Волшебные сказки… Только в них сохранилась память о существах, которые покинули мир Яви. Безвозвратно? Кто знает. Алая Нить истончается и рвётся, волокно за волокном, а почтение к божественной власти Сына Пламени уходит вслед за милосердием закона.
"Незавидная участь — жить в эпоху перемен", — думает Хитэёми-но Кайдомару по пути в Южную Столицу Кёо. У молодого придворного императорский мандат и странное, очень странное поручение…
Увлекательный сюжет и запоминающиеся герои, авантюрные приключения и ориентальная мистика в захватывающей трилогии Асии Уэно — настоящий подарок всем ценителям качественной фэнтези!!
1.0 — XtraVert — файл, форматирование, обложка, аннотация, примечания, скрипты.
Случилось это давным-давно в столице небольшого уезда — одного из тех, что доставляют наместнику лишь хлопоты да головную боль. Городок славился не тонкими шелками, через которые проглядывает небо, и не тайным мастерством ремесленников или оружейников. Самым главным его достоянием и предметом народной гордости был человек, благоговейно именуемый Учителем. Со всей страны стекались люди, чтобы послушать его мудрые речи и чудесные песни. Песни в те времена слагали не такие, как сейчас, а длинные, подробно повествующие о великих битвах и завоеваниях, подвигах и победах. С рассвета до заката могли перекликаться четыре струны, оживляющие неторопливый и проникновенный рассказ. А на следующее утро он продолжался с тех слов, на которых умолкал поющий.
Дар этого человека так покорял сердца, что некоторые путешественники оставались жить в городе, обзаводились домом и семьями. Очень скоро последователи основали Школу, и брали туда лишь тех, кто первым самостоятельным произведением, будто клинком, доказывал свои способности к сочинительству, музыке и пению.
Об одном из таких претендентов и пойдёт здесь речь.
Вырос этот человек в небогатой, хотя вполне обеспеченной семье, снискавшей уважение соседей, сплошь мастеровых людей, умелым изготовлением кисточек для начертаний. Вовсе не простая задача — сделать кисточку, которую не стыдно предложить хотя бы писцу при Управе, не говоря уже об окружном судье. Тонкая работа, как и само искусство красиво выводить слова. И почтение к мастерам соответствующее.
По всему выходило, что следовать юноше дорогой отца и деда, но судьба распорядилась иначе. Однажды поручили ему доставить в Школу небольшой заказ. Да не какому-то безвестному ученику принадлежавший, а самому Учителю! Ожидая, пока тот освободится, паренек наслушался стольких песен да сказаний, что вернулся домой сам не свой. А ночью встал потихоньку, зажёг светильник и принялся писать. Кисточка была из коробки в углу, куда скидывали запорченные при работе, а бумагу испещряли пятна, но это его не смущало.
Родные вскоре заприметили, чем занимается их старший отпрыск и наследник. Иногда они даже поругивали его за бесполезную трату масла и туши, но препятствий не чинили. Всё-таки неплохо, когда мальчик при деле. Заодно и в кисточках начнёт разбираться, какая для каких целей пригодна.
— Что пишешь-то, несмышлёныш? — спрашивал отец, но юноша лишь кланялся, упрямо мотая вихрастой головой.
Тот не настаивал, помнил себя в молодости. А сыну казалось, что стоит хоть одному человеку поведать о замысле и тайных надеждах, как пальцы разучатся выводить слова, а мечты так и останутся мечтами. Он писал, чёркая и надолго задумываясь. Бывали дни, когда сомнения одолевали его, насмехаясь над всеми усилиями. Но спустя некоторое время он снова принимался за работу, мурлыча под нос мелодию будущей песни.
И вот, наконец, он прошёл через арку, ведущую в обширный, вымощенный камнем двор Школы, и учтиво присел, не поднимаясь на ступеньки крыльца.
— Ты к кому? — спросили его.
— Я написал песню. Примите её слова, пожалуйста! — Он вынул из-за пазухи обёрнутый драгоценной цветной бумагой свиток.
Посовещавшись, наставники избрали утро, когда все соберутся, чтобы послушать юношу. Такие события были не слишком частыми, и каждое, знаменовавшее появление в Школе нового ученика, жители города превращали в праздник. Но многие, слишком многие уходили, стиснув зубы, поскольку судьи были строгими, как и положено судьям. А люди, заполнившие двор, разочарованно вздыхали: в другой раз.
Так и песня нашего героя не пришлась по сердцу ценителям прекрасного.
— Чересчур коротка! — бросил один. — Я как свиток пощупал, так сразу понял: ничего путного не жди! Где ж это видано, чтобы солнце ещё не спускалось с небес, а струны уже умолкли?
— Согласен с вами, — поддакнул другой. — И добавлю, что даже это незначительное время было потрачено нами попусту, ибо какой толк в подобных песнях? Воспевать следует, по примеру Учителя, сражения и воинскую доблесть. Или же мудрость и милосердие правителя. А о чём твоя песня, юнец? Журавли, цветы, какая-то девушка в одеяниях из перьев… чушь несусветная! Отвечай!
— Она о любви, — еле слышно пробормотал паренёк. Все засмеялись, но он упрямо продолжал. — Это история несчастной любви знатного вельможи и прекрасной небожительницы. Я прочёл её в хрониках, это не выдумка… почти.
— Сказки, — скривился третий. — И ничего, кроме сказок. Кому нужны такие песни? А? Разве что тебе одному!
— И, коли ты убеждён, что история подлинная, — вкрадчиво произнёс четвёртый, — почему допустил столько несоответствий с тем, что известно нам, учёным людям? Мне знакома эта легенда, якобы относящаяся к правлению прежней династии. Но тогда, о необразованный мальчишка, не носили двойных заколок! И в краях, где произошла встреча влюблённых, на самом деле нет озера!
— Ну что вы придираетесь по пустякам?! — взорвался последний, и сердце юноши радостно затрепетало. Неужели нашёлся заступник?! — Глупая песенка, да к тому же исполненная никудышным певцом. Знакомо ли нашему юному посмешищу, каким должно быть повествование? Степенным, размеренным, чтобы строфы совпадали по длине. А у него мелодия скачет, как перепуганный заяц, то вверх, то вниз. И вместо ударного слога в конце каждого куплета… нет, мне даже противно говорить о таком пренебрежении установленным порядком! Сначала послушай, как поют и играют воспитанные люди, а затем сочиняй! Верно, Учитель?
И все обернулись, чтобы услышать решение того самого человека, чей голос был воистину бесценным. Если он и высказывался, то после помощников. Но обычно молчал, кивая в знак согласия.
А пристыженный певец незаметно отёр глаза рукавом. Но даже этой простой надежде скрыть слёзы не суждено было оправдаться.
— Плачешь? — обратился к нему Учитель, даже не глядя в сторону спросившего. — Понимаю, положение незавидное. Зато не понимаю другого. — Его речь, доселе тихая, внезапно вознеслась к самому Небу, обрела ту необыкновенную силу, что ввергала слушателей в священный трепет. — Почему плачешь не только ты? Почему, пока ты пел, я видел слёзы на глазах женщин и детей, и даже многих мужчин?! И почему…
Недоверчиво поморщившись, я в который раз отложил ужасное чтиво и зевнул. «Записки свысока» Мунэо-но Анноси[2] следовало бы озаглавить «Записками нахальной циновки». «Алая Нить делается со временем лишь прочнее…» Если бы! Придворный льстец не видит дальше собственного брюха. По столичным улицам бы прогулялся… людей послушал, а не громкий голос слабого разума. То ли ума с медную монетку, то ли притворства — с золотую. Впрочем, не моё дело.
Я вынул из бессмертного творения закладку — листок тонкой бумаги. Подлинник приказа из Судебной Управы[3] таился среди прочей поклажи, поскольку его следовало сберечь в надлежащем состоянии. Но содержание свитка я переписал слово в слово и даже выучил наизусть — что не мешало испытывать по его поводу недоумение в течение всех десяти дней, проведенных в пути.
Подлинник скрепляла печать: огненная птица, олицетворяющая правление дядюшки, а также пятнадцати его предков. В этом и состояли все отличия. Никаких сроков. Никаких пояснений — как доставить, зачем доставить… Ну ладно, 'зачем' — так они и скажут, но хотя бы знать, с почетом или позором! Или как-то иначе? И что означает 'так скоро, как представится к тому возможность'? Что за мысль выражает это совершенно излишнее дополнение? И кого я должен, простите, доставлять? Ах, владельца дома! А имя у него есть, у владельца? Где это видано, чтобы в столь важных бумагах…
Резкий толчок прервал раздражённые мысли. Повозка остановилась. Я подался вперёд и отдёрнул полог из плотной ткани, ограждающий от пыли, грязи, незначительных осадков и насекомых. Дзиро, мой слуга и возница, уже с кем-то переругивался. Неужели добрались? Впрочем, радоваться начну не раньше, чем миную городские ворота и обрету достойное пристанище с купальней.
А столпотворение-то страшное: крики людей и животных, чью-то телегу оттеснили к обочине и перевернули… Видимо, владелец нарушил порядок, вклинившись в очередь — за что и пострадал. Как всегда. На въездах в Овару беспорядок почти такой же, но тут он помножен на южную несдержанность — утомительное сочетание. И солнце припекает, духота. Даром, что месяц Светлой Воды, а не Светлого Древа.
Разумеется, как представитель двора и человек благородного сословия, я мог потребовать немедленного пропуска. Легко сказать — «потребовать». Вереница телег, повозок и скопление народа перед воротами никуда не исчезнут, будь у меня даже двенадцатый ранг! Так что пришлось смиренно ожидать, пока затор рассеется. Лишь с лучами заката привратнику удалось при помощи стражи разогнать изрядно поредевшую толпу и пропустить нашу повозку. Получив полагающуюся долю извинений, я спросил:
— Как найти Квартал Ранних Хризантем?
Стражник встряхнул головой и поморгал, отгоняя накатывающую сонливость. Измучаешься с такой службой!
— Ранних, молодой господин? Квартал Поздних — знаю, а Ранних — такого, похоже, и нету… Эй, Кано, живей!
Прибежал подручный, юный и взъерошенный, который подтвердил, что о ранних хризантемах и ведать не ведает.
Я задумался. И правда — ну что такое ранние хризантемы? Среди прекрасных осенних цветов ценятся самые поздние, до последнего сопротивляющиеся дыханию стужи. Так зачем называть квартал в честь ранних?
— А Поздние — где?
— Так это совсем недалеко, господин! Если изволите… уж простите за такую просьбу… подождать несколько мгновений, так мы ворота закроем, я Кано и отпущу с вами, у него девчонка в тех краях живёт.
Я изволил подождать, а мгновения изволили затянуться. Надежды полюбоваться прекраснейшим городом острова разлетелись, словно лепестки тех самых поздних хризантем от порывов безжалостного ветра. Когда проводник доставил меня к дверям означенного дома, уже почти стемнело. Знакомство приличествовало отложить. Так я и знал, что в День Углей не следует ни замышлять путешествие, ни завершать его! Потому что никуда не поспеешь, всё будет отсрочено и затянется. Это в лучшем случае. В худшем же любое начинание постигнет участь догоревшего костра.
Получив мандат в День Углей, когда вместе с остальными придворными только вернулся в Центральную Столицу Овару, я не мог рассчитывать на то, что выполню приказ легко и быстро. Сам отъезд пришёлся на утро Дня Золы. Это, по крайней мере, вселяло надежду на успешный исход предприятия. В отдалённом будущем и при невероятном усердии. Так что задержка — ещё не самое худшее. А перенести встречу с нужной особой следует хотя бы потому, что сначала неплохо бы расспросить соседей. Кстати…
— Кано?
— Да, господин!
Я выбрался из повозки и кинул обрадованному пареньку несколько медяшек.
— А кто тут живёт? — ткнул я пальцем в небольшие, но прочные ворота, за которыми прятался низенький домик. Виднелся только шпиль крыши, с бронзовой или латунной птицей Хоо[5] на нём — в полутьме не разглядеть.
— Ханец со служанкой… а может, женой. Их не поймёшь, господин. Но красавица писаная, на всём свете не сыскать равной! — паренёк вздохнул. Видимо, недосягаемый образ на время стёр из его памяти лицо любимой девушки. Что за диво такое? Надо посмотреть…
А сам интересующий меня человек… Уроженец Хань?[6] Занятно. Неужели лазутчик из Срединной Страны? Остаётся выяснить, кому именно он служит. Эх, как же всё туманно!..
— Пожалуй, я перенесу посещение на завтра. Проводи-ка меня в приличное местечко, где и переночевать можно, и едой не отравят. Кстати, а давно они тут живут? Сколько ему лет?
— Ну, я не помню, чтобы они сюда переезжали…
Мой слуга развернул животных, и повозка, поскрипывая, двинулась в обратном направлении. Я не стал забираться внутрь и зашагал рядом с собеседником. Своеобразное зрелище: чиновник, идущий плечо к плечу с простолюдином. Тот, поразмыслив, продолжал:
— Говорят, он давно тут живёт. А по возрасту молодой, вот где-то как вы, господин.
Лет двадцать пять? Для лазутчика маловато. Хотя хороший лазутчик любой возраст на лицо натянет, а уж ханьцы — они все одинаковые и с годами не меняются.
— И чем он занимается?
— Торгует какими-то диковинками. Только их богатые покупают, куда нам? Юки пару раз к нему захаживала… она цветы выращивает, моя Юки. Ну, он и прислал к ней служанку или кто она там, гортензий купить. Много, букетов сто!
— Ого, — удивился я. — Зачем?
— Этого он, конечно, не объяснял, да только я помогал цветы-то перетаскивать и видел, как у него жильё устроено. Дом на самом деле вовсе не маленький, это издалека только кажется. Сразу от входа, как разуешься — зал, вот в него мы цветы и вносили. Что-то вроде приёмной. Так ещё мебель такая… на длинных подпорках, ханьская, с расшитыми подушками для мягкости. А посреди — большущий стол, и не низенький, как у нас, а высоченный! За ним только на тех штуках и сидеть. Он приказал нам цветы на него выложить и ничего не трогать. А в других комнатах я, конечно, не был. И красотки в тот день не видел, а жаль…
— А диковинки? — прищурился я.
— Ну как же, господин! — обрадовался юноша. — Там один ковёр чего стоит, я такой роскоши в жизни не представлял. Белый тигр, пушистый…
— Тигр?
— Да нет, ковер! Вот-вот возьмёт и зарычит! Всё, господин, прибыли. Самое благопристойное место, будьте спокойны.
Я приказал Дзиро остановить повозку и решил не уточнять, кто именно зарычит — похоже, вытканный на ковре зверь поразил неискушенного паренька.
— И последнее, — я вручил ему ещё пару монет. — Не благодари, лучше сделай девушке подарок. Как зовут этого ханьца?
— Да так и зовут… я ж говорил, что не про нас его звать. Его всё больше благородные да обеспеченные посещают, совсем как вы. Видимо, за тем же самым. Говорят, даже из других округов съезжаются! Вот они наверняка его как-то зовут, не может же он совсем безымянный ходить, правда? А мы его господином ханьцем кличем, один он у нас. Я-то с ним, кроме того раза, дел не имел — но заплатил он честно, и вежлив был… Только больно уж он молодой да смазливый, беспокоюсь я за мою Юки…
Меня же обеспокоило кое-что другое. «Видимо, за тем же самым». Если учесть, что я не представляю,
Кивнув юноше на прощание, я послал слугу осведомиться о ночлеге. Завтра утром всё разъяснится.
С утра накрапывал дождик и, утомлённый проделанным путем, я отправил Дзиро по соседям разузнать о таинственном ханьце всё, что можно. Хозяин гостиницы заверил меня, что ни о каком квартале Ранних Хризантем в родном городе он отродясь не слыхивал, и я сдался. Видимо, всеобщая безалаберность коснулась даже ревностных служащих Судебной Управы. И ничего удивительного: как говорится, что во дворце, то и на дворе.
С другой стороны, мой дед всегда презирал повальную легкомысленность, утверждая: «Кто оправдывает происходящее беспорядком в мире, тот сам и лелеет этот беспорядок». А он был мудрым человеком. Предок нынешнего Сына Пламени никогда об этом не забывал…
В ожидании слуги я посетил весьма недурную купальню при гостинице. Конечно, мы и в путешествии никогда не опускались до того, чтобы останавливаться под открытым небом, но всё же столичная роскошь есть столичная роскошь. Вода здесь и впрямь изрядно теплее. И мягче. Краска на волосы ложится гораздо лучше! Правда, при пятом ранге подкрашиваться приходится самую малость, до лёгкой рыжинки в волосах. К тому же, они не очень длинные, мои волосы. Чуть ниже плеч, но выше лопаток — то есть, находятся в строгом соответствии с рангом, пускай и невысоким. Зато после десятого без помощи прислуги не обойтись. Вот она, обратная сторона почёта. И зачем сыновьям благородных семейств по достижении сознательного возраста дают третий ранг? Другое дело, военные — тем вообще хорошо, ничего не надо: гриву в хвост подвяжи, и вперёд. На войну, что ли, податься? Вдруг случится? Поговаривают…
Дзиро, подлец эдакий, отвлёк меня от ленивого недеяния, распахнув дверь в купальню и напустив прохлады с улицы.
— Ну как?
— Как вам сказать, господин… — старик служил ещё моему деду, так что наедине мог позволить и прямоту, и откровенность. — Знают-то его многие…
— Но?..
— Но вот имени я не добился ни от кого. Как вам это нравится, Кай-доно?[7]
Нравится. Чем дальше, тем меньше.
— А о роде занятий что болтают?
— Торговец древностями, всё так и есть. Только знаете, что?
— Ну?
— Странное дело. Паренек-то вам сказал, что его товар — не многим по средствам. И в квартале то же твердят. Мол, цены не сложит — и кто у него старое барахло за такие огромные деньжищи купит? А вот на рынке — кстати, я там форельку прикупил, в Оваре такой не найдёшь — говорят совсем другое. Мол, человек порядочный, лишнего не возьмёт. Один купчина хвалился, что его дядька у ханьца старинный чайный набор выкупал, дорогущий. Зато какой-то лоточник клялся, что приятелю некая костяная фигурка досталась за сущие медяки. Вот так. Жаль, что сам я ни одного покупателя в глаза не видел, только знакомых и их знакомых…
То есть, ханец не ведёт дел с соседями? И впрямь, удивительно. Вспоминается пословица про орла, который не охотится возле своего гнезда. Непонятная история…
— Ладно, — я с неохотой выполз из расслабляющих объятий горячей воды и позволил облачить себя в одежды, приличествующие посланнику двора. Верхний слой выбрал алый, церемониальный. Будем считать, ханец поймёт, что перед ним — уполномоченное лицо при исполнении. Старик помог мне высушить волосы и расчесал их, так что в зеркале, извлечённом из тюков с вещами, я предстал уже вполне приятным с виду молодым человеком. Недоброжелатель сказал бы, что не слишком высоким и крепким, но разве это привлекает благородных дам? Кстати, понятия не имею, каковы предпочтения ханьских женщин. Но всё же лишний миг перед зеркалом не повредит.
— Кай-доно, вы, случайно, не на свидание собираетесь? — подначил меня слуга. Я встрепенулся.
— Конечно-конечно! На свидание с судь-бой! — пропел я и, швырнув Дзиро влажное полотенце, сам распахнул фусумы[8] и вышел на улицу. Сад при купальне встретил меня ослепительным солнцем на ожерелье капелек недавнего дождя, усеявших распускающуюся листву. Вдалеке, через обрывки туч, уплывающих за рощицу османтуса — должно быть, завезённого с родины предками загадочного ханьца — просвечивала радуга. Жизнь стремительно улучшалась, и настроение — вместе с ней. Посмотрим, как выглядят заморские красавицы!
О боги, я понял! Я хочу жить в Кёо! Да что я забыл в нашей серенькой Оваре? Решено. Достигну ранга седьмого, поскольку больший с моими способностями не светит, да и лень стараться. Выберу девицу из хорошей семьи — и на покой, сюда.
Какие улочки! Переодеться бы да погулять пешком, а не высовываться то и дело из повозки. Окраина, но дома принадлежат зажиточным подданным. И все чистенькие, ухоженные; блестят после недавнего дождя скаты крыш, а на шпилях — вылитые из различного металла фигурки. Если судить по этому кварталу, так в стране порядок и процветание! Наверно, жители — добрые, весёлые и искренние люди. Ограды не скрывают за собой внутренние дворики и дома: глухих заборов наподобие того, что защищал жилище ханьца, встретилось всего два или три. Садики ухоженные, пестрят крокусами. Сразу видно, что у населения хватает времени не только на труды да службу императору.
А чем не служба? Если бы Сын Пламени проехал здесь верхом, порадовался бы его взор. И тело. Мостовая выложена плоскими брусками, даже после дождя не скользко. Ровнёхонько, повозку не бросает из стороны в сторону, несмотря на то, что город находится в предгорьях, и улицы забирают то вверх, то вниз. Да и вода в лужи не скапливается, стекает в канавы, а из них — в реку, которую мне посчастливилось несколько раз увидеть издалека. Блеснёт и скроется. А выше в горах, в полудне пути на юг — озеро Ти. Прекрасное, будто синий алмаз, но, увы, такое привычное моему взгляду. На нём стоит Зимняя Резиденция, в которой с некоторых пор я провожу по полгода драгоценной жизни… Так что, Кай, пора воспользоваться случаем и наверстать упущенное! Погулять вечерком по набережной, поглазеть на воспеваемые всеми красоты Южной Столицы.
Впрочем, ехали мы недолго. Гостиница находилась неподалеку от пересечения квартала Поздних Хризантем с кварталом Синих Ворот. Тех самых, что впустили нас в город, то есть восточных. Здесь их четыре, а не пять, как у нас, и они тоже разделены по цветам и направлениям.[9] На арку я насмотрелся вдоволь и вчера, и прежде. С дороги она казалась невероятно высокой. И резная вся. Древесина, конечно, обычного цвета, но ленты, украшающие длинные и тонкие шесты рядом со створками, синие — их заменяли совсем недавно, на Дзю Поминовения. Святилище Покровителя Дорог,[10] прильнувшее к городской стене, тоже одето в лазурь.
— Господин!
— А?
— Прибыли, говорю. То чуть из повозки не выпрыгиваете, как неблаговоспитанная девица, которую к милому везут. А то сидите, задумавшись, и не слышите.
Ещё бы. По пути в Зимнюю Резиденцию и носа не высунуть, при отце-то! Даром, что сам давно уже не придворный: порядки соблюдает почище Верховного Судьи. Порядки и приличия, будь они неладны!
Пока брат не занял высокое положение в обществе, а я не сменил его в прежней должности, мы безвылазно торчали в Центральной Столице Оваре. С тех самых пор, как мой знаменитый дед оставил двор, и отец покорно последовал за тестем. О более ранних временах у меня сохранились смутные воспоминания. Не удивительно, что сначала я обрадовался — дескать, мир повидаю. Да только из Озёрного Дворца мне и выхода нет, пока длится Тёмная Половина года, а с наступлением Светлой — опять в повозку, и на север, в Овару. Что в щёлочку да дырочку сумею рассмотреть, то и моё.
И как тут не тешить любопытство, когда есть хотя бы малые возможности его удовлетворить? Нет уж, сейчас обойдёмся без замшелых правил! И не Дзиро мне указывать.
Я пропустил его упрёк мимо ушей, поправил одежду и вышел наружу. Волы остановились у самых ворот двадцать пятого дома, и слуга уже вовсю гремел дверным кольцом. Ту-ка, ту-ка. Ну-ка, ну-ка…
Стучаться — удел прислуги, ибо занятие это зачастую долгое и крайне утомительное. Стучать, бренчать, колотить в ворота ногами… Ничего этого не понадобилось. Ворота отворились очень быстро и…
Нет, с ума я не сошел! Что было, о том и говорю. Удивился я… и немного рассердился. В приличных домах принято встречать гостей более… по-человечески! То есть, посредством живых «человеков», из уважения. Впрочем, устои Хань — дело тёмное. Говорят, у их просветлённых и повозки по небу летали, так что живые ворота — обычное, должно быть, явление.
'Как вы к нам, так и мы к вам', - решил я и без полагающегося 'простите за вторжение', чего всё равно никто бы не услышал, прошествовал сквозь ворота, самодеятельно проявившие гостеприимность.
Которые в тот же миг захлопнулись, прямо перед носом у Дзиро.
— Кай-доно, как вы там?! — тотчас же послышался всполошённый крик со стороны улицы. Хороший он слуга, только суетится слишком. Будто я дитя малое и неразумное.
— Живой. — Я не стал добавлять «пока». — Оставайся на месте, и обязательно меня дождись!
— Ещё бы, господин, не сомневайтесь! Только… может, мне всё же… это… через заборчик-то перелезть?
Ну уж нет. Кости скрипят, а туда же!
— Не вздумай! Я сам. Жди меня у повозки.
Я постарался подпустить в голос немножко льда, как у отца, когда он мною недоволен.
— Ну, как знаете…
Оборвав пререкания, грозившие затянуться до вечера, я ещё раз наскоро огляделся, поправил края алого сокутая,[11] одёрнул рукава и медленно и чинно двинулся по усыпанной мелким гравием дорожке. К дому, скрытому небольшой рощицей.
Последняя выглядела до странности неухоженной. Если бы не тропинка, казавшаяся единственным напоминанием о том, что я зашёл сюда с улицы и нахожусь в частном владении, я мог бы решить, что боги перенесли меня в тропический лес на одном из южных островов. Если верить рассказам мореплавателей, он именно таков — лес, нетронутый человеком. Единственное, чего не наблюдалось, это следов крупных животных. А птицы и бабочки так и порхали, причем последние — прямо перед лицом, будто предупреждая о чём-то. Говорят, белые бабочки — души умерших, а цветные — живых: тех, кто сейчас спит, и чьи тела они временно покинули в поисках сладкого нектара грёз. Выдумка, конечно! Хотя и красивая. Интересно, откуда их столько до месяца Древа?
Путь оказался долгим. Разве флюгер виднелся не у самого забора? А здесь такой обширный сад, настоящий лес! Или тропинка петляет? Интересно, почему этот юноша Сано… нет, Кано… почему он даже не упомянул о деревьях? Я оглянулся назад. Мне почудилось, или среди буйной растительности совсем близко мелькнула арка ворот? Нет, назад не поверну, и не предлагайте!
Я прибавил шагу.
Шелест, словно недовольный вздох, прокатился среди листвы. Деревья расступились, и я оказался на небольшой площадке перед домом, с парочкой обомшелых валунов на «опушке леса», по обеим сторонам от тропинки. Если это сад камней, то какой-то неправильный. Впрочем, чего ждать от ханьца? Удивляться не приходится.
Дом оказался широким и невысоким, вполне обыкновенным, без чужеземных новшеств в постройке и украшениях. Ничем не запоминающийся, через ограду на такой дважды не взглянешь. Над крышей сияла бронзовая фигурка птицы Хоо. Слышал, что сами жители Срединной Страны называют её иначе — Фэн. Очень почтительно со стороны ханьца избрать покровителем жилища знак правящего клана. Я хмыкнул. Вездесущие птицы украшали и дом моих предков, но мы имели на это все основания.
Не успел я подойти к двери, как она распахнулась. А ведь паренёк был прав! Казалось, душа моя при виде столь утончённой красоты решила немедленно воспарить прямо в небо… или, по крайней мере, на крышу, к Хоо.
Нет, я не шучу: прелесть белоснежной кожи, лишённой малейшего изъяна и не требующей белил, тонких черт лица, чарующих тёмных глаз, изящно подведённых, и пышной, но при этом волосок к волоску уложенной причёски, поразила бы самое искушённое воображение. Волосы, длинные и чёрные, будто вороново перо, были подняты над головой и обёрнуты вокруг двух серебряных полусфер, закреплённых шпильками, откуда уже свободно ниспадали до пояса пышными, слегка вьющимися локонами. Это какой же длины они у неё на самом деле, если приходится укорачивать их подобным образом? При дворе женщины тоже укладывают волосы — сравнительно недавняя мода — но свободных концов не оставляют. А в провинции благородные девушки носят их распущенными во всю длину, согласно обычаю, или связывают сзади, у основания шеи, позволяя ниже струиться до самой земли.
Одета она была нарядно, не как служанка. Двенадцать слоёв утики[12] разных оттенков, от белого до голубого и снова белого, оттеняющего васильково-синюю накидку хосонаги, прекрасно сочетались с цветом волос и белизной кожи. Ничего лишнего, и невероятное изящество. Девушка — а красавица была ещё и очень молода — напоминала куклу, изготовленную лучшим из мастеров своего дела, самой жизнью. На ханьку она не походила. Такую можно принять и за благородную особу. Но синий цвет не пользуется успехом среди знати, слишком дёшево стоит краситель. А может, и по другим причинам. Какая разница? Не похожа эта девушка ни на простолюдинку, ни на чужестранку. Да ведь я сам и выдумал заморскую красавицу! Услышал о «ханьце со служанкой или женой» и сделал ошибочный вывод. Да где же этот невоспитанный иноземец раздобыл такую чудесную девушку? Неужели она его супруга? Хитэёми-но Кайдомару, твоё сердце разбито…
Девушка одарила меня жемчужной улыбкой, изысканно поклонилась и жестом пригласила в дом. В ответ я тоже улыбнулся. Боюсь, что глуповато.
Разувшись, я прошествовал в обширный зал. Обстановка соответствовала описаниям Кано, хотя стол был передвинут вплотную к стене, к тому самому ковру с тигром, что поразил воображение юноши. Цветов тоже не было, ни единого букетика. Впрочем, всё это удалось рассмотреть гораздо позже, поскольку с первых шагов моё внимание оказалось приковано к тому человеку, ради которого я, посланник Сына Пламени, проделал столь долгий путь.
Если девушка напоминала прелестную куклу, то ханец… Уроженец Срединной Страны, говорите? Да если бы он не склонил голову, приветствуя меня, я бы принял этого человека за божество! Но боги не кланяются смертным. Во всём же прочем…
Представьте, что перед вами чудесная картина, в которой каждая чёрточка подобна маленькому волшебству и таит в себе глубокий смысл. Любуешься и понимаешь: ничего прекраснее быть не может, малейшее изменение — и чудо исчезнет. Не важно, сколько трудился создатель: годами или сделал лишь несколько взмахов кистью. Потому что это — совершенство.
Я не почувствовал зависти — к совершенству можно стремиться, но завидовать ему невозможно. Я не почувствовал влюбленности — и слава Пламени, только этого не хватало! Нет, совершенству можно поклоняться, но не любить. Я просто ощутил, что в мире есть нечто чудесное, не подлежащее сравнению ни с чем. Единственное в своем роде. Может быть, и впрямь божественное, и уж точно — священное. То, чего я никогда не пойму, ибо попросту не поднимусь до такой высоты понимания. Зато оно поймёт меня без всяких слов. То, что…
— Рад приветствовать в своем доме посланника Сына Пламени.
А-а-а, оно ещё и говорить умеет!
Наверно, на моём лице отразились краски пережитых чувств, поскольку совершенство встало, оказавшись, вдобавок, ещё и на полголовы выше — что, к сожалению, несложно. Приблизившись и заботливо взяв меня под локоть, усадило на один из высоких стульев возле стола с тигром, то есть, стола с ковром с… в общем, рядом усадило!
— Вы так утомлены дальней дорогой, а сейчас как раз время чая.
Сказано это было с лёгкой вопросительной интонацией, голосом негромким, но глубоким и каким-то напевным. Следов чуждого произношения я в нём не заметил. Какой прекрасный голос…
— Чая! — последнее слово повторилось с некоторой настойчивостью. Ах, да!
— Да, пожалуйста… то есть, буду рад, я хотел сказать!
— Мэй-Мэй!
Я навострил уши, стряхивая с себя оцепенение.
Мэй-Мэй? Какое странное имя! Разве она ханька?
Девушка, ненадолго нас покинувшая, вышла откуда-то из коридора, держа в руках медный поднос с двумя высокими чашками, накрытыми маленькими блюдцами-крышечками. Остальное пространство подноса было уставлено всевозможными мисочками и плошечками, с содержимым и без оного. Надеюсь, совершенство меня не отравит? Ой!
Я вскочил.
— Простите, не представился…
— А и незачем. Хитэёми-но Кайдомару, младший сын Хитэёми-но Хидэ из клана Пламени, троюродный племянник Его Императорского Величества, придворный пятого ранга, доверенный начальник охраны покоев Зимней Резиденции, посланный Судебной Управой Центральной Столицы Овары с поручением…
— Вас предупредили?!
— В некотором роде. Но для очистки совести можете предъявить мне мандат, я давно не любовался на оттиск такой важной печати.
Мандат… Ну и тупица! Я лихорадочно зашарил в левом рукаве, затем — в правом. Надо же, забыл, куда засунул! Ладно, хоть не помялся.
Все слова, приличествующие случаю и заученные наизусть ещё в детстве, куда-то улетучились. Проклятье!
— Вот.
Н-да, и где тот высокопарный слог, которого так усердно добивались мои наставники? Хорошее начало.
Мужчина медленно развернул свиток и принялся вдумчиво изучать его содержимое. Было бы только, что… Может, увлекается тонким искусством начертания?
Пользуясь случаем, я исподтишка стал рассматривать собеседника, налив себе в блюдечко чая из ближайшей чашки. Поражённый гармонией целого, я не сумел бы дать описание отдельным чертам этого необычного человека, если бы таковое понадобилось.
Первое, что меня удивило — молочно-белая кожа, как у прислуживающей ему красавицы. Может быть, они родственники, и привлекательность является семейной чертой? Девушка прелестна, спору нет, но хозяин дома — это что-то невероятное…
Черты лица правильные — совершенные, иначе и не скажешь. Удлинённый, слегка вздёрнутый, но изящный нос придаёт лицу дополнительную миловидность, а узкие, и при этом большие глаза… нет, нельзя быть столь беззастенчивым! Позже рассмотрю. Но самое главное — волосы. Таких мне видеть не приходилось. Прямые и длинные, до пояса, со лба они убраны на затылок и свободно ниспадают по спине разноцветными прядями… почему разноцветными?
Хороший вопрос. Приближённые Сына Пламени красят волосы тем ярче, чем выше ранг. Но только в алый цвет и его оттенки! Никакие другие цвета, конечно же, не дозволены. Чем пользовался хозяин дома, я даже представить не могу. Разве что цветной тушью — но ведь это вредно! Однажды в детстве я стащил красную, желая уподобиться старшему брату, но был пойман и наказан. За три провинности: взял на себя преждевременный обет служения Пламени, причем самовольно; покусился на чужое имущество; едва себя не изуродовал. Отец больше всего возмущался по поводу первого обстоятельства, мать — по поводу последнего, а брат расстраивался из-за второго, поскольку тушь принадлежала ему. Выволочка была знатная, с трёх сторон сразу…
Но вернёмся к чужеземцу. Самое удивительное, что смотрелось это разноцветье очень красиво, и с павлинами моего троюродного дядюшки сравнений не вызывало. Возможно, потому, что цвета казались слегка приглушёнными. Они не кричали, а, скорее, пели и плавно переходили друг в друга — как радуга, приветствовавшая меня сегодня в полдень. Неужели знамение?
— В мире не бывает случайных вещей, — вполголоса обронил ханец, видимо, посчитав осмотр завершённым. А то я не приметил, как он и сам нет-нет, да бросит на меня косой взгляд! Наверно, и за свиток взялся, чтобы беспрепятственно составить обо мне первое впечатление. — Разумеется, и ваше появление здесь — никак не случайность.
Так или иначе, но надо же, как его слова совпали с моими мыслями!
— О чём это вы? — переспросил я.
— О вашем появлении здесь.
Он поднял брови, будто дал хорошее объяснение. Скрытный и себе на уме. Ну и ладно.
— И какого вы мнения касательно того, что держите в руках? — сухо спросил я.
— Этого? — он постучал по бумаге удлиненным ногтем. — Отвратительно! Ни малейшего сходства!
Я не ослышался? Да как он смеет?!
— Что?!
— Оттиск сделан неплохо, даже чётко, но сама печать… нет, её создатели уж точно не видели птицы Хоо! Никогда в жизни.
Хм, будто
— А само повеление императора? Когда мне сопровождать вас ко двору?
— Хотел бы я знать… — он задумался. — Когда освобожусь, наверное.
— Э? — Да, с каждым переспрашиванием запас известных мне слов прямо-таки обогащается! — Разве не следует поторопиться, когда в ваших руках приказ, данный властью самого Сына Пламени?!
Тут я вспомнил, что мандат гласил «так скоро, как представится к тому возможность», и запнулся. По губам собеседника скользнула понимающая усмешка.
— Я потороплюсь с превеликим удовольствием! Но… — он сверился со свитком, — так скоро, как представится к тому возможность.
— И когда же она представится? — раздражённо осведомился я.
— А это зависит от вашего милостивого участия, любезный посланник!
— От моего участия?
— Именно. У меня есть одно незавершённое обязательство, перед отъездом его надо непременно выполнить, иначе… я даже не хочу рассказывать, что случится иначе.
А дело-то затягивается. Не следует ли настоять на немедленном отъезде из города? Я посмотрел на собеседника с опаской, внушённой сомнениями в собственном праве на подобную настойчивость. Нет, глупо упорствовать, не выяснив, с каким человеком столкнула меня судьба.
— В чём суть обязательств? — нахмурился я. Что ж, если для того, чтобы извлечь ханьца из Южной Столицы, придётся попотеть — я готов. Ничего лучшего день Золы и не сулил.
— Куда спешить, давайте сначала допьём чай! — с улыбкой замахал руками тот. — Уверен, когда вы попробуете его из вон той чашечки, а не из крышки гайваня,[13] тонкий вкус напитка придётся вам по душе! Не хочу вас расстраивать, но крышка предназначена вовсе не для питья!
В тот миг я понял: даже совершенство может быть редкостной сволочью! Совершенной.
Всегда полагал, что неплохо скрываю чувства, но этот человек выбил меня из колеи с лёгкостью, никем не превзойдённой доселе! Я умолк, надеясь скрыть обиду, недостойную высочайшего посланника, и с напряжённым кивком принял из рук оскорбителя чашку ароматного настоя с дымным послевкусием. Мы потягивали чай в полной тишине. Я не знал, о чём спросить, хотя вопросы так и роились в моей голове. Впрочем, есть ли смысл их задавать? Этот ханец, или кто он там, не показался мне человеком, склонным к откровенности с посторонними. Зато насмешничать горазд, в чём я уже убедился!
И ведь был готов к моему появлению, вот, что странно! Если Управа побеспокоилась известить его, то кто же он такой? Наконец, я собрался с духом и спросил:
— Простите, можно задать вам вопрос?
— Разумеется, — я был награждён поощрительной улыбкой.
— Как ваше имя?
Сидящий напротив меня мужчина пожал плечами, будто я осведомился о чём-то не слишком важном и слегка непристойном. Например, кем ему приходится Мэй-Мэй.
— Едва ли я смогу дать вам ответ, — произнёс он по некоторому размышлению.
— Но вы сами сказали… — я провёл по губам указательным пальцем: дурная привычка, так и не истреблённая во мне дедом. Сколько ни бил меня по рукам — всё впустую. Стоит лишь задуматься, как…
— Я разрешил спросить. Я не обещал ответить.
— Но… я ведь буду обязан представить вас при дворе, в Оваре! — я даже палец прикусил от удивления.
— Да, это довод, — он вздохнул и будто бы порылся в памяти. — Тогда зовите меня Юме.
Сон? Грёза? Или мечта? Не мужское имя, и уж тем более — не ханьское. Да он, должно быть, ханец только по одному из родителей, потому и не похож. Но имя всё равно странное!
Я привстал, чтобы поклониться; собеседник последовал моему примеру. Только сейчас я разглядел, что и одет он необычно — для выходца из Срединной Страны. Чёрное шёлковое платье, длинное, но с разрезами от бедра, сквозь которые проглядывали мягкие серые штаны, более узкие, чем моя хакама.[14] Одеяние, казалось, облегало тело, подчеркивая его стройность, и, судя по всему, было пошито лишь из одного-двух слоёв ткани, не больше! Впрочем, сама ткань не наводила на мысль о бедности — шёлк использовался очень дорогой, с серебристо-серым рисунком в виде переплетённых ветвей какого-то неизвестного мне растения. Не шёлк, а драгоценность! С таким и украшения не нужны — впрочем, на владельце их и не наблюдалось.
Само же платье удивляло несказанно. Сколько видел ханьцев — а при дворе Сына Пламени послов не переводится — наряжаются они в широкие робы до земли, с богатой вышивкой, перехваченные поясами, которые придают этой одежде некоторую мешковатость. Никаких разрезов, зато рукава — как и на сокутаях, длинные и складчатые, в которые можно много полезного засунуть. Вот, например, руки. Если их некуда девать…
— Рад нашему знакомству! — я вспомнил, что вежливость никогда не бывает лишней.
— Испытываю неземное блаженство! Впрочем, должен вас предупредить — это не имя, а так, кличка. Именем я не отягощён. Ну что тут странного? Ни разу не ощущал потребности завести такую бесполезную в хозяйстве вещь, как имя.
— По-вашему, имя бесполезно?
— А зачем оно нужно? Ханьское, которым меня нарекли при появлении на свет, по определённым причинам не годится. Да и сомневаюсь, что вы окажете мне честь выговорить его должным образом, не в обиду будет сказано. А другого у меня нет.
— А как же к вам обращаются покупате… — я осёкся, вспомнив слова Кано.
— «Господин» или «торговец» — в зависимости от того, какое положение занимают сами. Или вы знаете по именам всех торговцев, в чью лавку когда-либо заходили? — он насмешливо сощурился. — И, к слову о покупателях. Можно, теперь я задам вам вопрос?
— Задать — можно, — мстительно усмехнулся я.
— Как вы думаете, чем я занимаюсь?
Моё сердце возликовало, сам же я сделал вид, что глубоко озадачен. Перестану себя уважать, если упущу столь замечательную возможность нанести ответный удар! Так что я выбрал самую глупую из мыслей, удостоивших посещением мою голову:
— Ваш наряд, а также убранство дома и манера вести беседу, равно как и встречать гостей — всё это свидетельствует о том, что вы… — я сделал глубокий вдох, — владелец прибежища сладких утех. А возможно — не только владелец!
Гостеприимный хозяин так и обомлел, прекрасное лицо перекосила возмущенная гримаса.
— Что… да как? С чего вы это взяли?!
Ага, и совершенство можно уязвить! Экий я молодец! А ещё колебался, не лучше ли обозвать его скупщиком краденого! Нет, нет и нет! Ну да ладно, надо знать меру. Хотя…
— Посудите сами: какой ещё вывод мог я сделать?
— И всё же, что в моём поведении показалось вам?.. — спокойствие вернулось к нему на удивление быстро. Сказать по правде, я изрядно рисковал в необдуманной попытке его уязвить. Мог и на дверь указать.
— Да ничего, — я сдался и легкомысленно помахал в воздухе ладонью. — Пошутил я, и прошу снисхождения. Честно говоря, вы изрядно меня задели этим вашим гай… вашей чайной церемонией. Согласен, чистое ребячество — но не мог удержаться!
Мой собеседник некоторое время пристально разглядывал меня, а потом довольно зажмурился, словно кот после миски сливок.
— Зато какое наслаждение получил я… Вы бы только видели себя со стороны, отхлёбывающим чай из крышечки! Простите, ради Пламени! Ребячество было обоюдным.
Я засомневался, надуться или принять перемирие, и решил, что здоровье дороже. К тому же, сам виноват! Вплыл в дом, уверенный в собственной важности и распушившись, как самый толстый из павлинов моего дяди. Вот и получил урок хорошего воспитания. Радоваться надо, что бесплатный — торговцы на всём стремятся заработать!
— Ничего, мы ведь в расчёте. Но скажите, — я вернулся к делу, — касательно вашего имени…
— Вы ещё не ответили на вопрос по поводу моего рода деятельности. Или у вас нет предположений?
Ну и памятливые люди встречаются на жизненном пути! Что ж, пошутили — и хватит.
— Горожане уверяют, что вы торгуете древностями и диковинками. Это верно?
— О… — он посмаковал мои слова, будто тёплое саке. — Что ж, поздравляю, вы провели прекрасное расследование и познакомились с одной из граней моего существования. Не самой любопытной.
— А есть и другие? — заинтересованный, я подался вперёд.
— Есть. А уж сколько сплетен, домыслов и предположений… Хотя с вашим выдающимся высказыванием, пожалуй, не сравнится ни одно! Можете собой гордиться.
— Раз так, то давайте безотлагательно перейдем к самой — как вы сказали — любопытной стороне вашей деятельности, чтобы я гордился, а не терзался домыслами. Да и время не стоит на месте…
— Господин посланник читает мои мысли. Но история длинная, а потому устраивайтесь поудобнее и берите вот это рисовое печенье — оно сладкое и вкусное. А я, с вашего позволения, заварю ещё чаю. Постараюсь не вдаваться в утомительные подробности, а вы попробуйте меня не перебивать, хорошо?
— Испокон веков люди считают себя обитателями Мира Яви Хонне, забывая, что существует ещё и другой мир — Юме, Средоточие Грёз. Более того, кто-то не иначе, как по недомыслию стал называть Хонне действительностью, поощряя ложное представление о том, что Мира Грёз не существует — грубая, непростительная ошибка! А ведь когда-то они составляли единое целое…
— Позвольте, но как же Ад и Рай? — воскликнул я, удивленный неожиданными откровениями.
Я-то ожидал, что он начнёт с рассказа о родителях, а затем плавно перейдёт к нити своей судьбы и тому, что побудило его просить моего вмешательства в дела. Уж так заведено в приличном обществе! Какое странное вступление…
— Макаи и Тэнна — лишь отростки Хонне, тупиковые отростки, причём одни из многих. Их называют Посмертным Миром, и я предполагаю, что скоро он и впрямь отделится от Мира Яви, станет чем-то третьим. Пока же Тэнна, Макаи и Чию — то место, где мы сейчас находимся — являются частями единого пространства Хонне.
Он что, сумасшедший? Кай, тебе несказанно повезло: десять дней до Овары с таким попутчиком, и ты тоже свихнёшься! А безумцев принято оберегать. Будешь жить при святилище, пугать посетителей, таскать подношения… Или странствовать. Повидаешь мир — можно даже пробраться на корабль и посмотреть на другие острова. Красота, да и только! Никаких тебе обязанностей, никаких забот… женщин, правда, тоже никаких. Э, нет, так дело не пойдёт, лучше я останусь в здравом уме!
А почему так тихо? Ханец умолк и с усмешкой глядит на меня. Я что-то пропустил?
— Вы углубились в мечты, и с моей стороны было бы невежливо выдёргивать вашу душу из другого мира. Тем более, что наглядное объяснение — всегда самое успешное.
Опять он за своё…
— Так вы утверждаете, что Ад… Макаи — он существует на самом деле? Вот как мы с вами?
— Чего только ни существует на самом деле, — вполголоса пробормотал ханец, и ещё тише произнес, — и наоборот. Да почему именно Макаи так вас беспокоит? По-моему, Тэнна гораздо страшнее…
— Разве? — изумился я. Выбирая между Адом и Раем, было бы странно предпочесть первое.
— Это очевидно. Тем, что из Макаи каждый стремится быстрее перебраться хоть куда-нибудь, и некоторым это даже удаётся. А покидать Тэнну желания обычно не возникает, в чём и заключается опасность. Остановиться в пути, прекратить движение — это и есть самое страшное, что может случиться с бессмертной душой. Впрочем, мы отвлеклись, разговор-то шёл о Юме.
— Да! Приношу извинения. И что же такое Юме? — с улыбкой спросил я. Говорят, сумасшедшим надо потакать, им так спокойнее. Вот ведь бедняга…
Ханец вздохнул.
— Юме — мир сновидений и бреда, грёз и кошмаров, заветной мечты любого и желаний тысяч. Вы попадаете туда каждую ночь, и каждое утро забываете об этом. Касаетесь его на взлёте вдохновения, сочиняя стихи, и в падении алчности, жаждая от жизни того, что вам не дано. А ещё Юме безграничен, он не имеет пределов и проникает повсюду, как воздух. Он пронизывает не только привычную вам действительность, но и другие миры, с иными свойствами и законами. Более того, он закладывает основание каждого, бросает в почву мироздания первое семя, и… кажется, я совсем вас запутал?
Честно признаться, слова его, размеренные и печальные, сначала пробрали меня до мурашек по коже, но потом и впрямь сделались непонятными. Я кивнул и откашлялся:
— Вы утверждаете, что существуют и другие миры… Яви?
— Ну разумеется! — мой собеседник тонко улыбнулся. — Их бесчисленное множество, и люди часто попадают в них через сновидения или мечты. Изредка даже во плоти, но чаще странствует сама душа, отделённая от тела. Впрочем, пробудившись от грёз или ото сна, вы забываете увиденное или… в любом случае, не воспринимаете это всерьёз. Ничего не напоминает?
Я не счёл нужным соглашаться и вообще что-либо отвечать, а потому мой собеседник продолжал:
— Но бывает и так, что ни один из существующих миров не отвечает тому образу, который возжелает найти душа, блуждающая по Юме. И тогда она попросту создаёт новый. Только и всего. Такой, как тот, в котором мы с вами ведём нашу занимательную беседу, и где вы снова, кажется, собрались меня перебивать…
Ничего себе, «только и всего»! Но ведь тогда получается?..
— Неужели… — мой голос снова охрип, — неужели вы хотите сказать, что наш мир… чушь какая… — Вывод не укладывался у меня в голове. По-моему, мне вешают лапшу на уши! Ханьскую, а значит, особенно длинную и запутанную. Да как же наш мир, созданный богами древнее самой Небесной Владычицы, многоликий, невероятно сложный, может быть порождён бредовым видением одной ночи?
— Вы трясете головой, как рыжий щенок, который не верит, что осы кусаются, и играет со случайно залетевшей в дом, — прищурился Юме, или как его звать-величать? — Играет до тех пор, пока оса не разозлится. Извините за сравнение, но оса — перед вами.
— Э?
— Впрочем, злиться я не буду, бессмысленное занятие. Вы ведь хотели помочь мне побыстрее разобраться с делами, которые задерживают меня в Кёо и мешают припасть к стопам Сына Пламени?
Насмешливый тон навел меня на неприятное подозрение, что императора мой собеседник и в медный сэн[15] не ставит. Грустно, но в этом он не одинок. При дворе найдётся немало людей, которые давно бы уже позарились на престол, обладай они хоть малейшими правами. Но, поскольку боги в мудрости своей наградили правителя тремя наследниками, то всё, что остаётся завистникам — это локти кусать да «древними преданиями» утешаться. Вроде того, которое я читал в дороге. Совершенно уверен: пятьсот лет назад о зловещем предзнаменовании никто и слыхом не слыхивал! А сейчас откопали какую-то бумагу и носятся с ней: кто уверяет, что сроку Алой Нити остался лишь год, кто опровергает это, да так рьяно, что поневоле задумаешься — а вдруг правда?
Времена тихие, мирные, но затишье это — перед грозой. И если она разразится, дождёмся войны, какой и в Чёрную Нить не ведали. Сын Пламени стар, преемника не называет, вот и ходят шепотки самого разного свойства. А если прогуляться по улицам Центральной Столицы да послушать, что в народе говорят — чего только не узнаешь. Уважения к власти никакого. Страх есть, и с избытком — правитель наш суров и на расправу скор. А где былое преклонение, какое, помню, мы всей семьёй испытывали к его родителю? Да и любви нет. А вот злорадства много. Мол, не от отцовской заботы хитрый интриган ограждает старшего сына от государственных дел, а среднего и вовсе ни во что не ставит. Младший же — он младший и есть, как я сам. Бесправный…
Тут я осознал, что непозволительно отвлёкся от нашего разговора. Снова задумался. Или замечтался?
— Я? Хотел вам помочь? Можно подумать, вы предоставили мне выбор, — вздохнул я. Что-то мешало мне предать забвению всю ту чепуху, которой щедро поделился хозяин дома. — Постойте! Так по-вашему выходит, что для кого-то, живущего в придуманном, скажем, мной, мире, явь — совсем другая, чем для меня… а я — бог?
Да это же кощунство! Святотатство!
— Ну, насчёт бога я бы усомнился. Или у вас есть обыкновение посещать созданный мир каждую ночь? Творец — ещё куда ни шло. Хотя без помощи Великих Сил можно, как я уже сказал, заронить семя будущего мира в Юме, но и только. Чтобы появились всходы, кто-то должен его взрастить. Ну да, а вы думали, что достаточно вообразить, и всё само появится? Слава богам, это не так, иначе мы оказались бы в большой беде! Кстати, божественность накладывает определённые обязательства. У бога никогда бы не нашлось времени рассиживаться за столом, не прикасаясь к угощению, и сбивать меня с темы беседы.
— Простите, — потупился я.
Снова ужалил. Точь-в-точь, оса!
— Ничего, я начинаю привыкать и даже находить в этом определённое удовольствие.
Он поощрительно улыбнулся и пододвинул ближе ко мне мисочку с пастой из сладких бобов. — Вы почти ничего не едите, это исполняет меня печалью! Говорят, сладкое укрепляет разум…
— Хотите сказать, что я туго соображаю? — хмыкнул я и взял рисовый хлебец, действительно хрустящий. Должно быть, жарили в настолько большом количестве масла, что зёрна раздулись и стали сухими и мягкими. Вкуснотища! Особенно в сочетании с предложенным лакомством.
— Наоборот, я выражаю радость, что нашел столь вдумчивого собеседника! — возразил Юме, снова подливая мне чая. Хорошо, что чашечки маленькие… — Вы даже поверили мне, просто не хотите это признать. А ведь большинство людей наверняка сделало бы совсем другие выводы из моих рассказов. Как это ни прискорбно.
Например, о том, что оные рассказы — чистой воды надувательство с непонятными целями? Надо подумать. Может, и не стоит отделяться от большинства?
— К счастью, — его голос неуловимо изменился, сделался более низким и… угрожающим, что ли? — вам выдалась редкая возможность проверить истинность сказанного… на себе.
Так, а вот это выражение лица не нравится! Ну ни капельки! Предвкушение в смеси… с чем? Я осторожно отложил недоеденный хлебец.
— На что вы намекаете?
— Лишь на то, что наша беседа вас утомила, и вам требуется отдых. Ведь так?
Я хотел опровергнуть его слова, но почувствовал, как веки мои отяжелели и лицо человека, назвавшегося Сном, плывёт в потоках длинных лёгких волос. Туман, туман в самом сердце радуги… Боги, он же меня чем-то опоил! А я и не почувствовал!
Но даже осознание этого прошло мимо моего разума как нечто, недостойное волнений. Ну, опоил. И ладно. Проснусь — выскажу всё, что думаю… Таков был ход моих мыслей, всё замедляющихся и замедляющихся. С похожим слегка удивлённым равнодушием человек смотрит на сломанную руку. Надо же, вот незадача. Боль приходит потом…
— Кажется, слегка перестарался, — последнее, что я расслышал, был шёпот отравителя. — Мэй, милая, давай-ка перенесём нашего гостя в опочивальню!
Шаги. Они звучат в моих ушах, я чувствую их спиной и каждым волоском на голове. Шаги.
Вокруг меня.
Подо мной.
Надо мной.
За спиной.
Я резко оборачиваюсь — пустота. Пытаюсь посмотреть под ноги. Нет ни верха, ни низа. Пространство без объёма, и ни одного предмета рядом. Да я и не понимаю, как это, рядом? Что такое — рядом? Подношу ладонь к лицу. Пальцы расплываются и кажутся далекими и близкими одновременно. Тихо, ни звука, лишь мерная поступь. Я опускаю руку к груди — сердце не бьётся. Голова, словно дождавшись некоего знака, начинает кружиться. Белёсая серость плывёт перед глазами. Я не могу остановить взгляд на какой-либо подробности окружающего мира, на какой-то отдельной чёрточке — их нет, попросту нет!
— Э, так не пойдёт! Или вы хотите раствориться в том, что вас окружает, без остатка?
Голос исходит непонятно откуда. Замираю. О, так я двигался? Это были мои шаги? Боги, только не тишина!
— Кто это? Где вы? — звук моего голоса заставляет пространство вокруг расширяться и сжиматься. Я не могу этого видеть, но ощущаю всем телом.
— Да я это, я. Простите, что усыпил вас без предупреждения, но опыт — лучший учитель.
— Опыт? — переспрашиваю, больше всего на свете не желая остаться в одиночестве. Кем бы вы ни были — не уходите, не покидайте меня!
А ведь голос-то знакомый.
— Какая сговорчивость, какое послушание! Раньше бы так, — он почти мурлычет от удовольствия. — Хотя об этом можно поговорить и наяву. Да, я тот, кто представился вам как Юме. У меня действительно нет имени. А что касается опыта и причин моего поступка — который, должно быть, кажется вам возмутительным… Я мог бы потратить весь вечер на уговоры, но зачем прилагать лишние усилия? Гораздо полезнее для вас и проще для меня, если вы всё испытаете сами. Разве не так? Сколько времени, сколько упорства бы потребовалось, чтобы вы согласились принять мои слова на веру…
Как ни странно, его пренебрежительно-спокойная речь породила в моей душе, только что поскуливающей от смятения, жаркую волну негодования. Я обрадовался этому чувству, как знакомому лицу, и принял его в объятия. Подумать только, «гораздо полезнее для меня», какая забота! Спасибо за урок, наставник! Ладно, дайте только проснуться — не посмотрю, что хозяин дома, так взгрею…
— Кстати, следите за своими мыслями. Мне неловко сообщать об этом, но думать во сне в моём присутствии — всё равно, что кричать мне на ухо. Не то, чтобы я боялся расстроить планы справедливого возмездия, но вдруг вам есть, что скрывать?
А-а-а! Подлец! То есть, нет, я не хотел… хотя, какого ёкая?![16] Да-да, подлец, ясно?! Как я могу не думать о том, что приходит в голову?
— Смотрите, вот как уйду… Ладно, не брошу, не брошу, успокойтесь.
— Почему вы не показываетесь?! Где я? — потрясение стало уступать место любопытству.
— Ответ на который из вопросов для вас важнее? — мне показалась, или он снова смеётся надо мной? — Нет, я не издеваюсь. Всего лишь прошу учесть, что каждый ваш поступок обладает здесь созидательной или разрушительной силой, а вопросы — это значимые поступки.
Я и впрямь заметил, что в общем мареве бесцветности начинают выделяться более густые участки, свинцово-тёмные, и полупрозрачные области разреженности — словно смотришь в небо перед сильной грозой.
— Хорошо… — я сглотнул. Во всяком случае, попытался. — Где я?
— Что ж, не худший выбор. В Пустом Сне.
— Как это?
— Да очень просто. Пустом. Неоформленном. Сне, в котором ничего и никого нет, кроме того, кто его видит.
— А вы?
— А вы меня видите? — удивился он.
— Нет, но я вас слышу! — огрызнулся я.
— Потому что там, в Хонне, я мысленно беседую с моим нежданным, но от того не менее дорогим гостем, сидя у его изголовья.
«Ах, как это трогательно», — мысленно съязвил я, потом осознал, что мои думы для него не секрет, стушевался, после чего вспомнил, что это бесполезно, почувствовал себя полным болваном и смутился ещё сильнее.
— Ой, а как же вы слышите мои ответы, если сами вовсе и не спите? У меня там горячечный бред? Кстати, чем вы меня опоили?
— Ну вот, снова торопитесь с вопросами. Полюбуйтесь, что вы наделали!
Свинцовая «туча», в которой наметился просвет, снова стала сдвигать свои края.
— Ладно-ладно! Первый вопрос!
Движение тучи приостановилось.
— Вот так-то лучше. Но объяснения могут затянуться, вы устанете. Не хотите присесть?
Я посмотрел, если можно так сказать, по «сторонам». Садиться туда, где нет низа — та ещё задача. Куда?
— Если вы такой привередливый, сами придумайте, на что сесть. И не тяните, пожалуйста!
Я снова принялся озираться. Небольшой сгусток, отползший от «тучи-матери» и колыхающийся возле колен, привлёк мое внимание, и я попытался подтянуть его наверх. Удалось.
— Хочу татами![17] — интонации получились капризными. Юме захихикал. Тучка поизвивалась в руках, словно живая, и превратилась в какое-то неопределённых очертаний полотно, ничем не напоминающее циновку.
— А вы умница… — протянул Юме. — Я думал, дольше провозитесь. Ну же, присаживайтесь, чего мнётесь?
Я хотел спросить, почему у меня всё-таки не сплелось татами, но сдержался. Мало ли, что? Расправил полотнище, ещё слегка извивающееся, расположил его у себя под коленями и храбро плюхнулся на него. К счастью, творение моё не оказало ни малейшего сопротивления.
— И впрямь молодец, даже вопросы научились откладывать на потом! Что ж, продолжаем разговор. Я — юмеми, поэтому и знаю всё, что происходит с вами во сне, включая ваши мысли. Конечно, для этого они должны быть худо-бедно осознаваемыми, иначе я даже не смогу определить, кому они принадлежат, не говоря о смысле.
— Юме-ми? Сно-видящий? — я остановил его попыткой перевести непонятное слово по своему разумению. С мыслями разберёмся потом!
— Повелитель сновидений, — поправил меня собеседник. — Видеть сны и управлять ими — большая разница, не находите? Как между вами и мной.
— Но… — я пощупал свою подстилку, — у меня ведь тоже кое-что получается?
— Это доступно любому, кто умеет владеть собой!
Нет, чтобы похвалить!
— А я и похвалил. Умение владеть собой — качество редкое, а оттого бесценное. Для человека из клана Пламени вы нашли весьма удачный выход из положения.
— А чем вам не нравится моя родня? — я почувствовал себя польщённым и обиженным одновременно.
— Я такого не говорил, — фыркнул он. — Всего лишь подразумевал, что каждый клан имеет свою линию поведения, а против крови слова не скажешь. Я ожидал, что вы разозлитесь и устроите здесь пекло в самом прямом смысле этого слова, и уж точно не предполагал от вас чего-то, м-м-м, столь созидательного, как эта славная тряпочка.
Можно подумать, будь я из клана Воды, вызвал бы цунами!
— Кстати, запросто, — снова влез в мои мысли этот несносный человек. — Вода не менее разрушительна, чем огонь, но более изощрённа по образу действий. Никогда не знаешь, чем выльется. Самая коварная и непредсказуемая из Сил… Однако, давайте вернёмся к предмету нашей беседы. Хотя главное уже сказано. Причины, по которым я решил вам открыться, предлагаю пока не обсуждать. Что ещё? «Юме» — сокращение от «юмеми», и название всего этого мира. Отнюдь не зазорно присвоить себе такое имя, верно? Вам оно нравится, любезный посланник?
— Если честно, не очень. — Я решил быть откровенным. Собственно, какой у меня выбор? — На женское смахивает. Юмеко, Юмеки… Юме-тян, как там твой суженый? Вот в таком духе.
Юме прыснул. Во сне, несмотря на власть над всем происходящим (и надо мной, в том числе), он действительно казался моим ровесником, как и утверждал Кано. Легкомысленным и смешливым молодым человеком, для которого происходящее — сущая забава.
— Конечно, забава! — охотно подтвердил ханец. — А добрая шутка ещё никому не причиняла вреда. Если она действительно добрая. Да ты и сам такой же, как я — разве нет? Достаточно вспомнить наше обоюдное ребячество в самом начале беседы. Прибежище сладких утех… Вовек не забуду!
Ага, и припоминать будешь при каждом удобном случае! Ох… А когда это мы перешли на «ты»?
— После «Юме-тян[18]», — сообщил тот. — Если любезный посланник не возражает, я бы тоже предпочёл непринуждённую форму общения.
Согласен. В свете наших споров и взаимных подколок придворные манеры выглядят нелепостью. Ну что ж, главное: все живы и никто не обиделся. К тому же, сон — это просто сон, и следование установленным правилам сейчас было бы странным. Раз новый знакомый так захотел, значит, на то есть причина. И не мне сопротивляться этому невыносимому… терпение, Хитэёми-но Кайдомару! Вот выберешься отсюда — и будешь размышлять, сколько твоей душеньке угодно!
— Давно бы так! Слова должны находиться в согласии с мыслями, а форма — следовать за содержанием. Предаваясь грёзам, нелепо сковывать порывы души вежливым лицемерием. И тем более, обращаясь к человеку, которого собираешься… как ты выразился, вздуть?
— Взгреть, — буркнул я. Ну разве так можно? Чувствуешь себя обнажённым среди уличной толпы. Ладно. Хотел искренности — будет искренность!
— Ах, конечно же, взгреть! Чего ещё ожидать от представителя твоего клана… Ну и какое имя ты предложишь, раз мой выбор тебе не по вкусу? Надо сказать, после приведённых доводов оно и мне разонравилось…
Обрадованный сменой направления беседы, я задумался. И чего только во сне ни бывает! Вот, юмеми имена придумываешь…
— А что, если сократить ещё немного? Давайте, вас… тебя будут звать Ю?!
— Ю?
— И даже по-ханьски звучит! Замечательное имя! Я вообще на редкость удачлив в подборе имён. Между прочим, весь двор стоял на ушах, когда императору привезли нового павлина (он души в них не чает и кормит собственноручно), и он (дядя, не птица!) вызывал к себе каждого с вопросом: «Как назвать?», а я был единственным, чьё предложение дядюшке угодило.
Что не удивительно, ведь надменная птица оказалась ну просто вылитый Министр Левой Руки! И если кто и остался недоволен кличкой нового питомца, так это последний. Все прочие ликовали.
— Надо же, и вообразить не мог, что Сын Пламени склонен пошутить, не говоря уже о похвальной любви к животным… Я подумаю насчет имени. Кстати, тебе не кажется, что ты здесь задержался?
Пелена впереди и впрямь просветлела, словно раздвинули две ширмы.
— А как отсюда выбраться? — ко мне вернулась осторожность.
— Попробуй найти выход, — беззаботно предложил юмеми.
— А куда идти? Прямо?
— Тебе решать.
Вот так всегда. Намаюсь с этим Ю, чует моё сердце!
— Я ещё не согласился на имя! Иди, куда хочешь. Договорим, когда проснешься.
— Ю, не сердись!!!
Но того и след простыл. Точнее, звук.
— Ну что ж, вперёд, так вперёд, — пробормотал я для храбрости. Однако! А ведь со сновидцем можно было болтать и не вслух. Поздно спохватился. С другой стороны, всё лучше, чем в тишине. Я зашагал в сторону просвета меж «тучами», напевая пришедшие на ум строки:
В битом зеркале просвет —
Как забыть про свет
Средь осколков тьмы!
Даже не помню, кому принадлежат эти стихи, неужели сам сочинил? И размер непривычный. Вообще, что за ерунда — как может быть зеркало разбитым на осколки, словно глиняный кувшин? Оно же бронзовое. И откуда такие глупости в голову лезут?..
Внезапно я осознал, что совсем не приближаюсь к области разрежения в той клубящейся дымке, которая составляла Пустой Сон. Подозрительно.
Может, надо искать другой… выход?
— Хочу выйти из Юме в Хонне! — торжественно провозгласил я.
И некоторое время с надеждой озирался по сторонам.
— Хочу попасть в… комнаты Ю… то есть, юмеми… жаль, не знаю, как они выглядят, ну хоть куда-нибудь хочу! Эй, я же понятно объяснил?!
Никаких изменений. Проклятье! Ох уж этот Ю, любитель загадок! А может, попробовать иначе?
— Хочу дверь, открытую, чтобы она вела в зал двадцать пятого дома в квартале Поздних Хризантем Южной Столицы Кёо!!!!
Слава богам, знакомая обстановка! Здравствуй, ковер с белым тигром! Какой пушистый, так бы и присел на тебя… Позвольте, что значит, «так бы и присел»? Висит-то он на стене…
Неужели ещё не кончилось?
Комната виделась под каким-то странным углом, который то и дело менялся. Будто моя голова порхала под потолком. Я вспомнил байки про Крылатый Череп, которыми Дзиро так любил стращать меня в детстве, и немного растерялся.
В зал из правого коридора вошла Мэй-Мэй. Увидев меня, поманила пальцем, и я подлетел к ней, словно бабочка к свече.
— Ах, какой красивый огненный мотылёк! Идёмте, господин! — красавица серебристо рассмеялась и направилась по одному из коридоров.
Я последовал за ней. Ага, а вот и комната — наверно, та самая опочивальня. Девушка раздвинула фусумы и пропустила меня вперёд. Я рванулся внутрь, едва успев заметить Ю, сидящего на одном из своих ханьских стульев рядом с кроватью, тоже возвышающейся на ножках. То, что приковало моё внимание, было телом молодого мужчины в алых одеяниях, распластанным по покрывалу и словно разметавшимся во сне. Руки сжаты в кулаки, дыхание быстрое и порывистое. Прядка волос цвета тёмной меди прилипла к влажному лбу. Напряжённо сведены тонкие брови, но черты лица мягкие, почти девичьи, хотя хорошо очерченный подбородок и противоречит этому обидному заключению. А ямочки на щеках видны, как бы ни хмурился!
Всё равно, что в зеркало на себя любоваться, причём с закрытыми глазами. Ведь тело-то принадлежало мне…
— И как спалось? — ехидно вопросил Ю, после того, как я вскочил с ложа, словно ужаленный. — Я даже забеспокоился, где вы так долго пропадаете… Ну скажите, как вас угораздило вспоминать о зеркалах? Самая неподходящая тема для размышлений в Пустом Сне! Признайтесь, вы хотели там остаться навсегда? И сделать меня виновником своей преждевременной кончины?
— Разве мы не отошли от правил? — поморщился я, пытаясь пригладить волосы и осмыслить всё случившееся. К чему столько шума? Распекает, как нашалившего ребенка!
— Превосходно. Значит, можно не спрашивать, помнишь ли ты наш разговор! — голос ханьца вернул себе былую кротость. Всё-таки, во сне он немного другой. Беззаботнее и веселее!
— Пожалуй, помню. А сколько сейчас времени?
— Если ты волнуешься о слуге, то он отправился в гостиницу. Мэй-Мэй вышла к нему и предупредила, что ты задержишься у нас на ночь.
— Да как ты посмел меня усыпить? Человека, отлечённого высочайшими полномочиями! — гневно вскричал я, спохватившись.
— Но это лишь сократило время! — пожал он плечами. — Представляешь, сколько бы я тебе втолковывал те немногие истины, которые следовало прояснить, чтобы ты смог мне помочь? И в любом случае, пришлось бы предъявить доказательства. А во сне всё прошло быстро и, можно сказать, безболезненно. Так разве мой поступок не в интересах Сына Пламени, служить которому я считаю своим первостепенным долгом?
Скользкий тип, всегда выкрутится!
— Ты ещё многое должен рассказать, понятно? И в первую очередь — о той услуге, которую ожидаешь! — я наставил палец на невинно улыбающегося ханьца и неожиданно зевнул.
Юмеми рассмеялся, звонко и задорно — совсем, как во сне.
— Завтра, любезный. А теперь позволь проводить тебя в комнату, которую Мэй, должно быть, уже приготовила для дорогого гостя. После такого сна не грех отоспаться!
«Да у него тут гостиницу можно открывать», — в полудрёме размышлял я, лёжа непривычно высоко над землей. Хозяин дома покинул меня, препроводив в уютную комнатку и пообещав исключительно добрые сновидения. Что ж, юмеми виднее. Глаза слипались, я погасил светильник. Сны действительно поджидали, толпясь на пороге моего разума, отпихивая друг друга и жалобно поскуливая. Вот только… впустить я их не мог.
— Невыносимо… Свалюсь, стоит только заснуть! — сообщил я одной из стен, перевернувшись на бок. Желание сдёрнуть покрывала на пол и создать там подобие благопристойного ложа через некоторое время показалось вполне простительным. Да и как можно спать на весу? Кто я им, летучая мышь?
Жажда сна и невозможность погрузиться в него доведут кого угодно! Я вздыхал, вертелся, как угорь на жаровне, изгрыз губы чуть ли не до крови, и уже решился пренебречь приличиями, когда почувствовал чьё-то присутствие рядом. Точнее, неподалёку. В комнате я был один. Но за пределами дома, возле самого моего изголовья, бродило какое-то животное. Я отчётливо услышал шорох гравия и трепет стены, которой в тот миг касался мой локоть, когда оно проходило рядом и нечаянно задело ее. Сделалось неуютно. Бамбуковые брёвна, ограждавшие моё убежище, показались хрупкой и ненадёжной защитой. Свирепому вепрю они — что палочки для еды.
Почему-то подумалось именно о диком звере, вышедшем из леса. Вепре или, может быть, олене. Неужели у ханьца есть ручной олень? Да и к чему заводить кабана? Что ж, олень или кабан, дорожками он не ходит, иначе последствия звериного присутствия мне бы непременно встретились.
Мысль о том, что лесок слишком мал для обитания в нём такого животного, возникла и тут же испарилась. Мне захотелось выяснить, кто же это. В конце концов, если я всего лишь выгляну с порога…
За стеной фыркнуло. Всё, какой уж тут сон! Я осторожно спустился с кровати, накинул на нижнюю рубаху одну лишь алую хитоэ[19] и, завязывая хакаму на ходу, втихомолку выбрался наружу. Двери, свободно ходящие в пазах, и не зашуршали, когда я просачивался в коридор.
До зала я добрался на ощупь, ведомый любопытством и слабым пятном света впереди: коридор заворачивал под прямым углом. Там я потыкался в поисках выхода. В безлунной ночи всё казалось одним сплошным мраком, и наличие в зале окон мало, чем помогало. Наверно, на небе и звезд-то не сыскать, всё тучами заволокло. Наконец, нащупал ногой асагуцу,[20] под стать моему вчерашнему облачению. Дверь даже не скрипнула, отворяясь. Я не замерзну снаружи, столь легко и небрежно одетый?..
О, какой туман! Вредные каппа[21] с реки притащили, не иначе. В Оваре я таким и не любовался. А ведь красиво: чёрная земля у дома и опушка леса, скрытая за серой поволокой, медленно переползающей через нее. Верхние ветви отчётливо видны — каждый листик бы разглядел, окажись ночка хоть чуточку светлее. Какая всё-таки жалость, что по облачному морю не плывёт маленькая лунная лодочка…
Я сделал несколько шагов от двери и вгляделся в темноту. Было тихо: то самое время, когда даже совы отдыхают в гнёздах. Впрочем, пора гнёзд лишь начинается, весна даже сюда пришла совсем недавно. Удивляет, что деревья в лесу Ю уже распустились. Повсюду ещё только почки да молоденькие клейкие листики, сакура едва отцвела — а здесь настоящее лето. А бабочек сколько порхало! Если, конечно, это были настоящие бабочки, а не души несчастных посланников, погубленные коварными обитателями этого дома…
Покой и безмолвие. Если что-то здесь и фыркало, то оно удалилось в лес, а плутать в потёмках не хотелось бы. Я зевнул. Ха, а, может быть, ханец просто-напросто держит лошадь? Или вола, обычную бурую и рогатую скотину! Да, скорее всего, так оно и есть, а я — болван! Вернусь-ка в постель. Вот теперь действительно пора на боковую, не хватало ещё завтра клевать носом, внимая откровениям таинственного Повелителя Снов.
Я окинул туманный пейзаж взглядом, желая попрощаться с ним так, чтобы навеки сохранить в памяти, и тут вдали что-то блеснуло. Присмотрелся. Так и есть, вон та туча — вовсе и не туча, а столб дыма, приникший к земле и распластавшийся по горизонту. А отблеск — от пламени. Что-то горит. Не по соседству, но какая разница?!
В дом, скорее будить хозяев! В столь позднее время квартальная стража наверняка попустительствует себе да сырой погоде. Что же такое могло загореться? Что бы это ни было, Городская Управа может узнать о бедствии последней!
— Ю, проснись!!!
Я влетел в коридор, который вёл, по моим представлениям, в опочивальню хозяина дома, но наткнулся на чулан, заваленный всякой рухлядью. «Хранилище диковинок», — сообразил я, и поторопился прочь, на всякий случай. Нехорошо. Всё равно, что монеты на чужой связке пересчитывать.
— Ю! Да где же вы все?!
Другой коридор, рядом с моим. Створки фусум, ведущих в комнату, распахиваются. Традиционная обстановка, никаких ханьских штучек. И ни души. Футон[22] скатан, его край торчит из стенной ниши. Свиток с изречением взирает на меня из глубины другой. Ширма, низенький столик, на последнем — старинное зеркало, несколько безделушек и усаженная напротив зеркала небольшая кукла. Надо же, девушка настолько юна… А может быть, это подарок. Что ещё преподносят молодым хорошеньким особам?
— Мэй-Мэй! Ю!!!
До меня доходит, что парочка, наверно, где-то уединилась. Ох, какое нелепое положение! Но… надеюсь, они меня простят?
— Ну и что вы здесь делаете?
Вкрадчивый голос заставил меня подпрыгнуть. Слава богам…
— Ю, я ищу тебя по всему дому! Пожар!
— О-хо-хо… вы… то есть, ты всё-таки ухитрился что-то поджечь?
Будь у меня время, я бы обиделся.
— Нет, но неподалёку что-то горит!
— Что?!! — тот остолбенел, поднеся ладонь к горлу. Надо же, полностью одет, будто и не ложился. Хотя одежда — не чета моей, натянуть можно вмиг и одной рукой.
— Горит, Ю! А стража напивается в трактире! Если даже сырость не помешала воспламенению, то пожар, должно быть, нешуточный. Или чей-то злой умысел. Надо предупредить власти…
— И всё-таки это случилось!
Меня схватили за руку и поволокли из комнаты. Возможности спросить, что бы сие означало, не было. Мы выскочили из дома, и юмеми резко замер. Пожар разгорался. Возможно, уже соседние дома захвачены. Как быстро! Почему мы медлим?
— Да, это она! — произнёс Ю.
Кто,
— Кайдомару! — ханец впервые назвал меня по имени. — Твоё предложение помочь ещё остаётся в силе?
— Если… если оно касается того, что происходит — разумеется! — возмутился я. Нашел, о чём спрашивать. При пожаре посторонних нет!
— Да, касается. — Южанин взял меня за плечи и резко развернул в сторону двери.
Мэй-Мэй уже стояла на пороге. И где же она скрывалась, когда я искал? Выходит, что в спальне Ю…
Я встряхнул головой. Не до этого сейчас! Он что, предлагает мне не путаться под ногами?!
— Выведи его чёрным ходом, — приказал тем временем хозяин дома. — Кайдомару, следуй за Мэй.
— Но… хорошо, а ты?!
— Я воспользуюсь главным, так надо. Не спрашивай, время поджимает. Встретимся снаружи! — с этими словами он в несколько грациозных прыжков преодолел пустое пространство и скрылся меж каменных глыб в туманной мгле. Только радужные пряди мелькнули.
— Идёмте, господин? — вопрос и почтительный поклон не вязались с повелительным жестом, который сделала девушка.
— Да, — кивнул я.
Чёрный ход находился рядом с опочивальней Ю, в том самом коридоре, куда я не успел заскочить. Небольшая дверца в тупике. Покидая хозяйскую комнату после приключения в Пустом Сне, я на неё и не посмотрел. Мэй-Мэй ловко отщёлкнула три крохотных, но, наверняка, непростых замочка, и выставила меня наружу. Хозяин был на месте. Вот так прыть!
— Нам туда!
Всё равно, странно. Несколько лет назад мне довелось видеть пожар в Центральной Столице. Дело было ранним утром, но суматоха и крики разбудили даже нас, счастливых обитателей Дворцовой Площади. Летняя Резиденция расположена в петле реки и ограждена высокими стенами. Стража подняла мост, единственное средство сообщения с остальной частью города, и мы с отцом могли лишь стоять, опираясь на холодный камень, и смотреть, как в дымном зареве мечутся сотни человечков…
С того самого дня я понял одно: нет ничего хуже, чем наблюдать со стороны. С отцом я, разумеется, это не обсуждал, но для себя решение принял. Что ж, заодно и узнаю, верное или нет.
На бегу не поговоришь. А вот думать не воспрещается.
Как хорошо, что гостиница, где остался Дзиро с вещами — далеко. Как-то на душе спокойнее.
Ю полагает, что возгорание имеет к нему непосредственное отношение. А до этого просил меня помочь уладить его личные дела. Значит… поджог? Группа грабителей, которая угрожает ему, торговцу древностями? Судя по скоплению разного хлама в одной из комнат, некая торговля всё-таки ведётся. Да он и не отрицал, даже обронил, что это лишь одна из граней, не самая любопытная. Жаль, что главный разговор был перенесён на следующий день. Кто бы мог предполагать?.. А может, здесь замешано какое-нибудь тайное общество, злоумышляющее против власти? Негодяи разузнали, что юмеми призван ко двору, и начали действовать… Интересно, почему не слышно пожарных барабанов?
И какой именно помощи мой новый знакомый ожидает от придворного, исполняющего приказ Судебной Управы? Вот это, честно говоря, волновало меня в первую очередь. Не хотелось бы нарушать закон.
Да когда уже мы будем на месте? Я скоро упаду!
— Мы почти у цели, — выдохнул мой спутник, оглянувшись. Ненавижу! Мне бы такую выносливость! Хотя нет, запыхался так же, как и я.
Значит, есть что терять, раз несётся, как испуганный заяц.
Мы сделали резкий поворот и выскочили на широкую улицу, видимо, одну из основных. Ба, да впереди — пламя, и охватило оно… городские ворота! Те самые, через которые я въехал в Кёо вечером позапрошлого дня.
— Это Синие, восточные, — снова обернулся Ю, подтвердив мои воспоминания.
— Почему… их никто… не тушит? — пропыхтел я. Мы подбежали уже достаточно близко, чтобы видеть, как пламя лижет арку врат, и вздымается над перекладиной распростёртыми по ветру крыльями. Боги… Крыльями!..
— Теперь понятно? — юмеми перешел на шаг, и остановил меня жестом. — Не подходи ближе. Пока.
Да у кого могло возникнуть желание туда сунуться?! Разве что у безумца. Потому что на потрескивающей от жара перекладине, будто на одной из кормушек торий, то взмахивая крыльями, то складывая их, сидела птица Хоо.
Молнии били с кончиков её перьев, подпитывая пламя, жадно пожирающее врата. Я не видел в жизни более страшного и, в то же время, прекрасного и торжественного зрелища. Взирая на ликование обезумевшей стихии, на некоторое время я лишился дара речи. Да, птица не была похожа на тот оттиск, что украшал императорский мандат! Но никакая резьба не воспроизведёт этого гордого великолепия длинной изогнутой шеи и роскошного хвоста; никакие чернила не передадут огонь этих глаз, подобных ямам с раскалённой лавой! А крылья, сияние которых нестерпимо для взора, и чьи взмахи заставляют ночной воздух колебаться от жара…
— Собственно, в этом мне и требуется твоя помощь, — заявил ханец с видом человека, который просит одолжить пару о-сэнов до утра.
— В эт-т-том?!
— Ну да. Ничего сложного. Всего лишь подойти к ней и…
— Подойти?! — вскричал я, отшатнувшись от него, как от сумасшедшего. — Ты спятил?
— Тише! Тебе ничего не угрожает. Огонь-то ненастоящий.
Ага, так я и поверил! Огонь ненастоящий, а Хитэёми-но Кайдомару — женщина!
— Бред! Ненастоящий… Да ты погляди, столбы едва держатся, до того обуглились!
— Вот в том-то и беда. Если они упадут, птица покинет город. Тогда, боюсь, нам с тобой и жизни не хватит, чтобы её поймать.
— Поймать? Ещё чего! Это же… огонь, как его можно поймать?
— Вовсе нет, — вздохнул Ю, словно пытаясь втолковать мне очевидное. — Я же сказал, не обращай внимания на пламя. Это… внешнее. Тебе только кажется, что ворота горят. А на самом деле…
— …они пылают, — язвительно вставил я.
— Этот огонь — лишь видимость, невежа! — мой собеседник вышел из себя. — Видимость, понимаешь? Поэтому никто, кроме нас, и не прибежал. Думаешь, начнись здесь настоящий пожар, не собралась бы толпа зевак, в любое время дня и ночи?
А ведь он прав… Куда смотрит стража? И дом привратника должен быть где-то поблизости.
— Но… почему же я вижу огонь… и эту птицу? — последний довод моего упирающегося разума. — Я заметил дым с порога твоего дома!
— А ты себя не сравнивай с остальными. Не тяни время, умоляю!
Ничего себе утверждение! И что же во мне такого необычного? Это после происшествия в Пустом Сне? Ну, поспал немного, с кем не бывает… Разве после этого я сделался великим онмёдзи[23] вроде тех, о ком слагают легенды? Ну и чепуха!
С другой стороны, чего ни случается на свете. Ведь я вижу её, вижу! Вот она, птица Хоо, покровитель правящего клана и моей семьи, в том числе. С детства слушал дедушкины сказки и думал: а если однажды?.. Ведь все мы верим, что чудо когда-нибудь случится и с нами. А если именно сейчас я стою на пороге мечты? Мальчишеской, наивной, забытой и втиснутой в дальний угол повзрослевшего разума, будто ненужная игрушка — в чулан. Дитя выросло, но у кого поднимется рука выкинуть былую его отраду? Вот так и я…
Нет, нет, приди в себя, дуралей! Не позволяй пользоваться собой, как…
— Кай! Я ведь могу тебя так называть? — не дожидаясь согласия, юмеми схватил меня за локоть, разжал стиснутый в страхе кулак и сунул в него что-то маленькое и твёрдое. Вроде пряжки или заколки. — Пожалуйста! Ворота, того и гляди, обрушатся! Она слишком сильная.
Утешил… Впрочем, не могу же я стоять и смотреть? Как тогда, в Оваре…
— Повтори, что от меня требуется, — попросил я, в глубине души потрясённый собственным спокойным голосом. — И… что будешь делать ты?
— Спать, — отрезал Ю. — Чем ещё может заниматься юмеми? Переговоры с птицей я беру на себя, тебе надо лишь подобраться поближе, встать перед воротами…
— И быть ими задавленным… — пробормотал я.
— …и расстегнуть заколку! А потом, конечно, застегнуть её, иначе птица снова вырвется на свободу. И поскорее вернуться ко мне.
— Э… я буду знать, когда расстёгивать?
— Будешь, — прошипел юмеми и пихнул меня в сторону горящей арки. Я почувствовал себя круглым дураком. Ладно, если это действительно так, хотя бы потомкам не будет стыдно. По причине их отсутствия.
Арка полыхала. Птица Хоо, заметив мое приближение, изогнулась всем своим змееподобным телом и издала угрожающий крик. Мой хороший друг, Татибана-но Ясумаса, как-то раз взял два наших тати[24] и принялся скрежетать одним клинком о другой, изображая некую мелодию. Он сильно тогда перебрал. Так вот, музицирования Ясу меркли по сравнению с этим воплем! Неужели никто в округе не слышит?
Ну и жар! Ещё немного, и до самих ворот не дойду, спекусь на полпути. А от дыма вообще можно задохнуться. Видимость? Да уж, конечно!
А что, если ханец задумал избавиться от меня? Вернуться, пока не поздно?
Однако подгибающиеся ноги сделали ещё пару шагов. Рядом со мной ударила белая ветвистая молния, и я, не успев зажмуриться, упал на колени, ослепший и оглохший. Всё, хватит! Она меня не подпускает!
Если бы не растерянность, повернул бы назад, это точно! Но удар молнии полностью лишил меня чувства направления, зрения, слуха… Я как будто вернулся в Пустой Сон.
— Прекрати! — заорал я, не услышав собственного крика. — Успокойся!
Судя по дрожи земной поверхности, к которой я припал животом, за первой молнией последовала вторая. Горячий пепел посыпался прямо на голову, обжёг шею. Ой-ой-ой! Это вам не татами заклинать.
— Пожалуйста! Ты ж хорошая птичка? — Вот за такие слова она точно не промахнётся! Обращаюсь к Хоо, словно к дядюшкиному роскошному любимчику, обладающему подлой привычкой клевать всех, кто приблизится. — Будь смирной птицей, хорошо? Я не желаю тебе зла. Напротив, пытаюсь помочь!
Да о чём думает этот Ю, почему медлит?
А молнии-то и нет. Прикинуться мёртвым или попробовать договориться самостоятельно? Дайте только выжить… Скажу проклятому юмеми, страдающему бессонницей, всё, что о нём думаю!
— Слетай с ворот, они не достойны такой красивой птицы! Ну же, давай!
Я рискнул открыть один глаз. Перед взором плыло, и не только от дыма, но зрение постепенно восстанавливалось. Хоо, склонив голову, взирала на меня со своего насеста, напоминая при этом птицу гораздо менее благородную. Я слегка осмелел и подполз поближе. Под самую воротину.
— Ну же, иди сюда, иди! — я потряс заколкой, чудом не оброненной. Потом вспомнил и расстегнул её. Птица заинтересованно заёрзала, перебирая когтистыми лапами на подёрнутой пеплом арке. Эй, не прыгай так, столбы-то не железные! — Слетай, моя хорошая!
Она взбила воздух крыльями и снова закричала; я опять зажмурился, ожидая, что меня накроет раскалённым металлом пополам с деревом. Ладно, может, и не раскалённым, хотя мне кажется, что жар — самый настоящий. А вообще, если такой воротиной по хребту приложит — всё равно, горячая она была или холодная. Лепешке без разницы, насколько пропеклось тесто.
Что-то просвистело совсем близко, но удара не последовало. Лишь заколка внезапно нагрелась в пальцах, да так, что я чуть было не отбросил её прочь. Неужели?.. Я посмотрел на неё. Так и есть, вся красная, металл едва не стекает с руки на землю. Больно-то как… Хотя, если задуматься, должно быть ещё больнее! Виданное ли дело, расплавленное золото голыми руками держать?
Я вскинул лицо вверх. Так и есть, ворота покосились, но держатся. А птицы как не бывало.
— Застегивай скорее! — донёсся издалека голос Ю.
Паршивец! Легко сказать. Пусть застынет хоть немного. Я перекинул священную отныне безделушку с одной ладони на другую, поднялся на ноги и, пошатываясь, виляющей походкой направился прочь от опасного места.
— Да застегни же ты её! — противореча собственным словам, ханец выхватил заколку из моих рук и накинул петельку на длинную иглу. Я уселся прямо на землю, мрачно разглядывая ладони. Волдыри, наверно, будут…
— Ничего страшного, — юмеми будто прочёл мои мысли. — Совсем забыл, о чём я говорил? Отвлекись, и боль как рукой снимет. Видимость не обжигает.
«Но создает великолепную видимость этого», — дополнил про себя я.
— Зато я не забыл, что кто-то обещал договориться с птицей Хоо самостоятельно! — я почувствовал, что ко мне подкрадывается злость.
— С кем? — поднял брови юмеми.
— С ней! — указал я подбородком на предмет в руках Ю. — С Хоо. Вы, ханьцы, называете её Фэн.
Мой обидчик неожиданно рассмеялся:
— Да что ты, Кай! Подумать только, птица Фэн… Ты как скажешь!!! — у него даже слёзы на глазах выступили, так развеселился. Захотелось взять что-нибудь увесистое и… у-у, как же печёт! — Будь это птица Фэн, или, как у вас принято говорить, Хоо — тут бы и городу конец! Да что городу…
Он снова расхохотался.
— Тогда… как же так?..
— Извини, но я и предположить не мог, что ты такое вообразишь! Правда! Это просто сикигами — природный дух, подчинённый одной из Сил. Огнекрылой Хоо служат сотни пламенных ками,[25] больших и маленьких. Но эта, следует признать, довольно сильная, ты замечательно с ней справился. Держи! — он протянул мне заколку обратно. — Хорошая сики хозяйству не помеха.
— Зачем она мне? — я осторожно принял остывшую вещицу. Ну да, обычная заколка. Из тонкой золотой проволоки, ценная… проклятье, да она же…
— Женская! — возмутился я. Только девичьих побрякушек мне не хватало!
— Почтенный, на тебя не угодишь! Какую со столика Мэй-Мэй схватил, такая и есть! Бери, что дают. Девочке она всё равно не подошла… Ещё он сики будет разбрасываться! Носить её при себе и, тем более,
Он указал на ворота, один из столбов которых покосился, но, к счастью, пока держался.
— И вопли дикие… — добавил он, искоса на меня поглядывая. — Дождёмся, что стража набежит.
Я угрюмо кивнул:
— Только учти, дома я потребую множество объяснений!
— А я с удовольствием их дам! Обещаю.
— Хотелось бы верить, — проворчал я.
— Правда-правда. Кто же знал, что огненная сики устроит этот переполох посреди ночи! Торопыги они, эти дети Пламени. Всё-то им невтерпеж, всего-то им хочется поскорее… здесь и сейчас…
Порази меня молния, но слова его относились не только к существу, поселившемуся в заколке красавицы!
— Мэй-Мэй! — Ю выбил сложную барабанную дробь на дверях чёрного хода. Странная манера возвращаться в собственный дом. Интересно, цветочница с ухажёром тоже отсюда заходили? Сомневаюсь. И убеждён, что связано это с загадочным лесом. Да, мой гостеприимный хозяин что-то утаивает от меня там, среди деревьев. Что-то, чего не скрывал раньше, когда я постучался в ворота. Или прежде и скрывать было нечего? Совершенно непонятно. Как бы напроситься на ещё один ночлег и прогуляться по лесу в одиночестве? Или осведомиться прямо?
С другой стороны, на обратном пути я и так едва переставлял ноги. Если бы не предутренний холод, проникший сквозь лёгкую одежду до самого тела, и вовсе заснул бы на ходу. Какой там лес… тепло, уютная постель — вот всё, что сейчас меня интересовало.
Поэтому, когда нас впустили, я согласился с предложением владельца дома сначала отдохнуть, а затем разрешить оставшиеся вопросы. Рухнул на кровать, показавшуюся теперь самым желанным местом на земле, и очнулся уже после полудня.
Ожогов на ладонях действительно не оказалось. Я и забыл о них, ковыляя по тёмному кварталу. Хоть чему-то в россказнях Ю можно доверять. А вот следует ли доверять самому Ю?..
Я сладко потянулся. После недавних происшествий тело разламывалось на части, как у пожилого ветерана из дворцовой охраны. Как там Дзиро? Должно быть, недоумевает. Всё, хватит нежиться в постели! Надо заставить себя встать, облачиться соответственно занимаемому в обществе положению, переговорить с ханьцем, поторопить его дорожные сборы, вернуться в гостиницу и хорошенько отмокнуть в купальне перед возвращением в Овару. Последнее — очень заманчиво, но вот подняться с постели… А где вчерашняя, то есть, уже сегодняшняя, заколка? О, на месте! Приколота к рукаву накидки ещё там, у ворот. Выглядит самой обыкновенной. Так или иначе, а раз она здесь, то и поимка сики мне не приснилась!
— Господин не желает умыться? — раздался тихий голос Мэй-Мэй из-за непроницаемых створок фусумы. Я решил пока руководствоваться предположением, что девушка — служанка, а не супруга моего нового знакомого. Служанка и наложница одновременно. Фи, как это неблагородно, совмещать одно с другим! Хотя держать в услужении подобный персик и не…
— Желает! — воскликнул я, понадёжнее запахнув нижнюю рубаху-косодэ, сшитую из тончайшего белого хлопка. Фусумы раздвинулись, и девушка перебралась в комнату, неся в руках массивный медный таз. С тёплой водой!
А жизнь-то налаживается.
— Господину мягко почивалось? — осведомилась красавица, одарив меня поклоном и неземной улыбкой.
— Прекрасно! — улыбнулся и я, тотчас же отринув грязные мысли, а Мэй-Мэй протянула мне полотенце.
— Хозяин нижайше вам кланяется и умоляет разделить с ним трапезу, когда господин закончит с умыванием.
— Спасибо! Передай, что скоро буду. И… я справлюсь сам.
Девушка снова поклонилась и оставила меня в одиночестве. Наплескавшись всласть и накинув верхнюю одежду, я почувствовал зверский голод.
— Добрый день! И хорошо отобедать!
Заслышав мои слова, Ю приподнялся из-за стола, уставленного горой снеди. Впрочем, сам хозяин дома или не дождался припозднившегося гостя, или предпочитал баловаться сладостями.
— Добрый день, благодарю. Не желает ли почтеннейший посланник Сына Пламени испить перед едой чайку?
Я невольно содрогнулся.
— Почтеннейший посланник не желает снова заснуть посреди чаепития!
— Ну что ты, что ты! Смотрю, уже составил превратное мнение! — он сложил ладони лодочкой на груди, обтянутой тёмно-синим шелком очередного ханьского платья. И так невинно посмотрел на меня снизу вверх, что оставалось только подчиниться.
— А разве был выбор? — я пододвинул себе стул.
— Похоже, ты очень любишь это повторять… — вздохнул мой собеседник. — Всем людям отведено равное количество свободы, просто не все умеют распоряжаться этим благом.
— Вот как? — я присел за стол и взял протянутую мне чашечку. Нет, надо быть совсем уж грубияном, чтобы отказаться. Даже с учётом возможных последствий. — Разве у господина и слуги равные возможности?
— Не путай. — Ю поморщился. — Возможности разные, поскольку зависят от способностей и прочего. А вот свобода — её у всех одинаково мало.
— Ну, почему же…
— Ну, потому же! — передразнил он меня. — Вот пьешь ты сейчас чай и думаешь: «Отравит или нет?» И всё равно ведь пьешь!
— Потому что горло пересохло, — рассмеялся я. Попробуй переспорь этого человека! — А ничего… м-м-м… другого я на твоем столе не замечаю…
— И я не замечаю, — согласился ханец, чарующий голос которого вдруг наполнила глубочайшая скорбь. — Мэй-Мэй только что ушла на рынок. Я попросил её навестить заодно и доброго человека, чьё саке славится на весь Кёо. Но вернётся она ближе к вечеру. Видишь, мы с тобой равно несвободны в скромном стремлении выпить! Впрочем, — в голосе юмеми прорезался металл, — о важных вещах лучше говорить на трезвую голову.
Я кивнул, проговорил положенную застольную благодарность и пододвинул поближе плошку риса и несколько других с различными соленьями. Ни мяса, ни рыбы среди присутствующей пищи не наблюдалось, а жаль.
— Слушаю с величайшим вниманием!
Ханец на сей раз поленился изводить меня игрой «с какого вопроса желал бы начать посланник Сына Пламени?», а долил себе чая и спросил:
— Наверно, больше всего тебя волнует, почему вчера тебе пришлось улещивать сики самостоятельно?
— Это волновало меня вчера, а сегодня мне бы хотелось услышать всю историю, с начала до конца.
— Хорошо, — покладисто ответил тот. — Случилось это три дня назад…
Позволю себе повториться. Я готов предоставить пищу твоему живому уму, если только он не отвергнет без пробы её вкус. И всё же сначала хотелось бы кое о чём спросить. Надеюсь, эта настойчивость не вызовет гнева высочайшего посланника… Вызовет? Тогда уповаю на твоё любопытство.
Веришь ли ты в предсказания? Я вижу на твоём лице недоумение. Хорошо, поставим вопрос иначе. Замечал ли, что определённые дни имеют склонность притягивать события по закону подобия? Слышал, что сны, увиденные в ночь со Дня Дров на День Пламени, на тонкой границе между двух дзю,[26] часто оказываются вещими, а День Крови грозит обернуться настоящей бедой, если не поостеречься?
Прекрасно. Вселяет надежду хотя бы то, что эти поверья тебе известны. А понимание — дело наживное, приходит с опытом…
Второй День Пламени месяца Светлой Воды стал очередным доказательством того, что даже названия не даются случайно, а мир — сплетение множества судеб и происшествий, и никогда не знаешь, за какую ниточку потянуть, чтобы распутать, высвободить собственную участь. И кому из смертных дано видеть целостную картину? Никому. Впрочем, я снова отклоняюсь от задуманного повествования. Так и тянет, когда перед тобой человек, умеющий широко раскрывать не только глаза, но и душу…
То, что обо мне говорят: мол, я торгую предметами старины — соответствует действительности, по меньшей мере, частично. Надо же чем-то зарабатывать на ежедневную горсточку риса!
То утро оказалось удачным. Во время завтрака явился слуга от человека, предложившего неплохие деньги за одно старинное изделие. Я не счёл за труд собственноручно доставить заказ на дом. Оделся попроще, волосы убрал под ханьскую шапочку и поспешил туда.
Усадьба покупателя располагалась возле самих южных ворот, на окраине. Я не слишком хорошо знал эту часть города и, несмотря на значительную выручку, решил прогуляться по окрестным лавкам. Иногда в подобных местах можно встретить воистину необыкновенные вещи.
И как в зеркало глядел! В одной из маленьких лавочек… впрочем, это к делу не относится. Расставшись с третью заработка, я, довольный новым приобретением, направился домой. Путь предстоял неблизкий, а солнце припекало не по-весеннему. Проходя через квартал Южных Ветров, я увидел харчевню (по вывеске она показалась мне вполне благопристойной) и зашёл выпить чаю.
Надежды мои не оправдались: несмотря на раннее время, множество людей решили почтить её своим присутствием. И, судя по буйным выкрикам и раскатам хохота, отдавались этому занятию всей душой. Догадавшись, что порядочному человеку туда и заглядывать не стоило, я развернулся было к выходу, но, как назло, кто-то пихнул меня к свободному столику. Не оставалось ничего, кроме как присесть и, в ожидании сердитого разносчика пищи, изучать обстановку.
И тут меня бросило в жар. Ощущение обожгло столь неожиданно, что я вздрогнул всем телом.
На одной из стен, у самого входа, был растянут свиток с изображением птицы Хоо. Ничего особенного, обычная дань уважения правящему клану. Но… Ты сам вчера почувствовал, что значит — видеть незримое. С первого же взгляда я понял, что за тонким рисунком тушью скрывается нечто большее. Свиток мерцал багровым пламенем на фоне затёртых стен! Наблюдать такое в захудалой харчевне!..
Я, не дожидаясь напитка, подошёл к предмету. Он висел, слегка раскачиваясь, задетый каким-то пьяницей. Картинка была ничем не примечательной перерисовкой известной работы. А внутри… Сразу стало ясно, почему в харчевне беспорядок. Сикигами Пламени, пускай и спящая, — не то существо, которое может даровать спокойствие дому и душевное умиротворение его обитателям. А уж какие неприятности сулят её гнев и пробуждение… У помощников Сил тонкая и нежная суть, принадлежащая иному миру. Огненные, вдобавок, отличаются природной пылкостью, а небрежность и грубое обращение приводит их в ярость. Стоит повредить хоть краешек пергамента, и от заведения даже головешек не останется!
Я поймал другого разносчика и выразил желание переговорить с хозяином. Явившийся на зов полный неопрятный мужчина с раздражением спросил, чем я недоволен.
— Ну что вы, что вы! — я поклонился. — Меня заинтересовал этот свиток…
— Что?! Ты опять? Я же сказал — он останется здесь! Проваливай!
— Но я…
— И слышать ничего не хочу! Вон отсюда, ханьский ублюдок!
— Я предложу очень хорошую цену! Давайте поговорим наедине.
— Слышал я ваши предложения! Проваливай!
— Но я впервые вижу этот свиток! Вы имели дело с кем-то другим.
— А мне какая разница?! Все вы на одну рожу! Он достался мне по наследству! Вон, я сказал!!! — хозяин собрался было призвать на помощь подручных, но я опередил его жест, выхватив из рукава связку монет. Весьма увесистую.
— Готов заплатить прямо сейчас!
Нехорошо звенеть монетами на виду у такого сборища, но что ещё оставалось?
Толстяк задумался, в мутноватых глазках сверкнула алчность. Продолжай он противиться, я бы отказался от затеи. Его право продавать или не продавать наследие предков. Вот только уж очень опасным оно было. Но признаюсь честно: на обычный свиток я бы дважды и не посмотрел.
— Сколько там? — наконец, буркнул он. Глаза его так и пожирали связку — наверняка, дай-сэны с о-сэнами уже сложились в глубинах его заплывшего жиром разума.
Я ответил. Глазки владельца заблестели ещё пронзительнее.
— Вполовину больше.
Я обомлел. Какова наглость!
— Но позвольте…
— Или как я сказал, или можешь проваливать!
Какая утончённая любезность…
— Я предлагаю вам все деньги, которыми сейчас располагаю. Завтра я могу и передумать.
— Как?! Ты ещё смеешь торговаться?! Последняя память моего отца… ты, грязный…
Я не стал намекать, что, во-первых, совершал омовение не далее как накануне вечером (в отличие от собеседника), а, во-вторых, благовоспитанные потомки не продают память о предках ни за какие деньги. А также вежливо ведут себя при заключении сделки. Некоторые люди неисправимы.
— Хорошо, — согласился я. — Завтра… или на днях, я вернусь. Если стоимость товара за это время
«Тогда гореть твоей харчевне светло и ярко!» — добавил я про себя.
На лице владельца заведения отразились сомнения, не стоит ли удовлетвориться более скромными деньгами, зато обещанными к незамедлительной выплате, но жадность переборола.
— Вот тогда и будет видно, — пробурчал он и удалился наверх.
Я не стал дожидаться так и не принесенного чая и поспешил домой.
Вот и вся история!
Ханец улыбнулся, а я не сумел скрыть досаду.
— Как, вся? — Только настроился на длинное захватывающее повествование! Что за рассказ, одно предисловие…
— А так, — небрежно отмахнулся Ю. — Что случилось ночью, ты видел. А сегодня с утра пораньше я первым делом навестил квартал Южных Ветров. Да, от заведения и впрямь остались одни воспоминания. Сгорело подчистую. По-настоящему. Ходят слухи, кто-то светильник перевернул. Но мы-то знаем… Если уж на городских воротах столбы перекосило, то хлипкие стены харчевни и подавно! — он вздохнул. — Всё, что угодно свалиться могло — не только светильник.
Я хотел спросить, какая судьба постигла гнусного владельца и его присных, но передумал. Меньше знаешь — жизнь длиннее. Надо же, какой шустрый этот юмеми: уже и в южной части города побывал. Далеко ведь отсюда. Вон, и пожара видно не было, хотя при вчерашней погоде…
— Ты полагаешь, призрак сам вырвался на свободу?
— Сикигами — не призраки, это совершенно разные сущности. Конечно, вырвался. А уж сам или нет… Возможно, кто-то снова задел рисунок, или хозяин снял его в предвкушении продажи. И птица проснулась. Хотя лично мне кажется, что дело обстояло иначе.
Он сделал загадочную паузу. Любит внимание — ой, любит!
Я вопросительно посмотрел на него.
— Думаю, сики пробудилась, оскорблённая тем, что её решили продать. Наверно, она и терпела-то пребывание в столь злачном уголке из одной только верности прежнему владельцу свитка. Кто знает, через сколько поколений прошёл этот рисунок, и кто был первым его хозяином. Сики могла дремать внутри картины сотни лет, до тех пор, пока оставалась в семье того, кто её «приручил». Огненные — самые привязчивые.
Он бросил косой взгляд на меня.
Ну, спасибо!
— И самые мстительные, когда их обманывают, — намекнул я.
— Отнюдь не самые. Они всего лишь наиболее подвержены гневу. А любой огонь быстро угасает, если знать, как его потушить.
— А кто самые мстительные? — полюбопытствовал я.
— Люди! — отрезал Ю.
— Кстати о людях, — я внимательно посмотрел на собеседника. — Как же ты выбрался оттуда с такими деньгами?
Красавчик скромно опустил очи долу и пожал плечами. Ясно, вопрос так и останется вопросом. Ладно, могу задать и другой! У меня их много!
— Скажи, а если бы сики не освободилась? Какую помощь ты собирался у меня потребовать?
— Скорее, попросить, — недовольно шевельнулся Ю. — Весьма незначительную. Наведаться в указанное место в полном облачении и забрать свиток, ссылаясь на приказ императора. Предъявив личную печать и оплатив половину первоначальной суммы. Никто не стал бы перечить вельможе. Знал бы ты, как меня порадовало наше знакомство!
Да, решение простое и справедливое. Если забыть о том, что прикрываться волей Сына Пламени — преступление против власти, карающееся смертной казнью первой ступени. Впрочем, при дворе всегда злоупотребляли положением и будут это делать, пока Алая Нить не прервётся. Да и туманное содержание мандата могло мне помочь…
— Но я не слишком верил, что птица останется внутри свитка, — продолжал юмеми. — Чересчур велик был её гнев. Он нарастал и гудел, словно пламя в гончарной печи. Я ощущал его даже здесь, в другой части города и предчувствовал, что до утра она не дотерпит. А потому следовало подготовить тебя и к другому повороту событий. Ты же не думал, что я разоткровенничался с тобой от нечего делать?
— Нет, просто решил, что тебе не хватает хорошего собеседника, — проворчал я.
Ханец фыркнул, как мне показалось, не без доли высокомерия, но перечить не стал. Вот и ладно, а то я чуть не забыл, о чём спрашивал.
— И всё равно не понимаю: разве нельзя было утихомирить её без моего участия?
— А ты как думаешь?
Я поразмыслил и ответил:
— В голову приходит лишь одно: своим даром ты можешь воздействовать лишь на… мир снов и тех, кто в нём находится. Я угадал?
— Это лишь доля истины, пускай и горькая. Ты прав, мои способности вне Юме не выходят за пределы, дозволенные обычному человеку. Пламя было видимостью, совершенно безвредной, если не внушить себе обратное. Подобные мороки всегда возникают при столкновении разных миров или их порождений. А сики служат Великим Изначальным Силам, и дом их — не здесь. Мне не дано подчинить подобное существо.
— А мне, выходит, дано? — воззрился на него я.
— А ты не думал, — усмехнулся юмеми, — что человеку из клана Пламени гораздо проще договориться с его духом, чем кому-либо другому? Для этого не надо быть великим онмёдзи древности! В каком-то смысле вы с ней — родня, её повелительница — твой покровитель.
— Так, значит… — я почувствовал себя уязвленным, — значит, ты и не собирался с ней договариваться… А если бы у меня не получилось?!
— Да как у тебя могло не получиться? — Ю легкомысленно отмахнулся от моего возгласа, как от навязчивой мухи. — У сики не было выбора, как любишь выражаться ты. Из города вылететь можно, лишь преодолев ворота, так уж у них заведено. Любое огражденное чем-либо пространство для прислужников Сил — ловушка, а Кёо строился, поверь, не самыми глупыми людьми. Тут стены затейливые, прочные во всех отношениях. Зато ворота с тех пор неоднократно перестраивались, и не по уму. Прошли те времена, когда подобные знания были в почёте…
Я представил себе
— Так ворота — уязвимый участок? — решил я внести ясность в свои представления и покончить с этим вопросом. — А восточные — потому что посвящены Воде, а она как бы «враждебна» Огню?..
— Смотри проще, — посоветовал юмеми. — Птица — она и есть птица, будь то сики или жаворонок; стремится к солнцу под крылышко. А Синие — самые высокие в Кёо. Если уж летать не позволяют, так хоть забраться повыше. Но, следует заметить, она едва не преуспела в освобождении, ворота ведь оказались не чета всему остальному. — Он рассмеялся, смакуя моё изумление.
— Бедная, — тонкая иголочка печали внезапно кольнула где-то в груди, — что же она будет делать в этой золотой заколке?
— Да то же, что и в свитке. Нахохлится и заснет. Чем ещё прикажешь ей заниматься?
— А не тоскливо столетиями сидеть на месте и ожидать неизвестно каких перемен?
Юмеми внимательно посмотрел на меня.
— Пожалел? Добросердечный… Забыл, что случается, когда такое создание выпускают на волю?
Я поморщился. Забудешь тут!
— Нет, но… Как-то это неправильно!
— А как… правильно? — он искоса посмотрел на меня. Я ощутил, что ответ для Ю важнее, нежели он хотел показать.
— Например, отпустить её не здесь, а… Ты же говорил, что есть какие-то другие миры! И мир сновидений, Юме — своего рода врата в любой из них? Ты — юмеми, ты можешь это сделать?
Я даже подался вперёд, обрадованный. Проще простого, взять и выпустить её в родной мир! Зачем заставлять животное тосковать в неволе? Пусть оно и сикигами… И так неизвестно, сколько лет ей довелось провести в свитке. А заколка, между прочим, чужая; не к лицу мне от ханьца дорогие подарки принимать. Чужое — всё равно, что краденое, правильно дедушка твердил. Руки обжигает… иногда — в самом прямом смысле!
— Ну что, — решившись, повторил я, — выпустишь птичку? Тебе это не сложнее, чем почесаться!
— Мне? Нет уж, со своим питомцем разбирайся сам! Послушай, как я могу освобождать её или не освобождать, если 'приручал' — ты? — взмолился он, видя, как предчувствие дурного тенью ложится на моё лицо.
Повелитель Снов? Как же! Повелитель Уловок и Обманов!
Или это одно и то же?
— Подумай хорошенько, — в который раз повторил Ю, — с точки зрения здравомыслящего подданного твой поступок так же разумен, как действия человека, швыряющего в море сундук с золотом!
Отобедав, мы вернулись в предоставленную мне опочивальню и сели на кровать. Надо собраться с душевными силами и погрузиться в мир грёз. С помощью ханьца, разумеется. Соседский мальчишка, выловленный гостеприимным хозяином, уже бежал в сторону гостиницы с вестью для Дзиро. «Собирайся, отправляемся завтра утром, после восхода солнца. Жди у Восточных Ворот». Хотелось бы верить, что я поднимусь в такую рань, даже если лягу прямо сейчас и не проснусь до самого отправления. Смущало одно: манила не постель, а образ купальни, наполненной тёплой водой.
— Ю, — остановил я юмеми. — А у вас в хозяйстве есть купальня? Или бочка для отмокания?
— О боги! — хозяин дома всполошился. — Прости меня, Кай! Как же я не подумал предложить?!
— Да ничего, — улыбнулся я, — с кем не бывает…
— Перед началом долгого пути очищение не повредит нам обоим, — продолжал тот. — Идём. После купания и спится более сладко!
Прекрасно! Я вздохнул с облегчением, как любой человек, получивший отсрочку к выполнению долга. Который, разумеется, следует исполнить, да только неясно, с какого края к нему подступиться.
Мы вернулись в коридор, выводивший в хранилище. Место, знакомое по прошлой ночи.
— Сколько у тебя всякой всячины! — уважительно протянул я, рассказав хозяину, при каких обстоятельствах туда проник. — Должно быть, у покупателей глаза разбегаются… и хорошо, если не сами покупатели!
— Да, захламлено изрядно, — признался тот. — Но я-то знаю, где что находится, а Мэй-Мэй туда и не заглядывает. Так что, на самом деле, там порядок.
Не решившись отстаивать собственные представления об этом слове, я промолчал.
— Что касается посетителей, это отдельная история, к делу не относящаяся. Если не вдаваться в подробности — то их я туда пускаю крайне редко. Да они внутрь и не рвутся. — Юмеми усмехнулся, а я заподозрил, что догадываюсь об истинной причине беспорядка в хранилище. Грабителям, вознамерившимся поживиться богатствами дома Ю, не позавидуешь. Найти в подобном беспорядке что-то дорогостоящее, а главное, бесшумно это извлечь не сможет даже самый сноровистый воришка. Хитрый малый этот ханец!
— А меня самого это устраивает, — продолжал тот, как ни в чем не бывало. — И даже если расчихаешься от пыли, выискивая какую-нибудь вещь, то купальня рядом, за кухней. Проходи.
Он сдвинул в сторону перегородку бамбуковой фусумы, которую я не заметил. Вот оно, проживание в чужом доме! Никогда не знаешь, какую часть стены можно отодвинуть, если она ничем не отличается от других и не снабжена особыми углублениями для рук. Хотя мудрые утверждают, что внимательность отпирает любые двери…
За маленькой, но очень чистой кухней с прибранным очагом и аккуратным столиком, находился скрытый ширмой тупичок, где нас ожидала огромная бадья. Не очень высокая, зато широченная. Человека три могли разместиться с величайшим удобством.
— Сколько же времени придётся греть воду? — поразился я, когда хозяин отодвинул ширму.
— Здесь Кёо, а не Овара! — рассмеялся Ю. — У нас полно горячих источников, в них полгорода плещется. Оттуда и вода поступает. Смотри!
Он поманил меня к бадье и указал на её дно. Я наклонился и намочил кончик носа. Ёмкость была наполнена прозрачнейшей теплой — да что там, горячей — водой. За её колыханиями я не разглядел, какие хитрые устройства таятся в глубине, но на слово поверил. Достаточно вспомнить ворота. Вот такие чудеса я люблю и уважаю!
— Как гость ты вправе совершить омовение первым, — вежливо сообщил ханец.
— Ничего не имею против твоего присутствия, — в том же ключе ответствовал я.
— Жаль, саке нет, — буркнул ханец, проворно раздеваясь. — Разве без саке отмокнешь… пустая трата времени!
«Жаль, нет Мэй-Мэй», — подумал я, развязывая пояс хакамы. — «Она бы спинку потёрла. Наверно… Возможно, даже мне!»
Я обернулся к Ю. Он, уже полностью нагой, накручивал волосы на две палочки, чтобы не намокли при купании. Да, совершенство — оно и есть совершенство. И всё-то у него учтено. Не то, что у некоторых…
Тут меня осенило, и я пошарил в рукаве хаори. Заколка была на месте. Сойдёт, хоть и женская. Выпущу пленницу, а затем торжественно верну безделушку хозяйке. И, кто знает…
— Можно? — опасливо уточнил я.
— Конечно, на одежду же нацепил беспрепятственно, — ответил он. — Если не будешь ставить целью высвобождение птицы и не выпустишь из рук надолго в расстёгнутом виде, ничего не случится.
Слова его подтвердились.
Мы по очереди окатили себя из кувшина и забрались в бадью, усевшись друг напротив друга, с полотенцами на макушках. Как говорится, темечко прикрыто — наготы не видно. Эх, хорошо! Только неловко играть в гляделки с малознакомым человеком и ничего при этом не пить. Как нарочно, терзавшие меня вопросы утонули в тёплых потоках, омывших тело. Отрешившись от суетных забот и треволнений, я всё же никак не мог расслабиться окончательно, а потому настойчиво выдумывал тему для беседы. Хорошо хозяину дома: спокоен и раскован, только поглядывает время от времени искоса, будто ожидает чего. Да, с таким надо держать ухо востро. Не завидую я тем, кому приходится с ним вести дела… Кстати, о делах!
— Не будешь возражать, если я удовлетворю любопытство ещё по одному поводу?
Ханец хмыкнул и прикрыл глаза. Я поспешил принять это за знак согласия.
— Ты заявил, что действительно торгуешь предметами искусства и старины, но я понял, что это утверждение не в полной мере отражает все черты твоего ремесла. А учитывая способности юмеми… Скажи, этим ты тоже зарабатываешь себе на… как ты выразился, горсточку риса?
Некоторое время я терпеливо ожидал ответа, но лишь когда вознамерился повторить вопрос в иной форме, Ю вздохнул и произнес:
— Всё-таки, у тебя на редкость гибкий ум, любезный посланник. И жадный! Не хотелось мне забивать твою голову всякой ерундой, ну да сам напросился. Да, ты правильно сопоставил полученные сведения.
— И много людей знают, что ты можешь повелевать сновидениями?
— О, всё не настолько плохо! Видишь ли, я не склонен вдаваться в тонкости моих умений перед лицом каждого встречного. Полагаю, большинство и не догадывается, что приобретённые ими вещицы сами по себе не обладают необходимыми качествами… точнее, не обладали таковыми до знакомства со мной.
— Ты как-то зачаровываешь предметы? — попытался я подобрать нужные слова. — Делаешь амулеты?
Ханец пожал плечами, не открывая глаз.
— Скорее, я наделён вполне объяснимым чутьём на вещи, предрасположенные к влиянию Юме и ответному воздействию на него. Даже удивишься, Кай, сколько их вокруг. Особенно среди старинных изделий. Тот обветшалый хлам, о котором ты столь нелестно отозвался, настоящий кладезь внутренней силы. Чьих-то горячих надежд, сбывшихся или несбывшихся. Мечтаний, грёз, страхов… Глубинный мир каждой из моих вещиц очень сложен. Настроить его на сновидения будущего владельца всё равно, что для играющего на биве[27] — придать струнам нужное звучание и вручить её постороннему. Но самое главное — подобрать покупателю ту вещь-хранитель, что подходит лишь ему одному, единственную из сотен. Так что не считай моё ремесло совсем уж бесхитростным, не требующим особого дара.
Ага! Постепенно всё становится на свои места. Но откуда посетители-то берутся? Друг другу на ушко шепчут? И неужели столько людей в Кёо страдают от дурных сновидений?
Я задал эти вопросы Ю.
— Лишь немногие относятся к увиденному во сне серьёзно, — подтвердил мой собеседник. — Более того, никто и не ведает, что корни большинства болезней, бедствий, неудач и разочарований таятся в той части их жизни, о которой они забывают, протирая глаза поутру. А вот в пророческие сны верят многие, и рано или поздно попадают ко мне, по совету близких или знакомых. А ещё по Кёо ходят слухи, что безделушка, купленная в моей лавке, приносит удачу: поправляет здоровье, общественное и денежное положение, возвращает мир в семью и любовь супругам. Вот и считается, что дурно поступит тот, кто не приведёт к источнику своей удачи человека, которому она тоже нужна. А на деле вещи-хранители подобны лекарству, излечивающему ту причину, что пробудила болезнь в чахлом, изможденном теле: саму слабость, само бессилие. А когда душа исполняется сил, и появляется надежда — любые горести отступают.
— Наверно, у тебя немало врагов среди обычных торговцев древностями? — Недавний рассказ Ю не выходил из моей головы. Злосчастный хозяин харчевни и его слова о другом ханьце…
— Не так и много, — легкомысленно фыркнул юмеми. — Они ведь тоже люди. К тому же, я всегда плачу хорошую цену за собственные покупки у них. Так что им грех жаловаться. А мне — тем более! Некоторые находки вполне заслуживают того, чтобы пересечь ради них по солнцепёку весь город и выложить пару связок о-сэнов…
— Ой, — воскликнул я, вспомнив о ещё одной непонятной истории, — а почему, когда Дзиро расспрашивал людей на рынке, ни один не разговорился? Старику здоровье бы не повредило, что ж они так? А соседи твои по кварталу вообще хором пели, что господин ханец цены не сложит, и простому человеку его товар не по средствам! Намеренно за нос водили, да?
— А слуга твой на жизнь жаловался? Он про меня больше вынюхивал, а этим на откровенность только слабоумного вызвать можно. Что же касается кварта-ала…
Ю потянулся и зевнул, с умиротворённым видом работника, чей день подошёл к концу. Да так заразительно зевнул, что я сам последовал его примеру.
— Что каса-ается квартала, то местным жителям и незачем тратить деньги. Я, конечно, торговец — но не торгаш. Последняя подлость, на чужих бедах наживаться. Нет, Кай, у моих соседей и без того лучше всех дела обстоят, можешь мне поверить. Потому-то я им ничего и не продаю, хотя приходят то и дело, любопытством донимают — вот как некоторые…
— Нельзя ли пояснить? — я сделал вид, что не расслышал намёка.
— Пока нельзя, — на губах юмеми, снова умостившегося в тёплой воде по самую шею, заиграла насмешливая улыбка. — Не хватит ли с тебя на сегодня, любопытное дитя?
— Не хватит! — заканючил я, пытаясь соответствовать полученному описанию.
— А мне кажется, так даже чересчур. А сам я, пока саке не увижу, больше и рта не раскрою. Нет саке — нет рассказов! Не понимаю, что за радость можно испытывать от купания и беседы, когда под рукой нет чашечки крепкого саке?..
Не знаю, что там полагал Ю, но я и без саке чувствовал себя просто замечательно. Хотя, наверно, он прав. Могло быть лучше. Я вздохнул.
— Скажи, Ю…
— Ум-м?
— А когда вернётся Мэй-Мэй?
Мой спутник по омовению лениво приоткрыл один глаз. Вот теперь-то я рассмотрел! Чёрный, как манящая южная ночь с огоньками ярких звезд. Мои гораздо светлее.
— А тебе она приглянулась?
— Всего лишь хотел узнать, когда она принесёт… — я сделал попытку выкрутиться.
— Да понял, понял! Думаю, к тому времени мы уже отсюда уйдём.
— Обидно, — протянул я. — Так и уеду, глубоко несчастный, не испробовав столь восхваляемого тобой напитка в достойных его условиях. — Я снова зевнул, наверно, от огорчения.
— Не страдай, мы захватим его с собой.
— А девушку, — сонно поинтересовался я, — её тоже?
— Непременно, — успокоил меня будущий попутчик, и удовлетворённый ответом, я задремал, нежась в тёплой воде. Кажется, Ю ещё что-то произнёс, но его голос погрузился под тёмную поверхность и уже не вынырнул.
Жарко… так жарко, что и век не поднять — за глаза страшно. Кожа пылает, будто меня засунули в печь. Неужели это родной мир сикигами Пламени?
— Кай! Ты не забыл, с какой целью сюда явился? Если можно так выразиться…
Ну конечно! Не следовало расслабляться, когда рядом этот невыносимый…
— Ты где? — я сделал поворот и огляделся, почти не разлепляя ресниц. Алые круги и точки заплясали перед глазами, как если смотришь на солнце. Как если солнце повсюду! Голос юмеми тоже окружал меня, и это наводило на подозрения. — Почему тебя снова нет рядом? — требовательно спросил я.
— Привыкай, — в шелковистом голосе прозвучала издёвка. Легко говорить, его могущество здесь беспредельно! — Привыкай к самостоятельности.
Горло тоже печёт, но говорить могу. Надо пообвыкнуть, приспособиться. Выгадать время.
— Ты что, решил поделиться всеми знаниями? — со мной случился новый приступ детского любопытства. — И через несколько лет я буду таким же, как ты, о, мой наставник? Так вот, почему ты поведал мне столько…
— Размечтался! — сурово отшил меня тот. — Ещё чего не хватало, преемников разводить! Сначала учи их, затем лечи их…
— Жестоко…
— Ты собираешься выпускать свою птицу или тебе здесь понравилось? И хватит жмуриться. Это входит у тебя в привычку.
Пришлось повиноваться и открыть глаза. Раз юмеми убеждён, что это не опасно…
Сказать по правде, понравиться здесь могло только одному человеку. Моему слуге. Всё-то он жалуется, что его, старика, следует содержать в тепле и уюте, завёртывая в толстые покрывала и прикладывая нагретые кремни к больной пояснице. Вот тепла и чёрных кремней здесь было предостаточно! Я стоял на вторых, а первое изливалось на меня откуда-то сверху, куда я боялся посмотреть, вместе с потоками ярчайшего света. И всех звуков — едва слышное потрескивание вокруг, словно то один, то другой камень не выдерживает, раскалывается от жара. Но если бы это соответствовало действительности, я бы, наверно, давно уже…
— Что это за мир? — спросил я у невидимого Ю.
— Пограничный мир Юме, — по своему обыкновению, доступно объяснил тот.
— Пограничный между чем и чем?
— Между тем и этим. Мир, где существуют лишь две стороны, которые он разделяет и, в то же время, объединяет, и они могут являться чем угодно. Например, прямыми противоположностями, как огонь и лёд. Но в подобном месте ты бы, пожалуй, не выжил… Я выбрал относительно безобидное сочетание.
— Сочетание сторон? Тепло и камень? — догадался я.
— Не совсем. Твердь и то, что лишено твёрдости. Последнее ты ощущаешь как тепло и свет, согласно своему разумению. Но сейчас важнее поверхность между ними. Между тем, что имеет форму и материальное воплощение, и тем, что ими не обладает.
— Как заколка и сикигами Пламени! Чтобы их разделить!
— Ну надо же! Молодец.
— И что теперь делать?
— Скакать от счастья! — съязвил юмеми. — Попрыгаешь немного, авось с тебя заколка сама свалится. Смешной ты человек: о сложном догадываешься мгновенно, а простое в упор не замечаешь.
— А! — дошло до меня. — Понял. Да, я такой!
Заведя руку за голову, я не с первой попытки отстегнул застежку.
Выходит, надо положить её на землю — то есть, на поверхность между тем и этим. Разумно.
Я так и поступил. Спустил петельку с иголочки, напоследок погладив золотое плетение. Лети! Подальше от нашего мира, где нельзя доверять даже тем, кому служил столетиями. Улетай поскорее, малышка!
Отчего-то даже и не вспомнил, сколь большой и грозной казалась сики, восседающая на арке ворот.
— Ты бы отошёл, — посоветовал Ю, когда я постоял некоторое время, не отводя напряжённого взгляда от одиноко мерцающей среди камней вещицы.
Я вздохнул, но удалился на достаточное расстояние. Отсюда, если приглядеться, можно было заметить лишь слабый огненный отблеск.
Огненный? Я напряг зрение. Так и есть, заколка сияла, излучая непредставимое сочетание цветов от ярко-зелёного и голубого до различных оттенков красного. Пламя, пробивающееся из её глубин, становилось всё шире, мощнее и алее, постепенно принимая форму птицы, сначала размером с фазана, затем — величественно-огромной. Она трепетала и била крыльями, пытаясь оторваться от поверхности — и, наконец, ей это удалось. Фигура, сотканная из огня, взмыла вверх и обрела свободу. На меня она даже не взглянула. Полагаю, что к лучшему.
Я осознал, что всё это время стоял, затаив дыхание. Ю тоже молчал.
— Знаешь, — я сглотнул, — если умру, скажем, завтра — и то не будет обидно!
— У тебя есть возможность умереть сегодня, — в голосе юмеми сквозило холодное веселье. Словно ушатом воды окатил, насмешник высокомерный! Чтобы я хоть однажды расчувствовался в твоём присутствии! — Кай, я не шучу. Если ещё немного здесь проторчишь, это наверняка произойдёт. А ну, выметайся отсюда! Кыш, птичка! Заботишься о нём, а вместо благодарности…
И я проснулся, едва не захлебнувшись в воде, попавшей в рот и показавшейся ледяной. Аж сердце схватило. Ю, прильнув щекой к краю бадьи, зашёлся озорным смехом при виде моей растерянности. Ну разве так можно? Не предупредив, исподтишка, взять и усыпить… И как тебе после этого доверять, подлец ты эдакий? Постой-ка. А в руках у тебя что? Откуда кувшин? Ах, так ты действительно окатил меня холодной водой… да я ж тебя сейчас этим самым кувшином!..
Я потянулся к орудию справедливого отмщения, привычным движением отвёл от лица пряди, закрывающие поле будущего сражения, и тут…
— Ой! Заколка! — опомнившись, я спохватился и зашарил в воде. Полотенце припало ко дну, а волосы расплелись и плавали на поверхности, словно рыжеватые нити водорослей. Что за невезение, потом со всего тела собирать!
— Вылазь-ка наружу, — не выдержал Ю, оттеснённый к стеночке и увёртывающийся от моих шарящих движений. — Не найдешь, и не пытайся! Пограничные миры алчные и упрямые, каждая сторона на себя тянет. Что принёс — с тем можешь сразу распрощаться. Да и Мэй она не к лицу, девочка такие не носит, разве я не говорил? На примерку оставлял, хотел подготовить для одной покупательницы. Да выходи же ты, наконец! Сколько можно?! Нет её… там! Совсем перегрелся!
Я вздохнул и неловко выкарабкался из бадьи. Мысль обманом завоевать расположение девушки, вернув ей якобы потерянное украшение, прельщала, но… Когда она растворилась в воздухе, как пламенная сики, я остался немножко раздосадованным и очень… счастливым.
Повозка раскачивалась и тряслась, подпрыгивала и оседала вниз. Второй день пути, а уже мечтаешь, чтобы каким-нибудь волшебством очутиться дома. Колёса нещадно скрипят — надо сказать Дзиро, чтобы смазал, на ближайшем же постоялом дворе. Раз самого Дзиро, по старости лет и сопряженной с ней глухоте, это устраивает.
Скрип-скрип… поворот… яма… хрясь! Я ударился коленом об один из наших тюков. Это невыносимо! Мне кажется, или возница намеренно выискивает самые глубокие колдобины? Или нет на этой дороге ровных мест? Не удивлюсь: с тех пор, как дальний предок моего дяди, века три назад, распорядился восстановить всю дорожную сеть Золотой Нити, прошли упомянутые триста лет. Годы забвения. Всё это время наша страна, по меткому высказыванию моего деда, напоминала засушенный цветок в пыльной вазе: никому не нужен, но и выкинуть некому. Расти неспособный, он лишь горюет о былом да потихоньку рассыпается от ветхости. Два раза в год знать разъезжает меж двух столиц, Центральной и Южной. Не вся, а лишь избранные Сыном Пламени да их семьи.
Северная Столица Тоси угасла ещё при позапрошлом государе и является таковой лишь на бумаге. Переезды придворных обходят её стороной почти сотню лет. Прочий же мир для нас закрыт и невероятнее любой легенды. Вот и дороги, пролегающие вдали от современных городов, посёлков и селений (ведь после Золотой Нити Процветания Чёрная Нить Бедствий прошла по земле, сметая всё на своем пути, словно цунами), тому скорбный пример. Простому народу они без надобности, он давно уже вытоптал другие, лучше и удобнее той, по которой мы сейчас едем. А вот чиновники, придворные гонцы или, в моём случае, просто придворные, вынуждены жить и передвигаться согласно установленному порядку, как бы нелеп он ни был. Постоялые дворы и гостиницы вдоль золотых путей захирели, но всё ещё существуют. На это правитель средства пока выделяет. Однако не столь значительные, чтобы оные гостиницы были достойны добрых слов.
Сколько неудобств я испытал по пути в Кёо, и сколько ещё впереди! Думал, хотя бы городом полюбуюсь, ведь за всё время службы выбраться из резиденции не представлялось возможным. До Южной Столицы — рукой подать, но разве от этого легче? Свободные дни охранникам положены, а их начальству — нет. Хотя, какой я начальник? Особа среднего ранга, облечённая полномочиями, которые нужны лишь для вида. У дверей дядюшкиных покоев не ночую, на то есть охрана, которая подчиняется моим помощникам. А что делаю я? Передаю распоряжения государя, только и всего. Когда изволит почивать, кого велит пропустить. Высокопоставленный болванчик, которому доверяют больше, чем другим, а потому неотлучно держат под рукой. Да мало ли подобных должностей? Жаль только, что по этой причине Кёо так и остался недостижимой мечтой.
Как я обрадовался, вернувшись в Овару и получив приказ от Судебной Управы! И снова расстройство. В молниеносной череде событий мне довелось увидеть лишь полтора квартала от гостиницы, где проживали Дзиро, мои вещи, но никак не я, до дома Ю. И всё. Или вы полагаете, что от безумной гонки наперегонки с не менее безумным ханьцем у меня сохранились приятные воспоминания? Да и много ли разглядишь в потёмках?
Зато сколько событий! Встреча с юмеми, сон, тайная вылазка в надежде подстеречь лесного зверя, так и оставшегося загадкой, лихорадочные поиски Ю, бег по ночному городу, сики на Синих Вратах, возвращение обратно, сон, еда, купание… и опять сон! Вот сновидения моя судьба предусмотрела, а знакомство с городом — нет. Со стороны покажется, что я только и делал, что почивал! А чувствую себя, будто вкалывал на заливных полях до пресного пота. Как там говорил юмеми: форма должна соответствовать содержанию? А у меня не соответствует! Всё, что произошло за последние дни, выбивается из привычной колеи, размеренного и скучноватого существования. Долг перед императором на протяжении Тёмной Половины года, а в течение Светлой — семейные дела, приёмы во дворце, попойки с приятелями и соблазнение придворных дам. Два последних занятия, конечно, придают некую свежесть повседневным обязанностям, но… Занятно! Раньше я и не представлял, что может быть иначе. А теперь чувствую себя рисовым зернышком, попавшим в детскую вертушку. Пока ветер дует, не выпадет. А когда выпадет — куда полетит, где взойдёт?..
Повозку снова дёрнуло. Ещё один синяк… Вовремя расслабился, ничего не скажешь! Хорошо Ю: свил гнездо из тюков и видит прекрасные сны. Свернулся, нежно обнимая мешок с одеждой. Я улыбнулся, глядя на него. В короткой ханьской куртке и широких штанах, то и другое — из обычной холстины, он ничем не напоминал утончённого красавца, приветствовавшего меня в Кёо. Если не присматриваться. Нарядное платье — среди поклажи? Мой спутник захватил лишь мешок да небольшой чёрно-лаковый сундучок. Интересно, что у него там? Диковинки из хранилища? Любопытно…
Я придвинулся к ханьцу. Какое сосредоточенное выражение лица, будто на занятии по начертаниям. И невинное, как у ребёнка, обдумывающего очередную каверзу. Гнусный обманщик! Обещал, что захватит с собой Мэй-Мэй! Я надеялся, что она завершит хлопоты по оставляемому на произвол судьбы хозяйству и присоединится к нам, но девушка так и не появилась. Неужели сама не захотела ехать? Тогда никакая она не служанка, а очень даже госпожа! Впрочем, надо же кому-то за домом присматривать?..
И тем не менее!
— Кошмары не тревожат? — шепнул я и погрозил спящему пальцем. — Разбил несчастное сердечко!
Слова мои прозвучали неискренне. Осознав, что не увижу красавицу, я тотчас же успокоился, будто она была желанным предметом и не более того. И страдал скорее от неутолённого любопытства, нежели печалился разлукой.
Юмеми вздохнул во сне, но не пробудился. Боги, какая тоска! Я и сам провалялся последние сутки, поскольку саке, купленное Мэй-Мэй, оказалось крепким. Разве можно было его не попробовать? Кто же берёт в дорогу непроверенные припасы? Проверяли до самого утра и слегка переусердствовали. Так что вчера повозка везла два дружно сопящих тела. Выехали за городские стены, оставили подношение Покровителю Дорог (отъезд в День Руды сулил проявление неявного, в частности — тайны, выходящие на свет), и уснули чистым младенческим сном — если, конечно, бывают младенцы с похмелья…
— Сколько можно спать? — умоляюще протянул я, но попутчик оказался безжалостен к моим стенаниям. От разговора увиливает! Я твёрдо решил, что допрос следует провести со всем пристрастием, благо, впереди шесть беспросветных дней в повозке. Наружу не больно-то выглянешь, если не хочешь получить в глаз какой-нибудь веткой. Заросла дорога. Близ самого Кёо она ещё приемлема, да и двор оттуда только-только переехал в Овару — длинным, но проторенным императорским путем. Грязь взбили, зато и поросли молодой не осталось. Я же решил срезать путь. Польстился на остатки старого тракта, которым пренебрегли триста лет назад, проложив обходную петлю чуть восточнее, между отрогов крутобоких холмов, что с северо-востока прикрывают Южную Столицу от равнинных ветров. Всей-то разницы два дня, надо было ехать так же, как прежде! Хотел, дуралей, наверстать время, потраченное в Кёо на сны и погоню за птичками… Приказ правителя, как-никак. Вот и сиди, торопыга, синяки подсчитывай да гадай, когда твой ценный груз соизволит пробудиться к жизни и общению.
А вопросов у меня столько, что до Овары хватит. Во-первых, Мэй-Мэй. Не успокоюсь, пока не выведаю всё об этой куколке, то безукоризненно вежливой, то властной, то кроткой. Как она выразилась? «Ах, какой прелестный огненный мотылек!» Или что-то в этом роде. И рассмеялась… надо мной, между прочим!
И откуда у неё такое имя?
Далее — лес. И его неведомый обитатель. А также, что скрывает там Ю, отказавшийся сопроводить меня на прогулку даже после пяти чашечек саке? И не пожелавший объяснить пользование чёрным ходом.
Интересно, таинственный зверь и является тем, что хозяин дома столь ревностно оберегает от посторонних глаз?
А ханец примечателен сам по себе. Прежде всего, зачем он понадобился Сыну Пламени? Почему его не мог доставить обычный гонец? Кстати, по какой причине дядя оформил мандат через Судебную Управу? Я подчиняюсь ей, как любой из подданных, но у них есть и собственные служащие, так почему именно я? Тьма кромешная.
Он им понадобился как торговец древностями или как торговец удачей? Судя по содержанию приказа, второе. Откуда в Управе знают, кто он? Или это известно императору? Печать-то его. Он прибегал к услугам юмеми, находясь в Зимней Резиденции? Тогда почему он не захватил ханьца с собой, покидая её? Загадки, кругом загадки! И голова — кр
Теперь о внешности. Во-первых, не знаю человека, тем более, мужчину, столь совершенной красоты. Её даже можно счесть выходящей за рамки допустимого, но Ю как будто не обращает на неё внимания. Чем он красит волосы, а, главное — зачем? Кто дозволил ему носить пряди такой длины, ещё и разноцветные? Это ведь даже не мой пятый ранг, это девятый, а то и десятый! А что подразумевает радужная окраска, вообще затрудняюсь предположить. Для тех, кто самовольно причисляет себя к неподобающему рангу, предусмотрено наказание — состригание всех волос на теле. Значит, ему разрешено? Иноземцу?! Или нет?.. Никогда не встречал ханьцев, хотя бы отдалённо напоминающих Ю.
Как бы выяснить? Попытаться напрямую, мы ведь друзья? Впрочем, что я несу, какая дружба, мы знакомы три с половиной дня, из них полтора вычеркиваем… нет, сколько можно дрыхнуть?
И всё же, мы чуть ли не мгновенно перешли на дружескую манеру общения. Тоже непривычно. Я из тех людей, кто легко находит общий язык с другими, но отбросить церемонии за два дня — чересчур даже для меня! С другой стороны, произошло это во сне, и выбирать не приходилось. Не мог же я скорчить презрительную мину или пренебречь тёплой непринуждённостью в его обращении ко мне? Это было бы грубо. И неблагоразумно! Для кого-то сон — что дом родной…
— Просни-ись, — пропел я, наклоняясь к уху юмеми. — Солнышко уже встало… и скоро зайдёт. Если откроешь глаза, так и быть, приберегу для тебя пару солёных слив к рисовым колобкам!
Но ханец остался глух к моим мольбам и посулам. Я уж собирался было сдаться и, смертельно обидевшись, окликнуть Дзиро, дабы подкрепиться в его компании, но… Какая-то тень, скользнувшая по лицу попутчика, заставила меня замереть на месте, с пальцем, по привычке поднесённым ко рту. Губы юмеми искривились, будто он попробовал на вкус одну из вышеупомянутых слив. Он несколько раз мотнул головой, отгоняя наваждение, и открыл глаза. Вздрогнул, наткнувшись на мой заворожённый взгляд.
— И зачем звал? Отвлёк от важного дела.
— С успешным пробуждением! — брякнул я.
— Благодарю, — без тени шутки ответствовал тот. — Это вы очень верно подметили, любезный посланник! С успешным.
«Ну вот, опять», — мысленно простонал я. Что за привычка переходить на вежливо-издевательское обращение, заставляющая собеседника почувствовать себя напыщенным глупцом?! Хотя могу и подыграть…
— Вас не беспокоили дурные сны, господин юмеми?
— Нет, — не моргнув глазом, ответил он. — Скорее, это я побеспокоил их. Очень некстати, за что коленопреклонённо прошу прощения. — Он сладко потянулся, даже не пытаясь преклонить обещанную часть тела, и лицо его оставалось задумчивым.
Я выжидающе посмотрел на него.
— Нас ждут неприятности.
— Какие? — я понял, что шалости подошли к концу.
— Разные. И в первую очередь — погода. Похоже, надвигается сильная буря.
Я охнул и поднял полог. Так и есть: небо, с утра не услаждающее взор весенней синевой, набрякло, пропиталось раствором грозовой туши. Таких гнетущих туч я не видел с детства. В тот день молния, зародившаяся меж чернильных боков небес, расколола и подожгла старую криптомерию, которую мой дед называл Хозяйкой. Дерево это, сколько я себя помню, всегда украшали ленты алого шелка, и свои первые начертания мы с братом вешали на них. До той злополучной грозы. Он очень расстроился тогда, мой дед. Плакал и собирал щепки. Старость нахлынула на него, словно тёмная вода, и спустя недолгое время он слёг и умер.
Мне сделалось неуютно. Почерневшие небеса предвещали беду. И ни ветерка. Может, проскочим? Хотел бы я разбираться в погоде!
— Дзиро! — крикнул я, перегнувшись в сторону возницы. — Когда там ближайший кров?
— Боюсь, что ближе к ночи, Кай-доно, — слуга обернулся. — Я ведь тоже здесь впервые! Гоню, как могу.
Рисунки местности мы изучали вместе, ещё обсуждая, сворачивать на короткую дорогу или нет. Старьё, конечно. Ну да на острове новых дорог уже триста лет не прокладывали. Постоялый двор, если и сохранился, обещал предстать в ужасном состоянии. Впрочем, сгодится любой, лишь бы крыша не текла. Надо же было так сглупить…
Раздался свист бича. Да разве этих волов вразумишь двигаться быстрее? Ленивые твари! Могли бы глянуть вверх и поторопиться.
Если зарядит дождь, промокнем в считанные мгновения. Эх, и зачем я послушался отца, уверявшего, что в хорошо утёпленной, сбитой из лёгкого бамбука повозке можно задохнуться даже по весне? Не сравнить, в каких условиях мы переезжали в Овару, а в каких находимся сейчас! Но что мне оставалось, как не послушаться? И почему отец всякий раз строг и несправедлив, когда речь заходит о младшем из сыновей?
Я обернулся к Ю. Тот деловито прятал своё имущество, нагромождая поверх моё. Каков нахал!
— Дождь скоро начнётся, как ты думаешь? — Я решил оставить его действия без порицания.
— Того и гляди. И не дождь, а ливень. С градом и порывистым ветром. Надо искать укрытие надёжнее, нежели это. — Он царапнул ногтем по грубой ткани, натянутой на повозочный каркас.
Словно в знак согласия, по полотну застучали мелкие капли. Хотя, вовсе даже и не мелкие! Сначала они расплывались грязно-серыми пятнами, но вскоре уже пробивали намокший материал насквозь. Полотнище заколыхалось: как и предсказал юмеми, с неба спустился ветер. Так быстро…
— Ого, — я почувствовал, как один из порывов согнул деревянный каркас, будто плечо лука. Шершавая ткань мазнула по щеке. — Может, в лес?
— Здесь с дороги не съехать, — равнодушно заметил Ю, снова свернувшийся на прежнем месте. И откуда ему известно, что там снаружи? — Склоны слишком крутые, волы не втянут повозку.
— Ты откуда знаешь? — не выдержал я.
— Во сне открывается многое, — загадочно ответил тот.
«Надо же! Даже окрестности?» — меня одолевали сомнения, однако расспросы следовало отложить. Вот так всегда…
— Скоро будет дорога, ведущая к гостинице… — задумчиво продолжал юмеми.
— Так ведь это хорошо, — обрадовался я. — Можно сказать, предел моих мечтаний на сегодняшний день! Как ты думаешь, успеем до начала настоящей бури?
— Успеть-то успеем, — он вздохнул и пристально поглядел на меня.
— В чём дело?
— В гостинице нас поджидает неприятность, которая опаснее буйства стихий.
Навес прогнулся под новым шквалом. Ветер принялся целеустремлённо хлестать по полотну то справа, то слева. Дуги скрипели и стонали под его ударами. Неприятность? Куда уж больше!
— Если повозка опрокинется, это и будет неприятность! — из-за воя снаружи мне пришлось повысить голос.
— И то правда, — согласился Ю.
— Тебе ведомо больше, чем мне? Во сне разузнал? Скажи! — потребовал я.
— Мне лишь известно, что сейчас за ней никто не присматривает. Поэтому гонцы, даже срезая здесь путь, проезжают мимо. И это очень не нравится той твари, что обитает внутри.
— Твари? — ветер взревел ещё яростнее, и я поёжился.
— Именно. И она разозлилась, когда я сквозь Юме сунул нос в её логово. А защита у неё на диво мощная. Как раз пытался выяснить, с чем имею дело, когда ты весьма несвоевременно меня растормошил. Теперь мы с тобой в одинаковом положении. Желаешь встретиться с ней лично?
— Конечно, нет! — вроде бы, раньше он не обманывал. Только недоговаривал.
— Разумное решение. Я тоже предпочитаю действовать на расстоянии и без пагубной опрометчивости. Заночуем, а там видно будет.
— Не опасно? Ночевать-то?
— Ничуть. За пределами гостиницы нам угрожает лишь непогода. Должно быть, мой неведомый противник вынужден находиться в доме и не может выбраться.
Я представил себе пса-призрака, сидящего на привязи и воющего с голода. Ветер дополнил картину отчаянными стенаниями. Нет уж, нам туда не надо! Лучше переждать ненастье в лесу, среди деревьев ветер не страшен. Остановимся под самыми крепкими. Промокнем, но повозка останется цела. И мы тоже.
Словно протестуя, означенное средство передвижения вильнуло, заскрипев изо всех сил, резко дёрнулось и остановилось. Я с трудом избежал падения на попутчика и не успел окликнуть возницу, как заслышал его ругань, внезапно оборвавшуюся на полуслове.
— Что там? — происшествие насторожило, но не настолько, чтобы высовывать голову под ливень. Бедняга Дзиро, в его-то годы — такое испытание! И где там мой меч? Мало ли, кого ёкаи принесли? Хотя боец из меня, признаться, никудышный.
— Да тут… господин, да тут девица!
— Девица? — изумился я. — Веди её к нам! А что там с повозкой?
— Бегу смотреть! А ты, дочка, проходи, нечего посередь дороги стоять, я же тебя едва приметил, а не приметил бы — так и косточек бы не осталось, я же из-за тебя чуть в обочину не въехал… — причитания сначала приблизились к нам, затем удалились куда-то под повозку.
Мы с Ю отодвинулись от входа, чтобы пропустить существо столь мокрое и грязное, что пол, возраст и внешность не поддавались определению. Оно тряслось и всхлипывало, кутаясь в накидку, цвет которой никогда не отличался яркостью. От каждого вздрагивания во все стороны летели брызги, и мы, не сговариваясь, вжались в головную часть нашего ненадёжного пристанища.
— Ты что делала на дороге? — сурово спросил я, заранее предвидя ответ. Наслушался историй, заканчивающихся, как правило, засадой и трупами. Сейчас немного спокойнее, чем десять лет назад, а всё же… Путешествие никогда не являлось безопасным занятием для доверчивых простаков. Хотя, брат говорил мне, что на старых дорогах лихой народ не промышляет. Ловить-то кого? Грабители предпочитают новые, где можно разжиться товаром. А одинокий гонец, который не каждый дзю мимо проедет — разве это добыча?
Девушку или девочку (доверимся опыту моего слуги) затрясло ещё сильнее. Притворяется? Или перепугалась? Ещё бы, едва не задавили! А, может, больная? Только этого нам не хватало… Ладно, выясним. Переодеть бы её сначала.
— Дзиро, где твоя запасная одежда?
— Кажется, в этом мешке, — ответил вместо него Ю. — Не твоё?
Я молча извлёк несколько вещей и осмотрел их. Нет, не мои.
— Надевай. Да оботрись же ты! — я передал ей несколько чистых рубах. Растерявшись, та выпустила из рук сначала одну, а затем, в попытке её поднять — другую.
— Не волнуйся, всё позади, — мой сотоварищ придвинулся к девчонке поближе и обтёр её лицо, ласково и участливо. Неземной красотой оно не отличалось: слишком круглое и плоское, с узко посаженными глазами, красными от слёз. Не располагало оно к себе. Бродяжка или того похуже. И отнюдь не ребёнок.
— Переодевайся, мы отвернёмся, — предложил я, про себя решив, что всё-таки буду за ней присматривать, как бы невзначай.
Замарашку опять заколотило, и одежда снова бы упала на внутреннюю циновку, уже испещрённую грязными пятнами, кабы не юмеми.
— Ну, в чём же дело? — мягко спросил он. Успокаивающий голос подействовал. Девица пару мгновений металась, заламывая руки, после чего пала на грудь моему спутнику и разрыдалась. Вот так, испачкан по заслугам!
— Помогите! М-мои хозяева попали в беду! — она оторвалась от ханьца и приникла ко дну повозки в умоляющем поклоне.
Что и следовало ожидать. Душещипательная байка, поверив в которую, спасители зачастую становятся жертвами. Хотелось бы знать, куда именно она собирается нас заманить? Выясним и отправимся в противоположном направлении!
— Что с ними случилось? — осведомился я.
— Ис-счезли, господин! Я еле выбралась из того дома! Там… страшно!!! — служанка или обманщица — кто её разберет, снова забилась в припадке ужаса, подвывая в один голос с ветром.
Мы с Ю переглянулись. Неужели та самая гостиница? Неприятно…
— О каком доме ты говоришь? — осторожно поинтересовался ханец.
— Т-тут… р-рядом постоялый двор-р, — у девчонки зуб на зуб не попадал. — М-мы телегу оставили во дворе, а я присматривала… никого ведь нет!
— То есть как, нет? — уточнил я, уже подозревая ответ.
— Так пустой он, господин! Совсем п-пустой!!! — слезы вновь хлынули бурным потоком.
— А зачем вы там остановились? — спросил Ю, когда та немного успокоилась.
— А что делать-то? — девчонка зыркнула на нас исподлобья и судорожно сглотнула. — Совсем темно было. А дорога до столицы сами знаете, какая.
Что-то скрывает.
— Так вы в Кёо направлялись? — продолжил допрос я.
Она закивала.
— Но ты входила в дом, правда? — юмеми вернулся к прежней теме.
— Д-да! Я днём… никто не вышел, я зашла разбудить. И — ни души! Ходила, звала. Там всего несколько комнат, такие, — она помялась, подбирая нужное слово, — будто сотню лет туда никто не заходил! Татами крысы пожрали, всюду пыль — и пустота!
Она вновь судорожно вздохнула, подавляя рыдания.
— Ты обошла весь дом? Они не могли спуститься в подвал? — выразил сомнение Ю.
— Была одна дверь, вы как в зеркало глядите! — девушка поёжилась. — Только замок на ней ржавый, и его годами не трогали. Стоило подойти, такая жуть напала, что я выскочила из дому и помчалась прочь. А на перекрестке остановилась и не знаю, что делать, то ли возвращаться, то ли нет. И буря эта! Про Серого вспомнила, стою и плачу. Это вол наш. Хотя бы его привести! Как же я назад-то вернусь, одна? — она всхлипнула.
— А кто твои хозяева? — поинтересовался я.
— Хорошие люди, господин! Он — наш староста, в посёлке мы живем, в двух днях езды. А она — его новая жена, старая-то померла в прошлую зиму, вот он и привёл девку помоложе.
Судя по голосу, а также по сузившимся глазам, новая любовь хозяина внушала служанке неприязнь, обоснованную собственным желанием занять её место. Явление прискорбное, но распространённое. Наверно, исчезни одна лишь хозяйка, девица бы не так расстраивалась.
Я заколебался. Рассказ девушки подтверждался словами юмеми и слишком походил на выдумку. А разбойники, наоборот, сочинили бы складную байку. Мол, кому-то в пути плохо сделалось, или что-нибудь в этом роде. Посоветоваться бы с Ю! Я кинул на него требовательный взгляд. Ханец пребывал в глубокой задумчивости.
— Господин! — я вздрогнул, но это был всего лишь Дзиро, заглянувший в повозку. — Можем трогаться!
— Починил?
— Да ничего и не ломалось. Молодая сосёнка в колесо попала и застопорила. Обрубил — и готово. Так мы едем? Если кого моё мнение интересует, — можно подумать, он не выскажет его в любом случае, — то негоже в такое время на дороге торчать. Ночь с Металла на Кровь — недоброе время даже по хорошей погоде. Тут от дороги ветка отходит. Может, и жив тот трактир, что господин на рисунке приметил?
Ах, Дзиро, кабы ты знал! И ведь всё к одному. А какой тут выбор? Что бы ни говорил Ю, никакого. Мои действия очевидны и единственно возможны. Я обязан пренебречь мольбами простолюдинки, поскольку, находясь на службе императора, сопровождаю важную особу. По делу, наверняка, не требующему отлагательств. Да, я обязан продолжать путь и не отвлекаться на посторонних. Это противоречит долгу перед Сыном Пламени, это государственная измена!
Вот только оставить в беде человека, пусть даже и не внушающего доверие, будет не меньшей низостью. Не по отношению к нему, а снова по отношению к правителю. Не его ли удел радеть о своём народе? И небрежение этим долгом со стороны того, кого он к себе приблизил, не оскорбит ли саму власть, дарованную Пламенем?
А ещё проехать мимо — значит, предать и себя. Всю жизнь отворачиваться при виде некрасивых плосколицых девушек и десятой дорогой обходить заброшенные гостиницы. Слишком высокая цена за равнодушие и безопасность.
Я встретил взгляд юмеми. Он пожал плечами, оставляя решение за мной.
— Сворачивай, — приказал я слуге и обернулся к всхлипывающей девице. — А ты переоденься, пока у нас есть время проявлять учтивость!
Слуга занял своё место на передке повозки, огрел хлыстом двух медлительных тварей, считающихся по какому-то недоразумению тягловой силой, и мы тронулись. Свернули на развилке, после чего наша повозка пошла неожиданно ходко и плавно. То ли потому, что дорога оказалась ровнее, то ли благодаря содействию урагана, несущего нас, словно бурное восточное море лёгкую лодку.
Крестьянка, переоблачившаяся в одежду Дзиро, с нетерпением и опаской выглянула за полог.
— Должны уже подъезжать, господин!
Я улучил мгновение и тихо шепнул Ю:
— Мы сможем совладать с тем, о чём ты говорил?
— Смотря, что ты понимаешь под «совладать», — ответствовал тот. Угольно-чёрные глаза лукаво заискрились.
Нашёл время для игр! Но возмутиться я не успел.
— Прибыли, господин! — раздался голос Дзиро. А вот о нём я и не подумал, принимая решение! Втягивать своего старика в то, чего опасается даже юмеми, не буду. Не для него такие приключения.
Повозка между тем остановилась. Я жестом приказал девице подвинуться и высунул нос из укрытия. Через струны косого дождя просматривался двор перед высоким строением, состоящим из двух этажей. К веранде почти вплотную прильнул каменный домик. Надеюсь, это хлев, и там хватит места для повозки и моего слуги.
— Ты оставляла вола внутри? — я указал на кладку. — Наши смогут поместиться рядом?
— Я и ночевала там, господин! На улице-то закоченеть недолго, — поклонилась она. — А под крышей сухо, и места вдоволь!
Я бросил быстрый взгляд на своего спутника, тот кивнул.
— Дзиро, заведёшь их в хлев! — приказал я, подбирая подол одежд, уже изрядно влажных. Но не пачкаться же в грязи! — Ю, не подашь мне гэта,[28] они где-то под тобой?
Тот молча протянул уже найденную обувь. Умница. Сам-то как по размокшей земле проберётся? Ох уж эти мне ханьские туфли, узенькие и низкие! Ничего, попадёт в Овару — живо переобуется.
Я поймал себя на мысли, что предаюсь лишним волнениям. Неизвестно, чем обернутся события, а я размышляю о житейских мелочах. Странно-то как! И вспомнил слова брата, когда он рассказывал о своих переживаниях накануне самой первой стычки с грабителями. Это было ещё до того, как он стал начальником Зимней Резиденции. Сильный и мужественный, Хоно начал свой путь с должности сотника при охране дорог. Необычный шаг для старшего сына столь почтенного рода, как наш. Но будущее показало, что Хитэёми-но Хономару шёл навстречу славе, а та спешила к нему, словно дева в объятия избранного сердцем возлюбленного. Хитроумный план по избавлению одной из крупнейших дорожных ветвей от вооружённого отребья, составленный моим братом и приведённый в действие им же, был сокрушителен. Казалось, будущий Верховный Военачальник играючи разделался со сворой этих бешеных псов, и только мы знали, какой ценой. А в то утро его заботили всякие глупости. Он со смехом признавался, что лежал в засаде у дороги, во главе сотни людей, за жизнь которых отвечал, и думал, а не умять ли рисовые колобки, спрятанные за пазухой, пока те целы? Даже воображал, как залепит кому-нибудь в глаз самым раздавленным. Но столь крайних мер не потребовалось. Преступников повязали в согласии с первоначальным замыслом моего брата, избежав обильного кровопролития.
Может, и у нас всё миром обойдется? Хотя «о мире думаем, а к войне готовимся». С голыми руками я в гостиницу — ни ногой!
Надо проверить, хорошо ли выходит из ножен меч.
Дзиро подогнал повозку к хлеву, и я сошёл на землю. Ю и девушка последовали за мной. Дождь не замедлил усилиться, злонамеренно проникая сквозь плотную одежду к самому дорогому, моему телу. Я поспешно распахнул дверь и замер на пороге. Пространство за стенами из разновеликих камней было пустым и сырым, на земле валялись какие-то полусгнившие щепки и прочий мусор, у самых ног колебалась поверхность огромной лужи, мутной и грязной. В бамбуковой крыше у самого входа зияла дыра, обломанные концы крупных стволов, словно гнилые зубы, щерились из лужи. Ничего себе, сухо! Впрочем, если разместить животных у дальней стены, будет вполне сносно. Только вот куда исчез вол старосты?
Я подал знак остальным и осторожно обошёл лужу по краешку. Под гэта попалось что-то твёрдое и скользкое. Бамбук? Я присмотрелся.
— Откуда здесь кости?! Это точно хлев?
Ю подошёл, чтобы тоже полюбоваться на кусок огромного ребра. Неужели?..
— Это же её вол! — прошептал я на ухо юмеми. — Но кто мог?..
— Опомнись, Кай. — спокойный голос подействовал на меня как таз ледяной воды, поднесенный для омовения зимним утром. — Этим останкам больше, чем тебе. Ненамного, раза в три. Бедняга, умер от голода. Видишь на той стороне остатки ярма и цепей? Кто-то приковал его к стойлу, чтобы не присматривать, да так и оставил.
Голос его сделался печальным.
Эти кости лежат здесь около восьмидесяти лет? Но где тогда?..
Я обернулся к девушке. За спиной ухмыльнулась пустота; лишь дверь, повиснув на одной петле, жалобно стонала от порывов ветра. Я понял, что видел служанку в последний раз, когда стоял у самого входа. Может быть, она помогает Дзиро распрягать животных?
— Дзиро! Позови… — ну да, я же не спрашивал её имя… — Пришли сюда эту девушку!
— Так… Господин мой, она вместе с вами заходила! — раздался озадаченный ответ. — Один я тут. Мне распрягать или обождать?
Странно, я был уверен, что порог она переступала! Неужели спряталась? Так и знал, что доверять ей нельзя!
Я схватился за меч:
— Ю, это ловушка! Дзиро, оставайся на месте и будь начеку!
— Можно подумать, ты не знал этого с самого начала, — проворчал ханец столь равнодушно, будто я сообщил ему придворную сплетню не первой свежести. — Успокойся, ты опасаешься вовсе не того, о чём следует тревожиться. Здесь нет ни одной живой души, кроме нас троих и пары промокших животных. Поэтому оружие тебе не понадобится.
— То есть как, «ни души»?!
Я не ослышался?
— А ты считал, та девушка — живой человек из плоти и крови?
— Н-н-но…
— Разумеется, нет. Хотя рассказ её звучал убедительно. Видимо, в нём есть толика правды.
— Н-но… Кто она тогда?
— Ю-рэй. Призрак усопшего — душа, не достигшая Тэнны или Макаи. Прикованная к миру живых, словно вол, чью кость ты держал в руках. Не способная покинуть его, пройти посмертное очищение и переродиться.
— Почему ты не сказал мне сразу?!
— Во-первых, некрасиво обвинять женщину во лжи. Особенно, если она и впрямь лжёт. А, во-вторых — ну что бы это изменило?
— Как, что?! Мы не стали бы сворачивать на эту проклятую дорогу, где, как ты утверждаешь, затаилась опасность! Только глупцы торопятся на пиршество к нечисти!
Мои чувства вскипели. Молчание юмеми было хуже, чем глупостью, оно было верхом безумия… или вероломства! Зачем, зачем он завлёк меня туда, куда его собственное здравомыслие подсказывало не соваться?! Какие цели преследует этот человек?
— Я окончательно убедился, кто она, только здесь, — холодно проронил ханец, заметив моё негодование. Ещё и обижается! — Тебя это утешит? А если бы несчастная оказалась живой девушкой, попавшей в беду — мы бы отвергли её мольбы, руководствуясь опасениями и благоразумием? И, хочу заметить: просьба о помощи есть просьба о помощи, от кого бы она ни исходила.
Легко ему говорить! Постоянно имеет дело с тем, что выходит за рамки обыденного. А я — нет. И не желаю!
— И что теперь, бросаться на выручку каждой встречной нечисти? — пробурчал я, в глубине души осознавая некоторую правоту сказанного юмеми.
— На досуге надо бы поведать тебе о тайном мире, — вздохнул Ю. — Ю-рэй — вовсе не нечисть. Я же объяснил: её путь не обязательно лежит в Макаи. Но что-то удерживает неприкаянную душу здесь. Возможно, девушку убили, а преступник избежал наказания. Или же её притягивает к земле что-то иное. То, о чём я говорил тебе, Кай, перед встречей с ней.
— Так она — не та тварь? — удивился я.
— Ты невнимателен! Тварь обитает в самой гостинице, и потому здесь мы в полной безопасности. Можешь кликнуть своего слугу, чтобы заводил животных. Призраки безвредны, если их не бояться.
Я послушался совета. А что прикажете? Судя по трескучим щелчкам над нашими головами, дождь перешёл в град. Я присмотрелся, и точно: белые шарики падали через прореху в крыше, погружаясь в бурую лужу у входа. Говорят, души величайших праведников становятся жемчужинами в Бесконечном Ожерелье Небесной Владычицы. А чьи-то, наверно, падают в грязь.
— Но мы-то что можем сделать для этой девушки? — я махнул рукой и прислонился к стене.
— Надо разбить цепи, которыми окована её душа.
— А поточнее? — я поморщился. — Поэзия прекрасна, но сейчас указания к действиям были бы уместнее.
— Не могу дать более точных указаний, — с сожалением покачал головой мой собеседник. — Не знаю, чем удерживает её эта тварь, какова связь между ними. Успел лишь рассудить, что собственной души у этого создания нет. Душу я бы почувствовал через любую преграду. Потому-то оно, неживое, и не покидает гостиницу. Следовательно, душа девушки нужна как внешняя приманка.
— На которую мы клюнули и которую продолжаем заглатывать, — пробормотал я. — Тогда новый вопрос. Если она приманка — почему исчезла, не заведя нас в дом? У нас ведь остались пути к отступлению?
— Не думаю, что это было намеренно, — юмеми снова покачал головой. — Ю-рэй тяжело возвращать себе прижизненный облик. Они редко выглядят, как до кончины, редко и недолго. Что и заставило меня усомниться в предчувствиях.
— А твоя нечисть может придавать ей силы? — спросил я.
— Не моя! Кто знает, её суть пока темна. Нечто неодушевлённое, и это всё!
Ю посторонился, пропуская Дзиро с волами. Костей под слоем грязи и пыли мой слуга не заметил, вот и прекрасно. Сколькими страшными байками он меня попотчевал в детстве! Но это не повод пугать его в старости.
— Ни клочка сена, — пожаловался он. — С утра-то голодные совсем плохо пойдут!
Я ничем не мог помочь, а потому приказал старику перетащить в сухую часть хлева наши вещи, пока они не промокли окончательно, и спустить полотнище с каркаса. Ох, и попотеем завтра, натягивая его! В противном случае к рассвету от нашего укрытия останутся одни лохмотья. Лучше потерять день, чем повозку.
Как угрожающе воет ветер! Не к добру. Хотя ничего хорошего нам с юмеми ожидать и не приходится.
— Ты бы не брал оружие, когда отправишься…
Вкрадчивое предложение юмеми, восседающего на одном из мешков, не сразу достигло моего сознания. Но когда это произошло… О, как я разозлился! Что за странная шутка?!
— Как, ты снова уклоняешься? Повторяется история с сики?! — я был вне себя. Если кое-кому так не терпится помогать призракам, пусть делает это сам! В крайнем случае, могу прикрыть спину. Но один не пойду!
О чём я и заявил хитрому южанину. Со всей определённостью.
— Я не говорил, что отпущу тебя одного, — нахмурился тот. Ах, какая заботливость, у меня рукава того и гляди намокнут от слёз умиления! Впрочем, они и без того не сухие… — Я дам тебе сопровождение, о котором ты мечтал всю дорогу сюда.
Ничего не понимаю! Какое сопровождение? Откуда?
— Дзиро исключается, — твёрдо сказал я. Ещё чего не хватало, старикана впутывать!
— Я говорю не о твоём слуге, — улыбнулся Ю, нагнувшись, чтобы покопаться в ворохе наших вещей. Хорошо, что мы захватили в дорогу светильник и достаточное количество масла. Наконец, изыскания ханьца завершились успехом, он что-то нащупал и вытащил тот самый сундучок. Небольшой, с редкими паутинками трещин на блестящей тёмно-лаковой поверхности. Я вспомнил сказки о герое (обычно младшем сыне обедневшего рода, юноше смелом, но не слишком умном), которому встречный онмёдзи вручал меч, превращающийся в иголку, или золотой персик, исцеляющий смертельные недуги, а то и свиток с заклинанием от злых духов, и несколько приободрился. Хоть выясню, что там!
Замок щёлкнул.
— Издеваешься?!
Внутри лежала кукла. Обычная кукла вроде тех, что дарят благородным дамам и передают в семье из поколения в поколение. Постойте, да ведь передо мной та самая игрушка, которую я видел в комнате Мэй-Мэй! Улыбающееся личико прелестной молодой девушки с тщательно уложенными волосами чернее ночи. Фигурку куклы скрывают голубовато-синие… синие…
У меня прервалось дыхание.
Ю улыбнулся и бережно усадил куклу на один из тюков. Я изумлённо потёр глаза, и в этот самый миг Мэй-Мэй вскочила и поклонилась нам обоим.
— Как… как… — Мне потребовалось время, чтобы отдышаться. — Ты превратил девушку в куклу?! Как же такое возможно?!
— Вовсе нет, — запротестовал ханец. — Разве я способен на столь изощрённое злодейство? Наоборот, я — сама доброта, и обычно держу своё слово…
Ты на всё способен!
— Но тогда как?..
— Никто не превращал её в куклу. Она
— Кукла? — переспросил я. Не может быть!
— Я — кукла. Всего лишь кукла. Служанка моего господина, — игриво проворковала девушка и звонко рассмеялась. Будто серебряный колокольчик зазвенел. — Неодушевлённый предмет, обладающий рассудком и волей.
— Ты снова столкнулся с наваждением, Кай, — мягко сказал юмеми. — С такой же видимостью, как прижизненный облик ю-рэй. Только Мэй-Мэй способна сохранять эту видимость гораздо дольше.
Я хотел спросить, почему тогда, в ночь со Дня Золы на День Земли, я застал её в виде игрушки — но вопрос испарился, не коснувшись губ. Иногда ведь надо и отдыхать… Залюбовался скромно опущенными ресницами и чарующей полуулыбкой, заставляющей усомниться в столь явно выказанной робости. Нет, ну какой же она предмет? Хотя… сердце неприятно кольнуло. Разве прежде я считал её человеком? Разве я влюблялся хоть в одну из женщин, испытывая другие чувства? Разве, составляя любовные послания девушкам, которых видел лишь издалека, под густым слоем белил, превращавших личики в точные подобия друг друга, я думал о них не как о прекрасных
Отложив несвоевременные раздумья, я решил не спрашивать и о том, как ушлый торговец сделался обладателем подобного сокровища. Неприлично выяснять при девушке, кем бы она ни являлась. Разузнаю позже, а сейчас есть вопросы куда более жизненные.
— Ю, ты хочешь, чтобы мы отправились вдвоём? — Я дождался ответного кивка. — Но чем она мне поможет?
— Хотя бы своим присутствием, — попытался взбодрить меня юмеми. — Гостиница ничем ей не угрожает. То… существо, о котором я рассказывал, лишено собственной души, а потому не способно навредить малышке.
А мне, выходит, способно. Радует безмерно! Значит, всё, на что годится моя спутница — это сообщить хозяину, что я погиб и передаю ему пламенное проклятие.
— Но почему ты не можешь идти с нами? — взмолился я.
— Кай, прости, я бы очень хотел! Но нам нельзя оказываться вдвоём в одном Юме. — Грустная улыбка скользнула по губам моего собеседника, но сказанное им захватило всё моё внимание.
— Юме? Ты снова собираешься меня усыпить!?
— Нет. Ты забыл, что Юме — не только сновидения. Помнишь, я рассказывал тебе о мечтах и страстях, о светлых надеждах и неутолимой алчности? Юме прядет свои нити из различных волокон, так что узоров не перечесть. Но то, что находится за дверями дома, соткано из ненависти и зависти, самых могучих и тёмных желаний человеческого естества. Если это и сон, то кошмарный.
— Тварь порождена какими-то людьми? — меня передёрнуло.
— На то она и тварь, — вздохнул он. — Боги
— Но почему, — вспомнил я, — почему нам нельзя находиться вместе в одном Юме?
— Я не вправе это объяснять! — Ю сложил ладони в умоляющем жесте. — Пока — не вправе, и не знаю, буду ли. Поверь. Пожалуйста! Вдобавок, — он легонько коснулся моей груди возле самого сердца, — обещаю наблюдать за тобой и давать советы, если понадобится. Я не оставлю тебя без защиты.
Это уже лучше. Гораздо лучше. Справился же я в Кёо — сам, безо всякого содействия со стороны юмеми. О, кстати о Кёо…
— Постой-ка, — перебил я ханьца, вознамерившегося снова приступить к увещеваниям. — Там, в Южной Столице… Меня вдруг осенило! Говоришь, мы не можем находиться в одном Юме? А раз Юме бывает не только сном… признайся, тот лес, что скрывается за забором твоего дома в Кёо — он тоже как-то связан с Юме? Ты именно поэтому не желал меня сопровождать, когда я предлагал прогуляться?
— О, Кай… не ожидал… — Глаза юмеми расширились, и даже рот приоткрылся.
— Значит, угадал? Вот это да! А зачем тебе… как ты вообще сумел?..
— Вот прямо сейчас сяду и начну рассказывать, размечтался, — опомнившись, проворчал тот. — Если так интересно, запиши этот вопрос, чтобы не вылетел из головы. И в скором будущем я обязательно…
— Ты постоянно дразнишь меня и только и делаешь, что скрытничаешь! — я не выдержал и повысил голос. — Хочешь, чтобы тебе верили, расхлёбывая потусторонние неурядицы — так хоть объясняй по-человечески. Надоело довольствоваться твоими «напомни, когда буду в настроении»! И мне не нравится чувствовать себя простаком, не заслуживающим словечка, произнесённого своевременно, а не тогда, когда уже поздно и выбора нет. Кем ты себя возомнил, что решаешь за меня? Сколько можно?!
Ю молча смотрел на меня, и глухая тишина разлилась вокруг, словно река по весне. Так и утонуть недолго, задохнувшись. Но я же правду сказал! Если и преувеличил, то самую малость… И управлять собой не позволю! Я не кукла с подмостков, которую дёргают за ниточки, даже если ты — мастер-кукловод.
— Когда кажется, что вопросов много — оказывается, что ответ всего один, — прозвучал голос Мэй-Мэй. Я и забыл о её присутствии! Будто и впрямь вещь. Стыдно-то как… И я-то полагал, что в беседы хозяина она не вмешивается…
На мой растерянный взгляд девушка… нет, кукла весело рассмеялась:
— Это слова какого-то древнего мудреца, имя запамятовала.
— Ты намекаешь, что он недостижим, этот ответ? — я выжидающе посмотрел на неё. — Или на другое? Мол, стоит мне узнать главную тайну, и отдельные загадки исчезнут?
— Откуда мне знать, благородный господин? Я всего лишь вспомнила изречение, показавшееся мне уместным. Что с меня взять, глупой куклы?
Если кто-то здесь и глуп, то не ты, красавица… И не Ю. Ишь, в пол уставился, а поглядывает исподтишка то на меня, то на Мэй-Мэй. Разве от этой парочки добьёшься внятных объяснений?
— Хорошо, Ю, — я почти сдался. — Ладно, отложим разговор. Но растолкуй мне другое! Почему ты сам не можешь открыть дверь и положить конец этому кошмару?
— Я-то могу, причём не сходя с места, — неохотно отозвался юмеми. — Но в этом случае душа девушки будет уничтожена. Стёрта из Списков Мёртвых и не внесена в Списки Живущих. Это связано с тем самым, о чём я не готов тебе поведать. И не вредность или недоверие тому виной. Знай лишь, что душа её исчезнет, будто никогда и не существовала. По какой бы причине эта несчастная ни стала ю-рэй — уверен ли ты, что все её жизни заслуживают вечного забвения?
Хуже, чем забвения — небытия. Я покачал головой. Подобной участи врагу не пожелаешь. А служанка… Да, она заманила нас сюда, но по собственной ли воле?
Так или иначе, действовать придётся в одиночку. Почти. Едва ли следует уповать на помощь Мэй-Мэй.
— Ладно. Перекусим, и я отправлюсь.
— Ты настолько проголодался? — вздёрнул брови ханец.
— Нет, — отрезал я. — Не хочу переживать за судьбу рисовых колобков!
Дверь придорожной гостиницы с ядовитым шипением вернулась на место, отрезав меня от звуков падающего дождя.
Какой же громоздкий этот сундук! Я в сердцах швырнула его рядом с тюками, набитыми шёлком. С ними-то я носилась, что твой ветерок, дабы не сопрел дорогой товар! А сундук этот было бы лучше в ближайшую лужу вывернуть. Продажная девка таскает ворох тряпок даже туда, где приличной жене хватило бы одной-двух смен косодэ. Даром, что в девичестве — дочка зажиточного крестьянина из соседней деревни. Распутницу — её завсегда видно, какую бы невинность из себя ни корчила!
Вот и сейчас: хозяин договаривается с владельцем гостиницы (по закону-то мы люди простые, останавливаться здесь государева дозволения не имеем, однако в любой стене калиточка сыщется), а молодка уже всю шею извертела, на мужниного собеседника поглядывая. И то сказать: парень справный, высокий, в цвете лет. Только ни в какое сравнение с благодетелем моим, Савасаки-доно, не идёт. Пускай не первой молодости хозяин и волосом редковат — не наружностью берёт. Нрав у него добрый, и человек он порядочный. Не то, что этот: кивает, деньги пересчитывая, а сам нет-нет, да бросит взгляд на госпожу мою теперешнюю, пусть её на том свете нечисть привечает! А та и рада-радёшенька, глазками зырк-зырк, ресничками хлоп-хлоп! Тьфу! Кукла размалёванная!
— Мицко, отнеси вещи наверх и переоденься! — Ишь, приказывает она мне! — С тебя же капает.
Ещё бы, под таким ливнем целую гору поклажи перетаскать! А ленивица лучше бы помогла, чем на хозяина постоялого двора пялилась! Но куда там… Такая надрываться не будет.
Договорился, значит. Уж я и не сомневалась, что Савасаки-доно со всяким общий язык найдет. У него глаз на людей отменный, недаром — самый уважаемый человек в деревне, старостою избранный взамен своего отца. Вон и меня от голодной смерти спас, когда вернулась я из мужниного дома, опозоренная, и уже думала в петлю соваться. Родители мои скончались от поветрия, когда я волосы ещё не подвязывала, и прибиться было не к кому. Односельчане-то меня сплавили с глаз долой, но семья мужнина не приняла, и супруг был со мной неласков. А как делался ласков, так и вовсе криком кричать хотелось. Когда терпеть мочи не стало, сбежала я оттуда, два дзю по дорогам скиталась, домой возвращаясь — было бы куда! Даже за порог не пускают, не то чтобы в услужение принять! Кабы не сын прежнего старосты — пропадать бы в аду, а кому туда раньше срока охота?
В то время его прежняя жена была ещё жива и здорова. Ничего дурного сказать о ней не могу. И по хозяйству у неё ладилось, и в доме уютно было — только вот детей им боги не даровали. Четыре года я прослужила, пока не понесла она. Да родами не выжила, и младенчик с матерью не захотел расставаться.
Уж хозяин-то как печалился, а я иногда думала, что к лучшему оно. Я бы сама ему ребенка справного родила, и не одного. Полюбился он мне за эти годы, мой Савасаки-доно. Вот только моим не стал: как месяц Светлого Древа наступил, так съездил в ближайшую деревню, чтоб от неё и места пустого не осталось, и жену молодую привёз. Я как поглядела, так обмерла: это же в чьей семье такая дрянь-то бледная выродилась?! На что вы позарились, господин разлюбезный? Сразу видно — неженка, что лишь зеркалу мила. В хозяйстве ничего не смыслит, зато за гостями теперь глаз да глаз нужен, особенно за молодыми да пригожими. Притворяться горазда, а сама здоровая, что твой вол! Только вот Серенький наш куда трудолюбивее, даром, что хлыста ему иной раз — ой, как достаётся…
Я последовала за владельцем гостиницы, опирая сундук на голову. Савасаки-доно остался щупать мешки с шёлком, а хозяйка — за мной, словно кошка по пятам. Бдит, чтобы в вещах её не рылась. А то я не знаю, что побрякушки с платьями у неё там, да бронзовое зеркало. Уже год, как мужняя жена, а всё за своё, за девичье. Никак более подходящего жениха присматривает, чем господин мой?
Бугай этот здоровенный, что какой-то оказией государев мандат на содержание придорожного поста заполучил, провёл нас вверх по скрипучей лестнице и приглашающее дверь одной из комнат отодвинул. Эк перед госпожой-то хвостом крутит, кобель срамной! Я протиснулась мимо, барахло окаянное в угол сгрузить, а хозяйка и задержалась. Всё ясно. Не иначе, как среди ночи от законного мужа к полюбовнику сбежит!
А это дело такое, что надобно проследить!
И пришло мне в голову: а ежели я, невзначай, хозяина-то разбужу, когда эти голуби миловаться будут, да он их застукает? Не прогонит ли жёнушку восвояси? Уж второй-то раз я своего не упущу, в том Владычице Небесной клянусь! А девка пусть испытает позор, что на мою долю незаслуженно выпал.
Да, уж Мицко всё разузнает и откроет хозяину глаза на происходящее!
Наступил вечер, дождь прекратился. Господа отужинали и почивать собрались. Я только столик с едой унести хотела, как…
— Мицко, — изволила раскрыть ротик красавица наша, извлекая из сундука зеркало. Ничего, недолго тебе в него любоваться осталось! — Посмотри, как там Серенький, да спать в хлеву ложись. С волосами я как-нибудь управлюсь, а за волом присмотреть надо — мало ли, что. Времена небезопасные.
Кабы ты всегда о скотине пеклась, я бы поверила. Обычно и словечка не дождёшься, а тут прям защебетала!
— Бегу, хозяйка!
Как бы не так!
— Погоди, Мицко. Возьми, — господин приподнялся и протянул мне зачехлённый нож. — Но, если что, лучше меня крикни.
Я поклонилась, сунула нож за пазуху и умчалась в хлев. Там на глаза мне цепи попадались, которыми строптивых жеребцов удерживают. Накинула на Серого ярмо, тот недовольно фыркнул. Мол, не отдохнул, а тут снова запрягают.
— Ничего, потерпишь! — я продела через ярмо цепи, а те вокруг стенного крюка обернула. — Зато никто не уведёт. Да и хозяев поутру другие заботы волновать будут. А я уж тебя, скотинку, вызволю, не сомневайся.
Я легонько шлёпнула вола по носу и метнулась к дому — как бы не припоздниться! На веранде облегчённо выдохнула. Сквозь сёдзи[29] из комнаты управляющего пробивался свет. Ждёшь, значит. Жди-жди, торопить не буду.
Забралась в чулан, соседствующий с хозяйской спальней, и притаилась у двери. Как ни легки шаги у паскуды этой, всё одно услышу.
В засаде я сидела недолго. Шорох фусумы, бесшумная поступь… ага, вот и наша совушка! Я обождала, пока хозяйка спустится по скрипучей лестнице, и последовала за ней. Осторожно выглянула с верхней площадки. Так и есть, внизу светло, мужчина в одной руке лампу-маслянку держит, другой распутницу к себе подзывает. Удалились они за фусумы рука об руку, как честные супруги, мне аж тошно сделалось.
Сердце колотилось, как бешеное. Сейчас… нет, надо погодить, иначе выкрутятся. А ежели Савасаки-доно самый разврат застанет — то уж не простит. Расстроится хозяин, ну да я его утешу!
Так, затаив дыхание, я некоторое время пряталась за перилами, порываясь разбудить господина и облизывая губы от предвкушения. Они казались сладкими — или то был вкус мести? Наконец, решила, что довольно, и проскользнула в его комнату.
— Савасаки-доно! Проснитесь, Савасаки-доно!
— А?.. Дорогая… нет, это ты, Мицко? Что стряслось?
— Беда, господин! Вы только не шумите! — я переполошилась: вдруг голубки упорхнут? — Жена ваша, достопочтенная хозяйка…
— Что происходит? — он зашарил по поверхности сдвинутых футонов. — Куда подевалась Канако?!
— Умоляю вас, тише! — я схватила его руку и сжала. — В ней-то всё и дело. Как ночь наступила, так жена ваша из комнаты вышла, а дальше вы сами увидите. Идёмте!
Он безропотно поднялся, запахнув вытертую косодэ. Руки его дрожали. Бедный, бедный мой хозяин! Клянусь, я никогда вас не покину!
— Главное, тихо, — предупредила я. — Лестница скрипит — осторожней, господин!
Мы спустились. Хозяин, кажется, не сознавал, что происходит. Вход в комнату полюбовников я нашла на ощупь. Маслянку эти негодяи загасили. Ну, будет вам свет!
— Сейчас приоткрою, а вы заглянете, — шепнула я, но Савасаки-доно неожиданно отстранил меня и распахнул фусумы. Помещение было залито лунным светом, и тела, извивающиеся на футоне, напоминали клубок отвратительных белёсых змей.
— Канако… — потерянно пробормотал хозяин. Распутница взвизгнула и попыталась отползти к стене; мужчина замер, обернувшись.
— Канако…
Бугай взревел и кинулся на нас. Я отлетела в сторону, когда они выкатились в коридор. Вскочив на ноги, я поняла, что дело худо: здоровенный владелец гостиницы вдавил моего господина в циновки и пытался придушить.
Я не ожидала, что всё может так обернуться! Он же не силач, мой хозяин! Я бросилась к ним, пытаясь растащить, но нападающий даже не пошевелился. Савасаки-доно дёрнулся, лицо его было багрово-синим.
Я вспомнила о ноже, который он дал мне намедни. Как чувствовал!
— Оставь его в покое!!! — крикнула я душителю. Но тот будто и не слышал. Я завела лезвие за широкий подбородок и изо всех сил полоснула по вздувшимся от напряжения жилам. Широкой струёй прыснула кровь. Я даже не представляла, что её может быть так много! Здоровяк напрягся и повалился набок, мёртвый.
— Савасаки-доно! — я попыталась вытащить хозяина из-под навалившегося на него тела.
И поняла, что опоздала. В предсмертной конвульсии управляющий сломал ему шею. Голова болталась, словно страшная тыква на стебле.
— Савасаки-доно-о-о-о!!!
Что же я натворила? Небесная Владычица, что же я натворила?!!
— Дорого-о-о-ой! — блудница отпихнула меня от тела мужа.
Ты, тварь… какое право ты имеешь выть над ним?!
В груди сделалось горячо, словно там развели огонь, поджаривающий моё сердце.
Я схватила её за распущенные волосы, намотав их на запястье. Вздёрнула на ноги. Перед глазами плыло, но ненависть придавала силы.
— Прочь от него, дрянь!
— Мицко, что ты наделала?!
— Я? Я наделала?! Нет, во всём виновата ты, и только ты! Если бы не ты…
Я внезапно осознала, что всё ещё сжимаю в кулаке рукоять ножа, расхохоталась и приставила его к горлу соперницы. Глаза её выкатились в ужасе, она попыталась вырваться, но не тут-то было.
— А ну, идём! И не смей сопротивляться! — я поволокла её вверх по лестнице. — Не спотыкайся, тварь!
Я втолкнула её в комнату и трясущимися от возбуждения руками зажгла маслянку. Женщина забилась в угол. Я кинулась к сундуку и выхватила из него злополучное зеркало.
— Смотри! Смотри в него, кукла! Ну что, ты всё ещё себе нравишься? Ты красива, да? Настолько, что твоя красота убивает?!
Виновница заливалась слезами. Думала, я поверю в её раскаяние. Нет, ты не уйдёшь от возмездия, тварь!
— Смеялась надо мной всё это время, ведь так? Ах, глупая влюбленная служанка, ей никогда не заполучить моего мужа! Ты не любила его, признавайся? Не любила?!
— Неправда… любила!
Я ударила её. Ножом, наотмашь. По глубоко рассечённой бледной груди заструилась кровь. Красавица вскрикнула высоким голосом, пытаясь загородиться ладонями.
— Не ври!!! Не любила! — я ударила по ним.
— Сжалься! Я не хотела! Меня выдали замуж против моей воли!
Она попыталась ухватить мои руки, притянуть к себе.
— Так происходит со всеми! Это не оправдание! Пре… презираю тебя!
Я отбросила зеркало и освободившейся рукой обхватила оба её тонких запястья, отведя их в сторону. А нож загнала прямо в сердце. Тело Канако обмякло, пальцы пару мгновений цеплялись за воздух, пока я не отшвырнула её в сторону.
— Презираю, — повторила я, опускаясь на пол. Щёки намокли сами собой. — Презираю…
Я долго рыдала, не в силах остановиться. Слёзы не приносили облегчения, а значит, остался лишь один путь. Я поднялась на ноги и, шатаясь, побрела к выходу. У порога оглянулась. Тело красавицы замерло в бесстыдной наготе, нож торчал меж грудей. Я вернулась и с усилием выдернула его. Рядом что-то блеснуло. Зеркало. Его я захватила тоже, как и лампу. Голова прояснились, мысли сделались чёткими, как свежие синяки.
Внизу я высвободила тело моего дорогого хозяина из-под туши его убийцы и перекатила на один из футонов. Негоже оставлять любимого на татами. Они такие жёсткие… С обожанием погладила его по виску. Теперь мне всё можно. Я всё-таки заняла твоё место, слышишь, дрянь? И никогда не предам…
Зеркало я положила рядом. Аккуратно вытерла несколько тёмных пятен и заглянула в него. Отныне у меня есть право и на это. И на твоего мужа, и на твоё зеркало. В золотистой бронзе отразилось заплаканное лицо, совсем чужое. Я улыбнулась и занесла лезвие.
— Кай! Опомнись, что ты делаешь?!
Голос юмеми, будто далёкий рокот сигнального барабана, пробился ко мне. В груди пекло, жар распространялся по телу и, наконец, заставил очнуться. Что со мной?
Светильник, стоящий рядом на полу, очерчивал небольшой круг среди непроницаемой темноты. Я сидел в глубине какого-то запылённого помещения, а Мэй-Мэй отчаянно вцепилась в мои руки. Которые…
Пальцы сами собой разжались. Тати с тупым звуком ударился о циновку, откатился в сторону. С какой целью я его обнажил? О боги! В голове зашумело, и воспоминания вернулись подобно памяти о сне, увиденном под утро, забытом и осознанном в одно мгновение. Я согнулся, уперевшись лбом в собственные колени. Девушка разомкнула хватку, но принялась утешительно гладить меня по волосам. Это стало последней каплей.
— В прошлой жизни я был… женщиной, — слова давались с неимоверным трудом. Коснулся щеки — так и есть, слёзы. Вот напасть! — Я… любил… любила человека, который был мужем другой. Глупая оплошность обернулась смертью, а тот, кто его погубил, пал от моей руки, так же, как и соперница. Но на самом деле я погубила всех троих! А затем… затем…
— Затем эта девушка, Мицко, перерезала себе горло, — со сдержанной грустью произнес юмеми. — Несчастная, заблудшая душа. Но ты — не она, Кай. Ты видел лишь отражение её прошлого. Тёмное, страшное, кровавое отражение. Стал невольным участником, заняв её место в этом наваждении, как многие другие путники. Вот только их остановить было некому…
Я сделал судорожный вдох. Сознание постепенно заполнялось обрывками моей настоящей жизни — разрозненными, словно осколки… Осколки чего? Вспомнились стихи, преследовавшие меня в Пустом Сне. А я ещё удивлялся, как можно разбить металлическое зеркало? Разбить можно всё: зеркало, судьбу, собственную душу…
— Получается, — мой голос уже почти не дрожал, — то, что удерживает здесь призрак Мицко — это зеркало? Принадлежавшее Канако?
— Никаких сомнений. Зеркала — опасные предметы, Кай. Они существуют одновременно в двух мирах. Их глубина манит и затягивает смотрящего до тех пор, пока сон не перестанет отличаться от яви. А поверхность отражает видимый мир, преломляя и искажая до неузнаваемости. Зеркала меняют человека, а потому обладают властью над людьми.
Я решил, что с сегодняшнего дня прекращаю вертеться перед зеркалом. Ю тихонечко рассмеялся.
— На самом деле, всё не так плачевно, как я описал. Подобной властью обладает не каждое зеркало. Ты можешь спокойно пользоваться своим — оно безвредно, ведь ему ничего от тебя не нужно. До тех пор, пока какие-то события не взволнуют бесконечность, что покоится под его металлической гладью. Тогда оно станет чудовищем, алчущим новых жертв. Подобно тигру-людоеду: единожды отведав человеческой плоти, не успокоится. Кагами-но бакэ[30] пожирает души, и не может остановиться, пока не будет уничтожено.
Я поднял светильник повыше и с опаской завертел головой. В круге света пляшут облака пыли, под ногами от одного лишь прикосновения расползаются старые татами. Невдалеке от входа за моей спиной — продавленный столик. У дальней стены виднеются очертания широкой деревянной лестницы с перилами, лежащими внизу. Наверно, отломились при землетрясениях, которые нередки в этих краях. Особенно в последнее время… Странно, что сама постройка уцелела без присмотра.
Да ведь я — в той самой комнате!
— Ну а где же ещё? — хмыкнул юмеми.
— А тела?
— Их ты не найдешь. Завлечённых сюда жертв поглотил кошмар, что отражала эта тварь. Его ведь тоже надо поддерживать. Оно и к лучшему, что поглотил!
— А зеркало?
— Малышка с лёгкостью его обнаружит. Полагаю, что свои возможности оно исчерпало, но всё-таки держись от него подальше.
Я не стал возражать и отошёл поднять тати. Девушка согласно кивнула и отодвинула лёгкий столик. Покачав головой, вернула на место. Я приблизился, чтобы посветить, и увидел остатки футона, недоеденного насекомыми. Сомневаюсь, что здесь водятся крысы: мой дед утверждал, что они — хитрые твари, а значит, у них есть душа!
— Если на этом футоне лежало тело Савасаки, то зеркало должно быть рядом, — пробормотал я, светя по сторонам.
— Да вот же оно, Хитэёми-сама! — воскликнула Мэй-Мэй. — Прямо под ногами.
Я отскочил. На полу лежало бронзовое зеркало средних размеров, с красивой резьбой по ободу. Нагнулся. Цветы и птицы…
— Не поднимайте! — девушка истолковала моё движение по-своему. — Господин ведь предупредил вас!
Она потянулась к нему, но наклониться не успела. Между нами выросла тень. Мицко.
— Не смей даже прикасаться — ты, проклятая кукла! — она протянула руки к красавице, затем резко отдёрнула. Мэй-Мэй, не обращая на неё никакого внимания, склонилась перед зеркалом и осторожно подняла его с пола. Ю-рэй резко обернулась ко мне.
— Скажите своей девке, чтоб не трогала! — голос прозвучал настойчиво и жалобно одновременно. Так дитя взывает к матери, чтобы она отняла у сестры общую игрушку.
— Прости, но это не твоё зеркало, — твёрдо сказал я. Теперь, разделив с ней страдания, я не смущался того, что беседую с призраком. — Оно принадлежит Канако.
— Эта похотливая тварь мертва! — неистово завопила женщина, изготовившись к прыжку.
— Так же, как и ты, — спокойно ответил я.
Мицко словно в камень превратилась.
— Нет… Я не могу быть мертвой… Я…
— Ты совершила самоубийство. Перерезала себе горло ножом. Вспомни, ножом своего господина!
— Савасаки-доно… — несчастная закрыла лицо руками.
— Обуреваемая тёмными страстями, ты стала пленницей зеркала. А знаешь, почему? Потому что забыла самое главное: из-за чего… нет,
— Нет… — я скорее почувствовал, нежели услышал ответ. — Нет… Савасаки-доно…
Согнувшись и прислонившись лбом к грязному полу, она зарыдала, тихо и беспросветно.
