Он дрожал от холода, пытаясь уснуть. Мама укрыла его одеялом, однако обогреватель в машине опять не работал, и как он ни кутался в одеяло, согреться не получалось. Холодный воздух проникал откуда-то снизу, как раз из-под его сиденья. Наверное, где-то в днище была дыра. Очень даже может быть, что машина сломается на этой холодной дороге, и они замерзнут, как те мыши, которых он видел вчера на заправке. Он потянулся к руке матери.

— Тимми, я за рулем! Мы можем попасть в аварию!

Он убрал руку и спрятал ее между коленями, пытаясь согреть. Там же он держал и свою любимую наволочку, которая когда-то была ярко-синей. Мать говорила, что он уже большой мальчик, чтобы таскать ее с собой, но он все равно держал ее при себе, пряча от матери. Мать ничего не заметила, потому что была за рулем. Она всегда была за рулем. Уже два года почти все время за рулем — с тех пор как ему исполнилось пять лет. Тимми поежился от холода.

— Мы скоро приедем?

— Нет. Ты пока спи…

— Тут слишком холодно, я не могу заснуть.

— А я в этом что, виновата? — резко оборвала его мать.

Первые солнечные лучи желтыми полосками падали ей на лицо. Тимми вытянулся поперек сиденья, съежившись напротив окна. Стекло было покрыто изморозью.

Конечно, мама не виновата, что холодно. Она вообще ни в чем не виновата. Просто они убегают и прячутся от отца, нехорошего человека, который будет лгать Тимми, если сумеет его найти. Лгать и делать ему больно. В том, что холодно, виноват именно он, отец. Так же, как и во всем остальном, что происходит, когда они с мамой были в пути.

Тимми сел прямо, стараясь держать лицо подальше от замерзшего окна. Дорога стала более оживленной; появились дома и дорожные знаки. Может быть, это значит, что они уже почти приехали. Иногда мама не говорила ему всей правды. И в этом тоже был виноват отец.

Тимми понимал некоторые дорожные знаки; в прошлом городе, где они останавливались, он как раз пошел в начальную школу, и у него был самый лучший учитель, мистер Кеннисон. Все говорили, что он самый лучший. У него в классе было много учеников. Мальчишки из других школ завидовали Тимми. Хотя, конечно, в Дансвилле Тимми звали по-другому. Там он был Джоном. Тимми он был только в пути, когда они в спешке покидали очередной город, как вот сегодня утром. У Джона-Тимми даже не было времени упаковать свою коллекцию камней. Возможно, он никогда больше не увидит мистера Кеннисона снова.

От этой мысли ему захотелось заплакать, но он знал, что мама разозлится, если он снова заплачет. Она говорит, что он уже большой мальчик, а большие мальчики не плачут, тем более — так она говорит — ей тяжелее, чем ему, и он должен это понимать. Если он заплачет, она снова его ударит, а потом заплачет уже она. Поэтому Тимми не плакал, а напевал. Иногда это помогало. «Четыре мыши без одной погнались за фермеровской женой…»

— Замолчи!

Он перестал напевать и стал читать вслух дорожные знаки. Иногда это тоже помогало.

ОСТОРОЖНО: ДЕТИ! ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ — 20 МИЛЬ В ЧАС. ВПЕРЕДИ ПОВОРОТ.

И еще один — ярко-желтый — знак с нарисованным на нем цветком: ОТДУШИНА МЭРИГОЛД.[1] Тимми прочел его медленнее остальных. Он не знал, что на дорожных знаках можно рисовать.

— Ну вот! В итоге это оказалось не так уж и далеко.

Он мельком взглянул на мать. Она улыбалась. Он решил рискнуть.

— Ма, там написано «Отдушина Мэриголд». Что такое «отдушина»?

— Выход для чего-то, чтобы убежать. Как вода из пруда. Мы приехали, Тимми.

Она остановила машину. Тимми огляделся, но не увидел никакого пруда. Зато дом отличался от остальных, виденных yа дороге: он был большой и совсем-совсем белый, с огромной лужайкой и окруженный деревьями. Богатый дом. Не такой, как другие. Тимми опять принялся напевать, однако на этот раз — тише.

— Ну давай, выходи из машины. Я не собираюсь нести тебя на руках!

Тимми медленно вылез из машины. Дом выглядел слишком богатым. Он незаметно стянул наволочку с колен и сунул ее в карман пальто. Ему нужно быть осторожным, чтобы мать не заметила, как карман оттопыривается. Тем более что карман был дырявым. Но он вовсе не собирался выкидывать наволочку, пусть даже мама его побьет, если узнает.

Высокая и худая женщина в очках в тонкой оправе быстро шла им навстречу через лужайку. В руках у нее была кошка, рыжая с белым, с длинной пушистой шерстью.

— Бэтти?

— Да, — ответила мама. — А вы Джейн?

— Да. Добро пожаловать в Отдушину Мэриголд. А ты, должно быть, Джон?

— Тимми, — ответила за него мать. Она очень пристально смотрела на шубу Джейн. Шуба была золотистой, как шерсть у кошки, и такой же пушистой и мягкой. Мама поплотнее запахнула свое старенькое пальто, и ее губы сжались в тонкую линию. Тимми отошел чуть в сторонку, стараясь не привлекать внимания.

Джейн протянула ему кошку:

— Хочешь погладить Бутс? Она очень ласковая.

Бутс взглянула на Тимми большими желтыми глазами. Тимми осторожно положил руку ей на голову. Кошка заурчала, и Тимми внимательно посмотрел ей в глаза. В ее глазах что-то было… какое-то странное место, где-то очень глубоко внутри. Он погладил ее еще раз.

Мать оттолкнула его руку.

— Если вы не возражаете… мы с ним замерзли. Может, оставим все церемонии на потом?

Джейн изменилась в лице.

— Прошу прощения. Идите за мной.

