Когда столько времени занимаешься одним делом, как будто прирастаешь к нему.

Петра испытующе посмотрела на коллегу. Потом, решившись, поставила локти на стол и подалась к Кэрол:

— Ты о Джеко Вэнсе? А до этого так же было с убийцей-гомосексуалистом в Брэдфилде?

Довольное выражение на лице Кэрол мгновенно исчезло, она явно насторожилась.

— Вы отлично поработали, — произнесла она, и отчуждение в ее голосе разрушило приятную близость, установившуюся между женщинами за два последних дня работы.

Петра подняла руки, как бы защищаясь и прося о мире:

— Конечно же, поработала. Иначе мне бы не стать тем, чем я стала. Однако я никогда не занимаюсь таким из чистого любопытства и не без причины упомянула об этих делах.

Кэрол было нелегко успокоиться.

— Я ни с кем о них не говорю, — твердо произнесла она.

«Я не только говорить, а и думать-то о них не желаю. Хорошо бы, они еще мне и не снились». Она допила джин и махнула официантке, чтобы принесла еще.

— Ладно. Обойдемся без кровавых подробностей. Мне же не нужны сенсации. Просто прежде я не встречала полицейских, занимавшихся серийными убийцами. И мне нужен твой совет.

Кэрол устало подумала о том, что, наверное, прошлое никогда ее не оставит. Ей и в голову не могло прийти, что вне Англии кого-нибудь интересуют ее прежние подвиги.

— Послушай, Петра, я не эксперт. В первый раз я столкнулась с серийным убийцей в городе, где работала простым офицером в уголовном розыске. А во второй… ну, назови это одолжением другу.

— То есть доктору Тони Хиллу? — не отставала Петра.

Указательным и большим пальцами Кэрол потерла лоб, прикрывая ладонью глаза.

— Да, Тони Хиллу, — с раздражением проговорила она. Потом опустила руку и холодно, с вызовом посмотрела на Петру, словно они соперницы.

Петра сообразила, что, упомянув Тони Хилла, задела больную струну в душе Кэрол, однако, хорошо это или плохо, она не могла понять.

— Кэрол, извини. Я не хотела обидеть тебя, упомянув тех убийц. Я понимаю, это были трудные дела. И мне не хотелось, чтобы плохие воспоминания испортили тебе настроение. Я объясню…

Кэрол пожала плечами. Ей предстояло работать с Петрой над самым трудным делом в ее жизни. К тому же она успела проникнуться уважением и симпатией к ней и хотела это сохранить. Ничего не случится, если она послушает.

— Говори, — сказала она, едва официантка принесла другой стакан. — Хочешь еще выпить?

Петра отрицательно покачала головой:

— Потом. Сначала должна признаться, что я лесбиянка.

Кэрол удивилась, но это не настолько взволновало ее, чтобы удивляться долго.

— А мне какая разница?

— Хорошо, что нет разницы, но я сказала не для того, чтобы об этом узнать. Просто пытаюсь объяснить, для чего начала разговор. В Интернете есть общеевропейский чат для служащих в полиции геев и лесбиянок, и там я познакомилась с Марийке. Она служит в полиции Нидерландов. В Лейдене. Три-четыре раза в неделю мы выходим на связь и очень сблизились со временем. — Петра криво, иронически усмехнулась. — Да знаю я, что говорят о свиданиях в Интернете, но она та, за кого себя выдает, а не искательница информации и не аферистка, прикидывающаяся полицейским. Так получилось, что мы с Марийке нашли друг в друге то, чего нет в нашей обычной жизни.

— Только не прибедняйся, — примирительно проговорила Кэрол и улыбнулась.

— Да нет. Так или иначе, у нас выработалась привычка откровенничать. Ну, и неделю назад у нее в Лейдене произошло убийство. Она рассказала мне, потому что оно показалось ей необычным. Ни подозреваемого, ни зацепок. Убитый, Питер де Гроот, был профессором психологии в университете. Его нашли привязанным к столу и совершенно голым. Убийца вставил ему в горло какую-то трубку и лил в легкие воду, пока несчастный не захлебнулся.

Кэрол передернула плечами:

— Жуть какая.

— Это еще не все. Убийца скальпировал его. Но взял скальп не с головы, а с лобка.

Кэрол почувствовала, как волосы у нее на затылке становятся дыбом. Она достаточно знала о психопатах, чтобы без труда, услышав нечто подобное, определить дезориентированное сознание.

— Кое в чем похоже на убийство с сексуальной мотивацией. И это значит, что ваш преступник, возможно, убивал раньше и будет убивать в будущем.

— Думаю, и то и другое. Когда Марийке рассказала мне об убийстве, у меня как будто колокольчик зазвонил в голове. Мне показалось, что я уже читала о чем-то подобном. И я нашла — убийство доктора Вальтера Нойманна. — Петра коротко рассказала, как отыскала информацию об убийстве в Гейдельберге. — Теперь я думаю, что надо искать серийного убийцу, который не соблюдает границ и действует в разных странах.

Она выжидающе посмотрела на Кэрол.

— Разумное заключение. Из того, что ты рассказала, можно сделать вывод об одном почерке. — Кэрол взглядом спросила Петру, последует ли объяснение. Та решительно кивнула.

— Так вот, я поняла, что ситуация сложная. Ты ведь знаешь, что полицейские разных стран работают сами по себе, хотя есть и Европол, и Интерпол. Ах, нам надо работать вместе, делиться информацией, если преступники действуют, не соблюдая границ, как в случае с Радецким. Но есть и другая сторона. Полицейские сами ревниво относятся к территориальным приоритетам. Иногда, столкнувшись с серийным убийством, полицейские ни за что не начнут операцию, если есть вероятность, что кто-то может отнять у них лавры победителя. Заставить их делиться труднее, чем рвать зубы.

Это прозвучало цинично, но Кэрол не могла не признать правоты Петры. Однако вместе с тем у нее появилось подозрение, что Петра Беккер хочет уравновесить свою теневую роль в операции с Радецким главной ролью в случае поимки серийного убийцы. Что ж, ничего дурного в этом Кэрол не усмотрела. Гордиться, правда, тоже было нечем, но реальная жизнь есть реальная жизнь.

— Ты решила взяться за это и сама провести расследование?

Петре стало не по себе.

— Не знаю. Я еще не приняла решение, — призналась она. — Однако не скрою, я собиралась сделать это дело достоянием общественности и попросила Марийке прислать мне досье со всеми подробностями. Если в мои рассуждения не закралась ошибка, то первое убийство он совершил в Германии, и это дает нам право расследовать его преступления. — Петра оборвала себя и полезла в сумку за сигаретами. — Ну вот, пару дней назад произошло третье убийство. Пока у меня не было времени узнать детали, но вроде бы доктор Маргарет Шиллинг из Бременского университета стала жертвой того же самого убийцы.

— К расследованию подключатся другие люди? — спросила Кэрол.

Петра пожала плечами:

— Не обязательно. У полицейских в разных частях страны нет налаженной связи. Нет центра, куда сходилась бы информация об убийствах, а не только об организованной преступности. У нас большая страна, и, если честно, полицейские в основном настолько загружены работой, что им некогда интересоваться преступлениями, которые совершаются за сотни миль от их территории. Да и живем мы не в Америке, где серийные убийства стали едва ли не частью тамошней культуры. У нас в Европе нам кажется, что такое может быть только в книжках и фильмах. Нет, Кэрол, связать все убийства воедино можно, только если такой детектив, как я, возьмется за это. Ну кто объединит убийство мужчины в Гейдельберге с убийством женщины в Бремене лишь потому, что оба преподавали психологию?

— Значит, ты собираешься официально взять дело в свои руки?

— Знаю, знаю, — проговорила Петра, пуская дым через нос. — Неловко получается. Первое немецкое преступление не было моим, и если я отправлю рапорт с просьбой об объединении дел в Европол, то мне придется сообщить, что Марийке нарушила свой долг и рассказала мне о лейденском деле. Тогда ее вместе с ее боссами смешают с дерьмом.

— Да уж, — задумчиво проговорила Кэрол — Но ты могла прочитать о лейденском убийстве и обратить внимание на его сходство с убийством в Гейдельберге, а потом соотнести детали с убийством в Бремене.

Петра покачала головой:

— В прессе почти не было подробностей. Во всяком случае, таких подробностей, которые застряли бы у меня в памяти.

— Полагаю, Марийке не прогнала свое дело по поисковой системе Европола на случай, если было что-то подобное?

— Сомневаюсь, что это пришло ей в голову. Большинство полицейских, особенно провинциальных полицейских, не принимают Европол всерьез. Он еще так недавно работает, что к его сотрудникам не привыкли обращаться. Я-то подумала о Европоле, но только потому, что моя работа это предполагает. А вот босс Марийке вряд ли даже вспомнил о Европоле.

— Если ты всерьез хочешь ее защитить, то выход можно найти. Пусть она пошлет запрос в Гаагу на том основании, что этот убийца смахивает на маньяка, который может действовать в любой стране Евросоюза. Это будет в очередном бюллетене Европола, который ты наверняка просматриваешь.

Петра кивнула.

— Думаю, только моя команда и читает документы, приходящие из Гааги, — с кривой усмешкой отозвалась она.

— Отлично. Тогда ты сможешь сослаться на гейдельбергское дело и связать с ним бременское.

Петра смотрела в центр зала, мысленно оценивая предложение Кэрол.

— Есть одна проблема, — сказала она.

— Какая?

— На прошлой неделе я попросила прислать мне гейдельбергское дело. Если начнется новое расследование, там об этом непременно вспомнят.

— Черт! — воскликнула Кэрол. — Ты права, в Гейдельберге об этом не забудут. Послушай, давай возьмем что-нибудь поесть и подумаем, как быть. Может быть, решение придет, когда мы утолим голод.

Они отправились в центр зала и положили себе на тарелки всякой всячины. Потом некоторое время жевали в полном молчании, изредка прерывая его замечаниями о качестве блюд. Одолев половину куриного сотэ, Петра вдруг просияла:

— Кажется, я придумала. Нам выслали этот материал потому, что он мог иметь отношение к организованной преступности. Сеть Радецкого раскинулась до Рейна и Неккара, и я скажу, что, готовясь к этой операции, собирала на него весь возможный компромат. Никому в голову не придет, что я вру.

Кэрол задумалась. Объяснение не очень убедительное, но, пожалуй, подойдет. Как только всерьез возьмутся за расследование преступлений серийного убийцы, уж точно никто не станет вспоминать, с чего заварилась каша.

— Неплохо, — согласилась Кэрол и иронически усмехнулась. — Отчего-то мне кажется, что ты отлично умеешь обходить своих боссов.

Петра нахмурилась:

— Обходить? Ты о чем?

— О том, как ты умеешь выходить из сложных положений.

— У меня большой опыт. Спасибо тебе за помощь.

Кэрол пожала плечами:

— Не стоит благодарности. Всегда рада помочь. Тебе ведь просто понадобился свежий взгляд на это дело.

Петра отодвинула пустую тарелку:

— Меня беспокоит еще кое-что в этом убийце.

«Невероятная женщина, — подумала Кэрол. Я бы на ее месте вся испсиховалась, а ее, видите ли, беспокоит». Она кивнула:

— Он не остановится. Тебе ясно, что, пока дело бродит по инстанциям, ублюдок будет безнаказанно убивать.

Она увидела искру в глазах Петры и с удивлением сообразила, что говорит как Тони, который умел влезать в чужие мысли и артикулировать чужие страхи.

— Молодец, смотришь прямо в корень. Убийца тщательно все продумывает. У него нет причин останавливаться, пока его не поймают. А тем временем бюрократы играют в свои игры и у следователей связаны руки. Это ужасно.

— Больше, чем ужасно. Это противоречит тому, о чем твердят инстинкты полицейского.

— Точно. Кэрол, будь ты на моем месте, что бы ты сделала?

Вопрос на миллион фунтов, и один-единственный ответ.

— Позвони другу, — с иронией произнесла она.

Петра нахмурилась. Выходит, игра «Кто хочет стать миллионером» еще не дошла до Германии.

— Я бы никому не отдала это дело и пошла бы на все, чтобы расследовать его самолично. К черту официальные каналы. И перво-наперво я занялась бы психологическим портретом.

Петра явно обрадовалась:

— Понятно. Ты бы позвала доктора Хилла?

— Он лучший. Поэтому да, я позвала бы его. Уговорила бы забыть об отставке и вновь заняться делом.

— Об отставке? — Разочарование Петры было очевидным. — Не думала, что он такой старый.

Тут Кэрол озарило, что весь предыдущий разговор был лишь прощупыванием возможности привлечь Тони к неофициальной охоте на серийного убийцу. Странно, но Кэрол не обиделась на то, что ее использовали, да и не чувствовала себя использованной. Ей было даже забавно, потому что она сама знала толк в настоящей стратегии и умела к ней прибегать.

— Тони не старый. Однако он отошел от психологического портретирования преступников, потому что решил, что по горло сыт опасностями.

Петра была огорошена.

— Черт, — пробормотала она. — А я-то думала…

Она покачала головой, злясь на себя.

— Ты думала в точности то же, что я думала бы на твоем месте, — ласково произнесла Кэрол. Она сочувствовала Петре, представляя, насколько сама была бы обескуражена на ее месте. И приняла решение. — Послушай, оставь это мне. Всего несколько дней назад я виделась с Тони, и у меня такое чувство, что он может заглотнуть наживку. Вопреки всем его ожиданиям, ему не понравилась спокойная жизнь. А твое дело может его заинтересовать и вернуть на поле боя. А ты тем временем переговори с Марийке, и пусть она запустит официальную машину. Чем быстрее, тем лучше. Со своей стороны я помогу, чем смогу.

— У тебя и без моих дел проблем хватает, — несмело проговорила Петра.

— Это даст мне твердую почву под ногами, чтобы я и в самом деле не превратилась в Кэролин Джексон, — возразила Кэрол. — Только реальность спасет меня от синдрома Зелига.

Итак, обещание дано, и его надо выполнять. Кэрол придется подобрать слова, чтобы убедить Тони в необходимости помочь ее коллеге. Ей казалось, что она стоит у полуоткрытой двери, тем не менее она знала, что ей потребуется все ее умение убеждать. Кэрол пошла в кухоньку и открыла бутылку красного вина, чтобы наконец решиться. Сначала надо послать Тони сообщение по электронной почте. А потом подготовиться к завтрашней первой встрече с Тадеушем Радецким.

Тони раскинул руки и сразу почувствовал, как затрещали шея и плечи. Слишком он стал стар, чтобы целый вечер сидеть у компьютера. Однако и этот способ хорош, если хочешь забыть о смешанных чувствах, вспыхнувших после сообщения о Вэнсе. Отключив телефон, Тони погрузился в работу, чтобы в равной степени отвлечься и от дурных мыслей, и от журналистов.

Он дочитал и закрыл файл — диссертацию одной из своих студенток. Неплохая работа, хотя в паре важных мест теория бежала впереди практики. И он решил, что надо будет серьезно поговорить об этом с девушкой во время очередных занятий. Такие проблемы требуют немедленного решения, пока это еще возможно.

Прежде чем выключить компьютер, Тони решил посмотреть почту. Он обычно просматривал полученные сообщения напоследок, перед тем как идти спать, потому что у многих американцев к этому времени трудовой день еще был в разгаре и он мог пообщаться с приятелями и коллегами по другую сторону Атлантики.

Во входящих оказалось всего одно письмо. Тони активизировал дешифровщика, которого ему прислал брат Кэрол, и открыл сообщение.

Тони вернулся к началу сообщения и вновь перечитал его, но медленнее, и ироническая усмешка приподняла уголки его губ. Отличная работа, признал он. Она всегда быстро соображала, а за последние несколько лет еще и научилась нескольким трюкам. Интересно, подумал он, сколько времени ей потребовалось, чтобы сочинить столь очевидно безыскусное письмо, но тем не менее нажать на все чувствительные точки адресата. Информации вполне достаточно, чтобы разжечь его аппетит, и все-таки недостаточно для того, чтобы он подумал, что им и без него все понятно.

Отличная работа. Наживка что надо! Неофициальная работа, никаких отчетов, никто не стоит над душой и не решает, правильно получается или неправильно. «Да и опасности никакой». Это значит, что никто ничего не узнает, если он разучился работать и провалит дело. Естественно, Кэрол об этом не думает, однако ясно, что она решила, будто он боится возвращения. И она права.

Соблазнительно. Однако Тони не был убежден, что правильные мотивы толкают его взяться за эту работу. Его смущала мысль, что сотрудничество с Петрой даст ему законные основания для поездок в Берлин, ведь ему придется, что само собой разумеется, тесно общаться с тамошней коллегой, которая «разруливает» подпольную операцию. На сегодняшний момент Берлин — это Кэрол. Та самая Кэрол, которая не покидала его мыслей с тех пор, как он уехал из Лондона, и которой нужна его поддержка.

Так нечестно. Если ему нужен Берлин из-за Кэрол, то он не сможет сосредоточиться на работе, которую должен будет делать. Более того, в этом случае его пребывание в Берлине не только не поможет, но, не исключено, повредит Кэрол. Она должна, поелику возможно, оставаться в роли, а если он будет выскакивать как чертик из табакерки, это помешает ей вживаться в роль Кэролин Джексон. Помогать издалека — одно дело, а быть рядом — значит дать ей повод слишком полагаться на него. Не дай бог, случится непредвиденное и ей придется рассчитывать только на себя — что тогда? Сможет ли она собраться и одолеть препятствие?

«Все же, — подумал он, — ничего страшного не случится, если я кое-что проверю в Сети». Тони загрузил поисковую программу и набрал: «Бремен + убийство + психология + профессор», — желая узнать хоть что-то из последних сообщений. Несколько секунд — и перед ним статья из немецкой газеты. К счастью, немецкий язык он учил в школе и этих знаний ему хватало для чтения научной литературы. Но даже если бы он был не в силах разобраться в тексте, два слова словно вспыхнули фейерверком в ночном небе.

Тони вглядывался в экран, не веря своим глазам. Ошибки быть не могло. Он сжал пальцы в кулаки и помрачнел. Потом костяшками пальцев потер виски, пытаясь осознать смысл прочитанного.

Для сомнений не осталось места. Не могло быть двух Маргарет Шиллинг, которые преподавали бы одновременно в Бременском университете. Это за пределами разумного. Но как поверить в то, что Маргарет Шиллинг умерла от руки серийного убийцы?

Тони вспомнил ее лицо. Приоткрытый в усмешке крупный рот, глубокие морщинки вокруг глаз — а ведь трудно поверить, что психолог может найти что-то веселое в этом мире. Распущенные светлые волосы, которые она нетерпеливо откидывала назад, когда спорила. Живая, умная, она всегда так точно аргументировала свою позицию, что могла свести с ума.

Они встретились на симпозиуме в Гамбурге три года назад. Тони тогда занимался влиянием религиозности на психику некоторых типов серийных убийц, и экспериментальная работа Маргарет заинтересовала его. Он внимательно выслушал ее доклад и захотел обсудить с ней пару вопросов. Поэтому в компании еще нескольких коллег они отправились в бар и пропустили официальный банкет, настолько увлеклись разговором.

У них с Маргарет оказалось много общего. Настолько много, что она убедила его сдать билет на самолет и на несколько дней отправиться вместе с ней в Бремен, чтобы познакомиться с результатами ее исследований. Все было чудесно, и живой обмен информацией и идеями очень ободрил его тогда. Она даже поселила его в свободной комнате очаровательного, переделанного из амбара дома девятнадцатого столетия, в котором жила со своим мужем Куртом и сыном Хартмутом и который находился в небольшом поселении художников в двенадцати милях от города.

Правда, Курт, насколько помнил Тони, ему не понравился. Он изображал себя мучеником, который, уволившись из фармацевтической фирмы, взял на себя груз забот о сыне.

— Естественно, постоянное внимание к ребенку мешает поддерживать научную форму, — стонал он в течение всего обеда. — У Маргарет-то все в порядке. Она может парить в небесах науки, а я остаюсь на задворках, и у меня плесневеют мозги.

Тони быстро понял, что Курт занимается сыном не по необходимости, а из лени. Со слов Маргарет он знал, что родители завещали ему приличные деньги и он купил дом, после чего средства еще остались. Тут-то Курт и бросил работу, чтобы вести жизнь художника-любителя. Рассказывая об этом, Маргарет грустно улыбалась.

— Узнав, что он будет сидеть дома, я предложила отказаться от няни. Он не возражал. Но этого мне не простил.

Тогда Тони подумал, что для психолога, постоянно имеющего дело с лабиринтом человеческого сознания, это на удивление плохой психологический ход. Если, конечно же, она не хотела покончить со своим замужеством. Развод был неизбежен и состоялся, как он узнал из поздравительных открыток на Рождество и редких электронных посланий. Не просчитала она одного. Курт захотел взять мальчика к себе, и, читая между строк, Тони понял, что потеря сына стала настоящим ударом для Маргарет.

Теперь, если статье можно было верить, сын Маргарет остался сиротой. Тони не мог смириться с гибелью Маргарет. В такой смерти всегда есть чудовищный элемент неожиданности.

Для Маргарет все кончилось. Однако других, вероятно, еще можно спасти. Суть не в том, что эта работа позволяла ему ускользнуть от журналистов, жаждущих узнать его мнение об апелляции Джеко Вэнса. Суть не в том, что ему отчаянно скучно преподавать. И суть не в том, что ему хотелось быть рядом с Кэрол. Главное — спасение человеческих жизней.

На радость или на беду, но он сделал свой выбор.

За полчаса до обычного появления Марийке в чате Петра включила компьютер и стала бродить по сайтам с информацией о серийных убийцах, надеясь отыскать что-то общее в их приемах и приемах новоявленного маньяка. Однако поиск оказался напрасным. Ни у одного из преступников с извращенным сознанием не было отмечено стремление удушить свою жертву таким способом, да и о скальпировании лобка тоже нигде не говорилось, хотя название этому отыскалось — «гинелофизм». Ничего полезного она не почерпнула и относительно мотивов.

Как всегда, стоило Петре заняться поиском, и время пролетало на удивление незаметно. Она уже на пять минут опоздала на свидание с Марийке. Быстро выйдя в чат, Петра обнаружила Марийке, отчаянно старавшуюся избежать дискуссии с двумя геями и бисексуалкой на тему о правах человека в Европе. Обозначив себя, она дважды кликнула на имени Марийке, приглашая ее на личную страничку.

Тадеуш Радецкий ужинал в ресторане, но извинился и встал из-за стола, когда увидел, что ему звонит Дарко Кразич. В коридоре, который вел в туалетные комнаты, то есть подальше от своих респектабельных приятелей, он позволил себе ответить на настойчивый вызов:

— Слушаю!

— Когда будешь дома, босс? — спросил Кразич. — У меня новости.

— Хорошие или плохие?

— Ничего срочного.

— До завтра не может подождать?

— Думаю, ты сам не захочешь откладывать на завтра.

Тадеуш посмотрел на часы:

— Через час приезжай ко мне.

— Ладно. Значит, увидимся.

Кразич отключился, и Тадеуш вернулся в шумный зал. Его приятели уже пили кофе, так что в любом случае они задержатся еще на полчаса, и пора будет расходиться. А так как у него не было намерения провожать одинокую женщину, которую его более удачливые приятели пригласили специально для него, то он без особого труда доберется до дома за час. Что-то там Дарко темнит. Однако беспокоиться о чем-то неизвестном Тадеуш считал пустой тратой времени, поэтому никогда не позволял себе тревожиться раньше времени. Он присоединился к застольной беседе, словно ничего важного не произошло, но ровно через тридцать минут отодвинул стул и объявил, что утром ему рано вставать. Оставив на столе деньги, свою часть расходов, он поцеловал всех трех дам в обе щеки, похлопал мужчин по спинам и удалился.

Черный «мерседес» уже ждал его перед домом, когда он свернул на свою улицу. Едва Тадеуш приблизился к парадной двери, из другого «мерседеса» вышел Кразич и поравнялся с ним.

— Так что это за таинственная новость? — спросил Тадеуш, когда они вошли в лифт.

— Подожди пару минут.

Тадеуш рассмеялся:

— Дарко, ты осторожничаешь. Я же говорил тебе, что лифт не прослушивается.

— Дело не в этом. Тебе скорее всего захочется выпить, когда ты узнаешь.

Тадеуш наморщил лоб, но больше ничего не сказал, пока они не вошли в квартиру. Там он налил им обоим арманьяк и подал одну рюмку Кразичу.

— Ну говори же, что такого ужасного произошло, что я должен выпить бренди?

Кразич забыл о своей обычной невозмутимости.

— Это чертовски странно, вот что это. — Он подошел к полкам, где в серебряных рамках стояли три фотографии Катерины. — Мне наконец-то удалось раздобыть информацию о мотоциклисте.

У Тадеуша все сжалось внутри, он похолодел. Этого он не ожидал.

— Ты узнал имя?

— Нет. Не все сразу. Наш человек еще раз поговорил с подростком, который видел мотоцикл. Мальчишка из кожи лез вон. Все время предлагал, чтобы его загипнотизировали, мол, тогда он еще что-нибудь вспомнит.

— Ну и?

— Чтобы это организовать, потребовалось время, однако нашлась одна женщина, которая загипнотизировала мальчишку. И он правда вспомнил кое-что еще.

— Что?

Тадеуш подался вперед, словно гончая, учуявшая запах добычи.

— Во-первых, номер под грязью не читался, но, парень уверен, что-то с ним было не то. — Кразич отвернулся от фотографий Катерины и сел на диван. — Во-вторых, он получше описал мотоцикл. Форму выхлопной трубы. Так или иначе, наш человек все запротоколировал. Потом, когда не осталось сомнений, что речь идет о «БМВ», он позвонил в их фирму, чтобы уточнить, какая это может быть модель. И вот тут-то начинается самое странное.

Тадеуш забарабанил костяшками пальцев по стене.

— Что странное?

— То, что таких мотоциклов в германских каталогах нет. Наш человек решил, что мы зря потратили время, влезая мальчишке в мозги. И тут ему перезвонили с фирмы.

— Господи, Дарко, да не тяни ты!

— Ладно, ладно, я быстро. Оказалось, что была выпущена серия мотоциклов, подходящих под описание мальчишки. Триста пятьдесят штук. Только на экспорт. Их продали в Англию и Скандинавию. Все мотоциклы были куплены государственными службами и поступили в распоряжение полиции.

Тадеуш как будто не поверил своим ушам:

— Что? Бессмыслица какая-то.

— Так сказал наш человек. Он спросил, как экспортный мотоцикл мог спровоцировать дорожно-транспортное происшествие в Берлине. Никто понятия не имеет, но ему дали точные технические характеристики машины. Ни один такой мотоцикл в Германии не зарегистрирован.

— Ты хочешь сказать, что, кто бы ни убил Катерину, он управлял полицейским мотоциклом? — Тадеуш сделал большой глоток бренди и зашагал по комнате. — Сумасшествие какое-то. Бессмыслица.

Дарко пожал плечами:

— Не знаю. Я думал об этом дольше тебя, и у меня есть только одно правдоподобное объяснение. Тебе известно, как эти чертовы мотоциклетные ковбои относятся к своим железным коням. Они с ними неразлучны. А теперь представь, что кто-то из этих ребят вздумал погонять на своей служебной машине в выходные. Вообразим, что он британец. На какую-то долю секунды он забывает, что едет не по той полосе, попадает в аварию, паникует и жмет на газ. Ведь он не имел права вывозить из страны этот мотоцикл, и ему грозит серьезное наказание. Конечно же, он умчался быстрее лани.

— Считаешь, в этом есть смысл? — с вызовом спросил Тадеуш.

Кразич поерзал на диване, распахнул пальто и скрестил мясистые ноги, как будто стараясь за своим явственным физическим присутствием скрыть душевные сомнения.

— Другого объяснения у меня нет.

— У меня тоже. И это мне не нравится. — Тадеуш похлопал ладонью по стене. — Дерьмо это, как ни посмотри.

— Тадеуш, произошла обычная авария. Такое случается сплошь и рядом. Тебе надо смириться.

Тадеуш резко развернулся и гневно посмотрел на своего ближайшего помощника.

— К черту! Обычная авария или необычная авария, кто-то за это заплатит.

— Не возражаю. И если бы был хоть один шанс из тысячи найти того, кто сидел на мотоцикле, я бы первый достал его и заставил платить. Но он для нас недосягаем.

Неожиданно Тадеуш обмяк. Он опустился в кресло и откинул назад голову. В уголке глаза появилась слеза и скатилась на висок. Кразич вскочил на ноги, не зная, что делать и что говорить.

— Извини, Тадзио, — угрюмо произнес он.

Тадеуш стер слезу тыльной стороной ладони:

— Ты сделал, что мог, Дарко. И ты прав. Пора смириться. Пора идти дальше. — Он едва заметно улыбнулся. — Завтра увидимся. Я уже начал думать о будущем.

Хотя Кразичу тяжело было видеть босса в таком состоянии, он покинул его квартиру, бодро пружиня шаг. Похоже, они опять вместе займутся делами. У него уже появилась парочка идей, и он был уверен, что на сей раз сможет их изложить. Если у Кразича и оставались сомнения насчет загадочного человека, который стал причиной гибели Катерины, то он больше не собирался тратить время, размышляя об этом. Паранойя — удел слабых, а уж слабым он никак себя не считал.

Тони прилетел в аэропорт Тегель и, выйдя в зал ожидания, стал всматриваться в лица встречающих. Вскоре он увидел высокую стройную женщину с черными непослушными волосами, которая держала в руке плакатик с написанным на нем одним словом: «Хилл». Неуверенно улыбаясь, Тони направился к ней.

— Петра Беккер? — спросил он.

Она протянула ему руку, и они обменялись рукопожатиями.

— Доктор Хилл. Рада познакомиться с вами.

— Пожалуйста, зовите меня Тони. Спасибо, что встретили меня.

— Ну что вы! Ваш приезд спас меня от нытья коллеги, который считает, что я дала ему невыполнимое задание — найти потерявшуюся шестилетнюю девочку.

У Тони брови полезли на лоб.

— Вот уж не думал, что это тоже входит в ваши обязанности.

Петра хмыкнула:

— Такое редко случается. Но именно эту девочку держит в заложницах Тадеуш Радецкий, приятель Кэрол, чтобы ее мать молчала. А я хочу, чтобы мать сотрудничала с нами, поэтому мне во что бы то ни стало надо отыскать девочку. Но вам не стоит об этом думать. У вас более серьезные проблемы. Все, что от меня зависит, я сделаю, только скажите.

Она уже немало сделала, думал Тони, идя следом за Петрой к ее машине. Прочитав электронное сообщение Кэрол, Тони заказал билет на ближайший рейс до Берлина, сообщил секретарю на факультете о якобы неожиданной смерти родственника, в связи с чем ему необходим отпуск по семейным обстоятельствам. Он знал, что не может связаться с Кэрол, однако ему было известно, что Петра Беккер работает в криминальной разведке. Сделав несколько телефонных звонков, он отыскал ее, и она с удовольствием восприняла весть о его приезде в Германию. Объяснять причины своего немедленного решения Тони не стал. Еще не хватало, чтобы от его услуг отказались из-за его личной заинтересованности в раскрытии дела.

— Мне надо где-то остановиться, — сказал Тони. — Хорошо бы, вы поселили меня в отеле, где живет Кэрол. За ней, несомненно, установили слежку, так что важно найти место, где мы могли бы встречаться, не вызывая лишнего внимания к себе. В одном здании это сделать проще.

Петра отозвалась, когда аэропорт остался позади:

— Мне удалось арендовать для вас квартиру в том же доме. Двумя этажами ниже. Вам не составит труда приходить и уходить, не попадаясь никому на глаза.

— Спасибо. Насколько мне известно, вы встречаетесь с ней в женском оздоровительном клубе и там обмениваетесь информацией?

— Да, правильно. Боюсь, в клубе вы не сможете к нам присоединиться, — усмехнулась Петра.

— Да уж. Итак, с Кэрол я могу видеться дома, а с вами? На работе? Мне ведь нужен доступ к информации, так что там, по-видимому, лучше всего?

Петра поморщилась:

— Тони, с этим не все просто. Понимаете, официально я пока не имею права заниматься этим серийным убийцей. Поэтому если вы появитесь у нас, то мой шеф непременно задаст мне кучу неприятных вопросов. Вот если бы вы могли работать у меня дома. Я все отлично устроила, правда. Да и материалы у меня там.

— Отлично, если вы не возражаете, что я буду путаться у вас под ногами. Обычно я работаю по многу часов. И мне не терпится побыстрее начать.

— Материалы из Гейдельберга и Лейдена уже пришли. В Бремен я послала запрос, так что скоро должны прислать рапорт о том, как проходит расследование. Я сказала им, что их дело вроде бы имеет отношение к тому, чем мы сейчас занимаемся. Думаю, они с удовольствием разделят со мной эту ношу. У них там мало людей, и им не хватает опыта в расследовании преступлений, выходящих за рамки самых обычных.

— Прекрасно. Мне нужна вся информация, какую только можно достать.

— Я рада, что вы соблазнились этим делом.

Тони искоса посмотрел на Петру. Если она настолько честолюбива, что позволяет себе нарушать правила, то, скорее всего, не будет возражать, если он выложит ей все.

— Не только делом. Я был знаком с Маргарет Шиллинг.

— Черт! Прошу прощения. Кэрол мне не сказала.

— Кэрол не знает. У вас была возможность сообщить ей, что я тут? — спросил Тони, не желая продолжать разговор на больную для него тему смерти Маргарет.

— Надеюсь, вы не против, что я пока ничего ей не сказала? Сегодня вечером она в первый раз встретится с Радецким, и важно, чтобы ее ничто не отвлекало.

— Вы правы. Мы повидаемся завтра.

— Она будет рада. Ведь она очень ценит вас.

— Я тоже буду рад.

— Хорошо, когда рядом человек, соединяющий с реальной жизнью, — проговорила Петра, резко повернув руль, чтобы не ткнуться в подрезавшую ее машину. — Тупица, — пробурчала она.

— Если только я не помешаю ей держаться в образе.

— А меня больше волнует, как бы она не отождествилась с Кэролин Джексон. Радецкий — мерзавец, но очень обаятельный. Ему трудно противостоять, особенно если никого нет рядом. Думаю, ваше присутствие ей поможет.

— Надеюсь. А ее проницательность поможет мне в создании психологического портрета. У нее потрясающе неординарное мышление. Она может посмотреть на дело с совершенно неожиданной точки зрения и увидеть то, чего никто другой ни за что не увидит.

— Когда вы приступите к работе?

— Прямо сейчас. Если вы не против, я закину вещи, а потом вы, может быть, отвезете меня к себе домой?

— Хорошо. Я дам вам ключ, чтобы вы не зависели от меня. Приходите, когда хотите. Вы меня совсем не побеспокоите, даже не думайте об этом. Я редко бываю дома и сплю как убитая. — Петра свернула в тихий переулок. — Ну вот мы и на месте. Я вас провожу.

Тони последовал за Петрой в крохотное помещение консьержки рядом с главным входом. Покончив с регистрацией, он прошел вместе с ней в большой холл.

— Ваша квартира на втором этаже. Кэрол живет двумя этажами выше, в квартире четыреста два. Я подожду вас здесь.

Тони кивнул и нажал на кнопку вызова лифта. На сей раз он сжег за собой все мосты. Слишком долго он внушал себе, что может быть хамелеоном, подделываться под окружавший его мир, под чужие жизни, потому что у него практически нет собственной. Однако постепенно к нему пришло понимание того, что это неправда. На этом свете жила уникальная личность, имя которой Тони Хилл. И чем отчаяннее он старался избавиться от нее, тем громче она кричала о себе. Прочь слабость, прочь условности. Он это он: охотник, нюхающий воздух в поисках почти неуловимого запаха добычи. Он снова там, где ему место, и это было чудесно.

Кэрол не осталась равнодушной к ассоциациям, которые вызывала у нее опера. Сидя в заднем ряду партера Берлинской оперы, она слушала «Das Schlaue Fuchslein», или «Лисичку-плутовку» Леоша Яначека. Наверное, опера могла бы отвлечь ее от собственных проблем, но эта лишь напоминала об опасностях ее миссии. Сначала первый акт. Пленение лисички егерем, ее попытки защитить себя от сексуальных домогательств барбоса и издевательств детей, ее расправа над курами и своевременный побег.

«Я и есть эта лисичка-плутовка», — размышляла Кэрол. Ей предстоит заставить Радецкого думать, будто он подчинил ее себе и она послушна ему. И при этом надо не заглотнуть наживку и не раскрыть свои намерения. Кэрол понимала, что ей во что бы то ни стало надо найти способ держать Радецкого на коротком поводке. А потом она проникнет в его курятник, унесет его цыплят к себе домой, пожарит их и постарается сбежать, чтобы он не заставил ее за это расплачиваться.

К концу первого акта, когда обозначилось противостояние лисички и людей, Кэрол встала и, стараясь не шуметь, вышла из зала. У нее громко стучало сердце, сводило живот. Несмотря на легкое платье из темно-синего шелка, она чувствовала, что обливается потом. Жуткий выплеск адреналина был мучителен. За ее спиной послышались аплодисменты. Теперь или никогда, сказала она себе и направилась к лестнице, которая вела к ложам. С левой стороны, как и сказала Петра.

Петра отлично справилась с домашней работой. Согласно ее сведениям, Радецкий с недавнего времени вновь стал посещать оперу. Обычно он сидел один в своей ложе, не выходил во время антрактов и избегал встреч с приятелями и знакомыми. В буфете он не бывал никогда, предпочитая пить шампанское в ложе, куда его загодя приносил кто-то из работников театра.

— Это эффектное место для первого свидания, — сказала Петра. — Он всегда бывал в опере с Катериной, так что теперь наверняка будет во власти воспоминаний.

Тони согласился, что место выбрано с психологической точки зрения правильное, и Кэрол должна использовать свое преимущество. Застигнутый врасплох, Радецкий будет более беззащитен, чем в деловой обстановке.

Кэрол поднималась по лестнице, и толстый ковер заглушал шум ее шагов. Двери уже открыли, и публика, переговариваясь и смеясь, покидала зал. Некоторое время Кэрол шла против людского потока, потом скользнула в боковой коридор. Петра сказала: вторая дверь направо. Поглядев на дверь и мысленно произнеся молитву ангелу-хранителю, если таковой у нее имеется, Кэрол взяла сумочку под мышку и постучала.

Ответа не последовало. Она постучала еще раз, теперь погромче. Прошло несколько минут, прежде чем дверь распахнулась. На пороге появился Тадеуш Радецкий и встал, возвышаясь над Кэрол на добрых шесть дюймов. «Фотограф был к нему несправедлив», — неожиданно подумала Кэрол. Даже в ярости он был на диво хорош. Отлично сшитый смокинг подчеркивал широкие плечи, узкие бедра и длинные ноги.

— Was ist? — не предвещавшим ничего хорошего тоном спросил он, прежде чем успел посмотреть на нежданную гостью.

Кэрол не успела промолвить ни слова, как в его сознании уже отпечаталось ее лицо. Радецкий буквально отпрянул от нее, другого слова она не могла подобрать, к тому же никогда прежде ей не приходилось видеть ничего подобного. Тадеуш выпрямился во весь свой гигантский рост и одновременно сделал шаг назад. Глаза у него стали круглыми, а рот вытянулся в ниточку, и он затаил дыхание.

— Прошу прощения. Я не собиралась вас пугать, — произнесла Кэрол по-английски, изображая удивление.

А у Тадеуша одно выражение на лице сменялось другим, третьим, так что Кэрол легко читала его мысли. Неужели перед ним призрак? Нет, призраки не разговаривают. Неужели галлюцинация? Нет, галлюцинация не стала бы изъясняться по-английски. Но если это не призрак и не галлюцинация, то кто же эта женщина, стоящая на пороге ложи, которую он делил с Катериной?

Кэрол воспользовалась смятением Тадеуша и вошла в ложу. Он отступил еще на несколько шагов и натолкнулся на кресло, потому что не сводил глаз с лица Кэрол. Глубокие вертикальные морщины прорезали его лоб.

— Кто вы? — спросил он, скорее, едва слышно прохрипел, и его голос ничем не напоминал тот, которым он задал свой первый вопрос, когда распахнул дверь.

— Вы Тадеуш Радецкий? — спросила Кэрол, удерживая удивление на лице. — Я не ошиблась ложей?

— Мне известно, кто я такой. Я хочу знать, кто вы?

Тадеуш несколько оправился от потрясения и задал свой вопрос тоном, почти похожим на тон цивилизованного человека.

— Кэролин Джексон, — ответила Кэрол и нерешительно протянула ему руку.

Тадеуш осторожно коснулся ее, словно боясь, что она может исчезнуть. У него были холодные сухие пальцы, но рукопожатие оказалось до странности слабым, словно ему, как политику, приходится пожимать слишком много рук. Он наклонил голову. Усвоенные с детства манеры помогли ему взять себя в руки.

— Тадеуш Радецкий, как вы совершенно справедливо заметили. — Он отпустил руку Кэрол и отошел от нее еще на пару шагов, все еще сохраняя хмурый вид. Но твердые черты его лица выражали еще и сомнение. — А теперь, может быть, вы будете так любезны и объясните, зачем вам понадобилось вторгаться в мою ложу?

— Я хотела встретиться с вами. Извините, что ворвалась, но мне было необходимо застать вас одного. Где-нибудь без свидетелей. Не возражаете, если я сяду?

Кэрол хотела быть поближе к передней части ложи, чтобы ее было видно из партера. Она знала, что где-то там находится Петра, но самое главное, ей казалось, что, если ее видно снаружи, то она в большей безопасности. Если она провалится, то сдаваться не собирается. Однако не похоже, чтобы он был склонен к насилию.

Тадеуш подвинул ей кресло, однако сам продолжал стоять спиной к залу, опершись на парапет. Снизу поднимался гул. Тадеуш скрестил руки на груди и стал изучать Кэрол, устраивавшуюся поудобнее в обитом бархатом кресле.

— Итак, мисс Джексон, мы тут одни. Зачем я вам понадобился?

— Я знакома… то есть я была знакома с Колином Осборном.

Радецкий поднял брови и сложил губы, словно спрашивая: «Ну и что?»

— Это должно что-то значить для меня? — спросил он.

Кэрол лучезарно улыбнулась и обрадовалась, увидев, как в ответ на ее улыбку изменился взгляд Радецкого. Попался, поняла она. Тадеуш видел перед собой Катерину, и, как он ни старался сохранить лицо, ему явно было не по себе. Именно этого Кэрол и добивалась.

— Учитывая то, сколь близко вы сотрудничали, думаю, ему было бы обидно узнать, что вы так быстро его забыли.

— Наверно, вы ошиблись, мисс Джексон. Я не помню, чтобы у меня были какие-то дела с мистером… вы сказали, Осборном?

Тадеуш как будто отказывался от знакомства, однако это было неубедительно. Он вел себя в высшей степени осторожно, и его нервозность могла ускользнуть от обычного человека, но только не от Кэрол, отлично выучившей уроки, преподанные ей и Тони, и всеми остальными. Она видела его насквозь. Она вошла в роль. И теперь наслаждалась тем, что контролировала положение и чувствовала свою силу.

— Послушайте, я понимаю, почему вы осторожничаете. Вам ведь известно, как умер Колин, поэтому, естественно, вы тревожитесь оттого, что незнакомая женщина буквально вломилась к вам и впрямую говорит о нем. Но я знаю, что вместе вы делали большие деньги, поэтому и решила с вами встретиться.

Тадеуш Радецкий покачал головой, и от его едва заметной улыбки не осталось и следа.

— Мисс Джексон, вы ошибаетесь на мой счет. Единственный бизнес, который принадлежит мне, сеть магазинов, в которых можно купить и взять напрокат видеодиски и кассеты. Наверное, ваш мистер Осборн был одним из наших поставщиков, однако у меня есть сотрудники, которые занимаются поставками. Не думаете же вы, что я сам веду рутинные переговоры?

Ему отлично удался покровительственный тон, которым он произнес эти слова. Похоже, Тадеуш Радецкий сумел взять себя в руки. Что ж, с этим Кэрол ничего не могла поделать. Пока не могла.

Она откинулась на спинку кресла, делая вид, будто ее ничто не смущает.

— Вы отлично справляетесь, — проговорила Кэрол. — Нет, правда-правда! — воскликнула она, когда он попытался изобразить удивление. — Если бы я не была в курсе ваших дел, то поверила бы, что вы и в самом деле «законопослушный предприниматель». Однако, Тадзио, я приехала в Берлин не для того, чтобы говорить о видео.

Назвав Радецкого его уменьшительным именем, Кэрол сделала второй просчитанный заранее шаг, чтобы сбить его с толку. И это получилось, судя по тому, как он вдруг прищурился. Конечно же, Радецкий постарался скрыть свою первую реакцию, однако воспоминания захлестнули его.

— Тогда вы напрасно потратили время, мисс Джексон.

Кэрол покачала головой:

— Не думаю. Послушайте, ведь ясно же, что вам очень не хватает Колина. И я приехала, чтобы занять его место.

Радецкий пожал плечами:

— Ерунда какая-то. — Прозвенел первый звонок, созывающий зрителей обратно в зал. — А теперь извините меня, но вам, полагаю, пора вернуться на свое место.

— Отсюда гораздо лучше видно. Мне хотелось бы остаться.

Кэрол опустила сумочку на пол и скрестила ноги, после чего, улыбаясь, склонила голову набок. Она видела в его глазах отчаянную борьбу с самим собой.

— Не стоит, — отозвался он.

Кэрол тяжело вздохнула:

— Хватит, Тадзио. Я вам нужна.

Радецкий был потрясен. Он открыл рот, но слова не шли у него с языка.

— Колин хорошо работал, — продолжала Кэрол. — Но он уже в прошлом. Вам нужен кто-то, кто будет брать на себя нелегалов, когда они опять станут прибывать в Британию. Этим человеком могу быть я. Давайте перестанем ходить вокруг да около и поговорим прямо? Понятно, что вы нервничаете, обсуждая такие дела с совершенно незнакомым человеком, однако в настоящий момент, как мне кажется, у вас нет никого, кто мог бы снять вас с весьма опасного крючка. Но сначала я, конечно же, должна доказать, что достойна доверия?

— И все же я не понимаю, о чем вы говорите. — Он упрямо сжал зубы. — Какие нелегалы? О чем это вы? О полицейских фильмах, которые я продаю? Но я не экспортирую их в Британию.

Кэрол улыбнулась, искренне довольная тем, как поворачивается дело. Если бы начало было легким, то потом пришлось бы тяжелее. А так она набирала силу, чувствуя себя Кэролин Джексон, прежде чем открыть свои главные козыри.

— Ах, пожалуйста, — произнесла она, добавив металла в свой голос. — Это становится утомительным. Послушайте, я знаю, чем вы и Колин занимались. Могу назвать вам адреса фабрик в Эссексе, где за кусок хлеба трудились нелегальные иммигранты. Могу сказать, сколько людей он получил в прошлом году. Мне известно, где жил Колин, с кем он пил, с кем спал — и, прежде чем вы сделаете неправильный вывод, это не я. Мне также известно, кто убил его, и у меня есть свои соображения насчет того, зачем это было сделано. К счастью, это не имеет отношения к вам и вашему бизнесу.

Радецкий хотел было заговорить, но Кэрол не оставила ему ни малейшего шанса:

— У вас будет время, Тадзио, сказать свое слово. Ведь сюда я приехала не для того, чтобы создавать вам проблемы, а чтобы их решать. Если же вы предпочитаете проблемы, если хотите иметь трудности, что ж, отлично. Я отстану от вас. Но не думаю, что вам это понравится. Насколько я слышала, вы отчаянно ищете кого-нибудь на моей стороне Ла-Манша. Так почему бы нам не послушать второй акт? А вы тем временем подумаете о том, что я сказала.

Радецкий смотрел на Кэрол с таким видом, словно ничего не понимал.

— Кто вас послал? — спросил он.

Кэрол нахмурилась:

— Никто не посылал. Я работаю самостоятельно. Если мы поладим, то я все равно буду работать только на себя. Вам лучше знать об этом с самого начала.

На лбу Радецкого выступил пот.

— Почему бы вам не послушать второй акт в моей ложе?

Кэрол похлопала ладонью по креслу, что стояло рядом:

— А я уж было подумала, что вы не пригласите меня.

Петра была воплощением немецкой аккуратности, во всяком случае именно это пришло в голову Тони, когда он увидел надписанные четким почерком ящики на полу в гостиной. Три ящика стояли рядом, однако количество материалов в них было разным, и третий ящик оказался почти совсем пустым.

Прежде чем взяться за психологический портрет убийцы, Тони предстояло разработать психологические портреты жертв. Не исключено, что они выбраны наугад, однако скорее всего у убийцы была определенная цель. Для внешнего мира, который ориентируется на истеричные газетные заголовки, люди, которые убивают одного незнакомца за другим, могут быть только сумасшедшими. У Тони были другие соображения на этот счет. Педантичные серийные убийцы действуют в соответствии с собственной логикой, они ведомы своей миссией и шагают под свои барабаны, которые слышны лишь им одним. Необходимо определить тайные ритмы, которым подчиняется убийца, потому что только так можно понять, какой смысл он вкладывает в свои преступления. Сумев влезть в мозги серийного убийцы и воссоздав его мир, Тони рассчитывал определить ключевые моменты жизни убийцы, чтобы выследить и поймать его.

Первым делом он должен был дать убийце прозвище, то есть персонифицировать его. Это первый шаг к воссозданию человеческого лица, а там уж прямой путь к психике человека, которая работает по установленным им самим правилам.

— Ты убиваешь людей, предмет исследований которых — работа человеческого мозга, — негромко произнес Тони. — Игры мозга. Ты топишь этих людей. Это аллегория или что-то реальное? Ты скальпируешь их лобок, однако не трогаешь гениталии. Ты думаешь, будто это не имеет ничего общего с сексом. Но, конечно же, имеет. Просто ты это отрицаешь. Ты думаешь, будто тобой двигает нечто более высокое. Ты ведешь войну. Ты, наверное, Иеронимо.

Тони вспомнил подходящую к случаю цитату из «Испанской трагедии» Томаса Кида: «Иеронимо снова безумен».

— Ты и есть Иеронимо, — сказал Тони.

Теперь у преступника появилось имя, и он мог разговаривать с этим человеком. Он мог влезть в его шкуру, вместе с ним сделать несколько шагов и изучить его походку. Он мог составить схему его «достижений» и понять его фантазии. В основе таких убийств всегда лежат фантазии. Иеронимо, как многие до него, не находил удовлетворения в реальности. Неизвестно по каким причинам, но он не научился соответствовать ей. Ему не удалось, повзрослев, стать завершенной личностью, хотя бы и с функциональным расстройством. Он остановился в своем развитии на той стадии, когда весь мир вертится вокруг него и в фантазиях исполняются все желания, в которых реальная жизнь ему отказывает.

Такой психологический тип Тони отлично знал. Всю свою сознательную жизнь он сам чувствовал себя неуютно в этом мире. Он жил с ощущением собственной никчемности, отчего ему было невозможно любить, ибо любовь всегда подразумевает убеждение, что любящий тоже достоин любви. А ему было трудно в это поверить. Тогда Тони создал для себя несколько масок, эмпатическую серию фасадов, за которыми мог спрятаться. Если бы жизнь сложилась иначе, он и сам мог бы стать добычей, а не охотником. Тони в этом не сомневался. Именно понимание этого лежало в основе всего, что он делал. Благодаря такому пониманию он лучше всех справлялся с проникновением в мозги сумасшедших.

Но и по той же самой причине у Тони не получалось создать отношения, которые выходили бы за рамки поверхностных. Обычно он примирялся с такой неспособностью, считая ее платой за свое замечательно полезное ремесло. Единственным человеком, которому удалось показать ему, что он сам себе врет, была Кэрол Джордан.

Тони знал, что не заслуживает ее. Но чем сильнее он старался от нее отдалиться, тем сильнее его тянуло к ней. Когда-нибудь он захочет смириться с потерей того, что по-настоящему умеет делать, ради попытки обрести неизвестную доселе жизнь. Он захочет быть мужчиной, а не играть роль, и это может настолько его изменить, что, не исключено, ему больше не удастся проникать в лабиринты чужих путаных сознаний.

Но это потом. Тони мысленно встряхнулся и взялся за чтение того, что было известно о Иеронимо и его жертвах. Прорываясь через дебри уголовных досье, он по мере надобности делал пометки. Материалов из Гейдельберга и Лейдена было довольно много, в ящиках находилось все — от показаний свидетелей до фотографий и отзывов о жертвах. К счастью, нидерландские материалы были, ради Петры, переведены на английский язык, так что у него не возникло трудностей в их чтении, разве что перевод оставлял желать лучшего. А вот из Бремена пока ничего не пришло, потому что расследование едва началось и на запрос Петры высылать пока было нечего.

Петра не стала делать попыток разговорить Тони, когда он углубился в досье, и лишь поставила на обеденный стол, за которым он работал, кружку со свежесваренным кофе. Себе она тоже налила кофе, но в чашку.

— Мне скоро уходить. Надо приглядеть за Кэрол.

Тони рассеянно кивнул, не вслушиваясь в слова Петры. Он был поглощен изучением жертв и лишь после полуночи закончил предварительный просмотр документов. Около его локтя высилась стопка бумаг с пометками. Предстояло нарисовать таблицу, чтобы сравнить все три дела, но сначала ему было необходимо побольше узнать о научных приоритетах всех трех психологов. Тони встал и потянулся. На шее и спине заболели мышцы, протестуя против неожиданно навязанных им движений. Пора было поменять место действия.

Тони сложил свои записи и покинул квартиру Петры. Поездка на такси не заняла много времени. Выйдя из машины, Тони поднял голову и посмотрел на окна четвертого этажа. Света в них не было. Если Кэрол дома, то, скорее всего, спит. Встречу придется отложить.

Поднявшись к себе и проигнорировав неразобранную сумку, Тони сразу же поставил ноутбук на небольшой письменный стол и вышел в Интернет. Он отыскал «Метабот», свою любимую поисковую программу, которую считал наиболее удачной для научных изысканий. Через час у него уже сложилось вполне адекватное представление о научных интересах Вальтера Нойманна, Питера де Гроота и Маргарет Шиллинг. Ничего не понимая, он вновь и вновь просматривал отслеженные материалы. Изначально Тони был почти уверен, что какая-то тема объединяет трех мертвых психологов. Однако Маргарет интересовалась влиянием религии на сознание, де Гроот — эмоциональным насилием, Нойманн — психологической динамикой садомазохизма.

Тони пошел в кухню и сварил себе свежего кофе, тем временем перебирая в уме все, что ему стало известно, и сравнивая это с накопившимися в его памяти знаниями. У любого серийного убийцы есть определенный приоритет в выборе жертв. Обычно несчастных объединяет некий чисто физический фактор. Будь они мужчинами, женщинами или мужчинами и женщинами, почти всегда можно предсказать, кого в следующий раз выберет убийца. Некоторые насильники предпочитают пожилых женщин, другие — беззащитных бродяг, потому что их самих обижали в детстве, третьи — красивых блондинок, потому что те не обращали внимания на неказистых мужчин. И хотя преступления могли очень разниться в деталях, жертвы представляли собой как будто автограф преступника, который, как правило, повторялся и в самих совершенных им преступлениях.

Что касается дела Иеронимо, то с первого взгляда на полицейские рапорты стало ясно: его преступления не укладываются в привычную схему. Странно, но ритуал убийства повторялся до мельчайших подробностей. Никаких отклонений, никаких ужесточений, что говорило бы о неудовлетворенности предыдущими попытками. А вот жертвы были совершенно не похожи друг на друга. Подтянутый де Гроот, худенькая Маргарет, полноватый Нойманн. Значит, не внешность была главным элементом и не она играла главную роль в выборе жертвы. Тони мог бы поклясться, что убийца выбирал их по профессиональному признаку, поскольку только это объединяло покойных. Направляясь обратно в гостиную, Тони напомнил себе, что глупо теоретизировать, не имея достаточно информации.

— Чем так досадили тебе психологи, Иеронимо? — громко произнес Тони. — Ты ненавидишь их? По вине психологов твоя жизнь пошла не так, как тебе хотелось бы? Или тебе кажется, что их надо избавлять от мучений? Ты убиваешь, делая одолжение им или миру, в котором мы живем?

Тони вновь пробежал глазами выписки, которые сделал во время работы в Сети.

— Если кто-то причинил тебе зло, то при чем тут ученые? Предположим, на твою судьбу повлиял профессиональный психолог или его показания в суде, но почему тогда тебе безразличны практикующие психоаналитики? Что такого делают ученые, чего не делают клиницисты?

Если кто и сумеет ответить на этот вопрос, то только он. В конце концов, он побывал в обеих шкурах. Начинал Тони как клиницист и лишь относительно недавно стал ученым. Что изменилось в его профессиональной жизни, если не говорить об очевидном — об отсутствии пациентов? Это тебе не нравится, Иеронимо?

— Ты взъелся на них, потому что они неправильно используют свои знания? — вслух спросил он неясную тень, которая никак не желала обретать четкие контуры. — Нет, не думаю, — продолжал Тони. — Слишком нелепо. Никто не убивает людей за то, что они не лезут в чужие головы.

Тони потер усталые глаза и откинулся на спинку кресла. Что делают преподаватели в университетах? Читают лекции. Руководят студентами. Занимаются исследованиями.

— Исследованиями, — негромко произнес он и подался вперед. Тони стал торопливо просматривать статьи, написанные жертвами. И понял: — Эксперименты!

Ученые — все трое — занимались тем, что весьма приблизительно можно было определить как вмешательство в сознание людей, то есть они экспериментировали с живыми людьми.

— Ты считаешь, что пострадал в результате психологических экспериментов, — произнес Тони, полностью убежденный в своей правоте. — Произошло что-то такое, что сделало твою жизнь непохожей на жизнь других людей, и ты обвиняешь в этом психологов. Ты видишь в них вивисекторов сознания. Не так ли, Иеронимо, а?

Тони нутром чувствовал, что нашел мотив всех трех убийств.

Теперь он был готов к очерчиванию психологического портрета. Однако час был поздний, и имело смысл оставить это до утра. Тони с неохотой отключил компьютер и расстегнул молнию на сумке, с которой приехал в Берлин. Насчет того, что удастся поспать, он сомневался, однако попытаться стоило. В конце концов, утром предстояло не только вновь заняться делом, которое у него лучше всего получалось, но и повидаться с Кэрол. При мысли о Кэрол он улыбнулся. В первый раз он думал о том, что в их отношениях позитив начинает перевешивать негатив и горькие воспоминания о прошлом. Даже если он себя обманывает, все же не грех проверить теорию практикой.

Второй акт тянулся целую вечность. Не в силах сконцентрироваться на музыке, Кэрол вновь и вновь прокручивала в голове свой разговор с Радецким. Что она сказала и как сказала. Жаль, у нее не получилось заранее проиграть сценарий с Тони. Тогда она не сомневалась бы в том, что сумела нажать на нужные точки. Конечно, она не ждала от Радецкого немедленной капитуляции, однако рассчитывала на нечто большее, чем его упорное нежелание признать, что он ее понимает.

К тому же Радецкий не отрывал взгляда от Кэрол. Он сидел немного сзади, и уголком глаза Кэрол видела, как он изучает ее. Выражение его лица она не могла разглядеть, и от этого ей было тем более не по себе. О чем он думал? Какое впечатление она произвела на него?

Кэрол подавила вздох облегчения, когда наступила кульминация второго акта и лисичка вышла замуж за своего возлюбленного. «Тут уж никаких ассоциаций», — с радостью подумала Кэрол. Прежде чем зажглась люстра, она увидела, что Тадеуш встал и отошел в сторону. Кэрол повернулась и обратила внимание на то, что он что-то достает из кармана пальто, висевшего на крючке. Потом в его руке оказался мобильный телефон.

