В этом году я взял на раскопки Сашу и Элю, воронежских школьников. В поисках рва, защищавшего Херсонес, они долбили каменистую землю Севастополя. Они были на экскурсиях, слушали лекции по эпиграфике (наука о надписях) и нумизматике (наука о монетах).

Но, кажется, самое интересное для них начиналось, когда садилось солнце и наш палаточный городок погружался в сон. Крадучись, они выходили наружу и, убедившись, что поблизости никого нет, закутывались в простыни и подвязывали кеды ремешками, вытянутыми из чьих-то брюк. Кажется, их не устраивало, что не осталось в живых ни одного херсонесита, что древний город лежит в развалинах и на плитах его улиц обрывки газет, окурки и прочий мусор, оставленный пляжниками. О как они ненавидели этих равнодушных к истории обывателей, норовящих стянуть кусок мрамора, чтобы усесться поудобнее. Между собой они называли их «варварами» или «троглодитами», а услышав их неизменный вопрос: «Много золота выкопали?» — смеялись им в лицо. Они не понимали, как можно играть в карты на плитах древней базилики или положить купальник на коринфскую капитель. Они были патриотами Херсонеса. Простыни превращались в хитоны, кеды в сандалии, английские булавки в фибулы. Они просили называть себя не Сашей и Элей, а Тимоном и Архесо.

…Я шёл за ними, прячась за колоннами. Тимон опирался на посох. Архесо поддерживала почтенного старца за локоть, как подобает верной спутнице. На берегу Понта Эвксинского (то бишь Чёрного моря) херсонеситы оживились. Набрав камней, они стали швырять их в волны. Может быть, они отражали нападение вражеских кораблей. Тех самых, которые проплыли мимо Херсонеса в Каламиту. Безвестный художник с удивительным искусством вырезал их контуры на камне, во внутренней части башни. Мы были одними из первых, кто видел этот удивительный памятник.[1]

Потом они вышли на улицу, раскопанную ещё в прошлом веке Костюшко-Валюжиничем. Лунный свет искажал расстояния, и улица казалась бесконечной. Плеск волн и треск цикад напоминали шум толпы, заполнившей агору. И можно было подумать, что в отверстие древних песочных часов попал камешек и время остановилось.

У постамента статуи Аполлона, что на перекрёстке, дети вскинули руки и прокричали: «Хайре!» Я засмеялся. Греки никогда не обращались с таким приветствием к богам.

— Там кто-то есть, — сказал Тимон, оглядываясь.

— Тебе показалось, — успокоила его Архесо. — Троглодиты разошлись по домам.

И они снова шли, болтая и смеясь, эллины золотого века. Скифы ещё кочевали в своих степях, персы не опомнились после Саламина, калабрийские сосны ещё не были срублены на мачты римских трирем. Стены Херсонеса можно было не укреплять. Камни, вытесанные в Таврских горах, легли по склону холма и приняли очертание театра.

Они сели на единственную сохранившуюся скамью и, подперев подбородки кулачками, смотрели туда, где должна была находиться ещё нераскопанная скене (сцена.) Христианская базилика легла всей своей тяжестью на место «бесовских зрелищ» и скрыла его от взоров тех, кто поклонялся Христу.

Дети сидели молча. Не знаю, видели ли они неистовую Медею в исполнении заезжего афинского актёра, или, может быть, присутствовали на церемонии чествования Диофанта, освободившего родной им город от скифской угрозы, или они слышали рёв голодных зверей и крик бросаемого на съедение мученика.

Каждый возраст воспринимает историю по-своему. Эле и Саше дороги не факты, не проблемы, а возможность перешагнуть через пропасть времени и ощутить себя гражданами Афин, воинами Ганнибала, соратниками Спартака. Надо ли мешать этой детской игре и с рассудочностью взрослого разрушать иллюзии и мифы детства? Не лучше ли стать её участником, возглавить и направить её?

Так я стал римским легионером. Вместе с бывшим мимом Перценнием в дни, свободные от учений, на берегу бурного Савуса я месил липкую и жирную глину. Черепицы с клеймом VIII легиона — моя работа. Дорога, следы которой открыты археологами, построена мною. Я читал Эпикура и Лукреция, поэтому затмение луны не могло меня напугать, как оно напугало моих друзей. Я бежал к варварам и исчез. Я стал клиентом жадного и невежественного Кассиодора. Фундамент инсулы, в которой я жил, вы можете видеть в Риме и теперь. Вы сумеете проследить путь моих унижений по эпиграммам Марциала. Ибо я его двойник.

Я был купцом Аполлонием и, сопровождая юную Ильдико, совершил путешествие к безбожным гуннам. Если вы не верите, что Аттила был таким, каким я его описал, обратитесь к трудам Аммиана Марцеллина и Иордана. Вы поймёте, что я ни в чем не отступил от истины.

Я был беглым рабом Андроклом, эфебом Гераклионом, учителем Ахеем, этрусским мальчиком Пуленой. Я страдал от жажды в пустыне, плакал от несправедливости, мстил угнетателям. Воображение открывало мне дорогу в невыдуманные страны и сталкивало с людьми, о которых я слышал или читал.

Те, кого я приглашаю в Паннонию, Афины, Рим, Сицилию, Херсонес, могут заинтересоваться, где в нарисованных мною картинах и образах вымысел, а где описание действительных событий и лиц. Для этого придётся проделать ту работу, какую проделал я. Каждодневный труд историка над источниками, кропотливое изучение надписей и рисунков на камне или металле, рукописей на папирусе или пергаменте, монет, черепков, орудий труда может показаться кое-кому делом скучным, неинтересным. Но именно в этих надписях, монетах, черепках заложена правда жизни, из которой рождаются образы художественных произведений.

Автор

Видели ли вы, как горит пастушья хижина? Пламя охватывает закопчённые брёвна и красными языками пробивается сквозь кровлю. В его рёве слышится торжествующая ярость вольнолюбивой стихии, веками томившейся в каменных эргастулах[2] гончарных и плавильных печей, за железными решётками очагов, в тесноте и во мраке глиняных светильников. В него подливали масло каплями. Его кормили впроголодь углями или жалкими щепками, а ему для насыщения мало Терцинских лесов.[3] Оно может поглотить весь мир.

Огонь не только могуч. Он хитёр. Кто его осудит за это?! Что остаётся делать тем, кого хитростью и обманом заставляют работать на других! Выпал из очага крошечный уголёк и притаился под золою. Не заметил его хозяин и ушёл. Стали тлеть половицы. Занялись стены. И вот уже весь дом объят огнём!

Вот с такого уголька всё началось у нас в Энне. Только пожар охватил не пастушью хижину, не деревню, не город, а огромный остров — Сицилию. И длился он не час, не день, даже не год, а целых шесть лет. Чтобы потушить его, понадобились усилия десятков тысяч римских легионеров, но, угаснув в одном месте, пламя вспыхивало в другом, в третьем, четвёртом — в Греции, в Испании, в самом Риме.

Тогда я был рабом Антигена и обучал грамоте его детей. Как учителю, мне жилось лучше, чем многим, да и Антиген, право, был не худшим из господ. У меня была своя каморка. Днём я мог выходить за ворота усадьбы. Близость к детям избавляла меня от унизительных наказаний. Впрочем, мой господин прибегал к ним вообще редко, предпочитая отсылать строптивых рабов на мельницу. В доме нашем не было палача.

Антиген хотел казаться человеком передовым, образованным. Тщеславие заставило его украсить перистиль бюстами философов, хотя я не видел, чтобы он что-нибудь читал, кроме счётов и расписок. В угоду моде он купил флейтисток и декламаторов. Прослышав, что в Сиракузах у кого-то есть фокусник, Антиген решил не ударить лицом в грязь и завести фокусника у себя в доме.

Так появился Эвн, сириец лет тридцати. У него было длинное вытянутое лицо с узким, как бы надрубленным посредине носом, высокий лоб, густые седеющие брови. Более всего поражали его глаза, обладавшие какой-то притягательной силой.

Рабы, как я заметил, любят рассказывать о себе. Может быть, мысленно возвращаясь к прошлому, они черпают в нём силы для перенесения неволи. Достаточно недели, чтобы узнать о новом невольнике всё — откуда он родом, кто его родители, женат ли он, как попал в рабство. Эвн долго оставался для всех нас загадкой. Он был молчалив. «Наверное, скрытность свойственна самой его профессии», — думал я.

За день до представления весь дом был поднят на ноги. Всюду что-то мыли, скребли, чистили. Нам, рабам, приказали надеть чистое платье. Можно было подумать, что Антиген хотел блеснуть не только искусством своего раба, но стремился показать гостям, как всем хорошо и весело жилось в его доме.

Я не ошибусь, если скажу, что делалось это в пику Дамофилу, давнишнему недругу Антигена. Их соперничество началось в те годы, когда они оба ещё были молоды и давали деньги в рост. Антиген снизил сумму процента и все нуждавшиеся в займе бросились к нему. Дамофил закрыл меняльную контору и скопил земли в окрестностях Энны. Антиген последовал его примеру и совершил то же превращение — сделался землевладельцем. Занятие это считалось более почётным, ибо Дионис и другие боги покровительствовали тем, кто обрабатывал землю, но ни одно божество не брало под свою защиту ростовщика.

Соперничество между Антигеном и Дамофилом продолжалось. Стоило одному прославиться чем-нибудь, как в соревнование вступал другой. На ипподроме в Сиракузах их кони состязались в быстроте бега. Каждый стремился затмить другого роскошью дома и затратами на общественные нужды.

В общественном мнении выигрывал Антиген. Он вёл себя более сдержанно и демократично. Он не позволял себе разъезжать по улицам города на повозке, запряжённой рабами. Его пастухи не грабили путников, так как им давали одежду, а Дамофил, отказывая в ней, толкал пастухов на преступления. Ни один путешественник не мог показаться в окрестностях Эяны без охраны.

Несмотря на вражду, Дамофил и Антиген, как добрые соседи, являлись друг к другу в гости.

Я не буду утомлять вас рассказом о том, как был накрыт стол, как стали собираться гости, какие произносились речи. Начну прямо с Эвна, в этот день поразившего всех нас.

На нём развевался длинный пурпурный хитон, подпоясанный узорным поясом. На ногах были сандалии с серебряными застёжками. Сириец низко поклонился гостям. Антиген радостно улыбался. Фокусник следовал его наставлениям и был почтителен.

Эвн подошёл к столику. Глиняные тарелки прилипали к его рукам и вновь оказывались на столе. Вино не выливалось из опрокинутых фиалов. В воздухе мелькали платки, ножи и другие предметы. Гости награждали фокусника аплодисментами.

Но что это? По знаку Эвна внесли хозяйское кресло. Фокусник расположился на нём с той величественностью, которая приличествует царю. Вот он скрестил свой взгляд с одним из гостей. Тот молча поднялся и принёс Эвну яблоко. Небрежно поблагодарив его, Эвн обратил свой пронизывающий взгляд на другого гостя. Тот также молча поднёс Эвну фиал.

Мы, рабы, затихли. Игра становилась всё более опасной. Эвн шёл по краю пропасти. Он обращался со знатными гостями как со слугами. Удивительно, что никто из них не мог перечить его воле.

Очередь дошла до Антигена.

— Подойди ко мне, раб мой! — приказал Эвн.

Это была шутка, выходящая за всякие границы. Поэтому в зале наступила такая тишина, что можно было услышать жужжание мухи.

Антиген побледнел. Яростный окрик готов был уже вырваться из уст, но его взгляд встретился со взглядом Эвна. Выражение лица у Антигена мгновенно изменилось. Он как-то весь обмяк, ссутулился и, опустившись на ложе, сказал мирно:

— Верю тебе, Эвн! Ты станешь царём! Только не забудь о тех, кто делал тебе добро.

Так Эвн приобрёл над Антигеном власть, странную и непонятную. Сириец не злоупотреблял ею и вёл себя как подобает вести рабу, но и Антиген не осмеливался подымать на Эвна руку или унижать его достоинство.

Слух о необыкновенных способностях Эвна перешагнул за ограду дома, и вскоре во всей Энне и её округе не было раба, который не слышал бы о сирийце и не мечтал о встрече с ним. Рабов не занимала ловкость, с которой Эвн выполнял свои фокусы. В их глазах Эвн был не фокусником, а человеком, связанным со сверхъестественными силами и обладавшим властью над ними. Уже в самом его имени Эвн — благословенный, — по их мнению, заключалось нечто таинственное. Я сам слышал, как его матерью называли богиню Дёметру. Говорили, что она отпустила своего сына на землю, чтобы он наказал жестоких господ и дал рабам свободу.

Стоило кому-нибудь из нас выйти в город, как тотчас нас окружала толпа невольников. На нас смотрели так, словно мы были посланцами богов.

«Где Эвн? Что он делает? Как его увидеть?» — сыпались вопросы.

Отношение рабов к Эвну меня не удивляло. Людям надо во что-то верить, особенно если жизнь не даёт им радости.

Странным казалось поведение самого Эвна. Почему он избегал встреч со своими почитателями? Почему он не делал ничего, чтобы утешить, поддержать их? Что это? Эгоизм? Или просто непонятный мне расчёт?

Мне всегда казалось, что в профессии фокусника есть что-то легковесное, шутовское. Но Эвн не был обычным фокусником. Он напоминал скорее жреца, восточного мага. Я слышал, что среди них есть люди, обладающие высшей мудростью. Величайшие философы не стыдились называть себя их учениками. Египетские жрецы обучили Фалеса[4] геометрии, а вавилонские маги — астрономии. Но у них, видимо, оставалось немало тайн, которых они не раскрывали никому. Я слышал, что они заставляли говорить статуи богов, совершали другие чудеса, приводившие в исступление легковерную толпу. Кажется, Эвн был причастен к тайным знаниям восточных магов.

Неудивительно, что меня потянуло к Эвну. Да он и сам шёл мне навстречу. Не знаю, нуждался ли он в моей дружбе или ему была просто важна моя помощь. Я охотно оказывал ему различные мелкие услуги, значение которых мне стало ясно не сразу. Я встречался с невольниками Дамофила и передавал им клочки папируса, исписанные — странными буквами. Кажется, это были иудейские письмена, понятные не только иудеям, но и сирийцам. Однажды я спрятал у себя в каморке кожаный мешочек, в котором, судя по металлическому звону, были монеты.

Разумеется, я не стал интересоваться происхождением этих монет, хотя и догадывался, что имеется какая-то связь между моими встречами с сирийцами и появлением у Эвна кожаного мешочка.

Как-то Эвн попросил меня принести горсть орехов. Удовлетворив его просьбу, я позволил себе задать невинный вопрос:

— Ты любишь орехи, Эвн?

— Нет, Ахей, — ответил фокусник. — Орехи мне нужны для дела.

Эвн раньше называл «делом» свои представления. Но, судя по многозначительному тону этих слов, речь шла о каком-то ином деле.

Я начал догадываться, что зреет заговор рабов и Эвн находится в его центре. Что мешало ему раскрыться передо мною до конца? Осторожность или желание сохранить меня для чего-то другого, более важного? Не знаю.

Как-то Эвн подошёл ко мне первым. Обняв меня за плечи, он сказал:

— Не обижайся, Ахей! В моём деле не обойтись без секретов. Когда-то я этого не понимал.

Эвн намекал на события в Сирии. Позднее я узнал, что там он был во главе заговора. Его раскрыл подкупленный царём предатель.

— Видишь этот орех? — продолжал Эвн, разжимая кулак. — С виду он как две капли воды похож на те, которыми ты меня снабдил. Но только с виду. Внутри не ядро, а уголёк. Старый фокус. Я научился ему у отца, да будут к нему милостивы подземные боги. Отец научил меня всему. Нет, он не был фокусником. Он был воином и погиб в схватке с римлянами. Это было сорок лет назад, но я не забыл уроков отца. У меня есть этот орех. Маленькая хитрость! Но она послужит доброму делу.

— О чём ты, Эвн? Я тебя не понимаю.

— Да, я взволнован и говорю сбивчиво. Я долго молчал. Если бы ты знал, чего мне стоило это молчание! Я должен был сжаться в кулак. Но сегодня решится всё. Сегодня у Волчьей пещеры. Приходи, Ахей. В полночь.

У входа в Волчью пещеру собралось несколько сот рабов, мужчин и женщин. Тут были и сирийцы, которым я приносил записки Эвна. Они были вооружены. Оружие было куплено на деньги, хранившиеся в моей каморке.

Многих привела сюда надежда или просто любопытство: Эвн хочет им что-то сказать. Они ни разу с ним не встречались. Значит, произошло что-то важное. Где же Эвн? Толпа начала волноваться.

Появление Эвна было совершенно неожиданным. Сначала из-за выступа пещеры показались руки, а потом голова и туловище. Ног не видно, поэтому могло показаться, что это не обычный человек, а великан. Ему всё доступно. Его взгляд приказывает.

Люди, стоявшие впереди, начали сбрасывать с себя одежды, обнажая грудь, ноги, спины. Их примеру последовали другие. Тела в лунном свете казались синеватыми, рубцы — чёрными. Шум усиливался. Послышались рыдания, стоны.

Эвн медленно опускался на землю. Глядя на его напряжённо стянутый лоб, устремлённые в одну точку глаза, шевелящиеся губы, можно было поверить, что он улавливает какие-то доступные лишь ему одному звуки. Потом он встал, словно повинуясь чьему-то приказанию.

— Долго ли терпеть, Эвн? Когда избавление? — послышались крики.

Эвн поднял руку. И в тишине прозвучал глухой голос:

— Мать земля! Величайшая из богинь! Ты нас слышишь? Откликнись!

Я готов был поклясться, что рот Эвна был закрыт. Кто же тогда обращался к богине?

Толпа замерла, ожидая чуда. И оно произошло.

Из уст Эвна вырвался сноп пламени и осветил его лицо с безумными глазами.

Люди в едином порыве упали на колени.

«Только мать-земля способна на такое чудо, — думали они. — Ведь её недра полны огнём. Те места, из которых выходит огонь, священны».

Я один знал, что во рту Эвна орех с угольком. Маленькая хитрость. Но она служит великому делу.

Вместе со всеми я бежал по склону горы к Энне. В руках у воинов факелы. Да, это были воины. Кто бы назвал их рабами? Как яростно пылали их глаза! Как одухотворены их лица! В каждом из них частица огня Эвна.

Дальше я могу её продолжать. Последующие события известны всем. В очищающем пламени сгорела Энна вместе с Дамофилом и всеми, кто попрал имя Человека. Освобождённые рабы избрали Эвна царём, и он правил под именем Антиоха.

А началось всё с уголька. С того уголька, который Эвн положил в выдолбленный орех.

Весло на два локтя вперёд и столько же назад до отказа — вот круг Вела, и вся жизнь сплеталась из таких же кругов в бесконечную цепь. Никто, кроме бессмертных богов, не знал, как и когда она оборвётся. С кораблём ли, идущим ко дну? Или со слабостью рук и безразличием к боли?

Но пока в руках весло — на два локтя вперёд и столько же назад до отказа, — кроме круга, очерченного каждому, есть ещё вера в чудо. Ведь происходят же чудеса на земле и на море!

«Пираты, — вспоминал Вел, — решили ограбить певца Ариона, возвращавшегося в родной город, и приказали ему прыгнуть за борт. Арион упросил их разрешить ему спеть на прощание песню. Дельфин, зачарованный мелодией, взял Ариона на спину».

Вел вглядывался в волны со страстной надеждой найти своего спасителя. Дельфины иногда показывали чёрную спину и острый конец плавника. Они описывали вокруг корабля круги. Но им не было никакого дела до Вела и его страданий. Даже дельфины понимали, что им не спасти человека, который прикован к веслу.

«В другой раз, — припоминал Вел, — пиратам попался строптивый купец. Они привязали его к мачте и стали угрожать, что не дадут ему воды, пока он не скажет, где припрятал сокровище. И вдруг вокруг мачты обвились виноградные лозы и спелые грозди повисли над головами разбойников. В ужасе пираты попрыгали в море. Одни считают, что это был не купец, а принявший облик смертного Дионис.[5] Другие — что взгляд купца обладал такой силой, которая могла заставить людей видеть то, чего нет».

Вел не обладал этой чудесной силой, а если бы он её обрёл, что толку? Ему не удастся скрестить с пиратами взгляда. Впереди — потный затылок гребца. Справа — море. О, если бы тело стало таким лёгким, как у чаек, и приобрело бы способность летать.

Об этом можно было только мечтать, зажмурив глаза. Но жгучий удар бича возвращал Вела на скамью, и руки, повинуясь чужой воле, совершали привычный круг — два локтя вперёд и столько же назад до отказа. Тяжела доля гребца!

И всё же чудо — произошло. Может быть, потому, что Вел так в него верил и ждал. У Мессинского пролива за пиратским кораблём увязались две быстроходные триеры. Они шли неотступно, как гончие псы за матёрым волком, готовые вот-вот вцепиться ему в глотку. Всей душой Вел был на стороне преследователей. Его взгляд торопил и подбадривал их, но руки совершали те же привычные движения — два локтя вперёд и столько же назад.

В тот момент, когда кормчий пиратов резко развернул корабль, надеясь ускользнуть от погони, послышался треск… Вел очнулся как после тяжёлого сна. Вещи утратили чёткие очертания и расплывались. Улыбка над чьей-то запрокинутой бородой казалась продолжением шва на туго натянутом парусе. Или, может быть, ему улыбались и парус, и небо, и море, покрытое лёгкой зыбью.

Прошло ещё несколько мгновений, и туман, застилавший глаза, рассеялся. Вел лежал на палубе. Руки его были свободны. Над ним склонилось лицо бородача. Вел хорошо различал морщины на загорелом лбу, родинку на правой щеке, нос, похожий на луканскую грушу, толстые обветренные губы.

— Ну и везуч ты, парень! — услышал Вел. Эти слова относились к нему, но Вел невольно оглянулся, ища взглядом кого-то другого.

— Если бы тебя не выбросило в пробоину, кормил бы рыбу, как другие, — продолжал незнакомец. — К тому же твою цепь удержал наш якорь и не дал тебе пойти ко дну. Видно, ты родился под счастливой звездой.

Горькая усмешка искривила рот Вела. Беды всю жизнь подстерегали его, как оводы разгорячённую клячу, и старались ужалить побольнее. Какие он только не испробовал профессии! За что только не брался! Его виноградник съели гусеницы, словно листья и плоды там были слаще, чем у соседей. Его овец задрали волки и истребили болезни. Во время весеннего разлива Тибр слизал его дом. Подрядчики, с которыми он имел дело, оказались ворами и негодяями. В конце концов от него отвернулись даже самые близкие люди, решив, что он обладает способностью притягивать к себе беды. Наконец ему посоветовали заняться морской торговлей. В первое же плавание он попал в лапы к пиратам, да притом к самым жестоким.

Вел недоверчиво взглянул на бородача. Что это за человек?

Вроде грек. Но разве в Тирренском море нет греческих пиратов? Они спасли ему жизнь, чтобы продать на ближайшем рынке! А может быть, они потребуют выкупа?

Бородач как будто понял опасения Вела.

— Не бойся! — сказал он мягко. — Нам от тебя ничего не нужно.

Нет, Вела не проведёшь! Так он и поверит, что есть люди, которые могут подать руку терпящему бедствие просто из доброты. Все, кого он встречал на своём пути, всегда думали только о собственной пользе и извлекали выгоду из несчастий других. Виноградник, съеденный гусеницами, соседи купили за полцены. Они знали, что Велу нужны деньги для уплаты ростовщику, что он не может ждать следующего урожая. А остатков смытого Тибром дома Велу так и не удалось найти. Их растащили соседи. И даже тот человек, который посоветовал Велу заняться морской торговлей, действовал по расчёту. Он зарился на остатки имущества Вела, поэтому продал ему втридорога дырявую посудину и направил в воды, где обосновались пираты. Пираты были такими же расенами[6] как Вел, людьми одной с ним крови и языка. Узнав, что у Вела нет денег для выкупа, они приковали его к веслу.

«Этот грек не знает меня, — мучительно думал Вёл. — Но стоит мне заговорить, как он догадается, что я такой же расена, как те пираты. Тогда мне несдобровать».

Но и тут незнакомец успокоил Вела.