Она повела их через лужайку. Возле широкого чистого крыльца Бутс выпрыгнула у нее из рук и скрылась за углом. Тимми проводил ее взглядом, думая о том странном загадочном месте в глубине ее глаз.

Спальня была предназначена для него одного. Там стояла кровать с Суперменом на покрывале и двумя подушками, и еще была полка с книжками и игрушками. Тимми остановился в дверях и уставился в пол.

— Ничего здесь не трогай, — сказала мать. — Это не твое.

— Да нет, он может играть, с чем захочет, — сказала Джейн. — Я специально держу это для гостей.

— Я не хочу, чтобы он привыкал к тому, чего не может иметь, — резко оборвала ее мать. — Не все могут себе позволить жить так, как вы.

Тимми понял, что мама завидует. Мистер Кеннисон объяснил ему это слово. В школе было много детей, которые не учились в классе у мистера Кеннисона, но очень этого хотели. Они плохо относились к ученикам мистера Кеннисона, и он объяснил, что они завидуют. И сейчас мать говорила в точности как те дети. Тимми не хотел, чтобы его ругали, и поэтому не смотрел на игрушки. Он вошел в комнату и забрался на кровать с Суперменом.

— Снял бы обувь сначала, маленький ты засранец, — прошипела мать. Тимми видел, что она готова расплакаться. Он скинул ботинки. В последнем доме, где они останавливались, он спал прямо в ботинках, потому что боялся, что Эрик Чени, который жил там все время, их украдет. Эрик крал все, что плохо лежало.

— Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, — сказала Джейн матери. Выходя, мать хлопнула дверью. Тимми слышал, как мать и Джейн идут по коридору. Мать громко топала по полу. Он задумался о том, как долго Джейн будет терпеть их с мамой, прежде чем попросит уехать.

Когда он убедился, что мама уже не вернется, он слез с кровати и забрался на кресло-качалку. Он выглянул в окно и поискал глазами Бутс. Ее нигде не было видно. И тут дверь открылась и вошла Джейн.

Она побьет его за то, что он не в постели… как миссис Чени, в том, предыдущем доме. Она отберет его наволочку. Она пожалуется матери… Тимми замер в кресле-качалке.

— Тимми, малыш, что случилось? Ты кого-то ищешь? — спросила Джейн.

— Нет!

Она подошла к нему. Тимми вздрогнул. Она остановилась.

— Ты ищешь Бутс?

Как она узнала? Мама никогда не знала, о чем он думает. Он настороженно посмотрел на нее. Джейн улыбалась.

— Бутс — хорошая кошка. Утром ты можешь с ней поиграть. Но сейчас у нее котята, и она не оставляет их одних надолго.

Тимми кивнул. Котята. Они, наверное, живут в том таинственном месте в глубине глаз Бутс. Там они в безопасности. Ему ужасно захотелось увидеть котят.

— Если ты все равно не спишь, может быть, сходим посмотрим котят? — спросила Джейн.

Он заставил себя промолчать. Это могла быть ловушка. Она хочет, чтобы он согласился, а потом побьет его за это, как иногда делала мать, когда была слишком уставшая или злая. Тимми сидел неподвижно, стараясь ничем не выдать своих мыслей. Но Джейн взяла его за руку и вывела в коридор, откуда они спустились в подвал. Тимми вдруг стало трудно дышать. Эрик тоже водил его в подвал, вместе с миссис Чени, и там… Он украдкой огляделся, высматривая путь к побегу.

Однако Джейн просто подвела его к большой коробке, где лежала, сверкая глазами, Бутс, и четверо котят сосали молоко у нее из животика. Два серых, один рыжий с белым, совсем как Бутс, и один пятнистый — черно-рыже-белый. Тимми осторожно погладил одного котенка, а когда Джейн на него не накричала, погладил еще раз.

— Они уже подросли и почти готовы покинуть Бутс, — сказала Джейн. — Может быть, хочешь взять одного себе? Насовсем?

Тимми немедленно убрал руку.

— Мама мне в жизни не разрешит.

— Я могла бы с ней поговорить…

— Нет, не надо! — Тимми резко встал. — Я хочу вернуться в комнату.

— Хорошо, — сказала Джейн. Она смотрела на него внимательно, но беззлобно. Точно так же, как иногда на него смотрел мистер Кеннисон.

— Ты можешь спускаться сюда и смотреть на котят, когда хочешь.

Нет, он не может спускаться сюда, когда хочет. Матери это не понравится. «Не распускай слюни, все равно этого у тебя никогда не будет! — говорила она. — Не заставляй меня чувствовать себя совсем уж плохой матерью, разве мало того, что мне и так уже хреново? Как мы живем?! И все это из-за тебя».

Тимми вернулся в комнату и лег в постель. Одеяло с Суперменом было мягким и теплым. Он очень устал, но еще долго лежал без сна, размышляя о добром и безопасном месте в глубине глаз Бутс.

— Он очень замкнутый, очень, — сказала Джейн в телефонную трубку. — И все же под этой робостью и забитостью тлеет злость. Очень сильная злость. Это чувствуется сразу.

Тимми подслушивал, спрятавшись в тесном шкафу под лестницей. В этом большом старом доме много мест, где можно спрятаться. За два дня он обнаружил их все.

— Я знаю правила, Клаудия. Не надо их мне повторять. Говорю же, я знаю… Да, я все понимаю, ей было трудно. Но говорю тебе: это не просто злость и раздражение от плохого отношения. Здесь нечто большее… Она бьет его, вечно ругает, она не способна ни к каким реальным контактам с ребенком. С первого взгляда я бы сказала, что она — пограничная личность с неустойчивой психикой и болезненной склонностью к нарциссизму… Нет, Клаудия, мне не надо напоминать о том, что нельзя осуждать жертву!

Джейн глубоко вздохнула. Она была действительно очень раздражена. Тимми еще сильнее прижал наволочку к щеке. В ней, как в колыбели, лежал котенок. Один из двух серых.