— Мне надо сделать пару звонков, — проговорил он громко, так как в зале звучали аплодисменты. — Я скоро вернусь.

— Да, — победно выдохнула Кэрол, когда за Радецким закрылась дверь.

Он решил ее проверить. Морган предупредил, чтобы она не волновалась на этот счет. В Британии над ее легендой поработали специалисты. Имя они пустили гулять по улицам с двух направлений. Одни полицейские агенты распустили слух о Кэролин Джексон как о тихом, но сильном игроке в тайном бизнесе. Другие, допрашивавшие свидетелей после убийства Колина Осборна, настойчиво задавали вопросы о Кэролин Джексон. «Мы наседали на них как надо, — пояснил Морган. — Офицеров проинструктировали, чтобы они изображали полное недоверие, когда подозреваемые говорили, будто слыхом не слыхивали о вас. Они посеяли уверенность в том, что вы были близки с Колином, работали с ним на одном поле и договаривались о совместном будущем в бизнесе. Так что, когда Радецкий начнет разузнавать — а он будет это делать, можете не сомневаться, — получится, что ваше имя уже знакомо разным людям. То, что никто не знает вас в лицо, очко в вашу пользу. Это делает вас незасвеченным игроком, подобно самому Радецкому».

В этом Морган был прав. Кэрол не сомневалась, что Радецкий делает первые звонки, чтобы расспросить о ней. А у нее есть еще одна козырная карта, которую она разыграет попозже, чтобы нарушить равновесие и заинтересовать его в качестве потенциального партнера не меньше, чем он уже заинтересован как мужчина.

Тадеуш отсутствовал весь второй антракт и еще минут десять третьего акта. Когда он вошел в ложу, Кэрол не обернулась, делая вид, будто полностью поглощена музыкой. Когда опера уже подходила к финалу, Кэрол подумала: а вдруг Радецкий тоже видит параллели между тем, что происходит на сцене, и тем, что происходит в этот вечер с ним самим? Вот умирающая лисичка, убитая скорее случайно, чем по злому умыслу. Вот егерь с одной из дочек лисички, в которой он узнает черты ее матери. Неужели это ничего ему не говорило? Кэрол могла только молить Бога, чтобы говорило. Чем сильнее она напоминает ему Катерину, тем больше у нее шансов на успех.

Когда зал разразился аплодисментами, Радецкий подвинул кресло, чтобы оказаться вровень с Кэрол. Он наклонился к ней, и она ощутила слабый запах сигар и сложный аромат дорогой туалетной воды.

— Я рад, что познакомился с вами. Хотя мне до сих пор непонятно, о чем вы говорили.

Кэрол повернула голову и встретилась с ним взглядом:

— Вы недоверчивы. Но мне это нравится в партнере. Легковерные люди обычно говорливы, а это не самое лучшее в нашем с вами бизнесе. Послушайте, почему бы вам не позвонить мне завтра? Мы могли бы встретиться и обсудить наши дела.

Радецкий наморщил лоб:

— Никаких наших дел нет. По крайней мере в сфере бизнеса. Но мне бы хотелось повидаться с вами еще раз.

Кэрол покачала головой:

— Это деловой визит, и у меня нет времени на развлечения.

— Жаль, — произнес Радецкий, на сей раз отлично владея собой.

Аплодисменты начали понемногу стихать, и Кэрол потянулась за своей сумочкой:

— Послушайте, у Колина были проблемы с финальной стадией ваших общих операций. Он прекрасно умел обещать, а вот с выполнением обещаний дело обстояло похуже. Не исключено, что именно поэтому он теперь мертв. Люди, которых вы посылали к нему, ожидали, что он снабдит их документами. В конце концов, они за это платили. А у него не с оформлением документов были проблемы. Вот почему он постоянно подставлял их.

Радецкий опять наморщил лоб:

— Я должен понять, о чем вы говорите?

— Не знаю. Я не в курсе, знали вы или не знали о том, что он делал с нелегалами, которых вы поставляли, но он катался по тонкому льду. В конце концов в иммиграционной службе связали Колина с теми пошивочными мастерскими, откуда в результате частых проверок к ним поступали нелегалы. — Кэрол вопросительно посмотрела на Радецкого. — Тем более что Колин сам насылал эти проверки, что бы он там ни говорил.

Кэрол видела, что он верит ей. Он все еще недоверчиво улыбался, в его глазах все еще было удивление, но он не требовал, чтобы она прервала рассказ.

— Я другая, — продолжала Кэрол. — Я никогда не обещаю того, что не в моей власти.

Кэрол открыла сумочку, когда зажглась люстра, и достала из нее то, что считала оставленным про запас козырем. Это был итальянский паспорт. Она спросила у Моргана, подделка это или настоящий паспорт, и Морган с улыбкой сказал: «За него не беспокойтесь. Пусть Радецкий проверяет, как хочет, он чист».

Кэрол протянула паспорт Радецкому:

— Акт доброй воли. Я могу достать много таких, естественно, в разумных пределах. Вы привозите людей с деньгами, а я выполняю свою часть сделки.

Наконец-то у Радецкого любопытство взяло верх над осторожностью. Он взял паспорт и открыл его. С фотографии на него смотрело его собственное лицо с едва заметной улыбкой на губах. В паспортных данных было сказано, что он Тадео Радис, рожденный в Триесте. Радецкий так и этак вертел документ, внимательно изучая его на свету. Потом он вновь открыл страницу с фотографией. Наконец посмотрел на Кэтрин. Он не улыбался.

— Где вы взяли фотографию? — спросил он.

— Это было самое легкое. В прошлом году один журнал напечатал интервью с вами, помните? В серии интервью с берлинскими деловыми людьми, которые не упустили шанс создать свою империю. Я вытащила журнал из архива и скопировала одну из фотографий. Итак, завтра? Позвоните мне утром. — Кэрол вновь полезла в сумку и выудила оттуда визитную карточку с именем, фамилией и номером мобильного телефона. — Я всерьез думаю, что нам надо поговорить.

Кэрол подала карточку Радецкому, и ее лицо озарилось солнечной улыбкой. Тем временем она внимательно следила за выражением его глаз.

Радецкий протянул ей паспорт:

— Очень интересно.

Кэрол покачала головой:

— Зачем он мне? Оставьте его себе. Никогда не знаешь, что и когда может понадобиться. — Она встала и весьма сексуальным жестом огладила юбку на бедрах. — Позвоните мне, — проговорила Кэрол, направляясь к двери. Она взялась за ручку и повернула ее. — Иначе вы меня никогда больше не увидите.

Оказавшись в фойе, Кэрол испугалась. Уровень адреналина, на котором она продержалась все время в ложе Радецкого, как будто начал снижаться, отчего у нее тотчас подогнулись колени и выступил пот. Однако еще рано было расслабляться. Если Радецкий был вполовину так же хорош, как рассказывали легенды, он наверняка установил за ней слежку, и ее будут вести, сколько получится. На этот счет у них с Петрой был договор. Петра должна была присматривать за Кэрол издалека, но не настолько издалека, чтобы не видеть, как она сядет в такси и кто за ней следит. Потом ей следовало поехать за преследователями, притом не разоблачая себя.

Кэрол была на пределе усталости, но держалась как ни в чем не бывало, пока отстаивала длинную очередь за своим пальто и выходила из здания оперы. Да нет, не за своим пальто, а за шубой Кэролин Джексон из превосходной каракульчи, на редкость элегантной и теплой, что было совсем неплохо в начале берлинской весны. Не оглядываясь в поисках хвоста, Кэрол подошла к краю тротуара и стала поджидать такси.

«Я и пол-Берлина», — потеряв надежду, подумала она через пять минут, когда ее попытки поймать такси окончательно провалились. Почувствовав на плече прикосновение чьей-то руки, она обернулась, широко открыв глаза, готовая драться или бежать, как получится. Это был Радецкий. Намеренно или нет, но он умудрялся сохранять дистанцию и не напирал на нее. Даже в состоянии охватившего ее ужаса Кэрол оценила эту не очень обычную для мужчины вежливость по отношению к даме.

— Извините, если напугал вас, — сказал он.

Она мгновенно взяла себя в руки.

— Напугали, — с улыбкой отозвалась Кэрол. — Благодарите судьбу, что у меня под рукой не оказалось баллончика с газом.

Печально глядя на нее, Радецкий наклонил голову:

— Я не мог не заметить, что у вас проблемы с такси. Разрешите вам помочь? — Он вынул из кармана мобильный телефон. — Через пять минут мой водитель доставит сюда машину и отвезет вас куда пожелаете.

«Это проще, чем устанавливать слежку», — с восторгом подумала Кэрол.

— Очень мило с вашей стороны, а то у меня ужасно замерзли ноги.

Радецкий взглянул на туфли на высоких каблуках на тоненькой подошве, которые Кэрол специально выбрала для их первой встречи.

— Неудивительно. Сразу видно, что вы не берлинка. Идемте-ка в фойе, там тепло.

Он взял ее под локоть и повел обратно в театр, тем временем коротко и быстро отдавая приказания по телефону. Пока они шли против движения толпы, Кэрол заметила провожавшие ее любопытные взгляды. Ничего удивительного. Если эти люди были знакомы с Тадеушем и Катериной, то, увидев ее рядом с ним, они наверняка разнесут новость по городу. Можно представить! «Вы видели Тадеуша Радецкого в опере с женщиной? Они могли бы быть сестрами с Катериной. Просто чудо! Только подумайте, он с женщиной, которая как две капли воды похожа на его мертвую подружку».

Они стояли возле дверей, не приближаясь друг к другу и не разговаривая. Кэрол на хотела нарушать молчание, боясь произнести что-то не то. Иногда лучше позволить рыбке самой плыть к вам в руки. Несколько мужчин раскланялись с Тадеушем, выходя из оперного театра, но ни один не остановился, чтобы перекинуться с ним парой слов.

Как Радецкий и обещал, прошло всего несколько минут, прежде чем он кивком головы показал на черный «мерседес», подкативший к театру.

— Моя машина, — сказал он, после чего повел ее к краю тротуара и открыл заднюю дверцу.

— Большое спасибо, — отозвалась Кэрол, залезая внутрь.

Он заглянул внутрь следом за ней и сказал что-то шоферу.

— Не стоит, — ответил он уже с тротуара. — Скажите лишь, куда вас везти.

И он стал закрывать дверцу.

— Подождите. Разве вы не поедете?

— Нет.

— А как же вы доберетесь домой?

— Мой дом поблизости. Да и я предпочитаю пройтись пешком. — На сей раз в его улыбке не было напряженности. — Я позвоню, — сказал он, бесшумно закрывая дверцу.

Кэрол назвала водителю адрес и откинулась на кожаную спинку сиденья. Умный шаг с его стороны. Теперь она у него в долгу, ведь он ни словом, ни жестом пока не выдал себя. Кэрол хотелось громко кричать от радости. Однако этого не стоило делать в присутствии водителя, который непременно расскажет своему боссу обо всех нюансах ее поведения. Тогда Кэрол откинула назад голову и закрыла глаза. Первая фаза завершилась. И все прошло куда лучше, чем можно было ожидать.

Может быть, ей все-таки удастся переиграть его?

Может быть, ей в самом деле удастся влезть в чужую шкуру?

Бригадир Марийке ван Хассельт вошла в кабинет следователей Лейденской полиции, держа в руках стаканчик с кофе и пакет с smoutebollen, жареными пончиками с сахаром. Углеводы, кофеин и сахар — без этого не начинался день.

Хотя она приехала рано, Том Брюке уже был на месте. Хмурый, он сидел, склонившись над рапортами, то и дело ероша кудрявые каштановые волосы на голове. Он оглянулся на шум ее шагов, и Марийке увидела его усталое мальчишеское лицо с кругами под глазами.

— Привет, — сказал он. — Будь я проклят, если знаю, как быть с этим делом.

Марийке мгновенно приняла решение. Две головы, что она уже доказала, гораздо лучше, чем одна.

— Как ни странно, Том, но вчера вечером у меня появилась одна мысль.

Она подвинула стул и села за его стол, подобрав под себя одну ногу.

Том намотал на указательный палец прядь волос.

— Здесь столько тупиков, что нужен ясновидец, — сказал он. — Не знаю, что ты думаешь, но у меня от этого дела голова кругом.

— Я постоянно просыпаюсь по ночам, потому что мне снится, будто я тону, — призналась Марийке.

Том фыркнул.

— Мы и утонем в море проклятых бумаг, — проговорил он, махнув рукой на кучи рапортов на столе. — Жизнь ради работы. Де Гроот, насколько я понял, был членом всех возможных комитетов. А еще он организатор ежегодной конференции для психологов, работающих в одной с ним сфере. «Психодинамика эмоционального насилия». Что это значит? Но в результате его знает полмира. Это же кошмар. Ну и что за блестящая идея тебя посетила?

— Я не сказала, что она блестящая, однако кое-что свеженькое. Можно попробовать. Ты ведь согласен, что убийство необычное?

— Судя по его жизни, иначе не скажешь. С другой стороны, в дом никто не врывался силой. Суди как хочешь. Но со своим убийцей он не был знаком.

Марийке сняла крышку с кружки и отпила кофе.

— Судя по тому, что я читала, люди, убивающие таким образом, не останавливаются на одном преступлении. Ты согласен?

— Ну да. Думаю, в глубине души нам всем известно, что одним убийством дело не ограничится. Тем более что мы никак не можем его остановить, — с отчаянием произнес Том. — У тебя там smoutebollen!

Он показал на пакет.

— Бери, если хочешь. — Марийке подвинула к нему пакет. — Спасай меня от себя самой.

Том открыл пакет и взял один пончик. Сахарная пудра просыпалась ему на синюю рубашку, и он смахнул ее свободной рукой.

— Я подумала, — вновь заговорила Марийке, — а вдруг это продолжение серии?

Том перестал жевать и с трудом проглотил едва не застрявший в горле кусок.

— Ты хочешь сказать, что, может, это не первое его убийство? Ты так думаешь?

Марийке пожала плечами:

— На мой взгляд, не похоже, что действовал новичок. Я бы сказала, что он уже делал это или что-то в этом роде.

Брюке с сомнением покачал головой:

— Мы бы знали. Такое скальпирование случается не каждый день.

— А если это было не у нас? Скажем, во Франции. Или в Германии.

Том почесал в затылке:

— Пожалуй, стоит об этом подумать. Но что мы можем сделать?

— Сами — немного. Но почему бы не обратиться в Европол?

Том фыркнул:

— Да там всего лишь кучка чертовых канцеляристов.

— Может быть. Однако это они рассылают международные бюллетени.

— Чертовы бумажки! Кто их читает?

Марийке потянулась к пакету и вытащила салфетку, которую тоже заблаговременно положила вместе с пончиками. Потом взяла пончик, стараясь не испачкаться.

— Я читаю, — сказала она. — И держу пари, не одна я.

— Ты хочешь отдать наше дело канцеляристам в Гааге? — недоверчиво спросил Том.

— Да нет, я не об этом. Не надо ничего отдавать. Я предлагаю послать запрос в Европол с подробностями дела, чтобы они разослали информацию по всем странам. Но при этом попросили бы отозваться тех полицейских, у которых было нечто подобное. Таким образом мы, по крайней мере, узнаем, не убивал ли он прежде. А если убивал и мы получим соответствующую информацию от тамошних следователей, у нас будет с чего начать.

Том внимательно посмотрел на коллегу:

— А знаешь, неплохая мысль.

— Значит, ты поддержишь меня, когда я буду докладывать об этом Маартенсу?

Том рассмеялся:

— Ну, Марийке, политик из тебя хоть куда.

— Принимаю это за «да».

Марийке встала и взяла остатки своего завтрака. Она как раз подошла к своему столу, когда дверь открылась и появился старший инспектор Киис Маартенс, держа в мясистой руке открытую банку с колой. Сделав на ходу большой глоток, он выбросил пустую банку в корзину для мусора.

— Что нового? — спросил он, останавливаясь у стола Тома.

— Ничего стоящего, — ответил Том.

Маартенс повернулся к Марийке:.

— А у тебя? Эксперты еще не прислали результаты?

Марийке отрицательно покачала головой:

— Ничего нет. Во всяком случае, ничего, что дало бы хоть какие-то зацепки.

Маартенс потер ладонью подбородок.

— Хуже некуда, — пробурчал он. — Выглядим дураками.

— У Марийке есть хорошая идея, — решил не терять времени даром Том.

«Ну спасибо!» — подумала Марийке, когда Маартенс повернулся к ней, вопросительно сдвинув густые брови.

— Что у тебя? — спросил Маартенс.

— Я думала о том, до чего педантично сработал убийца де Гроота. Он действовал методично и наверняка каждый шаг продумал заранее. Здесь не было порыва страсти. Все спланировано. Похоже на серийного убийцу. Конечно же, нам всем не безразлично то, что он будет убивать в будущем, но мне пришло в голову, а не убивал ли он прежде?

Маартенс кивнул и склонил голову набок. Он подошел к столу Марийке и опустился на стул напротив.

— Не могу спорить с теорией, — медленно произнес он. — Разве мы не проверили, не было ли у нас чего-нибудь похожего?

— Нам доступны только наши архивы, — отозвалась Марийке. — А вдруг его прежние жертвы жили не в Нидерландах? Что, если он убивал в Бельгии, в Германии или в Люксембурге? У нас нет возможности это узнать.

— В наши постшенгенские времена мы все граждане Европы, — с ехидцей произнес Маартенс. — Я понимаю, Марийке, к чему ты клонишь. Но как это поможет нам?

— Я обратила внимание, что в последние несколько месяцев бюллетени, которые мы получаем из Гааги, то есть из Европола, очень изменились. Прежде они были скорее общего характера, а теперь там много подробных запросов об определенных преступлениях. Ну, я и подумала, не стоит ли обратиться к ним, чтобы они разослали запрос о делах, схожих с нашим, в страны Европейского Союза.

На лице Маартенса застыло скептическое выражение.

— А ты не думаешь, что для них это мелочовка? Они ведь там привыкли играть с компьютерными базами данных. Зачем им пачкать ручки столь вульгарным делом, как убийство?

— Но это же не обычное убийство. Информацию о таких преступлениях они помещают в бюллетенях. Я проверила. Если есть международные связи, они обязаны подключиться к расследованию точно так же, как если бы речь шла об организованной преступности.

Маартенс поерзал на стуле.

— Они подумают, что тут одни тупицы, которым не по силам разобраться со своими делами, — пробурчал он.

— Я так не считаю, сэр. Полагаю, они отнесутся с уважением к тому, что мы решили копнуть поглубже и узнать, не действует ли у нас серийный убийца. Мы должны этим гордиться. Наоборот, нас будут считать умными, потому что нам хватило мозгов осознать, какое это трудное дело, и еще хватило смелости заявить об этом и попросить помощи. В Европоле из нас сделают пример для подражания, мол, вот так надо работать в новой Европе.

Марийке задействовала всю имевшуюся у нее силу убеждения, отчаянно стараясь уговорить Маартенса поступить так, как запланировали она и Петра.

Немного подумав, Маартенс повернулся к Тому:

— А ты как думаешь?

Том махнул рукой, показывая на кучу бумаг у него на столе:

— Мы сделали все возможное, а результатов никаких. Знаете, терять нам нечего, зато получить можем много.

Маартенс пожал плечами:

— Ладно. Попробуем. Марийке, напиши, что и как, а я прослежу, чтобы запрос сегодня же ушел в Европол.

— Через час он будет у вас на столе.

Маартенс встал и пошел в направлении своего кабинета.

— Однако это не значит, что мы прекращаем расследование, — буркнул он, скрываясь за дверью.

— Здорово, — сказал Том. — Умеешь, когда надо.

— Ну да. А то ты не знаешь: если получится, то вся слава Маартенсу, а если мы останемся в дураках, то виновата буду я.

— Приятно, когда в нашем быстро меняющемся мире что-то остается неизменным, — улыбнулся Том.

«И все же постараемся изменить то, что изменить в нашей власти», — мысленно отозвалась повеселевшая Марийке, включая компьютер. Вот так. Это ее шанс. И она постарается его не упустить.

Кэрол была возбуждена и счастлива, как девчонка-подросток на первом свидании. Он прилетел в Берлин! Когда она проснулась утром после первого дня работы под прикрытием, то получила зашифрованное послание от Петры, сообщавшей о том, что Тони занял квартиру в том же доме и работает над психологическим портретом серийного убийцы. И еще она сообщала, что он ждет ее утром. А что еще она могла сообщить? Петра понятия не имела об их сложных отношениях. И не имела понятия, каким счастьем стал для Кэрол приезд Тони в Берлин.

Она торопливо растерлась полотенцем после того, как приняла душ, натянула свежие джинсы и свободную блузку — самое простое, что было в гардеробе Кэролин Джексон. Ей хотелось, поелику возможно, остаться Кэрол Джордан. Потом она пригладила ладонью волосы и накрасила губы. Для большего не было времени.

Сердце у нее стучало как бешеное, пока она ждала лифта. «Спокойно, — приказала себе Кэрол. — Он здесь не ради тебя». Однако в глубине души она знала, что он прилетел ради нее. Расследование убийства могло бы быть отличным предлогом, однако он два года упорно отказывался от чего-либо подобного. А это расследование отличалось от других тем, что могло дать им шанс на воссоединение.

Кэрол постучала в дверь — и вот он, его лицо, такое же милое, как прежде. Не раздумывая, Кэрол бросилась к Тони. Они обнялись, и она положила голову ему на плечо, а его рука оказалась в ее волосах.

— Спасибо, что прилетел, — прошептала Кэрол.

Тони осторожно высвободился из ее объятий и закрыл входную дверь.

— Я был знаком с Маргарет Шиллинг, — выпалил он.

Ощущение у Кэрол было такое, словно она залпом выпила стакан вина. У нее перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— Что? — спросила она, чувствуя себя дура дурой.

Тони провел рукой по волосам:

— Жертва в Бремене. Я был с ней знаком.

— Поэтому ты здесь? Из-за нее? Захотел отомстить? — спрашивала Кэрол, следуя за Тони и усаживаясь в единственное кресло, несмотря ни на что не забывая держаться подальше от окна. Хотя хвоста как будто не было, это не значило, что за ней никто не следил, и ей не следовало показываться там, где ее не должно было быть. Повернувшись к Кэрол спиной, Том стоял у окна и смотрел на улицу внизу.

— Отчасти поэтому. Отчасти потому, что я поумнел и думаю, что в моей власти спасти хотя бы несколько человеческих жизней. А отчасти… — Тони помолчал, подыскивая нужные слова. — Потому что случившееся с Маргарет заставило меня испугаться опасностей, поджидающих тебя. — Он повернулся к ней лицом, но остался стоять у окна со скрещенными на груди руками. — Не хочу показаться самонадеянным. Я знаю, ты делаешь свою работу лучше всех. Ты самая сильная и самая самодостаточная. — Тони опустил глаза. — Но я никогда не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится, а я мог этому помешать. — Он хохотнул. — Я даже не знаю, что это значит, в чем психологу признаваться довольно странно. Я просто… ну, не знаю. Скажем так, я хотел быть поблизости на случай, если смогу понадобиться.

Слова Тони были драгоценнее золота для Кэрол. Как раз когда ей показалось, что он закатил ей пощечину, это обернулось нежнейшей из ласк. Много лет она ждала от него чего-нибудь такого. Кэрол было почти достаточно знать, что он волнуется за нее. На таком фундаменте можно строить будущее. Это звучало как обещание.

— Ты даже не представляешь, как много значит для меня то, что ты здесь. И не важно, по какой причине, — сказала Кэрол. — Мне было очень одиноко. Конечно, есть Петра. Но она не была частью жизни Кэрол Джордан. Она не поймет, если я перестану быть собой, потому что она понятия не имеет, какая я на самом деле. А ты знаешь меня. У тебя есть мои исходные данные. Ты можешь быть моим якорем. И ты поможешь мне управиться с Радецким.

— Постараюсь. Как все прошло вчера?

Кэрол рассказала ему о своей первой встрече с Тадеушем Радецким. Тони сидел на диване, упершись подбородком в кулаки, внимательно слушал и время от времени задавал вопросы.

— Похоже, ты справилась. Я боялся, как бы он чего не заподозрил из-за твоего сходства с Катериной, но тогда он бы наотрез отказался иметь с тобой дело. Этот барьер вроде бы взят.

— Вроде бы. Но он пока не звонил.

— Позвонит.

— Будем надеяться. Однако хватит обо мне. Не хочу отрывать тебя от работы над психологическим портретом. Ты же здесь для этого. Это главное. Потому что, если не остановить мерзавца, он будет убивать снова и снова. Его надо остановить. А ты можешь это сделать.

— Хорошо бы. Он должен умереть. Или пусть просидит остаток жизни за решеткой. — Тони покачал головой. — Не могу смириться с тем, что Маргарет нет в живых.

— Вы давние друзья?

— Вряд ли это можно назвать дружбой. Мы были коллегами. У нас были общие интересы. Пару дней я провел в ее доме. Мы говорили о том, чтобы вместе написать статью, но до этого дело не дошло. Несколько раз в год мы посылали друг другу электронные сообщения, обменивались открытками на Рождество. Нет, друзьями мы не были, просто приятели. Но она мне очень нравилась. У нее были ум, воображение. И она отлично работала. У нее остался сын, которого она обожала. — Он опять покачал головой. — Что будет с его психикой? Сейчас ему семь-восемь, около этого. И он вырастет, зная, что кто-то обошелся с его матерью как с куском мяса.

— Можно, я помогу тебе?

Тони удивленно посмотрел на Кэрол:

— У тебя своих дел невпроворот.

— Не исключено, что у меня будет полно свободного времени. Мне придется тратить время на Радецкого и на рапорты, а все остальное время — мое.

Насупив брови, Тони задумался.

— Я работаю в квартире Петры. Само собой понятно, что тебе туда хода нет на случай слежки. Но если бы я смог обговаривать с тобой идеи, которые будут приходить мне в голову, это было бы здорово. Ты всегда придумываешь что-нибудь эдакое, до чего никто, кроме тебя, никогда не додумается.

— Прекрасно, — улыбнулась Кэрол. — Когда ты начинаешь?

— Я уже начал вчера вечером. — Тони поглядел на часы. — Если честно, то мне уже пора быть у Петры, чтобы проверить пару идей.

— Встретимся позднее? — спросила Кэрол, вставая с кресла.

— Мы ведь можем обмениваться сообщениями? Это безопасно? Давай пока договоримся так. — Тони пересек комнату и нежно обнял Кэрол. — Я рад, что буду здесь.

— Я тоже рада.

Кэрол подняла к нему лицо, и они улыбнулись друг другу. В первый раз Кэрол подумала, что, похоже, у них вся жизнь впереди.

Тадеуш Радецкий не находил себе места. Вернувшись из оперы, он долго не мог заснуть. Любой человек вывел бы его из состояния равновесия, если бы зашел в его личную ложу, потому что это значило бы, что кто-то из его деловых партнеров всерьез покопался в его жизни, как он сам копается в жизни своего окружения. Однако тут было другое. Конечно, неприятно стать объектом изучения, но к нему пришла женщина, невероятно похожая на ту, которую он недавно потерял, и мир для него словно перевернулся с ног на голову.

Едва Радецкий взглянул на Кэролин Джексон, как сердце у него стремительно забилось. Он похолодел, у него подкосились ноги. Он не поверил собственным глазам, решив, что у него начался психоз с галлюцинациями. Однако «галлюцинация» заговорила, и тогда он понял, что перед ним реальная женщина, а не призрак, воплощающий его самое сокровенное желание. Катерина, обращающаяся к нему по-английски, не могла привидеться ему даже в самых буйных фантазиях и всерьез его напугала.

К счастью, за многие годы он привык контролировать свою мимику и реакции, так что ему удалось скрыть растерянность, какой он никогда прежде не испытывал. По крайней мере, ему так казалось. Что бы женщина ни подумала, по ее виду нельзя было сказать, что она поняла, какое впечатление произвела на него. А у него пересохло во рту и помутилось в голове из-за ее невероятного сходства с Катериной, мгновенно повергшего его в омут воспоминаний.

И, словно недостаточно того, что судьба лицом к лицу столкнула его с женщиной, которая как две капли воды похожа на его обожаемую подругу, так эта женщина чуть ли не сразу заговорила на самую щекотливую для него тему. Эта женщина, из-за которой у него похолодело внутри и по коже побежали мурашки, отлично знала, кто он такой — кто он такой на самом деле. Или она изучала его жизнь и оттого прекрасно понимала, в чем он отчаянно нуждается именно теперь, или это был еще один счастливый случай, который привел к нему двойника покойной Катерины. В любом случае такое немыслимое стечение обстоятельств переворачивало все его представления об окружающем мире.

Как вести себя во время последовавшей беседы, он не имел ни малейшего понятия и потому ощутил несказанное облегчение, когда показавшийся ему бесконечным первый антракт подошел к концу. Весь второй акт он просидел, ничего не слыша, так как был полностью погружен в воспоминания о своем несчастье. От непосильного напряжения у него заболели все мышцы, тем не менее он не мог заставить себя отвести взгляд от женщины, неожиданно появившейся в его ложе и его жизни.

Он изучал черты ее лица и сравнивал их с чертами, сохранившимися в его памяти. При ближайшем рассмотрении оказалось, что сходство не абсолютное. Естественно, волосы были другого цвета. Длинные шелковистые белокурые волосы его возлюбленной были прекраснее коротких волос незнакомки, хотя цвет как будто был таким же натуральным. И профили у них были разные, хотя он не мог бы объяснить почему. Да и глаза у Катерины были темно-синие, как гиацинт, а у Кэролин, и это было видно даже в сумеречном свете зрительного зала, — серо-голубые. Губы тоже, если внимательно посмотреть, не были похожи. У Катерины они были сама чувственность — полные, великолепно очерченные, постоянно зовущие к поцелую, а у англичанки они были тоньше и обещали куда меньше. Однако стоило Кэролин улыбнуться, и непохожести как не бывало, более того, перед Тадеушем словно воскресала Катерина. Когда он смотрел на ее губы, произносившие: «Тадзио», — у него пол уходил из-под ног.

Самым странным ему казалось то, что он как будто ясно видел перед собой не Катерину, но мелкие различия во внешности двух женщин лишь усиливали влияние невесть откуда взявшейся незнакомки. Она не была Катериной, и это одновременно и разочаровывало его, и радовало. Как бы там ни было, эта женщина захватила над ним власть, какой никто не имел после смерти Катерины. От этого становилось не по себе, но и появлялась надежда. Тревога и возбуждение не давали ему покоя, стоило ему подумать о совместной работе с ней.

Однако не настолько он потерял голову, чтобы не помнить главных правил своего бизнеса. Как только закончился второй акт, Тадеуш Радецкий предпринял первые шаги, чтобы узнать побольше о Кэролин Джексон. На память ему пришел человек из Эссекса, с которым он пару раз встречался, когда начинал дело с Колином Осборном. Ник Крамер прежде работал с Колином. Очевидно, что он не был настолько близок с Осборном, как Дарко с ним, тем не менее Осборн привез его, чтобы намекнуть на равенство команд. Привыкший к педантичности в делах, Тадеуш сохранил номер его телефона в памяти своего мобильника.

Крамер отозвался после второго гудка.

— Слушаю, — ворчливо произнес он.

— Я немецкий друг Колина, — сказал Тадеуш. — Мы встречались в Лондоне.

— А, да, было такое, помню. Что случилось?

— У меня тут женщина, которая говорит, будто она дружила с Колином. Мне бы хотелось знать, вы слышали о ней?

— Как ее зовут?

— Кэролин Джексон. Говорит, они собирались сотрудничать.

Крамер помолчал.

— Имя мне знакомо. Но видеть я ее не видел. Слышал, она в том же бизнесе, что ты и Колин. У нее дело в Восточной Англии. Насколько известно, держится сама по себе. Ах да… Когда Колин… умер, на допросах всплыло ее имя. Это все, что я знаю. Извини, но больше ничем не могу помочь.

— А ты знаешь кого-то, кто знает ее?

— Есть один тягун в Челмсфорде. Приятель Чарли, если тебе это что-то говорит.

Кокаиновый дилер, перевел на нормальный язык Тадеуш.

— У него есть телефон, по которому с ним можно связаться?

— Минутку… — Тадеуш услышал, как Крамер с кем-то невнятно переговаривается. Потом он назвал номер мобильника. — Скажи ему, что ты от меня.

— Спасибо.

— Всегда к твоим услугам. Послушай, если тебе понадобится товар — не тот, что дышит, а другой, — звякни. Я умею делать дело.

— Учту.

Тадеуш выключил телефон. Вряд ли он станет торговать наркотиками или оружием с Ником Крамером. Не очень он ему доверяет, и, судя по этому разговору, не напрасно. Набрав номер, названный Крамером, он стал ждать.

Ожидание затянулось, и он уже хотел отключиться, как послышался тихий голос:

— Алло.

Тадеуш мгновенно принял решение:

— Говорит Дарко Кразич. Ник Крамер дал мне номер твоего телефона.

— Мы с ним знакомы?

— Он знает этот номер.

— В индийском ресторане его тоже знают.

— Я и мой босс сотрудничали с Колином Осборном.

Послышался короткий хохоток:

— Ну уж он-то не мог дать тебе мой телефон. Послушайте, я не занимаюсь делами по телефону.

— Понятно, понятно. Мне просто надо узнать об одном человеке. Ко мне пришла женщина. Она хочет работать с нами, и Крамер думает, что ты можешь ее знать.

— Я многих знаю, — вновь понизил голос человек из Челмсфорда.

— Ее зовут Кэролин Джексон.

Молчание было долгим.

— Я знаю Кэролин. А что ты хочешь знать?

— Всё.

— Черт, а не много ли ты хочешь? Послушай, если вы собираетесь работать с Кэролин, то имейте в виду — она серьезный игрок. И она одиночка. Никому не доверяет. Умная, все знает и чертовски хорошо управляется. Если она желает работать с тобой, хватай ее, потому что она лучшая. Ясно?

— Ясно.

— Получил, что хотел? Спокойной ночи.

Неизвестный отключил телефон, но Тадеуш уже почувствовал себя намного увереннее, чем десять минут назад. Правда, он не знал, что говорил с одним из людей Моргана, тоже работавшим в агентурной сети.

Весь третий акт Тадеуш обдумывал свои следующие шаги. Ближе к финалу он принял решение. Возвращение Катерины надо принять как добрый знак. Он прислушается к своему внутреннему голосу и узнает, что Кэролин Джексон имеет ему предложить.

Когда наступило холодное утро, решение все еще казалось ему правильным. Он был бы не прочь обговорить его с Дарко, однако ближайший помощник собирался вернуться из Белграда лишь во второй половине дня. Не станешь же обсуждать такое по телефону. Придется положиться на интуицию. Тадеуш потянулся к телефону и набрал номер, напечатанный на карточке.

— Алло, — услышал он уже знакомый голос.

— Кэролин, доброе утро. Это Тадеуш.

— Приятно слышать ваш голос.

Кэрол постаралась держать себя в руках, чтобы не показаться более него заинтересованной в его звонке.

— Вы свободны сегодня? Я хочу пригласить вас на ленч.

— Не знаю.

— От чего это зависит?

— Вы хотите видеть меня ради дела или ради удовольствия? — холодно спросила Кэрол.

— Деловой ленч с вами — это удовольствие, — ответил Тадеуш, явно заигрывая с Кэрол. Он сам удивился тому, что флиртует, да еще с такой легкостью.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Полагаю, дойдет и до дела. Но сначала нам надо получше узнать друг друга. Понимаете, я веду дела только с теми людьми, которых считаю надежными. Доверяю своим инстинктам.

— Правда? — недоверчиво переспросила она. — И все же выбрали Колина?

Его источник прав. Она умна.

— Кэролин, если это такое плохое решение, то, по вашему собственному признанию, себя вы можете винить не в меньшей степени.

— Туше.

— Итак, что насчет ленча?

— Если только не очень поздно. У меня кое-какие дела днем.

— В полдень?

— Хорошо.

— В одиннадцать сорок пять я пришлю за вами машину. Буду рад вас видеть.

— Спасибо. Но мне надо еще по делам, поэтому я не знаю, где буду в одиннадцать сорок пять. Просто скажите мне, куда приехать, и я приеду в двенадцать.

Тадеуш назвал ресторан и продиктовал адрес.

— Буду рад вас видеть, — повторил он на прощание.

— Я тоже. До свидания.

И Кэрол положила трубку.

Итак? Умная и осторожная плюс независимая и недоверчивая. Кэролин Джексон явно заинтриговала его. И не только профессионально. Тадеуш поймал себя на том, что ему приятно думать о ленче, и к еде это не имеет никакого отношения.

Тони смотрел на экран. Петра умела держать слово, и, когда он приехал к ней и включил компьютер, его уже ждал следственный материал из Бремена.

Тони постарался забыть о своих личных отношениях с Маргарет и стал читать по возможности беспристрастно. Тот факт, что убийцу прервали, добавлял новые нюансы, которые могли помочь при составлении психологического портрета, однако самые важные подробности сообщил друг Маргарет, и их было необходимо зафиксировать в психологическом портрете немедленно.

На этой стадии у Тони мог получиться лишь предварительный набросок. Очень многое еще надо было сделать, да и не мешало посмотреть собственными глазами на место преступления. Тони хотелось поехать в Бремен, отчасти чтобы попрощаться с Маргарет, но в основном чтобы увидеть дом, в котором она умерла, и поискать дополнительные сведения о ее убийце. Еще ему были нужны фотографии места преступления. Однако для начала информации хватало.

Загрузив нужную программу, Тони установил свой персональный трафарет для составления психологического портрета. Начинался он со стандартной оговорки. Пускай это исследование неформальное, неофициальное, однако у Тони не было причин отказываться от привычной рабочей модели.

Тони просмотрел записи, сделанные им во время чтения материалов, и особое внимание уделил тематике научных исследований жертв. Отталкиваясь от этого и привлекая новую информацию, он продолжал:

Тони печально подумал, что есть множество причин сексуального расстройства. Его собственный опыт импотенции, а потом душевные поиски, вытащившие его на поверхность, пробудили в нем необычное сочувствие к тем, чьи естественные желания превратились в нечто такое, что все остальное человечество считает извращением. Всегда есть объяснение лежащим на поверхности странностям, всегда есть уникальные цепочки, наподобие ДНК, и это один из многих парадоксов в жизни Тони, который стал причиной бесконечных мучений и в то же время дал профессиональный старт его «голове». Может быть, подобно убийцам, он тоже ухватился за науку как за якорь спасения.

Тони перечитал набранный текст. Вполне логично в контексте того, что он почерпнул из полицейских рапортов. Однако это никак не приближало к тому, кем мог быть убийца. Теперь надо было идти дальше и строить логическую схему, в чем Тони не знал себе равных. Он должен был оттолкнуться от преступления и подойти к человеку, его совершившему.

Тони не сводил мрачного взгляда с экрана. Если честно, то удалось сделать немного. Тони, как всегда, ощущал себя фокусником, который должен достать из шляпы слона, а достает лишь заморенного кролика. Но он тут же напомнил себе, что это лишь предварительный набросок. Ему была нужна информация, да и пару идей он хотел обсудить с Кэрол, прежде чем предавать их бумаге.

Тони включил ноутбук и послал сообщение Петре:

Тони вышел через парадную дверь и устало спустился по лестнице. Стоял прекрасный весенний день, воздух был прохладный, в нем словно стояла дымка, и в небе ярко светило солнце. «В такой день лишь дурак не понимает, что жизнь прекрасна», — подумал он. Однако где-то там, на солнечном свету или под дождем, убийца планирует новый ход. И от Тони зависит, чем закончится для него игра — шахом и матом.

Выбранный Радецким ресторан удивил Кэрол. Она ожидала чего-то с укромными уголками и огороженными столиками, за которыми можно говорить, не боясь чужих ушей. Однако ничего такого не было и в помине. Высокие потолки, стальные светильники, столы и стулья явно дизайнерской разработки. Здесь было чисто, элегантно и шумно. В таком месте клиент автоматически осматривает остальных посетителей, чтобы убедиться, не изменилась ли мода с тех пор, как он в последний раз побывал тут.

Радецкий ждал Кэрол, сидя за столом посередине зала, куря небольшую сигару и просматривая меню. От внимания Кэрол не укрылись любопытные взгляды посетителей, пока официант вел ее к столику Тадеуша Радецкого. Придется ей привыкнуть к этому, и чем раньше, тем лучше.

Едва Кэрол подошла к столику, Тадеуш встал и по-деловому кивнул.

— Благодарю вас за то, что пришли, — сказал он.

— Благодарю вас за приглашение. — Официант подвинул стул, и Кэрол села. — Скажите, вы знаменитость в Берлине?

Радецкий нахмурился:

— Вы о чем?

— И вчера, и сегодня люди смотрят на нас во все глаза. А так как меня тут никто не знает, значит, смотрят на вас.

Побагровев, Радецкий опустил голову. Потом, немного поиграв вилкой, поднял на Кэрол взгляд, и его губы были до того крепко сжаты, что виднелась лишь тонкая полоска. Кэрол видела, как ему трудно держать себя в руках и не выдавать своих чувств.

— Я не знаменитость, хотя многим известно, кто я такой. Но смотрят на нас не поэтому.

— Не поэтому?

— Люди смотрят на вас.

Кэрол недоверчиво фыркнула:

— Вы меня разочаровали, мне казалось, что ваши комплименты должны быть тоньше.

Тадеуш тяжело вздохнул:

— Это не комплимент. Естественно, я вовсе не хочу сказать, что вы недостаточно красивы, чтобы люди оборачивались вам вслед. — И он опять вздохнул. — Наверное, вы сочтете это безумием.

— Да?

Кэрол вспомнила, что Кэролин Джексон в этот момент должна заподозрить неладное, и на ее лице появилось соответствующее выражение. Тадеуш не сводил взгляда с сигары. И вдруг нетерпеливо погасил ее в пепельнице.

— Вы очень похожи на одну женщину.

— Неужели? У меня есть в Германии знаменитый двойник?

Он покачал головой:

— Ну, не совсем так. — И он неловко поерзал на стуле. — Вы абсолютная копия женщины по имени Катерина Баслер. Она была моей любовницей, поэтому на вас так смотрят.

Кэрол наморщила лоб:

— Они думают, что вы нашли ей похожую замену?

Он пожал плечами:

— Наверно.

— Давно вы расстались?

Тадеуш кашлянул. Она видела, что ему больно говорить об этом, но не могла позволить себе проявить сочувствие и таким образом выдать себя. И она ждала.

— Мы не расстались, — произнес он в конце концов, после чего потянулся за вином и одним глотком осушил бокал. — Кэролин, она умерла.

Кэрол знала, что этого не миновать, и долго, тщательно обдумывала, как ей вести себя, что сказать. Надо было выразить изумление. Естественно, она должна быть поражена. Даже напугана. Потом следовало разыграть замешательство. Лицо расслаблено, рот открыт.

И как раз в эту минуту появился официант с вопросом, что они будут пить. Застигнутый врасплох, Тадеуш в смущении широко развел руки.

— Виски, шотландское, — решительно проговорила Кэрол. — Двойное, со льдом.

— Коньяк, — сказал Тадеуш и махнул рукой, прося официанта оставить их в покое.

На лице Кэрол все еще были написаны жалость и ужас.

— Она умерла?

Тадеуш кивнул и вновь опустил голову:

— Несколько месяцев назад. Несчастный случай на дороге. Дурацкий, дурацкий случай.

— Боже мой, я вам сочувствую, — сказала Кэрол вполне искренне. Надо иметь каменное сердце, чтобы не посочувствовать такому очевидному горю.

Тадеуш покачал головой:

— Да нет, извините меня. Я вовсе не хотел вас расстраивать.

Повинуясь инстинкту, Кэрол протянула руку и накрыла ладонью его пальцы:

— Ничего страшного. Я рада, что вы рассказали. А то мне уже начало казаться, что я схожу с ума. Но, Тадзио, вам, наверно, очень тяжело. Не могу представить, что было бы со мной на вашем месте.

— Да, это невозможно представить. — Он поглядел на нее с болезненной улыбкой. — Наверно, у всех, кто любит по-настоящему, время от времени появляются ужасные фантазии о том, что с ними будет после смерти любимого человека. Это понятно, даже естественно. Однако подготовиться к такому невозможно. Остаешься один на один с несчастьем и не знаешь, как жить дальше. Если такое могло случиться, то может случиться все, что угодно. Словно теряешь связь с реальной жизнью.

— Да, ужасно. Но вы сказали, что я похожа на Катерину?

Тадеуш прищурился:

— Да. Вы вполне могли бы быть сестрами.

— Неудивительно, что вы были так потрясены, увидев меня вчера вечером, — ласково произнесла Кэрол. — Тадзио, я не знала. Поверьте, я не имела ни малейшего представления.

— Откуда вам было знать? Никто не мог вам сказать. Колин ни разу не видел Катерину, так что от него вы тоже не могли получить информацию. — Тадеуш набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул его. — Прошу прощения. Когда я говорил о том, что мы должны получше узнать друг друга, я не это имел в виду.

— Да, понимаю.

Прежде чем Кэрол успела еще что-то сказать, официант принес напитки. Сама Кэрол не привыкла пить днем, но Кэролин Джексон наверняка потребовалось бы что-нибудь покрепче после признания Тадеуша, так что пришлось сделать большой глоток.

Тадеуш тоже отпил бренди и устало улыбнулся:

— Итак, теперь вы знаете обо мне, пожалуй, самое главное. Почему бы вам не рассказать что-нибудь о себе?

Кэрол пожала плечами:

— Ничего такого со мной не было.

— Я вовсе не претендую на мрачный рассказ, — отозвался Радецкий. — Я уже говорил вам, что, не исключено, мы сможем работать вместе, однако мне нужно понять вас, прежде чем принять решение. Итак, рассказывайте. — Он поднял палец. — Однако сначала закажем что-нибудь поесть.

Они взялись за меню, и Кэрол попросила у него совета, что ей взять. В итоге она остановила свой выбор на традиционной немецкой рыбе, тогда как Тадеуш заказал стейк. К тому времени как официант покинул их, Радецкий уже полностью овладел собой.

— Итак, расскажите мне о Кэролин Джексон.

Кэрол подняла стакан, они чокнулись.

— Давным-давно… — проговорила Кэрол, приподнимая уголок рта в лукавой улыбке.

В конце концов, разве она рассказывает не сказку? Однако ей придется быть убедительной.

С сумкой на плече Петра вошла в оздоровительный клуб. Это была блестящая идея выбрать его для встреч с Кэрол. Минимальный срок членства составлял три месяца, и Петра была намерена использовать его, насколько возможно. В это утро она сначала час позанималась в отлично оснащенном тренажерном зале. Плеш она сказала, что собирается в сауну на очередную встречу с Кэрол, однако позаботилась о том, чтобы ей хватило времени и на себя. Благодаря работе связника у нее пробудился вкус к приятной жизни. Накануне вечером она была в опере, ленч съела в ресторане, в котором ей не позволяло бывать жалованье полицейского, а теперь она наслаждается физическими упражнениями в одном из лучших клубов города. К тому же все это должно было способствовать аресту Радецкого.

Конечно же, работа не игрушки. Когда Кэрол прислала ей по электронной почте сообщение о том, куда Радецкий пригласил ее на ленч, Петре пришлось использовать все свое обаяние, чтобы заказать столик в столь модном ресторане. Но хуже всего было то, что пришлось взять с собой Акуленка для маскировки. Он оказался единственным, кто не был особенно занят. До чего же жаль, что Марийке не в Берлине, с сожалением и не в первый раз подумала Петра. Акуленок мгновенно нагнал на Петру тоску своим скучным повествованием о том, как он старался найти информацию о Марлен Кребс и ее исчезнувшей дочери, однако это давало ей возможность, лишь изредка вставляя междометия, следить за Кэрол. Когда же он вызвался проводить ее в клуб, Петра отослала его, приказав продолжать бег за тенью. Она отлично понимала, что немногим людям из своего окружения Дарко Кразич мог доверить дочь Марлен, поэтому велела Акуленку на некоторое время забыть о Марлен и сконцентрироваться на поисках человека, которому Кразич мог бы поручить присмотр за Таней. Конечно же, такое задание Акуленку не по зубам, но, по крайней мере, он не будет путаться у нее под ногами.

Петра взяла у администратора ключ от сауны и отправилась в раздевалку. До встречи с Кэрол оставалось минут двадцать, и Петра решила поплавать в бассейне. Она двенадцать раз проплыла по дорожке туда и обратно, ни на минуту не переставая обдумывать дело серийного убийцы. Из Европола все еще не было никакой информации, однако Петра была реалисткой и не ждала ничего, по крайней мере, до следующего утра. Тем не менее в Бремене не поставили под вопрос ее право затребовать копии материалов по их делу и выслали все без промедления. Иногда работа в криминальной разведке имеет свои преимущества. Возможно, провинциалы и злились, однако Петра всегда могла обосновать свое «любопытство», если всерьез хотела добиться своего. Она надеялась, что полученные материалы оказались полезными для Тони. У нее не было сомнений в том, что составленный им психологический портрет позволит ей сделать, так сказать, хороший рывок на старте.

Когда Петра вернулась в раздевалку, Кэрол, завернувшись в простыню, уже сидела на скамейке. Там же переодевались еще несколько женщин, поэтому два офицера полиции сделали вид, будто незнакомы друг с другом. Покопавшись в шкафчике и потом направившись в душ, Петра по пути незаметно бросила ключ от сауны на колени Кэрол.

Спустя пять минут они обе сидели на деревянной скамейке в чем мать родила, разве что их тела покрывала тонкая пленка пота. Петра не могла не восхититься великолепными линиями тела англичанки, ее четко очерченными плечами и бедрами, плоским животом. Не то чтобы она позавидовала, однако не обратить на это внимание было бы несправедливо, мысленно сказала она себе.

— После ресторана ты не заметила слежку? — спросила Петра.

— Да нет. Я думала о хвосте, но никого не заметила. Ты ведь вышла следом за мной, правильно? Никого не видела?

— Нет. И меня это удивляет. Я думала, что уж теперь-то он точно установит слежку. Он ведь очень подозрителен, поэтому мне не верится, что он отпустил тебя без сопровождения.

— Может быть, он до сих пор под впечатлением от моего сходства с Катериной?

Петра стерла пот со лба:

— Даже если Радецкий не в себе, куда смотрит Дарко Кразич? Просто не верится.

Кэрол пожала плечами:

— А если он еще не сказал Кразичу про меня?

На лице Петры появилось скептическое выражение.

— Вряд ли. И не думаю, что Радецкий настолько ослеплен тобой. Я разговаривала сегодня с твоим Гэндлом, так он сообщил, что один из полицейских агентов, работающий в Англии, вчера вечером разговаривал по телефону с Радецким. Правда, тот назвался Кразичем, однако, судя по тому, как этот человек хорошо говорил по-английски, похоже, звонил сам Радецкий.

— Наверное, во время второго антракта. Он выходил из ложи.

Кэрол наклонилась и подлила воды на горячие угли. Послышалось шипение, поднялся пар, стало еще жарче, и у Кэрол слегка закружилась голова.

Петра кивнула:

— Радецкий искал кого-нибудь, кто мог бы подтвердить, что есть такая особа. Ему сказали, что ты хороша в работе, а еще что ты одиночка и очень осторожничаешь при выборе партнеров. Должна заметить, твои люди отлично просчитали, что придется по душе Радецкому.

— У нас бы ничего не получилось без твоей помощи.

Довольная Петра ухмыльнулась:

— Ну как ленч?

Кэрол рассказала о том, что Тадеуш признался, какое впечатление на него произвело ее сходство с Катериной.

— Я почти пожалела его. Он ведь ее обожал.

— Даже если так, это не мешает ему отнимать любимых у других людей.

— Да знаю я. И вовсе не считаю, что эта трагедия его оправдывает, просто трудно не поддаться жалости, когда человек так сильно страдает. Даже если все остальное вызывает отвращение.

— Тебе удалось расколоть его?

Кэрол вытерла пот с лица:

— Нет. Но я и не настаивала. Он все время повторял, что хочет узнать меня получше, прежде чем мы станем партнерами. Понятно, почему он выбрал такое людное место. Ведь там человек в трезвом уме ни за что не скажет такого, о чем нельзя говорить на публике. Кроме того, узнав, что я человек осторожный, он правильно предположил, что я не заговорю о наших с ним делах в ресторане, где полно посторонних ушей.

— Ты рассказала ему свою легенду?

— Не сразу, но рассказала. Я дала ему достаточно информации для проверок. Сотрудники Моргана предоставят ему много фальшивок. Если он уцепится за то, что я ему сегодня наговорила, то следы Кэролин Джексон обнаружатся по всему городу.

— Вы договорились о следующей встрече?

— Теперь он знает, что я люблю кататься по рекам, так что завтра у нас поездка по Шпрее. У него есть катерок, как он сказал. Наверно, имеет в виду сорокафутовый волшебный дворец.

— Нет. Это судно мне известно. Небольшой катер с крошечной каютой. Скорее всего, устроит экскурсию по реке и каналам. Мы сможем присматривать за тобой с берега. Там нельзя превышать скорость и есть несколько шлюзов, так что не убежите, — произнесла Петра и со стоном добавила: — Придется мне покататься на мотоцикле.

Кэрол встала:

— Потренируешься лишний раз. Я в душ. Умираю тут. Ты со мной?

Петра последовала за Кэрол под холодный душ. Они обе затаили дыхание, когда ледяная вода обрушилась на распаренную кожу. Кэрол выскочила первой и бегом вернулась в сауну, а через несколько мгновений к ней присоединилась и Петра.

— Черт, вот это называется холодно! — воскликнула Кэрол в восторге.

— Хорошо для сердца.

— Убьет или вылечит. Кстати, насчет экскурсии с Тадеушем, — сказала Кэрол, возвращаясь к главному. — Мы будем там наедине. Не исключено, что он заговорит о деле.

— Жаль, нельзя устроить прослушку.

Кэрол с удивлением взглянула на нее. Неужели она нашла слабое место в работе Петры?

— Мне не нужна прослушка.

— Знаю. Слишком рискованно.

— Да нет, другое. — Кэрол видела смятение на лице немки. — Тебе не сказали, нет?

— Не сказали чего?

Кэрол накинула полотенце на плечи и прислонилась к деревянной стене:

— У меня эйдетическая память на сказанное.

— Не понимаю это слово — эйдетическая.

— Я помню дословно все, что мне говорят. Могу слово в слово повторить весь разговор, по крайней мере, в течение нескольких дней. Мне не нужна аппаратура, потому что я все запоминаю. — Кэрол заметила недоверие в глазах Петры. — Это было научно подтверждено. Никаких уловок, все правда. — Она закрыла глаза. — «Знаете, мне сказали, что вы копия Баслер, — произнесла она, подражая немецкому акценту Петры, — и это так и есть, на фотографии вы очень похожи на нее. Но во плоти — просто жуть берет. Вы могли бы быть близняшками. И вы собираетесь покончить с Радецким. Господь свидетель, Радецкий с ума сойдет, когда вас увидит». — «Будем надеяться, это поможет», — продолжала Кэрол, своим голосом. «Ой, обязательно поможет. Уверена, он не устоит», — проговорила она опять голосом Петры.

Нахмурившись, Петра стерла со лба пот, грозивший залить глаза.

— Как такое возможно?

Кэрол пожала плечами:

— Что-то в моих мозгах есть такое, из-за чего я в точности повторяю все разговоры. Не знаю, в чем тут штука. В моей семье никто этого не умеет. Одна я.

— Потрясающая способность для полицейского.

— Да, пригождается время от времени, — не стала отрицать Кэрол. — Теперь ты понимаешь, что нет ничего страшного в отсутствии микрофона. Мне он не нужен.

— То-то мне твой письменный рапорт показался на редкость исчерпывающим.

— Единственное неудобство в том, что слишком много писанины. — Кэрол легла на живот. — Спасибо, что подобрала Тони квартиру в моем доме.

— Это меньшее, что я могла сделать, ведь ты уговорила его приехать и помочь нам. А он не привык терять даром время, да?

Кэрол улыбнулась:

— Он такой. Когда чем-то занимается, то занимается этим во сне, за едой — дышит своим делом.

— Надеюсь, нам удастся что-то найти, прежде чем случится еще одно убийство. — Петра сжала пальцы в кулаки. — Кажется, я начинаю принимать это близко к сердцу.

Кразич вошел в кафе «Эйнштейн», которое находилось рядом с Унтер-ден-Линден, и огляделся. В одном из закутков за барной стойкой в полном одиночестве сидел Тадеуш Радецкий. Проложив себе путь мимо официантов и посетителей, Дарко скользнул в кресло напротив босса, который поднял голову и озабоченно улыбнулся.

— Привет, — сказал он. — Как съездил?

В кафе стоял такой шум, что они могли говорить, никого не боясь, словно в гостиной Радецкого. Кразич снял пальто и свел в кольцо большой и указательный пальцы правой руки.

— Отлично, — ответил он. — Представь, на Балканах теперь все хотят не одну, а полдюжины пушек, и это не предел. — Подошел официант, и Кразич заказал черный кофе и виски «Джек Дэниэлс». — Есть пара ребят, которым нужно кое-что посерьезнее. Я обещал подумать и сообщить.

— На следующей неделе от наших друзей на востоке придет товар по воде. Возможно, там найдется кое-что и для них, — отозвался Тадеуш. — Хорошая работа, Дарко.

— Да, кстати, я связывался с кузеном — девчонка Марлен под присмотром. Никто о ней не спрашивал. Там ее не ищут. А здесь как? — спросил серб, не понимая, что на уме у его босса, и надеясь, что ничего особенного не произошло в его отсутствие.

— Тихо, — сказал Тадеуш, помешивая горячий шоколад. Однако на переносице у него пролегли глубокие морщины. — Вчера произошла странная история.

Кразич мгновенно встрепенулся, словно сторожевой пес, почуявший перемену в воздухе:

— Какая?

— Я был в опере. Во время первого антракта в мою ложу пришла женщина.

— Большинство парней восприняли бы это как дар небес.

— Не думаю, что стоит с этим шутить, — одернул своего помощника Тадеуш. — Она англичанка. Зовут ее Кэролин Джексон. Сказала, что была знакома с Колином Осборном. Вроде бы собиралась вести с ним дела, но его убили. Еще сказала, что может заменить Осборна и работать лучше его.

— Мне кажется, это неплохая новость, если Кэролин Джексон та, за кого себя выдает. Ты не пробовал ее проверить?

— Пробовал. Еще вчера вечером сделал пару звонков. Как будто все в порядке. Сегодня мы опять встретились, и я выудил из нее довольно много информации. Однако я хочу, чтобы ее проверили с головы до ног, чтобы ее всю перетряхнули, прежде чем мы решим вести с ней дела.

— Ты ей не доверяешь? — хмуро спросил Кразич.

— Дарко, я даже слишком ей доверяю. И это опасно.

Кразич был удивлен:

— Не понимаю.

Тадеуш открыл серебряную шкатулку и достал из нее сигару. Потом неспеша обрезал ее и раскурил. Кразич молча ждал. За долгие годы он усвоил, что не нужно дергать босса, пока он молчит. На лице Тадеуша Радецкого появилось непонятное выражение, и он проговорил:

— Она как две капли воды похожа на Катерину.

Официант принес заказ Кразича, не дав ему времени на ответ. Кразич выпил виски, не зная, как реагировать на слова босса. Неужели босс освободился от своей любви?

— Что это значит? — спросил Кразич.

— То, что я сказал. Она могла бы быть ее сестрой-близнецом. У меня чуть сердечный приступ не случился, когда она вчера вошла в ложу. Я думал, что вижу привидение, пока она не открыла рот и не заговорила по-английски. Понимаешь, Дарко, я не могу нести ответственность за решение, доверять или не доверять этой женщине. Потому что каждый раз, когда смотрю на нее, у меня сердце мрет.