— Тебе лучше поберечь силы, — сказал он ласково, — расскажешь потом! Да и что говорить? Твоя спина и плечи красноречивы, как свиток. Это пройдёт. Мы поднимали на, ноги и не таких. У нас на Липарах бьют из камней горячие ключи. Их пар целебен. Раны затягиваются на глазах.

Так Вел узнал, что его спасители с Липар. Он слышал кое-что об этих островах от грека-горшечника. Грек крутил деревянное колесо и в такт его вращению напевал. Наверное, это помогало ему в работе, так же как тягучая песня помогает гребцам. Вел, тогда ещё мальчик, наблюдал, как из бесформенного куска глины на вертящемся круге возникают амфоры, килики, фиалы, и прислушивался к греческим напевам. Это были самые невероятные и лживые истории об одноглазых великанах, швыряющихся скалами, волшебницах, превращающих моряков в свиней, волшебниках, — набивающих мешки буйными ветрами.[7] Вел поинтересовался, кто сочинил эти небылицы. Узнав, что их автор слепой певец Гомер, Вел нисколько не удивился. «Я так и думал, — сказал он горшечнику, — только слепец может описывать то, что не видно зрячим». Грек рассвирепел. Остановив круг, он стал доказывать, что Гомер никогда не ошибался, что у Гомера не было света в глазах, но боги наделили его внутренним зрением, которому доступны любые глубины. Тогда-то горшечник и вспомнил о Липарах. Рассказывая о ветрах, запрятанных в мешок, Гомер будто бы имел в виду огнедышащие горы на этих островах. По тому, куда направлено пламя, мореход может судить, в какую сторону дует ветер и надо ли опасаться бурь. Объяснение это показалось Велу невероятным, но он не стал спорить с горшечником, памятуя совет покойного отца — с одержимым не спорят.

Так впервые Вел услышал о Липарах. А теперь он их увидит, если только бородач не обманывает.

— Я тебя сам лечить буду, — продолжал словоохотливый грек. — Лучше меня на Липарах лекаря нет. Заболеет кто — прямо ко мне ведут: «Помоги, Архидам!» Я и отстой из трав варю. От червей средство знаю и от гусениц.

— А у меня в винограднике гусеницы завелись, — вспомнил Вел.

— Следовало масличный отстой заготовить, — деловито заметил бородач, — варить его на медленном огне вместе с серой и земляной смолой. Когда загустеет, с огня снять. Дать остыть. Смажь этой смесью верхушки лозы — забудешь о гусеницах![8]

Вел искоса взглянул на своего собеседника. Кто же он? Моряк? Лекарь? Виноградарь? Или, может быть, просто болтун, как тот горшечник?

— Люблю я землю, — продолжал бородач — Век бы на ней сидел. Не пойму я тех, кому море нравится. Вот брат у меня есть, рыбак. Стоит ему о море заговорить — не остановишь! Всё ему по душе. И волна! И ветер! Он даже для бури добрые слова находит. А я жду не дождусь, когда срок придёт.

Поймав недоуменный взгляд Вела, бородач сказал:

— Да ты не тревожься. Завтра мой срок. Завтра. И я тебя с собой возьму. Год назад мы двоих спасли. Буря их корабль разбила. Как они нас только ни упрашивали на берег высадить. Сулили золотые горы. Пришлось им срока дождаться. У нас насчёт этого строго. А ты везучий! Прямо к сроку попал!

По хлопанью парусов Вел понял, что ветер усилился. Корабль мчался, как подгоняемый плетью конь, мачта дрожала. Велу предложили перейти в каюту. Бородач уступил ему своё ложе. Вместе с другими матросами он провёл всю ночь в борьбе с морем.

Только на заре ветер утих. Вел, ещё шатаясь от слабости, поднялся на палубу. Утреннее море было спокойным. Слева по борту открылся выдающийся в море мыс. Он был совершенно белым. Только у самого берега волны размыли чёрную полосу. За мысом открылась обширная гавань, имевшая форму лигурийского лука. В том месте, где на лук накладывают стрелу, белели домики. Когда до них оставалось не более двух стадиев,[9] Архидам встал у кормового весла. Корабль слушался его, как живое существо. Можно было только восхищаться, с какой ловкостью он провёл своё судно между выходящими из воды скалами.

Приближение кораблей было замечено. К берегу бежали люди, размахивая руками.

«Вот они, Липары! — думал Вел. — Здесь такие же люди, как всюду. Такие же чувства! Наверное, это жены, отцы матери, дети моряков. Они проводили все эти дни в тревоге, ожидая близких».

В толпе встречавших выделялся человек в пурпурном плаще. Он что-то кричал матросам, прикреплявшим корабельные канаты к сваям. А когда с борта спустили лестницу, стал рядом и каждому сходящему вниз пожимал руку. С Архидамом он беседовал дольше, чем с другими. Видимо, кормчий рассказал ему о потоплении пиратского корабля и спасении Вела.

Во всяком случае, когда Вел спускался на землю, Филипп, так называл незнакомца в пурпурном плаще Архидам, приветствовал Вела с удивительным радушием, словно тот был желанным гостем.

— Кто этот человек? — спросил Вел Архидама, когда они остались одни.

— Мой брат Филипп, — с гордостью отвечал Архидам. — Царь!

— Сколько у тебя братьев? — поинтересовался Вел.

— Один. Я о нём рассказывал.

— Тот самый? — воскликнул Вел. — Но он же у тебя: рыбак.

— Вот и избрали его царём. Почему виноградарь может быть царём, а рыбак нет?

— А кто эти люди? — спросил Вел. — Тоже рыбаки?

— Да нет! Они пахари и виноградари. Наши сменщики!

Только теперь Вел начал понимать казавшиеся ему странными слова бородача о сроке, любви к земле и прочем. Оказывается, здесь люди обрабатывают землю и плавают на кораблях по очереди.

«Наверное, — подумал Вел, — остающиеся следят за участками тех, кто в море. А может быть, всё делают рабы?»

Архидам и Вел шли улицей, образованной рядами одноэтажных домиков с черепичными крышами. Домики были похожи на жилища ремесленников где-нибудь на окраине его родного города. Ни один из них не выделялся величиной или богатством. Велу бросилось в глаза, что дома не отделялись заборами друг от друга. Вел вспомнил закон своей страны, предписывавший срубать ветки плодовых деревьев, если они перевешиваются через забор соседа. А здесь деревья росли всюду. В их тени играли дети.

За последним домом начиналась равнина. Постепенно возвышаясь, она переходила в гору. У её подножия темнел, лес. Вершина была голой, в расщелинах и изломах, издали напоминающих глубокие морщины на лице старца. Над горою висело облако пепельно-серого цвета.

— Вот он, виноградник! — с гордостью произнёс Архидам, протягивая руку по направлению к горе. — А по ту сторону — пашня. Пшеницу уже скосили. А виноград нам убрать придётся.

— А чей это виноградник и пашня? — удивлённо спросил Вел.

Трудно было представить, что это всё принадлежит одному человеку. И в то же время Архидам не был похож на издольщика.

— Как чей? — ещё более изумился Архидам. — Наш. И пашня паша. Земля у нас общая.

— А как вы урожай делите?

— Мы не делим урожая, — отвечал Архидам. — Мы его храним в кладовых и выдаём на кухню по надобности. Царь у нас за этим следит. Женщины ему помогают.

— Значит, и хозяйство у вас общее?

— Общее. Помню, как те двое, которых мы спасли, удивлялись нашим порядкам. Всё им не верилось, что можно так жить. «Ведь одному, — говорили они, — надо больше, другому меньше!» Как раз в тот год у нас пшеница не уродилась и хлеба было мало. Мы им тоже по лепёшке на обед выдавали, как всем. Не понравилось им это. Многое им у нас и нравилось. У себя на родине, в Карфагене, им рабы прислуживали. А у нас рабов нет. Так и уехали. Да мы их и не задерживали. Злые они люди и жадные!

Так, беседуя, они вышли к раскидистому дубу. Под тенью его ветвей был стол, накрытый грубым полотном. Па одаль дымил очаг. Из бурлящего котла распространялся дразнящий запах.

— Уха! — определил Архидам. — Вчера Филипп в море выходил. Когда оно бурным становится, мы больше мясо едим. Наши пастбища вон на тех островах. — Он протянул руку: — Это Эрикусеа и Феникусеа. А самый крайний остров — Эвоним. Ближе к нам Фермесса и Стронгила. Они полны подземного огня.

— Да ты уморишь гостя своими рассказами, отец! — послышался звонкий голос.

Вел обернулся. Перед ним стояла девушка лет двадцати. Волосы, собранные в пучок, оставляли открытым высокий лоб. Черты лица были правильные. Губы напоминали яркий цветок.

— Сейчас, Лариса! Сейчас! — отозвался Архидам. — Я знаю что ты не любишь нашей стариковской болтовни. Но ведь Велу интересно всё знать.

— Какое странное имя — Вел, — сказала девушка. — Короткое и звучное.

— Моё полное имя Вел Сатиес, — ответил Вёл. — Я расена. Римляне называют мой народ этрусками, а вы, греки, тирренами.

Девушка испуганно отшатнулась.

— Пират! Пират! — закричала она.

— Какой он пират, — добродушно сказал Архидам. — Он на пиратском корабле гребцом был. Видела бы ты, как они его разукрасили.

— Ты был гребцом? — участливо спросила Лариса. — Тебя приковали цепью и били? А я думала, что все тиррены — пираты.

— Это ты гостя уморишь! — сказал Архидам. — Видишь, как он на стол поглядывает.

Прежде чем сесть за стол, мужчины и женщины опустились на колени и, протянув руки по направлению к Фермессе, сказали хором:

— Будь милостив, Гефест![10]

За столом Вел оказался рядом с Ларисой. Он всё время ощущал на себе её напряжённый взгляд. Видно, девушка что-то хотела спросить, но не решалась.

— Красивая у тебя дочь, — сказал Вел Архидаму.

— Нет у меня дочери, — угрюмо бросил Архидам, — а сын, Килон, в плену. В тот день, когда мы карфагенян спасли, на нас тиррены налетели. С тех пор о Килоне не слышно. Лариса ждёт Килона.

Вел вспомнил, что не раз у себя на родине видел рабов — греков. Он испытывал к ним неприязнь не только потому, что они чужеземцы. Это были рабы богачей, обрабатывавшие их поля и виноградники. Крестьянам приходилось работать не покладая рук, и всё равно зерно, вино, оливковое масло, вывозимые на продажу богачами, были дешевле, чем у крестьян. Крестьяне разорялись, продавали свои участки, искали счастье в городе, пускались в море, шли на всё, чтобы прокормить свои семьи.

Каждый день приносил Велу новые неожиданности. Весь строй жизни островитян настолько отличался от привычных Велу порядков, что он то и дело попадал впросак. Островитяне пожимали плечами, когда он их спрашивал, сколько стоит та или иная вещь. У лодок, сетей не было цены. Каждый мог ими пользоваться. Гончар лепил и обжигал посуду. Любой мог прийти в мастерскую и взять сколько нужно.

Прошёл месяц, может быть, самый счастливый в жизни Вела. Зажили раны на спине. Горячие ключи и отвар из трав сотворили чудо. Вел стал совсем другим человеком, мужественным и красивым. Он как бы выпрямился.

И всё же Вел не мог ко многому привыкнуть. Его продолжало удивлять редкое радушие липарцев. Ему трудно было понять, почему так приветлива и добра к нему Лариса. «Наверное, — думал он, — девушка надеется, что у себя на родине я выкуплю её жениха. А другие женщины? Почему они приводят ко мне своих детей и просят, чтобы я взглянул на них? Может быть, в моём взгляде они ощущают неведомую мне самому силу?»

А однажды Вел невольно подслушал разговор Архидама с Ларисой.

— Дай Приносящему Счастье этот хитон! — сказала Лариса.

— У него есть хитон, — ответил Архидам.

— Этот я сшила сама, — настаивала девушка, — он плотнее, а сейчас сильные ветры…

Вел решил поговорить с Архидамом.

— За кого вы меня принимаете? — спросил он. — Почему женщины приносят ко мне детей? Почему мужчины оберетают меня, словно я вылеплен из глины?

— Видишь ли, — замялся Архидам, — это тебе будет трудно понять. Ты ведь не жил во владениях Гефеста. Ты не слышал ударов его молота. Не видел пламени, копоти и дыма его подземной кузницы. А нас никогда не оставляет страх перед гневом Гефеста. Мы связываем гнев или милость Гефеста не только с полётом птиц или блеском молнии, но и с появлением чужеземцев. Знаешь, как только ты высадился на берег, перестала трястись земля. Мы собрали хороший урожай. Дети наши не болеют, как прежде.

— Ты хочешь сказать, что я принёс вам удачу! — воскликнул Вел.

— Да.

— Милые вы мои! — сказал Вел с дрожью в голосе. — Это я обязан вам всем. Вы не только вернули мне свободу. Вы научили меня верить в людей и в самого себя. Когда я возвращусь на родину, меня не узнают.

Казалось, тень легла на лицо Архидама.

— Ты хочешь нас покинуть? — выдохнул он.

— Я не могу поступить иначе, — отвечал Вел. — И мой народ достоин лучшей доли. И он мечтает о справедливых порядках.

Вел обернулся. Над Фермессой поднималось пламя. Оно напоминало огненный парус, раздуваемый ветром.

— Ещё в юности я слышал о ваших островах, — сказал Вел после долгой паузы. — Я смеялся над басней об Эоле, спрятавшем в мешок ветры. Но теперь я понял её смысл. Слепой певец был провидцем. Нельзя давать волю злу. Его надо в кожаный мешок, и подальше от тех, кем движет корысть! Иначе мир обратится вспять, как корабль Одиссея…

Забудет ли когда-нибудь Вел минуту прощания? Гавань, заполненную людьми? Обращённые к нему лица? Лес взметнувшихся рук?

Женщины молили богов, чтобы его дорога была безопасной. «Прощай, Приносящий Счастье!» — кричали мужчины. Архидам, по обычаю островитян, наклонил над бортом корабля амфору с вином. Багровая струя пролилась в волны. Это была жертва морю.

Вел поднялся на возвышение кормы. Вскинув над головой ладонь, он медленно сжал пальцы в кулак. Наверное, он хотел сказать: «Держитесь за свои порядки, друзья! Вот так держитесь!»

Архидам, снова ставший кормчим, взялся за ручку катка, на котором намотан канат. Со скрипом пополз вверх якорь и повис на борту, словно огромная морская звезда. Вёсла дружно ударили о воду, подняв тучу брызг. Корабль рванулся вперёд.

Архидам с помощью матросов установил в гнезде мачту, закрепил её канатами с двух сторон, поднял к рее парус. Он тотчас же надулся ветром.

Вел стоял на корме и увлажнёнными глазами провожал удаляющийся берег. Сначала стали неразличимы лица, потом фигуры. Дома превратились в едва заметные точки. Только вершина горы с шапкой дыма была видна долго-долго.

«Удастся ли обитателям этого клочка земли удержать свои справедливые порядки? — думал Вел. — Или мир корысти и насилия зальёт их волнами, испепелит огненными потоками?»

За кормой тянулся белый след, словно кто-то невидимый бежал по зелёному лугу.

Пулена долго не мог понять, чем он разгневал жреца Толумену. Ведь он посещал храм Уни Владычицы[11] не реже, чем соседи, и приносил жертвы, насколько ему позволяли скромные средства. Родители, которых в один день унесла чума или ещё какая-то болезнь, оставили Пулене дом и небольшой виноградник в горах у Кортоны.[12]

Толумена свирепел с каждым днём и совсем уже открыто бранил Пулену, называя его лентяем и бродягой, словно сам в его годы только и делал, что возносил молитвы богам. Вчера жрец выгнал Пулену из храма, крикнув ему в спину: «Иди прочь, брат áримы!»[13]

Тогда-то Пулене стало ясно, что всему виною арима. Мальчику подарил её чернобородый карфагенский купец, корабль которого разбило бурей. Он и арима добрались до берега на бревне. Карфагенянин называл животное арми, это на его языке значило арима; римляне, которых было немало в Кортоне, называли ариму по-смешному — симиа.

Первое время арима тосковала по своему хозяину и, может быть, по сородичам в лесах Ливии.[14] Она лежала, сжавшись в комок, и по её мордочке катились почти человеческие слёзы. Но вскоре она привыкла к новому дому и полюбила мальчика. Стоило Пулене появиться, как арима бросалась к нему на плечо, обматывая для верности его шею хвостом, мальчик показал ариме нехитрые фокусы, которым принято обучать собак или кошек. Но, кроме того, безо всякого обучения, она забавно подражала людям, передразнивала их. Добрые люди за это на неё не обижались, а только радовались видя, как зверёк старается походить на человека.

Как-то в нундины[15] Пулена отправился на базар, прихватив с собой ариму. В тот день на базаре было много земледельцев, привезших на продажу плоды, овощи и живность! Многие видели ариму впервые. Они гурьбой ходили за Пулене. Чтобы ещё больше рассмешить этих людей, мальчил как бы невзначай попросил: I

— А ну-ка, дружок, покажи, как сердится сборщик податей, когда закрывают дверь перед его носом.

Арима повернулась, неуклюже почесала лапой за ухом и скорчила такую рожу, что толпа покатилась со смеху. От улыбки не удержался даже угрюмый смотритель базара по прозвищу «Не дам промаха». О нём в шутку говорили, что он последний раз смеялся при царе Миносе.[16]

Может быть, Толумена был в это время в толпе и услыхал, как народ потешается над сборщиком податей, или он связал веселье и смех с тем, что в тот день храм Уни был пуст так же, как медная шкатулка для даяний. Во всяком случае, именно с этого дня он невзлюбил Пулену и его «богомерзкую тварь». Ненависть его распространилась на весь квартал, в котором обитали ремесленники. Они заметили, что жрец старательно обходил их жилища во время праздничных церемоний. А в сторону дома Пулены он демонстративно плевал.

— Да продай ты свою образину, — советовали соседи. — Зачем она тебе?

Другой на месте. Пулены так бы и сделал, чтобы не ожесточать могущественного жреца, но Пулена был молод и поэтому смел и упрям. К тому же он всё более и более привязывался к ариме: кроме неё, у него не было никого.

— А что ему сделала арима? — объяснял мальчик. — Укусила ли его, как пёс? Пробралась ли в погреб, как кошка? В храм я её не вожу. А то, что на базаре от неё много хохоту, так это правда. Но что в этом плохого? Надо же людям когда-нибудь посмеяться. Ведь недаром в народе говорят: «Тот другим помеха, кто не любит смеха».

Соседи покачивали головами. Нельзя было понять, одобряют они Пулену или осуждают его, а толстый, как боров мясник по прозвищу Пузан бросил угрожающе:

— Боюсь, что тебе будет не до смеха!

Дома их были рядом, так что яблони из сада Пулены свешивали свои ветви во двор Пузана. Ещё при жизни родителей Пулены Пузан подал жалобу в суд и добился, чтобы эти ветки были обрублены, хотя тень от них не могла ему мешать. Просто Пузан был злым, нехорошим человеком. К тому же он был известен как сплетник и наушник. В тот же день он передал жрецу, что Пулена плохо о нём отозвался. Мясник зарился на дом и виноградник Пулены и надеялся, что жрец расправится с непокорным мальчиком, и тогда Пузан получит его достояние. Есть же присказка: от дурного соседа в доме все беды!

Поймать и уничтожить ариму следовало в отсутствие Пулены. Жрец и его помощник не хотели поднимать шума во всём квартале: незачем восстанавливать против себя людей. Как на зло, в последние дни Пулена не расставался с аримой. Пузан, с нетерпением ожидавший награды, вызвался проникнуть в дом Пулены ночью, усыпив предварительно мальчика напитком из сонных трав. Жрец отверг этот план. Толумена был хитёр и коварен, как змей.

— Не торопись! — сказал он Пузану. — Разве тебе неизвестно, что скоро у Пулены день поминок?

Толстяк удивлённо вытаращил глаза:

— Ну и что?

— Видишь ли…

И жрец зашептал на ухо мяснику. Лицо Пузана округлилось в улыбке. Потирая руки, он радостно кивал.

Первое утро дня поминок было на редкость ясным. Тучи, которые с ид[17] висели над горами, уплыли к морю, и долины рек и речек, текущих с Апеннин, были залиты светом. Казалось, и мрачный Циминский[18] лес насквозь просвечивался лучами Узила.[19]

Поднявшись с постели, Пулена собрал в узелок заготовленные ещё с вечера блестящие чёрные фасолины — приношения мёртвым — и обратился к ариме с ласковыми словами:

— Побудь одна, дружок! Не могу я тебя взять на кладбище.

Арима грустно помотала головкой, словно понимая неизбежность разлуки.

Не успели затихнуть шаги Пулены, как проскрипела калитка соседнего дома и показалась голова Пузана с выпученными, как у жабы, глазами. Мясник действовал наверняка. Давно уже он подсмотрел место, где мальчик прятал ключ. Оставалось лишь перебежать дорогу, взять незаметно ключ и просунуть его в замочную скважину. Это отняло несколько мгновений. Тщательно прикрыв за собой дверь, Пузан вступил в полутёмный коридор и прошёл им в атрий.[20] Свет из квадратного отверстия в потолке падал на деревянную скамейку у стены, на ложе, покрытое узорной тканью, и большой сундук с блестящей медной обивкой. На сундуке сидела арима. Она вертелась, почёсывалась. Появление незнакомца не вызвало у неё и тени беспокойства.

Пузан приближался мелкими шажками.

— Малышка! — басил он. — Не бойся, малышка!

Выражение его лица было таким умильным, как в тот день, когда он делал предложение дочери пекаря, ещё не зная, что отец отказал ей в приданом. В шаге от сундука он резко вытянул вперёд обе руки и схватил ариму. Она рванулась. Но у Пузана была железная хватка.

— Вот и попалась, мразь! — прошипел Пузан, засовывая ариму в заранее приготовленный мешок.

Перед уходом из дома он приоткрыл дверь в сад, чтобы Пулена подумал, будто арима убежала сама.

Всё шло как по маслу. Никто не заметил, как Пузан покидал чужой дом, как прятал ключ. На пути в храм ему так же никто не встретился.

Жрец ждал в условленном месте. На измятом от сна лице Толумены при виде Пузана проскользнуло выражение злорадства. Всё было бы так, как задумал жрец, если бы ему не пришло в голову проверить содержимое мешка. Словно мясник мог ошибиться и поймать вместо аримы поросёнка.

Пузан, рассчитывавший на свою силу, недооценил ариминой ловкости. Стоило лишь приоткрыть мешок, как арима выскользнула, успев при этом укусить Толумену за палец.

С рёвом жрец кинулся за аримой, вприпрыжку бежавшей по улице. Пузан еле за ним поспевал.

Порой когда арима намного опережала преследователей, она останавливалась, дожидаясь их. А потом, высунув язык, неслась дальше.

Видимо, есть в людях какое-то стадное чувство, зародившееся в ту далёкую пору, когда они жили ордами, чувство, порою толкающее на бессмысленные поступки и преступления. Заметив бегущего, толпа устремляется за ним, чтобы поймать, хотя, может быть, этот человек ничего не украл, а просто готовится к соревнованию в цирке. Стоит кому-нибудь одному заглянуть в щель забора с таким видом, словно он обнаружил нечто стоящее внимания, как тотчас же у него отыщутся подражатели и полезут к дырам и на забор. Глупцы!

Так и теперь. У жреца и Пузана, мчащихся за аримой, в толпе отыскалось множество добровольных помощников. С воплями они кинулись наперерез ариме. Никто не подумал спросить, какое она совершила преступление. Но уже с уверенностью кто-то утверждал, что она осквернила храм. Этот слух пополз по толпе, обрастая подробностями. В каких только грехах не обвиняли бессловесное животное! Всерьёз уверяли, что появление аримы в храме — дурное знамение, предвещающее повторение всех прошлых бед: мора, возмущения невольников и войны с римлянами. Богов можно умилостивить лишь принесением жертвы: ариму и её хозяина надо посадить в кожаный мешок и бросить в море.

Смертельно перепуганная арима бросилась к арке, за которой начинался базар, и, сделав головокружительный прыжок, оказалась на её перекладине. Толпа как рой пчёл облепила арку.