— Извини, Клаудия. Просто я рассердилась и сорвалась. Но я тебе говорю: это совсем другой случай, уж поверь моему опыту… я все-таки профессиональный психолог. Пожалуйста, просто прочти расшифровку стенограммы суда и скажи свое мнение. Я имею в виду, что не каждая женщина получает у нас убежище, пусть даже она платит деньги. Иногда попадаются такие особы, которых и женщинами-то назвать можно с очень большой натяжкой, а то, что они нам рассказывают, — просто наглая ложь. Нет, конечно, я понимаю, что ничего нельзя сказать наверняка, но меня — как профессионала — просто оскорбляет, что кто-то там мог подумать, что я вошла с ним в контакт без разрешения организации… Мне это просто обидно. Тем более что это говоришь мне ты. Но если бы ты видела этого ребенка… Нет, никогда. Ни разу. Я ни разу не слышала, чтобы он первым начал разговор. Он все время настороже. Весь такой напряженный… Я ни разу не видела, чтобы он улыбался. И она…

Котенок заурчал. А вдруг Джейн услышит?! Тимми в отчаянии попытался приглушить его урчание наволочкой. Котенок заурчал громче.

— Хорошо, Клаудия. Хорошо. На следующей неделе. Но, пожалуйста, прочти стенограмму и скажи, что ты думаешь. Спроси у Терри, тебе он даст.

Тимми стиснул котенка в наволочке. Надо, чтобы он прекратил урчать. Надо, иначе Джейн услышит и найдет его здесь, где ему быть не положено, и тогда… Его сознание ухнуло в черноту, в темное место, которое всегда было где-то поблизости, — в место, где жили плохие мысли. Его не должны тут найти! Тимми сжал котенка сильнее. Тот жалобно запищал.

— Клаудия, я тебе говорю, Тимми потенциально опасен. Именно потому, что он подавляет свое раздражение. Очень опасен. Если в ближайшее время он не найдет отдушины для своих чувств…

Плохие мысли обрушились на него темной волной. Тимми сжал котенка еще сильнее, и писк оборвался. Шкаф неожиданно показался ему слишком тесным и темным. Он затаил дыхание.

Джейн положила трубку. Он слышал, как ее шаги удаляются по коридору. Передняя дверь открылась и тут же закрылась. Тимми вывалился из шкафа, жадно хватая ртом воздух. Плохие мысли медленно убирались обратно в черноту… медленно, очень медленно.

Он залез обратно в шкаф и достал наволочку. Котенок лежал неподвижно. Вообще даже не шевелился. Тимми никак не мог отдышаться. Он боялся прикоснуться к котенку. Только не умирай, мысленно умолял он. Только не умирай.

Спустя пару минут котенок шевельнулся и слабо мяукнул.

Тимми бережно отнес его в подвал и положил в коробку к остальным котятам. Бутс там не было. Он поднялся к себе в комнату и, скинув ботинки, забрался с ногами на кровать. Он сидел очень тихо, не шевелясь и не издавая ни звука. Иногда это помогало ему избавиться от плохих мыслей. Все, что для этого нужно, — это сидеть очень тихо. Не шевелиться. Не думать. Только напевать, чтобы песенка вытеснила нехорошие мысли… «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Какое-то время спустя к нему в комнату заглянула Джейн.

— Тимми, скоро обедать. Ты тут все утро сидел, у себя?

Тимми в ответ промолчал.

Джейн оглядела комнату. Тимми знал, что она ищет мать. Тимми не видел мать с прошлого ужина, когда она накричала на Джейн за то, что у нее такая красивая посуда. Он не знал, что делала мама сегодня утром и куда она подевалась.

— Хочешь сандвич с арахисовым маслом? — ласково спросила Джейн. — А потом мы могли бы сходить посмотреть на котят.

Он смотрел вниз, на свои ботинки, стараясь даже не шевелиться.

Тимми нашел себе место на улице, за задней стеной гаража, под большим раскидистым кустарником, густые ветки которого свисали до самой земли, так что получалось некое подобие глубокой пещеры, даже несмотря на то что зимой на кустах не было листьев. В пещере было холодно, но Джейн подарила Тимми новое теплое пальто, ботинки и перчатки. Он хранил их в пещере, чтобы мать не увидела и не заставила его вернуть их Джейн. Он выходил из дома в своих старых вещах и переодевался уже в пещере. Через небольшую прореху в кустарнике ему был хорошо виден указатель с надписью: ОТДУШИНА МЭРИГОЛД. А самого Тимми было не видно.

Однако на третий день Джейн раздвинула ниспадающие ветки и пролезла в пещеру.

— Тимми? Прости, я могу войти?

Тимми уставился на Джейн, но ничего не сказал.

— Я только на минутку. Смотри, я принесла тебе подарок. Твоя мама сказала, что не разрешит тебе завести котенка и забрать его с собой, когда вы переедете в новый дом, так что я принесла тебе это.

Она положила на заснеженную землю какую-то коробочку.

— Мне ничего не надо.

— Может, сначала посмотришь?

Тимми опять промолчал. Коробочка была маленькая, металлическая и черная. На одной стенке было отверстие, закрытое стеклом, на другой — маленький переключатель и небольшая панель, закрывающая отсек для батареек. Джейн щелкнула переключателем.

Из коробки выскочила кошка.

Нет, не из коробки — кошка выскочила прямо через стенку коробки.

Большая, золотисто-рыжая кошка, крупнее и ярче, чем Бутс. У нее были ярко-зеленые глаза. Она сделала круг — прошлась, высоко задрав хвост. Зеленые глаза внимательно оглядывали все вокруг. Потом кошка пошла по второму кругу, уже пошире, и когда она проходила рядом с ногой Тимми, он увидел, как ее хвост прошел сквозь джинсы. Кошка была сделана из света.