— Черт. — Кразич вылил остатки виски в кофе и одним глотком почти полностью опорожнил чашку. — Ты уверен, что не страдаешь обманом чувств?

— Не уверен. Поэтому договорился с ней о встрече, хотел убедиться, что не грежу. Однако это не только моя реакция. Я видел, как люди не могут отвести от нее глаз, видел и вчера, когда закончилась опера, и сегодня за ленчем. Словно они не верили своим глазам. Дарко, это невероятно!

— И ты хочешь, чтобы я ее проверил?

— Не просто проверил, а вывернул наизнанку. — Из внутреннего кармана Тадеуш достал конверт. — Здесь итальянский паспорт, который она дала мне в доказательство своих возможностей. И еще ее адрес в Берлине. Вчера вечером я вызвал машину, чтобы отвезти ее домой. Кроме того, я записал все, что запомнил, из ее рассказа о себе. Проверь все. Или это самое настоящее чудо, или это чья-то опасная затея. Дарко, сделай все возможное и невозможное.

— Уже делаю, босс. — Кразич допил кофе, встал и на ходу взял с соседнего стула пальто. — Если она врет, мы ее прищучим. Не беспокойся.

Тадеуш кивнул, немного успокоившись, и стал смотреть вслед Кразичу, который продвигался в толпе, как готовящийся к удару рогами бык.

На Дарко можно было положиться. Или Кэролин Джексон затеяла что-то темное. Или она, возможно, всего лишь возможно, явилась как его спасительница.

Рейн вздулся. Шкипер «Вильгельмины Розен» стоял на массивных ступенях монумента на слиянии Мозеля и Рейна, и смотрел на вздувшийся коричневый поток, сделавший навигацию невозможной. По правде говоря, это не стало для него неожиданностью. Теперь это было обычным явлением по весне, не то что в его юности. Наверное, виновато глобальное потепление. Тем не менее он рассматривал половодье как еще один элемент в великом заговоре, призванном помешать ему в исполнении его миссии.

По его плану он уже сегодня должен был прибыть в Кёльн и стать на якорь, свернув с главного русла. А вместо этого застрял в Кобленце. В первый раз в жизни он почувствовал, как ему досаждает жизнь в тесной близости с еще двумя мужчинами. Тогда он предложил Манфреду и Гюнтеру поехать на пару дней домой, так как река пока еще не собиралась спадать, а на барже у них не было никакой работы. Ему даже не жаль было заплатить им за эти дни, однако они не купились на его щедрость.

Не выказав никаких эмоций, Гюнтер проворчал, что от Кобленца до Гамбурга путь неблизкий, и когда они приедут туда, пора будет возвращаться, да и ничего такого не случилось бы, работай они на Одере или на Эльбе, то есть буквально у порога собственных домов.

Манфред же не желал никуда ехать, потому что ему и без того было хорошо. Слишком много было рядом застрявших судов, так что веселья сколько угодно. Целый день и полночи он просидел в барах, обмениваясь с другими моряками разными байками. Обладая сказочной способностью вливать в себя спиртное, он наконец-то получил возможность реализовать ее, так как его жена считала, что если муж явился домой, то должен сидеть дома.

Не удалось шкиперу избавиться от своей команды, и они сводили его с ума своей болтовней о том, куда могут пойти, с кем могут повидаться, что услышать и куда пойти потом. Ему же хотелось тишины и покоя, чтобы восстановить душевное равновесие после Бремена. Он жаждал остаться наедине с самим собой, не отвечать на дурацкие вопросы, мол, зачем он изо дня в день скупает все газеты и внимательно просматривает их — в поисках одного-единственного сообщения. Единственным способом узнать, видели ли его и могут ли описать его внешность, было чтение газет и поиск в Интернете. Едва члены его команды уразумели, что он не смотрит порно, они потеряли к компьютеру всякий интерес.

Но, даже зная, что в новостях ничего нет, он все равно не мог прогнать страх. Иногда сообщения вовсе не попадают в интернетовские издания. Иногда попадает лишь очень сокращенная версия. Но даже если бы он мог прочитать все, опубликованное в СМИ, это не значило бы, что его не ищут. Не исключено, что, имея его описание, полицейские сейчас прочесывают всю страну. В конце концов, им наверняка известно, на какой машине он ездит. Оставалось только решить, не продать ли «гольф» немедленно, чтобы заменить его другой маркой и моделью. Однако если уже ищут черный «фольксваген-гольф» с гамбургскими номерами, попытка избавиться от засвеченной машины лишь привлечет к нему внимание.

Чувствовал он себя отвратительно. Засыпал не больше чем на полчаса. Еда не лезла в горло. Случившееся в Бремене произвело на него ошеломляющее впечатление не только потому, что он никогда всерьез не думал о возможности быть пойманным. Он переигрывал умных мерзавцев с их степенями и дипломами, он показывал им, кто хозяин в этой жизни. И у него в голове не укладывалось, что он едва не попался.

А ведь в неосторожности он не мог себя обвинить. Все было тщательно спланировано вплоть до малейших деталей. Но если его остановят, то его послание затеряется, и, значит, все прежнее было напрасно. Эта дура едва не помешала его миссии, потому что не сказала своему дружку, чтобы он держался подальше от нее в тот день. Проклятая сука. Наверно, хотела похвастаться, что в своем возрасте еще может привлекать мужчин. Едва не лишиться всего из-за глупой коровы. И теперь нет никакой возможности узнать, в безопасности он или нет.

В спокойные минуты он утешал себя тем, что дружок не мог рассказать полицейским ничего наводящего на его след. Его лица парень не видел, и в Германии сотни тысяч черных «фольксвагенов-гольф», даже если тот дурак обратил внимание на машину, стоявшую у дома его шлюхи.

Но потом у шкипера менялось настроение, он ложился на койку весь в холодном поту от неодолимого страха. Но боялся он не тюрьмы. Тамошние кошмары не могли быть хуже того, что уже происходило с ним.

Боялся он того, что его неудача расскажет ему о нем самом.

Желая победить ужас, разъедавший его изнутри, он отказывал себе в том, чтобы использовать половодье как оправдание. Решив не менять своих планов, он, в точности как прежде, попросил доктора Марию Терезу Кальве о встрече, чрезмерно льстя ей в электронной почте и всеми силами подчеркивая важность предстоящего интервью для репутации его журнала, мол, ваша работа, связанная с манипуляцией памятью при помощи глубокого гипноза, не имеет себе равных в Европе, и ваше исследование 1999 года, касающееся перемен в воспоминаниях о раннем сексуальном опыте, может считаться основополагающим в своей области. Я был бы счастлив, если бы вы рассказали о ваших последних научных открытиях. Для нашего, еще молодого журнала это было бы потрясающей важности событием. Однако долго уговаривать ее не пришлось. Самовлюбленная, подобно всем остальным, она не могла устоять и не заглотнуть наживку.

Теперь ему предстояло благополучно завершить удачно начатое дело. Доктор Мария Тереза Кальве предложила устроить встречу в ресторане, вероятно, потому, что не захотела приглашать незнакомца к себе домой или понадеялась раскрутить его на бесплатный ужин, не без цинизма решил он. Договорились они на интервью в ее университетском кабинете, так как он предположил, что ей могут понадобиться какие-нибудь научные отчеты или печатные материалы. Решение не идеальное, но вечером в университете вряд ли будет много «соглядатаев».

Огорчало его лишь то, что он не знал, как там будет с водой. Не исключено, что в кабинете доктора Кальве нет раковины. И что — ходить по коридору с ведрами? Однако по опыту он уже знал, что на самом деле воды нужно совсем мало, и положил в сумку четыре полуторалитровые бутылки со «Спа». Правда, сумка стала довольно тяжелой, но ему, с малолетства приученному к физическому труду, не привыкать к тяжестям. Не забыл он спросить доктора Кальве о том, где можно поставить машину, и она сказала, что вечером легко припарковаться на обеих улицах около здания психологического факультета. Пока все складывалось отлично.

Добрался он до университета быстрее, чем рассчитывал. За последние несколько месяцев он обнаружил, что, проворачивая в голове свой план, он забывал о времени. Представляя, что он сделает с Марией Терезой Кальве, он отвлекался от скучной дороги лучше, чем если бы слушал музыку или делал еще что-либо. Он сам удивился, когда оказался в пригороде Кёльна и по главной дороге, что шла прямиком из Кобленца, выехал на внутреннее городское кольцо недалеко от университета. Сверившись с картой города, он направился к Роберт-Кох-штрассе, а оттуда — всего несколько минут до институтского здания. К счастью, Кальве отлично объяснила, как ехать, и ему не пришлось останавливаться, чтобы спрашивать дорогу.

В коридоре были люди. Несколько студентов, погруженные в какой-то важный разговор, шли ему навстречу. Как все молодые, занятые только собой, они даже не взглянули на него, когда он, опустив голову, прошел мимо, стараясь не дать им возможности обратить на него внимание, чтобы потом они не смогли описать его приметы. После Бремена даже от такой ерунды у него быстро забилось сердце и участилось дыхание.

Он стал считать двери. Она сказала, четвертая слева. Остановившись перед простой деревянной дверью, он прочитал на табличке: «Доктор М. Т. Кальве». После этого набрал полную грудь воздуха и задержал выдох, стараясь вновь обрести спокойствие. Поднял руку и уверенно стукнул один раз.

— Войдите, — услышал он высокий, звонкий, слегка приглушенный голос.

Приоткрыв дверь, он сначала просунул в проем голову, изобразив широкую улыбку.

— Доктор Кальве? Я Ганс Хохенштейн.

Переступив через порог, «Ганс Хохенштейн» устремил взгляд на поднявшуюся из-за письменного стола миниатюрную женщину с привлекательным мальчишеским лицом. В ней было не больше пяти футов. Каштановые волосы коротко подстрижены. Ей шли как бы случайно надетый пиджак и брюки «капри». Жаль, подкачали глаза. У доктора Кальве глазки были темные, маленькие и близко посаженные к тонкой переносице, отчего выражение лица казалось сердитым. Она протянула ему худенькую, костистую ручку, и он взял ее, мгновенно взмокнув, в потную ладонь.

— Приятно познакомиться с вами, мистер Хохенштейн. Садитесь, пожалуйста.

Она показала на кресла, стоявшие по обе стороны газового камина.

Ему надо было действовать быстро, так как неизвестно, сколько времени они пробудут одни. Чтобы оказаться у нее за спиной, он отступил в сторону и любезно поклонился:

— После вас, доктор.

У нее дернулись губы и брови в иронической усмешке, и она сделала шаг вперед. А он тем временем вытащил из кармана короткую, налитую свинцом дубинку. Наверное, она обратила внимание на его движение и поэтому обернулась, когда дубинка уже опускалась на ее голову. По его расчетам, удар должен был прийтись на затылок, однако пришелся на висок. Она пошатнулась и застонала, но не упала, а подалась к нему. Запаниковав, так называемый журналист вновь поднял дубинку и еще раз ударил женщину по голове. Теперь она всей тяжестью рухнула у его ног. Он с облегчением вздохнул, и у него закружилась голова. После того, что произошло у доктора Шиллинг, даже самое ничтожное отклонение от плана вызывало у него приступ паники. Все отлично, сказал он себе. Все отлично.

Подойдя к двери, он щелкнул замком и почувствовал себя в безопасности. Потом поспешил к столу и, не разбирая, сбросил все книги и бумаги на пол. Вернувшись к доктору Кальве, он наклонился и поднял ее. Она была легкой, как перышко, и это приятно отличало ее от предыдущих трех жертв. Когда она уже лежала, простертая, на столе, он достал из сумки все необходимое. Понадобилось всего несколько минут, чтобы крепко привязать несчастного психолога за руки и за ноги к металлическим ножкам стола. Большим пальцем он поднял ей веко. Женщина была без сознания. Нужды затыкать ей рот не было. Он опять владел собой.

Острой бритвой, принадлежавшей его деду, он разрезал на ней одежду. Кожа да кости. При желании можно было бы пробежаться пальцами по ее ребрам, как по счетам. Отступив на шаг, он наслаждался ее беззащитностью.

Неожиданно он ощутил, как в нем поднимается плотское желание и кровь быстро бежит по жилам, отчего у него едва не закружилась голова. До сих пор ему не хотелось признавать, что выплеск адреналина в кровь, когда он оставался один на один с жертвой, имеет что-то общее с сексуальным возбуждением. Зачем искать уличную шлюху, когда он может получить желаемое от своих жертв? Разве они не заслуживают этого последнего унижения? Разве не заслуживают быть изнасилованными, как сами насиловали других?

Его рука опустилась к ширинке, пальцы взялись за молнию и остановились. Вдруг в его ушах раздался насмешливый голос деда, отчего все остальные мысли испарились из головы. «И ты называешь себя мужчиной? Что тебя держит, малыш? Боишься женщины, которая и пошевелиться-то не может? Вот и оставайся со своими портовыми шлюхами, какой была твоя мать». Он подавил рвавшееся наружу рыдание. Желание окрепло, и не считаться с ним было невозможно. Он покажет старику. Из кармана пиджака на свет появилась пачка презервативов, которую он приготовил на потом. Нетерпеливо разорвав обертку, он с трудом натянул презерватив, сделавшись неловким от возбуждения. Потом лег на женщину и направил член в сухое влагалище.

Она пошевелилась. Дрогнули веки, приоткрыв белки. Но теперь это не имело значения. Он полностью владел собой. Ей оставалось лишь терпеть. Схватив ее за шею, он тяжело дышал, предчувствуя скорый оргазм, куда более скорый, чем он мог представить. У нее началось удушье, и она старалась набрать воздух в легкие, но он не желал останавливаться.

У нее высоко поднималась грудь, потому что легкие жаждали воздуха, чтобы сердце не перестало гнать кровь, глаза вылезли из орбит, на белках появились красные точки. Ее животный страх доставлял ему еще большее наслаждение. Вдруг ее тело обмякло, и тотчас наступило то, чего он так желал и отчего в жестокой судороге выгнул спину. В голове тотчас прояснилось, словно с мозга сняли завесу.

Что он наделал? Он все испортил. Убил ее, не выполнив главного.

В ярости на самого себя, он скатился со стола и встал, опираясь на кулаки и тяжело дыша. О чем он думал? У него же план, миссия, а это что? Правда, она мертва, но умерла-то совсем не так, как ей следовало. Отчаяние охватило его. Старик был прав. Он неудачник, он не мужчина.

Так он стоял, глядя на мертвое тело и честя себя на чем свет стоит. И вдруг заметил, как у нее дрогнула жила на шее. Неужели пульс? Он нерешительно протянул руку. Палец едва нащупал слабое биение. Кажется, пронесло.

Вылив ей в горло три бутылки, он пощупал ее запястье. Сомнений не оставалось. Женщина расплатилась за свои опыты.

Он снова взял в руку бритву и определил цель. Волосы на лобке были темные с сединой. До Маргарет Шиллинг ему не приходилось снимать кожу с женщин, и в тот раз пришлось потрудиться. Зато теперь рука была набита. Первый надрез он сделал наверху, где на бледной коже на плоском животе начинали расти волосы. Потом еще два надреза под углом по обе стороны венериного холма. Стараясь быть аккуратным, он поддел кожу бритвой и отвернул ее. С каждым разом получалось все лучше, и движения становились все более уверенными. Ближе к половым губам он сделал еще один поперечный надрез и поднял кожу на бритве, оставив на теле трапециевидную кровоточащую рану. Потом отвинтил крышку с банки, которую принес собой, и опустил свой трофей в формалин, с удовольствием глядя, как кусочек кожи из красного становится розовым по мере того, как в нем не остается крови. С блаженной улыбкой он завинтил крышку. Потом стал приводить в порядок кабинет. Напоследок он вынул из кармана носовой платок и протер все, до чего дотрагивался, включая ее кожу. После этого обернул руку платком, достал тонкую папку из сумки и направился к шкафам, чтобы поставить папку на букву «К». Его заметки о мертвой суке заняли свое место.

Работа была сделана. И сделана лучше, чем прежде. Никаких сомнений, он стал мастером.

Дарко Кразич думал о том, что у него есть дела поважнее, чем сидеть возле многоквартирного дома на Курфюрстендамм в ожидании женщины. С другой стороны, проводить время, предупреждая глупые поступки босса, значит отлично проводить время. Тадзио уже свалял дурака, засветившись на передовой. И вот куда это их привело. Кразичу пришлось заботиться об устранении человека да еще возиться с ребенком. И неизвестно, что труднее.

Если готовность идти на крайности в их деле вещь вполне понятная, то с миражами можно заработать плохую репутацию, тем более когда занимаешься тем, чем занимаются они с Тадзио. Небольшая мания величия не мешает, а паранойя даже необходима в кругах, где Кразич и его босс зарабатывают настоящие деньги. Однако видеть черты умершей женщины в лице незнакомки — значит страдать куда более опасным помешательством. Если Кразичу не удастся подавить это в зародыше, то придется записываться на прием к психоаналитику. Они станут посмешищем. Только этого ему сейчас недоставало, еще одной дырки в голове, когда албанцам позарез требуются ракеты «земля-воздух», а китайским «змееголовым»^[13] — плавсредства для нелегальных иммигрантов и героина.

Кразич уселся поудобнее в неприметном «опеле», который выбрал для слежки. Но такие машины не рассчитаны на широкоплечих мужчин, подумал он. Они вполне подходят тощим интеллектуалам, а для настоящих мужчин не годятся. Уже половина одиннадцатого, и пока еще никого подходящего под описание, которое ему дал Тадзио. А ведь он сидит тут с половины восьмого, высматривая женщину, хотя бы отдаленно напоминающую Катерину.

«Нехорошо получилось с Катериной», — подумал Кразич. Она была особенной. Не безмозглой куклой, ну уж нет, но и не стервой, ничего умнее не знающей, как ставить людей, подобных ему, на место. Красавица. Но самое главное, с ней Тадзио был счастлив. Когда же босс счастлив, ему цены нет. А теперь, когда он несчастлив, и дела идут неважно. В конце концов придется ему смириться с несчастным случаем, который был не больше чем несчастный случай. А пока Кразич предвидел для себя уйму потерянного времени.

Не успел он об этом подумать, как открылась дверь, и у него буквально отвалилась челюсть. Если бы он собственными глазами не видел мертвую Катерину, то поклялся бы, что это она появилась на улице. Да нет, у этой женщины не такие волосы и сама помускулистее, чем Катерина, однако на расстоянии он бы их не различил.

— Твою мать, — в ярости выдохнул он.

Это научит его доверять Тадзио, что бы тот ни говорил.

Кразич был до того поражен, что едва не забыл, зачем сидит в «опеле». Женщина уже давно миновала его автомобиль, когда он взял себя в руки и вылез из машины. Она шла быстрым шагом, уверенно чеканя шаг длинными ногами. Кразичу пришлось поторопиться, чтобы не потерять ее из виду, когда она дошла до перекрестка на Оливерплац и повернула направо.

На углу Кразич увидел, что она остановилась у газетного киоска, и, пока она покупала английскую газету, он постоял рядом с несколькими пешеходами, которые ждали, когда на светофоре зажжется зеленый свет. После этого она отправилась в кафе, которое располагалось чуть дальше. Оптимист-хозяин выставил несколько столиков на тротуар, однако весна еще только начиналась и берлинцы не спешили располагаться на улице. Кэролин Джексон тоже предпочла столик внутри кафе.

Кразич помедлил. Не исключено, что женщина собиралась с кем-нибудь встретиться или кому-нибудь позвонить. Ему же не хотелось с самого начала привлекать к себе внимание, но и пустить дело насамотек он тоже не мог. Тогда он торопливо прошел мимо кафе, отметив мысленно, что половина столиков занята. Наверное, там все же довольно много народу. Минут пять Кразич простоял у магазина, задумчиво разглядывая витрину, потом зашагал обратно в сторону кафе. Он сел за стойку, откуда мог видеть макушку Кэрол. Ему совсем не хотелось смотреть на ее лицо, потому что вдвойне страшно смотреть на женщину, которая ни дать ни взять Катерина, словно та и не умерла вовсе.

Тем временем Кэролин Джексон всего-навсего читала газету и пила черный кофе. Кразич заказал чашку эспрессо и порцию «Джека Дэниэлса» и стал медленно пить то и другое. Тридцать пять минут спустя Кэролин Джексон сложила газету, убрала ее в сумку, заплатила по счету и вышла из кафе. К этому времени Кразич тоже расплатился и последовал за ней, желая знать, куда она направится. «На Курфюрстендамм отправилась», — недовольно подумал он. Женщины и магазины. Что тут поделаешь?

Через два часа Кразич все еще следовал за Кэролин Джексон по пятам. Она посетила около полудюжины магазинов одежды, присматриваясь к дизайнерским новинкам, заодно купила парочку дисков с классической музыкой в музыкальном магазине и ни разу не заговорила ни с кем, кроме продавцов. У Кразича голова шла кругом. К тому же он чувствовал себя словно вишенка в навозной куче. И решил, что приспособит кого-нибудь еще для хождений за Кэролин, это уж как пить дать. В идеале это должна быть женщина. Но если не получится, то пусть будет кто-нибудь из парней, которого больше интересует Армани, чем Армалит.^[14]

И когда Кэролин Джексон повернула назад, Кразич не спускал с нее глаз, пока она не вошла в свой подъезд. Вот это и называется бесполезной тратой времени. Через час она должна была встретиться с Тадзио, и Кразич решил, что больше ждать нечего. Однако этого времени хватит, чтобы подыскать замену. Он уселся за руль «опеля» и вынул телефон. Если Кэролин Джексон хитрит, он непременно об этом узнает. Однако пусть кто-нибудь другой ходит за ней.

С каждой минутой Тони все больше ценил Петру Беккер. Она позвонила ему в девять семнадцать и сообщила, что к нему едет автомобиль, который отвезет его на аэродром Темпельхоф, откуда он отправится в короткую поездку в Бремен. Там его встретят детективы, занимающиеся расследованием убийства Маргарет Шиллинг.

— Как вам, черт подери, это удалось? — спросил он, чувствуя себя не совсем хорошо от недостатка сна.

— Я соврала, — как ни в чем не бывало ответила Петра. — Сказала, что вы главный по психологическим портретам в Англии и делаете кое-какую работу для Европола, поэтому мы будем очень благодарны, если они уделят вам внимание.

— Петра, вы потрясающая женщина, — отозвался Тони.

— Мне это уже говорили, правда, не мужчины, — сухо произнесла она.

— Я правильно понимаю, что в Бремене пока еще никто не соотнес убийство Маргарет с более ранним убийством в Гейдельберге?

— В Гейдельберге ребята до того хотели спихнуть это тупиковое дело нам, что продали его прессе как убийство из-за наркотиков, а не ритуальное убийство, поэтому оно не стало газетной сенсацией у них в городе. Меня бы очень удивило, если бы в Бремене кто-нибудь читал сводку об этом убийстве.

— Как вы себя ощущаете в качестве единственного полицейского в стране, которому пришло в голову соединить их в одно дело?

Тони не смог удержаться от этого вопроса. Никогда не мог.

— Хотите знать правду?

— Конечно.

— Для меня это кайф. Знаю, что мне придется в конце концов выйти из подполья, потому что я не в кино. Но пока что мне нравится. И все-таки у нас с вами нет времени на разговоры. Вам надо успеть на самолет.

Тони улыбнулся. Ответ был уклончивый, но он не возражал.

— Спасибо за поддержку.

— Не стоит. Приятного вам дня. Мы еще поговорим, да?

— Очень скоро я смогу кое-что вам предоставить, только не ждите чуда, — состорожничал Тони.

Петра рассмеялась:

— Я не верю в чудеса.

Петра была права насчет катера, подумала Кэрол, он никак не похож на дорогую яхту, где принимают гостей. Деревянное суденышко с мотором, правда, идеальных пропорций и с каютой под наклонной крышей посередине. Тадеуш сказал, что купил его, когда оно было в совершенно аварийном состоянии, потому что влюбился в изящество линий, а потом восстановил в его первоначальном виде, и теперь этот безупречный музейный экспонат функционировал не хуже, чем в 1930-х годах. Когда Кэрол вошла в каюту, на сверкающей меди и полированном красном дереве играли лучи солнца. Внутреннее пространство было рационально использовано. Под трехстороннюю лавку с пазами можно было убрать стол, чтобы появилась не очень широкая, но двуспальная кровать. В переборки были встроены шкафчики, так что в каюте использовался каждый уголок.

Наверху за кабиной стоял за штурвалом высокий угрюмый мужчина, ожидая приказа Тадеуша.

— По-английски он и двух слов не знает, — сказал Тадеуш, помогая Кэрол пройти по сходням. — Он поляк, как и я. Знаете, мы, поляки, лучшие моряки в мире.

— А мне кажется, что мы, англичане, могли бы поспорить с вами, — отозвалась Кэрол.

Радецкий наклонил голову, словно в ироническом подтверждении прав англичан. В этот день он совсем не был похож на серьезного бизнесмена, каким выглядел в последние два дня. В джинсах и толстом моряцком свитере, в шерстяной шапочке на голове, он ничем не отличался от всех других любителей водного спорта, которых Кэрол видела во время короткого перехода от машины к судну. Разве что руки у него были мягкими, без мозолей, и не испорченными тяжелой работой.

— Давайте я покажу вам мою лодку, — настоятельно предложил он и отступил в сторону, ожидая, когда Кэрол оценит каюту.

— Красавица, — сказала Кэрол, ничуть не кривя душой.

— Полагаю, ее построили для какого-нибудь высокопоставленного нациста. Но я не стал докапываться. Зачем мне знать? Наверно, я боялся, что разлюблю ее, если узнаю слишком много о ее прошлом.

— Похоже на любовные отношения, — заметила Кэрол с кривой усмешкой, исключавшей всякую мысль о флирте. От нее не ускользнула ирония, заложенная в его словах, ведь он тоже делал деньги на несчастьях других. Ей было отвратительно то, что Тадеуш пытался изобразить себя в моральном отношении выше, чем бывший владелец лодки. Однако такая моральная слепота была ей на руку, потому что с таким человеком легче вести коварную игру.

— Похоже, — согласился Тадеуш, приятно удивившись ее словам. — Не хотите чего-нибудь выпить? А потом поднимемся на палубу, и я стану вашим гидом. — Радецкий открыл деревянную крышку, и показался крошечный холодильник с пивом и шампанским. — Тут слишком мало места для больших бутылок, — словно извиняясь, произнес он и достал маленькую бутылку «перье-жуэ». — Это подойдет?

Через пару минут они уже сидели на корме с бокалами в руках, тогда как рулевой аккуратно выводил лодку из озера Руммельсбергерзе на открытые просторы Шпрее.

— Мы сегодня говорим о делах или ближе знакомимся друг с другом? — спросила Кэрол.

— Понемногу того и другого. Я хочу показать вам город с разных точек, а вы, может быть, приоткроете мне свои планы.

Кэрол кивнула:

— Звучит неплохо.

Рулевой повернул налево к выходу из шлюза. Пока они ждали своей очереди, Тадеуш рассказывал Кэрол истории о баржах. Как они во время реконструкции Потсдамской площади каждый день перевозили по двадцать тысяч тонн булыжника. Как обычная таможенная проверка однажды обнаружила труп жены капитана в угольном бункере. Что Речную полицию обычно называют утиной полицией.

— Кажется, вы хорошо знакомы с речной жизнью, — заметила Кэрол, когда они приближались к Тиргартену.

Деревья на берегах уже вовсю цвели, придавая романтики в общем-то трассе грузовых судов.

— Кое-какой бизнес у меня связан с речными перевозками, — осторожно произнес Радецкий. — Как вы выяснили сами, мне нравится знать, с кем я имею дело, поэтому за долгие годы я переговорил со многими schippermen. По понятным соображениям, имея лодку, мне проще общаться с ними.

— Насколько я понимаю, вы ведь не совершаете круизы по европейским рекам? Это занимало бы слишком много времени.

— Обычно лодку переправляют, куда я скажу. А там я немного плаваю на ней и веду кое-какой бизнес. — Он усмехнулся. — Ничего подозрительного, правда?

— Умно, — признала Кэрол, радуясь тому, что ее маскарад наконец-то стал давать какие-то результаты.

Тадеуш показывал Кэрол разные достопримечательности, пока они плыли по каналу, а потом опять по Шпрее. Когда они свернули в канал Вестхафен, Тадеуш махнул рукой, показывая на правый берег.

— Это Моабит. Боюсь, этот район считается не самым приятным местом в Берлине. Здесь часто случались разборки албанцев с румынами, воевавшими за территорию для своих проституток. Такова жизнь низших слоев, которая не интересует деловых людей, вроде нас с вами.

— Меня интересуют поставки и спрос, — отозвалась Кэрол. — Вы можете поставлять то, что нужно мне, а я могу снабдить тех, кто заплатит, документами. Разумеется, цена разумная.

— Все имеет свою цену. — С этими словами Тадеуш встал. — Пора налить еще шампанского, — сказал он и исчез в каюте.

«Черт побери», — мысленно произнесла Кэрол. Она была сыта по горло. Не то чтобы он не был приятным и интересным собеседником, однако, если бы ей хотелось совершить тур вокруг Берлина, она бы предпочла открытый экскурсионный автобус. Нелегко расслабиться и наслаждаться архитектурными достопримечательностями, когда нужно постоянно держаться начеку. Кэрол мечтала начать охоту, потому что чем быстрее они перейдут к делам, тем быстрее закончится операция и она вернется к нормальной жизни.

Тадеуш вернулся с еще одной бутылкой шампанского:

— Ну вот. У нас есть немного времени, прежде чем мы увидим следующий интересный объект. Так, может быть, вы пока скажете, чем, на ваш взгляд, я могу быть вам полезным.

Так как намечался серьезный разговор, Кэрол выпрямилась, следуя известному языку тела.

— Это больше, чем быть полезными друг другу. Вы будете откровенны со мной на этот раз или опять будете делать вид, будто не знаете, о чем я говорю?

Радецкий усмехнулся:

— Давайте начистоту. Кое-какие проверочные действия я уже произвел, чтобы убедиться, та ли вы, за кого себя выдаете.

— Я тоже проверяла вас, — перебила его Кэрол, — иначе и близко не подошла бы. Сначала обстоятельно изучила ваш послужной список. Ну и как, я та женщина, за кого себя выдаю?

— Пока, насколько я выяснил, да. Мои помощники, правда, все еще проверяют, расспрашивают людей, но я принадлежу к тем, кто полагается на свое чутье. И должен сказать, вы мне нравитесь, Кэролин. Вы умны и осторожны, но можете быть смелой, когда это того стоит.

Кэрол шутливо отсалютовала ему бокалом:

— Благодарю вас, добрый сэр. Рада, что мы действуем в одном направлении. Потому что, несмотря на все хорошие отзывы, которые я слышала, если бы вы не понравились мне при первой встрече, я бы исчезла в ночи, только бы вы меня и видели.

Радецкий положил руку на поручень, не касаясь Кэрол, но явно намекая на возможную физическую близость:

— Было бы жаль.

— Тем более что вас ждало бы море неприятностей, от которых я могу вас избавить, — проговорила Кэрол, решительно возвращая разговор в деловое русло.

Задуманной операции совсем не помешало бы, если бы Радецкий увлекся ею, однако ей надо было сыграть недотрогу и удержать его на расстоянии. Она не могла позволить их отношениям дойти до такой стадии, когда возникнет недоумение, почему она не желает с ним спать. Даже если бы ей этого захотелось (тут она напомнила себе, что ей этого совсем не хочется), это расстроит все планы и обесценит все, что ей удастся узнать о нем и его бизнесе. Не дай бог, Радецкий докажет, что она спала с ним, и это будет бесценным подарком его адвокату, который достойные доверия показания офицера полиции превратит в мстительный навет обиженной женщины. Кроме того, это совершенно непрофессионально. А Кэрол не желала действовать непрофессионально.

— Вы так думаете?

— Я знаю. Колину Осборну вы доставляли в месяц от двадцати до тридцати иммигрантов. Проблема состояла в том, что Колин обманывал вас и их насчет того, что он в действительности мог предложить. У него не было доступа к документам, оплаченным вашими клиентами. Вот почему он обманывал и обманывал их, пока они не поняли, что он блефует.

— Об этом я не знал.

— Я так и думала. Это не тот случай, когда недовольные клиенты обращаются с иском в службу защиты потребителей и требуют назад свои денежки, — съехидничала Кэрол. — Стоило им попасть в руки иммиграционных властей, и их либо депортировали, либо отправляли в центры для перемещенных лиц. К тому же у них не было возможности соотнестись с людьми, которым они заплатили в первую очередь. А Колин проявил достаточно сметки, чтобы мастерские, в которых они работали, формально не имели к нему никакого отношения. Он использовал фальшивые имена, когда арендовал помещения, и, прежде чем насылал проверку, всегда выносил оборудование, чтобы его не конфисковали. Так вести дела некорректно.

Тадеуш пожал плечами:

— Полагаю, он считал, что только так может выжить.

— Думаете? В любом случае, я веду дела иначе. Если действуешь в обход закона, то надо быть честнее тех бизнесменов, которые действуют в рамках закона.

Радецкий нахмурился:

— Вы о чем?

— Когда работаешь в открытом мире и не выполняешь обещаний, то можешь потерять работу или семью, однако ничего по-настоящему страшного не случится. А вот в нашем мире если кого-то обманешь, то рано или поздно придется платить куда большую цену, чем предполагаешь. Продаешь поддельный наркотик на углу улицы, и тебя достанут обманутые покупатели или другие дилеры. Смошенничаешь в банковских операциях, и потом до конца жизни не забывай оглядываться.

— К примеру, Колин, — продолжала Кэрол. — Если он был нечестен в одном, то не исключено, что он был нечестен в остальном тоже. И вот как он закончил. С пулей в голове на грязной дороге посреди эссекских болот. Себе я такого не желаю, поэтому если веду с кем-то бизнес, то веду его честно. И того же самого жду от партнеров.

Пока она говорила, Радецкий немного отодвинул руку, пристально глядя на сидевшую рядом женщину, словно она озвучивала его тайные надежды.

— Очевидно, что вы хорошо все обдумали.

— Я стараюсь выжить.

— Понятно.

— Послушайте, Тадеуш, у меня есть мозги, и я могла бы неплохо устроиться в мире открытого бизнеса. Но мне мало «неплохо». Я хочу много денег. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы остановиться, пока я молода, и насладиться плодами своих трудов. Поэтому мне пришлось найти работу вне системы. И я чертовски хорошо с ней справляюсь. При этом не кооперируюсь с другими криминалами, пока могу без этого обойтись, не оставляю следов и выполняю обещания. Итак, мы будем говорить о деле?

Радецкий пожал плечами:

— Это зависит от одной вещи.

— От какой?

— От того, кто убил Колина Осборна. — Он вопросительно наморщил лоб.

Кэрол этого не ожидала и испугалась, что не сумела скрыть охватившего ее страха.

— Вы о чем?

— Смерть Колина была вам на руку. К тому же никто не знает, что в точности с ним произошло. Никто не взял на себя ответственность. Обычно, когда один преступник убивает другого, это должно что-то ему давать. Сами знаете. Итак, Кэролин, вы убили Колина?

Кэрол не знала, какой выбрать ответ. Вполне возможно, что Радецкий блефовал. Он мог знать больше, чем показывал, и не исключено, что проверял, как далеко она позволит себе зайти, желая завоевать его расположение. Возможно, он хотел убедиться в ее холодной расчетливости и способности идти на крайние меры. Но вероятен и другой вариант: он откажется иметь с ней дело, если она назовется убийцей.

— Зачем мне это?

— Чтобы убрать его с дороги.

Кэрол пожала плечами:

— Зачем же так? Ведь я и при нем могла бы прийти к вам с более выгодным предложением. Полагаю, вы могли бы поставить нам обоим достаточно клиентов, чтобы мы оба работали и богатели.

— Но вы же не пришли, правильно? Не пришли, пока Колина не стало. — Его голос звучал твердо, и взгляд помрачнел. — Кэролин, из-за этого у меня возникают всякие подозрения. И еще странно то, что вы так похожи на Катерину. Хорошо, Колин никогда не видел Катерину. Но он ведь был не дурак, так почему бы ему не проверить меня? Во всяком случае, фотографии Катерины было нетрудно достать. А после его смерти он, возможно, решил использовать вас для своих целей. Ну а вы убрали посредника.

Кэрол лишилась сил. Он ошибался практически во всем, однако его подозрения были обоснованными. Неожиданно от взаимной приязни они перешли к крайней подозрительности. Кэрол не знала, как справиться с ситуацией.

Она поставила бокал и, скрестив на груди руки, отошла от Радецкого.

— Позвольте мне сойти на берег.

Он нахмурился:

— Что?

— Я больше не хочу этой грязи. У меня было желание познакомиться с вами, чтобы вместе заниматься бизнесом. Но стоять тут и выслушивать обвинения в убийстве, в заговоре! Попросите вашего человека пристать к берегу. Или вы хотите, чтобы я закричала?

Тадеуш удивился:

— Вы слишком остро на все реагируете.

Кэрол изобразила ярость:

— Не смейте так разговаривать со мной. Тадзио, вы всего лишь гангстер, и нечего разыгрывать из себя чистоплюя. Я не обязана перед вами отчитываться. И у меня нет желания заниматься бизнесом с человеком, который воображает, будто я чем-то ему обязана. Я попусту трачу свое драгоценное время. А теперь, пожалуйста, позвольте мне сойти на берег.

Радецкий отступил в сторону, явно обескураженный ее горячностью. Он что-то сказал рулевому, и тот повернул катер к узкой пристани, где стояло несколько судов.

— Кэролин, я не хотел вас обидеть, — произнес он, когда она прошла к борту, готовясь сойти.

— От этого мне не лучше. — Катер пристал к берегу, и Кэрол спрыгнула на причал, не дожидаясь, когда рулевой пришвартуется. — Не звоните мне, — бросила она через плечо, шагая к каменной лестнице.

Кэрол дрожала всем телом, когда оказалась на улице. Проверив, не следует ли Радецкий за ней, она подошла к краю тротуара, чтобы остановить такси.

У нее оставалась надежда, что операция еще не провалена, однако она не могла придумать, какой шаг предпринять дальше. Его подозрения родились из ничего, а она слишком рано позволила себе расслабиться и не смогла быстро сориентироваться. Кэрол рухнула на сиденье такси, моля всех богов, чтобы правильность ее действий подтвердилась.

В маленьком самолете, летевшем из Бремена в Берлин, было лишь по одному креслу по обе стороны прохода, и Тони мог без помех рассматривать фотографии с места преступления, переданные ему Берндтом в полицейском участке. С тревожным чувством доставал он их из конверта. Ему совсем не хотелось смотреть на изуродованное тело женщины, с которой он был знаком. Есть что-то до странности интимное в рассматривании фотографий мертвых людей, и Тони не желал оскорблять своим взглядом знакомую ему женщину.

Однако все было не так плохо, как он боялся. В ярком освещении, которое использовал фотограф, тело Маргарет словно и не принадлежало живой женщине, которую помнил Тони. Он внимательно изучал фотографии, жалея, что забыл взять с собой лупу. На невооруженный взгляд никакой разницы между телом Маргарет и телами других жертв Иеронимо заметно не было. Все они лежат в одинаковых позах, одежда разрезана и растерзана, даже раны на лобках выглядят практически идентичными.

Он уже хотел спрятать фотографии в конверт, как что-то привлекло его внимание. Было что-то странное в узлах, которыми Маргарет привязали к ножкам стола. Тони пригляделся, стараясь рассмотреть получше. Один узел отличался от других.

Тони ощутил, как его охватывает волнение. Один узел — это немного на данной стадии расследования, однако такая деталь, скорее всего, таила в себе важную улику. А в этом случае она могла оказаться тем более важной, что преступление было прервано. В стрессовом состоянии, спровоцированном вторжением, Иеронимо мог забыть об осторожности и допустить ошибку.

Теперь Тони мечтал забрать свой ноутбук и оказаться в квартире Петры. Естественно, поездка на такси от Темпельхофа была бесконечной из-за неизбежных пробок в центре города. Переступив порог пустой квартиры Петры, Тони буквально рванулся в кабинет к сканеру. В ожидании, пока загрузится компьютер, он взял лупу и стал пристальнее изучать фотографию. Осмотрел все, что было вокруг обеденного стола, потом потянулся за другими фотографиями. После нескольких минут с лупой в руках он был готов петь от счастья. Все правильно. Узлы везде были обычными или рифовыми, и исключение составлял лишь один узел на одной фотографии с места преступления.

Тони вернулся к сканеру и подключил его к своему ноутбуку. Несколько минут — и он смотрел на увеличенный снимок. Об узлах он не знал ровным счетом ничего. Он подключился к Интернету и стал искать, написав «узлы» в графе «поиск». Спустя буквально секунды на экране возник список сайтов, посвященных искусству вязания узлов. Первый же открытый им сайт предложил ему связаться с энтузиастами этого искусства.

Тони послал им запрос:

Ответ мог прийти не раньше чем через пару минут, при условии, что в Сети в этот самый момент окажется какой-нибудь знаток узлов. Желая успокоить вышедшую из-под контроля нервную систему, Тони отправился в кухню варить кофе. И тут он в первый раз за несколько часов задался вопросом, как там Кэрол справляется со своей задачей. Он вспомнил, что они предполагали встретиться, однако теперь он не знал, когда освободится, ведь ему вроде бы удалось ухватиться за конец цепочки.

Вернувшись к столу, он послал Кэрол письмо на ее электронный ящик, приглашая встретиться попозже вечером. И сразу же обнаружил послание от некоего Интернетчика, подписавшегося «Обезьяний кулак». Тони хватило смекалки сообразить, что это название одного из узлов, и он с надеждой открыл письмо.

Спустя десять минут Тони читал второе сообщение от своего нового корреспондента.

Не сводя глаз с экрана, Тони откинулся на спинку стула и, насупив брови, крепко задумался. Через пару минут он встал и принялся осматривать книжные полки, занимавшие одну из стен в кабинете Петры. Нужную книгу он обнаружил едва ли не в самом низу, где стояли книги большого формата. Тони открыл атлас и стал листать страницы. Однако найти нужных ему деталей не смог.

Сгорая от нетерпения, он вернулся к компьютеру, чтобы продолжить поиск. Сначала он просмотрел карты городов, в которых совершались убийства. Потом стал изучать карты стран, где находились эти города. В конце концов, отключившись от Интернета, он вновь занялся психологическим портретом.

Тони не отказал себе в паре минут искренней радости. У него появилось приятное предчувствие. Наконец-то было за что уцепиться и в какую сторону двигаться. Он не знал, как Петра со своей голландской подругой будут работать дальше, ведь у них не очень много ресурсов. Однако у него сложилась твердая уверенность, что он указал им правильное направление поисков. Тони взглянул на часы. Он не знал, когда вернется Петра, к тому же чувствовал себя уставшим и грязным после дневных путешествий. Тогда он решил ехать к себе, оставив Петре записку с просьбой, чтобы она позвонила ему, когда выдастся свободная минута. Если повезет, они могли бы посидеть вместе еще нынешним вечером и посмотреть его наработки. А если боги действительно им улыбаются, то и у Петры должны появиться для него какие-нибудь новости, если обращение в Европол принесло какие-нибудь плоды.

Марийке нахмурилась, перечитав свои записи. Гартмут Карпф, детектив из Кёльна, решил не только переслать информацию через Европол, но и позвонить ей напрямую, потому что нашел расхождения в двух делах и хотел их обсудить.

— Я разговаривал с коллегами в Гейдельберге и Бремене, и у меня в общем-то нет сомнений в том, что действует один человек, — сказал он. — Однако я решил сообщить вам, что, по-моему, у нас тут серьезное осложнение.

— Спасибо, что позвонили, — отозвалась Марийке. — Но что вы имеете в виду?

— Вам подробно?

— Да, подробно. С самого начала.

Она услышала, как зашуршала бумага.

— Ладно, — продолжал детектив из Кёльна. — Мария Тереза Кальве сорока шести лет. Ведущий лектор по экспериментальной психологии Кёльнского университета. Сегодня утром она не появилась на работе, и секретарь никак не могла дозвониться ей домой. У нее должен был быть семинар, и одному из коллег пришлось ее заменить. Однако понадобились слайды, находившиеся у доктора Кальве в кабинете. Поэтому коллега взял запасной ключ у вахтера и сам открыл ее кабинет. Доктор Кальве, голая и мертвая, лежала, привязанная к столу. — Карпф откашлялся. — Боюсь, ее коллега там ужасно наследил.

— Если это утешит вас, то скорее всего это не важно. Убийца не оставляет следов, — успокоила детектива Марийке.

— Да, я тоже так подумал. Наши криминалисты очень разозлились. В любом случае, обратите внимание. Тело доктора Кальве лежало на спине, руки-ноги разведены в стороны и привязаны к ножкам стола ближе к полу. Одежда была разрезана, по-видимому, после того, как ее привязали. Волосы на лобке срезаны вместе с кожей.

— До сих пор все, как всегда, — заметила Марийке.

— Вот только он в первый раз убил кого-то в стенах университета, — поправил ее Карпф. — Все остальные жертвы погибли в собственных домах.

— Это правда, — отозвалась Марийке, мысленно обругав себя за глупость. Во всяком случае, она столкнулась с детективом, который оказался достаточно умным и дотошным, чтобы вести такое сложное дело. — Что еще вы обнаружили?

— Я потребовал срочную экспертизу. У доктора Кальве обнаружили две раны на голове от удара тупым предметом, и по крайней мере от одной она могла на некоторое время лишиться сознания. На шее обнаружены синяки, свидетельствующие о том, что ее душили.

— Такого еще не было, — подтвердила Марийке.

— Причиной смерти тем не менее было утопление. Ей в горло была введена какая-то трубка, через которую вливали воду. Это похоже на другие случаи, насколько мне известно. Но самое главное отличие заключается в том, что доктора Кальве изнасиловали, прежде чем убить.

— Черт, — едва слышно выдохнула Марийке. — Плохо. Очень плохо.

— Согласен. Убийства ему уже недостаточно.

Больше говорить было нечего. Марийке обещала выслать Карпфу всю информацию об убийстве Питера де Гроота, а он уверил ее в том, что немедленно посылает ей через Европол имеющиеся у него материалы. Единственное, о чем Марийке умолчала, так это о том, что собирается сделать в первую очередь. Она открыла свой почтовый ящик и начала набирать сообщение. Еще одно убийство могло коренным образом повлиять на составление психологического портрета. Доктор Хилл должен был как можно скорее получить дополнительный материал. Если Марийке и не очень много знала о серийных убийцах, то одно она знала наверняка. Когда такой контролирующий себя преступник теряет самообладание, чужая жизнь и вовсе перестает представлять для него какую-то ценность.

Зал походил на гостиную охотничьего домика девятнадцатого столетия. На стенах деревянные панели и тяжелые картины с написанными маслом сельскими пейзажами. На одной из стен красовалась голова оленя, на другой — голова вепря со сверкающими на свету стеклянными глазами. По обе стороны камина с уже лежащим в нем поленом стояли два кожаных кресла с невысокой спинкой. Середину зала занимал круглый стол, сверкающий хрусталем и серебром, а также идеально белыми салфетками. Однако все это было изысканной фальшивкой.

«Похоже на меня», — не удержалась от сравнения Кэрол. После своего решительного бегства она не ожидала так скоро вновь увидеть Тадеуша. Но не прошло и часа после ее возвращения домой, как в дверь позвонили, и когда она открыла ее, то увидела огромный букет, почти скрывавший принесшую его женщину. На карточке было написано:

Кэрол почувствовала по-настоящему физическое облегчение. У нее опустились плечи, мышцы на спине расслабились. Значит, она ничего не испортила. К счастью, разыгранное ею возмущение в ответ на обвинения Радецкого оказалось правильным и обезоружило его. Когда он позвонил, то разговаривал примирительно, однако не унижался. И Кэрол приняла его приглашение на обед. Ей бы хотелось обговорить стратегию своего поведения с Тони, но связаться с ним, как назло, оказалось невозможно. Придется ограничиться отчетом поздно вечером.

Лифт поднял их на семнадцатый этаж одного из небоскребов на Потсдамской площади, и они прошли в современный ресторан. Переступив порог, Кэрол словно попала в другой мир. Она невольно рассмеялась:

— Вот нелепость!

Тадеуш расплылся:

— Так я и думал. У меня тоже все это вызывает улыбку, однако кормят тут потрясающе, и мне кажется, здесь надо побывать хотя бы один раз.

Они уселись возле камина, и, подав шампанское, приставленный к ним официант удалился, но предварительно сказал, что, когда они захотят сделать заказ, пусть нажмут на кнопку вызова.

— Мне в самом деле очень неприятно, что я неподобающим образом вел себя сегодня. Думаю, ваше сходство с Катериной лишает меня покоя. Я теряю способность рассуждать здраво. Ну и, конечно же, в нашем бизнесе паранойя всегда бродит рядом.

— Не буду отрицать, что меня охватила ярость. Я не привыкла, чтобы меня обвиняли в убийстве, — отозвалась Кэрол, позволив себе немного ехидства.

Тадеуш виновато наклонил голову:

— Не очень хорошее начало для доверительных отношений. Мне стыдно за себя, если это может вас утешить.

— Давайте не будем вспоминать старое. И я обещаю, что не буду устраивать демонстративных побегов, если вы обещаете не спрашивать, не убивала ли я своих партнеров. — Кэрол улыбнулась.

— Обещаю. И подкреплю свои добрые намерения тем, что выслушаю ваше предложение во всех подробностях, — сказал Тадеуш.

Кэрол ощутила необыкновенную легкость. Ей было понятно, что наступил один из важнейших моментов операции. Набрав полные легкие воздуха и медленно выдохнув его, она еще раз изложила легенду о своем бизнесе в Восточной Англии.

— В обмен на еду и крышу над головой они работают год бесплатно, но в конце этого срока получают итальянские паспорта и свободу. Вот так, — решительно заключила она свой рассказ.

— Похоже на рабство, — наморщив лоб, проговорил Тадеуш.

— Я предпочитаю называть это договором, — отозвалась Кэрол. — Естественно, мне нужны только взрослые люди. Не нужны семейные и не нужны дети. От них никакого толку.

Кэрол сама удивилась, как легко у нее получалось играть железную бизнес-леди. Наверное, у нее внутри есть что-то от холодной и расчетливой дамы, хотя все равно слишком уж легко она влезла в шкуру Кэролин Джексон.

— Я не ввожу детей.

Кэрол удивленно подняла брови:

— Вот уж не думала, что вы такой сентиментальный.

— Дело не в сентиментальности или щепетильности. Детей труднее контролировать. Они шумят. Плачут. Провоцируют родителей на геройство. Лучше уж без них. Итак, если у нас получится совместный бизнес, то будьте уверены, от меня вы никаких детей не получите.

С радостью Кэрол мысленно отметила, что Тадеуш говорит искренне и без околичностей. Все-таки удалось сломить его оборону. Одно ей не приходило в голову. Важной причиной его прямоты было то, что Кэрол находилась на его территории. В случае опасности ее было легко устранить, не оставив следов. Если бы она подумала об этом, ей не хватило бы мужества так рисковать своей жизнью.

— Приятно сознавать, что мы поняли друг друга. Но прежде чем мы перейдем к деталям, я хочу посмотреть, как вы работаете. Ведь вы можете в любой момент сдать меня британским властям. Поэтому мне нужно удостовериться, что я имею дело с партнером столь же профессиональным, как я сама.

Это был вызов. Кэрол бросила ему перчатку, и Тадеуш долго не сводил тяжелого взгляда с британки, наблюдая, как в свете огня ее лицо делается то совершенно чужим, то знакомым ему, словно его собственное.

— Откуда мне знать, что я могу вам довериться?

— Я же сказала, у вас будет кое-что на меня. Я приоткроюсь вам, вы — мне. Подумайте. Не спешите и не решайте сейчас. Подумайте. Отложите хотя бы до утра. Делайте все, что хотите, чтобы убедиться — мне можно доверять. Однако пока вы не готовы убедить меня в том, что вы серьезный партнер, я не буду с вами работать.

Радецкий все еще смотрел на Кэрол, но по его лицу ничего нельзя было прочитать, и ей подумалось, что она слишком на него наседает. Неужели он ускользнул, не успев попасться на крючок?

Но тут он изогнул губы в улыбке:

— Посмотрим, что можно сделать. А теперь давайте сконцентрируем внимание на удовольствии.

Кэрол охватило приятное возбуждение. Кое-что ей удалось, и это было почти счастье. Она подогнула под себя ногу, сидя в большом кожаном кресле, и открыла меню.

— Почему бы и нет?

Ничего не придумать хуже, думал Тони, читая подробную информацию, полученную от Марийке, чем убийство, которое он не смог предотвратить. Он интенсивно работал, стараясь залезть в мозги преступника и отыскать смысл в его поведении, которое всему остальному миру казалось чудовищным извращением. Похоже было на диалог с покойными, который помогал ему понять образ мыслей убийцы. Теоретически это должно дать полиции те путевые знаки, которые они поместят на своих картах, с указанием правильного направления. А теперь, когда появилось еще одно имя, нельзя было не прочитать на нем обвинение в его личном провале.

Нельзя позволить охватившему его разочарованию, думал Тони, отбросить все, что он успел наработать. В том, что сказала Марийке, не было ничего противоречащего его прежним выводам. Теперь необходимо проанализировать новую информацию и согласовать ее с наметившимся психологическим портретом. Это всего лишь работа с дополнительным материалом, а вовсе не оспаривание его способностей и не подтверждение его провала, сказал себе Тони.

И он почти убедил себя, и все же не совсем. Перечитав, что произошло с доктором Кальве, Тони сжал зубы, едва представив место преступления. Крошечная, хрупкая, ничего не подозревавшая женщина стала легкой добычей для Иеронимо. Странно, подумал он. Обычно убийцы первым делом выбирают именно такие цели. А этот настолько уверен в себе, что начинал совсем иначе. И Тони пришло в голову, что не совсем гладко прошедшее убийство в Бремене поколебало эту уверенность, отчего он выбрал более слабую жертву, желая восстановить веру в свои способности. «Наверное, ты пришел в ужас, когда в момент славы кто-то помешал тебе, — тихо проговорил он. — Ты закончил свое дело, но это засело у тебя в голове и стало причиной того, что ты убил доктора Кальве в университете, правильно? Ты думал, что вечером, когда все разошлись по домам, там было безопаснее для тебя?»

Каков бы ни был ответ, изменения в поведении Иеронимо говорили о том, что он не зациклен на определенной стратегии. Тем не менее насилие и попытка удушения выходили за рамки простой реакции на ситуацию. Они свидетельствовали о другом. Тони придвинул к себе ноутбук и стал набирать текст:

Тони перечитал текст и отправил его Марийке и Петре, после чего еще одну копию сделал для Кэрол. Судя по тому, что сказала ему Марийке, вроде бы убийства уже были объединены в одно дело и вся, естественно зашифрованная, информация проходила через компьютерный центр Европола в Гааге. Тони рассчитывал, что удастся придать статус «срочное» расследованию. Иначе на их руках будет еще кровь.

Тадеуш проводил Кэрол до парадной двери.

— Спасибо, — сказала она. — Я приятно и с пользой провела вечер.

Радецкий взял ее руку и низко наклонился, запечатлевая поцелуй на тыльной стороне ладони.

— Спасибо за то, что согласились прийти. Я позвоню, ладно?

Радуясь тому, что он не напрашивается на чашку кофе, Кэрол кивнула:

— Буду ждать. Спокойной ночи.

Она поднялась на лифте на четвертый этаж и вошла в свою квартиру. Если он наблюдал снизу, то увидел, что у нее зажегся свет. По пути в спальню Кэрол расстегнула молнию на платье и сбросила его на пол. Ей хотелось увидеться с Тони, однако не идти же к нему в одежде Кэролин Джексон, которая еще сохраняла запах сигар Тадеуша, и Кэрол надела джинсы и спортивную рубашку. Бегом одолев два этажа, она осмотрелась, не стоит ли кто поблизости, после чего шагнула к его двери.

Едва увидев Тони, Кэрол подумала, что у него утомленный вид. Впрочем, что удивительного, если он целый день провел, расследуя убийство своей приятельницы. Было бы гораздо удивительнее, если бы он открыл дверь с беззаботной улыбкой. Кэрол шагнула к нему и поцеловала его в щеку, на что он ответил крепким объятием.

— До чего же приятно тебя видеть, — сказал он. — Как все прошло сегодня?

— Интересно, — отозвалась Кэрол. — Как в китайском проклятье: «Чтоб тебе жить в интересное время».

Тони привел Кэрол в гостиную, где шторы были уже сдвинуты, и они уселись в противоположных концах дивана, все еще немного теряясь из-за своих новых отношений.

— Расскажи, — попросил Тони, наливая Кэрол красного вина из стоявшей на столе открытой бутылки.

Кэрол стала рассказывать, и Тони, склонив голову набок, внимательно ее слушал. Наконец он сказал:

— Все правильно. Не мог не настать момент, когда его испугает и насторожит сходство между тобой и Катериной.

— Знаешь, я в общем-то была к этому готова, но все равно испугалась. Даже не сразу сообразила, что делать.

— Ты доверяешь своим инстинктам, и в данном случае это очень хорошо. У тебя отличная реакция, Кэрол, и сегодня она сработала тебе во благо. Ты не стала защищаться, а обратила ситуацию против него. Трудно придумать вариант лучше, чтобы отвратить его от подозрений. Однако не удивляйся, если такое повторится.

— И что мне тогда делать? Опять обижаться?

Тони провел рукой по волосам:

— Кэрол, у меня нет ответов на все вопросы. Сказать по правде, сегодня я, как никогда, не доверяю себе.

Кэрол наморщила лоб:

— Эй, ты сам сказал, что хочешь мне помочь.

— Помню. Но не уверен, что хочу чувствовать себя виноватым, если предложу что-нибудь не то, — устало улыбаясь, произнес Тони.

Не осознавая этого, Кэрол отодвинулась от него:

— Знаешь, Тони, тебе впору читать католикам лекции о раскаянии. Пойми, я всего лишь прошу совета. Но я сама отвечаю за свои действия.

Мысленно Тони обругал себя за глупость.

— Хочешь совета? — резко переспросил он. — Ладно. Если объективно, то в ответ на вопрос Радецкого на твоем месте я бы сказал, что не убивал Осборна и не знаю, кто убил. И мне в точности так же, как и ему, не по себе от сходства с Катериной. И не хочу, чтобы люди думали, будто я использую это сходство ради достижения своей цели. А еще, говоря начистоту, мне ничего не стоит уйти из этого бизнеса, потому что совсем не трудно найти другой нелегальный бизнес.

Кэрол кивнула.

— Спасибо. Я подумаю об этом, — холодно проговорила она.

Тони покачал головой:

— Может быть, мне выйти, а потом войти опять, чтобы мы могли начать по новой? Послушай, мы оба устали и оба раздражены, но не будем срывать злость друг на друге. — Он протянул к ней руку и сплел ее пальцы со своими. — Расскажи мне, что ты чувствуешь.

Кэрол пожала плечами:

— Это трудно. Одновременно и приятное возбуждение, так как, по-моему, у меня получается лучше, чем я смела надеяться, и абсолютный ужас, так как у меня нет сетки безопасности на случай провала. Я живу на сплошных выбросах адреналина, а это ужасно изматывает. Ладно, хватит обо мне. Расскажи, как у тебя прошел день.

— Не очень. Случилось четвертое убийство.

У Кэрол от изумления глаза стали круглыми.

— Так скоро? Ведь прошло совсем немного времени.

