Самолет «Боинг-777» компании «Американ эйрлайнз» делал круг над древним городом, практически невидимым из-за бурого облака загрязненного воздуха. Финн Райан, смотревшая в иллюминатор широкофюзеляжного реактивного лайнера, хмурилась: первое впечатление от страны фараонов оказалось не слишком-то вдохновляющим. Питтсбург на Ниле, да и только!

— Моча! — пробормотал мужчина, сидевший в соседнем кресле и выгибавший шею, чтобы тоже взглянуть в окно.

Темноволосый, лет тридцати с небольшим, он, во всяком случае на взгляд тех, кому нравится нарочитая, артистическая небрежность, мог показаться вполне привлекательным.

— Прошу прощения? — удивленно спросила Финн, красивая рыжеволосая девушка, явно моложе своего соседа.

— Моча, — повторил сосед. — Первое, с чем сталкиваешься здесь, сойдя с самолета, — это запах мочи. Воняет, как в нужнике! — Он улыбнулся. — Вы никогда не замечали, что каждому городу присущ исключительный, его собственный запах? Лондон пахнет как влажная сигара, Дублин точь-в-точь как пивоварня… что, я думаю, символично. В Гонконге смердит, словно в курятнике, а в Нью-Йорке витает запашок гниющего мусора.

— В отношении Нью-Йорка я ничего подобного не замечала, — возразила Финн.

Большую часть жизни она провела в родном городке Колумбус, откуда перебралась в Нью-Йорк, где жила и сейчас. Особо путешествовать по миру ей не доводилось, и, соответственно, своего мнения насчет прочих названных мест у нее не было.

— Это потому, что вы там живете, верно? — высказал предположение попутчик. — Вы привыкли к нему, вот и все, уж поверьте мне. Прага пахнет как передержанное свиное жаркое, Париж — как старушечьи туфли, в Женеве силен запах комнатного дезодоранта, а в Сайгоне — рыбного супа. Это правда.

Финн попыталась припомнить, чем таким особенным пахнет Колумбус, но на ум ей пришли лишь прохладные летние туманы над рекой Скиото да весеннее цветение яблонь.

— А как пахнет город, где живете вы? — осведомилась она.

— Как гигантская автомобильная пепельница. Это Лос-Анджелес, — ответил молодой человек и протянул ей руку. — Меня зовут Хилтс.

Она ответила кратким пожатием.

— Финн Райан.

— Финн. Сокращенно от Фионы, верно?

— Верно, — ответила она, удивленно кивнув.

Сообразительный малый!

— Финн мне нравится больше. Фиона, по-моему, как-то… вычурно.

— А у вас есть имя или только фамилия? — спросила девушка, предпочтя оставить его комментарий без внимания.

— Хилтс. Просто Хилтс. — Он выставил подбородок в окно. — Первый раз в Каире?

Финн кивнула:

— Если честно, я, можно сказать, вообще впервые где бы то ни было. Только что получила магистерскую степень. Впечатление такое, будто вся жизнь прошла в аудитории.

— А сюда на каникулы?

— На работу. Я технический иллюстратор археологической экспедиции.

Ей нравилось, как звучат слова «археологическая экспедиция» — тут же приходят на ум мужчины в пробковых шлемах, осматривающие погребальную камеру фараона Тутанхамона. Тайны Агаты Кристи, да и только.

Правда, при мысли о тайнах девушке стало не по себе — в прошлом году на ее долю выпало столько загадок и приключений, что с избытком хватило бы на целую жизнь. Она с содроганием вспомнила тоннель, ведущий в подземную крипту церкви Спасителя.

— Наверное, интересная работа.

— Дальнейшее покажет, — пожала плечами Финн. — Экспедиция работает в Ливии. Американцы получили разрешение на проведение там раскопок впервые более чем за полвека.

— Да, с Ливией у нас не лучшие отношения. Да и сама по себе западная пустыня — место жутковатое. Больше всего похожа на песчаное море, где вместо штормовых волн дюны. Здоровенные, как самые большие волны, что ловят на Гавайях любители серфинга, и еще более опасные, правда, по другим причинам.

Он умолк и вместо улыбки поморщился.

— Правда, дюны — далеко не худшее, потому что все остальное — это нечто вроде каменистого прибрежного пляжа, только без океана. Днем такая жарища, что мозги плавятся, по ночам пробирает холод. Именно там Данте почерпнул свое представление об аде.

— Вы там были?

Хилтс рассмеялся:

— Дорогая, где я только не был!

Она посмотрела на него, чувствуя, что это не похвальба, а простая констатация факта. Да и слово «дорогая», вроде бы неуместное, прозвучало в его устах естественно, как вздох.

— Чем же вы таким занимаетесь, что бываете повсюду? — спросила Финн.

— Я фотограф, — ответил он.

Неожиданно самолет сильно качнуло. Финн затаила дыхание. Беседа прервалась, поскольку был подан звуковой сигнал, зажглось табло и стюардесса напомнила о необходимости пристегнуть ремни безопасности.

Самолет пошел на посадку.

Финн вымело из самолета вместе с пятью сотнями остальных пассажиров, в большинстве своем египтян, прилетевших, чтобы провести отпуск дома, со своими семьями. Она прошла сквозь смеющуюся, болтающую толпу, нашла в конце концов свой багаж, а потом почти час провела в очереди у таможенной стойки. У терминала было не протолкнуться от встречающих, но в конечном счете ей удалось преодолеть путь к выходу из здания со стеклянным фасадом без потерь и травм, если не считать нескольких быстрых анонимных щипков да неуклюжей попытки, предпринятой кем-то в толчее при выходе из таможенной зоны, расстегнуть молнию висевшей на ее бедре сумки и стянуть кошелек. Правда, за время, прошедшее между визитом в таможню и выходом из здания, помянутый кошелек полегчал примерно на сотню американских долларов, перекочевавших в порядке «благодарности» в карманы примерно полудюжины сотрудников аэропорта.

Стоило Финн покинуть помещение, как на нее обрушилась страшная жара. И запах. Под ногами особой грязи вроде бы не было, лишь воздух на расстоянии казался подернутым металлической хмарью, но вонь стояла такая, что ей поневоле вспомнились слова Хилтса. Вот уж точно, — нужник. Финн чуть было не рассмеялась: век живи, век учись — и попадешь в нужник.

Она огляделась по сторонам. Повсюду были люди. Тысячи людей. Десятки тысяч, причем вроде бы все они знали, куда направляются. Если около половины мужчин носили европейское платье, то прочие красовались в ошеломлявших разнообразием длинных струящихся балахонах, которые именовались, кажется, «джелабия». Некоторые щеголяли в тюрбанах, другие в вышитых тюбетейках, называвшихся, как она знала, «тагия», или в «кафия» — головных платках в стиле Лоуренса Аравийского, с плетеными шелковыми шнурами. У всех женщин, носивших юбки или более традиционные одеяния, были покрыты (по меньшей мере повязаны шарфами) головы, а у многих и лица. Ее собственные, медного цвета волосы, собранные сзади в конский хвост и едва прикрытые видавшей виды бейсболкой с логотипом команды «Торонто Блю Джейс», притягивали мужские взгляды, и ничего хорошего в этом не было.

Автомобили, грузовики, микроавтобусы, скутеры, такси и туристические автобусы заполонили обочину. Трубили рожки, громко говорили и жестикулировали люди, а среди всего транспортного изобилия бросалась в глаза запряженная лошадью телега на огромных резиновых колесах, нагроможденная старыми, в выбоинах колпаками для колесных дисков.

Финн поймала себя на том, что не может сдержать улыбку. Жара стояла адская, солнце слепило и обжигало, жуткая какофония забивала уши, выхлопные газы добавляли свою нотку к неповторимой и без того симфонии «ароматов». Это был сумасшедший дом.

Восхитительный сумасшедший дом.

С сумкой в одной руке, волоча чемодан позади себя, Финн прокладывала себе путь сквозь суетливую толпу, высматривая обещанную машину с водителем. Разумеется, девушка воображала себе что-то соответствующее духу приключенческих фильмов — «дискавери-тойота-крузер» или, еще лучше, лендровер. Увы, в действительности ее поджидал ржавый микроавтобус «фиат», переоборудованный из отслужившего свой срок автомобиля «скорой помощи». Давнишняя красная краска поблекла до розового цвета, но на дверце еще можно было различить почти стершийся белый крест и надпись «Скорая помощь». Рядом с этим автомобильным антиквариатом стоял молодой человек в обтягивающих синих джинсах и плотно облегающей футболке, с напомаженными, как у Элвиса Пресли, волосами. Выглядел паренек лет на шестнадцать, но она понимала, что в действительности ему больше. Он курил сигарету и явно хотел походить на Аль Пачино в фильме «Лицо со шрамом». Финн увидела в руках встречающего табличку с надписью «Экспедиция Адамсона», и ее улыбка сделалась еще шире. Поразительно, как может повлиять слово «экспедиция» на вашу энергетику после долгого полета в битком набитом самолете.

Она оставила свой багаж на широком тротуаре и перешла улицу к плосконосому транспортному средству.

— Я Финн Райан.

С нелепым вздохом, долженствующим означать вселенскую тоску, юноша выдул из ноздрей две тонкие струйки дыма и спросил:

— Вы к кому относитесь?

— Что вы имеете в виду?

— То, что и сказал. Полевой персонал? Работники? Волонтеры? Специалисты?

По-английски он говорил безупречно, почти без акцента.

— Я штатный иллюстратор.

Он кивнул и смерил девушку взглядом, который, не будь парнишка так молод, показался бы ей похотливым.

— Специалист.

— А кто ты?

Он сделал кислое лицо.

— Ахмед, водитель. Ахмед, переводчик. Ахмед, бригадир землекопов.

— Я так понимаю, что тебя зовут Ахмед.

— Вам не удалось бы произнести мое настоящее имя. Американцы думают, что всех египтян зовут Ахмед, или Абдулла, или Мохаммед, поэтому я Ахмед. Ахмед-египтянин.

Он невесело усмехнулся. Финн улыбнулась в ответ.

— А как, по разумению египтян, зовут всех американцев?

— В вашем случае: Ah’mar katha ath nan, — ответил Ахмед, выгнув дугой брови.

— Простите?

— Это значит «рыжеволосая»… или вроде того, — прозвучал за ее спиной голос, принадлежавший, как оказалось, Хилтсу, ее соседу в самолете.

Теперь на темноволосом фотографе была старая темно-синяя фуражка с золотыми пилотскими крылышками на околыше и потрескавшаяся, древняя летная кожаная куртка. Слишком теплая для столь страшной жары.

Он курил дымящую, слегка деформированную сигариллу. Его единственный багаж составляла большущая парусиновая дорожная сумка через плечо с нанесенной на нее по трафарету надписью «Хилтс».

— Я Хилтс, — сказал он, потом наклонился поближе к Ахмеду и прошептал: — Balaak bennana derri law Tul’a!

У Ахмеда отвисла челюсть.

— Вы говорите на алжирском?

Хилтс разразился очередной короткой речью на мелодичном стремительном диалекте, и в результате этого монолога от лица молодого египтянина отхлынула кровь. Он пролепетал что-то в адрес Финн, отводя, однако, при этом глаза.

— Он извиняется за свои слова и просит на него не обижаться, — перевел Хилтс.

— А что он сказал?

— Это совсем не интересно, — ответил молодой американец и повернулся к Ахмеду. — Почему наши сумки еще не в машине?

— Да, конечно, мистер Хилтс, — закивал египтянин и принялся загружать багаж.

— Вы тоже участник этой экспедиции? — удивилась Финн.

— Я говорил вам, что я фотограф.

— В этом наряде вы больше похожи на летчика, — сказала она, указывая кивком на фуражку и кожанку.

— Не без того, — улыбнулся Хилтс. — Я…

— Не говорите! — прервала его девушка. — Вы специалист по аэрофотосъемке, да?

— Вы на удивление сообразительны.

Они забрались в микроавтобус, Ахмед сел за руль и направил машину в хаотический транспортный поток, уцелеть в котором казалось делом совершенно невероятным. Население Каира составляло тринадцать миллионов человек, причем создавалось впечатление, будто вся эта прорва народу одновременно выехала на улицы в своих транспортных средствах и теперь пыталась куда-нибудь добраться. Что казалось проблематичным, во-первых, в силу того, что почти каждый экземпляр представленного на дорогах японского, российского или французского автомобильного антиквариата был лишен как минимум какого-нибудь элемента корпуса, а во-вторых, потому, что водители, беспрерывно подававшие оглушительные звуковые сигналы, совершенно игнорировали светофоры. Кроме того, никто при движении не соблюдал рядности, а служащие дорожной полиции, понатыканные на каждом углу, не обращали на весь этот смертельно опасный кавардак ни малейшего внимания.

— Вообразите себя осенним листком, плывущим по быстро текущей реке, — философски посоветовал Хилтс, когда Ахмед прокладывал путь по городу. — В конечном счете вы доберетесь куда надо, но не обязательно тем маршрутом, который намечали, или с той скоростью, на которую рассчитывали.

Гостиница «Нил Хилтон» располагалась в крупнопанельном здании постройки конца пятидесятых и представляла собой первый современный отель, построенный в Каире. Похожее на исполинскую пачку сигарет строение отгораживало Нил от площади Мейдан аль-Тахрир, делового центра города, куда так или иначе вливались все транспортные потоки.

Ахмед высадил их у входа под вывеской «Эль Нил». Он пообещал через сорок восемь часов вернуться, чтобы отвезти всех подтянувшихся к тому времени участников экспедиции в гражданский аэропорт Имбаба, на той стороне реки, кивнул на прощание, и микроавтобус, пыхнув выхлопными газами и взревев сиреной, вновь окунулся в бурную транспортную реку.

— Добро пожаловать в Каир, — сказал Хилтс.

Он помог Финн управиться с ее багажом, и они зарегистрировались у стандартной стойки из осветленного дуба и мрамора. По окончании процедуры пилот-фотограф поднялся с ней на лифте.

— Встретимся в «Да Марио» через час, — сказал он, выходя на своем этаже. — Мечтаю о лазанье.

— Что такое «Да Марио»?

— Там самая лучшая итальянская кухня в Каире. Либо туда, либо в «Латекс».

— «Латекс»?

— Это бар отеля, причем, хотите верьте, хотите нет, первоклассный. У них подают ароматизированную водку.

— Я предпочитаю лазанью.

— Хороший выбор. Значит, в «Да Марио», через час.

Дверь, скользнув, закрылась. Финн поднялась еще на два этажа, нашла свой номер, поставила сумки на край кровати и вышла на балкон. Солнце садилось, и затуманенный западный горизонт пронизывали кровавые прожилки угасающего света. Зрелище было зловещим, пугающим, но вместе с тем она в жизни не видела ничего красивее. Создавалось впечатление, будто смотришь на зарево, то ли оставшееся после давно отшумевшего сражения, то ли предвещающее битву грядущую. Девушка подумала о том, куда направится послезавтра, — о шести тысячах лет истории, поджидающих ее буквально за углом, и сердце ее забилось от волнующего предвкушения.

Она вернулась в комнату и начала распаковывать чемодан.

Интерьер «Да Марио» украшали старинные лампы и оплетенные волокнами пальмы рафия бутылки кьянти. Официанты, с виду египтяне, расхаживали по залу с перечницами, предлагая всем и ко всему жгучий молотый перец. В темном углу кто-то играл на двенадцатиструнной испанской гитаре «Che sera, sera». Хилтс расправлялся с огромной тарелкой щедро посыпанной перцем лазаньи, а Финн лениво тыкала вилку в маленькую порцию салата. На двоих они взяли одну из тех самых, в оплетке, бутылок кьянти. Хилтс переоделся в шорты и просторную красную футболку, а Финн в джинсы и плотную фуфайку с надписью «Университет Нью-Йорка». Кондиционеры в отеле работали исправно, так что вокруг царила приятная прохлада.

— Надо же, — проговорила девушка, покачав головой, — это мой первый вечер в Египте, а кажется, будто я где-то на Малберри-стрит.

— Мы запросто можем выйти из отеля, посетить местную забегаловку и взять порцию бамии или, если вы предпочтете что-нибудь легонькое, шакшукат бид искандарани, это так называемые яйца по-александрийски, но тогда уж не обессудьте, если следующие три дня вам придется, прошу прощения, провести, не вылезая из туалета.

Он пригубил вина и продолжил атаковать свою лазанью.

— Первое правило в отношении Египта — никогда не пить здешней воды. Второе — не есть здешней еды.

— Неужели тут все так плохо?

— Вопрос не в том, хорошо или плохо, а в адаптации организма. Они пьют воду из-под крана и готовят на ней пищу, поэтому все, что входит в состав воды, обнаруживается в их еде. Желудки местных жителей к этому приспособлены, а наши — нет. Все очень просто.

— А как насчет работы на раскопках?

Он пожал плечами.

— Скорее всего, пару дней вам придется помучиться. А им, скорее всего, кипятить воду. Потом все утрясется и будет о'кей.

— Об этих особенностях экспедиционной жизни отец мне почему-то не рассказывал.

— Значит, вы дочка Л. А. Райана, верно?

— Верно. Вы знали его?

— Знал. Я повторно обследовал его первоначальный раскоп в Мексике.

— Тот, что на Юкатане? Мне из этого запомнились только пауки. Здоровенные, размером с обеденную тарелку.

— То самое место. Кинтана-Роо. Чан-Санта-Крус. Именно тогда они в первый раз провели съемку в инфракрасных лучах. Летать там та еще забава.

— Вы и вправду повсюду побывали.

Хилтс ухмыльнулся.

— Болтаюсь туда-сюда. — Он пожал плечами и снова пригубил вина. — Это моя работа.

— А что вы думаете о предстоящей работе?

О здешней экспедиции? — Он снова пожал плечами. — Пока лишь одно: Рольф Адамсон — личность своеобразная.

— А я знакома с ним только по краткому биографическому очерку, опубликованному не так давно в «Ньюсуик». Это единственная информация, которую мне удалось раздобыть в библиотеке.

— И представлен он там, надо думать, этаким чудаком миллиардером?

— Если верить написанному, так он представляет собой нечто среднее между Биллом Гейтсом, Стивеном Спилбергом и Говардом Хьюзом, — отозвалась Финн. — Интересно узнать, насколько все это соответствует действительности.

— Может, и соответствует, если вспомнить, что этот малый не только владелец «Вирджин рекордс», но и любитель кругосветных перелетов на воздушном шаре, путешествий к Северному полюсу и всего такого.

— Любитель приключений, который интересуется археологией, — уточнила Финн. — Тратит миллион долларов, финансируя раскопки в пустыне. Должно быть, у него есть и серьезные увлечения.

— Согласно моим источникам, он малость чокнутый. Не без тараканов в голове.

— А что у вас за источники и какого рода его тараканы?

— Источник — особа, работавшая с ним на раскопках в Израиле в прошлом году. История была связана с одной из поддельных погребальных урн и кончилась тем, что его лишили разрешения на раскопки за попытку нелегального вывоза из страны археологической находки. То, что артефакт оказался фальшивым, его не оправдывало: он-то намеревался прибрать к рукам подлинник. Этот человек привык получать все, чего захочет, во что бы то ни стало, законно это или нет.

— А что насчет тараканов?

— Если вы читали биографию в «Ньюсуик», то знаете, кто его дед.

— Вроде бы в двадцатые годы он был известным евангелическим проповедником.

— Шуйлер Гранд. «Великая армия последнего часа Искупления Господня». О нем написаны книги. Первый радиопроповедник в Калифорнии, создатель радио-корпорации АВС — «Ангельская вещательная сеть». На этом деле он заработал миллионы, которые вложил в апельсиновые рощи и многократно приумножил. Ну а потом его лишили лицензии на вещание, потому что сочли тайным нацистом. Он покончил с собой в то утро, когда произошло нападение на Перл-Харбор. Ну а Адамсон уже много лет пытается обелить деда. Очистить его имя, воскресить его теории.

— А какое отношение это имеет к раскопкам?

— Помимо всего прочего, Шуйлер Гранд был археологом-любителем. Разделял псевдонаучные нацистские теории насчет высшей расы и всего такого и интересовался всевозможными мифологическими артефактами вроде Святого Грааля. У него был пунктик насчет того, что один из апостолов Христа увез Грааль в Америку.

— А мне говорили, будто бы Адамсон проводил раскопки старого коптского монастыря в оазисе Аль-Куфра.

— Проводит. Раньше, в конце тридцатых, там уже копались итальянцы во главе с малым по имени Лючио Педрацци. Они тоже искали этот монастырь.

Финн улыбнулась.

— По-моему, вы что-то недоговариваете.

— Официально это раскопки коптского монастыря. Но я точно знаю, что Лючио Педрацци искал не монастырь вообще, а могилу конкретного коптского монаха. Человека по имени Дидимус. И на иврите, и на греческом это означает «близнец». Но гораздо больше он известен как апостол Фома или Фома Неверующий. Очевидно, Педрацци располагал сведениями о том, что после Распятия Христа Фома отправился на запад, в пустыню, а не на восток, в Индию.

Это похоже на историю Индианы Джонса.

— Педрацци работал на итальянскую археологическую миссию в Ливии. Есть и другая легенда: по ней, этот монах был будто бы вовсе не Фомой, а самим Христом, таинственным образом исчезнувшим из собственной могилы с помощью римского легионера. Педрацци пытался доказать, что тот римский легионер относился к так называемому «пропавшему легиону». Когда Христос, спустя годы после распятия, действительно умер, легион взял на себя попечение о его костях. Они отвезли их в какой-то заброшенный город в пустыне. По мнению Муссолини, это давало ему преимущество в отношениях с Ватиканом. Полная белиберда. Так или иначе, этот Педрацци исчез в центре песчаной бури, и больше его никогда не видели.

Финн скептически хмыкнула:

— Я по-прежнему не понимаю, какое отношение имеет это к Рольфу Адамсону.

— Предположительно легионер в конце концов увез кости Иисуса для пущей сохранности в Америку, что как нельзя лучше соотносится с еще более псевдонаучными бреднями насчет древних пирамид в Канзасе и египетских папирусных галер, плавающих по Миссисипи. Их сторонники утверждают, что индейцы, краснокожие дикари, никак не могли возвести все эти огромные погребальные курганы. Расистская ахинея, ничего больше, но есть уйма людей, которые в это верят.

— И Адамсон, по-вашему, из их числа.

— По-моему, Адамсон оплачивает фрахт. Я прагматик. Работы меньше, чем желающих заработать.

Он поставил бокал и облокотился о заднюю стенку кабинки.

— А как насчет вас?

— Сами же сказали, работы меньше, чем желающих. Кроме того, приключение есть приключение.

— Тем паче что к приключениям у вас, похоже, особая склонность.

— С чего вы взяли?

— Да бросьте. Можно подумать, будто на свете пруд пруди девушек по имени Финн Райан, дочерей прославленного археолога Лаймана Эндрю Райана. Да в прошлом году о ваших похождениях в подземельях Нью-Йорка раструбили все газеты.

— Там писали не только про меня.

— Не только. Еще и про незаконнорожденного сына Папы Римского, и про внука Микки Червы, не последнего в Нью-Йорке гангстера из добрых старых времен. Не говоря уж о широчайшем ассортименте покойников вперемешку с награбленными шедеврами долларов этак на миллиард. И вот вы объявляетесь здесь. Кстати, можно полюбопытствовать, как вы сподобились получить эту работу?

— Меня порекомендовали.

— Молодой Микки Червы?

Финн ощетинилась.

— Его зовут Майкл Валентайн, и он книготорговец, а не гангстер.

Хилтс рассмеялся.

— Это вам рассказал сам мистер Валентайн? — Фотограф покачал головой. — А знаете, в чем заключалась самая ловкая проделка дьявола: он сумел убедить людей, будто его вовсе не существует. Превосходный маневр. Нынче все толкуют о русских, японцах и о триадах Гонконга, а старой доброй мафии будто бы и нет.

Финн собралась было возразить, но тут приметила искорку в глазах Хилтса.

— Вы меня дразните.

— Не совсем. Вообще-то Майкл и мой друг. Он попросил меня присмотреть за вами. Потому что он не в восторге от некоторых людей, с которыми имеет дело Рольф.

— Вы знаете Майкла?

Финн почувствовала, что начинает злиться. С Майклом у нее была кратковременная любовная связь, но ей вовсе не нравилось, что ее опекают.

— Мы оказали друг другу несколько услуг.

— Я не нуждаюсь в няньках и сиделках, мистер Хилтс.

— Я и не собираюсь таковым становиться, мисс Райан. Майкл просто попросил меня, если что, прикрыть вам спину. Вот и все.

— Я не нуждаюсь и в этом.

— Финн, пустыня велика, и в ней случается всякое. Поверьте, в такой экспедиции мне и самому не помешал бы добрый товарищ. — Он протянул руку через стол. — Мир?

Финн немного помедлила, потом пожала плечами. Она ценила свою независимость, но уже усвоила суровый урок жизни, заключавшийся в том, что далеко не все можно осилить в одиночку. Друг никогда не помешает, а уж в чужой, незнакомой стране тем более. Девушка пожала протянутую руку.

— Мир.

Она вернулась к салату, а когда Хилтс заканчивал свою лазанью, спросила:

— И когда мы встречаемся с нашим благодетелем?

— Он уже на месте раскопок, а нам предстоит дождаться одного припозднившегося участника экспедиции. Послезавтра сядем в самолет, и я поведу его в Аль-Куфру.

— И кто же этот таинственный гость?

— Француз по фамилии Лаваль. Он специалист по коптским надписям из Иерусалимской библейской школы.

— Священник?

— Монах.

— Интересно.

— Очень интересно, — подтвердил Хилтс. — В тридцатые годы в экспедиции Педрацци участвовал монах из того же самого заведения. Некий брат Дево. Он был с Педрацци, когда тот исчез. Не исключено, что этот Лаваль интересуется не только каракулями на древних стенах.

Финн рассмеялась:

— Откуда вы это все знаете?

— Всегда стараюсь узнавать побольше о тех, с кем мне предстоит работать, а долгие перелеты оставляют уйму времени для выяснения подробностей. А еще, — он выгнул бровь, — я большой спец по тайнам и заговорам. Дайте мне любой секрет, и я сумею увязать его с исчезновением Джимми Хоффы[1] и убийством Кеннеди.

— И когда прибывает этот таинственный монах?

— Завтра поздно вечером.

— Ага, значит, денек я могу поиграть в туристку.

— Я собираюсь делать фотосюжет для «Нэшнл джиографик трэвелер». Почему бы нам не прогуляться вместе?

— И куда вы направитесь?

— В Город мертвых. Самое оживленное кладбище в мире. Вам понравится.

На огромном, древнем, напыщенном пространстве, каковое именуется Каиром, насчитывается пять кладбищ. В прошлом они находились на восточных окраинах города, под холмом Мукаттан, но впоследствии, задолго до описываемых событий, были поглощены разраставшимся городом. Согласно древнему обычаю, семья усопшего оплакивала свою утрату рядом с могилой сорок дней и ночей, потому даже самые скромные захоронения снабжались небольшими укрытиями для живых, а возле гробниц богачей и вельмож воздвигались настоящие особняки. Сами надгробия и пристройки к ним образовывали улицы, переулки и аллеи, как в настоящем городе, так что в конце концов пять кладбищ под холмами стали называть Городом мертвых. Во второй половине двадцатого века нищета и перенаселенность мегаполиса, численность жителей которого возрастала на тысячу человек в день, вынудили живых вторгнуться во владения усопших. Шли годы, и город внутри города рос, пока кладбища не оказались занятыми более чем миллионом отчаявшихся душ, лишенных электричества, отопления, водопровода и канализации.

Была пятница, священный день для мусульман, и на улицах Каира, что Финн после дня прибытия показалось чудом, почти отсутствовал транспорт. Она ждала под навесом перед входом в отель, вглядываясь в противоположную сторону площади. Слева находился Египетский музей, уже взятый в осаду пассажирами дюжины припарковавшихся перед ним экскурсионных автобусов, справа высилось песчаного цвета крупнопанельное здание штаб-квартиры Лиги арабских государств, а прямо через площадь виднелся вход на автобусный вокзал.

Последовав совету сведущего в местных обычаях Хилтса, Финн подобрала одежду попросторнее — легкие льняные брюки и зеленый шелковый топ — и обулась в непритязательные туристские кеды фирмы «Норт Фэйс». Волосы она убрала под шарф, глаза спрятала под солнцезащитными очками, купленными в мелочной лавке. Паспорт девушка оставила, взяв с собой на всякий случай только международные водительские права, а из денег всего пятьсот египетских фунтов, то есть меньше ста долларов. Цифровую камеру она спрятала в запертом на ключ чемодане под кроватью и вооружилась дешевой «мыльницей» «Фуджи», купленной в сувенирном магазине при отеле, — украдут, так не жалко. По словам Хилтса, при посещении Города мертвых главное не выглядеть человеком, достойным ограбления, изнасилования или убийства.

Относительная тишина утра была нарушена оглушительным ревом, и Финн увидела свернувший со стороны Нила на площадь и с грохотом подкативший ко входу в гостиницу огромный черный мотоцикл. Когда он остановился перед ней и мотоциклист снял темный, полностью закрывавший лицо шлем, оказалось, что это Хилтс, облаченный в джинсы, мотоциклетные сапоги и футболку с надписью «Харлей-Дэвидсон Египет» на груди. На корпусе самого мотоцикла читалось название «Нортон».

Молодой человек потянулся назад и вручил Финн шлем.

— Прыгай, — предложил он, запросто перейдя на «ты».

— А я-то думала, что нам нужно не бросаться в глаза.

— Правильно, но иногда азарт берет верх над здравым смыслом. Я вообще думал, что никогда больше на мотоцикл не сяду.

— Ты чокнутый, — заявила Финн, надевая шлем и застегивая ремешок.

Мир вокруг неожиданно окрасился в янтарные цвета защитного лицевого стекла.

— От чокнутой слышу, — ухмыльнулся Хилтс.

Девушка взобралась на мотоцикл позади него, обхватила его за талию, и они тронулись с места.

Сначала они ехали по задымленной дороге, тянувшейся над обрывом вдоль Нила, потом свернули в сторону от реки и острова Рода, проследовав по широкой и почти пустынной автостраде Салах Салим. По правую руку тянулись пустыри и заброшенные строительные площадки, слева располагался Телаль Зеном, район, опустошенный разрушительным землетрясением 1992 года. Все это напоминало засушливый вариант декораций к картине «Бегущий по лезвию бритвы». Электрические кабели, как толстые черные змеи, пробегали через верхушки крыш, тарелки спутниковых антенн свисали с минаретов.

Они свернули с Салах Салим у съезда Аль-Квадирайя и, сбросив скорость, углубились в замысловатый лабиринт дорог и проулков, пересекавших во всех направлениях осыпающийся, дурно пахнущий некрополь. Какую-либо ориентацию в этом море могил и надгробий Финн потеряла за считанные секунды.

Мотоцикл остановился перед круглым зданием мечети с изящно вырезанными в форме слезинок окнами. Оно было возведено поверх огромной толстостенной гробницы, а рядом раскинулось хаотичное скопище ветхих развалюх, каких-то клетей и коробок, больше походившее на курятник, чем на место обитания человека. Когда Финн слезла с мотоцикла и сняла шлем, глаза ее тут же защипало. Воздух здесь был еще более загрязненным, чем в городе, поскольку ко всему прочему добавлялась еще и взвесь мельчайшей серовато-белесой пыли, моментально забившейся в носоглотку. К счастью, Хилтс припас хирургическую маску, которую Финн, приняв от него, надела с облегчением и благодарностью. Вторую такую же маску немедля нацепил сам Хилтс.

— Дышать воздухом Каира — все равно что выкуривать по полторы пачки сигарет в день, — заявил он.

— «Кэмел»? — с невинным видом осведомилась Финн.

— Очень остроумно. Не снимай маски.

Он положил шлем в багажную корзину и отправил туда же шлем Финн. Тем временем вокруг них собралась толпа детворы — мальчишек разнообразнейшего роста и возраста. Дети обступили американцев со всех сторон и, как ни странно, молчали.

— Что им нужно? — спросила Финн.

— Что угодно, что у тебя есть, — ответил Хилтс. — Они попрошайки.

Правда, на обычных крикливых, назойливых, но безобидных оборванцев эти сбившиеся в злобную стаю волчата походили мало. В их темных глазах горела ненависть ко всем, получившим от жизни больше, чем они, то есть, по существу, почти ко всему остальному миру. Самый рослый из них, припорошенный, как и прочие, сероватой пылью парнишка в грязной, обтягивающей голову шапочке, рваных шортах и линялой розовой футболке с надписью «Счастливчик», держал одну руку в кармане штанов, тогда как в другой сжимал увесистый, размером с кулак, булыжник.

— Шу исмак?[2] — спросил Хилтс, сделав шаг вперед.

— Бакир, — ответил мальчик, поднимая камень.

— Прелестно, — пробормотал Хилтс.

— Что?

— Его зовут Бакир. На арабском это значит «вскрывающий».

— У нас неприятности?

— Ну, мне ничего не стоит оставить им тебя и скорехонько смыться.

— Я серьезно, — сказала Финн.

— Я тоже, — откликнулся Хилтс, но она заметила мимолетную улыбку.

Он полез в карман джинсов и кинул мальчику две монетки, одну за другой. Тот поймал обе, но для этого ему пришлось выпустить камень. Хилтс снова заговорил с ним по-арабски, и мальчик кивнул.

— Шукран, — сказал ему Хилтс и перевел для Финн: — Это «спасибо». Хорошее слово, тебе стоит запомнить. А еще «саадни».

— Что значит «саадни»? — спросила Финн, пытаясь выговорить слово так, как Хилтс.

— «Помогите».

Хилтс открыл подвешенную к багажнику суму, извлек пару видавших виды фотоаппаратов «Никон», перекинул их через плечо и, взяв Финн под локоть, повел ее прочь от окруживших мотоцикл мальчишек.

— Ты что, решил оставить свой мотоцикл без присмотра? — удивилась Финн.

— Как это — без присмотра? А Бакир на что? Я дал ему пятьдесят пиастров — это примерно десять центов — и пообещал еще пятьдесят фунтов, если он постережет машину до нашего возвращения. Получается около Доллара — больше, чем он заработает за день на улицах, не будучи сариком — карманным воришкой, промышляющим среди туристов.

— Ты доверяешь ему?

— Он не осмелится обмануть меня. Я сказал ему, кто хозяин этого мотоцикла.

— И кто же это?

— Одна моя знакомая, владеющая дилерским агентством на Замалеке — это большой остров, который можно увидеть с твоего балкона. У нее есть шесть братьев.

— А кто они? — спросила Финн, уже поняв, к чему все клонится.

— Буколы,[3] — ответил Хилтс. — Бандиты. Самая влиятельная банда в Каире.

— Бандиты. Звучит романтично.

— Это как посмотреть. В Египте преступность не так чтобы процветает. Часто случаются только аварии на дорогах, но Каир — главный перевалочный пункт для героина, переправляемого из Юго-Восточной Азии в Европу и Соединенные Штаты. То же самое относится к незаконно добытым алмазам — их везут из Сьерра-Леоне в Антверпен. Нигерийцы используют Каир для отмывания денег в колоссальных масштабах. Здесь огромный рынок пиратского программного обеспечения — семьдесят процентов всей продукции. Ну а главное, то, что приносит миллиард долларов в год, — это контрабанда похищенных артефактов. Целая индустрия. Я уже не говорю о пятидесяти тысячах профессиональных карманных воров и сотне тысяч мелких воришек.

— Значит, наш друг Бакир знает, кто такие эти буколы.

— Вероятно, он числится в их платежной ведомости. Его родители, если они у него есть, скорее всего, похоронные торговцы.

— А это еще кто такие?

— Грабители могил нового времени. Представь себе: человек умирает, а кто-то, узнавший об этом — сосед, полицейский, кто угодно, — сообщает о его смерти похоронным торговцам. Шайка ребят вроде Бакира отправляется туда, где жил этот человек, и, прежде чем о его кончине узнают родственники, обчищают это место. Большая часть одежды, которая продается на здешних рынках, снята с покойников.

— Ничего себе!

— У мусульман более спокойное отношение к мертвым, чем у христиан. Они почитают своих предков, даже любят их, а потому не считают, что их следует похоронить и забыть. Но не видят кощунства в том, чтобы позаимствовать у мертвеца то, что ему уже не потребуется. Практичный подход, вот и все.

Они остановились у импровизированного прилавка, представлявшего собой натянутый между двумя гранитными урнами кусок рванины. Под этим навесом в пыли сидела на корточках женщина с закрытым лицом, перед которой были разложены предметы одежды. Хилтс коротко с ней переговорил, потом сфотографировал ее одной из камер «Никон», опустился на колени и, взяв в руки выглядевшую почти новой шерстяную рубашку, спросил у торговки цену. Та ответила.

— Фунт, — сообщил он Финн. — Двадцать центов, а если поторговаться, можно еще вполовину сбросить.

Финн принюхалась к рубашке. От нее исходил болезненно-сладковатый запах.

— Это то, что я думаю, да?

— Иногда похоронные торговцы попадают к мертвым только через день или два. Она, вероятно, была на хозяине в момент его смерти.

— Не твой размер, — сказала Финн.

Хилтс положил рубашку, и они пошли дальше, все больше углубляясь в лабиринт. По мере их продвижения толпы становились все гуще, вихрившаяся пыль порошила глаза, в ушах стоял беспрерывный гомон.

Тут продавалось все: груды ломаных игрушек, разбитые пульты, старые пластиковые контейнеры, пишущие машинки, видеомагнитофоны и покрытые вмятинами колпаки для колесных дисков. Товар, по преимуществу американского производства, был навален на подстилках из грязной клеенки. Люди, как мухи, кружили над кучами одежды, поднимали блузки, нижнее белье, брюки, галстуки, рубашки, футболки и носки. Торговались о цене, порой покупали, но чаще всего шли дальше.

— Помнишь контейнеры для сбора старой одежды, которые иногда выставляются в придорожных торговых центрах?

Финн кивнула.

— Так называемые благотворительные организации продают собранное перекупщикам из третьего мира на вес, тоннами, а те перепродают вот таким торговцам для розничной продажи.

Оборванец, сидевший на табурете, при виде иностранцев возвысил голос и, перекрывая общий гомон, на поразительно внятном английском языке закричал:

— Американская леди! Джулия Робертс! У меня есть туфли для вас.

Финн остановилась. Все туфли были мужскими. Торговец поднял замшевый, двенадцатого размера башмак с молнией на боку, похоже, производства шестидесятых годов.

— У него пары нет, — указала Финн.

Торговец поднял другой башмак. Легкий кожаный мокасин гораздо меньшего размера.

— Они оба черные.

Продавец улыбнулся, показав зубы цвета влажных окурков.

— Но они же не парные.

— Продам со скидкой, за полцены, — прокаркал торговец обувью, а когда Финн повернулась, крикнул ей вслед:

— Мисс Джулия Роберте, я люблю вас!

Они свернули за угол и двинулись по короткому проулку меж оштукатуренных склепов и приподнятых саркофагов.

— Мы подходим к звериному рынку, — заметил Хилтс. — Место экзотическое, но порой не самое приятное.

Неожиданно налетевший порыв ветра заставил Финн прищуриться из-за полетевшего в глаза облака пыли, а заодно сморщиться — в ноздри ударил запах крови и требухи, перебивавший даже гнилостный смрад разлагающихся отходов и текущих по узким канавам сточных вод. Следом за запахами явились и звуки: безумная смесь блеяния, кудахтанья, лая, хрюканья, визга, обезьяньих воплей и еще невесть чего.

Мимо нее, задев, прошла женщина, несшая большую синюю коробку с надписью «Уол-Март» по боку. Финн скользнула беглым взглядом по ее товару, и у нее перехватило дыхание: коробка была заполнена потрохами, плавающими в жиже из крови и прочих органических жидкостей. А рядом с тропой стояла большая клеть с песчаными черепахами, причем находившиеся внизу были раздавлены весом верхних.

Кроме того, на глаза ей попался стеклянный аквариум, битком набитый неподвижными, ошалевшими от жарищи и пыли змеями, некоторые были толщиной с детскую руку. В очередном боковом проулке девушка приметила детей, скакавших вокруг стоявшего посреди пятнышка пожухлой растительности пугала. Оно красовалось в темно-синем бархатном смокинге, полосатых пижамных брюках и парике с дредами, поверх которого была нахлобучена старая твидовая кепка. Приглядевшись, Финн увидела, что одежда висела на иссохшем трупе, прикрученном проволокой к металлическому столбу: грязный коричневый скелет все еще удерживался высушенными веревками из сухожилий и мускулов. Лицо пугала было черным и прогнившим. Финн в отвращении отвернулась.

— С тобой все в порядке? — спросил Хилтс. Девушка сглотнула подступившую к горлу желчь.

— Все в порядке, — ответила она.

За мясным рынком во внутреннем дворике, окруженном тремя незатейливыми склепами, были выставлены чучела, изготовленные из шкур тех же животных, каких в нескольких ярдах отсюда продавали живыми. Только выглядели они, с оскаленными зубами и выпученными стеклянными глазами, злобно и устрашающе, а некоторые вдобавок представляли собой странные гибриды — гусей с лисьими ушами, собак с пересаженными обезьяньими головами, ярких попугаев с распростертыми орлиными крыльями.

— Кто покупает этих уродцев?

— В таком большом городе на все найдется покупатель, — ответил Хилтс, пожимая плечами и ухмыляясь. — Нью-Йорк с пирамидами.

Толпа несла их вперед, как сплавной лес по течению, но Хилтс неуклонно сдвигался сам и оттеснял девушку к одной стороне.

— Куда теперь? — спросила Финн.

— Туда, — ответил он, указывая.

Она увидела еще одну площадку, загроможденную горами товаров, на сей раз преимущественно из военного снаряжения. Противогазы, пустые снарядные гильзы, не менее сотни пар сапог времен Второй мировой войны для переходов по пустыне, канистры из-под бензина, даже маленькая пушка с раздробленным дулом, реликт какой-то давно забытой битвы.

Хилтс скользнул в узкую улочку впереди Финн, и они разделились. В этот момент седовласый, дочерна обожженный солнцем нищий заковылял к ней, переставляя ярко-розовую пластиковую ногу и выкрикивая что-то по-арабски. Его искаженное яростью лицо походило на злобную маску. Она отпрянула, но отступать было некуда: толпа сзади напирала, тесня ее в еще более узкий проход. Вдобавок Хилтс пропал из виду.

Неожиданно Финн осознала, что осталась одна.

Она поняла, что ее вытолкнули из торговой зоны: вокруг не было ни товаров, ни продавцов, ни покупателей. В одно мгновение девушка перенеслась в совершенно иной мир — мир крошившихся стен, смутных фигур, едва видных в вихрящейся пыли, звуков, приглушенных окружавшими ее стенами погребальных сооружений, и бесшумных порхающих теней.

Сердце ее сжалось от испуга.

Она стояла неподвижно, медленно поворачиваясь кругом, пытаясь осознать свое местоположение. Перед ней высилась высокая, местами осыпавшаяся стена из глинобитного кирпича и соломы, некоторые кирпичи выпали, как зубы из старческого рта. Слева просматривалось бледно-зеленое строение с покатой крышей, а справа проходил проулок, такой узкий, что по нему впору было протискиваться бочком. Тропа, ведущая, на улицу, с которой ее вытеснили, находилась позади.

Зная, что Хилтс направлялся к площадке, где торговали подержанной амуницией, и надеясь догнать его, Финн повернула туда, но вынуждена была резко остановиться, когда путь ей преградил широкогрудый, с покатыми плечами мужчина лет сорока, одетый в белую джелабию и темный, в тонкую полоску пиджак. Он был бос, голову обматывал грязный тюрбан. Из-под кустистых бровей смотрели глубоко посаженные желто-зеленые глаза, нос, судя по всему, был неоднократно перебит, над верхней губой и над подбородком пробивалась седеющая щетина, кожу, как у всех в Городе мертвых, покрывала тонкая пленка пыли.

Его широкая ладонь сжимала рукоять огромного меча, тронутого ржавчиной, но с поблескивающим после недавней заточки лезвием. Араб поднял похожий на мачете клинок и широко раскрыл рот, издав рычащий звук и продемонстрировав отсутствие языка.

На какой-то миг Финн замерла неподвижно, чувствуя, как с ее губ рвется вызванный паникой идиотский смех. Единственное, что пришло ей в голову, — это сцена из фильма про Индиану Джонса, где Харрисон Форд столкнулся лицом к лицу с огромным египтянином, вооруженным, как и этот, мечом. Это было нелепо, смехотворно, но ужасающе реально. К тому же она вовсе не была Индианой Джонсом и не располагала пистолетом, чтобы пристрелить это фантасмагорическое существо. Поэтому, когда обладатель ржавого меча, пробулькав что-то еще, двинулся к ней, она развернулась и пустилась бежать. Инстинктивно придерживаясь левой стороны рядом с крошившейся кирпичной стеной, девушка выскочила из проулка, свернула направо и побежала дальше, слыша позади топот своего ужасного преследователя.

Ноги вынесли ее на небольшую площадку, окруженную каменными стенами мавзолеев с зарешеченными Дверями и окнами. На самой площади находилось около дюжины погребений попроще, всего лишь каменных надгробных плит, поверх одной из них был разведен костер, с металлического крюка над которым свисал котелок.

Выбежав в центр этого пустого пространства, Финн вскочила на надгробие, развернулась к костру и, схватив котелок с кипящим варевом за ручку, швырнула его в физиономию преследователю, одновременно рассыпав по плите уголья костра.

Конари, склизкое варево из риса и чечевицы, обожгло человеку с мечом лицо, однако это не остановило его. Взревев и схватившись за физиономию свободной рукой, он запрыгнул на плиту. Финн поскользнулась, упала и покатилась в грязь. Египтянин занес клинок, но, шагнув вперед, наступил босыми ногами на горящие угли, взвыл и грохнулся прямо в остатки костра.

Финн вскочила и пустилась наутек, не решаясь оглянуться и посмотреть, сильно ли пострадал ее враг.

Метнувшись в узкую щель между двумя мавзолеями, она оказалась в узком проулке, прямо перед темневшим дверным проемом какого-то склепа и, не размышляя, нырнула туда. На голом земляном полулежали три лишь наполовину покрытых пылью и грязью человеческих скелета, все ногами в одну сторону. Вероятно, на восток, хотя Финн, разумеется, понятия не имела, где какая сторона света.

Создавалось впечатление, будто на месте этого не столь уж роскошного захоронения кто-то побывал, причем не очень давно. Явные следы лопаты указывали на раскопки, правда, вовсе не археологические. Похоже, скелеты отрыли потому, что живые люди присмотрели этот однокомнатный склеп для себя.

В помещении имелся выход и с другой стороны, так что Финн, переступив через грязные остовы, вышла в очередной широкий двор с двумя или тремя дюжинами могил, окруженных кольцом склепов и, с дальнего конца, высокой стеной здания, которое сочла мечетью. Повсюду валялись кирки, ломы, молоты, грудились выломанные гранитные и мраморные плиты: разорители могил разоряли гробницы разорителей могил. Нынешние расхитители были потомками тех строителей Саладина, которые сдирали облицовку пирамид, чтобы построить свой город.

Финн остановилась и прислушалась, стараясь унять дыхание и даже биение собственного сердца. Судя по отсутствию топота, человек с клинком, но без языка больше ее не преследовал — или, во всяком случае, делал это осторожнее, стараясь не поднимать шума. Впрочем, главный вопрос заключался в том, с чего ему вообще приспичило бросаться с мечом на одинокую незнакомую иностранку. Если отбросить маловероятное предположение, что этот псих считает своим долгом кромсать клинком заплутавших в Городе мертвых девиц, должна все-таки существовать какая-то причина?

Однако, как ни ломала девушка голову, сообразить, чем мог руководствоваться странный египтянин, ей не удавалось. Уж во всяком случае, ее недавние приключения, связанные с запутанным миром пропавших художественных шедевров, старыми заговорами, нити которых протянулись в настоящее, и политикой Ватикана, явно не имели к Египту ни малейшего отношения. Среди произведений искусства, которые ей удалось извлечь буквально из-под улиц Нью-Йорка, никаких Розеттских камней вроде того, который помог Шампольону расшифровать древнеегипетские надписи, или сокровищ фараонов вроде бы не числилось. А хоть бы они там и оказались: кому могло понадобиться убивать ее здесь, сейчас? Та часть ее жизни пройдена.

Или нет?

Если ее догадка верна, человек с клинком поджидал ее, как охотник, выслеживающий добычу. А это значило, что он должен был знать, что она собирается в Город Мертвых сегодня. Единственный, кто, кроме нее, знал об этом, был Хилтс — человек, познакомившийся с ней в самолете и представившийся участником экспедиции, но имя свое назвавший только водителю Ахмеду. Который к тому же не был Ахмедом, и достоверно о нем она знала лишь то, что он держал в руках табличку с надписью «Адамсон».

Она все это приняла на веру. Между тем, как сказал бы ее друг Майкл Валентайн, обман в расчете на доверие бывает успешным как раз тогда, когда обманщик показывает жертве именно то, что она ожидает увидеть. Да, конечно, Хилтс знал всю ее подноготную — и про отца, и про Майкла… но все это при желании можно было извлечь из архивов любой из газет, которые в прошлом году взахлеб освещали ее историю. Или в Интернете. А она попалась на крючок, потому что ей и в голову не пришло сомневаться в искренности такого симпатичного, обаятельного молодого человека.

Мысленно чертыхнувшись, Финн заставила себя думать не о Хилтсе, а о сложившейся в настоящий момент ситуации. Был ее попутчик обманщиком или не был, но сейчас он не с ней, не может ни помешать, ни помочь, и рассчитывать ей приходится только на себя.

Девушка быстро огляделась и приметила приставленную к стене одного из склепов по правую сторону площадки грубую деревянную лестницу. Возможно, оглядев местность сверху, она сможет сориентироваться. Стоит попытаться.

Петляя между могилами, Финн бегом пересекла площадь, взобралась по лестнице на крышу оштукатуренного глинобитного строения и подошла к ее дальнему краю. Зрелище открылось неутешительное — куда ни взглянешь, всюду море погребальных сооружений, подобных тому, на котором она стояла, да сеть переходов. Кое-где склепы стояли тесно, впритык, в иных местах их разделяло открытое пространство. Низкие строения перемежались высокими, в два, а то и в три этажа, а кое-где над всем этим морем кирпича и камня возносились минареты. Вдалеке она разглядела громаду похожей на дворец цитадели, воздвигнутой тысячу лет назад на склонах господствующей над городом горы Мукаттам. Султан Хатим ибн Хартама превратил это место в твердыню и средоточие власти для себя и будущих правителей из династии Аббасидов. Между цитаделью и тем местом, где сейчас стояла Финн, проходила приподнятая автострада, рассекавшая Город мертвых, а правее, ярдах в двухстах, виднелась небольшая, но изящная круглая мечеть с окнами в форме слезинок. Рядом с ней, резко контрастируя с изысканной красотой мечети, приютилась жалкая лачуга из скрепленных ржавой проволокой досок. Мечеть была та самая, которую Финн видела, когда слезала с мотоцикла. Где-то там, в тенях и горчичной дымке, остался мотоцикл, охраняемый Бакиром с его шайкой малолетних разбойников. Конечно, с размахивающим мачете головорезом, гнавшимся за ней, им не справиться, но это лучше, чем ничего. Она вернулась к лестнице и уже собралась спуститься, но вдруг резко пригнулась.

Кошмарный преследователь стоял прямо у подножия лестницы, обшаривая взглядом двор.

Его добыча могла уйти несколькими путями, и ему, к счастью, на данный момент не приходило в голову посмотреть наверх. Балахон его с одного края обгорел, он прихрамывал — похоже, ему изрядно досталось. Медленно поворачивая голову и постанывая, он осматривал пространство. Стараясь не оказаться в поле его зрения, если он вдруг поднимет глаза, Финн сместилась назад и в сторону, но тут ветхая кровля под ней провалилась, так что кусок штукатурки или кирпич с грохотом рухнул во внутреннее помещение. Египтянин мгновенно вскинул глаза, но Финн уже бежала к дальнему концу крыши. С ревом ярости или боли (а скорее всего, и того и другого) человек с мечом принялся взбираться по лестнице.

Финн добралась до дальней стороны маленького здания, остановилась, пошатнулась и, собравшись с духом, перепрыгнула через пятифутовую брешь, приземлившись на четвереньки на соседней крыше. Шероховатая поверхность царапала ладони, полотняные брюки порвались на коленях, однако, перекатившись и поднявшись, она увидела, что сукин сын с клинком уже поднялся и, волоча ногу, тащится к ней. Следующая крыша оказалась ближе, так что Финн устремилась к ней и перемахнула со склепа на склеп, старясь не отклоняться от направления к мечети.

Перескочив через парапет между двумя примыкающими одно к другому погребальными сооружениями, девушка оглянулась и громко ахнула — упрямый враг, несмотря на хромоту, каким-то образом ухитрился заметно сократить расстояние между ними. Но еще больший страх Финн ощутила, добежав до края крыши: от следующей ее отделяло не меньше двадцати футов, а от земли — футов пятнадцать.

Внизу находился участок голой земли и несколько полуразвалившихся надгробий, среди которых, растянув между столбами кусок ткани, кто-то устроил импровизированный навес. Размышлять было некогда — девушка бросилась вниз, на провисшую ткань.

При падении она ушибла плечо, с треском прорвала навес и обрушила удерживавшую его конструкцию. Послышался пронзительных женский визг и грохот падающих горшков и кастрюль — шаткое сооружение оказалось чьей-то кухней. Финн вроде бы приметила завернутую во что-то вроде савана женщину с голым ребенком на руках, а потом ей на глаза попался кусок рекламного щита с арабской вязью и выведенной там же ярко-оранжевой надписью на английском: «Страна грез».

Но тут прямо над ней раздался гортанный рев, и проклятый меченосец рухнул с крыши, окончательно сокрушив остатки кухонного навеса. Злобно рыча, он ринулся к ней с высоко занесенным мечом. Финн швырнула ему в лицо подвернувшийся под руку обломок, задержав тем самым на долю секунды. Слева от нее, на каменном надгробии, лежали только что выпотрошенные тушки полудюжины голубей. Поблизости были сложены кучкой отсеченные птичьи головы с раскрытыми клювами и остекленевшими глазами. Тут же валялся окровавленный топорик, послуживший орудием этого действа, а жужжащее облако зеленоватых мух с прозрачными крылышками висело над деревянной плошкой, наполненной голубиными внутренностями. Потянувшись, Финн схватила топорик, вцепилась в скользившую в руке рукоять и, ощущая его тяжесть, принялась вслепую размахивать им перед собой. Потом густой, нечистый воздух пронзил странный, высокий вопль, и Финн снова обратилась в бегство.

Свернув наугад в ближайший проход, она побежала по длинной темной улочке. Улочка выводила к глухой стене, в верхней части которой были видны хорошо запомнившиеся ей вырезанные в форме слезинок окна. Судя по всему, девушка выбежала к задней стене мечети, возле которой был оставлен мотоцикл.

Позади она услышала стук босых ног преследователя и его натужное дыхание и, даже не попытавшись оглянуться, припустила еще быстрее. В конце темного узкого прохода не было двери, никаких лестниц или проемов, никакого выхода. Тупик. Бежать было некуда, не оставалось ничего другого, кроме как повернуться и попытаться оказать врагу безнадежное сопротивление, которое не может закончиться ничем, кроме безумной боли и финального забытья.

Единственной слабой надеждой оставалось окно в стене мечети, но, еще не подбежав к нему, Финн уже поняла, что оно расположено слишком высоко и ей до него не добраться. Кроме того, его прикрывал изящный резной деревянный ставень. Похоже, вот и конец. Она посмотрела на землю перед собой, отчаянно надеясь найти что-нибудь, сгодившееся бы в качестве оружия, но не увидела ничего, кроме твердой голой почвы да неизбывной пыли.

Она заколебалась, наполовину повернувшись, чтобы встретить свою судьбу, а потом боковым зрением приметила со стороны стены движение и цветовое пятно. Послышался треск, загораживавший высокое окно ставень вывалился наружу, а следом появилась фигура в розовой футболке.

«Счастливчик» Бакир, вожак малолетних разбойников.