— Так и ненависть возобладала над любовью, поглотила её, — продолжал я. — Даже в этот миг ты не раскаиваешься, что убила Канако. Даже в этот миг не понимаешь, что твой благодетель погиб из-за тебя. Даже в этот миг…
— Это ложь!!! — она заткнула уши, но мои слова продолжали доходить до неё. Душу закрыть не так просто.
— Ты даже не помнишь, скольких людей привела в ловушку порождённого тобой видения. Но так продолжаться не может! — я погладил её вздрагивающее плечо, хотя тон мой оставался по-прежнему суровым. — Разбей оковы. Тебе не место на земле…
— Нет, я не хочу! Я убила человека… нет, многих! Даже Серого… Я не хочу в Макаи!!! — пронзительно вскрикнула она.
— Что такое ад по сравнению с нынешним твоим существованием? — уже примирительно возразил я. — Если останешься здесь, никогда не сможешь переродиться. Никогда не увидишь своего возлюбленного! С каждым днём, проведённым в этом доме, с каждым человеком, заманенным сюда, душа твоя будет делаться тяжелее и тяжелее, и страх погрузиться под землю будет лишь возрастать. Ты поэтому упомянула подвал? Ведь там ничего нет.
По лицу ю-рэй текли слёзы. Девушка-кукла, с интересом наблюдавшая за мной и как будто не замечавшая призрака, шагнула вбок и на протянутых руках подала зеркало, развёрнутое полированной поверхностью вниз.
— Мы должны его разбить, Мицко, — мягко сказал я. — Ты обретёшь свободу и сможешь сама решить, готова ли к очищению. Согласна?
Женщина отёрлась рукавом и неожиданно кивнула.
— Разбить? Но как? — она косилась на меня исподлобья, но это был уже другой взгляд, совсем другой. Обречённость сменилась надеждой.
Я поразмыслил.
— Нож. Нож твоего господина — где он?
— Кай, ты редкостный умница, — вклинился восхищённый голос юмеми. Мэй-Мэй улыбнулась — значит, тоже услышала. А Мицко продолжала смотреть на меня во все глаза. — Нож, на виду у зеркала зарезавший сначала его владелицу, а после — убийцу. Да, он — та самая вещь, которую можно противопоставить кагами-но бакэ. Он намного сильнее.
Я не был уверен в правильности догадки, но спорить не стал.
Мицко тем временем опомнилась и бросилась разгребать рухлядь. Внезапно очертания её тела стали расплываться.
— Рядом с футоном! — закричал я и сам кинулся на подмогу. Значит, именно зеркало питало её силой! Если опоздаем, то кто знает, смогу ли я в одиночку…
— Нашла! — ну разве она не прелесть? Мэй-Мэй. А какое чутьё на предметы! Хотя, если подумать, она и сама…
Выхватив нож, я поманил Мицко, а красавица наша перевернула зеркало и положила его на пол. Тотчас же света стало ещё меньше, чем прежде. Обрамлённая металлическим ободом тьма впитывала лучи и тепло от нашего светильника. Я опять вспомнил слова из Пустого Сна и приставил лезвие к колеблющейся поверхности.
— Давай же, Мицко!
Ладони женщины, холодные и почти прозрачные, обхватили мои руки. Я нажал. Лезвие до половины погрузилось в черноту, увязло в ней… И тогда надавила Мицко. Одним резким ударом она вогнала нож по самую рукоять. Тьма изогнулась в судороге и рассыпалась осколками давно не чищеной бронзы. Нож тоже исчез. Я упал на ладони, потеряв равновесие. Но когда восстановил его, Мицко уже не было рядом. Только слабый сквознячок взвихрил слежавшуюся пыль…
— Пускай твой новый путь всегда проходит в свете, — неожиданно для себя произнёс я, немного помолчав. Убеждён, что так оно и будет! Но сначала ей придется испытать муки очищения Макаи — агонию души, обречённой помнить содеянное. Справится ли? Что предначертано ей вынести?
— Мы можем возвращаться, — наполовину спросила, наполовину предложила Мэй-Мэй. Я поднял голову. И вспомнил:
— Можем. Разрешишь задать вопрос?
— Задать — конечно, — смеясь, ответила она.
Где-то я уже это слышал…
— Почему ты носишь ханьское имя?
— Потому что так меня назвал господин, — удивилась она, будто я справлялся о чём-то очевидном.
— Тебя… — я помялся, — тебя изготовили по его заказу?
— Нет, я прошла через множество хозяев, и каждый давал мне имя. Но мы, куклы, помним только последнее. Для некоторых память — слишком тяжелый груз.
Она изящно подхватила с пола светильник и помахала мне ладошкой.
— Идёмте, господин огненный мотылёк?
И мы окунулись в сияние звёздных жемчугов Небесной Владычицы. Ненастье закончилось.
Центральная Столица Овара встретила нас мелким обложным дождиком и траурными лентами, изначально белоснежными, а теперь свисающими с домов, оград и арок серыми насквозь промокшими лохмотьями. Сердце исполнилось дурными предчувствиями. Непогода похитила у нас полтора дня, неужели они оказались роковыми?..
Кто-то из семейства Сына Пламени. Но кто?
Несмотря на полуденное время, народа на улицах было мало. Торговля если и велась, то вдалеке от южного въезда в город. А это означало лишь одно: кто-то скончался совсем недавно, не миновало и трёх дней. По обычаю в первые дни траура купля-продажа ограничивается единственной отведённой для этого рыночной площадью, что у Жёлтых Ворот. В иную же пору где только ни натолкнёшься на лоток с жареными лепешками или рыбой, а зазывные голоса лавочников звучат на каждом шагу, исключая внутреннюю площадь при Дворце. Последний опоясан серебристой петлёй Мидорикавы и кольцом высоких стен, под которыми сгрудились наши наделы, словно поддерживающие укрепления изнутри.
Попасть на Дворцовую Площадь можно только через огромную арку — Врата Правителя, возведённые первым императором клана Пламени четыреста девяносто девять лет назад. Он же и основал город, в память о выигранном сражении, переломном в войне Чёрной Нити. Летописи повествуют, что на берегу реки повелел первый Сын Пламени сложить тела воинов, своих и чужих, павших в той битве, засыпать сверху дровами пополам с соломой (стоял жаркий месяц Светлой Земли) и поджечь. Три дня горел великий погребальный костёр, а когда пепел развеялся по равнине, на месте том был заложен город, Овара,[31] вскоре ставший Центральной Столицей. Город, в котором родились многие поколения моих предков. Город, всегда казавшийся мне средоточием памяти о страхе, боли и смерти, поражении и победе. Мой родной город. Белое тебе к лицу, Овара!
По кварталу Ночных Костров мы добрались до Врат Правителя, тоже увешанных лентами скорби, где я предъявил вечно хмурому привратнику свою печать. Мы пересекли опущенный по мирному времени мост. Ещё при первом государе был вырыт канал, и земля в речных объятиях превратилась в островок с обрывистыми, хорошо укреплёнными берегами. Так и появилась Дворцовая Площадь.
Дом наш расположен на её западном краю. Большинство моих родичей обитает здесь. Жилища представителей трёх других кланов — Древа, Земли и Металла — находятся в непосредственной близости от сердца города, но всегда за пределами внутренних стен. Что касается клана Воды, то после войны его потомки смешались с простонародьем, а чистая кровь сохранилась лишь на севере, в Тоси, древнейшей из трёх столиц.
— Прибыли, — я кивнул нарядному Ю и его спутнице, как только повозка остановилась перед входом.
Парадные арки домов выходят на улицу, почтительно взирая на Летнюю Резиденцию. Когда двор переезжает — такая толкотня стоит! И это несмотря на все правила, требующие уважительного отношения чиновников низкого ранга (обычно из семей, состоящих в отдалённом родстве с императорской) к придворным высокого ранга, родовитым и обладающим правом преимущественного проезда. Но положение — это одно, влияние — другое, а имя — и вовсе третье. Мой дед Кото-но Ринтаро двадцать лет занимал пост Министра Левой Руки, не будучи близким родственником семьи правителя. Да и брат наделён высочайшими полномочиями не по происхождению, а за заслуги перед отечеством. И всё же такие примеры редки, оттого и возникают споры. А ещё, мнится мне, вся эта бессмысленная суета и склоки, противопоставляющие заслуженные чины врождённой знатности — показатель общего смятения в рядах приближённых Сына Пламени, а также беспорядка в стране…
Что во дворце, то и на дворе… А что у нас во дворце? Скоро узнаем. Прямо напасти какие-то свалились на Алую Нить: только брат покончил с восстанием в провинции, как стали перешёптываться о проклятии, а теперь ещё и траур. Что-то будет?..
Я провёл гостей через красную арку парадного входа (с двумя птицами Хоо, гордо восседающими по углам) и по высоким дощатым подмосткам — к дому. Сосновый настил возвышается над землёй на полтора человеческих роста и пересекается с другими, такими же. Сад, разбитый под ними, выглядит совсем иначе, когда прогуливаешься по мощёным мелкой розовой галькой тропинкам. А сверху всё кажется маленьким, аккуратным и изумительно упорядоченным. Верхушки приземистых мандариновых деревцев качаются едва ли на высоте моей груди, наполняя воздух чарующим свежим ароматом. Я сорвал цветущую ветвь с мелкими капельками на сомкнутых из-за дождя лепестках и протянул её Мэй-Мэй; та рассмеялась, но дар приняла. Взор мой скользнул от лица девушки, сосредоточенно втыкающей белоснежное украшение в причёску, к земле, на тёмное пятно посреди сада. Место, где росло дедушкино любимое дерево, так и осталось нетронутым после его кончины: отец знал о нежной привязанности тестя и не позволил засадить этот участок цветами. Я поддержал его решение, зато братцу обгорелый пень как будто жить мешает! Хоно частенько заводит речь о том, чтобы выкорчевать этот мрачный призрак прошлого, но отец непреклонен. Редкое явление, когда речь заходит о старшем сыне.
Хитэёми-но Хидэ выделял его с детства, всячески потакая — в пределах разумного, конечно. Но, если что в отношении отца к нам двоим и задевало, то это равнодушие ко мне, а не любовь к Хономару, милому брату. Разве можно его не любить? Во всяком деле он первый, истинный наследник рода Хитэёми, в чьих жилах собрались лучшие капли его крови. А я, на пять лет младше, вылитый Кото, весь в мать и её отца. Тоже неплохо! До смерти дедушки я считал, что лучшей доли и желать нельзя.
Отец и мать не играли в моей жизни важной роли. Я уважал деда и преклонялся перед ним. Старик не баловал никого, но в глубине души я чувствовал: именно на меня он возлагает некие безмолвные надежды. И это льстило. Когда Хоно прогуливал занятия (бывший Левый Министр обучал внуков начертаниям, а также истории летописной и легендарной), ему не доставалось настолько крепко! Но я и небрежение науками выказывал реже — очень уж интересные вещи можно было узнать от деда. Даже Хоно, с его непоседливостью и жаждой действий, в упоении внимал рассказам о битвах прошлого, давнего и не столь отдалённого, дворцовых интригах, мрачных временах Чёрной Нити и светлых — Золотой (столь древней, что никто не помнит её предшественниц). Зато истории о необычайных происшествиях он считал и по сию пору считает нелепыми детскими сказками. Эх, познакомить бы его с юмеми и Мэй-Мэй! Жаль, нет сейчас брата в столице, и не вернётся он, пока не закончит осмотр гарнизонов севернее Овары и в Тоси, а это — надолго.
Слуги поприветствовали нас, когда мы переступили порог, и проводили в приёмные покои, где ожидал отец. Высокий и сутулый, с жёлчным выражением на немолодом лице, он даже вежливость соблюдал так, будто делал мне одолжение. Всё, как обычно. Впрочем, на гостей это не распространялось — как знать, кто они такие, и чем полезны. Люди, подобные отцу, легко достигают высокого положения при дворе, если действуют обдуманно и последовательно, и как бы невзначай. К сожалению, Хитэёми-но Хидэ лишён столь ценных качеств, необходимых для успешного продвижения по службе. Что не мешает ему болезненно интересоваться всем, что происходит при дворе — а это сейчас мне на руку!
Завершив церемонии, приличествующие встрече почтительного сына с родителем, я представил своих спутников. Разумеется, не вдаваясь в подробности относительно сновидческого дара ханьца и природы девушки-куклы. Последнюю я, по предварительному сговору, назвал госпожой Ю. Единственная и неизбежная ложь. О прочем же умолчал.
Хранить тайну гостей даже перед родными и близкими я решил ещё в пути. Во-первых, чужая. Во-вторых, кто знает, куда она способна завести? Памятуя о цели поездки… какой цели? Правильно, неизвестной, а посему разумно придержать язык. Да и не всякий сундук следует открывать; история несчастной Мицко — красочное доказательство сей древней мудрости. К тому же, долг перед Сыном Пламени превышает сыновний, а ведь юмеми зачем-то понадобился моему троюродному дяде! Вечером отправлю Дзиро с донесением в Судебную Управу. А завтра мне наверняка велят препроводить ханьца к императору. Тогда всё и прояснится. Хотелось бы верить.
Мать, возраст которой никак не отразился на изящном сложении, с обычным достоинством внесла саке, тепло поздоровалась со всеми и вернулась в свои покои, уведя Мэй-Мэй. Отец завёл ничего не значащую, но обязательную беседу с расспросами о благополучии Южной Столицы (можно подумать, сам не вернулся оттуда меньше месяца назад). Ханец вежливо заверил его, что в Кёо царит благодать, и выразил надежду на процветание великой Центральной Столицы Овары. Я добавил, что путешествие было омрачено лишь непогодой. Очередная недосказанность. И, наконец, спросил о том, что терзало меня с того самого мгновения, как повозка миновала Алые Ворота:
— Поведайте, о ком скорбит наша столица?
— Скончался принц Таката, — кратко сообщил отец.
Я с удивлением и некоторым облегчением посмотрел на него. Потеребил верхнюю губу и, встретив недовольный взгляд Хитэёми-но Хидэ, поспешно сложил руки на коленях.
Второй сын императора был крепким, как бык, мужчиной немногим старше меня, если чем-то и обделённым, то никак не жизненными силами. В то время как наследный принц Тоомаро и Коори, третий сын моего дяди, пошли здоровьем в родителя, никогда не отличавшегося телесной мощью, заподозрить среднего отпрыска даже в обычной головной боли не могло самое воспалённое воображение. Чтобы голова болела, в ней должно что-то находиться, а Таката на протяжении всей своей жизни доказывал обратное.
Я его недолюбливал, а брат — откровенно презирал, частенько сталкиваясь с ним по долгу службы. Кто-то внушил бестолковому увальню, что он — непревзойдённый воитель, и тем самым нанёс удар честолюбивым помыслам Хономару. Избавление государственных дорог от разбойного люда, столь успешно начатое последним, сразу же пошло на спад, как только стражу возглавил могучий принц, упивающийся назначением из чистого злорадства. К сожалению, это не препятствовало ему упиваться в прямом смысле. Однажды мой брат и его люди едва не погибли, исправляя оплошности начальства, после чего Сын Пламени, отринув отцовскую любовь, передал полномочия Хоно, за что Таката невзлюбил прежнего подчинённого ещё сильнее. С тех пор вражда протекала меж ними вяло, но неустанно, как наша медленная река, несущая потоки вдоль Срединной равнины в Млечное море.
Интересно, что скажет Хоно, узнав о гибели недруга? И как хорошо, что братец сейчас на севере. На душе спокойнее…
— Что же случилось с принцем? — спросил я отца.
— Говорят, отравление несвежей рыбой, — поморщился тот, всеми силами стараясь показать, что случившееся его не радует. Если моего брата надутый болван раздражал, путаясь под ногами, то отец исходил ядом при одном упоминании имени человека, покусившегося на права — да что там, жизнь — возлюбленного сына! Признаться, я не терпел Такату за то же самое, а ещё за скудоумие: качество, способное отвратить меня от любого.
— И давно?
— Четвёртый день, так что прибыли вы вовремя. Завтра закончится основной траур, и можно будет отпраздновать ваше благополучное возвращение и наше с уважаемым господином Ю знакомство. Посему, — он бросил взгляд на гостя, — смиреннейше прошу прощения, что не чествую вас, как подобает, в этот исполненный скорби день!
— Ваш дом — образец гостеприимства в тяжелые для страны времена, Хитэёми-сама! — вежливо ответствовал Ю. Я подавил ухмылку: с уходом Такаты ноша государства, на мой взгляд, изрядно облегчилась. Да, мне нисколько не жаль напыщенного глупца, озлобленного на нашу семью! Разве что самую малость. Должно быть, стыдно умирать столь нелепой и низкой смертью…
Отсидев положенное время, мы дождались, когда отец сошлётся на срочные дела, и благовоспитанно удалились на осмотр сада. Это соответствовало и установленному порядку и, что немаловажно, моим желаниям.
— Усопший был человеком, недостойным добрых слов? — полюбопытствовал Ю, как только мы устроились на бамбуковом настиле под мандариновым деревом. Морось прекратилась, хотя небо осталось пасмурным. Похолодало.
Я вздохнул. Не получается у отца скрывать чувства.
— Скорее, не каждого посетит вдохновение, дарующее эти самые добрые слова. Хотя Мунэо-но Анноси оно наверняка посещает…
— Кто он? Распорядитель ритуалами? — предположил мой собеседник.
— Если бы! Придворный летописец! Из низших, а возвысился благодаря умению составлять льстивые и недостоверные хроники, — буркнул я.
— Как у вас всё сложно… — юмеми, улыбнувшись, погладил тонкий мандариновый стволик, после чего осторожно прислонился к нему. Слуги разыскали нас, и теперь маленькие чашечки саке многообещающе согревали пальцы. Праздновать возвращение запрещено, но поскорбеть о судьбе безвременно почившего принца — дело благое? Да, надо не забыть позвать Дзиро. Вот отдохнём немножко…
— Сложно? — я отставил опустевшую чашечку и лениво потянулся. Тело охватила усталая истома, разговаривать не хотелось. Ещё раньше я обнаружил, что в обществе ханьца слушать тишину не менее приятно, чем вести увлекательную беседу. Да и что остаётся, когда ваш спутник на любые расспросы предпочитает смеживать веки, изображая крепкий сон? Волей-неволей научишься получать удовольствие от совместного молчания.
— Угу… — южанин прищурился, будто сытый кот. Мысли прочёл, не иначе! — Сложно. Но занимательно. Ты даже не представляешь, как меня тянет полюбоваться на этого вашего императора!
Кабы напиток был у меня во рту, я бы, несомненно, поперхнулся. Наглец! Лишённый не только почтения к святыне, но и чувства самосохранения. А ну как возьмёт — и ляпнет такое при дворе? Или ему нечего опасаться? Терпение, Кай. Завтра, завтра всё узнаем.
— Но пока меня больше всего занимает… не угадаешь, что! — продолжал тем временем юмеми, сделав вид, что не заметил моего негодования.
— Мэй-Мэй? — осведомился я.
Тот замахал руками.
— Вовсе нет, я полностью полагаюсь на гостеприимство твоей семьи. Да и сама девочка не пропадёт. Если пожара не будет, — добавил он, искоса взглянув на меня.
Я пропустил подначку мимо ушей и плеснул саке нам обоим.
— Так что же тебя занимает?
— Вон тот обгорелый пень, — юмеми, обернувшись, указал на останки Хозяйки.
— Все удивляются, — кивнул я и вкратце просветил гостя.
— А, священное дерево, — понимающе протянул тот. — Понятненько.
— Что именно? — заинтересовался я.
— Это место обуглено, если говорить образно. Я о самой земле, на которой росло дерево. Знаешь, что бывает, когда на свежей траве устроишь большое кострище?
— Выжженное пятно, — быстро ответил я. — На долгие годы.
— Вот и там всё будто выжжено. Какой-то силой, которой уже нет, а след остался. И годами будет оставаться, как ты верно подметил. Пока новой травой не зарастёт.
— Значит, мой братец Хоно прав, подбивая отца выкорчевать остатки криптомерии, перепахать землю и засадить её камелиями в угоду матушке? — уточнил я, не совсем понимая, о чём говорит юмеми. О том, что видит или… о том, что чувствует?
— А твой брат хочет избавиться от дерева? — пожал он плечами.
— Ну… да.
— Ещё занимательнее, — промурлыкал он. — А ты сам? — острый взгляд метнулся в мою сторону.
— Раз это память о дедушке, пускай стоит. И, понимаешь… хорошее оно было, это дерево, — смущённо добавил я, встретившись с усмешкой Ю. — Последние следы исчезнут — и будто не существовало его на свете. А такое красивое росло!
— Не знаешь, почему дед его так назвал? — ханец направлял беседу в нужное ему русло. Какое?
— Хозяйкой? Не представляю. Всегда звал, сколько себя помню. Наверно, потому что она присматривала за нашей семьёй долгие годы. Была выше всех деревьев в саду. Можешь у Дзиро спросить, вдруг ему известно? Он прежде деду служил, до самой его смерти.
— Спрошу, — пообещал юмеми.
— Источник твоего интереса скрывается — как ты выразился — в земле, выжженной некоей силой?
Собеседник кивнул, лихо опустошая новую чашечку.
— На такой почве цветы не приживутся, можешь передать своему брату. Если и примутся… впрочем, нет, и не сажайте.
Я присовокупил довод к остальным.
— А на досуге надо бы здесь подремать, — ханец обнял локтем мандариновый ствол и изобразил на прекрасном лице высшую степень умиротворения.
— Да хоть сейчас, любознательный ты человек! Главное, не забудь поделиться увиденным! — Я с неохотой покинул насиженное место, предварительно наполнив чашечку Ю. — Позволь ненадолго отлучиться. Можешь придремнуть, а можешь… тут ещё изрядно осталось, в бутылке. Я мигом — только проверю, всё ли готово!
Но моим намерениям переговорить с Дзиро было суждено слегка потесниться.
— Кай! Старина, ты вернулся! Я тут каждый день считаю! — весёлый голос из-за спины заставил меня подпрыгнуть за мгновение до того, как я оказался в приятельских объятиях друга детства, Татибаны-но Ясумасы.
Говорят, мы с ним похожи. Одного роста, равно тонки в кости, волосы в детстве — и те были сходного оттенка. У Хоно — чёрные, отливающие синевой, что украшает спелые сливы. А у нас с Ясумасой — посветлее, цвета коры камфорного дерева. Да мы и родственники с ним, по покойной бабушке. Дальние.
Наставники частенько нас путали, особенно поначалу. На самом-то деле, стоит приглядеться — мгновенно разберёшься, кто есть кто. Ясу куда серьёзнее меня. И упрямее. В детстве это проявлялось даже сильнее, чем теперь. Ему было непросто сходиться с людьми, и во многом это вина ещё одного различия меж нами. Если я могу, не напрягая зрения, разглядеть, что за добычу несёт по небу ястреб, то мой друг, по его собственному меткому выражению, слеп, как ныряльщик за жемчугом. Говорят, когда открываешь под водой глаза, кажется, будто смотришь через тонкий шёлк. Именно таким, мутноватым и размытым, видит он окружающий мир. Если наставник по стрельбе из лука восхищался моей зоркостью, не уставая попрекать несобранностью и торопливостью, то Ясумасу обучать было приятно, но бесполезно. Он упорно тренировался, последовательно и терпеливо. Отрабатывал постановку ног, рук и тела, спуск тетивы. Не добился лишь одного — попадания в цель. Какова истинная причина беспрестанных промахов, окружающим было невдомёк. Учителю он жаловался то на соскользнувшую стрелу, то на спазм в плече, то на мнимые рассеянность и бездарность. И, поскольку упражнялись мы, скорее, порядка ради — не лучников же из нас воспитывали — секрет Татибаны-но Ясумасы так и остался известен немногим. Пожалуй, только его родителям да мне.
Кстати, иногда я подменял бедолагу. Например, на торжественном показе наших достижений. И, как водится, выстрелил за друга лучше, чем за себя. Точнее, за себя я вообще промазал, на радостях и впопыхах, поскольку переоблачались-то украдкой и на скорость. За спиной у трёх чиновников и сенсея, изрядно удивлённого тем, что худший из его учеников выступил блистательнее всех. Или притворяющегося, что удивлен: уж Ясу так ему глаза намозолил, что заметить подделку учитель был обязан. Но не заметил. Полезное умение — избирательная зоркость!
Зато мечом Татибана владеет отменно. Конечно, до моего героического брата ему далеко, нет опыта настоящих битв. Но, доставая тати, он чудесно преображается: исчезает бьющийся об углы нескладёха и возникает боец, танцующий со смертью в руках. Он перестаёт спотыкаться, и всё его существо начинает источать аромат близкой опасности. Даже зрение, говорит, проясняется. Наставлял его лучший из лучших в своём деле, непревзойдённый Исикаге Таро. Как и брата. Исикаге-иэмото[32] мог позволить себе выбирать учеников. К примеру, меня эта живая легенда прогнала с первого занятия, когда на простейший приказ вынуть меч я отозвался столь рьяно, что чуть не рассёк лоб не ожидавшему такой прыти мастеру. Никакие посулы отца, никакие уговоры не смогли унять немилость Исикаге-иэмото, а потому я занимался у менее знаменитого мечника, Катоси-сенсея, и выдающихся успехов не достиг. Но от меня и не ожидалось.
В довершение к вышесказанному, Ясу преуспел не только во владении тати, но и в поэтическом искусстве. Он умеет чётко изложить то, что я способен лишь смутно ощутить. И так изложить, что сердце замрёт от восторга. Он упорен и трудолюбив, может на протяжении дзю не расставаться с тушечницей и кистью, и слова, перенесённые на бумагу его рукой, изящны и тонки как по смыслу, так и по начертанию. Полная противоположность мне. И огня в нём больше. А ещё, в отличие от меня, он до сих пор по-детски верит в истинную любовь, и что когда-нибудь отыщет ту, которая ему предназначена. А потому воздерживается от легкомысленных отношений — духовные устои не позволяют. Впрочем, и супругу выбирать не торопится. Такое упрямое безбрачие единственного сына сильно печалит его семью и, более того, вызывает ряд недостойных предположений при дворе. Однако в лицо их предпочитают не высказывать. Жизнь куда дороже возможности поглумиться над прекрасно владеющим как словом, так и оружием Татибаной-но Ясумасой, приближённым шестого ранга!
Намяв друг другу бока, мы вернулись в общество юмеми, которого Ясумаса заметил лишь после моих слов. Ханец будто слился со стволом. Я познакомил их, вкратце пояснив, что именно за ханьцем меня отправляли в Кёо, а подробности разглашать не велели. Не могу обманывать Ясу, даже пытаться не буду.
Снова потянулись за чашечками. Явится ещё кто-нибудь — и я уже не вспомню, зачем хотел увидеть Дзиро! Но кто может прийти? Брат в отъезде, Татибана прискакал (по зову саке, не иначе), а больше друзей у меня нет. Так, приятели… Девушки забыли о моём существовании, да и путь им сюда заказан. Эх, соскучился я по женскому обществу за полгода вынужденного отшельничества в Зимней Резиденции! А по Ясумасе — и того сильнее, хотя расстались мы совсем недавно. Но ведь всю Тёмную Половину — ни выпить вместе, ни поговорить по душам! Так, виделись изредка…
Я удостоверился, что в семействе друга всё благополучно, и поинтересовался, что он думает о последних оварских новостях.
— Ты о Такате? — уточнил тот, скривившись, поскольку всецело разделял мои чувства по отношению к среднему принцу.
— А разве ещё что-то случилось? — я воззрился на него. Ясу пожал плечами, и я решил не настаивать. Обычно он рассказывает всё без утайки. Не хочет говорить при юмеми?
— Так, по мелочи, — наконец, произнёс он. — Обокрали дом Китамуки, что из клана Земли. Но это было на прошлом дзю. Говорят, уже и грабителей поймали, и похищенное вернули. Что ещё? Ах да, Сэтта переехал в дом Такиги.
— И какую же из сестрёнок он выбрал? — улыбнулся я.
Человек этот вызывал у меня некоторую приязнь. Проиграв Ясумасе в поэтическом соревновании, одном из тех, что проводятся в ночь осенней луны, он вёл себя достойно и воспринял поражение легко, как подобает благородному мужчине. После этого мы втроём не раз коротали время за чашечкой-другой чая, а то и чего покрепче.
— Старшую, конечно.
Как предсказуемо! А младшая-то, певчая птичка, нравилась Сэтте больше! Другая красивее — ожидать, пока её выдадут замуж, чтобы заявить о правах на младшую девицу, не пришлось бы. Но нет, поступил согласно рассудку, ведь именно за старшей закреплён дом в квартале Северных Туч. Не победить ему Татибану и в следующем году!
— А Таката? — перевёл я разговор с темы печальной на тему… ещё более печальную.
— А Таката уже ни на ком не женится, — фыркнул мой друг, покосившись на Ю.
— Принц действительно отравился рыбой? — спросил молчавший доселе юмеми.
— Меня там не было, но говорят — да.
«Странно, до жары ещё далеко, чтобы рыба портилась», — в голову постучалась мысль, от которой сделалось неуютно:
— Что с хозяином харчевни?
— Зарублен на месте доверенным слугой принца, а семья изгнана из столицы, — вздохнул наш собеседник. — Но мы будем помнить его вечно! Мы будем называть именем этого святого подвижника детей! Такатиных, конечно. Знаешь, сколько их осталось?
— Да ладно тебе, — проворчал я. — Нельзя быть таким злопамятным.
— Кончина принца омрачает твоё сердце? — ухмыльнулся Ясу.
— Моё — нет, а дядино — да, — отрезал я. — Какой-никакой, а сын.
— Нельзя быть таким добрым, — пробормотал тот, но удержался от дальнейших колкостей.
— Ладно, — я в который раз попытался исполнить служебный долг. — С вами хорошо, но на двоих и саке крепче, так что придётся вам некоторое время скорбеть без меня. Как разрешу домашние вопросы, так и вернусь.
Очутившись в стенах родного дома, я велел послать за Дзиро и составил донесение в Судебную Управу. На самой дорогой бумаге начертал лучшей из кисточек:
Вот и всё. Я запечатал послание. Судья — один из младших зятьёв императора и, разумеется, действовал по повелению последнего. Иначе оттиск на выданном мандате был бы другим — от личной печати Исаи-но Нобору, пяти тяжеловесных знаков, хитро переплетённых меж собой.
И всё-таки, почему дядюшка не переговорил со мной лично? Наверно, скрывает заинтересованность от остальных придворных. Как любопытно!
Я отдал бумагу Дзиро, и тот, брюзжа себе под нос, поковылял к воротам. Надеюсь, успеет доползти до Управы, пока та не опустела! Сам же поспешил к оставленным на произвол судьбы гостям.
Последние были весьма далеки от того, чтобы лить по мне слёзы. Ещё издалека я заслышал жизнерадостный голос Ясу, повествующего о некоей красотке, которая столь долго снимала с себя многочисленные платья, слой за слоем, что её поклонник взял да заснул на девятом по счёту, и попытка девушки настроить дружка на любовный лад провалилась. История незамысловатая, но Татибана в совершенстве владеет даром рассказчика, и прервать его граничит с кощунством.
Я дождался развязки, из которой следовало, что всех придворных дам скосила новая мода: не надевать более двух утики. Это вызвало шквал возмущения отцов, братьев и супругов, потребовавших от императора восстановления привычного порядка вещей специальным указом. Что думал на сей счёт сам государь, пока оставалось никому не ведомо, поскольку неожиданная кончина среднего сына и траур временно приостановили противоборство Инь и Ян. Сам Ясумаса склонялся к точке зрения прелестниц, полагая, что по весне лишь деревьям пристало одеваться листвой, а животным и женщинам подобает менять зимний мех на летний, а двенадцать слоёв шёлка — на два.
— Ещё одна свежая сплетня? — рассмеялся я, и мой друг кивнул. — А с кем всё это случилось, поведаешь?
— А я не сплетник, и имён не упоминаю! — сделал неприступное лицо Ясу. — Меня повеселила сама история как таковая. Вот я и решил поделиться с господином Ю.
— Поучительный случай, а вы, господин Татибана — превосходный рассказчик, — поклонился тот в ответ.
Надо же, как быстро поладили! Не мне говорить, я и сам сделал это с неподобающей поспешностью. Но мне-то обстоятельства знакомства с юмеми не оставляли иного выбора! А Ясу… Может быть, причина в том, что Ю — человек, с которым чувствуешь себя чрезвычайно легко и приятно? При всей его непохожести на моих знакомых. А возможно, благодаря оной. Совершенство или нет мой загадочный гость, но многие общепринятые пороки ему не свойственны. Так мне кажется. Впрочем, это не делает его безобидным — скорее, наоборот. С высоты жизненного опыта я едва ли смогу предсказать действия юмеми, просто потому, что не встречал ему подобных… И мой друг детства, наверняка — тоже, а посему…
— Нижайше прошу прощения, но пора отвлечь твоего терпеливого слушателя, — обратился я к приятелю, растряхивающему последние капельки саке по чашечкам. — Мы подготовили для столь значительной и почтенной особы лучшую комнату.
— А разве я — не значителен и не почтенен? — шутливо возмутился тот.
— А ты остаёшься ночевать? — с надеждой спросил я. Изумительно! У Ясумасы, в связи с занимаемой им должностью Малого Хранителя Записей Империи, работы хватает, и вытащить его хотя бы на дружескую пирушку — великое достижение. Без важных причин он не соглашается.
— Если позволишь. Конечно, — Ясу вспомнил о чём-то и хмыкнул, — моя семья снова будет разочарована, что ночевал я не у благородной девицы в десятке-другом утики, а у тебя.
— Они недовольны моим происхождением, — я схватился за рукоять тати и сделал зверское лицо, — или тем, что я не оборачиваю вокруг себя столько ткани?
— Нет, кое-чем другим, но ты слишком невинен, дитя моё, чтобы я стал распространяться подробнее, — отпарировал Ясумаса, и мы расхохотались: обычно так говорю я, когда рассказываю о любовных похождениях и подначиваю своего нравственно-устойчивого друга.
— Зато я не отказался бы от подробностей, — встрял любопытный ханец. — Или сначала требуется доказать вам отсутствие невинности?
Спустя мгновение хохотали уже трое.
— Кай! Кай!
— Ну что? — я лениво перевернулся на бок… и почувствовал, что не сплю. Нет, наоборот: сплю, да ещё как! Иначе с чего бы оказался в саду, где возвышается Хозяйка — живое, статное дерево? Такое могучее!
Я задрал голову, внезапно ощутив, что окружающее пространство выглядит непривычно обширным, и тёмно-свинцовый свод небес давит на меня. Почему я такой маленький? Или?.. Взглянул на ладони. Детские руки, припорошенные землей. Что же я делал? Копал яму? Помогал дедушке с прополкой, которой он так любит заниматься, невзирая на положение благородного человека?
— Кай-тян! Ты меня слышишь? Игра в прятки отменяется, посмотри на небо!
Голос брата. Доносится издалека, с другого конца сада. Меня скрывают мандариновые деревца, ещё нагие, и пышные кусты камелии, алой и розовой. А если я, к тому же, спрячусь за ствол?..
— Кай-тян! Выходи! Я бросаю искать, слышишь?!
Всегда так! Сам согласился со мной поиграть, а теперь — на попятный. Эка невидаль, туча! Крыша — она ведь рядом, спрятаться ничего не стоит. Да и крона прекрасно защитит от дождя. Вон, какая густая! Я снова посмотрел вверх, на мрачное небесное чудовище, довлеющее над нашим садом. Страшно! Но я буду смелее, чем Хоно! И вообще, это он вредничает, потому что устал меня искать и желает сохранить лицо. Не любит проигрывать. А я чем хуже?
Осмелев, я показал небесам язык. Тоже мне, туча! Так, облачко чёрненькое. Будто приклеилось к нашему саду, ведь над соседними домами голубое весеннее небо. Это особая тучка, прилетевшая с горы Рику, чтобы полить мамины цветы!
— Ка-а-ай! Живо домой!
Так и знал, что кое-кто наябедничает дедушке. Что за невезение?! Разве его ослушаешься, деда?
Я уныло отлепился от ствола. Кажется, матушка снова будет распекать меня за новёхонькую хандзири,[33] вымазанную в смоле…
— Иду-у-у!
Подёргал на прощание одну из алых лент, опоясывающих криптомерию, и вышел из-под кроны Хозяйки.
Дед ждал меня, укоризненно взирая с подмостков. Он открыл рот, чтобы сказать что-то строгое, но голос его потонул в оглушительном грохоте.
Из тучи вырвался ослепительно-белый дракон и ринулся на меня. Именно в таком виде предстала передо мной молния, и я сразу понял, что это боги наказывают меня за непослушание. Даже рук вскинуть не успел: колени подкосились, и я с размаху сел на землю.
Треск над головой и движение ветвей, неуловимое и стремительное — словно изумрудная волна вспенилась полумесяцем. Я вспомнил цунами, которыми стращал Дзиро. Дерево, теряя хвоинки и засохшие веточки, выставило щит, оберегая меня от погибели, и дракон с размаху ударился об него. Ветви застонали, словно от боли, но не отпрянули, а, напротив, оплели противника, давя его и смиряя. Безуспешно…
Огонь… Так быстро… откуда столько огня?!
— Кай! — дед, как молодой, спрыгнул с настила и уже мчался ко мне, путаясь в длинном подоле. Я продолжал сидеть, обездвиженный страхом. Добежав, он схватил меня и поволок прочь от дерева. Я смог лишь оглянуться. Крона трепетала в гудящем пламени: мне казалось, Хозяйка кричит, будто живая. Ветви вздымаются и опадают, словно руки, корчатся…
— Дедушка! — силы вернулись ко мне, когда я попытался вырваться из тесной хватки. — Дедушка!!! Криптомерия! Она же горит!
— Замолчи! — дед поставил меня на землю и ударил по лицу, наотмашь, очень сильно. Так он меня не бил никогда. Если и наказывал, то беззлобно. — Она уберегла тебя, этого мало?!
Слёзы хлынули из глаз — от удара, обиды и ещё чего-то, что я не мог распознать.
— Но она же умрёт! — прокричал я, задыхаясь от плача.
— И я снова бессилен отвратить от неё смерть, — неожиданно тихо и равнодушно сказал дед, отпустив меня, и непонятные его слова нанесли мне новый удар.
К нам подбежал Хоно, встревоженный так, как бывают встревожены лишь взрослые люди.
— Быстрее, под крышу! Сейчас как громыхнёт! — резко выкрикнул он и поволок меня за руку, оглядываясь на деда. — Дедушка, живее!
Ох, и досталось бы ему раньше за подобные слова! Но теперь наш дед ничего не ответил и съёжился, словно молодость, вернувшаяся к нему в миг опасности, покинула тело, унеся с собой остатки жизненных сил. Я увидел, как он, опустив плечи, последовал за нами шаркающей походкой глубокого старца. Меня вновь пронзило неведомое доселе чувство, когда в груди набухает тяжёлый холодный ком, разрывая сердце на части, на части…
И лишь когда мы втроём, с крыльца, смотрели на догорающий остов дерева, я понял, что первый раз в жизни ощутил глубокое беспросветное горе.
Я ревел, прижавшись к Хоно, а с неба не упало ни капли дождя. Туча растаяла в синеве, ушла по солнечным лучам — и это было так неправильно, так несправедливо…
— Теперь ты всё вспомнил, Кай? — голос юмеми вырвал меня из плена тягостных чувств. Когда же я снова стал взрослым… и стал ли? Ничего не вижу… однако даже полная темнота сейчас лучше, чем яркий свет!
— Бывает, люди горюют о чём-то настолько сильно, что печаль грозит уничтожить их изнутри, — продолжал Ю. — Тогда память выталкивает из себя причину скорби, словно тело — занозу. В той или иной степени это удаётся. Случившееся так потрясло тебя: молния, страдания дерева, смерть деда — что ты уже через год забыл все подробности той злосчастной грозы. А брат и не напоминал. Остальные, как я догадываюсь, не присутствовали?
— Так вот, почему он мечтает выкорчевать пень! — догадался я. — Чтобы я никогда и не вспомнил.
Да, в этом весь мой брат, ограждающий меня от забот. Разве можно его не любить?
— Тебе виднее, я-то с ним не знаком. А вот твоё стойкое нежелание засадить это место цветами вполне объяснимо. Ты чувствовал себя виновным всё это время, да? Глубоко-глубоко в душе, сам не сознавая, что тебя терзает…
Я сглотнул. Если и чувствовал — что с того? Разве эта вина — не заслуженная? Если бы не моё детское упрямство…
— И напрасно. Молния всё равно ударила бы в дерево. Не важно, находился под ним ты или нет.
— Нет, важно! Я уверен… то есть, я знал, что боги послали её за мной. За мной, понимаешь?! — выдавил я, ощущая себя всё тем же перепуганным мальчишкой, что и раньше.
— Не понимаю, — спокойно возразил тот. — Не понимаю, каким таким проступком мог разгневать обитателей Небес малолетний сорванец? Если бы они истребляли всех непослушных детей, страна давно бы опустела, поверь моим словам. Может быть, на твоей душе имеется тяжкий грех?
А ведь он прав! Я рос обычным ребенком, смирнее того же Хоно. Учился прилежно, почитал старших. Упрямился, и то редко, вот как в тот раз. Проказничал в меру и не со зла. А куда метила молния: в меня или ветку надо мной — попробуй различи!
Говорят, в грозу опасно укрываться под высокими деревьями. Тогда я этого не знал.
Немного порывшись в памяти и не откопав воспоминаний о преступлениях ужаснее, чем украшение приёмной отца «висельником», изготовленным из старых косодэ и деревянной статуи Они[34] и повешенным под потолком, на радость гостям, я покачал головой.
— Вот видишь. Внушил себе глупость несусветную, сам себя заклеймил — как часто я сталкиваюсь с подобным, кто бы знал!
— Но, — горькие воспоминания решили меня не покидать, — если бы не моё непослушание, дедушка не стал бы свидетелем гибели Хозяйки, не испытал бы потрясение и, может быть?..
— А ты помнишь, как твой дед относился к священному дереву? — не дожидаясь очевидного ответа, он продолжал. — А его слова, последние слова?
— Ничего не понял, — признался я.
— Я тоже. Будем надеяться, что Дзиро как его доверенный слуга, а ныне — твой, сможет хоть что-нибудь прояснить.
— Но его ведь не было с нами… — я всё ещё вяло сопротивлялся. Ю это заметил.
— Людям так нравится пятнать совесть надуманными грехами! — раздражённо воскликнул он. — Хватит, Кай! Ты рассудительный и вдумчивый человек, не разочаровывай меня.
Я усмехнулся, сам того не ожидая. Для особы, постоянно намекающей на мою торопливость и подверженность чувствам, заявление отличалось изрядной непоследовательностью.
— А те качества, о которых ты говоришь, и которые действительно тебе присущи — раз уж ты любезно о них напомнил — отнюдь не противоречат способности размышлять. Ты умеешь думать и рассуждать. Знаешь, скольким этого не дано?
На сердце потеплело. Вот так, одна похвала — и где мои печали?
— А это потому, что твои чувства переменчивы, — вздохнул юмеми. — Впрочем, сейчас оно к лучшему. Осознавать, насколько подвержен действию лести или похвалы, уже немало.
— А ты хвалил или льстил? — уловил подвох я.
— Немножко того, немножко другого, — звонко рассмеялся ханец. — Пробудись, о светоч разума! Утро наступает.
И я открыл глаза в собственной опочивальне. Ю рядом не было, да и незачем ему сидеть у изголовья тех, кто возвращает утраченное. Мир Грёз и впрямь ведёт, куда захочешь. Можно любоваться далёкими мирами, непостижимыми разуму смертных. А можно шагнуть назад, в детство…
Я раздвинул сёдзи. Первые лучи рассвета, приглушённо-ласковые, струились по мирному саду, и лишь тёмные очертания пня нарушали гармонию покоя. Теперь, когда я знаю, что побуждало меня цепляться за остатки прошлого — не послушаться ли брата? Не избавиться от них? Отец под двойным напором не устоит.
Да, так я и поступлю.
Над вершинами мандариновых деревьев показался краешек солнца, золотистого, словно созревающий плод, и яркие блики зашевелились в кустах, придав очарование даже чёрному пятну обгорелой древесины.
Если его убрать — разве не будет наш сад казаться пустым, незавершенным?
Его место — здесь. Пусть остаётся.
И напоминает мне о дедушке и его неразгаданной тайне.
— Кай-доно, пора вставать! На дворе — солнышко.
Что, опять?! Да сколько можно! Пусти юмеми в дом…
— Молодой господин! Не изволите ли проснуться? Вода остывает. Разве можно засиживаться с гостями до поздней ночи?
Тут я осознал, что снова задремал, и будит меня Дзиро, а вовсе не Ю.
Возможно, кто-нибудь другой на моём месте был бы недоволен, что ему прислуживает человек в преклонных летах, доставшийся по наследству ещё от деда — но только не я! С Дзиро не пропадёшь, хитрец знает, что к чему, и слова во рту не считает. Выручит из любой передряги, не уговорами, так мечом. Для своего возраста он весьма лихо с ним управляется. Пожалуй, что лучше меня…
Но главное, старик всегда со мной искренен. Лжи я от него не слышал ни разу в жизни. Равно, как и грубой непочтительности. А присматривал он за мной с детских лет, с того самого дня, как меня торжественно облачили в первые мужские одежды. Ясумасу тоже поручали заботам личного слуги, молодого парня, но их отношения и на четверть не были столь доверительными и задушевными, как у нас с Дзиро.
Конечно, при дворе он тщательно изображает подобострастие и слепое повиновение, но то при дворе! Наедине я то и дело ловлю себя на ощущении, насколько снисходительна его опека. Иногда это выводит из себя…
К счастью, отец, требовательный к правилам и стремящийся устроить всё «как у людей», никогда не предлагал мне сменить слугу на более молодого и расторопного. Объясняется это тем, что Хитэёми-но Хидэ не балует младшего отпрыска, или какими-то другими причинами — не знаю. Впрочем, Дзиро исполнителен, честен и предан — чего ещё желать? Отправляясь в Южную Столицу, я был недоволен разве что дрянной повозкой и отказом родителя дать подходящую. Но не сопровождением в лице пожилого слуги… и друга.
Я открыл глаза и поприветствовал старика сонной гримасой. Тот задвинул за собой фусумы и поставил рядом с ложем медную чашу для умывания. Я лениво опустил в воду мизинец: горячая, можно не торопиться и ещё немного побездельничать.
— Управа удостоила ответом моё скромное послание? — язык слегка заплетался от сна, а может, и по причине, упомянутой Дзиро. Мы с Ясумасой и юмеми изрядно засиделись вчера вечером, вот только ничего дельного не высидели. Зато прекрасно провели время!
— Да, молодой господин. Только что доставили.
Слуга выудил из рукава небольшой моккан[35] с ответным посланием. Хорошее настроение мигом улетучилось. Ну да, для обыденности бумаги не напасешься, а деревянная табличка — предмет многоразовый. Написал, соскоблил и написал снова. Я потарабанил по ней. Ишь, какая тонкая, в пальцах звенит. Отыграв до конца куплет разудалой песенки, услышанной вчера в исполнении Ясу, я резко выдохнул и зашвырнул моккан в угол. Содержание оказалось до отвращения скупым и предсказуемым: никто не стал бы доверять открытой поверхности сведения, не предназначенные для широкого круга лиц. Начертали бы на бумаге тонкой кисточкой, да запечатали, как приказ в Кёо — другое дело. Увы, чего и следовало ожидать: благодарим тебя, Хитэёми-но Кайдомару, за расторопность, можешь быть свободен, а дальнейшее тебя касается не больше, чем этой бамбуковой дощечки, давно отслужившей свое. Общий смысл именно таков.
— Господин мой расстроен? — участливо спросил Дзиро.
— А ты будто неграмотный? — буркнул я, придвигая к себе чашу.
— А вас будто не похвалили? — старик гладко выскобленным подбородком указал на пренебрежительно отброшенную табличку. — Может, ещё и наградят чем. А то и ранг повысят!
— Ага, сразу до двенадцатого, а тебя сделают Левым Министром, — представив нарисовавшуюся картину и то, как упрямый старикан будет наводить свои порядки, я фыркнул. — За что ранг-то повышать, за пару дзю пути? Ты как скажешь… Да и не в ранге дело, а награда — что мне награда? Хочешь, тебе отдам?
— Зачем? — опешил Дзиро.
— Вот именно, зачем! Зачем она мне? Я бы предпочёл узнать, ради чего возвращался в Южную, с какой целью вёз ханьца ко двору. Доверие — вот лучшая благодарность. А не слова, деньги да чины. — Я плеснул в лицо водой. Слуга что-то тихо произнёс, разворачивая полотенце.
— Что-что?
— Совсем, как дед, — повторил тот.
— О чём это ты? — я последний раз набрал в ладони воды, ополоснул и вытер лицо.
— Дед ваш, Кай-доно, таким же по молодости был. Всегда до сути вещей доискивался, не довольствуясь тем, что известно каждому. Таких людей, господин мой, часто ценят, да редко любят. Иногда до правды докапываться не следует или хотя бы любопытство надобно скрыть — если дозволено мне, старику, совет вам дать.
Тон его был отнюдь не просительный. Знает, прохиндей, что ему-то дозволено сначала давать советы, а потом спрашивать разрешение. Или не спрашивать вовсе. Ещё моему деду верность доказал. А кстати…
— Присядь-ка, Дзиро. Скажи мне, коли заговорил о дедушке: ты знаешь, почему он так любил священную криптомерию, которую разбило молнией?
Я указал за окно. Старик молча посмотрел мне в глаза, и в его взгляде читался утвердительный ответ. Знает.
Кратко, не вдаваясь в подробности, я пересказал свой сон. О роли юмеми и последующей с ним беседе не упоминал, да и личных переживаний не касался. Лицо старика, по мере повествования, оставалось непроницаемым, что всегда является доказательством испытываемого им волнения.
— Что ты можешь к этому добавить? — я завершил рассказ и уставился на слугу, подразумевая, что без объяснения не отпущу.
Дзиро внимательно посмотрел на меня, осознал своё положение, слегка усмехнулся и медленно заговорил, погружаясь в воспоминания более чем полувековой давности.
— Я поведаю вам о событиях, Кай-доно, — торжественно начал он, отбросив мнимую простонародность, которой, будто ветошью, любит прикрывать свою речь. — Лишь о событиях, и только о них. О том, что видел собственными глазами, и только об этом. Как истолковывать услышанное, решать вам.
Когда дед ваш, Кото-но Ринтаро, женился — был он совсем юным, и произошло это по великой обоюдной любви. Бабка ваша, Норико-доно, как вам известно, росла единственной дочерью и наследницей в семье Коя, побочной ветви дома Татибана, с которым вы столь дружны через Ясумасу-сама.
Проведя не одну ночь под этим кровом, молодой господин Ринтаро покинул отчий дом, где был третьим сыном, и вошёл в семью возлюбленной. Родителям Норико-доно и гэта[36] его не потребовались, сам попросил её руки.
Было это в четыреста тридцать восьмом году, когда молодым исполнилось по четырнадцать лет. В конце года родилось их первое дитя, мальчик, умерший вскоре после появления на свет. Но взамен боги одарили их двойней, прелестными девочками, а ещё спустя год на свет появился и вака-данна.[37] Последним же их ребенком стала ваша матушка, Сацки-химе, и тогда же, в четыреста сорок втором году я, тринадцатилетний мальчишка, поступил на службу к вашему деду.
Милость императора непросто дается, и Ринтаро-сама, по делам государственным, приходилось много путешествовать. Так и зловещий Год Трёх Четвёрок, когда пелена Белой Скверны пала с небес на Овару, застал нас в дороге. Тайными путями проникли мы в город, ибо по указу свыше все ворота были заколочены, и успели к похоронам родителей Норико-доно, твоих прадеда и прабабки из семейства Коя. Близнецы-старшие девочки уже были оплаканы неделю назад, а наследника твой дед потерял спустя пару дней. Оставались лишь маленькая Сацки-химе, отделённая от остальных детей с самого начала морового поветрия, и сама Норико-доно, которую болезнь пока сторонилась.
Дед твой хотел вывезти жену и последнего ребёнка из столицы, презрев тем самым указ Сына Пламени, но жена сему воспротивилась, говоря, что не подобает верным приближенным бросать своего господина в беде, как не пристало ради собственной жизни и безопасности чад подвергать угрозе сотни других людей. Сильной женщиной была ваша бабка, сильной и сознающей, что такое долг.
Шли дни, и супругам уже казалось, что белая птица печали покинула их дом. Кто мог знать, что затишье породит новую волну болезни, страшнее прежней? Тогда население Овары и сократилось многократно, но хозяев моих это уже не волновало. Сацки, маленькую Сацки, тоже захлестнул смертоносный вал.
В затемнённой комнате у ложа угасающей, подобно свече, дочери ваш дед проклял Норико-доно и её пагубное решение.
Я присутствовал при том: рук не хватало, из слуг кто помер, кто сбежал.
— Если бы я могла умереть вместо неё, — сдерживая рыдания, сказала Норико-доно, — отдала бы жизнь, не раздумывая.
— Лучше бы ты так и поступила! — в запальчивости выкрикнул господин.
Никогда он не сознавался, что жалеет о своих словах, но даже я понимал, что в тот миг его устами говорили горе, гнев и беспомощность. И что он не простит себя за сказанное.
Норико-доно кротко склонила голову. Я увидел, как слеза скатилась на горящее лицо умирающей девочки.
— О, как ты прав! Но я не в силах покинуть тебя. — Она прильнула губами к вспотевшему лбу малышки, поднялась и, не встречаясь взглядом с мужем, вышла из комнаты.
— Ринтаро-сама! — я не знал, оставаться с господином или последовать за его супругой, дабы предотвратить то неумолимое, что надвигалось.
— Не смей никуда уходить, Дзиро! — вскричал он, всё ещё исполненный гнева. — Что она может сделать? Если бы человеку было дозволено выменять собственную жизнь на чужую… — он не договорил и закрыл лицо руками.
Так мы просидели долго, обтирая тело девочки влажной тканью и моля богов о милосердии. Не знаю, сколько времени прошло, когда мы заметили, что сбивчивое дыхание Сацки-химе выровнялось, и багровые пятна стали покидать её измученное личико.
— Господин! Болезнь отступает! — прошептал я, когда ребенок перестал метаться и забылся целительным сном. — Мне… мне сообщить хозяйке?
— Погоди. — Лик Ринтаро-сама просветлел, и он бодро вскочил с места, будто не дневал и ночевал у ложа умирающей. — Я сам! Я столько всего наговорил… А ты присмотри за малышкой, её нельзя оставлять одну.
Он выскочил из комнаты и пронёсся наверх, в опочивальню. Я услышал шаги по коридору надо мной. Доносилось, как хозяин зовёт супругу по имени — сначала радостно, потом озадаченно и, наконец, встревоженно. Затем он спустился по лестнице вниз, вышел во двор, голос его раздался из глубины сада. И тогда…
— Норико!!!
Я прыгнул к окну, рванул фусумы. Ринтаро-сама застыл как изваяние, с рукой, остановившейся в движении. Я проследил направление до высокой криптомерии, скрывающей своей кроной добрую половину сада. То, что поразило господина, от меня заслонял ствол.
Я взглянул на доверенного мне ребенка. Девочка мирно посапывала, и ни следа болезни не оставалось на лице — обычный крепкий сон. Я решился выскочить из дома, и едва не опоздал.
— Ринтаро-сама! — мы свалились в траву, когда я набросился на него, пытаясь отобрать небольшой прямой нож с чёрной костяной рукояткой. — Прекратите!!!
Наконец, он обессилел и так и остался лежать на земле, бездумно уставившись вверх. Я воспользовался передышкой, чтобы завладеть оружием и осмотреться.
Норико-доно сидела в корнях дерева, и на её светлой накидке коутики, напротив сердца, полыхало пурпурное пятно, уже запёкшееся по краям.
Я понял, что произошло, и обратился к господину с речью, не подобающей слуге. Я говорил о том, что теперь остался лишь один человек, способный позаботиться о Сацки-химе, и негоже этому человеку лишать себя жизни, какие бы мысли его не одолевали. Я был младше на несколько лет, и я был слугой, но тогда я чувствовал себя старше и сильнее.
— Ты поможешь мне, Дзиро? Ты не оставишь меня одного? — его голос был как у подростка, одинокого в безжалостном мире. Через день ему исполнялось двадцать.
И я поклялся пребывать с ним, что бы ни случилось, и служить столь же верно, как и прежде. Всегда.
— И я надеюсь, что сдержал свою клятву, молодой господин.
Он покивал головой, давая понять, что история окончена. Некоторое время стояла полная тишина: он подавлял всколыхнувшиеся чувства, снова загоняя их в дальний угол памяти, пустой у молодых и доверху заполненный у стариков, а я пытался осмыслить услышанное. Судьба моего деда, некогда казавшаяся мне блистательной и счастливой, полной приключений и милостей свыше (чего стоит одно лишь назначение Министром Левой Руки, которым он пробыл до самой кончины прежнего сына Пламени), теперь представлялась мне неоднозначной, богатой не только на радости, но и на горе.
Раньше я думал о вдовстве деда и гибели юных сестер и брата моей матери как о печальных обстоятельствах, побудивших его целиком и полностью отдаться долгу перед отечеством. То, что брак был не по расчету, как у всех, а дети — детьми от любимой женщины… Такого я и предположить не мог. Считал, что в жизни людей благородного сословия любовь — последнее, что доступно в супружестве. Я не видел иных примеров, ни разу. Верность — да, но всё остальное? Неужели такое возможно? И я даже вообразить не мог, что в моей собственной семье скрывался ответ на этот вопрос и оправдание самым тайным моим надеждам…
Но чем кончилась любовь этих двух людей? Окажись их чувства друг к другу более приземлёнными, не было бы ни жестоких слов, сказанных в страшный миг обречённости, ни того, что за ними последовало. Так что, возможно, общество поступает правильно, соединяя рассудки, но не сердца.
Бедный дедушка! Каково это — потерять столько близких и в миг, когда примерещилось, что жестокий змей бедствий насытился твоими печалями, познать новую боль? Высокая цена за чудо, непомерно высокая. Было ли выздоровление матери случайностью, или за ним и впрямь стояла предсмертная воля бабушки Норико? Неужели её вера и стремление повернуть болезнь вспять отвлекли внимание духов смерти на другую жертву, добровольную? Или это сделало её отчаяние?
Внезапно история с деревом и молнией предстала передо мной в ином свете, и я понял, почему дед, так любивший младшего внука, был со мной настолько строг. Если после смерти возлюбленной Кото-но Ринтаро так и не женился, будучи всего двадцати лет от роду — значит, любовь к ней не угасла. Он украсил место её гибели лентами и назвал дерево священным, он ласково звал криптомерию Хозяйкой — неужели верил, что душа его жены слилась с душой дерева? " Но я не в силах покинуть тебя", — вспомнились слова бабушки, дошедшие до меня через годы. Возможно, дед знал или чувствовал больше, чем Дзиро. В его сердце всегда жила убеждённость в том, что загадки нашего мира иногда объясняются причинами, способными повергнуть в трепет здравомыслящего человека. Он помнил много сказаний, непонятных и таинственных. Кто знает, где скрывался источник этой веры: может быть, в его собственном горестном прошлом? Так или иначе, он пережил смерть возлюбленной супруги дважды: первый раз — пятьдесят пять лет назад, и вторично — спустя сорок два года после этого; правда, пережил ненадолго.
— А ты, Дзиро, — я набрал побольше воздуха, — ты считаешь меня виновным в его смерти? Только говори правду. Ты не отходил от дедушки, принял его последний вздох. Он ведь рассказал тебе… о молнии?
— Разве можно винить дитя? — он ободряюще потрепал меня по плечу рукой, изборождённой венами, и я почувствовал, останусь для него малышом навеки, как и для брата. И что такое отношение больше не будет меня коробить, потому что принимать чужую заботу — вовсе не означает признавать себя ребенком. Наоборот, это ещё один шаг по пути зрелости. Сколько же я прошел за эти дни? Возможно, больше, чем за последние десять лет…
Я сжал его руку в ответ и наполовину шутливо, наполовину всерьёз спросил:
— А
— Буду, молодой господин, — тот словно не заметил моей улыбки. — Всегда. На сколько жизни хватит.
— Тогда… — я потянулся за чашей и вручил её старику, вздёрнувшему густые брови. — Тогда принеси-ка мне ещё тёпленькой водички! После такого рассказа не помешает умыться снова.
Ханец поправил шапочку, спрятал под толстую войлочную ткань разноцветные пряди. Мэй-Мэй подала хозяину увесистую связку монет, и та звякнула, скрываясь в широком рукаве тёмно-синего ханьского халата из простого, но добротного хлопка. Я наблюдал за приготовлениями к прогулке со смешанным чувством, состоящим из облегчения и тревоги. Юмеми наскучило сидеть дома в надежде быть призванным ко двору, и я неожиданно для себя выяснил, что этот милейший человек может быть совершенно невыносимым, если изнывает от безделья. А потому отнёсся к его намерению прогуляться одобрительно, и тотчас же предложил свою персону в качестве проводника, хорошо знакомого с Оварой, её порядками и достопримечательностями. И был отвергнут. Мол, знакомиться с городом надо без посредников. Думаю, отказ был продиктован и дополнительными причинами — например, желанием гостя посетить лавки, торгующие древними вещицами, дабы извлечь хоть какую-то выгоду из времени, потраченного на пустяки вроде императоров. А посторонние в таких делах — они и есть посторонние, никому не нужные. Ну и ладно, зато ко мне обещал наведаться Ясу. Подозреваю, что наедине нам будет, о чём поговорить!
— Ты действительно уверен, что обойдёшься без моего сопровождения? — всё-таки спросил я ханьца, на точёном лице которого наблюдалось предвкушение новых впечатлений. С таким лицом и попадают в неприятности. А Ю — он ведь совершенно беззащитен за пределами своих снов! Что он сможет противопоставить какому-нибудь громиле в тёмном переулке? К тому же, он так красив, а люди бывают разные…
— Более чем уверен, — усмехнулся тот.
— Даже Мэй-Мэй не возьмёшь?
— Вот брать Мэй-Мэй — это и впрямь напрашиваться на приключения, о которых ты мне, любезный, все уши прожужжал.
Что я говорил? Совершенно несносный человек! Особенно в своей правоте.
— Когда намереваешься вернуться?
— Я погрешил бы против гостеприимства твоего дома, Кай, задержавшись до неприлично-позднего времени, — ханец ободряюще потрепал меня по плечу. Как ребенка, который нудит, чтобы нянька не уходила, и просит возвращаться поскорее. Но я не ребенок, а Ю — не нянька. Да и работы у меня накопилось за время отсутствия…
— Удачной прогулки, — невольно улыбнулся я. — Не болтай лишнего про Сына Пламени, а то знаю я тебя! И смотри, сегодня День Крови, не попорть её никому…
— Оставляю госпожу Ю на твоё попечение. Не горячись, пока меня нет, а то куклы на деревянной основе, и так легко воспламеняются…
Мы обменялись ещё парочкой колкостей, приняли заверения Мэй-Мэй, что в случае пожара она удалится от меня на безопасное расстояние, и юмеми покинул наше общество.
Я передал его мнимую супругу под присмотр матушки и в ожидании Ясумасы занялся домашними обязанностями, которых у меня, младшего сына почтенного и благородного семейства, не меньше, чем у прочих. Иногда хочется сбежать от этих донесений и чисел, мер риса и количества душ, бумаг и моккан куда-нибудь далеко-далеко, в волшебный мир, лишённый сложностей, надуманных человечеством.
Впрочем, даже мой скромный опыт столкновения с волшебством подсказывает, что в том мире полно других трудностей и забот. Не говоря уже об опасностях.
И всё-таки, ну разве не чудесно было бы?.. Вот взять, к примеру, скучную обязанность принимать посетителей. Ясу не в счёт, но ведь то и дело приезжают управляющие землями и привозят не только деньги, но и тяжбы, которые я должен рассматривать. Точнее, делать это положено Хономару, но где его взять? А отец давно сместил все деловые вопросы на меня, это же не при дворе сокутаями меряться. Раз уж есть младший сын, который неплохо владеет счётом…
Ах, эти числа, как же их много! А ещё вести из провинции, приказы, которые следует заверить хотя бы моей личной печатью, поскольку семейной владеет Хоно, и она где-то на севере. И бумаги, бумаги… ворохи бумаг!
Только вознамеришься засесть в купальне, как прибежит кто-то из слуг с известием, что такой-то, верный дому Хитэёми, терпеливо ожидает счастья лицезреть своего господина. Тот самый единственный случай, когда «господин» — это я и только я.
Какое уж тут омовение с расслаблением?
Так вот, к чему я всё это?
А к тому, что некий господин Ю, ныне шатающийся по городу, никогда не сталкивается с подобными трудностями. Почему? Да потому, что всегда знает наперёд, кто и зачем пожалует в его скромную обитель. И может легко уклониться от встречи или подготовиться к ней. Тот самый лес, который так долго водил меня своими извилистыми тропками — не просто лес, а кусочек Юме, каким-то хитрым образом перенесённый в Мир Яви. И бродить по нему можно долго… или не очень, но этого времени всё равно хватит, чтобы хозяин дома перекусил, приоделся, неторопливо закончил омовение. А в лесу пройдёт несколько мгновений. Или полдня. Как заблагорассудится юмеми.
В дороге я допытывался у спутника, откуда ему стало известно, кто и зачем к нему явился. Оказывается, пока я шествовал к дому, одна любознательная разноцветная личность старательно изучала, что же я собой представляю и зачем намерен его побеспокоить. Неудивительно, что пришлось столько плутать. А всё потому, что дядюшкино поручение было и остаётся загадкой для меня самого!
Подробного описания, как именно он это делает, я из скрытного южанина так и не извлёк, но уверился, что о моём посещении его никто не предупреждал. И то хорошо, хоть что-то прояснилось.
Разве не здорово быть юмеми? Вот бы перенять что-нибудь полезное!
Ясумаса освободился от своих обязанностей только после обеда, что не помешало ему присоединиться ко мне за чашечкой чая. А всё Ю виноват! Надо было постараться, чтобы приучить меня к напитку за столь короткий срок! Он то и дело отправлял Мэй-Мэй на кухню за кипящей водой; лист же использовал из привезённых с собой запасов, справедливо полагая, что у нас дома не найдёт ничего утончённого. И где только достаёт столь необыкновенный чай? Ханьский, должно быть. Вот и я пристрастился, так что решил не страдать в одиночестве, а заразить Ясу. Лист у меня был самый обычный, но в пути я подсмотрел, как орудует нашим дорожным чайничком девушка-кукла, и многому у неё научился.
Точнее, я только сейчас впервые попробовал и понял, что научился! И кто мог ожидать, что заваренное мной безобразие, позаимствованное с кухни, можно будет пить?.. Разве что, дело не в качестве листа, а в умении?
— Изумительный вкус. Немного терпковатый, но очень нежный! — мой друг пригубил из маленькой чашечки, глиняной, покрытой изнутри бледно-жёлтой глазурью. Напиток в ней как будто светился. — Восхитительно! Передай поклон матушке.
— Не поверишь, но это моих рук дело. Так что, — я вспомнил недавний разговор и фыркнул, — можешь представить меня своим родителям под видом долгожданной невесты. Главное, чтоб лица не разглядели. А чай и саке я им поднесу со всем почтением! Всё будет, как полагается. Только вот наследника не обещаю, сам понимаешь.
— И как долго ты вынашивал сей коварный замысел?! — Ясумаса едва не подавился восхваляемым им чаем. Пытаясь сдержать хохот. Видимо, представил меня в белых подвенечных одеяниях, с лицом, закрытым покрывалом. У поэтов богатое воображение.
— Да с самого детства и вынашиваю, — я легкомысленно махнул рукой, желая довести шутку до конца. — Помнишь, как выступал в твоей роли перед учителем по стрельбе из лука? Так что к притворству мне не привыкать. И всё ради тебя, бессердечный чурбан!
— О, какая сила, какая верность чувств! — взвыл Ясу, для надёжности поставив чашку на столик. — Друг мой Кайдомару, мне жаль тебя огорчать, но нам не быть вместе!
Тут он запнулся и нахмурился.
Ого, а вот это уже интересно. Никак, и этот неприступный оплот свободы наконец-то пал? Сначала Сэтта, теперь Ясу… неужели и до меня дело дойдёт, упаси ками?!
— Так запоздалой сливы цвет зарделся в солнечных лучах? — припомнил я образчик его недавнего творчества и подпрыгнул на месте от нетерпения. — Ну давай же, давай, рассказывай!
— Что… рассказывать?
— Не морочь мне голову! Всё рассказывай. Кто она, откуда, из какой семьи, хороша ль собой — впрочем, последнее можешь опустить, и так понятно, что тебе по нраву…
— Видишь ли, я не знаю, — оторопев перед моим напором, вскинул руки Ясу.
— Как это, не знаешь? — я внимательно посмотрел на него. Неужели родители всё-таки добились своего и женят беднягу, что называется, "вслепую"?
— Не знаю, кто она. Ни имени, ни рода — ничего. Но она прекрасна! — мечтательное выражение на лице послужило лучшим доказательством того, что в опасениях я ошибся. Влюблён, влюблён по уши!
— Постой-ка! А как же вы познакомились? Где ты её встретил?
— История долгая и запутанная, — замялся он.
— Ничего, у меня полно свободного времени, — успокоил я друга. — И чая. Пока весь не выпьешь, не отпущу. И даже если выпьешь — не отпущу тем более. Под воздействием такого количества жидкости ты мне что угодно расскажешь, с невероятной правдивостью!
— Жестокий ты человек, Хитэёми-но Кайдомару! Слушай же! Прошло три дня с твоего отъезда, когда я впервые повстречался с таинственной девушкой. Было это вечером Первого Дня Крови, то есть ровно два дзю назад…
Неправильно начался этот год. Из-за того, что весь Дзю Поминовения, как только завершился Праздник Равноденствия, двор провёл в пути, духи наших предков пребывали в печали, ибо не в дороге же воспевать надлежащие песни и подносить дары памяти. По возвращении в Центральную Столицу, изгнав из домов запустение Тёмной Половины Года, придворные поспешили соблюсти традиции, дабы, пусть и запоздало, почтить добрых духов, оберегающих семьи. Мой дом не был исключением из общих правил, как и твой.
И в знак великого уважения к разгневанным усопшим я был отряжен чрезмерно почтительными родителями в Храм Небесного Милосердия. Обычно за благовониями мы посылаем слуг. А на следующее утро окуриваем жаровню, матушка готовит поминальные рисовые яства, и в сумерках, возглавляя череду прислуги, семейство в полном составе направляется с горящими фонариками к Алтарю Тысячи Свечей. Да что я тебе рассказываю, вся знать возносит там молитвы.
Но на этот раз я пошёл сам.
Покорно дожидаясь своей очереди (подходы к Храму были запружены толпой челяди), я скучал во внутреннем дворике, жмурясь в алых закатных лучах и загадывая, чтобы тёплое дыхание небес поскорее принесло весну. На душе было уныло. Зачахшая за суровую зиму ива колыхала голыми прутьями у самого лица, отметая мои чаяния. Низ длинных шаровар-сасинуки был забрызган жидкой грязью — я испачкался, выбираясь из повозки. К сожалению, проход в сад закрыли из-за царящего вокруг столпотворения, и мне пришлось зябнуть в медленно, но верно подступающих сумерках.
Сначала почувствовал взгляд. Будто долгожданная весенняя нежность согрела моё сердце! Солнечные лучи — но не мертвеющие длани заката, а мягкие, заботливые ладони, пронизанные ярким полуденным светом. Не знаю, сколько я купался в этом взгляде, отдавшись ему без опаски… Опомнился, когда сильный порыв ветра хлестнул по щеке ивовой лозой.
Длинная вереница людей у входа в храм. Нет, в этих людях слишком мало солнца, они угрюмы и поглощены лишь собой. Я не мог разглядеть их, но напряжённое высокомерие поз выдавало в них слуг, пытающихся выглядеть достойнее и значительнее других. Я ищу не там.
Среди толпы простолюдинов, которым старый монах с нездоровым жёлтым лицом продавал благовония и сутры прямо на улице, тоже не оказалось никого с солнечным взором. А за ней, в отдалении…
Ограда дворика представляла собой фигурно-литые прутья, через которые я различил смутные очертания человека. Женщины. Она прильнула к ним, словно дикий зверёк, пойманный в железную клетку, мечтающий вырваться на свободу, но которому хватает силы лишь печально смотреть на проходящих мимо людей. Такое вот нелепое сравнение всплыло в моей голове. Помнишь, Кай, как мы с тобой в детстве копили деньги, чтобы выкупить у бродячего актёра того полуживого лисёнка и отпустить в лес? А когда набрали достаточную сумму, не смогли отыскать владельца? Почему-то вдруг вспомнилось…
Да, именно эта женщина смотрела на меня! С тёплой… надеждой. Я сделал шаг вперёд, торопливо и неловко. Споткнулся о выбоину в каменных плитах, устилающих площадку перед храмом, и на миг отвел взгляд. А когда восстановил равновесие, место, где она стояла, опустело. Будто мне примерещилось.
Я забыл о благовониях, обо всём на свете! Подошёл ближе. За оградой начинался сад, и украшающие его фигурки божеств выглядели пугающими и недобрыми в сумеречном свете. Я представлял Небесное Милосердие несколько иначе, более приятным по наружности. Наверняка, среди холмиков и плит со статуями встречаются и древние могилы, сохранившиеся с тех незапамятных времен, когда усопших не сжигали, а складывали под землю, и насыпали сверху курганы; я как-то рассказывал тебе об этом. Храм возвели на одном из таких курганов, не застроенном при росте столицы. Ещё двести пятьдесят лет назад, говорят, здесь была пустошь. Люди избегали её в тёмное время суток. Старые верования так живучи, они, словно крепкие корни, врастают в саму землю…
Приблизившись к ограде, я долго вглядывался в полумрак, но среди истуканов и деревьев не смог различить тонкую тень, источавшую тепло, словно тонкий аромат. То самое, что я так долго искал! Если бы не оно, принял бы за неприкаянную душу, но тени, все мы знаем, холодны и озлоблены на живых.
Я думал о ней, дожидаясь того, за чем пришёл, и позже, когда уже в полной темноте возвращался домой в повозке. И дома, лёжа на футоне и слушая, как первый дождь месяца Светлой Воды тихо капает с карниза в бочку для полива. Внимая этим робким звукам, я понял, что должен снова увидеть её, когда-нибудь. Что обязательно её повстречаю!
К моему удивлению и радости, встреча не заставила молить о себе богов.
— Расступись! Дорогу дому Татибана!
Какое там… Каждому хочется попасть к Алтарю Тысячи Свечей, будь ты хоть слуга слуги благородного семейства! А на лестнице — сплошной живой поток, перед нами и после нас. Длинная она, эта лестница. И узкая. А сколько народу уже спускается — попробуй протиснуться! Но если я не пропихнусь, то ни за что не настигну…
— Ясумаса! Куда ты? — обеспокоенный голос матушки лишь подстегнул меня поторопиться.
— Сейчас вернусь!! — я заработал локтями усиленней. Она ведь совсем близко! Если бы я только знал, как её окликнуть! Возвращается, совершив моления. Я снова узнал этот взгляд, скользнувший по мне — словно отсвет от золотисто-алого фонарика упал на моё лицо. Это она! Я не вижу, но я
Болван, не сообразил попросту дождаться, пока её маленькая фигурка поравняется с нами, а продирался, будто форель против течения, наверх. Вдруг снова исчезнет?
Она не отводила от меня взгляда, пока я шёл, и чему-то улыбалась. Наконец, я оказался на соседней ступеньке и остановился, переводя дыхание. Теперь я смог разглядеть её лицо. Оно не было красивым в привычном понимании, но разве это важно? Ведь за тонкими его чертами, удивлённо приподнятыми бровями, прореженными по устарелой моде, и светлыми, словно янтарный мёд страны Лао, глазами, скрывалась не красота, но прелесть превыше любого великолепия. Росточком женщина была невысока. Худенькая, с острыми скулами и удлинённым носиком. Кожа цвета ароматного персика, без следа белил и краски. При дворе бы подобное не простили, но мы не при дворе. Такая беззащитная, такая ранимая… Совсем юная — а может, лишь выглядит молоденькой… неважно. И улыбка — тёплая и немного не от мира сего.
Доселе никогда не знакомившийся с женщинами и даже не размышлявший, как это сделать половчее, я вдруг почувствовал себя уверенным в собственном успехе, опытным мужчиной. Который призван к жизни для того, чтобы оберегать, защищать такое маленькое чудо… Я поклонился:
— Я проделал сей недолгий, но исполненный многими преградами путь, чтобы выразить вам свое восхищение, прекрасная госпожа! Позвольте представиться, перед вами — Татибана-но Ясумаса, сын Татибаны-но Акимару, выполняющий обязанности Малого Хранителя Записей Империи при дворе Сына Пламени! — Я почувствовал, что вот-вот задохнусь, и скорчил неподобающую положению гримасу. Моя собеседница, прикрыв ротик рукавом, рассмеялась — тихо и слегка приглушённо. Так, что я даже и думать забыл о стеснительности.
— Какой вы замечательный человек, Татибана-сама! — её голос тоже был негромким, но грудным и напевным. Я хотел было спросить, чем же так замечателен, но людская гусеница, застывшая на некоторое время, вдруг пришла в движение и столкнула нас лицом к лицу. Я приобнял женщину, чтобы она не упала и не ударилась, хотя падать-то было и некуда. Но я сделал это привычно, словно всегда так поступал и имел на это полное право. Такое удивительное ощущение… Не смейся, Кай-тян! Спасибо, я знаю, как это называется!
Спускаясь вниз вместе с ней, я не вспомнил ни о семье, ожидающей, должно быть, меня наверху, ни о долге перед духами-покровителями — всё вылетело из головы. Осталась лишь она, хрупкая и нежная, опирающаяся на мою руку и неуверенно ступающая по лестнице в своих узорных шелках, чередующихся между собой полосами золотисто-жёлтых и зелёных оттенков, с белоснежным проблеском между ними. Где-то я видел подобное сочетание цветов… но разве всё упомнишь? Не из клана Пламени? Не беда, с Землей и Древом мы в мире, а это — как раз их цвета. Почему она в одиночестве среди этой грубой толпы? Где её родные, слуги?
Кстати, сам я не споткнулся ни разу…
Ясу надолго замолчал, улыбка блуждала по его губам. Неужели и я так выгляжу, когда влюблён? Хотя нет, мой приятель — совсем другое дело, ведь он влюблён по-настоящему. Везёт же… Не завидую, но тоже так хочу!
Особенно после того, как Дзиро поведал мне историю дедушки. После того, как я поверил, что женщина, которой мужчина обладает по закону, может быть любима больше жизни. Вследствие чего желание возобновить старые оварские знакомства среди девиц, простых в употреблении, куда-то испарилось. Хотя посещало меня в дороге с издевательским упорством! Да что там говорить: даже эту малютку из семейства Ёсава не хочу видеть, а ведь раньше я рассматривал её особу в качестве невесты и был доволен выбором. Считал его разумным, а значит — правильным. Радовался, что у избранницы вполне милое личико при достойном происхождении, образованности и покорном нраве. И рост не слишком высокий. Вспоминал редко, но по возвращении собирался перейти к решительным действиям. А теперь даже думать о ней не могу, с того самого дня, как беседовал с Дзиро. Не хочу, мало мне этого! Всё равно, что довольствоваться жалкими объедками, зная, что где-то ждёт лакомое блюдо, стоит лишь запастись терпением да поискать. Потому что само оно в рот не попадёт. Но теперь, когда я знаю, когда я верю, что любовь существует не только в душещипательных историях!..
Удивительно, насколько быстро моё открытие получило подтверждение, да такое приятное. Ну и шустры же некоторые! Это надо же, влюбиться с первого взгляда, причём чужого! С ощущения тепла и нежности — кажется, так описал Ясумаса свои впечатления от взгляда таинственной возлюбленной? Чувствительность друга всегда меня поражала. Наверно, это дар богов, заглаживающих вину за то, что обделили парня остротой зрения. С ним невозможно соперничать в искусстве владения тати, он словно наперёд знает, куда намечает удар противник. И в людях никогда не ошибался, ни разу. Если говорит, что новый знакомый чем-то ему не по вкусу — значит, не стоит пить с ним саке. Кстати, Ю ему понравился, это утешает.
Несправедливо, что такой способный человек, как мой друг, растрачивает себя на скучную работу в Хранилище Младших Записей. Удел воина, конечно, не для него, единственного сына благородного семейства — даже если забыть о досадном недостатке Ясу. Но он бы мог заниматься чем-то более интересным, нежели просиживание хакамы над старыми свитками да табличками, повествующими об увлекательных перипетиях наследования имущества, продажах и покупках наделов, строительстве новых домов и тому подобных вещах. Впрочем, раз самого Ясумасу это устраивает…
Эх, как ни жестоко выдёргивать влюблённого из сладких грёз, но хочется же узнать, что было дальше!
Я вежливо звякнул носиком чайничка о край чашечки. Мой гость подскочил.
— Может быть, ты продолжишь своё завораживающее повествование? — вкрадчиво осведомился я. — А то уже скоро начнёт смеркаться, и…
Ясу вскочил, чуть не опрокинув столик для чаепития.
— Я же должен с ней встретиться, когда совсем стемнеет!
Ого! Да мой приятель даром времени не терял! Действительно, шустрый малый!
— Тогда расскажи хотя бы вкратце. Кем она оказалась? Из какой семьи? Надеюсь, она не замужем?
— Видишь ли, — он насупился и снова сел, — по этому поводу я и пришёл с тобой посоветоваться. Нет, постой, я знаю, что ты скажешь! Не расстанусь с ней, даже если ты будешь умолять меня не совершать безумств, даже если она окажется дочерью императора или его злейшего врага! Я не в этом совета прошу. Я…
— А в чем?
— Я хочу посоветоваться, как мне выспросить у неё, кто она такая!
— Не знаешь до сих пор?! Но вы же… — я помялся, как бы выразиться на предмет явной близости их отношений, — вы уже делили ложе, извини за нескромный вопрос?
Ясу вспыхнул, как юная дева, и кивнул. Кто бы сомневался!
— И ты не пытался выяснить, из какой она семьи? Бедная девушка… Имя-то хоть узнал, любовник несчастный?
— Химико.
Н-да, Химико, от слова «тайна». Восхитительно! Совпадение или?..
— Не помню ни одной Химико среди знакомых, — пробормотал я. — Впрочем, если она действительно не из нашего клана… Постой-ка, а где вы встречаетесь?
— Она живёт в крошечном домике неподалёку от храма, где я впервые её повстречал. Говорит, часто туда приходит на людей посмотреть.
— Зачем? — опешил я.
Необычное развлечение для молодой особы — глазеть на людей.
— Она говорит, это так занимательно — и смеётся, когда я начинаю её расспрашивать. А потом… потом не до расспросов делается!
Ишь, какие страсти! Ну, Ясу…
— Так, хорошо, — я задумчиво провёл пальцем по губам. — Но, поскольку ты бывал у неё, других домочадцев-то видел?
— Ни разу. Она всегда просит посещать её по ночам, чтобы никто не застал. А ухожу я рано утром. Даже не представляю, замужем она или нет! И что делать, если замужем?
— Ты как дитя неразумное, — рассердился я. — Если замужем — предоставь ей решать, какую жизнь она желает вести. Значит, она зрелая женщина и представляет, чего хочет. А если незамужняя девица — то надо не упускать случая и выяснить, кто она. Вот и всё. Тоже мне, сложности выискал!
— Но как? От расспросов она уклоняется! Говорит, всему свое время, и надо быть терпеливее.
Знакомые речи. Что-то много развелось вокруг мастеров по уклонительству! С одним таким ещё утром распрощался. Кстати, где его ёкаи носят?
— А соседи? Ты, надеюсь, позаботился расспросить их?
— Понимаешь, Кай… Это было бы нечестно. Она просила меня не рассказывать о ней, а я и так нарушил обещание, с тобой вот говорю. Но с тобой, я думаю — можно. Больше ни с кем, ни-ни! И ты тоже молчи, умоляю!
Хороша возлюбленная, верёвки из него вьёт. Что-то дальше будет…
— Ой, смотри только, чтобы ненаглядную твою замуж не выдали, пока ты в честность да благородство играешь! А то будете страдать, как два журавля в разлуке… Ты хоть предлагал ей?
— За кого ты меня принимаешь?! Конечно!
— А она?
— Смеётся и просит не торопиться. Говорит: ты меня не знаешь, вдруг разонравлюсь?
— И действительно, — я искоса глянул в пылающее лицо, — вдруг разонравится?
— Никогда!
— Ясно. Понял. Был неправ. Убери меч.
— То-то же! Ладно, мне и впрямь пора. Я признаюсь ей, что всё тебе рассказал, иначе сердце будет не на месте. Как ты думаешь, она не сочтёт, что я легко нарушаю обещания?
— Если любит — простит, — отмахнулся я. — Но ты всё-таки объясни, что определился с выбором навсегда… или… как бы мне на неё посмотреть, а, Ясу? Именем клянусь, что отбивать не буду! Только посмотрю. А вдруг знаю?
— Даже если и так, это меня не отвратит! Не можешь ты знать столь чистую и невинную девушку, как она!
— Вот, какого ты мнения о лучшем друге… Ладно. По описанию припомнить не могу…
— И это радует. Я поговорю. Скажу, что ты очень много для меня значишь, и мне было бы приятно представить её тебе. Ладно, до встречи. — Он поднялся с татами. Я тоже.
— Давай-ка провожу. Заодно выясню, вернулся ли этот… — я вежливо приотворил фусуму и выпустил Ясу вперёд, пытаясь тем временем подобрать слова, пригодные для того, чтобы выразить недовольство хозяина легкомысленным поведением гостя.
— Твой новый друг?
— Не то, чтобы друг… мы и знакомы-то считанные дни.
— Иногда длительного знакомства не требуется! — На лицо Татибаны вновь вернулось знакомое выражение. Тоже мне, нашёл, с чем сравнивать!
— Гм, это несколько другое, Ясу. Хотя я, признаться, волнуюсь: как-никак, его особа здесь на моём попечении. Разве можно шляться по незнакомому городу на ночь глядя, скажи мне?
Мы вышли за порог, и я повёл друга к арке выхода. Скоро окончательно стемнеет, в воздухе сыро и туманно. И снова моросит. В такую погоду под открытым небом уютно разве что восторженным влюблённым, которым серые дали лазурными кажутся!
— Он ведь не девушка, постоит за себя как-нибудь, — рассеянно заметил Ясумаса.
Мысли моего друга явно не хотели возвращаться на землю из небесного храма грёз о предстоящем свидании, и мне стало слегка обидно.
— А ты на него смотрел? Знаешь, сколько на свете всяких мерзавцев? А он и города не знает, и внешность у него такая, что…
— А что не так с его внешностью? По-моему, самая обычная. Для ханьца, разумеется. Все они на одно лицо.
Я замер там, где стоял. И как с настила не свалился? Если какое-то слово наименее подходило для описания Ю, так это слово «обычный». Я не ослышался?
— Ты хотел сказать, необычная? — осторожно переспросил я.
— Да чем же он необычен? Пригожий для ханьца, но не более того. Они все слегка странные. А вот в беседе на удивление приятен, не скрою. Легко с ним. Как с тобой и… И саке хлещет — мне так не жить! И не пить.
— А волосы… лицо?.. — ошалело выговорил я.
— А что, волосы? Тёмный узел на макушке, как у них принято. Они же не красят их, в отличие от нас. Умные люди, я считаю! И лицо — самое обычное, ханьское… Кай, что с тобой?
— Да так, ничего… — я вяло покачал головой. Рассудок не верил услышанному. Цветные пряди Ясумаса должен был разглядеть, как бы плохо ни видел! — Ты точно не шутишь?
— По поводу чего? — поднял брови тот. — Знаешь, на шутки у меня времени уж точно не осталось. Пойду я. Пожелай мне удачи!
— Желаю, — замороженным голосом ответил я. — Успехов.
— Да не переживай! — Ясу обернулся и хлопнул меня на прощание по плечу. — Придёт, куда он денется? А нет — так отправимся на поиски вдвоём, обещаю. Утром. В такие сумерки и родную крышу не сыскать — не то, что человека. Всё, поклон родным!
Утешил. Я некоторое время постоял, глядя ему вслед, развернулся и сошёл в сад по одной из деревянных лесенок.
Там и столкнулся с Дзиро и Мэй-Мэй, в сопровождении прислужницы вышедшей из дома. Не лучшее время для прогулки. А значит…
Мы укрылись в беседке. Морось плавно переходила в дождь. Не люблю я нашу оварскую весну! Если бы с Ю всё было в порядке, он давно бы уже вернулся.
— Ваш… супруг, — я поклонился девушке, вовремя вспомнив о нашей договоренности, — не сообщал, что задержится?
Та резко мотнула головой, и в жесте этом я почувствовал тревогу.
— Нет, господин мой! Я так понимаю, что и вас — тоже?
— Да. Вы не знаете, куда он мог направиться?
— Он сам не знал, — расстроенным голосом ответила Мэй-Мэй.
— Я так и думал…
— Вы ж не собираетесь отправляться на поиски в такую погоду? — Дзиро заступил мне дорогу. — Нет нужды спешить, господин мой. Обидно будет, если разминётесь. Да и не такой он человек, чтобы в обиду себя дать.
Не знаю, какую лапшу навешал ему на уши юмеми — до сих пор интересно, чем южанин объяснил неожиданное возникновение Мэй-Мэй посреди путешествия. А может, и не объяснял ничего. Он такой! Но Дзиро очень быстро проникся к Ю уважением и почтением. Вот это, я понимаю, волшебство!
— Да, Дзиро, но если не вернётся — мы с Ясу отправляемся на поиски. Спозаранку. А тебе я поручу доставить запрос в Управу. Всё-таки, пропажа лица, призванного ко двору печатью Сына Пламени, дело нешуточное. Кстати, как ты его опишешь?
— Сложно описать выходца из Срединной Страны так, чтобы житель Империи его признал, Кайдомару-доно. Ростом на полголовы выше вас. Молодой, лет двадцати пяти или чуть старше, стройный и пригожий. Волосы длинные, чёрные, утянуты в ханьский узел на затылке. Черты лица… ну что тут ещё скажешь, господин? Ханьские черты лица! Глаза тёмные, узкие. Кожа светлая, с желтоватым оттенком, чистая, отметин никаких нет, особых примет — тоже… Одет в…
— Ясно, можешь не продолжать. Госпожа Ю, вы желаете что-то добавить?
— Описание безупречно, к нему добавить нечего, — поклонилась Мэй-Мэй.
— Прекрасно. Вот такое описание, Дзиро, и составишь завтра утром. Если не объявится.
А я буду искать тебя таким, как вижу сам. Даже если я один таким тебя вижу!
Тишина, лишь в приоткрытые сёдзи, затянутые тонкой бумагой, скребётся мохнатая тень сосновой ветки. Мерцающий плод круглощёкой луны упал с небосклона, перевалив незримую черту, именуемую полночью. Скоро начнёт светать. Поначалу поблекнут звезды, семена ночного светила — словно яркие серебряные о-сэны, рассыпаны они по чёрному покрывалу, и холодный ветер звенит, играет ими. Утихнут ночные шорохи. На горизонте появится бледная полоска, предвестник зари. Родится и постепенно расширится, повзрослеет утро.
Юмеми так и не объявился. Тщетно пытался я отбросить гнетущие предчувствия и уснуть, ведь завтра понадобится столько сил! Без толку. Даже надежда на то, что мой гость даст о себе знать в сновидениях, не помогла. Взбудораженный, я не сразу сообразил попросить у матери чего-нибудь успокаивающего. А потом уж поздно сделалось, да и будить её рука не поднялась. Самое сладкое для дрёмы время, ещё немного — и защебечут первые птицы.
Шёлк неприятно холодил тело. Виданное ли дело — выползать из-под нагретых покрывал в такую рань? Для меня — уж точно невиданное, да и Дзиро будет неприятно удивлён, когда я растолкаю его и отправлю за водой да полотенцами. Хотя зачем беспокоить старика? Прокрадусь в пустую кухню тихонько, как мальчишка.
Я слегка ополоснул лицо из чистой плошки — надеюсь, действительно чистой, а не показавшейся таковой из-за тусклого огонька светильника. Сумерки сгустились вокруг остывшего очага и казались уютными, пропитанными предрассветной дремотой. Всю ночь промаявшийся бессонницей, я неожиданно для самого себя зевнул, и через недолгое время начал задумываться, а не прилечь ли снова? От сомнений меня освободил стук в дверь.
Ю! Вернулся!
Скоти-и-ина…
Не дожидаясь пробуждения слуг, я поспешил его впустить. Но на пороге оказался не ханец, а Ясумаса, и вид у него был донельзя встревоженный. Обеспокоенный и усталый. Однако у него хватило сил и наблюдательности, чтобы удивиться.
— Разбудил?
Я покачал головой.
— Не извиняйся, мне не спалось. И, гляжу, тебе — тоже. Что стряслось?
— Она исчезла!
— Твоя… Химико?
— Да. — Он выдохнул, словно бежал со всех ног, и тяжело привалился к стене, закрыв глаза. — Это какое-то наваждение!
Я молча взял его за руку и повёл в свою комнату. Сегодняшний… нет, уже вчерашний вечер «проигрывался» нами, словно навязчивая мелодия для разучивания. Снова и снова.
— Ты не застал её дома? — Я успокаивающе похлопал друга по предплечью. — Бывает…
— Если бы! Я не застал самого дома! — В досаде он сбросил мою руку.
— Как это?
— А вот так! Я сотни… нет, ну не сотни, но много раз хаживал к ней. Почти каждый вечер. Ты же знаешь; вижу я плохо, но направление чувствую лучше прочих. Я отлично запомнил дорогу, так что на следующий день легко её нашёл. Место уж больно приметное, слепой — и то не заблудится!
— Странно… — История напоминала какую-то другую, но какую именно? — Ты не пробовал вернуться назад и поискать вновь?
— Спрашиваешь! Обшарил все кварталы, выходящие к храму, даже те, где она точно жить не может. Крутился на небольшой площадке, граничащей с храмовым садом, к которому почти вплотную примыкал её домик. Словно духи его забрали, вместе с Химико!
Я заметил, что он теребит пальцами край накидки. Взволнован не на шутку.
— Загадочно. Похоже на… — Я погладил верхнюю губу, силясь поймать вёрткое воспоминание, и тут меня и впрямь осенило. — Точно! Похоже на одну из тех историй, что рассказывал дед! Про Снежную Деву, которую одинокий путник встретил в горах зимой. Остановился на ночлег в небольшой хижине, влюбился в прекрасную хозяйку, женился, она ему детей родила… А потом нарушил какой-то обет, данный супруге, и та исчезла вместе с домочадцами, а жилище оказалось покосившимся сараем, продуваемым ледяными ветрами.
— Слышал я подобные сказки, — отмахнулся Ясу. — Но разве моя Химико — ледышка? Нет, она женщина из плоти и крови, живая!
Я не стал напоминать оскорблённому в лучших чувствах другу, что Снежная Дева тоже наверняка не выглядела призраком, особенно, будучи на сносях. Едва ли это подействует на него утешительно, а легенды редко находят путь в обыденную жизнь. Но уж если находят…
— Ю тоже не вернулся, — печально сообщил я. — Может, это заговор?
— Чей? — нахмурился Ясумаса, не оценивший моей мрачной шутки. Ну да, готов хвататься за любую соломинку. Как и я.
— Да ничей, это я так.
Он вздохнул. Мы немного помолчали, и я предложил разбудить слуг, позавтракать и отправиться на поиски. Вместе с Дзиро. Не всё ли равно, скольких искать, если не представляешь, где?
Весь день прошёл в блужданиях по городу. Дзиро сначала был послан в Управу с донесением о пропаже важной особы, а затем, в обществе двух отцовских слуг — обшаривать в поисках Ю переулки Овары. Мы же с Ясумасой взяли на себя окрестности Храма Небесного Милосердия, но не нашли дом его возлюбленной и при свете дня. Ясу клялся, что запомнил место, куда выходили его двери, но там, куда он указывал, виднелся лишь кусочек старого пустыря, один из немногих незастроенных, да ограда храмовой рощицы. Мы расспросили жителей соседних домов. О девушке по имени Химико, равно, как и о молодой особе, соответствующей описанию, никто не слыхивал. В квартале Ласточек жили писцы, художники малой руки, знакомые друг с другом много лет, но никак не таинственные незнакомки.
После полудня, отчаявшись, мы переключились на юмеми и к вечеру обошли все известные нам лавки древностей, а также те, которые посоветовали хозяева первых. Вид мы имели такой, что было понятно без слов: купить ничего не купим, а покалечить можем.
Сначала обрадовались: почти каждый из них встречал уроженца Хань, а то и нескольких. Как-никак, Центральная Столица. Кое-кто походил на Ю (такого, каким его видели окружающие), остальные были пожилыми, толстыми, сутулыми, а также женщинами. Что касается одежд, то в полумраке, сопутствующем большинству заведений, где ушлые торговцы пытаются выдать местную поделку за заморскую диковинку, определить цвет бывает непросто. Чёрный, серый, коричневый — тёмно-синий ханьский халат мог скрываться под любым из этих описаний.
И, что вдвойне прискорбно — никто из владельцев или работников не имел представления, куда мог направиться посетитель. Мы собрались было вернуться в одну из лавок, хозяин которой показался мне подозрительным, поскольку не вспомнил ни одного ханьца, но уже стемнело. Ноги отваливались, а если колотить в закрытую дверь, то откажут ещё и руки. На что тогда сгодимся? Мы медленно побрели домой, а вскоре вернулся и Дзиро, грустно сообщивший, что сбил себе пятки, но господина Ю так и не нашёл. Мэй-Мэй обеспокоенно всплеснула ручками, но на вопрос, не появилась ли у неё догадка, покачала головой:
— Нет, господин Хитэёми. Я бы непременно сообщила. Очень признательна вам за поиски. — Она низко поклонилась нам с Дзиро и отдельно — Ясумасе. — И господину Татибане.
С этими словами она удалилась в покои. Надежда на то, что кукла может почувствовать местонахождение хозяина, тоже с треском провалилась.
Мы крикнули слуг и приступили к поздней трапезе, за которой нас и застал отец.
— Кай! Где тебя ёкаи носят?! — он выглядел запыхавшимся, негодующим, но в то же время чем-то довольным. — Почему не сообщил о возвращении? Занимаешься всякой ерундой, ещё и слуг от работы отвлёк… объявится твой гость, никуда не денется. Дело молодое, столица кому угодно голову вскружит!
— Простите, отец. Желаете разделить с нами ужин?
— Нет, я отужинал, — при моём друге отец привык не церемониться. — Бродишь неизвестно где, в то время как Сын Пламени удостоил тебя личным посланием!
Надо же…
— А тебя всё нет и нет… А на словах гонец Его Императорского Величества передал, чтобы ты немедленно явился к нему, в любое время дня и ночи, не утруждаясь сменой одеяний! — торжествующе завершил он, посмотрев на меня с крайним порицанием во взоре.
— Явился? К гонцу или Императору? — шутливо уточнил я, отправляя в рот добрую пригоршню риса. Не дадут насытиться, уже знаю. И чуть не подавился, застонав, озарённый догадкой.
Ю, по своему обыкновению, не удовольствовался одной лишь прогулкой. Каким я был наивным! Нет, ушлый ханец таинственным образом пробился к Сыну Пламени, и теперь меня призывают, чтобы… Чтобы что? А вот это предстоит выяснить. Но волноваться о судьбе юмеми более не приходится. Он при дворе, живой… или не очень. Мало ли, каких дерзостей он там наговорил?..
— Ну что ты рассиживаешься?! — продолжал тем временем кипятиться мой родитель. — Как ты смеешь испытывать высочайшее терпение, когда в послании ясно было сказано… чтобы живо, в чём есть…
В чём мать родила!
— Уже бегу. — Я прожевал разваренные зёрна, едва не застрявшие в горле единым комком, и поднялся с татами. Ясумаса повторил мои действия, словно зеркальное отражение. — Ясу, ты можешь продолжить трапезу, приглашение касается только меня. К сожалению.
— Я… пожалуй, что отужинаю дома. Надо выспаться к завтрашнему дню. — Мой друг никогда не ладил с почтеннейшим Хитэёми-но Хидэ и предпочитал избегать его гостеприимства в моё отсутствие. — Прошу меня извинить.
Он вежливо поклонился, удостоившись сдержанного кивка отца, и мы вместе покинули родной кров. Долгожданный отдых оказался таким кратким!
Все дома знати, проживающей в пределах Дворцовой Площади, окружены небольшими садами с множеством дорожек, как наземных, так и возведённых над поверхностью сада. Дед рассказывал, что изначальным предназначением этих резных деревянных подмостков было отнюдь не украшение поместий, и не удобство осмотра, а оборона. Сколько лучников можно расположить на возвышениях, и какая плотность стрельбы при этом получится! Попробуй захвати такое укрепление. А ещё крыша, края которой загибаются кверху, словно лепестки колокольчика. Добрую сотню стрелков можно поставить там, на галереях… Уж время для спасения императора и его присных выиграешь наверняка.
Кровля дворца Сына Пламени имела три яруса, и на каждом несла пост охрана, не слишком многочисленная ввиду мирных времен. В Зимней Резиденции я был посвящён в тонкости её размещения и смены караулов. Не думаю, что распорядок оварских дозоров мог бы чем-то меня удивить.
Стража дворца на озере Ти делилась на внутреннюю, присматривающую за залами и коридорами, и внешнюю, состоящую из привратников, дозорных на стенах и стрелков на крыше. А также на подмостках, что возвышались над садом, образуя пятилучевую звезду, и соединялись в пяти местах со стеной посредством откидных мостиков. Но здесь, в Центральной Столице, стена защищала целую площадь, так что первый правитель не стал возводить дополнительное укрепление, отгораживаясь от членов своей же семьи. Лишь спустя некоторое время на Дворцовой Площади выстроилось множество домов его отдалённых родичей. А поначалу, говорят, сюда был открыт вход лишь нескольким семьям, близким Его Императорскому Величеству по крови и верным сердцем. Ох, и просторно, наверно, тогда было…
Пять веков назад дома на площади, вкупе с разбитыми вокруг них садиками, отделялись друг от друга лишь витыми решётками из традиционной для нашего клана меди или бронзы. Но прошло не так много времени, и жилища стали тесниться, сыновья отщепляли кусочки отцовских имений, пока внук Победителя не издал запрещающий дальнейшее дробление указ. Желаете собственный угол — селитесь за площадью или ожидайте наследства! А вот стены, укрывшие семейные наделы, как только окрестности дворца заполонили двоюродные племянники, он снести не позаботился — а жаль. Может быть, и площадь казалась бы светлее, и жизнь — честнее…
Хотя братец со мной бы не согласился. Мол, разве расслабишься в собственном саду с милой служаночкой и кувшинчиком саке, если сия картина будет просматриваться с улицы, услаждая взор каждому прохожему? Разумеется, он прав. Но всё же хорошо, что никто из наследников первого правителя не поддался волне отчуждения и не отгородил дворец ещё одной глухой стеной. Красивая она, Летняя Резиденция, лёгкой тенью парящая в сгустившихся над Оварой сумерках. В детстве она казалась мне похожей на печальную красавицу, проливающую слёзы над телом павшего возлюбленного. Повзрослев, я осознал, что красавицам свойственно быстро утешаться. И всё же щемящее чувство охватывало меня каждый раз при взгляде на замок. Возвращаясь поздно вечером домой, я никогда не упускал случая остановиться, чтобы полюбоваться изящными аспидно-чёрными очертаниями в стремительно темнеющем небе и поприветствовать несколько пятнышек-огоньков, подмигивающих мне.
Однако сейчас времени хватило лишь на мимолётный взгляд. Я поздоровался со знакомым стражником, пригласившим меня в небольшой зал, где мой троюродный дядя частенько принимал личных гостей. Там меня уже поджидали.
— Не помешаю ли я благословенному отдыху повелителя? — спросил я у своего преемника и, разумеется, дальнего родственника, доверенного начальника охраны покоев Летней Резиденции, коего звали Вака-но Аоса. Юноша покачал головой.
— Ещё днем я получил распоряжение Его Императорского Величества по вашему поводу, и только что сообщил ему, что вы здесь. Располагайтесь. — Аоса приветливо поклонился и оставил меня одного в пустом зале, всей обстановки в котором — татами на полу, несколько объёмистых подушек для сидения (а значит, беседа предстоит долгая) и низенький столик с лакомствами и писчими принадлежностями.
С вожделением я взглянул на румяный персик, занимавший половину серебряного блюда, однако покуситься на заманчивый плод не посмел. Хотя персик по весне — чудо невиданное, с юга их привозят, что ли? Душу томило предчувствие неладного, чему способствовал и расплывчатый ответ начальника охраны покоев. На дне таких ответов обычно скрывается намёк: дело срочное, и просто так отсюда не выйти.
Не стал я и присаживаться. Бедные мои ноги!
Фусумы вновь отворились, впустив Сына Пламени, и тихо задвинулись; в проёме мелькнуло смуглое лицо всё того же Аосы. Значит, разговор из тех, что не любит лишних ушей. А родному племяннику наш дядя доверяет, пожалуй, как немногим. Удивительно — и как я, отдалённый родич, в такую среду затесался?
Несмотря на позднее время, император был при полном параде. Я оторвал его от беседы с кем-то из послов? Алые церемониальные одеяния расшиты золотой нитью. Птица Хоо, держащая в когтях пылающий камень. На такую вышивку имеет право лишь он — государь и верховный жрец. Волосы, лишённые, как и подобает, головного убора и каких-либо украшений, багровеют языками пламени. Кармин отлично прокрашивает седину. А повелитель далеко не молод и, похоже, сильно сдал за два с лишним дзю. Тени под глазами углубились, нос болезненно обострился, а поступь, ранее величественная, кажется неверной. Не глядя на меня, он прошествовал к самой высокой подушке и тяжело опустился на нее. Сразу вспомнился дед, и потаённое злорадство по поводу нелепой смерти среднего принца покинуло меня окончательно.
— Можешь занять место напротив меня, Хитэёми-но Кайдомару, — произнес он, и я поднялся с пола, к которому склонился, приветствуя господина и повелителя. — Что, постарел я, сынок? Видел я, видел, как ты на меня искоса поглядываешь — и каким чудом шею не вывихнул?
Ворчливо-тёплое обращение могло бы порадовать, кабы не голос дяди. Усталый и безнадёжный. Дорого ему обошлась потеря Такаты; наш смех — его слёзы.
Не поднимая глаз, я забормотал положенные соболезнования, но император резким взмахом руки, всё ещё повелительным и властным, оборвал мои излияния.
— Не для того я позвал тебя, чтобы внимать словам, которые вовек бы не слышал! Тем более, — голос его слегка окреп, — мало, кто из вас сочувствует по-настоящему. Многих допёк этот дуралей, слишком уж многих. Но хотя бы ты воздержись от лицемерия, будь милосерден!
Я ничего не произнёс, лишь поклонился и, после повторного приглашения, занял место напротив правителя, на подушке с журавлями. Птицы изгибали изящные шеи в ритуальном танце, движения и позы которого заложены в самом их естестве. А что за танец начнётся в этой комнате? Какие слова и действия ему сообразны? Кто бы подсказал…
И где этот несносный ханец? Не упекли же его в темницу за излишнюю резвость?
— Как здоровье твоего отца? — продолжал тем временем император. Не торопится приступать к главному? Решает, с чего начать?
— Волей богов всё благополучно, хотя возраст и даёт о себе знать, — сдержанно ответил я. Негоже нахваливать здоровье одного пожилого человека другому.
— Удачным ли было твоё путешествие? — продолжал выспрашивать тот.
Я замялся. И да, и нет. Указанную особу я доставил, но вот предъявить её… Если ханьца не окажется во дворце… Наконец, я определился с ответом.
— Путь мой был приятен и не слишком утомителен. И человек, за которым я был послан, благополучно прибыл в Овару.
Император поднял бровь.
— И где же он, этот человек… кстати, как его зовут?
Этого я и боялся… Боги, неужели он действительно исчез?!
— Мне он известен под именем Ю, — с незначительной задержкой выговорил я. А что? Ни слова лжи!
— Так почему же ты не привёл с собой… господина Ю? — вкрадчиво осведомился Сын Пламени, и моё сердце оледенело. Теперь — ни малейших сомнений!
— В терпеливом ожидании вашего высочайшего внимания этот чужестранец предпринял прогулку по городу и не вернулся, — отчеканил я, понимая, что попал в редкостно неприятную передрягу. — Было это вчера, предпринятые попытки его разыскать до сих пор не увенчались успехом. Я готов понести любое наказание, которое Сын Пламени соблаговолит назначить!
С этими словами я встретил его взгляд. Пусть никто не говорит, что младший сын Хитэёми-но Хидэ валялся в ногах у правителя, дрожа от страха!
Тот сузившимися глазами смотрел на меня, молча, и я продолжил:
— Но даже на том свете я буду вспоминать вашу доброту, повелитель, если предварительно мне будет позволено отыскать этого человека!
— Зачем? — в упор спросил меня император.
— Чтобы исправить совершённую ошибку. А ещё не хотелось бы отягощать душу грехом негостеприимности, — ответил я.
Это было лишь толикой правды, хотя и немалой. Но разве поверит он, что можно волноваться о малознакомом человеке, вовсе и не друге, настолько сильно? Я бы и сам не поверил. Но мысль о том, что Ю попал в беду, и что, возможно, я ещё успею его спасти, горела в сознании, стараясь испепелить другую.
Образ юмеми, скорчившегося в одном из грязных переулков в тщетной попытке зажать тонкими пальцами перерезанное горло.
Мой собеседник поднялся и навис надо мной.
— Почему же ты не воспрепятствовал сей опасной прогулке? — прошипел он, и на мгновение я забыл, с кем разговариваю.
— Потому, что изложенные на бумаге распоряжения не давали мне чётких полномочий это сделать! Я бы мог запретить ему выходить или навязать своё сопровождение, если бы знал, какими правами наделён. — Тут я почувствовал, что веду беседу в непозволительно вольном тоне, и умолк, не желая усугублять и без того опасное положение. Император некоторое время буравил меня глазами, затем попятился, шагнув на прежнее место. Осторожно присел и внезапно расхохотался:
— Кай… ну ты совсем, как я в молодости! Не обижайся на старика, просто уж очень сильно ты меня расстроил. Возьми персик!
— Простите, Ваше Императорское Величество! — я счёл не лишним коснуться лбом татами — благо, нагибать голову приходится нечасто, с моим-то ростом. Кажется, высочайший гнев пронёсся мимо, как та самая молния. Интересно, что отвело от меня беду на этот раз? Милосердие правителя? Ох, сомневаюсь. Какие странные перемены настроения! — Премного благодарен! Приложу все силы, чтобы загладить перед вами свою вину!
— Перед гостем заглаживай, раз он у тебя без присмотра оказался, — уже совершенно беззлобно отмахнулся тот.
Я этому гостю так заглажу… я так ему заглажу! До скончания века будет у меня заглаженный ходить! Как только найду, так и… Я мстительно вгрызся в сочную мякоть. От подарков повелителя не отказываются, да и голод, унявшийся после горсточки риса, снова принялся докучать. Видимо, от острых переживаний пустеют и сердце, и желудок.
— Не беспокойся, я с тебя вину службой стребую, — продолжал тем временем правитель. — А ты как думал? Я всё помню: и плохое, и хорошее. Справишься с поисками — посмеёмся потом над твоей оплошностью да забудем. Мне и самому следовало побеспокоиться и принять вас раньше, да горе подкосило. Думал, не встану больше. Должно быть, ты уже догадался, что этот человек очень мне нужен?
— Да, господин.
Давно. А вот зачем? Эх, и ведь не спросишь!
— Наверно, тебя разбирает любопытство? Зачем, мол, старому императору понадобился чужеземец? Сам-то что думаешь?
Ну вот, сменили хворост на дрова! От одного допроса — к другому.
— Я слышал, — осторожно начал я, поднеся полусогнутый палец к губам, но вовремя опомнившись, — что ханец добывает свой насущный рис торговлей различными диковинками. Среди них могло оказаться нечто редкое. Может ли быть, что?..
Дядя следил за моими рассуждениями, не спеша их подтверждать или опровергать. Но дожидаться окончания вопроса он не стал.
— Скажи, Кай, а не замечал ли ты в дороге за своим попутчиком каких-либо странностей?
— Господин Ю показался мне необыкновенно образованным для своих лет человеком, — вежливо заметил я. — Его познания вызывают уважение. Странно то, что он мог попасть в неприятности.
Император поднял бровь, но моя попытка увести беседу с опасной тропы так и осталась попыткой.
— Вы не разговаривали с ним о… сновидениях?
Он знает! Теперь всё ясно: он знает, что скрывается за торговлей диковинками! Эх, а южанин-то наивно полагал, что успешно водит покупателей за нос, выдавая собственные умения за исконные свойства волшебных амулетов. Но кто-то, видимо, оказался чересчур догадливым и осведомлённым. А вот хорошо ли будет, если такую же осведомленность проявлю я? Что опаснее — подтвердить знания или их отсутствие? Лишние люди быстро исчезают. Но вдруг ему известно, что мне тоже?.. Впрочем, откуда?
Нет, это и впрямь танец — на краю обрыва, с завязанными глазами!
— Он необычный человек, — я позволил себе снисходительную улыбочку. — Утверждает, что сны — не только то, что мы видим каждую ночь, но целый мир наподобие нашего. У него немало странных идей, у этого чужеземца. К сожалению, я так и не разобрался, ханьские ли то верования или его собственные заблуж…
— Кто знает, — пробормотал дядя, — может быть, они заслуживают внимания… А скажи-ка, племянник, он не толковал тебе сны?
О! Такого поворота я не ожидал!
— Мне не приходилось описывать ханьцу свои сновидения, — я поднял на него честные глаза. Ведь этого нам и не требовалось. — Мы не вели таких разговоров.
Мой собеседник задумался. Я вспомнил о персике и украдкой доел многострадальный плод. Звук от косточки, тихо коснувшейся дна небольшого кувшинчика для отходов, заставил императора вздрогнуть.
Так значит, ему приснилось нечто настолько выходящее за рамки обыденности, что он счёл нужным призвать для этого толкователя сновидений? Но умеет ли юмеми их трактовать? Что-то я сомневаюсь. Если для ханьца сны — целый мир, Юме, то можно ли дать ему объяснение? Всё равно, что пытаться найти глубокий смысл в устройстве нашего мира. Вот выйду из дворца, увижу деревья, цветы, дорожки — и это будет означать только одно. Сад.
— Повелителя тревожат сновидения? — отважился спросить я, хотя дерзость в том была несусветная.
Император пристально посмотрел на меня и пожал плечами. А ведь он боится! Сын Пламени, благословленный Небесной Владычицей, испуган!
Старик заметил моё потрясение и горько усмехнулся.
— Сны тревожат, пока не становятся явью, мальчик. Такая явь начинает пугать, лишая сна и доводя до безумия. Должно быть, судьба, предначертанная моему правлению, вот-вот взглянет мне прямо в глаза и произнесёт: «Пора»! Остался год, один лишь год — до того, как перетрутся последние волокна Алой Нити, на которых и держится наш хрупкий мир… и моя жизнь.
Он судорожно вздохнул, и хрипы, раздавшиеся при этом, меня насторожили. "Горе подкосило — думал, не встану больше". Да он болен, и не на шутку! Долго ли протянет? Младший принц Коори слишком молод, а старшего сына дядя, ходят слухи, недолюбливает и держит в стороне от важных государственных дел… Что-то будет?
Оказывается, если некоторые из подданных верят в проклятие, лежащее на потомках Победителя — это ещё полбеды. Настоящая беда — когда в него верят сами потомки…
Неужели закат неизбежен, и не пройдёт и года, как мир наш погрузится в сумерки? Жизнь в смутные времена сильно укорачивается, а страдания и боль — умножаются. У любого человека, хоть придворного, хоть простолюдина. Только бы император протянул подольше, дожил до того мгновения, когда сможет передать власть младшему сыну!
Порой так хочется резких перемен! Иных занятий, иной судьбы. Именно тогда, когда жизнь твоя размеренна и не богата на впечатления и переживания. Но череда настигающих друг друга событий — и ты понимаешь, что больше всего в жизни ценишь мир, порядок и спокойствие.
— Я сделаю всё, чтобы вернуть нужного вам человека, — прошептал я, не сводя с него глаз. И продолжил, уже громче и увереннее: — Но так случилось, что известно мне о нём слишком мало. Если ключ к его исчезновению кроется в прошлом, я напрасно буду прочёсывать город и окрестности! Чтобы найти, надо знать, кого ищешь!
Дядя искоса взглянул на меня.
— Кабы я знал! Об этом человеке мне поведал придворный, случайно оказавшийся свидетелем одного из моих кошмаров. Это было уже по дороге в Овару, за день до прибытия в неё, потому и понадобилось отправлять тебя обратно. Он сказал, что ханец из Кёо дал его знакомому, страшный сон которого повторялся каждую ночь, некий заговорённый им самим амулет. И с тех пор жизнь того несчастного наладилась. Да только не слишком ли поздно для меня?..
Он замолчал, снова погрузившись в раздумья.
Отважимся? Отважимся!
— Господин, позвольте задать ещё вопрос! Кто, кроме вас троих, знает о его способностях… зачаровывать предметы?
— Это мне неведомо.
Я вспомнил слова паренька из Кео. "Его всё больше благородные да обеспеченные посещают, совсем как вы". Посещают, чтобы приобрести что-то или?.. Да, среди людей, в той или иной степени посвящённых в тайну Ю, может оказаться человек, заинтересованный в его исчезновении.
— Вы не могли бы назвать имена тех людей? Того, кто рассказал вам о чужестранце, и второго, его знакомого?
— Ах, племянник, это ничем тебе не поможет, потому что я говорил о Министре Левой Руки, а именем его осведомителя, поверь, не интересовался.
Исаи-но Кадзи? Человек, о котором дед, передавший пост в его руки, отзывался не иначе, как о безвольном червяке? Я редко сталкивался с ним лично, не того полета птица. Однако, выполняя обязанности в Зимней Резиденции, не раз подмечал, что Исаи-старший не наделен ни обаянием и умом дедушки, ни строгостью и жёсткостью младшего брата, Верховного Судьи. Что непростительно для Левого Министра, который обязан отвечать за траты денег из казны, пополнением которой занимается Правый.[38]
Да уж, едва ли я смогу вызвать его на откровенность. Черви — на редкость скользкие существа…
— И всё же, я очень благодарен за доверие, Ваше Императорское Величество! — поклонился я.
— Это единственное, чем я могу тебе помочь. А теперь иди, оставь старого человека предаваться молитвам, которые не даруют отдохновения, и снам, в коих не обрести отрады.
Так вот, почему он полностью одет. Молился. Что ж, да будет Пламя милосердно к своему царственному сыну! Желаю этого всем сердцем!
Я снова отвесил поклон. На звук колокольчика фусумы раздвинулись, и Аоса проводил меня по коридору за пределы зала для приёмов личных гостей. Пересёкши сад, я уже в полной темноте миновал несколько домов, отделяющих дворец от моего, и у самой арки столкнулся с Ясумасой. Такое впечатление, что нам не суждено с ним распрощаться! Пути то и дело сходятся.
— Ты её отыскал? — сразу же спросил я, понимая, что лишь одна особа способна удерживать на ногах моего друга после полутора бессонных ночей.
Тот покачал головой.
— Увы, нет. Зато нашёл твоего гостя!
— Нашёл?!!
— Ну, — замялся Ясумаса, — так мне показалось…
— Знаешь, Кай, что меня в тебе покорило?
Ю томно закинул руки за голову, возлежа на своем излюбленном месте поверх тюков и дорожных мешков. До этого откровенного признания мы довольно долго молчали, прислушиваясь к мерному перешёптыванию капель вокруг нас. Шустрые пальцы весеннего дождика барабанили по некрашеному полотну навеса уже третьи сутки, и всё это время я провёл в туманном полузабытьи. Второй День Древа ничем не отличался от предшествующих. Мы почти не разговаривали, лишь изредка обмениваясь парой слов о непогоде да тяготах пути. А так как последних не наблюдали с того мгновения, как покинули злосчастный постоялый двор, а первая не радовала своим разнообразием, то и говорить было не о чем. Потому-то слова Ю достигли моего отупевшего от скуки разума с некоторым запозданием.
— А тебя что-то покорило? Что?
— Угадай! — игриво предложил мой попутчик, тоже, видимо, страдающий от безделья. — Будем играть в загадки. Авось, скоротаем время до Овары.
"Почему-то как отгадывать, так сразу — мне", — подумал я, но возражать поленился.
— Наверно, — я широко зевнул, лишь затем сообразив, что веду себя уж слишком расслабленно, — наверно… ну откуда мне знать, Ю? Скажи сам!
— Самому не интересно, — надул губы тот. — Мы так не договаривались.
— У меня голова, как старый глиняный чайник — пустая и раскалывается. Правильно говорят: слишком много отдыхать так же вредно, как и не отдыхать вовсе. Ни единой мысли. Даже самой завалящей. Хотя нет, одна всё-таки есть, даже две. В навесе дыра. И прямо надо мной!
— Разжа-алобил, — протянул юмеми, подавляя смешок. — До слёз растрогал. Да только проливать их я не намерен, здесь и без того сырость.
— Так что тебя покорило? — сказанное ханьцем всё-таки задело меня за живое. — Ну скажи, скажи! То, что я с непозволительной быстротой поверил тебе на слово и снизошёл до дружеской манеры общения, утратив представления о правилах и приличии?
— Ещё вопрос, кто из нас снисходил… Нет, я о другом. О вере в чудо.
Взгляд юмеми, когда я в недоумении воззрился на него, отбил у меня желание продолжать беседу в шутливом духе. Задумчивый и какой-то… тоскливый? Решил отплатить за терпение откровенностью? Поведать, какое дело до него императору… ну надо же! Да, непрестанный дождь кого угодно выведет на чистую воду!
— Вера в чудо? Что ты хочешь этим сказать?
— Ровно то, что подразумеваю. — Грустное выражение стекло с лица моего собеседника, словно вода, о которой я только что вспоминал. Уж не привиделось ли? Свойственная ему насмешливая, слегка высокомерная отстранённость вновь заняла привычное место. — Вера. В чудо. В ней твоя сила, и твоя слабость — тоже в ней, Кай. Иные пояснения не пойдут на пользу человеку с глиняным чайником вместо головы.
— Тогда ты обознался, — решил я ответить колкостью на колкость. — Где же ты видел глиняные чайники с верой в чудо?
— Верят не головой, а сердцем. Головой же — размышляют.
— Да с чего ты вообще решил?.. Ну хорошо, я верю в чудо, однако не больше, чем другие. Согласен, некоторые вещи выступают за рамки обыденного, вот как сикигами Пламени, живая кукла, призрак служанки… Но ещё дед говаривал, что наш прекрасный мир — словно волшебный дом с множеством комнат, и каждая из них ведёт в несколько других. Отыщешь ключ, заглянешь — а там ещё и ещё. Так и тайны, на одну разгаданную — десяток новых. И за все не ухватишься, как не войдёшь во все комнаты разом. Ты об этом?
— Скорее, о том, что является обязательным дополнением к сказанному тобой. Видишь ли, вере, происходящей не от разума, не от познания, а от самого сердца, отмычки и беготня по дому без надобности. А на тех, кто верит головой, ключей не напасёшься, как и здоровья. Всё-таки ты удивительный человек, Кай. Сам себя не понимаешь!
Он повернулся на бок и закрыл глаза. Из чего следовало, что к этой теме мы, если и вернёмся, то в отдалённом будущем. И что на откровенность я понадеялся преждевременно.
Вера в чудо… Мы говорили об этом всего один дзю назад…
Беседа по дороге в Овару неожиданно всплыла в памяти с чёткими подробностями, да настолько явственно, как если бы перед глазами развернулся свиток с начертаниями. Вера. В чудо. Верить сердцем, не разумом. А что ещё остаётся?
Я свалился на футон, показавшийся мягче любого пуха. Ноги гудели после целого дня блужданий по городу и посещения дворца. Когда запыхавшийся Ясумаса доложил мне, что господин Ю изволил явиться ему во сне, первой мыслью было: "Чудо!" Когда же Ясу, глядя на меня по-прежнему растерянно, передал его загадочную просьбу — хорошенько выспаться в самое ближайшее время — я понял, что чудо в сердце не утаишь. Оно — словно иголка в футоне, обязательно выйдет наружу. Я пообещал дать необходимые разъяснения, когда выполню волю пропавшего, и сбежал к себе в опочивальню. Тревожить матушку ради успокоительной настойки не потребовалось: я провалился в глубокий сон, не переставая задаваться вопросом, что же побудило юмеми завести тот достопамятный разговор…
— Одно лишь желание напомнить о твоих собственных чертах, которые ты полагаешь незначительными или не замечаешь вовсе, — проворчал Ю, как обычно, незримый. — Чего ещё ожидать от человека с дырявой головой?
— Кто сказал, что она дырявая? — привычно огрызнулся я, обрадованный спокойствием его голоса. Значит, непосредственная опасность моему подопечному не угрожает.
Я огляделся. В каменном подвале было пусто: лишь голые стены из крупных пористых плит и два тёмных, мрачных проёма напротив друг друга. У левой стены ворох соломы, весьма скудный, представлял чьё-то ложе. Само помещение выглядело просторным, раз в пять превышая наш собственный подвал, и имело странную округлую форму. Посередине располагалось продолговатое каменное основание, на котором стояли лишь кувшин да миска с положенными поперёк неё палочками. И ни следа светильника! Окон тоже не было, да и откуда им взяться в подвале?
По здравому размышлению, на подвал это не похоже! Кто будет выкладывать стены такими массивными плитами? Да и та, что лежит посреди… её назначение непонятно! А два выхода… Я напряг зрение и высмотрел, что один из них завершается деревянной дверью, даже на вид прочной и крепкой. Такую без ключа не отворить. Другой же проход, напротив первого — а выход ли это? В густых тенях проглядывает каменная плита. Похоже на тупик. Закуток какой-то.
— Ну что, приглянулось местечко? — нетерпеливо спросил Ю. — Мне вот уже и поднадоело. Хотя от круглосуточного лицезрения голых стен я избавлен — пленным светильник не доверяют. Наяву здесь холодно, темно и душно, как в склепе. Впрочем, это он и есть.
— Выкладывай! — приказал я. — По порядку и с самого начала.
Повертевшись ещё немного, я примостился на край соломенной лежанки. Одним она меня порадовала — чистотой. Свежая соломка! Значит, специально для юмеми припасена, других узников не ведала.
— Если быть последовательным, то следует обратиться к истории. Около пары тысяч лет назад в землях, что ныне известны варварам как Срединная Страна Хань…
— Ю!
— А что? Это же сон. Могу позволить себе удовольствие пускаться в любые подробности. Сколь угодно длинный разговор во сне равен по продолжительности нескольким вдохам спящего…
— И всё же уместнее начинать рассказ с того, что приключилось с тобой лично! А не со времён основания мира и возникновения человечества!
— Какой нетерпеливый… Сам же попросил с начала! Ну ладно. Тогда сообщаю, что место, которое ты видишь перед собой, напоминает камеры древних ханьских погребений. На таких подножиях обычно располагали гробницу знатного вельможи. Истинную гробницу. А подделку — в центре погребения, под вершиной кургана, который насыпали сверху.
— Зачем? — удивился я, хотя ещё мгновение назад меня волновали более животрепещущие вопросы.
— Да по многим причинам. Чтобы грабители не тревожили прах. Чтобы обмануть Судей Макаи, явившихся счесть прегрешения усопшего. В поддельной гробнице хоронили невинное дитя, не успевшее свершить ничего дурного, и сбивали Судей со следа. Также вместе с покойником частенько складывали ценные, а иногда и священные предметы, точные подобия которых у всех на глазах запечатывались в ложной усыпальнице.
— Но ты-то как здесь оказался? — спохватился я, поймав себя на желании задать вопрос о том, кто такие Судьи Макаи и почему с ними лучше не встречаться. — Хватит преданий, ближе к делу!
— Ох, жалеть будешь… ведь любопытно, я же знаю!
— Ещё бы не знал! Читаешь мысли без зазрения совести! Лучше скажи, как тебя отсюда вызволить? А о прочем и после побеседуем, в спокойной мирной обстановке. Ещё и Ясу позовем, раз уж ты его втянул.
— Надо больше спать, тогда и окружающие не пострадают… Ах, доблестный мой избавитель! Кабы я ведал! Думаешь, меня привели сюда, показав по пути все достопримечательности этого славного дома и вежливо представившись? Увы, похитители проявили полное отсутствие воспитания, так что придётся обойтись без подсказок с их стороны.
— Сколько их? Чего они добиваются?! — я привстал, хотя надежды увидеть Ю всё равно не было.
— Схватили меня трое. В переулке — как раз, когда я решил сократить путь назад.
Я даже застонал — не мысленно, а вслух. Ну что, что я говорил?!
— Кай, признаю твою правоту и собственное легкомыслие. Поверь лишь в одно: если бы меня хотели убить, я нашел бы в себе силы избавиться от преследователей. Кстати, их соглядатай шёл за мной от самого порога твоего дома.
— Что?! Ты знал? Знал, и всё равно!.. — я вскипел.
— Разумеется, знал. Начнём с того, что какие-то сомнительные личности подстерегали нас ещё на подъезде к Оваре. Ах да, я не говорил! Кай, твои гримасы выглядят пугающе… не злись на меня! Бедняги проспали наше приближение, да и ты почивал. Я просто запамятовал поделиться такой малостью. Принял за обычный разбойный люд. Но повышенное внимание к моей ничтожной особе в самой столице напомнило о них. Повторяю, ничто не угрожало здравию твоего… подопечного, а вот любопытству… в результате я поступил так, как поступил. Не придумал ничего лучшего, как разрешить себя похитить. Хозяин громил — и, наверняка, владелец дома, в который меня привели — ожидал в паланкине, куда меня втолкнули, предварительно завязав глаза. Он сообщил, что одна личность, желающая остаться неизвестной, мечтает со мной поговорить, и был достаточно вежлив, чтобы я почувствовал себя скорее заинтригованным, нежели напуганным.
В доме какие-то слуги проводили меня в маленькую комнатушку с парой шёлковых подушек на полу, сдёрнули повязку, предложили дрянного чаю и оставили в обществе охранника. Уже пригубив напиток, я осознал всю глубину своего заблуждения! У хороших людей и чай вкусный.
Фусумы сомкнули наглухо, выглянуть наружу не позволили. Во всём же прочем отношение было равнодушно-угодливым. Неприятное сочетание, вкупе с плохим чаем.
Спустя некоторое время повязку надели снова, и в комнату вошёл человек. Поначалу он был на редкость приторен и многословен, извиняясь за "не оговорённое заранее приглашение в гости" (так он выразился) и сопряженные с этим неудобства. Наш разговор отнял немало времени, я ограничусь тем, что таилось за цветистостью речи.
Этот человек знал, кто я — он недвусмысленно об этом заявил. Знал, но… не верил! Ты только вообрази! Считал, что я проходимец, обманывающий людей лживыми толкованиями сновидений. Мошенник из разряда тех, что за пять кусочков меди всучивают незадачливому прохожему амулет вечного блаженства. Его надменность под маской любезности, уверенность в собственной значимости и непогрешимости — всё это развеселило бы меня, но слишком уж попахивало неприятностями. Он даже заподозрить не мог, что в слухах о торговце диковинками, которые способны избавлять посетителей от дурных снов и приносить удачу, может быть сокрыта толика истины. К сожалению, люди, не способные держать язык за зубами, среди знати встречаются чаще, чем среди простого народа. Сами они безобидны, но их истории становятся известны другим, не всегда заслуживающим помощи.
Таких людей лучше избегать. Они видят вокруг себя лишь обман и злонамеренность, ибо корыстны и недобры сами. Никогда не поверят, что в чьей-то душе могут править иные законы. Я не стал переубеждать его — сразу почувствовал, что этот человек видит меня одной из фигурок в игре, которую честной не назовёшь. По манере его речи, по властности в голосе, по непримиримости суждений я понял, что имею дело с высокопоставленным сановником из тех, чьим просьбам не отказывают.
Я вежливо слушал и кивал, пока он не перешёл к делу. Заключалось оно в том, чтобы выслушать о ночных видениях одного господина, а затем, испросив сутки на размышления, дать им объяснение. О дальнейших замыслах он не распространялся, но, полагаю, такого расчётливого и приземлённого человека могла заинтересовать и возможность вмешаться в толкование. Да, обман Сына Пламени и был его целью. В этом я убеждён. А ты, смотрю, был готов услышать нечто подобное?
— А чему тут удивляться? — пробормотал я.
И действительно — чему? Если похититель знал, кто мой гость на самом деле, то наверняка понимал и зачем я привёз его в Овару, и чьему приказу следовал. А это приводит к весьма неутешительным умозаключениям… Но сначала следует убедиться в их правоте, поскольку ошибка губительна для всех нас.
Тем временем юмеми продолжил изложение событий.
— Я долго уклонялся от прямого ответа, делая вид, что предложение вовсе мне не претит, желая выслушать подробности, получить какую-то зацепку к пониманию происходящего. И отказался только, когда извлёк из него все сведения.
— Отказался? — изумлённо перебил я. — Это же самоубийство!
— Ты считаешь меня способным злоумышлять против божественной государственной власти? — холодно осведомился Ю.
Не знаю, как насчёт 'злоумышлять', но мыслить о ней дурно ты вполне способен!
— Я не испытываю трепета, только и всего, — возразил он. — Нынешнее правление — последняя монетка в связке ей подобных, которая ничем не хуже иных. Кроме того, что за ней — только узелок. И последствия этого правления тоже будут вполне закономерными… Но ты прав, отказался я по другой причине.
Личной, конечно же? И что за странные мысли, так опасно подтверждающие дядины слова? "Остался год, один лишь год…"
— А разве я не имею права на самолюбие? Не хватало ещё лицемерить перед императором, подчиняясь приказу какого-то бесчестного чиновника! Из тех, для кого с высоты собственного величия мир кажется слишком мелким, вот они и не способны его разглядеть. Нет уж, если и лгать — то по собственному желанию! А я никогда не лгу!
Ишь, как его задело! Голос звенит от праведного негодования, эхом отражается от стен, перекатывается по каменным плитам пола. Хорошо, что нас никто не слышит. Как бы мне хотелось, чтобы при беседе с Сыном Пламени юмеми проявил хоть толику благоразумия, приправив её крупицей чинопочитания! Если доживёт до означенной беседы.
— Ты хотя бы мог наобещать этому вельможе рай на земле! Вернулся бы живым и здоровым, а нам выложил всю правду. Это не обычная ложь во имя самосохранения! Это долг перед престолом, как ты не понимаешь?
— Сказать по правде, я об этом уже подумывал, — со вздохом признался Ю. — Но что, если меня попросту проверяли на честность? По распоряжению самого Сына Пламени.
А ведь такая хитрость — в духе моего троюродного дядюшки…
— Исходя из этих соображений, я витиевато сказал «нет», и тогда в ход пошли сначала уговоры, а затем — угрозы, — продолжал пленник. — И куда только испарилось былое высокомерие? Важный господин даже не предполагал столкнуться с несговорчивостью в том, кого уже видел послушным и благодарным исполнителем своей воли. Итоговой мерой воздействия стала прогулка вниз по ступенькам и заключение под стражу, которая, к счастью, не балует меня своим обществом, предпочитая бросать монетки за дверью.
Вчера он наведывался снова — узнать, не изменилось ли моё мнение. Тогда я решил, что задерживаться в доме, где перестали подавать чай, а вскоре и на воду поскупятся, было бы вежливостью, которую никто не оценит. И, в первую очередь, я сам.
Боги, его надо вытащить как можно быстрее! Взглянуть бы ещё, что с ним!
— Тебя не били?!
В голосе юмеми прозвучал смешок.
— Нет. Полагаю, я должен предстать перед императором в заслуживающем доверия виде, а синяки тому не способствуют. Да и лишить еды и питья пока только грозились, так что некоторым временем ты располагаешь.
— Временем — это хорошо, но… — я задумался. — Где ты находишься — неизвестно, как зовут хозяина дома — тоже. Кто его таинственный посетитель — могу предположить, но… Ой!
— Что, ой?
— Вот бы услышать его голос?
— Умница. Некоторые люди обладают способностью внушать уважение ко всему человечеству. Собирался намекнуть, но рад, что ты дошёл до этой мысли самостоятельно. Услышишь, не торопись. Мы пока не прощаемся.
Подумать только — даже сейчас воспитывает! Или… или юлит, а на самом деле ему это и в голову не пришло!
— Ах, неужели ты думаешь, что я не осознаю всех возможностей Юме? Тот, кто повелевает снами, сохраняя при этом ясность рассудка, способен облечь в видение любое воспоминание. И показать его другим. Даже у тебя получается! Иначе как бы я узнал, что произошло в твоем детстве? Ведь я лишь подтолкнул тебя, не более. Указал направление. А двигался ты сам.
Об этом стоит поразмыслить на досуге. Значит, и я могу вызывать в сновидениях образы прошлого, даже показывать их окружающим? И со временем овладею всеми тонкостями искусства!..
— Нет, Кай. Я не смогу стать твоим наставником, а ты — моим учеником. Об этом у нас уже заходил разговор, и мне казалось, что я выразился однозначно.
Но почему?..
— Потому что, если уж обучать — то всему, что ведомо, без утайки. А это невозможно по причинам, которые я не могу тебе пока растолковать. Делиться же крохотной горсточкой знания кажется мне недостойным как по отношению к тебе, так и по отношению к самому знанию. Хуже неполных сведений лишь искажённые, а вторые как раз и проистекают из первых.
Неужели у меня нет способностей?..
— Ты очень одарённый человек, Кай. Но есть вещи, на которые не способен никто.
— А ты сам!.. — я даже вскрикнул.
— Я — совсем другое дело, — важно произнёс юмеми.
Ах, и он ещё обвинял того придворного в надменности!
— Во-первых, не обвинял, а пытался предоставить как можно больше полезных сведений. Во-вторых, верь мне. Высокомерие здесь не при чём.
Верить-то я могу, а вот доверять…
— Если не доверяешь, то прекрати тратить время на поиски. Пусть всё идёт своим чередом.
Вот ещё! Брошу я тебя, как же… Обойдёшься! И не смей пробивать меня на жалость, слышишь? Я не сямисэн, чтобы на мне играть! Просто… просто я расстроен.
Надеялся, что ты исподволь меня обучаешь, посвящая в истины, неведомые другим. Убедился, что во мне есть что-то, чего они лишены, принял собственную отличность от окружающих, даже от Ясу. Поверил в то, что нас объединяет тайна. Что в мире есть чудеса, море чудес, которое мне ещё предстоит переплыть. Гора загадок, которую мне ещё предстоит сдвинуть с привычного места. Деяния, ожидающие моей руки. И главное, самое главное — что в мире есть то, во что можно просто верить. Верить — и только, не пытаясь осмыслить, определить значение и цену. Как же это согревало сердце, наполняло привычное существование сокровенным смыслом! А теперь…
— Всё это и называется верой в чудо. — Если бы я мог видеть Ю, то наверняка заметил бы улыбку, скользнувшую по его губам и тотчас же спрятавшуюся, словно ящерка под камень. — Дар понимания необъяснимого и стремление его постигнуть. Свобода восприятия мира таким, каков он есть. Твоя сила и твоя слабость. Твой путь. Неужели ты готов сойти с него ради жалкой горстки каких-то снов?
Но… не понимаю, ты же… ты же сам только что?..
— Я сказал, и повторю снова, что не буду лепить из тебя юмеми. Вообще, лепить что-то из другого человека — неблагодарное занятие. Ввиду упрямого, не поддающегося воздействию вещества… или же, напротив, излишне податливого, которое никакую форму не держит. Я понятно выразился?
— Нет!!!
— Об этом я и говорил…
— Так объясни по-человечески! — я окончательно утратил нить разговора.
Ю вздохнул.
— Ну зачем обучать тебя всем премудростям Мира Сновидений, если твоя тропа пролегает по Миру Яви? Рассказать о том, что может пригодиться — с радостью! Но зачем вдаваться в подробности? Ты и без того уже столько знаешь…
Мир Яви… Понятно. Как он там его называл, Хонне? Скучная обыденность. Серость, приукрашенная цветным узором церемоний. Она подкарауливает каждого, стоит лишь остановиться и изгнать из памяти заботы и суету.
— Ты весьма странного представления о мире, в котором родился, мой дорогой! Впрочем, есть надежда, что очень скоро эти заблуждения исчезнут бесследно, — в голосе юмеми ощущалось нездоровое предвкушение каких-то событий, что обеспокоило и одновременно с этим ободрило меня. — Да ты уже сейчас познакомился со столькими загадками Хонне, что грех жаловаться! Всё равно, что плакать по дольке мандарина, когда в рукаве — целый апельсин.
— И с какими же загадками я познакомился?
— Да взять хотя бы воспоминания твоего детства и рассказ Дзиро. Сон был всего лишь ключом к ним, способом постижения смысла. Единственным ключом, который звенит в моём рукаве. Я ведь только юмеми! Но волшебное выздоровление твоей матушки, дерево, укрывшее тебя от молнии, сама молния — причём здесь Юме? Нет, Кай, в мире, который ты считаешь скучным, есть такое, что Юме способен лишь отразить. А ты относишься к его чудесам с таким пренебрежением!
Да, возможно, я поспешил с выводами. Сложно сказать, к чему клонил этот пройдоха, всегда преуспевающий в уговорах, но ощущение беспросветности покинуло мою душу. Я вспомнил ю-рэй, прикованную к Миру Живых — а ведь ещё существуют Макаи и Тэнна, Ад и Рай. Они тоже, как говорил Ю, части Хонне. Правда, не стоит торопиться ни на небеса, ни под землю… особенно под землю! Неуютное, должно быть, местечко. Если даже в обычном склепе так холодно и тоскливо…
— Кстати, Ю! А ты уверен, что это склеп? — решил я вернуть беседу в полезное русло.
— Единственное, в чём уверен! — Юмеми тоже был рад-радёшенек уйти от неприятного разговора. — Впрочем, имеется ещё одна определённость. Из того тупика, что напротив двери, изрядно сквозит — особенно после того, как я поковырялся палочками в щели у самого пола. Заняться-то нечем. Перестелил туда солому и чуть не простыл. А воздух идёт холодный, но затхлый… отвратительное место.
Я приблизился к тупичку и внимательно осмотрел каменную плиту, которой он завершался. Ещё один ход, ныне заложенный? Едва ли. Камень старый, ни следа сколов — как будто сотню веков здесь находился. Но из-под него и впрямь тянуло ветерком. Неужели потайная дверь, как в сказках? Тогда что же за ней?
— Если и дверь, то будь спокоен: изнутри она не открывается, — с лёгким раздражением произнес Ю. — Я ощупал каждый выступ, каждое углубление. А ты и не сможешь обнаружить ничего нового, поскольку этот сон тебе показываю я. Что упустил — того здесь нет. А что разглядел, когда вносили светильник, то твоё.
— Погоди…
Часть сказанного прошла мимо моих ушей. Какая-то мысль мельтешила в голове, словно моль, попавшая в сундук с одеждой и бьющаяся там о стенки. Подземелья. Я слышал о чём-то подобном, довольно давно. От кого? Рассказ брата запомнился бы приключениями и опасностями, которые отличают все его повествования. Дед? Нет, это было позже, гораздо позже. И не при дворе. Разумеется, из Летней Резиденции какие-то тайные пути должны вести за пределы Дворцовой Площади, но было и что-то другое. Личный разговор… Ясу? С чего бы Ясумасе развлекать меня подобными байками?
Бабочка резко замерла в своём сундуке и застыла, трепеща крохотными крылышками. Ну конечно же, Ясумаса! Как-то раз по служебному долгу он столкнулся со старинными планами застройки Овары, ещё на моккан нанесёнными. В связи с переносом содержимого на бумагу и столкнулся. Около двух или трёх сотен лет назад был срыт курган времён Золотой Нити, возвышавшийся там, где ныне расположены Храм Небесного Милосердия, остатки пустыря и, между прочим, канувший в небытие домик Химико. В примечаниях утверждалось, что подземные коридоры, впоследствии засыпанные грунтом, вели вниз к самому Царству Макаи. Кого хоронили с подобной основательностью — до наших дней не дошло. Здесь и селения-то не было, пока Победитель не построил Овару. Или оно не сохранилось.
А ведь мой друг упоминал курган, и совсем недавно! Когда делился своим счастьем. Если бы не это, вспомнил бы я о той давней истории? Сомневаюсь. Так что Ясумаса дважды, сам того не ведая, оказал нам с юмеми большую услугу.
Да, склеп принадлежал правителю клана Земли, кому же ещё? Похоже, кто-то докопался до него с другой стороны при постройке дома. И теперь использует в собственных целях. Всё сходится!
— Прошу прощения, Кай. И почему я столь нелестно отзывался о твоей голове? Вовсе она не дырявая… так, слегка молью поедена.
— Глиняный чайник не может быть поеденным молью! — вспомнил я наш давешний разговор. — И нельзя ли относиться к своему будущему спасителю с почтением? По крайней мере, я знаю, в какой части города тебя искать, и это обнадёживает. А теперь позволь услышать похитителя. Меня не покидает чувство, что он окажется мне знаком.
Я даже не вздрогнул, заслышав его. Хотелось бы гордиться тем, что догадка подтвердилась… надо же тешить душу хоть чем-нибудь, сооружая погребальный костёр для тела?
К этому выводу я склонялся уже после разговора с дядей и заранее настроился на неприятное открытие. Интриги и себялюбивые замыслы всегда были в чести у представителей высшего сословия, а из рассказа Ю следовал недвусмысленный вывод: мы столкнулись с чиновником далеко не средней руки. О да, я оказался прав! Слегка скрипучий голос, слащаво-высокопарный слог, манера покашливать, привлекая внимание собеседника к очевидным истинам — это мог быть только он. Исаи-но Кадзи, Левый Министр, приближённый наивысшего, двенадцатого, ранга. Наш давний недоброжелатель, противник дедушки, когда тот занимал упомянутую должность; человек, к которому дед относился с пренебрежением и редкостной брезгливостью. Придворный этот и чин-то получил благодаря своему младшему брату, выказавшему недюжинные способности в области закона и раньше него продвинувшемуся по службе. После смерти деда противоборство между нашими семьями угасло. Моему отцу с его, увы, не слишком решительным характером было тяжело выступать в защиту семейных интересов, и он предпочёл не становиться на пути крепнущего дома Исаи. По этой и другим причинам Хитэёми-старший рано удалился от дел, передав все надежды на прославление рода любимому сыну. С тех пор мы не ведали зла с их стороны — попросту перестали обладать должным весом. А с братом, сравнительно недавно удостоившимся столь высокого ранга, их пути ещё не пересеклись.
Именно он, Левый Министр, рассказал императору о юмеми! Что и натолкнуло меня на самые первые подозрения.
И является ли случайностью то, что приказ доставить ханьца ко двору (пускай и скреплённый личной печатью правителя) был передан мне через Судебную Управу? Дядюшка вполне мог огласить его лично, как прошлым вечером.
Разлепив веки поздним утром, я долго лежал, перетирая в уме содержимое снов и яви, будто горстку соли меж пальцев. В то, что Исаи-но Кадзи готов пойти против императора, верилось с трудом. Червяк — он и есть червяк. А вот его брат, облечённый доверием самого Сына Пламени; человек, которого император одарил сверх всякой меры и почестями, и властью, и деньгами… даже породнился через одну из дочерей! Разве осталось на свете что-то, недосягаемое для него? Чего ему не хватает? Нет, не может быть! Не хочу даже думать об этом. Если уж Верховный Судья, оплот законности и порядочности, стоит за такими грязными проделками — кому остаётся верить? Не мог же Ю?.. Исключено. Я согласился доверять ему и сдержу обещание. Но как страшно… меня же в порошок сотрут эти жернова размером с гору!
Ещё я вспоминал сказанное ханьцем о курганах и погребениях — в надежде ухватиться за ту нить, которая свяжет местность возле храма с семейством Исаи, чьи дома, разумеется, щеголяют оградами на Дворцовой Площади. Но у них могли быть и другие!
Потому, решившись, отправился к Татибане, чья должность Малого Хранителя Записей позволяла пролить свет на некоторые вещи. И обнаружил того в хранилище Младших Летописей — как раз там, где нужно.
Я частенько к нему наведывался, и меня пропустили без лишних вопросов. Конечно, хранилище — не покои Сына Пламени, но надо бы при случае намекнуть Ясу на необходимость беседы со смотрителями. Похоже, наступают времена, когда бдительность снова окажется жизненно важной. Строение деревянное, как большинство наших домов, а бумагами набито, как ни одно в округе. Старое, пускай и крепкое. Да и другие почти примыкают к нему: случись что — огонь по всей площади разнесётся. И записи жалко, а их столько, что полки провисают! Сотни свитков будут утрачены безвозвратно, как и усилия сотен людей. И пускай Младшие Летописи посвящены обыденным и, казалось бы, малоинтересным вещам — что с того? Если удача выкажет добрый нрав, и среди многочисленных планов застройки столицы, записей о наследовании имущества, смертях, рождениях, свадьбах и переездах мне попадётся на глаза искомое — клянусь, больше никогда не назову обязанности Татибаны нудными и бессмысленными!
Ясу, закутанный в серую накидку согласно особому постановлению о долженствующих одеяниях всех подчинённых Мунэо-но Анноси, занимался проверкой какого-то свитка. То и дело упираясь носом в письменную табличку, пристроившуюся слева на столике, за которым он полулежал. По скучающе-сонному виду моего друга было понятно, что содержимое не отличалось увлекательностью. Больше в хранилище никого не было.
— Ага, явился, — поприветствовал меня он, подняв голову и слегка прищурившись. — Ждал тебя с утра, но бездельники, как обычно, спят до полудня. Рассказывай!
А я и позабыл, что обещал дать исчёрпывающие объяснения по поводу Ю! Что ж, берём пример с последнего, воспользовавшись его богатейшим опытом по части изворотливости. Какая всё-таки жалость, что я не юмеми и не могу уложить длиннющую беседу в несколько вдохов спящего!
— Прежде, чем начну, позволь обратиться к тебе с просьбой? — вкрадчиво спросил я. Друг поднял бровь, но молча кивнул.
— Сможешь ли ты по своим источникам, — я обвёл рукой полки вокруг нас, — найти дома людей, имеющих отношение к семейству Исаи, и находящиеся неподалёку от Храма Небесного Милосердия? Это очень важно!
Ведь не зря говорят: руку помощи протягивают трижды!
Мой лучший друг Татибана-но Ясумаса, при всех своих многочисленных достоинствах, может быть невыносимо нудным и упрямым человеком.
— Не лучше ли поставить в известность императора, Кай? — продолжал он твердить по пути к Храму Небесного Милосердия. — Какой смысл в самостоятельных действиях? Знаешь, чего мы добьёмся столь отчаянной попыткой? Попадём в руки изменников, не успев предупредить нашего царственного родича. Ну скажи мне, каким образом ты собираешься проникнуть внутрь и вызволить господина Ю?! Считаешь, достаточно захватить оружие и постучаться?
Не только оружие! У меня ещё и маленький светильничек припрятан, в рукаве. Всё-таки, в подвал спускаемся…
Я сделал вид, что пропустил причитания спутника мимо ушей.
Эх, знать бы, верна ли наша догадка! А если юмеми ошибся, и мрачное помещение, где его держат — вовсе и не склеп? Тогда мы очень далеко от цели!
Перевернув гору записей, младших и не очень, мы обнаружили дом, соответствующий нашим представлениям о предмете поиска. Он был крайним в квартале Журавлей, где обитало не слишком много выходцев из благородных семейств. Земля, на которой стоял дом, принадлежала некогда процветавшему семейству Тасига клана Пламени. Около полутора веков назад от них отделился дом Исаи, позднее добившийся почёта. Нынешний глава семейства, унаследовавший собственность несколько лет назад (кстати, в обход старшего брата, что могло косвенно подтвердить его причастность к нашей истории), вполне годился на роль посредника, заманившего Ю.
Тасига перебрались в квартал Журавлей, совершив нечто предосудительное и утратив честь любоваться замком правителя через арку своих владений. Это не помешало им выстроить на новом месте целый особняк — если судить по старинным картам, раздобытым Ясумасой. А затем на протяжении многих поколений чахнуть в тоске и скорби по былому величию. Сам же дом оказался одной из первых построек в тех местах. Лишь после того, как было заложено основание будущего Храма Небесного Милосердия, на остатках древних погребений стали вырастать со скоростью молодого бамбука всё новые и новые жилища. Пустошь сократилась до узкой полоски земли на границе двух кварталов и рощи.
Эту часть города Ясу в бесплодных попытках отыскать возлюбленную выучил наизусть. Так что, сопровождая меня, он то и дело озирался по сторонам, узнавая любимые черты в проходящих мимо женщинах, и каждый раз обманываясь. Что не препятствовало ему попрекать меня безрассудством. Дескать, я полагаюсь на удачу и слепую надежду. Два дзори,[39] левый да правый.
— Кажется, пришли, — он кивнул на дом слегка в стороне от других. — И каковы наши дальнейшие действия?
Я прикрыл глаза ладонью: солнце уже склонялось к горизонту и ярко полыхало в прорезях нависших туч. Квартал Журавлей уходил на запад. Крыши домов были густо заштрихованы прощальной игрой солнечных лучей, а люди, идущие по улицам, казались брызгами туши, слетевшими с кисточки неизвестного художника. В противоположном же направлении ещё властвовал день, обласканный весенним теплом. Там невдалеке виднелись храмовая рощица и просвечивающий через окутанные зеленоватой дымкой стволы бронзовый купол храма.
Дом, который мы искали, стоял в глубине огромного, по меркам Дворцовой Площади, сада, обнесённого высоким дощатым забором наподобие того, что ограждал от любопытных взоров жилище юмеми в Кёо. Это не внушало уверенности в успехе предприятия — скорее, наоборот. Хорошо скрывают — того пуще охраняют!
— Обойдём по кругу? — смягчился Татибана, видя расстройство, отразившееся на моём лице. Я пожал плечами. Что остаётся?
Мы исследовали препятствие на всём его протяжении. Проникнуть можно было через арку главного входа, да какой в этом толк? Разве что ханьцу станет веселее в обществе ещё двух пленников. Но, скорее, прогонят взашей, разыграв возмущённую неосведомлённость. И будут начеку. Хорошо, что за высоким забором наши перемещения тоже останутся незамеченными. По крайней мере, хочется в это верить.
— А вот и запасной выход, — я ухватил за локоть Ясу, вознамерившегося пройти мимо чёрного входа. — Но, боюсь, сюда стучать так же глупо, как и ломиться через парадную арку.
— Не могу с тобой не согласиться, — язвительно ответил тот. — Идём дальше? Впрочем, мы вернулись к началу. Вон уже роща!
Он сделал несколько шагов в ту сторону и бросил умоляющий взгляд, заметив моё недоумение. Ах, как я мог забыть?! Что ж, у друзей беды на двоих… будем надеяться, что счастье — тоже. Всё равно, пока окончательно не стемнеет, о вторжении не может быть и речи.
— Это ведь та самая роща, в которой полным-полно жутких идолов? — осведомился я, пытаясь направить его мысли в иное русло. Нельзя же думать об одном, так и разума недолго лишиться!
— Да. Та, где я впервые встретил
Куда там! Проще реку убедить обратно течь, чем влюблённого от суженой отвлечь, -
гласит народная мудрость. За ним ещё угнаться попробуй! Понёсся вперед, едва завидев деревья, словно олень в весенний гон. Да, по всему выходит, что сам я настоящей любви никогда и не знал. Вот только смотрю на Ясу и сомневаюсь, так ли уж это плохо. Чтобы страдать, метаться без сна по городу, вздрагивать при виде похожих на неё женщин… нет, я уж как-нибудь обойдусь! Хватит с меня проклятого ханьца! Вот ведь досадная участь досталась тебе, Хитэёми-но Кай: некоторые возлюбленных разыскивают, а ты — невесть кого…
— Ах!
Я вздрогнул от неожиданности. Татибана рванулся к решетке, забыв отпустить мой рукав.
— Химико-доно!!!
Из-за стволов показалась женщина: молодая, невысокая, но сложенная с изяществом. В нарядной лиственного цвета уваги поверх десятка утики, шафраново-жёлтого и сине-зелёного оттенков, с единственным белоснежным слоем между ними. Однако! А ведь такое сочетание называют "хана татибана", цветок апельсина. Совпадение? Она резко остановилась и замерла, глядя на нас, и в её глазах, показавшихся огромными озёрами светлого золота, я увидел сплав испуга и тайной радости. Несомненно, это была та, кого искал мой друг.
— Химико-доно! — Ясу потянулся к ней через ограду, осознал, что расстояние слишком велико, и вознамерился перепрыгнуть через литые прутья. Напорешься, дурачина!
Его избранница пришла в себя и попятилась, неуверенно покачав головой.
— Нет! Погоди!! — мой приятель перемахнул через ограду, будто та была ему по колено. Женщина всплеснула руками и, развернувшись, изо всех сил поспешила прочь. Ясу ринулся за ней. Я преодолел препятствие, желая не упустить бегущих из вида, и услышал треск разодранного шва. Хака-ама… Ну, дружок, с тебя причитается!
Догнать последнего не составило труда. Он в одиночестве стоял возле массивного каменного надгробия, воткнутого в землю под углом или изрядно покосившегося. Таинственной особы и след простыл.
— Потерял? — сочувствующе произнёс я.
— Не понимаю… — зрачки его были расширены от потрясения. — Она только что была здесь! Я видел, как она спряталась за камень, но гляди — там пусто! Неужели… неужели ты был прав, утверждая, что она призрак… — он пошатнулся, схватившись за камень.
Я осторожно сунул нос за плиту, вопреки сказанному ожидая застать скорчившуюся беглянку. Ни души. Одна лишь трава. Целая куртина пышной растительности месяца Светлой Воды — пожалуй, самая роскошная в пределах видимости. Ишь, в экий ковёр сплелась! Даже странно. А ну-ка…
Раздвинул травинки и присвистнул:
— Ясу, ты только взгляни!
Ясумаса на подгибающихся ногах обогнул надгробие, прищурился и ахнул.
Между зелёных ресниц зиял чёрный провал. Щель, длинная и узкая, но вполне пригодная для того, чтобы сквозь неё протиснулся не слишком крупный человек. Да пожалуй, и мы пролезем! Видимо, эта мысль посетила нас одновременно, потому что мой друг принялся лихорадочно расчищать края щели, а я — хватать его за локти.
— Постой! Безумец! Как выбираться-то будем? Ты подумал?!
— Действительно. Но… она ведь не впервые пользуется этим убежищем!
Несомненно, раз юркнула сюда так шустро.
— Должно быть, — продолжал влюблённый, — выбраться наверх не составляет труда. Хрупкая и слабая женщина — и то способна!
Вот с утверждением о слабости я бы поспорил. Слабые женщины не носятся, как угорелые. И уж точно не выбирают для этого столь странные места, забиваясь от докучливых поклонников под землю. Боги! Ну конечно же! Под землю! Какой же я остолоп, ведь надгробие — из того же пористого камня, что и стены в склепе!
Сердце затрепетало, словно карп, выпрыгнувший из пруда. Я попытался взять себя в руки.
— Она может знать другой выход, но не уверен, что и мы его отыщем. Ясу, там, под нами — засыпанные катакомбы древнего погребения! И моё предчувствие утверждает, что засыпаны далеко не все.
— Но… — Ясумаса не отступал, — мы не можем… я не могу её потерять! Я должен спуститься, найти её и хотя бы поговорить. Ты не обязан идти со мной!
— Вот с этим я совершенно не согласен, — возразил я. — Во-первых, ты мой друг, и значит, я обязан. А во-вторых, мне тоже есть, кого там поискать. Хорошо, спускаемся по очереди.
— Я первый!
— Ну ладно, ладно. Смотри, внизу металлическая скоба, острая! И ещё одна. Кто-то делал себе ступеньки. Осторожно, не поранься!
— Безвременник, — произнёс Ясу.
— Что? — опешил я.
— Я сказал, безвременник. Встречал их по осени, на вершине Рику… но сейчас весна? Взгляни! — Мой друг пристально рассматривал бледно-жёлтую воронку цветка на тонком стебле, тянущемся к пятну света чуть выше моей головы.
Глаза понемногу привыкали к сумеркам и начинали различать колыхающиеся над нами пучки травы, груду осыпавшихся камней вперемешку с суглинком под нашими ногами и узкий ход чуть шире моих плеч, уходящий куда-то вглубь. На расстоянии нескольких шагов он терялся в чернильно-густых тенях. Пахнет почвой и… почвой. Что тут скажешь? Я обернулся к Ясумасе, склонившемуся над каменной грядкой с цветами. То есть, как, с цветами?! Готов поклясться, что видел всего один! А теперь их целых три: два крупных, золотисто-опаловых, словно солнечные зайчики, спрятавшиеся под землю, и один бутон, белёсый с зеленцой, который…
Я присел, засмотревшись на происходящее чудо. Бутон на моих глазах желтел и расширялся, покачиваясь и подрагивая, словно от каких-то толчков изнутри; наконец лепестки слегка раздвинулись, и спустя несколько мгновений юный безвременник выглядел так же, как и его старшие братья.
— Что это было?.. — охрипшим голосом спросил я у спутника, находящегося в таком же замешательстве, как и я сам.
— Ты же видел… они просто взяли и расцвели. Будто их семена ожидали нашего появления. И знаешь, я не заметил ни одного, когда спускался! Впрочем, сам понимаешь…
"Странное место", — решил я, на всякий случай отстраняя Ясу от подозрительных цветов и увлекая его за собой в темноту.
— Если эта нора разветвится, надо запоминать, куда сворачиваем, — наставительно заметил мой благоразумный друг. Благоразумный во всём, кроме сердечных порывов. — Лишь бы не пропустить развилку, наощупь…
— Обижаешь! — возмутился я, извлекая огниво и светильничек тонкой меди, ожидавшие своей участи в рукаве. — Кое-кто учёл и такую возможность!
— Так зажигай скорее, — поторопил меня Ясу. — Кто знает, где
И кто знает, где
Я поддел заслонку, не позволяющую маслу выливаться из сосуда, торопливо выбил искру, и крохотный огонёк затрепетал на ветру. Ха, а ведь сквозняк — добрый признак! Есть надежда, что ход не заканчивается тупиком или глухим завалом, и приведёт нас куда-нибудь, хотя бы к одной из искомых личностей.
Дождавшись, когда пламя окрепнет, я отвёл ладони от фитиля и передал светильник моему другу, который поднял его повыше, освещая всё вокруг. Мы двинулись вперёд. Проход ощутимо уходил вниз и сужался.
Спустя пять шагов протискивались уже боком, и на этом месте обнаружили ещё один безвременник. Но разве сюда достигают лучи солнца? Невероятно…
Сразу же после этого наклон сделался таким сильным, что я чуть не сбил Ясу с ног. Напрасно мы не поменялись местами в самом начале, здесь уже и не разминуться! Впереди должен идти тот, кто лучше видит! Внезапно мой друг присел на корточки и съехал вниз. Я вцепился в рыхлые комья, не торопясь следовать его примеру. Стоило обувать дзори на кожаной подошве? Бегать и впрямь удобнее, но для спуска по скользкому склону старые добрые гэта пригодней всего. Хорошо, что этот безумец не выронил светильник — вон, огонёк мерцает!
— Как там?
— Просторно! — раздался голос из-под пола. — И камень повсюду! Ты не застрял?
— Оттуда можно выбраться обратно? — поинтересовался я и едва успел пригнуть голову, как ноги заскользили по глинистой почве, так что я с размаху шлёпнулся на твёрдый камень, временно утратив интерес к ответу.
— Ох, ещё один безвременник! — воскликнул Ясумаса, убедившись в моей целости. — А вон — другой, погляди! А дальше — целое скопление.
Мы находились в широком коридоре, выложенном знакомыми пористыми плитами подобно тому, как циновки устилают комнату. В промежутках между ними, в узких щелях, заполненных пылью и какой-то трухой, сияли вытянутые золотистые головки. Они будто манили последовать за ними — до следующей маленькой полянки среди царства камня.
Тропинка из цветов, распускающихся в полной темноте.
Да они нам путь указывают!
При других обстоятельствах я бы не стал доверять подсказкам сомнительной растительности, но сейчас не видел иного способа принять решение. Из узкого земляного прохода мы вывалились в середину каменного коридора и куда идти, налево или направо, не представляли. Но по правую руку, насколько различал мой взор, не было ни одного цветка. А налево тянулась жёлтая цепочка, ровнёхонькая, словно чьи-то следы.
— Мы идём туда! Она там, я
— Будто ты спрашиваешь, — подначил я. — Идём. Только я теперь впереди! Давай сюда светильник. И… знаешь, что? Держи тати наготове.
— Он всегда наготове, — буркнул Ясу, как бы невзначай дотронувшись до обитой акульей кожей рукояти с маленькой цубой[40] самого простого рисунка. К мечу своему он был нежно привязан с юношеских лет, и уж сомневаться в том, что клинок отлично выходит из ножен, не приходилось. — Веди.
Мы скорым шагом двинулись по подземному ходу. Странно, но я не чувствовал напряжения, которое должно было охватить любого на моём месте. Редкостное спокойствие, даже умиротворение. Что предначертано, то и сбудется. В итоге все души ожидает одно: бесконечный коридор, уводящий прочь от света, от жизни. На подобном пути не нужен тати, на нём не встретятся чудовища, на нём вообще никого и ничего нельзя встретить — лишь своды, вечные своды, незыблемые своды… тьма впереди, тьма позади, иди…
— Кай, ты не можешь двигаться побыстрее?
Меня будто подбросило, как только светильник не выронил? Ох, что это на меня нашло? Мы и отошли-то совсем недалеко, а ощущение, будто я брёл несколько суток, без надежды на достижение цели, потому что нет цели для тех, кто мёртв уже много веков, как нет и надежды, и тепла, и света, и…
— Кай!
— Ясу! Подожди. Ты ничего не чувствуешь?
— Я чувствую острое желание вынуть меч и перетянуть тебя ножнами поперёк спины, для ускорения ходьбы.
Фу, как грубо! Зато… зато действенно!
— Возьми меня за руку, и можешь пихать в спину каждый раз, как начну замедлять шаги. Не спрашивая.
— Да с радостью! — он резво исполнил мою просьбу, хотя пока в этом не было необходимости.
Так, держась за ручку, словно детишки, мы шли ещё некоторое время. Что примечательно, моё сознание тотчас же прекратило упиваться страшными сказками о посмертном унынии. И цветы перестали встречаться — видимо, уже давно, а я и не заметил.
Коридор вёл, изредка сворачивая направо или налево, но, к счастью, не разделяясь. Я пытался различить следы Химико или хоть чьи-нибудь, но каменные плиты были удивительно чистыми, будто земля перед святилищем, чьи служители отличаются похвальным рвением.
После весьма продолжительного ровного участка коридор окончился тупиком. Моё сердце упало. Каменная стена, состоящая из громадной плиты, преградила наш путь! Из единой… огромной…
А ведь очень похожа на ту, что я видел во сне! Если представить её с обратной стороны…
Я шёпотом попросил Ясу, совершенно обескураженного таким поворотом событий, посветить мне. И стал исследовать стену, ощупывая каждый камень. Нагнулся проверить, есть ли движение воздуха у самого пола. Кажется, да. А это что такое?
У самых моих ног лежал каменный обломок. А может быть, и не обломок. Я поднял его и приблизил к глазам, подозвав Ясумасу со светильником. Странное изделие — да-да, именно изделие! Пятигранный стержень из матового серого камня, плотного до вязкости. Длиной и толщиной с мой указательный палец, он имел по две полулунных прорези в верхней, средней и нижней частях. На конце же расширялся и представлял собой необработанный булыжник. Я повертел его и так, и эдак. Инструмент? Тогда рабочая часть — длинная, а необработанный край — что-то вроде рукоятки.
— А это не может быть ключом или рычагом? — подал голос мой друг. — Смотри, прямо по руке!
Он выхватил у меня находку и сжал кулак на негранёном камне.
— А другой конец вставляется… вставляется…
— Вот сюда! — торжествующе воскликнул я, указывая на стену слева от плиты. — Видишь, отверстие? Только… каким бы прочным он ни казался — бережно, ради Пламени! Это ведь не металл!
— Металл уже давно бы проржавел и в пыль рассыпался, — пожал плечами Ясу, тем не менее, с превеликой осторожностью поднося ключ к скважине.
— А вот и нет, здесь сухо. Ну же, поворачивай!
Ясумаса посмотрел на меня странным взглядом.
— Знаешь, я подумал… а надо ли?
— То есть, как? — я почувствовал возмущение. Это ещё что за штучки?
— Если бы Химико вошла внутрь, она или забрала бы ключ с собой, или оставила бы его в замке. Получается, мы выбрали неверное направление!
— Но ты же сам был убеждён, Ясу! — пробормотал я, прекрасно осознавая справедливость его доводов.
Тот вздохнул:
— Выходит, ошибся. Хотя ясно ощущал, что вот-вот её нагоню, за каждым поворотом ловил её тень… как же так? Может быть, успеем вернуться? — он с надеждой посмотрел назад, словно ожидая, что увидит возлюбленную за собственной спиной.
— Ясу, прости, но мне тоже следует отыскать одного человека, если ты забыл! И возможно, мы сейчас в двух шагах от него! — взмолился я.
Ясумаса колебался лишь миг, в течение которого на его лице отражались стыд и раскаяние. Тем временем я взял у него ключ и вставил в отверстие. После чего, затаив дыхание, попытался повернуть по ходу солнца. Стержень слегка провернулся и застрял. Я, с ещё большей опаской, пошевелил им и принялся вращать в обратном направлении. И охнул: стержень углубился в стену на треть.
Всё ясно. Из-за того, что отверстия не круглые, направление вращения может быть только одним. Но полулуны на средней части ключа располагались в обратном порядке, а значит, теперь следует вращать его снова по ходу дневного светила.
Я провернув ключ в этом направлении, после чего он ещё глубже проник в камень. А затем справился с третьим рядом прорезей. Ожидаемого щелчка не услышал, но по своду, по полу пробежала сильная дрожь. Дверь со скрежетом стала сдвигаться, словно обычная фусума. Тем не менее, впечатление это производило наисильнейшее! Надо будет расспросить Ю, как в его ханьских погребениях оборудовали подобные двери. Не рабы же ворот вращают. Кстати, в собственном доме юмеми…
Хитэёми-но Кайдомару, хватит тянуть время! Если
Обнажив тати, я заглянул внутрь. Помещение напоминало тот склеп, что мне показывал юмеми. Сильно напоминало! Я шагнул во мрак, Ясумаса подался было за мной, но вовремя передумал и замер на пороге со светильником в руке, просто подняв его повыше. А вот и каменное основание, и плошка с водой, пустая. Где же Ю? Они его увели… куда?..
— Ясу, ещё выше дотянешься? А то за углом темно, как…
— Долго же ты, Кай! — голос юмеми раздался откуда-то сбоку, я вздрогнул. Тот фыркнул, но в его смехе ощущалась такая радость, что я не обиделся. Да и как на него сейчас обижаться? Вон, вышел из темноты и щурится от света. Волосы растрёпаны, лицо слегка восковое, но живой! Ещё и хорохорится! Павлин драный!
— Простите, что спрятался в тень, — продолжал он. — Не хотел, чтобы кто-нибудь от неожиданности пронзил меня мечом. Ах, господа, если бы вы знали, какой сладкозвучной музыкой исполнилось моё сердце с вашим появлением! Я готов принести вам тысячу заверений в своей вечной признательности! — он принялся кланяться по-ханьски.
Я остановил его на десятом по счёту поклоне, схватив за рукав халата и легонько пихнув к выходу.
— Давай убираться отсюда, а не любезности разводить! Сам же говорил — охрана за дверью! Расшумелся…
— Охрана спит. Если бы она услышала этот гул…
— Спит?! В такую рань? Хотя уже, наверно, за полночь… — я потерял счёт времени.
— Кай… — укоризненно произнёс юмеми, и я осознал свою оплошность.
— А, ну… ну тогда пусть спит, здоровее будет!
— Определённо, — подтвердил Ясумаса, снова поглаживая рукоять тати. — И всё же предлагаю не задерживаться, если у вас, господин Ю, не осталось здесь незавершённых дел.
— Никаких, — улыбнулся ханец. — В гостях хорошо, а дома лучше.
Дома — это у меня, что ли? Нахальный. Ладно, сегодня всем всё прощаю!
— Если бы знал, что тебе здесь хорошо… — протянул я с наигранным разочарованием. — Ладно, идёмте уже.
Мы перешагнули порог и двинулись было по коридору, но юмеми снова нас остановил.
— Дверь запирать не собираетесь?
А ведь он прав! Пусть помучаются догадками, куда испарился несчастный узник. Да и отдавать в распоряжение негодяев подземные ходы было бы неосмотрительно. Я повторил действия с ключом, вынул его и с сомнением взглянул на спутников.
— Оставить здесь? Вдруг… вдруг кому-нибудь понадобится?
— Наверно, — с видимым неудовольствием согласился Ясу. — Вдруг
Юмеми кашлянул.
— Простите, дурные манеры моего похитителя оказались заразительны. Но позволю себе поступить вопреки убеждениям и дать непрошенный совет. Возьмите его с собой.
— Ты думаешь, мы сюда ещё вернемся?
— Кто знает, — загадочно, как всегда, ответил юмеми. — Вы только присматривайте за ним, а то вдруг… потеряется?
— Из рукава? — нахмурился Ясумаса.
— Да откуда угодно, — с усмешкой произнёс Ю. — За такими вещицами нужен глаз да глаз.
Не хочет объяснять в присутствии Ясу? Хорошо, расспрошу наедине. Странные какие-то намёки!
По пути к выходу Ю как бы невзначай обхватил моё запястье. Я удивился, потом вспомнил собственные ощущения от этого места и противиться не стал. Ясумаса тем временем сосредоточенно шагал, тревожно оглядываясь на нас. Я вкратце изложил юмеми события минувших дней.
— Вы уже догадались, что поиски этой женщины следует прекратить? — немного поразмыслив, спросил мой гость.
— Что?! — Ясумаса недоверчиво обернулся.
— Поверьте, господин Татибана, я говорю это, исходя из забот о вашем благе.
— Я позабочусь о нём сам!
— Вы так её любите, что готовы искать всю жизнь? — спокойным голосом спросил Ю, словно осведомляясь о погоде на улице.
— Именно так!
— И сможете принять её, кем бы они ни была? Постойте, не отвечайте. Что, если она преступница, скрывающаяся от закона? Подумайте хорошенько.
— Я знаю Химико, она не преступница!
Я благоразумно придержал свои мысли при себе.
— И, даже… даже если она совершила что-то в прошлом… даже если она продолжает это делать… Я же люблю её, как вы не понимаете?! Я на край света отправлюсь хотя бы ради того, чтобы сказать ей об этом! Если… если она по какой-то причине больше не желает меня видеть — я не буду настаивать. Но я не откажусь от неё, не выяснив эту причину! Нет, не так! Я не откажусь от неё, что бы там ни было!
— Вероятно, причина достаточно веская, — предположил южанин.
Хорошо, что не я это сказал!
— Я видел её взгляд! Она… она обрадовалась!
Ага, да так, что пятки сверкали!
— Возможно, она считает, что дальнейшие отношения причинят вам лишь горе. И кто знает, вдруг она права? — осторожно заметил ханец.
— Если так — я хочу спросить, почему! — с силой произнёс Ясумаса. — Может быть, найдётся какой-то выход. Я буду сражаться за неё! Возможно, это звучит напыщенно и глупо. Значит, я напыщенный глупый поэт!
— Вы — воин, господин Татибана, — мягко возразил Ю. — Поэты не сражаются. А потому не проигрывают сражения.
— Сражение ведь можно и выиграть, — голос Ясу звучал вызывающе. — Я не самый последний мечник в столице.
— Женщин завоёвывают не мечом, — я всё-таки не выдержал и вклинился в спор. И напрасно.
— От гуляк советы не принимаю, — фыркнул мой друг. — В любом случае, мы на месте. Вам наверх, по глине. Я провожу до выхода, посвечу.
— Господин Татибана, — юмеми сначала умоляюще сложил руки на груди, затем взял ладони упрямца в свои. — Господин Татибана, поймите! В этих подземельях можно блуждать бесконечно, и не отыскать её никогда!
— С чего вы взяли?! — вскричал Ясумаса, выдернув руки из чужой хватки. — Как большинство обывателей, считаете, что День Дров неблагоприятен для исполнения желаний?
— Полагаю, Кай обо мне рассказывал. Судя по невинному лицу — даже больше, чем следует. Так что поверьте, господин Татибана, я знаю, что говорю! Я не обманываю вас.
— Вам известно, где она?! И… кто она?
— Если и так, то… вы намерены расспрашивать меня? Или предпочтёте услышать из её собственных уст, пускай и позже?
— Я… — мой друг погрузился в смятённые раздумья. Видимо, решение давалось нелегко. — Если ей угрожает опасность, — наконец, произнёс он, — если ей плохо, то я хочу знать, где она, и немедленно!
— А если она в безопасности, и вы не способны ей чем-либо помочь? Если самое лучшее, что можно сделать ради её блага — это запастись терпением? До того дня, когда она сама вернётся к вам, даже много лет спустя?
— Много лет спустя… — в голосе Ясу звучала тоска. — Насколько много?
— Это ей виднее.
— А если она… забудет обо мне?
Бедолага! Вот ведь угораздило!
Ю пожал плечами. Мне тотчас же захотелось придушить его за такую чёрствость.
— Тогда какой смысл добиваться встречи? Разумеется, я не обещаю, что она непременно объявится. Просто мне кажется, что такое… возможно.
Ясу закрыл лицо руками.
— Вы клянётесь, что её здесь нет? — глухо спросил он.
— Я не имею обыкновения давать клятвы, — отрезал юмеми. Пришлось толкнуть его локтем в бок. Нашёл время для игр! — Но уверяю, господин Татибана, что ваша встреча может произойти или по желанию госпожи Химико, или по случайности — вроде той, что столкнула вас сегодня. Но не здесь и… нескоро. Да хватит терзать мои рёбра, Кай! Им и так пришлось несладко, на каменном-то полу…
— Ну хорошо, — решился Ясу, и жалобы Ю оборвались на полуслове. — Хорошо. Но если она не появится!..
— …То поставит меня в положение гнусного обманщика, — улыбнулся ханец.
— А меня сделает несчастным на всю жизнь, — мрачно подытожил мой друг.
Я вздохнул.
— А я с вами двоими с ума сойду! Мы уходим или нет?!
Я дождался, пока Ясу, то и дело с надеждой оглядывающийся назад, вскарабкается по грязному склону, пропустил вперёд Ю и последовал за ним, на прощанье обернувшись. За спиной царил мрак, скрывший и подземные дороги, ведущие в вечность, и золотистые всполохи цветов, которых не могло быть на свете.
Возвращение трёх усталых людей, то и дело обращающих лица к небу, чтобы насладиться искристыми звездами последней ночи месяца Светлой Воды, заняло немало времени. Мы с Ю тихонько разговаривали об успешном предприятии и о том, почему моё внимание привлёк дом Тасига; Ясу больше помалкивал, вздыхая, спотыкаясь, то и дело проверяя, на месте ли ключ, не выпал ли на мостовую. Не желая отягощать рукава, я сразу же по выходу из подземелья отдал реликвию другу и заметил одобрение в улыбке юмеми. Отблеск чувства, мне непонятного. Или это ветер шевельнул ветвями плакучей ивы над его головой, когда мы по горбатому мостику пересекали один из узких каналов, отводящих воды Мидорикавы от её основного русла? Кто его знает… После всего случившегося ханец не сделался менее загадочным — скорее, наоборот. Желание расспросить его усиливалось и длиной пути, казавшегося столь же бесконечным, как и коридоры покинутых нами подземелий.
И всё же, когда мы распрощались с Ясумасой, и двери родного дома мягко сдвинулись за нашими спинами, была глубокая ночь. Одному из вышедших навстречу слуг я отдал приказ растолкать Дзиро, чтобы тот поскорее явился в мою опочивальню с водой для омовения рук, а остальным — принести туда же еды и чего-нибудь выпить. «Чаю», — уточнил я, встретившись с мольбой во взгляде гостя. Изнемогающему от жажды ханьцу было не до обычных выкрутасов с собственноручным завариванием чайных листьев.
Мой личный слуга появился с кувшином и медным тазом; вода была едва тёплой, но и то радовало. Я, споласкивающий руки вторым, взял у старика полотенце и отправил того за чистой и нарядной одеждой. Мы дождались, пока слуги, тщательно скрывающие зевоту, накроют маленький переносной столик остатками от ужина, и принялись за трапезу. Ю, как обычно, больше палочками любовался, нежели ел. Словно его там лакомствами потчевали! Что ж, тем скорее перейдём к беседе, очень уж много вопросов у меня накопилось.
Дзиро, сообщивший, что свежая одежда перенесена в купальню, где уже разведён огонь, а чан с водой начинает пускать со дна пузыри, отправился с устным сообщением для Сына Пламени и оттиском моей печати на правом запястье. Если я понял троюродного дядюшку верно, действовать следовало незамедлительно, пускай и в ущерб установленному порядку. Надеюсь, будет время омыться и переодеться…
После того, как мы остались наедине, Ю откинулся на подушки и выдохнул. Я принял это за признание в готовности удовлетворить моё любопытство. Долил воды в чайник, мирно урчащий на жаровне. Наконец-то!
— Даже не знаю, с чего начинать допрос, — я потёр губы согнутым пальцем. — А сам ты как считаешь, Ю?
— Откуда мне знать, что тебя интересует в первую очередь, — опустил глаза тот.
— Ключ, — поколебавшись, заявил я.
— Ох, Кай. Вот о нём ничего сказать не могу. Пока.
Как чувствовал!
— Тогда безвременники. Откуда они там, под землёй? И, знаешь, я видел, как они расцветали! Собственными глазами. И Ясумаса — тоже.
— Ты как нарочно выбираешь те вопросы, на которые я пока не могу ответить, — юмеми даже поморщился. Будто моя в том вина!
Раздосадованный, я куснул кончик ногтя.
— Но ты ведь знаешь, знаешь ответы на них! Зачем вся эта игра в таинственность, Ю? Зачем скрывать что-то от меня… да и от Ясу?
— Затем, — отрезал тот. — Затем, что есть вопросы, ответы на которые могут навредить, если получить их несвоевременно. А я считаю несвоевременными любые ответы, которые человек не заработал сам.
Вот ведь злодей! Ну ладно…
— Намекаешь, что нам с Ясумасой следует вернуться в подземелья и бродить там до тех пор, пока не решим все загадки? Пока не выясним, что это за цветы, почему у меня возникают странные ощущения… кстати, они не всех затрагивали, как мне показалось!
— Господин Татибана — весьма целеустремлённый молодой человек, — лёгкая усмешка шмыгнула по губам юмеми, словно мышка, нырнувшая в норку. — Когда твой друг увлечён чем-то, ему не страшны никакие наваждения, он не замечает даже то, что обычно ему мешает. Ведь господин Хранитель Младших Записей плохо видит, не правда ли? А под землёй не споткнулся ни разу. Какие уж тут наваждения, когда перед внутренним взором лишь одно… точнее,
Я улыбнулся. Всё-то ты примечаешь, всё-то знаешь — ещё бы откровенничал!
— Тогда хоть подскажи, раз кому-то требуется, чтобы мы до всего доходили самостоятельно! — я ожидающе взглянул на собеседника. — Почему меня преследовали эти, как ты их назвал, наваждения? Ведь у меня тоже… была цель, — добавил я слегка смущённо.
— А это потому, — строгость в голосе юмеми не вязалась с тёплым выражением глаз, — что ты не способен собирать себя в единое целое, подчинённое основной цели, как это делает твой друг. То отвлекаешься, то забываешься. Впрочем, у этого есть и хорошая сторона. В отличие от господина Татибаны, ты замечаешь детали, относящиеся к делу лишь косвенно, или не относящиеся к нему вовсе, но от того не менее значимые.
— Как спуск в подземелье, — кивнул я.
— Вдобавок, — продолжал юмеми, — ты невероятно чуток. Особенно к тому, что принято считать чудесами. Редчайшая чувствительность. Помнишь, я тебе говорил об этом? Вера в чудо порождает само чудо… Налей-ка мне ещё чайку, если можно!
Застигнутый врасплох просьбой ханьца, с милой улыбкой протянувшего мне чашку, я чуть не намочил его рукав и тотчас же вспомнил о предстоящем омовении. Неплохо бы поспешить! Являться к императору в том замызганном виде, который даже Ю не красит, было бы чрезмерным пренебрежением к этикету.
— Если с трапезой мы покончили, можно захватить чайник и посуду в купальню, — предложил я. — Только не вздумай усыпить меня, как тогда, когда я потерял заколку! Слышишь? У нас нет на это времени.
— А я только размечтался, — язвительно заметил тот, поднимаясь с места. — Дай, думаю, усыплю беззащитного, ни о чём не подозревающего мальчика! Ах, какая досада…
— Если тебе неймётся, разрешаю усыпить меня после приёма, — я сладко зевнул, потянулся и встал. — Если не засну сам, что сомнительно. Последние три дня сильно меня измотали. И, чует моё падкое на чудеса сердце: это только начало…
Мы едва успели избавиться от следов пребывания под землёй, как явился мой слуга. Отмоканием в бочке пришлось пренебречь — и некогда, и вода не настолько горячая, чтобы это приносило хоть какое-то удовольствие. Да и места для двоих маловато. То ли дело у ханьца дома!..
Приказ же, витиевато начертанный на моккан с оттиском императорской печати с обратной стороны и алым шнуром, продетым через дощечку, гласил кратко и внятно: "Явиться без промедления!" Брат рассказывал, что у правителя подобные таблички заготовлены на все случаи жизни. Что ж, надо соответствовать! Хорошо, что моя одежда была подготовлена заранее, в ту пору, когда мы надеялись на торжественный приём сразу по прибытии в Овару. И ещё лучше, что я позаботился подобрать такую же для гостя. Чем меньше внимания он привлечёт своим внешним видом, тем целее будет. Хотя нашего красавчика, да при таком-то цвете волос, во что ни обряди — всякий оглянется! С другой стороны, а всякий ли? Вон, Ясумаса с Дзиро свято убеждены, что видят перед собой самого обычного ханьца. И Мэй-Мэй, глазом не моргнув, согласилась с их описанием.
Вот, о чём следовало спросить, оставшись наедине! Эх, Кай, голова твоя дырявая…
Полагающиеся наряды ожидали нас на отдельных стойках. Мы принялись торопливо набрасывать на себя все части парадного сокутая, от окатабир — нижних рубах персикового цвета, обязательных к ношению с начала Светлой Половины года, до хоэки-но хо[41] оттенка молодой бамбуковой поросли, узор на которых отсутствовал согласно постановлению о рангах. Счастливчик Хономару! Уж он-то давно заслужил право на узорчатый шёлк! Конечно, далеко не любое сочетание цветов и рисунков ему дозволено, ведь для каждого ранга предусмотрены свои. Но даже Ясу, как и другие обладатели рангов выше моего пятого, заказывает для торжественных одеяний дорогой шёлк с вытканными на нём цветами и листьями. Впрочем, не в одёжке счастье. Хотя многие не согласились бы с этим, в частности — мой отец. Такие уж времена. Правильно дед ворчал: беззаботный упадок.
Как бы он не кончился на моём веку…
Дзиро перебегал от меня к ханьцу и обратно, вправляя длинные полы одеяний в два слоя штанов, алых внутренних и белых наружных — что было весьма непросто проделать с Ю, который запутался в змеящихся лентах поясов и едва не оторвал удлинённый шлейф-кё со своей ситагасанэ. Я даже пожалел, что отказался от помощи других слуг, избегая излишних суеты и пересудов. Одного старика на пару молодых людей, облачающихся в страшной спешке, всё-таки не хватало.
Честно говоря, я сильно рисковал, самовольно наряжая в одежду пятого ранга чужеземца, положение которого могло быть как ниже, так и выше. Но тут уж придётся действовать по наитию. Не до сомнений!
Да и любой поход во Дворец — опасная затея, так что не привыкать.
Я спешно причесался и натянул на голову жёсткую канмури, краем глаза следя за попытками моего слуги собрать разноцветные пряди волос юмеми в косу или хотя бы в хвост, дабы уместить всю их длину под такую же, как у меня, шапку. Жертва церемониала, тихо, но выразительно бормочущая что-то по-ханьски, вызывала у меня смех пополам с тревогой. Первый — потому, что уж больно потешное зрелище являл собой юмеми, путающийся в многочисленных платьях. Вторую — из-за возможных неприятностей во дворце, если он и там будет продолжать это делать, или поскользнётся на шлейфе, или… Надеюсь, по пути освоится. Лишь бы с одеяниями всё сошло с рук!
— Лучше бы я разбудил Мэй и попросил что-нибудь привычное, — жалобно протянул юмеми, глядя на меня кротким взором животного, ведомого на заклание.
Дзиро, оставив страдальца в покое, уже поправлял ленты на моей шапке, умудрившиеся переплестись вместо того, чтобы раздельно ниспадать по спине. Сколько раз ни надевал сам — всегда одно и то же! На редкость неудобный головной убор. Но, к сожалению, перед Сыном Пламени щеголять цветом и длиной волос не положено. Ранг призванного известен правителю и без этого, выставлять его открыто — всё равно, что искушать судьбу. Дед именно так и объяснял: "С непокрытой головой ходить почётно, а в канмури — мудро".
— Эта шапочка с меня спадает! — снова заныл Ю, пытаясь поправить упомянутый предмет. — Может, ну её? А?
— Нет уж! Во дворце ты обязан выглядеть согласно предписанному, нравится тебе или нет, — отчеканил я. — И вообще, мы с тобой теперь как братья-близнецы. В сумерках не отличит и мать родная, что нам, как понимаешь, на руку. Дзиро, как на твой взгляд, мы готовы?
Старик отступил назад, внимательно обозревая две ставшие непомерно широкими фигуры. Поправил на мне пояс, кивнул и поклонился с непроницаемым лицом, давая понять, что наш облик если и не исполняет его блаженством, то вполне удовлетворяет. Вот и ладно.
Распределив по рукавам все полагающиеся для посещения столь высокопоставленной особы предметы, как то: веера, бумагу, две церемониальные таблички сяку, представляющие собой удлиненные моккан, пишущие принадлежности и тати (последний — в единственном числе, разумеется), мы обулись, взяли из рук Дзиро фонарик и вышли из дома. Блестящие льдинки звёзд уже стаяли с неба, горизонт клубился холодной предутренней дымкой. Площадь пустовала. Даже самые усердные слуги ещё продирают глаза, валяясь на футонах, и никто не услышит стука деревянных подошв по мостовой. Прекрасное время, чтобы поговорить о материях, которые не следует доверять чужим ушам.
— Ю, я вспомнил кое-что… можно?
— Тебе откажешь… — проворчал тот, прикрывая рот ладонью. Кто из нас спал раз в два дня, а?
— Не зевай в присутствии Сына Пламени, — строго напомнил я. — И… всего остального не делай, ради ками, я тебя умоляю!
— Всего — это чего именно?
— Ну… всего! — я немного поразмыслил. — Всего, чего тебе захочется. Сказать что-нибудь эдакое. Почесаться…
— Я не страдаю чесоткой и прочими видами недержания, — надменно проронил он. — Это всё, о чём ты собирался напомнить?
— Ой, нет! Просто отвлёкся. На самом деле я хотел спросить, почему Ясу и Дзиро видят тебя иным?
Юмеми запнулся на середине шага. Я подхватил его под локоть: ещё упадёт, в непривычных-то одеждах! Даже не заметив этого, он некоторое время стоял без движения, отрешённо созерцая наши сомкнувшиеся тени. Изогнувшись, я опустил фонарик на землю и потряс спутника за плечи.
— Ю! Ю-у! Что с тобой?
Ханец вздрогнул, будто очнувшись от кошмарного сна. В полутьме, окружающей нас, его лицо белело, словно покрытое алебастром. Он медленно, невообразимо медленно поднял на меня взгляд широко распахнутых глаз. Выражение их оставалось для меня загадкой и при лучшем освещении. Сейчас казалось, что они излучают тьму. Выражение нелепое, но удивительно точное.
— Иным… каким? — едва слышно прошептал он.
— Сложно объяснить, — так же тихо ответил я. Что происходит? Лучше бы я и не спрашивал! — Ясумаса уверен, что ты — обычный житель Срединной Страны, на одно лицо со всеми остальными… не в обиду будет сказано. Узкоглазый, желтолицый, волосы — тёмные…
— А ты…
— Прекрасным! — я понял, что ляпнул глупость, что это слово не подходит. — Нет, не так. Помнишь, кое-кто насмешничал, когда при знакомстве я остолбенел и долго приходил в себя? Насмешничал, насмешничал, даже не отрицай! Думал, это врождённая стеснительность? Нет, просто мне привиделось божество. И не в мечтах, а в жизни, рядом, на расстоянии вытянутой руки! Ведь людей с похожей наружностью не бывает. Очень светлая кожа, черты лица — как на картинах, только таких картин у нас не пишут. Волосы будто радуга. Я всё никак не решался задать вопрос, чем ты их красишь и зачем. Глаза…
— Хватит! — почти выкрикнул Ю и, покачнувшись, опустился на мостовую. Я кинулся было к нему, но передумал. Нельзя трогать человека, не понимая, что с ним.
— Ю, ты… ты успокойся, ладно? Не знаю, что с тобой, но ты меня… удивляешь. Это ведь только поначалу я принял тебя за совершенное создание, но теперь, после стольких…
Со стороны южанина раздался то ли смех, то ли всхлип. Э, нет, так не пойдёт!
Я приблизился к неподвижному вороху ткани, присел, нашарил голову. Ханец сидел, уткнувшись лицом в колени. Его плечи мелко дрожали. Да что же происходит??
— Ты плачешь? — обомлел я.
Юмеми поднял голову. Канмури покосилась, но лицо было чистым, без следа слёз.
— Я смеюсь! — вызывающе произнёс он с наигранной улыбкой. — Что ещё остаётся? Ничего! — и снова его голос едва не сорвался на крик.
— Что-нибудь остаётся обязательно, — возразил я с убеждённостью, которой не испытывал. Ещё бы знать, о чём идёт речь! — Послушай, дружище! Я ничего не понимаю в происходящем, поэтому приготовься услышать много чуши. Но не бывает так, чтобы совсем уж ничего не оставалось, слышишь?
Мой собеседник недоверчиво хмыкнул. Я на верном пути!
— Неплохо бы разобраться, почему мои слова вызвали у тебя такой ужас, но… Знаешь, если надо, я могу сделать вид, что мы шли в полной тишине. Хочешь?
Юмеми резко вскинул голову.
— Нет! И… ты неправильно истолковал моё поведение. Не ужас, нет…
— А что?
Раз ты готов говорить, то я готов слушать!
— Скорее, потрясение. В моей жизни редко случаются события, несущие перемены, особенно такие. И всё же, я должен был подготовиться к ним, встретить лицом. А оказался растерян. И бессилен, словно лист багряного клёна, подхваченный течением.
— Мне всегда говорили, что я непредсказуемый, но чтобы настолько? — помимо воли усмехнулся я, и ханец слабо улыбнулся в ответ. Тенью той улыбки, что обычно озаряет его лицо.
— То, что произошло, даже неожиданностью не назовёшь. Нет, Кай. Я чувствовал, с самого начала. С первого дня нашей встречи. Но ты никогда не говорил мне, что я не такой, как другие. Понимаешь? И словечком не обмолвился! Даже во сне. Вёл себя, как ни в чём не бывало. Вот я и подумал, что ошибся, и усомнился в собственном чутье… нет, знании! А теперь, когда ты ни с того, ни с сего… знаешь, сказанное тобой словно нить моей жизни перерезало на две части!
Ничего себе! Что же я сказал? Точнее, какой смысл несли мои слова для Ю?