— И он теряет над собой контроль. — Тони коротко пересказал то, что узнал немного раньше от Марийке. — Хочешь взглянуть на черновой портрет?

— Если не возражаешь.

Тони встал, открыл портфель и достал из него несколько листков бумаги.

— Вот, — сказал он, отдавая их Кэрол. — Хочешь кофе?

— М-м-м-м… Пожалуйста.

Кэрол уже читала обычное предисловие. Пока Тони варил кофе, она сосредоточила внимание на тексте. А он все время оставался в кухне и, только когда она закончила читать, вернулся с обещанным кофе в гостиную.

— И что ты думаешь? — спросил он. — На мой взгляд, вроде бы жидковато. У меня нет ощущения, что я нашел элементы, которые могут серьезно двинуть расследование вперед.

— Если учесть, что у тебя почти нет информации, ты отлично поработал, — попыталась успокоить его Кэрол. — Самое важное тут, что он моряк.

— Да. А ты знаешь, что собой представляет грузовое судоходство в Нидерландах и Германии? Тысячи сухогрузов, и на любом может работать наш подозреваемый. Я даже не знаю, есть ли где-нибудь расписание их передвижений. Сегодня вечером у меня был короткий разговор с Марийке, и ей кажется, что суда должны регистрироваться, когда проходят по шлюзам или причаливают к берегу. Но и это ненамного облегчит работу. Потребуются месяцы, чтобы перелопатить все это. А у нас, Кэрол, этих месяцев нет.

— И даже если предостеречь группу риска, его могут не поймать.

— Правильно. Возможно, что именно сейчас он затаился и разрабатывает новую тактику в своей якобы праведной войне.

— Поскольку он рыскает в Интернете, не стоит ли справиться в книжных Интернет-магазинах, кто в последнее время заказывал большое количество книг по психологии?

Тони пожал плечами:

— Если он живет на каком-то судне, то ему проще покупать книги в обычном магазине, чем заказывать посылки, которые он может получить лишь через несколько недель.

— Наверно, ты прав, — проговорила Кэрол, постаравшись не показать своего огорчения. — А что там со Штази?

— Петра организовала мне на завтра интервью с историком. И все равно мне кажется, что мы ищем иголку в стоге сена.

— Интересно, что он сам думает о себе, — произнесла Кэрол. — Если ты прав, и он думает, что его жизнь разрушена, так как кто-то из его близких пострадал в результате психологических пыток, то какова его цель? Может быть, это месть в чистом виде? Или он пытается обратиться к миру с посланием?

— Зависит от того, имеем мы дело с сознательной или бессознательной мотивацией, — ответил Тони. — Я бы сказал так. Подсознательно он старается получить назад свое. Однако он не признается себе в том, что у него такой личный, такой мелкий мотив. Думаю, он считает себя мойщиком авгиевых конюшен психологии. Его послание таково: те, кто копаются в головах людей, достойны смерти.

Кэрол нахмурилась и поставила кружку:

— Может, он верит, что занимается исцелением общества? Проводит этакую глобальную терапию? Мол, бросьте свои злостные привычки?

Вот поэтому Тони любил работать с Кэрол. У нее было отличное ассоциативное мышление, и ей в голову приходили мысли, которые или не приходили к Тони, или были им отметены как ненужные. Так было раньше, и она оказывалась права, а он — не прав.

— Знаешь, мысль неплохая, — медленно проговорил он. — И куда она нас ведет?

— Не знаю… — Кэрол перевела взгляд на стену перед собой, пытаясь облечь в слова мысль, которая едва возникла и еще не была ею обдумана. — Если он считает себя мстителем, то не пытался ли он наносить им удары их собственным оружием? Что, если он писал в академические журналы с целью разоблачить их или раскритиковать их труды? Наверное, надо поискать и в Сети, ведь он называет себя журналистом.

Тони кивнул:

— Это возможно. Стоит попытаться.

— Не исключено, что он строчил на них жалобы в университеты. — Взгляд Кэрол стал рассеянным. — Может, он рассматривает последнюю встречу с ними как своеобразный терапевтический сеанс?

— Думаешь, он видит в них пациентов, которых лечит?

— Да. А ты так не думаешь?

— Все возможно. Ну и? — спросил Тони, желая услышать продолжение мысли Кэрол.

Кэрол подвинулась, чтобы сесть рядом с Тони:

— Ничего. Извини, это всё.

— Ладно. Вдохновение штука капризная. Завтра предложу Петре и Марийке, чтобы они поискали профессиональную критику в адрес наших жертв.

С этими словами Тони обнял Кэрол.

— Ах, до чего же хорошо, — вздохнула Кэрол. — Как неохота тащиться наверх.

Тони с трудом проглотил слюну:

— И не тащись.

— Надо. Мы слишком долго ждали, и теперь я не хочу, чтобы над нами висела тень Радецкого. Я хочу, чтобы были только я и ты и ничто нас не сковывало. — Она посмотрела на Тони. — Я могу еще немножко подождать.

Тони наклонился и поцеловал ее в губы.

— И ты меня не простишь, если я окажусь не на высоте? — спросил он, пряча волнение за хитрой улыбкой.

— Остановись, — приказала Кэрол, прижимая указательный палец к его губам. — Я не волнуюсь, и ты тоже не должен волноваться. — Она высвободилась из его объятия. — А теперь мне пора спать. На нас обоих лежит слишком большая ответственность, чтобы провалить дело из-за недостатка сна. — Кэрол встала. — Не надо меня провожать. До скорой встречи.

Тони смотрел ей вслед, пораженный снизошедшим на него покоем. Может быть, подумал он, может быть, у них что-нибудь получится.

Сразу после восьми Кразич приехал к Тадеушу, накупив множество всяких булочек в турецкой пекарне, ближайшей к дому его босса, на углу Карл-Маркс-аллее. Пока босс варил кофе, он выложил содержимое пакета на тарелку и, забывшись, подобрал крошки указательным пальцем, чтобы тут же слизнуть их.

— Эта Кэролин Джексон темная лошадка, — сказал он. — Никто не знает о ней ничего конкретного. Ее имя на слуху, но видеть ее — никто не видел. Я еще раз переговорил с дилером, к которому тебя направил Крамер. Он сказал, что в первый раз встретился с ней около шести лет назад, когда она в Нориче занималась деликатными сделками с недвижимостью.

— С какой недвижимостью? — спросил Тадеуш, наливая в чашки кофе и неся их к столу. — Дарко, не налегай на булочки, ты ведь уже давно не крестьянин, — добавил он ласково.

Кразич сел и отпил обжигающего кофе. Кажется, он даже не обратил внимания на то, что кофе нестерпимо горячий.

— Она получала сведения о запланированном строительстве супермаркета, которое подразумевало снос старых домов. Некоторые хозяева не желали продавать свои дома по предложенной ею цене, и тогда она использовала традиционные меры воздействия.

— Силу? — переспросил Тадеуш, потянувшись за полумесяцем, щедро посыпанным кунжутом.

— Это в последнюю очередь. Чаще обычный домашний терроризм. Сам знаешь. Окошки в машине выбьют. Собачье дерьмо набросают в почтовую щель. Судя по всему, ей хватало воображения, так что все шли на компромисс. Но одна старая дама оказалась твердым орешком, мол, где она родилась, там и умрет. И стояла на своем, пока в один прекрасный день не возвратилась из магазина и не обнаружила свою кошку прибитой гвоздями к парадной двери.

Тадеуш вздохнул, не разжимая зубов.

— Жестоко. Мне нравятся такие женщины, — усмехнулся он. — Насколько я понял, она получила прибыль от продажи земли супермаркету?

— Приятель Крамера сказал, что она освободила примерно с четверть мили. И использовала деньги для других сделок. Однако своих рук не пачкает. Все делает чужими руками. Так он говорит. И еще она держится в стороне от наркобизнеса. Однажды он пытался уговорить ее вложить деньги в дело, так она заявила, что не желает закончить жизнь в тюрьме, как гангстеры, с которыми он якшается. До него доходили слухи, что она где-то купила американскую базу, но какую и где, он не имеет ни малейшего понятия.

— Что ж, это на нее похоже, — сказал Тадеуш, вытерев рот салфеткой и потянувшись к ящику с сигарами. — А насчет нее самой что известно? Что она собой представляет?

— Вроде все хорошо. Помнишь того типа, которому мы заплатили в прошлом году, чтобы он взломал компьютер таможенников? Хакера Ханси? Я дал ему немного денег, чтобы он узнал побольше о Джексон. Она родилась там, где говорит, и когда говорит. Потом отправилась в университет Уорика. Жила там же, в каком-то чертовом особняке в Суффолке, последние три года. Платит налоги. Налоговик считает ее свободным консультантом по планированию — понятия не имею, что это значит. По документам — законопослушная гражданка. Правда, один раз привлекалась за противодействие правосудию. Однако до суда дело не дошло.

— У нее есть приятели? Муж? Любовник?

— Об этом ничего не известно. Приятель Крамера называет ее Снежной Королевой. Говорит, никогда не видел ее с мужчиной. Не исключает, что она лесбиянка.

Тадеуш покачал головой, и на губах у него появилась хитрая усмешка.

— Дарко, она не лесбиянка.

Дарко охватил ужас.

— Ты спал с ней? — вскричал он в ярости, смешанной с недоверием.

Тадеуш закрыл глаза и выдохнул дым.

— К чему так грубо? — жестко спросил он.

Кразич пожал плечами:

— Она не Катерина, Тадзио. Она точно такая же, как мы.

Тадеуш внимательно посмотрел на него:

— Знаю. Отлично знаю, что она не Катерина. Но все равно, Дарко, относись к ней с уважением. Для женщины вдвойне трудно сделать карьеру по нашу сторону закона, а она доказала, что это ей по силам. Не говори о ней так, словно она дешевая проститутка. Это понятно?

Кразич знал, что не стоит спорить с боссом, когда в его голосе слышен подавляемый гнев.

— Как скажешь.

— Кстати, для справки. Между мной и Кэролин ничего нет. — Голос Тадеуша звучал напряженно и в то же время излишне сухо. — Мне нравится ее общество. Когда я с ней, то опять ощущаю себя самим собой. Мне казалось, тебе это должно понравиться, поскольку ты как будто еще недавно был озабочен моим состоянием. — Он отодвинулся от стола и встал. — Да, забыл спросить, как там дочка Марлен?

— Вчера вечером я звонил брату. Никого чужого он рядом не видел. Говорит, девчонка все время хнычет, мол, ей скучно. А как будет не скучно, если она целыми днями заперта в доме?

— Во всяком случае, она не болтается под ногами. Кстати, почему бы тебе не встретиться с нашими китайскими друзьями и не узнать, не хотят ли они отправить к нам еще одну партию товара? Где-нибудь в конце месяца мы сможем ее принять.

— Собираешься работать с этой Кэролин?

— Подумываю об этом. Она хочет посмотреть, как мы управляемся, прежде чем решить окончательно. Присмотри, чтобы все было в лучшем виде, ладно?

Кразич постарался скрыть охватившую его растерянность:

— Ты впустишь чужую на нашу территорию?

— Она не чужая. Она ведь собирается работать с нами. Мы ее проверили, разве нет? А теперь она хочет проверить нас. Во всяком случае, она пришла к нам с открытым забралом. Не пряталась в отличие от нас.

Кразич с сомнением покачал головой:

— Не знаю. Мы никогда никого не подпускали к себе близко, и это работало на нас.

Тадеуш положил руку ему на плечо:

— Послушай, Дарко, я знаю, ты не доверяешь ей. Но за последние два дня я провел с ней уйму времени. Инстинкт мне подсказывает, что она одна из нас. Ей можно доверять. Да и ты должен мне доверять. Правильно?

Кразич сделал вид, будто принял оливковую ветвь:

— Как скажете, босс. Пожалуй, пора заняться делами. Надо кое за чем присмотреть.

Тадеуш испытующе смотрел Кразичу в спину, пока тот шел к двери, и думал, что недоверие Дарко к Кэролин очень полезно. Ему было совершенно ясно, что его оборону она одолела. Кто знает, чем может обернуться его теперешняя беззаботность. Так пусть Дарко стоит на страже их интересов. Если Тадеуш ошибается, кто-то должен будет расхлебывать заваренную им кашу.

В сауне Кэрол легла спиной на скамейку, чувствуя, как пот стекает по вискам и щекочет кожу за ушами.

— Лучшего места встречи не придумать, — простонала она.

Петра усмехнулась. Ее глаза были на уровне груди Кэрол.

— Должна признать, здесь есть свои преимущества.

Кэрол выгнула спину, с удовольствием чувствуя, как хрустят позвонки.

— О боже, до чего же я не в форме, — жалобно проговорила она. — Кстати, мне кажется, Радецкий установил за мной слежку. Сегодня утром я обратила внимание на молодого парня, который ходил около дома, и вспомнила, что видела его вчера. По дороге сюда, когда я проходила мимо витрины магазина, то огляделась. Ну, сама знаешь. Проходишь мимо, потом разворачиваешься, словно запоздало реагируешь на привлекшую взгляд вещичку.

— Еще бы. Такое мы, пустоголовые девчонки, проделываем по сто раз на дню.

— Правильно. Уголком глаза я увидела его. Он спрятался за машиной, делая вид, будто переходит улицу. Работает вполне профессионально, но все-таки недостаточно чисто.

— Тебя это огорчило?

— Да нет. С их стороны было бы глупо не держать меня под присмотром. И дело не в том, что я чем-то провоцирую их подозрительность. Во всяком случае, хорошо, что теперь я знаю, как выглядит мой хвост, если вдруг понадобится от него улизнуть.

Петра одобрительно покачала головой:

— Отлично сказано. Кстати, я прочитала твой вчерашний рапорт. Должна признать, ты отлично повела себя с Радецким на катере. Кажется, у нас наметился реальный прогресс.

— Мне тоже понравилось. Но я боялась, как бы не навредить делу, и это стало хорошим предупреждением, что нельзя быть слишком самоуверенной.

Петра встала и капнула на угли цитрусовым маслом. От резкого запаха у нее голова пошла кругом.

— Это сработало, потому что ты похожа на Катерину. Однако разумом он не доверяет тебе, наперекор своим чувствам. Меня удивляет, что он еще не попытался затащить тебя в постель.

— Да? А меня не удивляет. Он вознес Катерину на пьедестал. Она была его ангелом, его богиней. И он не хочет нападать на женщину, которая так на нее похожа. Он ухаживает за мной, — сказала Кэрол. — Мы с Тони говорили об этом, и он это предсказал. Кстати, насчет Тони. Он рассказал мне об еще одном убийстве, в Кёльне.

Петра тяжело вздохнула:

— Ужасно. Ну как тут не злиться, когда все расследование пошло под хвост бюрократическому коту. Теперь в Гейдельберге задрали нос. Они настаивают на том, чтобы расследование передали им, так как первое убийство, видите ли, совершено на их территории. И это те же самые умники, которые попытались спихнуть убийство на нас, потому что не сумели его расследовать.

— Я думала, все делается через Интерпол.

— Они передают информацию, но там ее горы и никто с ней не работает, кроме Тони. Все ужасно грустно. Одно хорошо, Тони как будто нащупал кое-что важное. Во всяком случае, у старшего детектива в Кёльне вроде бы есть немного мозгов. Он сразу среагировал на идею задействовать компьютерщика, чтобы тот покопался в информации на жестком диске. И Марийке сейчас этим занимается. Но, не дай бог, на это уйдет несколько дней, а то и недель. Еще Марийке попросила наших следователей проверить твою мысль о критике в адрес убитых психологов.

Кэрол покачала головой:

— Не лучшая мысль. Надеюсь, они не потратят на нее много времени.

— Возможно, это ключик, который им нужен. Боже, как бы мне хотелось принять участие в этом расследовании. — Она встала. — Пора в душ. А потом мне еще на работу.

Кэрол вздохнула:

— А мне сопровождать Радецкого по его магазинам, да еще изображать большой интерес.

— Хорошо, что не мне, — сказала Петра, выходя из сауны. — Береги себя, Кэрол.

«Ну да, конечно. Как будто у меня есть выбор», — мрачно усмехнулась Кэрол. Если бы она всегда жила по принципу «береги себя», то ни за что не ввязалась бы в такое дело. В этой игре она только и делает, что рискует собой. Рискует и выживает. И она обязательно должна выжить.

Обычно Кразичу нравилась его работа. Он любил силу и глубоко презирал слабость. Однако он отлично знал границы своих возможностей, и в его амбиции не входило соперничать с Тадеушем Радецким, тем более посягать на его империю. Да и зачем? Он уже делал больше денег, чем был в состоянии потратить, к тому же не считал себя умнее босса — тщеславие не застило ему глаза.

Но даже Кразичу кое-что в его работе было противно. Например, вот это. Копаться в женском белье неподходящее занятие для такого человека, как он. Извращенцу это подошло бы, но он не извращенец. Если когда-нибудь он дойдет до того, что будет возбуждаться, перебирая дамские тряпки, то лучше уж взять пистолет и без долгих рассуждений выбить себе мозги.

И все же дело есть дело. Тадзио сейчас думает не тем местом, так что кто-то должен позаботиться о бизнесе. Уходя от босса, Кразич позвонил Радо, своему троюродному брату, который приглядывал за Кэролин Джексон.

— Где она?

— Пошла в тот понтовый женский клуб на Гизебрехтштрассе, — ответил Радо. — У нее с собой спортивная сумка.

Если Кэролин Джексон может позволить себе временное членство в этом клубе, отметил про себя Кразич, значит, у нее нет проблем с наличными и она не боится их тратить. Она там пробудет как минимум час.

— Позвони, когда она будет уходить, — сказал он Радо.

Он остановил машину около магазина цветов и купил букет. Пройти в дом было для него парой пустяков. Он попросту звонил в дверь, пока ему не ответили, и сказал, что у него доставка в такую-то квартиру. В лифте он написал нечто непонятное на карточке и передал цветы несколько ошарашенной голландке. Ему был известен номер квартиры Кэролин Джексон, потому что накануне вечером она уехала отсюда на присланной за ней машине. Открыть замок не составило труда. Пять минут — и Кразич был внутри.

Сначала он, присматриваясь, прошелся по квартире, а уж потом приступил к поискам. Спальня, ванная, кухня, гостиная. Ничего не спрячешь. Даже сейфа и того нет.

Кразич начал с гостиной. Около окна на письменном столе лежал ноутбук. Кразич включил компьютер и огляделся. С десяток книг в ярких обложках на полке возле синего радиоприемника. Он пролистал их. Ничего. Английские газеты на низком столике сказали ему лишь о том, что Джексон любит разгадывать кроссворды и умеет это делать. В блокноте около телефона никаких записей, кроме как о свидании с Тадзио на реке. В портфеле на удивление мало бумаг. Записи о недвижимости в Ипсуиче с заметками на полях, типографским способом отпечатанная копия каталога деревянных игрушек ручной работы с почтовым адресом в Нориче для заказов, листок бумаги, по-видимому, с какими-то финансовыми подсчетами и выписка из счета в банке Бери-Сент-Эдмондса. Кразич скопировал его, после чего сложил все, как было прежде.

Взял ноутбук. Джексон даже не защитила себя должным образом, пренебрежительно заметил он. Он открыл почтовую программу и увидел около двух сотен сообщений. Наугад открыл несколько и не нашел ничего интересного. В основном они были от подруг и деловых партнеров, в них назначали свидания и обменивались сплетнями. В идеале следовало бы прочитать их все внимательно. Но на это ушло бы несколько часов, которых у Кразича не было.

Потом Кразич открыл папку с материалами о бывшей американской воздушной базе в Восточной Англии, в которой были документы о превращении ее в индустриальный центр с жилым комплексом. Были еще папки, касавшиеся продажи недвижимости и приобретений, но они ничего ему не говорили. Кразич открыл еще одну папку с названием «проект ВА». У него упало сердце, когда он увидел файл «Радецкий», и он тотчас открыл его.

А она подготовилась, однако не оставила следов, чтобы можно было проследить источники информации. Кразичу не понравилось главным образом то, что посторонняя смогла узнать хотя бы это. А теперь она хочет поглубже влезть в их бизнес. Это ему тоже не нравилось. Слишком она умна.

Кразич вышел из программы и попытался открыть другую, финансовую программу, но на сей раз уперся в стену. Без пароля никак. Однако в этом ее винить не стоило, он и сам поступил бы также. Это говорило в ее пользу, так как она отлично понимала, что опасно, а что не опасно.

Взглянув на часы, Кразич подсчитал, что провел в квартире тридцать пять минут. Пора выключить ноутбук. Больше из него все равно ничего не выудить, да и он должен остыть перед приходом Джексон, чтобы она ни о чем не догадалась.

И Кразич пошел в спальню. Гардероб: деловой костюм от Армани, пара вечерних платьев от дизайнеров, имен которых он никогда не слышал, пара джинсов от Армани, пара брюк от Пола Костелло, полдюжины топов с дизайнерскими именами. Три пары туфель на полу — Балли, Флай, Маноло Бланик, отметил он мысленно. Вся обувь была почти неношеной, так что внутри еще легко читались имена производителей. «Тоже мне Имельда Маркос»,^[15] — недовольно фыркнул Кразич.

Вот и ящики. Белье — ничего особенного. Она явно предпочитала тратить деньги на то, что видно, и не ходить попусту по магазинам, в которых продается то, что обычно не показывают. Интересная деталь, если хочешь покопаться в мозгах женщины, однако это ничем не помогло Кразичу в его стремлении понять, та ли она, за кого себя выдает. Раздраженный бесплодными поисками, он с силой задвинул ящик и отправился в ванную комнату. Едва он открыл шкафчик над раковиной, как зазвонил мобильный.

— Да?

— Это я, Радо. Она вышла. Похоже, что направляется домой.

— Спасибо. Я скоро свяжусь с тобой.

Кразич положил телефон в карман и закрыл шкафчик. Пора было уходить.

К счастью, ему не потребовалось много времени, потому что дверь закрылась автоматически. Рисковать и спускаться в лифте ему было ни к чему, и он направился по длинному коридору к запасной лестнице. Две минуты спустя он уже был на улице и заходил в бар на другой стороне. Не успел он выпить кружку пива, как увидел входившую в дом женщину. Радо шел следом, ярдах в тридцати. Кразич в окно смотрел, как Кэролин Джексон исчезает в дверях. У него не было причин не доверять ей, и все же он ей не доверял.

Эмиль Вольф выглядел так, словно большую часть жизни провел в пыльных архивах, размышлял Тони, сидя напротив него в маленьком кафе на Пренцлауэрберг. Он был тощий как жердь, и нечесаные седые волосы цвета пергамента падали ему на лоб. Карие глаза за толстыми очками, красные веки, бледные щеки. Унылый изгиб тонких, почти невидимых губ.

— Я очень благодарен вам за то, что вы согласились уделить мне время, — сказал Тони.

Вольф поморщился:

— Петра умеет убеждать. Она сказала вам, что я был женат на ее сестре?

Тони покачал головой:

— Нет.

Вольф пожал плечами:

— Петра все еще считает меня членом семьи. Поэтому я должен ей подчиняться. Итак, доктор Хилл, чем могу помочь?

— Не знаю, что вам сказала Петра.

— Насколько я понял, надо сохранять конфиденциальность, так как речь идет о серьезном преступлении. И вы считаете, что, возможно, преступник или кто-то из его семьи пострадал, попав в руки врачей-психиатров, так?

— Так.

— Поскольку вам нужна моя помощь, а это сфера моих научных интересов, беру на себя смелость предположить, что речь идет о Штази?

— Да, есть такая мысль.

Вольф, хмурясь, закурил сигарету:

— На Западе обычно путают Штази с КГБ, когда речь заходит об использовании психиатрии в политических целях. На самом деле в Германии динамика была другой. У Штази в распоряжении находились огромные ресурсы, однако использовались они для создания не имеющей себе равной сети информаторов. Могу сказать, что один человек из пятидесяти был напрямую связан со Штази.

— Там, — продолжал он, — делали ставку на то, что они называли «разложением» людей, имея в виду, что люди должны думать, будто у них нет сил для борьбы. Они были как будто парализованы как граждане, так как не сомневались в том, что все контролируется. Один из моих коллег назвал это «неослабным тихим принуждением для получения полного подчинения».

Сотрудники Штази умели работать, и люди думали, будто любое случайно брошенное слово в баре может в будущем осложнить их профессиональную жизнь. Детей учили, что любое проявление несогласия лишит их возможности продолжить учебу в университете. С другой стороны, содействие Штази открывало путь к лучшей жизни. Использовались две тактики — подкуп и шантаж.

Офицеры Штази находили людей, которые, как они считали, пойдут на сотрудничество с ними, и внушали им, будто они делают важное дело. Видимо, когда живешь в обществе, в котором тебя учат, что ты ничто, большим искушением является возможность как-то проявить себя. И, конечно же, поскольку эти люди думали, что поступают правильно, преследовать их потом и наказывать очень трудно. Падение коммунизма разрушило многие жизни, так как рассекречивались документы и многие узнавали о предательстве жен, мужей, детей, родителей, друзей, учителей. Как видите, государству не было нужды прибегать к услугам психиатров. Население и без того было покорным, — закончил он свою лекцию.

Однако Тони продолжал сомневаться:

— И все-таки были же диссиденты. Людей сажали в тюрьмы и пытали. Я читал, что активистов ненадолго упрятывали в психушки, чтобы сорвать запланированные ими акции. Медики ведь были задействованы, так?

Вольф кивнул:

— Вы правы. Такое происходило, но не часто. Почти все подобные случаи документированы. Примерно тридцать психиатров были дисквалифицированы, потому что позволили использовать себя в целях давления на людей, но это же ничтожное меньшинство. И имена этих психиатров известны. Если ваш преступник обижен на недавнее прошлое, ему ничего не стоило бы их отыскать. Но в общем-то, если смотреть в целом, то преступления этих людей незначительны. Понимаете, у Штази была уникальная возможность воздействия на диссидентов. Их продавали Западу.

— Что?

— Да-да. Каждый год Федеративная Республика покупала свободу восточных немцев, которые сидели в тюрьмах за то, что открыто выражали свои взгляды или как-то иначе выступали против государства. Я говорю не только о писателях или художниках, а о представителях всех сфер жизни. Так что психиатры были ни к чему.

Ничего похожего Тони не ожидал услышать от западногерманского историка.

— Вы нанесли удар по моим предрассудкам, — с деланой улыбкой произнес он.

— Это не только мои слова. Есть научные труды и труды правительственных институтов на эту тему. Все говорят одно и то же. Единичные случаи расстройства психики, связанные с вмешательством психиатров, но ничего больше. Если хотите почитать сами, то у меня есть коллега, который, наверно, сможет предоставить вам материалы. Кстати, имейте в виду, что медики в целом сопротивлялись давлению Штази. Среди них едва ли не самый низкий процент стукачей, и они все делали, чтобы соблюсти права пациента, поэтому государство им не доверяло.

Откровения Вольфа не могли не разочаровать Тони. Он был убежден в правильности своих предположений. Тем не менее выходило, что он ошибся. Поскольку все виновные в преступлениях коммунистического режима были известны, то нынешний убийца, считая Штази своим врагом, выбрал бы их, а не университетских профессоров с Запада.

— Доктор Хилл, вы как будто расстроены. Жаль, что обманул ваши ожидания. Но если говорить о серьезном и широко распространенном участии немецкой психиатрии и психологии в подавлении, то это было во времена фашистов.

— Довольно давно.

Вольф погасил сигарету:

— Не согласен. Должен вам сказать, что с тогдашними установками в евгенике были поломаны многие детские судьбы. Некоторые из тех детей выжили. Им сейчас всего лишь немногим больше семидесяти. Можно считать, что то время еще не ушло из памяти людей. И, возможно, тогдашние дети рассказывают о своих злоключениях своим детям и внукам. Но их мучители, ответственные за их страдания, конечно же, давно ушли и недоступны для сегодняшних мстителей.

Тони насторожился, когда до него дошел смысл сказанного Вольфом.

— А есть документы о тех временах?

Вольф кивнул:

— Нацисты были помешаны на документах. Меня всегда это поражало. Как так могло быть? Но, наверно, им надо было найти оправдание тому, что они творили, выполняя наказ Гитлера создать расу господ, и они убеждали себя, будто занимаются чистой наукой. Есть списки принятых детей, списки умерших, записи проводимых экспериментов.

Тони почувствовал, что у него быстро забилось сердце:

— И где все это хранится?

— В замке, который стоит на Рейне, — в замке Хохенштейн. Там был Институт подростковой психологии. Но на самом деле тамошние психологи занимались поточной эвтаназией и ставили жестокие психологические опыты. После войны в нем устроили хранилище документов по программам эвтаназии. И еще туда возят туристов, хотя об этой части истории замка им не рассказывают, — сказал Вольф, усмехаясь. — Наши воспоминания не простираются так далеко. Кому захочется вспоминать о временах, когда народ с равнодушием взирал на убийство собственных детей?

— Да, представляю, с каким трудом это укладывается в общенародном сознании, — отозвался Тони. — Так мне можно посмотреть документы?

Вольф усмехнулся, приоткрывая желтые зубы:

— Обычно приходится тратить время на получение допуска. Но не сомневаюсь, Петра все устроит наилучшим образом. Она отлично умеет добиваться своего.

Тони скривился.

— Итак, я сделал несколько открытий. — Тони отодвинул недопитую чашку. — Доктор Вольф, вы мне очень помогли.

Доктор Вольф уныло пожал плечами:

— Рад был вырваться на часок из кампуса.

— Мне это знакомо, — проговорил Тони, словно оставил далеко позади свою недавнюю жизнь. — Я скажу Петре, что она задолжала вам бокал вина.

Вольф фыркнул:

— Да уж. Удачи вам в замке.

Удача была очень нужна Тони. Мрак понемногу рассеивался, и смутные подозрения сменялись твердой уверенностью. Надо было спешить. Если учесть сексуальное надругательство в Кёльне, убийцу следовало остановить раньше, чем он совсем распоясается. Тони почти не сомневался, что «миссионер» станет «запойным» убийцей, и легко представлял его в университетском кампусе с автоматом наперевес, стреляющим в других, а потом в себя. Пора поставить точку. Он чувствовал нарастающее возбуждение.

«Иеронимо, я иду за тобой», — подумал он, выходя из кафе на теплое весеннее солнышко.

Кэрол забросила спортивную сумку в спальню и прошла в гостиную. Ее носа коснулся слабый запах. Она могла бы поклясться, что это запах сигар. Или сосед внизу только и делает, что курит кубинские сигары, или кто-то побывал в ее квартире. Кэрол улыбнулась. Она ждала, что к ней придут, как ждала появления хвоста, замеченного ею утром по дороге в клуб. Ее бы очень озадачило, если бы ничего такого не случилось. Это значило бы, что Радецкий воспринимает ее всерьез как женщину, но не как возможного делового партнера.

Смущало Кэрол, однако, то, что квартиру обыскали, пока она была в клубе. Она на месте организатора выбрала бы совсем другое время. Например, пока она плыла на катере вместе с Радецким. Тогда у тех, кто наведался к ней, были бы, как минимум, три часа в полном распоряжении. Неподходящее время плюс слабый запах сигар наводили ее на мысль, уж не сам ли Радецкий пожаловал к ней. Если он, то это лишь показывало, насколько сильно он очарован ею. Мужчина, по-настоящему сраженный любовью, не позволил бы своим приспешникам рыться в ее белье.

Подойдя к книжной полке, Кэрол взяла в руки радио и отодвинула пластинку, после чего улыбнулась, почувствовав на ладони жесткий диск. Если бы его нашли, уж точно не оставили бы. И тем не менее она решила проверить. Поместила диск в ноутбук, включила защитную программу, проверила все файлы и успокоилась, не обнаружив вторжения. Потом Кэрол нашла кодовую программу и послала Моргану и Гэндлу сообщения о хвосте и обыске. Морган прислал имейл с поздравлением по поводу успешного продвижения вперед и предостережениями насчет Кразича, который расспрашивает о ней всех, кого может. Тем не менее он уверил Кэрол, что проколов пока еще не было. «Можно подумать, что вы знаете», — мысленно парировала Кэрол, не удержавшись от насмешки.

Интересно, как поживает Тони? Одно она знала наверняка. Чем бы он ни занимался, это даст свои плоды. Тони никогда не мог спокойно смотреть на то, что невинные люди становятся жертвами жестоких преступников. Убийцы завораживали его, это правда. Но психологический портрет не был для него чисто научным упражнением. Ему было жалко убитых людей, и так же, как она, он верил, что следователи являются представителями покалеченных и убитых. Задачей следователей было не ветхозаветное мщение, а своего рода дань памяти успокоившихся навеки. И еще им было важно сохранить жизнь потенциальным жертвам.

Ей хотелось бы быть с Тони на поле битвы, однако ее собственная операция требовала максимальной отдачи, так что это был всего лишь порыв души, который она не могла принять всерьез. Кэрол была счастлива, что он может заниматься своими делами и свято верить в лучшее будущее для них обоих на этой земле.

Сбежав от горы бумаг, ждавшей ее на столе в офисе, Марийке отправилась в дом Питера де Гроота. К этому ее побудил звонок из Кёльна от Гармута Карпфа, чьи подчиненные нашли кое-что любопытное, когда просматривали шкаф для документов в кабинете Марии Терезы Кальве. Расследование, увы, после этой находки никак не продвинулось, однако Марийке не сомневалась, что Тони очень-очень заинтересуется этой информацией.

К тому же у нее самой появился повод на время забыть о злых взглядах подчиненных, перед которыми она поставила задачу найти все суда, которые находились в радиусе пятидесяти километров от Лейдена в день убийства де Гроота. Она рассчитывала, что ее немецкие коллеги столь же педантичны, и вскоре они смогут сравнить результаты поисков. Иначе это пустая трата времени. Если найдется связь, тогда немцы могли бы посмотреть, на какой барже есть темный «гольф». Если повезет и хватит терпения, то у них появятся подозреваемые, и психологический портрет Тони окажет следователям неоценимую помощь.

Марийке также послала детективов в университетскую библиотеку поискать письма или статьи с критикой работ Питера де Гроота и других жертв. У нее не было уверенности, что эта диковатая идея Кэрол принесет какие-нибудь плоды, однако она считала обязательным отработать все версии и проверить все гипотезы.

Что скрывать, она была разочарована тем, как продвигалось расследование. Конечно же, психологи не волшебники, однако она рассчитывала на что-то более конкретное, чем то, что они пока получали от Тони. Наверное, им слишком много хотелось получить. А выходило так, что единственный способ раскрыть такое дело заключался в обычной полицейской работе. В ней не было шика, однако она все же давала результат.

Как-то странно было вернуться в кабинет Питера де Гроота. Теперь Марийке лучше знала, что тут произошло. Пятно от воды на полированной поверхности письменного стола, немного порошка, оставленного криминалистами, которые снимали отпечатки пальцев и не убрали после себя. Она подумала, что Маартенсу это не понравилось бы. Он терпеть не мог, когда криминалисты оставляли место преступления в большем беспорядке, чем оно было до их появления.

На всем лежал слой пыли. Вряд ли сюда скоро придет уборщица. Пока бывшая жена профессора не предъявляла права на наследство своих детей. Наверное, в таких обстоятельствах ей не очень хочется возвращаться в этот дом.

Марийке подошла к полке с картотечными ящиками. Вероятно, стоит получше познакомиться с де Гроотом. Надев резиновые перчатки и открыв верхний ящик, Марийке стала просматривать папки.

И вот оно — чудо! В точности как предсказывал Карпф. Обычная папка, отличимая от остальных лишь тем, что была немного светлее. На белой бумажке, приклеенной посередине, было напечатано:

Марийке торопливо вытащила папку из ящика. Поднесла ее к окну, чтобы лучше разобрать текст. Но сначала осмотрела папку снаружи и обрадовалась, заметив темное, маслянисто поблескивающее пятно в нижнем углу на задней стороне. Она понюхала его, но ничего не учуяла. И открыла папку. Внутри был единственный лист бумаги.

Марийке читала и не верила своим глазам. На редкость причудливое, искаженное восприятие личности де Гроота, судя по показаниям его друзей и коллег. Однако язык приближен к тому, каким пользуются врачи, и это подтверждает заключение Тони о том, что убийца читал работы по психологии и усвоил их лексику.

Ей не терпелось отдать криминалистам новую улику. На первый взгляд печать была компьютерная, следовательно, неопределимая, но могли ведь остаться зацепки, которые окажутся полезными. Например, пятно на папке. Наконец-то в руках у Марийке были реальные улики.

По пути к машине она на чем свет стоит ругала себя за то, что в первый же день не проверила папки с документами. Надо было поручить кому-нибудь разобрать личные бумаги покойного, но так как де Гроот был практикующим психологом, то ей и в голову не пришло, что среди историй болезней найдутся материалы, имеющие отношение к его убийству. Если второй обыск и дал что-то, то лишь благодаря обмену информацией.

Марийке было до слез жаль, что не ей принадлежит это открытие. Тем не менее она нашла кое-что и могла помочь Тони с проникновением в сознание убийцы. Лучше, чем ничего, решила она.

В предместье Потсдама за рулем своего «мерседеса» сидел Дарко Кразич с большим пакетом попкорна в руках и глядел сквозь дождевую пелену на озерцо. Наконец высокий мужчина открыл дверцу со стороны пассажирского кресла, влез внутрь, снял кепку и стряхнул с нее капли дождя. На нем были брюки из хлопчатобумажного твида и ветровка с дизайнерским логотипом на левой стороне груди. С лица не сходило мрачное выражение, словно все вокруг несло ему постоянное разочарование.

— Чертова погода!

— В Потсдаме всегда чертова погода, — отозвался Кразич. — В Берлине вовсю светит солнце, а тут серо и мокро. Ну же, Карл, что у тебя?

Детектив из уголовного отдела Карл Хаузер невесело усмехнулся:

— Мог бы и поговорить со мной, Дарко.

— Мы с тобой не друзья. И никогда не будем друзьями. Ты на меня работаешь, и это все. Так не стоит притворяться.

Кразич открыл окошко и выбросил остатки попкорна. Несмотря на дождь, птицы разглядели добычу и устремились к ней.

— Поскольку ты говоришь о работе, то моя информация заслуживает премии.

— Да ну? — «Жадный ублюдок», — подумал Кразич. — Позволь мне судить.

— Помнишь мотоцикл? Я немного копнул.

— За это ты получаешь деньги от налогоплательщиков.

Карл зло посмотрел на Кразича:

— Послушай, Дарко, то, что я делаю для тебя, выходит за рамки моих служебных обязанностей. Смерть Катерины Баслер — результат несчастного случая. У нас есть более серьезные дела, которые надо расследовать.

— Ладно, ладно, Карл, мы ценим твои заслуги. И ты отлично знаешь, что мы всегда хорошо тебе платили. Итак, ты немного копнул…

— Правильно. Мне пришло в голову, что мотоцикл тоже немного помялся. Несколько свидетелей говорили, что он задел крыло автомобиля. Ну вот мне и пришло в голову. Если мотоциклист не должен был разъезжать по Берлину, то, возможно, он решил починить его тут. Я проверил все маленькие мастерские, которые находятся на отшибе и специализируются на мотоциклах. Вот это была работка.

Он помолчал, ожидая, как ребенок, похвалы.

— И что в результате? — нетерпеливо спросил Кразич, не желая больше потворствовать сыщику.

Карл Хаузер, конечно же, был полезен, но день подходил к концу, и Кразич видел перед собой всего лишь грязного полицейского, а у него никогда не было времени для людей, которые не умеют хранить верность.

— Через некоторое время мне удалось отыскать пару механиков в Лихтенберге, которые чинили мотоцикл, подходящий под описание. Вспомнили они об этом по двум причинам. Во-первых, они неделю не могли найти запчасти для этого БМВ, а во-вторых, мотоциклист был из Британии. Номера оказались фальшивыми, но они списали номер на моторе, чтобы обезопасить себя.

— Почему они молчали все это время? — недоверчиво спросил Кразич.

— Сказали, что понятия не имели об аварии. Они, мол, не читают газет и не смотрят новости по телевизору.

— Сукины дети, — пробурчал Кразич. — Полагаю, мотоциклист платил не кредитной картой?

— Конечно, нет, — отозвался Хаузер. — Наличными.

— Значит, мы не продвинулись.

Кразич еще раз опустил стекло и раскурил сигару, не угостив Хаузера.

Тот ухмыльнулся:

— Тут, Дарко, ты ошибаешься. Имея номер мотора, я узнал на фирме, кому был продан мотоцикл. И вот здесь начинается самое занятное.

Он выжидающе помолчал.

— Занятное?

— Мотоцикл был продан департаменту криминальной полиции Великобритании. И, согласно документам, он все еще числится за ним.

Хаузер поерзал, недовольный тем, что Кразич не реагирует на его слова.

Ни один мускул не дрогнул на лице серба. Но он сунул в рот сигару, жадно вдохнул и выдохнул дым в щель между рамой и стеклом. Ему не хотелось, чтобы Хаузер догадался, насколько его обеспокоила эта информация. Слишком много англичан крутится рядом. В совпадения Кразич не верил. Смерть Катерины из-за английского мотоциклиста; черт знает что с английским бизнесом из-за еще одной загадочной смерти; теперь еще босс без ума от английской красотки. У Кразича было очень-очень тревожно на душе.

— Ты прав, странно все это, — признал он наконец. — Можно узнать, кто этот мотоциклист?

Хаузер хлопнул ладонями по коленям:

— Тебе всегда мало! Я из кожи вон лез, чтобы раздобыть это, а тебе надо еще.

Кразич вытащил бумажник из внутреннего кармана пиджака:

— Я ведь не единственный, правда? — Он отсчитал несколько купюр. — Вот твоя премия. Будет намного больше, если назовешь мне имя.

Хаузер взял деньги большим и указательным пальцами, словно вдруг вспомнил, что они грязные и должны плохо пахнуть.

— Я очень рискую, — пожаловался он.

— Если хочешь жить на зарплату полицейского, воля твоя, — сказал Кразич, даже не делая попытки скрыть презрение. — Еще что-нибудь?

Хаузер поправил кепку на седеющей голове:

— Прошел слушок, что один из братьев Аржуни собирается подмять под себя кое-кого из уличных торговцев Камаля. Вам надо заполнить пустоты, или потеряете часть сети.

— Спасибо за совет, Карл, — не скрывая ехидства, произнес Кразич. — Аржуни работает на меня. Так что оставь его в покое.

— Как Марлен Кребс? — ухмыльнулся Хаузер. — Ты, Дарко, крепко ее повязал. Слышал, пропала ее дочь. Отличная работа.

— Это называется, Карл, отправить послание. Кстати, и на это тоже обрати внимание.

Хаузер открыл дверцу:

— Не стоит так со мной. Будем держать связь.

Кразич завел мотор, прежде чем Хаузер успел захлопнуть дверцу. Развернувшись и сделав широкую петлю, он покатил прочь, пробормотав себе под нос:

— Скоро терпение мое лопнет.

Он стоял под душем, наслаждаясь обжигающе горячей водой. Слава богу, наконец-то можно смыть грязь и вновь почувствовать себя чистым. Как бы там ни было, но в этом порту приятные индивидуальные душевые кабинки. Ему казалось, что он весь перепачкался, трахая эту суку Кальве, а на «Вильгельмине Розен» можно разве что ополоснуться. Надо избавиться от скверны, пока она не проникла под кожу и не отравила его душу.

Сначала он был горд собой. Овладев той сукой, он, казалось, показал деду, кто в жизни хозяин. Зато потом, с кёльнской шлюхой, его ждал полный провал. После надругательства над Кальве он должен был стать сильнее, наполниться светом и мощью, но вместо этого ее лицо стояло у него перед глазами, приводя его в смятение. Он чувствовал себя беспомощным и жалким с кёльнской проституткой, в точности как в прежние времена, до того как решил, что делать со своей жизнью.

На обратном пути внутри у него стало черным-черно и в животе словно разлилась ледяная желчь. А что, если он не прав? Что, если насмешки старика увели его не на ту дорогу? Если честно, то любой пьяный матрос мог сделать то же самое. Он дал волю самому низкому инстинкту и превратился в животное, как те ублюдки, которых он поклялся убивать. Его миссия была незапятнанно чистой, пока он не связался с чертовой сукой, и вот теперь у него разбегаются мысли, и он больше ничего не понимает. Все женщины коварны, они тащат мужчин за собой в дерьмо. Кальве не заслуживала его, но он оказался слабым и попался в ловушку, которую она устроила для него вместе со стариком.

Шлюхи тоже его не заслуживают, но они по крайней мере честны в своей продажности. Они не притворяются, будто они не такие, какие есть, в отличие от выбранных им жертв.

Он был жалок. Он изменил себе, поддавшись инстинкту. Он изменил своему чистому делу, и такое больше не должно повториться. Пусть опять будет свет. Только вернувшись к своей миссии и выполняя ее правильно, он мог очиститься, думал он, пока горячая вода обжигала его кожу.

Поскорей бы.

Кэрол чувствовала себя не в своей тарелке, видя Радецкого, стоявшего посреди ее гостиной и оглядывавшегося по сторонам, как будто он никогда тут не был. Он приехал за десять минут до назначенного срока, и она не успела накраситься. Оставить его ждать на улице ей показалось невежливым, поэтому пришлось пригласить его к себе. Так поступила бы Кэролин, подумала Кэрол.

Подводя глаза в ванной комнате, она подалась к зеркалу, размышляя о том, что самое неприятное в личности Кэролин — это непременное употребление косметики, чем она сама в обычной жизни в общем-то пренебрегала. Жизнь слишком коротка, полагала Кэрол, чтобы тратить ее на макияж. Однако Кэролин не такая и не считает макияж пустой тратой времени.

— А здесь очень мило, — сказал Тадеуш. — Просторнее, чем я думал.

— И мебель неплохая.

— Да. Немного безликая, но уж лучше такая, чем очень броская.

— Лучше, чем в отеле, — сказала Кэрол. — Больше пространства и больше уединения. Не надо каждые пять минут открывать дверь горничным или менеджерам, которые хотят поменять полотенца или проверить мини-бар.

— Как вы нашли это место?

«Берегись, — приказала себе Кэрол, — следи за своими словами».

— Ко мне расположилась одна турагентша и рассказала, что такое существует. Потом она связалась с кем-то из местных, чтобы те навели справки и забронировали квартиру. Ей известен мой вкус.

Закончив подводить глаза, Кэрол начала красить ресницы.

— Значит, вы много путешествуете?

— Не сказала бы, что много, но довольно регулярно. Мне нравится чувствовать себя как дома, даже когда я далеко от дома. А вы? Вы много путешествуете?

Его голос зазвучал ближе. Естественно, Тадеуш был слишком хорошо воспитан, чтобы заглядывать в приоткрытую дверь, однако было похоже, что он стоит в дверях гостиной. Это означало, что он не роется в ее вещах, и подтверждало ее подозрения насчет обыска.

— Немного езжу по Европе, но в основном по делам.

— Насколько я понимаю, вы всегда сами на передовой?

— Мне нравится знать, с кем я имею дело. Однако большая часть ежедневных забот на плечах Дарко Кразича. Он моя правая рука. Надеюсь скоро вас познакомить. Он сумасшедший серб, однако не стоит его недооценивать. С виду он настоящий громила, но на самом деле отличный исполнитель.

«Значит, не тот, который следил за мной», — подумала Кэрол. Ее хвост совсем не походил на громилу. Он был стройный и гибкий как ива.

— С удовольствием. Ну, мне осталось лишь подкрасить губы, и я готова. Извините, что заставила вас ждать.

— Ну что вы. Я рад, что увидел, где вы живете. Отныне мне будет легче представлять вас, когда я буду один. Кстати, почему бы вам не нанести мне ответный визит? Может быть, мы пообедаем завтра у меня?

Кэрол фыркнула:

— Вы и готовить умеете?

Радецкий рассмеялся:

— Не очень хорошо. Но я могу поднять трубку, и мне доставят обед из ресторана.

Кэрол вышла из ванной комнаты:

— Ну вот. Я готова.

Он улыбнулся и одобрительно наклонил голову:

— Стоило подождать.

К удивлению Кэрол, автомобиля у подъезда не оказалось.

— Мой главный магазин в пятнадцати минутах ходьбы, и я подумал, коли дождя нет, мы могли бы пройтись. Не возражаете? Если вам это неудобно, я вызову машину.

— Нет, я с удовольствием пройдусь. Почему бы не подышать свежим воздухом?

Тадеуш предложил Кэрол руку, и она просунула ладошку ему под локоть.

«Отлично, — подумала Кэрол. — Не только я повышаю ставки».

Следующие несколько часов она только ахала от восторга и изредка задавала вопросы. Радецкий был словно маленький мальчик, показывающий свою любимую железную дорогу. К концу «экскурсии» она знала гораздо больше о розничной продаже и прокате видео, чем ей было нужно. Тем не менее ей удалось кое-что понять и о том, как Тадеуш отмывает нелегальные деньги через легальный бизнес. Финансы ее никогда особенно не интересовали, но даже она поняла, насколько ловко все было устроено. К тому же она знала, что полученные ею знания помогут криминалистам разобраться в сложной финансовой схеме, на которой стояла империя Радецкого, когда он будет наконец арестован.

Не менее важным, чем факты и цифры, было то, как развивались их отношения. Тадеуш находил поводы прикоснуться к ней, и хотя в этом пока не было ничего сексуального, но и случайными его прикосновения назвать было нельзя. Подавая Кэрол чашку кофе, он касался пальцами ее пальцев. Водя ее по магазинам, он клал ладонь ей на талию или поддерживал ее под локоток, когда хотел показать что-то особенно интересное. В машине его колени прижимались к ее коленям.

Разговаривали они более раскованно, чем прежде. Кэрол даже удивляло, насколько приятным и интересным собеседником он мог быть. То принимая серьезный вид, то со смехом он посвящал ее в проблемы, которые иначе были бы отчаянно скучны. Пока они ехали по Берлину, Тадеуш развлекал Кэрол забавными анекдотами и очаровывал своим знанием города. Иногда она даже забывала, что находится на работе, что намечающиеся отношения могут привести лишь к предательству, и от души радовалась его обществу. Но видео вернуло ее в реальность. В одном из магазинов Тадеуш обратил внимание Кэрол на полки с фильмами Вуди Аллена.

— В этом районе фильмы Вуди Аллена пользуются большим спросом, поэтому они у нас всегда есть и в продаже, и в прокате, — сказал он, показывая на диски и кассеты.

«Зелиг» попался ей на глаза, напомнив, что нельзя поддаваться очарованию Тадеуша, а для этого ни на минуту не надо забывать, какое зло прячется за его привлекательностью и утонченным стилем жизни.

Когда экскурсия закончилась, Радецкий приказал шоферу ехать к дому Кэрол. По установившейся традиции он довел ее до двери. Однако на сей раз он не стал произносить учтивых прощальных слов, а долго смотрел на нее и вдруг сделал шаг к ней навстречу. Кэрол надо было немедленно принять решение. Уйти или позволить ему дальнейшее сближение. Она поднялась на цыпочки и легко коснулась губами уголка его губ.

— День был прекрасный, — тихо произнесла она.

Радецкий подался к ней, обнял за талию и поцеловал. Жар его тела спровоцировал ответное желание Кэрол, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться ему.

— Мы увидимся вечером? — хрипло спросил он.

Чтобы держать дистанцию, Кэрол положила руку ему на грудь и почувствовала сильное и быстрое биение его сердца.

— Сегодня не могу. Надо поработать.

Тадеуш обиделся:

— А это не может подождать до завтра?

Кэрол отступила от него:

— Надо послать кое-какие бумаги юристу. Мы завершаем сделку с недвижимостью, и у него на завтрашнее утро назначена встреча. Мне непременно надо сделать это сегодня, а ты меня искушаешь.

Он пожал плечами:

— Ничего. Тогда завтра вечером? Принимаешь приглашение на обед в моих апартаментах?

— Принимаю. Но ты помнишь, что обещал показать мне?

— Конечно же, помню. Утром утрясу пару дел, а потом я к твоим услугам.

— Отлично. Позвони мне. И спасибо, Тадзио. Мне было очень хорошо с тобой.

— И мне с тобой тоже. — Он направился к ожидавшей его машине. — Уж и не помню, когда я столько смеялся.

Кэрол не смогла сдержать улыбку, когда шла к лифту. Это не продлится долго, но пока все шло по сценарию Моргана. Оставалось надеяться, что так будет и дальше.

Тадеуш не стал ждать лифта. Вместо этого он бегом взбежал по трем лестничным пролетам, одолевая зараз по две ступеньки и чувствуя почти забытый прилив энергии. Дарко не уставал напоминать ему, что Кэролин не Катерина. Они лишь внешне похожи. Но, какими бы разными они ни были, обе действовали на него одинаково. В первый раз после смерти Катерины он почувствовал себя живым человеком только с Кэролин.

Он знал, что должен соблюдать осмотрительность. Не по тем причинам, по каким Дарко не доверял ей, а потому что знал механизм эмоциональных реакций. Было бы слишком предсказуемо, если бы он влюбился в первую попавшуюся женщину, желая залечить сердечную рану. Однако он верил, что когда бы, где бы, как бы ни повстречался с Кэролин Джексон, непременно влюбился бы в нее. Если бы Катерина была жива, он признался бы в этом самому себе, но не пошел бы дальше этого. Но Катерина умерла, и нет смысла запрещать себе нежные чувства. Вне всяких сомнений, проигнорировать нарождающуюся любовь безопаснее всего. Однако мужчина, привыкший рисковать, не может на первое место ставить безопасность в отношениях с женщинами, как не может поворачиваться спиной к беспокойному, но прибыльному делу, обеспечивающему ему приятную жизнь.

Тадеуш распахнул дверь запасного выхода и вошел в коридор, который вел к его апартаментам. Он был не один. На подоконнике сидел Дарко Кразич, вытянув перед собой короткие ноги и пуская в воздух сигарный дым. Не остановившись, Тадеуш подошел к своей двери.

— Не ожидал увидеть тебя здесь, — сказал он, вставляя ключ в замок.

— У меня есть кое-что, не терпящее отлагательства, — отозвался Кразич, следуя за боссом в его апартаменты.

Тадеуш снял пальто и повесил его в гардероб в прихожей. Кразич вошел в гостиную и бросил кожаный пиджак на спинку дивана.

— Я бы не отказался чего-нибудь выпить.

— Давай сам. Тебе известно, где что стоит.

Кразич налил себе «Джек Дэниэлс» и одним глотком выпил. Вновь наполнив стакан, он сел в модерновое кресло, гораздо более удобное, чем оно казалось на первый взгляд, и раздавил сигару в хрустальной пепельнице, после чего забарабанил пальцами по колену.

В комнату вошел Тадеуш. Его походка казалась более упругой, чем прежде.

— Наверно, случилось что-то экстраординарное, Дарко, если ты ждал меня возле двери.

Когда он садился на диван и вытягивал ноги, чтобы потом изящно скрестить их, у него был такой вид, будто ничто на свете не могло его расстроить.

— Я сегодня виделся с Хаузером.

Тадеуш застонал и закатил глаза:

— Хорошо, что я не был на твоем месте. Итак, что Счастливчик Хаузер поведал тебе? Нет, подожди. Дай подумать. Он собирался огорчить тебя тем, что Аржуни хочет взять себе бизнес Камаля?

Кразич не сдержал улыбки. Что он любил в Тадеуше, так это его способность правильно оценивать людей. И все же.

— Правильно. Но это было на десерт. Главное блюдо оказалось гораздо интереснее.

— Я должен догадаться или ты сам скажешь? — весело проговорил Тадеуш. Как бы ни был мрачен Кразич, не скрывавший своего настроения, это не могло вернуть на землю витавшего в облаках босса.

— Он кое-что нарыл насчет мотоцикла. — Кразич не стал уточнять, о каком мотоцикле идет речь. Они оба отлично знали, что есть только один мотоцикл, о котором стоит говорить. — И знаешь, Тадзио, это наводит на чертовски нехорошие мысли.

Тадеуш мгновенно выпрямился.

— Слушаю, — произнес он, сразу посерьезнев и забыв о приятных воспоминаниях ради реальности, от которой, как он подумал с отвращением, никуда не деться.

— Он английский. Собственность департамента криминальной полиции…

— Который занимается организованной преступностью, — автоматически произнес Радецкий. — Но мотоциклист не мог быть тут на официальных основаниях, иначе Хаузер отыскал бы его. Так?

— Не знаю, — отозвался Кразич. — Если они работали вместе с Берлинской криминальной разведкой, то у Хаузера мало шансов что-нибудь вынюхать. Сам знаешь, сколько мы сил угрохали, чтобы заслать туда своего человека, и из этого ничего не вышло.

Тадеуш в отчаянии сжал кулаки:

— И нам все еще неизвестно, кто этот мотоциклист.

— Неизвестно, — подтвердил Кразич. — Тадзио, не нравится мне все это. Слишком много англичан появилось. — Он стал разгибать короткие квадратные пальцы. — Сначала Катерину убивает английский полицейский на мотоцикле. Потом Колин Осборн обрывает наши английские связи, потому что его убивают в перестрелке, которая кажется мне все более подозрительной. Я хочу сказать, никто не знает, что в точности случилось с Колином. Похоже на гангстерскую разборку, во всяком случае, такое заключение сделали полицейские. Однако ни одна группировка не признала за собой вину, что наводит меня на всякие мысли. И теперь эта англичанка, которая как две капли воды похожа на Катерину, собирается восстановить отсутствующее звено и тем самым решить все наши проблемы. Слишком хорошо все складывается, чтобы не вызвать подозрения, — решительно заключил он.

— Ты правильно говоришь, — не мог не признать Тадеуш. — Но можно ведь и иначе интерпретировать факты. Ты сам считал поначалу, что английский полицейский мог приехать сюда, чтобы отдохнуть, и исчез, так как не должен был тут находиться. Убийца Колина затаился, потому что у Колина есть деловые партнеры, которые жаждут отомстить и доказать, что их не так просто вывести из игры. Например, люди, подобные Кэролин. Если, конечно, не Кэролин убрала Колина со своего пути. Думаю, она может быть очень опасной, однако не по тем причинам, о которых ты, Дарко, думаешь. Я считаю, что она одна из нас. Она ведет себя как успешная преступница. Она смотрит на мир как успешная преступница. А женщины в нашем бизнесе должны быть вдвое безжалостнее мужчин.

Он встал и, подойдя к бару, налил маленький стаканчик яблочного шнапса.

— Дарко, я знаю, ты думаешь, что ей нельзя доверять, но какие у тебя основания, кроме того, что она похожа на Катерину? А если бы она выглядела иначе, ты бы ей поверил?

— Нет, само собой разумеется. А ты не считаешь ее сходство разумным основанием для подозрений? — недоверчиво переспросил Кразич.

— Нет, не считаю. Это всего лишь одна из тех шуток, которые с нами играет природа. Но, думаю, мне было бы легче поверить ей, если бы она выглядела иначе, — заметил он, не желая признаться себе, что это неправда, но и не желая признавать правоту Дарко. И тут его осенило. Недаром он много лет знал свою «правую руку». — Ты был у нее.

Кразич изумился:

— Откуда ты узнал? Она заметила? Что-нибудь сказала?

Тадеуш громко рассмеялся:

— Она не сказала ни слова. Я сам догадался. Ну, обнаружил что-нибудь подозрительное?

Кразич робко поглядел на него:

— Покупки. Еще она каждый день посещает женский оздоровительный клуб.

— Да уж, нет ничего подозрительнее, чем женщина, которая заботится о том, чтобы держать себя в форме. Значит, она не бывает в барах для полицейских и не ускользает от твоих хвостов?

Кразич отрицательно покачал головой:

— Ничего такого. Но если она обманывает, то должна блюсти осторожность, так как понимает, что мы будем за ней следить.