Проорав что-то по-арабски, парнишка высунулся в окно, вытянув обе руки вниз по бледной стене мечети. За его спиной Финн увидела нескольких его юных товарищей, удерживавших его сзади. В последнем отчаянном рывке она добежала до подножия стены, подпрыгнула, ухватившись за протянутые руки мальчика, и почувствовала, как он, крепко обхватив запястья, потащил ее вверх. Снизу донесся свист рассекаемого воздуха, лязг стали и звук осыпающейся штукатурки — нацеленный по ней удар вражьего клинка пришелся по стене мечети.

Бакир с помощниками через выбитое окно втащили Финн в прохладный полумрак мечети. Они находились на галерее, шедшей вдоль окон, закрытых такими же ставнями, какую выбил Бакир. Внизу взору открылось пустое, застланное красивыми коврами пространство для молящихся, а перед ним возвышение, не иначе алтарь. Наверху не было ничего, кроме зияющей пустоты купола, выложенного изнутри фантастически сложной мозаикой из голубой, зеленой и золотой керамической плитки, наводившей на мысль о солнце, освещавшем ручьи и реки райского сада.

Вместе с мальчишками Финн спустилась по узкой лестнице и торопливо прошла через устланный коврами пол к высокому дверному проему по другую сторону молитвенного зала. Пространство снаружи было подернуто туманной дымкой. Бакир выкрикнул какой-то приказ двум мальчуганам, игравшим на надгробной плите в шарики, и они, крикнув что-то в ответ, вскочили и убежали. Один из низкорослых помощников Бакира, подкрепляя непонятные слова жестами, тянул Финн за руку. Они быстро прошагали по широкой дорожке и через старые, кованого железа ворота вышли в поразительно зеленый сад, разбитый перед не слишком большим, но ухоженным мавзолеем со свежевыбеленными стенами и декоративными деревянными решетками на окнах.

Ведомая ватагой ребятишек, по узкой дороге Финн вышла на очередную площадку, окруженную большим количеством надгробных сооружений и уставленную навесами для тени вроде того, на который ей совсем недавно пришлось свалиться. Оказалось, что это очередное место торговли животными, и здесь, естественно, Царило почти невыносимое зловоние. В одном углу на грубом столе были навалены, как сообразила девушка, ноги недавно забитых верблюдов: бугры желтой кости торчали из отсеченной плоти и заляпанного кровью меха. Рядами теснились ведра, полные овечьих, козьих и ослиных потрохов, старые тазы, банки из-под консервов и кастрюли, заполненные кусками говяжьей печени и жиром, плавившимся под палящим солнцем. На пространстве размером с пару стандартных парковочных площадок столпилось не меньше сотни людей.

— Йа ла! Йа ла! — выкрикивал мальчуган рядом с ней, увлекая ее к рынку.

Маленькие руки подталкивали девушку сзади, а спешивший впереди Бакир манил ее за собой в следующий проулок. Не прошло и минуты, как малолетняя ватага доставила запыхавшуюся Финн в тот самый двор, где они с Хилтсом оставили «Нортон». Широко ухмылявшийся Бакир торжествующе поднял вверх сжатый кулак, а девушка облокотилась о мотоциклетное седло, всхлипывая от накатившего облегчения.

Как оказалось, преждевременного.

— Шаеф! — раздался внезапно истошный крик ее юного спасителя, и она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как мачете, описав в воздухе широкую дугу, обрушивается на шею Бакира у плеча, разрубая его тело наискось, сквозь мышцы, связки кости и сердце.

Прежде чем юный воришка успел осознать, что случилось, свет покинул его глаза, и безжизненное тело рухнуло на пыльную землю. Меченосец, чье лицо расплывалось в зловещей улыбке, высвободил свое оружие. Его темные глаза сверкали, рукав пропитался кровью.

Издав громкий, но невнятный звук, он направился к ней, волоча правую ногу и размахивая окровавленным мачете, как дубинкой. При виде этого ужасного убийцы шайка Бакира, потерявшая вожака, с воплями бросилась врассыпную, но маленький защитник Финн, хоть его ручонка и дрожала на ее рукаве, остался. Более того, он шагнул вперед, встав между девушкой и ее врагом, плюнул наземь и, нагнувшись, швырнул в убийцу камень.

— Шармут![4] — выкрикнул мальчик высоким, срывающимся голосом.

Слезы ярости проделывали бороздки в покрывавшей его лицо пыли.

Камень, брошенный детской рукой, угодил убийце в плечо, не причинив особого вреда. Ухмыляясь, египтянин шагнул вперед, и Финн, схватив мальчугана, оттолкнула его назад, загородив собой. Глядя на клинок, с которого еще капала кровь Бакира, она вдруг забыла о страхе, ощутив, как ее переполняет холодная ненависть. Надежды на спасение не было, но она обдумывала, как перед смертью успеть вцепиться зубами в глотку этому фантасмагорическому, убивающему детей чудовищу.

— Ваалейкум салям.

Услышав эти тихие, но прозвучавшие совсем рядом слова, человек с мечом замешкался, слегка повернулся на голос… и три произведенных один за другим почти в упор выстрела разворотили его грудь, разорвав в клочья сердце и легкие и отбросив его назад, как рваную тряпку. Две или три пули, натолкнувшись на ребра, нашли выход из тела сзади, у правой лопатки, выбив фонтан из мелких костных обломков и кровавых ошметков плоти и обрывков одежды. А потом тело убитого убийцы с глухим, точно при падении мешка с брюквой, стуком рухнуло на пыльную землю.

Еще мгновение Хилтс продолжал держать в вытянутой руке маленький квадратный автоматический пистолет южноафриканского производства, после чего поставил его на предохранитель и убрал в прикрытую футболкой поясную кобуру.

Наклонившись, он быстро поднял три сорокамиллиметровые гильзы и засунул их в карман. Потом в три шага оказался рядом с мотоциклом, извлек из джинсов толстую пачку египетских фунтов, сунул деньги в ручонку все еще стоявшему рядом с Финн, ошалевшему от ужаса мальчугану, сжал его пальцы вокруг купюр и шепнул что-то ему на ухо.

Мальчик поднял глаза на Хилтса и кивнул. Деньги исчезли под его рваной, грязной одеждой.

— Имши, имши![5] — сказал Хилтс.

Мальчик быстро поднял на Финн все еще полные слез глаза, поцеловал ей руку и побежал. На миг он задержался возле убитого — пнул грязь в его лицо, плюнул на труп, а потом схватил меч за рукоять и потащил за собой, так что клинок оставлял борозду на пыльной земле.

Издалека донеслось завывание полицейских сирен.

— Нам нужно убираться отсюда, — сказал Хилтс, засовывая фотоаппараты в багажную сумку. Он вручил Финн ее шлем, надел свой и вскочил в седло. — Поехали!

Финн взобралась позади него. Сирены уже звучали ближе.

— Напомни, как по-здешнему «спасибо»? — тихонько спросила она.

— Шукран, — ответил Хилтс.

Она посмотрела на хрупкое, маленькое тело Бакира, распростертое на земле. В пыли, вокруг его головы и плеч, растекалась огромная лужа крови, над которой уже начинали собираться мухи.

— Шукран, Бакир, — шепнула она и опустила забрало шлема.

Хилтс включил зажигание, нажал на газ, и они умчались, оставив Город мертвых позади.

Хилтс доставил «Нортон» его владельцу и пешком вернулся по тенистой аллее к тому месту, где высадил Финн. Она сидела на террасе гостиничного кафе, за столиком под навесом, маленькими глоточками потягивала американский кофе и с изумлением озиралась по сторонам. Здесь, на острове Замалек, ничто не напоминало не только о недавно пережитом ею ужасе, но и о перенаселенном, грязном, загазованном городе. Никаких толп народу, никакого желтого смога, никакой забивающей нос и горло пыли — лишь спокойное движение современных автомобилей, шелест ветерка в кронах деревьев да мимолетный проблеск протекающей в нескольких кварталах отсюда реки. С таким же успехом она могла бы пить этот кофе где-нибудь в Вестминстере или в Маунт-Верноне. Город мертвых казался здесь чем-то вроде кошмарного морока или фильма ужасов.

Хилтс уселся рядом, не снимая темных очков, заказал высокий стакан холодного чая, но долгое время к нему не притрагивался.

Наконец молчание нарушила Финн.

— Тут такое дело… Совсем недавно я стала свидетельницей того, как зверски зарубили ребенка, а потом ты в упор застрелил человека. Причем похоже, для тебя это не первый случай. Полиция наверняка ищет убийцу, а я так или иначе к этому причастна и хочу знать, что за чертовщина тут происходит.

— Если бы я сам это знал!

— А как насчет человека, который преследовал меня? Кто он такой?

— Понятия не имею.

— Откуда он вообще мог узнать обо мне, если не от тебя?

— Я в жизни его не видел. Один из Бакировых ребят нашел меня, сказал, что ты попала в беду, и я поспешил на выручку.

— С пушкой.

— Верно, с пушкой.

— Объясни насчет пушки.

— Начать с того, что как раз за пушкой я и отправился в Город мертвых. Сейчас не то что раньше, не так легко провезти пистолет в своем багаже и пронести его через таможню.

— Я думала, ты отправился туда, чтобы снимать.

— Так оно и есть.

— Значит, если бы я позвонила в «Нэшнл джиографик», они бы поняли, о чем идет речь.

— Поговори с парнем по имени Расе Тамблин.

— Ты так и не объяснил мне насчет оружия.

— Оно было необходимо.

— Почему?

— Потому что я не доверяю как Адамсону, так и человеку, через которого мы должны осуществлять связь с ливийскими властями.

— Что за человек?

— Некто по имени Мустафа Гиснави. Выдает себя за археолога, но является, насколько мне известно, полковником Ливийской Арабской Джамахирии, тайной полиции.

— Откуда у тебя такие сведения?

— Я же говорил: у меня много друзей и я много читаю.

— Похоже, ты и стреляешь много.

— Время от времени.

— А где ты этому научился? Может, по книжкам?

— В бойскаутах.

— Ну да, конечно.

— Это правда. У меня есть похвальный знак. А еще я несколько лет прослужил в морской пехоте.

— Не знаешь, почему мне ни во что из этого не верится?

— Да верь во что угодно. Главное, что тот малый, похоже, собирался разрубить тебя пополам.

— Ага. Но вместо меня разрубил пополам Бакира.

— Да, я подоспел слишком поздно. Жаль, конечно, мальчишку. Я бы все отдал, лишь бы этому помешать, но его уже не вернешь.

— Может быть, тебе не пришлось бы сожалеть об этом, если бы ты не ушел туда искать пушку.

— Может быть, а может быть, и нет.

— Как ты можешь быть таким черствым? Ребенок погиб.

— Я его не убивал. Убил его тот сукин сын с мечом, который гнался за тобой. И собирался убить тебя.

— Что возвращает меня к моему первоначальному вопросу — почему неизвестный араб пытался меня убить?

— Что-то, имеющее отношение к экспедиции?

— Можно подумать, я в этой экспедиции большая шишка. Ты ведь знаешь, я технический иллюстратор и картограф. Буду делать чертежи и зарисовывать артефакты. Может, для кого-то эта экспедиция чертовски важна, но только ее успех или неуспех зависит вовсе не от меня.

— Какой-нибудь старый враг?

— Таких врагов у меня нет.

Хилтс немного подумал.

— Кто нанял тебя на работу?

— Контора Адамсона в Калифорнии.

— А собеседование было?

— По телефону. Бюро трудоустройства Нью-Йоркского университета направило им список возможных кандидатур. Они прислали мне запрос, я отправила им свое резюме со списком рекомендаций, после чего они провели со мной пятиминутное телефонное собеседование.

— С кем ты разговаривала?

— С человеком по имени Форрест, кем-то из сотрудников Адамсона.

— Это тот же человек, который нанял меня.

— А это важно?

— Не знаю.

— Терпеть не могу тайны.

— Я тоже.

— Так почему же этот тип преследовал меня? — Она покачала головой. — Должно быть, он следил за нами довольно долго и занялся мною, как только мы разлучились. Словно только того и ждал.

— Исключено. Никто не знал, куда мы направлялись.

Финн пожала плечами:

— Это ты так говоришь.

— Думаешь, обманываю?

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— А зачем мне врать? — парировал Хилтс.

— Ну, так мы ни к чему не придем.

— Это точно.

Последовало долгое молчание. Наконец Хилтс заговорил снова.

— Алия, — произнес он, кивая в ответ каким-то своим мыслям.

— Что?

— Не что, а кто. Алия — это та женщина, у которой я одолжил мотоцикл. Именно она рассказала мне, где найти пистолет в Городе мертвых. Она знала, куда я направляюсь.

— Ты думаешь, она кому-то рассказала?

— Больше мне никто не приходит в голову.

— А зачем бы она стала делать это?

Он поморщился:

— Ради денег. Это единственная причина, по которой она вообще что-либо делает.

— Хорошо, а для кого?

— Для Адамсона.

— Он нанимает нас, а потом убивает? — Финн покачала головой. — В этом нет никакого смысла. И это так и не объясняет, почему тот человек преследовал именно меня.

— Не исключено, — задумчиво произнес Хилтс, обводя пальцем капельки конденсата, выступившие снаружи его стакана, — что дело обстояло не совсем так. Возможно, покончив с тобой, убийца собирался дождаться меня у мотоцикла и, как и хотел его наниматель, избавиться от нас обоих.

— И как же нам уличить нанимателя?

Хилтс наконец взял свой стакан и поднял его в шутливом тосте:

— За то, чтобы хорошенько выспаться, а завтра, с утра пораньше, сесть в самолет и отправиться прямиком на вражескую территорию.

Во сне она снова видела гибель Бакира, а пробудилась в своем номере от шелеста занавесок, которые порхали на легком ветерке, словно призрачные крылья. Финн лежала одна в темноте, прислушиваясь к отдаленным звукам города и шуму дорожного движения на проходившей далеко внизу, над рекой, магистрали. Сколько смертей и убийств видел Нил за все эти несчетные годы, пока он течет через здешний край по пути к Александрии и морю?

Занавески зашелестели снова, и она присела на постели, накинув на плечи простыню. На светящемся циферблате наручных часов было три ночи. Ей вдруг вспомнилась песня, которую давным-давно, когда она была маленькой, отец как-то в сочельник пел матери, подыгрывая себе на стареньком фортепиано, стоявшем в углу гостиной и не открывавшемся годами. Финн слышала эту песню лишь один раз, но запомнила навсегда: так сильны были вложенные в нее отцом любовь и нежность.

Как давно это было, как далеко от смерти и от берегов Нила.

Неожиданно девушка встрепенулась, почувствовав, что она не одна. Тень в углу шевельнулась и обрела человеческие очертания. Незваный гость прокашлялся, а потом чиркнул спичкой, на миг осветив круглое потное лицо. То был мужчина лет шестидесяти, в очках, с редкими и желтоватыми, словно от табака, волосами, толстыми губами и вялым подбородком. Он курил, судя по запаху, крепкую, забористую сигарету.

Перед мысленным взглядом Финн предстал Хилтс со своим маленьким черным пистолетом в руке, но Хилтс находился парой этажей ниже, рядом же с ней, на тумбочке, как показал беглый взгляд, лежали только ключи, бумажник да цифровая камера, которой ей так и не привелось воспользоваться. Ничего пригодного для обороны, не говоря уж о том, что она спала обнаженной. Вспомнив об этом, Финн отодвинулась к изголовью кровати и поплотнее запахнула простыню. Как вообще попал сюда этот тип? В здешнем «Хилтоне», как и во всех подобных отелях мира, использовали электронные ключи.

— Я подкупил горничную. У них у всех есть универсальные ключи, — прозвучал из темноты голос, как будто незваный гость прочел ее мысли. Огонек сигареты отражался в заключенных в проволочную оправу стеклах его очков. — Если вы пробудете в Египте подольше, то со временем поймете, что за взятку здесь можно решить практически любой вопрос. «Бакшиш», так они говорят.

Произношение мужчины, видимо, когда-то было британским, но по прошествии весьма долгого времени, проведенного вне родины, от него остался лишь слабый намек.

— Знаете, это весьма широкое понятие. Так называют милостыню, дар. Бывает еще…

— Вы можете мне сказать, что вы делаете в моей спальне? — прервала его Финн. — И может быть, кто вы такой?

— Я ведь не представился, верно? Прошу прощения. Меня зовут Симпсон, Артур Симпсон. Я бы дал вам мою визитную карточку, но, похоже, они у меня кончились.

Он снова затянулся резко пахнущей сигаретой, потом скрестил ноги и стряхнул пепел в манжету своих брюк.

— Я своего рода гид. Организую экскурсии к Великой пирамиде и Сфинксу, перевожу для немцев и швейцарцев, занимаюсь расшифровкой иероглифов и все в этом роде. Можно сказать, специалист широкого профиля.

Финн уставилась в темноту. Он говорил, как Джон Клиз, произносящий какой-то эксцентричный монолог из старого шоу Монти Пайтона.

— Вы так и не сказали мне, почему находитесь в моем номере.

Симпсон тихонько рассмеялся:

— Вашей добродетели ничего не угрожает, мисс Райан. Могу вас заверить. Я слишком стар для такого рода вещей.

— Это не ответ, — отрезала Финн.

— Не ответ, — вздохнул Симпсон. — Боюсь, это просто констатация факта.

Он умолк, глубоко затянулся сигаретой, и Финн поняла, что этот человек гораздо старше, чем ей показалось вначале. Округлость щек маскировала нездоровый цвет лица и темные круги под глазами. Его губы были потрескавшимися и сухими, подбородок покрывала однодневная седая щетина. Наконец он заговорил снова.

— Вообще-то, мисс Райан, я здесь, чтобы предостеречь вас.

— Насчет чего?

Симпсон снова сменил тему разговора:

— Видите ли, я знал вашего отца.

— О чем вы говорите?

— Мы вместе учились в Кембридже.

Финн уставилась на него. Тот факт, что ее отец учился в аспирантуре Кембриджа на стипендию, предоставленную Вооруженными силами, широко не афишировался, но, с другой стороны, и государственной тайной не являлся.

— Не припоминаю, чтобы он когда-нибудь упоминал Артура Симпсона.

— А ведь мы с ним два года перетирались в Магдалене.

— Перетирались?

— Были соседями по общаге. «Перетираться» — значит жить рядом. Это тогдашний студенческий сленг. На эту тему можно было бы накропать диссертацию по семиотике, семантике или какой-нибудь еще подобной ерунде.

— А почему бы вам не перейти к делу и не оставить меня в покое поскорее?

— Да, конечно. Так вот, как я уже говорил, я знал вашего отца, и он, что важнее, знал меня. Можно сказать даже, мы были коллегами.

— Вы были археологом?

— Боже праведный, нет! Я был шпионом.

Финн подтянула простыню выше. Тот факт, что ее отец работал на ЦРУ, используя в качестве прикрытия роль полевого археолога-исследователя, безусловно, не был широкодоступной информацией.

— А какое отношение это имеет к моему отцу?

— Не скромничайте, дорогая. Это вам не идет и не служит памяти вашего отца. Вы не хуже меня знаете, чем он занимался во всех тех джунглях, которые посещал.

— Продолжайте свой рассказ, — попросила Финн.

Симпсон затушил сигарету в пепельнице, но тут же вытащил помятую пачку, со щелчком зажег битой старой зажигалкой «Ронсон» новую сигарету и заговорил вновь.

Финн ничего не оставалось, кроме как слушать.

Двухмоторный «сессна-караван» монотонно гудел в жарком, несмотря на раннее утро, воздухе над необозримой, покрытой рябью барханов Ливийской пустыней. Вел самолет Хилтс, тихонько насвистывая что-то себе под нос. Рядом, защитив глаза от ослепительного солнца темными очками, сидела Финн Райан, а за их спинами располагались еще два пассажира. Давешний водитель Ахмед похрапывал, откинув голову на спинку серого кожаного сиденья, закрыв глаза и открыв рот, а брат Жан-Батист Лаваль уткнулся в книгу. Монах был мужчиной лет сорока, могучего телосложения, не слишком вяжущегося с избранной им стезей; этот седеющий, коротко стриженный атлет больше походил на офицера морской пехоты, чем на специалиста по коптской эпиграфике. Однако читал он старинную, в кожаном переплете книгу с золотой надписью по корешку «Vita St. Antoni» — «Жизнь Святого Антония».

Грузовой отсек позади пассажиров был заполнен припасами и оборудованием для экспедиции.

Полет из гражданского аэропорта в районе Гизы проходил пока без происшествий. После поражающих воображение пирамид под крылом самолета не появлялось ничего, способного разнообразить монотонную равномерность Великой пустыни, с ее песчаными барханами, накатывающими столь же неумолимо, как и океанские волны. Ахмед заснул почти сразу после взлета, а монах извлек свою книгу спустя несколько секунд после того, как расстегнул ремень безопасности. По прибытии он не перемолвился с остальными и дюжиной слов, да и в дальнейшем, похоже, вступать в разговоры не собирался.

Финн бросила взгляд на Хилтса. До сих пор она не рассказала ему о ночном разговоре с таинственным мистером Симпсоном. По мнению этого толстого маленького человека, как минимум один из членов экспедиции Адамсона работал на ЦРУ, и Симпсон полагал, что эти раскопки имеют куда большее отношение к шпионажу, чем к археологии. Он считал, что доверять нельзя никому, а менее всех самому Адамсону. О котором Симпсон знал все, что было известно Хилтсу, и немало интересного сверх того.

По мнению обучавшегося в Кембридже экспатрианта, Адамсон был тайным сторонником «Десятого крестового похода», ультраправой организации, полагавшей, что в современном мире христианство подвергается опасности и его следует защищать от врагов всеми средствами, вплоть до военных действий.

Финн имела смутное представление о существовании этой маргинальной группы, которая, в отличие от большинства так называемых «военных патриотов», совершала свои сомнительные «подвиги» далеко за пределами Соединенных Штатов. Однако было известно, что в последние годы «Десятый крестовый поход», эмблемой которого являлся косой крест, он же римская цифра десять, взял на себя ответственность за ряд актов насилия, имевших место в Багдаде, Тегеране, Кабуле и Белфасте.

Обычно от имени этой организации выступал полковник Джеймс Матун Джудд, удостоенный Медали чести за боевые действия во Вьетнаме, в настоящее время младший сенатор от Колорадо. Фанатичный фундаменталист крайне правого толка, он имел репутацию помешанного и дважды получал от сената предупреждение за свои расистские, подстрекательские высказывания. Тот факт, что Адамсон имел какое-то отношение к безбашенному психу вроде сенатора Джимми Джудда по прозвищу Меч Господень, стал для Финн полным сюрпризом.

У Симпсона не было полной уверенности в том, что связь Адамсона с Джуддом имела отношение к раскопкам, но старый шпион полагал, что именно влияние Джудда в коридорах власти поспособствовало тому, что экспедиция Адамсона получила разрешение на раскопки в Ливийской пустыне. То, что Джудд был на короткой ноге с людьми, являвшимися заклятыми врагами групп вроде «Десятого крестового похода», объяснения не имело, что делало эту информацию еще более интригующей.

После того как Симпсон наконец ушел из ее комнаты, Финн провела час в темноте и в полной растерянности, пытаясь извлечь зерно смысла из всего услышанного и заодно соотнести рассказ англичанина с тем, что случилось с ней в Городе мертвых. Похоже было, что увлекательная летняя практика в экзотической стране оборачивалась чем-то мрачным, зловещим и чертовски опасным. А самое главное, Финн никак не могла сообразить, в чем кроется интерес Симпсона, ведь, за исключением давнего знакомства с ее покойным отцом, у этого странного человека не было никакой причины выискивать ее для ночного предостережения.

— Черт…

Внезапно «сессну» встряхнуло, как подхваченный ветром листок, и самолет камнем устремился вниз. Уши заполнил оглушительный рев реактивных двигателей, спустя мгновение стихнувший.

— Сукин сын! — взревел Хилтс, отчаянно оттягивая на себя штурвал.

Несколько раз самолет изрядно тряхнуло, но в конце концов пилоту удалось остановить падение и стабилизировать положение машины.

— Что это за чертовщина?

Финн пыталась вернуть желудок на место. Ахмед, сразу проснувшийся, выглядел смертельно испуганным.

Лаваль, с книгой на коленях, выглянул в слегка замутненный иллюминатор.

— По-моему, это «Су двадцать вторые», — сказал он. — Пара. Вероятно, взлетели с авиабазы Аль-Джафра. Предположительно, мы вошли в воздушное пространство Ливии, и они решили ознакомиться с нашим хвостовым регистрационным номером.

— Для монаха вы здорово разбираетесь в русских боевых самолетах, — заметил Хилтс. — Не говоря уж о ливийских воздушных базах.

— Вы забываете, мистер Хилтс, я француз, а у нас, в отличие от американцев, раздоров с полковником Каддафи не было. За последние двадцать лет я неоднократно бывал в этой стране. И не понаслышке знаю об их мерах предосторожности.

— Должно быть, вам они нравятся, — сказал Хилтс с кислой ноткой в голосе.

— А вам, должно быть, не нравится, что некоторые люди предпочитают быть гражданами мира, а не Соединенных Штатов.

Хилтс пробурчал что-то себе под нос.

— Прошу прощения, мистер Хилтс?

— А как скоро мы приземлимся? — встряла Финн.

Мысль том, что эти двое, чего доброго, подерутся на высоте в двадцать тысяч футов, ее не воодушевляла.

— Сам этого жду не дождусь, — проворчал Хилтс.

Час спустя они совершили посадку в аэропорту Куфра. С воздуха он походил на покинутый жителями засушливый городок Западного Техаса: перекресток с главной улицей и несколькими дюжинами низеньких глинобитных зданий посреди пустыни. Изначальный оазис стал одним из первых после революции «проектов модернизации» Каддафи, и, когда они заходили на посадку, Финн увидела в пустыне дюжины огромных зеленых кругов, обозначавших зоны глубокой ирригации, сельскохозяйственные центры, созданные по велению полковника-диктатора. Тот факт, что климат пустыни совершенно не подходил для сельскохозяйственных культур, которые он пытался возделывать, и его старания напрочь разрушили экономику оазиса, не имел никакого значения. Раз он сказал, что пустыня должна цвести, она расцвела, пусть даже за плоды ее цветения нельзя было выручить и трети их себестоимости. Полковник Каддафи всегда получал то, что хотел, без вопросов.

Хилтс мягко посадил самолет на гудронированную полосу и через поле с твердым покрытием вырулил к небольшому зданию терминала. Аэропорт был построен итальянцами в годы Второй мировой войны и с тех пор почти не изменился. Правда, взлетную полосу малость удлинили и расширили, но бетонный квадрат вокруг терминала, так же как и приземистая контрольная башня, остались теми же самыми. На поле рядом с ними находились два вертолета: один — зловещего вида боевой «Ми-24», походивший в своей камуфляжной раскраске на ощетинившуюся оружием горбатую стрекозу, а другой — большой, французского производства транспортный геликоптер «Аэроспатиаль суперпума» белого цвета, с желто-черно-красным логотипом Адамсоновой корпорации «Флайинг-А» на боку.

Возле «аэроспатиаля» стояли три человека: двое в хаки, в стиле сафари, выглядевшие чересчур щеголевато, третий — в небесно-голубом берете и линялом камуфляже того же тона, что и боевой вертолет. Он был невысок, худощав, с кустистыми бровями, узким, как мордочка хорька, лицом и усами полисмена над тонкими губами. Глаза его скрывали зеркальные авиационные очки.

— Малый в таких очках не может быть хорошим парнем, — ворчливо заявил Хилтс, распахивая пилотскую дверцу «сессны» и впуская сухой, жаркий воздух, казавшийся особенно обжигающим в сравнении с кондиционированной атмосферой кабины.

Он спрыгнул на посадочную площадку, Финн открыла свою дверцу и тоже сошла на бетон. Ахмед с монахом, встрепенувшись, вышли через заднюю дверь. Один из людей в костюме цвета хаки помахал им рукой, и Финн, по фотографии в журнале «Ньюсуик», узнала в нем Рольфа Адамсона, сорокалетнего медиамагната, миллиардера, предположительно религиозного фанатика и, помимо всего прочего, ее нового босса. Выглядел он точно так же, как на журнальном снимке, — моложавый блондин, голливудский красавец и нью-йоркский денди. Человек рядом с ним являл собою его прямую противоположность — седой, угрюмый старик с физиономией бывшего боксера-профессионала.

— Старикашку в наряде Короля Льва, что стоит рядом с нашим бесстрашным лидером мистером Адамсоном, зовут Фриц Кун, — тихо проговорил Хилтс — Его дедулю, некоего Густава Коссина, знающие люди называли археологом Гитлера. Тот еще был малый: старался подвести научную базу под все эти бредни о превосходстве арийской расы.

— А что здесь делает его внук?

— А внук накропал кучу книжонок о предвоенных итальянских раскопках вокруг города Аль-Куфра и о Педрацци, том типе, который исчез. Коссина и Педрацци, — Хилтс переплел два пальца, — были в старые времена приятелями. Адамсон нанял Куна в качестве консультанта. А это, — он перевел взгляд на человека с физиономией хорька, — надо полагать, мистер Гунг Хо, наш военный эскорт.

Они направились к поджидавшим их троим мужчинам. Лаваль шел последним, а Ахмед остался разгружать самолет. Все представились друг другу. Человек в камуфляже оказался подполковником Амадом Насифом, представителем полковника Каддафи и «защитником» экспедиции. От кого или от чего должен защищать экспедицию человек в берете, объяснено не было.

— Вершитель Великой сентябрьской революции, вождь Социалистической Народной Ливийской Джамахерии весьма озабочен тем, чтобы с нашими американскими гостями не случилось никаких неприятностей, — сообщил Насиф с небольшим поклоном.

Финн никогда раньше не слышала титула Каддафи; краешком глаза она заметила, что Хилтс едва удерживается от смеха. А вот Насиф, похоже, воспринимал это напыщенное звание вполне серьезно — во всяком случае, отчеканил фразу с непроницаемым выражением лица.

Адамсон с ухмылкой хлопнул в ладоши.

— Я думаю, нам не стоит об этом беспокоиться, полковник. У нас все под контролем.

Адамсон говорил глубоким, низким голосом, а улыбнувшись, продемонстрировал комплект дорогих, белоснежных зубов. Некоторое время все молча смотрели, как Ахмед и двое людей из вертолета Насифа загружают «суперпуму».

— Мои люди говорили, что вы умеете водить такую штуковину, — обратился Адамсон к Хилтсу, кивнув на французский геликоптер.

— Я могу водить все, что летает, — с улыбкой ответил пилот, многозначительно поглядывая через бетонку на зловещего вида «Ми-24».

— Покажите свое умение, — предложил Адамсон. — Полетные карты в кабине, в кармане на двери. Я полечу на месте второго пилота.

— Вы умеете с ним управляться? — удивился Хилтс.

Адамсон улыбнулся:

— Раз на нем мое имя, я просто обязан с ним управляться.

Мужчины обменялись пристальными взглядами, и Финн почувствовала себя так, будто присутствовала на каком-то дурацком состязании хвастунов. От Хилтса она такого не ожидала, а уж от Адамсона, с его-то богатством, и подавно.

«Мальчишки есть мальчишки», — со вздохом подумала девушка, сдвинула скользящую дверь, встала на единственную ступеньку и, пригнувшись, нырнула в роскошную пассажирскую кабину транспортного вертолета. Спустя несколько минут геликоптер тяжело оторвался от взлетной площадки и, сопровождаемый боевой машиной Насифа, снова поднялся в воздух.

С воздуха окрестности Дейр-эль-Шакира более напоминали какую-нибудь лунную базу из научно-фантастического фильма, чем место археологических раскопок. Две дюжины белоснежных ультрасовременных юрт — куполообразных палаток — были разбросаны над узкой каменистой тесниной, представлявшей собой древнее русло давно высохшей реки. Все юрты — каждая более сорока футов в диаметре — соединялись одна с другой крытыми переходами из нейлона, натянутого на дугообразные рамы. Еще несколько шатров ромбовидной формы с куполообразными вершинами служили в качестве жилых помещений, офисов, а также гаражей и мастерских для автомобильного парка экспедиции, состоявшего из рейнджроверов и «хаммеров-альфа». Купола и крытые коридоры — все служило единственной цели: защищать людей и технику от постоянных ветров и всепроникающих песка и пыли. Самыми большими сооружениями являлись два арочных ангара, закрепленных на растяжках и столбах, ввинченных в утопленные в песок бетонные кубы. Эти помещения предназначались для транспортного вертолета Адамсона и одномоторного польского самолета «вильга», переданного в распоряжение Хилтса для проведения аэрофотосъемки.

Поскольку длина здешней взлетной полосы составляла всего-то пятьсот футов, ни один крылатый летательный аппарат, кроме этого польского малыша, не смог бы здесь ни взлететь, ни сесть. Между ангарами была развернута транспортируемая вертолетная площадка — покрытие выравнивало каменистую, изрытую колдобинами поверхность и препятствовало разбросу камней и песка.

Хилтс аккуратно посадил тяжелую транспортную машину, заглушил мотор, и, как только вращение винтов замедлилось, к вертолету направились четверо мужчин, облаченных в белую униформу, словно стюарды круизных судов. Не ожидаясь выхода пассажиров, они вкатили геликоптер в большой ангарный шатер и закрыли его дверь на липучки. Пол ангара, как и вертолетная площадка снаружи, был устлан прочными композитными плитами, обеспечивавшими чистоту. Дверь пассажирской кабины отошла вбок, Финн и остальные выбрались наружу. Ахмед и люди, закатившие вертолет внутрь, принялись за разгрузку.

— Ну, мисс Райан, что скажете? — спросил Адамсон, горделиво улыбаясь.

Финн не очень хорошо знала, что сказать и почему руководитель экспедиции обратился с этим вопросом именно к ней.

— Впечатляет, — ответила она.

— Дорого, — добавил Хилтс.

— Очень, — сказал Адамсон и кивнул. — По последним подсчетам, это стоило несколько миллионов долларов.

— Копты навряд ли одобрили бы такое транжирство, — заметил Хилтс. — Насколько я помню, они давали обет бедности.

— Верно, — вставил Лаваль. — Правда, с другой стороны, большинство коптов-отшельников, таких, которые жили в Дейр-эль-Шакире, бежали сюда от долгов.

— Люди всегда бежали в пустыню в надежде исчезнуть, — рассмеялся Адамсон. — Как раз для таких французы и создали свой Иностранный легион.

Они прошли через ангар в один из соединяющих тоннелей. Поверхность нейлона колыхалась и шуршала от ветра снаружи.

— Алмаши, — произнесла Финн чуть ли не единственное известное ей слово, имевшее отношение к этой части мира.

— Прошу прощения?

Адамсон остановился и, повернувшись, уставился на нее. Казалось, кровь отхлынула с его лица. В первый раз Финн поняла, что имеют в виду люди, когда говорят, что кто-то побелел как полотно.

— Алмаши, — повторила она. — Венгерский граф из «Английского пациента».

— «Английский пациент» — это роман, — отрезал Адамсон.

— И довольно неплохой фильм, — вставил Хилтс. — Уиллем Дефо там просто потрясающий. Не так хорош, как в «Человеке-пауке», но все равно великолепен.

Адамсон бросил на него сердитый взгляд.

— Но ведь у этого Алмаши имелся реальный прототип? — не отставала Финн, удивленная и несколько заинтригованная странной реакцией Адамсона.

Лаваль покачал головой и одарил Финн снисходительной улыбкой, из тех, с какими маленьких девочек гладят по головке.

— Ласло Алмаши вовсе не был графом. Он сын высокопоставленного правительственного чиновника в Будапеште, просто функционера. В Германии так уж принято — у них любой или герр доктор, или герр профессор. Он бежал в пустыню, потому что закрутил роман с женой одного политика. Ему заплатили, чтобы он там остался. Он был дилетантом, мисс Райан, не более того.

— А я думал, что во время Второй мировой войны он был шпионом, — удивился Хилтс. — Говорят, знал пустыню как свои пять пальцев и использовал эти знания, чтобы переправлять разведчиков из Марокко в Каир. Разве не так?

— Говорят, — кивнул Лаваль с легкой улыбкой. — О Ласло Алмаши вообще много чего говорят, но большая часть этого всего лишь легенды.

— Причем ни одна из них не имеет ничего общего с коптскими монастырями вообще или Дейр-эль-Шакиром в частности, — сказал Адамсон и властным, небрежным жестом призвал всех следовать за собой.

Они двинулись по мягко изгибавшемуся коридору, который вывел их в просторную жилую зону со столами, стульями, переносной кухней и столами для пинг-понга и бильярда. В большом помещении под куполом читали или вели беседу несколько человек. Мужчина азиатской внешности и чернокожая женщина азартно играли в настольный теннис. Одеты все были неформально. Под куполом было прохладно, и до Финн только сейчас дошло, что здесь работает кондиционер. Свет проникал через полудюжину прозрачных треугольных окошек в стенах. Где-то поблизости равномерно гудел генератор.

Адамсон пригласил их к одному из столов, и спустя несколько мгновений после того, как они расселись, очередной стюард в униформе поставил перед ними поднос с высокими запотевшими стаканами холодного чая, украшенными веточками мяты. У темноволосого, с оливковой кожей стюарда на груди была прикреплена табличка с именем Бадир. Местный житель, как и те, что в вертолетном ангаре. Когда стюард молча удалился, Адамсон, играя в гостеприимного хозяина, налил всем холодного чаю и последним опустился на стул.

— В Дейр-эль-Шакире, на месте проведения раскопок, работают девяносто два человека, — сказал он. — Двадцать пять из них штатные сотрудники, профессиональные археологи, еще пятнадцать — студенты-практиканты из различных университетов мира, двадцать два — волонтеры-любители, которые сами платят за удовольствие покопаться в песке, а остальные — группа хозяйственного обеспечения и технической поддержки. Это место проведения раскопок является одним из самых дорогостоящих на всей планете и оснащено по последнему слову науки и техники. Помимо услуг мистера Хилтса мы располагаем доступом к средствам дистанционного контроля, включая спутниковые системы наблюдения за Землей, как французские, так и подведомственные НАСА. Кроме того, в нашем распоряжении полный комплект поисковой аппаратуры, самое совершенное компьютерное обеспечение и доступ в реальном времени к некоторым из наиболее полных археологических архивов мира. Короче говоря, если вам понадобится информация, мы можем ее предоставить.

— Приятно слышать, — сказал Хилтс, осматриваясь по сторонам и поднимая глаза на купол.

— Вы будете проводить аэросъемку на низкой высоте, с использованием пленочных и цифровых камер. Если понадобятся карты, планы, схемы — они к вашим услугам.

— А что, спутниковых данных недостаточно?

— Информации много, но снимки, сделанные из космоса, недостаточно подробны. Нас особо интересуют старые караванные пути и колодцы, которыми пользовались паломники, направлявшиеся в монастырь.

— Кажется, задача ясна.

— Хочется верить.

Адамсон повернулся к Финн.

— Вам, мисс Райан, предстоит главным образом производить зарисовку артефактов на месте их нахождения, перед изъятием, а потом отмечать место находки на общей схеме раскопа. Из вашего резюме я понял, что у вас есть опыт работы с компьютерными археологическими программами.

— Некоторый.

— «ПитКальк»? «Альтвью»?

— Да.

«ПитКальк» являлась одной из первых прикладных археологических программ, и ее Финн освоила еще подростком, работая в поле с компьютером матери. Программа «Альтвью» позволяла выстраивать диаграммы и графики — она походила на те, которые используются чертежниками. В данном случае девушка могла лишь порадоваться тому, что не указала в резюме ничего лишнего, — желание блеснуть порой оборачивалось для некоторых ее знакомых изрядным конфузом.

— Хорошо, — сказал Адамсон, осушил стакан с холодным чаем и встал. — Ахмед отнесет ваш багаж к вам в комнаты. Как штатным сотрудникам вам полагаются отдельные помещения в секторе персонала.

Возле стола из ниоткуда возник облаченный в белое стюард, и Адамсон по-отечески положил руку на плечо молодого человека.

— Фараг проводит вас.

Финн удивилась тому, что такой большой начальник, как Адамсон, помнит имена обслуживающего персонала, но потом заметила на белой куртке бирку с именем.

— Встретимся за ужином сегодня вечером, — сказал Адамсон и, с улыбкой повернувшись на каблуках, вышел.

Они проводили его взглядами.

— Интересно, что значит «Дейр-эль-Шакир»? — сказала Финн, пригубив холодного чая.

— Монастырь Черепа, — сообщил Хилтс. — Причем не какого-нибудь, а конкретного, предположительно черепа святого апостола Фомы. Вот почему копты предавались здесь медитации. Впрочем, согласно другой гипотезе, это не костяной череп, а хрустальный, вроде знаменитого черепа майя, и принадлежал он самому Бешамету — ипостаси Сатаны, которому поклонялись тамплиеры. Жуть! Во всяком случае, для любителей оккультизма звучит впечатляюще.

— Ты, наверное, насмотрелся «Секретных материалов», а? — рассмеялась Финн.

— Пожалуйста, следуйте за мной, — произнес вполголоса Фараг.

И они двинулись за провожатым.

Как и обещал Адамсон, багаж Финн был доставлен в отведенное ей помещение в секторе штатного персонала — большущего продолговатого шатра, отличавшегося от прочих тем, что из его основного корпуса в стороны, словно лапки сороконожки или какие-то отростки, отходили индивидуальные помещения. Клетушек этих, по подсчетам Финн, было примерно двадцать пять: каждая снабжена электричеством, баком с подающейся самотеком водой и маленькой кабинкой биотуалета. В этих жилых отсеках имелись той же формы, треугольные, но меньшего размера окошки, как и в рекреационной зоне. Кроме того, там была походная койка с надувным матрасом и подушкой, стол из гнутых трубок с пластиковой столешницей, ноутбук с подключением к локальной сети и Интернету, стул и даже отвод кондиционера. Из средств связи предлагались радионаушники «Моторола», десятиканальное переговорное устройство с пятимильным радиусом действия и кнопка вызова стюарда. Все необходимые сведения о данном месте — от схемы раскопок до инструкции по пользованию биотуалетом — можно было извлечь из лежавшей на кровати папки. Адамсон не скупился на расходы, и Финн поймала себя на том, что ей очень хотелось бы знать, чего ради тратит он такие деньжищи. Ведь не ради же расшифровки нескольких коптских надписей, тем паче что, по словам Хилтса, монастырь был обнаружен давно и исследовался ранее.

Ужин накрыли в столовой, такой же большой юрте, как и рекреационная, с двумя дюжинами столов. Большой общий стол для штатных сотрудников отделялся от остальных перегородкой из белого нейлона. Соседями Финн были эксперт по керамике из Королевского музея Онтарио по имени Адриан Марч и Хилтс. Адамсон сидел во главе стола рядом с маленьким смуглым человеком, которого он представил как Мустафу Гиснави, чиновника, осуществляющего связь экспедиции с Ливийской службой древностей. Прямо напротив Финн увидела Фрица Куна, которого Хилтс назвал внуком личного археолога Гитлера, а рядом с ним Лаваля, монаха из Библейской школы в Иерусалиме. Ужин состоял из разнообразных ливийских блюд: баранины, цыплят и каких-то вегетарианских кушаний. Разговор велся главным образом вокруг раскопок и касался преимущественно технических аспектов. Финн подождала подходящего момента и наконец отважилась задать вопрос:

— Что конкретно мы рассчитываем здесь откопать?

Немец Кун напротив нее нахмурился. Адамсон лишь пожал плечами:

— А разве обязательно искать что-то конкретное?

— Обычно проекты такого рода затеваются ради определенной цели.

— Да что вы вообще знаете о таких проектах? — буркнул Кун, ковыряясь в тарелке с политой соусом бараниной.

Лицо его покраснело. Он поднял свой бокал с вином, залпом осушил до дна, и возникший за спиной стюард тотчас наполнил его заново из завернутой в салфетку бутылки.

Финн оставила грубость Куна без внимания и подождала ответа Адамсона.

— Археология, мисс Райан, это наука, которая прирастает по крупицам. Человек, сидящий рядом с вами, доктор Марч, может провести несколько лет, собирая осколки разбитого горшка в таком количестве, чтобы можно было произвести реконструкцию, и даже тогда она, вероятно, будет неполной. Но полнота не цель, не так ли, Адриан?

— О, конечно нет, — ответил стройный светловолосый мужчина в очках с толстыми стеклами, сидевший слева от Финн. — Важно выявить тенденции, точки сопоставления. Чтобы понять, с чем имеешь дело, полная реконструкция вовсе не обязательна.

— Вот так, мисс Райан. Наша общая цель здесь, в Дейр-эль-Шакире, состоит в том, чтобы добавить некую толику к сумме уже имеющихся знаний. Мы тут не претендуем на лавры Говарда Картера, раскопавшего усыпальницу фараона Тутанхамона, или на славу того французского капитана, который обнаружил Розеттский камень, когда приготовился взорвать мост. Ничего такого, что могло бы заинтересовать «Вечерние новости» Си-би-эс или Ларри Кинга. — Он рассмеялся. — Это просто сбор дополнительных сведений, способных сделать наше представление о прошлом более полным и верным.

— Рутинная работа пахаря на ниве исторического познания, — иронически заметил Хилтс.

Подняв с тарелки куриную косточку, он обглодал ее, положил обратно и вытер руки салфеткой.

— Что-то в этом роде, Вергилий, — кивнул Адамсон.

— Просто Хилтс, если вы не против. Просто Хилтс.

— Насколько я понимаю, Дейр-эль-Шакир был первоначально основан святым апостолом Фомой, — сказала Финн, припомнив то, что рассказывал ей Хилтс.

— Миф, — отозвался с противоположной стороны стола Лаваль. — Согласно более распространенной гипотезе, святой Фома после Вознесения Иисуса отправился в противоположном направлении, в Индию. Что же до монастыря Дейр-эль-Шакир, то его основали сторонники так называемой арианской ереси. Арий, знаменитый монах и богослов из Ливии, не признавал Христа равным Богу Отцу по божественной сущности. Возможно, именно сомнение в том, что Иисус был истинным Сыном Божьим, связало в сознании потомков это место с именем Фомы, как известно, тоже склонного к сомнению. Недаром его называли Фомой Неверующим.

— А череп? — спросила Финн и повернулась к Адамсону, пытаясь оценить его реакцию.

— О каком черепе идет речь?

— Кажется, он называется «череп Бафомета», — пояснила Финн.

Адамсон расхохотался. Лаваль широко улыбнулся.

— Боюсь, что в вашей голове сплошная мешанина, связанная с историей рыцарей-тамплиеров, — с ухмылкой промолвил Адамсон. — Тот факт, что книга входит в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», не делает ее содержание научно достоверным, тем паче если речь идет не о монографии, а о художественном произведении. То, о чем вы говорите, — это предположительный побег Никодима и Иосифа Аримафейского в Англию. Голова на щите Великого магистра рыцарей-тамплиеров была изображением черепа одного из основателей ордена, французского рыцаря по имени Гуго де Пайен, который жил примерно семьсот лет спустя после того, как здешние монахи обратились в прах.

— Вы много знаете о тамплиерах, — тихо сказал Хилтс.

— Я о многом многое знаю, — ответил Адамсон.

Ужин продолжился, а потом присутствующие один за другим стали извиняться и покидать столовую.

Хилтс тоже встал и, уже собираясь уходить, шепнул Финн на ухо:

— Он лжет. Тут кроется что-то еще.

Не ответив, Финн посмотрела на Адамсона, увлеченного разговором с представителем Ливийского археологического ведомства Гиснави. Внезапно руководитель экспедиции повернулся и через стол уставился на нее холодным, лишенным каких-либо эмоций взглядом. Девушка выдержала этот ястребиный взор, и спустя секунду он отвел глаза. Финн встала и поежилась: если бы взглядом можно было убить, быть бы ей трупом. Выражение лица Адамсона было точно таким же, как у убийцы-меченосца в Городе мертвых.

— Я здесь уже две недели и не заметила ничего необычного, — сказала Финн Хилтсу в обеденный перерыв, когда они сидели вместе в столовой.

За последние две недели им едва ли довелось обменяться дюжиной слов. Хилтс почти все время находился в полетах, производя с малой высоты картографическую съемку окрестностей, а Финн фиксировала на бумаге казавшиеся бесчисленными осколки старинных гончарных изделий.

— Может быть, Адамсон действительно работает по-честному?

Хилтс скорчил гримасу.

— Мне нет нужды напоминать тебе о том, что случилось в Каире.

— Что, возможно, имело больше отношения к тебе, чем ко мне.

Хилтс вздохнул:

— На самом деле ты так не думаешь, правда?

— Но если я чем-то мешаю Адамсону, зачем ему понадобилось включать меня в состав экспедиции?

— Держи друзей поблизости, а врагов еще ближе, как говорил «крестный отец».

Финн рассмеялась:

— По-моему, на самом деле это цитата из «Искусства войны» — «Сунь-цзы», но мысль твоя мне понятна. Знать бы еще, как меня угораздило оказаться врагом Адамсона…

Хилтс слегка пригубил кофе.

— Я немало размышлял об этом. Единственное, что мне приходит на ум, — это Микки Червы.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты так его называл.

— Прости… Мистер Валентайн. В общем, он единственное, что имеет смысл, единственная связь.

— Почему ты так думаешь?

— Он нашел тебе эту работу, ведь так?

— Мне бы хотелось думать, что моя квалификация тоже имела значение.

— Не обижайся, солнышко, но на свете полно технических иллюстраторов с куда большим опытом, чем у тебя. Начать с того, как ты вообще узнала об этой работе.

— От факультетского куратора.

— А он как о ней узнал?

— Он сказал, от одного своего друга.

— Проверь, что за друг такой. Ручаюсь, окажется, что это не кто иной, как Мик… твой мистер Валентайн.

— А зачем Майклу подвергать опасности мою жизнь?

— Говорил он тебе что-нибудь перед отъездом из Нью-Йорка?

— Я сослалась на него в резюме как на человека, который может меня рекомендовать. А потом позвонила ему, убедиться, что все в порядке.

— И что он сказал?

— Сказал, все в порядке. Похоже, что он уже знал об этой работе.

— И?

— Посоветовал быть начеку.

— Предостерег об опасности?

— Тогда мне так не показалось. Я подумала, что он имеет в виду обычные неприятности, подстерегающие путешественника за границей. Карманных воров и все такое.

— А теперь? — спросил Хилтс.

Финн задумалась. Хилтс стал снимать ложечкой с верха чашки маленькие клочья пенки.

— Теперь, пожалуй, я уже не так уверена. Может быть, это и было предостережение, но все равно это не дает ответа на мой вопрос. Зачем ему было сознательно посылать меня в опасное место? То есть если он вообще нашел для меня эту работу, как ты считаешь.

— Я тоже об этом размышлял. Мне кажется, поначалу твой друг и вправду думал, что оказывает тебе услугу, но что-то изменило его точку зрения.

— И что же?

— Может, он что-то узнал.

— Что это может быть?

— Вот что, — сказал Хилтс, понизив голос.

Он полез в карман своей поношенной, вытертой куртки и достал оттуда устройство чуть больше сотового телефона.

— Ну и что это такое? — спросила Финн, глядя на маленький электронный прибор.

— Навигатор.

— Знаешь, я не сильна в технических терминах, — заявила Финн. — Ты не мог бы пользоваться словами, понятными даже для убогого умишком искусствоведа?

— Прибор Джи-пи-эс, глобальной системы позиционирования.

— Понятнее не стало.

— Тебе не доводилось следить за перемещениями нашего высокочтимого вождя?

— Каддафи? Нет, я ведь не вхожу в ближний круг Диктатора.

— Ха-ха. Адамсона. А точнее, Адамсона и его приятелей Куна и Гиснави, наших коллег из музея и Департамента древностей.

— Я была слишком занята, зарисовывая обломки глиняных горшков тысячелетней давности, которые не представляют никакого интереса.

— А я целые дни напролет щелкал камерой с борта польского драндулета, что, наверное, столь же нудно, как зарисовывать старые ночные горшки, но зато имеет одно преимущество.

— Какое?

— Я нахожусь на высоте двенадцати тысяч футов. Само собой, многое вижу. Правда, главным образом песок.

— Ближе к делу.

— Вот уже примерно неделю Адамсон, Кун и Гиснави каждый день садятся в один из этих вездеходов-«хаммеров» и направляются в пустыню.

— А почему ты уверен, что это они? — спросила Финн.

Хилтс снова полез в карман и достал смятый клочок фотобумаги.

— Наряду с обычными пленочными камерами Адамсон использует бельгийскую штуковину, она называется «цифровая модулярная авиационная камера». Как и большинство аппаратов для воздушной съемки, она предназначена, чтобы вести съемку слегка наискосок… со стороны, чтобы дать тень и масштаб.

Он разгладил картинку на столе: она была не слишком четкой, но лица узнавались легко.

— Это Адамсон, Гиснави и тот немец, никаких сомнений. Я загрузил снимок в компьютер, усилил четкость и увеличил.

Финн посмотрела на картинку. Все трое были хорошо видны: Адамсон за рулем, Гиснави на сиденье рядом с ним и Кун, сидевший сзади. А в кузове лежало что-то завернутое в парусину.

Финн пожала плечами:

— Ну и что? Гиснави, Кун и Адамсон отправляются на поездку в пустыню, что тут такого?

Хилтс ткнул пальцем в навигационное устройство.

— Мне удалось засунуть навигатор позади запаски личного «хаммера» Адамсона, того самого, черно-желтого вроде гигантского шмеля. Благодаря чему я знаю, что они всякий раз ездили в одно и то же место.

— Куда?

— Это в ста восьми милях отсюда, почти прямо на запад. — Он нажал кнопку, и на устройстве высветились координаты. — Вот, чтобы быть точным — двадцать один градус, сорок две минуты и тридцать секунд северной широты и двадцать три градуса, тридцать две минуты, восемнадцать секунд восточной долготы.

— Что там находится?

— В том-то и дело, что ничего.

— Будь логичен, Хилтс. Там должно быть что-то, иначе они бы туда не ездили.

— Судя по картам, это край маленького плато. Марсианский пейзаж, только небо не красное. Скалы и песок.

Финн вздохнула:

— На Марсе есть атмосфера. Небо там на самом деле голубое.

— Простите, доктор Райан.

— Мне пришлось прослушать несколько курсов по точным наукам. В частности, курс астрофизики.

— Дело в том, что там действительно ничего нет. Я даже проверил, не находился ли там один из старых караванных путей. Нет. Песок и камни до самой границы с Алжиром.

— А дальше?

— А дальше алжирские камни и алжирский песок. Вместо ливийских.

— Ты меня достал. Тебе известно, что ты зануда?

— Да, есть у меня такой дар.

— Хорошо, а как ты полагаешь, зачем они туда ездят?

— Я думаю, они нашли там то, что на самом деле искали.

— А что они, по-твоему, искали?

— Есть только один способ это выяснить.

Они летели над бескрайней пустыней, держа курс на запад без какого-либо видимого ориентира. Кабина маленького самолета была тесной, тем паче что два задних пассажирских места были заменены громоздким съемочным оборудованием и дополнительным топливным баком. Это давало пилоту возможность дольше проводить воздушную съемку без возвращения на базу для дозаправки.

— Ты был прав, — сказала Финн, глядя в большое боковое окно, — решительно ничего. Я бы сказала, что камней больше, чем песка.

— Это скорее хамада, чем эрг.

— Тебе виднее, — рассмеялась Финн.

— Хамадой называется каменистая пустыня, а эрг — песчаная равнина с дюнами. В первую очередь это зависит от высоты над уровнем моря — чем выше, тем более каменистая почва. Но заметь, пустыня здесь была не всегда.

— А мне кажется, что испокон веку.

— Ей не более четырех, максимум пяти тысяч лет. Ты тут недавно упомянула «Английского пациента»… Помнишь Пещеру пловцов?

— Да, это пещера, которую нашел Алмаши.

— Она существует на самом деле. И они действительно плавают. Настоящая пещера находится в Египте, в месте под названием Вади-Сора. Пять тысяч лет назад здесь не было никакой пустыни, одни холмы, плато, реки и уйма животных. Вспомни все те фильмы про сафари, которые тебе доводилось видеть, и ты сможешь представить себе прошлое этого милого местечка.