— Это голопроекция, — сказала Джейн. — И ты можешь ее никому не показывать. Пусть это будет твоим секретом. Проектор совсем небольшой, он поместится у тебя в кармане.

Кошка сделала третий круг, затем набросилась на мышь, которую Тимми не видел. Но кошка видела. Она отпустила добычу, снова догнала, поймана за хвост, а потом остановилась и села.

Тимми протянул руку и щелкнул переключателем на коробке. Кошка растворилась в воздухе. Он щелкнул еще раз, и кошка опять появилась. Пару секунд она просто сидела, а потом вновь начала ходить кругами.

Тимми дождался, пока кошка снова не сядет, и тоже присел и приблизил свое лицо к золотистой кошачьей мордочке. В глубине ее глаз — куда глубже, чем у Бутс, — было такое же доброе и безопасное место.

Доброе и безопасное место, куда никто больше не сможет попасть, потому что кошка сделана из света, а выключатель у Тимми.

— Теперь это твое, — сказала Джейн. — Как ты ее назовешь?

Тимми посмотрел на кошку, потом — на указатель, видневшийся за свисающими ветками кустарника. Указатель с названием города и красивым цветком, нарисованным от руки.

— Тимми, — мягко повторила Джейн, — как ты ее назовешь?

— Мэриголд, — сказал Тимми.

Он играл с Мэриголд каждый день. Не в пещере под кустарником, потому что теперь это было уже не его потайное место, а под кухонным крыльцом, куда можно было пролезть через сломанную решетку; в шкафу под лестницей; за длинным диваном в библиотеке, где пахло старыми книгами; на самом верху лестницы, ведущей на чердак; среди деревьев вокруг дома, где действительно обнаружился ручеек, вытекающий из большого пруда. И никогда — в подвале, где жили Бутс и котята. Теперь ему не нужна была Бутс. Мэриголд была лучше. И она никогда не мурлыкала.

Тимми часами наблюдал за ней, сотканной из золотого света, с огромными зелеными глазами. Он ходил за ней кругами и напевал ей: «Четыре мыши без одной погнались за фермеровской женой…»

Мама уехала на три дня. Когда она вернулась, ее шатало и даже стошнило на ковер в столовой. Тимми, спрятавшийся в буфете среди коробок с растворимыми супами, наблюдал, как Мэриголд ходит бесшумными кругами сквозь углы коробок.

— Бетти! — воскликнула Джейн.

— Твоя уборщица… уберет… — Голос у матери дрожал.

— Вы не хотите узнать, чем занимался ваш сын, пока вы три дня пьянствовали?

— Уверена… о нем ты позаботилась.

— Да. Позаботилась. Но вам не кажется, что это ваша задача?

— Конечно, сука. Мне кажется. Так что… даже и не думай, что ты его у меня отберешь.

Голос Джейн изменился. Теперь она была не похожа на ту добрую Джейн, которая подарила ему кошку из света.

— Вы посмотрите на себя! Какая вы мать?! Вы вообще недостойны иметь такого сына, как Тимми. Вы хоть понимаете, что вы с ним делаете? Вы бежите не для того, чтобы защитить сына от жестокого отца. Это у вас такое оправдание для жалости к себе и для того, чтобы жить за счет добрых людей, которые терпят вас исключительно из-за Тимми… — Джейн издала странный звук, и ее голос опять изменился, стал напряженным и жестким. — Прошу прощения. Это было непрофессионально с моей стороны. Но, Бэтти, вам нужна помощь. Нет, я вам помочь не смогу. Но я знаю одного человека, который помог бы вам почувствовать себя лучше. Коллега, которому я доверяю. Он действительно очень хороший…

— Правда? Он действительно… «очень хороший», Джейн? Как это мило с его стороны. Знаешь что?! Шла бы ты на хрен с твоей добротой. У нас с Тимми все замечательно. И нам не нужна ничья помощь, и уж тем более — помощь такой вот хорошей и доброй тетушки с зажатой задницей, с твоим большим домом, и плоскими сиськами, и идиотским желанием всем помогать. Знаешь, что тебя действительно напрягает, сука? То, что я не собираюсь кланяться тебе в ножки и целовать тебе задницу, как это делают остальные, которым ты так любезно помогаешь… мы уезжаем, мы с Тимми. Больше ты нас не увидишь.

— Вы не можете забрать Тимми, пока Клаудия не подготовит документы и…

— Да?! Не могу?! Тимми! Тимми, черт тебя подери, ты где?

Тимми выключил Мэриголд и спрятал коробку в карман. Он слышал крики матери, которая била посуду и переворачивала мебель в столовой. Потом она вышла в коридор, и Тимми услышал, как она открывает дверь буфета. Он попробовал забиться за ящик, однако там не хватало места. Тимми засунул наволочку в другой карман. Дверь буфета резко распахнулась, повиснув на одной петле. Мама схватила его за шиворот и вытащила наружу.

— Прячешься и подслушиваешь! — закричала она. Ее лицо было все перекошено, и от нее плохо пахло. — Видишь, сука, что мне приходится выносить?! И ты еще обвиняешь меня, как и все остальные! Прячется, и подслушивает, и шпионит за мной и нет от него никакого спасения! — Она потащила Тимми за руку к выходу. Ему было больно. Тимми попробовал освободить руку, но от этого стало еще больнее. Но он не плакал. Потому что он знал: если он сейчас заплачет, мать его ударит.

— Отпусти его! — крикнула Джейн и ударила маму по руке. Мама его отпустила. Джейн ударила маму еще раз. И еще раз. Мама расплакалась. Мама закрыла голову руками. Тимми попытался отползти в сторону и вдруг почувствовал, что в комнате есть кто-то еще, кто-то большой. Он замер на полу.

— Какого черта здесь происходит? — спросил отец. Джейн медленно поднялась с пола. Ее лицо было уродливо красным. Очки разбиты, юбка порвана.