— Вот она, — показывали зеваки на ариму. — Видишь, как съёжилась! Теперь ей не уйти!

Услужливые руки подтащили лестницу, и Пузан, вытерев ладонью вспотевший лоб, решительно полез вверх. Арка была деревянной. Верхняя перекладина гладко обтёсана и вовсе не рассчитана на то, чтобы на неё становились. Да ещё люди такой комплекции, как Пузан! Под его тяжестью перекладина затрещала. Падая, Пузан успел схватиться за неё, повис, красный, как варёный рак, с вытаращенными глазами.

В толпе раздался хохот и крики: «А ну, Пузан, подтянись. Ай да Пузан!» Но каким рукам было под силу подтянуть такую тушу? Пузан пыжился, пыжился и наконец, как мешок с песком, грузно полетел вниз.

И в тот момент арима прыгнула с арки. Она угодила на самую вершину пирамиды яблок, выставленных на продажу. Яблоки рассыпались, к величайшей радости уличных мальчишек, не упустивших случая набить пазухи. В улюлюкающей толпе уже нельзя было различить продавцов и покупателей. Все оставили свои дела и кинулись за животным.

Арима улепётывала изо всех сил, петляя по проходам в овощном и молочном рядах. Кто-то запустил в неё головкой капусты. Арима ловко увернулась, а капуста угодила в Толумену, мчавшегося впереди всех. Вскрикнув, жрец метнулся в сторону и опрокинул амфору с мёдом.

В другой раз это происшествие могло бы отвлечь внимание толпы. Но сейчас все взоры были устремлены на зверька. «Смотрите! Смотрите!» Арима прыгнула на кровлю рыбного ряда и оттуда немыслимым прыжком перемахнула на «столб слёз». На какое-то мгновение всё стихло.

Столбом слёз называли высокую каменную колонну в центре площади. К ней приводили должников. Закон предписывал держать их на хлебе и воде в доме ростовщика, а в нундины выводить к столбу, чтобы тот, кто сжалится, заплатил за них долг. Иначе их ожидала работа на чужбине.[21] Вот и теперь у столба было двое несчастных. Сквозь прорехи Я одежде виднелись кровавые рубцы. Тот, что постарше, сидел безучастно, уставившись в землю, где лежала снедь, принесённая милосердными торговками. Другой, помоложе, с интересом наблюдал за аримой, которая, вися на хвосте, обмахивалась голой ладошкой. Совсем как матрона в жаркие дни.

При виде аримы лицо смотрителя базара вытянулось и помрачнело. Может быть, смотритель истолковал её кривляние как издевательство над правосудием, стражем которого он являлся. Ведь столб, на который она осмелилась забраться, поддерживает порядок в государстве. Рухни он — никто не будет возвращать долгов. Перестанут платить жалование людям, которые служат закону.

Но недаром смотрителя базара прозвали «Не дам промаха». Когда-то он считался лучшим лучником двенадцатиградья и побеждал на состязаниях во время празднеств богини Норции. С тех пор прошло много лет, но ещё не иступились камышовые стрелы и не стёрлась тетива, принёсшая пальмовую ветвь. Толпа замерла, увидев в руке «Не дам промаха» лук. Страсть преследования сменилась сочувствием к зверьку. Кажется, люди желали смотрителю базара промахнуться. В конце концов это игра, состязание в ловкости, потеха. Почему её хотят прервать? Или, может быть, люди уловили во всём происходившем какой-то жестокий смысл. Ни у кого из них не хватило смелости насолить жадному и жестокому Толумене, переломать ноги мяснику, хотя он этого давно заслужил. Никто не залез на столб и не показал язык всем этим злым, надутым, важным; даже гистеры,[22] дающие представление на площади, не решатся на такое. Смотрите, арима будто хочет сказать: «Плевала я на ваши законы, на ваше богатство, на ваши угрозы!»

— Арима! Арима! — послышался крик.

Это был Пулена. Не найдя аримы дома, он бросился её искать. Шум на базарной площади привлёк внимание мальчика. С ужасом он увидел, как «Не дам промаха» натягивает тетиву.

— Не смей! Не смей! — закричал Пулена.

Но было уже поздно. Просвистела стрела. Мохнатый комочек упал на землю к ногам колодников. Мальчик кинулся к ариме, схватил её, прижал к груди. Его пальцы были в чём-то липком. Но он этого не замечал. Он смотрел в глаза, полные человеческих слёз.

В этот же день жители Пирг видели в гавани мальчика с трупиком аримы на плече. Он шёл, как глухой, не слыша обращённых к нему вопросов. Что ему надо? Может быть, он ищет корабль, плывущий к неведомому берегу, туда, где стволы деревьев как колонны вечного храма справедливых богов.

У Дионисия, римского лазутчика, была память цепкая, как репей. Он запоминал слово в слово надписи из ста строк. Он узнавал человека в толпе, даже если видел его много лет назад. Для него не составляло никакого труда найти в незнакомом городе дом. Не было случая, чтобы он заблудился в лесу.

Но сколько пришлось ему затратить усилий, чтобы закрепить за собою славу лучшего цирюльника Вей![23] Ещё труднее пришлось ему, когда в Тарквиниях он решил стать гистрионом. Эта профессия объясняла его частые передвижения из одного города в другой. Но ему так и не удалось добиться лёгкости, свойственной профессиональным этрусским актёрам. Публика чувствовала в его поведении фальшь, и Дионисий решил никогда больше не подниматься на сцену.

Куда легче быть учителем! Почему-то раньше ему не приходило в голову избрать эту профессию. Мальчишки ходили за ним, как выводок цыплят. Он только и слышал: «Ещё! Ещё!»

Как загорались их глазёнки, когда он рассказывал о приключениях Одиссея или о битве Геракла с немейским львом!

Не надо только утруждать себя занятиями счётом и чистописанием. О эти этрусские числа — ту, цол, ки! На них можно сломать язык. А буквы, имеющие ту же форму, что и латинские, но звучащие по-другому! Нет, Дионисий предпочитал живую беседу на свежем воздухе, полезную для его наблюдений за вражескими воинами.

Поначалу он боялся родителей. Но родительское сердце само идёт на обман, как голодный зверь на приманку. Без особых усилий Дионисий приобрёл славу мудреца и знатока детских сердец.

— О, такого учителя надо поискать! — говорили родители с гордостью. — Второй Сократ! Вы слышали? Он обходится без розог. Всё у него построено на интересе и взаимном доверии. И что же? Посмотрите, какие розовые щёки у наших детей! С каким удовольствием они идут в школу!

Все богатые люди Фалерий[24] хотели, чтобы их дети учились у Дионисия. И даже в эти дни, когда город был осаждён римлянами, они находили в своих кладовых дорогие вина и яства для него. Но и тут новый учитель не был похож на наставников, с которыми прежде приходилось иметь дело фалерийцам.

Дионисий не брал подарков, ограничиваясь скромной месячной платой. Он объяснил, что подарки унижают его достоинство, что им руководит не корысть, а любовь к детям. Да будь у него собственное поместье и тысяча рабов, он всё равно не оставил бы своего ремесла.

— Благородный человек! — говорили легковерные родители. — Как он любит всё живое! Он отдаёт голубям хлеб, и они слетаются к нему со всей округи!

Обычным местом прогулок Дионисия было пространство перед городской стеной. Каждое утро в одно и то же время мимо ворот проходил этот высокий сутуловатый человек со стайкой детей. Его знали все стражи, и он, разумеется, знал каждого из них по имени. Иногда он останавливался и заводил непринуждённый разговор о погоде, о здоровье, о том, о сём. В однообразной службе стражей беседа с учителем была развлечением.

Вскоре стражи стали выпускать Дионисия за ворота. Там было и просторнее, и можно было собрать больше цветов.

Горожане успели заметить, что цветы были слабостью учителя. Он возвращался с ворохом ромашек, сияющий, радостный. Любовь к детям, птицам и цветам — всё это не противоречило друг другу.

Фалерийцам также нравилось в Дионисии бесстрашие, которое он прививал и детям. Конечно, до римского лагеря далеко. В случае опасности учитель и его питомцы легко бы скрылись под защиту стен. Но стрела или ядро из римской баллисты — от этого они бы не могли спастись.

Впрочем, защитники города вскоре убедились, что их учителю и детям ничто не угрожает. Когда он выходил из ворот, прекращался обстрел, и те римские воины, которые оказывались поблизости, удалялись. Это можно было считать перемирием из уважения к детям и их наставнику, продолжающему своё дело и в дни войны. Так считали фалерийцы и, очевидно, римляне.

Один лишь римский полководец Камилл думал по-иному.

«Нет, не зря изображают Викторию[25] крылатой, — думал Камилл, расправляя в ладони клочок папируса. — У моей Виктории голубиные крылья и розовая лапка с медным колечком!»

Голубь Дионисия! Сколько раз он открывал ворота вражеских городов и доставлял Камиллу триумф. И теперь Камилл не сомневался, что Фалерии падут. Он давно уже с помощью Дионисия знал и слабые участки стены, и время смены караулов. Теперь же Дионисий сообщал, что приведёт в римский лагерь своих учеников, детей знатных фалерийцев. В страхе за жизнь своих отпрысков фалерийцы сдадут город.

Но почему первое чувство радости сменилось у Камилла огорчением?

Казалось бы, Фалерии в его руках. Какое ему дело до того, что его лазутчик действовал под личиной учителя, что он обманул детей? Ведь это дети врагов!

Камилл вспомнил своё детство. Его первым учителем был Архелай, неряшливый, как все философы, и восторженный, как все греки. Однажды Камилл прибил его сандалии гвоздями к полу, и Архелай никак не мог понять, что с ними случилось. В другой раз Камилл пустил в коробку со свитом Гомера мышь. Надо было видеть ярость грека, боготворившего автора «Илиады»! После этого Камилл неделю не мог сидеть. Мало ли что бывает между учителем и учеником! Но худо было бы тому, кто осмелился бы при Камилле сказать, что его учитель лжец или невежда. Его учитель был самый лучший, самый мудрый из всех учителей.

Камилл снова расправил на ладони клочок папируса. «Ещё один триумф! — подумал он. — Много ли он прибавит к моей славе? Ещё один выезд на колеснице, крики толпы, благодарственная жертва на Капитолии. А за спиною шёпот: опять он взял город бесчестной хитростью!»

Камилл вскочил. Перед ним встали лица его недругов! Нет, он не доставит им этого удовольствия. Пусть они знают, что ворота городов открываются перед мудростью Камилла, перед его благородством.

— Благородством! — сказал Камилл вслух, торжествующе.

На звук его голоса в палатку вошёл легионер.

— Ты меня звал? — спросил он у полководца.

— Да, — отвечал Камилл спокойно, словно речь шла о чём то самом обыденном. — Возьмёшь с собою Луция и Марка из первой когорты. Приготовь верёвку и прутья. Скоро из города выйдет учитель с детьми. Что бы он ни говорил, сорвите с него плащ и свяжите за спиною руки. Детям покажи вот это. — Он протянул клочок папируса.

Глаза легионера стали круглыми. Много лет он знал Камилла, но никогда тот не давал такого странного распоряжения.

Камилл заметил удивление своего телохранителя и недовольно отвернулся. Его всегда раздражали открыто выраженные эмоции. В подчинённых он привык видеть слепых исполнителей своей воли.

— Не забудь, — сказал он вслед легионеру, — раздать прутья детям. И не буди меня, пока не придут горожане.

Камилл действительно не спал всю ночь, но не это заставило его, против обыкновения, остаться в палатке. Ему не хотелось быть зрителем трагедии собственного сочинения. Пусть её смотрят другие! Камилл был уверен, что главный актёр будет играть естественно, как никогда. А дети… дети всегда естественны. С какой яростью они погонят учителя изменника! Можно представить себе и чувства родителей при виде спасённых детей. Их решение будет единственным, бесповоротным.

Камилл опустился на ложе и закрыл глаза. «Лазутчик ошибается только один раз, — успокаивал он свою совесть. Кто его надоумил стать учителем? А варварский план сделать детей заложниками? Это не придёт в голову и людоеду! Что скажут обо мне в Риме? В конце концов, на чаше весов моя репутация…»

К полудню Камилла разбудили, как он и ожидал. Делегация фалерийцев пришла с ключами от городских ворот с просьбой о дружбе и союзе.

Степь была такой же ровной, как море, и так же, пока различал глаз, уходила к горизонту. Когда налетал ветер, травы колыхались, как волны. Но в степи не было ни ярких, всё время меняющихся красок, ни успокаивающего душу плеска волн.

Гераклион, выросший в прибрежном городе, не представлял себе, как можно жить вдали от моря. А скифы, казалось, не понимали всей прелести моря. Их тела, наверное, ни разу не ощущали ласкающего прикосновения волн, и поэтому пахли чем-то кислым. Это был запах чуждого варварского мира, кожаных бурдюков, перебродившего кобыльего молока. Всё здесь было иным, чем у эллинов. Даже вино скифы пили по-своему. Они не разбавляли его, а тянули, словно воду, и сразу же засыпали в обнимку с пустыми амфорами или орали песни, тягучие, как степь. Гераклион с тоской всматривался в очертания гор, за которыми спряталось море.

К полудню пленника привезли в скифское селение. На телегах высились кибитки из шкур и войлока. Скифь запрягали безрогих волов. Видимо, они собирались покинуть эту поляну, где трава уже вытоптана или выщипана животными. У колёс ползали ребятишки. Скифские женщины, косматые и страшные, как фурии, набивали мешки грязным скарбом.

Всадник, охранявший Гераклиона, развязал ему руки и повёл к большой телеге. Прямо на земле сидел рыжебородый скиф, тучный и рыхлый. На нём был отороченный мехом кафтан, стянутый поясом, шитые золотом кожаные штаны, мягкие, завязанные у щиколотки сапоги.

Скиф разминал руками кусок какой-то белой и блестящей кожи, похожей на пергамент.

Заметив удивление эллина, скиф расправил свой утиральник на колене и сказал на ломаном языке:

— Это кожа эллинского купца. Видишь, как она истончилась. Я прикажу сделать утиральник из твоей кожи, если ты не покажешь мне дорогу в свой город.

Дорога в город — вот что нужно скифам. Раньше они не нуждались в дорогах: перед ними было открытое пространство. Но теперь, когда почти весь полуостров застроен усадьбами с каменными стенами и башнями, пройти к городу не так просто. Можно заблудиться.

«Лабиринт!» Это спасительное слово пришло на ум Гераклиону в тот миг, когда скиф потребовал ответа.

— Я согласен! — ответил Гераклион. — Идём со мной. Я покажу тебе и твоим воинам дорогу в Херсонес.

Скиф похлопал юношу по плечу. Гераклион содрогнулся Это выражение признательности казалось ему страшнее смерти. Враги считают его уже своим!

— Лабиринт! — шептал Гераклион. — Лабиринт!

Было ещё светло, когда Гераклион и скифы достигли гор, откуда был виден весь полуостров. Он напоминал ладонь с растопыренными пальцами, а город на оконечности мыса, отделённого от других мысов узкими бухтами, был не более ногтя. Но так казалось только издалека. Стоило приблизится к Херсонесу, и тебя охватывало чувство гордости за то, что ты эллин и твои предки превратили это голое место в неприступную крепость.

Херсонес был родиной Гераклиона, а смертным не дано выбирать родину и родителей. И если ты эллин, а не дикий тавр, одетый в козьи шкуры, и не скиф, пьющий молоко кобылиц, ты должен выполнять присягу, данную Зевсу, Земле и Деве, и хранить пуще жизни стены своего города.

Как хотелось Гераклиону оказаться в кругу друзей! Эти часы, когда спадает жара, они проводят на стадионе, соревнуются в быстроте и ловкости. Они бросают медный диск, со свистом разрезающий воздух, с гирями в руках бегут к белым камням и, оттолкнувшись от них, взмывают вверх. А потом очищают тело стригалем,[26] удаляя вместе с маслом пыль беговых дорожек. А варварам непонятно наслаждение от быстрого бега, когда в ушах свистит ветер и слышится дыхание настигающего тебя атлета. Да и как побегут эти скифы на своих кривых ногах! Но они превосходные всадники и стрелки из лука. Их кони невелики, но выносливы. Хорошо, что они оставили их в горах. А ночью — гражданам не страшны скифские стрелы. Ночью скифы войдут в лабиринт и потеряют нить. Когда раздастся сигнал тревоги они будут метаться и натыкаться на стены усадеб и башни, пока не упадут в изнеможении.

Скифский вождь подошёл к скале и, наклонившись, оторвал прицепившуюся к камню улитку. Поднеся её чуть ли не к самому носу Гераклиона, скиф произнёс, коверкая эллинскую речь:

— Вот твой город. Он так же мал, как эта улитка по сравнению с камнем.

Скифу нельзя было отказать в сообразительности. И в словах его была доля истины. Да, Херсонес мал, а земля варваров необозрима. Она простирается на север до застывшего моря, на восток до Рипейских гор.[27] Никто ещё не достиг её пределов и не может сосчитать племён, её населяющих. Но если эта страна так обширна, почему её обитатели так воинственны? Почему они не могут оставить эллинам этот каменистый полуостров? Ведь они владеют степями, не тронутыми плугом, лесами, где живут непуганые звери, реками, кишащими рыбой.

Колесница Гелиоса уже опустилась к горизонту. Чёткая извилистая линия гор выделялась на розовеющем небе. Она запоминала лезвие ножа с выбоинами и зазубринами, какие Гераклион видел у скифов. Они бедны, эти варвары, хотя живут в богатейшей из стран. Они не умеют пользоваться её благами. Поэтому они недружелюбны к чужеземцам и завистливы к их добру. Они требуют у них дань. Но им мало дани. Они хотят превратить города эллинов в груды камней.

Гераклион вёл скифов узким проходом, образованным стенами усадеб. Сколько стоило труда собрать с участков эти камни, чтобы очистить место для виноградников и оливковых рощ! А потом надо было перекопать тяжёлую глину и подвести воду с гор. Неужели это бесплодный, сизифов труд? Или, может быть, надо жить беззаботно, как скифы, остающиеся на одном месте, пока хватает травы для стад?

Вот уже рядом стены, грозные и молчаливые. Гераклион знал каждую их выемку, каждую неровность. Вот на этой плите высечена «альфа» — знак каменотёса, жившего двести лет назад. С неё, с этой «альфы», и начался Херсонес, город Гераклиона. Здесь прошло его детство. Здесь он принял присягу. Её слова, высеченные на белом мраморе, лежавшем в центре города, казалось, ничем не отличались от тысячи других слов. Но теперь, когда Гераклион побывал в стане варваров, когда он столкнулся лицом к лицу с чуждой жизнью, слова «отечество» и «демократия» становились бесконечно дорогими. Не было в мире ничего дороже их.

Гераклиона подобрали на рассвете у городской стены. Ко рву тянулся кровавый след. Когда в спину эфеба[28] вонзилась остроконечная скифская стрела, он ещё нашёл в себя силы, чтобы добраться до стены. Казалось, он хотел умереть, прикоснувшись к ней, как к святыне.

Двое эфебов бережно подняли тело, положили его на щит и понесли через главные ворота мимо казармы, восходящего ступенями театра, монетного двора к агоре,[29] где находился сверкающий белизною камень присяги. Эфебы опустили щит. Лицо Гераклиона ещё хранило следы той решимости, которую ему дала Дева.

Всего лишь семь дней назад Гераклион стоял у этого камня. И в торжественной тишине звучал его голос: «Клянусь Зевсом, Землёй, Солнцем, Девой, богами и богиням олимпийскими и героями, владеющими городом и землёй, укреплениями херсонеситов, что я буду единомыслен о спасении и свободе города…»[30] А теперь он лежал у камня, безмолвный и неподвижный. Его окружала толпа, в скорбном молчании над ним склонилась мать. Агасикл, краеноречивейший из смертных, с возвышения для ораторов говорил о его жизни и о его подвиге:

— Посмотрите на плиты, из которых сложены стены нашего города. Они вырублены из гор Таврики,[31] а не привезены из-за моря, откуда прибыли наши предки. Двести лет эти стены охраняют нашу демократию и наш образ жизни. И мы, живущие за этими стенами, по праву называем Херсонес своей родиной. Наша жизнь и наша смерть принадлежат ей, трижды любимой. Гераклион, сын Аполлодора, предпочёл умереть, но не принести несчастье своему городу. Он завёл врагов в ловушку, и они погибли все до одного. Совет решил почтить юношу, отличившегося доблестью, и приказал захоронить его у стены, на том месте, где он пал. Пусть искуснейший из живописцев изобразит на погребальной плите Гераклиона таким, каким мы его помним.

Гул одобрения прокатился по агоре. Шум голосов сливался с рокотом волн. Море в то утро было особенно бурным. Словно и оно не могло успокоиться после тревожной ночи.

— Хайре!

Сократ — это был он — не поднял головы. Делая пальцами какие-то странные движения, словно щупая невидимую материю, философ бормотал:

— Нет, я этого себе не прощу, не прощу…

— О чём ты? — спросил человек, приветствовавший Сократа. Это был школьный учитель Клеарх, сосед Сократа.

Сократ обернулся. Глаза у него голубовато-серые, как у младенца. И вообще что-то детское чувствовалось во всём его облике, несмотря на морщины, глубоко избороздившие шишковатый лоб.

— Что же ты молчишь?

— А что мне оказать? Наша армия разбита в Сицилии. Тысячи воинов взяты в плен и брошены в Сиракузские меноломни. А скольким вóроны выклевали глаза! Я этого себе не прощу.

— Не простишь? Но при чём тут ты? Вот если бы ты был стратегом, как Алкивиад или Никий…

— Нет, я не стратег, — оказал Сократ. — В Сицилию меня не послали. Но я был в лесу.

— В каком лесу?

— В дубовой роще под Кифероном, сразу за Фрией.[32] Там это началось.

— При чём тут лес и Киферон? Ведь несчастье произошло в Сицилии.

— В Сицилии, — согласился Сократ. — Но ведь яблоня не сразу приносит плоды. И горный ручеёк долго петляет меж скал, пока не превратится в бурный поток. И обман подобен снежной лавине, сметающей всё живое. Он начинается с малого.

— Это мудрые слова. Но всё же я не понимаю, к чему ты клонишь.

— Каждый сам себе судья, — сказал Сократ, — но чтобы суд над самим собой был справедлив, нужны свидетели. Они, как бронзовое зеркало, позволяют посмотреть на себя со стороны.

— Хорошо, Сократ, я буду бронзовым зеркалом, если конечно, твой рассказ не слишком долог. Давай пройдёмся. Под платанами, сторожащими дорогу, больше тени.

— В тот год ещё жил Перикл, и дом его был открыт для меня в любое время дня и ночи. Даже моя жена Ксантиппа не очень ворчала, если я возвращался к утру, еле волоча ноги. Ей льстило, что сам Перикл считает меня другом и возлежит рядом со мною за пиршественным столом. В доме Перикла я и встретил юношу Алкивиада. На правах опекуна Перикл принимал в нём большое участие. Помню, как сейчас, Алкивиад стоит у стола и просит Перикла, чтобы тот отпустил его на охоту. Перикл и слышать не хочет. Юнец упрашивает, умоляет, настаивает. Дурной у меня характер. Заслышу спор — словно кто-то тянет меня за язык. Я вмешался и произнёс речь в защиту охоты как школы мужества. И Перикл уступил. Он был великолепным оратором и ценил красноречие других. Мне же пришлось сопровождать охотников. Я и сам понимал, как опасна охота на вепря. Она оказалась опаснее, чем я думал. Алкивиаду тогда было четырнадцать. И красив он был как Аполлон. И конь, несущий его, был непохож ни на одного из коней под охотниками — белый как молоко и лишь на лбу чёрное пятно. Золотая уздечка в руках у всадника казалась брызгами солнца, стёр раздувал шафранно-красную накидку, покрывавшую плечи Алкивиада. Не скрою, я любовался своим учеником, как совершеннейшим творением природы. Боги дали ему красоту, которой я лишён.

— Лучше бы они наградили его твоим умом! — перебил Сократа Клеарх.