— Трудно поверить.

— Не зря же толкуют о глобальном потеплении. Если проследить геологическую историю местности, то выяснится, что весь здешний песок взялся с атлантического побережья Марокко. Когда мы вернемся из нашего небольшого шпионского путешествия, я покажу тебе несколько поразительных инфракрасных спутниковых снимков. Ты увидишь засыпанные русла древних рек, огромных рек, некогда орошавших всю Северную Африку.

— Может быть, это имеет какое-то отношение к тому, за чем охотятся Адамсон и его дружки. Какое-то место вроде Пещеры пловцов.

— Сомневаюсь. Наш босс строит из себя археолога, а никак не палеонтолога, и я не думаю, чтобы брата Лаваля, нашего добродушного монаха из Иерусалима, особо интересовало пещерное искусство. — Хилтс покачал головой. — Нет, сдается мне, здесь может быть замешано нечто, связанное с войной.

— Какой войной?

— Второй мировой. Это могло бы объяснить участие Куна.

— Каким образом?

— В начале войны вся эта местность кишела немцами, англичанами и итальянцами, причем от итальянцев здесь было не протолкнуться и раньше. Педрацци, итальянец, о котором я тебе рассказывал, был хорошо известным археологом, но вполне мог быть и шпионом. В то время ими были почти все.

— Похоже, с тех пор мало что изменилось.

— Мы-то ведь с тобой не шпионим, а просто хотим удовлетворить свое любопытство.

— Ох, мне почему-то вспоминается, что случилось у одного любопытного с носом.

Появившаяся на горизонте темная полоса тем временем постепенно преображалась в безжизненное каменистое плато, растрескавшееся тысячью теснин и никуда не ведущих непроходимых каньонов. С помощью универсального разъема Хилтс подключил портативный навигатор к стационарному устройству того же назначения на приборной панели самолета и по мере приближения к плато стал маневрировать с похожим на бублик штурвалом маленького самолета, ориентируясь по цветному дисплею. Легкие движения позволяли ему придерживаться курса в соответствии с точными координатами.

— Почти на месте, — пробормотал он, слегка поворачивая направо. — Видишь что-нибудь?

— Пока нет.

— Снижаемся.

Хилтс тронул рычаг управления, и маленький самолет отреагировал почти сразу, скользнув вниз настолько плавно, что Финн показалось, будто они спускаются по невидимой проволоке. «Кем бы еще ни был этот Хилтс, — подумала Финн, — но летчик он настоящий».

Она посмотрела в боковое окно и вдруг почти прямо под ними увидела то, что требовалось.

— Там!

— Что?

— Следы. Я вижу следы шин.

Хилтс заложил круг, внимательно вглядываясь в окно со своей стороны, и спустя мгновение тоже приметил в пыли широкие следы.

— Ну что, последуем, как в сказке, за хлебными крошками, — пробормотал он и снова снизился, так что теперь самолет летел вдоль автомобильной колеи на высоте менее тысячи футов.

Почти идеально прямая двойная линия вела к горловине узкого каньона.

— Где мы сядем?

— Да где угодно. Чем хороша эта игрушка, так это минимальным разбегом при взлете и посадке. Давление в шинах низкое, и для полного гашения скорости нам хватит пятисот футов. Я постараюсь сесть как можно ближе к месту.

— А насколько точна эта штуковина — навигатор?

— Точность высока. Плюс-минус десять-пятнадцать ярдов в любом направлении.

Финн наблюдала за тем, как Хилтс сосредоточился на управлении самолетом: его пальцы оперировали рычагами управления чутко, как пальцы любовника, внимательный взгляд перебегал между быстро приближающейся поверхностью каменистой пустыни и приборной панелью. Это напоминало игру виртуоза на музыкальном инструменте. Словно подтверждая ассоциацию, Хилтс начал насвистывать себе под нос, и Финн узнала мелодию: это была тема из саундтрека к сериалу «Флинстоуны». Она улыбнулась, глядя, как он произвел несколько последних регулировок, компенсирующих давление бокового ветра, порыв которого заставил самолет перед самым приземлением слегка вздрогнуть. Колеса с приглушенным стуком коснулись поверхности, и самолет покатился по каменистой земле.

Машина быстро замедляла ход, а когда Хилтс убрал закрылки и развернул ее против ветра, остановилась. Еще две минуты двигатель работал вхолостую, после чего был выключен, хотя еще некоторое время пропеллер вращался по инерции. Наконец все стихло — лишь ветер обдувал фюзеляж, заставляя самолет слегка покачивать крыльями. Прямо перед ними, на расстоянии в половину футбольного поля, высился изломанный и растрескавшийся утес, справа, в тенях, просматривалась зазубрина каньона.

— Никогда бы не подумал, что там что-то есть, — сказал Хилтс.

— Может, там ничего и нет, — предположила Финн.

— Верно, — сказал Хилтс, — они выезжают отсюда каждый день со своими циновками исключительно ради медитации.

— Сдается мне, что некий мистер Хилтс — отъявленный циник.

— «Циник» — это то слово, которым глупец называет реалиста, — парировал Хилтс, освобождая от защелки большую, снабженную окном дверь кабины и сдвигая ее в сторону крыла.

Пригнувшись, он вылез в образовавшееся отверстие навстречу жаре. Финн сделала то же самое на своей стороне, потом обошла вокруг самолета и подошла к Хилтсу.

— Как думаешь, сколько времени в нашем распоряжении?

— Они никогда не уезжают раньше двух пополудни, а мы опережаем «хаммер» как минимум на час. Так что у нас самое меньшее полтора часа, прежде чем придется убраться.

— Хорошо бы еще знать, что нам искать.

— Следы «хаммера» ведут прямо в каньон.

— А как насчет наших следов? Они их заметят?

— Самолет весит меньше тонны. «Хаммер» в четыре раза больше. Посмотри на рытвины — они продавили поверхностную корку и оставили колею, которую, наверное, можно увидеть из космоса. Эти ребята пользуются далеко не самым безопасным для окружающей среды транспортным средством и побывали здесь с полдюжины раз. А наш след почти незаметен.

— Ты не просто циник, а самоуверенный циник.

— Да не дергайся ты; они в жизни не узнают, что мы здесь побывали.

Он нырнул под крыло и выбрался обратно с одной из старых камер «Никон» — из тех, которые брал с собой в Город мертвых, — и парой фляжек.

— Это на всякий случай, если мы все-таки что-нибудь найдем, — пояснил Хилтс, подойдя к ней и вручая ей одну из фляжек.

Девушка повесила ее на плечо, и они, держась автомобильной колеи, двинулись к горловине каньона.

— Тут не только «хаммер» побывал, — заметила Финн, уставившись вниз на плотно слежавшийся, усеянный камнями песок. — Есть и другие следы, правда, слабые.

— Пустыня вовсе не так пуста, как некоторые себе воображают, — отозвался Хилтс. — Даже до войны на всей этой территории люди толклись, как на центральном вокзале. Англичане, французы, археологи, разведчики нефтяных месторождений. Еще раньше здесь орудовали итальянцы… Грациани проложил сотни миль колючей проволоки, чтобы парализовать действия повстанцев-сенусси. Потом здешняя местность стала полем деятельности глубинного патруля.

— Какого?

— Группа глубинных пустынных рейдов, их еще называли «пустынными крысами». Это были маленькие отряды коммандос, которых забрасывали в пустыню, чтобы изматывать немцев и итальянцев.

— Я думала, что такое происходило только на севере.

Хилтс наклонился и пальцами раскопал маленькую горку камней, из-под которой, как оказалось, торчал краешек старой консервной банки. Когда Финн взяла находку в руки, она увидела все еще различимую маркировку.

— «Солонина», — прочитала она.

— За некоторое время до того, как сюда заявился Адамсон, здесь побывали англичане. Скорее всего, вояки.

— Почему именно здесь?

— Мы находимся поблизости от трех границ: Судана, Египта и того региона, что раньше назывался Французской Экваториальной Африкой. Было время, когда такое место, особенно если рядом находилась вода, могло иметь стратегическое значение. — Он покачал головой. — Что ни говори, а время меняет все самым причудливым образом. Взять хотя бы побережье Нормандии: сейчас это всего лишь полоса пляжей, а шестьдесят лет назад там решалась судьба мира.

— Судя по всему, здесь ничего не решается, — заметила Финн.

— Почем знать, — отозвался Хилтс.

Они продолжили путь вперед и наконец добрались до входа в каньон. Ширина расщелины составляла не более пятидесяти футов, причем одна скала выступала чуть больше, чем другая, затеняя проход и делая его в некоторых ракурсах практически незаметным. Финн с Хилтсом двинулись дальше в теснину, по обе стороны которой, порождая клаустрофобию, вздымались отвесные каменные стены. Проход был узок, всего на несколько футов шире колеи «хаммера».

— Они не были первыми, кто проник сюда, — сказал Хилтс и кивнул в сторону других, более слабых следов. — Кто-то знал об этом месте задолго до их визита.

Футов через сто каньон неожиданно сделал резкий поворот направо, расширился, а потом снова сузился. Глядя на стены из песчаника, Финн заметила явные выбоины в тех местах, где о них задевал бампер тяжелой машины. Каньон снова изогнулся, на сей раз налево, а еще через сто ярдов ущелье превратилось в маленькую, окруженную отвесными скалами долину. Хилтс с Финн остановились, ошеломленные представшей перед ними картиной.

— Господи, что же тут произошло? — прошептала Финн, прикрывая глаза ладонью.

Вся лощина представляла собой поле смерти. Хилтс поднял свой «Никон», снял колпачок с объектива и начал снимать.

Прямо перед тем местом, где они стояли, находился остов какого-то военного автомобиля, на огромных шинах, если судить по ободу колес. Сами шины исчезли, резина попросту рассыпалась в прах. Расчет боевой машины состоял из трех человек: водителя, пулеметчика, сидевшего рядом с ним, и стрелка из установленного сзади тяжелого противотанкового ружья, — и останки всех троих сохранились в автомобиле. Мумифицированное тело водителя было отброшено назад на сиденье, на ухмыляющемся черепе еще сохранились пергаментные клочья кожи и несколько прядей волос. Глазницы за прошедшие годы забились песком и засохшей грязью. Пулеметчик представлял собой сморщившийся на потрескавшемся кожаном сиденье рядом с водителем мешок костей: оба скелета не распались лишь потому, что кости удерживались вместе лохмотьями мундиров. На безголовом позвоночнике криво сидела полусферическая каска. Третий член экипажа, возможно, прожил немного дольше, чем его товарищи: труп пребывал в скрюченном положении, и обтянутые иссохшей кожей палки, в которые превратились его руки, до сих пор обхватывали истлевшую грудную клетку, словно он, пребывая в вечности, пытался отгородиться от всепроникающего холода смерти.

Хилтс шагнул вперед и пробежался рукой по борту машины. Металл изрешетили дюжины пуль, причем отверстия были столь велики, что легко можно было засунуть в любое мизинец. Пулемет сорок пятого или чуть меньшего калибра продырявил грузовик, как консервную банку, которую используют в качестве мишени на тренировках.

— Итальянцы, — сказал фотограф, наклонившись и изучив выцветший опознавательный знак воинской части позади автомобиля. — Сто третья автомобильная разведывательная рота. Такие машины у них назывались «Сахариане». Во многих отношениях это был первый автомобиль, специально приспособленный для пустыни.

Он поднялся.

— Кто их расстрелял? — поинтересовалась Финн.

— Они, — ответил Хилтс, указывая туда, где на расстоянии примерно в сто ярдов находились остатки военного лагеря — два грузовика, машина поменьше вроде джипа, остовы нескольких небольших палаток, расставленных полукольцом вокруг ямы для костра, брошенные консервные банки и длинный окоп. Джип выглядел так, будто пострадал от прямого попадания из большого противотанкового ружья. Грузовики сохранились лучше: шины, разумеется, рассыпались, но маскировочная краска местами еще уцелела.

Добравшись до автомобилей и призрачных остатков бивуака, Хилтс снова начал фотографировать, сосредоточившись на номерных и опознавательных знаках машин и старом снаряжении, разбросанном по лагерю.

— Красные и черные полоски с белым скорпионом, гвардейский отряд глубинных патрулей. Что же до грузовика, то это британский «шевроле».

— Откуда ты все это знаешь?

— В детстве построил уйму моделей военных автомобилей. А еще был сериал под названием «Крысиный патруль»: сняли его давно, но повторный показ я видел. В главной роли там был Кристофер Джордж, может быть, ты его помнишь.

— Да бог с ним, — отозвалась Финн, озирая место стоянки. — Тут нет больше тел. А должны бы быть.

Хилтс повернулся и оглянулся на итальянскую боевую машину. Он сразу догадался, что пули, которые поразили экипаж из трех человек, скорее всего, прилетели не из этого лагеря. Во-первых, и грузовики, и подбитый джип были не так расположены, а во-вторых, пулеметы на английских машинах были слишком тяжелыми: большой «виккерс» и «браунинг» наряду с крупнокалиберным противотанковым ружьем, установленным на втором грузовике. Потом он поднял глаза на окружающие скальные стены и все понял.

— Засада, — заключил Хилтс, пнув носком сапога ржавую канистру из-под бензина с фирменным знаком компании «Шелл». — Они услышали, как приближаются итальянцы, взобрались на скалы, дождались их и накрыли огнем сверху.

Финн прошла через лагерь, то и дело нагибаясь и рассматривая проржавелый элемент снаряжения или еще какой-нибудь старый артефакт.

— Два грузовика и джип. Сколько тут могло быть людей?

— Точно сказать трудно, но три двухместные палатки рассчитаны на шестерых. Некомплект. Может быть, эта группа ранее понесла потери.

— Шестеро против троих, и они не победили?

— А кто сказал, что они потерпели поражение?

— Но ведь их грузовики так здесь и остались. Почему они не уехали? Может быть, из-за отсутствия топлива и воды?

Хилтс покачал головой:

— Это были смышленые ребята. У них повсюду имелись резервные топливные склады, и они никогда не расходовали бензин так, что не могли добраться до одного из них или до ближайшей базы. Опять же, радиаторы всех грузовиков имели конденсаторы, так что проблема не в воде.

— Что-то тут случилось, спору нет, — промолвила Финн, медленно поворачиваясь вокруг себя. — Это интересная маленькая загадка, но сомнительно, чтобы Адамсон притащился сюда ради нее. Как думаешь?

— Весьма сомнительно, — согласился Хилтс.

— Продолжим осмотр, — предложила Финн. — Но нам лучше не увлекаться и быть настороже.

Девушка взглянула на часы — они пробыли здесь уже полчаса.

Хилтс осмотрел остовы палаток, взобрался на грузовик и, спрыгнув с него, присоединился к Финн, которая исследовала узкий, неглубокий окоп, проходивший позади обращенного к горловине долины заграждения из мешков с песком.

— Нашла что-нибудь?

— Консервные банки — еще солонина, сгущенка. Полевая печь, сделанная из десятигаллонного бака, и вот это.

Она передала спутнику вылинявший, некогда черный берет с прикрепленной спереди исцарапанной песком кокардой.

— Скорпион в круге, — кивнул Хилтс. — Эмблема глубинного патруля и их девиз «Non vi sed arte» — «Не силой, но искусством».

Он протянул руку и помог ей выбраться из окопа.

— А чего ради итальянцы вообще полезли в каньон? Как они его нашли? — спросила Финн, когда они шли по лагерю, продолжая осмотр.

— Полагаю, так же как и мы. По следам, оставленным колесами грузовиков глубинного патруля.

— Ладно, а как сюда попали англичане?

— Может быть, искали места для лагеря?

— Или, может быть, тоже шли по чьим-то следам?

— Этого мы никогда не узнаем, — сказал Хилтс и остановился, внезапно увидев впереди, на уступе, обломки самолета. — Какого чер…

Старый биплан выглядел так, словно пытался совершить посадку, потерял управление, не смог остановиться и врезался в скалу. Капот двигателя смялся в гармошку, пропеллер искорежило, нижнее крыло сорвало. От верхнего крыла уцелела половина да несколько распорок. От шасси не осталось и следа, ткань, покрывавшая фюзеляж, под воздействием времени превратилась в лохмотья. Никаких эмблем, гербов или опознавательных знаков на виду не было.

— Может быть, это и хотели найти англичане, — сказала Финн, уставясь на разрушенный самолет.

Открытая дверца позволяла заглянуть в кабину. Ветровое стекло потрескалось, но не было разбито.

— Может, именно за этим охотился и Адамсон.

Хилтс стал взбираться к самолету, цепляясь руками за крошащийся песчаник.

— Что же могло заинтересовать Адамсона в старом самолете?

— Да то, что Лючио Педрацци был летчиком. Он одним из первых начал использовать авиацию в археологии. И летал как раз на такой машине — «Уэйко Ю-Ай-Си».

— Звучит по-американски.

— Это американская модель, в свое время популярная во всем мире. Такой самолет был у Уильяма Рэндольфа Херста, прототипа героя фильма «Гражданин Кейн».

Наконец они добрались до обломков, и Хилтс, держась за одну из уцелевших распорок крыльев, заглянул в кабину. Финн последовала его примеру. Там было два сиденья, кожа на которых давно сгнила, открыв взору ржавые пружины, рукоять управления и два бакелитовых штурвала для первого и второго пилотов. Расширенная задняя секция служила грузовым отсеком. Он был пуст, не считая странной, кубической формы сварной конструкции из алюминия, в центре которой помечалось нечто, напоминавшее упрощенную модель гироскопа. У основания куба находился металлический рукав, который вел вниз, в фюзеляж.

— Крепеж камеры? — спросила Финн.

Хилтс кивнул.

— «Бэджли» или, может, «Ка-пять». Но камеры нет.

— Адамсон.

— Возможно.

— А может быть, Педрацци искал наш коптский монастырь?

— Может, и что-то еще.

— А когда именно пропал Педрацци? — спросила Финн, внимательно всматриваясь в пустую кабину.

— В тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

— Во время песчаной бури?

Хилтс кивнул:

— Так гласит официальная версия.

— А он был один?

— Не совсем. То есть совсем нет. Собственно говоря, с ним был один француз. Человек по имени Пьер Дево.

— Кто такой?

— Археолог. Монах, как Лаваль. Он отправился туда, чтобы помогать Педрацци переводить арамейские надписи.

— Из Библейской школы? В Иерусалиме?

— Я точно не знаю, — ответил Хилтс. — Может быть.

Неожиданно Финн вспомнила об Артуре Симпсоне, человеке, пробравшемся в ее гостиничный номер. Человеке, который знал ее отца-археолога. Человеке, который был английским шпионом. Похоже, люди трех поколений копаются в одном и том же прошлом.

— Не случайное совпадение, как по-твоему?

— Спустя шестьдесят лет? — Фотограф скривился. Маловероятно. — Потом он нахмурился. — К чему ты клонишь?

— Сама не знаю, но вот ведь что удивительно — тут нет мертвых тел. Никаких признаков Педрацци или того француза. Точно так же, как и английских солдат. Странно.

— Ну, в этом никакой фантастики нет. Они либо ушли отсюда и умерли в пустыне, либо до сих пор здесь.

— Где?

Хилтс огляделся по сторонам и, словно в подтверждение своих мыслей, кивнул.

— Что? — спросила Финн.

— Педрацци отправился в путь со старого итальянского аэродрома в Аль-Куфре. Согласно отчетам, он и Дево намеревались завершить осмотр какого-то скального формирования на границе с Французской Экваториальной Африкой. Погода, как сообщается, была ясной и солнечной — идеальной для исследовательских полетов. Однако пару часов спустя, по считающимся достоверными сведениям, внезапно разразилась страшная песчаная буря.

— К чему ты клонишь?

— Посмотри, — сказал он и указал вниз, на дно долины. — Что ты видишь?

— Ничего.

— Посмотри повнимательнее.

Она пригляделась, прищурилась — и увидела-таки другие, отличающиеся от остальных следы. Две длинные линии, разделенные шестью или семью футами, с еще более узкой линией, проходившей между ними. Следы уходили к дальнему концу бесплодной долины. И снова Финн прикрыла глаза от палящего солнца. Поднялся знойный ветер, и воздух тут же наполнился крупнозернистым песком, который стал забиваться в нос и волосы.

— У этого «уэйко» шасси с тремя колесами, точь-в-точь как у «вильги», на которой мы прилетели. Он оставляет такой же след.

— Не понимаю. Как самолет мог оставить следы на дне каньона, если он разбился наверху?

— Очень просто — те следы остались от предыдущего визита. Педрацци побывал здесь раньше.

— Выходит, это не был обычный обзорный полет.

— Выходит, так, а поскольку они не сообщили, куда и зачем летят, получается, что хотели сохранить в тайне какую-то свою здешнюю находку.

— Но здесь ничего нет.

— Должно быть. Педрацци, исчезнувшие солдаты, разбившиеся самолеты — уже слишком много для одного безвестного ущелья посреди пустыни. А тут еще и Адамсон с приятелями.

— Ладно. Нам-то, по-твоему, что надо искать?

— Я бы сказал, пещеру, — ответил Хилтс, подняв глаза на каменистые стены, — но в этом тоже нет смысла. — Он помолчал. — Если только…

— Если только — что?

— Здесь повсюду песчаник. Пещеры обычно образуются в известняке в результате воздействия воды. Воды тут нет уже давным-давно.

— И что в связи с этим приходит тебе в голову?

— Кумран.

— Свитки Мертвого моря? — Финн задумалась. — Они были написаны ессеями или кем-то в этом роде.

— Ессеями или коптами, для нас это не имеет особого значения. Главное в другом — Кумранские пещеры использовались специально, чтобы скрыть эти свитки от людей, которые хотели уничтожить их, и пещеры были искусственными норами, выдолбленными в камне. Когда люди, спрятавшие эти рукописи, покинули Кумран, они замуровали пещеры и замаскировали входы, засыпав их каменными обломками.

— Ты хочешь сказать, что здесь использовался тот способ?

— Педрацци здесь что-то нашел, и эти солдаты находятся где-то рядом. Бьюсь об заклад.

— Что нам искать? — спросила Финн.

— Выступ, навес, что-то такое, что может показаться не совсем естественным по форме — слишком ровным, может быть, подозрительно правильной формы… что-то в этом роде.

— Не слишком определенно.

— Пока это лучшее, что пришло мне в голову.

Они приступили к поискам, и именно Финн обнаружила нечто, соответствовавшее названным Хилтсом признакам. На полпути вверх по дальнему боковому склону каньона находился выступ более темного песчаника, а прямо под ним нечто, казавшееся вертикальной линией тени — слишком ровной, чтобы оказаться простой игрой природы. Взобравшись по склону, они в конечном счете добрались до почти невидимого уступа, шириной всего в два фута, находившегося перед узкой щелью, представлявшей собой давным-давно заложенный кирпичом и засыпанный песком вход в пещеру. Правда, возможно, в результате давней сейсмической активности часть глинобитной кирпичной кладки обвалилась, открыв маленький проем, который, впрочем, в результате песчаных бурь или местных обрушений оказался основательно засыпанным.

Вспотевшие, тяжело дыша, Финн и Хилтс нагнулись перед отверстием в скале и всмотрелись внутрь.

— Ничего не разглядеть, — разочарованно сказал Хилтс.

— Давай залезем туда, — живо предложила Финн.

Хилтс положил руку на ее запястье, останавливая.

— Постой. Пещера может быть занята.

— Кем?

Ухватившись за выступ одной рукой и положив другую на плечо Финн, чтобы сохранить равновесие, Хилтс поднял левую ногу и долбанул каблуком в блокировавшую проход кирпичную стену. После второго удара здоровенный фрагмент кладки провалился внутрь, подняв тучу пыли. Послышались странные скребущие звуки, похожие на шелест сухой листвы, и из пещеры выкатился поток бледных ракообразных тварей, задевая и царапая туристские ботинки Финн. Девушка взвизгнула и шагнула назад, чуть не упав с обрыва. Шестидюймовые твари промчались мимо и исчезли.

— Лейурус квинкестриатус, — сказал Хилтс. — Еще их называют «смертельными охотниками». Одна из самых опасных разновидностей скорпионов в мире. В дневное время они предпочитают прохладные темные места, а ночью выползают наружу, чтобы поохотиться.

Финн молча кивнула, стиснув зубы. Даже воспоминание о звуках, произведенных ядовитыми тварями, наводило ужас. Она непроизвольно отпрянула от входа.

— Ну так как?

— Мы зайдем, — сказал Хилтс. — Обрушившаяся стена наверняка их распугала.

— А что, если кто-то из них остался там?

— Наступи на него, вот и все.

Ухмыльнувшись, Хилтс пригнул голову и вошел в пещеру. Тяжело сглотнув, Финн последовала за ним.

Пролом в старой кирпичной кладке наполнил помещение светом. Первоначально оно, очевидно, представляло собой не более чем маленькое углубление под навесом, предлагавшее убежище от палящих лучей солнца, однако в незапамятном прошлом каверна была искусственно углублена и расширена. Однако если в древности скальный тайник служил, подобно пещере в Кумране на побережье Мертвого моря, местом хранения манускриптов, то в Новейшее время превратился в склеп. В одном углу находились пять мумифицированных тел в лохмотьях, в которых еще угадывалась униформа «пустынных крыс». Два из них были скрючены, как зародыши в материнском чреве, одно выглядело так, будто человек застыл на четвереньках поверх похожего на алтарь камня, еще одно находилось в сидячем положении, привалившись спиной к стене, а пятое, наполовину присыпанное камнями, лежало на полу пещеры лицом вниз, сжимая в длинной, тонкой, иссохшей руке позеленевший медный цилиндр. Верхушка цилиндра отсутствовала, внутри он был пуст.

Задняя часть пещеры была завалена грудой песка, оставшейся после случившегося в давнем прошлом обвала.

— Пропавшие солдаты, — пробормотал Хилтс.

Он наклонился и начал бережно разбирать то, что осталось от мундира солдата, сжимавшего медный цилиндр.

— Поосторожнее со старыми боеприпасами, некоторые из них могут оказаться взрывоопасными.

По всей пещере было раскидано оружие — старые винтовки системы Энфилда, огромный пулемет «Льюис», пистолет-пулемет Томпсона и более полудюжины гранат Миллса.

— Интересно, почему они умерли? — сказала Финн. — Похоже, смерть настигла их внезапно.

Хилтс сдвинул в сторону ногу осматриваемого им тела, и на виду оказались высохшие хитиновые оболочки полудюжины существ, похожих на тех, которые только Что поспешно удрали.

— Они растревожили гнездо скорпионов. Для того, чтобы убить человека, достаточно всего одного укуса, а каждого из этих бедняг, должно быть, ужалили десятки раз. Не самый приятный способ расстаться с жизнью.

Хилтс достал из внутреннего кармана рубашки покойного старый бумажник и открыл его. Истонченные, словно сделанные из бумаги остатки внутренних органов человека лежали, как пыль, в костистой полости его грудной клетки.

— Что-нибудь интересное? — спросила Финн.

— Счет из бара «Шеферд-отеля», членская карточка клуба «Виктория», читательский билет библиотеки Хаддона в Кембридже. — Он порылся в бумажнике. — Ага, вот и удостоверение личности. Профессор Джордж Поккок, Служба стратегических операции, Грей Пилларс, Каир. Там, если не ошибаюсь, располагалась штаб-квартира этой конторы.

— А библиотека Хаддона относится к факультету археологии. Там познакомились мои родители.

— А Служба стратегических операций — это шпионы. Этот малый не был бойцом глубинного патруля.

— Шпион-археолог, посланный на поиски Педрацци?

— Похоже на то.

Хилтс сунул бумажник покойного в карман своей куртки, задержался, чтобы сделать несколько снимков, а потом направился в глубь пещеры.

Финн, на которую вдруг накатил приступ клаустрофобии, подошла к выходу и выглянула из пещеры. Снаружи, в лежащей внизу панораме военного времени, все оставалось по-прежнему, разве что посвежевший ветер, со стонами продувавший каньон, добавил кружащего песка. Небо над головой сменило голубой цвет на безобразный, словно старый синяк, шафрановый. Погода явно менялась к худшему. Она повернулась, чтобы сказать об этом Хилтсу, но увидела, что он увлечен какой-то находкой. С легким беспокойством она отвернулась от выхода и, боязливо поглядывая под ноги, двинулась к фотографу. Дойдя до него, она увидела, что он рассматривает крышку большого — четыре фута в высоту, три в ширину и около шести (край был засыпан песком) в длину — каменного ящика. Камень покрывала резьба — что-то вроде изображения горгоны Медузы с клубком извивающихся змей вместо волос. Вокруг головы, как на монете, шла едва заметная, почти стертая надпись.

— Я не могу прочесть, — сказал Хилтс.

Финн сняла крышку со своей фляжки, налила воду на ладонь и быстрым движением руки протерла надпись. Буквы потемнели, и текст приобрел отчетливость.

— Ловко, — с восхищением заметил Хилтс и прочел вслух: — «Hic Latito Lux Excito — Vox Luciferus». — Он покачал головой. — Жаль, что я не учил в школе латынь.

— А я учила, — сказала Финн. — Мои родители настояли. Они считали, что нет ничего лучше классического образования: пригодится для чтения надписей на фасадах важных старинных зданий.

— И о чем же тут говорится?

— «Здесь покоится светоносец, так говорит Люцифер».

— Ты, наверное, шутишь, — сказал Хилтс.

— Non ioco est, — возразила она. — Никаких шуток.

— Люцифер — это тот самый Люцифер?

— В Древнем Риме это было обычным именем, притом весьма распространенным. Негативный смысл слово «Люцифер» приобрело лишь в христианскую эпоху.

— Выходит, что здесь погребен какой-то римлянин по имени Люцифер?

— По его словам, во всяком случае.

— Давай посмотрим.

Хилтс обеими руками сдвинул насыпавшийся на крышку саркофага песок.

— Сдается мне, уйма народу пускалась во все тяжкие, лишь бы отыскать эту штуковину, что бы там ни находилось. Не заглянуть внутрь было бы с нашей стороны просто глупо.

— А как насчет Адамсона и его приятелей? — спросила Финн, нахмурившись.

Хилтс посмотрел на часы.

— У нас как минимум полчаса. Мы можем выйти отсюда задолго до их прибытия.

Чтобы расчистить от песка верх каменного ящика, потребовалось еще пять минут. Когда это было сделано, Хилтс взял десятидюймовый штык одной из брошенных винтовок, забил его в небольшую щель между краем саркофага и крышкой и слегка повернул. Крышка чуть сдвинулась, выпустив пыльный, застоявшийся воздух. Совместными усилиями Хилтс и Финн сдвинули ее еще дальше, а потом, поддерживая, плавно опустили на пол пещеры. После чего заглянули внутрь.

В тяжелом каменном гробу находился труп мужчины в светло-зеленых брюках, длинной, застегнутой на все пуговицы куртке того же цвета и сапогах. Лицо обтягивала коричневая, пергаментная кожа, однако, если не считать утраченного уха, в целом оно сохранилось относительно неплохо. На ястребином носу сидели очки в проволочной оправе, а уха не было по той простой причине, что в правом виске зияло рваное отверстие с добрый кулак величиной. Отсутствовала и часть челюсти, обнажая желтые зубы. Язык усох и почернел. Между ногами подвергшегося естественной мумификации трупа находилась медная цилиндрическая урна, такая же, как и в руке мертвеца близ входа в пещеру. Наклонившись над гробом, Финн достала урну и убедилась, что она пуста, как и та, что была у мертвого археолога. Хилтс тем временем принялся обшаривать карманы застегнутой на латунные пуговицы куртки покойного.

— Похоже на мундир, — сказала Финн.

— Мундир и есть, — ответил Хилтс. — Итальянский пустынный спецназ. Но без нашивок, погон и любых других знаков различия.

— Смотри, кольцо, — сказала Финн.

Она ловко подняла правую руку покойного, на кожистом кончике указательного пальца которого поблескивал золотой ободок. Он упал в ее ладонь.

— На нем выгравирован герб.

— Как пить дать, это Педрацци. Ну-ка погоди…

— Нашел что-нибудь?

— Он был заядлым курильщиком. — Хилтс хмыкнул. — Наверняка помер бы от рака легких, не умудрись кто-то разнести ему голову.

Он бросил Финн маленький старый портсигар, на крышке которого имелось эмалевое изображение сидящей женщины и надпись: «Фатима».

И тут, восприняв не столько звук, сколько вибрацию, Финн почувствовала, как к стонам ветра в ущелье добавляется что-то еще.

— Шум какой-то, — нервно произнесла она.

Хилтс прервал осмотр и прислушался.

— Дерьмо! — сорвалось с его губ.

В присутствии Финн молодой человек выругался впервые.

— Что?

— Вертолет.

— Адамсон?

— Нет, это какая-то военная машина.

Хилтс подбежал к выходу из пещеры и выглянул. Финн присоединилась к нему. Она не видела ничего, кроме вихрящегося песка и старых машин на дне долины. Звук становился громче: низкий, глубокий рокот.

Хилтс хмуро кивнул:

— Русский. «Ми двадцать четвертый». Хорек в берете.

— Полковник Насиф.

— Не иначе.

— Что он здесь делает?

— Сомневаюсь, что нам представится возможность спросить.

— Что будем делать?

— Сваливать.

Прежде чем похожий то ли на насекомое, то ли на какой-то зловещий инопланетный аппарат из фантастических фильмов, построенный русскими боевой вертолет появился в поле зрения, они успели добежать до разбитого итальянского «Сахариане». «Ми-24», чуть покачиваясь из стороны в сторону, словно высматривая добычу, с устрашающей неспешностью скользил над долиной.

— Они нас не увидели, — сказал Хилтс.

— Увидеть, может, и не увидели, — возразила Финн, — но то, что мы здесь, знают. Не могли же они не заметить самолета.

Молодой человек и девушка присели на корточки за крылом старого грузовика.

Переместившись так, чтобы корпус итальянского автомобиля прикрывал их, как щит, Финн бросила взгляд в сторону выхода из каньона. До него было не менее ста футов, причем преодолевать это расстояние пришлось бы по открытому пространству.

— Нам нужно отвлечь внимание, — крикнула она.

Хилтс кивнул. Он полез в глубокий карман своей потертой куртки и достал одну из прихваченных в пещере гранат Миллса.

— Думаешь, сработает?

— Есть только один способ это выяснить.

Выдернув чеку, он зажал гранату в кулаке, дождался, когда вертолет, кабина которого смотрела сейчас в противоположную от них сторону, опустился на землю, и швырнул металлический кругляш размером с бейсбольный мяч. Граната, поблескивая в воздухе стальными гранями, полетела по дуге — сначала вверх, потом вниз.

— Считай до четырех и беги к каньону, — проинструктировал Хилтс. — Я сразу за тобой!

Он выхватил из кармана вторую гранату и бросил ее, как и первую, но целя в другую сторону долины.

Пригнувшись, Финн, быстро сосчитала до четырех, сорвалась с места, не сводя взгляда с темного провала, и успела добежать туда как раз к тому моменту, когда позади громыхнул первый взрыв. Она попыталась оглянуться, но почувствовала на плече ладонь Хилтса, подталкивавшего ее дальше. Она поскользнулась, и он поддержал ее под локоть, помогая подняться. Когда бабахнуло во второй раз, девушка уже нырнула в темное ущелье.

— Беги! Беги! — орал Хилтс.

И она побежала, слыша сзади неровный кашель то глохнувшего, то запускавшегося снова, то опять глохнувшего вертолетного мотора.

— По-моему, я попал в винт! — сказал Хилтс.

Финн на бегу лишь кивнула и не сбавляла хода до тех пор, пока не вынеслась на открытое пространство. Маленький самолет поджидал их на прежнем месте. Вертолет остался в долине — над скалами он не поднялся. Однако, бросив взгляд направо, Финн остолбенела — оттуда, загораживая солнце, словно чудовищный океанский вал, стремительно надвигалась черная завеса в тысячу футов высотой.

— Смотри!

— Песчаная буря! — крикнул Хилтс. — Живо к самолету!

Финн побежала еще быстрее, хотя сердце ее и так норовило выскочить из груди, а воздух обжигал легкие. Добежав до тени крыла, она нырнула под него и распахнула дверь маленького летательного аппарата.

В спину ей дул яростный, жгучий ветер, швырявшийся жалившими открытую кожу зернами песка. Звук, с которым песчинки ударялись о крылья и фюзеляж, походил на лихорадочное постукивание миллиона костяных пальцев, предвещавшее страшный конец, который ждет их, когда гигантский, посланный демонами пустыни темный вал захлестнет крохотный самолетик вместе с беспомощными пассажирами.

Тем не менее девушка вскочила в кабину, а когда Хилтс плюхнулся на сиденье рядом с ней, протиснулась мимо него, чтобы захлопнуть дверь. Пилот тут же начал готовиться к взлету — потянулся, нажал на кнопку закрылков, открыл воздушный клапан и включил подачу топлива. Взревел двигатель. Хилтс отпустил тормоз и, левой рукой сильно толкнув вперед дроссель, правой взялся за рукоятку управления. Пропеллер завертелся, словно чудовищный вентилятор: казалось, будто он всасывает воздух, неся их прямо на скалы.

— Ты не собираешься повернуть? — крикнула Финн, уставившись на утес менее чем в двухстах ярдах от них.

— Слишком медленно! Она поворачивается как будто во сне! — ответил Хилтс, еще сильнее толкая дроссель вперед.

Самолет мчался по плотно утрамбованному песку, в то время как справа от Финн, заполняя поле ее зрения, вырастал фронт песчаной бури.

— У нас получится?

— Надейся на лучшее.

Неожиданно над гребнем утеса появился вертолет Он нырнул по направлению к ним, и подвешенный под его носом спаренный пулемет изрыгнул пламя. Очередь прошла перед самым их самолетом, выбив борозду и разбросав каменистую почву.

Хилтс резко вывернул рычаг направо и ударил ногой вниз, по правой педали руля высоты, одновременно выжимая дроссель настолько, насколько это было возможно. Самолет качнулся направо и взмыл в воздух, тогда как «Ми-24» сносило налево, навстречу надвигавшейся черной стене. Внезапно позади послышался стук, и самолет встряхнуло, как будто его схватила рука великана. Потом ударила песчаная буря, и они исчезли в ее голодных челюстях.

Некоторое время они летели внутри бури, вслепую набирая высоту, пока не вырвались на солнечный свет, оставив клубящийся черный ужас внизу. Под ними бушевало кошмарное море тьмы, прочерчиваемой прожилками молний.

— Вот уж буря так буря, — сказала Финн, глядя вниз.

— Жуткое дело, — кивнул Хилтс, проверяя свои приборы. — Мало того что она сама по себе опасна, так трение песка вдобавок вызывает электрические разряды. И все виды магнитных возмущений.

— Там, внизу, ты летел прямо на тот вертолет. Ты не повернул.

— У этой штуковины сумасшедшая скорость, но на поворот нужно много усилий, а «Ми двадцать четвертый», пожалуй, наименее маневренный из всех русских машин. Чтобы не столкнуться с нами, он вынужден был описать большой круг и потерять время. А я знал, что мы успеем уйти наверх.

— Знал?

— Надеялся, — ухмыльнулся Хилтс.

— Надейся на лучшее. Это самое оптимистическое, что ты мог предложить?

— Все лучше, чем распрощаться навеки с собственными задницами. Что было для нас единственной альтернативой.

— А как насчет вертолета? Он за нами погонится?

— Нет. У них было недостаточно времени, чтобы совершить подъем. Этому Насифу придется пережидать бурю. На земле. Не исключено, что и после нее придется вызывать по радио помощь.

— Ну а нам-то что теперь делать? Вернуться на раскопки мы не можем.

— В Айн-аль-Газаль есть старый нефтяной аэродром. Мы можем там заправиться и перелететь через границу в Египет.

— А потом?

— Придется немного подумать. Каир. Посольство. Новые паспорта. Может быть, поговорить с твоим приятелем Микки Червы.

— А может быть, нам все же удастся выяснить, что нашел Педрацци и из-за чего вообще весь этот переполох.

— Надо было хотя бы захватить с собой одну из тех медных урн.

— Извини, отвлеклась, — ответила Финн.

Она полезла в карман и достала старый плоский портсигар с изображением сидящей женщины на крышке.

— Вот единственное, что у нас есть.

— И никто из нас не курит, — сказал Хилтс. — Вот обида!

Они летели строго на восток, к далекой границе, прочь от песчаной бури и Насифа с его вертолетом и пулеметами.

Финн потрясла портсигар, но никакого звука не было, хотя для пустого он казался тяжеловатым. Из любопытства она открыла крышку и удивилась, увидев внутри скомканный кусочек пыльного полотна. Хилтс бросил взгляд через узкую кабину.

— Нашла что-нибудь?

— Точно не знаю, — сказала она. — Это похоже на носовой платок.

— Я собираюсь совершить посадку по радару, — сказал Хилтс, мягко переводя вперед рычаг управления. Самолет отреагировал моментально, устремившись вниз, в сторону пустыни. — Не хотелось бы, чтобы наш друг послал за нами кавалерию.

Финн развернула тряпицу. В одном углу была вышита монограмма — две буквы, переплетенные под гербом.

— Л. П. Лючио Педрацци. Герб тот же самый, что на кольце с его пальца.

— Дырку в башке ему не скорпионы проделали, — заметил Хилтс. — Это был выстрел, скорее всего, из пистолета, с близкого расстояния.

— Убит?

— Без вопросов.

— Но ты говорил, что единственным человеком, составившим ему компанию в последнем полете, был…

— Пьер Дево, монах, — договорил Хилтс.

— Монах с пистолетом?

— Агате Кристи это понравилось бы.

Финн закончила разворачивать носовой платок. В центре квадратика ткани поблескивал золотой медальон. На девушку в упор смотрело злобное рельефное лицо сдвинувшей брови Медузы: зубы в оскале, вместо волос клубок извивающихся змей.

— Монета? — спросил Хилтс, глядя на предмет на ее ладони.

— Медальон.

— А что написано вокруг головы?

— Надпись та же самая, что и на каменном гробу. «Здесь покоится светоносец. Так говорит Люцифер».

Она перевернула золотой диск. С оборотной стороны были выгравированы красивое лицо и еще одна надпись.

— А там что?

— «Legio III Africanus — Domus in Venosa est». «Третий африканский легион, чей дом в Венозе», — перевела она.

Хилтс задумался, наморщив лоб.

— Где находится Веноза?

Веноза оказалась городком с населением примерно в двенадцать тысяч жителей, раскинувшимся у подножия вулканической вершины в районе Базиликата, маленькой провинциальной области, расположенной примерно в дуге итальянского «сапога», между заливом Таранто к югу и мраморным Апеннинским хребтом к северу. С архитектурной точки зрения городок представлял собой скопище невыразительных строений с белыми оштукатуренными стенами и пыльными бежевыми черепичными крышами. Туристические маршруты через него не пролегали, ибо там не было ничего, сопоставимого с изысками Тосканы или величием Рима, однако прежде, и под другим названием, то был один из важнейших расположенных вдоль Аппиевой дороги сборных пунктов непобедимых легионов Рима, отправлявшихся завоевывать мир. Нынче там имелось лишь несколько второстепенных церквей, заброшенные катакомбы, крепость и расположенный в центре, на маленькой площади, неплохой ресторан.

Финн припарковала маленький голубой «фиат-панда» на тесной городской площади и выключила двигатель. Единственным различием между площадью и парковочной площадкой из мощеного камня являлась среднего размера статуя старого римлянина в тоге со свитком в одной руке и оливковым венком на полулысой голове. Предположительно то был самый прославленный житель города, Квинт Гораций Флакк, более известный в истории литературы как поэт Гораций. Финн сидела за рулем, потому что бегло говорила на итальянском языке, проведя год во Флоренции, где собирала материалы для своей магистерской диссертации по теме «Рисунки Микеланджело». Кроме того, она знала, что это наилучший способ общения с итальянской дорожной полицией, представители каковой, при всем их ужасающем шовинизме, всегда были готовы проявить снисходительность по отношению к симпатичной рыжеволосой туристке, особенно такой, которая умела сказать per favore и grazie со столь очаровательным акцентом. Финн распахнула дверцу миниатюрного автомобиля.

— Побудь здесь, — велела она.

— Это еще почему? — осведомился Хилтс, отстегнув ремень безопасности.

— В этой стране у женщины, которая задает вопросы сама, получается лучше, чем когда она с кем-то, — ответила Финн. — Итальянские мужчины одинаковы — себя они почитают рожденными на свет для того, чтобы очаровывать женщин, а женщин, во всяком случае молодых, считают беспомощными романтическими созданиями, отчаянно нуждающимися в мужской поддержке, заботе и внимании. А вот в тебе каждый из них увидит прежде всего соперника.

— А если он окажется дряхлым стариком?

— Тем лучше. Он захочет показать, что еще молодец, — ухмыльнулась она.

— А если геем?

— Ему все равно захочется ущипнуть меня, просто чтобы поддержать национальную честь.

— Странные рассуждения для американской феминистки.

Она рассмеялась.

— Феминизм есть феминизм, а Италия есть Италия.

Финн выбралась из машины, пересекла способную породить клаустрофобию маленькую площадь и вошла в местную городскую ратушу — осыпающееся каменное здание со входом, похожим на щербину во рту, и с полным отсутствием каких бы то ни было выдающихся архитектурных особенностей.

Хилтс откинулся на спинку сиденья и взял путеводитель, который они купили на заправке в двенадцати милях от города.

Согласно этой книге, пару тысяч лет назад городок назвали Венусия, в честь римской богини любви и красоты, но со временем название стало звучать несколько иначе. Теперь главной местной достопримечательностью являлась гробница супруги Роберта Гвискара, норманна, завоевавшего Сицилию, каковое деяние имело своими последствиями появление мафии и слова wiseacre — «умник». Насколько мог понять Хилтс, ничего связывающего Лючио Педрацци с полной не столь уж древних мумий пещерой в Ливийской пустыне здесь не было. Правда, другими наводками они все равно не располагали.

Спустя пять минут Финн появилась снова и села в машину.

— Ну и? — спросил Хилтс.

— Хочешь верь, хочешь нет, но его зовут Альберто Пачино, и он упорно пытался вставлять реплики из «Человека со шрамом» с итальянским акцентом.

— Ну а кроме того, что ты сказала «привет» его маленькому другу, ты что-нибудь узнала?

— Я не говорила «привет» его маленькому другу, зато выяснила, кто лучший знаток местной истории. Его зовут синьор Абрамо Вергадора. Он профессор на пенсии и проживает на вилле «Л'эбрео эрранте», в нескольких милях к северу.

— Это как переводится?

— «Вечный жид», — ответила Финн.

Вилла синьора Вергадора находилась в живописной долине, раскинувшейся между двумя из бесчисленных каменистых холмов, разбросанных по всем окрестностям, словно какая-то гигантская псина изрыла их, норовя докопаться до столь же огромной косточки. Причем в отличие от большинства подобных долин, через которые они проехали, эта была еще и зеленой. Вилла располагалась в оливковой роще, и по одну сторону от дороги к ней между деревьями, поблескивая, бежал ручей. Само здание выглядело скромным и очень старым — пожелтевшая штукатурка отставала от древней кладки, глубокие окна скрывались за коваными решетками, а над тусклой терракотовой черепицей кровли возвышалась башенка.

Финн припарковалась перед парадным входом, и когда они с Хилтсом вылезли из машины на яркий, теплый солнечный свет, стали слышны мягкое журчание ручья и шелест ветерка в кронах пирамидальных тополей, обступавших дом, словно часовые, и гораздо более высоких, чем сучковатые старые оливы, наверное, ровесницы этой виллы.

Они остановились перед массивной дощатой дверью, и Финн потянула за цепочку колокольчика. Откуда-то из глубины донесся слабый звон, а потом шарканье приближающихся ног. Наконец дверь со скрипом приоткрылась и в проеме появился ни дать ни взять итальянский Дж. Р. Р. Толкиен, в ермолке, нахлобученной на копну непослушных серебристых волос, с мешками под поблескивающими глазами и розовыми щечками, основательно обвисшими по обе стороны по-женски мягко обрисованного рта. На лбу хозяина виллы красовались сдвинутые наверх очки в ярко-красной оправе, а одет он был в коричневый вельветовый костюм, слишком теплый для лета, в комплекте с жилетом, белой сорочкой и галстуком. Из кармашка на жилете свешивалась часовая цепочка. При этом на ногах у него были бархатные домашние туфли.

— А, — радостно сказал хозяин виллы, — вы та американская пара.

— Откуда вы узнали? — спросил Хилтс.

— Мне позвонил Альберто из муниципалитета, — ответил старик, все еще улыбаясь. — Ему кажется, будто каждый американец — это продюсер из Голливуда, который ищет новых звезд.

Он посторонился и приглашающе повел рукой.

— Проходите, пожалуйста. Меня зовут Абрамо Вергадора.

Вергадора провел их через несколько не перегруженных обстановкой комнат с высокими потолками, и они оказались в помещении, которое, очевидно, было главным в этом доме, — в библиотеке, заставленной книжными шкафами и стеллажами. Каменные полы были Устланы персидскими коврами. Прочая обстановка состояла из дюжины стульев и кушеток и нескольких столов. Почти на всех этих предметах мебели высились стопки книг. Увязанные в пачки книги лежали и на полу. В комнате пахло бумагой, кожей, сигарным дымом и пеплом от находившегося в углу огромного камина.

Финн замерла — на каминной доске красовался тот же герб, который она видела и на кольце Педрацци, и на уголке старинного носового платка, в который был завернут золотой медальон.

— Это герб рода Педрацци, — промолвила она.

Вергадора посмотрел на нее с любопытством.

— Нет, не совсем так, — сказал он. — Однако чрезвычайно удивительно, что вы вообще об этом знаете.

— Но Лючио Педрацци использовал именно этот герб, — настаивала она.

— Верно, хотя его семья не имела на него права, — невозмутимо возразил Вергадора. — Но прежде чем мы продолжим нашу дискуссию, позвольте предложить вам чай или кофе. Лимонад? Что-нибудь еще? Сам-то я, — улыбка старика сделалась еще шире, — пью только «Доктор Пеппер», но для гостей держу и кое-что покрепче. Мартини? Бренди «Александр»? К сожалению, это единственные два американских коктейля, которые я способен смешать, а домашней прислуги, которая занимается уборкой и стиркой по четвергам, у меня нет.

— Кофе было бы славно, — сказала Финн.

— Конечно, — кивнул Хилтс.

— Замечательно, — просиял Вергадора.

Он повернулся и торопливо удалился, шаркая домашними туфлями.

— Он сумасброд, — заметил Хилтс. — Славный сумасброд, но все равно чокнутый.

— Мне больше нравится слово «эксцентричный», — сказала Финн с улыбкой и принялась рассматривать книги. — У него здесь есть все, от «Ада» Данте до «Остановки» Стивена Кинга.

— Не такое уж большое расстояние, если подумать, — отозвался Хилтс, опустившись в одно из уютных кожаных кресел и глядя на продолжавшую осматривать книги девушку.

— Что ты думаешь об этой вещице Педрацци?

— Жду не дождусь его объяснения, — ответила финн.

— Он еврей, — стал размышлять вслух Хилтс, — это несколько странно.

— Вилла называется «Вечный жид». Вообще евреи проживают в Италии тысячи лет.

— Об этом не слишком многие знают.

— Фиорелло Ла Гардия был итальянским евреем. Модильяни, художник, был евреем. По-моему, Оливетти, малый, который изобрел пишущую машинку, был евреем.

— Да. Его звали Камилло Оливетти, — произнес Вергадора, вернувшийся в комнату с подносом.

Кроме кофе на подносе стояла фарфоровая ваза с одним-единственным бутоном розы. Хозяин опустил поднос на стол.

— Я знал его сына, Адриано, довольно неплохо, — продолжил старик. — В войну мы с ним вместе комфортно отсиживались в Лозанне, изображая из себя изгнанников. Не будь он так богат, наверняка стал бы коммунистом. Я уверен.

Он умолк и мечтательно улыбнулся.

— Вы знаете, они ведь единственная компания, до сих пор производящая пишущие машинки. Я чувствую себя уютнее в мире, где у людей есть не только органайзеры и компьютеры.

Он взглянул на Финн:

— Сливки? Сахар?

— Нет, спасибо, — ответила она.

— И то и другое, — сказал Хилтс.

Вергадора налил кофе и, когда Финн заняла место за столом напротив него, передал чашки гостям.

— Расскажите мне о Педрацци и гербе, — попросила Финн.

— Расскажите мне, почему вы хотите знать, — ответил Вергадора.

Ответил за нее Хилтс:

— Несколько дней тому назад мы нашли его высохший труп в пещере в Ливийской пустыне. Кто-то выстрелил ему в голову.

— Как замечательно, — произнес снова просиявший старик. — Конец, о котором можно только мечтать. В том смысле, что покойный был дурным человеком и вполне это заслужил.

Он сделал маленький глоток кофе и, прищурившись, посмотрел на розу. Потом слегка поправил стебель.

— Вы нашли останки и того мерзавца Дево?

— Нет, тело Педрацци покоилось в старом саркофаге, — ответила Финн. — Кроме него в пещере мы нашли останки нескольких английских солдат, погибших позже.

— Жаль. Как ребе, я должен быть выше этого типа мышления, но порой закрадывается непрошеная мысль о том, что некоторых людей следовало задушить при рождении. Пьер Дево занимает одно из первых мест в моем списке.

— Вы так и не объяснили насчет герба, — настойчиво повторила Финн.

— А что вы делали посреди Ливийской пустыни?

— А вы всегда отвечаете на вопросы вопросами?

— Это обычная манера ребе, дурная привычка, но полезная, — отвечал Вергадора с очередной доброжелательной улыбкой. — Она дает старому человеку время подумать. Я ведь не так быстро соображаю как вы, молодые люди.

— Так все-таки что там с гербом, — гнула свое Финн.

— Три руки, держащие полумесяцы, три пальмы и вздыбившийся геральдический лев. Педрацци, при его ограниченности, не увидел в этом никакой гебраистики, хотя некогда герцогство Лорро, центр которого находился примерно там, где сейчас оливковая роща, принадлежало моим предкам. Первым носителем титула был ди Леви Вергадора ибн Лорро, получивший его от королей Ломбардии в двенадцатом веке. Если бы Педрацци провел соответствующие исследования, он бы понял, что полумесяцы, пальмы и открытые ладони это геральдические знаки, указывающие на иудейскую веру. Я был последним герцогом Лорро, правда, итальянские титулы к тому времени мало что значили в каком бы то ни было реальном смысле, но в тридцать восьмом году Муссолини решил последовать примеру Гитлера, и евреи на время стали персоной нон грата. К тому времени я жил за пределами Италии, но в мое отсутствие они лишили меня титула, этого дома и той земли, что оставалась. Ее отдали Педрацци как подарок самого дуче, и этот негодяй возомнил себя настоящим герцогом. Стал помещать герб везде, где мог.

— А вы, значит, уехали в Швейцарию, в Лозанну, — вспомнила Финн.

— А потом, после войны, в Америку, потом в Канаду, потом в Израиль на некоторое время. Но я настолько итальянец, насколько и еврей, и стал тосковать по Родине. Услышал, что вилла продается, и заново выкупил собственное достояние. Педрацци успел тут наследить — назвал усадьбу «Вилла Педрацци» и велел вырезать эти слова на фасаде, но я все подчистил.

— Возвращение домой Вечного жида.

— Что-то в этом роде, — кивнул Вергадора.

Он допил свой кофе, поставил чашку на поднос, откинулся назад в кресле, извлек из кармана старую бриаровую трубку, зажег ее кухонной спичкой, которую достал из другого кармана, и примял табак ногтем большого пальца. А когда запыхтел, шумно выпуская в направлении окрашенного никотином потолка ароматические кольца, то приобрел еще большее сходство с Толкиеном.

— Однако, — сказал он, — увидев мой фамильный герб на каминной доске, вы удивились, из чего следует, что сюда вас привело нечто иное. А поскольку вы американцы и недавно побывали в Ливийской пустыне, могу предположить, что вам довелось принять участие в так называемой археологической экспедиции Рольфа Адамсона, о которой так много говорилось в последнее время в новостях. Да?

— «Так называемой»? — удивилась Финн.

— Рольф Адамсон имеет у археологов такую же репутацию, как человек, который роет выгребную яму прямо в собственном саду.