— О Господи… Мистер Коллинз?

— Что здесь…

— Простите, пожалуйста. Ох, простите. Я Джейн Фаркхар, я вам звонила, чтобы вы приехали…

Отец ничего не ответил. Тимми взглянул на него снизу вверх и все вспомнил. Джейн сняла разбитые очки и поправила порванную юбку.

— Я очень рада, что вы приехали, мистер Коллинз. Ситуация резко ухудшилась, ваш сын крайне нуждается в вас. Бэтти просто не может… она… — Джейн запнулась.

Отец подошел к лежащей на полу матери. Ее глаза были закрыты. Лицо отца побагровело. Он свирепо взглянул на Джейн:

— Какого хрена вы с ней сотворили? Вы что, не знаете, что она больна?

Мать вашу, что с вами такое?!

Тимми закрыл глаза. Но он чувствовал, когда отец смотрел на него. Он действительно это чувствовал.

— Тимми. Ты здесь — единственный мужчина. Разве я тебе не говорил, что это твоя обязанность — заботиться о матери?

Он сидел среди деревьев, у ручейка, который он про себя называл отдушиной. Хотя на самом деле это был самый обыкновенный ручей. Он не взял с собой ни Мэриголд, ни наволочку. Он не хотел, чтобы с ними что-то случилось. Он ждал, напевая: «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Может быть, Джейн найдет его первой, но он в это не верил. Отец всегда находил его, в любом городе — так же, как он нашел его в Дансвилле, когда он выходил из класса мистера Кеннисона. Именно так все всегда и происходило. Папа их находил, а потом вроде как давал им с мамой время уехать, и они с мамой садились в машину и ехали в другой город, и мама звонила из телефонов-автоматов в какую-то организацию, и там ей говорили, куда ей ехать. Но сейчас до этого было еще далеко. Сейчас отец их нашел.

— Тимми. Ты меня очень подвел.

— Прости, папа, — сказал Тимми, хотя знал, что это не поможет. Никогда не помогало.

— У твоей матери не все в порядке с головой. Я тебе говорил. Я говорил тебе в Дансвилле, что это твоя обязанность — заботиться о матери, чтобы она не волновалась, пока я не закончу с делами и не смогу забрать вас домой. Я тебе это не раз говорил, да, Тимми?

— Да. — Тимми пытался думать о Мэриголд, о добром и безопасном месте в глубине ее глаз. Но он не видел его, не чувствовал. Он очень сильно дрожал. А чтобы туда попасть, нужно быть спокойным и тихим.

— Ты подвел меня, Тимми. Ты подвел нас обоих. И ты это знаешь, не так ли, сынок?

— Д-а-а-а-а-а.

— И я даже не могу тебя наказать, пока мы не уедем отсюда. И все из-за этой суки Джейн Фаркхар, которая лезет, куда не просят. Ладно, сейчас она нам мешает. Но ты же знаешь, что я все равно тебя накажу, когда мы уедем отсюда, да, Тимми? И ты понимаешь, что это все — для твоей же пользы. Ты понимаешь?

— Д-а-а-а-а-а.

— Если мальчик не может защитить женщину, из него вырастет плохой мужчина.

Тимми ничего не ответил. Отец развернулся и пошел обратно, вдоль Отдушины Мэриголд, которая на самом деле была обыкновенным ручьем. Тимми слышал, как хрустит снег у него под ботинками. Дрожь никак не проходила. В другое время отец бы не стал выжидать. В другое время он бы сразу его наказал. Для его же пользы. Тимми дрожал. Ему было холодно. Очень холодно.

— Это судебное постановление, запрещающее вам приближаться к нему, — сказала Джейн. Рядом с ней стоят полицейский и еще какой-то мужчина в черном костюме с дипломатом. — До слушания дела Тимми останется под моим попечительством. Если вы приблизитесь к нему на расстояние менее двухсот футов, вас арестуют.

Мама стояла рядом с отцом. Рядом с ним она выглядела совсем маленькой. Она была в новом платье, ее волосы были расчесаны, а лицо было очень бледным. Она ничего не сказала. Когда папа был рядом, она почти всегда молчала. Она смотрела в пол и улыбалась своим мыслям. Мать и отец держались за руки. Джейн откашлялась.

— Из всех нездоровых психологических зависимостей… — Она резко расправила плечи. — А теперь уходите, вы оба.

— Мы это запомним, — сказал отец. — Тимми, сынок, скоро мы тебя заберем.

— Только не в этом штате, — сказала Джейн.

Тимми слышал, как машины отъезжают от дома: сперва машина матери, потом — отца. Вот так все всегда и происходит. Он будет ехать за ней, не выпуская ее из виду до самого дома.

Так все всегда и происходит. Но такого не было еще никогда — чтобы мама с папой оставили его с какой-нибудь чужой тетей. Это было что-то новенькое.

Джейн встала на колени рядом с Тимми.

— Ты теперь в безопасности, понимаешь? Они больше не смогут вернуться и как-то тебя обидеть. Мистер Джекобсон, адвокат, — он им не даст тебя обидеть… и офицер Френч, и я.

Со мной ты в безопасности, Тимми. Ты понимаешь?

Тимми смотрел в пол и молчал.

— Хочешь, сходим посмотрим котят? Все трое уже подросли.

Все трое. Их было четверо. До того дня, пока серый котенок — один из двух серых — не начал мурлыкать в буфете.

Джейн как будто поняла, что сказала что-то не то. Тимми отвернулся и пошел наверх. Коробка с Мэриголд лежала у него в кармане. Он никогда больше не будет смотреть на котят. Никогда.

— Тимми, — окликнула его Джейн. — Тимми, малыш, если тебе будет что-нибудь нужно, ты обязательно мне скажи, хорошо?

Тимми ничего не ответил и даже не обернулся.