— Я сильно тебе навредил? — осторожно спросил я.
— Едва ли. — Он пошевелился, впервые за весь разговор. Приходит в себя! — Прости, неудачно выразился. В ближайшее время умирать я не собираюсь. Но жизнь — та, которую привык считать только собственной, нравилась она мне или нет — эта жизнь завершена. И оттого немного… больно.
— Но разве эта боль не возвещает начало новой жизни? — с ожиданием посмотрел я на него. Мой собеседник кивнул и поднялся с места.
— Идём, мы непозволительно задерживаемся. Обещаю: скоро ты узнаешь всё. Во всяком случае, больше, чем захочешь.
Звучит устрашающе! Что ж, после случившегося буду осторожнее в расспросах. Я тоже встал на ноги. Неужели сделалось светлее? Надо поспешить.
Я поднял фонарик, и мы быстрым шагом двинулись к замку, изящной преграде на нашем пути к рассвету.
Трепет и смиренная почтительность, пронизывающие весь облик юмеми, когда тот склонился до земли перед Сыном Пламени, не имели ничего общего с теми дрожью и безысходной покорностью судьбе, что на полпути к дворцу взяли верх над обычной насмешливой отчуждённостью этого таинственного человека. Воплощение сановного благолепия, выгодно подчёркнутое игрой света от нескольких огненно-жёлтых фонариков на стенах. По виду и не скажешь, какие колкие замечания предстоит мне услышать на обратном пути.
Исподтишка налюбовавшись на беспримерное зрелище, достойное столичных подмостков, я быстро глянул на императора из-под канмури, тень от которой надёжно скрывала моё лицо. Шестнадцатый Правитель Алой Нити, верховный жрец Пламени смотрел на юмеми слегка рассеянно, будто видеть сего ничтожного человека было скучной необходимостью и делом, которое следовало завершить как можно скорее, чтобы отправиться на долгожданный отдых. Не обладай я пониманием истинного положения вещей, непременно бы обманулся! Интересно, кому он пытается заморочить голову? Мне — едва ли. Значит…
— Дозволяю вам занять места напротив меня.
Первые сказанные императором слова рассекли прохладный воздух приёмных покоев, словно ледяной ветер, свистящий в голых сучьях.
Мы коснулись лбами циновки тончайшего плетения и переползли поближе к повелителю. Теперь нас разделял лишь маленький столик с неизменными сластями и фруктами.
Заводить разговор было исключительным правом императора, который не торопился навстречу беседе, а с прежним равнодушием переводил взгляд с меня на юмеми и обратно. Это напомнило недавнее одевание и Дзиро, мечущегося между двух господ. Нелепое сравнение, признаю, но почему-то пришло на ум.
— Я благодарен тебе, Хитэёми-но Кайдомару, за верную службу.
Обычно после такого или награждают, или велят уйти из жизни. Я снова склонился в низком поклоне, по-прежнему безмолвно.
— Полагаю, младшему брату давно уже пора следовать по стопам старшего, вкушая по дороге сладкие плоды заслуженных почестей. — Правитель испытующе посмотрел на меня. Не поднимая глаз, я пробормотал что-то о великой, но совершенно незаслуженной чести внимать сим благосклонным словам, которых одних вполне достаточно, чтобы сделать мою семью счастливейшей на всём острове Ва,[42] да что там Ва — во всей могучей Империи! Правитель, как и положено, отмахнулся от моей бескорыстности:
— Плох тот властитель, что радует подданных лишь словами! — говоря так, он вынул из рукава алую табличку, выкрашенную соком сафлора, и с легчайшим наклоном головы подал мне. Я двумя руками принял драгоценный мандат, дарующий шестой ранг со всеми заботами и хлопотами, проистекающими из оного, и в который уже раз припал к циновкам со словами сердечной признательности. Прервав мои излияния на приличествующем месте, император перевёл утомлённый взгляд на Ю.
— Уроженец Срединной Страны Хань, что находится к западу от наших земель, не ты ли носишь имя Ю?
Я мысленно застонал. А как всё хорошо начиналось… Сейчас, вот прямо сейчас это и произойдёт! Ханец со своей проклятой улыбочкой спокойно заявит императору, что никакого имени он не носит, потому что зачем оно ему, и покатится…
Юмеми вежливо наклонил голову, на губах его расцвела знакомая до колик улыбка, исполненная младенческой невинности.
— Господин мой и повелитель, этот незначительный человек[43] счастлив сообщить вам, что как раз таким именем его и наделили.
Уф-ф. Мерзавец! От сердца отлегло! А ведь чистую правду говорит, уж наделили — так наделили!
— Раз так, — дядя слегка расслабил плечи и принял на подушках более свободную позу, — у меня найдётся для тебя одно дело. Не могу сказать, что великой важности, но…
Молчание повисло в воздухе, как верёвочный трос. Схватится за него мой друг, непривычный к беседам с сильными мира сего, или…
Я затаил дыхание.
— Для подданного не найдётся дела важнее, чем исполнение воли правителя.
Молодец! Лихо играешь словами, у кого только выучился?
— В таком случае я поспешу даровать тебе, Хитэёми-но Кайдомару, — я вздрогнул, когда император снова обратил взор в мою сторону, — в придачу к уже оказанным милостям ещё и право на отдых. Дозволяю нас покинуть.
Я растерянно моргнул. Подобный поворот событий совсем вылетел из головы. А ведь эта мысль беспокоила меня столько дней! Принять награду и, держа её в руках, спокойно вернуться на место? Вот, значит, какая участь мне уготована?!
Правитель уловил замешательство только что обласканного им подданного и, слегка нахмурившись, пожелал мне хороших сновидений. Дважды не понять столь однозначный приказ было бы дерзостью. Кланяясь на прощанье, я встретился глазами с непроницаемым взглядом Ю, когда ханец, не поведя и бровью, тоже пожелал мне добрых снов. Этот подчёркнутый повтор вызвал смутное впечатление, что юмеми подразумевал больше, чем произнёс. Точно! Это намёк, чтобы по возвращении домой я немедленно лёг спать. Никаких сомнений! Я всё-таки стану свидетелем этого многообещающего разговора! Хотя бы во сне.
Потому я удалился с приличествующей случаю поспешностью, почти бегом добрался до дома, заметив только, что уже совсем рассвело, и погрузился в глубокое забвение сразу же, как только оказался в своей опочивальне и скинул с себя ворох отныне негодной ткани, лишённой узора.
— … и я снова и снова опускаюсь на колени перед телом последнего, сжимаю его в объятиях, говорю те слова, что никогда не произносил вслух и которые уже некому услышать, а слёзы заливают моё лицо, душат, ослепляют — и я просыпаюсь с мокрыми щеками.
У-у, да я много пропустил! И всё же интересно, как бодрствующему юмеми удалось сделать так, чтобы мне приснились события, участником которых он является прямо сейчас?
Так о ком говорит император? Для кого в его сердце уготованы такая боль и такая нежность? И руки у него трясутся, мелко-мелко — раньше я не замечал. Или раньше и не дрожали? Больно видеть его таким…
Я отвёл от него взгляд и чуть не проснулся от удивления. Кого я вижу! Сам Ю, тут как тут, впервые на моей памяти! Может быть, потому что для него это вовсе и не сон? В любом случае, мой подопечный выглядел так же, как обычно…
— Началось это ещё в Кёо, — продолжал тем временем старик, сидящий в той же позе, в которой находился при прощании. — Да, накануне Праздника Равноденствия, который предшествует священному Дзю Поминовения. Я счёл подобные видения недобрым знаком и поспешил прочь от дурных снов, преследовавших меня три ночи подряд, в Овару — как оказалось, напрасно. Они настигли меня в пути, где не скроешься от чужих глаз, и вышло так, что это стало известно некоторым людям при дворе. Один из них, Левый Министр, дал мне совет — надеюсь, дельный. Он поведал о человеке из Южной Столицы, способном, по меньшей мере, дать объяснения моим кошмарам. А если все россказни правдивы, то и оградить от них. Хотелось бы верить, что слухи о тебе, толкователь сновидений, не преувеличены.
— Да простит меня повелитель, ибо сказанное может стать ударом для милостивого сердца, но стоит ли полагаться на слова человека, задержавшего этот разговор?
Ох, Ю! Надеюсь, ты знаешь, во что впутываешься… Точнее, впутываешь нас троих.
Император некоторое время переваривал услышанное, на лице его не отражалось никаких чувств — должно быть, исчерпал, пересказывая сны. Наконец, дядя подал голос и приказал юмеми поведать о тех помехах, что возникли в последние дни. Ю изложил уже знакомую историю своего похищения, поведал об угрозах и посулах, не вдаваясь в подробности спасения, но подчеркнув, что без моего вмешательства и помощи Ясумасы встреча могла и вовсе не состояться. К счастью, император не полюбопытствовал, каким именно способом освободился южанин. Его волновало другое.
— Чем ты можешь доказать, что злоумышляющий против меня и есть Исаи-но Кадзи? — резким, каркающим голосом спросил он, подавшись вперёд, словно желая рассмотреть всю подноготную собеседника. — Ты не видел его, и едва ли водишь близкое знакомство со столь важными особами, чтобы узнать по голосу. Что скажешь? Знай, я не потерплю клеветы!
— Семейство Исаи, по имеющимся в Хранилище Малых Записей сведениям, уже много лет оплачивает долги владельца дома, куда меня привели, мой повелитель. Этого незначительного человека нисколько не удивит, если расследование сих отношений вскроет услуги, которые Тасига оказывали своим благодетелям, и дела, сохранённые в тайне, окажутся нелицеприятными.
Ю сильно рискует, выдумывая доказательства на ходу! Надо же, как вовремя он вспомнил мой рассказ о странных обстоятельствах наследования дома его нынешним владельцем в обход законного. А про долги было неизвестно и мне самому. Он это сочинил прямо сейчас или разнюхал, находясь в плену? С него станется. Наверно, по ночам только и делал, что чужие сны подсматривал… Хорошо, что дядюшка слишком поглощён неприятным открытием, чтобы интересоваться подробностями!
— И, господин мой, учитывая эти прискорбные сведения, — продолжал тем временем юмеми, — равно как и то, что нужда оказывать на меня давление была у Исаи, но не у Тасига, слишком незначительных для далеко идущих намерений, можно сделать лишь один вывод: именно Исаи стоят за всем этим.
Он поклонился, давая понять, что иных доводов у него нет.
— Тогда завтра нам представится возможность проверить, хорошо ли работает твоя голова, — император усмехнулся какой-то мысли. — Помнишь присказку: "Негодную вещь мудрее выбросить, нежели пользоваться"? Если приведённые тобой построения выкажут несостоятельность, ты ведь не будешь жалеть свою глупую голову и головы друзей?
Что я говорил?! От награды до наказания — один шаг. Эх, и на кой мне сдался этот ранг?! Бросить бы всё да уехать в Кёо, удалившись от дел, как проклятые Тасига. И ханьца прихватить, от бед подальше. И Ясу. И Хоно… хотя нет, последний при дворе — как рыба в воде. Да и Ясумасу никто не отпустит, и меня, кстати, тоже…
А если куда и сошлют — то на север, в Тоси. И никогда мне не увидеть прекрасную Южную Столицу!
Юмеми молчал.
— Каковы твои слова? — прищурился Сын Пламени.
— Разве за это время что-то изменилось, повелитель? — Ю сделал удивлённое лицо. Я бы на месте этого нахала поостерёгся корчить рожи!
— Тогда вернёмся к беседе завтра, а пока я хочу услышать, что же ты поведаешь относительно моих ночных видений. — Дядя уселся поудобнее, вперив тяжёлый неподвижный взгляд в сидящего напротив.
Ага, а завтра, в случае чего, можно будет избавиться от юмеми не только как от очернителя, но и как от человека, которому доверено слишком многое. Ох, не нравится мне всё это! Не поторопились ли мы с откровенностью? Напекли лепёшек на сильном огне…
— Видения Сына Пламени — вещие, — спокойно произнёс юмеми, будто решалась не его судьба. — Вы и сами это предчувствовали, мой господин, отдавая приказ о перемещении двора. К сожалению, далеко не всегда можно добиться желаемого простой переменой места. И заставляющая скорбеть о себе участь среднего принца…
— Значит, — перебил его император, от былой невозмутимости которого не осталось и следа, — значит, моя доля — потерять всех детей и отдать трон чужаку? Вспоминать, как Коори, лучший из моих сыновей, корчится в луже крови, и понимать, что предотвратить это невозможно? Смотреть на живое его лицо и видеть отпечаток страдания на маске, застывшей в смертной муке?!
Он почти кричал. Так вот оно, что. И впрямь, кошмары, замещающие действительность.
— Любая Нить не бесконечна и когда-нибудь обрывается, — склонил голову Ю. — Как и любая жизнь. Человек или власть — никому не дано избежать этой участи. Но всё же, с надлежащими предосторожностями, соблюдая бдительность, иногда можно избрать время ухода.
— Говорят, на западе, там, где сходятся морские уделы Империи, Хань и Лао, лежит остров, таящий эликсир бессмертия, — правитель пристально посмотрел на собеседника, будто не расслышав сказанного им. — Или же на востоке, за Млечным морем. Что ты, ханец, скажешь об этом?
Ю тонко и, как мне показалось, грустно улыбнулся.
— В Срединной Стране принято верить, что бессмертие заключено в волшебных персиках со священной горы Небожителей. Сколько её ни искали — безуспешно. Полагаю, упомянутый вами остров обнаружить не проще.
— На рисунках земель нет его очертаний, — с неохотой подтвердил дядя. — Но такое место откроется лишь избранному!
Ю вздохнул. Я тоже. Правитель, утешающий себя пустыми надеждами — что может быть печальнее? Наверно, только правитель, и вовсе их лишённый.
— Господин задумывается над тем, чтобы послать людей на поиски снадобья? Предания о нём есть у всех народов… — юмеми замялся, подбирая слова.
— И что? — старик подался вперёд.
— И все они сходятся в одном: завладеть им силой невозможно. И места описывают по-разному. Где-то считают, что эликсиром владеет неназываемый повелитель Подземного Мира, обители мёртвых. А где-то — что он у крылатых мудрецов, чей дом — ночное светило. В горах Хань бытуют предания о людях, самостоятельно достигших вечности путём отказа от жизненных целей и потребностей. Даже если эти отшельники и существуют на самом деле, помощи от них едва ли можно добиться.
— А ещё есть народное поверье, — подхватил император, — что, отведав плоти русалки?..
Он вопросительно посмотрел на ханьца, будто тот мог знать ответ. Ю пожал плечами.
— Позвольте этому незначительному человеку задать вопрос. Вам доводилось видеть русалку, мой повелитель?
Император горько усмехнулся.
— Я понимаю, к чему ты клонишь, ханец. Очень хорошо понимаю. Думаешь, старость подкралась к Сыну Пламени, и он выжил из ума? Не отрицай, все вы так думаете! Но я готов хвататься за самую тонкую рисовую соломинку, если она хоть на миг задержит меч, угрожающий моему сыну!
Судя по этим словам, не менее зловещий удел, но выпавший на долю нелюбимого старшего отпрыска, принца Тоомаро, совершенно не заботил его отца. Прискорбно, и очень напоминает отношение моего собственного родителя ко мне. Впрочем, так происходит во многих семьях, где наследников больше одного. Кого-то предпочитают, обычное дело.
Почему же мне стал так неприятен вид троюродного дяди? Будто это мой отец оплакивает Хоно, даже не вспоминая другого сына. Пускай не столь любимого, но той же крови!
Император продолжал на чём-то настаивать, с силой отчаяния в голосе, но я уже не воспринимал его речь. Приёмные покои уплывали от меня, отдалялись, раскачиваясь, подобно отражению луны в тёмной воде… говорят, там живут бессмертные небожители, крылатые и мудрые… пускай хотя бы они ответят… почему?..
Иногда я воскрешаю в памяти события того дня, ставшие границей между моей жизнью при дворе, размеренной и подчинённой строгим правилам, неукоснительно соблюдаемым из века в век, и иной участью, которая со стороны могла бы показаться более свободной, нежели прежнее существование. В такие мгновения образ Хитэёми-но Хидэ, моего отца, кажется олицетворением перемен.
Ведь именно с его руки, трясущей меня за плечо, начался отсчёт событий.
— Кай! Вставай, лежебока! У меня новости — одна другой страшнее!
"И откуда он всё узнаёт?" — спросонья подумал я, не открывая глаз. В такую рань я предпочитал дремать, свернувшись комочком и наслаждаясь теплом покрывал и нагретого пространства под ними, а уж после возвращения на рассвете…
Я вскочил — даже в глазах потемнело. Вопросы и сомнения, предположения и открытия, и угроза высочайшей немилости — всё сплелось и перемешалось в голове, напоминая кокон смятых шелков, которые я в полусонном состоянии сбросил на пол. Взгляните, новая бабочка скоро расправит узорчатые крылышки! Хотя, кто же ей даст?
Интересно, отец по этому поводу заявился ни свет, ни заря? И что такого страшного в моём успехе?
Я поклонился, вежливо приветствуя взбудораженного родителя.
— Никакого толка от тебя нет! — продолжал он заламывать руки, меряя шагами комнату. В подобном настроении глава семейства имеет привычку расхаживать взад и вперёд, мельтеша перед глазами. В стенах же моего пристанища, весьма скромного по размерам, не больно-то побегаешь. Отцу, на голову выше меня ростом, через каждые три шага приходится разворачиваться в обратном направлении, что лишь увеличивает его возбуждение и раздражение.
— Никакого толка? Совсем-совсем? — ухмыльнулся я, воображая, что ещё мгновение — и улыбка осветит его лицо. Он так часто пенял мне на безалаберность, на то, что брат — единственная надежда семьи, но уж теперь-то должен быть доволен! Кому, как не отцу знать, насколько тяжело продвигаться по служебной лестнице человеку, не обладающему особыми способностями? Вершиной его собственных достижений стал седьмой ранг, всего на один выше, чем у меня сейчас. Может быть, поэтому он и раздосадован? Может быть, на самом деле он и не хотел, чтобы я преуспел?
— А какой может быть толк от человека, — отец одарил меня ледяным взглядом, — который является оттуда, где творится
—
Хитэёми-но Хидэ изобразил на лице высшую степень пренебрежения, но всё же присел на край моего футона.
— И это говорит мой сын, вернувшийся из гущи событий! Хоно никогда бы… Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь о позорной смерти этого мерзавца Исаи (я о старшем, разумеется) и о чистосердечном признании его младшего брата?
Мои глаза, видимо, расширились от изумления. Левый Министр наложил на себя руки, а Верховный Судья сознался, что участвовал в заговоре? Выходит, нам не нужно доказывать свою правоту, мы спасены?!
Отец раздражённо прищёлкнул языком.
— Так я и думал! От чужих людей узнаёшь важные вещи, когда собственный отпрыск был рядом, и ничего не… впрочем, разве тебе доступны подобные тонкости?
— Постойте, пожалуйста, — я ухватил отца за рукав любимого заппо[44] насыщенного имбирного цвета, в которое тот успел вырядиться с утра. Впрочем… Если поразмыслить — не такое, наверно, и утро, раз что-то успело произойти и получить огласку!
Тот дёрнулся, но затем передумал уходить. Решил, что всё же добьётся от меня каких-то пояснений? Что ж, обольщаться — святое человеческое право. Тем сильнее будет разочарование. Хотя, куда уж сильнее?
— Что? — недовольно спросил он.
— Вы говорили о смерти Исаи-но Кадзи, Министра Левой Руки? — уточнил я.
— У нас только один Левый Министр, да и тот оказался предателем, награждённым согласно заслугам. Чего ещё ожидать от этих грязных Исаи?
— Как он умер? Отец, умоляю, расскажите мне всё, что вам известно!
— Слухами двор полнится. Мне работник сообщил, но проку от него — как от тебя… вот я сам и отправился на площадь, разузнать. Там уже многие толпились и, скажу я тебе, хотя бы посторонились! Куда там… Ладно, кто рангом выше да родовитее, хотя таких было и немного, но выскочки всякие, бабочки-однодневки!..
Я поёжился. Отцовское сравнение гулким эхом отозвалось в груди. Долго ли мне самому носить узорные одежды? До сильной бури или первых заморозков? В этот раз я угодил правителю, но правду ведь говорят: на вершине и ветра сильнее!
— Наконец, показался оглашающий указы Его Императорского Величества и подтвердил, что Левый Министр ушёл из жизни. Экая потеря! — с удовлетворением в голосе продолжил мой отец. — Ничего больше и не сказал. А хотелось бы знать, кто займёт освободившуюся должность! И что за блажь усопшему в голову стукнула — может, какой честный человек подсказал? Только дошли до меня пересуды, что подлец этот не сам себя живота лишил, а рука его младшего брата, Исаи-но Нобору, меч сжимала. И, говорят, наш Верховный Судья, как брата своего умертвил, так тотчас же во дворец приполз, чуть ли не на коленях. Мол, во имя Алой Нити покарал я предателя, рождённого в стенах моего дома, и в том лишь повинен, что не уберёг честь семьи. Не заподозрил, какие тёмные замыслы роились в недостойной его голове. Приму любое наказание… ну, и так далее, как полагается.
Солнце к тому времени уже перевалило за полдень. Тут я и вспомнил, откуда вернулся поутру мой беспутный младший сын! Слуги — они всё знают, если прикрикнуть как следует. Вот и понадеялся, не зря же император дважды призывал тебя за столь короткий срок, да ещё в такой спешке? Что скажешь? Чего он хотел?
— Милостивый Сын Пламени высоко оценил мою старательность при выполнении поручения — того самого, что заставило меня вернуться в Южную Столицу. Император сделал вашего беспутного сына обладателем шестого ранга, — как можно более невозмутимо произнёс я слова, которые так и срывались с моего языка, так и норовили поскорее быть сказанными, а я их обуздывал, удерживал…
— Что?! — Хитэёми-но Хидэ посмотрел на меня так, будто усомнился в моём рассудке. — Тебя? За такую малость?
— Видимо, государь был доволен ещё и тем, что мне посчастливилось вернуть утраченное, — пожал плечами я.
— Утраченное? А, ты имеешь в виду господина ханьца из Кёо? А я-то думал, какого ёкая ты его притащил?.. Ну конечно же! А зачем Сыну Пла…
— Отец, простите великодушно, что перебиваю! — я склонился до земли, тщательно изображая почтительность. — Совсем запамятовал. Господин Ю дома?
— Разумеется. Когда я проснулся, он уже был здесь. Слуги сказали, что приветствовали его вскоре после твоего возвращения, а сопровождали нашего дорогого гостя два стражника в полном облачении. Невиданная честь! Говорил ведь я, что господин Ю — человек непростой и нуждается в самом, что ни на есть, уважительном обхождении! Я так переживал за него…
Я скрыл улыбку. Разве поспоришь с отцом, ещё на днях равнодушно отмахивавшимся от моих волнений из-за таинственного исчезновения гостя? К тому же, родитель оживлённо продолжал:
— Хотел выразить ему своё почтение, но не решился беспокоить. Так что, покинув площадь, немедленно поднялся к тебе… ах, Кайдомару! Повышение следует отпраздновать со всей пышностью, и как можно скорее заказать ткань подобающей расцветки, чтобы все эти сплетники, все эти проклятые завистники… Пойду, сообщу матери! Прочее обсудим позже. Сынок, всё-таки и ты способен наполнить гордостью отцовское сердце!
Похвала сомнительная, но слишком редкая, чтобы привередничать. Я склонился снова; тот, проведя рукой по моим волосам — чего за ним не наблюдалось никогда — покинул комнату. Было слышно, как он самолично призывает ко мне Дзиро. Ради такой заботы стоило достичь шестого ранга! Я даже под нос напевать принялся. Неужели вся холодность отца проистекала от того, что он считал меня неудачником, не способным завоевать себе место под солнцем? Может быть, теперь всё изменится?
Вошёл Дзиро, принявшийся было ворчать по поводу неаккуратности некоторых молодых господ. Я прервал его вестью о назначении, и старик прослезился на радостях. Потратив на умывание меньше времени, чем положено, я оделся и стрелой помчался к Ю. Хвастаться перед ним было нечем, а вот поговорить хотелось так, что аж дыхание перехватывало!
Я широко распахнул фусумы в предоставленной гостю комнате и застыл, как изваяние. Юмеми, беспробудно спящий в объятиях Мэй-Мэй — такого я не ожидал! А говорил, кукла… Хотя… Я присмотрелся. Красавица обвила руками шею хозяина, прильнув к нему и свернувшись в клубочек, как дитя, соскучившееся по матери. На лице её теплилась улыбка безоглядного доверия. Белоснежные и голубые шелка окутывали маленькие ножки утренним туманом, струясь из-под края небрежно наброшенного покрывала. Интересно, а куклы видят сны? И почему она спит одетая? Впрочем, волосы распущены. Экие они длиннющие, когда в причёску не собраны! Как чёрная паутина, оплелись вокруг господина…
Сам ханец лежал, вытянувшись во всю длину футона, с руками, сложенными на груди. Лицо застыло в сосредоточенной неподвижности. Лишь кончики ресниц едва заметно трепещут — погрузился в свой ненаглядный Юме. Я хотел было тихонько удалиться, когда девушка глубоко вздохнула и открыла глаза. Они блестели, словно вулканическое стекло — ни следа сонной поволоки! Красавица тотчас же села на кровати, подтянув под себя ноги в самой изящной манере, и поклонилась мне, прижав ладони к сердцу.
— Доброе утро! Хватит ли слов, чтобы отблагодарить вас, Кайдомару-сама?
Я немножко опешил, удивлённый как внезапным пробуждением волшебной спутницы Ю, так и почтением в её голосе. Раньше при разговорах наедине она слегка подшучивала надо мной, именуя не иначе, как Господином Огненным Мотыльком, а теперь…
— Тише, пусть выспится, — шёпотом пробормотал я, скосив глаза на юмеми, который и не пошевелился.
— Господина не так просто разбудить, коли он сам не захочет проснуться, — звонко рассмеялась Мэй-Мэй, даже не сделав попытку понизить голос. — Главное, не бить в барабаны и не тормошить. Если осторожненько приоткрыть фусумы и нырнуть под покрывало — что я и проделала сегодня поутру — он даже не заметит.
Чрезвычайно интересные сведения, только мне-то в них какой прок? Я предпочёл бы нырнуть под собственные покрывала, а не… Впрочем, в хорошей компании можно и на футончике посидеть.
— И часто ты проводишь так время? — подмигнул я. Девушка хихикнула, приглаживая волосы невесть откуда взявшимся гребнем. — Без его ведома?
— Ну что вы, господин! Наверняка, ему известно! Я ведь кукла, и он прекрасно понимает, что мне необходимо. — Она отложила гребень в сторону и плавным движением, слегка собственническим, натянула край ткани до подбородка спящего. Её нежно-розовые губы всё ещё улыбались, но глаза перестали искриться живым весельем. И голос изменился.
— Что же тебе необходимо, Мэй-Мэй? — тихо спросил я, не надеясь на прямой ответ. Тем удивительней было выражение на лице собеседницы. Неописуемая жажда чего-то, что почти у тебя в руках, но при этом никогда не будет твоим, и ты об этом знаешь. Надежда и отчаяние. Свет мечты и тень сомнения, сменяемая тьмой безразличия, которая одна лишь и способна заживить раны твоего сердца — заживить, но не заставить их исчезнуть.
— Что? — ответила она, едва шевеля губами. — У вас, людей, это называется теплом… обычным теплом.
— Теплом? — повторил я. — Только и всего?
— Всё не так просто, Кай, — спящий подал голос. Мы с девушкой разом обернулись к нему — глаза юмеми были закрыты, но на лице играла тонкая полуулыбка. — Есть вещи, в создание которых творец вложил частичку себя, и кукла вполне может быть такой вещью. Но она обретает собственное «я», лишь будучи любимой, согреваемой теплом души. Самая дорогая игрушка остаётся обычным предметом, пока стоит в нише. И только попадая в руки ребёнка или того, кто считает её чем-то б
— Получается, — я пристально посмотрел на Мэй-Мэй, — для тебя его чувства — необходимое условие превращения?
Та кивнула и внезапно, подавшись вперёд, уткнулась лицом в тонко вышитый ночной халат юмеми. Ханец ласково погладил её по голове и приобнял одной рукой. Мне вспомнилось окончание разговора с отцом и его прикосновение. Жалкое подобие, смутное отражение того, что я наблюдал в этот миг.
— Да ты соскучилась, моя крошка? Ослабела и зачахла, как цветок без солнца? — мягко спросил он, и девушка кивнула, не открывая лица. — Вредина Кай совсем тебя не развлекал? Позабыл-позабросил? Мало его в детстве наказывали…
Я поперхнулся воздухом. Ничего себе, заявление! И каким образом я должен был развлекать ту, которую мы сами же представили замужней женщиной? И когда? Вот она, благодарность за поиски и спасение!
Правильно определив причину моего кашля, ханец снова улыбнулся.
— Всё, что нас окружает, Кай, любит ощущать человеческую приязнь. Тогда и вещи не ломаются, и крыша не протекает. Сорняки не страшны ухоженному саду. Дом, в котором царят любовь и понимание, воистину благословенен, и не требуется значительных усилий, чтобы поддерживать его в порядке. А если люди ещё и ценят каждый предмет, слышат его голос, ставят на заслуженное место, и он им
Почему-то мне показалось, что за этими словами об обустройстве жилища скрывается нечто большее. Будто Ю предлагал мне частный пример чего-то общего, вот только чего?
— И что, у каждого футона свой голос? — с сомнением спросил я.
— Конечно, и в ваших домах не так много предметов обстановки, чтобы пренебрегать их просьбами. А те вещи, на которых сомкнулись взгляды тысяч людей, имеют очень громкий голос и сильную волю! Когда-то я рассказывал тебе о старинных диковинках, ещё в Кёо. Память Мэй не сохранила историй её собственного прошлого, но кто знает, каким оно было? А ещё вспомни святыни, которые хранятся в особых местах поклонения. Зеркала, чаши, мечи… Они впитали в себя сотни человеческих чаяний и молений и теперь живут собственной жизнью.
— Я слышал про священный меч Асато-но цуруги, встречающий странников близ собственного алтаря и принимающий облик мужчины с серебряными волосами, — вспомнил я. — От деда.
— Раньше такое бывало чаще, чем теперь, — вздохнул Ю.
— Почему?
— Потому что раньше все верили в чудеса и любили их. А теперь не верят и боятся. — Мэй-Мэй, наконец, покинула объятия хозяина и, склонив голову, смотрела на меня. — Таких, как вы, Кайдомару-сама, почти не осталось!
Таких, как я? Сговорились…
— Не всё так плохо, — запротестовал я. — Вон, при дворе до сих пор онмёдзи роятся, будто пчёлы. Волшебники, самые настоящие!
— Да ну? — картинно поднял бровь юмеми. — И чем же они, с позволения сказать, занимаются, когда над правителем довлеет злой рок? Наверняка утратили всю мудрость предков и стали обычными…
— А он действительно довлеет? Рок? — решил я прояснить обстановку.
— Вне всякого сомнения. Ты же сам слышал.
— Ах, да! — я нетерпеливо наклонился к Ю. — Спасибо, что подумал обо мне! Ты даже не представляешь, как я расстроился, когда император отправил меня прочь. Будто ловчую птицу, справившуюся с поимкой добычи!
— Да ты и сам о себе позаботился, — отмахнулся тот. Увидел моё удивление и расхохотался.
То есть как, сам? То есть как это?!
— Разве не ты показывал мне происходящее?
— Конечно, нет. Хотя бы потому, что бодрствовал, если кое-кто не заметил. Кай, ну что ты смотришь, будто лягушку проглотил? Любой человек, до глубины души чем-то увлечённый, способен сосредоточиться и сделать оттиск событий. Надо всего лишь иметь чёткое представление, с какой печати его снимаешь. То есть, какие именно события желаешь лицезреть, оставаясь невидимым наблюдателем. Всего то и требуется — в полудрёме мысленно воспроизвести их участников, обстановку, время суток и что послужило толчком к началу. Разумеется, увиденное будет изображением событий, а не самими событиями. И люди в подобных снах на самом деле — не люди, а их образы, отпечатки. Потому-то я и называю их оттиском с печати. Чего подпрыгиваешь? Лягушка на волю просится?
Мэй-Мэй, прикрыв ротик ладошками, зашлась в мелодичном смехе. Видимо, в подробностях вообразила участь бедного животного. Всем весело, кроме меня. Впрочем… А ведь из сказанного следует, что двери в радужный мир Юме для меня отнюдь не заперты, раз я самостоятельно смог сделать этот самый оттиск!
Хорошо. Будет время — поразмыслю, сейчас есть и более важные вопросы.
— Я же не дослушал вашу беседу! Чем всё завершилось? Последнее, что припоминаю, это расспросы Сына Пламени о волшебном снадобье вечной жизни и беспокойство за судьбу младшего сына. А дальше? — с любопытством спросил я. Южанин покачал головой.
— Если бы ты не… ну да ладно. Старик ещё долго выведывал, какие средства и пути к бессмертию мне известны. Будто я не сновидец, а придворный онмёдзи, из тех, что, подобно ленивому коту, мышей не ловят. Вот у них бы и допытывался, хотя нехорошее это дело, как ни крути. Даже ради сына императору не следует становиться на сию тропу.
— А что в ней дурного? — нахмурился я.
— Бессмысленное это занятие, а оттого — глупое и недостойное правителя, — отчеканил Ю. — Да и по преданиям, что мне известны, такие поиски ещё ни для кого добром не кончились.
Вот оно, что… А дядя всё-таки знал, кого спрашивать! Даже дедушка, щедро потчуя меня байками про лисиц-искусительниц, Кошачье Королевство и призраков брошенных жён, никогда не рассказывал о вечной жизни. Какой он образованный, этот ханец… особенно в некоторых вопросах!
— И почему ты полагаешь, что поиски будут напрасными? — спросил я у него. — Волшебного средства не существует?
— Сомневаюсь, что вечность можно принести в протянутой ладони, — шевельнул плечами мой гость. — И поверь: если бы подобный состав существовал и являлся тем, на что надеется правитель — страна бы уже кишела бессмертными самого разного пошиба! Нет, Кай. Если и можно продлить жизнь, сделать её вечной — то не снадобьем, которое можно добыть хитростью и отдать другому.
— Есть вершины, на которые можешь взойти только в одиночестве, — вставила Мэй-Мэй. — Какое-то древнее изречение. У меня ужасная память, вы же знаете!
— И как, ты переубедил дядю? — я отвел взгляд от красавицы, сосредоточенно перевязывающей локоны синей лентой, и покосился на Ю.
— У меня создалось впечатление обратного, — поник головой ханец, после чего сладко потянулся. — Впрочем, некоторое время правителю будет не до сказок. Когда ещё двор утихомирится после головокружительного падения семейства Исаи… Ну разумеется, я знаю о смерти моего похитителя, Кай! Видел её так же близко и подробно, как любопытство в твоих расширенных зрачках! Без господина Верховного Судьи там и вправду не обошлось, а вот насколько искренне он теперь убивается и проклинает собственную слепоту, для меня тайна. Да-да. Если бы во сне можно было получить ответы на все вопросы, я бы только и делал, что спал!
— Как ты считаешь: император, убедившись в твоей правоте касательно Левого Министра, прислушается к голосу разума? — предположил я с надеждой и добавил. — В твоём лице.
Юмеми пожал плечами.
— Такой человек скорее поверит себе, точнее, собственным упованиям. И сам же себе внушит, будто я что-то ведаю и скрываю. Нет, Кай — готовься к тому, что следующая встреча с Сыном Пламени привнесёт в твою жизнь резкие перемены.
— Знать бы, к лучшему или…
— Иногда достаточно понимать, что это — перемены, — вздохнул Ю и потянулся всем телом. — И, пока мы можем наслаждаться последними деньками уюта и покоя, могу я попросить вас, драгоценные мои, об одной услуге? Оставить только что проснувшегося человека наедине с его верхней одеждой!
При первом же поползновении моего гостя к самостоятельной прогулке я грозно заявил, что добьётся он этим лишь одного. Что я обвяжу его шею веревкой и буду вести на поводу, как доброго коня. Ю отчего-то дико развеселился, но о своих намерениях и заикаться перестал.
Так миновало три дня. Прошёл слух, что Сын Пламени слёг после предательства Министра Левой Руки и подозрений, запятнавших имя младшего зятя. Я не поверил. Не столь мягкосердечен мой троюродный дядя, чтобы по злоумышленнику горевать. Но чем позже состоится неизбежный разговор, тем лучше и для здоровья безопаснее!
Отец расхаживал по дому походкой одного из императорских пернатых любимцев. Мать, чуть ли не до смерти загоняв шестерых молоденьких прислужниц, успела одарить меня парой соответствующих новому рангу нарядов, с поклоном поднеся их перед самым началом торжества. Родитель даже языком прищёлкнул, увидев эту красоту. То ли от восторга, то ли от досады за то, что младший сын почти догнал его по рангу; чувство, нет-нет, да и проскальзывавшее в его поведении во время пиршества…
Так, вечером Первого Дня Углей Месяца Светлого Древа мы отпраздновали моё повышение в тесном кругу избранных, куда были допущены лишь почте-е-еннейший господин Ю с супругой да Ясумаса (последний — моим произволом, которому отец на сей раз препон не чинил). На следующий же день мы решили развлечься прогулкой по городу. Втроём: мы с юмеми, и Ясу, для охраны. Остановить Ю, рвавшегося сунуть любопытный нос в каждую лавку, удавалось не всегда — даже клятвенное обещание обзавестись уздечкой не всякий раз действовало. Вот и сейчас ханец, высокомерно зыркнув сверху вниз, угрём проскользнул под моей рукой, пытающейся не пустить его в тень небольшого навесика. Судя по вывеске из плотной бумаги, здесь располагалась кукольная мастерская. Даже любопытно…
Я шагнул следом. Ясумаса, окинув равнодушным взглядом золотисто-чёрные начертания, махнул мне рукой: дескать, подожду снаружи. Стояла отличная погода: ясная, с лёгким ветерком, пропитанным запахом молодой листвы и близкой реки, ещё по-весеннему полноводной. Но решение Татибаны было продиктовано иными причинами, нежели ленью и желанием погреться на солнышке. Женщины. Он всё ещё безнадёжно искал среди них ту, одну-единственную…
В дверном проёме тоненькими голосами пели ханьские бубенчики.
— Решил сосватать малютке хорошенького дружка? — пошутил я, присоединившись к обществу подопечного в тёмных недрах лавки-мастерской. В стенных нишах и на сосновых столиках с высокими ножками-подставками сидели куклы. Самые обычные, от писаных красавиц до младенцев с пухлыми румяными щеками. Но юмеми рассматривал совсем другую. Она изображала мальчика в нарядной детской хандзири цвета юных побегов и великолепных шароварах-сасинуки, окрашенных в пурпур. Волосы были частично убраны в два хвоста, изящным полукругом огибающих виски и спускающихся на шею — причёска сына или внука сановника. Сам носил такую, а вот одежду — куда скромнее. Какая изумительная работа, даже узор на тканях, уменьшенный сообразно размеру куклы — и тот передан досконально!
— У вас не найдётся куклы в менее роскошном одеянии? — пропустив мимо ушей мою подначку, спросил Ю владельца лавки, которого я сразу и не приметил. Старик на редкость преклонного возраста сидел в глубине комнаты, куда почти не попадал свет с улицы, и сосредоточенно выстругивал что-то из куска дерева — вероятно, головку очередной красотки. Что же он различает в полумраке?
Мастер поднялся и проковылял к Ю, поклонившись нам обоим. Затем бережно взял мальчика в руки и провёл иссохшим пальцем по блестящим шёлковым волосам. Да ведь хозяин лавки слепой!
— Я уже давно перестал делать таких сложных кукол, — он вновь смиренно склонился перед нами. — Малыш — последняя, вырезанная ещё в те времена, когда мои глаза отличали свет от темноты. Он не пришёлся по вкусу благородным господам?
— Он прекрасен, — вздохнул ханец, и я — следом за ним, ибо южанин вовсе не льстил старому мастеру. — Но мне нужна кукла в менее нарядной одежде, чем эта. Точнее, одна лишь одежда мне и нужна. Странный запрос, правда?
— Кто я такой, чтобы удивляться желаниям молодых господ? Внучка у меня была, рукодельница — и ткань раскрашивала, и одежду шила. До того, как вышла замуж и уехала с новой роднёй в деревню. — Кукольник тоже вздохнул. — Но она, добрая душа, много нарядов заготовила впрок, так что взгляните, не пожалеете! Должна у меня сыскаться другая одежда на мальчика, была где-то…
Старик поманил нас за собой. Потом, видимо, вспомнив о нашей «слепоте» и убоявшись, что мы что-нибудь опрокинем, сам вынес лёгкий, но довольно вместительный ларь со стенками из потемневшего от времени бамбука.
— Выходите на свет, молодые господа, я вам доверяю.
Мы, поблагодарив мастера, устроились на крыльце под навесом, куда тотчас же сунул нос заинтересованный Ясумаса. Перебрав уйму кукольных одёжек — внучка и впрямь расстаралась — мы выкопали каригину-хои[45] цвета опадающих листьев, без подкладки и узоров, но невероятно тонкого пошива, сложенную вчетверо. В ней обнаружились все сопутствующие одежды, хакама, высокая шапка эбоси и даже дорожные гэта.
— То, что нужно! — обрадовался Ю и принялся было складывать остальные наряды на место, как возглас Ясу раздался у нас над головами. Мой старинный друг выхватил один из шёлковых свёртков и принялся лихорадочно его разворачивать. Веер вложенных одна в другую женских одежд раскрылся перед нами, и я увидел апельсиново-жёлтые и зелёные платья, чередующиеся между собой, с единственным белым слоем среди них, и узорчатую накидку-хосонаги лиственного цвета. Одно в этом наряде отличалось от тех одеяний, которые украшают благородных дам в начале осени, а представительниц кланов Земли и Древа — и того чаще. Накидку обрамляли светло-рыжие меховые хвосты, а на обклеенном белоснежной бумагой круглом веере утива[46] тончайшей кисточкой была нарисована девятихвостая лисица. Неужели кто-то делал куклу кицунэ?
— Она… она носила это! — запинаясь, выговорил Ясумаса.
Она? Ах, да…
Я попытался убедить друга, что во всём, кроме меха и рисунка на веере, крошечный наряд в его дрожащих руках — самый, что ни на есть, обыкновенный. Но безуспешно. Мы поспешили в лавку, уже втроём.
— Господа нашли то, что им подходит? — старик снова приблизился к нам, улыбаясь почти беззубыми дёснами, и принял ларь из рук юмеми.
— Да! — Ясу оттёр плечом слегка раздосадованного ханьца и обратился к мастеру, держа перед собой жёлто-зелёный наряд. — Что ты можешь сказать о кукле, для которой шилось
Чувствительные пальцы кукольника приняли ткань, ласково скользнули по лисьим «хвостикам». Дыхание его в тот же миг прервалось, руки затрепетали, словно сухие листья на ветру.
— Значит, не я один их видел… — пробормотал он.
— Их? — Татибана схватил было старого мастера за грудки, но вовремя опомнился — во всяком случае, до моего толчка локтем. — Кого,
— Лис, разумеется. Кицунэ — тех, кто умеет оборачиваться людьми. Говорят, раньше их много водилось, в стародавние времена. Да я считал, что повстречал последнюю. Ан нет… — старик дышал с трудом, медленно приходя в себя.
— Когда?! Где?! Как она выглядела? — Ясу, позабыв о вопросах, только что заданных им же самим, кинулся описывать свою ненаглядную. Его собеседник молча слушал, о чём-то вздыхая. Мы с Ю прислонились к стене и переглянулись. Сказка, да и только!
Впрочем, мы и попали-то сюда в связи с другой сказкой. Для чего нужна юмеми кукольная одежда, как не для Мэй-Мэй? Только вот почему именно такая?
Старик, выслушав поэтические излияния Ясу по поводу красоты избранницы, пожал плечами.
— Давно это случилось, — помолчав, сообщил он. — Едва ли та девушка… моей лисичке сейчас было бы немногим меньше, чем мне… А впрочем, кто
— Расскажите, пожалуйста! — взмолился Ясумаса.
Старый мастер кивнул, прошаркал в темноту и вскоре вернулся с тремя крохотными скамеечками, слегка пыльными. Приглашающим жестом указал на них, сам опустился на татами и начал неспешный рассказ.
Совсем юной девочкой казалась она, лет десяти от роду. Это, конечно, если о ней как о человеке думать.
Я тогда был молодым подмастерьем и подавал большие надежды. Да жил не здесь, а на юге, в городишке Асаи неподалёку от Кёо. Отец мой незадолго до этой истории скончался, оставив мне те знания, что успел передать, да дом-развалюшку у самых городских ворот.
Покупатели только успели ко мне присмотреться да повалили так, что отбоя не стало, и я частенько забредал в лес, присматривал древесину для дела, а потом с дровосеком о срубе договаривался. На куклу не простое дерево нужно, а чтоб душа в нём жила, иначе можно и не трудиться — всё пустышка выйдет…
Там я её и нашёл.
Вы дышать-то не забывайте, молодые господа! Да, сначала всё, как в сказках, и было. Выходил лисёнка, тот девчушкой и обернулся. Махонькая, рыжеватая, носик остренький, скуластая — совсем не красавица. Дай, говорит, отблагодарю тебя, добрая душа!
"Да какая с тебя благодарность, замухрышка?! Ни по дому не справишься, ни в поле — вон, ветром качает! Разве для того я тебя поил-кормил? Да и лисье ли это дело, рис пестом толочь? В лес ступай, к родне!" — смеюсь, значит.
Тут она и перекинулась в первый раз. В связку дай-сэнов, увесистую такую. И предупредила: мол, купи себе всё, что заблагорассудится, но последнюю монетку не отдавай, прибереги!
Так я и сделал. Шелков накупил для кукол, к милой своей посватался по всем правилам. Вскорости девчушка та вернулась и говорит: "Ещё дважды тебе подсоблю, и хватит с тебя".
Два раза сверх того я обогащался, в новый дом переехал, и не куда-нибудь, а в саму Южную Столицу. Рису закупил на десять лет вперёд. Да только при сделке обвели меня вокруг пальца, и расстался я с последней денежкой.
Стала удача от меня уходить, как вода из ладоней. Как их крепко ни сжимай, а по капле просачивается, в землю стекает. То жена заболеет, то сын. Грабители в дом пробрались — как всех не поубивали? Крыша течь принялась, совсем новая. И зверушка моя не возвращается — выходит, обманул я её, хотя и не нарочно.
Решил тогда переехать от бед подальше и направился в Овару с семейством и деньгами, от продажи хоромин вырученными. По пути меньшая дочка в лесу заблудилась, да так и не сыскали. Понял я, что проклятия за спиной не оставишь, от него не отвяжешься, заговорами не спасёшься. Оно — будто чёрная нить, меж душами натянутая… От убийцы к жертве, от вора к ограбленному, от предателя — к тому, кто верил, от безразличного супруга — к безутешной жене — тянутся, тянутся чёрные нити, сплетаясь в паутину боли и страданий, и нет ей конца и края…
Ну да к чему вам пустой стариковской болтовне внимать, вы люди молодые…
Прибыли мы в Центральную Столицу. Не прошло года, как Белая Скверна пожаловала, из всей семьи только мы с сыном и остались.
А лисицы я с тех самых пор и не видел. Думал её душу мстительную умилостивить, изготовил куклу да Храму Небесного Милосердия подарил. В другом наряде, этот первым был, только не приглянулся мне чем-то. Голову вырезал из кипариса хиноки, лицо составом покрыл, делающим его белым, как снег…
Подношения принялся делать, грехи перед лисой и домашними замаливать.
С тех пор вроде и жить полегче стало. Сын единственный женился, внучка на радость выросла. Да только один я теперь остался, уже год, как совсем один… Хотя не к лицу жаловаться, добрые люди помогают, не бросают в старости. И руки ещё при мне, хоть глаза и отказали… Вот только чёрная нить проклятия так просто не рвётся. До самой смерти тянется, и после неё!
Мы помолчали, не зная, что сказать в ответ на эту исповедь уставшего от чувства вины и превратностей судьбы человека.
— Можно, я наряд заберу? — внезапно прервал тишину Ясу. — Заплачу, сколько понадобится, и от себя столько же добавлю…
— Берите так, господин, — махнул рукой старик и горько усмехнулся. — На ошибках не зарабатывают.
— Спасибо… — хором сказали мы с Ясумасой. Спорить — означало проявлять неуважением. Есть горе, которое с годами не притупляется.
Ханец первым нарушил молчание.
— А вот за другой наряд мы заплатим и отказа не примем! — он вручил старику на «опознание» каригину-хои. — И… пожалуй, возьму-ка я эту куклу богатого наследника! Красивая она.
Он подошёл к мальчику и взял его на руки.
— Светлые мысли иногда тебя посещают, Кай, — добавил он. — Почему бы и впрямь не подарить Мэй маленького приятеля?
— Видишь, какой я сообразительный… бываю! — расплылся я в гордой улыбке. Старику лишний заработок не повредит, это точно.
— А раз мысль твоя, то и платить — тебе, так я считаю, — продолжал тот. — Чего застыл? Мысли денег стоят, а подарки девушкам — больших денег. Доставай монеты!
Не надо, не надо было пускать этого наглеца в лавку! Ну всё, мое терпение истощилось! Домой возвращаемся быстро, без остановок и заходов в сомнительные местечки!
А всё-таки любых расходов будет заслуживать обомлевшее личико Мэй-Мэй, получившей
"Кто знает", — размышлял я, шагая по направлению к дому в обществе таинственно улыбающегося южанина и задумчивого Ясу, — "кто знает, может, и встреча с правителем ничем пагубным не обернётся? Ведь иногда события нежелательные и внушающие опасения являются ступенями к б
Но как много времени и сколько мудрости требуется, чтобы в череде этих событий мы распознали струящийся шёлк нашей судьбы!
Повозка раскачивалась и тряслась, подпрыгивала на ухабах и… какое знакомое чувство! До боли. Выражение столь же избито, как моё тело, страдающее от соприкосновения то с локтями Ясу, возлежащего бок о бок с Ю, то с бамбуковыми стенками, обитыми тонкой тканью. Я бы и сам присоединился к попутчикам — в положении лёжа трясёт не так сильно и меньше возможностей удариться затылком. Однако и на окрестности не поглазеешь, а спать… нет уж, благодарю покорно!
Я подоткнул под голову одну из подушек, наряду с футонами смягчающих наше пребывание в повозке, и ещё немного раздвинул нижние перегородки, устроенные по образу и подобию обычных сёдзи. Уж лучше слепни, чем скука, духота и укачивание! Ощущаешь себя рыбой в засмолённом бочонке, которую везут с Рыбачьего побережья[47] на продажу в Центральную Столицу.
Перегородки можно раздвинуть лишь на длину локтя, но этого достаточно, чтобы высунуть голову и с облегчением… вдохнуть облако дорожной пылищи, сопровождающей повозку. Вот ведь проклятье! Накануне Первого Дня Металла, когда мы отправились в путь, прошёл сильный дождь и прибил её к земле. Начиналось лето, с его смертельной жарой и бесконечными ливнями. "Дважды глупец тот, кто повторяет свои глупости", — вспомнил я народную мудрость и на сей раз вытребовал повозку из тщательно пригнанных друг к другу бамбуковых досок. Так что непогоды мы отныне могли не опасаться, а до изнуряющего зноя ещё далеко. Хотя, кто знает, сколь долгий срок отмерен нашему путешествию и куда дуют ветра перемен, овеявшие мою жизнь своими крылами?
Природа сменила гнев на милость в тот же миг, как Жёлтые Ворота скрылись из глаз; она радовала ласковым солнышком, незабудковым небом без единого облачка и лёгким ветерком вот уже три дня. Но теперь к этому списку благ прибавилась ещё и пыль, которая была вовсе не благом! А ведь только вчера на дороге плескались лужи. Стоило им просохнуть, как тряска стала доставлять ещё больше неудобств, чем раньше.
Хорошо хоть, императорский путь считается самым коротким из тех, что соединяют Центральную Столицу с бывшей Северной, которая является столицей лишь по названию. Впрочем, оказалось, что «бывшая» — понятие, применимое не только к месту назначения, но и к самой дороге. Зачем только мы её избрали? Не иначе, как по привычке. То ли дело набитый торговцами да крестьянами тракт, что виднеется на противоположном, левом, берегу Мидорикавы. Сами проложили — сами и порядок поддерживают. Хорошо жить простому люду: положение не обязывает их передвигаться какими-то дурацкими, никому не нужными дорогами, на которых не всякий дзю заметишь встречную повозку. К тому же, пыльными, как!..
С другой стороны, наше положение теперь столь сомнительно, что тоже накладывает не слишком много обязательств.
Закашлявшись и окончательно убедившись в том, что лучше быть солёной рыбой в бочке, чем живой, но перенесённой тайфуном в засушливые степи Каваки, где, говорят, от малейшего дуновения ветерка до самых небес поднимаются цунами пыли, я со злостью вернул перегородку на прежнее место. На привале надо будет затянуть оконце полупрозрачной тканью, если я, конечно, не забыл её дома. Хорошо рассмотреть окружающий мир уже не получится, но хоть не в темноте ехать. Тех скудных лучей, которые просачиваются через приотворённые заслонки в крыше повозки, явно недостаточно. А ведь только вчера, высунув голову наружу и оборотившись назад, я мог любоваться на гору Рику в священном уборе из ещё не растаявших снегов, голубовато-белую и чарующе-прекрасную. Дорога слабо забирала вверх, вскарабкиваясь на лоснящиеся от свежей зелени холмы. С нескольких её участков моему взору открывалась Овара, подобная оттиску печати на шёлковой глади равнины, и серебристая петля излучины. Самая полноводная река острова прозвана Мидорикавой, то есть, Изумрудной, из-за того, как окрашивается её вода после Месяца Света. От дивной красоты окрестностей, от запаха вешних лугов и тяжесть на душе уменьшалась.
Сегодня же… что ж, оставалось сидеть в полумраке и тешить свою неуверенность в завтрашнем дне, предаваясь гнетущим размышлениям о смутной цели нашего путешествия. И о многом другом.
Разговор с императором в Первый День Земли не хотелось даже вспоминать. Тени были едва заметны в лучах полуденного солнца, когда мы с юмеми вступили под прохладную сень беседки дворцового сада и обнаружили правителя в присутствии изрядно встревоженного Татибаны-но Ясумасы. Последний бросил на меня столь красноречивый взгляд, что страх перед Сыном Пламени охотно уступил место боязни разговора с другом. Разговора, который обязательно воспоследует, как только мы останемся наедине. Впрочем, ощущение было сильным, но кратким.
С каким удовольствием я бы предал эту беседу забвению! Все те уловки, на которые мы шли, чтобы не сболтнуть лишнего о тайных возможностях Ю как Повелителя Сновидений. Все попытки лавировать между губительными порогами слов-ловушек. Все жалкие потуги нашей злополучной троицы отвертеться от выполнения недвусмысленно изложенного приказа — весьма жёстко изложенного, твёрдо и рассудительно. Если бы только его содержание не заставляло усомниться в здравомыслии того, кто его отдал…
Прав был юмеми, тысячекратно прав, если правота нуждается более чем в одном подтверждении! Втуне пропали наши уверения в бесцельности поисков, в том, что три верных сердца могут оказаться нужнее здесь, в Оваре, нежели вдалеке, скитающиеся по миру в погоне за тем, чего и на свете-то быть не может. Или это новая разновидность пожизненного изгнания? Но за что? Чем мы провинились? История с Левым Министром лишь доказала нашу преданность, так за что же?! Впервые мне пришло в голову: а почему дядя направил за сновидцем именно меня? Доверял? Прежде я так полагал, но теперь… как это смешно, как наивно! Если бы я задумался раньше!..
Может статься, истины я никогда и не узнаю.
Сын Пламени, ещё более постаревший за те несколько дней, что прошли с последней нашей встречи, смотрел на Ю так, будто тот уже сейчас обладал вожделенным зельем бессмертия, но скрывал его по каким-то личным причинам. Недоверие, будто гной, сочилось из сузившихся глаз, таких усталых и потухших, что вид их обладателя вызывал бы жалость, кабы не… А впрочем, и вызывал — к чему лукавить? Да, я знаю, что дядя хитёр и коварен, изворотлив и умело управляет людьми, словно кукловод — своими подопечными, но кто поддержит его, если не мы? Другое дело, что сердцем чую: надо было оставаться с ним. С сыновьями его обречёнными. Огнём души его заклинал! А взамен был отослан прочь, в неведомые дали, откуда рукой не дотянуться и глазами не узреть. И не один…
Всё, хватит! Что толку рис толочь, когда он уже в муку превратился!
В тот день, проговорив едва ли не до заката, мы уныло отправились по домам собирать вещи. Ясумаса знаться со мной не желал, из-за Химико. Мы впутали его, ни о чём не подозревающего, в дело о предательстве и этим разбили его надежды найти возлюбленную, оставшуюся в Оваре. Человек она или нет, какая разница? Только бы отыскать. А когда он теперь вернётся, и вернётся ли?
Посему с самого начала пути наш убитый горем друг либо спал, отвернувшись от меня в сторону юмеми, либо мрачно бодрствовал, крутя в руках каменный ключ, висящий на шее — единственный предмет, напоминающий ему о любимой. И не отвечал на мои попытки заговорить, попросить прощения, развеселить, утешить… Это было хуже всего: сознавать свою вину и понимать, что, пропусти мы имя Татибаны в докладе правителю, приказ коснулся бы только нас с ханьцем. Но кто же знал? Не захотели лишать его заслуженных почестей, болваны! Я не мог смотреть Ясумасе в глаза, когда дядя с недоброй усмешкой пообещал, что испытывать нашу дружбу разлукой слишком жестоко. А теперь… неужели вот так она и закончится?
И о чём я думаю? Не себя жалеть надо, а человека, который по твоему недомыслию утратил любовь всей жизни! Где уж тебе его понять, Хитэёми-но Кайдомару!
Хорошо хоть, Дзиро с нами не потащился. Уговоры не помогли, пришлось действовать коварно, через отца. Старик обиделся безмерно, но так даже лучше — не будет тосковать. Хотя глупая это надежда…
В таком вот напряжении и продолжался наш путь. Куда? А никуда! В поисках того, что не существует, можно направляться в любую сторону — так, по крайней мере, заявил Ю, и я ему поверил. Надо же кому-то верить? Правда, юмеми добавил, что несуществующую вещь можно с тем же успехом искать и в бутылочке из-под саке, а потому есть предложение вернуться в Кёо и осесть там, но это была скорее горькая шутка, нежели совет. Даже для ханьца возврата к прошлому уже не было. Не это ли он подразумевал, когда говорил о завершении своей прежней жизни как о смерти? Если так, то мертвы все трое. Три блуждающих неприкаянных духа…
А как всё хорошо начиналось! Первые весенние деньки, Синие Врата прекрасной Южной Столицы, поиск квартала Ранних Хризантем… Я уже и забыл о своём мимолётном недоумении по поводу этого странного названия, да дядя напомнил. Не впустую он потратил дни перед нашей последней (действительно, последней?) встречей. Должно быть, поседел ещё не пожилой Верховный Судья, Исаи-но Нобору, после задушевных бесед с разгневанным повелителем. Дядя, когда захочет — и душу вытрясет, не то, что какие-то записи о приказах Судебной Управы. Тут и выявился подлог, а может быть, случайная ошибка загнанного начальством писца, кто теперь разберёт? Интересно, расплывчатое определение моих полномочий — чем оно объясняется? Кто-то и впрямь хотел усложнить мою задачу, насколько это возможно? Жаль, не поинтересовался, слишком много всего навалилось. Так или иначе, но приказ Сына Пламени, переданный через Управу, направлял меня в правильное место, а мандат — в несуществующее. И вот, словно по кругу двигаюсь — опять ищу то, чего нет. Или это было своего рода знамение? Ещё бы угадывать, что именно в нашей жизни является указанием свыше…
Что касается засады по пути в Центральную Столицу, то на сей счёт ничего нового не выяснилось. Судья признал, что его покойный старший брат мог нанять людей, дабы похитить юмеми ещё на подъезде к Оваре. "Этих разбойников следует разыскать и предать справедливому суду, как и злосчастное семейство Тасига", — провозглашал он и клялся, что готов взять это на себя, дабы восстановить честь своего рода. Разумеется, сам он и представления не имел о творящемся беззаконии…
Не знаю даже, верить в искренность Исаи-но Нобору или нет. Хочется, но не получается. По-видимому, император тоже колебался. Но кара, которую Судья назначил своему старшему брату — кара, прямо скажем, весьма своевременная — лишила и правителя, и двор надежды на выяснение доподлинных обстоятельств интриги. Что-то напоминает мне такая поспешная очистка семейной чести. Смутно брезжит сходство этой истории с какой-то другой, но какой? Ладно. Может, ещё вспомнится.
Когда мы, потратив на спешные сборы весь следующий день, уезжали на рассвете Первого Дня Металла, в столице трудно было найти человека, не потрясённого последним известием из дворца. Правитель, наконец, обнародовал имя нового Министра Левой Руки, которым оказался старший принц, Тоомаро. Такого хода не ожидал никто, ведь принц был основным наследником престола по праву старшинства. Даже открытая неприязнь отца не могла воспрепятствовать закону. И всё же… Так открыто дать сыну понять, что его дело — знать своё место по левую руку будущего Сына Пламени, и только! Левый Министр не может претендовать на трон, как и Правый. Как Верховный Судья и Верховный Военачальник. Порядок, установленный предками, дабы сделать невозможным участие могущественных сановников в борьбе за престол.
Но достойным ли министром станет Тоомаро, несправедливо обойдённый собственным отцом в пользу младшего брата? Сможет ли служить тому верно и чистосердечно? Не слишком хорошо я его знаю, чтоб делать предположения, но что-то подсказывает: затея не из лучших…
— Столь мрачная задумчивость не к лицу тебе, Кай, — голос юмеми звучал мягко, но оказалось, что даже это выводит меня из себя. — Впотьмах и испугаться недолго.
— Так зачем было пялиться, любитель острых ощущений? — буркнул я, не ожидая ответа на вопрос.
Лежащий пошевелился и занял излюбленное положение: наполовину сидя, опираясь спиной на груду покрывал, служившую до этого изголовьем, и с руками, скрещёнными на груди. Провёл по мне долгим, изучающим взглядом, будто кистью по холсту.
— Может быть, хватит хандрить?
— А я и не хандрю!
— Да неужели?
— Не хандрю! Просто радоваться нечему.
— Да неужели?
— И язвить бесполезно!
— Да неужели?
— Вот заладил! Ю, хоть ты не изводи меня, умоляю!
— Да неу… Ладно, не буду. Ты сам себя изведёшь, без посторонней помощи.
Я фыркнул. Хмуриться при таком разговоре было решительно невозможно.
— Тебе легко говорить. А я, может быть, родителей никогда не увижу. И Дзиро. А Ясу — тот вообще… — я понизил голос, вспомнив, что предмет моих слов лучше без надобности не будить, и недостойная слабость тотчас же этим воспользовалась, схватив меня за горло. Вот ведь напасть! Ещё решит, что я тут слезами исхожу.
— Ка-ай, — юмеми стремительно перебрался через тело моего друга и заглянул мне в лицо. — Ты это брось, любезный! Ишь, чего надумал, по несбывшемуся убиваться. Только вообрази, весь мир откроется твоим глазам! Сколько приключений тебе предстоит испытать! Да разве не завидна судьба путешествующего по сравнению со скучным уделом закоренелого домоседа? Разве…
— Да причем здесь моя судьба!! Плевал я на свою судьбу!
— Тише!
Я помолчал, вслушиваясь в биение крови в ушах. Ханец ни капельки меня не понимал, ни капельки! Его не волнуют простые человеческие горести, наши с Ясумасой, ведь это по его вине мы… Откуда-то из глубин души поднялась тёмная волна ненависти, едва не захлестнув мой разум. Победила спасительная мысль о том, что повозка со спящим рядом попутчиком — не лучшее место для выяснения отношений.
— Вот так-то лучше. А то я едва не усомнился в твоей принадлежности к клану Пламени, — насмешливо заявил Ю. — Три дня сидеть, равнодушно уставившись в одну точку и изредка выглядывая наружу, когда совсем невмоготу — я уже стал переживать!
— Будто тебе не безразлично, — бросил я, всё-таки не сдержавшись.
— С чего ты взял? — удивился он. — С того, что я спокойно отнёсся к тому повороту, который приняло дело? Так вынужден напомнить, что спокойствие далось нелегко и мне. Вспомни то утро, когда ты впервые сопровождал меня к императору.
Такое забудешь, как же…
— Хотим мы этого или нет, опасаемся или предвкушаем, — продолжал тем временем юмеми, — нити судьбы изменчивы и вьются, пока кровь течёт в наших жилах, и даже после. Что странного в том, что иногда возникают узелки и петли, нить сплетается с чужой, стираясь и натягиваясь, меняя толщину и цвет — и обе от этого перестают быть прежними? Пока путь не завершится, сложно предсказать, беду или благо принесли перемены. Но, когда нити вьются вместе, они становятся прочнее многократно…
— Повторяю, ты совсем меня не понимаешь! Я не о себе, я о…
— О господине Татибане?
Я кивнул.
— Тогда я прекрасно тебя понимаю. О вас и были мои слова, в том числе. Ваши судьбы переплелись ещё в раннем детстве, чему удивляться? Да ты, никак, думаешь, что лишил его счастья встретиться с первой и, вероятно, последней любовью его жизни?
— А что, нет? — вскинулся я.
— Сколько можно твердить, что искать её бесполезно? Если она и впрямь кицунэ. Поверь мне, Кай — эта девушка сама объявится, когда и если того захочет, и только так. Лишь бы поздно не оказалось — парень тает, как снег по весне… Но самому её найти не проще, чем снадобье бессмертия, коли таковое, паче моих чаяний, всё-таки есть на этом свете. Кстати, давай договоримся, что на
Я пропустил мимо ушей попытку ханьца увести разговор в русло занимательное, но способное отвлечь меня от боли, уже три дня казавшейся основой моего существования. А, впрочем… Как хочется верить, что я не навредил другу! Как вымученно, с какой силой хочется в это верить!
Заметив, что юмеми выжидающе смотрит на меня, и поймав себя на старой привычке водить пальцем по губам, находясь в раздумьях, я недоверчиво спросил:
— Ты полагаешь, что наша с ним дружба со временем будет восстановлена? Пойми, мы ведь никогда не ссорились. Может быть, потому мне сейчас так страшно. Я бы хотел его утешить, хоть как-нибудь! В детстве мы всегда плакали друг за друга, когда коленки разбивали. От жалости. За себя-то настоящим мужчинам не пристало!
— Хотел бы я иметь подобные воспоминания… — едва слышно проговорил Ю. — Впрочем, ты задал мне вопрос. Будет ли восстановлена ваша дружба? Не могу знать, это зависит от вас двоих, и только от вас. Но, что действительно важно: я глубоко убеждён, что отъезд не воспрепятствует его цели. Если ему суждено отыскать эту девушку, то разыщет, где бы ни находился, хоть на дальних островах за Млечным морем! Уж поверьте моему слову… кстати, сколько можно притворяться, господин Татибана? Вы изволите бодрствовать с самого начала нашего разговора! Кому, как не мне, это чувствовать?
Я ахнул. Ну, Ясу! А ханец-то — хитрая бестия! Куда там лисам. Вынудил беднягу подслушать мои излияния и свои утешения, да ещё и признать это!
С опаской я посмотрел в лицо другу. Ведь другу? Тот улыбался. Слабо и смущённо, но моё сердце подпрыгнуло от радости.
— С возвращением, — неуверенно сказал я, а он рассмеялся и полез обниматься.
— С возвращением! И, — он отстранился и глянул в сторону юмеми с той пронзительностью во взоре, которая, несмотря на плохое зрение, всегда была его отличительной чертой, — спасибо вам. Спасибо вам двоим.
Незадолго до заката дорога стала идти под уклон, и вскоре послышался звонкий голос нашего возницы:
— Река! И отличное место для ночёвки!
Личность вышеупомянутого возницы вызывала у нас особые чувства. У меня — восхищение и душевный трепет. У Ю, как он сам в том признался — удовлетворение успехом его маленького предприятия. У Ясумасы, о чём он заявил теперь, когда плотина непонимания между нами рухнула, и разговор полился бурным потоком — удивление. Как столь юный мальчик может прислуживать сразу троим хозяевам, да ещё и всю дорогу без устали сидеть на козлах? Где мы выискали такое сокровище?
Он не признал Мэй-Мэй в невероятно пригожем юноше, одетом в простую хои цвета увядающих листьев и убравшем волосы под эбоси. Ничем не примечательный (кроме красоты) слуга знатного господина, сопровождающий хозяина в пути. Да и видел ли Ясумаса мнимую супругу ханьца, пересекались ли их пути в моём доме? Разве вспомнишь? Я не спешил разглашать чужую тайну, а также лишать моего друга удовольствия от потрясения, которое довелось испытать в своё время мне. Всё, что угодно отдам, лишь бы видеть его лицо в тот самый миг, когда мальчик превратится в куклу, причём в куклу девушки! Да и второго моего друга это позабавит. После пережитого вместе, я ведь могу и его считать другом? Хотелось бы верить. Вот только верить этому хитрецу иногда так опасно…
А ещё я поймал себя на том, что не только Ю стал мне дорог, пусть и не совсем понятен. Мэй… с каких пор я позволяю себе сокращать её имя, пускай даже и в мыслях? Не стану отрицать, она приглянулась мне при первой встрече, но тогда моё отношение к ней не было особым. Каким? Ощущаю ли я ту страсть, слепую веру и безоглядное обожание, что испытывает к своей утраченной возлюбленной Ясумаса? Или тёплое чувство привязанности и взаимопонимания, что зовётся дружбой, и которое я сам испытываю к Татибане? А может, я попросту восхищаюсь её красотой, меня привлекает необычность и таинственность девушки? Или что-то другое? В любом случае, это особое отношение таково, что даже постоянные напоминания себе самому об истинной сути Мэй-Мэй не властны его изменить. Какое там! Да в ней больше собственного «я», чем во всех известных мне благородных девицах, вместе взятых!
Ах, какая красавица, какая умница! Кстати, где она научилась погонять животных? Надо как-нибудь спросить у неё самой, Ю не знает.
Великолепные наряды, теперь маленькие и изящные, вместе с несколькими крошечными украшениями были упрятаны в знакомую лакированную шкатулку, а поверх лежала кукла мальчика — подарок, с которым Мэй решила не расставаться. Да и какой смысл оставлять имущество там, куда нам едва ли суждено вернуться в скором времени? Я и сам захватил те небольшие деньги, которые имел право попросить. Стараниями брата наша семья вернула часть своего богатства, но преимущественно землёй и рисом, а не связками дай-сэнов и драгоценностями. За полтора дня и две ночи лихорадочной подготовки к отъезду много собрать не удалось, но зато это не подорвало семейного благополучия и облегчило мои муки совести. Я ведь бросал родных на произвол судьбы, теперь Хоно — и впрямь их единственная опора. Сбылись отцовские слова…
Ясу, как выяснилось, тоже был скромен. Его семья беднее моей и на неопределённое время лишалась единственного наследника. То есть, возможно, навсегда. Дабы не вгонять родных в погребальный костёр раньше означенного судьбой срока, а также по причине клятвы, данной императору, он не разъяснил им истинное положение вещей — впрочем, как и я. Оттого прощание было спокойным, но и денег мы взяли немного, только на первое время. Хотелось бы знать, чем зарабатывать на жизнь, когда они закончатся? Какими средствами располагал ханец, мы спрашивать постеснялись, но едва ли значительными. Да и любые деньги рано или поздно подходят к концу…
Однако сейчас, упиваясь радостью воссоединения, мы видели будущее в радужном свете. Подшучивали друг над другом и красочно расписывали, как Ясумаса наймётся счетоводом к опальному придворному, сосланному в провинцию, а я — простым лучником в охрану. Юмеми же пообещал, что, не желая разлучаться с нами, так и быть, устроится туда же доверенным помощником по особым поручениям, хотя знает, как заработать себе на горсточку риса и без таких возмутительных крайностей. Я не смог удержать смех и заявил, что с такой примечательной внешностью его возьмут разве что в доверенные наложницы (запамятовав, что примечательна она лишь в моих глазах), а Ясу, понизив голос, добавил, что господин ханец может об этом не беспокоиться… в отличие от своего юного слуги.
— А если совсем припечёт, — нахмурился я, — передадим весточку нашим родным и близким. Кстати, хорошо бы переговорить с братом! Будет обидно разминуться с ним здесь, на севере. Знать бы точно, где он…
— Можно поспрашивать в тех деревнях и городках, что встретятся на нашем пути, — рассудительно предложил Татибана. — Проезжал ли через их селение Верховный Военачальник с отрядом, направляющимся на осмотр укреплений северных границ острова? На этот вопрос нам любой ребёнок ответит.
— На то и уповаю, — вздохнул я. — Эх, Ю, как бы я хотел представить тебе моего старшего брата, Хономару! Он тебе понравится, я обещаю!
— Будем надеяться, — спокойно ответил тот.
В тот миг наш прекрасный возничий и окликнул нас. Повозка остановилась, мы на пошатывающихся ногах выбрались наружу. Яркий свет ещё не потускневшего солнца ударил в глаза, заставив на некоторое время зажмуриться и тем острее почувствовать запах близкой воды — опьяняющую смесь ароматов прибрежной растительности, тины и чего-то неуловимого, что не передать словами, но без чего и река — не река.
Дорога, с которой умница Мэй вывела нашу повозку на берег, и дальше вела вдоль Мидорикавы. Насколько хватало моей зоркости, она то уклонялась вправо, то выползала к самой кромке воды, чередуя подъёмы со спусками. Самое подходящее место для остановки было именно здесь. По правую руку от дороги — травянистый склон с рощицей редких деревьев. Но скотине хватит и той травы, что произрастает на обочине. Повозку же лучше поставить на ночь подальше от дороги, на песчаном берегу, усеянном мелкой речной галькой с валяющимися повсюду белёсыми трубками бамбука, напоминающего полые кости.
Пока девушка распрягала и стреноживала животных, мы с Ясу развели огонь. Выбеленный водой и лёгкий, будто картон, бамбук охотно подхватывал пламя. Впрочем, и прогорал дотла с невероятной быстротой, почти не оставляя пепла. Подоспевшая Мэй-Мэй важно заявила, что это называется плавником и для розжига лучше топлива не найти, но для настоящего костра надо насобирать очень много или же искать дрова поприличнее. И откуда всё знает? Ю, увлёкшийся было приготовлением пищи, молча предоставил это занятие девушке и принялся планомерно подчищать берег. Я последовал его примеру. Ясумаса уже удалялся в сторону поросли на холме, захватив верёвку, топор и крикнув на бегу, что принесёт столько дров, сколько деревьев ему подвернётся. Мы заклинали его не переусердствовать, дабы тот, кто остановится здесь после нас, не осыпал наши души проклятиями.
Кстати, неплохо было бы заготовить пару вязанок про запас и спрятать их в повозку. Бросить куда-нибудь в ноги… Кстати, можно даже купить угля! Если рисунки земель, добытые нашим Малым Хранителем, соответствуют действительности, завтра мы будем проезжать через Суми, небольшой городок, живущий его добычей.
Мы высыпали возле кострища такую гору плавника, что на целый дзю хватит, после чего, не желая сидеть без дела, прибрались в повозке. Можно ли было предугадать ещё несколько дней назад, что я, вооружившись тряпкой, буду сметать соломинки и всякую труху, ворча подобно Дзиро? Или бережно складывать одежду, разбросанную другими? Вот так и начинаешь ценить порядок…
Футоны мы вынесли на берег — туда, где посуше и галька крупнее. Перетряхнём солому, проветрим, а заодно и посидим.
Более заняться было нечем. Мы устало плюхнулись на футоны, лениво обсуждая, не стоит ли после ужина провести ночь под звездным небом или ещё зябко. Мэй помешивала рис неподалёку. Эх, как хорошо и спокойно! Давно я не испытывал подобного умиротворения. Или после сильных и тягостных переживаний всегда так?
Неожиданно Ю придвинулся и коснулся моего плеча.
— Можно спросить?
Я удивлённо вскинул голову. К чему такая осторожность?
— Спросить — можно, — вспомнил я манеру самого ханьца отвечать на подобные вещи, но тот мою шутку не поддержал.
— Благодарю, Кай. Скажи, нам ведь необязательно следовать именно этой дорогой?
Мой собеседник указал подбородком в сторону императорского пути. Так вот, отчего он пребывал в задумчивости с того самого мига, как мы выбрались из повозки! Воочию увидел, по каким камням нам придётся трястись завтра? Я поперхнулся, но нашёл в себе кротость осведомиться, что он имеет против пускай и не самой ухоженной, но вполне проезжей и почти не пострадавшей от недавних зимних бурь дороги, которая ведёт до самой Северной Столицы?
— Против дороги я не возражаю, — вздохнул юмеми. — Мне не нравится река.
— Но это же вода! — я воззрился на него в глубоком изумлении. — Вода, которая постоянно под боком, пей — не хочу! Вспомни о животных, им-то много требуется. И места для ночлега возле реки должны быть ровные, не на косогоре. Половодье давно миновало, москитов нет — красота!
— Конечно-конечно, — подхватил Ю, — искупаться можно после полудня, если вода прогреется. Рыбки наловить… всё я понимаю…
— Так чем же ты недоволен? — напрямую спросил я. — Предчувствия снедают? Поделись, не томи.
— Можно сказать, что и предчувствия. — Ю долго изучал меня взглядом и, видимо, прочёл в выражении моего лица готовность внять увещеваниям, поскольку слегка расслабился.
— Помнишь, с чего началось наше знакомство? — мягко спросил он.
— Такое из памяти не сотрёшь, — хмыкнул я. — Даже если захочешь.
Этим вечером юмеми не переставал меня удивлять. Ведь я и сам только что вспоминал, как при первой встрече он уклонился от вопросов своим обычным "ты можешь их задать, а вот отвечу ли я…"
Ну и давно же это было…
— Так смотри! — Ю был предельно сосредоточен.
Он порылся в пёстрой прибрежной гальке и тщательно отобрал несколько камешков, а всё прочее сдвинул в сторону, обнажив слегка влажноватый речной песок с примесью каменной крошки и осколков раковин. Запахло тиной и чем-то сладковато-пряным. Поводил ладонью по расчищенному пространству, приглаживая и утрамбовывая. И, наконец, разложил свои "отборные самоцветы" по кругу.
Я склонился к земле — освещения не хватало даже для моих глаз.
Галечек оказалось пять. Зеленоватая, чем-то напоминающая низкосортную яшму, лежала дальше всех от меня. За ней, ближе и чуть правее — кусочек красного камня, весь изломанный, с побелевшими краями, обитыми о более твёрдых собратьев. Лепёшечка слюды, золотящаяся в лучах солнца, которое уже пряталось за холм. Белое зёрнышко кварца, окатанное, словно жемчужина — сколько времени тебе довелось скользить вниз по течению, бедолага? И, наконец, чёрный обломок базальта, зловещим пятном замкнувший круг.
— Смотри, — повторил юмеми, ткнув пальцем в красный камешек. — В этой породе много киновари, оттого такой цвет. И это наша с тобой первая история.
Я непонимающе склонил голову набок.
— Возьми его, приглядись, — терпеливо посоветовал Ю. — Он ничего тебе не напоминает?
Я взял киноварь в руки, вертя её и так, и эдак. Красненькая, почти что алая — словно кровь, словно облачение Сына Пламени, словно огонь в костре… Помотал головой.
— Где же твоя смекалка? — поддел меня ханец. — Вспомни, с чего всё начиналось?
— Я привёз тебе императорский мандат.
— Нет, Кай, это не наша с тобой история, а чужая — хотя и напрямую связанная с нашей. Что было потом?
— Чаепитие, снотворное, подсыпанное в напиток, сон…
— Не было в чае никакого снотворного! — возмутился мой друг. — Экое варварство, чай портить! Плохо обо мне думаешь, любезнейший. Низко ставишь. Юмеми я или нет?! Я его в сладости подмешал.
— Так юмеми ты или нет? — уточнил я с ехидством.
— Юмеми. Но ленивый. Зачем прилагать усилия к тому, чего можно добиться одной каплей совершенно безвредного снадобья, которого у меня предостаточно? Не люблю тратить силы попусту. Ну да ладно. Чаепитие слишком незначительно, слишком… неярко. Сон — тоже не в счёт, там ничего не присутствовало, кроме тебя самого, моего голоса и того чудовищного изделия, которое ты счёл достойным служить в качестве татами. Пустой сон — он и есть, пустой. Думай ещё. Что бы ты мог с полным правом назвать нашей общей историей, приключением?
— Встреча с огненной сики! — оживился я. Пусть только скажет, что это — незначительное событие и не приключение. А уж какое яркое! До сих пор убеждён, что спасся лишь милостью ками. Впрочем, огненная птица и была божеством…
Но похоже, что на этот раз я угадал.
— Наконец-то! Именно к этому я и вёл. Да, Кай. Наша с тобой общая история ознаменовалась событиями, подчинёнными стихии Пламени. Пустой Сон был лишь предисловием к рассказу, своего рода подготовкой основания для наших отношений.
Он забрал у меня камешек и вдавил его в песок, на место.
— Напоминаю, — юмеми сел поудобнее, укутавшись в одно из покрывал, — что твои предки делили Мир Великих Изначальных Сил на пять граничащих друг с другом Царств — областей, соответствующим пяти стихиям.
Он принялся перечислять, указывая на камни в том же порядке, как их раскладывал, начиная с красного и заканчивая зеленоватым.
— Пламя, Земля, Металл, Вода, Древо. Это разделение сохранилось, например, в календаре. Половины года, Светлая и Тёмная, состоят из пяти месяцев, посвященных Силам, точно так же следующих друг за другом. И ещё один месяц в каждом полугодии является наивысшей точкой покровительства Света или Тьмы, поворотным рычагом, после которого Свет или Тьма слабеют и постепенно начинают переходить друг в друга, возвращая некогда отнятые права своей противоположности.
Основам-то меня учить не надо, — улыбнулся я.
Ханец не обратил на это ни малейшего внимания.
— Как в календаре времена года вытекают одно из другого, — продолжал он, — так и одна стихия уступает место другой. Мир Великих Сил начинается и заканчивается в себе самом, но он бесконечно велик, охватывая все пределы живущих и мёртвых и приводя их в движение! Его отблески озаряют наше бытие, отражаются в наших сердцах. Правильная последовательность несёт созидание и развитие. За счёт этого и существует вселенная, множество миров, душ и судеб…
А теперь давай вернемся к тому, что касается нас двоих.
Первая история, как мы решили, была историей Пламени. Какая же сила вмешалась в ход нашей жизни вслед за ним?
Я перебрал в памяти чётки событий, нанизанных на нити наших судеб. По правилам должна была следовать Земля — если руководствоваться тем порядком, в котором мой друг раскладывал камушки. Жёлтенькая лепешечка слюды.
— Ты подразумеваешь историю с Мицко? — осторожно уточнил я. Земля не получалась.
— Именно, — прищурился Ю. — И?
— Выходит вода, — пожаловался я. — Тот ливень, из-за которого мы…
— Нет-нет-нет! — замахал руками юмеми. — Обращайся к истоку событий. Ливень и буря загнали нас на заброшенный постоялый двор, но причиной всего, что там произошло, были вовсе не они!
— Зеркало! — озарило меня. — Металл!
— Правильно. Зеркало и нож. Так и так — одна стихия.
Ю прочертил какой-то веточкой полосу между красным камнем и белым. Не по кругу, как полагалось бы. Наискось, обходя стороной камешек, обозначающий Землю.
— Умница. Думай дальше.
— Затем мы без особых приключений добрались до столицы, — я решил проговорить воспоминания, чтобы Ю остановил меня, если я пропущу нечто важное. — Я узнал о смерти принца, ты познакомился с отцом и Ясу… но это всё не в счет, да? Это не общее. Потом… дерево? Стихия Древа?!
— Полагаю, это очевидно. Своим неумеренным любопытством я разбудил твою память, а она, в свою очередь, побудила тебя к расспросам Дзиро. Ты узнал важное о своей семье и о мире вообще, а я — о тебе. Это история многому нас научила…
— А потом — Земля! — перебил я, выводя пальцем недостающие чёрточки между камнями. — Точнее, подземелье.
Фигура, нарисованная подобным образом, напомнила мне план оборонительных сооружений дворцов правителя. Пятиконечная звезда, до которой не хватает одной-единственной завершающей черты.
— Видишь, Кай, — юмеми поймал мой торжествующий взгляд, — события идут не в должном порядке.
— Это очень плохо?
— Будь последовательность произвольной, случайной, с повторяющимися стихиями — это не имело бы рокового значения. Вся наша жизнь — череда подобных проявлений. У завершённых сочетаний есть свои названия, а самих цепочек — бесчисленное множество, потому что они могут быть очень длинными… иногда от рождения и до смерти человека. Но именно такая последовательность, как выходит у нас, противоположна Кругу Созидания и называется Звездой Разрушения. Добра от неё ждать не приходится.
Он умолк, и некоторое время мы внимали лишь голосу поднявшегося к ночи ветра. Он шевелил пряди волос рассказчика, и они казались смутными тенями, обесцвеченными спустившимися сумерками. Вкупе со всем сказанным, образ моего друга породил во мне ощущение чего-то нечеловеческого. Мудрости. А может быть, печали. Я впервые задался вопросом, кто же он на самом деле? Обычный уроженец Срединной Страны? Призрак прошлого, великий волшебник древности?
— Посуди сам, — юмеми нарушил тишину, и голос его, мягкий, тёплый и глубокий, вернул меня к действительности. Человеческий голос. — Огонь остывает и превращается в угли, те рассыпаются в золу, зола постепенно обогащает землю, в земле рождается руда, из которой выплавляют металл. Тот отворяет кровь, и она становится водой, которая питает древо, а дрова… дрова идут в пищу пламени. И так вечно, вечно. Это не только календарь на дзю, друг мой. Это, как видишь, нечто большее. Круг Жизни. Каждая сила состоит из действующего и принимающего это действие начал, и они чередуются. Таков естественный путь, путь созидания, роста, развития всё нового и нового.
— А на пути разрушения… постой, Ю, дай мне самому! Так… Начну тоже с пламени. Огонь превращается в угли, а те… те… а причем здесь металл, Ю?
— А во всех последовательностях, кроме исходной, начала перемешаны, и проявления их сумбурны. Потому предсказание будущего испокон веков считалось непростой штукой, уделом избранных, самых мудрых. Мой же совет — выбрось пока начала из головы и рассуждай о стихиях в целом. А в остальном разберёшься как-нибудь потом.
— Хорошо, — согласился я. — Итак. Огонь разрушает… плавит металл. Верно?
— Совершенно.
— Металл рубит дерево, которое… а что такого может сделать дерево с землёй?
— Достаточно представить, что оно ею пользуется, поглощает её части ради собственных нужд. Оно растет над землей и в земле, властвует над ней.
— А земля пьёт воду! — выдохнул я, — Впитывает без остатка. Да, и впрямь всё складывается, но шиворот-навыворот. Раньше первая стихия давала жизнь следующей за ней, а теперь первая вторую использует, порабощает, подчиняет своим целям. И новое… не появляется!
Ю поднялся и посмотрел на реку.
— Вот потому меня и тревожит постоянное соседство с водой, — тем не менее, вполне бесстрастно произнёс он. — Но выбор, конечно, за тобой.
— Потому что я — предводитель отряда решением моего дяди? Вот напасть!
— Потому что исход нашего задания важнее для тебя, нежели для меня, — тонко улыбнулся ханец. Впервые за весь вечер.
— Но ты ведь намекаешь удалиться от реки, если я правильно тебя понял?
— Я ни на что не намекаю! — фыркнул юмеми. — Просто решил ознакомить тебя с положением вещей, ибо всего, изложенного мной, ты, любезный, не знал. А уж принимать решение, исходя из новых сведений — тебе!
Хитрец, коварный уклонитель!
— Кстати, Ю. А что именно будет нам угрожать, если у этой красивой звездочки появится завершающая черта? — вспомнил я.
— Трудно предугадать, — ханец повёл плечами. — Нечто дурное для нас с тобой. Может быть, смерть. Это было бы неплохо…
— Неплохо?! — вскричал я, пораженный его словами. — Ничего себе, неплохо!
— Смотря, с чем сравнивать, — грустно улыбнулся юмеми. — Звезда Разрушения может засиять для нас двоих, но разве окружающие защищены от её испепеляющего света? У тебя есть Ясу. У меня… не важно. — Он отвернулся, скрывая лицо и то, что на нём было написано. Надо же, обычно он куда лучше владеет собой. Чьё имя ты задушил в себе, не захотел произнести вслух? Мэй? Конечно, чьё же ещё…
— Так ты утверждаешь, — я сделал вид, будто ничего не заметил, — что удаление от воды убережёт нас…
— Вовсе нет! — к Ю тотчас же вернулось прежнее настроение, и он погрозил мне пальцем. — От судьбы уйти не так просто, особенно, когда упало много камней. Это как при обвале: два камня ещё можно остановить, но попробуй преградить путь целой лавине!
Я вообразил оползень, состоящий из разноцветных галек, и мне стало не по себе. Красивый курган над нами воздвигнется, пёстренький…
— Тогда почему… — спросил я в недоумении, — зачем ты вообще затеял этот разговор, если от наших действий ничего не зависит?
— А вот этого я не говорил, — всё тем же тоном ответствовал пройдоха. — Уход в сторону от реки может уберечь нас от самой непредсказуемой и неоднозначной, если ты помнишь, из стихий. Но не обязательно — убережёт. И всё же надежда есть. Хотя бы на то, что Вода не проявит себя в полную силу, если вообще не пройдёт стороной. Знаешь ведь пословицу? "Вынимая меч…
— …будь готов увидеть кровь", — завершил я.
Кстати, та же связка по кругу, металл-кровь. Всё-таки, народная мудрость подобна самоцвету, скрывает в себе много граней! Сегодня я вижу две — сколько обнаружится завтра? Если оно настанет, это "завтра".
Да, в упованиях ханьца есть доля разумного. Судьбы не избежать, но к чему напрашиваться на встречу преждевременно? Да и быть готовым к неожиданностям всегда лучше, чем растеряться, столкнувшись с ними лицом к лицу.
— Ну хорошо, уговорил! И не рассказывай мне байки о том, что я-де принимал решение самостоятельно, — прикрикнул я на Ю, сделавшего попытку именно в этом ключе и высказаться. — Решено! Как только достигнем Суми, свернём к северо-востоку, на крестьянский тракт. Он, правда, выводит к морю, но это будет спустя дзю или около того, и едва ли дорога проложена по прибрежному песку. Во всём можно найти благо — теперь нам дозволено выбирать любую, и никто нам не указ!
И это воплощение коварства даже не попыталось скрыть ухмылку!
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Рис, разделённый по четырём деревянным плошкам справедливой рукой Мэй-Мэй, безнадёжно остывал на прохладном ночном воздухе, сдобренном ароматами близкой реки. От каждой горсточки, сияющей белизной розового жемчуга в свете звёзд и отблесках костра, поднимался густой пар. Желудок протестовал, не в силах сносить подобное издевательство. Пламя, то и дело пытающееся дотянуться одним из многочисленных языков до нашей снеди, жадно поглощало последние куски плавника — мы «вымели» берег до чистоты императорских покоев.
Ясумаса не возвращался.
— Он всё-таки решил разобрать на дрова всю рощу, до последней веточки, — вздохнул Ю. — Какой ответственный молодой человек…
— Скорее, встретил лисицу и гоняется за несчастным животным по холмам в порыве необузданной страсти, — покачал головой я. Мой собеседник хмыкнул, но ничего не сказал, предпочитая незаметно стащить кусочек сушёной рыбы из общих припасов. Мэй, не чиня препятствий дорогому хозяину, тем не менее, припрятала всё остальное в свёрток из промасленной бумаги и поднялась на ноги.
— Прогуляюсь-ка я за господином Татибаной, — пояснила она. — Вы бы не ждали нас, а приступали к трапезе.
— Общество составить? — предложил я, с готовностью вставая.
— Спасибо, господин Кайдомару, но я быстрее управлюсь, если пойду одна, — с поклоном поблагодарила меня девушка-кукла. — К тому же, я превосходно вижу в темноте, в отличие от вас двоих.
С этими словами она растворилась во мраке. Уныло проводив взглядом красавицу, и с превеликим сожалением отставив на песок нетронутый ужин, я решил ещё разок осмотреться в поисках чего-нибудь, пригодного для костра. Приблизился к воде, увидел тёмное пятно. Меж камней застряла довольно крупная коряга — мокрая, разумеется, но плавник горит в сколь угодно влажном виде, лишь бы исходного огня хватило на то, чтобы его подсушить. Выдернуть будущие дрова, не заходя в воду, оказалось нелегко. Я несколько раз с усилием потянул на себя гладкое скользкое дерево, но только при содействии подоспевшего Ю справился с упрямцем, не желающим становиться нашим топливом.
В этот миг нас и окружили.
"Ну вот", — только и успел подумать я при виде дюжины или около того крепких мужчин в тёмных накидках, обступивших нас полукругом. — "Разбойники. А меч — в повозке, как и лук".
Тени отрезали нас от костра и одновременно, на диво слаженно, шагнули вперёд. К нам. Нет! Ко мне. Взор каждого из грабителей был устремлён в моём направлении, глаза немигающе вперивались мне в лицо. До чего жутко… Нет, не подходите! Я не дамся!
Но воля вытекала из меня неумолимо, словно вода на песок. Проступала из пор, как холодный пот. Хотелось отступить, избежать соприкосновения с этими людьми, будто осквернёнными отвратительной болезнью. Что угодно отдать, лишь бы не дотронуться до них и краем одежд. Не смотреть в глаза, не смотреть — но отвести взгляд было выше моих сил. К горлу поднялась муторная тошнота. Возможно, это говорил постыдный страх, но до размышлений ли было?
Лишённое воли к сопротивлению, тело непроизвольно подалось назад, столкнувшись спиной с ханьцем, таким же безоружным, как и я. Тёплая рука остановила меня, удержала от дальнейшего отступления.
— Только не в реку, скользко, — хладнокровно предупредил он. Его голос подействовал на меня целительно. Вот только с шайкой на берегу что делать? Стольких и с оружием не одолеть.
Будто в ответ на мой незаданный вопрос, юмеми поднял руки высоко над головой и хлопнул в ладоши, с сухим звоном. Ничего не произошло. Хотя нет, произошло! Молчаливые нападающие ещё на шаг сомкнули гнетущее полукольцо.
— Вот так дела! — в голосе Ю прорезалось нешуточное волнение. — Их нельзя усыпить. Это не люди, Кай — не смотри им в глаза! И они безоружны!
— Их лица! — воскликнул я. Даже отсутствие оружия в руках врага почему-то показалось мне недобрым знаком. Не нужно оно… таким!
Черты их лиц были одинаковы, и одно и то же единственное стремление читалось на всех.
Уничтожить.
Меня.
Ещё шаг.
В то самое мгновение, когда моё сердце было готово остановиться, со стороны нашего лагеря раздался крик, и в стремительном всплеске одежд из темноты возник Ясумаса. Мгновенно оценив положение вещей, он обрушил топор на шею ближайшего к нему нападающего. Тошнотворный хруст, поворот. Что-то не так… что? Не успеваю сообразить, потому что он уже выдернул лезвие и замахнулся на следующего. Металлический клин сверкнул ярче любого меча перед тем, как погрузиться в череп противника. Враги, замерев, будто по команде, перестроились и угрожающе двинулись на моего друга. Ах, хоть какое-нибудь оружие бы в руку!
Коряга! Я всё ещё сжимаю её. В липком ужасе, порабощённый властью их ненависти, даже и не вспомнил! Чего же я медлю?!
Размахнулся, попал! Прямо по виску тому, что едва успел отвернуться. Отлично! Или нет…
Дерево оказалось лёгким, нанести таким удар — всё равно, что шлёпнуть нерадивого ученика бамбуковой табличкой. Существо обернулось ко мне, не получив видимых повреждений, и в это время произошло сразу несколько событий. Не зря говорят: для тех, кто в опасности, время замедляется, растягивается, словно тетива лука, а происходящее воспринимается чётко, с мельчайшими подробностями. Мгновение кажется вечностью, пока смерть не выпускает свою первую и последнюю стрелу, всегда попадающую в цель.
Первый убитый медленно поднялся, перерубленная шея сохраняла лишь лоскут кожи, на котором болталась голова. Рядом с ним уже вставал второй, чей лоб украшала тёмная отметина. Крови я не увидел, и не ночная мгла была тому причиной. Так вот, что казалось неправильным! Кровь, она не текла, хотя после удара топором должна была хлынуть потоком! Да как же такое возможно?!! Кто они?
Пространство между Ясумасой и его третьим противником вздыбилось коконом рыжих искр, отчаянно крутящихся. Мой друг почему-то схватился за горло, но отскочил и приготовился встретить неведомую опасность во всеоружии. Круговерть распалась на несколько вихрящихся лент, которые сложились в тело огромного зверя. Чудовищная лисица, припав к земле, гневно зарычала на нападающих; янтарные глаза полыхали бешеной яростью, два роскошных хвоста били по бокам. Прыжок — и животное вцепилось в горло врага. С диким криком, смешавшим в себе боевой клич предков и нежное имя возлюбленной, мой друг кинулся на следующего.
Краем глаза я уловил движение рядом. Мой собственный противник не дремал! Едва успел отбить корягой его руку, когда вторая задела меня по щеке. Мои конечности разжались и безвольно обвисли по бокам, кровь подёрнулась льдом, я перестал чувствовать и мыслить, с покорным равнодушием ожидая следующего прикосновения, последнего. Горячие пальцы — в своём отупении я принял их за языки пламени — выдернули меня из-под носа убийцы и швырнули на землю. Оправившись от удара, я задрал голову, страшась увидеть над собой одно из одинаковых лиц, но это был всего лишь Ю, заслонявший меня от нападающего. Безоружный. Надо подняться.
Шатаясь, я привстал сначала на колено, затем распрямился во весь рост. Это было так тяжело! Будто к ногам привязали по мешку с зерном. Но ведь… надо.
Успел я вовремя: существо метнулось к юмеми, тот попятился, и я подхватил его, не давая упасть. Враг простёр к нам руки… и запылал. Края тёмных одежд охватило пламя, будто к листку бумаги поднесли светильник. За спиной у нападавшего я увидел Мэй. Отступив от объятого багрянцем существа, она спокойно отвела кисть с куском плавника, полыхающего на конце, и в полуприсяде коснулась другого врага. Выпад, достойный хорошего мечника! Противник загорелся так же, как первый. Оба не издали ни крика, ни стона, лишь слабое потрескивание сопровождало эту безмолвную картину их исчезновения. Лица плавились, превращаясь в жирный дым с омерзительными чёрными хлопьями, тела таяли на глазах…
— Умничка, — выдохнул Ю. — Справишься?
— Да, господин, — коротко ответила та.
Обойдя стороной новый чадящий факел, мы наперегонки рванулись к костру, в котором нас встретила лишь горстка пепла — плавник сгорал подчистую, не оставляя углей. Проклятье! Шарить по дорожной клади казалось несвоевременным, да и мало толку, как я понял, было от обычного оружия. Мы вернулись к бою, но застали уже конец. Прекрасная наша возница отбросила спасительный факел. Последние её противники дотлевали, памятью о первых были пятна золы на речном песке. Ещё три тела, словно несуразные куклы, валялись неподалёку от старательно вылизывающейся кицунэ.
Ясумаса отбросил топор. Тяжело дыша, он опустился на землю, ошалело взирая на девушку своей мечты.
— Хи-имико… — наконец, выдавил он.
Лисица резко подняла голову, фыркнула, одним плавным движением оказавшись рядом с Ясу. И тотчас же уменьшилась, стала обыкновенным зверьком — юной лисичкой, почти детёнышем. Впрочем, два пушистых хвоста с белым окаймлением продолжали украшать её маленькое тельце.
Опершись лапами на колени моего друга и приблизив мордочку к его лицу, она шевельнула усами и неожиданно лизнула Татибану в нос. От неожиданности (а может, на радостях) тот повалился на спину, кицунэ прыгнула сверху, я не выдержал и расхохотался.
— И… и… — всхлипнул я, давясь от хохота, согнувшись пополам и схватившись за Ю, — изумительные будут детишки! Выводок лисят в цветах дома Татибана…
Юмеми, внимательно посмотрев на меня, молча и деловито отвесил пару оплеух. На третьей я поймал его руку и потёр щёку.
— Спасибо, достаточно. Можно было и поласковей.
— В следующий раз Мэй попрошу. Но у неё рука тяжелее, правда, малышка?
Ясу, восстановивший равновесие и неодобрительно зыркнувший в мою сторону, слегка поперхнулся, услышав такие слова.
— Господин преувеличивает, — рассмеялась девушка и тотчас же весьма сурово осведомилась, кто, гарцуя возле костра, посмел растоптать одну из плошек с рисом? Намекая, что этот самый кто-то и ляжет спать, не вкусив ни зёрнышка. Мы с ханьцем, переглянувшись, дружно раскаялись и признались, что бесчинствовали совместно, а потому готовы разделить оставшуюся долю на двоих. Красавица, картинно заломив руки, запричитала, что мужчины вечно обманывают женщин сообща, даже по пустякам. Ясумаса, осознавший, что наш проворный возница оказался отнюдь не мальчиком и, что ещё более странно, мог позволить себе свободу выражать недовольство господскими поступками, прислушивался к перепалке. Впрочем, суть обстоятельств она не проясняла, а, напротив, усугубляла недоумение, так что его внимание очень быстро вернулось к другой особе.
— Госпожа Химико, — почтительно обратился Ю к лисице, с довольным видом сидевшей на коленях у счастливого влюблённого, — не соблаговолите ли вы принять тот облик, что позволит вести беседу? А также разделить с нами, то есть, с господином Татибаной, запоздалый и скромный ужин?
Оживившись при последнем слове, та облизнулась, махнула хвостами и царственно удалилась за повозку.
Огонь сердито потрескивал, время от времени шумно отплёвываясь в нашу сторону. Дрова, принесённые Ясу откуда-то издалека, были берёзовыми. Отодвинуться, прожжёт же каригину… ну и ёкаи с ней! Я смотрел на языки пламени, рыжие и тёплые, словно лисий мех; такие непохожие на воинственный багрянец, поглотивший наших врагов. Или… моих врагов?
Поёжился.
— Прохладно? — заботливо наклонился ко мне юмеми.
— Да, — солгал я. Не хотелось признаваться, что неподвижные лица, застывшие в едином порыве, всё ещё стоят перед глазами.
— Понятно, — тихо сказал ханец, придвигаясь ко мне боком.
Я сидел на свёрнутой в несколько раз циновке между ним и Ясу, обнимавшим свою ненаглядную зверушку, которая вернула себе знакомый облик маленькой худенькой женщины в жёлто-зелёных одеждах. Молоденькой, но не сказать, чтобы очень красивой. Чем-то она моего друга зацепила? Или это и есть знаменитые лисьи чары, о которых рассказывают столько небылиц?
Мэй-Мэй устроилась по другую сторону от костра, дабы присматривать за котелком чая. Но сейчас наша прелестница забавлялась тем, что вертела в руках три изощрённо сложенных листка плотной бумаги, совершенно одинаковых. Каждый из них напоминал очертания человеческого тела. На место, соответствующее туловищу, тушью был нанесён рисунок — знакомая пятиконечная звезда в круге.
Именно в них спустя некоторое время превратились три трупа, оставшиеся на месте сражения. К нашему с Ясу превеликому удивлению.
— Сжечь? — наигравшись, спросила девушка, готовая швырнуть фигурки в огонь.
— Подожди, сестрёнка. — Химико лениво выпросталась из объятий возлюбленного, отложила палочки и взяла протянутую ей бумагу. Развернув одну из фигурок до состояния ровного листа, она сложила её обратно, но чистой стороной наружу.
— Вы владеете этим высоким искусством, госпожа? — восхищенно произнес Ю. — Мне лишь известно, что это.
— И что же? — полюбопытствовал я, на время забыв о том, что меня угнетало.
— Онмёдо, — ответила Химико и опустила ресницы. — Я тоже в нём не сильна, к сожалению. Лисье волшебство имеет мало общего с человеческим. Наша сила по большей части состоит из наваждений, иногда настолько похожих на действительность, что их можно смело примерять к ней. Как тот дом, где мы с господином Татибаной… не важно. Как тот ключ, что вы так удачно нашли в подземелье, и который ты, любовь моя, — она нежно посмотрела на Ясу, — неотлучно держал при себе. Ещё и на шею повесил! Как приятно было снова ощущать твоё тепло… Я умею зачаровывать любую вещь, да и сама могу перевоплощаться в какое угодно существо или предмет — даже во множество мелких.
— Монеты… — пробормотал Ясумаса.
Кицунэ помрачнела, её золотистые глаза наполнились печалью.
— Вспомнив эту историю, я будто заново пережила прошлое, — помолчав, молвила она. — Несчастный старик…
— Ты его так и не простила? — глядя ей в глаза, спросил мой друг.
— Ах, причём здесь моё прощение?.. Да, я была разгневана, когда этот беспамятный нарушил уговор. В сердцах даже пожелала ему провалиться на месте — но не подстраивала неприятностей. Не до того мне было. Когда зазвенела последняя монетка, в которой и находилась моя душа, я попала во власть владельца денег. И десятилетиями не могла вернуть истинный облик. Такова плата… плата за доверие. Знала ведь, на что иду, помогая этому молодому кукольнику. Но он оказался так добр, а я была детёнышем и совсем одна.
— Почему одна? — голос Ясу звучал глухо. — А как же твоя семья?
— Семья моя обитала на склонах горы Мита и была перетравлена во время охоты на лис, — холодно ответила та. — Вся. Я не хочу говорить об этом. По-вашему, это был четыреста тридцать третий год Алой Нити.
"А на вид — такая молоденькая, ну надо же!" — подивился я.
— Несколько лет я бродила по южным чащам, от истоков Усеикавы до безлесных пустошей, где начинаются сухие степи Каваки, — продолжала она. — И не нашла даже следа своего племени — никого, подобного мне. Обычные лисы, с которыми и поговорить не о чем. Видимо, из всех кицунэ спаслась одна я. Потом были события, о которых вам рассказал кукольник. Безумец, он сам себя проклял! Мне больно о нём думать. Всю жизнь лелеял собственную вину и даже не замечал, что у его драгоценной внучки-швеи — жёлтые лисьи глаза! Но это было уже потом, много-много после…
— А сразу после того, как вы освободились? — я решил отвлечь женщину от горестных воспоминаний.
— Почти сразу же я снова оказалась в плену, уже в Оваре, — по губам кицунэ скользнула невесёлая улыбка. Ясу порывисто прижал любимую к себе. — Это было спустя много лет после вашей Белой Скверны. Я облюбовала склоны горы Рику, но поняла, что по осени там слишком людно. И решила уйти из этих мест, на север, в Тоси. А на прощанье заглянуть в Центральную Столицу, развеяться. Как-никак, я ведь ещё и женщина… хотя на самом деле была тогда глупым и не в меру любопытным лисёнком! Попала в простейшую ловушку, до сих пор стыдно. И выдала себя, умоляя охотника подарить мне свободу — что исполняет ещё большим стыдом.
А человек, который выкупил меня у него, был сущим демоном. О, этот мерзавец знал мне цену, а потому не хотел продавать ни за какие деньги. Да и медяки, которые он мог выручить за то, что показывал меня на улицах, его не устраивали. Каждый вечер дразнил всякими лакомствами — а держал впроголодь — и уговаривал превратиться. А на попытки обмануть отвечал лишь большей жестокостью. Не знаю, что бы сталось со мной, если бы поддалась. Но я сказала себе: "Не смей себя жалеть, ты последняя из лис и должна принять судьбу достойно!" Тем более, мне хватало жалости в глазах смотрящих. Я ведь хорошо вас помню, мальчики — вы почти не изменились…
— Так, значит!.. — хором вскричали мы с Ясу, после чего тот ещё крепче обхватил свою возлюбленную, а я повторил: — Так значит, вы и есть тот лисенок, которого мы хотели вызволить!?
— А вы хотели меня вызволить? — подалась вперёд Химико.
— Мы даже денег насобирали, — понурился Ясумаса. — Думали откормить и выпустить на волю. Но, когда накопили достаточно, твой мучитель исчез, словно его и не существовало…
— Всё равно он бы меня не отдал, — прошептала та. — Обманул бы вас, наивных ребятишек. Но… спасибо. Я и не знала… — Она уткнулась лицом в шею моему другу.
— Химико, — Татибана провёл по её волосам так, как если бы прикасался к цветку. — Любимая. Ответь мне, почему же ты…
— Не здесь. Не… при всех, — она судорожно вздохнула. — Я… не могу сейчас об этом говорить.
Мы помолчали, слушая шум реки и поднявшийся ветер.
— А как вы спаслись? — поинтересовался я, когда плечи женщины перестали вздрагивать.
— Из-за другого мальчишки, — улыбнулась та, повернув ко мне лицо с высыхающими следами слёз. — И вдесятеро не столь благородного, как вы. Не знаю, чего именно он хотел — наверно, заполучить зверушку и похваляться перед другими. Он напоил это чудовище и стащил меня вместе с клеткой. А я, будучи уже учёной, притворилась мёртвой. Он перепугался, вынул лисёнка, вялым комочком лежащего на грязной подстилке — а я укусила его за руку и скрылась!
— Таким образом, — пошутил я, — коварная лисья природа восторжествовала над человеческой.
Татибана грозно посмотрел на меня, но Химико прикрыла рот ладошкой.
— Истинные слова, господин Хитэёми! Весёлый вы человек!
— Дорогая, — немедленно встрял Ясу, — с этим весельчаком надо держать ухо востро! У него по десятку девушек в Половину года сменяется, и всё-то ему мало…
— А разве много? — возмутился я. — И почему-то принято забывать, что девушки сменяются у меня только в Светлую Половину года, а в Тёмную я веду столь непорочный образ жизни, что…
— Что это невозможно поверить, — язвительно перебил мой каверзный друг. Химико снова рассмеялась, но теперь ей вторила и Мэй. Я почувствовал, как локоть промолчавшего весь разговор Ю подрагивает по той же причине, и уставился в костёр. Ничего не понимают! Ладно, женщины — но Ясу-то! Друг, называется… А уж юмеми вообще мог бы почувствовать себя виноватым, справедливости ради. Полгода воздержания — ну, думаю, доберусь до Овары! Так нет же, не успел приехать — отослали в Кёо, за сновидцем нашим таинственным. Единственная девушка, которая встретилась — и та кукла, тем более, чужая. Призраков не предлагать. Хорошо, вернулся домой — и где мои девицы? Кротко ждут, орошая слезами рукава? Ага, размечтался! Уже и забыли моё имя, а напомнить о себе — какое там… Не больно то и хотелось, но возможности всё равно не было. Занимался поисками загулявших лиц ханьского происхождения, у которых ни стыда, ни совести…
— Ну вот, надулся наш Кай! — этот наглец ещё и посмел небрежно потрепать меня по плечу! — Ну не переживай, мы тебе селяночку подыщем, хочешь? Не хочешь? А чего ж так?.. Ну а кого хочешь?
— Ю, — я выразительно посмотрел на разноцветное воплощение бесстыдства, — ты сейчас напросишься, помяни моё слово! Сам не рад будешь, что поинтересовался.
Ханец изобразил на лице смесь непередаваемых чувств и с деланным испугом отодвинулся от меня на расстояние вытянутой руки.
— Вот и сиди на песочке в наказание, — торжествующе добавил я, похлопав ладонью по освободившемуся краю циновки. Мой обидчик, невнятно выругавшись и отряхнув одежду, тотчас же вернулся на место.
Женщины дружно захлопали в ладоши, сочтя представление оконченным; я поклонился.
— Какая у некоторых жизнь разнообразная, — промурлыкала Химико. — Ясу, дорогой, ты только скажи — могу превратиться в кого тебе будет угодно!
— Э… ты к чему это клонишь? — покраснел тот.
— Потом на ушко объясню, милый, — прошептала она, причём так, что услышала даже Мэй, сидевшая дальше всех и прыснувшая в кулачок.
— Ты дорога мне такая, какая есть! — отрезал Ясу, изрядно смущённый.
— А разве не любое обличье, кроме лисьего — видимость? — мне вдруг стало интересно. — Как вы сказали, госпожа, наваждение?
— Не совсем, — сощурилась кицунэ. — Наше волшебство, конечно, отдаёт предпочтение всяким морокам, но одними наваждениями не исчёрпывается. У каждой лисицы-оборотня есть два равноценных тела — животное и человеческое. Они растут, взрослеют, стареют в согласии друг с другом. А ещё имеется боевая форма, вы её видели. Красивая, правда? Называется кицунэ-ками.
— Да, впечатляет, — вежливо согласился Ю, Ясумаса же проворчал, что ничего прекраснее того, что держит сейчас в объятиях, не лицезрел.
— Учись принять меня во всех обличьях, — кицунэ погрозила возлюбленному пальчиком. Тот пробормотал, что ему нужно чуточку пообвыкнуть.
— А почему у вас два хвоста? Ой, надеюсь, этот вопрос не является нескромным? — я опомнился и виновато взглянул на неё.
Химико ласково мне улыбнулась.
— Лишь самую малость, как и любой вопрос о возрасте, задаваемый женщине. Хвоста два оттого, что мне больше ста лет. Надо заметить, совсем немногим больше. Я и сама к ним ещё не привыкла. А когда-нибудь их будет целых девять, и наверно, я окончательно в них запутаюсь… — последнее было произнесено явно для себя.
— А почему вы… простите, любопытен сверх всякой меры! Почему вы не сбежали от того человека, превратившись в такого огромного могучего зверя? Никакая клетка бы не выдержала.
— А тогда я не умела, — она вздохнула. — На каждом этапе жизни мы чему-то учимся, со столетием ко мне и пришло это знание. Правда, управлять боевым преображением пока удаётся из рук вон плохо. Зато с возрастом станет доступно больше форм, и они будут уметь не только кусаться. Моя прабабка, глава семьи, умела подчинять голосом любого человека, а в форме ками из её глаз летели молнии… так красиво! Она действительно напоминала божество. Только это не спасло её народ…
Она снова вздохнула.
— А вот одежда, что на мне, и прочее — это уже действительно наваждение. Тебе ведь нравится расцветка, "хана татибана"? А, милый мой господин Татибана-но Ясумаса?
— Так ты… — встрепенулся Ясу. — Тебе не холодно?
— Конечно, нет, — ответила она. — В каком-то смысле, я постоянно при своей шкурке. Дорогой, не задумывайся над этим, за один вечер всего не объяснить!
— Тем более, что есть и другие вопросы, требующие разрешения. Надеюсь, у вас ещё будет время наговориться, — извиняющимся, но твёрдым голосом произнес Ю, и поднёс к глазам одну из фигурок.
А я и не знал, что онмёдзи способны на такие чудеса!
Вернувшись к разговору о складывании бумаги и искусству онмёдо, мы с Ясумасой услышали от Химико и юмеми множество историй, которые прежде показались бы нам сказками. Кто бы мог подумать, что человек, владеющий невероятной мощью проклятий, заклинаний, способный управлять погодой и животными, зачаровывать предметы, придавая им какой угодно облик и заставляя действовать в угоду собственным целям — что подобный человек может существовать на самом деле? Сейчас, а не в легендарном прошлом! Неужели среди придворных кудесников есть хоть один настоящий?
Я спросил об этом Ю. Тот поморщился.
— Надеюсь, Кай, моё непростительное пренебрежение не станет нашей погибелью. Если бы я отнёсся к твоим словам внимательнее!
Ага. Помнится, он подверг их осмеянию, заявив, что истинные онмёдзи не довели бы правителя до такого плачевного состояния, а потом разговор сменил направление, я отвлёкся… обычное дело.
— То есть, один из этих почтенных старцев?.. — поднял бровь Ясумаса, всё ещё во власти сомнений. — Да они даже погоду на день вперёд предсказать не в силах!
— Как видите, господин Татибана, чьи-то возможности мы явно недооценили, — вздохнул юмеми. — Кстати, область предсказаний погоды может быть ему, и впрямь, недоступна. Но сомневаюсь, что при таком могуществе он не спит из-за этого ночами.
— А среди придворных волшебников только старики? — подала голос Химико.
Я поразмыслил.
— Похоже, что да. Может быть, конечно, кто-то из них брал учеников. Не интересовался.
— Тогда чья-то старость может оказаться наваждением, — предположила она. — Для онмёдзи подобной силы — виданное ли дело, двенадцать бумажек одушевить и отослать на большое расстояние — возраст не должен иметь значения. Можно родиться в Золотую Нить и ощущать себя мужчиной в расцвете лет. А истинная дряхлость… Представляете всю эту ломоту в суставах, потерю зрения, помутнение рассудка? Могущественный человек никогда не захочет с этим мириться.
Ю согласно кивнул.
— Хотя, — добавил он, — волшебство мощное, но выполнено очень небрежно. Лица одинаковые, одежды — тоже. Двигаются одновременно, свобода самостоятельных действий такая, что хочется добить из жалости…
— Что-то ты не рвался добивать, — проворчал я. Не ставя в укор. Просто настроение снова испортилось.
— А чем? — возразил он. — Голыми руками я ничего не мог поделать. Усыпить сущность, для которой способность видеть сны творцом не предусматривалась, невозможно. Насчёт прикосновения ты понял и сам, его следовало избегать. Не хочу расстраивать, Кай, но создатель этих тварей должен быть сильно на тебя обижен, чтобы влить в них такую силу ненависти, что убивает при одном касании.
— На Кая? — вскинулся Ясу. — Почему вы считаете, что именно на Кая?!
Юмеми хотел было ответить, но я опередил его.
— Мне тоже так кажется. Представить не могу, кому я умудрился перейти дорогу, но… Ясу, они смотрели только на меня. Их взгляд лишал воли только меня. И убить они жаждали только… Возможно, вас бы они даже не тронули. — Я опустил голову.
— Хватит чушь нести! — резко сказал мой друг. — Тронули, не тронули… какая разница! Я сам их от души потрогал. Жаль только, что топор обладал слишком слабым увещевательным действием.
— Не печалься, — Химико потёрлась щекой о плечо храброго защитника. — Волшебству лучше всего противостоит волшебство. Да и сестрёнка остроумный выход нашла.
Мы дружно взглянули на Мэй-Мэй, заваривающую чай — вода закипела, и как раз остыла до должной степени.
— Вы хвалите меня не по заслугам, хотя, признаюсь, очень приятно, — поклонилась та. — Любой догадался бы поджечь странные бумажные фигурки, окружившие вас. Я ведь видела только это, — она со значением посмотрела на Ю и на меня.
— Потому и оставил воевать с ними тебя, — усмехнулся юмеми. — Вот уж кому они не представляли опасности. Только, на будущее, будь осторожнее с огнём, не… обожгись.
— Спасибо за заботу, мой господин! Подставляйте чашку.
— Химико-доно, — спросил я, ожидая своей очереди на горячий напиток, — а зачем вы развернули фигурку и собрали её заново?
— Хочу предложить вам небольшую хитрость, если не будет возражений.
— Думаете, он поведётся? — засомневался Ю.
— А мы ничего и не теряем, — ответила кицунэ, и пояснила для нас с Ясу. — Попробуем нарисовать новую звёздочку. Изображение пяти объединённых Сил связывает их потоки, заставляя бежать по кругу, как кровь в живом теле. Я не сильна в человеческом волшебстве — слишком маленькой была, когда… когда перестала обучаться. Я и в лисьем не сильна, многое узнать так и не успела — но наше, родное, оно от природы, и приходит со временем. А у людей всё иначе. Но я попробую?
— Зачем? — спросил мой друг. Я же, кажется, догадался. Ю ответил за всех.
— Если ни один из сики… — да, кстати, такие временные исполнители, Кай, тоже называются сикигами. В прошлом в них вселяли души ками — тех, с которыми онмёдзи мог справиться, конечно. Но твой недруг либо полентяйничал, либо не умеет их связывать, либо так хорошо создаёт искусственные души, пусть и неполноценные, что ловить настоящие ему без надобности. Так вот, если ни один из сикигами не вернётся, отправитель забеспокоится, выполнен ли его приказ.
— Мне надо сохранить в них лишь капельку исходной воли, — подхватила Химико, — чтобы враг успокоился и хотя бы на время перестал преследовать господина Хитэёми. Как вам такое предложение?
Все посмотрели на меня.
— Ничего не имею против, — ответил я смущённо. — И… спасибо.
— Это моя первая попытка, не хвалите раньше времени, — улыбнулась та.
Скорыми движениями она повторила свои прежние действия с двумя оставшимися фигурками, сложила их на колени Ясу и попросила у него нож. Тот, ничему уже не удивляясь, снял с пояса небольшое лезвие. Да, впредь будет нам уроком — ни шагу без тати. Хотя толку от того меча… особенно, если он в моих руках. Но, если настоящие разбойники нападут так же неожиданно, как сегодняшние гости, любой клинок будет полезней, чем лук.
Придвинув к себе опустевшую миску из-под риса, съеденного с возлюбленным пополам — к счастью, у нас оставались дорожные лепёшки, чтобы утихомирить голод — она резким взмахом надрезала себе запястье. Ясумаса вскрикнул.
— Да не беспокойся, — сказала Химико. — Сущая ерунда, право. А пальцы ранить не люблю. Да-да, я знаю, что могла бы воспользоваться твоей кровью, милый, — женщина принялась сцеживать алую жидкость в деревянную ёмкость, каплю за каплей, — но от моей будет больше проку.
Насобирав столько, чтобы прикрыть донышко, она заклеила порез парой каких-то листиков, извлечённых из рукава, и принялась за дело. Кистью послужила одна из палочек для еды. Нацарапав три довольно ровных звездочки в круге, кицунэ что-то пошептала над ними, поднеся бумажных человечков к самым губам. Мы молчали, затаив дыхание, дабы не навредить заклинаниям.
— Пусть просохнут.
Прижимая к груди сикигами, Химико выплеснула последние капли крови под ноги.
Я мог поклясться, что предел моему удивлению на сегодняшнюю ночь исчерпан, но не тут-то было! Химико дула на блекнущие линии, я глазел на неё, и в какой-то миг моё боковое зрение засвидетельствовало движение на земле возле костра. Мы с Ясу разом вскочили на ноги и склонились над знакомым золотым бутоном. Безвременник! И ещё один, на глазах пробивается из-под земли!
— А, это? — заклинательница не повела и бровью. — Всего лишь моя кровь. У нас, кицунэ, из её капель вырастают цветы. Склоны горы Мита теперь — живописнейшее место… А вы, господин Ю, и не удивлены, как я погляжу?
— Мне доводилось слышать об особенностях крови волшебных существ, — пожав плечами, ответил тот. — Правда, не мог понять, где вы поранились там, в подземельях.
— Скобами при спуске, они на редкость острые… а я слетела по ним в спешке, скрываясь от рьяного воздыхателя. — Она так нежно улыбнулась Ясу, что было понятно: ничего обидного не подразумевалось.
Хитрый ханец, он всё знал! А что не знал, о том догадался. "Ах, господин Татибана, я не даю клятв, но мне ка-а-ажется, что вы её тут не найдёте…" Ну конечно, смотрел на ключ и смеялся в глубине своей тёмной души!
— Готово, — наконец, выдохнула женщина, зажимая фигурки в ладонях, сложенных горсточкой, и встала. — Прошу следовать за мной. Если задумка удалась, они не размокнут в воде и не потонут, а поплывут к хозяину. Пройдёмся немного вдоль берега, проверим.
Мы спустились к реке. Химико снова подула на сикигами и развела руки. Едва различимый серпик идущего на убыль месяца осветил престранную картину: бумажные человечки поплыли по воде, словно детские кораблики, которые мы с Ясумасой когда-то пускали в весенних лужах, но… против течения!
— Ой! — воскликнула Химико.
— Что-то не так? — обеспокоенно приобнял её Ясумаса.
— Конечно, не так! — она осмотрела нас поочерёдно. — Вы что, не поняли? Овара — ниже по реке! Господин Хитэёми, ваш недоброжелатель — не придворный онмёдзи!
Ночь. Холмы освещены струящимся белым сиянием, ниспадающим с неба, подобно колышущимся от ветерка занавесям. Огромная, в половину беззвёздного свода, луна то скрывается в молочной пелене облаков, то выплывает из них, подобно рыбе-шар. Кажется, это её лучи, а не лёгкое дыхание окружающего мира, пригибают полночные травы…
Красиво… но почему же так страшно? Почему хочется закрыть лицо руками и спрятаться от этих губительных потоков света? Но куда… боги, здесь нет ни одного укрытия! Холмы с каменными осыпями на вершинах ярко озарены, лишь в ложбинках меж ними залегают тени, такие смутные, такие ненадёжные… Ах!
Луна снова явила свой лик. Белая полоса, словно выдернутый из ножен меч, возникла рядом со мной; я едва успел отскочить, попятиться в спасительный полумрак. Луч расширился, затем неожиданно исчез — набежала очередная туча. Как я был рад её появлению! Но недолго…
Всё моё существо заполнил безграничный ужас, в котором растворилась и память о собственном «я», и любые здравые мысли. Я прижался к земле, подобно животному, застигнутому врасплох внезапно появившимся охотником. Укрывшись ветхим покрывалом тьмы, я ждал неминуемого конца, неспособный даже поглядеть в лицо своему страху. Сейчас луна выйдет полностью, её свет коснётся моих волос и…
На траву легла чья-то тень, преграждая путь неумолимому сиянию. Не человеческая. Я слегка приподнял голову. Луна, предвкушающая верную победу, возвышалась над макушкой холма, к подножию которого я приник. В её свете очертания тела моего спасителя — а именно таковым я счёл существо, вставшее на дыбы — расплывались, и вся фигура была словно залита чёрным, лишь края слегка искрились. Но что это было за создание? Мне показалось, что у него четыре ноги и хвост, как у дракона — длинный и с множеством завитков. Великолепная грива развевалась по ветру, но на коня оно похоже не было — что-то в его морде было неправильным. Присмотреться я не успел, ибо в тот же миг существо взбило воздух копытами, по холмам пронёсся звук, не похожий ни на что из ранее слышанного, и я сел на футоне, тяжело дыша. Кто-то обнимал меня за плечи, и было совершенно безразлично, кто. Некоторое время я так и сидел — сил хватало только на дыхание. Затем отстранился, затравленно огляделся, но почти ничего не различил в полной темноте нашей повозки. Это обстоятельство, как ни странно, меня успокоило.
— Что… что это было?.. — прошептал я, сглатывая слюну.
— То, — раздался над моим ухом искажённый голос Ю, — за что я обязательно оборву руки его виновнику. Руки, ноги, и всё, до чего дотянусь!
Он был исполнен такого бешенства, что я даже не усомнился: это юмеми создал во сне то существо-защитника. Надо будет расспросить его, что это такое. Как-нибудь потом.
— Спасибо, — тихо прошептал я, нащупав в темноте сначала его плечо, а затем и руку. — Думал, что умру от страха.
— На это и рассчитывали. Не переживай — в том, что ты перенёс, нет ничего зазорного. Как ещё сопротивлялся, уму непостижимо! А наш противник недурён… — уже спокойнее продолжал ханец, — подумать только, проверил успешность работы своих прислужников самолично, да ещё и во сне! Кто бы предположил, что мы столкнёмся с таким разносторонне одарённым господином. Запомни, Кай: такие люди опаснее, чем кто-либо ещё. Даже и не знаю, чего от него ожидать. Если судьба даёт возможность выбирать противника, лучше иметь дело с тем, чьи знания и умения ограничены узкой областью, в которой он весьма силён. Слабые, но способные выкинуть что угодно — опаснее. А этот меня впечатлил во всех отношениях.
— Но ты же сильнее? — взволнованно спросил я. — В сновидениях. Ты же его победил?
— Увы, твой настойчивый поклонник сбежал, не успев пострадать, — грустно ответил тот. — У меня был выбор — защитить тебя или поймать его. Сам понимаешь, что ещё мне оставалось…
Я с благодарностью сжал руку юмеми.
— Пойдём, подышим воздухом? — предложил тот. Я отшатнулся.
— Нет! Я… не могу.
— Почему?
— Луна! — А я-то думал, что меня отпустило… Если бы! Стоит только вспомнить этот страшный белый свет… а ведь мне так нравилось любоваться ею!
— Кай, — мягко сказал юмеми, взяв меня свободной рукой за локоть. — Нет там полной луны. Вспомни, месяц идёт на убыль, и едва заметен. Через три дня возродится новое светило.
— Точно?
— Какой ты невнимательный… Точно!
И правда, теперь-то я вспомнил.
Тотчас же ощутив безотлагательную потребность прогуляться, я выбрался наружу, порадовавшись, что наши перешёптывания никого не потревожили. Хотя, есть у нас один умелец, так что ничего удивительного… С опаской взглянул на небо. Высокий свод и впрямь усеян одними только звёздами, яркими, словно драгоценные камни. Тончайший серпик месяца скрылся за холмами ещё когда мы готовились ко сну. Надо же, в кошмаре я утратил все представления о яви. Даже мысли не возникло, что сплю.
— Ну что, полегчало?
— Наверно. Скажи, а зачем ты вытащил меня на свежий воздух? Усыпил же остальных, как пить дать.
— Я их не просто усыпил. Отныне наш маленький отряд будет почивать под лучшей защитой на этом острове. Я действительно взбешён. Этот мерзавец играл моими камешками![48] Пусть только сунется ещё разок. Сегодня мне пришлось действовать поспешно, отражая нанесённый удар, но в будущем… — он тряхнул волосами.
Я от всей души пожелал своему противнику спокойной ночи и приятных сновидений. Действительно, разгневанный Ю — явление редкое, а оттого вдвойне страшное.
— А всё-таки, зачем ты вывел меня на прогулку? Даже… луной не полюбоваться, — сделал я попытку пошутить.
— А затем и вывел, чтобы ты не вздрагивал от ночных шорохов до конца своих дней, — в голосе юмеми прозвучала лёгкая насмешка. — Только подумай, сколько интересного прошло бы мимо! Но, раз всё в порядке, возвращаемся, как-то зябко.
С последним нельзя было не согласиться. Мы залезли в повозку и улеглись, зарывшись в покрывала. Холод пробивался даже сюда.
— Ю, можно тебя попросить? — неуверенно проговорил я, поворачивая голову в его направлении.
— Попросить — можно, — как обычно, уклончиво ответил он.
— Разреши мне взять тебя за руку. Так, на всякий случай… Только сегодня!
Ю рассмеялся.
— Вот ведь ребёнок! Ладно уже, подползай. Так даже теплее.
Довольный, как кицунэ после полумиски риса, я придвинулся к ханьцу, тот обнял меня, и я тотчас же умиротворённо заснул, напоследок сообразив, что юмеми мог бы усыпить меня и без этого.
Следующие несколько дней прошли без особых происшествий. Вот так всегда: то густо, то пусто! До Суми — городка, живущего одной лишь добычей угля и задавленного своим неимоверно разросшимся западным соседом Гёттэном — мы добирались два дня. Гораздо дольше, чем надеялись. Дорога по берегу реки, столь ровная на рисунке, оказалась извилистой и, что гораздо хуже, подмытой весенним разливом. Иногда мне казалось, что пробивать путь по быстрой воде Мидорикавы было бы проще, чем подвергаться опасности сползти туда случайно, огибая по кромке свежий оползень. Позже выяснилось, почему река такая бурная: впереди оказалась теснина, а сама дорога принялась петлять высоко над ней, опоясывая бока лесистых возвышенностей. Мэй, управлявшаяся с животными в таких условиях, вызывала у меня всё больше и больше уважения. И откуда она всё знает, и от кого научилась? Ю утверждал, что не ведает сам.
Впрочем, у неё был отличный помощник. Не успели мы тронуться в путь утром Первого Дня Древа, как Химико попросила остановить повозку и соскочила в придорожную пыль. Уговоры и даже мольбы Ясу не возымели на неё действия — ехать внутри она отказалась наотрез. Дескать, укачивает, и не видно, что по сторонам. Позже, на вечернем привале, Ясумаса сообщил нам, что его избранница не переносит замкнутого пространства, особенно в такой тесноте. Объяснений этому не требовалось.
Тогда же, видимо, состоялся и их разговор наедине, после которого Ясумаса долго ходил то с видом покаянным, то с выражением неземного счастья на лице — вероятно, не мог определиться, какому из чувств отдать предпочтение. Я допытался у друга, что тайна исчезновения Химико состояла в нарушении поклонником обещания никому о ней не рассказывать. Как она это почувствовала — кто их, кицунэ, разберёт? Наверно, тоже какое-то волшебство. Опечаленная очередным предательством, исходящим от представителя рода людского, она решилась предать дорогое имя забвению, и в то же время не могла уйти из Овары, не увидев любимого хотя бы издалека. Ясу же… каким нюхом
Женщина дала объяснение и своему появлению. "Каким же чёрствым должно быть сердце", — сказала она, — "чтобы не простить возлюбленного, чьи тоска и раскаяние так глубоки! И какой надо быть равнодушной, чтобы не ринуться ему на подмогу в миг опасности".
Поразмыслив на досуге и припомнив наше с Ясумасой примирение во всех подробностях, я намекнул ему, что без участия ханьца влюблённый мог бы ждать прощения до тех пор, пока Алая Нить не прервётся. Как умело Ю направлял разговор, какие словеса расточал верности и преданности моего друга — тут уж никакое сердце не выдержит, растает! Хитрец…
Так или иначе, а отныне Химико то шныряла в пушистой шкурке по окрестным кустам (откуда временами притаскивала фазанов и кроликов, на радость нам с Ясу), то помогала успокаивать скотину или восседала в обществе девушки-куклы на козлах. Уж не знаю, каким образом они вдвоём там умещались! Химико при этом надевала на себя личину мальчика примерно того же возраста, на который выглядела Мэй-Мэй, чем сильно смутила по первому разу своего возлюбленного. Хихиканье же в повозку доносилось женское. К сожалению, ни мне, ни Ясу не удалось подслушать разговоры этой странной парочки, о чём жалею до сих пор. А Ю большую часть путешествия проводил, как водится, с закрытыми глазами. В засаде.
То ли ловушка, поставленная моему недоброжелателю, оказалась слишком явной, то ли последний отказался от затеи умертвить меня во сне — не знаю. Но попытки напасть на меня в Юме, равно как и с помощью сикигами, больше не повторялись.
Так миновали два дня. В Суми мы искупались и заночевали, пополнив запасы продовольствия и прикупив несколько крестьянских покрывал, поскольку отряд наш увеличился в числе, а ночи оказались прохладнее, чем мы надеялись. Там же состоялся совет. Решение направиться в Тоси через побережье, окольным путём, следовало пересмотреть. После того, как бумажные человечки поплыли на север, по направлению к Тоси, мои помыслы были отданы лишь этой загадке. Я не знаком с уроженцами Северной Столицы. Кто же тот враг, что так усердно стремился лишить меня жизни? Неужели Хономару втянули в какую-то клановую вражду, и теперь пытаются уязвить через младшего брата? Несложно разузнать, что он сильно ко мне привязан. Ничего другого я вообразить не смог.
Волнение за Хоно послужило последней каплей — мы сошлись на том, чтобы не тратить время на обходные дороги и направиться прямиком в Тоси. Тем самым отказавшись от мысли держаться от реки на почтительном расстоянии. Ясу подверг выкладки Ю сомнениям, а сам я, поразмыслив над последними событиями, пришёл к выводу, что зловещая цепочка Сил замкнулась, и всё страшное уже произошло. Юмеми не смог опровергнуть наши доводы. Он лишь покачал головой, когда решение было принято.
Сначала мы думали перебраться на противоположную сторону Мидорикавы, чтобы ехать тем трактом, которым путешествуют простолюдины. Там и поселков больше, и дорога набитая. Подкатили поутру к воротам, ведущим на восток, к мосту — и тут нас окликнула стража, до сих пор не сбежавшая из захудалого городишки вопреки моим ожиданиям. Наверно, потому, что Центральная Столица под самым боком.
— Повертайте, господа хорошие! Прощения просим, значицца, но проезда нету, — раздался крик, и я высунулся из повозки.
— А что случилось?
— Мост починяют!
— Мост? — удивился я.
— Да половодьем снесло к праотцам, — досадливо махнул рукой широченный в плечах и животе верзила, — ещё по Тёмному Металлу. Вот и починяют до сих пор.
— Отчего ж так неспешно? — я вылез наружу, посмотрел вперёд и возмутился. Ну не развал ли в стране? Мост непроезжий, представляет собой один лишь настил с деревянным ограждением, чтобы люди по очереди переходили. И ни одного плотника! Разве такая рань, чтобы к работе ещё не приступали?
— А своими силами-то поди, выстрой, — невозмутимо и без малейших признаков почтительности огрызнулся стражник. — Подчистую снесло, а это ж сколько трудов! Поди, и другие заботы есть. Вот мы всё ждали, что в Столице зашевелятся, да тут ёкая дождёшься… — он сплюнул под ноги, не смущаясь присутствием придворных особ. Хотя по повозке сразу видно, кто внутри обретается. Я решил не придавать значения — пора привыкать, не последний неотесанный чурбан на нашем долгом пути.
— И что, никакой переправы? — уточнил я.
— Не, ну лодки есть! Некоторые — так даже плавают, — осклабился тот. — Да только на такую гору добра цельный корабль с шёлковыми парусами нужон. Так что извиняйте. Может, спустите повозку на воду да руками погребёте?
Я жестом остановил Ясу, высунувшегося, чтобы дать наглецу хороший урок вежливости, ледяным голосом поблагодарил собеседника и приказал Мэй поворачивать обратно. А что ещё делать? Раньше-то я и вообразить не мог, что буду выслушивать от черни поношения и молчать в ответ. Но что-то подсказывало: лучше не связываться, на всех лающих шавок камней не напасёшься. Как говорил дедушка, "крестьянин по комару хлещет, а правитель болото осушает". А комаров развелось преизрядно, как я погляжу…
Отобедав в уже знакомой гостинице, мы продолжили движение по той же императорской дороге, что привела нас сюда. Видимо, понравились мы ей, отпускать не желает. Обидно видеть по другую сторону реки городки, крупные посёлки и отличный торговый тракт, но что поделать…
Вечером следующего дня мы разбили лагерь меж отрогами последних пологих холмов гряды Рику, на безопасном расстоянии от отвесного, но не лишённого уступов обрыва, под которым струилась Мидорикава. Юмеми строго-настрого запретил мне спускаться, напоминая, что всё началось в тот самый миг, когда я приблизился к реке. Да и сикигами были пущены неизвестным злоумышленником по волнам. "Совпадение или нет", — пояснил он, — "а лучшая защита — это предосторожность". Так что к воде я не подходил даже ради умывания, благословляя усердие Мэй, не ленившейся принести мне котелок-другой. Если с наступлением жары опасность не испарится, я умру от зависти к попутчикам при первом же их купании.
Впрочем, пока желающих окунуться не наблюдалось. С северных болот дул злой пронизывающий ветер, покрывающий кожу мурашками. Распряжённые волы обеспокоенно, с жалобным рёвом, топтались на месте. Тоже замёрзли, бедолаги. Нам пришлось объединить усилия, чтобы перегнать животных в самое тихое, защищённое от холодных порывов местечко, и там спутать ноги.
— Какая неприятная погода, — задумчиво и как-то отстранённо сказал Ю, не участвовавший в общем деле. — Меняется, что ли? Не могу понять.
— И живности не слышно, — добавила Химико. — А я намеревалась поохотиться, пока вы еду готовите. А то столько желающих на одного тощего кролика… Хотя мне и самой как-то не по себе.
— Нездоровится? — заботливо спросил Ясу, тотчас же подойдя к ней.
— Пожалуй, и впрямь нехорошо. В груди ноет, какое-то предчувствие гнетёт. Не землетрясение ли намечается?.. Так и тянет бежать куда глаза глядят! Я бы предложила не останавливаться, да со скотиной, боюсь, не совладать. И смеркаться начинает. К тому же, если Земляная Черепаха решит позабавиться — какая разница, где нас застанет её пляска?
— Согласен. Менять расположение лагеря лишено смысла. — Юмеми внимательно поглядел на кицунэ.
— Да и неизвестно, что нас ожидает впереди, — добавил я. — Тут хоть дрова. И относительное затишье.
Стемнело. Мы только-только успели перекусить и сгрудились вокруг костра, отогреваясь кто чаем, а кто и тёплым саке, как земная твердь под нами заколебалась, и перевернувшийся котелок с бурлящей водой едва не ошпарил мне колени. С детства приученные не терять присутствия духа в подобных обстоятельствах, мы вскочили и бросились на открытое место, дабы не попасть под камнепад. Сделано это было как нельзя вовремя — за предупреждающим толчком последовал второй, куда более сильный. Хватаясь друг за друга, мы повалились на дорогу. Новый удар порождал следующий. Животные надрывно мычали, а мы даже не могли к ним подойти. Голова кружилась. Верхушки холмов ходили ходуном, словно что-то могучее пыталось разметать их и выбраться на поверхность. Подземных сотрясений подобной мощи я не испытывал давно, с самого детства. Но тогда стихийные бедствия случались гораздо реже, а в последние годы отчего-то зачастили. Дедушка рассказывал, что за всю свою жизнь он был свидетелем лишь пяти сильных землетрясений, и четыре были уже после моего рождения. Говорят, севернее Тоси земля стала содрогаться чуть ли не ежемесячно. Но в такой близости от Овары! Ох, что же творится в городе? Ведь там пережить землетрясение гораздо сложнее — всё падает, рушится, толпа заполняет улицы, давя стариков, детей и женщин. Пожары вспыхивают везде, где люди не успевают затушить огонь. Как там Дзиро, не пропадёт ли мой старикан? За отцом с матерью слуги-то присмотрят… хотя… Всякое бывает!
После череды особенно сильных сотрясений, подобных биению чудовищного сердца, мы услышали грохот и поспешили вскочить. Несчастные звери всё же порвали верёвки и неслись прямо к реке. Мэй попыталась было преградить им дорогу, но мы с Ю, не сговариваясь, схватили её под руки и оттащили в сторону, позволив обезумевшим животным беспрепятственно сбежать. Очередной спазм каменной утробы снова лишил ноги опоры. Так мы и лежали на земле, переговариваясь шёпотом — будто Земляная Черепаха и прочие подземные твари, раскачивающие мир, могли нас подслушать. Казалось, сумасшедшая тряска будет длиться вечно.
Наконец, толчки сделались реже и постепенно ослабли. Дождавшись окончания самого сильного и продолжительного землетрясения за последние годы, мы встали и подошли к повозке. Та оказалась перевёрнута и разбита вдребезги. Видимо, волы проложили свой путь через неё. В темноте трудно было оценить размеры нанесённого нам ущерба, и мы отложили это до рассвета.
Потухший костёр накрыло кроной небольшого кривого деревца, которое мы порубили на дрова, сочтя утешительным даром природы. Так и переждали ночь, сидя у огня и гадая, что из нашего добра уцелело и где искать животных.
Забегая вперёд, скажу, что тело одного из волов мы обнаружили поутру в реке — бедняга сломал шею, свалившись с обрыва. Следов другого так и не нашли. Но даже утрата средства передвижения не показалась мне досадным обстоятельством, способным затмить радость оттого, что мы живы.
— Да уж, впервые вижу повозку, доведённую до такого состояния, — хмыкнул Ясумаса, искоса поглядывая на меня. — Только богатеи пренебрегают своим имуществом, дорогой Хитэёми!
— Шути-шути, — угрожающе сказал я, водружая надломленный кусок бамбуковой доски ему на голову. — Небольшой дождик при ночёвке под открытым небом — и смех как рукой снимет! Так что прибереги сей головной убор, он будет твоей единственной защитой.
Мы с Ясумасой разгребали деревянные обломки, Ю шустро вытаскивал из-под досок тюки с одеждой и предметы обихода, женщины раскладывали добро по кучкам, определяя степень повреждения и пригодности к дальнейшему путешествию, отныне пешему.
О футонах можно было забыть — не в охапке же их нести. Придётся пожертвовать многими вещами, а при себе оставить лишь самые необходимые. Не возвращаться же в Суми! Едва ли в захиревшем посёлке найдётся скот и хотя бы телега на продажу, после стихийного-то бедствия. Да и далеко мы отъехали. Я предложил было отправить посыльного за лошадьми, но ханец взбунтовался, утверждая, что никогда не ездил верхом и едва ли этому научится. И не приметил он в Суми лошадей. Мы заспорили, но посмотрели на притихших дам, и я решил отказаться от затеи. Если трое из пятерых не знают, как держаться в седле, а оставшиеся двое обделены способностями наставников, да и наездников тоже, если совсем уж начистоту, то разумнее избрать пешее передвижение.
А ещё, кто знает, что творится в городах? Что там вообще с Центральной Столицей, семьёй, правителем? Вернуться бы… только кто нам позволит? Ничего, вот доползём до Тоси и разузнаем последние новости!
— Ой! Целёхонек! — радостно воскликнула Мэй-Мэй и бережно приняла из рук хозяина сундучок с куклой и собственными платьями. При этом она с такой виноватой мольбой взглянула по очереди на каждого из нас, что воспрепятствовать помещению его в «полезное» было бы пределом жестокости. В конце концов, недостойно мужчин — лишать девушку самого дорогого — нарядов.
По извлечению всего, что можно было спасти, выяснилось, что кучка самого необходимого напоминает средних размеров холм. И как это всё помещалось в одну повозку? Пришлось безжалостно отбрасывать сначала менее важное, затем — просто важное и, наконец, очень важное, оставляя лишь наиважнейшее, без чего можно сразу в воду кидаться, подобно одному из животных. Кроме некоторой одежды, покрывал, оружия, посуды и части припасов, а также непреходящих ценностей — денег, печатей, рисунков местности, писчих принадлежностей и прочего — мы позволили себе захватить лишь два предмета, не имеющих жизненной важности. Сундучок Мэй и семейное достояние дома Татибана — биву, с которой мой друг не смог расстаться, покидая Овару.
Нас слегка успокоила Химико, пообещав заменить любой предмет, который потребуется в хозяйстве, если его не будут нагревать, затачивать, сгибать, начищать, ломать, топить в реке…. Полагаю, список недозволенных действий мог продолжаться до бесконечности, а потому польза от такого умения казалось мне сомнительной.
Таким образом, середина Второго Дня Золы ознаменовалась нашими первыми шагами на север, в сторону Тоси. По пристойной дороге и в повозке я рассчитывал добраться до города за один дзю. Сколько времени отнимет наше путешествие теперь, мы даже не загадывали.
— О чём ты всё время бормочешь, Ю? — переспросил я ханьца, снова бурчащего себе под нос. Не то, чтобы я не догадывался о настроениях, царящих в наших рядах, но хотелось знать наверняка.
— Я спрашиваю себя, как мысль о пешем переходе на подобное расстояние могла прийти в пять не самых дурных голов и показаться при этом благоразумной? — ворчливо ответил тот и перепрыгнул через свежую, шириной в добрую половину локтя, трещину в земле — след недавнего землетрясения.
— Да, я тоже об этом размышлял и не смог найти ответа, — посетовал я. — И что нам мешало вернуться в Суми, где можно было перейти мост, а в Гёттэне купить повозку и со всеми удобствами добраться до Тоси по хорошей, наезженной дороге?
— Вероятно, отсутствие таких денег, — вставил своё веское слово Ясу. — Хорошая повозка недёшево стоит.
— Да нам бы хоть какую! Согласен даже на телегу! — я с остервенением потряс гэта, дабы вытряхнуть камешек из числа тех, что так и норовили вклиниться между пальцев. И как простолюдины ходят в своей обуви по дорогам? Попытка разуться себя не оправдала: под дружный хохот окружающих я не смог преодолеть и дюжины шагов.
Впрочем, первый день был куда веселее второго, если не учитывать мгновенно сбитые ноги. Химико вскоре сгрузила Ясумасе то немногое, что он, скрепя сердце, дозволил ей нести, и заскакала по дороге, помахивая хвостами. Не знаю, как остальные, а я ей завидовал. Мэй на мои расспросы о самочувствии ответила, что неудобства пешего хождения ей недоступны — и, будь я проклят, но в голосе её тоже прозвучала зависть.
А утром следующего дня пошёл дождь. Не проливной, он вскоре сменился назойливой моросью, которая затянулась до ночи. Всё, что не промокло — отсырело, в том числе и трут. Для ночлега мы избрали место чуть в стороне от реки, где почва хлюпала под ногами не сильнее, чем на дороге. Последняя представляла собой древнюю насыпь из песка и дроблёного камня, которую скудная окружающая природа не успела поглотить до конца. Бескрайние болота, подёрнутые мутной поволокой то ли мелкого дождя, то ли плотного тумана, навевали тоску. И тишина. Хоть бы какая-нибудь полоумная выпь прокричала! До рассвета мы сидели и пытались дремать, скорчившись под покрывалами, которые лишь при великом жизнелюбии можно было назвать влажными, а не мокрыми. Довольно быстро наш отряд разделился на два лагеря — Ясумаса и Химико, обнимающиеся друг с другом, и остальные, тотчас же последовавшие их примеру. С некоторыми отличиями: нас было трое, и мы, разумеется, не целовались. Ага, парочка думала, что, раз темно, то можно считать, что их никто не видит! Ох уж эти влюблённые…
Впрочем, лепёшки, заготовленные в Суми, слегка скрасили наше одиночество втроём и разочарование от того, что наколдованный кицунэ навес протекал так, будто его и не было. Химико сказала, что могла бы «построить» нам хоть целый дом, но настоящей пользы от него было бы столько же. Иначе она давно бы потчевала нас булыжниками под видом всевозможных лакомств.
Вот он, весь прок от лисьего волшебства. Одна видимость.
Поутру выглянуло яркое солнце, и мир чудесно похорошел. Разминая затёкшие конечности, мы вылезли из-под покрывал и, как только трава подсохла, разложили их на просушку. Как и всё прочее, кроме одежды, которая успешно сушилась на нас. От земли и вещей, усеявших её, поднимался пар.
— Не прошло и двух суток, а мы напоминаем семью бродячих актёров, причём не самую процветающую, — хмыкнул Ясу. Он приволок последнюю охапку плавника и сухих веточек какого-то кустарника и теперь привольно растянулся на траве, закинув руки за голову. Химико, перевоплотившись в свою рыжую ипостась, шмыгнула в кусты ещё в предрассветной мгле. Я заканчивал размещать наше имущество, время от времени перешагивая через Татибану — в основном, из вредности, ибо пространства вокруг было предостаточно. Ю отправился к реке, за водой.
— Когда разведём костёр, — рассудительно сказала Мэй, занимавшаяся просушкой продовольствия, — надо будет налепить рисовых колобков. Впрок. Господа согласны?
— И побольше! — оживился Ясумаса. — Впредь будем знать, как оно бывает. Запас воды и готовой пищи — святое! Скоро мы станем бывалыми путешественниками.
— Или неопознанными телами, — заметил я. — Вроде того, что тут валяется и проходу мешает.
Я в очередной раз переступил через упомянутый предмет. Ясу, резко потянув меня за щиколотку, нарушил моё и без того шаткое равновесие, и я шлёпнулся рядом, понося коварство друга на чём свет стоит. Смех Мэй-Мэй колокольчиком зазвенел по поляне — будто ожили сиреневые соцветия, примеченные мной вдалеке, у самой кромки воды.
— Скажите мне, госпожа Мэй-Мэй, — именно на таком способе обращения к девушке-кукле остановился Ясумаса, — и откуда у вас столько дарований?
Я притих. Способности прекрасной помощницы Ю не давали покоя и мне, уже давно.
— Ах, Татибана-сама, вы смущаете бедную глупую девушку! Какие у меня могут быть дарования, право?
— Ещё какие! Я вот с животными обращаться не приучен, готовить — тоже. Да и Кай всё, что умеет по хозяйству — это разве что чай заваривать. Причём утверждает, что научился сей премудрости именно от вас. Хорошо: мужчинам это, вроде как, уметь и не полагается, но ведь знакомые мне придворные дамы тоже ни огня не разведут, ни лепёшек не напекут. А скотину будут по дуге обходить, зажав носики. И образованность ваша поражает — некоторые из высказываний, которые вы приводите, мне не известны. А я, в отличие от того же Кая, в юности много времени уделял чтению.
— Это ещё что за поклёп?! — Я слегка пихнул его босой пяткой, ибо гэта свалились при падении. — Между прочим, я очень прилежно учился!
— Но не тому, чему надо, — спокойно ответил он.
— Несомненно! Я-то никогда не мечтал проводить лучшие годы в хранилище Записей, ещё и Малых! — съязвил я.
— Представь себе, я — тоже. Всегда хотел стать воином, как твой брат. Но, сам понимаешь…
А я-то полагал это обычной детской потребностью в мужественности, которая канула в небытие, как только мой друг увлёкся чтением, поэзией и музыкой. Вот так знаешь человека всю жизнь, и вдруг открываешь для себя новые грани.
— Так что скажете, госпожа Мэй-Мэй? — настойчиво повторил Ясумаса.
— По поводу желания сделаться воином? Замечу, что вы и есть воин, — красавица чарующе улыбнулась и поклонилась ему. — И не важно, чем вы занимаетесь по службе.
Ещё одно проявление способности видеть мир таким, каков он есть?
— Спасибо, но вы уходите от вопроса, — продолжал гнуть своё Татибана. — От вопроса о ваших знаниях и умениях, госпожа! То, что поведали господин Ю и Кайдомару, совершенно не проливает свет на источник ваших многочисленных дарований…
Да, в этом весь Ясумаса! Репей. Вцепится — не отвяжешься. Как там Ю говорил — подчинённый единому стремлению? Кстати, а вот и ханец, лёгок на помине.
— Ну и долго ты воду набирал! — отряхиваясь, я поднялся с места, где отдыхал стараниями Ясу, и пощупал трут. Вроде, сухой, но сейчас проверим.
— Господа! Было бы благоразумно и даже мудро, — Ю пропустил мой укол мимо ушей и заговорил размеренно, тщательно подбирая слова, — как можно быстрее приготовить завтрак, собрать вещи и двинуться в путь.
Повисло молчание.
— А что, — нарушил я тишину, — надвигается какая-то опасность? Ты что-то ощущаешь?
После недавнего землетрясения я стал относиться к предчувствиям моего нового друга с ещё большим почтением.
— Скорее, у нас появилось неотложное дело, а туда ещё предстоит добраться. Мне сложно определить расстояние, но это должно быть в пределах одного дня пути.
— А какого рода дело? — поинтересовался Ясу, всё-таки переключивший своё цепкое внимание с куклы на её владельца.
— Вот на месте и увидим. — На лице юмеми появилась усмешка, которая лично у меня всегда вызывала желание его придушить. Всезнающая и ничего не объясняющая. Вся таинственность этого человека воплощалась в ней.
Поспешно запалив костёр и приготовив завтрак, мы успели ровнёхонько к возвращению Химико. Кицунэ присоединилась к нам уже в человеческом виде, с перекинутым через плечо болотным тетеревом. Увесистая чёрная тушка, на мой взгляд, превышала её лисьи размеры.
Выпотрошив добычу и уложив имущество, отлично просохшее, мы поспешили в путь. Я взглянул на небо, прищурившись. Да, если каждое утро так копаться, то и выходить будем не раньше полудня. Сейчас ещё ничего, как раз воздух прогреется. А ближе к лету… И это — с учётом того, что юмеми только и делал, что подстёгивал нас!
— Ю, — нагнал я ханьца, возглавляющего отряд. — Может, хотя бы мне поведаешь, к чему такая спешка?
— Если поведаю, будешь ныть до вечера! — он лучезарно улыбнулся.
Так-так. Не нравится мне подобный настрой. И выражение лица — как у нашкодившего кота, проделки которого известны пока только ему одному.
— А если не поведаешь, буду ныть до конца твоих дней. Так что выбирай, — вкрадчиво сказал я, потянув упрямца за рукав и заметив, что край его испачкан в земле. Гм, если даже у южанина в его простой дорожной одежде вид, как у последнего бродяги, то что говорить об остальных, чьи наряды для суровой походной жизни не предназначены? Коли так будет продолжаться, за ворота Северной Столицы нас не пустят. Или задержат, приняв за разбойников, ограбивших знатных особ.
— До конца моих дней? — поднял бровь Ю. — Это может быть довольно продолжительным сроком, а тебя никогда надолго не хватает. Впрочем, согласен. Уговор дороже денег. Разрешаю дуться до конца моих дней! Это вынудит тебя, по меньшей мере, дожить до моей кончины!
С этими словами он снисходительно похлопал меня по плечу и прибавил шагу. Я обиженно фыркнул, выразившись нелицеприятно о людях, которые любят пускать пыль в глаза больше, чем уважают ближнего своего, и отстал.
Болота, следовавшие за нами по правую руку, в ярком дневном свете выглядели совсем иначе, нежели вчера под дождём. Молоденькая зелёная травка на кочках и пригорках, усыпанных лютиками и одуванчиками, головки неизвестных мне розовых цветов, напоминающие крохотные шишечки, кустарник, показавший себя в утреннем костре отменным топливом…. Неподалёку от обочины — озёрца стоячей, но чистой воды, отражающие плавучие замки облаков. Вовсе и не мрачная картина. Мы даже какие-то грибы нашли, по утверждению Химико, вполне пригодные в пищу после многократного отваривания, но пренебрегли этими сомнительными дарами природы ради собственного блага.
А потом насыпь вильнула вправо, и вскоре я увидел ответвление от нее, причём довольно накатанное. Рядом стояли указательный знак и накренившийся после недавнего стихийного бедствия низенький алтарь с дощатой крышей, тоже сложенный из камней. Мы поочередно вознесли хвалу Покровителю Дорог, поделившись с ним небольшим количеством рисовых зёрен и плеснув саке на затылок идолка внутри святилища. Наши сердца возликовали в надежде обрести хоть какое-то средство передвижения или хотя бы кров на ночь. Хорошо бы выстирать одежду и запастись дорожными припасами. Мы непроизвольно ускорили шаг.
— А посёлочек-то пустой, — нахмурился Ясу, когда мы поравнялись с двумя столбами, обозначающими въезд на улицы селения. И действительно, тихо и безлюдно. Неужели бросили? Или поветрие? Кровли целы, никакой разрухи. Ни малейших признаков беспорядка, который остаётся после поспешного ухода. И тел на улицах тоже нет. Переселение указом Сына Пламени? Исключено. Во дворах, ограждённых низкими частоколами, чистенько, будто сегодня прибирались. Вот только что-то в этом мирном запустении казалось мне лживым, каким-то ненастоящим, неправильным. Недоставало чего-то. Может быть, жизни? Хотя нет же, вон бельё сушится! Я указал на него Ясу.
— А всё-таки странно. Где все люди? — возразил тот.
— Думаю, скоро узнаем, — улыбнулся Ю.
Я пристально посмотрел на него, но ничего не высмотрел.
— А если у них мор?
— Запах разложения я бы почувствовала. — Химико поморщила носик. — Нет, пахнет живыми людьми. Просто здесь — ни души. И животных нет — вот, что удивительно! Но место какое-то странное.
"Кое-что напоминает", — подумал я. Если бы юмеми отказался входить в деревушку, я бы даже знал, что именно. Но ханец невозмутимо шествовал рядом, с любопытством поглядывая по сторонам.
Мы собрались осмотреть несколько домов и заночевать в одном из них, если не обнаружим ничего подозрительного. Но сначала надо было дойти до конца селения, увериться, что оно заброшено. Там-то кицунэ и сообщила, что ветер доносит до неё запах множества людей. Дорога посёлком не заканчивалась, выводила за стены последних строений и скрывалась за высоким холмом. По другую сторону простирались рисовые поля.
Разумно предположив, что останавливаться без спросу при наличии хозяев было бы столь же грубо, сколь и неосмотрительно, мы двинулись дальше.
Солнцу было ещё далеко до завершения пути по небосклону, когда из-за холма послышались голоса. Нет, песня! Печальная, даже какая-то заунывная, вот только слов не разобрать. Переглянувшись и проверив оружие, мы перестроились. Ясумаса выступил вперёд; я, закрепив тетиву, укрылся за его спиной. Химико, предупредившая нас о том, что мгновенно обернуться, да ещё и в боевую форму, едва ли сумеет, следовала за нами в обществе остальных.
Зрелище, представшее нашим глазам, не выглядело чем-то из ряда вон выходящим. Убедившись, что перед нами обыкновенное свадебное шествие, мы с другом поспешили спрятать оружие, дабы не произвести впечатление разбойников, желающих похитить невесту.
Вот и разгадка опустелого селения! Видимо, девушка по рождению принадлежала к богатой семье, и на проводы собралась вся деревня. Неужели до следующего посёлка так и дойдут? Людей было действительно много, женщины вели за руки детей, а самым маленьких несли на руках. Мужчины были вооружены топорами и самодельными бамбуковыми копьями, нас тотчас же приметили и окружили. Пение, конечно же, стихло, сменившись настороженным ропотом. Ясумаса, взявший на себя обязанности временного предводителя, кратко заверил крестьян, что мы не бродяги и не лихие головорезы, а честные путешественники, лишившиеся повозки и направляющиеся в Тоси пешком. Наш рассказ не вызвал особого интереса, но, к счастью, и подозрений — тоже. Охранники опустили оружие и расступились.
Мы нагнали телегу, везущую закрытый паланкин. Надо же выразить почтение невесте и пожелать ей согласия в замужестве! Говорят, повстречать свадьбу — к удаче, а нам так её не хватало в последнее время! Признаться честно, в довесок мы намеревались выпросить и разрешение переночевать в чьём-нибудь доме. Ну вот хотя бы у счастливых родителей девицы.
Путь нашему маленькому отряду преградил крепко сбитый человек в чёрных одеяниях из нескольких слоёв недорогого шёлка и высокой шапке эбоси, похожий на того тетерева, что грозил протухнуть в мешке у меня за спиной. Род занятий этого немолодого мужчины я определить не смог. Положение — тоже.
— Можем ли мы пожелать всех благ, доступных на земном пути, той девушке, чья красота заслуживает столь неусыпного надзора? — слегка склонив голову в знак почтения, начал Ясу.
— Едва ли несчастной помогут ваши пожелания, — грустно ответил тот, но посторонился.
Мне сделалось жутковато. Немногих женщин выдают замуж, считаясь с их чувствами, и к этому все привыкли. До недавнего времени я сам так думал.
Мой друг неуверенным голосом произнёс положенные слова, и в ответ раздались звуки, напоминающие всхлипывания. Не знаю, что побудило меня сделать шаг вперёд и стремительно отдёрнуть светлый полог, скрывающий от нас сидящую в паланкине невесту. Толпа позади меня ахнула и заворчала. Я смотрел на лицо, испещрённое следами слёз, что прорезали широкие полосы в густом слое белил. На склонённую головку со сложной прической, украшенную белым покровом с вплетёнными повсюду весенними цветами — это был свадебный убор. На столь же белоснежные шелка, расплескавшиеся вокруг ног девушки подобно утреннему туману. И на руки, сложенные на коленях и связанные в запястьях.
Вот так праздничек!
— Что здесь происходит? — в голосе Ясумасы появилась та грозность, которая вынуждала трепетать любого из придворных насмешников. Он резко обернулся к толпе, положив руку на тати, и люди отпрянули. Наш давешний собеседник единственный из всех выступил вперёд и склонился перед моим другом в глубоком поклоне.
— Благородный господин не будет гневаться, — сбивчиво заговорил он, — если узнает, что происходит.
— Ну?
— Вы должно быть, думаете, что несчастная — невеста, которую жестокосердные родители принуждают к нежелательному союзу? Увы нам, мы скорбим по сироте не меньше, чем она сама, и предпочли бы десять раз собрать ей приданое, нежели препоручать такой страшной судьбе! Мы в деревне её любили…
Будто бы в подтверждение его слов, кто-то в толпе сдавленно зарыдал.
— Да о чём вы говорите, наконец?! — вскричал Ясу. — Если она не невеста — то кто?
— Жертва, господин мой.
И он снова склонился до земли.
Пронзительный вскрик донёсся до моих ушей. Сначала я подумал, что это пленница, повернул к ней голову. Облачённая в белое сидела без движения, словно не слыша наш разговор. Шорох одежд рядом заставил меня обернуться вокруг собственной оси. Я увидел, как одна из наших спутниц оседает на руки Ю, стоящего позади неё.
Мэй-Мэй!
— Очнись, малышка!
Ханец, опустившись на одно колено, лёгкими движениями растирал девушке щёки. Я присел рядом, не зная, чем могу быть полезен. Виданное ли дело — кукла в обмороке? Как вообще такое возможно?
— Может быть, воды принести? — наконец, пришла мне в голову первая здравая мысль.
— Не надо воды, — едва слышно пробормотала Мэй и, пошевелившись, взяла руку Ю, которую поднесла к губам. — Благодарю, господин.
— Надо усадить её в паланкин, — объявил Ясу и обернулся к собравшимся. — Наше…му юному другу плохо. Поворачиваем в деревню. И… да, жертвоприношение отменяется!
Повисло молчание. Слышно было, как люди неуверенно переминаются с ноги на ногу, тихие шепотки донеслись до моих ушей:
— Отменяется… Было бы сказано! Хозяин разгневается… Да кто такой?.. Важного сословия люди, по голосу слышно. Их дело стороннее, ушли и забыли! А по виду — лихой вояка, хоть и молодой… Видали таких лихих, да костей не сыскали. И пущай, девку-то жалко! Дурья башка, никак, сам его на болота поведёшь? Хозяина злить не пристало, лучше уж по старинке… Разве есть другой выбор? Хозяин… Хоть и сирота, а живая душа… Хозяин…
Какой такой хозяин?
Я распрямился, сделал пару шагов в сторону толпы.
— Как приближённые Сына Пламени мы обязаны донести до слуха Его Императорского Величества, что за беда постигла его подданных. Говорите!
— Сына чего? Пламени, поди ж ты… Должно быть, это те беспорядки на юге, о которых проезжие баяли. А пусть как угодно называются да мимо идут, нам до их имён — что до Лао пешком.
Мы с Ясумасой многозначительно переглянулись. Странное дело! Откуда такая дикость в одном дзю езды от Овары? Жертвы приносят, Сына Пламени не признают…
— Именем императора! — грозно воскликнул Ясу, и ропот затих. — Я вижу, непочтительность пустила корни в вашем селении, и кроваво-красные цветы измены готовы распуститься! Так знайте: ещё слово — и до осени соберёте вы горькие плоды!
— Нет ничего зазорного в том, чтобы попросить помощи у тех, кто выше, — добавил я, более миролюбиво. — Из ваших разговоров я понял, что необходимость приносить эту молодую девушку в жертву отягощает сердца вам, добрым людям, но иного выхода нет?
— Правильно! — раздались возгласы. Громче всех вопил тощий малый в латанной-перелатанной косодэ: будто собаки драли, а затем императорские жёны зашивали. — Какой уж тут выход? Если хозяин о себе напоминает, ему невинную жертву вынь да положь!
Дородный человек в чёрном отделился от толпы, в которую нырнул, как только начались волнения.
— Милостивым господам наши ничтожные горести неведомы, да и откуда? Вот только в болотах у нас нуси обитает, испокон веков.
Нуси? Кажется, это слово мне незнакомо… Ага, ханец кивает со знанием дела — вот у него и уточню.
— Хозяин он наш, покровитель, — продолжал, тем временем, чёрный. — Покуда мы чествуем его, на полях и вода тиной не покрывается, и засухи нет, и рис родится белый да крупный. Но изредка ему, сами понимаете, дары требуются. Не каждый десяток лет, реже. Вроде удобрений.
— Люди? Живые?! — ужаснулся Ясу.
— Вот мы со старейшиной и гадали, по ком скорби меньше, — торопливо закончил рассказчик своё краткое, но чудовищное повествование. — Онмёдзи я здешний, уж простите, что не представился сразу. Томо Уихата моё имя. Хотя жалко всё равно, сами ведь девочку растили, с детских лет. Но тут уж приходится выбирать, одна жизнь или все скопом, и выбора-то на самом деле нет. Проверено: коли Хозяин в болотах шевелится так, что земная твердь колеблется — значит, пора дары приносить.
— А нельзя лепёшек или саке пожертвовать? — поднял бровь мой друг. Похоже, что до конца он в эту историю не поверил. Неудивительно: кроме кицунэ своей ненаглядной, он, почитай, ни с чем волшебным и не сталкивался. А вот у меня сомнений не возникло. Водится что-то в этих болотах. Слишком странное совпадение — землетрясение, что три дня назад оставило нас без повозки, и поверье про Хозяина. А онмёдзи… оказывается, в деревнях кто-то ещё владеет искусством чар? Надо будет присмотреться к почтенному Томо на досуге… Хотя с чего бы незнакомому человеку на меня сикигами насылать?
— Саке — это само собой! — онмёдзи указал на двух дюжих молодцев, прижимавших к могучим плечам небольшие бочонки. — А остальным он брезгует. Великий грех — Хозяина оскорбить. Деды стращали, что и поля разрушал, и детишек топил, и скот уводил в трясину. Про неурожай и говорить нечего. Кому такие напасти нужны? Так что простите, господа благородные, только нет у нас выбора!
— Выбор есть всегда.
Лишь когда слова замерли в воздухе, я понял, с чьих губ они слетели. С моих.
Ханец, усадивший Мэй-Мэй, которая отказалась забираться в паланкин, на траву рядом с телегой, поднял голову и пристально посмотрел на меня. Мне показалось, или он улыбнулся уголками губ?
— Ю! Что такое нуси?
Весь отряд, отужинав, собрался на совет в самой большой из комнат старостиного дома. Мы с ханьцем решили присматривать за нашим "внезапно занедужившим возницей" вместе, не разделяясь, так что Ясумасе с подругой досталась небольшая спаленка, по поводу чего возражений не последовало.
Сам хозяин оказался хитрого вида мужичком с обширной плешью и брюхом, тоже немаленьким. Тетерева, за сохранность которого я опасался понапрасну, он принял в обмен на пищу с заверениями в глубочайшей признательности, но на мешки наши всё равно посматривал краем глаза. Да, в этом доме вещи лучше не разбрасывать.
Девушка-жертва была уведена одной из добросердечных селянок. Мэй-Мэй мы убедили прилечь на футон, а сами расселись полукругом, потягивая чай. Красавица отказалась от предложений отдохнуть в спальне, в тишине и покое — видимо, не хотела оставаться одна. Тем не менее, включаться в беседу она не спешила. Молчала, слушая нас, и задумчиво крутила в руках крохотную деревянную шкатулочку, извлечённую из сундучка с куклой. Длиной это изящное изделие было с мой указательный палец. Вертя игрушку в руках, Мэй надавливала на бока, дно и верх в каком-то ей одном известном порядке, через некоторое время шкатулка открывалась, обнаруживая пустоту внутри, девушка захлопывала крышку и повторяла действия, снова и снова. Её ловкие движения меня завораживали, и я не мог отвести взгляда.
— Да, хотелось бы знать, что за противник нас ожидает! — Ясумаса властно притянул к себе Химико, попытавшуюся вставить слово. — А ещё очень меня смущает местный люд, для которого имя Сына Пламени не является высшим законом. Не землетрясением же им память отшибло.
И тут меня осенило! Я понял, какое несоответствие резало мой глаз, когда я смотрел на пустые, но чисто прибранные дворы и ухоженные домишки, крытые бамбуком. Медленно повернулся к Ю, тот окинул меня острым взглядом, который тотчас же отвёл в сторону, пожав плечами. Полнейшая незаинтересованность в предмете разговора. Так-так…
— Землетрясением? — прищурился я, не сводя глаз с лицемерного воплощения невинности. — О чём ты говоришь, друг мой Ясу? Не было тут никакого землетрясения!
— Как это? — фыркнул тот. — Да весь остров трясло нещадно!
Юмеми шевельнул ресницами. Со стороны Мэй раздался очередной щелчок, знаменующий открытие шкатулки.
— А мы господина Ю спросим, он у нас всё знает. А, господин Ю? Сделайте милость, поведайте нам, в какую передрягу мы попали на сей раз?
Хотелось добавить "не без ваших скромных усилий", но я удержался. Наедине скажу. Всё скажу, что думаю! И про наваждение, которое он как юмеми просто не мог не признать. И про наглое враньё о том, что мы с ним не можем одновременно находиться в одном Юме. Ведь это какое-то проявление Юме, правда? Такая же видимость, как история в заброшенной гостинице с зеркалом. Или нет? Мэй-Мэй и её обморок… нет, не сходится. Но как тогда понимать происходящее?
— Это наваждение? — прямо спросил я ханьца, всё ещё собирающегося с мыслями.
— Смотря, что ты подразумеваешь под этим словом. В каком-то отношении…
— Ю… — угрожающе прорычал я. — Просто скажи, да или нет! Без великомудрых рассуждений о том, что "всё в мире является лишь видимостью", так любимых тобой!
И снова улыбка уголком рта была наградой за мою настойчивость. А может, за что-то другое.
— Хорошо. А в чём именно ты подозреваешь наваждение?
— Как, в чём?! Селение это. После сильнейшего стихийного бедствия — целёхонькое, будто подземные толчки его и не коснулись. Да любая деревушка давно бы превратилась в развалины!
— А может, — заговорила кицунэ, — это
Хм… И правда! Я посмотрел на Ю. Несмотря на здравость последнего замечания, что-то в моей догадке было.
Юмеми покачал головой.
— Нуси, если предания хотя бы немного правдивы, — произнёс он, — безмозглое чудовище, не способное даже на те благие деяния, которые приписывают ему местные жители. А уж оградить от землетрясения — увы, это ему не подвластно.
Переводит разговор! Ладно, пока послушаем про нуси… а потом и всё остальное выжмем!
— То есть плодородие полей — не его заслуга? — уточнил Ясу.
— Уверен, что заслуга принадлежит тем, кто их возделывает, — усмехнулся ханец. — Или хотя бы ками, чьей милостью существовала эта деревушка. Но никак не…
— Существовала? — поднял ладонь я. — Ага, значит, ты признаёшь, что это нава…
— Отнюдь. Тебе следует верить моим словам, Кай. Хотя бы изредка, — в мягком голосе прозвучала грусть, и я почувствовал себя неважно, будто обидел человека. — Это селение принадлежит Хонне. Впрочем, за то, что оно — часть Чию, я бы не поручился.
Что?! Если Чию — мир живых, то неужели мы?.. Неужели все эти люди вокруг — мертвецы?!
— Чию, — добавил Ю, заметив непонимание, написанное на лице Ясумасы, — Мир Бодрствования Живущих. Вместе с Тэнной и Макаи, Раем и Адом, он составляет Хонне, Мир Яви. Ваш недоверчивый друг, господин Татибана, немного наслышан и о другом мире, Юме, обители грёз и сновидений. Но почему-то убедил себя в том, что знакомства с последним ему достаточно, и иного опыта не приемлет. А что может быть ценнее опыта, в любом из миров?
Язва! Хотя, надо отдать ему должное: смех — лучшее лекарство от страха. К Тэнне эта злосчастная деревушка определённо не имеет отношения. Значит, Макаи. Что ж, если Ю спокоен, пристало ли мне пребывать в смятении?
— Я постигла, что ад — это колесо прялки; подобно вечности, тянется неизбывная моя судьба… — тихий шёпот Мэй-Мэй заставил меня подпрыгнуть. Стихи? Словно нож, режущий по живому, отхватывающий кусок за куском от, казалось бы, умерившего своё биение сердца. Девушка давно уже лежала, закрыв глаза и выронив головоломку, хотя и не спала. Отдыхала. Думала о чём-то своём. Оказывается, и слушала — тоже.
Ю склонился к ней и провёл узкой ладонью по лбу. Кукла поймала его руку и накрыла своей. Этот трогательный жест напомнил мне ту ночь, когда я сам льнул к юмеми, словно ребёнок к взрослому, опасаясь закрыть глаза и снова увидеть холмы, озарённые пронзительно-белым светом. Мне снова сделалось не по себе. Ведь из нашего отряда, кажется, только ханец представляет себе истинное положение вещей. Все остальные лишь смутно ощущают что-то. Боги, мы вмешиваемся в дело, которое нам не по плечу и сама суть которого от нас сокрыта! Чудища какие-то… Макаи. Мы же не доблестные герои сказок, чтобы лезть на рожон. У нас свой долг и своя ноша. Но Мэй…
— Если это и ад, — твёрдо сказал я, и сам удивился силе, прозвучавшей в моём голосе, — мы найдём дорогу обратно, Мэй!
— А если не найдём, — подмигнул мне Ясу, — то рогатые демоны Макаи сами будут рады выдворить нас по-хорошему, я обещаю.
— Хм, и как ты собрался их убеждать? — я изобразил недоумение.
— А я и не намерен. Им достаточно будет тебя увидеть, и…
— И осознать, что для сохранения приятных воспоминаний лучше отпустить нас подобру-поздорову — то есть, до того, как их взоры обратятся на тебя! — огрызнулся я.
— Потому что, если всякая нечисть будет засматриваться на моего прекрасного возлюбленного, я за себя не ручаюсь! — завершила нашу короткую перепалку Химико. Мэй тихонечко рассмеялась — чего мы и добивались, если честно. Ю посмотрел на нас, как на разыгравшихся детишек:
— У вас какое-то дикое представление о демонах Макаи. Лично я не горел бы желанием с ними встретиться.
— А как же ценный опыт? — не преминул я дать достойный отпор.
— Есть вещи, для который я слишком молод, чтобы их оценить… и всегда буду! — отрезал тот. — Нет, господа. Спешу вас успокоить — я говорил отнюдь не о том Макаи, который вы себе вообразили — судя по вашему воодушевлению, совершенно мне непонятному.
— А что, их ещё и несколько? — ужаснулся я.
— Кай. Дашь ты мне договорить, наконец? — устало спросил Ю. — Я уже начинаю думать, что демоны — милейшие существа. В отличие от них, люди способны замучить кого угодно, не отдавая себе в этом отчёта.
Я извинился, слегка пристыженный отповедью.
— Макаи, — продолжал рассказчик, кивнув мне в знак примирения, — это не обязательно подземный мир, в котором тени умерших заново переживают прегрешения, надломившие им крылья своей тяжестью. Есть люди, что носят ад в себе, искупая однажды совершённое зло снова и снова — и вновь и вновь повторяя его. Места, духи-хранители которых движутся по кругу в непрестанном хороводе, не способные выйти из него, проигрывающие одни и те же события, словно песню — единственную, слова которой высечены в их памяти. Они держат души, причастные к содеянному, не отпуская их, заставляя вращаться в этом вечном колесе. Не давая воспарить или пасть окончательно. Всё это — Макаи. И всё это — часть повседневной, обыденной жизни.
— Так деревенька?.. — отважился спросить я, когда юмеми умолк.
— Как раз нечто подобное, — договорил тот. — Сейчас дома строят немного иначе. Но в отдалённых селениях, как и в тех, что так и не вырастают в города, уклад жизни сохраняется из века в век, люди следуют обычаям предков. Немудрено, что вы и не поняли, куда попали.
Он обвёл комнату взглядом.
— Всё это — маленький лоскуток, обрывок прошлого. Нити, из которых он соткан, запутались и прерваны — или вплетены друг в друга, образуя кольцо. Разумеется, я выражаюсь образно, ради доступности. Он выпал из ткани минувшего и появляется тогда, когда что-то тянет за остатки нитей, торчащих из него. Когда нечто, ставшее толчком к каким-то важным событиям и причиной пагубных решений, повторяется в будущем — оно притягивает к себе этот разлохмаченный лоскут, и история проигрывается вновь… вновь… и вновь — будто на подмостках. Одни и те же актёры. Всегда одинаковое начало. И прежний конец.
— Землетрясение! Это оно — начало!
Ханец опустил веки, выражая согласие.
Всё стало на свои места — словно незримые глазу рычажки пришли в действие, открывая шкатулку Мэй. Я стал рассказывать — уверенно, будто видел всё — нет, был сопричастен! Ю, склонив голову, внимательно слушал; но моим словам уже не было нужно подтверждение, и он молчал, закручивая длинную фиалкового цвета прядь вокруг пальца. Наматывая одно кольцо за другим, распуская, и снова наматывая.
Жители деревни в незапамятные времена стали свидетелями стихийного бедствия и принесли жертву, дабы умилостивить разгневанное божество. Человеческую жертву. Если предания не лгут, в древности такое не было редкостью. Лишь ками ведают — может, это происходит и в наши дни, где-нибудь на островах Хикко… да что далеко ходить, на самой Миясиме, глубоко в провинции…
Итак, каждое землетрясение служило толчком к повторению событий минувших дней — толчком в самом прямом смысле. Деревня, которую уже и на рисунках путей не найти, возникала из небытия, как роса из воздуха — в тот самый миг, когда земная твердь начинала содрогаться, или спустя некоторое время — кто знает? Повторялись ли испуганные пересуды крестьян, совет почтенных людей, их решение, общее согласие и слёзы девушки, избранной в качестве залога общей безопасности? Наверно, да. "Разве есть другой выбор?" Помнили жители, как впервые были произнесены эти слова, справедливые и бездушные в своей справедливости? Или каждый раз переживали всё заново? Так или иначе, а концовка всегда была одна — дорога, огибающая рисовые поля, и паланкин с невестой-жертвой, провожаемый унылым пением. А затем — опустевшие подмостки и снятые маски, бережно сложенные в сундук до тех пор, пока время не призовёт всё тех же актёров, которые ради блага большинства вновь повторят содеянное. Можно ли остановить бесконечное движение по кругу, если ад — это колесо прялки? Что за нить выходит из-под него, что за рисунок ткут на лоскуте прошлого его тени? Снова и снова…
— Как всё это безысходно… — вздохнула Химико. Ясумаса обнял её за плечи, пытаясь подбодрить.
— Теперь-то понятно, почему эти наглецы не чтят Сына Пламени… — проворчал он и встрепенулся. — Но как такое возможно? Господин Ю, а не разыгрывает ли нас Кай? Алая Нить длится без малого пятьсот лет!
— И что же вас смущает? Если бы я сказал, что эта деревенька и болота вокруг неё — обрывок недавнего прошлого, поверить было бы легче, господин Татибана?
— Ну…
Я улыбнулся вопреки собственной воле. Знакомая история. Ничего, дружок, свыкнешься. Вот как подарит тебе любимая парочку маленьких кицунят — совсем удивляться перестанешь.
— Может быть, сестрёнке всё же необходим отдых? — заботливо спросила тем временем Химико, повернувшись к лежащей на футоне девушке. — Говорят ведь, ночь дарует силы, а сон — истину.
— Сны ничего мне не даруют, — уголки губ Мэй-Мэй слегка дрогнули. — Дорога в Юме мне заказана, ведь я не обладаю душой, вы же знаете. Мой облик — лишь видимость, но не такая, как наваждения, в которых столь искусна моя дорогая сестра. Знаете расхожее выражение — "печать прошлого"? Так я это именую.
— Печать прошлого? — осторожно переспросил я.
Вместо ответа Мэй приподнялась и села на футоне, сложив ладони лодочкой на коленях. Склонив голову, словно… Кабы не одежда цвета увядших листьев и струящиеся по плечам локоны, девушка походила бы на ту несчастную, которую крестьяне сулили в «невесты» нуси. Так, должно быть, говорят, избегая упоминания о жертвах. Конечно, даже убийство кажется пригляднее, если дать ему красивое название…
— Мэй, — спокойно произнёс Ю. Слишком спокойно. — Уж не хочешь ли ты сказать?..
— Боюсь, что так и есть, господин.
Если она и поняла, что подразумевал ханец, то я — нет!
Мы с Ясумасой переглянулись.
— Нам бы хотелось знать всё, что способно помочь, — твёрдо заявил я.
— Помочь… кому? — поднял бровь юмеми.
Кому? Я открыл было рот, собираясь дать очевидный ответ, но задумался, теребя пальцем верхнюю губу. Ю задаёт вопросы неспроста, уж эту его милую черту я изучил досконально. Разумеется, Мэй-Мэй, кому же ещё!
Или?..
Я посмотрел на юмеми, глаза в глаза. В темноте, заглядывающей в нашу комнатку через открытые сёдзи, и в отблесках от светильника, установленного в изголовье у Мэй, его зрачки казались провалами в бездну.
Бездну без конца и края.
— Всем.
— Нельзя помочь всем, Кай. Иногда приходится выбирать. И не только тебе.
Он отбросил многострадальную прядь, которая так и осталась висеть колечком.
"Выбирать…" — повторил я. Слово отдалось на языке оскоминой, скрутило внутренности; словно отголоском, прозвучало снова: "Разве есть другой выбор?" Эти люди из века в век отдавали предпочтение всеобщему благу, и каков результат?
Да, они заслужили свои страдания. И всё же…
Как, подскажите мне боги, как вообще можно предпочитать одну жизнь другой? Не сам ли выбор чёрной гнилью поражает решение, казалось бы, справедливое… нет, единственно возможное?
— Мэй, нам… мне требуется знать, какова связь между тобой и заклятым кругом, в который попали жители деревни!
— Я расскажу всё, Кайдомару-сама, — тихо произнесла та и склонилась в глубоком поклоне. — И спасибо… за беспокойство… вообще, за всё.
— Не раздавай благодарности раньше времени, — я подмигнул девушке, и лицо её просветлело.
Мы что-нибудь сообразим! Обязательно! Слышишь, Мэй? Ю, вот увидишь, мы найдём выход…
Я украдкой потянулся к юмеми, склонившемуся над чайником, и осторожно коснулся одной из тугих прядей, расплетая завиток.
Что-то чужеродное тревожило мой сон — такой сладкий, такой желанный. Костяшки пальцев упираются в незнакомый твёрдый предмет… странно. Вот ведь досада, снова руки за голову закинул — хорошо, что не онемели. Как ни учил меня дед, что лишь простолюдины дрыхнут в каком угодно положении, а потомок знатного рода обязан почивать с подобающим достоинством: на спине, чинно, расправив плечи — без толку. Сколько раз строгие родственники отлавливали меня поутру лежащим на животе или вообще свернувшимся в комочек. Так и не перевоспитали.
И всё-таки, что же мне мешает? Я прогнал дремотные образы и с трудом разлепил глаза. Темно, да и спросонья всё кажется размытым. Рассвет ещё и не брезжит, а проговорили мы до начала Второго Дня Металла…
Я пошарил над изголовьем. Точно, какая-то вещица осталась лежать на татами после наших посиделок. Куда бы её убрать, чтобы не раздавить поутру… да это же шкатулка-головоломка Мэй-Мэй! Но она спит по другую сторону от Ю, и я чётко помню, как девушка убирала свою забаву обратно в сундучок. Я сел на футоне, протирая уголки глаз.
В комнате пусто. В потёмках можно различить два свободных спальных места, с покрывалами, тщательно уложенными в две равные стопки. Химико и Ясу ночуют отдельно, но где же юмеми и его спутница? Куда они ушли? Когда и зачем?
Я слишком хорошо знал своих соседей, чтобы объяснить их исчезновение легкомысленной прогулкой. И загадочная безделушка, как она очутилась возле меня? Кто её положил? Неужели?..
Вскочив, я обшарил наше обиталище. Сундучка на месте не оказалось, как и верхней одежды, которой мы укрывались поверх соломенных одеял, вытребованных у хозяев.
Внутри меня всё оборвалось. Не дождалась… Сделала выбор одна за всех! Или вместе с хозяином — какая сейчас разница? После той истории, что поведала девушка, душа была не на месте. А Мэй говорила так спокойно, равнодушно, отстранённо — будто её описываемые события и не касались! Означает ли это, что решение было принято уже тогда?
Я торопливо оделся, не осознавая своих действий. В голове горела единственная мысль: найти, догнать, пока не случилось непоправимое! Уже раздвигая фусумы, вспомнил про оружие. Вернулся, схватил лук, нацепил на пояс тати. Если пройдоха староста тронет хоть что-нибудь… а, до того ли сейчас? Я затарабанил в дверь опочивальни моего друга и тотчас же с силой толкнул её створки, не дожидаясь ответа.
— Ясу! Госпожа Химико, простите за вторжение!
Парочка, прикорнувшая под общим покрывалом, зашевелилась и что-то невнятно пробормотала. А кицунэ ещё утверждала, что спит чутко…
— Проснитесь, пожалуйста! Мэй исчезла, и Ю — тоже. Я подожду во дворе, пока вы оденетесь, но умоляю — не теряйте время! Ясу, возьми оружие!
— Сейчас будем, — уже бодрым и встревоженным голосом ответил Ясумаса, и я выскочил в коридор, а затем — на улицу.
Самое мрачное время суток встретило меня на улице пронизывающим ветром и облаками чуть светлее самого неба. Ни звёздочки. Надо было зажечь светильник, и как я не додумался? Мыслимое ли дело — пускаться на поиски в подобной темноте? Где, где их искать?!
Я напряг зрение. Дорога, по бокам которой выстроились дома, была безлюдна; ни одно из жилищ не освещал огонь. Утром мы собирались посетить местного онмёдзи и справиться о нуси. От ханьца мы добились лишь того, что чудовище, по преданиям, представляет собой огромную водяную змею с множеством хвостов и чешуйчатой кожей, не пробиваемой никаким клинком. Дух стоячей воды — так ещё называли эту кровожадную тварь. В сказках его убивали или волшебным оружием, или обманом. Напуская на селения различные бедствия, связанные с водой, от засухи до наводнений, нуси требовал в невесты самую красивую девушку и, как водится, получал. До тех пор, пока не находился кто-нибудь безмерно отважный или хитрый…
Болота. Да, они отправились туда. Если следовать по дороге, уводящей за посёлок, то рано или поздно нагоним этих безумцев!..
— Мы готовы!
Ясу скатился со ступенек. Химико, «облачённая» в образ юноши в подоткнутой для удобства ходьбы каригину, спрыгнула следом. В руках она несла Татибанову биву, скрытую чехлом, но вполне узнаваемую.
— Зачем? — поморщился я, указав на музыкальный инструмент. — Ю не говорил, что эти чудовища падки на музыку.
— Просто не хочу её бросать. Она дороже всяких денег, — отрывисто сказал Ясу, проверяя, всё ли в порядке с тати. — Куда идём?
— По дороге в сторону рисовых полей. И чем быстрее, тем лучше, — ответил я уже на бегу.
Мы промчались через пустынную деревню, словно сухие семена перекати-поле, подхваченные ураганом. Дорога обогнула давешний холм — мне показалось, что мы преодолели немаленькое расстояние за считанные мгновения — и углубилась в заболоченную местность. Последнее поле, самое маленькое, осталось за спиной, как и каменный алтарь. Интересно, не нуси ли он посвящён? Тоже мне, нашли божество, милостивого покровителя земледелия…
Гэта то и дело скользили по влажной земле, попадая в колеи от колёс, невидимые под покровом ночи. Нечасто здесь разъезжают, да и куда ведёт этот путь? Должно быть, на побережье, к ближайшему селению. Говорят, болота простираются до самого Млечного моря, постепенно становясь такими же солёными, как его волны. Не знаю, правда ли это. Разве может что-то произрастать в морской воде?
Сколько ещё гнаться за призрачной надеждой? Запыхавшись и опасаясь свернуть шею, мы давно уже перешли на скорый шаг. Если… если Мэй с ханьцем сошли с дороги, мы проскочим мимо, даже не заметив! А вдруг я ошибся, вдруг они вовсе и не здесь? Дурак, какой же ты дурак, Кай! Наверно, следовало разделиться, отправить Ясумасу обратно, поискать их на берегах Мидорикавы, а Химико…
— Стойте!
Мы замерли — оклик кицунэ подействовал на нас, как рокот военного барабана, останавливающий опытного бойца на середине шага.
— Я догоню, мне надо превратиться! — женщина передала биву Ясумасе, тот быстро продел лямку через плечо, пристроив инструмент за спину. — Бегите вперёд, они справа от дороги! И… будьте осторожнее, там опасно!
Мы, не оглядываясь, помчались вперёд. Я выхватил лук и стрелу из колчана. Хорошо, что немного развиднелось, но как стрелять на таком ветру, он же едва с ног не сбивает?! В крайнем случае, брошу лук, а уж выхватить тати успею. Мой друг уже обогнал меня, я поднапрягся, поравнялся с ним…
— Назад! — фигура Ю выросла, словно из-под земли, заступила путь. Волосы, так и не собранные с вечера в пучок, взметнулись над головой, поднятые порывом ветра или резким движением. Я остановился, как вкопанный — никогда не видел ханьца таким разгневанным. Он толкнул меня в грудь, заставляя податься обратно, глаза угрожающе сузились.
— Зачем вы явились?!
— Где Мэй? — крикнул я, оправившись от неожиданности.
— Это тебя не касается. Это никого из
— Господин Ю, что происходит? — вмешался Татибана, заслонив меня от него. Я с ужасом заметил, что рука моего друга лежит на рукояти меча. Сознавал ли он это? Что, если?..
— Прекратите! — я положил ладонь на его плечо и отстранил Ясу с дороги. — Ю, мы же пришли помочь. У меня дурные предчувствия…
— Я могу их только подтвердить.
Это искривление губ даже в полутьме нельзя было принять за усмешку. Гримаса боли. Что с ним?
Мимо нас промелькнуло пламя, размытое в прыжке. Химико.
— Нет! — закричал юмеми, громко и отчаянно. — Вернитесь!!!
Но уже и Ясумаса скрылся во мгле, последовав за возлюбленной.
— Ю, поздно что-то менять! Бежим! — я схватил его за запястье и повлёк следом за остальными; тот больше не сопротивлялся. В какой-то миг он рванул меня на себя, дабы я не угодил в разверзшуюся под ногами водную гладь. Глубоко, наверно… Перехватил мою руку — теперь уже он тащил меня за собой. Гэта потерялись: первый отлетел куда-то в темноту, второй я сбросил сам. Стрелу тоже обронил.
Ах!
Ю резко остановился, я налетел на него. Перед нами… то, что происходило перед нами, напоминало кошмар. Обширный стоячий пруд, сплошь кишащий змеями. Нет, змеиными кольцами, скользящими над водой, перекатывающимися через маленькие островки. Судя по их толщине, нуси был огромен. Чёрный, темнее полуночи — чешуя влажно мерцает, омытая потоками воды, скатывающихся с острого гребня. И в самой глубине этих колец, сияя, будто алмаз в ужасающем венце…
— Мэй!!! — вскрикнул я, не понимая, что делаю, и выступая вперёд. Светлые очертания дрогнули — красавица обернулась ко мне. Почему-то в память врезался только её наряд — тот самый, в котором я увидел её впервые, лазорево-белый. Вода и Металл. Жертва. Выражение лица поглотила ночь.
Я дёрнул стрелу из колчана, ханец обхватил меня сзади, да так, что я и шевельнуться не мог.
— Не делай этого! Ты всё испортишь!
— Отпусти! — я отчаянно засадил ему локтем в живот. — Ничего не испорчу!!
Куда уж хуже!
— Ты сведёшь на нет все её усилия! — задыхаясь, выкрикнул тот, не ослабляя хватки. — Ты думаешь, ей было легко принять это? Ты думаешь, мне было легко?!
— Так вот, что тебя волнует!! — заорал я и, извернувшись, высвободил руку и ударил его по лицу. — Ты, ты, и только — ты! — Каждое слово я подкреплял новой пощёчиной.
— Причём здесь я?!! — юмеми не отпускал меня, снося мои удары, лишь в глазах стояла боль. Это было даже непереносимей, чем… Я обмяк, прекратив вырываться.
— Смотри, что вы наделали! — Ю развернул меня к происходящему и отпихнул от себя. — Смотри! Теперь всё зря… понимаешь — всё!!! Вы сделали напрасной добровольную жертву!
На берегу происходила борьба. Змеиные кольца свивались, ускользая в глубину, подальше от Ясу, который рубил их мечом, не причиняя видимого вреда.
Ускользая и уволакивая за собой…
Химико, с рычанием вгрызшаяся в тело нуси неподалёку от Мэй-Мэй, отпрыгнула на твёрдую землю, когда змей сдавил тело несчастной девушки, не издавшей при этом ни звука. Мне кажется, события той ночи никогда не сотрутся из моей памяти! Кольца охватили жертву, запеленав её, будто коконом, и погрузились под воду. Я так и не увидел головы гадины, но понимание того, что она делает там, в глубине, прямо сейчас… и ощущение полнейшей беспомощности, невозможности хоть как-то повлиять на происходящее…
Я упал на колени, давясь слезами, и меня вырвало. Утёрся рукавом, почувствовал что-то твёрдое. Шкатулка. Должно быть, бросил внутрь, одеваясь впопыхах.