— Вижу, вы не упустите случая поделиться своим мнением, — хмыкнул Хилтс.

— Археология — это серьезное дело, молодой человек, — сказал Вергадора, используя черенок трубки, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Как сказал кто-то когда-то: «Черновик прошлого зачастую представляет собой дорожную карту будущего».

— Если не знаешь, где ты был, то как можешь знать, куда направиться? — ответил Хилтс.

На сей раз рассмеялся старик.

— Тот, кто забывает прошлое, обречен повторять его.

— А как насчет этого: «Археология — это поиски фактов… а не истины. Если вы ищете истину, то дальше по коридору будет аудитория, где доктор Тайри читает курс философии», — процитировал Хилтс.

— Теперь вы смеетесь надо мной, — заявил Вергадора, пуская дым и улыбаясь еще шире.

— Вы оба сумасшедшие, — сказала Финн.

Она полезла в карман, достала старый портсигар и подтолкнула его по столу к седовласому хозяину. Тот, задержав на миг взгляд на изображении женщины, открыл портсигар, развернул бумажную салфетку, которой девушка заменила старый платок Педрацци, и, бережно взяв пальцами поблескивающий медальон, стал внимательно рассматривать его с одной и с другой стороны.

— Вот причина, по которой мы приехали в Венозу, — объяснила Финн.

— Боже мой! — пробормотал старик.

— Что вас так удивило?

— Молодой Люцифер Африканский и его мифический легион.

— Мифический?

— Надежных доказательств реальности существования самого этого человека, не говоря уж о его легионе, очень мало. Когда Рим пал, к сожалению, вместе с ним пал и его бюрократический аппарат, включая летописцев. Имеются разрозненные ссылки там и сям, но все это не более чем намеки. Так или иначе, по скудным сведениям, этот легионер служил в Иудее во времена Иисуса, а некоторые утверждают, будто именно он охранял гробницу Христа и был свидетелем Воскрешения. Одни считают его прототипом героя романа Ллойда Дугласа «Плащаница», другие верят, что именно он увел в пустыню пропавший легион, а Алмаши верил, будто как раз с ним связаны легенды о светловолосых, голубоглазых людях, которые были хранителями Зерзуры.[6]

— Иными словами, он был тем, кем вы хотите его видеть.

— В общем, да. Хотя, — старик снова бросил взгляд на медальон, — эта вещица может послужить тому, что он из мифологического персонажа превратится в исторический. Если, конечно, она подлинная.

— Как можно определить, подлинная она или нет? — спросил Хилтс.

— С трудом. — Старик пожал плечами. — Изделия из золота всегда трудно датировать. Металл очень стоек к воздействиям времени, и человеку, изучившему эпоху и владеющему методикой литья и чеканки того времени, ничего не стоит изготовить предмет, способный сойти за подлинник.

— Медальон находился в кармане Педрацци, когда мы нашли его тело.

— Ну тогда с происхождением все ясно, — хмыкнул старик. — Если и был человек, которого можно было бы по праву обвинить в фальсификации данных, так это он. — Старик покачал головой. — Ну а самое главное, существуют и другие легенды.

— Что за легенды?

— Легенды о люциферианах и Евангелии от Люцифера.

— Люциферианах?

— Это что-то сатанинское, — сказал Хилтс.

— Пожалуйста, продолжайте, — вздохнула Финн.

— Люцифериане представляли собой схизматическое течение внутри католической церкви, имевшее распространение в конце четвертого века. Они следовали учению человека по имени Люцифер Кальярский, который был епископом Сардинии. Некогда Люцифер был последователем Ария, видного теолога, утверждавшего, что Иисус являлся не единосущной ипостасью Бога, а лишь Его смертным воплощением. Некоторые деятели, Педрацци в их числе, видели связь между поминавшимся Люцифером Африканским и Люцифером Кальярским, епископом. Отголоски всего этого можно обнаружить у тамплиеров и масонов, ну а Педрацци, само собой, приветствовал подобные домыслы, поскольку многое из этого сопрягалось с мифологическими основами нацизма. Всеми этими глупостями, связанными с Беовульфом, Вагнером и сверхчеловеком. Например, Педрацци на полном серьезе пытался выявить связь между епископом Арием и «арийцами», расистским термином, изобретенным сумасшедшими вроде графа де Гобино и его английского друга Хьюстона Стюарта Чемберлена.

— Никогда не слышал ни о том ни о другом, — сказал Хилтс.

— А Гитлер слышал. Он использовал «Опыт о неравенстве человеческих рас» Гобино как основу для написания «Майн кампф» и подготовки «окончательного решения».[7] В этой книжонке, в частности, предлагается реализованная нацистами на практике концепция концентрационного лагеря. Может быть, мы и обязаны французам лозунгом свободы, равенства и братства, но, увы, боюсь, первым нацистом тоже был вовсе не немец, а француз. Чемберлен был его последователем, утверждавшим, в частности, что Христос никак не мог быть евреем. Гитлер назвал своего хорошего друга герра Чемберлена пророком рейха.

— Как проповедника превосходства белой расы, — добавила Финн.

— Да, — кивнул старик.

— Что вы знаете о человеке, который был с Педрацци, когда тот исчез, об этом Дево? — спросил Хилтс.

— Еще один француз. Получил образование в Библейской школе в Иерусалиме. Стал личным секретарем кардинала Маглионе, когда тот был папским нунцием во Франции, и оставался доверенным лицом этого прелата впоследствии, когда тот, в понтификат Пачелли, Папы Пия Двенадцатого, стал государственным секретарем Ватикана. И, что достаточно интересно, главой Папского института христианской археологии.

— А что именно это значит? — спросила Финн.

— Дево имел непосредственное отношение ко всем археологическим проектам, затевавшимся церковью. А в те времена, как теперь хорошо известно, некоторые влиятельные представители Ватикана искали археологическое подтверждение теориям, провозглашавшимся Гитлером и Муссолини. Копье Судьбы, ковчег Завета, Ультима Туле,[8] Атлантида и тому подобное. Вдобавок некоторым церковникам большие опасения внушала перспектива создания в Палестине еврейского государства: Дево и многие другие францисканцы боялись, что, если это произойдет, их гегемонии над Святой землей придет конец. — Старик, посасывая трубку, многозначительно улыбнулся. — К тому же, что делает нашу историю еще интереснее, и Маглионе, босс Дево, и сам Дево, и Педрацци были рыцарями Мальтийского ордена.

— Кто они были? — переспросил Хилтс.

— Вы, наверное, видели фильм «Крестный отец»?

— Конечно.

— Наш друг Тони Монтана из муниципалитета в Венозе может наизусть цитировать целые куски из всех трех картин. А вы помните тот эпизод, где Аль Пачино получает медаль?

— Смутно.

— Это крест Святого Себастьяна. Получивший такой крест становится мальтийским рыцарем. Это показательно, я думаю.

— Это что-то наподобие тамплиеров? — спросила Финн.

— Вообще-то это и есть тамплиеры. При возникновении ордена изначально часть братии, госпитальеры, служившие в лазарете, носили черное, а воины, охранявшие паломников, — белое, на манер цистерцианцев.

Хилтс с сомнением покачал головой:

— Все это смахивает на «Код да Винчи» Дэна Брауна, разве не так?

— Возможно, — кивнул Вергадора, — только мы говорим не о романе, а о действительности и о людях, воспринимавших все это более чем серьезно. В последние годы братство Святого Себастьяна вернулось к своим изначальным истокам — стало организацией фанатиков, обученных не хуже ваших морпехов и приученных к слепому повиновению. У них даже есть свой сайт: www.Christiansoldiers.org. Это не те люди, к которым можно относиться легкомысленно.

— Судя по всему, они могли бы быть друзьями Рольфа Адамсона, — сказал Хилтс.

— Они, безусловно, исповедуют ту же самую базовую философию, — согласился старик. — А это логически приводит к последнему пласту мифологии, связанной с вашим легионером, Люцифером Африканским.

Вергадора потянулся и коснулся медальона.

— Кто-нибудь из вас знает историю о семи спящих отроках?

— Никогда об этом не слышал, — сказал Хилтс.

Финн лишь покачала головой.

— А ведь это, несомненно, первоисточник вашей национальной легенды о Рип ван Винкле. Григорий Турский писал об этом в шестом столетии, но сама история была известна гораздо раньше. Она существует в нескольких версиях, но базовая канва такова: семеро юношей во время правления римского императора Деция отказались исполнить его указ отречься от своей веры в Воскрешение и были замурованы в пещеру, где, однако, не умерли, а проспали чудесным образом два столетия, проснулись, показав тем самым, что Воскрешение во плоти возможно, а потом заснули снова до явления Мессии. И по сей день эти семеро праведников спят в пещере, полной несметных сокровищ, где-то за Западным морем.

— За Западным морем? — переспросил Хилтс.

— В Америке, — подсказала Финн.

— Именно, — кивнул старик.

— Пещера сокровищ в Соединенных Штатах — это, наверное, и есть пунктик Адамсона.

— И его деда, преподобного Шуйлера Гранда.

— Вы слышали о нем? — изумился Хилтс.

— Мой мальчик, — добродушно сказал старик, — если ты прожил достаточно долго, твой слух начинает ухудшаться, зато выясняется, что наслушался ты многого.

Финн рассмеялась этой маленькой шутке, но невольно вспомнила Артура Симпсона в своем гостиничном номере и его предостережение насчет сенатора Джимми Джудда, Меча Господня, и военизированной организации «Десятый крестовый поход».

Хилтс встал.

— Извините, кофе дает себя знать. Могу я воспользоваться вашими удобствами?

— Конечно. Это дальше по коридору, мимо кухни. — Хозяин поднялся. — Я покажу вам.

— Спасибо, я найду, — отозвался Хилтс.

Он вышел из комнаты.

Финн посмотрела на поблескивавший медальон на столе перед ней. Связи начали становиться пугающе очевидными, но последнее намерение оставалось неясным. Какова во всей этой истории конечная цель Рольфа Адамсона и насколько далеко он готов пойти, чтобы ее достичь?

— А чего ради этот Дево мог убить Педрацци? — спросила Финн. — Что он получал?

— Молчание, я думаю, — пробормотал Вергадора. — У него явно были другие задачи.

— Интересно, выбрался ли он из пустыни живым. От самолета остались одни обломки.

— Не исключено, что он заранее подготовился к убийству Педрацци, — предположил старик, взял спичку и заново разжег потухшую трубку. — Тогда у него могло иметься под рукой транспортное средство.

Вернулся Хилтс.

— В такой ситуации его спасение вполне вероятно, — сказал он, снова усевшись. — Имея в наличии подходящую машину и запас воды, человек, хорошо знающий пустыню, скорее всего, в ней бы не пропал.

— Дево сопровождал Алмаши в одной экспедиции состоявшейся в промежутке между двумя войнами, и участвовал в нескольких экспедициях Багнольда.

— Багнольда?

— Человека, который организовал группу пустынных рейдов — помните тех людей в пещере со скорпионами?

— Совершенно верно, — сказал Вергадора. — Дево и Ральф Багнольд вместе учились в Кембридже. Там они и познакомились.

Кембридж, подумала Финн. Артур Симпсон, ее отец, Дево и этот человек, Багнольд, — все связаны с Кембриджем. Были ли и другие связи? Ей пришла в голову еще одна мысль, весьма далекая от Кембриджского университета.

— А сам Лючио Педрацци, он из Венозы?

— Интересный вопрос, — отозвался Вергадора. — И ответ на него таков: нет. Семья Педрацци — выходцы из Папской области. Его предки были чиновниками в коммуне Понтекорво, к югу от Рима, пока Наполеон не вышвырнул их вон.

— Тогда зачем он явился сюда? Было ли что-то между вашими семьями?

— Я, во всяком случае, не в курсе. Но точно знаю, что он проявлял интерес к здешним еврейским катакомбам.

— А Дево?

— Он изучал надписи в бенедиктинском аббатстве. Аббатство и церковь Троицы построены на развалинах катакомб. — Старик скорчил кислую физиономию. К сожалению, доступ контролируется Ватиканом. Считается, что получить разрешение можно, обратившись в соответствующий офис в Риме, но на практике там, когда бы вы к ним ни сунулись, такие обращения «временно не рассматриваются». Это «временно» продолжается постоянно, сколько я помню.

— А мог быть Люцифер Африканский похоронен там?

— Если он был евреем, что сомнительно. Легат или трибун Римского легиона обычно принадлежал к классу сенаторов, а не к группе, чтящей Моисеев закон.

— Ох, у меня от всего этого голова пошла кругом, — вздохнула Финн. — Слишком много информации сразу.

Она не лукавила, хотя причиной ее головокружения и растущей тревоги кроме переизбытка сведений являлись также усиливающиеся подозрения насчет Вергадоры, не говоря уже о клубах дыма от стариковской трубки.

— По-вашему, нам нет смысла пытаться попасть в катакомбы? — спросил Хилтс, проигнорировав высказывание Финн.

— Решительно никакого, — ответил старик. — Если только вы не обладаете исключительными познаниями в палеографии — древнегреческой, латинской — и не знакомы с одним редким вариантом арамейского письма. Единственным, кто знал катакомбы достаточно хорошо, был старик по имени Мюллер, один из моих учителей. Даже Дево, как я могу судить, имел о них лишь поверхностное представление.

— Значит, мы зашли в тупик, — сказала Финн.

Единственное, что ей сейчас хотелось, — это уйти и на досуге как следует поразмыслить обо всем случившемся за несколько последних дней.

— Может быть, и так, — согласился старик. — Это, конечно, в первую очередь зависит о того, чего вы пытаетесь достичь, — Мы, например, хотим узнать, почему всех так интересует Люцифер Африканский, — сказал Хилтс. Он встал, подошел к столу и, убрав медальон в портсигар, защелкнул крышку. — Интересует настолько, что из-за чего-то, с ним связанного, убивают людей; убивали более полувека назад и готовы убивать сейчас.

Он отдал портсигар Финн, которая положила его обратно в карман.

Вергадора посмотрел на них поверх очков с другой стороны стола, вынул трубку изо рта и стал приминать табак в ее чашечке желтым от никотина большим пальцем.

— Советую вам бросить ваши поиски пока они не закончились для вас так же печально, как для Педрацци, — предостерег седовласый джентльмен, и впервые в его голосе прозвучали нотки, жестковатые для профессора-пенсионера. Предостережение прозвучало скорее как угроза, причем угроза, за которой таилось нечто мрачное. — Старые тайны как старые раны — они гноятся.

— И давно вы работаете на Моссад? — спокойно произнес Хилтс.

— Вы имеете в виду ведомство разведки и особых заданий, Институт координации? Израильскую разведку? — Старик улыбнулся. — Поверьте мне, молодой человек, я действительно не более чем отставной университетский профессор.

— Ну конечно. — Хилтс повернулся к Финн. — Я думаю, нам пора идти.

Финн встала.

— Спасибо за помощь, синьор, — сказала она и протянула руку.

Вергадора поднялся на ноги. Он пожал ей руку; хватка для его возраста была крепка.

— Вы пустились в плавание по опасным морям, — промолвил старик. — Было бы обидно пострадать в чужом бою, в котором вам не за что сражаться.

— Может быть, вы правы, — отозвалась девушка.

Его слова звучали искренне, но за ними ей снова послышалась стальная нотка угрозы. Он проводил их до двери и смотрел им вслед, пока они садились во взятую напрокат машину и когда ехали по длинной подъездной дороге, проходящей между тополями и через древнюю оливковую рощу. Потом старик повернулся и ушел обратно в дом.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил Хилтс, когда они отъехали.

— Точно не знаю, — сказала Финн, сбавляя обороты при повороте с подъездной дороги на магистраль, а потом снова набирая скорость. — У меня правда голова разболелась, кроме шуток.

— Да уж, разговоров было выше крыши, — проворчал Хилтс, сердито стуча пальцами по приборной панели. — Ловко старик нам лапши на уши навешал. Надо отдать ему должное.

— Лапши навешал?

— Прогулял нас по садовой дорожке, разливался соловьем насчет Педрацци, гербов и всего такого. А ведь он наверняка знает, что затевает Адамсон сейчас. Так что о прошлом можешь забыть.

— А что ты там говорил насчет его работы на израильскую разведку? По-твоему, каждый еврей — это израильский шпион?

— Я сказал это не потому, что он еврей. А потому, что больно уж хорошо он осведомлен насчет всяких разностей. Не говоря о том факте, что сейчас лишь очень немногие помнят изначальное название Моссада. Никто с пятидесятых не называет его Институтом координации. Отставной профессор истории, который знает так много о нынешнем состоянии дел в разведывательном сообществе, — это не просто отставной профессор истории. Я совершенно уверен, что он как минимум сайяним, если не что-то еще.

— Кто это такие?

— Сайянимы — это израильские секретные агенты, живущие по всему миру, внедренные во все сферы жизни, готовые принять участие в операции, когда настанет их час. Вергадора идеально подходит для этой роли. Заметь, он даже своего приятеля, этого Аль Пачино из городской ратуши, использует в качестве системы раннего оповещения.

— Господи, да зачем ему вообще могло потребоваться оповещение о нашем прибытии? — спросила Финн. — Ведь не торчал же он на своей вилле все эти годы, поджидая нас с тобой.

— Не нас, — сказал Хилтс. — Всякого, кто появится, выказав интерес к Педрацци или ко всей остальной истории.

— Но почему? — не унималась Финн. — Это древняя история. Если на то пошло, кому есть дело до какого-то человека, командовавшего легионом две тысячи лет назад?

— Две тысячи лет назад произошло важное событие. Это рубежная дата. Большинство западного мира, США в частности, ведут отсчет времени как раз от нее. Вся католическая церковь зиждется на том, что случилось как раз две тысячи лет назад.

— Конечно. — Финн рассмеялась, сняв ногу с газа, когда они стали догонять старый трактор, прицеп которого был с верхом нагружен навозом, — старый раввин работает на Ватикан.

— На кого бы он ни работал, — отозвался Хилтс, — Но в Каире нас с тобой пытаются убить. Рядом, как и в прошлом, отирается монах из Иерусалима. Адамсон с приятелями затевают в пустыне какую-то возню вокруг места гибели Педрацци. Ясно, что тут дело нечистое. «Некошерное», как сказал бы ребе Вергадора. Мы влипли в историю, перейдя дорогу кому-то, ведущему свою игру, и игру весьма серьезную, в которой прошлое неразрывно связано с настоящим, а настоящее с прошлым, например с заветным именем Люцифера Африканского, которое может послужить своего рода «волшебным словом». Что же до нашего улыбчивого профессора, то у него имеются любопытные секреты.

— Например?

— Помнишь, я встал и пошел в ванную, там, на вилле?

— Да.

— Я не пользовался ванной. Я немножко порыскал по дому.

— И?

— Зачем старому ребе, который явно не любит нашего кровожадного приятеля из былых времен, брата Дево, иметь в личной телефонной книжке номер другого францисканского монаха?

— Там был адрес? — спросила Финн.

Они доехали до кольцевой развязки и теперь могли поехать либо на запад, в сторону Рима, либо на север, в Милан.

— Да, адрес там был.

— Какой?

— Лозанна, Швейцария. Монастырь Святого Франциска. Тот, в котором Вергадора отсиживался в войну вместе с синьором Оливетти, помнишь?

Финн повернула на север.

Финн Райан, все еще полностью одетая, лежала на кровати в гостиничном номере, прислушиваясь к звукам спящего города. Они с Хилтсом проскочили Венозу и оттуда, с одной лишь короткой остановкой для перекуса в придорожном ресторане, чуть менее чем за восемь часов добрались до Милана. Еще полтора часа ушло у них на то, чтобы затеряться в городе, чья история насчитывала две тысячи лет. В конце концов они пристроили взятую напрокат машину на, казалось, последней имевшейся в наличии парковочной площадке и принялись бродить пешком, пока не нашли относительно недорогой отель, готовый предоставить гостям, почти не имеющим багажа, номера без предварительного заказа.

Номера, правда, оказались крохотными, под самым свесом крыши, и выходили не на внутренний двор гостиницы, с недавно обновленным садом и рестораном под открытым небом, а на пыльную улицу. Финн и Хилтс вымотались настолько, что даже не хотели есть, и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по комнатам. Сон, однако, не шел. На сердце у девушки было тревожно, и даже теплый ночной воздух казался заряженным недобрыми предчувствиями. Ей очень хотелось принять ванну, но мешал навязчивый страх — казалось, будто, раздевшись, она в каком-то смысле станет более уязвимой. Образы из старых ужастиков Альфреда Хичкока назойливо теснились в ее сознании.

Через открытое окно Финн слышала отдаленные звуки уличного движения и, ближе, эхо каблучков, постукивавших по булыжному тротуару, и визгливый женский смех. Потом смех смолк и, не иначе как в ответ на шуточку, зазвучал снова, с аккомпанементом в виде самодовольного мужского хмыканья. Внезапно прорезавший темный ночной воздух пронзительный гудок поезда заставил девушку вздрогнуть. Звук послышался со стороны огромного, жутковатого миланского Центрального вокзала, находившегося всего в нескольких кварталах отсюда, воплощенного в камне тоталитарного бреда Муссолини. Громады белого гранита, служившие вещественным подтверждением расхожего клише, что дуче, при всех его недостатках, заставил итальянские поезда ходить по расписанию.

Финн знала, что Милан представляет собой уменьшенную и значительно более обветшавшую версию Парижа и, как в Париже, там почти нет небоскребов. Казалось, что строительные леса вокруг множества беспрерывно подновлявшихся зданий приросли к ним, превратившись в наружные скелеты. Это был город, где в тридцатые годы родился фашизм, где «Тайную вечерю» Леонардо и Дэна Брауна выдавали маленькими порциями по билетам примерно за полтора доллара в минуту и где тот же фашизм тридцатых годов в конце концов в сороковые умер на бензоколонке на Пьяццале Лорето вместе с Бенито Муссолини, повешенным вниз головой на глазах у полудюжины американских солдат.

Милан был центром самой изысканной итальянской моды, самой экстремальной итальянской политики и местом дислокации полиции, оснащенной лучше какой-либо иной в мире. Величественный Миланский собор являлся третьим по величине храмовым зданием в христианском мире, однако подлинной религией горожан, занимавшей в их сердцах второе место после погони за деньгами, служил, конечно же, футбол. Этот город казался бы очаровательным, не будь он так дерзок и предприимчив, а его обширные трущобы и не дающий свободно дышать смог явно не относились к тем достопримечательностям, о которых мечтает среднестатистический читатель «Нью-Йорк таймс», когда планирует отпуск в Тоскане.

Финн подскочила, когда дверь ее распахнулась и на пороге, в незастегнутой рубашке, со всклоченными волосами и лихорадочно блестящими глазами, появился Хилтс.

— Включи телевизор!

— В чем дело?

— Включи эту чертову штуковину!

Финн взяла пульт с прикроватной тумбочки и нажала кнопку. Большой, стоявший на тумбочке за кроватью телевизор включился на канале Си-эн-эн, который Финн смотрела последним, перед тем как попыталась заснуть. Показывали погодную карту Восточной Европы. В Праге шел дождь.

— Не здесь. Переключи! — отрывисто бросил Хилтс, войдя в номер и закрыв за собой дверь.

Финн принялась перескакивать с канала на канал.

— Вот! — сказал он. — Оставь это!

Это был шестой канал, телевидение Ломбардии, программа местных новостей. Хорошо одетая темноволосая женщина с серьезным выражением лица читала репортаж стоя посредине футуристической конструкции, более походившей на хромированные строительные леса. Рядом, на врезке, демонстрировалась старая черно-белая фотография двух улыбающихся мужчин средних лет один из которых выглядел смутно знакомым.

— Прибавь звук! О чем они говорят?

— Успокойся, и я расскажу тебе.

Финн взяла пульт и увеличила громкость.

Она прислушалась. Ведущая новостей продолжала свой рассказ, а Финн переводила его для Хилтса, по ходу дела засовывая ноги в кроссовки.

— Изображенный здесь со своим другом Адриано Оливетти, Вергадора был хорошо известным, уважаемым членом академического сообщества, выдающимся историком. Известие о его неожиданной насильственной смерти, предположительно от рук боевиков террористической группировки «Третья позиция», повергло в шок жителей Венозы, тихого, провинциального городка, где он жил в последнее время.

Изображение на телеэкране сменилось идиллической панорамой пологих холмов и виноградников из студийного архива, потом общим планом самого городка и, наконец, старинной виллой, окруженной тополями и полицейскими машинами с мигающими на крышах проблесками маячками. При этом по обе стороны от главной картинки демонстрировались два черно-белых изображения — снимки Хилтса и Финн, сделанные камерой слежения.

— Эта запись, сделанная системой безопасности ребе Вергадоры, зафиксировала нападавших незадолго до того, как пожилой профессор был зверски убит в своей библиотеке…

— А камеры-то я и не заметила, — сказала Финн, потрясенная увиденным.

— Они убили его, — пробормотал Хилтс, не отрывая глаз от экрана. — И теперь хотят повесить преступление на нас.

— Они?

— Адамсон и его дружки.

— Ты шутишь?

— А ты думаешь, это совпадение?

— Камера засняла нас на пленку. Это недоразумение, вот и все, — сказала Финн. — Мы сейчас пойдем в полицию и объясним.

— А откуда, по-твоему, у телевизионщиков взялась эта идиотская версия насчет «Третьей позиции»?

— Кто они такие?

— Итальянская разновидность «Аль-Каеды». Нас подставили.

— Это ошибка.

— Это никакая не ошибка. Вергадора мертв. Если в новостях сообщается, что подозрение падает на «Третью позицию», значит, речь идет о жестокой, мучительной смерти. Их излюбленное оружие — обрез дробовика, сицилийская лупара, которую использует мафия. Это не бойскауты, Финн. Игра идет по-крупному. Серьезные люди вышли за нами на охоту.

— Но зачем было убивать Вергадору?

— Ну, во-первых, по каким-то неизвестным нам, но хорошо известным тем, кто это сделал, весьма веским причинам, а во-вторых, потому, что обвинение в этом убийстве превращает нас в прокаженных — неприкасаемых. Цель — загнать нас в угол и лишить возможности обратиться к кому-либо за помощью.

— И что ты предлагаешь?

— Прежде всего, убраться отсюда, к чертовой матери. А уж потом будем соображать, как поступить дальше.

— Если у них на пленке запечатлены наши лица, то скорее всего, есть и описание машины. Может быть, даже ее номер.

— Тогда на вокзал.

И тут, уже не с экрана, а с улицы, донеслось завывание сирен и скрежет шин. Финн спрыгнула с кровати, подбежала к окну, выглянула и увидела, что вся улица забита бело-голубыми полицейскими автомобилями с мигалками на крышах. Из остановившегося позади всех черно-белого фургона высыпало с полдюжины полицейских спецназовцев в камуфляжной форме и черных касках. Все они были вооружены компактными автоматами «беретта» или короткоствольными «бенелли».

— SISDE, — пробормотал Хилтс, глядя поверх ее плеча.

Он схватил Финн за запястье и оттащил от окна.

— Кто они?

Он поволок девушку к двери.

— Гражданская контрразведка. Сваливаем!

— Моя одежда! Мои вещи!

— Нет времени!

Она едва успела схватить с тумбочки свой бумажник и наручные часы, прежде чем Хилтс вытолкнул ее в узкий коридор. Слева было две комнаты, справа три, то же самое через площадку, а посередине находился один-единственный старомодный лифт. Пока они обдумывали, в какую сторону бежать, механизм стал поскрипывать.

— Они поднимаются!

Слева Финн увидела табличку, белым по красному: ВЫХОД.

— Сюда!

Она повлекла его налево, но, выскочив на служебную лестницу, они услышали шестью этажами ниже топот ног и крики: «Наверх!»

Беглецы оказались в ловушке: и лифт, и лестница были блокированы.

— Может, нам сдаться?

— Эти ребята из тех, кто сначала стреляет, а потом кричит: «Стой!» И они с автоматами.

— Туда. — Финн указала наверх. — Крыша!

Пожарная лестница вела к люку в потолке над лестничной клеткой. Топот сапог звучал все ближе.

Хилтс подпрыгнул, схватился за нижнюю перекладину лестницы и с усилием подтянулся, отчего вниз дождем посыпались отшелушившиеся чешуйки засохшего антикоррозийного покрытия. Молодой человек вскарабкался первым, ударом ладони снизу открыл подъемный люк, вылез наружу и спустя мгновение появился снова, протягивая руку Финн.

Через несколько секунд она уже стояла на крыше гостиницы. Хилтс вытащил лестницу наверх и опустил крышку люка. Летний воздух был горячим и тяжелым, небо безлунным и беззвездным, ночь темной. Лишь внизу на улице желтели пятна огней.

— Они сообразят, куда мы подевались, как только увидят пустые комнаты.

— Куда теперь? — спросила Финн.

— Куда угодно, только подальше отсюда.

Милан, как многие из старых европейских городов, начал свое существование в кольце стен, в тесноте, где земля и свободное пространство были на вес золота. Соответственно, здания стояли впритык, улочки были узкими, никаких дворов не существовало. Многоквартирные жилые дома впервые появились в Риме в первом столетии, и Милан вскоре последовал примеру столицы. К началу эпохи Возрождения города уже не замыкались в пределах стен, но старые обычаи умирали с трудом. Даже за пределами стен старого города дома возводились вплотную один к другому, так что целые кварталы и районы состояли из сплошных стен уступчатых строений, различавшихся по высоте и отделке, но смотревших на улицу как бы единым, общим фасадом. Позади зданий при этом находились дворы, иногда смыкавшиеся, иногда нет.

Отель «Караваджо» размещался в углу подобного блока в городском районе Брера, в прошлом известном как миланский Монмартр, но уже давно заброшенном принесшими ему некогда славу авангардистскими художниками, дизайнерами и музыкантами. Квартал был ограничен улицами Мараньони к северу и Локателли к югу, а позади него проходила улица Виттора Пизани.

Центр этого неправильной формы блока составляли главным образом недоступные вентиляционные шахты, за исключением ресторана в офисном здании на улице Виттора Пизани, устроенном на месте бывшей конюшни, и «Караваджо» с его недавно обновленным кафе и садом во внутреннем дворе. Здания выходили на улицу сплошным фасадом, и хотя между собой они были разделены брандмауэрами, эти кирпичные стены приподнимались над крышами не выше чем на пару футов и не представляли собой серьезной преграды.

Финн с Хилтсом пересекли плоскую, устланную рубероидом крышу, направляясь направо, перелезли через низкий барьер и перебрались на соседнее с гостиницей здание. Здесь имелась вытяжная труба и несколько вентиляционных отверстий, однако единственный люк был плотно закрыт изнутри.

— Да, похоже, нам остается только порхать с крыши на крышу на манер уток, — сказал Хилтс. — Неплохо бы найти способ спуститься вниз.

Он схватил Финн за руку, и они вместе побежали через вторую крышу, перепрыгнули на третью и побежали по ней. Хилтс присматривался к каждому отверстию в поисках колодцев пожарных лестниц, однако напрасно. Здесь, в Европе, такого рода архитектурные излишества являлись скорее исключением, чем правилом.

Открытый колодец, который им удалось найти, представлял собой узкую вертикальную шахту, черную дыру с пятнами света из выходивших в нее задних окон, что позволяло увидеть усыпанное мусором дно. Возможно, спуститься туда они бы сумели, но выхода оттуда, похоже, не было. Соседнее здание оказалось на целый этаж ниже, но им не оставалось ничего другого, кроме как прыгать. Финн, не колеблясь, свесилась на руках со стены брандмауэра, разжала хватку и свалилась на нижнюю крышу с высоты шести или семи футов. Хилтс поступил так же, и они поспешили к следующей низенькой перегородке между зданиями, где, однако, остановились. Оказалось, эти строения не примыкали одно к другому — их разделяла щель в добрых три фута.

Взглянув вниз, Финн поняла, почему строители оставили этот промежуток: когда-то в него стекала с крыши в ливневую канализацию вода, а впоследствии по нему пропустили множество всевозможных (иные уже выглядели основательно устаревшими), заключенных в резиновые трубки или свинцовую оплетку кабелей.

— У нас получится, — сказал Хилтс, оценивая расстояние для прыжка.

— А почему бы не спуститься вниз? — предложила Финн. — Они могут заметить нас в любую секунду.

— Может быть, удастся найти открытый люк на соседней крыше, — ответил Хилтс, глядя вниз на узкий проем между зданиями. — А насчет спуститься — это как? Что-то я не вижу тут лестницы.

— Способ называется «спуск через дымоход», — ответила Финн. — Проще некуда.

— Да? И что же это за способ?

— Упираешься спиной в одну стену, а ногами, согнутыми в коленях, и ладонями — большие пальцы вниз, для опоры, — в противоположную. Опускаешь по счету «раз» одну ногу, по счету «два» другую и перемещаешь пониже задницу. Потом руки, и все по новой. Получается, что ты будто бы пятишься по стене на четвереньках, только постоянно напрягаешься, чтобы не упасть.

— Ты говоришь так, будто уже проделывала этот фокус.

— Многократно. В школе скалолазание было одним из моих увлечений. Зимой я взбиралась по отвесным стенам в закрытом помещении — у нас в Колумбусе имелся стенд, — а летом по-настоящему, на природе. Это здорово.

— Ясное дело, — отозвался Хилтс, скептически глядя вниз, на промежуток между зданиями.

— Я думаю, что выбор у нас невелик.

— Расскажи-ка мне еще раз.

— Лучше покажу.

Финн села на край проема и, крепко упершись ступнями в противоположную стену, медленно соскользнула спиной вниз, после чего оперлась о ту стену и ладонями. Теперь ее удерживало лишь напряжение в спине, руках и коленях. Потом девушка снова слегка сползла спиной вниз и опустилась на фут или два.

— Безумие какое-то! — пробормотал Хилтс, садясь на край колодца.

Он набрал воздуху, но еще колебался, когда по крыше полоснул луч фонаря.

— Помоги мне, господи! — пробормотал он, вжался спиной в одну стену, уперся изо всех сил ступнями в другую и завис над провалом, напряженный, как пружина, потеющий и удерживаемый от падения лишь силой своего отчаяния.

Потом, дюйм за пугающим дюймом и фут за пугающим футом, он начал медленно спускаться вниз.

На то, чтобы спуститься на дно проема, потребовалось менее трех минут. Слыша высоко над собой крики и топот ног, Хилтс опустился в мусор, устилавший узкий проулок, и принялся отряхиваться.

— С ума сойти, это сработало!

— Конечно сработало, — ухмыльнулась Финн. — Давай выбираться отсюда, пока они нас не засекли.

Они вместе направились к концу проулка, в сторону улицы Локателли.

— У нас в запасе, может быть, еще минут пять, прежде чем они оцепят всю территорию, — сказал Хилтс, понизив голос.

— Тогда нам лучше удирать со всех ног, — отозвалась Финн.

— У меня есть идея получше.

Хилтс указал на старый, обшарпанный «веспа-спринт», припаркованный в нескольких футах от них и прикованный цепью к одной из поднимавшихся по стене здания свинцовых труб. Он огляделся по сторонам и удостоверился, что в узком проходе нет ни души. Между тем крики на крыше стали громче. Хилтс подошел к скутеру, крепко взялся за трубу и сильно потянул. Она оторвалась от стены и переломилась надвое. Он снял цепь, бросил ее в проулок и стал осматривать транспортное средство.

— Где тут зажигание? — раздраженно пробормотал он.

Финн оттолкнула его в сторону и взобралась на скутер.

— Ключи зажигания есть только на экспортных моделях. Я гоняла на таком по Флоренции целый год. Запрыгивай.

Хилтс нахмурился, но взобрался на заднее сиденье, Финн с силой крутанула ножной стартер, и мотор, прокашлявшись, закудахтал.

Стронув скутер с места, Финн направила его налево, прочь от улицы Фабио Фильзи и всех полицейских машин, а потом, игнорируя огни светофора, снова свернула налево, на улицу Виттора Пизани. Они пересекли трехрядный поток транспорта, проскочили центральную разделительную линию, сделали поворот налево и, петляя среди машин, под ругань разъяренных водителей понеслись на север, к маячившей в полумиле впереди, расцвеченной огнями, словно рождественская елка, белой громаде Центрального вокзала.

Финн слегка повернула голову:

— Что мне делать теперь?

— Рули к вокзалу.

— А потом?

— У них уйдет некоторое время на то, чтобы сообразить, что мы от них смылись.

— Разве они не будут следить за вокзалом?

— Может быть. Придется проскользнуть у них под носом.

— Как?

— Я что-нибудь придумаю, ты поезжай.

Финн гнала «веспу» на север по широкому бульвару, по обе стороны которого высились офисные здания. Хилтс подался вперед на своем сиденье и заговорил громче, перекрывая тарахтенье старого мотора.

— Нам нужна аптека!

Справа, на цокольном этаже, Финн приметила неоновый зеленый крест, обозначавший аптеку. Она втиснулась между двумя припаркованными машинами, поставила скутер передним колесом на тротуар и переключила двигатель на холостые обороты, хотя глушить не стала.

— Что ты собираешься делать?

— Кое-чем запастись, — ответил Хилтс. — Вернусь через пару минут.

Он забежал в ярко освещенную аптеку, а она стала ждать, боясь в любую секунду услышать вой сирен и увидеть мигающие огни полицейских машин. Однако они не появлялись. Час стоял поздний, но уличное движение оставалось интенсивным, а тротуары были заполнены местными жителями и туристами. Прямо впереди высилась массивная, сверкающая громада вокзала. Финн попыталась унять бешеное биение сердца, но ничего не получалось. Вергадора был мертв, а им с Хилтсом приходилось спасаться от погони.

Вообще-то ее так и подмывало устремиться на поиски ближайшего американского консульства, но она понимала, что надежда на защиту со стороны родины иллюзорна. Коль скоро существует неопровержимое доказательство посещения ими виллы убитого старика, их, скорее всего, передадут в руки итальянского правосудия, а это, с весьма высокой степенью вероятности, закончится для них пожизненным заключением. Хуже того, если Хилтс прав, могущественные друзья Адамсона смогут найти их, где бы они ни находились.

Ее невеселые раздумья прервало появление Хилтса с аптечным пластиковым пакетом. Он взобрался на заднее сиденье скутера.

— Что теперь? — нетерпеливо сказала Финн.

— Нам нужно где-нибудь укрыться примерно на часок.

— Киношка сойдет?

Кинотеатр находился в двух дверях от аптеки. Согласно афише, там проходил ретроспективный показ фильмов Франко Дзеффирелли: сегодня вечером демонстрировали «Бесконечную любовь». Финн почему-то было трудно думать о Брук Шилдс как о части чьей-либо ретроспективы.

— Нет, нам нужно какое-нибудь укромное местечко.

— Другой отель?

— Нет. Какой отель — наши физиономии мелькают на всех экранах. — Он огляделся по сторонам. — Как ты думаешь, есть в этом городе крытая парковка?

— По-моему, совсем рядом. — Финн кивнула в сторону бело-синего указателя на противоположной стороне бульвара.

Ярко-оранжевый трамвай, загромыхав, загородил вид, но, когда он проехал, девушка махнула рукой:

— Вон, видишь?

— Поехали туда.

С подлинно итальянским пренебрежением к правилам уличного движения Финн проигнорировала знак, запрещающий поворот, перескочила на скутере через низенький бетонный порог разграничительной линии, промчалась по бульвару в обратном направлении и подкатила ко входу на парковку. Служитель в будке отсутствовал, так что она просто обогнула турникет и въехала внутрь здания, обращенного фасадом на улицу Пизани. Поскольку парковочные места в центре старинного города ценились очень высоко, владельцы этого строения возвели в своем внутреннем дворе пятиуровневый гараж.

— Будем искать фургон, — проинструктировал Хилтс, когда они поднимались по пандусу.

Финн кивнула. То, что им требовалось, — ярко-желтый «фиат-дукато» с нанесенным на борт красными буквами именем Марчелло — они нашли на крыше. Хилтс похлопал Финн по плечу и указал на него. Девушка подвела скутер вплотную к фургону и выключила двигатель. На крыше стояли еще три машины, и все они выглядели доставочными фургонами. Кроме того, на множестве парковочных мест были установлены таблички с трафаретными надписями Riservato. Надо полагать, расположенные в ближней зоне торговые предприятия практиковали долгосрочную аренду парковочных мест для своего транспорта.

— И как же нам в него забраться?

Хилтс слез со скутера, огляделся по сторонам, нашел рядом с невысоким, примерно по пояс, бортиком крыши обломок бетона размером с кулак, подошел к фургону со стороны водительского сиденья и выбил окно.

— Вот так, — промолвил он, просовывая руку в разбитое окно и открывая дверь.

— Умно.

Финн слезла с «веспы», поставила скутер на тормоз и забралась в кабину следом за спутником.

— Ух ты, нам повезло! Лучше не бывает! — воскликнул Хилтс, включив внутренний свет.

Фургон был заполнен одеждой: с одной стороны шли полки с брюками и шортами, на полу лежали стопки упакованных в пластик рубашек и галстуков. Хилтс опустился на колени и высыпал из своего мешка с покупками дюжину маленьких пузырьков с какой-то желеобразной субстанцией, ножницы, несколько пар очков для чтения, путеводитель по Милану и разнообразные мелкие туалетные принадлежности, включая зубную пасту, зубные щетки и бритву, два дешевых рюкзачка и бутылочку с лосьоном для автозагара.

— Зачем все это? — спросила Финн.

— Мы не можем избавить тебя от веснушек и бледной кожи, но замаскировать все это нам вполне под силу, — ответил он, поднимая лосьон для искусственного загара. — Да и волосы покрасить мы тоже можем. — Он кивнул на кучку пластиковых флаконов и присмотрелся к этикеткам. — Тебя сделаем потемнее, меня посветлее. Тебе какой больше нравится, шоколадный или цвет корицы?

В конце концов она остановилась на «лесном орехе».

Через сорок пять минут, высушив волосы полотенцем и несколькими мягкими свитерами Марчелло, Финн и Хилтс уселись на передние места фургона. Волосы Финн теперь приобрели темно-каштановый цвет и были подрезаны в мальчишеском стиле. Искусственный загар сделал ее гораздо смуглее, скрыв обычную для рыжеволосых бледность кожи. Хилтс тоже коротко постригся и перекрасился в блондина с отдельными мелированными прядями. На обоих были модные мятые брюки карго и броские рубашки: у Финн — зеленая, у Хилтса — ярко-красная. Сменная одежда и туалетные принадлежности для обоих отправились в дешевые рюкзачки. Финн достался большой и круглый, Хилтсу — ранец в авиационном стиле.

— Вот так и будем действовать, — сказал Хилтс, — вопреки всем их ожиданиям. Они будут искать пару, мы прикинемся одиночками. Они будут искать американцев, мы подсунем им что-нибудь другое. На каких языках ты говоришь, кроме английского?

— Немного на итальянском, на мексиканском диалекте испанского. На школьном французском.

— Насколько хорош твой французский?

— Насколько может быть хорош школьный французский.

— Канадский.

— Что?

— Вот кем ты теперь будешь, студенткой из Канады, француженкой из Монреаля. Тебя будут звать… Какие бывают имена у француженок из Канады?

— Селин Дион. Аланис Морисетт.

— Прекрасно. Тебя зовут Селин Морисетт, и ты совсем не говоришь по-итальянски. Если дела пойдут худо, начинай плакать и кричать по-французски.

— Худо — это как?

— Если тебя сцапают.

— А как насчет тебя?

— Du er sa grim at du gor blinde born bange.

— Что за тарабарщина?

— Это по-датски: «Ты настолько безобразен, что пугаешь слепых детей».

— Я не знала, что ты говоришь по-датски.

Хилтс улыбнулся, наклонился и поцеловал Финн в покрытую свежим «загаром» щеку.

— Ты многого обо мне не знаешь.

Проходя под стофутовой высоты воротами миланского Центрального вокзала, Финн старалась думать по-французски: уловка, к которой ей случалось прибегать еще на письменных экзаменах в школе. Беда была в том, что сейчас это не помогало. Ей все время слышался гнусавый голос ее профессора по истории в Нью-Йоркском университете, вещавшего, что английское слово «хрень» возникло потому, что французское слово grenouille — «гренуй», или «лягушка», британским пехотинцам периода наполеоновских войн было не выговорить, и они, чтобы обзывать французов лягушатниками, использовали схожую фонетическую форму. Со временем этимология забылась, а негативный смысл сохранился. Почему-то в настоящий момент в памяти Финн упорно всплывал лишь этот эпизод. Что же до самого французского языка, то некоторое время она не могла вспомнить решительно ничего, кроме oui и non — «да» и «нет». Стараясь не впасть в панику, девушка двинулась по главному вестибюлю вокзала, не уступавшему по площади футбольному полю.

Интерьер поражал своим иррациональным гигантизмом, особенно изумительным в связи с тем, что породивший это архитектурное диво фашистский режим всегда похвалялся стремлением к эффективности. Краеугольный камень колоссального сооружения заложили в 1906 году, когда Италия еще была монархией. К 1912 году архитектор Стаччини украл у Дэниела Бернхема проект вокзала Юнион-Стейшн в Вашингтоне и просто-напросто увеличил изначальные параметры вдвое. Спустя двадцать лет, в 1931 году, вокзал наконец был торжественно открыт; в связи с этим событием отряды чернорубашечников промаршировали строевым шагом под той самой аркой, где только что прошла Финн. Весь вокзал, включающий двадцатипятифутовые платформы и сводчатые навесы из стекла и металла, имел в длину тысячу сто восемнадцать футов и занимал площадь чуть более семисот тысяч квадратных футов. Теперь, спустя семьдесят пять лет после открытия, огромный железнодорожный комплекс служил приютом бог весть для кого, включая стаи бродячих цыган, сотни профессиональных карманников и вдвое большее количество бездомных, не говоря уж о ежесуточном потоке в триста двадцать тысяч пассажиров. Под его крышей находились магазин фирмы «Гуччи», два «Макдоналдса», агентство по прокату автомобилей, круглосуточно работали билетные кассы. Поскольку на очень коротком отрезке пути между первым «Макдоналдсом» и кассой Финн один за другим атаковали четверо хлыщей разного возраста, но схожей самоуверенности, предлагавших угостить ее или снять для нее номер, ей подумалось, что слово «хрень» вспомнилось как нельзя к месту. По пути к билетной кассе она также заметила как минимум дюжину полисменов в синих мундирах, каждый из них держал в руках листок с ориентировкой. Хилтс был прав: они высматривали ее и фотографа, так что у нее имелись основания порадоваться и сделанной стрижке, и крашеным волосам, и новой одежде. А еще она четко понимала, что их паспорта остались в гостинице и у нее нет ни единого документа, удостоверяющего личность, который мог бы подтвердить ее неожиданную инкарнацию в качестве Селин Морисетт, гибрида двух канадских вокальных знаменитостей.

— Хрень, — прошептала она себе под нос, стоя в короткой очереди у кассы.

Просмотрев большие таблицы с расписанием отбывающих поездов, девушка поняла, что выбирать особо не из чего. Добравшись до окошка, она по-английски, однако с нарочитым акцентом, который итальянцы должны были принять за французский, попросила билет до Лиона, отвернулась от кассы и, проходя, как они договорились, мимо Хилтса, но не глядя в его сторону, буркнула:

— Лион, вагон одиннадцатый, купе D, платформа девятая.

Хилтс встал в очередь за билетом, а Финн пошла вперед. Поезд отправлялся через десять минут. Она плелась нога за ногу, присматриваясь ко входу в посадочную зону, который сейчас контролировали четверо полицейских в форме и еще двое в штатском, с рациями. Документов у пассажиров не спрашивали, однако ко всем, проходившим за металлическое ограждение, внимательно присматривались, причем особое внимание (тут Хилтс маху не дал) уделяли молодым парам.

Держа билет в руке, на виду, Финн направилась между двумя полицейскими с их рациями, затаив дыхание и глядя перед собой. Когда копы окажутся по обе стороны от нее, бежать будет поздно, и совершенно очевидно, что на допросе в полиции ей не удастся долго выдавать себя за Селин Морисетт. Да и смысла нет: если уж сцапают, так лучше колоться.

Она вдруг подумала о том, как бы отреагировала на всю эту историю ее мать в Колумбусе: надо же было, чтобы простая сезонная работа обернулась этакими приключениями. Потом девушка поймала себя на мысли о Хилтсе: он относился к тому типу мужчин, которых ее мать всегда называла не иначе как «негодяями», только вот слово это произносила с какой-то мечтательной улыбкой. Отец, с точки зрения ее матери, был как раз таким.

— Scusi, sigñorina, parla Italiano?[9]

— Pardon?

Финн замерла. Она француженка из Канады по имени Дион. Нет. Селин. Вот ведь хрень какая!

— Parla Italiano, sigñorina?

— Je ne comprends pas.[10]

Все, похоже, это конец. Ей не вспомнить ни единого французского слова, и во рту у нее пересохло, как во время визита к дантисту.

Полицейский ростом повыше шагнул вперед, наполовину загородив ей путь. Краешком глаза она приметила табличку девятой платформы с указанием, белым по черному, места назначения.

— Sigñorina, per quanto tempo sei stato in viaggio?

Коп спрашивал ее о том, как давно она путешествует, — девушка прекрасно поняла его, несмотря на сильный миланский акцент. Однако она ни на каком итальянском не говорит, потому что она вовсе не Фиона Кэтрин Райан, молодая историк-археолог-беглянка, а совсем даже Селин Морисетт, беззаботная юная француженка из Канады, знай себе путешествует в одиночку по Италии, тратит не больше двадцати баксов в день и ездит на ночных поездах, чтобы сэкономить на гостиницах.

— Sigñorina, per favore…[11]

И тут вдруг произошло чудо — она вспомнила и воспроизвела все, вплоть до восхитительной гнусавости, звучавшей в голосе Селин Дион, когда та разговаривала с Ларри Кингом. Финн обрушила на полицейских поток слов, по большей части имевших отношение к Раймонду и его студенческому обменному визиту, и как это было здорово, и все это слово в слово почему-то напоминало параграфы из ее школьного учебника по французскому. Этот водопад слов, извергавшихся с головокружительной скоростью, накрыл миланского копа с ушами, и уловка, похоже, сработала. Во всяком случае, когда текст о Раймоне и проделках его новой подруги Илейн закончился и малость выдохнувшаяся Финн замолкла и улыбнулась, здоровяк повернулся к своему напарнику и сказал:

— Esse un po’ di fuori.

Это означало, что девчонка, видимо, с приветом.

Она улыбнулась еще шире и помахала билетом.

— Из Канады? — спросил первый коп.

Она одарила копа самым лучшим сверкающим взглядом студента-революционера.

— Non, je suis Québecoise![12] — Потом улыбнулась, помахала билетом и добавила: — S’il vous plait, messeieurs! Mon train est on depart à ce moment![13]

Это была правда. Лионский поезд уже издал пронзительный гудок. Прозвучал последний сигнал.

Они отпустили ее. Она подошла к поезду, показала служителю на платформе свой билет и вошла в вагон. Ночной поезд был одним из медленных и старых «Корал», которые постепенно сменялись высокоскоростными остроносыми «Гранд Витесс». Найдя свое, пустовавшее на данный момент купе, Финн вздохнула с облегчением. Полминуты спустя свисток пронзительно прозвучал снова, и, верный заветам Муссолини, поезд тронулся точно в соответствии с расписанием.

Поезда в Европе почти все электрические, поэтому в отличие от дизельных североамериканских не дергаются в начале движения, а плавно трогаются с места, постепенно набирая скорость. Через некоторое время за окном вагона уже мелькали темные промышленные пригороды Милана, а поскольку маленькое купе оставалось пустым, Финн начала расслабляться. Похоже, у них получилось — если, конечно, Хилтсу удалось сесть на этот поезд.

— Это место свободно?

Хилтс вошел в купе и плавно закрыл дверь за собой. После чего сел напротив нее.

— Сумел-таки. — Она улыбнулась.

Он не выглядел столь же довольным.

— Как и Бадир, — ответил он.

— Кто?

— Бадир. Один из стюардов на раскопках Адамсона. Он следил, как и те два копа на входе, за посадкой и последовал за мной в поезд.

— Ты уверен?

— У меня очень хорошая память на лица. Он никакой не стюард и, скорее всего, никогда им не был. Типичный силовик.

— Думаешь, он следит за нами?

— Это уж точно, хотя не думаю, что он сел в поезд с намерением устроить тут какое-нибудь безобразие. Скорее, они послали его на вокзал на всякий случай, если мы появимся, и мы появились. Он пасет нас.

— С сотовым телефоном?

— Несомненно.

— Это провал.

— Несомненно.

— И что же нам делать?

— Сойти с поезда раньше, чем он вызовет подкрепление.

— Где?

— А куда мы вообще, черт возьми, направляемся?

— В Лион.

— Поезд международный или местный?

— Это не скоростной поезд, а старый, так что, наверное, местный. — Она пожала плечами. — Я точно не знаю. А это имеет значение?

— Вообще-то да. Вот почему я не хотел ехать прямо в Швейцарию. Это страна, не входящая в Евросоюз, поэтому они по-прежнему проверяют паспорта. Иногда устраивают проверки по прибытии, иногда в скорых поездах, но если мы на местном, тогда шансов попасться меньше.

— Рано или поздно нам все равно потребуются паспорта.

— Давай оба вспомним Скарлетт О'Хара и подумаем об этом завтра, — предложил Хилтс. — А сейчас нам нужно найти способ отшить нашего ливийского друга Бадира.

Финн с Хилтсом сидели в вагоне-ресторане. Финн пила черный кофе, Хилтс потягивал бутылочку виноградной фанты. Марко, бармен, крепко спал на своем табурете за стойкой, скрестив руки, откинув голову назад и похрапывая. Бадир, сидевший в дальнем конце вагона, без конца курил, потягивал маленькими глоточками холодный чай с лимоном и делал вид, будто читает старый номер «Жур де Франс». Было почти два часа утра, и они оказались единственными людьми в ресторане, не считая пожилой женщины, которая крепко спала над своим вязаньем, в то время как на круглом столике перед ней мягко вибрировал пластиковый стаканчик с аперитивом.

— Где мы сейчас? — спросил Хилтс, сделав маленький глоток фанты и поморщившись от невероятной приторности напитка.

Финн тоже забавы ради отпила глоток. Вкус был как у жидкой жевательной резинки с пузырьками.

— По словам проводника, который опускает наши койки, мы находимся прямо на границе, — тихо ответила Финн. — Местечко под названием Бардонеккиа. Минуты через три въедем в тоннель, который проходит как раз под границей — наружу поезд выберется уже во Франции. Это будет городок Модан, горнолыжный курорт.

— Остановка будет?

— Пять минут, для смены бригады.

— Вот тогда мы и оторвемся от него.

— Как?

— Увидишь.

Минуту спустя поезд плавно скользнул в тоннель, и огни замерцали и погасли. В темноте Хилтс встал, схватил Финн за руку и направился обратно к их спальному вагону. Почти сразу они услышали, как вскочил Бадир. Хилтс распахнул дверь, ведущую в соседний вагон, из тамбура донесся грохот колес, однако вместо того, чтобы перейти дальше, Хилтс неожиданно втолкнул Финн в маленькую туалетную кабинку и нырнул туда сам. В ноздри девушке ударили запахи антисептика и жидкого мыла. Она ничего не видела. Они услышали, как открывается тяжелая дверь в тамбур — это Бадир перешел в соседний вагон, — а потом снова наступила тишина.

— Пошли, — прошептал Хилтс.

Он вывел Финн из туалета, и они вернулись в вагон-ресторан. Хилтс направился обратно тем путем, каким они пришли, Финн почти в полной темноте следовала за ним. Они перешли в спальный вагон перед вагоном-рестораном, примерно такой же, как и их собственный, — ряд окон по правую руку и примерно дюжина купе по левую. Купе в вагоне были как двухместными, так и восьмиместными, с узкими, втиснутыми по четыре с каждой стороны узкими полками, причем расстояние между носом человека, лежащего на нижней полке, и дном верхней составляло не больше фута. Они двинулись по коридору, когда голубые ночные лампы над головой снова начали мерцать. Все двери в купе были закрыты, но в самом конце вагона они нашли восьмиместное купе с открытой дверью, что, видимо, указывало на наличие свободных мест.