Ночью он проснулся в холодном поту. Их здесь нет. Их действительно здесь нет: ни матери, ни отца. Они не спят в раздельных комнатах, как спали дома, и не спят вповалку голыми, как спали в пути. Но плохие мысли по-прежнему были здесь, в голове у Тимми, и он не знал, как их прогнать. Теперь они стали еще настойчивее. Теперь ему не от кого больше прятаться. Матери рядом нет. И отца тоже. Все его потайные места теперь раскрыты, и плохие мысли приходят… «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Иногда плохие мысли превращались в плохие сны, и он просыпался с криком. Его рот был зажат его старой любимой наволочкой, чтобы никто не услышал крика. Его руки делали это сами, пока он спал.

Тимми вылез из кровати, включил Мэриголд и стал смотреть, как она ходит кругами и играет с невидимой мышью. Но круги ему нравились больше. Он мог опуститься на пол, приблизить лицо к ее мордочке и увидеть то доброе и безопасное место в глубине ее глаз.

Но он не мог попасть в это место. Никогда, никогда.

— Его внутренние защитные барьеры потихонечку рушатся, — сказала Джейн в телефонную трубку, — но реального прогресса пока никакого. Господи, на это больно смотреть… Он видится с доктором Ламбертом три раза в неделю, но пока не сказал ему ни единого слова. И он ничего не ест.

Тимми теперь заставлял Мэриголд ходить кругами все больше и больше. Все утро, весь вечер и еще — по ночам, когда он не мог заснуть. «Четыре мыши без одной, погнались за фермеровской женой…»

— Ему нужна отдушина для его злости, — сказала Джейн в телефонную трубку. — Господи, это ужасно!

Мэриголд ходила кругами, задрав свой пушистый хвост.

— Тимми, малыш, тебе надо поесть.

Она не понимает. Еда помогает плохим мыслям. Когда он поест, его сознание превращается в сытое место, куда нравится проникать плохим мыслям. Когда он ничего не ест, его сознание им не нравится — оно становится слишком чистым и полным света, такого же золотистого света, из которого сделана Мэриголд.

— Тимми, если ты не поешь, мы будем вынуждены отправить тебя в больницу. Малыш, ну пожалуйста, съешь хоть чуть-чуть.

Иногда Тимми видел Мэриголд — как она ходит кругами, с высоко задранным хвостом, — даже когда она была выключена. Но включенной она была лучше. Если он и сумеет когда-нибудь оказаться в том безопасном месте в ее глазах, то это будет только тогда, когда Мэриголд включена. — Ему нужен катарсис, — сказала Джейн в телефонную трубку. Ее голос был странным, жестким и отчаянным. Тимми прятался в буфете. Голос Джейн был похож на голос матери, когда она хотела, чтобы он ее слушался.

— Да, Марти, я понимаю, — сказала Джейн, — сегодня вечером. Я встречу тебя у дома.

Мэриголд не включалась.

Тимми сидел на полу у себя в комнате и нажимал на переключатель. Ничего не происходило. Он нажал еще раз. Ничего. Тимми швырнул коробку через всю комнату, потом подполз к ней на коленях и снова принялся нажимать.

Он долго сидел на полу, тяжело дыша и стараясь не шевелиться.

Ножи хранились на кухне. Он взял один, бесшумно поднялся к себе и отколупнул крышку, закрывающую отсек для батареек. Там было пусто. Кто-то вынул батарейки.

Тимми склонился над черной коробкой. Мэриголд исчезла. И безопасное место в глубине ее глаз тоже исчезло, осталось только темное место у него в голове, куда приходят плохие мысли. Мэриголд исчезла…

Он отчаянно закричал и снова швырнул коробку через всю комнату. Потом подбежал к ней и принялся топтать ногами. И золотистая кошка, сделанная из света, носилась по комнате, высоко задрав хвост. Только ее здесь не было, она умерла, он убил ее в буфете под лестницей, потому что она мурлыкала слишком громко, точно так же, как он убил маму и папу, как он хотел их убить, снова и снова тыкая в них ножом, всякий раз, когда они его били, он хотел переехать их па машине, сжечь их в огне… отрезать им головы разделочным ножом… плохие мысли теперь все здесь, потому что Мэриголд мертва, и он убил ее, кромсал ее кухонным ножом, пока она не испортилась и не умерла, как сейчас, и весь ковер изрезан на куски и весь залит красным… забрызган мамочкиными кишками…

— Тише, тише, Тимми, — напевала Джейн, обнимая его. Доктор Ламберт тоже был здесь, большой, похожий на отца в его зимнем пальто. — Теперь все будет хорошо, малыш. Теперь все будет хорошо, просто поплачь. Я здесь, с тобой. Тебе просто нужна отдушина для всей этой боли. Тише, все хорошо…

Отдушина. Спасение. Он все рыдал и рыдал, а потом заснул у нее на руках.

Его не надо везти в больницу, сказал доктор Ламберт. Тимми по-прежнему нужно приходить на сеансы три раза в неделю, но теперь все будет хорошо, потому что теперь Тимми с ним разговаривал. Сначала совсем немного, но потом — все больше и больше. О матери и отце и о времени, когда они были в пути. И он опять начал есть, сначала немного, а потом все больше и больше. Джейн улыбалась.

Но лучше всего было то, что Мэриголд вернулась.

Теперь ему не нужна была черная маленькая коробка. Мэриголд появлялась всегда, когда он смотрел особенным образом, уголком глаза. Поначалу она ходила там же, где Бутс и котята, которые уже совсем выросли и научились подниматься по лестнице, взбираясь на каждую ступеньку, как будто это была гора. Когда Бутс или ее котята ходили по комнатам, Мэриголд была с ними — большая кошка, сделанная из золотистого света, идущая вместе с котятами из плоти и крови. А потом Мэриголд начала появляться сама по себе, уже без Бутс или котят. Она приходила, размахивая хвостом, каждый раз, когда Тимми хотел ее видеть. И самое лучшее было то, что, когда Тимми разбил коробку, Мэриголд научилась говорить.