Вот, значит, зачем она оставила её мне.
В подарок. Прощальный.
— Может, соорудить носилки и поспешить в Тоси? Паскудная лихорадка, как назло…
— Нет, господин Татибана, ему нужен покой.
— Среди этих болот? Да ему хуже с каждым днём! Не надо было позавчера здесь останавливаться.
— Болота в том неповинны. Потрясение — вот причина его недуга. Вы же видели, с той ночи он был сам не свой, отвечал невпопад и оставался ко всему равнодушен. А вдобавок ещё и ненастье, на ветру в мокрой одежде… Как тут не заболеть? Вода согрелась, попросите госпожу Химико принести холодной!
— Я сам, господин Ю. Она на охоте.
— Мэй, пусть Мэй принесёт воды…
— Тише, Кай. Тише. Сейчас я тебя оботру, потерпи. А пока — на вот, выпей. Боги, какой ты горячий…
— Где Мэй? Это она приготовила? Горькое…
— Да, она. Пей. Ну вот, умница!
— Неправда… Ты всё врёшь. Почему ты вечно обманываешь, Ю? Почему?
— Потому что истине никто не верит. Спи…
Поутру Третьего Дня Золы, спустя двое суток после того, как силы оставили меня, я очнулся — слабый, будто новорождённый младенец. Солнце ярко било в глаза, я сначала прикрыл их ладонью, затем приподнялся и сел, часто моргая. Костёр уже давно перестал согревать ноги, и рассветная прохлада забралась ко мне под одежду, словно кошка в хозяйскую постель. Спина замёрзла, несмотря на ворох прошлогоднего сухого камыша, составлявшего лежанку. С правого бока ко мне прижимался Ясу, с левого — Ю. Кицунэ где-то промышляла. Что бы мы делали без неё, нашей рыжей кормилицы?
Лагерь был разбит на самом берегу реки, подальше от топких зарослей. И поближе к воде, теперь не внушающей опаски. Нечего нам бояться, самое страшное уже произошло. Было ли случившееся проявлением Силы Воды или нет — меня этот вопрос больше не занимал.
Я перевёл взгляд с одного товарища на другого. Измученные. Щёки запали — во сне чудилось, что кто-то кашлял. Немудрено, мы ведь теперь настоящие бродяги. Сначала остались без повозки с мягкими футонами, теперь — без покрывал, и даже сменной одежды нет. Всё сгинуло вместе с тем клочком ада, в котором осталась наша подруга. Мешки с припасами и посудой, рисунки земель, именные печати — всё.
Мы нашли то место, где стояла деревенька, утром Второго Дня Металла. Ясумаса и Химико рыскали повсюду, но на поросшем осокой пространстве, где можно было разглядеть лишь древние тележные колеи и утоптанные до каменного состояния полы жилищ, ничего не нашли. А мне было всё равно, как и юмеми. Я вообще с трудом сознавал происходящее, подавленный и отрешённый. Спасибо лисице, что ещё на болотах разыскала мои гэта — ведь так бы и ковылял босой!
Наша хранительница вовсю расстаралась: превратила какие-то листочки в татами и одеяла, набитые соломой. Да только не греют они — вот, в чём беда. Одна видимость. Может быть, оттого и не греют, что всем это известно?
И денег нет… Если у кого они и сохранились, то лишь у ханьца. Ну да звонкие о-сэны раньше Тоси нам не понадобятся. А до Северной Столицы ещё доберись. Должно быть, это не случится никогда, или в другой жизни, не со мной.
Мысли, тяжелые и немощные, как моё тело, упорно избегали возвращаться к воспоминаниям той самой ночи — и одновременно жаждали к ним вернуться. Похоже на запёкшуюся ранку: тронешь — из-под кровавой корочки выступят алые капельки, скатятся слезами по коже. И так хочется, так не терпится содрать, расчесать — ногтями, изо всех сил, чтобы хоть что-то чувствовать…
— Проснулся, Кай?
— Да.
Я не обернулся на голос Ю — незачем ему видеть моё лицо. Сделал вдох, надевая маску приветливости, и вовремя. Ханец крутанул меня за плечи, осторожно, но быстро и властно, будто куклу. Куклу… Проклятье! Я высвободился единым рывком.
— Кай… Если хочешь что-то сказать — так и сделай. Не держи в себе.
От твоего участия лишь на душе муторнее. Что я могу сказать тебе, Ю? Что ты был прав, и лучше бы мы не стали свидетелями того, что происходило на болотах? Что ты был прав — ведь мы ничем не могли помочь нашей подруге, да и жителям этой проклятой деревушки — тоже? Что ты был прав: вмешательство оказалось губительным. Не в наших силах было спасти, но зато в наших оказалось лишить смысла тот дар, который принесла Мэй. А ведь он был тем самым камнем, что мог застопорить колесо маленького вечного ада. Крошечный искрящийся белый камешек… Добровольная жертва.
И да, ты был тысячу раз прав, когда скрыл от нас решение девушки. Не только потому, что такова была просьба Мэй. Но и потому, что слишком безупречен, чтобы ошибаться, а истине никто не верит. Мы бы не приняли её выбор, никогда. Нет, не так. Я бы не принял. Я слишком привязался к ней — как к брату, как к Ясу, как к тебе самому, Ю. Та легкомысленная влюблённость, что заставляла моё сердце трепетать в Южной Столице Кёо, превратилась в восхищение настоящим, живым человеком. Именно тогда, когда мне стало известно, что Мэй-Мэй — кукла. Правда, нелепо? Да, я бы не справился с собой. Попытался бы что-то изменить, защитить, уберечь, а надо было всего лишь согласиться, поверить, понять, что это — её право, только её.
Но не буду я говорить с тобой об этом. Иногда мне кажется, что ты способен читать мои мысли не только во сне. То, что я кричал, стоя на берегу озера — уже тогда ты знал, что вовсе не я угрожаю разделаться с тобой, а мои горе и отчаяние. Наверно, мне следовало бы просить у тебя прощения. И за то, что снова ударил, когда ты держал меня и не позволял кинуться вслед за Мэй, пока Ясумаса отбирал меч. Ты безропотно принял на себя всю мою ненависть. Тебе ведь тоже было тяжело, это я понимал и тогда. А произнёс столько злых, несправедливых слов — вместо того, чтобы просто поддержать.
— Считай это моей частью жертвы, — грустно сказал юмеми. Я подпрыгнул.
— Значит… Значит, всё-таки?..
— Нет, твои опасения беспочвенны, Кай, — он невесело рассмеялся. — Просто эти раздумья у тебя на лице написаны, такой виноватый взгляд…
— Хитрая же ты бестия! — мои губы дрогнули, и тоже не в улыбке.
— Это вместо извинений? — скривился ханец.
— Это… прости меня! — я склонил голову — так, как кланялся только перед Сыном Пламени. — И спасибо за всё.
— Приму к сведению. — Мне показалось, или собеседник усмехнулся?
— Я вёл себя… жестоко и недостойно. Тебе ведь было тяжелее, чем мне. Я-то знал её чуть больше месяца… как мало… и то не смог бы принять…
— Не надо! — его возглас остановил меня, и я послушно умолк. — Не надо. Сейчас не время говорить об этом. Ради меня.
— Прости.
Ощутив, что упражнения с поклонами мне не по силам, я распрямился. В глазах потемнело.
— Ну-ка, ложись! Немедленно, — строго приказал Ю, и я последовал его словам, только сейчас осознав, что успел продрогнуть на утреннем холодке. Придвинулся одним боком к Ясу, мирно проспавшему наш разговор. Наверно, не без помощи некоторых личностей.
— Схожу, раздобуду дров, пока наша добытчица очередного зайца уговаривает. — Сладко потянувшись, ханец поднялся на ноги и кинул мне свою верхнюю куртку, оставшись в штанах и исподнем. — Поблизости — ни веточки, весь плавник пожгли. А на болоте ничего путного не произрастает. Вот что! Как будешь в состоянии идти, так и двинемся. Слишком уж здесь неудобное место, чтобы застревать надолго.
— Особенно в непогоду, — поёжился я. — Не замёрзнешь в одной рубахе? — Я потискал плотную хлопковую ткань и с неохотой протянул куртку обратно.
— Замерзну — разогреюсь! — фыркнул Ю, забрал у меня пояс от куртки и был таков. Ладно, мы люди не гордые — с некоторых пор. И всё же, как изменчива судьба…
Я высвободил продолговатые застёжки из петелек и накинул пожертвованное одеяние на нас с Ясумасой. Прижался к другу спиной, тот оказался таким тёплым! Хорошо… Вот только спать устал.
Почему-то после разговора с ханьцем печаль моя приутихла. А ведь всего парой слов перемолвились. Словно занозу достали — саднит, но больше не досаждает колющей болью. Может быть, потому что я окончательно осознал: случившееся необратимо. И есть тот, кому гораздо хуже, чем мне. И… бедная, бедная наша Мэй! Теперь, вспоминая её рассказ, понимаю — выбор и впрямь был непростым.
Я впервые увидела лунный свет в южных Землях Гингати. Словно длинные русалочьи косы, выступают над поверхностью воды их протяжённые мели; будто звеньями, соединены горные цепи узкими полосками суши, обнажающими стройные тела лишь в отлив. Почему эти земли называют ещё Островами Млечного Пути, поймёт любой, кому доводилось там рыбачить в дзю полнолуния. Когда огромная луна восходит над морем, озаряя все островки, видимые глазу и не скрытые водой, серебряным сиянием. Когда свет её сшивает шёлковой нитью лоскутки суши, и прекрасные белые леса бросают блики на рябь мелких волн, почивая в объятиях лёгкого бриза. Когда…
Но обо всём этом я узнала много лет спустя.
В одну из таких волшебных ночей отец вынес меня на обрыв, и обвёл рукой водную гладь с лунной дорожкой.
— Это море, дитя моё. То самое, о котором я пел. И пересказывал истории, что мужчины приносят с собой, возвращаясь с промысла. Нравится?
Я молчала.
— Не бойся, оно совсем не страшное. Посмотри, какая красота!
Я не вымолвила ни слова.
— Ты должна полюбить его. Иначе всё будет впустую, — тихо шепнул он и бережно усадил меня под одним из белых деревьев, на уступе. Всю ночь я слушала пение запоздалых цикад и неотрывно смотрела на воду, провожая луну и встречая рассвет.
Следующий день намечался праздничным, одним из тех, что предшествуют Тёмной Половине года. По обычаю — отец много рассказывал о них — жители нашего острова ежегодно благодарили его покровителей и суровых морских ками за милости, щедро поливая берег саке и вознося молитвы в небольшом подземном храме. Островок был пронизан пещерами; многие из них отец излазал ещё мальчишкой, до того, как лишился ноги из-за змеиного укуса. Непригодного к промыслу паренька пристроили в помощники старому мастеру, знаменитому на все Гингати и за их пределами своими чудесными куклами. Говорят, к нему приплывали даже послы из Лао — высокомерной и задиристой страны, расположенной к западу от нас. И это несмотря на то, что остров находился немного в стороне от остальных, и ничем более не славился.
Отец говорил об учителе с теплом, но немногословно, будто что-то терзало его душу, не давая покоя. Прошло полгода с его скоропостижной кончины — возможно, он тосковал по человеку, заменившему ему близких.
Я не застала старика в живых. Я была первой куклой, созданной моим отцом без помощи наставника.
В честь праздника отец подарил мне одежду: белоснежную, словно лебединые перья, словно листья дерева, под которым я просидела всю ночь. Шёлковое полотно закрыло лицо, но было столь прозрачным, что не мешало видеть. Всё было прекрасно. Восходящее солнце ласкало мои руки розовыми лучами, день обещал быть ясным. Счастье, казалось, вот-вот осенит меня своими крылами. Сегодня я, наконец, должна была увидеть других людей. Сегодня я должна была познать всю глубину жизни!
— Как живая, — молвил отец, и в голосе его почудилась благоговейная горечь.
Несмотря на предстоящее веселье, он был печален. Смотрел на меня, и губы его подрагивали. Сегодня он впервые не хотел встречаться со мной взглядом.
— Что с тобой, отец? — не выдержала и спросила я.
Он вздрогнул и отшатнулся. Я поняла, что нарушила молчание тоже впервые.
— Почему ты грустишь? — произнесла я ласково, как он сам не раз говорил со мной. — Тебя кто-то обидел?
— Нет… — шепнул он. Отвернулся от меня, закрылся широкими плечами. Сейчас я понимаю, что он был совсем молод.
— Ты прав был… прав… ты во всём был прав. Не следовало привязываться! Не следовало забывать, зачем её делаю. Разве можно теперь?..
Некоторое время, не оборачиваясь, он шагал по мастерской, опираясь на костыль. Метался, будто птица в клетке.
— Отец, — робко позвала я, — тебе плохо? Если хочешь, я перестану — только скажи. И словечка не пророню! Говорить будешь ты, у тебя хорошо получается. А я люблю слушать. Ведь одна сказка так и осталась неоконченной! Про красивую девушку, которую…
— Я не смог, — он повернулся ко мне, и наши глаза встретились. Он плакал. — Оказался слишком слаб. И тогда… и сейчас. Идём!
Отец усадил меня в корзину, накрыл плащом из грубого холста и толкнул входную дверь. Мне хотелось выглянуть, убедиться, такова ли улица при свете дня, как я себе представляла, и правда ли, что крышу нашего дома скоро понадобится чинить, но он лишь плотнее закутал меня в ткань. Значит, так надо. Да и не могла я шевельнуться.
— Молчи, — велел он мне, и я, разумеется, послушалась. Шли мы довольно долго. Отец передвигался с трудом, но мне показалось, что спешили мы изо всех сил. Он задыхался, и я уже была готова подать голос и попросить его передохнуть, когда он остановился сам. Поставил корзину и снял с неё плащ.
— Тут тень! — тотчас же пожаловалась я. Греться под солнечными лучами мне нравилось куда больше.
— Конечно, малышка. Это же пещера.
— А зачем мы сюда пришли? — поинтересовалась я, с любопытством изучая то, что находилось перед носом. Каменная стена у выхода, к которой устало прислонился отец. Нависший над нами свод, прорезанный чёрными трещинами. И далеко-далеко за скальным проёмом — блистающее, переливающееся яркими искорками нечто.
— Негоже обрывать сказку, — усмехнулся он. — Говорят, дурной это знак. На чём я остановился?
— На том, что красавицу Дочь Леса, равной которой не было в мире, испуганные люди предназначили в жёны страшному морскому чудищу, а оно взамен поклялось не топить рыбачьи лодки, — протараторила я. — Смотри, я помню каждое слово!
— Да, — вздохнул он. — Так всё и было. И вот свадебное шествие выступило на берег моря. Невеста была вся в белом, словно молоденькое деревце, цветущее по весне.
— Совсем, как я! — моя радостная несдержанность вызвала у отца кроткую улыбку.
— Да. Совсем, как ты. Только она была воспитанной девушкой и не перебивала старших… Вот из глубины показалась ужасная голова, с зубами, словно у акулы. А размером она была с целого кита!
— Ой! — вскрикнула я. — Голова? Как же за такое можно замуж-то выходить?
— А на самом деле чудовищу нужна была жертва, а не жена. Зачем ему жена?
— Выходит, её обманывали? И что, её так и растерзал этот… жених? — я расстроилась.
— Нет, девочка. Всё обошлось, это же сказка, а у сказок — счастливый конец. Неожиданно появился отец красавицы, Бог Леса. Он выглядел совсем, как человек…
— Как ты? — пискнула я.
— Ну что ты! Он был мудрым, отважным и безмерно могущественным. Он был божеством, а значит — бессмертным. — Отец снова вздохнул.
— Очень похож на тебя!
— Как знаешь… Бог Леса вызвал морское чудище на поединок и пронзил его заговорённым гарпуном. Море сделалось алым от крови сражающихся, но отец девушки был бессмертным и победил.
— Правильно! Так ему и надо, чудищу — нечего проказничать! — мстительно шепнула я.
— А потом, — закончил он, — Бог Леса взял дочь за руку, и деревья на веки вечные скрыли их от глаз людского племени.
Он поднялся, неловкими движениями поправил одежду, пристроил костыль.
— А теперь мы куда? Отец, а можно на берег? — умоляюще произнесла я. К свету, к солнцу, к морю!
— Хорошо, только придётся чуточку подождать, — ответил он. — Ты же у меня послушная?
— Да, — вздохнула я, борясь с унынием. Что ещё оставалось?
Передвинув корзину в глубину пещеры, оказавшуюся небольшим гротом, он перекинул было плащ через руку, но затем обернул меня им, укутав до подбородка. Погладил пальцем по щеке.
— Вот и чудесно. Не скучай без меня… и помни.
Он будто хотел сказать что-то ещё, но передумал, отвернулся и вышел из пещеры. Цоканье осыпающихся камешков вскоре стихло в отдалении. Я сидела и терпеливо смотрела на море — как ночью накануне. Тогда оно было совсем другим. Потом поднялся ветер, и белые гребни на волнах напомнили мне одну из рыбачьих песен: о Дочери Дракона и её шлейфе мо, что вихрится во время бури, когда морская дева танцует в подводных чертогах.
А на поверхности ветер перерастал в ураган, небо потемнело, затянулось тучами, и воздух сделался сырым — пошёл дождь. Он так и норовил ворваться в грот, но не дотягивался до меня своими мокрыми пальцами. Я порадовалась предусмотрительности отца.
Интересно, сколько ещё здесь сидеть?
Непогода разыгралась не на шутку. Может быть, он решил переждать самое ненастье? И правильно, ему и так тяжело ходить. Если надо, потерплю до завтра.
Только к вечеру небо стало проглядывать сквозь облачную поволоку, и ярко-алый закат лёг на море. Оно наполнилось кровью, и мне впервые в жизни сделалось страшно. Ветер стих, но цикады молчали. Мёртвая, гнетущая тишина. Начиналась осень.
— Ты же вернёшься, отец! — прошептала я, и сама не поверила в свои слова. Будто меня обманули. Как…
И лишь тогда я поняла истинный смысл его сказки.
Отец, создатель мой, вызвал морское чудище на поединок… Море сделалось алым от крови сражающихся и поглотило победителя и побеждённого. Потому что никто из них не был бессмертен — только оно, море.
И, глядя на него, взирая на вечные просторы дни и ночи напролёт, долгие-долгие годы, я познала всю глубину смерти.
Я не вела счёт дням. Подобно маленькому ребёнку, я не умела считать и не знала, что такое время. Сидела, не отводя взгляда от водной глади. Когда менялась погода, меня поначалу то и дело охватывало смутное ощущение, будто что-то вот-вот случится. Но существование оставалось неизменным. Когда вода полыхала закатным заревом, я пыталась закрыть глаза и не могла. Порою кажется, что я так и сижу в гроте, недвижная и способная только смотреть и говорить сама с собой, пересказывая все известные мне истории, сочиняя им разные завершения и продолжения… Я могла лишь говорить и петь, петь и говорить.
Так меня и отыскал первый владелец — конопатый мальчишка, загорелый дочерна. Заслышав мой голос, он камнем скатился вниз по склону, но с того мгновения я верила, что он вернётся, обязательно вернётся. И боялась, что этого всё же не произойдет, помешает какая-нибудь нелепая случайность.
Спустя несколько дней он действительно явился, выглянул из-за скалы, как любопытная ящерка, готовый тотчас же улепетнуть. Я не издала ни звука: вдруг снова испугается? Убедившись, что людей в гроте нет, он зашёл внутрь и склонился над корзиной. Я сразу поняла, что это мальчик — отец рассказывал о них много сказок.
— Ух ты! — прошептал он. — Откуда она здесь?
Я продолжала хранить молчание.
— Интересно, чья она… Кто же тобой играет, а, подружка?
Он бережно взял меня, посадил на колено и подвигал моими руками.
— Ах, здесь живёт прекрасная девушка, принцесса из Страны-за-Облаками, изгнанная жестоким отцом за то, что влюбилась в простого смертного! — пискляво-завывающим голосом ответил он за меня. — Она льёт слезы, и тогда на земле идёт дождь. А смертный — это… а что, если это — я?! — он гордо выпятил грудь. — И неважно, что конопатый — в сказках такие пустяки не имеют значения.
— А разве в конопатых принцессы не влюбляются? — не удержалась я. — По-моему, у тебя очень славные веснушки.
Паренек ойкнул и выронил меня на землю.
— Осторожнее, а если бы сломал?! — я возмутилась. — Чем тогда играть несчастной девушке?
— Ты разговариваешь? — он смотрел на меня огромными глазами, чёрными с золотистыми искорками. А у отца были карие. Совсем не похожи.
— Да, и что в этом странного? Ты только не убегай — знаешь, как мне здесь тоскливо?
— Вообще-то, куклы не должны разговаривать. — Мальчик боязливо дотронулся до меня и, наконец, усадил на пол.
— Прости, не знала.
— Вот я и говорю — странная, — нахмурился он.
— А ты очень смелый, — я решила ему польстить. — Отец рассказывал всякие жуткие истории про души умерших и привидения; в жизни бы не отважилась лазать по пещерам!
— Не, я не боюсь! — моя уловка подействовала, и он придвинулся, затаив дыхание. — А… а откуда у тебя отец, ты же кукла?
— Ну как же, он меня создал! — возразила я. — Кем ещё мне его называть? Только… я не знаю, что с ним сталось.
— А как его имя?
— Не знаю. Тогда мне это казалось неважным…
— А твоё? — с подозрением спросил он.
— А мне его и не давали. Отец всегда называл меня малышкой. Ласково.
— Меня б кто так называл, — буркнул паренек. — А то чуть что, сразу: "Ичиро, ты починил снасти, лентяй? Ичиро, недотёпа, ты приготовил ужин? Ичиро, почему сестрёнка грязная — ты, неряха?" Без матери мы остались, вот женскую работу на меня и сваливают. Ну и где моя заоблачная принцесса? Я уже настроился, между прочим!
Так началась наша дружба. Сначала он приходил в грот, когда выдавалось свободное время. Затем, вняв моим просьбам, втихомолку принёс домой, посвятив в тайну лишь младшую сестру. Они рассказывали всё, что случалось за день, и скоро я понимала уклад их жизни так же хорошо, как любой житель рыбачьей деревни. Я первая узнала, кого мои друзья избрали в супруги, и первая одобрила их выбор. Их любовь стала для меня теплом. Иногда чудилось: ещё немного — и я смогу пошевелиться.
Скоро, очень скоро Ичиро разузнал правду о моём отце.
— Он сказал, что вложил в тебя всю душу, без остатка — и более не страшится судьбы, — поникнув головой, выдавил он. — А потом сам вызвался быть жертвой, добровольно.
— И они согласились?! — гневно воскликнула я.
— Мне по-разному говорили. Я понял так, что были споры. Всё-таки, мастер-кукольник, живое достояние острова. Но потом началась буря, и… — он махнул рукой.
— И море поглотило его и Морское Чудовище, — прошептала я.
— У нас каждый год приносят дары на Праздник Благодарения, а про чудовище я и не слыхивал, — неловко возразил мой друг. — Говорят, раньше особых кукол делали, жертвенных. Одна из бабок рассказывала. Сажали на плотик с загнутыми бортами, украшенными лентами, и выталкивали в открытое море. Сейчас-то мастера у нас нет, обходимся саке и рисом.
— И как?
— Да по-всякому, — пожал плечами тот. — Когда и потонет кто. А иногда целый год всё благополучно. Море — оно изменчиво. Если не трусишь — хочешь, возьму с собой, когда начну ходить один?
Я боялась, но любопытство в конце концов перебороло страх. Как же я любила те дни, когда Ичиро сажал меня в лодку и отталкивался от берега, а его сестра провожала нас, желая благополучного возвращения!
Со дня гибели моего отца прошло чуть меньше века…
Я жила в семье Ичиро, не ведая бед. До того самого дня, когда рыбаки, отправившиеся с ним на ночной лов, не привели пустую лодку. Старику было уже немало лет, сыновья и внуки уговаривали его греть кости у очага, но он всё не унимался. Хотя в последнее время отказывался брать меня с собой. Когда миновало три дня, а тела так и не нашли, сестра его, тоже преклонных лет, взяла меня на руки и вынесла к морю. Мы долго стояли, слушая шум волн и горюя. Для нас он оставался всё тем же забавным конопатым пареньком. Чувствуя, что сердце моё разрывается, и совершенно забыв о его отсутствии, я подняла руку, дабы вытереть слёзы — и лишь после этого поняла, что сделала. Моё тело выросло, стало большим и гибким. Я упала к ногам подруги, всё ещё захлёбываясь от рыданий. Так, познав глубину скорби и горечь утраты, я научилась принимать образ человека.
Начало тех событий, которые я описываю столь подробно, было положено более пяти столетий назад, во времена Чёрной Нити. За эти годы чего только со мной не случилось. После кончины сестры Ичиро я некоторое время жила в её семье, не желая ни с кем разговаривать, и вскоре была продана заезжему купцу. Я постранствовала по Гингати, но моя способность оборачиваться человеком не возвращалась ко мне. В день смерти моей подруги я снова сделалась недвижной куклой. Тогда-то я и поняла, что души на самом деле у меня нет, и отец ошибался. Да и мог ли человек, лишённый души, пойти на такой поступок?
Мне было холодно — эти люди считали меня вещью, и я молчала. Прошлое сделалось далёкой сказкой, выцвело и постепенно стёрлось из памяти. Но на одном из островов дом был ограблен шайкой разбойников. Я попала в руки их отпрысков. Как ни странно, девочка, которой я досталась после дележки, полюбила меня и поделилась многими из тех умений, что не присущи честным девицам. Я снова была жива, жива и счастлива! А затем последовала череда неудач: почти все погибли, я оказалась снова в руках торговцев, и участь подруги, тогда уже взрослой женщины, до сих пор мне неведома.
Я меняла владельцев, некоторым из которых, людям с тёплым сердцем, открывала свою суть. От лекаря я научилась тому, как определять болезни, а также составлению снадобий. От чиновника из хорошей семьи — грамотности и истории. Сидя в отдельной нише в доме знатной особы, постигала искусства, которые положено знать благородным дамам. Но это сейчас мне легко вспоминать. Рассказываю, и словно вижу перед собой их лица, улыбки, свет любящих глаз…
А тогда, каждый раз, теряя покровителя, я впадала в бездумное оцепенение, и тихие волны забвения уносили всё: как его звали, общественное положение, мои чувства к нему… Даже собственное имя я утрачивала, словно лишаясь последнего доказательства существования того, кто мне его дал. А знания — они всегда оставались со мной, что и по сию пору кажется мне странным. И, чем сильнее был привязан ко мне хозяин, тем больше я могла извлечь из памяти. Благодаря ему и ради него, человека, возродившего меня к жизни теплом нового имени. И всё же, я не могла дать взамен ничего, кроме этих знаний. И не могла обрести… ни воспоминаний, ни души. Или это одно и то же?
Но при виде девушки в белом жертвенном облачении меня словно волной сшибло с ног и унесло в открытое море. Прошлое вернулось в такой полноте, что я лишилась чувств. А может, причина в другом, о чём позволю себе умолчать. И в том, что никому не избежать своего предназначения.
Я постигла, что ад — это колесо прялки; подобно вечности, тянется неизбывная моя судьба…
Лишь оборвав эту нить, можно…
Можно… что?..
— Ну и лежебока… — Голос раздавался совсем рядом.
— Пусть выздоравливает, милый. Смотри, что я принесла! Уточка! Для весны довольно упитанная.
— Ты ж моя добытчица… Ты ж моя охотница…
'Ага, Химико вернулась', - спросонья подумал я, и собирался было открыть глаза, но раздавшийся прямо над ухом звонкий поцелуй заставил меня передумать. И куда испарилось хвалёное целомудрие? Послышалась возня, сопровождаемая мужским шёпотом и приглушённым женским хихиканьем.
— Ах… Ох… Нет… не сейчас, любовь моя! Разбудим Кайдомару-сама, да и господин Ю, того и гляди, вернётся. Он, поди, за дровами отправился?
Шебуршание прекратилось. Я приоткрыл один глаз. Ясумаса уже поспешно раздувал угли, надеясь извлечь из них ночное тепло, а Химико умело ощипывала птицу, и впрямь солидную — когда только откормиться успела? Можно подавать признаки жизни. Хотя, почему бы не поваляться ещё самую малость?
Приподнявшись, я поприветствовал влюблённую парочку и ханьца, как только заслышал шаги последнего. Тот волок на плечах охапку сухого кустарника, перевязанную поясом. Сбросив ношу у кострища, он посмотрел на меня так, что я сразу понял: давешний разговор останется между нами.
За отдыхом пролетел весь день, а затем и следующий. Друзья отсыпались после безрадостного перехода и дежурств у моего изголовья, я восстанавливал силы, собирая плавник по берегу в обществе Ю или Ясумасы и тренируясь с луком и тати. Даже кулика подстрелил. Правда, тощего, с лисьей добычей и сравнивать смешно. Солнечная погода словно удерживала грустные мысли на безопасном расстоянии от рассудка — достаточном, чтобы не корчиться от боли. На второй день стояла уже такая жара, что после полудня мы отважились искупаться. Мидорикава здесь была холоднее, чем в Оваре, и неумолимый Ю железным голосом велел мне выйти из воды, едва я успел окунуться. Ополоснув волосы, я послушно выполз на берег и улёгся, подставляя спину палящим лучам. Химико купалась за излучиной реки, Ясу страдал, но крепился. Омовение — священное занятие, не дозволяющее иные мысли, не говоря уже о действиях. Впрочем, кицунэ вскоре присоединилась к нам, по-собачьи гребя лапами и взбивая воду пушистыми хвостами. Дескать, животным всё можно.
На Третий День Земли мы продолжили путь. Шли неспешно, то и дело останавливаясь, дабы передохнуть и полюбоваться красотой речных перекатов по левую руку. Валялись на молодой травке, вдыхая дурманящий аромат цветущего багульника и лениво переговариваясь о пустяках. Торопиться было уже некуда, да и незачем. Если суждено мне пересечь пути с братом, так тому и быть. Как там говорила Мэй? Никому не избежать своего предназначения?
Я много размышлял о ней, часто возвращаясь в раздумьях к той злополучной ночи, но уже без пелены озлобленного отчаяния, что окутала разум, вынуждая бросаться на юмеми с кулаками. Несмотря на принятые извинения, стыд преследовал меня, а некоторые поступки я и сейчас не могу объяснить самому себе. Так, прекратив попытки вытащить девушку, я заметил сундучок с её нарядами, оставленный неподалёку от воды, выхватил из него куклу, подаренную Мэй-Мэй, и швырнул её в озеро. Что-то кричал. Не знаю, что тогда двигало мной: рассказ девушки о временах пятисотлетней давности или ненависть к бездушной игрушке, которая вот, лежит передо мной и улыбается, в то время как её хозяйка… Не мог, никак не мог я поверить, что подруга наша лишена души! Возможно, мы понимаем под этим словом разные вещи, но… Не могло существо, лишённое души, пожертвовать собой, даже если причины того многослойны, как одеяния, и так же накладываются одна на другую. Она же сама вспоминала о мастере, создавшем её, и
Мы не говорили об этом с Ю, который старательно избегал любых напоминаний о прислужнице и уклонялся от беседы. Или она была для него кем-то более важным? Я вспомнил, как застал их спящими, когда иссиня-чёрные локоны девушки разметались вокруг, словно паучья сеть. Не был ли сам юмеми жертвой, бьющейся в этих тенетах? Но Мэй так доверчиво склонила голову ему на грудь… Она упоминала о сильной привязанности, которую испытывала к некоторым людям. Скольких она любила, сколько смертей оплакала?
Я понял, что ханец переживает случившееся ещё глубже, чем я, и не готов обсуждать это вслух. При его скрытности хорошо бы извлечь эту занозу хотя бы через год. Впрочем, что я несу? В нашем положении загадывать на столь долгий срок — непозволительная самонадеянность.
И всё же один раз мы вернулись к событиям раннего утра Второго Дня Металла. Был вечер, мы только что проглотили торжественный ужин, состоявший из запечённого кролика и приготовленных тем же способом молодых побегов какого-то болотного растения вроде тростника. Чай заменяла ароматная трава, которую Химико настаивала в небольшом котелке без ручки. Сию посудину мы раскопали на развалинах постоялого двора, покинутого примерно в те времена, когда император перестал навещать Северную Столицу, и представлявшего собой один только остов стен, без крыши. Было это вскоре после трагических событий, и я с горечью подумал, что лучшего подарка от судьбы в день своего рождения не заслужил. Отнюдь. Спустя сутки он пригодился моим товарищам — кипятить премерзкий отвар и поить меня, когда я окончательно слёг. Затем мы поочерёдно начищали его речным песком, так что сейчас, когда кицунэ извлекла все травинки, через зеленоватый настой даже проблескивало дно. Правда, пить приходилось по кругу, но в тот вечер можно было найти этому достойное оправдание. Праздник.
Что такого праздничного? Наше настроение. Топи, надоевшие хуже дайкона,[49] ещё пополудни стали отдаляться от дороги, которая едва заметно набирала высоту. А значит, мы приближались к Тоси! Если память мне не изменяла, скоро ожидалась развилка. По мосту, коли он цел, можно будет сходить в деревню на противоположном берегу Мидорикавы — мы истосковались по повседневной пище. Или же не тратить время, а поднажать, чтобы через пару-тройку дней отдыхать в Северной Столице. И неважно, что двор ей пренебрегает, нам высокий почёт и не требуется. Всё, что для счастья надо — снять комнаты в какой-нибудь приличной гостинице да проверить, так ли крепко саке на воде горной речки Араи, как о нём говорят.
— Скажи, Ю! У тебя остались какие-нибудь деньги? — спросил я ханьца. — У нас с Ясу — ни монетки. Ну что ты смотришь? Кто мог предполагать, что всё исчезнет!
— Несколько связок в потайном отделении сундучка, — ответил он с укоризной во взгляде, вполне нами заслуженной. — Дай-сэнов, к счастью. Если решим осесть в Тоси, хватит на то, чтобы обзавестить хозяйством.
Мы помолчали. Ясу извлёк из чехла биву и теперь задумчиво перебирал струны, даже не пытаясь играть что-то узнаваемое. Кицунэ спала, свернувшись клубочком на сухой подстилке и накрыв нос одним из хвостов. Набегалась! Вечер был прохладным, несмотря на канун последнего дня Месяца Светлого Древа. Холодная какая-то весна. Хотя нам ли жаловаться? На протяжении последнего дзю не было ни одного дождя и почти всегда светило солнце.
— Интересно, — Ясумаса прервал игру и отложил инструмент, — а если бы мы не проснулись и не отправились на поиски — кто знает, не исчезли бы наши тела вместе с деревенькой?
Кицунэ дёрнула ухом, но голоса не подала. Я ни разу не слышал, чтобы она разговаривала в лисьем обличьи, и склонялся к мысли, что дар речи присущ ей только в человеческом.
— Очнулись бы поутру на голой земле, только и всего, — пожал плечами Ю. — Души — что искры, прожигают чуждые мирки насквозь, словно сухое и ветхое полотно, и возвращаются туда, где им место. А вещи напоминают погасшие угли. Их тяготение к родному миру слишком слабо, и легко рвётся.
— Значит, этот жлоб всё-таки наложил руки на наше имущество, — мой друг хмыкнул — без особой, впрочем, досады. — С таким старостой и воров не нужно!
— Едва ли он успел, — возразил я. — Если этот лоскуток прошлого исчез, чтобы вернуться к подобию жизни лишь тогда, когда вновь потребуется же… — я сделал вид, что закашлялся, вспомнив нежелание юмеми обсуждать случившееся. "Сейчас не время говорить об этом. Ради меня".
Хорошо, Ю. Мы не будем беседовать об этом сейчас. Только дай мне понять, когда твоё сердце будет готово исцелиться, и мы продолжим прерванный разговор. А пока просто помолчим.
— Жертва? — договорил за меня Ясу, и я мысленно застонал. Ну зачем, зачем?..
— Господин Татибана! — обратился ханец к Ясумасе с каким-то странным блеском в огромных раскосых глазах. — Можно, я попрошу вас об одном одолжении?
А ведь я его предупреждал, болвана толстокожего! Правду говорят: счастливчик чужих слёз не замечает!
— Конечно, господин Ю! — тот смешался, по-видимому, осознав, что сболтнул лишнее.
— Сыграйте на биве, пожалуйста.
И мы молча сидели у костра, слушая пение струн. Наблюдая, как на вечернем небосводе разгораются первые робкие звёзды.
Гостиница "Огни Фунао" действительно оказалась уютной — спасибо одному из стражей Алых Врат. Химико очаровала его в несколько мгновений, и счастливо улыбающийся крепенький дедушка сопроводил нас почти до северо-восточной окраины, оставив недоумевающего помощника управляться с работой. Надо сказать, приток людей был невелик, так что обязанности по сбору въездной пошлины не выглядели слишком затруднительными.
Это нас не удивляло — судя по разговору двух парней, ведущих на поводу старого вола, деревни едва успели оправиться от недавнего землетрясения, после которого немногие жилища остались в целости и сохранности, а что касается людей… До разъездов ли, когда дома такая напасть?
В оплату вьездной пошлины мы вручили несколько листочков монетника. Вот они, кицуньи штучки! Какая жалость, что в пути мы так и не смогли себе внушить, что разноцветные покрывала и тёплые футоны действительно греют. Увы, иногда знание природы вещей оборачивается проклятием. А уж какими проклятиями будут поминать нас те, в чьих руках медяшки превратятся в круглые кожистые листики… Честно сказать, меня это слегка смущало, пока Химико не успокоила. Мол, наложить чары, облагораживающие внешний облик отряда, было сущим пустяком, а недостачу дюжины сэнов старик спишет на проходимца-подручного, который, судя по хитрой роже, и впрямь приворовывает. А листики… что листики? Ветерком занесло. Люди придумают тысячу разумных объяснений, лишь бы не заметить истину.
Я зауважал лисицу ещё сильнее, чем прежде. И впрямь, не обеднеет дядюшкина казна! Хотя для себя решил восстановить справедливость, как только разживусь деньгами. Вот узнаю, здесь ли брат или уже вернулся в Овару… Эх, Кай, как же быстро ты обеднел! Правильно в народе говорят: купец при деньгах, а глупец при долгах! Хотя я и другое высказывание слышал: мол, у скупца связка от тяжести монет рвётся, а глупец её сам не завязывает. Так что всё едино, коли удачи нет…
В Тоси кипела бурная деятельность по восстановлению города. Стражник заявил, что цены на бамбуковые доски подскочили втрое, и на Зелёных Вратах пошлина — не чета той, что на Алых. Мне не понравилась мысль наживаться на общем горе, и я решил внимательно присмотреться к ставленнику императора в Северной Столице. Всё равно знакомство с ним — дело первостепенной важности для двух заезжих придворных. Но какое стяжательство! В годы бедствий следует помогать народу, а не вытягивать с него прибыль! Интересно, что скажет дядя?
И всё же мне показалось, что разрушений гораздо меньше, чем должно быть после такого чудовищного землетрясения. Когда я был маленький, половина Овары лежала в развалинах, а толчки были гораздо слабее. А может, я просто не застал здесь самого страшного — бамбуковые стены быстро рушатся, но и отстраиваются за считанные дни.
В гостинице нас встретили приветливые хозяева, чистые полы, незатейливый, но обильный обед и свежие постели — чего ещё желать? Ради хорошего пристанища и город пересечь не зазорно. В купальне, притаившейся на пустыре за низким каменным домом, с честью выдержавшим недавнее испытание, оказалось вдоволь горячей воды: печник отрабатывал свой рис на славу. Через распахнутые сёдзи виднелись нагромождения прибрежных скал и тропинка, уводящая к ним; мы договорились с друзьями спуститься туда после ужина. Кажется, море для всех оказалось в диковинку, хотя юмеми лишь по-кошачьи зажмурился, когда я пристал к нему с расспросами. Во сне, что ли, любовался? С него станется! Кстати, за постой мы платили из его денег. Нехорошо обманывать тех, кто тебя кормит. Тем паче, если других постояльцев нет…
С особым наслаждением отмыв волосы до скрипа и напарившись всласть, я завернулся в косодэ с набивным рисунком, позаимствованное у хозяев, и поплёлся в дом. Удивительно, и как мы могли думать о прогулке, не отдохнув с дороги?! Горячая вода разморила меня настолько, что даже пересечь двор и подняться по ступенькам в собственную комнату казалось непосильным трудом. Химико, сочувственно вздохнув вослед, направилась будить Ясу, одиноко посапывающего в купальне. Ю сдался первым, предпочтя нашему обществу футон в собственной опочивальне; я заглянул к нему и убедился, что ханец крепко спит. Хорошо же мы умаялись!
Проснулся я ближе к вечеру. В комнату влюблённых совать нос не решился — мало ли, что? Поглядел на недвижное тело юмеми, гадая, в каких волшебных мирах сейчас странствует его душа, и не нашёл в себе жестокости растолкать бедолагу. Спустился, поболтал с главой семейства в зале, отказался от плотного ужина, попросив принести наверх лишь чая и лепёшек. Вернулся к себе и распахнул сёдзи. Ветерок донёс пьянящий запах водорослей и соли и гул прибоя, мерный и умиротворяющий. Море! Окна выходили на бухту. Там, на юге, уже золотились фонарики причалов, а пара ярких звёздочек отплывала от берега, колыхаясь на стальной поверхности воды. Далеко-далеко на востоке смутно виднелся ещё один огонёк, едва различимый даже в прозрачном воздухе без малейших признаков тумана. Неужели сами острова Фунао? Вот это да!
Только теперь я осознал, что действительно нахожусь в Северной Столице. До этого всё было как-то не прочувствовано, поспешно… я и по сторонам не глазел, будто шёл по улицам, знакомым с детства. Может быть, из-за разрушений, которые сами по себе привлекали внимание. А сейчас меня будто пронзило.
Ведь это Тоси, Кай! Древнейшая из столиц Империи! Восходящая к Золотой Нити, а то и более ранним временам. Здесь даже ворот пять, причём одни — Морские. Не внутренние, как в Оваре, а внешние, обращённые к заливу, в гавань. Мы рассмотрели их, когда переходили мост через реку Араи, отделяющую северо-восточную часть города от юго-западной. Мощные, даже не покосились от подземных толчков! Утром я не особенно восторгался, а теперь жалел, что не уговорил остальных немного подождать, дабы проникнуться величием этих гигантов. А ленты на них оказались не синие, а чёрные: цвет, в прежние времена посвящённый Воде и Глубинам. Всё потому, что коренные жители — упрямцы, каких поискать. После Войны Чёрной Нити предпочли впасть в немилость, но следовать обычаям, оттого синие ленты здесь и не прижились. Да и ничего удивительного. Клан Воды происходил из этих мест, сюда оставшиеся в живых и были изгнаны Великим Правителем, и с тех самых пор нет верности в этих холодных землях, одно лишь холодное лицемерие. Так мне дед рассказывал, а он всюду побывал. Казалось бы, ни смуты, ни беспокойств, а поди ты: к выходцам из Тоси в других городах с опаской относятся. Император зорко присматривает за севером — не случайно же отправлен сюда мой брат? И кто-нибудь из придворных нет-нет, да наведается в эти края, якобы местного саке испить. Так что не сильно удивлюсь, если повстречаю кого-нибудь знакомого…
Как всё-таки странно распоряжается судьба! Такое ощущение, будто всё возвращается туда, откуда родом, и сцеплено вместе, связано в единый клубок, и твоя жалкая ниточка теряется в переплетении множества других, более ярких, более прочных, более длин…
Кто-то заскрёбся в створки фусумы.
Миса, старшая из хозяйских дочерей, шустрая девчушка лет четырнадцати со вздёрнутым носиком и огромными раскосыми глазами, похожая этим на Ю, доставила поднос. Хихикнула, сообщив, что госпожа наша только что изволила вернуться с кучей свёртков и потребовала несколько полных светильников и запас масла. Я утеплил чайник свёрнутым покрывалом и постучался к Татибане, обнаружив там Химико, раскладывающую по всей комнате (включая спящего на футоне Ясумасу) роскошные шелка. Чем она за них расплачивалась, даже спрашивать не стал, и так понятно. Ох уж эта мне "лисья честность"… Как только уволокла?
— Одежду шить собираетесь? — тихо осведомился я.
— Что значит, собираюсь? — фыркнула та. — Господин Хитэёми, кто желает обновку, тот и помогает! А кто помогает — тот первым и надевает!
— Э… ну… — я опешил. Никогда не раскраивал ткань, да и иголку в руки отродясь не брал!
— Спасибо, что решили мне подсобить, — женщина ошибочно истолковала моё замешательство в свою пользу. Или сделала вид. Они с юмеми иногда — что два дзори, левый и правый. — Мне-то и требуется сущая малость: придерживать ткань, пока буду кроить. Вот мелки, вот угольки, вот мерная лента… сейчас и приступим.
— Может, хотя бы чаю попьём? — предложил я. — Мы тут отдыхали, а вы, госпожа, столько лавок обошли — неловко даже.
— Всего-навсего одну, — отмахнулась та. — Спросила, где самая дорогая из ближайших — мне что, денег жалко? — она тихонечко рассмеялась, не желая будить Ясу. — Меня там и чаем напоили. Ещё бы, сделка-то нешуточная, а уж какой солидный господин к ним пожаловал! До вечера умасливали. Правда, промеж чашек пытались прелый шёлк всучить, ну да я им глаза отвела, так что продавали мне гниль, а унесла я наилучший. Зато почти не торговалась — так, для порядка и взаимного уважения. Вот только от сопровождения пришлось отказаться.
"Да, эта женщина нигде не пропадёт", — пришёл я к окончательному выводу и успокоился. Сбегал за чайничком и лепёшками и занялся изучением нелёгкого швейного мастерства, попеременно то отхлёбывая из чашки, то ставя её на низенький столик и обеими руками придавливая скользкую ткань к полу там, где указывала моя наставница. И весьма скоро понял, что, даже если мы просидим всю ночь, к утру станем обладателями в лучшем случае одной хитоэ. А ещё ведь сама каригину, хоть и летняя, без подкладки, но всё равно сколько работы! А шаровары — они уж точно должны иметь более сложную выкройку! Ханец отдал свою одежду в стирку, но от нашей с Татибаной остались такие лохмотья, которые можно лишь собаке подстелить. Значит, нужны два набора одежды. Если приличную обувь и шапку эбоси можно купить, то облачения, подобающие нам по рангу, достать негде. В благородных семьях на то есть служанки-мастерицы во главе с хозяйкой дома…
Поделился опасениями с Химико и получил невнятный ответ, что всё, мол, образуется. Что ж, ей виднее. Увлёкся раскроем по тонкой белой линии — кицунэ доверила мне даже это — и не заметил, как вошёл Ю. Видимо, некоторое время он наслаждался происходящим, поскольку голос его застал меня врасплох. Ощущение отнюдь не новое.
— Какое зрелище — сердце кровью обливается! Ничего, скоро мы тебя, сиротинушка, в хороший дом пристроим, — промурлыкал он. — Завидной невестой будешь.
— Вот и не завидуй, а присоединяйся, соня! — буркнул я, за малым не отрезав рукав будущей каригину. — Ишь, избавиться надумал… Размечтался!
— Если дашь клятву вести себя вежливо и не распускать кулаки, то я тебя и впрямь никому не отдам. Таков уж мой страдальческий удел, расплата за прегрешения прошлой жизни, не иначе… — продолжил издеваться тот, садясь и наливая себе остатки чая. В мою чашку! — Фу, еле тёплый! А время позднее, хозяев будить неохота. Кай, может, сбегаешь на кухоньку, раздуешь очаг, вскипятишь водички, заодно покушать что-нибудь приготовишь, как добрая же… я же сказал, кулаки не распускать!
— Ничего подобного, господин Ю, он вас пяткой пихнул, — заступилась сердобольная Химико. — Но если вы разольёте чай на шитьё, я покусаю всех присутствующих! Кроме спящих, конечно.
Все рассмеялись. Хотя чашку кое-кто предусмотрительно опорожнил и отставил.
— А есть вторая иголка? — деловито спросил ханец, оглядываясь по сторонам и перевязывая волосы обрезком шёлка. Химико жестом указала на бамбуковую коробочку с булавками.
— А ты умеешь шить? — изумился я, увидев, как Ю достал иглу и вдел нитку в ушко с видом человека, который совершает подобное десять раз на дню. Женщина тоже взирала на сие чудо широко распахнутыми глазами.
— А что тут уметь? — пожал плечами тот. — Было бы желание да терпение. Госпожа Химико, указывайте, что сшивать?
— И кто после этого годится в невесты? — хмыкнул я, наблюдая, как юмеми шустро зарывается иголкой в алую ткань будущей хитоэ.
— Кому приданое собирают, тот и невеста! — не моргнув и глазом, ответствовало это живое совершенство. — А поскольку ты у нас с некоторых пор обезденежел, а я — владелец немаленького состояния…
— Как вы можете, господин Ю?! — Химико снова встала на мою защиту. — Сами что обещали?! Такое сокровище — да в чужие руки!
Н-да, насчет защиты я погорячился. Ещё и смеются, звери!
— И чего вам неймётся?! — простонал Ясу, с головой зарываясь в покрывало и натягивая вместо него отрез шёлка оттенка сосновых ветвей с соответствующим узором по ткани. — Тьфу, что за напасть? Где вы это взяли?! Что здесь происходит?
Лицо его спросонья выглядело таким глупым, что не выдержал и я, расхохотавшись вместе с остальными. Ну как на них сердиться?
Вчетвером дело пошло быстрее. Да и веселее. Татибана, конечно, больше отвлекал, нежели помогал. Вооружившись ножом, мой друг сопровождал каждую обрезку ниток недвусмысленно-издевательскими поклонами в направлении Центральной Столицы. "И да не пресечётся Алая Нить во веки веков!" — провозглашал он. Интересно, что подумают хозяева о постояльцах, полночи пробуянивших без капли спиртного…
Раскроив две смены нарядов для нас с Ясумасой, и завершив хитоэ, мы получили милостивое разрешение Химико отправляться ко сну. Да уж, завтра в город не выберешься, попросту не в чем. А лисьи чары скатываются с одежды, как вода с листа, стоит их творцу удалиться на некоторое расстояние. Эх, разминусь я с братом, сердцем чую! Может, стоит надеть то, что носит чернь? Надо бы и впрямь озаботиться покупкой простой одежды, в путешествии — самое то. Не осядем же мы здесь? Император своё повеление не отменял, и едва ли будет рад узнать…
Перевернувшись на бок, я выгнулся и со стоном распрямил затёкшую спину. Бедные девушки, и как они шьют целыми днями? В последнее время моё уважение к женщинам только и делает, что возрастает. Кстати, о последних. Давно я… нет, нашёл, когда об этом думать! Болван! Побеспокоился бы о насущном. Например, о том, что твой недоброжелатель как затаился с той самой ночи, так больше себя и не проявлял. А ведь он где-то здесь, на севере! Знать бы, когда одежда будет готова…
Я зевнул. Сон решительно не желал моего общества, оскорблённый тем, что я отоспался днём. Завтра буду вялый, словно червяк на солнцепёке. Спать, Кай! Немедленно спать!
Но можно ли спать, если глаза вмиг открываются, стоит лишь расслабиться и отдаться мыслям! Ещё и луна заглядывает в комнату, а вылезать из-под тёплых покрывал и затворять сёдзи — лень. Привык погружаться в мир сновидений под размеренное дыхание слева и справа? Так отвыкай!
Фусумы тихо зашуршали.
— И чего ты маешься, несчастье?
Ю, кто же ещё. Да, он ведь обещал присматривать за нашим пребыванием в Юме. Вот и не выдержал, явился навести порядок.
— Да так, не спится. — Я сел и пододвинулся к стене, укутавшись в покрывала. — Ты пришёл спеть колыбельную?
— Обнагле-ел… — проворчал тот, тем не менее, усаживаясь рядом и отнимая одно. — Может, ещё и сказку рассказать?
— Так даже лучше! Не уверен, что у тебя хороший слух… А сказок ты должен знать неимоверное множество, я угадал?
— У меня отличный слух! И я прекрасно пою! — фыркнул ханец. Он хотел было подняться, но я высвободил руку и удержал его за локоть.
— Тогда спой!
— Ага, мало радостей мы доставили этому дому, надо ещё среди ночи осчастливить хозяев удалой песней! — огрызнулся тот, всё ещё разобиженный.
— Прости, пожалуйста! — взмолился я. — Кто бы знал, что у тебя ещё и слух под стать голосу? Хотя ты же у нас совершенство… Шить — и то умеешь!
Грубая лесть возымела, как ни странно, своё действие. Юмеми снова опустился на футон. А ещё намекал, что я падок на похвалу. А сам-то, сам-то!
— Подольстился неумело, но само намерение загладить вину похвально, — в голосе Ю прозвучал явственный смешок.
— Сейчас ты снова мысли не читал? — я вздохнул. Стоит увериться, что имею дело с таким же человеком, как я сам — и вот, пожалуйста.
— Уж чем не владею — тем не владею, сколько можно твердить! Просто иногда ты очень громко думаешь. А ещё мы похожи… и ты так предсказуем!
— Что значит, предсказуем? — теперь настала моя очередь надуться.
— В хорошем смысле. Есть вещи, которые ты никогда не сделаешь. На которые не способен. Как дерево, чьи ветви тянутся к небу, никогда не отворачивает их от солнца — так и твоя душа стремится к свету и растёт от него. Если задумаешь что-то, противное твоей природе — сам поймёшь, как это разрушительно, и остановишься на середине шага. Во всяком случае, так мне кажется и на то я надеюсь. Предательство, поступки из себялюбивой выгоды или зависти… легко предсказать, что это не твой путь. Видишь, как надо льстить? Учись!
— Ты сказал, мы похожи? — я не стал поддерживать его шутливый тон. — Значит, я могу рассчитывать, что и ты?..
— Я же говорил, всегда.
Мы помолчали. То, что подразумевалось, не требовало произнесения вслух. А я ведь и на самом деле всегда доверял ему! Даже когда обвинял во лжи и нечестности. Оттого и злился, ощущая себя обманутым, хотя кто вправе ожидать от собеседника искренности? А от него не хотел принимать ничего иного.
— В конце концов, — нарушил тишину Ю, — отчего не быть сходству меж теми, кто появился на свет в один день?
— Что?! А… а откуда ты знаешь?.. Тебе Ясу сказал, или я сам в бреду?..
— Четыреста семьдесят четвёртый год Алой Нити, Второй День Древа Месяца Светлого Древа? — уточнил ханец.
— Да… Так и тебе полтора дзю назад сравнялось полных двадцать пять лет? А я думал, ты старше! Но откуда?..
— Пока не могу объяснить.
— Ты ничего никогда не можешь объяснить!
— Ладно. Нас очень многое связывает уже сейчас, а будет — ещё больше. Я не сразу в этом убедился, хотя предчувствовал с самого начала, когда принял из твоих рук мандат. Но понял всё лишь в Оваре, в тот самый миг… помнишь?
Он замялся, перед взором моим промелькнула площадь в предрассветных сумерках и юмеми с белым лицом, оседающий на мостовую. "А ты…
— Когда я в первый раз вёл тебя во дворец, и тебе стало плохо?
— Скорее, я получил новое подтверждение, что от судьбы не уйдёшь, — грустно поправил он. — Даже нет, это не новость. Подтверждение, что время близится. Как бы объяснить?.. Вот представь, что родители решили тебя женить…
— До меня им дела нет, а вот Хоно исстрадался, — хмыкнул я. — Допустим, решили. Вообразил избранницу. Ужаснулся. И что?
— И свадьба назначена на неопределённое будущее. Тебе кажется, что впереди пропасть времени, и ты предаёшься веселью, разгулу — чему ты обычно предаёшься?
— Службе! — заверил я. — Что бы ни утверждали известные нам завистники, разгулу я не предавался и ранее. Так, чуточку, с перерывами на полгода…
— Не важно. Службе. Повседневной жизни, привычной и размеренной. День вступления в брак кажется таким далёким и, кто знает, что ещё может стрястись за срок, который даже не оговаривался. Но однажды ты отправляешься по делам в ту часть города, где расположен дом девушки. Воображаешь, каково в нём жить. Ты не вспоминал о своей участи очень давно, но теперь смутное ощущение перемен терзает тебя, а за спиной слышатся шаги судьбы. Оборачиваешься и узнаёшь родственника наречённой, который сообщает, что срок подходит к концу. И тогда ты понимаешь: вся твоя прежняя жизнь завершается вместе с ним.
— Ясно. А если девушка мне нравится?
— Не имеет значения. Я привёл сей пример, чтобы показать, как меняются ощущения человека, смирившегося с судьбой (может быть, даже ничего не имеющего против), когда он обнаруживает, что отсрочка приговора завершена.
— Ты так говоришь, — не выдержал я, — будто тебя кто-то принуждал! А… хорошо, изменим условия. Представь, что молодой человек влюблён в девушку — вот как Ясумаса в свою лисицу ненаглядную — и считает каждый день до свадьбы, стремится её приблизить. Что тогда?
— Это явно не мой случай, — понурился Ю. — Говорю же, речь совсем о другом, нежели в примере.
— А я боялся, что кто-то требует нашей женитьбы! — я невольно заулыбался, вспомнив недавние издевательства и намереваясь отыграться.
— Ну уж нет, на подобные отношения даже и не рассчитывай!
Можно подумать, я рассчитываю! За кого меня здесь принимают?!
— А на какие? — поинтересовался я.
— Так этого я и не могу объяснить. Просто верь мне, хорошо? Понимаю, что прошу очень многого, и порой верить так тяжело, но?.. — он заглянул в моё лицо, глаза блеснули в лунном свете, струящемся из окна.
Я кивнул — разговор снова сделался серьёзным.
— А почему я вижу тебя не таким, как другие? Это хоть объяснить можешь?
— Лишь в общих чертах. Всё дело в вере в чудо — помнишь, мы говорили о ней?
Я снова кивнул, припоминая нашу беседу от скуки по пути в Центральную Столицу. Разговор, к которому мы возвращались не раз.
— Вера в чудо, Кай, позволяет тебе смотреть на меня иначе, чем другие люди. А на ней в изрядной степени зиждется то, о чём я должен умолчать. То свойство, что делает тебя особенным, единственным в своём роде. Ведь и госпожа Химико воспринимает меня так же, как господин Татибана, твои родители с прислугой, и… Мэй-Мэй. Она всегда видела только явное, помнишь? Ты один являешься исключением, и тому есть причина, о которой я пока не вправе распространяться. Описание этого облика, доступного лишь тебе, и стало ударом, потрясением, доказательством того, что моё внутреннее зрение было зорким — а я так мечтал и в то же время боялся ему верить, и так не хотел перемен! Как видишь, — он усмехнулся, — вера в чудо — и впрямь редкий дар. Бесценный. И я так же обделён им, как и все остальные.
— Может быть, потому, что ты и сам — чудо, — пошутил я… и всей кожей ощутил, что сказал правду. Что лучше выразиться не смог бы, подбирая слова до рассвета.
Юмеми кто угодно, но только не человек. И я ведь знал это, знал! Мне вспомнились недавние слова Химико. Можно закрывать глаза на странности загадочного южанина, находя им десятки уместных объяснений, поддерживающих картину мира, которую я сам и нарисовал. Но зачем? Какой прок в том, чтобы при первом взгляде на это существо познать истину, а затем старательно убеждать себя, что это было временным затмением? Потому что таких людей не бывает, и в голове не укладывалось, что мир не сошёлся клином на подобных мне. Зачем так настойчиво, упорно обманываться?
И ведь он не лгал мне, никогда. Недоговаривал, было дело. Умалчивал, и сам же предупреждал об этом. Но не лгал. Не придумывал себе имена, происхождение — всё это я сделал за него самолично, опираясь на мнение окружающих, таких же слепых, как я. Чтобы получить понятное на тот миг объяснение чужеродной частичке, что не вписывалась в известную мне действительность.
Чужеродной? Но… в нём столько простого, тёплого, человеческого! Та же Мэй — в её серебристом голоске всегда сквозил некий потусторонний холодок, шепчущий о том, что красавица не то, чем кажется. Или я снова внушил себе всякую чушь, а поначалу и мыслей таких не возникало? Впрочем, не о том размышляю! Человек или нет — а вот он, живой, сидит рядом, и лицо такое грустное…
— Догадался? — Ю порывисто встал.
— Куда ты? — я снова схватил его за рукав. Чудо в косодэ с заплаткой на боку. Я всё замечаю!
— А тебе не надо подумать над тем, кто я, и что… отныне ведь всё изменится? — он опустил голову, отвёл взгляд. Загородился ночной тенью.
Что, теперь так и будет? Ну уж нет! Ничего не изменится!
— А зачем мне думать? — ворчливо произнёс я, усаживая его обратно. — Дурак ты, вот ты кто! Это я тебе могу сказать без лишних раздумий. А если сделаю над собой усилие и пораскину мозгами, то сообщу много нового и интересного. Например, что ты совсем меня не знаешь. Как же, начну я шарахаться от тебя лишь потому, что ты иного роду-племени! Эка невидаль! Вон, за стенкой кицунэ спит… или не спит. И если ты замечал, как Ясумаса краснеет при виде своей возлюбленной, то, поверь, это происходит вовсе не оттого, что она не человек. И тебя он чураться не станет, я уверен!
— А… ты?
— И я.
— Точно? — он посмотрел на меня, пристально, и с таким одиночеством во взгляде, что я с трудом подавил в себе желание схватить юмеми в охапку, прижать к себе, как маленького ребёнка, чтобы понял, окончательно и бесповоротно — точно.
— Чем ты слушаешь? Я же сказал — не буду. Ты — это ты, кем бы ни уродился.
— Я рад, Кай. Прости, что не рассказываю тебе всего. Я и хотел бы, и теперь даже не опасаюсь, но не могу. Это лишит дальнейшее смысла. — Его губы дрогнули.
— Как дитя малое… а ещё совершенство! Так, одно название. Ну-ка, иди сюда!
Ю шмыгнул носом, подтверждая только что сказанное. И чихнул, едва успев прикрыть лицо ладонью. Да уж, до совершенства — как отсюда до Небесных Чертогов.
— Забирайся, нечего с босыми ногами рассиживаться! — я подоткнул покрывала, как только юмеми послушно юркнул под них. Не прогонять же больного человека… или кто он там? Интересно, когда же я узнаю всё — до смерти хоть успею? Лениво подумал, что едва ли проснусь раньше Татибаны, а следовательно, услышу громкий вопль, когда тот решится меня растолкать, но эта мысль скорее позабавила, нежели обеспокоила — я уже проваливался в сладкую дрёму. Последними воспоминаниями о мире яви были тихое «спасибо», произнесённое над моей головой, и шорох затворяющихся фусум.
Сны встретили меня, звонкие и крылатые, словно радостная песня.
— Значит, так?! Они по берегу гуляют, на солнышке греются, а я — работай! Не мужское это дело — нитки вдевать! — раздавались возмущённые возгласы моего друга детства.
Стенания его были не совсем наигранными: мы действительно собрались к морю, предварительно попросив хозяйку дома купить нам недостающие предметы одежды — за отдельную плату, разумеется. Я посмотрел на Ю, выглядевшего бледновато, затем на голубое безоблачное небо, и решил совместить прогулку с лечением. Пусть погреется на солнышке!
С утра Химико подвигла хозяйских дочек на оказание помощи, и юмеми ей не потребовался. При должной сметливости со стороны девочек одна полная каригину ожидалась к вечеру. А из этого следует, что завтра, в День Металла, я смогу выйти в город и поспрашивать о брате, в том числе у правителя и иных знатных особ, слишком далёких от простолюдинов, чтобы вести с ними задушевные беседы. Другое дело — молодой вельможа из Центральной Столицы, которому достаточно одежды и манер, чтобы внушить к себе доверие. Эх, была бы именная печать, иных бы доказательств и не потребовалось! Хотя верно говорил дед: "благородство и воспитание — вот те печати, что всегда при тебе"!
Ясумаса сопротивлялся скорее ради приличия, нежели искренне. После того, как Химико шепнула пару словечек ему на ухо, у Татибаны сделалось такое мечтательное лицо, что я даже ничего по этому поводу не сказал. Должен же хоть кто-то быть счастлив? Хотя и мне грех жаловаться, после столь волшебных снов! Ничего не запомнилось, но настроение было таким, что я ходил и боялся расплескать его, словно воду из неглубокой чаши. Надо поблагодарить Ю, без него явно не обошлось.
Мы одолели крутой склон: в нём были выбиты ступени, для удобства постояльцев. Но сначала полюбовались на город сверху. Видимость была превосходной. Можно было разглядеть, как к югу от нас, в гавани, люди перетаскивают с небольшого судёнышка на сушу какие-то мешки. Ветер доносил крики из порта и грохот сколачиваемых неподалёку досок, сливающиеся с возгласами белокрылых чаек, что кружили над нами.
Берег в этих местах состоял из утёсов, делающих северную часть бухты непригодной для причаливания кораблей. Подходит для этого лишь устье Араи,[50] которая здесь, в низовьях, смиряет свой бешеный нрав. Величественная арка Морских Врат прекрасно просматривалась с такого расстояния, и даже лодочки, снующие через неё туда-сюда, удавалось различить. Мостовые тянулись по обоим берегам реки до самых причалов, так что водный путь не был единственным. Но и по суше врата не обойти — они тисками сжимали дорогу в порт, грозили зубьями поднятых решеток. Прочные, с чёрными лентами, свисающими сверху, эти сооружения не походили на своих изящных собратьев из Овары и Кёо ни по устройству, ни по создаваемому впечатлению. Суровая, нависшая над рекой и улицами громада.
Северная Столица — древнейшая твердыня острова. Стены её, в отличие от укреплений младших сестёр, охватывают город почти правильным пятиугольником, разорванным там, где находилось наше пристанище. На участке между Золотыми и Чёрными Вратами к городу не подобраться — даже в тихую погоду свирепое течение, беснующееся среди прибрежных скал, закружит и опрокинет любое судно. Об этом поведал хозяин гостиницы, коренастый малый, на вид — не меньший плут, чем помощник привратника. Не удивлюсь, если сам он прекрасно знает, между каких камней всё-таки можно провести лодку с товаром, за который не хочется отдавать милые сердцу денежки в жадные руки сборщиков податей. Впрочем, у всех свои недостатки. Зато жена его — славная женщина, готовит вкусно. Вот так попутешествуешь немного и начнёшь ценить и незамысловатые радости жизни, и общество простолюдинов…
На берегу мы отыскали удобную плоскую глыбу, уже прогретую солнцем, которое опомнилось, что наступило лето, и пыталось загладить вину за холодные весенние месяцы, раскаляя всё вокруг. А говорят, север! Море шипело на нас, облизывая камень и время от времени дразнясь языками солёной воды. В узкой расщелине глубоко дышала пена, поднимаясь и опускаясь. Так вот ты какое…
— Сердитое! — хихикнул Ю. Он примостился на самом краешке скалы и болтал ногами, подставляя их щекотке взлетающих брызг. Как ребёнок.
Я опустился рядом.
После вчерашнего разговора моя давняя убеждённость в том, что юмеми старше и мудрее, казалась нелепицей. Разумеется, я не перестал его уважать, но слепое восхищение, прежде подчинявшее меня без остатка, исчезло, уступив место иному чувству — пониманию. Так относишься к тому, кто стал близким и родным. Как брат, как Ясу. Как дедушка, когда был жив.
— Искупаемся? — предложил я.
— Что-то неохота, — капризно протянул тот и зевнул.
— Мы до сих пор обходим воду стороной? — я поднял бровь.
— Не знаю, Кай, — черты его лица посуровели. — Я основательно запутался. Помнишь, что Вода — самая опасная из Сил? Она действует исподтишка, то отступая, то снова нанося удар, играя с тобой, словно с сухим листком. То подхватывает, то отбрасывает прочь. Никогда не представляешь, какого коварства и предательства от неё ожидать, и в каком облике она явится. Самая тёмная, самая непостижимая!
Я вздохнул.
— Боюсь, что она уже явилась и причинила столько зла, сколько мы и не ожидали. Я о болотах и… о том, что последовало.
— Начало положил твой недоброжелатель.
— Это я твердил ещё в Суми, — напомнил я. — Сикигами-то приплыли по реке. И окружили нас у самой воды. Хотя второе следует из первого…
— Полагаю, всё немного сложнее и более смутно, на уровне ощущений. — Юмеми, о диво, решил разоткровенничаться, не дожидаясь уговоров. — Сами сики. Их обличье — лишь видимость, морок. То, чем так сильна Вода. Кстати, привлечение к делу посредников, исполнителей — тоже по её части. Затем, их стремление убить тебя. Они были пропитаны ненавистью, будто чёрной кровью. Всякая стихия имеет собственное выражение в виде переживаний, мыслей, страстей. Вода заполняет человека без остатка и, уходя, оставляет сосуд пустым, чтобы когда-нибудь наполнить его вновь. Враждебность, иссушающая душу, и переменчивость во всём. Не удивлюсь, если это надлежащее описание тех чувств, которые испытывает наш приятель онмёдзи, или тот человек, чей приказ он выполнял.
— А что, может быть и такое? — поёжился я, вспомнив пережитое. Даже солнечный свет померк, стоило одинаковым и равнодушным в смертоносном намерении лицам всплыть в памяти.
— Несомненно. Но раз мы ничего не знаем, отложи волнения на будущее. Пока есть возможность радоваться, не стоит горевать.
Он подмигнул мне, наклонился к воде так, что едва не соскользнул с камня, и набрал полную горсть. Вылил на скалу, задумчиво наблюдая, как влага собирается в округлой ямке.
— А ещё — сон. Да, тот самый.
— Но я не припомню там воды!
— Зато наверняка припомнишь луну, а это светило управляет приливами и отливами, и всеми жидкостями нашего тела. Издавна луна посвящена именно Воде.
— Но землетрясение! Это же Земля, она прервала… — воскликнул я и осёкся. — Нет! Стихийное бедствие стало знаком того, что последняя из Сил заняла своё место? Та самая лавина, которой ты меня запугивал?
— Так я сначала и подумал, — грустно ответил Ю. — И теперь понимаю, что ошибся, сочтя, что можно перевести дух. Непростительная небрежность с моей стороны. Я надеялся, что потеря повозки и те неудобства и опасности, которые сулило пешее путешествие, и есть расплата, наименьшее из зол, которое нас постигло. А случившееся и впрямь было знаком, Кай. Знамением для нас и бедой для всех.
— А потом были болота и нуси… — пробормотал я и мысленно добавил: "И история Мэй".
— То, что рассказала о себе Мэй-Мэй, — юмеми в который раз прочёл мои мысли, — о своём предназначении, о судьбе мастера… — он прерывисто вздохнул. — Она и так была созданием Воды — кукла, принимающая форму человека. Говорят, море всегда забирает то, что ему обещано, рано или поздно…
— Но всегда возвращает обратно! — неожиданно для самого себя возразил я. — Взгляни!
Я указал вниз, туда, где волны бились о скалу, на которой мы сидели. Пена в расщелине то всплывала, раздуваясь, словно кузнечные меха, то сжималась и оседала. Волна за волной. Отнимает и даёт. И так — вечно.
— Это было бы чудесно… — Ю внимательно посмотрел на меня, будто открыл нечто новое и важное. — Так хочется верить!
— Вот и будем! — ответил я упрямым взглядом. — Будем ждать и надеяться. А пока ждём — радоваться жизни. Давай окунёмся, тут неглубоко! Ну же! А потом ляжешь на песочек и согреешься, лентяй!
— Вот сам бы и купался, зачем насильно загонять в воду больного человека! — он чихнул, но как-то неубедительно.
— Ишь, как припекло — сразу в люди подался! А вдруг всё-таки глубоко? Я же плавать не умею!
— Так я тоже…
К обеду мы вернулись довольные, с кожей, покрасневшей от солнца, и Химико, оставив чёткие распоряжения по поводу того, что с чем сшивать, степенно направилась вниз по тропинке, поддерживаемая под ручку счастливым Ясумасой.
На следующее утро я уже был облачён во всё новое: каригину оттенка молодой хвои, с узором, который отныне был мне дозволен по рангу, шаровары цвета сливовых плодов и всё то, что приличествует носить под этим благородному человеку. Ю в очередной раз поразил меня своим бережным отношением к одежде: его ханьский дорожный наряд, выстиранный и просохший, выглядел только что сшитым. Вот они, преимущества ткани и покроя для настоящих путешествий, а не для выглядывания из повозки! С другой стороны, мне-то сейчас надо иметь пристойный вид, иначе прогонят взашей, то-то стыда будет! Придворные одеяния не обязательны, но каригину — в самый раз.
Пообещав вернуться до заката, мы расспросили содержателя гостиницы и направились в среднюю часть города, где издавна селилась знать. Дорога до моста оказалась знакомой — этим путём вёл нас добродушный стражник, покорённый лисьим обаянием Химико. Квартал, интересующий нас, располагался чуть западнее. По мостовой то и дело грохотали телеги, гружёные бамбуковыми и сосновыми брёвнами и досками, но торговля велась как-то вяло.
— Дворец правителя? Назад, за угол и чуток дальше по улице, господин! — поклонился мне невысокий юноша в опрятном косодэ, несущий на плече корзину с овощами.
— Кайдомару?!
Я оглянулся, сердце моё подпрыгнуло. На улицу въезжал отряд, и я сразу понял, кто возглавлял всадников. Рослый мужчина в полном бункан-сокутае — одежде, которая дозволена среди военных лишь лицам высочайших рангов — спешился и бросил поводья слуге.
— Брат!
— Проклятье!
Хономару в запальчивости стукнул кулаком по татами. Жест неосознанный и исполненный беспомощности. Словно в поединке проиграл. В каком-то смысле, так оно и было. Чашечку саке я спас вовремя, опрокинулась бы — а это дурной знак.
— Я чувствовал, Кай! Эх, надо было схватить самозванца, прикидывающегося гонцом Сына Пламени, а не следовать лживым приказам. Ведь знал — понимаете, знал, что нельзя возвращаться в Тоси, но разве мог оспорить… какая наглость! Не распорядись они схватить третьего принца, коли тот объявится — и не заподозрил бы неладного. Старик слёг, что немудрено при таких печальных обстоятельствах, почтительный зять рассылает указы с его слов, заверяя их печатью правителя… Захочешь — не подкопаешься.
— Умный доверяет рассудку, а мудрый — сердцу, — вздохнул Ю, промолчавший всё то время, пока я делился с братом придворными новостями. — Но не упрекайте себя, господин Верховный Военачальник. Будучи верным подданным, вы были не вправе подвергнуть сомнению слова, скреплённые Птицей Хоо.
Разомкнув радостные объятия, Хоно отпустил воинов, сопровождавших его во дворец правителя и обратно, и отправился с нами в гостиницу, ведя коня на поводу. Вот и не понадобились наряды. Судьба освободила меня от утомительной церемонии знакомства с местным ставленником Сына Пламени, Юцуки-но Кугой — человеком, по меткому описанию брата, оценивающим каждое слово во рту собеседника, дабы продать подороже. Оно и к лучшему, что освободила. Кто знает, какие приказы доставляли под видом императорских, и вообще, не в сговоре ли он с мятежниками?
Теперь мы вчетвером сидели на татами в моей комнате, в обществе Ю и Ясумасы, которого брат отлично знал и даже слегка уважал. Химико звать не стали, дабы не удивлять Хоно присутствием женщины на нашем маленьком военном совете. Юмеми я представил как толкователя сновидений из Южной Столицы Кёо, поскольку о его роли в событиях, которые привели нас в Северную, умалчивать не было смысла. Я в общих чертах поведал всё о зловещих снах дядюшки, кончине среднего принца, заговоре Исаи-но Кадзи, похищении ханьца, его освобождении и судьбе, постигшей изменника; о том, чьей рукой было свершено возмездие, и о подозрениях, готовых подтвердиться. А также о немилости, всё же постигшей бывшего Верховного Судью Овары… надолго ли? О навязчивой мысли Сына Пламени добыть для младшего из наследников эликсир бессмертия и о том, чем это обернулось для нас. О дороге и землетрясении, из-за которого мы потеряли весь наш скарб. Разумеется, я ни словом не обмолвился о селении, выпавшем из прошлого, и нашей горестной утрате. Будто отряд с самого начала состоял из четверых.
Старший брат не изменился за те два с половиной месяца, что мы не виделись. Высокий, стройный, черноволосый и темноглазый — женщины на таких молились бы, да молитвы забывают, глаз отвести не могут. Проводя время с ним, я каждый раз безо всякой зависти, но с лёгким стыдом ощущал собственные слабость и никчёмность, но почему-то теперь этого чувства в себе не обнаружил. Даже попытался воссоздать его. Безуспешно. Нет, повторяю, он не изменился — просто я сам стал другим. Перестал сравнивать. У меня появились тайны, неведомые ему и, боюсь, недоступные. Знания, которые Хономару едва ли будет готов со мной разделить, поскольку никогда не верил в то, что выходит за рамки обыденности. Боль, которой он не ведал, ибо познал иную, свою. И сопоставлять наш опыт так же неразумно, как запускать рыбу в небо, а птицу — в море.
— И ведь с тех пор, как пришло распоряжение оставаться в Тоси до получения других указаний, миновал целый дзю! — потрясённый и раздосадованный, брат всё же быстро взял себя в руки. — Давайте посчитаем. Землетрясение случилось поздним вечером Второго Дня Углей. Если первый посланник был действительно от дядюшки, и известие о гибели старшего принца — не ложь, то правитель слёг сразу после смерти Тоомаро.
— А как тот погиб? — заинтересовался Ю. В его голосе не было удивления по поводу самой смерти. Не испытывал его и я, только мурашки пробежали по коже, когда Хоно сообщил нам новость. Пророческие сны Сына Пламени сбывались.
— В бумаге не сказано, а сам гонец предположил, что при стихийном бедствии. Да мало ли, как: балкой пришибло, или в огне… Там ведь могли погибнуть тысячи! А из дома — никаких писем. Вот, что меня беспокоит более всего!
Тревога на лице брата лишь подкрепила мою собственную.
Да, иногда я согласен с древней мудростью: отсутствие вестей — хуже, чем дурные вести. Сердце словно железным обручем стянули. Как там родня? Северная Столица, сдаётся мне, пострадала не слишком сильно, но в Оваре всё могло быть иначе. Слегка утешает одно: город расположен на равнине и меньше подвержен разрушениям, нежели Кёо и южные владения. Но, если даже за принцем умудрились недосмотреть, то стоит ли полагаться на то, что целыми и невредимыми остались мои домашние…
Хорошо брату — его дорога лежит в Центральную Столицу. Теперь, выслушав мой рассказ, он ни за что не останется здесь, и скоро узнает обо всём. И о семье, и о том, что творится при дворе, и об участи несчастного первого принца. Если император видел во сне, что тот погибнет при землетрясении, неужели оказался настолько безразличен к его судьбе, даже не попытавшись уберечь? Как? Да хотя бы поселить за пределами городских стен! Если он предвидел такое страшное бедствие, почему?..
— Повелитель не упоминал, что за конец постиг старшего сына, — пояснил юмеми, когда я спросил об этом. — Его душа болела за младшего — это принца Коори видел он израненным и окровавленным. И кто нанёс эти раны, оставалось для Сына Пламени тайной. Полагаю, то же самое относится и к принцу Тоомаро.
Мы молча поднесли к губам слегка пряный напиток.
Я вспомнил лицо покойного. Никого из троюродных братьев я не знал настолько близко, чтобы горевать, и всё же мысленно помолился, чтобы душа Тоомаро-сама обрела покой и переродилась для лучшей доли. Замкнутый он был человек, угрюмый и высокомерный. На несколько лет старше Хоно. Иногда я задумывался, каким Сыном Пламени он станет, отринув собственное имя, как и положено при вступлении на престол? И не раз чувствовал облегчение, выслушивая болтовню отца о том, как император пренебрегает своим наследником и превозносит принца Коори, младшего из троих. А затем это постыдное назначение Министром Левой Руки, взамен преступника и без надежды на то, что положено по рождению. Не жалеет ли мой дядя, что был так жесток к первенцу? Теперь, когда у него остался лишь один сын, пускай и самый любимый?
— Ах, да! Кстати, о юном принце! — Хоно помрачнел ещё сильнее, хотя дальше, казалось, было некуда. — Впрочем, нет — попробую по порядку. Заодно и сам разберусь, что к чему. Узнав о гибели наследника престола, незадолго до этого назначенного Левым Министром, я, разумеется, собрал людей и на следующий день выехал из Тоси, опасаясь беспорядков при дворе. Одно дело задержало меня, но ненадолго… потом расскажу тебе, младший. Наедине.
Мы торопили коней, но скакали от силы полдня. Ещё в холмах, задолго до моста нам повстречался второй гонец, представившийся императорским и подтвердивший это особой печатью. Он отдал полагающееся мне послание и продолжил путь на север, в город. У него были приказы и для Юцуки с Мунэо, я видел краем глаза…
— Он здесь? — воскликнули хором мы с Ясу. — Этот надутый болван, придворный летописец? Что он делает в Тоси? — добавил я.
— Ну как же? — ухмыльнулся брат. — Следит за происходящим. Что, не знал? Наивен ты, младший! Этот червяк неглуп. Просто тебе не доводилось с ним сталкиваться вплотную. Он прибыл вскоре после меня, и слишком усердно заглядывал мне в рот на приёмах во дворце здешнего правителя — тоже мерзавца редкостного — чтобы я мог счесть это обычным, хотя и противоестественным, интересом. Нет, Мунэо-но Анноси присматривается и принюхивается ко всем и вся, и моя особа — не исключение. Или ты думал, император доверяет мне безмерно? Да, больше, чем многим — но до определённого предела. Низкорождённый этот пользуется куда большими привилегиями, что иногда обидно, но в целом вполне объяснимо. Благородный человек и не стал бы зарабатывать на рис тайным доносительством, а для явного надзора есть почтенная должность цензора. Безродному же и не такое позволительно, позорить-то некого, кроме себя самого!
— Понятия не имел, куда направляется, и с какими целями, — Ясумаса виновато взглянул на рассказчика. — А то бы предупредил. А что, в Оваре следить больше не за кем?
— Как видите, не уследили! — резко ответил тот. — Да он и не единственный, я уверен. Кто знает, сколько придворных заслужили ранги подобными вещами…
— Ну и гадость! — я скривился, вообразив несколько знакомых, вполне подходящих под описанный Хономару образ. И ведь, что самое противное — гадость, без которой не обойтись. Но от того не легче. — Впрочем, ёкаи с ним, с Мунэо. А кто ещё сейчас в Тоси, кроме него?
Разумеется, меня занимал онмёдзи-недоброжелатель или тот, кто, по утверждению Ю, был заинтересован в его услугах. Летописец едва ли подходил на эту роль. Враждовать мы не враждовали, и вообще, соприкасались исключительно по службе в Зимней Резиденции, где обменивались неискренними улыбками и расходились каждый по своим делам. Пустой тщедушный человечишка. Хотя пустой, да непростой…
— Поправка! — брат нахмурился. — Собирался сказать, но не успел. Сейчас Мунэо в Тоси нет — он уехал, как только получил тот самый приказ императора… но если мы правы, и Исаи-но Нобору захватил власть, прикрываясь именем правителя, то?..
Он вопросительно посмотрел на нас.
— Тогда мой начальник с ним заодно, — завершил недосказанную мысль Ясумаса.
— Или заподозрил измену, обладая положенным по истинной должности чутьём, — возразил я другу.
— Или ничего не заподозрил. Мало ли, в чём состоял приказ? — добавил брат. — И всё же, по возвращении в Овару надо будет держаться с ним настороже. Впрочем, не привыкать, я и раньше с ним не откровенничал. А, ты спрашивал, кто сейчас на севере, Кай? — он пристально посмотрел на меня.
— Не обязательно прямо сейчас, но… — я поразмыслил, — хотелось бы знать, кто из придворных был в этих краях в середине Месяца Светлого Древа или раньше.
Военная выучка Хономару сыграла мне на руку. Брат предпочитает давать чёткие ответы прежде, чем начинать расспросы.
— Пожалуй, я всех уже назвал, — покачал он головой, немного поразмыслив. — Правитель Северной Столицы с семейством, Мунэо да я. Остальные — уроженцы Тоси в котором уж поколении. Ах, ещё к Юцуки племянник приезжал из Овары, как там бишь его? Цубуни-но Эмата, знаешь такого? В начале месяца.
— В жизни не слыхивал! — опечалился я.
— И я, — кивнул Ясумаса.
Надежда умственными усилиями раскрыть человека, злоумышлявшего против меня, таяла, как морская пена, выброшенная на камни.
— Что и следовало ожидать, — подытожил Хоно. — Мужчина лет тридцати пяти, и всё ещё четвёртого ранга. С должностью, не более примечательной, чем он сам — исполнитель малого чего-то там. Ну не запомнилось, вылетело из памяти! Скучный человек.
— Кстати! — подпрыгнул я. — У меня теперь шестой ранг! Проку от него, правда…
— Да ты что?! Кайдомару, я горжусь тобой!
Брат провозгласил тост за то, чтобы это достижение было одним в череде многих, и мы нашли искомое как можно быстрее и вернулись в Овару. На некоторое время беседа ушла в приятное, но слегка тревожное русло разговора о делах семейных. Если дома благополучно, могли бы догадаться сообщить любимому сыну об этом… Впрочем, никто из подручных Хономару не мог похвастаться вниманием родителей, что весьма настораживало.
— Я отправил в Овару верного человека. Сразу же после землетрясения. Ожидаю день ото дня, а его всё нет… — отрывисто произнёс он. — Надеюсь, перехвачу по дороге на юг.
— Ты когда выезжаешь?
Встреча была такой недолгой, но и за мимолётную радость следует благодарить богов. И уж грешно сетовать на её краткость, ведь, если опасения наши оправданны, место брата — там, в Оваре. С императором и при…
— Ой, мы же тебя перебили, когда ты о принце рассказывал! — воскликнул я. — Прости, пожалуйста!
— Действительно! — спохватился тот. — Столько всего стряслось. В послании, якобы императорском и рукой его зятя начертанном, было сказано ждать распоряжений Сына Пламени в Тоси, а привратникам раздать описание принца-беглеца Коори; для поимки оного же надлежит выделить особый отряд, по городу разъезжающий. Видимо, подозревают, где искать. А возможно, и по другим крупным городам предупреждение отправили.
— Или же попросту работу вам сочинили, — с улыбкой произнёс Ю, сегодня на редкость молчаливый, — чтобы оправдать пребывание на севере.
— Так или иначе, — отрубил Хоно, — Овара нас рассудит. А теперь, не сочтите мою просьбу за невоспитанность, позвольте нам с Кайдомару поговорить наедине.
Эта властная просьба, больше похожая на приказ, не удивила наших собеседников, дружно поднявшихся и раскланявшихся с Верховным Военачальником.
Когда фусумы тихо скользнули на своё место, брат поднялся и принялся мерить шагами комнату — привычка, унаследованная от отца. В который раз я подметил, как они бывают похожи, столь разные люди. Отец — резкий, но не слишком решительный; пристрастный к людям, но не понимающий их и зачастую действующий себе во вред. И брат, такой же — да не такой, словно все те черты, что непочтительный отпрыск может назвать недостатками родителя, верно служат другому сыну, уберегая его от ошибок. Тщательно выверяющий свои действия, несмотря на пылкость нрава, брат подобен клинку, сохраняющему под хладным спокойствием пламенное воспоминание о дне творения. Он и родился в Первый День Металла Месяца Тёмного Пламени, в четыреста шестьдесят девятом году Алой Нити. Не зря говорят, что рождение определяет судьбу. Судьбу — не судьбу, а душе путь указывает, это уж точно!
Закончив собирать мысли, Хономару снова присел рядом и требовательно посмотрел на меня. Я улыбнулся, давая ему возможность собраться ещё и с духом. Брат с детства опекал меня — похоже, настало время отдавать долги.
— А ты повзрослел, младший, — заметил он одобрительно.
— Новые знакомства и сон на свежем воздухе, — попытался отшутиться я.
— Да, ночёвки под открытым небом некогда и мне пошли на пользу, — он вздохнул. — А что касается знакомств… Скажи, Кай, можно ли доверять этому господину Ю?
Я хотел было ответить утвердительно, но, поразмыслив, усмехнулся:
— Каждый самостоятельно выбирает, кому доверять — и этот выбор зачастую становится первым камешком в постройке отношений. Я доверяю Ю целиком и полностью. Просто потому, что не могу иначе, он мой друг.
— А я уж боялся, что Татибана останется единственным и неповторимым в твоей жизни! — расхохотался брат. — Ты легко сходишься с людьми, но нелегко сближаешься, а без друзей человек — как без рук. Ещё бы невесту сыскать… вот об этом я и хочу поговорить.
О, нет… Нет! Я с ужасом вспомнил пример, приведённый юмеми. Накликал беду, повелитель сновидений! Или вещий сон увидел и пытался предупредить? Неужели Хоно задумал прикрыться от усиливающихся поползновений родителей к женитьбе телом беззащитного младшего брата?! Мол, останьте от меня, вот вам Кай, делайте с ним, что хотите! Какое коварство! Так и доверяй людям…
— Да ты что? — Хоно правильно истолковал моё замешательство и теперь наслаждался им сполна. — Думал, я присмотрел тебе красотку, единственную наследницу богатого рода, и собираюсь сплавить в Тоси? Хм… Младший, имей стыд и знай своё место! Хитэёми-но Хономару, Верховный Военачальник Империи, намерен жениться сам!
— О! — выдохнул я. Свершилось! Неужели обошлось? Не могу поверить!
— И не надо делать лицо, будто тебя вели на казнь, но передумали и решили озолотить. Придёт и твоё время, тогда сам поймёшь, что женитьба — это… это… — он довольно зажмурился.
"Да уже понимаю", — подумал я, вспомнив ещё одного счастливчика. Везёт мне, выслушивать любовные истории. Я налил саке и вежливо протянул чашечку брату.
— И кто избранница?
— Славный вопрос, — хмыкнул Хоно. — Не знаю.
Хорошо, что чашечка уже перекочевала в его руки. Ничего себе! Они что, сговорились? Снова кицунэ? Я, конечно, ничего не имею против, но…
— Расскажу вкратце, поскольку времени в обрез. Надо успеть отдать приказ на сборы, чтобы завтра на рассвете… а лучше — сегодня ночью… впрочем, об этом потом. Итак, я повстречал её, когда колебался, отбывать в Центральную или дождаться каких-нибудь вестей. Как повстречал — отдельная история. Примерно за дзю до этого печать пропала, наша с тобой родовая. Она хранилась в шкатулке — да ты сам её помнишь: красное дерево, покрытое алым лаком. Там была ещё именная, которая оказалась на месте. Разумеется, я приказал расследовать происшествие. Так вот, подручные мои, Мидзасира и Тотемаки, слуг допросили, но виновного не нашли. На том дело и кончилось, только с тех пор я был настороже, и люди, которым доверяю, бродили по городу не ради одного развлечения. Как оказалось, не зря ноги сбивали. Во время землетрясения каждый стражник был на счету, пригодились и мои ребята. Столпотворение, паника, ещё и цунами ожидали — да говорят, стороной прошли, слава Небесной Владычице и всем её праведникам!
И вот, уже в конце того дзю прибегает Тотемаки и, забыв всякие приличия, орёт, что в порту беспорядки, убивают кого-то или уже утопили — не поймёшь, сам знаешь, какой он иногда. Но человек верный, и понапрасну суетиться не станет. Вскочил я на коня и погнал на пристань, десятка три солдат захватив для надёжности. И успел как нельзя вовремя. Толпа ярится, шум, гул, что-то непонятное. Копьями пригрозили — вмиг поутихли, расступились. Смотрю, на воде у самого причала — что-то вроде плота, и на нём женщина красоты чудесной, бездыханная. И впрямь, думаю, убили: и её, и меня вместе с ней, до того прекрасна! Приказываю Тотемаки вытащить тело на сушу, тут-то ропот и поднялся. Мол, в рыбачьих деревнях есть обычай: коль женщина согрешила, в лодку её без вёсел, да на воду. И если даже море сжалится и к берегу пригонит — приюта ей, живой или мёртвой, не давать. Слышал я о таком, хотя не верил — это же лодок не напасёшься на каждую измену! Какие они ещё, женские-то проступки?
Прикрикнул я на народец, парни мои копьями намекнули, на чьей стороне закон. А те, кто не буянил, сразу духом воспряли и противников потеснили. Снова чуть драка не разгорелась, мы под шумок вытащили тело на доски причала, а красавица возьми и глаза открой. Чёрные с синевой, как глубины вдали у берегов, а волосы её — будто лунные лучи, распростёртые по воде, словно пена морская, белые. Видишь, я не поэт, а иным языком и говорить о ней не смею! Тут я и понял, что пропал, навеки и безвозвратно, и если кто попытается эту женщину обратно в море вернуть, тот сам за причалом и окажется, мигом. Иные люди, увидев, что она зашевелилась, стали кричать, что вовсе то не преступница, а лодка прибыла с самого Острова Бессмертных, и в ней — одна из сэннин;[51] те же, другие, поплатятся за непочтение, а они не желают пропадать вместе с ними!
— Священный остров Хорай? — удивился я. — А здесь в него верят?
— А как же, — усмехнулся брат. — Кому, как не местным жителям, верить в Гору Вечной Жизни, плавающую по водам Млечного моря на спине огромной черепахи? Ерунда это всё — вот, что я думаю. Хотя ты-то дедовы россказни слушал с упоением. И государю нашему сказки по душе, я смотрю. А вдруг она действительно существует? Сплаваешь, нарвёшь персиков порумянее, привезешь императору — то-то старик обрадуется! До самой смерти счастлив будет… а уж за Коори мы как-нибудь и сами присмотрим.
— Хоно, — фыркнул я, сдерживая неподобающий по отношению к Сыну Пламени смех, — какой ты, право… Ладно, а дальше-то что было?
— О, дальше было много шума. Кто-то кричал, что это русалка человеком обернулась, что духи моря обманом пытаются подселиться к людям и зло причинить. Послушал я, послушал — и рявкнул, что сам им что-нибудь причиню, ежели в порту не воцарятся тишина и спокойствие. Воцарились. Тогда вежливо разъяснил я собранию, что существуют народы, у которых волосы светлы от природы. Не стал, правда, говорить, что сам верю в них не больше, чем в русалок. Усадил женщину перед собой на коня и поехал во дворец. Гостеприимство, будь оно неладно — у Юцуки пришлось обретаться. Собственно, это и вся история.
— А женщина? — опешил я. — Она-то что рассказала?
— А ничего, — невесело ответил брат. — Не говорит она. Совсем. Я сначала испугался — вдруг не в себе, и что тогда делать? Но не так это, просто слов не произносит, будто не обучена. Однако всё понимает, шуткам смеётся, и смотрит нежно… ах, Кай, ты бы только знал, как она на меня смотрит! Ну и ладно, что не разговаривает — зато и ссориться не будем. И вообще, помнишь пословицу: рассудительная жена — золото, а молчаливая — яхонт. Я называю её Умико, "дитя моря".
Хоно снова встал и заходил по комнате. Да, влюблённость действительно сродни болезни…
— Пять дней пытался я разговорить её, объездил прибрежные деревеньки по соседству, выспрашивал — никто не слышал о такой красавице! — продолжал он. — А ближайшие острова, Фунао — они ведь ёкай ведает, где! На северо-востоке, далеко отсюда, их и не видать.
— Очень даже видать! — возмутился я. — Эта самая гостиница, между прочим, называется "Огни Фунао" — неспроста, наверно? Правда, огонёк был ровнёхонько на востоке… может, какой-нибудь маяк? — я поднялся и подошёл к окну. — Вот прямо там мерцал.
— Маяк совсем рядом, к югу от порта — возразил мой собеседник, подойдя ближе. — А там, куда ты указываешь, ничего нет на десятки дней пути. Разве только волшебный остров Хорай, — он усмехнулся. — А что? Говорят, люди, чистые сердцем, в звёздные ночи могут разглядеть, как горит вершина священной горы, на которой произрастают деревья из золота и драгоценных камней и волшебные персики, дарующие вечную жизнь… Причём, поскольку остров-то плавучий, видят его где ни попадя, особенно после обильных возлияний. Наверно, они сердце на диво хорошо очищают!
— Не против ещё слегка очиститься? — кивнул я в сторону бутылочки, оплетённой серым шнуром. Мы снова присели на татами.
— Там уже и очищаться нечем, — ухмыльнулся брат, слушая, как падают последние капли саке, разливаемого по чашечкам. — Да и собираться пора. Я вот о чём попросить тебя хочу, Кай. Думал оставить при Умико пятеро воинов во главе с Тотемаки, и чтобы под таким присмотром, в повозке, её в Центральную Столицу и доставили. С почётом, не торопясь, но и не слишком медля. Но теперь, когда в Оваре творится неведомо что, я передумал. Эх, чует моё сердце, войны не миновать… Даже если дядюшка и жив, в чём лично у меня уверенности нет.
Он нахмурился, вертя в руках опустевшую чашечку.
— Ты хочешь отдать невесту под мою защиту? — спросил я. — Не знаю, смогу ли остаться в Тоси надолго. Сам понимаешь. А уж вернусь ли домой?.. Знать бы наверняка, что там, при дворе! В силе дядюшкин приказ или уже нет?
— Так или иначе, а выбора нет, — отмахнулся тот. — Могу прислать с ней двух надёжных людей, в пути пригодятся. Но лучше последуй моему совету. Сейчас, пока всё так смутно и неясно, лучше бы вам осесть здесь и затаиться, сделав вид, что занимаетесь поиском сведений.
— Если бы только это… — я тяжело вздохнул. — Думаешь, я ради интереса выспрашивал, кто из придворных побывал в Северной Столице за последнее время? Никудышный из меня сейчас опекун. Слушай, но обещай, что хотя бы попробуешь принять мои слова на веру.
Хоно, не отрываясь, смотрел на меня, пока я сбивчиво рассказывал ему о своих злоключениях: нападении странных одинаковых людей, оказавшихся вовсе не людьми, о бумажных куколках, поплывших против течения на север, о сне, едва не ставшем последним в моей жизни. Я, насколько сумел, опустил подробности, дабы не тратить драгоценное время, иначе за одной историей потянулось бы ещё несколько, а за ними — новые и новые, а брату пора было уходить. Хономару понял и допытываться не стал. Возможно, в надежде сохранить хоть какую-то видимость того, что попутчики мои не выделяются из привычной ему картины окружающей действительности. Знаю, сам таким был. Да, всё-таки мы сильно отличаемся. Но разве различия отменяют родство? Пускай один из нас обеими ногами стоит на земле, а другой витает в просторах мира тайн, но мы — братья, и к этому нечего добавить.
— Будь осторожен, — молвил Хоно, когда я завершил рассказ. — Может быть, случившемуся удастся найти разумное объяснение, но пока есть только неразумное, пользуйтесь хотя бы им. Это я уже давно понял. Самое худшее, что может подстеречь на поле боя — растерянность. Даже ошибочные действия лучше, чем полное смятение.
— Благодарю за поучение, брат, — я склонился перед ним. — Пусть будет меньше крови, и среди неё — ни капли твоей.
— Буду молиться за тебя, младший, — отрывисто произнёс он. — Впервые в жизни я не в силах защитить тебя, и это горько осознавать. Всё, что смогу — это молиться, ждать и зорко смотреть по сторонам. Если узнаю о ком-нибудь, кто имеет на тебя зуб — приложу все усилия, чтобы таковых у него не осталось. — Он ухмыльнулся, немудрёной шуткой разбавляя трогательность сказанного. — Так как насчёт Умико? Мне больше некому её доверить.
Я протянул руку и потрепал его по предплечью.
— Не беспокойся, присмотрим за твоей невестой. Всё надёжнее, чем отправлять её в Овару, навстречу смуте и беспорядкам. Если судьба прикажет мне покинуть город, поручу опеку Ясумасе и Химико. Татибана у нас тоже в женихах ходит, и успел раньше твоего, можешь позавидовать на досуге!
— Не буду! — рассмеялся Хономару. — Счастливым не до зависти. А вот тебе тяжело придётся, бедняжечке, в окружении чужих невест. Обещаю, коли останусь в живых — и впрямь присмотрю тебе достойную девицу! Только не надо закатывать глаза, я же не смогу видеть твои страдания! Спасибо, Кай, ты действительно стал мужчиной.
Последние слова он произнёс уже без издёвки, проникновенно, лишь на краткий миг сомкнув ладонь на моих пальцах. Встал, оправил одежду и принял вид собранный и готовый ко всему. Я тоже поднялся и проводил его до выхода. Ю сидел на ступеньках крыльца, ведя увлечённую беседу с младшей из хозяйских девочек. "Попрощались?" — спросил он меня одним взглядом, вежливо останавливая трескотню воодушевлённой вниманием куколки.
"Да", — улыбнулся я. И это было правдой, ведь, втихомолку покидая город во главе отряда, брат не сможет сказать ничего важного. Того, что и составляет прощание. Там, у ворот, я приму из его рук невесту, и слова разлуки будут уже звучать только между ними.
— Господин Ю, можно перекинуться с вами словечком? — Хоно подозвал юмеми, поправляя конскую сбрую. Я присел на крыльцо. О чём они говорили вполголоса, я не расслышал, да и не пытался. Просто сидел и смотрел, как под ясным, синим небом мой брат седлает коня, отправляясь в далекий-далёкий путь, откуда, возможно, нет возврата.
И мне чудилось, что точно так же он сейчас думает обо мне.
Ветер, усилившийся после полудня, гонял по улицам сухую сосновую стружку. Он раздувал кучи строительного мусора, которые жители не успевали убирать за собой, и под ноги то и дело попадались бамбуковые чурки, со звонким стуком катившиеся по мостовой к реке. Небо запамятовало о том, как радовало нас с утра глубокой неоглядной синевой. Над городом летели облака — белые, словно созревшие головки хлопчатника, таили они в сердцевине тень зарождающегося ненастья, и душу томило предчувствие беды.
Погода меняется… Почему любые перемены всегда оставляют это странное ощущение неотвратимости и беззащитности, будто ты связан по рукам и ногам? Кажется, я всё лучше и лучше понимаю Ю.
— Скажи, — обратился я к нему, когда мы остановились на одном из многочисленных обзорных мостиков, украшающих белый рукав Араи подобно узким резным браслетам, — о чём с тобой говорил Хономару?
Мы миновали идущий вдоль реки роскошный Лотосовый Квартал, где обитает местная знать, а на другом берегу нас ожидали более тесные улочки Верхнего Города.
Юмеми покачал головой.
— Мог бы и сам догадаться. Просил — хотя ему больше к лицу отдавать приказы — тебя поберечь. Сказал, что надеется на правильность моих решений. Интересно, что он имел в виду?
— Не притворяйся, — усмехнулся я. — Он счёл тебя самым осведомлённым о происходящем, потому и ответственность возложил на тебя. Я ведь сообщил ему о том, что кто-то мечтает видеть меня мёртвым. И, хотя брат не верит во всякое колдовство, оценивать опасность он умеет. Знаешь, что он сказал? "Если нет разумного объяснения, надо пользоваться любым".
— Я и не сомневался, что высший ранг и пост Верховного Военачальника даются не только за умение красиво одеваться, — согласился Ю. — Хотелось бы мне, чтобы наше с ним знакомство не было столь мимолётным.
— И мне. Так ты пообещал меня беречь или, как обычно, увильнул? — подначил я друга, перегибаясь через ограждение, дабы проследить путь кораблика, пущенного под мост кем-то из детей. То-то им раздолья, столько щепок! Выходит, даже землетрясение приносит кому-то радость. С очередным глотком речного воздуха я, казалось, вдохнул частичку ребяческого восторга.
— Пообещал, — кратко ответил тот, подходя вплотную. — Теперь вот маюсь, как оправдывать возложенное доверие. Предотвратить падение моего подопечного в воду или всё-таки возложить надежды на его благоразумие?
— А там неглубоко! — я одарил своего надзирателя лучезарной улыбкой.
— На побережье ты тоже так говорил…
— И никто не утонул! Ой… не щипайся, чего ты?
— Смотри! Да осторожней, не спугни! На мосту, что напротив.
Я скосил глаза, делая вид, что по-прежнему увлечён созерцанием быстрого течения. Чуть выше реку пересекал ещё один мост, более широкий и людный, чем наш. Проезжий. Туда-сюда сновали горожане, суетливо и, как казалось со стороны, бестолково. Я всегда замечал, что если не присматриваться к каждому человеку по отдельности, толпа напоминает скопление букашек, выползших на свет из тесного муравейника. Носятся, переполошённые чем-то, мечутся. По древесному стволу пролегает настоящая муравьиная дорога, оживлённее многих торговых трактов. Куда бегут, откуда — непонятно. Но приглядишься и поймёшь, что у каждого своё важное дело. Тот несёт яблоневое семечко, словно пыхтящий торговец с корзиной на голове. Другой в одиночку тянет мёртвого паука — то волочит за собой, то подталкивает добычу сзади, совсем как слуга, выбивающийся из сил, но не оставляющий пожитки господина. А эта чётвёрка — ну точь-в-точь носильщики паланкина! Гордо шествуют, высоко поднимая над землёй кусок рисовой лепёшки.
В подобной сутолоке, когда все куда-то торопятся, неподвижность особенно заметна. Женщина, рассматривающая нас, отошла к самому краю, пропуская какую-то повозку. Одета она была как знатная особа из хорошего дома — потому, видимо, люди и обходили её стороной, не толкая и не увлекая за собой. Высокая и с величественностью в осанке, она, не отрываясь, смотрела в нашу сторону, вцепившись белыми пальцами в крашеные алым ограждения моста. Пурпурно-синие шелка тончайшего узора, чередующиеся с белоснежными, трепетали на ветру и устремлялись вслед за длинными тёмными волосами, перехваченными у шеи лентой, тоже белой. Это было и всё движение — даже веер сэнсу другая её рука сжимала полуразвёрнутым, словно застигнутая на середине действия. Сколько продолжалось наблюдение, я не знал. И сколько лет незнакомке, тоже представить не мог. Младше моей матери, конечно — может быть, лет сорок или сорок пять.
— Не смотри так пристально! — прошипел Ю, сжимая моё плечо.
Но было поздно. Наши взгляды столкнулись, подобно клинкам — я мог бы поклясться, что ощутил лязг. Даже на расстоянии сотни шагов я заметил, как дама вздрогнула и попятилась, закрыв лицо веером. Взметнулись длинные рукава, и женщина влилась в людской поток, словно ручеёк. Тот закружил её, понёс — драгоценные шелка будто растворились в толпе за мостом — впереди был рынок, и вечерняя торговля шла ещё весьма бойко.
— Ну вот, я же говорил, — досадливо бросил мой спутник. — Догонять бессмысленно.
— Какая странная женщина, — я поёжился. Незнакомка оставила после себя ощущение, смутно знакомое и почему-то неприятное. — Так поспешно удалилась! Скажи, Ю, мы раньше её не встречали?
— Кто знает… Но полагаю, что ещё встретим. Ах, какая жалость, что я не поймал её взгляд первый! — он махнул рукой.
— А что бы тогда было? — поинтересовался я.
— Первый взгляд открывает душу, — он посмотрел на меня пристально. — Помнишь наше с тобой знакомство? Ты тогда очень близко подошёл к тому, чтобы понять меня, — он усмехнулся. — И, перепугавшись, отскочил — точь-в-точь, как эта впечатлительная особа. Одно могу сказать: уж она тебя знает. Может, приехала из Овары? Ты, случайно, не крутил с ней любовь? Вспоминай!
Я порылся в закутках памяти, но не нашёл там воспоминаний о каких-либо знакомых, похожих на неё. А дама-то знатная, чего стоит один наряд. Алое и цвет глицинии не всякой красавице суждено носить. Алый — только тем, кто в родстве с императором. А тот, что был на даме, пурпурный с уходом в синеву — самым богатым, поскольку краска из корня ласточника нестойка, мгновенно вымывается из волокон, и наряд быстро теряет вид…
— Нет, ни с сестрой, ни с дочерью. И, разумеется, возлюбленных такого возраста у меня тоже никогда не было.
— Да? А мне показалось, что она немногим старше тебя, — задумчиво протянул Ю. — Просто выглядит не лучшим образом. Да, и впрямь необычная женщина. Ну что, пойдём? Посмотрим рынок?
Мы допоздна гуляли по улицам, то и дело заходя в лавки предметов старины — пристрастие юмеми подолгу торговаться с их владельцами и ничего не покупать сводило меня с ума — чтобы попасть к Алым Вратам, когда город уже будет спать. Брат собирался незаметно пробраться между двумя квартальными дозорами, сразу после того, как ночь Дня Металла переродится в День Крови. Не лучшее время, чтобы отправляться в путь, но что поделать? Хоно не верит в предрассудки. Надеюсь, привратник, от которого Хоно ожидал получить беспрепятственный доступ к воротам, не подведёт?
Когда окончательно стемнело, мы находились возле уже запертых на ночь Древесных Врат, тех самых, через которые в Северную Столицу ввозят лес с зелёных берегов Араи. Полюбовались на саму реку, протекавшую через зарешеченный участок стены неподалёку. Ржавые зубья опускались до самой воды; Ю предположил, чтобы останавливать брёвна, пропущенные сплавщиками леса, и всё то, что несёт поток весеннего половодья. А я добавил, что прореха в стене свела бы на нет как все преимущества при осаде, так и смысл пошлины на воротах в мирное время. Так, обсуждая увиденное за день, мы медленно направились к месту встречи с братом, усталые и довольные. Через сёдзи были видны смазанные огоньки светильников и очертания людей, тьма постепенно захватывала город. Серп идущего на убыль месяца то выныривал из облачной мглы, то снова скрывался под её туманным покрывалом. Опасаясь заблудиться и не успеть вовремя, мы не стали разгуливать по улицам до назначенного времени, а потому ещё долго ожидали на месте, укрывшись от ветра и посторонних глаз за домиком привратника. Скоро у нас зуб на зуб не попадал.
— Едут! — я слегка потопал затёкшими ногами, пытаясь их размять и заодно согреться.
Мы выглянули из-за угла и, убедившись, что это те, кто нам нужен, вышли навстречу отряду, ведущему коней на поводу. Я заметил, что морды и копыта лошадей обмотаны тряпьём, и порадовался предусмотрительности Хоно. Поставив несколько дюжих парней на ворот, цепи которого были высвобождены, он подошёл ко мне. За ним следовала женщина — я только сейчас заметил её под тёмной накидкой. На руках её вёз, русалку? Торопливо и вполголоса поздоровался с нами.
— Вот моя невеста, Умико.
Он подчеркнул слово «невеста» так, будто произносил его в первый раз. Надеюсь, она согласна?
— Иди, младший брат защитит тебя! — Он вложил её руку в мою. Женщина резко вскинула голову, и в призрачных тенях проступили серебряные волосы, будто вобравшие в себя сияние месяца. Наши глаза встретились, но это было совсем иное ощущение, чем тогда, когда я смотрел в лицо даме на мосту. Зрачки тёмные и бездонные, как у Ю. Но если у юмеми в глазах мотыльками танцуют искры снов, видимых лишь ему, то здесь — тени прошлого, отражения в воде. Такие знакомые, такие…
— Мэй? — шёпотом произнёс я, боясь спугнуть чудо, ошибиться, обознаться…
— Кай… — ответила она.
Я почувствовал, как рядом со мной напряглось тело брата. Я перевёл взгляд на него и отшатнулся. Из-под ресниц на меня глядело отчаяние человека, утратившего двух самых дорогих его сердцу людей.
Ю засмеялся.
Перестану ли я когда-нибудь сожалеть о совершённой ошибке? Попытка действовать рассудительно причинила больше вреда, чем все необдуманные поступки моей жизни. А ведь сердце подсказывало: "Отведи в сторону, успокой! Объясни, что твои отношения с Мэй-Мэй не столь близки, как ему показалось. Что она обрадовалась тебе как другу и потому позволила себе столь вольное обращение. Пообещай брату, что и впредь твои чувства к его невесте будут лишь дружескими, родственными!"
Но можно ли давать клятву, если не уверен сам? Надо разобраться. Подумать, что же влечёт меня к этой девушке. Любовь? Восхищение? Дружба? Чувство сопричастности к чуду? Она жива… Не могу поверить! Боги, Мэй!!!
И я промедлил, лишь несколько мгновений — а потом было слишком поздно. Колебания и радость так легко принять за признание! Глаза моего брата потухли, и он, отвернувшись, что-то глухо скомандовал своим солдатам. Ворота стояли открытыми, и по его взмаху люди начали покидать город, исчезая во тьме…
— Хоно! Выслушай! — вскрикнул я, хватая его за рукав. Брат замер и медленно обернулся ко мне. Какой чужой взгляд… Враждебный и настороженный, будто оценивающий расстановку войск перед боем.
— Я выполню обещание! Чего бы мне это ни стоило, клянусь. Я уберегу её!
— Да? — тихо, медленно и как-то тягуче произнёс он. — Убережёшь? От кого и, главное,
— Брат, позволь, я объясню. Эта девушка была нашей спутницей в дороге, мы многое пережили вместе…
— Должно быть, и впрямь, многое…
— Да нет же, Хоно! Ну чем, чем тебе доказать?.. Ю, хоть ты подтверди!
— Полагаю, госпожа — единственная, кому подобает раскрывать тайны своего прошлого.
Юмеми уже не смеялся. Впрочем, весельем в его поведении не пахло и прежде. Он стоял, обнимая себя за плечи, и внезапно я вспомнил, что он всегда делает так, когда ему плохо. А ведь мой друг перенёс потерю гораздо тяжелее, чем я сам. Не значит ли это?.. Боги, ну надо же быть таким болваном! Самовлюблённая скотина! Кучка навоза, возомнившая себя горой Рику!
Я перевёл взгляд на Мэй-Мэй. Та растерянно смотрела на Хономару, и в её лице проступала обида. Так обижаются лишь на тех, кого любят всей душой, доверяя и полагая доверие взаимным.
— Я действительно могла бы дать объяснение происходящему, — голосок её зазвенел подобно льдинкам, — но будет ли вера моим словам?
— Словам? — прошипел Хоно. — Их я слышу от тебя первый раз в жизни! Уж не обман ли это… слуха?
— Тому была причина! — всплеснула руками она. — Это долгая история, но я могу…
— У меня нет времени на истории, особенно долгие. Пора прощаться.
— Значит, недорого стоили ваши заверения в любви, если даже тени сомнения оказалось достаточно, чтобы вас отвратить! Куда уж мне надеяться, что вы поверите моим словам, коль ваши собственные так дёшевы!
Кажется, эта отповедь немного отрезвила моего брата.
— И что же ты хочешь сказать? — пробормотал он, опустив голову.
— То, что брат ваш правдив, а ревность — лжива. И кому из них верить, решать вам. — Она негодующе повела плечом. Накидка соскользнула на землю, высвободившиеся волосы подхватил ветер.
— И это всё? Вся долгая история? — нахмурился Хономару, не делая даже движения в сторону упавшей ткани. Я дёрнулся было, но на моём запястье сжалась рука Ю.
— Это всё, чему вы сейчас способны поверить. Впрочем, надежда на это очень мала! — отрезала Мэй. — Посему чувствую себя не вправе тратить ваше драгоценное время на объяснения, которые вам было бы сложно принять на веру и при более благоприятных обстоятельствах.
— Вот как? — в глазах брата сверкнули искры ярости. — Ни одна женщина не позволяла себе подобного… подобной…
Может, воспользоваться случаем и сказать, что она и не человек? Сейчас, немного придя в себя, я стал ощущать нелепость происходящего, будто ожили записки придворных дам, вдохновенно описывающих любовные измены. Неужели брат этого не понимает? Зрелый ведь мужчина, умный и способный сдерживаться! Хотя со стороны легко судить… Но Мэй-то, Мэй! Могла бы и помягче. Надеюсь, она знает, что делает!
— Мне казалось, — красавица тоже сузила глаза, — что другие женщины не сумели завоевать ваше сердце. Или вы каждой делали предложения такого рода?
Боги, я готов сквозь землю провалиться, прямиком в Макаи! Лучше попасть в смерч, чем в размолвку между влюблёнными. Стыд какой! Да ещё и знать, что сам невольно послужил причиной ссоры…
Юмеми, видимо, испытывал похожие мучения. Кашлянув, он робко осведомился, не будет ли лучше оставить господина Верховного Военачальника наедине с его возлюбленной. Но удача отвернулась от всех нас.
— Ваше присутствие не помешает разговору, — ответил тот, — поскольку он уже завершён. Ничего нового я не услышу, а меня ждут. И я обещал начальнику местной стражи не привлекать лишнего внимания. Счастливо оставаться! Проводи меня до ворот, Кайдомару!
Он говорил отрывисто, будто выкрикивал приказы.
Потрясённый, я последовал за ним. Неужели он готов выслушать, хотя бы меня?
— Ты можешь что-нибудь к этому добавить? — властно спросил он, останавливаясь за деревянным столбом с лентами, темнеющими в призрачном свете с небес. Будто старая запёкшаяся кровь. А днём были ярко-алые…
— Господин Ю верно рассудил, — грустно ответил я, не решаясь добавить, что прав не только он, но и сама Мэй-Мэй. Не тот Хономару человек, чтобы поверить в историю про жертвенную куклу возрастом нескольких сотен лет, принимающую обличье девушки, а также рассказу о проклятой деревеньке и нуси. — Никто из нас не вправе говорить за неё. Но, если ты примешь мой совет — нет, просьбу — я попрошу тебя доверять ей.
— Попрос-осишь? Ты и так получаешь всё, что душе угодно! — злость прорвалась в голосе брата, словно нарыв. — У тебя нет права ещё и просить. Дом, деньги — ни о чём не жалею, но тебе и этого мало!
Что он несёт? Какие деньги, какой дом? Он же наследник, не я! Что происходит?
— Я всегда был на твоей стороне! Слышишь, всегда! Неужели тебе надо отобрать у меня всё?! — он уже не шептал лихорадочно, он почти кричал. — Я клялся деду, что буду помогать тебе, поддерживать, даже во вред себе самому — но всё имеет границы, слышишь?!
— Постой… — слабо запротестовал я. — О чём ты говоришь, брат? Не понимаю!
Но слова мои лишь масла в огонь подлили. Странное, не свойственное ему тёмное чувство обезобразило лицо, сильные руки затряслись, и, схватив меня за плечи, он выдохнул:
— Ненавижу… Ненавижу, ублюдок! Убью, если повстречаю! Глаза б мои тебя не видели!
Я обмяк, как от удара по темени. Хономару отшвырнул меня, резко развернулся и шагнул в темноту.
— Хоно! — тихонько позвал я.
Ответа не было. Пошатываясь, я вернулся к остальным. Сон, дурной сон… мы с Хоно никогда… такого просто не могло быть! Происшествие ещё не достучалось до сознания. Я ничего не чувствовал, совсем ничего. Мэй сидела на земле, вытирая мокрые щёки рукавами, Ю стоял рядом, даже не пытаясь утешить. Медленно наклонившись, я поднял накидку и укутал ей вздрагивающие плечи девушки.
— Всё было слишком ладно… — я понял, что больше не в силах молчать. Тишина давила, как часто бывает, когда в комнате ты не один, а на душе неспокойно.
Ю сочувственно вздохнул. Он перебрался ко мне, выделив собственную опочивальню в полное распоряжение новой постоялицы. Кажется, хозяин отворил нам дверь, даже не соизволив открыть глаза, но услуги его и не требовались. Успеется. На предложение утолить голод девушка лишь покачала головой и присела на футон, мы поняли намёк и оставили её в покое. Я бы тоже предпочёл одиночество, будь у меня выбор. Хотя…
— О чём ты, Кай?
— О брате. Он меня так любил, оберегал — порой даже возникало ощущение, что это незаслуженное счастье. Понимаешь?
— А разве счастье можно заслужить? — Юмеми пошевелился, придвинувшись плотнее. Да, если лежать на спине, для двоих тесновато. Впрочем, до утра перетерпим. Зато тепло, намёрзлись на холодном ветру.
— Не знаю. Ничего уже не знаю…
Со всей доступной сдержанностью я поведал о прощании.
— Принял бы случившееся за обычную ревность, но его последние слова… я не понимаю! Он как будто считает, что всю жизнь чем-то ради меня жертвовал? Только не подумай, что я неблагодарен, брат много для меня сделал… я боготворю его! Но разве я что-то у него отнимал? Что в него вселилось, Ю? Что?! — я развернулся к собеседнику, будто это давало надежду расслышать в его утешениях ответ на вопрос.
— Может, отец по каким-то причинам сделал наследником тебя, а ты и не знаешь? — неуверенно предположил тот.
— Чепуха, в жизни не поверю! Отец обожает Хоно, да и по праву первородства мой брат — хозяин состояния. Я же никогда не метил на его место. Всегда твёрдо знал, что он обеспечит меня всем необходимым. Ю, мы ведь так задушевно беседовали с ним здесь, в этой самой комнате! Как будто подменили человека!
— Что ж, будем надеяться, что это какое-то недоразумение, и, когда гнев его утихнет…
— Он сказал, что убьёт меня при следующей встрече. — Моё сердце сжалось, и если бы от страха! Брат, как ты мог?.. За что?
— Со злости и не такое ляпнешь, — успокаивающе произнёс юмеми. — Спи. Что толку терзаться впустую? Поживём-увидим. Хочешь, красивый сон покажу?
— Нет.
— А если подумать? Между прочим, я редко делаю столь ценные подарки, не отказывайся.
— Ну, если совершенно бесплатно… — хмыкнул я.
На душе и впрямь немного полегчало. Кто знает, может, Ю и прав? Дед вон тоже наговорил бабушке резкостей, и всю жизнь раскаивался. В ночь Крови вечно происходят всякие неприятности. Остынет брат, одумается, простим друг друга. Перед Мэй-Мэй покается — влюблённые, что с них взять? Молю судьбу, чтоб так оно и было!
— Красивый сон, говоришь? — Я тряхнул головой и мечтательно улыбнулся. — Заказываю! Пусть мне приснится прекрасная девушка, и чтобы платьев на ней было надето не больше трёх, а лучше — и вовсе не…
— Ну уж нет, красивый — на моё усмотрение. Вдруг у нас вкусы на женскую стать не совпадают? Будешь потом ходить обиженный.
— Ну Ю-у-у… Кстати, до сих пор мучаюсь одним вопросом! — Я даже на локте приподнялся. — Почему я тебя во сне никогда не вижу, а только слышу?
Тот рассмеялся.
— В обнажённом виде не появлюсь, так и знай!
— Не увиливай от ответа!
— А раньше с тобой было так легко! Можно было отвлечь любой шуткой. И я сам, сам ведь научил тебя…
— Не увиливай, Ю!
— Вот ведь упрямец! Ну ладно. Не показываюсь намеренно. Сначала опасался за твой рассудок. Помнишь, я говорил, что встреча со мной в мире Юме может быть губительной для души, не привязанной к телу?
— Ну… — Я порылся в памяти. — Ты не захотел идти в заброшенную гостиницу, объясняя отказ тем, что злосчастная ю-рэй будет ввергнута в небытие одним твоим присутствием. Если речь об этом, то ведь я живой человек, чего мне бояться?
— Да, живой человек от встречи со мной умереть не должен, — согласился юмеми. — А вот заболеть, утратить часть важных воспоминаний или даже разум — запросто. Впрочем, скажу честно: ничего из этого тебе, Кай, не угрожает. Но удостоверился я гораздо позже…
Я аж подпрыгнул на своей половинке футона.
— Тогда почему?!.
— Потому что всему свой черёд! — наставительно ответил мой сосед и зевнул. — А вот теперь окончательно и бесповоротно — спокойной ночи!
И, не успел я возразить, как провалился в сновидения, где в сияющих лунных лучах, струящихся сквозь листву невиданных деревьев, тысячи серебристых бабочек кружили в танце, известном им одним. Смутная мелодия на грани слышимости… Это голос или флейта? Как прекрасно, и как сладко щемит сердце! Словно краткий мой век — лишь мгновение затишья между пленительными звуками.
И я танцевал, танцевал вместе с остальными, и огромная луна всё приближалась и приближалась…
— Ой! А что это вы делаете? — в мои упоительные видения грубо вторгся чей-то знакомый голос.
Я с трудом разлепил ресницы, в душе самыми грязными словами честя Ясу, заявившегося ни свет, ни заря. Мог бы и не беспокоить, ранняя пташка!
Ю тихонечко посапывал рядом; Повелителя Сновидений попробуй разбуди! Или притворяется. А правда, чего это он тут разлёгся? Ох!
Я подскочил, Ясумаса отпрянул к противоположной стене.
— Мэй жива!
— Что?!
— Да говорю тебе, она вернулась и спит в комнате Ю! Слегка изменилась, но это она, Ясу, она! Мэй-Мэй! Да никакой не сон! Не смотри на меня так, сам ничего не знаю.
— Боги, ну и пробуждение… — Ю застонал, прикрывая глаза ладонью от яркого света. Вероятно, наш друг желал убедиться, что зрение его не подводит, и раздвинул сёдзи. — Орут над ухом, скачут по ногам — лучше бы я не засыпал! Да и ночка под стать: то покрывало стаскивают, то на татами выселяют…
С этими словами юмеми спихнул меня со своих коленок, через которые я пытался перебраться, дотягиваясь до одежды. Дождавшись, пока я поднимусь с футона, "несчастный бездомный" сердито выдернул из-под моей пятки покрывало и укрылся им с головой.
— Простите, господин Ю, — склонил голову Татибана. — Доброго всем утра. Вы когда вернулись?
— Незадолго до рассвета, как и обещали, — глухо пробубнил тот. — А потому хотелось бы отоспаться.
— Видишь, Ясу? Бывают вещи страшнее похмелья! — я поднял палец, на время оторвавшись от завязывания шаровар.
— Да! — Ю высунул наружу возмущённое лицо. — Ночь, проведённая в обществе Хитэёми-но Кайдомару!
— Пойдём, не будем мешать, — почтительно прошептал Ясумаса, схватив меня за локоть.
— Одеться-то дай! — возразил я, уже потише. — Ю, последнее — и спи, сколько душе угодно. Как ты считаешь, не подослать ли госпожу Химико к Мэй? Узнать, как там она после вчерашнего. Обычно женщины друг с другом откровенничают…
— Мудрая мысль, — одобрительно отозвался тот. — Я проснусь, когда вы все будете готовы к разговору. И не будите меня больше, Пятью Силами заклинаю!
— А говорил, не владеет даром онмёдо… — пробормотал я и, завершив облачаться, плотно прикрыл фусумы.
Химико, потрясённая известием не меньше жениха, осторожно заглянула к Мэй и сообщила нам, что та крепко спит. Они с Ю вышли почти одновременно, сразу после полудня. Мы собрались в комнате Ясумасы, хозяйские дочери принесли обед на двоих и чай, после чего мы их отпустили.
Девушка выглядела бледной, но в том не было заслуги белил. Напротив, её лицо с припухшими после сна, а возможно, и по другой причине, веками выглядело живым и, как никогда раньше, усталым. Это ни капельки его не портило, вот только взгляд был печален. Глаза её и впрямь стали глубоко-синими, почти чёрными. Разве мог я не замечать этого раньше? Нет, исключено. Волосы прежде блестели, словно уголь; теперь же в своём мерцании напоминали белый жемчуг. Когда она присела на татами, локоны укутали её волной, и в помещении запахло морем. Но всё же это была Мэй-Мэй, вне всяких сомнений. Воздушные одеяния из ра, шёлкового газа, были ей к лицу — я отдал должное как вкусу, так и щедрости брата. Наверно, среди летних сочетаний «глициния» — самое подходящее к этим глазам цвета тёмных сапфиров, и самое дорогостоящее. Я вспомнил даму, встреченную на мосту — она была одета так же.
Довольно долго мы обменивались незначительными новостями, опасаясь касаться главного. Девушка первая завела разговор, и история, переданная в двух словах, оказалась невероятна.
"Нет, этого не может быть!" — подумал я. — "Неужели
Но она вернулась оттуда, а я — не Хоно, чтобы подозревать её во лжи.
И мне вдруг показалось, что всё случившееся служило той самой цели, ради которой нити наших судеб сплелись воедино…
— Но ты, Ю! Как ты мог воспользоваться нашим доверием? — я метнул в юмеми разгневанный взгляд. Сердиться на него я не мог, но нельзя же вечно спускать с рук подобные хитрости!
— Мне было тяжело, — он наклонил голову, не скрывая лукавства, — но это выглядело лучшим решением. Во всяком случае, единственным, которое угодило бы всем.
Я вспомнил, как мы сидели в доме старосты. Совсем, как сейчас. Тогда мы с Ясумасой и Химико пытались взбодриться, Ю накручивал на палец разноцветную прядь, а Мэй тешилась шкатулкой с секретом. Наверно, следует вернуть её владелице…
— Ну хорошо, напомню, — вздохнул этот обманщик. — Ты ведь первый хотел наколоть дров, не рубя деревья. Остановить колесо вечно повторяющихся жертвоприношений, и в то же время уберечь Мэй. На первый взгляд это было несовместимо.
— Но как же тогда?.. — подался вперёд Ясумаса.
— Только воистину добровольная и искренне оплаканная жертва могла спасти этих несчастных, — продолжал тот. — Но при этом неминуемо должна была погибнуть Мэй, и погибнуть не так, как люди, а навсегда — у неё ведь не было души. Я знал, что на такое вы, друзья мои, никогда не пойдёте. А если пойдёте, колесо сделает новый оборот, лишь заменив старые лица на новые.
— Но ты сам?! — вырвалось у меня. — Ты бы смог смириться?
— Мне было достаточно знать, что не согласитесь вы, — уклончиво ответил юмеми. — К тому же, малышка… — Он оборвал себя на полуслове и посмотрел на неё.
— Я хотела прекратить своё пустое существование, — спокойно молвила та, словно о погоде рассуждая. — Оно и без того затянулось. Мне было жаль доставлять вам хлопоты, но, когда можно спасти столько обречённых людей, разменяв бессмысленную вечность на нечто более ценное… Я часто задумывалась, суждено ли мне когда-нибудь исполнить своё предназначение, и получила ответ на этот вопрос.
— Но почему ты считаешь своё существование пустым?! — воскликнул я. — Тогда любой человек вправе сказать о жизни то же самое! Для нас… для меня ты важна! И, думаю, не только для меня… Не знала?..
— Вот на этом и строился мой расчёт, — довольным голосом заявил Ю. — И каждый поступил так, как предполагалось. Я усыпил вас, чтобы поговорить с малышкой наедине. И опечалился, узнав, что долгий век ей опостылел.
— Даже в человеческом облике я была лишена стольких чувств, — тихо прошептала девушка. — Когда начинаешь завидовать тем, кто способен испытывать боль в стёртых ногах или жажду… я могла есть, пить, получить рану, но это совсем не то… Я была способна смеяться и плакать, но лишь людям дано делать это без причины, просто потому, что на сердце легко или тяжело. Но прошу простить меня, господин Ю, за то, что прервала ваши разъяснения.
Я заметил, что она стала относиться к нему иначе, хоть и по-прежнему уважительно. Будто их судьбы разошлись.
— Дальнейшие события развивались согласно плану. — Речь юмеми лилась, как ни в чём не бывало, но губы слегка искривились в грустной улыбке. — Мы поговорили, и я обещал малы… Мэй-Мэй, что не позволю вам вмешаться. Она передала тебе, Кай, шкатулку. Я усыпил всех, разбудив тебя незадолго до того, как мы добрались до нужного места. Девушке следовало переодеться в собственные наряды и дождаться появления нуси. Я не сомневался, что ты мгновенно раскроешь наше исчезновение, хотя бы благодаря явному знаку — шкатулке — и начнёшь поиски. Где? Только на болотах, где же ещё? Ты мог и не будить господина Татибану с госпожой Химико, хотя я предполагал, что вас будет трое. Единственное, что упустил — это вещи, которые вы умудрились побросать в доме. Уж деньги то могли взять?
— Мы торопились и были встревожены, — пробормотал Ясу, слегка покраснев.
— Но зачем вы пытались задержать нас, господин Ю? — поинтересовалась его подруга. — Вы встретили нас, чтобы мы не промчались мимо, но?..
— Затем, что вас действительно следовало задержать, дабы Мэй исполнила своё предназначение и не тревожилась за окружающих до той поры, когда пути обратно не будет. Сомнения и страх за друзей губительны для решимости. Но вы должны были появиться, обязательно. Только это могло дать ей то, на что она и не надеялась, и во что даже я сам почти не верил. Мне… мне действительно было тяжело.
— Добровольная и искренне оплаканная жертва… — задумчиво произнёс я. — Ведь это позволяло не только снять проклятие с деревни! Это было нужно… самой Мэй. Я прав? Ради этого, Ю, ты и подверг нас ужасному… зрелищу, осознанию бессилия, поскольку нуси невозможно убить, и породил чувство вины в каждом? Кто может сильнее оплакивать утрату, как не тот, кто вместо помощи навредил? Для этого ты разыграл представление про жертву, которую наша опрометчивость сделала напрасной?
Слова, срываясь с моего языка, делались всё тише. Так разворачивают тонкую бумагу: сначала быстрыми уверенными движениями, затем осторожными, чтобы не выронить предмет, чьи очертания проступают с каждым слоем.
Но кое-что я произнести так и не смог. То, о чём, наконец, догадался.
Поэтому ты и позволил бить себя по лицу. Пытался расплатиться за собственную жестокость, подчиняясь моей? Да, не хотел бы я оказаться на твоём месте! Обманывать, ранить ради слабой надежды — и, возможно, так никогда и не узнать, правильным ли было принятое решение. Возвращение Мэй-Мэй можно назвать лишь одним словом — «чудо». Мы могли не увидеть её никогда.
— Да, именно это вернуло меня к жизни… нет… подарило новую, настоящую! — глаза красавицы засияли невыплаканными слезами, она обернулась к Ясумасе и Химико. — Если бы не вы… если бы не ваша отчаянная попытка… Я видела, как вы бились с чудовищем. Понимали, что безуспешно, но продолжали наносить удары, снова и снова! А вы, Кайдомару-сама и вы, господин Ю… Простите, что причинила боль, я не знала… я уже не помнила, что это такое. — Чистые, словно роса, капли покатились по нежным щекам. — Теряя людей, чей век так недолог, я всё чаще бесстрастно смотрела им вслед. Постепенно утрачивала даже ту человечность, которую обрела вначале. Жертвуя собой, я следовала долгу и смутной надежде принять смерть как избавление, но не из сострадания. Поддерживая меня на пути навстречу гибели, вы, господин Ю, дали желанное забвение. А вы, господин Кайдомару, оплакавший меня — жизнь, о которой я и не мечтала.
Химико обняла её и долго гладила по голове, что-то тихо приговаривая.
— На границе между смертью и жизнью, подобно цветку, распускается душа, — нараспев произнёс Ясумаса.
Мы помолчали, отдавая дань его мастерству. Кто мог сказать лучше?
— А ведь и правда! — оживлённо воскликнул Ю. — Это может служить объяснением, почему ты обрела душу! Вот так нежданно-негаданно просыпаешься в одно ужасное утро, а у тебя — дочь… причём помолвленная без согласия отца. А вместо матери, — он махнул в мою сторону, — сущее недоразумение.
Отдышавшись после столь нахального заявления, я хотел было осведомиться, почему это я, во-первых, недоразумение, а во-вторых — мать, но мои возражения потонули в хохоте Ясу. Дождавшись всеобщего внимания, я кротко пообещал Ю, что следующую ночь он проведёт на холодном полу, поскольку это испытанный женский способ выразить неодобрение. Мой обидчик впечатлился угрозой и сник, не зная, что я уже договорился с хозяином о третьей комнате. Татибана с Химико рассмеялись, держась за руки, и даже Мэй улыбнулась, что заставило меня немедленно простить юмеми его дурацкую выходку. При упоминании помолвки плечи девушки судорожно дёрнулись. Я не ожидал от Ю такого небрежения её чувствами. Зачем было напоминать о моём брате — сейчас, когда рана свежа, а душа ещё так непривычна к боли? Если, конечно, к боли можно привыкнуть… Впрочем, хитрец этот ничего не делает понапрасну, вот и про отца с матерью не брякнул, а ввернул умышленно. Эх, слышал бы Хономару, кем приходится мне его невеста! Только, пожалуй, он не поверил бы ничему из сказанного…
Или этот намёк предназначался мне? Мол, не мечтай о несбыточном? Да стоит вспомнить, какими глазами бывшая кукла смотрела на покровителя, чтобы отступить в тень. Ну и глупец этот Хоно, как можно было усомниться в таком взгляде?! А я… а меня вполне устроит положение брата по супругу. Или вот, как предлагают некоторые, родителя. Мать, подумать только! Кстати…
— Вообще-то, — проворчал я, — смерть относится к Инь, женскому началу, так что ещё вопрос, кто из нас мать!
— Веский довод! — встрепенулся Ясумаса. Хоть в чём-то поддержал!
— Узнаем, что думает наша красавица, — вкрадчиво предложил Ю. Почувствовал, что камешки в захват попали! Юлит!
Мэй-Мэй с улыбкой заверила нас, что, будучи почтительной дочерью, оставляет частности на усмотрение мудрых родителей.
— Сразу видно, вся в тебя, — фыркнул я. — Ну что, семейство, нет желания прогуляться к окрестным скалам? — я намеревался обсудить самое важное. Настолько, что даже Ясумаса будет лишним.
Тот попытался было напроситься, но при взгляде на Химико мгновенно передумал. Мы спустились по тропинке к морю и устроились на нашем с Ю валуне. Я снова залюбовался девушкой, жемчужно-белые волосы которой струились до земли. День был пасмурный, тёплый и влажный, того и гляди начнёт моросить. Надо поторопиться с разговором.
Я сделал вдох поглубже и выпалил:
— Мэй, поведай нам об Острове Бессмертных! Ты сказала, что побывала там. Я хочу… мне
Северо-восточные берега Острова Трёх Столиц обрывисты и изрублены мечами ярых волн. Кружатся, беснуются у отвесных скал водовороты, с тяжким уханьем поднимается и опадает белая пена, опалово искрясь на солнце и под луною. Уроженцы Тоси утверждают, что именно поэтому называется восточное море Млечным. Обитатели же Земель Гингати, что лежат к югу от Миясимы, самолюбиво приписывают заслуги себе, уверяя, что именуется оно так в честь Островов Млечного Пути. Кто прав, а кто нет — уже не разобрать, но и тем, и другим ведомо предание о Золотой Горе Хорай, которую смелый мореход может встретить там, где раньше простиралась лишь морская зыбь. Огромная водяная черепаха медленно плывёт, неся на спине целый остров с вершиной посреди. Лишь по воле судьбы открываются человеческому взору склоны, покрытые цветами из чистого золота и драгоценных камней, рощицы деревьев, что не растут более нигде на земле, водопады хрустальной воды, исцеляющей все болезни. Под открытым небом живут бессмертные сэннин, ибо острову неведомы бури земные и небесные, и так умудрены эти существа, что способны призывать дождь одним мановением руки, летать на облачных скакунах и опускаться в глубины, до самого дворца Повелителя-Дракона и прекрасной его дочери. Покой и безмятежность рассеяны в душистом запахе трав — покой, безмятежность и забвение.
Девушка повернула голову и открыла глаза. В белоснежных волосах сверкал серебристый песок, тонкими струйками заплясал он по обнажённым плечам. Волны кончиками пальцев щекотали её крохотные ножки, будто уговаривая: "Проснись! Проснись!"
На душе было легко, словно ни одно печальное воспоминание не омрачало её. Да так оно и было.
"Я чистый лист бумаги", — подумала она, — "на который жизнь только готовится нанести первые начертания. Меня не существовало — и вот, я есть".
Пригладив ладонью непокорные вихры игривых волн, она танцующей походкой направилась к ближайшим зарослям, и золотая азалия опьяняла её своим дурманящим ароматом, а лютики устилали путь…
Миновали дни, а может быть, и месяцы. Остров был неподвластен смене времён года, ночи стояли тёплые, и лёгкий ветерок шелестел вечно-юной листвой. Иногда шёл дождь, увлажняя землю, но быстро прекращался, и прозрачные капли усеивали лепестки цветов, смутно напоминая о чём-то. В такие дни девушка возвращалась на берег и подолгу сидела неподвижно, всматриваясь вдаль. Особенно нравилась ей ложбинка между двух скал, под которыми песок был особенно мягок, а эхо многократно повторяло шёпот прибоя. Казалось, стоит прислушаться — и различишь нечто важное, но время шло, а язык моря так и оставался для неё непостижимым. Она не знала, что влекло её к берегу, и даже не думала о том, чтобы покинуть остров; в её понимании мир заканчивался там, где по вечерам заходит солнце.
Одиночество нисколько её не тревожило. Она и не представляла, что могут существовать другие люди. Ни птицы, ни звери не водились здесь, лишь разноцветные бабочки и трудяги-пчелы порхали по лугам и под сенью деревьев. По уступам Горы стекал ручеёк, в одном месте его струи ниспадали с большой высоты, скрывая за собой замшелый грот. К нему она старалась не приближаться. Что-то удерживало её на расстоянии, заставляло избегать его. Кроме пресной воды, ей ничего не требовалось. Поведай кто о чувстве голода, девушка не поняла бы, что это такое. Лишь изредка она срывала с веток плоды — в основном, чтобы насладиться их вкусом.
Сама Гора тоже стала запретным местом, но по иным причинам. Вершина состояла из остроконечных зубцов, укрывающих от порывистых горных ветров долину, не заметную с берега. Несколько тропинок расходилось от неё вниз, к подножию. Вероятно, существа, спящие в долине вечным сном, когда-то сбегали по ним к морю, как по путеводным ниточкам.
Они сильно отличались друг от друга — те, кто замер в спокойствии, преклонив голову к ближайшему камню, или свесив гибкую шею, или запрокинув лицо к небу. Девушка дотронулась чуть ли не до каждого — хотя их было около сотни — и чья-то кожа была тепла, как её собственная, а чья-то холодна и блистала чешуёй. Четвероногие и двуногие, покрытые шерстью или перьями, все они были живы, и никто не откликнулся на её прикосновение, хотя сердца их медленно, но всё же бились.
Тогда на цыпочках, словно опасаясь потревожить хозяев острова, она покинула долину, и больше туда не возвращалась.
После очередного ливня она, как обычно, спустилась к любимым скалам… и замерла, удивлённо взирая на странный предмет, прибитый к берегу. Это было подобие её самой: мокрое, облепленное песком и ракушками, с волосами, свисающими жалкими остатками чёрных шёлковых нитей. Одежды цвета отмирающих стеблей обмотались вокруг тела, швы были разодраны — наверно, долго носило по волнам.
Бережно взяла она в руки куклу.
— Мальчик… бедный ты мой… — негромко произнесла девушка и вздрогнула, впервые заслышав собственный голос. До этого она не знала, что мысли можно произносить вслух.
"Мэй… Мэй…" — эхо подхватило последний звук, исказив и… обратив в истину. И с ним, этим словом, что было её последним именем, вернулась память. Руки отца, облачающие её в прекрасное белое платье. Веснушки на носу паренька, лодка, замершая в переплетении лунных лучей; коротко стриженая девочка, улыбающаяся ей среди деревьев, ниша в богатом доме, старик, читающий стихи. Человек с длинными волосами цвета той радуги, что знаменует окончание дождя, и при виде которой сердце замирает. Почему-то этот образ кажется ей новым и привычным одновременно. Но его тотчас же сменяет другой: взгляд золотисто-карих глаз, смешливый и ласковый, словно солнечный зайчик, приветствующий тебя поутру. Где все эти люди, что с ними?
Закат, расплескавший кровь поверженного Бога на морскую гладь, и струйка мутной воды, стекающая по расщелине в стене грота. Пустая лодка, прибитая к камням у берега, ночь и старуха, оплакивающая погибшего, обжигающая слезами твоё лицо. Тела убитых, погребальный костёр, и ещё один, и ещё, снова и снова… Ветер, стучащийся в закрытые сёдзи, мерное дыхание спящих и вопрос, заданный печальным голосом: "Ты действительно этого хочешь, малышка? Неужели такова для тебя свобода?" Болота, ноги вязнут… нет, это тёмные кольца охватили её и тянут, погружая в глубину, и лицо того второго, безнадёжное и яростное, с невыносимой болью в глазах. Он сильный, выдержит — но она не сможет, от боли не уйти, она заполняет всё существо, и нет места, куда можно скрыться от неё, даже в небытии нет! Она хватает это чувство, пытаясь оторвать от себя, но пальцы не желают отпускать его, оно как нить, как верёвка, как прочный канат! Цепляясь за него, захлёбываясь, она подтягивается — так долго, что это кажется вечностью, и, наконец, оказывается на поверхности. Под ногами нет дна — ну вот и конец, бесполезно, вода всегда получает то, что ей предназначено. Но она колотит руками, тщетно, захлёбывается… Кай, Кай… я больше не могу, но пока я жива… я буду…
Девушка вскочила на ноги и, не выпуская из объятий куклы, шагнула в море. Прохладная вода остудила её жар, наполнила спокойствием новорождённую душу.
Вернувшись на берег, она уже знала, что делать.
— Как же ты выбралась оттуда, малышка? — голос Ю был мягок, но я-то знал! Моё горло перехватило, говорить я не мог.
— Вспомнила всё, что вынесла из прошлой жизни, — с улыбкой пожала плечами девушка. — Хотя мне понадобилось несколько попыток, чтобы сплести верёвки из волокон какого-то растения. И сухих деревьев там нет. Надо было ждать, пока просушатся те ветки, что удалось отломить. Я связала плотик, даже борта соорудила, готовясь к дальнему пути. Нарвала плодов на дорогу, но они мгновенно испортились, и я уже не уповала на спасение, когда показалась земля. Обессиленная, я упала без чувств, а когда пришла в себя, на меня смотрел господин Хономару, и его взволнованный взгляд показался мне величайшим из чудес.
Я невольно ухмыльнулся, вообразив это зрелище. Красавица, да ещё и совершенно обнажённая — есть, от чего прийти в душевный трепет! В своём рассказе брат не вдавался в описание таких мелочей, как наряд незнакомки. Теперь понятно, почему. Юмеми, заметив румянец на моих щеках, негодующе ущипнул меня за запястье. Но глаза тоже опустил.
— К сожалению, говорить я с ним не могла, и в том причина моего нынешнего горя, — вздохнула девушка, не обратив внимания на замешательство слушателей.
— Но почему? — спросил я.
— Видите ли, господин Кайдомару, я дала зарок. Наверно, он покажется вам глупым, но я обещала себе, что, если доберусь до суши, первые мои слова будут обращены к вам. Умение их произносить очень много для меня значит. Это обещание помогало мне, поддерживало в тяготах пути. Я поклялась, что найду вас, где бы вы ни были, и сколько бы лет ни прошло. Я ведь очень долго прожила на острове… если это можно назвать жизнью! Конечно, я бы с лёгкостью изложила свои обстоятельства господину Хономару письменно, но это показалось мне нечестным. Всё равно, что говорить вслух. Если пообещал судьбе что-либо, лучше не пытаться её перехитрить, обманешь самого себя.
Бедная Мэй! Хочется взгреть этого дуралея, не пожелавшего выслушать… и попросить Ю отвесить подзатыльник мне. Мог бы вцепиться в брата как репей и не отпускать до конца. Хотя в Хоно не больно-то вцепишься — отшвырнёт вместе с собственной рукой.
Я потянулся, чтобы коснуться волос девушки. Приласкать, утешить…
— Кстати, а что с ними? — я вспомнил, какой ещё вопрос меня занимал. И, судя по взгляду Ю, не только меня.
— Наверно, море отняло их жизнь. — Мэй-Мэй провела рукой по прядям. — Они седые, разве вы не поняли?
— Седые? Я бы сказал, жемчужные! — возразил я. Седые! Ишь, чего надумала…
— Вы смущаете меня, глубокоуважаемый отец! — плутовка хихикнула, прикрывая личико рукавом. Я отвёл глициниевые шелка в сторону и заглянул в очи синее высокогорных цветов.
— Море забирает, чтобы возвращать — правда, Ю? Остаётся уповать на то, что, отдавшись его власти, я тоже сумею вернуться.
— Ты это о чём? — подозрительно покосился на меня друг. Слишком спокоен, с самого начала разговора. Знает. Притихшая Мэй-Мэй вздрогнула, в её глазах мелькнула догадка.
— О чём? Об острове, дарующем людям бессмертие, — невозмутимо ответил я, хотя сердце забилось отчаянно. — Разве не к его берегам несёт меня течение судьбы с того самого дня, как мы встретились?
Дождь стучал по сёдзи, делая жару невыносимой. Уже третий день он то затихал, то пускался сильнее, словно спеша оповестить мир о предстоящем празднике Благословенных Вод, в который даже солнце отказывается покидать небосклон, не омывшись в небесной купели. А люди в самый длинный день бросают суетные занятия и устремляются к ближайшему водоёму, чтобы хоть на несколько мгновений вкусить божественную прохладу и тем очиститься. В моей родной Оваре река, протекающая в черте города, едва не выходит из берегов — столько черни в ней плещется. Знати же довольно омочить кончики пальцев и коснуться ими лба. Хотя лично я всегда смотрел на босоногих мальчишек, с гиканьем кидающихся в зеленоватый поток прямо с мостика и не утруждающих себя раздеванием, и завидовал. Мне такие грубые, но весёлые забавы простонародья были, увы, заказаны.
Доведётся ли увидеть, как отмечают праздник здесь, в приморском городе? Если такая погода продлится ещё несколько дней, будем утешаться тем, что это добрая примета. Закупить продовольствие для путешествия не составит труда по любой погоде, а вот раздобыть лодку — точнее, опробовать её… Как знать, даёт посудина течь или нет, если то и дело вычерпываешь из неё воду, щедро поставляемую небесами? Хотя бы один погожий денёк!
Наш давешний разговор с юмеми и Мэй-Мэй закончился полным провалом моего намерения отплыть на Хорай в одиночку. Провалом, которому я втайне был рад — настолько, что Ю тотчас же догадался о причине моего хорошего настроения и принялся шутливо намекать на то, чтобы я выплачивал ему жалованье как сопровождающему. Словно не с его собственной связки мы то и дело снимали монеты! К счастью, пока самые мелкие.
Мы помогали Химико в шитье: мастерица настроилась обшить весь отряд, а хозяйские девочки, не говоря о Мэй-Мэй, оказались на диво толковыми подручными. А ещё беседовали и отсыпались. В последнем всех превзошёл юмеми, но при его способностях немудрено. Я болтал с Мэй, то расспрашивая её о брате и его делах — он многим с ней делился; то возвращаясь к цели своего пути, который никак не желал продолжаться, и это выводило из себя. Необычное чувство владело мной: я ощущал себя птицей, готовой к перелёту, рвущейся в небо и не решающейся сделать первый взмах крыльями. А там, далеко-далеко, ждёт меня волшебный остров, которому посвящены самые прекрасные сказания, заставляющие сердце трепетать в предвкушении чуда. И, быть может, то, за чем мы охотимся. Как бы ни выглядело снадобье, дарующее вечность — я должен его отыскать, и где, как не на Горе Бессмертия?
Но дни шли, я смотрел на залив, прочерченный струнами дождя, словно огромная бива, слушал его музыку, раздражённо отлеплял от взмокшей шеи ворот косодэ и оставался на месте.
А птицы уже закончили вить гнёзда.
На закате Первого Дня Древа в гостиницу постучался невысокий человечек в скромном облачении слуги и вручил мне послание, сложенное в форме цветка пиона. С превеликим удивлением я прочёл слова, чьё изящество наводило на мысль о женщине, искушённой как в составлении стихов, так и в искусстве их начертания.
Да, изумился я несказанно. Любовное послание, надо же! И от кого? Та дама, что встретилась во время нашей с Ю прогулки — могла ли она приложить к этому руку? Возможно, женщина лишь посредница, наперсница более юной особы, с которой я знаком. Всё сходится: Лотосовый Квартал, река, мост. Юмеми, как всегда, оказался прав.
Приказав слуге обождать, я взбежал наверх и, нетерпеливо грызя кончик кисточки, начертал подобающий ответ:
Вышло чересчур прямолинейно, но любопытство мешало мне сосредоточиться. Свернул в несколько раз, как сумел.
Расспросы посыльного ни к чему не привели, но я не разочаровался! Наконец, нашлось дело, которым можно было отвлечься в ожидании хорошей погоды. И, разумеется, остальных оно не касалось.
Ночью я спал беспокойно, а утром ни свет, ни заря, получил ответ, ради которого то и дело выглядывал во двор, изображая беспокойство по поводу грозовых туч… которые, кстати, рассеивались!
Вот это да! Хитрый ход, ничего не скажешь. Что бы такое придумать, как бы выяснить наверняка?..
Проследить посланника до самого дома томящейся от неразделённой любви особы? Но я не умею прятаться в тенях, а просить госпожу Химико — значит, выдавать чужую тайну. Кто знает, вдруг чувства заслуживают уважения… а может, и большего?
Кстати, красиво звучит, "томится от любви"! Надо использовать. Итак, как там меня учили? Сначала отдадим дань образности, заключённой в первых строках полученного послания, а затем придадим сказанному внятность:
Нет, чушь какая-то! Я смял испорченный листок. А то получается "ничего не помню, ничего не знаю"! Но что ещё может в них томиться, в этих струях, если я действительно не представляю, кому пишу?
Попробуем иначе. Хотя «томления» жалко до слёз! О, слёзы!
По-моему, неплохо! Мол, прошу прощения, готов искупить… Хотя…
— Как может камень проливать слёзы? И что значит, радостная встреча? С кем? С черепом того, в кого швырнули оным камнем? Всё равно, пытаюсь вообразить и чувствую себя ущербным.
Я подпрыгнул — голос раздался над самым ухом. И как этот человек, пересчитывающий боками каждый угол, сумел просочиться в мою комнату незамеченным?!
— Не подглядывай! — я закрыл послание рукой. — Нахал!
— Извини. Просто не смог удержаться, прочтя такой бред…
— Ясумаса! Да будет тебе известно, что не всем на роду написано быть поэтами! Это ты у нас обласкан богами, а мне хотя бы смысл изложить.
— И какой же призыв ты вкладываешь в эти строки? — хмыкнул он.
— Неужели непонятно?! — фыркнул я. — Спрашиваю, когда встретимся и где.
— А с кем? — поднял бровь Татибана.
Я раздосадованно оттолкнул листок в сторону.
— А это самый главный вопрос!
Ясу разинул рот.
— Как это?
— А вот так! — злорадно усмехнулся я. — Неизвестная поклонница. Изнывает от любви, сетует на мою забывчивость… всё, как полагается!
— Боги, да когда же ты ухитрился?! — возопил тот, хватаясь за голову. — Ты же из дома лишь раз выходил, да и то — вместе с господином Ю. А ну, признавайся, гуляка!
— Места знать надо! — я вздёрнул нос и широко улыбнулся.
— Ну выкладывай же, не томи! — взмолился Ясу. Я хотел было сжалиться, но при упоминании Ю меня посетила здравая мысль. И впрямь, чем мы хуже?
— При одном условии. Я рассказываю — ты пишешь. Ну что ты так смотришь? Потрудишься вместо меня? Ради дружбы… ну Ясумаса… ну миленький!
— Я?! Любовные строчки?! — возмущению друга не было предела.
— А кто у нас сочинитель? Предлагаю действовать сообща. Я вручаю тебе песчинку смысла, ты вкладываешь её в раковину своего дара, и на выходе получается отборная жемчужина поэзии! Лихо я завернул?
— Вот сам бы и писал! — противился тот. — Можешь ведь, когда припечёт. А вдруг Химико узнает?
— А что тут крамольного? — удивился я. — Не ради себя — ради друга ведь стараешься! Ей мы и так расскажем. Думаю, только посмеётся — к тому же, она у тебя не ревнивая.
— А ты откуда знаешь? — нехорошо прищурился Татибана.
— Простое предположение, — замахал я руками.
— Смотри мне… Давай, рассказывай, где девицу умудрился подцепить!
— Уговор в силе? — упрямо уточнил я.
— Какой ещё уговор?
— Ну Я-а-су!..
Фусумы раздвинулись, в комнату заглянул Ю.
— Что за шум? Как дети малые, поспать не дают — к тому же, в такую рань!
Он зевнул с видом умирающего от усталости. Кто бы поверил, что несчастный вот уже три дня только и делает, что спит да изредка ест!
— Ю-у… — ожидающе посмотрел я на него. — А ты умеешь составлять любовные послания?
Юмеми осёкся на середине зевка. Перевёл взгляд с меня на Ясу.
— Господин Татибана, позвольте осведомиться у вас как у человека здравомыслящего. Что-то стряслось за то недолгое время, что я позволил выделить себе на восстановление сил, подорванных тяжким трудом во благо Империи?
Притвора! Да разве спросонья такое завернёшь?
Но, поскольку Ясумаса лишь неопределённо хмыкнул, пришлось обо всём рассказывать самому.
Ночь, спустившись на город с моря, принесла долгожданную свежесть. Или так казалось потому, что небо прояснилось и дождь прекратился. Сразу и дышать стало легче.
Я шагал по древним мостовым Северной Столицы, и нетерпение подстёгивало меня, как наездник скакуна. Спутник мой несколько раз что-то пробурчал сквозь зубы. Недовольство Ясумасы было вполне оправданным: куда приятнее сидеть на берегу в обществе возлюбленной, чем блуждать по незнакомому городу, да ещё и обряженным в простую одежду, позаимствованную у нашего терпеливого хозяина. В одной руке мой друг сжимал масляный фонарик, освещая путь "своему господину", другая скромно лежала на рукояти меча, будто случайно соскользнув на неё. Слегка приглушённый золотистый свет отбрасывал причудливые тени на стены окрестных домов и под ноги идущим.
Обычная, ничем не примечательная картина. Любовник шествует на свидание к женщине высшего сословия. Не слишком таясь, но и не открыто, среди бела дня.
Как пояснил Ясу, простота — залог успеха, а вопросы лишь усложняют задачу. И в поэзии тоже. Объединёнными усилиями мы составили следующее послание, которое уже начинало сбываться:
Хотя «мы» — это громко звучит. Сочинял Татибана, а остальные отвергали его предложения, пока наш друг окончательно не рассвирепел и не настоял на немедленном выборе из дюжины представленных на наш суд трёхстиший. Оставалось надеяться, что при беседе с загадочной незнакомкой доказывать придётся что угодно, но только не умение владеть поэтическим словом.
И, о чудо, "истомлённая тоской" дама сжалилась, и теперь мы следовали указаниям, изложенным в последнем её послании, полученном уже после обеда:
Содержатель гостиницы сообщил нам, что Площадь Семи Огней расположена неподалёку от Лотосового квартала, в Нижнем Городе. Ещё одно подтверждение тому, что встреча на мосту вспомнилась мне не случайно. Получив указания, как туда попасть, мы с Ясумасой покинули дом и друзей, как только солнце скрылось в туманной дымке западных предгорий.
До означенного места мы добрались уже в кромешной тьме. Семь Огней представляли собой семь высоченных фонарных столбов, на которые мастеру без лесенки и не забраться. Они окаймляли участок с юга широкой дугой, а с севера мостовая переходила в ступеньки, спускающиеся к Араи и старому мосту через неё. Хозяин поведал, что когда-то площадь была сердцем города и, по преданиям, существовала ещё со времён основания Тоси. Императорский дворец располагался неподалёку, но за её пределами, так что она перебывала за свою долгую жизнь чем угодно: от места оглашения воли правителя до рыночной. Но и торговля уже давно перебралась в Верхний Город, а освобождённое от камня пространство возле разноцветных фонарей было засажено прекрасными деревьями и кустами, украшено беседками и валунами с берега. Судя по тому, как нам подмигнул рассказчик, он догадался о причине расспросов. По его словам, там наличествовало множество укромных уголков, используемых влюблёнными по назначению.
Мне предстояло найти один-единственный, где ожидают меня.
Повелев «слуге» разузнать, пустуют ли окрестные беседки, я заглянул в ближайшую. Фиолетовый фонарь возвышался всего в нескольких шагах от неё, но свет был таким тусклым, что с уходом друга я словно погрузился в сумерки, в пучину морскую. Рукой провёл по тонким бамбуковым жердям. Изнутри моё временное пристанище напоминало домик для певчих цикад — мастеря подобные, дети используют соломинки, перемежая их, как в татами. Сооружение было столь же невесомое и гибкое; наверно, и при землетрясении просто повалилось набок, дожидаясь, пока заботливые руки не установят его обратно. Через крышу свет не проникал, зато сквозь стены там и тут вливались призрачные лучики. Рыхлое плетение успешно оберегало посетителей от духоты.
— Хитэёми-сама? — тихий шёпот от входа был подобен голосу Араи, приглушённо рокочущей вдалеке. И вопроса в нём не было.
— Госпожа?
Я вскочил с широкой полки, опоясывающей беседку изнутри и предназначенной для сидения.
Лицо замершей в узком проёме гостьи скрывалось за бамбуковым плетением — вход был таким низким, что даже ей пришлось бы наклониться, возжелай она пройти внутрь. А ведь незнакомка ещё и высока, весьма высока для женщины! По статной осанке я признал в ней ту даму, что следила за мной с моста несколькими днями раньше.
Я сделал шаг в её сторону, и тут меня настигло ощущение, совершенно забытое за своей мимолётностью. Тогда, на прогулке, оно промчалось через моё сознание, словно быстрокрылая ласточка — я даже с Ю им не поделился, забыл, отвлечённый посторонними мыслями. И напрасно! Неприятная особа, решил я тогда, и теперь мне снова сделалось не по себе. Предположение, что она — всего лишь посредница в чьих-то любовных делах, показалось мне нелепым и наивным. Нет, человек с такой властностью во всём своём облике не будет выполнять чьи-либо прихоти! У этой женщины есть собственный интерес ко мне, что весьма настораживает.
Поколебавшись, я отступил чуть в сторону и вежливо предложил даме разделить моё общество, присесть рядом.
— Наш разговор не займёт много времени и, надеюсь, не отнимет у меня много сил. — Женщина даже не шевельнулась, чтобы пройти внутрь.
Скрывает лицо? Не похоже на любовную встречу, ничуть не похоже!
— Тогда я был бы счастлив подышать свежим воздухом вместе с прекрасной госпожой! — осторожно произнёс я.
— Не торопитесь навстречу судьбе, Хитэёми-сама. — Вот теперь в её голосе точно прозвучала издёвка, я уверен! — Будьте благоразумны, и ваша честность станет достойным вознаграждением моим усилиям.
Да, никаких недомолвок. Болван ты, Кай: раздулся от тщеславия, как рыба-шар, и попал в расставленные сети. Впрочем, нельзя сказать, что ты совсем уж не готов к столь холодному приёму, но… Судя по всему, эту даму не надо было долго умолять о встрече; не зря друзья осторожничали. Хорошо, откровенность за откровенность!
— Разве можно обманывать столь очаровательную женщину? — улыбнулся я, хотя внутри у меня всё сжималось. — Ваши искренние послания пленили мою душу, и сердце колотится в груди от чувств, о коих я и поведать не смею!
Чистая правда. О таких чувствах уважающие себя мужчины не сообщают дамам. Было в этом леденящем покалывании что-то знакомое, только до воспоминаний ли сейчас? Конечно, сама она не причинит мне вреда, я вооружён, да и Ясу где-то поблизости, но кто знает, каковы её замыслы? Может, в соседних кустах прячется дюжина синоби, ночных демонов, каждый из которых способен слиться с тенью и нанести оттуда стремительный и сокрушительный удар.
— Вы так пылки, — рассмеялась та, — и очень молодо выглядите. Так молодо, так неискушённо… Что воистину удивительно для столь могущественного онмёдзи!
Если вначале она говорила воркующим грудным голосом, то последнее выкрикнула резко, будто слова вырвались помимо воли.
Видимо, в темноте женщина не заметила, как округлились мои глаза, или истолковала моё изумление превратно, поскольку страстно продолжала:
— Я желаю получить ответы на все вопросы, что накопились у меня за долгие годы. И не кривляйтесь, надевая маску бестолкового юнца. Да, я знаю, кто вы на самом деле! Ещё юной девушкой я получила от вас такой отпор, что почти год пролежала без движения, восстанавливая силы по кусочкам, по осколочкам. Но идёт ли один год в сравнение с теми пятью, что вы украли тогда, и моей недавней потерей? Как же я ненавижу весь ваш род! Я немногим старше вас, а выгляжу почти как старуха. Моя молодость, моя красота — где они теперь?
Я слушал её лихорадочный шёпот и ничего не понимал. Кроме одного: поиск таинственного недоброжелателя можно считать завершённым. Да, вот оно, то самое чувство замораживающего омерзения, что охватило меня при нападении сикигами! Этот знакомый ступор, безволие — сейчас они гораздо слабее, но по-прежнему леденят тело и душу. Я не мог и слова молвить, лишь стоял и внимал.
— Скажи, как ты, несмышлёный мальчишка, мог воспрепятствовать мне? — прошипела она. От былой вежливости, пускай и нарочитой, не осталось и следа. — Ведь сейчас, я знаю, ты полностью подчинён — почему же тогда моё проклятие не подействовало? Как ты мог отразить его, да ещё так ловко, что одно лишь трухлявое дерево сгорело?
Услышанное потрясло меня настолько, что я нашёл силы воскликнуть:
— Так это вы направили на меня ту молнию?
— На тебя? — женщина ударила веером, который я только сейчас заметил, по бамбуковой жерди. Раздался треск, обломки сэнсу белой подраненной птицей упали на землю и, затрепетав, стихли. — Ты нисколечко меня не интересовал… тогда. Чем ты привлёк змея-молнию, что он переключился на твою особу? Скажи, чем? Отвечай!
— Я ровным счётом ничего не совершал, — со всем возможным спокойствием заявил я, хотя внутри меня клокотали противоречивые чувства. Оцепенение, словно камень, быстро опускалось на дно, уступая место гневу. Вот, из-за кого дедушка снова утратил самое дорогое! Вот, кто привёл его к погребальному костру! Наконец, ярость и боль, присмиревшие с годами, но не исчезнувшие окончательно, прорвались наружу. — Чего вы хотели?! Чем мы вам не угодили?
— Ещё трепыхаешься? — колдунья сделала перед собой несколько жестов, словно бросая в меня что-то. Мои колени подкосились, и я с вернувшимся равнодушием отметил, что падаю, даже не испытывая желания выставить ладони перед собой. Оглушённый, я лежал лицом ниц, не в силах перевернуться. Щекой оцарапался обо что-то острое, кажется, росток молодого бамбука. Выбился из-под утоптанной земли, неистребимое племя… Эта посторонняя мысль меня чуточку приободрила. Отделилась от душевной тьмы, повлекла за собой новые и новые — и в этом было моё спасение. Только пошевелиться сил не хватало.
— Так-то лучше, — прозвучал надо мной удовлетворённый голос. — Продолжим нашу занимательную беседу. Всё же вы оказались несговорчивым, молодой человек, и мне придётся сесть. Годы, знаете ли. Спешить некуда, и даже слуга не потревожит наше уединение. Не беспокойтесь, он хорошо отдохнёт. Не люблю тратить отпущенный мне срок на пустяки.
Она снова перешла на едкую вежливость, вернув самообладание.
— Так раскройте же тайну своих побед, о великий и могущественный онмёдзи! Волшебник, позволяющий слабой пожилой мико валять себя в пыли! Не молчите, порадуйте даму приятной беседой!
Мико? Жрица из тех, что присматривают за святилищами, и которым нет числа? Да, я слышал, что они поклоняются божествам, заключённым в священных местах или предметах, но никогда не думал, что это наделяет силой их самих. Эх, Кай, мало ты знаешь об окружающем мире! А ещё в Юме совался…
— Так я дождусь ответа, Хитэёми-сама, или вы нуждаетесь в уговорах? Отвечайте, как смогли разбить мои заклятия? Чем повернули их ход? — Она присела и наклонилась ко мне. — Может быть, призвать парочку прислужников вроде тех, что вы уничтожили и подчинили своей воле? Их прикосновения освежат вашу память, как вы полагаете?
— А вы уверены, что их не ожидает та же участь? — возразил я, с удивлением осознавая, что голос мой твёрд. Я могу противиться её воле! Говорить то, что надо мне!
Моя противница резко выдохнула.
— Да вы настоящая загадка… Я несколько раз задавала вопрос и не получила ответа; другой человек уже бы торопился вослед собственному языку! А вы перечите, и при этом не сопротивляетесь, — наконец, задумчиво протянула она. — Что ж, пусть это будет мне уроком. Иногда следует избавляться от врагов сразу, в ущерб любопытству. Прощайте, мой упрямый онмёдзи. И благодарю за стихи, я буду их помнить.
Она взяла меня за плечи и с усилием перевернула. Полумрак беседки пронизывали фиолетовые тени, и лицо женщины средних лет, со складками, залёгшими меж бровями, и ожесточённым блеском в глазах, навсегда врезалось в память. Оно придвинулось ко мне, смягчилось, и я, изумлённый, почувствовал тепло сухих губ на своих.
— Назовите хотя бы имя! — взмолился я, предвидя скорый конец происходящему. — Иначе душа моя будет преследовать вас повсюду, обещаю!
— Думаю, это было бы неплохим способом развеять скуку, — раздался смешок надо мной. — Но невежливо отказывать в смертный час. Меня зовут Кагура из семейства Мидзуки, что издавна служит клану Воды! — Она занесла надо мной кулак, в котором блеснуло лезвие узкого ножа. Тень опустилась рядом косой чертой.
— Химико! — вскричал я.
Изогнувшись, будто щупальце осьминога, тёмная полоска обвила оружие и выхватила его из руки — или женщина сама разжала пальцы, от неожиданности? Я дёрнулся, но на большее мои мышцы, всё ещё расслабленные, не были способны. Тень, не выпуская ножа из цепких объятий, вытянулась в змею и зашипела, раскачиваясь надо мной. Кицунэ забавлялась, как могла. Ещё в гостинице мы договорились, что она последует за нами незамеченной, а что может привлекать внимание меньше, чем тень? А та крутилась вокруг всю дорогу, то хлеща по ногам двумя пушистыми хвостами, то шаловливо дёргая возлюбленного за подол косодэ. Испытывала силы. И, как выяснилось, не напрасно!
Основной недостаток замысла состоял в том, что Химико не могла сразу перетечь в боевую форму, а в хрупком человеческом образе сделалась бы уязвима. Мико была выше ростом и крепче. Даже не используя тёмный дар, она сшибла бы мою хранительницу с ног. Впрочем, Кагура, судя по всему, и не помышляла о нападении. Ошарашенная и не понимающая, что за сущность ей противостоит, женщина скользнула по стеночке мимо меня и растворилась в ночи. Нож упал рядом, а тень свернулась на моей груди клубочком и, отряхнувшись, обрела цвет, плотность и мягкость. Лисица вскочила на ноги и устремилась вослед беглянке. А может быть, искать Татибану. Надеюсь, мико не солгала, иначе в жизни себе не прощу!
Я сделал судорожный вдох — сердце бешено колотилось в груди, несмотря на мою готовность к подобному обороту событий и уверенность в том, что друзья не подведут. Подвижность никак не желала возвращаться к телу. Должно быть, Ясу испытывает сейчас то же самое. Каким чудом я так вовремя обрёл свободу воли и речи? Полагаю, кицунэ догадалась бы остановить удар и самостоятельно, но кто знает?..
Наконец, я смог пошевелиться и спустя некоторое время, потраченное на уморительные подёргивания, сел. Даже на ноги поднялся, цепляясь за бамбуковые стенки, и тут выход перегородила чья-то фигура. Свои? Ну и долго же…
Сильная рука подхватила меня за ворот и метнула наружу, толкнув под лопатки. Я чудом не впечатался в фонарный столб, который и помог удержаться на ногах. Человек уже стоял рядом: представительный мужчина лет сорока, рослый и неимоверно широкий в плечах. Одетый как простолюдин, но не из самой бедноты, он тем более не напоминал разбойничье отребье. Длинное, до середины голени, косодэ из тёмного шёлка-сырца выглядело чистым, и лишь чуть сильнее должного выбилось из-под пояса с коротким и широким мечом, продетым под него. Волосы были острижены по самый подбородок, на резко очерченном лице выделялись широкие скулы, тёмные глаза сурово озирали мою встрёпанную особу. Нет, не просто сурово. Непримиримо. Соратник тёмной мико? Я же слаб, как котёнок…
— И чем он думал, когда выбирал на этот раз? — фыркнул человек, презрительно искривив губы. — Вы кто хоть будете?
Я не понял его недовольства, но уловил самое главное: моя смерть по меньшей мере откладывалась. Отлепившись от столба, я вежливо представился, не услышав в ответ ничего, что могло бы сойти за подобающие знакомству слова. Имени мужчина тоже не назвал.
— И что здесь происходит? — напустился он на меня с расспросами. — Я, конечно, не застал самого интересного, но думал уже, что Араи вышла из берегов! Не молчите! Предполагаю, что вам есть о чём рассказать, а мне — что выслушать. Вы не онмёдзи и едва держитесь на ногах — значит, нападал кто-то другой. Ну же! Я резковато обошёлся с вами поначалу, но клянусь, что не причиню вреда, и даже готов загладить вину.
Но задумчивость, а вовсе не испуг, была причиной моего безмолвия. Это надо же! Одна твердит, что я могущественный онмёдзи (правда, со странностями), другой убеждён, что я таковым не являюсь. И каждый допрашивает, в кого ни плюнь — одни дознаватели, чтоб их демоны на том свете чествовали!
— Сначала хотелось бы услышать, с кем сведён судьбой, — отрывисто заявил я, не скрывая раздражения.
— Сведён судьбой? — незнакомец хмыкнул. — Уж не со мной, могу заверить. Хотя подозреваю, с кем, и это исполняет меня надеждой на скорую встречу. А что касается имени…
— Тоси! — возглас раздался со стороны моста, и мужчина с волосами, казавшимися в объединённом свете семи фонарей ещё более радужными, чем обычно, заторопился к нам.
— Ты? — стоящий рядом со мной сделал шаг навстречу Ю. — Всё-таки это ты?
В голосе его звучала самая странная смесь радости и негодования, с которой я когда-либо в жизни сталкивался.
Юмеми замедлял шаг по мере того, как приближался. Шёл, словно ступая по глиняным черепкам. Или преодолевая бурное течение. Лицо его было непроницаемым, но кулаки крепко сжаты — не знаю, отдавал ли он в этом отчёт. У меня возникло ощущение, что Ю действует против собственной воли, вынуждаемый обстоятельствами, и на сердце у него тяжело.
— Тоси, — молвил он, остановившись прямо напротив незнакомца и подняв подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом. Меня он словно не заметил, что оказалось до боли обидным. А если бы убили? Вот она, дружба… — Тоси! Давай переговорим наедине. Отойдём в другое место?
Он махнул куда-то в глубину площади, где среди деревьев таились другие беседки. Выходит, заметил, и желает избавиться. Как бы ни так, никуда вы не уйдёте. С меня хватит, достаточно скрытничать за моей спиной! Я думал, что заслужил искренность и доверие с твоей стороны, Ю, но раз это не так — буду действовать, не оглядываясь на других!
— Куда это вы собрались? — возмутился я, останавливая рукой человека, названного Тоси. Необычное имя — в честь города, что ли? Слава богам, у нас Оварой никого не называют. — А я?
— А вы будете помехой нашему разговору, — отрубил этот грубиян. — Знали бы, сколько лет мы не виделись — предпочли бы обождать в одиночестве.
Он собрался было взять Ю за локоть, но я вклинился между ними. Если юмеми немногим выше меня, то этот верзила… до чего противно задирать голову при разговоре, да ещё с такими высокомерными особами. Что этот простолюдин себе позволяет? Разумеется, я давно уже не оцениваю людей по происхождению, с того самого дня, как познакомился с ханьцем. Однако всему должны быть свои пределы, и подобное пренебрежение требует отдачи!
Новый знакомый мне не нравился. Не так, как мико, от которой веяло тёмной властью и холодом, но просто, по-человечески.
— И почему меня должно волновать, сколько лет вы не виделись с моим попутчиком? — я поднял бровь. — С чего вы решили, что заслуживаете чужого терпения? А? — Я сделал шаг в его сторону и даже потеснил противника. — И мне неловко намекать, что человек, не соизволивший поприветствовать вышестоящую особу и назвать своё низкое имя первым, слишком дурно воспитан, чтобы доверять ему чужую жизнь!
За спиной раздались сдавленные всхлипывания, я весь подобрался, но тотчас же понял, что Ю не плачет, а пытается сдержать смех. Мгновение — и южанин повис на моём плече, содрогаясь от хохота. Тут я ощутил, что приток сил, позволивший держаться на ногах и наступать на обидчика, неожиданно иссяк, и под дополнительным грузом осел на землю, поминая ёкая вслух и его близкие отношения с новым знакомым — мысленно.
— А он упрямый и с норовом, это многое объясняет. — Непримиримости в поведении Тоси чуть поубавилось, но теперь меня взбесило иное.
— И что за привычка обсуждать человека, будто он — жеребец, выставленный на торг? — напустился я на него, даже не делая попытки встать, и потому чувствуя себя ребёнком, поучающим взрослого. — Я не потерплю подобного обращения даже от местного правителя!
— А от местного хранителя? — он одарил меня тяжёлым взглядом. Задет отповедью, вот и поделом!
— Кай, остынь, — предупреждающе шепнул Ю. Предмет спора опустился на одно колено рядом со мной и слегка поддерживал за плечи. Убеждён: не столько из заботливости, сколько с расчётом, мне не ведомым. Это распалило меня ещё больше.
— Хранитель? Как же, знаю! У меня есть друг, хранитель Малых Записей. А вы что храните? Местные обычаи хватать незнакомых людей за одежду и знакомить их с фонарными столбами? Допрашивать, не удосужившись представиться? Открыто заявлять, что их общество вас не устраивает?
— Вообще-то, я хранитель Северной Столицы! — рявкнул он. — А также, если это способно внушить вам почтение, её основатель и первый правитель Клана Земли!
Я хотел было заметить, что помутнение рассудка не может служить оправданием невоспитанности, но подумал, что на самом деле — вполне может. Затем, не слыша опровержений со стороны Ю, ещё немного поразмыслил и пришёл к выводу, что в мире, где существуют ю-рэй, кицунэ, сикигами, нуси и злобные мико, следует допустить и пребывание среди живых человека, умершего около тысячи лет назад.
— Кем бы вы ни были, — упрямо буркнул я, вставая на ноги, — всё равно настаиваю на уважительном отношении.
— А я заверяю, что мой друг его заслуживает, — спокойно добавил юмеми.
Неизвестно, правда, к кому из нас он обращался…
Человек, представившийся первым правителем Золотой Нити, внимательно посмотрел на моего друга, будто желая услышать нечто большее, но не слишком рассчитывая на это.
— Что ж, — бросил он, резко поворачиваясь и направляясь в сторону набережной, — прошу за мной.
Я сделал несколько шагов и остановился.
— Постойте! Ясумаса! — шепнул я на ухо юмеми, предложившему плечо для опоры. — Я же не знаю, что с ним!
— Пребывает в глубоком сне, — успокоил меня Ю. — Где-то в тех зарослях, если чувство направления меня не подводит.
Он оглянулся и небрежно очертил широкое пространство за нашими спинами.
— А ты откуда знаешь? — поразился я. — Чувствуешь его сон?
— И это тоже. Но… Кай, ты и впрямь полагал, что я отпущу тебя на сомнительное свидание под присмотром одной лишь Химико? — его щека дёрнулась. — Разумеется, я присутствовал при происходящем, как ты сам — при моих переговорах с императором! Дело-то немудрёное, главное — вовремя проснуться. А скорым шагом от гостиницы до площади я добрался быстрее, чем одна стража сменила другую. Хотя всё равно далековато, чтобы успеть вовремя…
У меня на душе тотчас же потеплело. Бежал, торопился, волновался! Значит, зря я сетовал на его чёрствость! Вот ведь болван! Сколько раз обещал себе не судить о поступках юмеми поспешно, и впустую — злюсь и забываю полученный опыт. Всё, Кай, пора умнеть!
— У вас там что, пятки увязли? — раздался раздражённый оклик Тоси, или как его там звать.
— Давай убедимся! — я просительно взглянул на Ю и потянул его назад, не обращая внимания на слова грубого проводника. — Это она его усыпила? Кагура?
— Подожди нас! — отозвался Ю, и мы заторопились обратно, в сторону беседок. — Нет, усыпил я. Мне ведь не обязательно держать кого-то за руку; твоей поклоннице крупно повезло, что меня опередили. Господин же Татибана удостоился очень сильного воздействия. Помнишь, я говорил, что он мало подвержен такого рода вещам? Будь он поглощён целью, как тогда, в погоне за возлюбленной… Впрочем, и сейчас мико потребовалось много усилий, чтобы обессилить помеху. Я облегчил его состояние, послав целительный сон до рассвета. Ага, вижу!
Кусты отцветшей камелии расступились перед нами, тело Ясумасы выступило из ночного мрака. Я споткнулся о потухший фонарик, откатившийся в ложбинку меж камней, едва не раздавив его. Лисица, вылизывающая побледневшее лицо ненаглядного, подняла на нас морду, даже не вздрогнув. Издалека заслышала, остроухая. Охраняет! Если появится кто посторонний — сожрёт, не раздумывая. По меньшей мере, перепугает.
Мы убедились, что Ясу мерно дышит, и обещали вернуться как можно скорее. Собирался спросить, чем завершилось преследование беглянки, но вспомнил, что в животном облике Химико не владеет даром речи. Жаль. Ничего, по следу найдёт, пока мы с Ю будем присматривать за её милым. Не думаю, что разговор с этим ужасным Тоси затянется до зари.
Я набросил на спящего друга куртку от каригину — так, на случай, если похолодает. И мы поторопились обратно, к новому знакомому. Впрочем, для некоторых вовсе и не…
— Он и правда тот, за кого себя выдаёт? — поинтересовался я, по дороге заправляя измятую хитоэ под пояс.
— Да, и не так плох, как думается поначалу, — рассеянным тоном отозвался юмеми. — Ему можно доверять, несмотря на подмеченные тобой недостатки, а также стремление брать любое дело в свои руки. Кстати, ты нанёс удар его самолюбию, ведь современные законы приличия и прочие предрассудки восходят как раз к его правлению. По сути, он их и ввёл в обиход, о чём искренне сожалел впоследствии. Чрезвычайно прямолинейный человек, в этом вы с ним похожи.
— Да уж, ну просто близнецы! — буркнул я, задетый за живое столь нелицеприятным сравнением. — Кстати, чем я не угодил любезному господину Тоси, что он смотрит на меня, как на кислую сливу?
— Тс-с, вот он. Позже, — оборвал меня Ю, как только мы снова оказались на открытом пространстве. Обсуждаемая особа пребывала в глубоком возмущении, меряя шагами пятно яркого света возле изумрудного фонаря, к которому мы и вышли. Да, судя по этому человеку, с возрастом нрав не делается мягче, да и терпимости не прибавляется. А я ещё надеялся стать мудрее — какое там!
Тысяча лет, даже вообразить страшно. И откуда юмеми его знает? В голове не укладывается. Неужели этот суровый мужчина обращался к нему в Кёо с просьбой избавить его от ночных кошмаров? В жизни не поверю! Но сам Ю как-то обмолвился, что с рождения ни разу не покидал Южную Столицу, а значит, встретиться они могли только там…
— Куда вы испарились? — Тоси воззрился на нас, поочерёдно одарив хмурым взглядом каждого. — И где ваша верхняя одежда, молодой человек?
Всё-то ему надо! Тоже мне, хранитель выискался. Надзиратель!
— Порезал на ленты и обмотал окрестные деревья, — кротко ответствовал я. — Для красоты и на память о себе.
— Вам здесь так понравилось? — желчно осведомился тот. — Можете оставаться, я разрешаю. Тогда мы пойдём, с вашего позволения. — Он махнул рукой в направлении моста.
— Кай отправится с нами, — сузил глаза мой друг, но тотчас же попытался вернуть разговор в мирное русло. — Куда идём?
— Да уж не в Квартал Трепетных Ив, — отрезал тот. Видимо, юмеми тоже впал в немилость и теперь получал причитающуюся долю шишек. — В Верхний Город, там у меня один из домов.
— Похоже, не бедствуешь, — Ю изобразил на лице весёлость. — И под каждой крышей — красавица-жена и куча детишек?
Мы вышли к мосту, белеющему над грязным потоком в свете пары фонарей. Из-за дождей Араи ещё несколько дней назад приобрела бурый цвет; мы ежедневно наблюдали за повышением уровня воды в ней с обзорной площадки возле гостиницы. Тоси остановился и некоторое время молча смотрел на полноводную реку.
— Если бы я знал тебя плохо, то решил бы, что ты недоумок, — наконец, сообщил он мутному потоку. — А поскольку знаю отлично, то делаю иной вывод, о котором позволю себе умолчать. Ну, чего вы топчетесь, как новобранцы на первом смотре?
Весьма справедливое замечание, если учесть, что это он замедлил шаг, а не мы!
— Ну его! — сердито фыркнул Ю, когда мы вновь последовали за ускорившим шаг проводником. — Перебесится и станет как шёлковый. Или не станет. Упрямец, каких мало!
Я снова задумался, что за отношения связывают столь разных людей, но допрашивать спутника в непосредственной близости от Тоси постеснялся. Тем более, другое тревожило меня сильнее, нежели любопытство.
— Ю, — пальцы, которые я сжал, трепетали от сдерживаемого гнева, — прости, напрасно я воспрепятствовал вашему разговору наедине.
— Я сам не был к нему готов, — неохотно ответил тот. — Знаешь, мы теперь чужие друг другу. Тебя могу разыскать где угодно и настроение ощущаю, а его появление застало меня врасплох. Увидел под фонарём и глазам не поверил. Представить не мог, что мы когда-нибудь встретимся…
— Погоди-ка, — я заговорил ещё тише, пригибая юмеми к себе. — Что значит, "теперь чужие"? Я каким-то образом занял его место возле тебя, и потому он бесится? Звучит крайне нелепо, и даже двусмысленно — но я ведь недалёк от истины?
Юмеми вздохнул и горько усмехнулся.
— Ты не сможешь вообразить, насколько. Потерпи, и твоё любопытство будет вознаграждено…
Даже не пытаясь запоминать дорогу, мы сворачивали из переулка в переулок, следуя за тёмным косодэ в двадцати шагах от нас и спотыкаясь о выбоины в мостовой. Хранителю не требовалось освещать себе путь, а сохранность гостей мало волновала этого бирюка. Преследование требовало от нас полной внимательности, и мы положили конец перешёптываниям. Если я не запутался в сторонах света, мы шли в ту же часть города, где располагалось наше пристанище. Или чуть севернее, но всё равно — к морю. Его гул то приближался, то удалялся, но постепенно усиливался. А затем стал стихать. Куда же мы направляемся?
Как там Мэй? Дожидается, не в силах уснуть?
Кабы знал, что этот грубиян потащит нас в такую даль, плюхнулся бы на мостовую под фонарём и усадил юмеми рядышком! Всё лучше, чем сбивать новую лакированную обувку о булыжники, опасаясь при этом вступить в нечистоты.
— Кажется, скоро мы будем у Золотых Врат, — спутник лишь подтвердил опасения. — Надеюсь, ими наше путешествие и ограничится.
— Золотых? — удивился я, и вспомнил, что жёлтые ленты ещё не попадались мне на глаза. — А почему мы не видели арку, когда озирали город сверху?
— Она скрывается за скалами, и довольно низкая, — пояснил Ю. — Просматривается только со стороны Древесных, а мы гуляли там уже в сумерках.
— Так ты знаешь город?! — спросил я в недоумении. — Постой! Ведь ты говорил, что никогда не покидал Южную Столицу?
Ю споткнулся, но удержал равновесие.
— Из-за тебя чуть шею не сломал… Нет, я говорил, что с самого рождения пребывал в Кёо, не отлучаясь и на день, — в голосе юмеми звучала насмешка, как в старые добрые времена.
— Разве это не одно и то же? — опешил я.
— Для кого как… — загадочно ответствовал мой собеседник.
Я надулся и умолк, предпочитая беречь дыхание. Если Ю не желает о чём-то рассказывать, истину из него клещами не вытянешь. Невыносимый человек! Хотя, по последним сведениям, и не человек вовсе. Словно блуждающий огонёк, манит разгадкой и уводит за собой. В трясину ещё больших тайн. К обычному-то болоту не привыкать…
Смутные очертания проводника приблизились — задумавшись, я безотчётно повторял за ним повороты и не сразу осознал, что тот остановился. Впереди выросло нечто тёмное и протяжённое. Я скорее догадался, нежели рассмотрел, что это городская стена.
— Пришли, — буркнул он, указывая куда-то во мглу. Приглядевшись, можно было различить чуть в стороне изгиб арки. — Врата Земли — вот, а мой дом — пятый слева.
— Мы в самой северной точке города? — мне захотелось увериться, что мы не заплутаем при возвращении. Да и мало ли, что. Прислушался: рокот прибоя был едва различимым.
— В северо-восточной, — глухо ответил хозяин, подводя нас к порогу, через который я чуть не кувыркнулся. — Я воздвигал стены, ограничивая город по пятиугольнику, и это — правый верхний угол. Воротами пользуются в основном рыбаки из ближайших поселений, здесь же проходит дорога, ведущая к северной оконечности острова. И всё. Горожане предпочитают другие кварталы. Проходите.
Он сдвинул бамбуковую перегородку, а я, разуваясь, поразился его беспечности — хоть бы поленом подоткнул! Хотя, кто их знает, хранителей? Может, у них что-нибудь припасено для охотников за чужим добром? Да и отважится ли самый отчаянный грабитель на то, чтобы залезть после наступления темноты в жилище, находящееся неподалёку от Кимон, врат демонов? Северо-восточное направление испокон веков считалось недружественным человеку. Ещё дед рассказывал истории про буйство призраков и чудовищ, и все эти зловещие существа являлись с северо-востока, и туда же уходили.
— Кимон? — юмеми, по обыкновению, прочёл мои мысли. — Что заставило тебя сделать подобный выбор, Тоси?
Ответом послужило цоканье кремня, и вскоре маленькую прихожую осветил тоненький язычок пламени, ослепительный после долгого пребывания в темноте. Комнатка была не слишком чистой — сказывалось одиночество хозяина. Принадлежать она могла человеку весьма умеренного достатка. Впрочем, если у него домов пять, то среди них могут оказаться и побогаче. Интересно, почему он пригласил нас именно сюда? Дабы выказать пренебрежение или есть другая причина?
Мы прошли в следующее помещение, площадью в каких-то восемь татами, где едва не налетели на обеденный столик, заставленный грязной посудой. Домишко был крошечным, едва ли в нём имелись другие комнаты, кроме этой и опочивальни. Чуланы-подвалы не в счёт. Надеюсь, знакомство с последними не состоится. Настороженность по отношению к этому человеку не покидала меня, несмотря на заверения юмеми. Время проходит, люди меняются…
Хозяин сгрёб утварь в охапку и, нимало не заботясь о сохранности отдельных блюд, опустил её на пол возле стены, где вся эта груда, слегка покосившись, осела. Н-да, что там болтал Ю о красавице жене? Этому дому и дурнушка бы не повредила!
— Присаживайтесь. Я редко здесь появляюсь, слишком тесно, — нарушил молчание этот странный человек. — Поблизости все дома такие, а то и похуже. Предпочитаю чистые кварталы Нижнего Города. — С непонятной усмешкой он взглянул на Ю. — Какой прок от соседства с Кимон? Всё очень просто: здесь, как нигде в городе, ощущаются вредоносные проявления. Будто эхом отдаются. Я, знаешь ли, не онмёдзи, и мне надо сосредоточиться, чтобы их распознать.
— Проявления чего? — вопросительно посмотрел я на собеседника. Сейчас, в свете масляной лампы, поставленной на стол, очертания его лица казались даже более резкими, чем прежде. Острые скулы, нос с лёгкой горбинкой и подбородок, слегка выдающийся вперёд. Черты правильными не назовёшь, но и в силе им не откажешь. Внешность, свидетельствующая о воле и упорстве владельца.
Ю присел за столик, не сводя глаз с давнего знакомого — нет, друга. Я примостился рядом. Об остальных проявлениях гостеприимства можно было забыть, да оно и к лучшему. Я покосился на немытую посуду у стены и вздохнул с облегчением.
— Проявления чего? Прежде всего, человеческих пороков, — скривился Тоси. — Ну и, конечно же, потусторонних сил. Ни то, ни другое не идёт на пользу жителям моего города!
— Что-то в этом роде я и предполагал, — кивнул юмеми. — Но скажи, друг мой, как случилось, что ты?..
— Не уверен, — резко ответил тот, — что у тебя осталось право называть меня другом. Но об этом я всё ещё надеюсь переговорить без посторонних! — Он гневно зыркнул на меня, видимо, вспомнив обстоятельства "счастливого воссоединения" и помеху на этом пути.
— Тебе виднее, — склонил голову Ю.
— Вот именно, и сейчас я желаю удовлетворить любопытство по поводу твоего приятеля. Как вас там, Хитэёми-но Кайдомару? Кстати, моё личное имя не Тоси, а Тосихико, только оно не сохранилось в памяти… — он покосился на юмеми, — людей.
Он знает! Он знает, кто такой Ю! Как бы осторожненько выяснить, не оповещая его о собственном неведении, причём в присутствии предмета разговора? Сложная задача!
— Рад его слышать, — мой вежливый ответ не удостоился и кивка.
— А я буду рад, если вы, молодой человек, удосужитесь дать объяснения.
Я замялся, и тогда мой товарищ, не вдаваясь в подробности, рассказал о любовных письмах и ловушке, последовавшей за ними.
— Вот это я и называю вредоносными проявлениями, — медленно произнёс Тосихико, дослушав рассказ до конца. — Я почуял неладное, поскольку находился неподалёку от Площади Семи Огней, но не застал виновницу беспорядка. Чем же вы насолили семейству Мидзуки, молодой человек? Оно весьма уважаемо. Предки их жили в Северной Столице чуть ли не со времён её основания, а дочери потомков уже сотни лет заправляют Родниковым Святилищем, что близ озера Ёми! Так в чём дело?
— Самому хотелось бы знать, — я тяжело вздохнул. — У меня создалось впечатление, что эта женщина сначала злоумышляла не против меня лично, а против моей семьи. И ненавидит весь мой род. О, боги!.. — я ахнул.
Родовая печать! Та самая, о которой вскользь упоминал Хономару. Неужели её пропажа — дело рук Кагуры? Когда же это случилось?.. А брат ведь говорил, я уверен! Примерно за дзю до того, как он спас Мэй-Мэй, и было это в конце второго дзю Месяца Светлого Древа, как раз, когда последние силы грозили оставить меня и сделать обузой спутникам. Значит, печать пропала в конце первого дзю — то есть, примерно тогда же, когда произошло нападение сикигами. Точно, он ведь ещё сказал, что долго разыскивал пропажу, приказал подчинённым смотреть в оба, и это было ещё до землетрясения!
Всё сходится!
— О чём задумался, Кай? — нахмурился юмеми.
— Похоже, я немножко приблизился к тому, чтобы открыть эту "ханьскую шкатулку", — слабо улыбнулся я, после чего изложил умозаключения.
— Ах, если бы ты поведал об этом раньше! Как тебя мог не встревожить столь явный знак? — Ю погрозил мне пальцем, лицо его выглядело расстроенным. Да после рассказа брата и того, что случилось позже, до печати ли было? Тем не менее, я виновато пожал плечами, а юмеми продолжал: — Говорил же, что способен видеть суть некоторых предметов, и чем дороже они владельцам, чем длиннее их век, тем это проще для меня. Я мог бы отыскать вашу печать и её похитителя. Впрочем, ещё не поздно попытаться.
— По завершению разговора, — властно уточнил Тосихико. Ну конечно, ему-то какое дело до чужих забот? — Я правильно понял, что тёмная мико желала навредить этому молодому человеку посредством родового оттиска? Вы старший и наследуете семейное имя? — обратился он ко мне.