— Есть здесь кто-нибудь? — шепотом спросил фотограф.

Финн зашла в купе и опустила занавеску над нижней койкой справа. Но не успела она скользнуть туда, как занавески на койке сверху раздвинулись и появилась рука в рукаве пижамы, державшая весьма реалистичного с виду кролика.

— Бонжур, мон ами, меня зовут Генри. Не хотите ли пойти со мной на рыбалку? — произнес кролик по-английски с ужасающим, театральным французским акцентом, после чего закатил глаза и разразился зловещим смехом на манер мехового Ганнибала Лектора.

— Что еще за черт? — сказал Хилтс за ее спиной.

Позади кролика появилось лицо — мальчик с темными взъерошенными волосами, большими умными глазами; правда, большой палец другой его руки был надежно засунут в рот. Он вынул палец изо рта и сильно ткнул им в розовый мех на груди кролика. Последовала краткая пауза, а потом снова французский акцент:

— Бонжур, мон ами, меня зовут Генри. Не хотите ли пойти со мной на рыбалку?

Потом мальчик положил кролика и вытер мокрый палец о пижаму.

— Меня зовут Гарри. Я в отпуске с мамой и папой, они спят в соседнем купе, так что не вздумайте делать что-нибудь нехорошее. Моего кролика зовут Генри. Он вам нравится? Мне нравится. Мы уже во Франции? Что такое Франция?

Финн приложил палец к губам.

— Тсс, — прошептала она и улыбнулась мальчугану.

Он не улыбнулся в ответ.

— Чего это я должен «тсс»? Вы не мои папа и мама. Я не буду вас слушаться.

Юный Гарри снова ткнул Генри в живот, и кролик повторил свое предложение. Хилтс перегнулся через плечо Финн.

— Я не твой папа, но если ты не будешь вести себя тихо и не ляжешь снова спать, я откручу твоему глупому кролику голову и поджарю его на сковородке над открытым огнем на завтрак, ладно?

Мальчик и Генри молча скрылись за занавеской, которая с шуршанием задернулась. Хилтс жестом указал на нижнюю полку напротив. Финн скользнула туда, Хилтс следом за ней и со скрипом устроился так, чтобы можно было смотреть сквозь щель в занавесках. Они услышали слабое хныканье, идущее с другой стороны купе.

— Зря ты с ним так, не стоило, — прошептала Финн.

— Зато это подействовало, — возразил Хилтс. — Кроме того, кролик был извращенцем.

Неожиданно Хилтс отодвинулся назад на полке, прижав Финн к задней стенке купе. Он полностью задернул занавеску. На полке было абсолютно темно. Финн чувствовала грудью крепкие мускулы на спине фотографа и подумала, ощущает ли он биение ее сердца. Она услышала, как дверь в купе открылась, и поняла, что, если это не мать Гарри, пришедшая проверить, как дела у ее малыша, им каюк. Несколько секунд царила тишина, потом прозвучал голос:

— Бонжур, мон ами, меня зовут Генри. Не хотите ли пойти со мной на рыбалку?

Финн застыла в ожидании, подумав, вооружен ли Бадир. Послышалось перешептывание, потом снова наступила тишина. Прошла секунда или две, и Финн услыхала, как дверь в купе открылась и снова закрылась. Поезд начал замедлять ход. В темноте девушка почувствовала, как Хилтс соскользнул с полки, и последовала его примеру. Хилтс открыл скользящую дверь и выглянул наружу. В мигающем голубом свете она увидела, как Генри уставился на них с той стороны прохода, в щель между занавесками. Хилтс повернулся к Финн.

— Все чисто, похоже, мы от него оторвались, — прошептал он и вышел из купе.

Финн погладила Генри между ушами.

— Ты молодец, кролик, — сказала она и улыбнулась.

Генри промолчал. Финн последовала за Хилтсом наружу. Он открыл ведущую из вагона дверь, пропустил ее вперед, и они вышли на маленькую площадку между вагонами.

— Я думаю, он где-то впереди, — сказал Хилтс.

Финн кивнула, и фотограф открыл выходную дверь вагона. Не тратя время на спуск откидных ступеней, он спрыгнул на бетонную платформу и огляделся по сторонам. Финн последовала его примеру, а оказавшись снаружи, поежилась — так высоко в горах даже в разгар лета было холодно — и едва справилась с желанием чихнуть. Воздух был полон пыльцы цветущих растений.

— Я не вижу его, — тихонько промолвил Хилтс.

Финн бросила взгляд вдоль платформы и у головы поезда увидела небольшую группу людей. Происходила смена бригад. Больше никого на платформе не было. Ей было видно длинное здание вокзала в стиле шале, с альпийской крышей и цоколем из бутового камня. Позади него, на расстоянии ста ярдов, высилось современное десятиэтажное здание. Наверное, гостиница. Еще дальше виднелись темные зубчатые очертания хребта Маурен, обозначавшего границу между Италией и Францией, а также южную оконечность печально известной линии Мажино, чрезвычайно дорогой и совершенно бесполезной цепи защитных сооружений, которые должны были остановить вторжение врагов во Францию, но пали в самом начале Второй мировой войны.

— Куда? — спросила Финн.

— Туда.

Хилтс указал на ближний конец здания, и они побегали, а добравшись до затененного места, остановились, чтобы снова оглядеть платформу. Ни Бадира, ни кого-либо еще по-прежнему видно не было. Прозвучал пронзительный свисток, поезд дернулся и тронулся.

— Мы сделали это! — сказала Финн возбужденно.

Она еще не успела договорить, когда в открытой двери спального вагона появился мужчина, присел и потом прыгнул, в то время как поезд начал прибавлять скорость.

— Да уж, не повезло, — сказал Хилтс.

— И что теперь?

— Найти какой-нибудь транспорт, чтобы отсюда убраться.

Они проскользнули вдоль задней части строения и обнаружили, что между ними и дорогой пролегает еще одна железнодорожная колея. Финн увидела второе вокзальное здание и гостиничный комплекс позади него. Там, справа от вокзала, находилась парковочная площадка с полудюжиной машин. Хилтс украдкой заглянул за угол, потом повернулся к Финн.

— Он идет в другую сторону. Давай быстрей.

Они повернули и побежали, спрыгнули с бетонной платформы, скользя на влажном гравии путевого покрытия, перемахнули колею и, добежав до дальней платформы, пригнулись позади нее. Хилтс выждал, а потом выглянул посмотреть, не увязался ли за ними Бадир.

— Его по-прежнему не видно. Может быть, теперь все-таки повезло.

— Не сглазь.

Низко пригибаясь, они направились к парковочной площадке рядом с темным зданием вокзала. Хилтс переходил от машины к машине, заглядывая в окна. Финн выбрала удобную позицию и не отрывала глаз от рельсовых путей и дома позади них, чтобы не проглядеть возможное появление Бадира. Вдоль платформы стояло несколько фонарных столбов, но у половины из них были разбиты лампы, так что вся железнодорожная территория слабо просматривалась и гостиница через дорогу казалась ярким маяком.

Вывеска над входом гласила: «Отель „Олимпик“».

Неожиданно Финн вспомнился кампус университета штата Огайо в Колумбусе и завтрак. Идеально прожаренная яичница с беконом, тост с клубничным джемом и кофе. У нее заурчало в животе — она и вспомнить не могла, когда ела в последний раз. Кажется, где-то по дороге между виллой старика и Миланом. Хилтс вернулся.

— Ну что за паршивое местечко — каждая, даже самая никчемная тачка на сигнализации. Если попробуем угнать, перебудим всех по соседству.

Внезапно Финн услышала хруст гравия, и из темноты прозвучал голос:

— Пожалуйста, держите руки так, чтобы я мог их видеть.

Она замерла. Из теней выступила фигура. Бадир с маленьким, плоским автоматическим пистолетом в руке.

— А теперь сделайте шаг в эту сторону, выйдите из света.

— А если мы этого не сделаем? — спросил Хилтс.

— Тогда я выстрелю.

— Выстрел кто-нибудь услышит.

— Может быть. — Бадир улыбнулся. — Но вам, покойникам, будет все равно, потревожил я кого-нибудь или нет.

— Почему вы собираетесь это сделать? — спросила финн.

— Потому что мне за это платят.

— Адамсон? — спросил Хилтс.

— Что-то в этом роде. — Бадир повел стволом. — Назад.

— Да пошел ты!

И тут все три фигуры оказались освещены фарами заехавшей на стоянку машины. Бадир опустил руку, спрятав пистолет у бока, и, отступив в тень, пропал из виду. Хилтс и Финн остались на месте. Машина заехала на парковочную площадку. Мотор умолк, фары погасли, и наружу вылез приземистый толстяк. Он повозился, запирая автомобиль, а потом направился к Финн и Хилтсу. С расстояния нескольких футов девушка услышала, как Бадир втянул воздух, и поняла, что неудачливый водитель все равно что мертв.

Низенький человек продолжал идти вперед, потом как бы невзначай поднял руку, словно собираясь помахать ей в знак приветствия. Но вместо этого он вытянул ее в сторону теней, и с нее сорвалась вспышка. Последовал хлопок, словно лопнул воздушный шарик, за ним сразу же вторая вспышка, и Бадир упал вперед, на освещенное пространство. Над его переносицей красовалось аккуратное пулевое отверстие, правый глаз представлял собой кровавое месиво. Толстячок свинтил глушитель со ствола «стечкина», после чего засунул и глушитель, и оружие в карманы своего старого твидового пиджака.

— Поднесите его к капоту, будьте любезны, — попросил Артур Симпсон. — Староват я уже трупы-то таскать. При моем люмбаго это может обернуться чертовскими неприятностями для поясницы.

Он улыбнулся, за толстыми линзами очков в проволочной оправе блеснули глаза. Финн уставилась вниз, на Бадира. Для близорукого толстяка, стрелявшего в темноте, меткость была поразительной.

— Я думаю, вы должны сперва сказать нам, кто вы, — заметил Хилтс.

— А я думаю, молодой человек, что вы в первую очередь должны подумать о другом. Вряд ли вы хотите, чтобы вас застукали над трупом ливийского головореза. Да и вообще чтобы вас застукали. Местной жандармерии наверняка захочется задать несколько неудобных вопросов парочке беглых террористов, которых уже разыскивают за убийство.

— Его зовут Симпсон, — сказала Финн. — И в его словах есть резон.

— Ты знаешь этого малого?

— Мы встречались в Каире.

— Славные, однако, у тебя друзья.

— Я, кажется, смог принести некоторую пользу, — промолвил, словно оправдываясь, Симпсон.

Хилтс бросил на него долгий взгляд, потом нагнулся и поднял тело Бадира под мышки. Финн выступила вперед и подхватила тело за щиколотки. Они потащили труп через парковочную площадку к машине Симпсона, невзрачному, девяностых годов «Мерседесу-240-D». Симпсон открыл багажник и отступил назад.

— Надеюсь, не слишком изгваздает ковер.

— Ваша машина? — спросил Хилтс.

Они с Финн опустили Бадира. Симпсон закрыл багажник.

— Прихватил возле гостиницы, — ответил седовласый человек. — Попросту угнал, и, похоже, очень кстати.

Он обошел машину, открыл дверцу со стороны водителя и сел за руль. Финн уселась рядом с ним, а Хилтс устроился сзади.

— Как вы узнали, что мы будем здесь? — спросил Хилтс, закрыв дверь.

— Я следовал за вами с тех пор, как вы покинули Венозу, — пояснил Симпсон.

Он запустил мотор, задним ходом вырулил с площадки, повернул налево и поехал мимо гостиницы, где украл свой автомобиль.

— А на вокзале в Милане увидел, что за вами увязался этот малый, и сел ему на хвост. Решил, что смогу вам помочь.

Скоро привокзальные огни остались позади и были поглощены ночью. Проехав еще несколько минут по автостраде, Симпсон свернул на узкую второстепенную дорогу, которая вела в горы.

— А могу я полюбопытствовать, куда мы едем? — поинтересовался Хилтс.

— В горы, — ответил Симпсон. — И обратно.

Следующие двадцать минут езды фары старенького «мерседеса» освещали узкую дорогу из гравия и скалу с одной стороны, низенький поручень и темную пропасть с другой. Наконец дорога вывела их на небольшое плато на горном склоне — поначалу Финн показалось, что это своего рода смотровая площадка для туристов.

— И где же мы теперь? — кисло осведомился Хилтс, когда они съехали с дороги.

— На полпути к вершине Les Sarrasins, — ответил Симпсон с превосходным французским акцентом.

Фары высветили необычное полукруглое сооружение, по-видимому встроенное прямо в склон. По обе стороны от бетонного утолщения тянулась каменная стена, а в середине его находилась большая стальная дверь, Утыканная огромными заклепками. Сооружение явно было очень старым, древний цемент потемнел и расползался, фасад крошился, дверь покрывала корка ржавчины.

— Что это? — спросила Финн.

— Техническое название — un gros ouvrage, большая крепость. Подземный форт, рассчитанный примерно на триста пятьдесят человек. Это главный вход. Если присмотреться, то можно увидеть то, что осталось от узкоколейки, по которой в прежние времена подвозили провиант и боеприпасы. В скале прорублены несколько миль тоннелей и сооружено множество огневых точек. Отсюда можно было накрыть огнем каждого, кто появится в долине. С задней стороны проложен альпинистский маршрут, конечный пункт которого называется «Обсерватория», и не напрасно. Превосходная наблюдательная позиция раннего обнаружения на случай вторжения итальянцев.

Симпсон покачал головой.

— Но этого, конечно, не дождались. У Муссолини было много различных качеств, но уж избытком куража он явно похвастаться не мог.

— Куража?

— Ну, смелости, склонности к риску. Как говорите вы, янки, «безбашенности».

Толстячок в твидовом пиджаке остановил «мерседес» и заглушил двигатель, но оставил включенными передние фары, указывавшие на старую, в ржавчине и заклепках железную дверь.

— А зачем нам тащить нашего приятеля в эту крепость? — спросил Хилтс.

— Так ведь в наше время избавиться от трупа ох как непросто, — вздохнул Симпсон.

Он нагнулся через сиденье, выудил из бардачка фонарик и вышел из машины. Финн с Хилтсом выбрались следом за ним и обошли вокруг багажника.

— Повсюду торчат полицейские, везде понатыкано камер слежения, к мясоперерабатывающим цехам не подберешься. Беда, да и только, — трудно найти укромное местечко.

Симпсон открыл багажник и глянул на Бадира:

— Когда этого типа обнаружат, экспертам придется изрядно с ним повозиться. Не то что в старые времена. Тела плавали по Сене и вверх по Шпрее, и никого это не волновало.

Хилтс и Финн совместными усилиями вытащили тело из машины и под руководством Симпсона подтащили его к большой железной двери. Зайдя внутрь, Хилтс посветил фонариком вокруг. Если не считать бетонного пола, весь вестибюль был заключен в металлическую оболочку: и двери, и стены, и потолок были выстланы броневыми листами, словно во чреве линкора.

— Вниз по лестнице, — проинструктировал Симпсон, указав фонариком.

В дальнем конце помещения площадью двадцать футов на двадцать находилась клетка тяжелого, похожего на подъемник угольной шахты грузового лифта, а рядом шла винтовая лестница. Симпсон спустился первым, освещая путь, а Финн с Хилтсом, кряхтя, понесли за ним покойника.

— Вы правда думаете, что его найдут в таком месте? — спросил, переводя дух, Хилтс. — Я имею в виду: а кто вообще знает о существовании этой норы?

— О боже мой! Тысячи людей. Диггеры, черные следопыты, всякого рода чокнутые, любители военной истории — всех и не перечислишь. В Интернете существуют форумы и чаты для знатоков и любителей такого рода подземелий, люди экскурсии организуют.

— Ну а вы-то откуда проведали про здешнее подземелье? — поинтересовалась Финн. — На черного следопыта вы не похожи.

— Просто я бывал здесь и раньше, — ответил Симпсон.

Они спустились на следующий уровень. Это был длиной, с низким потолком тоннель, который сворачивал налево и направо, выложенный, как и помещение наверху, броневыми плитами. По центру бетонного пола тянулась узкая железнодорожная колея. Повсюду валялся мусор, контейнеры из-под фаст-фуда, смятые пивные банки и разбитые бутылки. В углу кто-то устроил импровизированный бар, и к дальней стене был приткнут старый, прогнивший матрас.

— Я спускался сюда с Берналом[14] и Солли Цукерманом[15] еще до войны.

— Что за Бернал? — спросил Хилтс. — И что за Солли Цукерман?

Они с Финн с глухим стуком уронили Бадира на матрас. Девушка передернулась и вытерла руки о джинсы. Железное помещение было леденяще холодным, самая что ни на есть могила.

— Джон Бернал. Именно он научил меня в Кембридже шпионскому делу, хотя, кроме того, был моим куратором по физике. Ну а Солли Цукерман — специалист по анатомии приматов из Оксфорда. Странная пара.

— И что специалист по анатомии приматов из Оксфорда делал в старом бункере во Франции? — спросила Финн.

— Изучал воздействие взрывов на обезьяний организм, — ответил Симпсон. Он надел тонкие кожаные перчатки и начал забрасывать Бадира мусором, слой за слоем. — Шел тридцать восьмой год. Они руководили проектированием бомбоубежищ по заказу военного министерства. Думаю, Бернал имел дело и с агентами Москвы: тот еще ловкач, хитрый лис. Ну а я был их помощником, учеником, можно сказать, послушником.

— И что вы для них делали? — спросил Хилтс.

— Собственно говоря, как раз я-то обезьян и взрывал, — признался Симпсон, прикрывая простреленную физиономию Бадира куском старого картона. — Заряды закладывал и все такое. Черт знает что за работенка была — кругом разбросаны мозги, кровавые ошметки да потроха.

Он посмотрел вниз, на Бадира и, убедившись, что труп почти полностью скрыт под мусором, удовлетворенно кивнул:

— Ну, забросали на совесть. Будем надеяться, что крысы поработают на нас: не оставят его своим вниманием и затруднят идентификацию.

Симпсон взглянул на своих спутников.

— Надо полагать, удирая из Милана, вы не прихватили с собой паспорта?

— Нет, — отозвался Хилтс. — Мы немного торопились.

— Ничего страшного, юноша, с кем не бывает. Внизу, в Экс-Ле-Бене, я знаю одного человека, который устроит вам превосходные новые документы.

Первым человеком, который понял, чего стоит Экс-Ле-Бен, вероятно, был римский центурион, направлявшийся из Италии в Галлию, завоевывать земли непокорных варваров. Выйдя в отставку, он поселился на живописном берегу озера, а возле горячих источников построил бассейн, положив начало поселению.

Расположенный в тени горы Ривар у берегов озера Бурже, самого большого массива пресной воды во Франции, маленький городок последние две тысячи лет принимал состоятельных гостей, желавших унять боли в суставах. Особой популярностью он стал пользоваться в 1880-х годах, после того как его удостоила посещением королева Англии Виктория. Курорт понравился ей настолько, что она даже выразила желание выкупить его у французского правительства. Французы со всей любезностью это предложение отклонили, а на курорте, назвав горячие источники в честь высокой гостьи «королевскими купальнями», построили для привлечения еще большего числа гостей казино и гоночный трек.

Специальные поезда привозили из Парижа дам и господ из высшего общества, желавших понежиться на здешних пляжах. Через Ла-Манш, взбивая пену, плыли пароходы с леди и джентльменами в соломенных шляпках и теннисках, намеревавшимися провести жаркие летние месяцы на освежающем альпийском воздухе, когда жены обманывают мужей, мужья жен, а лучшие друзья друг друга, и все это под звуки граммофонной записи «Ключей от рая» в исполнении Клары Батт.

Это была La Belle Epoque, прекрасная эпоха, но она, как любая другая эпоха, ушла в прошлое — так неизбежно уходит в отставку старый солдат. Осыпалась позолота с потолков, потрескались мраморные полы, а трубы, по которым из горячих источников подавались воды, стали производить звуки, весьма схожие со скрипом суставов богатых старцев, некогда лечивших здесь свои хвори. Укрытый в горах маленький старинный городок был почти забыт, что и побудило мистера Лиама Александра Пикса, поставщика документов, поселиться именно там. Это, а также относительная близость городка к Швейцарии, к находившейся в ста милях отсюда Женеве, а стало быть, и к его номерным банковским счетам.

Финн Райан проснулась, когда первые розовые лучи солнца поднялись над горами и крутыми скалистыми холмами, обозначавшими оконечность Французских Альп. Где-то по пути она перебралась на заднее сиденье «мерседеса», и теперь Хилтс сидел спереди, рядом с Симпсоном, по-прежнему находившимся за рулем.

— Доброе утро, — добродушно произнес старик, когда она села, моргая и оглядываясь по сторонам.

— Где мы?

Финн зевнула и высунулась в окно. Они находились на высокогорной дороге. Слева уходил вверх поросший густым лесом склон, справа внизу можно было различить геометрические очертания городка, раскинувшееся на дальнем конце большого озера.

— В Экс-Ле-Бене, — ответил Симпсон.

Слева появилась узкая дорога из гравия, и Симпсон свернул на нее, направляя старый автомобиль вверх между корявыми соснами. Дорога петляла между выступами скал и наконец вывела их на маленькое плато с широким ровным лугом. Прямо перед ними показался классический французский загородный дом: прямоугольное здание из старого побеленного камня, несколько глубоких окон и крутая черепичная крыша. В конце подъезда находилась крытая парковочная площадка с зеленой рифленой крышей из стекловолокна. Под нею, поблескивая, стоял темно-синий, очень дорогой двухместный «Мерседес-SLK-230».

— Кто бы здесь ни жил, на жизнь этому малому хватает, — сказал Хилтс, приметив машину.

— Да, с протянутой рукой стоять не приходится, — согласился Симпсон. — Война с терроризмом, которую объявил президент Буш, возымела те же последствия, что и объявление войны алкоголю Вудро Вильсоном. Так было всегда: так или иначе, война хороша для бизнеса. В наше время спрос на творения Лайма очень велик.

Над дверью красовалась деревянная табличка с выведенными по трафарету аккуратными буквами: LA VIEUX FOUR.

— Что это значит?

— «Старая печь для обжига», — перевел Симпсон.

Старик поставил «мерседес» позади спортивной машины и выключил мотор — старый дизель заглох с дрожью и кашлем. Они выбрались на прохладу раннего утра. Хилтс и Финн потянулись и зевнули, Симпсон зажег сигарету. Должно быть, у Пикса имелась какая-то система раннего предупреждения, потому что он с широкой улыбкой на дружелюбном лице уже поджидал у двери. Финн этот человек показался совершенно непохожим на изготовителя фальшивых документов, скорее его можно было принять за рок-звезду на отдыхе. Высокий, слегка сутулый, с двухдневной порослью на щеках, в джинсах, белой рубашке навыпуск и сандалиях на босу ногу. Темные густые волосы были взъерошены; круглые, слегка затененные очки не скрывали проницательных карих глаз. Выглядел он лет на тридцать или чуть больше. Финн почувствовала, как что-то зашевелилось в глубине ее желудка, но отогнала это ощущение. Несколько часов тому назад она спрятала убитое тело под грудой мусора, и вся полиция Италии искала ее в связи с еще одним жестоким убийством. Сейчас не время для романов, ни с рок-звездами, ни с кем бы то ни было.

— Артур! — радостно воскликнул Пикс. — Нашел для меня новое дельце, а? Или просто заехал на чашечку превосходного кофе?

Помимо привлекательной внешности этот малый обладал еще и ирландским акцентом, как у Колина Фаррелла.

— Вообще-то по делу, но, думаю, от выпечки и кофе мы тоже не откажемся. — Он повернулся к Финн и Хилтсу. — Ведь не откажемся, а?

Симпсон по очереди представил гостей, и Пикс, посторонившись, пропустил их на удручающе старомодную кухню. Единственным современным элементом кухонного оборудования была как раз извергавшая пар ярко-красная кофеварка-эспрессо, да и та стояла на дощатом кухонном столике, казавшемся ровесником дома. Пол был из темных каменных плит, потолок оштукатурен, с открытыми дубовыми балками, стены сложены из побеленного камня. Из прочего оборудования присутствовали старинный холодильник, посудный шкаф, отдельная духовка и газовая плита с профессиональным набором горелок. С гвоздей свисали пучки трав, на балках были развешаны кастрюли с медным дном и чугунные сковородки. Солнечный свет раннего утра вливался через одно-единственное решетчатое окно со старыми рифлеными стеклами, прорезанное в стене рядом с грилем. Снаружи до слуха Финн донеслось щебетание птиц. Сельская идиллия, да и только, но сейчас им было не до идиллий.

Пикс усадил их за стоявший посреди кухни желтый сосновый стол, достал из буфета тарелку с теплыми, ароматными круассанами, а сам занялся экзотического вида кофеваркой. Сделав каждому по большой, с шапкой пены чашке капуччино, он поставил их на стол, сел сам, обмакнул один конец круассана в свой кофе и вгрызся в мокрую выпечку. Финн последовала его примеру. В слоеной корочке было так много сливочного масла, что она, казалось, прямо таяла во рту.

— Вообще-то, — заговорил Пике, — вы не похожи на тех людей, которых Артур обычно привозит ко мне, но я давно понял, что внешность может быть обманчивой.

— Паспорта, — объяснил Симпсон, — и все сопутствующее.

— Поговорите со мной, — сказал Пикс, повернувшись к Финн.

— Что вы имеете в виду?

— Скажите что-нибудь. Например: «На дворе трава, на траве дрова».

— Не поняла.

— Я хочу узнать, есть ли у вас акцент.

— Нет.

— Это как посмотреть. В Кастлноке[16] у меня никакого акцента нет, а здесь очень даже есть. Говорите.

Финн сделала, как ей было велено.

— Колумбус, Огайо, — сказал Пикс и кивнул.

Финн уставилась на него во все глаза.

— Как вы узнали?

— Обширный опыт, — ухмыльнулся он. — В конце концов, я этим зарабатываю. А теперь вы, — обратился он к Хилтсу. — То же самое.

Хилтс неохотно повторил строчку скороговорки.

— Вы родились во Флориде, либо в Таллахасси, либо в Питтсбурге, но большую часть жизни провели в Нью-Йорке, верно?

— Достаточно близко.

Фотограф, казалось, был слегка раздражен тем, что Пикс определил верно. Смешно, конечно, но при других обстоятельствах Финн подумала бы, что он ревнует.

— Итак, ни у кого из вас нет ясно выраженного акцента — особенности вашего произношения понятны лишь специалистам, каковыми большинство служащих паспортного контроля США не являются. Мы сделаем вас канадцами. Вы там бывали?

— Я была в Торонто несколько раз и в Монреале, — сказала Финн.

Пикс обратился к Хилтсу:

— А вы?

— То же самое.

— Значит, Онтарио. Легко. У них простые свидетельства о рождении и водительские права. Вам придется обзавестись и медицинской картой.

— Медицинской картой?

— Ага, бесплатной. Правительство провинции Онтарио придает этим картам большое значение, и, что важно, на основании акта о защите частной жизни различным бюрократическим службам не разрешается обмениваться данными частных документов. Это полноценное удостоверение личности, с хорошей фотографией. Я могу изготовить медицинскую карту, водительские права и свидетельство о рождении прямо здесь.

Для Финн все это звучало какой-то небывальщиной.

— Паспорта, — напомнил Симпсон.

— Еще проще, — улыбнулся Пикс. — Но сперва займемся фотографиями.

Он встал и направился в глубь дома. Они прошли в коридор в форме буквы Г, уставленный книжными шкафами, но, когда дошли до поворота, Пикс остановился и снял со стеллажа книгу. Послышался слабый щелчок, и стеллаж повернулся на невидимых петлях.

— Сезам, откройся, — сказал Пикс и посторонился, давая им зайти, а потом, зайдя следом, вернул стеллаж на место.

Финн огляделась по сторонам. Тайная комната была большой, пятнадцать на пятнадцать футов, без единого окна. Три стены обегали приборные стойки с полками над ними. На полках теснились аккуратные, с разноцветными кодовыми наклейками папки, а в одном углу выстроились с полдюжины больших плоских мониторов. Под мониторами на стальных подставках находился ряд непримечательных черных компьютерных серверов, каждый с мигающим зеленым огоньком на фронтальной поверхности. Стойки были уставлены множеством разнообразных периферийных устройств — от больших планшетных сканеров до монтажных столов и нескольких весьма профессионального вида цветных принтеров и фотопринтеров. У дальней стены располагалась сложная, трехэкранная компьютерная консоль для редактирования кино- и видеоматериалов.

— А не слишком ли вы небрежны по части своих секретов? — заметил Хилтс — Мы могли быть копами.

— Вы не копы, — возразил Пикс. — Будь вы копами, Артур, во-первых, уже убил бы вас, во-вторых, всяко дал бы мне о вас знать, а хоть бы и нет — я узнал бы об этом сам, как только вы свернули с главной дороги. — Он улыбнулся, явно не обидевшись на замечание Хилтса. — И я не встретил бы вас кофе и круассанами, уж поверьте.

Он пожал плечами и кивнул на консоль.

— Кроме того, у меня здесь абсолютно легальный бизнес, редактирование фильмов и видео. Ничего криминального, а если и есть на накопителях какой-нибудь компромат, я могу сбросить все данные до того, как какой-нибудь коп успеет проникнуть в эту комнату.

Хилтс нахмурился:

— Я не слышал, как он вам звонил.

— Он отправил мне текстовое сообщение из Модены. Я так понимаю, у вас там были маленькие неприятности.

— Кое-какие.

Внимание Хилтса неожиданно привлекла большая камера, установленная на профессиональной треноге у стены напротив маскирующего проход стеллажа.

— О, да это «Камбо Уайд ДС», со шнайдеровским объективом. — Его глаза расширились. — Это что, тридцать тысяч?

— Скорее тридцать пять, — сказал Пикс. — Думаю, самая дорогая «щелкалка», какую можно купить.

— Я бы не стал называть эту штуковину так неуважительно, — пробормотал Хилтс.

На взгляд же Финн, вызвавший такой восторг предмет, который представлял собой толстую линзу, приделанную к большому, плоскому, квадратному куску металла, вообще не походил на камеру.

— Она совместима с цифровой аппаратурой, используемой правительством. Паспорта изготовляются как раз с помощью подобной оптики, во всяком случае в США и Канаде. Предполагается, что данная технология обеспечивает защиту от подделок: вместо того чтобы приклеивать и ламинировать снимок, цифровое изображение термическим способом впечатывается прямо в страницу.

— Должно быть, это усложняет вашу работу.

— На самом деле весьма облегчает.

Он жестом указал на заднюю стенку стеллажа-двери. Она была окрашена в нейтральный белый цвет, и по обе стороны от нее были помещены два светильника.

— Встаньте там, — попросил Пикс.

Хилтс занял позицию на фоне двери.

— Голову приподнять, никакой улыбки, рот закрыт, — проинструктировал Пикс.

Раздался щелчок, яркая вспышка, и Финн поняла, что светильники по обе стороны от двери — это фотографические стробы.

— А теперь отойдите, пусть ваше место займет мисс Райан.

Хилтс отошел, и Финн встала на его место. Пикс опустил треногу пониже, чтобы скомпенсировать разницу в росте, после чего снова последовала вспышка.

— Порядок, — кивнул Пикс.

Он извлек флэш-карту из камеры, сунул ее в считыватель рядом с одним из плоских экранов и ввел через клавиатуру несколько команд:

— Есть пожелания по части имен?

— У меня нет, — сказал Хилтс.

— У меня тоже, — поддержала Финн.

— Ладно, вы будете… э… Норман Пейдж, а мисс Райан станет Эллисон Маккензи — как вам это?

— Мне все равно, — пожал плечами Хилтс.

— Прекрасно, — сказала Финн.

— Бог ты мой. — Симпсон рассмеялся. — Здесь ведь есть литературная аллюзия?

— Вряд ли литературная,[17] — промолвил Пикс с улыбкой.

— Я не поняла, — сказал Финн.

— Конечно нет, моя дорогая, вы слишком молоды.

Пикс вернулся к клавиатуре.

— Место рождения — Торонто, Онтарио, Канада, дата… тысяча девятьсот восемьдесят первый, фамилия матери до замужества… отец… предъявленные документы… поручитель.

Он продолжил печатать, бормоча себе под нос, и спустя несколько моментов закончил макет бланка.

— Далее следует рутинная процедура, которая не позволит им до меня добраться. Первым делом я беру соответствующее канадское консульство… скажем, в Албании, и помещаю их адрес как пункт происхождения запроса. Вот, — он прочел с экрана, — Рруга, Дервиш Хима, Кулла, номер два, дом двадцать два, Тирана, Албания, номер телефона… номер факса… и, наконец, пакетный код.

Он закончил печатать и широко улыбнулся.

— И для чего все это? — спросил Хилтс.

— Для того чтобы компьютер паспортного офиса получил сообщение о том, что мистер Норман Пейдж и мисс Эллисон Маккензи, которые в настоящее время пребывают в Париже, где находится ближайший пункт по выдаче паспортов, обратились с запросом о получении новых паспортов, каковые готовы и дожидаются их в посольстве в Париже. Тем временем другой пакет дополнений вводит в файлы информацию о двух соответствующих стандарту «джипег» новых цифровых паспортных портретах. Все датируется задним числом, а сами паспорта печатаются в течение дня, так что, когда вы явитесь за ними в посольство, они действительно уже будут вас поджидать. Покажете им свидетельство о рождении, водительские права и полис социального страхования, которыми я вас снабжу, и вам выдадут два подлинных, безупречных канадских паспорта. Если даже кто-то из их судебных экспертов по электронике попытается проследить путь запроса в обратном направлении, это и вправду приведет их в заштатное консульство, представляющее собой зачуханную нору где-то в Тиране, в Албании. Может, способ несколько извилистый, но это и вправду идеальная дыра в системе. Все данные содержатся в их базе, а стало быть, все законно и санкционировано. Способ проверенный: меня он еще ни разу не подводил.

— Вы имели в виду номер социального обеспечения? — уточнил Хилтс.

— Ради бога, не допустите такую ошибку в Париже, в посольстве. Маловероятно, чтобы кто-то там завел об этом разговор, но на всякий случай запомните: индивидуальный номер, который в США называется номером социального обеспечения, в Канаде именуется номером социального страхования.

— Но ведь мы не едем в Париж, — возразила Финн.

— Еще как едете, — заявил Артур Симпсон.

— А как же Лозанна?

— Человек, которого вы ищете, там больше не живет. — Он помолчал. — На самом деле тот, кого вы ищете, не числится среди живых с четверга, восьмого сентября тысяча девятьсот шестидесятого года, одиннадцати часов двадцати двух минут пополудни.

— Чрезвычайно точно, — сухо прокомментировал Хилтс.

— Именно в это время затонул корабль, — сказал Симпсон. — Давайте закончим с Лиамом, а потом я расскажу вам эту историю.

Что он и сделал.

К двум часам пополудни в их распоряжении уже имелись все необходимые документы, кроме паспортов. В качестве бонуса Пикс преподнес им две безупречные кредитные карты «Виза» банка провинции Новая Шотландия с лимитом в десять тысяч долларов, каковые, по его словам, будут совершенно незаметны в потоке колоссальных ежедневных виртуальных трансфертов огромного канадского банка.

Большую часть дня они провели в нагретом солнцем саду позади дома — пили ледяное пиво «Сангано Блонд», лакомились сыром и паштетом и слушали рассказ Артура Симпсона. Когда пригревало солнышко, Финн почти забывала, что привело их в это живописное место, где в душистом воздухе гудели пчелы, а на ветвях старых, затенявших конец сада берез перекликались птицы.

В середине дня, с документами на руках, они поблагодарили Пикса за гостеприимство, быстроту и качество его работы, потом снова сели в «мерседес» и направились вниз по склону, в раскинувшуюся под горой долину. Выехав на автостраду, они чуть более чем за час добрались до Лиона, где Симпсон высадил их перед современным железнодорожным вокзалом Пар-Дью.

— Скорые поезда ходят постоянно, путь до Парижа занимает около двух часов. У вас все будет в порядке, запомнили название гостиницы?

— Отель «Нормандия». Рю де ла Гашетт между рю де ла Пти-Пон и бульваром Сен-Мишель на левом берегу, — отчеканила Финн, слово в слово повторив инструкции Симпсона.

— Хорошая девочка. — Старик улыбнулся.

— Мы должны вам за паспорта, — нехотя сказал Хилтс. — Я не забыл, вы знаете. Мы вас отблагодарим.

— Забудьте об этом, мистер Хилтс. — Симпсон нежно посмотрел на Финн через открытое окно машины. — Я делаю это в память о старом друге.

— Мы отблагодарим вас, — решительно заявила Финн.

— Ладно, это дело будущего, а сейчас отправляйтесь, — велел Симпсон.

— А вы? — спросил Хилтс.

— У меня еще остались дела в Италии: нужно кое с кем повидаться. Но уверен, до того, как все закончится, мы еще увидимся. До встречи.

Он улыбнулся снова и, подняв стекло, отъехал. А Хилтс и Финн, перейдя широкий тротуар, вошли в современный, под низким потолком терминал, где купили два билета первого класса на ближайший скоростной поезд до Парижа, новейший двухэтажный обтекаемый болид с авиационными сиденьями, развивающий скорость до ста восьмидесяти миль в час. Они без приключений заняли свои места и приготовились к относительно короткому путешествию. Ничего подозрительного вроде бы не наблюдалось, но без паспортов, с комплектом поддельных документов оба все равно чувствовали себя неуверенно. В поезде было полно людей, главным образом туристов разных национальностей, возвращавшихся в Париж, но никто не обращал на них внимания. Точно по расписанию поезд плавно выехал с вокзала и стал набирать скорость, проносясь через пригороды Лиона. С тех пор как они расстались с Симпсоном у входа на вокзал, молодой человек и девушка не обменялись ни словом.

— Хочешь поесть? — наконец спросил Хилтс.

Он сидел у прохода, предоставив Финн место у окна.

— Нет, спасибо.

— Выпить?

— Нет, не хочется, — сказал Финн, покачав головой. — Может быть, потом.

— Ага, может быть, потом, — неловко повторил Хилтс.

Прошло еще несколько минут.

— Что ты на самом деле знаешь об этом Симпсоне? — заговорил он снова.

— Немного, — ответила девушка. — Он пришел в мой номер в Каире. Сказал, что знал моего отца. Предостерег меня насчет Адамсона. — Она помолчала. — Он говорит, что знал Вергадору еще в старые времена.

Она опять замолчала. Поезд начал покачиваться и слегка вибрировать, когда они выехали на открытую местность и скорость стала резко возрастать.

— Но главное, я знаю, что прошлой ночью он выручил нас из большой беды. А сегодня устроил нам паспорта. Нам самим было бы их не раздобыть.

— Вроде как ангел-хранитель?

— Не знаю.

— Ты задумывалась над тем, зачем ему это надо?

— Да.

— И?

— Я не могу дать тебе ответ, потому что не знаю. Я знаю лишь то, что он сделал для нас на данный момент.

Хилтс умолк. Он уставился на полосатую ткань и крышку откидного столика на спинке впередистоящего сиденья.

— А бывает у тебя так, что ты смотришь телевизор или читаешь книгу и доходишь до места, где останавливаешься и спрашиваешь себя — а почему бы героям просто не обратиться в полицию?

— Конечно, — ответила Финн. — Это как в фильме ужасов, когда девушка спускается в темный подвал и все, кроме нее, знают, что она должна повернуться и бежать.

— Ага, но поступи она так, на этом бы фильм и закончился, — согласился Хилтс. — Вот и мы находимся в такой ситуации. На том самом месте, где фильм должен закончиться, потому что, будь у нас хоть какие-то мозги, нам бы следовало бежать прямиком к копам.

— Но мы не можем. Нас разыскивают за убийство Вергадоры.

— А наш ангел-хранитель, твой друг мистер Симпсон, все время появляется вовремя и помогает нам убежать от копов.

— К чему ты клонишь?

— Он не дает фильму закончиться.

— И что?

— Зачем? — спросил Хилтс. — Если только он не хочет, чтобы мы продолжали поиски Дево. — Фотограф помолчал и добавил: — Или если нас не ведут в какую-то ловушку.

— Эта мысль приходила в голову и мне, — огорченно призналась Финн. — Но что же нам теперь делать?

— У меня не идет из головы история, которую он рассказал нам сегодня, в саду у Лиама Пикса. История о Дево.

— А что в ней такого?

— Ты веришь в нее?

— Не знаю. Как раз это я пока и пытаюсь понять.

Пока они ждали, а Пикс создавал их новые личности, Симпсон рассказал им о своих отношениях с исчезнувшим монахом и человеком, который годами охотился за ним, Абрамо Вергадорой.

По словам Симпсона, Хилтс был прав, Вергадора был не только сайянимом израильской разведки — в свое время, еще до возникновения Израиля, он стоял у истоков создания сионистских спецслужб. Симпсон познакомился с итальянским евреем в конце тридцатых годов в Кембридже, где Вергадора изучал антропологию и археологию под руководством Луиса Кларка и Томаса Летбриджа, который был куратором отдела англосаксонских древностей в Музее археологии Кембриджа. В начале войны Вергадора предпочел не возвращаться в Италию, где подвергся бы преследованиям со стороны режима Муссолини, а поступить на службу в британскую разведку в Швейцарии. В конце концов он вступил в так называемую «Еврейскую бригаду», члены которой, немецкие евреи, ближе к концу войны внедрялись в Германию, где организовывали отряды Сопротивления или шпионили в интересах антигитлеровской коалиции. Благодаря своей осведомленности он вышел на Историю Дево и Педрацци, а также узнал, что после исчезновения Педрацци в Ливийской пустыне Дево побывал в Венозе, искал что-то в старых катакомбах, а потом скрылся снова, на сей раз в Америку. Каким-то образом, возможно с помощью старых друзей из Ватикана, ему удалось поменять свое имя, он сделался Питером Деверо и всплыл на поверхность как ассистент хранителя Музея античности Уилкокса в университете Канзаса в Лоуренсе.

— Довольно туманно, — прокомментировал Хилтс.

— Может, и туманно, зато все согласуется, — ответил Симпсон, откусывая маленький кусочек багета, намазанного свежевзбитым маслом и паштетом из гусиной печени. — В этом музее хранятся исключительно греческие и римские древности, в том числе одна из самых лучших коллекций римских монет и медальонов. Вроде того, что вы нашли у Педрацци.

Долгие годы Дево-Деверо, работая в университетском музее, держался тише воды ниже травы, но, как считал Вергадора, не забросил свои исследования, сохранил и связи со школой в Иерусалиме. По мнению Вергадоры (и Симпсон был с ним согласен), школа эта представляла собой не просто институт библейской археологии, но также с самого своего основания являлась наблюдательным постом Ватикана в этой хронически неспокойной части мира.

Согласно информации, тайно собранной его друзьями в Моссаде, Вергадора выяснил, где и под каким именем скрывался Дево. Кроме того (во всяком случае, так следовало из рассказа Симпсона), Вергадора выяснил, что археолог Ватикана совершил открытие огромного религиозного и исторического значения: обнаружил так называемое Евангелие от Люцифера, написанное самим Христом после распятия на кресте. В этом Евангелии, иногда именуемом Исповедью Христа, рассказывалось о том, что место Христа в Гефсиманском саду занял его брат Иаков и именно он был «выдан» Иудой римским солдатам, которые явились арестовать его, понятия не имея о том, как выглядит Иисус.

Христос с помощью нескольких недавно обращенных римлян скрылся в Ливийской пустыне, где прожил долгую жизнь в качестве монаха-отшельника. В конечном счете его история переплелась с легендами о пропавших легионах и стала частью тайной традиции, сохранявшейся так называемыми арианскими защитниками, голубоглазыми, светловолосыми рыцарями ордена Святого Себастьяна. Разумеется, это подрывает фундаментальные основы католической церкви да и христианства в целом, а столь мощный удар по основным догматам чреват колоссальными последствиями. Судьба причудливо распорядилась так, что свое открытие, имеющее отношение к зарождению христианства, Дево-Деверо совершил в Соединенных Штатах. По его мнению, списки Евангелия были перевезены первыми его исследователями, тамплиерами, за океан, в дебри Северной Америки, где сохранялись в тайне, может быть, вместе с величайшим сокровищем из всех существующих — мощами самого Иисуса Христа. Миф это или реальность, но в любом случае тут было над чем задуматься.

Открытие Дево-Деверо в конечном счете повлекло за собой договоренность о встрече, но на нейтральной почве. Бывший ватиканский историк превосходно понимал, что его информация и его доказательства столь же ценны, сколь и опасны. Встреча должна была состояться в Нассау на Багамах, куда обе стороны могли без труда прибыть на борту французского пассажирского лайнера «Иль-де-Франс», ныне переименованного в «Звезду Акосты». Дево предстояло встретиться с ученым епископом по имени Август Принцип из папского Института библейских исследований в Риме. К сожалению, вскоре После отплытия с Багамских островов на борту возник пожар и корабль затонул. Бывший священник и епископ Принцип погибли, унеся с собой в глубины океана тайну Евангелия от Люцифера. Факты, связанные с этой историей, проверяли сначала Вергадора, а потом Симпсон — и оба признали многое бесспорным: действительно имел место трехсторонний обмен шифрованной корреспонденцией между школой в Иерусалиме, секретариатом Ватикана и человеком, которого в Лоуренсе, штат Канзас, знали как Питера Деверо, и «Звезда Акосты» действительно затонула где-то в Карибском море в четверг, 8 сентября 1960 года, в 11.22 пополудни, причем человек по имени Питер Деверо числился в списке пассажиров.

На этом все и закончилось. История, которая началась в горячих песках Ливийской пустыни, обрела последнюю главу в сине-зеленых водах Карибского моря: путешествие длиною в две тысячи лет и в четыре тысячи миль. И весь этот путь, как многие пути, которыми шествовали сопричастные словам и деяниям богов, был обильно орошен кровью и виновных, и невинных.

Остальная часть дороги из Лиона в Париж прошла без происшествий. Поезд прибыл на лионский вокзал точно по расписанию, и безупречно вежливый парижский таксист провез их через город к Пти-Пон, переправил с острова Сите на левый берег и высадил перед пятиэтажным отелем «Нормандия» на рю де ла Гашетт, узкой, неприметной улочке рядом с площадью Сен-Мишель, где все выглядело так, будто не особо изменилось со времени Наполеона или, по крайней мере, с тех пор, как немецкие солдаты, получив отпуск в Город света, бродили по длинному кварталу в поисках местного колорита. Здесь находились мясные магазины, булочные, табачная лавка, два других отеля того же класса, что и «Нормандия», место, где продавали ортопедические принадлежности, и множество других мелких заведений, какие можно встретить в любом квартале. В кафе «Сен-Мишель» на углу они подкрепились, запив приличный обед бутылочкой дешевого вина, а потом, измотанные, разошлись по своим комнатам. На следующее утро с помощью телефонного справочника и карты они выяснили, что канадское посольство на авеню Монтень находится на приемлемом расстоянии и до него можно дойти пешком. Путь их под лучами утреннего солнца пролегал по мосту Инвалидов через Сену, к Елисейским полям и дипломатическому кварталу близ авеню Фош. Посольство оказалось скромным ансамблем из трех зданий эпохи Наполеона III на приятной, обсаженной деревьями улице, и возле него, во всяком случае на виду, не маячили обряженные в красные мундиры сотрудники Королевской конной полиции.

Не без робости Финн и Хилтс решились зайти внутрь. Интерьер в связи с деятельностью Усамы бен Ладена, видимо, претерпел некоторые изменения, однако в конечном счете все свелось к недолгому ожиданию на пластиковых стульях, предъявлению имевшихся документов и оплате консульского сбора. Спустя час они вышли из посольства обладателями двух сине-золотых паспортов граждан Канады.

— Что ж, обошлось без затруднений, — с облегчением промолвил Хилтс, когда они свернули на авеню Монтень, направляясь обратно в отель.

Захват тоже обошелся без затруднений — все было подготовлено профессионально и выполнено безупречно. Впереди шел человек в джинсах и синей фуфайке, с ротвейлером на поводке, позади еще двое, с оружием. Слева подкатил зеленый «мерседес» с открытой дверью, и двое шедших сзади, недвусмысленно уткнув в спины Финн и Хилтса стволы, побудили их сесть в машину.

Малый с ротвейлером стоял в сторонке, страхуя от возможного вмешательства. Собака тихонько рычала.

Один из вооруженных людей сел вслед за Финн и Хилтсом, второй захлопнул дверь, и машина тронулась с места. Все это заняло менее двадцати секунд. Финн ухитрилась посмотреть в заднее окно. Человек с собакой шел как ни в чем не бывало, второй человек двинулся в противоположном направлении.

Финн и Хилтс были зажаты на заднем сиденье между двумя людьми. Еще один, сидевший спереди, рядом с водителем, бородач в темных очках, обернулся к ним, открыл небольшую кожаную папку и показал сначала Хилтсу, а потом Финн удостоверение с хорошо известным всем логотипом Интерпола. Не промолвив ни слова, он выждал некоторое время, захлопнул папку и отвернулся.

Финн сложила руки на коленях, сердце ее колотилось. Хилтс рядом с ней скрестил руки на груди и хмуро смотрел в пространство между водителем и его спутником. Финн была в Париже до этого только один раз, и то несколько дней, так что вид мест, по которым они проезжали, ни о чем ей не говорил. Широкие авеню, статуи, деревья, длинные фасады зданий — все это, казалось, было выдержано в стиле ампир, относилось к одной эпохе и порождало ощущение странного сочетания величия и неухоженности. Хаотичное уличное движение тоже плохо вязалось с шириной проспектов.

«Мерседес» остановился и тронулся снова, водитель выругался и надавил на клаксон. Но ругательство прозвучало не по-французски, это был какой-то диалект арабского, полный гортанных шипящих звуков. Что, в свою очередь, побудило выругаться человека, сидевшего рядом с ним.

— Сайд боусак, Хмар.

Они снова набрали скорость, свернули, и Финн увидела, что они едут по широкому бульвару, правая сторона которого представляет собой рынок под открытым небом: дюжины лотков и палаток, расположенных рядом с тротуаром. Потом «мерседес» вильнул, избегая столкновения с машиной слева, и в это мгновение Хилтс ударил человека, сидевшего с его стороны. Тот дернулся, охнул и с искривившимся лицом привалился к дверце. Хилтс толкнул сильнее и, когда дверь распахнулась, резким движением плеча вышвырнул его наружу, прямо под колеса идущих сзади машин. Сзади раздался крик, глухой удар, визг тормозов, но никто в машине не успел на это отреагировать, потому что Хилтс молниеносно взмахнул правой рукой и вонзил в основание шеи водителя четырехдюймовый рифленый клинок с черной рукоятью. Шофер вскрикнул, обе его руки, бросив руль, взметнулись в попытке дотянуться до торчавшей из шеи рукоятки. Машину занесло, несколько раз основательно тряхнуло, после чего она во что-то ударилась и резко остановилась. Схватив Финн за руку, Хилтс выскочил из машины и врезался прямо в груду капусты.

— Бежим! — заорал он.

Они поднялись на ноги и побежали прочь от обломков машины. Человек рядом с водителем возился с раздувшейся подушкой безопасности. Водитель вырвал-таки лезвие из шеи, но теперь отчаянно пытался зажать рукой рану, из которой хлестала кровь.

Финн и Хилтс мчались через рынок, натыкаясь на лотки и покупателей. Вслед им неслась ругань торговцев. Потом Финн услышала полицейский свисток и, на расстоянии, сирену.

Неожиданно воздух разорвал резкий звук выстрела из автоматического пистолета. Люди вокруг них на рынке запаниковали: некоторые попадали наземь, другие заметались. Щеку Финн обдало горячим воздухом, потом снова прозвучал выстрел.

— В метро! — крикнул Хилтс и потащил девушку к спуску в подземку, находившемуся в конце линии рыночных палаток.

Последняя из палаток была установлена впритык к парапету входа на станцию метро. Хилтс перемахнул через парапет. Финн последовала его примеру, приземлилась на ноги, чуть не покатившись по ступенькам и перепугав какую-то женщину и ее пуделя.

Прихрамывая после жесткого приземления, они двинулись по тоннелю, отделанному белой плиткой, нашарили мелочь, чтобы купить в автомате книжечку билетов, и протиснулись через пневматические турникеты, как раз когда поезд с грохотом въехал на станцию. Он остановился, они ввалились в вагон, тяжело дыша, сели, и тут Финн увидела, что их преследователь пытается без билета протиснуться между резиновыми накладками турникетов у входа на посадочную платформу.

Прозвучал сигнал отправления, и прорвавшийся-таки на посадку человек вскочил в шестой или седьмой вагон от того, где они сидели.

— Он вошел, — шепнула она Хилтсу.

— Я видел, — ответил он.

— Что нам делать?

— Я думаю.

— Думай быстрее.

Поезд покинул станцию и углубился в переплетение тоннелей. На каждом повороте колеса скрежетали, вагоны качало и поднимало. Они находились на первой и самой старой из линий парижского метро, и это чувствовалось.

— Он будет передвигаться вперед на каждой остановке, может быть, перебегать по два вагона сразу. Значит, у нас осталось три остановки, прежде чем он до нас доберется.

— Где это?

— А где мы вошли?

— По-моему, это место называлось «Сен-Манде».

— Какая ближайшая остановка?

Финн сверилась с картой над дверью.

— «Порт де Винсенн».

— Это пересадочная станция, то, что вы называете узловой?

— Нет.

— А какая следующая из них?

— «Насьон», — ответила она. — Через остановку.

— Будь готова сойти там. Нам нужно оторваться.

— А откуда взялся тот нож?

— Твой друг Симпсон дал мне его в машине, пока ты спала. Хитрая штучка, с выкидным лезвием. Сделано в Италии, по новейшей технологии. Он сказал, что у него два.

— Кто это был?

— Уж точно не Интерпол. Тот малый ляпнул что-то по-арабски, а другой тип его обругал.

— Я слышала.

Они въехали на станцию «Порт де Винсенн». Тонкая струйка пассажиров потянулась из вагона, потом в вагон. Прозвучал сигнал, поезд снова тронулся.

— Направляемся к двери, — сказал Хилтс.

Они поднялись и встали у выхода с правой стороны.

— L’autre côté, — проговорил пожилой человек в плаще и темно-синем берете.

Он курил вручную скрученную сигарету прямо под Нанесенной по трафарету надписью на окне: «Курить воспрещается».

— Что он сказал? — спросил Хилтс.

— «Другая сторона», — перевела Финн. — Насколько я знаю французский. Думаю, он имел в виду, что на следующей остановке выход на другую сторону.

— Merci, — сказала она, улыбнувшись старику.

— Parle à mon cul, ma tête est malade,[18] — отозвался старик, сделав кислое лицо.

— Что он сказал? — спросил Хилтс.

— Думаю, ничего хорошего, — ответила Финн.

Поезд, громыхая, въехал на станцию, которая выглядела гораздо более современной, чем предыдущие, здесь было полдюжины тоннельных переходов. Они устремились в ближайший, прокладывая путь сквозь толпу прибывающих и убывающих.

— Куда мы направляемся?

Финн сверилась с указателем.

— На «Этуаль».

— Это где?

— Где Триумфальная арка.

— Откуда начали?

— Примерно.

Хилтс оглянулся через плечо Финн, шаря взглядом в толпе, высыпавшей на платформу.

— Видишь его?

— Пока нет.

Прозвучал сигнал прибытия поезда. Состав со скрежетом остановился, и двери вагонов разошлись в стороны, впуская и выпуская сотни людей.

— Вот он!

Финн углядела бородача в тонированных очках, который проталкивался на платформу. Кто-то заорал на него, но он лез вперед, игнорируя ругань. Хилтс подхватил Финн за локоть, развернул и потащил вперед к ближайшему вагону. Вскочив в поезд, девушка оглянулась и увидела, что двери плавно закрылись, отрезав преследователю путь назад. Когда состав тронулся, Хилтс увидел, как тот подносит к уху сотовый телефон.

— Он собирается вызвать подкрепление. Дело плохо!

— Мы не можем оставаться в поезде очень долго, — сказала Финн. — Может быть, нас уже ждут впереди.