— А теперь ты хитришь. — Тадеуш пересек комнату и похлопал Кразича по плечу. — Дарко, ты хороший друг. Но на сей раз мне кажется, ты слишком даешь волю своей подозрительности. Мне, правда, не верится, что Кэролин — часть маккиавеллиевского заговора против меня, в котором участвуют мотоциклисты и мертвые гангстеры.

— Это не значит, что мне следует прекратить слежку, — сказал серб, упорно не желая соглашаться с доводами босса.

— Но и нет причин ее продолжать. — Тадеуш осушил стакан и повернулся лицом к Кразичу. — Кстати, деньги бери не из моего кошелька, идет?

В его голосе звучала неприкрытая ирония.

Понимая, что проиграл, Кразич встал.

— Не забывайте оглядываться, босс, — устало заметил он, взял пиджак и пошел прочь.

Акуленок приходил в бешенство от мысли, что коллеги на работе не принимают его всерьез. Многие мужчины в отделе ясно давали ему понять, что презирают его. Одна Петра, ради которой он прошел бы босиком по горящим углям, покровительствовала ему, однако временами это мучило его хуже презрения. Он был без ума от счастья, когда его перевели в уголовный розыск, а обернулось это совсем не таким удовольствием, как он рассчитывал. Ему постоянно приходилось заниматься всякой ерундой, то есть тем, что все остальные считали недостойным себя. Акуленок достаточно разбирался в психологии, чтобы понимать: дело не в нем, а в том, что группа, которая хочет функционировать эффективно, должна иметь своего «мальчика для битья». Жаль лишь, что этим мальчиком оказался он.

Ему очень хотелось поймать удачу за хвост, чтобы завоевать расположение остальных. Однако такого не могло произойти, пока он был на побегушках. Взять, к примеру, последнее поручение Петры. Каким образом он должен найти человека, которому Дарко Кразич мог бы доверить ребенка? Он проверил всех, кто работал с Кразичем, однако никому из них и собаку-то не доверишь, если приспичило пописать, не то что ребенка. Потом Акуленку пришло в голову поискать родственников Кразича. Он знал, что на Балканах, как в Италии, в первую очередь доверяют родственникам.

Ему показалось, что он целую жизнь читает документы в поисках кровных родичей Кразича. Иммиграционные списки, налоговые ведомости, регистрация недвижимости — все было попусту. Тогда он обратился в полицейские участки за информацией. Отработав Берлин и его окрестности, Акуленок занялся Бранденбургом.

Вычеркнув последний номер в списке, он набрал следующий — полицейского участка на северной окраине Ораниенбурга, недалеко от бывшего концентрационного лагеря Заксенхаузен. Когда ему ответили, он сразу же заговорил о деле:

— Я звоню из криминальной разведки Берлина. Я знаю, это непросто, но мне надо найти кого-нибудь из родственников серба, которым мы тут занимаемся. Его зовут Дарко Кразич.

— Подождите, я соединю вас с кем-нибудь, кто в курсе.

После довольно долгого молчания в трубке вновь послышался голос.

— Детектив Шуманн, — произнес голос. Его владелец говорил так, словно рот у него был набит печеньем.

Акуленок повторил все слово в слово, стараясь не обращать внимания на чавканье человека на другом конце провода.

— Вы имеете в виду Радо и его дядю, так? — таинственно переспросил Шуманн. — Или кузена? Кто их разберет, этих сербов.

— Вы знаете тех, о ком я говорю? — не веря собственным ушам, переспросил Акуленок.

— Конечно же, знаю. В мои обязанности входит знать, кто есть кто на моей территории, разве не так?

— А кто такой этот Радо?

— Радован Матич. Преступник четвертого разряда, мерзавец первой лиги. Я взял его около четырех лет назад, когда он был еще подростком, за хранение героина с намерением сбыта. Ну, обычная история. Потом он слинял в Берлин. Сейчас его тут не видно.

— Он племянник Дарко Кразича? — Акуленок изо всех сил старался не выдать своего волнения.

— Кажется, его старик и Дарко — двоюродные братья.

— А его отец все еще живет в Ораниенбурге?

— Аркадий? Да. У него домик в шести милях отсюда. Кажется, он разводит свиней. Неплохой парень. Ни в чем не замешан. Слышал, избил он Радо до полусмерти после его ареста.

— А у этого Аркадия Матича есть маленькие дети?

— Кажется, только взрослая дочь. Но она не живет с ним.

— Скажите точно, где его ферма.

— Вам адрес или как ее найти?

— И то и другое, если не возражаете.

Акуленок распознал подобострастие в своем голосе, но сейчас ему было наплевать. Он мог и на колени встать. Его интересовала лишь информация.

Шуманн подробно рассказал, как найти ферму Матича.

— Что вам от него надо?

— Не знаю точно. Я навожу справки по поручению одного из наших сотрудников, — извиняющимся тоном произнес Акуленок. — Сами знаете, как это бывает. Заканчиваете со своим делом, и тотчас кто-нибудь решает, что у вас слишком много свободного времени…

— Это вы мне рассказываете? — сочувственно произнес Шуманн. — Сделайте мне одолжение. Если ваш коллега решит приехать сюда, то пусть сначала поговорит со мной.

— Это она, — заметил Акуленок. — Я ей передам. Спасибо за помощь.

«Пошел ты», — мысленно произнес он. Он не собирался просить у детектива Шуманна разрешения на осмотр фермы Матича. Не собирался он делиться славой с провинциальным работягой.

Акула выскочил из-за стола и бегом бросился вон из комнаты, на ходу хватая пиджак со стула. У него было доброе предчувствие. Маленькая ферма у черта на куличках отличное место, чтобы спрятать дочь Марлен Кребс. Наконец-то он добился чего-то стоящего. Он докажет Петре, что достоин ее уважения.

Взятая напрокат машина ждала Тони во Франкфурте, как Петра и обещала. Он был благодарен ей за то, что она нашла время организовать его поездку; ему пришлось бы гораздо сложнее, если бы он занимался этим сам. На пассажирском месте лежал добытый в Интернете маршрут от аэропорта до замка Хохенштейн, благодаря которому он должен был попасть в замок в час, назначенный для встречи с хранителем жутких документов. Тони в голову не приходило, что он отыщет там все ответы на свои вопросы, но он рассчитывал увезти из замка список фамилий, который Марийке и ее немецкие коллеги смогут использовать для поиска возможных кандидатов из речного сообщества.

Даже в солнечное весеннее утро замок Хохенштейн производил мрачное впечатление. Наверх на гору вела петляющая дорога, с которой время от времени можно было видеть неприступные стены и башни. Это уж никак не похоже на волшебный Рейнский замок, думал Тони, делая последний поворот. Прямо перед ним появились очертания величественного сооружения. Ничего привлекательного в них не было. Поставленный на вершине замок напоминал жирную лягушку — он подавлял своей массивностью. Квадратные уродливые башни на углах, грозные стены с бойницами. Замок должен был вызывать страх у врагов.

Тони поставил машину на гостевую стоянку и направился к подъемному мосту. Вместо наполненного водой рва внизу зияла каменная пропасть с торчавшими из нее жуткими железными шипами. Над воротами был великолепный каменный барельеф со сражающимися мифическими зверями. Грифон сидел на спине единорога, запустив когти ему в загривок. Страшный змей вонзил зубы в горло крылатому дракону. Символическое приветствие, подумал Тони, все равно что прямо сказать: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

В воротах было билетное окошко. Тони подошел и сказал служителю, что у него есть договоренность о встрече с доктором Марией Вертхеймер. Тот мрачно кивнул и взялся за телефон.

— Сейчас она подойдет, — сказал он, показывая Тони, что ему надо пройти во двор замка.

Над Тони почти сомкнулись высокие стены с узкими окошками, из которых, казалось, смотрели тысячи враждебных глаз. Он представил, как это все могло подействовать на доставленных сюда испуганных ребятишек, и не смог сдержать дрожь во всем теле.

Во дворе показалась закутанная в темно-бордовый шерстяной платок круглая фигурка. Женщина была похожа на зрелую ягоду на ножках.

Седые волосы она скрутила в маленький пучок на затылке.

— Доктор Хилл? Я Мария Вертхеймер, хранительница здешнего архива. Добро пожаловать.

По-английски она говорила почти без акцента.

— Спасибо, что нашли для меня время, — ответил Тони, пожимая пухлую ручку.

— Ну что вы. Отвлечься от рутины — одно удовольствие. Итак, может быть, попьем кофе и вы расскажете, что вас интересует.

Тони последовал за хранительницей архива к деревянной дверце и потом вниз по стертым каменным ступеням.

— Осторожней, — предупредила его доктор Вертхеймер. — Тут можно оступиться. Держитесь ближе к перилам.

Они свернули в коридор с низким потолком и флуоресцентным освещением.

— У нас самые неприютные помещения в замке, — сказала доктор Вертхеймер. — Сюда никогда не водят туристов. — Она вдруг нырнула в дверь, и они оказались в просторной комнате с металлическими полками вдоль стен и, на удивление Тони, узкими стрельчатыми окошками. — Вид отсюда не очень привлекательный. — От доктора Вертхеймер не укрылся взгляд Тони. — Эти окошки выходят на ров. И все же тут, по крайней мере, есть немного естественного света в отличие от кабинетов многих моих коллег. Садитесь, пожалуйста, устраивайтесь поудобнее.

Тони сидел в одном из двух потрепанных кресел, стоявших в углу кабинета доктора Вертхеймер, пока она грела воду и варила кофе. Потом она подала ему на редкость густой кофе и сама уселась напротив.

— Вы пробудили мое любопытство. Когда я разговаривала с вашей коллегой из Берлина, она не стала посвящать меня в детали ваших поисков.

Тони осторожно отпил кофе. В нем было столько кофеина, что можно было на несколько дней позабыть о сне.

— Дело весьма щепетильное, — отозвался Тони.

— Мы тут привыкли к щепетильным делам, — довольно резко парировала доктор Вертхеймер. — У нас в архиве много очень неудобных для моих сограждан материалов. Поэтому мне надо знать точно, что вам нужно. Обещаю сохранять конфиденциальность, доктор Хилл. Все, что я услышу, не выйдет за эти стены.

Тони внимательно посмотрел ей в лицо, отметив острый взгляд ее глаз. Он был склонен доверять этой женщине, однако подозревал, что, пока не откроется ей, не дождется того же самого от нее.

— Я составляю психологические портреты, — сказал он. — Меня позвали, чтобы я помог в расследовании серии убийств, которые, как мы считаем, были совершены одним человеком.

Доктор Вертхеймер нахмурилась.

— Вы об университетских профессорах? — резким тоном переспросила она. Тони изумленно посмотрел на нее. — Вы не читали сегодняшних газет? — Она встала, подошла к большой сумке, лежавшей у нее на столе, вытащила из нее «Ди Вельт» и развернула газету. — Вы читаете по-немецки?

Тони кивнул, не в силах говорить. Она протянула ему газету и молча сидела в кресле, пока он читал. Заголовок бил в лоб: «Три убийства — есть ли связь?» В статье говорилось о том, что в течение двух месяцев три университетских преподавателя психологии были найдены мертвыми при подозрительных обстоятельствах. В каждом случае автор, воздерживаясь от изложения подробностей, утверждал, что все трое были убиты. Автор также делал предположение о серийном убийце, хотя отмечал, что ему не удалось найти источник в полиции, который бы подтвердил его гипотезу.

— Полагаю, в прессе появятся и другие материалы, — сказала доктор Вертхеймер, когда Тони дочитал статью до конца. — Сомневаюсь, что журналисты поведут себя сдержанно. Итак, это привело вас сюда?

Тони кивнул:

— Прошу прощения, что не был с вами откровенен, однако мы старались не вовлекать прессу.

— Понимаю. Ни одному полицейскому не нравится работать под пристальным взглядом телекамер. Итак, что вы надеетесь тут отыскать?

— Нам надо сузить круг подозреваемых. Это рутинная, скучная полицейская работа, которая может, однако, спасти человеческие жизни. Мой анализ преступлений привел меня к мысли, что кто-то из ближайших родственников нашего убийцы был жертвой психологического насилия. Мне сказали, что у вас тут хранятся списки детей, которых убили или над которыми производили опыты нацистские врачи. Мне остается лишь надеяться, что у вас есть список выживших детей.

Доктор Вертхеймер недоуменно наморщила лоб:

— Доктор Хилл, это было давно.

— Знаю. Мне думается, что нашему киллеру лет двадцать пять или около того. Возможно, среди выживших его отец. Или его растил дед, который пострадал от людей, в чьих руках были подобные заведения.

Доктор Вертхеймер неохотно кивнула:

— Мне это кажется маловероятным, однако я вижу, что вы готовы ухватиться за любую соломинку в своих стараниях привлечь убийцу к правосудию. Тем не менее сводного списка выживших детей у нас нет.

Тони всем своим видом, не желая того, выразил разочарование:

— Значит, я понапрасну трачу ваше и свое время?

Она покачала головой:

— Ну конечно же нет. Вообще центров, где практиковалась эвтаназия, было шесть, не считая филиалов. У нас есть документация по каждому из них. — Увидев испуг на его лице, она улыбнулась. — Пожалуйста, не отчаивайтесь. Хорошая новость заключается в том, что вся информация компьютеризирована и с ней легко работать. Как правило, я настаиваю на том, чтобы все исследования проводились тут, на месте, но сейчас, насколько я понимаю, особый случай. Наверно, вам лучше связаться с мисс Беккер и попросить ее, чтобы она прислала факс с запросом, который позволит мне выдать вам копии наших документов на условиях конфиденциальности.

Тони не мог поверить своей удаче. Не так часто случается встретить чиновника, который не громоздит препятствия на твоем пути.

— Это будет неоценимая помощь, — сказал он. — Каким телефоном я могу воспользоваться?

Доктор Вертхеймер показала на свой стол:

— Прошу. — Тони пересек следом за ней комнату и подождал, пока она писала ему номер факса. — Полагаю, придется немного подождать, прежде чем мы получим запрос, однако почему бы нам не начать работу прямо сейчас? Я попрошу моих коллег распечатать нужные вам материалы. Подождите минутку.

Она вышла из комнаты, а Тони принялся звонить Петре. Когда она ответила по мобильнику, он объяснил ей, что требуется сделать.

— Черт, это не так-то просто, — пробормотала она.

— Почему?

— Пока мне никто не поручал расследование. Вы забыли? Вряд ли мне удастся послать официальный запрос по делу, которое не имеет ко мне отношения. Вы видели газеты?

— Прочитал «Ди Вельт».

— Это меньшая из наших забот, поверьте. Теперь, когда всем известно, что есть серийный убийца, всем, конечно же, известно, что я не занимаюсь им.

— Ну да, — произнес Тони.

А он все думал, когда же женщина, которая затеяла всю эту бучу, наконец-то остановится перед непреодолимой стеной. Жаль, что этот момент наступил именно теперь.

— Дайте подумать… — Голос у Петры был озабоченный. — Я знаю парня, который очень хочет у нас работать. А у него в кармане есть несколько нужных людей. Может быть, мне удастся убедить его, что, если он потянет для меня за несколько веревочек, это будет способствовать его переходу.

— Петра, неужели есть что-нибудь такое, чего вы не можете добиться?

— Не знаю. Сейчас все зависит от того, насколько у парня сильное желание. Скрестите пальцы на удачу. Да, из Кёльна пришло кое-что интересное. Марийке только что прислала сообщение. Они нашли коллегу доктора Кальве, который вспомнил, что она упоминала об интервью с журналистом из Интернет-журнала. Правда, о времени встречи он ничего не знает.

— Еще одно подтверждение нашего предположения, ведь Маргарет тоже говорила своему другу об интервью.

— Более того: свидетельство этого коллеги доказывает, что мы на правильном пути.

Тони услышал радостные ноты в голосе Петры.

— Что вы имеете в виду?

— Коллега вспомнил фамилию, которой представился журналист. — Она выжидающе помолчала.

— И?..

— Хохенштейн.

— Вы шутите!

Однако он уже знал, что это не шутка.

— Коллега вспомнил, потому что это не совсем обычная фамилия, ну и, конечно же, потому, что она о многом говорит психологам-экспериментаторам в Германии.

— Еще бы. Во всяком случае, ясно, что я ловлю рыбку в правильном месте.

— Счастливой рыбной ловли. Поговорим позже.

Тони положил трубку и подошел к окну.

Доктор Вертхеймер была права. Такую обстановочку не пропишешь человеку со склонностью к депрессии, подумал Тони и представил, каково было тут, за высокими стенами, несчастным детям, которых ждали смерть или пытки. Наверное, среди них были умственно неполноценные, и они не осознавали, где находятся и что у них впереди. Но другие, попавшие сюда из-за предполагаемого антисоциального поведения или мелких физических недостатков, страдали невыносимо. Оторвать от родителей, бросить сюда значило травмировать даже самых уравновешенных детей. А если они уже были как-то травмированы, то это сразу становилось катастрофой.

Его размышления прервала доктор Вертхеймер.

— Материалы для вас сейчас печатаются, — сказала она. — Это списки с именами и адресами, а во многих случаях есть и короткое описание так называемого лечения, которому подвергались дети.

— Поразительно, что они сохранились.

Она пожала плечами:

— Да нет. Им в голову не приходило, что настанет время, когда их призовут к ответу. Идея падения Третьего рейха казалась абсолютно нереальной тем, кто был частью системы. Когда же они осознали, что пришел конец, то им некогда было думать о чем-то, кроме собственного выживания. А вскоре стало ясно, что виноватых слишком много, так что наказание понесла лишь самая верхушка. Мы начали создавать архив в первой половине восьмидесятых годов, а после объединения Германии смогли проследить судьбы многих стариков и на Востоке. Я рада, что так получилось. Мы не должны забывать, что творилось когда-то.

— А что сталось с этими детьми? — спросил Тони.

У доктора Вертхеймер сразу потускнели глаза.

— С теми, кто выжил?.. Они были вроде лабораторных крыс. Многих держали тут, в так называемых спальнях. Служащие называли этот подвал подводной лодкой. Нет естественного света, нет дня и ночи. Они экспериментировали, отказывая детям в сне, меняя продолжительность сна и бодрствования. Давали детям поспать три часа, а потом будили их и говорили: «Уже утро. Пора завтракать». Через два часа устраивали обед, еще через два часа — ужин. Потом объявляли, что наступила ночь и пора выключать свет. Или, наоборот, растягивали дневную часть суток.

— И это называлось научными исследованиями? — спросил Тони, не в силах сдержать отвращение. Его всегда мучил вопрос, как люди его профессии могли нарушить данную ими клятву всегда оказывать помощь тем, кто им доверился. В этом деле серийного убийцы было что-то глубоко личное, словно восставали из прошлого кошмары, творцами которых были мужчины и женщины, в какой-то момент поверившие в терапевтический эффект своей работы. То, что они с такой легкостью предали идеал, вызывало ужас, потому что свидетельствовало об эфемерности цивилизационных ценностей.

— Да, называлось исследованиями, — печально подтвердила доктор Вертхеймер. — Считалось, что это снабдит генералов знаниями о пределах возможностей их солдат. Конечно же, практических результатов все это не дало. Было просто издевательство над слабыми. Врачи потакали собственным причудам, проверяли собственные представления о разрушении личности. У нас тут была водяная пыточная камера, где проводились невыразимо жестокие эксперименты как над плотью, так и над душой.

— Пытки водой? — заинтересовался Тони.

— Не только у нас такое было. В тюрьме Хоэншёнхаузен тоже пытали водой, но взрослых людей. Здесь же опыты ставились на детях, именно опыты, потому что не было речи о наказании или допросе.

— Они насильно вливали воду в горло? — спросил Тони.

Доктор Вертхеймер хмуро смотрела в пол:

— Да. Проводили несколько серий экспериментов, чтобы проверить физическую сопротивляемость. Конечно, многие дети не выдерживали и умирали. Надо ведь совсем немного воды, чтобы умертвить ребенка, если лить воду в дыхательное горло. — Она покачала головой, словно отгоняя страшные видения. — Проводились тут и психологические эксперименты с водой. Я не знаю подробностей, но они есть в документах.

— Вы можете их найти для меня?

— Боюсь, что не сегодня, но я попрошу кого-нибудь из сотрудников. — Прежде чем Тони успел ответить, пришел факс. Доктор Вертхеймер пересекла комнату и прочитала его. — Похоже, ваша коллега добилась своего, — сказала она. — Чтобы распечатать все, потребуется время. Не хотите пока осмотреть замок?

Тони отрицательно покачал головой:

— Сейчас мне не до туристских впечатлений.

Доктор Вертхеймер кивнула:

— Я понимаю. В главном дворе у нас кафетерий. Может быть, подождете там, пока все сделают?

Спустя три часа Тони ехал обратно, и рядом на сиденье лежал пухлый конверт, в котором были копии документов. Ему не очень хотелось читать их. Однако, если немного повезет, они могли чуть-чуть приблизить его к убийце.

Ветер трепал волосы Кэрол и очищал ее легкие от затхлого городского воздуха. Ей было легко представить, с какой готовностью Кэролин Джексон отдалась бы весенним солнечным днем удовольствию быстрой езды на БМВ с открытым верхом. А какой женщине это не понравится? Кэрол наслаждалась быстрой ездой по автобану, какой не могла бы позволить себе в Британии, однако в ее наслаждении не было полной искренности. Кэрол перевоплотилась в Кэролин, однако ей было известно, кто кого контролирует.

Тадеуш позвонил ей в половине одиннадцатого и дал немногословное указание одеться тепло, но не броско, таинственно отказавшись назвать причины этого. Когда же она вышла и увидела его за рулем черного автомобиля с открытым верхом, то заметила, каким взглядом он окинул ее тонкий пиджак поверх свитера и как поджал губы.

— Этого я и боялся, — сказал он, выйдя из автомобиля и открывая багажник, чтобы вынуть оттуда тяжелую летную куртку на овчине. — Думаю, подойдет.

Кэрол весело подхватила ее. Куртка была не новая. Об этом говорили сгибы на локтях. Сняв пиджак, она сунула руки в рукава. Тадеуш оказался прав. Она пришлась ей впору, словно была из ее собственного гардероба. Кэрол учуяла еще не выветрившийся запах крепких духов, какими она никогда не пользовалась, и поглядела на Тадеуша с кривой усмешкой.

— Это Катерины? — спросила она.

— Ты не возражаешь? — с тревогой отозвался он.

— Если ты не возражаешь.

Кэрол скрыла замешательство под улыбкой. Было что-то неприятное, лишающее сил в необходимости носить вещи Катерины. Кэрол показалось, что где-то в глубине души Радецкого стали размываться границы в восприятии двух женщин. А это было знаком реальной опасности.

Тадеуш отрицательно покачал головой и открыл дверцу со стороны пассажирского кресла.

— Я избавился от большей части ее вещей, но пару, в которых любил ее видеть, сохранил. Мне не хотелось, чтобы ты замерзла, и показалось менее бесцеремонным предложить тебе эту куртку, чем идти и покупать тебе что-то.

Кэрол поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку:

— Спасибо за заботу. Но, Тадзио, ты не должен брать на себя ответственность за меня. Я уже давно взрослая, и у меня есть платиновая карточка. Не надо предвосхищать мои потребности. Я привыкла сама с ними справляться.

Нежную отповедь Тадеуш воспринял с пониманием.

— Не сомневаюсь, — сказал он, усаживая Кэрол в автомобиль. — Но иногда, Кэролин, надо позволять себе маленькие слабости.

Он подмигнул ей и отправился на свое место.

— Ну и куда же мы едем? — спросила Кэрол, когда они свернули налево и направились к кольцевой дороге.

— Ты сказала, что хочешь посмотреть, как работает мой бизнес, — напомнил ей Тадеуш. — Вчера ты видела его законную часть. Сегодня я собираюсь показать основной номер. Мы едем в Магдебург.

— А что в Магдебурге?

— Увидишь.

Наконец Тадеуш, не заглядывая в карту, съехал с автобана, потом еще несколько раз повернул, и они оказались на пустынной проселочной дороге, вилявшей между фермами. Минут через десять дорога закончилась на берегу реки. Он заглушил мотор и сказал:

— Приехали.

— Куда?

— Это Эльба. — Он махнул налево. — Вон там Миттелландский канал. — Он открыл дверцу и вышел из машины. — Пройдемся?

Кэрол последовала за ним по тропинке вдоль реки, по которой плыли самые разномастные грузовые суда, от длинных барж до лодчонок с несколькими корзинами или мешками.

— Здесь напряженное движение, — прокомментировала Кэрол, поравнявшись с Тадеушем.

— Очень. Знаешь, когда задумывают возить нелегальные грузы, будь то оружие, наркотики или люди, почему-то всегда предпочитают быстрые способы передвижения. Самолеты, грузовики, легковые машины. А зачем спешить? Это же не портящийся груз. Изначально контрабанду перевозили водным путем.

Когда показался канал, Тадеуш взял Кэрол за руку.

— Здесь один из перекрестков европейских водных дорог, — сказал он. — Отсюда можно плыть в Берлин и Гамбург. А можно и совсем далеко. По Хафелю и Одеру можно попасть на Балтику или в самое сердце Польши и Чешской Республики. В другом направлении — Роттердам, Антверпен, Остенде, Париж, Гавр, если плыть вниз по Рейну и Дунаю, то попадешь в Черное море. И никто не обратит на тебя внимания. Пока у тебя правильные печати на контейнерах и приемлемые документы, ничего с тобой не случится.

— И ты таким образом перевозишь грузы? — спросила пораженная Кэрол.

Он кивнул:

— Самые продажные — румыны. Наркотики приходят из-за Черного моря или откуда-то еще, их доставляют китайцы как плату за перевоз. Оружие идет из Крыма. Нелегалов привозят из Будапешта или Бухареста по туристским визам. И для всех у нас есть контейнеры с легальными таможенными печатями.

— Ты перевозишь людей в контейнерах? Они неделями живут в этих контейнерах?

Тадеуш усмехнулся:

— Не так уж это плохо. Наши контейнеры оборудованы специальными воздушными фильтрами и биотуалетами. В них достаточно воды и еды, чтобы не умереть с голоду. Если честно, людям плевать на условия, у них одна мечта — оказаться в какой-нибудь стране ЕС, где можно не нищенствовать и куда легко попасть искателям спокойной жизни. Поэтому твоя страна пользуется особым спросом, — произнес он, почти незаметно погладив ее пальцы.

— Значит, ты загружаешься в черноморских доках? И все делают вид, будто ничего не замечают?

Но Кэрол подумала, что даже с продажными чиновниками такие операции не очень надежны.

Тадеуш рассмеялся:

— Да нет. Контейнеры покидают порт Аджиджея с совершенно легальным грузом. Но примерно в пятидесяти километрах от Бухареста, в Джурджу, у меня есть перевалочный пункт, небольшая шлюпочная мастерская. Туда приходят баржи, и грузы… как бы выразиться получше? Утрясаются. Законный груз переносят в грузовики. И наши прирученные таможенники заменяют печати, чтобы комар носа не подточил. — Он отпустил руку Кэрол и обнял ее за плечи. — Видишь, как я доверяю тебе? Рассказываю все без утайки.

— Я очень это ценю, — сказала Кэрол, стараясь не показать, как она рада бесценной информации. — И сколько контейнеров ты перевозишь зараз? — спросила она, решив, что именно такой вопрос должна была бы задать деловая женщина Кэролин Джексон.

— Тридцать. Или сорок. Иногда героина совсем мало, но все равно требуется набить барахлом целый контейнер.

— Большие вложения.

— Поверь, Кэролин, каждый контейнер, если брать за год, много раз окупает себя. Это очень доходный бизнес. Но если поток нелегалов прекратится, мы придумаем что-нибудь еще.

— Нет уж, — отрезала Кэрол. — Не хочу заниматься наркотиками. Слишком опасно. Очень много дураков, которые думают, будто это легкие деньги. Имеешь дело с ненадежным отребьем. С людьми, которых не хочется видеть в своем городе, не то что в своем доме. Кроме того, полицейские уделяют наркотикам много внимания.

Радецкий пожал плечами:

— Твое дело. Что касается меня, то все эти проблемы на Дарко. Я разговариваю лишь с теми людьми, которые на самом верху. А как насчет оружия? Что ты думаешь о торговле оружием?

— Не пользуюсь оружием и не люблю его.

Тадеуш радостно рассмеялся:

— Я также отношусь к наркотикам. Но, Кэролин, это всего лишь бизнес. А в бизнесе непозволительно поддаваться сантиментам.

— Я и не поддаюсь. У меня есть отличный, доходный бизнес, и мне не хочется иметь дело с гангстерами.

— Всем нужен запасной аэродром.

— Поэтому я купила воздушную базу. Поэтому я здесь. Ты поставляешь рабочую силу, и это все, что мне нужно.

Он притянул ее к себе:

— Да получишь ты свою рабочую силу. — Он поцеловал ее в губы. — Скреплено печатью поцелуя.

Кэрол приникла к нему, понимая, что не имеет права показать настоящие чувства, которые он пробудил в ней своими откровениями.

— Мы будем отличными партнерами, — тихонько проговорила она.

— Хотелось бы, — отозвался он, думая не только о делах.

Она фыркнула, освобождаясь из его объятий:

— Мне тоже. Но помни, я не смешиваю бизнес и удовольствие. В первую очередь у нас бизнес. А потом… кто знает?

Она отпрыгнула от него и побежала по тропинке к машине. Тадеуш догнал Кэрол на полпути, развернул и прижал к себе.

— Ладно. Бизнес на первом месте. Давай вернемся в Берлин и кое-что спланируем. Я позвоню Дарко, пусть нас встретит. У нас есть тихий офис в Кройцберге, где мы можем посидеть, поговорить о наших планах и деньгах. А потом немного расслабиться.

«О черт», — мысленно произнесла Кэрол. Все происходило быстрее, чем она предполагала. Ну и как теперь выбираться, чтобы подобру-поздорову?

Петра с радостью оторвалась от компьютера, когда в комнату влетел Акуленок. Ей мешали пульсация в голове и боль в покрасневших от многочасовой работы с монитором глазах. Единственный перерыв она сделала, когда «выбивала» запрос для Тони. До поздней ночи она читала файлы об убийствах, а к утру получила рапорт Кэрол и долго сравнивала его с имеющейся у нее информацией о Радецком, после чего пришла к выводу, что пора посетить офтальмолога. Вот так оно и бывает. Это называется концом молодости. Сначала очки для чтения, потом контактные линзы, потом, возможно, придется заменить шейку бедра. Обо всем этом, не внушавшем оптимизма, думать не хотелось, и потому даже появление Акуленка стало желанным поводом отвлечься от мрачных мыслей.

— У тебя есть кодеин? — спросила она, прежде чем он успел открыть рот.

— У меня есть кое-что получше кодеина, — ответил Акула. — Я знаю, где дочка Марлен.

Он лучезарно улыбался, словно большой ребенок, который понимал, что своим поступком заработал одобрение матери. Петра не смогла справиться с изумлением:

— Шутишь.

Акуленок едва не подпрыгивал от распиравшей его радости.

— Ну нет, Петра. Говорю же, я нашел Таню.

— Боже мой, Акуленок, это же здорово!

— Идея была ваша, — проговорил он, в спешке глотая слова. — Помните? Вы приказали мне искать контакты Кразича. Ну, в конце концов я нашел двоюродного брата, у которого свиная ферма за Ораниенбургом. Его сын Радо — один из «поди-подай» Кразича. Я поехал и проверил. Девочка точно там!

— Ты не приближался к дому? — испугалась Петра.

Только этого не хватало.

— Ну конечно же нет. Я хотел поехать туда еще вечером, а потом решил дождаться утра. Чтобы не было темно. Все равно встал засветло, надел шмотки постарее и поехал. Отыскал место, где мог наблюдать за домом сзади, спрятался за изгородью и стал ждать. Это было ужасно! Холодно, грязно, к тому же я и не знал, что свиньи так портят воздух. Ублюдки словно знали, что я там, подходили совсем близко и пукали прямо мне в лицо.

— Акуленок, забудь о чертовых свиньях. Что ты видел?

— Сегодня чудесный день, правда? Отличный весенний денек! Ладно, около семи мужчина средних лет, похожий на кирпичный дом, выходит на квадратный двор и кормит свиней. Какое-то время больше ничего не происходит, потом открывается задняя дверь и из дома выходит женщина, вроде лет под пятьдесят. Она обходит двор, внимательно все оглядывает. Там тропинка, так она идет по ней, смотрит поверх изгороди, как будто проверяет, все ли чисто. После этого возвращается в дом и выводит маленькую девочку. У меня был с собой бинокль, так что я хорошо разглядел дочку Марлен. Мне самому не верилось. Женщина держала Таню за руку, потом отпустила ее руку, но я увидел, что на талии девочки веревка. Малышка попыталась убежать, однако женщина сбила ее с ног, не успела та сделать и нескольких шагов. Минут десять она водила Таню по двору, словно собаку на поводке, а потом уволокла обратно в дом.

— Ты уверен, что это Таня?

Акуленок кивнул так, словно его вдруг разбил паралич:

— Говорю же, Петра, ошибки быть не может. У меня с собой была ее фотография, так, для уверенности. Это Таня. Не беспокойтесь.

Он с улыбкой ждал ее одобрения. Петра покачала головой, не в силах поверить, что на кости, брошенной ему, лишь бы он не путался под ногами, оказалось так много мяса. С каким бы уважением она ни относилась к Кэрол Джордан и ее работе, ей хотелось самой взять Радецкого. И похоже, в ее руках оказался рычаг, который доставит его к ней.

— Ты молодец, Акуленок.

— Что будем делать?

— Пойдем к Плеш и решим, каким образом будем освобождать малышку и прятать Марлен, чтобы Кразич и Радецкий не добрались до нее. Отличная работа, малыш. Ты справился.

Акуленок только об этом и мечтал. И расплылся в широкой улыбке:

— Петра, это была ваша идея.

— Может быть. Однако идея идеей, но если бы ты не потрудился как следует, ничего бы не вышло. Пойдем, Акуленок, порадуем Плеш.

Когда Тадеуш сказал, что офис небольшой, он не шутил. В комнате над залом игральных автоматов едва хватало места для стола и четырех кресел. Однако, если не считать грязноватой лестницы, что вела наверх, роскошная обстановка оправдала ее ожидания. Застарелый запах сигар не вызвал у Кэрол приятных эмоций, но кресла были кожаные и высшего качества, да и массивный стол — из настоящего дуба. На боковом столике стояли бутылка дорогого шампанского и виски «Джек Дэниэлс», а также четыре хрустальных стакана и четыре пепельницы из художественного стекла. Звуконепроницаемая плитка покрывала стены и потолок, так что ни один звук снизу не нарушал тишину в здешнем святилище.

— Очень изысканно, — сказала Кэрол, раскручивая одно из кресел. — Вижу, тебе нравится производить впечатление на деловых партнеров.

Тадеуш пожал плечами:

— Зачем же испытывать неудобства? — Он взглянул на часы. — Будь как дома. Дарко появится с минуты на минуту. Хочешь выпить?

Кэрол отрицательно покачала головой и села лицом к двери:

— Для меня еще слишком рано.

Тадеуш удивленно поднял брови:

— Это место телохранителя.

— Что?

— Телохранители всегда садятся так, чтобы видеть дверь.

Кэрол рассмеялась:

— Все женщины, Тадзио, перевалив за тридцать, садятся спиной к окну.

— Тебе-то нечего бояться.

Кэрол не успела ответить на комплимент, потому что открылась дверь.

«Черт меня возьми, да это танк «Центурион» с ногами», — подумала Кэрол.

Кразич постоял на пороге, почти касаясь плечами стен. Глаз не было видно под кустистыми бровями, пока он осматривался. «Очаруй его», — сказала себе Кэрол и вскочила с кресла. Протянув руку, она пересекла расстояние между ними, пряча под улыбкой предчувствие беды, которое пробудило в ней физическое присутствие Кразича.

— Вы, верно, Дарко, — весело произнесла она. — Рада познакомиться с вами.

Кразич на удивление нежно пожал ее руку.

— Я то же самое рад, — произнес он на плохом английском, хотя его обеспокоенный взгляд выражал обратное. Поглядев поверх плеча Кэрол, он что-то торопливо произнес по-немецки.

Тадеуш фыркнул:

— Он сказал, что я был прав. Ты очень красивая. Дарко, умеешь ты сделать дамам комплимент. Входи, садись. Выпей.

Кразич подвинул кресло даме, налил себе виски и сел напротив Кэрол, не сводя с нее пристального взгляда.

— Итак, вы имеете способ решить нашу английскую проблему? — с вызовом спросил он.

— Полагаю, мы можем помочь друг другу. Да.

— Кэролин нужны рабочие, и у нее есть возможность доставать документы, которой не было у Колина Осборна. Все, что от нас требуется, это организовать доставку и платежи, — деловито сообщил Тадеуш, садясь и раскуривая сигару.

— Тадеуш показал мне, как вы работаете. Я все еще под впечатлением от того, как все отлично продумано. — Она поощрительно улыбнулась Кразичу. — Я работаю только с теми людьми, которые умеют держать слово, и я видела достаточно, чтобы понять, вы — такие.

— Мы тоже работаем только с человеком, кому доверяем, — отозвался Кразич. — Вы тот человек?

— Ладно тебе, Дарко, не будь таким упертым ублюдком. Мы проверили Кэролин, и нам известно, что она — одна из нас. Лучше скажи, когда мы сможем поставить ей первую партию?

Кразич пожал плечами:

— Через три недели?

— Так не скоро? — спросила Кэрол. — Я думала, у вас все отлажено.

— После смерти Осборна стало немного труднее, — ответил Кразич.

— А как насчет тех, которые в Роттердаме? — вмешался Тадеуш. — Мы не можем часть из них отправить в Англию прямо теперь?

Кразич нахмурился:

— Надо подумать. У вас спешка?

— Я приму груз, как только вы скажете. Но если у вас залежалый товар, я должна сама убедиться, что он не испортился. Не хочу, чтобы у меня на руках оказался контейнер с трупами.

Кразич метнул взгляд в сторону босса. Тот развел руками:

— Ну конечно, Кэролин. Дарко, почему бы тебе не подготовить все к началу следующей недели? А мы с Кэролин встретим тебя в Роттердаме до погрузки, и она собственными глазами поглядит на будущих рабочих.

Не веря своим ушам, Кразич во все глаза смотрел на Тадеуша, потом заговорил по-немецки. Кэрол пожалела, что плохо знает этот язык. Ее память была настроена на английскую речь, и у нее не было ни малейшей надежды воспроизвести диалог двух мужчин, так как прежде чем перейти на английский, Тадеуш что-то выговорил своей «правой руке».

— Прошу прощения, что мы перешли на немецкий, но Дарко не очень силен в английском. На нем лежит ответственность за безопасность нашего бизнеса, и он считает, что не бывает лишних мер предосторожности. К тому же ему не нравится, когда я не ограничиваюсь ролью администратора и сам принимаю участие в операции. Так ты можешь приехать в Роттердам в конце недели, чтобы проверить товар?

Кэрол кивнула:

— Да, приеду с удовольствием. И мне хватит времени, чтобы подготовиться. Я должна убедиться, что мои люди обеспечат прием.

— Сколько тебе нужно? — спросил Тадеуш.

— Начнем с тридцати, — сказала Кэрол. Эту цифру она обговорила с Морганом. Не слишком много, чтобы люди умерли от духоты в контейнере, и не слишком мало, чтобы Тадеуш счел сделку невыгодной. — А потом по двадцати в месяц.

— Немного, — произнес Кразич. — Мы можем поставить намного больше.

— Наверно, можете, но мне больше не нужно. Если все будет складываться удачно, не исключено, что я расширю бизнес. Все зависит от источника, от которого я получаю паспорта. У меня документы высочайшего класса, и я не хочу рисковать. Итак, пока двадцать в месяц. Соглашайтесь или отказывайтесь, мистер Кразич.

Кэрол не составило труда выглядеть «крутой». Недаром она несчитаное количество часов провела в комнатах для допросов с весьма упертыми преступниками.

Свои слова она сопровождала взглядом в упор и серьезным выражением лица.

— Нормальные цифры, — вмешался Тадеуш. — На первый раз тридцать, потом по двадцати в месяц. Да, мы можем поставить больше, но, по мне, лучше двадцать с гарантией, чем шестьдесят без гарантий. Теперь утрясем финансы.

Кэрол улыбнулась. Она победила. В рекордное время. Хотелось бы ей видеть лицо Моргана, когда он получит следующий рапорт. Все в порядке. В конце недели в Роттердаме они возьмут Тадеуша Радецкого, и вся его империя рассыплется в пух и прах.

— Правильно, — весело проговорила она. — Посчитаем деньги.

Тони встречал довольно много психиатров — и полицейских тоже, — выстраивавших стену между собой и шокирующими впечатлениями своей работы. В душе он не мог винить их за желание установить дистанцию. Никакой нормальный человек не выдержит того, что им приходится слышать и видеть. Однако еще в самом начале своей клинической карьеры Тони обещал себе, что никогда, чего бы это ни стоило, не откажется от сочувствия к несчастным. Если ему придется слишком туго, он найдет другой способ заработать себе на жизнь. Однако, утратив способность понимать боль других, будь то преступник или жертва, он поступит нечестно и с ними, и с самим собой, по крайней мере так он считал.

Однако пачка документов, увезенных им из замка Хохенштейн, наводила Тони на мысль, что он близок к пределу своих возможностей. Бесстрастные списки с именами, диагнозами и так называемым лечением вызывали в воображении картины ада, так что ему отчаянно захотелось вмиг очерстветь душой. Но не тут-то было. Душа его истекала кровью. Он отлично понимал, что простого владения такой информацией достаточно, чтобы надолго обрести бессонницу.

Доктор Верхеймер была права, говоря, что нацистские медики были одержимы стремлением все задокументировать. Сотни имен, сотни людей со всей страны. У каждого ребенка был набор статистических данных — имя, возраст, адрес, имена и занятия родителей. Потом причина, по которой их госпитализировали. Наиболее часто встречающаяся — «отставание в развитии», и сразу за ней — «физический недостаток». Но иногда объяснения, из-за чего детей отрывали от родителей, внушали откровенный ужас.

Каково было родителям этих детей, когда они стояли и молча смотрели, как увозят их отпрысков, понимая, что любой протест обернется против них самих и не спасет ребенка? Тони подумал, что, наверное, они отрекались от своих детей, и потом это разрушало их эмоционально и психически. Неудивительно, что после войны немцы не желали знать, какая участь была уготована их детям, причем с их собственного согласия.

Умственно отсталые дети, по крайней мере, не понимали ужаса происходившего, а для остальных, ежедневно видевших смерть, жизнь свелась к одному-единственному: наступило утро, и они видят его.

О судьбе многих детей говорили всего две фразы: «Пролечен инъекциями экспериментальных лекарств. Положительной реакции нет». За этим следовали дата и час смерти. Таким образом, вне всяких сомнений, зашифровывали эвтаназию. Это был редкий случай, когда самонадеянность режима дала сбой. Хотя «врачи» не сомневались в том, что никто и никогда не привлечет их к ответственности за детей, умерщвленных во имя чистоты арийской нации, все же им показалось необходимым использовать эвфемизм.

Однако это вовсе не значило, что у них оставалась хоть капля уважения к невинным жертвам. Участь других детей, которая читалась в сухих терминах, заставила Тони устыдиться своей принадлежности к сообществу медиков. Некоторые дети умерли мучительной смертью в результате серии экспериментов с цветом радужки, подразумевавшей инъекции в глаза. Другие сошли с ума, став жертвами опытов по изучению необходимой продолжительности сна. Таких списков было много. Иногда в них имелись ссылки на научные труды, где подводились итоги экспериментов.

И никто не понес за это наказания. Хуже того, были случаи молчаливого согласия между союзниками и нацистами. Результаты исследований становились собственностью победителей в обмен на молчание преступников.

Если Иеронимо сам заплатил большую цену за то, что делалось во имя науки шестьдесят лет назад, его ярость и горечь неудивительны, думал Тони. Все тогдашние жертвы, не он один, взывали к возмездию. Даже Тони, разумного человека, это выводило из себя. Что же говорить о жертвах тогдашней «науки» во втором и третьем поколениях?

Очевидно, что Иеронимо выбрал неправильные цели. Можно пожалеть об этом, однако Тони не находил в себе мужества однозначно обвинить несчастного человека за желание отомстить, которое питало его.

В других обстоятельствах Кэрол было бы трудно к чему-нибудь придраться. Внимательный красивый хозяин, отличная еда, великолепное вино, обстановка, которая внушила бы зависть редактору любого гламурного журнала. И все это не считая беседы о политике, музыке и путешествиях по Европе перед тем, как перейти к более интимным темам, касающимся личных отношений Тадеуша и Кэролин.

Однако это не вносило покоя в душу Кэрол. Она не имела права позволить себе расслабиться даже на мгновение, не имела права забыть, что играет роль другой женщины, не имела права отвечать Тадеушу, не продумав хорошенько своих слов и действий. Тем более теперь, когда любой ее жест мог все разрушить.

Кэрол тем более было не по себе, что она ни на секунду не забывала о Тони, вновь занявшем место в ее жизни. Из-за этого милый флирт с Тадеушем казался ей двойным обманом. Не покидавшая ее мысль, что она закончит день с Тони, а не с мужчиной, который лез из кожи вон, чтобы соблазнить ее, придавала всему происходящему второй, третий смысл и странные обертона..

Тадеуш вернулся из кухни с подносом в руках. Он стоял в дверях столовой и улыбался Кэрол.

— Почему бы нам не выпить кофе в гостиной? Там удобнее, и вид из окна лучше.

«Там удобнее», — мысленно повторила Кэрол. Еще бы не удобнее, ведь там не надо тянуться через стол, уставленный тарелками после пяти смен блюд.

— Очень хорошо, — сказала Кэрол, вставая и следуя за Радецким.

Входя, Кэрол оглядела комнату. Два дивана под углом друг к другу и удобное кресло рядом с одним из них. Сесть в кресло значит заявить о том, что она не собирается еще больше сближаться. С одной стороны, ей не хотелось его поощрять, с другой — она была очень далеко от дома и совершенно вымотана. Тем не менее, пока Радецкий и Кразич на свободе, ей придется играть свою роль.

Тадеуш поставил поднос на низкий металлический столик со стеклянной столешницей и сел в углу между двумя диванами, после чего посмотрел на Кэрол, скользнув взглядом по облегающему вечернему платью.

— Устраивайся, — сказал он и наклонился, чтобы налить кофе в тончайшие чашки из костяного фарфора.

Кэрол села на диван поближе к кофе и скрестила ноги в надежде, что Тадеуш правильно поймет ее, однако она совсем забыла, как соблазнительно в таком случае выглядят округлая линия бедра и тонкие лодыжки. Тадеуш наклонился над столом, одной рукой опершись на него, и подал ей кофе.

— Бренди? — спросил он. — Уже не слишком рано.

Едва заметно кивнув и улыбнувшись, Кэрол показала, что помнит их разговор. Радецкий в первый раз за весь вечер намекнул на их якобы общий бизнес.

— Я люблю «Гранд Марньер», если у тебя есть ликеры.

— Твое желание — закон для меня.

Радецкий подошел к подносу с бутылками и вернулся с бренди для себя и большой бутылкой «Гранд Марньер» для Кэрол. Дальше случилось то, чего она боялась. Он сел рядом, и она оказалась между ним и подлокотником дивана. «До чего же они предсказуемы», — устало подумала Кэрол и потянулась за чашкой с кофе. Только идиоту может прийти в голову обнимать женщину, которая держит в руках обжигающий кофе.

— Все было очень вкусно, — сказала Кэрол. — Ты умеешь баловать женщин. Спасибо за то, что не побоялся хлопот.

Тадеуш выпил, не вникнув в смысл ее слов:

— Никаких проблем. Телефонный звонок и несколько полученных указаний, которым надо в точности следовать. Температура в духовке должна быть такой-то. Ставить блюдо «А». Ждать десять минут. Ставить блюдо «Б». Вот так.

Кэрол покачала головой:

— Знаешь, я была бы рада и пицце.

— Это платье заслуживает лучшего.

Тадеуш коснулся бедра Кэрол, провел пальцем по тонкой ткани из смеси хлопка и шелка.

«О черт, надо его остановить», — подумала Кэрол.

— И платье, и его хозяйка весьма польщены.

Тадеуш повернулся, чтобы видеть ее лицо. Мягким жестом он забрал у нее чашку и поставил на стол:

— Это самое меньшее, что я мог сделать для женщины, которая вновь научила меня смеяться.

Он наклонился и поцеловал ее.

Кэрол старалась придумать правильный ответ. Она чувствовала слабый запах бренди, и ей было неприятно. Однако она не посмела показать это. И в то же время она не посмела отдаться во власть нежного объятия, противостоять которому было очень нелегко, хотя ответ ее тела был инстинктивным, звериным. Вопреки самой себе она находила мужчину привлекательным, и ее гормоны не желали слушаться приказов сознания. Кэрол целовала Тадеуша с таким же жаром, с каким он целовал ее.

Его руки уже были на ее теле, притягивали ее ближе, ближе. Кэрол не сопротивлялась, пробегая пальцами по длинной мускулистой спине. Они целовались, и дыхание у обоих все учащалось. Уже почти лежа на Кэрол, Тадеуш поднял подол платья, и ее кожу словно обожгло. Ей не хочется его останавливать, в ужасе поняла Кэрол.

Однако разум стоял на страже желаний плоти. Перед ее мысленным взором пронеслись ужасные видения. Трупы в контейнерах. Морган, говорящий ей, что поставка людей Радецким должна быть прекращена. Человек, убитый на ступенях полицейского участка. Потом лицо Тони с грустной усмешкой на губах и укоризненным взглядом милых глаз. И Кэрол вновь взяла власть над Кэролин Джексон. Она отодвинулась от ищущих губ Радецкого.

— Нет, подожди, — задыхаясь, проговорила она.

Радецкий застыл, не отнимая руки от ее бедра:

— Что? Почему?

Кэрол закрыла глаза:

— Я не могу. Извини. Просто не могу.

Он прижался к ней теснее, не отрывая рук от ее тела:

— Ты хочешь, я знаю, ты хочешь.

Кэрол постаралась отодвинуться подальше, отрывая его руку от своего бедра:

— Я хотела. То есть я хочу. Просто… Тадзио, извини. Слишком все быстро. И неожиданно.

Он уперся ладонями в бока:

— Я не понимаю. Ты целовала меня, ты хотела меня. — Он говорил громко, сведя брови над прищуренными глазами.

— Я и не говорю, что не хотела. Пожалуйста, не думай так. Но… все это очень странно. У меня никогда раньше не было близости с деловыми партнерами. Я не уверена, что из этого что-нибудь выйдет. Мне нужно время, чтобы подумать.

— Боже мой. — Тадеуш вскочил на ноги и достал из коробки сигару. Некоторое время он раскуривал ее, словно пользуясь возможностью взять себя в руки. — Мне никогда раньше не хотелось близости с деловыми партнерами, — проговорил он, и его слова были куда рассудительней тона, каким он их произнес. — Но я не понимаю, каким образом это помешает нашим деловым отношениям. Наоборот, наши отношения могут стать крепче. Мы станем командой. Это же великолепно, Кэролин.

Кэрол потянулась за кофе и сделала глоток из чашки.

— Мне тоже нравится. Однако пока прошло слишком мало времени, и я не успела привыкнуть. Я же не говорю «никогда», всего лишь «не сегодня». — Она отвернулась. — Есть еще и другое.

— Да? И что же это?

Он вызывающе смотрел на нее.

— Катерина, — тихо проговорила Кэрол.

На его лице словно появилась маска, которую Кэрол видела в первый вечер, когда пришла в его ложу.

— Что — Катерина? — в конце концов переспросил Тадеуш.

— Ты сам сказал, что я очень на нее похожа. — Кэрол постаралась изобразить мольбу. — А я хочу быть уверена, что ты будешь спать со мной, а не с подобием Катерины.

Глаза Тадеуша подернулись туманом, он опустил плечи:

— Думаешь, я сам не задавал себе этот вопрос?

— Не знаю.

Понимая, что нашла кнопку, благодаря которой может умерить его гнев и сделать его уязвимым, Кэрол позволила себе немного расслабиться.

— В первый раз, когда я увидел тебя, я был в шоке, дал себе слово, что пальцем к тебе не прикоснусь, потому что тогда станет еще больнее. Но чем лучше я узнавал тебя, тем сильнее ты мне нравилась. Теперь же, когда я смотрю на тебя, то вижу Кэролин, а не Катерину. Извини, если я поторопился.

— Тадзио, мне хочется тебе верить. Но мне нужно еще немножко времени.

Он скрестил руки на груди:

— Понимаю. У тебя сколько угодно времени. Торопиться некуда. Извини меня.

Кэрол покачала головой:

— Тебе не за что извиняться. Теперь многое прояснилось, и мы лучше понимаем друг друга.

Тадеуш с трудом изобразил едва заметную улыбку:

— Вот и хорошо, Кэролин.

— Да, хорошо, Тадзио. Но я хочу быть уверена. — Она оправила платье и встала. — А теперь мне пора домой.

Свет еще горел, занавески не были задернуты. Это было первое, на что Кэрол обратила внимание, когда вышла из «мерседеса» Тадеуша и попрощалась с водителем. Она казалась себе растрепанной и даже немного запачканной после поцелуев на диване, но ей было все равно. Желание видеть Тони было настолько сильным, что она не стала терять время на приведение себя в порядок.

Дверь распахнулась так быстро, что у Кэрол появилась мысль: а не ждал ли он ее стука? Тони нежно улыбнулся при виде ее.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал он, показывая Кэрол на гостиную. — Как все прошло? — спросил он, идя следом за ней.

Они остановились совсем близко друг к другу. Поразительно, как она выглядит, думал Тони, волосы сверкают на фоне черного окна, губы приоткрыты в соблазнительной улыбке. Кэрол была возбуждена, и Тони почувствовал болезненный укол в сердце. Это была ревность. Ему бы хотелось, чтобы ее желание было обращено на него, а не на преступника Радецкого, который был всего лишь гангстером, хоть и под маской утонченности.

— Днем было как нельзя лучше. Он повез меня за город и показал, как проводит свои операции. Потом мы встретились с его пособником Дарко Кразичем. Боже мой, вот у кого вид настоящего бандита. Девушка дважды подумает, прежде чем остаться с таким наедине. И он ненавидит меня. Он бы не раздумывая свернул мне шею, если бы решил, что я собираюсь навредить его бесценному Тадзио.

— Огради нас, Боже, от такой привязанности. Наверно, ты испугалась.

— Испугалась. Однако он помог мне сконцентрироваться на Кэролин. И это сработало. Правда, Тони, сработало. Мы многого добились. В конце недели я буду в Роттердаме, чтобы посмотреть на нелегалов, которых он собирается поставить мне, и тогда его можно будет арестовать. Вот Морган обрадуется, когда получит мой рапорт!

Тони кивнул:

— Ты отлично поработала.

Кэрол в ответ пожала плечами:

— У меня бы не получилось, если бы не ты.

— Да ладно тебе, все бы у тебя получилось. Ну а что было вечером? Вы отметили начало партнерских отношений?

Тони не смог спрятать горечь.

— Он хотел переспать со мной, — с отвращением ответила Кэрол. — Но мне удалось остудить его пыл. Нужна дьявольская изворотливость, чтобы, топя его, самой не утонуть.

— Наверно, это нелегко, — с трудом выдавливая из себя слова, проговорил Тони.

Кэрол сделала шаг ему навстречу:

— Он красивый мужчина. И моему телу было нелегко противиться ему, в отличие от головы. Ужасно неприятно.

Тони стоял, опустив голову и уставившись в пол. Он боялся поднять взгляд на Кэрол.

— Ты же профессионал, — пробурчал он.

Кэрол положила руку ему на плечо:

— Дело не в профессионализме. Просто я думала о тебе.

— Тебе было бы неприятно мое неодобрение?

Ему не удалось спрятать привычную кривую усмешку.

Кэрол покачала головой:

— Не совсем так. Скорее, я подумала о том, чего на самом деле хочу.

Она подошла еще ближе, и Тони почувствовал, что его обдало жаром. Не раздумывая, он открыл объятия, и Кэрол прильнула к нему. Они так крепко прижались друг к другу, что слышали, как стучат их сердца. Тони спрятал лицо у нее в волосах, вдыхая ее милый запах. В первый раз после визита в замок Хохенштейн он забыл о тамошних ужасах.

Однако передышка была недолгой. Кэрол пробежала пальцами по волосам у него на затылке и тихонько сказала:

— Извини. Я все о себе и о себе. Как ты провел день?

Тони мгновенно оцепенел, потом мягко отстранил от себя Кэрол.

— Мой рассказ тебя расстроит, — сказал он, направившись к столу и беря в руки бутылку с шотландским виски. Он вопросительно наморщил лоб, и Кэрол молча покачала головой. Тогда Тони наполнил стакан и буквально упал в кресло перед ноутбуком. Он отхлебнул виски, потом тряхнул головой. — Поверь мне, лучше не рассказывать.

Кэрол присела на край дивана всего в нескольких дюймах от Тони:

— Не думаешь же ты, что меня пугают страшные истории? Сам знаешь, от них никуда не скрыться в нашей профессии. Так что давай делись со мной своей ношей.

Тони не отрывал глаз от стакана.

— Дети. Это были дети. Конечно, я знаю, что случаи издевательства над малолетними и сейчас не редки. — Он нахмурился. — Но все-таки на детей, как правило, посягают извращенцы-одиночки, которые сами за гранью добра и зла. Они не похожи на нас. Это как-то успокаивает. — Он еще глотнул виски. — А ужас моего сегодняшнего открытия состоит в том, что мучители действовали сообща. Десятки, возможно, сотни людей были вовлечены в преступление против детей. Родители, спрятавшись за ощущение беспомощности, позволяли мерзавцам увозить своих малышей. Почему? Потому что они физически неполноценны. Или потому, что они умственно неполноценны. Или потому, что они не признавали правил и их было трудно обуздать.

Тони провел рукой по волосам, не в силах справиться с недоумением, отразившимся у него на лице, и Кэрол положила ладонь ему на колено. Он накрыл ее руку своей рукой.

— Потом врачи и медицинские сестры. Они ведь не невежественные крестьяне. Образованные люди. Вроде нас с тобой. И эти люди наверняка, когда пошли в медицину, намеревались лечить больных. Однако сверху спустили указание, и в одну минуту они, перестав быть целителями, сделались истязателями и убийцами. Меня мучает вопрос: как можно так переустроить свою голову? Мне нетрудно понять самообман человека, который стал надзирателем в концентрационном лагере. Когда ощущаешь себя уязвимым, то начинаешь подозревать всех, кто не причастен к твоему сообществу, например евреев, или цыган, или коммунистов. Но здесь же немецкие дети. Наверняка многие из палачей сами были родителями. Как же они могли разграничивать свою служебную деятельность и свою домашнюю жизнь? Некоторые из них, мне кажется, свихнулись. — Он покачал головой. — Я умею сочувствовать. Я умею входить в положение людей, чья боль выплескивается на ближних. Но будь я проклят, если у меня есть хоть капля жалости к тем, кто участвовал в преступлениях, о которых я сегодня читал.

— Это я виновата, — сказала Кэрол. — Я втащила тебя во все это.

Тони вымучил из себя усталую улыбку:

— Не надо так говорить. Если я прав, то наш убийца в какой-то степени жертва того, что происходило в так называемых больницах, поэтому винить надо не одного его. Я абсолютно уверен, что ответственность за эти убийства лежит на людях, которые вне досягаемости нашего правосудия.