Мы с юмеми переглянулись. На ум сразу же пришли слова Хоно, произнесённые в запальчивости, и последующий разговор с Ю. " Дом, деньги — ни о чём не жалею, но тебе и этого мало!" " Может, отец по каким-то причинам сделал наследником тебя?"
— Нет, я всего-навсего второй сын, — пробормотал я. — При живом и здоровом старшем брате.
— Хитэёми… — хранитель города протяжно произнёс моё имя, словно пробуя его на вкус. — Припоминаю с трудом. Клан Древа?
— Нет, конечно! — возмутился я. — Не Древа, а Пламени! Мы в родстве с самим императором, дед был Левым Министром, а брат — Верховный Военачальник! Уже одно это прославляет наш род.
— Высокими чинами меня не удивишь, — рассеянно хмыкнул тот и уставился в моё лицо неподвижным взглядом. — Странно, мог бы поклясться, что ваши корни произрастают из клана Древа. Есть что-то в повадках… впрочем, сейчас имена так переплелись, чистой крови и не найдёшь. А ведомо ли вам, что Золотая Нить сменила именно Нефритовую? Правда, в мои времена не было подобных названий, но кланы, разумеется, существовали…
— Нет, — я подался вперёд, обуреваемый любопытством. — До нас многое не дошло, даже год вашего воцарения. Когда это было?
— Тысячу двести с небольшим лет назад. Со времени моего восшествия на престол и до недоброго дня, когда так называемая Золотая Нить была прервана, прошло шестьсот семьдесят семь лет. Она действительно была самой долгой, моя Нить.
— Это мы ещё посмотрим, — упрямо сказал я. — Алая пока вьётся!
Первый Правитель Клана Земли поднял бровь и с изумлением воззрился сначала на меня, затем почему-то на Ю.
— Я начинаю сочувствовать этому мальчику, — неодобрительно заявил он, глядя на моего друга. — Мог бы и просветить. Как-никак, заинтересованное лицо!
— Тоси! — резко окликнул его Ю, до этого предпочитавший молча следить за оборотом, который приняла наша беседа. — Не смей.
Пока они обменивались напряжёнными взглядами, я чувствовал себя остолопом, слепым к явному. Самое печальное, что оформить непонимание в слова не получалось даже мысленно. В одном не оставалось сомнений: Тосихико подобно самому дядюшке уверен, что Алая Нить подходит к концу, и предполагает какое-то участие с моей стороны. Участие в чём? В перевороте? Это было бы низостью. В любом случае, наследником престола мне не стать — слишком далеко от него нахожусь. И слава Небесной Владычице! Хономару — тот мог бы сделаться достойным правителем. Так и ему по закону ничего не светит, а человека преданней в Империи не сыскать. В любом случае, Нить останется Алой, кто бы ни сделался следующим императором. При дворе все в той или иной степени — его родня.
— Ладно, — сдался, тем временем, мой новый знакомый. — Я теперь человек сторонний, так что…
— Напрасно обижаешься, — возразил Ю. — Легко судить, не ознакомившись с обстоятельствами. Что касается Кая — он согласен подождать, и я очень за это признателен!
— Терпеливость, не свойственная клану Пламени, — бросил тот, но я решил не вступать с ним в спор. Высокие материи изрядно меня утомили. Да и ночка выдалась тяжёлой. Скоро рассвет, распрощаемся с хозяином — и пора возвращаться за Ясумасой и Химико. Как они там?
— Ю, не можешь узнать, что там с друзьями?
Юмеми молча кивнул и прикрыл глаза, откинувшись к стене.
— Ю? — тихо прошептал Тосихико, с недоумением глядя на меня. — Пишется, как "горячая вода"? Вот так имечко! Кипяток!
Ишь, развеселился! На своё бы посмотрел!
— Это Кай меня удостоил, — наябедничал Ю, не отрываясь от дела. — И знаешь — привык. К твоей трактовке, кстати, оно отношения не… Боги, а это ещё что?!
— Они в беде? — я вскочил так резко, что едва не перевернул столик.
— Успокойся, Кай, с ними-то всё благополучно, а вот с нами… Тоси, как это понимать? Что происходит?! — юмеми вскинул голову. Его широко раскрытые глаза светились в полумраке нездешним огнём.
— О чём ты говоришь? Выражайся яснее! — воскликнул тот, тоже поднимаясь. — Мне нужно сосредоточиться, а времени, как понимаю, в обрез.
— Вокруг дома собирается какая-то мразь! По каплям, но их так много… сотни! И это не люди, иначе я давно бы почувствовал их внимание. Из Юме очень хорошо видно… чёрные сгустки ненависти, и устремлены они сюда. Стекаются со всего города!
Я прыгнул к окну, вжался в стену и сдвинул одну из сёдзи — на самую малость, нос высунуть. Снаружи было темно и тихо. Факелы, светильники, фонарики — ничего из этого преследователям не требовалось. Неужели опять?..
— Осторожней! — крикнул вдруг Ю, и тотчас же что-то маленькое и горячее вцепилось в мою шею. Я охнул от неожиданности, стряхнул это на пол, с силой закрыл окно. Существо, изогнувшись безкостным телом, вскочило и, не давая себя разглядеть, прыгнуло на меня. Я бессознательно выставил вперёд руку. Тварь повисла на рукаве хитоэ, дёргаясь, но не издавая ни звука. Крыса! Всего лишь крыса, обычная крыса!
Тоси очутился рядом со мной, обхватил тело зверька широкой ладонью, сдавил его изо всех сил. Что-то противно хрустнуло, и животное обмякло, лишь длинный розовый хвост слабо подёргивался.
— И таких собралось сотни? — обеспокоенно спросил хранитель у побледневшего юмеми, кивнувшего в знак подтверждения, и отбросил трупик в сторону. Судя по грохоту, с которым что-то посыпалось, некоторые миски мыть уже не надо… Кай, о чём ты думаешь, болван?!
— Пора выбираться, — с сомнением произнёс я, промакивая ранку рукавом. Так и есть: кровь. — Но как, если даже окна не открыть? Ой, а это что?
Тихий скрежет заполнил пространство вокруг меня. Сначала казалось, что он доносится справа, однако, усилившись, заполнил всё вокруг, нарастая с каждым мгновением. Дышать стало нечем, будто звук вытеснил воздух. Неужели они?..
— Прогрызают дыры в стенах, — помедлив, подтвердил мою догадку Тосихико и выругался. — Проклятье, эти твари повсюду, их всё больше и больше! Мы на осадном положении! Ну да из всякой крепости найдётся потайной ход. Идёмте!
Он махнул в сторону коридора, откуда, как только мы отворили фусуму, на меня кинулись сразу три озверевшие крысы. Двух наш хозяин поймал на клинок — и когда только успел обнажить меч? Я успел удивиться, насколько острым оказалось его лезвие, при том, что само оружие выглядело неуклюжим: слишком широким и коротким. Но зверьков располосовало, будто шёлковые лоскутки! Последний повторил судьбу того, с улицы: запутался когтями в ткани моей хитоэ и был задушен Тосихико. Я отметил, что у свободной одежды немало преимуществ. Ю в своей ханьской куртке с узкими рукавами… кстати, он ведь только что был здесь, со светильником?
— Решил захватить кое-что необходимое, — раздался его голос из прихожей, и юмеми вернулся к нам со своим уловом.
— Неприятности следуют за вами по пятам, молодой человек! — Хозяин дома первым накинул гэта. — Страшен гнев благородной дамы! Даже мои домашние животные на её стороне!
— Но не по собственной воле, — возразил Ю. — Она и впрямь сильная колдунья, если способна управлять таким скопищем крыс! Куда ты нас ведёшь?
Вместо ответа хранитель Северной Столицы дал знак, чтобы мы подождали, пока он будет открывать дверь в чулан. Судя по сдавленному писку, предосторожности были не напрасными, а обувь — так и вовсе полезной.
— Внимательней, не расшибите лбы! — он указал вглубь, отодвигая что-то.
Из чулана, представлявшего собой крохотную полупустую каморку с мешком риса и парочкой овощных корзин, был ещё выход, кроме того, в котором мы замерли. Одна из стен оказалась каменной, и в ней виднелся узкий лаз, углубляющийся в её толщу под углом, словно нора. Городская стена! Наверно, сам основатель и распорядился о тайных ходах, а теперь пользуется ими для собственных загадочных нужд.
— Ползите за мной, чего застряли? — окликнул нас хозяин, опустившийся на колени перед тёмной дырой.
Я пропихнул Ю со светильником вперёд, невзирая на его возражения, и плотно закрыл за собой фусумы. Должны задержать, пускай и ненадолго. Только что мы будем делать, оказавшись за городом?
— Тебе светить? — раздалось из проёма.
— Спасибо, не надо. Если на что и наткнусь, то это будет… та или иная часть твоего тела, имей в виду, — пропыхтел я. — А вот если что-нибудь вцепится в меня, я окажусь в безвыходном положении! Поэтому не останавливайся, умоляю!
К счастью, ход оказался коротким, и скоро, извиваясь, словно червяк, я вылез на поверхность, где тотчас же зажмурился: в лицо ткнулись какие-то колючки. Что за невезение, теперь нос исцарапан! Хотя снаружи лаз и должны были тщательно скрыть. Я пригнул к земле колючие побеги, выполз из узкой щели на горку из булыжников и встал во весь рост.
Рассвет ещё не брезжил, но звёзды померкли. Небо хмурилось в ожидании очередного дождя. Тосихико, опираясь рукой о каменную кладку, что-то торопливо втолковывал Ю, тот прижимал светильник к груди, и отблески пламени играли на их волосах, коротких тёмных и длинных цвета радуги. Такие разные, и такие… близкие! Только сейчас я понял, что на самом деле раздражало меня в этом человеке. Вовсе не многочисленные недостатки, которыми я распалял сам себя. А именно это. Говорят, ревнуют не только влюблённые, но и друзья; теперь-то я понимал, как такое может быть. А значит, смогу преодолеть тьму в глубине сердца!
— …и ты легко её найдёшь. Да, та самая!
— Но прошло немало времени, — колебался мой спутник. — Дерево столько не выдерживает.
— Это не срок для лодки, дважды побывавшей в благословенных водах, — отрезал тот. — Живее, любезные — или хотите, чтобы ваши обглоданные тела удобряли местную растительность?
— Ты не проводишь нас? — грустно спросил Ю. — Не хочу оставлять за спиной твою обиду.
— Раньше надо было думать, — лицо Тосихико, наперекор его жёсткому ответу, смягчилось. Он притянул юмеми к себе и обнял за плечи, осторожно, будто опасаясь сломать. — Не могу покидать свой город. Оберегаю его от бедствий, но и он хранит меня. И сейчас я словно растворяюсь, лишившись опоры его стен. Видишь, что со мной стало? — он резко выдохнул, словно от боли.
— Ты не можешь покидать свой город, — зачарованно повторил Ю и, высвободившись из объятий, взял чужую ладонь, прижал её к тёмному камню. — Кто же это сотворил?
— Я сам. Я сам избрал долю хранителя, желая исправить содеянное, — прозвучал тихий ответ. — Потому что ты оказался прав, как обычно. Прости. И… не забывай, хорошо? Хотя бы
— Спасибо вам за всё! — я низко поклонился, беря Ю за другую руку. — Надеюсь, что наша встреча не будет последней, и в дальнейшем мы обойдёмся без недоразумений. И… обещаю, что тоже буду вас помнить, господин хранитель!
— Думаю, у вас и без меня дела найдутся, — хмыкнул тот, но тоже поклонился в ответ. — Я присмотрю за вашими друзьями. И за врагами — тоже.
— Мы так и не поговорили, — произнёс Ю, поклонившись по-ханьски, и губы его слегка дрогнули. — Ты знаешь, я не волен что-либо обещать. Но я… помнил всегда, и буду помнить! Прощай, и тоже меня прости.
— Доброй дороги, — послышалось мне, когда мы скорым шагом направились в сторону моря. Хотелось обернуться и помахать в ответ, но благие пожелания должны, словно попутный ветер, лететь вослед идущему.
А провожающий имеет право на то, чтобы скрыть слёзы разлуки.
— Думаешь, крысы последуют и за стены? — спросил я юмеми, желая отвлечь его от переживаний. — Вы говорили о какой-то лодке? Хочешь заманить их в воду, чтобы потонули?
— Крысы — ещё полбеды, — вздохнул Ю, прибавляя ходу. — Эта женщина не оставит тебя в покое. Она была неосторожна, выдав своё имя и даже имя семьи, и теперь, должно быть, готова на всё. Разумнее, чтобы ей занялись Тоси и наши друзья, а тебе лучше держаться в стороне.
— Пристало ли мужчине укрываться за спинами близких? — нахмурился я, но мой спутник этого не заметил, так как светил нам под ноги. Мы миновали вытоптанную площадку возле городских ворот и теперь спускались по осыпи, проверяя надёжность каждого камешка на крутом склоне. Где-то чуть ниже должна была начинаться тропинка, и её нельзя было пропустить, поскольку она выводила к скале, в потайной нише которой была спрятана обещанная лодка. Если её никто не нашёл до нас.
— Смотри, уже заря! — воскликнул я, указывая на горизонт. Мглистый полог чуть-чуть порозовел, предвещая рождение нового дня. Пусть он будет счастливым, этот день!
— Гораздо важнее, что я нашёл тропу, — проворчал Ю, тем не менее, вскинув голову и посмотрев в указанном направлении. — Надеюсь, будет ветрено и без дождя!
Мы поспешили по тропинке, отчётливо различимой даже во мраке. Привела она к подножию широкой скалы, напоминающей огромную голову с длинным носом-клювом. Солнце едва успело показать свой краешек над необозримым водным пространством.
— Голова Тэнгу,[52] — юмеми внимательно осмотрел громаду. — Действительно, до сих пор соответствует названию. Времена меняются, а старые имена живучи, как сосны на каменных склонах. До строительства города и маяка местные рыбаки сверяли курс именно по ней. Где-то здесь и должна быть припрятана лодка. Под носом, в самом прямом смысле. Я даже её чувствую… или мне только кажется? Устал…
Мы обшарили скалу в указанном месте, предполагая, что где-то на протяжении добрых двадцати шагов имеется щель, ведущая в потайной грот, но тщетно. Уже разуверившись в успехе, я поднял голову и заметил, что по выпяченной губе чудовища можно легко вскарабкаться вверх до самых ноздрей — тёмных провалов, выглядевших весьма заманчиво. Правда, я тотчас же усомнился в чьей-либо способности втащить лодку по такой крутизне, но решил проверить, и не прогадал. В одной из пещерок меня ожидала лёгонькая лодчонка, перевёрнутая кверху дном, с вёслом, лежащим рядом. Просто чудо, что никто не добрался сюда раньше нас! Я отпихнул её к краю, позвал юмеми, и вдвоём мы быстро спустили наши находки вниз.
И весьма своевременно! Что-то вцепилось в лодыжку. Я ойкнул, и разжал руки. Корма, за которую нёс лодку, с размаху опустилась на ногу, но и крысе пришлось несладко. Её тушка, к счастью, смягчила удар, но резкая боль всё равно заставила меня опуститься на камни и закусить губу.
— Идти можешь? — Ю потянул лодку на себя. — Надо поторопиться, другие не заставят себя ждать!
Я кивнул, поднялся на ноги, подхватил весло и поковылял к воде, то и дело поглядывая на юмеми, отказавшегося от моей помощи под видом того, что одному удобнее. К сожалению, это была чистая правда. Волочь за собой сподручнее, а уж если спутник то и дело отбивается от нападений… Вскоре пошла окатанная галька, и юмеми поравнялся со мной. Я бросил последний взгляд на берег.
— Ю!!! Да их там бесчисленное множество! Не оглядывайся, быстрее!
Дневное светило явилось в своей пламенной красе, и склон за нашими спинами ожил. Сотни или даже тысячи маленьких существ мчались со всех ног, прыгая с камня на камень, и волна эта накрыла и место нашего спуска, и Голову Тэнгу, и окрестные скалы. Казалось, по ним идёт мелкая рябь.
Мы припустили к воде, которая казалась такой близкой, но с каждым шагом словно отдалялась. Неужели не успеем, неужели не хватит самой малости?! Всё больше крыс добиралось до меня, вцеплялось в одежду, в ноги и руки, я отбрасывал на бегу тех, кого мог отцепить, и старался не обращать внимания на остальных. Как там Ю? Надеюсь, они хотя бы на него не накидываются?
Влетев в воду, я даже не сразу осознал, что, кажется, спасён. Почувствовал лишь, что идти тяжелее, и асагуцу из лакированного дерева слишком плавучи, так и норовят соскользнуть с ног. Стряхнул их и, наконец, сдёрнул со спины самую наглую тварь, подбирающуюся к шее.
— Кай, давай отойдём, где поглубже, — простонал запыхавшийся Ю. Лодка качалась рядом, не задевая камней. Превосходно!
Я выловил туфли, приблизился к одному из бортов и схватился за него, то ли чтобы помочь другу, то ли чтобы не упасть. Бросил весло и обувь на дно лодки и, с наслаждением стряхнув с плеча очередную крысу, оглянулся назад. Опасность отнюдь не миновала! Животные, будто в них ёкаи вселились, бросались в воду и плыли к нам. Волны в дюжине шагов уже кишели мокрыми шкурками! Я выругался.
— Вот и я того же мнения, — поддакнул юмеми, и мы вдвоём поспешили оттолкнуть лодку подальше от берега.
Когда вода дошла до пояса, мы забрались внутрь, и юмеми принялся шустро орудовать веслом, загребая то с правого, то с левого борта. Ах, бесценный мой спутник! Я выдохнул и привалился спиной к корме. Силы оставили меня, как обычно и бывает после пережитого кошмара. Если бы не Ю — сколько раз я мог встретиться со смертью?
— Снимай хитоэ, перевяжу, — отдалившись от берега на значительное расстояние, мой спутник втащил весло на борт и тоже сел. — Ну, чего ты? Испугался? Немудрено, я сам за тебя испугался!
— Смотри, — я указал в направлении берега. — Они плывут за нами.
В западных тенях море шевелилось и бурлило, словно вода в кипящем котле. Хороша похлёбка, навариста… Подводным божествам на объеденье!
— Ничего, скоро отстанут. Отдохну немного, и тронемся в путь.
— Но куда? — я поднял глаза на юмеми. — Друзья остались в Тоси, а ты говоришь, что мне нельзя туда возвращаться. Но куда можно плыть без воды и съестных припасов?
— Ну как же, — устало улыбнулся Ю, и в этой улыбке мне почудилось торжество, — неужели ты раздумал и больше не желаешь увидеть Священную Гору Хорай?
Солнце палило так, будто намеревалось за один день иссушить бескрайние водные дали, простирающиеся вокруг, насколько хватало взгляда. Мне чудилось, что само море истомлено жарой, и лёгкая дымка, окутывающая наше судёнышко — его горячее дыхание. Укусы, во множестве украшавшие моё тело, болели и чесались. Солёная вода щипала кожу. Пресной не было, а во избежание воспаления ранки следовало промывать. Проклятье, как душно! Хотя бы один глоток свежего воздуха! Даже в наглухо закрытой по зиме купальне, в бочке с обжигающе-горячей водой — и то прохладнее!
— А ну, назад! Тебе ещё только обуглиться не хватало! — сердито одёрнул меня Ю, как только я попытался высунуться из-под "рыбацкого паланкина". Так я прозвал наше с юмеми укрытие. Сооружение представляло собой весло, поставленное стоймя (из-за чего приходилось постоянно поддерживать его одной рукой), через которое была продета и подвязана моя многострадальная хитоэ. Большую часть окатабиры, нательного платья, пришлось порезать на ленты для перевязки моих боевых ранений. Остальное приберегли про запас, а небольшой отрезочек задействовали в качестве верёвки, лихорадочно пытаясь создать хоть какую-нибудь тень. Замысел был мой, и я гордился им безмерно, но недолго.
Вскоре мы были готовы взвыть от жары, хотя поснимали всё, что только можно. А ведь моя одежда после знакомства с крысами отлично пропускала воздух и вообще являла собой прискорбное зрелище. С каким старанием мы всё это кроили и шили всего несколько дней назад! Ю, возведя очи к небу, вопрошал, за что ему досталось ходячее недоразумение, на которое одежды не напасёшься? И клялся, что готов простить зловредной мико любую порчу, но только не порчу прекрасного, не имеющего в мире равных облачения, лично им, ханьцем, шитого бессонными ночами. Заслуги Химико как-то незаметно отошли на задний план — и конечно же, я не стал напоминать о них единственному человеку в лодке, умеющему управляться с веслом. Правда, чтобы высвободить последнее, мне приходилось время от времени разрушать укрытие и сидеть, закутавшись в ткань с ног до головы, ожидая, пока гребец не утомится снова. Но иначе лодка вообще стояла бы на месте.
Сейчас мы отдыхали, обмахиваясь краями хитоэ, свисающими почти до самого дна нашей скорлупки. Море казалось гладким, будто зеркало. С утра веял слабый ветерок, но к полудню и он испустил последний вздох в этом удушающем пекле. День близился к закату, однако вечерняя прохлада, словно гордая и недоступная красавица, не торопилась разделить наше общество. Издевательство какое-то! И есть хочется. И пить. Надо хотя бы лицо ополоснуть… Поначалу я сидел, словно на иголках, отчаянно боясь неловким движением перевернуть лодку. Плавать-то не умеет никто! Но потом освоился, и мысль о бездонных глубинах под ногами перестала ввергать меня в оцепенение.
Я потянулся, чтобы зачерпнуть пригоршню солёной влаги…
— Ка-ай!.. — многообещающий тон.
— Ю-у-у!.. — передразнил я. — Хватить бдить за мной, как старшая императрица за дядей! Ничего не случится, если я быстренько…
— Уже случилось! Видел бы себя со стороны! Как я мог не уследить?!
Я осмотрелся. Да уж! Есть, чем взор потешить. Царапины, укусы, на ноге багровеет обширный кровоподтёк, обгоревшие руки и плечи не уступают ему по цвету.
Хотя, если подумать — а что мне терять?
— Вот перехвачу весло поудобнее, и будешь у меня сидеть смирно до поздней ночи! Или лежать.
— Строгий наставник! — фыркнул я.
— Капризный ребёнок! — не остался в долгу Ю. — Упрямый и непоседливый. Отшлёпаю. Всё тем же ве…
— Жестокая мать… нет, сварливая жена! Как там наша доченька? Того и гляди, без отца останется!
— Весло, Кай, весло. Помни о нём.
— И все-то мне угрожают, — вздохнул я, делая несчастное выражение лица. — По земле валяют, кусают, ноги отбивают, теперь ещё и веслом отделать норовят. Утопиться, что ли, самому? Небесная Владычица, за что такие муки?! Я ведь почти что праведник! Всю дорогу до Тоси на голой земле спал, саке не пил, питался впроголодь, а что касается женщин — ты даже не поверишь, светлая госпожа!..
— Прекращай голосить, а то и впрямь не поверит, — усмехнулся мой спутник. — Будешь так вертеться — перевернёшь лодку. Я бы на твоём месте передумал сводить счёты с жизнью, коль скоро нас ожидает прекраснейшее место на свете! Поверь, ничего подобного ты не… — он прикусил язык, но было поздно.
— Ю, ты бывал на Острове Блаженных?! И почему меня это не удивляет? Значит, тебе известно, как долго ещё плыть? А он действительно не стоит на месте, этот остров? Ты знаешь, в каком он направлении? А там растут плоды бессмертия — или, как в других сказаниях, бьёт родник, чья вода дарует?..
— Кай, подремал бы ты до вечера…
— Нет! Только не это! — умоляюще воскликнул я, сразу осознав, чем для меня может обернуться излишнее любопытство. Усыпит, и укоров совести не почувствует!
— Тогда не выспрашивай.
— Ну хоть один вопросик можно? — я жалобно посмотрел на вредного юмеми.
— И не торгуйся! И не смотри щенячьими глазами! И не тереби верхнюю губу!
— А губу-то почему нельзя? — обиженно спросил я, отведя руку ото рта. Проклятая привычка! Возвращается всякий раз, когда внимание безраздельно отдано чему-то одному. Сейчас меня захватывала непростая задача выудить из Ю сведения, которыми тот упорно не желал делиться.
— Умиляет, — коротко ответил тот. — Возникает желание вручить сушёный персик и погладить по головке. Ты этого хочешь?
— А у тебя где-то припрятан персик? — вновь оживился я. — И ты молчал?! Человек от голода звереет, а он…
В животе забурчало, и я покраснел. Одно дело притворяться маленьким ребёнком забавы ради. И совсем другое — вести себя, словно дитя, из-за внутренней незрелости.
— Увы, могу только погладить по головке, — вздохнул тот, не заметив моего смущения. — От персика и сам бы не отказался.
— А на Хорае, по слухам, растут дивные персики… — заметил я с выражением невинной мечтательности на лице. — Огромные и с нежно-розовым отливом, какой бывает на щеках у красоток из Южных Земель! Вопьёшься зубами — сок так и брызнет, по шее потечёт, сладкий и душистый…
— Кай. Несносный ты человек! Чего добиваешься?
— Так растут или нет? — прищурился я.
— Растут, — покладисто ответил Ю и добавил: — Но бессмертием не наделяют. Разбирай паланкин, погребу ещё немного. Да укутайся хорошенько, с головой!
Он злорадство улыбался, пока я следовал приказу. Изверг! Вот спрашивается, зачем было напускать таинственность, если персики — самые обыкновенные? Наверно, родник тоже разочарует. А кое-кто и рад позубоскалить!
Неудача слегка обескуражила, но не сломила мой дух. Ладно, зато можно вкушать местные плоды, не опасаясь «подцепить» бессмертие. Сомневаюсь, что оно пришлось бы мне по вкусу. Встреча с первым правителем Золотой Нити заставляет поразмыслить о многом, очень многом. Например, стоит ли мечтать о вечности, если она не избавляет от памяти и тоски по тем, кто не может с тобой остаться. Бедный, бедный дядя! Желать подобной участи собственному сыну, и притом — любимейшему из всех…
Конечно, принца Коори хорошо бы разыскать, для начала… Если он действительно бежал. И если император жив. Кто знает, что на самом деле творится дома? 'Тьма впереди, тьма позади — иди…' Не помню, откуда.
— Чего нахохлился? — вкрадчиво спросил юмеми. Размеренный плеск то справа, то слева от меня прекратился. Хорошо, хоть один из нас умеет управляться с лодкой! И плохо, что мне не выпало возможности овладеть этим искусством на мелководье. Но даже понимание обстоятельств не мешало ощущать себя бесполезным грузом.
Не дождавшись ответа, гребец снова продолжил своё занятие. Ладно, знаниям и навыкам Мэй-Мэй объяснение дано, но как насчёт Ю? Его жизнь в Южной Столице никак не была связана с рекой, а моря там нет и подавно. Впрочем, много ли мне известно? Даже то, что рассказывает он сам, представляется таким смутным и расплывчатым, будто хитрец намеренно путает следы. Взять хотя бы его знакомство с Тосихико…
— Скажи, — неожиданное воспоминание заставило меня отбросить околичности, — господин хранитель Тоси, он бессмертен?
— Думаю, до тех пор, пока нужен городу как хранитель, — остановившись и немного поразмыслив, сообщил Ю. — Интересуешься, каким образом он продлил своё существование?
— И как сделался хранителем, — добавил я.
— Этого я и сам не знаю, — чистосердечно признался мой собеседник. — Хотя могу предположить, что послужило причиной.
— Он говорил, что совершил какую-то ошибку, — вспомнил я и опасливо покосился на друга: не ранят ли его мои слова? Но прекрасное лицо осталось безмятежным, так что я неуверенно продолжал: — Мол, исправляет содеянное… что именно? Чем он провинился?
— Тем, что построил Северную Столицу, — ответил тот и, увидев моё изумление, пояснил: — Точнее, тем,
Он снова принялся работать веслом, будто дал исчерпывающее объяснение. Я некоторое время смотрел, как под белоснежной кожей перекатываются мускулы, а с лопасти весла, переливаясь на солнце, опадают брызги. Неужели грести так легко?
— И что же он сделал неправильно? — Я приподнялся на колено. — Дай, попробую!
— Нет уж, жизнь дороже отдыха! — отрезал Ю. — А некоторым должна быть дорога шкурка, и без того подпаленная. Мне-то солнечные лучи не помеха… Что касается Тоси, начну издалека, — он шумно выдохнул. — Ты считал, сколько в городе ворот?
— Пять, — не моргнув глазом, ответил я. — Это каждому ребёнку известно: Северная Столица — древнейшая, и только в ней пять внешних ворот. Потому-то не все из них располагаются чётко по сторонам света, как в Оваре и Кёо.
— Так и есть. А знаешь, почему их пять, а не четыре? — обернувшись, он многозначительно посмотрел на меня.
— Чтобы почтить каждую из стихий? — предположил я.
— И призвать их на защиту города! — уточнил юмеми. Он приостановился, утирая пот. — Люди его поколения хорошо представляли истинную мощь природы. И Тоси — не исключение, ведь ему довелось противостоять Нефритовому Владыке, а в те времена должность придворного онмёдзи не была тёпленьким местечком для старого дедушки. Нет, Кай, его враги были влиятельны и сильны. По сравнению с ними наша мико — кроткая горлица! Сделавшись правителем, он возненавидел волшебство и ввёл запрет на тайные искусства. А прежнюю столицу, чьи стены проросли могуществом её защитников, сравнял с землёй, а землю засыпал солью. С тех пор, говорят, в долине Усеикавы — солонцовые степи… Но, знаешь, он ведь и раньше был к этому предрасположен. Отвергал всё, выходящее за рамки рассудочного, за пределы того, что можно взять в руки и сосчитать. Никого не напоминает? — он снова принялся за работу.
— Да уж, — вздохнул я. — Напоминает до боли. Но разве не он возвёл Врата?
— Он. Как и положено, пять. Врата Земли, северо-восточные. Врата Воды, восточные. Врата Пламени, южные. Врата Металла, западные и, наконец, Врата Древа, северо-западные. Тебе эта последовательность, случайно, не знакома?
Я мысленно прокрутил её. Земля впитывает воду, вода гасит пламя, пламя… о боги!
— Но как он мог не сознавать, что она разрушительна? — обомлел я.
— Начнём с того, что он не был онмёдзи. И, как я уже упоминал, предпочитал закрывать глаза на недоступное разуму. Вот скажи, знал ли твой брат, что его избранница — не простая женщина, и тайны её наверняка объясняются именно этим, а не бытовыми причинами? Конечно, да — он ведь неглупый человек. Но это знание вступало в противоречие с внутренними устоями, и оказалось легче заподозрить любимую в обмане, нежели смириться с тем, что не всё в мире очевидно.
— Да, братец всю жизнь пестовал эту веру, — вздохнул я, припомнив насмешки Хоно над дедушкиными рассказами, — наверно, он бы почувствовал унижение, если бы пришлось от неё отказаться.
— Как часто люди отказываются от счастья ради сохранения видимости собственной правоты! — тень пробежала по вспотевшему лицу, когда южанин обернулся и встретился со мной глазами. — А Тоси… он был упрямцем, каких поискать. Одарённый полководец, удачливый мореход, неподкупный и твёрдый в убеждениях человек, правитель, чьи деяния были направлены на благо народа — но упрямый, как тысяча Они…
Отложив весло, он присел рядом со мной.
— Когда война закончилась, а столица была покинута, многие лишились крова, и Тосихико повёл их на север, обещая, что выстроит город лучше прежнего. Он избрал весьма удачное место, учитывая ещё и скромное намерение наложить руку на острова Фунао, но в первую очередь — нужды людей. Здесь каждый мог заработать на мисочку риса: рыбак и каменотёс, лесоруб и земледелец. В верховьях Араи до сих пор, как ты знаешь, промышляют зверя и валят лес, а близ озера Ёми плавят руду и разрабатывают угольные залежи. Рыболовы, каменотёсы и гончары селятся по побережью, где вдоволь прекрасной глины и ракушечника. Тоси вырос за считанные годы, и так расширился, что понадобились крепкие стены и ворота по всем сторонам света. Разрушенная столица — город-крепость, возведённый на острове ещё в те времена, когда ваши предки только приплыли сюда с юго-запада, из страны, называемой ими Благословенной, а ныне известной под именем Лао — была маленькой и тесной. Она ютилась на треугольничке суши, с востока ограниченном устьем Усеикавы, а с юга — морем. С запада же к самым стенам древнего города подступали степи, через которые даже дорог не прокладывали, обходя их по побережью или вдоль реки. Так что, внешними были только врата Земли, Пламени и Воды, расположенные на севере, юге и востоке соответственно. Ещё одни пропускали народ во внутренний город, а последние, пятые, вели к дворцовой площади. Тяжело было захватить столь хорошо укреплённую твердыню, но это отдельная история.
— Я всегда готов послушать, ты же знаешь. Тащи весло, восстановлю наше укрытие.
— Нет, я уже почти закончил, — усмехнулся тот. — Просто неудобно грести и говорить одновременно, да ещё то и дело оборачиваться из вежливости. Так вот, когда новый город, названный в честь Сына Земли его прежним именем, разросся, уже было ясно, где располагать ворота. Разумеется, четыре — на проезжих участках, и пятые для защиты города с моря, а также для сбора водяной пошлины. Старые укрепления снесли, воздвигли высоченные стены, и оставалось лишь дать названия воротам, навесить ленты и устроить торжество. Понятно было, что морские врата можно посвятить лишь Воде. Но что касается остальных…
— Но ведь это очевидно, — я покосился на спутника. — Южные врата от века посвящают Пламени: и в Кёо, и в Оваре это так. Восточные — Воде, всё верно. Западные — Металлу. Тем более, ты сам говорил, что к западу от города уже тогда добывали уголь и плавили руду! А с северо-запада сплавляли лес — помнишь решетки над Араи возле Древесных Врат? Значит, Земле доставались северо-восточные. Твой друг этим руководствовался?
— Именно, — кивнул Ю. — А ещё желанием доказать всему миру, что волшебство повержено, и власть его над людьми подошла к концу, а значит, опасаться нечего. Война случилась не на пустом месте, сам понимаешь. Восстание было — и всё равно страх прижился в сердцах. А Тоси хотел выкорчевать его с корнем, чтобы и воспоминаний о минувших временах не осталось! Его и так едва уговорили на постройку Древесных Врат, изначально он собирался обойтись без них.
— А знаешь, — задумчиво произнёс я, — начинаю его понимать. Трудно судить, как бы я сам поступил на его месте, но мне понятен его выбор. Он чувствовал, что не добился того, ради чего пошёл против правящего клана, ради чего сражался! Война завершилась, но победы не принесла. Так?
Чувство острого сопереживания кольнуло сердце. Тосихико вызывал всё большее уважение, и даже некоторую приязнь. Надо быть сильным человеком, чтобы признать мнимость победы, за которую тебя восхваляют! И очень добрым, чтобы не только переживать о благополучии подданных, но и стремиться подарить им спокойствие, уверенность в том, что прежние страхи не вернутся никогда…
— Да. Вот только одного он не учёл, — резко сказал юмеми. — Того, что Силам, управляющим нашим миром, глубоко безразлично, верит он в них или нет, одобряет или нет, боится или нет. Чему удивляешься — конечно, он боялся! Вот и закрывал на них глаза. Только если не видишь перед собой бурную реку или обрыв, это не означает, что их нет, как бы ты себя ни убеждал. Один шаг может доказать, что ты ошибаешься. А некоторым достаточно и прислушаться.
— И разве обрыв или река виноваты, что ты закрываешь глаза, не желая их замечать, и можешь упасть или утонуть? — завершил я напрашивающуюся мысль.
Юмеми кивнул.
— Так и случилось. После освящения последних ворот над городом будто проклятие нависло: то Араи выйдет из берегов и снесёт мосты, то прибрежные скалы, что заменяют стену на участке между Чёрными и Золотыми Вратами, осыпятся и погребут целый квартал, то пожары… А сам Тосихико, вернувшись из похода на север, вскоре заболел и, спустя какой-то год, скончался, прежде будучи здоровым, полным сил человеком. Да ты и сам его видел!
— Как же он сделался хранителем?
— Мы ведь не успели поговорить, откуда мне знать? — пожал плечами тот. — Могу лишь предположить, что его вечное существование — скорее искупление вины и тяжкий труд, нежели награда за заслуги. Но город до сих пор стоит и даже процветает, невзирая на пренебрежение последних правителей. Выходит, не без его стараний. И кто бы мог подумать, что этот упрямец будет рассуждать о вредоносных проявлениях потусторонних сил?.. Свершилось, не прошло и тысячи с лишком лет!
Он усмехнулся одними губами и задумчиво уставился на воду, теребя пальцами непослушную прядь, выбившуюся на волю из-под заколок.
— Ты так хорошо осведомлён о событиях того времени, — осторожно подобрался я к самому главному, — и ничего не знаешь о том, что произошло после смерти твоего друга. Это случайность или?..
— Или! — кратко ответил тот и поднялся на ноги. — А вот теперь пора и честь знать! Иначе мы так и останемся в открытом море.
Я понял, что на сегодня исчерпал его запасы откровенности. Задумавшись, стал клевать носом и крепко заснул — задолго до того, как стемнело. Мне показалось, что юмеми, ворча, укладывает меня поудобнее, но после бессонной ночи и пережитого я не смог даже пошевелиться. Ещё слышал, как он что-то насвистывает, но это было совсем уже во сне. И когда разомкнул веки, почувствовал, как…
Тихо покачивается челнок, прильнувший к берегу в ложбинке между базальтовых глыб. Паланкин скрывает находящихся на борту прогулочной барки от любопытных глаз. Вкрадчивый шёпот волн словно обещает что-то, стоит лишь прислушаться и различить в нём певучие слова. Говорят, в холодных глубинах озера Ти, куда не опуститься самому умелому ныряльщику, обитают русалки, и это их напевы доносит до человеческого уха тёмно-синяя вода.
Как редко выдаётся вечер, свободный от службы в Зимней Резиденции! Я задёргиваю полог и присаживаюсь на алую подушку.
— Мы увидимся завтра? — та, что склонилась передо мной, не поднимает глаз, и тень лежит на её лице. — Мой возлюбленный, мы увидимся завтра?
— Конечно, душа моя, — мягко отвечаю я, — и завтра, и днём позже, и так будет вечно!
— "Вечно"… не произноси этого слова, — она распрямляется и закрывает лицо рукавами, зелёными, словно хвойные ветви, и с тончайшим узором, — вечности нет для меня более!
— Мэй-Мэй? — я отряхиваюсь от сладкого опьянения чувствами, примерещившимися во сне, — Мэй, это ты? Как я попал в Кёо?
Она молчит и тихонько чему-то смеётся, я хватаю её за тонкие запястья, почти прозрачные в полутьме, создаваемой расшитыми золотой и алой нитью стенками паланкина. Отвожу послушные ладони и смотрю в лицо красивой молодой женщины, с живыми тёмными глазами, сейчас затуманенными.
— Кагура-доно? — Я отшатываюсь, отталкиваю её, узнавая. — Зачем вы здесь?
— А зачем здесь ты, милый? — голос так нежен, не похож на прежний, властный и презрительный. Может быть, оттого, что она выглядит моложе? — У каждого своя судьба и своя стезя.
Она протягивает руку и одним движением отдёргивает завесу у входа. Огромная луна взирает с неба. Кто бы мог подумать, что это её свет просачивается через шёлковые полотнища? Луна… луна и множество созвездий, неведомых мне, и лишь Млечный Путь слегка похож на тот, которым мы привыкли любоваться в это время года. Звёзды облепили небосвод, словно тысячи светлячков, слетевшихся к луне, которая не затмевает их своим сиянием. Но приветствует меня вовсе не то страшное светило, чьих мертвенных лучей я опасался во сне! И женщина — совсем не…
На краткое время отводил я взгляд от её лица, но оно изменилось, сделалось тоньше, мудрее… Какие знакомые черты! Неуловимо сходство, вот только с кем?
— Иди на берег, — мягко приказывает она, и величественность в её образе ничем не напоминает высокомерие тёмной мико. — Ступай. Тебя ожидают. И помни, что верность долгу — это, прежде всего, верность своему сердцу. Иных наставлений тебе и не требуется.
Я покидаю паланкин. Тело кажется невесомым и каким-то чужим. Тотчас же оглядываюсь, но исчезли уже и расшитые ткани, и подушки, и моя собеседница. А барка отныне — не прогулочное судёнышко, а рыбацкая лодочка из какого-то лёгкого дерева. Нет валунов на берегу, серебрится белый песок, и белоснежны одежды того, кто стоит у самой кромки воды, протягивая ко мне руки. Луна выглядывает из-за его плеча, обрисовывая дорогие черты…
— Дедушка! — кричу я и спрыгиваю в воду, достигающую щиколоток. — Дедушка!
— Кай! — его голос силён и не похож на старческий, да и сам он выглядит помолодевшим. Я чувствую дрожь, как только наши пальцы соприкасаются, но это не слабость, а радостный трепет. — Кай! Как же я скучал по тебе… сынок!
И я понимаю то, что знал всегда. Словно жемчужина, знание это скрывалось в глубине моей души, чьи створки, наконец, распахнулись. Нет ни потрясения, ни недоверия — всё становится на свои места, как будто щёлкнул очередной рычажок загадочной ханьской шкатулки. И, сколько бы нажатий ни оставалось до того, как она отворится; каким бы ни оказалось её содержимое, я твёрдо знаю одно: воспоминание о счастье, что пришло рука об руку с откровением, я буду лелеять как величайшую драгоценность!
А затем приходит новое открытие, и печаль искоркой обжигает меня изнутри, но она так легка и невесома, эта печаль, что не отягощает сердце, а, наоборот, делает его крылатым. Ведь говорят, надежда окрыляет? Я буду молить богов даровать мне возможность снова увидеть женщину из лодки! Негоже расстаться, не простившись, с собственной матерью! Как же я мог не узнать в её чертах собственные?
Мы с отцом — моим настоящим отцом — садимся на песок, и шелест волн, приглаживающих берег песчинка к песчинке в шаге от наших ног, подобен шороху разворачивающегося свитка с длинной историей…
Когда возлюбленная жена моя, Норико, покинула этот мир, я остался безутешен, и лишь одно удерживало меня в нём: Сацки. Ради дочери достиг я высочайшего положения при дворе, но человек, выбранный для неё в мужья, Хитэёми-но Хидэ, надежд не оправдал. Кроме ценнейшего из качеств, порядочности, не нашлось в нём других, которые я хотел бы видеть в своём наследнике, и которые принесли бы ему славу и признание заслуг. Со временем я разочаровался, перестал направлять его шаги и сосредоточил внимание на собственных достижениях, чтобы моим будущим внукам семейное имя было опорой, а не помехой.
Но восемь лет были подобны бесплодным зимам, и лишь на девятом году родился у них единственный ребёнок, Хономару. Я сразу же привязался к мальчику и, каюсь, избаловал его, но душою чувствовал, что пойдёт он собственным путём, а наши с ним дороги разойдутся скорее, чем бы мне хотелось.
Так оно впоследствии и оказалось. Хономару выдался в предков своего отца, как будто и капли моей крови не струилось в его жилах. Конечно, я мог жениться снова, но что-то отвращало меня от одной мысли о повторном браке, словно был это великий грех. Всё чаще я оставался на ночные бдения возле криптомерии, чья густая крона помнила последний вздох моей несчастной супруги, и казалось мне, что шёпот хвои над головой тихо вторит моим молитвам. Дерево это почитал я когда проклятым, а когда и священным. С того самого дня не зародилось на нём ни единой шишки!
И вот в ночь на Второй День Древа Месяца Светлого Древа приснился мне сон. Стоял четыреста семьдесят четвёртый год, весна была на диво тёплой, и я прикорнул в корнях дерева, выронив чашечку саке. Ласковый голос раздался за моей спиной, я обернулся и увидел любимую, которая с улыбкой подавала мне её, вновь наполненную. Во сне я забыл, что жена моя мертва. Чудилось, что живём мы в радости вместе со всеми домочадцами, и Белая Скверна никогда не ступала на улицы Овары. А ещё мне показалось, что она ждёт ребенка, и, возликовав, я спросил её об этом.
— Такой неугомонный шалун, никак ему на месте не сидится, — засмеявшись, ответила она. — А я-то хотела, чтобы побыл со мной ещё немного. Деревья — не люди, живут медленно, и мальчик этот — всё, что осталось во мне от прежней Норико. Не гневайтесь, дорогой мой супруг, что скрывала его. Хотела, чтобы родился здоровым да красивым, и был вас достоен. Возрадуйтесь, ибо так тому и быть! С другими деревьями беседовала, птиц расспрашивала, у солнечного ветра просила светлой ему доли. Всю силу свою отдавала, из земли добытую — и вот, настало время разлуки.
— Что ты говоришь, причём здесь деревья? — опешил я, прижимая её к себе. — Что значит, скрывала? Норико, постой, куда же ты?!
— Не печальтесь, господин мой — мы не увидимся более, но моя любовь пребудет с вами до конца времён. Я ведь обещала?
— Норико! — вскричал я, обхватывая её стан крепче. — Норико!
Но тело её словно туманом развеялось, и я проснулся от того, что на меня упала ветка, засохшая и каким-то чудом пережившая зиму. Хотел было я подняться, и тут ощутил, что на коленях у меня лежит увесистый свёрток, живой и тёплый. Посмотрел я на личико младенца в покрывале, сплетённом из тончайшей травы, нежной, как самый тонкий шёлк, и заплакал. Не только жену я потерял тогда, тридцать лет назад, а две жизни — и вернулась ко мне та, о существовании которой и не подозревал.
Осторожно взял я тебя на руки — так, что ты и не проснулся — и внёс в дом, а дочери с зятем сказал, что была у меня в городе женщина, из клана Древа, которая умерла родами. Не стоило говорить им всей правды. Решили бы, что Левый Министр умом тронулся.
Мы с Хидэ только вернулась из Кёо, а Сацки уже год как сильно болела и оставалась с сынишкой в Оваре, так что видели её лишь доверенные служанки. Я наделил их богатым приданым и выдал замуж подальше, а за дочерью стал присматривать сам, с помощью верного моего Дзиро, и Сацки быстро пошла на поправку! Зятю же пообещал, что не обездолю внука и не стану любить его меньше, если он, Хитэёми-но Хидэ, и сам будет вести себя как любящий отец по отношению к младенцу и хранить его истинное происхождение в тайне. Он поклялся и сдержал слово, в меру своих сил.
Так никто, кроме членов семьи и Дзиро, не подозревал, что младший сын Хитэёми-но Хидэ — на самом деле брат его жены и единственный наследник рода Кото, остальные побеги которого увяли во времена Белой Скверны. И только я знал всю правду. А правда состояла в том, что даже имущество Норико, последней из семьи Коя, по закону принадлежало тебе, буде у меня возникнет желание придать огласке обстоятельства рождения. Ты имел преимущественное перед сестрой и племянником право наследовать семейное достояние, потому что сам Хитэёми-но Хидэ, будучи младшим сыном своих родителей, пришёл к нам с пустыми руками и не преумножил ни полученных богатств, ни славы…
Впрочем, кто бы поверил в такую сказочную историю? Никто. Более того, я решил, что будет лучше представить тебя младшим братом Хономару, дабы не привлекать излишнего внимания к делам нашей семьи. Потому на бумагах ты должен был оставаться вторым сыном, уступающим брату наследование земель и родовой печати, на которой имя Хитэёми объединилось с именами Кото и Коя. У тебя нет кровной связи с первым, но два других принадлежат именно тебе, Кай! А после признания, сделанного моим зятем, ты стал полновластным Хитэёми, сказанное слово назад не вернёшь…
К сожалению, после кончины я мог уповать лишь на честность твоих приёмных родителей. Недопустимо продавать земли, пожалованные Сыном Пламени, пока тот жив. А доход с них, обращённый в золото, негоже скрывать от домашних. Сильнее, чем семье, я не доверял никому. Всё, что мог, это надеяться на их благородство и уважение к моей посмертной воле. Но я знал, что Сацки никогда тебя не обидит. А когда подрос Хономару, обнаружил, что у тебя появился ещё один защитник, и был горд своим внуком. Я хочу, Кай, чтобы ты передал ему при встрече мою признательность. Он стал отличным человеком и выполняет обещание. Я просил его беречь тебя, пока ты юн и незрел, и поведать правду о том, что ты — мой сын, когда тебе исполнится тридцать. И тогда же передать половину имущества во владение. Желая сохранить ваше согласие, я решил, что вы двое, выросшие братьями, должны получить равные доли. Признайся, это справедливо? Но мне казалось, что ты мужаешь медленнее, чем Хоно, и я считал это следствием твоего загадочного появления на свет. Хотел, чтобы у моей нечаянной отрады было достаточно времени повзрослеть. Ещё одна из причин, почему я не взвалил на тебя этот груз.
Впрочем, государева милость что снег: падает с высоты, тает в руках. Со смертью того Сына Пламени, которому я посвятил лучшие годы, наша семья снова обеднела, уж об этом тебе известно.
Не удивляйся, что я рассказываю лишь то, о чём ты и не догадывался! Мёртвым дано стоять за спиной дорогих им людей, а я присматривал за тобой, как некогда
За тобой, Сацки, Хоно, Дзиро — всеми, кого любил и продолжаю любить.
И прости, что унёс истинную историю твоего рождения в погребальный костёр!
— Так вот, почему Хоно… — моё горло сжалось. Не мог я напомнить отцу, какими словами завершилась наша последняя встреча, какой груз с тех пор у меня на сердце! Нет, не сейчас. Нельзя омрачать…
Просто слов не хватает! Неужели этот дуралей решил благородно передать мне всё отцовское наследство вместо половины? Ладно, милый братец, ещё свидимся… Главное, успеть увернуться при встрече, если ты надумаешь выполнить другое своё обещание!
Кото-но Ринтаро протянул руку и погладил меня по щеке, другой же набрал белого песка и ссыпал его тонкой струйкой перед собой.
— Как эти песчинки некогда были огромными глыбами, — улыбнулся он, — так и обиды хороших людей не вырастают, но лишь уменьшаются со временем, проведённым вместе. Не горюй. Хономару горяч, но честен и верен — он образумится. И не вини брата: он столько лет выдерживал битву между гордыней, благородством и тем, что казалось ему справедливостью! Как тут не стать отменным воином? А я, признаться, был к нему несправедлив: от кого ещё он мог позаимствовать столь пагубную запальчивость, как не от меня?
Последние слова сопровождались смехом, искристым, словно небо над нами.
Какой он теперь молодой, мой дедушка! То есть, отец, никак не привыкну. Лёгкий и светлый — словно воздушный змей вроде тех, что дети запускают в Праздник Поминовения, украсив белыми лентами с пожеланиями и просьбами к ушедшим. Интересно, все люди становятся такими после смерти или только лучшие из них?
— Как ты оказался здесь? — осторожно спросил я, заглядывая в его глаза, прежде светло-карие, как у меня, а теперь цвета тёмного серебра. — Ведь это — Хорай? Верно?
— Я покинул небесные рощи Тэнны по зову твоего сердца. Священная Гора исполняет заветное желание каждого, кого сочтёт достойным. Иным же здесь не место.
Отец поклонился земле, и я, развернувшись лицом в сторону суши, последовал его примеру. Да, что бы ни бередило мою душу — именно это желание и было самым заветным. Невыполнимым и, может быть, оттого — неосязаемым?
В жемчужном свете я увидел громаду, напоминающую дворец, брошенный посреди острова сказочным великаном, и понял, что это и есть гора. Та самая, в долину меж вершинных зубцов которой забредала Мэй-Мэй. Каково было её желание? Обрести память? Душу? Или просто вернуться?
Странные, должно быть, стремления владеют теми, кто ступает на этот берег. Интересно, в чём состоит заветное желание моего…
Ой, а где же Ю?!
Я лихорадочно завертел головой, затем обратился к отцу.
— Мы приплыли сюда вместе с другом. Где он? Ты его видел? — засыпал я его вопросами.
— Нет, — покачал он головой, — я здесь лишь с того мгновения, как твою лодку прибило к берегу, и ты был в ней один.
Неприятный холодок пробежал по телу. Казалось бы, уж за кого не следует волноваться, так это за юмеми, наверняка чувствующего себя на Острове Бессмертных так же привычно, как в квартале Поздних Хризантем Южной Столицы Кёо. Ведь, если поразмыслить: он знал и направление, не отрицая, что бывал здесь прежде, и доставил наше судёнышко по назначению, пока я дремал. Не его ли стараниями, кстати? И… о боги, а я всё думал, что за странное ощущение? На мне же ханьские штаны и куртка, и теперь даже смутно вспоминается, что родные лохмотья я примечал где-то на корме. Но во что тогда одет Ю? И, главное, куда он запропастился?
— Это доброе место, — пальцы успокаивающе коснулись моей руки, — здесь нет даже смерти — хотя сейчас я понимаю, что бояться её не следует. Возможно, твой почтительный приятель решил оставить нас наедине. Наблюдая за тобой, я примечал всё, что касалось спутников, избранных разделить твой путь. Некоторые из них вводят в недоумение своей загадочностью, но… Хотел бы я связать жизнь с такими друзьями, сынок!
От тепла в его голосе и того удовольствия, с которым он произнёс последнее слово, моё сердце слегка замедлило судорожное биение. "Хорошо, буду переживать, увидев качающимся на волнах, не раньше!" — твёрдо сказал я себе.
— Кстати, рад за Татибану-младшего, — продолжал отец, — его избранница стоит наивысших похвал. Заметь: я не имею привычки хвалить чужих женщин, — отец усмехнулся, но в его глазах промелькнула грустинка.
— Я видел…
— А я — больше ни разу, — так же тихо ответил он. — Надеялся, что хотя бы после смерти… искал… но тщетно.
— Она не в Тэнне? — ужаснулся я, представив, где ещё могла оказаться моя мать. Ведь она… после содеянного она могла… Если отец покинул рай, чтобы поговорить со мной, могла ли она?..
— Нет, хвала богам, она не в Макаи, — приободрил меня тот, но я видел, чего ему это стоило, — однако среди человеческих душ её нет.
— Я же говорил с ней здесь, только что! — вскричал я. — Она знала, что ты ожидаешь, и велела не мешкать!
Округлившимися глазами отец посмотрел на меня, затем порывисто прижал к себе.
— Ты приносишь одну лишь радость, дитя! Я боялся, что с гибелью криптомерии её душа исчезла… — он задумался и замолчал, я же отстранился, взяв его руки в свои.
— Отец, ты говоришь, что ушедшим многое ведомо? — произнёс я, и он кивнул. — Тогда тебе знакома и эта женщина, Кагура. Она послала ту молнию, что метила в меня и сожгла… дерево. Хотя, по её словам, целилась не в меня лично. Можешь рассказать, в чём причина её ненависти ко всему нашему роду?
— Она так сказала? — усмехнулся тот, и от уголков губ пробежала глубокая складка. — Ко всему роду? Эх, Кай, женщины, если им выпала доля творить зло, сокрушительны, как цунами, и разрушения, приносимые ими, так же невозможно остановить или ограничить. Да, сейчас она ненавидит всех нас, и тебя, наверно — в первую очередь. Но тогда… кто знает? Она ведь и впрямь почти твоего возраста, это тёмное искусство её состарило. Будучи по-юному торопливой в намерении причинить мне вред, бедняжка даже не предполагала, чем это обернётся.
— Но что ты ей сделал?! — воскликнул я и покраснел, тотчас же сообразив, что именно мог сделать нестарый ещё мужчина молодой красавице. Или отверг, верный памяти жены!
— Ничего, — спокойно ответил отец, не обратив внимания на моё смущение, — кажется, мы друг друга и в глаза не видели. Мои выводы проистекают из твоего с ней разговора. Кто в нашей семье мог привлечь внимание мико, кроме меня? Уж никак не Хидэ, и не Хоно, он тогда ещё за девушками не бегал. А Сацки и подавно не при чём, с её-то добродушием да спокойствием. Что она этой колдунье? Эх, такой сильный дар для женщины, и так бездарно его растрачивать! — он с неодобрением прищёлкнул языком.
— Но как же тогда… почему?!
— Хотел бы тебе помочь Кай. Если бы мёртвые знали всё, что ведомо живым, и наоборот! Я могу лишь справляться о делах близких, а жизнь чужих семейств от меня сокрыта, их защищают свои покровители.
— Ну хоть предположения у тебя есть? — взмолился я. — Если вы не были с ней знакомы, что заставило её наслать на тебя молнию? И почему она направилась в меня? Не в тебя, не в… дерево, а именно в меня!
— Если молния была проклятием, наложенным на весь мой род — а из вашего разговора с Кагурой я сделал именно такой вывод, — то, как любое проклятие, оно настигло самого сильного в нём. Видимо, девушка предполагала, что это окажусь я, но проклятие имело собственное мнение. Возможно, дело в твоём происхождении. Но знаешь, что удивительно? Размышляя над этим, наблюдая за тобой, я не замечал в тебе способностей к волшебству. Ты самый обычный человек, Кай — насколько может быть обычным мой ненаглядный сын!
Я улыбнулся отцу и задумался. Угу, и Тосихико заявил, что я не онмёдзи. Да и с чего мне быть онмёдзи? Врождённый дар наверняка проступил бы десятки раз, словно пот через кожу!
— Хорошо, но Кагура? — я упрямо вернулся к животрепещущему вопросу. — Ты можешь предположить, что заставило её так поступить?
— Такими женщинами, — пожал плечами Кото-но Ринтаро, — обычно управляют страсти. Любовь, ненависть, зависть, страх… Я не знаю, что из перечисленного вынудило Кагуру обратить на меня ярость, но едва ли это был трезвый расчёт.
— Ты мог, будучи Левым Министром, причинить зло её семье? — наугад спросил я. — Как там она сказала, семейство Мидзуки, клан Воды. Говорят, их почитают в Северной Столице!
— Я неоднократно бывал на севере, но чужой похлёбки не портил. Хотя Мидзуки, как и все люди Воды, преданы Алой Нити лишь на словах. Они и в Центральную Столицу не наезжают, в отличие от своих приспешников из клана Металла. Чему ты удивляешься, сынок? Во времена Чёрной Нити Вода с Металлом действовали заодно, но вторые разделились, часть клана перешла под крыло нашему родоначальнику, часть поддерживала Сына Воды — об этом я вам с Хоно рассказывал неоднократно. Потерпевшие поражение остались в Тоси, новый император построил Овару, которую его потомки со временем и предпочли далёкой Северной Столице, где на каждом шагу следует оглядываться. Но, если клан Воды и носа не высовывает на юг, то клан Металла, наоборот, спит и видит, как бы подобраться к нынешним правителям под бочок!
— Хочешь сказать, что они и сейчас могут действовать сообща? — уловил я невысказанную мысль.
Ещё один заговор? Не многовато ли на долю бедного дядюшки?
Я снова вспомнил недавнюю беседу с хранителем Северной Столицы, уверенным, что Алой Нити скоро наступит конец. Он говорил по наитию или опираясь на городские слухи? Или на что-то большее? Вернёмся — обязательно расспрошу! Боги, да где же Ю, почему он вечно теряется?!
— Такое вполне возможно, — поразмыслив, ответил тем временем отец. — Только вот, какой смысл было убивать меня в те годы, когда я давно уже передал пост этому червяку Исаи-но Кадзи? Я тогда шесть лет как отошёл от дел, занимался домашними хлопотами, вас с Хоно уму-разуму учил…
— И ты сам говоришь, что Кагура едва ли действовала по чьей-то указке, — вздохнул я. Новые осложнения! Почему, как только что-то проясняется, сразу же возникают новые загадки?!
— Этого я не утверждал, — внимательно посмотрел на меня отец и сел поудобнее. — Как раз такая женщина, как она, могла обречь на гибель незнакомого человека, скажем, ради любимого. А уж врагов у меня накопилось больше, чем богатств! — он усмехнулся. — Те же Исаи. Или Киба. Я отказался от любезного предложения взять в жёны их среднюю дочь. А к чему соглашаться, если у девицы на лице было написано: "Через год отравлю, старый хрыч!"? Или вот взять Кураи: с теми ещё по юности враждовали, семьями. Уже и не вспомнить, с чего началось. А уж сколько мелочи всякой было — хотя бы тот же Мунэо!
— Мунэо-но Анноси? — улыбнулся я. — Придворный летописец и, по новейшим сведениям, соглядатай дядюшки?
— А что, юноша так далеко пошёл? — восхитился мой собеседник. — Честно говоря, не ожидал. Надо было вставить палочку-другую в колёса его грязной повозки — жаль, поленился. Вот, кстати, образец человека, отрёкшегося от рода и клана ради высочайшего благоволения! Известно ли тебе, что он потомок клана Металла, пусть и какой-то захудалой ветви? Подозреваю, что дальше Тоси эти сведения не распространились, а многие ли нынче устремляются на север?
— Так он это скрывает? — уточнил я.
— Ну разумеется! Ты же не знал, к примеру? И правильно, какой правитель захочет держать при себе чужака из некогда враждебного клана? Лично мне он казался безобидным подпевалой, но кто поручится?..
— Буду иметь в виду, — мечтательно промурлыкал я. — Может, ещё что интересное вспомнишь? Смотри, у скольких почтенных людей могло возникнуть желание пресечь нить твоей жизни!
— Да я и десятой доли не назвал, — отмахнулся отец. — Цубуни, Хотари… Да что толку перебирать? Всё равно неизвестно, связан кто-либо из них с кланом Воды или нет. Вот тебе мой совет: узнай побольше о Кагуре, и её история прояснится. К сожалению, от меня в этом мало толку, — он поднялся, подавая мне руку. — Зато некоторые твои друзья могут оказаться весьма полезными!
Я встал на ноги, озираясь по сторонам. К слову сказать, где это радужное безобразие, под землю провалилось, как тогда, в Оваре?! Надеюсь, хоть на этот раз — не в прямом смысле? Дай только разыскать, попомнишь мои волнения!
Перевёл взгляд на отца, заметил на его лице грустную улыбку.
— Твои глаза ещё глядят на меня, а сердце уже не видит, — печально произнёс он, и мне стало неловко.
— Прости, я волнуюсь за этого… полезного друга, — пробормотал я, коснувшись его плеча. — Какое счастье, что ты здесь… скажи, мы же будем видеться?
— Многим ли выпадает случай вот так посидеть и поболтать с покойными родителями? — он заставил себя рассмеяться. — Жадный мальчишка, всё-то ему мало! Передавай наилучшие пожелания родным и друзьям — а потерявшемуся скажи, что… впрочем, тебе виднее, что сказать! Да, и последнее!
Он наклонился к моему уху, как поступал всегда, желая заострить внимание на важном.
— Избавишься ты или нет от этой ужасной, недостойной взрослого человека привычки?! — прошипел он, как во времена моего детства, и я подскочил, мгновенно отведя палец от губ. Почувствовал, как отец смеется, прижался к нему, обнял — и упал на песок, когда опора исчезла. Лишь лёгкая рябь пробежала по воде.
— До свиданья, отец! — громко и отчётливо произнёс я. — Пускай твой путь проходит в свете!
До сих пор не знаю, услышал ли он прощальные слова, но хотелось бы верить!
Поднявшись, я собрал в кулак смятённые чувства и направился к зарослям, темнеющим невдалеке. Луна, всё такая же яркая, освещала пляж, и на открытом пространстве следов юмеми не обнаружилось. И вообще, каких-либо следов.
— Ю!!! Где ты?! — крикнул я, углубившись в благоуханную рощицу азалии. И прислушался, в надежде на отклик. Здесь было гораздо темнее.
А это что за звук?
Журчание ручейка было таким упоительным и нежным, что я на миг позабыл о цели своих поисков. Вода! Я ведь хотел пить! Хорошо, что жажда не омрачила мою встречу с отцом и вспомнилась лишь сейчас. Капли во рту не было с прошлого вечера, а после этого целый день прошёл на жаре, в окружении непригодной к питью влаги!
Я припал губами к узенькой струйке, переливающейся через замшелый порожек, и несколько первых глотков показались мне самым сладостным, что я испытал в жизни! Умерив сухость в горле, я опять позвал Ю, ощущая, что голос мой заметно окреп — и снова приник к земле.
Шорох раздался в нескольких шагах от меня. Ю!
Но это был не юмеми. Я встретился глазами с необычным животным и тотчас же вспомнил рассказ Мэй. Видимо, мне довелось застать одного из обитателей плато очень даже бодрствующим!
Медленно, опасаясь его спугнуть, я поднялся на ноги.
Какое странное существо! Необыкновенное и, в то же время, прекрасное! Сначала я подумал, что это олень или, скорее, лань, судя по размерам и очертаниям тела. Но вскоре заметил, что морда его — нечто среднее между оленьей и… драконьей, что ли? Да, смахивает на то, как у нас рисуют голову дракона. Грива-то какая! Роскошная, кольцами ниспадает от затылка по хребту! А это что такое?
Повернув голову и топнув копытцем, будто красуясь передо мной, создание обнаружило рог крайне непривычной формы. Располагался он ниже, чем у оленя — над переносицей — и был непарным, хотя делился на верхний и нижний отростки. Полупрозрачный, словно опал, он так же мерцал и искрился в свете луны. Шкура животного была усеяна чешуйками подобно коже ящериц или змей, и переливалась всеми цветами радуги. Хвост по внимательному рассмотрению тоже оказался отнюдь не оленьим; такого я ни у кого из животных не видел! Длинный и извилистый, как у драконов на картинках, он весь состоял из каких-то завитков, которые неплохо было бы изучить с более близкого расстояния и при дневном свете, причём на ощупь, а не…
— Иди сюда, — заворожённо позвал я и причмокнул губами, как это делала Мэй, управляясь с волами. Что за зверь передо мной и чем его подманивать, я не имел ни малейшего представления.
К моему восторгу, животное послушно подбежало совсем близко и, склонив голову чуть набок, внимательно посмотрело мне в глаза. Мол, что дашь? Угощение где? Зрачки существа были тёмными и влажными, как у оленей. Просительный такой взгляд, умильный…
— Нет у меня ничего, — виновато произнёс я. — Могу только погладить. Хочешь? Вижу, что хочешь… Ух ты, какая грива!
Я запустил пальцы в мягчайшие пряди, такие же радужные, как и само тело. И замер, пронзённый внезапной мыслью. Радужные… Животное, потревожившее мой сон, когда я ночевал у ханьца в Кёо. Юмеми, незримый в сновидениях, и похожее создание, которое я толком не успел разглядеть, в том самом кошмаре про луну. Одежда — точнее, то, что она на мне. И красота.
— Ю? — неверяще выдохнул я.
— "Могу только погладить", — передразнил меня зверь очень знакомым голосом. — Я уж подумал, ты догадался и решил отыграться за персик, но какое там… Ну вот и гладь теперь, нечего отлынивать! Знаешь, сколько сотен лет меня никто не гладил?
Потрясённый, некоторое время я не мог вымолвить ни слова, и тупо смотрел на пальцы, перебирающие шелковистое великолепие его гривы. Существо урчало от удовольствия, зажмурившись, словно кошка. Оно настолько уподобилось неразумному зверю, что я даже засомневался, от него ли исходили слова! Но никого другого рядом не было. Невероятно! Неужели и правда Ю? Хотя, кто бы ещё стал язвить по поводу моей догадливости… да и разговор о персиках состоялся наедине. Но что так изменило моего друга? И, кстати, откуда он здесь, почему исчез?
Я сграбастал несколько радужных прядей и проникновенно посмотрел в глаза этой скотине.
— И где же ты шлялся, животное?
— Так говорят женщины из низших слоёв, встречая подгулявшего муженька, — отпарировал тот. — А ки-рин заслуживает лучшего обращения. Отпусти! Я просил гладить, а не выдёргивать.
Я с ошалелым послушанием выполнил просьбу, больше напоминающую повеление. Так это обличье — не видимость?! Хорошо, не человек, но четвероногое?!!
— Ки-рин?
Ю фыркнул. Прозвучало вполне естественно.
— Тебе ведь знакомо это слово.
Я покопался в памяти.
— Всё, что припоминаю, — честно сообщил я, — это сказание об олене с одним рогом, повелителе всего живого, олицетворявшем милосердие Небес. Говорят, от его шагов не приминалась трава, а зверям в окружении ки-рина не было нужды убивать ради пропитания. Ещё на теле его произрастало по шерстинке от каждого существа, а голос был "подобен снегу и дождю, падению листвы по осени и раскатам грома, трелям угуису[53] в сливах и журавлиному кличу". Кажется, поэтические сравнения я запомнил дословно, а вот как такое возможно, представляю с трудом.
— Ещё успеешь представить. В целом всё верно, хотя я не олень.
Замолчав, он направился к ручью и некоторое время пил, а я смотрел на него. Удивительно, но при всей странности и, казалось бы, несообразности строения тела оно казалось воплощением красоты, утонченности и гармонии. В движениях, скользяще-плавных, было что-то и от змеиной молниеносности, и от точности, присущей ударам тигриных лап. Действительно, по шерстинке от каждого!
— Скоро рассвет, — он оторвался от воды и повернул морду в мою сторону, — Спешить некуда, может, отдохнём чуть повыше, в долинке?
— Некуда? — мне показалось, что эхо прочло мои мысли.
— Мы на острове Хорай. Время не властно над ним, и течение дней — лишь видимость, необходимая для деревьев, трав и таких гостей, как ты.
— Это Юме? — уточнил я, хотя уже уверился в правильности своей догадки.
— В такой же мере, как дворец Сына Пламени — Империя. Но у правителя таких дворцов два, причём можно выстроить третий и четвёртый, а Золотая Гора — место, единственное в своем роде. Она — средоточие Юме, душа Мира Грёз, а потому находится повсюду и нигде одновременно. Разумеется, тебе непонятно, но тут уж ничего не поделать. Так мы идём?
— Ну почему же, — слегка обиделся я, но последовал за ним, — понятней не бывает. Чтобы располагаться в середине того, что не имеет границ, надо быть везде сразу, а это невозможно. Поэтому ты мог не махать веслом так усердно, всё равно бы приплыли… куда-нибудь. Ведь так?
— Мне хотелось поразмяться напоследок, — легкомысленно фыркнул он.
— Что значит, "напоследок"? — я насторожился. — Мы не собираемся застрять в сих благословенных краях, как это случилось с Мэй?
— Едва ли остров стал бы её задерживать после того, как девушка обрела себя, — возразил тот. — Земля Хорая — не для страданий и тоски. Твой отец был прав, это доброе место. Смотри, как красиво!
Мы вышли из рощицы, и вокруг снова сделалось светло, как днём. Миновав травянистый пригорок, за которым последовал другой, а затем ещё и ещё, мы поднялись на возвышенность, представляющую собой отрог вершины. Отсюда Гора казалась даже величественнее, чем с побережья. Скальные зубцы, венчающие её чело, тянулись к светлеющему небу, а бледная предрассветная луна лежала в их оправе, словно жемчужина.
Ю отвлёк меня от умиротворённого созерцания тем, что опустился в высокую траву, подогнув задние ноги, как кошка. Я сел рядом, сделав пометку на будущее рассмотреть, как же устроено его тело: всё-таки из известных мне животных он больше всего походил на оленя. Хотя что им, волшебным существам, до людских ахов и охов? Да, не человек, но чтоб настолько?! Ки-рин… Животное, покровительствующее другим и уберегающее их от убийства себе подобных. То-то его замутило при одном виде крысиной крови! А я думал, это от осознания опасности.
Совсем ничего я о тебе не знал, друг мой, совсем! Да и друг ли? На кой я тебе сдался, такому могущественному? Теперь даже вспомнить стыдно! Волновался, беспокоился, на выручку летел… А было ли тебе это нужно? Какая глупость…
— Но ты ни разу не спрашивал об этом себя, — прозвучал из травы тихий голос.
— О чём? — захлёстнутый вновь накатившей волной отупения, я не сразу осознал сказанное.
— Нужно ли это тебе самому. Что тебе это даст. Ты не искал корысти, и дружба, протянутая в открытой ладони — дар, который способны ценить не только люди. Теперь понимаешь?
Я кивнул, избегая смотреть в его сторону.
— Мне ведь повезло куда меньше, чем Мэй-Мэй, — всё так же едва слышно прошептал Ю, — ей довелось встретить многих, кто стал ей дорог, а мне — только двоих за всю жизнь.
Тоси и?..
— Тебя, недоразумение! — несмотря на подначку, голос прозвучал мягко.
Опять мысли читает. Вот сейчас — наверняка! Ну да, это же Юме, как я мог забыть?
— Не хотелось напоминать тебе, ну да ладно. И мысли, и переживания, — подтвердил тот. — Так что выбрось из своей умной головы то, чему место лишь в дурной.
Почувствовав себя увереннее благодаря этой сомнительной похвале и не только ей, я откинулся на спину, уставившись в небесную бесконечность. Звёзды успели потускнеть, ветерок колыхал метёлочки травы над головой, что-то тёплое щекотало щёку. Ай, это же хвост! Точнее, один из завитков, а остальное…
— А я всё гадал, когда же ты соблаговолишь его заметить, — ворчливо сказал Ю, как только я вскинул голову.
— А ты не подставляй! — прыснул я. — Извини, разве сразу привыкнешь? Тем более, что он тут повсюду…
— Хвосты Химико ему, видите ли, не мешали, — прозвучал едкий ответ. — А мой единственный драгоценный хвост…
— Ладно, разжалобил, несчастный. Впредь обещаю относиться к нему бережно!
— Было бы сказано… Хорошо, разрешаю меня задобрить и тем заслужить высочайшее прощение.
Догадавшись по намёку, я придвинулся ближе и снова занялся гривой. Эх, гребешок бы, расчесать всё это богатство…
— Забыл, где находишься? — строго спросил мой друг. — За чем дело-то стало?
Я вспомнил, как требовал татами в Пустом Сне, а затем усомнился, сработает ли мой приказ здесь. Хотя, Ю ведь сам только что сказал?..
— Могу я попросить гребень? — с поклоном обратился я в никуда. — А то одного ки-рина блохи одолели.
— Остряк… — недовольно заметил тот, и указал носом куда-то в траву. — Бери, раз уж выклянчил. Хотя обманывать нехорошо, нет на мне никаких блох. А вот вежливость — это правильно, она в почёте повсюду.
Гребешок, будто забытый кем-то, был широким костяным, с черепаховыми вставками. Я занялся распутыванием прядей, ки-рин снова заурчал, перемежая горловые звуки удовольствия с капризными просьбами не дёргать, не запутывать и не царапать; за этим занятием нас и настигло утро.
Когда рассветные лучи проросли из-за вершины, я понял, почему Гору Вечной Жизни также именуют Золотой. Камень. Там, где огненные поцелуи солнца касались скал, их поверхность блестела, будто покрытая позолотой. Я спросил у Ю, действительно ли эта громада сложена из драгоценных металлов и камней, как повествует легенда, но тот звонко рассмеялся.
— Кошачье золото так обманчиво! Помнишь сказку о путнике, попавшем в подземное Королевство Кошек и едва унёсшем оттуда ноги? Он ещё и кое-что другое оттуда утащил, отковыряв от облицовки тронного зала Повелительницы.
— Что? — спросил я, обожающий подобные истории. Эта была мне незнакома.
— Золотые кристаллы. Бедняга не знал, как выглядит самородное золото, и принял за него кошачью обманку, которую попытался продать, за что и потерял с таким трудом обретённую свободу. Мораль сей сказки — не воруй даже у негостеприимного хозяина!
Я, прикрыв глаза рукой, вновь посмотрел на роскошное великолепие, являющее собой одну лишь видимость, и подумал, что так даже лучше. Золото сразу напоминает о делах и деньгах, оно выдохлось, утратило аромат прекрасного и волшебного с тех пор, как люди принялись чеканить из него дай-сэны. Так что, если возымею наглость унести камешек на память, он будет для меня дороже любого золота! Переведя взгляд на Ю, я заметил тёплую искорку в его глазах, таких же тёмных и глубоких, как в человеческом облике, и решился.
— Может быть, пора поговорить начистоту?
— Торопыга… Я бы на твоём месте наслаждался последними мгновениями безмятежного существования и продлевал их, как мог! Кстати, этим я и занимаюсь на протяжении всего нашего знакомства.
— Не люблю пребывать в неведении.
— Напрасно. Неведение — истинное счастье, — выразительно покачал головой он. — Но я не собираюсь спорить с таким упрямцем, как ты. Идём.
— Охотно. — Я спрятал гребень за пазуху и поднялся на ноги. — Но куда, мы же только что пришли?
— Остров велик и богат на восхитительные виды. Это место прекрасно подходит для знакомства с Горой, но она же и будет отвлекать твоё неустойчивое внимание от важных вещей. Сейчас я предпочту уголок поуютнее. Например, выше по течению того ручейка, у которого я тебя встретил.
— Ещё кто кого встретил, — пробурчал я, снова пристраиваясь в хвост моему другу. В траве было сложно не наступить на него, а мне казалось, что такого обращения его чувствительный владелец может не оценить.
Забирая слегка вверх по склону, мы вскоре едва не свалились в канавку, над которой травы нависали так плотно, что её не было заметно. По каменистому дну тёк ручей намного полноводнее первого знакомца. Мы попробовали воду, показавшуюся мне столь же сладкой. Наверно, в легенде о том, что родники Священной Горы сочатся медовой влагой вечности, скрывается определённая доля истины. Пить уже и не хотелось, но оторваться не было сил.
— Она ведь не даёт бессмертия? — уточнил я, перед тем, как снова припасть к прохладной струйке.
— Не больше, чем обычная, — топнул копытцем ки-рин. — Хочешь — пей, хочешь — не пей. Здесь нельзя умереть от жажды или голода. Впрочем, по иным причинам — тоже.
Я сделал несколько коротких глотков, наслаждаясь вкусом, плеснул водой на лицо, и тут до меня дошло.
— Постой-ка, Ю! Ты намекаешь, что всё бессмертие Горы Хорай заключено в пребывании здесь? Что оно неотъемлемо от этого места, его нельзя увезти, подарить кому-то, кто здесь не был? Что оно — как воздух? Неужели я напрасно?..
Я смотрел на ки-рина, не замечая, как струйки воды стекают по шее. Обманщик! Зачем он притащил меня сюда?! Да, знаю, я сам рвался к этим берегам. За снадобьем и, каюсь, одолеваемый любопытством. Но мой проводник-то понимал, будь он неладен, что здесь не обрести желаемого?!
— Успокоился? — с некоторой холодностью в голосе осведомился тот. В иное время я бы почувствовал себя виноватым, но не сейчас. — Вижу, что нет. А ведь я предупреждал, да не намекал, а прямо тебе говорил: не существует эликсира бессмертия! Нет его, понимаешь? Но ты же упрямый, вбил себе в голову, что приказ императора должен быть выполнен во что бы то ни стало. Интересно, попросил бы он луну с неба в горсти принести — как бы ты поступил? Полез на самое высокое дерево?
— Набрал воды в ладони и дал ему полюбоваться на отражение, — отрезал я, вспомнив одну из загадок, которыми так любил упражнять наши умы наставник.
— И расстался бы с жизнью, — с горечью молвил мой собеседник. — Твой дядя не показался мне человеком, способным удовольствоваться отражением луны. Таким, как он, подавай целую, в нераздельное пользование! Потому-то время Алой Нити и истекло! Череда подобных правителей истончила её, некогда такую прочную, истёрла и обесцветила. Известно ли тебе, для кого твой милосердный повелитель предназначал снадобье?
— Ну как же, — опешил я, — для младшего принца! Что за вопрос? Разве волнение Сына Пламени за участь господина Коори было наигранным? Разве он не любит последнего сына безмерно?
— А ты читал его мысли? — топнул копытом тот. — Откуда ты знаешь? Ты был свидетелем нашей беседы, но что ты видел, кроме выражения его лица, и что слышал, кроме слов?
— А ты читал его мысли?! — крикнул я в ответ. — Ты — читал?
— Нет, — глухо ответил он. — Я читал его чувства, мне этого хватило.
Встряхнув разноцветной гривой, он, не оглядываясь на меня, пошёл вверх по течению ручья. Ничего не оставалось, как последовать за ним, и я поплёлся, ругаясь сквозь зубы и сопя. Спор, оборванный в самом разгаре, оставляет после себя ощущение безысходности. Резкий подъём не способствовал восстановлению душевного равновесия, и ноги, путающиеся в высокой траве — тоже. Вскоре, правда, растительность поредела и стала низенькой, стелющейся по склону, но всё больше крупных валунов пришлось обходить. Скалы приближались с каждым шагом, и я никак не мог догнать Ю, а звать его и просить передохнуть не позволяли гордость и свежая обида. Уже думал, что колени мои надломятся, как примятая трава, когда мы дошли до самых скал. Дальше пути не было. Ручеёк тонкой ниточкой падал с неимоверной высоты, не касаясь стены; он звенел, как туго натянутая струна. Солнце поднялось над горой, и брызги, отскакивающие от поверхности глубокой каменной чаши, искрились в его лучах. Ю стоял поодаль, продолжая не замечать меня.
— Зачем мы сюда пришли? — выдохнул я, упав на край этого удивительного водоёма, созданного природой и временем. — Стоило тащиться на такую высоту, чтобы потом спускаться обратно!
"Хотя здесь красиво", — добавил я мысленно, и тотчас же вспомнил, что сокровенного у меня ничего нет. Почувствовал раздражение и подавил его. Винить Ю ещё и в том, что он читает мысли, совсем уж недостойно. Наверно, бедняга не стал бы этого делать, если бы мог выбирать.
— Да, предпочитаю оберегать себя от чужой глупости, — отозвался тот. Уже не сердясь. — К сожалению, прекратить это так же легко, как перестать дышать. Что касается восприятия чувств, то оно доступно мне и за пределами Юме. Я бы даже сказал, что они сами по себе есть Юме. А когда человек обуян одним стремлением, граничащим с помешательством, с отказом от всего, что раньше было ему дорого — такие переживания обращают на себя внимание, как гром среди ясного неба.
— Ты о Сыне Пламени? — нахмурился я, а мой собеседник повернул голову, и рог его опустился и поднялся.
— Одна идея поглотила его. Бессмертие. Для Коори, да — но в первую очередь, для себя. Разве можно подвергать наследника опасности, не опробовав снадобье на другом? Конечно, нет! Но как же его испытать? Вечная жизнь чужому человеку — исключено! А значит, его долг как отца… Но, если эликсир окажется смертоносным — нет, такой риск страшит. И слишком сильно искушение. Потому сначала его попробует младший принц, а уж потом… А коли хватит только на одного… Что ж, правитель должен отказываться от собственных чувств ради долга, ради страны! Ах, моё бедное, любимое дитя…
Разве мысли могут быть такими, Кай? Сам посуди, даже смятённый рассудок заметит множество погрешностей в этих умозаключениях. Но так кричали его чувства: вопили, орали, словно младенец, требующий безраздельного внимания няньки. Алчность и страх — вот то, что обращает благие намерения во вред, и делает счастье проклятием. А теперь скажи: ты сам для кого хочешь бессмертия? Пусть эликсира и не существует, может ведь оказаться и другой способ? Ну же, решай!
— Не знаю, — прошептал я, уставившись в воду. — Теперь не знаю…
Боги, а вдруг и за моим следованием долгу скрывается себялюбивое желание приобщиться к вечности? Вдруг измышления о том, что она дарит лишь боль, не что иное, как фальшь, самообман? Как бы я поступил, услышав, что вода в ручье действительно даёт вечную молодость? Не припал ли к ней с ещё большей жадностью? Жить вечно и делать для окружающих то, что можешь — как Тосихико! Учиться и совершенствоваться, не опасаясь, что времени не хватит, что нить жизни прервётся, не успев сплестись с другими в прекрасный рисунок. Не бояться быть убитым, остаться калекой и сделаться обузой для других… просто не бояться конца! Да, отец доказал мне, что смерть не страшна, но кто может ответить, какой окажется
— А каково это, жить вечно? — я поднял глаза на ки-рина. — Тебе ведь известно?
— Лишь в малой степени. В моём случае вечность — краткие проблески счастья во тьме одиночества. Даже радужный мир Юме не делает жизнь ярче, если его не с кем разделить.
Вот как… сколько раз я задумывался, почему юмеми в первый же день знакомства увлёк меня в царство тайн! Он объяснял это предчувствием, но так невнятно… Что ж, ещё одной загадкой меньше! Кстати, кто там говорил, что с самого начала ощущал во мне нечто особенное, в чём не был убеждён до определённого времени, но во что очень хотел поверить? Ну же, Ю? Мне любопытно!
— Хорошо бы услышать ответ на поставленный вопрос.
Всегда так. Кому сказано, что не знаю?!
Но Ю упрямо молчал.
Я разглядывал рябь от солнечных зайчиков на поверхности чаши, и вдруг мой взор скользнул глубже, на самое дно, что оказалось устланным прозрачными разноцветными камешками. Красиво! Закатив рукав, я опустил руку в ледяную воду и загрёб горсточку самоцветов. Интересно, драгоценные они или тоже обманка, как и золото Горы? Попросить на память вон тот алый «яхонт»? Или окатыш цвета юной листвы в месяц Светлой Воды, выпрыгнувший из пальцев обратно на дно, словно маленькая древесная лягушка?
Я перебирал камни, лежащие на ладони, пока не добрался до тёмно-синего, таинственно мерцающего самоцвета и нескольких кристалликов хрусталя, затесавшихся меж пальцев. Вот бы Мэй подарить! Заказать украшение, и чтобы она надела его на свадьбу с Хоно, не опасаясь быть неправильно понятой. Как бы оно подошло к её глазам и жемчугу волос! А золотистый, искрящийся камень вручить Ясу, чтобы он порадовал свою невесту перстнем с вечным светом внутри. Пусть передают из одного лисьего поколения в другое…
А потом они состарятся, мои друзья. И умрут. А я останусь жить, вспоминая дни, проведённые вместе, и не находя замены их благородным сердцам. Череда лиц, хорошие люди, достойные — но уже не те. Нет, не хочу! Вот теперь точно могу сказать: не хочу. Да, это малодушно, привязчиво, безответственно — но кто облекал меня полномочиями судить, что важно, а что — нет?
И нечестно это — красть бессмертие, предназначенное другому, пусть даже этот другой лгал и себе, и мне. Не для этого мы сюда приплыли! Не нужна мне кошачья обманка!
— Вот видишь, — тихо ответил Ю, — искушение лишь казалось непреодолимым. Ты легко справился с собой, а дядя твой — увы, нет. Он скончался Третьего Дня Углей Месяца Светлого Древа. Поверил известию о смерти младшего сына. Это произошло через несколько дней после землетрясения, унёсшего жизнь принца Тоомаро. Но последний удар нанесло не горе, но отчаяние. Его время истекло, он понял это со всей ясностью, доступной помутнённому рассудку, ибо вестей от нас не было, и кто мог знать, что за второй смертью третья последует с такой безнадёжной молниеносностью? Сердце правителя не выдержало ужаса, который усиливался день ото дня, нагнетаемый его собственной мнительностью и страхом перед неизбежностью. Он ещё посуществовал бы, цепляясь за жизнь наследника как за веревку, что удерживает падающего, но это не входило в намерения тех, кто решил захватить власть. Сообщение о смерти принца Коори было лживым, но сыграло ту роль, на которую рассчитывали изменники.
— Откуда ты всё это знаешь?! — вскричал я, опомнившись от потрясения.
Ю подошел ко мне, положил морду на колени и заглянул в глаза.
— Кому, как не мне, знать о гибели последнего императора Нити? Оказавшись на Хорае, ки-рин узнает всё, что касается смены правления. Впрочем, куда важнее представить Силам нового избранника, в этом и состоит…
— Избранника? То есть?
Нехорошее предчувствие сжало моё сердце…
— Повелителя рода людского, поскольку сам ки-рин является повелителем всех живых существ на землях, которые оберегает. Правителя, Кай. Ты не станешь сильно возражать, если я назову его имя чуть позже, а пока поведаю о том, что так долго занимало твои мысли? Обещаю, рассказ не затянется и будет весьма нагляден!
Он указал рогом в сторону каменной чаши, и я увидел, как среди мельчайшей водяной пыли играет радуга. Именно «играет», иного слова и не подберёшь! Разноцветная дуга не висела неподвижно, она словно зверёк, потягивалась, припадала к поверхности и носилась кругами за собственным хвостом. Кругами, кругами… кругами…
Лодка, многовесельная и длиной в половину нашей деревни, садится на мель у берега. Волны начинают то ударять ей о камни, то оттягивать на глубину, будто играя. Я разглядываю её, прячась в густых прибрежных зарослях. Кто эти люди, зачем приплыли? И есть ли внутри кто-нибудь живой?
Чья-то рука хватается за борт, нащупывая его, словно вслепую. Похоже, пришельцев нечего опасаться, они полумертвые от жажды. Бежать к народу и предупредить? Позвать охотников с копьями или выйти к ним самому? Я беседую с духами, моя жизнь неприкосновенна, но известно ли это чужестранцам?
Постепенно всё больше голов поднимается над бортами, люди переговариваются, спускаются в неглубокую воду, поддерживая друг друга. Да их много! Надо отползти подальше, а затем — в деревню, не разбирая дороги!
Напоследок окидываю взглядом чужаков. Первый из них уже ступил на берег и, раскинув руки, кружится, смеясь. И меня пронизывает страх.
В его уверенных движениях, в его радости я различаю одно слово.
"Моё!"
Я сижу на циновке, потягивая брагу и задумчиво уставившись в никуда.
Что же мне теперь делать? И спросить-то не у кого…
Отец мой был среди первых переселенцев, оттеснённых вечно голодной Срединной Империей на дикие острова Ва, лежащие к северо-востоку от Благословенной Страны. Он рассказывал, что исконные жители сначала приняли его настороженно, но судьба и удача были на его стороне. Я бы добавил, что хорошим подспорьем этим двум силам стал его мудрый советник, стараниями которого разрозненные племена удалось объединить, почти не проливая крови. Недовольные, конечно, были — но Рин, сам уроженец Ва, казалось, обладал сокровенными знаниями о душе каждого из них. Это он посоветовал отцу взять в жёны дочь шамана самого могущественного из племён, а доверенным людям — породниться с другими кланами. Так что по матери я принадлежу к роду Кедра, чьи угодья находятся на самом юге острова. Столицу же мы с отцом затеяли строить в устье реки на востоке, и с того мгновения, как принесли жертву богам, поток беженцев из далёкой Благословенной Страны не иссякает. Впрочем, для меня она скорее сказка, нежели родина…
— Правитель, не гневайтесь, что прерываю ваши размышления…
— Какие вести? Он найден?
— Уповаю на милосердие господина! Я не нашел следов советника вашего отца, его будто духи прибрали! В родном ему племени Кремня никто ничего не знает.
— Ступай…
И в каждом донесении — одно и то же. Теперь, когда отец скончался, мне так нужна поддержка этого человека! Хотя бы лёгкий наклон головы, одобрительная улыбка! А он будто в воздухе растворился. Никто не видел, как он выходил из покоев отца, и никто не присутствовал при прощании, кроме него. Даже мне, наследнику, было приказано ожидать снаружи. Как он мог уйти незамеченным? И зачем, зачем Рину скрываться от меня?!
Большая поляна забита людьми настолько, что, расставив локти, не развернуться. Все галдят, потрясая копьями или посохами, от соседа слева разит потом, от соседа справа — солёной рыбой. Факелы и костры повсюду, а чадят так, что и пот, и рыба по сравнению с этим смрадом — сущие благовония.
Дикари…
— Три поколения миновало с тех пор, как эти чужеземцы ступили на нашу землю, и её не узнать! Они отобрали всё! Притворились изгнанниками, а сами…
— Мы, северные племена, ещё не сдаёмся!
— Зато южные утратили честь и отреклись от имён предков! Племена Кедра, Можжевельника, Сосны — где они теперь? Наши женщины думают лишь о том, как бы понести от этих желтолицых, а их грязные отпрыски называют себя кланом Древа! Но кому они приносят жертвы, какому такому Древу? Это всё равно, что взывать в пустоту!
— И Обсидиана с Кремнем и Глиной больше нет, есть Камень и Земля. Я последний из Глины, кто остался верен…
— Чему верен, собственной глупости? Говорят, они храбрые воины, и их селения не знают голода…
— Они растоптали заветы наших отцов! Где это видано, чтобы столько людей ютилось в одной деревне? Где это видано, чтобы охотник взамен замечательных шкур и свежего мяса получал какие-то дырявые квадратики, из которых и наконечника стрелы не отольёшь!
— Они называют это деньгами. Их можно обменять на что угодно!
Оживление, кто-то передает по кругу пластинку красного металла.
— На ней недобрые знаки, горе нам! Вот, чем они околдовали южан! Обманывают, всучивают всякую дребедень, а добычу забирают себе!
— Их предводитель живёт в хоромах столь высоких, что окрестные деревья кажутся травинками!
— И что ты врешь, чего врешь-то?! Не выше вон той сосны, а она — малютка по сравнению с нашими южными!
— И я видел, и я видел!!
— Уймите недомерка!
— А что, племени Очага теперь каждая недожаренная свинья рот затыкать будет? Я сестру выдавал замуж в их селение, они его городом кличут. Так она теперь живёт — не нарадуется, младшим девчонкам отрезы заморской ткани прислала, из бабочкиных крыльев сделанные!
— Да не из крыльев, а коконов расплетённых! Моя жена всё просит: привези да привези гусениц! Сама ткать надумала. Может, и привезу, дело-то полезное! Вот за невестой для меньшого брата поеду — и привезу!
— За медяшки продался, сын вождя? То-то я погляжу, в племя Кабана вы частить перестали, никак знакомством брезгуете? Уже и девицы наши нехороши, и шкуры не нужны…
— Да я за такие вот пластинки что захочу, куплю! Понадобится — так и шкуры ваши! А нет, так что другое. Вон, крохотуля какая, места не пролежит. А девушки у них — умелицы да мастерицы, и лицом пригожи! Всё бы некоторым языком трепать!
— Да сам ты обманщик! Я лично видел, как эти безумцы поля водой заливают!
Я понимаю, что споры будут продолжаться всю ночь, и тихо растворяюсь в темноте, отступая в кусты. Итог уже ясен: скоро и другие племена переметнутся на нашу сторону.
Правитель будет доволен.
Капли дождя, взмывающие вверх под тихий напев флейты. Так хорошо…
Белые птицы роняют перья, и те превращаются в снег. Я отрываюсь от земли и лечу вслед за стаей.
Плач ребёнка, поскуливающего не открывая глаз. Тише, дитя, тише! Злого Они нет, это просто сон и далёкий гром сплелись воедино.
Кажется, я скоро привыкну жить в сновидениях. Брожу по ним, перепрыгивая с одного островка чужих грёз на другой, словно по подводным камням, обнажённым отливом. Раньше мы покровительствовали животным, объединяя могущество природы, не ведающей жалости, но и не ропщущей на несправедливость, с милосердием, которое делает существование жизнью. Однако человек изменил сей привычный порядок.
Что происходит с частью обыденности, когда разум осознаёт её мнимость? Отторжение. Мир, некогда единый, разделился на Мир Грёз и Мир Яви, и пришедшая по следам этих перемен Истинная Справедливость возвела два дворца, Рай и Ад, по правую и левую руку от последнего. Так оно и бывает: стоит зародиться неверию в то, что было неотъемлемой частью твоего мира, твоей души, твоей сути — и в ладу с собственным «я» уже не поживёшь. Да и с окружающими — тоже. Понадобится Закон, туманное отражение Истинной Справедливости, которая и сама-то исходит не от сердца, но извне. От Небесной Владычицы, Судей Макаи или духов-хранителей клана — не важно. То, что у бессловесных тварей находится глубоко внутри, к вам, людям, приходит со стороны, хотя называется оно одинаково, совестью. Она сдерживает вас при жизни и приковывает к окружающему миру вещей после неё.
Так Явь сделалась тупиком, и для человека даже в смерти нет из него выхода.
Животные тоже забыли о прошлом, но их души помнят дорогу в Юме и находят её после гибели, чтобы возродиться в ином мире, под иными звёздами. Люди же всегда остаются на месте, в путах, сплетённых верой. Повторяя одно и то же — снова, снова, снова… Смерть не освобождает их, и потому так безысходна. Шаг вперёд, шаг назад. Привычные движения вечного танца.
Волшебные существа стоят одной ногой в Мире Грёз, а другой — в Мире Яви, и их путь зависит от них самих. Немногие выбирают человеческий удел, и обычно это грустные, очень грустные истории…
Кажется, мыши в подполе вконец обнаглели, шуршат и шуршат. А?.. Что?.. Ну вот, пора просыпаться и работать, а я так устала… и муж вечно мной недоволен…
Обезумевшая толпа выплёскивается на улицы — то ли пожар, то ли землетрясение. Бегу вместе с остальными, и больше всего боюсь упасть. Нет… Нет!!!
Ах, это ты! Я люблю тебя!
Я проживаю тысячи грёз и кошмаров, сплю и вижу сны. Здесь, на Острове Бессмертных. Среди себе подобных, что тоже были властителями земель, и которые теперь не показываются людям даже в Юме. Хрупка она, человеческая душа, лишённая внутреннего стержня! Нежнее бабочки, и так же ненасытна, как гусеница. Наш истинный облик, сама наша суть для неё что пламя; бедняжка устремляется всё ближе и ближе, пока не осыплется горсткой пепла. С появлением людей земля стала слишком тесна, чтобы делить её с ними, но разве можно обрекать их на гибель из-за этого? Поэтому мы здесь, на вершине, куда лишь избранным дозволено подняться. Покровители, отрёкшиеся от права ступать по собственным угодьям иначе, кроме как заключив естество в чужую плоть…
Деньги, деньги… Где взять денег? Если я не раздобуду их к следующему дзю…
Красавица, ещё, ещё!
Они гонятся за мной, боги, мне не спастись! Дыхание в спину. Я… Земля встала на дыбы, лежу на чём-то мокром. Это кровь? Они убили меня? Как же так?..
Чаяния и страхи человеческие. Неутолима жажда любви, богатства, власти. Неизбывен ужас одиночества, бедности, смерти. И, когда Юме становится чёрным от кошмаров и багровым от алчных помыслов, когда даже во сне люди сражаются, просят милостыню или крадут — тогда мне пора воплощаться в Мир Яви, в несовершенном человеческом теле, готовом к рождению. А затем искать… или же терпеливо ожидать встречи, потому что ребёнок, появившийся на свет в тот же миг, что и я, способен стать человеком, чьими руками восстановится равновесие. Он может быть кем угодно: потомком знатного рода, землепашцем, воином… Да хоть иноземцем, не важно!
Только он один сумеет разглядеть отблески Юме в моих чертах, ибо душа его не утратила веры в то, что вы, люди, считаете невозможным.
Только для него мой истинный облик не представляет опасности, потому что… впрочем, это очевидно.
Только вдвоём с ним мы сможем настроить два разделённых мира, вернуть былую гармонию, чтобы мелодии их звучали светло и чисто!
Что предложить за этот тяжкий труд? Долголетие для человека — лишь отсрочка неизбежного приговора, который рано или поздно всё равно повторится. Да и не всякому дано умереть своей смертью. Власть же — отнюдь не награда. Это орудие труда, подобное мотыге, которой крестьянин обрабатывает пашню. Пользоваться ей удобнее, нежели взрыхлять землю голыми руками, но только и всего. Смешно видеть, сколь многие стремятся к обладанию этой мотыгой, даже не догадываясь об истинном её предназначении.
Так что не жди награды, мой будущий правитель! Я могу обещать лишь свою поддержку, помощь советом или делом. Потому что в оборванный конец Нити вплести новую не так-то просто.
И да, Кай, хочу вознести хвалу твоему чутью на неприятности. Участь и впрямь не слишком завидная.
Вы никогда не испытывали чувства, что с каждой новой крупинкой знаний ваш разум тяжелеет, и думать становится всё труднее и труднее? Словно вы протиснули руку в туго набитый мешок да ещё пытаетесь пошевелить пальцами.
Я отвёл глаза от поверхности объятого радужной дымкой водоёма, покачал головой и встретился с по-прежнему загадочным взглядом. В облике ханьца ли, ки-рина ли — Ю всегда остаётся Ю. Сейчас он, отступив на пару шагов, терпеливо изучал моё, должно быть, глубокомысленное лицо.
— И что всё это значит?
— А я-то полагал, что объяснение было доступным… — вздохнул он.
— Не надейся и не отлынивай, — разуверил я его, — ты меня только сильнее запутал, хотя казалось, что дальше некуда. Эти бессвязные обрывки чьих-то воспоминаний, которые я видел — к чему они?
— Ты же интересовался легендарным прошлым? Я оказал честь твоей любознательности и поведал историю возникновения клана Древа — что ж тут непонятного? До того на острове обитали разрозненные племена, и единого правителя не было. Это позволяло сохранять доверенную мне землю в некоем подобии равновесия и гармонии, не прилагая особых усилий. Но минуло лишь несколько поколений, и всё изменилось. Или ты думаешь, Пять Великих Кланов появились за одну ночь? Нет, Кай, потребовалось немало времени и ещё больше упорства, чтобы…
— Твоих рук дело?
Мой собеседник сделал вид, что взрыхление копытцем каменной крошки требует полной сосредоточенности.
— Но чем тебя не устраивал прежний порядок? — подался вперёд я. — И какое тебе дело до нашей возни?.. Как я понимаю, ты — нечто вроде божества, и…
— Некто, с твоего позволения, — строго поправил ки-рин. — И не вроде, а божество в том самом смысле, который вы, люди, вкладываете в это глупое слово. Для вас ками — любое создание, которое нельзя назвать человеком и которому вы приписываете власть над миром. На самом деле у вас этой власти не меньше, уж поверь мне как знатоку человеческого рода. Более того, с каждым столетием… да какое там, десятилетием эта власть расширяется, попутно с приумножением ваших знаний. Просто некоторые склонны забывать, что любое приобретение — это потеря, отказ от чего-то, выбор. Всемогущества не бывает. Рассудочное познание влечёт за собой утрату мудрости, той самой, что даётся природой — наития, ощущения правильности. Многие ли из вас сохранили способность предчувствовать землетрясения, цунами, засуху? Вы научились распознавать стихийные бедствия, руководствуясь определёнными признаками, но чутьё потеряли. То же с болезнями: вы исследовали их, и теперь с чётким и удовлетворённым знанием… от них умираете.
К чему он клонит?
— К тому, Кай, что, так или иначе, а власть человека над миром не слабее божественной, просто она иная по своей сути, и границы у неё также иные. Вдобавок, есть у вас черта — менять окружающую действительность по собственному усмотрению. На это способны все, но не так споро, не так рьяно и не так… разрушительно. Потребности человека и животного несоизмеримы, их сочетания со стихийными составляющими воздействуют на основу нашего мира, преображая его — и слишком часто человеческое влияние бывает пагубным. Что теперь остаётся богам, как не присматривать за этим безобразием?
— Но зачем тебе понадобилось, — недоумение не спешило меня покидать, — объединять племена в кланы, выдумывать Нить Правления? Ты же сам сказал, что раньше было проще?
— Раньше было проще ничего не делать, — фыркнул он, поддев рогом какую-то сухую соломинку и подбросив её в воздух, словно играючи, — но со временем бездействовать стало опасно. Маленькое племя способно вырубить большой лес… да что там вырубить — сжечь! Зато, если подходить к задаче с умом… неужели ты не понимаешь, что Нить есть Закон? А Закон, хоть и является лишь отражением Истинной Справедливости, столь вами любимой — всё-таки великая сила. И единственная надежда этой земли с тех самых пор, как люди принялись перекраивать мир по своему разумению. Да, он умножает вашу власть, а с ней и ваши потребности. Казалось бы, он делает разрушение неминуемым. Но не в том случае, когда законы учитывают и чужие потребности, нужды самого мира, его прочих обитателей. Так что без меня тебе никак не обойтись, мой дорогой! — В голосе ки-рина прозвучал отчётливый смешок.
— Постой-ка, — опомнился я, — а почему сразу мне? С какой стати ты определил в правители именно меня? Во-первых, я не соглашусь на такое, ни при каких обстоятельствах, так и знай! Во-вторых…
— Во-первых, тебя спросить забыли, — буркнул тот.
Видали наглеца?! Вот теперь я точно…
— Так бы и сказал, что желаешь поторговаться!
Гнусно пользуется тем, что читает мысли! А я его, заразу такую, ещё расчёсывал!
— Кай, мы же с тобой в одной лодке! — взмолилась однорогая скотина, почувствовав мой гнев и не желая ощутить его на собственной шкуре, к чему дело и шло. — Ты полагаешь, я сам так уж свободен в принятии решений? Думаешь, я мог выбрать кого-то другого?
— А не ты ли твердил, что выбор есть всегда? — сварливо переспросил я. — Или это была очередная ложь?
— Если память мне не изменяет, я никогда тебе не лгал, — последовал спокойный ответ. — И намереваюсь продолжать в том же духе! Умалчивание или намеренное запутывание — не в счёт… и не смотри на меня так! Я никогда не вводил тебя в заблуждение понапрасну. А что касается выбора, он действительно есть всегда, по крайней мере, у смертных. Главное решить, хочешь ли ты остаться верным себе или измениться. К лучшему или нет — покажет время.
— А если соглашусь — я сказал, «если», Ю, — если соглашусь принять правление, то останусь собой или изменюсь?
— А ты как считаешь?
Он шагнул ко мне и выжидающе склонил голову, я тоже поднялся.
— Вопрос был задан тебе!
— Я-то отвечу, но не будешь ли ты снова верещать о чтении мыслей? — вкрадчиво осведомился тот.
— Я не верещал! — в сердцах я даже топнул.
— Хвост!
— А? Что?
— Но-гу у-бери! — простонал Ю, и я запоздало отдёрнул орудие случайного, но справедливого возмездия.
— И ведь ни тени раскаяния! — поднял очи к небу пострадавший. — Пять Великих Сил, кого вы мне послали в императоры? За что такое наказание на мою голову?!
"Вовсе не на неё", — мстительно подумал я и внезапно расхохотался.
"Чем бы таким заняться?" — спустя некоторое время уныло размышлял я. Самые интересные самоцветы уже перекочевали ко мне за пазуху. Солнце вскарабкалось на самую вершину небосвода, и радуга над водой исчезла. Мой спутник, покончив со стенаниями, ускакал, как он выразился, попастись в безопасности. Экий неженка!
Я плеснул водой на разгорячённое недавним спором лицо. Это кому ещё следует обижаться?! Мне тоже, может быть, хвост отдавили в некотором смысле! Ничего, терплю!
И зачем я потащился на проклятый остров? Ах, веление судьбы, подумать только! Вот и радуйся теперь, следуя этому самому велению! Хотя нет, в голове не укладывается… Сущий бред!
Какой из меня правитель? Да самый бездарный, хуже не придумаешь! Чтобы управлять государством, надо обучаться этому с детства. Более того, с младых лет следует осознавать себя императором, а окружающих — подданными. К тому же, долг перед страной. Мне не понять смысла этих слов в полной мере, никогда не понять. А ещё, чтобы сделаться правителем, надо чувствовать, что имеешь на это право: по рождению или по той жестокой необходимости, которая вынуждает людей поднимать восстание и пресекать истончившуюся Нить. Но у меня нет никаких прав! У дяди достаточно более прямых наследников, нежели я, а среди отдалённых те же Хоно или Ясу куда как пригоднее для трона. Да, из Ясумасы мог бы получиться хороший правитель: рассудительный и дотошный, справедливый и прозорливый. Может, ещё не поздно ввести его в игру, поменяв два камешка местами?
Если бы только не вся эта чушь касательно нашего с Ю появления на свет! Дни совпадают, ну и что? Да мало ли в Империи людей, родившихся одновременно с нами? А то, что я один замечаю в его человеческом облике волшебные черты — так это… это… Да, тут ничего не попишешь!
Хотя, не упоминала ли Мэй, что видит юмеми таким же, как вижу я? А ведь и впрямь, упоминала! Здесь, на Хорае, она обрела воспоминания, и потом рассказывала нам о человеке с волосами цвета радуги, одном из тех, кем дорожила. И как я не обратил на это внимание при разговоре? Не переспросил? В Оваре-то она заявляла прямо противоположное. Ну и давно же это было, словно века прошли! Правда, и Мэй тогда была другая. Как всё запутанно!
Сам Ю утверждал, что никто, даже девушка-кукла, не знает его истинного лица. Только я один. Подумать только, мой друг — четвероногое… и хвостатое… божество! Кай, что-то жизнь твоя делается день ото дня всё интереснее да интереснее! Домечтался, любитель сказок!
Кстати, и где это животное бродит? Травку щиплет? Зачем ему пастись там, где нет места голоду и смерти? Хотя кто их, ки-ринов, разберёт… Надо поглазеть на остальных. Наверно, моё сокровище — единственное в своём роде, на беду или во благо.
Я спустился шагов на двадцать, но крутой склон и разбросанные по нему глыбы скрывали подножие горы. Бежать вприпрыжку вниз, а затем, пыхтя, забираться обратно? Ну уж нет! Поступим проще!
Ещё раньше я приметил расщелину в скале, недалеко от водопада, по которой можно было забраться на узкую площадку — выступ в форме наконечника стрелы. Он нависал над головой так, что скрывал часть каменной площадки над ним. Немного напоминает Нос Тэнгу, только гораздо выше и отвеснее. Вскарабкаться и посмотреть, чем там занимается мой рогатенький? От тягостных дум голова, того и гляди, опухнет!
Несмотря на неприятное открытие в виде тонкой струйки, сочащейся в склизких глубинах щели, я, упираясь спиной в одну из стен и перебирая ногами по другой, довольно быстро сумел выбраться на уступ. О, да тут целая ниша… или даже грот? Надо будет полюбопытствовать, что там. Но сначала…
К величайшей досаде, как я ни присматривался, а пасущегося ки-рина не обнаружил. Белые пятна в пределах видимости не отблёскивали на солнце радужными искрами, пребывали неподвижными и являлись, судя по всему, обычными валунами.
Да что за дурацкая привычка пропадать где ни попадя?!
Или это намеренно? Вынуждает меня изменить решение? С него станется!
Внезапно я вспомнил, что давно уже мог позвать его. Не вслух, разумеется. Раз он читает мои мысли, когда мне этого не требуется, то легко услышит их теперь.
Поздно спохватился, можно было избежать упражнений в ловкости.
"Ю!" — строго воззвал я. — "Ну и куда ты подевался? Яви свою милость, вернись, мириться будем!"
Когда на первый оклик последовало молчание, я даже не забеспокоился — настолько привык чувствовать рядом. Ещё чего не хватало: дрожать за юмеми в его родной стихии! Всё равно, что за рыбку в море. Хотя на каждую рыбку найдётся рыбина, а то и рыбак…
А мой друг не отзывался.
"Ю!!!" — заорал я уже в полный голос, но ответа не услышал, и движения ниже по склону не заметил, хотя до рези в глазах вглядывался в белоснежные камни, казавшиеся раскалёнными добела.
Вот паршивец, сбежал и делает вид, что не слышит! Ю, ты же знаешь, что я помню о чтении мыслей! Чего ты ломаешься? Хватит!
Тишина.
Ну и ладно, делать мне нечего, тебя упрашивать! Захочешь — откликнешься. А я пока изучу грот, вдруг там что припрятано? Сломаю шею — останешься без правителя!
Означенное углубление в скале оказалось довольно обширным и совершенно пустым. Похоже, до меня сюда не забирались. Напротив входа темнела узкая щель наподобие той, по которой я в распоре карабкался наверх. Золотые лучи не проникали в неё, и было видно лишь, что ведёт она куда-то под потолок. Возможно, к вершине. Нет уж, приключения меня сейчас не прельщают!
Я вернулся на край уступа, с последними проблесками надежды осмотрел простирающиеся вдаль луга и вознамерился спуститься там же, где поднимался раньше, но расщелина показалась мне куда более скользкой и опасной, чем прежде. А говорят, вниз проще, чем вверх! Изрядно помыкавшись, перенося вес то на одну ногу, то на другую, я так и не нашёл твёрдой опоры, хотя оставил гэта в лодке и был босиком. Давным-давно матушка… то есть, сестра держала небольшую трёхцветную кошку, которая как-то раз точно так же залезла на дерево и боялась спрыгнуть. Мы долго ободряли её, пока терпение Хоно не иссякло, и он не приступил к спасению самолично, засунув несчастного зверька за пазуху. Вот и мне сейчас было впору разве что мяукать.
И всё из-за тебя, радужное чудовище! Смейся-смейся!
Оставив безуспешные попытки спуска, я вернулся в грот и вгляделся в тёмную щель. Залезть по ней? Вдруг выведет на вершину? Мэй рассказывала о какой-то долине там, наверху, откуда на побережье сбегает несколько тропинок. Я человек не гордый, мне достаточно и одной! Только бы выбраться!
А если наверху тупик, и придётся возвращаться? Не окажусь ли снова в западне? Эх, ладно, в темноте смотреть вниз не так страшно! Кстати, а что, если?.. Ну и болван!
Светильник? Ага, в зубы…
"Можно мне… видеть в темноте?" — неуверенно обратился я в гулкую пустоту.
Несколько мгновений ничего не происходило; я даже решил, что прошу слишком многого, но вдруг осознал, что тьма уже не столь непроницаема и стекает со стен грота полупрозрачными струйками, словно тушь с рисунка, размытого дождём. Надо же, получилось!
Расщелина действительно уводила вверх и была чуть теснее той, по которой я забирался на уступ. Отважимся?
А ведь что мне стоило попросить верёвку и с лёгкостью преодолеть прошлый спуск? Здравая мысль постучалась в голову где-то на середине пути к потолку. Ну ничего, теперь-то я всегда смогу вернуться!
Щель в скале была мокрой и наверняка грязной; тишина, холод и одиночество сдавливали грудь предчувствием опасности, но знакомое настроение горячило кровь. Азарт. Что там впереди — то есть, наверху? Куда ведёт этот ход, проложенный упрямыми каплями и загадочными силами, что разорвали камень, словно ветхую ткань? Любопытство, свойственное мне и в повседневной жизни, сейчас смешалось с трепетным ожиданием чего-то значительного: важного открытия или дивного зрелища. Кто знает? Никто. Пока никто!
Трещина углубилась в свод, на что я и уповал. Более того, образовавшийся при этом колодец оказался достаточно широким, чтобы я мог ползти по нему, не опасаясь застрять. Приятно, что на мне штаны и куртка Ю! А вот самому юмеми, когда бедолага увидит свой дорожный наряд, приятно будет едва ли… Какое-то проклятие преследует мою одежду, видят ками!
Сколько я так поднимался, не знаю. Ход то сужался, то расширялся, в нескольких местах мне пришлось ставить ноги на полупрозрачные зубцы огромных дымчатых кристаллов, некоторые — величиной с меня самого. Природа заточила их до такой остроты, что, огибая один из них, я вскрикнул от боли и почувствовал, как тёплая струйка потекла меж лопаток. Руки и подошвы я изранил уже давно. Дарованное зрение наполняло окружающее пространство сумеречным светом, которого едва хватало, чтобы не остаться без глаз в этом подобии драконьей пасти. И не сорваться.
Мысль о возвращении сначала даже не всплывала в сознании, затем принялась манить и соблазнять, но вскоре удалилась восвояси — слишком тяжёлым оказался путь, и очень уж много пройдено. Сосредоточившись на подтягиваниях и прощупывании точек опоры, я не заметил, как колодец постепенно расширяется, и только резкий поворот в сторону привлёк моё внимание. Ход сделался пологим, теперь по нему можно было ползти, а не лезть. А скоро, наверно, и идти!
Лишь бы не тупик, умру ведь от обиды!
Надежды и опасения мои оправдались. Но когда я, выпрямившись, вошёл в огромный зал, стало не до тупиков, поисков выхода и прочих глупостей.
Потому что у пещеры был хозяин, и какой!
Помнится, когда я увидел сикигами Пламени, восседающую на Синих Вратах Кёо, я принял её за саму Птицу Хоо, настолько величественным и ужасающим было зрелище. Только сейчас я в полной мере прочувствовал, почему юмеми так хохотал.
Голова существа и часть его длинной шеи занимали почти всё пространство пещеры с зубчатыми сводами, ощеренными уже знакомыми кристаллами. Сомневаюсь, что свет обычной плошки с маслом смог бы проникнуть так далеко. Но мой странный, выпрошенный у Острова дар позволял неплохо рассмотреть это создание.
Тело его покрывали блестящие тёмные щитки вроде тех, что украшают чешуйчатых гадов, вот только самый мелкий из них превосходил величиной колесо повозки! Несколько отслоившихся я заметил на полу, ровном и словно отполированном, вкупе с упавшими с потолка осколками. Но пыли не было, ни пылинки. Возможно, её поглощало озерцо чёрной воды под самым носом у спящего.
Пластины, похожие своей матовостью на отброшенные щитки, закрывали его глаза. Осторожно, на цыпочках обогнув озерцо и осмотрев с обеих сторон голову спящего, я решил, что передо мной дракон, хотя голова эта была слишком округлой и гладкой. Морда ки-рина и то больше напоминает драконью! Да и что бы делал Повелитель Вод и Облаков здесь, в подземном царстве? Интересно, куда уходит его тело, где лапы и всё остальное? Я пригляделся, но дальний конец пещеры скрывала тьма, из которой и проступала могучая шея. Всё в облике существа свидетельствовало о сдержанной силе и могуществе.
С другой стороны, когда это я разбирался в драконах? Выберусь — спрошу Ю, он наверняка знает.
— Весьма похвально для смертного сознавать собственное невежество и стремиться к познанию, — произнёс чей-то голос, густой и гулкий, словно рокот камней, ссыпающихся со склона.
Ой.
Один-то глаз на меня смотрит! Золотисто-жёлтый, как у Химико в облике кицунэ, но яркий, словно мандариновый фонарик из тех, что вывешивают на городских мостиках в Дзю Благодарения. В пещере даже светлее стало. А взгляд — неподвижный и внимательный, ожидающий.
Я подавил в себе желание попятиться и низко поклонился. Дракон или нет — а разговор надо поддерживать.
— Благодарю вас… — я умолк, не зная, как обращаться к подобному созданию.
— Я не создание, поскольку меня никто не создавал, зато мной создавалось многое. Тебе не обязательно подбирать слова, избранник ки-рина. Что нужно, я знаю и без того.
И этот туда же… Точно, они сговорились! Да на этом острове мои мысли известны каждому камню! Можно вообще не раскрывать рот, в любом случае ничего умного не сообщу.
Ох, а что значит — "никто не создавал"? Неужели?..
Я опустился на колени и склонил голову до земли в знак высочайшего уважения.
— Смиренно молю простить за дерзость, но вы — Изначальная Сила Земли?
— Догадливый, — прозвучал ответ. — А значит, не глупый, а бесстрашный. Удачный выбор сделал на сей раз Многоцветный.
Это он о Ю?
— О ком же ещё? Передавай наилучшие пожелания и моё одобрение.
Ничего себе знакомства у моего нахального приятеля! Ох, зря я о нём так, пусть и мысленно, в присутствии…
— Ничего, жизнь ещё научит тебя степенности и сдержанности, — посулили мне. — И неужели тебе не доводилось слышать о Земляной Черепахе? Или не находишь сходства?
Шея изогнулась, голова приподнялась над полом, потянувшись ко мне, и вместе с ней приблизился свод пещеры. Так это панцирь?! Вся эта толща скалы надо мной — её панцирь?!!
— Можешь так считать, если проще, — немного снисходительно заметила Сила Земли. — И, надеюсь, ты понимаешь, что я — не «она» и не «он»? Как и все остальные. Как и Многоцветный.
— Что?! Неужели и Ю?!! — я мгновенно забыл, что произносить слова не обязательно.
— Ну разумеется, речь не о человеческом воплощении его божественной сути. В день, когда рождается такой человек, как ты, хранитель земель тоже является на свет — и, конечно же, получает в дополнение к смертной оболочке всё сопутствующее. А мужским его тело будет или женским — на то воля случая, не обязательно счастливого.
Ну надо же! Ладно, об этом лучше поговорить с самим Ю.
— Мудрое решение, — похвалил меня собеседник… или похвалило. Не важно.
— Повторяю: как тебе угодно, — покладисто сказала Черепаха. — Будет время — определишься, поразмыслив на досуге. Вот только отдых ждёт тебя нескоро. Нас ещё четверо, и если я заболтаю тебя до смерти в одиночку, остальные обидятся.
Ну вот, не успели саке налить, как выпроваживают. Шучу-шучу!
— А как отсюда выйти?
— Вот уж чего мне делать не приходилось, так это выходить из себя, — задумчиво произнесла Сила Земли. — Ни в каком смысле.
Ага, а землетрясения чьими стараниями случаются? Кстати, совсем недавно, когда она шевелила головой… надеюсь, в мире не произошло ничего страшного?
— Если твердь долго пребывает в покое, блага это не приносит, — раздалось в ответ. — Я — сердце земных глубин, а любое сердце должно биться. Изменчивость в незыблемости, как ни странно это звучит. А постоянство — в переменах. Но об этом я могу говорить до бесконечности, тебе же пора уходить.
Я вздохнул. Мысль о повторении пройденного пути не согревала душу, и возвращение хотелось оттянуть. К тому же, Черепаха оказалась хорошей собеседницей: вдумчивой, понимающей и без тени высокомерия. Да и какое может быть высокомерие у существа, которое нельзя измерить? Сама Земля…
— Раз так, можешь навестить меня, когда захочется копнуть глубже, — тотчас же поступило радушное предложение. — Гости редко ко мне захаживают. Выбери камешек не слишком тяжёлый, пригодится.
Я приблизился к огромному глазу, нагнулся и подобрал осколок серого кристалла длиной в ладонь. Моему собеседнику он, должно быть, казался пылинкой. Поблагодарил и вернулся к озерцу. На поверхности, под тонкой ниточкой водопада, самоцветы так искристо блистали из-под воды! Плеснул ледяной влагой на тусклые грани, и пальцы тотчас же соскользнули с них, осколок неслышно опустился на дно. Быстро окунул руку и только-только нашарил его, как невидимая сила потащила меня в разверзшуюся перед глазами пучину. Я не успел ни попрощаться с хозяйкой пещеры, ни испугаться: тёмная вода накрыла меня с головой, я захлебнулся, и сердце моё замерло от холода.
— Кай! Где ты, что с тобой?!
Ю… Ю, это ты?! Где ты пропадал?
— Не слышу тебя, ответь!
Я слышу, слышу! Где ты?!
— Кай, отзовись!!!
Ю!!!
— Не молчи, скажи что-нибудь!
Бесполезно, слова не достигают юмеми, теряются на полпути, словно что-то их задерживает. Его зов делается тише и, наконец, смолкает, но отчего-то исчезновение друга перестаёт меня волновать. Что за пелена перед глазами? Мир вокруг расплывается, мутится, колеблется — ну и пускай, его же нет, этого мира! Как в Пустом Сне. Рука, сжимающая осколок, которым я всё ещё пытаюсь отогнать прочь, прорвать эту завесу, двигается с трудом, будто в воде. Или это действительно вода? Но чем я тогда дышу? Приоткрываю губы и делаю осторожный глоток. Во рту вкус соли и чего-то неуловимо-знакомого, и оно слаще самой жизни.
Я стою, как вкопанный, и грудь моя медленно поднимается и опускается. Обломок кристалла кладу за пазуху и раздвигаю руки, растопыриваю пальцы. Чувствую, как меня обволакивают прохладные потоки, обнимают и убаюкивают лёгкими касаниями. Всё моё естество пронизано Водой. Как спокойно… Мирно… Можно заснуть и пробудиться через тысячу лет. С каждым вздохом я освобождаюсь от усталости и делаюсь чище…
— А ты умеешь принимать обстоятельства и извлекать из них пользу! Посмотрим, как ты справишься с этим… — Тихий шёпот просачивается в тело через поры, по капле, переполняя и…
Мой покой разлетелся стайкой пузырьков, я захлебнулся и, кашляя, стал барахтаться, судорожно и безнадёжно. Лёгкие пронзила колючая боль. Что делать?! Я же тону, где поверхность? Я не умею плавать! Воздуха!
Пузырьки, срывающиеся с волос и одежды, только отвлекают, облепляя лицо, мешая видеть. Спокойно, Кай! Спокойно, или погибнешь! Закрой глаза и дыши в треть силы, как прежде — у тебя же получалось! Медленнее! Да, вот так, вот так… Теперь руками, плавно перед собой… нет, чуточку выше. Отталкиваясь, но не резко, только не резко! Вдох — движение — выдох. Снова ладонями вперёд. Вдох — движение — выдох…
Кажется, пузырьки снесло течением. Открыть глаза? Главное, не поддаваться смятению. Потихонечку, не напрягая тело — выберемся! Интересно, это и называется плаванием?
Я поднял веки. Ничего не изменилось, хотя… а это что, такое тёмное? Древесный ствол? Точно, затонувшее дерево. При жизни было мощнее, чем наша священная криптомерия. Хорошо, забираем выше, к поверхности, и уже потом выясняем, кто же со мной говорил. Явно не коряга!
— При всей любви и уважении к Силе Роста и Увядания, я не дерево, — снова тот же шёпот, заполняющий окружающее пространство вокруг меня. Коряга изгибается, смутный подводный свет обрисовывает передо мной виток огромного тела. Один из витков. Нуси? Тот самый нуси?!
Сколько колец! Откуда их столько вокруг меня? Скользкие, аспидного цвета, они сжимаются, так что дышать невозможно. Всё кончено, мне этого не выдержать! Больно…
— Ты не нуси! — хриплю я, уже не обращая внимания на поток воды, хлынувший в горло и превративший слова в нечленораздельное бульканье. — Ему здесь не место, смерти нет на Хорае!
— А ты уверен, что это Хорай? И кто же тогда я? А? — каждый издевательский вопрос подкрепляется ещё более сильным сжатием. Нет, это не в моих силах… силах…
— Ты — Сила Воды! — выдавливаю я с последними остатками воздуха, и кольца тотчас же ослабляются. В глазах резко темнеет, оседаю на дно… о, тут есть дно?
— И вот так из каждого выжимаешь истину, по капельке, — сокрушённо произнёс мой мучитель. — Нет, чтобы хоть раз догадались сами! Надоело. Ну что ты дрожишь? Уже и позабавиться нельзя.
Ничего себе забавы! Я чуть не погиб!
— Сам говорил, дружок: смерти нет на Хорае. Хотя здесь тебе не Священная Гора, дорогой мой гость, так что нечего разлёживаться, изображая морскую звезду — существо совершенное, но крайне предсказуемое в общении. Мне скучно!
Я послушно сел и, когда зрение прояснилось, обнаружил себя на белом песке в окружении шевелящихся чёрных стен. Всё-таки, как похож на нуси! Хорошо, удалось вовремя вспомнить, что животным-покровителем воды считают угря… а иногда — акулу. Или дракона, владыку подводных чертогов и налитых дождём туч.
— Могу обернуться акулой, но едва ли тебя это утешит, — проскрипел голос. — И драконом тоже могу. Да хоть твоей бабушкой, было бы желание. Другое дело, что его нет.
Тяжело общаться, когда не видишь, откуда исходит речь, но я всё же попытался повторить тот почтительный поклон, который делал в пещере. С сомнительным успехом: в воде он получился медленным и неловким.
— Будем считать, что ты выразил своё уважение, — хмыкнул Угорь.
Вот ведь язва, почище некоторых ки-ринов! Сила Земли была такой воспитанной… Ох! Он же меня сейчас…
— Ты слишком высокого мнения о Черепахе. И недооцениваешь Многоцветного, — сухо заметил тот. — Кстати, с последним вы подозрительно быстро спелись, к чему бы это? А?
К чему, к чему! К дождю! Откуда мне знать?
— Ну не сердись, смертный. Я ведь тоже могу разозлиться, принять твою форму. Угадай, кто при этом останется цел? — Кольца угрожающе свились.
"Да тут и угадывать нечего", — подумал я мрачно. Опасный собеседник мне достался. Не зря юмеми заволновался и сделал попытку вызволить меня.
— И всё-таки, — вкрадчиво повторил тот, — что он в тебе нашёл? Какими достоинствами ты его покорил, признайся? Клянусь: буду нем как рыба, которой и являюсь. Что скажешь?
Какая обходительность! Недаром говорят: скользок как угорь.
— Уязвил — так уязвил, — рассмеялся тот. — И всё-таки?
А ещё говорят: вода камень точит.
— Приятно слышать, а вот Черепаха бы огорчилась. Ну? Я всё ещё жду ответа…
— Ю утверждает, что почувствовал во мне нечто родственное с первой встречи, — нехотя признался я. — Мол, я верю в чудо, и эта черта отличает меня от окружающих.
Да и можно ли говорить о выборе, если задачей Ю было выявить того, кто родился с ним в один день, и только? Нет уж, обольщаться на собственный счёт не приходится. Чем я его покорил… раскрытым от удивления ртом, не иначе!
— Хм. Тогда ещё вопрос. Ты дал ему водяное имя,[54] почему? — невинным тоном поинтересовался он.
— Это просто сокращение от «юмеми», — я удивлённо поднял брови. — Совпадение.
— А я думаю, что совпадений не бывает, — прошипел мой собеседник. — Что ж, попробуем и посмотрим, что получится на этот раз. Ты занятный и в моём вкусе. Передай… Ю моё согласие.
— На что? — дерзко спросил я, сознавая, что изрядно рискую расположением этого переменчивого существа.
— На страшную повинность присматривать за одним наглецом, — прозвучал едкий ответ. — Пошарь там на дне, возьми что-нибудь на память.
Я снова выполнил приказ и просеял меж пальцев тонкий песок. Куда бы его завернуть, не в кулаке же таскать? Ох, а это что?
— Ну и везунчик! — восхитился Угорь, — неужели жемчужина? Ну-ка, посмотрим, какая?
Поднеся гладкий шарик к лицу, я разглядел цвет. Тёмно-синяя! Как глаза Мэй! Разве бывают синие жемчужины? Чёрные, говорят, попадаются…
— Подаришь первой встречной девице — не прощу, — прошипел хозяин. — Эта крошка нужна, чтобы ты мог со мной встретиться, когда в этом возникнет необходимость.
— А как ей пользоваться?
— Да уж сам разберёшься. Я согласился присматривать, а не растолковывать любой пустяк. Каждой волне свой черёд, есть время приливу, а есть — отливу. Этим наставлением я также хочу напомнить, что вечно задерживать дыхание ты не можешь. Намёк ясен?
— Разве я не дышу? — оторопев, я чуть не поперхнулся водой, но вовремя справился с собой. Снова испытывает! Да нет, дышу, только как бы… исподтишка.
— Это тебе так кажется, потому что время замерло. Я сжал его для твоего же блага и надеюсь, ты оценишь мою любезность. Время — моя вотчина. И любимая игрушка, которая никогда не надоедает и никогда не ломается… А сейчас оно распрямится и хлынет через край, так что готовься.
— Благодарю и прощайте! — крикнул я, в тот самый миг, когда огромная волна подхватила меня и вынесла на поверхность… и выше… выше, к самому солнцу!
Фиу-лиу! Фьють-фьють! Тень-тень-тень…
На ветвях и в кустах свистят, перекликаются шустрые пичуги. Жара, ни малейшего ветерка. Крона высокого дерева неподвижно нависает над моей головой, но внезапно из неё поднимаются в воздух розовые стрелы, и она, окутанная их облаком, напоминает о припозднившейся с цветением вишне. Это неугомонные райские птицы шалят среди листвы.
Горячие лучи пробиваются из ослепительных промежутков между ветвями, солнечными зайчиками перепрыгивают мне на лицо, а крохотное пёрышко, попавшее в плен такого луча, становится огненно-золотым. Кружась, оно медленно падает сверху, и я, заворожённый, послушно подставляю ладонь. Оно горит в ней, не обжигая и не превращаясь в пепел.
— Красиво… — так хочется сказать это вслух, чтобы отблагодарить кого-нибудь незримого за маленькое чудо в моих руках. Лежу на спине, щурясь от ярких потоков света.
Фиу-лиу! Фиу-лиу!
Где бы я ни был, наконец-то, можно полежать и поразмыслить. Как же это всё утомительно! Хорошо бы дух перевести. Или хотя бы одежду на себе высушить. Одна польза от неожиданного купания: шёлк прополоскался и стал чище. Слегка. Ох уж мне это море с его ужасным обитателем — даром, что в конце концов поладили. Не внушает он мне доверия. Правду говорил Ю, Вода — самая коварная и опасная из стихий!
С того мгновения, как я встретился с мико, у меня совсем не было времени подумать, сопоставить обретённые сведения. В точности, как тогда, в Южной Столице Кёо, когда непонятные события свалились валом на мою бедную голову. Теперь старые загадки разъяснились, но породили новые. Да, я знаю, кто такой ханец, и что ему от меня надобно. Хотя боюсь, вскоре обнаружится, что ведомо мне далеко не всё, а самое интересное этот прохвост приберёг на закуску.
Стало ясно, почему Ю не хотел идти со мной через собственный сад. Ведь ещё по пути в Овару я добился признания, что сад — тоже часть Юме. Нет никаких сомнений: перед малознакомым человеком гостеприимный хозяин не стал бы хвастаться рогом и копытцами, не говоря уже о драгоценном хвосте. Останусь в живых — надо будет снова его вычесать. Не хвост, а владельца в целом. Но и хвост — тоже.
Итак, о чём я? Ах да, о вопросах и ответах.
С Мэй-Мэй всё разъяснилось. Кажется, больше ничего не осталось? Ага, ещё ворота. Которые открывались и закрывались сами, без помощи служанки. Об этом я так и не спросил — надо будет на досуге прижать господина ханьца к стеночке! До сих пор не понимаю, как такое возможно!
С внешним обликом разобрались, хотя кое-что вызывает недоверие до сих пор. Неужели я и впрямь единственный, кто видит Ю особенным? Даже Мэй до того, как побывала на Хорае, воспринимала лишь человеческую оболочку своего хозяина. Она смотрела сквозь Мицко, не замечая её, и сикигами Кагуры казались ей бумажными фигурками. То есть, на самом деле это нам они казались людьми! Сама будучи вещью, Мэй видела лишь то, что принадлежит миру Яви. Вещественное, если можно так выразиться.
Получается, ханьская внешность — настоящая для мира, в котором я родился, и это человеческое тело обречено взрослеть и стареть так же, как у всех? А прекрасный, совершенный образ, видимый лишь мне — мнимый, волшебный? Хотя сам юмеми сейчас заметил бы, что волшебное и мнимое — понятия разные…
Ну а копытца с пышной гривой и раздвоенным рогом, куда отнести их? И почему тогда я вижу в мире Яви не легендарное животное, а всё-таки человека, пусть и с чертами истинной божественной сущности? И что, в тот день, когда я родился, не оказалось иного вместилища для ки-рина, кроме ребёнка чужой крови? Тайны, тайны… Кстати, куда делась душа младенца, в чьём теле воплотился Ю? Вот уж чем я раньше и не задавался… да и когда было? Впрочем, это уже свежие вопросы.
Да, так бы и радовался, если бы поверх маленькой кучки неразгаданных загадок не навалился огромный ворох новых! Всё, связанное с Островом Блаженных и бессмертием. Можно ли раздобыть чудесное снадобье, или единственный способ продлить чей-то век — доставить сюда? Стараниями некоторых личностей я окончательно запутался. Смутно понимаю то, что касается смены правления и моей роли в этом. Но… боги, даже думать об этом не хочу! Есть ли у меня выбор и могу ли я отказаться — пожалуй, это волнует сильнее прочего. Кстати, ещё одно: что делать после переговоров с тремя оставшимися Силами? Остров вернёт меня к Ю? Или тот объявится сам? Или?..
Ладно, буду справляться с трудностями по мере их возникновения — говорят, так поступают мудрые люди. Интересно, что за Сила ждёт меня здесь и почему не проявляет себя? Древо? Весьма вероятно… Ладно, буду пользоваться передышкой. Может, и впрямь вздремнуть?
А моя мать и её посмертная участь? А мико? В чём причина её действий, и почему я сумел противиться её воле, пускай и слабо? А дядюшка, бежавший младший принц и события при дворе; кстати, хотелось бы осведомиться и о делах семейных! Что там в Оваре? Ох, сколько забот… не стоит задерживаться на острове, каким бы священным он ни был. Хотя, по словам Ю, время движется здесь своим ходом. В крайнем случае, можно будет отправиться на поклон к Силе Воды… в самом крайнем случае!
Тень-тень-фьюу! Тень-тень-тень!
Какое умиротворение! Век бы лежал, слушая птичьи трели! Но при этом совсем иное чувство, нежели под водой. Там я ощущал некую отстранённость, отрешённость от мира. Замкнулся в себе, и всё вокруг перестало существовать. До того, как меня окликнула эта рыба с кошмарным нравом. Вернусь домой — упрошу матушку… то есть, сестрицу добыть к столу копчёного угря! Из простой человеческой мстительности.
Интересно, нуси является сикигами Воды или нет? Подозреваю, что это так: какова Сила, таковы и духи-прислужники. Даже внешне — вон, пламенная сики тоже птица, как и Хоо. Любопытно, Хоо и Сила Пламени — это одно и…
— Ты кого-то ждёшь, смертный?
Я резко вскочил, за щебетом и гамом пернатых не расслышав тихие шаги по траве.
Женщина. Молодая и красивая, пышнотелая, с загорелой дотемна кожей — что вовсе не лишено своеобразной прелести. Яркий румянец на смуглых щеках, губы кроваво-красные, как лепестки цветущей сливы, чёрные глаза слегка сужены, тая в себе внутренний огонь. Брови тонкие, как ниточки — не угольком рисованные поверх выщипанных, а настоящие. Волосы, сколотые драгоценной шпилькой, свиваются над высоким лбом в медные кольца. Изящная шея обнажена, а лоснящаяся от благовонных масел кожа предплечий украшена татуировками: множество пёрышек, каждое выколото с превеликим старанием. Через локти переброшен длинный отрез шёлка ра, чёрный с одного края и красный с другого; настолько длинный, что ниспадает до земли. На тонких запястьях звенят, переливаются мелодичным смехом бронзовые браслеты и цепочки с бубенчиками, то же и на щиколотках, откровенно выставленных напоказ. Одеяние короткое, чуть ниже голени, и напоминает тот ханьский наряд, в котором Ю встретил меня в Кёо. Узкое платье с разрезами по бокам сшито из самой дорогой золотой парчи, под ним виднеется край алых штанин, узких и плотно обтягивающих ноги. Туфельки тоже ханьские, угольно-чёрные, расшитые золотым узором.
Ах, что за женщина! Солнечный свет! С такой можно говорить лишь прямо и искренне, беседовать душой, не голосом.
— Жду, прекрасная! — кланяюсь я в восхищении. — Жду. Уж не тебя ли? Или передо мной небожительница, что спускается в человеческий мир на искрящихся белых крыльях?
— Какой вежливый гость нынче пожаловал, и какой проницательный, — с манящей улыбкой на полных губах произносит она, и звуки её речи подобны сладостному пению. — Огнекрылой наступает срок перерождаться, так что никто нам не помешает…
"Выходит, я ошибся — не Древо, а…" Но додумать я не успеваю. Она тянется ко мне, и вот уже её руки обвиваются вокруг моей шеи, а сама она стоит, прильнув каждой жилкой, притиснувшись мягким телом. Жарко! Кажется, одежда объята пламенем!
Губы её пылают, призывают приблизиться. Поцелуй, долгий и многообещающий, пряный и пьянящий… С чего бы вдруг… зачем? Ах, какая разница! Я запускаю пальцы в медные волосы, и те рассыпаются буйными волнами до самой земли. Совсем как другие — чёрные, что паутиной оплели двоих, обнявшихся и крепко спящих на татами. Нет. Нет!
— Что удерживает тебя, милый гость? — хмурится она. — Или кто? Раньше с тобой было проще!
— Прости, но то было раньше, — я отвожу взгляд от опаляюще-чёрных зрачков. — Я изменился.
— Разве не ты на протяжении всего путешествия мечтал о короткой встрече со сговорчивой красоткой? — она смеётся, и бубенчики вторят веселью, в котором нет и следа обиды или разочарования.
— Могу ли я своей неосмотрительностью оскорбить ту, что служит Великой Силе Пламени, покровительствующей нашему роду?
— Разве любовь может быть оскорблением? И я никому не служу.
Обольстительница искоса поглядывает на меня, выжидая, что же я сделаю. Значит, она и есть!..
— Не знаю, — стряхнув остатки любовного одурения, честно признался я и посмотрел ей в глаза. — Сомневаюсь, любил ли хоть раз по-настоящему. Вот мой хороший друг Ясумаса — тот и впрямь влюблён, и мог бы легко тебе ответить, госпожа!
— Какой прок в ответах, которые легко дать? — прищурилась женщина. — Ценны лишь те, что добываются с кровью сердца, проклёвываются из него, словно птенец из скорлупы. Когда будешь уверен в том, каков твой, наш разговор продолжится. Ты же спрятал то пёрышко, признавайся? И… передай моему соплеменнику, что мне приятен его выбор.
— Ки-рину? — уточнил я на всякий случай.
— Да-да, Многоцветному. Давно мы с ним не виделись, но родственничек и рога не кажет. Чайку бы испили, поболтали о своём, о ханьском… впрочем, прекрасно понимаю, что прошу невозможного. А потому говорю не в укор, а… соскучилась я по нему!
Выходит, у моёго друга не только внешность уроженца Срединной Страны, но и… как интересно! Ведь только что об этом думал.
— Тебе лишь кажется, что ты хорошо его знаешь, — рассмеялась красавица.
— Позволь не согласиться, госпожа! Наоборот, я совсем его не знаю! Ни капельки!
— По сути, это одно и то же, — пожала она загорелыми плечами, и браслеты на руках снова заплясали-зазвенели.
— Попробую уговорить его навестить тебя, — предложил я. — Если ты согласна.
— Не торопись, ещё не время. Лучше приходи сам, когда найдёшь ответ на мой вопрос! — погрозила пальчиком Сила Пламени. — И только посмей заявить, что тебя смущает мой пол — точнее, его отсутствие! Я вижу тебя насквозь, Хитэёми-но Кайдомару, против женщины ты бы не устоял! А теперь отойди в сторонку, мне требуется свободное пространство.
Я торопливо выполнил приказ, в глубине души радуясь, что легко отделался. Если хорошенько подумать, ещё неизвестно, кто опаснее: склонный к крайностям Угорь или она. Женщина! Самая, что ни на есть настоящая, что бы ни говорила.
Моя новая покровительница закружилась так быстро, что края ленты, чёрный и красный, слились воедино. Они касались травы вокруг её ног, и сначала мне почудилось, а потом я узрел воочию, как лёгкие языки пламени окутали гибкий стан до пояса, а затем, словно кокон шелкопряда, скрыли её всю. Золотая стена поднялась до неба, разделилась надвое, и огромные крылья всколыхнули голубую высь. Несколько взмахов — и Огнекрылая Хоо унеслась прочь, пригнув деревья и оставив на месте своего перерождения чёрное пятно золы с белым яйцом посередине.
"Надеюсь, это не следствие поцелуя", — успел подумать я, и тотчас же вскрикнул: острые, словно иглы, когти вонзились в мою спину, и что-то большое и сильное поволокло меня прочь. Я лишь увидел, как далеко внизу розовый вихрь перепуганных птиц вновь окутал листву.
Похититель несколько раз тряхнул моё тело в воздухе, пристраивая поудобнее в когтистых лапах, и меня замутило. Не от боли, хотя и её было достаточно. Бедная спина… Нет — оттого, что небо и земля поменялись местами. Кроны птичьего сада Хоо только что были подо мной, а неизвестный тащил меня вверх, но один лишь миг — и ветер жалобно засвистел в ушах, падая на землю вместе с нами, а справа запылал ослепительный шар. Солнце.
Внизу мелькнули сизые вершины. Разве на Золотой Горе есть снег? Куда меня несут?
Что-то пошло не так. Что происходит?!
— Кай! Да отзовись же ты!
Голос Ю пробился к моему ополоумевшему разуму, прозвучав неожиданно громко и отчётливо, словно гром с ясного неба.
Ю!!! Помоги! Меня!..
— Кай, ты в Юме, но ненадолго, а за его пределами я слеп и глух! Молчи и слушай!
А чем ещё мне заниматься? Неприятная новость, я-то наивно полагал, что, в случае чего, меня спасут…
Летающее существо выровнялось, держась определённой высоты, но хватку не ослабило. Могу сказать, что это было не так уж плохо: вырони оно меня, и собирало бы по частям. Впереди смутно замаячила гора, показавшаяся исполином среди крохотных собратьев.
— Ты должен знать! Мир, где обитают Великие Стихии, ещё называют Средоточием Сил. Он, словно светило, пронизывает Хонне и Юме своими лучами, чьё переплетение служит основой бытия. Но он так же далёк от Мира Яви и недостижим, если сами его обитатели не пожелают сойти к своим творениям или призвать вас к себе. Хорай — единственное место, откуда любое создание может по собственной воле постучаться в одну из Пяти Обителей, и ему будет открыто. Это потому что сам остров — Средоточие Юме, а Юме всегда находится на границе, объединяя и отделяя, смягчая и укрепляя. Мир Грёз подобен драгоценному золотому лаку, которым склеивают умышленно разбитый горшок, чтобы сделать его произведением искусства: такой же прочный и слегка тягучий. Между Обителями, отделяя их друг от друга, тоже есть тонкая прослойка видений. Именно через неё они сообщаются, и как раз она их и разграничивает. Только поэтому мне удалось до тебя докричаться, но, к сожалению, вмешиваться я не могу.
Почему?!
— Потому что те Силы, что враждебны друг другу, должны быть очерчены пространством, не подвластным никому. Это очень древний договор, заключённый задолго до того, как хранители земель удалились на Золотую Гору, уступив Хонне роду людскому. Не я его подписывал — не мне его и нарушать.
А если меня?..
— Погоди, осталось мало времени! Слушай внимательно, это важно! — торопливо перебил меня юмеми. — Ты получил одобрение Земли, Воды и Пламени? Да? Это хорошо! Сделай всё, от тебя зависящее, чтобы добиться благосклонности остальных сил. Их осталось две, сейчас будет Металл. Понимаешь? Земля-Вода-Огонь-Металл-Древо! Звезда Разрушения!
Но возможности выбирать не было! Там, в пещере, меня затянуло в озеро помимо моей воли, и к Огнекрылой я попал случайно, не успев и глазом моргнуть! Думал, что в роще и Сила водится соответствующая. А теперь… Ю, ведь это ужасно… и нечестно!
Так вот, почему он пытался докричаться до меня там, под водой, пока моё сознание ещё не окончательно растворилось в солёных глубинах! Но ответных слов не слышал — не из-за проделок ли одной знакомой нам рыбы, играющей со временем? Как некстати…
Огромная гора с тремя острыми зубцами, серебрящимися из-под белого покрывала, приблизилась уже настолько, что я мог разглядеть следы животных на снегу. Кто может обитать на такой высоте?
— Согласен, и потому надеюсь на благоприятный для тебя исход — особенно, если все пообещают покровительство. Судьба справедлива к смертным, в конечном итоге, и не наказывает невиновного. Только никому не ведомо, когда ждать этой справедливости и как она проявится… К тому же, пострадать могут другие, целый народ, за который ты отныне в ответе. Правление, ознаменованное такой чередой…
— Да не гожусь я в императоры, Ю! Сколько можно твердить?! Я! Не! Могу!
Истошный вопль эхом вернулся ко мне, отразившись от испещрённого следами склона; как раз перед тем, как когти отпустили мои истерзанные бока. Я покатился по мягкому снегу, успев сжаться в комочек — не то бы кости переломал. Серое ребро земли, обнажённое ветрами, остановило падение. Не иначе, как Черепаха подсуетилась. Да, покровительство — дело хорошее…
Я поднялся на ноги, вертя головой в поисках похитителя. Пустота, лишь шум ветра да чистое небо. Один из зубцов — похоже, что средний — угрожающе темнел, заслоняя солнце вершиной-клинком. Как он может быть таким острым, почему камни не откалываются?
— Потому что молнии моего господина затачивают его, словно меч, — прозвучал хриплый голос. Он исходил из той самой скалы, что спасла мою жизнь. Неужели?..
— Не обольщайся, просто сейчас я невидим. Это я тебя принёс.
Не могу сказать, что просил об этом! И что безмерно благодарен за способ, которым…
— Ты — Великая Сила? — осведомился я, перебивая неучтивые мысли. Не Древо… определённо, не Древо! Ю не ошибается.
— Нет, но я верный слуга Металла. Хочешь посмотреть, пока я добрый?
Храни нас Небесная Владычица от подобной доброты!
— Не откажусь.
Снег возле каменного обнажения взвихрился смерчем, а затем что-то отряхнуло его с себя, как это делает мокрый пёс. Хлопья и капли полетели во все стороны, в том числе и мне в лицо; я зажмурился, мысленно обругав существо на чём свет стоит, а когда открыл глаза, передо мной весело скалилась серая собачья морда.
Правда, собачка была величиной с хорошего вола, и за спиной её с шелестом складывались огромные крылья. Каждое из маховых перьев, тоже серых, годилось на опахало.
А так — пёс и пёс.
— А о когтях ты уже забыл? — Зверь отряхнул снег с передней лапы, хвастаясь узкими лезвиями, высовывающимися из-под подушечек. — Когда-то меня и моих собратьев называли Небесными Псами, тэнгу. Чему ты удивляешься? Это было до того, как миры Яви и Сновидений разошлись, а ведь именно Юме был тем мостиком, по которому в вашу жизнь проникали чудеса. Раньше нас видели часто, а теперь встретишь лишь в сказках, да и те, как на подбор, лживы.
А ведь и впрямь: я-то считал, что тэнгу — это такие крылатые люди с огромными носами-клювами… вспомнить ту же скалу в заливе Тоси. Ни малейшего сходства!
— Зачем ты приволок меня сюда? — я подошёл к камню и присел на корточки, растирая замёрзшие ступни. Теперь, когда непосредственная опасность миновала, я осознал, насколько холодно вокруг, и терпения у меня поубавилось. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Мне — и то ясно, что последовательность, в которой вы меня испытываете, добром не кончится!
— Я выполнял повеление господина, — беззаботно ответил тэнгу. — А ему виднее.
— Не хочу показаться невоспитанным, но, если твой господин будет медлить, то разговаривать ему придётся с сосулькой, — проворчал я, обхватывая ноги в тщетной надежде их согреть.
— Ему виднее, — упрямо повторил крылатый пёс, но плюхнулся в снег рядом и предложил: — Ставь на меня.
Поколебавшись, я засунул уже потерявшие чувствительность пальцы в густую серую шерсть и сомлел от нечаянного тепла.
— Спаси-и-бо тебе!
— Господину свойственна суровость, но не жестокость, а я лишь один из его слуг. Думал, вы, люди, слегка покрепче! Не знал, что мои когти так тебя ранят. Я бы даже вылизал твою спину, будь у нас чуть больше времени, но господин вот-вот… — он неожиданно издал громовой рык. Мне показалось, что невидимая, но от того не менее страшная лавина несётся на меня откуда-то сверху. Я даже неосознанно задрал голову.
И едва не ослеп, потому что в этот самый миг в вершину над нами ударила разветвлённая молния. Она застыла, треща и искрясь, и скала подо мной вздрогнула, принялась ходить ходуном. Я покачнулся, чуть не повторив недавнее падение по склону, но, вцепившись в шерсть тэнгу, удержался. Молния изогнулась в петлю, и сквозь неё, словно через арку при входе в храм, выпрыгнула мерцающая фигура. Края петли замкнулись, и получившееся колесо сначала расширилось, а затем сжалось в точку, полыхнувшую на прощанье особенно ярко.
Тигр одним скачком спустился с вершины и плавным скользящим шагом приблизился к нам. Я встал, поприветствовав его земным поклоном. Узкие тёмные полосы пролегали через белоснежный мех, словно тени от незримых клинков, висящих в воздухе. Глаза были прозрачно-серыми, как холодное зимнее небо, а сам зверь на удивление невелик — не крупнее обыкновенного тигра.
Так вот, чья это Обитель! Или охотничьи угодья?
— Пр-риветствую тебя, смер-ртный, вставший на моём пути! — низкое урчание заполнило воздух.
Вставший на пути? О чём это он?
Тяжёлый взгляд был мне ответом.
— Чем я провинился перед вами, Повелитель Металла? — напрямую спросил я.
— Своим существованием, — хмуро отозвался тот.
Ничем не могу помочь! Мне жизнь пока дорога.
— Многие, кому жизнь куда дороже, чем тебе, теряли её. Их оплакивали безутешные друзья и возлюбленные, дети и родители. А кто оплачет тебя?
У меня похолодело сердце: Тигр приближался с недвусмысленными намерениями!
— Я сам себя опл
Не сработало: движение лишь ускорилось, шаг сделался крадущимся.
— У меня есть близкий друг, я нужен ему!
— Нить его судьбы уже сплелась с другой. Теснее, чем когда-либо были сплетены ваши! — Он пригнулся, готовясь к прыжку. Я покосился на тэнгу. Собачий взгляд метался от меня к господину, но лапы словно окаменели.
— Ю не сможет без меня! — в отчаянии выпалил я, сам не веря в сказанное.
Напрягшаяся спина хищника расслабилась, и он сел на задние лапы, обернув хвост вокруг передних, словно большой кот.
— Чепуха какая! — промурлыкал он, но в голосе его не было и следа благожелательности. — Чепуха и тщеславие! Да ты и сам это прекрасно знаешь. Или тебе поведать, что происходит с ки-рином, если избранный им правитель бывает сражён в борьбе за власть?
Я смог только кивнуть, слова меня оставили. Я полагал, такой поворот событий исключён! Отвергал предложение друга, считая, что стоит мне согласиться — и вот он, престол, в моих руках. А выходит, за него надо ещё биться, и кто знает, на чьей стороне окажется судьба! Но, в таком случае, что будет с Ю, если меня не станет? Что бывает с ки-рином… в таких случаях?
— Он переходит в лагерь противника. Становится спутником того, кто, возможно, своими руками убил его прежнего наперсника. Твой приятель уже поступал подобным образом — помнишь, была такая Чёрная Нить, весьма непродолжительная? Когда Золотая истончилась, он избрал человека из клана Металла — моего клана! Но не уберёг, проглядел междоусобицу внутри семьи, чем и воспользовался клан Воды. Дитя моего духа, мой подопечный, был отравлен, так и не успев вступить на престол! На том же месте он стоял, где ты сейчас — но кто ты такой по сравнению с ним? Он был непобедимым воином…
И такая горечь звучала в его рассказе, что я не выдержал и, двумя шагами сократив расстояние меж нами, запустил руки в густой мех — туда, где под лоснящейся шкурой ходили ходуном могучие лопатки.
— Не терзайтесь, господин мой, — шепнул я тихонько, — я и сам не хочу быть правителем. Это всё Ю упорствует. И… знаете, он очень внимательный и чуткий. Трясётся надо мной, как мать над ребёнком — теперь понимаю, почему. Думаете, ему не было больно потерять того человека? Но он не властен над судьбой — и особенно над собственной.
Осмелев от неподвижности Силы Металла, я опустился на одно колено и осторожно погладил пушистый бок. Шерсть была нежной на ощупь, словно шёлк тончайшей работы.
— Вы говорите, избранник! Но он не выбирает, он такой же пленник обстоятельств, как и я. Мы родились в один день, и в этом всё дело. Если бы я только мог отказаться в чужую пользу — закон обрёл бы куда более достойного защитника. У меня есть брат, искусный полководец, и друг, мужеством не уступающий величайшим воителям прошлого. Если бы кто-то из них, а не я… Что я могу — я же ничего не умею! Не храбрец, и с мечом обращаюсь, как с мотыгой — так наставник утверждал…
При этих словах собеседник фыркнул и шлёпнул меня по щеке хвостом. Хорошо так, размахнувшись да с оттяжечкой.
— Правитель не должен думать о себе подобным образом, иначе ничего у него не получится, — прорычал он в ответ на моё кроткое недоумение. — И прощать обиды — тоже не должен. И жалеть всех, кто встретится на пути. И удивляться заслуженному. Это человеческие слабости, императору они не к лицу. Чую: намучаюсь я с тобой… Ну-ка, протяни руку и дотронься до одной из полосок — всё равно ведь тискаешь меня, как котёнка!
Я поспешил выполнить приказ и коснулся густого меха цвета потемневшего серебра, полоса которого тянулась через бок, сразу за передней лапой.
— А теперь обхвати её и резко дёрни на себя!
Поражённый, я уставился на старинный меч, короткий, широкий и обоюдоострый, с клинком, листовидно закруглённым на конце. Цуруги? Ритуальный предмет из тех, что хранят на алтарях и в домах древнейших из родов? У него даже цубы нет! Чем отбивать тати противника?
— Благодарю вас… — растерянно молвил я, прикидывая, как же это держать в руках.
— В бою бесполезен, как и ты сам, — подтвердил даритель, не без издёвки в голосе. — Но надо же тебе хоть что-нибудь вручить, а то остальные сочтут меня жадным. Знаешь, смертный — ты первый, кто… впрочем, это неважно. Тэнгу, отнеси гостя в Лес.
Последнее слово он произнёс с уважением.
Я поблагодарил хозяина, сменившего гнев на строгость, но тот меня перебил:
— Запомни ещё одно, ибо кто знает, когда увидимся. Ты не должен допустить, чтобы вместо тебя на престол взошёл тот, кто будет править именем Металла. Как бы мне этого ни хотелось. Моя стихия — единственная, обойдённая милостью судьбы, это так несправедливо… но что поделаешь? И сам, выбирая Нить Правления, крепко-накрепко забудь о Металле. Он — единственная частичка, которой не достаёт, чтобы завершить Звезду Разрушения. Хотя, возможно, тебе и не понадобится…
Вот оно как… А ведь первой Нитью и впрямь была Нефритовая! Потом Золотая. Чёрная и наша, Алая. Мог бы сложить последовательность и сам, но до того ли было? Почему Ю не предупредил, ведь это так важно?! Я уже сталкивался со Звездой, но тогда она угрожала лишь мне и тем, чья нить судьбы переплелась с моей. А теперь беда нависла над целым народом… моим народом! Ведь независимо от того, стану я им править или нет, он — мой. Значит, надо что-то сделать, любой ценой воспрепятствовать падению последнего, белого камешка! И, кстати!..
— Скажите, господин: зачем вы приказали тэнгу похитить меня из рощи Хоо? Разве этим вы не сделали хуже?
— Я намеревался остановить тебя, — помолчав, ответил он. — Клан Металла… мой клан становится всё сильнее, и я хотел увидеть, как человек из него займёт место, выхваченное у другого его представителя прямо из-под носа. Хотел, во что бы то ни стало! Себялюбиво? Согласен, но такова моя суть. Я даже надеялся, что это станет началом конца, последней вспышкой звезды перед тем, как она упадёт с неба, самой яркой и прекрасной вспышкой. Однако ты… — он снова умолк, и молчал так долго, что я уже счёл беседу завершённой. — Однако теперь я вижу и третий путь. Не вечное движение по кругу, но и не разрушение. Подумай над этим, смертный. Хорошо подумай.
— Мы поразмыслим над вашими словами вместе, — пообещал я, карабкаясь на загривок неодобрительно ворчащего тэнгу. Доволен он или нет, а таскать себя в когтях я отныне не позволю! — Вместе с Ю. Спасибо за те наставления, что я сегодня услышал!
Белый тигр лишь фыркнул и мотнул головой в ответ, перед тем, как длинными прыжками унестись вниз по склону. Крылатый пёс взмыл вверх так стремительно, что я мгновенно потерял из виду Повелителя Металла, растворившегося среди вечных снегов.
— Скажи, пожалуйста! — перекрикивая ревущий в ушах ветер, обратился я к своему воздушному перевозчику, мерно взмахивающему огромными крыльями.
На беззвучные призывы он не откликался. Следовательно, Силы и их помощники способны читать чужие мысли лишь в Обители. Возможно, только своей. А значит, если тэнгу не лукавит, наши переговоры с Ю остались для него и его повелителя тайной. Учтём на будущее!
— Чего тебе?
— Как ты смог проникнуть в Обитель Пламени? Я считал, пять ваших царств надёжно отделены друг от друга!
— Это было раньше! — обернувшись, ответил он. — Господин говорит, что так было задумано изначально. А со временем в пространстве, разделяющем Обители, появились… ну, он назвал это мышиными ходами. Ему виднее.
"Сказывается кошачья природа хозяина", — решил я, но озвучивать вывод не стал и вместо этого спросил:
— А если мышку кто-нибудь подстережёт?
— Остаться незамеченным и вовремя отступить — половина победы, — весело ощерился крылатый пёс. — А увести добычу из-под носа у противника — половина удовольствия от этой победы. Запомни, парень — вдруг пригодится?
— Никудышный из меня предводитель войск, — вздохнул я. — Доверенный начальник охраны покоев Зимней Резиденции — звучит, конечно, красиво, но только на словах. Ну ничего. Может, брат оценит твою мудрость. В сказках великие мечники перенимают искусство у тэнгу и становятся знаменитыми. Просто тебе не повезло с учеником.
— Да будет уже прибедняться! Всё у тебя получится! А что не получится, то тебе и не нужно, — лающе рассмеялся мой новый приятель. Почему-то, несмотря на причинённые страдания, он понравился мне с первого взгляда. Воплощение грубоватого участия. У отца Ясумасы жил похожий пёс, с которым тот частенько выезжал поохотиться. Много лет жил, пока не одряхлел. А мы были совсем маленькими и обожали играть с ним. Не знаю, любил ли это занятие сам пёс — но, во всяком случае, терпел. Отец моего друга так и не завёл другую собаку…
— Ну вот и прибыли!
Я и сам почувствовал, что тэнгу стал снижаться, кругами, словно примериваясь, куда сесть. Это успокаивает! Не хотелось бы снова катиться кубарем, пересчитывая камни!
Хотя насчёт камней я дал маху. Насколько хватало взгляда, внизу простирался лес, и я понял, почему Тигр с таким почтением произносил это слово.
Ему не было равных в человеческом мире. Изумрудная бесконечность, местами клубящаяся белым туманом цветущих деревьев, золотом кустов азалии и карминовым великолепием камелий. Полянки и прогалины, тут и там открывавшиеся восторженному взору, пестрели зимородковой синевой весенних цветов. То и дело встречались вкрапления розового и пурпурного. Лес напоминал драгоценную ширму, выложенную перламутром всех оттенков, которые только есть на свете!
Если в Обители Металла меня встретили холод, снег да горная высь, то сейчас мне улыбалась Весна.
— Где тебя сбросить? — положил конец моему восхищённому любованию нечувствительный к красотам природы тэнгу, заложивший новый виток над верхушками деревьев.
— Не надо меня сбрасывать! — торопливо запротестовал я. — Будь другом, присядь вон на ту полянку. Осторожно! Ах, ну я же просил…
Сердце ушло в пятки, а желудок — в темя, когда мой благодетель камнем упал вниз, подобно соколу, ринувшемуся к притихшему в траве зайцу. К счастью, спуск был недолгим, я тотчас же ощутил толчок, а тэнгу замахал крыльями с удвоенной силой, смягчая удар от столкновения с землёй.
— Высаживайся быстрее, мне нельзя тут задерживаться, — отрывисто пролаял он.
— Хорошо. Спасибо! — сказал я, спрыгивая на луг, заросший незабудками, и отходя к опушке. — Счастливого возвращения и доброй службы! Мы ведь ещё встретимся?
— Господину виднее, — ответил любимой присказкой тот, и был таков — только волна воздуха от взмаха могучих крыльев докатилась до лица, будто лёгкое прощальное прикосновение.
"Эх, во что мы превратили красивую полянку!" — грустно вздохнул я, заметив следы нашего пребывания в виде выдранной с корнями растительности. Похоже, Небесный Пёс впился когтями в землю, дабы приостановить падение. Говорят, травой всё зарастает в считанные дни, и всё же…
Я вернулся к чёрным ранам в земле и потратил некоторое время, чтобы разровнять глубокие борозды, пропахавшие её тело. Те пучки цветов, что оказались целы и невредимы, я постарался углубить в почву. А вдруг приживутся? Всё-таки, это не привычный мир — а значит, возможно любое чудо.
Оглянувшись напоследок и мысленно попросив прощения за невзначай содеянное зло, я направился под сень высоких деревьев. Очень уж хотелось посмотреть, какой он, этот Лес! Познакомиться с ним, как знакомятся с человеком. Радостное нетерпение ускоряло мой шаг.
Сколько себя помню, мне было уютно среди деревьев. Теперь это не кажется удивительным — впрочем, не удивляло и прежде. А вот Ясу никогда не понимал моего стремления забрести в самое сердце леса или рощи. Мальчишками мы сбегали через Северные Врата в сопровождении Дзиро и Годзо, молодого слуги, обычно присматривавшего за непоседливым наследником дома Татибана. Указанный сорванец так и норовил забраться повыше, благо, предгорья Рику подходили чуть ли не к самому берегу Мидорикавы. Утверждал, что не ради чудесного вида на столицу — да и что он мог разглядеть? Но по душе ему были горы, и всё тут! Жаль, не хватит у меня слов, чтобы поведать ему о Царстве Металла…
Горы и меня восхищают, ввергают в немое оцепенение. Они делают человека чем-то большим, нежели он был раньше. Не зря мудрецы-отшельники предпочитают селиться на недосягаемых вершинах. Но и в лесу есть что-то чарующее, волшебное. Может быть, он не исполнен такого величия незыблемости, но он меняется, стоит лишь зайти за следующий ствол, меняется с каждым шагом — и в этом его прелесть и власть. Хорошо бродить по лесу, никуда не торопясь и не опасаясь заблудиться! Ветки, сующие растопыренные пальцы в лицо спешащему чужаку, заботливо отклоняют их от того, кто пришёл обрести покой и умиротворение. В каждой сосновой шишке, в каждой поганке, попавшей под ноги, кроется некий глубинный смысл, подсказка, направляющая путь. Надо только присмотреться, прислушаться к внутреннему голосу — и тебе откроются языки птиц и зверей… Горы знают ответ на загадки вечности, но лишь Лес владеет тайной самой Жизни.
Я что, всегда это знал? Наверно, да — но не мог выразить.
Или кто-то вложил правильные слова в мои неумелые уста?
Запрокинув голову и раскинув руки, я закружился на месте — и верхушки деревьев, сомкнувшиеся шатром надо мной, вступили в этот ликующий танец.
Проснулся я с чувством, будто снова попал в царство снега, и этот самый снег до последней крупинки набился под одежду, а теперь тает. Бр-р, да что же это?!
Я распахнул глаза и резко сел. Под пологом леса было темно, лишь через переплетение ветвей проглядывало полуночное небо с изумрудными звёздами светляков. Сколько их… никогда не видел столько. А уж крупные какие! Поймать бы дюжину да соорудить светильник. Вот только посадить некуда. Придётся идти осторожно, выверяя каждый шаг. Знать бы ещё, куда.
Провёл рукой по земле, на которой до этого лежал: так и есть, влажный, даже мокрый мох. Сочится водой и пахнет лесной прелостью, а по спине от лёгкого дыхания ветерка уже бегут мурашки. Если, конечно, я спал не на муравейнике…
Густой, слегка гортанный смех заполнил всё вокруг. Я бы вздрогнул, но звуки его не предвещали дурного. Наоборот, он был насыщен тем душевным расположением, с каким обычно воспринимают наши шутки закадычные друзья. Голос оказался под стать, выразительный и чем-то похожий на речь юмеми.
— Кто бы тебе позволил так хорошо отдохнуть на муравейнике, даже при моём содействии? Муравьи — независимый народец, чужаков не жалуют.
Ага! Значит, я всё-таки нашёл его, пятого покровителя!
— Ну вот, опять решили без меня.
Лукавая укоризна в глубоком голосе заставила меня смутиться. И впрямь, напоминает Ю. Так же растягивает слова, желая поставить нахального гостя на место.
— А… можно вас увидеть? — попросил я. Интересно, какой окажется Сила Древа! Полагаю, она и выглядеть должна как…
— Ничего подобного, — смех снова прокатился по лесу, шевельнул прядь у виска.
Он что, так близко?!
— Я не близко, я повсюду, — добродушно поправило меня невидимое божество. — Но ты из тех, кто привык доверять зрению превыше иных чувств. И напрасно, в некоторых местах на него полагаться не следует.
— А на что здесь следует полагаться? — я навострил уши.
— На обоняние, разумеется, — моё неведение вызвало у него новый смешок. — Каждая Сила не напрасно дарует живым существам то чувство, которым оно управляет. Вода — это вкус, Земля — осязание… чему вас только учат? Страшно представить, каковы остальные, если сам избранник Многоцветного не знает столь простых вещей.
— Ах, мне так стыдно, — пожал плечами я, не имея желания спорить. А вы пробовали заниматься этим вслепую? Никакого удовольствия — даже, если переубедишь собеседника.
Светляки пришли в движение, заметались вокруг, подхваченные неизвестно откуда слетевшими порывами ветра. Деревья зашумели, заскрипели, в лицо пахнуло терпкой свежестью лиственного сока. Вдалеке испуганно застрекотала какая-то птица, но тотчас же смолкла, будто кто-то заставил её утихнуть. Что происходит?
— Ну как же? — невидимо усмехнулся мой собеседник. — Следовать желаниям гостя — священный долг хозяина. Подними голову, не туда смотришь.
Я взглянул вверх и обомлел. В сгустившейся тушечной черноте отчётливо проступали очертания драконьей головы. Совсем такой, как принято рисовать: чешуйчатой и рогатой, с выпуклыми глазами и раздувающимися ноздрями, от которых свисали длинные ветвистые усы. Видение слегка колебалось: так подмигивает жаркое полуденное марево в начале месяца Светлой Земли. Но не игра ветерков была тому причиной — крылатые насекомые, поднявшиеся до самых верхушек деревьев, ткали облик Хозяина Леса своим сиянием.
— Удовлетворён? — пророкотал голос, по-прежнему окружающий меня со всех сторон.
— Красота какая… — выдохнул я и снова опустился на моховую подстилку. Лучше намокнуть, чем вывихнуть шею, любуясь этим великолепием стоя. В такие мгновения и понимаешь, что звёзды небесные, далёкие и прекрасные, можно затмить земными…
Длинная шея сказочного существа тянулась из густой кроны, я пригляделся и снова ахнул. А ведь это и не дерево! То есть, не обычное дерево. Крупные сердцевидные листья складывались в рисунок драконьего тела, обвивающего ствол; ветви сделались лапами с длинными и тонкими когтями, и казалось мне, кольцам, ощетинившимся каждым листочком, нет числа. Я оглянулся на сосновую тень поблизости: так и есть, и она опоясана чуть шевелящимися витками с тонким игольчатым узором. Соседние деревья, которых достигало изумрудное свечение над головой — тоже…
— Теперь проникся? — с довольным видом произнёс Дракон и фыркнул так, что листья вскружились вихрем. — Я действительно повсюду, потому что я и есть Лес. Равно как Земляная Черепаха есть Земля. А если полагаться не на зрение, а на все чувства разом, то и остальные — тоже не просто олицетворения своих стихий, как тебе, должно быть, показалось.
— А на гербах клана Древа — сосна вместо дракона, — невпопад брякнул я.
— Ну и передай им за это моё порицание, — рассмеялся тот. — Чего и следовало ожидать: подрастеряли знания, недотёпы. Впрочем, люблю я вас, людей. Как-никак, мои, живые. Кстати, я с равным успехом мог предстать перед их предками и в виде дерева, запросто. Так что не буду настаивать.
Какой сговорчивый, даже удивительно. Достаточно вспомнить встречу с Тигром, не говоря уже о Вредной Рыбе…
— А это потому, что Пламя и Металл — Силы Действия, они скорее сами подчинят кого-либо, нежели допустят, чтобы подчинили их. А Вода, когда ей надо, может быть чем угодно: от стоячей лужицы, в которой всяк плещется, до разрушительных цунами. Зато мы с Черепахой — мирные и спокойные… куда торопиться? Успеем. Уж лучше ощупать, принюхаться. Понаблюдать втихомолку, не вмешиваясь.
Ага, вот почему Черепаха не подвергала меня никаким испытаниям, если не считать небольшой подземной прогулки. Да, вот такой подход мне по сердцу! А то сначала давят, потом душат в объятиях, и вообще чуть не съели!
— Бедняжка, — расчувствовался Дракон. — Должно быть, ещё и голодный? Пошарь там, в корнях. — Он кивнул светящейся головой, и стайка светлячков отделилась от неё и переместилась ко мне.
Я поблагодарил доброго покровителя и запустил руку в указанный тайничок. Беличий, что ли? И точно, орехи какие-то… на запах съедобные, и даже весьма! На Хорае я о голоде не вспоминал, а в Обителях Сил как-то не до еды было, но сейчас, когда поступило столь щедрое предложение, желудок тотчас же поддержал его жалобным урчанием. Интересно: тот, кто делал запасы, не слишком расстроится, если я позаимствую десяток-другой?
— Никто их не делал, — благодетель хмыкнул, — ну как ты не понимаешь, что и это — часть меня? Да не тушуйся, ешь, а то обижусь. От нас не убудет, а тебе сил только прибавится.
— Спасибо за угощение! — я заозирался в поисках подходящих камней, хотя бы двух, но в мягкой траве вперемешку со мхом не нащупал ничего пригодного для моих целей. И за пазухой мелочь всякая… хотя постойте-ка! С замиранием сердца ощупал пояс и возрадовался: меч, вручённый Тигром, был там, куда я его пристроил сразу по прощании с дарителем. Рукоять достаточно крепкая, чтобы разбить скорлупу. А класть орехи можно на другой подарок, самый первый! Вот это везение!
Я извлёк обломок полупрозрачного кристалла, водрузил на него орешек и засомневался: выдержит ли? Стоит ли рисковать?
— Смотрю, по крайней мере двое из нас проявили щедрость, — задумчиво молвил Дракон. — Раскалывай, не бойся. Ничего твоим сокровищам не станется. Наши подарки пребудут с тобой до тех пор, пока тебе дороги, пока ты не отречёшься от них добровольно. Если потеряешь, они сами найдут к тебе дорогу, и очень быстро. А уж уничтожить их способна лишь твоя собственная смерть.
Последовав его совету, я был приятно удивлён. Ядрышки оказались мало того, что сытными, но и вкусными, с пряной кислинкой. Интересно, а у нас это растёт?
— Вот и захватишь с собой. Не в качестве дара, а просто так — посадишь в императорском саду.
Я поморщился, словно один из орехов попался с гнильцой, и в сердцах ударил по другому сильнее, чем следовало. Тот, разумеется, отлетел куда-то в темноту. Вот взять так — и испортить всё настроение! Неужели нельзя создать хотя бы видимость того, что у меня есть выбор?
— Не замечал в тебе склонности к самообману, — спокойно заметила Сила Жизни. — Во всяком случае, большей, чем свойственно каждому из смертных. Без некоторой толики этого недостатка ваше существование было бы совсем уж беспросветным, но не лучше ли воспринимать мир таким, каков он есть? Сущий пустяк, казалось бы, а доступен лишь избранным. Императору не к лицу тешиться грёзами.
— Ага, для этого у него есть ки-рин, — мрачно буркнул я себе под нос. — Вот уж кто в грёзах — как рыба в воде!
— На то он у тебя и юмеми, — согласился Дракон. — Впрочем, все ему подобные обладают этим свойством, и даже в большей степени. Ничего удивительного, он ведь один из самых младших в семействе.
Собеседник правильно ощутил чувства, обуявшие меня после сказанного, но истолковал их по-своему. Или намеренно дал промашку? По мне, так Ю не имеет равных, даже если в мире полно властителей сновидений старше его, более умелых или одарённых. Но само знание того, что у него есть семья, родственники…
В голове не укладывается! Хотя Ю на что-то такое намекал, невнятно, как водится… Хранители, удалившиеся на Хорай, чтобы не навредить юному роду людскому.
— А, ты об этом, — фыркнул мой учитель. — Только один из них зовётся похожим образом, да и то чуточку иначе — ци-линь. Он в каком-то смысле предок твоего друга, и является наперсником правителя той страны, что лежит за морем к западу от твоей. Хорошая страна, могучая и с мудрыми законами. Наша Огнекрылая так возлюбила её, что стала перенимать облик её уроженцев. Судя по твоему смущению, она, как обычно, слегка перестаралась. Ну да речь-то не о ней. Остальные покровители земель мало похожи друг на друга, хотя… в общем, это как посмотреть. Тем не менее, они одной крови.
В ушах у меня зашумело от избытка долгожданных сведений, пролившихся в сознание весенним дождём.
Ю, почему ты не упоминал об этом? Не успел? Куда там… Скрытное животное! А ведь и правда, Мэй наша что рассказывала? Мол, есть на Хорае высокогорная долина, где почивают существа удивительные и разные. Ну хоть что-то прояснилось. Если предположить, что в каждой стране есть своё подобие Нити Правления, и ки-рин или кто у них там на месте Ю, перерождается в облике человека лишь для того, чтобы провозгласить начало новой… Выходит, пока государством управляют прямые потомки его избранника, он может спать спокойно. Вот бы посмотреть на родичей Ю, хоть одним глазком!
— Наверно, любопытство в людях мне нравится больше всего! — хохотнул Дракон. — Стремление к познанию — не что иное, как рост. Итак, со мной всё понятно, а что сказали другие?
— Другие?
— Красотка Хоо не могла тебя не полюбить, такое просто исключено. К тому же, по закону ты изначально находишься под её покровительством. А вот по рождению — мой. Потому тебя и тянет в лес, даже во сне. И потому те части меня, что рассеяны по миру, всегда приходят на выручку. Знай, они будут помогать и впредь. К тому же, слово за тебя было замолвлено, хотя и без особой надобности. Но придётся уж сделать выбор, под каким цветом править. А говоришь, всё решено за тебя!
— Лишь бы не под белым, — я вздохнул. — Ю рассказал мне о том, в какой последовательности тянутся Нити, и мне бы не хотелось столкнуть первый камень лавины бед.
— Да, весьма разумно. Так кто из наших наделил тебя дарами? Два я видел, в Хоо не сомневаюсь. А Вода?
— И даже она. Так что — все, кроме вас, — скромно намекнул я.
— Весьма многозначительное «даже». — Ветвистые усы затряслись от смеха. — С ней бывает непросто, но мы-то давно нашли общий язык.
"Ещё бы", — подумал я, — "Вода с Древом и должны хорошо ладить".
— Хоть что-то понимаешь. — Светлячки его глаз искрились в безудержном веселье. — Пятеро — это отлично, такого прежде не было.
— Доброе предзнаменование? — обнадёжился я.
— И да, и нет, — туманно сообщил тот. — Это снова зависит от тебя. Поймёшь, когда настанет время.
Юмеми я бы призвал к откровенности — во всяком случае, попытка того стоила — но с Великой Силы спрос короток. Поглощённый разговором, я едва успел остановиться, когда в горстке осталось всего с пяток орехов. И впрямь, посадить где-нибудь возле дома? Императорский сад… куда там.
— Вот ведь упрямец! — Дракон сердито мотнул головой. — Даже перед самим собой не хочешь сознаться, что удела правителя не избежать. Да и к чему? Если каждый пообещал поддержку, то уж наверно ты её достоин? Или кое-кто хотел спокойной, беззаботной жизни младшего сына в семействе, приближённом к престолу, но не настолько, чтобы нести за него ответственность?
Вообще-то, именно этого я и хотел… Впрочем, неправда. Я хотел бы увидеть мир, раз его малая частица уже раскрылась передо мной и породила беспокойство в душе. Я хотел бы пуститься в странствия и полюбоваться на ту страну, о которой недавно обмолвился рассказчик. Должно быть, это Хань — теперь понятно, почему Ю так привержен к её порядкам. Происхождение. Да, хотел бы я побывать и в Хань, и в Лао, откуда прибыл первый великий правитель Нефритовой Нити! Может быть, в тех краях найдутся и сородичи Химико, то-то она обрадуется! Теперь, когда я столкнулся с тайнами и загадками мира, так тяжело от них отказаться, заточив себя в роскошные палаты двух резиденций.
А ещё я хотел бы остаться простым человеком, не облечённым безмерной властью над окружающими, а потому властным жить, как ему заблагорассудится, дружить, любить, быть любимым…
Я хочу остаться свободным. Да, именно этого я желаю! Какие бы блага не сулило высочайшее положение, а во дворце, окружённый льстивыми сановниками, я начну задыхаться. Сестра будет склоняться передо мной до пола, а тот, кого я считал отцом… Даже не знаю, как смотреть ему в глаза. Он никогда не простит, что на моём месте не Хоно, никогда. И даже представить страшно, что скажет последний… нет, теперь уже не скажет. Подумает. Пока мой брат — да, я и впредь не перестану называть его братом — пока он искренен в своём негодовании, есть надежда поправить отношения.
Сделавшись властителем, я потеряю то, что мне действительно дорого. Ясу, Мэй — все отдалятся от меня, распростёршись ниц на площади перед дворцом, моим дворцом. Никогда я не буду счастлив!
— Значит, таковы твои чувства? — печально произнёс Дракон. — Что ж, выбор ясен.
— Что?! — воскликнул я, изумлённый его словами. — Разве вы не твердили наперебой, что выбора-то и нет?!
— Если человек не способен пережить отсутствие выбора, то какой в этом толк? — вздохнул он. — Боюсь, ты и впрямь зачахнешь, даже не успев сделаться правителем. И уж откуда взяться силам, без которых никогда не взойти на престол, если внутри тебя одна слабость? Я разочарован. Из такого семени ничего путного не проклюнется.
Меня задели его слова, но я упрямо уставился в землю, перебирая пустые ореховые скорлупки. Вот и ладно. Даже если будет оскорблять, проглочу сказанное молча, ведь он прав. Но прав и я: принуждение не доводит до добра. Это должен быть собственный выбор, идущий от души, от сердца! Как они не понимают?!
— Что ж, теперь я окончательно определился, — рявкнул собеседник, да так, что в ушах у меня зашумело, а верхушки деревьев отпрянули от нас в разные стороны. — Ты будешь отменным правителем — возможно, даже лучшим из всех, кого выбирал Многоцветный.
Сначала мне показалось, что я ослышался. Да как же так? Я ведь только что сам отказался, он ведь понял, что я не хочу, не могу, не гожусь!
— Напротив, я понял, что ты годишься и сможешь, — весело произнёс он. — Теперь дело за малым, убедить в этом тебя, а уж захочешь ты сам. Но я не буду заниматься уговорами, не обессудь. Время само расставит всё по своим местам. И ты поймёшь, что никакой иной удел не предназначен для тебя, сидел бы на тебе криво, словно наряд, который не к лицу, да и пошит небрежно. Запомни то, что я сказал. Ты будешь прекрасным императором, дитя. И отправляйся с миром, вот тебе моё благословение!
Драконьи ноздри сжались перед тем, как дыхнуть вереницей светящихся искорок, я невольно зажмурился, а когда открыл глаза, меня встретило жаркое полуденное солнце острова Хорай.
Ну да, кто бы сомневался, что выбросит меня не там, у скалы, где мы расстались с… как они говорили, Многоцветным? Попадись только — всеми цветами заиграешь!
Да, я злился. Во-первых, почему никто не прислушивается к моим словам? И впрямь, ну кто я такой, маленький человечишка посреди Великих Сил и сопутствующих им ки-ринов! Никто. И, даже сделавшись правителем своей не менее маленькой страны, останусь никем. Во-вторых, почему Ю вечно скрытничает? У нас было столько времени для разговоров. Просто уйма времени! Но такие милые подробности как "существуют подобные твоему другу, и они гораздо могущественнее его" или же "у Ю есть предок, правда, в некотором смысле", а особенно — "если гибнет избранник ки-рина, тот становится спутником его победителя" — всё вышеперечисленное очень занимательно, но почему я узнаю об этом случайно и с чужих слов?
И, наконец, последнее. Куда меня, во имя всех ками, знакомых и незнакомых, занесло?!
Впрочем, несложно догадаться. Если это не самая вершина Золотой Горы, то я, должно быть, спятил от пережитого. Выше моей головы только облака и верхушка цепкой сосенки, изогнутой ветрами. Зато ниже…
Далеко-далеко внизу золотисто-зелёным озером расплескалась долина. Наверняка та самая, из рассказа Мэй-Мэй. Подобно белым лепесткам водяных лилий и розовым — лотоса, украшали её цветущие луга, а жёлтая громада зубчатых скал смыкалась вокруг прерывистым кольцом. Точно, она и есть, Долина Снов. Постойте, откуда пришло ко мне это название?
Ах да — теперь-то есть, у кого спросить!
— Животное, ты меня слышишь?
Ки-рин не отозвался. Эх, зря я с налёта обозвал его животным. Не в моём положении шутки шутить. Вот вернёмся в Хонне, тут-то я тебя и поглажу… но не гребнем!
Обидно, что соблазнительные картины возмездия, промелькнувшие перед моим взором, он прочёл, как начертанное на моккан. Теперь будет дуться. Что за детские выходки, Ю? Я же понарошку…
Но юмеми всё равно не подавал признаков жизни. Ладно, раз так, сам спущусь! Попросить, что ли, крылья? Глупая мысль. Крыльев недостаточно, нужно ещё уметь ими пользоваться, а у меня одна попытка. Скальный останец, на который меня забросило, отвесный, как стена замка. Это ж какой длины должна быть верёвка?..
Прыгать и надеяться, что приземлюсь целым и невредимым? Что-то не верится…
Внезапно в груди кольнуло. Нет, не кольнуло! Обожгло, да так, что я, не задумываясь, принялся выбрасывать из-за пазухи всё то добро, которым меня щедро наделили повелители стихий. Хорошо, что ничего не укатилось вниз — площадка была крошечной, около двух татами.
Пёрышко, подаренное прекрасной покровительницей нашего клана, снова искрилось алым, как тогда, в Рощах Хоо! А что, если?..
Я лихорадочно сгрёб разбросанное барахло обратно за пазуху, потуже затянул пояс, проверяя, крепко ли держится цуруги, и дрожащей от возбуждения рукой поднял драгоценный дар. Сказать по правде, успел лишь сомкнуть пальцы на тонком стерженьке. Перо полыхнуло так ярко, что я отпрянул назад, совсем запамятовав, что позади пустота.
— Хочу летать!!! — истошно завопил я, краем сознания ловя себя на ощущении, что даже перед смертью ляпнул глупость. Но она подействовала! А может, это пёрышко меня подхватило. Не знаю, но падение, едва успев начаться, замедлилось — и вот я уже планировал в потоках ветров, отклоняясь то влево, то вправо. Так осенний лист опускается на водную гладь, и так падают перья.
Немного освоившись с непривычным занятием, я поднялся на ноги. Отсутствие чувства опоры было мне знакомо ещё по Пустому Сну, так что не привыкать, хотя и неуютно. Долина приближалась. Уже были различимы отдельные заросли цветов… но не они приковали мой взор.
Их было много. Может, и не сотня, как показалось Мэй, но изрядное количество. И существа эти пребывали в грёзах, если такое возможно на острове, являющемся Средоточием Юме. Как странно: мы, засыпая в Мире Бодрствования, видим в сновидениях Юме, путешествуем по его разноцветным уголкам и даже создаём нечто новое. А они, по словам Ю, дремлют здесь веками, и видят наши сны, в которых мы… Удивительно, до чего необычно устроен наш мир, и сколькими загадками мы, люди, даже не задаёмся!
Сообразив, что с такого расстояния спящих всё равно не разглядеть, я бегло осмотрелся, определил, где будет удобнее спускаться к побережью, и ещё раз воззвал к спутнику, но безуспешно. Молчание товарища начинает меня тревожить. Вот ведь несчастье рогатое, постоянно теряется!
Наконец, кончики травинок легонько пощекотали мои босые ступни, я взглянул на почти погасшее и совершенно невредимое пёрышко и осторожно вернул его на место, за пазуху. Земля тотчас же ударила в пятки — хорошо хоть, трава здесь была невысокой и густой, как олений мех.
Мой тебе низкий поклон, Огнекрылая! Век благодарен буду!
Одёрнув штаны и куртку, я направился к ближайшему из покровителей земель. Выглядел он устрашающе и более всего походил на тигра, только пятнистого, а не полосатого. Но острые клыки лишь слегка выглядывали из сомкнутых челюстей, и вид у спящего божества был мирный, как у домашнего кота, развалившегося на солнышке. Правда, у домашних котов во лбу обычно не сияет продолговатый зелёный самоцвет, а из лопаток не растут крылья…
Я переходил от одного существа к другому и любовался их разнообразием, величием и красотой. Да, некоторые казались чудовищами, но даже в них присутствовала некая гармония, сочетающая странные черты так, что они казались прекрасными. Если чем-то они походили на Ю, то именно этим: совмещением несовместимого. Встречались даже человеческие лица, хотя и редко. Божество-конь дремало стоя, опираясь на копьё вполне человеческими руками, крепкими и мускулистыми — словно кто-то соединил лошадиный круп и мужское туловище на уровне пояса. Ещё была кошка (черты этого рода частенько встречались мне, чуть ли не у каждого второго). Огромная, золотисто-песочная кошка, с лицом, даже во сне исполненным мудрого презрения. А один показался бы и вовсе человеком, кабы не ветвистые оленьи рога на затылке, и копыта. Не он ли родственник Ю? Никого более подходящего на эту должность я не обнаружил, хотя искал целенаправленно, двигаясь от окраины долины к середине, по спирали.
Закончив любоваться каким-то четвероногим с длинными конечностями, хвостом и шеей, изящно несущей узкую голову наподобие змеиной, но с неким подобием гривы — притом шкура была чешуйчатой, с лазурно-багровым узором — я глянул в сторону и опешил.
В зарослях белых цветов, подобрав под себя копытца и обернувшись хвостом, словно Химико в холодную погоду, спал Ю.
Я не спутал бы своего друга ни с кем другим, даже с ци-линем, который, говорят, похож. Это был он, никаких сомнений! Тем не менее, я обошёл его по кругу и убедился, что ошибка исключена: ни у кого другого не может быть такой радужной шкурки.
У меня от сердца отлегло. Как всё просто — утомился, горемычный. Уж не знаю, чем таким тяжёлым занимался, что дрыхнет без задних ног, но, видимо, тоже не бездельничал. Прилечь рядышком и подремать бок о бок? Или смертному запрещено видеть сны на Хорае?
Впрочем, я неплохо отдохнул там, в Лесу. Что ж, горькая участь сонного — быть разбуженным тем, кто бодр и полон сил!
— Просыпайся, я тебя нашёл, — негромко позвал я. Нехорошо получится, если потревожу такую толпу чужих божеств…
Ки-рин не шелохнулся. Памятуя, с какой неохотой юмеми обычно покидает свои ненаглядные сновидения, я присел рядом. Дело обещало быть долгим, а труд — кропотливым. Проведя рукой по шелковистой гриве и потискав, наконец, хвост (на ощупь едва тёпленький… давно хотел прикоснуться, а всё больше отдавливать получалось), я строго произнёс:
— Ну же, Ю, пора вставать! Соня! У нас много работы!
Всё те же тишина и неподвижность. Это мне уже не нравится!
— Ю, хватит спать или притворяться! Я беспокоюсь… за тебя, между прочим! Ну же!
Вскочив на ноги, я затеребил чешуйчатые бока, раскачивая тело, вынуждая его подняться, но впустую. Оно тотчас же безвольно осело на землю. Даже щекотка не помогла, напряжения мышц я не почувствовал. Осмелев и перепугавшись окончательно, я приподнял ему веки, как целитель, определяющий состояние больного, но даже это не возымело действия. Зрачок, чёрный, как ночь, закатился, не отзываясь на яркий солнечный свет, и это было плохо, совсем плохо.
— Ю!!! Проснись!!! — в замешательстве крикнул я. — Что с тобой?! Да проснись же ты… очнись…
Снова упал на колени, обхватил руками длинную шею. Да как же это? Ю, неужели я что-то сделал не так, допустил какую-то ошибку? Какую? Когда? И что же делать?!
— Для начала — взять себя в руки, — прожурчал чей-то голос за спиной.
Слишком взволнованный, чтобы удивляться, я обернулся. Существо, возле которого я останавливался перед тем, как заметил Ю, пробудилось и выжидающе смотрело на меня серыми змеиными глазами. Несколько шагов, почти неразличимых в своей текучести, и вот оно рядом. Красный раздвоенный язык стрельнул, коснувшись моей щеки нежно, словно пробуя на вкус.
— Правильно боишься, положение-то хуже некуда. И ты сам его довёл, смертный.
Слова хранителя чужой страны лились плавно, как течение реки. С едва уловимым пришепётыванием. Бывают ли песчаные реки? Возможно, в тех краях — и бывают. Не до того сейчас.
Я бережно положил голову со свесившимся до земли рогом на колени и склонился перед незнакомцем как можно ниже.
— Помогите ему, пожалуйста! Что, что я должен делать?!
— Как я уже сказала, успокоиться, иначе проснётся вся Долина. Нас непросто разбудить прикосновением или криком, но чувства, особенно такие сильные, как твои… прекрати немедленно!
Я сделал глубокий вдох и, вероятно, она осталась довольна результатом, поскольку продолжила:
— Как твоё имя, смертный?
— Хитэёми-но Кайдомару из клана Пламени, — снова поклонился я.
— Мушхушшу.
— Что? — переспросил я, не уверенный, правильно ли расслышал.
— Мушхушшу. Я тебе представилась. И да, выговорить ты это не сможешь, даже не повторяй. Теперь к делу. Из-за таких, как ты, я и сама два раза едва не погибла…
— Что?! — я прижал голову ки-рина к себе. — Он умирает?
— К тому всё и идёт, если не опомнишься и не перестанешь упорствовать. Такой молоденький… немудрено ошибиться. Я не о тебе, я о нём.
На мой непонимающий взгляд она пояснила:
— Полагаю, ты из тех редких людей, что не желают принимать на себя предначертанное и скорее умрут, нежели изменят решение. Правитель избран, но отказался от подобной чести — как это знакомо, и как нелепо! Земли его осиротели, не успев обрести Высший Закон — то, что приведёт их к процветанию и убережёт от бедствий. А значит, божественный покровитель сделал неверный выбор, и не важно, насколько мало свободы было ему дано. Страна не прощает ошибок. Оставляя мир вам, людям, мы давали клятву, и теперь ты видишь, чем оборачивается её нарушение. Даже здесь, на Горе Всех Богов, я чувствую дыхание собственной страны, размеренное и чистое, и знаю, что там всё благополучно. Потому что мой выбор был верен. А он… он и сам-то уже не дышит.
Не дышит?!
И это всё из-за меня… Я застонал, крепче прижимая к себе Ю. Неужели его сердце не бьётся… как давно?..
В самолюбивом стремлении к свободе, желании сохранить равное отношение семьи, дружбу Ясу, робкую приязнь Мэй я много думал о том, скольким придётся пожертвовать в случае согласия. Твердил "не справлюсь", но подразумевал — "не хочу". И моей головы, которую я считал светлой, моего сердца, которое я считал добрым — всего этого не хватило, чтобы понять самое важное.
Что за отказ буду платить не я.
Именно в то самое мгновение я захотел — нет, возжелал стать императором.
— И всё-таки слишком поздно. Он уже ничего не слышит, — печально произнесла Мушхушшу. — Твоё решение, твоё желание не достигнут его души. Она покинула нас.
— Ты лжёшь! — выкрикнул я, почти с ненавистью оглянувшись на чужое божество и, словно заклинание, повторил слова, некогда сказанные Силе Воды. — Смерти нет на Хорае!
— Это так. Для тех, кто подобно тебе, лишь гость в Средоточии Юме, — вздохнула она. — А мы — хозяева. Где нам умирать, как ни здесь?
Неужели… всё? Руки затряслись, ослабли. Сил едва хватало на то, чтобы удерживать голову Ю на весу. Не знаю, зачем.
— Мы сильно отличаемся от рода человеческого, но кое-что общее у нас есть, и называется оно — смерть. — Её голос всё журчал и журчал, не умолкая. Мне хотелось зажать уши, чтобы перестать слышать, остаться в тишине, в одиночестве, в полном одиночестве. Но отпустить шею друга я не мог, и продолжал тоскливо внимать. — Подобно вам, мы не покидаем этого мира. Души животных уходят в другие, недоступные нашему разумению. Кто знает, что их там ждёт. Вероятно, новое рождение. Волшебные существа вроде ваших тануки, кицунэ, подземных обитателей — у них есть выбор, а ещё любопытство, слишком сильное, чтобы связывать себя с поднадоевшей за долгие годы действительностью. А вы, люди, гибнете в Мире Яви, чтобы снова в нём родиться. Для нас же дом — Юме. Явь может разрушить временные пристанища наших душ, и тогда мы удаляемся сюда, на Хорай. К себе-настоящим. Это не больше похоже на смерть, чем переезд и смена платья; память, воззрения, привычки — ничего не утрачивается. Смерть — то, что ты видишь сейчас. Подобно грабителю, она забирает всё нажитое.