Она посмотрела на карту над дверями. Будь бородатый человеком сообразительным, он догадался бы, что можно опередить их, проехав по Первой линии на одну остановку дальше, до станции «Бастилия», а потом перехватить, используя второстепенную Пятую линию, проходящую между «Бастилией» и южными станциями. Парижское метро, существовавшее более ста лет, было невероятно сложным, но зато столь разветвленным, что в городе, наверное, ни одно здание не находилось более чем в пятистах ярдах от подземки.

Понимая, что вызванная подмога, скорее всего, попытается встретить их на «Монпарнас-Бьенвеню», следующей большой узловой станции, где пересекались около полудюжины линий, они перешли на станции «Площадь Италии», где их враги вряд ли могли успеть устроить засаду, и сели на другой проезд. Согласно карте, до следующей узловой станции у них теперь оставались только две остановки, «Данфер-Рошро» и «Распай». Финн ничего не знала ни о том ни о другом месте, но оба находились близко от Монпарнаса, былого центра жизни парижской богемы, превратившегося в туристическую зону со множеством питейных заведений, каждое из которых преподносилось как излюбленный ресторан Ленина или любимый бар Хемингуэя.

— Выходим на следующей, — сказал Хилтс, и они снова подошли к дверям.

Поезд замедлил ход, потом остановился, и они, выйдя из вагона, двинулись по заполненной народом платформе. Когда поезд тронулся, Финн бросила взгляд на противоположную сторону путей и увидела удивленное выражение лица находившегося там человека — того самого, который затолкнул Финн и Хилтса в машину перед канадским посольством. На миг он замер, разинув рот, потом припустил к выходу.

— Скорей!

Финн с Хилтсом помчались к ближайшему выходу, игнорируя эскалаторы, взлетели по длинному лестничному пролету, добрались до верхнего вестибюля, пересекли его, пробежали под одной из трех выходных арок и через улицу, лавируя между машинами, выбежали к круглой площади, в центре которой высилась очередная огромная бронзовая конная статуя. Финн отстраненно подумала, что, должно быть, некогда в Париже было хоть отбавляй работы для кузнецов, мастеривших подковы.

— В какую сторону? — спросила она.

— Неважно. Нам нужно оторваться от него. Бежим!

Он взял ее за руку и потащил. Рядом со стоянкой такси резко остановился «мерседес», на сей раз голубой, из которого выскочил давешний малый с ротвейлером, правда, на сей раз без собаки. Человек, заметивший их на платформе, бежал за ними через улицу. Они свернули, огляделись в поисках укрытия и сломя голову метнулись по короткому пролету ступеней в распахнутые по случаю летней жары высокие черные двери какого-то здания.

За дверьми оказался турникет, рядом с которым со скучающим видом сидел человек в униформе. Увидев табличку с понятной без перевода надписью «€10» (Десять евро), Хилтс полез в карман, извлек пару мятых банкнот и сунул в руку служителя. Они пробежали через турникет, и, оглянувшись через плечо, Финн увидела, что за ними следуют два человека, которых до того момента видно не было. Она повернулась снова. Перед ними не было ничего, кроме отверстия в полу, служившего началом спуска под землю.

— Что это за место? — спросил Хилтс, уставившись на темную спираль винтовой лестницы у своих ног. — У нас намечается экскурсия по канализационным трубам?

А вот Финн сообразила — в прошлый раз, будучи в Париже, она прочла об этом в путеводителе.

Это был вход в парижские катакомбы, где, сокрытые глубоко под улицами старого города, покоились накопившиеся за столетия останки миллионов его жителей.

Париж существует более двух тысяч лет. Он возник как маленькая деревушка на острове Пари, где теперь стоит собор Парижской Богоматери, а потом распространился по обоим берегам Сены во все стороны света. Как любой другой быстро растущий урбанистический центр, Париж столкнулся с двумя основными сложными для разрешения проблемами, способными породить весьма тяжкие, а то и фатальные последствия: необходимостью уничтожения мусора и захоронения покойников. Переизбыток того и другого становился причиной эпидемий. В Средние века загрязнение города отходами жизнедеятельности навлекло на город «черную смерть» — бубонную чуму, а позднее Наполеон, желавший преобразить свою столицу, был вынужден устраивать массовые перезахоронения трупов с переполненных кладбищ, перетаскивая их с одной стороны города на другую. На протяжении тысячи или более лет кладбище имелось практически при каждой городской церкви, но эти многочисленные погосты мешали градостроительным замыслам. Париж, как и Вашингтон (оба города были спланированы в Новое время одним и тем же архитектором, Пьером Ленфаном), стоял на болоте, и усопшие практически не погребались в земле, а затапливались в болотной жиже. Наполеон, диктатор, император и прежде всего прагматик, приказал очистить все городские кладбища, а тела переместить на тогдашнюю окраину города, где некогда римляне добывали известняк. Это произошло не сразу, но по мере воплощения в жизнь его проектов осуществлялся и данный план. Новопреставленных хоронили на трех основных кладбищах — Пер-Лашез, самом известном, где покоится прах столь разных знаменитостей, как Джим Моррисон из группы «Дорз» и Фредерик Шопен, а также Монпарнас и Монмартр, куда свозили не столь прославленных усопших. Что же до миллионов погребенных ранее, то их кости были собраны, перенесены в древние известняковые карьеры, упрятаны под землю на глубину двести футов. С течением времени эти каменоломни с хранилищами костей превратились в целый лабиринт из более чем ста пятидесяти миль тоннелей на обоих берегах Сены с тайными выходами и входами через канализационные трубы, люки и подвалы старых домов в половине города. Нацисты воспользовались некоторыми из них как коммуникационными бункерами и убежищами от воздушных налетов. В то же самое время парижское Сопротивление использовало другие участки подземного лабиринта для встреч бойцов и хранения оружия. Естественно, враги не раз сталкивались, и под землей разгорались ожесточенные схватки. Известен случай, когда высланный против борцов за свободу Франции взвод СС исчез без следа.

Финн и Хилтс устремились вниз по лестнице.

Почти сразу же начала понижаться температура. Летняя жара сменилась естественной, не являвшейся результатом работы кондиционеров прохладой. Финн невольно поежилась. Маленькие лампочки, свисавшие с потрепанного кабеля, обернутого вокруг каменного стержня лестницы, освещали им путь. Чтобы заставить себя отвлечься от неуклонно усиливавшегося ощущения клаустрофобии, Финн начала считать ступеньки и к моменту достижения дна успела насчитать двести тридцать четыре. Она слышала шаги, отдававшиеся эхом позади них, но понятия не имела, преследователи это или просто группа туристов, заплативших по десять евро. Указатель на стене информировал их, что они находятся на глубине семидесяти метров под землей. Линия тускло светящихся ламп уходила вдаль, и им предстояло или углубиться в подземелье, или повернуть назад и отдаться в руки преследователей. Под их ногами стал поскрипывать сырой гравий, на каменных стенах выступала влага.

«Не хотелось бы умереть в таком паршивом месте», — подумала Финн.

Ярдов через сто тоннель начал расширяться, и она почувствовала, что клаустрофобия слегка отступает. Неожиданно они оказались в широком и хорошо освещенном зале, холодный, запотевший потолок которого находился не более чем в ярде над их головами. Зал был продолговатым, с парой исполненных в египетском стиле обелисков, вырубленных в камне по обе стороны зияющего входа, белых, с прямоугольными вкраплениями черного. Над темным проемом была высечена латинская надпись, которую Финн перевела вслух: «Остановись! Ты вступаешь в царство мертвых».

— Прелестно, — пробормотал Хилтс.

Они прошли между обелисками и вступили в черный зев каверны.

В открывшемся их взору подвале, освещенном лишь свисавшими с потолка бледными лампочками без колпаков, повсюду, насколько хватало глаз, сложенные длинными, неровными рядами в штабеля высотой в полный рост человека, лежали кости. Пожелтевшие, отсыревшие — слой за слоем. Бедренные кости, тазовые кости, берцовые, лучевые, кости рук, ног, позвонки, десятки тысяч черепов со слепо зияющими глазницами и оскаленными в вечных улыбках челюстями. Создавалось впечатление, будто все прошлое человечества сводилось к некой чудовищной резне, результат которой представал теперь в виде огромной массы костей, которая медленно, по мере выделения секреций, срасталась, превращаясь в единую монументальную чудовищную окаменелость. Влажный воздух был наполнен сладко-болезненным, затхлым запахом, и единственным звуком было хриплое дыхание беглецов.

— Боже мой, — выдохнула испуганно Финн, схватив и крепко сжав руку Хилтса.

— Спокойно, наверху наверняка еще есть живые люди. Идем, — сказал он.

Вместе они направились по коридору, всматриваясь вперед, в мертвый сумрак. Примерно через каждые пятьдесят футов от коридора отходили боковые тоннели, перекрытые коваными железными решетками. Было ясно, что большую часть катакомб власти блокировали, поскольку в противном случае получившие возможность блуждать где попало люди исчезали бы бесследно и навсегда. Потом им попалась на глаза тачка с лопатой, брошенной поперек нагруженных на нее костей, — похоже, в гигантском склепе до сих пор проводились какие-то работы.

— Постой!

Хилтс остановился, повернулся и прислушался. Поначалу была только тишина, потом они оба услышали тихие звуки, похожие на те, которые издают скребущие пол в амбаре крысы. Скрип влажного гравия под ногами бегущих.

— Они!

Хилтс затравленно огляделся по сторонам, схватил лопату с тачки и взвесил ее в руке, прекрасно понимая, что против огнестрельного это оружие не потянет. И тут Финн заметила, что железные ворота бокового хода висят на одной петле.

— Туда! — указала она.

Хилтс кивнул. Они пересекли коридор и протиснулись в отверстие. Шаги преследователей приближались. Хилтс повернулся, поднял узкие ворота и с громким, заставившим их вздрогнуть противным скрежетом засунул ржавые штыри в каменные гнезда.

— Нет! — воскликнула Финн со стоном.

— Что?

— Посмотри!

Она указала сквозь решетку. Там на полу тоннеля, на расстоянии десяти футов, валялся новенький паспорт. Тисненный золотом канадский герб горделиво поблескивал в унылом свете тусклых потолочных ламп.

— Это чей? — спросил Хилтс.

Финн полезла в карман и вытащила полученный не более часа тому назад документ.

— Идиот! — простонал Хилтс, имея в виду себя.

— Что делать? — спросила Финн.

— Надеюсь, они не заметят, — сказал Хилтс и увлек Финн в тень.

Шаги теперь раздавались совсем близко. Неожиданно для себя девушка физически ощутила непроглядную тьму позади них, причем ее воображение мигом дорисовало ей то, что в этой тьме таится. Мили коридоров, миллионы скелетов и вдвое больше незрячих глаз, уставившихся в вечность.

Шаги замедлились. Финн увидела тень, отбрасываемую преследователем в тусклом потолочном свете. Шаги замерли. Человек — он был один — увидел паспорт и теперь пытался сообразить, что это значит. Когда он шагнул в собственную тень, стало ясно, что это все тот же бородач из машины, сумевший снова сесть им на хвост. В руке он держал очень современного вида, плоский, из какого-то черного полимера автоматический пистолет с насаженной на ствол, похожей на длинную сосиску штуковиной. Глушитель, догадалась Финн. Он намерен убить их, не поднимая шума.

Бородач наклонился, чтобы поднять паспорт, но тут штыри ворот заскрипели в гнездах, проседая поглубже, а Хилтс вдобавок к этому, видимо наглотавшись сырого, промозглого воздуха подземелья, чихнул.

Бородач развернулся, с пушкой наготове. Поверх ствола оружия во тьму ударила зловещая, словно луч из глаза упыря, тонкая зеленая нить — его пистолет оказался снабженным не только глушителем, но еще и лазерным прицелом. Финн почувствовала на плече руку Хилтса, оттаскивающую ее еще глубже в темноту. Она затаила дыхание, тихонько попятилась и, чтобы ни на что не натолкнуться, вытянула во тьме руку. Пальцы ее коснулись костей.

Бородач спрятал паспорт в карман, подошел к воротам и стал вытаскивать решетку из гнезд. Рука Хилтса снова сжала ее плечо, и она молча продолжила отступать от прохода. Неожиданно ее свободная рука, протянувшись, ощутила лишь воздух — Хилтс направлял ее во второй боковой коридор, отходивший от первого под прямым углом. Пальцы Финн коснулись черепа в стене слева от нее, скользнули в пустые глазницы, прошли в носовые пазухи, и она осторожно вытащила череп из его места в стене. Он скользнул ей в руку со слабым скребущим звуком. Девушка стиснула зубы и взвесила его в руке — фунта два с половиной. Неожиданно ей пришло в голову, что она впереди Хилтса. Если бородатый обернется и выстрелит, то пуля достанется именно ей. Она застыла, видя прямо перед собой тонкий зеленый лучик лазерного прицела. Мускулы ее напряглись. Если их враг продолжит путь по боковому коридору, у них появится шанс оказаться позади него и убежать.

Она снова затаила дыхание, прислушиваясь к звукам шагов, но вместо них уловила позади какой-то скрип и писк. Хилтс выругался, полоска света мгновенно метнулась в боковой коридор, ударив Финн прямо в глаза. Размышлять было некогда — девушка сделала шаг вперед и наугад, на пару футов выше луча, выбросила перед собой руку с черепом. Как с боксерской перчаткой.

Она ощутила удар. Череп треснул и раскололся. Луч запрыгал и ушел вверх, когда потерявший сознание бородач рухнул на пол.

Прицел не отключился, так что Финн увидела последствия своего удара — сломанный нос, рассеченную губу и, кажется, поврежденную слева челюсть.

— Слабая челюсть, — прокомментировал Хилтс, нагибаясь и забирая из кармана упавшего свой паспорт. Пистолет он разрядил и зашвырнул подальше в темноту.

— Мастерский удар левой, — откликнулась на его слова Финн, поднимая и осматривая две окровавленные половинки черепа.

— Интересно, кем ты ему вмазала? — заметил Хилтс.

— К сожалению, этого нам не узнать.

Девушка бережно вернула расколотый череп на груду костей.

— Сваливаем отсюда, — сказал Хилтс.

Они вернулись к главному коридору, припустили по нему бегом и минут через десять добежали до портала, после которого тоннель плавно пошел на подъем. Костей по сторонам больше не было — одни голые известковые стены. Еще через десять минут они оказались у второй винтовой лестницы, где женщина за столом продавала открытки и наборы слайдов, а охранник в униформе сидел с таким же тоскующим выражением лица, как и давешний. Поднявшись по длинному пролету, Финн с Хилтсом добрались до маленькой оштукатуренной комнаты с единственной дверью, толкнули ее и вывалились на солнечный свет.

Девушка чувствовала себя как приговоренный к казни, получивший неожиданную отсрочку.

— Этот тип скоро очухается и припустит за нами. Если уже не очухался, — предупредил Хилтс.

Прищурившись, Финн огляделась. Они находились на какой-то маленькой улочке, даже без таблички с названием. Позади них высилась когда-то выбеленная, а теперь грязная, осыпавшаяся, исписанная старыми граффити глухая стена. «Бред», — гласила одна из надписей, и Финн была всей душой с этим согласна.

— Куда теперь? — спросила она.

— Ну, благодаря тебе у нас обоих снова есть паспорта, так что, может быть, они нам еще пригодятся, — сказал Хилтс. — Я начинаю думать, что нам не стоит больше злоупотреблять гостеприимством старушки Европы.

— Симпсон сказал, что последним местом на суше, где обозначил свое пребывание Дево, был порт Нассау.

— Лучшего места, где укрыться, не придумать. Это Багамы.

В любой другой стране международный аэропорт Нассау, с его низкими потолками, потрескавшимися плитками пола, дешевой, под дерево, обшивкой стен и такими же дешевыми желтыми пластиковыми сиденьями в зале ожидания, сошел бы разве что за автобусную станцию. Правда, иногда, под настроение Департамента по туризму, в углу, в окружении вырезанных из картона пальм, увешанных рождественской мишурой, громыхала дребезжащая музыка карибского шумового оркестра.

Ни кондиционер, ни конвейер для багажа не работали, как, впрочем, и персонал, который без крайней необходимости пальцем о палец не ударял. Меры безопасности примерно таковы, как в аэропорту Угадугу в Буркина-Фасо. Туалет один, ресторанчик, точнее, кафетерий тоже один, а в единственном магазине под названием «Дары природы» продавали мыло, только мыло, и ничего, кроме мыла. Вообще-то американцы прибывали сюда, чтобы пересесть на самолет в Гавану. Некогда же здесь находились врата Рая.

Однако здешний Эдем, как и всякий другой, оказался подвержен порче, причем роль змея-искусителя сыграла организованная преступность, яблоко же с древа познания подозрительно смахивало на кокаин и марихуану, движущиеся в одном направлении, и пухлые пачки стодолларовых банкнот, отмытых в специальных «прачечных», невесть почему именовавшихся банками, в другом. Так или иначе, каждый год через Багамские острова протекали шестьсот пятьдесят тонн кокаина и в десять раз больше марихуаны, а наличными можно было бы забить сотню грузовиков. Тараканы на Багамах имеют крылья, повсюду шныряют ящерицы, дороги сплошь в колдобинах. Когда диснеевские круизные суда пришвартовываются в Нассау, то гудки и музыка слышны по другую сторону острова Нью-Провиденс.

С другой стороны, песок здесь ослепительно белый, море изумрудного цвета, а небо — сапфирового. Купаться здесь все равно что плескаться в гигантской горячей ванне, полной тропических рыб. Люди любезны и подлинно дружелюбны, дождь идет примерно с час каждый день, как раз тогда, когда вам успевает надоесть жара, в каталажку белых людей практически не сажают, общественный транспорт дешев, чрезвычайно забавен и ходит часто, а еда, тоже недорогая, очень вкусна.

Финн и Хилтс удалось попасть на челночный рейс из Парижа в Лондон, а там взять билет на беспосадочный перелет на Нью-Провиденс.

Через тринадцать часов и десять минут после того, как они выбрались из парижских катакомб, Финн и Хилтс уже садились в такси в аэропорту Нассау. Солнце палило вовсю, кондиционером в машине и не пахло, зато стереоприемник был включен на всю громкость.

Водитель назвался Сидни Пуатье, и выглядел он, с выделявшимися на темной коже седыми бровями и седой же щетиной, как раз под стать этому имени.[19] Его очки в черепаховой оправе выглядели настолько старыми, что оправа и вправду могла быть черепаховой. Водянистые глаза за линзами указывали на возраст и необъятный жизненный опыт. А еще их блеск выдавал незаурядный ум и чувство юмора. Дядюшка Римус за рулем такси. Финн подумала, что примерно так мог бы выглядеть в семьдесят лет Ричард Прайор.[20]

— Вас правда так зовут или это прикол для туристов? — спросил удивленный Хилтс.

— Я, наверное, буду на год или два постарше, так что меня точно назвали не в его честь. Фамилия Пуатье на островах самая распространенная, в имени Сидней тоже нет ничего особенного. Он, насколько мне помнится, с острова Кэт. Покойная матушка говорила, что в детстве он был никудышным мальчишкой и его отправили в Майами на исправление. Это же смех, да и только, генерал. Слова «Майами» и «хорошее» как масло и вода — они не смешиваются. Я говорю людям, что меня зовут Сидни Пуатье, и они говорят: «Угадай, кто придет к обеду», хотя каждому ясно, что уж тот-то Сидни точно к ним не заявится. Ну да бог с ним. Куда едем, генерал?

— В гостиницу, — сказала Финн.

Она хорошо выспалась во время долгого полета, но определенно нуждалась в том, чтобы принять душ.

— Вы прилетели из Англии рейсом Британских авиалиний и у вас не зарезервирован номер? — удивился Сидни.

— Некогда было, — сказал Хилтс.

Единственный их багаж составляли два фирменных пакета Британских авиалиний с предметами первой необходимости, приобретенными в аэропорту.

— Похоже, генерал, это был романтический побег, а?

Машина огибала лесистый край озера Калларни. Росли там вовсе не пальмы, а сосны.

— Что-то в этом роде.

— Значит, вы ищете что-то, что можно назвать более или менее уединенным местечком, верно?

— Более или менее, — подтвердил Хилтс.

— Тогда у меня есть для вас подходящее место, генерал, — с готовностью заявил Пуатье.

— Я почему-то так и думал.

Они свернули с автострады Джона Фицджеральда Кеннеди на грязную боковую Блэйк-роуд, вскоре выехали на Уэст-Бэй-стрит и покатили вдоль цепочки прилепившихся к побережью кондоминиумов, огороженных поселений и бунгало стоимостью в миллионы долларов, составлявших Сэндипорт.

Следуя вдоль побережья, они доехали до Кэйбл-бич с его длинным рядом дорогих отелей, ночных клубов и ресторанов, которые, впрочем, к тому времени, когда дорога сделала крутой изгиб, выведя их к общественному парку на Сондерс-бич, тоже сошли на нет. Дальше все выглядело уже далеко не так роскошно. Где-то на расстоянии мили от берега маячила белая, казавшаяся заброшенной башня, насчет которой Пуатье пояснил, что это наблюдательная вышка Хрустального рифа. Там же находится океанариум, но и то и другое большую часть времени закрыто.

Чем дальше они ехали, тем менее презентабельно выглядели дома и увеселительные заведения: зелень сменялась пучками пожухлой травы, штукатурка осыпалась. Проехав мимо желтого дома, окруженного каменной стеной с пропущенной поверху колючей проволокой, такси снова повернуло, подкатило к обшитому досками фасаду викторианского строения с навесом над крыльцом и такими узкими окнами, что это наводило на мысль о фильме «Психо». Правда, резная деревянная вывеска извещала о том, что это никакой не дурдом, а «Офис сэра Персиваля Терко, члена парламента, министра юстиции». Прямо напротив этого большого старого дома тянулся ряд мелких лачуг.

— Перси никакой не министр аж с девяносто второго года, но ему нравится вся эта писанина, — проворчал Пуатье. — И уж поверьте мне, генерал, никто здесь не называет его сэром. Несколько лет назад он слетал в отпуск в Англию, а по возвращении заявил, что королева Елизавета произвела его в рыцари. А в доказательство приволок забавную бумаженцию с гербом Терко — будто бы этому гербу сотни лет. Там лебеди нарисованы. — Пуатье хмыкнул. — Не иначе как черные лебеди. — Старый таксист рассмеялся. — Мотель рядом, позади дома.

Они объехали дом. Длинное Г-образное белое строение походило не то на подновленный барак для рабов, не то на переоборудованный курятник. Оно состояло из семи или около того отдельных секций, щетинилось множеством сбегавших на землю лестниц с перилами из старых труб, а над ним торчал странно выглядевший, совершенно неуместный купол.

Посреди парковочной площадки находился деревянный помост в форме корабля, под навесом из рифленого стекловолокна, того же типа, что и у Пикса в Экс-Ле-Бене, с той лишь разницей, что этот навес был не зеленым, а желтым и над ним торчала спутниковая тарелка. Телевизор был вмонтирован в деревянный сундук с висячим замком, там, где у корабля следовало находиться носу, стоял стол для игры в пинг-понг, а где подобало бы красоваться штурвалу — закрепленный на столбе таксофон.

Между барбекю и спутниковым телевизором располагались ряды скамей и стульев с мягкими сиденьями.

Позади палубы плывущего по морю парковочной площадки деревянного корабля, между краем асфальта и болотистого вида бухточкой, стоял огромный, кремового цвета старый «даймлер-принцесс», вросший лишенными шин колесами в богато поросшую сорняками почву. Реликт давно прошедших времен.

Очень черный, очень худой человек в мешковатых брюках и изъеденной молью нижней рубашке готовил на барбекю нечто, производившее немыслимое количество дыма.

— Ллойд, — пояснил Пуатье, — брат Перси. Он владеет этим мотелем.

— А где он раздобыл такую тачку? — спросил Хилтс.

— У герцога Виндзорского, — ответил Пуатье. — Пирожок оставил ее здесь, когда покинул королевский трон. Ллойд собирается починить ее с пятьдесят шестого года. Все это правда в той же степени, как и то, что королева возвела Перси в рыцари. Впрочем, генерал, Ллойд хороший человек. Ничего плохого он вам не сделает.

— Пирожок? — прошептала Финн.

— Наверное, прозвище герцога, — пожал плечами Хилтс.

Тощая, словно вяленая, чернокожая старуха, вышедшая из одного из сегментов мотеля в ярко-синих резиновых перчатках и с красным ведром и шваброй в нем, увидев такси, помахала свободной рукой. Ее улыбка напоминала скорее гримасу боли.

— Миссис Амела Терко собственной персоной, — пояснил Пуатье. — Матушка Ллойда и Перси. Работает Уборщицей у своих мальчиков. Видите, выглядит так, будто ее ревматизм скрутил. — Он рассмеялся. — На самом-то деле он скрутил ее еще в ту пору, когда Хемингуэй наведывался сюда порыбачить.

— А не старовата она для такой работы? — спросила Финн, которой женщина показалась слишком уж древней.

— Только не вздумайте сказать это ей, — хмыкнул Пуатье. — Она вам голову откусит. Лучше уж скажите ей, что от Перси, кроме брехни в парламенте, нет никакого толка, а Ллойд слишком ленив, чтобы наводить порядок за собой, не говоря уже о том, чтобы за постояльцами.

Они вышли из такси. Ллойд помахал своей лопаточкой и снова уставился на дым, поднимавшийся от гриля.

— Доброе утро, доброе утро, как себя чувствуете? — обратился Пуатье к Ллойду Терко, подойдя к барбекю. — Доставил вам гостей.

— Вот и славно — отозвался Ллойд, прищуриваясь сквозь дым. — Не желаете ли прекрасного морского окуня, юная леди? — с улыбкой спросил он у Финн.

Вившийся вокруг дым имел просто восхитительный аромат, о чем она ему и сказала.

— Мистер Пуатье, принесите очаровательной малышке тарелку, и еще одну для ее друга, — распорядился повар.

Пуатье подошел к столу, накрытому перед большим телевизором, и взял пару бумажных тарелок и несколько пластиковых столовых ножей.

— Он говорил вам, что его зовут Сидни Пуатье? — спросил Ллойд.

— Говорил, — сказал Хилтс, — а что, это не так?

— Далеко не так, насколько я знаю, — ответил Ллойд. — Он начал называть себя так сам, с шести лет, что в его случае было давным-давно. Просто подумал — а почему бы и нет? С тех пор обычно представляется этим именем. Считает, что так получит больше чаевых.

Пуатье вернулся с тарелками и столовыми принадлежностями.

— Снова пересказываете враки, Ллойд Терко?

— Всякий раз, когда могу, — ответил Ллойд, перенося с помощью кулинарной лопатки на тарелку сочащиеся маслом кусочки рыбы.

— Будь у меня глубокая сковородка, мы бы нажарили картошки фри или моллюсков, — (он сказал «малютков», но его поняли), — но на нет и суда нет. Тем паче что, будь она у меня, я, наверное, обжегся бы маслом, так что, может, оно и к лучшему.

Финн села на ближайшую скамейку, положила тарелку на колени и начала резать рыбу пластиковым ножом.

— Ешьте руками, девочка. Мистер Пуатье принес вам нож и вилку, только чтобы показать, что мы тут не совсем дикий народ. Не станем варить вас в горшке и все такое.

— То-то я приметил, вы костей в носу не носите, — сыронизировал Хилтс.

— Это африканские ниггеры, сынок, — ласково отозвался Пуатье. — Мы, островитяне, цивилизовались давным-давно. — Он подмигнул Финн.

Она откусила кусочек рыбы и подмигнула ему в ответ, чем вызвала улыбку хозяина. Рыба таяла у нее во рту. Передав угощение каждому, Ллойд взял порцию и себе, но поставил тарелку на стул, отошел к носу «корабля» и, заглянув в маленький холодильник под телевизором, выудил оттуда четыре бутылки с наклейкой «Калик», которые, сковырнув пробки, принес гостям. Финн выпила. Она не была особой любительницей пива, но это было все равно что пить жидкий мед.

— Здорово, — сказала она.

— Забавное название, «Калик», — сказал Хилтс, прочитав наклейку.

— На самом деле произносится «К-лик», — поправил его Ллойд, отчетливо разделив слово на два слога. — Названо по звуку коровьего колокольчика, в наших шумовых оркестрах это чуть ли не главный инструмент.

Финн откусила еще кусочек рыбы и отпила маленький глоток пива. Крохотная ярко-красная ящерица пробежала по ее ноге. Внезапно все утомительное путешествие отошло далеко назад: десятичасовое сидение в «Боинге-757» Британских авиалиний, со стандартным авиационным обедом и по соседству с бледным, постоянно слизывающим сбегающую ему на верхнюю губу соплю ребенком, пялившимся на нее между сиденьями. Легкий ветерок принес со стороны бухты слабый аромат, странную смесь запахов гниющей растительности, морских водорослей и дымка, который должен был бы быть противным, но почему-то бодрил. Это был простой, естественный запах самой жизни. Единственное, чего ей хотелось, — это заснуть и перестать думать вообще обо всем, и уж во всяком случае о том, что привело ее на Багамы. Она съела еще кусок рыбы и обнаружила, что ее тарелка опустела.

— Еще, — сказал Ллойд.

Это был не вопрос. Он положил ей еще несколько ломтиков покрытой сливочным маслом рыбы. Она съела все и запила пивом. Еще одна ящерка пробежала вверх по телефонному столбу. Видимо, этот рай был перенаселен ящерицами.

— Геккон, — пояснил Ллойд, заметив ее взгляд. — Крохотный аллигатор без зубов. Хемидактилус френатус. Знаете, они питаются насекомыми, очищают комнаты от пауков.

«Хемидактилус френатус? Похоже, этот Ллойд не так прост», — подумала она.

Ллойд обратился к Хилтсу:

— Вам нужна комната?

— Да.

— Пятьдесят в сутки, если не будете использовать спутниковые каналы слишком часто. В хорошую погоду мы смотрим игры здесь, на воздухе. Это включено в стоимость.

— Игры?

— Главным образом бои. Сегодня будет парочка средних весов из Бразилии. В восемь вечера. Пиво дешевое, попкорн бесплатно. — Он кивнул Пуатье. — Покажите им комнату, мистер Пуатье.

— Конечно, генерал, — кивнул Пуатье.

Он забрал у них пакеты, хотя они почти ничего не весили, и все трое гуськом двинулись в обход «курятника».

— Вы тут по совместительству и портье? — спросил Хилтс.

Пуатье пожал плечами:

— Он предоставляет мне комнату на крыше. Я привожу ему клиентов, отвожу их в аэропорт или в город. Все по-честному.

Он поставил пакеты, открыл дверь торчавшим из замка ключом с большой биркой.

— Комната номер один. Это в середине ряда.

— Один?

— Вообще-то одиннадцать. Другая цифра отвалилась, а Ллойд так и не заменил бирку.

— Тут нет одиннадцати комнат.

— У Ллойда предубеждение насчет цифр семь и два, поэтому таких номеров в доме нет.

Он отпер дверь, распахнул ее и поднял пакеты. Финн и Хилтс прошли за ним внутрь. Если снаружи заведение смахивало на кадр из фильма «Психо», то интерьер заставлял вспомнить его героя, Норманна Бэйтса. Две посудные раковины в пятнах ржавчины, походная газовая плитка в качестве кухонной плиты, пара продавленных коек и провисший потолок. В глубине была видна ванная с душем, пол был устлан изумрудно-зеленым искусственным травяным покрытием для спортивных площадок фирмы «Астрофэт».

— Очень даже неплохо за пятьдесят баксов, — сказал Пуатье.

Старый кондиционер в окне был покрыт замазкой.

— Если крыша не обвалится, — заметил Хилтс.

— Да уж сколько лет вот так висит, с чего бы ей теперь обвалиться?

Пуатье наклонился над ближайшей койкой и включил кондиционер. Он ожил и зашумел, словно обогреватель «фольксвагена» в середине февраля.

— Пользуйтесь, — объявил Пуатье и с тем ушел, оставив их вдвоем.

Хилтс посмотрел на гекконов, бегавших по потолку с такой легкостью, словно на пальцах их маленьких лапок имелись присоски.

— Мне нравится, — сказала Финн.

— Гекконы?

— Комната.

Она села на одну из кроватей, которая тут же провисла еще ниже. Когда она с матерью была на раскопках на Юкатане, ей доводилось видеть гостиницы и похуже. Правда, ненамного.

— Здесь все по-домашнему.

— Можно сказать и так, — осторожно согласился Хилтс.

— В отелях «Хилтон» все компьютеризованно. Терминалы данных в номерах. Здесь нет даже телефонов. Мы не можем позвонить отсюда. Никто не может позвонить нам сюда. Это дешево и безопасно.

— Пожалуй.

— Только вот как мы собираемся выяснять насчет «Звезды Акосты»?

— Корабля Дево? Который сгорел и затонул?

— Того самого.

Хилтс призадумался.

— Может быть, Ллойд или Сидни знают что-то. В конце концов, они здесь со времен Пирожка.

— Интересно, откуда такое прозвище? — сказала она и нахмурилась.

— Не хочу забивать этим голову, — отозвался Хилтс.

Они вышли наружу и двинулись назад к «кораблю».

Дым рассеялся. Пуатье и Ллойд Терко сидели и пили пиво, глядя на старую машину и раскинувшуюся за ней болотистую бухту. Несколько древних с виду рыбацких скорлупок, покачиваясь, направлялись в открытое море за гаванью. Рыбаки в шортах и таких же рубахах, как у Ллойда, сидели на крышах маленьких кают или на корме, склонившись над румпелями.

Ветер колыхал длинные, зазубренные пальмовые листья; глядя на все это, можно было вообразить картину доколумбовой эпохи: несколько индейцев карибов, собравшись на берегу, вскрывают раковины каменными орудиями, поедают мясо и смотрят на море, не ведая, что скоро на горизонте появятся паруса каравелл.

Хилтс и Финн сели напротив темнокожих мужчин, и Хилтс, помолчав, спросил:

— Джентльмены, кто-нибудь из вас знает что-нибудь о корабле под названием «Звезда Акосты»?

Последовало короткое молчание. Негры переглянулись и пожали плечами. Ответил Ллойд:

— Начать с того, что он был французским. Кажется, назывался «Иль-де-Франс». Построен в тысяча девятьсот тридцать восьмом году или около того. Совсем новехоньким его затопили в гавани, чтобы не достался немцам. После войны он принадлежал голландцам, те продали его итальянцам. Когда мы с мистером Тиббсом работали здесь на старом «Святом Георгии», он несколько лет носил название «Багамская звезда» и ходил в Либерию, но потом его купила судоходная компания «Акоста». Должно быть, это произошло где-то в конце пятидесятых, потому что у них он пробыл недолго: сгорел и был потоплен «Донной».

— Кем?

— Это ураган. Небольшой, но свирепый.

— Он затонул во время урагана?

— Сперва на нем начался пожар. В машинном отделении. Большинство людей высадили: оставили лишь часть команды, необходимую, чтобы управлять судном и бороться с огнем. Вдруг откуда ни возьмись, налетела «Донна», и корабль исчез.

— Где? — спросил Хилтс.

— Если бы я знал, то не стал бы говорить «исчез».

— В каком районе?

Ответил Пуатье:

— Одни говорят, что в Языке. Другие, что в проливе.

— Что за язык? — не поняла Финн.

— Язык Океана, — пояснил Ллойд Терко. — Многие местные называют это просто Тото. Глубоководная зона в океане к востоку от Андроса, сто миль в длину и десять тысяч футов глубиной. Другие люди говорят, что «Донна» унесла его дальше, прежде чем он затонул. К берегам Большой Багамы, в старый Багамский пролив, что рядом с Кубой.

— А сами-то вы что думаете? — не отставал Хилтс.

— Ровным счетом ничего, — ответил Пуатье. — Не хватало мне только утруждать себя мыслями о том, что случилось давным-давно и не имеет ко мне ни малейшего отношения.

— А вот Так об этом думает. Можно поговорить с ним, — предложил Ллойд.

— Это еще кто?

— Такер Ноэ. Уж он-то расскажет, что корабль тонул на его глазах у рифа Лобос, а это еще дальше. Жуткая история — пираты, кубинцы и бумеры.

— Бумеры? — переспросил Хилтс.

— Атомные подводные лодки, — пояснил Пуатье.

— Кто он такой, этот Такер Ноэ? — подключилась Финн.

— Проводник рыболовов. Почти такой же знаменитый, как сам Селедка Фоли. Если их послушать, так эти два старика устраивали рыбалку для каждого президента со времен Линкольна и для Эрнеста Хемингуэя в придачу.

— Он еще жив? — спросил Хилтс.

— Хемингуэй? Нет, давно уже помер.

Финн улыбнулась, смекнув, что они прикалываются над Хилтсом, а он на это купился. Хилтс нахмурился:

— Я имел в виду Такера Ноэ.

— Этот еще скрипит потихоньку, — рассмеялся Ллойд.

— А можем мы его расспросить?

— Конечно, — сказал Ллойд. — Запросто можете. Правда, это не значит, что Так станет вам отвечать.

Такер Ноэ жил на южном побережье Нью-Провиденса, со стороны ураганов, где ветры или дули вдоль пролива с юга, или задували с востока, из открытого океана. Коралловый мыс выступал в море словно костистый палец, по одну сторону которого теснились мангровые деревья, а по другую тянулись богатые рыбой коралловые отмели. Сам мыс представлял собой скопление узких старых причалов и дорожек, возле которых нашли приют три дюжины маленьких рыбацких суденышек, пара траулеров побольше и «Морская пена». Этот минный тральщик времен Второй мировой войны, впоследствии переделанный в океанографическое исследовательское судно для Университета Флориды, сейчас превратился в базу спасателей, на борту которой располагалась команда из престарелых хиппи, ловивших кайф от ныряния с дыхательным аппаратом. Такер Ноэ жил в маленькой хибаре, примостившейся на конце причала «Пены», рядом с парой старых насосов «Тексако» и непосредственно перед собственной лодкой, тридцатидвухфутовой плоскодонкой с грубо сколоченной над открытой палубой дощатой каютой. Навес из ветхой парусины простирался от каюты до транца. Сам транец был оснащен двумя старомодными забортными моторами «Эвинруд» со снятыми кожухами и выставленными на обозрение двигательными внутренностями. Под навесом, на пластиковом плетеном стуле перед самодельным фанерным столом, крышка которого была раскрашена в черную и красную шахматную клетку, сидел глубокий старик. На столе красовался комплект самодельных же, грубо вырезанных из темного и светлого коралла шахматных фигур, причем в партии осталось уже лишь по нескольку фигур каждого цвета. Рядом лежало письмо на голубоватой бумаге авиапочты.

— Идиот, — пробормотал старик, шишковатым пальцем подталкивая короля вперед. — За дурака меня держит, что ли?

Он бросил взгляд на письмо и с отвращением покачал головой.

— Будь я проклят, — прошептал Хилтс, уставившийся на доску, едва они зашли на борт старого суденышка. — Это «Оперный разгром» или близко к тому.

Сидни Пуатье представил их, после чего со вздохом опустил свой зад на широкий планшир лодки.

— Вы разбираетесь в шахматах, сэр? — спросил Такер Ноэ.

— Немного, — ответил Хилтс.

— Что такое «Оперный разгром»? — поинтересовалась Финн.

— Знаменитая партия в Париже, возле тамошнего оперного театра, — пояснил фотограф. — Американский шахматист Поль Морфи играл против герцога Брауншвейгского и вроде бы какого-то графа.

— Его звали Изуар, — подсказал старик, в голосе которого произношение человека, получившего образование, причудливо смешивалось с легким, ритмическим говором островов. Его кожа была черной и очень морщинистой: даже ладони испещряла паутина крохотных складок. Он выглядел так, будто провел на солнцепеке сто лет, что, скорее всего, было весьма недалеко от истины.

— Верно. В общем, это было в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Ставили «Севильского цирюльника». Морфи, первый международный гроссмейстер из Америки, торопился, чтобы дослушать оперу, поэтому сумел разгромить обоих игравших против него людей за время антракта. В этой игре у его противников не было ни одного шанса.

— У вас глаз-алмаз, — заметил старик.

— Это знаменитая партия.

— Для тех, кто что-то знает о знаменитых шахматных партиях. Это ведь не то что дуться в четвертый Grand Theft Auto на «Плейстейшн».

— Я бросил после второй версии, — с улыбкой признался Хилтс.

— У меня много внуков и правнуков. Даже несколько праправнуков. — Старик рассмеялся. — Так и вышло, что по новейшей версии я стал крупным специалистом по угону автомобилей и убийству проституток на улицах Либерти-Сити. В наше время это кажется необходимым талантом даже здесь, в нашем островном раю.

— Они ищут «Звезду Акосты», — сообщил Сидни Пуатье.

Последовало долгое молчание.

— Опять аквалангисты, — со вздохом произнес Такер Ноэ.

— Не совсем, — сказала Финн. — Нас интересует пассажир, который, возможно, находился на борту во время последнего рейса.

— Родственник?

— Нет.

— «Звезда Акосты» не была галеоном с сокровищами, — предупредил Такер Ноэ. — Всего лишь один из первых круизных лайнеров.

— Мы в курсе, — отозвался Хилтс. — Этот корабль — часть головоломки, которую мы пытаемся разгадать. Запутанной и опасной, — добавил он, нахмурившись.

— Становится любопытно. — Старик улыбнулся. — Такое происходит не так уж часто, особенно с людьми в преклонном возрасте, вроде меня или присутствующего здесь мистера Пуатье.

— Говори за себя, старик, — буркнул таксист.

— В основном я так и делаю, — хмыкнул в ответ Такер Ноэ, — если чужая глупость не вынуждает меня к другому.

Он многозначительно выгнул бровь, а его приятель выгнул бровь в ответ. Финн задумалась, есть ли на целом острове кто-нибудь моложе восьмидесяти, и тут, случайно бросив взгляд на другую сторону причала, увидела мускулистого светловолосого мужчину в футболке, поднимавшегося по трапу «Морской пены». Ему определенно было меньше тридцати. Она улыбнулась своей маленькой тайной мысли.

— Его, вероятно, зовут Таб, — сказал Хилтс, который тоже заметил этого человека.

Ее мысль оказалась не такой уж тайной.

— Вообще-то его зовут Дольф ван Делден. Его покойный отец был владельцем «Пены», — поправил его Такер Ноэ. — Голландец из Амстердама. Больше я ни о чем не спрашивал.

— Вижу, тут у вас можно встретить интересных людей.

— Такие места, как Нью-Провиденс, всегда привлекали интересных людей. Многие ли страны могут похвастаться лозунгом «Пираты изгнаны, коммерция восстановлена»?

— Вы говорите так, будто может быть по-другому.

— Так это смотря кого понимать под пиратами. Когда-то это были парни вроде Моргана или Тича, а теперь все больше Эскобары да Родригесы.

— Мы вели речь о «Звезде Акосты», — перебила Финн.

— Ну да, — кивнул старик.

— Сидни сказал, что вы видели, как корабль затонул, — продолжила Финн. — Во время урагана.

— Урагана «Донна», — кивнул Такер Ноэ. — Корабль горел, как свечка, причем в самом сердце бури. Ну а я спешил укрыться у рифов Гуинос или Лобос, пока не затонул сам.

— Вы были там во время урагана? — уточнил Хилтс.

— Да, на «Малахате». Старой рыбачьей посудине, на которой я катал рыболовов-любителей.

— Вы что, возили туристов на рыбалку во время урагана?

— Тогда я плыл по другому делу. А вы, очевидно, никогда не имели дела с ураганами. Они обычно налетают невесть откуда, точно так, как «Донна».

— А что за «другое дело»? — спросила Финн.

— Это вас не касается, — ответил Такер Ноэ с неожиданной резкостью.

Финн тихонько охнула, неожиданно сообразив, что это за «другое дело».

— Давайте оставим эту тему, — сказал он и, бросив взгляд на Пуатье, натянуто добавил: — С тех пор я поменял образ жизни и род занятий.

— Чушь собачья, — рассмеялся таксист. — Ты просто сменил свои методы, старик.

— Тем не менее, — сказал Такер Ноэ, снова повернувшись к Хилтсу.

Фотограф махнул рукой в знак согласия.

— Нет проблем, оставим. Это произошло ночью?

— Верно.

Финн помнила, что Симпсон назвал время — одиннадцать ночи. Похоже, что его информация была точной.

— А откуда вы узнали, что это была «Звезда Акосты»?

— Тогда я этого не знал, хотя догадки на сей счет у меня имелись.

— У вас не было радио? — спросил Хилтс.

— Радио у меня было, но эфир молчал.

— И вы, надо полагать, ныряли под радар, — сказал Хилтс.

— В тысяча девятьсот шестидесятом году, молодой человек, радары еще не были так распространены, до событий в заливе Свиней[21] оставался год, и я сомневаюсь, что сеньор Кастро имел лишний галлон бензина для патрульных катеров. К тому же «Звезда Акосты» представляла собой плавучий факел, так что кубинцы не могли принять ее за шпионское судно или еще что-то опасное.

— А вы пытались помочь?

— Нет, я держался на безопасном расстоянии. Корабль не подавал признаков жизни, все шлюпбалки были сброшены за борт, лини в воде, шлюпки ушли. Корабль-призрак.

— А машина работала? — спросил Хилтс.

— Трудно сказать. Может быть. Сильно штормило: возможно, если бы не ураган, судно оставалось бы на плаву гораздо дольше. К полуночи я добрался до Лобоса. Там есть старый маяк. Я поставил «Малахат» с подветренной стороны и поднялся на башню как раз перед тем, как погода снова переменилась.

— Что произошло?

— Корпус, очевидно, не выдержал. Образовалась пробоина, и он ближе к корме переломился. Не прошло и минуты, как корабль пошел ко дну.

— И никто не спасся?

— Я уже говорил, его покинули. Видимо, все, кто мог, уплыли на шлюпках. На борту не осталось никого, кто мог бы выжить.

— «Звезда Акосты» была большим кораблем. Как вышло, что никто его так и не нашел?

— «Звезда» была большим кораблем, но океан больше. Я единственный, кто видел, как корабль пошел ко дну. Никто не думает, что его могло отнести так далеко на юг или на запад. По всему получается, что судно должно было затонуть в пределах Языка Океана, и большинство людей считают, что там оно и лежит. Внизу, на огромной глубине. — Он помолчал. — Но это не так.

Старик взял с шахматной доски темного резного кораллового короля и повертел между шишковатыми большим и указательным пальцами.

— Он находится чуть больше чем в пятнадцати морских саженях — может быть, киль футах в ста — на песчаном дне, в тени Безымянного рифа. Можно пролететь над ним на высоте волны и не заметить — разве что в ясный день и при спокойном море. Правда, теперь это уже неважно.

— Почему? — спросил Хилтс.

— Потому что никто больше не плавает к Безымянному рифу, — ответил Пуатье.

— Почему? — теперь включилась Финн.

— Потому что Безымянный риф находится в спорных территориальных водах, на которые претендует Куба, — ответил Такер Ноэ. — Нынче уже не шестидесятый год, радаров и патрульных катеров стало хоть отбавляй. Если там кто и появляется, так только быстроходные суда перевозчиков кокаина из Барранкуиллы или Санта-Марии на побережье Колумбии: эти ребята, как правило, оснащены и вооружены лучше кубинцев или патрулей Организации по контролю за наркотиками. Так или иначе, «Звезда Акосты» находится в таком месте, где стреляют.

— Может быть, твой друг мог бы помочь, — высказал предположение Пуатье. — Писатель. Насколько я понимаю, он знает этот старый корабль как свои пять пальцев.

Такер Ноэ бросил на таксиста предупреждающий взгляд, но тот оставил его без внимания.

— Он живет на Холлбэк один-одинешенек и, наверное, мается от скуки. А ведь с этим Миллсом ты наведывался к обломкам не раз, а, старина?

— Лайман Миллс? — спросила Финн. — Тот, кого раньше называли Джеймсом Миченером для бедняков?

В действительности Лайману Алоизиусу Миллсу принадлежала идея пляжных бестселлеров. Будучи подростком, Финн глотала его потрепанные, передававшиеся из рук в руки книжки, как горячий масляный попкорн.

— Вообще-то, — хмыкнул Пуатье, — он владеет на Багамах собственным островом и, на мой взгляд, имеет мало общего с бедняками.

— Тот самый Миллс? — переспросил Хилтс.

— Тот самый, — ответил Такер Ноэ и кивнул.

Лайман Миллс мог бы представлять собой идеальный образец воплощения в жизнь американской мечты об успехе, если не считать того, что он только казался американцем, но вовсе им не являлся. Сын английского солдата, выставленного из армии за то, что после трех лет, проведенных в окопах Франции и Бельгии, отказался отправиться еще и в Россию в составе Северного экспедиционного корпуса, Миллс эмигрировал в Канаду ребенком. Большую часть детства он провел в Галифаксе, а потом в Торонто, где его отец работал официантом, а мать управляла пансионом.

Во многих дававшихся впоследствии интервью Миллс утверждал, что не мог вспомнить такого времени, когда не хотел стать писателем. Он рано бросил школу, устроился в «Торонто стар», где жадно слушал рассказы о Хемингуэе, Каллахане и прошлой войне, в результате чего бросил-таки газету, поступил в береговую команду Королевских ВВС, стал летчиком и влюбился в груммановскую «Гусыню», четырехместную патрульную летающую лодку-амфибию, представлявшую собой миниатюрную версию огромных клиперов «Пан Американ», способных облететь земной шар.

После войны он женился и, когда его супруга ждала ребенка, поступил на работу в рекламную компанию, где специализировался на рекламе спиртных напитков.

Приобретенный опыт лег в основу его первого романа, первоначально задуманного под названием «Выдержанный в дубовой бочке», но в конечном счете названного «Ярлык». Это был взгляд изнутри на работу огромного винокуренного предприятия и сплетенную с нею в течение долгого времени, включая эпоху сухого закона, жизнь нескольких поколений людей. Роман на семьсот восемьдесят восемь страниц, отпечатанных на машинке в один межстрочный интервал.

Когда полдюжины канадских издателей отвергли роман как слишком «скабрезный», «незрелый» и неспособный вызвать «социальный резонанс», Миллс сел на ночной поезд с рукописью весом в четыре с половиной фунта под мышкой, прибыл в Нью-Йорк и продал ее первому издателю, которого увидел на Пятой авеню. Последовало единственное предложение «по улучшению»: в будущем печатать через два интервала — пусть уйдет больше бумаги, зато легче будет читать.

Так началась головокружительная карьера Лаймана Миллса, исследователя повседневной жизни и работы людей в разных сферах — от почтовой («Письмо») до автомобилестроения («Машина»), управления хозяйством небоскреба («Башня») и производства оружия («Пушка»). Три десятка лет он ежегодно выпускал по одной книге, и каждая была построена по простой схеме: секс, приключения, действие и множество интересных фактов, сплетенные в захватывающий сюжет. Как выразился один критик: «Литературные тексты Лаймана Миллса, возможно, не выдержат испытания временем, но зато с помощью любого из них жаркий летний день на пляже пролетит для вас незаметно». Обозреватели ругали его почем зря, никто не признавался, что покупал себе даже бумажную версию, не говоря уж о книгах в переплете, но как-то получалось, что его книги, и в мягкой, и в твердой обложке, расходились миллионами экземпляров в семидесяти пяти странах и на тридцати восьми языках. Он написал более тридцати мгновенно ставшими бестселлерами романов, и все они были экранизированы в кино или на телевидении, а в одном случае и там и там. Между тем, вспомнив о старом увлечении, он нашел свою любимицу «JS-996», названную «Даффи» в честь утки из мультфильма Уолтера Ланца. Морской самолет Второй мировой войны, служивший в Нассау и оказавшийся в конечном счете на свалке в Майами, был восстановлен с соблюдением всех исторических деталей и впоследствии использовался писателем для полетов с его многострадальной женой Терри над Карибским морем.

Ну а после того как за день до ужасных событий 11 сентября Терри умерла, Лайман Миллс просто сошел со сцены. Оставшийся в свои восемьдесят с хвостиком в превосходной физической форме писатель сказал интервьюеру, что потеря жены разбила ему сердце и с него просто хватит всего на свете, включая писательство. Он удалился от дел, стал постоянно жить в своем поместье на острове Холлбэк и с тех пор на публике не появлялся.

Холлбэк представлял собой расположенный в двадцати милях к югу от Нью-Провиденса островок площадью в семьдесят восемь акров с пляжем, собственным рифом, двумя цистернами с дождевой водой, электрогенератором на солнечной энергии в 220 вольт и защищенной от урагана гаванью, где стояли морские катера и гидроплан «Даффи».

На невысоком, но романтичном утесе над гаванью возвышался дом, обращенный фасадом к морю. Для человека со средствами Миллса жилище выглядело непритязательно: простое бунгало в форме буквы U с узким плавательным бассейном в крытом внутреннем дворе и большими арочными проемами. Стены все были в светлых тонах, пол прохладный благодаря природному камню, обстановка современная. Прежде всего обращали на себя внимание произведения искусства: Пикассо, Леже, Дюбюффе, Джорджия О'Киф и другие, все подлинные, а большинство из них бесценные. Там, где не висели картины, стояли шкафы с книгами, прежде всего по истории искусства, начиная от биографической «Глаза Рембрандта» Саймона Шамы до последней работы Джона Гришэма. А одну стену просторной гостиной занимал стеллаж, заполненный исключительно произведениями самого Миллса, сотнями экземпляров во множестве изданий на различных языках.

Автор сидел на длинной кушетке и пил маленькими глотками холодный чай, принесенный слугой по имени Артур с английскими манерами и неожиданно европейской внешностью. Сам Миллс выглядел очень загорелой и слегка менее мускулистой версией Шона Коннери, вплоть до редеющих снежно-белых волос, седой бородки и ставших торговой маркой актера угольно-черных бровей. Правда, в отличие от темных, с поволокой глаз Коннери глаза Лаймана Миллса были такими же синими, как море перед ним. Говорил он тоже иначе — не с мягким британским, гнусавым канадским или тягучим американским произношением, но на некой незамутненной среднеатлантической смеси всех трех диалектов. Сочный, спокойный баритон писателя походил на присущую ему манеру письма. Из него мог бы выйти первоклассный диктор на Национальном общественном радио. Одежду его составляли штаны цвета хаки, белая хлопковая рубашка с открытым воротом и легкие голубые туфли на босу ногу. На всем этом не было никаких монограмм: вещи вполне могли быть заказаны по каталогу в фирме «Пенни», занимающейся доставкой по почте недорогих товаров.

— Интересная история, — сказал он, поставив чай на стоявший перед ним большой стеклянно-бамбуковый кофейный столик, где лежала россыпь новейших журналов и раздел «Книжное обозрение» из воскресного выпуска «Нью-Йорк таймс» за прошлую неделю.

Может быть, Миллс и вел уединенный, отшельнический образ жизни, но он продолжал держать палец на пульсе событий.

— Заметьте, — продолжил писатель, — я не верил ни единому слову, пока вы в связи со «Звездой Акосты» не упомянули имя Деверо.

— Я что-то не понимаю, — сказала Финн.

— Минуточку.

Миллс встал, вышел из комнаты и несколько мгновений спустя вернулся со стопкой папок с кармашками. Он сел и положил папки на кофейный столик.

— В течение многих лет куча людей пыталась запудрить мне мозги, но при всем разнообразии подходов всех роднило одно — я ловил их на деталях. — Он улыбнулся гостям через столик. — Как-то Стивена Кинга спросили, как он пишет книги, и он ответил: «Одно слово зараз». Точнее не скажешь. Все дело в словах, деталях, мелочах — не столько в фактах, сколько в подробностях. Историей «Звезды Акосты» я занимался почти десять лет, перед тем как ушел из литературы. Собирался написать книгу под названием «Корабль»… А как же иначе?

Он снова улыбнулся и раскрыл одну из папок, хотя, очевидно, знал свой материал наизусть.

— На борту «Звезды», когда корабль шестого сентября вышел из Нассау, находилось триста двадцать пассажиров. Ему предстояло плавание в Сан-Хуан, потом в Санто-Доминго и, наконец, в Кингстон, на Ямайку, а оттуда обратно в Майами. Это был стандартный круиз, он ходил по этому маршруту множество раз. Пожар начался после взрыва бойлера. Восемь членов команды погибли на месте, еще трое — во время пожара. Кроме того, подтверждена смерть четырнадцати пассажиров, а еще шестеро пропали без вести. Питер Деверо был как раз в их числе. Никто из тех, кто пытался солгать мне или просто навешать лапши на уши, не знал этого имени или его подноготной. Для меня это было показательно, тем паче что Деверо — один из моих любимчиков.