— Ночь мы провели во Фрие, а наутро поскакали к дубняку. Охотничьей снастью навьючили мулов. За нами псари вели свору. Тут были и узкомордые псы с длинной рыжей шерстью — локридской породы, и толстолапые лаконские волкодавы. Отрывистый лай будоражил кровь. Свора почуяла зверя и подняла его. Мы спешились и залегли. Рядом со мною был Алкивиад, а в трех шагах — ловчий, раб Перикла, скиф или фракиец, настоящий великан.

— Скифы хорошие охотники. Никто лучше них не стреляет из лука.

— Конечно, охота не занятие для мудреца, — продолжал Сократ. — Человек велик разумом. Но не следует осуждать тех, кто посвящает досуг охоте. Охота приносит смертным немало радости и воспитывает воинов. Недаром её освятили сами боги. Обо всём этом я думал, ожидая зверя. Он появился внезапно. Огромный, как чудовище, посланное Артемидою на калидонские поля. Маленькие глазки налились кровью. Чёрная щетина на загорбке вздыбилась. Я успел крикнуть своему питомцу: «Прячься за дерево!» И в это время выскочил раб. Дротик как молния сверкнул в его руке. И тотча же грудь зверя окрасилась кровью, хлынувшей из раны. Вепрь остановился, затряс мордой, словно пытаясь выдернуть дротик, и рухнул к ногам раба.

И тут к ловчему кинулся Алкивиад. Он ударил его ногой так, что великан едва устоял. Раб недоумевал, что вызвало ярость юноши. А Алкивиад тыкал ему кулаком в лицо, брызжа слюной, выкрикивал ругательства. «Прочь отсюда, двуногая тварь! — кричал он. — Если кто-нибудь тебя увидит, если кто-нибудь узнает, что это сделал ты, я вытяну из тебя все жилы, я исполосую тебя плетью. Ты будешь завидовать черепахе, что у неё на спине панцирь». Когда Алкивиад волновался, он картавил ещё больше, чем обычно. Мне всегда нравилась его привычка картавить. Казалось, она придавала его речи благородство и грацию. Но эта грубая брань хлестала по лицу меня самого.

Раб бежал, утирая кровь, а Алкивиад положил ногу на зверя и застыл в гордой позе. Он был похож на прекрасную Аталанту, юную охотницу, ранившую калидонского вепря.

Всё это произошло на моих глазах. Смысл поступка Алкивиада стал мне ясен сразу. Мальчик мечтал об охотничье славе. Конечно, нехорошо присваивать чужие заслуги. Но эллины с древних пор пользуются трудом рабов. И есть ли разница в том, что один использует силу раба, другой — ум, а третий — ловкость? Ведь врач, имеющий раба-помощника, не делится с ним гонораром, хотя часто именно помощнику он бывает обязан своим успехом. И никто не прославляет гребцов и матросов, искусству и труду которых обязан спасением корабль. Все возвеличивают кормчего. Пока я размышлял и взвешивал всё случившееся, появились охотники. Они окружили Алкивиада и его добычу. Представь себе удивление и восторг, приправленные завистью. Не многим приходилось даже видеть такого зверя, а тут юнец пригвоздил его к земле с одного удара. Алкивиад был невообразимо горд. Правда, он избегал смотреть в мою сторону. Лишь на мгновение я уловил в его взгляде мольбу. От меня зависело, будет ли он посрамлён или возвышен.

Мы вернулись в Афины. Вепрь долго служил предметом восхищения всех, кто его видел в доме Перикла, а затем в храме Артемиды, куда «победитель» отдал свою добычу. Я не рассказал о происшедшем даже Периклу. Если я смолчал в лесу, то почему я должен распространяться в Афинах? Так я тогда думал. Но теперь знаю, что ошибался. Зло надо истреблять, пока оно не пустило корни.

Вскоре я смог в этом убедиться. Возомнивший себя первым охотником, Алкивиад пожелал быть первым атлетом.

Однажды во время борьбы он прокусил руку своему противнику в тот момент, когда должен был признать своё поражение. Противник был настолько удивлён, что ослабил хватку и крикнул: «Эй, Алкивиад, ты кусаешься как хорёк». И ты думаешь, ему стало стыдно? Он нашёл в себе наглость ответить: «Я кусаюсь как лев».

А про собаку я не стану и говорить.

— Про какую собаку?

— Как? Ты об этом не знаешь? У Алкивиада была собака. Умница. Он часто гулял с ней по городу. Многие останавливались и показывали на неё пальцами. «Смотри, какая большая собака» или «Видишь, какой у неё пышный хвост!» — говорили прохожие. Алкивиаду это нравилось. Прошло несколько месяцев, и афиняне уже привыкли видеть на улицах Алкивиада с собакой и никто на них не обращал внимания. Тогда Алкивиад отрубил собаке хвост!

— Какой негодяй! Изуродовал животное!

— Да, это было так! И снова прохожие шептались, показывая пальцами на собаку. Может быть, они осуждали юнца, но Алкивиада не пугало осуждение. Лишь бы чем-то выделиться. Я решил серьёзно поговорить с Периклом, рассказать ему о своей ошибке и её последствиях. Но Перикл заболел и умер. А Алкивиад уже нашёл для себя новое поприще и новых друзей. Молодёжь не чаяла в нём души. Он заразил её честолюбивыми планами завоеваний на западе. На агоре и улицах можно было видеть кучки людей. Сидя на корточках, они рисовали на песке очертания берегов Сицилии, Италии и Карфагена. Имя Алкивиада произносилось с восхищением и надеждой. Только он может вывести государство из тупика. Победа на западе покончит и со Спартой.

Это был план, построенный на песке. Но флот уже стоял в гавани Пирея, и ветер безумия раздувал его паруса. А в ночь перед отплытием кто-то сломал носы гермам. Сотни лет стояли эти статуи на перекрёстках, и их никто не трогал. А тут такое кощунство! Его приписали Алкивиаду. Очень уж похоже было на его проделки. Нет, я не думаю, чтобы это сделал он. Но молва подобна лернейской гидре, у неё много голов и зловонных ртов. Их не устрашишь раскалённым железом.

Называли и моё имя, будто я обучил его неверию в богов. Я не стал, оправдываться. Да, я был виноват, хотя и не в том, в чём меня обвиняли. А события следовали с головокружительной быстротой. Алкивиад только высадился с армией в Сицилии, как ему был послан вызов на суд. Он, как ты знаешь, сбежал и скрылся в Спарте. Нет, это не доказательство его виновности. Просто Алкивиад не привык быть обвиняемым. Но хуже всего, что он дал спартанцам совет, как воевать против Афин. Это он погубил нашу армию. А всё началось с малого.

— Да, ты виноват, — молвил человек, глядя Сократу прямо в глаза. — Тебе надо было явиться на суд.

— О каком суде ты говоришь? Философ сам себе судья. Разве ты в этом не убедился?

— Но Алкивиад тоже считает себя философом. Не так ли?

Сократ почесал затылок.

— Считает! — сказал он.

— Значит, и он подсуден лишь собственному суду.

Сократ молчал.

— В этом твоя ошибка. Тебе кажется, что народ должен идти за философом, а не философ за народом. Так считают и твои ученики. Но кто может ручаться, что они не исказят твои мысли? Ты никогда не задумывался над тем, почему твой питомец бежал в Спарту? Не потому ли, что там больше, чем всюду, ценят грубую силу? У спартанцев нет Сократа.

— Пусть его не будет и в Афинах! — сказал Сократ после долгого раздумья.[33]

Нельзя было понять, шутит он или говорит всерьёз.

Человек в грубом плаще шёл обочиною дороги. Как и все другие дороги, в конце концов она должна привести в Рим. Но Рим открывает свои ворота не каждому. Многие умерли, не увидев столицы мира.

«Рим! Рим!» — Публий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад: то с надеждой, то с отчаянием, то со злобой и презрением.

Из Рима пришёл приказ отнять у Публия его надел: Октавиану понадобилось вознаградить своих воинов.

Что они знают о земле, эти римляне? Растирали ли они комки между ладонями? Шли по пашне за плугом? Обливали её потом? Лежали под тенью разбитого молнией дуба? Пасли коз в орешнике?

Для них, проводящих дни и ночи в кутежах и попойках, земля не имеет ни цвета, ни запаха. Они не чувствуют её души.

И вот от них, этих римлян, зависит судьба земледельца. Они могут вернуть Публию землю, если захотят.

Но как найти путь к их сердцу? Красноречием? Публий не красноречив. Он не сумел окончить школы риторов. Связями? У Публия нет знатных родичей и покровителей. Стихами? Поймут ли римляне бесхитростные сельские напевы?

Публий уже отослал свиток со стихами Меценату. Как он к ним отнесётся? Может быть, он примет Публия в белоколонном атрии. Лицо его осветится улыбкой.

«Я прочёл твои стихи, — скажет Меценат. — Ты римский Гомер. Нет, не римский, а тирренский. Твоя родина — Мантуя. Моя — Клузий.[34] Мои предки были лукумонами,[35] твои сановниками. Ты ведь недаром Марон,[36] мой Публий».

А может быть, Меценат не захочет принять беглеца и изгнанника. Октавиан отнял у Публия землю, а Меценат — друг Октавиана. Предки Октавиана не были тирренами. Да и мало ли в Риме своих поэтов?

Публий сошёл с дороги и опустился на полусгнивший пень. Справа и слева были остроконечные курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшегося на спине гигантского зверя. Это могилы тирренов, такие же, как в окрестностях Мантуи. Тиррены… Правда ли, что они прибыли морем, спасаясь от голода? Кажется, страх перед голодной смертью остался у них в крови. Недаром на стенах древних гробниц тиррены изображены за пиршественным столом, рабы носят им яства. На крюках висят туши быков.

Или, может быть, рассказ Геродота о голоде нельзя понимать буквально? Тиррены просто ненасытны в стремлении к власти и к знаниям. Когда-то это был великий народ, стремившийся всё понять. Тиррены разделили небесный свод на участки и выделили из хаоса звёздного мира очертания зверей и птиц. Они пытались прочитать волю богов в блеске пронизывающих тучи молний, в раскатах грома, в гуле содрогающейся земли. Они научились строить дома из камня и покрывать голые стены яркими красками. Искусство подобно солнцу взошло над этой варварской страной. Вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти саркофаги с удивительными изображениями, гробницы со статуями жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.

Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетённая из тонких нитей? Струны давно ушедшего мира! Публий случайно прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, лепестками цветов, струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается несбыточное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство и подняться на колеснице Гелиоса к звёздам. Он может повести рассказ от лица любого героя.

«Я выберу Энея, — думал поэт. — Эней был скитальцем и изгнанником. Царица Карфагена Дидона полюбила его за страдания или, может быть, за вдохновенный рассказ о них. Как у меня Мантую, у Энея отняли Трою. Человек не властен над прошлым. Будущее Энея — Рим. Если б Эней остался с Дидоной, на римском форуме до сих пор паслись бы овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. И не было бы вражды с пунийцами.[37] Ганнибал не вёл бы через Альпы слонов. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные воины не выгоняли бы граждан с их участков. Всё, всё было бы по-другому. Да, человек не властен над прошлым. Он ничего не может в нём изменить. Но будущее! Каждый шаг может для него что-нибудь значить».

Публий шёл дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжёлым подбородком, с деревенским румянцем на щеках. Со стороны его можно было принять за простого пастуха. Но тот, кто взглянул бы в его глаза, остановился бы ослеплённый их блеском. Он бы увидел в нём потомка тирренов, унаследовавшего всю их мудрость и всю страсть. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Октавиан будет гордиться дружбой с этим нищим мантуанцем. Римляне будут ходить за ним толпами и рассказывать: «Я видел самого Публия Вергилия». А он, Публий, будет бежать от людей. Он останется недоволен собой и прикажет сжечь «Энеиду» — величайшую поэму своего времени. Она уцелеет и доставит ему бессмертие, вечную славу. Ему будет чужда сытость. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что ещё ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки ещё не написаны.

Волны ещё не смыли очертаний тела на прибрежном песке, а чёрная голова пловца уже едва виднелась в открытом море. Издали её можно было принять за нырка — водяную птицу, плававшую у берега в эти осенние дни.

Несколько мгновений назад пловец лежал на животе, бездумно пропуская между пальцами мокрый песок. Ветер трепал длинные волосы, стянутые на лбу льняной тесьмой. Из камышей, обнявших колючим строем небольшое озеро, доносилось ленивое мычание волов. Эти привычные звуки успокаивали. А прикосновение волн, заливавших по щиколотки ноги, было приятно, как ласка ребёнка.

И вдруг человек вскочил на ноги. Его чуткий олух уловил голоса. Римляне! Они шли, оживлённо разговаривая, непринуждённо смеясь.

Пастух сжал ладонь, словно в ней была не горсть песку, а горло недруга. Из кулака потекла жёлтая жижа. Не раздумывая, он бросился в море и поплыл к плоской, вытянутой косе.

Местные жители, геты, прозвали его Меченым за рубцы и шрамы на теле. Никто не знал его настоящего имени, потому что он был продан в рабство ребёнком. Рассказывали, что он провёл много лет на корабле, поднимая и опуская тяжёлое весло, и это ожесточило его душу. У него не было семьи. Дочери и жёны рыбаков избегали его. Он никогда не смотрел людям в глаза, изъяснялся на каком-то странном языке, смешивая греческие и латинские слова с наречием своего народа. Он умел читать не хуже тех, кто приходил из города собирать налоги. Но казалось странным, что он никогда не бывал в Томах и при появлении на берегу римлян прятался, хотя ему ничто не угрожало.

Пастух вышел из воды, отряхнулся, с опущенной головой зашагал в глубь косы, туда, где из песчаных надутых ветром холмов поднимались желтоствольные сосны. И тут ему бросилась в глаза вытащенная на берег лодка. Как он её не заметил сразу? «Здесь кто-то должен быть». Едва успев это подумать, пастух увидел человеческую фигуру. Незнакомец сидел у сосен спиною к морю. Кто бы он ни был, его присутствие здесь раздражало. Но вдруг человек встал. И пастух разглядел белую римскую тогу. Римлянин! Наверное, один из тех, кто прибыл на корабле в Томы. От них и здесь не скроешься! Решение пришло сразу. Этот должен ответить за всё. Только так можно покончить с прошлым, которое жгло и преследовало, как навязчивым сон. Рука сама вытащила из ножен на поясе кривое лезвие. Пастух взял нож в зубы, чтобы было удобнее ползти. Он должен приблизиться к врагу незаметно. С десяти шагов он попадёт в него без промаха.

И вдруг пастух услышал всхлипывание. Он оглянулся. Трудно поверить, что плачет этот человек в тоге. Но вокруг не было никого другого. Плачущий римлянин! А ему казалось, что римляне только заставляют плакать других. Люди плачут от боли и обиды. Он тоже плакал в первые месяцы своей неволи. Но потом у него иссякли слёзы и в душе осталась одна ненависть и жажда мести. Кто мог обидеть этого римлянина? Кто причинил ему боль?

Пастух прислушался. Этот удивительный римлянин уже пел. И песня его была широка, как море. Откуда в квакающей римской речи вдруг появилось столько величавой мудрости, грустного раздумья и хватающей за сердце тоски? Этот римлянин — певец. А все певцы — любимцы богов. Даже дикие звери не трогают их. Дельфины высовывают головы из кипящих волн и внимают звукам песен.

Пастух засунул нож за пояс, встал и медленно зашагал к соснам. В нескольких шагах от них он остановился и, дождавшись, пока римлянин закончит свою песню, спросил:

— О чём ты поёшь, чужеземец?

Римлянин спокойно повернулся. Он был немолод. Время посеребрило его виски, но в глазах, сохранивших юношеский блеск, не было ни испуга, ни удивления. Наверное, это смелый человек, не боящийся встречи с незнакомцем. Или, может быть, он не дорожит жизнью?

— Я пою о родине, с которой меня разлучила судьба, — сказал римлянин. — Когда-то своими песнями я учил смертных радостям любви. Это были весёлые и задорные песни. Многих они заставляли забывать о том, что отнята свобода. И сам я готов был об этом забыть. Вот уже девять лет, как меня изгнали из Рима в этот пустынный и безотрадный край. Вот уже девять лет, как я слышу ломаную греческую и латинскую речь. У меня нет друзей. Да откуда они могли бы здесь взяться, если всё римское здесь внушает неприязнь?

— У тебя есть о чём вспомнить, — молвил пастух. — Ты был счастлив на своей родине.

— У меня остались одни воспоминания.

— Воспоминания бывают разными, — продолжал пастух. — Одни расширяют твоё бытие. Ты живёшь и минувшим и настоящим. Другие — как тяжёлая железная цепь. Идёшь, а они тянут тебя назад.

Римлянин удивлённо вскинул голову. Он не ожидал услышать от варвара такую мудрую речь.

— Ты очень хорошо оказал о воспоминаниях. Но у человека должно быть будущее. Я же потерял всё, кроме жизни, которая даёт мне чувствовать всю горечь бедствий. На мне нет больше места от ран. Моя Фабия больше не пишет мне. А как она рвалась за мной в прощальную ночь! Я не взял её, надеясь, что, оставшись в Риме, она добьётся для меня прощения. Шли годы. Прощения не было. Крутобокие корабли, увозившие отсюда воск, шкуры и рыбу, унесли и мои тристиа.[38] Но мои жалобы не смягчили сурового сердца Августа. Новый правитель ещё хуже прежнего. Вчера в Томы пришла трирема из Рима. Может быть, на ней тайный убийца. Если бы я был отравителем или вором, меня бы здесь не держали. Слово для цезарей опаснее яда и кинжала.

Пастух слушал, проникаясь всё более и более сочувствием к этому удивительному человеку. Судьба римлянина ему близка. Горе понятно. Римлянин плакал от одиночества и бессилия изменить свою судьбу. У него не было будущего.

Помолчав немного, римлянин приподнял исхудавшее лицо, обрамлённое спутанными седыми волосами. Огромные горящие глаза смотрели с ожиданием, в них чувствовалось, беспокойство.

— Я не надеялся здесь кого-нибудь встретить, — сказал римлянин прерывающимся от волнения голосом. — Этот мыс всегда казался мне глухим и пустынным. Мне хотелось самому свести счёты с жизнью. Но раз судьба столкнула меня с тобою, я решаюсь просить тебя об одной услуге. Руки мои не привыкли к мечу. Смертоносное железо противно музам. Удар может оказаться неверным, смерть — долгой и мучительной.

Римлянин наклонился и быстро поднял с земли меч. Его короткое лезвие блеснуло на солнце.

— Вот, возьми!

Пастух попятился. В глазах его сквозил ужас.

— Нет! Нет! — пробормотал он. — Я не могу, я не хочу тебя убивать! И разве ты виноват в том, что со мною было?

Сейчас пастух уже не помнил о том, как совсем недавно с ножом в зубах он подкрадывался к римлянину, чтобы лишить его жизни. Что же произошло в эти несколько минут? «Этот римлянин не такой, как другие, — думал пастух. — Он слишком хорош для Рима. Но почему он не может жить без своего города, принёсшего ему горе? Почему ему мало этого простора, этих сосен, этих синеющих на горизонте лесов?»

— Остановись! — кричал римлянин. — Заклинаю тебя богами, остановись!

Пастух бежал к берегу, увязая по щиколотки в глубокая песке. «У каждого есть счёты с жизнью и богами, — думал он. — А я не могу быть убийцей».

— Уведи мой чёлн, — услышал он голос издалека. — Утопи его в море. Я не хочу, чтобы они узнали, как умер Овидий.

Пастух направился к лодке. «Овидий… — думал он. — Римлянина зовут Овидием». Он никогда не слыхал этого имени. Да, этот римлянин не такой, как другие.

Пастух шёл по берегу вдоль моря. Языки волн зализывали следы.

Человек этот, на которого у нас в Путеолах[39] никто бы не обратил внимания, обладал какой-то удивительной властью над новобранцами, выстроенными на утоптанной пхощадке в два ряда. В его неторопливой, размеренной походке, в манере держать голову, в словах команды, которые он вытягивал из себя, чувствовалось превосходство, словно Луцилий (таково его имя) был консулом или легатом, а не простым центурионом.[40]

— Я вас обломаю! — сказал Луцилий, закладывая руки за спину. — Вы поймёте, что такое дисциплина.

И как бы в подтверждение своего могущества он заставил нас бежать на месте. И хотя это было совершенно бессмысленное занятие, не предусмотренное никакими правилами, все покорно поднимали ноги, и я делал то же самое. А потом он приказал нам лечь грудью на землю и не шевелиться. Перценний (так звали моего соседа по палатке) проявил недостаточную расторопность, за что центурион отстегал его прутом. Вряд ли это было больно. Но как-то странно видеть, как бьют рослого парня, который мог бы одним ударом свалить с ног мучителя.

В палатке перед тем как уснуть я долго размышлял над всем виденным и пережитым. Я понимал необходимость дисциплины. Она была нужна во времена Камилла, когда Рим осаждали полчища галлов, во дни Сципиона, когда пуны хозяйничали в Италии. Но теперь мы стоим на Данувии в чужих землях. Нам никто её угрожает. Почему я должен выполнять прихоти Луцилия, терпеть его издевательства?

Однажды Луцилий вызвал меня из строя и стал рассматривать мои ноги с таким удивлением, словно это были копыта. И только из ругани, сопровождавшейся ударами, догадался, что завязки моих сандалий подняты на два пальца выше, чем положено. В другой раз ему показалось, что я не поддерживаю равнения при сдваивании рядов, и, не пожалев своего времени, гонял меня до тех пор, пока я не упал в изнеможении.

Луцилию было мало дня. Не раз он устраивал «прогулки» по ночам. В полном вооружении, с копьями в руках, мы должны были пройти десять миль военным шагом и возвратиться в лагерь. Причём некоторую часть пути он заставлял нас бежать.

А упражнения с оружием! Всемогущий Юпитер! Что это за пытка! Где он только раздобыл такие тугие луки и тяжёлые копья! О деревянные чучела! Сколько я принял из-за вас мук!

— Чучело изображает неприятеля, — объяснял Луцилий. — Вы должны его поразить. За промах удар лозой.

К концу дня мне причиталось двадцать горячих. И я их получил.

Только один Перценний яростно всаживал свой дротик без промаха в грудь деревянного чурбана. Поползли слухи: «Тут дело нечистое. Не иначе как у Перценния амулет меткости».

Но Перценний сам рассеял наши подозрения. Оказывается, всё дело в воображении. Стоит только представите себе на месте чучела самого Луцилия (есть ли неприятель страшнее центуриона?), и рука не даст промаха.

Клянусь Геркулесом! Я ненавидел центуриона не меньше, чем Перценний. Но все мои попытки совершить мысленную подмену ни к чему не приводили. Я расплачивался спиной за отсутствие воображения.

Жизнь наша была бы вовсе невыносимой, если бы не одна слабость Луцилия: он любил выпить. Замечено, что вино на людей действует по-разному. Одни от него свирепеют и лезут в драку. Другие расслабляются и теряют присущую им самоуверенность. На Луцилия, благодарение Юпитеру, вино действовало смягчающе. Он становился разговорчивым, даже болтливым, ударялся в воспоминания и клял свою собачью должность.

— Эй вы, зелень! — говорил он, уставившись на нас бессмысленными глазами. — Пользуйтесь моей добротой! Вот у меня был центурион — зверь. Мог кулаком быка убить. Кто-то во время привала украл курицу. Центурион бил всех подряд, пока не нашёлся виноватый. Сам ему отрубил голову, а всему манипулу запретил во время похода разводить огонь и есть горячую пищу.

Как дрессировщик поощряет животных лучшей пищей, нас награждали двойным и полуторным пайком за рвение и усердие, за покорность и бесчувственность. Не прошло и месяца, как в нашем манипуле появились дупляры и сесквипляры.[41] Были и другие поблажки. Услужливых центурион освобождал своей властью от тяжёлых работ, назначал на раздачу пайка. Так появилось множество маленьких начальников, привязанных к колеснице власти и пользующихся привилегиями.

Необыкновенная меткость обеспечила Перценнию двойной паёк. Но эта награда не отделила Перценния от нас, он делился своим пайком с товарищами по палатке. Да и во всём другом он готов был помочь: подставить плечи, дать совет, принять на себя чужую вину.