К чему эти назойливые речи? Мне безразлично. Впрочем, говори, что хочешь, а лучше — молчи. Живите и умирайте, как вам угодно. Мне всё равно, раз это уже произошло… с ним.
Или не всё равно? Не зря же она?..
Сердце кольнуло острой болью. Той, что зовётся надеждой.
Я бережно опустил обмякшее тело на землю и напрямую спросил:
— Что происходит с душой ки-рина, когда он погибает? Неужели она попадает в Посмертный Мир, как и человеческая?
— Нет, конечно. Наши души возвращаются к истокам, к той из стихий, что дарит жизнь и отнимает её.
— В Лес? — я подался вперёд. Ага! Вдруг не всё потеряно?!
— Что ж. Удачи тебе, человек. Хотя бы застанешь душу своего наперсника до того, как она сольётся с Лесом, и попрощаетесь. Даже если ему суждено переродиться очень быстро, вы никогда не признаете друг друга.
— Но как? — взмолился я. — Покровитель Древа ничего мне не оставил, как же позвать?..
— А в волосах у тебя что? — наклонила голову Мушхушшу. — Вон там, у правого виска. Да выше, выше!
Хвоинка, наверно?
Я озадаченно провёл рукой по указанному месту, и в моих пальцах очутилось что-то крохотное и живое. Светлячок! Один из тех самых.
Получается, ни от кого из Великих Сил я не ушёл с пустыми руками. Хотя какая теперь разница?
Нет, Ю! Прощаться я не собираюсь. Или твоя душа вернётся в тело, или…
После гибели Мэй одно я понял чётко: есть потери, после которых и жить не стоит.
Ах, если бы только случилось чудо! Не ты ли говорил о вере в неё как о волшебном, драгоценном даре? Так знай: все сокровища готов я обменять на твою жизнь!
Я усадил жучка, погасившего в свете дня свой фонарик, в развилку между двумя отростками рога и легонько погладил ребристую спинку. Тот расправил сложенные крылышки и задрожал, мелко-мелко, словно от холода. На таком-то ярком солнце! Хотя…
Мне показалось, что вокруг потемнело — или просто светлячок засиял? Сначала едва заметно, а затем всё ярче и ярче, разгораясь подобно вечерней звезде, бледной в ранних сумерках и ослепительной на подступах к полночи. В сильный ветер она мерцает точно так же…
Зачарованный мелькающими вспышками, я почувствовал расслабленную вялость, и с последним проблеском воли крепко обнял шею мёртвого друга…
Лес, как и в первый раз, встретил меня чириканьем птиц, смутными шорохами и умиротворяющим изумрудным свечением, просачивающимся сквозь многоярусные навесы листвы над моей головой. Руками я сжимал бревно, пахнущее мхом и грибами. Так, и где наш вечно-теряющийся?
Удивительно, но здесь не ощущалось того отчаянья, того смятения, которые нахлынули на вершине Золотой Горы. Что делать, когда пропажа будет найдена, оставалось загадкой, но сейчас меня это не волновало. Уже знакомая радостная лёгкость опьяняла, изгоняя прочь страх и беспомощность…
Я отловил светляка, снова пристроившегося было забраться в мои кудри, и строго распорядился:
— Работать, а не лениться! Ишь, возымел привычку чуть что, в волосы лезть… Лети-ка вперёд, малыш, и покажи, где там наш второй любитель поиграть в прятки!
Тот пустил по брюшку искорку обиженного смирения и поднялся в воздух, затем стремительным лучиком метнулся куда-то влево. Я поспешил за ним, сначала скорым шагом, затем, обнаружив, что мстительное существо не собирается меня ждать — бегом. И как только на сучья не напарывался? Не иначе, сам Лес помогал, памятуя об уговоре!
Внезапно я осознал, что вокруг посветлело, а среди живых деревьев стали попадаться чахлые кустики с жёлтой увядшей листвой, осыпающейся от моего движения. Сосновая хвоя уже давно напоминала ржавчину, и землю под ногами скрывал шелестящий ковёр сухих листьев гинкго. Голые ветви, остовы мощных великанов с отслоившейся корой, поваленные стволы… куда я бегу? Ни цветка в округе, и глухая, вязкая тишина, втекающая в уши, словно яд, сковывающий члены, вызывающий онемение души… Если бы не шорох моих собственных шагов, я, наверно, отравился бы разлитой повсюду смертью!
Крошечный проводник перелетал от одного дерева-призрака к другому, медленно и надолго присаживаясь отдохнуть, так что пришлось перейти на шаг. Да и дышать сделалось невыносимо, я глотал воздух, а его не хватало; в голове мутилось. О беге не могло быть и речи, ноги переставлять — и то усилия требовались! В какое-то мгновение я почувствовал, что тело окончательно перестало слушаться, но ужас и злость снова меня подстегнули. Надолго ли?
— Нет уж, всё равно дойду! — процедил я сквозь зубы, споткнувшись от слабости на ровном месте, и закричал. — Ю! Где ты?! Отзовись, если можешь! Я иду!
Светлячок устало отлепился от ствола, до которого я доковылял, остановившись немного отдышаться, и спрятался в волосы. Ни сил, ни желания возражать не было. Пришли?
Вдалеке, между обросшим сухими трутовиками деревом и ещё одним, чей сломанный на высоте моей груди ствол напоминал заострённый клык, среди опада виднелось нечто, переливающееся всеми цветами радуги. Приблизившись, я ахнул и опустился на колени, окончательно утратив желание жить.
Передо мной лежала горстка радужных листьев. И на глазах у меня сразу три скрючились и выцвели, уподобившись бурым собратьям…
— Здесь опасно задерживаться.
Я решил, что это светлячок подал голос — кто их знает, волшебных помощников Сил? Какая разница, чьему совету я не собираюсь следовать? Но тень скользнула по лицу, словно погладив его. Я равнодушно поднял голову и увидел…
— Не теряй времени, — упрекнула Норико, моя мать. — Ну что же ты, дитя? Хватай и беги.
Я словно воскрес от её слов. Неужели и сейчас остаётся надежда?! Остаётся, пока в этой горстке листвы есть хоть что-то от прежнего Ю! Трясущимися руками я сгрёб те листочки, что выглядели живыми, сунул их за пазуху и подтянул пояс. Лишь бы не выпали! Сколько там всего! Подарки покровителей, орехи для посадки возле дома, гребень, самоцветы из чаши под водопадом… Сберегите его в целости, мои хорошие!
— Беги же! — поторопила меня мать. — Унеси его отсюда. Решимости у тебя хватит, а за силы не беспокойся.
И действительно, мне показалось, будто ласковые руки обняли меня, хотя она стояла чуть в стороне, так близко и так далеко…
Я молча кивнул, подскочил к ней, звонко чмокнул в бледную щёку и помчался по своим следам, умоляя всех известных божеств, чтобы хоть одна радужная частичка души Ю пережила обратный путь.
Светлячок снова вился впереди, подтверждая направление. Умничка, зря я так на него напустился! Если всё кончится благополучно… боги, пусть всё кончится благополучно… разрешу сидеть, где угодно!
Вот так люди и обзаводятся живностью. Покормишь, погладишь, за порог пустишь — и готово, не отвертеться. Интересно, чем его кормить?.. Певчих цикад у нас ловят и содержат в клетках, а куда пристроить это чудо? Не в волосах же его таскать, как заколку?
И что там со вторым моим чудом, радужным? Ю, выживи, заклинаю тебя всем, что тебе дорого!
А с матерью я снова не побеседовал, не сказал об отце, о том, что он её ищет. Жаль, но тут уж ничего не поделаешь, в другой раз. И так промедлил до последнего. Спасибо ей и за подсказку, и за силы! Сам бы догадался задним умом, а полз медленнее черепахи! Какое страшное место!
Возвращение по Мёртвому Лесу и впрямь оказалось проще, чем я опасался. Вот уже стало попадаться всё меньше и меньше голых стволов, затем некоторые деревья оделись сморщенной желтоватой листвой. Я то и дело поглядывал под ноги, в страхе упасть и рассыпать своё сокровище, и едва успел перепрыгнуть через первый зелёный росток, пробившийся сквозь бурый шуршащий слой. А вскоре покосившиеся пни уступили место молодой поросли — и как я не заметил её по дороге туда — а деревья, живые зелёные деревья, обступили меня, приветственно шевеля ветвями на лёгком ветерке.
Теперь я понимал, что опьяняло в его аромате. Жизнь.
Маленький проводник подлетел ко мне и бешено закрутился вокруг головы, да так, что её окончательно повело, словно от неумеренных возлияний. Верхушки деревьев закачались, а потом глаза перестали видеть, ослеплённые золотыми полуденными потоками света.
— Вынужден поставить тебя в известность, Кай, — язвительно заметил Ю, когда мои восторги поутихли, и я выпустил шею строптивого животного из объятий, предварительно наболтав ворох всяких глупостей, — что ты запустил себя, стоило мне ненадолго… гм, отвлечься. Стыдись! Будущий правитель, а в голове букашки ползают! Это так непривлекательно…
— Никакая он не букашка! — огрызнулся я, всё же изловив питомца и пересадив на мочку уха. Обещание следовало выполнять, так что совсем отлучать малявку от вожделенного места я не стал. Впрочем, не успел и ладонь опустить, как шустрый вреднюга вернулся обратно. И что его так привлекает? Диву даюсь… — Это мой ручной светлячок, знакомься. Получен в дар от Великой Силы Увядания и Роста. Очень… милый.
Ю поднялся, ещё пошатываясь на раздвоенных копытцах, и упрямо мотнул гривой:
— А выглядит всё равно, как букашка!
— Это что, ревность? — осведомился я, подняв бровь. — Да он, в отличие от тебя, даже разговаривать не умеет!
— Что значит, в отличие?!! — спасённый угрожающе направил рог в мою сторону. — Я не наблюдаю между нами никакого сходства!
— Конечно-конечно. Зато я наблюдаю, — вздохнул я, снова переселяя маленького упрямца на мочку. — Сиди смирно, мне же щекотно!
— И сверкай поярче, чтобы не было заметно… какое ты насекомое, — наставительно и, как мне показалось, не без доли высокомерия добавил Ю.
— А разве хранители земель жалуют не всех живых существ? — невинно поинтересовался я у четвероногого божества.
— Всех, но не в волосах своего императора! — отрезал он. — Смотри, опять переполз. Может, не понимает, чего мы от него добиваемся?
Ага, куда там! Знаем мы таких непонимающих… с которыми ну ни малейшего сходства!
— И что о тебе будут говорить при дворе, ты только вообрази! — подбавила жару означенная личность. — Вот ведь правитель достался, со светлячком в голове!
— Да уж какой есть! Радуйся, что не с насекомыми похуже, — я помрачнел и тут же вспомнил, что Ю ведома каждая мысль. Это не добавило веселья. Получается, нельзя даже думать, как меня угнетает та несуразная случайность, с которой теперь придётся мириться весь остаток жизни. Нет, опасно! Не здесь, на Хорае! Вдруг ему снова?..
Ки-рин приблизился ко мне и неожиданно положил рог на плечо, уткнувшись носом куда-то под ключицу.
— Прости, — тихо сказал он. — Я и предположить не мог, что новая участь вызовет у тебя такое отвращение. Казалось, изучил досконально, а поди ж ты. Хотя на самом-то деле от меня мало что зависело, я говорил. И, всё-таки, знаешь, — он чуть отстранился и посмотрел мне в глаза, — если бы решение от начала до конца принадлежало мне и только мне, я бы всё равно хотел, чтобы рядом был ты. Именно ты. Постарайся принять это, Кай, и прости, если сможешь.
Я промолчал, обдумывая — точнее, переживая — услышанное. Спустя некоторое время он вздохнул и отвёл взгляд в сторону.
— Вспомнилось кое-что важное, и ты первый, кого я об этом предупреждаю. Если, ещё не будучи императором, ты погибнешь от руки или по велению противника, желающего заполучить власть в свои руки — мне придётся стать его советником. Помогать ему во всём, поддерживать. Покинуть тех, кто пойдёт за тобой, и переметнуться на враждебную сторону. Против веления собственного сердца. По закону. Мне уже один раз приходилось…
— Я знаю, — просто сказал я. — Тигр упоминал.
Тёмные глаза блеснули.
— Да, — помолчав, ответил он. — Это был его человек, который погиб, не успев обрести престол. Уж кому бы другому забыть, но не ему. И мне… тоже не забыть. Я тогда впервые возненавидел: и нового «избранника», и себя. Хорошо, что прожили мы недолго — ты не представляешь, каким облегчением стал долгожданный уход!
Слова его звучали отрешённо, но он уже не мог обмануть меня их спокойным равнодушием.
— Да и сама Чёрная Нить оказалась короткой, это ведь неспроста? — я осторожно перевёл разговор на другую тему, не желая ворошить то, что до сих пор причиняло моему другу такую боль.
— Кто способен долго плыть против течения или лететь во встречных потоках ветра? Великие Силы быстро устраняют нарушителей установленного порядка, и я их прекрасно понимаю. Будучи источником жизни нашего мира, они любят его, и им тяжело видеть, сколько крови, страданий и бедствий приносят случайные люди, коварством и предательством занявшие место законного правителя. Закон ведь, Кай, это не только свод правил, это намного больше. Это целесообразность, тот самый выбор, когда иначе просто нельзя. Точно так же, как и то, почему я обязан поддерживать захватчика, каким бы скверным человеком и правителем он ни был. Власть предоставляется ему временно, поскольку лучше дурная, чем никакая. Но это власть взаймы, а не божественное право. Разница очень велика, но об этом стоит поговорить как-нибудь потом.
— Ну что ж, раз им втемяшилось, что я буду подходящим… Хоть убей, не понимаю, куда они смотрели, благословляя меня! Ладно, пошутил. Будем как-то справляться, Ю. Советник, говоришь? Можешь предвкушать, сколько наставлений потребуется, чтобы от меня была хоть какая-то польза! Кстати, прошу первого совета: дальше-то что? На Хорае наши дела завершены? Теперь обратно, в Мир Яви? Представь только: за здешними неистощимыми на выдумку чудесами я даже соскучился по нашей уютной обыденности! Как там без нас Ясумаса, Мэй, родня? Ой, а где эта… — я оглянулся по сторонам, — у которой имя совершенно непроизносимое? Она ведь помогла тебя спасти, одна из ваших! Муси…
Я описал заинтригованному ки-рину нашу общую благодетельницу.
— Мушхушшу? — уточнил он. — Она хранитель страны, что лежит далеко на западе между двух полноводных рек. Нравы у них там довольно суровые, на мой вкус, но она всегда пеклась о законах больше, нежели о жизнях. Может быть, потому что одна из старейших. Кто знает, каким буду я в её возрасте…
— А мне показалось, что она очень добрая! — вступился я за новую знакомую, чувствуя себя неуютно, поскольку не успел ей даже поклониться.
— Друг друга мы обычно не обижаем, — признался Ю. — Если у этих самых других непутёвые правители не зарятся на чужие земли! Вас ещё попробуй отговори. Да и мы разные, кое-кто и оружием не прочь побряцать, если с умом да в меру. Там кусочек ничейный отщипнуть, тут соседскую деревеньку прихватить — глядишь, и полцарства из-под носа увели! Опустошительные войны, конечно, никто из нас не одобряет, но это и не обязательное условие расширения границ. Так что будь осторожен, Кай, тебе ещё многое предстоит узнать.
Вот уж в последнем сомнений нет! Кажется, я даже начинаю понимать, при каких обстоятельствах из одного, пускай и большого, острова выросла маленькая, но Империя… и чьими стараниями!
— В основном, стараниями Тосихико и его потомков, — хмыкнул мой наставник, но в голосе его прозвучала явная гордость за былые свершения. — Кое-где совсем уж дикие племена обитали, грешно было не усадить их за общий стол. Впроголодь жили, дома приличные — и те не умели строить. Так что не суди поспешно. Та же Мушхушшу, говорят, навоевалась в своё время, а сейчас предпочитает полёживать на полянке и видеть всё происходящее исключительно во сне, как это часто бывает со старыми хранителями. Вот потому и бросилась на помощь, что разбудил, а теперь спит где-нибудь в укромном местечке, подальше от новоиспечённых императоров. Зато нам с тобой предстоит потрудиться на славу! Идём.
Я последовал за нетерпеливо гарцующим ки-рином, который подвёл меня к большому валуну, чей маслянисто-чёрный бок поблёскивал из высокой травы.
Сюда я не добирался — видимо, это была середина долины.
И что, надо принести какие-то торжественные клятвы?
— Для начала, — устало ответил Ю, — ты должен принять Нить Правления. Сила Увядания и Роста тебя наградила, пускай и своеобразно. Впрочем, я подозревал, что именно этот клан…
— Погоди-ка! — перебил я его. — Вообще-то, меня все наградили. Даже Рыба какую-то жемчужину всучила. Из чувства вины, должно быть…
Но тот будто и не слышал последних слов; ошеломлённый, он резко обернулся ко мне, с недоумением во влажных оленьих глазах.
— А что, нельзя было принимать? — стал допытываться я. Ну вот, снова попал впросак! А ведь предупреждал, от меня один только вред! — Разве не ты советовал добиться покровительства у каждого?! Вот я и добился…
Ки-рин сел на задние ноги, продолжая буравить меня взглядом. Затем фыркнул.
— Ну да, покровительство ещё никому не вредило. Однако о подарке я и не заикался. Дар — это связь, ниточка, ведущая в одно из Средоточий Сил. Возможность черпать из него и просить совета у его повелителя — вот что это такое! Но посуди сам, разве будет покровитель прежнего хозяина над землями помогать тому, кто потеснил его с насиженного местечка? Если череда бездарных властителей, потомков того, первого, окончательно его разочаровала, он вмешиваться не станет. Но предавать тех, кто правит его именем… нет, подобное исключено!
— Хоо подарила мне пёрышко, — тихо пробормотал я, чувствуя неловкость за поступок Огнекрылой.
— Что вполне естественно, — успокоил меня Ю. — Разве ты забыл о своём происхождении! И о родстве с прежним правителем? Так что в её понимании это даже не смена Нити. Сестрёнка, должно быть, и не подозревала, что у тебя за пазухой целый склад! А может, и знала, да поддалась твоему обаянию. Она у нас пылкая особа. Впрочем, всё равно придётся выбрать один из пяти подарков, а остальные вернуть с благодарностью. Присядь! — он указал рогом на валун. — Посиди и подумай, а потом обсудим.
— Послушай-ка, Ю, — осторожно проговорил я, устраиваясь поудобнее, — а если я заявлю, что буду править от имени всех пяти Сил одновременно, ты не скончаешься в судорогах?
— Не было никаких судорог, — проворчал тот. — И едва ли такое возможно. Во всяком случае, не слышал ни о чём подобном…
— Тогда здесь, на острове Хорай, я, Хитэёми-но Кайдомару, выбираю, — я повысил голос, опасаясь, что решимость уйдёт, и вместе с ней — ощущение правильности, вдохновение, которое снизошло на меня вместе с ответом друга, — выбираю Радужную Нить!
Слова достигли противоположного края Долины и вернулись ко мне, словно эхо. Рука сама скользнула к груди, туда, где за пазухой таились священные предметы, и где гулко билось моё собственное сердце.
— Я стану правителем от имени всех Великих Сил, и обещаю, что буду стараться… не подвести… никого.
— Перечисли, — слабым голосом подсказал ки-рин, ошарашенный поспешностью происходящего и, вероятно, самой моей выходкой. — Попробуй назвать их… в должном порядке.
— Сила Пламени, — я поднялся на ноги, понимая, что именно так следует поступить, — прошу, чтобы расположение к тому клану, из которого я родом, сохранилось, а любовь и верность в сердцах наших подданных преумножились!
Алым цветом полыхнул рог ки-рина, но я продолжал:
— Сила Земли, я прошу тебя даровать людям достаток и уверенность в завтрашнем дне! — увидев, как Ю вздрогнул от следующей вспышки, теперь золотой, я в который раз испугался за него, но назад пути не было.
— Сила Металла, — вспомнив о цуруги, я коснулся рукояти, — прошу у тебя безопасности в стране и мира! Сила Воды, я… прошу плодородия для земель и долгих лет для всех, кто их населяет. Сила Древа, прошу тебя: пусть наш народ растёт и разумом, и душой!
Ю стоял передо мной, трепеща всем телом, и за каждым обращением следовал яркий всполох: серебряный, лазоревый, изумрудный. Мгновение — и искрящийся всеми цветами луч протянулся от его лба к моей груди, словно радужная тропинка!
— Да будет так, — голос моего друга, а отныне и советника, пророкотал громом небесным. — Да будет так, и третий раз повторяю: да будет так!
Но и последний звук его слов не затих. Волшебный рог подхватил его и запел, сам по себе, преображая низкое гудение в мелодию, чудесную и такую… узнаваемую. Гул барабанов покорился чарующим волнам, перекатывающимся по струнам, а флейта вдохнула в происходящее жизнь — и словно цветок, раскрылась музыка! Да, это была та самая песня, которую я слышал в Тоси, во сне, дарованном мне юмеми. В нём сияла огромная луна, среди светлых лучей танцевали бабочки, и было так легко и свободно…
"Я прекрасно пою!" — шутливое недоверие когда-то обидело его.
Теперь я верю… нет, теперь я знаю! Ты прекрасно поёшь, моё свершившееся чудо, моя радужная мечта! Кажется, я даже понимаю, о чём эта песня. Она — о счастье, о великом счастье быть вместе.
Помни, Ю! Что бы ни случилось, твой голос навеки останется со мной!
Он пел, а спящие божества поднимали головы и приветствовали наше единение.
Лёгкая лодочка из дерева, чьё название так мне до сих пор и неизвестно, уносила нас в открытое море. Скрылся вдали Хорай, блеснув на прощанье золотой пагодой вершины. Солнце скатилось по небу румяным персиком Бессмертия, которого так и не довелось отведать. Вот и славно, жизнь-то продолжается! Мы даже успели повздорить из-за того состояния, в котором я вернул Ю его наряд, стоило только ки-рину принять человеческий облик. На предложение расчесать волнистые радужные волосы мой спутник почему-то не поддался — похоже, всё вернулось к истокам, будто случившееся на острове было сном. Хотя, а чем же ещё?
Но волны, укачивающие на белопенной груди нашу маленькую лодочку, были уже не теми, что прежде. Гибкие тела русалок мелькали в глубине, а в криках морских птиц отчётливо слышались слова рыбачьих песен, которые как-то раз напевала Мэй-Мэй. Мир изменился. А может, это я стал другим? Кто знает?
К рассвету — я и не сомневался, что, стоит мне заснуть, как родные берега приблизятся — мы уже видели тёмную полоску залива. На вопрос, Тоси это или нет, юмеми лишь пожал плечами и улыбнулся.
— Заодно и проверим, куда нас занесло. Случайностей не бывает.
Я рассмеялся, вспомнив первый разговор с заносчивым ханьцем в Южной Столице. "В мире не бывает случайных вещей". Уж кому знать, как не нам!
Но по мере приближения к берегу моё радостное предвкушение сменилось настороженностью, и в глазах Ю стали мелькать тревожные всполохи.
Побережье окутывал чёрный дым. Его столбы пригибались к земле, извиваясь подобно кольцам нуси, и стелились далеко-далеко, захватывая всё видимое пространство. Я не был уверен, что это, но сердцем чувствовал, что причиной может быть только одно.
Война.
Мы сидели на песке, и настроение было похоронным. Лодка, вытянутая на берег, плохо защищала от порывов холодного ветра. Мокрый подол прилипал к ногам, и без того окоченевшим. Невероятно прохладная погода для самого жаркого месяца в году! Впрочем…
Я смотрел на Ю, и в его тёмных зрачках удивлялось моё отражение.
— Фунао? Ты утверждаешь, что мы на самом северном из островов Империи?!
— Вспомни, я ведь бывал здесь. Вместе с Тосихико. С тех пор миновали века, но разве это что-то меняет?
Когда сие непостижимое существо вот так запросто говорит "помню, было это много сотен лет назад, но какая разница", моё собственное мироощущение подвергается испытанию на прочность. Конечно, после всего, что довелось пережить, пора бы уже и свыкнуться, но нет. Изумляюсь снова и снова, будто в первый раз!
— И ты припомнил это место спустя десяток веков? — недоверчиво переспросил я. — Что же здесь такого памятного? Ладно ещё, когда приметная скала вроде Головы Тэнгу! А тут — берег как берег, песчаный. И лес вдалеке.
Ю устало кивнул и указал в сторону тёмной стены деревьев. Даже на большом расстоянии они поражали своей величиной. Частокол высоких, стройных сосен. Разглядеть точную породу хвойных я, разумеется, не мог, но что ещё достигает таких размеров? Неужели поэтому?..
— Сосны Фунао, — подтвердил мою невысказанную догадку Ю, — ценятся по всей Империи за отменное качество древесины. Подобные им не произрастают больше нигде. Местные жители даже дома из них строят, а привычный тебе бамбук не ценят, называя сорной травой; впрочем, он тут хиленький. Да и холодновато здесь по зиме, жилища должны быть тёплые и прочные, ведь северные ветра так свирепы…
— Об этом можешь не рассказывать!
От очередного порыва меня заколотило крупной дрожью, я плотнее обнял локтями колени и придвинулся к другу. Хоть с одного бока не дует! Мы оба промокли при высадке, а принадлежности для разведения огня пропутешествовали с нами на Хорай, где, ожидая в лодке, умудрились слегка отсыреть. Тем не менее, кое-какой костерок я соорудил, согревшись скорее при уговаривании дров вести себя достойно, нежели благодаря крохотным язычкам пламени, пригибаемым ветром к земле.
А может, сработали воззвания к Огнекрылой, сначала вежливые, затем — раздражённые, а временами, когда ветер задувал с таким трудом извлечённые искры — и откровенно хулительные.
Или же просто повезло…
Как только мокрая ткань слегка потеплела, положение перестало мне видеться совсем уж безотрадным. Остров Блаженных сыграл с нами дурную шутку, выбросив у берегов Фунао вместо того, чтобы вернуть в Северную Столицу, где ожидают друзья? Не беда — главное, что мы в Империи, а не на задворках Срединной Страны Хань! Да, страшно представить, сколько времени уйдёт на дорогу. Однако во всём можно найти благо. Не могу сказать, что отсрочка приговора повергает меня в неизбывную скорбь — это я о своей горькой участи, будущем правлении. Да и неплохо для начала ознакомиться с владениями. Дядя, вон, только меж двух столиц и разъезжал, а моря, наверно, и в глаза не видел. Острова отданы под опеку удельных правителей, и надо ещё выяснить, насколько сильна здесь власть императорского мандата.
Зато о чём я действительно жалею, так это об отсутствии Ясу и всех остальных. За Мэй-Мэй тем более волнуюсь, клятвенно обещал ведь присмотреть, а сам? Надеюсь, Ясумасе с Химико увлечённость друг другом не помешает выполнить это обязательство вместо меня? Ох, стыдно-то как!
Да и соскучился я по ним… Меч Татибаны, кстати, — отдельный повод печалиться о том, что судьба разлучила меня с другом детства. Сам я в поединке долго не выстою, а милосердный мой ки-рин и вовсе бледнеет при виде крови. На редкость смехотворное положение: пара клинков на двоих, а толку ни от одного.
Надеюсь, сумею принять хотя бы устрашающую стойку, если мы столкнёмся с кем-нибудь, настроенным недоброжелательно. А мы столкнёмся! Вон там, за деревьями, клубится дым. И слева ещё один столб. Издалека же, с моря, всё побережье казалось окутанным чёрной поволокой. Что это, военные лагеря? Или кто-то выжигает лес под пашню? Опасно так рано, в Месяц Света! А для стоянок или деревень слишком много гари. Уж не пожары ли? Тела павших, кстати, тоже принято сжигать — во всяком случае, я читал, что раньше так делали. Как и трупы умерших от заразы…
По этой причине мы и не торопились разыскивать ближайшее селение, несмотря на желание отогреться, искупаться и утолить голод. Сначала исследуем местность. Юмеми на вопрос, война это или нет, пожал плечами и заявил, что перестал ощущать происходящее в стране с того самого дня, как я принял Нить Правления, и так быть не должно. Мол, хранитель, избравший императора, напротив, обретает немалую власть и силы, доступные ему не только на Золотой Горе, и даже не только в Юме. А он почему-то обрёл лишь дурное самочувствие и смятение мыслей. Из-за этого всю дорогу мой спутник сидел в лодке напряжённый, как струна, и нынешние обстоятельства не способствовали его расслаблению.
— До сих пор ничего не ощущаешь? — спросил я. Страдалец дёрнулся и отвернулся. Злится, что я поступил по-своему, не посоветовавшись. Может быть, напрасно я поторопился, с Радужной-то Нитью? Вдруг и впрямь всё испортил, лишил Ю законных прав? Но тогда, на Хорае, выбор казался верным… нет, единственным! Точнее, не выбор, а решение его не делать, присягнуть Пяти Силам одновременно.
— Думаешь, это из-за меня? — я решительно взял спутника за плечи и развернул к себе.
— Да уж не сомневайся, — едко ответил он, встретившись со мной взглядом. — Будто на все стороны растягивают, одновременно. Знаешь, есть такая разновидность смертной казни? Так вот: ещё немножко, и я предпочту телесное воплощение этого непередаваемого наслаждения!
— Настолько неприятно? — посочувствовал я.
— Ничего, — сузив глаза, мстительно заверил Ю, — может быть, мы попадём в какую-нибудь переделку, погибнем, и всё закончится! Проклятье, Кай! Меня мутит, словно женщину в тягости! Стоило причалить, как ещё хуже сделалось!
Я посмотрел на несчастного ки-рина пристально. Тот действительно выглядел болезненно, даже яркие пряди волос поблекли и словно обвисли.
— Бедненький. Чем тебе помочь?
— Да ты уже помог, благодарю!
— Ну Ю… Я же не затем, чтобы тебе навредить. Чего ты, как маленький? Просто… понимаешь, так было нужно! Я не должен был склоняться на одну из сторон, ни в коем случае. И сами покровители, во всяком случае, некоторые из них, надеялись на подобный исход событий. Тигр. И Дракон. Последний меня и подвигнул, кстати сказать…
— Но тошнит при этом, заметь, не его и не тебя! — раздражённо заметил ки-рин. Я невольно улыбнулся, поймав себя на мысли, что всё это и впрямь напоминает капризы женщины, ожидающей ребёнка. И, конечно же, моя ухмылка была истолкована превратно. Ю сверкнул глазами, вздёрнул подбородок и презрительно отвернулся.
— Прости, пожалуйста! — покаялся я, но тот был непреклонен.
Точно, и даже мнительным стал! Как непривычно. Я-то знаю, насколько спокоен и сдержан мой друг в большинстве случаев. Высокомерная отстранённость присуща ему в полной мере, а вот обидчивость и нападки по поводу и без повода — это что-то новенькое. Наверно, всё и впрямь плохо, а я этого не осознаю или не в состоянии прочувствовать.
— Я лишь подумал, — неловко пошутил я, — что, окажись ты в положении, мне из соображений порядочности пришлось бы давать ребёнку своё имя…
— Даже не смей такого произносить! — простонал юмеми. — Мне и впрямь сейчас дурно сделается! От твоего благородного предложения и вообще… Знаешь, Кай, — он посмотрел на меня слезящимися от ветра глазами, — или я захворал, или это место, в дополнение ко всему, вытягивает остатки сил… и мысли путает. Или они и прежде путались? А может, от голода… я ведь ничего не ел на Острове. Там-то это не имело значения, но здесь…
— Ты же ускакал тогда пастись — припомнил я. — Так почему?
— Не хотелось, — он опустил голову. — Не мог себя заставить.
Да, и впрямь плохо, совсем плохо! И что же делать?
— Дорогу до леса осилишь? — я обеспокоенно заглянул в измученное лицо и сам нашёл ответ. — Давай оставим тебе побольше одежды, разведём хороший костёр, а сам я прогуляюсь в сторону вон того дымка? Посмотрю, что там. Может, еды добуду.
Ю затряс головой.
— Нет, не уходи! Не надо разделяться, ради всего на свете! — он умоляюще посмотрел на меня, мигом забыв обиду.
— Хорошо, — пробормотал я, — но…
Опершись о борт, я оглянулся на море. Приближалось ненастье, и какое! Набрякшие влагой тучи угрожающе сгустились над побережьем. Солнце, уставшее за холодный долгий день обогревать землю, с трудом пробивало облачную плоть клинками своих лучей. Всполошённые птицы носились над нами, голося с высоты: "Прочь, прочь!"
Оборотившись к юмеми, я нашёл его скорчившимся у жалкого костерка, с головой, вжатой в плечи. Он будто не замечал происходящего. Нет, надо увести его отсюда, и как можно быстрее! Кто знает, вдруг под кронами деревьев ему полегчает? И уж точно будет лучше, если высушенная с такими усилиями одежда не намокнет снова!
Так и сделаем. Доберёмся до леса, а там поглядим, куда дальше.
— Поднимайся, — скомандовал я, но тот и не пошевелился.
— Ю, мы уходим, — проявил я настойчивость. — Соберись с духом, тут недалеко. — Последнее было не совсем правдой, но ложью во благо. — Быть может, успею соорудить какое-нибудь убежище до начала дождя. Ну же, давай!
Я извлёк из лодки все наши немногочисленные пожитки, в числе которых были разлохмаченные шёлковые ленты, некогда являвшиеся моей окатабирой. Ими мы приматывали «парус». Что ж, как говорится, на суше пригодилось — и в море послужит. В нашем случае, конечно, всё в обратном порядке…
Обмотал эти подобия верёвок вокруг пояса и внимательно осмотрелся вокруг. Что мы забыли? Мечи на месте, оба. Дары ещё трёх покровителей, огниво и прочие безделицы — за пазухой. А что касается последнего дара, живого… Я запустил пальцы в волосы и нащупал светляка на его законном месте, у правого виска. Прижился, хитрюга! И тепло ему там, лучше всех!
Лодку жалко, но придётся бросить. По-хорошему, следовало припрятать её где-нибудь в лесу. Да только один я не справлюсь, а Ю мне сейчас не подмога… как бы его самого не пришлось на руках тащить!
— Ну что, готов? — спросил я юмеми, всё ещё отдыхающего на песочке. Наклонился к нему, приобнял за плечи. — Пойдём скорее, мы же не хотим намокнуть, верно? Потихонечку, будем отдыхать, когда скажешь.
Ю сделал попытку подняться, но без сил опустился на колени, и то потому, что я удержал его от падения. В последнее время беды так и вьются над ним, словно коршуны! Должно быть, ослабел, побывав на той стороне вечности, а духам смерти только поддайся… Или причина другая — новоявленный недуг?
И как всегда, виноват некий излишне самостоятельный болван, не удосужившийся узнать мнение советника!
Вздохнув, я перебросил руку вяло сопротивляющегося товарища через шею, и мы медленно побрели к опушке далёкого, слишком далёкого леса…
— Это безумие…
Едва расслышав слабое бормотание Ю, я остановился и переспросил.
— Что именно?
— Попытка уйти от неизбежности. Оглянись.
Я последовал его совету и ахнул. Вдали от берега, обнажившего дно, с моря поднимался мутно-серый вал. Ветер стих, и даже чайки умчались прочь. Не стоило уточнять, что это: цунами не перепутаешь ни с чем.
Лес! До него идти и идти… мы не успеем.
— Ю, — встряхнув юмеми, истратившего последние силы на слова, я почти что поволок его по песку. — Живей, мы же погибнем!
— В лесу — тоже.
А ведь он прав. Какая разница, где встретить смерть? Хотя нет, разница имеется: здесь мы хотя бы повернёмся к ней лицом!
Я бережно усадил спутника и обернулся к морю. Волна катилась медленно, как будто выделяя время на прощание. Наступая на сушу, она делалась всё выше. Я уже различал, как с её заострённой вершины, подобно последним мгновениям жизни, слетают брызги. Гулкий рокот напоминал пение водопада, но навстречу этой песне устремляться не хотелось.
Какая нелепость! Стоило метаться? Избранный богами правитель и его ки-рин так же бессильны перед судьбой, как другие… но зачем, ради чего было всё, что мы пережили? Досадно…
Но досада быстро исчезла, растворилась в нарастающем грохоте. Осознание неизбежности происходящего и… бесстрастное облегчение. Теперь-то чего бояться? Волна захлестнёт нас, и утонем, как миленькие.
— Ну и зараза же твой Угорь! — горько провозгласил я. Не об этом следовало говорить на прощание, однако, уязвлённый предательством со стороны Изначальной Силы Воды, остановиться я не мог. — Или он ведёт свою игру? Тогда зачем было всучивать мне?..
А ведь мысль!
Рванул шёлковый ворот хитоэ. К ногам посыпались дары вперемешку с орехами и «самоцветами». Ну где же, где она?! Синий проблеск возле правой ступни, в самой тени… и это не моя тень, она слишком велика! Коршуном выхватываю жемчужинку из песка, зажимаю в кулак. Нет! Неправильно, надо иначе. Беру спутника за плечи, встряхиваю. Волна уже близко, огромная створка бурлящего перламутра, не успеваю! Дурак я…
— Ю, очнись хоть на миг!
Руку, разжать руку! Падаю на колено, расталкиваю безвольные пальцы своими, переплетаю их так, чтобы никакая сила не разделила, даже после смерти. Жемчужина меж нашими ладонями, я чувствую её крохотное тельце, словно раскалённый уголёк. Всё? Успели?
Может, надо что-то сказать, воззвать к Силе Воды? Но какие могут быть слова в таком оглушительном рёве?
И тут раковина захлопнулась, вода сбила с ног, подхватила, закружила в смертоносном танце. Не смотреть, не слушать… Пространство вокруг смешивается, сминается: тысяча струй разрывает тело на тысячу частей, но боли нет. Или она слишком сильна, чтобы ощущать? Или уже всё кончено? Слава богам за их милосердие…
Власть над ощущениями действительно уходит, сознание погружается в туманную дымку… наверно, она и есть — смерть.
Но кое-что я продолжал чувствовать. Пальцы Ю в своих. Нас разметало в разные стороны, я судорожно сдавил их, и мне ответило слабое, но усиливающееся пожатие. Приходит в себя? Или, как говорится, "и умерли в один день"?
— Надо же, полегчало! — раздался знакомый голос. Я привык слышать его во сне и поначалу принял за обычный обмен мыслями. Однако, открыв глаза, неожиданно встретился с взглядом, исполненным благодарности. Человеческим взглядом! Значит, не Юме? Как же тогда?..
— Оглянись, пропустишь самое интересное. Никогда не видел пузырёк воздуха с изнанки?
Пузырёк? Ничего себе пузырёк! Огромный шар, играющий радужными молниями по всей внутренней поверхности. Или это отблески волос моего спутника, оживлённо озирающегося по сторонам? Да, никоим образом не Юме. Хотя где ещё можно парить, не касаясь иной опоры, кроме руки друга?
— Мы живы? — я неуверенно разлепил губы, ожидая, что от слов моих тонкая оболочка лопнет и солёная вода хлынет в горло. — Как можно говорить под водой?
— Как можно задавать два вопроса подряд — вот, чего я не понимаю и, наверно, не пойму никогда, — улыбнулся Ю. Надо же, очухался мой ки-рин! Вот уж радость так радость!
— Тебе лучше? Не смотри на меня так, где два — там и три!
— Ну что с ним поделаешь, — закатил глаза тот. — Гораздо лучше. Как заново родился. Не зря говорят: вода — источник жизни.
— Неужели цунами — твоих рук дело?! — в голову пришла несусветная мысль.
— Не моих. Но суть обстоятельств ты уловил.
То есть как? За этой ужасной волной скрывается чей-то враждебный умысел? Неужели?..
— Кагура?
— Ну что ты, Кай! Почтенная мико здесь не при чём. Всех лет, отведённых ей с рождения, не хватит, чтобы вызвать цунами; для этого нужно обладать могуществом, неподвластным смертному. Противодействие силам природы сродни устойчивости к ветру. Лёгкий ветерок лишь растреплет древесную крону, но ярость урагана выдержит не каждый ствол. Тут нужны корни, очень крепкие корни…
— На что ты намекаешь? — Ох, и любят же некоторые всё запутывать! Вначале понятно: неподвластно человеку — значит, по силам кому-нибудь другому. И этих других я уже насмотрелся… — Давай начистоту: у тебя есть старые счёты с кем-то из нелюдей? Лично у меня — нет! И при чём здесь корни?
Вместо ответа Ю протянул свободную руку и неожиданно схватил меня за нос. Дёрнул и тотчас же отпустил.
— Ты что?! — опешил я.
— Да так, в порядке воспитания… Слишком высокого ты мнения о нашей значимости. Тут, на Фунао, мы никому не нужны, и даже Кагура едва ли дотянется сюда через Млечное море. Сомневаюсь, что она предприняла столь далёкое путешествие в погоне за нами. А если и предприняла — едва ли успела добраться. Хорай таким, как она, не откроется, и дорогу не облегчит. Так что можешь спать спокойно.
Ага, вот прямо сейчас и засну! Обстановка убаюкивает несказанно: волшебный пузырёк воздуха в теле гигантской волны. Того и гляди, лопнет. Так почему бы и впрямь не вздремнуть? Напоследок.
— Дашь ты мне спать спокойно, как же… — проворчал я. — Стоит веки сомкнуть, как он — тут как тут, с беседами чрезвычайной важности… нет, чтобы красотку-другую подкинуть, по старой дружбе!
Меня несло. На остро изогнувшемся гребне, в самом прямом смысле — а потому остроты так и просились на язык. В отместку за всё хорошее.
— Кай, я ведь могу такую красотку подкинуть, что поседеешь раньше срока.
Животное… даром, что в человеческий облик закутался, словно в сокутай! Всё же приятно, что хоть иногда можно поразмышлять всласть. В Юме пришлось бы поостеречься, вдруг обидится? Тогда уж точно какие-нибудь страсти во сне покажет… как он там выразился, в порядке воспитания? В императоры подался — и всё равно нет покоя от блюстителей нравственности!
— Что пригорюнился? — юмеми снова потянулся было к моему лицу, однако я сохранял бдительность и успел отпрянуть.
— А ты чего разыгрался, как котёнок?
— Весело мне, вот и потешаюсь, как могу. Чем ещё заниматься? Сколько мы тут провисим, слепые и глухие к тому, что происходит снаружи? В распоряжении Силы Воды целая вечность. Может, нас отсюда и не выпустят, кто знает…
Слишком ты безмятежен, дружок — сам-то веришь своим небылицам?
— А мне кажется, кое-кто, по обыкновению, замалчивает нечто важное. А? И отвлекает меня всеми доступными способами. Раз глазки опустил — значит, правду говорю? Так на чём мы остановились?.. Корни! Какие корни, Ю?
— Надо же было так хорошо меня изучить!.. Ладно. Не хотел беспокоить раньше срока, ну да сам напросился. Чтобы воздействовать на природу, естество которой порождено Средоточием Сил, человеческого духа недостаточно. И любого другого — тоже. Постой, не перебивай — я отлично помню начало разговора! Чего нельзя совершить в одиночку, добиваются совместными усилиями. Не люди, нет! Вы слишком далеки друг от друга. Вам не дано сблизиться в такой степени, чтобы объединить души в общее целое. Но иные племена на это ещё способны.
— Кто? — жадно спросил я. Объединить души… даже представить сложно! И жаль, что мне не суждено это испытать. Или всё-таки?..
— Волшебные существа, разумеется, — пожал плечами он. — Не все, но многие. Остальные утратили не то, что возможность сливаться с себе подобными — собственных душ лишились. Печальный удел… А иных попросту мало, не хватит на достойное деяние.
Ничего себе, достойное деяние — цунами вызвать! Есть, чем похвастаться!
Об этом я сердито сообщил юмеми.
— Не суди опрометчиво, — вздохнул он. — Обстоятельства бывают разные, и иногда заставляют прибегнуть к последнему средству.
— А можно поточнее? — умоляюще воскликнул я. — Кто способен на такое?
— Именно это нам и предстоит выяснить, — лучезарно улыбнулся мой друг.
Тут-то и лопнуло наше спасительное убежище.
Никогда я не видел столько грязи.
Отвратительная жижа хлюпала под ногами — сама земля не желала впитывать эту мерзость. Там, где ржавого цвета пена оседала на дощатую мостовую городской площади, открывалась такое, что лучше бы эти места навеки остались под водой. Изломанные тела вперемешку с обломками дерева, и грязь, грязь, неисчерпаемая грязь. Всё замарано: одежды, руки, лица… не смотреть! Лоскутный мячик-темари пропитался так, что и не различить узора юкат, из которых он сшит. Где та, что им играла? Не хочу знать.
Доконал меня сущий пустяк: птичья клетка, сплюснутая и плавающая на поверхности глубокой лужи. Не ивовая, а дорогая, с тонкими прутьями из пахучего высокогорного кедра. Должно быть, хозяин души не чаял в своей крохотной любимице…
Я прислонился к одной из устоявших стен и закрыл глаза, но стало только хуже. Картина врезалась в память во всех подробностях, и теперь каждая по отдельности проедала дорожку к сердцу.
Так вот, почему у нас не принято рисовать цунами. Потому что суть цунами передать нельзя. Гудящий вал, створка огромной раковины — лишь оболочки, внешнее. Истина — передо мной. Вокруг и под ногами. И в ней ничего нет красивого или величественного, как в любом из ликов смерти.
Ю положил мне руку на плечо. Поглощённый иными образами, я не сразу узнал его бледное лицо.
— Пойдём?
— Может, остался хоть кто-то живой?
— Нет, Кай. Здесь — точно никого. Пойдём.
Я позволил взять себя за запястье. Улицы, бурые потоки бегут по ним, как после сильного ливня. Жижа местами до колена, доски скользкие. Не важно. Гэта то и дело не натыкаются на что-то мягкое…
Движение, совсем рядом! Что-то пошевелилось на вершине горы из нагромождённых брёвен, некогда бывшей чьим-то домом. Кидаюсь в ту сторону, едва не оступившись, но это лишь одна из досок медленно сползает вниз.
— Не останавливайся. За первой волной часто следует вторая.
И пускай. Будто здесь осталось, что разрушать. Будто здесь есть кто-то живой, кроме нас с юмеми! Как же погано бывает на душе от сознания собственной исключительности. Когда пузырь, оберегавший нас, лопнул, мы оба потеряли сознание и не видели происходящего. К счастью. Куда унесла нас волна? Далеко-далеко, за лес? Очнулись посреди городской площади, на груде обломков, промокшие до нитки, но целые и невредимые. По крайней мере, я.
— Ты сам-то как? — спросил я у него, дабы хоть что-то произнести в ответ.
— Даже не знаю. Сейчас тяжело судить. И вообще… — он прерывисто вздохнул, — и вообще тяжело.
Я сочувственно посмотрел на заострившиеся черты ки-рина, сам перехватил его за руку и, насколько мог, ускорил шаг. Только сейчас ощутив, что снова продрог. Ветер ледяной, будто не середина лета, а начало зимы. Одежда насквозь промокла, а костёр не развести. Ю прав, надо выбираться отсюда.
— Где мы? Тебе знаком этот город?
— Шутишь? Кай, после таких событий я не признал бы и Хамару.
— Хамара? Не слышал о ней, — озадаченный, поймал его грустную улыбку.
— Я рассказывал, только названия не упоминал. Это первая столица — та самая, которую Тосихико стёр с лица земли. Не без моей помощи.
Не без его помощи… Но он говорит так, будто считает её каким-то особенным местом!
— Ты родом оттуда? — спросил я напрямик. — То есть, твоё первое воплощение в человеческом теле.
— Нет. Но это город, построенный с моей подсказки и уничтоженный по моему же совету. Такое не забывается, Кай. Там… там было ещё страшнее.
— Прости.
— Пустое. Смотри, вот и городские ворота.
Скорее, то, что от них осталось. Беснующиеся потоки выворотили столбы резных арок, и те валялись на земле скрещённые, заграждая нам путь. Ни цветных лент, ни иных указаний на сторону света. Куда уж уцелеть такой малости, когда всё вокруг словно перемолото огромным жёрновом? А на небе всё та же хмарь, и солнца не видно.
— А вон и лес! — я потянул юмеми в направлении тёмных деревьев. Хотя бы огонь разведём!
И выругался. Все богатства я как вывалил на песок, суматошно разыскивая синюю жемчужину, так и бросил, не успел подобрать. И огнива у нас теперь нет. Впрочем, где подарок Силы Воды, тоже вопрос. Может, исчерпал себя. Или валяется в грязи там, на площади.
Кто-то из Повелителей утверждал, что потерять их дары едва ли возможно… что ж, меня они, определённо, недооценили.
А, впрочем, не всё ли равно, куда идти? Коли идти некуда?
— В лесу может оказаться хижина дровосека, — с надеждой, которую не испытывал, предположил я. — Да и ветра меньше. Согласен?
Мой спутник молча кивнул, и неожиданно пошатнулся, оседая. Как, опять?!
— Ю, да что с тобой?! То же, что и раньше? — я поддержал его, не давая распластаться плашмя на грязной земле.
— Похоже… да, — с трудом выговорил он.
Вот напасть! И что делать? Разобраться бы, какова причина его слабости. Но как определить её в подобных условиях?!
— Это… всё тот же лес. — Пришлось нагнуться, чтобы различить слова. — Он… не принимает гостей.
Тот самый лес, на подходе к которому мы были застигнуты цунами? Значит, возвращаемся к морю, а нам туда не надо.
Я повертел головой. В городе тем более делать нечего. Куда нас забросило, ведомо лишь Угрю, будь он неладен. Конечно, спасителя следует благодарить, но что-то душа не лежит, вот окажемся в безопасности — тогда и вознесу хвалы. Только где её искать, эту безопасность? Дорога, превратившаяся сейчас в поток жидкой грязи, ведёт в сторону леса. Бр-р-р, да отчего ж так холодно? Север севером, но как-то чересчур.
— Я встану, помоги мне.
Конечно! И сколько шагов ты сделаешь прежде, чем свалишься снова?
— Постой. То есть, посиди чуть-чуть.
Я подскочил к воротам и выудил длинную жердину, конец которой торчал из глубокой лужи. Вроде, крепкая. И не слишком тяжёлая. В качестве дополнительной опоры сойдёт.
— Вот теперь в путь. Только куда?
Вместо ответа мой друг показал в сторону деревьев, растущих плотными рядами. Что-то настораживало в их спокойном величии. Сейчас мы были гораздо ближе к опушке, чем прежде. Сосны, простые сосны, только непривычно высокие и с более тёмной хвоей.
Постойте-ка! Если перед нами тот самый лес — значит, волна должна была пройти его насквозь, как нож пронзает плоть. И где же выкорчеванные деревья, поломанные стволы? В городе постройки целой не найдёшь, а здесь покой и умиротворение! Или эту его часть бедствие обошло стороной? Но дорога размыта, значит?..
К тому же, лес "не принимает гостей", говорите? Ю не любит делиться сведениями, если на то нет веских причин…
— Хочешь сказать, что мы намерены биться лбом о замковые укрепления? — переспросил я, желая увериться в своей догадке.
Ю упрямо кивнул. Что ж, ему лучше знать. Только хватит ли моих собственных сил, чтобы преодолеть грядущие препятствия, да ещё с беспомощным спутником на руках?
Вот заодно и проверим, смогу ли я тащить человека на полголовы выше себя!
И, к слову о собственных силах… Я почесал за ухом и извлёк слабо мерцающую искорку.
— На нас двоих — одна надежда, — строго сказал я светлячку. — Не подведи.
Лес оказался странным. Времени до заката оставалось изрядно, и деревья росли на расстоянии друг от друга, но сквозь просветы меж стволами струился не обычный дневной свет, а какая-то туманистая блёклость. И птицы не пели.
Светлячок, вместо того, чтоб пользу приносить, сделал несколько кругов над головой и забился в волосы. Попытался вытащить его, не нащупал и махнул рукой. Помощничек…
Ю спотыкался, но шёл, осторожно ступая по тропинке, которой вскоре обернулась дорога. Почва была глинистой и слегка влажной — то ли от волны, то ли от недавнего дождя. Один раз мы едва не застряли, спустившись в глубокий овраг, выбраться из которого оказалось непросто. Потом встретилась балка; по дну её протекала бурая речушка. А затем ещё один овраг и ещё… Упражнения слегка нас согрели, но одежда, не радовавшая чистотой и прежде, теперь покрылась охристо-жёлтой грязью и в тех местах, что успевали просохнуть, затвердела, словно лакированная. Пригладив волосы (светляк благоразумно прятался), я обнаружил, что они слиплись и торчат в разные стороны. Изумительно! Но, может, это и к лучшему: налетим на дикого зверя — кто знает, вдруг он испугается первым?
Хотя «налетим» — громко сказано. Мой друг спотыкался всё чаще.
— Отдохнём? — предложил я, останавливаясь и, не обращая внимания на его «позже», пристраивая упрямца спиной к огромной сосне. Смола? Не важно. Попить бы…
— Интересно, здесь все ручьи такие… кристально-чистые? — спросил я спутника.
— Интересно… ты намеренно выбрал эту поляну? — с тенью прежней язвительности пробормотал Ю.
— А что? Поляна как поляна. В духе всего остального.
Тем не менее, я ещё раз внимательно осмотрелся. Дюжина сосен возвышалась над нами, расступившись вокруг крохотного лужка, окаймлённого рыжей прошлогодней хвоей. Весь лес в тёмно-бурых тонах. И засохших деревьев уйма — странно, почему их не порубили на дрова, город-то неподалёку?
А это что алеет у самых ног? О, земляника! Пробовал лишь однажды, но ошибка исключена. Хотя в детстве казалось, что ягоды куда крупнее…
— Ю, смотри, что сейчас дам… — слова замерли на устах, когда я оглянулся на юмеми и обнаружил, что тот целенаправленно удаляется, да так поспешно, будто решил сбежать. Откуда силы-то взялись? Ещё мгновение, и деревья заслонили бы его радужную фигуру.
— Ю!!! Ты куда?! — я припустил вдогонку. Почти поравнялся, и тут он остановился, и я — тоже.
Высоко на ветке что-то висело. Сначала показалось, что это мешок тряпья или охотничий силок: солнце, некстати пробившееся из-за туч, мешало разглядеть находку. Затем я осознал увиденное и земляники сразу расхотелось.
Когда-то оно было птицей. Огромной, серой с каштановыми и рыжеватыми подпалинами. Сейчас перья сбились в колтун или вылезли, так что опознать её было затруднительно. Да и не большой знаток я пернатых…
— Сова, — тихо ответил Ю на мой вопросительный взгляд.
— Кому же… понадобилось её подвешивать, да так высоко? — я поморщился. Судя по запаху, добыча пропала много дней назад.
— Кай, это ещё не всё. Присмотрись: она не подвешена. Она повешена.
И правда! За шею, будто человек. А петля-то… петля широченная, даже не затянулась на тонком птичьем горлышке. Изверги какие-то…
— Это что, местные охотничьи обряды? — нахмурился я.
— Не могу знать. Как понимаешь, я весьма далёк от охоты, — буркнул он. — Зато о здешних совах кое-что ведаю. Давай, отойдём.
Он, тяжело опираясь на палку, доковылял до ближайшего дерева и устроился меж корней, выпроставшихся из-под земли. Я сел поодаль, озираясь через плечо на печальную находку.
— А совы что, такие же оборотни, как наши лисы? — Внимательно взглянув на юмеми, я заметил его удивление и хмыкнул. — Ну да, стал бы ты рассказывать о простых животных… Так оборотни или нет?
— Да, но не такие, как кицунэ, — вздохнул тот. — Потому-то их никогда не было много, даже в лучшие времена. Во-первых, они ночные хищники, причём в лесу может обитать всего одна пара и её выводок. Уж очень крупные.
Да, с этим не поспоришь! Таких огромных птиц в жизни не видывал, если не считать сикигами Пламени и саму Огнекрылую. Павлин с раскрытым хвостом, пожалуй, крупнее кажется — но то ведь перья, а само тело не столь велико. Голова — так и вовсе маленькая, и мозга в ней…
— И они столь же разумны, как народ Химико? — поинтересовался я.
— В том-то и беда. В совином виде их одолевают птичьи желания, и назвать этих созданий столь же разумными, как ты или она, язык не повернётся. Они попросту иначе мыслят, мне было бы тяжело объяснить тебе, как именно. Просто запомни, что иначе. Пригодится. Госпожа Химико, кстати сказать, в образе кицунэ тоже больше лисица, нежели человек. Не замечал?
Да, было такое… Наверно, чтобы добывать пропитание, бегая на четырёх лапах и пользуясь одними зубами, следует и думать по-звериному…
— А в человеческом облике? Я о совах, Химико сейчас далеко, к сожалению…
— В человеческом они, по крайней мере, ведут себя, как люди. Диковатые и не слишком общительные. Я знал нескольких, из молодняка. Как эта.
Ки-рин показал на висящее тело. Удостоверившись, что оно принадлежало не просто животному, а существу, подобному мне, я ощутил новый прилив жалости. Вздёрнули, как вора. А если это был паренёк или, того хуже, девушка?
— И, в отличие от нашей подруги, — продолжал Ю, правильно истолковавший мой вздох, — превращаются они, бедняги, не по собственной воле. На рассвете теряют перья и становятся людьми, чтобы на закате вновь одеться в пёстрый наряд. Ещё какие-то особенные превращения связаны у них с луной и её состоянием, но этими тонкостями я не владею. Молодые говорили, что с нетерпением ждут, когда повзрослеют, и луна прибавит им сил. Всё, что мне известно.
Неплохо! На досуге надо бы уговорить приятеля рассказать и о других волшебных существах, хотя тот, конечно, будет упираться всеми копытами. Но мало ли, с кем ещё столкнёмся?
— И что сие означает? — я мотнул головой в сторону повешенного тела. — Это всё-таки силок? Или нет? Петля такая широкая…
— Заметил? — помрачнел юмеми. — Петля затягивалась вокруг человеческой шеи.
Ну и ну! И кто, кроме самих людей?..
— Ю, — с замиранием сердца произнёс я, — а ведь нам не следует здесь оставаться! Не примут ли нас за тех, кто совершил это злодеяние? Волшебные создания никогда не ладили с… моим родом, достаточно вспомнить историю той же Химико.
— А меня ты не принимаешь в расчёт? — скривился тот. — Можешь поверить: только вы, люди, не умеете различать своих и чужих. Ки-рина узнает любое волшебное существо. Узнает и подчинится его воле. Тебе нечего опасаться.
— Хорошо, раз так. Вижу, тебе полегчало?
— Не слишком. Скорее, начинаю привыкать к постоянной слабости. Избегаю резких движений, берегу силы. Не понимаю, — он мазнул пальцем по смолистой коре, понюхал и скривился, — совершенно не понимаю, что за напасть меня одолела!
— Принести земляники? — вспомнил я. — Тут недалеко росла, на травке. Хочешь?
— Спасибо, не откажусь.
Обойдя повешенного по большой дуге, я вернулся на лужок. Потребовалась вся стойкость, чтобы ограничиться только одной ягодкой, самой первой. На всякий случай, дабы убедиться в своей правоте. Ки-и-ислая… должно быть, солнце сюда и не заглядывает! Зато пить будет меньше хотеться.
Пока обшарил всю травяную поросль, заглядывая под каждый листик, сгустились сумерки. Подкрались незаметно — то ли пасмурный день оказался обманчив, то ли в лесу всегда так. Торопясь вернуться, испугался было, что Ю, по своему обыкновению, куда-нибудь запропастится. И выдохнул с облегчением: тот, как и прежде, отдыхал в изгибах корней.
Но не один. На ветке дерева напротив горели глаза — да не глаза, а глазищи, огромные, словно плошки для риса! Я оглянулся: ещё одна пара кругов, мерцающих жёлто-зелёным светом, появилась в отдалении и стремительно приближалась. Тень, размытая в полёте, на миг заслонила тёмное небо над головой. И ещё, и… да сколько же их тут?! Уж явно не одна пара, о которой говорил Ю!
— Не мельтеши, Кай, — ворчливо одёрнул меня ки-рин, я почувствовал лёгкую обиду и успокоился. Выставили недотёпой перед стаей сов-оборотней… тоже мне, горе.
Главное, чтобы не проглотили, как мышонка!
— Устраивайся, — выдохнул Ю, когда мы плюхнулись на подстилку из пуха, мелких пёрышек и каких-то травинок. — Ночёвка предстоит ещё та… Смотри, косточка… осторожнее!
Я порылся в содержимом нашего «футона» и извлёк несколько осколков костей, довольно острых. Интересно, на что ещё здесь можно напороться? Ну-ка…
— Ю! Это же!..
Одно из перьев, взлетевших в воздух, когда я проводил раскопки и походя взбивал подстилку, заискрилось в падении. На ладони оно померцало и, словно подёрнувшись пеплом, угасло, но сомнений быть не могло: то самое. Вот это да! Надеюсь, остальные дары покровителей тоже не замедлят вернуться?
Настроение слегка исправилось. Зря я сетовал на свою безалаберность!
Совы куда-то улетели, проводив нас до дупла. Размеры его были под стать хозяевам. Мы с Ю могли разместиться с превеликим удобством, кабы не одна маленькая каверза: взбираться по стволу не было сил даже у меня, не говоря об измученном юмеми. Одна из птиц, злорадно ухнув, вцепилась мне в одежду, и не успел я ужаснуться треску задубевшей ткани, как очутился в кромешной тьме, на чём-то мягком и не слишком благоуханном. Насколько бережно обошлись с ки-рином, проверить не довелось, но уронили его прямо на меня. Похоже, с нашим воплощением милосердия тоже не церемонились.
Светлячок, словно так и положено, выбрался на волю и куда-то улетел. Обнаглевший подарок! Не пущу обратно. Не из вредности, а в порядке воспитания!
— И что теперь до утра делать? Спать? — протянул я и неожиданно зевнул. Столько переживаний за день… ничего удивительного. Да и прогулка по ночному лесу была слишком долгой и утомила нас обоих.
— А у тебя есть иные предложения? — фыркнул мой советник. — Можешь сплясать. Я полюбуюсь, так и быть. Правда, тесновато, да и темнота — глаз выколи. О, тогда разрешаю спеть!
— У меня припасено кое-что получше пения и танцев. Земляника! Только она за пазухой побывала, сам понимаешь…
— Давай. Как?! Это земляника? Ты что с ней делал, признавайся?
— Для тебя приберегал, — огрызнулся я. — А кто будет харчами перебирать, тот останется голодным. Нет, чтобы похвалить за добычливость!
— Хвалю. Ох, а кислю-у-ущая…
— Ю!
— А я что? Я ничего… Вкусно, говорю. Себе-то хоть оставил?
— Ага!
Не будем уточнять, сколько. Хотя и впрямь, оставил. И на груди, и на одежде…
— Спасибо, Кай.
— Да хватит уже. Лучше ответь, зачем нас сюда притащили? Про запас?
— В птичьем-то облике не поболтаешь, вот и выжидают утра. А в дупло посадили, чтобы поутру разыскивать не пришлось. Говорю ж, хищники, какой с них спрос?
— Понятно… о купании, ужине и подогретом саке можно забыть. Радушные хозяева!
— Пошарь там, в подстилке — авось, вяленую мышку нащупаешь… — с приторной заботливостью в голосе предложил мой товарищ.
— Нет уж, обойдусь! Судя по запаху, там целый склад… ой, Ю! Та птица, которую кто-то повесил на дереве — может, это вовсе и не местные жители? Может, они сами?..
— Нашёл, кого спрашивать. Я теперь во всём сомневаюсь, и в своём разуме — в первую очередь. Как же это раздражает! Словно чутья лишился. Маюсь, ведь не хватает чего-то, а чего — не знаю! Забыл, и вспомнить не могу. Надо бы поспать, но…
Он с горечью хмыкнул.
— Боишься оказаться во сне беспомощным? — догадался я. И прикусил язык: не следовало озвучивать чужие опасения вот так напрямик.
— Хуже, — глухо произнёс тот. — Засыпать боюсь. И темноты, как ребёнок. Засветил бы ты своё пёрышко…
Ничего себе! Я полез было за пазуху, куда припрятал вновь обретённый дар Хоо, но тут юмеми рассмеялся. Да этот мерзавец гнусно потешается! Разыграл, воспользовавшись доверчивостью и беспокойством за него, скотину рогатую! Возмущённый, хотел нашарить дохлую мышь и сунуть кое-кому за шиворот, но мягкий шорох над головой заставил непроизвольно пригнуться. И вовремя: когти полоснули там, где только что была щека, захватив лишь прядь волос на затылке. Вес мягкого, но тяжёлого тела перекинул меня на спину. Что за?..
— Прочь! — Ю, опомнившись, кинулся отдирать от меня нападавшего, но тот отбросил его крылом, черкнувшим меня по скуле. Хорошо, что здесь слишком тесно для полного размаха. И плохо, что ничего не видно, совсем ничего!
Когти рванули на мне одежду, я закричал — нет, пискнул, словно мышь. Но я не мышь! Злость хлестнула бичом, заставила отбрыкиваться и извиваться, уклоняться от ударов клюва. Лицо! Ай…
Вопль прозвучал сдавленно: в рот набились перья и древесная труха. Ю, где ты?! Выплюнув мусор, я заорал изо всех сил, тотчас же вспомнив рассказы брата. Ужас врага — половина победы. Неожиданность — вторая половина. Резкий крик и впрямь ошеломил противника, заставил отскочить. Надолго ли? Я вывернул руку, подмятую моим же собственным телом, и зашарил по земле в отчаянной попытке нащупать хоть что-нибудь увесистое. Пальцы сомкнулись вокруг какой-то деревяшки, обхватили… толстая! Сделал несколько выпадов по сторонам, наугад. Перед глазами встало сражение с бумажными прислужниками Кагуры и то, как Мэй разделалась с ними. Факел бы… животные боятся пламени…
Тупица!
Перо Огнекрылой полыхнуло, не успел я выхватить его из-за пазухи. Да так ярко, что ослепило и меня, и нападающую сову. Лишь на миг увидел я встопорщенные перья и горящие яростью глаза. Заслонил лицо другой рукой, продолжающей сжимать палку. Да это же посох моего спутника! Вот уж и впрямь, кстати пришёлся… Махнул перед собой, но враг, судя по всему, больше не пытался ко мне приблизиться. Свет, обжигавший даже через плотно сомкнутые веки, слегка потускнел, и я решился взглянуть, где эта тварь. И где Ю?
Тот сидел на корточках возле чего-то, наполовину скрытого взбитой подстилкой. А куда делась сова? Неужели?..
Я подполз к лежащему — колени дрожали мелко-мелко, так что вело меня из стороны в сторону, как пьяного — и заглянул другу через плечо. Так и есть, человек. Мужчина. Точнее, мальчик, едва достигший того возраста, когда дарят взрослую одежду и укорачивают волосы на третий ранг. Впрочем, какие у них ранги, у сов? А одежды — так и вовсе нет…
— Перо оставь, — хрипло посоветовал юмеми, когда я попытался засунуть спасительный дар обратно под хитоэ. — Не то снова превратится. Совсем ещё слёток, а заклевать мог до смерти.
— Ладно, — выдохнул я. — Ты почему не помогал?!
Тот молча взглянул на плечо, и я только сейчас заметил, что тёмный хлопок свисает лохмотьями, открывая окровавленный участок кожи.
— Неплохо он тебя приложил… а я думал, крылом! — брякнул я первую попавшуюся глупость.
— Правильно думал, — он передёрнул плечами, недовольно скривившись. Радуйся, что без вывихов обошлось! — Это я сам поцарапался, щепкой какой-то. Он меня только оттолкнул, а я и сомлел, ударившись о стенку дупла. Прости.
— Да чего прощать, боец из тебя сейчас никудышный, — уже мирно произнёс я и обернулся к поверженному врагу. — А с ним-то что стряслось? Или они от превращения всегда сознание теряют?
— Хороший вопрос. Вот и задашь, как очнётся. — Он пощупал биение жилки на шее у мальчишки, удовлетворённо кивнул и повернулся ко мне. — Теперь твоя очередь. Голову к свету, пожалуйста.
— А что? — Я опустил палку на колени и провёл рукой по щеке. О, кровь?
— Забыл, наверно, — сочувственно проговорил Ю и, наказав держать пёрышко ровно, занялся обработкой моего боевого ранения. Что ж, какое ранение, такая и обработка. И на том спасибо.
— Воды нет, чистой ткани нет, — с сожалением пробормотал мой спутник. — Извини, может шрам остаться… небольшой! Да не дёргайся ты!
Шрам?! Не хочу! Чего бы ни говорили, бывают украшения и получше. Проклятая птица!
Я негодующе взглянул на бездыханного подростка, и тут мне показалось, что между его ресниц что-то сверкнуло.
— Скажи, Ю! — окликнул я друга, делая вид, что не заметил притворства нашего пленника. — С чего этот совёнок на меня накинулся? До сегодняшнего дня я даже не слышал о созданиях, подобных ему. Чем я мог ему навредить?
— Должно быть, навредил кто-то другой, — вздохнув, ответил тот. — Дети часто распространяют злость на многих, в то время как виноват только один. Обобщать — ребяческий удел.
Ага, проняло! Губы дёрнулись, будто хотели возразить, но упрямо сжались. Что ж, продолжим!
— Кстати, не ты ли утверждал, что ки-рин священен для всех волшебных существ? — кивком я указал на его царапины. — Выходит, этот полоумный сам не знал, на кого поднял… крыло?
— Боюсь, что старшие его за это по пёрышкам не погладят, — коротко бросил Ю, понимающе взглянув на меня. Догадался!
— И какое наказание ему грозит?
— Посмотрим. Несмышлёный птенец…
— В любом случае, получит по заслугам, — мстительно проговорил я. — Моя несравненная красота будет отмщена!
"Переигрываешь", — прочёл я во взгляде ки-рина, но услышал совсем другое:
— Как гость, получивший вместо уважительного обхождения дурное, ты вправе требовать возмещения ущерба.
— В каком виде? — деловито поинтересовался я. Лежащий беспокойно шевельнулся.
— Да в каком угодно, — легкомысленно отмахнулся Ю. — Можешь… ну вот хотя бы забрать этого парня в услужение.
Что?! Только этого счастья не хватало!
— Чудесная мысль! — «возликовал» я. — А то мой слуга совсем одряхлел от забот и невзгод, а этот вон какой молоденький! Уж найду, к чему пристроить.
Мальчишка взвился с места. Так струна, порвавшаяся от перетягивания, хлещет по лицу опешившего игрока на биве. Однако я давно ожидал чего-то подобного и упредил удар, остановив тонкую руку в полёте. Тот хотел было вцепиться мне в горло, но подоспел Ю, перехвативший его за туловище. И, о чудо, паренёк замер, даже не пытаясь высвободиться!
— Вот так-то лучше, — успокаивающе промурлыкал мой друг. — И впрямь, птенец. Спасибо, что хоть на этот раз поостерёгся меня отталкивать.
— Прости… — едва слышно пробормотал тот. — Я не хотел… тебя… ранить.
— Ага, а меня — хотел! — возмутился я.
Мальчишка презрительно взглянул в мою сторону, мигнул по-совиному круглыми глазами и уткнулся носом в плечо юмеми. Другое, здоровое.
Вот, значит, как?
— А я ещё сомневался, спускать эту детскую выходку или нет. Разумеется, нет!
— Она не детская! — раздалось сквозь сопение.
— А что, взрослая? — я разозлился. — Ты соображал, что делал, воробей хищный?! Налетел на ки-рина и его избранника — вот оно, радушие вашего племени! Ты же убить меня мог, запросто! Спрашивается, за что?!
— Кай, успокойся…
— Не успокоюсь! — перебил я друга. — Ты сам-то на чьей стороне?! Впрочем, лучше не отвечай, предпочитаю не знать. А ты, — я снова перевёл гневный взгляд на подростка, — ты мог для начала разобраться, что к чему? Или совы все такие дурные? И подлые? На беззащитного без предупреждения кидаться!
— Кай, наверняка произошло недоразумение, не кипятись.
— Ю, недоразумения происходят то и дело, и со мной — в том числе. Но не припоминаю, чтобы хоть раз я из-за этого кидался на кого-нибудь с кулаками…
— А я припоминаю…
Ох, вот ведь памятливый не ко времени!
— Но заметь: убивать я тебя не собирался! — неловкая попытка выкрутиться привела лишь к тому, что совёнок отцепился от своего покровителя и зыркнул на меня так, словно я был воплощением мирового зла. Какие глазища! Даже сейчас человеческими не назовёшь: огромные, янтарного цвета. Да и волосы немногим темнее, тугими кольцами падают на лопатки. В толпе с такой наружностью не затеряешься. Это вам не Химико, способная перевоплощаться в кого угодно, не привлекая к себе внимания.
Впрочем, превращения кицунэ явно родственны наваждениям, а здесь ими и не пахнет. Голая действительность, в самом прямом смысле.
— Ю, одолжил бы ты этому юному негодяю верхнюю одежду, — уже спокойнее предложил я. — Чай, не в купальне сидим. К сожалению…
Мой мудрый советник решил не спорить и покорно завозился с застёжками. Накинул куртку на узкие плечи. Потрепал притихшего виновника по щеке, тот моргнул, но не отстранился.
— Мир? — улыбнулся юмеми.
Мальчишка кивнул. Ну да, ведь с кем именно мир — не уточнялось…
— Как тебя зовут?
Только Ю, повторивший мой вопрос, удостоился ответа.
— Фуурин.
Что ж, вполне совиное имя. И звенит, как бубенчик на ветру. Подходит.
— Так с какой стати ты решил напасть на меня, Фуу-кун?
— Не смей меня так называть!
— Как хочу, так называю, — ухмыльнулся я. — Если решу взять в услужение, могу и вовсе другое имя дать. Скажем, Воробей. Хищный, разумеется.
— Кай, ты совершенно не умеешь общаться с детьми…
— Да, с нахальными сопляками нянчиться не обучен… Тогда сам спроси, что ему в башку стукнуло?
— Малыш, ты не мог бы прояснить положение дел?
Я фыркнул. Тоже ещё, малыш выискался! Лет тринадцать, по виду. В таком возрасте некоторые уже первые должности получают. К примеру, Хономару.
А этот — желторотый ещё. Совсем как я. Даже стыдно из-за такого сходства…
Птенец неуверенно посмотрел в мою сторону, придвинулся под крылышко к юмеми и, наконец, почтил нас ответом.
— Я просил, и мне разрешили. Этого… сказали, можно! Право мести священно. А тебя трогать не велели, да я и сам не вчера из яйца вылупился.
Что?!
— Что я вам сделал?!
— Ты человек!
— С каких пор этого достаточно, чтобы убивать? — опередил меня Ю.
— С тех пор, как люди стали убивать нас! Сначала родителей, потом… сестру. Выследили её, застали врасплох во время дневного сна, когда мы слабые и не можем дать отпор. Она единственная, кто у меня оставался. Фуурити была добра ко мне, всегда. Даже когда мы были птенцами, не хватало корма, и у неё было право съесть меня, как у старшей в выводке!
Съесть?! Они питаются друг другом? Омерзительно!
— Кай, прошу тебя, не делай поспешных выводов. Я же говорил: у них своё мышление. Не суди о чужих законах по человеческим. Фуу, прости, что прервал твой рассказ, продолжай.
— Она не пролила ни капли их крови, а они повесили её, совершенно беззащитную! Я же спал в родительском дупле… здесь. И остался один. Даже тело снять не смог. Они ведь частенько ходят этой дорогой, вдруг бы заметили? Я другое сделал, лучше!
Он замолчал, прикрыв глаза.
— Что же ты сделал, малыш? — мягко спросил ки-рин. А то непонятно! Последствия мы видели.
— Воззвал к своему роду, дождавшись полной луны. Её свет переносит наши голоса на большие расстояния, и всю ночь в грязном человеческом городишке горели огни, так перепугались эти подонки! Они слышали, что мы отомстим. Они знали, что им не жить!
Мальчишка злобно посмотрел на меня, словно гордясь содеянным. Неужели он не понимает?..
— И что же было потом?
— Потом, — сузил глаза совёнок, — началась охота. До ночи тёмной луны мы не могли нанести решающий удар. Но лишь немногие отваживались заходить в лес после наступления сумерек! Смельчаков мы приветствовали с радостью — мой маленький лес не прокормил бы такую стаю. Слетелись все совы Фунао! Народ наш разрознен и немногочислен, веками его истребляли, но такой войны, как начиналась теперь, эти земли не помнят. А днём люди прочёсывали и выжигали лес. Проклятые трусы спалили бы всё, до последней веточки, если бы не дожди. Сама осень поспешила нам на подмогу.
— Осень?! — хором вскричали мы с Ю.
Как, осень?! Даже если из-за пребывания на Хорае мы путаемся в днях, сейчас должен быть Месяц Света!
— Праздник Благословенных Вод уже завершился? — юмеми тоже пребывал в недоумении. — Это летнее солнцестояние, — пояснил он для мальчика.
— А, Бесконечный День, мы его не почитаем! — Фуурин по-птичьи склонил голову набок. — Так он три месяца назад как миновал. Тогда моя семья была жива!
Месяц Светлого Металла? Последний, предшествующий увяданию Тёмной Половины Года? Мы потеряли на Острове Блаженных столько времени?! Я негодующе уставился на Ю, тот встретил мой взгляд и передёрнул плечами. Ладно, поговорю я с тобой… потом.
А я-то терялся в догадках, почему так холодно! Мало того, что север, так ещё и осень! Почему же Хорай выкинул с нами столь злую шутку? Или у задержки есть какой-то смысл?
— Так… ладно, — я решил перенести размышления о коварной природе острова на более подходящее время. — А… а что такое "тёмная луна"? Новолуние?
— Да, — ответил мой всезнающий ки-рин. — В это время разрушать проще всего, а созидать — почти невозможно. Вы избрали подходящее время для призыва цунами. Но как вам это удалось? Признаться, я и не предполагал, что совы владеют сколь-либо сильным волшебством.
— Погибли… многие, — неохотно пробурчал малец, исподлобья глянув на Ю. — И эти смерти — тоже на совести таких, как ты!
Последнее, конечно, относилось к моей особе. Я потянулся и развернул паренька к себе. Тот отдёрнулся было, но юмеми предостерегающе положил ладонь ему на плечо, и Фуурину осталось лишь подчиниться. Да, в который раз убеждаюсь, что спутник у меня — единственный в своём роде.
— А теперь послушай, что говорят старшие, — прошипел я, поймав взгляд мальчишки и удерживая его своей волей. — Тот, кто делает выбор, несёт за него ответ! Не вынудивший к жёстким мерам. Не виновник возникновения самой необходимости выбора. А тот, кто принял решение, он один. У тебя был выбор: покинуть эти леса или мстить. Ты предпочёл второе. Это твоё право и твой поступок. Но не надо перекладывать его последствия на чужие души! Есть старая поговорка: кто мстит, копает две могилы. У вас, должно быть, не хоронят в земле, да и у нас этого не делают уже давно, но смысл ты уловил?
— Я засыплю её листьями дуба, укрою душистой хвоей, — напевно заговорил мальчик. Его глаза немигающее уставились в никуда. В глубину собственной скорби. — Трава на поляне мягче материнского пуха, и в безлунной ночи успокоится её сердце. Но не раньше… — он запнулся и посмотрел на меня, — не раньше, чем последний человек покинет наши земли! Эта песня древнее вашей поговорки!
Боги, как же я устал…
— На городской площади, — медленно произнёс я, — валялась клетка, сплющенная ударом волны. Пичуга, что жила в ней, тоже чем-то провинилась? Скажи, а жёны и дети этих людей причинили тебе много боли? За них тоже найдётся, кому мстить — у многих остались родственники, живущие по соседству. Вы уничтожили сотню, и тысячи справедливо возненавидят вас. Право на месть священно, говоришь? Так спроси его, — я указал на Ю, — спроси его, он божество! Он ответит тебе, почему в мире столько горя, и почему день ото дня делается всё хуже!
— Ки-рин милосерден, — мальчишка, отведя взгляд от моего лица, не поднимал глаз на юмеми. — Он добр даже к таким, как ты!
— Фуурин, — голос Ю был таким ласковым, что как-то не по себе сделалось, — Фуурин, этот человек — служитель Пяти Сил и будущий император. К словам, произнесённым им, стоит отнестись с уважением, а жизнь его бесценна. Или ты подвергаешь сомнению мой выбор?
О да, наш хитрец в своей стихии! Поймал — так поймал.
— Бесценна? — оторопело повторил совёнок, хлопая огромными глазами. — Ты поручаешься за него?
Вот с этого и надо было начинать!
— А разве я не поручился ещё там, на поляне? — поднял брови юмеми. — Впрочем, тебя же тогда не было, я бы запомнил столь юного слётка. Кстати, куда исчезли остальные? Мне уже давно хочется подышать свежим воздухом.
— Да, зачем нас засунули в дупло? — поддержал я его.
— В лесу возможно всякое, — уклончиво ответил тот. Не на таких напал!
— Фуурин. Правду! Я требую.
— Тебя обижать никто не собирался! — воскликнул мальчишка и вскочил на ноги. Отпрыгнув на шаг, он прислонился к морщинистой древесине. — Мне дали право на возмездие! Это честь, и это справедливо! Последнего человека в этих землях — мне!
— Я чётко и внятно запретил его трогать, — задумчиво проговорил юмеми и посмотрел на меня. — Кай, что ты об этом думаешь?
— Думаю, что отсюда надо бежать, что есть мочи, — сообразил я, до этого тупо глазевший то на одного, то на другого. — Мало ли, какой ещё способ обойти божественный запрет у них подготовлен?
— Согласен, — кивнул он и грозно посмотрел на присмиревшего совёнка. — Поможешь нам выбраться с острова — будет тебе моё прощение. Нам обоим, слышишь? Живыми и невредимыми. Чего молчишь? Ты сильно опечалил меня своими поступками. Этим, — узкий ноготь очертил прореху в ткани. — И всеми остальными.
Ага, именно в такой очерёдности. Милосердный ты наш…
— Но как мне уберечь твоего спутника? — вскрикнул Фуурин, затравленно переводя взгляд с меня на юмеми. Что, птенчик, теперь осознал, что не всё священное является добрым? Молодец Ю, умеет детишек наставлять. — Они сказали, что летят в город — убедиться, что все мертвы. Но скоро вернутся!
Так чего мы теряем время попусту? Эх, знать бы с самого начала, какую пакость задумали наши гостеприимные хозяева — не занимались бы длительными увещеваниями. Ки-рину достаточно приказать. Хотя достаточно, да не совсем… Нет, не будем поддаваться отчаянию прежде срока!
— Тогда поступим следующим образом, — рассудительно предложил я. — Погасим пёрышко, и ты покроешься перьями. Это ведь быстро? Или снова будешь мучительно приходить в себя? — паренёк помотал головой, и я продолжил: — Подхватишь нас когтями за одежду и вытащишь наружу. Справишься? Славно! Этот лес наверняка знаком тебе до последнего листочка, а им — нет! Вот и постараемся прошмыгнуть незамеченными. А утром разыщем лодку и отбудем восвояси. Годится такой план, Ю?
Я обернулся к своему советнику, тот пожал плечами. Что ж, сочтём за одобрение.
— А это настоящее перо… Огнекрылой? — робко спросил Фуурин, впервые обратившись ко мне без нападок. Милый мальчик, когда не клюётся.
— Да у меня тех перьев… — заявил я, повертел означенным предметом перед носом восхищённого подростка и спрятал спасительный дар за пазуху. — Так что, будь со мной почтительнее, нежели прежде… и не бросай с высоты, ради ки-рина!!!
— Сколько их тут? — я сжал локоть Ю, как только Фуурин тихонько ухнул, сообщая, что опасность пронеслась мимо. Один раз мы едва не попались, рискнув пересечь небольшой лужок и не заметив сову, сидящую на дереве. Наш проводник, хоть и знал эти места лучше своих сородичей, был ещё птенцом, не опытным в охоте. И тем более, не привык чувствовать себя добычей.
Сову юмеми усыпил прямо на ветке, исчерпав тем самым остаток сил. Несвоевременно…
— А ведь какая-то часть ещё погибла, призывая цунами, — пробормотал он, тяжело опираясь на меня. — Надеюсь, они скоро вернутся по домам. Или в лесу живой души не останется.
Кстати, последнему пора бы и поредеть! Или мы так медленно крадёмся от сосны к сосне? Темнота — глаз выколи. Ой. И не только глаз!
— А если мы выберемся на берег, а они нас там и поджидают? — шепнул я, огибая муравейник. — Осторожнее, лучше справа!
— Не знаю, Кай. Постараюсь призвать их к порядку, — неуверенно ответил ки-рин.
— Надеюсь, представления о порядке у нас совпадают. Стой! Что-то Фуу твоего давно не слышно. Ему можно доверять, как ты считаешь?
— Уй-уй!
Что ж, откладываем вопрос и перебираемся поближе. Как бы не спутать крик нашего совёнка с чужим… В этом тоже приходится полагаться на Ю, как и в направлении. Долго ещё перебегать от ствола к стволу или нет? И сколько осталось до рассвета?
На крайний случай, за пазухой припрятан самый весомый довод. Но рассеет ли он тьму в достаточной мере, мы же теперь не в замкнутом пространстве?
Юмеми едва не поскользнулся на влажных корнях, я перекинул его руку через плечо. Всё, отпускать больше нельзя.
Что-то пролетело над головой, расплескало воздух, словно воду. Опустилось неподалёку, замерло. Я уже отработанным движением пригнул Ю к земле и накрыл собой. Надо же, его сердце бьётся так медленно, а моё колотится, словно мотылёк о бумажные сёдзи! За двоих.
Скрежет раздался у ближайшего ствола. Ю зашевелился, отвёл мою руку, выпрямился.
— Геру? — слабо произнёс он.
— Многоцветный? — раздалось в ответ. — Какая встреча… я ждал.
Ну конечно! Кое-кто и шагу ступить не может, чтобы не натолкнуться на старого знакомого! Одно хорошо: судя по спокойному миролюбию в хриплом голосе, перед нами не враг. Интересно, а на помощь можно рассчитывать?
Хрустнули веточки, что-то тёплое прижалось к моему боку. Фуурин. Перепугал, негодяй! А сам дрожит, точно призрака увидел. Кого же мы повстречали? А ведь и словечком не обмолвился, что в лесу водится кто-то ещё, кроме сов и обычных зверушек…
— Геру, прикажи им покинуть эти места.
— А слова Хранителя Земель не имеют больше власти? Впрочем, от тебя веет столь противоречивыми чувствами, что любой усомнится в твоей божественности. А бедные птицы, они так рассержены… Зачем покровительствовать этому человеку? Его участь решена.
— Уж не вами ли? — осведомился я, почувствовав, как Ю подался назад. — Кем бы вы ни были, над моей судьбой властны силы рангом повыше.
— Резко, мальчик мой. Излишне резко. Я не люблю, когда словами рубят, словно топором.
Ага, и это взаимно. Я потрепал совёнка по взъерошенным перьям и поднялся на ноги.
— Признаться, тоже этого не одобряю. Но вероломства не одобряю ещё сильнее. Или я ошибся, сочтя, что вы с моим ки-рином — старые приятели?
— Гм-м… Многоцветный, с каких пор ты стал чьим-то? А что, тот юноша, с которым ты гостил у нас последний раз, уже не при делах?
— Это было дюжину веков назад, — сухо заметил Ю, к которому только сейчас вернулся дар речи и, видимо, небольшая толика сил. — Не припоминаю, чтобы я вас знакомил.
— Конечно, ты приводил его в лес на южном острове Кинао, к другому Геру. Но это не имеет значения, наши корни сплетаются в единую сеть там, ниже дна морского. Что известно одному, то ведомо каждому.
Замечательно! Уж не дерево ли с нами беседует? Неужели в нём поселилась чья-то душа, как было с моей матерью?
— Это многое объясняет… — задумчиво молвил юмеми.
— И даёт многое. Я могу рассказать тебе, как живут люди в селениях возле Фумори, и по реке Китанге, и вокруг Безопасного Залива, и на острове Дате-сама, который щитом прикрывает их земли от губительных западных волн. Здесь, в маленьком лесу на севере Юкинао, я нахожусь в гуще всех событий.
— И как они поживают, мои будущие подданные? — воспользовался оказией я.
— А, вон оно что, — протянул Геру, обращаясь явно не ко мне. — Ну да, при связывании двух Нитей ты всегда выглядишь бледновато, друг мой. Но сейчас и вовсе на себя не похож. Глупая затея с этими Нитями, тебя предупреждали.
— Геру, давай обсудим мировые основы позже? Я действительно устал, и… пить хочется нестерпимо.
— У моего подножия струится маленький ручеёк. Пей. Он чистый, насколько это возможно после всего случившегося.
Я проводил юмеми к воде, блеснувшей в лунке среди замшелых корней. А ведь светает! В прежней темноте и пальцев на руке видно не было. А сейчас различаю и воду, и лицо Ю, склонившегося над бледными ладонями. И ствол, мощный, в три обхвата, возвышающийся над нами. Сосна? Нет, хвоинки я бы приметил. Листья, напоминающие крылья ночного мотылька. Гинкго, кое-где именуемые итё. У нас эти деревья считаются священными, и, судя по всему, неспроста.
— Вы имеете власть над обитателями леса? — обратился я к Геру с гораздо большим почтением, нежели ранее. — И над совами в том числе? Я правильно понял?
— Потребно ли отвечать тому, кто не следит за собственными словами? — проскрежетало в ответ.
О, теперь ясно, в кого они здесь такие. Совёнка поставить на место удалось, объединёнными усилиями. А вот его покровителя…
— Господин Геру, простите великодушно. Не каждого порадует известие, что его можно списывать со счетов.
— Вечно ты выбираешь нахалов, Многоцветный…
— Я не выбираю!
— Он не выбирает!
Ответы прозвучали настолько слаженно, что я фыркнул, а ветка над нами так и зашлась скрипением. Не получить бы по макушке!
— Ну а ты чего затаился, младший в выводке? — продолжал Геру. — Старейшинам дорогу заступить не побоялся, а передо мной робеешь. Ишь, глазастый какой. Разве я вам, совам, зло причинял?
Фуурин только пискнул в ответ, неуверенно.
— Впрочем, тебе-то откуда знать? — продолжал тот баюкать его мерными поскрипываниями. Совсем иначе разговаривает, чем со мной! — Должно быть, и не ведаешь, кто я. Давно не просыпался старый Геру, ох и давно… Родители, чай, сказками тебя не баловали? Так слушай! Первая Геру проклюнулась на свет в тот же день, когда острова Фунао выступили из глубин Млечного моря. Подобно тому, как твой клювик расколол скорлупу, её росток пронзил земную толщу, и память об этом ликовании мы храним в себе, каждый из нас. Серебряные плоды Великой упали в почву, раскатились по всему свету, и так появился род итё. Те, кто рождаются из плодов, зовутся Геру. А побеги от ствола или ветка, укоренённая в земле, будут простыми деревьями гинкго, послушными нашей воле. Захотим — вырастут соразмерными красавцами, каких полно при человеческих алтарях и храмах. А понадобится — станут уютным жилищем. Долго я твой будущий дом пестовал, чтобы и ствол был крепким да могучим, и дупло — просторным, не гнилым. Чтобы корни такую громаду выдерживали, поили…
— Геру, — раздражённо начал Ю, уступивший мне место у родника, — может, у тебя времени и полно, а у некоторых, уши развесивших, его в обрез. Скажи совам, пусть летят по домам! Как ты вообще допустил такое положение вещей?
Ветка над нами накренилась, крона вздохнула.
— Всё не так просто, Многоцветный. Всё не так просто…
— Да я заметил!
— Так чего допытываешься, если заметил? Тяжко нам последнее время. Словно какая-то сила ветви к земле клонит, колыбельной смерти усыпляет, а корни из глубин не воду выкачивают, а нечто безвкусное и тлетворное. Птицы тоже это чувствуют, вот и свирепствуют почём зря. Что происходит, Многоцветный? Почему наша власть утекает, как вода в песок?
Мы с Ю переглянулись, лицо последнего в серых сумерках выглядело ещё более встревоженным, чем прежде.
— И давно?.. — спросил он.
— С дюжину вёсен, как началось, — помолчав, ответило дерево. — Точнее сказать не возьмусь, всё как в тумане. Несусветное творится, неужели не замечал? Землетрясения участились да окрепли, цунами то и дело прочёсывают берега мелким гребнем, будто разыскивают кого-то. Люди раньше в лес с почтением заходили, а теперь рубят так, будто извести задумали. Словно не их детям жить. А звери, вместо того, чтобы в чаще скрываться, нападать принялись. Гости — в ответ, и уже не вспомнить, кто бросил в почву семя раздора. Сорняк взошёл — почище иного дерева. Не понимаю, Многоцветный, как же ты недоглядел за нами? Ещё меня укоряешь…
Юмеми понурил голову, и мне стало обидно за друга. А сами — дети малые, не соображают?! И откуда тому, кто с рождения не покидал Кёо, знать о происходящем на Фунао? Хорошо, могу предположить, откуда… Но помешать-то чем он мог? Ничем!
— А вы ради красивых листьев здесь растёте? — хмуро посмотрел я на Геру. — Лишь бы на других сваливать! Сами говорите, что птицы вам подчиняются — вот и нечего на ки-рина пенять.
— Ещё не так запоёшь, мой мальчик, когда на престол усядешься, — сухо заметил тот. — Если я правильно представляю, что творится на других островах, то не страна тебе обещана, а подарочек, каких и не видывал. В страшном сне.
Спасибо, не дурак. Что-то подобное и предполагал.
Отвечать я всё же не стал и просто пожал плечами. Хотя…
— Так совы внимают вашим словам или тоже от, м-м-м, ветвей отбились? — вопрос был задан без обиняков. Ответ получен такой же.
Что-то спикировало мне на плечи, обхватило спину — прямо поверх свежих рубцов от когтей тэнгу! Кто-то крикнул — слов я даже не расслышал, боль затмила разум. Невыносимо… Ноги оторвались от земли, но тут же я ощутил толчок, взорвавшийся в теле и растёкшийся по нему новой мучительной волной. Хватка разжалась, я оказался на земле, успев перекатиться на бок. Надо мной мелькали крылья, взбивающие воздух, то и дело задевающие по лицу, а мохнатые лапы поднимали бурю из опавших листьев. Руки сомкнулись подмышками, я вскрикнул, но это был Ю.
— Беги! — он рывком подтянул меня к себе, в сторону от сражающихся, и тотчас же занял моё место, сбитый с ног случайным ударом крыла.
— Опомнитесь!!! — раздалось сверху, и это был вовсе не скрип. Дерево гудело, словно военный барабан, листья и старые сучья так и сыпались вокруг нас. — Разума лишились?!
Ю застонал откуда-то из гущи схватки. Я схватил сук, только что заехавший мне по уху, и принялся увещевать сцепившихся сов, не разбирая, кому достаётся больше. Фуурина жалко, но родной ки-рин дороже!
На одном из взмахов обнаружилось, что в руках у меня вовсе не палка, а знакомый цуруги, подаренный Тигром. Меньше всего меня сейчас волновало, откуда он взялся. Удар скользнул по перьям плашмя, но одна из птиц отскочила в сторону, волоча крыло. Тут я с замиранием сердца осознал, что для меня все совы на одно лицо, и отличить нападающего от защитника не представляется возможным. Животное, которому повезло чуть больше, торжествующе ухнуло и вперевалочку припустило к раненому; тот ретировался за ближайший ствол, где битва, судя по шуму, возобновилась.
Я решил не дожидаться выяснения, на которой из сторон оказалась удача в моём лице, и кинулся к Ю. Тот, ошалело мотая головой, сидел на земле.
— Жив?
— Позже выясню. Руку…. дай.
— Уходите, я бессилен их остановить!
С этого и следовало начинать, пень трухлявый! Сколько времени потратили! Могли бы уже в лодке сидеть.
— Берег в какой стороне?!
— Как раз там, куда смотришь, человек. Сзади!
— Что?.. — не успел я сообразить, как Ю уже толкал меня в сторону. Ещё одна сова, развернувшись чуть ли не на кончике крыла, налетела на меня, но я успел защититься мечом. Тати держать едва умею, а уж эту древность… Короткий, но такой тяжёлый и неповоротливый!
Проклятье, ещё одна птица! Выставил клинок остриём — увернулась. А предыдущая идёт на второй заход. Ну да, сверху полянка Геру — как на ладони, сейчас стаей налетят…
— Прекратите!!! — закричал Ю, снова поднимаясь с земли, куда упал от слабости. — Я, ки-рин, говорю вам: прекратите! Не трогайте его!
Ага, так они и послушались… Тени мечутся среди деревьев, уже достаточно светло, чтобы разглядеть, как их много. Светло? Перо, остолоп!
Я перехватил меч одной рукой, выхватил подарок Хоо, повелительно махнул им в сторону ближайшего противника… и ничего не произошло.
Совсем ничего.
Пёрышко вело себя, как обыкновенное. Вон, рядом такое же в воздухе крутится…
Поворот, выпад! Со спины норовят, подлые… Ох! Ещё одна сова налетела сбоку, пока первая уклонялась от меча. Я успел присесть, выставив локоть, и он до самого плеча оказался разодран в кровь. Нет, не успеть… Угасшая надежда — где-то под ногами, но какая теперь разница?
Сразу два тела врезались в моё. Я упал, и снова, как прежде, они сцепились в клубок из клекочущих перьев. Мальчишка дал слово защищать меня. Презренного, ненавистного чужака… Защищать до конца.
Не знаю, что произошло в то мгновение, но следующее помню отчётливо: я стоял распрямившись, воздев пустые руки к небу, и что-то кричал. Это длилось всего несколько ударов сердца, а затем в чаше моих ладоней заалел, заискрился огненный шар.
Это стремительно всходило солнце.
— Ну что? — по десятому разу осведомился я у спутника. Тот, наконец, управился с перевязкой, бледнея от вида крови, однако не доверяя тонкое дело целительства моим дрожащим рукам. Неужели после боя всегда так? Хономару и впрямь герой, в жизни бы не привык!
— Ничего смертельного, — устало повторил Ю, проведя рукой по спутанным волосам спящего подростка. — И всё же боюсь, что здесь ему покоя не дадут.
— Мстительные твари, — процедил я.
Упомянутые существа бежали с первыми лучами рассвета. Именно бежали — лететь было не на чем. Хорошо, что в человеческом облике они слабеют и спешат укрыться от посторонних глаз. Как своевременно взошло солнце!
— Думаешь, приживётся вдали от родных земель? — с сомнением посмотрел я на Фуу. — Горькая участь — одиночество до смертного часа…
— Смерть — тоже не сладость, — отрезал ки-рин, вытирая испарину с нахмуренного лба. — А долг — предмет обоюдоострый. Он обещал защитить тебя, теперь твоя очередь.
— Да я не отказываюсь, просто… Понимаешь, у Химико есть Ясу, и то иногда кажется, что ей больше жизни хочется увидеть себе подобных. А Фуу… кто станет утешением ему?
— Поживём-увидим. Где там берег, Геру?
— По правую руку, — уныло прошелестела листва над нами. — Простите…
— Есть вещи, неподвластные даже богам, — по голосу Ю чувствовалось, что доверие к старому чурбану пошатнулось. — Постарайся умиротворить своих детей, если получится. И передай другим Геру…
— Мы уже знаем.
— Тем лучше. Прощай.
— Ослушавшийся ки-рина лишается небесного милосердия, — золотые мотыльки листьев закружились над нами, словно обронённые слёзы. — Прости их, Многоцветный. Прости их тоже. Прости нас всех.
— Если бы всё зависело от моего прощения… — уклончиво ответил тот и потянул меня за руку. — Идём, я восстановил достаточно сил, чтобы не быть тебе обузой.
— Постой-ка! — Обернувшись к гинкго, я поклонился. — Если мои слова имеют хоть какой-то вес, в чём, конечно, сомневаюсь — я не держу зла. Мне больно и обидно. Непонятно, что происходит, и страшно представить, чем обернётся случившееся, но… Народ, в котором рождаются такие дети, — подбородок мой указал на мерно дышащего Фуу, — отвергать рано.
Цуруги согласно зашипел, когда я протискивал его через пояс. Пёрышко… которое из них моё? То есть, Огнекрылой… А, без разницы, возьмём хотя бы это, самое рыжее.
— Мир тем краям, куда лежит ваш путь, — донеслось до меня, когда я подхватил на руки лёгкое мальчишеское тельце, развернувшись уходить. — И надежду — этим.
Мы ничего не ответили. Что тут скажешь, когда не остаётся иного, кроме надежды?
Нести Фуу оказалось не так просто, как думалось вначале.
— Как ты считаешь, если перебросить его через плечо?.. — пропыхтел я, когда деревья расступились перед нами и вдалеке засверкала водная гладь. Здесь, на опушке, уже встречались молоденькие сосенки со светлой хвоей, а земля утопала в черничных кустах, вознамерившихся дотянуться до их макушек. Ягод я не заметил, а жаль.
— Раненого? Не может быть и речи, — ответил Ю, тяжело опирающийся на свой любимый посох. — Сменить?
— Не может… быть… и речи, — передразнил я, с успехом, сомнительным из-за одышки. — Тогда отдохнём… возле этого дерева. Нет… того.
Не дожидаясь, пока я продлю путь ещё на десяток шагов, юмеми опустился под сосенкой и принял из моих рук крепко спящего совёнка.
— Это ты его так славно усыпил? — спросил я, когда вернулось дыхание.
— И я, и солнце. Ночным созданиям тяжело противиться его чарам.
— Да-а, солнце сегодня взошло как нельзя вовремя, — я отвернул край широченного рукава хитоэ и подёргал повязку на руке, исполосованной когтями. Ю тотчас же пресёк мою разрушительную деятельность, шлёпнув по здоровой.
— Нижней одежды больше нет, имей в виду!
— Да и верхняя на исходе, — усмехнулся я.
И правда: рубаху пришлось порвать на перевязочную ткань. Во что было укутать нашего юного спутника, как не в ханьскую куртку? Теперь её хозяин щеголял в одних штанах и туфлях, чем был справедливо недоволен.
— Следующая очередь — твоя, — мстительно предупредил он. Я посмотрел, как он прячется от ветра за стволом, обхватив предплечья руками, и, кривясь, стянул с себя хитоэ. Не повезло с погодой! Хотя, разве с чем-то повезло?
— Ты тоже не знал, что сейчас осень? — Не желая слушать гордых возражений, я накинул на него «верх». — Да прекрати, сейчас пойдём — и согреюсь.
— Тогда идём.
— Хочешь, чтобы у меня руки отвалились? Дай передохнуть. И ты на вопрос не ответил…
— Зануда. А вот и не знал! На Хорае времени не существует, в открытом море всё едино, а среди деревьев уже не до того стало. Ой, гляди, кого я вижу?..
— Ю!..
— Нет, не увиливаю! Просто твой маленький приятель вернулся, — высокомерно обронил тот, кутаясь в хитоэ.
Что?! Ах ты, насекомое! Где можно было пропадать столько времени?!
Пока я отчитывал гуляку, с виноватым видом покружившегося над головой и нырнувшего за ухо, юмеми упивался происходящим с плохо скрываемым торжеством на лице. Дескать, "я же говорил, никакой пользы!"
— Может, он окрестности разведывал, — сощурившись, «заступился» он. — По ту сторону пролива. Или до Миясимы слетал — и обратно.
— Хорошая мысль, — вздохнул я, оставив светлячка думать о своём поведении. — Сказать по правде, она меня посетила, как только мы познакомились с нашими радушными хозяевами. Думал: а что, если переправиться с их помощью на Кинао, поближе к Фумори? Оттуда сообщение с Тоси неплохо налажено, говорят…
— Уж они бы нас переправили… Нет, Кай. Даже в дружеском расположении не всякий пойдёт на то, чтобы таскать на себе чужаков. Лично я бы…
— Как?! Ю, неужели ты, стрясись что, не покатал бы меня на спинке?! — возмутился я, оскорблённый в лучших чувствах. — Не верю!
— Я? На спинке? Нашёл скакуна! — фыркнул тот.
— Значит, такой ты друг? Отдавай назад хитоэ!
— Ну и бери!
— Да ладно, я пошутил. А что, и впрямь не покатаешь?
— Кай, пойми меня правильно. Я. Не. Конь. Я ки-рин.
— Всё равно, с копытами… Ладно, твоя взяла. Хотя… дай-ка разомнусь сначала!
Поднявшись, я медленно попятился, со стоном выгибая спину и громко сетуя на онемевшие конечности. Шаг назад, два, три… хватит.
Молниеносно развернувшись, я вломился в заросли черничника и в три прыжка настиг соглядатая. Маленький человечек опешил от внезапности нападения, но тотчас же опомнился, так что из кустов я выбрался исцарапанный, словно нырнул в шиповник или тёрн. Зато с добычей, брыкающейся и кусающейся!
Свалив противника к ногам вскочившего Ю и присев для верности сверху, я, наконец, рассмотрел лазутчика. И снова застонал. Дети… кругом одни дети! Этому-то чего не спится?
Обмякнув, словно молодой соколок в руках птицелова — что было весьма близко к истине — пленник оставил попытки вырваться, переводя ошалелый взгляд с меня на юмеми. Тоже миловидный, хоть и чумазый. Совёнок, одним словом. Только чёрненький и с лучистыми тёмно-серыми глазами. В отличие от Фуу, вполне сошёл бы за обычного мальчугана.
— Вот ведь твари! Мало того, что со всех Фунао слетелись, так ещё и птенцов притащили! — вознегодовал я. — Ю, ну что с ними делать?!
— А ты уверен, что это сова? — с любопытством склонив голову, мой товарищ отвёл растрёпанные пряди со лба пойманного. Зубы лязгнули у самого запястья, я тряхнул паренька от души, и тот взвизгнул, тоненько… и по-девичьи! Слёзы хлынули из глаз, несмотря на закушенную губу. О боги…
— Та-а-ак, — медленно произнёс я. — Вот, чего мне в жизни-то недоставало…
— Отпусти сейчас же, грязный насильник! — пробилось меж всхлипываний.
Это она мне?! Ну да, чистотой никто из присутствующих не блещет, но касательно прочего…
— Грязный насильник с радостью воздержится от прикосновений к жертве, способной замарать его вдвойне, — сухо ответил я. — Но при одном условии. Не убегать!
Презрительный поворот головы чудесно сроднил девчонку с Фуурином. Эх, молодость…
— Иначе свяжем! Эй, где там у нас?..
— Хорошо, не буду убегать!
— Отлично, потому что верёвкой мы так и не разжились. Ясно? — усмехнулся я, убирая руки, однако не спеша предоставлять пленнице полную свободу действий. — Сама посуди, разве насильники станут бродить по здешним лесам без верёвок? Без них, знаешь ли, и не понасильничать всласть…
— Я собиралась сказать, «разбойник», — пробормотала девушка, борясь с неловкостью.
— Не менее обидно, но вполне объяснимо, — вздохнул я и сдвинулся в сторону. — Садись и чувствуй себя, как дома.
— Очень любезно с вашей стороны, — ответила она без тени улыбки. — Простите, вы столь внезапно набросились на меня, что я испугалась и вела себя недостойно. Приношу извинения!
Она склонилась до земли, сложив ладони перед собой; коротко обрезанная чёлка заслонила глаза.
Ничего себе!
— Это я должен просить прощения у благородной особы за грубость поступков и несдержанность нрава! Так вы не сова?
— Какая сова? — удивилась та. — Господин шутить изволит? И я вовсе не благородная особа.
— Правда? — хмыкнул я. — Тогда добродетели местных селянок воистину достойны Небес! Девушка, кого вы пытаетесь обмануть, с вашей-то правильностью речи?
— И полным незнанием здешних бед, — прибавил Ю, до этого молча наслаждавшийся переговорами. — Уж поверьте, жительницы ближайших поселений при слове «сова» вели бы себя гораздо интереснее. Как вы здесь оказались, можно узнать?
— И сумели остаться в живых, — не сдержал любопытства я.
Девица глянула на Ю, затем снова обратила взор ко мне, видимо, сочтя за главного. И впервые заметила Фуурина, скрытого высокой травой.
— Что… кто это?! — вскрикнула она, отшатнувшись. — Что вы с ним сделали?!
— Это не мы, — поспешил внести ясность я. — Это здешнее зверьё. Очень опасное место! Потому и удивился, обнаружив в кустах чужака, и принял вас за одну из сов по той же причине. Что скажете, красавица? К слову, позвольте услышать ваше имя.
— Коюки, — поклонилась она. — Из дома Сэйрю, что находится в Северной Столице Тоси.
Мы с юмеми переглянулись. Девушка с водяным именем, означающим "лёгкий снег", и родом из Тоси? Такая встреча не случайна… Я поискал сходство с Кагурой, но сравнивать набелённое лицо озлобленной пожилой женщины с юной, но замурзанной мордашкой, можно было до бесконечности. Так что придётся держать ухо востро. Хотя причин, по которым она таилась в кустах, не спеша уведомить о своём присутствии, могло быть множество, и среди них — вполне невинные. Всё-таки, двое незнакомых мужчин, подозрительно одетых… точнее, полураздетых!..
— Кото-но Кайто из клана Пламени, уроженец Центральной Столицы Овары, шестого ранга, по должности — Малый Хранитель Записей Империи, — мой ответ объединил равные доли правды и лжи. Ах, знать бы, какую часть разговора она подслушала! Плохо, что Ю называл меня по имени, как и я его. — А мой спутник представится сам.
— Жэнь Ю, потомок детей Срединной Страны, но верный подданный Сына Пламени, — невозмутимо сообщил прохвост. Меня бы так приветствовал!
Мы снова обменялись поклонами, более уместными в дворцовой обстановке, нежели на опушке леса.
— Надеюсь, семейство Сэйрю пребывает в добром здравии? — осведомился я, желая покончить с учтивостью и приступить к допросу. Сэйрю, Сэйрю… никогда не слышал этого имени! "Чистый поток" — наверняка берёт начало из клана Воды.
— Не могу знать наверняка, ибо родные мои находятся по ту сторону пролива, а я — по эту, — нимало не смутившись, ответствовала девушка.
Рассмотрев её получше, я пришёл к выводу, что до Мэй-Мэй нашей новой знакомой — как до Лао пешком. Впрочем, умыть бы да приодеть, и кто знает?.. Грубое крестьянское косодэ неопределённо-грязного цвета, подвязанное по-мужски, могло обезобразить даже бывшую куклу. За поясом нож и замаранный дорожный футляр. Груди я не приметил даже на ощупь, хотя, ради справедливости признаем: не искал. А уж ноги, сплошь в синяках да царапинах! Я поспешил отвернуться, понимая, как именно благородная молодая особа может расценить подобный интерес, но успел обратить внимание, что кожа белая, почти без следа загара. Тоже мне, селяночка…
— Предлагаю перенести разговор о прошлом до лучших времён и озаботиться настоящим, — подал голос мой друг, нагибаясь к спящему пареньку. — Ведь нам по пути, госпожа Коюки? В противном случае, зачем бы судьбе сплетать нити наших дорог?
Великолепный довод, ничего не скажешь! Сногсшибательно действует на незнакомцев, а, узнав юмеми поближе, перестаёшь задаваться лишними вопросами. Насущных хватает. Так и заманивает, а потом раз — и ты император!
Выходит, девушка насторожила и моего премудрого советника… Или просто по сердцу пришлась?
— А куда вы направляетесь? — всё же уточнила Коюки, когда я вежливо пропустил её вперёд, поднимая Фуурина с земли. Заодно и на виду будет.
— Подальше отсюда, — Ю обернулся к нам, призывно размахивая палкой. Не поймёшь его: то ногами еле перебирает, то несётся вскачь, как конь, которым не является. Или это я так устал? Ничего, вот уже и берег, осталось высмотреть лодку. И убраться восвояси, в этом ки-рин прав, как и полагается ки-рину.
— Подальше? Исчерпывающий ответ, — пробормотала северянка вполголоса, но я всё-таки расслышал и непроизвольно фыркнул. Ничего, девочка — то ли ещё будет! Если ты и впрямь не имеешь отношения к тёмной мико и наши пути пересеклись случайно; если какое-то чудо уберегло тебя от цунами и совиных когтей, то лучше беги, пока не поздно! Потому что такие спутники, как мы, хуже сов, цунами и Кагуры, вместе взятых…
Болван — не тот, кто глуп, а тот, кто не замечает собственной глупости.
Ю, с его неожиданными приступами слабости, винить не приходится, но я-то? Лодка, лодка… Какая лодка после цунами? Вон та щепочка, быть может, и от неё, но что толку гадать?
Болван, как есть болван…
Мы брели вдоль линии прибоя — двигаясь в основном из упрямства и чтобы не поддаваться унынию. Вспомнились слова Геру о том, что мы находимся на севере острова, а потому, сверившись с положением солнца, я решил идти на юг. Хоть бы захудалую рыбачью деревеньку найти! С израненным мальчишкой, которого уже нет сил тащить, и помощниками в лице пошатывающегося ки-рина и сомнительной девицы — как бы и впрямь за разбойников не приняли! Или за безумцев, которых, по рассказам отца, кое-где и камнями встречают, а вовсе не подношениями, как у нас в Оваре.
Облака пеленали небо тугим покровом, то и дело стряхивая мелкие капли. Осень. Отмечают ли в этих суровых краях Праздник Благодарения? Сомневаюсь, что здесь выращивают рис…
Девчонка, спотыкающаяся о скользкие камни в нескольких шагах впереди, будто мысли прочла, замурлыкала что-то под нос. Я прислушался и узнал безыскусную народную песенку, которую в Дзю Благодарения слышишь на каждом углу:
Голосок у Коюки был не слишком сильный, но мелодичный, и петь она умела. Даже идти стало как-то веселее. Правда, мандаринов захотелось.
— Под ноги бы лучше смотрели, барышня, — проворчал я, заслужив недоумённый взгляд Ю. — А то здоровых станет меньше, чем калек — то-то побалагурим!
— Ясно, — покладисто кивнула певунья и умолкла. Слишком хорошо воспитана, чтобы спорить. Да, отвык я от приличного общества! Взял манеру выражаться по существу, искренне, но, похоже, что грубовато.
— Простите, госпожа, — нагнал я Коюки, — вовсе не желание обидеть двигало мной, а лишь беспокойство за вас!
— Я не обиделась, а вы совершенно правы. Вести себя так — недопустимо, — вздохнула она, что окончательно уравняло меня с Они и прочей злобной нечистью, портящей жизнь честным людям. И кто за язык теребил? Пела себе девчонка — ну и пускай бы пела…
— Ладно, зато теперь мне известно, что вы очаровательно поёте, — воспользовался я приёмом, безотказно действующим даже на таких прозорливых личностей, как Ю. — У меня благодаря вашему голосу даже родилась мысль, как заработать на чашечку риса и… мандарины.
— Как же именно? — вклинился юмеми, переживавший очередной подъём сил. Я уже начал привыкать. Главное, поглядывать краем глаза, на всякий случай…
— А будем погоду заклинать. Ты же прекрасно чувствуешь, какие перемены грядут? Вот и шепнёшь на ушко, а уж я при помощи госпожи Коюки такое им представление устрою — вовек не забудут!
— А зачем его устраивать? — сделал невинные глаза мой друг. — Почему нельзя просто предсказать?
— А много ли заплатят, если заявить скучным голосом, что завтра будет дождь, послезавтра — тоже, а через день — ливень? Нет, приятель, народ любит зрелища. С ритуальными песнями и плясками. Коюки-химэ, выбирайте: петь или плясать?
Потупившись, девушка сообщила, что не знает священных танцев, а потому склоняется к пению. Я следил за её поведением, но не заметил, чтобы слово "кагура"[55] произвело особое впечатление. Ладно, при случае продолжим испытания…
— Хорошо, тогда танцевать буду я. Только не сейчас. Привал!
Пристроив спящего совёнка на камнях вне досягаемости подкрадывающихся волн, я упал рядом и вытер пот с лица. Холодно, а лоб мокрый. И спина. Долго не посидишь — закоченеешь. Интересно, на берегу всегда такой ветер?
— Безрадостная прогулочка, — пошутил я и кивнул девушке. — Садитесь поближе, хоть немного теплее будет. Да, сюда! Ю, тебя тоже касается. Нет… не с подветренной стороны.
— А дует во все стороны разом, — хмыкнул последний, привалившись к моей спине, как мы некогда сиживали в лодке. — Есть в твоих намерениях подзаработать одна досадная прореха. Сказать, какая? Местные жители лучше нас знают, к чему такой ветер.
— К осенним штормам? — догадался я.
— Видишь, как всё просто… Ещё несколько дней, и Северный остров закроется для мореплавания на целый сезон бурь. Как тогда выбираться — ума не приложу.
— Значит, надо отчаливать без промедления! — воскликнул я.
— Ага, чтобы ненастье застало нас в открытом море, — съязвил тот. — Отличная мысль!
— Есть лучше?
— Если я сказал, что ума не приложу — как ты думаешь?
— Плохо. То есть, дело плохо! Госпожа Коюки, позвольте задать вам вопрос. Как вы, девица из приличной семьи, очутились в этих диких северных землях?
— Как любая девица из приличной семьи, господин Кото, — поразмыслив, сообщила она. — Замуж выдали.
Замуж?! Чудненько, и где же почтеннейший супруг? Неужели?..
На очевидный вопрос девушка пожала плечами.
— Я так и не увидела своего суженого, — просто сказала она. — Ещё в открытом море начался сильный ветер, и наше парусное судёнышко отнесло далеко к северу, где мы и высадились. Я потеряла спутников в лесу, в котором они решили переждать непогоду. И заблудилась, среди бела дня, представляете? Это случилось вчера… так недавно… Но я никогда раньше не гуляла по лесу, тем более, одна, так что ничего удивительного. Забралась на ночёвку в самую чащу, костёр развести было нечем, да я и не умею. Сидела, стуча зубами от холода и страха. А потом появилась женщина в зелёной накидке, изумительно красивая!
— Женщина? — повторил я. — Лес полон чудес… Простите, что перебил, это от неожиданности.
— Я тоже не ожидала её появления — она будто из воздуха соткалась за спиной. Поначалу приняла незнакомку за ками, но та успокоила меня, и говорила ласково, словно с маленьким ребёнком.
"Тебе лучше затаиться, подобно мышонку", — сказала она, — "вон в тех кустах. В лесу сейчас тревожно, но ты не бойся, и опасность пройдёт стороной. Страх притягивает врага, а спокойствие дарует силы.
"Кто мне угрожает?" — вздрогнула я.
"Не все жалуют людской род", — она протянула руку и погладила меня по щеке, как это делала мама, только руки женщины были прохладными, а прикосновение — едва ощутимым. — "Сиди тихо, и они тебя не заметят. Им есть, чем заняться. Я буду рядом, пока не наступит утро".
Она присела, обнимая меня за плечи, баюкая тихими колыбельными. И я даже не заметила, как сомлела, так и не расспросив, кто она такая, далеко ли до опушки и где мои провожатые…
А на рассвете меня разбудило прикосновение к щеке, такое же лёгкое, как и прежде. Я открыла глаза, но рядом никого не было, лишь смутный огонёк светлячка плясал у самого лица. Спросонья отмахнулась от него, но тот кружился так назойливо, словно упрашивая следовать за ним. "Да ведь это она прислала его", — догадалась я. Но привели меня почему-то к вам…
— Ещё бы, ведь это мой питомец, — иронично заметил я. — Хорошо бы увидеть вашу самозванку, присваивающую чужих светлячков!
— Она не присваивала! — Коюки с горячностью бросилась на защиту незнакомки. — Это я обозналась!
— А может, — подал голос юмеми, по обыкновению внимавший рассказу с интересом, лишь казавшимся отстранённым, — она вас направила, куда следовало? Как, говорите, выглядела ваша утешительница?
— Величественно, — подумав, сообщила Коюки. — Ростом не слишком высокая, но осанка императрицы! И ведь молодая, немногим старше меня. Я не сразу обратила внимание, от неё веяло такой зрелостью…
А девочка неглупа, наблюдательна и, похоже, говорит правду. Лазутчица едва бы призналась, что следовала за летучим огоньком — у неё нашлось бы объяснение поближе к земле. Да и бывают ли женщины-соглядатаи? Хотя, почему бы и нет? Всё-таки что-то меня в этом рассказе настораживает, только не пойму, что именно.
— Кажется, наш отдых затянулся, — я со стоном привстал на колено, опираясь о плечо Ю, который не торопился покидать тёплое общество Коюки. — Подъём?
— Вы… идите, я догоню.
— А в чём дело?
Юмеми столь красноречиво на меня посмотрел, что я мгновенно осознал свою оплошность. Да уж, тяжело найти укромное местечко, когда на берегу — песок да галька, и ни кустика, ни травинки. Кстати, почему бы самому не воспользоваться оказией?
— Коюки-химэ, я тоже, пожалуй, отстану. Только не оглядывайтесь!
— Э… хорошо.
Послушная девочка!
Позволив ей удалиться на порядочное расстояние, я с любопытством осведомился у Ю, какого тот мнения о нежданной попутчице.
— Я стараюсь не определяться с мнением о человеке второпях, — уклончиво заметил тот.
— А до вечера определишься?
— Не уверен. Позволь узнать, к чему такая спешка?
— Да так, не хотелось бы проснуться с перерезанным горлом.
— Кай, вынужден тебя расстроить: с перерезанным горлом не просыпаются. Да и думаешь ты не о том.
— А о чём надо? Хотя ты прав. Едва ли она знакома с Кагурой.
— Бесспорно, — решил всё-таки высказаться этот хитрец, — её рассказ не лишён доли вымысла. Но полагаю, это не представляет угрозы… по крайней мере, сейчас. А вообще интересная девочка, очень.
— Успокоил… — пробормотал я. — Ладно, идём, а то наше уединение становится подозрительным.
Крошечная серая фигурка, теряющаяся среди прибрежной мозаики камней — песка в гэта попадало всё меньше, зато галька делалась крупнее и острее — выглядела такой беззащитной и одинокой… Ю, убедивший меня в своём прекрасном самочувствии, вызвался переносить Фуурина, с условием, что при первом же признаке слабости немедленно вернёт ношу.
К вечеру я выбился из сил настолько, что дозволял Ю больше усилий, нежели предполагал. Переходы делались всё короче, остановки — длиннее. Разговоры не вели, берегли дыхание. До леса теперь можно было добраться разве что на крыльях. Мы прозевали отрезок пути, на котором каменистые холмы, давно уже следовавшие за нами по левую руку, переросли в настоящие скалы, отделяемые от моря узкой полоской пляжа. Следовало повернуть и забраться наверх, но все так устали, что пустили это на самотёк. Авось, где-нибудь да вскарабкаемся, завтра. Должно быть, наверху ветер ещё злее, чем здесь, под прикрытием стены из песчаника…
Наконец, нам встретился крохотный ручеёк пресной воды. Мы сочли это знаком судьбы и пристроились под уступом, на куче деревянного мусора, разбитого волнами чуть ли не до волокон и спрессованного, словно бумага в картоне. Благодаря естественному навесу наши «татами» оказались лишь слегка влажноватыми. Упасть и умереть… Костерок бы… Жарить нечего, так хоть погреться! Боги, сколько же я не ел? Дня два… нет! С Острова Забвения! Ох, зря вспомнил. В желудке невоспитанно заурчало.
— Кото-сама, — робко спросила девочка, стоило мне улечься на своём кусочке ложа и сделать вид, что не имею к звукам отношения. — Я видела у самого берега водоросли, их прибоем столько нанесло… Может, они съедобные?
— А если нет? — снова сел я. — Ю, ты разбираешься в водорослях?
— Это же нори, морская капуста, — спокойно ответил тот. — Она по всему побережью валяется. Не думал, что вы настолько…
— Конечно, настолько!!! — хором вскричали мы с Коюки, и наперегонки — куда только усталость делась — бросились к линии прибоя.
В нори можно было зарыться по уши… Прополоскав количество, которого бы хватило, чтобы накормить досыта весь императорский двор, мы выловили из скользкой груды пару креветок и маленького краба и торжествующе выгрузили добычу на куртку возмущённому Ю.
— Она же мокрая!
— Зато вкусная! Наверно… Не важно!
— Я о куртке… А с ними что делать собираетесь? — он подцепил палочкой недовольного таким обращением краба.
— Поделим и съедим! — гордо ответствовал я. — Надо ещё наловить… Пойдёмте, госпожа Коюки? Пока не совсем стемнело.
— Нелюди… — донеслось нам вслед. Кто бы говорил!
Скоро мы с девочкой стали чувствовать себя заправскими рыбаками. Точнее, рыбаками без лодки и сетей. Зато под толщей мокрых водорослей сыскалось столько всяких лакомств! Устриц я даже узнал, благодаря игре в ракушки, столь любимой при дворе. Полчище креветок и два небольших краба — все они перекочевали в подол Коюки.
— Видите, на побережье не пропадёшь! — повторял я, и та согласно кивала, пританцовывая на месте и то и дело указывая на дары моря, норовящие уползти и спрятаться.
— И откуда здесь столько всякой живности?! — изумлялась помощница всякий раз, как я отбрасывал верхний подсохший слой. — И водорослей целый вал! Словно цунами прошла!
Поначалу я слегка обомлел от этого заявления, но виду не подал. Надо обсудить с Ю. Выходит, волна и впрямь миновала лес, совершенно незаметно.
Когда охотничий азарт слегка ослаб при виде отвисшего подола с копошащимся содержимым, мы пустились в обратный путь. Далеко же убрели! Стемнело окончательно, и белёсый дымок выписывал начертания по звёздному небу. Вот так Ю, ну и умница!
— Как ты это сделал? — спросил я друга, усердно подкладывающего самые мелкие щепочки крошечным, но прожорливым язычкам пламени.
— Сначала высушил немного топлива, — пояснил тот. — На себе. Затем трением развёл огонь. Способ надёжный, но ужасно утомительный. Фуурин улетел поразмять крылышки, так что можешь не вертеть головой, Кай.
— Улетел?! В таком состоянии? — ахнул я. — Ну вот, а мы рассчитывали на полный состав…
— Пускай, прогулка ему не повредит. Я решил отослать его до того, как костёр наберёт силу. В совином облике они быстрей исцеляются.
— Ты предупредил, что она теперь с нами? — обеспокоенно шепнул я юмеми, пока Коюки разбирала трофеи. Как бы не набросился впопыхах!
— Он обещал не причинять ей вреда, — успокоил меня ки-рин. — А это что?
— Устрицы! Их-то как раз сырыми едят.
— Варварство какое… Ладно, я отказываюсь от них в вашу пользу. И от… этого тоже!
— Одну травку щипать будешь? — подначил я друга. — Ладно тебе, на всех хватит! Сейчас насадим кое-кого на прутики…
— Очистить сначала надо этих… кое-кого! Панцирь прижарится — не отдерёте. А крабов потом запечём на углях.
Коюки, сунувшая было первую пробу в огонь, прилежно исправила положение. Да, с костром обращаться не умеет, в отличие от Мэй. Пока Ю руководил приготовлением ужина (Да не в самое пламя пихайте! Над углями, над углями держать надо! И водой смачивать не забывайте, а то пригорят), я присматривался к девушке. Определённо, работой не брезгует, послушна и почтительна, но нет-нет — стрельнет глазами. С норовом, который тщательно скрывает. У таких тихонь, как говорится, по безлунным ночам рога отрастают. Кстати, ночь и впрямь безлунная, так что заодно и проверим… А руки, хотя и в царапинах да свежих мозолях — кстати, откуда у барышни, отправленной к жениху, свежие мозоли? — тонкие, с длинными изящными пальцами. Благородная девица, с рождения и до недавнего времени только чай заваривавшая. По торжественным случаям.
Насмотревшись и сделав выводы, я оттеснил её от огня, которому пришлось скормить добрую половину подстилки, и занялся жаркой сам. Всё-таки, пеший переход от Овары до Тоси многому меня научил.
Не знаю, высоко бы оценили наше творчество придворные чревоугодники, или побрезговали даже понюхать, но всем понравилось. Не так уж много и насобирали, как выяснилось. Или оно ужарилось? Или кто-то, стоило отвернуться, таскал дымящиеся кусочки, обжигаясь и ойкая? А ещё травоядный…
— Спасибо за ужин и приятное общество! — Коюки первая отсела от костра, запахнула косодэ поплотнее и уставилась в звёздное небо. — Красиво! Смотрите, Млечный Путь! Говорят, если ступить на лунную дорожку и взойти на него, можно попасть к бессмертным небожителям! Может, попробуем?
— Не надо! Они и так, горемыки, только и знают, что сталкивают вниз излишне любопытных, — фыркнул Ю. — И новолуние было два дня назад.
А я подумал, что к бессмертным уже попадал, и в ближайшее время как-то не хочется повторять этот опыт.
— Зачем вам небожители, госпожа Коюки? — вкрадчиво спросил я.
— Узнала бы, как там мама. И… отец.
Ага, дело-то проясняется! Сирота даже в благородном семействе лишний кусок съедает. Вот и сплавили подальше от дома, не дожидаясь, пока в лета войдёт. История не из редких.
Похоже, девочке и впрямь можно доверять. Те мелочи, которые не дают мне покоя, наверняка имеют разумное объяснение. Не буду допытываться. Если желает хранить тайну — пусть хранит. Я не Хоно, да и Коюки — не Мэй. Бедняжка, ещё неизвестно, кого тебе в супруги определили любящие родственники! Как несправедливо…
— Хорошо! — насытившись, я поднялся на ноги. От жара одежда задубела окончательно. Спать в корке из грязи? А раны, их было бы неплохо промыть, саднят невыносимо! — Как насчёт омовения на сон грядущий?
— Ты спятил, мой дорогой друг? — ласково обратился ко мне Ю. — Осень. Север. Ночь. Какое купание?
— А если мы ещё несколько дней проведём в пути? — возразил я. — Так и будем слоями грязи покрываться, как столичные красотки — шелками? Быстро окунусь, прополощу одежду с повязками — и к костру. Тут затишье, тепло. Высохнет мигом!
— А мысль здравая, — подумав, согласился он. — Если наша спутница будет столь любезна, что закроет глаза на нашу наготу.
Можно подумать, ты ей в этом не поможешь…
Та кивнула, скрывая смущение.
— Только надо постеречь огонь, — добавила она. — И собрать новую лежанку, я видела поблизости немало исколошмаченного дерева. Такое мягкое, кто бы мог подумать…
Отлично! Всё-таки, славная девчушка…
Мы поблагодарили отнекивающуюся Коюки и зашагали к воде, пока горячее желание не уступило ледяному ветру. Вперёд, к чистоте! Обратного пути нет!
— А п-п-повез-зло нам со с-спутниц-цей, — мои зубы выбивали дробь, пока я остервенело смазывал с тела размягчённую грязь. Окунуться мы попытались и тотчас же выскочили на берег, трясясь и ругаясь, на чём свет стоит. Вода обожгла сердце таким холодом, что оно едва не остановилось. Пришлось ограничиться мытьём на суше.
— Несказан-н-но, — раздалось ответное клацанье. — Ещё б-бы так с дор-рогой повез-з-зло!
— Т-то есть?
— З-за день ход-д-дьбы, — пояснил тот, пытаясь вытереться ещё не стиранной одеждой, и при этом остаться чистым, — н-ни одного селения! Н-непорядок!
А ведь он прав. Брат рассказывал, что рыбачьи деревушки усеивают каждую бухточку, а нам встретилось столько подходящих мест — и ни признака жилья. Это не посёлки в срединной части острова, которые держат соседей на безопасном расстоянии, чтобы те не отхватили лишний лоскуток рисового поля. На побережье делить нечего, моря на всех хватит…
— Мож-жет, на Фунао н-народа меньше? — предположил я.
— Он-но, конечно, т-так и есть… — не стал спорить мой собеседник, поглощённый полосканием одежды.
Набравшись храбрости, я предпринял последнюю вылазку на глубину. Или окончательно закоченел, или в воде теплее! На ветру кожа покрывалась мурашками, я сделал ещё дюжину осторожных шагов, пока вода не достигла плеч. Несколько раз окунулся с головой. Промыл волосы. Наверняка, стою в облаке грязи… Отошёл в сторону. А недурно! Совсем недурно!
— Ты не утонул? — окликнул меня знакомый голос.
— Иди сюда, тут тепло!
— Ага, как же!
— Правда!
— Я уже обсох. Давай скорее, селезень!
— Смотри, и впрямь дорожка от Млечного Пути! Здесь, на воде. И никакой луны не нужно, такая яркая!
— Дорожка? — удивился Ю. — Не вижу никакой дорожки. Выходи.
— Да вот же она, — рассмеявшись, я указал перед собой, и тотчас же подался назад. Что-то, покрытое серебряной чешуёй, взметнулось из глубины и скрылось, обдав меня веером брызг. Рыба? Акула?!
Не успел я в испуге броситься на сушу, как забарахтался в воде, сбитый с ног метким ударом под колени. Чьи-то руки поволокли меня прочь. Сначала подумал, что это Ю кинулся на помощь, но с чего бы ему тащить меня в море?! Поверхность оказалась недосягаемой, я наглотался воды, но вырваться из хватки не мог. Нуси? Морское чудовище?!
Внезапно объятия разжались, и моё безвольное тело опустилось на светлое дно. Дно? Светлое?! Здесь глубоко, почему я вижу?
— Я принесла тебя к ступеням из чистых раковин жемчужных, — раздалось в моей голове. Похоже на то, как Ю говорил со мной во сне. — Ступени цвета дивной пены, оттенка облаков над морем… Тропа, ведущая из мира людского в мой, и нет возврата…
— Это мы ещё обсудим, — не открывая рта, сообщил я. — Покажись… пожалуйста. Ты так красиво говоришь, почти поёшь. Кто ты?
— Я и не думала скрываться, — обольстительный смех заполнил моё сознание. — Смотри! Ну разве не прекрасна?
Серебристый след слева, росчерк справа. Руки гладят меня по груди, хохот у самого уха, но это обман! Русалки не говорят… вслух. Но они действительно прекрасны! Гибкое сильное тело, покрытое блистающей чешуёй, которая лучится собственным светом. Не хвост, а вуаль тоньше южных шелков, и волосы, жемчужная пелена, окутывающая голову… наши головы.
— Иди ко мне! Иди, мой милый… — улыбается она, и я поддаюсь, зачарованный этим зовом. В нём голос любимой женщины, которой у меня никогда не было. Плеск моря, чьи волны так нежно баюкают меня. И песня смерти…
— Кай, очнись! Красота — только видимость!
Кто это? Зачем?.. Так хорошо…
— Приди в себя, недоумок! Ах ты, гнусная рыбина, дай до тебя добраться!
Ю. Злой. Тоже хорошо… Или не очень?
— Его не слушай, это зависть, — шепчет русалка, и смотрит на меня так нежно, что голос юмеми превращается в монотонное зудение, в котором и смысла-то нет. Кто будет прислушиваться к москиту, ноющему за сёдзи? — Ты ни словечка не расслышал?
— Ни слова, — покорно соглашаюсь я, даже забыв, с чем. — Ничего не слышал…
— Ведь ты рождён для лучшей доли, — воркует она, склонив голову мне на плечо. — Любовь — прекраснейшее чувство! Любовь русалки — дар бесценный. И может ли на свете что-то важнее быть?..
— О нет, не может, — я подношу руку к её волосам, отвожу от губ струящийся по воде локон. — Не может!
— Пусть поцелуй скрепляет клятву! Пообещай мне, что отныне ты никогда…
На что меня подбивали, услышать не довелось. Русалка взвизгнула, на удивление противным голосом. И тотчас же несколько рук стали тянуть меня в разные стороны, словно дети — понравившуюся куклу. Вмиг отрезвев, я успел выругаться, осознать, что захлебнуться пока не грозит, и прийти на помощь Ю, который, едва ступив на белое дно, стал стремительно перевоплощаться. Моя похитительница взвизгнула снова, когда осознала, что заступник — вовсе не смертный. Потом ещё разок, когда поняла,
— Ну, — грозно спросил ки-рин, топнув копытцем по жемчужному песку. — И как сие понимать?
— Господин, — русалка приникла ко дну, трепеща всем телом, напрочь забыв о чарующих песнях, — я и помыслить не могла! Простите, ради тысячи морских духов! Я никогда не стала бы есть вашего спутника…
Что?! Да почему все на этом проклятом острове так и норовят меня отведать?!!
— А обещала поцеловать, — укоризненно пробормотал я.
— Плохо знаешь женщин, — бросил друг, не глядя на меня. Ох, сколько «похвал» предстоит выслушать! Но за дело. И как я мог поддаться? Более того, за малым не накинулся на неё сам, стыдно-то как… Но она такая красивая! Это всё проклятое воздержание виновато!
— Она рыба, Кай. Ры-ба. С жабрами. Я понимаю, что ты истосковался по женскому вниманию, но это соблазнительное тело — лишь видимость. Наваждение. Тебе ли объяснять?!
Обидно…
— И она бы тебя слопала, если бы не я!
А вот это обидно вдвойне!
— Что, барышня, у вас тут под водой голодные времена наступили? — возмутился я. — Или здесь купаться запрещено?
Ю фыркнул, уже более дружелюбно.
— Накануне штормов, — принялась оправдываться русалка, — косяки рыбы откочевали в открытое море, а я живу здесь. Мы, русалки, всегда привязаны к побережью. В глубинах слишком много опасных тварей. О-Химэ-сама не дарует нам заступничество перед ними.
— Кто такая О-Химэ-сама? — я хоть и обиделся на попытку нападения, но любопытство сдержать не мог.
— Дочь повелителя Вод и Облаков — Дракона. И Небесной Владычицы. Морская Дева.
— Мы знакомы. Веди, — коротко приказал всё ещё разгневанный Ю.
— Но я не могу, мне нет туда дороги! — заскулила русалка. — О-Химэ-сама отреклась от нас с тех самых пор, как мы потеряли священную жемчужину! Говорят, она скрывается в самом горячем сердце. Поэтому мы…
— В моём никакой жемчужины нет, — сухо сообщил я. — И я продрог до внутренностей.
— Как тебя зовут? — властно спросил ки-рин.
— Лиэрилли, мой господин!
Я попытался произнести имя хотя бы мысленно, и понял, что вслух можно и не пытаться.
— Лиэрилли, — не моргнув глазом, выговорил тот, — Лиэрилли, нам нужна твоя помощь. В оплату за оскорбление, нанесённое моему спутнику, доставь нас живыми и невредимыми к порогу Подводных Чертогов. И я тебя прощу, Лиэрилли.
Знакомый подход, действует безотказно. Лиэ… в общем, Риэ[56] содрогнулась, но перечить не посмела. Кстати, а как же Коюки с Фуурином? Так и бросим ребятишек на произвол судьбы?!
— А остальные, — ответил на невысказанный вопрос юмеми, — присоединятся к нам позже. Если беседа будет удачной. Так что держи мысли под замком, и, ради всех богов, не польстись на хозяйку! В отличие от этой, Химэ действительно дева.
Наша подводная тропинка неуклонно понижалась, но ступенями её можно было назвать с изрядной натяжкой. Когда-то, вероятно, так и было, но теперь белые каменные плиты едва прощупывались через песок, а жемчужные створки, обрамляющие её с двух сторон, разбросало переменчивым течением. Сияние, исходящее от них, чередовалось с участками жадной тьмы, и направления мы не теряли лишь благодаря тусклому мерцанию из-под песка да огонькам впереди. И здесь упадок, как на суше. А ведь кто-то обтёсывал эти глыбы, придавал им форму раковин…
— Кто проложил эту дорогу? — не выдержав, обратился я к нашей проводнице, та оглянулась и ничего не ответила.
— Верные подданные принцессы, — бросил Ю с таким видом, что я не отважился подступиться с расспросами. Всё ещё разгневан моей выходкой. Будто сам я не сознаю промаха!
— Кстати, Ю, предвижу небольшую трудность, — перевёл я разговор на волнующую тему. — Как ты намерен представить меня Химэ?
— Для тебя она — О-Химэ-сама!
— Безусловно. Так вот, будет ли О-Химэ-сама — дева, целомудренная в своей невинности — рада знакомству с мужчиной, не совсем… одетым?
Русалка, плывущая впереди, издала сдавленный смех. Ки-рин фыркнул, дыхание радужными пузырьками унеслось к поверхности. Смотрю, животное неплохо чувствует себя под водой! Правда, и я — тоже. Наверно, всё дело в Ступенях, как-то связанных с Юме.
— Целомудрие — одно, а ханжество — совсем другое, — отсмеявшись, сообщил он. — Химэ — рассудительная особа, повидавшая на своём веку очень многое… и многих. И знай, в мастерстве наваждений равных Дочери Дракона нет. Ей подвластно Море, величайшая из форм Воды.
— Которую я так нежно люблю, — пробормотал я, вспомнив Угря. Если Морская Дева хоть капельку похожа на него, лёгким испугом не отделаться… — Скажи, а она, случайно, не сикигами Воды?
— Даже думать об этом не смей! — мой спутник в непритворном ужасе замотал гривой. — Сикигами подчиняются ей точно так же, как самому Угрю. Это долгая история. В каком-то смысле, она его наместница в Хоннэ. Или ты думал, Пятёрка Изначальных способна
— Каком? — навострил уши я.
— А разве кое-кому не нужно вернуться в Тоси?
— И как она нас доставит?
— Мало ли способов, — уклончиво заявил тот и ускакал вперёд. Надо же, вода почти не стесняет его движений! Должно быть, среди "шерстинок от каждой твари" затесалось немало рыбьих чешуй…
— Отстаёшь, смертный? — притворно-слащавым тоном обратилась ко мне русалка. — Может, спеть для придания сил?
— Если так, как пели раньше, то лучше не надо, — отказался я. — Силы-то появятся, да не те…
— Ишь, какой разборчивый сделался! А на суше даже замызганную дурнушку слушал в упоении, — процедила та. — Я всё видела!
— Дурнушка отмоется и станет чистой, — отрезал я в обиде за Коюки. — Возможно, даже прехорошенькой!
— Да, отмоется она о-о-чень скоро, — пропела Риэ, и злорадство в её голосе мне не понравилось.
— Ю! А ну-ка живо сюда! — распорядился я, и тот мигом оказался рядом, даже не пререкаясь. Ещё попомнит впоследствии, конечно. — Почему наша подружка считает, что Коюки предстоит скорое купание? На поверхности дождь?
— О бо-о-ги, — простонал Ю, на мгновение утратив дар речи. — Прилив! Какой же я дуралей, ведь эта узенькая полоска наверняка затапливается, а по скалам наверх не подняться! Лиэрилли!
— Да, господин? — уже совсем иначе переспросила русалка.
— Немедленно плыви обратно, забери девушку и приведи её к нам. Ступенями. Живой и здоровой! Если с ней будет мальчик — его тоже! Быстрее!
— Но как же вы?..
— Доберёмся сами, с тропы всё равно не сойти. Доставь их во дворец, Лиэрилли! Это приказ!
Ни слова не промолвив, светлая тень исчезла в глубинах.
Имя мико дословно означает "священный танец".
Как и все уроженцы Миясимы, Кай не видит особой разницы между буквами «л» и «р», склоняясь в произношении к последней. Говорят, на некоторых островах Империи дела обстоят иначе.
— И что, берег затапливается до самой скалы? — взволнованно спросил я. — Выше человеческого роста?
— Не знаю! — мотнул гривой друг. — И такое бывает. Как я не сообразил, это же очевидно! Если деревяшки расколошматило в тонкую щепу и превратило в подобие войлока — значит, волны били их о скалы с отчаянной яростью!
Наверно, моя бледность стала заметна собеседнику даже сквозь толщу воды, так как он поспешно добавил:
— Не переживай, шторма ещё впереди, а Небесный Прилив — позади.
— Небесный Прилив?
— Он случается раз в полтора года, когда ночное светило делается столь сильным, что спорит с дневным, кто главнее. Но и в полнолуние — кстати сказать, в новолуние тоже, волны дотягиваются выше обычного. Впрочем, положимся на Лиэрилли, она должна успеть.
— Выходит, совы не зря призывали цунами в ночь Тёмной Луны? — догадался я, но юмеми шевельнул гривой.
— Чем больше думаю о питомцах Геру и их делах, тем сильнее сомневаюсь в сказанном. Нет, Фуурин-то искренне убеждён в своих словах, но ведома ли ему вся правда? Совы никогда не обладали подобным могуществом. Кто-то их подстегнул да поддержал, причём незаметно. Вот только кто?
— Ты и это намерен разузнать у Химэ?
— И это, и многое другое. Так что предлагаю не терять времени даром, хотя само понятие времени здесь размыто до крайности…
С этим мой товарищ припустил по мерцающей тропинке, а я, безуспешно пытаясь держаться рядом, погрузился в раздумья. Ребятишки, как они там? Успела ли русалка, и выполнит ли она волю ки-рина как свою собственную? Боги, хоть бы всё обошлось! За Фуурина я не слишком беспокоюсь, но Коюки, как она там, бедняжка? Вдруг не умеет плавать подобно мне самому? Чтобы овладеть этим полезным умением, недостаточно вырасти в Северной Столице…
И тут меня осенило. Вот, какое несоответствие резало слух! Точнее,
Итак, девочка родом из Овары или её окрестностей, но последнее маловероятно — знатные семьи не станут прозябать в провинции, а худородные не могут позволить себе хороших учителей. Тем более, для сироты, которая и наследницей-то не является. Иначе кто бы стал отправлять её в неведомые дали… Постойте, но ведь и это известно лишь с её слов! Наречённый. Лодка, сбившаяся с пути. Пропавшие спутники. Вот оно! Спутники. Она потеряла их накануне встречи с нами, но не сделала даже слабой попытки разыскать. И словечком не помянула сопровождающих! Не переживала. Почему — да потому что не было их, только и всего!
Ай, обманщица… А я-то, дурак, едва успел отбросить подозрительность! Основания для доверия, конечно, самые что ни на есть веские: вместе креветок собирали. Смех сквозь слёзы. Прав Ю — плохо я знаю женщин! Вот уж кто никогда не ошибается, аж противно…
И одежда! Ну конечно, откуда у благородной особы, выдаваемой замуж в далёкие края, взялось бы такое грубое крестьянское косодэ, гэта и всё остальное?
Будет тебе урок, Кай: доверие — благо, а недоверчивость — основа всех благ…
Ю вторгся в мои мысли, возмущённо обличая женское коварство, но вышло как-то неубедительно. Догадывался или знал? Пожалуйста: пример существа, оберегающего свои секреты как зеницу ока! Хотя со мной мог бы и поделиться… Точно, никому доверять нельзя. Слышал?
Поглощённый обидчивыми мыслями и сознавая их неправомерность, что только сильнее расстраивало, я даже не заметил, как ступени закончились.
Какими вы представляете чертоги Морской Девы? Гордые арки и стены из жемчужно-белого камня, сияющего изнутри. Коралловые постройки с очертаниями заморских пагод, виданных лишь на картинках, и оттого притягательных и волшебных. Огромная витая раковина величиной с замок, наполненная воздухом…
Ничего подобного не было.
Мне почудилось, что я вернулся в царство Дракона, только вместо древесных стволов — волнистые нити глубоководных водорослей, сплетающихся в ажурные стены сложного рисунка. То там, то здесь мелькали искорки пугливых, но любопытных рыбок, праздничными фонариками горели на песке морские звёзды, и таинственная тьма скрывала купол. Разве ширмы, инкрустированные драгоценными камнями, да пышность императорских покоев удивят меня после этого? Неведомые человеческому воображению, взирали на нас рыбы и морские черепахи, оживлённые игрой света и теней на узорчатой вязи. Стайка русалок, взявшихся за руки, вела хоровод, и казалось, стоит отдёрнуть этот колеблющийся полог, как изображение станет явью, обретёт плоть и естество…
— Знал, что тебе понравится, — хмыкнул мой четвероногий друг, не преминув пожурить: — А ведь мог выбрать Нефритовую Нить, так нет же, подавай ему всё и сразу…
— Кстати, давно собираюсь спросить. Дракон, который Повелитель Вод и Облаков — какое отношение он имеет к одному из моих покровителей? Ведь Сила Древа — тоже Дракон. Я скоро запутаюсь.
— Запутаться успели до тебя. Точнее, перемешать знания о наполовину забытом, а прорехи заполнить мечтами и домыслами. Немножко от Силы Древа, чуть больше — от Воды, остальное — от фонаря… Так и возникают сказки, любезный. Облачный Дракон существует лишь в них. Но, следует заметить, прижился и возмужал… вот, даже дочерью обзавёлся.
— Ничего не понимаю! Морская Дева-то — настоящая? У вымышленного отца?
— Боги, с первого дня пытаюсь вбить в эту упрямую голову одну-единственную вещь, и безуспешно… Все они настоящие: и Химэ, и Повелитель Вод и Облаков, и Сила Древа, и четвёрка остальных. И Небесная Владычица, к слову сказать. Просто по-разному. Если что-то существует лишь в воображении — это не значит, что оно не существует вовсе. Где мы сейчас находимся, по-твоему?
Ах да, Юме.
— Не в полной мере. Если помнишь, Великие Изначальные Силы не имеют к Миру Грёз особого отношения — во всяком случае, в его нынешнем состоянии. Когда-то он был единым целым с Явью, но ты едва ли сможешь представить подобное, и тебя ли в том винить?
— Но Ступени — уж точно Юме?
— Ступени — да. Мир Грёз частенько являет себя в виде пятен или узких прослоек. И далеко не всегда это сон. Помнишь то чудовищное зеркало, кагами-но бакэ? Или селение с нуси?
Такое забудешь…
— Вот и Ступени состоят из похожего… вещества.
— Слушай, Ю! А ведь это ты их соорудил. Верно?
— Догадливый, — проворчал тот. — Основное сделали подданные Химэ, но без моего участия они бы не справились. Раньше здесь был настоящий торговый путь между Глубинами и Сушей. Жаль, недолго…
Торговый путь? Ладно, выпытаю после приёма. Жду — не дождусь взглянуть на хозяйку Подводных Чертогов! Девушка, пристроившая нашего соню к полезному дело, заслуживает всяческого внимания…
— Ограничь его вопросами, допустимыми в приличном обществе!
— Ю! А я понял! Ты неравнодушен к Химэ!
Животное фыркнуло что-то едкое касательно тех, кто думает только об одном, но отпираться не стало. Ну надо же! Вот это да!
— Кай, может, обойдёмся без ухмылок? Я очень люблю Химэ, но это слово мы с тобой определённо понимаем по-разному. Не обижайся, так оно и есть.
— И как ты его понимаешь? — я попытался подмигнуть, но в светящемся сумраке это не возымело действия. Или Ю сделал вид, что не заметил.
— Сейчас не время, — он тряхнул гривой, расплескавшейся по воде радужным шёлком. — Идём, нас ожидают.
Ожидают? Странно: занавес из водорослей как колебался, так и продолжал это делать. Никто не отдёрнул его, не пригласил войти. Хотя…
Стоило мне мысленно посетовать на негостеприимность подданных Химэ, как полог качнулся, и тёмно-зелёные нити раздвинулись, приникли ко дну. В образовавшейся прорехе царил тот же сумрак, что и повсюду. И ни души.
Понятно, у кого наш дорогой юмеми научился приветствовать посетителей…
— Ещё кто у кого научился, — пробормотал тот, протискиваясь вперёд. — Поторопись, Химэ не любит задержек. Не сходи с тропинки, иначе останешься здесь навсегда. Понял? Да, ещё. Ничего не трогай без спросу. И никого!
— Кого я трогал? — обида кольнула уже по-настоящему, но с выяснением отношений следовало повременить.
Проскользнул между сходящихся нитей, я спиной почувствовал, как они сомкнулись. И — ах! Мир вокруг сказочно переменился. Редкие искорки обитателей глубин, слабо мерцавшие в полутьме, ослепительно вспыхнули; в ответ белое пламя охватило стебельки морских лилий, и какие-то цветы, отдалённо напоминающие розы, зарделись меж них. Живые своды, богато убранные подводной растительностью, уже не тонули в темноте. Во дворце было светлее, чем днём. Или это не дворец, а сад?
Только сейчас я ощутил, насколько тихо было на Ступенях. Прежде не замечал этого, ведь голос Ю раздавался в моём сознании, а русалка и подавно завлекала сладкими песнями, не произнося слова вслух. А сейчас настоящая музыка рождалась из множества звуков, булькающих и текущих, хлопающих и позванивающих…
Дорожка, выложенная разноцветными жемчужинами, прихотливо извивалась. Она то ныряла в заросли, то мелькала вдали. Рыбёшки сновали повсюду, отщипывая самые лакомые лепестки. Когда мы приблизились, эти изумрудные, золотые и лазурные искры, на мгновение замерев, сгрудились в стайку и тотчас же порскнули во все стороны.
— Видишь, и тронуть не успел, — пожаловался я спутнику, забыв про обиду.
— Молодец. Многие из них ядовиты.
— Извини, я-то подумал… Что, даже эти, полосатые? А на вид такие славные малявки…
— Малявки, малявки, — шепотки и смешки эхом прокатились по подводному саду. — Славные, славные! Поиграем?
— А можно? — покосился я на юмеми.
— Как-нибудь в другой раз. Химэ обидится. О, вот и… Приветствую, Владычица Глубин!
Я вздрогнул, принялся озираться по сторонам и заметил среди пучков морских лилий и роз чьё-то любопытное личико. Огромные прозрачно-зелёные глаза жадно разглядывали меня. Затем моргнули.
— Ки-ри-и-ин-сама! — человечек с ликующим визгом выпрыгнул на тропинку, а затем — на спину моему другу, вцепившись кулачками в радужные пряди и колотя пятками по чешуйчатым бокам. Девчушка. Лет пяти от роду.
— Никак вы рады встрече, госпожа? — с неподдельным страданием в голосе выдавил бедолага.
Выходит, Морская Дева, о которой в песнях сказывают, что её танцы так же прекрасны, как и разрушительны — эта самая кроха?!
— Химэ-тян всегда рада видеть тебя, Многоцветный, — важно заявила девочка. Закончив терзать дорогого гостя, она чинно спустила босые ножки на тропинку и в упор посмотрела на меня.
Я поклонился, не зная, заговорить первым или обождать из почтительности.
— Кто это с тобой? — бесцеремонно спросила Химэ, продолжая взирать на меня из-под слегка нахмуренных бровей. — Избранник? А почему такой голый? — И, не давая ки-рину открыть рот, продолжила:
— А тебе понравились мои рыбки?
— Очень! — пылко признался я, старательно делая вид, что предыдущий вопрос относился не ко мне. — Особенно те, полосатые.
— Понравились, понравились, — запищало вокруг. Маленькие обитатели сада, справившись с робостью, уже весело носились друг за другом.
— Эти? Их зовут Лоссо марри. — Присвистнув, девочка тотчас же оказалась в суетливом облаке. — Они питаются маленькими червячками, что живут в лилиях. Червячки светятся, и поэтому я не позволяю марри переедать. Люблю, когда светло! А ты?
— Я тоже. Владычица Глубин, разрешите спросить! Почему же, когда мы только вошли, было темно?
— Если я сплю, какая разница, светло или нет? — она скорчила снисходительную рожицу и оправила порядком сбившееся косодэ. Коротенькое, но нарядное, цвета морской волны с узорчатыми барашками волн. — А червячки не сразу осмелели, чтобы высунуться из убежищ и налиться светом. Они такие опасливые!
— Скажите лучше, кое-кто старался произвести впечатление на незваных гостей, — ласково заметил Ю. В ответ Химэ запустила пальчики в его гриву и звонко чмокнула в нос. Я прыснул. Ки-рин одарил меня тяжёлым взглядом. "Скажи хоть слово, и на сушу я вернусь в одиночестве", — читалось в нём. "Обещай не попрекать русалками — забуду", — мысленно предложил я сделку, и тот незаметно кивнул.
А если начистоту, мне самому стало совестно, что я думал о Химэ и Ю… то, что думал.
— Идём! — малышка потянула старого приятеля за гриву и оглянулась на меня. — Идём?
— С радостью, — оживился я. — Куда?
— В беседку для Особо Важных Приёмов. Там я занимаюсь скучными делами… гостями… а ещё — играю! Санбиалари-эя!
Имя или приказ? Я приготовился было к очередной неожиданности, но кому это дано? Цветные рыбки ринулись ко мне со всех сторон, замельтешили вокруг. Сколько их… откуда?! Я заслонился руками, ощущая скольжение чешуек по голой коже и покалывающие прикосновения. Живой кокон… а ведь Ю говорил, что они ядовиты! Но беспокойство не успело овладеть мной, как облако рассеялось.
— Ваш вкус безупречен, как всегда, госпожа! — Ю мотнул гривой в поклоне. А я дивился, разглядывая одеяние всех оттенков синевы, сотканное маленькими умельцами прямо вокруг моего тела. Вот это я понимаю, скорость! Химико бы сюда, в ученицы. Интересно, морской шёлк на суше выглядит таким же сияющим, как здесь, под водой? Красота какая… и прочный. А на ощупь!..
— Это водоросли, — пояснила польщённая Химэ. — Мои мастерицы расплели их на волокна, а те пропитали слюной. Нравится? Они старались!
— Чудесно! Мягче воды! Спасибо вам, госпожа и… всем остальным!
— Дарю. Так мы идём? Беседка — там! И, ради исключения, я позволила кое-кому нас опередить. Идём, идём! Наперегонки, ки-рин-сама?!
Странно. Иногда говорит совсем, как взрослая… словно на считанные мгновения забывает об игре в ребёнка. А затем поспешно исправляется. Зачем ей это? Или «девочка» — одна из множества изменчивых форм? Юмеми намекал на что-то подобное.
— Не думай слишком громко, — перебил мои рассуждения спутник, подстерегающий за поворотом тропинки. Хозяйка убежала вперёд. — Догадался — и славно, и держи при себе! Химэ не любит, когда её разгадывают, да ещё с чужой подсказки. Детского в ней — хоть отбавляй, можешь быть уверен. Почти, как в тебе!
Ни дня без колкости, животное…
— В этом моё очарование, — слегка важничая на манер Химэ, заявил тот.
Издалека беседка казалась сбитой из морёного дерева, но приблизившись и как бы ненароком коснувшись ладонью косой балки у входа, я признал пористое вещество, что добывают на юге возле дремлющей горы Мита. Только то — легче воды, а это и не думало отделяться от дна, образуя переплетающиеся столбы опор с занавесями вездесущих водорослей. Отведя одну, я шагнул внутрь и на мгновение замер.
В холодном голубоватом свете каких-то шарообразных созданий, свисающих с потолка подобно соцветиям глициний, представившаяся картина оказалась живописнее, чем можно было ожидать. Не считая Химэ, в помещении находилось двое. И если Коюки, с распущенными волосами и слегка побледневшая под водой, всё же напоминала себя прежнюю, только чище, то существо у неё на коленях я признал не сразу, а признав, расхохотался.
Гордая, но очень мокрая птица смерила меня негодующим взглядом, однако, заметив ки-рина, пискнула и попыталась с головой забраться под косодэ спутницы. Девушка, смущённая этими неожиданными поползновениями, едва не увенчавшимися успехом, вскочила — и совёнок беспомощно затрепыхался на полу беседки. Вид у Фуурина был жалким донельзя. Помнится, Хоно как-то раз искупал матушкину кошку (не без моего участия), за что заслужил порицание даже от главы семейства, который привык спускать любимому отпрыску какие угодно выходки. Хитэёми-но Хидэ простил бы ему поджог столицы и череду жестоких убийств, но
Опомнившись, мы с Коюки бросились к несчастному и водрузили его на столик для угощений, откуда Химэ поспешно составила посуду в сторону. Предполагалось пить чай? Под водой?!
— Помнишь, я говорил о тропинке? — шёпот Ю предназначался мне одному. — Она — продолжение Ступеней и часть Юме, и беседка стоит прямо на ней. Потому здесь возможно то, что совершенно исключено на морском дне. Чаепитие, к примеру. И сама жизнь таких, как вы с Коюки. А ещё здесь я в родной стихии, что не может не радовать!
— Кстати, кто-то говорил, что простым человеческим душам нельзя видеть Хранителя!
— Ты же не считаешь свою новую приятельницу простой?
— Птичке плохо! — озабоченность в детском голоске отвлекло моё внимание от мысленных бесед, ставших частью обыденности. — Птичке не нравится под водой? Не бойся, крошка, мы поговорим, и ты вернёшься домой!
Совёнок, казавшийся не только ощипанным, но и меньше самой Химэ, снова пискнул, после чего Коюки сердобольно переправила его к себе на колени, где он затих, мелко подрагивая. Бедный парень, каково ему? Хорошо, что девушка взяла его под своё покровительство. Когда они успели найти общий язык? Вот что значит, в беде и чужой как брат!
Кем бы ни была эта маленькая обманщица, всё-таки она умница и добрая душа. В конце концов, у человека есть право на тайну, если это не вредит окружающим, верно? Может, её скрытность вполне обоснована! И не оставалось ничего другого, как поведать нам сказку о Северной Столице, замужестве, потерявшихся спутниках и женщине в лесу. А я, получается, мнительнее Хоно, ведь Коюки мне ничем не обязана, да и знакомству нашему всего день. Правда, насыщенный многими событиями…
— Кто желает чаю?! — хозяйка с поистине детской быстротой забыла о "несчастной птичке" и захлопотала вокруг столика. — Я не допускаю сюда никого, кроме гостей, — пояснила она, неверно истолковав моё внимание. — Ну, так кому налить?
— Не пей! — Мысленное предостережение прозвучало как нельзя своевременно — я уже тянулся за чашечкой с восхитительным на вид бирюзовым напитком. Едва успел изобразить отряхивание рукава от того, что на нём не налипало. — Химэ едва ли пожелает тебе зла, но представления о благе у неё своеобразные. Отличные от моих.
"Интересно, которые ближе к общечеловеческим?" — подумал я и уже для друга добавил: "Спасибо. А скажи, Коюки — тоже предупредить?"
— Дело твоё. Если хочешь избавиться от подозрительной спутницы — пальцем шевелить не надо, всё произойдёт само собой. И никакого злодеяния. Ведь то, что способна даровать Химэ, многие сочтут завидной участью. Просто у тебя иной путь…
— Госпожа Коюки, — прервал я слегка несвоевременные излияния будущего советника, — не передадите ли чашечку этого дивного напитка? Ой… простите, я редкостный увалень! Хорошо, что под водой невозможно испортить наряд подобным образом! Но всё же разрешите, соберу чаинки…
С по-дурацки милой улыбкой я наклонился к обомлевшей девушке и шепнул ей на ухо: "Не пейте и не ешьте!" Последнее добавил от себя. На всякий случай.
— Ах, какие скромные пошли нынче гости, — голосок Химэ прожурчал уже взрослыми нотками издёвки. — Сами не пьют, и другим не дают. Ладно, настаивать — тратить силы попусту. Виданное ли дело, чтобы я кого-то принуждала, а, Многоцветный?
В ответ невинное животное вильнуло хвостом с таким подхалимским видом, что я мысленно взвыл от восторга. Ну Ю, ну интриган! Чувствую, тот ещё советничек мне достался.
— Кстати, как самочувствие? — рассмеявшись, девочка позабыла обиду. — Ты не похож на себя, ки-рин-сама!
— А на кого похож? — попытка свернуть обходной тропинкой не сбила с толку даже меня.
— На Хранителя, чей избранник до сих пор колеблется, которой из Сил служить, — отрезала девчушка. — Это действительно так?
— Не совсем, — вздохнул я, увидев, как Ю замялся. — Понимаете, Владычица Глубин, колебаний-то почти и не было. Я… не стал выбирать, только и всего. Меня поощрили с пяти сторон сразу, и было бы непорядочно отдавать предпочтение кому-то одному.
— Просто он жадный, — наябедничали из-за плеча. — И не любит принимать решения. Но это ничего, а вот когда жениться надумает… вот тогда-то я и повешусь!
— Неудивительно, что вы так спелись, — хмыкнула малышка и, по-взрослому покачав головой, добавила: — Кое-кто любит решать за других, верно? Нет, тебе можно позавидовать, не кажись ты таким измученным. Да и спутник то и дело зевает. Погостите у меня несколько дней?
С опаской взглянув на ки-рина, я уловил замешательство в его взгляде. Значит, и тут отдыха не предвидится. Сколько же я не спал? Сутки, двое? А юмеми так и вовсе на пределе…
— Куда же вы торопитесь? — полюбопытствовала Морская Дева, правильно истолковав наш ответ. — Многоцветный, тебе ли не знать, что мои чертоги способны задержать человека лишь на столько, на сколько желает он сам? А ты вправе приходить и уходить, когда вздумается. Вам нужна передышка, это очевидно. И не спорьте с ребёнком!
Даже удивлённо хлопающая глазами, но по обыкновению, сдержанная Коюки улыбнулась, когда радушная хозяйка топнула ножкой.
— Хорошо, — сдался юмеми, — но только одна ночь. Уточняю: одна ночь должна пройти
— Идёт! — захлопала в ладоши довольная кроха. — И я помогу вам добраться, куда скажете, обещаю!
— Благодарю, на это мы и рассчитывали, — нимало не смущаясь, заявил ки-рин, а мысленно добавил: "И помни, Кай: здесь, под водой, обещания и клятвы никогда не тонут, хотя вес имеют немалый".
— …а кто стоит за цунами, загадка для меня самого, — закончил Ю свой долгий, хотя и неполный рассказ. — Фуурин утверждает, что совы справились самостоятельно, но не больно-то верится. Кто же он, их могущественный помощник, оставшийся в тени?
Прикорнувший в объятиях Коюки слёток ухнул, приоткрыв один глаз. Но протест был вялым. Сам бы рад чуток вздремнуть. Вот договорим, и…
— А вы не думали, — Химэ исподлобья посмотрела сначала на меня, затем на старого приятеля, — что поддержка пришла от того, кого вы даже в расчёт не принимаете?
— И кто же это? — мы переглянулись.
— Ты, — маленький розовый пальчик обвинительно указал на меня и тотчас же перепорхнул на радужные чешуйки ки-рина. — Или ты! Пока не уверена.
Немыслимо! Даже спать расхотелось. Цунами? Я?! Не волшебное существо и даже не онмёдзи? Ю тоже никогда бы этого не сделал. Зачем ему… или мне?!
— Хотите сказать, что это было непроизвольно? — задумчиво протянул мой друг. — Вполне в духе Кая… погоди, я вовсе не обвиняю! Просто ты из тех людей, что способны творить чудеса, не сознавая этого. Однако повторяю: в одиночку подобную мощь не обуздать.
— Значит, вдвоём расстарались, — легкомысленно бросила девочка. — В конце концов, кто здесь больше смыслит в волнах, вы или я? Присутствие ки-рина и его избранника стало прекрасным подспорьем к усилиям разъярённых птиц. Сомнений нет — это вы! Вместе.
— Да мы представления не имели о том, что творится на Фунао! Сами едва не погибли! — в замешательстве я взмахнул руками. Неужели она серьёзно? Не могу поверить! Потому что если поверю — жить тоже не смогу. Разрушенный городок, яркое пятно темари в грязной луже, птичья клетка… Неужели всё это — я?!
— Если что, и убиваться будем на пару, — остановил меня Ю, уже вслух добавляя: — О-Химэ-сама, Кай — не первый мой избранник, как тебе, должно быть, известно. Почему же только с ним?..
— А вот это тебе виднее. Кто из нас ки-рин? — ухмыльнулась вредная малявка. Да, Вода — она и есть Вода. — Хочешь сказать, у тебя каждый выбирал Пять Изначальных Сил единовременно? Вы хоть понимаете, что любое стихийное бедствие находится под влиянием не одной стороны, а многих? Не стоит возлагать ответственность за землетрясение на одну Черепаху, а за наводнение — на моего господина. Всё связано. Как ты мог забыть об этом, Хранитель Островов?
Отвечать не было необходимости. Мы замолчали, пытаясь переварить услышанное и хоть как-то поставить на ноги мир, перевернувшийся вверх тормашками. Коюки, внимательно следившая за разговором, первая нарушила тишину.
— Простите, — робко произнесла она, — я многого не поняла из вашего рассказа, господин… Ю, но речь ведь шла о цунами? Я… не заметила никаких разрушений, когда была в лесу. Да что там, не подозревала об опасности! А вы говорите, что волна перенесла вас через деревья и только тогда обрушилась на посёлок. Разве это не… противоестественно?
— Милочка, — тоном почтенной старушки обратилась к ней Химэ, — а пить чай в подводной беседке — обычное для тебя дело? Отчего ж тогда не попросишь новый взамен пролитого?
Бедняжка смешалась, пробормотала что-то невразумительное, и я поспешил спасти положение.
— Лес не пострадал, потому что его-то совы и охраняли. — Я ободряюще кивнул девушке, затем повернулся к хозяйке. — О-Химэ-сама! Выходит, мы неосознанно усилили их волшебство, по воле судьбы оказавшись рядом? И что теперь, навек обосноваться в Подводных Чертогах, дабы не вредить окружающим?
— Мне нравится эта мысль, — разулыбалась Химэ, но тотчас же строго наморщила лобик. — Впрочем, люди быстро надоедают. Разумным было бы обуздать то волшебство, что выплёскивается из вас наружу. Нелепо отвергать свойство, способное принести пользу. Верно, Многоцветный?
— Да, просто так ничего не происходит, — задумчиво пробормотал тот. — Если ваша догадка верна — с чем я пока не готов согласиться, госпожа — нам с Каем предстоит потрудиться на славу. Боги, ну как же я не догадался?! Неужели моё самочувствие связано именно с этим?! Ну да, конечно, с чем же ещё?.. Если мы, побывав на Хорае, привели в движение Великие Изначальные Силы и теперь мечемся меж пяти огней… Так вот, почему в Мире Яви меня потянуло во все стороны одновременно!
Отступив почти к самому выходу из беседки, он помотал гривой, не желая мириться с очевидным. Значит, мой друг верит Химэ! Не хочет, но верит. А я сам? Неужели это правда? Что, если?..
— Послушайте, — голос вдруг охрип от осознания ужасающей истины, — а ведь мы остались в добром здравии вовсе не благодаря синей жемчужине! Это как с лесом. Волна прошла его насквозь, не задев и каплей. Сберегла наши жизни, несмотря на то, что подхватила и повлекла, будто песчинки. Понимаете? Именно потому, что мы, как и совы, были ответственны за её появление! Теперь я…
Это всё мы натворили, мы, мы, мы…
Как же так, ну как же так?! Разве можно с этим жить? Нет… Люди, о существовании которых мы и не подозревали — чем они провинились? Перед совами — не спорю, боги их рассудят, но перед нами?.. Несправедливо, всё несправедливо от начала и до конца! Но сравнится ли это чувство с другим? С той болью, которая сопутствует пониманию собственной уязвимости, когда начинаешь бояться самого себя.
Непреднамеренное зло ранит сильнее, чем умышленное. Если совершил его ты…
К действительности меня вернуло чьё-то лёгкое прикосновение. Огромные серые глаза смотрели с непритворной заботой, без тени отвращения — а именно последнего стоило бы ожидать. Но ведь она не видела города, размолотого в жидкую грязь, и тел не видела… ничего ты не понимаешь, девочка! В доверчивости своей представить не можешь,
Я оглянулся на Ю, и тот встретил мой взгляд, не дрогнув. Затаил чувства глубоко внутри, как у него порой бывает. Один город уже оплакан. "Там, в Хамаре, было страшнее". И ты продолжаешь смеяться, не стирая из памяти этого имени?
Похоже, таким, как мы, не выжить без умения прощать самих себя. Верно, приятель? Другой вопрос, а стоит ли?..
Ладно, забудем на время. Если получится.
— И куда нам податься, таким… безобидным? — на шутки сил уже не оставалось. Усталость ударила молотом по ногам, веки сделались свинцовыми — словно груз на совести отяготил не только душу, но и тело.
— В покои, разумеется, — отозвался чей-то далёкий голос. — Ночь для отдыха, утро для прощания. А здесь спать нельзя. Нельзя, я сказала! Ки-рин-сама, ну что теперь с ним делать?!
— Признавайся! Это ты усыпил меня?
На моё сонное бормотание животное и глазом не моргнуло. А впрочем, если и моргнуло, не разглядеть. Четвероногий товарищ свернулся в клубочек на краешке ложа, накрыв морду хвостом на манер Химико. Дрыхнет. В Юме — и дрыхнет? Лежебока…
Я разлепил веки и осмотрелся. Нет, привиделось. В опочивальне я один. Покрывала на ощупь знакомо шелковистые. Да и татами, могу поспорить, сплетены из всё тех же водорослей — как и занавеси у входа, как и сами «стены», мерно покачивающиеся под пальчиками глубинных течений. Зеленовато-синяя полумгла, свет будто растворён в самой воде. Спокойствие…
Хочется снова закрыть глаза и лежать, нежится в сладкой истоме, ни о чём значимом не помышляя. И чтобы конца этому не было.
Должно быть, именно так я и поступил, поскольку пришёл в себя от похлопывания по щекам и смятённого шёпота:
— Хитэёми-сама! Ради Пламени, заклинаю вас! Проснитесь, Хитэёми-сама, пока не поздно!
Коюки. Встревоженная не на шутку. Да что же стряслось?
Очертания девушки, пугливой рыбкой отпрянувшей от моего лица, расплываются, кажутся зыбкими, будто я изрядно перебрал накануне. Ах да, мы же под водой. А где Ю? Только что был здесь… или во сне?
— В чём дело?
— Нет времени объяснять! Надо бежать. Верьте мне, Хитэёми-сама!
А точно ли это Коюки? Где Фуурин, где Ю?
"Ю, куда ты запропастился?"
Нет ответа. А вот это уже и впрямь подозрительно!
— Хитэёми-сама! — девица в отчаянии заломила руки, и тут до меня дошло. Хитэёми! А представлялся я при знакомстве отцовским именем, Кото. Вот и разгадка, недолго искал!
— Ты не она! — я схватил существо за плечи, притянул к себе. Глаза, такие же серые, расширены от ужаса. Или?.. Нет, быть того не может!
Извернувшись, мерзавка избавилась от не слишком крепкой после сна хватки — лишь для того, чтобы вцепиться в мои ладони.
— Хитэёми-сама, это я, я! Неужели вы меня не узнаете? О, что с вами сделали?!!
— Замечательное представление, — прошипел я сквозь зубы, в свою очередь высвобождаясь и отталкивая нападающую к стене. — Только откуда настоящей Коюки знать это имя? Хватит морочить голову! Где мои спутники?!!
Девушка отступила на шаг, мгновение смотрела на меня с сомнением в глазах, а затем склонив голову, пролепетала:
— И впрямь проговорилась, господин Хитэёми. Но лишь потому, что переживала! Я знаю ваше имя, поскольку бывала в Зимней Резиденции столь же часто, как и вы сами. Клянусь, что не обманываю вас в этом!
Интересный поворот. Верить или нет? Мало ли, кто скажет «клянусь»? Хотя… Ю совсем недавно обмолвился, что обещаниям и клятвам в подводном мире верить можно. Случайно ли? Случайно от него дождёшься, как же!
— Хорошо, — решился я. — Поговорим потом, но поговорим обязательно, слышишь? У меня эти недомолвки вот где сидят! Почему ты… вы решили, что нам грозит опасность?
— Потому что вы почти прозрачный, — всплеснув руками, она снова схватила мою ладонь и сунула её мне под нос. Хм… и впрямь. Что?!
— А ну прекратите эти шуточки! — заорал я, обращаясь неизвестно к кому. — Кто бы вы ни были — с гостями так не обращаются! Химэ, надо увидеть Химэ! Где Фуурин? Хватаем подмышку — и к ней!
— Я заснула, успокаивая его, а пробудил меня ваш светлячок. Он кружился так назойливо, что я открыла глаза, а затем побежала следом, как тогда, в лесу! И… и совсем забыла о Фуурине!
А я — о светлячке. Даже не знал, что ты последовал за мной под воду, приятель! Должно быть, снова в волосах притаился — впрочем, не до тебя сейчас. И не до Фуурина, если хорошо подумать. С Коюки всё в порядке, совёнок и вовсе — волшебное животное. Почему же опасность угрожает одному мне?
Схватив девушку за руку, я метнулся к выходу, чуть не сорвав завесу из водорослей. Тропа, где тропа? Ю строго-настрого запрещал сходить с неё! Неужели меня, спящего, унесли туда, где силы Мира Грёз истощились и перестали подпитывать моё тело? Разумное объяснение, но как это мог допустить юмеми? И где он, ради Пяти Великих Сил — где он?!
— Когда вы вошли, в комнате никого не было? — на бегу я обернулся к кивнувшей девушке, взглянул на ладони и прибавил прыти. Повсюду мерно колеблющиеся стены. Зачем столько поворотов? И развилки… Если хотя бы раз свернули не туда, нам конец.
Но, по всей видимости, дорога попалась верная. На очередном разветвлении что-то выпорхнуло у меня из-за уха, замельтешило перед лицом. Надо же, под водой ещё и летать можно! Похожим образом передвигаются морские жучки — рывками. В Тоси мне так нравилось наблюдать за жителями полосы прибоя…
— Туда? — понятливая девушка указала направо. — Мы неправильно поворачиваем? Точно, надо в другую сторону. Спасибо, миленький!
Впереди стремительно светлело. А где свет — там и надежда! А также Химэ.
Но Ю мы увидели раньше, чем Владычицу Подводных Чертогов. Он выпрыгнул из-за поворота, заступая дорогу, как некогда на болотах. Человек?! Почему в таком виде? Ах да, чего ещё ожидать за пределами Юме?
— Остановись, — спокойно сказал он, будто прозрачность — естественная моя черта. — К чему такая спешка? С тобой ничего дурного не происходит. Иди к себе.
Он отмахнулся от светлячка, спикировавшего было ему на щёку. Затем на другую. Как пчела, норовящая ужалить.
— Ю, что происходит? — я незаметно отступил на полшага. Питомец никогда раньше не проявлял враждебности по отношению к юмеми. Значит ли это?.. — Слушай. Я поступлю, как ты советуешь, но при одном условии. Дай слово, что ты и есть ки-рин. Многоцветный. Мой друг. Поклянись!
— Нет нужды, — знакомый голос раздался из-за спины, мы с Коюки слаженно обернулись, встретив грозный взгляд юмеми, теперь уж точно настоящего. — Я могу поклясться Пятью Великими Силами во всём, перечисленном тобой. И ещё много, что могу… и хочу… сделать.
Потеснив меня плечом, он шагнул навстречу двойнику, тот плавным движением утёк в сторону. Не тут-то было! Прыгнув вперёд, Ю залепил моему обидчику такую пощёчину, что я сам непроизвольно дёрнулся и потёр челюсть. Рука у него, помнится, тяжёлая… Ого, но чтоб настолько?!!
Очертания тела лже-юмеми поплыли волнами, словно бахрома медузы. Существо сделалось прозрачным, тотчас же напомнив о моём бедственном положении. Я поднёс ладонь к лицу и застонал — просвечивалось сквозь неё куда больше, чем прежде.
— Ю, что со мной творится? — лишь на миг я упустил из вида противника, и теперь с отвращением взирал на шевелящееся нечто, и впрямь напоминавшее медузу или что-то в этом роде, слизистое и противное. — Боги, что это за пакость?!
— Сейчас и впрямь не важно, — юмеми поманил нас за собой, более не обращая внимания на корчащееся существо. — Идём, Морская Дева ждёт. Фуурин уже там и готов к путешествию.
— А я к чему готов? — упрямо повторил я занимающий меня вопрос и удостоился лишь хмурого виноватого взгляда. Так-так…
— Мы заговорились с Химэ и слегка потеряли счёт времени. Точнее, для нас прошло совсем немного, а вот для тебя… Ты уверен, что не помышлял о бесконечном отдыхе? Ладно, не отвечай, это такой же мой промах, как и твой. И кто-то решил им воспользоваться.
Боги, теперь понятно, что подразумевала наша хозяйка, говоря о времени, зависящем от личных желаний каждого! Так вот, в чём кроется опасность Подводных Чертогов, покинуть которые удавалось лишь мудрым и удачливым героям сказок. Останешься на одну ночь — заснёшь навсегда. Растворишься в солёной воде вечности. Стоит лишь забыть, зачем явился сюда, какова твоя цель. А ведь это совсем, как в жизни, только там — медленнее и незаметнее…
И сколько охотников до чужого времени скрываются за хорошо знакомыми масками… иногда до тех пор, пока не будут выпиты последние капли.
Гораздо позже, затронув в разговоре с ки-рином эту тему, я удостоился поощрительного кивка и совета извлекать урок из неприятностей почаще.
Прощание с Химэ вышло каким-то скомканным, будто Морской Деве было неловко за случившееся. Чем они так увлеклись с Ю?.. Ладно, их личное дело. Надеюсь, бедняга хотя бы чуток вздремнул.
Совёнок, которого мы обнаружили при хозяйке, перебрался на руки к своей защитнице и «скис» окончательно. Несмотря на яркое освещение, он оставался покрыт перьями, в воде почти незаметными, и в человека не превращался. Почему — это меня сейчас занимало меньше всего. Даже красоты подводного царства перестали восхищать после всего пережитого. Лишь в море постигаешь, как дорога земля.
Единственное, что интересовало — каким образом Химэ намерена выполнить обещанное? Надеюсь, обойдётся без цунами, которая выплеснет нас, будто зазевавшихся крабов, на скалы у Северной Столицы? Но всё оказалось куда проще.
Знакомая тропинка легла под ноги, едва я сделал несколько шагов вслед за Ю, и на протяжении всего разговора с Химэ мой взгляд то и дело обращался вниз. Я хотел увериться, что снова в безопасности. Тело уплотнялось медленно, но верно. Может быть, прощание потому и вышло поспешным, что состоялось прямо на тропе? Которая, как нас уверяли, совпадает с дорогой наших стремлений. Все единогласно решили, что Тоси — именно то место, куда следует направиться. Ясу! Мэй с Химико. Друзья!
— Не держи зла, Многоцветный, — просто сказала девочка, обряженная теперь по всем правилам, и даже шлейф мо не забывшая повязать. Синий у основания, он постепенно светлел, так что края его казались белее снега. — Я сделаю всё, что в моих силах, и Ступени выведут к желанным берегам, но многое зависит от вас самих. И ещё. За первым словом следует второе, а за каждое обещание платят сходную цену. Я выполняю своё, но в ответ хочу слышать ваши клятвы. Разумеется, их не обязательно произносить вслух. Что скажете?
— Мы должны тебе что-то пообещать? — уточнил я.
— Не обязательно мне, — вздохнула она. — Но себе — непременно. Нечто важное.
"Ну что за маленькая торгашка?" — посетовал Ю, с обретением истинного облика вновь вернувший способность к негласным переговорам. — "Один сэн меняет на дюжину, каково?"
"Думаю, слово Морской Девы и впрямь стоит дюжины клятв таких, как мы с Коюки", — возразил я.
"А я, значит, не в счёт?"
"Разве это и тебя касается?" — удивился я. — "Ой, а сейчас она точно нас не слышит?"
"Если и так — кто ж признается?" — излишне легкомысленно отмахнулся от меня тот. — "Обдумай клятву. Я свою принёс, и все остальные, кажется, тоже. Ты последний".
Что бы такое пообещать? Что стану добрым правителем — так разве это от меня одного зависит? Ясное дело: без помощи Ю, а также изрядной доли везения тут не обойтись. Да и клятву эту я, сказать по правде, уже давал. Что-то другое, надо придумать что-то ещё. Радужная Нить… Не идёт из головы! Если долг, свалившийся нежданно-негаданно, уже сейчас так давит на плечи, что же ожидать в будущем?
Странный обычай: слово за слово, клятва за клятву. Но я в долгу перед Химэ, а посему выбирать не приходится. Выбор… Что же выбрать?
Я растерянно посмотрел на девушку с совёнком, будто надеясь на подсказку, которой нерадивый ученик ожидает от товарища. Если бы не Коюки, кто знает?.. Вся эта история со светлячком такая загадочная! Как и сама девушка. Бывала при дворце, говоришь? Теперь, когда лицо омыто чистыми морскими водами, оно и впрямь кажется смутно знакомым, но видят боги — ни в Кёо, ни в Оваре такой барышни я не видел! Будет время — расспрошу, кто же приходится ей роднёй. Наверняка, эти люди мне известны.
А ведь парочка не утонула лишь чудом! Молодчина Риэ, сдержала слово. Жаль, поблагодарить не довелось. Точно! Вот потому-то прощание с морским царством и кажется пресным, словно чего-то недостаёт. Маленького, но очень важного, как последние росчерки кисти над картиной. Лиэрилли… Нет ей пути в Подводные Чертоги — должно быть, доставила спасённых ко входу и уплыла восвояси. А всё-таки странно: узоры на стенах изображают резвящихся русалок, танцующих среди прочих обитателей глубин в мире и согласии. Что же произошло, в чём их провинность, за которую приходится платить вечным изгнанием?
Священная жемчужина. Надо вернуть священную жемчужину, и народ Риэ сможет ступить на родину. Что ж, это было бы хорошей благодарностью. Это было бы… правильно?
— Вот и последнее обещание дано, помни о нём, — пропел детский голосок прямо под ухом, и я удивлённо моргнул. Хотел было возмутиться, но лишь выдохнул с облегчением. Зачем противиться тому, что подсказывает само сердце? А Химэ, потешно приоткрыв ротик, хлопала в ладоши, играя в маленького ребёнка. — Слово за слово, а затем ещё одно и ещё, снова и снова! Ты спрашивал, что за народ выстроил Ступени, человек? Вот и ответ на твой вопрос. Светлые времена были, правда, ки-рин-сама?
— Разве я не принёс клятвы, Владычица Глубин? — одними глазами улыбнулся Ю.
— Что ж, это внушает надежду, — маленькая ручка погладила радужную гриву, пробежала по чешуйчатой шкурке, и четвероногое божество зажмурилось от удовольствия.
"Остался пустяк — завершить не начатое", — мысленно хмыкнул я, заведомо зная, что обещания этого хитреца наверняка давались с расчётом на моё участие.
— Идите же, — повелительно указав нам за спину, молвила Химэ. — Помните: Ступени выведут туда, куда устремлены ваши помыслы. Отдайтесь их потоку, неситесь вместе с ним, ничего не страшась. Прощайте! Пускай ваш путь проходит в свете!
Вознеся ладони высоко над головой и прогнувшись, она звонко ударила в них, и плеск заполнил всё пространство вокруг, перекатываясь подобно волне. Шлейф хлестнул по воде, словно русалочий хвост. Незримая сила толкнула меня в грудь, я покачнулся, пытаясь устоять, но в воде и без того было сложно сохранять равновесие. Едва ноги оторвались от жемчужного дна, как мощный поток подхватил меня, повлёк за собой. Так вот, о чём говорила Химэ! Пальцы, лихорадочно шарящие в поисках того, за что бы ухватиться, сомкнулись вокруг шелковистой гривы. Или… нет, волос. Бедная Коюки… Сначала хотел отпустить её, но подводный полёт оказалось настолько стремительным, что я передумал. Напротив, подтянул ближе и обнял за плечи. В иных обстоятельствах это было бы недопустимо, но какие могут быть правила приличия, когда вас самих обнимает и тянет сила многократно большая?
Правда, Фуурин, стиснутый между нами, был весьма нелицеприятного мнения о нашем поведении.
Самый западный мыс острова зовётся Хидари-те, Левой Рукой. Связано это с тем, что, подобно моему отцу, некогда занимавшему одноимённую должность, сей отросток суши дарует обитателям множество благ. От морской живности вроде той, что собирали мы с Коюки, до благородного белого дерева родом с южной оконечности Гингати. Здесь, на каменистых склонах огнедышащей Хикко, бамбук не растёт, и за долины сколь-либо полноводных рек не раз проливалась кровь. Вулкан, преимущественно дремлющий, отхватил себе большую часть площади, сделав её непригодной для обитания человека. Долины да побережье — вот всё, что остаётся роду людскому, обживающему каждую впадинку меж скальных отрогов и разбивающему лоскутки тощих полей везде, где мотыга зарывается в землю хотя бы наполовину. Здесь не живут — выживают.
Да и побережье обитаемо лишь в тех немногих местах, где высокомерные громады скал расступаются, благословляя союз воды и земли. Левая Рука — один из таких участков. Узкая галечная коса протягивает ладонь через Млечное море к Южным Гингати. Две рыбачьи деревеньки по обе стороны от мыса искоса поглядывают друг на друга, торопясь первыми поспеть к очередному отливу. Огромные сладкие орехи, обломки ветвей и целые стволы, съедобные водоросли, замешкавшиеся крабы — чего тут только нет!
А ещё сюда выбрасывает путешественников вроде нас. Ни о чём не подозревающих.
В себя я пришёл от пронзительного визга. Не лучшее начало дня. Определённо. А ведь как приятно, когда в сладкие сны вплетается нежный голос, тихо шепчущий на ушко:
— Помоги-и-ите!
Подскочив, я зажмурился от яркого солнца, шлифующего волны со всей торопливостью раннего утра. Сначала показалось, будто вода повсюду — тем более что с морского шёлка хлынули потоки, стоило только встать — но затем я увидел влажно блестящие голыши под ногами и в одной из сторон, где чернела каменистая гряда. Оттуда, размахивая руками, неслась чья-то фигурка, маленькая и тёмная против света.
Мальчишка. Фуурин.
А где остальные? И вообще, где мы?
— Что стряслось? — я вовремя ухватил разогнавшегося паренька за медные вихры. Так бы и ухнул в воду. Плохо, что нет одежды. Но хорошо, что не у меня…
— Сестрёнка… сестрёнку хотят убить!
Но разве?.. Да ведь речь о Коюки! Парень потому и доверяет девушке, что видит в ней старшую сестру, которая защищала его до тех пор, пока сама не погибла.
Я припустил следом за мальчишкой, сжимая в руке удлинённый голыш — единственное, что могло сойти за оружие.
Гомон толпы — что морской прибой: смолкнет, чтобы вскипеть истошными воплями. Не успел я поравняться со скалами, как несколько простолюдинов, одетых весьма скудно, выскочили навстречу. Разбойники? Ловушка?
Наверное, нас бы скрутили в считанные мгновения, кабы я, уворачиваясь, не поскользнулся, отчаянно взмахнув руками. Булыжник рассёк лоб одному из нападавших, он упал на бок, прочие отпрянули. Фуурин, едва завидев людей, пропустил меня вперёд, и теперь бросился на ближайшего. Он повис у него на плечах, болтаясь и рыча, как разъярённая шавка. Или крыса.
— Как это понимать? — крикнул я, надвигаясь на обидчиков с показной властностью. — А?
— Хватай его, — заорал кто-то в ответ, — он в синем! Прямиком с Гингати, паскуда!
А что плохого в том, чтобы приплыть с Гингати?
— Нет! Из столицы! — взмахом руки — точнее, видом окровавленного камня — я остановил жаждущих драки грабителей. — Именем императора требую повиновения!
С обитателями деревеньки-призрака это прошло. Здесь — нет. Хотя и в том, и в другом случае соответствовало истине.
— Лазутчик! — взревели сразу несколько и бросились на меня. Фуурин отлетел в сторону, дальше было не до него. Я успел приложить голышом самого прыткого (куда достал), после чего оказался сбит с ног, тела навалились сверху, и в голове помутилось. Наверно, к лучшему, что прекратил сопротивляться — пинков меньше досталось.
— Каков мерзавец! — раздалось у меня над ухом почти восхищённое. — Столичные во сне нас видеть забыли, так что кончай брехать, правду говори! А то девку твою поспрошаем — она, глядишь, посговорчивей будет.
Меня заставили сесть, несколько раз грубо встряхнув. Лица сгрудившихся вокруг людей расплывались, словно я опять очутился под водой. Чертоги Химэ — кто в них поверит? Истину всегда принимают за ложь — чьи слова? Не важно. Надо придумать что-то правдоподобное, и быстро! Не зная, куда точно нас выбросило, что творится в мире… Или?..
— Где я? Кто я? — тупо поморгав глазами, что получилось весьма убедительно, спросил я и обхватил руками голову. — Болит… — последнее тоже было чистейшей правдой.
— Гы, — засмеялись в толпе, — навешали от души! Они-кун, у тебя кулачок что таран, Скала-крепость не устоит!
Скала-крепость? Название знакомое… Вспомнить бы, откуда! Эх, не надо было бить по голове!
Здоровенный, но придурковатого вида детина со сломанным носом и растрёпанными кустистыми бровями воинственно потряс хвалёной частью тела. Но допрашивающий меня высокий нескладный мужчина не поддержал шутки. Шикнул, и все умолкли. Предводитель?
— Ломаться-то кончай, — ласково посоветовал он. — А то мы сами горазды представления давать, щас дадим — и в море. Наглотаешься водички — всё, как на духу, выложишь. Ведите сюда девку!
Потеснив обступивших меня людей, какой-то дюжий молодец привёл Коюки. Та сглатывала слёзы — руку заломили за спину. Гады… Я повёл глазами. Где же Фуурин? И где?..
— Ну что, мы готовы слушать, — дознатчик проникновенно посмотрел в глаза сначала мне, затем девушке. — Кто первый? Или разыгрывать будем?
Если бы в голове прояснилось хоть чуточку… хоть немножко!
— Ай, не погуби, добрый человек! — запричитала Коюки. Она сделала попытку припасть к земле в поклоне, но заломленная рука и цепкая хватка помешали этому. — Господин, скажите, что защищали своих преданных слуг, что вовсе не хотели…
— Я о чём тебя спросил, женщина? — презрительно отозвался главарь, но дал знак её отпустить. — На ваши крики посторонний бы не прибежал, это и дураку ясно. Откуда прибыли, с какой целью? Говори!
"Только не с Гингати!" — мысленно взмолился я. Почему эти люди не жалуют выходцев с Островов Млечного Пути? В Тоси подобных настроений не было замечено.
— Коюки, молчать! — одёрнул я девушку, не желая проверять, совпадёт её враньё с моим или нет. Голос прозвучал на удивление твёрдо, так что вышло в должной степени непререкаемо. — После подобного обхождения я буду разговаривать лишь с равным, и не потерплю болтовни слуг в своём присутствии. И дерзости — тоже. Не тебе указывать, как вести себя с этой распоясавшейся чернью!
Ну вот. Сейчас они либо прикончат меня, прямо здесь, либо побоятся сами тронуть вельможу и доставят к местному правителю. В любом случае, велик ли спрос со служанки? Фуурина девчонка тоже выгородила, умница. А что касается обмана… Если уж начали гнуть одну линию, лучше не менять её направления. Столица — значит, столица!
— Слышь, Старшой? — неуверенно пробормотали из толпы. — А ежели он взаправду?.. Одёжа как у знатного, хоть и синяя, что морда у Генро!
— Да, на тех, пришлых, шелков-то не было! Всё сплошь рванина…
Это меня приободрило, даже боль отступила.
— Кто ваш господин? — напустился я на высокого. — Или вы шайка головорезов, презирающая закон?
— Ты, парень, это — не зарывайся! — предупреждающе рыкнул тот. — Закон, говоришь? — поразмыслив, он сказал уже гораздо любезнее. — Печать покажи, мил человек — и разговор сразу другой пойдёт, душевнее.
— Именную печать показывают равным, а не такому сброду, как вы, — высокомерно процедил я. — Но кое-кому она не только предъявлена, но и поставлена. На лоб. Долго сходить будет!
Толпа разделилась — несколько человек заворчали, сжав кулаки, но раздались и смешки. Что ж, достижение. Надо бы его закрепить.
— Господин желает, чтобы вы сопроводили его к управителю, — подоспела Коюки. — По какому праву самовольничаете? Али ответ перед управителем держать не придётся?
Правильно, девочка! Даже простонародная речь удалась… особенно в конце!
— Да, и вместе с прислугой, — грозно добавил я. Бедный Фуурин, что ни день — побои. Как бы умом не тронулся… Надо раздобыть мальчику одежду… Спросить про Ю или нет? Опасно. Должно быть, скрывается где-то в скалах и не хочет выдавать своего присутствия. Хорошо, что на свободе остался хотя бы один из нас!
Деревенька притаилась прямо за скалой, у которой мы налаживали взаимопонимание с местным населением. Похоже, все мужчины сбежались на звуки потасовки, и встретили нас лишь тихие, забитые женщины да пара стариков, высунувшихся из дверей ближайшего дома. Детей не было или им приказали спрятаться.