— Любимчиков? — удивилась Финн.

— Романист, который пинает о реальных исторических событиях, даже если они дополняются художественным вымыслом, всегда стремится заполнить пробелы, недостающие элементы, — пояснил Миллс. — Взять того же Деверо. Он взошел на борт в Нассау. Это было достаточно странно — большинство пассажиров сели на борт в Майами, тогда там не было настоящего аэропорта, — но когда я начал копаться в его истории, то оказалось, что у него ее нет: я заходил в тупик при попытке узнать хоть что-то о жизни этого человека до Канзасского университета, единственной реальной связью, которую удалось выявить, была Швейцария и, может быть, еще до того — Италия. Некоторые спасшиеся пассажиры общались с ним на борту, и они говорили, что итальянским он владел как родным. Среди пропавших без вести был и другой интересный человек «без биографии», но с канадским паспортом на имя Марти Керзнера. Был ли этот паспорт настоящим, бог знает. Учитывая то, как часто спецслужбы Израиля снабжали своих агентов канадскими паспортами, я сложил два и два вместе и придумал, что в результате получится пять. В интересах создаваемого произведения я сделал Деверо итальянским военные преступником, лично повинным в гибели нескольких сотен детей эфиопских евреев, уничтоженных в Аддис-Абебе, — история, замечу, стоящая того, чтобы ее рассказать, потому что в отличие от злодеяний нацистов преступления итальянских фашистов известны гораздо хуже. Ну а Марти Керзнер стал у меня Мартином Койне, прототипом которого послужил реально существовавший ликвидатор из Моссада по прозвищу Моисей Буги Яалон.

Миллс одарил их еще одной приятной, меланхоличной улыбкой.

— Больно уж много сложностей, — пробормотал Хилтс.

— А вам, молодой человек, случалось потолковать с кем-нибудь из юридического отдела издательства? Или с кем-нибудь из штата Опры Уинфри? Писателям, журналистам, телеведущим — всем нам приходится прикрывать свои задницы.

Он рассмеялся, но в смехе слышалась нотка горечи.

— Я уже давно не выпускаю новых книг, но с моим агентом мне приходится разговаривать как минимум два раза в неделю, и моему юристу почти так же часто. Кто-то все время пытается вчинить мне иск. Последний раз это был безграмотный лунатик с рыбного рынка Фултон, вообразивший, будто один из моих непривлекательных персонажей списан с него.

— И как вы выпутались?

— Мой юрист сказал его юристу, что мы признаем иск, если его клиент публично признается, что действительно совершил все те преступления, которые приписаны моему герою, и согласится вместе с компенсацией получить двадцать лет отсидки.

— И что, по-вашему, действительно случилось с Питером Деверо? — спросила Финн, чувствуя, что разговор уходит в сторону. — Как по-вашему, имелась реальная связь между ним и тем малым, Керзнером?

Миллс сделал еще один глоток холодного чая и откинулся назад на полотняную спинку.

— Наверняка можно сказать одно: оба они имели туманное прошлое, и среди спасенных от урагана и доставленных на военно-морскую базу Ки-Уэст ни того ни другого не было. — Он указал на лежавшую на столе папку. — Здесь имеется полный список.

— А как насчет этого епископа Принципа — есть он в списке?

— Да. Он был одним из тех, кто погиб во время пожара.

— Как вы думаете, что же с ними стало? — спросила Финн.

Старый писатель деликатно, словно опасаясь лишиться последних нескольких прядей волос, почесал голову и вздохнул.

— Понимаете, дорогая, до того как вы с вашим другом-летчиком заявились сюда и своим невероятным рассказом внесли в мой сюжет полнейшую неразбериху, я бы сказал, что они просто погибли во время взрыва или последующего пожара, однако теперь у меня такой уверенности нет.

— Кто-то должен был провести счет по головам, — сказал Хилтс. — Собственно говоря, это стандартная мера безопасности.

— Было такое, — ответил Миллс. — У меня в свое время состоялся долгий телефонный разговор с Франческо Кревикасом, капитаном «Звезды Акосты». Он сам произвел проверку. Группа из членов команды проверила каждую каюту, каждую палубу. Всех пересчитали. А после того как пассажиры были усажены в шлюпки, он со своими людьми задержался на корабле более чем на час. По его словам, когда они покидали корабль, палубные плиты раскалились до вишневого цвета, а от бортов отслаивалась краска. Выжить в этом аду не мог никто.

— Где это было?

— В двадцати милях и слегка на восток от Скрученного рифа — это оконечность острова Андрос. По мнению капитана, пожар начался как раз тогда, когда они покидали Язык Океана.

— Ну, а я что вам говорил? — подал голос Такер Ноэ, до сего момента хранивший молчание.

— Если даже вы не вынесете отсюда больше никаких впечатлений, то, по крайней мере, будете знать, что мистер Такер Ноэ всегда прав, — улыбнулся Миллс. — Правда, мистер Ноэ?

— Всегда, масса Миллс, — ответил старик с нарочитым багамским выговором. — Я ведь всегда говорил — на мелководье он утоп, на мелководье.

Миллс поболтал кубики льда в пустом бокале.

— Вы задали мне уйму вопросов, — сказал он, глядя на Финн. — Теперь я хотел бы задать несколько своих.

— Валяйте, — ответила Финн, глянув на сидевшего рядом с ней Хилтса. — Нам скрывать нечего.

— Как некогда сказал злополучный мистер Леннон, у каждого есть что скрывать, — возразил Миллс. — Но безотносительно к этому можете вы объяснить, почему вам кажется, что ваш мистер Адамсон столь энергично вас преследует? Я встречал этого человека раз или два на коктейлях и благотворительных мероприятиях, и впечатления кровожадного маньяка он на меня не произвел. А вас послушать, так он замешан в уходящем корнями невесть куда криминальном заговоре, связанном с похищенными религиозными артефактами. Не слишком все это убедительно.

Ответил Хилтс:

— Рольф Адамсон происходит из рода гиперхристиан. В его понимании все, сделанное во имя Христа, автоматически считается верным.

Миллс улыбнулся:

— Гиперхристианин. Интересный термин. Вы полагаете, что он затеял своего рода крестовый поход?

— Подражает Ричарду Львиное Сердце. В его понимании это лучшее лекарство против терроризма.

— Бороться огнем против огня, что-то в этом роде?

— Да, око за око.

— Империализм, маскирующийся под самозащиту.

— Похоже. Мы можем вторгаться куда угодно, от Гренады до Афганистана, но если кто-то прольет каплю нашей крови, это терроризм.

— Ну вот, дело дошло до политики, — сказал Миллс и улыбнулся.

— Я бы не удивился, если бы во всем этом не была замешана политика, — сказал Хилтс. — Большая власть, большие деньги, большая политика.

— Адамсон?

— А почему бы и нет? — Хилтс пожал плечами. — Он использует это так называемое Евангелие от Люцифера как политическое орудие, чтобы создать собственное вероучение. Теория, которую он выдвигает, сводится к тому, что Христос провел последние годы жизни в настоящей Земле обетованной, в Америке, что по определению делает американцев истинно избранным народом.

— Учитывая временные рамки, избранным народом при таком подходе следует считать скорее племена алгонкинов.

— Такую мелочь люди из Библейского пояса[22] могли и проглядеть, — сказал Хилтс. — Христос был американцем — чем не платформа для фундаменталистской политической партии? По мнению Адамсона, Евангелие от Люцифера — это то единственное, чего недостает Библии: учение Христа в Его собственном изложении.

— Вы правда считаете, что все из-за этого?

— У Адамсона имеется соответствующая подоплека, есть амбиции и достаточно денег, чтобы такой план мог сработать. Со времен Рейгана мы движемся как раз в этом направлении. Возвращение Соединенных Штатов к пуританским истокам с такими прелестями, как сжигание ведьм.

— Все равно в это трудно поверить. Скажем, по вашим словам, к делу причастен и этот человек, Гиснави. Ливиец, мусульманин. Как вы объясните это?

— Точно так же, как вы объясните Иран, Ирак, даже Венесуэлу и Кубу. Нефть. Деньги. Выгода. Кто знает? У Адамсона куча денег, и вокруг него не могут не собираться те, кому эти деньги могут пригодиться. Не просто же так он получил разрешение на раскопки, и суть дела всяко не в том, чтобы описать развалины коптского монастыря. Может быть, Гиснави нужны средства, чтобы попытаться сковырнуть Каддафи, который давно уже у всех в зубах навяз, и стать следующим диктатором Ливии.

— Да у вас, я гляжу, на все есть ответы, а?

Хилтс кивнул:

— Я пришел к таким выводам после долгих размышлений.

— А вы, мисс Райан, как вы вписываетесь во все это?

— Не знаю. Поначалу я думала, что, может быть, оказалась не в том месте не в то время. Теперь в это верится с трудом.

— А в теорию мистера Хилтса вы верите?

— Я ведь все еще с ним, не так ли? И Симпсон, похоже, действительно ввязался в это из-за меня или моего отца. Хотя, конечно, вопросов пока у меня больше, чем ответов.

— Думаете, эти ответы могут быть найдены на «Звезде Акосты»?

— Некоторые из них. Но вот в чем я уверена, так это в необходимости поторопиться. Мы не можем вечно использовать поддельные паспорта. Нам необходимо найти и предъявить властям доказательства если не существования заговора, то, по крайней мере, нашей непричастности к убийству Вергадоры. Корабль должен стать следующим шагом: это, во всяком случае, сомнений не вызывает.

— А я, мистер Миллс, никак не могу поверить в то, что отсутствие среди спасшихся обоих пассажиров с туманными биографиями, вашего Мартина Керзнера и Питера Деверо, — это простое совпадение, — добавил Хилтс, в свою очередь одарив писателя улыбкой. — И мне почему-то кажется, что вам чертовски хочется докопаться до истины.

Писатель поднял свой стакан, взял один из кубиков льда, легко раскусил удивительно крепкими для человека столь преклонных лет зубами, немного пожевал кусочки, проглотил их и со стуком поставил стакан на стол.

— Нет, чтобы заниматься таким делом, нам нужно что-нибудь покрепче холодного чая с лимоном.

Он ухмыльнулся, потом повернулся, посмотрел через плечо, и в комнате, как по мановению волшебной палочки, возник слуга Артур.

— Да, сэр?

— «Клик» у нас в холодильнике найдется?

— Уверен, что найдется, сэр.

— В таком случае почему бы тебе не принести нам несколько бутылочек? Чтобы мы с моими новыми друзьями могли приступить к работе.

Гидроплан летел над темными, насыщенно-синими водами Карибского моря со скоростью чуть больше ста узлов, и от слегка волнующейся поверхности океана его фюзеляж отделяло менее пятисот футов. Небо над крыльями было идеально ясным, а горизонт впереди виделся ровной, четкой линией, и лишь далеко на западе темнело пятно набиравшего силу шквала.

Два больших двигателя «Даффи» наполняли кабину устойчивым мощным ревом, и, хотя лежавшие на старомодной штурвальной колонке пальцы Хилтса порой производили легкие движения, а свободная рука изредка поднималась, чтобы пробежаться по кнопкам и рычагам, казалось, будто самолет летит сам по себе. Прошло уже полтора часа, как они, вылетев с острова Холлбэк, находились в воздухе, держа курс на Язык Океана.

Большую часть недели они потратили на подготовку к погружению на «Звезду Акосты», доставляя из Нассау на Холлбэк необходимое снаряжение, в том числе ярко-желтые подводные дыхательные аппараты, находившиеся сейчас в грузовом отсеке позади них. Они побывали в библиотеке и музее на Ширли-стрит и изучили архивные материалы «Нассау гардиан» в части освещения подробностей произошедшей почти пятьдесят лет назад морской катастрофы. Немало времени они провели в обществе Такера Ноэ, делая с его слов записи о зоне, непосредственно примыкающей к месту погружения, и сверяясь с личной картографической библиотекой Лаймана Миллса. По словам старого морского гида, обнаружение затонувшего корабля, если знать, что и где искать, не должно было представлять никаких затруднений. У него имелись точные координаты старого маяка, и, хотя затонувший корпус был скрыт с подветренной стороны рифа двадцать три часа в сутки, на самом рифе имелось несколько четких ориентиров, заметных с воздуха и позволявших определить местоположение с точностью до нескольких сот ярдов. По прикидкам Ноэ, чтобы добраться до главной палубы корабля, им потребуется погрузиться на сорок футов.

Занимаясь этим вопросом годами, Лайман Миллс собрал впечатляющую коллекцию материалов, связанных со «Звездой Акосты», включавшую старые рекламные проспекты круизов, расписания, списки пассажиров, чертежи и полдюжины фотоальбомов, составленных из снимков, которые писателю предоставили пассажиры, в разное время плававшие на этом корабле. Наибольшую ценность являла собой подборка вырезок, собранная Паулом Боугартсом, или, как он больше любил, чтобы его называли, Полом Богартом, наполовину голландцем, наполовину американцем, профессионально проследившим историю корабля во всех его инкарнациях. Располагая всей этой информацией, Финн, Хилтс, Лайман Миллс и Такер Ноэ в течение нескольких ночей сумели разработать стратегию погружения к судну.

Дизельный теплоход «Звезда Акосты» представлял собой самое большое судно, когда-либо затонувшее в Карибском море. При длине корпуса 758 футов и водоизмещении в 37 тысяч тонн, он был на 150 футов длиннее и на 1800 тонн тяжелее, чем его ближайший соперник, итальянский лайнер «Бьянка С», затонувший у побережья Гренады. По водолазным понятиям «Звезда» была монстром и, как всякий монстр, требовала осторожности, тщательности и уважения. Корабль шириной в сто футов и длиной в два с половиной футбольных поля был непростым местом для поисков чего бы то ни было даже при свете дня и полном соответствии помещений плану. Им, однако, предстояло осматривать его после полувека пребывания на дне, в илистом подводном мраке, не зная, в какой степени и какие помещения повреждены. Разумеется, в теории погружение не сулило особых проблем. Дно находилось на глубине ста футов, в чистой, прозрачной воде — не слишком глубоко даже для простой скубы. Очистители отработанного воздуха почти утраивали время пребывания по сравнению с обычными баллонами — оно составляло более трех часов — и при использовании обычной дыхательной смеси кислорода с азотом давали еще и дополнительное время, устраняя необходимость задержек при подъеме для декомпрессии. Полностью закрывающие лицо маски со встроенными подводными телефонами должны были обеспечить им надежную связь, а портативные магнитометры позволяли не только обнаружить и зафиксировать место крушения, но и мгновенно определить его точные координаты через Глобальную систему позиционирования.

Судя по спискам пассажиров, епископ Принцип занимал каюту люкс на верхней прогулочной палубе, а Пьер Дево под именем Питера Деверо каюту А-305, на один уровень ниже главной палубы, то есть двумя уровнями ниже епископа, по левому борту, в ста пятидесяти футах от корабельного носа. Принимая во внимание положение затонувшего корабля, каюта Деверо должна была сейчас находиться на «внешней» стороне, обращенной не к рифу, а к океану. А вот каюта Мартина Керзнера, предполагаемого израильского агента, напротив, оказалась с той стороны, которая смотрела на риф. Для осмотра этих кают им предстояло через один из главных люков корпуса проникнуть в центральный коридор, откуда следовало подняться на верхнюю палубу к каюте епископа, а потом, вернувшись, спуститься на палубу «А», к каюте Деверо. В случае необходимости из того же коридора можно было перебраться еще ниже, на палубу «Б». Конечно, лестницы, ведущие из главного коридора, могли оказаться заблокированными мусором и обломками, но всегда оставалась возможность воспользоваться или сходным трапом, или одной из лифтовых шахт, имевшихся как по левому, так и по правому борту. В теории все это выглядело прогулкой в парке.

— Надеюсь, ты понимаешь, что в действительности это безумная затея? — сказал Хилтс. — Тебе ведь в жизни не приходилось нырять к затонувшим кораблям.

— В джунглях Кинтара-Роо мне приходилось нырять без дыхательного аппарата к находившимся под водой кенотафиям. На двести футов. Надолго ты можешь задержать дыхание, Хилтс?

— Не в этом дело, — ответил пилот.

— Именно в этом. С аквалангом я погружалась на двести пятьдесят и обследовала подводные пещеры, что уж во всяком случае не проще, чем прогулка по затонувшему кораблю.

— Это слишком опасно.

— Для женщины? Ты это хочешь сказать? — возмущенно осведомилась Финн.

— Нет, конечно, нет, но…

— Никаких «но».

— Мне нужен кто-то на поверхности.

— Тебе понадобится кто-то на дне. Ты тоже знаешь, что это главное правило: никогда не погружайся в одиночку.

— Финн, это ведь не одно из тех затонувших судов, на которые инструкторы устраивают подводные экскурсии для аквалангистов и где все опасные места давно обезопасили. Вспомни, что говорил Такер: здесь акулы водятся. Здоровенные, злющие акулы.

— Для этого мы захватили репеллент против акул и пневматические подводные ружья. Успокойся, Хилтс. Я могу позаботиться о себе. На Юкатане мне доводилось иметь дело со змеями толщиной в твою руку и пауками величиной с обеденную тарелку. И это не говоря об огненных муравьях и действительно гигантских скорпионах. Не дергайся: нервные клетки не восстанавливаются.

— Ладно, — буркнул Хилтс, хотя, похоже, совсем не успокоился.

Финн уставилась в боковое окно самолета, в который раз спрашивая себя, стоило ли затевать это погружение. Шансы найти что-то ценное через полвека после катастрофы были ничтожны. Да и что вообще могли они надеяться найти?

Судя по всему, Дево, он же Деверо, обнаружил нечто, сочтенное им доказательством того, что Люцифер Африканский каким-то образом добрался из Ливийской пустыни до нынешних центральных Соединенных Штатов и, может быть, имел с собой в этом путешествии Евангелие от Люцифера.

Однако, если только таинственный монах не имел при себе вещественного доказательства этой гипотезы или хотя бы сведений о местонахождении такового, они особо не продвинутся. Рольф Адамсон и его люди подставили их, обвинив в убийстве Вергадоры, и для того, чтобы скрыть правду об убийстве Педрацци в пустыне, и для того, чтобы скомпрометировать то, что они смогут узнать относительно находки Деверо. Без Евангелия или, на самый худой конец, ключа к его местонахождению, у них не будет никаких доказательств того, что у Адамсона существовал какой-либо мотив для убийства Вергадоры и враждебных действий против них.

Единственное, что им останется, если ныряние ничего не даст, — это отправиться в Лоуренс, штат Канзас, и поискать ключ в Музее античности Уилкокса при университете, но опять же прошло очень много времени. Шансы были очень малы.

— Проверь навигатор, — сказал Хилтс, всматриваясь через ветровое стекло.

— Мы должны быть почти у цели.

Финн проверила распечатку из маленького, вмонтированного в стенку кабины с ее стороны прибора и передала Хилтсу цифры: 22 градуса 25 минут северной широты и 77 градусов 40 минут западной долготы.

— Значит, мы на месте, — заключил пилот. — Поищи маяк.

Долго искать не пришлось — белая вышка торчала в миле от них над поросшим кустами выступом кораллового рифа ярдов в сто длиной, на низкий подветренный край которого набегала морская пена.

Сам риф, слегка загибаясь, тянулся на три четверти мили в западном направлении, словно указывая чуть согнутым пальцем в направлении побережья Кубы. Хилтс знал, что, набрав еще пятьсот футов высоты, он сможет увидеть этот остров, до которого всего-то миль десять. Подобная близость не радовала, поскольку были основания сомневаться в том, что багамские опознавательные знаки и намалеванный в полный цвет на носу идиотский мультипликационный утенок произведут хоть какое-то впечатление на кубинский многоцелевой «МИГ», вооруженный ракетами с лазерным наведением класса «воздух — земля». Какой заряд несут эти ракеты, помнилось смутно, но, кажется, около семисот Фунтов. Каждая.

— Будем садиться, — проговорил он несколько нервно.

Финн не отрывала глаз от поблескивавшей и мерцающей в лучах солнца поверхности океана. Удерживая устойчивую скорость в восемьдесят миль в час, Хилтс ровно опустил нос и начал сбавлять высоту до нулевой отметки, так что скоро киль летающей лодки стал задевать верхушки волн.

Самолет задрожал, запрыгал по поверхности, потом, уже лишившись подъемной силы крыльев, побежал по ней, словно катер, и Хилтс сбросил газ. «Даффи», бывший в полете распростершим крылья лебедем, теперь, оправдывая данное ему имя, скользил по волнам на манер гадкого утенка. Хилтс направил самолет налево, ближе к крохотному острову.

— Следи за водой, чтобы не налететь на подводный риф, — предупредил пилот, в то время как сам взял курс прямо на маяк — толстую, блестящую в солнечных лучах белую вышку, увенчанную башенкой поменьше, ярко-красного цвета.

В двадцати ярдах слева от слегка расширяющегося основания маяка находилась маленькая хижина без окон, с выбеленными стенами и терракотовой крышей, а еще дальше они увидели серо-коричневый выступ грубой бетонной пристани. С поверхности была четко видна граница между темным глубоководьем и прибрежным, более светлым, зеленовато-синим мелководьем. Если «Звезда Акосты» и впрямь затонула в тени коралловой стены, то, как говорил Такер Ноэ, они смогут увидеть ее, только оказавшись прямо над ней.

— Насколько близко мы подойдем к берегу? — спросила Финн.

— Не ближе, чем это необходимо, чтобы зацепиться якорем за дно. Вообще-то эта машина рассчитана на посадку на мелководье, но я не хочу рисковать.

В контейнере размером с чемодан у них находилась надувная лодка для ныряльщиков с собственным аккумуляторным забортным двигателем мощностью в десять лошадиных сил.

Наконец он отключил двигатели «Даффи», и они, почти не тревожимые легким бризом, плавно скользнули в сторону берега. Финн перешла в багажное отделение, открыла с хлопком люк, взялась за якорь и по сигналу Хилтса сбросила его в воду и стравила канат. Якорь вгрызся в дно на глубине пятнадцати футов, после чего канат натянулся и «Даффи», развернувшись на ветерке, мягко закачалась на водной глади. Спустя двадцать минут после этого они с помощью электрического насоса надули лодку, привесили к резиновой корме электрический мотор и направились на разведку к берегу.

— Выброшенные на необитаемый остров, — хмыкнул Хилтс, когда они соскочили на узкий пляж, покрытый кварцевым песком.

— Ну, ты скажешь, необитаемый… — рассмеялась Финн.

Песок был так горяч, что почти обжигал ступни, а яркое солнце заставляло щуриться даже в темных очках.

— Судя по картам, мы находимся в пятнадцати милях к востоку от Кубы и совсем рядом пролегает один из главных судоходных маршрутов Южной Америки.

— Не порти мне романтическую мечту, — мелодраматично простонал Хилтс. — Залитый солнцем остров, красивая женщина… что еще надо?

— Много чего — например, доставить сюда воду, снаряжение для ныряния и магнетометр, который остался на самолете. Тебе придется совершить еще одну поездку, — ухмыльнулась она.

— А как насчет тебя?

— Я же красивая женщина, не забыл? Я, пожалуй, осмотрюсь здесь, а потом подожду, когда большой мужчина добудет нам что-нибудь на ланч.

Следующий час они потратили на обустройство. Хижина возле маяка оказалась миниатюрной хибарой, полной следов, оставленных посещавшими островок людьми. Тут была и надпись кубинцев на внутренней стене хижины: «Viva Fidel», и послание мелом на французском от спасшихся после кораблекрушения беженцев с Гаити, и высохшие останки кота. В мусоре на полу можно было найти что угодно — от пепла давно потухшего костра до древнего экземпляра журнала «Форчн», где еще смаковалась скандальная история с высшим менеджментом компании «Энрон». Финн обнаружила здоровенную пустую коробку из-под нигерийских презервативов и четырехцветную брошюру головного офиса ассоциации ныряльщиков-нудистов из Кэти, штат Техас.

— Похоже, мы здесь не первые, — сказала Финн, пролистывая брошюру.

— Перекрестки мира, — отозвался Хилтс, затаскивая их подводное снаряжение под прикрытие и морща нос от слабого мускусного запаха, исходящего от валявшегося в углу полосатого кошачьего трупа. — Будь у меня время, я бы навел здесь порядок.

Осматривая остров, Финн обнаружила, что сам маяк наглухо заперт и никаких следов смотрителя нет, так что маяк был или автоматическим, или же недействующим. Но поскольку дверь находилась в хорошем состоянии, да и висячий замок на ней выглядел довольно новым, девушка склонялась к тому, что он автоматический.

— Ночью может стать немного прохладно, — заметил Хилтс. — Может быть, нам заночевать в самолете?

— Я предпочла бы разбить лагерь на пляже, — возразила Финн. — У нас есть спальные мешки.

— Как хочешь.

Пилот пожал плечами, но было видно, что эта идея ему не по душе.

— А в чем дело, ты боишься диких кабанов или что? — спросила Финн.

— «Даффи» — наш единственный способ выбраться с этого обломка коралла, и мне не хотелось бы оставлять самолет без присмотра, вот и все.

— Мы очень далеко от Ливии, — заметила Финн.

— Ты думаешь, что Адамсон совсем забыл о нас? — возразил Хилтс. — Они зверски убили Вергадору на его вилле и пытались убить нас в Париже, тоже, кстати, далековато от Ливии. Эти люди настроены серьезно.

— Что им нужно? Не похоже на то, что мы нашли какие-то спрятанные сокровища.

— Если бы я собирался поставить на это деньги, я бы сказал, что это вещица, которую ты носишь на шее, — ответил Хилтс, указав на медальон Люцифера.

Финн купила для него цепочку в ювелирном магазине в Нассау.

— Убить за это? — усмехнулась она, трогая пальцами медальон размером с серебряный доллар.

— Убить за то, что он значит. Ты слышала, что говорил тот старый ребе в Италии. Легенд и домыслов насчет Люцифера Африканского и его легиона за века набралось хоть отбавляй, но это первое доказательство. Во всяком случае, Адамсон считает это подтверждением верности своей теории. На худой конец, это такая вещь, которая способна подогреть интерес, может быть, вызвать какие-то ученые дебаты, а ради своей идеи этот малый, думаю, убьет кого угодно.

— Ты думаешь, он до такой степени чокнутый?

— Похоже, что это у них фамильная черта. Шуйлер Гранд настаивал на том, что Франклин Делано Рузвельт был евреем, коммунистом и антихристом в одном лице. Хорошая база для того, чтобы основать политическую династию психов.

— Я проголодалась. Что ты поймал нам на завтрак, о великий охотник?

— Вот, пожалуйста, — ответил Хилтс.

Он полез в сумку-холодильник у своих ног и кинул Финн сверток, завернутый в фольгу. Она поймала его в воздухе, нашла место на пляже, уселась и развернула пакет.

— Арахисовое масло?

Хилтс уселся рядом с ней и вручил ей подернутую росой баночку «Калика». Она открыла крышку и отхлебнула холодного как лед, с медовым вкусом пива.

— Артур хотел сделать для нас что-нибудь экзотическое, с листьями кориандра и киви. Но арахисовое масло питательнее.

— Прекрасно сочетается с «Чудо-хлебом».[23] Я удивлена, что он у него вообще нашелся.

— Я тоже. Но Артур называет это очередной блажью своего хозяина. Похоже, Миллс требует, чтобы ему подавали сэндвичи с яичным салатом только на «Чудо-хлебе». Беднягу Артура это сводит с ума.

— Можно понять, — сказала Финн и снова отхлебнула «Калика».

— Ему восемьдесят шесть или что-то в этом роде. Но старой развалиной его не назовешь.

— Хорошие гены.

— У меня есть теория, — продолжил Хилтс, задумчиво жуя сэндвич и устремив взгляд вдаль. — Так называемое здоровое питание из той же оперы, что, например, мануальная терапия. Стоит этим увлечься — и уже не отвяжешься: подсядешь и будешь существовать в своего рода симбиозе. Так бывает с людьми, которые верят в чудодейственные свойства магнитов, кристаллов, в фэн-шуй и все такое. Лучше держаться от них подальше, чтобы не подхватить эту заразу.

— А Рольфа Адамсона ты числишь среди такого рода психов? — рассмеялась она.

— Если такой богатый человек, как Рольф Адамсон, на чем-то зацикливается, это становится опасным. С такими деньгами легко поверить, что если ты считаешь что-то правильным, то это так, а не иначе. Сенатор Уильям Фулбрайт когда-то назвал подобную позицию «самонадеянностью силы».

— И как же нам с этим бороться? — устало отозвалась Финн. — У него есть все, а у нас ничего.

— В той же самой речи Фулбрайт процитировал старую китайскую поговорку: «На мелководье драконы могут стать жертвой креветок». — Хилтс пожал плечами. — Он имел в виду Вьетнам, войну, в которой США, при всей их мощи, не могли добиться успеха, однако в принципе это применимо и к нашему случаю. Мы можем делать то, чего не может Адамсон. Мы можем летать под радаром, тогда как он всегда в свете прожектора.

— Ты все время стараешься приободрить меня и одновременно сменить тему разговора.

— Не уверен, что вообще помню, что была за тема.

— Все началось с «Чудо-хлеба». Который, кстати, сам по себе противный.

— Кому как. Не все же возрастали в цельнозерновом раю в… где это, в Колумбусе?

— В нем самом, — кивнула Финн, бросила взгляд вдаль, на море, а потом, снова повернувшись к Хилтсу, с серьезным видом спросила: — Не дурим ли мы сами себя с этим делом, а? Пытаемся найти на затонувшем полвека назад корабле доказательство чего-то, что для всего мира является мифом. Почему мы, если никто другой не сумел найти это за две тысячи лет?

— Я знавал одного парня, который все время покупал лотерейные билеты. Я говорил ему, что он чокнутый, что шанс выиграть ничтожен, приводил расчеты, но ничуточки его не поколебал. Знаешь, что говорил он в ответ на все мои доводы: «Кто-то ведь обязательно выиграет, а если ты не участвуешь в розыгрыше, так это точно будешь не ты». Он был прав.

— Он когда-нибудь выигрывал?

— Мне, во всяком случае, об этом неизвестно, — улыбнулся Хилтс. — Но суть в том, что он мог выиграть, потому что был игроком, а не сторонним наблюдателем. Как и мы.

— Ты романтик, Вергилий, неисправимый романтик.

Она наклонилась и поцеловала его в щеку. Он моргнул, потом густо покраснел и пробормотал:

— Хилтс. Просто Хилтс.

Они закончили ланч и загрузили магнетометр на надувную лодку.

— Похоже, ты знаешь, что делаешь, — заметил Хилтс, глядя, как она раскладывает оборудование на корме маленького суденышка.

Финн в ответ на комплимент пожала плечами:

— Мне доводилось работать с такими приборами в матушкиных экспедициях, в Мексике и в Белизе. Правда, там мы проводили поиски на суше, но принцип тот же. И вообще, это устройство не более чем усовершенствованный металлоискатель.

Они вывели лодку в море, потом повернули и двинулись параллельно маленькому островку, за пределами ломаной линии светлой воды, маркировавшей коралловые отмели, на одной из которых, во всяком случае, по убеждению Такера, лежала «Звезда Акосты». Первый пробег был сделан для калибровки прибора с учетом находившегося поблизости самолета, а на обратном пути вдоль той же линии его уже включили на поиск. Результат оказался практически мгновенным, а писк в наушниках на голове Финн почти оглушительным.

— Ты уверена? — спросил Хилтс.

— Это что-то очень большое. Либо Такер Ноэ был прав и это «Звезда Акосты», либо тут затопили часть ракет, вывезенных с Кубы после Карибского кризиса.

— А сам массив рифа не может создавать такой эффект?

— Только в том случае, если риф не построен из кораллов, а отлит из железа.

Хилтс взял предоставленный ему Миллсом портативный навигатор, идентифицировал их точное местоположение. После чего бросил лотлинь, чтобы получить представление о глубине, на которой лежит находка. Получилось чуть менее пятидесяти футов.

— Как вообще может что-то такое большое находиться на такой маленькой глубине? — спросила Финн. — Я имею в виду — мы ведь знаем, что до нас здесь бывали и другие. Те же ныряльщики-нудисты из Техаса. Они просто не могли проглядеть такую громадину на мелководье.

— Может быть, и могли, — отозвался Хилтс, указывая на лотлинь, который сносило к северу. — Мы находимся у оконечности рифа, и течение здесь изрядное, почти как в проливе. Ныряльщики-спортсмены вряд ли стали бы погружаться в таком месте, если они не искали что-то конкретное.

Небольшие волны, набегавшие на борт резиновой лодки, рассыпались холодными брызгами. Финн подняла голову. На западе, где-то за Кубой, угасало солнце: близился вечер. Пока света для погружения хватало, но это ненадолго. Они и так устали, а ведь на одно лишь облачение в гидрокостюмы и подготовку снаряжения к спуску потребуется не менее часа. Девушка опустила руку в тропическое море. Внизу, под ее шевелящимися пальцами, в тишине покоилось огромное судно, раскуроченный волнами и облепленный кораллами корпус которого около полувека скрывал некую тайну. Она перевела взгляд на юг и увидела темную полоску. Над далеким горизонтом собирались штормовые тучи.

— Завтра? — сказала Финн.

— Завтра, — ответил Хилтс. — Если погода продержится.

Сброшенный с лодки алюминиевый якорь зацепился за переплетение кабелей на уровне середины правого борта затонувшего судна. Лодку отнесло течением, якорный канат натянулся, и они, следуя этой линии, спустились на глубину в пятьдесят пять футов. Огромный, темный, походивший формой на чудовищную торпеду корпус отчетливо вырисовывался на фоне белого донного песка, в который, казалось, врос навеки. Облепленный водорослями и ракушками нос смотрел в сторону пролива. Корпус перекрутило: нос кренился вперед, палубную часть и корму слегка завалило набок. Судно действительно лежало в тени рифа, что объясняло, почему огромный корпус так долго не попадался никому на глаза. Сейчас, посмотрев вверх, они могли видеть плещущиеся о риф волны практически у себя над головой. За ночь волнение усилилось, но Финн с Хилтсом все равно решили не упускать шанс и совершить погружение.

Хилтс указал вверх, и его голос отдался в наушнике Финн электронным эхом.

— Должно быть, когда корабль затонул во время урагана, его прибило к стене рифа. А за прошедшие годы тут поработали приливы и течения. Он просел, да и кораллы разрослись.

Финн увидела то, на что он указывал: создавалось впечатление, будто вода промыла в песке для затонувшего судна ложе, а осев туда, оно оказалось скрытым под коралловым навесом и почти невидимым с поверхности. Одновременно она обратила внимание на тянущее боковое давление воды на укрепленные на спине дыхательные баллоны. Сейчас, во время отлива, противостоять течению было нетрудно, но она знала, что оно будет усиливаться.

За дело взялись с рассветом, ориентируясь по имевшемуся у них плану, но резонно предположив, что, когда корабль затонул, верхняя надстройка рубки и палубные надстройки вместе с прогулочной и шлюпочной палубами вмялись одна в другую сначала под весом рухнувших огромных труб, а потом еще и от удара о дно. В газетах сообщалось о взрыве котла, однако, судя по искореженной обшивке, оторванной оказалась носовая часть.

— Ты можешь сказать мне, где мы находимся? — спросила Финн.

Она медленно повернулась в теплой воде, скользя взглядом вверх и вниз по устрашающей величины корпусу. Балластный пояс удерживал ее в равновесии, не давая всплыть к поверхности сине-зеленого океана, но и не утягивая на дно, — чтобы сохранять зависшее положение в воде, достаточно было время от времени совершать легкие корректирующие движения. Сейчас, по ее прикидкам, она находилась близ того места, где когда-то возвышалась носовая труба. Между ней и передней мачтой.

— Где-то чуть позади капитанского мостика, — ответил Хилтс.

— Значит, нам нужно двигаться назад к корме, — сказала Финн. — Согласно чертежу, вход в главный коридор находился в ста шестидесяти футах от носа.

— Пятьдесят футов назад, — сказал Хилтс, кивнув. Он отцепил с пояса водолазный маячок, пристегнул к якорному канату и установил пульсирующий режим свечения. Если кто-то из них потеряет ориентацию или если погода быстро испортится, свет и подаваемый этим прибором сигнал частотой в 121,5 мегагерца поможет вернуться к исходной точке.

Они медленно подплыли к краю рухнувшей палубы, и Финн неожиданно остановилась: обрыв оказался таким крутым и таким высоким, что у нее чуть не закружилась голова, как будто под водой можно было свалиться на дно с корабельного борта.

— Впечатляет, — сказал Хилтс, зависнув в воде рядом с ней.

Она кивнула, перевалила через борт и заскользила вдоль корпуса вниз, плавно, волнообразно изгибая ноги и бедра, чтобы как можно меньше колыхать ил. Закрывавшая все лицо маска избавляла от необходимости сжимать зубами загубник, а самым непривычным для того, кто привык пользоваться старыми аквалангами, было отсутствие тучи выдыхаемых изо рта пузырьков воздуха. Аппарат тихонько посвистывал и выпускал отработанный воздух сам. Тихо и спокойно, пожалуй, даже слишком спокойно.

С другой стороны, это помогало ей скользить сквозь косяки большеглазой сельди и кобий, почти не пугая рыб. На расстоянии она приметила небольшую стайку рыскавших нервными зигзагами серебристых барракуд, но это не встревожило девушку, знавшую, что репутация кусачих существ построена больше на их устрашающем внешнем виде, чем на поведении. Если изредка и случалось, что зубастые рыбины нападали на людей, то, как правило, это происходило потому, что их привлек какой-то блестящий элемент, украшения или отражающие свет наручные часы.

Она погружалась вниз, сознавая, что Хилтс держится рядом и чуть позади нее. Взгляд ее был устремлен налево, на облепленную шевелившимися в такт ритмичному движению воды водорослями обшивку. Вдоль борта тянулись ряды иллюминаторов, по большей части целых. За толстым, покрытым илом стеклом темнело мрачное чрево мертвого корабля, не населенного в отличие от «Титаника» даже призраками утонувших пассажиров, представлявшего собой лишь выгоревший остов.

— Вот, — сказала она, наконец остановившись и указывая вперед и вниз.

В боку корпуса зияла дыра в форме почти идеального квадрата, края которого скруглялись плотным ковром морских водорослей.

— Главный входной люк. Открыт настежь.

— Надо думать, пока было время, через него выводили пассажиров. Отсюда удобнее всего садиться на спасательные плоты.

И Финн, и Хилтс имели по два мощных подводных фонаря — один крепился на спине, другой был подвешен к поясу. Оба работали от аккумуляторов, рассчитанных почти на два часа беспрерывного действия. Они зажгли светильники, и яркие лучи ударили в темную глубину. Все вопросы, касающиеся порядка проникновения на судно, были обсуждены еще вчера, и возвращаться к этому снова никто не собирался. Поскольку Финн была миниатюрнее, Хилтсу предстояло лезть и выискивать пригодный для обоих маршрут первым — ясно было, что где протиснется он, Финн уж точно проберется без труда. Зато Финн предстояло следить за временем, регулярно сверяясь с висевшим у нее на шее подводным компьютером. Исследуя затонувшее судно, ныряльщики могли забраться очень далеко, поэтому было жизненно важным, чтобы у них оставалось достаточно времени и ресурсов на возвращение. По достижении критической точки Финн должна была подать сигнал и прервать работу, даже если бы это пришлось сделать, находясь у самой цели.

— Шарим сверху донизу, — сказал Хилтс. — Начнем с того парня из Ватикана.

— Август Принцип, епископ. Верхняя прогулочная палуба, каюта люкс номер семьдесят один.

Финн потянулась вниз, включила висевший на ее груди компьютер и ввела отсчет времени. Компьютер издал звуковой сигнал — такой же, какой будет подан, когда им придет время поворачивать обратно, — и на цифровом дисплее начался отсчет. Хилтс, старясь двигаться как можно осторожнее, чтобы избежать замутнения растревоженным илом, направился вперед, вытянув руку и слегка подгребая ладонью. Финн держалась позади и чуть выше него, приноравливаясь к его темпу.

Углубившись в проход футов на десять, они наткнулись на завал из деревянных и металлических обломков и груду того, что когда-то, возможно, было спасательными кругами, а теперь превратилось в слой черной грязи, ставшей питательной средой для полудюжины видов водорослей. В свете лампы Хилтса Финн увидела, что раньше здесь находились вращающиеся двери, укрепленные на центральной оси. Хилтс продолжал двигаться, и Финн проследовала за ним в центральный коридор. Луч фонаря высветил стайку серебристых рыбок, мигом метнувшуюся прочь. С потолка свисала тонкая паутина водорослей, а на стенах, хоть и покрытых илом, Финн рассмотрела ряд алюминиевых украшений в виде знаков зодиака, которые уже видела в фотоальбомах Миллса. Некогда стены были обшиты деревянными панелями, а палуба выстлана какой-то негорючей плиткой, но теперь все это напоминало сморщенную овощную кожуру. Слева свет выхватил открытые стойки офисов главного стюарда и корабельного эконома. Прошлым вечером они обсуждали вопрос, не следует ли проверить офис, но решили отказаться от этого. Там наверняка имелся сейф, но представлялось маловероятным, чтобы Деверо или даже его коллега, епископ Принцип, держал там что-нибудь ценное. Разумеется, если время останется, можно будет заглянуть туда, но в последнюю очередь.

Ложный потолок над головами просел, открыв клубок труб и электрических проводов. Некоторые из панелей рухнули, другие наполовину расплавились: если не сам огонь, то жар от него добрался и сюда. Они продвинулись чуть дальше, мимо знака, который угадывался как Стрелец, к перекошенной открытой двери. Хилтс посветил лампой. Ряд пустых, похожих на зубоврачебные кресел смотрелся в ряд пустых, покрытых илом зеркал.

— Парикмахерская? — предположила Финн.

— Или салон красоты, — с треском прозвучал в ее наушниках голос Хилтса.

Еще несколько футов, и они получили ответ на этот вопрос. Вторая комната и второй ряд обросших водорослями кресел, многие из которых разбросаны или свалены в кучу. Треснувшее зеркала, а на полу дюймовый слой ила, под которым, однако, можно разглядеть черно-белую шахматную плитку, которую они видели на одной из рекламных открыток. Так выглядел пол мужской парикмахерской — значит, предыдущее помещение было женским салоном красоты.

— Приближаемся к лестнице, — прозвучал в наушниках голос Хилтса. — Постараюсь закрепить линь, если найдется за что.

Из грязи и ила под одним из парикмахерских кресел выплыла потревоженная то ли светом, то ли движением здоровенная зеленая мурена. Страшилище с телом в виде приплюснутого с боков клинка, изогнувшись, щелкнуло мощными челюстями и скользнуло за пределы четкого светового конуса. Мурена представляла собой серьезную угрозу — во-первых, с такими зубами ей ничего не стоило оттяпать человеку руку, а во-вторых, даже не столь серьезный укус легко мог повлечь за собой заражение, способное в считанные часы развиться в гангрену.

Финн с шумом выдохнула, затуманив свою маску на несколько секунд, лишь по прошествии которых ее сердце постепенно стало восстанавливать нормальный ритм. Но она стиснула зубы и продолжила плыть вперед, а потом повернула в сторону широкой лестницы, выхваченной из темноты лучом фонаря Хилтса. Кто знает, сколько еще острозубых монстров может встретиться у них на пути.

— Вторники с муренами, — пробормотала она, устыдившись своей нервной реакции на гигантского угря.

— Pardon?

— Так, ничего, — ответила Финн. — Книжка вспомнилась. — Она вдохнула и медленно выдохнула. — Двигаем дальше?

Хилтс кивнул. Он отстегнул от гидрокостюма катушку с тросиком, зацепил петлю за конец алюминиевых перил лестницы и снова прикрепил катушку на место. Катушка содержала двести пятьдесят метров плетеного нейлонового шнура, который, разматываясь по мере их продвижения в глубь корпуса, должен был обеспечить безошибочное возвращение, если взбаламученный осадок слишком затуманит видимость.

С затоплением корабля лестницу перекосило почти до вертикального положения. Сверху обрушились обломки: главным образом потолочные панели и маленькие предметы мебели. На ступеньках, едва различимые в водорослях и тине, валялись остатки канделябра. Водорослей здесь плавало еще больше, и в лучах фонарей вместе с вьющимися, как пылинки, крупицами взбаламученного ила переплетались их нити.

Добравшись до вершины лестницы, они свернули по узкому коридору налево. Потолочное покрытие там давно отвалилось, открыв взгляду различного назначения трубы и кабели. Хилтс и Финн плыли по-лягушачьи, не загребая руками и стараясь действовать ногами как можно менее энергично, но в узком проходе растревоженный и поднятый со дна осадок очень скоро ухудшил видимость почти до нулевой. Хилтс, однако, упорно направлял луч своего фонаря на линию дверей по правому борту, большей частью открытых, и через десять минут они добрались-таки до каюты номер семьдесят один.

— Вот она.

Хилтс потер темный налет, покрывавший осевшую дверь, и из-под него проступила привинченная к ней металлическая табличка, на которой еще можно было разобрать надпись «ЛЮКС».

Фотограф направил луч света в проход.

— Похоже, там черт ногу сломит. Осторожнее.

Он снял с груди бобину, намотал нейлоновый шнур на дверную ручку, отпустил катушку и вплыл в каюту. Финн последовала за ним.

Пожар, ураган и полвека под водой сделали свое дело. На старых фотографиях Финн видела обстановку, в начале шестидесятых годов считавшуюся самой модной и современной. Виниловые стулья, расставленные вокруг круглого пластикового стола с прозрачной столешницей. Тонкий, яркий синтетический ковер с мондриановскими геометрическими узорами. Широченная кровать с изголовьем, обитым винилом. Новейшие по тому времени длинные и низкие шведские комоды с зеркалами, подобранные под цвет стенного покрытия, имитировавшего шпон узловатого грецкого ореха, но в действительности представлявшего собой штамповку на стекловолокне, и ряд иллюминаторов. Квадратных, а не круглых, только по той причине, что они должны были отличаться от обычных корабельных окон.

На рекламных снимках красовались пьющие мартини и курящие сигареты в длинных мундштуках женщины в желтых платьях для коктейлей. Их спутниками являлись улыбающиеся мужчины с квадратными челюстями, в руках которых были бокалы с янтарной жидкостью и модные в то время трубки с прямыми черенками.

Все изменилось.

Не было никаких мужчин в смокингах и дам в платьях для коктейлей: они бежали с горящего судна давным-давно.

Сразу за входом, в маленькой прихожей, обнаружились вешалки, пропитанные водой остатки старого чемодана и куски какой-то материи, свисавшие с пластиковых крючков. Пол был покрыт толстым слоем грязи и осадка. А вот в комнате, находившейся дальше, видимость была почти нулевая. Луч света натыкался на плавающие в черной воде предметы — угадывалось что-то похожее на виниловое изголовье кровати и остатки офисных стульев, окружавших в свое время стол, пластик которого нынче распался, осел на пол и смешался с теми донными осадками, в которые превратился мондриановский ковер. Стекловолоконная обшивка отслоилась от металлического корпуса, который, по рассказам очевидцев, во время пожара раскалился докрасна. Никаких следов занимавшего эту каюту пассажира, кроме размокшего, осклизлого чемодана, обнаружить пока не удалось.

Финн нырнула в темный проем, переплыла из прихожей во внутреннее помещение, скользнула к низкому комоду и попыталась выдвинуть один из ящиков. В то же мгновение комод беззвучно развалился. Казалось, там не было ни единой поверхности, не покрытой толстым слоем ила или осадков, и в ящике тоже не обнаружилось ничего, кроме наносов.

— Здесь ничего нет, — сказал Хилтс, обводя светом вокруг. — Если и было, то давным-давно исчезло.

Финн сверилась со своим компьютером. Прошло более часа. Пора было возвращаться.

— Нам нужно выбираться отсюда, — сказала она. — Надо только посмотреть, сможем ли мы хотя бы добраться до каюты Деверо.

— Ладно, — согласился Хилтс.

Он развернулся, всколыхнув ластами грязь на полу, и в луче его фонаря что-то блеснуло.

— Подожди, — сказала Финн.

Она сунула руку в облако поднявшейся с пола растревоженной мути, искренне надеясь, что там не затаилась еще одна мурена. Ее пальцы коснулись чего-то твердого, и она, схватив найденный предмет, подняла его наверх. Хилтс направил на него луч.

— Будь я проклят, — прозвучал в ее ухе его голос. — Большое золотое распятие.

— Более того, — сказала Финн. — Это наперсный крест епископа. Вопрос в том, где епископ.

— Может быть, он его оставил.

— Если я правильно помню, они их не снимают.

— Давай посмотрим каюту Деверо.

— Хорошо.

Финн засунула шестидюймовый золотой крест за пояс и поплыла вслед за Хилтсом из затопленной каюты. У выхода Хилтс подобрал бобину и стал наматывать шнур, так что они двигались назад по мрачному коридору подобно Тесею, которому нить Ариадны помогла выбраться из критского лабиринта.

Хотя их ласты баламутили ил так, что видимость фактически свелась к нулю, вернуться к центральной лестнице и фойе главной палубы удалось без труда.

Экономя движения, Хилтс дождался над лестничным проемом, пока Финн присоединится к нему, после чего они начали спуск, старясь по мере возможности не задевать заиленные стены. Тем не менее чем ниже они спускались, тем хуже становилась видимость. То ли во время пожара, то ли уже позже целая секция палубы «А» под главной палубой обвалилась, рассыпавшись тоннами обломков, которые забили наклонный коридор, как мусор забивает желоб мусоропровода. Когда Финн и Хилтс добрались до этого уровня, выяснилось, что фрагменты стенной обшивки, обрывки труб и множество не идентифицируемых обломков загромоздили весь лестничный проем, а ил и водоросли делали эти завалы еще более опасными. Даже если бы ныряльщикам каким-то чудом удалось пробраться сквозь эти баррикады, кто взялся бы сказать, какие морские чудища могли в них таиться?

— И что теперь? — спросила Финн.

Перед ними находились разбитые двойные двери, ведущие в главный обеденный салон. По другую сторону фойе выглядело так, будто его украшала громадная мозаика, составленная из разноцветных плиток, большая часть которых давно выпала. По другую сторону мозаики виднелись латунные двери двух лифтов, обслуживавших центральную секцию корабля. Хилтс направил луч света в обеденный салон.

Судя по снимкам, на обустройство обеденного салона «Принцесса Ориана», названного так в честь известной оперы, денег не жалели: это было огромное, высотой в две палубы помещение под сводчатым желтым кожаным потолком и с балконом для оркестра. Зал мог принять одновременно пятьсот гостей, а система скрытых эскалаторов позволяла многочисленным стюардам оперативно доставлять заказы из расположенных палубой ниже кухонь. Теперь это была мрачная черная пещера: напольные ковры давно сгнили, кожаные потолки разложились, и их обрывки свисали сверху подобно кишкам какого-то гигантского морского чудовища. Привинченные к полу столы остались на прежних местах, но полотняные скатерти давно исчезли, а набивка кресел превратилась в перегной. Над всем этим, как пустая глазница, зиял оркестровый балкон. Никаких дам в желтых платьях, никаких офицеров в парадных белых мундирах, услужливо зажигающих неполиткорректные сигареты, — гигантская гробница исчезнувшей эры элегантности.

— Ну и местечко, прямо мурашки по коже, — пробормотал Хилтс.

Финн подняла компьютер и внимательно вгляделась сквозь маску.

— Времени у нас в обрез, — сказала она. — Проверить каюту Деверо мы, может, и успеем, но лучше с этим поторопиться.

Оба они уже ощущали заметно усилившееся давление протекавшей сквозь огромные пустоты корабля воды.

— Сколько еще осталось? — спросил Хилтс.

— Пятнадцать минут на проникновение, десять на работу на месте и еще пятнадцать на возвращение. Это предел, — ответила Финн.

— Понятно.

— Проникнем-то как?

— Через шахту лифта, как собирались.

— Ты сможешь открыть двери?

— Могу попробовать.

Хилтс снял с пояса облегченную голландскую титановую фомку для подводных работ, заскользил по коридору к некогда богато изукрашенным, а теперь изъеденным коррозией, окислившимся, потемневшим от планктонных наносов латунным дверям. Финн следовала за ним по пятам.

Перед дверьми они задержались. Финн направила на потускневшую преграду луч своего фонаря, тогда как Хилтс расчистил маленький участок в центре, вставил изогнутый конец ломика в щель между половинками дверей и надавил. Увы, приложенное усилие попросту развернуло его в воде, подняв очередное облако ила.

— Нужна какая-то точка опоры, — пробормотал он и попробовал снова, на сей раз подняв одну ногу, сбросив большой ласт фирмы «Дакор» и упершись босой ногой в дверной косяк.

Хилтс поднажал снова, и между половинками дверей появилась темная щель. Финн прицепила свой фонарь к поясу, подплыла вперед и помогла ему полностью разжать двери. Хилтс включил свой фонарь и, склонившись над шахтой, направил луч вниз. В темном проеме не было видно ничего, кроме густого планктона, колыхавшегося словно в такт невидимым волнам или течениям.

— Вроде бы путь свободен, — сказал Хилтс.

— Не забудь о бобине со шнуром. Может, путь и свободен, но из-за этой взвеси вода кажется густой, как суп.

Хилтс снова надел свой ласт, привязал страховочный линь к торчавшей сбоку балке, вплыл в шахту и, отрегулировав компенсатор, с ухмылкой сказал:

— Спускаемся.

По мере стравливания воздуха из жилета и уменьшения плавучести он начал погружаться. Финн дождалась, когда он освободит проход, вплыла в шахту, нажала желтую кнопку на своем гидрокостюме и под свист выпускаемого воздуха начала опускаться в недра судна.

Двери палубы «А» поддались без труда, и Хилтс с Финн выплыли в фойе. Это была первая палуба, практически полностью занятая пассажирскими каютами — без магазинов и ресторанов. В сторону носовой части вдоль левого и правого бортов тянулись два коридора, в которые выходили двери кают, расположенных по центру корабля, и более узкие боковые проходы. Согласно списку пассажиров, Деверо занимал каюту 305 по левому борту — они должны были находиться где-то неподалеку.

Направив лучи своих фонарей в темный тоннель, Хилтс и Финн не увидели ничего, кроме редких водорослей да тонкого слоя ила. Следов пожара и иных катастрофических повреждений не наблюдалось, что было естественно, поскольку источник возгорания находился далеко, в кормовой зоне. Разматывая за собой страховочный шнур и стараясь как можно меньше баламутить ил, Хилтс заскользил по темному коридору. Узкий проход слева вел к каютам 319, 323, 320 и 324. Все двери были открыты, за ними виднелись пустые затопленные помещения. Потом шли три одноместные каюты подряд: 315, 313 и 309 с соответствующими литерными номерами по другую сторону коридора. И снова все двери в них были открыты.

— Почти добрались, — тихонько сказал Хилтс.

Они поплыли чуть дальше и остановились. Дверь в каюту Деверо, триста пятую, была плотно закрыта.

— Странно, — сказала Финн. — Судя по официальным отчетам, команда обходила все каюты одну за другой, проверяя, чтобы никто не остался.

— Вот почему все двери открыты до сих пор, — заметил Хилтс.

Финн подплыла вперед, взялась за дверную ручку и попыталась повернуть ее вниз. Дверь не поддалась.

— Заклинило? — спросил Хилтс.

— Похоже, заперто, — откликнулась Финн.

Она попробовала снова, столь же безрезультатно.

— Давай я, — сказал Хилтс.

Он переместился к ней и попробовал сам.

— Ты права.

— Воспользуйся фомкой, — предложила Финн.

Хилтс кивнул. Он снял с пояса титановый ломик, просунул его между дверью и косяком на уровне ручки и подналег. Что-то глухо треснуло. Свободной рукой Хилтс взялся за ручку, и теперь она легко повернулась вниз, а после толчка дверь открылась внутрь.

— Интересно, с чего бы это кому-то запирать каюту, в то время как на корабле бушует пожар? — спросила Финн, зависнув в воде позади него.