Перценний владел не только даром убеждения, но и поразительным искусством скрывать свои помыслы и намерения. Для Луцилия и других начальников он был старательным воином. Для нас — бунтарём, защитником слабых. О, какие он находил слова, чтобы прославить достоинства мирной жизни в кругу семьи. С каким отвращением он говорил о служении Марсу[42] и о тех, кто превратил его в источник наживы.

Будучи человеком общительным, Перценний сблизило не только с новобранцами. Многие ветераны приходили нему за советом, и чаще других Вибулен.

Вибулен начал службу ещё при Агриппе[43] и проделал вместе с ним два похода. По шрамам на лице и груди Вибулена можно было изучать историю войн с варварскими народами Испании, Африки, Германии. В этом году Вибулен должен был выйти в отставку и ему, как и другим ветеранам, предлагали участки на берегу Савуса.[44]

— Скажи, — обращался Вибулен к Перценнию, — зачем мне эти болота? Мало я кормил вшей? Надо ещё кормить комаров! Для этого я проливал кровь? Где же справедливость?

— В волчьей пасти, — отвечал Перценний. — Разве ты не знаешь басню о ягнёнке, отправившемся искать справедливость? Волк показал ему, где справедливость. От бедняги не осталось и косточек.

На мои вопросы о его прошлом Перценний отделывало: шутками. Но я подозревал, что прежде он был актёром и наивно спрашивал:

— Разве имена актёров не становятся достоянием истории?

— Мы не греки! — отвечал Перценний. — Быть актёром у нас позор. Прославиться можно только в военном лагере или на поле брани. Ты слышал, чтобы актёру дали публичную награду? А какой-нибудь новичок, попадающий без промаха в чурбан, уже дупляр. А там, глядишь, мне нацепят на грудь фалеру[45] и я стану центурионом.

Только однажды Перценний несколько приоткрыл свою тайну:

— Что ты всё говоришь обо мне? Нашёл знаменитость! Овидия читал весь Рим, а стоило ему не угодить Августу, и он оказался в Томах. Бедняга Овидий, наверное, поменялся бы со мною местами. Тут хоть ссылка со сроком. И не такая глушь. И ты не один. А там кругом варвары. И почта приходит через месяц. И нет никакой надежды на возвращение.

Так у меня возникло подозрение, перешедшее затем в уверенность, что Перценния сделали солдатом за какой-то выпад или намёк политического порядка. Август, конечно, считает себя знатоком искусства и даже бросает поэтам крохи со своего стола. Но он покровительствует лишь искусству, стоящему перед ним на задних лапах.

Известие о смерти Августа, чьё имя носил наш VIII легион, застало нас в зимнем лагере у Сисции.[46] Надо ли удивляться, что легат Юний Блез, под начальством которого кроме нашего легиона находились ещё XV Испанский легион и IX Аполлонов, объявил десятидневный траур и прекратил обычные упражнения? Ведь берега Савуса, где стоят лагеря наших легионеров, ещё помнят победы Августа, а стены Сисции ещё хранят следы от ядер его балллист.

Сладок отдых после тяжёлого труда. Десять дней мы не упражнялись с оружием, не копали рвов, не чинили дорог! Но отдых не принёс спокойствия. Слухи о событиях, совершавшихся в Риме, проникали и в нашу глушь. Торговцы из Наупорта и Аквилеи распространяли их вместе с тканями и вином.[47] Так мы узнали, что Август перед смертью назначил своим преемником пасынка Тиберия, известного множеством жестоких поступков.

Перценний был единственным из нас, кто знал Тиберия в лицо. Он много раз видел его в театре Помпея. Перценнию запомнились белые, как бы обсыпанные пудрой лоб и щёки, неподвижные, как у змеи, глаза, заросшие волосами уши.

Теперь у нашей палатки толкалось больше воинов, чем у претория.[48] Перценний делился своими мыслями о Тиберии. Он высмеивал скупость, уродство, ханжество нового императора.

Особенную тревогу в те дни испытывали ветераны. Скоро ли придёт приказ об отставке? Даст ли Тиберий участки в Италии или под наделы пожалует сырость болот?

— Как нам быть, Перценний? — спрашивали ветераны. — Куда писать? К кому обращаться?

— Однажды заяц написал жалобу лисе, — начинал Перценний. И сразу воцарялась тишина. С каким вниманием слушали воины Перценния! Они прямо-таки смотрели ему я рот. Многие были из деревень и не знали, что такое театр. Но и для горожан, которых трудно чем-нибудь удивить, басни Перценния были откровением. Конечно, Перценний подражал Эзопу,[49] но в сюжетах он был оригинален. Я уже не говорю об исполнении, полном остроумия и блеска.

Не раз у нашей палатки останавливался и Луцилий. Тогда программа мгновенно менялась. Перценний начинал говорить голосами Вибулена и других воинов, забавно копируя походку и движения каждого из нас. Это был человек с сотней лиц, настоящий, большой актёр.

— А ты можешь говорить моим голосом? — спрашивал Луцилий вкрадчиво. — Дай команду или выругай эту братию.

Затаив дыхание, мы ждали ответа Перценния.

— Пробовал, — отвечал хитрец сокрушённо. — Не получается! Разве простому воину воспроизвести речь прославленного центуриона!

— То-то, — удовлетворённо заключал Луцилий и удалялся.

И всё же нам трудно было скрыть свои настроения и тревогу.

Юний Блез, судя по его действиям, был человеком достаточно опытным. Он решил прибегнуть к испытанному приёму. Зрелище — вот что сможет отвлечь воинов от опасных мыслей и вернуть им бодрость. Разве не с помощью зрелищ император справляется с многотысячной городской чернью? Амфитеатр вместо форума. Звон мечей в руках гладиаторов заменил речи народных трибунов.

Правда, в провинции не было ни амфитеатра, ни гладиаторов. Но разве в канабах[50] при лагерях мало бродячих актёров? Конечно, зимний лагерь не вместит трех легионов. А что если воспользоваться одним из летних лагерей, превратив его в амфитеатр? Достаточно только на месте претория соорудить деревянный помост.

Отдав соответствующие распоряжения, легат отправился в Аквилею, где у него была вилла. Но всё же Блез рассчитывал прибыть на представление, хотя и не к его началу.

Не буду рассказывать о том, как мы прибыли в летний лагерь, как разместились на указанных нам местах. Справа от нашего легиона располагались воины XV легиона, прибывшие из Эмины, слева воины IX, стоявшего в Сирмиц. Представление было обычным. Мимов сменяли акробаты, акробатов — жонглёры. В воздухе мелькали шары и кольца. Дрессированная обезьянка в одежде и короне парфянского царя, кривляясь, склонялась перед актёром в пурпурной тоге, а актёр пел:

Но вот на помост вышел Перценний. Наш VIII легион встретил появление своего любимца одобрительными возгласами. Соседи молчали. Их удивило, что новый артист в простом солдатском плаще, а не в яркой одежде, как другие.

Перценний подошёл к самому краю помоста и сказал:

— Многие здесь знают меня. Я не актёр. Я воин восьмого легиона. Говорят, что я умею говорить разными голосами…

Смех. Крики:

— Давай, Перценний!

— Говорят, что для актёра важнее всего воображение, — продолжал Перценний. — Вот я и представил себе, что к нам в лагерь прибыл Марк Туллий Цицерон,[52] да будут к нему милостивы небожители.

Я насторожился. Это что-то новое. Конечно, Цицерон — великий оратор, это признавал и Август. Но Цицерон был врагом Августа и убит по распоряжению триумвиров. Цицерон в солдатском лагере! Ну и придумал!

Перценний сделал движение рукой. Край плаща закинут на плечо. Гордый поворот головы. Глаза сверкают. Да, это чудо искусства! Не было ни одного человека в многотысячной массе, кто бы не поверил превращению. Цицерон жив. Солдат не отрубил ему голову. А презренная Фульвия, жена Марка Антония,[53] не протыкала вилкой язык, произносивший филиппики! Цицерон бессмертен, как бессмертны разум и возвышающее душу, гордое, не склоняющееся перед насилием человеческое слово.

— До каких же пор вы, дикие звери, будете злоупотреблять нашим долготерпением? — начал Перценний. — Даже варвары, что за Данувием, мягкосердечнее вас. Вы превратили нашу жизнь в сплошное мучение, вы не даёте нам покоя ни днём, ни ночью. Долго мы терпели из малодушия. Старики, мы совершили по тридцать, по сорок походов и почти все изувечены. Кто в отставке, и для того служба ещё не кончена, его оставляют при знамени, и под другим званием он несёт те же труды. А кто переживёт все эти бедствия, того тащат в отдалённые страны и вместо полей дают ему болото или негодный участок на горе. Военная служба поистине тяжка и жалка: душа и тело оценены в 10 ассов[54] подённо; за эту сумму должны мы припасать платье, оружие, палатки, откупаться от жестокости центурионов, от лагерных работ. Свидетель Геркулес! Нет конца побоям и ранам.

На моих глазах происходило удивительное. Все понимали, что это не жалкое подражение, не игра, а слова, идущие от самого сердца.

— Ты прав, Перценний! — кричали одни. — Достаточно терпеть!

Другие молча обнажали спины, показывали рубцы или открывали рты с остатками зубов. Третьи с кулаками подступали к трибунам и центурионам, растерявшимся от неожиданности и не знавшим, как себя вести.

— Мы страдали при Августе, — продолжал Перценний. — Будет ли нам легче при Тиберии? Не пора ли нам вступать на службу на определённых условиях? Каждый должен получать по динарию. Срок службы шестнадцать лет и чтобы нас не держали потом при знамени и выдавали содержание не гнилыми продуктами, а чистыми деньгами. Почему преторианцы[55] получают по два динария и служат 16 лет? Разве служба у Коллинских ворот опаснее, чем в горах и дремучих лесах?

Крики одобрения заглушили последние слова оратора. Да, оратора, а не актёра. Было вслух произнесено то, что втайне мучило каждого. Человеческое стадо, сдерживаемое суровой дисциплиной, превратилось в народ. Так, наверное, выглядел форум в те времена, когда Гракх произнёс свои знаменитые слова: «Даже дикие звери имеют в Италии свои норы и логовища, а вы, сражающиеся и умирающие за Италию, не имеете ни клочка собственной земли!» Сто пятьдесят лет назад была произнесена эта речь, и с тех пор ничего не изменилось. По-прежнему уделом бедняков являются страдания. По-прежнему богачи наслаждаются жизнью, не зная лишений.

Расталкивая воинов, я бросился к Перценнию, на помощь. Толпа гудела и ревела. Казалось, поток прорвал плотину. Но стоило Перценнию поднять руку, как наступила тишина.

— Братья! — крикнул я что было сил. — Не пора ли нам объединиться под одним орлом?[56] Поодиночке нас сломают! Вместе же мы непобедимы.

Что тут началось! Одни, это были воины нашего легиона, ревели от восторга. Другие возмущённо вопили: «Почему под вашим? Разве наш орёл хуже?» Зависть и соперничество готовы были сделать нас врагами. Положение спас Перценний.

— Друзья! — сказал он в наступившей тишине. — Почему нам не объединить наших орлов, не поставить их рядом?

— Верно! — послышались возгласы.

Тотчас же нашлись энтузиасты, решившие осуществите предложение Перценния. С лагерного вала они срывали дёрн, чтобы насыпать возвышение и в него воткнуть древки с орлами. За этой работой и застал нас легат, прискакавший из Аквилеи. Спешившись, Блез кинулся к тем, кто таскал дёрн. Он останавливал то одного, то другого, пытался вырвать дёрн, словно кусок земли с травою представлял для него опасность. Отчаявшись, легат вытащил меч и, протягивая его воинам, молил о смерти:

— Заколите меня! — кричал он. — Лучше убить легата, чем изменить императору.

Потрясённые настойчивостью Блеза, воины перестали таскать дёрн.

Простирая к нам руки, Блез кричал:

— Зачем прибегать к насилию? Не лучше ли послать гонцов к императору? Выскажите ему свои жалобы! Вспомните, что грозит мятежникам!

Слова эти нашли отклик в толпе. «Если сам легат советует отправить посольство в Рим, значит, он признаёт тяжесть нашего положения и справедливость требований», — рассуждали новобранцы. «Нам не дадут никаких участков, и долгие годы, проведённые на службе, останутся невознагражденными. Мы не новобранцы. Это им нечего терять», — думали ветераны.

На помост выскочил центурион Луций Клеменс. Клеменс был среди центурионов белой вороной. Он никогда не бил солдат и не издевался над ними. Воины его манипула готовы были отдать за него жизнь.

— Ветераны! — начал Клеменс. — Я с вами состарился под орлами. Помните, не всегда я был центурионом. Но и теперь разве я не переношу вместе с вами зной и дожди? Разве у меня лучшая палатка или более сытная пища? Ваша судьба — моя судьба. Ваша слава — моя слава. Ваш позор — мой позор. Верьте мне, вашему товарищу: силой вы ничего не добьётесь. Отправьте в Рим ходатаев, как советует вам легат. И вы, новобранцы! Разве я кого-нибудь обидел из вас? Ударил? Покушался на ваше имущество? Взял деньги, которые вы мне предлагаете в надежде добиться моего благоволения? Скажите, заслуживаю ли я доверия? Если не заслуживаю, я уйду. Пусть другие учат вас и командуют вами. Если же вы мне верите, поверьте и моему опыту. Никогда мятеж не приводил к добру.

Так был потушен первый пожар. Выделили послов. С ними, по настоянию Перценния, должен был отправиться сын Юния Блеза, военный трибун[57] XV легиона. Воины решили дождаться возвращения послов в летнем лагере, так как опасались, что, разъединившись, не сумеют противостоять коварству своих командиров.

Прошло ещё два дня. И пламя возмущения вспыхнуло с новой силой. Ещё до событий в летнем лагере несколько манипулов было отправлено под Наупорт, на укрепление размытой дождями дороги.

Работами руководил начальник лагеря Ауфидий Басс, как бы двойник нашего Луцилия, только лишённый его спасительной слабости (пристрастия к вину). В юности, как говорят, Ауфидий служил под началом Марка Антония, триумвира и соперника Августа. И ему казалось, что до сих пор все об этом помнят. Из страха перед возможными обвинениями или просто разговорами о своём прошлом Ауфидия превратился в самого образцового служаку, каких только знал Рим. Он не делал исключения и послаблений ни для кого и требовал точного исполнения приказа. События в летнем лагере, о которых Ауфидий, конечно, знал, ничему его не научили. Более того, приписав их попустительству самого легата, объявившего траур в войске, Ауфидий решил усилить и так суровую дисциплину.

В лагере у Наупорта в наказание за вину или без вины, просто из-за того, что Ауфидию казалось, будто на него смотрят вызывающе и шепчутся за спиной, солдат нагружали камнями и заставляли целый день шагать по кругу.

Это издевательство кончилось открытым бунтом. Легионеры напали на Ауфидия, стащили с повозки, нагрузили багажом и, подталкивая остриями копий, повели в наш лагерь.

После полудня, когда многие в палатках были заняты игрою в кости, в лагерь ввалилась толпа. Представьте себе это зрелище: ненавистный, всем Ауфидий, изнемогающий, дрожащий от страха, и гогочущие солдаты.

— Тебе не тяжело, Ауфидий?

— Как тебе показалась дорога? — слышалось то и дело.

На шум из претория вышел легат. Его сопровождали центурионы и несколько ветеранов.

— Схватить их! — приказал легат, указывая на солдат, пришедших из Наупорта.

И хотя всё это происходило на наших глазах, никто не решился защитить товарищей. Напрасно те звали на помощь и кричали, что всем нам угрожает та же участь. Напрасно они призывали небо и богов. Приказ легата был выполнен. Арестованных отвели в тюрьму.

Конечно, мы могли бы смять легата и его помощников. Но это означало бы прямое неповиновение, бунт. Стоит нам применить силу, и наши условия будут отвергнуты, а послы задержаны. Кто захочет разговаривать с бунтовщиками? К тому же и легат проявил себя как человек мягкий и умеренный. Ведь он не возражал, чтобы в числе послов был его сын. Недаром у него столько преданных солдат. Они охраняют его днём, а ночью спят на земле у претория.

Но не успели закрыться ворота тюрьмы, как мы стали рассуждать по-другому. Не расценят ли центурионы наше поведение как слабость? И почему бы легату не арестовать Ауфидия, этого цепного пса? Вот кому надо ответить за преступления! Воспоминание об обидах и несправедливостях разжигало наш гнев и нетерпение. Палатки гудели. Игра в кости заброшена. До костей ли теперь? Наши товарищи в тюрьме. Сегодня они, а завтра возьмутся и за нас…

Этой же ночью к тюрьме подошло несколько человек. Мрак мешал разглядеть их лица.

— Откройте! — послышался властный голос легата.

Часовые повиновались и только через несколько мгновений поняли, что ошиблись. Человек, обладавший голосом Блеза, не был легатом. Перценний обманул часовых и открыл тюрьму. Мы ринулись к нему на помощь.

Сколько раз со страхом я обходил эту приземистую бревенчатую постройку! Попасть в тюрьму значило проститься с жизнью. Рассказывали о пытках и издевательствах над заключёнными.

Двери камер трещали под ударами. Ключей мы не нашли. В дело пошли брёвна. Недаром нас учили искусству осады крепостей. Теперь же силы удесятерились одним только сознанием, что мы разрушаем крепость, построенную против нас. Наконец все арестованные на свободе. И солдаты возмутившихся манипулов, и дезертиры, уже приговорённые к смерти.

У меня не хватает слов, чтобы передать наше ликование. Мы сжимали узников в объятиях, качали на плащах. Мы оглушили их радостными криками, которые были, наверное, слышны по ту сторону Савуса. Мы готовы были сделать всё для солдат, приведших Ауфидия, чтобы загладить свою вину перед ними.

Возбуждённые победой, мы шли к палаткам. Ветер раздувал над нашими головами пламя факелов. И оно вырывало из мрака то морщины на лице Вибулена, то крепко сжатые губы Перценния, то чей-то поднятый кверху кулак.

И надо же было, чтобы в это время на нашем пути встретился Луцилий! Все другие центурионы и военные трибуны попрятались в своих палатках и сидели тихо, как мыши. А он бесстрашно двинулся нам навстречу, может быть, уверенный в своей власти над нами или просто пьяный.

И сразу же Луцилий оказался в молчаливом кольце. Конечно, он пьян. Он не чувствует нависшей над ним угрозы. Он не видит ненависти в наших глазах.

— Разойдись! — кричит он зычно.

И в это же мгновение на его голову обрушивается палка. Десятки рук протягиваются к нему, рвут одежду.

— На помост! На помост! — слышатся крики.

Луцилия подхватывают и волокут по земле, как мешок с зерном. Пламя факела освещает перекосившийся рот и белую, как молоко, спину. Напрасно он молит о пощаде. Его никто не слушает. Он распластан на досках. Один садится ему на ноги, другой держит голову. Третий (это мясник Фульвий) заносит фасции[58] и опускает их со страшной силой. Отвратительный, режущий уши свист и нечеловеческий вопль. И снова свистят фасции. Я расталкиваю солдат, окруживших помост плотным кольцом. Что-то кричу. Бегу в темноту. Но свист фасций преследует меня. Бросаюсь на землю. Закрываю лицо руками.

«Но он ведь это заслужил, заслужил», — сверлит мысль.

«Нет. Нет. Пусть любая вина. Но человек не должен мучить человека…»

Между тем пришла весть: к нам послан Друз.[59] Перценний со своими «легатами» (так мы называли Вибулена и ещё двух ветеранов из IX и XV легионов) все дни совещались в палатке. Может быть, вместе с Друзом идут легионы, верные Тиберию? Тогда надо укреплять лагерь. И не лучше ли заключить под стражу центурионов? Казнь Луцилия ничему их не научила. Они мутят солдат, уговаривая их выйти навстречу Друзу с повинной. И как быть с теми солдатами, которые, разойдясь по окрестностям, совершают бесчинства? Не расправиться ли с ними своим судом?

В тот день, когда нам стало известно, что Друз едет без войска, мы вышли из лагеря и построились за валом. Солдаты явились в грязных плащах, с нечищенным оружием. На небритых лицах выражение усталости и недоверия. Зато центурионы и военные трибуны (они тоже заняли свои места) — при полном параде. Теперь они совсем осмелели и даже покрикивали: «Равнение! Равнение!» Поднялся шум, раздались крики. И вдруг из-за поворота дороги появилась кавалькада. «Едут!»

Друз был впереди на удивительно стройном, белом, как вершины Альп, коне. Таких скакунов выращивает Аравия, и стоят они целое состояние. За полководцем на почтительном расстоянии скакал отряд преторианцев, человек сорок. Они были в полном вооружении, в сверкающих латах и шлемах, рослые и широкоплечие, все на подбор. За преторианцами было ещё десять всадников в нарядных дорожных плащах, видимо, сенаторы.

— Пожаловали! — бросил кто-то сзади с нескрываемым раздражением.

— Что-то они привезли! — откликнулся другой.

Друз остановил коня против нашего манипула. Легат в сопровождении трибунов почти бегом направился к нему.

Несколько мгновений продолжалось наше молчаливое знакомство с сыном императора. Перценний уже успел мне рассказать о его порочной жизни и наклонностях. Но напрасно я искал их следы на лице Друза. Может быть, физиогномика, которой так увлекаются в Риме, — шарлатанство? Или я плохой физиогномист? У Друза было лицо скромного, даже застенчивого человека, с ярким румянцем на щеках, с большими, слегка близорукими глазами. Видимо, Друз не обладал качеством, необходимым для командира и политика, — скрытностью. На его лице можно было прочитать все чувства, какие им владели. Сначала раздражение. Конечно, кого мог обрадовать наш вид? Мы демонстрировали своё недовольство, пренебрежение к дисциплине. Раздражение сменилось недоумением. Друз встретился взглядом с Перценнием. Отвернувшись, он тронул коня, так и не дождавшись Блеза. Я уверен, что решение не принимать парада возникло у Друза сразу, как он увидел Перценния и понял, кто он. Но солдаты полагали, что это своего рода демонстрация.

— Он считает нас не войском, а толпой, — сказал Вибулен.

В пятом часу[60] по сигналу мы собрались у претория. Ещё до этого Перценний распорядился расставить у ворот караулы и вооружиться. Надо было быть готовыми ко всему. Но, вопреки нашим ожиданиям, Друз не угрожал нам и не требовал покорности. Он прочёл письмо отца, в котором не содержалось ни слова осуждения. Тиберий уполномочивал сына рассмотреть претензии солдат со всей справедливостью.

— Клеменс, иди! — послышались голоса солдат.

Став перед Друзом, Клеменс прочёл те же самые пожелания, которые были изложены в письме к Тиберию, отосланном с нашими послами.

Друз, слушая Клеменса, покачивал головой. Казалось, он одобрительно относится к нашим просьбам. Однако, когда Клеменс закончил чтение, Друз сказал:

— Я предоставлю дело решению отца и сената.

Слова эти вызвали настоящую бурю.

— Довольно тянуть! Зачем тебя послали? — кричали солдаты. Кое-кто, расталкивая конвой, пытался пробраться я Друзу. Возникла драка. Перценнию с трудом удалось навести порядок.

С наступлением темиоты все, кто не был назначен в караулы, разошлись по палаткам.

С Савуса дул резкий ветер, донося плеск волн и шепот прибрежного камыша. Мне же слышались в этих звуках шаги, шелест одежды, дыхание подкрадывающегося врага. До боли в глазах я вглядывался во мглу, залившую всю землю чёрной смолой. Нет, я не боялся варваров. Меня, как и всех в эту ночь, тревожило другое. Не ловушка ли письмо Тиберия? Не манёвр ли с целью выиграть время? Может быть, по дорогам из Испании или Галлии уже идут верные императору легионы и римские палачи острят топоры для наших голов. Кто нам простит разгром тюрьмы, убийство Луцилия, открытое неповиновение начальнику лагеря и легату? Кто допустит, чтобы весть о нашей победе обошла всю империю от холодного Рейна до ленивого Евфрата, призывая других к сопротивлению и борьбе?

В полночь выглянула луна, осветив своим серебристым светом поверхность реки и пустынную дорогу, уходящую к холмам на горизонте. И страхи, окружавшие меня, как привидения, отступили вместе с темнотой. Теперь я не один. «Караульщица мира», — так называет луну Лукреций.