По сравнению с другими, виденными на севере родного острова, это селение казалось опустившимся калекой, влачащим жалкое существование и озлобленным на весь белый свет.
Пока шли сборы — нас планировали перевозить лодками — мы ожидали в каком-то сарае на груде рыболовных снастей, требующих починки и жутко смердящих. Довольно неосмотрительно со стороны хозяев! Настоящий лазутчик может использовать как оружие что угодно, а когда в пределах досягаемости столько верёвок… Жаль, никто из нас не владел искусством убивать. С другой стороны — а нужно ли? Если и впрямь доставят ко двору какого-нибудь местного правителя, неужели я не найду с ним общий язык? Не всё так плохо. Нам сунули крохотную вяленую рыбёшку, одну на всех, и поставили кувшин с тёплой, но свежей водой. Фуурин спал, подёргиваясь во сне, будто плыл куда-то. Или летел.
— Знаешь, что произойдёт, когда стемнеет? — шепнул я на ухо склонившейся Коюки, которая столь старательно изображала прислугу, что неловко делалось. — Об этом я не подумал.
— Я тоже, — понурилась она в ответ, стараясь незаметно для меня устроить вывихнутую руку поудобнее.
— Болит? — спросил я и осёкся. Глупость — задавать столь очевидный вопрос.
— Терпимо. Вам тоже пришлось несладко.
— Плохой из меня защитник. Не поднимайте кувшин, я сам.
— А вдруг за нами следят? — Коюки, смочив какую-то неопределённого вида и происхождения тряпицу, вытерла лоб спящему. Нагота мальчишки, по всей видимости, не смущала мою спутницу. Что не свойственно девушкам, воспитанным в строгости. Хотя, оно и к лучшему — стеснительность в нашем положении была бы излишней роскошью. Бедный парень! Шишка на виске впечатляла даже в редкой тени бамбуковых прутьев, которые можно было назвать брёвнами весьма условно. Мы что, опять на Фунао? Из такого сора у нас даже последняя голытьба строить не будет!
— Как вы думаете, где мы? Не похоже на окрестности Северной Столицы.
— Не знаю. Я ведь… не была в Тоси, Хитэёми-сама.
Вот он, подходящий случай получить объяснение всем нестыковкам! И девушка шла мне навстречу… Почему же вопрос мой был о другом, словно я стыдился воспользоваться положением?
— Скажите, Коюки-химэ… Когда вы очнулись здесь, на отмели… что произошло?
— Мы с мальчиком проснулись одновременно. Хотели разбудить вас, но господин почивал так безмятежно, что рука не поднялась. — Она улыбнулась, по-видимому, вспомнив что-то забавное, но тотчас же опустила уголки губ. — А затем надумали разведать окрестности.
— И разведали, — непроизвольно усмехнулся и я. — Ну да ладно, всё равно бы попались. А ведь эти люди не завзятые душегубы! Странное отношение к путешественникам. Неужели нищета и лишения порождают такую враждебность?
— Напрасно я подняла шум, когда столкнулась с ними нос к носу, — шепнула Коюки, отведя взгляд. — И Фуурину лучше было сбежать и укрыться вместе с вами. Кто-то да остался бы на свободе. Что, если они не намерены везти нас к правителю?
— Как это никто? А Ю? — понизил я голос до предела. — Мы с ним через многое прошли, так что доверимся его чутью. Если очнулся первым и не объявился до сих пор — значит, так надо.
"Главное, чтобы выдалась возможность поспать и обсудить сложившееся положение", — добавил я про себя. — "По меньшей мере, подскажет, куда нас занесло и каковы местные нравы. И вообще, вечно у меня душа не на месте, когда он теряется".
— Господин Ю — кто он? — поколебавшись, спросила Коюки. — Признаться, сначала он вызывал у меня мало доверия, не говоря о приязни.
— Почему? — удивился я. До сих пор Ю нравился всем, кого ни возьми: от Ясумасы, прежде весьма ревниво охранявшего право называться моим единственным другом, до хозяев постоялого двора в Тоси с их потомством, которое липло к юмеми, стоило тому высунуть нос на улицу. Должно быть, особое волшебство ки-рина! Боюсь, при дворе кое-кто не будет знать отбоя от девушек, и счастливчик этот — не я!
Собеседница явственно смутилась.
— Почему не нравился? Долго рассказывать. Например, из-за своей мягкости, которая лишь видимость. Я знавала людей, что напевают приятные слова, а сами — ядовитые змеи! Но вчера, под водой… то немыслимое и прекрасное существо с голосом, будто шёлк — это был господин Ю, правда? Может, я сошла с ума? Сначала так и показалось — когда он только появился у входа в беседку. Но затем вошли вы, и это меня успокоило, убедило, что мир не превратился в сказку окончательно, и осталось кое-что надёжное и прочное, словно якорь. Но так ли это на самом деле?
— Разве вы не видели собственными глазами и не слышали собственными ушами? — подмигнул я. Что тут скажешь? С якорем меня ещё никто не сравнивал! Зато одним вопросом меньше. Совсем уж было решил, что девушка не так проста, раз может смотреть на божество и бровью не вести. Хотя Коюки и впрямь не так проста… Сейчас вот покусала губы в раздумьях — совсем, как я — и чистосердечно призналась:
— Да, только не знаю, верить им или нет, моим глазам и ушам…
Тоже совсем, как я. И косится исподтишка — мол, дальше-то что? Любопытная птаха.
— Это уж вам решать, Коюки-химэ. В своё время мне, кстати, предложили тот же выбор. И знаете, кто? Ю собственной персоной!
— А вы?.. — она склонила голову набок, на миг позабыв о роли служанки, зачарованно расширила и без того огромные зрачки.
— А я подумал: если всё происходящее лишь видимость, сон разума — лучше не просыпаться. И знаете, что самое занимательное?
— Что?
— Между обыденностью и чудом пролегает столь же тонкая и неразличимая нашим человеческим оком грань, как между явью и сном. Поэтому… я подумал и решил верить всему, чему верит сердце. Оно — лучший советчик.
"Не считая ки-рина, разумеется".
— Ах, господин Хитэёми, — прерывисто вздохнула девушка, и неизвестно откуда взявшаяся тоска прогнала из её взгляда живое любопытство, лишив миловидное личико всех красок, — ах, если бы наш разговор состоялся раньше! Скольких ошибок я могла бы избежать! Я стала бы не величайшим разочарованием и позором человека, которого чтила превыше других, но радостью и опорой. А вместо этого обманывала, год за годом. Лгала, полагаясь на рассудок вместо сердца, которое кричало "Скажи ему, признайся — и будешь прощена!" А потом сделалось слишком поздно… и его не вернуть… совсем поздно…
Она сидела без движения, сложив руки на коленях и позволяя ручейкам слёз открыто струиться по бледным щекам. Разительная перемена… Словно серая туча укрыла ясное солнышко. И какого ёкая мне приспичило затрагивать эту тему?!
Я подбирал утешительные слова, но те, что говорятся в подобных случаях, казались пустыми и неискренними. "Всё будет хорошо?" Хуже не придумать. Если речь об умершем, то ничего не поправить, пока сам не примкнёшь к духам предков. А если виновен перед многими — сотнями людей, утонувших, задохнувшихся в жидкой грязи, вмешанных в неё, будто сладкие бобы в тесто? "Всё будет хорошо"… да уж, конечно!
Вот только с кем оно
— Когда-то моя сестра, — раздалось снизу, — поведала, что доверять себе, своему сердцу, может лишь тот, кто поступал ему наперекор. Хотя бы раз. У меня тогда ещё пух на голове не вылез, поэтому я ответил, что стану первым, кого это правило не затронет. Знаете, что было потом?
— Кажется, да, — вздохнул я.
— Почём тебе знать? — подросток сел на корточки, потёр шишку и, насупившись, посмотрел на меня. — Речь… о другом. Меня учили летать. До этого я тренировался, вцепившись в кору дерева, и казалось таким простым взять — и полететь! Надо лишь разжать когти и прыгнуть подальше. Однако при первой же попытке засомневался, достаточно ли сил, не сломаются ли маховые перья, успею ли смягчить падение. А самым страшным было — со всего маху врезаться в соседний ствол! Я отбил обе лапы и едва не вывихнул крылья, когда упал, избегая столкновения. А Фуурити рассмеялась и сказала, что с этой ночи я стану летать по-взрослому, не задумываясь о том, что и как делаю, полагаясь на чутьё и самого себя. И… оказалось, что так оно и есть!
"На ошибках учатся", — напомнила она, — "а недоверие своему сердцу рано или поздно заканчивается полным с ним согласием. Разве можно достигнуть согласия, не вступив в спор, для начала?"
Только не знаю, действует ли это правило на людей…
— Надеюсь, да, — я взлохматил пареньку слипшиеся после воды волосы, удостоившись негодующего взгляда. — Только не все люди успевают достичь этой мудрости.
— И слишком часто наши падения ломают чужие крылья, — тихо добавила Коюки.
Скормив изголодавшемуся Фуурину рыбёшку, в которой, кроме чешуи да костей, и жевать было нечего, мы вплотную занялись скромными планами освобождения. Первоначальный замысел с доставкой пленников лодками был чудо как хорош, но когда некоторые из нас покроются перьями, боюсь, возникнут новые осложнения. Хорошо, что раньше всё внимание притягивал я, и на щуплого парнишку никто дважды и не глянул. Но искушать судьбу — дело отчаянных, а среди нас таких не водится.
Как выяснилось, спутников я недооценил, да и себя тоже.
Раз не связали — гулять по деревушке не возбраняется. Вывод, конечно, спорный. С учётом того, что снаружи дверь прикрыли на простую «вертушку» — вдвойне. Но неужели они и впрямь ожидали, что сквозь редкие бамбуковые перекладины, олицетворяющие стены сарая, нельзя просунуть палочку и повернуть засов? Когда Фуурин, прильнувший к щели возле входа, подал знак, Коюки играючи справилась с нехитрой задачей.
План был назван "Господин велели воды принести!", и его первая часть увенчалась ошеломляющим успехом.
С кувшином на плече девушка выплыла на двор так, будто родилась и выросла в этом селении, причём дочерью старосты.
— Господин желает холодной воды! — объявила она присматривающему за входом молодчику тем очаровательно-извиняющимся тоном, что любое требование превращает в просьбу, которой невозможно отказать. Остальные мужчины удалились, о чём-то шумно споря, младший же — кстати, тот самый деревенский простачок, чей кулак до сих пор вспоминала моя ноющая челюсть — скучал в тени одной из хижин. Грешно упускать подвернувшийся случай! К улыбкам юных цветущих девушек бедняга явно не привык, а Коюки, хоть и бедно одетая и с исцарапанным носом, походила на простых селянок так же, как небо на землю. Прислужница знатного вельможи рыбой не пропахла, непосильным трудом спину не согнула, и обхождения самого любезного… в общем, парень растаял. Хотя для начала виду не показал. Прильнув к щёлочке, я следил за переговорами, готовый вмешаться, если девушку попытаются обидеть.
— Чего вылезла! До вечера сидеть велено! — сурово нахмурился он.
— Я ж о чём толкую, — всплеснула руками обманщица, после чего устроилась на земле возле неподкупного стража и принялась заговаривать ему зубы. — Хозяин мой от злости так и трясётся, — тут она перешла на шёпот, но содержание беседы мы продумали втроём, и теперь оставалось лишь убеждаться в мастерстве, с которым девушка нащупывала подход к незнакомому человеку. Сначала он хмурился и отрицательно качал головой, затем указал в направлении ушедших. Мол, разбирайся с ними. Или сослался на запрет старших. Не важно — собеседница умоляюще сложила руки лодочкой на груди, в притворном испуге покосившись на сарай. Гневается господин, не подведи под наказание, добрый человек!
— Мам! — крикнул парень. — Воды просят!
Некоторое время спустя (парочка о чём-то ворковала) в поле зрения показалась тощая болезненного вида женщина. Мы с Фуурином заняли прежнее место, причём последний сделал вид, что так и не вернулся в сознание, а я придал лицу кислое выражение.
Без слов рыбачка склонилась, поставив кувшин у моих ног. Я схватил его, сделал несколько торопливых глотков и резким движением опустил на землю.
— Где эта бездельница? — спросил я у женщины, робко потянувшейся к ранее принесённому сосуду, и сам себе ответил: — Всегда норовит удрать, нашёлся бы повод. К кому-нибудь на застолье подалась? Пускай немедленно принесёт настоящей еды!
— Господин, простите, — тихо шепнула та, не поднимая глаз, — мы живём бедно, у нас ничего нет!
— У моря не голодают, — отрезал я, тогда как сердце сжалось. Всем своим обликом деревенька говорила о крайней нищете обитателей. — Или твой муж забыл, как забрасывать сети? И рисовые поля перестали давать урожай?
В опущенных глазах мелькнул слабый отблеск того пламени, что сжигает всё на своём пути и зовётся ненавистью. Мелькнул и погас. Растворился в безразличном отупении.
— Должно быть, вы просто желаете, чтобы еда сама спешила в рот, — насмешливо добавил я, надеясь хоть что-нибудь выведать.
— За нашим посёлком поля не числятся, господин, — пробормотала женщина. — Мы попривыкли собирать дары моря и менять их на рис и всё необходимое. Так и жили испокон веку. Но теперь за горсточку того риса, что везут из Долин, — она произнесла это слово так, будто оно было названием определённого места, — приходится отдавать плоды недельных трудов, а этим кровопийцам всё мало! Детей наших, кроме моего младшенького, бедняжки Сокэя, у которого как раз падучая случилась, забрали в большую крепость на скале, и теперь некому выходить в море, кроме их отцов. Зачем, зачем им понадобился мой старший сын?! — взгляд из унылого превратился в отчаянный. Будто чужой недружелюбный человек мог что-то знать…
— Понадобился кому? — спросил я с мягкостью, которой не следовало бы выказывать.
— Властительным господам из Ивы, — выплюнула она, и ненависть полыхнула уже настоящим, неугасимым пламенем, превратив измождённое лицо в маску грядущего возмездия. Собираясь разузнать, о какой скале[57] речь, я вдруг вспомнил, вспомнил!
Скала-крепость, упомянутая кем-то из рыбаков — вот, откуда мне знакомо это название! Тысяча поклонов отцу, заполнившему наши с Хоно головы важными сведениями. С тех пор, как он рассказывал об острове Хикко, самом отдалённом уголке Империи, присоединённом потомками Повелителя, мне даже вспоминать это слово не доводилось. Юго-восток, настоящий край света! Уму непостижимо, зачем Химэ понадобилось забрасывать нас в такую дыру. Помогла, нечего сказать. "Отправляйтесь туда, куда стремится ваше сердце!" Конечно, я не всегда управляю своими порывами, но к Они на рога уж точно не напрашивался!
Мы и север-то покинули благодаря чудесной случайности, а отсюда как возвращаться? Через Гингати? Острова Млечного Пути — связующая ниточка между Миясимой и Хикко. Даже та вялая торговля, что ведётся у сердца Империи с её окраиной, всегда проходила через Гингати. Но теперь?..
"Хватай его! Прямиком с Гингати, паскуда!"
Что творится? Надо расспросить эту несчастную. Город-крепость Ива, возвышающийся на отвесном утёсе у южной оконечности Хикко — маленький островок, хорошо защищённый не только от извержений вулкана, но и от любых попыток захвата. Там находится резиденция местного правителя, имя которого я, конечно, не помню. Как идёт сообщение с большой землёй — тоже. Возможно, этого отец и не знал. Казалось, он столько повидал на своём веку, но лишь казалось. За пределами Острова Престолов не бывал и он. Да покажите мне придворного, который бы хоть раз покидал родные места! Выходит, прочие острова давно уже чужие?.. Вот ведь ирония! Империя забыла, что делает её таковой.
Тут я поймал себя на мысли, что уже планирую, как займусь восстановлением прерванных связей, и спешно обратился к женщине, всё ещё ожидающей позволения удалиться. Взгляд её снова подёрнулся пеплом смирения.
— Кто сейчас правит в Скале-Крепости?
— Влиятельная госпожа О-Таю.
Что?! Наместник — женщина? Невероятно!
Изумление в моём возгласе заставило её пояснить:
— Местного правителя зовут Икера-но Генмэй, он наследовал своему отцу, всё честь по чести. Да только супружница его, госпожа О-Таю, уже много лет как власть к рукам прибрала. Видать, не зря паломничество совершила. Набралась смелости даже на указах мужниной печати не ставить — собственное имя пишет. В мужской одежде щеголяет, демоница!
Указы? Да тут и без столиц превосходно управляются, как я погляжу… И винить приходится разве что дядю с его предками, пустившими дела на самотёк.
— Паломничество? — фыркнул я. — Это ещё куда?
— Известно куда, господин, — она даже слегка оживилась, — к алтарю Хикко, что в пещерах под горой спрятан. Говорят, из тех мест не всякая женщина вернётся, а мужчинам так и вовсе хода нет. Дорогу туда дикие кошки сторожат, во-от такие, на части разорвать готовые! — махнув руками, женщина показала животное размером с сарай.
Правду молвят: и в Чёрную Нить сказка сытней лепёшки! Или по нынешним временам люди охотнее верят небылицам, нежели мандатам? Но если существуют совы, принимающие облик человека, почему бы и Кошачьему королевству не оказаться где-то рядом?
— Вот что, — «подобрел» я, — вижу, ты женщина честная… зовут как? Сайко? Скажи-ка, Сайко, нас и впрямь доставят в Иву, как обещали? И почему меня, полномочного посланника императора, приняли за выходца с Гингати?
"И что в этом дурного?" — добавил я про себя, но спрашивать поостерёгся.
— Так синее лишь они одни носят, — покосилась на меня рыбачка. — Те люди правителя, что Хикэя моего увезли, только об этом и говорили. Нашествием стращали — мол, Острова навязались на нашу голову. Здесь, на Горе, за хорошую долину и свои готовы глотки друг другу порвать, а теперь ещё чужаки лезут, словно вши, отовсюду! Боюсь, как бы мальчика моего ненаглядного на войну не забрали!
— Если доберусь до крепости, так и быть, разузнаю о твоём сыне. Не благодари, — прервал я женщину, уже подметающую землю длинными спутанными волосами, — раньше времени не стоит. Напомни, как его имя. Хикэй? Должно быть, у вас многих так зовут, не забуду. И всё-таки, везут нас в Иву или нет?
— Старшой против, — неохотно созналась женщина. — А наши все как один вам поверили, господин, не сомневайтесь! Кому знать, как не нам? Только глухой бы да полоумный перепутал. Раньше-то на ярмарках гингатийцев полно было, говор их поганый так просто не забудешь!
— А главному вашему память отшибло или слух? Он что, не местный?
— Кто его знает, — махнула рукой та. — Пришлый. Должно быть, соглядатай из крепости. Она ведь недалече, Скала-то, вот и бдят! Явился с теми, кто парня моего забрал, да уйти забыл. Всем указывает, что и как делать, гнида.
Умеют же простые люди уловить самую суть вещей! Я-то считал долговязого старостой или просто уважаемым человеком. А то, что доверия к нему нет, что чужой он здесь — и не приметил! Взял манеру на Ю полагаться…
Значит, у господина надзирателя есть какое-то распоряжение на случай гостей из столиц. Или собственный интерес, чтобы без лишних разговоров закопать нас под ближайшей скалой или пустить по волнам. Хорошо, что разговор всё-таки состоялся!
— И куда они все ушли? — спросил я у Сайко.
— Лодки грузить, — ответила та. — Старшой хоть и противился, да наши настояли. И правильно, нечего на себя чужую вину брать! Как отвечать перед Ивой придётся — чует моё сердце, зачинщика ветром сдует.
Она осмелела, разговорилась — то ли и впрямь поверила моим обещаниям, то ли просто устала бояться. Хотя от безнадёжности первому встречному откроешься. Надо похлопотать о парне, когда окажусь в Иве. Младший-то сын, при всей своей силушке — припадочный. Какая из него опора в старости?
— Хозяйка, слуга мой в дороге лишился одежды, — вспомнил я о другом нуждающемся. — Не найдётся ли, чем наготу прикрыть?
— Если добрый господин не побрезгует, — она снова поклонилась до земли, — найдётся, как же не найтись? Хикэю-то как раз успели хорошее платье справить, жениться подумывал. А когда уводили его, отказался брать. Говорит: оставлю, чтобы по возвращению было, что надеть, а ежели нужда случится, мама — продай. Так и сказал! Да только на душе у меня кошки ещё пуще заскребли. Уж лучше я вам его вручу, а вы мне — сына…
Она смутилась, когда в ответ на её бесхитростное предложение последовала моя улыбка.
Так мы и не осуществили вторую половину нашего замысла — побег.
После длительных споров сошлись на двух лодках. Рыбаки были рады и вовсе обойтись одной — благо, Коюки с Фуурином легки и не занимали много места — но соглядатай настаивал на трёх. Якобы из уважения, а на самом деле, конечно, желая нас разделить.
В итоге сторговались на двух. Чтобы не гонять впустую, на дно кинули мешки, содержимое которые источало острый запах водорослей. Должно быть, те самые дары морских глубин, которыми кормится деревенька.
До последнего я волновался, оглядываясь на следующую за нами тень. Фуурин… Не опоздает ли его «сестра» зажечь светильник — плохонькую чашечку с вонючим жиром, выпрошенную у добросердечной Сайко? Хватит ли его, чтобы наш птенчик остался в человеческом облике до наступления полной темноты, когда на носу лодочки загорится путеводный фонарик? А если действие пёрышка Хоо и света от простого пламени несопоставимы? Холодного освещения подводных чертогов было недостаточно…
Однако не успело солнце нырнуть в море за нашими спинами, как я увидел мерцающую искорку, а когда тьма сгустилась — пятно света, достаточно обширное, чтобы различить очертания людей в лодке. Четверо. Двое рыбаков и мои товарищи по несчастью. Интересно, чем Коюки объяснила свои действия? Девочка врёт с теми же лёгкостью и вдохновением, с какими Ясумаса читает стихи, но всему есть предел.
И самое важное — где Ю? Почему он не объявился, что с ним?
Внезапно захотелось выпрыгнуть из лодки, вернуться за другом. А если он в беде? Если море вынесло его чуть в стороне от нас, и силы, обретённые в Мире Грёз, вновь покинули тело? Ну что за болван?! До последнего надеялся, что, не успеют рыбаки вытолкнуть лодку на глубину, как под гром барабана явится наш спутник, завоюет доверие этих простых людей и присоединится к нам. Но берег растаял вдали, мы вышли в открытое море, а Ю так и не дал о себе знать.
Надо заснуть, надо заснуть как можно быстрее!
Но в таком возбуждённом состоянии разве уснёшь? Оно и к лучшему — не нравится мне долговязый, с видом собственника плюхнувшийся в мою лодку. Это ведь он настоял, чтобы мы отправились в путь на ночь глядя. Прочие роптали, но открыто выступить не посмели. Что-то замышляет этот Старшой, не иначе.
Небо натянуло на себя лоскутное покрывало туч, прикрыло глаза-звёзды, готовясь ко сну. Юный месяц слишком тонок, неразличим человеческим оком. Таращась на силуэты двух гребцов, заворожённый мерным взмахами, я всё-таки погрузился в беспокойный сон, то и дело прерывающийся, когда люди обменивались негромкими словами.
— Ю, где ты? — позвал я тихонько, теперь опасаясь скорее быть потревоженным, вырванным из дрёмы, нежели опасности со стороны спутников.
— Здесь.
Я радостно вздрогнул и обернулся, тотчас же проснувшись. Протёр глаза. В лодке, маячившей позади, по-прежнему сидели четверо.
Надо заставить себя отключиться полностью, хотя бы на пару мгновений! Юмеми говорил, что во сне продолжительностью в несколько ударов сердца можно растянуть время насколько заблагорассудится. Помню, как беседовали с ним в Оваре, когда моего друга похитил Исаи-но Кадзи. Долго и обстоятельно беседовали…
— Не просыпайся, Кай. Ты же привык меня слышать, но не видеть — так зачем оглядываешься?
— Хотел убедиться в твоём добром здравии, — пояснил я. — Ну, и куда запропастился на этот раз? Ты хоть когда-нибудь намерен примкнуть к нашему обществу? Как долго тебя ждать?
— Зависит от того, где вы, — спокойно ответил он.
— Сейчас — в открытом море, плывём вдоль мыса Левой Руки, чтобы попасть в Иву. А ты?
— Тогда, — уклончиво произнёс юмеми, — мы встретимся нескоро.
— Что?! Где ты?
— На Гингати, разумеется.
Гингати?! О боги, за что?!!
— То есть как, «разумеется»? Мы должны были все вместе…
— Не-е-ет, — протянул он, и сквозь его слова просочилась ядовитая горечь, — это вы "должны были вместе"! Чью руку ты держал, увлечённый потоком? Мою?
— Но… — опешил я.
Он вздохнул, да так тяжело, что я не оглянулся одним лишь усилием воли.
— Никаких обид. Ты поступил верно, Кай. Позаботился о тех, кто действительно в этом нуждался. А что сделается мне — я же, в сущности, бессмертен…
Видал я твоё бессмертие, вовек не забуду!
— Мы говорим о разных вещах, — в голосе юмеми прозвучало раздражение, я даже представил, как он поморщился, растолковывая очевидное.
— И всё-таки ты обижаешься!
— Мне слегка грустно, и не более того. Всё идёт своим чередом. Ты даже представить не можешь, как закономерно, как правильно течение событий. Это должно бы радовать, но почему-то огорчает. Ладно, — он пресёк мою попытку извиниться, объяснить, что я ухватил первого встречного, и не виноват, что под руку попались Коюки с Фуурином, а не его грива, — глупо искушать судьбу долгими разговорами. Повторяю, ты поступил так, как следовало. Более того, избавил меня от необходимости беречь силы, соизмерять каждое действие с необходимыми затратами. Вот это и впрямь радует.
— Тебе лучше? — оживился я, ранее придавленный его словами. Мне они показались несправедливыми, и даже указывать на это не имело смысла. Он сам прекрасно понимал.
— Да, чувствую себя, как в старые добрые времена. И благословляю пролив, нас разделяющий!
— Выходит, — с некоторым облегчением предположил я, хотя кое-что в его словах задевало, — сейчас мы и для окружающих безвредны?
— Заодно и проверим, — пошутил он. — Но если поблизости начнут колдовать, всё-таки советую…
— Что? — напомнил я, когда он умолк, полагая, будто продолжения не требуется.
— Знал бы что — посоветовал, — огрызнулся тот, и я понял: мой ки-рин в такой же растерянности, как и я сам.
Ладно. Может, по ходу дела в голове прояснится. Химэ убеждена, что наше с Ю единство само по себе является неким волшебством, усиливающим чужое. Так я понял слова Морской Девы. Но теперь, когда мы на разных островах… кстати!
— Где тебя искать? — решительно спросил я. — Или мы так и будем прятаться друг от друга, во имя всеобщего блага?
— Неужели ради счастья всего живого ты не готов пожертвовать незначительным удовольствием меня лицезреть? — язвительно отозвался тот. — Беседе, как видишь, расстояние не препятствует. Тебе этого мало?
— Вообще-то, да, — признался я. Мне действительно страшно хотелось вот прямо сейчас оказаться нос к носу, и как двинуть!..
— Не вижу оснований торопить нашу встречу, — поспешно заключил мой друг. — Безопасность окружающих — ещё полбеды, но моя собственная… Хватит, пора прощаться!
— Постой! — почти крикнул я, опомнившись. Шутки шутками, а знать, где он сейчас, что с ним — это и впрямь важно. — Остров-то как называется?
— Нашёл, о чём спросить, — легкомысленно ответил он. — Ни одной моккан с названием до сих пор не попадалось. Безобразие, такой большой — и не подписан… По-моему, людей здесь нет, хотя вечером я проходил брошенный посёлок, вроде того, что встретился нам на болотах. Только настоящий. И знаешь — мне показалось… Берегись!!!
Чего именно — выяснилось незамедлительно. Крепкие руки приподняли меня, толкнули под лопатки, и я полетел в холодное море.
Вынырнул на поверхность, суматошно перебирая конечностями, отплёвываясь и пытаясь сморгнуть попавшую в глаза воду. Должно быть, общение с Угрём и пребывание в Чертогах Химэ как-то отразились на моём умении держаться на плаву. Или это была неотвратимость?
Лодка качалась на расстоянии пары локтей, я схватился за борт, и едва успел увернуться от весла — точнее, принять удар лопасти плашмя, спиной вместо головы. Ах ты, гад! Пальцы — единственное, что овевал ветер — разжались, но лодка успела накрениться достаточно, чтобы кто-то забарахтался рядом со мной. Долговязый? Это он нападал? Не важно! Если они все заодно, мне не спастись…
Мы очутились на поверхности одновременно, и, словно по команде наполнив грудь воздухом, сошлись среди вспененных волн. Откровенно говоря, я только защищался. Когда противник ринулся ко мне, я выставил руку, чтобы не допустить его к горлу, и тотчас же пошёл ко дну. Уже не соображая, что делаю, вцепился в его плечи. Ругань потонула в бульканье. Обхватив друг друга подобно возлюбленным, мы погружались всё ниже и ниже. Не знаю, как это получилось, но мои пальцы первыми сомкнулись вокруг его шеи. Должно быть, случайность или поддержка богов. Или предопределённость. До сих пор удивляюсь. И чувствую во сне, как руки, беспорядочно тыкающиеся в лицо, постепенно теряют хватку, и тело врага расслабляется, словно он решил передохнуть. Ожидаю нового нападения, продолжая давить и давить, насколько хватит сил и дыхания. Не думая, что будет дальше.
Но с осознанием того, что противник мёртв, пришло ощущение одиночества, пугающего больше, чем борьба. Когда исход неясен, на страх времени нет. Оставшись наедине с тяжёлым телом, из которого только что сам выдавил по капле жизнь — когда вокруг лишь темнота, холод и небытие — я понял, что мне уготовано то же самое, и весь выигрыш — несколько мгновений и самых ярких воспоминаний.
Отец, в слезах грозящий синему небу, и запах горячей смолы.
Мэй в аспидно-чёрных лоснящихся кольцах. Лицо слишком далеко, но я уверен — оно спокойно, и взгляд остаётся отрешённым, пока…
Ю… радужное совершенство, животное, человек и бог… слышу его голос:
— Очнись и поднимайся, Кай!
Наверно, это когда я болел… Он много со мной разговаривал, пока я был в беспамятстве, но ничего не запомнилось.
— Дуралей, ты же пропадёшь! — сердится, будто я виноват в том, что продрог до костей… — Опомнись, Кай! Это не воспоминания, слышишь? Это — настоящее! Борись!
И я стал бороться. Сначала из равнодушного послушания, затем — из страха, когда желание вдохнуть сделалось невыносимым, и даже то, что лёгкие наполнятся водой вместо воздуха, казалось второстепенным. В груди горело, будто я прорывался через пламя — вверх, вверх, вверх…
— Живой! — закричали с лодки. — Подгребай!
Пока я судорожно заглатывал воздух — такой изысканно-свежий, такой лакомый — несколько рук втащили меня на борт, и лишь тогда ликование уступило место недоверчивой бдительности. Где соглядатай? Выходит, не ошибся… Рыбаки разглядывали меня со смесью почтительного восхищения и опаски.
— Старшой-то… чего? — боязливо пробубнил один, с редкими зубами, но зато «украшенный» подобием бороды. Из всех моих знакомых только Ясумаса обрастает, да и то медленно. Говорят, на южных островах лица мужчин покрыты настоящей шерстью. Вымысел, наверное.
Я покосился за борт и пожал плечами. Мол, сами делайте вывод. Неужели хотите слышать, как он умирал?
Боги, а ведь я впервые в жизни убил человека! Собственноручно. И даже раскаяния не испытываю. А должен? Ведь это на меня напали, что ещё оставалось делать? На душе спокойно и пусто, будто ничего не произошло. Сколько раз замечал за собой эту отсрочку переживаний и благодарил за неё небеса. А может, просто черствеет сердце… Когда на совести сотня невинных жизней, чего стоит убийство врага?
— Туда ему, паскуде, и дорога, — с мрачным облегчением заключил вопрошавший, а второй, тщедушного вида старичок, шикнул, заслышав такое посмертное напутствие.
"Внешность обманчива", — подумал я, когда дедок перехватил весло поудобнее и повернул лодку.
— Куда? — я встрепенулся. Неужели ещё не кончено?
— К берегу, — прошамкал тот. — Негоже, добрый господин, впотьмах по волнам гулять. Не по-людски это. Старшой не из тутошних… был, вот и гнул свою линию. Но
— Кто, оно?
— Море, — кратко ответил он и повторил, сложив руки и поклонившись в сторону темнеющей зыби. — Море.
"Если так, могло бы справиться и без моего участия".
Мысленная издёвка всё же попахивала малодушием. В отстранённом спокойствии наблюдал я, как бородатый рыбак машет фонариком второй лодке, и та повторяет наш разворот, направляясь к берегу. Море волновалось всё сильнее, вскидывалось пенными гребешками, отчётливо алеющими в отблесках пламени. В холодном ветре слышались голоса. Чьи? Птиц, прокладывающих путь в тёплые края? Или с другой лодки?
Но сердцем я чувствовал правду.
Неуспокоенные духи моря ликовали, получив выкуп.
Скала-крепость, твердыня наместника, заслоняла восходящее солнце. Если бы не прибрежные скалы на самой оконечности мыса Хидари-те, она была бы видна и оттуда. Лоснящийся шпиль базальта, угрюмая тень Хорай. Впрочем, зубцы на вершине, если приглядеться, слишком правильной формы. Маяки или сторожевые башни. Каменный венец Золотой Горы вытесали ветра иного мира, но воздушные очертания замков моей родины — как не походила на них эта суровая громада! Я успел полюбоваться западными уступами и сравнить их с северными, такими же отвесными и неприветливыми, когда мы свернули в пролив, отделяющий Иву от большого острова.
Там мне пришлось ухватиться за борта обеими руками — настолько сильной сделалась качка. Лодку бросало из стороны в сторону. Однажды показалось, что нас выносит прямо на скалы, утыкавшие левый берег. Мрачные, как неприступная стена, возвышающаяся по правую руку, они казались изваяниями, с которых время стёрло человеческие черты, или же окаменевшими призраками. И снова в шуме волн отчётливо различались крики и дикий смех. Уже и штормило меньше, течение ослабло, поверхность воды успокоилась — а голоса продолжали звучать…
"Негостеприимное местечко", — успел только решить я, и мгновение спустя изумлённо ахнул. Останцы большой земли расступились, открывая пристань с полотняными навесами, украшенными разноцветными лентами. Алые с золотом воздушные змеи полоскали на ветру длинные туловища. Торговля велась чуть ли не у кромки воды, и на моих глазах большая волна (не от нашей ли лодки?) захлестнула незадачливого лоточника, заставив того угостить море целой горой какой-то снеди. Раскаты хохота сопровождали бедолагу, пока тот, отчаянно жестикулируя, призывал зубоскалов на помощь.
— Поберегись! — зычно крикнул бородатый, правящий к берегу. Относилось это к мелюзге, с визгом и воплями кинувшейся в море на поимку уплывающих лепёшек. Если в деревеньке на краю мыса стояла мёртвая тишина, лишённая детского смеха, то здесь, казалось, собрали ребятишек со всего острова.
Я улыбнулся Коюки, пересевшей ко мне. С восходом солнца Фуурин стал клевать носом, мы позавтракали дорожным рисом и расчистили мальчишке побольше свободного пространства на дне второй лодки. После торопливых переговоров с сородичами её гребцы сделали вид, что работают по найму, и никакого интереса к нам не проявляли. Мол, меньше знаешь — дольше жизнь. Да, неплохо бы отблагодарить этих рассудительных людей… жаль, нечем!
— Господин, — она предостерегающе нахмурила брови, — в посёлке я должна позаботиться о ночлеге, или нас уже сегодня доставят в замок?
Хороший вопрос! Я окликнул старика, привязывающего нашу лодочку к сходням. Ребятня сгрудилась на пристани, но, немного поглазев, разбежалась. Торговцы занимались прежним делом, нисколько не заинтересовавшись нашим появлением.
— Это Старшой знал, чего дальше-то делать, — пожал плечами тот. — Простому люду к правителю ходу нет, требуется особое разрешение.
— От кого? — нахмурился я. — Где его раздобыть?
Как чувствовал, что препятствия не заставят себя долго ждать! Сдалась бы мне эта Скала-Крепость, окажись в рукаве хоть несколько дай-сэнов, чтобы оплатить места на купеческом судёнышке! Правда, в свете отношений с Гингати… нет, прежде чем покидать Огненный остров, надо выяснить обстоятельства доподлинно. Ради собственной безопасности и — чего там лукавить — по долгу правителя. Н-да… До престола — как до Лао пешком (до Лао, может, и ближе!), а долгов скопилось!
В ответ старик снова пожал плечами. Действительно, ему-то оно зачем, разрешение?
Попрощавшись с попутчиками, мы растолкали отчаянно зевающего Фуурина — парень всю ночь не смыкал глаз, вцепившись в коптящий светильник — и отправились знакомиться с местными достопримечательностями. Пристань заодно являлась и рынком, людным даже сейчас, когда утренний торг шёл на убыль. Могу себе представить, что за суета здесь во время ярмарки! Оказывается, мы опоздали на каких-то пару дней, хотя не все ещё купцы разъехались по домам готовиться к торжествам по случаю Дзю Благодарения. Многим ли на этом бедном острове есть, за что возблагодарить Небесную Владычицу?.. Но торговцам, наверно, есть за что.
Я спрашивал их, как попасть в резиденцию местного правителя, но ответы получал неутешительные. Можно дать прошение в Управу городка — кстати, назывался он странно, Мэскэ — но это потребует времени и, как мне намекнули, увесистой связки серебра. Можно наняться гребцом на барку, ежедневно доставляющую на островок свежие фрукты, мясо и молоко (на окрестных холмах разводят коз). Но, взглянув на меня, собеседник усомнился в успехе этой попытки. Да, иногда лучше быть крепким, хоть и припадочным…
А ещё можно ждать у моря погоды… то есть, посещения городка высокопоставленной особой.
Таким образом, полдень застал нас троих в раздумьях, сидящими в тени какой-то стены из неотёсанного камня и вдыхающими «аромат» мусорной кучи. Их, как мне показалось, никто никогда не убирал. Или это после ярмарки? В грудах отбросов, вываленных на каждом шагу, рылись крысы, чайки и те из кошек, что предпочитали разорение помоек честной охоте. Впрочем, некоторые всё-таки оправдывали своё предназначение. На моих глазах рыжий котёнок придушил крысу размером больше себя самого, отважно прыгнув на неё откуда-то со стены.
— Маленький, а боевой, — одобрительно произнёс я. С недавних пор крысы вызывали у меня особую неприязнь.
Тот будто понял, что слова обращены к нему. Волоча подрагивающую тушку, зверёк приблизился к нам, оставил добычу пылиться на земле и забрался ко мне на колени. "Только кошки умеют ластиться, не теряя собственного достоинства", — подумал я, оглаживая выгнутую дугой спинку.
— Глядите, чтобы зацепок не оставил, Хитэёми-сама, — предупредила Коюки, неодобрительно взирая на то, как охотник топчется по подарку Химэ и в мгновения особого удовольствия впивается когтями в синий шёлк. Что лично мне особого удовольствия не доставляло, но иногда можно и потерпеть. Хотя одежду, конечно, жалко.
"Одежду, в крайнем случае, можно продать…" — вспомнились мне слова неизвестного парня, старшего сына Сайко, имя которого, к сожалению, вылетело из моей головы.
А это мысль!
— Как вы думаете, — я встал, передавая котёнка девушке, и расправил драгоценную ткань, — сколько влиятельная госпожа О-Таю даст за платье, которому нет равных на всём белом свете? Если его отстирать и выгладить…
На следующее утро глава торгового квартала Мэскэ, которому мы пообещали половину дохода от сделки, одышливо покрикивал на гребцов, направляющих богато украшенную лодку к неприветливым скалам Ивы. Крепыш лет пятидесяти с пузом, навевающим мысли об очень плотных обедах, вызвался нас сопровождать и даже снабдил меня сменным платьем. Косодэ в качестве верхней одежды, разумеется, не придавало благородства, но было чистым.
— Жалко! Всё-таки, подарок! — твердила Коюки, прощально лаская волшебный шёлк, выстиранный и отглаженный слой за слоем. Даже простой сокутай стоит немалых денег. Занятно было наблюдать за лицом торговца, когда он, стараясь не выказывать восхищения тонкостью работы, искал швы, которых не было…
— Жалко, но время дороже, — терпеливо повторял я.
Предшествующая ночь прошла относительно мирно: Фуурин, немного поразмяв крылышки, вернулся и до зари караулил наш сон. Однако спокойствия тот не принёс. Хотелось расспросить Ю о стольких вещах, а того будто волной смыло, и весьма некстати. Навязчивые видения возвращались к Старшому, стоило только погрузиться в дрёму. Я стонал и метался на футоне, девушка тормошила меня, и лишь под утро мы сомкнули глаза.
Но ещё задолго до рассвета состоялся примечательный разговор.
Разбуженный Коюки в первый раз, я некоторое время соображал, где нахожусь, что происходит и куда подевался труп. Кто-то гладил меня по волосам, из тёмного угла немигающе пялились янтарные глазища.
— Хитэёми-сама, это я, Коюки, — шепнула девушка. Порывисто выдохнув, когда кошмар отпустил, я сел на футоне, опасаясь смеживать веки. Плохо без Ю…
Наверно, я ещё не окончательно проснулся и сказал об этом вслух. Пальцы, перебирающие мои взмокшие волосы, замерли, их обладательница отстранилась. Через раздвинутые сёдзи в комнату проникал тусклый рассеянный свет. Проморгавшись, я увидел очертания её тела и то, как она села рядом, сложив руки на коленях.
Желая исправить оплошность — девушка утешала меня, как умела, а вместо благодарности получила сравнение не в свою пользу — я поведал о схватке под водой.
— Да, он желал моей гибели, — добавил я, когда она решилась что-то сказать. — Защищался, и считаю, что поступил правильно. Дело не в этом!
— А в чём? — слушательница склонила голову.
— Наверно, в том, что я больше никогда не буду чистым. Это трудно объяснить…
— Не надо, — остановила меня она. — Уж я-то знаю. Хитэёми-сама, вы были со мной откровенны, позвольте же мне ответить взаимностью! Если вас не затруднит…
— Нисколько. И простите, что вёл себя как тугоухий! Вы несколько раз пытались объясниться…
— Да и сейчас пытаюсь…
— О, я неисправим! Но теперь — весь внимание!
— Если покаяние моё задержалось, то не по вашей вине, господин Хитэёми. Причина в том, что я не знала, с чего начать — не знала тогда, как не представляю и сейчас. Поэтому рассказ получится слегка непоследовательным. Также хотелось бы скрыть некоторые подробности, не имеющие касательства к делу. Лучше утаить их, чтобы не было искушения солгать. Обманывать так легко…
Семья, в которой я появилась на свет, слыла достаточно знатной и богатой, чтобы с рождения мне были неведомы беспокойство, страх и унижение. Забота ближних меня избаловала. Имелись, правда, некоторые обстоятельства, вынудившие меня относиться проще, чем следовало, к словам неправды. О них я как раз и умолчу. Как и о том, что побудило меня покинуть стены, знакомые сызмальства, и бежать прочь из Овары. Простите, что солгала при первой встрече… На то были веские причины — как, впрочем, и для бегства.
Не буду задерживать ваше внимание на трудностях и лишениях пути — это не слишком занимательно, да и не в диковинку нам обоим. Достаточно сказать, что в посёлок на берегу Млечного моря, чуть южнее Тоси, я попала спустя несколько дзю, изголодавшаяся и никоим образом не напоминавшая себя прежнюю. Мне нечего было терять. Миновал праздник Благословенных Вод, ночи стояли тёплые, но лишь отчаяние владело мной. Я не умела решительно ничего! Мои наивные попытки заработать чашечку риса игрой на биве — а я хорошо играю, и петь обучена — завершились на первом же постоялом дворе, когда у меня отняли не только инструмент, но и мешочек с драгоценностями, прихваченный из дому. Честь осталась при мне, и лишь это утешало меня ночами, когда я подкрадывалась к людскому жилью, чтобы стащить дайкон с грядки, ранние сливы или недоспелые ягоды тутовника, чей лист разводят на корм гусеницам. Просить я боялась. Однажды украла котелок, и мне совсем не было стыдно…
Как-то я свернула на нехоженый тракт, в надежде найти заброшенные поля и собрать хоть горстку зерна. Он вывел меня к морю, но спустя несколько голодных дней. Ноги были сбиты до такой степени, что боль мучила меня только поутру, когда ранки слегка подживали.
Я опустилась на ступеньки крайнего дома, слишком усталая, чтобы постучать. Если раньше я скрывалась от чужих глаз, опасалась бесчестия, то теперь мне было всё равно — лишь бы накормили.
Но меня прогнали, швырнув чем-то тяжёлым.
Тогда ненависть ко всем этим равнодушным людишкам овладела мной, вернула частичку сил! Вскочив, я кинулась к самому богатому дому в середине посёлка, перелезла через ограду и заколотила в сёдзи, требуя открыть и угрожая всеми карами земными и небесными. Я попрекала их достатком, умоляла сжалиться, плакала и надменно хохотала. Должно быть, меня приняли за помешанную и решили угодить богам.
Сдвинулась одна из фусум, и служанка, совсем юная девушка, робко выглянула из проёма.
— Что нужно? — спросила она, готовясь в случае чего спрятаться.
Её неуверенность будто изменила что-то во мне самой, точно это она, не я, была уязвимой.
— Позволь переговорить с хозяйкой, и она мигом поймёт, что я — благородная особа из тех, что всегда отдаёт долги простолюдинам, — предложила я.
Пошевелив губами, девушка кивнула и затворила за собой фусуму, напоследок поставив на землю плошку с рисом.
Так меня приняли в семью Бэнпо. Её глава вот-вот должен был вернуться из плавания куда-то на север, и хозяйка согласилась предоставить мне кров с условием, что муж не будет возражать. У неё имелись и другие планы на мой счёт, о которых я узнала спустя пару дзю.
В семье не было сыновей, но подрастали две дочери, старшая из которых, Цубаки, быстро со мной подружилась. Девушка спала и видела, как выйдет замуж за отцовского помощника, которого тот прочил в приемники. Мы нет-нет, да посматривали, не покажется ли парус большого торгового корабля. Бэнпо скупал шкуры и плавал до самых островов Фунао, чем его семья страшно гордилась. В Тоси у него был человек, занимающийся продажей мехов, и какие-то связи на южных воротах, позволяющие ввозить товар беспошлинно. На север он тоже налегке не отправлялся, так что семья его жила в достатке круглый год.
Он прибыл на закате, и всю ночь о чём-то спорил с женой. Цубаки была уверена, что родители выбирают благоприятный день для свадьбы, и не находила себе места; я тоже не ложилась.
Утром за девушкой прислали, я увязалась следом. Надесико, несколькими годами младше, уже крутилась возле матери. Та прикрикнула на неё, чем-то недовольная, и вскоре мы сидели рядком, три почтительные дочери. Господин Бэнпо показался мне человеком властным, чьему слову перечить не следовало.
— Выращивал два цветка, а распустилось три,[58] — прищурившись, он посмотрел на меня. — Но для того цветы и созданы природой, чтобы радовать кого-то, верно?
Интересно, к чему он ведёт? Моя подруга догадалась первой и приосанилась.
— Лучший из поставщиков меха с Фунао ещё в прошлый раз сделал предложение, о котором я и мечтать не смел. А теперь повторил его! Он один из самых богатых людей острова, хотя незнатен — да и мы, чай, не придворные зазнайки! Конечно, он не первой молодости, в том я честно признаюсь, но достойней жениха для тебя, моя милая, я бы с морского дна не выудил. Что скажешь, Цубаки?
Я скосила глаза и увидела, как у той побелело лицо, задрожали губы.
— Но… но как же… — пролепетала она. Мать заворчала, стало понятно, почему у неё с утра такое настроение. — Как же господин Гэкити, ведь вы ему обещали? — едва слышно пробормотала Цубаки.
— Гэкити разумный парень и подождёт несколько лет, пока Надесико не войдёт в возраст, — отмахнулся отец. Какая жестокость! Неужели он не понимает?! Или это намеренно? Мой иногда был таким же…
Девушка, которую я с некоторых пор называла старшей сестрой, закрыла лицо ладонями и сидела, покачиваясь, не произнося ни слова. В таком состоянии я была готова кидаться камнями и нечистотами — тогда, стоя у порога этого дома…
— Цубаки, — утешительно сказал господин Бэнпо, и мне стало ясно, что ему жалко дочь не меньше, чем остальным. Надесико давно уже рыдала в голос. — Предложение, конечно, неожиданное, но тебе стоит вообразить все блага, которые оно дарует. Ты станешь самой богатой женщиной Фунао. Тебе ведь понравились чёрные беличьи шкурки, что я привёз? Их у тебя будет, сколько пожелаешь!
— Я… не… хочу…
— Глупая девчонка, известно мне, чего ты хочешь! Навек опозорить семейное имя! Думаешь, Надесико достаточно взрослая, чтобы покинуть родной очаг? В любом случае, я пообещал господину Цуро отдать старшую дочь, и это — ты!
— Нет! — мой голос был тихим, но каждое слово звучало отчётливо, как падающая капля. В какую бездну?.. — Вы запамятовали, отец. Отныне я — старшая дочь. И если на то будет ваша воля и расположение небес, именно мне суждено стать залогом вашей дружбы с господином Цуро.
И я посмотрела сначала в его глаза, затем — в лицо матери Цубаки. Никогда я не видела такого облегчения!
Подруга кинулась мне на шею, плача и целуя в глаза и щёки, благодаря и благословляя, но я не была уверена, ради кого дала согласие столь опрометчиво. Или ради чего…
Спустя ещё пару дзю меня снарядили для путешествия, предоставив заботам двух слуг, троих пареньков-односельчан и злополучного Гэкити. По возвращению ему была обещана свадьба. С отъездом не тянули, чтобы обернуться до осенних бурь, которые могли задержать жениха Цубаки на Северных островах. А может, опасались, как бы я не передумала. Потому решили не затеваться с торговлей, ограничившись небольшим судёнышком, с навесом и всем полагающимся, но без вместительного трюма и множества гребцов на вёслах.
Я пожелала подруге счастья, поклонилась порогу, некогда приютившему меня подобно тихой гавани, и так продолжилось моё странствие.
Мы обогнули Тоси и направились вдоль берегов до самой северной оконечности Миясимы. Суженый ожидал меня на Юкинао. Я воображала заснеженные просторы и тешилась мыслью, что имя, выбранное при побеге, было пророческим. Прежде, в Оваре, я носила иное…
"Можно бежать от людей, но не от судьбы", — думала я, кутаясь в тёплые меха, подарок моей милой Цубаки. По мере того, как назначенная цель приближалась, ветер делался всё неприветливее. Это был уже не задорный морской бриз, что освежает щёки на берегу. Он выл, и судёнышко подпрыгивало, взбираясь на гребень волны, чтобы ухнуть вниз. Сердце замирало.
Но когда я решила, что хуже и быть не может, разразился шторм. Должно быть, ранняя осень или моё невезение. Мы вычёрпывали воду, молясь Небесной Владычице и всем её ками. Дерево трещало. Я слышала, как перекрикивались мои спутники, кто-то уговаривал принести меня в жертву, чтобы умилостивить Морскую Деву, но Гэкити воспротивился. Я притаилась, продолжая монотонно наполнять и опустошать черпак в надежде, что работа покажется достаточным оправданием и сохранит мне жизнь.
Внезапно судно накренилось, откуда-то справа послышались крики. Мы потеряли человека! Вцепившись в борт, я перегнулась, чтобы во вспышке молнии увидеть голову Гэкити, качающуюся среди волн.
Кинулась к верёвкам, но все они были заняты, удерживая мачту.
— Гэкити-доно за бортом! — крикнула я остальным. Но те и так видели. Они знали, но даже рукой не шевельнули, чтобы помочь! Один из слуг покачал головой:
— Выкуп за твою жизнь, красотка!
Обзывая их, почём свет стоит, я схватила канат, вцепилась в мокрый узел. С таким же успехом можно было разгибать подкову! Меня отбросили в сторону, и кто знает, какой могла быть моя дальнейшая участь, если бы не просветление в тучах. Дождь заметно ослабел.
— Буря на убыль! — крикнул один из мальчишек. Потом лишь я заметила, что команда лишилась не только Гэкити. Двое слуг и мальчик — вот и все, кого пощадило море. И я.
Бросившись к борту, я до боли в глазах всматривалась в кипящую воду, пока не отчаялась. Милая моя безропотная Цубаки, сколько месяцев ожидать тебе возлюбленного, теряя надежду с каждым днём?..
Но и мои беды на том не кончились. Буря отнесла нас далеко к северу, люди были слишком напуганы, чтобы продолжать путь по воде. Мы высадились на песчаном берегу, увидели дым где-то в глубине леса и направились в ту сторону. Какой же я испытала ужас, когда услышала за спиной перешёптывания спутников. Не буду воспроизводить подробности, от них тошно до сих пор. Если вы, господин Хитэёми, чувствуете себя грязным, обойдясь с врагом так, как он того заслуживал, что же говорить обо мне?
Я побежала, но они оказались быстрее. В сумерках я оступалась, непривычная к крестьянским гэта. Преследователи улюлюкали, не торопясь хватать меня, заходя сбоку и наслаждаясь погоней. Мне никогда не нравилась охота, теперь я её ненавижу!
Наконец, они устали играть со мной в догонялки, сбили с ног. Я молила о пощаде и угрожала, ясно понимая, что всё кончено. И если после этого я выберу жизнь, то лишь для того, чтобы отомстить, и отомстить страшно.
Но бесчестию не суждено было свершиться. За спиной одного из мужчин соткалась зеленоватая фигура. Обретя плоть, положила ему на плечо узкую ладонь. Тот обернулся и заорал. Женщина показалась мне изумительно красивой — да я рассказывала о ней, помните? — но слуга отскочил в сторону и с дикими воплями унёсся в сгустившуюся темноту. Что он увидел? И что привиделось другим, разбежавшимся при её появлении? Я вжалась в землю. Откуда-то раздались крики, уже не испуга, но боли. Они прервались, чтобы начаться снова, в другой стороне. Я поняла, что мгновения моих обидчиков сочтены. И знаете, что испытала? Чистый восторг, незамутнённое ликование! Я каталась по земле, и хохот постепенно уступал место слезам.
— Не шуми, — спасительница присела рядом со мной, расправив полы шёлковых одеяний движением, присущим лишь благородной женщине. — В лесу сейчас неспокойно, но ты сиди тихонько, и тебя не заметят.
А дальше всё было, как в моём рассказе, господин Хитэёми. Я решила понаблюдать за вами, наученная горьким опытом. Должно быть, почувствовали мой взгляд? Не могла поверить, что увижу знакомое лицо вдали от родных краёв, и рассматривала слишком пристально. Но господин Ю, конечно, прав — судьба сплела нити наших дорог не случайно.
Она ничего не делает просто так.
Всегда подозревал, что церемонии, облагораживающие придворную и домашнюю обыденность и уделяющие женщинам особое место, им самим не нужны. Сацки-доно при муже всегда держалась безупречно-строго, не позволяя даже искорке тепла коснуться глаз, но стоило тому отвернуться… Кем бы ни считала меня сестра — её ласки, её нежность шли от чистого сердца! Разве в любви есть место условностям?
Таковы уж они, эти женщины — сдержанность только для вида.
О-Таю-сама, как я и предполагал, не стала выжидать положенного времени, устраивая представление из деловой встречи. Наш попечитель передал ей записку через начальника стражи, и ответное послание, уже устное, предлагало нам размещаться в приёмном зале со всеми удобствами. «Слуг» увели на кухню. Мне было стыдно перед Юки, и я решил, что в будущем надо выдумать более достойное прикрытие. Негоже благородной девице, испытавшей столько тягот, и далее путешествовать под видом служанки! Впрочем, называть её сокращённым именем тоже не пристало, разве что в мыслях…
Её рассказ поразил меня, а сила духа вызвала уважение. Всем бы такую волю к жизни! Есть люди, способные бороться до последнего — но я к ним, увы, не отношусь. Если бы не юмеми, разделил бы участь Старшого. Как можно было забыть об ответственности перед спутниками, родными и друзьями, ожидающими за морем… перед Ю, в конце концов! А эта девочка, одна на целом свете…
Пока мы ожидали, попивая чай и лакомясь орехами, купец снова любопытствовал, откуда взялось моё платье. Отвечал я не слишком охотно, вспоминая все приёмы, которыми пользовался юмеми, чтобы свернуть с неприятной темы. Плохо, что беседа с правительницей будет проходить при свидетелях.
Но влиятельная госпожа поступила по-своему. Если до знакомства с ней рассказ рыбачки можно было считать частичным вымыслом и досужими сплетнями, то взглянув на О-Таю, я понял: всё правда! Кроме мужской одежды. На вид женщине было около тридцати пяти — время, когда красота пылает, как листья осеннего клёна. Не случайно ли и наряд для встречи она избрала такого же оттенка, слегка приглушив его белоснежной накидкой хосонага? Знак скорби или какая-то местная мода? Я приветствовал правительницу учтиво, без лишних слов, опасаясь показаться назойливым. Торговец рассыпался в любезностях, но женщина вела себя сдержанно, выслушивая лесть без тени улыбки, и тот вскоре умолк.
Тогда она, задав пару вопросов о семейном благополучии и преуспевании в делах, не торопясь, но и не оттягивая тетиву времени, выпроводила старого знакомца, предложив мне прогуляться в сад. Мой бывший наряд после внимательного осмотра передали прислужнице, которая куда-то его унесла, оставив нас наедине.
О наместнике даже речи не шло. О-Таю была полноправной хозяйкой острова и, похоже, стремилась это подчеркнуть. Может, решающий голос принадлежит слабому полу гораздо чаще, чем кажется? Так или иначе, а действует он всё равно руками мужчин. Неприметные тени за нашими широкими спинами.
По винтовой лестнице я следовал за краем одежд, взбегающим вверх подобно языку пламени. Примечательно: ни в украшении зала, ни в арке ворот не прослеживались птичьи мотивы. Зато по сторонам от входа восседали две кошки из красного гранита, напоминавшие выражением остроухих мордочек одного из обитателей Долины Снов. Бдительные и неподкупные стражи… или советники?
Сад был разбит на вершине горы, пустоты в недрах которой наместники Хикко приспособили для жизни. Об этом стоит поведать подробнее. Утром, когда лодка зашла в тёмный проход между высоких утёсов, издали казавшийся гротом, Коюки от неожиданности вцепилась в мой рукав с одной стороны, а Фуурин — с другой. К счастью, носовой фонарь уже горел — глава торговцев неоднократно гостил в цитадели, и его люди знали дорогу. Стража успешно опознала верительную грамоту на выходе из туннеля, показавшемся мне бесконечно длинным, и не напрасно. Он пронизывал остров насквозь, выводя в тихую лагуну, обрамлённую высокими скалами. С открытым морем она соединялась узким проливом, вода в котором была молочной от пены. Даже самый безрассудный пловец не отважился бы проникнуть сюда таким образом. А в заливе искрилась мелкая рябь, лишь иногда крохотные волны поглаживали каменные ступени, что подходили к самому берегу…
Прежде мне не доводилось видеть, чтобы в постройках использовалось столько гранита и базальта. Даже в Зимней Резиденции, в четырёх днях пути от огнедышащей горы Мита, предпочитают дерево. Цитадель же местного правителя проникала в самое нутро горы, и это чувствовалось на каждом шагу. Разумеется, полы и стены приёмных покоев были отделаны деревом — белым, с Гингати. В окна, из которых можно было полюбоваться на лагуну, врывался тёплый морской бриз. Но, несмотря на дневное время, жаровня подмигивала углями. А коридор и лестница, которой мы поднимались, оказались вырублены прямо в скале. Масляные светильники бросали отблески на гладкие чёрные стены, даруя свет, но не тепло. Зимой тут, наверно, кости ломит от холода…
Зато сад пришёлся мне по душе. На самой вершине под прикрытием каменных зубцов таилась небольшая площадка, и время, ветер — а может быть, и люди — нанесли сюда тонкий слой почвы. Здесь даже росли несколько сосенок, с более длинной и ароматной хвоей, чем наши родные. И цветы. Но не томные красавицы-камелии, которые так любит моя сестра. Колокольчики благороднейших оттенков, белый клевер и "трава небесных грёз" с бахромчатыми пронзительно-синими лепестками. Растительность горной выси.
— Как здесь красиво, — вздохнул я. О-Таю указала мне на широкий валун, то ли издавна здесь лежащий, то ли поднятый наверх. Напоминал он тот самый, с Хорая.
— Это место священно, — просто сказала она, усаживаясь напротив меня, на камне поменьше. — Когда там, внизу, делается душно, я прихожу сюда. Оно снимает любую тяжесть.
— И с плеч, и с сердца, — я кивнул, на мгновение прикрыв глаза. Юмеми наверняка примостился бы здесь вздремнуть…
— Зачем вы прибыли, господин Хитэёми? — неожиданно спросила женщина, и я вздрогнул — столь разительно изменился её голос. — Сын Пламени приказал следить за мной?
— Ну что вы, О-Таю-сама, — заверил я, — меня отправляли, во-первых, не сюда. А, во-вторых, с иной целью. Но раз обстоятельства так сложились, надо бы взять в толк, каковы дела здесь, на юге.
— А что, кого-то в Столицах волнуют наши беды? — поджав тонкие губы, осведомилась правительница. — Говорят, вы ещё не побывали на Гингати?
— Нет. Я прибыл прямиком с Хикко. У северян свои заботы. Скажите, что вас тревожит? Император должен об этом знать, чтобы оказать помощь. Беды подданных — горе Империи!
Не будем уточнять, о каком из императоров речь. К тому же, всё так смутно…
— Я бы поверила, — холодно ответила моя собеседница, — если бы несколько поколений наместников в своих записях не сетовали на одиночество перед ветрами перемен. На моём веку вы — первый придворный, почтивший вниманием наш бесплодный остров. Кстати, где ваша именная печать? Или мандат Сына Пламени?
Я развёл руками. Странно бы выглядел мандат, в котором сказано, что такой-то и такой-то отправляется невесть, куда и неизвестно, за чем. Дядюшка ограничился устным повелением. А печать… где она теперь? Исчезла вместе с зачарованным селением. О таком не расскажешь.
— Вы странный человек, — нахмурилась правительница. — Могли бы и солгать что-нибудь убедительное, разве нет? Кто сейчас верит на слово?
— Не хочется вам лгать, — пожал плечами я. — А правде поверит лишь тот, в чьей жизни случались вещи, выходящие за пределы человеческого разумения. Понимаете, госпожа О-Таю?
— Лучше многих, — она наклонила голову, с любопытством разглядывая меня. — Я прошла Храм-под-Горой — и вернулась.
— Это какой-то обычай? — не утерпел я.
— Когда наместник берёт в дом жену, — пояснила та, — новобрачная имеет право совершить паломничество к Алтарю Хикко. Кто-то отказывается, предпочитая скромное положение матери будущего наследника — и то, если повезёт. Кто-то исчезает бесследно. А кто-то получает благословление в потомстве или красоту, которая вянет медленнее, чем свойственно людям.
— А ведь вы, госпожа, хотели большего, — догадался я. — И получили это!
— Заплатив должную цену, — отрезала она. — Речь не обо мне. Я спрашивала, чем вы докажете свою принадлежность к правящему роду?
Круг замкнулся.
— Неужели вы привели меня в столь дивное место, чтобы выслушивать доказательства — возможно, лживые? Этот садик… здесь хорошо размышлять, или вести мирную беседу.
— Я могу избрать место, более подходящее для допроса.
— Конечно, — вздохнул я. — Но не случайно же мы сидим именно здесь? Один мой друг утверждает, что случайностей не бывает. Госпожа, какие вести получали вы последним торговым кораблём? Возможно, я смогу дополнить их более новыми. Известно ли вам, что правитель потерял двух сыновей, старшего и среднего, и теперь наследником следует считать младшего, принца Коори?
А кончину самого старика лучше утаить. Ки-рину, разумеется, виднее — но до сих пор не верится… Ох, и почему я не расспросил Юки? Надо не забыть.
— Если это правда, — О-Таю испытующе посмотрела мне в глаза, — какой от неё прок? Кто бы ни возвысился в Столицах, для меня он — Сын Пламени, безликий, безымянный и не проявляющий к нашим делам заметного интереса. Возможно, даже к лучшему. Мудрые говорят: сильный сам пробивает путь.
— Потому хитрый и пускает сильного вперёд. Только мне больше нравится то, что делает мудрый.
— И что же он делает?
Я невольно усмехнулся. Споры с юмеми даром не проходят.
— Строит проезжий тракт. Послушайте, О-Таю-сама! Принц Коори будет справлять шестнадцатилетие в месяц Тьмы. Кто знает — может, Сын Пламени того и ждёт, чтобы передать ему власть? Молодой правитель — новые порядки, а потому не стоит отчаиваться раньше времени. Что, если цель моего путешествия — узнать всё о жизни Империи, даже самых отдалённых её уголков? Тогда император сможет облегчить ношу подданных и сохранить государство.
— Государство?! — она всплеснула руками так, что белая накидка взметнулась над алыми рукавами, но голос взлетел ещё выше. — Десятки лет вы о нём не вспоминали! Неужели настал день, когда мы понадобились?
Из травы показалась рыжая мордочка, и котёнок запрыгнул на мои колени с таким видом, словно проделывал это неоднократно. Я решил было, что мусорный крысолов пробрался на корабль вслед за нами, но госпожа, ахнув, позвала питомца по имени:
— Янтарь! Ты что делаешь?!
Зверёк покосился на хозяйку и ткнулся носом в мою руку. Я принялся чесать его за ухом, наслаждаясь довольным урчанием.
— Странные существа эти кошки, верно? — я улыбнулся О-Таю, возмущённой таким предательством. — Приходят, когда им что-то требуется, и уверены, что мы должны их за это любить. А взамен? Ради чего их держать?
— На Хикко этот вопрос не совсем уместен, — она ревниво подхватила котёнка под брюшко, пересадив к себе на колени. — Даже самые обычные, по крайней мере, ловят мышей!
— Вот видите, — спокойно произнёс я и расхохотался, когда маленький упрямец вывернулся из рук женщины, чтобы умчаться за какой-то мошкой. — И после этого вы утверждаете, что от императора не может быть толка? Ваши беды и горести — грызуны, плодящиеся в хозяйстве, пока там не заведут кота. Позвольте ему вырасти и стать исправным крысоловом. Что за раздоры у вас с Гингати?
— Нет никаких раздоров! — она раздражённо стряхнула длинную прядь, упавшую на щёку.
— Из-за одежды синего цвета меня чуть не убили, вопя, что я прибыл с островов Млечного Пути. Вы называете это миром?
— Что ж, вы правы! Это не мир, — женщина пристально взглянула на меня, и я понял, что теперь разговор пойдёт иначе. Возможно, из-за кошки, почтившей меня своим доверием. Или по какой-то иной причине. Может, правительнице давно следовало поговорить с кем-то равным. Или посторонним. Или… — Да, это не мир. Это мор! Я приказала своим людям расправляться с теми, кто приплывает с Гингати, потому что только так можно остановить болезнь. Её течение медленно, и у меня было время на выполнение замысла. Я обрекла на смерть множество людей, отчаянно ищущих спасения. Напитала сердца враждебностью, чтобы никто не кинулся выхаживать умирающих и не заразился от тех, кто на вид здоров. Этот грех всегда останется на моей душе, спустя бесчисленные перерождения. Я к этому готова. Знаете, почему?
Я замер, поглощённый чудовищной вестью. Гингати. Мор. Такое объяснение не приходило мне в голову. Хотя Ю успел что-то сказать о безлюдности и запустении… боги, ведь он там!
Она сама же и ответила на вопрос, словно бросая мне вызов.
— Я готова повторить приказ об уничтожении этих несчастных, потому что Империи не существует! Есть Хикко, и я в ответе за него с тех самых пор, как ступила в пещеру под Горой. И есть чужаки, с которыми можно торговать, можно воевать, можно делать вид, что друг друга не знаем — так или иначе, их жизнями я готова платить за жизни моих подданных. Любыми чужими жизнями. А после отправиться в ад, раз так заведено. Впрочем, — она прижала к груди ладонь, стиснув пальцы на огненном шёлке, — приговора Судей Макаи не потребуется. Мой ад уже здесь, и всегда пребудет со мной. До конца.
Я пошевелился на своём камне, и она торопливо продолжила:
— Ну что, господин Хитэёми, мой ответ вам по душе? Будь передо мной император, поведала бы то же самое! Кот, говорите? Я люблю кошек, но много ли помощи от них, когда соседний дом объят пламенем? Вы так хотели дознаться истины, какова же она на вкус? Горькая?
— Нет. Солёная, как ваши невыплаканные слёзы, — я удержал её взгляд, когда она попыталась возразить, и добавил. — Или морская вода, которой тушат пожары в рыбачьих деревнях. Отец рассказывал мне об этом. Когда горит один дом, огонь можно остановить, если действовать быстро и слаженно.
— Считаете мой выбор неверным, молодой человек? Ваш богатый жизненный опыт подсказывают другое решение? Я его не вижу.
— Отсюда не просматриваются Гингати? — я указал на вершину, защищающую садик от ветра. — Туда нельзя подняться?
— Можно и увидеть, и подняться — но зачем?
— Тяжело найти лучший путь, если не искать. Я хочу взглянуть на острова Млечного Пути.
Сначала — издалека.
Время — опасный противник. Поначалу слабый, как дитя, с каждым потерянным днём он набирает силу, и мы не успеваем оглянуться, как стоим на краю пропасти, сопротивляясь толчкам в спину. Или несёмся в белопенном потоке, не имея возможности ни свернуть, ни остановиться. Брат всегда учил меня пользоваться случаем, ловить подвернувшуюся возможность, чтобы обогнать течение событий и, перепрыгнув через губительные пороги подобно форели, выйти в спокойную воду. Тогда я не понимал его советов, относя их к военным хитростям, которые едва ли понадобятся мирному человеку.
О-Таю отвела мне крошечную, но со вкусом обставленную комнатку с видом на море, однако дожидаться ночи я не стал. Выспросить у Ю, как обстоят дела на Гингати, очень хотелось, но это сильно бы нас задержало. Приказав прислужнику (или наблюдателю?) позвать моих спутников, я уставился на угли в жаровне, попыхивающие сизым дымком. Неудивительно, что правительница любит гулять на свежем воздухе. Что-то будет, если закрыть ставни — наверняка, зимой они притворены? Хотя здесь юг, кто знает…
Я зевнул и смежил веки в надежде, что успею перемолвиться с юмеми хотя бы парой слов. Хотелось бы верить, что с ним всё благополучно…
Но то ли мой друг бодрствовал среди бела дня, то ли исполнительность здешней прислуги была выше всяких похвал — но я тотчас же подпрыгнул, чуть не перевернув жаровню, заслышав царапанье в фусумы.
— Войдите!
Паренёк с девушкой присоединились ко мне, рассевшись по обе стороны от проёма, как благовоспитанные слуги. Что для Фуурина, следует заметить, немалое достижение! В последнее время мальчик сдерживает свой норов — достаточно вспомнить его поведение на Фунао, чтобы оценить перемену. То ли робеет вдали от родины, то ли наоборот, обрёл в лице Коюки поддержку и защиту, а потому смирился с тем, что его окружают ненавистные людишки. И снова я окажусь мерзавцем…
Жестом я поманил парочку к себе, предпочитая говорить потише.
— Вы голодны?
— Нас попотчевали на кухне, — покачала головой Юки. — Благодарю за беспокойство!
— А кое-кто в ожидании госпожи ограничился чаем, и был неправ, — вздохнул я. — Так что позвал я вас, чтобы вы раздобыли чего-нибудь посущественнее сладостей, имейте в виду. А ещё у меня есть новости.
Коротко осветив события на Хикко и Гингати, я поймал испуганный взгляд Фуурина.
— Но там же… там… — янтарные глаза распахнулись, губы подростка сжались. Что ж, самое время!
— Именно. Поэтому я должен попросить тебя об одной услуге. Не мне. Надеюсь, тебя это утешит?
— Если вы о
— Всё не надо, это слишком! Только и требуется, что перелететь через пролив и найти нашего милого спутника. Ты клялся защищать меня? Освобождаю от этого обещания — с условием, что ты поторопишься и присмотришь за ним. Впрочем, до сумерек ещё полно времени.
— А мы? — вклинилась девушка. — Мы останемся здесь?
— Зависит от ряда обстоятельств, — уклончиво ответил я. — Прежде всего, от решения правительницы. Захочет ли она выпустить из когтистых лапок столь подозрительных особ? Исчезновения мальчишки-слуги могут и не заметить, но госпожа О-Таю внятно выразилась насчёт продолжения беседы со мной. Кстати, мы даже не коснулись в разговоре моего наряда. Почти. А платы за него — совсем. Я и забыл!
— Госпожа умеет вести дела, как я погляжу, — улыбнулась Коюки. — И беседу.
— Да, её нелегко отвлечь от цели, — вздохнул я, и вскрикнул в удивлении: — Нет, вы только взгляните! Когда ты успел сюда просочиться?!
Рыжий разбойник — я вовсе не о Фуурине — уверенно прошествовал мне на колени, пощекотав подбородок хвостом с белым кончиком.
— И как тебя в лодку пустили? — заворковала Юки, запустившая руки в густую шерсть. — Хорошо быть маленьким… и миленьким…
— И вкусненьким, — пробормотал совёнок. Зверёк, будто в ответ, выгнул спину и зашипел на мальчика.
— Фуу-тян, ты отправляешься, как только стемнеет! — распорядился я. Вот и дополнительная причина сплавить его на Гингати! Если наш птенчик поживится даже самой облезлой из кошек, столь почитаемых в этих местах, беды не миновать. Надо же, с какой подозрительной лёгкостью парень готов расстаться с «сестрёнкой»! А я-то боялся расстроить…
— Госпожа Коюки, вы тоже обознались. Это питомец правительницы. Как там его звать… Янтарь! Правда, малыш?
Тот, успокоившись, прогнулся под моей рукой. Не замечал, чтобы кошки выказывали мне подобное расположение. Матушкина не выделяла меня, и вообще была со странностями. Что ж, повезло — так повезло! Если бы не этот рыжик…
— Вас все животные любят, господин Хитэёми? — поинтересовалась Коюки, оставив попытки уговорить котёнка перебраться к ней.
— Достаточно вспомнить кое-кого из присутствующих, чтобы получить ответ на этот вопрос, — рассмеялся я, искоса глянув на хмурое лицо Фуурина. — Определённо, не все!
— А за что мне вас любить? — буркнул тот, отворачиваясь.
— А за что ты любишь Ю? — спокойно спросил я.
— Ки-рин — наше божество, хранитель с начала времён! Его невозможно не почитать. Он — сама природа! Можно подумать, ты сам…
— Он мой друг — и, разумеется, дорог мне. Но вовсе не потому, что божество и тому подобное. Скорее, вопреки.
— Как это? — Фуурин весь подобрался, впиваясь глазами в моё лицо. Коюки молчала.
— При первой встрече, — пояснил я, медленно подбирая слова, — догадка о его истинной сути была подобна вспышке света. Она ослепила меня, и я перестал видеть. Образно выражаясь. Я не замечал, что, несмотря на всю свою божественность, на всю мудрость и могущество, он — такой же, как и я. Живой. Впрочем, это продолжалось недолго — однако заслуга в том его, не моя. Потом я упорно закрывал глаза на многочисленные особенности нового приятеля, приписывая их чему угодно, но не его природе. Очень упорно. И тоже был слеп. Лишь много позже, в Северной Столице… я смог принять его в полной мере… настоящим.
— За это я и ненавижу тебя, — внезапно прервал мои объяснения мальчик.
— За что, "за это"?!
— Ты говоришь так, будто равен ему. Какая наглость… Я бы никогда не посмел!!! Чтоб тебя кошки задрали!
С этими словами парень ветром вылетел из комнаты. Юки, пытавшаяся было остановить его, на бегу крикнула "Я принесу еды, господин!" и выскочила следом. Затем вернулась.
— Не переживайте, Хитэёми-сама, — тихо сказала она. — Он боится, что вы отнимете его. Глупыш совсем не понимает, что равенство и обладание — несовместимые понятия.
— Какая мудрость для столь юной особы, — горько заметил я. Не думал, что прощальная выходка Фуурина так меня ранит. Собирался ранить его сам, и оказался не готов к обратному.
— Благодаря хорошим учителям, — мягко улыбнулась она. — А теперь я действительно сбегаю за едой. Что вам принести?
— Яду, — пошутил я. — Но повкуснее! И… если вдруг засну, лучше поставь у изголовья. Не буди. Хорошо? Что бы я без тебя делал?..
Разумеется, я не сомкнул глаз. Упал на футон, задумчиво поглаживая рыжего нахала, примостившегося на груди. Потом вернулась Коюки — я уклонился от беседы, изобразив храп. Особых причин для этого не было, просто сейчас разговор казался бессмысленным. Вот узнаю, как там дела у Ю, и каковы дальнейшие планы… Девушка тихонечко поставила поднос на скамейку и затворила фусуму. Янтарь немедленно променял тёплое ложе на радость обследования мисок — пришлось заняться трапезой, пока не опередили.
Насытившись, зверёк предоставил меня самому себе, заодно показав, каким образом проник в комнату. Одна из деревянных планок фусумы легко отодвинулась под его лапкой, и котёнок скользнул в образовавшийся проём. Интересно, все ли двери оборудованы подобными лазами, и по чьему распоряжению?
За окном постепенно темнело. Я немного полюбовался на яркие южные звёзды, в надежде, что Фуурин прилетит попрощаться. Конечно, он этого не сделал. Гордый! Но злиться на него — себя не уважать: молокосос, даром что пернатый. И всё-таки, его показательная непримиримость не перестаёт меня задевать. Привык, понимаешь ли, к всеобщему обожанию! Что ж, справедливость восторжествовала: кошки любят, птички — нет! Вон, дядюшкин любимчик, павлин Кадзи, так и норовил клюнуть, стоило утратить бдительность… должно быть, не простил… Я бы тоже обиделся, если бы меня в честь Левого Министра… назва-а-али…
— Как жизнь? — поинтересовался Ю столь будничным тоном, словно мы сидели за чайным столиком в Кёо.
— Удалась. Поел, теперь сплю. Я отправил тебе подкрепление! Ты как? И где именно?
— Как обычно, два вопроса по цене одного, — ки-рин усмехнулся, но как-то невесело. — Подкрепление — это что?
— Не что, а кто! Твой пернатый обожатель. Думаю: а не предложить ли ему поразмять крылышки, пока он всех кошек в тоске не передушил? А тот и рад избавиться от моего общества!
— Снова повздорили?
— А мы и не переставали. Он с трудом меня терпит, так зачем мучить пташку? Пусть летит к тому, кто ему во сто крат милее.
— Ревность, как приятно…
— Но не с моей стороны. Ладно, шутки в сторону: что там у тебя творится?
— Взгляни, если хочешь.
Обычная темнота, скрывающая собеседника, рассеялась, и я ахнул.
Комната казалась огромной, но рассчитать её площадь в татами было невозможно: их закрывали тела, да так, что и стыки не проглядывали. Одни лежали, наваленные поверх других. Чьи-то ноги слабо подёргивались, кого-то рвало, а совсем рядом стонали тоненьким голоском. Женщина. Даже скорее, девочка. Её лицо покрывали тёмные пятна, отливающие мертвенной синевой. Губы полопались под пересохшей коркой, и кровь запеклась в уголках — лишь одна струйка алела на бледной коже.
А ещё был звук. Сначала я не сумел определить его источник, но потом распознал и содрогнулся. Умирающие дышали в такт, словно младенцы в утробе. Какое нелепое… нет, жестокое сравнение!
Я принялся озираться. Где лекарь? Почему их оставили без присмотра, вывалив в общую комнату, словно кучу отбросов?!
— Потому что
— Ты сам-то где?!
— Оглянись. Теперь… можешь.
Ожидая увидеть самое страшное — тело друга — я обернулся. Ки-рин стоял в дверном проёме, солнечные лучи золотили радужные чешуйки и восхитительную гриву. На фоне окружающего безумия смерти он казался самой жизнью.
— Что ты здесь делаешь? Пытаешься им помочь? — воспрянул духом я.
— Я уже помог, в некотором смысле. Сейчас ночь, ты не забыл? И на Островах Млечного Пути — тоже. Перед тобой оттиск с печати — как тогда, в Оваре, когда ты подслушивал нашу с императором беседу. Учишь его, учишь — а всё без толку…
Я пропустил мимо ушей привычную воркотню.
— Так эти люди… ты их уже исцелил?
— Кай… Поразмысли, пожалуйста! Тебе известно, сколько сил требуется, чтобы повернуть вспять судьбу живого существа?
— Ну… а такое возможно?
— К чему я и клоню. — Он поманил меня рогом, и я, стараясь наступать только на одежду, пробрался к выходу. — Их слишком много, понимаешь?
Кажется, я и впрямь понимал. Значит…
— Да. Всё, что я мог — дать им лёгкую смерть. Даже это истощило меня настолько, что сейчас я не отважусь переступить порог снова. И всё же, я не жалею. Сон, уводящий в небытие нежно, словно материнская рука — это лучше, чем… — он опустил голову, и я погладил шёлковую гриву.
— Вам с Фуурином зараза не угрожает? — спросил я.
— Нет. А вот ты поступил правильно, оставшись на Хикко. Не смей соваться на Гингати, слышишь?!
Обеспокоенный, он поднял ко мне морду.
— Значит, им неоткуда ожидать помощи?
Мы отошли в сад, вся земля которого была покрыта пеплом. Что здесь горело? Потом я догадался — стоило лишь вдохнуть поглубже. Самовнушение или нет, но запах погребального костра всегда вызывал у меня тошноту.
Ю внимательно выслушал новости.
— И мы — такие же, как О-Таю? — повторил я, когда он покончил с расспросами. — Убережёмся от напасти, оставшись в стороне?
— Огненному острову повезло с правительницей, — юмеми тяжело вздохнул. — А вот Империи с ней не повезло. Но знаешь ли ты, что такое выбор между малой родиной и большой отчизной? Врагу бы не пожелал. Что она могла сделать?
— Направить сюда лучших лекарей, по меньшей мере. Помочь с продовольствием. Хоть что-нибудь!
— Целители с Хикко не сталкивались с этой болезнью, какой от них толк? А лавовые земли бесплодны настолько, что едва способны прокормить собственных обитателей. «Что-нибудь» — а точнее?
Я вдохнул несколько раз, желая успокоиться. Это помогло лишь отчасти — запах, поднимающийся от земли, был отвратительным.
— А сам ты, в прежних воплощениях, не сталкивался с этим заболеванием?
Ю помотал гривой.
— Хорошо бы посоветоваться с Мэй-Мэй, — задумчиво произнёс он. — Она не упоминала, что одним из её хозяев был известный целитель? И в Записях, Великих и Малых, стоит поискать. По описаниям немного напоминает Белую Скверну, но знать бы наверняка…
— До Записей не добраться — впрочем, как и до Мэй, — хмуро произнёс я.
— Ну, это ты зря…
— Ю! Кое-кто уверен, что не заразился? Ты — в нескольких дзю пути от Миясимы, я — ещё дальше!
— Я уверен в одном. Хикко — особое место, и населяют его особые существа. Способные попасть туда, куда им надо, за весьма короткое время. А договариваться ты уже научился.
— Речь о кошках, что ли? — хмыкнул я. — Не поверишь, но я тщательно к ним приглядывался! По-моему, ты ошибаешься. Это просто кошки.
Ки-рин коротко хохотнул.
— Кошки никогда не бывают просто кошками — запомни это, Кай. Кто угодно, но только не они. Даже те, что жили при твоём доме в Оваре, не так просты, как кажется. Это единственный из волшебных народов, что не утратил себя, а наоборот, населил все острова и материки. Знаешь, почему? Потому, что каждая кошка, стоит ей только захотеть, способна вернуться в Королевство и припасть к истокам. Они ничего не забывают, никогда не вырождаются в обычных животных. К счастью, кошки лишь терпят себе подобных, и не склонны объединяться против людей. С человеческим родом у них особые отношения. Наместники Хикко — прекрасный тому пример.
Я внимал, развесив уши. Ай да Янтарь! Вот ведь пройдоха: из рук ел, мурлыкал, а сам — волшебное существо! Выходит, мы с Коюки не обознались, и котёнок — наш старый знакомый из Мэскэ. Известно ли благородной госпоже, как проводит время её любимчик?
— Ю, мне пришла в голову одна догадка! — я опустился на землю, отыскав местечко почище, даже с остатками травы. — На Фунао заправляют совы, верно? Миясима принадлежала кицунэ — жаль, что их истребили… А на Хикко, выходит, кошки? В этом есть какая-то закономерность?
— А ты как думаешь?
— Есть! И ещё. Ты называл Хикко Огненным Островом. Я и сам встречал подобное наименование. Ясное дело, вулкан. И он на юге! Гингати состоят из крошечных островков, омываемых Млечным морем. То есть, главной стихией здесь является Вода. Фунао — определённо, Древо. Миясима находится в середине, она велика и плодородна, а значит — Земля. А на Квенг-ва плавят железо в таких количествах, что…
— И какой вывод ты делаешь? — прервал мои наблюдения товарищ.
— Ты подбирал острова по принадлежности Изначальным Силам с каким-то умыслом, или просто дурачился? И на пяти остановился не случайно?
— Что ж, всё ещё впереди! Вот станешь императором, подыщем шестой…
Как обычно, увиливает. Ну и ладно, всё равно допытаюсь со временем.
— Шестой? Отлично, предлагаю Хорай, там красиво и есть не хочется. Ну, чего ты попятился — шучу!
— Кто тебя знает… Ты уже разок пошутил… на этом самом Хорае…
— Вот потому не шути со мной. Лучше скажи — стоит ли полагаться на то, что кошки перенесут меня на Остров Престолов? Даже если сами они шастают туда-сюда, я-то — не кот!
— Кстати, дельная мысль… Нет-нет, куда же ты, не просыпайся! Ладно. Возможно, тебя они провести и не согласятся, но передать послание им ничего не стоит. Лишь бы с малышкой всё было в порядке! Я очень рассчитываю на Мэй-Мэй — намекни ей!
Я пристально взглянул на ки-рина.
— На Гингати она не отправится.
— Этого и не нужно. Ты просто опишешь всё, что здесь происходит. Вернись в дом… и смотри. Я покажу тебе течение болезни от начала… и до конца.
И я вернулся, покорно наблюдая угасание десятков людей, слушая их дыхание… всю ночь… до рассвета.
Пробудился я от лёгкого шороха. Напрягся всем телом в ожидании каких угодно неожиданностей, но это оказалась Коюки, распахивающая притворённые на ночь ставни.
Я сел на футоне спиной к окну, укрываясь от режуще-ярких потоков света, хлынувших в комнату. Будто и не отдыхал. Сон, показанный Ю, до сих пор отравлял меня чувством безысходности.
— Опять кошмары, господин Хитэёми? — участливо спросила девушка. Опустилась рядом, пытаясь если не по словам, то по лицу прочесть ответ.
На редкость чуткое создание эта Юки, для своего возраста. Кстати, сколько ей? Восемнадцать? Пятнадцать? Сероглазый мышонок, столкнувшийся с ужасами, которые мало кому довелось испытать.
— Кошмары, да не те, — криво улыбнулся я. — Как Фуурин, улетел… в тёплые края?
Та кивнула.
— Едва стемнело. Господин Хитэёми… вы не обидитесь, если я кое в чём признаюсь?
"Смотря, в чём!" — хотел было пошутить, но взглянул на сосредоточенное выражение её личика и ободряюще улыбнулся.
— Не обижусь.
— Я спала с вами.
— Ч-что?!
Наверно, моё собственное лицо сделалось очень забавным — девушка прыснула в рукав.
— Простите — не подумала, как это звучит со стороны! Меня насторожили взгляды слуг, и я побоялась… сами понимаете. И потому провела ночь рядом с вами. Не более того.
— Уж наверно, я бы проснулся в случае сколь-либо… м-м-м… бурного развития событий! — я усмехнулся. — Так или иначе, какие обиды?
Коюки опустила невинные глазки.
— Благородный господин мог рассчитывать на посещение особы, равной ему по рангу, а не простой служанки. Боюсь, что я слегка… отпугнула эту особу.
— Да ну? — в изумлении протянул я. — И кто почтил меня вниманием?
— Жаровня едва теплилась, и я рассмотрела лишь руку, приотворяющую фусумы. Даже не руку — тень от неё! Красивая, холёная, с длинными ногтями, слегка загнутыми по столичной моде. А больше — ничего. Спросонья неловко шевельнулась, и женщина исчезла, беззвучно, словно была призраком или сонным видением. Но это не так! Простите…
— Не стоит терзаться, я и не рассчитывал на чью-либо благосклонность, — пробормотал я. Что за жизнь! Дамы будто сговорились: то пытаются убить на первом же свидании, то приходят некстати и без предупреждения. Интересно, кто это был? Неужели сама?..
— Властительница О-Таю хороша собой? — Коюки продолжила нить моих рассуждений.
— Безусловно. Однако вам она годится в матери, и потому не заслуживает подобных мыслей, — наставительно произнёс я — впрочем, сам не уверенный в правоте сказанного.
— Я всего лишь спросила, наделена ли правительница Хикко красотой наравне с прочими добродетелями, — вывернулась та.
— Смотря, что считать добродетелями. Она по-мужски прямолинейна и чрезвычайно властолюбива, — чуть тише обычного ответил я. — Гордыня сжигает её душу, но она любит свою землю, а это дорогого стоит. И не просто любит издалека, а действует — что вдвойне ценнее.
— Она верна Империи?
— Странный вопрос, — с интересом взглянул я на Коюки. Праздное любопытство или нечто большее? — Почему бы ей не быть?
Та порывисто вскочила с татами и заходила по комнатке, до боли напомнив этим приёмного отца. Привычка, не свойственная благородным девицам.
— На кухне я наслушалась такого, что впору заявить о государственной измене, — подбежав ко мне, выдохнула она. — Вам известно, что она собирает ополчение? Слуги говорили меж собой, сколько голодных ртов появилось в крепости, и о занятиях для новобранцев. Зачем ей обученное войско? Я поразмыслила, и мне сделалось страшно. Но это значит, что она не испытывает никакого уважения к Сыну Пламени! И не только она… все!
— Тоже мне новость, — спокойно взяв её руку, я усадил собеседницу рядом, чтобы не мельтешила. — Будто на родине иначе. Ах, да! В скитаниях вы избегали людей, я и забыл.
— Нет, мы говорим о разном! — воскликнула она, но послушно понизила голос в ответ на укоризненный взгляд. — У нас императора боялись, ненавидели, считали бессильным старцем или, наоборот, опасным, словно затаившаяся в траве змея, противником… но в него верили! Здесь он… как будто не существует. И такое отношение к избраннику Пламени поневоле взрастит в умах тёмные помыслы!
— Мы на краю света. Император далеко, госпожа О-Таю — близко. В этом и состоит смысл наместничества.
— Позвольте возразить, — уже сдержаннее молвила Коюки. — Смысл наместничества в том, чтобы местный правитель представлял интересы Империи и действовал от лица своего господина, не забываясь и не терпя небрежения к божественной власти от подданных. Я полюбопытствовала, велики ли налоги, отправляемые четырежды в год ко двору. Знаете, каков был ответ?
— Догадываюсь. Но что можно взять с этого бесплодного острова? К тому же, почему они обязаны отдавать последнее, ничего не получая взамен?
— Читала, что на Хикко выращиваются изысканные сорта чая. Только вот мне за все мои пятнадцать с лишним лет не довелось их попробовать. А ещё есть чёрный нефрит…
— Даже не слышал о таком!
— А я видела. И, более того — держала в руках, — похвасталась девушка. — Он похож на дымчатый кварц, но сохраняет прозрачность слезы. И рассекает плоть подобно лезвиям, которыми послушники Храма Небесного Милосердия бреют головы. Та вещица, о которой я говорю — чаша — была очень старой, но края как будто намеренно заточили, я даже палец порезала.
— И где можно полюбоваться на сию диковинку? — я прищурился, но Юки не поддалась на очевидную уловку. Куда мне до юмеми… Она лишь пристально посмотрела на меня и покачала головой. Мол, рано. Ну ладно, рано так рано.
Глаза уже перестали болеть, и я встал, разминая конечности. И заметил груду ткани возле входа. Одежда Фуурина? Бедолага, на Гингати снова начнёт разыскивать, чем прикрыть наготу…
— Вы легли на пороге, укрываясь чужим платьем вместо того, чтобы разделить со мной одеяло? Из девичьей скромности? Или я храплю?
— Решила, что придвигаться под бочок будет совсем уж неприлично, — улыбнулась она. — И вы не храпите. Мне доводилось слышать более убедительный храп, чем вчерашний… ах, простите!
— Ваши уловки тоже очевидны, — усмехнулся я.
Она широко раскрыла глаза.
— Уловки, господин Хитэёми?
— Ну как же… Разве вы не относитесь к тем особам, что любят управлять окружающими посредством тщательно обдуманных слов, «случайно» сорвавшихся с уст? А также тонких намёков, догадок, незаметно вами же и подкинутых. И отвлекающих манёвров. Слишком хорошо воспитаны, чтобы выражать мнение открыто, как это делает О-Таю-сама, и слишком своенравны, чтобы подчиняться чужому. Но иногда — совсем как сегодня — ваша истинная природа прорывается через наносную сдержанность. Нет-нет, давать объяснения вовсе не обязательно! Мы знакомы слишком поверхностно, чтобы мои суждения стоило принимать на веру и, тем более, оспаривать. Я всего лишь хочу сказать, что с некоторыми людьми можно беседовать откровенно, тем более, что вам присуща удивительная деликатность. Указания на просчёты, сделанные с вашей мягкостью, едва ли способны ущемить чьё-то самолюбие. И мне нравятся женщины, у которых есть собственный взгляд на вещи! Да, последнее. Если у вас возникнет потребность дополнить то, что рассказывали о себе — я приму вас, как смог принять Ю.
— Я… подумаю, господин Хитэёми, — она поклонилась, и это плавное движение обрисовало завершающую черту в нашей откровенности. На некоторое время.
Молодой плечистый охранник молча таращился на меня, пока мы шли по тёмным коридорам Скалы-Крепости. Когда я предпринял прогулку на вершину, в надежде застать там госпожу, он вызвался сопроводить меня с рвением, не свойственным обычным слугам.
Повелительница, определённо, мне не доверяла.
Она восседала на том же камне, но кошка на коленях была другой: крупной, с седеющей рыжей шерстью и глазами-изумрудами. Должно быть, прабабка Янтаря. Животное не удостоило посетителей взглядом, умиротворённо мурлыча в такт ласкающим движениям длинных ноготков. Длинных и чуть загнутых. Да, это могла быть О-Таю…
Кивком женщина отпустила слугу, в качестве приветствия осведомившись о моём здоровье.
— Хорошо почивали, господин Хитэёми? У вас круги под глазами.
— Дурные сны приходят и на доброе ложе, — вздохнул я и пристально посмотрел на неё. — Особенно, когда их некому развеять.
— Говорят, вы приняли лекарство от одиночества, — поджала губы она.
— Действительно, ко мне заглядывала некая особа, пожелавшая остаться неизвестной, — спокойно признал я. — Однако целительное снадобье она так и унесла с собой…
Кошка недовольно дёрнула ухом, обнаружив, что её прекратили гладить.
— На что вы намекаете?!
Разве намекаю? Открыто говорю…
— Я бы с величайшим благоговением принял предписанное средство, если бы не глупая служанка, тайком пробравшаяся в мою комнату. Бедная девочка, её можно понять: кругом — чужие люди…
— Эта "бедная девочка" чуть не прищемила мне лапку фусумой! — раздался брюзгливый урчащий голос откуда-то снизу. Кошка пристально уставилась на меня, лишь хвост нетерпеливо бил по бокам. — И не обольщайтесь: моё лекарство не про вас!
— Мёд… почему?! Ты никогда не нарушаешь молчание при посторонних! — вскричала О-Таю, в то время как кошка тяжело спрыгнула с её колен, желая познакомиться со мной поближе.
— Потому что наш гость, — белые усы встопорщились, — пахнет
Похоже, влиятельная госпожа привыкла довольствоваться обещаниями, поскольку Мёд продолжала:
— Я готова спустить вашу непочтительность, молодой человек, если поведаете, где он. Собиралась решить этот вопрос до утра, но встретила препятствие в лице дерзкой девчонки! Едва успела отскочить — так она дёрнула фусуму!
Да, от Юки никогда не добьёшься всей правды!
— Хорошо, но зачем вам мой друг? — настороженно спросил я.
— Королевство издавна чтит Многоцветного превыше иных покровителей, — она потёрлась о мою лодыжку щекой, как обычная кошка. — Аромат слабый, едва уловимый, но перепутать невозможно. Божественно! Теперь и я стану пахнуть им, как Янтарь… а вы — мной.
Так вот, откуда она прознала насчёт Ю! Вынюхала, в прямом смысле слова. Что касается прочего, малыш усердно подслушивал…
— Разве сам Янтарь не доложил вам, госпожа Мёд, что местонахождение моего друга точно не известно? Знаю одно: он на Гингати. Хотелось бы воссоединиться, но пока, — я развёл руками, — боюсь, что пока об этом можно только мечтать. Кстати, он посоветовал обратиться к вам за содействием.
— Ко мне? — она села, обернув кончики лапок полосатым хвостом, и облизнувшись.
— К вашему народу, — уточнил я. — Думаю, госпожа О-Таю останется довольна — ведь вы соблюдаете её интересы?
— Разумеется, — промурлыкала Мёд и посмотрела на меня так, что стало очевидно: на первом месте отнюдь не хозяйка, если её вообще можно назвать таковой. Повелевать землями — чепуха, а вот попробуй подчинить себе кошку…
— Ки-рин — волшебное существо из сказаний, — задумчиво пробормотала женщина, попеременно взирая то на меня, то на любимицу. — Что происходит, можно узнать?
— Сказки становятся явью, только и всего, — успокаивающе ответил я, а Мёд, потянувшись, добавила:
— Ветер с горы Хорай наполнен давно забытой сладостью, но кому-то она покажется слишком терпкой на вкус. Пусть это будете не вы, моя дорогая…
Походная каригину была удобной, хотя и невзрачного пепельно-серого цвета с более светлыми разводами. Тем лучше: кто знает, от кого предстоит скрываться? Наряд из морского шёлка я преподнёс правительнице от чистого сердца, в благодарность за оказанное содействие; купец тоже в обиде не остался. А помощь пришлась более чем кстати: нас любезно переправили на большой остров, снабдив всем необходимым в Управе Мэскэ.
Гора Хикко курилась едва заметным дымком, расплывающимся в синеве осеннего неба, словно чернила каракатицы. Её вершиной можно было полюбоваться с дороги, восточнее же красовалась другая, поменьше. На рисунках, которые показывала госпожа О-Таю, она была обозначена начертанием Ко, «дитя». Слева шумела река. Где-то в её истоках и находится наша цель, Храм-под-Горой. Подорожная, выписанная влиятельной госпожой (на моккан действительно значилось её имя, а не имя наместника, выказать почтение которому мне так и не довелось), позволяла маленькому отряду беспрепятственно проникнуть вглубь острова, в Долины. Беспрепятственно, но не безопасно.
В том, что касалось нашего состава, мы с О-Таю схватились не на жизнь, а на смерть. Правительница настаивала на сопровождении воинов, я отвергал любезные предложения, способные затянуть путешествие на целый дзю. Мы и так задержались на три дня, проводя надлежащие церемонии в Праздник Благодарения. По лошади для каждого, и благодарность моя не будет иметь границ! Хватит повозок!
— И что, ваша служанка искусна в верховой езде? — недоверчиво переспрашивала женщина.
— Как и во всём остальном, — улыбался я.
Коюки что-то говорила по поводу охоты, вот и предоставим ей возможность проявить тщательно скрываемые достоинства! Оварская знать редко охотится пешей, хотя не каждая семья может позволить себе пышный выезд. Ещё одно доказательство того, что девочка принадлежала не к самому захудалому роду.
— Из лука она тоже стреляет? — допытывалась О-Таю.
— Не знаю. Но из него стреляю я. Этого достаточно, если вы будете настолько любезны, что ссудите меня оружием. Обещаю вернуть!
— Достаточно? Да что вы знаете о Долинах?! — всплескивала рукавами владычица. — Они из века в век то ссорятся, то мирятся с соседями. И никогда не упустят возможность позаимствовать то, что плохо лежит… а в вашем случае — едет! Я говорила, какой отряд определил наместник в мою защиту?
— Могу себе представить. Но мы — не сокровище, нуждающееся в охране. И ценностей не везём. О-Таю-сама, давайте поговорим начистоту! Вы собираете людей с побережья, спешно обучая их военному делу. Но рассудок подсказывает, что вовсе не Острова Млечного Пути угрожают вашему благополучию. Для удержания соседей за пределами границ Хикко не требуется вооружённая армия. Гингатийцы слишком слабы, и с теми измождёнными беженцами, что пересекут пролив, нетрудно справиться малыми силами — как ни горько мне думать об этом. А вот если истинная задача совсем другая — к примеру, искоренить всякое неподчинение в Долинах — тогда ваши начинания обретают смысл! И не стоит их перечёркивать тем, что многие примут за вторжение, к которому вы пока не готовы.
Так я настоял на своём. Правительница махнула рукой на упрямого и притом излишне наблюдательного гостя, в душе наверняка радуясь, что разговор окончен. Лишь одного охранника она навязала, и Коюки сжималась в седле, поглядывая на мужчину в одежде простого воина-мечника. Именно он сопровождал меня в сад на вершине Скалы.
— Этот человек был среди слуг, — шепнула она, стоило нам немного вырваться вперёд. — Кажется, он следил за нами с Фуурином, когда мы прощались. Я заметила чью-то тень, а позже он то и дело заходил в комнату для отдыха, и я боялась сомкнуть глаза. Один раз всё-таки задремала, очнувшись от пристального взгляда. Он стоял над моим ложем и беззастенчиво пялился! Почувствовал, что готова закричать — извинился и ушёл. Тогда я схватила в охапку одежду, которой укрывалась, и прибежала к вам.
— Почему вы сразу не сказали?! Там, в цитадели?
— Кто знал, что именно его дадут в сопровождение?! Господин Хитэёми, простите!
— Что ж, надо от него избавиться. Но не раньше, чем минуем последний пост. Сможете вытерпеть его общество?
— Хотите его убить? — девушка расширила глаза.
— Не хочу. А вот придётся или нет — будет зависеть только от него. Вы уверены, что это тот самый человек?
— Да…
— Скорее всего, он соглядатай госпожи О-Таю, вроде Старшого. Надо полагать, его интерес к вам не подразумевает ничего… личного, — успокоил я Коюки, и та вздохнула с облегчением. До следующего взгляда проводника.
Как выяснилось впоследствии, ошибались и я, и она.
Служащие постоялого двора, объединявшего сомнительный уют гостиницы с казарменной простотой заставы, посмотрели на нас косо. Мол, не отправляются в Долины без охраны да ещё и в дзю Благодарения! Обедом угощал сам хозяин, крепкий малый средних лет, с рыжеватым оттенком всклокоченных волос. На родине принял бы за нечестивца, покусившегося на права приближённых к императору, а здесь — кто знает? На вулкане и кошки рыжие.
— Какие новости? — я махнул рукой в том направлении, куда мы держали путь — на северо-восток.
— А! — он повторил мой жест, описав дугу бутылочкой саке, да такую, что сердце зашлось: прольёт. На столик не упало ни капли. — Всё по-прежнему, благородный господин…
— Хитэёми, — напомнил я, хотя с подорожной он ознакомился при мне. — По-прежнему — это как? Впервые выбираюсь в Долины.
Взгляд хозяина ясно сказал: возможно, что и в последний раз.
— По-прежнему — значит, всегда стоит опасаться худшего, — доверительно сообщил он. Голос его был гортанным, низким. Непривычным для моего слуха. В Мэскэ и самой цитадели говорили почти, как в Оваре, а здесь — я прислушался к далёкой перебранке слуг — совсем по-другому. — Хотя от каждой напасти не убережёшься. Главное, помнить: если дорога впереди пуста и безлюдна — значит, кусты полны народа.
— Война, что ли? — впервые заговорил наш спутник. Всю дорогу он молчал, кивая да пожимая плечами в ответ на мои попытки завести разговор. Я, грешным делом, принял его за немого и оставил в покое, вернувшись к девушке. Но на постоялом дворе пригласил за общий стол. Во-первых, не желал оставлять без присмотра. А, во-вторых, иначе он бы взялся прислуживать Коюки, чего не следовало допускать.
Новая избранница господина-наместника (именно под видом паломничества должно было проходить наше путешествие), конечно, имеет право на почести и заботу, даже если её сопровождение состоит из двух воинов. И, в отсутствие обученных служанок, ей не возбраняется прибегать к услугам попутчиков. Однако это не повод оставлять Юки наедине с человеком, чьи намерения мне пока неясны, а ей самой кажутся враждебными!
Поэтому, едва войдя в дом, девушка непререкаемым тоном распорядилась накрыть ей стол в общей зале, вежливо отказавшись от отдельной комнаты и местной прислуги.
"Наместника привлекают волевые женщины", — подмигнул мне хозяин, и больше этой темы не касался. На вопрос же воина сморщился, будто не нас потчевал саке, а сам его пил — надо сказать, послевкусие было отвратительным. Он предлагал подогреть, но, по-моему, мы правильно поступили, что отказались.
— Война — слишком громкое название, господин… — он замешкался, припоминая имя, вычитанное в подорожной… — Хикэй? У нас в горах не принято говорить в полный голос. Просто следует быть настороже, даже там, где обещают гостеприимство. Особенно — там!
"Например, на постоялых дворах?" — подумалось мне. Что-то в его словах меня обеспокоило — может быть, та странная навязчивость, с которой этот человек внушал нам, сколь опасно предстоящее путешествие? Если первый встречный ведёт себя, как добрая мамочка — такое отношение неспроста.
Что ж, не премину воспользоваться твоим любезным советом, рыжий!
Отобедав и отсыпав местному божку горсточку риса, мы поспешили в сёдла. Попутно я обратил внимание, как ловко управляется с уздечкой Юки — не чета мне! Проводник, что тоже примечательно, оказался самым неумелым из нас троих. По уже сложившемуся негласному уговору молчун снова занял место в хвосте отряда. Лука у него при себе не было, стрелы в спину можно было не опасаться, и всё же это упорное нежелание ехать впереди (в чём, по моему мнению, и заключались обязанности проводника) слегка раздражало.
Лошадки тоже были так себе, низкорослые, с толстыми ногами. Уж насколько я не разбираюсь — и то понял, что особой красотой не отличалась ни одна. Правда, Коюки заявила, что выносливости в этих малышках предостаточно. В любом случае, там, в Управе, все были такие. Юки ещё выбрала тех, что получше… У меня сложилось впечатление, что девочка истосковалась по верховой езде.
— Дома вы частенько проводили время за охотой? — не выдержал я, видя, как она ласково треплет животное по шее. Лепёшку из дорожных запасов «госпожа-наложница» скормила ещё на постоялом дворе, пытаясь сделать это как можно более незаметно. Всё-таки, впереди целых два дня пути, если судьба и погода будут благосклонны.
— Чаще, чем бы мне хотелось. Саму охоту я терпеть не могла, — помолчав, призналась она. — А вот скачку по холмистой равнине Мидорикавы, когда ковёр благоуханных трав превращается под копытами коня в изумрудную дымку… Бег, превращающий вас в единое целое. Помните, как в стихах? "Свободней облаков, быстрее ветра…" О, я так любила эти мгновения! А ещё мы охотились с ловчими птицами. Вы бы только знали, как прекрасно держать на руке дикое создание, и при этом понимать, что оно к тебе вернётся! Но никогда не станет ручным, никогда. Возможно, потому Фуурин и пришёлся мне по сердцу. Надеюсь, он уже разыскал господина Ю…
— А уж как я надеюсь!.. Кстати, вы и сами вполне бы сошли за совёнка, — рассмеялся я. — Поначалу так и решил. К тому же, думал, что передо мной мальчишка. Вы не обижаетесь?
— Помилуйте, господин Хитэёми, — она отвернулась, позволяя ветру сдуть с лица несколько мешающих прядей, — обижаться на такое было бы нелепо.
Тут дорога резко ушла от реки в сторону, потянувшись по склону узкой нитью. Юки придержала кобылку, освобождая мне путь. Мы поехали медленнее, но болтать, разумеется, прекратили. Горные тропы оказались испытанием для всех, кроме нашей наездницы. Хорошо, что у меня нет боязни высоты! И всё же, если подкова скользнёт по камню, и лошадь оступится — кто знает?.. Здесь не Хорай, на пёрышке не спланируешь! Да и где оно, это пёрышко?
Удивительно, что в водовороте событий я и думать забыл о дарах. Светлячок не в счёт — к нему я привык настолько, что попросту перестал замечать и воспринимать это живое существо в качестве подарка. А остальные? Из скольких передряг могли они выручить? Вот что значит, не иметь обыкновения полагаться на чудо! Одной веры для этого недостаточно. А может, оно и к лучшему, что не полагаюсь…
Перевал представлял собой крохотную равнину с низкой, будто подстриженной, растительностью. Дорога разделилась на три, время от времени сходящиеся друг с другом. Мы спешились, желая осмотреться и дать отдых животным. Да и себе, если честно. Отвыкшее от верховой езды тело начинало болеть, а что будет завтра?
Гора Ко выглядывала значительно южнее, чем прежде — мы хорошо продвинулись на север. Хикко же заслонял веер её собственных отрогов. Между вершинами лежала долина, и противоположный её край казался волшебным царством, зачарованным от смертных глаз. Молочно-белый шёлк тумана, словно живой, перетекал из одной ложбинки в другую, сгущался, чтобы неожиданно рассеяться и приоткрыть маленький кусочек тайны. Вечерело. Дорога, струящаяся вниз, двойной нитью проглядывала среди низких кустиков горных трав. При свете дня колеи были такими отчётливыми, но сейчас… А до леса, где можно развести костёр, ещё столько же, сколько проехали!
Я махнул попутчикам. Коюки, налюбовавшись, примостилась на краю дороги, обхватив себя руками. Стоило только подняться на перевал, как ветер вцепился в одежду, словно бешеный зверь. Молчун пил из бурдюка, поглядывая на небо.
— Как насчёт привала? — спросил я, когда они подошли. — До темноты явно не успеем. Вон там, глядите, трава погуще. Устроимся в низинке, чтоб не дуло. А утром продолжим путь.
— Гроза надвигается, — проронил воин. — Мне-то что…
— А, по-моему, просто сумерки, — возразил я.
— Как знаете. Я предупредил, — тот было повернулся, чтобы уйти, и я не выдержал.
— Послушайте, господин… как вас там?
— Хикэй.
— Господин Хи… что?!
Боги, ну что я за ротозей?! Ещё наблюдательностью хвастался! Видел его имя на подорожной, слышал, как он самолично называл его на посте… и даже мысли не возникло!
— Хикэй, это важно! Как зовут вашу мать? И есть ли у вас младший брат?
— Сайко, господин. Её Сайко зовут! — наш попутчик растерял и напускную холодность, и немногословность. — А брат у меня и впрямь есть…
— И его, несмотря на здоровый вид, беспокоят припадки, поэтому повелительнице он оказался без надобности. Верно?
Тут ахнула Коюки. Подлетев к сумкам, перекинутым через её седло, она выхватила оттуда что-то и встряхнула перед самым носом молодого человека.
— Вы на неё смотрели, да? На одежду Фуурина, которой я укрывалась?!
— Вообще-то, это мой свадебный наряд, — проворчал он. — Я заплатил за него уловом нескольких месяцев. Страшно удивился, обнаружив на мальчишке, а потом у вас. Что вы сделали с моими родными?! — нахмурился он, переводя встревоженный взгляд с Коюки на меня и обратно.
— Добрая женщина, у которой как раз такой сын, как описал господин Хитэёми, отдала вашу одежду по доброй воле, — ответила девушка.
Я пожалел, что не удосужился посвятить её в разговор с рыбачкой. Счёл недостойным упоминания. Уж Юки-то наверняка бы сложила два и два!
— Ваша матушка ждёт — не дождётся возвращения старшего сына, — строго сказал я. — Думает, что вас держат в крепости силой. Самым дорогим пожертвовала, чтобы только вернуть! Что мешало хотя бы передать весточку?
— Передал бы, кабы мог, — пробормотал Хикэй, по-видимому, смущённый. Он покосился на Коюки, затем поманил меня за собой. — Жениться я думал, да в крепости настоящую красотку приметил, вот и не решался матери сказать. Она-то мне свою двоюродную племянницу сватала, а кому хочется, чтобы за него выбирали? К тому же, госпожа О-Таю такое мне предложила, что грех отказываться!
— Что именно?
— Тайна это, зря сболтнул, — он досадливо прищёлкнул языком. — Лучше бы уж молчал, как раньше. Не хотел выдавать своё происхождение… речь-то у меня простецкая! А при вашей красотке и подавно говорить не буду, нет у меня к мико доверия! Особенно к таким.
— Мико?! — поразился я.
— А как же! Господин, может, и не знает, а я собственными глазами видел! Должно быть, не доискались мальчонку? Так я вам скажу, где он! Демоница его в сову превратила, а одёжу забрала. И наверняка ведь убивалась потом — мол, пропал парнишка! Клянусь, своими глазами видел!
Я расхохотался. Вот он, свежий взгляд на природу Фуурина! Интересно, как бы этот выходец из простого люда отнёсся к правде? Сказать ему, что парень — оборотень, или пускай продолжает считать нашу спутницу могущественной мико? Это может оказаться полезным…
— Обязательно подумаю над тем, что вы сказали, — только и сумел выдавить я, сдерживая смех. Юки — великая тёмная жрица! Надо повеселить девочку…
— Господин не поверил, — обиделся тот.
— Просто вы неверно истолковали события, — признался я. — Но давайте, откровенность за откровенность! Вы расскажете, какое предложение сделала влиятельная госпожа О-Таю, и что происходит в этих краях. С какой целью именно вас назначили проводником? А я, так и быть, поведаю всю правду о превращении людей в сов!
Любопытно же, как он её воспримет!
Хикэй кивнул, и в то же мгновение зарница озарила дальний край долины, уже затопленный темнотой.
Парень был прав: начиналась гроза. С перевала следовало спускаться, и незамедлительно.
Напрасно потратили мы время на переупаковку имущества — ливень промочил до нитки и плащи, и поклажу. Лепёшки высушим, но во что превратились рисовые колобки, страшно представить! Как и то, что они сделали с прочим содержимым сумок.
Лошади прядали ушами от раскатов грома, который, казалось, преследовал нас по пятам, постёгивая бичами молний. Небесные псы лаяли над головой с таким остервенением, что я нет-нет, да посматривал вверх, опасаясь обвала. Скорее для очистки совести: вода стекала по лицу, мешая рассмотреть даже то, что находилось рядом…
На одном участке спуск сделался настолько крутым, а дорога — узкой, что пришлось спешиться. К тому же, надо было перейти реку Садзу. И как здесь проезжают повозки? Ведь именно этим путём драгоценный рис попадает на южное побережье Хикко, в том числе, в Иву. Другой, через побережье, гораздо длиннее… Ломал голову я до тех пор, пока не приметил оползень, похоронивший вторую колею перед самым бродом. Да и первая проглядывала через осыпавшийся камень лишь в отдельных местах. Животные упрямились, не желая ранить ноги острыми осколками и ступать в ледяную воду. Хорошее чутьё у торговцев, покинувших Мэскэ сразу после ярмарки! Должно быть, вчерашний обвал, совсем свежий…
Добраться бы до последнего поста! Высушить одежду, завернуться в тёплые одеяла… и пусть саке будет каким угодно мерзким на вкус, лично я намерен пить его подогретым! Но спешить лучше медленно: один неверный шаг — и лошадь покатится по склону вместе с седоком.
Я оглянулся на попутчиков, стараясь не выпасть из мокрого седла. Коюки ехала между мной и Хикэем. Все на месте. Молодцы.
Наконец, дорога выровнялась и спустилась к реке, принявшись петлять по изгибам местности вокруг последней. Проклятые броды, сколько их! Мы почти у цели, где же пост? Почему-то вспомнились первые дни нашего с Ю знакомства и та гостиница с зеркалом. Хорошая была повозка — и ничего, что протекала! С другой стороны, правильно я сделал, что выбрал путешествие верхом. Тот завал мы бы в жизни не расчистили.
Спутники нагнали меня, когда я пустил лошадку медленным шагом, чему усталое животное совершенно не противилось.
— Прибыли? — тихо спросила Юки.
Строение из мокрого тёмного камня, несомненно, являлось постом.
Когда-то.
Сейчас от него остались две стены, укоризненно взирающие друг на друга, и груда битого камня, что усеивал площадку, ранее служившую двориком.
Мы поспешно скользнули на землю, готовые укрыться за дрожащими лошадьми в случае нападения. Но тишину нарушал только шелест дождя. Надо пойти на разведку. Наказав Коюки спрятаться за поворотом дороги, мы с Хикэем осторожно двинулись вперёд.
Внутри — если так можно сказать о промежутке между двух стен — не было ни души. Живой. Мёртвые же тела валялись кучей, словно больные с Островов Млечного Пути. Почти все оказались раздеты догола, и никаких опознавательных знаков мы не приметили. Всё же, сомнений не оставалось: опасность миновала торговцев на перевале, чтобы нанести подлый удар здесь. В Долинах, куда они так спешили вернуться, чтобы принести дары местным божествам. Кто же их так "отблагодарил"?
"Следует быть настороже там, где обещают гостеприимство", — сказал рыжий, чьим именем я даже не поинтересовался. Предупреждение?
Позеленевший Хикэй остался на страже, пока я внимательно осматривал трупы. Судя по всему, парень впервые столкнулся со смертью в подобном обличье. Если честно, я тоже. Но после селения, уничтоженного цунами, и недавних событий на Гингати вид пары десятков израненных тел уже не вызывает былого трепета. Негодование, отвращение (даже заложенный после сегодняшнего нос ощущал тошнотворный запах) — но не страх.
И всё же, почему повсюду на моём пути одни лишь кровь и разрушение?!
Обыскав окрестности и не найдя ничего, кроме клочков одежды — кстати, из добротной ткани — да медной монетки, втоптанной в пол и омытой слезами дождя, я вернулся к попутчику.
— Я не воин, — сглотнув, произнёс тот.
— Я тоже, — резко ответил я, пресекая возможный срыв. — И никогда не хотел им становиться, а потому не умею определять на глазок, как давно были убиты эти несчастные. Ваше мнение?
Парень отвлёкся, что и требовалось.
— Мне кажется, недавно, — неуверенно предположил он. — Кровь запеклась, тела даже не провисали, когда вы их перево… — он зажал рот ладонью и метнулся в сторону. Да, отвлекать я не мастак, но главное — попытался…
Как не хватает Ю! Боги, как его не хватает!
Хотя, если подумать: юмеми-то не выносит насилия в любых проявлениях. Коюки тоже следует уберечь от подобного зрелища.
— Не будем здесь останавливаться, — заверил я Хикэя, как только тот присоединился ко мне, осматривающему лошадиные копыта. В темноте не разглядеть, но, кажется, всё в порядке. Я жестом приказал ему замотать конские морды. Он кивнул с облегчением, сбрасывая верхнюю куртку. — Дорогу к кошачьему алтарю знаете? Тропку какую-нибудь неприметную?
— Вы о Храме-под-Горой? Нет.
— Какого ёкая нам всучили сопровождающего, из которого что проводник, что воин — одна морока?! — пожаловался я плачущему небу. — Ладно, вернёмся к Юки. Не всё ли равно, где мокнуть?
— Простите, — тихо произнёс он, не двигаясь с места. — Это не госпожа меня направила. Это я сам напросился. Выходит, подвёл вас.
— Но зачем?
— Как же… из-за одёжи, конечно. Сильно я переполошился, когда её признал. Думал, на отдыхе подвернётся оказия поговорить с вами наедине, без этой… — он махнул в сторону перевала, где нас ожидала девушка. — А то ещё заколдует. Хотел поспрошать вас ещё там, в замке — и словно тиной рот залепило, не знал, с чего начать. А тут госпожа О-Таю товарища моего в помощь вам отрядила, а он возьми да заболей. Ну, я и напросился — соврал, что ездил в Долины до самого Храма и дорогу знаю. Вот так. С мечом-то я уже давно упражняюсь… целый месяц! Госпожа О-Таю лично меня хвалила, когда…
Целый месяц! Были бы рукава сухими — мигом намокли бы от слёз умиления. За месяц ты его разве что на ноги не ронять научился, воитель! Наместница, что же ты замыслила, поручая нас заботам этого простофили? А сама ещё отряд предлагала…
— Балбес вы, Хикэй. Впрочем, спасибо, что хотя бы сейчас не водите меня за нос. Больше откровений не предвидится? Хорошо, тогда идёмте. Коюки заждалась.
— Да, господин Хитэёми.
Мы ушли за поворот и, воспользовавшись отлучкой девушки, закутали морду её кобылке, уныло подставляющей гриву редкому гребню дождя. Ненастье — кстати сказать, идущее на убыль — играло нам на руку. Под покровом ночи да в шуме капель и близкой реки можно проскользнуть незамеченными. Особенно, если сами грабители сидят в тепле и сухости!
Только что за грабители будут разносить пост по камешку?..
Дорогу к алтарю Хикко я запомнил, насколько по рисунку можно составить впечатление о местности. Спасибо брату, что подкреплял рассказы о своих вылазках подробными планами с расстановкой сил! Как начальник охраны Зимней Резиденции, я перенимал его опыт, зная, что это едва ли пригодится — кому в наше мирное время взбредёт в голову осаждать дворец на озере Ти? Оказалось, и время не мирное, и предательство действенней любой осады…
Постойте, а ведь Коюки до сих пор нет! Каждому человеку иногда требуется уединение, но зачем для этого удаляться так далеко?
И ведь не крикнешь, не позовёшь…
Я подождал ещё несколько мгновений, уже понимая, что случилась беда.
Затем поманил Хикэя.
— Разделяемся и ищем. Вы — назад по дороге, только умоляю — тихо! И… поверьте мне. Она не колдунья. Самая обычная девушка. Потом объясню, главное — не причините ей вреда!
Он коротко кивнул.
— Да, господин Хитэёми. А вы?
— Я осмотрю склоны вокруг, и, если ничего не найду, вернусь к развалинам. Встретимся здесь. Поспешите, я вас очень прошу!
Без слов парень развернулся и скорым шагом двинулся туда, откуда мы прибыли. Сомневаюсь, что найдёт — ох, сомневаюсь! Коюки, где же тебя Они носят?! Как несвоевременно…
На дороге я не обнаружил чужих следов, что закономерно, учитывая её каменистость и мои великие умения. Поклажа нетронута. Если те головорезы обобрали купцов до исподнего — стали бы они бросать лошадь со всей упряжью и сумками? Неужели девушка ушла сама? Кстати, о сумках! Она могла захватить что-то важное. Так… проверим, чего не хватает. Одежда Фуурина сверху — Юки расстилала её на перевале, заматывая в неё всё, что могло промокнуть. Погода лишь посмеялась над нашими усилиями, а посему мы имеем пропитавшиеся водой лепёшки, размоченное мясо, чуть более сухую рыбу, печальное месиво из риса, какие-то стихи, не пригодные к прочтению из-за темноты и размытости чернил, перо Фуурина (единственный сухой предмет, который я зачем-то воткнул в волосы, к неудовольствию их мерцающего постояльца), кисточка… А вот это интересно! Бамбуковый футлярчик, из тех, что хранят ценные свитки с начертаниями. Ну-ка, жучок, посвети! Крохотный, можно в рукав спрятать или за пояс заткнуть. По-моему, на Фунао я видел его именно за поясом. Наверняка, скрывает что-то важное из прошлой жизни Юки. Нет! Теряю время и честь! Уж его-то содержимое к исчезновению девушки никак не причастно.
Но чем-то ведь она занималась, пока мы с Хикэем были на разведке? Парень торчал снаружи, должен был заметить, если бы наша спутница или кто-то другой прошли мимо!
Склоны. Те, что над нами — едва ли. Крутые, да и зачем усталому человеку лезть по уступам? Днём — ещё понятно, но по темноте и сорваться недолго, и с высоты ничего не разглядеть.
Я спустился ниже — почти к самой реке, гудящей от переполнявшей её воды. Захотела пить, споткнулась, унесло течением… Чего-то испугалась, полетела вниз кувырком… Боги, где ваше милосердие?!
Поёжившись собственным мыслям, я и сам едва не ухнул по сыпучей каменной крошке, слишком поздно опомнившись, что всё ещё сжимаю в кулаке футляр. Когда понадобилось схватиться за траву, тогда и вспомнил. Кинул в рукав. Потом отдам. Если будет, кому…
У воды повертелся на месте, прошёл вверх и вниз по течению. Никаких следов. Так, а если поискать, где она могла спуститься? Мой собственный «сполз» со стороны реки отлично заметен. И неподалёку — ещё один, осыпавшиеся камешки обнажили твёрдую породу. Я на верном пути! А это что такое тёмное?..
Пещера или грот. Хитрая мышь, от непогоды спряталась, а мы тут мокнем! Беззаботная девчонка!
Воспрянув духом, я скользнул под низкий свод и тотчас же ткнулся лбом во что-то холодное и твёрдое. Уф-ф, стена. И синяк. И то, и другое неудивительно. Но где же тогда она?
— Коюки! — тихонько позвал я. Ответа не было. Вспомнил о светлячке, пошуровал пером за ухом. Вылезай, кому говорят!
Долгих увещеваний не потребовалось. Золотисто-зелёная искорка сделала маленький круг, очерчивая нависшие своды в паутине корней и трещин. И села на…
— Боги, — прошептал я. Рука, протянутая к находке, задрожала.
На Коюки было дорожное платье благородной дамы, ещё один вклад госпожи О-Таю в общее дело. Возможно, сама она когда-то и совершала в нём паломничество…
Сейчас лоскуток чёрного шёлка печально обвис в моих пальцах, стоило мне коснуться края одежд, торчащих из трещины.
Срез был ровным, будто потрудился отменно наточенный клинок.
Хикэй долго осматривал, чуть ли не обнюхивал место происшествия и зловещий лоскут. Презрев опасность быть услышанным посторонними, я громко позвал Коюки, принимая едва различимое эхо за ответ с той стороны. Впустую.
Светлячок, не дожидаясь приказов, сам скользнул в щёлочку (хорошо, что я успел вогнать нож ладонью выше, иначе потерял бы отметину), да так и не вернулся. Следует думать, это обнадёживающий знак: окажись девушка мертвой, маленький подарок Сил управился бы мигом. Кстати, откуда такая преданность… не мне? Кто привёл Юки в наш отряд? Светляк. Кто разбудил её там, во дворце Морской Девы, а затем доставил ко мне, и весьма своевременно? Снова он. Дракон и словечком не обмолвился о своём даре, в отличие от остальных. Всё вкупе наводит на мысль, что…
— Что дальше, господин Хитэёми? — нарушил тягостное молчание Хикэй. — Темень же, как…
— Дай… те меч!
Клинком слегка ковырнул трещину, металл предупреждающе лязгнул о камень.
— Господин Хитэёми!
— Бесполезно, только сломаю. Держите. Проклятье! Надо ж было воткнуть его так низко!
— В чём дело?
— Пальцем по ножу проехался. А ведь это мысль!
— Зарезаться? Может, лучше сбегать за огнивом?
— Нет, зарезаться никогда не поздно, тогда как огниво при отсутствии сухих дров бесполезно. Молитесь, чтобы получилось! Кому угодно, хоть Небесной Владычице!
Пёрышко, к счастью, так и торчало в волосах. Я взял его в ладони, согрел дыханием, старательно пытаясь изгнать из головы образ Фуурина и воображая лик прекраснейшей из женщин… нет, не о том думаю… крылья огненной птицы, столп бушующего пламени! Помоги же мне, покровительница!
— О!.. Г-господ-дин Хитэё-ё-ми… — в багровых отблесках разинутый рот Хикэя казался тёмной дырой. — Вы — онмёдзи?! Думал, они только в сказках…
— Теперь понятно, кто из нас владеет чарами? — вздохнул я, пряча нож и заталкивая кончик пера в злосчастную щель. Хороший светильник, совсем как в Цитадели, только не коптит и куда как ярче. Шутить не хотелось — лишь немного подурачить спутника, в отместку за всё хорошее… Это пойдёт ему на пользу!
А затем меня словно приподняло могучей волной, вознесло на высоком гребне — ничем другим не мог я впоследствии объяснить, почему мои действия казались единственно верными и совершенно очевидными.
— Найдите камешек, — приказал я Хикэю.
— Какой?
— Любой. На земле пошарьте!
— Вот… сойдёт?
— Спасибо. Прекрасный получится… — я размахнулся и со всех сил всадил удлинённый обломок базальта в стену, замуровавшую девушку, — …ключ!
Промедли хоть самую малость — наверняка успел бы подумать, как нелепо выглядят со стороны мои действия, усомниться. Хорошо, что не успел. Поймал за пушистый лисий хвост воспоминание о том, как мы с Ясумасой открывали дверь в склеп, где томился Ю, и решил — а вдруг сработает? Химико посодействовала нам тогда, превратившись в ключ, отпирающий древний механизм. Так к кому ещё обращаться за помощью, как не к Изначальной Силе Земли, когда и двери-то нет?
Базальтовая стена заколебалась, пошла рябью, словно мой удар нарушил спокойствие каменной поверхности подобно тому, как дождевая капля заставляет плясать воду. Волны сделались острее, из щели посыпалась крошка.
— Смотрите, огонь! Сюда, все сюда!!!
— Их трое, возьмём голыми руками!
— Это разбойники! Зря мы бросили лошадей на дороге, — мой спутник растерянно дёрнул меня за рукав каригину, и, видимо, понял, что сейчас не ко времени. Скала вокруг торчащего из базальта ключа медленно собиралась в складки, расступаясь в стороны и истончаясь до стеклянно поблёскивающей плёнки там, где искрилось волшебное пёрышко. Завораживающее зрелище…
Лязг металла за спиной заставил меня опомниться. Хикэй обнажил тати, преграждая вход собственным телом. Те, снаружи, не торопились лезть на рожон, но долго ли это продлится?
Отверстие слишком узкое, не протиснемся.
— Выкурим, как лис! — раздался чей-то хриплый голос. — Выходите по одному, без оружия.
Ага, чтобы тотчас же лишиться шкуры? Размечтались!
— Уж лучше вы к нам, — издевательски предложил я. — Заодно погреетесь, а то на улице слякоть, даже огня не развести. Выкуривать-то чем собираетесь?
Проклятая стенка, до чего же медленно ты растворяешься!
— Посоветовать не грех, — последовал ответ. — Копья тащите!
Плохо. Хуже некуда! Грот крошечный, наконечник длинного копья достанет до дальней стены. А чтобы перерубить древко мечом, нужен замах и… много запасных мечей. Едва ли здесь, на Хикко, выплавляют добрую руду. Лучшее оружие родом с острова Квенг-ва, и даже оно…
Словно в ответ на мои сетования, по каменному полу заскрежетало. Хикэй отполз, оберегая ноги. Вход низкий, что даёт врагам множество преимуществ. Мы хорошо освещены и, к тому же, не можем их достать — для этого пришлось бы лечь на живот. Проклятье! Попали, словно крысы в западню!
А чёрный ход, как будто, начинает сужаться! Сейчас даже Хикэй мог бы протиснуть плечи. Стоило только отвлечься…
Почему он закрывается, почему?! Так нечестно!
Я ударил по плёнке кулаком, та дрогнула и застыла, кровь струйкой потекла по стеклянистой зеркально блестящей поверхности. Откуда… ах, да, порез от ножа. Что-то напоминает… нет, до того ли сейчас?!
Снова лязг и вой, перемешанный с руганью, откуда-то снаружи. Неужели?..
— Есть! — восторженно завопил Хикэй, сидящий на корточках. — Достал поганца!
Тут я и понял, что делать дальше.
— Меч! — шепнул я, отбирая тати у вдохновлённого первым успехом и сопротивляющегося Хикэя. — Сейчас верну, от-дай!
Длинный слегка изогнутый клинок, весь в кровавых брызгах, пронзил зеркальную гладь, и я вспомнил полупрозрачные холодные ладони на своих. Мицко… Осколки, звеня, опали, подобно цветочным лепесткам. Не дожидаясь, что будет дальше, я двумя взмахами сбил самые опасные зубья и толкнул Хикэя к лазу. Подобрал пёрышко, за малым не погашенное обломками. Или?..
— Быстрее! — зашипел я, обнаружив, что спутник всё ещё топчется на месте.
Тот открыл было рот, но передумал и на удивление шустро для своего телосложения юркнул в тёмный проём. Я передал меч, перо и полез следом, оставляя клочки дорожного платья на острой кромке.
Оказавшись внутри, мы замерли. Вдохновение, родственное тому, что испытывают поэты (как утверждает Ясумаса) и воины (это уже мнение Хоно), исчезло, уступив место настороженности. За спиной враги, впереди — пугающая неизвестность. Перо тускнело с каждым мгновением, затуманивая очертания коридора, уходящего в бесконечность.
Я притянул ухо соратника поближе.
— Поджидаем или делаем ноги? Здесь ещё узко, можно подстеречь этих скотов и перерезать по одному. Дальше такой возможности не будет!
— Н-не знаю, господин Хитэёми. Я… не знаток военного дела.
— Кто бы говорил! Вы смогли удержать их снаружи, и даже задеть одного. Чего ещё желать? Я безмерно признателен и… готов довериться вашему выбору.
— Тогда… наверно, лучше идти. На их месте я бы сюда не сунулся.
— Без факелов… вы правы. Надеюсь, они мыслят так же. Тогда поспешим!
Оступаясь на каменных выступах, коими был утыкан пол, мы двинулись вперёд, уповая на милосердие тех, кто проложил эту загадочную подземную тропу. Рано или поздно, мы куда-то выйдем, и будут ли нам там рады — большой вопрос. Пёрышко окончательно погасло, я спрятал его за пазуху. Двигаться пришлось на ощупь. Воздух был спёртым и на удивление тёплым. Даже удушливым.
— Чувствуете запах? — обратился я к спутнику, сопящему мне в спину. — Ничего не напоминает?
— Разве только сытые времена, — фыркнул тот. — По нынешним еда протухнуть не успевает. А может, что-то сдохло…
— У вас на Хикко нет горячих источников?
— В Долинах, говорят, полно. Да только я ведь… не был, — виновато напомнил он.
— Зато я был! Не здесь, а у себя на родине. Там воняет ещё сильнее, однако вода исцеляет все болезни.
— Её что, пьют? — усомнился собеседник.
— И пьют, и купаются. Хикэй, позвольте спросить?
— Конечно, спрашивайте. И ко мне вовсе не обязательно обращаться… так уважительно. Я ведь обманул вас и госпожу О-Таю, сказал, что дорогу знаю, как свои пять пальцев. Она доверила мне вашу безопасность, а я…
— Ками с ней, с дорогой — идём-то всё равно неизведанной! Но правительница назначила в охрану человека, месяц назад принявшего в руки меч. Как полагаете, Хикэй: она глупа или наивна? Сомневаюсь и в том, и в другом. Об этом я и хотел спросить: почему именно вас избрали для сопровождения? Да, помню, вы сами изъявили желание, но почему госпожа О-Таю пошла навстречу? Не отрядила дюжину солдат, как грозилась вначале, или хотя бы пару верховых лучников, проверенных в деле? Какое ещё задание она вам дала?
— Хотел бы я сам понимать, какое… В любом случае, не пытайте, господин Хитэёми! Сказал же: поклялся не болтать.
Я хотел было напомнить наш уговор обменять тайну на тайну, однако передумал. Представления о чести у парня своеобразные, но лучше не давить. Да и не ко времени. Сейчас беспокоит другое. Коюки. Неужели она проделала весь этот путь? Вдруг мы пропустили ответвление? Что, если это не один протяжённый ход, а целая сеть подземелий, и мы давно заблудились?
— Не гневайтесь, господин Хитэёми, — по-своему истолковал моё молчание спутник. — Госпожа строго-настрого запретила даже упоминать об этом. Прошу прощения.
— Да ладно, я и думать забыл. Скажите лучше, по вашу сторону стена тоже ровная? Без боковых ходов?
— Вроде, да…
— Тогда ускорим шаг. Не вечно же нам бродить! Есть охота.
— А мне-то как!
Тихий смех заставил меня остановиться. Это не мог быть Хикэй — он как раз говорил.
— Коюки?!
Смех сделался громче, и мурашки побежали по спине. Не стала бы девушка так смеяться. Звук словно от косточек, перекатывающихся в кувшине — трескучий и отчётливый.
— Что такое, господин Хитэёми?
— А вы не слышите? Ничего?
— Нет…
Смешок прозвучал над самой головой, я пригнулся, отмахиваясь. Замер. Хикэй налетел на меня, я вздрогнул.
— Да в чём дело?
— Смех. Прямо над ухом! Или это наваждение, избравшее жертвой одного из нас, или призрак, которого я по каким-то причинам слышу, а вы — нет.
— Странно, я ничего не… о, Светлая Влады-ы-ычица!!!
Смех раздался откуда-то из-под ног и стал затихать, удаляться. Унёсся вперёд — как раз туда, куда мы шли.
— Теперь убедились?
— Т-там… глаза!
— Где?! — я крутанулся, но сзади расстилалась та же непроглядная тьма, что и впереди.
— Там… они приближаются!
Я вовремя распознал гудение клинка, выползающего из ножен, и попятился.
— Хикэй, не смейте! Начнём размахивать оружием — перебьём друг друга! Уберите меч.
— Легко вам говорить, вы онмёдзи, — заскулил он.
— Просто сохраняйте спокой… ой!
Ухо обожгло чьё-то горячее дыхание, но моя рука рассекла пустоту. Смех заполонил всё вокруг, окружая и поглощая остатки хладнокровия. Нож… где нож?! Я потянулся к поясу, нащупав лишь бамбуковый футляр. Коюки! Воспоминание о цели нашего пребывания здесь выдернуло меня из бездны животного страха.
— Мы пришли с миром! — выкрикнул я. — Верните её, и мы уйдём!
— А-а-а! — вопль Хикэя заставил меня отбежать на несколько шагов, и весьма своевременно. Лезвие просвистело у самого лица, я увернулся каким-то чудом, и тотчас же получил ощутимый удар под дых, от которого согнулся.
— Дурень, прекрати пинаться! Это же я!
— Умри! Исчезни, ёкай! Сгинь!!!
Я поднырнул под него и дёрнул за ногу, что было мочи. Осыпая друг друга проклятиями, мы катались по полу, то и дело ударяясь о стены подземелья. Взбесившийся охранничек оказался куда сильнее меня, и если бы не падение, слегка оглушившее его, кто знает, чем бы обернулась наша схватка. Тати звякнул где-то в ногах, я отпихнул его подальше.
— Хикэй, это я, Хитэёми! Не поддавайся наваждению. Закрой глаза!
— Нет! Не дам выпить… мою кровь!
— Сдалась мне твоя кровь, дуралей! Мы… девушку искали, ты забыл? Потом ты спас нас двоих от разбойников. Ну же, опомнись!
— Я… спас? — сопротивление слегка ослабло.
— Ты, ты, кто же ещё?! Давай, закрывай глаза и дыши глубоко и медленно. Вот так. Молодец! Чувствуешь — ничего не происходит!
— Господин Хитэёми, что это было?
— Я же сказал: наваждение. Кто-то всласть посмеялся над нами… надо мной — уж точно. И едва не заставил покалечить друг друга.
— Значит, чудовище было на самом деле? — жалобно спросил он.
— Было или нет, а навредить оно могло только нашими же руками. Помни об этом, держи глаза закрытыми и не поддавайся страху. И… знаешь, что?
— Что?
— Мы с другом как-то спускались в похожее подземелье — там, на Острове Престолов. И я постоянно слышал голоса, бормочущие о смерти, зазывающие в вечность. А он — нет. Потом я взял его за руку, и наваждение исчезло. Позже расспрашивал знакомого… онмёдзи, почему так получилось. Он ответил, что мой друг помнил только об одном — о цели своего пути. Искал возлюбленную, и её образ звал его, гнал вперёд, оберегая от опасностей. А я вертел головой по сторонам, в итоге… довертелся.
— И что вы предлагаете?
— Думать о цели, и только о ней. Мне… дорога эта девушка, и желание спасти её может само по себе стать защитой. Как только я вспомнил о ней, смех прекратился. Не знаю, что посоветовать тебе.
— Раз так, попробую справиться, — буркнул он. — Меч… где он? Нет, не возвращайте! Оставьте при себе, вот перевязь. Скажите, а эта девушка… Она ведь служанка, которую вы приодели для одной лишь маскировки. А господин — знатный человек, заметно с первого взгляда…
— И что? — пропыхтел я, на ощупь пытаясь справиться с перевязью.
— Ну, вы благородный, а она — простолюдинка…
— И что? — уже забавляясь, повторил я. — Да как она завязывается, ради Пламени?!
— Дайте, я… Разве знатные женятся на простых?
— Жениться на Юки? Чепуха какая! Нет, просто мы немного похожи, она мне как сестра после всего пережитого. К тому же, рисунок не всегда соответствует рангу.
— Так вы не будете против, если я за ней чуточку поухаживаю? — оживился он. — Раз она не колдунья. Смотрел и думал, как такая красотка может быть…
— Что?! А девушка из крепости, похоже, забыта? Не говоря уже о невесте…
— Так они далеко…
— Я
— Да, господин Хитэёми, — уныло пробубнил несчастный.
— Так и ходи — полезней будет! Девиц здесь всё равно нет, и темнота — глаз выколи. Давай руку.
Рассерженный таким знакомым легкомыслием, я потянул его за собой, и мы двинулись снова, спотыкаясь о каменные выступы и гадая, когда же завершится наш утомительный путь.
Они смотрели отовсюду. С пола, из стенных ниш, блистающих золотыми кристаллами, с верхних галерей… Из тёмных проходов наподобие того, что привёл нас сюда, в этот огромный зал-храм, полный безмолвных служителей.
Королевство наблюдало за нами, не отводя пристального и недоброго взгляда. Свет сочился по каплям из стен, подобно затхлой пещерной воде, и оседал на лоснящейся шерсти десятков… нет, сотен кошек. Угольную черноту изредка прорезали рыжие всполохи или серебристый дым, однако большинство сливались с окружающим базальтом, и только бесчисленные зрачки оживляли его своим таинственным мерцанием. Движение и сама жизнь замерли здесь. Даже запаха шерсти не ощущалось. Я в который раз подумал, что наши представления о Макаи как о подземном царстве мёртвых имеют под собой твёрдую, словно камень, основу.
— Так это правда, — полуобморочно шепнул Хикэй, нашаривая меч, который сам же мне и доверил. Жмуриться он перестал, стоило мне остолбенеть на пороге зала.
Надо приободрить беднягу. Столь тёплая встреча выбьет из колеи кого угодно, а натерпелся он изрядно. Как бы не утратил самообладание снова! Похлопал его по плечу, открыл было рот, но меня опередили.
— Смотря, что считать правдой, незваные гости…
Которая из кошек к нам обращается? Я скользнул взглядом по одинаково остроухим головам, но определить не смог.
— Одна из вашего народа направила нас в Королевство с почтительной просьбой, — решил я обратиться ко всем сразу. — Посланцем была девушка, и мы очень беспокоимся за неё. Позвольте спросить, не у вас ли она?
— А я повторю: какую правду вы хотите услышать? — раздался всё тот же голос, тягучий и сладкий, словно патока. — Правую, левую? Правду светлого дня или истину тёмной ночи?
Всё ясно: о лёгкой беседе в непринуждённой обстановке можно смело забыть! Попробуем зайти с другого конца.
— Когда мой ки-рин заявил, что кошки — это не просто кошки, я даже не подозревал, что с вами будет настолько… непросто, — пошутил я, однако ожидаемого действия мой намёк не оказал. — Есть вопросы, на которые можно найти множество ответов, в равной степени правдивых или ложных. Но сейчас явно не тот случай. Умоляю: скажите, где Коюки? Если девушка своим пребыванием здесь нарушила один из ваших законов, то могу поклясться — без умысла! Мы пришли с миром и… ради мира.
— И эти люди обвиняют в любопытстве кошек, — вздохнул собеседник. — Отнимают нашу прерогативу, а сами злословят. Мы не наказываем за подобные пустяки. Мы наказываем за… это!
Послышалось шуршание — множество лап скользнуло по камню, ряды тёмных шкурок расступились, открывая на полу одиноко поблёскивающий самородок. Я приблизился и опустился на колени, изучая находку; Хикэй, словно привязанный, последовал за мной.
— Золото? — он облизал губы, и я вспомнил рассказ Ю.
— Такого золота в каждом рукаве полно. Или ты огнива не видел? Это же «кремень»! Девушка не знала, — обратился я к хозяевам, — что владение огнивом — преступление. Простите её!
А ведь была мысль отправить спутника за принадлежностями для разведения огня! Хорошо, что не успел…
— Не всё так просто, — прошипели из стаи. Кошки, словно по команде, фыркнули, выгнув спины. — Мы не позволяем людям выносить из Королевства наши драгоценности. И не алчность тому причиной. Смутьянка вошла к нам, словно к себе домой. Достала паррэ, который вы крадёте из наших недр. Собралась развести огонь. В прихожей Хикко! Разве вы не ведаете, что сходные вещи порождают друг друга? Малый огонь — предвестник великого пламени!
А дело-то проясняется… Дремлющий вулкан и шаткое существование всех, кто с ним связан — от каких мелочей могут они зависеть! Понятно, как возник странный обычай пропускать в Храм-под-Горой одних лишь женщин. Те не разводят огня и редко носят в рукавах кресала. Как и оружие. Тот морок, которым нас, безусловно, пытались отвадить на подходе к залу, был рассчитан на мужчин. При угрозе женщина пыталась бы спастись, умоляя о пощаде. А иная прошла бы спокойно, устремлённая к цели и не замечающая препятствий. Вот, как здесь отбирают жён для наместников…
— Простите нас, — я поклонился до земли, в три стороны поочерёдно. Какие уж тут просьбы, вытащить бы Юки! — Но она действительно не знала. К счастью, всё обошлось, ведь так?
— Закон есть закон, — суровый ответ покрыл мой лоб испариной. Что они с ней сделали? Что?! — Жизни её ничто не угрожает, мы чтим обычаи гостеприимства. Но те из гостей, что нарушают наши, обязаны изучить их в полной мере. В полной… — мурлыканье наполнило воздух вокруг нас гортанными звуками, — мер-р-ре…
Нет! Юки не сможет жить в подземелье, разве они не понимают?! Я вспомнил, как она прыгала с камня на камень, напевая песенку про мандарины и рис, так раздразнившую мой голод. И как мы с ней чуть позже выхватывали из прибрежного мусора копошащихся креветок. Сколько радости, сколько свободы было в её ловких движениях! А потом, в чертогах Морской Девы, она бежала за светлячком, чтобы вовремя разбудить меня…
— Я — избранник ки-рина, — как будут поняты мои слова притихшим воином? А, без разницы! — Окажись мой советник рядом, его просьба была бы…
— Но его нет р-рядом, — торжествующе проурчали из стаи. — А она — здесь, совсем близко. Ближе, чем ты думаешь, избранник Многоцветного.
— Среди вас?! — ахнул я, лихорадочно озираясь. — Вы заколдовали её? Превратили в кошку?!
— Догадливый. Тогда для тебя не составит труда и всё остальное. Скажи, которая из нас — твоя маленькая нахалка? Мы назначим выкуп. За что заплатишь — то и получишь.
Узнать Юки среди сотен остроухих морд? Безнадёжно… И что за выкуп? У меня ничего нет…
— Объявите цену.
— С удовольствием, ведь это честная сделка. Говоришь, ты — избранник Многоцветного? Тогда назови цвет. Свой цвет. Какова твоя Нить? Неужели снова Алая? Так не бывает — к тому же, это скучно…
С некоторым злорадством я ответил. Повисло молчание, затем Королевство… расхохоталось. Кошки, все как одна, упали на бок, перевернулись на спину, молотя лапами в воздухе, играя с воображаемой или невидимой добычей. Полагаю, мышонком был я.
— Тогда заплатишь цену в пять раз выше истинной стоимости, — отсмеявшись, заявили они. — Если готов, конечно. Подумай хорошенько — заслуживает ли девица такого выкупа?
Сердце сжалось. По-моему, Ю не одобрит моего решения…
— Хотелось бы полнее представлять, чего вы от меня хотите, — сухо сказал я.
— Догадливый. Знаешь, а притворяешься, — пожурили меня. — Даров. Великих даров Пяти Изначальных Сил — чего же ещё? Выбор за тобой, не торопись. Нам спешить некуда.
— Откуда?.. — не успев задать вопрос, я застонал.
Огонь в прихожей развела не одна несчастная Коюки! Пёрышко Хоо привлекло к нам слишком много внимания. Мало того, что грабителей — так ещё и кошачьего народа. На что им подарки Сил? Как они намерены заполучить их? Дракон говорил, что я не могу потерять их случайно — и всё же способен лишиться, отказавшись добровольно! Вот, чего они хотят. Вот, на что толкают! Алчность неведома, говорите?! Ложь, и ни слова правды, так вами лелеемой!
И, если уж на то пошло — нет у меня всех пяти даров! Нет. Только перо. Предположим, частичку Силы Земли здесь отыскать ничего не стоит, а в качестве цуруги сойдёт тати, висящий на перевязи. Если на Фунао простая палка обернулась подарком Тигра, о мече можно не беспокоиться. Но жемчужина! Она сгинула в цунами, и больше не объявлялась, а водой здесь и не пахнет. И светлячок улетел в поисках Юки — когда только соизволит вернуться?
Я не о том думаю. Я думаю не о том!
Эта мысль острым клинком резанула по совести. Коюки грозит всю жизнь провести в кошачьей шкурке, а я нагромождаю одно оправдание на другое, заранее стыдясь выбора, потому что уже знаю, каким он будет.
Дать ответ, одна мысль о котором исполняет отвращением к себе самому — неужели ради этого я шёл сюда с такой решимостью? Неужели я жил… ради этого?
С правлением всё ясно. Но позор на себя навлекать — об этом уговора не было! В конце концов, императоры сидят на престоле без всякой поддержки со стороны Сил, двигающих миром. И ничего! Некоторые, вроде основателя Чёрной Нити, даже в обход Закона власть захватывали…
Так неужели эти пять маленьких частичек волшебства имеют такое значение, что без них я не справлюсь? И неужели они важнее девушки, доверившейся мне и сколько раз выручавшей в беде?
Ю, определённо, не придётся по вкусу мой ответ!
"Как угадать, которая из них Юки?" — мрачно думал я, бродя среди гибких тел, разбегающихся из-под ног.
Кошек была настоящая орава, и теперь, когда я согласился следовать их загадочным правилам, они не сидели на месте. Я попытался проследить за одной, и тотчас же потерял животное из вида. Намеренно усложняют задачу, паршивцы!
Где же ты, Юки? Почему не даёшь о себе знать? Забыла обо всём, заточённая в чужом теле?
А вдруг она не желает, чтобы её спасали? Жизнь оказалась непривычно суровой, стоило покинуть родные стены, где тебя ласкали и баловали, потчуя дорогими кушаньями и расчёсывая волосы яшмовым гребнем. Что хорошего там, наверху? Голод, опасности и скитания под моросящим дождём в обществе оборванцев. Не лучше ли остаться здесь, обрести знания и покой, недоступные человеку? Кто бы подсказал…
Ради кого я гоняюсь за призраком девочки с прозрачно-серыми внимательными глазами — ради неё самой? Или ради себя?
— Коюки, — тихонько позвал я, обводя взглядом волнующееся озеро спин. Хитрые твари действуют в полном согласии, и выделить-то некого! Хотя, если приглядеться — это не согласие. Это…
Перед внутренним взором возникла картина: берег реки в свете тончайшего лунного серпика, и дюжина тёмных фигур, слаженно шагнувших ко мне. Одинаковая одежда, одинаковая ненависть на лицах. То же самое и здесь. Чёрные, серые или рыжие, на самом деле все они — целое существо! Кроме той, единственной, которую и надо узнать.
Может, вон та, дымчатая? Немного отличается от других…
Я направился было к избраннице, когда некая странность заставила меня глянуть через весь зал. В нишах, стены которых были усыпаны золотистыми кристаллами паррэ, резвились кошки, то забираясь наверх, то спрыгивая на пол — в общем, мельтеша и всячески мешая сосредоточиться. Только у одной, такой же чёрной, как большинство, было три глаза! Приглядевшись, я мысленно потёр руки. Светлячок выручает и на этот раз! Значит, животное, чей лоб отмечен изумрудной искрой, мне и нужно…
Изобразив внезапное озарение, я направился к соседней нише, краем глаза следя за передвижениями шустрой особы. Поманил к себе Хикэя, шепнул тому пару словечек на ухо. Тот кивнул и послушно потопал в обход, чтобы преградить путь к отступлению. Другие кошки, как назло, норовили сунуться под ноги, словно почуяв скрытое торжество противника. Не дойдя и трёх шагов до ложной цели, я рванулся в сторону и схватил Юки за шкирку. Та растопырила все четыре лапы, мяукая и царапаясь, но не тут-то было!
— Она!
— Уверен? — с насмешкой спросили кошки, но я не позволил себе усомниться. Светляки всегда правы! Удивительно, что хозяева не заметили помощи нежданного союзника…
— Уверен. Не в первый раз ловлю, — пропыхтел я, стараясь держать трепыхающуюся добычу на вытянутой руке. — В человеческом ли виде, в кошачьем — царапается одинаково! Ю-у-ки…
— Что ж, выбор сделан, пора платить за покупку, какой бы она ни была…
— А нельзя ли сначала развернуть?
— Не торопитесь — вдруг расплачиваться будет обидно? Цена-то немаленькая.
— Да прекрати же вырываться! — прикрикнул я на Коюки, как на обычную кошку. — Имей совесть! Как можно вести торговлю, когда думаешь лишь о том, чтобы уберечь глаза от твоих когтей?!
— Так и не надо торговаться, — с деланным удивлением ответили мне. — Условия остались прежними: пять известных тебе вещей в обмен на… неизвестную особу.
— Замечательная сделка, — я сделал попытку перехватить кошку поудобнее. Хикэй скинул влажный плащ, в него мы и замотали разъярённое сокровище. Светляк (как же я без тебя, милый?) давно уже перебрался в привычное место за ухо. Теперь, когда добыча могла лишь мяукать, говорить стало легче. И думать — тоже. — Я готов отказаться от даров Изначальных Сил в вашу пользу, дорогие хозяева. Но присутствует одна сложность. Жемчужины у меня нет. Честно: представления не имею…
— Это твоя забота, — холодно перебили меня. — Или думаешь, нас можно обмануть, как слепых котят? Безнаказанно?
— Сторонняя поддержка не обсуждалась!
— Возражений нет, но и помощи с нашей стороны — тоже. Может, обратишься к союзникам?
— Хикэй, — устало повернулся я к спутнику, издеваясь сам над собой, — у тебя, случайно, ничего в рукаве не завалялось? Похожего на жемчужину. Правда, глупый вопрос?
— Вам нужна жемчужина? — запинаясь, переспросил он, с непонятной тоской в голосе. — Очень-очень?
— Девушку не отпустят, если…
— Тогда вот.
Он запустил руку за пазуху, извлекая потёртый шёлковый мешочек. Выкатившийся на широкую ладонь шарик казался чёрным в полутьме подземного зала. Я даже не сразу признал, что это. А когда признал…
— Боги! Откуда она у тебя?!
— С детства. Нырял с друзьями и нашёл. Никому не рассказывал. Она — мой талисман, господин Хитэёми! Я знал, что такого сокровища ни у кого больше нет, и это делало меня особенным. Вроде парня из сказок, что получил подарок Морской Девы. Мне всегда хотелось добиться лучшей доли, понимаете?
Понимаю. Вот, почему ты с радостью и по собственной воле отправился в Крепость-Скалу. И платье оставил дома, чтобы вернуться с победой, обласканным судьбой, чей залог — синюю жемчужину — ты так бережно хранил. Разве можно просить?..
— Но я ошибался, — с горечью продолжил Хикэй, сжимая ладонь лишь для того, чтобы вложить драгоценность мне в руку. — Думал, она приведёт меня к славе или хотя бы к достатку, видел в ней путеводную звезду, упавшую на дно ради меня. А на самом деле, все эти годы я хранил её, чтобы передать вам. Правду говорил отец: надо знать своё место. Чудеса для онмёдзи, а не для простых рыбаков.
— Ты прекрасный, великодушный человек, — я сглотнул, растроганный ценностью дара. — Но знаешь, что сказал другой онмёдзи? Нити судеб переплетаются неспроста, и простым тебе уже не суждено сделаться. Добавлю от себя: если волшебство входит в чью-то жизнь, от него так же легко избавиться, как от света среди белого дня. Можешь мне поверить. Без талисмана твой путь не сделается темнее. Важна лишь вера.
— Берите, покудова я не передумал, — буркнул он, намеренной грубостью скрывая волнение.
— Спасибо, Хикэй. Мне тоже предстоит лишиться того, что дорого.
Я извлёк светлячка и посадил на палец. Крылышки верного союзника печально обвисли, тускло мерцая в темноте.
— Не обидите? — спросил я кошек. — Живой, как-никак… Береги себя, малыш! Спасибо тебе за всё!
Меч на поясе потяжелел, и, отстегнув, я положил его в нишу, мимоходом шугнув любопытных кошек. Лишь однажды пригодился ты мне, подарок Тигра — и сохранил жизнь. Помоги теперь Юки! Не знаю, зачем ты этому коварному народу. Возможно, твой могучий повелитель поймёт, но не я…
Кристалл из пещеры Черепахи уже поджидал меня в нише, не успел я приблизиться к ней с цуруги. Первый дар и уходит первым. Жемчужина, пёрышко. Твоя очередь, приятель. Будешь теперь кошкам надоедать — ты уж приложи усилия, чтобы им жизнь лёгкой не показалась! Смех сквозь слёзы.
— Выкуп перед вами, — обратился я к хозяевам Хикко. — Договор выполнен?
— Р-разумеется, — замурлыкало Королевство с явным удовольствием, и я решил воспользоваться случаем.
— Раз так, можно увидеть ваш истинный облик? Ведь то, что здесь сотни животных — лишь видимость! Ну как, я снова угадал?
Вместо ответа полыхнула яркая вспышка, ослепляющая после долгого пребывания в темноте. Даже кошка, мяуканье которой сопровождало нашу сделку, умолкла. Прозрев спустя некоторое время, я шагнул к источнику света — белёсому сгустку тумана в самом центре зала, и тут моя ноша стремительно потяжелела. Я прижимал к сердцу мирно спящую Коюки, к счастью, завернутую в плащ Хикэя. К счастью — поскольку наряд О-Таю бесследно исчез. Прав юмеми: нельзя мне доверять одежду! И девушек — нельзя. Проснётся — визгу будет, а вот благодарности можно и не дождаться… Хорошо бы ей забыть всю эту историю. В частности, то, как я держал её за шкирку…
Поэтому скажу от своего имени: спасибо вам, ками! За всё спасибо!
Так и баюкая девушку на руках, я приблизился к терпеливо ожидающей фигуре. Кошка, чьи многочисленные хвосты ещё напоминали туманные пряди, постепенно обретала телесность. Она была немногим больше привычных всем обитательниц наших домов, только белой, с льдисто-голубыми глазами. Посчитать хвосты я так и не смог. Если для этого народа действует то же правило, что и для кицунэ — мы имеем дело не меньше, чем с божеством!
— Впечатлён? — сухо заметил знакомый голос. — Так что же лучше: единство или множество? Правда светлого дня или истина тёмной ночи?
— Светлый день мне гораздо больше нравится! — поневоле улыбнулся я, присаживаясь, чтобы не держать Юки на весу. — Впрочем, как и янтарный рассвет с медовым закатом.
— На самом деле, это одно и то же. А Мёд — младшая из моих внучек, и слишком привязана к людям, — снисходительно, однако гораздо мягче, чем прежде, отозвалась кошка. — Со временем она отрастит хвосты, станет частью меня, и всё поймёт. — Потянувшись, она указала лапкой на Юки. — У этой бедняжки, кстати, тоже была неплохая возможность. Так стоило ли вмешиваться?
— Она хотела остаться? — убитым тоном спросил я.
— Её и спросишь. Какие вопросы ко мне?
Я замялся. Хикэй на цыпочках, словно опасаясь прервать разговор, присоединился к нам. Его присутствие и ровное дыхание спящей ободрили меня и напомнили о главной цели.
— Ки-рин поведал, что кошки обладают способностью перемещаться в отдалённые места чуть ли не мгновенно. Однако ваша почтенная внучка сказала, что большие расстояния подвластны единицам. Вы уж точно могли бы…
— Могла бы что?
— Передать письмо.
Я запустил ладонь в рукав, и замер, поражённый собственной рассеянностью. Сумка! Моё послание Мэй-Мэй осталось с лошадьми, в руках разбойников! Надо же быть таким растяпой! Здесь уж точно не найдётся пишущих принадлежностей, а на словах…
Постойте, что это? Неужели я такой молодец, что переложил письмо к себе? Нет, всего лишь футляр Коюки. А если внутри найдётся немного чистой бумаги и тушь с кисточкой? Воду отыщем, тушечницу соорудим…
Я принялся ковырять плотно притёртую крышку, и тут чья-то тонкая рука вцепилась в мою, судорожно и отчаянно.
— Господин Хитэёми… не смейте!
Вспыхнув, как любой человек, чьи действия истолковали превратно, я посмотрел в лицо Коюки. Её глаза были всё ещё затуманены сном, но брови сомкнулись, выражая готовность девушки бороться до последнего.
— С пробуждением! Мне всего-навсего нужна чистая бумага, — миролюбиво объяснил я.
— Там её нет, — она выхватила футляр и поднялась с моих колен, торопясь спрятать его за пояс… которого не оказалось. Ойкнув, девушка запахнулась в плащ, сверля меня испытывающим взглядом. Нет-нет, я смотрел в другую сторону!
— Мы лишились поклажи, — я решил уйти от щекотливого вопроса. — Футляр оказался у меня по чистой случайности, но письмо осталось в сумке, а здесь — ни туши, ни бумаги. Только поэтому я…
— Простите, — потупилась Коюки. — Следовало помнить, что такой человек, как вы, не стал бы копаться в чужих вещах.
По правде говоря, именно это я и сделал. Но из добрых побуждений!
— Уподобилась тем, с кем провела последние месяцы, — продолжала каяться она — Стала такой же грубой и несдержанной, а окружающих подозреваю в тех же грехах. Вместо благодарности набросилась на вас, будто кошка!
— Так вы помните? — искоса глянул я на неё.
— Такое не забывается, — она сжала мою руку в знак признательности, затем повернулась к божеству этого подземного храма, тихо наслаждавшемуся происходящим. — Вы даже слова молвить не позволили! Как я могла развести огонь, если трут был насквозь мокрым? Я вывалила всё из-за пазухи лишь для того, чтобы выжать платье, когда дождь сделался слабее. А в грот заползла потому, — девушка покосилась на меня, щёки вспыхнули румянцем, — что привыкла переодеваться в уединении! Лучше полная темнота, чем посторонние взгляды. Но только я закончила облачаться и собирать вещи, господин Хитэёми, как стена за моей спиной брызнула светом и разделилась надвое. Сначала ничего не происходило — очень долго. Я осмелела, вошла, в надежде отыскать волшебное убежище для всего отряда. Хотела быть полезной… Но стоило перешагнуть порог, как каменные фусумы с грохотом сомкнулись, едва не раздавив меня!
— И чем ты предлагаешь загладить это глупое недоразумение, моя дорогая? — раздражённо спросила кошка, чьи хвосты во время рассказа девушки принялись охаживать белые бока. — Сделка обратного хода не имеет, но закон есть закон — так что тебе нужно?
— То же, что и ему, — Коюки вздёрнула подбородок, сделавшись похожей на кого-то до боли знакомого. — Господин Хитэёми?
Мой черёд!
— Письменные принадлежности.
— Откуда?! — фыркнула кошка. — Вы считаете, что кому-то из моего народа свойственна любовь к начертаниям? Могу только вас самих доставить, куда скажете. И покончить на этом.
— Доставить обратно, на родину, к друзьям? — прошептал я, не веря собственным ушам. — Не в кошачьем обличье, надеюсь? — я выдохнул с облегчением, когда хозяйка Храма снова фыркнула. — Хорошо, но что будет с Ю? С ки-рином.
— Многоцветный обойдётся без нянек, — заверила меня та. — Хотелось бы поговорить по душам спустя столько лет, но, видимо, не судьба. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. А ты, смертный, будь спокоен — во дворце увидитесь.
Встопорщив усы, она оглядела наш маленький отряд.
— Среди ваших друзей есть хотя бы одно существо древней крови? Это несказанно бы упростило мою задачу.
— Лисица подходит?
— Её имя?
— Химико.
— Разве ж это имя? Кицунэ лишь прикрываются человеческими кличками — неужели вам это неизвестно? Лисья кровь даёт своим детям имена всего, что произрастает там, наверху.
— Тогда понятно, каково оно, — возликовал я, в который раз брошенный из объятий надежды в тиски тревоги и обратно. — Безвременник!
— Что ж, будем надеяться, что ты снова попал в цель. Готов?
— Постойте! Коюки…
— Я туда же, куда и вы, — поспешно ответила она. Но Хикэй отступил назад, качая головой.
— Ты должен остаться, — согласился я. Какой-то день прощаний с друзьями, видят ками! И ведь знакомы от силы сутки, а уже грустно. — Что ж, парень, не дай себя в обиду и вернись в Иву целым и невредимым. Поведай, что творится в Долинах. Кстати! Нам ведь ещё надо сообщить О-Таю, что за болезнь скосила Острова Млечного Пути, — напомнил я всем. — Госпожа, вам что-нибудь известно?
Непроницаемое выражение морды сменилось сочувственным.
— Увы. Рада бы помочь, да не могу. Значит, мальчик остаётся?
— Да. Помогите ему не попасть в руки злодеев. Мы попробуем выяснить, как спасти уцелевших с Гингати, и передадим послание ему или госпоже О-Таю.
— Это не составит труда, достаточно найти любую сговорчивую кошку старше трёх сотен лет. Ну что вы скисли? Ладно, сделаю так, что она сама вас найдёт. Не надо благодарности, закон есть закон. Готовы?
Я посмотрел на Юки, девушка кивнула, протянув мне ладошку. Я сжал её, напоследок подмигнув Хикэю, судя по бледности, только сейчас сообразившему, в каком обществе его бросают.
И мир завертелся в ослепительно-белой вьюге.
Исключая императорские резиденции (одна в Оваре, вторая на озере Ти близ Южной Столицы Кёо, третья отвергнутой женой тоскует за стенами Тоси), моя родина может похвастаться всего двумя крепостями. Первая, Симаи, Крепость Сестёр — двуглавая твердыня, выстроенная на месте впадения Мидорикавы в море. Болотистая дельта реки и её многочисленные рукава оставляют лишь несколько подходов к крепости, за которыми, разумеется, ведётся строгое наблюдение. По крайней мере, так утверждает Хономару — а то, что вверено его попечительству, всегда находится в полном порядке и боеспособности, и мирные времена тому не помеха. Припасами Симаи снабжается прямиком из Овары. Сплавляют их по реке, и тем же путём может воспользоваться родовитый беглец, желающий найти приют в стенах Сестёр. Это последний рубеж отступления.
Замок Хоруи, напротив, взирает на запад с уверенностью храбреца, принимающего первые волны наступления на клинок, блещущий первозданной чистотой. Здесь, в предгорьях вершины Мита, и рождается Оэн, южный приток Мидорикавы. Сколько частичек родниковой прохлады проносит он через весь остров, орошая зелёные луга, чтобы соединиться со своей северной возлюбленной в дне пути от Овары, наполнить водой каналы Центральной Столицы, смыть пыль с подножия священной горы Рику и раствориться без остатка в Млечном море? Не это ли — естественный ход и человеческой жизни?
Отец рассказывал, что замок Хоруи древнее всех столиц, вместе взятых. Правда это или нет — лучше спросить у Ю, он-то знает наверняка. Если родоначальники всех кланов пришли на остров с запада — вполне возможно. Место для твердыни подходит как нельзя лучше, а вот город на одних лишь родниках не построить. В этой части Миясимы только вторая по величине река, Усеикава, достаточно полноводна, чтобы обеспечивать крупное поселение — но, увы, к морю она выходит далеко на юго-востоке. Должно быть, для предков близость к берегу являлась необходимым условием, иначе кто бы стал заселять остров с противоположной стороны? Даже Тосихико, сравнявший первую столицу с землёй, построил новую на северном побережье. По всему выходит, что уже тогда ему было чем прикрыть спину от ветра, дующего с моря Хань. Потомки первого правителя Золотой Нити выстроили Кёо, легендарную Столицу Благоденствия, гораздо позже, и замок Хоруи был ей защитой.
Самому мне не доводилось его видеть — только на картинках да военных зарисовках брата, а это не в счёт. Посему ощущение было странным донельзя: находиться в сердце твердыни, не имея ни малейшего представления о том, как она выглядит, и не в силах объяснить, как мы туда попали.
Конечно, Ясумасе с Химико мы поведали всю правду, хотя и не сразу. До разговоров ли, когда на влюблённых, мирно почивающих в предрассветной мгле, неожиданно падают два барахтающихся тела?
Как я узнал позже, от кровопролития нас уберегло лишь то, что Татибана оказался безоружным.
— Где мы?
— Кай, неужели это ты?! Откуда?!.
— Объятия потом, объяснения тоже. Что это за место? С Мэй всё в порядке?
— Замок Хоруи. Это на западе, у подножия…
— Я знаю, где это, Ясу! Так что насчёт Мэй?
— Господин Хитэёми увёз её с собой, — вздохнула Химико. — Вчера.
— Хоно?!
— Кай, прости, мы не смогли его остановить! Да и сама она… это долгая история, а времени нет, охрана того и гляди набежит. Он приказал держать нас пленниками! Дорогая, — мой друг обернулся к женщине, натягивающей на себя покрывало, — ты сможешь проделать всё то, о чём говорила? Это… тебе не повредит?
— Ни капельки. Только, — она искоса глянула на Коюки, неприметной тенью сжавшуюся в уголке под моим плащом, — не уверена насчёт…
— Это Юки, ей можно доверять, — быстро сказал я и поманил девушку к себе. — Мы и впрямь наделали много шума. Если у вас заранее подготовлен план — давайте претворять его в жизнь!
— Тогда учтите, господин Хитэёми, что вы и есть — ваш брат! А спутница ваша… скажем, командующий Огата Кенске! Они уехали одновременно, могли и вернуться вместе.
Одноглазый Кенске? Начальник гарнизона Хоруи, частенько сопровождающий верховного военачальника в разъездах на юге? И один из лучших друзей брата. Неплохо!
Я обернулся к Юки:
— Не удивляйтесь ничему! Вы останетесь собой, просто выглядеть будете…
— Как дядюшка Кенске? Ничего страшного — переживу, если это не навсегда. И я буду выглядеть одетой?
— Да. Так вы знаете его?!
— Э… не слишком хорошо. Виделись пару раз на охоте.
Да кто же ты, деточка, что охотишься с такими людьми и, оговорившись, называешь их дядюшками?!
Спросить не довелось — охрана заполонила комнату, едва я успел принять позу, исполненную величественной силы, о которой имел весьма смутное представление.
Внесли факелы. Я смерил строгим взглядом стражников, попятившихся, стоило мне нахмурить брови. Интересно, Химико догадалась зачаровать мой голос?
— И как это понимать? — с тщательно отмеренным гневом произнёс я. Голос был брата, низкий и выразительный. Таким не дают объяснений своим поступкам, а требуют безоговорочного подчинения. На встречный вопрос не осмелится никто.
К тому же, попробуйте прорычать: "Как это понимать?" первому встречному. Готов поспорить: не каждый успеет усомниться в вашем праве до того, как сознается!
— Хитэёми-сама, Огата-сама, ваш приказ выполнен, — вперёд выдвинулся какой-то лысый сотник, видимо, оставленный начальником гарнизона за старшего. Недоумение на его лице уступало место преданности, чурающейся лишних рассуждений. Превосходный человек, чья доверчивость ниспослана судьбой! С другой стороны: кто бы подкопался?
— Это
— Взять под стражу, держать до получения особых распоряжений, — гаркнул ответчик. — Обращаться вежливо, без грубости. Не расспрашивать, на вопросы не отвечать, лишней свободы не давать.
Проклятье, Хоно! Что ты задумал? Ты же всегда благоволил к Татибане, поощрял нашу дружбу… Неужели из-за глупой размолвки всё былое вывернулось наизнанку?!
— Особые распоряжения не замедлили воспоследовать, как видите, — я испытующе посмотрел на сотника, обвёл тяжёлым взглядом солдат. Большинство поместилось в комнату, из коридора выглядывали две-три помятых рожи. Или не все сбежались, или…
— Сколько, говоришь, в крепости гарнизона? — обратился я к «Кенске», и тот кивнул старшему, милостиво дозволяя отвечать.
— Полсотни душ осталось, господин! — с облегчением выдохнул вояка, чувствуя, что гроза проходит стороной. — Этими силами Хоруи не удержать, да кто сюда полезет, коли заварушка не здесь, а там? Только прикажите, Хитэёми-сама! Мы все, как один, за вами пойдём!
— Разговорчики! — заворчал было одноглазый, но я легонько потянул его за рукав (хлопковая ткань, из которой шьют одежду рядовым; вполне в духе Кенске, презирающего роскошь) и поманил сотника вслед за собой по коридору.
— Так идёмте, господа. Совет держать будем. Татибана-но Ясумаса, вас с вашей спутницей это касается тоже. Кое-какие полученные сведения заставили меня вернуться. Вы оправданы!
Голова раскалывалась, перед глазами танцевали тёмно-красные пятна, каждый бугорок под копытами лошади норовил уподобиться удару по голове. Надо поспать… как хочется сомкнуть веки где-нибудь в тенёчке! Куда там… Сначала беседа в Военном Зале крепости — беседа, в которой нельзя было выдать ни свою истинную сущность, ни своё неведение. Так и подмывало вскочить с высокой ступеньки, предназначенной для главы совета, и заорать "Так куда я, такой забывчивый, отправил без малого весь гарнизон, и за каким ёкаем?!"
Но терпение, как известно, вознаграждается — рано или поздно. В нашем случае вышло скорее «поздно», и утро Второго Дня Дзю Благодарения уже вступило в свои права, когда мы в сопровождении Ясумасы и Химико отправились в покои, ранее принадлежавшие, конечно же, брату. Об отдыхе и речи не шло: слишком многое следовало обсудить наедине.
А теперь скачка, не оставляющая надежды упасть и умереть до самого вечера. Юки утверждает, это самый короткий путь, и мы сможем нагнать брата завтра-послезавтра, до того, как его войско начнёт осаду Южной Столицы. Осада Кёо… Боевые действия в то время, когда принято возносить молитвы и славить Небесную Владычицу за ниспосланные милости… в голове не укладывается! Смертью не благодарят за жизнь. Ты с ума сошёл, мой брат?
Но спасибо хоть, оставил в замке пару сносных лошадей! Юки, как водится, покрутила носом, но выбрала лучших. Незаменимая молодая особа… Зато я сообразил потребовать сменную одежду — чистое, а главное, пригодное для езды верхом платье хитатарэ, надеваемое обычно под доспехи кодзан-до.[59] И крепкие сапоги-цурануки из медвежьей шкуры, а то гэта в стременах — это чересчур, даже для таких оборванцев, как мы. Доспехи тоже бы лишними не оказались, как и оружие — но Химико, к сожалению, перестаралась, «наколдовав» нам и без того полное снаряжение…
— Откуда вам известен этот путь? — спросил я после переправы через Оэн, быстрая и мутная вода которого (утром прошёл дождь) была коням по бабки. На противоположном берегу виднелась деревушка, одна из тех, что снабжает крепость припасами. Если верить моей спутнице, по выезду из селения мы должны пересечь другой приток и взять немного восточнее, дабы не заплутать в предгорьях, а выехать на равнину, ровную, как татами.
— Окрестности Миты всегда были лучшими охотничьими угодьями, — с безмятежной улыбкой ответила она. Личико её обрело прежнюю миловидность, стоило нам достаточно удалиться от замка, где мы попрощались с друзьями. — Здесь полно живности, и птице приятно поразмять крылья. Помните, я вам рассказывала?
— Раньше тут и кицунэ водились, — кивнув, добавил я. — Каких-то сотню лет назад. Госпожа Химико… то есть, Безвременник родом из этих мест. И, всё-таки, охота охотой, а зачем было вам, благородной девице, посещать замок Хоруи?
В ответ оная особа лишь фыркнула и пустила лошадь вскачь. Знала, хитрая, что не догоню… Интересно, среди её предков не затесалось рыжих с пушистыми хвостами?
Я перебирал в уме ниточки всех недавних бесед, упорно не желающие соткаться в целостный узор, и отчаянно проигрывал битву с усталостью. Когда я спал в последний раз? И где? В Скале-Крепости. Из одной твердыни в другую — словно из волшебной сказки в грубую действительность. Кошачье Королевство, Дары Изначальных, чудесное путешествие — там. И смута, глумливое торжество Исаи, выступление брата против незаконного правителя, осада Кёо — здесь.
Война.
Приподнявшись в седле, я оглянулся. С возвышенности замок Хоруи открывался во всей своей красе. Довольно низкое строение из бурого камня, даже с расстояния казавшееся потёртым и грязным. Ржавым выглядел он, этот воспетый в преданиях замок. Совсем не таким, как мне представлялось.
Проклятье, слишком отвык от яви!
Хотя рассказ Ясумасы не очень-то укладывался в мои представления о последней, и без того далёкие от общепринятых.
Приведу его полностью, насколько хватит памяти.
Я часто вспоминал о событиях той самой ночи в Северной Столице — ночи, что разделила наши пути, дружище Кай. Осмотрительней был бы — кто знает?.. Но, сопровождая тебя на свидание с таинственной дамой, я был далёк от подозрительности, за что и поплатился. Тьма поглотила мой разум в одной из беседок на Площади Семи Огней, и только солнечные лучи указали дорогу к жизни. Они да тепло лисьей шёрстки ненаглядной моей Химико…
Мы вернулись в гостиницу, где и отоспались. Женщины то и дело выбегали во двор, с нетерпением ожидая вашего возвращения. Но не успело стемнеть, как появился он.
— Тосихико, — представился сей странный человек. Его рассказ походил на вымысел, но что-то мудрое внутри меня знало, что это правда.
— Тёмная мико Кагура, чья ненависть едва не погубила ваших друзей, бежала из города, а я не властен покинуть его стены. Господин Ю — мой старый приятель, и если вы хоть немного доверяете ему — сделайте то, о чём я прошу! Последуйте за этой женщиной, пока не поздно. Найдите её сейчас, когда она потрясена и растеряна, и доставьте обратно. Или убейте. Задача неприятная, но только так вы обезопасите своего Кая. Пока жива она, ему не стоит возвращаться.
— Да кто вы такой? — без обиняков спросил я, подавляя в себе порыв вскочить и выполнить его просьбу… нет, приказ! Воле этого человека было тяжело сопротивляться. — Сами-то не горите желанием загнать старую ведьму! Стыдно марать руки кровью женщины? Что значит, "не властны покинуть стены города?" Что вас удерживает?
— Я сам, — горько улыбнулся он. — Цепей не сковано прочней, чем нить, связующая души — помните, чьи строки? А моя душа притянута к столице крепче, чем дитя к матери, сильней, чем влюблённый к избраннице. Вижу, вы меня не понимаете — неужели ваша с Каем ниточка порвалась, а вы и не заметили?
— Я пойду по её следу, — коротко сказала госпожа Мэй-Мэй. — Прочнее всех цепей — долг и предназначение.
— У каждого своя правда, — поклонился Тосихико.
Мы отправились в путь, не дожидаясь рассвета. Одна подсказка была нам дана господином Тосихико: на запад, за Белые Врата. Врата Металла. Врата Смерти…
Дорога, к счастью, оказалась наезженной, хоть и размокшей после дождей. Свернуть было некуда, и мы, одетые в скромное платье, принесённое предусмотрительным «заказчиком», целеустремлённо месили грязь, переходя с обочины на обочину, когда опасность увязнуть по уши становилась неизбежной. Но вскоре стало суше, и мы зашагали живей, хотя дорога вела в гору. Через три дня показалось озеро Ёми.
Селение у его восточной оконечности было тихим и сонным, вечерний туман уже спустился с гор и ласкал озёрную гладь шелковистыми пальцами. Закатное солнце обрисовывало пики над ним, окрашивая воду в нежно-розовый оттенок. Хотел бы я рассмотреть и вершины, и щетину можжевельника у самой воды, и тёмную арку святилища на противоположном берегу… Увы, в таких тонкостях мне приходилось полагаться на спутниц. Те, впрочем, не упускали возможности побаловать меня поэтическими описаниями местности, за что я был только признателен. Госпожа Мэй-Мэй словно вернулась в былые дни, полные веселья и безоговорочного доверия судьбе.
— Каждый шаг приближает меня к цели, — твердила она, — и это — не только Кагура. Я чувствую нежный шёпот, стоит закрыть глаза. Он подобен голосу матери, которой у меня никогда не было!
Моя возлюбленная лишь качала головой, опираясь на палку, вырезанную для неё на первом же привале. Если Мэй-Мэй делалась сильнее день ото дня, то Химико, наоборот, ступала всё с большей осторожностью. Я догадывался, в чём причина, и это чувство, смесь гордости и опасений, заставляло меня относиться к любимой, словно к хрупкому сосуду. Сосуду, что таит в себе нечто важное…
Мы заночевали у пожилой вдовы медника, заплатив за постой пригоршней листиков и справив дела по хозяйству на месяц вперёд. Должно быть, я изрядно устал в пути, а после намахался топором — разбудили меня прикосновения к лицу. Химико!
— Что случилось? Руки как ледышки! Ты хорошо себя чувствуешь?!
— Да, мой господин. Но Мэй… она исчезла! Я выходила подышать свежим воздухом, осторожно заглянула в её комнату, там — никого. И гэта пропали.
История на болотах тотчас же всплыла в моей памяти, и я кинулся к одежде. Кай не простит меня, никогда!
Дощатые настилы через протоки были скользкими от ночной росы, я придерживал невесту под локоть, разрываясь между страхом за неё и необходимостью поторопиться. Наконец, топкие места, соединяющие озеро с будущей Мидорикавой, подошли к концу, и мы заспешили по узкой тропке, огибающей Ёми. От воды поднимался пар: ночи в этих краях на редкость холодные. Не скажешь, что месяц Света. И ни звёздочки — совсем, как тогда…
— Огонёк! — задыхаясь, воскликнула моя спутница и указала посохом вдаль. — Не видите? На противоположном берегу.
— Верю! Наверно, это и есть Родниковое Святилище.
— Тогда, в разговоре с господином Хитэёми, эта женщина упомянула, что её семья издавна служит клану Воды. Если она мико…
— Ты права — она там, и госпожа Мэй-Мэй — тоже.
Некоторое время мы бежали молча, затем выбились из сил и перешли на шаг. Так и дышалось легче, и думалось.
— После того, как госпожа Мэй-Мэй вернулась, она сильно преобразилась, верно? Я плохо вижу внешнее, но внутри она иная. И всё же, кое-что осталось прежним. Её связь с водой. Нет, Водой! Хотел бы знать, что происходит, но такое совпадение не может быть случайным.
— Господин Ю убеждён: случайностей не бывает. Он видит единую картину, а мы — лишь отдельные мазки тушью, так что кому верить, как не ему? Всё проистекает из одного источника: и силы, и слабости, и любовь, и ненависть… Господин мой, уже несколько дней хочу вам сказать и не решаюсь, но сейчас мой выбор сделан. Я не смогу оборачиваться… долгое время.
— Это связано с?..
— Так вы знаете? — она остановилась и испытующе взглянула мне в лицо; темнота не скрыла её чувств. — Ну конечно, ведь вы — это вы. Простите, теперь от меня будет не много толка. Я так хочу, чтобы он родился человеком! Только человеком.
— Но ты превращалась в тень всего несколько дней назад, — я тоже замер, поглощённый открывшейся истиной. Строить предположения — одно, и совсем другое — знать наверняка. О, Химико!
Лукавая улыбка смягчила острые черты, я сплёл свои пальцы с её, зарылся лицом в мягкий шёлк волос. Всего несколько мгновений мы так простояли, и будто испили из чаши вечности. Пока со мной ты, я всегда буду ощущать этот сладостный вкус, всегда…
— Игра в тень — не истинное превращение, а скорее наваждение, о чём я неоднократно упоминала, мой любезный господин Татибана! — вздохнув, она отстранилась. — Как монетки из листочков. Разве эти мелкие шалости затрагивают моё тело? Отнимают немного сил, только и всего. Но поспешим…
Теперь мы берегли дыхание и шагали быстро, на бег не переходя. Много ли проку от охотников, готовых в изнеможении пасть к ногам добычи? Хотя… В Тоси я и глазом не успел моргнуть, как оная добыча обездвижила меня, лишила разума и воли. Мэй-Мэй, маленькая отчаянная душа — что ты можешь противопоставить этой силе?
— Подберёмся незаметно, — шепнул я Химико, когда святилище предстало перед нами. Арка торий темнела, указывая путь куда-то вверх, по ступеням, высеченным в скале. Я сумел разглядеть три, покатые и влажно блестящие. Дальше простиралась тьма.
По бокам от входа высились каменные изваяния драконов, свирепо взирающих на непрошенных гостей; в пасти чудовища держали плошки, горящие синеватым чадящим пламенем. Изгибы тел и глянцевая тёмная чешуя в который раз напомнили мне о той ночи, когда мы потеряли нашу спутницу. Неужели судьбе угодно издеваться, проигрывая один и тот же ужас снова и снова?
— Смотрите…
Химико бросилась к чему-то, темнеющему на земле. Я приблизился. Гэта, маленькие и неподалёку — чуть побольше. Стоят рядом, словно и хозяйки их пришли вдвоём. Мирно беседуя, разулись и поднялись по ступеням рука об руку, желая вознести мольбы о том, что им дорого…
Вздор, надо поспешить!
Влага сочилась по ступеням лестницы, склизкой под босыми ногами. Вот, почему здесь положено снимать гэта. Должно быть, где-то у драконов скрыт водоотвод, направляющий всё это в озеро. Чем выше мы поднимались, тем мокрее делались ступени. Я перехватил руку невесты покрепче, нащупывая дорогу в полнейшем мраке. У самого озера не было так темно, как здесь. И холодно!
— Ты хоть что-нибудь видишь? — шепнул я Химико прямо в ухо.
— Нет, мы же в пещере, — ответила она. — Вы не заметили? Ну конечно, простите. Лестница уходит в гору, под каменные своды. Странно, что она ведёт не вниз, а вверх.
— Тогда ёкаи с ней, с внезапностью. Здесь могут быть ямы, а то и провалы… Ага! Поклон Каю, надоумившему брать в подобные вылазки масляную лампу!
Огонёк робко затрепетал на сквозняке, но, каким бы чахлым ни казалось это пламя, скрываться смысла не было. Освещая крохотный участочек под ногами, мы поспешили наверх. Ступени резко повернули налево, я почти вписался лбом в стену. Несколько шагов — и направо. Проклятье! Снова налево. Должно быть, вода проточила этот ход, а люди лишь благоустроили подъём, в меру своих умений. И всё-таки, работа впечатляет…
— Впереди свет, — Химико дёрнула меня за рукав, и я поспешно загасил маслянку. Действительно! И голоса слышны — эхо искажает их, превращая то ли в песню, то ли в стенания. Или в заунывное повествование под звуки кото.[60] Трень-трень. Трень-трень…
Дальше поднимались вслепую, ощупывая пространство перед собой и торопясь успеть туда, откуда уже несло угаром. Освещённая область дразнила, отказываясь приближаться, и вынырнула из-за поворота с коварной неожиданностью, выставив нас на обозрение. Потрясённые, мы замерли, споткнувшись обо что-то на полу и не осмеливаясь глянуть под ноги.
Лестница заканчивалась небольшой площадкой, тупиком. Коптили плошки в нишах вокруг, выбрасывая всё те же синеватые языки. Святилище казалось каменным колодцем, лишённым дна. Чёрная вода скрывала пол, просачиваясь через трещины в стенах, капая с потолка. Это её всплески я принял за голос музыкального инструмента.
По плечи погружённая в озеро, стояла в середине статуя божества. Нет, богини. Тонкие руки её, выполненные с мастерством, выходящим за пределы моего понимания, расчерчивала каменная чешуя, и женщина воздевала их над головой, сомкнув запястья и подняв лицо к тёмному своду. Вся её фигура источала нескрываемую силу, уничтожающую любые преграды. Восторг от собственной мощи.
Но не это заставило нас замереть.
По бокам от богини белели двое, обнажённые, и руки их морскими птицами парили над ладонями статуи, поддерживая на весу чашу, что казалась вылепленной из мрака. Одна была Мэй-Мэй — с закрытыми глазами, и лицо её светилось от радости. Чистой, незамутнённой сомнениями радости. Вторая…
— Кагура… — вырвалось у моей спутницы.
Тёмные провалы запавших глазниц блеснули, когда старуха подняла веки. "Даже Кай бы тобой не соблазнился", — промелькнула в голове неуместная мысль.
Совладав с потрясением, я рванулся было к ним, и тут произошло совсем уж странное. Непонятное. Две руки махнули в мою сторону, что-то ударило в грудь, подобно тарану. Спина хрустнула о ступеньки, я покатился вниз кубарем.
— Ясума-а-аса!!!
Вой, словно её ударили тоже. Ну что ты, милая… не плачь. Всё будет… хорошо… Могло быть…
Лицо её расплывалось, я чувствовал, как выбившиеся из-под ленты пряди щекочут мои щёки, отчего-то мокрые. Видеть уже не мог. Зрение покидало меня первым, рисуя совсем иную картину.
Две руки, отбросившие меня слаженным жестом. Одна принадлежала Кагуре, вторая — Мэй-Мэй.
Я поёрзал в седле и перебросил поводья в левую руку, стирая пот со лба. Чепуха какая-то! В голове не укладывается!
Рассказ Ясумасы заканчивался на самом интересном месте, по причинам более, чем уважительным. Химико утверждала, что возлюбленный умер у неё на руках, и о дальнейшем я узнал только с её слов — а кицунэ почему-то оказалась скупа на них, это вам не монетками поддельными разбрасываться.
Но кое-какое представление о случившемся я, всё-таки, получил.
Кагура поработила душу Мэй, но лишь на время. Опомнившись, девушка накинулась на тёмную мико, как тигрица, и та была вынуждена отступить, бежать прочь — а Химико, Химико пыталась привести возлюбленного в чувства. Отказываясь понимать, что всё кончено.
И тогда бывшая кукла велела поместить тело моего друга в озеро.
"Она всегда забирает, чтобы вернуть — и так вечно, вечно", — молвила она. — "Взгляни ей в лицо, сестра — неужели не видишь, как она милосердна? Ведь где смерть — там и жизнь"!
И они сидели молча, долго-долго, целую вечность…
Чёрная вода поглотила последнюю надежду, когда Ясумаса пошевелился.
Эта часть рассказа показалась мне изрядно скомканной, но ничего удивительного — есть вещи, касаться которых не стоит. Язык немеет и горло перехватывает. Какой страшной опасности они подвергались ради меня, по моей вине. Только чудо спасло… а я-то думал, что привык к чудесам! И всё же странно: такое чувство, будто Химико умолчала о чём-то важном. Не хотела говорить при Ясумасе? Жаль, судьба обделила меня возможностью побеседовать с кицунэ в укромном уголке, со ртом, не занятым поспешным заглатыванием риса.
После стычки, окончившейся ничем, Татибана хотел было преследовать мико по пятам, но женщины восстали. Химико можно понять: утратив однажды, она хотела лишь одного: не терять снова. Но Мэй… какая сила действовала ей, почему она противилась? Или обещание, данное в Тоси, перестало иметь значение?
Узнаю ли когда-нибудь? Теперь она с братом, и ушла, говорят, добровольно… Размолвки влюблённых долго тянутся, да быстро заканчиваются. Может, Хоно простил и меня? Тогда почему он с таким оскорбительным недоверием отнёсся к моему другу?
Но я перескакиваю!
В деревеньке они долго отдыхали, набираясь сил. Мэй, стоило только отвернуться, убегала в святилище. Однажды она вернулась, сияя, словно полная луна.
— Теперь я знаю, куда нам идти! — повторяла и повторяла она. — Утраченное на востоке обретёшь на западе — так мне было сказано! К морю Хань лежит наш путь!
— Сказано? Кем? — выспрашивали остальные. — О какой утрате идёт речь?
Но красавица лишь загадочно улыбалась, и молила собираться в дорогу, не медля.
Её привязанность к святилищу внушала друзьям столь сильные опасения, что упирались они скорее от неожиданности. Третий День Древа Месяца Света застал их уже в пути. До моря Хань было рукой подать, да не дотянуться: горы в этих местах непроходимы. Пришлось спуститься по тропе, ведущей вниз по течению Мидорикавы и идти так пять дней, до развилки. Старый тракт времён Золотой Нити начинался оттуда, пересекая холмистую долину, забредая в несколько полузаброшенных посёлков и, наконец, выползая на берег в портовом городе Ока. Долгий, долгий путь…
Но до моря Хань они не дошли, и не опасности по дороге были тому помехой.
В холмах, предваряющих горную гряду Мита, путники повстречали отряд, возглавляемый человеком, не подчиниться которому было нельзя. Моим братом, Хономару. Так судьба и привела их в замок Хоруи, откуда верховный военачальник вместе с командующим гарнизоном, прихватив почти весь его состав, отправился в Южную Столицу.
В седле перед собой он вёз прекрасную девушку с волосами белыми, словно морская пена…
— Привал, господин Хитэёми? Жаль отрывать от размышлений, но смотрите — неплохое местечко!
— Кто бы отказался, — фыркнул я, неловко сползая на землю у подножия холма, каковых на нашем пути встречалось всё меньше и меньше. Солнце скрылось за крутой вершиной, отбрасывавшей благодатную густую тень. — Верховая езда не является моим излюбленным занятием, определённо!
— Это легко исправить, — улыбнулась девушка, ослабляя упряжь своей пегой кобылки, напоминающей ту, с Хикко, только повыше да потоньше в кости. Сотник так и порывался спросить, куда мы дели своих лошадей, но выдержка возобладала над любопытством.
— Хотите сказать, что к концу этой скачки я забуду, как переставлять ноги?
— За пару дней вам сия опасность не грозит! — расхохоталась мучительница, забирая у меня конский повод. — Позвольте. Лошадкам тоже пора отдохнуть! Надо сказать, даже у меня всё болит после вчерашнего. Тело быстро отвыкает, да и не так часто мне доводилось выезжать, как хотелось бы. Но спасибо предкам и за это.
— Кстати, о предках. Кем был ваш отец? — я задал вопрос, давно меня терзавший, и со стоном растянулся на земле. Травка! Мягонькая! Вот оно, счастье…
— Не торопитесь, господин Хитэёми, — покосилась она, сбрасывая сапоги и устраиваясь рядом. — Скоро всё узнаете.
— Совсем, как Ю!
— Ничуть не похожа!
Некоторое время мы перекидывались взглядами, словно тряпичными мячиками, потом разом прыснули; девушка пробормотала что-то смущённое и отодвинулась. Я лениво потянулся к сумкам, брошенным тут же, в теньке, и достал мех с водой. Должна быть ещё прохладной, набирали на последней переправе.
— Будете?
Поблагодарив, та припала к меху. Умело, между прочим, припала — ни капли мимо. Ю, Мэй-Мэй, Химико… теперь вот Юки — одни загадочные личности вокруг! Один я — простой и понятный. И Ясумаса. Если не учитывать, что друг мой умудрился вернуться из Посмертного Мира живым и здоровым.