А в это время, находясь на улице, Радован Матич не верил собственным глазам. Весь вечер он промучился от скуки около дома Тадеуша Радецкого в уверенности, что придется проторчать там всю ночь. Никакой мужчина, если у него в жилах течет кровь, а не вода, не отпустит такую женщину, не приласкав ее. Кстати, из рассказанного ему дядей Дарко, Радо знал, что Радецкий совсем не монах. Поэтому он немного удивился, когда знакомый черный «мерседес» Радецкого подъехал к дому вскоре после десяти часов, и уж совсем был поражен, когда несколько минут спустя из дома вышла Кэролин Джексон.

Он последовал за «мерседесом» к дому Кэрол, и, когда она входила в подъезд, ему повезло отыскать место для парковки как раз напротив ее окон. Радо решил подождать, пока в ее окнах не зажжется свет, а потом позвонить дяде Дарко, чтобы тот отпустил его поспать. Радо вышел из машины и встал в тени цветочного магазина, оттуда было удобнее смотреть на окна.

Шли минуты, а свет в ее окнах не зажигался. Радо ничего не понимал. По прошедшим дням он знал, что едва она поднимается к себе, как в прихожей включается свет, который виден в окне гостиной. А сейчас окна оставались непроницаемо-черными.

Неужели он ошибся? Неужели он следил не за тем окном? Он еще раз, для уверенности, стал считать окна, начиная от угла.

И тогда увидел ее. Ошибки не было. Но она была не у себя в квартире. Ее квартира на четвертом этаже, а Радо видел ее на втором. Да еще она была с мужчиной, который никак не мог быть Тадеушем Радецким. Пока Радо смотрел на них, они подходили все ближе и ближе друг к другу и явно были поглощены своим разговором. Потом они обнялись.

Не успела сука выйти из дома Тадеуша, как оказалась в объятиях другого мужчины. Радо потянулся за телефоном. Об этом его дядя должен знать. И как можно быстрее.

Кразич приехал через двадцать минут. Он буквально считал светофоры, стараясь поскорее добраться до места и убедиться, что Кэролин Джексон занята тем, чем не должна быть занята. Припарковав машину напротив чьего-то гаража, Кразич чуть ли не бегом направился к племяннику:

— Что происходит?

Радо показал на освещенное окно на втором этаже:

— Она была там. Она и парень. Водитель Тадеуша привез ее, но она не зажгла свет. А потом я засек ее в окне второго этажа. Они разговаривали, потом стали обниматься. Потом исчезли. Думаю, они трахаются.

— Я же говорил, чтобы он не доверял ей, — прорычал Кразич. — Какой номер квартиры?

— Двумя этажами ниже. Если ее квартира четыреста вторая, то эта должна быть двести второй. Вон ее парень, — воскликнул Радо, показывая на окно, в котором появился Тони, сделал несколько шагов и опять исчез.

Кразич изо всех сил ткнул племянника кулаком в бок:

— Черт тебя побери, Радо, хочешь тут всех перебудить, чтобы нас увидели?

Радо схватился за руку и согнулся от боли:

— Извини, дядя.

— Ладно тебе. Ты хорошо поработал, засек суку. Теперь надо узнать, кто ее дружок. Но это подождет до утра.

Это он скорее сказал себе, чем племяннику. Кразич хмуро и неотрывно смотрел на окно.

Время шло. Радо переминался с ноги на ногу, зато Кразич стоял неподвижно и был похож на тяжелый валун. На военной службе он научился вести наблюдение, не будучи замеченным. Тогда от этого зависела его жизнь. А теперь как? — задавал он себе вопрос.

Наконец его терпение было вознаграждено. Ошибки не было. Кэролин Джексон, проклятый двойник Катерины Баслер. Она стояла около окна, и у нее шевелились губы. Потом рядом с ней возник все тот же мужчина. Он положил руки ей на плечи и поцеловал ее. Не похоже, решил Кразич, на дружеский прощальный поцелуй. Потом Кэролин ласково взъерошила мужчине волосы. И они исчезли с глаз Кразича.

Через пару минут мужчина появился вновь. Он подошел к окну и выглянул наружу. Кразич потянул Радо подальше в тень, прижимая его к входной двери магазина. Мужчина не заметил их и посмотрел на небо.

Наблюдая за домом поверх плеча дяди, Радо сказал:

— Гляди. Она в своей квартире.

Двумя этажами выше зажегся свет, и женщина, известная им как Кэролин Джексон, задернула шторы.

Еще через пять минут мужчина внизу повернулся спиной к окну и выключил свет.

— Пора домой, Радо, — сказал Кразич. — Утром поработаешь на меня. Я позвоню тебе и скажу, что делать.

Он смотрел вслед парню, радуясь тому, что ему хватило ума приглядеть за двурушной сукой. Чем бы они ни занимались с парнем на втором этаже, вряд ли она сообщила об этом Тадзио. Значит, она не хотела, чтобы они об этом знали.

Кразич не любил, когда у других людей заводились секреты. По его опыту, это было чревато недопустимой опасностью. Ничего, скоро он узнает, какие секреты таились в шкафу у Кэролин Джексон.

Насчет свиней Акуленок не соврал, мрачно думала Петра, ползя на животе по дну грязной канавы около изгороди. Вонь стояла удушающая, да и свиньи явно смотрели в ее сторону, прежде чем с довольным хрюканьем еще больше испортить воздух. О ком Акуленок не упомянул, так это о крысах. Петра уже встретилась взглядом с одной из них, и у нее было ощущение, что они бегают по ее ногам. Однако это не мешало ей ползти вперед.

Прежде чем дать добро на проведение операции по освобождению Тани Кребс, Плеш настояла на проверке информации, полученной от Акуленка.

— Я не сомневаюсь в тебе, — соврала она, — но ведь очень легко ошибиться и увидеть то, что хочется видеть, а не то, что есть на самом деле.

Так что пусть Петра сначала поедет туда и подтвердит, что девочка там, а уж потом мы сыграем большой сбор. Если все и впрямь обстоит так, как говорит Акуленок, мы официально установим наблюдение и разработаем стратегию операции.

Петре никогда еще не приходилось видеть начальницу в таком хорошем настроении. Она даже дала согласие на предложение Петры включить Марлен в программу защиты свидетелей и не стала возражать против того, что действовать надо не только быстро, но и согласованно, чтобы не упустить Радецкого в Роттердаме. Так что ни свиньи, ни крысы не могли умерить радость Петры по поводу близкого триумфа.

Несмотря на пессимистический настрой Марийке, Петра не могла не видеть, что и расследование серийных убийств не стоит на месте, в основном благодаря Тони Хиллу. Странный он парень, подумала Петра. Что-то у них было с Кэрол. Оба с неловкостью говорят друг о друге, да и Кэрол намного раскованнее с тех пор, как Тони в Берлине. Что ж, удачи им. Петра по себе знала, что такое иметь близкие отношения с человеком, который говорит на том же профессиональном языке.

Петра устроилась поудобнее и убедилась, что сможет поднести к глазам бинокль, производя минимумом движений. Она уже несколько часов провела тут, а пока еще всего и событий, что старик Матич покормил свиней. Глядя на приближающегося с определенными намерениями мощного и уже далеко не юного хряка, она затаила дыхание.

К счастью, хоть дождь не шел.

Пока не шел.

Тони лежал на удобной кровати и наслаждался прикосновением прохладной хлопковой ткани к коже. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ему было так хорошо. Уж точно не посреди расследования дела серийного убийцы. Тем не менее этим утром он чувствовал себя как пловец, который наконец-то достиг берега после долгой борьбы с волнами. С тех пор как Тони впервые встретился с Кэрол, он бесконечно воевал с самим собой, пытаясь понять чувства, которые она в нем пробуждала. Поначалу он старался держаться от нее на расстоянии, зная, что не может дать ей сексуального удовлетворения, на которое она имела право. Потом он попытался запереть свои чувства в ящик с надписью «дружба», потому что ему казалось, что близкое сотрудничество обременило их слишком тяжелым эмоциональным багажом. Наконец он уехал в другой город, мол, с глаз долой, из сердца вон.

Ни то, ни другое, ни третье не помогло. Однако теперь маленькая голубая таблетка и отношения с Франсис отменили первую причину. Вторая отпала сама собой, когда он понял, что их близость может сделать их сильнее, ничем им не повредив. А теперь они в одном городе, отчего не наступил конец света.

Тони никогда прежде не позволял себе делиться с кем-либо ужасом, который вызывали у него зверства, творимые людьми друг над другом. И вот накануне он выплеснул свою горечь на Кэрол. Все время в его голове звучал предостерегающий голос, который останавливал его, чтобы он не наговорил лишнего. Однако Тони игнорировал его и вместо отвращения к себе ощутил покой. После того как ему открылись нацистские кошмары, он боялся, что его ждут бессонные ночи, что он не закроет глаз из страха перед бог знает какими видениями. И все-таки Кэрол удалось освободить его из-под власти его собственного воображения.

В первый раз за многие годы у него появилась надежда на что-то большее, нежели раскрытие преступления. Волнующая перспектива. Однако прежде надо закончить с делом. Тони сел. Что-то крутилось у него в голове, однако он не мог ухватить обрывок мысли. В Бремене он слышал или видел то, на что тогда не обратил внимания, но что теперь казалось ему важным.

— Где ты, Иеронимо? — тихо произнес он. — Ты уже планируешь следующее убийство? В каком месте ты собираешься его совершить? Куда тебя приведут речные пути?

— Вода — твоя стихия, — продолжал Тони, — поэтому ты топишь их. И каким-то образом с водой связано то, что произошло с тобой. Наверное, тот, чьей жертвой ты стал, сам пострадал от нее. Твой отец или твой дед прошли через пытку водой в Хохенштейне. Неужели в этом символ твоего превосходства над жертвами? Таким образом ты доказываешь, что твоя магия сильнее?

Тони еще более утвердился в том, что надо искать человека, связанного с европейским речным судоходством. Ключ в воде, решил он.

И вдруг, нежданно-негаданно, затерянная мысль нашлась.

— Река! — воскликнул Тони. Он вскочил с кровати, схватил вчерашнюю мятую рубашку и надел ее. Слабый запах женских волос коснулся его ноздрей, и он улыбнулся.

Ноутбук лежал на секретере. Тони включил его и стал сочинять послание Кэрол, Петре и Марийке.

Радо скучал. Он сидел перед домом Кэролин Джексон, однако ни она, ни парень из двести второй квартиры не появлялись. У Кэролин занавески все еще оставались задернутыми, хотя был уже десятый час, и за ними явно ничего не происходило. Хорошо дяде Дарко в кафе за углом. Ему там тепло, он пьет кофе, и туалет рядом. А вот долго сидеть в припаркованной машине не очень-то удобно.

Ему пришла в голову мысль, не сходить ли за газетой в угловой киоск, но тут дверь распахнулась и появился мужчина из двести второй с ноутбуком на плече. Радо тотчас позвонил дяде.

— Привет. Это Радо, — торопливо проговорил он. — Он вышел. Идет пешком в сторону Курфюрстендамм. Похоже, пытается поймать такси.

— Следи за ним. Если он возвратится, немедленно позвони, — сказал Кразич.

Он отключил телефон, допил кофе и положил на столик купюру в двадцать марок. Выйдя из кафе, он прямиком направился к дому Кэролин, все время глядя по сторонам, чтобы не наткнуться на нее.

Однако ему сопутствовала удача. Едва он подошел к двери, как из нее с беспокойным видом выскочил мужчина средних лет, держа в руке пачку бумаг и портфель — под мышкой. Кразич поймал закрывавшуюся за ним дверь, прежде чем она захлопнулась. Потом он бегом поднялся по лестнице на второй этаж и в три минуты открыл замок.

На этот раз он начал свой обыск со спальни. На полу стояла кожаная дорожная сумка с дюжиной отделений и кармашков, и он принялся методично осматривать одно отделение за другим, один кармашек за другим. В застегнутом на молнию кармашке лежал паспорт. Кразич достал ручку и записал интересовавшие его данные. Доктор Энтони Хилл, кто бы он ни был. Дата и место рождения. Печати, оставшиеся после поездок в США, Канаду, Австралию и Россию. Больше в сумке ничего интересного не оказалось.

Кразич быстро осмотрел одежду в шкафу. Во внутреннем кармане твидового пиджака он обнаружил университетское удостоверение с фотографией. И это тоже записал в свой блокнот. Бегло осмотрев гостиную, он не нашел ничего интересного во временном жилище доктора Энтони Хилла. Стопка бумаг на письменном столе. Верхний листок был чистым.

Вдруг зазвонил мобильник, и он подскочил от неожиданности.

— Радо, чего звонишь? — прорычал он.

— Я подумал, что ты должен знать. Он сел в такси и приехал на Кройцберг-парк. Открыл входную дверь своим ключом.

— Ладно. Запиши адрес и не выпускай его из виду. Как я сказал, позвони мне, когда он поедет обратно.

Кразич сунул мобильник в карман и продолжил обыск. И вот тут-то ему попалось кое-что интересное. Это была потрепанная книжка стихов Т. С. Элиота с дарственной надписью:

Кразич открыл стихотворение с этим названием, однако ничего не понял, прочитав его. Что-то о статуе плачущей девушки.

Ничего страшного. Он получил, что хотел. Теперь он знал, куда отправиться, чтобы все узнать о докторе Энтони Хилле.

Щурясь на солнце, Марийке вышла на стоянку полицейских машин возле участка. Она дошла до такого состояния, что была готова заорать, если немедленно не окажется на свежем воздухе. Ей казалось, что она несколько недель дышала тем, что отработано двадцатью парами легких. Сначала она тряхнула кистями рук, потом пару раз передернула плечами. Умом Марийке понимала, что расследование ощутимо продвинулось вперед, но все равно она думала, что еще немного, и либо утонет в бумагах, либо ее затянет виртуальный мир. Она погибала под огромным объемом информации, которую не могла объять, тем более изучить и сделать выводы. Кроме того, ей следовало провести расследование, предложенное Тони, словно она придумала его сама. Все утро Марийке раздавала приказы своей команде, пока не стала забывать, что и кому говорила, что и с кого спрашивать. А теперь с минуты на минуту мог появиться Маартенс и потребовать отчета.

Оплакивая себя, Марийке прислонилась к стене, как раз когда из полицейского участка нерешительно вышел один из штатских служащих. Он огляделся и, заметив Марийке, с улыбкой направился к ней.

— Бригадир ван Хассельт? — спросил он.

Марийке кивнула:

— Да.

— Я Даан Клаессенс? Обрабатываю дорожные квитанции?

У него была неприятная особенность произносить фразу так, словно он каждый раз задавал вопрос.

— Рада познакомиться с вами, Даан, — устало отозвалась Марийке.

— Сегодня утром я был в столовой, где сидел рядом с вашими детективами? Они говорили об убийстве де Гроота и остальных? А потом сказали, что вы им велели просмотреть записи, сделанные всеми дорожными видеокамерами в тот день, когда случилось убийство? Мол, им надо найти «гольф» с немецкими номерами?

— Правильно. Это одна из линий расследования.

— Ну, я и подумал, что стоит взглянуть на случаи нарушения дорожного движения.

Он помолчал, ожидая одобрения.

— Да? — Марийке до того устала, что с трудом изобразила вежливый интерес.

— Я и взглянул. И нашел вот это…

Из папки, которая у него была с собой, он торжественным жестом вынул листок бумаги и с гордостью пса, подающего хозяину обслюнявленную палку, вручил ее Марийке.

Это был кадр, сделанный автоматической камерой слежения за превышением скорости в окрестностях города. Дата и время — подходящие. На кадре Марийке ясно видела черный «фольксваген-гольф» с немецкими номерами. В точности такой, какой друг Маргарет Шиллинг видел на ее подъездной дорожке. Марийке почувствовала, как у нее вспотели ладони, когда она прочитала подпись. Машина была зарегистрирована на имя Вильгельма Альберта Манна. Двадцати шести лет. Был и адрес. Баржа «Вильгельмина Розен», приписанная к Гамбургскому порту.

— Невероятно, — прошептала она.

Итак, Тони прав.

— Это поможет? — взволнованно спросил Даан.

— О да, — ответила Марийке, поражаясь тому, что в состоянии говорить спокойно. — Да, это очень поможет. Спасибо, Даан. Могу я попросить вас никому ничего пока не сообщать? Знаете, конфиденциальность…

Он кивнул:

— Конечно, бригадир.

Он развернулся и пошел обратно в участок, правда, около двери немного помедлил и почти незаметно махнул Марийке рукой.

Теперь оставалось решить, что делать дальше. Почему-то Марийке казалось, что немецким детективам не захочется принять только что наметившуюся линию расследования за главную. Наверняка они сочтут новые обстоятельства или передержкой, или простым совпадением. И назовут множество самых невинных причин, почему шкипер немецкой баржи оказался в Лейдене. К тому же не было никаких доказательств того, что Манн сам сидел за рулем. Важнее всего полицейская политика, и об этом Марийке было слишком хорошо известно. Не важно, насколько сильно сами детективы хотят раскрыть свои дела, их боссам не понравится первенство голландцев. Конечно же, они тоже не против раскрытия убийств, однако предпочитают, чтобы это делали их собственные подчиненные. В любом случае, будут они радоваться новой зацепке или не будут, Марийке не верилось, что к ней отнесутся с заслуженным вниманием. Кроме того, это с самого начала было ее дело. Если бы не они с Петрой, немецкая полиция и теперь топталась бы на месте. И они, Марийке с Петрой, а не кто-то другой заслужили поощрения за раскрытие серии убийств. Марийке не собиралась ни с кем делиться славой.

Ей нужно было, чтобы кто-то неофициально отыскал «Вильгельмину Розен» и проследил за Вильгельмом Альбертом Манном. Если Тони прав насчет судна, которое застряло из-за поднявшейся реки, то найти его будет нетрудно.

И она повернула обратно, мысленно сочиняя очередное почтовое сообщение.

Кразич сверху вниз смотрел на круглолицего молодого человека, который наклонился над клавиатурой, словно миниатюрный Джабба Хатт.^[16]

— Что думаешь? Сможешь найти что-нибудь полезное для меня об этом докторе Энтони Хилле?

Ханси-хакер ухмыльнулся:

— Еще бы нет! Кто он такой — пара пустяков. А вот личную информацию, адрес, банковский счет — это займет время. Я тут поколдую немного и через пару часов свяжусь с вами.

— Отлично. Да, и еще… — Кразич прочитал адрес дома, куда утром поехал Тони. — Хотелось бы знать, кто живет тут. И чем занимается. Ладно?

— И когда мне заплатят?

Кразич похлопал его по жирной голове:

— Когда будет результат.

— Пока еще я вас не подводил, — сказал хакер, а его мышь уже бегала по экрану.

— И не надо начинать.

Едва Кразич это произнес, как зазвонил мобильник. Он отошел в другой конец комнаты с высокими потолками, которая находилась в доме на Пренцлауэрберг, где ваннабы контркультуры сидели бок о бок с настоящими умельцами, подобными его человеку.

— Слушаю, — буркнул он.

— Дарко, это Аржуни.

Такой турецкий акцент ни с каким другим не спутаешь, подумал Кразич, жалея, что новый посредник не запомнил его указания — ни при каких обстоятельствах не называть имена.

— Что тебе нужно?

— У нас ничего нет. Ты обещал еще поставки, а их нет.

— Знаю. Неужели у тебя нет запасов?

— Почти не осталось. До конца недели не дотяну.

— Черт! — пробормотал Кразич. — Ладно, я подумаю, что можно сделать. — Закончив разговор, он набрал номер Тадеуша. — Босс? У нас проблема с поставками. Река закрыта, и баржа еще не подошла.

— Далеко она?

— В Кёльне. Думаю, дорога займет часа четыре, от силы пять.

— Я с тобой.

— Зачем? Сам справлюсь.

— Знаю, что справишься, но мне самому хочется. Последние пару дней у меня вновь появился вкус к бизнесу.

— Помнится, ты сегодня вечером даешь интервью в «Деловом Берлине»? — возразил Кразич.

— Это в десять часов. У нас хватит времени на дорогу туда и обратно.

— А как насчет твоего нового делового партнера? С ней ты сегодня не встречаешься? — спросил Кразич, постаравшись изгнать из своего голоса саркастические ноты.

— Она тоже может поехать с нами. Ей нравится смотреть, как мы работаем.

— Ну уж нет. Слишком опасно. Рассказывать — одно дело, показывать — совсем другое. Ты поезжай, если хочешь. А она не поедет.

Кразич слышал, как Радецкий вздохнул.

— Ладно. Буду готов через полчаса. Идет?

Кразич убрал телефон в карман и направился к двери:

— Сообщи мне, когда что-нибудь нароешь. Позвони, ладно?

— Ладно, Дарко, — отозвался хакер, выглядывая из-за монитора. — Мне нравится работать на тебя. Никогда не повторяешься.

Он проверял ее каждые пятнадцать минут, стараясь уверить себя, что занимается расследованием. На самом деле ему было необходимо получить весточку от Кэрол. Но, как назло, ничего не было. Интересно, чем она занимается? Кэрол ни словом не обмолвилась о своих планах на день, разве что она собиралась ждать звонка Радецкого, чтобы договориться о поездке в Роттердам. Что ж, слава богу, хотя бы Марийке отозвалась.

Конечно, он позвонит, вот только сначала кое-что проверит. Схватив сумку, Тони достал списки, полученные в замке Хохенштейн. Вероятнее всего, убийца — Манн, и не исключено, что человек, заставивший его страдать, носил другую фамилию. Например, если речь идет об отце матери, то никакого совпадения не будет. А вдруг повезет и отыщется какая-нибудь связь?

Тони торопливо пролистывал списки, составленные в алфавитном порядке. Фамилия была часто встречающаяся, поэтому в списках числились восемь Маннов. Пятерых он отверг сразу же. Их умертвили по причине умственной или физической неполноценности. Шестой, Клаус, умер от воспаления легких через пару недель после того, как был доставлен из замка Хохенштейн в баварскую больницу. Седьмая, Гретель, была в замке, однако о ней не сохранилось никакой информации. Восьмым был мальчик, которому удалось выжить. Альберт Манн из Бамберга попал в замок Хохенштейн в возрасте восьми лет с диагнозом хронического антисоциального поведения. Единственным комментарием к его лечению было: «Wasserraum».^[17]

Тони взялся за телефон и набрал номер, который ему дала Марийке.

— Марийке?

— Да.

— Это Тони Хилл. Я получил ваше сообщение.

— Думаете, в этом что-то есть?

— Не просто что-то, а очень что-то. Ваша информация абсолютно укладывается в то, что я нашел в документах замка Хохенштейн. Можете послать мне список мест, которые надо посмотреть в Кёльне? Я немедленно сверюсь с расписанием рейсов и арендую там машину.

— Ладно, высылаю список.

— Вам не кажется, что нужно все-таки подключить ваших немецких коллег? — спросил Тони.

— Мне бы хотелось сначала убедиться, что все правильно. К тому же это все еще мое дело. Если бы не мы с Петрой — и не вы, конечно же, — ничего не было бы. Думаю, мы имеем право сами довести расследование до конца. И мне хочется выразить вам благодарность за все, что вы делаете для нас, — проговорила Марийке на правильном, но несколько высокопарном английском языке.

Ничего нет, подумал Тони, сильнее своекорыстия, эгоистических интересов. Однако это не его дело. Насколько он знал по опыту, когда расследование близится к концу, команда должна быть по возможности сплоченной.

— Послушайте, я уже давно не чувствовал себя так хорошо, поэтому не вам, а мне надо благодарить вас. Я буду держать вас в курсе.

Через пятнадцать минут он выбежал из дома с ноутбуком на плече. У него оставалось сорок минут, чтобы добраться до аэропорта и лететь в Бонн. К счастью, почти сразу же появилось такси.

Тони пребывал в восторженном состоянии, и ему даже в голову не пришло проверить, нет ли за ним слежки.

Кэрол не могла припомнить, когда спала так долго. В постель она заползла незадолго до полуночи, эмоционально опустошенная, но все еще до того возбужденная, что боялась, как бы не пришлось лежать без сна. Но ничего такого не случилось, и едва она коснулась головой подушки, как заснула и проснулась в одиннадцатом часу.

Поняв, что часы не остановились ночью, Кэрол спрыгнула с кровати и бросилась в душ. Накануне она не написала ни строчки, и теперь ей требовалось несколько часов, чтобы составить рапорт о прошедшем дне. Наверняка Морган и Гэндл уже считают ее мертвой, если не думают, что она в постели с Радецким. Имеет смысл послать им обоим по короткой записке и предупредить о предстоящих событиях.

— Черт, черт, черт, — закричала Кэрол, когда по ее плечам ударили тяжелые струи воды. Ей хотелось лежать в постели, вспоминать свидание с Тони, каждое его слово, а вместо этого она должна весь день сидеть за компьютером и излагать в подробностях свою встречу с Радецким и Кразичем.

Она уже собиралась выходить из душа, когда зазвонил телефон. Это может быть только Радецкий, подумала Кэрол. Петра ни за что сюда не позвонит, Тони тоже. А больше никто не знает, где она. Кэрол, не одеваясь, пробежала через гостиную и схватила трубку на пятом звонке:

— Алло!

— Кэролин, как ты сегодня?

Знакомый голос звучал несколько натянуто.

— Отлично. Спасибо. А ты?

— Мне надо срочно уехать по делам. Весь день меня не будет в городе.

— По-моему, Тадзио, ты на меня злишься, — проговорила Кэрол спокойным тоном.

— Совсем нет. — Его голос немного потеплел. — Мне просто жаль, что мы не встретимся, не поговорим, но что невозможно, то невозможно. Пожалуйста, поверь, прошлый вечер ни при чем. Дарко и мне надо уладить одно срочное дело.

— Ладно, Тадзио. Бизнес важнее. Это мы оба хорошо знаем. К тому же у меня полно работы.

— Знаешь, мне не хотелось бы, чтобы ты думала, будто я сержусь на тебя за вчерашнее.

Кэрол мысленно усмехнулась. Она почти верила, что может вертеть им, как хочет. Никогда не отдавайся им полностью, и они будут у твоих ног.

— И мне тоже не хочется, чтобы мы сердились друг на друга.

— Вот и хорошо. Кстати, если тебе понадобится БМВ, не стесняйся. Он в подземном гараже. Я предупрежу, чтобы тебе дали ключи. Договорились?

— Спасибо. Но я не думаю, что у меня будет время кататься. Все равно спасибо. Приятно знать, что в случае чего… Позвони, когда вернешься, ладно?

— Позвоню. И когда вернусь, мы покончим с еще одним делом, ты согласна?

— Согласна. Пока, Тадзио.

Кэрол положила трубку и улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше. Пока Тадеуша нет в городе, она может спокойно заняться рапортом. А еще лучше то, что, возможно, они с Тони вместе проведут вечер. Жизнь прекрасна. Она чувствовала это всеми фибрами своей души.

Если дождь не прекратится, то и думать нельзя, чтобы в скором времени на Рейне возобновилось судоходство. Так размышлял Тони, всматриваясь в заливаемое дождем ветровое стекло арендованного «опеля». Если верить карте, разложенной на пассажирском сиденье, он приближался к небольшому каналу. Тони уже без всякого результата объехал с полдюжины отмеченных Марийке мест вокруг Кёльна и начал уставать от дождя снаружи и парилки внутри автомобиля.

Справа показался узкий проезд, и Тони заметил его как раз вовремя, чтобы не проехать мимо, хотя ему не хватило нескольких секунд, чтобы включить знак поворота. К тому же он был слишком сосредоточен на своем и не заметил торопливо повернувшего следом за ним «фольксвагена», за рулем которого сидел Радо Матич. Проезд был похож на тоннель с высоко поднимающимися по обеим сторонам живыми изгородями, да и Радо держал дистанцию. Через примерно четверть мили показались причал и шесть груженых барж, стоявших в три ряда.

Тони припарковался и вышел под дождь, не обращая внимания на «фольксваген», приехавший следом и скрывшийся за разрушенным зданием. Ему было необходимо подойти поближе к баржам, чтобы разглядеть названия хотя бы трех ближайших. «Вильгельмины Розен» среди них не было. Тогда он бегом бросился дальше и проверил оставшиеся три баржи. Опять ничего. Вернувшись в машину, он позвонил Марийке.

— Вычеркивайте номер семь из списка, — устало произнес он, едва услышал ее голос.

— Извините, Тони, вы зря тратили время.

— Это было необходимо.

— Нет, послушайте, вы действительно напрасно потратили время. Один из моих ребят обзвонил крупные причалы, где надо платить за пребывание. И он нашел «Вильгельмину Розен».

— Не может быть!

— Нет-нет, так и есть. «Вильгельмина Розен» стоит у пристани «Виденфельд». Это на реке Мозель, у левого берега, недалеко от Кобленца.

— А если поточнее?

Тони взялся за карту и в конце концов нашел названное место.

— Надо вернуться на дорогу, по которой вы выехали из Бонна, потом вдоль Рейна туда, где он соединяется с Мозелем. Судя по карте, это займет около часа.

— Отлично, — простонал Тони. — Достаточно, чтобы высохнуть, прежде чем опять промокнуть.

— Удачи, — пожелала ему Марийке. — Только не приближайтесь к нему, ладно?

— Не приближусь. Посмотрю и все. Обещаю. — Тони включил зажигание. На радость ему, дождь прекратился, когда он выехал на главную дорогу, и он улыбнулся. — Вот так-то лучше. Дождя больше нет, и я смогу подойти к тебе и сказать, какая у тебя красивая баржа. Оставайся на месте, Иеронимо, я еду к тебе.

Петра сидела напротив Ханны Плеш и неотрывно смотрела на нее.

— Ты сама говорила, что имеет смысл скоординировать наши действия тут и в Роттердаме. Осталось-то ждать всего пару дней. Если мы надавим на Радецкого и Кразича теперь, сорвется поездка в Роттердам и у нас не будет возможности захватить всю сеть.

— На карту поставлена жизнь ребенка, и я не готова рисковать. Сегодня же мы заберем Кребс из тюрьмы. Скажем, что она помещена в больницу с острым приступом аппендицита. Это даст нам запас времени, если на ферме сложатся непредвиденные обстоятельства. Операция начнется, как только стемнеет.

Петра побагровела от злости:

— Ты сама стояла на том, чтобы дать зеленый свет Европолу и англичанам. А теперь тебе захотелось славы.

Плеш ответила ей холодным взглядом:

— А мне казалось, что такому амбициозному человеку, как ты, это придется по вкусу.

Петра сжала пальцы в кулаки:

— Признаю, я хотела арестовать Радецкого. Однако без риска для чужой операции и чьей-то еще жизни.

— Наша операция не поставит под угрозу жизнь Джордан. Зато жизнь Тани Кребс на волоске. Тебе же известно, что Кразич мог отдать распоряжение умертвить ребенка, если что-нибудь случится с ним и Радецким.

— И зачем же ему это надо? — не сдержалась Петра. — Если их арестуют, им тем более понадобится страховка. Ты просто хватаешься за что угодно, чтобы оправдать свои действия.

Плеш ударила ладонью по столу:

— Хватит! Вы забываетесь, Беккер. Пока еще я начальница. Если хотите тут оставаться, постарайтесь не переходить границы и отличать дискуссию от неповиновения.

Петра взяла себя в руки. Если она даст волю гневу, это ничего не изменит.

— Слушаюсь, мэм, — выдавила она из себя.

Они в упор смотрели друг на друга. Когда Плеш заговорила вновь, ей каким-то чудом удалось вновь явить доброжелательность:

— Насколько я поняла, ты хочешь участвовать в операции?

— Да, мэм,

— Вот и хорошо. Я уже вызвала спецподразделение, которое займет ферму. Ты будешь осуществлять координацию действий. Еще я хочу, чтобы ты навестила Кребс и рассказала ей обо всем. Нам надо, чтобы она была на нашей стороне, и, полагаю, именно ты сможешь ее убедить. Итак, пообщайся со спецподразделением, а потом поезжай в тюрьму. Как раз сейчас ее переводят в лазаретный флигель.

— Слушаюсь, мэм.

Петра повернулась на каблуках и направилась к двери.

— Петра, — остановила ее Плеш.

— Да? — вновь глядя в лицо начальницы, переспросила Петра.

— Поверь мне, так лучше всего.

Во взгляде, которым Петра одарила Плеш, можно было прочитать, что она не верит ни единому ее слову. Однако она сказала:

— Если вы так считаете, мэм.

И она ушла.

Спустя пять минут Акуленок нашел ее стоящей под проливным дождем на автомобильной стоянке. В руке у нее был кирпич, которым она колотила в стену. Ему хватило здравого смысла промолчать, и в конце концов, устав, Петра бросила кирпич. Они стояли друг против друга, и струи дождя стекали по их лицам.

— Все путем, Акуленок.

— Точно?

— Не точно, так будет точно, — сказала Петра и обняла Акуленка за плечи, после чего они пошли обратно в полицейский участок.

«Мерседес», который вел Кразич, красиво вырулил на крайнюю полосу автобана.

— Чертова погода, — пробурчал он, глядя, как дворники сражаются с брызгами из-под колес огромной фуры, которую они обгоняли. Вокруг все было туманно-зеленым, смазанным, расплывшимся, с дождевыми полосами.

— Как говорила моя бабушка, не можешь вылечить, научись терпеть, — отозвался Тадеуш, не отрываясь от охотничьего журнала.

— Отлично. Но держу пари, ей не приходилось ехать в чертов Кёльн под проливным дождем, потому что баржа с героином застряла на реке из-за половодья, — огрызнулся Кразич.

— Ладно тебе, Дарко, всего лишь некоторое неудобство. Посмотри на это дело с другой стороны: полицейские любят такую погоду не больше нашего. Значит, мы пока в безопасности.

Кразич пробормотал что-то, словно возражая:

— Надеюсь, мы будем в такой же безопасности, когда поедем в Роттердам.

— А почему бы не полететь на самолете? У нас ведь ничего подозрительного при себе не будет.

— Не люблю самолеты, — сказал Кразич. — Надо предъявлять паспорт, оставлять следы.

— Ладно, а как насчет поезда? В поезде удобнее, чем в машине.

— Слишком много народу вертится кругом. Не поговоришь. Слишком много любопытных старух едет к своим внукам.

— Господи, ну и настроение у тебя сегодня. В чем дело?

Кразич не знал, стоит ли говорить Тадеушу о Кэролин Джексон и Энтони Хилле. Лучше подождать, пока появится новая информация, решил он. Трудно найти невинное объяснение тому, что он видел накануне, однако, если учесть отношение босса к таинственной женщине, стоит хорошенько вооружиться, прежде чем ее в чем-то обвинять.

— Просто терпеть не могу дождь, — сказал Кразич.

Некоторое время оба молчали. Тадеуш вновь занялся своим журналом. Когда прошло три часа, то есть они одолели примерно две трети пути, зазвонил телефон Кразича. Он полез в карман и вытащил трубку, а Тадеуш тем временем ворчал, что его помощнику пора бы научиться пользоваться гарнитурой.

— Алло.

— Я закончил, — произнес голос, измененный с помощью электроники.

— И?

— Сами посмотрите. Я не могу по телефону.

Кразичу это не понравилось. Он знал, что все хакеры в той или иной мере параноики, однако это не значило, что у них нет на то оснований.

— Сейчас я не могу приехать, потому что нахожусь в четырехстах километрах от Берлина.

Уголком глаза он заметил, что Тадеуш заинтересовался его разговором.

— Может быть, заедете в Интернет-кафе?

— Что?

— В Интернет-кафе. Там стоят компьютеры, присоединенные к Интернету.

— Я знаю, что такое Интернет-кафе. А мне-то оно зачем?

— Я пошлю информацию. Использую hotmail. com. Наберите www.hotmail.com. Потом ваш адрес. Пошлю все на ваше имя. Пароль — название улицы, на которой я живу. Поняли? Мне повторить?

— Да запомнил я: www.hotmail.com. Потом мое имя, твоя улица. Ты уверен, что это надежно?

— Намного надежнее, чем телефон. И на вашем месте я бы не медлил. Вам надо это увидеть, и побыстрее.

Телефон отключился.

— Дерьмо, — произнес Кразич, бросая телефон на приборную доску. — Где мне, черт его побери, искать Интернет-кафе?

— Дарко, что происходит? Кто это?

Кразич тихо выругался на родном языке.

— Ханси-хакер. Он кое-что искал для меня и теперь говорит, дело срочное. Надо заехать в Интернет-кафе.

— Ладно. Первый же поворот — наш. Сейчас во всех городках и деревнях есть Интернет. А в чем все-таки дело?

Кразич нахмурился:

— Тебе не понравится.

— Не понравится, если мне придется ждать.

— Уйдя от тебя, Кэролин Джексон встретилась с другим мужчиной.

Тадеуш растерялся:

— Ты не снял слежку?

— Нет. Неужели ты думал, что я доверюсь незнакомой женщине? С тех пор как ты рассказал о ней, у нее все время кто-нибудь висел на хвосте. И вчера она в первый раз позволила себе кое-что, кроме покупок и работы.

— Кто же этот мужчина? Где она встретилась с ним?

Тадеуш старался говорить спокойно, однако от Кразича не ускользнуло то, что у него изменился голос, который теперь звучал более напряженно.

— У него квартира в том же доме. Войдя в дверь, она направилась сразу к нему. Радо увидел их в окне. Они целовались.

Тадеуш покачал головой:

— Он ошибся. Ты же знаешь Радо. Не самый большой умник в твоей команде. Может быть, они просто здоровались или прощались.

Кразич покачал головой:

— Нет. Я тоже видел. Они целовались по-настоящему. И похоже, не в первый раз. В его квартире она пробыла примерно полтора часа.

Тадеуш сжал кулаки:

— Не всю ночь?

— Нет. Не настолько же она глупа. Ты ведь мог ей позвонить. Босс, она играет тобой, — напрямик высказался Кразич.

— И чем занимался твой хакер?

— Когда мужчина вышел утром, я обыскал его квартиру. Нашел имя и кое-что еще. Велел Ханси поискать, где только можно. Скорее всего, он что-то нашел.

— Кто он?

— Доктор Энтони Хилл. Работает в университете Сент-Эндрюса. Это в Англии, точно?

— В Шотландии, если точнее. — Голос Тадеуша звучал вяло, невыразительно. — Вот съезд с автобана. Что ж, давай посмотрим, что Ханси-хакер напишет нам о докторе Энтони Хилле. А потом решим, как нам быть с мисс Джексон.

Кразич поглядел на Радецкого. Тот крепко сжал зубы, весь напрягся. Не хотелось бы Кразичу быть на месте Кэролин Джексон, когда они встретятся в следующий раз. «Поделом суке», — подумал он самодовольно, включая сигнал поворота. Нельзя доверять бабам.

Всю ночь он крутился в горячке, так что койка стала мокрой от его пота. Голова гудела, накатывала чернота. Вечером баржа казалась ему капканом, в котором он застрял. Невозможность действовать сводила его с ума. Ему было нечем занять себя, кроме чисто физической работы, которая не отвлекала его мысли от главного. Даже Гюнтер и Манфред заметили неладное. И когда они в энный раз выразили беспокойство, он наорал на них и потребовал, чтобы его оставили в покое. На их лицах он увидел растерянность, и до него дошло, какими ужасными последствиями грозит ему потеря контроля над собой.

Он не мог позволить себе оступиться, иначе будет потеряно все, чего он с таким трудом достиг. Впереди долгий путь, прежде чем он удостоверится, что мир понял его, и его обязанность — помнить об этом каждую минуту.

Однако ему было трудно держать себя в руках, когда его голова раскалывалась от противоречивых импульсов. Каждый раз, стоило ему подумать, что все утряслось, как в его мысли вторгалось что-то еще и вносило в них смуту. Сначала он убедил себя, что предал свою идею, прислушавшись к голосу деда и овладев проклятой Кальве. Потом решил, что поступил с ней как надо, взяв над ней полную власть. А через некоторое время маятник качнулся обратно, и он опять потерял почву под ногами.

А кроме всего этого было то, что он с ужасом прочитал в газетах статьи о себе, в которых рассказывалось о его деяниях. Хотя он знал, что рано или поздно такое случится, и воображал, будто готов к этому, тем не менее реальность выбила его из колеи. Его называли чудовищем — правда, это его не удивило. Хотя он надеялся, что отыщется кто-нибудь, кто поймет настоящую причину происшедшего с самонадеянными ублюдками. И вот, никто слова худого не сказал об убитых. О них писали как о невинных жертвах, и ни одному человеку не пришло в голову, что они заслужили свою смерть от его рук.

Естественно, журналисты напридумывали разного о мотивах. В паре газет было сделано предположение, что он обезумевший защитник прав животных, воюющий с вивисекцией. Невероятно. Послание было простым, но люди оказались слишком глупыми, чтобы его понять.

Чем больше он читал, тем больше злился. Ему даже пришло на ум: а не разложить ли по полочкам то, что он хотел сказать своими действиями? Итак, следовало продолжать возложенную им на себя миссию, и трудиться предстояло тяжелее, чем прежде. В одной из газет появилось сообщение, мол, полицейские попросили профессоров-психологов сообщать им обо всех контактах с представителями неизвестных журналов. Он не понял, каким образом полицейским удалось узнать о его прикрытии, и это сообщение его сразило. Теперь проклятые мерзавцы не попадутся на приманку. Он больше не сможет использовать придуманное прикрытие, чтобы заманивать их в ловушку. Во всяком случае, в Германии не сможет.

Но, так или иначе, свою следующую акцию он запланировал совершить в Нидерландах. Уж ему-то известно, что грязные голландские коллаборационисты виноваты не меньше немецких психологов. Скорее всего, там ему пока ничего не грозит, потому что, похоже, последние новости туда еще не проникли. Надо воспользоваться моментом, ведь ничего другого он не придумал, а ждать нельзя. Ему необходимо стереть из сознания воспоминание о Кальве и доказать себе, что он — не неудачник. Просто придется быть еще более осторожным. А потом он подумает о другом способе завлечения своих жертв.

Слишком много на него навалилось. К тому времени, когда пора было укладываться в постель, у него сильно кружилась голова. А потом и тело повело себя не менее предательски, чем мозги, лишив его сна и то содрогаясь в ознобе, то горя огнем.

Лишь на рассвете он заснул глубоким, здоровым сном. А когда открыл глаза, то решил, что случилось чудо. Туман рассеялся, и в голове у него было чисто и ясно, как в тот день, когда он впервые осознал, что призван совершить кровавое жертвоприношение.

Он вновь стал хитрым и ловким. Ничто не помешает ему обманом завладеть еще одной жертвой. После следующей он, возможно, позволит себе передышку. Подождет, пока уляжется шум. Пусть они успокоятся и забудут, что числятся в его списке. Все будет отлично.

А теперь надо лишь, чтобы спала вода.

Тадеуш был прав. Даже в маленьком городке в стороне от автомагистрали не составило труда войти в киберпространство. Правда, это произошло не в Интернет-кафе, а в магазинчике, торговавшем газетами и журналами, хозяин которого оказался сообразительным и выделил часть помещения под то, что с гордостью назвал: «Зона Сети». Ее занимали три стола с компьютерами и автоматы по продаже колы. Естественно, все три компьютера были заняты. Три подростка и одна пожилая женщина не сводили глаз с экранов.

Кразич фыркнул от злости.

— Дерьмо, — пробурчал он сквозь стиснутые зубы.

— Спокойно, Дарко, — строго произнес Тадеуш. Он сделал несколько шагов в сторону компьютеров и кашлянул. — Даю сто марок первому, кто окажет гостеприимство чужаку и уступит свой компьютер.

Женщина поглядела на него и хихикнула. Подростки смущенно переглянулись, после чего один из них вскочил на ноги:

— Он ваш за сто марок.

Тадеуш достал две банкноты из бумажника и махнул рукой Кразичу, чтобы он занял место мальчика.

— Давай, действуй, — сказал он, наклонившись над плечом серба и внимательно глядя на монитор.

Кразич стал набирать адреса, которые ему указал Ханси, и тут появился хозяин заведения.

— Вам придется заплатить за время, которое вы проведете тут.

— Хорошо, — отозвался Радецкий и помахал еще одной купюрой в пятьдесят марок. — Сдачу оставьте себе и не мешайте нам.

— Сколько внимания, — не выдержал Кразич.

Ему пришлось подождать, пока появится нужный адрес.

— Как будто им известно, кто мы такие, — возразил Тадеуш. — Давай, Дарко, работай дальше.

Кразич вошел в почтовый ящик и открыл сообщение, обещанное ему Ханси. В нем было около полудюжины файлов, и Кразич тотчас кликнул первый из них. В нем содержались основные данные биографии Тони, начиная с работы, написанной для получения академической степени, до последнего времени.

— Читает курс психологии? Разве платят деньги за то, что человек умеет читать?

— Он читает лекции по психологии, — нетерпеливо отозвался Тадеуш. — Ладно, это не так важно. Здесь говорится, что он консультант Министерства внутренних дел по составлению психологических портретов преступников. Только этого не хватало!

— Похоже, что так.

— Значит, он сотрудничает с полицейскими, — медленно проговорил Радецкий. — Дальше, Дарко.

Ханси отлично поработал. Адрес Тони, номер его телефона, банковские счета.

— А он не очень-то, а? — произнес Дарко Кразич.

Он неодобрительно отнесся ко вкусу Кэролин Джексон. Парень даже не хорош собой. Как доверять суждениям женщины, которая предпочла его боссу такого унылого говнюка?

Кразич открыл следующий файл. Это была газетная статья о суде над серийным убийцей по имени Джеко Вэнс. Автор писал о роли в расследовании психолога Тони Хилла, основателя Национального спецподразделения по профилированию преступников.

— Сотрудничает с полицейскими, — повторил Радецкий, и глаза у него потемнели от злости. — Что там еще?

Еще одна газетная статья, на сей раз о серийном убийце из северного английского городка Брэдфилд, на счету которого были четыре жертвы. В ней основное внимание уделялось психологу Тони Хиллу, который помогал полицейским и составил психологический портрет преступника, приведший их к убийце, однако едва не стоивший жизни ему самому.

— Какого черта Кэролин Джексон нужно от него? Дарко, ты же сказал, что проверил ее и она одна из нас.

Кразич пожал плечами:

— Может быть, в ней причина, почему он больше не работает с полицейскими? Если твоя баба преступница, ты не можешь быть среди ищеек.

Он сам не верил этому, однако понимал, что у него будет больше шансов убедить босса в вине Джексон, если он не выкажет слишком явной предубежденности.

Кразич сразу же замолчал, едва открыл следующий файл. Фотографии из «новостей». Тони на переднем плане, повернут в три четверти. По всей видимости, разговаривает с женщиной, стоящей сзади. Но, хотя ее лицо не в фокусе, ошибки быть не могло. Кэролин Джексон собственной персоной. Рука Кразича неподвижно лежала на мыши. Он и хотел бы посмотреть заголовок или подпись под фотографией, но словно заледенел. Кошмар наяву.

Наконец он шевельнул рукой, и появилась подпись:

— Она же из полиции, — со злобой прошептал Кразич. — Проклятая змея.

Радецкий побелел. Он был вынужден схватиться за край стола, чтобы унять дрожь в пальцах. С этой женщиной он хотел спать. Эта женщина проникла в самое сердце его бизнеса. Этой женщине он позволил лечить свое сердце. Она — предательница.

— Мы возвращаемся в Берлин, — сказал он, поворачиваясь на каблуках, и чуть ли не бегом направился к двери, позабыв о людях, которые глазели на него, открыв рот.

Кразич посмотрел через плечо. Оставался еще один файл. Он прочитал текст, и душа у него ушла в пятки.

— Черт, — едва слышно произнес он, торопливо отключил программу и компьютер.

Потом он вскочил и бросился следом за боссом, не обращая внимания на крики хозяина:

— Эй, их нельзя вот так выключать!

Кразич нашел Тадеуша прислонившимся к запертой машине. Дождь стекал по его лицу, словно слезы.

— Я убью суку, — сказал он подошедшему Кразичу. — Я, черт подери, убью лживую суку. — Он выпрямился. — Едем.

— Тадзио, держись. Мы уже проехали большую часть пути. Еще час, и мы в Кёльне. Возьмем наркотики и вернемся. Никуда она не денется. Она ведь не знает, что мы ее вычислили. И ее парень тоже не знает.

— Я хочу обратно.

— Надо сначала все обдумать. Потому что есть кое-что еще.

— Ты о чем?

— Утром Хилл ездил в один дом. Я сказал Ханси, чтобы он проверил адрес. Квартира принадлежит некоей Петре Беккер. Она работает в полиции, в криминальной разведке. В том самом отделе, который уже много лет травит нас.

Тадеуш ударил ладонью по обшивке автомобиля:

— Едем обратно. Возьмем его, а потом убьем суку.

— Он не в Берлине. Радо позвонил из Темпельхофа. Хилл собирался вылететь в Бонн, и Радо пытался купить билет на тот же самолет. — Кразич достал телефон и набрал номер Радо. — Где ты? — спросил он и стал внимательно слушать. — Хорошо. Звони каждые пятнадцать минут.

Кразич повернулся к Тадеушу:

— Он объезжал причалы в Кёльне. Сейчас направляется в Кобленц. Мы гораздо ближе к нему, чем к ней. Да и она намеревалась ждать твоего возвращения. Если хочешь его взять, мы можем это сделать. А Радо пошлем в Кёльн за героином.

Тадеуш опять прислонился к машине:

— Давай так.

Кразич отпер дверцу со стороны водителя, потом другую, со стороны пассажира. Тадеуш как будто обмяк. Он устало опустился в кресло. Тем временем Кразич сел за руль и включил зажигание. По автобану они ехали со скоростью сто двадцать километров в час, и Кразич все увеличивал скорость. Тадеуш глядел вперед, и прочитать что-нибудь по его лицу было невозможно. Заговорил он лишь минут через двадцать.

— Дарко, ты понимаешь, что это значит? — В его голосе звучала такая мука, какой Дарко не слышал после похорон Катерины.

— Это значит, что нас поимели.

Тадеуш как будто не обратил внимания на его слова.

— Если она работает в полиции, то ее сходство с Катериной — не случайность. Дарко, они давно все продумали. Не то что они сначала убрали Катерину, а потом чудесным образом нашли ей замену. Нет, они разделались с ней именно потому, что знали — у них в полиции служит ее двойник. — Ему изменил голос. — Дарко, это они убили ее. Они убили женщину, которую я любил, чтобы поймать меня. Теперь мне известно, кого винить в смерти Катерины. Уж точно не безмозглого мотоциклиста. Кэрол Джордан, вот кого.

Петра откинулась на спинку неудобного стула и положила ноги на узкую кровать в тюремной больнице. Марлен выглядела так, как и должна выглядеть побывавшая в тюрьме женщина, которая не понимает, что значат неожиданные перемены. Под глазами у нее были черные мешки, говорившие о недостатке сна и, вероятно, слезах. «Тем лучше для меня», — подумала Петра. Несмотря на ее двойственное отношение к полицейской операции, она была полностью убеждена в правильности своих действий. Достав пачку сигарет и зажигалку, она предложила то и другое Марлен, которая подозрительно посмотрела на них, потом пожала плечами и закурила.

— Что я тут делаю? — вызывающим тоном спросила она. — У меня ничего не болит.

— У тебя острый аппендицит, — ответила Петра. — Мы так думаем. Если это подтвердится, тебя переведут в городскую больницу.

Марлен глубоко затянулась, и на ее лице появилось блаженное выражение.

— Что за игры? — с нарочитым безразличием отозвалась она.

— Я знаю, где Таня.

Марлен скрестила ноги и смерила Петру оценивающим взглядом:

— И что?

— Дети должны находиться со своими матерями.

— Ну да, вот только вы сами не позволяете брать их сюда, или нет? — Марлен выпустила дым в сторону Петры.

— Марлен, у меня был тяжелый день. И нет времени ходить вокруг и около. Давай к делу. Мне известно, что Кразич держит Таню в заложницах. Пока ты молчишь, твоя дочь в порядке. Лично я считаю, что ходить на поводке, как собака, не слишком приятно. Но я — не ты.

— Что значит, черт подери, как собака? Петра сделала вид, что не слышит:

— Я вот что предлагаю. Мы освобождаем Таню, забираем тебя отсюда и обеих включаем в программу защиты свидетелей. Другой город, другое имя, другая жизнь. Взамен ты даешь показания против Кразича и Радецкого.

Марлен смотрела на нее открыв рот. Она даже забыла о сигарете.

— А вы не врете? — спросила она в конце концов.

Петра достала из кармана фотографию и отдала ее Марлен:

— Сегодня утром я сделала ее цифровым фотоаппаратом.

С цветной фотографии на нее смотрела маленькая девочка, тянувшая веревку. Узнать девочку было невозможно, и все же Марлен, вскрикнув, прижала руку ко рту.

— Извини, что снимок размыт. Я делала его издалека.

— Она не болеет?

Петра пожала плечами:

— Вроде нет. Но, знаешь, будь у меня ребенок, я бы не очень надеялась на то, что двоюродный брат Дарко Кразича, у которого на руках свиноферма, хорошо заботится о ней. Ну же, Марлен. Что надумала? Заключаем сделку?

— Вы не знаете, с кем боретесь, — со страхом проговорила Марлен. — Кразич не человек, он зверь.

— Марлен, я открою тебе небольшой секрет. Кроме тебя, у нас есть другие подходы к Кразичу и Радецкому. Через несколько дней, возможно, надобность в тебе отпадет. Эти парни сядут, и сядут надолго. Однако мне очень хочется повесить им на шею, как удавку, смерть Камаля. Обещаю, ты и Таня останетесь живы и здоровы. Даю тебе честное слово.

— Слово полицейского? — фыркнула Марлен. Она крепко вцепилась в одеяло и уставилась в стену. Петре показалось, что прошла вечность, хотя на самом деле она ждала не дольше одной минуты. Ей хватило сил изобразить невозмутимость и позволить Марлен самой подсчитать плюсы и минусы. В конце концов та нетерпеливо передернула плечами. — Черт, я ведь ничего не теряю, — с горечью буркнула она. — Ладно, заключаем сделку.

Петра мысленно поздравила себя с победой. Теперь она могла со спокойной душой отправляться к спецотряду, и пусть парни поразомнутся.

— Ты сделала правильный выбор. Так будет лучше и для тебя, и для Тани. Отсюда ты поедешь в надежный дом, а всем мы скажем, что тебя отправили в больницу. Как только мы освободим Таню, сразу же привезем ее к тебе. — Она опустила ноги на пол. — Держись, Марлен. Между нами, мы собираемся сбить спесь с ублюдков.

Марлен фыркнула:

— Послушайте только эту мисс воображалу. Да разве вы понимаете, с кем имеете дело? Ладно, надеюсь, вы работаете не хуже, чем болтаете.

«И я надеюсь, — думала Петра, выходя из палаты. — Ради всех нас я тоже надеюсь».

К тому времени, когда Тони подъезжал к пристани «Виденфельд», ветер разогнал последние облака и на небе засверкало весеннее солнце. Там было много судов, от больших тяжелых барж с низкой посадкой до маленьких яхт, построенных для удовольствия их хозяев, с накрытым брезентом кубриком. Было видно несколько человек, которые драили палубы после дождя или выполняли другие незамысловатые работы, до которых не доходят руки в обычное время. Недалеко от причала расположились несколько баров и кафе, а кроме того, большая лавка, предлагавшая дизельное топливо по сходной цене.

Тони нашел место в дальнем ряду парковки и несколько минут посидел в машине, обдумывая свое положение.

— Ты рядом, — произнес он едва слышно. — Я знаю. И не сомневайся, Иеронимо, сегодня мы встретимся. Тебе и в голову не придет, кто я такой. В лучшем случае примешь меня за любопытного туриста, слоняющегося тут перед обедом и восхищающегося твоим судном. Потому что я предчувствую, что оно достойно восхищения. Ты так аккуратно убиваешь, что вряд ли живешь в грязи.

Тони вылез из машины и начал обход пристани. Грузовые баржи действительно ему очень понравились. Все они были разные, и все красноречиво говорили о характере своего хозяина и команды. Тони видел суда-картинки, украшенные, где только можно, цветами. Видел он и неряшливые угольные баржи с проржавевшими рулевыми рубками, на которых шелушилась старая краска. Кое-где на окнах висели аккуратные кружевные занавески, иногда с оборками. Свежая яркая краска покрывала дерево. На некоторых судах мотоциклы были прикованы к поручням надежными цепями, на других стояли автомобили, казавшиеся неуместными на корме. Все суда чем-то отличались друг от друга, хотя бы вымпелами или флагами, поникшими после дождя.

Повесив на шею фотоаппарат, Тони зашагал по причалу, время от времени делая вид, будто фотографирует какое-то особенно понравившееся судно. Без всякого успеха он миновал около дюжины судов, потом завернул за угол и едва не наткнулся на черный «гольф». Рядом была пришвартована великолепная деревянная баржа, сверкающая безупречным лаком. Вдоль кормы шла надпись, сделанная изысканной вязью: «Вильгельмина Розен. Гамбург».

У Тони от радости подскочило сердце, и он отступил, желая увидеть судно во всей его красе. Потом он прошелся вдоль него и вернулся назад, чтобы его сфотографировать. И опять прошелся по причалу, не скрывая своего восторга. Когда он в очередной раз поравнялся с рулевой рубкой, темноволосый молодой человек с «конским хвостом» показался на палубе. А он сильный и вполне может быть убийцей, подумал Тони. Тем временем тот надел бейсболку, скрывшую его глаза.

— У вас красивый корабль, — сказал Тони.

Молодой человек кивнул.

— Ja, — коротко отозвался он и направился к сходням, находившимся всего в нескольких футах от того места, где стоял Тони.

— Нечасто увидишь старые суда в таком отличном состоянии, — продолжал Тони, глядя, как молодой человек спускается на берег.

— Тяжелая работа, — отозвался тот, направляясь к автомобилю.

— Я заметил у вас необычный вымпел.

Тони отчаянно старался вступить в беседу с предполагаемым убийцей.

Тот нахмурился:

— Что? Я плохо говорю по-английски.

Тони показал на треугольный вымпел на невысоком флагштоке. Он был черным с белой бахромой, а в центре — вышитая ветка плакучей ивы.

— Вымпел, — повторил Тони. — Никогда такого не видел.

Молодой человек кивнул, и улыбка осветила его неприметное лицо.

— Символ смерти, — сухо произнес он, и у Тони мурашки поползли по телу. — До меня шкипером был мой дед. Он умер два года назад. — Он показал на вымпел. — Мы повесили это в память о нем.

— Прискорбно слышать, — сказал Тони. — Значит, теперь вы шкипер?

Молодой человек открыл машину и достал из кармашка на дверце дорожную карту, после чего отправился обратно на баржу.

— Ja. Она моя.

— Наверно, нехорошо, что вы застряли тут из-за половодья?

Молодой человек остановился на сходнях и повернулся лицом к Тони:

— Река дает, река берет. К этому привыкаешь. Спасибо вам за хорошее мнение о моей барже. — Он махнул рукой и поднялся на палубу.

«А тебе за любезность», — недовольно подумал Тони. Он не ожидал, что его убийца будет слишком разговорчивым, однако надеялся получше его узнать. Пока ничто не подтверждало и не опровергало подозрений насчет шкипера «Вильгельмины Розен». Разве что мрачноватый вымпел. Манн сказал, что его дед умер два года назад, а вымпел, судя по его неистрепанному виду, едва ли провел под дождем и солнцем несколько недель, не то что месяцев. Если Манн регулярно меняет его, значит, не хочет забывать о смерти деда. Но может быть и более жуткое объяснение. Не исключено, что вымпел не имеет к деду никакого отношения. А что, если он повешен после убийства Марии Терезы Кальве? У Тони появилась уверенность, что он только что приятно побеседовал с серийным убийцей. У Манна определенно были черты, которые Тони предполагал найти в убийце с нарушенной психикой, — он не желал вступать в разговор, прятал глаза, держался настороженно. Однако так можно охарактеризовать и просто застенчивого человека. Итог? Его инстинктивное убеждение ничем пока не подтверждено.