Когда-то я любил этого поэта и не расставался со свитком его стихов, пока не запомнил все их наизусть. Но к чему мне теперь Лукреций? И надолго ли сохранит память его мудрые и тревожные гекзаметры? Как теперь далека та жизнь, где есть книги, театр, философия, музыка! Кажется, всё это было с кем-то другим. А я всегда стоял в карауле. И надо мной всегда мерцала эта луна, покрытая пятнами, как окисью — давно не чищенный медный щит.

Есть люди, которые по луне и звёздам предсказывают будущее. Их называют халдеями. Хотел бы и я уметь читать по небесным светилам и знать, что нас ждёт впереди. Может быть, наш мятеж — начало великих перемен в судьбах всей империи? Вслед за нами поднимутся другие легионы. И наши орлы опустятся на камни форума под радостные крики квиритов.[61] Это будет триумф, но не над нищими германскими хижинами и не над пышными парфянскими дворцами. Это будет победа над тиранией, свившей себе гнездо под крышами Палатина,[62] и республика будет восстановлена во всём своём древнем величии.

Но что это? Край луны потемнел. Похоже, что его закрыла туча. Но рядом никакой тучи. А темнота ползёт, ширится, съедая лунный диск. Да это омраченье луны! Как я не догадался сразу! Не случайно же я сегодня вспоминал Лукреция. Вот я и прочту, луна, стихи о тебе:

— Ты совсем спятил! — раздался голос за спиной.

Я оглянулся. Это Вибулен. Он в отчаянии грозит мне кулаком.

— Нашёл время декламировать! Знаешь, что делается в лагере?

Я прислушался. Вопли сливались с ударами по железу. Трубачи во всю мочь дули в горны и трубы, извлекая из них какие-то невообразимые звуки.

— Глупцы! — сказал я со смехом. — Кажется, они вообразили, будто луну облепили духи тьмы. Ещё Фалес из Милета…

Но Вибулену явно не хотелось выслушивать мои объяснения о причинах омрачения луны.

— Идём! — оборвал он меня сурово.

И только когда мы оказались в лагере, я понял, какая нам угрожала опасность. Между палатками метались легионеры, сбивали друг друга с ног, словом, вели себя так, будто оказались на корабле, лишённом управления и несущемся на скалы.

— О боги! За что вы нас караете! Пощадите! — слышались крики.

А луна уже совсем исчезла. И так как небо покрылось тучами, можно было думать, что она покажется не скоро.

Но главная опасность была в коварных замыслах наших врагов. Друз и Блез, не дремали. Они-то не боялись омрачения луны. Центурионам, пользовавшимся нашим доверием, они поручили обходить палатки, караулы, скопления солдат. О нет! Они не обращаются сразу ко всем. Они находят слова для каждого. Новобранцам они говорят: «Ты ещё новичок и не привык к тяжести службы. Во всём виноваты ветераны. Это они не захотели брать участки в провинции. Им нужна земля в Италии». Ветеранов они увещевают: «Опомнитесь! Вас смутили новобранцы! Они привыкли к амфитеатру и гладиаторским боям. Им бы послужить под орлами, испытать ваши труды!»

Слова эти имели успех. Недоверие между солдатами посеяно. И оно тотчас же дало ядовитые плоды.

Напрасно мы пытаемся уговорить солдат держаться вместе и не поддаваться провокации. Нас никто не слушает. Одни бегут от нас, как от зачумлённых. Другие осыпают нас проклятиями.

— Всё это из-за вас, смутьяны! Видите, от нас отвернулись боги. Луна померкла навсегда!

О суеверия! Сколько несчастий вы принесли человеческому роду! Людская темнота! Сколько раз ты служила тиранам и насильникам. А теперь ты обратилась против нас. Что мы можем сделать против этой взбесившейся толпы? Как стадо баранов, она неудержимо идёт к своей гибели!

Но Перценний сохранил спокойствие. Он не из тех, кто отступает при неудачах. Вокруг него самые смелые и стойкие. Он командует нами. Мне приказано вернуться к воротам. Сейчас самое важное никого не выпускать из лагеря.

— Даже Друза? — спрашиваю я.

— Друз не уйдёт! — отвечает Перценний. — Ты его убьёшь?

— Что ты! Я с ним поговорю наедине. У нас есть о чём потолковать. Ты видел, как он смотрел на меня? Сразу узнал. Когда-то он пророчил мне большое будущее. А теперь прорицателем буду я. Не пора ли ему подумать о себе?..

— Ты говоришь загадками.

Это был наш последний разговор. Много позднее я понял, что имел в виду Перценний. Он хотел предложить Друзу поддержку наших трех легионов. С нашей помощью Друз стал бы императором. Лучше уж Друз, чем Тиберий. Я думаю, что это предложение не было бы принято. Друз не из тех, кто мог взять власть из рук восставших легионов и пойти против отца, хотя и ненавистного ему.

Но не будем гадать. Перценнию не удалось встретиться с Друзом. Не успел я дойти до ворот и занять своё место, как весь лагерь наполнился криками и звоном оружия.

— Ловите зачинщиков! — донеслось до меня. Это был голос Блеза.

— Воины, все по местам! Вы слышите, с вами говорит сын цезаря! — это был голос Друза, немного глуховатый, уже знакомый всему лагерю.

Но я хорошо понимал, что это Перценний. В последний раз он применил своё искусство. Кто-то зажал ему рот рукой.

— Преда… — успел крикнуть Перценний.

Шум падающего тела. И скова крики:

— Отрубите ему голову!

— Держите других!

И звон мечей.

— На помощь! — это голос Вибулена.

И снова падение чего-то тяжёлого. И вопль:

— Спасайтесь!

Я выбегаю на дорогу. Меня заметили. Их четверо или пятеро.

— Берите его живьём! — слышится команда.

Нет, мне с ними не справиться. Я сворачиваю в кусты, раздирая одежду о терновник, бегу к реке. Кто они, мои преследователи? Преторианцы из свиты Друза или солдаты, надеющиеся на прощение? Когда-то я охотился на кабанов. А теперь я сам зверь, попавший в засаду. Я почти не верю в опасение. Вот и берег. Слева и справа желтеют ямы, откуда мы брали песок для черепицы и кирпичей. Может быть, спрятаться? Я тотчас отбрасываю эту мысль. Меня найдут! Я снимаю плащ и засовываю его в одну из ям. Это может их задержать. В ногах нет сил, в труди — дыхания. Но я бегу, спотыкаюсь о кочки, падаю, поднимаюсь и снова бегу.

— Вот он! — слышится крик: нашли мой плащ.

И вдруг я натыкаюсь на чёлн, рыбачий чёлн с одним веслом. Я тащу его к воде. Река подталкивает чёлн. Я не гребу, я только помогаю лодке держаться прямо. Сильное течение сносит меня к отмелям.

В то мгновение, когда я вышел на берег, показалась луна. Я не мог отвести от неё глаз. Пятна на круглом лике вытянулись в зловещую улыбку. Или мне это только показалось?!

Калигула[64] вопил, вращая безумными глазами:

— Хватайте его! На арену! Ко львам! Вот это история!

Клавдий[65] осторожно садился на край постели и шептал, кривя тонкие губы:

— Кто тебя лучше поймёт? Я тоже жрец Клио[66] и ученик Геродота. «Этрусская история в двадцати книгах», «Карфагенская история в восьми книгах». Это мои труды. Помню, как на публичных чтениях под одним толстяком подломилось сиденье. Вот хохоту было! Хорошо, когда над тобой смеются. Смех обезоруживает. Когда я прочитал Августу главу из истории времён Юлия Цезаря, он не смеялся. Он посмотрел на меня непроницаемыми глазами и сказал: «Мой Клавдий! Ты говоришь сумбурно, а пишешь слишком связно». Я сделал вид, что не понял намёка. Но Антония[67] сказала мне прямо: «Дурак!» — и бросила свиток в огонь. Тогда я занялся этрусками. С этих пор меня стали считать безобидным чудаком. Я пережил всех своих родичей. А ведь историю галлов ещё никто не написал. Займись галлами! Да, они не носят тоги, но разве это довод, чтобы лишать их истории? Или ещё лучше — германцами. Нет, эстами.[68] У них свои историки появятся нескоро.

Нерон[69] тряхнул огненно-рыжей шевелюрой.

— Не слушай этого старого идиота, — произнёс он, картинно вытягивая руку. — Август тоже считал его дураком. Жёны били его сандалиями. Кому нужны эти карфагеняне и этруски? Заняв трон, я приказал сжечь всю его писанину. Напиши мою историю. Пусть те, кому не посчастливилось меня слышать, знают, какой у меня божественный голос, как мне рукоплескали зрители, сколько я получил наград! Не слушай шептунов. Если хочешь знать, я был любящим сыном. Те, кто в этом сомневались, получили по заслугам. Ха-ха! Посмотри на мои волосы. В них отсвет пожара. Но, Рим подожгли иудеи, называвшие себя христианами. Кто бы это мог сделать другой? Ведь они не приносят жертву перед моей статуей до сих пор!

Тацит поднял голову. Пылинки плясали в острие луча, пронзавшего мрак таблинума.[70] На чёрной поверхности стола белел свиток. Казалось, тени былого вышли из него и заговорили голосами цезарей. Это был сон, один из тех кошмаров, после которых просыпаешься в холодном поту. Он все эти дни много писал. И уснул прямо за столом. Надо обходиться без диктовки. В наши дни нельзя никому верить. Никто не должен и догадываться об этом свитке. Иначе он никогда не увидит света.

Тацит торопливо развернул свиток и пробежал последние строки.

«Пет, это не больно! — молвила Аррия, вынимая из своей груди окровавленный нож и протягивая его потрясённому мужу. Так она вошла в бессмертие вместе с консуляром Тразеей Петом, казнённым Нероном».

— Не больно! — повторил про себя Тацит. — Больнее жить рядом с убийцами, ходить с ними по одной земле, дышать одним воздухом и молчать. Нож или яд. Мгновенная смерть! Но кто-то ведь должен быть свидетелем преступлений и судьёй. Кто-то должен передать последние слова Аррии: «Пет, это не больно!»

Стук в дверь заставил Тацита вздрогнуть. Привычным местом он открыл стол и спрятал свиток в тайник.

— Регул,[71] — послышался голос привратника.

— Пусть войдёт! — крикнул Тацит.

Надевая тогу, Тацит лихорадочно думал о причинах, приведших Регула в его дом. «Может быть, я выдал себя неосторожным взглядом или намёком в письме? Содержание моих писем Домициан знает раньше, чем адресат. Регул был частым гостем у Тразеи Пета. Несчастный не догадывался, кто его гость. Но я ведь беседовал с Регулом только о гладиаторских играх и погоде!»

Тацит придал лицу внимательное и любезное выражение. Это была маска, которую он обычно принимал вне дома. Слуги знали Тацита другим. Но в атриуме не было слуг. У стены виднелась сутулая спина Регула. Регул изучал росписи так внимательно, словно их сюжет мог выдать чью-то тщательно скрываемую тайну.

Заслышав шаги, Регул резко обернулся. Его тонкие губы сложились в улыбку. Её так и называли «улыбкой Регула». Скольких она погубила! Рустик Арулен, Камерин, Красе были обмануты ею и поплатились жизнью.

— Какая удивительная работа! — воскликнул Регул, показывая на росписи. — Где ты раздобыл такого художника? У меня на стенах невообразимая мазня. Ничего не поймёшь. А тут сразу видно, что это Троил, а в засаде притаился быстроногий Ахилл.[72]

Тацит опустил взгляд. «Как понять слова о засаде? Намёк? Или я ищу намёки там, где их нет?»

— Я могу тебе прислать художника, — сказал Тацит после долгой паузы. — Это мой раб.

— Что ты! — Регул поднял ладонь, как бы отстраняясь от этой не заслуженной им любезности. А может быть, ему хотелось лишний раз продемонстрировать великолепный перстень, пожалованный Домицианом. Красный рубин. Цвет крови казнённых. — В наши дни, — продолжал гость, — не до таких мелочей. Ты слышал о положении на границе?

— Да, — ответил Тацит. — Опять даки.[73]

Он выбрал осторожное выражение, чтобы не показать своего истинного отношения к новому позорному провалу Домициана.

— В этой связи у меня к тебе дело, — сказал Регул, откашлявшись. — Надо написать Цезарю панегирик от имени сената. У тебя хороший слог. И, главное, ты умеешь держать язык за зубами.

— Я ведь Тацит.[74]

— Знаю. И Цезарь тоже знает. Он мне и посоветовал: «Сходи к Тациту». И добавил: «Нет человека, имя которого так отвечало бы его характеру. Правда, был ещё Цицерон. Речи из него сыпались, как горох из дырявого мешка».[75]

— За это ему отрубили голову, — вставил Тацит.

— Этого Цезарь не говорил, — бросил Регул, подозрительно взглянув на собеседника.

«Он это подумал, — едва не вырвалось у Тацита. — Но о моём свитке никто не узнает».

Пересилив себя, он пододвинул гостю кресло. Тацит знал, что свиток, его свиток, должен когда-нибудь увидеть свет. Ради этого стоит вынести улыбку Регула и даже его рукопожатие.

— Тринг! Тринг! — пели ступени под ногами у Марциала. От чердака, где его каморка, донизу двести ступеней. Они сгнили и перекосились. Домовладельцу давно бы пора починить лестницу. Но так как и крыша была в таком же плачевном состоянии, он, очевидно, не знал, с чего начать ремонт. Или, может быть, он решил предоставить свою úнсулу[76] разрушительному действию времени, чтобы соорудить на её месте новую? Кто знает!

Впрочем, эта лестница имела и свои преимущества. Не каждый отваживался подняться по ней на верхний этаж. Кредиторы[77] предпочитали оставаться внизу. Задрав головы, они ожидали, когда из окна пятого или шестого этажа высунется взлохмаченная голова должника. Когда им надоедало ждать, они, приложив ко рту ладони, кричали: «Эй, Марк! Где ты?» Или: «Куда ты запропастился, Гай?» На это им кто-нибудь отвечал не без злорадства: «Твой голубь улетел! Фью!»

И «голубятники», так прозвали кредиторов, уходили, проклиная себя за то, что уступили мольбам этих голодранцев Марка или Гая и открыли им кредит в своей лавчонке или одолжили денег до ближайших календ.[78] Ростовщики уходили, посылая проклятия всей этой инсуле, где живут воры и нищие, грозя поджечь её вместе с её клопами и должниками.

— Тринг! Тринг! — пели ступени под ногами у Марциала. Песня лестницы была бодрой, как утро. Он узнал, что сегодня у богача Кассиодора день рождения. Эта превосходная весть сулит сытный обед, а, может быть, и подарок. Кассиодор скуп, но не лишён тщеславия. Ему не захочется ударить лицом в грязь перед соседями. Пусть хоть один день в году он сумеет похвастаться перед ними: «А вы знаете, сколько у меня было гостей?»

Было начало первого часа.[79] Марциал поёживался от холода. Черепицы и камни Рима за ночь потеряли накопленное тепло, а солнце нового дня ещё не успело их согреть. В этот ранний час богиня Фебрис пробирает до костей, а её сводная сестра Либитина[80] уже готовит носилки для трупов и могильные рвы. Богачи ещё спят в своих пуховых постелях. Дремлют их рабы. И только клиенты шагают из одного конца города в другой, чтобы не опоздать к пробуждению патрона.

Улица начинала оживать. Тускло светили фонари в руках педагогов,[81] провожавших в школы своих полусонных питомцев. Занятия начинались рано, а запаздывающих ждали розги. Стуча деревянными подошвами, в сторону овощного рынка шли за провизией рабы. Раздавались простуженные голоса молочников и мычание приведённых ими коров. Телега трещала под тяжестью огромных каменных плит и брёвен. Возничий нахлёстывал мулов, торопясь доставить груз к строящемуся дому до того, как над городом поднимется солнце.

Марциал предусмотрительно сошёл с тротуара на камни мостовой. С крыш часто падали черепицы, а обитатели верхних этажей опорожняли ночные горшки или бросали вниз негодную посуду. Сегодня Марциал должен особенно беречь свою единственную приличную тогу. Её можно назвать белоснежной лишь потому, что она холодит, а не греет. Она потёрлась, но на ней нет заплат, и она заштопана лишь в двух или трех местах. В Риме нет никому дела, голоден ты или сыт. Но если у тебя не найдётся изящных сандалий, если ты не побрит и не причёсан, лучше не показывайся.

Улица, поднимавшаяся в гору, казалось, сплошь состояла из одних лавок. Лавки занимали первые этажи. Лавочники уже отодвигали скрипящие деревянные ставни, спускали длинные полотнища, дающие тень и одновременно служащие вывесками. На одном из полотнищ досужий художник изобразил в красках кровяные колбасы, зайцев и кабанов, обложенных листьями салата, всё это таких размеров, что, пожалуй, этой снедью можно было накормить досыта Полифема.[82] Кое-кто уже выставил на каменных прилавках миски с мочёным горохом, повесил на гвозди связки сушёной мелкой рыбы и пузатые винные бутылки.

Марциал нащупал в кожаном мешочке одинокую монету. Последний динарий. Несколько мгновений он стоял в нерешительности. Потом, поборов соблазн, зашагал ещё быстрее. «Лучше помоюсь у Клавдия Этруска,[83] — думал он. — Есть же счастливцы, которым термы доступны каждый день. Они нежатся в тёплой воде, смывая с себя пот мягкой греческой губкой. Рабы приносят им еду и питьё. Музыка услаждает их слух. Нам же, клиентам, остаётся лишь мутный Тибр».

На шумной и грязной Субуре устроилась цирюльница Сабелла со своими инструментами. Марциал улыбнулся, вспомнив, как он, соблазнённый дешевизной платы, пришёл к ней. Он убежал до того, как бритва подошла к подбородку. «Сабелле бы надо запастись верёвкой, чтобы привязывать мучеников. Бритва её не бреет, а дерёт. Какая она цирюльница! Она — палач!» Сам Марциал предпочитал пользоваться услугами Киннама, толстого носатого грека, переиначившего своё имя на римский лад и называвшего себя Цинной. Золотые у него руки. Недавно купил виллу. Разбогател на вольноотпущенниках. Никто лучше Киннама не умеет удалять следов от бичей и клейма.

Кончилась Субура с её вонью, шумом и многолюдьем. Марциал вышел на Священную дорогу — главную улицу Рима. Здесь находились мастерские ювелиров, чеканщиков. Здесь были и лавки книготорговцев Секунда и Атректа, а на их полках свитки со стихами Марциала. Увы! Кошелёк его от этого не становился толще.

По деревянному Мульвийскому мосту Марциал перешёл через Тибр. У обоих берегов реки тянулись бесконечные ряды плотов и барок. Волны священной Альбулы[84] несли на себе богатства самых отдалённых народов. Египтяне слали золотое зерно, германцы — пушнину, арабы — благовония, серы[85] — шёлк и фарфор, индийцы — слоновую кость.

Сады Затибрья приняли путника в сень своих цветущих лип. Казалось, это был совсем другой город, другой мир! За каменными заборами тянулись особняки, выставляя напоказ изящество своих кровель, белизну стен. Этим домам не угрожали ни обвалы, ни пожары. Их строили прочно. На века..

Дорожки усыпаны жёлтым песком, а вдоль дорожек рос букс,[86] превращённый ножницами садовника в причудливые крепости с башнями и воротами. Из мраморных чаш, поднятых грациозными богинями, изваянными прославленными мастерами, ниспадали струи воды, рассыпаясь на солнце разноцветными нитями. Это был мир богачей, владеющих рабами и пашнями, стадами и виноградниками, кораблями и рудниками. Как знать, может быть, когда стихи доставят Марциалу известность, ему удастся поселиться в одном из этих домов. Но пока он был молод и голоден. Пока он лишь непрошеный гость, провожаемый подозрительными взглядами привратников.

А вот и дом Кассиодора с массивной дверью, украшенной медными, вычищенными до блеска бляшками. Раб, прикованный к стене за лодыжку, отодвинулся, чтобы дать Марциалу дорогу. Марциал поправил тогу и вошёл в дом.

Атриум, несмотря на раннее время, был полон. Посетители стояли, прислонившись к колоннам, или сидели на деревянных скамьях вдоль стен. Светильники освещали заштопанные тоги, бледные лица с тенями у глаз. Кто-то торопливо застёгивал сандалии. Видимо, собирался впопыхах и не успел дома привести себя в порядок. У многих сгорблены плечи, наклонены головы — привычка жить в каморках, где не выпрямишься во весь рост. Это были клиенты, коллеги Марциала по нужде, обитатели инсул. Может быть, в глубине души они презирают Кассиодора, сделавшего карьеру на доносах, ограбившего при дележе наследства малолетнего племянника. Между собой они называли Кассиодора не иначе, как жабой. Будь у них достаток, они бы не подали ему и руки или показали бы средний палец.[87] Но они бедны и поэтому почтительны.

Вздрогнул и раздвинулся шёлковый занавес, отделяющий атрий от перестиля. Показался Кассиодор. За время, пока Марциал не видел патрона, тот ещё более разжирел. Расплывшееся лицо стало важным. Губы надуты. Ещё бы! Теперь Кассиодор принят во дворце. Сам божественный Домициан[88] играет с ним в шашки. И, конечно, выигрывает!

— Будь здоров, Кассиодор! — раздались голоса клиентов. — Долгих тебе лет жизни! Прими поздравления!

Марциал промолчал, рассудив, что его слова всё равно потонут в этом почтительном хоре.

Кассиодор, видимо, решил избавить себя от процедуры лобызания с каждым из гостей. Это было утомительно. Огромный атрий не мог вместить всех, и посетители стояли в вестибюле.

— Целую вас, — сказал Кассиодор, протянув вперёд руку. Блеснули золотые кольца на пальцах. — Приглашаю на пир в честь моего покровителя — Гения.[89]

В ответ раздался одобрительный шум. Гости оценили щедрость хозяина. Бывало, на пир приглашали лишь избранных, а остальным выносили в атрий спортулы,[90] как собакам подачки. Случалось, что и вообще закрывали перед клиентами дверь: «Хозяина нет дома», «Он занят», «Он бреется». Клиенты давно уже привыкли к подобному обращению. Им оставалось или возвращаться домой или добиваться благосклонности раба — управляющего. Несколько сестерций ему в руку, и хозяин оказывался дома и давно побритым. «Я о тебе доложу».

Сердце замирало от волнения. Может быть, сегодня патрон в духе и подарит тогу или пригласит к обеду?

Сегодня Кассиодор приглашает к обеду всех. Он щедр, как восточный владыка!

Вокруг столов на тридцать персон, поставленных буквой П, — ложа. Намётанный глаз Марциала успел схватить главное: фиалы для вина, ложки. Вино и горячее. Недурно! Но что на десерт?

— Марциал! — лениво прозвучал голос Кассиодора. — Давно ты не бывал у меня в доме. Ложись ко мне поближе. Будем рядом, как Орест и Пилад.

Это была неслыханная милость. Хозяин выделил Марциала из всех гостей! Чем он обязан этому вниманию? Может быть, услуга, которую он может оказать патрону, ценится выше, чем услуги других клиентов? Какая от них польза? Они могут лишь сопровождать носилки и расталкивать народ. А он поэт! И даже Кассиодор узнал об этом!

Марциал лёг, облокотившись на жёсткую подушку. Справа от него расположился пожилой клиент с желваками на лице, называемыми в просторечьи фигами. За ним возлежал какой-то тучный субъект, всё время вытиравший шею платком. Хозяин дома занимал почётное место в центре стола.

Рабы разносили яйца, листья салата и копчёный козий сыр. Марциал взял лишь одно яйцо. Он решил не набрасываться на закуску. Впереди ведь горячее! Разговор не клеился. Гости были слишком голодны, чтобы отвлекаться от еды. Да и вино ещё не развязало языки.

Марциал пододвинул к себе фиал и отхлебнул глоток. Глаза чуть не выскочили из орбит. Сплошной уксус! Тёмный яд из этрусского бочонка![91] Искоса Марциал взглянул на Кассиодора. Тот медленно, словно желая продлить удовольствие, потягивал вино из фиала с непрозрачными стенками. Хитрая уловка! Никто не должен видеть, что у него вино другого цвета!