— И всё-таки, кого-то вы мне напоминаете, — пробормотал я, глядя, как она пьёт, жмурясь от удовольствия, словно кошка. — Очень смутно, так что не вздрагивайте: вашей тайне моя догадливость не угрожает. Если и видел при дворе, то мельком. Признавайтесь: это ведь при дворе было, да?
— Господин Хитэёми…
— Ну ладно, ладно… А общие знакомые у нас есть? — продолжил допытываться я, уже откровенно потешаясь. Ясно ведь, что правды не скажет. Зато чем не лекарство от дремоты?
— Господин Хитэёми!
— Который именно? — лукаво переспросил я. — Означает ли это, что вы знакомы с моим семейством?
— Я знакома со всеми семействами, того заслуживающими, — вспылила та, но тотчас же взяла себя в руки. — Простите мои дурные манеры, я не хотела вас обидеть!
— И, всё-таки, жаль, что Ясумаса… что у него не было возможности вас разглядеть, — поправился я, привычно замалчивая недостаток друга. — Сначала тьма кромешная, потом Химико нас двоих зачаровала… кстати, из вас получился превосходный Кенске!
— А из вас — господин верховный военачальник.
— Ага! Значит, брата моего вы всё-таки знаете! — восторжествовал я, а Коюки заметно посмурнела, но кивнула. Теперь, когда выдалось свободное время, можно было прижать эту скрытную особу, вытягивая истину по ниточке с разных сторон. Опыт шуточных поединков с юмеми зря не пропал. Но я решил остановиться на достигнутом: не всё сразу. Ю научил меня и этому. Доверие — тоже искусство.
Мы спешно перекусили и продолжили путь, оставляя за спиной далёкую уже крепость, друзей и заходящее солнце.
Боги, как у меня болело… всё!
Стараниями Юки дорога заняла два дня.
Первая ночёвка прошла благополучно, и даже мысль о том, что я, в кои-то веки, почиваю наедине с хорошенькой девушкой, не успела как следует меня истерзать — заснул. Крепко и без сновидений. О последнем страшно сожалел поутру. Всю дорогу под палящим не по-осеннему солнцем страдал телесно и душевно. Это я раньше думал, что у меня болит всё?! Наивный… И Ю, почему от него нет вестей? Случись что-то дурное, я бы почувствовал, и всё же… Каждый вечер на протяжении трёх праздничных дней, проведённых в Иве, я засыпал, будучи уверенным, что уж теперь-то с ним побеседую. Но юмеми словно избегал меня. Сначала укрылся за проливом, теперь и во сне не показывается. Что с ним?
Он дал о себе знать на вторую ночь, настолько же холодную, насколько жарким был день. По негласному уговору мы с Коюки придвинулись друг к другу, закутавшись в походные одеяла, часть снаряжения бойцов. Одно поверх другого, для пущей теплоты. Какие уж тут приличия, когда зуб на зуб не попадает! Даже если бы между нами что-то было — то не сейчас. Теперь понятно, почему скалился Хоно, когда я зачитывал ему отрывки из чувствительных придворных поэм. Про то, как влюблённые бежали от людской молвы, чтобы провести ночь на утёсе над морем, а поутру там шумели две сосны, чьи ветви сплетались в вечном объятии. Да на таком холоде не то, что в дерево — в ледышку превратишься! Будь ты хоть тысячу раз влюблён, чего обо мне не скажешь.
— Разве? Стоило на несколько дней оставить одного, как променял меня на девицу, — посетовал Ю, и с явным злорадством в голосе добавил. — Своенравную и скрытную, между прочим.
— А ты не оставляй! И знаешь такое выражение — "менять рис на просо"? — откликнулся я, слишком обрадованный, чтобы возмущаться явной несправедливости обвинения. — А ещё моё любимое: "два дзори, левый да правый"!
— Так мне уйти?
— Нет! Я… соскучился, что бы ты ни думал. Ужасно! Где пропадало, животное моё?
— Ну, я пошёл…
— Ю, умоляю! Прости меня, ничтожного смертного, одержимого радостью долгожданной встречи! Дозволь слышать твой божественный глас и лицезреть твой совершенный облик и расчесать твою спутанную гриву!
— Сколько пыла! Прощаю, но если выдернешь хоть волосок…
Ки-рин явился передо мной, в нетерпении притопывая раздвоенным копытцем. И как я забыл об этой слабости? Сразу бы прискакал, как миленький!
Я огляделся — вокруг была всё та же звёздная ночь, и степная равнина расстилала траву по ветру. Только Юки рядом не было.
— Вот уж влюбился — так влюбился, — с досадой пробормотал Ю, выгибая шею навстречу моим рукам.
— Ничего подобного, просто…
— Ничего простого! Любовь — сложная штука, вырастешь — поймёшь. Ай!
— Извини, не хотел.
— Так я и поверил… Нечего заусенцами цеплять, гребешок куда подевал?
"Совсем ты не в духе, друг мой", — подумал я, извлекая означенный предмет из-за пазухи, где его прежде не было. — "И грива действительно свалялась".
— С тобой всё хорошо? Тускловато выглядишь.
— Спасибо на добром слове, — прозвучал едкий ответ. — Всё труды да заботы мирские. Пока не водружу кое-кого на престол, ярче не сделаюсь.
— Так дело в этом?
— А в чём же ещё?
Он поднырнул под руку, заглядывая мне в лицо.
— С новой Нитью всегда так, а если учесть, что некоторые не соизволили посоветоваться и выбрали пять напастей сразу… Впрочем, об этом я уже говорил, и повторю неоднократно, можешь быть уверенным. Рассказывай, что там у вас творится!
— Сначала ты. Времени хоть отбавляй, это я усвоил твёрдо. А то сбежишь, выведав всё, что нужно, а я останусь терзаться, где ты и что с тобой, орошая слезами подушку…
— Нет у тебя подушки, дуралей, — тёплый нос уткнулся мне в плечо, смягчая резкость сказанного. — Я в гостях у старой знакомой, ты совсем недавно с ней расстался. Кстати сказать, её зовут Нэко-мата. Люди всегда болтают о бедняжке всякие небылицы. Особа и впрямь со странностями, но честная, и не заслужила наветов.
— Ты о противной белой твари, которая то ли властвует над Кошачьим Королевством, то ли сама им является? — передёрнул плечами я. — Знаешь, о таком стоило предупредить заранее. Я чуть не поседел!
— Какая разница, всё равно красишься… Кстати, не думал отменить этот глупый обычай, когда взойдёшь на престол? Нить-то Радужная, сам посуди — выглядеть будешь, как павлин!
— Мне всегда хотелось быть таким же красивым, как ты, — мстительно заверил его я и вдруг вспомнил. — Она же отняла у меня пять даров! Выманила, между прочим! А ты говоришь, честная. Тебе хоть вернула?
Тот лишь фыркнул пренебрежительно, прочертив вилочкой рога по моей щеке.
— Мне-то они зачем? Не беспокойся, Кай. Выманила — значит, так надо. Я бы не стал судить о поступках Матери Кошек поспешно — как, впрочем, о чьих угодно действиях. Ну, что тебе ещё интересно? На Гингати всё по-прежнему.
Плохо.
— Там хоть кто-нибудь живой остался?
Всего-то сутки миновали, как я покинул Хикко — и словно вечность пролегла между мной и моим обещанием. Так нелепо разминуться с Мэй-Мэй! Без неё этим горемыкам не помочь, а с ней… кто знает?
— Дела обстоят плохо, но не плачевно. Разумеется, там полно народа. Отдельные острова вовсе не пострадали, обособившись подобно тому, как это сделала госпожа О-Таю. Ещё кое-где жители обратились к поддержке высших сил и получили её. Последнее воистину впечатляет и наводит на мысль, что болезнь происходит из сверхъестественного источника, так что утихомирь свою излишне ретивую совесть. Ты делаешь всё возможное. Покровители — тоже, а они не любят вмешиваться, когда люди способны справиться сами.
— Откуда тебе это известно? Я про выживших. Плавал с острова на остров?
— Котят Нэко-маты можно встретить где угодно, — снисходительно напомнил он. — На Гингати они повсюду. Кстати, замок Хоруи — не исключение. Я получил отчёт от незримых соглядатаев и позволил тебе хорошенько отдохнуть прошлой ночью. Кстати, спасибо за Фуурина, он — хорошее подспорье и вообще умница.
"Значит, птенец так никого и не слопал", — пожалел я. Советник, по своему обыкновению, прав, и всё же обидно, что какие-то кошки украли у меня радость перемолвиться с ним словечком! Не говоря уже о Дарах. Ладно, жемчужины всякие, но светлячок! Родная душа, жалко!
— Значит, ваши нити ещё соткутся воедино, — тихо сказал ки-рин, высвобождая расчёсанную гриву и встряхивая ей. — Нельзя потерять то, что по-настоящему дорого. Запомни это.
— Хотелось бы верить.
Я сделал завершающее движение гребнем и оценил свои труды. Гораздо лучше! Ухоженный ки-рин — залог успешного правленья! Уж моего душевного равновесия и приятных сновидений — так точно.
— Вот не собираюсь это обсуждать, и хоть ты удавись, — мой приятель сладко потянулся и разнеженным котом улёгся мне на колени. Если коты, конечно, имеют привычку обвивать шею хозяина хвостом.
— Ты слишком много общался с Нэко-матой, — ухмыльнулся я, почёсывая рогатую голову. — Надеюсь, эта своеобразная привычка не сохранится за тобой в Мире Яви?
— Я подумаю… Впрочем, пожалуй, воздержусь. Там у меня не будет хвоста, а без него — неинтересно. Но ты до сих пор не поделился последними новостями, а у кошек избирательная память. Так твой воинственный братец намерен осаждать Кёо? Зачем?
Самому хотелось бы знать. Звучало имя Исаи-но Нобору, в прошлом — Верховного Судьи города Овары, а теперь… Кто знает, какие полномочия посмел взять на себя этот подонок? Видимо, достаточно высокие, раз мой брат не выдержал и обратил против него императорские войска! Без веской причины он бы на это не пошёл. Бедный дядюшка, знал ли ты, умирая, что смута станет твоим наследием? А ведь знал, потому и хотел жить так страстно. И где несчастный младший принц? О нём ни слуху, ни духу. Должно быть, сгинул, и лишь Исаи ведомо, куда. А со смертью Коори все права переходят к законному тестю правителя, каковым судья и является. Всё чин по чину, только отчего так тошно?
— Оттого, любезный, что ты не видишь собственного места в этой картине, — строго ответил юмеми, внимавший моим размышлениям.
— И каким оно может быть, это место? Как ты себе представляешь моё восшествие на престол, Ю? Через голову принца, если тот жив, паче вражеских чаяний? Через голову Исаи, если нет? Через голову Хономару, который как верховный военачальник гораздо ближе к власти, чем я? Да какое может быть сравнение, ведь я — никто!
— Человек — тот, кем он себя считает, — гневно воскликнул ки-рин. — Считаешь себя ничтожеством? Пожалуйста! Пусть страна погружается в бездну разрушения с каждым днём, пусть бедняки мрут от голода и болезней, а знать травит друг друга, укладывая тысячи воинов в погребальные костры на полях брани! Ведь ничтожеству нет до этого дела!
— Я всего лишь спросил, какое место ты выделяешь для меня во всей этой истории, — спокойно повторил я, хотя внутри всё перевернулось. Неужели он действительно считает меня таким равнодушным? Просто не понимаю, что делать. Что можно противопоставить предательству Исаи, захватившего Южную Столицу? Силе моего брата, оцепившему её стены? Войне, делающей первые шаги по притихшей земле. У меня есть лишь несколько спутников, таких же слабых, как я. И советник, который вечно пропадает лишь ему одному ведомо, где…
— Разве этого мало? — фыркнул тот, потёршись щекой о мою. Дыхание было горячим и пахло цветущим лугом. — Но ты забыл о главном.
— О чём же? — поневоле улыбнулся я, заглядывая в бездонные глаза.
— У тебя есть ты сам. Всегда помни об этом. Всегда! Ну, и конечно, у тебя есть божественное право. То есть, я.
"И почему все, кроме меня, умеют быть непреклонными?" — морщился я, подпрыгивая в седле следующим утром. Ю напустил тумана и был таков, на моё требование срочно возвращаться ответив сдержанным «скоро». Коюки вскочила ни свет, ни заря, будто её саму что-то подгоняло в путь. И принялась меня безжалостно тормошить. Открываю глаза — а на траве изморозь! Это в середине-то Дзю Благодарения!
Хотя, уж если люди отринули заведённый порядок, чего ожидать от богов? Сами виноваты.
Едва успели согреться, как показалась дорога. Точнее, нескончаемая вереница обозов и тёмные фигурки конных на ней. Понукая лошадей, мы помчались вперёд, как только убедились, что это свои. Огненные крылья, лапы с заострёнными когтями, головы Хоо, увенчанные высокими гребнями — знамёна Сына Пламени развевались по ветру. Шёлковые полотнища, предвестники будущей крови. Но императорская дружина — само собой, а ещё Такиги, Идзуя, Хидэмори… даже Хотари и Киба, с которыми не так просто найти общий язык… Многие приняли твою сторону, братец!
— Хитэёми-но Кайдомару, начальник охраны покоев Зимней Резиденции и брат верховного военачальника! — крикнул я бросившимся наперерез всадникам. — Прошу меня проводить!
Кто-то из окруживших нас поднял коня на дыбы.
— Тотемаки!
— Какая встреча, Кайдомару-сама! Долгие лета вам! Господин меня здесь за главного оставил, а сам вон аж где, — подручный махнул вдаль, в голову воинства. — То-то обрадуется!
"Надеюсь", — пробормотал я и обернулся к Юки. — Поехали.
Та кивнула, как-то странно сгорбившись в седле. Но до расспросов ли было? Меня ожидал брат. И Мэй. И черта, что пролегла между мной и людьми, что так мне дороги.
— Не ждал, — обронил Хоно, скользнув взглядом по платью-хитатарэ, ранее принадлежавшему скромному, но щедрому сотнику. На спутницу он, кажется, и не посмотрел, а на меня лишь покосился разок, словно другие дела были стократ важнее. Может, и правда, но какая горькая! Был готов к чему угодно, от объятий до пощёчины — но только не к этому равнодушному отчуждению. Почему ты отвернулся от меня, брат? То злосчастное недоразумение давно в прошлом, и возлюбленная всё-таки предпочла тебя своим друзьям… и мне. Разве успех не вызывает к сопернику насмешливую жалость?
— Рад тебя видеть, брат, — как ни в чём не бывало, приветствовал его я. — А в добром здравии — особенно! Какие вести из дома?
— Вечером потолкуем, — ответил он, устремив взор на дорогу, но мне показалось, что губы его слегка дрогнули. Может, просто не знает, с чего начать разговор? Мы никогда не расставались с ним… так.
— Хорошо, — я решил быть покладистым младшим братом. — Только один вопрос, и прошу, будь снисходителен! Я всего лишь хочу засвидетельствовать своё почтение, и не более. Госпожа Мэй-Мэй — где она?
— В обозе моего отряда. Повозка с белым пологом. Иди.
Его отрывистые слова заставили меня прекратить озираться, сесть прямо и уставиться на брата. Тот слегка отвернулся, пряча лицо за широкими крыльями назатыльника.
— Иди же, — с нажимом повторил он. — Ты ведь не ради меня прибыл, верно? И не ради известий от родных. И не за шкурой проклятого Исаи. А я чуть было не поверил. Глупец!
С этими словами он хлестнул коня. Доспехи о-ёрой, пёстрые, словно соколиное перо, смешались с другими, попроще; плеснули на ветру огненные рукава с узором "птичья лапка". Сощурившись, я проследил, как могучий гнедой конь оттеснил с дороги ведущего всадника и вырвался далеко вперёд, а его наездник сделался чёрным силуэтом.
— Господин Хитэёми, — Коюки подъехала ближе и заглянула мне в лицо, — опасно смотреть на солнце. Поберегите глаза!
Я торопливо сморгнул предательскую капельку и в сопровождении маленькой утешительницы съехал на обочину. Повозка с белым пологом прокатила мимо, но я не стал окликать Мэй.
Хоно прав. Потолкуем вечером.
Но до сумерек оставалось изрядно, когда откуда-то спереди раздался мерный гул барабана — сначала одного, затем дюжины. Они загрохотали ближе, передавая сигнал в хвост обоза. Всадники возбуждённо засновали туда-сюда, выкрикивая одно-единственное слово: Кёо.
Прибыли.
— Кёо, господин! — заорал Тотемаки, проносясь мимо.
Мы с Юки, не сговариваясь, рванули к переднему отряду, обосновавшемуся на пригорке. Отсюда хорошо просматривались стены Южной Столицы, позолоченные солнцем с правой стороны и угольно-чёрные — с противоположной. Чуть выше, в предгорьях, знаменитые кленовые рощи уже красовались алым убранством осени. Дивный город, волшебная сказка — неужели мне предстоит увидеть, как падут твои врата, как древние камни мостовой запятнает кровь, и пепел взовьётся там, где прежде лежал узорчатый ковёр из листьев?
— Я так любила Кёо, — выдохнула девушка, словно прочитав мои мысли. — Ой, смотрите, господин Хитэёми — что это?!
В направлении, куда она показывала, клубилась пыль. Это было с теневой, восточной стороны стен. Ещё одно войско? Союзники или?..
— Хоно, — подскакав к брату, каменным изваянием застывшему в седле, я ткнул пальцем на восток. — Это кто?
— Мидзасира-но Сэй, — отрешённо проронил он.
А, этот честолюбивый молодой человек, мой ровесник, всё-таки шагнул вверх ещё на одну ступеньку! Один из немногочисленных представителей знати, поступивших по примеру Хономару на воинскую службу.
— Да он теперь птица высокого полёта! — рассмеялся я.
— Я поручил ему командовать объединённой армией севера, — нехотя подтвердил тот. — У него тоже есть счёт к Исаи.
— Приветствую, Хитэёми-младший! — пророкотал откуда-то из-за спины Кенске, заставив меня подпрыгнуть. — А я пялился и думал: неужели совсем плох стал? На подмогу брату примчался? Правильно! Господин Хитэёми, что же вы не порадовали старика?
Хоно буркнул что-то невразумительное и я, оберегая семейную гордость, поспешил спрыгнуть на землю и обняться с командующим гарнизоном Хоруи, сдавившим меня так, что косточки хрустнули. Этот одноглазый медведь совсем не изменился с тех пор, как братец начинал свой головокружительный взлёт под его начальством.
— Вам ли, господин Огата, о старости заикаться? — пожурил я его, как только смог вдохнуть. — Так что, мы осадили Кёо со всех сторон? Или только с двух?
— С трёх, парень, — загоготал Кенске. — Под командованием господина Мидзасиры ещё и гарнизон Сестричек, которым племянник мой заведует. Там он, — старик махнул рукой на закат, — западные подходы сторожит. Так что обложили мы этих паскуд знатно, по всем правилам. Войдём в столицу, а затем через Алые Врата — прямиком к месту твоей службы! Не соскучился по работёнке?
— Смотря, какой, — ухмыльнулся я в ответ. — Боюсь, что к покоям Исаи мне на расстояние полёта стрелы не подобраться! А то бы я, несомненно, постоял на страже… особенно в безветренную погоду!
— Кстати, о стрелах, — резко прервал меня брат, и посмотрел с высоты своего коня так, что моё веселье куда-то испарилось. — Почему ты не в доспехах? Сейчас хвост подтянется, и… — подбородком он указал в сторону города.
Я виновато развёл руками. Откуда у меня такая роскошь? Меча — и того нет!
— Раз так, возьми мои запасные. Они… в повозке, куда я тебе сказал заглянуть. И лук со стрелами — распорядись, Кенске! Помощника ищи сам. — Он снова обращался ко мне, за короткими приказами скрывая неприязнь и… заботу.
— О боги, совсем забыл! Госпожа Ко!.. — я обернулся, намереваясь представить спутницу и заодно выяснить, признает ли её "дядюшка Кенске" — и растерянно зашарил взглядом по пластинчатому морю. Куда она запропастилась?
— Кажется, помощник сбежал, — пожаловался я остальным. — Со мной была девица, из благородных. Ну да ладно, потом расскажу. Спасибо тебе, брат! И… знаешь, я не заглядывал в повозку.
Тот недоверчиво зыркнул на меня, но тотчас же отвернулся выслушать донесение.
— Девицы для иных целей пригодны, нежели доспехи завязывать, — хохотнул Кенске, сграбастав обе уздечки. — Пойдём, снаряжу тебя по всем правилам. Эй, парень! Да ты, ты! Бегом, подсоблять будешь!
Я последовал за ним к повозке, безнадёжно выискивая Юки среди множества голов в шлемах и без оных. Нашла время прятаться, глупая девчонка! Ну, выдал бы Кенске твоё истинное происхождение. Что бы изменилось, спрашивается?
— Некоторые девицы утрут нос иному вояке, — пробурчал я, искоса поглядывая на спутника. — Моя, например, обучена верхом скакать! Даже на соколиную охоту выезжала — в вашем обществе, между прочим. Могла бы и тесёмки затянуть!
— Со мной на охоту? — фыркнул тот. — Было время, когда я сам за девицами охотился, но чтобы с ними — не припоминаю! С птицей или собакой оно как-то сподручнее… Нельзя верить женщинам, вот тебе урок!
Хороший урок, да никак не вызубрю… Но кто-то ведь учил Юки премудростям верховой езды? И путь от замка Хоруи был действительно ей знаком. Чушь какая-то! Может, Кенске запамятовал? Кому же верить?
Повозка с белым пологом, стоящая посреди дороги, перебила мои мысли, только-только подобравшиеся к чему-то важному. Так всегда: кажется, что в распоряжении целая жизнь, а не хватает сущих мгновений…
— Госпожа Мэй-Мэй! — с радостным возгласом я просунул голову между двумя шёлковыми полотнищами, развевающимися на ветру, и слова застряли у меня в горле.
Она изменилась. Сильно. Печальнее стала и… взрослее, будто с нашего расставания прошли не месяцы, а год или два. Но что годы? Сама вечность преклоняется перед истинной красотой; время — лишь огранка такому камню… Зрелая и властная правильность черт сиятельной госпожи О-Таю, "лисья мордочка" Химико, детское очарование Коюки — какое может быть сравнение?
— Я вёз тебе самоцветы с Золотой Горы, — прошептал я, сам не осознавая своих речей. — Они остались на берегу острова Фунао, занесённые песком. И к лучшему: померкли бы рядом с твоими глазами!
— Кай… господин Кайдомару… неужели это вы?! — белые руки выронили какой-то предмет, скатившийся с колен ей за спину. — Господин Кайдомару!
Я рванулся было внутрь — безграничная радость в её голосе подстегнула меня, как наездник скакуна. Она ждала меня, ждала! Но за этой мыслью немедленно последовала другая: ждала, но уехала с ним. С человеком, которого любит. Который вопреки молве, без согласия родных назвал её своей невестой. Подозревая соперничество, он всё равно заботится обо мне — как и прежде. Хорошо же я ему отплачу!
Затем воображение нарисовало мне разгневанного брата, одним взмахом тати лишающего меня определённых частей тела, и это стало последней каплей успокоительного настоя.
— В добром ли вы здравии, прекрасная госпожа? — поклонившись ей, я сдвинул полог в сторону и присел на край повозки. А на молчаливый кивок добавил: — Старый друг шлёт вам добрые напутствия.
— Господин Ю?
Девушка подалась вперёд, словно зачарованная, и я ощутил печаль пополам с облегчением. По юмеми она скучала так же, как по мне — если не сильнее. Как легко обмануться, поверив тайным желаниям!
— А кто же ещё? — подмигнул я. — Он сейчас далеко, и, по своему обыкновению, не даёт определённого ответа, когда нам его ждать — но связь мы поддерживаем. О, Мэй, сколько мне вам надо рассказать!
— А мне! — воскликнула она и, зашарив руками среди поклажи, извлекла знакомую вещицу. — Узнаёте?
— Моя шкатулка с секретом! То есть, ваша…
— Ваша, господин Кайдомару! Я ведь подарила её, помните? И сохранила, чтобы снова найти вас… и вернуть.
Я принял дар, вложив всю волю в руки, чтобы они не вздумали задрожать. Теперь знаю, что туда спрятать. Те чувства, что охватили меня сегодня. В сердце им не место!
— Ах, господин Кайдомару, — продолжала тем временем Мэй, — сон и впрямь оказался вещим! Там, в Родниковом Святилище, сама Богиня обратилась ко мне ласковым голосом, что звал меня всю дорогу. "Утраченное на востоке обретёшь на западе", — пообещала она.
— Госпожа Химико рассказывала.
— Химико… — на прекрасное лицо легла тень. — Я действовала нечестно. Просто… госпожа Химико — она…
— В положении, о котором мечтает всякая женщина, — улыбнулся я.
— Да, разумеется, — она замялась, но продолжила. — Я не имела права так поступать и, всё же, пошла на хитрость. Господин Татибана — отважный человек и прирождённый воин; даже ради возлюбленной он не остался бы в стороне от происходящего. А она не пережила бы его смерть… снова. Потому я уговорила господина Хономару оставить их в крепости, якобы под стражей. Он пообещал хорошую охрану.
Я мысленно застонал. Ну что за дурак, скажите на милость?
— Простите, я спутал ваши коварные планы. Эта парочка уже направляется сюда, только иной дорогой. И попробуй, удержи взаперти кицунэ! Когда мы появились в замке, у них уже всё было продумано.
— Да, я недооценила сестрицу, — вздохнула Мэй. — Но капельку времени мы выгадаем — кто знает, может, осада не затянется? Как вы считаете, господин?
Я пожал плечами. Судя по летописям, последний раз осаждали Северную Столицу, и было это при Повелителе, пять сотен веков назад. Накануне войска последнего императора Чёрной Нити были разбиты в оварском сражении. Вместе с уцелевшими приближёнными из кланов Воды и Металла он укрылся в Тоси, время от времени предпринимая вылазки на побережье за припасами. Но первый Сын Пламени занял ближайшие к городу посёлки, осыпая флот изгнанника зажигательными стрелами, и, в конце концов, вынудил противника сдаться. Говорят, бывший правитель утром перед тем, как городские врата открылись, вышел в море на лучшем из кораблей, желая найти пристанище вдали от Империи, а Повелитель преследовал его — но это известно каждому ребёнку и к делу уже не относится.
Но, воспевая доблесть наших предков, история умалчивает, сколько жителей Тоси умерло от голода, прежде чем Сын Воды признал своё поражение. Может быть, поэтому молодой правитель и построил новую столицу, Овару? Поэтому и не возвращался на север? Я бы тоже чувствовал себя неуютно в месте, помнящем тех, кто очутился меж двух разрушительных сил, одна из которых — я сам. Тысячи людей, подданных не императора, но Империи — за какие грехи их жизни стали разменной монетой войны?
Войны, которая не пощадит и Кёо.
— Исаи умён. Он должен понимать, что выхода нет, — вздохнул я. — Но на пощаду ему рассчитывать не приходится, а значит, он будет тянуть до последнего, за каждый день собственной жизни расплачиваясь десятками других. Или у него припрятан моккан в рукаве. Таковы все правители, Мэй.
— Так быть не должно, — прошептала она. — Хономару… господин Хитэёми никогда бы так… — она замотала головой, прикрыла уши тонкими пальцами, словно я мог возразить.
— Он не стал бы выкупать свою жизнь подобным образом, — согласился я, и она вздохнула с облегчением.
Договорить я не смог. Брат, каким он сделался сейчас, поступит так не ради жизни, но ради смерти. Смерти Исаи-но Нобору, своего врага.
— Он отправил меня за запасными доспехами, — вспомнил я о главном. — А Кенске обещал предоставить вооружение и помощника в придачу, но, видимо, отвлёкся. Где там вещички Хоно? Переоденусь за повозкой. Времени мало, а надо столько всего рассказать…
— Здесь, в сундуке. Позвольте, я достану и помогу вам. Господин Хитэёми облачается без моего участия, но если вы объясните…
Девушка сдвинулась чуть левее, и тут багряный луч заходящего солнца пробил плотные тучи, свидетельствующие о приближении дождя, и упал на предмет, закатившийся ей за спину при нашей встрече.
— Что это? — я подался вперёд, желая рассмотреть находку, потрогать её. — Неужели та самая, о которой говорил Ясу? Из святилища? Красота какая…
— Нет! Господин Кайдомару!
Сильный удар по уху застал меня врасплох. Тень нависала сверху — человек с искажённым лицом, нашаривающий рукоять меча. Хоно.
— Рехнулся?! — возмущённый, я швырнул ему под ноги чашу из чёрного стекла. — Посмотреть нельзя?! Ты уже во всём вину ищешь!
— Что у тебя на руках? — как-то чересчур спокойно спросил брат.
Я обескуражено перевёл взгляд на собственные ладони. Кровь. От удара? Ощупал лицо — вроде, ничего…
Хоно тем временем поспешно заглянул к Мэй-Мэй и задёрнул полог, словно опасаясь, что обитательницу повозки углядит чужой жадный глаз.
— Я… погорячился, Кай, — с трудом преодолевая себя, сказал он. — На меня действительно будто затмение нашло. Вот, возьми, — резким движением брат сорвал ленту, всё с тем же рисунком "птичья лапка" и начертанием «Хитэёми», предназначенную для того, чтобы и враги, и союзники отличали его в битве. — Не вставай, перевяжи сначала. Ты где поранился?
— Не знаю. Только что, — кровь собиралась в ладони алой лужицей, и я торопливо прижал лоскут к длинному и глубокому порезу через основания пальцев. — Кажется, этим. Надо же, и не почувствовал!
Что там порез — вот ухо — да, болит! И в голове до сих пор барабанный грохот.
— Господин Хитэёми! — встревоженный голос Мэй раздался изнутри повозки. — Не стоит её трогать, пожалуйста! Я и вашего брата пыталась предупредить, да не успела. Видите, от неё одни беды!
— Что это за чаша? Края острые, как лезвие, и почти прозрачные! — брат, всё-таки, поднял вещицу с земли. К счастью, за дно. — Из чего она сделана? А вы долго будете здесь торчать?! — неожиданно вызверился он на ратников, собравшихся вокруг нас. Тех словно ветром сдуло.
— Чёрный нефрит родом с острова Хикко, из его пламенных недр, — ответила девушка. — Здесь за него платили чистым золотом, но это было давным-давно. Должно быть, она древняя. Я ведь рассказывала вам про Родниковое Святилище, мой господин? Мико-доно поклонялась с её помощью Богине, а после смер…
Вскрикнув, она затихла, и тут до меня дошло. Вот, о чём умолчала кицунэ! Вот, где была неувязка! Зачем преследовать того, кто уже мёртв?
После того, что сделала Кагура, Безвременник никогда бы не отпустила её живой. Никогда! Глупец, об этом можно было и догадаться.
— Так с ней покончено? — еле выговорил я. — Думал, она бежала!
Невероятно! Женщина, что столь усердно пыталась меня погубить, давно уже превратилась в пепел, а я всё «предвкушал» встречу. Какая нелепость — впрочем, подобно всем нашим страхам… Стало быть, причины её поступков так и останутся загадкой? Мертва… А я представлял её смерть иначе. И думал, что почувствую нечто большее. Облегчение. Жалость. Мстительное ликование, как Юки. Торжество. Хоть что-нибудь! Только не пустоту…
— Я дважды предательница, — с горечью произнесла Мэй. — От меня тоже одни беды. Я ничем не лучше несчастной госпожи Кагуры! Я такая же!
— Ты утаила от меня очень многое, — строго заметил Хоно, вертя чашу на одном пальце.
— Вы не верили даже тому, что я говорила! — в тон ему отозвалась невеста. — Даже сейчас, когда я попросила оставить эту дурную вещь в покое! Что касается мико-доно… мне было тяжело вспоминать. И я пообещала Химико…
— Хранить чужие секреты, — кивнул я, вставая и протягивая брату руку, чтобы тот затянул узел на тыльной стороне ладони. — Ты действительно не поверишь, так что не ищи злого умысла в нашей скрытности!
— Жестоко умертвили какую-то пожилую мико, а я должен закрыть на это глаза, — проворчал Хоно, однако не рассердился. И чашу осторожно поставил на дно повозки. Может, со временем изменит своей привычке?
Не успел я возликовать, как всё и случилось. Крики донеслись откуда-то с головы войска, стремительно нарастая. Истошное ржание, вопли в тысячу глоток…
— Нападение! — взревел Хоно и толкнул меня к повозке. — Оберегай. Вот! — он торопливо отстегнул малый меч и взлетел на коня. — И, если что… у тебя есть право. Но только в этом случае! Понял? Тотемаки, Кенске, собираем войска! К бою!!!
Я не успел ничего сказать — да слова и не могли быть услышаны в таком гвалте. Что не так? Хоно отправлял разведчиков к стенам, и сотня всадников охраняет подступы. Что пошло не так?!
И тут я похолодел. Маленький серый зверёк, откуда ни возьмись, впился зубами мне в ногу. Я отбросил его косигатаной, так и не вынутой из ножен. Тотчас же новый нападающий прыгнул на меня с верха повозки, клацнув зубами у самого горла. Крысы!
Но что здесь делают крысы, если Кагура мертва?!
Думать было некогда. Твари, словно сговорившись, кинулись на меня с трёх сторон сразу. Схватил, попытался задушить самую злобную, но гадливость оказалась сильнее, и противник отлетел в сторону. Пока стаскивал с рукава другую, мимо пронёсся всадник на взмыленном коне, чуть было не растоптав.
Крик отвлёк моё внимание и от наездника, безуспешно пытающегося усмирить перепуганное животное, и от последней крысы, вгрызшейся в мою лодыжку. Мэй! Сорвал полог. Серое тельце полевой мышки корчилось, пронзённое маленьким ножичком. Я извлёк его, и к трупику присоединился ещё один, гораздо крупнее.
— На крышу! — приказал я подопечной, вытаскивая её из укрытия, готового стать ловушкой. Подсадил наверх, и тотчас же проклял свою глупость — повозка заходила ходуном. Волы поддались общему безумию. Мэй-Мэй птичкой слетела на землю, я едва успел подхватить её и утянуть в сторону.
— Там… — она бросилась было обратно, но отшатнулась, когда животные понесли, снося на своём пути конных и пеших. Я полоснул ножом по новой жертве. Стянул за хвост и отшвырнул ещё одну сволочь, зацепившуюся когтями.
— Чаша внутри! Во всём виновата чаша!
Повозка уже выкатила на равнину — видимо, там её тягловая сила чувствовала себя в безопасности. Умно! Так чего же мы стоим?
Я схватил было Мэй за руку, когда неподалёку заржали кони, столкнувшиеся друг с другом, земля содрогнулась от их падения. И я вспомнил другую ладонь, такую же маленькую, лихо управляющуюся с уздечкой…
— Юки! — закричал я, пытаясь прорваться через невозможный шум. — Сначала найдём Юки!
— Но…
— Я не могу её бросить! Не могу!
И мы стали осторожно пробираться через поле битвы, окровавленное закатом. Это было сражение с невидимым противником, которому нет числа. Сшибались всадники, лошади волочили по земле тела, размахивающие руками или неподвижные. У меня на глазах молодой воин в простых доспехах кейко замахнулся на крысу, вцепившуюся ему в икру, и упал на землю уже безголовый. Виновник его смерти едва ли её заметил, кружась с обнажённым клинком. Рядом несколько крыс объедали чьё-то лицо. Люди бежали: кто верхом, кто на своих двоих. Бесславный конец великого войска…
Сначала нас чуть не затоптали, потом едва не зарубили, и тогда я понял, что пора выбираться. Найти Юки оказалось ничуть не проще, чем в Храме-под-Горой. Сотни лиц, объединённые растерянностью, страхом и яростью. Сотни одинаковых морд. Сотни кошачьих силуэтов.
И только я так подумал, как решил, что сошёл с ума — при виде гибкой тени, скользнувшей мимо. А мгновением позже заорал во всю глотку, потрясая мечом, так и не вынутым из ножен. Лента, перевязывавшая ладонь, ослабла, и трепетала на ветру, словно знамя.
— Нэко-мата! Нэко-мата!
Кто-то из подчинённых брата узнал меня, повторил зов, превратив его в боевой клич. "Нэко-мата! К бою! Нэко-мата!"
К бою? Да они перережут друг друга! Если ещё не перетоптали!
— Спешиться! Крепче поводья, оружие в ножны!
Голос тонет в общем рёве… "Нэко-мата! Нэко-мата! К бою!"
— Господин Кайдомару! — знакомое лицо, человек соскальзывает на землю, копыта его скакуна поднимают облака пыли в опасной близости от меня.
— Тотемаки! Коней — на середину дороги, оружие — в ножны! Выполнять!
Барабан отбивает приказы, вскоре слышится отклик…
Трава у обочины шевелится, тут и там мелькают тени, неуловимые в движении. Они быстры, их так много… Матерь Кошек явилась во главе бесчисленного воинства, и принесла великий дар. Победу. Нет — спасение!
Когда сумерки сгустились, всё было кончено. Какой военачальник мог предсказать появление такого противника? И какой мечтатель мог надеяться на такого союзника?
Нападения грызунов почти прекратились. Ратники возвращались к обозам, перевёрнутым, разбитым в щепки и, лишь в редких случаях, невредимым. Я отправил Тотемаки и того, другого, чьё имя так и не вспомнил, на поиски брата, а сам опустился на землю, взрытую копытами, словно мотыгами. Мэй склонилась неподалёку, помогая кому-то подняться.
— Отныне долг выплачен сполна, — усатая морда потёрлась о колено, и на мгновение мне показалось, что хвостов у кошки не счесть. — Теперь можно хор-рошенечко подкрепиться!
Облизнувшись, она направилась к ближайшей дохлой крысе с таким важным видом, словно собиралась вкушать великолепные яства наедине с Сыном Пламени.
— Разве мы не были в расчёте? — вяло удивился я. Горячка боя спадала медленно, но верно, оставляя меня опустошённым. — Ваша поддержка спасла целое воинство, и я благодарен безмерно. Всем своим потомкам завещаю почитать полосатый народ. Но… почему?
— А я думала, ты догадливый, — фыркнула Нэко-мата, с видимым сожалением наблюдая, как другая кошка, урча, тащит вожделенную добычу куда-то в сумерки. — Тогда спроси у
— Господин Ю! — голос Мэй, усталой и встревоженной пропажей любимого, зазвенел прежними нотками радости. Я обернулся, вскочил на ноги.
— Говорил же тебе, Кай, — юмеми, скрестив руки, озирался на окружающую действительность так, словно давно не видел ничего отвратительнее, — намекал же! Не суди поспешно! Ни себя, ни других. Как считаете, Госпожа Кошек — отдавать ему или не заслужил?
— Достаточно, Многоцветный! Мальчик измотан нашими играми, не говоря уже о случившемся. Посуди сам, человек — разве обменять чью-то жизнь на пять частиц великой силы — честная сделка?
Я посмотрел вокруг и покачал головой.
— Нечестная. Частиц всего пять, а жизнь бесценна.
— Умница, кто бы сомневался! — возликовал Ю, глядя на меня так, будто самолично воспитал невиданное сокровище. Надо сказать, основания у него имелись. — Ну всё, Нэко-мата: ты проспорила! Лапы прочь от чужих даров. А ты, Кай, мог бы и догадаться, что волшебство нельзя отнять. Оно вокруг тебя, а ещё — в твоём сердце. Сам же воспользовался силой Пяти Стихий, открывая путь в Храм-под-Горой, а ещё сомневается… Поверь: ты всегда имеешь на него право!
— Так этот невинный вопрос был испытанием или нет? — застонал я, пропуская мимо ушей прочие разъяснения. — Всё, с меня хватит! Спорьте меж собой, а я пошёл Юки разыскивать. И брата! Спасибо, Госпожа Кошек. А тебе, Ю, потом скажу. То есть, наоборот! С тобой я не разговариваю!
— Господин Ю, — почти со слезами в голосе повторила Мэй-Мэй, и тот, наконец, соизволил обратить на неё божественное внимание. Что взбесило меня ещё сильнее. Ки-рин ты или конь без подков, а девушка по тебе тосковала! Можно и улыбнуться после долгой разлуки!
Но улыбаться он не стал. Приблизился к Мэй и повернул её личико, всматриваясь в глаза, казавшиеся чёрными в сгустившейся темноте. Затем отступил на шаг и поклонился.
— Приветствую и тебя, малышка. Или, правильней сказать, госпожа Кагура из семейства Мидзуки?
— Тебя кошки попутали? — спросил я, вклиниваясь между Ю и Мэй-Мэй, в потрясении отступившей. — Это же Мэй! Посмотри на неё!
— Смотреть недостаточно, надо ещё и видеть. Ладно, Кай — но ты-то, малышка? Сама не заметила, кем стала?
Обогнув меня, он снова шагнул к бывшей помощнице. Та растерянно озиралась, беспомощная перед его обвинением, заподозренная человеком, которого обожала, которому была предана долгие годы. Которому нельзя не верить!
— Послушай, — я коснулся плеча, обтянутого тёмным узорчатым шёлком. Похоже на тот самый наряд из Кёо, поразивший меня при первой встрече. Или это он и есть? А, ладно. — На сей раз ты ошибаешься. Если это не одна из твоих загадочных игр, сейчас совершенно неуместных. Я узнал Юки среди сотен кошек, так неужели…
— Так неужели могу обознаться я? — тихо спросил юмеми. С горькой улыбкой он покачал головой и протянул руку девушке. — Хорошо, госпожа. Обойдёмся пока без имён. Этот разговор стоит завершить как можно быстрее, а мы даже не начинали. Присядем?
Мой друг указал куда-то в сторону от дороги, но Мэй отшатнулась, выдернула запястье из его пальцев. Попятилась.
— Я не Кагура! Господин Кайдомару, я ведь предупреждала… предупреждала, что её надо найти! Это всё чаша! Почему, ну почему мне никто не верит?!
Исступлённый крик — и сумеречно-лиловый край накидки взвихрился на границе видимости. Девушка растворилась в темноте, плеснув напоследок волной белоснежных волос.
— За ней, — приказал Ю и ринулся вдогонку; мне ничего не оставалось, как броситься следом, взывая к разуму бегущих и чувствуя себя донельзя глупо. Если это какая-то шуточка, я не гребень возьму, а кнут!
Земля поодаль от дороги была не так изрыта копытами, как на обочине, но трава спутывала ноги, и вскоре я отстал. Где же они? Безумцы, нашли время и место играть в догонялки!
— Мэй!!! Ю!!! — позвал я, замедляя шаг и переводя дыхание. — Где вы?! Мэй, вернись! Я верю тебе!!!
Прислушался. Тишина и приглушённые крики с дороги, уже и факелы зажглись. Надо помочь Тотемаки собрать войска — а я занимаюсь беготнёй впотьмах. Сначала брат с Юки пропали, теперь эти…
— Мэ-э-э-эй!!! Отзовись! Я не обижу тебя!
Что-то пролетело, ухнув, над моей головой. Совы здесь водятся, но не такого размера! Значит, Фуурин! Ну конечно, если Нэко-мата доставила сюда Ю, то вместе с верным последователем.
Выровнял направление по удаляющейся тени, едва различимой в ночном небе, и припустил бегом.
— Помогите! — донеслось откуда-то издалека. Я прибавил ходу, испуганный, но окрылённый тем, что девушка отозвалась. Она доверяет мне! Сейчас всё разъяснится. Даже Ю способен на ошибку. Мы говорили с ней: каждое слово её, взгляд, жест были настоящими, принадлежали Мэй-Мэй и никому другому!
Что-то тёмное выделялось посреди равнины, как раз там, куда я мчался. Оно пошевелилось. Лошадь? Нет, слишком громоздкое. Повозка, в которую всё ещё впряжены волы. Точно! Наверняка, та самая, с белым пологом. И чаша… боги, она ведь за ней и торопилась, а теперь зовёт на помощь! Значит?..
— Я иду, Мэй! Держись, я иду!!!
Я не добежал десяти шагов, как что-то совершенно бесшумно сбило меня с ног.
— Отстань, Фуурин! Не признал, дуралей?!
Шипение, жёлтые глаза полыхнули, крылья распростёрлись надо головой.
— Это тебе Ю приказал?! — я оттолкнул его и встал, голова закружилась. Проклятье! Мерзкий юнец будто того и ждал: налетел на меня сбоку, опять повалил на траву.
— На помощь, кто-нибудь! — отчаянный, полный безнадёжной мольбы вопль заставил меня вывернуться из-под лёгкого птичьего тела, ногой отбросить его в сторону. И услышать шум борьбы и сдавленные ругательства — совсем близко, за повозкой.
Мэй?! Я выхватил малый меч, прикреплённый к поясу ещё там, на дороге. Несколько прыжков — и я на месте. Где она? И кто эти люди, кружащие в хрупком равновесии поединка?
— Ю?
Блеснул клинок… один. Юмеми безоружен! Каким же надо быть подонком, чтобы напасть на него! Вот, почему кричала Мэй. Но что заставило Фуурина задерживать меня вместо того, чтобы присматривать за своим ненаглядным ки-рином?
Совёнок, будто прочитав мои мысли, кинулся на врага — мало того, что вооружённого, так ещё и рослого, в полном доспехе. Свистнул тати, крылатый защитник уклонился, а Ю — это и впрямь оказался он, ханьский наряд ни с чем не спутать — отпрыгнул в сторону, избегая нового удара.
— Бейся со мной, подлец! — выкрикнул я, подбегая к ним и оттесняя друга в сторону. — Я, Хитэёми-но Кайдомару, вызываю тебя на смертный бой! Меч у меня покороче, да чести побольше!
— Кай, погоди! — юмеми только мешал, и я прикрикнул на него.
— Не лезь! В сторону, я не хочу погибнуть из-за тебя!
Противник, замерший при моём появлении, внезапно расхохотался.
— Честь?.. — сдавленно произнёс он, чуть не согнувшись, хотя доспехи тому здорово препятствовали. Надо быть осторожным. Я не ахти какой боец, и защиты никакой. Буду отступать и ускользать, выискивая возможность нанести один-единственный удар.
— А много чести драться с безоружным?
— А много чести заманивать и нападать втроём, исподтишка? — враг распрямил плечи, и, несмотря на темноту, я узнал его. По осанке, по голосу, исполненному праведного гнева… разве можно не узнать собственного брата?
— Хоно?! — я чуть не выронил оружие, шагнул вперёд, но тот двинулся по кругу, точно так же, как в учебных боях. — Что ты здесь делаешь?! Почему не с войском?
— А что здесь делаешь ты? — ответил он вопросом на вопрос, словно ударом на удар. — Я пришёл защитить то, что мне принадлежит! Бросил ради неё… впрочем, не твоё дело. Понятия не имею, из какой сказки явились крысы с кошками — и знать не желаю, по крайней мере, сейчас! А вот откуда взялся ты? Хотел воспользоваться моим отсутствием? Я ведь сказал: у тебя есть право — но только, если я погибну! И ты, ублюдок, решил приблизить заветный миг?!
— Это ошибка, брат! Я думал, ты — враг!
— А я продолжаю так считать, — прорычал он и неожиданно сделал выпад в мою сторону. Я отскочил, слишком ошарашенный, чтобы удивляться собственной прыти.
— Опомнись! Мы же едва помириться успели! Я не знал, что это ты! Просто защищал Ю… вы встречались в Тоси, помнишь?
Снова удар, и если бы не Фуурин, появившийся сзади… Напрасно: брат лишь на мгновение обернулся, рассекая клинком… Нет!!!
— Фуурин! — юмеми со стоном упал рядом с мальчишкой. В перьях или нет — а он всего лишь ребёнок! Проклятье! Не успел рассмотреть, что с защитником, как череда молниеносных ударов увела меня в сторону, заставив сосредоточиться на собственных движениях. Ещё несколько мгновений, и я бы не выстоял, но брат знал мои способности лучше меня самого. Он остановился, давая отдохнуть, истязая этой осведомлённостью, предрекающей закономерный конец схватки.
— Да, я никогда не забуду господина Ю и нашу встречу в Тоси! Это он научил тебя платить за добро предательством? Зачем ты вернулся, Кай? Чтобы снова отнять?
— Отнять… что? — выдохнул я, пытаясь расслабить запястья. — Ты и тогда говорил. Речь о завещании… моего отца?
— Так ты знал! — присвистнул он, гневно вспарывая воздух клинком у моих ног. — Падаль! Единственное, что оправдывало ту уверенность, с которой ты принимал от меня покровительство — это неведение! Но ты, выходит, знал…
— Мне сообщили уже после нашего разговора! — умоляюще произнёс я. — Хоно, поверь! Всю жизнь я был убеждён, что ты — мой любимый старший брат, и принимал твою опеку с почтением, как само собой разумеющееся благо. И, знаешь? Мне отродясь не было нужно это проклятое наследство, а сейчас — и подавно!
— Не смей отнимать ещё и мою честь! — взъярился он, и мне снова пришлось пятиться, избегая смертоносного вихря. — Ты… ты достаточно… запятнал свою!
— Чем? — выкрикнул я, обороняясь. — Что я тебе сделал?!
Хономару резко остановился, коротким приёмом подцепив мою косигатану; жалобно звякнув, та канула в траву. Я отступил на пару шагов и упёрся спиной в деревянный бок повозки. Всё. Конец.
— Что?! Будто не знаешь сам! Ты, которому я доверял безоглядно! Которому последний сэн бы подарил, смеясь! Но нет, ты вожделел сокровища, на которое не имел права. Её! — он указал мне за спину.
Боги, как чувствовал!
— Вожделел, но и только! И, если речь о Мэй, то она не вещь! — я встретил его взгляд, осознавая, что сказанное лишь усугубит положение, рассечёт последние связующие нас ниточки, и всё же продолжил. — Она — человек. Живой! С судьбой, рассказ о которой ты полагаешь выдумкой. С умом, пренебрегать которым способен лишь такой надменный тупица, как ты! С чувствами, которым ты не доверяешь. Объясни, как можно любить её и не понимать?
— И потому я должен отдать её тебе?! — взревел он, теряя последние крохи самообладания. Тати свистнул в опасной близости от моего плеча, я пригнулся, услышал треск — и в руках брата задрожал обломок клинка.
— Случается, что, вопреки всем правилам и паче чаяний, Металл покоряется Древу, а старший уступает младшему, — раздался откуда-то сверху голос, знакомый и, в то же время, чужой. Холодный, насмешливый. Недобрый. — Вы похожи на свой меч, господин верховный военачальник. Вас так же легко сломать.
И тогда я понял, что Ю был прав…
— Но я уберегу вас от позора, — продолжала Кагура, кланяясь с крыши повозки, — в память о той, что так вас любила. Надо отдать должное слабой девочке, удерживавшей меня всё это время, и даже не ведавшей о борьбе внутри собственного сердца. Смешная, она глаз не спускала с моей чаши, а заглянуть следовало, прежде всего, в себя. Если бы вы, глупец, не развязали мне руки своей враждой, своей ненавистью — кто знает? Так что я вам даже признательна, и посему Древо не победит Металл. Победителей не будет вовсе!
— Ты… — выдавил брат, отступая на несколько шагов, чтобы лучше разглядеть ту, которую считал своей невестой. — Что ты…
— Осторожней, Хоно! Это не…
— Да, я не та наивная девочка, в которую вы полагали, что влюблены. Прислушайтесь к своему брату хотя бы напоследок, он вам дело говорил. Нельзя любить и совсем не понимать! Нельзя любить и быть слепым!
Значит, только один из нас был зрячим… не Хоно, и не я. А тот, кому хватило одного взгляда.
— Что касается тебя, мой милый враг, — ласково пропела тёмная мико, скрестив руки на груди, и бездна в её зрачках не была таинственным сумраком глаз Мэй-Мэй, — я помню своё обещание. А также долг перед тем, кому принадлежит моё сердце! Удивлён? Стала бы я идти на такие жертвы ради меньшей награды! Ради него красота и юность вытекали из меня по капле. Во имя моей люб…
"Такими женщинами управляет страсть"… Ты прав был, отец!
— Ложь! — снизу хрупкая девичья фигурка казалась высокой и величественной, она давила той силой, что прежде, в Северной Столице, прижимала меня к земле, не давая сделать вдох. Но теперь я был сильнее. Если в ней заперта хотя бы частичка Мэй… — Госпожа Кагура! Вы только что поучали нас, а сами жестоко обманываетесь. Сердце нельзя отнять, оно ваше и больше ничьё. Все поступки, добрые или злые, мы совершаем сами, и не важно, ради кого. Дань одной, долг перед другим… В конечном итоге, мы всё делаем ради себя, чтобы остаться верными собственной сути. И принимаем плату за содеянное в этой жизни и после. Как в сказке: кому-то — цветы, а кому-то — змеи. Вы старели, потому что дела ваши были дурными. Если этот человек так вам дорог — почему он не заслужил большего?
— Большего? — руки давно уже покинули своё пристанище и беспокойно теребили край накидки. Я опасался, что мико вот-вот прервёт меня, но только сейчас услышал её голос, тихий и… о чудо!.. неуверенный. Неужели есть надежда?! — Я отдавала ему всё! Чего ещё можно желать, проклятый онмёдзи?!
— Ради того, кого любят по-настоящему, не совершают зла. Ради него творят добро! Это же так просто!
— Ответ мальчишки, не знающего, что такое любовь. — Она погрозила мне пальцем, на мгновение показавшимся скрюченным и пожелтевшим. Впрочем, было слишком темно, и кисти её двигались слишком быстро. Это уже не замешательство! Это — танец, убийственный и одновременно чарующий… — Жаль, но тебе и не доведётся вкусить её сладости, её горечи! Есть сила, способная одним ударом расплавить Металл и превратить Древо в полыхающий факел. Призываю тебя, моя ненависть! Тьма, переполняющая сердце, да исторгнется и воссияет!
— Берегись, Кай!
Я совсем забыл про Ю, и сейчас вздрогнул, когда его руки обхватили меня за пояс, поволокли прочь. Отвлёкся, и…
Громовой раскат заставил меня поднять голову — лишь для того, чтобы взглянуть в глаза дракону, замершему в небесах перед броском. Как тогда, в детстве…
Он был белый — ослепительная молния, от которой нет спасения. Я сделал попытку оттолкнуть Ю, но потерял равновесие. Мы покатились по траве, а он, вместо того, чтобы отпустить, лишь теснее прижал меня к себе, словно намереваясь защитить этим трогательным жестом. Глупый…
Упрямство вынудило меня оторвать лицо от земли. Повозка вздрогнула, когда животные обеспокоенно задвигались, и тотчас же раздался вопль:
— Нет! Нет, господин Хитэёми!!!
Высокая тень в доспехах появилась рядом с женским силуэтом. Обломок тати взвился ввысь.
И дракон взревел так, что твердь заколебалась. Один из его хвостов подпалил траву справа от нас, другой рассыпал в воздухе шаровые молнии, а голова…
— Брат!!!
Мой голос потонул в оглушительном грохоте, когда молния разинула пасть, целясь в поднятый меч. Я лишь успел увидеть, как маленькая фигурка шагнула к той, что повыше, обвила её руками. Ю прижал меня к содрогающейся земле, но я выскользнул и ринулся вперёд, к ним, чтобы успеть, уберечь… сам не понимал, что делаю…
Только было поздно.
Их принял один погребальный костёр.
Так я решил, без сил опускаясь на колени. Но судьба решила иначе.
Из-за спины уже доносилось потрескивание, перерастающее в равномерный гул. "Если пожар не остановить, равнина выгорит подчистую, и мы — вместе с ней", — равнодушно подумал я, не двигаясь с места и уставившись на собственные ладони, такие не похожие на руки брата. Отважный воин, познавший лишь одну слабость, которая его и погубила… А Мэй… она просуществовала сотни лет, обрела душу — неужели ради того, чтобы так и не изведать радости? Краткий миг настоящей жизни, капля в море…
Тяжёлые удары крыльев заставили меня встрепенуться. Фуурин уцелел… хоть что-то хорошее.
— Ты ж мой умница! Осторожнее опускай! — воскликнул Ю, и моё сердце замерло. Кто?! Кто из них?
Но, ещё до того, как я упал перед неподвижно лежащей девушкой, ответ стал очевиден. Крепкий мужчина в железном доспехе — израненная птица с места бы его не сдвинула.
— Он умер мгновенно. Я почувствовал, — тихо сказал мой друг, когда я вновь обратил взгляд на пылающую скособоченную повозку. Уже и колёса занялись. Животные лежали без движения — ненависть мико хлестнула их своим смертоносным бичом. А затем тяжёлые тучи, предвестники близкой грозы, поглотили её без остатка.
— Как… она? — я удивился твёрдости своего голоса. Фуурин успел выхватить добычу из лап смерти, но какую? Что я увижу в глубине этих глаз, когда поднимутся начинающие трепетать веки? Чистый родник, невольную причину раздора? Жертву порочных страстей, погрязшую в трясине собственных ошибок? Пустую оболочку?
Последнее — самое страшное. Заклинаю тебя, друг — отвечай!
— Очнётся и будет жить. Хотя поначалу её придётся заставить. — Он нежно провёл пальцем по гладкой щеке, оставляя влажную линию, однако новая капля сменила только что стёртую. — Всё-таки, малышка оказалась сильнее. Я знал, что она победит. Если бы только задумался о цене! Взял на себя труд просчитать, не поддаваясь пагубной опрометчивости и собственной боли… Видишь, какой мудрый советник тебе достался? Ты не простишь меня, Кай.
— Посмотрим, — ответил я, хотя это был не вопрос. — Тебя, может, и прощу. Себя — никогда.
Совёнок неожиданно ткнулся в мою спину, тихонько пискнул. Ты прав, малыш. Ошибки останутся с нами до конца, но сейчас не время. Живые важнее мёртвых.
— Что, птенчик? Подрезали крылышки? — хотел было погладить круглую голову, но, заслышав многообещающее скрежетание клювом, вовремя отдёрнул руку. Кое-что неизменно, как сама земля! — До обозов долететь сможешь? Скоро здесь будет жарко!
— Не будет. Смотри! Небесная Владычица на нашей стороне.
Ю передал мне девушку и встал на ноги, позволяя струям дождя, набирающего силу, омыть лицо.
В лагере, спешно разбитом неподалёку от дороги, меня встретили расспросами о брате. Разум, хоть и затуманенный горем, сработал чётко, стоило только представить, как отразится на войске гибель его предводителя. С откровенностью следовало повременить. Что я им скажу? И поверят ли они в мою невиновность, если я сам в неё не верю?
Ожидая возвращения гонцов, посланных к северным вратам, я взял на себя часть обязанностей Хоно. Суета под проливным дождём заставила с головой окунуться в полезную деятельность, и это было спасением. Тотемаки и Кенске — последний неудачно упал с лошади и теперь прихрамывал, понося на чём свет стоит и крыс, и кляч, и ливень — оба доверяли мне, не зная о нашей с братом размолвке, и я чувствовал себя обманщиком.
Они поначалу схватились за клинки, когда следом за мной, бережно несущим на руках подрагивающее тело Мэй, показался человек в насквозь промокших одеяниях ханьского толка с огромной совой в охапке. Несколько копейщиков, самых отважных, дышали нам в затылки.
— Уберите оружие! Это друзья.
— Милосердные ками! Кого ты притащил, парень?! И что с ней?!
— Господин Жэнь Ю… лекарь. А это — его ручной питомец. Против мерзких тварей лучшей защиты не сыскать! А госпожа Мэй-Мэй просто сильно испугалась…
Тут они, как раз, перешли к расспросам по поводу исчезновения Хоно, а я — к попыткам избежать определённости в ответах. Ю молча принял из моих рук девушку, устраивая её поуютнее в повозке, выделенной для этого Кенске. Фуурин, подпрыгивая, взобрался внутрь. Залечивать раны, сохнуть и от любопытных глаз подальше.
Я же, отложив объяснения на потом, занялся делами, не требующими особых знаний. Старик выставил дозоры — укреплённую «звёздочку», после чего я убедил его сесть под навесом, натянутым на шестах, и принимать донесения оттуда. Тотемаки ещё раньше отправил посланника к Мидзасире, и теперь сгонял остатки войска в лагерь. Кошки исчезли, словно тени с наступлением ночи. Закончив отдавать распоряжения по поводу раненых Игэ Тору, тому самому незнакомцу, что так вовремя подхватил мой призыв, я опустился на одно из сёдел, сваленных под навесом, и размотал ленту, затянутую сначала братом, а затем, после крысиного нашествия — Мэй. Боль полоснула по сердцу, перебивая телесную. Я бережно скатал заскорузлую ткань, сунул за пазуху и подсел к факелу, воткнутому в землю. А рану-то не мешает промыть и перевязать чем-нибудь чистым…
— Откуда она у тебя? — прогудел Кенске, придвигаясь со своим седлом поближе.
— Да так, порезался.
— Не царапина! Лента. Это же его!
— Хономару и дал, — подтвердил я, мучительно сжимая пальцы. — Саке есть?
Старик без слов передал бутылочку, оплетённую соломой. Я плеснул на рану, сморщился, а он ухватил мою ладонь своей широкой лапищей и неожиданно прижался к ней лбом.
— Господин Огата! Что…
— Если он не вернётся, — глухо произнёс тот, и глаза его заблестели в мечущихся рыжих всполохах, — теперь я хоть знаю, за кого сражаться!
— Постойте, — опешил я, — он вовсе не это имел в виду…
— Пока вы отсутствовали, господин Кайдомару, — Кенске чуть ли не впервые обратился ко мне почтительно; сколько себя помнил, всегда был для него парнишкой да младшим, и только, — мои люди пребывали в растерянности. Да и во время этой суматохи… Господин верховный военачальник исчез, стоило появиться кошкам. Ёкай, глазам своим не верил, и откуда они только взялись?! И тут вы, с кличем "Нэко-мата!", а ведь кого из нас в детстве сказками не потешали? Народ и подхватил. Я нескольким торопыгам по ушам съездил за самовольство и заорал вместе со всеми. А теперь ещё и лента… Значит, правы те двое!
— Какие двое? — устало переспросил я.
— Да, из сотни Тэнсё. Говорят, были свидетелями тому, как брат назначил вас командующим всеми войсками в случае собственной гибели.
Командующим? Он для перевязки её мне дал, ведь ничего другого под рукой не нашлось! Или речь о его словах, когда зазвучала тревога, и Хоно просил меня позаботиться о Мэй? Как же легко исказить истину…
— Так это правда или нет? — потребовал ответа Кенске. — Правда, господин Кайдомару?
Я посмотрел ему в глаза. Да, солгать было бы проще. Какая разница, что хотел сказать брат, если теперь я должен ему свою жизнь? Я покачал головой.
— Нет. Его слова были ошибочно поняты. Простите, если обманул ваши надежды.
— Понятно, — одноглазый вояка тяжело поднялся и, невзирая на хромоту, стал мерить шагами и без того истоптанную землю. Наконец, остановился и обернулся ко мне.
— Вы честный человек. Любой бы соврал, но не вы… и не он. Надеюсь, понимаете, что возглавить войско, если истинный военачальник не вернётся — ваш долг? Поддержка будет.
Я молча кивнул.
— А он не вернётся, да? — продолжил Кенске, и его загорелое лицо с выпуклыми глазами исказилось от боли. — Я понял по вашему виду. Ещё когда вы внесли эту женщину. Что произошло?
Я в двух словах изложил суть событий, опуская подробности о нашем поединке и Кагуре. Хотел выставить дело так, будто брат сложил голову в битве с врагом, наславшим крыс и испепелившим его молнией, но не смог. Старик слишком хорошо знал нас обоих.
— Небесное возмездие неотвратимо, — горько промолвил он, когда я закончил рассказ. — Страсть действительно оказалась гибельной. Как он мог бросить войско ради какой-то девки, белой, как смерть? Все мои уроки, все таланты моего ученика пропали даром. Ему предстояло стать величайшим воином Империи… да он и был им, пока не встретил её!
— Женщину, которая тоже его любила, — возразил я, выдерживая испытующий взгляд покрасневших глаз. — Вам сейчас тяжело, господин Огата. И мне — тоже. А ей — хуже всех. Что касается брата… Думаю, Хоно прекрасно понимал, что при сложившихся обстоятельствах, столкнувшись нос к носу с противником, перечёркивающем все его взгляды на жизнь, он будет плохим предводителем войска.
— А вы были готовы к такому нападению, когда призывали своих кошачьих демонов? — перебил меня Кенске. — В ваши представления все эти крысы с кошками укладываются, я так понимаю?
— И крысы, и кошки, и совы. Путешествие было очень познавательным! Но я неважный боец, как вам известно. А военачальник — так и вовсе никудышный. У меня недостаточно опыта для осады — которой, кстати, хотелось бы избежать… Пойдут ли за мной люди?
— Люди? Да они только и твердят про Нэко-мату! Стоит расползтись слухам о последней воле вашего брата, так и вовсе молиться на вас начнут! А насчёт осады поговорим на совете, — вздохнул мой новый наставник. — После похорон. Ради того, чтобы сохранить честь этого безумца, и ради укрепления собственной власти — проведите их как можно быстрее!
— Да. Но тайна его смерти останется между нами.
— Я любил его, как родного сына, которого у меня никогда не было, — ответил Кенске. — Что бы он ни натворил — не хочу, чтобы одно решение, принятое под влиянием чувств, затмило годы великой славы. Помню, как он явился ко мне впервые: спесивый юнец во всём новеньком, уверенный, что неплохое владение тати уже даёт ему право командовать сотней… — Он снова взял меня за руку, на этот раз здоровую, прижимая её к сердцу. — Могу поклясться, если хотите.
— Лишнее, — остановил я его. — Такие клятвы не произносят вслух.
Несмотря на мудрый совет Кенске проспать остаток ночи, я отправился бродить по лагерю, как только гонец от Мидзасиры пустился в обратный путь. Его войско по-прежнему присматривало за Северными и Восточными вратами Кёо, и от крыс не пострадало. Этого и следовало ожидать — впрочем, я скрыл свою осведомлённость.
Утром — похороны, после которых мы подтянем силы к Западным вратам. И начнётся осада…
Накануне таких событий отдых и впрямь бы не помешал. Но стоило только прекратиться дождю, как ноги сами понесли меня из-под навеса в ночь. Мне нужна была Юки. Нужна, как воздух. Убедиться, что она жива. Поговорить. Я боялся заглядывать в повозку с Ю сильнее, чем наступления рассвета! Что сказать Мэй, какими словами утешить её, если мне самому нет утешения? Я не смог солгать Кенске, не смог доверить старому вояке всю боль своего сердца. Брат погиб, защищая меня — как некогда это сделала мать. И уже один его верный друг, не зная всех обстоятельств, считает это не подвигом, но карой небесной. Ты был прав, Хоно, называя меня предателем!
Я спотыкался о сапоги спящих, закутанных в одеяла и промокшие плащи, выслушивал ругань и продолжал шататься по лагерю, бездумно и бессмысленно.
Девушка словно в воду канула. Должно быть, мирно спала среди прочих воинов. В темноте её наверняка приняли за паренька, чьего-нибудь помощника, потерявшего хозяина. Не хочу думать об ином исходе. Не хочу! Хватит одной потери.
Поглощённый раздумьями, я не заметил бы, что покидаю лагерь, не окликни меня часовой. Отозвался и лишь тогда узнал направление, избранное неосознанно. Что ж, так тому и быть.
От повозки остался лишь покорёженный остов. Я задрал голову. Комок железа приплавился намертво к передней дуге. Доспех о-ёрой, некогда такой нарядный, с пластинами, переплетёнными цветными шнурами, теперь съёжился, напоминая остановившееся сердце. Ливень смыл остатки пепла, и единственные кости, найденные мной, были слишком крупными и принадлежали несчастным животным. Волам явно не повезло. "От меня одни беды". Кто это сказал? Ах да, Мэй…
В отупении, порождённом слишком сильной болью, я несколько раз обошёл повозку и наткнулся на что-то твёрдое. За малым не раздавил. Нагнулся поднять, узнал на ощупь и с отвращением отбросил. Чаша мико! Рядом плавился металл, горело дерево, погиб благороднейший из людей — а эта хрупкая дрянь цела, как ни в чём не бывало!
Мэй считала, что вещица с Хикко таит в себе зло. Но Кагура утверждала обратное. Кому верить? Какая теперь разница… Больше она никому не причинит вреда!
Я зашарил пальцами в траве, нащупал гладкое донышко. Поднял к свету, скупо источаемому очистившимися небесами. О, боги!
Молочно-белая поверхность замерцала, отражая слабое сияние звёзд, взирающих сверху. Одна из них сорвалась с места, закружилась вокруг нас… крохотная изумрудная искорка.
— Ты! — выдохнул я, опуская преобразившуюся вещицу на колени и протягивая ладонь светлячку. — Вернулся!
Существо присело на кончик пальца, затем сорвалось снова, выписывая вокруг меня радостные начертания. Поманило куда-то. Я кинул чашу за пазуху, не опасаясь более порезаться краями, сменившими былую остроту на гладкую волнистость, и последовал за ним.
Что-то торчало из земли неподалёку, сливаясь с высокой травой, не потревоженной огнём. Знакомая рукоять. Косигатана, отданная мне Хоно и выбитая из моих рук одним умелым движением. Совсем забыл о ней!
— Спасибо, — поблагодарил я маленького друга, поднимая клинок. — Лучшая память. Пускай твой путь лежит в свете, брат мой!
И, когда пальцы сомкнулись под овальной цубой, на душе стало легче. Как будто Хоно стоял рядом и улыбался, простив меня за всё.
Утро не торопилось наступать. Зашевелились спящие, кутаясь во влажные одеяла. Кто-то насобирал кустарника (равнина была не слишком щедра на топливо) и разжёг большой костёр, к которому сползлись все, кому хватило места. Уже кони, уцелевшие при нашествии крыс, зафыркали, призывая хозяев — а солнце всё не всходило. Подул пронизывающий ветер, вновь затянувший небеса пеленой тяжёлых туч. Одежда, хоть и высохшая на моём разгорячённом теле, не слишком хорошо защищала от холода. Когда же рассвет? Какая долгая ночь…
Я вернулся к Кенске, завалившемуся спать прямо под навесом, и застал старика за беседой с остальными начальниками дружин. Даже Мидзасира-но Сэй прибыл. Судя по их виду и тому, как несколько голов склонились в поклоне до земли — уже знали. Не всю правду. Главное.
— Ходил попрощаться с братом, — устало молвил я, поприветствовав собравшихся и давая им знак подняться. — Природа сама позаботилась о похоронах. Великий костёр для лучшего из воинов! Нам осталось отдать последние почести.
— Значит, мы не увидим тела? — спросил командующий армией севера. Молодой и высокий, в отменных доспехах, он до боли напоминал брата и осанкой, и недоверием, скользнувших в чёрных раскосых глазах.
Кенске заворчал, но я остановил его взмахом руки.
— Сомнения вполне оправданны. Поднять людей! Раз таково ваше желание — не будем тянуть до рассвета!
Резко развернувшись, я зашагал к повозке с Ю, спиной ощущая их взгляды.
Постучал в деревянную створку. Глубоко вдохнул.
— Как вы там? — мои тихие слова поначалу остались без ответа, но затем дверца отворилась, и юмеми ступил на землю. Волосы, лицо — в ночи всё казалось серым, кроме ханьского наряда, сливающегося с темнотой.
— Спит. — Он правильно понял мой вопрос. — Сейчас это лучшее, что можно для неё сделать.
— Разумно. Смотри, кто вернулся!
Я приподнял прядь волос, скрывающую ухо и светлячка, занявшего своё привычное место.
— А я что говорил? — его вид был усталым, и я обнял друга за плечи.
— Ты всегда прав.
— Не всегда… Только не сейчас! — взмолился он, когда я раскрыл было рот. — Ты же знаешь, мне нужно время. Когда прощание?
— Как только соберём народ. Брат заслужил, чтобы его проводили со всем возможным почётом. И ещё…
Я сбивчиво пересказал ему беседу с Кенске.
— А кто-то считал роль, которую ему уготовила жизнь, незначительной, — слабо усмехнулся мой советник, а я вздрогнул, отстраняясь.
— Что ты говоришь?! Не такой ценой!
— Вот видишь, а ты ещё называл кошек нечестными. Они-то объявили стоимость сделки заранее. Судьба — никогда. Мы совершаем поступки, и можем лишь гадать, чем они обернутся. Таков удел всех существ со свободной волей.
— В чём же тогда заключается свобода?! — воскликнул я, потрясенный этим выводом. — В незнании последствий? В том, чтобы страдать? Совершать ошибки, губительные для других, и помнить об этом до самого конца?
Юмеми на мгновение прикрыл глаза, затем потянулся и погладил меня по щеке.
— Да. А ещё любить, прощать и делать мир прекраснее, чистосердечно помогая тем, кто слабее тебя или просто другой. Всё это и называется жизнью. Думаешь, если бы последствия наших поступков всегда осознавались, если бы они действительно были очевидны и закономерны — стало бы лучше? Это привело бы лишь к одному — к утрате свободы!
— Что ж, эта страшная участь всё равно никому не угрожает, — я поймал его руку в очередном движении и крепко стиснул. — Пойдёшь со мной?
— Ты уже достаточно нагулялся в одиночестве, — согласился Ю, пожимая в ответ мои пальцы. — Не успел глаз сомкнуть — а он уже верховный военачальник… Предупрежу-ка Фуурина: пусть присмотрит за малышкой.
— Хорошо. Тогда, — я пошарил за пазухой, хитатарэ уже оттопыривалась от количества хранимых вещей, — возьми это.
Ю быстро глянул на шкатулку, которую я сунул обратно, и принял в руки чашу.
— Та самая?
— Ага, только белая, и края перестали резаться. Ты ведь не чувствуешь в ней зла? Вот и славно. Припрячь куда-нибудь, подальше от Мэй. Потом покажем.
Нырнув в повозку, мой друг загремел там какими-то вещами, шепнул совёнку пару слов и вернулся. С ворохом одежд, струящихся из подранного бумажного свёртка.
— Примерь. Негоже являться на торжественную церемонию в… этом. — Он показательно сморщил нос, подцепляя рукав, наполовину оторванный даже не знаю, при каких обстоятельствах. — Живо за повозку!
— Где ты их раздобыл?! — я изумился, разглядывая обновку. Цвет определить было трудно, но богатство узора не скрывала даже темнота. — Знаешь, это совсем не по рангу…
Спутник лишь отмахнулся, шустро развязывая на мне пояс.
— Мы не при дворе, так что плюнь на всякие глупости! Считай это подарком от меня. Ну же, переоблачайся!
— И всё же, откуда такая красота? — настаивал я, прыгая на одной ноге, чтобы избавиться от штанов.
— Вот неуёмный… Я же сказал: от меня! Фуурин прекрасно справляется с мелкими поручениями. Он и слетал к одному моему знакомому, пока я торчал на Гингати. Что поделать, если на будущем правителе одежда горит так, что не напасёшься? Переправившись сюда, малыш припрятал её по моей просьбе и вернул… кажется, весьма своевременно! За ней и летел, когда…
— Нападал он тоже по твоей просьбе?! — вспомнил я.
— Прости. Речь шла лишь о том, чтобы задержать. Во всяком случае, особых повреждений я не вижу, — он отступил на шаг, и я возмущённо запахнул на себе косодэ.
— Но зачем?!
— Когда я узнал господина Хономару, — вздохнул юмеми, — и тот увидел, что я преследую его невесту… сам понимаешь, какие мысли его одолели. А меня одолели другие: не подпускать к нему тебя.
— Жизнь не мила?! — я всплеснул широкими узорчатыми рукавами, определяя, насколько ровно легли плечи. Как будто по мне скроено! — Он бы тебя слоями напластал, как тунца!
— Ты сильно меня недооцениваешь. Я собирался усыпить его, только… сначала не успел, потом — не смог.
— Из-за Кагуры? — догадался я. — И кто говорит о недооценке?
— С другой стороны, — он приблизился, поправляя на мне одежду и заодно переводя разговор в иное русло, — я сам тебя недооценил. Если бы и ты поддался ненависти, мико поглотила бы душу малышки окончательно. Так что подарок вполне заслуженный. И сидит отлично. Надеюсь, тебе нравится.
— Очень! Хотелось бы разглядеть на свету. Какого цвета верх? Алый?
— Терпение…
Кто бы сомневался в ответе!
— Тогда пойдём. Судя по суматохе и нестройным крикам, войска уже в сборе. И, Ю… Спасибо!
Вместе с Кенске, обряженный в доспех с его плеча, я поехал во главе гарнизона Хоруи. Юмеми, отказавшийся от лошади, шествовал в числе пеших, но мне достаточно было знать, что он рядом. Ещё четыре сотни следовало за нашей, основные силы остались в лагере. На рассвете снимаемся с места. Если эта бесконечная ночь когда-нибудь завершится…
— Здесь. — Я спешился, взял факел из чьих-то рук и двинулся вперёд. Расставив дружины по кругу, их командующие присоединились к нам у повозки, где доблесть моего брата бросила вызов иной силе. И победила.
Да, это была победа, что бы ни думали вы, в изумлении вертящие головами и перешёптывающиеся! Как бы вы ни хмурились, а он сделал правильный выбор. И этот комок металла — тому доказательство. Я обернулся к спутникам.
— Он был отважным воином, чьи мужество и любовь сплавились воедино. На этом месте надо соорудить святилище. И назвать его Кокоро — Сердце.
Все склонили головы в торжественном, хотя и озадаченном молчании. Я первым подал знак, по которому дружинники Кенске, несущие связки кустарника, возложили топливо меж дугами. Хороший костёр из чахлых стволиков не развести, да это и не к чему. Нам — ни к чему, а тебе, брат — и подавно. И, всё же, как несправедливо…
Рука дрогнула, высекая искру, но я совладал с собой. Когда огненные языки охватили всю груду, вернулся к остальным. Тьма никак не желала рассеиваться, и всполохи за моей спиной казались вдвойне яркими, бросая алые отблески на людей. Я открыл было рот, но застывшее на лицах выражение стёрло из памяти приличествующие слова. Ю, стоящий чуть позади военачальников, сделал мне знак обернуться.
Пламя вздымалось до самого неба! Огромный столп на моих глазах разделился надвое, полыхающие крылья махнули в нашу сторону, обдав меня волной тёплого воздуха.
— Ты всё-таки не забыла, — шепнул я сикигами Пламени. — Спасибо, что прилетела!
Голова, увенчанная багровым хохолком, взъерошилась, я поспешно смахнул с нового наряда искорку, тотчас же припомнив упрёки Ю, тогда ещё таинственного ханьца с улицы Поздних Хризантем. И почувствовал себя наивным молодым человеком, в испуге и восхищении замершим перед Синими Вратами. Главное, верить… Главное — верить! Шагнул к птице, не обращая внимания на остерегающие возгласы.
Сики, словно догадавшись о моих намерениях, уменьшилась в размерах и послушно вспорхнула на протянутую руку. Будучи крупнее любого кречета, она казалась невесомой, только очень горячей. Много ли весит чистый огонь?
Я снова обернулся к дружинам и обнаружил, что все, включая моего хитроумного советника, склонились в поклоне до земли. Птица, с трудом умостившаяся на плече, распростёрла крылья, выгнула шею и закричала — и, словно в ответ, раздались возгласы из толпы.
— Новый правитель!
— Истинный государь!
— Император!
Каждый раз, когда вспоминаю те мгновения, меня охватывают сложные чувства. Потрясение и вместе с тем, понимание правильности происходящего, замешанные на скорби и ликовании. Насыщенный состав. Но тогда… тогда я ощущал внутри лишь пустоту и обречённость.
Пока огненная птица не клюнула наплечник, привлекая к себе внимание — мол, хватит стоять столбом! Я пересадил её на перчатку и воздел руку, лихорадочно размышляя над словами торжественного обращения к народу. И лишь тогда заметил, какого цвета рукава, которые мой друг, помогая облачаться, подвязал на манер хитатарэ.
— Скотина, — проникновенно шепнул я ки-рину, поднявшему голову, стоило мне шагнуть к нему. Люди понемногу зашевелились, привставая с земли, выкрики из толпы сделались чаще и дружнее. — Добился своего! Знал заранее?
Довольная улыбка была мне ответом. Вот он, миг торжества, ничем для тебя не омрачённый!
Чёрную материю украшала тончайшая вышивка, в темноте принятая мной за тканый рисунок. Но нет, чьи-то руки трудились над каждым стежком, покрывая шёлковое полотно чудесным узором. Цветы и птицы, звери и люди — один образ плавно перетекал в другой, неуловимо меняя оттенок с алого на золотой, с изумрудного на лазурный…
— Потому и торопился с подарком, — усмешка не сходила с лица, показавшегося мне совершеннее, чем когда либо. И не одному мне! Когда ки-рин встал во весь рост и обернулся к остальным, из толпы раздались восхищённые вздохи и свист. Я скользнул недоумевающим взглядом по волнующемуся озеру голов, всё понял и мысленно застонал.
— Признайся, так и должно быть? — поманив к себе советника, я заставил его склониться к самому моему уху. — Все эти люди, наконец, увидели тебя моими глазами? А предупредить было лень?!
— Странно, — признался тот, и на миг мне показалось, что бледные щёки вспыхнули румянцем. — Теперь, когда Радужная Нить, свитая на Хорае, окрепла, я чувствую, как моя истинная суть пробивается через человеческую оболочку, точно свет сквозь бамбуковые сёдзи. Такого прежде не бывало! И, похоже, так оно и останется… до конца, пока смерть не объединит нас для того, чтобы разлучить навеки. Судя по алчным взглядам некоторых из твоих будущих подданных, долго я не протяну…
— Значит, по дворцу будешь ходить на цыпочках, завернувшись в покрывало, как невеста на выданье, и в сопровождении удвоенной охраны, — мстительно улыбнулся я.
— Не беспокойся, — раздражённо оборвал меня спутник, — никто не покусится на собственность правителя! Да-да, чего скривился? А я говорил, что жадность ещё выйдет тебе боком! Надо было ограничиться одной из Сил, так нет же… теперь расхлёбывай…
Не дослушав привычные уже сетования, я ухватил несчастную жертву неземной красоты за локоть и снова взмахнул свободной рукой, вынудив сики для равновесия расправить крылья.
— Слушайте меня, подданные, — провозгласил я торжественно, и сотни лиц обратились ко мне. — Пришла пора объединить то, что прежде было разделено. Ради гармонии священных сил, пяти основ нашего мира, я, преемник Изначального Пламени, клянусь править страной так же справедливо и честно, как Повелитель. Пусть вернётся изобилие Золотой Нити, когда люди не знали, что такое бедность! А вместо короткого обрывка Чёрной Нити мы сплетём Нить Небесных Вод, которая, подобно благотворному дождю, напоит наши сердца любовью и состраданием. Во имя Металла, да будет мир и покой в наших пределах, и долголетие, вечное процветание — силой Жизни, во имя Древа! Радужная Нить — стань исцелением для моей страны, отрадой для сердец, опорой умам, отражением порядка и орудием закона!
Так говорил я, повторяя клятвы, принесённые на Острове Блаженных. Удивительно: слова не казались мне напыщенными и глупыми, а суровые воины внимали, светлея ликом и улыбаясь.
И тогда я понял, что их улыбки стоят того, чтобы отдать этим людям всего себя. Каждый шаг, каждый вдох, каждый миг такой короткой жизни…
Впрочем, советника своего я, пожалуй, никому не отдам!
Должно быть, сказывается недостаток сна. События мелькают одно за другим, как дорожные метки, когда кони судьбы несутся вскачь. Казалось, прошли считанные мгновения — и мы снова в лагере, подгоняя и вдохновляя дружинников поторопиться. Мидзасира отбывает к своему войску, напоследок склонившись передо мной до земли. В хор голосов, славящих правителя, вливаются новые. Хлопают огненные крылья у самого уха, отблески пламени слепят, предутренняя мгла от этого становится лишь гуще.
— По коням!
Обоз трогается, храпят лошади, ветер надувает за спиной пузырь плаща. Юки, я так и не нашёл Юки… Где же ты, мышонок сероглазый? Среди тел, уложенных на примятой траве обочины (дров слишком мало, чтобы сжечь их сейчас), или в рядах воинов, устремившихся следом за мной, за символом Хоо на моём плече?
— Радужная Нить!
— Смерть самозванцам!
— Во славу императора!
Краткий миг — и войско уже у Золотых Врат, на расстоянии трёх полетов стрелы от стен, темнеющих в сумрачном небе. Когда же взойдёт солнце? Возвращение Ю, погоня, смерть брата, беседа с Кенске, дань памяти, сборы, дорога… слишком много событий за одну ночь, а рассвет, как будто, и не собирается наступать!
Люди перешёптываются, когда я проезжаю мимо, направляясь к повозке с друзьями. Юмеми упорно не желает передвигаться верхом, и я оставляю Кенске на небольшом пригорке, с которого днём хорошо бы просматривались окрестности. Только загляну — и назад. Мало ли… вдруг больше не увидимся?
Но мой друг уже ожидает снаружи, радужные пряди проявляются из темноты, стоит мне подойти ближе. Радужные и белоснежные.
— Вам не следовало подниматься ни свет, ни заря, госпожа, — отрывисто говорю я, прикрывая братской почтительностью боль утраты. Усталость и свежие впечатления загнали чувства глубоко внутрь, но стоило увидеть это лицо — слегка поджившая рана закровоточила.
— Слишком холодно… одной. Какая прекрасная… птица…
Руки Ю, кольцом обхватившие плечи девушки, сжимаются плотнее, губы что-то шепчут — ласковое и успокаивающее. Та качает головой, в сухих глазах — ни следа слёз. Не хочу говорить об этом. Не могу. О другом — придётся.
— Надо проститься. Кенске ждёт рассвета, чтобы дать знак барабанщикам. Нет-нет, Ю! Тебе нечего делать в гуще сражения! — я перехватываю взгляд ки-рина и хмурюсь. Тоже мне, ратник нашёлся! Ни доспехов, ни оружия; при виде крови теряет сознание. — Брат просил меня, а я прошу тебя. Храни госпожу. И Юки найди, если сможешь. А ещё… благослови мой меч для битвы, советник!
Сталь мягко шипит, выползая из ножен подобно змее. И Мэй вздрагивает, будто ужаленная.
— Господин Хитэёми!
Один только миг сладостного обмана, когда я думаю, что она пытается освободиться, чтобы остановить меня, удержать, крикнуть: "Не уходи!"
— Господин Хитэёми! Вы живы!
Я едва успеваю отвести клинок от её сердца, когда девушка бросается на него, словно в объятия возлюбленного.
— Господин Хитэёми! Не отворачивайтесь, простите! Нет, нет!
Опомнившись, Ю оттаскивает бедняжку прочь. Боги, что она вам сделала? За что?!
— Я никогда не отвернусь от вас, госпожа! Вы ни в чём не виноваты. — Слова бессильны, в них слишком много моих собственных слёз, они не способны утолить её жажду, и всё же я продолжаю. — Да, вам сейчас больно. Кажется, что так будет вечно, к чему продлевать эти муки? Тянет уйти к тем, без кого этот мир утратил смысл. Но вы неправы! Мы все существуем не ради кого-то, дающего смысл нашей жизни. Если он и есть, этот смысл — то лишь в наших собственных умах и поступках! Я… побывал на равнине, и словно попрощался с братом, как мы это делали при расставании. Мне… стало легче.
— О чём вы говорите, господин Кайдомару? — её тело замирает в руках юмеми, взгляд в недоумении переходит с меня на косигатану. — Зачем прощаться, если вот он, любезный мой господин Хитэёми, прямо перед вами?
Она вытягивает шею, пытаясь что-то рассмотреть или расслышать. И заливисто хохочет, утирая слёзы, хлынувшие из глаз. Щёки мокрые, покрыты жарким румянцем.
— Не шутите так, мой господин! У меня сил нет смеяться после всего, что я пережила. Ах, и чёрствые же люди эти военные, совсем бессердечные! Господин Кайдомару, не обижайтесь на его шуточки — он заменяет ими теплоту, которую считает проявлением слабости! Но мы-то знаем…
Пальчик грозит кому-то незримому.
Сошла с ума. Утратила слишком многое, чтобы сохранить рассудок. Может, это и к лучшему? К чему разум, если разбито сердце?
— Ю. Уведи её, пожалуйста. Присматривай хорошенько, пока… пока не станет лучше.
— Постой.
Два шага — и юмеми оказывается рядом, вынимая рукоять меча из моих ослабевших пальцев. Внимательно рассматривает. Неужели?..
— Этот клинок получил благословение куда более сильное, чем можно было мечтать, Кай… задумчиво протягивает он. — А ты, малышка, в бытность свою куклой не сталкивалась с подобными вещами. Напротив, видела лишь то, что принадлежит твёрдому миру, миру Яви. В то время как души умерших, пребывая в Чию, мире живых, Яви не принадлежат! Посмертный мир — другое дело… Прежде ты не замечала ю-рэй, но теперь-то… теперь ты человек! Всё переменилось. Немудрено запутаться.
— Значит, душа моего брата!.. — я выхватываю тёплую рукоять, прижимаю к груди.
— Всегда будет оберегать тех, кого он так любил, — с улыбкой заканчивает Ю. — И знаешь… Когда-то, во времена Нефритовой Нити, существовала утешительная поговорка. На деревьях беды растут и сладкие плоды. Думаю, ты надкусил один из них.
— Но он смотрит на меня! — восклицает Мэй, слушавшая молча; весёлость покидает её личико, вновь заостряя бледные черты. — И смеётся!
— Разумеется. Твоя приобретённая чуткость даже сильнее, чем у Кая, который не проникнется, пока его, бедолагу, не усыпишь или не напугаешь хорошенько… — Он подмигивает мне. — Или, всё-таки, проникнется?
— Там, на равнине, я на мгновение почувствовал: брат рядом и прощает меня за всё, — я провожу пальцем по лезвию. — И оно тёплое! Думал, рукоять согрелась в руках, но теперь ясно, что причина не в этом. А больше — ничего. Прости, Хоно… мне очень жаль.
— Он говорит, — переводит Мэй-Мэй, — вы с ним поменялись местами, и в этом есть некая высшая справедливость.
— В смысле?
— Мол, это возмездие за крыс, прогрызших в его мировоззрении столько дыр, что он, верховный военачальник Империи, отступил, препоручив судьбу армии младшему брату, который вполне неплохо справлялся с отвратительным противником своими загадочными средствами. Зато теперь, говорит, он более причастен к миру тайн, чем вы, господин Кайдомару! Не просто поверил в чудо, а сам сделался его частичкой. И потешается над вами, как ребёнок, что корчит рожи на глазах у пожилого подслеповатого учителя. Возмутительно, господин Хитэёми! Прекратите дразниться!
— Да, — удовлетворённость в моём собственном голосе делает мир вокруг прочнее, возвращая меня на твёрдую почву. Замедляя бег событий. — Ты всегда был сорванцом и задирой, стремящимся к первенству во всём. Таким и оставайся!
Даже мёртвый, оставайся живым ради меня, ради неё, а главное — ради себя.
— Госпожа Мэй-Мэй, — обращаюсь я к девушке, в который раз покосившись на восток, как будто и не собирающийся светлеть. — Пока время терпит, и все мы в сборе — прошу, поведайте нам, что случилось там, у Родникового Святилища. Знаю, Кагура вас обманула, но как дошло до такого?
Ю недовольно глядит на меня, однако безмолвствует, лишь крепче обвивая руками дрогнувшие плечи.
— Конечно, мы можем отложить…
— Нет. Вы правы, господин Кайдомару. Я не смогла рассказать всю правду, когда ещё можно было что-то исправить. Мои слабость и трусость — они убили вас, Хитэёми-сама, а вовсе не Кагура. Они — и зло, свершённое нами там, на севере.
Мне кажется, стоит умолчать об этом сейчас, скрыть истину — непоправимое случится вновь.
Господин Татибана рассказывал вам о путешествии? Что ж, тогда остаётся добавить лишь то, что всю дорогу к озеру Ёми меня переполняли смутные желания, непонятные спутникам — которые, впрочем, были слишком заняты собственным счастьем, чтобы удивляться моему. По ночам меня убаюкивал шум прибоя, хотя море билось о скалы в нескольких днях пути. Чей-то голос, нежный и настойчивый, окликал среди бела дня, я то и дело оглядывалась, но дорога позади нас была пуста. И неведомая сила тянула меня, гнала вперёд.
— Мэй, Мэй! Проснись, моя девочка!
Я вскочила среди ночи, едва сомкнув веки. Домик, приютивший усталых путников, был крошечным, но добрая вдова выделила мне отдельную комнатушку. Скорее чулан, нежели спальню — однако я была счастлива и этому. Сказать по правде, в иной день восторженность показалась бы мне избыточной, но тогда я с трудом сознавала, что делаю.
Накинув едва просохшую после вечерней стирки одежду, я выскользнула на улицу, и по мосткам перебралась через протоки. Скорее! Туда, где мерцает манящий огонёк!
Кукле Мэй-Мэй столь опрометчивый поступок даже в голову бы не пришёл. Кукла была рассудительной и мудрой в своём многовековом одиночестве; даже тогда, на болотах, она действовала обдуманно, в согласии с волей своего господина.
Теперь она жалеет, что стала человеком…
— Торопишься, дитя? — раздался тягучий и чуть насмешливый голос откуда-то из-за спины, когда я без лишних размышлений устремилась вверх по ступенькам. Внутрь, в Святилище! — При входе принято снимать обувь, разве тебя не учили?
— Простите моё невежество, госпожа!
Вернувшись, я поспешно скинула гэта у подножия торий и дождалась, пока женщина поставит свои. Одета она была как жрица, с седыми волосами, перевязанными белой лентой. И голос… неужели тот самый, из моего сна?!
— Прежде, чем предстать перед Богиней, помолись и возьми частичку этого, — жрица указала мне на одного из драконов, держащих в пасти плошки голубого огня.
— Но я не прихватила светильника, и даже не знаю, о чём молиться, — растерянно проговорила я.
— Тогда зачем ты здесь, девочка? — удивлённо воскликнула та. — Мы, женщины, слабы от природы и навещаем это место, чтобы занять немного сил. Кто-то просит Богиню о заступничестве перед суровым мужем, кто-то — о желанном зачатии или благополучном разрешении от бремени. А чего хочешь ты?
— Ничего, — я с удивлением посмотрела в лицо, покрытое тонкой сеточкой морщин. — Сама не знаю, зачем сюда пришла. Что-то тянет меня, зовёт, и голос ваш кажется мне знакомым. Мы встречались прежде?
В свете синеватого пламени я увидела, как она побледнела, качая головой.
— Так рано… Богиня, почему так рано?! — женщина воззрилась на меня, в глазах — смесь недоверия и покорности, любви и ненависти.
— Я не понимаю…
— Что ж, дитя, это и не важно. Идём. Лишь её воля для меня — закон. Жизнь несчастной старухи вот-вот завершится, судьба и смерть следуют за ней по пятам, как пара наёмных убийц — а ей предстоит научить тебя всему, что она знает!
— Вы больны? Вам плохо?!
Её слова ранили меня в самое сердце. Не понимая и половины, я чувствовала искренность и боль, в которой они рождались. Мне стало так жаль эту незнакомку!
— Я не больна, а что касается прочего… — мико взяла меня под руку и повела наверх, влажными ступенями, леденящими босые ступни. — Не помню, когда в последний раз мне было хорошо. Разве что в детстве, когда сердце моё не томилось от чувств безнадёжных, но слишком сильных, чтобы им сопротивляться. Счастливая, тебе неведома эта мука!
— Ведома, — возразила я, хватаясь за широкий рукав, едва не оступившись на скользком камне. — Возлюбленный покинул меня в гневе, усомнившись в моей честности. Что может быть хуже?
Горький смех отразился от влажных стен, слегка подсвеченных плошкой в узловатой руке.
— Какая милая наивность… Гнев проходит так же быстро, как летняя гроза, которая делает воздух свежим, а землю — плодородной. Не страшись ненависти — страшись равнодушия. Мой двоюродный брат — никогда не забуду его глаз при последней встрече! "Отвратительная старая карга!" — читалось в них. Он даже не поцеловал меня на прощанье, хотя всё, чего я лишилась, было отдано ради него, ради нашей любви…
— Какой жестокий человек! — воскликнула я.
— Нет, не смей так говорить, глупое дитя! — впервые за всё время её голос сделался резким, а пальцы, охватившие моё запястье, сжались. Она силой потянула меня за собой. — Он заслужил лучшей доли, и она у него будет! Наши семьи издавна запятнаны предательством. Со времён Чёрной Нити мы — отщепенцы и люди, лишённые чести. Будь проклята милость Сына Пламени, сохранившая нашим предкам жизнь на подобных унизительных условиях! Сколько усилий понадобилось моему милому, чтобы достигнуть высочайшего положения, тебе и не вообразить. Какая женщина не пожертвует всем ради такого человека? Впрочем, отложим этот урок на будущее. Мы пришли. Снимай одежду, девочка.
— Зачем?
Я переступила высокий порожек и ойкнула, по колено погрузившись в воду, прозрачную до совершенной незаметности.
— Вот за этим, — засмеялась мико, развязывая на себе пояс дрожащими пальцами. — Сделаешь ещё пару шагов — окунёшься по плечи. Ты ведь хочешь подойти к ней, верно? Рассмотреть получше?
Изваяние Богини притягивало мой взгляд, удерживая его на себе. Даже сейчас я не могу передать своих чувств.
— Она прекрасна! — выдохнула я, избавляясь от одежды и даже не замечая, как та опускается на дно Родникового Святилища. — Теперь подойти можно?
— Конечно, дитя моё. Но сначала разреши показать тебе нечто важное. Смотри.
Наставница извлекла откуда-то чашу, чёрную и влажно блестящую.
— Это подарок моего возлюбленного, первый и… последний, — она любовно провела пальцем по дальнему краю, затем резко дёрнула руку, и я охнула: острая кромка вскрыла запястье, словно хорошо заточенный нож! — Не бойся, девочка. Я привыкла, и это почти не больно. Во всяком случае, не так больно, как видеть на дне его лицо… Но долой воспоминания! Анноси владел ей по праву, старик сам вручил диковинку времён Чёрной Нити своему придворному летописцу. А тот подарил её мне, ведь именно мой клан некогда привёз эту чашу с острова, ныне известного как Хикко… Она очень древняя, дитя моё, и воистину бесценна. Дай руку!
— Вы же не собираетесь… ах!
Струйка моей крови смешалась с тёмной лужицей на дне.
— Прости, это было необходимо. Заклятье на крови — самое сильное. Оно позволит передать тебе всё, как родной дочери. Ступай же за мной!
Зачарованная её словами, я окунулась в воду по самые плечи, и вскоре мы стояли по обе стороны от статуи.
— Старость и юность, — провозгласила мико, — подобны двум ликам луны, отливу и приливу, смерти и рождению. И лишь Богиня являет собой вечность. Скрепи узы крови, госпожа, до тех пор, пока мой дар, мои чувства и мои знания не перельются в эту чистую душу без остатка!
Мы воздели чашу над головой богини. Две руки — моя и наставницы — встретились на гладкой прохладной поверхности. Я закрыла глаза, отдаваясь волшебству этих слов, ощущая силу, могучую, но благую, переполняющую тело. И неизмеримую радость, едва вмещающуюся в сердце.
Никогда больше не буду я одинока!
— Кагура…
Кто смеет чинить препятствия? Не вмешивайтесь! Вон отсюда!
— Ясумаса!!!
Крик заставил меня поднять тяжёлые веки, смеженные в сладкой дрёме. Бледное, как мел, лицо в обрамлении растрёпанных волос. Взгляд, исполненный ужаса, боли и омерзения. Химико.
— Ясу… родной!
Она кидается прочь, вниз по ступеням.
— О… вы убили его!!!
Я смотрю в глаза наставнице, та выглядит потрясённой, но все её чувства, столь явственно проступившие в тёмных провалах глаз, не идут ни в какие сравнения с моими. Кагура…
— Как ты могла? А я поверила… Будь ты проклята, старая карга! — Мне хочется ранить её смертельно, отвращение к себе и к ней заставляет струиться в жилах яд вместо крови. Только сейчас я вспоминаю про чашу, и хватаю её обеими руками, чтобы разбить, уничтожить, нанести вред…
Но вместо этого плюю и выплёскиваю содержимое в морщинистое лицо.
Хотела ли она усмехнуться или заплакать? Оправдаться или нанести ответный удар?
Теперь не узнать.
Золотая стрела, слиток боли и ненависти, отшвырнула меня к стене, словно куклу. Огромная лисица оскалилась, прежде чем вцепиться ведьме в горло и выволочь её на ступени. Как добычу, положила она безжизненное тело к ногам возлюбленного.
Тот даже не шевельнулся, чтобы принять дар.
Тогда она взвыла и накинулась на жертву, рыча и терзая её, разрывая на части, пожирая и превращая в ничто…
Когда потоки воды из потревоженного Святилища смыли тёмные пятна, ярость уступила скорби. Маленькая женщина упала на бездыханное тело, гладя мёртвого по лицу и шепча что-то отчаянное.
Шатаясь, я приблизилась и села рядом. Мне было безразлично, убьёт она меня или пощадит.
— Он умер. А я съела человека, и нисколько о том не жалею, — произнесла, наконец, она. — Я бы и тебя убила, но сил не осталось. Живи. Мне всё равно.
— Мне тоже.
Я протянула было к ней руку, но она увернулась, зарычав на меня, как зверь, защищающий детёныша. И тут я вспомнила.
— Тебе не всё равно. Ты забыла о ребёнке!
— О! — она прижала руки к животу. — Ребёнок… Но кем он родится теперь, после того, что случилось сегодня?
— Кем бы он ни родился, лишь от тебя зависит, каким он вырастет. Ведь именно в детях к нам возвращаются те, кого мы, казалось, утратили навеки, — молвила я, вставая. Химико взглянула на меня так, словно видела впервые, и я ещё подивилась, откуда в голове подобные мысли, свойственные скорее мне-прежней, чем мне-настоящей. Но времени на размышления не было. Знакомый голос напевал на ухо что-то утешительное, видения роились перед глазами, и Кагура… нет, Богиня влилась в моё тело, подобно бушующему потоку, увлекая меня за собой.
Будто со стороны, раздались мои слова, когда я поманила Химико вверх по ступеням. К изваянию той, что смеётся, несмотря на всю боль этого мира.
— Она всегда забирает, чтобы вернуть — и так вечно, вечно… Взгляни ей в лицо, сестра — неужели не видишь, как она милосердна? Ведь где смерть — там и жизнь!
Не представляю, что заставило меня поместить тело господина Татибаны в источник. Возможно, мико и впрямь успела передать часть знаний. Или сама Богиня действовала мной?
Так или иначе, но жизнь вернулась к возлюбленному моей подруги. Таинство, которое нельзя передать словами — вот, что это было. Он зашевелился и пробормотал что-то невнятное, Химико кинулась к нему на грудь, а я… я отошла в сторону, кутаясь в насквозь промокшую одежду и дрожа от холода и муторной слабости, подступающей к горлу.
Мы рассказали всё, умолчав лишь об одном — смерти Кагуры. Мне было слишком тяжело вспоминать об этом, а кицунэ, должно быть, боялась признаваться господину Татибане в том, как утратила всё человеческое.
Кроме этой тайны, ничто не должно было омрачать наше существование. И всё же частенько я ловила себя на мысли, что наши отношения с Химико никогда не станут прежними, и сбегала от счастливого семейства в Родниковое Святилище. Нежный голос унимал мою боль, напевая песни под музыку капель, и я открывала ему самые сокровенные глубины сердца.
Чаша отыскалась у стены, целая и без единой выщербинки. Я думала оставить её Богине, когда мы отправимся в путь, но в последний миг прихватила с собой, втайне от остальных.
На память о несчастной старухе, так и не сделавшейся моей наставницей.
И на горе — потому что со временем, втихомолку заглядывая внутрь, стала видеть я страшную картину: покалеченное тело, раздираемое на части острыми зубами.
В такие мгновения бежала я прочь от друзей, боясь лишь одного: причинить вред. Татибане, Химико, малышу. Жажда мести утихала, стоило мне остаться в одиночестве, теперь целительном; ложилась на дно и замирала до следующего раза. Не знаю, что заставляло меня разворачивать свёрток вновь. И как я могла быть настолько трусливой и жалкой, чтобы таить эту муку от окружающих…
Дальнейшее вам известно. Хитростью я вынудила господина Хитэёми увезти меня с собой, оставив друзей в крепости Хоруи. Думала, с ним будет легче, безопаснее для тех, кто мне дорог. Я ошибалась. А цена ошибки оказалась непомерно высокой.
Я винила чашу в том, что укрылось внутри моего собственного сердца, проросло корнями в мою собственную душу. А бедная вещица только накапливала ненависть, выплёскивая её мне в лицо, как пригоршню горькой воды.
Заглядывая в неё, я видела себя.
Распрощавшись с друзьями (на требования оставаться в лагере или хотя бы в хвосте обоза Ю только пожимал плечами, явно замыслив что-то своё), я вернулся к Кенске.
— Простите, господин Огата… Вы, смотрю, уже ноги без меня стоптали? — слегка виновато поддел я командующего гарнизоном, в нетерпении мерявшего шагами вершину холма. — И от пригорка, того и гляди, одна кочка останется…
— Вам всё шуточки, а на это полюбуйтесь! — старик свёл и без того сросшиеся брови, указывая куда-то вверх, в ночное небо.
Как — всё ещё ночное?.. Наступит или нет это злосчастное утро?!
— Недобрый знак, — пояснил Кенске в ответ на моё хмыканье. — День на дворе, а солнца и не видать. Люди стали шептаться, будто вы себе его забрали в единоличное пользование, на плечо посадили. Что за напасть… государь?
Я только головой покачал. Что тут скажешь?
Значит, все чувствуют неладное. Хотя такое сложно не заметить. И, если Кенске на время забыл о почтительности, режущей непривычный к ней слух — что говорить об остальных?
Правление может окончиться, и не начавшись. После такого-то предзнаменования!
Откуда-то из глубин памяти всплыли нелепые, напыщенные строки:
Кто это писал? Мунэо-но Анноси, будь он неладен! Рассказ Мэй-Мэй стал последним росчерком туши в начертании «заговор». Человек, скрывавший свою принадлежность к клану Металла и… двоюродный брат и любовник Кагуры из клана Воды. Что ж, такое возможно: все, кто противостоял Повелителю, были изгнаны на север, в Тоси, где смешались меж собой, объединённые общим унижением. Чтобы в будущем их потомки могли возвыситься вновь, отрёкшись от родства. Достойный же способ избрал этот мерзавец — просеивать древние сплетни, льстя и одновременно внося зерно смуты в почву, удобренную несостоятельностью последних правителей. А я ещё считал придворного летописца ничтожеством, только и умеющим, что пресмыкаться перед императором, выдавая сомнительные успехи за великие достижения. Тогда, развлекаясь чтением на подъезде к Кёо, я и помыслить не мог, что круг замкнётся, и Хитэёми-но Кайдомару снова будет нетерпеливо поглядывать на ворота, мусоля в памяти строки, выдернутые из какой-то сказки:
Какой пустяк — разобраться, кто стоит за всеми слухами и наветами, лживыми заверениями в том, что Алая Нить крепка как никогда, и трусливыми шепотками, подтачивающими её волокна. И всего-то понадобилось влипнуть в тёмную историю, совершить путешествие на север, погостить на Острове Бессмертных, в Средоточиях Сил и во дворце Морской Девы, а затем — в других уголках Империи, едва не погибнуть и стать убийцей, обрести друзей, врагов… и себя. А ещё — принять мир таким, каков он есть. Во всей его красоте и убогости, богатстве и бедности, чистоте и грязи, любви и ненависти, жизни и смерти…
Как далеко надо уйти, чтобы увидеть находящееся под самым носом! Не в виде разрозненных частей, а целостной картины.
Кошмарные видения, терзавшие дядюшку. Кагура, едва не прикончившая меня страхом во сне и наяву. Мунэо, её честолюбивый родич, ради которого влюблённая женщина была готова страдать, стареть, убивать, с каждым шагом приближаясь к собственной смерти. Проклятие, направленное на его злейшего врага — моего отца, даже не подозревавшего, какую угрозу он представляет для мнимого простолюдина, и устремившееся на меня — самое дорогое, что у него осталось. Утрата сил, взрослые глаза на девичьем лице, первые морщины. А что в награду — разве только чаша, на тёмном дне которой — память и боль?..
Но кто поддерживал Мунэо в его честолюбивом стремлении? Смог бы выходец, как все ошибочно полагали, из низов, сделаться знатным человеком и приблизиться к престолу без согласия Верховного Судьи и одного из министров — Левого, ответственного за распределение средств казны, награды и возвышения? Ответ — нет. А у каждой услуги есть цена.
Исаи-старший, вознамерившийся управлять несчастным императором с помощью страха, и нашептавший ему про загадочного ханьца с улицы Поздних Хризантем. Беспечный молодой человек, тем не менее, выполнивший поручение правителя… и вместе с другом сорвавший лицемерный замысел. Но поздно: первая жертва уже была принесена. Принц Таката. Нелепая история про отравление рыбой.
"А что с хозяином харчевни?"
"Зарублен на месте доверенным слугой принца, а семья — изгнана…"
Скверным малым был средний принц, едва ли заслуживал верности — а всё же, убийство есть убийство. Кто-то своевременно избавился от свидетелей, на которых и свалил вину. Затем…
"Не сам Исаи-но Кадзи себя жизни лишил, рука младшего брата меч сжимала". Как вовремя Исаи-но Нобору, Верховный Судья, покарал предателя! Вот оно, то самое неуловимое сходство, что беспокоило меня в Оваре — к сожалению, недостаточно сильно и долго. Кто нашептал дядюшке услать излишне ретивого троюродного племянника, а также его друга, служившего под началом Мунэо-но Анноси, подальше от Дворцовой Площади? И от юмеми заодно избавиться.
Землетрясение тоже пришлось весьма кстати. Узнаю ли я, своей смертью умер принц Тоомаро, сменивший Исаи-но Кадзи на посту Левого Министра или кто-то слегка подтолкнул руку судьбы? И что случилось с наследником, юным принцем Коори? Так или иначе, результат был достигнут: император не выдержал вечного страха, ослабел в борьбе с ним, сделался уязвимым для чужого влияния…
Но существовало ещё такое препятствие, как Верховный Военачальник, мой брат, верный долгу и клятве. Пропажа семейной печати в Тоси, как раз накануне нападения бумажных сикигами. Моё таинственное право первородства, перетянувшее опасность на себя. Любовник, не поцеловавший стареющую женщину на прощанье, и уехавший в Центральную Столицу на подмогу сообщникам, от которых получил срочный приказ возвращаться. Правитель при смерти, изменники наготове.
Ах, брат, если бы ты знал, по какому тонкому ледку разгуливал там, на севере! Должно быть, тебя спасла только болезнь тёмной мико — упадок сил после отпора ки-рина, возмущённого вторжением в мой сон. Её собственные страх и неуверенность. Как всё переплелось-перемешалось…
А затем до Тоси доковыляли мы, и Хономару отодвинулся на задний план. Впрочем, если бы не Мэй и не Химико — кто знает?..
Обманутое доверие Мэй (а ведь старуха открыла тебе самое сокровенное, её искренность не служила коварству и была предана не менее жестоко), отчаянье Химико и неизбежное зло, последствий которого, также, было не избежать…
— Тогда чего мы стоим, господин?! Ворота сами не рухнут!
Я опомнился — Кенске повысил голос, непочтительно теребя меня за плечо.
— Думаю, как перелететь через них, — отшутился было я и умолк на полуслове, потрясённый очевидностью решения.
Перекладина, потрескивающая от жара. Покосившиеся опоры. И огромная птица, взмахивающая пламенными крылами в ночном небе.
"Всего лишь видимость", — сказал Ю.
Да, видимость. Но какая!..
— Вы ошибаетесь, господин Огата, — улыбнулся я собеседнику. — Ворота рухнут сами.
Взятие Южной Столицы прошло не по плану, разработанному некогда Хономару, однако моей заслуги в том не было. Ну, почти.
При виде «Хоо», спустившейся с небес (огненная сики наслаждалась происходящим, изображая гнев до того воодушевлённо, что едва на плечо потом заманили), противники мигом переметнулись на нашу сторону. Больно хотелось стражникам да простым воинам, пускай и верным семейству Исаи, портить отношения с богиней-покровительницей родного клана! Дураков не нашлось, хотя попасть в дивную цель, которую представлял молодой человек, возглавляющий передовой отряд и отмеченный сияющим ореолом, было легче лёгкого.
А жители Кёо — те и подавно ликовали, мигом проникшись тёплыми чувствами к Радужной Нити и новому правителю, посланцу Огнекрылой, избавившему их от сомнительных радостей осады.
Люди падали ниц, я мысленно честил себя обманщиком… но это лучше, нежели чувствовать себя убийцей. Значительно лучше!
Не судьба мне полюбоваться на Южную Столицу. Ночная мгла скрывала красоту города, хотя подданные отныне и темноту толковали в мою пользу: мол, пока не выжжено гнездо изменников, укрывшихся в Зимней Резиденции, день не наступит. Надо ли говорить, что войско миновало Алые Врата, изрядно преумножившись в числе? Тотемаки с подручными собирали добровольцев, набивающихся в дружину, суматоха оставляла мало времени на раздумья. А поразмыслить следовало.
Верховья Усеикавы до того самого места, где расположена столица, представляют собой узкий поток, ревущий меж крутых отрогов. Южнее — голые скалы, по которым прыгают разве что серны да охотники на них. Уж никак, не могучее конное воинство.
К императорской резиденции имеется также многодневный обходной путь через святилище, воздвигнутое на противоположной стороне озера, но это тропа для паломников, а не для дружины. Переправляться через Ти? Лёгкими прогулочными барками, обычно причаленными со стороны дворца? Смешно…
Так что горная дорога, начинающаяся от Алых Врат и поднимающаяся к дворцу, изрядно петляя под отвесными скалами — единственная, пригодная для наших целей. Именно ей мы пользуемся дважды в год при переездах из одной столицы в другую.
И, конечно же, она хорошо просматривается сверху! Лично я на месте Исаи счёл бы легкомысленным не подготовиться к появлению незваных гостей, когда сама местность к этому располагает.
Гонец, отправленный с поручением в конец обоза, управился быстро. Оно и к лучшему — перепуганные кони шарахнулись к самому обрыву! Продвинься мы чуть дальше, где дорога заметно сужается…
— Фуурин, разведай, что там наверху! — крикнул я смутной тени, описавшей круг над нашими головами за пределами пятна света. Та утвердительно ухнула и скрылась из виду. Наверно, единственное существо, которому темнота не в тягость.
— Сто-ять! — зычно оповестил Кенске; приказ покатился к хвосту отряда.
— Как считаете, на этом отрезке нам ничего не угрожает? — решил я посоветоваться с опытным воякой.
— Рановато для засады, я бы заманил подальше. Выставил небольшой отряд обречённых лучников за каким-нибудь поворотом и целое войско разместил по вон тем останцам, что над дорогой нависают.
— А ещё камней наготовил, — добавил я. — В темноте от них больше толку, хотя кто там будет целиться…
— Под обстрелом голову вбок поворачивайте, государь! — в который раз напомнил мне Кенске. — Крылья шлема — какая-никакая, а всё ж защита.
Да помню… Свет сикигами делает меня отменной целью.
— Постараюсь не забыть. Скажите, господин Огата: каковы наши действия, если мой пернатый разведчик действительно обнаружит засаду? Плохо себе представляю. Прорываемся под ливнем стрел и каменным градом?
Но ответ не понадобился. Издалека донеслись звуки боя. Сначала одиночные вопли, затем свистящее пение вестников смерти, лязг металла, отрывистые приказы и крики. Засекли Фуурина? Спасайся, малыш — не рискуй понапрасну! Хотя с чего бы затаившемуся войску поднимать шум из-за одной совы?
— К бою! — взревел могучий старикан. — Луки наизготовку!
Я достал оружие, мимоходом согнав с плеча пламенную сики. В кого целиться, куда целиться?! До хребта, откуда раздаются крики — не менее двух полётов стрелы! Ещё и Кенске выехал вперёд, заслонив меня от невидимой пока опасности и притиснув к каменистому уступу.
А ведь они всё ближе… Решили напасть, раз уж выдали себя?
Кто же тайный союзник, скомкавший вражеские планы?
Когда какой-то мешок, дико вопя и размахивая руками, рухнул на дорогу впереди войска, я уже догадывался. Но поверил не раньше, чем увидал его противника. А затем ещё одного… сколько же их?!
Сияющая птица, до этого бестолково мечущаяся и пугающая лошадей, закричала, словно услышав мою просьбу. Каждый взмах крыльев делал их всё шире, всё длиннее, и вот уже служительница Хоо раскрыла над нами огненные ладони, озарившие дорогу лучше тысячи факелов. Правильно! С такими союзниками, как эти, и врагов не надо…
— Фуурин!!! — заорал я, потрясая луком. — Ты их привёл! Призвал свой народ!
— Не знаю, кто такой Фуурин, но привёл их другой, — донеслось сверху. Я задрал голову, на всякий случай спрыгивая с лошади и вжимаясь в скалу.
— Кто это?
— Друзей не узнаём! — прокричали в ответ. — А ещё остротой взора похвалялся!
— Так отсюда тебя не видно, Ясу! — восторженно завопил я. — Спускайся! На крыльях прилетел, что ли?
— Именно! Погоди, сейчас мои ребята чужих ребят утихомирят, и спущусь. Попроси светлую ками, чтобы выше хребта не поднималась.
— Господин Татибана, много вас там? — подал голос Кенске, до того настороженно прислушивавшийся к нашим переговорам.
— Сколько в крепости гарнизона оставалось — весь забрал. Простите, что вашего ведома не спросил, господин командующий!
Тот только выругался. Ну да, оставить Хоруи без присмотра — редкостной наглости решение. Неужели и Химико с ними? Потом спрошу.
— Кажется, основные силы повержены, — раздалось сверху, и немедленно был отдан приказ: — Вяжите всех, кто бросил оружие! Пушок, лети сюда. Спусти меня вниз. Спусти, а не сбрось!
Они всегда так поступают…
— Ну, дорвался! — хохотнул я, вовремя подхватив катящегося по склону друга и сжимая его в объятиях. — Сбылась мечта детства, повоевал! Ох, и проворный ты малый! Где рать собрал, на Фунао?
— Это ты у ханьца своего спроси, где такие пташки водятся, — посоветовал Ясумаса, отдышавшись и обменявшись с Кенске поклонами. — А уж умные какие да исполнительные! Им скажешь — они сделают… в большинстве случаев. Люди и то медленнее соображают.
Да, видел бы ты этих пташек на родном острове…
— Постой, так это Ю их призвал?! — опомнился я. Ну конечно, кому бы ещё они подчинились? Странно, что вообще это сделали. И не пытаются продолжить охоту на новую добычу.
Умница сики, береги наших!
— Во сне объявился, стоило вам уехать. Как тогда, в Кёо! — шёпотом поделился со мной Татибана. — И наказал дождаться подкрепления. Правда, гарнизон от такого подкрепления поначалу чуть было со стен не рухнул — но потом ничего, освоился. Химико бывает такой убедительной, да и сам я… А где господин верховный военачальник? — спросил он уже в полный голос, озираясь по сторонам.
— Позже, Ясу, — при упоминании брата усталость навалилась на плечи. Быстрей бы всё закончилось… — Наверху всё спокойно? Можно двигаться дальше?
— Конечно. — Он пристально посмотрел на меня, но расспрашивать поостерёгся. — Ваши люди, господин Огата, отлично справятся и без меня. Нару за главного. Дельный парень, со всякой тварью общий язык находит.
— А что с… этими? — осторожно спросил Кенске.
— Вы про сов? Присмотрят, чтобы поганец Исаи воздержался от дальнейших проявлений гостеприимства. А пленники полежат да поразмыслят о тщете всего сущего и дворцовых переворотов — в частности. Рядовой ты или сотник — а думать о последствиях надо!
— Тогда поехали, — согласились мы, и войско продолжило наступление, а успокоенная сики вернулась мне на плечо.
Очень хотелось извлечь Ю из повозки и немного потрясти, выясняя, какие ещё приятные неожиданности он заготовил, но не напрасно этот хитрец болтался в самом хвосте. Знал, что моё место — впереди, и никуда я отсюда не денусь.
Озеро Ти блеснуло из холодного тумана, когда лошади совсем притомились. Должно быть, Шестой День Дзю Благодарения близился или уже наступил. Сложно сказать…
Слегка расслабившись, мы с другом неспешно обменивались новостями, но теперь умолкли, осматривая подходы к цели. К счастью, эти места я узнаю с закрытыми глазами.
Вот протока с добротным мостом через неё, соединяющая озеро и Усеикаву. Нетронутая ветром гладь, в ясный день синяя, как цветы на склонах, оправляющих драгоценный камень вод. Сейчас, в темноте, она кажется таинственно-густой, цвета той самой чаши.
И чёрная тень с крышами-крыльями, распростёртыми в объявшей мир ночи. Перейти протоку — копыта гулко стучат по упругим доскам — и вот она, Зимняя Резиденция, в окружении высоких стен. Ни один огонёк не горит. Но едва ли мятежники мирно спят.
— Прибыли, — объявил Кенске, не торопясь спешиваться и отдавая приказы подручным. — Тройное оцепление! Чтобы птица не… то есть, чтобы мышь не проскочила!
Как выяснилось позже, одна мышь, всё-таки, проскочила…
На берегу Ти есть немало укромных местечек, что скрываются между отрогов, спускающихся к озеру. Там любят уединяться парочки, хотя сам я, будучи вечно занятым начальником охраны императорских покоев, знаю об этом лишь понаслышке. Что бы там ни утверждали завистники в лице Ясу…
В одной из таких ложбинок мы и надумали держать совет. Вызвали Мидзасиру и прочих командующих, расселись на камнях, по-лягушачьи холодных и мокрых, заодно вознамерившись перекусить… но не тут-то было.
— Переговоры!
Какого-то человека со связанными руками втолкнули в круг наших факелов. Облачённый в алый сокутай юноша споткнулся, выпрямился, и я узнал Аосу. Моего собрата по службе, только в Оваре.
— Вы!
— Сын Пламени любезен к тем, чьё грубое вторжение иной воспринял бы как вызов, — недрогнувшим голосом ответил изменник. — Он не опустился до того, чтобы вкладывать свою волю в уста простолюдина!
Как же, знаем! Предатель — что сломанная вещь, которой никогда не будешь доверять, как целой. И избавляются от предателей, как от мусора. Как же тебя сломали, парень?
— Сын Пламени? Последним правителем Алой Нити был ваш родной дядя, доверявший вам как немногим, — отрезал я. — Зачем вы переметнулись на сторону Исаи? Что он посулил?
— Господин Хитэёми-младший действительно уполномочен задавать вопросы? — посланник обвёл взглядом совет. — Признаться, мне велено говорить с верховным военачальником!
— Правитель желает лично слышать оправдания мятежников, — с кривой усмешкой заверил его Мидзасира, незадолго до этого назначенный на место брата. — Так что не испытывайте его терпение, Вака-но Аоса.
— Правитель? Который из вас, господа? — повторяя мои интонации, переспросил юноша, и я невольно восхитился его самообладанием.
— Истинный, — буркнул я, жалея, что отправил сики порезвиться на воротах замка. Конечно, это устрашающее зрелище и побудило неприятеля к немедленным переговорам, но сейчас её присутствие бы не помешало. Расслабился, привык к помощи свыше!
Аоса воззрился на меня, явно заподозрив обман. Пожал плечами и благоразумно обратился ко всем собравшимся.
— Сын Пламени, законный наследник Алой Нити по праву брака, повелевает вам сложить оружие. Зачинщики мятежа, Хитэёми-но Хономару и Мидзасира-но Сэй, понесут справедливое наказание, но высочайший гнев минует их семьи, в настоящее время находящиеся под покровительством императора. В противном случае да падут вечный позор и проклятие на тех, кто расплатился жизнью своих родичей за измену!
Кто-то охнул, а я внезапно вспомнил лицо Хоно, исказившееся, когда я спросил о родных. Семья… Почему мне не сказали?! Или никто и не знал? А противник только рад объявить во всеуслышание, словно именно огласка свяжет нам руки. Как похоже на Исаи — мерить других по себе!
"У Мидзасиры тоже к ним счёт", — обмолвился брат. Вот, что это означало. И вы собирались осаждать Кёо, брать приступом Зимнюю Резиденцию? Готовились заплатить эту цену?
Но я не готов! Пускай на самом деле Хитэёми-но Хидэ вовсе не отец мне, и мало ласковых слов я от него слышал. Пускай сестра всегда предпочитала Хоно. Но отдать их жизни ради победы — значит, проиграть битву более страшную.
Потому что тогда на трон сядет мерзавец почище Исаи-но Нобору.
— Переговоры на то и переговоры, чтобы исход их удовлетворил обе стороны, — глубокий голос Ю заставил меня вздрогнуть — до этого юмеми сидел молча, мы даже поругаться не успели, как подтянулись все остальные. — Будучи советником истинного правителя (все посмотрели на меня, я кивнул), предлагаю самозванцу отпустить заложников в обмен на собственную жизнь, остаток которой можно провести с пользой — например, замаливая грехи в храме…
Ага, так они и согласились!
— В противном случае, — продолжил мой друг, — резиденция будет взята без потерь с нашей стороны, поскольку мы превосходим вас численностью и военным опытом, не говоря уже о поддержке самой Хоо. И тогда не ждите прощения! Как видите, — подытожил он, — моё предложение выгоднее предложения Исаи — все останутся живы!
Кто-то из командующих заворчал: мол, не следует миловать преступников, но большинство обратилось ко мне, ожидая окончательного решения. Я снова кивнул, чувствуя себя лодочкой, пущенной по быстрой реке. Сделалось тошно. Не правитель, а болванчик, способный лишь повторять за другими. На то и нужны советники да министры, и всё же…
— Что ж, — пожал плечами Аоса, — господин предполагал подобный исход. Со мной был мешок — пожалуйста, принесите его сюда!
Сердце пропустило удар, я незаметно вытер вспотевшие ладони. Не хочу знать, что там внутри, не хочу! Но придётся.
Мне показалось, или Аоса виновато посмотрел на меня, развязывая верёвку? Рука Ю как бы случайно коснулась моей. Боги, только не сестра, только не сестра!
Ясумаса выругался, когда посланник извлёк из мешка отрубленную голову и поднёс к факелу, а я сначала выдохнул в облегчении — волосы были короткими, и лишь затем дёрнулся, узнавая.
Бедный мой Дзиро… Почему из всех избрали именно тебя? Доверенного слугу, получившего в награду за преданность ужасную смерть. Из-за меня, только потому, что верховный военачальник уж точно признал бы это лицо…
— Будьте вы прокляты, — тихо сказал я, поднимаясь с места. Все встали, словно по приказу. — Убив моего доверенного слугу, беспомощного старика, вы нанесли мне личное оскорбление. Не будет пощады! — совет одобрительно зашумел, и мне пришлось повысить голос. — Но не будет и осады! Хватит невинных жертв. Всё решит поединок.
— Что ты мелешь?! — шипение раздалось за моей спиной, и я, опасаясь вмешательства советника, поспешил договорить.
— Я, истинный правитель Радужной Нити, вызываю на честный бой самозванца Исаи-но Нобору, бывшего Верховного Судью Овары, чтобы судьба и смерть рассудили, кому из нас быть императором. Пусть обе стороны принесут клятву прекратить раздоры с гибелью одного и подчиниться победителю! Таково моё слово, и я требую довести это до сведенья Исаи. Отказ же будет расценен как трусость, недостойная претендента на престол.
— Безумец… — скорее ощутил, нежели услышал я стон Ю. Прости, мой ки-рин! Тебе тоже суждено подчиниться. Я помню, что говорил Тигр. Прости — не могу поступить иначе! А игрушкой в чужих руках делаться не хочу!
— Обязательно донесу ваш ответ до слуха господина, — поклонился Аоса — ниже, чем прежде. — И передам его решение. Я могу идти?
— Да. Постойте! Почему вы… с ним?
Некоторое время юноша колебался, отвечать или нет, однако произнёс:
— Потому что, в отличие от вас, у меня не было выбора.
Я устало покачал головой и вновь опустился на холодный камень. Прежде и сам так думал. Повезло: нашёлся тот, кто сумел доказать обратное.
— Самообман. Выбор есть всегда, и скоро вы это поймёте. Вы свободны, Аоса. И, — я оборотился к остальным, — оставьте меня наедине с советником. У нас мало времени.
Ю сидел на камне притихший, обратив лицо к тёмной глади озера. Ожидал чего угодно, от колкостей, скрывающих беспокойство, до открытого "не пущу!", но только не этой молчаливой отстранённости.
— Сердишься? — я положил ему руку на плечо. — Прости.
— Нет, не сержусь, — сдавленным голосом произнёс он, и я пожалел, что заговорил с ним — горло вдруг сжалось, словно в ответ, и я сел рядом, закрыв лицо руками. Не знаю, по ком лились слёзы: по Дзиро, брату или по тем немногим, что ещё живы, но, быть может, скоро покинут меня? А может, по Ю, несчастному моему ки-рину, обречённому служить убийце…
Никаких сомнений: мне не победить! До этого дня всё шло гладко благодаря множеству взаимосвязанных случайностей, за которыми скрывался тщательно продуманный план моего советника. Пускай не всегда ставившего новоиспечённого императора в известность — действовал-то он во благо страны, а не меня! И все его усилия оказались перечёркнуты несколькими опрометчивыми словами. Предоставить решение судьбы государства… чему? Случаю! Чести предателя. Делу, в котором моя слабость уступает лишь моей глупости. Поединку!
Только почему сделанный выбор всё равно кажется единственно верным?
— Будем страдать или думать? — Ю напоследок шмыгнул носом, но голос звучал уже бодрее. — Во-первых, немаловажен вопрос, насколько твоё предложение понравится Исаи…
— Он подлец, но не трус — иначе бы удовольствовался местом Верховного Судьи, — возразил я. — В отличие от него, я никогда не слыл хотя бы сносным бойцом, уж Аоса не преминёт доложить об этом. Так что Исаи обрадуется, можешь мне поверить! Ему лет сорок, он тяжелее меня, выше, и руки, как у обезьяны — до колен.
— Зато у него меч обычный, а у тебя…
— …малый, — оборвал я попытки меня ободрить. — Короче на треть. К тому же, мерзавец хорошо отдохнул, а я несколько дней в седле провёл, каждая жилка криком кричит! Не уверен, что выдержу хотя бы несколько взмахов, прежде чем выроню тати и засну на поле боя, унизив противника напоследок.
— Так вздремни сейчас! Враги подождут, им торопиться некуда.
— Некуда? А мне?!
— Кай. Если твоих родных пленили в Оваре, то держат уже несколько дзю, и день-другой ничего не изменят. Успокойся. Я всё понимаю, но тебе действительно надо поспать.
— Искупаться мне надо!
Слёзы приносят опустошение пополам с сонливостью, но не когда ты взбудоражен предстоящим боем. Глаза слипаются, а сон не идёт. Да и маловато времени. Только рассудок затуманю, а он мне нужен ясным. Ледяная водичка — то, что надо.
— Ты это всерьёз?! — всплеснул рукавами Ю, наблюдая, как я привожу слова в действия.
— Умирать — так чистым, — проворчал я, безуспешно дёргая завязки доспеха. — Сам затягивал — сам и распутывай! И попроси у Кенске лишнее одеяло.
Юмеми хотел что-то возразить, но только махнул рукой и принялся помогать со шнурами. Боги, как в этом драться? Руки не сгибаются!
Когда советник удалился, напоследок пригрозив убить меня собственноручно, если я сунусь в воду прежде, чем он раздобудет что-нибудь тёплое, я присел на сложенные в кучу доспехи и сосредоточенно уставился в воду.
— Риэ! — мой зов, едва слышный, казалось, проник в самые глубины — туда, где, по преданиям, обитает русалочий народ. Мелкая рябь пошла по поверхности. А может, это ветер заигрывал со мной? — Приди, Риэ! Приди!
— Зачем она тебе? — прошелестел тихий вопрос откуда-то сзади, и рябь исчезла.
— Чтобы не оставлять долгов, — ответил я, нехотя оборачиваясь. И вскочил. — Вы!
Женщина в зелёной накидке с улыбкой смотрела на меня. Норико из семьи Кото.
Я медленно приблизился к матери и обнял, опасаясь, что она окажется бесплотным видением. Напротив — руки были прохладными, но живыми, такими мягкими и нежными… От волос пахло корой и хвоей — аромат, знакомый с детства.
— Отец обыскался вас, — пробормотал я, зарываясь носом в густые чёрные пряди. — В Мире Живых, в Тэнне, даже в Макаи — нигде не нашёл! А я не догадался и после встречи в сухом лесу. Ведь дом ваш отныне — там, в Средоточии Роста и Увядания? Это вы замолвили за меня словечко перед Драконом, мама?
— Ты о многом не догадался, Кай, — ласково сказала она. — Я просила не только за тебя, но и за себя. Быть рядом с сыном, помогать, поддерживать — о чём ещё мечтает каждая мать? Присматривать ненавязчиво, — она рассмеялась, — исподволь. Прости. Светлячки — вредные, упрямые создания! Ты так забавно сердился, когда я пряталась к тебе в волосы — и только взгляни на себя сейчас! Поступаешь так же…
— Мама! Боги, и это вас я честил всеми словами! — в изумлённом раскаянии я прижал её к себе ещё крепче. — Но вы столь открыто предпочитали мне Юки… Защищали на Фунао, привели к нам… Кстати, что с ней?
— Волнуешься? Это хорошо… Ничего, скоро объявится, — искоса глянула на меня мать. — И не смей ревновать к моей будущей невестке, неблагодарный!
Сказать, что я обомлел — это ничего не сказать…
— Она хорошая девочка, — поспешила заверить меня Норико, как будто это всё объясняло. — Добрая, умная, красивая, воспитанная… Что касается мелких недостатков — вас, мужчин, всегда надо немножко обманывать, иначе о продолжении рода можно и забыть. Но с тобой она, пожалуй, будет честнее, чем с другими — и счастливее. А уж ты с ней будешь счастлив и подавно!
— Мнения жениха, как водится, никто не спрашивает! — ко мне, наконец, вернулся дар речи. Это же надо: притвориться светлячком и замышлять у меня за спиной самое страшное — супружество!
— А ты против? И можно подумать, твой радужный дружок больно твоего мнения допытывается, — едко ответила мать. Вот так, взяли мои камешки в захват…
— Но она ещё дитя! — возмутился я, решив зайти с другой стороны.
— Девушке почти шестнадцать. Я вышла замуж, будучи на два года младше, — строго напомнила моя родительница. — Не ищи оправданий — лучше признайся себе самому, что она тебе по сердцу и ты просто боишься ответственности. Мальчик мой, это ведь не Империя, а всего лишь жена… К тому же как правитель ты можешь завести, сколько душе угодно!
Я содрогнулся от такого соблазнительного предложения. Благодарю, матушка! Смотришь на вас и понимаешь: одной женщины — не достаточно, а более, чем достаточно! Решено. Сяду на престол — первым делом искореню обычай навязывать императору бесчисленную армию дочерей и племянниц!
Что касается Юки — неудивительно, что она пришлась вам по душе! Два дзори, левый да правый… Интригантки.
— Кстати, вот и советник, лёгок на помине, — вздохнула Норико, отстраняясь от меня. — А я так много хотела тебе сказать! Береги себя. Внук ушёл раньше, ты — единственная надежда. Может, для кого-то государство и на первом месте, но для меня — ты. И… я люблю тебя!
Быстрый поцелуй в щёку — изумрудный огонёк выпорхнул из кольца моих объятий, весело заплясал над головой, нырнул за ухо. Теперь рука не поднимется выгнать…
Когда вернулся Ю с одеялами — целых три выпросил — я ничего не рассказал. Должна же и у меня быть от него тайна! Хоть одна. Две сохранить не получилось.
— Ты что без меня задумал? — накинулся он, едва отдышавшись после спешки и тяжёлой ноши. — Стоит отвернуться — он по русалкам?! Надо было подождать, не вмешиваясь, чтобы тебя укусили разок-другой — мигом бы охоту отбило!
— Я вовсе не с этой целью!
— Да понял, — юмеми присел на камень. Наклонился, захватил горсть мелкой гальки и стал бездумно швырять в воду. — На сердце тяжко, вот и шутки дурацкие. Так зачем тебе Лиэрилли? Думаешь содействия попросить?
— Наоборот. Хочу расплатиться, пока не поздно.
Я по примеру друга сгрёб в ладонь немного камешков, сжал в кулаке, а затем осторожно раскрыл пальцы. Вот она, родимая, среди гранита затесалась. В темноте и не скажешь, что синяя.
— Опять дарами разбрасываешься, — заворчал ки-рин, но попытки остановить не сделал.
— Да, боюсь, что Угорь обидится. Но так уж заведено: долги принято возвращать.
Я размахнулся и швырнул жемчужину как можно дальше от берега. Услышал слабый плеск — или мне показалось? Она была такая крошечная — драгоценная частичка Моря.
— Это тебе, Риэ, — тихо проговорил я. — Спасибо, что помогла моим друзьям! Не знаю, горячее у меня сердце или нет — наверно да, раз толкнуло на столь безумную выходку… Надеюсь, хоть кому-то она пойдёт на пользу! Да и прежний хранитель жемчужины, Хикэй, со мной бы согласился. Возвращайся к Морской Деве, и пускай твой народ заслужит прощение!
Волна ударила в берег, докатилась до самых сапог — будто в глубине озера проснулось и вздрогнуло что-то огромное, могучее. И тишина. Долгая. Я разулся, скинул одежду, вошёл в ледяную воду по пояс. Едва не завопил, окунаясь с головой…
И, только выбравшись на сушу, растёртый жёстким одеялом и умелыми руками Ю, почувствовал, что ответ, всё-таки, был мне дан.
Синяки и ссадины исчезли. Даже глубокий порез на ладони — и тот зажил. Усталость покинула тело, унеся с собой страхи и сомнения.
— Сиди наверху! Поняла, моя хорошая? Освещай двор и ни в коем случае не лезь под руку!
Сики согласно гукнула и вспорхнула на шпиль, к золочёной фигурке своей покровительницы. Помоги мне, Огнекрылая!
Проезд в резиденцию был открыт — столбы, к которым крепились массивные ворота, рухнули внутрь. Надеюсь, никого не придавив. Эх, не о том думаю!
Мы пропустили вперёд две сотни лучников, и всё же я с трудом удерживался, чтобы не поглядывать на стены и волнистые края крыш. С любой могла сорваться оперённая смерть. Надо ли говорить, что крылатое войско Ясумасы получило недвусмысленный приказ наблюдать за порядком и гостеприимством, но первые стрелы это не остановит, а целью буду именно я…
Когда за нами вошли дружинники Кенске, уверенности слегка прибавилось. Теперь даже здесь, в резиденции, мы превосходим мятежников числом. Надеюсь, они хорошо это понимают? Молча отступили, по чьей-то команде освободив подмостки — деревянные настилы на высоких столбах, предназначенные для размещения стрелков внешней охраны. Ступеньки, едва заметно прогибаясь, ведут наверх. Ох, и дурак я, что настоял сражаться у всех на виду! Отсюда до земли — три моих роста. К счастью, есть резные перила. От защитников они оберегать не предусмотрены и от ветра не защищают (а тот, как нарочно, аж свистит, как перед бурей), но хоть вцепиться при падении можно…
Мы заняли все пять лучей, сходящихся от стен к центру — сказать по правде, положение не самое выигрышное. Между двух огней — вооружённой луками стражи на крыше замка и стрелков на стенах, его окружающих. Одна надежда на совиный народ да честь изменников… призрачная надежда!
Кто-то машет с галереи. Хитэёми-но Хидэ, и женщина рядом — сестра, заменившая мне мать. По бокам — вооружённая охрана. Если победит Исаи — выполнит ли обещание, отпустит ли родных?
Барабаны.
Для кого-то — победа, для кого-то — смерть. А для кого-то — зрелище! И память. Кто бы ни одержал верх, Великие Записи сохранят всё: нарастающий рокот, тьму, скрывающую солнечный лик, широкие огненные крылья, распростёртые над чёрной тенью-замком… И человечков, замерших друг напротив друга там, где три луча встретились высоко над землёй, образуя ровную площадку перед Небесный Входом. Тем самым, которым пользуются император и знать. С противоположной стороны замка есть ещё Малый Небесный Вход, нижние же, в основном — для прислуги, и красивыми именами не наделены…
— Исаи-но Нобору, — я кланяюсь первый. По привычке — младше!
— Хитэёми-но Кайдомару? — будто не меня он отправлял за таинственным ханьцем! Да мы и раньше встречались с этим массивным человеком, всем своим видом олицетворяющим постоянство и незыблемость Закона. Какая насмешка…
Его лицо словно вырублено из камня — нет, не грубое. Скорее, твёрдое, хотя рот полногубый и вялый — семейная черта, у старшего брата была выражена сильнее. Младшему достались вся воля и ум.
— Я уважал вас, господин Исаи, — вырывается у меня, достаточно тихо, чтобы не слышали воины, свои и чужие. — Пусть наши семьи не ладили, но вы всегда казались мне достойным человеком. Я спрашивал Аосу, что толкнуло его на предательство. Вас — не буду, и это — последняя услуга, которую окажу.
— Услуга истинному правителю от самозванца? — его зычный голос разносится за пределы стен. Умение вести речи в суде, будь оно неладно! — Взгляните, мои подданные, на происходящее, если колдовство не ослепило ваши глаза, не выжгло сердца! — рука указывает вверх, и каждый подчиняется, поднимает голову к шпилю. Это человека все привыкли слушать. И слушаться. — Великая Тьма — лишь знак того, что вы не видите истины. Но я вижу. Вы пошли за частью и лишились целого. Но долго ли продлится преклонение перед обманными чарами? Поля ваши оскудеют, рис перестанет родить, и вы ужаснётесь вечной ночи, тогда как свет… свет больше не возвратится! Он отнял его незаконно! Есть ли у одного человека права на то, что принадлежит всем? Они, эти права, так же справедливы, как и его притязания на престол!
Ага, вот теперь ближе к делу… А то я уж было решил, что устами Верховного Судьи вещает Мунэо-но Анноси! Интересно, где он?..
— Так вы считаете мои притязания необоснованными, господин Исаи? Каковы же ваши?
— А вам неизвестно, юноша? Я наследник прежнего правителя, законный супруг его дочери, принцессы О-Хисы.
— И с каких же пор принцы уступают дорогу мужьям своих сестёр?
— Вы глумитесь, Хитэёми-но Кайдомару! Насмехаетесь над горем, подкосившим нашу семью…
— Вы о принцах Такате и Тоомару, убитых по вашему распоряжению?
Где-то за стенами ухнула сова. И — мёртвая тишина; только холодный ветер продолжает оплакивать неуспокоенные души.
— Что?! — судья очень искренне удивился. — Что это, клевета или безумие? Как вы смеете обвинять, не предъявляя доказательств?
— Доказательства найти непросто, однако нет ничего невозможного, — бросил я. — К примеру, стоит поискать семью того злосчастного хозяина харчевни, казнённого за мнимую провинность. Или жертв землетрясения, якобы погубившего принца Тоомару. Также существуют письменные свидетельства вашего приказа поймать младшего принца, спасшегося бегством.
— Уверен, эти свидетельства — плод вашего больного или преступного воображения. И принц Коори вовсе не бежал. — Исаи в недоумении пожал плечами и тяжело вздохнул. — Бедный мальчик, совсем дитя… У меня есть подписанный им отказ от власти, ибо сердце несчастного от природы очень уязвимо, и потому принц предпочёл мирским волнениям уединение в храме. С таким здоровьем — единственно правильный выбор…
— Только я его не делал!
Звонкий голос хлестнул пощёчиной, меняя цвет лица судьи. Мы разом обернулись.
Таким я помнил юного принца Коори — тщедушный юноша, сейчас облачённый в простой доспех латника вместо узорчатых придворных нарядов. В правой руке — шлем, левая судорожно цепляется за створку двери — широко распахнутой, окованной железом двери Небесного Входа. За спиной у мальчика — несколько воинов, тати бросают торжествующие огненные блики, но в серых глазах наследника — пламя куда более яркое.
Такой я запомню Коюки. Перепуганный чумазый зверёк, случайно прибившийся к нам на Фунао. Сомнительная спутница, полезная помощница, «сестрёнка», верный друг. Девушка-загадка. Так вот, почему истинный облик ки-рина не нанёс вреда твоей душе там, в Чертогах Химэ…
Наследный принц Алой Нити. Ко-ори, лёд. Ко-юки, лёгкий снег.
Хорошая шутка, матушка. Только почему мне не смешно? Почему так больно, мама? Будто что-то пообещали, нашептав на ухо нежным голосом, а затем ударили по лицу. Наотмашь, ледяным осколком… что струится — кровь? Слёзы? Показалось. Или нет?
Я сморгнул с глаз холодную капельку, и щёку клюнула новая. Маленькая звёздочка зимы упала на ладонь. Как рано. Зачем? Почему именно сейчас, почему?!
А юный негодяй наслаждался всеобщим ошеломлением. Неторопливо приблизился к нам — всего-то пять шагов сделать, но как он шёл! И как улыбался! Мальчишка… А я её… его мышонком называл. Змеёнок!
— Так вы утверждаете, почтенный родич, что я отрёкся от престола? На каком же основании? Не припоминаю, чтобы делал подобное заявление. И, раз уж речь пошла о доказательствах моего бегства и его причинах…
Тонкие пальцы извлекли из-за пазухи знакомый бамбуковый футляр. Сняли крышку, передали мне. И содержимое — тоже.
— Начертания, сделанные рукой моего отца, узнают многие из присутствующих. Прошу вас, господин Хитэёми — зачитайте вслух!
"Коори, дитя моего сердца — не медли…"
Свист у самого уха и вскрик; бумаги отброшены, и мне плевать, что с ними. Только одно имеет значение — подхватить его. Удержать, привлечь к себе, опустить на землю. Успеть вовремя.
Чтобы увидеть стальной край "падающей звезды", торчащий из залитого кровью горла.
Ничего я не успел…
Он умер мгновенно — раньше, чем удивился или испугался. Как брат.
Я бережно положил Коори на деревянный настил и шагнул к Исаи. Краем глаза видел суматоху внизу. Тени, мечущиеся над крышей и стенами. Несколько стрел, пущенных в нашу сторону.
Слышал гневные крики и вопли ужаса, лязг металла.
И никого не замечал, кроме человека, замершего передо мной, побледневшего, с трясущимися руками.
— Он быстро умер. Вы — нет.
В поединке берёт верх умелый, — считают неопытные бойцы.
Удача на стороне счастливого, — говорят победители, утрачивая юношеские заблуждения.
Справедливость торжествует, — думают те, кто живёт одной надеждой.
Но что остаётся слабому и неумелому, от которого отвернулась удача, которого предала справедливость? Ничего, кроме ярости и решимости отомстить.
Я двинулся к Исаи, на ходу вытаскивая меч из ножен. Короткий, подарок брата. Ты ведь жаждал крови, Хоно? Так испей же!
— Вини Мунэо, не меня!
Напал, как только приблизился. Слова пусты, не важно, кто метнул звезду. Чем быстрее всё закончится — тем лучше.
Тати легко обходит мою косигатану, когда я делаю первый выпад, заведомо безрассудный — и всё же я его делаю. Ладони не хватает, чтобы достать живот, а моё запястье кровоточит.
— Сначала руки пообрубаю, щенок!
Он теперь держится увереннее — видит, что зацепил. Боли нет, но надолго ли? Только бы не выронить меч, только бы удержать!
— Убийце не видать престола!
— Неужели? Поединок честный, — шипит он, несколькими взмахами заставляя меня отступать и отступать. — Окружающие не в счёт! Мальчишка мешал нам обоим!
— Тем, кому мешают люди, нельзя доверять страну!
Правый локоть скользит по перилам. Неудобно. Буду пятиться, пока не упрусь в дверь Небесного Входа, а потом?
До этого не доходит: спотыкаюсь, и судья пользуется случаем — чудом отбиваю его тати перед тем, как упасть на что-то большое и мягкое. Тело. Без разницы, чьё — клинок занесён снова, и удар будет последним.
Глаза не закрываю. Время замедлилось — говорят, так и должно быть.
Тень справа. Исаи тоже успевает заметить, отклониться — и меч, набрав ход, проносится в волоске от плеча. Перекатываюсь.
Когда говорят, что хуже и быть не может — не верьте. Хуже всегда есть, куда.
— Не-ет! Не суйся!
Защитник тяжело дышит, сам едва на ногах держится. Мчался. Безоружный. И не способный пролить чужую кровь — только врагу откуда знать? Он оборачивается к Ю…
— Исаи!!!
Всё, что можно сделать из лежачего положения — это кинуть меч. Не на землю — в противника. Придерживая за острие, толкнуть обеими руками. Словно палку в детской игре "кто дальше забросит" — потому что сдался он мне, если…
Доспехи о-ёрой плохо защищают лицо и шею — не зря Кенске советовал поворачивать при обстреле голову набок. От полоски же отменно заточенной стали, со свистом рассёкшей воздух…
— Добро и зло всегда возвращаются, — тихо проговорил Ю, бледность затопила лицо. Я поднимаюсь и молча смотрю, как жизнь покидает тело человека, убившего Дзиро и Юки. Или Коори… какая теперь-то разница?..
Скажу пару слов этому… и надо позаботиться о теле принца. Хорошо, что стрелять перестали — наверно, сопротивление подавлено. Быстро. Тишина — все смотрят на нас. И пускай смотрят, я с ним тихо поговорю!
— В драку зачем полез — усыпить не мог? Ты же божество, что за дурость?!
— Не мог. Ты бы не простил такое вмешательство.
— Что?! Я бы одно не простил — твою смерть!
— Нет. Видел бы собственное лицо там, на совете! Тогда-то я и понял: не знаю, с каких пор, но важнее блага страны для меня не потерять… тебя. — Юмеми преодолел расстояние меж нами и схватил меня за плечи, я почувствовал, как дрожат его руки. — И ведь это почти случилось! Выполняя свой долг советника, руководствуясь пользой дела в ущерб твоим чувствам, принимая «разумные» решения, я приобретал императора, но терял друга.
— Но…
— Не перебивай, сам запутаюсь! Хотя, наверно, уже нет — выбор сделан. И лишь будущее покажет, верный или ошибочный. — Он заглянул мне в глаза, и на какое-то мгновение заставил забыть о потерях. — Кай, дорожить кем-то — значит оберегать не только его жизнь, но и сердце: гордость, самолюбие, веру в собственные силы, порывистость, чистоту — все те многочисленные свойства, хорошие или дурные, что делают человека человеком. Прости, раньше я этого не понимал.
— Ох, Ю, — я обнял его — так крепко, насколько позволяла раненая рука, — и за что я тебя люблю, такое совершенство? Не покидай меня, никогда! Говорят, только утрата заставляет понять, какое место в нашей жизни занимал ушедший. Ты всегда будешь на первом, помни об этом!
— Несчастное государство, которому достались такой император и такой ки-рин, — вздохнул юмеми, не скрывая довольства в голосе.
— Думаю, не хуже прочих, — возразил я. — Уж как-нибудь справимся. Больше-то некому. И… надо отдать последние почести принцу. Ю, почему он скрытничал?! Почему?
— Ты меня спрашиваешь? Ему этот вопрос и задашь!
На мгновение я уставился в лицо друга, затем опрометью бросился к неподвижному телу, к которому уже шли по настилу несколько человек. Неужели жизнь не покинула тебя?!
— Коори! Держись, мышонок! Эй, носилки сюда!
Кровь стоит в ямочке горла — не понять, бьётся жилка или нет. Главное, не вытаскивать орудие убийства. Металл отворяет Кровь. Но он же и запирает! Или течь уже нечему?
— Ты ответишь за смерть принца!
Оборачиваюсь: это Кенске пинками подгоняет невысокого толстого человечка. Лицо бывшего придворного летописца серое, как старый моккан, даже алые отблески пламени не оживляют его. Ещё живой, но уже мертвец.
— Постой, Огата. Духи смерти слетаются на падаль. Если принц выживет, я… он заменит смерть изгнанием.
"Если Коори поправится, кем станешь ты?" — шепчет подленький голосок, я вскидываюсь на Мунэо, но губы предателя шевелятся в молитве. Неужели это мои собственные мысли? Какая мерзость…
— Есть здесь хоть один лекарь?! Ю!!! — лоб ещё тёплый, только в волосах запутались снежинки. Редкие белые звёздочки тают под моим прикосновением, оставляющим кровавые следы. Бедное дитя, бедное глупое дитя, не доверявшее никому…
— Посторонитесь, пропустите госпожу! Да не толкайтесь вы, разольёт!
Женщина? Наверно, сестра принца и вдова изменника.
— Пожалуйста, уйдите… — слова замирают у меня на губах, а едва заметная зелёная искорка мечется в воздухе, выделывая бешеные круги над головой принца. — Мэй?
— Богиня отправила посланника — я пришла. Подержите, господин Кайдомару!
Просьба, больше смахивающая на приказ — и в моих руках чаша, до волнистых перламутровых краёв заполненная прозрачной жидкостью. Не умеешь ты, Ю, вещи прятать…
— Что в ней?
— То, что дарует жизнь. Мне надо сосредоточиться.
— Простите.
Насмешка судьбы или пророчество? Всё-таки он существует, эликсир бессмертия! Существует!
— Если госпожа Мэй-Мэй воскресила меня водой из Родникового Святилища, то и озёрная сгодится, я так думаю.
Ясумаса становится позади девушки, ободряюще смотрит на меня. Да ведь это он прокладывал ей дорогу! Что ж, в руках целителя простая вода — лучшее снадобье. Богиня, помоги ей! Изначальные Силы, сотворившие наш мир — явите чудо своим детям!
Глаза закрыты, губы тихо шепчут… нет, напевают. Пальцы, смоченные в чаше, тычутся в застывшую маску смерти, спускаются вниз, к горлу… совсем детское, кадыка — и того нет, немудрено было за девушку принять… цепляют за острый металлический выступ… не надо!!!
— Она знает, что делает, — ладони Ю у меня на плечах. — Доверься ей, ведь она — светлая мико!
Но я чувствую: что-то идёт не так. Кровь… как много крови! Ключом бьёт, и ладони Мэй, черпающие покрасневшую воду горсть за горстью и поливающие рану, уже алые.
— Богиня, помоги мне! — вскрикивает она, открывая глаза, умоляюще глядя на нас. — Помогите, кто-нибудь! Не получается…
Молния и смех Кагуры. "Тьма, переполняющая сердце, да исторгнется и воссияет!" Без остатка выпила всё, старая ведьма! Тьму, свет, силу. Пока вернётся, и вернётся ли?
"Присутствие ки-рина и его избранника усиливает волшебство…" — детский голосок журчит, насмешливый и грустный одновременно. А ведь я знаю, кто ты, Богиня, жестокая в доброте и милосердная в гневе! — "Нелепо отвергать то, что способно принести пользу".
Мы с Ю переглядываемся и понимаем друг друга, как в Юме; горячие ладони ложатся поверх моих. Там, на севере Фунао, наше единство отняло множество жизней — пускай хотя бы одну подарит здесь, на юге! Мы ведь онмёдзи, в конце-то концов. Когда вместе.
Слова не нужны. Встаём, поднимаем чашу высоко над головой, и поток воды падает на подставленные руки Мэй — но, омывая их, он уже не красен — нет, радуга сверкает над ним, словно в солнечный день. На лице Ю — разноцветные блики. Откуда столько света?!
Радостные возгласы вокруг. Да это тьма рассеялась, и люди ликуют, обнимают былых противников! Задираю голову, чтобы увидеть последний взмах пламенных крыльев перед тем, как птица взмывает вверх. Прощай, предвестник солнца! Но если одно волшебство подействовало, то…
— Очнитесь, Коори-сама, — я смеюсь, глядя, как недоумённо он хлопает глазами, серыми глазищами Юки. — Негоже наследному принцу Империи спать на подмостках!
Он смотрит на меня, так пристально, что слёзы начинают струиться по щекам. Разве я сказал что-то дурное? Разве чем-то обидел?
— Простите…
— Нет, это вы меня простите! Хватит лжи, хватит обмана, я задыхаюсь от него с первых дней жизни. Я не принц!
— Но…
— Послушайте же, и не перебивайте хоть раз! — Коори даёт мне знак, и я поднимаю его на ноги, слишком тяжелы доспехи для хрупкого тела и души, едва вернувшейся с той стороны. Что происходит, неужели ещё не всё? — Дядюшка Кенске, господин Татибана, господин Мидзасира, — он подзывает всех, кто поднялся к нам. — Я хочу открыть правду. Шестнадцать лет назад Сыну Пламени, да проходит его путь в Свете, боги даровали дочь. Но ками приносят счастье не по рангу. Прислужница покойной императрицы родила сына, и поначалу детей перепутали. Императору объявили о рождении наследника, а, разобравшись, побоялись признаться, да и честолюбие младшей супруги противилось этому. Всем известно, что уже тогда отец невзлюбил принца Тоомару, а Таката с детства был недалёким. Ах, если бы я родилась мальчиком! Или осталась в чужой семье…
Но увы, ками распорядились иначе. Мой кровный брат умер спустя несколько дней, и матушка вернула меня к своей груди, убоявшись прогневить Небесную Владычицу и презрев опасность разоблачения. Вы даже представить не можете, на какие ухищрения пришлось ей пойти, чтобы вырастить принца из маленькой девочки! Тётушка находилась при мне неотлучно, мать запугивала немилостью отца, ками, Они, стоило только мне оговориться. Я научилась лгать во всём — в словах, движениях, даже в мыслях.
Не знаю, насколько далеко она продумала мою жизнь — её собственная прервалась слишком рано. А я, десяти лет от роду, оказалась в ловушке, боясь утратить любовь отца да и, чего уж скрывать, собственное благополучие. Сын Пламени не щадил изменников, а худшего предательства нет, чем предательство со стороны близких.
Он сокрушался, сетуя на слабость моего здоровья, хотя для своего пола я росла вполне крепкой. Приходилось ссылаться на недомогание всякий раз, как дело доходило до иных занятий, нежели науки и верховая езда. В седле без разницы, мужчина ты или женщина!
И всё же он выделял меня среди сыновей, чем одновременно радовал и огорчал. Я так его любила! Это для вас он был правителем, а для меня — отцом, самым лучшим в мире. В последние дни он проявлял ко мне особое внимание, и я часто порывалась признаться, но так этого и не сделала. А потом было поздно.
"Коори, дитя моего сердца — не медли…"
Я помню каждое начертание в той записке, что держите вы, господин Мидзасира — торопливой и, вместе с тем, подробной. Смерть принца Тоомару заставила отца прозреть, увидеть истинных зачинщиков. Вам, Мунэо-но Анноси, и впрямь было чего опасаться — ваше имя стояло среди перечисленных в ней имён заговорщиков на первом месте. Не Исаи был главным — вы! Но пускать стоило огненную стрелу, а не звёздочку. И в свиток, а не в меня. Хотя откуда вам было знать, что препятствием к престолу я действительно не являюсь?
Теперь можете судить, если сочтёте нужным. Я не отрекалась от того, что всё равно никогда не могло стать моим. Но если отказ склонит вас на сторону господина Хитэёми — то я буду молить принять его, вашего истинного правителя. Как будто человек, обладающий божественным правом, нуждается в поддержке слабой женщины, никаких прав не имеющей…
— Никаких прав? — вмешался я, опасаясь, как бы девочка не наговорила лишнего. Девочка — всё-таки, девочка! Будь у меня хоть миг остановиться и подумать, я сам бы догадался, после всех перипетий нашего с ней путешествия. И разве могла обознаться моя мать, мудрая Норико? Ни в этом, ни в прочем! — Одно право у вас уж точно есть, как у всякой женщины. Право ответить «да» или "нет"!
Все ахнули, Юки — тоже. Спрошу потом, которое из имён она предпочитает…
Ну да, поспешно. Ки-рин вечно попрекает меня торопливостью, а толку? Делать предложение — как в ледяную воду прыгать, надо быстро. Чтобы не успеть испугаться холода… или отказа.
— Подумайте, госпожа. Император из вас, конечно, не выйдет — а вот императрицы лучше не найти. И… я люблю вас. Даже не знаю, что бы делал, окажись вы принцем…
Юки покраснела и потупилась, а я вдруг понял, что сказал чистую правду. И это оказалось так внезапно и так… ожидаемо! Какая, всё-таки, сложная штука! Приязнь, понимание, дружба, влечение, родство. И, с другой стороны — страх, искушение, обман, боль, смерть… Из тысячи слов складывается одно единственное — «любовь». А мы лишь выбираем, что видеть в ней: правду светлого дня или истину тёмной ночи…
Родители, Хоно, Дзиро… Сацки, Ясумаса, Мэй, Юки, Ю — имена моей любви. А как зовут вашу?
— Г-господин Хитэёми, — пролепетала девушка, и я улыбнулся, уже зная, каким будет ответ.
Послесловие
Жизнь
— Не спишь? Можно войти?
Странный вопрос, учитывая, что голос раздаётся в моей голове. Значит, я в Юме. Следовательно, сплю. Какого ёкая тогда интересоваться?!
Я открыл глаза и зябко поёжился. Оставил сёдзи приоткрытыми, а ночи ещё такие холодные… Пока теперь пригреюсь и засну!
— Не сердись, дело есть.
Фусумы зевнули и пропустили юмеми внутрь. По своему обыкновению, тот осторожно выглянул в коридор, убеждаясь, что проникновение в опочивальню императора осталось никем не замеченным. Охрана мирно посапывает на посту, не теряя при этом бдительного вида. Со стороны и не скажешь, что дрыхнут. Питомцы Кенске, лучшие из лучших… Знал бы старик, как ими распоряжаются — здороваться бы перестал.
— Твои дела мне давно знакомы, — проворчал я, сдвигаясь на футоне. Покрывало сам возьмёт, не в первый раз. — Опять наседают? Даже после того случая?
— И откуда столько людей с противоестественными наклонностями? — привычно посетовал Ю, устраиваясь рядышком. — Дождёшься, Кай: приму постриг в храме! Чтобы никто не вламывался в комнату посреди ночи, в непристойном виде и разя перегаром наповал.
— В мою вламываются — и не ною, терплю!
— Я не пил! И одет… более-менее. Дай покрывальце, холодно!
— А мне — жарко? Пока не лёг — будь другом, прикрой окно.
— Уже лёг.
В опровержение только что сказанного несчастный скиталец поднялся и задвинул сёдзи, вытеснив лунные лучи за пределы опочивальни. Хорошо. Уютно. Тепло… с левого бока.
— Как правитель, ты просто обязан предпринять решительные меры, — проявил настойчивость незваный гость, мстительно стягивая с меня покрывало.
— Ну что, созрел на охрану? — хмыкнул я, уступая своё имущество почти без боя и разворачивая запасное, лежащее в ногах.
— Охрану? В которой тоже найдётся любитель острых ощущений? Благодарю! — капризно протянул Ю. Укутавшись, он, тем не менее, не прекратил посягательств, только теперь им подверглось изголовье. — Кто-то, значит, будет мирно спать в моей мягкой кровати, а я — делить подстилку на полу с человеком, который всю ночь вертится с боку на бок?!
— А ты его усыпил да на кровать уложил? — восхитился я гостеприимством друга.
— Нет, конечно! — огрызнулся тот. — Где свалился, там пускай и рассвет встречает. Нянчиться ещё с ним! Я сегодня немилосердный. И вообще, дай поспать, утром рано вставать. Помнишь?
Я застонал. Ещё бы не помнить! Ханьское посольство, будь оно неладно! Ю обещал поддержку, но найти общий язык с изворотливыми торгашами из Срединной Страны — задача, по моему мнению, невозможная. То есть, язык найти ничего не стоит, да только потом выясняется, что пошлины на ввоз товаров из Хань снизились вчетверо, высочайшее дозволение подписано твоей собственной рукой, а советник страшно ругается и уговаривает на время закрыть порты, сославшись на опасность цунами, которых в последнее время нет. Как, впрочем, землетрясений и пожаров. Зато есть гости из дальних стран!
— Может, императорское присутствие не обязательно? — безнадёжно спросил я. — На что мне Министр Правой Руки, спрашивается?
— Мы, ханьцы, народ наблюдательный и хорошо подготовленный к любой неожиданности! — гордо ответствовал тот. — И наши лисы — не чета вашим, простодушным. Эти достойные люди раскусят госпожу Безвременник, стоит ей показаться в приёмных покоях, и обличье почтенного старца её не спасёт! Я на одном амулет приметил, с остроухой фигуркой. Сам продавал подобные, только в виде статуэток…
Я вздохнул. Когда полгода назад скончался Татэ-но Мияго, человек верный, но пожилой, я по горло был занят восстановлением отношений с Хикко и отмахнулся от поиска нового министра, которого и выбирать-то было не из кого. Пришлось пойти на обман: разыграть чудесное воскрешение незаменимого соратника, в роли которого выступила Химико. Татибана возражал, ссылаясь на то, что матери положено присматривать за ребёнком, а не государственной казной, но в глубине души гордился высоким положением супруги. Та же на диво хорошо справлялась и уверяла, что не допустит в хранилище ни одного листочка монетника. А уж как приятно избавиться от склок при дворе, чаще всего порождаемых несогласием Правой Руки с Левой! Мои министры всегда договорятся полюбовно… Конечно, мера эта временная, надо подыскивать надёжного человека с головой на плечах. Маленький Татибана-но Ясумаро растёт непоседливым, скоро за лисёнком понадобится глаз да глаз. Сколько ещё семейство Левого Министра сможет скрывать природу и необычные способности наследника, если мать останется во дворце, исполняя обязанности Правого?..
Как всегда, с Ясумасиного отпрыска мысли перескочили на ожидающееся прибавление в моём собственном доме. Через пару месяцев, между прочим! Лишь бы не было жарко, Юки ужасно переносит жару. Надеюсь, если родится девочка, жена не провернёт со мной семейную шутку? Я заранее предупредил, что обрадуюсь кому угодно. Несколько раз предупредил, на всякий случай. Родится мальчик — назовём в честь Хоно. Может, хоть это примирит меня с Хитэёми-но Хидэ, оплакивающим смерть любимого сына.
С императрицей тоже бывает ой, как непросто. Но любовь — и впрямь, сложная штука, с этим нужно смириться и воспринимать как данность. Я даже Кадзи выучился кормить с рук! Павлина, которого Юки лелеет в память об отце. При ней окаянная птица ведёт себя тихоней, но стоит хозяйке отвернуться… Землетрясение, сволочь, пережил. Переворот. Меня уж точно переживёт…
— Хватит вздыхать!
— Можно подумать, тебе это когда-либо мешало! — огрызнулся я.
— А сейчас мешает. Усыпить?
— Подожди. Напомни мне следующей ночью…
— А ты что, и следующую проведёшь здесь? — мой друг даже приподнялся на локте от удивления. — А как же любезная супруга? Не пускает?
— Сам себя не пускаю, — окоротил я излишне любопытного советника. — Кто говорил, что ворочаюсь? А ей отдыхать надо.
Кроме того, за женой найдётся, кому присмотреть. Самое тяжёлое — выдворить светлячка из супружеских покоев, когда за Юки присматриваю я сам…
Остальные Дары ведут себя куда скромнее — вероятно, потому что ими я пользуюсь по назначению, и только. Когда с Черепахой переговорить надо, когда с Огнекрылой ханьского сливового вина выпить. Жемчужина больше не показывалась, чему я, признаться, безмерно рад. Хотя Дракон утверждает, что выбор, сделанный мной на Хорае, всё же предполагает полноценное участие всех пяти Сил, и, рано или поздно, она даст о себе знать. И если существует третий путь, помимо Разрушения и Созидания — то это путь Гармонии. Радужная Нить.
Жаль, в повседневной жизни не всегда всё радужно…
— Тогда я одежду-то занесу! — предвкушение в голосе юмеми настораживало, но возражать я не стал.
Значит, тоже замыслил полюбоваться на "оттиск с печати" — выяснить, как обстоят дела на дальних берегах Империи. Вдвоём-то значительно проще, чем поодиночке. Вдвоём мы — онмёдзи!
По поводу Фунао переживать не надо — Фуурин прилетает и щедро делится новостями с ки-рином и Юки. Возмужал птенец, в людях разбираться стал, а меня недолюбливает по-прежнему… Квенг-ва тоже безропотно подчинился новому правлению. Единственный остров, на котором я так и не побывал, даже во сне! Зато туда сплавал Ясумаса, хороший меч привёз. Себе. А я подожду возвращения Мэй с клинком-Хономару. Что-то она задерживается на Гингати. Поветрие давно в прошлом, и с тех пор от светлой мико ни весточки! Надеюсь, Хоно защитит свою вечную невесту. Маленькое счастье, горькое — но другого-то не дано.
А вот с влиятельной госпожой О-Таю надо держаться начеку. У полномочного посланника, в котором не признать диковатого паренька с мыса Хидари-те, я выведал, что наместница безмерно огорчена укреплением священной императорской власти на Острове Престолов, и соглашение с Долинами только укрепляет её в мысли о самодостаточности. Надо намекнуть, кому она обязана этим соглашением! Точнее, чему. Бумагам, в которых описывалась болезнь, угрожающая Хикко с Островов Млечного Пути. Чересчур независимые подданные мигом присмирели перед лицом бедствия и явились в Иву с головами зачинщиков. Чему способствовали и байки о том, как сама Гора оказала честь людям наместницы и укрыла от погони. Кошки, по своему обыкновению, остались в тени. Но стоит ли удивляться, что госпожа О-Таю разбирается в столичных делах не хуже меня самого?
А я ещё святилище в их многохвостую честь отгрохал — на подъезде к Южной Столице Кёо, напротив Алтаря Сердца! Правда, молятся там не только Нэко-мате… каким только ёкаям ни молятся! А в прошлом году пышную процессию затеяли, в масках кошек и крыс. Подношения оставляют. Даже удивительно, насколько быстро утверждается волшебство в повседневной жизни. Должно быть, потому, что таилось, но не исчезало никогда… Как морской народ, с которым мой советник мечтает возобновить торговлю.
Наместница же О-Таю — опасный противник. Надеюсь, сумеем договориться! Хикэй как-то обмолвился, что тайное задание, с которым она отправляла его в Долины, выполнено, и это неким образом связано с паррэ из подгорных глубин. Простые смертные используют его в качестве кремня, а они собираются как-то иначе. Больше мы с юмеми ничего путного не выудили, но сведения с тех пор накапливаем. Ещё чего не хватало, развалить Империю на маленькие слабые острова-государства, которые поглотит не Хань, так Лао…
А послы от соседей — тут как тут. Примеряются! И как раз сейчас, когда жизнь только-только налаживаться стала, не прошло и двух лет. Надо ж было дядюшке довести страну до такого упадка! Из дворцов-то нищеты не видно, особенно, если глаза прикрывать…
Конечно, с Юки я досадой не делюсь. Девочка сама всё отлично понимает, поддерживает во всех начинаниях. Императрица! Хотя устойчивое мнение среди народа, что жена моя до замужества и впрямь являлась принцем — то есть, мужчиной — заставляет призадуматься, кем же считают верные подданные моё императорское величество? Ответ неутешительный. В лучшем случае, онмёдзи. В самом лучшем случае.
Ничего, вот родится наследник или наследница!..
— Ты не спишь? — я прислушался к дыханию у самого уха и решил, что нет. — Давно хотел спросить…
— Всё, Кай! Моё терпение лопнуло. Здоровый сон — основа всех благ! Иначе я за себя не ручаюсь, а за твоё благополучие — и подавно!
"И так всегда", — успела мелькнуть досадливая мысль, прежде чем я провалился в мир, полный играющих радуг и чудесной музыки. — "Чуть что — сразу спать! Какая может быть жизнь, если до сих пор непонятно, как открывались эти… несча-астные…. ворота в доме по улице Поздних… Хризантем…"
Но ки-рин не ответил, по-прежнему ревностно оберегая и мой сон, и свои тайны.
КОНЕЦ
Сей очерк являет собой краткий экскурс в историю Империи, без подробностей и так, как представляли её современники Хитэёми-но Кайдомару.
Поскольку синоним начала правления Золотой Нити — "незапамятные времена", на момент повествования не сохранилось отсчётной точки для существования Империи. Если до императора клана Земли власть и принадлежала представителям других четырёх кланов, подданным Алой Нити это неведомо. Как и то, когда возникло разделение на кланы.
Известно лишь, что правление Сыновей Земли считается невообразимо долгим. За это время были укреплены связи со Срединной Страной Хань (возможно, первоисточником идеи централизации власти), по образу и подобию Хань усилен государственный аппарат, разработана система дорог и водных путей сообщения, зародились все или почти все современные виды искусства, в обиход прочно вошла письменность. Именно тогда к архипелагу Ва (крупнейший из островов которого зовётся Миясимой) были присоединены земли Фунао, Квенг-ва и Гингати вкупе с прилегающими мелкими островками.
К сожалению, изначально правителями Золотой Нити использовалась иная система летоисчисления, и потому сложно определить продолжительность пребывания Сынов Земли у власти. Можно лишь добавить неопределенное количество времени к 405 годам, записи о которых сохранились.
На 406-м году нового календаря, который был принят одним из императоров-законодателей Золотой Нити, она прервалась не без помощи представителей будущей Чёрной Нити. Первый её правитель при помощи коварства и предательства завладел престолом и сделался Сыном Воды. К счастью, власть этого клана была недолгой — всего пятьдесят семь лет, за это время сменилось семь правителей. Дольше всех из них управлял Империей второй — тридцать два года. А меньше всех — третий (всего семь месяцев) и седьмой (два года). Постоянная резня внутри семейства, угнетение представителей иных родов и упадок, в который была ввергнута при этом страна, стали причиной восстания под предводительством знатного юноши из клана Пламени. Закончилось оно разгромным поражением правящего дома на берегу реки Мидорикавы, где Победитель, далее известный и как Сын Пламени, возвёл новую столицу, Центральную, в дополнение к двум древним — северной Тоси и южной Кёо. С этого года, отмеченного победой и основанием Центральной Столицы Овары, и началась Алая Нить.
Таким образом, деление на эпохи прочно связано с правящим кланом, и Нить — как само правление, так и временной отрезок.
Алая Нить на момент начала повествования продолжается уже 499 лет.
После восстановления того, что ещё ему подлежало, и ряда реформ, в стране наступили мир и благоденствие. Также к началу правления Сынов Пламени следует отнести присоединение последнего из пяти крупных островов, острова Хикко, расположенного к юго-востоку от Миясимы на значительном отдалении от неё. Произошло это в 78-ом году Алой Нити при старшем сыне Победителя. Нарастание военной мощи государства, к сожалению, оказалось недолгим. После неудавшегося вторжения на побережье Лао, предпринятого правнуком Победителя, Империя оставила попытки дальнейшего расширения территории, замкнувшись в собственных пределах настолько, что даже гости из некогда дружественной Хань сделались редкостью. Сами же подданные Сына Пламени прочно прикрепились каждый к своей родине, так что и путешествия с острова на остров постепенно сделались уделом торговцев. Неуклонное ослабление централизованной власти и укрепление местной принесли с собой упрощение структуры большинства государственных ведомств, с одной стороны, и переход ряда должностей в разряд сугубо номинальных, с другой.
В культуре и искусстве возникшие ранее направления развиваются и приобретают неожиданные, порой крайние, формы. То же самое касается и закона, сила которого уменьшается по мере удаления от крупных городов. Военная мощь Империи достигает критических показателей, и к моменту начала событий, описываемых в романе, страна пребывает в упадке.
Дзю — отрезок из десяти дней. Слово «дзю» и означает "десять".
Три дзю обычно составляют месяц.
В году десять месяцев Сил (пять Светлых и пять Тёмных) и два — Света и Тьмы, — в которые Светлое или Тёмное начала кульминируют. Пик приходится на летнее и зимнее солнцестояния.
Но этим календарь не исчерпывается. Существуют ещё добавочные дни, на которые приходятся праздники весеннего и осеннего равноденствия. Иногда их шесть в году, иногда — пять. Именно этими днями, символизирующими время перехода, год и разделяется на Светлую и Темную половину.
Для простоты восприятия этой системы проведу приблизительные аналогии с современным европейским календарём, отсчитывая от января, хотя для жителей Империи год начинается с праздничного весеннего Дзю Поминовения — особого десятидневия после месяца Тёмного Металла и трёх дней Праздника Поминовения, которыми завершалась Тёмная половина предшествующего года.
Январь — Месяц Тёмного Пламени
Февраль — Месяц Тёмной Земли
Март — Месяц Тёмного Металла. За Вторым Днем Дров в нем следуют три дня весеннего равноденствия (три последних дня уходящего года) — Праздник Поминовения (усопших), и Дзю Поминовения, с которого начинается отсчет нового года. Их так и нумеруют — Первый День Дзю Поминовения такого-то года, второй, и т. д. до десятого. Таким образом Месяц Тёмного Металла, по сути дела, не является таковым, так как состоит всего из двадцати дней.
Апрель — Месяц Светлой Воды
Май — Месяц Светлого Древа
Июнь — Месяц Света, в который празднуется летнее солнцестояние с самым длинным днём в году.
Июль — Месяц Светлого Пламени
Август — Месяц Светлой Земли
Сентябрь — Месяц Светлого Металла, также, по факту, двадцатидневный. За ним следуют 2–3 дня Праздника Благодарения (за урожай), и Дзю Благодарения. Год, в котором наступление Темной Половины «откладывается» на один день, считается счастливым.
Октябрь — Месяц Тёмной Воды
Ноябрь — Месяц Тёмного Древа
Декабрь — Месяц Тьмы, с праздником зимнего солнцестояния, когда за молениями и ритуалами коротается самая длинная ночь в году.
В поэтических произведениях, использующих сезонную тематику, встречается множество образов времени года: безжизненная земля, тёмные ветви с облетевшей листвой, буйная вода весенних потоков, блеск начищенных котлов и т. д. — это всё те же образы, что побудили предков дать такие названия месяцам, а не иные.
Дзю состоит из десяти дней, и три дзю составляют обычный месяц (о месяцах Светлого и Тёмного Металла сказано выше).
В именованиях дней дзю снова используется система из пяти Сил, но отличная от той, что приведена выше. И обоих случаях каждая Сила имеет два проявления, но если в году для разделения приняты тёмное и светлое начала, то в дзю — действующее и происходящее от чужого действия (активное и пассивное). Кроме того, здесь эти два проявления следуют друг за другом, и действующее проявление названо собственно именем Силы (Пламя, Земля, Металл, Вода, Древо), а происходящее от действия — производным от Силы (Угли, Зола, Руда, Кровь, Дрова).
Философия здесь следующая (цитата из книги):
Таким образом, первый дзю каждого месяца включает:
1-ый День Пламени (акт.)
1-ый День Углей (пасс.)
1-ый День Золы (пасс.)
1-ый День Земли (акт.)
1-ый День Руды (пасс.)
1-ый День Металла (акт.)
1-ый День Крови (пасс.)
1-ый День Воды (акт.)
1-ый День Древа (акт.)
1-ый День Дров (пасс.)
То же со вторым дзю, и третьим, если речь не о месяцах Металла.
Данное разделение широко используется в гадательных практиках, в частности, составлении предсказаний на рождение, а также при толковании снов. Народные поверия утверждают, что есть дни, благоприятные для быстрого или постепенного начала нового дела (к примеру, день Пламени или дни Древа и Земли), неблагоприятные для этого (Углей и Дров), опасные (ночь со дня Металла на день Крови, и собственно день Крови), выявляющие тайное (Руды), полезные для замыслов (Дров) и т. д. Для разных целей одни и те же дни могут быть благоприятными или неблагоприятными.
н/з-406 Золотая Нить
1-57 (406–463) Чёрная Нить
1-499 (463–962) Алая Нить
424 Рождение Кото-но Ринтаро и Норико из семьи Коя (побочная ветвь Татибана)
438 Их первый ребенок, мальчик, умирает вскоре после рождения
439 Появление на свет двух девочек-близнецов
440 Рождение наследника, Синтаку
441 Рождение в семье Хитэёми младшего сына, Хидэ
442 Появление на свет Сацки (матери Хономару и Кайдомару). Кото-но Ринтаро получает должность, связанную с частыми разъездами.
444 Белая Скверна. Из семьи Кото остаются в живых лишь Кото-но Ринтаро и Сацки.
460 Кото-но Ринтаро становится Левым Министром (высший, 12 ранг)
461 Сацки выдают за Хитэёми-но Хидэ, молодого придворного 4 ранга
469 Рождение Хитэёми-но Хономару (Месяц Тёмного Пламени, Первый День Металла)
474 Рождение Хитэёми-но Кайдомару (Месяц Светлого Древа, Второй День Древа)
479 Хитэёми-но Хидэ, достигнув 7 ранга (преимущественно, благодаря попечительству тестя), оставляет службу
480 На престол восходит нынешний Сын Пламени. Назначен новый Верховный Судья Овары, Исаи-но Нобору. Кото-но Ринтаро оставляет свой пост. Левым Министром становится Исаи-но Кадзи, старший брат Нобору.
486 Смерть Кото-но Ринтаро (конец Месяца Светлой Воды)
487 Хитэёми-но Хономару начинает свою карьеру как простой сотник при охране дорог (3 ранг)
489 Победы Хитэёми-но Хономару (4–5 ранг), его стратегическая одарённость привлекает внимание правителя, стремительно следуют повышения, к 493 году он достигает 8 ранга
492 Хитэёми-но Кайдомару поступает на службу чиновником при военном ведомстве в Оваре (3–4 ранг)
493 Хитэёми-но Хономару становится доверенным начальником охраны покоев Зимней Резиденции, и, преуспев в придворных интригах, стремительно продвигается по службе (9-11 ранг)
497 Хитэёми-но Кайдомару по протекции брата назначают доверенным начальником охраны покоев Зимней Резиденции (Месяц Тёмной Воды), несмотря на низкий, пятый, ранг. Хитэёми-но Хономару становится Верховным Военачальником, сменив дряхлого предшественника (12 ранг)
499 Хитэёми-но Кайдомару отправляется в Кёо с мандатом (Месяц Светлой Воды)
Общая карта Империи: Миясима, Фунао, Хикко, Гингати, Квенг-ва. Голубыми стрелочками показано направление на Хань и Лао.
Карта о-ва Миясима (прежнее название — Ва), на территории которого происходит действие первых двух томов "Радужной Нити".
Карта северо-восточных островов Фунао, "Радужная Нить", том 3
Карта юго-восточного о-ва Хикко, "Радужная Нить", том 3.
О летоисчислении и календаре можно прочесть в подробном описании "Сплетения Пяти Сил" в конце книги. Стихиям соответствует пять кланов: Пламени, Земли, Металла, Воды и Древа. Правление одного из кланов (как временной период, так и собственно власть) называется Нитью, клану Пламени соответствует алый цвет.
Именной частицей «-но» сопровождаются имена знати. Первым ставится имя семьи, вторым — собственное имя. Когда речь идёт о женщине, принято говорить "такая-то из семьи такой-то", без использования частицы "-но".
Судебная Управа — орган исполнительной власти, возглавляемый судьей (Верховным либо окружным), под руководством которого находится целая армия чиновников.
Ранг — численный показатель статуса при дворе. Наибольший — двенадцатый, которым обладают лишь высочайшие сановники: Министры Правой и Левой Руки, Верховный Судья и Верховный Военачальник. Также в пятерку самых влиятельных людей страны входит император, являющийся её духовным символом и отвечающий за исполнение божественных законов, соблюдение ритуалов и проведение магических обрядов. Именно он назначает ранги.
Птица Хоо — божество Пламени, покровитель правящего клана.
На западе от острова Миясима (Остров Престолов, столичный остров Империи) лежит древняя и могущественная континентальная Срединная Страна, издавна именуемая Хань. По крайней мере, именно это название прижилось у жителей Империи, как и у самих ханьцев, несмотря на несколько династий с другими названиями, сменившихся в Хань с тех пор.
В речи уроженцев Империи используется множество именных частиц, имеющих важное смысловое значение. Две из них, «-сама» и «-доно» — уважительные. Обе означают «господин», но, если первая чаще применяется к человеку благородного сословия и является показателем наивысшего уважения, то вторая — к хозяину любого происхождения, а также к хозяйкам. Женщины крайне редко удостаиваются частички «-сама». Таким образом, Дзиро обращается к главе рода Хитэёми, используя частичку «-сама», а к Каю — используя «-доно», поскольку тот младший, хоть и совершеннолетний сын.
Фусума (множ. число — фусумы) — сдвигающиеся двери-перегородки в домах, разделяющие жилище на отдельные помещения. Внутри рамы могут быть заполнены картоном или плотной бумагой, но встречаются и полностью бамбуковые фусумы.
В столицах и крупных городах въездные ворота расположены по четырём сторонам света. Северному направлению соответствует стихия Земли и жёлтый цвет (золото), южному — Огонь и алый, восточному — Вода и синий/чёрный, западному — Воздух и белый (серебро). Пятые Врата Овары не имеют отношения к Великим Силам. Они построены в центре города и ведут к дворцовой площади, подробнее о них — по тексту. В упразднённой столице Тоси мы можем увидеть пять городских врат, по пяти направлениям. Это связано с более древней и сложной школой магического деления, поскольку волшебство пронизывало жизнь всех людей того времени. Её остатки сохранились в календаре и названиях кланов.
Такого рода святилища и маленькие алтари принято строить возле каждого значимого перекрёстка, не говоря уже о въездах в города. В подобном месте считается правильным и вежливым сделать маленькое подношение рисом, саке и мелкими монетами и попросить божество о благополучном исходе путешествия, а также возблагодарить за оный. Подношению рисом особенно радуются птицы и мыши, которых близ святилищ Покровителя Дорог обитает великое множество; отгонять их не принято. Если вашим даром сразу же заинтересовалось какое-то животное — это благоприятный знак. За состоянием святилищ испокон веков присматривает клан Древа.
Сокутай — длинное, до земли, парадное облачение с широкими рукавами, состоящее из множества отдельных одежд. Подробное описание и примечания приведены в тринадцатой главе. "Алый сокутай" свидетельствует о том, что человек выполняет приказ самого Сына Пламени. При этом алым может быть только самое верхнее платье. Все остальные имеют цвета и узоры согласно рангам, а верхние штаны-хакама всегда белые (но почти не видны из-под длинных одежд), поэтому красный цвет всё равно преобладает.
О нарядах благородных дам можно поведать много; делятся они на торжественные и повседневные, и каждый из этих двух видов состоит из множества надетых поверх друг друга платьев, повторяющихся по покрою и оттенку, или же слегка отличающихся. Как и у мужчин, тело прикрывает нижняя рубаха — косодэ, которую наверх надевает только чернь. За ней следует однослойное платье хитоэ и от трёх до двенадцати платьев утики чередующихся цветов и оттенков; утики и все прочие одеяния, кроме хитоэ, состоят из двух слоёв шёлка. Затем — широкие штаны-юбка утибакама, в придворном облачении — складчатый шлейф мо, прикрепляющийся к поясу утибакамы, уваги, надевающаяся поверх утики и чуть меньшая по размерам, чем они, и короткая куртка карагину поверх всего этого (опять-таки, в придворном облачении). Таким образом, повседневный наряд лишён мо и карагину, но последняя заменяется другими накидками, шёлковой вышитой коутики (выкроенной по образу уваги) либо хосонагой (длинной накидкой с прорезями). Цвета и узоры зависят от знатности, возраста, времени года.
Как вы уже, наверно, поняли, гайвань — ханьский чайный прибор.
Хакама (бакама) — широкие верхние штаны. Увабакама — в мужском парадном одеянии — обычно белого цвета (под ней нижние штаны, красные огути). Утибакама, в женском — алого.
Сэн — самая мелкая денежная единица, маленькая монетка из меди. 100 сэн = о-сэн, серебряная монета. 12 о-сэн = дай-сэн, золотая. Все монеты снабжены отверстиями, чтобы их можно было соединять в связки.
Вполне невинное ругательство, хотя сам «ёкай» может быть существом весьма опасным. Слово применимо к любому нечеловеческому существу, разумному или неразумному — в которых, впрочем, уже давно никто всерьёз не верит.
Циновка из плетёного бамбука, которой устилается пол в жилищах. Она же служит местом для сидения, и мерой измерения площади помещения.
Именная частичка «-тян» применяется для обращения к женщине, с которой состоишь в близких отношениях — к сестре, подруге. Чаще всего используется среди женщин. Иногда служит для подчеркивания покровительственного отношения к тому, к кому обращаются (к маленькому ребенку любого пола, например). Может использоваться в разговоре двух мужчин, только если они наедине, и друзья с малых лет.
Парадное облачение (сокутай) состоит из множества одежд сходного пошива, носимых одна поверх другой. Самая нижняя — рубаха-косодэ. Хитоэ — одеяние без подкладки, надеваемое поверх косодэ и (летом) окатабиры, заправляется в нижние шаровары — огути, поверх которых и носят хакаму
Нарядные туфли, деревянные или кожаные, обшитые тканью. Часть торжественного облачения.
Разновидность ёкаев, низшие духи воды.
Футон — толстый матрас, каждое утро скатывается и убирается для экономии жилого пространства.
Онмёдзи — мастера Сил, особого волшебства Империи Островов. Помимо магии Начал, онмёдзи наделены даром предвидения, способны воздействовать на чужое сознание, общаться с животными и ёкай, одушевлять предметы, проклинать, снимать чары…
Тати — односторонний слегка изогнутый меч, основное боевое оружие описываемого времени.
Ками — любое божество, от высочайшей Небесной Владычицы до малых духов-покровителей местности, а также духов предков. По некоторым верованиям ёкай — тоже ками.
Дзю — дословно, десять, то есть, десятидневие. Месяц состоит из трёх дзю, каждый из которых начинается Днём Пламени и завершается Днём Дров. Подробнее о разделении дней по стихиям, а также о календаре повествует "Сплетение Пяти Сил" в конце книги.
Бива — четырёх- или пятиструнный музыкальный инструмент лютневого семейства.
Гэта — деревянная обувь на двух высоких подпорках в области носка и пятки. Для хождения по земле или уличной грязи просто незаменима. В парадном облачении не используется, зато, наряду с плетёными сандалиями-варадзи, является излюбленной обувью простонародья.
Сёдзи — лёгкие стенные деревянные рамы, заменяющие окна. С внешней стороны оклеены полупрозрачной бумагой. Легко двигаются в пазах, при необходимости сдвигаются в одну сторону или вынимаются.
"Кагами" — зеркало, «бакэ» — чудовище.
"Wara" означает "солома".
Иэмото — не просто учитель, но основатель новой школы — хоть боевых искусств, хоть танцев.
Хандзири — часть повседневной одежды мальчика из знатной семьи, надевается поверх хитоэ и штанов (нубакама или сасинуки), представляет собой укороченное спереди, до щиколотки, и спускающееся сзади до пола одеяние, уменьшенную копию взрослой каригину или хои (охотничьего платья), обычно цвета молодых побегов. Как и у каригину, в широкие рукава продета лента, цвет которой определяется «цветом» клана.
Моккан — бамбуковая письменная дощечка.
Чтобы привлечь воздыхателя дочери к своему дому, родители стремились завладеть его гэта и ложились спать, прижимая их к себе. Обычай, общий для знати и черни.
Вака-данна — юный наследник благородной семьи. Соответственно, частичка «-химе» относится к дочери хозяина и может применяться с её рождения до замужества.
Правая рука получает, левая — отдаёт. Являясь помощниками правителя в делах казны, Правый Министр заведует притоком денег в неё и всеми делами, выгодными для этого (прежде всего, налогами), а Левый — использованием части этих средств на государственные нужды (строительство дорог и заселение новых пространств, поддержание чистоты в городах, поощрение верных подданных, изобретателей, врачевателей, одарённых поэтов, художников и пр.) Разумеется, под начальством каждой из рук — обширное подразделение служащих, со сложной иерархией в должностях.
Дзори — сандалии на плоской подошве с утолщением на пятке, сплетенные из кожи, реже — соломы. Последняя используется при изготовлении варадзи, крестьянских сандалий.
Цуба — гарда на клинковом оружии, округлая пластинка (очень редко — квадратная), обычно украшенная изящной отделкой.
Мужские наряды, особенно придворные парадные, сложнее женских и тоже состоят из наслаивающихся друг на друга одежд. Последовательность частей официального облачения для Светлой Половины Года такова: шёлковая летняя рубаха окатабира, мужская хитоэ (алая или цвета молодой листвы), огути (нижние широкие штаны алого цвета), увабакама (верхние широкие штаны белого цвета), акомэ (алое нижнее платье), ситагасанэ (тоже длинное платье, со шлейфом кё, цвет и узор согласно рангу), ханпи (безрукавка с юбкой гап, цвет и узор согласно рангу) и, наконец, хоэки-но хо (длинное платье, летом — из тонкого газа, цвет и узор согласно рангу, за исключением траура либо исполнения императорского приказа. В первом случае шёлк белый, во втором — алый). Среди прочего — белые носки ситозу, кожаные или деревянные лакированные башмаки асагуцу, пояс, шапка канмури с ниспадающей по спине лентой (о канмури подробнее в самом тексте). Воинское облачение благородного человека основано на тех же составных частях, с некоторыми видоизменениями. Неофициальные и домашние наряды также строятся на основе сокутая или его производных, с большей свободой выбора цветов, узоров и отказом от ряда нижних платьев.
Остров Миясима (дословно — Остров Престолов), названный так в честь первой столицы Тоси, ранее носил имя Ва, которое и подобает упоминать в присутствии императора.
Ханьская вежливо-уничижительная манера обращения.
Заппо (другое название — носи), дословно — многоцветное платье. Повседневная одежда знати. В отличие от сокутая, может быть любого цвета и узора, за исключением недозволенных или имеющих определённое значение (чёрный, белый, алый цвета и ряд узоров). Верхнее платье напоминает хо, только слегка укороченное, имеет наспинный карман и поясные завязки. Нижние платья — такие же, как в сокутае, за вычетом ситагасанэ (впрочем, очень знатные или влиятельные придворные могли себе позволить носить его в сочетании с домашним облачением и в таком виде даже являться на приём). Штаны — сасинуки, шапка — эбоси (высокая шапка из шёлковых тканей ра или ша, залакированная для придания жёсткости, чёрного цвета).
Каригину — собирательное название мужского охотничьего платья (так и переводится слово "каригину"); лишённый узоров и подкладки вариант называется «хои». Надевается поверх хитоэ и штанов, обычно сасинуки, представляет собой укороченное спереди (до колен) и спускающееся сзади до лодыжек одеяние (частенько подтыкаемое под пояс, чтобы не мешалось при ходьбе), в широкие рукава которого продета лента. Последняя по цвету должна соответствовать клану. При дворе каригину надевают только в случае особого разрешения императора, обычно же носят в дороге и на охоте.
Утива — нескладной деревянный веер, состоящий из каркаса (расщеплённый на рёбра бамбук), обклеенного с двух сторон бумагой. Края обрамляются бумажной или матерчатой лентой, на бумагу принято наносить рисунки. Тем не менее, при дворе чаще используется другой веер, сэнсу — складной, из тонких пластин драгоценных пород деревьев, которые склеивают белоснежной бумагой.
Рыбачьим называется побережье к северу и северо-востоку от Овары, по преимущественному роду промысла у местного населения.
Ю намекает на фишки для игры в го, изначально являвшиеся маленькими камешками, тёмными и светлыми.
Дайкон — белая редька с пряным сладким вкусом, зачастую достигающая огромных размеров.
"Араи" — дикий, бурный.
Сэннин — бессмертные мудрецы-праведники.
Тэнгу — легендарные люди-птицы, известные как злокозненностью, так и мастерством в военном деле.
Угуису — камышовка, певчая птица.
Одно из значений начертания «Ю» — горячая вода.
Имя мико дословно означает 'священный танец'.
Как и все уроженцы Миясимы, Кай не видит особой разницы между буквами 'л' и 'р', склоняясь в произношении к последней. Говорят, на некоторых островах Империи дела обстоят иначе.
Дословно 'ива' и означает 'скала'.
Девушки названы именами цветов — камелией и гвоздикой.
Кодзан-до — общее название пластинчатых доспехов.
Кото — тринадцатиструнный музыкальный инструмент из семейства цитр, отличающийся очень чистым и ясным тоном.