— У меня появилась отдушина, Тимми, — сказала ему Мэриголд. — Теперь я выбралась наружу. Теперь я могу приходить к тебе всегда, когда ты захочешь, а так я живу в том безопасном месте в глубине. Ты сломал коробку, и у меня появилась отдушина.

— Даже не верится, что за такой краткий срок произошло такое заметное улучшение, — сказала Джейн по телефону. — Это невероятно.

Мэриголд прижала уши и задрала хвост.

Тимми начал ходить в школу. Специальную школу, где в классе всего лишь шесть учеников, и он был единственным, кто умел читать. Иногда Мзриголд тоже приходила в школу. Но это происходило не часто, и чтобы увидеть ее, Тимми приходилось ждать, когда он вернется к Джейн. Школа была не хорошей и не плохой. Тимми было все равно.

— Он по-прежнему очень замкнутый, — сказала Джейн в телефонную трубку, — и Марти Ламберт опасается делать прогнозы. Но я настроена оптимистично.

С ее голосом было что-то не так.

— Джейн тоже нужна отдушина, — сказала Мэриголд Тимми.

— У нее нет тебя, — ответил Тимми. — И я тебя ей не отдам. Мэриголд, можно мне тоже пойти с тобой в то безопасное место, куда ты уходишь?

В ответ Мэриголд лишь улыбнулась и исчезла. Тимми это не понравилось. Он ненавидел, когда она так исчезала. Он долго сидел неподвижно; плохие мысли пытались проникнуть в его сознание, пока рядом не было Мэриголд. А потом она возвращалась и ходила кругами с задранным хвостом как ни в чем не бывало.

Снег уже почти растаял, когда Джейн сказала Тимми, что им нужно поехать в суд, чтобы рассказать историю Тимми одному хорошему человеку — судье, который хочет помочь Джейн оставить Тимми у себя насовсем. Мать и отец Тимми тоже там будут, сказала Джейн, но они не смогут прикоснуться к Тимми и даже с ним заговорить. Так что ему не надо бояться.

— Мать и отец уже здесь, — сказала Мэриголд, вышагивая вокруг Джейн. — Только Джейн этого не знает. Они прячутся с той стороны деревьев, и они заберут тебя, как только этого захочет отец.

Тимми расплакался.

— Малыш, не надо. Не плачь. — Джейн попыталась обнять Тимми. Он оттолкнул ее. Что она знает о том, что сказала ему Мэриголд?! О том, на что способен его отец?! И вообще обо всем?!

Тимми выбежал из дома и спрятался под крыльцом кухни. Мэриголд тоже пришла туда. Они сели рядышком в темноте.

— Плохие мысли опять идут, — прошептал Тимми.

— Я знаю, — ответила Мэриголд.

— Я…

— Тебе больно, — сказала Мэриголд. То же самое все время говорил и доктор Ламберт, но Тимми никогда ему не отвечал, потому что доктор Ламберт на самом деле ничего не знал. Это были всего лишь слова вроде тех, что говорил отец, о необходимости наказания, или слова матери о том, что она больна. Всего лишь слова. Но Мэриголд знала.

— Тебе тоже нужна отдушина, — сказала Мэриголд. — Как тогда, когда ты сломал мою коробку и выпустил меня. Помнишь, как это было хорошо?

— Но я сломал твою коробку, потому что плохие мысли меня заставили, — ответил ей Тимми.

— Но после того, как ты это сделал, плохие мысли ушли, — не сдавалась Мэриголд. — И помнишь, как это было хорошо?

Тимми помнил. И Мэриголд тоже. Когда говорила Мэриголд о чем-то таком, это были не просто слова.

— Тебе нужна отдушина, — повторила Мэриголд.

— …в интересах ребенка, — сказал судья. За эти два дня он сказал еще много других длинных и непонятных слов. Тимми перестал слушать. Это были всего лишь слова, и тем более он устал. Мать и отец сидели в другом конце комнаты на жестких коричневых стульях и пытались ему улыбнуться. Он на них не смотрел. Он вообще ни на кого не смотрел. Мэриголд отказалась прийти в суд, и Тимми это обидело и взбесило. Как она могла не прийти?! Ведь она должна быть рядом, когда она ему так нужна.

— …нет никаких убедительных доказательств того, что родители обращались с ребенком жестоко, и если вы, миссис Коллинз, обещаете пройти курс психиатрической помощи, и если вы можете обеспечить Тимоти условия, чтобы он ходил в школу, я не вижу причины, чтобы лишить вас родительских прав…

— Нет! — закричала Джейн. — Вы не можете!

Она вскочила со стула. Тимми хотел, чтобы она села. Она выглядела так глупо в своем длинном платье, что висело на ней, как на вешалке, и в очках, сползших на нос.

— …также нет убедительных доказательств, что ребенок нуждается в посторонней опеке, мисс Фаркхар…

— Нет… — сказала Джейн упавшим голосом. Тимми видел, как она сжала руки, так что кожа стала совсем белой. Как лапки у Бутс. Он отвернулся.

— Неужели вы не понимаете, ваша честь? Тимми никогда не знал любви. Сейчас любовь для него означает боль. Но он не трудный ребенок, и со временем…

— Я огласил решение, — перебил ее судья. — У вас есть три дня, чтобы вернуть Тимми родителям, мисс Фаркхар. Дело закрыто.

Джейн сжала плечо Тимми. Ему это не понравилось. Ему не нравилось, как мать с отцом на него смотрят. Ему хотелось вернуться домой, к Мэриголд.