«Скотина! — с возмущением подумал Марциал. — Сам пьёт фалернское или номентанское, а гостей потчует кислой дрянью. Будто те, у кого заштопана тога, нет колец на пальцах и золотых пряжек на сандалиях, — не люди! Плеснуть бы это вино в его жирное рыло!»

— Марциал, — послышался голос хозяина. — Какие ты написал новые стихи?

Лица гостей обернулись к Марциалу. Многие знали его, но не всем было известно, что он поэт.

— А как тебе понравились старые? — ответил Марциал вопросом на вопрос.

— Я не успел их прочесть. Но я слышал, как их хвалил божественному светлейший Фронтон.

«Так вот откуда это внимание! — подумал Марциал. — О моём свитке заговорили при дворе».

— Фронтон прочил тебе славу Горация.[92]

— Увы! Время Горациев миновало! — с ложным пафосом произнёс Марциал. — Вывелись Меценаты.

Это был намёк, понятный и грудному младенцу, но до Кассиодора он не дошёл. Или хитрец сделал вид, что не слышал о Меценате.

— Меценат подарил Горацию поместье и избавил его от забот о пропитании, — пояснил на всякий случай Марциал.

— Поместья теперь в цене, — подхватил Кассиодор. — Я слышал, что во времена проскрипций[93] они были дешевле.

Показался раб с большим серебряным блюдом. На нём красовалась огромная рыбина с выпученными глазами. Её появление вызвало у гостей возгласы восторга.

— Восьмое чудо света! — воскликнул кто-то из клиентов.

— Подайте весы! — вторил ему другой. — В этой барвене не менее двадцати фунтов.

— Нотариуса! Составить протокол! — кричал третий.

Но вот уже рыба взвешена и вес её удостоверен и записан в особой книге, куда заносятся достопримечательные события из жизни дома. Хозяин дал знак, чтобы рыбу поставили на стол. Вот она на столе, обложенная изумрудной зеленью и иссиня-чёрными маслинами. Но негодный раб не торопится резать рыбу. Он низко кланяется хозяину испрашивает:

— Откуда?

— Спинку! — небрежно бросает Кассиодор.

Раб вырезает тонкий кусок и передаёт его хозяину. Тот берёт его двумя пальцами, придирчиво крутит перед носом и откусывает. Внезапно его охватывает ярость.

— Пересолено! — вопит он. — Повар! Где повар?

В то же мгновение в зал вбегает человек в белом переднике. Он бросается Кассиодору в ноги, умоляя о пощаде. Но Кассиодор неумолим.

— Палача! — кричит он. — Плетей! Плетей!

Пока кто-то мчится за палачом, раб разрезает рыбу. Марциалу достаётся кусок от хвоста. Мясо тает во рту. Мой Геркулес! И оно вовсе не солёное. Может быть, немного переложили перца.

— А где твой повар Сантра? — спрашивает Марциал у Кассиодора. — Я помню, ты им гордился!

— Здесь! — отвечает Кассиодор, показывая на блюдо. — Я продал Сантру, чтобы купить эту рыбину. Барвены теперь в цене. А Сантра стал стар. А этого негодяя, — он указал на валявшегося у ног повара, — я выиграл на ипподроме. Поставил на голубых. Голубые вышли вперёд.

Явился палач, эфиоп в короткой тунике с плетью через плечо. Но, видимо, Кассиодор уже успокоился и отказался от мысли устраивать в столовой публичную экзекуцию. Повара увели.

Мысль, что рыба, которой его угощали, досталась такой ценой, не давала Марциалу покоя. «Значит, я ел не рыбу, а человека. Я людоед, как Полифем!»

Марциал не шёл, а бежал. Капельки пота блестели на его худом загорелом лице. Край тоги волочился по камням мостовой. Было уже позднее время, и рабочий люд расходился по домам.

Марциал обогнал группу мужчин в заплатанных грязных туниках, пахнущих рыбой и дёгтем. Это были грузчики из порта. Они шагали молча, понуро опустив головы. В их переваливающейся походке, сгорбленных спинах чувствовалась усталость. И всё же Марциал завидовал этим труженикам, этим беднякам, имевшим хоть и тяжело достающийся, но свой кусок хлеба. Когда-то в тихом Бильбилисе[94] и он не гнушался никаким трудом. На берегах говорливого Салона он долбил мотыгой каменистую землю и обрезал кривым ножом вьющиеся вокруг вязов виноградные лозы. Потом к нему прилетели Музы. Он сменил мотыгу и нож на стиль. Он отправился в этот город, где жил божественный Вергилий, где прославились своими песнями Овидий и Гораций. Но ему, Марциалу, не встретился Меценат. Никто ему не дарил ни рабов, ни поместий. И он не нашёл здесь друга. «Орест и Пилад!» — вспомнил Марциал с горечью.

Остались позади Священная дорога и Субура. Скорее! Скорее! Теперь он никого не замечал.

Ещё не выросли у бычка рога, а он уже наклоняет голову и рвётся в схватку. Тонконогий жеребёнок радуется пыли, предвкушая будущий бег. Так и поэт предчувствует появление гневных Муз. Образы уже теснятся в его смятенном мозгу. Скорее! Скорее! Наверх!

От нетерпенья дрожа, развёртывается папирус, Завтра узнает весь Рим, Кассиодор, о тебе. Повару своему ты будешь завидовать вскоре. Ведь пострашнее бичей удары моих эпиграмм.

Во все стороны простиралась песчаная пустыня с поднятыми вверх, как бы предостерегающими об опасности красноватыми пальцами скал. «Остановись! — говорили эти скалы. — У тебя нет ни пищи, ни воды. Ты безоружен, ослабел от голода. Твои ступни стёрлись и оставляют кровавые следы. Остановись, безумец!» Но Андрокл шёл и шёл.

Уже несколько дней за ним никто не гнался. Его преследовали одни воспоминания. Лица мучителей чудовищно искажены в воспалённом мозгу. Да и люди ли они? Это фантастические звери со свиными рылами вместо лиц, с извивающимися змеями вместо рук. А может быть, это не змеи, а толстые чёрные плети, оставившие на боках и спине безжалостные рубцы.

В одно из мгновений, когда сознание Андрокла освободилось от кошмара, он увидел перед собою скалу с большим чёрным отверстием. Пещера. Она укроет его от дневного зноя, а ночью он двинется дальше. Он будет искать воду. Ведь должна же быть здесь вода!

Андрокл вполз в отверстие. Пахнуло затхлым, застоявшимся воздухом. И, прежде чем глаза привыкли к темноте, Андрокл почувствовал, что он не один. Что-то зашевелилось, раздалось ворчание и рёв, ещё более усиливаемый пещерой. Андрокл увидел льва. Лев колотил себя по бокам хвостом, готовясь к прыжку. Андрокл был слишком слаб, чтобы бежать, и слишком напуган для этого. Он закрыл глаза, ожидая смерти. Но смерть медлила, словно желая продлить мучения. Лев зарычал ещё раз, но в рычаний Андрокл уловил не ярость, а боль. Приподняв веки, Андрокл увидел, что хищник катается по земле, как большая кошка. Поведение льва было странным, непонятным.

Внезапно лев поднёс лапу к морде и с ворчанием начал её грызть. Что-то белое торчало между когтями. Видимо, заноза. И она причиняла хищнику такую боль, что даже присутствие человека не вызвало обычной ярости, Лев был совсем рядом. Андрокл ощущал его жаркое дыхание. Животное пыхтело, скрежетало зубами. Заноза зашла глубоко. Зубы зверя не могли её схватить.

Андрокл протянул руку. Хотел ли он помочь льву? Это было скорее инстинктивное, чем сознательное движение. Но пальцы нащупали острую кость, впившуюся в огромную лапу, и рванули её.

Больше Андрокл ничего не помнил. Он впал в беспамятство. Сколько оно длилось? Час или день? Этого он тоже не знал. Но он хорошо запомнил момент пробуждения: огромная тень, заслонившая свет, упругие шаги и падение чего-то тяжёлого. Зверь принёс что-то в зубах и бросил на камни рядом с Андроклом. Скосив глаза, Андрокл увидел тушу, обрызганную свежей кровью. Запах мяса щекотал ноздри. Слюна заполнила иссохшую гортань, и по всему телу прошла судорога от нестерпимого голода. Андрокл наклонился и схватил добычу льва.

Положив морду на скрещённые лапы, лев смотрел, как насыщается человек. Зеленоватые зрачки неподвижны. Кажется, зверь удивлён, что человек ест так торопливо, жадно. На несколько мгновений Андрокл забыл о соседстве хищника. Голод сделал его самого зверем. Он разрывал зубами жёсткое, неподатливое мясо и, давясь, глотал большие куски. Сытость теплом наполняла его. Но вместе с насыщением росла тревога. В неподвижном взгляде льва было что-то пугающее. Андрокл ощущал то же, что моряки из греческой сказки. Они попали в пещеру к великану-людоеду и тот откармливал их, чтобы съесть. Кто знает, что на уме у зверя. Андрокл не допускал мысли, что бок антилопы — благодарность за оказанную услугу. Нет, это просто запас пищи. «Сейчас зверь сыт, а когда проголодается, примется за меня», — думал Андрокл, прижимаясь спиной к стене пещеры. Теперь он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы двигаться. Но ему стало казаться, что малейшее движение, не говоря уже о бегстве, может вызвать ярость льва. Он слышал рассказы охотников, что звери не трогают людей, если они лежат неподвижно, притворяясь спящими. Андрокл старался не дышать и не смотреть на льва, но даже с полузакрытыми глазами ощущал на себе его пристальный, упор, ный взгляд.

Незаметно для себя Андрокл задремал. Впервые за много дней это было не забытьё, а сон. Андроклу снилось, что он бежит по лугу в горах. Высокие травы хлещут по ногам, щекочут спину и живот. Враги гонятся за ним, но для него это игра. Он молод, ловок, неутомим. Он у себя дома. Здесь ему всё знакомо. Только надо напиться. Ручеёк на другом склоне горы. Андрокл знает это. Он слышит, как звенят стеклянные струи, прыгая с камня на камень. Ещё несколько шагов — и он припадёт лицом к холодной, сверкающей на солнце, брызжущей влаге.

Увы, это был только сон. Жажда мучила и наяву. Андрокл оглянулся и облегчённо вздохнул. Лев ушёл. Как приятно не ощущать на себе настороженного, внимательного взгляда хищника! Теперь можно выйти и искать воду. Но радость оказалась преждевременной. Лев лежал в нескольких шагах от пещеры.

Позднее, раздумывая над поведением льва, Андрокл стал склоняться к мысли, что лев охранял его сон, как верный пёс. Но в то время он иначе расценил присутствие хищника. Лев сторожил свою добычу, как кошка у норы сторожит мышь. Привыкший к человеческой жестокости, Андрокл невольно судил о поведении зверя людской меркой. Он был несправедлив. И вскоре понял это. Появление Андрокла не вызвало у льва ни тени раздражения. Лев не колотил себя хвостом по туловищу, как в первые мгновения знакомства. Он только повернул голову и громко зевнул, обнажив огромную розовую пасть с двумя рядами острых жёлтых зубов. Андрокл опустился на землю. Он решил, что будет наблюдать за львом отсюда, а не из глубины пещеры. Наверное, звери, как и люди, не любят трусов. Лев снова положил голову на лапы, но вдруг встал и медленно побрёл к видневшимся вдали красноватым скалам.

И тут произошло нечто необъяснимое. Словно какая-то сила толкнула Андрокла. Он поднялся на ноги и зашагал за львом. Они шли долго. Лев ни разу не оглянулся на человека, находившегося от него на расстоянии одного броска. Расстояние между ними не увеличивалось и не уменьшалось. Казалось, лев считался с тем, что человек слаб и ему трудно идти.

Слёзы радости душили Андрокла. За все эти годы рабства он впервые был благодарен живому существу. И этим существом оказался не человек, а свирепый хищник. Римляне огораживают арены своих амфитеатров высокими железными решётками, бросают туда рабов и выпускают львов. Хищники терзают обречённых своими когтями и клыками. Но разве хищники в этом виноваты? Их не кормят несколько дней, их дразнят железными палками, чтобы вызвать ярость. Люди свирепее и кровожаднее львов. Они злее и подлее, коварнее и хитрее.

За красноватой скалой начался спуск. Лев и человек шли по высохшему руслу речушки. Видимо, в пору дождей оно наполнялось водой, но теперь от неё остались лишь мелкие продольные углубления, напоминающие шевелюру эфиопа. Но что это? Деревья? Пальмы в пустыне. Где деревья, там и вода!

Вот он, источник — чудо жизни! Андрокл, наклонившись, пил, и, перед глазами у него колебалось отражение львиной морды с широким носом, пастью, окружённой щёткой усов. Лев смотрел, как человек пьёт. А человек не мог напиться, слёзы текли у него по щекам, капали и смешивались с водой.

Они были в нескольких шагах друг от друга, и, казалось, каждый думал о своём. Если бы человек сделал для Андрокла то, что сделал для него лев, он, наверное, обнял бы этого человека, прижал к груди, дал бы клятву всегда помнить о нём. Но Андрокл боялся даже подойти к своему спасителю и положить ему на гриву руку. Это ведь дикий, вольный зверь. Человеческая ласка может показаться ему фамильярной и жалкой. Да и может ли выразить движение руки или) звук голоса всю глубину переполнивших Андрокла чувств?

Внезапно лев встал. В косых лучах заходящего солнца он виделся не песчано-жёлтым, как прежде, а огненно-красным. Было что-то грозное в его позе, в широко расставленных лапах, в гордо закинутой голове. Большие ноздри раздувались, грудь поднималась и опускалась, как кузнечные чехи. Казалось, зверь учуял запах невидимого противника где-то в песках и скалах и бросал ему молчаливый вызов.

И вдруг тишину расколол какой-то протяжный звук. Он был похож на львиный рык, но было в нём что-то призывное, зовущее. Судороги прошли по телу льва. Он вытянулся, задышал ещё более глубоко и часто, а потом, не оглядываясь, на мягких лапах пошёл на зов. Андрокл понял, что зверь не вернётся.

Свиток, открытый вашему взору, написал Аполлоний, — сын Фестила. Тем, кто до сей поры не слышал обо мне, объясняю, что я торговец тканями из Массилии,[95] и родитель мой, да будет к нему милостив Христос, торговал тем же товаром, пока не преставился на шестьдесят пятом году жизни. У меня всегда были в запасе прочные и красивые ткани, и брал я за них умеренную цену. Поэтому меня знали во всех римских городах от Пиренейских гор до Ренуса[96] и во многих селениях франков и бургундов, наших союзников. Я продавал египетский лён, сирийскую ткань, милетскую шерсть и шёлк из страны серов.[97] Я одевал куриалов[98] и колонов, христиан и язычников; римлян и варваров. И никто не называл меня обманщиком. Однажды, это было в тысяча двести шестом году от основания Рима,[99] я занялся делом, далёким от моих обычных занятий.

Теперь, на склоне лет, я сам удивляюсь своему сумасбродству. Можно ли было рисковать жизнью ради ничтожного вознаграждения! Как я отважился отправиться в самое логово безбожных гуннов! Но старость не понимает молодости, даже если старик и юноша — одно лицо. Может быть, тогда меня прельстило не золото, а слава? Или я уступил просьбам друга, и сострадание взяло верх над страхом перед неизведанным, свойственным всем смертным?

Итак, я прибыл в бургундское селение, что на берегу Родана.[100] Стеснённое горами, оно занимало одну улицу, но улица эта протянулась на целую милю. Собаки на околице деревни встретили меня лаем, как это бывает всюду, когда появляется чужеземец. Но ни одна живая душа не окликнула меня. Тогда я направился к дому знатного мужа Гундерика. С тех пор, как остатки бургундов поселили в Сабаудии,[101] Гундерик стал моим другом, и я не встречал варвара достойнее его. Впрочем, от варвара в нём оставалось лишь одно имя. Гундерик давно уже одевался, как римлянин, знал латинский язык не хуже, чем родной бургундский.

У дома Гундерика стояла толпа, чего-то молча ожидая. Первой мыслью было, что в доме покойник. Я подошёл к одному из старцев, поприветствовал его со всей почтительностью.

— Что происходит? — спросил я.

— Как, ты не знаешь? — удивлённо воскликнул старец. — Аттила берёт Ильдико в жёны!

Теперь пришло время удивляться мне. Ильдико и Аттила! Эти имена не связывались в моём сознании.

— А разве жена Аттилы умерла? — вымолвил я наконец и сам понял, сколь наивным был мой вопрос.

— У Аттилы четыреста жён, — ответил старец. — Но кто ему помешает иметь ещё двести красавиц в гареме?

Да, это было так. На всём огромном пространстве от Альп до Кавказа, от Данубия до Ра[102] Аттила был неограниченным повелителем. Ему платили дань бесчисленные племена и народы. Он совершал набеги на Армению, Месопотамию, Италию. И хотя два года назад на Каталаунских полях[103] Аттила потерпел поражение, не было владыки могущественнее его.

Открылась дверь. Толпа встретила Гундерика горестным вздохом.

— Мои родичи и соплеменники! — начал Гундерик. В голосе его чувствовалось отчаяние. — Я решил отдать Ильдико. Кому как не бургундам известна жестокость Аттилы. Гунны в случае отказа сожгут наши деревни и уведут всех нас в рабство…

— Надо бежать! — крикнул кто-то.

— Кто пустит нас в свои земли? — продолжал Гундерик. — Кто рискнёт бросить вызов Аттиле? Не римляне ли, которые платят Аттиле дань? Или готы, что у него под пятой? У меня нет выбора. Завтра я расстаюсь с Ильдико. Может быть, среди вас найдётся несколько смельчаков, готовых сопровождать мою дочь?

Наступила тишина. Люди неловко переминались с ноги на ногу. Гундерик скользил взглядом по опущенным лицам. И вдруг его взгляд столкнулся с моим.

— Аполлоний! — радостно воскликнул бургунд. — Как я рад тебя видеть! Один ты можешь меня спасти.

Я решительно не понимал, на что рассчитывает несчастный отец. Может быть, он хочет занять денег и послать Аттиле выкуп? Нет! Бургунд задумал другое.

— Вы, эллины, хитроумнейшие из смертных! — начал Гундерик, когда мы остались одни. — Недаром ваш Одиссей обманул сына бога морей и выколол у него глаз.[104]

Не стану злоупотреблять вашим вниманием и передавать все лестные слова, высказанные Гундериком. Он полагал, что мне ничего не стоит перехитрить самого Аттилу и убедить его повременить со свадьбой, пока Ильдико не исполнится восемнадцать лет. Варвар был красноречив, как Цицерон, а пятьсот солидов, обещанных мне в случае удачи моей миссии, ещё красноречивее. И я уступил его просьбам.

На следующее утро мы двинулись в путь. Ильдико находилась в крытой коляске, запряжённой парой лошадей. В четырех возах были подарки (всем известно, как гунны падки на них), в трех возах — продовольствие, так как дорога к лагерю Аттилы была долгой. Гундерик хотел, чтобы я совершал путешествие в коляске Ильдико, но я предпочёл не расставаться со своим добрым конём. Вместе со мною было ещё три воина из числа родичей Гундерика и несколько рабов.

Мы проехали вдоль живописных берегов Леманского озера,[105] ослепительно синего, как глаза Ильдико, мимо белопенного Ренуса, где с согласия императора впервые поселились бургунды.

Переправившись через Ренус по уцелевшему чудом мосту, мы повернули на восток и вскоре встретились с конным отрядом гуннов. Мне и прежде приходилось видеть этих азиатов, и каждый раз они поражали меня своим безобразием. Низкорослые, с кожей цвета пустыни, которая их родила, с клочками редких волос на подбородке, с узкими щёлочками глаз, гунны не были похожи ни на один известный мне народ. Многие в моё время причисляли гуннов не к людям, а к демонам, исчадиям ада. Другие уверяли, что гунны, как звери, питаются кореньями диких трав и сырым мясом. Может быть, во всех этих рассказах и есть доля истины, но гунны, которых пришлось мне видеть, отличались от других варваров скорее по внешнему виду, чем по образу жизни. Я полагаю, что, поселившись в Европе, гунны отказались от многих обычаев своих предков и восприняли образ жизни варваров, населявших Европу.

Узнав, что с нами Ильдико, гунны решили нас сопровождать. Это нас обрадовало: мы могли быть уверены, что никто не отважится на нас напасть. Кроме того, не надо было опасаться, что собьёмся с пути. Старшего из гуннов звали Эдеконом. На его щеках были следы глубоких порезов, делавших лицо ещё более безобразным, чем у других гуннов. Эдекон превосходно владел языком эллинов. Как я выяснил, он был участником трех посольств в Константинополь и вёл там переговоры о выдаче перебежчиков. В составе одного из посольств были эллины Онисим и Орест. Оказывается, Орест потом женился на дочери Эдекона. Эдекон рассказал мне о гуннах такое, чего раньше я не знал.

Сто, а может быть, и двести лет назад из бескрайних степей, что над страною серов, гунны двинулись на запад. Они были верхом и в войлочных шалашах, поставленных на колёса. После долгих странствований и сражений с враждебными племенами гунны оказались у Меотиды.[106] Несколько лет Меотидские болота, считавшиеся непроходимыми, сдерживали кочевников. Но однажды гуннские охотники преследовали оленя. Он привёл их на берег пролива, соединяющего Меотиду с Понтом Эвксинским.[107] Олень бросился в пролив и поплыл. Увлечённые погоней охотники, спешившись и держась за хвосты лошадей, последовали за животным. На противоположном берегу залива они увидели богатые города и невытоптанные степи. Они поспешили вернуться, чтобы сообщить соплеменникам о своём открытии. По указанному охотниками пути гунны проникли в страну, омываемую морем. Имя её Таврика.

Гунны разгромили осевших в Таврике остготов, а затем двинулись дальше на запад, к границам Римской империи. Гуннами правил царь Руа, передавший перед смертью власть племянникам Аттиле и Бледе.

О дальнейшем возвышении Аттилы и об убийстве им Бледы я уже знал, потому попросил своего собеседника объяснить мне некоторые странные обычаи гуннов. Так, оказалось, что порезы, которыми покрыто лицо Эдекона, делались ещё в детстве. Цель их не наводить страх на врагов, как я прежде считал, а отгонять злых духов.

На десятый день пути мы подошли к Данубию. Данубий — огромнейшая река. Некоторые называют её Петром. Она принимает несколько десятков притоков и по величине превосходит все другие, кроме Нила.[108]

Самым тягостным во всём путешествии было видеть, как мучается Ильдико. Из коляски часто доносились рыдания. Это немало удивляло Эдекона.

— Почему она плачет? — спрашивал он. — Может, быть, ей не по душе брак с моим повелителем?

Это предположение показалось гунну настолько невероятным, что он рассмеялся.

— Ты знаешь, — сказал он после некоторой паузы, — Гонория, сестра императора Валентиниана, послала моему владыке кольцо, предлагая ему жениться.

— Да, это мне известно, — подтвердил я. — Но Ильдико ещё так молода, что не понимает оказанной ей чести.

Конечно, я не стал объяснять гунну, что Гонория отправила Аттиле кольцо из темницы, желая любым путём вернуть себе свободу, и что сестра императора не отличалась красотой. Что же касается Ильдико, то её красота не имела себе равных. Недаром слава о ней проникла через горы и степи и достигла самого Аттилы.

Нередко Ильдико подзывала меня к себе и засыпала вопросами: «Скажи, Аполлоний, Аттила злой? Зачем я ему нужна? Он меня отпустит?»

Что утешительного я мог сообщить этому ребёнку, наивному и чистому? Объяснить, что Аттила — чудовище, каких не видывал свет? Что он пролил моря человеческой крови? Что трава не растёт, где ступило копыто его коня?

— Выслушай меня, Ильдико, — сказал я девушке. — У римлян за пять веков, кажется, был лишь один добрый император. К его имени «Тит» прибавляли «услада рода человеческого». Но Тит царствовал лишь два года, отмеченные яростью Везувия и другими страшными бедствиями. Казалось, сама природа, враждебная смертным, не вынесла зрелища их счастья и решила своим вмешательством возместить отсутствие зла в империи. К тому же доброта никогда не украшала владыку. Аттила добр к тем, кто признаёт его власть, и беспощадно жесток к недругам.