Наверное, единственное, что можно предпринять, это следить за Манном, пока он не придет к следующей жертве. Пора Марийке забыть об амбициях и призвать на помощь кавалерию. Надо ей позвонить, решил Тони. Однако сначала следует, не вызывая подозрений, завершить прогулку. Тони развернулся и пошел прочь от «Вильгельмины Розен», время от времени останавливаясь и фотографируя другие суда. Это было скучно, но необходимо. Такова уж жизнь психолога, занимающегося психологическими портретами, с улыбкой сказал он себе. Но что такое скука в сравнении со спасением человеческих жизней?

Кразич въехал на тяжелом «мерседесе» на территорию причала и стал медленно объезжать его по периметру.

— Это место я знаю, — сказал. — Здесь мы раньше держали баржи. — Вдруг он показал на мужчину, который шел вдоль берега, разглядывая суда. — Вот он. Чертов Хилл.

— Это он? — недоверчиво произнес Радецкий. — Недомерок в дурацком твидовом пальто?

— Точно он.

— Давай револьвер.

— Что?

Кразич ничего не понимал. Практическими делами всегда занимался он, а не босс.

— Дай револьвер. — Тадеуш нетерпеливо протянул руку.

— Не собираешься же ты стрелять в него средь бела дня? — спросил Кразич, понимая, что, когда босс в таком состоянии, от него можно всего ждать.

— Конечно, не собираюсь. Дай мне револьвер. Когда я буду с ним рядом, подгони машину.

Кразич достал «Глок-27» из висевшей на поясе кожаной кобуры и отдал его Тадеушу.

— В магазине девять патронов, — коротко предупредил он.

— Я не собираюсь стрелять. Пока не собираюсь, — холодно произнес Радецкий, кладя револьвер в карман плаща. С этими словами он вылез из машины и направился прямо к человеку, на которого указал Кразич. Когда он оказался за спиной Тони, то с удовольствием сжал в руке револьвер. Потом ткнул дулом в бок Тони.

— Не двигайтесь, доктор Хилл, — резко проговорил он, кладя другую руку на плечо Тони. Случайному человеку показалось бы, что встретились два приятеля. — У меня в руке револьвер.

Тони похолодел.

— Кто вы? — хрипло спросил он, не видя своего противника.

— Меня зовут Тадеуш Радецкий.

Тони не мог скрыть охватившего его ужаса и весь напрягся. Потом резко повернулся.

— Я не понимаю, — сказал он. — Кто вы?

Тадеуш крепко прижал дуло к боку Тони.

— Не глупи. — Он услышал урчание «мерседеса», подъехавшего сзади. Автомобиль остановился, и из него вышел Кразич. — Дарко, открой заднюю дверь.

Кразич открыл дверцу, и Радецкий втолкнул Тони внутрь, вынув из кармана револьвер. Потом сел рядом со своим пленником, наставив револьвер ему на живот.

— Это не самая приятная смерть, — почти весело проговорил он.

— Послушайте, вы ошибаетесь, — неловко запротестовал Тони. — Я понятия не имею, кто вы такие. И вы явно принимаете меня за кого-то другого. Отпустите меня, и мы обо всем забудем.

«Слишком жалобно, — подумал Тони. — Где твоя выучка? Куда подевалась твоя знаменитая проницательность?»

— Дерьмо, — сказал Радецкий нарочито грубо. — Ты не только трахаешь Кэрол Джордан, ты еще и работаешь с ней. Дарко, отвези нас куда-нибудь, где мы могли бы спокойно поговорить.

Мысли Тони помчались с запредельной скоростью. Им известно, кто Кэрол на самом деле. Ее маска сорвана. Им и про него все известно, только они решили, что он здесь из-за них. Но как они тут оказались? Как он не заметил хвоста? Впрочем, он не проверял, есть хвост или его нет. Да и какая в общем-то разница, как сюда попал Радецкий. Главное — защитить Кэрол. Относительно Радецкого у него не было иллюзий. Оба, и он и Кразич, убийцы. Если удастся купить жизнь Кэрол ценой его собственной жизни, пусть будет так. Главное — спасти ее. Если ему когда-то и была нужна вся его изобретательность, так это теперь. И он не мигая посмотрел в глаза Радецкому.

К его удивлению, автомобиль вдруг затормозил и остановился. Тони посмотрел в окошко поверх плеча Радецкого. Они находились у крайнего дока, где умещалось не более полудюжины судов. Людей поблизости не было. «Мерседес» встал напротив металлической баржи, выкрашенной в голубовато-серый цвет.

— Минутку, босс, — сказал Кразич и вылез из машины. Он открыл багажник и исчез из виду. Потом появился вновь, держа в руке ломик, который быстро сунул под полу пиджака.

С растущим страхом Тони смотрел, как Кразич огляделся и проворно побежал по сходням. Оказавшись рядом с крышкой люка, он быстро поддел ломиком замок. Поднял крышку и заглянул внутрь. Потом побежал обратно к машине, подавая большими пальцами сигналы Радецкому.

— Сейчас мы выйдем из машины и пойдем на баржу. Если попытаешься сбежать, перебью тебе ноги. Я хороший стрелок, доктор Хилл, — ровным голосом проговорил Радецкий. — Кричать тоже не имеет смысла. Здесь никого нет.

Кразич открыл дверцу, и Тадеуш стал вылезать из машины, не отворачиваясь от Тони и не сводя с него взгляда, пока тот передвигался ближе к дверце. Кразич схватил его за плечо и развернул. Вновь в спину Тони уперлось дуло револьвера. Он стал взбираться по сходням, спотыкаясь и оступаясь.

Едва они все оказались на барже, как Тони подтолкнули к открытому люку. Кразич с непостижимой для его фигуры легкостью подскочил к трапу и стал спускаться. Внизу было темно и мрачно. В пустоте отзывался гулким эхом стук обуви по металлу. Потом внизу показался слабый свет.

— Давай туда, — приказал Радецкий.

Тони с опаской развернулся лицом к Тадеушу и двинулся в сторону трапа. Он одолел несколько ступенек, когда ощутил нестерпимую боль в руке, которая заставила его разжать пальцы. Ноги соскользнули с перекладины, и на какое-то страшное мгновение Тони повис над тьмой на одной руке. Вскинув в ужасе голову, он увидел, что Радецкий снова собирается ударить рукояткой револьвера по его пальцам. Обливаясь потом, Тони сумел ухватиться раненой рукой за перекладину и нащупать ногой ступеньку, в последнюю секунду убрав из-под удара неповрежденную руку. Он сам не понял, как ему это удалось, однако он довольно быстро спустился.

Едва его ватные ноги коснулись пола, как к нему подскочил Кразич и что было силы ударил в солнечное сплетение, отчего Тони согнулся пополам и едва не закричал, задыхаясь от боли. Он свернулся калачиком на холодном металлическом полу, и его вырвало. Когда к Тони вернулось зрение, он увидел стоявшего над ним Радецкого, показавшегося ему огромным чудовищем.

Кразич схватил его за воротник пиджака, чуть не задушив, и бросил на свернутый брезент

— Садись, жопа вонючая.

Тони постарался прислониться к холодной переборке.

— Раздевайся! — проорал Кразич.

Онемев от страха, Тони подчинился, однако был очень неловок из-за боли в левой руке. Он не сомневался, что как минимум два пальца у него сломаны. Кразич и Радецкий стояли рядом, словно два волка в ожидании добычи, и глядели, как он расстегивает пуговицы. В конце концов он остался совсем голым и сидел, тяжело дыша, словно пробежал не меньше мили. «Они делают это, чтобы унизить тебя, чтобы ты почувствовал себя уязвимым. Не позволяй им затуманить себе мозги. Думай, думай». Голос, звучавший у него в голове, был на диво спокойным, если учесть положение, в котором находился Тони. Однако больше у него ничего не было.

— Ты и твоя сука работаете против нас? — громко задал вопрос Радецкий.

— Нет, это не так. Я работаю над делом серийного убийцы для Европола. Это моя специальность. Я составляю психологические портреты преступников, — сказал Тони, стараясь не поддаться слабости. И тотчас Кразич ударил его по голени с такой силой, что Тони, как ни старался, не удержался от стона.

— Неправильный ответ. — Тадеуш взвел курок. — Она полицейский, и ты работаешь с ней против меня.

Тони вытер слюну на подбородке и покачал головой:

— Пожалуйста, послушайте меня. Я говорю правду. Кэрол правда служила в полиции. Но теперь не служит. Она обманула всех. Изменила им. Мы были знакомы, когда она была полицейским, и я пытался поговорить с ней, убедить, чтобы она покончила со своим бизнесом.

Тони видел, что на него все еще нацелен револьвер, но ничего не мог сделать, разве что беспомощно отодвинуться. Он был на мушке и слышал, чувствовал, как у него лязгают зубы. На сей раз его вырвало горячей жидкостью, и прямо на голые ноги.

— Перестань врать, — сказал Тадеуш, и его голос звучал тихо и печально. — Я знаю правду. Как это называется? Грязной операцией? Когда грязная правда не выходит за пределы полицейского сообщества. Я знаю, что вы сделали. Вы убили женщину, которую я любил, потому что она была похожа на Кэрол Джордан. А потом Кэрол Джордан приехала ко мне. По совету, вне всяких сомнений, эксперта-психолога.

Тони мысленно чертыхнулся.

«Если они действительно в это верят, спастись не удастся».

Однако он не сдался.

— Нет. Пожалуйста. Ничего такого не было. Послушайте, Кэрол больше не служит в полиции, но у нее там все еще есть друзья. Один из них показал ей фотографию Катерины, но это было после ее смерти, а не до нее. Его поразило, до чего они похожи. — Тони перевел дух. У него появилась надежда, потому что ни Кразич, ни Радецкий пока не били его. — Она сама решила использовать это, чтобы продвинуться в своем бизнесе. Она решила переспать с тобой. И буквально, и метафорически. — «Слишком торжественно для побитого», — не мог не оценить себя Тони. — Я должен был приехать в Германию, чтобы расследовать дело серийного убийцы. Он убивает психологов. Вы наверняка слышали о нем в «Новостях».

Радецкий и Кразич обменялись быстрыми взглядами, и Тони показалось, что он увидел сомнение в их глазах.

— Я говорю правду, — произнес он, едва не рыдая. — Мне показалось, что я смогу уговорить Кэрол бросить свой бизнес и вернуться к прежней работе. Я люблю ее. И не хочу, чтобы она была по другую сторону забора.

Тони заставил себя заплакать, и от рыданий боль у него в ребрах стала нестерпимой.

— А что ты делал здесь? Зачем осматривал баржи? — спросил Кразич, кулаком ударяя Тони в бок, отчего тот другим боком пребольно стукнулся о металлическую переборку.

Тони закричал, скрестив руки на груди. На сей раз ему не пришлось выдавливать из себя слезы, они и без того текли по щекам ручьями.

— У нас есть подозреваемый, — задыхаясь, проговорил он. — Убийца. Мы думаем, что он на барже. Его судно тут. «Вильгельмина Розен». Пожалуйста, поверьте мне, — попросил Тони и вытер сопли, стараясь не думать о крови в них.

— Неплохая история, — сказал Тадеуш, и Кразич посмотрел на него так, словно он сошел с ума. — На самом деле неплохая история. Настолько неплохая, что может быть правдой.

— Босс, — воззвал к нему Кразич.

Тадеуш поднял указательный палец:

— Все в порядке. Есть очень простой способ доказать, правда это или нет. Возьмем нашего доброго друга доктора Хилла с собой в Берлин. У нас есть там склад, в котором он может временно побыть. А мы тем временем проверим его историю.

— Как проверим? — подозрительно переспросил Кразич.

— Если он говорит правду, Кэрол Джордан обязательно со мной переспит, разве нет?

У Тони от страха сжалось сердце.

Что он наделал?

Марийке положила телефон, борясь с противоречивыми чувствами. Когда Тони не отозвался, она не знала, беспокоиться ей или злиться. В любом случае она была как будто в подвешенном состоянии, не зная, что происходит с более или менее надежным «следом», найденным после нескольких недель пустых поисков по делу де Гроота. А еще она с удивлением обнаружила, что чувствует себя виноватой из-за скрываемой от коллег информации. С неохотой она призналась самой себе, что недостаточно жестока и самоуверенна для того, чтобы ставить собственные амбиции над необходимостью покончить с убийствами.

Отложив рапорт, Марийке стала писать другой о своих подозрениях относительно Вильгельма Альберта Манна. Конечно же, не имея возможности сослаться на мнение доктора Энтони Хилла, она не рассчитывала, что он будет иметь большой вес, однако Марийке не могла не признать, что неплохо поработала над его убедительностью. Заключила она свой рапорт предложением — за отсутствием явных улик установить за Вильгельмом Альбертом Манном слежку.

Потом Марийке отправилась на поиски Маартенса и в конце концов отыскала его в баре на другой стороне улицы, где он собирался по-быстрому выпить кружку пива, прежде чем ехать домой.

— Я собираюсь послать вот это полицейским в Кёльн, — сказала она, кладя бумаги прямо перед носом своего непосредственного начальника.

Маартенс все внимательно прочитал, отхлебывая пиво с выражением легкой неприязни на лице.

— Марийке, отличная работа, — сказал он, покончив с чтением. — Я поражен твоим знанием морских узлов.

— Интернет, — отозвалась Марийке. — Там все есть. Что вы думаете? Мне стоит послать им рапорт или они решат, что я сумасшедшая, которая верит интуиции, а не уликам?

Маартенс обрызгал пивом руку.

— Марийке, если ребята в Кёльне не обратят на это внимание, им придется отдать тебе ключи от Кёльна. В любом случае ты указываешь им направление поиска. Конечно же, не исключено совпадение, однако я считаю твой рапорт очень убедительным. Правда, не похоже, чтобы у парня были законные основания быть в Лейдене, поскольку на наших каналах нет грузового судоходства. Если бы твой рапорт лежал сегодня у меня на столе, я бы к полуночи собрал команду для слежки. И они бы работали, пока он не совершил бы следующего преступления или не появилась бы еще одна жертва в другом конце страны. Послушай, позволь мне купить пива, чтобы отпраздновать первый настоящий прорыв в следствии по делу об убийстве де Гроота.

Марийке отрицательно покачала головой:

— Спасибо, шеф, но я выпью попозже. Мне хочется прямо сейчас отправить факс в Кёльн.

Гартмут Карпф в Кёльне тоже не стал терять времени даром. Через пятнадцать минут после того, как Марийке послала факс, он позвонил ей.

— Очень интересно, — с энтузиазмом проговорил он. — Послушайте, я хочу немедленно дать ход вашему рапорту. Однако мне потребуется много людей, чтобы все сделать как надо. Вы никак не можете приехать в Кёльн, скажем, завтра? Это помогло бы убедить моего шефа в том, что стоит предпринять некоторые шаги, особенно если вы могли бы лично привести свои доводы.

— Мне надо согласовать это с моим начальником, но думаю, он не станет возражать. Я позвоню вам, когда буду знать, идет?

Через полчаса Марийке получила разрешение. Ей надо было быть в Кёльне не позже полудня следующего дня. А это предполагало и другие приятные перспективы. Марийке посмотрела на часы. Прежде чем принять решение, она должна была свериться с расписанием рейсов.

Все складывалось как нельзя лучше. Если бы еще Тони позвонил…

На дороге, которая шла мимо фермы Матича, было черно, как где-нибудь под землей. Высокие живые изгороди не пропускали свет из окон фермы, а тучи скрывали тонкий лунный серп. Трудно было поверить, что они всего лишь в паре миль от города, до того тихо и темно было в этот весенний вечер. Петра смотрела на черно-зеленый мир в бинокль ночного видения, получив его у командира спецотряда. Ей казалось, что она в подводном царстве и люди вплывают и выплывают из него, словно странные водяные существа с лицами, измененными масками, которые защитят их от дыма и слезоточивого газа, если придется штурмовать ферму.

Немногословные «крутые» парни, которые заполнили контору, развалившись в креслах и растянувшись на полу, изменились с наступлением темноты. Они превратились в крепкую команду, экономили движения и походили больше на тени, чем на живых людей из плоти и крови. Как только тьма вошла в свои права, двое из них пересекли двор, бесшумно прикрепляя микрофоны к стенам фермы и проводя телефонную линию. Без ведома спецотряда теперь хозяева не сделают и не примут никаких звонков, а если попытаются, то услышат лишь длинные гудки.

Отряд полностью окружил ферму. По приказу бойцы рванутся внутрь и выбьют дверь с помощью гидравлического тарана. Петра запомнила все наизусть. Сначала дым, потом слезоточивый газ, потом вторжение людей. Самое главное — спасти ребенка, потом — захватить Аркадия Матича и его жену. Петре предстояло ждать на дороге вместе с командиром, пока все не закончится.

Командир стоял рядом с телефонистом.

— Ну, что там?

— Они в кухне. Разговаривают. Один голос принадлежит взрослому мужчине, другой — взрослой женщине. Ребенок тоже там. Женщина говорит, чтобы девочка села за стол. Они собираются ужинать.

— Хорошо. Подождем, пока усядутся, потом войдем. — Он повернулся к Петре. — Нам не нужно много шума, поэтому войдем, когда они будут заняты едой.

Петра кивнула:

— Нам совсем ни к чему ситуация с заложником.

— Правильно, — подтвердил командир, выбивая пальцами чечетку на бедре. — Господи, ненавижу ждать.

Пару минут они оба напряженно молчали, потом телефонист сказал:

— Женщина подает еду… Она садится и присоединяется к мужчине и девочке. Да, все за столом.

Командир схватил рацию:

— Говорит Ка-один. Приказываю всем: вперед! Повторяю: вперед.

Жестом он показал Петре, чтобы она следовала за ним, и они вместе одолели двадцать ярдов к воротам. Вокруг дома двигались смутные тени, изредка освещаемые неярким светом из окон с задернутыми занавесками. Неожиданно тишину разорвал удар гидравлического тарана по тяжелой деревянной двери, после чего послышались крики:

— Полиция! Всем оставаться на местах! Сначала разлетелась в щепки дверь, потом раздался хрустящий звук дымовых гранат. После этого послышались приглушенные крики и звук, которого Петра боялась больше всего. Это был выстрел. В ужасе она повернулась к командиру.

— Дробовик, — сказал он.

И сразу же Петра услышала автоматные очереди. Потом наступила тишина.

— Что происходит? — крикнула она.

— Полагаю, выстрелил фермер, прежде чем его уложил один из наших. Не волнуйтесь, боя не будет. — Зашумела его рация, и он поднес ее к уху. Петра не разбирала слов, но голос был взволнованный. — Сейчас буду. — Он похлопал Петру по плечу. — Пойдемте. Все закончилось. Девочка у них.

Петра последовала за командиром. Из открытой двери, висевшей на одном шпингалете, все еще шел дым. Когда они подошли совсем близко, из дома вышел мужчина в униформе с плачущим ребенком на руках. Петра подбежала и забрала у него девочку.

— Все хорошо, Таня, — проговорила она, гладя немытые волосы малышки. — Я отвезу тебя к маме.

Командир исчез.

— Что случилось? — спросила Петра у офицера, который принес Таню.

— Безмозглый ублюдок начал стрелять. Ранил нашего парня в руку и ногу. Надеюсь, ничего серьезного.

— Что с Матичем? — спросила Петра, покачивая плакавшую Таню.

Офицер сделал жест, словно перерезая себе горло:

— У нас не было выхода. Чертова работа. Иногда такое случается, но не подумайте, что мы все время стреляем.

— А что делать, если на тебя наставляют оружие? — посочувствовала парню Петра. — Послушайте, мне надо увезти отсюда девочку. Скажете вашему командиру, что я уехала? Нам нужно сочинить рапорт, но думаю, это подождет до утра.

Он кивнул:

— Я все передам.

Петра зашагала прочь от фермы, жалея, что ее машина припаркована довольно далеко. С каждым шагом Таня становилась все тяжелее, и Петра не знала, хватит ли ей сил донести ребенка до места. «Ну и денек», — подумала она, с трудом передвигая ноги. И вдруг она вспомнила, что давно не слышала ничего о Кэрол. Наверное, ее ждет рапорт о вчерашней встрече Кэрол с Радецким, но, чтобы добраться до почты, ей потребуется еще пара часов. Надо доставить Таню к матери и убедиться, что им ничто не грозит. А завтра она организует первый допрос Марлен, и, дай бог, чтобы у них было достаточно улик для суда над Радецким в Германии, а не в либеральной Голландии.

Предстоит тяжелая работа. Но стоит потрудиться, чтобы посадить Радецкого на скамью подсудимых и надолго отправить за решетку. Петра усмехнулась, несмотря на сильную боль в спине. Господи, до чего же она любит свою работу.

Наконец-то Кэрол могла отдохнуть. Марийке долго продержала ее у компьютера, заставив подробно писать о деятельности всех и каждого, и Кэрол было неприятно, что она почти ничем не могла помочь ей. Нечего беспокоиться, одернула она себя. Потом она провела какое-то время в роскошной ванной и впервые со дня приезда в Берлин позволила себе по-настоящему расслабиться. К тому же она обнаружила кабельное телевидение с английскими фильмами по вечерам, так что легла на диван в шелковом кимоно Кэролин Джексон, решив насладиться черным юмором «Неглубокой могилы»^[18] с бокалом белого вина «Сансерр».

Едва Кристофер Экклстон спрятался с деньгами, как зазвонил домофон. Удивленная Кэрол убрала звук, лениво поднялась и пошла к двери. Единственный, кто может звонить, это Радецкий, подумала она. Видеть его у нее не было настроения, да и одета она была не для свидания, но решила все же отозваться, а потом отделаться от него.

Она взяла трубку:

— Кто это?

— Это я, Тадеуш. Могу я подняться?

— Тадзио, я работаю. Мы не можем встретиться завтра?

— Мне надо увидеть тебя. И у меня совсем немного времени, потому что через час мне надо быть на телевидении.

Час выдержать можно, подумала Кэрол, после чего нажала на кнопку, открывая дверь, и ушла в спальню. Она знала, что нельзя в кимоно встречать Радецкого. Поэтому быстро натянула свободные брюки, застегнула бюстгальтер и взялась за спортивную рубашку, когда он постучал в дверь. По дороге к двери Кэрол через голову натянула рубашку, после чего впустила Радецкого.

Не теряя времени на разговоры, он схватил ее в объятия и принялся грубо, больно целовать в губы. Он вошел в квартиру, толкая Кэрол перед собой, и ногой захлопнул входную дверь. Кэрол, высвободив губы, откинулась назад и нервно рассмеялась.

— Эй, что это? Как-то так, вдруг!

— Я весь день думал о тебе, — сказал Радецкий. В его голосе она услышала незнакомое напряжение. — Знаю, тебе нужно время, но я схожу с ума. Я очень тебя хочу. Не могу есть, не могу спать.

Она чувствовала требовательное, сильное прикосновение его рук к своему телу и не могла ничего поделать. Он целовал ее в шею, больно покусывал ухо.

И Кэрол испугалась. Такого она не предвидела в своем мысленном сценарии. Себя она контролировала, однако чувствовала, что власть ускользает от нее.

— Тадзио, подожди, — жалобно попросила она.

— Почему? Вчера вечером ты хотела меня не меньше, чем я хотел тебя. Я знаю. Я чувствовал это. Почему же ты просишь подождать?

— Я не готова, — ответила Кэрол, пытаясь разорвать его объятие. Однако он был сильнее и крепко прижимал ее к себе.

— Сама знаешь, что готова, — сказал он с нежностью в голосе. — Я не хотел напугать тебя.

Радецкий положил ладонь Кэрол на затылок и принялся гладить ее.

Что бы Кэрол ни думала, ее охватило звериное удовольствие от близости его тела. Его желание волновало ее. Однако она не имела права на слабость. Ты же полицейский, напомнила она себе. Все будет напрасно, если она позволит ему соблазнить себя. К тому же она не собиралась совершать ничего такого, о чем потом ей было бы стыдно рассказать Тони.

— Я не боюсь. Я не знаю.

— Узнаешь, — сказал Радецкий, подтолкнув ее в гостиную и пробежав ладонями вниз по ее спине до самых ягодиц.

Кэрол воспользовалась шансом и выскользнула из его рук, после чего быстро отошла в сторону.

— Я не могу так сразу.

Тадеуш не сводил с нее горящего взгляда. Волосы у него растрепались.

«Боже мой, до чего же он хорош», — подумала Кэрол и тотчас отругала себя за предательство.

— Пожалуйста, Кэролин, — прохрипел он. — Я знаю, ты хочешь меня. Вчера нам обоим было хорошо. Но если ты не доверяешь себе и не хочешь любить меня, то почему я должен доверять тебе в бизнесе? Да и что в этом такого особенного? Мы оба взрослые люди. Мы до одури хотим трахнуться. Ни у меня, ни у тебя больше никого нет, так в чем дело? Никаких измен. Просто два человека сходят с ума от желания.

«Как ответить правильно?» Кэрол отчаянно пыталась изобрести что-то, что должно иметь для него смысл и даст ей хотя бы немного времени.

— Я не могу объяснить, — сказала она. — Но мне нужно время. — Радецкий сделал шаг в ее сторону, и она отступила. — Тадзио, пожалуйста, — попросила она, стараясь изобразить умоляющую улыбку.

Он подошел, и она поняла, что бежать некуда. Кэрол была приперта к стене навалившимся на нее телом Радецкого, который вновь стал жарко целовать ее, не выпуская из крепких объятий. Потом он положил руку ей на грудь, нежно погладил сосок, и тот вопреки ее воле затвердел.

— Видишь? — хрипло произнес Радецкий. — Твое тело знает ответ.

И его рука двинулась вниз, чтобы на некоторое время остановиться на ее животе. Кэрол собралась с силами и оттолкнула его, так что он покачнулся, а она успела выскочить на середину комнаты.

— Тадзио, сейчас не время.

Он повернулся и встал к ней лицом, на котором не было и следа нежности. Глаза у него потемнели, брови грозно сдвинулись.

— Всегда не время, да, Кэрол?

Радецкий с неприкрытой злостью прорычал ее имя.

До этих пор Кэрол не ощущала реальной угрозы. Она видела в нем не более чем настойчивого любовника и думала, что может воззвать к его лучшим чувствам и тем самым защитить себя. Однако он произнес ее имя, не оставив ей иллюзий. Это был удар, который она ощутила почти физически. Радецкий узнал ее настоящее имя. Как Кэрол ни старалась сохранить спокойствие, ее зрачки расширились от ужаса.

— Да. Ты права. Мне известно, кто ты, — сказал Радецкий, вновь приближаясь к Кэрол.

Она попыталась убежать от него, но широкой штаниной зацепилась за стул, и этого промедления хватило, чтобы Радецкий успел схватить ее за руку.

— Конечно же, тебе известно, — произнесла она, стараясь казаться рассудительной. — Ты ведь следил за мной.

— Я следил за Кэролин Джексон, — произнес он, и Кэрол ясно осознала, насколько он опасен для нее. — И нашел Кэрол Джордан.

Ей стало понятно, что блефовать поздно. Говорить было нечего. Единственным оставшимся у нее оружием было молчание. Кэрол выдержала его взгляд, бросив ему вызов.

— Твой бесценный ухажер, Кэрол, рассказал нам много сказок. Доктор Хилл пытался уверить нас, что ты больше не служишь в полиции. Будто ты присоединилась к другой стороне, почуяв выгоду. Но, будь это правдой, ты бы переспала со мной. Вчера вечером у меня были все возможности трахнуть тебя, да и сегодня ты сама тянулась ко мне. Ты была готова на все. Только твоя полицейская сущность не позволила тебе стать моей. Я прав, не так ли? Ты все еще в полиции?

Кэрол ничего не ответила, стараясь не показать ужаса, который она испытывала с той секунды, как он упомянул Тони. Как Радецкий отыскал его? Где он теперь? Что они сделали с ним?

Вдруг он дернул ее за руку, и она потеряла равновесие. Когда Кэрол пошатнулась, он ударил ее другой рукой по лицу.

— Ты не захотела спать со мной, но пришла сюда и трахалась с ним, разве не так, сука?

Кэрол выпрямилась и с презрением посмотрела на него:

— Ах вот в чем дело! Мужское эго?

Едва она проговорила эти слова, как поняла, что совершила ошибку. Но не успела додумать эту мысль, как он налетел на нее и повалил на пол. Теперь у него были свободны обе руки, и он бил ее по лицу, отчего ее голова моталась то вправо, то влево, пока комната не закружилась у нее перед глазами.

Неожиданно ей удалось высвободиться. Она перекатилась на бок и попыталась встать на колени, хотя все вокруг напоминало калейдоскоп. Ее шатало. Она уперлась носками в пол, однако прежде чем успела встать, он жестоким ударом пригвоздил ее к стене. Он сломал ей нос, и Кэрол почувствовала привкус крови во рту. Ноги отказали ей, и она вновь повалилась на пол.

— Плевать мне, даже если ты спишь со всеми кобелями в Берлине, — прорычал Радецкий. — Но вы убили мою Катерину, чтобы ты могла разыграть свою грязную роль.

Несмотря ни на что, Кэрол удалось сесть. Он знал, что делал, избивая ее и лишая возможности соображать. Но одно она знала наверняка. В его словах не было смысла.

— Нет, — простонала Кэрол. — Это неправда. Мы лишь… мы воспользовались случаем.

Радецкий наклонился и, схватив за рубашку на груди, поднял ее на ноги:

— Считаешь меня дураком? Думаешь, я куплюсь на твое вранье?

— Я не… вру тебе. — Кэрол было трудно говорить из-за разбитых губ. — Мы не убивали Катерину.

— Заткнись, черт тебя подери! — крикнул Радецкий, брызгая слюной прямо ей в лицо. — Мотоцикл, виновный в несчастном случае, зарегистрирован на твой проклятый отдел. Ты убила Катерину. А потом убила Колина Осборна, решив занять их место.

— Я не имею отношения к смерти Катерины, — обессилев, тихо возразила Кэрол. — Я и имя-то ее узнала всего пару недель назад.

Радецкий куда-то потащил ее, и Кэрол не могла понять, что он собирается делать. Если он решил ее убить, то зачем куда-то тащить?

И тут она поняла, что находится в спальне. Затуманенное сознание сразу же подсказало ответ. Кэрол запаниковала. «О нет, — мысленно воскликнула она, этого не может быть». Она обмякла, мертвым грузом повисла у него на руках, лишь бы выиграть время. Но это не остановило впавшего в дикую ярость Радецкого, который в эту минуту был похож на берсерка, которому гнев придал нечеловеческие силы.

Кэрол принялась крутиться, махать руками в надежде, что он ослабит хватку. Тогда он бросил ее на пол и наклонился над ней:

— Знаешь, что тебя ждет, сука? Я не собираюсь тебя убивать. Живи и помни, что ты сделала со мной.

Он опять залепил ей пощечину, едва не сломав ей шею. И на сей раз Кэрол лишилась чувств.

Когда она пришла в себя, то не могла вспомнить, где она и почему так болит голова. Еще она не могла понять, почему у нее не получается вытащить руки из-за спины. Она потянулась, и тотчас к ней вернулась память. Она лежала голая на кровати со связанными за спиной руками. И рядом был одержимый местью Радецкий.

— Ты разрушила мою жизнь, — сказал он. — Ты убила Катерину и все сделала, чтобы свести на нет мой бизнес. Что ж, теперь мой черед. Ты получишь, что заслужила. Потом я убью твоего дружка, и ты будешь всю оставшуюся жизнь помнить, что на тебе вина за смерть любимого мужчины. Будешь страдать, как мне приходится страдать из-за тебя. А потом я уеду.

— Тебе… не… удастся… — с трудом произнесла Кэрол.

— Не удастся уехать? Еще как удастся. Думаешь, у меня нет планов на этот счет? Мои деньги при мне. К утру я буду там, где ни тебе, ни твоим хозяевам меня не достать, даже если вы меня разыщете. Так что ты работала напрасно.

Не переставая говорить, он снимал с себя одежду, аккуратно вешая ее на стул. Потом бросил носки в туфли. В конце концов он встал над Кэрол. Ничего чудовищнее его эрекции она в жизни не видела.

Радецкий подошел к кровати. В отчаянии Кэрол попыталась отодвинуться, однако со связанными руками и мутной головой не очень-то можно рассчитывать на спасение. Радецкий встал на колени на кровати и раздвинул Кэрол ноги.

— Давай бейся посильнее. Тем интересней для меня, — поддел он ее.

Кэрол собрала последние силы и плюнула ему в лицо, но он даже не стал вытирать слюну.

— Я собираюсь получить удовольствие, сука, — с улыбкой произнес он.

Потом он лег на нее, и ей захотелось умереть.

Дарко Кразич сидел за рулем «мерседеса» и курил сигару. Он старательно отводил от себя мысли о том, что происходит тремя этажами выше, так как не поверил ни единому слову из дурацкой сказки доктора Хилла, в отличие от Тадеуша, околдованного женщиной и готового ухватиться за соломинку. Будь его воля, он убил бы Хилла еще в Кобленце и оставил гнить на барже. Ведь если Кэрол Джордан вправду из полиции, то с ними покончено, и вместо того, чтобы трахаться сейчас, надо побыстрее привести в исполнение давние планы бегства.

Высадив Тадеуша у дома Кэрол, Кразич отвез Хилла в небольшое промышленное помещение, которое иногда использовали под склад. Он въехал внутрь на машине, вытащил брезентовый тюк и бросил его на пол, не побеспокоившись даже проверить, жив еще пленник или уже умер. Кразичу было плевать на него.

Когда он вновь сел за руль, у него появился сильный соблазн обрезать концы и сбежать. Однако преданность взяла верх над естественным инстинктом, и он вернулся, как было договорено, к дому Кэрол Джордан за боссом. Тем не менее он не переставал ругать себя как последнего дурака. Стряхнув пепел за окошко, Кразич посмотрел на часы на приборной доске. Пока все ничего. Но если Тадеуш собирался через три четверти часа быть на телевидении, ему следовало поторопиться.

Кразич запрещал себе думать о происходившем наверху.

Наконец дверь открылась, и появился Тадеуш в распахнутом плаще, полы которого стали развеваться под напором ветра, когда он быстро зашагал к машине. Он торопливо открыл дверцу и прыгнул внутрь. Запах пота, сексуального возбуждения перекрыл даже запах сигары Кразича, и у серба сжалось сердце, когда он потянулся к ключу зажигания.

— Что там было? — спросил он в страхе при мысли, что суке удалось провести его босса.

— Служит в полиции, — ответил Тадеуш.

От него исходила нервная энергия, заполнявшая салон автомобиля беспокойным напряжением.

— Значит, нас поимели?

Тадеуш хрипло рассмеялся.

— Кого-то поимели. — Костяшками пальцев он потер глаза. — Ты прав, Дарко, в общем-то нас поимели.

— Мы смываемся?

— Да. Сегодня. Как только я сделаю то, что должен сделать. Сначала едем на телевидение. Я дам интервью перед камерой, а потом — к доктору Хиллу. После этого мы сваливаем. К ленчу будем в Белграде.

Кразич нахмурился. Ему это не понравилось. По своему опыту он знал: если что нужно сделать, надо делать сразу. Нельзя заниматься выкрутасами.

— Почему не уехать прямо сейчас?

— Потому что нам не нужны набатные колокола. Если Джордан сообщила своим начальникам все, что знает, а я не покажусь на телешоу, на котором должен быть, значит, я пустился в бега. И нам, возможно, не удастся вырваться из города.

— Отлично. Едем на телевидение. Но забудь о проклятом Хилле.

— Ни за что. Он умрет.

— Тадзио, он все равно умрет. Я связал его, как рождественскую посылку, и во рту у него его собственные трусы. К тому же он голый и у него переломаны кости. Никто не знает, где он находится. Он будет умирать медленно и мучительно.

Тадеуш покачал головой:

— Этого недостаточно. Я хочу видеть, как он умрет. У него не должно быть ни единого шанса.

— А ее ты убил? — наконец-то осмелился спросить Кразич.

Тадеуш отвернулся к окошку:

— Нет. Поэтому я должен убить его. Пусть она живет, потеряв человека, которого любит и который ничем этого не заслужил. Не волнуйся, Дарко. Она никого не наведет на нас. Она связана, как цыпленок.

Кразич решил, что не стоит ничего говорить. Тадзио был невменяем, а когда он в таком состоянии, лучше с ним не спорить. Это он отлично запомнил с того времени, когда умерла Катерина.

Единственное, что он мог сделать, это попытаться свести к минимуму риск.

— Ладно, — отозвался он. — Только давай быстро и чисто. Я хочу к полуночи быть в дороге.

— Да не беспокойся ты, так и будет.

Кразич затормозил, подъехав к парковке около телестудии. Он искренне надеялся, что слышит не последние слова босса.

В конце Кэрол сделала вид, будто потеряла сознание. Это было нетрудно, потому что оно держалось буквально на ниточке. Кэрол слышала, как Радецкий ходит по спальне, одевается, потом идет в коридор и, слава богу, хлопает дверью.

Только тут она дала волю слезам. Горячие, тяжелые, они катились по вискам, смешивались с потом, проникали в волосы, и они липли к голове. Все-таки она не дала ему насладиться видом своих слез. Это была крошечная победа, но она не позволила Кэрол почувствовать себя полностью сломленной.

Но и не то чтобы ей от этого было хорошо. Войдя в нее, Радецкий как будто ее опустошил. Помогла физическая боль. На ней можно было сфокусировать внимание. Ее несчастное, опоганенное тело помогло ей сохранить относительную ясность в мыслях.

Несмотря на смятение, горе и всепоглощающее унижение, Кэрол понимала, что не имеет права лежать и длить свои страдания. Радецкий собирается убить Тони. Наверное, уже слишком поздно спасать его, но попытаться следовало.

Первым делом Кэрол попробовала растянуть путы на руках. Это было бесполезно. Чем бы он ни связал ее, она ничего не могла поделать. Тогда она попыталась освободить ноги, но быстро поняла, что это тоже бесполезно. Кэрол едва не разрыдалась от бессилия. Однако взяла себя в руки, потому что время было не на ее стороне.

Упершись пятками в кровать, она поморщилась из-за вновь накатившей на нее волны боли, которая поднималась из живота и пронизывала все тело. Понемногу, дюйм за дюймом, она приблизилась к изножию кровати. Потом спустила ноги на пол. Когда она пыталась сесть, все ее тело воспротивилось этому. Она стала задыхаться.

Потом Кэрол, принимая все доступные ей меры предосторожности, попыталась встать. Во время первой попытки у нее подогнулись колени, и она упала на кровать. К горлу поднялась желчь, и она выплюнула ее прямо себе на грудь. Вторая попытка оказалась удачной. Кэрол раскачивалась, как тростник на ветру, но все же стояла.

Стоять-то она стояла, но что дальше? Прыгать со связанными ногами было все равно что висеть на потолке со связанными руками. Что же делать? И Кэрол решила перекатываться с боку на бок. Едва не плача от боли, она вновь повалилась на пол. Перекатываясь и ползя, она добралась до гостиной, по пути ударившись обо все косяки. Телефон на столе, казалось, был невозможно далеко, но она знала, что должна одолеть разделявшее их расстояние. Держалась она исключительно на мысли, что жизнь Тони зависит от того, насколько сильной она окажется. Она не могла жалеть себя, ведь в опасности был Тони.

Почти теряя от боли сознание, Кэрол все же добралась до стола. Она проползла вокруг, чтобы ухватиться за шнур зубами, потом сильно дернула головой, и телефон, стукнув ее, упал примерно в футе от ее головы. Сквозь слезы Кэрол смотрела на кнопки. Конечно же, она еще в «прошлой» жизни запомнила номер мобильного телефона Петры и теперь молилась, чтобы он не выпал из ее памяти.

Кэрол подбородком нажимала на одну кнопку за другой, боясь, что делает это слишком медленно и телефон отключится, прежде чем она дойдет до конца. Потом она повернулась так, чтобы прижаться ухом к трубке. Слава богу, послышались гудки. Вдруг они оборвались, и заработал автоответчик. Кэрол услышала веселый, торопливый говорок Петры, произнесший пару фраз по-немецки. Потом еще один гудок.

Когда Кэрол попыталась сказать первое слово, у нее изо рта вырвались нечленораздельные хрипы. Превозмогая себя, она откашлялась.

— Петра. Это Кэрол. Ты нужна мне. Приезжай. Пожалуйста.

Это было все, на что она оказалась способной. На несколько фраз ушли последние силы.

Кэрол сделала невозможное, после чего сдалась на волю тьмы.

Тони никогда в жизни не было так холодно. На полу в автомобиле тоже было несладко, но там во всяком случае был ковер. Тони понятия не имел, где находится, однако чувствовал, что лежит на бетонном или каменном полу. Его трясло некоторое время назад, но теперь его тело было не способно даже на это. Болели все мышцы, и, когда он делал вдох, трещали сломанные ребра. Так ли было в замке Хохенштейн? Дети мерзли, им было больно, они были одни и ждали смерти.

Тем не менее физические муки были не так сильны, как муки душевные. Тони не понимал, как такое могло случиться, и все же Радецкий выследил его в Кобленце, к тому же он был отлично осведомлен насчет того, кто Тони такой и чем занимается. Ему казалось, что он экспромтом сочинил умную историю, однако на самом деле навлек на Кэрол еще большую опасность.

В его даре залезать в чужие мозги хуже всего было то, что он не оставлял ему иллюзий насчет способности человека творить зло. Кто-нибудь не столь проницательный, возможно, не разобрался бы в психологическом послании, которое Радецкий высказал громко и ясно. Так или иначе, но он собирался переспать с Кэрол. Тони знал, что это не получится по обоюдному согласию. Своей неуклюжей попыткой спасти Кэрол он навлек на нее опасность изнасилования.

Тони пришлось слышать много аргументов в пользу того, что изнасилование не худшая беда в жизни женщины, однако для него они все были неубедительными. Для такой личности, как Кэрол, которая считает себя сильной и неприкосновенной, насилие станет разрушительным фактором. Она расклеится. Останутся лишь фрагменты жизни, которой до этого мгновения она правила единовластно. И она никогда не забудет того, что должно вскоре произойти с ней, как бы дальше ни сложилась ее жизнь.

«Нет, хватит, — произнес голос у него в голове. — Перестань жалеть себя. Ты пользуешься своей виной, чтобы придать себе важности. Как только Радецкий узнал, что Кэрол часть грязной операции, в результате которой погибла его подруга, он сразу задумал эту месть. Перестань упиваться своим горем. Думай».

Беда была в том, что в положении, в котором оказался Тони, даже самые хорошие мысли представлялись бесполезными. Подобно тем детям, которые не отпускали его с момента, как он вошел во двор мрачного замка, он тоже был бессилен. Связанный, избитый, завернутый в вонючий брезент, он был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Так или иначе, но его ждет смерть. Или его убьет Радецкий, или его попросту бросят тут, и он будет долго и мучительно умирать. А все потому, что какой-то властный маньяк спланировал свою чертову операцию, поставив во главу угла Кэрол.

Как ни странно, Тони не сомневался в правильности выводов Радецкого. Это придавало смысл невероятному совпадению, то есть сходству Кэрол и Катерины. Тони и раньше-то удивлялся тому, как Морган и его команда сумели найти Кэрол почти сразу после смерти Катерины. Но тогда ему проще было поверить в причуды судьбы, чем осознать жестокость тех, кто убил невинную женщину, лишь бы завладеть ее любовником.

Все это, конечно, недоказуемо. Если Кэрол выживет, а сейчас у нее не больше пятидесяти шансов из ста возможных, никто не расскажет ей правды. Карьера ее теперь будет обеспечена, но самой ей никогда не забыть о том, что в гибели Катерины есть и ее вина. Каждый раз, глядясь в зеркало, она будет вспоминать о генетической случайности, стоившей жизни другой женщине.

Что бы ни случилось с Кэрол в этот день, он знал, что она не останется прежней. Ему было невыносимо горько, что он не сможет быть рядом с ней и предложить хоть какую-то помощь. Прежде Тони не знал сожалений, считая, что сделанный человеком выбор является единственно возможным. Однако, оказавшись между жизнью и смертью, он понял, что и сожаления имеют свою цену, так как на сожалениях о сделанном и несделанном базируются изменения в будущем.

И только те, у кого нет будущего, способны это понять.

Петра вышла из предоставленного Марлен и ее дочери надежного убежища с чувством выполненного долга. После счастливого воссоединения с дочерью Марлен вела себя так, словно Петра ее лучшая подруга. В первый раз она решила дать информацию и выложила о деятельности Дарко Кразича гораздо больше, чем Петра предполагала услышать.

— Отец Тани работал на Кразича и Радецкого, — сказала она. — Его брат — агент по погрузке и отправке судов, и Руди был посредником, это он снаряжал груз в самом начале.

— А где Руди теперь?

— Кормит рыб. Его труп всплыл в Шпрее пару лет назад. Решили, что несчастный случай. Он был не в себе, поэтому сказали, что он упал за борт и утонул. Мы уже разошлись к тому времени, но я сомневалась в несчастном случае. Радецкий и Кразич не любят тех, кто много знает об их бизнесе.

Об этом тоже надо было подумать. Однако Петра решила отложить все на утро. Она была без сил, когда шла к машине, но по пути все-таки вынула из кармана мобильник и включила его. Пока она была с Марлен, мобильник мог ей помешать. Сообщение не заставило себя ждать. Петра поторопилась прослушать его. Поначалу она ничего не разобрала и узнала Кэрол только потому, что та говорила по-английски. Тогда она торопливо включила повтор, закрыв другое ухо ладонью, чтобы не мешал шум машин.

На сей раз ей удалось разобрать слова, скорее отчаяние, стоявшее за ними. Что случилось? Петра помчалась к машине и включила сирену. В конце концов бросив машину, она побежала что было сил к дому Кэрол, по пути ища в сумке запасные ключи и радуясь тому, что позаботилась сделать их для себя. К счастью, лифт стоял внизу, так что Петре не пришлось тратить силы на лестницы.

Уже вставляя ключ в замок, она засомневалась. А вдруг это ловушка? Что, если Радецкий или Кразич заставили Кэрол позвонить?

Петра отмахнулась от этой мысли. Кэрол не подставила бы офицера полиции. Если бы ее принуждали, она нашла бы способ сообщить об этом. Петра открыла дверь и переступила через порог. В квартире стояла тишина, несмотря на включенный телевизор. Потом Петра учуяла запах крови и похолодела.

— Кэрол, — позвала она.

Ни звука в ответ. Петра полезла в сумку, где в кармашке лежал ее «вальтер». С осторожностью она достала его и сняла с предохранителя. Оставив сумку на полу, Петра взялась за «вальтер» обеими руками и, стараясь держаться ближе к стене, двинулась в сторону гостиной.

Войдя в комнату, она остановилась, не веря своим глазам. Все было гораздо хуже, чем она могла вообразить. Кэрол бессильно лежала на полу со связанными руками и ногами. Ее лицо распухло и было все в крови, слюне и слезах. Нос свернут в сторону. Глаз не видно. На бедрах кровь. Сомневаться в том, что произошло, не приходилось.

— Господи Иисусе, — простонала Петра.

Она скорым шагом пересекла комнату, засовывая «вальтер» за пояс. На глазах у нее вскипели слезы злости и жалости, и она торопливо приложила руку к шее Кэрол. К счастью, пульс хоть и слабенький, но чувствовался.

Что делать в первую очередь? Петра бросилась в кухню в поисках острого ножа. Схватила полотенце и намочила его в холодной воде.

С осторожностью она разрезала ремни, не в силах сдержать проклятия при виде глубоких следов на руках и ногах Кэрол. Кэрол застонала. Петра опустилась на пол рядом с ней и приподняла ее. Мокрым полотенцем она вытерла ей лицо, повторяя:

— Кэрол, это я, Петра. Я здесь. Здесь.

Не прошло и минуты, как опухшие веки Кэрол дрогнули и между ними появились узкие полоски.

— Петра? — шепотом спросила Кэрол.

— Я здесь, Кэрол. Тебе больше ничего не грозит.

Кэрол дернулась в объятиях Петры.

— Тони. У них Тони! — выкрикнула она.

— У Радецкого? — переспросила Петра, ни на секунду не усомнившись в том, кто был виновником кошмара.

— Он захватил Тони. Он убьет его. Он сам сказал. Ему известно, кто я. Он меня разоблачил. И он убьет Тони, потому что мы убили Катерину.

Петра никак не могла понять, о чем говорит Кэрол. При чем тут гибель Катерины? Она покачала головой. Осмыслить новую информацию у нее не получалось, и она решила, что есть более срочные дела. Она не имела представления, сколько времени прошло после нападения на Кэрол. Не имела представления, где находятся Кразич и Радецкий. И спросила первое, что пришло в голову:

— Где его взяли? Ты знаешь?

— Нет. Не знаю. Ты должна найти их. Остановить их. Нельзя, чтобы они убили Тони.

В голосе Кэрол было слышно отчаяние. Как напуганный ребенок, она прижалась к Петре, и слезы появились в уголках ее глаз.

— Это Радецкий тебя изувечил?

Петре надо было получить подтверждение.

— Да.

— Надо отвезти тебя в полицейский участок, в соответствующий отдел. Тебе нужен врач.

— Сейчас это не самое главное. Я жива. А Тони может не продержаться долго. Петра, надо что-то делать.

Прежде чем Петра успела ответить, зазвонил ее телефон.

— Извини, мне надо ответить, — сказала Петра, высвобождаясь из рук Кэрол. Она вскочила и побежала за сумкой.

— Привет, подружка, — услышала она знакомый веселый голос, никак не вязавшийся с кошмарной картиной, в данную минуту представавшей ее глазам.

— Марийке?

— Да. Догадайся, где я.

— Что?

— Догадайся, где я.

— Понятия не имею, — нетерпеливо произнесла Петра.

— Я на станции «Зоопарк». В такси. Где мы встретимся?

— Что? Ты в Берлине?

Петре показалось, что она сходит с ума. Она ничего не понимала. Что Марийке делает в Берлине?

— Завтра я должна быть в Кёльне, вот и решила заехать к тебе. Мне казалось, ты будешь рада.

Марийке наконец-то поняла, что Петра совсем не рада, и не смогла скрыть своего разочарования.

— Боже мой, Марийке, сейчас самый неподходящий момент… Нет, подожди, ты можешь мне помочь. У меня нет времени на объяснения, но ты должна приехать к Кэрол. Можешь?

— Конечно. Говори адрес.

Петра продиктовала адрес:

— Скоро увидимся, и я все объясню. Мне надо идти. Извини, — проговорила Петра, оглядываясь и видя Кэрол, которая сидела, прислонившись к стулу.

— Петра, ты должна их найти, — твердо сказала она.

— Конечно, конечно. — Петра подошла к столу и взялась за телефон. — Марийке едет сюда. Она отвезет тебя в полицейский участок.

— Что Марийке делает в Берлине? — недоуменно спросила Кэрол.

— Черт его знает. — Петра уже набрала номер и нетерпеливо ждала ответа. — Привет. Акуленок, ты? Слава богу, ты на месте. Послушай, ты должен кое-что сделать. У меня нет времени что-либо объяснять, но Радецкого и Кразича надо арестовать незамедлительно. Говори с кем хочешь, убеждай, но дело должно быть сделано. Я хочу, чтобы все полицейские в Берлине искали их. Они нужны мне прямо сейчас.

Акуленок почему-то рассмеялся.

— Знаете, Петра, их и искать не надо, — произнес он.

— Что? Ты хочешь сказать, что их уже арестовали?

— Нет. Но я вижу Радецкого со своего места.

— Это как?

— Он на телевидении в передаче «Деловой Берлин». Знаете, это прямой эфир, программа, в которой деловые бестии говорят с политиканами.

— Он в телестудии? — Петра не могла поверить в такую удачу.

— Ну да. Я же сказал, это прямая трансляция.

— Господи, благодарю тебя. Акуленок, кто там с тобой?

— Из наших никого. Три парня из спецотряда вместе с командиром. Они пишут рапорт о рейде на ферму. Жаль, меня не было с вами, потому что звучит здорово. Да, тут еще полицейские из Англии, ищут вас.

— Из Англии?

— Начальник по фамилии Морган и еще один из Гааги, вроде Гэндер.

С чего бы это всем понадобилось быть в Берлине?

— Не обращай на них внимания. Пусть ими занимается Плеш. Ты можешь позвать командира отряда? Давай, Акуленок. — Воспользовавшись паузой, Петра заговорила с Кэрол: — Не могу поверить. Радецкий сейчас на телевидении в прямой программе. Мы проследим за ним, и, надеюсь, он прямиком приведет нас к Тони.

— О господи, правильно. Я забыла. Когда он был тут, то сказал, что собирается на телевидение. Боже мой, какая же я дура, — простонала Кэрол.

— Ну нет, просто ты в шоке. — Петра посмотрела на часы. — Прошло семь минут. А всего шоу идет сорок пять минут. Студия в пяти минутах отсюда. Все в порядке.

Она услышала голос в трубке и махнула Кэрол, давая понять, что опять говорит по телефону.

— Привет. Это я. Беккер. Мне нужна ваша помощь. Мы проводим большую операцию против некоего Тадеуша Радецкого. Он только что изнасиловал и избил нашу коллегу из Англии, и мы полагаем, что он собирается убить ее напарника. У меня нет времени получать разрешение у начальства, потому что речь идет о жизни человека. Вы можете собрать команду и встретиться со мной через двадцать минут? Мы проследим за Радецким, когда он покинет студию, и, вероятно, нам удастся остановить его

— Не хотите привлечь уголовку?

Петра, как никогда, старалась быть убедительной:

— У нас нет времени. Послушайте, я бы не стала просить, если бы это не было жизненно необходимо. Радецкий и его прихвостень Кразич — не люди. Наркотики, оружие, нелегалы — они занимаются всем этим. Им известно, что их раскрыли, и мы упустим их, если не будем действовать быстро, к тому же потеряем еще одного человека.

— О черт! Почему бы и нет? Встретимся через двадцать минут у Пятого канала.

— Я ваша должница.

— Это точно. Ладно, до встречи.

Петра вздохнула с облегчением.

— Думаю, у нас получится, — тихо проговорила она. — Нам известно, где он. Мы можем проследить за ним и будем надеяться, что он приведет нас к Тони.

Кэрол поднялась и поплелась в ванную.

— Видимо, он отсюда отправился прямо в студию. Тони наверняка жив.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь принять душ, — сказала Кэрол. — Ты же не оставишь меня здесь.

— Не сходи с ума. Тебе нужен врач, чтобы засвидетельствовать изнасилование.

Словно не слыша ее, Кэрол продолжала двигаться вперед.

— Это не важно. У нас хватит доказательств, чтобы засадить Радецкого навсегда. А я должна быть с тобой. Мне надо убедиться, что Тони жив и здоров.

— Нет, — возразила Петра. — Ты не в том состоянии, чтобы ехать со мной. Скоро приедет Марийке, и она позаботится о тебе.

— Я с тобой, — упрямо повторила Кэрол.

— Нет времени. Я уже ухожу.

Петра подхватила сумку и двинулась к двери.

— Ты не можешь так поступить со мной! — крикнула Кэрол.

— Нет, могу. Потому что так правильно. Мне надо сконцентрировать силы на поимке Радецкого и спасении Тони. И одновременно волноваться из-за тебя я не хочу. Ты останешься тут. Я позвоню тебе, как только будут хоть какие-то новости. — Она уже собралась отпереть дверь, как зазвонил домофон. — Ja? — Выслушав ответ, она нажала на кнопку, открывавшую входную дверь. — Это Марийке. Я позвоню. Обещаю, что позвоню.

Петра открыла дверь и вышла к лифту. Даже в самых чудовищных вариантах первой встречи с Марийке такого сценария она не могла предвидеть. Ничего менее романтичного нельзя было представить. Приходилось оставлять Марийке с жертвой насилия, а самой отправляться на поиски убийцы.

Дверь лифта открылась, и две женщины оказались лицом друг к другу. Петра не сдержала улыбки. Марийке была выше, чем она думала, но гораздо более привлекательной, чем на присланных ею фотографиях.

— Привет, — сказала она. — Умеешь ты выбрать время.

— Я думала, ты обрадуешься, — с обидой произнесла Марийке.

— Ради бога, Марийке! Кэрол изнасилована, Радецкий захватил Тони и собирается его убить. Я больше ни о чем не могу думать.

У Марийке от ужаса исказилось лицо.

— Как это случилось?

Петра скользнула мимо нее ближе к лифту.

— Каким-то образом они разоблачили Кэрол. Не знаю как, у меня не было времени ее расспросить. Радецкий изнасиловал ее и избил. Она в жутком состоянии. Мне надо остановить его, а то он убьет Тони. Пригляди за Кэрол, не оставляй ее одну. — Петра торопливо поцеловала Марийке в губы. — Я позвоню. — Дверь лифта закрылась. — Я очень рада, что ты приехала, правда! — крикнула она напоследок.

Не двигаясь с места, Марийке смотрела на закрытую железную дверь. Не о такой встрече она мечтала. Она не очень доверяла своим знаниям английского языка, но если все верно, то Петра сказала, что Кэрол изнасилована, а Тони вот-вот убьют. Такое трудно осмыслить сразу. Всего несколько часов прошло с тех пор, как она говорила с обоими по телефону. Наморщив лоб, она поправила сумку на плече и двинулась на поиски четыреста второй квартиры.

Дверь оказалась распахнутой настежь. Марийке переступила через порог и закрыла ее. Ей послышалось, что кто-то принимает душ в ванной комнате и вода с силой бьется о стены. Поставив сумку на пол, она довольно громко постучала в дверь.

— Эй! — крикнула она.

Воду выключили.

— Марийке?

— Да. Марийке.

— Входи. Не заперто.

Шум воды возобновился. Марийке вошла и увидела женщину, скорее всего Кэрол Джордан, которая, прислонившись к стене, изо всех сил терла себя мочалкой. Все лицо у нее было в синяках, распухшее, нос явно сломан, глаза заплыли. Прилипшие к голове мокрые волосы еще сильнее уродовали ее.

— Сочувствую.

— Ничего, — отозвалась Кэрол. — Я в порядке.

— Ты уверена, что тебе стоило принимать душ?

— Я уже говорила об этом с Петрой. Это не важно. Самое главное сейчас — Тони. — Кэрол выключила воду. — Подай полотенце, пожалуйста. Не поможешь мне выйти?

Марийке буквально бросилась на помощь Кэрол и накинула ей на плечи пушистое банное полотенце.

— Что же такое могло случиться?

Кэрол закрыла глаза, устав от стояния под душем.

— Мне надо сесть, — сказала она, и Марийке помогла ей дойти до стульчака. — Принеси мне, пожалуйста, одежду из спальни. Пока у меня нет сил идти туда. Она напротив. Джинсы, свитер, белье. Обещаю, я все расскажу.

Пока Марийке не было, Кэрол, превозмогая боль, постаралась вытереться. Ей не хотелось думать о том, что Радецкий сотворил с ней. У нее впереди много времени, чтобы оплакивать себя.

Марийке вернулась с охапкой вещей.

— Не хочешь надеть халат? — спросила она.

— Я собираюсь выйти.

— Ну нет, — отозвалась Марийке. — Ты даже стоять не можешь.

— Мне надо быть там. Поможешь одеться?

— Ладно. Но только скажи, что случилось.

Кэрол застонала:

— Это долгая история. И мне не все известно.

Марийке присела и принялась натягивать на

Кэрол носки.

— Тогда начни с того, что тебе известно.

Петра подумала, что телекомпания, видимо, тратит все отпущенные на свет деньги на иллюминацию студий. Если бы городскую парковку освещали так плохо, водители точно стали бы жаловаться, что это не парковка, а рай для преступников. И все-таки тут, наверное, безопасно, если учесть, скольких трудов Петре стоило проехать мимо охраны. Направляйся Камаль сюда, а не в полицейский участок, Марлен ни за что не достала бы его.