Этой ночью он взял ее с собой в библиотеку, где они устроились за диваном. Теперь Мэриголд позволяла ему брать себя на руки. Это было странное ощущение — нести такую тяжелую кошку, целиком сделанную из света. И еще она бледно светилась в темноте. В библиотеке было холодно — на ночь Джейн выключила обогреватель, — и пахло там, как не пахло больше нигде. Тимми нравился этот запах.

— Они сказали, что мне придется отсюда уехать, — сообщил он Мэриголд. — Вернуться к родителям.

— Я поеду с тобой, — сказала Мэриголд.

— Я знаю. Но мама снова меня ударит, и тогда мы опять убежим и отправимся в путь, и когда мы где-нибудь остановимся, отец найдет нас и побьет меня за то, что я снова не позаботился о маме.

— Но я буду с тобой, — сказала Мэриголд.

— Я знаю, — повторил Тимми несчастным голосом.

Только этого мало. Мэриголд уже мало. Как такое может быть?!

— Плохие мысли опять приходят, Мэриголд, — прошептал он. — Я хочу… -

Он заплакал.

— Помнишь то хорошее чувство, когда ты разбил мою коробку? — спросила Мэриголд.

— Возьми меня с собой, в то безопасное место, Мэриголд! Забери меня от плохих мыслей!

— Я не могу, — вздохнула Мэриголд.

— Возьми меня в безопасное место в глубине твоих глаз!

— Я не могу. — Мэриголд взмахнула хвостом. — Но ты можешь, Тимми.

— Я боюсь, — всхлипнул он.

— Помнишь, как тебе было хорошо потом?

Мэриголд посмотрела на него. В темноте за диваном ее глаза были ярко-зелеными. И в глубине этих глаз Тимми снова увидел то доброе и безопасное место.

— Плохие мысли уже здесь, Мэриголд!

— Тебе нужна отдушина, — сказала Мэриголд голосом Джейн и вдруг заурчала, чего никогда прежде не делала. Ее урчание звучало почти как песенка. У этой песенки были слова, слова Мэриголд, которые были правдой: «Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

Тимми прокрался на кухню. Ножи были на месте — остро заточенные ножи для отрезания хвостов наглым мышам. Он взял два, по одному в каждую руку, потому что теперь ему больше не надо было нести Мэриголд, она сама радостно бежала за ним. Тимми и Мэриголд спустились в подвал. Тимми не был здесь с той, первой недели, когда они приходили сюда с Джейн смотреть котят. Плохие мысли тяжело наваливались на него, и ему было больно от них — так же больно, как и тогда, когда его бил отец…

Коробка за печкой была пуста.

— Джейн отдала котят в хорошие руки, когда они подросли, — сказала Мэриголд. Тимми посмотрел на нее. На ее золотистой мордочке не отражалось вообще ничего. И это было невыносимо.

— Мэриголд, плохие мысли опять наступают. Я не могу их остановить, мне от них больно…

На этот раз Мэриголд ничего не ответила, и это было гораздо хуже, чем ее спокойный и равнодушный взгляд. Гораздо хуже. Тимми поднялся по лестнице, потом — еще по одной, ведущей к спальням на втором этаже.

Джейн спала на боку, ее рот был слегка приоткрыт. Она храпела. Без очков ее лицо выглядело каким-то пустым. От плохих мыслей Тимми было так больно, что он едва сдерживал крик.

Тимми поднял нож. Он смотрел на Джейн, храпящую с открытым ртом. Только она не храпела, а шла по полянке, держа Бутс в руках. «Тебе нравится Бутс? Она очень ласковая. Хочешь взять себе одного котенка? Насовсем? Хочешь еще один сандвич с арахисовым маслом, малыш?»

— Я не могу, — прошептал Тимми.

— Давай, Тимми, — сказала Мэриголд, на этот раз голосом матери, нетерпеливым и злым. Давай же, Тимми, какого черта… ты можешь хоть что-нибудь сделать правильно, маленький ты засранец…

Плохие мысли сжигали его изнутри. Кололи, били и жгли… и кровь, и мозги вытекают наружу… и у них больше нет рук… и их внутренности на полу… отрезать им головы разделочным ножом…

— Помнишь, как хорошо было в тот раз? — спросила Мэриголд. — Уже потом?

«Это тебе, — говорит Джейн. — Твоя мама сказала, что не разрешит тебе завести котенка и забрать его с собой, когда вы переедете в новый дом, так что я принесла тебе это. Вот здесь нажимаешь на кнопку…»

«Рассерженный фермер обстриг им хвосты. Сказал: не со злости, а для красоты…»

И тогда Тимми увидел…

Оно было здесь, в глазах Мэриголд. Когда он сломал ее коробку, это было хорошо. Это была отдушина, это было спасение… Это был путь к Мэриголд, которая всегда будет рядом, и никогда не покинет его, и никогда не ударит, не причинит ему боль и не позволит, чтобы ему причинили боль нехорошие мысли. Отдушина — это путь в безопасное место в глубине глаз Мэриголд, просто плохие мысли пытались сбить его с толку, потому что они плохие. Он сломал коробку Мэриголд, но этим он только освободил ее. Освободил, чтобы она могла показать Тимми то безопасное место, куда никогда не проникнут плохие мысли… никогда-никогда…

— Спасибо, — сказал Тимми. Он сказал это вслух и поднес острый нож себе к горлу. Мэриголд улыбнулась. Тимми с силой вонзил нож куда нужно и услышал крик. Кто-то кричал, и не один человек, а двое. Но это было уже не важно, потому что теперь ему больше уже никогда не придется слышать, как кто-то кричит, и плохие мысли ушли, и он все же добрался до безопасного места в глубине глаз Мэриголд; до того места, где мыши гоняются за фермеровой женой, где Бутс и ее котята всегда будут вместе, и, конечно, там будет и Мэриголд, его кошка… его кошка; до того места, которое он создал сам, потому что никто не смог бы создать его для него. Безопасное место. Отдушина Мэриголд.

Мэриголд — цветок ноготок — Примеч. пер.