Не знаю, успокаивали ли Ильдико мои рассуждения или просто ей было приятно присутствие человека, к ней расположенного, но последние дни пути она не отпускала меня от себя. Пришлось сесть к ней в коляску. Я не только рассказывал девушке о странах и городах, в которых мне пришлось побывать, но и слушал её. Детство она провела в Герцинских лесах, одно имя которых вызывает у римлянина или эллина ужас. Для Ильдико эти леса были вовсе не страшными. С какой теплотой она говорила о деревьях-великанах, о травах и птицах! И даже лесные звери в её рассказах выглядели так, словно это были не страшные хищники с когтями и клыками, а мудрые персонажи басен Эзопа.

На двенадцатый день пути мы выехали на мощёную дорогу. Между плитами росла трава, из чего я заключил, что по ней мало ездили. Дорога была построена при императоре Александре Севере, как говорил сохранившийся милевой столб. Но на других участках этой дороги я видел милевые столбы с именами Максимина Фракийца, Филиппа Араба, Требония Галла.[109] Кажется, каждый император хотел приписать дорогу себе.

Область, по которой мы ехали, в давние времена была заселена римлянами и составляла провинцию Паинонию. С нашествием гуннов население бежало в Италию и Галлию. О прежней жизни свидетельствовали лишь развалины.

Редкие дома были ещё заселены, и около них в кронах деревьев гнездились аисты. Однажды мои спутники бургунды готовились развести костёр. Эдекон запретил им это делать, чтобы не беспокоить птиц. Оказывается, Аттила объявил аистов священными птицами. Произошло это так. Под стенами Аквилеи вождь гуннов увидел аистов, которые, вопреки своим обычаям, уносили птенцов. Это было воспринято как предсказание падения города. Аттила распорядился начать его осаду. Аквилея была взята, разграблена, разрушена. Не знаю, заслуживает ли эта история доверия, но я решил передать её, как слышал.

Прошло ещё десять дней, и мы приблизились к селению, в котором стоял Аттила. Селение это подобно было обширнейшему городу. Деревянные стены его сделаны из досок, соединённых так крепко, что едва удавалось заметить стык между ними. Стражи, к моему удивлению, пропустили нас, не потребовав подарков. По-видимому, мы обязаны были этим покровительству Эдекона. Сразу за стеной тянулись триклинии и портики, построенные вдоль улиц, сходящихся к центру. В центре города, как мне объяснил Эдекон, находился дворец Аттилы.

Посланные Аттилою царедворцы приняли наши дары и выделили место для отдыха. Но прежде нам предложили пройти в термы. Сколько я ни ссылался на свою усталость, посланцы Аттилы были настойчивы. Наверное, никто не должен был показываться перед владыкою, не смыв вместе с потом и дорожной пылью злые умыслы.

Термы, куда меня повели, были поразительной красоты и могли бы прославить любой из городов Галлии. Через портик я прошёл в просторный вестибюль. Два окна, прорубленные под сводом, давали возможность видеть, с каким вкусом устроен потолок. На стенах, покрытых белым полированным цементом, изображены фигуры конных гуннов, повозки и остроконечные шатры. Видимо, художник хотел напомнить гуннам об их жизни, какой она была до вторжения в Европу.

Не успел я снять одежду, как ко мне подошёл пожилой человек с повязкой на бёдрах и на чистом латинском языке спросил, не нуждаюсь ли я в его услугах.

— Благодарю тебя, почтеннейший. Но я привык мыться сам, — отвечал я.

— Видимо, ты приехал издалека! — воскликнул незнакомец.

Присев на корточки, он продолжал:

— Десять лет я провёл в этих термах, но никто не назвал меня почтеннейшим. Для гуннов и их гостей я просто раб. И никто уже не знает моего настоящего имени. Никто не помнит, что эти термы сооружены мною.

— Ты архитектор? — спросил я, не пытаясь скрыть удивления.

— Да, — ответил незнакомец. — Когда-то моё имя было хорошо известно, и здания, которые я построил, до сих пор украшают мою родину. В один из набегов гунны схватили и увезли меня с собою. Мне было приказано построить терны. Я вложил в работу всё своё умение, ибо награда, на которую я рассчитывал, превосходила всё, что когда-либо мне платили. Мне казалось, что Аттила, увидев моё старание, возвратит мне свободу, и я вернусь на желанную родину, обниму жену свою и детей. Вот уже девять лет они ничего не знают обо мне… Наивно было рассчитывать на благодарность Аттилы. Меня оставили прислужником при термах. Теперь я должен тереть спины, обрезать ногти и выполнять другие прихоти посетителей терм.

Незнакомец давно уже кончил свой печальный рассказ, а я никак не мог прийти в себя. Меня не только потрясла судьба архитектора, но и взволновало собственное будущее. После всего услышанного разве я мог надеяться, что сумею убедить Аттилу отсрочить свадьбу с Ильдико? Не прикажет ли владыка гуннов заковать меня в цепи? И я тоже никогда не увижу своей родины, как этот несчастный архитектор…

Снаружи меня ожидал Эдекон. Я едва узнал его: он был в одеянии, скорее приличествующем персидскому вельможе, чем воину. Пурпурный плащ, раздуваемый ветром, позволял разглядеть под ним богатую тунику, украшенную вышивками, и массивную золотую цепь, наверное, захваченную во время набега на один из римских городов. Мягкие полусапожки из чёрной кожи были оторочены драгоценными камнями. «Как же должен одеваться сам Аттила, если его воины щеголяют в таком наряде?» — подумал я.

— Пойдём со мной, чужеземец. Владыка пожелал тебя видеть, — сказал Эдекон торжественно.

Гунн разговаривал со мною так, словно увидел меня впервые. Мне это сразу не понравилось. Ведь слуга — зеркало господина.

Дворец Аттилы находился на возвышенности. Деревянная стена с высокими квадратными башнями окружала его. Но ворота дворца никем не охранялись. Видимо, Аттила чувствовал себя в безопасности среди своих соотечественников и не нуждался в страже.

Миновав вестибюль, мы вошли в огромный зал. Потолок поддерживали многочисленные деревянные колонны. Пол был застлан пёстрым ковром. Вдоль стен на низких скамьях сидели гунны в одеждах, сверкающих золотом и драгоценными камнями. Видимо, это были советники Аттилы. Но где же Аттила?

В зал вбежала стайка девушек в белых туниках до пят. Если бы не раскосые глаза и приплюснутый нос, их можно было бы назвать миловидными. Девушки направились в угол зала, где сидел человек в грубом плаще. Рядом с ним была Ильдико.

Я не мог отвести взгляда от Аттилы. Я теперь знал, что это был он.

Широкоплечий, с крупной головой, как бы выходящей прямо из туловища, и маленькими глазами, он был ещё страшнее, чем я себе его представлял.

Девушки затянули какую-то протяжную песню, время от времени кланяясь жениху и невесте. Наверное, это была свадебная песня. Бедная Ильдико!

— Тебя зовут Аполлоний? — спросил Аттила, когда я приблизился.

Я молча поклонился.

— Мне рассказывала о тебе Ильдико, — продолжал Аттила. — Ильдико просила, чтобы ты отправился к её отцу и сообщил, что она нашла своё счастье. Завтра тебе дадут свежих лошадей и охрану.

Я с трудом удержался, чтобы не бросить Аттиле в лицо всё, что я думаю о счастье Ильдико. Но вместо этого я сказал:

— Сегодня мне пришлось побывать в твоих термах. Нигде нет равных им по красоте. Недаром строитель так любит своё сооружение и так привязан к твоей милости, что считает за счастье остаться при термах служителем.

Аттила вскинул голову. Я был уверен, что он понял намёк. Но в моих словах не было ничего оскорбительного. Поэтому ему пришлось принять их в прямом, а не скрытом значении.

— Ты прав, — согласился Аттила. — Мои термы заслуживают похвалы, но что ты скажешь о моём дворце?

Я стал восхвалять дворец, выбирая самые пышные выражения.

Аттила прищурился. Опущенные веки, жёлтые и морщинистые, как кожура печёного яблока, потушили острый, пронизывающий взгляд. И если бы не вздрагивающие уголки губ, я готов был поклясться, что Аттила дремлет.

О чём размышлял он в эти мгновения, показавшиеся мне вечностью? Думал ли он о новых походах или о беге времени, перед которым бессилен могущественнейший из царей? Сознавал ли Аттила, что, приближая к себе чужую молодость, он бессилен отдалить смерть?

Знаки придворных и более чем выразительная мимика Эдекона дали мне понять, что аудиенция окончена. У меня не было возможности просить Аттилу об отсрочке свадьбы. Свадьба совершилась в то время, пока я мылся в термах и выслушивал рассказ архитектора. Как наивен был Гундерик в своих надеждах на мой ум. На земле ещё не родился человек, которому бы удалось перехитрить Аттилу!

В последний раз я взглянул на Ильдико. В выражении лица, повороте головы я уловил что-то новое, мне незнакомое. Нет, не отчаяние. Скорее решимость.

С помощью Эдекона я отыскал отведённый мне дом. Бургунды, родичи Гундерика, спали, растянувшись на ковре. Я расположился рядом. Кажется, гунны сохранили приверженность ко многому, из чего в прошлом складывался их кочевой быт. Я не видел у них кроватей. Да и вообще мебели почти не было. Главной пищей служило заквашенное особым образом молоко. Кувшин такого молока принёс раб. И я нашёл этот напиток кочевников не лишённым приятности.

Долго я не мог уснуть. Перед моими глазами всё время стояла Ильдико. Гордая, запрокинутая голова, жёсткая складка на лбу, стиснутые зубы. Будь у меня дочь, я бы лучше убил её, чем отдал Аттиле. Бедная Ильдико! Голубка в клетке хищника. Нет, не голубка! Орлица!

Было уже позднее утро, когда я проснулся. Помолившись господу нашему Христу, я вышел из дома, давшего мне ночлег. Селение напоминало муравейник, куда воткнули кол. Гунны метались по улицам, что-то кричали, размахивали руками. На лицах было выражение испуга или даже ужаса. Так как я не знал языка гуннов, то решил, что к стенам подступили враги.

Наконец появился Эдекон. Его роскошная одежда была помята, волосы на голове спутаны. Я бросился к своему провожатому.

— Что произошло?

— Лучше бы я задушил эту дикую кошку! — закричал гунн. — Сейчас слуги взломали дверь покоев. Владыку нашли в постели мёртвым. Лицо и одежда в крови…

Какими словами передать чувства и мысли, нахлынувшие на меня, как поток? Аттила убит. Звонкий горный ручеёк остановил песчаный вихрь, сметавший племена и народы. Держава Аттилы неминуемо рухнет, как рухнула и рассыпалась империя Александра Македонского или персидского царя Кира. Там, где с гиком и свистом проносилась гуннская конница, начнётся новая жизнь. И только слепые певцы под рокот струн и звон кубков будут вспоминать о биче божьем Аттиле. Но сохранит ли история имя юной и прекрасной Ильдико? Или оно исчезнет бесследно, как имена иных героев, которые не складывали горы из черепов и не проливали моря крови?

Какой-то гунн, подскакав на коне, окликнул Эдекона. Всадник что-то сообщил. Эдекон утвердительно кивнул головой.

Когда мы снова остались одни с Эдеконом, он сказал мне:

— Владыку нашли в спальне мёртвым. Он умер от болезни.

Я сделал вид, что поверил гунну. Но мне не забыть гневных слов, сказанных Эдеконом до его разговора со всадником. Гунны, известные своей хитростью и коварством, решили скрыть истинную причину смерти повелителя. Ведь естественная кончина менее позорна, чем гибель от руки новобрачной. Потом, вернувшись на родину, я слышал, что Аттилу убило носовое кровотечение, которым он страдал. Может быть, и так. Во всяком случае, Аттила погиб смертью, достойной чудовища. Он захлебнулся кровью. Что касается Ильдико, то я больше о ней ничего не слышал. Она исчезла.

На этом я мог бы закончить свой рассказ, но, если у читателя хватит терпения, он сумеет узнать о похоронах Аттилы, невольным свидетелем которых я оказался.

Среди степей в алом шёлковом шатре положили труп Аттилы. Спину и голову мертвеца подпёрли подушками, чтобы он мог видеть свою землю и свой народ. Отборнейшие всадники всего гуннского племени гарцевали вокруг шатра, показывая своё искусство. Прославленные лучники состязались в стрельбе, поражая на скаку вкопанные в землю столбы. Борцы, люди богатырского телосложения, схватившись, пытались опрокинуть друг друга. Это был парад силы, ловкости, мужества. Я не слышал женских слёз и рыданий, обычно сопутствующих нашим похоронам. Знаком траура была ке женская скорбь, а мужская кровь. Многие раздирали лица железом или вырывали у себя на голове клоки волос. Торжественно звучала песня, её пел весь народ. Вот содержание песни, переданное мне Эдеконом:

Могущественный царь гуннов Аттила, Рождённый от отца своего Мундзука, Повелитель сильнейших племён, Ты, который с неслыханным могуществом Один овладел скифским и германским царствами, Который захватом городов поверг в ужас — Обе империи римского мира, — Скончался в радости и веселии, без чувства боли. Когда племя пребывало целым и невредимым.

Ночью труп Аттилы тайно предали земле, заключив его, как я слышал, в золотой, серебряный и железный саркофаги. В могилу положили также захваченные Аттилою трофеи, драгоценную упряжь его коня и знаменитый меч. Тем, кто не слышал об этом — мече, расскажу.

Однажды тёлка из царского стада захромала. Пастух увидел, что она наколола ногу о что-то острое, торчавшее из земли. Это был меч удивительной работы. Он блестел, как тысяча солнц. Пастух принёс меч Аттиле. Аттила, тогда ещё простой воин, решил, что перед ним священный меч Марса, дарующий власть и могущество в войнах.[110]

О мече Марса достаточно. Рабов, вырывших могилу и знавших о месте погребения, убили. Я слышал, что среди несчастных был и архитектор из Сирмия.

Изображение кораблей вы можете увидеть на титуле этой книги.

Эргáстул — подземная тюрьма для рабов.

Терцúнские леса — леса Германии, считавшиеся необъятными.

Фалéс — греческий философ VI в. до н. э.

Диóнис — у греков бог вина и виноделия.

Расéна — так называли себя этруски.

Имеются в виду легенды о циклóпах, Кúрке и Эóле, содержащиеся в «Одиссее» Гомера.

Этот способ борьбы с гусеницами рекомендует римский агроном Катон Старший.

Стадий — древняя мера длины, около 200 м.

Гефéст — в древнегреческой мифологии бог огня.

Уни или Юнóна, как её стали называть римляне, — этрусское божество.

Кортóна — один из городов этрусского двенадцатиградья.

Арима — на языке этрусков: обезьяна.

Лúвия — древнее название Африки.

Нундúны — девятый день месяца, считавшийся в древней Италии базарным.

Минóс — мифический царь, правление которого относили к глубокой древности.

Иды — часть этрусского, а затем и римского месяца.

Цимúнский лес — лес в предгорьях Апеннин, считавшийся непроходимым.

Узил — солнечное божество у этрусков. Здесь: солнце.

Атрий — центральная часть дома у этрусков и римлян.

Римская запись этого закона сохранилась в так называемых законах XII таблиц (середина V в. до н. э.).

Гúстер — этрусское слово, обозначающее: бродячий актер. Отсюда латинское слово гистриóн — актер.

Вейи — этрусский город, взятый римлянами в 396 г. до н. э.

Фалéрии — соседний с Римом город этрусского двенадиаградья.

Виктория — богиня победы в римской мифологии.

Стрúгиль — специальный металлический скребок, применявшийся атлетами.

Рипейскими горами называли горы Урала.

Эфéб — юноша, достигший совершеннолетия, обучавшийся военному делу и посещавший школу философов и учителей ораторского искусства.

Агорá — рыночная площадь и место народных собраний в греческих городах.

Это подлинные слова присяги, начертанной на мраморном столбе в начале III в. до н. э.

Тáврика — древнее название Крыма.

Местность в окрестностях Афин.

В 399 г. до н. э. Сократ был обвинён в пагубном влиянии на афинскую молодёжь и приговорён судом к смерти.

Покровитель искусства и поэтов Цúльний Меценáт был царского рода. Его предки царствовали в этрусском городе Клузий. Вергúлий родился в 70 г. до н. э. в основанном этрусками северо-италийском городе Мантуе.

Лукумóн (от этрусского слова лаукме) — царь.

Марóн — этрусское слово, обозначающее высшее должностное лицо в городе. Полное имя великого римского поэта Вергилия — Публий Вергилий Марон.

Римляне называли пунийцами карфагенян.

Трúстиа — жалобные и печальные песни Овидия. Слово это стало нарицательным.

Путеóлы — небольшой приморский город в Италии.

Кóнсул — выборное лицо, обладающее высшей военной властью; легáт — помощник консула, командовавший одним или несколькими легионами; центуриóн — младший командир в низшем подразделении — манúпуле. — ответственный за воинскую подготовку и поддержание дисциплины.

Дупляры — получатели двойного пайка, сесквипляры — полуторного.

Марс — в древнеримской мифологии бог войны.

Марк Випсáний Агрúппа (63–12 гг. до н. э.) — полководец, ближайший друг и родственник Августа. В значительной мере его спобностям Август обязан многими победами.

Сáвус (современ. Сава) — приток Дуная.

Фалéра — знак отличия в римском войске.

Сúсция (современ. Сисак в Югославии) — место ожесточённых боёв в 35–33 гг. до н. э.

Наупóрт и Аквилéя — римские города на юге провинция Паннонии (территория нынешней Венгрии и Югославии), где развертывается действие рассказа.

Претóрий — палатка полководца, центральная часть лагеря.

Эзóп (6–5 вв. до н. э.) — древнегреческий баснописец.

Канáба — посёлок при лагере, где жили солдатские жёны и дети, торговцы и другой люд, обслуживающий войско. Многие крупные города Европы (Вена, Будапешт, Белград и др.) выросли из лагерных посёлков.

Римский полководец Красс в 54 г. до н. э. был наголову разбит парфянами. При Августе, после дипломатических переговоров, знамёна Красса были возвращены парфянами, что считалось крупной победой.

Марк Туллий Цицерóн (106—43 гг. до н. э.) — римский политический деятель, оратор, писатель.

Марк Антóний (83–30 гг. до н. э.) — политический деятель и полководец.

Асс — мелкая римская монета.

Преторианцы — императорская гвардия, находившаяся в привилегированном положении. Лагерь преторианцев располагался в Риме у Коллинских ворот.

Серебряный орёл на древке был значком легиона. Нижний конец древка был заострён и втыкался в землю. Орлу поклонялись, венчали его венками, умащали благовониями.

Военный трибун — старший офицер легиона. В императорскую эпоху военные трибуны назначались из лиц сенаторского сословия.

Фáсции — пучок прутьев, считавшийся принадлежностью ликторов, служителей при консуле.

Цезарь Друз (13 г. до н. э. — 23 г. н. э.) — сын императора Тиберия. Крупный римский полководец.

Сутки в древнем Риме были разделены на 12 часов. Пятый час по современному исчислению времени — около 11 часов вечера.

Квирúты — официальное название римских граждан.

Палатúн — один из римских холмов. В императорскую эпоху Палатин был застроен дворцами.

Лукреций. О природе вещей. Перевод Ф. А. Петровского. М., 1958.

Гай Юлий Цезарь Калúгула — римский император (37–41 гг.), один из самых жестоких властителей Рима.

Клáвдий — римский император, правивший с 41 по 54 г. н. э., автор не дошедших до нас исторических трудов.

Клúо — в греческой мифологии богиня истории.

Антóния — первая жена Клавдия.

Эсты — предки эстонцев, жившие, по представлению римлян, на краю земли.

Клáвдий Нерóн — римский император, преемник Клавдия (54–68). Нерон считал себя артистом и выступал перед публикой Рима и других городов Италии и римских провинций. Нерон убил мать. Его обвиняли в том, что он поджёг Рим из любви к зрелищам.

Таблúнум — кабинет в римском доме.

Марк Регýл — главный доносчик времён Домициана, последнего из императоров I в. н. э. Действие рассказа относится ко времени Домициана. Исторические труды Тацита «Анналы» и «Истории», величайшие произведения мировой литературы, отразили эпоху кровавого террора Римской империи. Их высоко ценили Пушкин, Грановский и др. «Анналы» и «Истории» были опубликованы после убийства Домициана, в период так называемого «Золотого века» Антонинов.

Сын троянского царя Приама Троил был убит греческим героем Ахиллом во время взятия Трои. Эпизод убийства Троила является излюбленным в римской живописи.

Дáки — племена на нижнем Дунае, заставлявшие Рим платить себе дань.

Третья часть имени римского историка Публия Корнелия Тацита происходит от глагола «тацео» — молчать.

Цицерóн — знаменитый оратор, защитник республики (106—43 г. до н. э.). Фраза о мешке, из которого сыпался горох, — игра слов. Слово «цицерон» означает горох.

И́нсула — дом, стоящий особняком, без двора и надворных построек. Такие дома сдавались жильцам.

Кредитóр — человек, дающий деньги в долг.

Калéнды — первый день месяца. Отсюда слово «календарь» — в древнем Риме долговая книга, называвшаяся так потому, что к первому дню месяца (календам) должники платили проценты.

Первый час римского дня летом начинался в 4 час. 30 мин. нашего деления суток. Второй час — в 7 часов.

Фéбрис — богиня, считавшаяся причиной лихорадки. Либитúна — богиня погребений и похорон.

Педагóг — воспитатель, дядька (обычно из числа рабов).

Полифéм — по греческим легендам великан-циклоп, съевший нескольких спутников Одиссея.

Клáвдий Этрýск — владелец роскошных терм. Так в Риме назывались публичные бани.

Альбула — древнее название реки Тибр.

Сéры — так римляне называли китайцев.

Букс — низкорослое, медленно растущее дерево.

Показать кому-либо средний палец, подогнув остальные, означало нанести оскорбление.

Домициáн — римский император (81–94 гг. н. э.). При нём процветали доносчики и господствовал террористический режим.

Гéний — покровитель мужчин, обычно главы дома.

Спóртула — корзина или свёрток с угощением.

Этрусские вина считались самыми худшими.

Горáций (65—8 гг. да н. э.) — знаменитый римский поэт.

Проскрúпции — политические преследования времён римской республики, сопровождавшиеся казнями и конфискацией имущества.

Бильбúлис — город в римской провинции Испании, на берегу реки Салона, родина поэта Марциала (40—102 гг. н. э.), автора многочисленных эпиграмм.

Массúлия — древняя греческая колония на юге Галлии, ныне Марсель.

Рéнус — Рейн.

Египетский лён считался наилучшим; сирийская ткань была грубой и имела спрос среди воинов; милетская шерсть — очень дорогая ткань; шёлк из страны серов — китайский шёлк.

Куриáлы — городская знать, члены городских советов — курий.

Эта дата соответствует четыреста пятьдесят третьему году н. э.

Рóдан — древнее название реки Роны.

После разгрома бургундского королевства гуннами остатки бургундов были поселены римским полководцем Азием в Сабаýдии (совр. Савойя).

Данубий — Дунай, Ра — Волга.

15 июня 451 года на Каталаунских полях (близ г. Труа) произошла так называемая «битва народов». Римляне с помощью своих федератов — вестготов, бургундов, франков — победили гуннов Аттилы.

Имеется в виду приключение Одиссея в пещере циклопа Полифема, сына бога морей Посейдона.

Лемáнское озеро теперь называется Женевским.

Меотúда, или Меотидские болота, — Азовское море.

Понт Эвксúнский — Чёрное море.

Древние не знали истинных размеров Ра — Волги. Им было неизвестно существование великих сибирских рек.

Максимúн Фракúец, Филúпп Арáб, Требóний Гáлл — императоры III в. н. э.

Марс — римский бог войны. Конечно, бог войны гуннов носил другое, неведомое нам имя. Меч у скифов и других кочевников считался святыней. Ему, по словам греческого историка Геродота, приносили в жертву рогатый скот, лошадей, а также каждого сотого пленника.