Петра нажала кнопку «поиск» на радио, недовольная бессмысленным сигналом вызова. Почему Радецкий задерживается? Передача закончилась добрых четверть часа назад. Разве что он пьет там с ведущим и другими гостями? Уехать он не мог. Единственный выход в такой час через черный ход и парковку. Кроме того, Петра ясно видела черный «мерседес» Радецкого и профиль Дарко Кразича, который ни с каким другим не спутаешь.

Господи, молила она, пусть они приведут ее к Тони. Пусть он будет жив. Что бы там ни было, но Радецкий вполне мог солгать Кэрол. Не исключено, что польский ублюдок убил Тони еще до того, как приехал к Кэрол. Как их вычислили? Они ведь были очень осторожны. Каким образом Радецкий соединил Кэрол и Тони? Зачем ему понадобилось похищать Тони? Почему то, что казалось таким надежным с утра, вдруг обернулось кучей дерьма вечером?

Возможно, к утру у них будут ответы на вопросы. Она верила, что все подготовила правильно. Работают три машины, не считая ее собственной. За рулем одной из спецназовских машин Акуленок. Еще две машины полицейские, но без опознавательных знаков. Командир спецназа в своем внедорожнике. Ей не очень понравилось то, что он взял с собой Лэрри Гэндла и еще одного английского полицейского по фамилии Морган, однако у нее не было права выгонять их и задействовать исключительно местных полицейских. В любом случае все водители не новички в слежке и будут действовать грамотно. Вряд ли у Кразича есть шанс скрыться от них.

Распахнулась дверь студии, и, не прерывая беседы, показались трое мужчин. Радецкого было нетрудно узнать. Следовало бы предупредить остальные машины, но они заранее договорились не переговариваться. С такими опытными людьми, как Радецкий и Кразич, риск надо было свести к минимуму. Ведь вот, они соблюдали все меры предосторожности, а каким безобразием все закончилось.

Радецкий обменялся рукопожатием со своими двумя собеседниками и скорым шагом направился к своему автомобилю. Кразич зажег фары и еще прежде, чем Радецкий оказался внутри, запустил мотор. Едва «мерседес» двинулся с места, как Петра включила зажигание. Она следовала за «мерседесом» на довольно большом расстоянии. Впереди показалось заграждение. «Мерседес» повернул налево, а она, следуя договоренности, повернула направо, светя фарами другим машинам. Они построились друг за другом, пока Петра в три приема разворачивалась посреди улицы и вставала позади внедорожника.

Никто не заметил черного БМВ, который пристроился за машиной Петры.

— Вот они, — взволнованно проговорила Кэрол, когда «мерседес» выехал со стоянки. — Езжай, Марийке, езжай!

— Подожди минутку. Мы знаем, что за ними следят Петра и ее люди. Надо убедиться, что мы им не мешаем. Если Петра увидит тебя, то отправит домой.

Марийке внимательно смотрела на дорогу и обратила внимание на машину, которая сначала следовала за «мерседесом», а потом повернула и встала за тремя машинами, выстроившимися одна за другой позади «мерседеса».

— Пора? — спросила Кэрол.

— Теперь пора, — кивнув, ответила Марийке и тронулась с места.

— Спасибо, — сказала Кэрол, откидываясь на спинку кресла и моля Бога о том, чтобы отступила боль в голове. Прежде чем выйти из дома, она проглотила четыре таблетки парацетамола, однако они не облегчили ее страданий.

Споры ни к чему не привели. Марийке стояла на том, что надо ждать дома, а Кэрол — на том, что нельзя терять ни минуты. И тогда Кэрол, отчаявшись убедить голландского детектива, двинулась к двери.

— Ты не можешь держать меня тут против моей воли, — сказала Кэрол. — Это не в твоей юрисдикции, — с насмешкой проговорила она.

— И что мы будем делать? Преследовать его в такси? — спросила Марийке, хватая рюкзак и следуя за Кэрол к двери.

— Я знаю, где взять машину. — Кэрол посмотрела на часы. — Он еще пятнадцать минут будет в эфире. Сначала в такси за машиной, потом в этой машине на телевидение. Наверно, успею.

— Ты не можешь сесть за руль.

— А как еще мне добраться туда?

— У тебя наверняка сотрясение мозга. Ты теряла сознание. Ты могла умереть. Ты убьешь себя.

Поморщившись, Кэрол пожала плечами:

— Есть один способ избежать этого. Ты сядешь за руль.

Марийке еще не приходилось встречать таких упертых людей. Она подняла руки:

— Ладно. Ты победила. Где машина?

— В гараже под домом Радецкого. Он оставил для меня ключи на случай, если я захочу покататься.

Им посчастливилось. Для начала, не прошло и нескольких минут, как показалось такси, и вскоре они уже стояли на тротуаре около дома Радецкого.

— Сама возьми машину, — сказала Кэрол. — А то я выгляжу так, словно вернулась с того света после дорожной аварии. Скажи охраннику, что ты от меня и что герр Радецкий разрешил мне воспользоваться его БМВ.

Марийке убежала, а Кэрол прислонилась к стене. Пока она стояла там одна, пока ей не надо было отвлекаться на непосильные движения, над ней опять взяли власть кошмары. Перед ее мысленным взором замелькали отвратительные картинки, которые она всеми силами старалась изгнать из сознания. Лицо Радецкого над ней, он разрывает ее плоть, и то, что прежде было наслаждением, становится чудовищной пыткой. Отвратительное чувство поражения, из-за которого она ощущала себя словно обесцвеченной и униженной. К тому же, как она ни старалась удержать слезы, они лились из ее глаз.

Ничего не поделаешь, от собственных мыслей не убежишь. Ей казалось, будто ее прошлое обрызгали дефолиантом и оно стало бессмысленной шелухой. О будущем она вообще старалась не думать, потому что будущее без Тони не обещало ничего, кроме вечного чувства вины.

Избавление от дурных мыслей пришло в виде рычащего БМВ, выехавшего из подземного гаража. Хромая, Кэрол приблизилась к нему и торопливо уселась впереди.

— Дороги я не знаю, — сказала она, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

Марийке улыбнулась:

— Я знаю. Спросила у охранника. Он сказал, это совсем близко. Всего пара минут езды.

Кэрол посмотрела на часы:

— Мы опоздаем. Передача закончилась десять минут назад.

— Значит, надо поспешить, — отозвалась Марийке, ставя ногу на газ.

Автомобиль рванулся с места. Охранник оказался прав. Всего несколько улиц, и они оказались возле студии.

— Держу пари, мы упустили его, — мрачно проговорила Кэрол, когда они остановились ярдах в двадцати от въезда на парковку.

— Не думаю, — сказала Марийке. — В двух машинах, которые мы проехали, заняты кресла за рулем и пассажирские тоже.

Кэрол закрыла глаза и позволила себе немного расслабиться.

— Спецназ. Спасибо, Петра.

Ждать пришлось недолго. И теперь они были частью сопровождения, или конвоя, который, возможно, всего лишь возможно, спасет жизнь Тони.

Ехали они минут двадцать, делая то, что должны были делать, то есть каждые две-три минуты первая машина сворачивала в переулок, чтобы занять место в конце кортежа и оставить вместо себя другую машину, которая не успела примелькаться Кразичу. Петра понятия не имела, куда едет. Единственное, что было ясно, не домой к Радецкому. Это увеличивало шансы на то, что они направляются куда-то, где оставили Тони.

Они держали путь на восток по Карл-Маркс-аллее, потом выехали на край Лихтенберга. Теперь Петра была второй, сразу за внедорожником. Неожиданно «мерседес» свернул к фабричному зданию возле сортировочной, где стояли железнодорожные вагоны. Внедорожник проехал мимо, а Петра выключила фары, прежде чем свернуть. Она держалась на приличном расстоянии, не теряя из виду задние огни «мерседеса». На мгновение ярко вспыхнул стоп-сигнал, и опять стало темно. Петра выключила зажигание, опасаясь, как бы ее автомобиль не привлек к себе внимание. Тут она в зеркало заднего вида заметила еще одну машину, в которой сидел Акуленок и которая чернела на фоне склада. Выключив свет, Петра вышла из машины и аккуратно закрыла дверцу, вовремя остановив себя, чтобы по привычке не хлопнуть ею. Взяв в руку «вальтер», она оставила сумку у дверцы со стороны водителя.

За ее спиной уже сошлись семь теней.

— Радецкий совсем близко. Ярдах в пятидесяти, — тихо проговорила Петра. — Надо проверить. Разойдемся. Заходим спереди и сбоку. Если Тони там, я вхожу первая. Потом спецназ. Акуленок, остаешься снаружи и прикрываешь нас. Все согласны?

Командир усмехнулся, сверкнув белыми зубами:

— Звучит неплохо. Я иду с вами. Вы двое — слева. А ты вместе с Акуленком справа. Соединимся с фасада, если все чисто.

— Мы идем с вами, — вмешался Морган.

— Нет, — твердо сказала Петра.

— Послушайте, я не знаю, чем Тони, черт бы его побрал, занимался в моей операции, но он англичанин, и я не собираюсь сидеть в сторонке. Держу пари на свою пенсию, что провел куда больше подобных операций, чем вы, детектив Беккер.

— У вас есть оружие? — спросила Петра.

— Нет.

— Тогда вы будете лишь мешать.

— Я буду держаться подальше.

— Мы теряем время, — пробурчал командир. — Пусть идет. Если его убьют, это не наша забота.

Петра, сдавшись, подняла руки:

— Отлично. Вы идете с нами, но эта бумажная крыса… — она показала на Гэндла, — он останется с Акуленком.

Морган кивнул:

— Ладно. Пора начинать.

Кто-то схватился за брезент, выкатив Тони на твердый бетонный пол. Он чувствовал, как болит тело, с которого брезент содрал кожу, однако лежал тихо, разве что моргал глазами на ярком свету. У него не осталось сил. Радецкий встал над ним, скрестив на груди руки.

— Ты солгал мне, — проговорил он, словно беседуя с Тони. — Дарко, пожалуйста, вынь у него изо рта тряпку.

Кразич наклонился и выдернул трусы у него изо рта, настолько пересохшего, что на трусах остались клочья кожи. Язык был все равно что кусок копченой колбасы. Даже если бы Тони и хотел что-то сказать, вряд ли у него это получилось бы.

— Врешь ты неплохо, — продолжал Радецкий. — Я почти поверил тебе. Признаюсь, мне хотелось поверить. Она красивая женщина. Я хотел сказать, она была красивой женщиной. Вряд ли ее можно будет назвать красивой после сегодняшнего дня.

Тони старался не показать Радецкому, какую боль ему причиняют его слова. Но не сводил с него взгляда. Не мигая, он смотрел прямо ему в лицо.

— Знаешь, я устроил ей небольшую проверку. Вчера она жаждала заняться со мной любовью, а сегодня почему-то была против. Если бы ты говорил правду, она уж точно не стала бы сопротивляться, зная, что ее холодность может стоить ей нашей маленькой договоренности. Но ты сказал неправду, потому что она не собиралась спать со мной, ведь так? Иначе ее свидетельские показания пошли бы коту под хвост. Если бы дело дошло до суда, мой адвокат камня на камне не оставил бы от ее показаний.

Он развел руки и засунул их в карманы брюк.

«Самодовольный индюк», — подумал Тони.

— Итак, — продолжал он, — я убедился, что ты сказал неправду. — Он невесело усмехнулся. — Но я все равно трахнул ее. По-всякому. В рот, сзади, спереди. Ты должен благодарить меня за то, что я собираюсь убить тебя, потому что после этого ты никогда не захочешь оказаться рядом с ней.

Тони подумал, что сообщение о скорой смерти стало для него скорее облегчением. По крайней мере, ему не придется жить с чувством вины. Когда он попытался заговорить, то не смог произнести ни слова.

— Дарко, насколько я понимаю, нашему гостю надо смочить горло.

Кразич исчез, потом вернулся с бутылкой минеральной воды. Он согнулся, взял Тони за волосы и вылил ледяную воду ему на лицо и в открытый рот. Тони захлебнулся, закашлялся, однако во рту уже не было мучительно сухо.

— Вы хотели что-то сказать, доктор Хилл? — с нарочитой вежливостью спросил Радецкий.

— Вы мне надоели, — прохрипел Тони. — Делайте то, за чем пришли.

Радецкий принял надутый вид:

— Что вы, англичане, за люди? Никакого чувства юмора. Эта сука Кэрол даже не сопротивлялась. Может быть, ей понравилось?

Тони не собирался заглатывать наживку. Он промолчал.

— Знаешь, почему я убью тебя? Не потому, что ты солгал мне. А потому, что ваши люди убили Катерину. Она ничего не сделала плохого. Она всего лишь любила меня. Ну и, конечно же, имела несчастье быть похожей на вашего детектива. Мне придется с этим жить. — В первый раз его лицо выражало что-то иное, нежели торжество или презрение. — Отныне Кэрол Джордан тоже будет жить с мыслью, что стала причиной твоей смерти.

Он вытащил револьвер из-за пояса.

Тони закрыл глаза и стал ждать.

Кэрол взялась за ручку дверцы.

— Нет, — сказала Марийке.

— Почему? Никого не видно. Мы же приехали сюда, и я хочу быть там.

— Сначала подумай, — сказала Марийке, беря руку Кэрол в свои руки. — Может быть, место не то. Если Петра увидит тебя, она разозлится. Она заставит нас уехать. Ты знаешь, что это наша первая встреча? Я не хочу, чтобы она подумала, что я совсем дура. В любом случае, — сказала она, видя, что Кэрол собирается ей возразить, — тебе нельзя заходить так далеко. Мы будем ждать и наблюдать. Если они войдут, мы подъедем поближе, чтобы ты все увидела своими глазами.

— Извини, Марийке. Я совсем запуталась. Ты права.

— Знаю, тебе тяжело. Ты ведь любишь его, да?

— Да. Я люблю его. — Кэрол еще никогда и никому не признавалась в своем чувстве к Тони. Немного поздновато, подумала она, но ей было необходимо произнести эти слова. — Вряд ли он знает.

— Вы были любовниками?

Кэрол отрицательно покачала головой:

— Все очень сложно. Почему-то никак не складывалось. Или мы думали, что не складывалось. — Она тяжело вздохнула. — Жаль, что не были.

— Не отчаивайся. Ведь он еще наверняка живой. Петра вытащит его.

Кэрол погладила ее по руке:

— Марийке, даже если он останется жив, теперь уж точно нам не быть вместе. После того, что Радецкий сотворил со мной? К тому же это я вызвала Тони в Берлин, ты не забыла? Если бы я не попросила, он был бы сейчас дома. Живой и здоровый.

Сказать на это нечего, подумала Марийке. Во всяком случае, пока нечего. Слишком много она видела изнасилованных женщин за годы своей службы, чтобы произносить банальности.

Петра набрала полную грудь воздуха и, стараясь ступать бесшумно, но быстро, пошла туда, где минуту назад погасли огни. Около небольшого здания с ржавыми металлическими стенами и крышей стоял пустой «мерседес». Посреди фасада виднелись огромные ворота, в которые была врезана небольшая деревянная дверь. К счастью, не было окон, так что ее и ее команду нельзя было увидеть.

Опустив голову, Петра продолжила путь бегом, едва касаясь кроссовками асфальта. Потом прислонилась спиной к стене с одной стороны двери, а Морган и командир отряда — с другой. Она прижалась ухом к двери. Ничего не услышала. Покачала головой. Командир подмигнул ей и достал из кармана крошечную дрель. Приставил ее к двери и начал аккуратно работать. Даже стоя рядом, Петра ничего не слышала.

Проделав в двери дырку, он приладил к ней микрофон и подал Петре единственный наушник. Голос Радецкого зазвучал громко и ясно, словно нажали на выключатель.

«Не потому, что ты солгал мне. Потому, что ваши люди убили Катерину. Она ничего не сделала плохого. Она всего лишь любила меня…»

Петра отдала наушник.

— Он там. И Тони там. Радецкий угрожает ему. Надо торопиться.

Командир кивнул:

— Ясно.

Когда он поднял свой полуавтомат и выстрелил в замочную скважину, Петра отскочила. Потом он ногой ударил по двери и вбежал внутрь. Петра последовала за ним, во второй раз за день держа в руках оружие. Она понятия не имела, где находится Морган, да и не думала о нем.

Петра мгновенно оценила обстановку, словно ее разум действовал независимо от нее. Радецкий с револьвером в руке обернулся, чтобы посмотреть на ворвавшихся на склад. Сбитый с толку, Кразич в ужасе рванулся в сторону. Голое белое связанное тело Тони лежало между ней и Радецким.

— Полиция! Бросай оружие! — услыхала она чей-то рык. Оказалось, что рычит она сама.

Судя по лицу Радецкого, он запаниковал и потому стал палить из револьвера неведомо куда. Петра прицелилась, сузив свой мир до предела, но прежде чем она нажала на спуск, послышалась очередь из автомата. От ног Радецкого во все стороны брызнула кровь, и он, закричав, упал. Револьвер отлетел довольно далеко.

Уголком глаза Петра нашла Кразича, который сбивал с ног командира спецназа, бросилась к нему и, не медля, выстрелила один раз. Пуля попала сербу в живот, и он упал.

Петра застыла на месте, в ушах у нее звенело от стрельбы, в ноздрях стоял запах кордита. Радецкий все еще визжал, как свинья, а Кразич издавал булькающие звуки, словно засорившаяся труба. Петра услыхала, как кто-то бежит, потом услышала крик Акуленка:

— Черт, вечно я пропускаю самое интересное!

— Акуленок, вызови «скорую помощь». Еще не хватало, чтобы эти ублюдки истекли кровью. Да, и не забудь про полицейских, — глухо проговорила Петра.

Подобрав с пола оружие, она подошла к Тони. Присела рядом с ним, сняла с себя пиджак и накинула на него. Лицо у него было что кровавая маска, однако получше, чем у Кэрол.

— Есть у кого-нибудь нож?

Подбежал один из спецназовцев, открыл и подал ей армейский нож. Во второй раз за вечер ей пришлось освобождать от пут человека, который ей нравился, которого она уважала. Едва веревки упали, как Тони вскрикнул.

Морган опустился около него на колени и принялся массировать ему затекшие ноги.

— Это больно, но скоро пройдет, — повторял он.

Потом Тони показалось, что он галлюцинирует.

Он услышал беспокойный голос Кэрол:

— Тони! Тони, как ты?

Он попытался было перекатиться на спину, но руки его не слушались. И тогда Морган сам осторожно взял его за плечи и повернул к двери.

Петра вскочила на ноги, не в силах скрыть изумления при виде Кэрол и Марийке.

— Какого черты вы обе тут делаете? — спросила она, одновременно плача и смеясь.

Кэрол проигнорировала ее, бросившись к Тони, словно голубка к голубятне.

Гэндл встал у нее на пути.

— Старший инспектор Джордан? — спросил он неуверенно, беря ее за локоть.

— Убери от меня свои проклятые руки, — крикнула Кэрол, обходя его. Забыв о собственной боли, она встала на колени перед Тони и прижала его голову к своей груди.

— Прости меня, — сквозь душившие ее слезы проговорила она. — Пожалуйста, прости меня.

Тони не слышал ее. Он прижался к ней и больше не шевелился. Так прошло довольно много времени, когда они не видели и не слышали ничего из происходившего вокруг них. Приехали врачи и полицейские, заполнившие все пространство склада. А они все равно ни на кого не обращали внимания, пока голос Радецкого не возвысился над шумом.

— Сука, думаешь, ты победила? — Воцарилась тишина. — Пусть я сяду в тюрьму, но в сравнении с тобой я свободен. Зато ты никогда не освободишься от меня.

Петра тихонько вошла к себе в квартиру и, стараясь не шуметь, закрыла дверь. Дело шло к вечеру, однако ей не хотелось разбудить Тони, если ему все-таки удалось заснуть. По настойчивому настоянию Петры он обосновался у нее, пробыв в больнице всего одну ночь. Его оставили там, опасаясь последствий переохлаждения, а не из-за нанесенных ему побоев. Три треснувших ребра, два перебитых пальца, сломанная челюсть оказались недостаточным основанием для того, чтобы занимать больничную койку, о чем врач безапелляционно сообщил Петре, когда она попыталась возразить против чересчур скорой выписки.

— Наверно, ему понадобится восстановительная лицевая хирургия, однако с этим придется подождать, — сказал он.

И Петра привезла Тони к себе. Она не думала, что ему стоит оставаться наедине с самим собой, а он не захотел отправляться в Англию до ареста Вильгельма Альберта Манна. Теперь, когда его участие в расследовании перестало быть тайной, составленный им психологический портрет получили все немецкие полицейские, занимавшиеся серийным убийцей. Петра знала со слов Тони, что ему звонили полицейские Гейдельберга, Бремена и Кёльна, однако он почти ничего не рассказал о том, о чем они беседовали, разве что они серьезно отнеслись к полученному от него психологическому портрету. Он вообще говорил мало, лежал, молча уставясь в никуда и вряд ли даже осознавая присутствие Петры.

Естественно, Морган и Гэндл увезли Кэрол в Гаагу. Ханну Плеш они проинформировали о том, что сами возьмут у нее показания, которые тотчас пришлют в Берлин, чтобы полиция могла свернуть криминальную сеть Радецкого в Германии и за ее пределами. Петре это тоже не понравилось, однако у нее хотя бы появилось время перевести дух. А Плеш была совершенно счастлива сбросить с плеч хотя бы одну ношу после драматической и неординарной операции, целью которой был Радецкий.

Тем не менее у Петры был неприятный разговор с начальницей по поводу присутствия Тони в Берлине и ее собственного участия в расследовании дела серийного убийцы. Но едва стало ясно, что ничего не просочилось в прессу о самых причудливых деталях конечной стадии операции, Плеш немного успокоилась. Ее больше беспокоил вопрос присутствия голландского детектива и двух британских офицеров в спецназовской операции, чем, как она это называла, анархическое поведение Петры. Она могла это стерпеть, получив отличный результат, думала Петра.

Марийке уже на другое утро вылетела ранним рейсом в Кёльн. Наедине им удалось провести меньше часа, что неудивительно в том хаосе, и обе в своем тогдашнем состоянии были способны лишь на бессвязную беседу. Петру не покидало неприятное чувство, что им больше не вернуться к прежней легкости, и она уже жалела о потере.

Петра бесшумно вошла в гостиную и увидела сидевшего на диване Тони.

— Привет, — сказала она.

— Хороший день?

Петра сняла кожаный пиджак и повесила его на спинку стула.

— Много работы. Весь день мы разбирались с окружением Радецкого, чтобы найти побольше свидетелей. Мало кто хочет говорить.

— Все равно вы продвигаетесь, — заметил Тони.

— О да, у нас явный прогресс.

— Этого не скажешь о Марийке.

Петра вопросительно посмотрела на него:

— Ты сегодня говорил с ней?

Тони кивнул:

— Она звонила. Ей опять придется лететь в Кёльн, и она хотела знать, нельзя ли ненадолго остановиться в Берлине? Ни в контору, ни на мобильник она не прорвалась, поэтому позвонила сюда.

— И что ты сказал?

Тони улыбнулся:

— Я сказал, что ей стоит заранее договориться с отелем, поскольку я занял кровать, а вам обеим вряд ли понравится делить диван.

Петра почувствовала, что заливается краской:

— Когда она будет тут?

Тони посмотрел на часы:

— С минуты на минуту.

На лице Петры отразился ужас.

— О черт! Надо принять душ. Как я выгляжу?

— Думаю, она не обратит на это внимания.

— А я сама ничего не значу?

Петра бросилась в ванную комнату, но не успела добежать до двери, как зазвонил домофон.

— О черт!

— Слишком поздно, — проговорил Тони и подался вперед, тотчас поморщившись. — Пожалуй, мне пора прилечь.

— Нет, останься, — с несчастным видом скомандовала Петра. Она нажала на кнопку, открывая входную дверь, и тыльной стороной ладони вытерла рот. — Господи, до чего же я волнуюсь.

Потом проглотила слюну и пошла открывать дверь в квартиру. Она встала на пороге и начала прислушиваться.

Марийке появилась неожиданно, улыбаясь от уха до уха:

— Привет! Ничего, что я так?

Петра с жаром обняла ее.

— Я очень рада, — пробурчала она, уткнувшись лицом в волосы подруги.

— У меня заказан номер в отеле по совету Тони. Но сначала мне хотелось бы поговорить с вами обоими, — сказала Марийке, целуя Петру в уголок губ.

— С обоими?

Марийке кивнула. Тогда Петра взяла ее за руку и повела в гостиную. Все трое обменялись приветствиями, и Марийке посетовала на плохое состояние Тони, пока Петра открывала бутылку вина.

— Итак, — спросила она, — о чем мы будем говорить?

— Мне нужно быть в Кёльне, чтобы обсудить план дальнейших действий, — ответила Марийке. — Они следят за ним уже четыре дня, и пока получается так, что в газетах не было упоминания о Лейдене, я думаю, свое следующее убийство он надеется совершить в Голландии.

— Значит, вы продолжите наблюдение после того, как он пересечет границу? — спросила Петра.

— Именно это мы будем обсуждать завтра. Если он явится в Голландию, то завершать операцию придется мне. Я не хочу затягивать. Но пока он не сделает определенный шаг, у нас нечего ему предъявить, кроме косвенных улик. Поэтому мне нужна ваша помощь. Я подумала, может быть, у вас получше с идеями?

Петра встала и заходила по комнате:

— Давай посмотрим, что у нас есть. Есть машина, которую видел друг доктора Шиллинг, и машина с гамбургским номером возле дома, где убили доктора де Гроота, которая и навела нас на Вильгельма Манна. Еще есть масляное пятно на папке, которую он оставил у Питера де Гроота в кабинете…

— И ничего на остальных трех папках, найденных на других местах преступления, — мрачно вставила Марийке.

Не утратив присутствия духа, Петра продолжила:

— Еще морской узел, который тоже ведет к Вильгельму Манну.

— И тысяче других людей, — возразил Тони.

— Спасибо, Тони, — с насмешливой улыбкой отозвалась Петра. — Благодаря недельной работе речной полиции мы можем установить пребывание «Вильгельмины Розен» недалеко от всех четырех мест преступления, и это тоже ведет к Вильгельму Манну. Наш убийца использует псевдоним Хохенштейн. В списке, полученном Тони в замке Хохенштейн, указан Альберт Манн, которому удалось там выжить, несмотря на психологические эксперименты.

— Вчера позвонили полицейские из Гамбурга, — заговорила Марийке. — Они проверили Вильгельма Манна и обнаружили, что его дедушку звали Альбертом Манном и он родился в тот день, который указан в списке Тони из замка Хохенштейн. Умер он два года назад. Вроде бы несчастный случай, но если его внук — убийца, не исключено, что это тоже было убийством.

— Господи, ну почему же с такими уликами его не допросят в Кёльне? Я бы допросила, — сказала Петра.

— А смысл какой? — возразил Тони. — Вряд ли он заговорит.

— Что нам делать? — жалобно произнесла Марийке.

Воцарилось долгое молчание. Петра села на диван, и Тони вздрогнул. Скрипнув зубами, он сказал:

— Думаю, я мог бы его расколоть.

— Они не позволят тебе допросить его, — заметила Петра.

— Может быть, неофициально? Скажем, я и он, один на один.

Петра покачала головой:

— Нет. Ты не годишься. Ему убить тебя что сломать палку.

— Не такой уж я безнадежный, — сказал Тони. — Сегодня я много ходил. Действуют болеутоляющие. Я могу.

— Кажется, ты сказал, что он плохо говорит по-английски, — возразила Петра.

— Ich kann Deutsch sprechen, — произнес Тони.

Петра уставилась на него открыв рот:

— Об этом ты не упоминал.

— А ты не задалась вопросом, как я прочитал все ваши документы? — Наклонив голову, он благодарно посмотрел на Марийке. — С твоей стороны было очень предусмотрительно перевести тексты на немецкий язык, потому что голландский я бы не осилил.

— Все равно риск слишком велик, — сказала Петра.

— У нас есть выбор? Будем сидеть и ждать, когда он убьет еще кого-нибудь? — В голосе Тони послышалась злость. — Я занимаюсь этим делом, чтобы спасать человеческие жизни. И не могу сидеть сложа руки, пока серийный убийца на свободе, — с горячностью проговорил Тони.

— Марийке права. Это безумие, — стояла на своем Петра.

Тони отрицательно покачал головой:

— Будет одно из двух. Или полиция мне поможет, или я справлюсь один. Итак?

С каждым днем он становился сильнее. Поначалу он зациклился на том, что насилие над Кальве было проявлением слабости, и это едва не погубило его. Много дней и ночей он боялся, что больше никогда не прогонит тьму. Но постепенно пришел к мысли, что совершенное им — правильно. Взяв ее, он показал свою власть. Теперь он понимал, что для достижения его грандиозной цели все средства хороши. Это внесло мир и покой в его душу. Головной боли как не бывало, и он почувствовал себя свободным.

Словно отражение его внутреннего покоя, пришла новость об открытии реки. Завтра он сможет возобновить работу. Просмотрев все газеты, облазив Интернет, он убедился, что никто не догадался о пересечении им границ, тем более об убийстве в Нидерландах. И он поверил, что его будущие жертвы не подозревают о нависшей над ними опасности. Если бы он позволил себе думать иначе, это разъело бы его душу и сделало непригодным для выполнения миссии.

Когда стало известно, что жизнь возвращается в свою колею, он послал электронное сообщение своей следующей жертве и договорился о встрече. Ему следовало быть осторожным на случай, если полицейские вознамерились устроить ловушку, нарочно не сообщая прессе о смерти де Гроота. Сначала надо удостовериться, что нет засады. За три дня он окончательно решил, что постучится в дверь в Утрехте. Профессор Пауль Мюллер заплатит за то, что не имеет права делать с другими.

Он оперся о поручень, глядя, как трепещет вымпел на утреннем ветерке. Это был пятый вымпел после смерти деда — постоянное напоминание о его достижениях. Приятно было поразмышлять о том, что он сделает с Мюллером. От одной мысли об этом кровь быстрее бежала по его жилам. Вечером он сойдет на берег и, возбужденный фантазиями об Утрехте, найдет себе женщину. У него несомненный прогресс.

Кэрол смотрела в окно на набухшие красноватые почки. Она не знала, что это за дерево, да и не хотела знать. С нее было довольно и того, что, глядя на него, она успокаивалась. Время от времени врач-консультант о чем-то спрашивал ее, желая вызвать на беседу, однако игнорировать банальные вопросы оказалось не таким уж сложным делом.

Ей хотелось вернуть свою прежнюю жизнь. Ей хотелось оказаться там, где она была прежде, где предательство не было обыденностью и не использовалось одинаково бесцеремонно как теми людьми, которые провозглашали себя поборниками права, так и другими, знавшими, что идут по кривой дорожке. Ей хотелось оказаться там, где можно было бы забыть о том, что ее собственные союзники поступили с ней хуже, чем с ней поступили враги.

Радецкий изнасиловал ее. Однако это она могла пережить, потому что в каком-то смысле это был законный военный акт. Она сделала все возможное, чтобы погубить его, отлично зная, что противник мог нанести ответный удар.

Куда как хуже поступил ее союзник Морган. Он-то должен был проявить заботу о ней. По крайней мере, ничего от нее не утаивать. А он по холодному расчету подставил ее, как подставил Радецкого.

Теперь Кэрол знала, что Радецкий говорил правду, когда обвинял ее в заговоре, первой частью которого было убийство его возлюбленной. Она знала это, потому что в первое же свое утро в Гааге, сидя в комнате допросов, отказалась произнести хоть слово, пока Морган не ответит на ее вопросы.

Ни одной ночи после захвата Радецкого и его серба Кэрол не провела в Берлине. Морган сопровождал ее в больницу и стоял рядом, пока измученный врач занимался ее носом. Ему, правда, хватило ума уйти, когда ее обследовал гинеколог, сообщивший, что никаких серьезных увечий нет, несмотря на грубость насильника. Потом Морган настоял на том, чтобы Кэрол отдали под его опеку. У нее даже не нашлось сил спорить. Поджидавшая внизу машина доставила их в аэропорт, а частный самолет — в Гаагу.

После этого ее на сутки оставили в покое в тихой комнате, находившейся в рабочем комплексе Европола, и уединение Кэрол нарушал лишь немногословный, к счастью, врач, который время от времени проверял, не страдает ли она от последствий сотрясения мозга. На следующее утро появился Гэндл и сообщил, что ее ждет Морган. Кэрол заявила, что никуда не пойдет, пока не примет душ и не переоденется. И только после этого явилась к начальству.

Морган встал и расплылся в улыбке:

— Как вы себя чувствуете, Кэрол? Не могу выразить, как я сожалею, что все так случилось.

Кэрол проигнорировала протянутую руку и, ничего не говоря, села напротив него.

— Понимаю, как это ужасно для вас. Требуйте всего что угодно, мы все сделаем. Мы уже нашли вам психолога, и мы в любую минуту можем прерваться, как только вы почувствуете усталость.

Морган сел, никоим образом не смутившись явной грубостью Кэрол.

Кэрол продолжала молчать, не сводя с Моргана прямого холодного взгляда серых глаз, все еще окруженных багровыми гематомами.

«Пусть мое лицо будет ему укором», — думала Кэрол.

— Мы должны детально изучить ваши рапорты. Но сначала, боюсь, мне необходимо спросить, что случилось между вами и Радецким в самом конце. Вы не возражаете?

Кэрол покачала головой:

— Сначала я задам вам вопросы.

На лице Моргана отразилось удивление.

— Что ж, начинайте, Кэрол.

— Вы убили Катерину Баслер?

У Моргана округлились глаза, хотя во всем остальном он оставался прежним.

— Не знаю, с чего бы это пришло вам на ум.

— Мотоцикл, ставший причиной дорожного происшествия, приписан к вашему отделу, — бесстрастно произнесла Кэрол. — Радецкому об этом известно. И не надо большого ума, чтобы сделать следующий шаг, который приводит к вам.

Морган постарался изобразить снисходительную усмешку:

— Это не имеет отношения к произошедшему той ночью. Почему бы нам не сконцентрировать свое внимание на этом?

— Ничего не получится. Я не скажу ничего, пока вы не ответите на мои вопросы. Если же предпочитаете не отвечать, то я собираюсь задавать их, пока не ответит кто-нибудь другой.

Морган понял, что так и будет.

— Радецкий — это раковая опухоль, расползавшаяся по всей Европе. Когда такую опухоль обнаруживают, ее удаляют. Иногда приходится жертвовать здоровыми тканями.

— Значит, это вы убили Катерину?

— Катерина стала невинной жертвой во имя великой цели.

— А Колин Осборн? Он тоже невинная жертва?

Морган отрицательно покачал головой:

— Осборн не невинная жертва. Если полежишь с собаками, наберешься блох. Он сблизился с Радецким и заплатил за это.

— Но это вы убили его?

Морган наморщил лоб:

— Кэрол, мы с вами не в детском саду. Эти люди ответственны за неисчислимые человеческие страдания. Только не говорите, что вы потеряли сон из-за такого дерьма, как Колин Осборн.

— Вы правы. Мне плевать на гангстера из Эссекса, торговавшего людьми. Но мне не наплевать на мою жизнь. Мне не наплевать на то, что вы затеяли вашу грязную операцию, потому что кто-то где-то сказал вам об амбициозной инспекторше, которая как две капли воды похожа на Катерину Баслер. И вы решили, что это неплохой шанс. Вы втянули меня в это. Вы подготовили меня и позволили войти в игру, хотя знали, какая бомба может взорваться в любую минуту.

В голосе Кэрол звучала холодная ярость. Морган не поднимал глаз от стола.

— Мне стыдно, что вам пришлось через все это пройти. Но, Кэрол, если бы вы спросили меня, неужели это приемлемая цена за устранение Радецкого с его «бизнесом», мне придется сказать «да».

— Сволочь, — тихо произнесла Кэрол.

Морган поднял голову и встретил ее взгляд.

— Кэрол, вы же служите в полиции. Это у вас в крови так же, как у меня. Если бы мы поменялись ролями, вы на моем месте сделали бы то же самое. И именно это убивает вас сейчас. Дело не в том, что я предал вас. Дело в том, что вы поступили бы так же.

С каждым днем Тони становился сильнее. Он чувствовал, как к нему постепенно возвращается жизнь, как наполняется здоровьем его тело. До полного восстановления было еще далеко, однако и совершенной развалиной, как в первые дни после встречи с Радецким и Кразичем, он себя тоже больше не ощущал. Правда, двигался он еще с трудом, но, во всяком случае, ходил, не боясь развалиться на куски.

Ему пришлось признать, что пребывание на воде было целебным, особенно после неожиданного и жестокого нападения. Он сам настоял на том, чтобы сопровождать Марийке на встречу в Кёльне и представить свои материалы, изобличавшие Манна. Однако, выражая свою благодарность, немецкая полиция тем не менее не поддержала предложенные неортодоксальные методы. Высшие чиновники настаивали на том, что в суде это будет расценено как заманивание в ловушку, и отказывались принять предложение Тони, который спорил, как мог, но оставался в меньшинстве. Решено было продолжать наблюдение за Манном и его баржей.

После неудачного совещания Марийке едва ли не силой утащила Тони в ближайший к полицейскому участку тихий бар.

— Поначалу я тоже не была согласна с тобой, — призналась она. — Но сегодня я внимательно тебя слушала и думаю, что ты прав.

Тони внимательно смотрел на нее, понимая, что если Марийке станет ясно, почему он так настроен противостоять Манну, то она не будет помогать ему. В полицейской операции нет ничего более опасного, чем личные чувства, которые руководят профессиональными действиями. Тони чувствовал, что своим приездом в Германию пока достиг лишь того, что поставил под удар любимую женщину, и ему отчаянно требовалось совершить нечто искупительное. Об этом он никому не рассказывал, твердя лишь, что требуется создать некий план.

— Академическое сообщество нервничает из-за распространившихся слухов, — добавил он. — Как я сказал на совещании, либо парень заляжет на дно, пока не утихнет шум, либо есть вероятность, что человек, которого он выберет своей целью, пошлет его куда подальше, едва он попытается с ним связаться. Трудно предвидеть, что он сделает, когда у него все пойдет наперекосяк. Сегодня говорили о ловушке, но как ее устроить, если мы не знаем, кого он наметил себе в жертвы, к тому же не исключено, что он изменит тактику знакомства. Мне понятно, почему полицейские не хотят, чтобы я встречался с Манном, но другого пути нет. Как нам убедить в этом ваших коллег?

Они долго обсуждали свои предложения, пока не выработали нечто такое, что могло иметь шансы на успех. Марийке, которая в последнее время пользовалась особой симпатией шефа, убедила Маартенса, что должна лично участвовать в слежке за преступником и в его задержании. Она наняла двадцатидевятифутовое прогулочное судно с двумя спальными местами, крошечным камбузом и пахучим биотуалетом. Идея заключалась в том, чтобы не упускать из виду баржу «Вильгельмина Розен», пока она шла по Рейну в сторону Голландии. Если бы Манн надумал выбрать себе жертву по дороге, немецкая полиция сделала бы все, что нужно. Однако если Манн, ничего не совершив, пересечет границу, тогда Тони встретится с ним лицом к лицу и постарается принудить его к признанию, а команда Марийке тем временем постережет тылы. Марийке понадобилась вся сила убеждения, но все же она уговорила Маартенса пойти на хитрость. Соблазн стать человеком, который победит там, где немцы проиграли, оказался отличной приманкой. К тому же Петра снабдила Марийке великолепной «игрушкой» для слежки, крошечным микрофоном, вмонтированным в карандаш, сигнал которого можно было принять на далеком расстоянии. Как только Тони получит достаточно информации, тотчас в игру вступят Марийке и ее коллеги.

Естественно, это было рискованно, однако и Тони, и Марийке стояли на том, что убийствам Манна надо положить конец.

— В своем последнем убийстве он намного более жесток. Теперь им движет не только идея, но и похоть, он хочет наслаждения, и это происходит с ним все чаще и чаще. Нет причин, почему он должен держаться Германии или Голландии. Если в одном месте станет слишком жарко, он пересечет границу и начнет все сначала. Мы не можем сидеть сложа руки и ждать, когда он совершит ошибку, которая даст нам нечто большее, нежели косвенные улики. Я не буду бездействовать, пока сотни людей беззащитны, как жертвенные овцы, — сказал Тони, когда он и Марийке поднимались по трапу на свое судно.

Вот так получилось, что два последних дня они провели на Рейне то впереди «Вильгельмины Розен», то далеко позади нее, наблюдая в бинокли за передвижениями по палубе трех мужчин. Примерно каждые два часа Карпф и Марийке обменивались телефонными звонками, чтобы не потерять баржу. В первую ночь она остановилась лишь около полуночи, встав на якорь далеко от берега. Марийке и Тони пришлось проплыть еще около мили, прежде чем они нашли подходящую пристань. Марийке настояла на том, чтобы спать не больше четырех часов, иначе, мол, они упустят баржу.

— Я начинаю думать, что немецкие полицейские считают слежку на реке слишком сложной, — с иронией проговорила она, застегивая молнию на спальном мешке.

— По крайней мере, мы знаем, что сегодня он никого не убьет, — отозвался Тони. — С того места, где он стоит, нельзя спустить машину на берег.

Сразу после шести часов, когда Марийке сидела в камбузе, согнувшись над чашкой дымящегося чая, мимо них проследовала «Вильгельмина Розен». Она крикнула Тони, чтобы он встал к рулю, и вскоре они возобновили преследование. К концу дня они оказались на границе с Голландией, и баржа вошла в первый грузовой порт на территории Нидерландов.

— Что будем делать? — спросил Тони.

— Уже час, как моя команда наготове. Они доберутся сюда с минуты на минуту. Согласно карте, мы тоже можем воспользоваться этим портом. — Марийке повернула штурвал. — Посмотрим, куда причалит «Вильгельмина Розен». Я высажу тебя на берег, а потом поищу место для яхты.

Сказать легче, чем сделать. Им удалось проследить за баржей, однако высадиться на берег где-то поблизости оказалось делом непростым. Единственной возможностью было подняться по железной лестнице на причальную стенку примерно футов в пятнадцать, что в теперешнем состоянии Тони было не так-то просто. Марийке в конце концов удалось отыскать понтон, с которого он мог перебраться на берег, однако к этому времени оба были на грани срыва.

Тони поспешил вернуться туда, где они в последний раз видели «Вильгельмину Розен», что было легко в теории, но на практике оказалось затруднительно, так как понтоны и молы находились под разными углами к пристани. Тем не менее Тони удалось добраться до края длинного причала. Неподалеку он увидел «Вильгельмину Розен». И вздохнул с облегчением, разглядев на палубе «гольф».

Однако надо было еще решить, с какого места удобнее следить за баржей. Сюда люди не заявлялись, чтобы отдохнуть вечерком, посидеть и понаблюдать за речными судами. Здесь был грузовой причал, где люди работали. Единственным преимуществом было то, что уже почти совсем стемнело. Через полчаса Тони и вовсе никто не заметит, особенно в тени кирпичного здания. Он постарался сделать вид, будто кого-то ждет, расхаживая туда-сюда и время от времени поглядывая на часы.

Через двадцать минут ночь сгустилась вокруг него, лишь ярко горели фонари, да на судах включили куда менее заметные огни. Тони настолько увлекся слежкой, что разглядел Марийке, лишь когда она оказалась совсем рядом.

— Я говорила со своими. Они будут тут минут через двадцать. Что-нибудь произошло?

— Никаких признаков жизни.

— Значит, мы ждем мою команду.

— Ладно. Но мы должны быть готовы. — Марийке «поиграла» с радиопередатчиком, потом засунула карандаш в карман пиджака Тони и приспособила себе наушник. — Пройдись по причалу и что-нибудь скажи, — сказала она.

Тони послушался, но нервы у него были напряжены настолько, что он едва выдерживал нужную скорость. Иди он медленнее и будет похож на неуместного тут туриста, иди быстрее — и на него обратят внимание. А в уме он уже прокручивал встречу с Манном и старался успокоить себя, фокусируя внимание на окружающем. Вечерний воздух жалил холодом, развеивая запах бензина и еды с барж. Но Тони было жарко, и рубашка липла к мокрой от пота спине, отчего ему было неуютно «прохаживаться» на ветру.

Не успел он наполовину одолеть причал, как в рулевой рубке «Вильгельмины Розен» появились двое мужчин. Тони чертыхнулся.

— Марийке, у меня тут движение, — сказал он. — Двое мужчин. Не знаю, есть ли Манн.

Сердце у него пустилось вскачь, однако он не остановился, когда эти двое сошли на берег и направились прямо к нему. Они приблизились, но Манна не было. Двое мужчин миновали его, удостоив разве что любопытным взглядом.

— Его нет. Думаю, он один на барже. Сейчас поворачиваю. Если слышишь меня, то выйди на свет и махни рукой.

Тони обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда пришел. Показалась Марийке. Она подняла руку и опустила ее.

Самым разумным было идти к ней и ждать приезда полицейских. Но ведь Манн мог тем временем уйти. Или кто-нибудь из его команды мог вернуться. К тому же Тони не был настроен на разумные решения.

Он не мог сопротивляться мысли, что оказался в правильном месте в правильное время. И хотя ощущение опасности никуда не девалось, ему больше не хотелось принимать его во внимание. У него в сердце занозой сидела вина перед Кэрол, и он знал, что это навсегда. А еще он не сомневался, что не сможет с этим сжиться. Поэтому, если смерть настигнет его тут, может быть, оно и к лучшему.

— Извини, Марийке, не могу ждать. Я иду. Скрести за меня пальцы.

Тони на секунду закрыл глаза и набрал полную грудь воздуха. После избиений Кразича его тело успело набраться сил, и бояться было нечего. Теперь нужно было сконцентрироваться на Манне.

Он ступил на сходни «Вильгельмины Розен» и громко крикнул:

— Эй, есть кто-нибудь? Можно мне подняться на борт?

Ему было известно, что существуют правила приличия для тех, кто хочет побывать на борту судна, ничем не отличающиеся от правил посещения чужого дома, и не стоило заранее вызывать тревогу у Манна.

Никто не отозвался, хотя рулевая рубка и каюта внизу были освещены. Тони поднялся выше и позвал еще раз. На сей раз в дверях рубки появилась голова. Тони узнал молодого человека с конским хвостом, которого видел в Кобленце. У него было искаженное лицо, так как он пытался разобрать, кому понадобилось звать его да еще закрывать собой свет на причале. Тони перешел на немецкий язык:

— Могу я подняться к вам?

— Кто вы? — спросил молодой человек, по всей вероятности, Вильгельм Манн.

— Я ищу Вильгельма Манна.

— Я Вилли Манн. Что надо?

— Мы можем поговорить? Дело личное, — ответил Тони, вытянув руки вдоль тела и стараясь производить безобидное впечатление. Настал решительный момент. Если он чего-то не учел, даже последнюю мелочь, Манн заподозрит неладное.

Молодой человек нахмурился:

— Что за личное дело?

— Это касается вашего дедушки.

Тони как будто невзначай сделал еще один шаг наверх, желая показать, будто ничего особенного в его намерениях нет.

На лице Манна появилось удивленное выражение.

— Я видел вас в Кобленце. Вы преследуете меня? Что вам нужно?

— Просто поговорить. Можно?

Тони стоял уже наверху сходней, делая вид, что нет ничего естественней его появления тут.

— Ну можно. Идите в рубку, — неохотно проговорил Манн.

Великолепный вид, подумал Тони, оказавшись на барже. Вокруг все сверкало. Дерево было натерто до зеркального блеска, медь словно светилась изнутри. На подставке стояли свернутые карты, и на столе не было даже кофейного пятнышка. Манн прислонился к стене, скрестив на груди руки. Он выглядел молодо и был готов к защите. На мгновение Тони увидел внутри его несчастного мальчишку и почувствовал знакомый прилив сочувствия. Кто знает, через что ему пришлось пройти, прежде чем он стал таким? Тони не составляло труда представить худшее, и ему было не по себе. Но одно он знал наверняка: если подражание грубости деда могло сломать Манна, то все равно идти этим путем ему не стоило. Надо было найти другой способ связать все убийства, и в этом заключалась его профессиональная задача.

— Что вам известно о моем деде? — спросил Манн.

— Мне известно, что с ним делали в замке Хохенштейн.

У Манна округлились глаза, и он еще крепче обхватил себя руками.

— Вы о чем?

— Его забрали из дома и обращались с ним как с животным. Мне известно об опытах, которые над ним проводились. Мне даже известно о пытке водой. Именем науки с ребенком творили страшные вещи. Наверно, он тяжело это пережил. — Тони видел, что его слова попадают точно в цель. Но с каждой фразой Манн все больше уходил в себя, а Тони, наоборот, требовалось вывернуть его наизнанку. — Наверно, вы дорого заплатили за то, что было сделано с ним.

— А вам какое дело? — враждебно спросил Манн, как человек, которому палец в рот не клади.

Тони мгновенно оценил ситуацию. Как бы он ни сочувствовал страданиям Манна, мягкий подход не мог сработать. Слишком много времени уйдет, прежде чем молодому человеку захочется облегчить душу. Пора штурмовать крепость.

— Я считаю, что по этой причине вы убивали моих друзей.

Манн прищурился и вобрал голову в плечи, как недоверчивая птица. Тони чуял запах пота, которого не могли перекрыть искусственные запахи.

— Ваш немецкий язык не настолько хорош, как вам кажется. В ваших словах нет смысла, — проговорил Манн в жалкой пародии на надменность. — Кто вы такой?

— Тони Хилл. Доктор Тони Хилл. Я психолог. — Он улыбнулся. Это было все равно что без страховки идти по канату на большой высоте. А ему все равно. — Все хорошо, Вилли. Я не враг.

Тони покачал головой. Ему послышался треск. Однако пока еще не было даже намека на желание исповедаться. Пора нажать на другие точки.

— Я не верю, что вы хотели именно этого. Наверно, вы хотели, чтобы кто-нибудь понял важность того, что вы задумали. Вы начали убивать не потому, что это вас возбуждало. Вы начали убивать, чтобы остановить их. Но если этого никто не понял, значит, вы напрасно потеряли время. Ничего не изменилось. Они будут продолжать опыты с человеческим сознанием. А вы будете в тюрьме. Или того хуже. Потому что они знают, что это делали вы, Вилли. И скорее рано, чем поздно, докажут это.

Манн издал звук, отдаленно похожий на смех:

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Тони сел в высокое кресло перед штурманским столом. Секрет того, чтобы заставить таких людей, как Манн, раскрыться, состоял в правильной оценке их ответов, их реакций и, соответственно, смене тактики. С ними бессмысленно заранее писать сценарий. Он уже сменил курс, и Тони тоже пора было это сделать. Теперь лучшее оружие — мягкие уговоры. Ему следовало изобразить, будто сказанное было само собой разумеющимся.

— Можете все отрицать. Но за вами следили. Когда вы завтра или послезавтра вечером покинете баржу, они будут у вас на хвосте. Вилли, вам больше не позволят никого убить. Послушайте меня, у вас всего два выхода. Или вы остановитесь сами, или вас поймают. В любом случае ваше послание не будет услышано.

На лице Манна не дрогнул ни один мускул. Он пристально смотрел на Тони и тяжело дышал, не открывая рта.

Тони с искренним участием подался вперед:

— Вот почему я нужен вам. Я единственный человек, который понял, что вы хотели сказать. Давайте. Откройтесь мне. Я вас услышу. Люди будут вам сочувствовать. Они поймут вас. Они придут в ужас от того, что случилось с вами и с вашим дедушкой. Любой цивилизованный человек придет в ужас. Психологов заставят ответить за содеянное. Пусть они не говорят, что перестали совершать тот ужас, который превратил в пытку ваше детство. Вы победите.

Манн отрицательно покачал головой.

— Я знаю, почему вы все это говорите, — мрачно произнес он.

Над его верхней губой блестел пот.

— Потому что это почти конец. Вы совершили ошибку, разве не так?

В глазах Манна появилось сомнение. Он отвернулся, закусив нижнюю губу. И Тони понял, что наконец-то начал брать верх.

— Мария Тереза Кальве стала вашей ошибкой. Вы дали им повод воспринимать вас как любого другого психопата, помешавшегося на сексе. Они не поймут вас, потому что недалеки и попросту глупы. Наверно, вы думаете, что у вас есть шанс объясниться в суде, но поверьте мне, суда может и не быть. После того что вы сделали с доктором Кальве, им не надо оправданий, чтобы пристрелить вас как собаку.

Манн вытер пот над верхней губой, наконец-то показав свою слабость.

— Почему вы так говорите со мной? — спросил он с мольбой в голосе, и Тони понял, что ему необходимо ответить.

— Потому что это моя работа — помогать людям, которые загоняют себя в угол. Большинство, глядя на таких, как вы, думает, будто вы плохие. Или больные. Что же касается меня, то я вижу перед собой обиженного человека. Мне не дано отвести обиду, но иногда я могу помочь людям жить с ней.

Этого не надо было говорить. Манн оттолкнулся от стены и начал взволнованно мерить шагами крошечное пространство между переборкой и столом. Ощущение ранимости исчезло, уступив место опасному гневу. Слова он произносил, будто захлебываясь ими, руки то сжимал в кулаки, то разжимал.

— Проклятый психолог. Ты играешь словами. Ты пришел сюда, ты пришел ко мне, на мою баржу, и ты врешь. У тебя нет права. Вы все врете. Говорите, что хотите помочь. И никогда не помогаете. Из-за вас все только хуже. — Он умолк и шагнул к Тони, нависая над ним и перекрывая путь к двери. — Я бы мог сейчас убить тебя. Потому что я не верю тебе. Никто не знает, кто я. Никто не знает обо мне.

Тони постарался не показать, что его охватил страх, но он понял: какие бы мысли ни одолевали его там, на пристани, он очень хотел сохранить себе жизнь.

— Вилли, я знаю. Мне известно, что у тебя чистые мотивы, — проговорил он, чувствуя, как у него перехватывает горло, но осознавая, что у него один шанс на жизнь. — Ты понимал, что хотел сделать, и ты это сделал. Ты сделал достаточно, чтобы привлечь внимание. Позволь мне сказать вместо тебя. Позволь мне объяснить.

Манн отчаянно замотал головой:

— У меня отберут баржу. Лучше уж пусть пристрелят как собаку, чем отберут баржу.

Вдруг он прыгнул к Тони. В своем желании спрятаться Тони вскочил с кресла и бросился на пол, закричав от боли, когда коснулся дерева сломанными ребрами и разбитым плечом. Он съежился в ожидании удара, которого не последовало.

Тони не интересовал Манна. Его целью был ящик стола. Манн выдвинул его и, поискав в нем, вытащил большой нелепый револьвер. Буквально одно мгновение он с обожанием смотрел на него, а потом сунул дуло себе в рот. В бессилии, с ужасом Тони смотрел, как палец Манна нажимает на спусковой крючок. Однако громкого взрыва не последовало, послышался сухой металлический щелчок.

Манн вынул дуло изо рта и в изумлении уставился на него. В этот момент в рубку ворвалась Марийке, держа в вытянутой руке «вальтер». В долю секунды она оценила положение вещей: Тони на полу, Манн держит в руке револьвер. И она приняла решение.

Она нажала на спуск.

На этот раз кровь, мозги, кости разлетелись по безукоризненно чистой рулевой рубке «Вильгельмины Розен».

Все было кончено.

Им было что сказать друг другу; им так много нужно было сказать друг другу, что они не знали, с чего начать. И вообще, стоило ли начинать?

Встретились они на нейтральной территории. Сидели напротив друг друга в кафе в зале ожидания международного терминала в амстердамском аэропорту Схипхол. Мало того что это была ничейная полоса, так еще их свидание было ограничено во времени, ибо обоим надо было улетать.

Довольно долго они молчали, потому что молчать было легче, чем говорить. Носу Кэрол не суждено было стать в точности таким, как прежде, однако врачи из берлинской больницы неплохо поработали над ним. Синяки почти полностью сошли, однако припухлость около глаз осталась, словно Кэрол много плакала, прежде чем заснуть. На лечение Тони требовалось больше времени. Перебитые пальцы все еще болели, и ребра тоже постоянно давали о себе знать. Но все это было явлением временным.

Оба сделали все от них зависящее, чтобы справиться с физическим нездоровьем, но оба боялись, что душевные раны другого никогда не затянутся.

В конце концов Кэрол нарушила молчание:

— Помнишь, что напоследок сказал Радецкий?

Тони кивнул:

— Он победил, потому что ты никогда не освободишься от него?

— Да. — Кэрол помешала кофе в чашке. — Знаешь, он оказался не прав. Ему не удалось залезть ко мне в душу. Разве что в тело. А это не считается. Вот так. Это он не свободен. Потому что я залезла ему в душу. И он не победил.

Улыбка едва заметно коснулась губ Тони — и его глаз тоже.

— Я рад. Останешься в полиции?

— Это все, что я умею. Но с Морганом и его людьми работать не буду. Мне все равно, что он думает. Я не такая, как он, и не позволю, чтобы он убедил меня в обратном. Мне дали немного времени на раздумья по поводу того, чем я хочу заниматься и где хочу работать. А как ты? Будешь и дальше прятаться?

— Нет, больше не могу. Если последние несколько недель и прояснили что-то, то лишь одно — психологические портреты у меня получаются лучше всего. Вот вернусь, попытаюсь прощупать почву. Может быть, найдется что-нибудь для меня в Европоле. Я могу отлично ладить с такими полицейскими, как Петра и Марийке.

— Это хорошо. А я боялась, что ты опять убежишь.

Они опять надолго замолчали, и на сей раз первым заговорил Тони:

— Итак, куда отправимся?

Кэрол пожала плечами:

— Понятия не имею. Вперед и вверх.

— Мне нравится.

Кэрол улыбнулась:

— Не думаю, что у тебя есть выбор.

У. Шекспир. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

Филип Гласс (род. в 1937 г.) — известный американский композитор-минималист, автор оперы «Эйнштейн на пляже» (1976) и музыки к нескольким известным фильмам.

Барбара Картленд (1901–2000) — автор 662 сентиментальных романов.

Последний удар, которым добивают (фр.). Французское «grace» созвучно английскому «grass» — трава.

Даниэль Баренбойм (род. в 1942 г. в Аргентине) — современный пианист и дирижер. В детстве переехал с родителями в Израиль. Первое выступление, принесшее ему славу, состоялось в Израиле. Был главным дирижером Лондонского камерного оркестра, потом Парижского оркестра, с 1989 года — главный дирижер Чикагского оркестра.

Пляска смерти (фр.).

Джек Веттриано (род. в 1953 г. в Шотландии) — художник-самоучка, «народный художник Англии». Не признан критиками и не особенно признан ценителями, его игнорируют художественные галереи, зато обожает массовая аудитория, и репродукции его картин продаются огромными тиражами.

Оригинальные персидские ковры с абстрактным рисунком или силуэтами людей и животных, которые ткут в Южном Иране и Индии.

Недорогая еда (нем.).

Двойник (нем.).

«Черная страна» — каменноугольный и железообрабатывающий район Стаффордшира и Уорикшира.

Спокойной ночи, дорогая. Пока (голл.)

Название китайских банд, занимающихся переправкой китайских нелегалов в другие страны.

То есть винтовка.

Имельда Маркос — жена экс-президента Филиппин. Когда пал режим Маркоса, в апартаментах его жены обнаружили около трех тысяч пар обуви.

Джабба Хатт — персонаж «Звездных войн», который похож на большого, жирного неуклюжего слизняка.

Водяная камера (нем.).

«Неглубокая могила» — триллер или черная комедия 1994 года. Режиссер — Дэнни Бойл. Фильм получил несколько серьезных премий, в частности за режиссуру.