— Давай выясним, — предложил Хилтс. — Только сначала скажи, много ли у нас осталось времени.

— Десять минут на работу. Время пошло! — объявила Финн, нажав на кнопку обратного отсчета.

Хилтс повесил фомку на пояс, включил ручной фонарь и, взявшись за дверную раму, переместился внутрь.

Если верить старой рекламной брошюре, которую Финн видела в доме Миллса на острове Холлбэк, каюты палубы «А» отличались от более просторных кают люкс вроде епископской не так уж сильно. На первый взгляд это помещение являлось зеркальным отражением апартаментов Принципа, только в уменьшенном виде, да маленькая прихожая располагалась здесь слева, а не справа. За вешалкой и местом для хранения чемоданов находилась вторая дверь, которая вела во внутреннее помещение с большим, стоявшим у кормовой переборки платяным шкафом. У противоположной стены располагался туалетный столик и висело зеркало. Под парой маленьких квадратных иллюминаторов, выходивших на море — или, в данном случае, на обрывающийся к океанскому дну подводный край рифа, — находилась кровать. Кровать можно было отделить от основного помещения, задернув нейлоновую занавеску, сильно смахивавшую на те, что используют в больничных палатах. Прямо напротив находились проход в ванную и вторая кровать. Между двумя кроватями была устроена зона отдыха с парой виниловых кресел и маленьким круглым журнальным столиком, на пластиковой столешнице которого красовалось ламинированное изображение розы ветров — логотип круизной компании «Акоста», который можно было обнаружить повсюду, от подставок для стаканов в барах и обложек меню до ковровых покрытий ресторанных залов.

— Боже мой, — прошептал Хилтс, обводя помещение лучом фонаря.

Каюта выглядела почти точно так же, как полсотни лет назад. Запертая дверь не впустила морскую жизнь, заполнившую основную часть судна, и, кроме того, в отличие от более старого корабля, такого как «Титаник», большая часть тканей и материалов, использованных на «Звезде Акосты», являлись синтетическими и были не столь подвержены разложению.

В результате мебель не сгнила и не развалилась, а лишь, как и все вокруг, покрылась тонким слоем ила. Если с чем в помещении время и расправилось, так это с лежавшими на кровати человеческими останками.

Хрящи и сухожилия, связывавшие кости воедино, давно исчезли, но сам скелет ничто не потревожило, и по нему можно было определить положение тела покойного. Ноги были подогнуты, ребра провалились и лежали желтоватой грудой, а руки оказались сложенными так, словно смерть явилась к человеку в тот миг, когда он творил молитву.

— Кто это? — спросила Финн, подплыв поближе к груде костей, разбросанных по осевшей кровати. Над ней, подобно савану, колыхались остатки нейлоновой занавески.

— Предположительно — Деверо, — сказал Хилтс. — Судя по всему, кто-то запер его в каюте. Либо так, либо он покончил с собой. Похоже, что причиной смерти была асфиксия. Он не сгорел — пожар его каюту не затронул — и не утонул.

Фотограф слегка поднялся над кроватью и проверил иллюминаторы.

— Задраены наглухо. Он не мог бы открыть их без гаечного ключа.

— Насчет самоубийства я сомневаюсь — он ведь был католиком, — сказала Финн, повернув свой фонарик и посветив им через комнату на дальнюю стену.

— К сожалению, с выяснением его тайны мы припозднились лет на пятьдесят, — вздохнул Хилтс.

— Может быть, и нет, — тихонько возразила Финн, шаря лучом фонарика по поверхности столика. — Что это?

Под слоем покрывавших столешницу осадков явно что-то находилось. Финн поводила рукой, разгоняя ил.

— Игральные карты? — Даже под маской было видно, что Хилтс озадачен.

— Бьюсь об заклад, фирмы «Кем», — сказала Финн. — Мой отец пользовался такими, когда играл в бридж в джунглях, на раскопках. Бумажные давно бы растворились, а эти делают из целлюлозного ацетата или чего-то такого.

Карты были заткнуты за алюминиевый ободок стола двумя группами, как в покере, — розданные, картинками вверх. Одна раздача находилась у переднего края стола, другая слева, в первой было шесть карт, во второй пять.

— Он не играл в покер, это точно, — сказал Хилтс, глядя вниз на карты.

— Он вообще не играл ни в какую игру, — отозвалась Финн.

— Послание?

— Он оказался здесь взаперти, знал, что его ждет неминуемая смерть, и использовал оставшиеся мгновения жизни, чтобы разложить карты. Уж наверное, у него была на то причина.

— Тройка, восьмерка, еще тройка, пара двоек и пятерка — в одной руке, пара восьмерок, валет бубен и еще пара двоек, трефы и пики — в другой. — Он помолчал. — Что это за послание?

— Единственное, какое он мог оставить. Мы просто еще не знаем, как расшифровать его. — Она снова сверилась со своим компьютером. — Кроме того, наше время вышло. Сделай несколько снимков — и наверх.

Подводное течение явно усиливалось, взбаламучивая осадок и ухудшая видимость.

Хилтс кивнул, расстегнул молнию на большом кармане своего гидрокостюма и извлек «Пятисотку» — цифровую камеру, купленную для него Миллсом в Нассау. Используя внутреннюю вспышку, он сделал полный комплект общих снимков каюты, потом сосредоточился на столе и наборах игральных карт.

— Там есть кое-что еще, — сказал Хилтс, указав на середину стола.

Финн помахала рукой, стряхивая коричневый зернистый осадок, и под ним блеснуло золото.

— Цепочка, — сказала она, поднимая находку.

Это действительно оказалась золотая цепь искусной работы, более двух футов длиной. Застежка была цела, но два звена разорваны.

— Выглядит так, будто ее сорвали с шеи.

— Забирай ее — и уходим, — отозвался Хилтс.

Он сделал снимок болтавшейся цепочки, а потом Финн спрятала ее в кармашек гидрокостюма. Убрав камеру, Хилтс повернулся и направился из каюты, выбирая на обратном пути линь, в то время как Финн двигалась за ним, светя фонарем через его плечо. Даже здесь, на не самом высоком уровне, уже ощущалось усиление волнения, а когда тяжелые волны ударялись о стену рифа, через корпус передавался низкий рокочущий гул. К тому времени, когда они снова добрались до фойе главной палубы, течение уже болтало их из стороны в сторону и при каждом тяжелом вздохе через разверстый люк бросало на переборки. Погода на поверхности явно ухудшалась, и Финн с тревогой подумала о болтающейся на поверхности резиновой лодке и полумиле воды, отделявшей их от твердой суши.

Пара молча пробиралась по коридору, упорно борясь с пытающимся оттеснить их назад течением. Финн отдавала себе отчет в том, что отпущенное им время истекает и уже через десять минут у них возникнут серьезные проблемы. Она слышала сотни историй об аквалангистах, находившихся в пределах видимости от поверхности, но так и не добравшихся до нее по той простой причине, что они пробыли под водой слишком долго. Когда запас воздуха иссякает, человек может продержаться лишь до тех пор, пока в его легкие не попадет фатальная доза морской воды. Хорошо еще, что благодаря дыхательным аппаратам им после столь долгого пребывания на глубине не придется при подъеме выдерживать декомпрессионные паузы.

— Худо дело, — пробормотал Хилтс, цепляясь за все, что только можно, чтобы подтянуться к выходу. Наконец ему это удалось.

Финн последовала его примеру и зависла, держась за верхний край широкого люка в борту судна. В проем было видно, что море снаружи ощутимо помрачнело. При сниженной плавучести гидрокостюмов волнение качало их вперед и назад, причем между каждым таким вдохом и выдохом следовала десятисекундная пауза относительного спокойствия.

— Если мы хотим добраться до якорного каната целыми и невредимыми, нам нужно точно рассчитать время, — указал Хилтс.

Трос был надежно закреплен на шлюпбалке, четырьмя палубами выше. Стоило им затянуть подъем вдоль стены корпуса дольше этих десяти секунд, и следующая волна или безжалостно ударит их о корпус, или, наоборот, унесет в пролив.

Вообще-то Финн всегда интересовалась возможностью побывать на Кубе, но прибытие туда в качестве утопленницы, выброшенной прибоем на один из песчаных пляжей, в ее планы не входило.

— Как насчет страховочного шнура? — спросила она. Хилтс покачал головой:

— Нет, он разматывается с ограниченной скоростью и замедлит подъем. Дожидаемся спокойной паузы и всплываем, как будто за нами черти гонятся. Но если почувствуешь приближение возвратной волны, хватайся за что придется и держись изо всех сил. Поняла?

— Поняла.

Оставаясь в проеме, они дождались, когда схлынет очередная волна. Потом Хилтс нажал зеленую кнопку полной плавучести, вынырнул через дыру из корпуса и стремительно всплыл. Он считал про себя, досчитал до десяти и, напрягшись, стал ждать. Волна нагрянула снова, снова сошла, и, как только вода успокоилась, Финн нажала зеленую кнопку на своем гидрокостюме, оттолкнулась ногами и взмыла вверх, туда, где, вцепившись в якорный канат, ее должен был дожидаться Хилтс.

По пути наверх вдоль огромного загибающегося борта девушка решила, что, если его там не окажется, она просто продолжит всплытие, молясь о том, чтобы, вынырнув на поверхность, оказаться на приемлемом расстоянии от надувной лодки. О сотне других возможностей она старалась не думать: ни одна из них не сулила ничего хорошего.

Скользя вверх, она старалась держаться на расстоянии от обросшего водорослями и ракушками корабельного борта, мысленно оценивая силу течения и гадая, успеет ли подняться, прежде чем новая волна шмякнет ее о корпус. В этом случае ее надутый для лучшего всплытия гидрокостюм наверняка будет порван в клочья острыми краями раковин и кораллами, к тому же у некоторых из них, как у медуз, имеются ядовитые стрекательные жала.

Неожиданно девушка поднялась над краем борта, увидела открытую палубу, и протянувший руку Хилтс успел схватить ее за долю мгновения до того, как обоих сильно встряхнула приливная волна. Однако Финн уже успела ухватиться свободной рукой за якорный канат и удержалась.

Наступила недолгая передышка.

— Я уж думала, мне конец, — призналась она, хрипло дыша.

— По правде говоря, у меня тоже появлялись нехорошие мысли, — прозвучал в наушниках перебиваемый треском голос Хилтса. — И нам еще рано праздновать окончательную победу.

Продолжая держаться за канат одной рукой, он другой указал наверх. Финн подняла глаза. В пятидесяти ярдах над ними бушевали и клокотали, вскипая бурунами, волны, и девушка понимала, что это только начало. Надвигался настоящий шторм, и, если они не успеют вовремя укрыться, им не поздоровится.

— Нужно выбираться наверх — сейчас же! — заторопилась она.

— Никаких возражений, — согласился Хилтс. — Двинули!

Выждав, когда позволит тяга воды, они заскользили к поверхности, перебирая канат руками. Как ни удивительно, но поднявшиеся волны не захлестнули, не перевернули и не затопили их лодку. Но, вынырнув на поверхность, Финн поняла, что дела обстоят даже хуже, чем она предполагала. Сквозь бусинки воды на маске она увидела, что горизонт представляет собой сплошную, стремительно приближающуюся стену черных, наводящих ужас туч. Они вынырнули прямо под злобный шквал, который, однако, судя по горизонту, был лишь предвестником чего-то гораздо более страшного.

Хилтс вынырнул рядом с ней, и девушка сдвинула маску на лоб. И он, и она вцепились в боковые канаты надувной лодки, в то время как холодный дождь хлестал их лица розгами ледяных брызг.

И тут — это было невозможно — совсем рядом зазвучал мегафон. Они обернулись на звук и не поверили своим глазам.

В пятидесяти ярдах от них на палубе крейсерской яхты класса «Викинг-56» с надписью поперек транца «Римлянам XII», с мегафоном в одной руке и коротким помповым ружьем в другой, расставив ноги, стоял Рольф Адамсон.

— Мистер Хилтс, мисс Райан! Пожалуйста! Вылезайте оттуда немедленно, я настаиваю. Так ведь недолго и простудиться.

Адамсон, в белых парусиновых брюках, голубой джинсовой рубашке и черных мокасинах на босу ногу, сидел на дальней стороне роскошного салона яхты, в одном из больших, расставленных тут и там клубных кресел из дубленой кожи. В одной руке он держал гравированный хрустальный бокал без ножки, наполненный чистым солодовым виски, в другой — медальон Люцифера. Рядом с ним сидел предполагаемый специалист по коптским надписям Жан-Батист Лаваль, в джинсах и гарвардской фуфайке-поло. Финн и Хилтс в длинных махровых банных халатах с вышитой справа на груди надписью «Римлянам XII» устроились на одной из длинных низеньких кожаных кушеток, расставленных у переборок. Рукой, державшей медальон, Адамсон указал на халаты и спросил:

— Вы ведь понимаете значение этого названия, не так ли?

Финн заговорила раньше, чем Хилтс успел открыть рот.

— Конечно, — сказала она мягко. — Это из Библии. Послание к Римлянам, глава двенадцатая, стих девятнадцатый. Где Господь говорит: «Мне отмщение, и Аз воздам».

На Адамсона это произвело впечатление.

— Очень хорошо, мисс Райан. Я и не подозревал о том, что вы из такой религиозной семьи.

— Нет. Просто из образованной, — поправила его Финн.

— На самом деле эта яхта должна быть «Римлянам двенадцать — вторая», если уж быть точным, — сказал Адамсон и улыбнулся. — Первое судно с таким названием принадлежало моему деду, но оно было воздушным — «Боинг», на котором он частенько прилетал сюда, на Багамы, порыбачить с Джо Кеннеди и кардиналом Спеллманом.

— Ваш дед? Это, должно быть, Шуйлер Гранд, ненормальный радиопроповедник? — спросил Хилтс.

Финн подумала, что провоцировать таким образом человека, у которого под рукой пушка, не совсем разумно.

— Это верно, мистер Хилтс.

— Как-то не вяжется с образом того Шуйлера Гранда, о котором я знал, — ответил фотограф.

— В том-то и суть, мистер Хилтс, вы его не знали. Его мало кто знал. Он был очень сложным человеком.

— Он был помешанным, — заявил Хилтс.

— Конечно, был, — улыбнулся Адамсон. — Он был чокнутым, упертым, как баран, но в его патриотизме никакого сумасшествия не было. Он верил, что Америка — величайшая страна в мире, созданная Божьим измышлением, чтобы повести за собой всю планету от безбожного коммунизма к свету истинной демократии.

— Я бы сказал, эта песня малость устарела, — хмыкнул Хилтс. — Все политики, тянувшие волынку насчет «особого предназначения» своих стран, начиная от Сталина и до Ричарда Никсона включительно, мертвы и забыты.

— Имена изменились, но враги — нет, — ответил Адамсон. — Америка снова шатается, и для ее спасения нужен сильный патриотический лидер. Человек Божий. Человек для Бога.

— И я, наверное, должен поверить, что этот человек — вы, — усмехнулся Хилтс.

— Мистер Хилтс, мисс Райан, вы знаете, что такое культура-убийца? — спросил Адамсон, не отреагировав на выпад.

— Чингисхан, Аттила, царь гуннов. Мировоззрение варваров, разрушающее цивилизацию.

— Усама бен Ладен, — добавил Хилтс.

— Большинство людей считает саму идею культуры-убийцы варварством, а варварами числит при этом тех, кто не видит света истины. Однако дело обстоит иначе. Культуры-убийцы существуют в недрах цивилизации, однако мы слишком ограниченны и тщеславны, чтобы это понять. Взять хотя бы христианство и ислам. Сосуществование между ними невозможно. Обе эти культуры — убийцы, им присуще стремление искоренять иной образ жизни. Гитлер осознавал это, но его видение было слишком близоруким. Если бы он пошел войной только на своего истинного врага — коммунизм, то завоевал бы полмира и умер в почете и славе, в глубокой старости. Пророк призывал убивать неверных, а христианское учение предписывает «сокрушить антихриста». Компромисс тут невозможен. Это крестовый поход. В конечном счете верх должен взять один образ мышления, и если мы откажемся признать эту данность, то потерпим поражение. Смотрите, мы уже не можем похвалиться самым высоким уровнем жизни: рабочие таких разных стран, как Канада и Бруней, получают более высокую зарплату. Корея, судя по статистике, обогнала нас по продолжительности жизни, Куба — по уровню грамотности. Слово «прогресс» стало бранным, из пуритан, заложивших когда-то основы нашей нации, мы превратились в стадо, вечно ищущее козла отпущения, религию нам заменили реалити-шоу. Я намерен положить этому конец, и Евангелие от Люцифера поможет мне в этом.

— Вы чокнутый, как и ваш дед, — буркнул Хилтс.

— Случайно не догадываетесь, почему вы кажетесь мне чокнутыми? — сердито спросила Финн. — Надвигается ураган, а вы двое толкуете о политике.

И действительно, ветер с каждой секундой завывал все громче, качка усиливалась. Стемнело так, что в огромном, с низким потолком салоне пришлось зажечь верхний свет. По изящным, в форме слезинок, иллюминаторам барабанил дождь, и яхта, держа нос по ветру, плясала на волнах, натянув якорную цепь.

— Насчет урагана не переживайте, мисс Райан. На данный момент метеорологи квалифицировали его всего лишь как заурядный тропический шторм и даже не присвоили ему имени. К тому же вам-то не все ли равно? Что же касается меня и моих спутников, то моя яхта способна развивать скорость более пятидесяти миль в час, так что мы легко уйдем от ветра — как только избавимся от вас.

— А как он вписывается во все это? — спросил Хилтс, кивнув в сторону Лаваля.

— Я думаю, это не ваше дело, — буркнул француз.

— Брат Лаваль иезуит, — сказал Адамсон. — А это значит, что он прежде всего приверженец логики. Брат Лаваль больше не работает на церковь. Он работает на меня.

— Итак, Лаваль, я полагаю, это значит: «Бог предполагает, а мошна располагает».

— Очень остроумно, мистер Хилтс, — отозвался монах. — Может, вам стоит поискать работу записного героя?

— А как вы нас нашли? — вмешалась Финн. — Не может быть, чтобы выследили.

— А мы и не следили за вами. Мы следили за вашим другом, мистером Симпсоном.

— Я не была с ним знакома до Каира, — возразила Финн.

— Собственно говоря, мисс Райан, как раз из-за Симпсона я и взял вас на эту работу, — сообщил Адамсон. — Симпсон был замешан в этом с самого начала. — Он рассмеялся. — Нет, на самом деле еще до начала.

— Что все это значит?

— Слухи о Евангелии, написанном Христом, стали ходить чуть ли не сразу после распятия, — сказал Адамсон. — А такого рода слухи всегда были политической валютой. Мой дед был в курсе. В конце двадцатых годов, когда Ватикан столкнулся с серьезными финансовыми проблемами, мой дед среди прочих пришел курии на помощь и в порядке возмещения разжился кое-какими сведениями. Был организован обмен информацией относительно Евангелия от Люцифера. Это очень длинная история, и у меня нет ни времени, ни желания рассказывать ее сейчас, правда, достаточно сказать, что в конце концов к розыскам подключились правительства. Правительство Муссолини, наше и британское — в то время бразды правления на Ближнем Востоке находились в основном в руках этих держав.

— Вернемся к Симпсону.

— Ага, Симпсон, — кивнул Адамсон. — Евангелие от Люцифера, всплыви оно в то время, могло бы серьезно изменить баланс сил непосредственно перед Второй мировой войной. Подорвать вновь обретенную финансовую базу Ватикана, вовлечь Америку в войну как минимум на год, если не на два, раньше.

— Все это уже быльем поросло, — заметил Хилтс.

— Не совсем так. Когда Дево снова появился в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году с новостью о Евангелии, холодная война была в самом разгаре. Известие о пребывании этого Евангелия на территории Соединенных Штатов имело бы огромный резонанс. Кеннеди, позвольте вам напомнить, был католиком.

— Папа убил Кеннеди? — рассмеялся Хилтс. — Это что-то новенькое!

— Я просто имел в виду, что принадлежность к католицизму вполне могла послужить одним из факторов, способствовавших его гибели.

— Вы полагаете, что это утраченное Евангелие по-прежнему так много значит?

— Не столь уж давно так считало наше собственное правительство, мисс Райан. Именно из-за этого на «Звезде Акосты» умер Дево.

— Керзнер, канадец? — уточнила Финн, вспомнив теорию Лаймана Миллса.

— Ваш отец, мисс Райан, был его куратором. Керзнер служил в ЦРУ. Его настоящее имя было Джозеф Тернер. Он, конечно, не был канадцем, но к тому времени Дево стал профессором американского университета, а мандат «конторы», как вам, мистер Хилтс, прекрасно известно, не включает убийство наших собственных людей. Во всяком случае, не включал в те времена. Его задача заключалась в том, чтобы выяснить, что именно собирается Дево продать епископу, и помешать сделке самым радикальным образом, убив их обоих. Что он и сделал. Теперь пришел ваш черед.

— Мы тоже ничего не нашли, — сказала Финн.

— В этом еще нужно убедиться, — усмехнулся Адамсон. Он отпил маленький глоток из своего бокала. — Правда, это не имеет для вас значения.

В дверях большой каюты появилась пара крепко сбитых мужчин.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросила Финн.

— Лично я ничего не собираюсь с вами делать, мисс Райан. Вами займется Бо!

К тому времени, когда их поместили на заднюю палубу яхты, дождь хлестал как из ведра. Видимость на расстоянии сошла на нет, а океан, окружающий судно, буря превратила в рваную, клочковатую массу огромных, вспененных водяных валов, катившихся и исчезавших за сплошной стеной ливня. Небо над головой, словно перекликаясь с морем, вихрилось черной массой гонимых обезумевшим ветром туч.

— Верните, пожалуйста, халаты, — сказал Адамсон.

Хилтса и Финн раздели до плавок с футболкой и купальника: никаких следов их гидрокостюмов или другой экипировки видно не было. Как не было видно надувную лодку и гидроплан.

— Слышите, как с грохотом разбиваются волны? Это остров Лобос, — прокричал Адамсон, перекрывая шум шторма. — «Едите плоть народа Моего, и сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите, как бы в горшок, а плоть как бы в котел». Книга пророка Михея, глава третья, стих третий. Что-то подобное ожидает вас — волны разобьют ваши тела о прибрежные рифы. Впрочем, даже если не разобьют, самая высокая точка на островке — это двенадцать футов над уровнем моря, а штормовая волна во время последней полудюжины ураганов бывала в два раза выше. Вас обоих погубит ураган. Прискорбный несчастный случай.

— Зачем вы это делаете? — спросила Финн, дрожа. — Медальон у вас, а без него у нас нет никаких доказательств. Вы получили то, что хотели, что вам еще нужно?

— Мне нужно ваше молчание, точно так же, как вашему отцу нужно было молчание Дево, а Дево — молчание Педрацци. Тайной Евангелия от Люцифера нельзя делиться. — Он помахал ружьем. — Спуститесь, пожалуйста, на платформу.

Финн посмотрела за борт. Трап из четырех ступенек вел к выступавшей из корпуса яхты тиковой платформе. Волны перехлестывали через нее, а море вокруг представляло собой клубящийся водяной ад. Как только они спустятся туда, у них не останется ни единого шанса.

— А если мы откажемся? Что тогда? — спросил Хилтс.

— Тогда я исполню работу Господа за Него и вышибу вам мозги, — ответил Адамсон, подняв ружье. — Барракуда будет не против кормежки, как и акулы. Так что решайте, выбор за вами.

Он снова двинул стволом помпового ружья.

— Решайте поживее.

Хилтс схватил Финн за запястье и подтащил к себе.

— Как только окажемся за бортом, не цепляйся за меня. Увидишь, что со мной неладно, не пытайся помочь. Позаботься о себе и не думай ни о чем другом.

Он повернулся, сделал в сторону Адамсона непристойный жест и спустился на платформу. В считанные секунды набежавшая волна сбила его с ног и смыла в бурлящий океан. Он пропал из виду. Набрав побольше воздуху, Финн последовала за ним, и ее мгновенно поглотила тьма моря.

Первая же волна подхватила ее и швырнула в мир ледяного холода и всепоглощающего ужаса. Как-то раз, в детстве, ее на миг потащила за собой отливная волна прибоя, но тогда, в теплых водах у Канкуна, ее тут же подхватила крепкая рука никогда не терявшего бдительности отца. Но теперь спасать ее было некому. Смертоносный водяной вал потянул ее на дно.

Правда, каким-то чудом ей удалось вырваться из этой страшной хватки. Она вынырнула на поверхность, жадно глотая воздух, изрыгая из легких морскую воду, и едва успела наполнить грудь, прежде чем ее снова накрыло с головой, потянуло вниз и швырнуло на риф. Песок и кораллы рвали купальник, царапали кожу, но она, цепляясь за них, из последних сил стремилась наверх, за спасительным глотком кислорода. Потом ее подхватила и швырнула третья волна, но на сей раз на пологом дне уже не было кораллов, а только песок, а вынырнув, девушка вдруг осознала, что ее выбросило на мелководье и она может не плыть, а идти. Что она и сделала — заковыляла на подгибающихся ногах в глубь суши. Еще одна волна догнала ее, повалила и попыталась утянуть назад, в море, но Финн, преодолевая ее тягу, поползла вперед, а потом снова поднялась, отчаянно спеша, ибо смутно осознавала, что, окажись следующая волна столь же сильной, как первая, она может погибнуть в мучительной близости от спасения.

Шатаясь на предательском, хватавшем ее за пятки песке, Финн сделала шаг, еще один, еще… и заморгала, всматриваясь сквозь пелену дождя. Впереди, выше полого поднимавшейся светлой полоски пляжа темнела линия деревьев — веерных и кокосовых пальм. Их хлестал дождь, ветер пригибал к земле и срывал с ветвей недозревшие плоды, улетавшие прочь, как пушечные ядра. Легкие Финн разрывались, ноги превратились в гири, но грохотавший, словно гром, прибой остался позади и уже не грозил утащить ее обратно, во власть волн.

С трудом вскарабкавшись по песчаному склону, она остановилась под пальмами и повернулась назад, к морю. Ноги не держали ее, и девушка опустилась на колени. Лямка закрытого купальника порвалась, ее по-прежнему переполнял страх, но, глядя на продолжавшую бушевать над морем бурю, Финн заплакала от облегчения. Она была жива.

Сквозь пелену дождя она увидела вздымающуюся, рваную линию пены, маркировавшую подводный риф, — но ничего больше. Адамсон поступил, как обещал, — снялся с якоря и ушел, обогнав ветер.

Неожиданно она почувствовала на своем плече прикосновение, пронзительно вскрикнула и обернулась. Сердце ее подскочило. На мокром, исцарапанном лице Хилтса блуждала счастливая улыбка безумца.

— Несчастье открывает в человеке удивительные способности, — весело проорал он ей в ухо.

— Ты о чем?

— Да о том, что этот хлыщ Адамсон не единственный, кто способен цитировать классику. Как насчет этого?

— Библия? — спросила Финн.

— Шекспир, — ответил Хилтс. — В девятом классе на занятиях по английской литературе нас заставляли долбить эту проклятущую пьесу наизусть. Надо же, впервые в жизни мне довелось процитировать ее к месту.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

— Пошли. Даже Калибан знал, как выбраться из бури.

Пробудили Финн принесенные ветром истошные вопли чаек и дикое эхо остервенело бьющегося о риф прибоя. Прошедшая ночь всплыла в сознании лишь в смутных, беспорядочных образах и ощущениях: натиск усиливавшегося ветра, жуткие звуки вырвавшейся на волю стихии, резкий, непрерывный косой дождь, порой столь сильный, что трудно было дышать. Осознание того, что не осталось никакой надежды.

И лишь нескончаемый, постоянный в своей хаотичности шторм.

Под конец ночи или к началу утра ветер слегка переменил направление, ураган унесся прочь и атаковавшая островок вода отступила. Холодные линзы метеорологического спутника, висевшего на высоте двух тысяч миль, зафиксировали то, как грозовые тучи начали распадаться и клочьями расползаться в разные стороны. Когда девушка открыла глаза, ей потребовалось мгновение, чтобы осознать, что она лежит в заброшенной хижине рядом с маяком, у самого входа. Дохлая кошка, как и большая часть мусора, исчезла, но мускусный запах смерти не выветрился полностью даже после шторма. Оказалось, что лямка ее купальника завязана аккуратным узлом, а вот Хилтс исчез неизвестно куда. Придя в себя, Финн почувствовала, что у нее раскалывается голова. А еще она замерзла.

Зябко дрожа, девушка встала и огляделась. Каким-то чудом жестяная, приколоченная гвоздями к стропилам крыша домика удержалась под напором ветра, а предсказание Адамсона насчет того, что штормовой прибой накрывает остров целиком, к счастью, не сбылось. Хижина находилась достаточно высоко и затоплению не подверглась.

Финн встала и, все еще нетвердо держась на ногах, пригнувшись, выбралась наружу. Небо над головой имело цвет вылинявших джинсов, на востоке слепящим диском поднималось солнце, море походило на жидкий металл, а темные волны вспенивались, разбиваясь о невидимую линию подводных рифов.

В воздухе ощущался какой-то неприятный привкус, что-то вроде горячей крови на жести или запаха смерти на электрическом стуле, как его представляла себе Финн. Она двинулась к тому месту, где трава встречалась с песком, и опустилась на землю, обхватив колени и устремив взгляд вдаль в море. Только сейчас она почувствовала, что страшно проголодалась и очень хочет пить. Услышав слабый звук, девушка обернулась и увидела Хилтса, тащившего что-то, очень походившее на их плавательные жилеты.

Другой рукой он обхватывал обмякшее тело большой коричневато-серой птицы с длинным острым клювом. Его некогда белая футболка была заляпана на груди его собственной кровью из раны на лбу, которая сейчас затянулась страшной с виду спекшейся коркой. Растрескавшиеся, все в ссадинах губы покрывал белый налет соли. Его глаза налились кровью и лихорадочно блестели, но он улыбался.

— Как спалось?

— Пить страшно хочется, — прохрипела она в ответ.

— Сходи к маяку, у его основания в нескольких лужах собралась дождевая вода. Выпей сейчас сколько можешь: довольно скоро лужи испарятся, а хранить воду нам не в чем.

Он поднял мертвую птицу за шею.

— Я пойду обратно в хижину. В наших жилетах есть зажигалки: разведу костер и поджарю старину Икабода.[25] Нашел его со сломанной шеей, выброшенного на берег. Если мы здесь и умрем, то только от жажды, а не от голода.

Он ухмыльнулся и поплелся вверх по склону, к хижине. Финн поднялась на ноги и направилась к находившемуся не слишком далеко маяку.

К тому времени, когда она напилась вдоволь и вернулась к хижине, Хилтс уже собрал выброшенные на берег деревяшки и с помощью аварийных зажигательных средств, которым снабжались плавательные жилеты, развел костер. Теперь, стоя на коленях, он деловито потрошил ножом ныряльщика большую, похожую на цаплю птицу. При виде девушки он поднял острый как бритва, покрытый кровью инструмент и улыбнулся.

— Должно быть, Адамсон выбросил жилеты для правдоподобия.

— А тебе не приходило в голову, что он может вернуться и проверить, утонули ли мы?

— А зачем ему утруждаться? — пожал плечами Хилтс, вычерпывая рукой из чрева птичьи потроха и бросая их по ветру на песок.

С криками кружившие над ним чайки устремились к добыче и принялись рвать ее, как стервятники.

— Тот факт, что мы вообще выжили в прошлую ночь, — чудо. Но без воды мы все равно долго не протянем. Ну а если на остров — посмотреть, кто это нанес сюда дружеский визит, — наведаются моряки Фиделя, мы, может быть, пожалеем, что не протянули ноги раньше.

Он насадил птичью тушку на длинную палку и положил на огонь. Перья задымились, распространяя жуткую вонь.

— Ну и гадость, — сказала Финн.

— Это ланч, — ответил Хилтс.

После того как птицу продержали на огне почти час, Финн отведала обугленного, кислого мяса, но ее стошнило, и она поспешила к спасительным лужицам, еще поблескивавшим на бетонной подошве маяка, но неуклонно уменьшавшимся в размере, по мере того как жаркое карибское солнце поднималось все выше. А когда вернулась к костру перед хижиной, объедки, перья и кости были уже благоразумно убраны и Хилтс, разложив на песке найденные им жилеты, проверял комплектность, чтобы выяснить, чем они располагают.

— Шесть комплектов для разведения огня, два ножа, две бобины страховочного шнура, который сгодился бы для рыбной ловли, не будь он таким толстым, алюминиевое зеркало, две аптечки первой помощи, два подводных компьютера, навигатор, пригодный для ориентации под водой, и репеллент для отпугивания акул. Все. Черт, а ведь у ребят, участвующих в тех телевизионных шоу с «игрой на выживание», обычно куда больше всяких полезных вещей.

Он приложил руку к губам, в насмешливом ужасе расширив глаза.

— Неужели в этих шоу все не взаправду, а понарошку?

— Мне не очень понятно, чего это ты так развеселился. Тут плакать впору.

— Все относительно. Мы запросто могли погибнуть, а вот ведь — живы.

— Но судя по всему, это ненадолго.

— Кто знает, — пожал плечами Хилтс, — вдруг сюда, прямиком из Техаса, снова нагрянет компания давешних нудистов-аквалангистов? Надежда умирает последней, — философски добавил он.

— После нас, что ли? То есть мы умрем, а надежда останется? — съязвила Финн.

— Это выпендреж, — кратко отрезал Хилтс, сидя на корточках над грудой своих трофеев на манер базарного торговца из Города мертвых в Каире.

— Я так и не поняла, как работает навигатор, — сказала Финн, глядя на экзотическую коробочку «Гармина», похожую на увеличенный в размерах сотовый телефон.

— Вообще-то тут нет ничего особо мудреного, — отозвался Хилтс. — Поначалу прибор спроектировали военные. Они запустили на геостационарные орбиты двадцать четыре спутника, так что в любое время дня и ночи, в любой точке земного шара два из них всегда находились над горизонтом. На земле у них имелись приемные антенны, которые засекали сигналы со спутников и с помощью триангуляции определяли точное местоположение объекта. Эта система начала работать как раз вовремя, чтобы не дать нашим парням затеряться в пустынях Ирака.

Он взял прибор и включил его.

— Конечно, устройства, используемые сейчас, гораздо сложнее: это продукт высоких технологий с миниатюрным компьютерным блоком. При наличии соответствующего чипа это все равно что карманный атлас. Например, в этот приборчик внесены карты всей Северной Америки и Карибских островов.

Он посмотрел на дисплей.

— Вот где мы: восемнадцать градусов, пятьдесят пять минут, шестьдесят секунд северной широты, шестьдесят шесть градусов, сорок четыре минуты, двадцать три секунды западной долготы.

— Что ты сказал? — спросила Финн.

Хилтс вздохнул и повторил:

— Восемнадцать градусов, пятьдесят пять минут, шестьдесят секунд северной широты, шестьдесят шесть градусов, сорок четыре минуты, двадцать три секунды западной долготы.

— Все понятно, — кивнула она.

— Что тебе понятно?

— Карты. То, как они были разложены на столе в каюте Деверо. На столе был логотип компании «Акоста», роза ветров, помнишь?

— Точно, роза ветров, — ответил он, кивнув.

Финн закрыла глаза, сосредоточившись.

— Тройка, восьмерка, еще тройка, пара двоек и пять к северу. Тридцать восемь градусов, тридцать две минуты, двадцать пять секунд северной широты. — Она помолчала, пытаясь вспомнить. — Две восьмерки, валет, который стоит десять очков, и пара двоек на западной стороне стола.

— Восемьдесят восемь градусов, десять минут, двадцать две секунды западной долготы, — подсказал Хилтс, с ходу вводя данные в прибор.

Он уставился на Финн:

— Слушай, ну у тебя и голова!

И тут над водой разнесся голос Фила Стаббса, распевающего в сопровождении писклявого, квакающего хора шестилетних девочек песенку о головастиках, празднующих свое превращение в лягушат. Прищурясь на солнце, Финн увидела, как, обогнув оконечность рифа, к ним мимо маяка направляется древняя плоскодонка Такера Ноэ. Антикварная посудина выглядела слегка потрепанной штормом, но все же была на плаву. Пение Фила стало громче, его сильный, звонкий голос легко доносился до них через воду.

— К-лик, — сказал Хилтс, произнеся слово на местный лад и облизав губы.

— Что это за координаты? — спросила Финн, не сводя глаз с ветхой развалюхи, чтобы только убедиться, что она настоящая.

Хилтс посмотрел на экран прибора.

— «Они скакали, прыгали, они ногами дрыгали, на всю округу квакали, ни капельки не плакали. А если ты к пруду придешь, то и сейчас их там найдешь», — пел Фил.

— Это Рутгерс-Блафф, штат Иллинойс.

Городок Рутгерс-Блафф стоял на реке Уинтер, в двенадцати милях ниже по течению от Фэрфилда, административного центра графства. Эта часть Иллинойса ассоциируется скорее с провинциализмом и неотесанностью, чем с Опрой Уинфри или «Милей чудес», и если бы вам потребовалось назвать лучше всего описывающий подобный край фильм, то на ум в первую очередь приходит «Избавление» и, может быть, «В холодной крови».[26]

Население по большей части было немецкого происхождения, а чужаки являлись редкостью. Родившиеся там, пусть без особой охоты, порой там и оставались, но если бы вам пришло в голову открыть где-нибудь магазинчик, о графстве Уэйн и Рутгерс-Блаффе вы подумали бы в последнюю очередь.

Самыми распространенными преступлениями в графстве являлись изнасилования, мелкие кражи, угрозы физического насилия и угоны автомобилей — именно в таком порядке. По платежной ведомости самой многочисленной категорией служащих графства были полицейские, фамилии типа Брунер, Острандер и Кох являлись весьма распространенными, а эмблемой графства являлась белая белка. Ее изображение красовалось на полицейских жетонах и канцелярских принадлежностях чиновничьих департаментов.

Кто таков Рутгер, никто уже не помнил, а вот круча,[27] обрывистый, поросший деревьями берег, никуда не делась. Высилась над рекой в том месте, которое местные жители прозвали Третьим желобом.

В давнишние времена производство пиломатериалов являлось важнейшей частью экономики графства Уэйн. Бревна сплавлялись вниз по течению на лесопилки Паркмана, а на стремнинах реки Уинтер, чтобы направлять бревна в бурлящей белой воде, были сооружены деревянные желоба. Четвертый желоб был расположен двумя милями ниже по течению, на тридцать восьмом градусе, тридцать второй минуте и двадцать пятой секунде северной широты и восемьдесят восьмом градусе, десятой минуте и двадцать второй секунде западной долготы. Именно эти координаты были закодированы в раскладах пластиковых игральных карт человеком, запертым в каюте тонувшего в нескольких тысячах миль к югу круизного лайнера около полувека назад.

— Быть этого не может, — пробормотал Хилтс, посмотрев сперва на навигатор, а потом на убожество и запустение вокруг.

Шел проливной дождь, и они с Финн промокли до нитки, несмотря на купленные в Фэрфилде в магазине спортивных товаров две накидки и шляпы из непромокаемой пленки. Сейчас они стояли перед взятым ими напрокат «фордом» на старом стальном мосту через реку Уинтер, как раз над стремниной. Длина моста из конца в конец составляла не более пятидесяти футов, тогда как ширина позволяла разъехаться двум машинам.

По одну сторону моста расстилалась унылая пустошь: елки и сосенки, поднявшиеся на месте былых лесозаготовок, пятна вырубок да болота. Прямо перед ними, рядом с рекой, раскинулся широкий луг, через который проходила дорога с покосившимся сараем по одну сторону и деревенским домом с несколькими пристройками по другую. Над узкой тропой, что вела мимо дома к пристройкам, было установлена арка, какие можно увидеть в летних лагерях в стиле кантри. Надпись на ней — буквы были выполнены из сосновых ветвей — гласила: ПЕЩЕРЫ ЧУДЕС.

Слева от прохода, над забором из штакетника, красовалось вырезанное из фанеры изображение Иисуса с желтым нимбом, который больше походил на соломенную шляпу, и в коричневых сандалиях, смахивавших на армейские ботинки. По другую сторону арки находилось тоже фанерное, в бело-голубых тонах изображение Девы Марии. Видимо, по мнению автора, Мать Иисуса Христа была блондинкой. Краска на фанере поблекла и выцвела. Под самой надписью «Пещеры чудес» был прикреплен еще один фанерный квадрат с лаконичным знаком «$10». Белым по черному.

— Этого не может быть, — повторил Хилтс. — «Пещеры чудес»? Это туристский аттракцион. Причем, кажется, бывший. Похоже, тут все заброшено.

— А координаты сходятся? — спросила Финн.

— Точь-в-точь.

— Тогда это здесь. — Она кивнула в сторону фанерного Спасителя. — Иисус из Иллинойса. Многовато для простого совпадения, как ты думаешь?

— Это шутка.

— А для шуток многовато покойников. А если это шутка, то-то взбесится наш приятель Адамсон.

— Ты думаешь, он до этого докопался?

— Он ведь забрал твою цифровую камеру. Если еще не додумался, то скоро сообразит.

Они снова сели в машину, проехали под арку и припарковались на старой, посыпанной гравием стоянке рядом с закрытым ларьком, где раньше торговали закусками или сувенирами, позади которого находилось еще несколько запущенных служебных построек. Все вокруг поросло травой.

Петли на дверце ларька проржавели, сама дверца скукожилась и осела. Крыша стоявшего чуть слева на небольшой возвышенности дома просела, дымоходная труба обвалилась. Все было безжизненным. Передний двор зарос ежевикой, у крыльца стоял брошенный старый грузовик. Шины прогнили, треснувшее ветровое стекло было заляпано птичьим пометом. Серый дождь добавлял картине уныния.

— «Сумеречная зона», — пробормотал Хилтс, оглядывая парковочную стоянку. На дальнем конце находился выгоревший остов того, что могло быть школьным автобусом.

— А меня это скорее навело на мысль о «Кошмаре на улице Вязов».

— Часть двадцать шестая. «Джейсон захватывает Рутгерс-Блафф». И что нам делать теперь? — спросила Финн.

— Проверить. Посмотреть, то ли это, что действительно нашел Деверо.

— А что говорится об этом месте в путеводителе, который ты купил?

Они приобрели местный путеводитель в том же самом магазине, где купили накидки и все остальные вещи. Хилтс взял маленький буклет с приборной панели и пролистал его.

— Пещеры у четвертого желоба на реке Уинтер были обнаружены английским краснодеревщиком, горьким пьяницей Томом Вудвордом в тысяча восемьсот двадцать девятом году. Он провалился в карстовую воронку, провел в лишенных света пещерах шесть дней и имел видение Воскресения. После спасения Вудворд обратился к Богу, бросил пить и в благодарность за явленный Свет посвятил всю свою жизнь украшению пещер. В девятом гроте, возле устроенной им раки Святой Марии, отмечено несколько не нашедших объяснения явлений, естественных и сверхъестественных. Плата за вход — десять долларов. Включает брошюру с молитвами и светящийся в темноте брелок «Пещеры чудес». Принимаются автобусные экскурсии. Бесплатная парковка. Фирменный буфет.

Хилтс закрыл буклет.

— Естественные и сверхъестественные явления.

— Светящийся брелок.

— Это не то, что обнаружил Деверо.

— То самое, — уверенно возразила Финн. — По крайней мере, часть этого. Умирая, он счел нужным оставить координаты именно этого места. На то должна быть причина.

Хилтс вздохнул, потянулся мимо нее и вынул из бардачка фонарик.

— Пошли.

Следом за ним она выбралась из машины под моросящий, не то чтобы сильный, но безжалостный в своей нескончаемости дождь. С таким, должно быть, столкнулся Ной, а в Северной Ирландии он идет уже тысячу лет, фактически не прекращаясь и лишь время от времени делая паузы. Гравий хрустел под их ногами, когда они шли через парковочную площадку к завесе деревьев и обгоревшему автобусу. Присмотревшись, она подумала, что, скорее всего, автобус представлял собой тот самый фирменный буфет, о котором говорилось в путеводителе. Покрытая копотью металлическая вывеска предлагала блюда с пещерным колоритом — «сталактитовые» бургеры, «сталагмитовый» чили или «свежезажаренных летучих мышей».

Между деревьев пролегала тропа, переходившая в каменистый спуск к реке.

— Послушай!

Финн протянула руку и схватила Хилтса за предплечье.

Они остановились.

— Ничего не слышу, — сказал он, помолчав. — Стремнина шумит, да еще и дождь.

— Послушаем еще.

И действительно, под шумом воды можно было различить отдаленные, сбивчивые звуки. Через каждые несколько секунд следовал глухой удар.

— Что это такое? — сказал Хилтс, наконец расслышав. — Генератор?

— Помпа, — ответила, подумав, Финн. — Насос, какие используют для откачивания воды из подвальных помещений.

— Это внизу, в «Чудесных пещерах»?

— В «Пещерах чудес», — поправила Финн.

— Какая разница? — вздохнул фотограф.

— Может быть, эта штука включается автоматически, когда начинается дождь.

— В таком случае было бы любопытно узнать, какой у нее гарантийный срок, — усмехнулся Хилтс. — Это место явно не интересовало никого годами. А может быть, и десятилетиями.

Они двинулись дальше по тропе, которая по ходу спуска перешла в высеченные в камне ступени. Заметив на земле сплющенную металлическую банку, Хилтс поднял ее. Банка из-под вездесущей кока-колы явно была когда-то вскрыта старомодным консервным ножом.

— Интересно, как давно были изобретены крышки с ключиком?

Он бросил банку в кусты.

— В шестьдесят втором, — сказала Финн. — Ее придумал один парень из Дейтона, Эрмал Фрейз, моя мать ходила с ним в одну школу. А я в свое время подготовила на эту тему доклад: «Крышка с ключиком — инструмент и его возможная интерпретация археологами будущего». Между прочим, получила высший балл.

— Более чем заслуженно. Эрмал Фрейз, говоришь?

Она кивнула:

— Ага, Эрмал Фрейз. Начальная школа была еще та, со строгими правилами. Мама рассказывала, что у них выдавался переходящий значок «Образцовая девочка».

Ступеньки выровнялись, перейдя в широкое плато над стремниной и более спокойной водой дальше. Вход в «Пещеры чудес» находился под навесом из крон влажно зеленевших сахарных кленов. Зев тоннеля был укреплен квадратной дверной рамой из замшелых бревен, таких старых, что они, казалось, давно составили единое целое с окружавшим их камнем. Сохранилась и полусгнившая дверь из толстых досок, хотя и давно сорванная с петель. Над лазом красовалась надпись вроде той, что на арке, только поменьше. Часть приколоченных гвоздями к фанере сосновых веток отвалилась, и вместо ПЕЩЕРЫ ЧУДЕС читалось ЕЩЕ ЧУДЕС. Дождевая вода стекала по бревенчатой раме на ступени, ведущие вниз, в тоннель. Лестница была снабжена поручнем из посеревшей, прогнившей еловой древесины.

— Отсырело тут все, — заметил Хилтс.

— Только потому, что идет дождь, — отозвалась Финн. — Внутри будет суше.

— Как это обнадеживает.

— Так ты идешь или нет?

— Веди.

Финн осторожно двинулась по ступенькам, держась за поручень. Хилтс последовал за ней по пятам и, как только она вступила под свод, со щелчком включил фонарик. Ступени вели дальше в глубину укрепленного деревянными подпорками и потолочными балками тоннеля. Все это больше походило на какую-нибудь заброшенную шахту, чем на подземное святилище: до сих пор ей не удалось увидеть ничего, что хотя бы отдаленно ассоциировалось с религией. Ее мысли отчаянно метались, пытаясь найти какую-то связь между старой известняковой каверной на берегу стремительно несущейся реки в Южном Иллинойсе и золотым медальоном, находившимся у мумифицированного тела в Ливийской пустыне.

Связь эта представлялась более чем зыбкой, однако в действительности — порукой тому действия Адамсона и других причастных к делу людей — она была прочнее стали. Прочна настолько, что из-за нее их уже не раз пытались убить.

Спуск завершился, и теперь подземная тропа вела, петляя, через огромные пространства, вряд ли заслуживающие исполненного романтической таинственности названия пещер или каверн. Складывалось впечатление, что какой-то рукав реки Уинтер в прежние времена промыл в известняке проход, редко оказывавшийся шире чем в размах рук. Правда, вдоль тоннеля то здесь, то там попадались сталактиты, сталагмиты и глыбы сросшегося камня, но в глазах Финн, бывавшей на подземных раскопках гробницы майя, «Пещеры чудес» у Рутгерс-Блаффа никак не оправдывали свое претенциозное название. Так, мелкая показушная достопримечательность, приманка для проезжих, недотягивавшая по классу, скажем, до гигантского бетонного яйца, которое она когда-то видела в Ментоне, Индиана, или арканзасского бетонного Иисуса высотой с семиэтажный дом. Что в этом нелепом, захолустном аттракционе могло повлиять на исход Второй мировой войны или заинтересовать кого-нибудь в Ватикане? Абсурд!

— Здесь! — проговорил Хилтс.

— Что? — отозвалась она, остановившись, когда его голос оторвал ее от размышлений.

Он выключил фонарик. Неожиданно узкая сводчатая пещера, в которой они находились, ожила зелеными светящимися образами.

— Светящиеся в темноте брелоки для ключей, — пробормотал Хилтс.

Иисус с выпученными, как у лягушки, глазами смотрел вниз со сталактита. Дева Мария молилась у каменного озера. По потолку плавали рыбины с зубами как у акул и хвостами как у гуппи. Нагорная проповедь была представлена грубой росписью по шероховатому, с выемками и выпуклостями камню — глазевшими лицами, хоругвями и цитатами из Священного Писания.

— Вроде «Дома с привидениями» в парке «Мир Диснея», — сказала Финн. — Только в роли привидения здесь выступает Бог.

— Сущий кошмар! — охарактеризовал Хилтс увиденное, и они поспешили дальше, в следующую пещеру, оказавшуюся размером с предыдущую и выглядевшую столь же гротескно.

На неровном, волнистом каменном потолке на манер огромного летящего стола для пикника была намалевана «Тайная вечеря». Апостолы, херувимы и облака, Иуда, больше похожий на Дракулу, и извилистые надписи, обозначающие речь, — дурной сон Уильяма Блейка. Безвкусно, бесталанно и неумело, как по замыслу, так и по исполнению. Христос, смотрящий не направо, а налево. Симон Зилот, не лысый, а длинноволосый, перед Христом какая-то современная чашка. И тринадцать апостолов вместо двенадцати.

А вот это уже интересно, подумала Финн. Даже плохо образованный и не слишком религиозный, лишь поверхностно знакомый с христианством американец прекрасно знал, что апостолов было двенадцать, хотя назвать их всех по именам смог бы, скорее всего, только богослов или священник. Сама Финн, специализировавшаяся на религиозном искусстве Возрождения, и то не была уверена, что вот так, с ходу сможет их вспомнить, но сейчас, уставившись на безобразный, огромный накрытый стол, плававший на отсыревшем каменном потолке, начала мысленный отсчет слева направо. Варфоломей, Иаков Младший, Андрей, Иуда Искариот, Петр и Иоанн (или Мария Магдалина, если ты поклонник Дэна Брауна), далее Иисус Христос, Фома, Иаков Старший, Филипп, потом Матфей, Иуда Фаддей и, наконец, Симон Зилот. Но кто же тринадцатый, тот, чья фигура маячит сбоку и чуть позади Симона на этой жуткой пародии на всемирно известное живописное произведение, давшее почву для чуть ли не столь же знаменитого литературного опуса. Она присмотрелась повнимательнее. На сыром, еще более склизком от дождя камне был изображен бородатый мужчина, одна рука которого свисала вдоль туловища, а вторая была поднята и указывала на… на что?

— Видишь последнюю фигуру справа?

— Ту, что указывает?

— Именно.

— Ну и что в нем такого?

— На что он указывает конкретно? Ты можешь сказать?

— Кажется, вон туда, в угол, — ответил Хилтс, посветив фонариком.

Похоже, в свое время там струился водопад из сильно заизвесткованной воды, а когда она схлынула или ее откачали, у стены осталось что-то вроде нароста в виде известкового каскада.

— Я хочу посмотреть. — Финн скользнула под поручень, ограждавший дощатый настил экскурсионной тропы, и осторожно ступила на влажный каменный пол пещеры.

От воды под ногами потянуло холодом. Сейчас ей только поскользнуться не хватало.

— Зачем?

Она и сама не могла с уверенностью ответить на этот вопрос, но поняла, что вдруг ощутила зов далекого детства. Волнующее желание открыть тайную дверь в платяном шкафу и оказаться в Нарнии, войти в Хрустальную пещеру Мерлина или в телефонную будку доктора Кто в «Зеленом городе» Рэя Брэдбери, которая, насколько она помнила, тоже находилась в Иллинойсе.

— Ты знал, что всю эту часть Иллинойса называют Маленьким Египтом, хотя почему — никому неведомо? — спросила она, и ее голос разнесся эхом.

Финн старалась держаться в конусе света от фонаря Хилтса, а еще прилагала все усилия к тому, чтобы не поскользнуться на мокром камне.

— Нет, даже не слышал, — ответил Хилтс, тоже сойдя с деревянного настила.

— Некоторые говорят, это из-за того, что в голодную зиму тысяча восемьсот тридцатого — тридцать первого годов Южный Иллинойс поставлял больше всех зерна. Другие считают, будто слияние Миссисипи и Миссури напоминает дельту Нила. Так или иначе, по какой-то причине здесь очень много египетских названий. Каир, Карнак, Донгола и Фивы. Даже Мемфис, если немного расширить территорию. Там, кстати, есть гигантская стеклянная пирамида над стадионом.

— Что-то я не врубаюсь.

— Ну скажи, если ты католик, где ты хранишь свечи?

— Со всеми остальными свечами, — ответил он.

— Именно, — сказала Финн.

Она приблизилась к каменному каскаду и обогнула его с одного края.

— Что «именно»? — спросил Хилтс, осторожно подойдя к ней сзади.

— По-моему, я нашла это, — прошептала она.

— Да что «это»?

— Свечу.

Девушка переместилась на два фута вправо и исчезла у него на глазах. Хилтс недоумевающе вытаращился, водя фонариком по похожей на окаменевший водопад глыбе древнего камня. Никаких следов!

— Где ты?

— Прямо перед тобой, — произнес ее бестелесный голос.

Неожиданно она снова очутилась перед ним: луч фонарика озарил сверкающие воодушевлением глаза и мокрые волосы.

— Как ты это сделала?

— Это же «Пещеры чудес», а не что-нибудь. Чудо.

— Покажи мне.

— Дай мне свет и возьми мою руку.

Он вложил ладонь в ее руку и пожал. Она пожала в ответ, и Хилтс вручил ей фонарик. Неожиданно пещера погрузилась в кромешный мрак. Она потянула его за руку, и он скользнул с ней за каменный занавес.

Хилтс оказался в тесной щели, непосредственно позади завесы из оплывшего камня, настолько тесной, что он чувствовал спиной твердую сырую скалу. В какой-то жуткой расщелине, каменной кишке.

— Ну ничего себе!

— Все в порядке.

В тесном пространстве эхом раздался щелчок, вправо ударил луч света, и он увидел идущий в том направлении узкий коридор. Такой узкий, что в нем не было места развернуться.

— Ты шутишь.

— Пошли.

Она стала протискиваться по проходу, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней или остаться в полной тьме. Беда в том, что чем дальше он продвигался, тем сильнее ему становилось не по себе. В голову лезли самые неприятные мысли о землетрясениях, обвалах, грязевых потоках, затоплении усилившимся дождем и прочих нерадостных перспективах. Что-то в духе Фрейда — Юнга — Стивена Кинга; сродни детскому страху быть погребенным заживо или тому легкому мандражу, который испытывает почти каждый, когда поезд заезжает в скальный тоннель.

Он зашаркал вперед, сосредоточившись на ощущении мягких подушечек на ее ладони и изгибе крепко державших его руку пальцев. Она была маленькой и легкой, как ребенок, но упертой, как сержант на плацу. А моменты, подобные этому, похоже, способствовали выявлению ее внутренней силы, стального стержня, способного противостоять самому худшему как со стороны человека, так и со стороны стихии. Видимо, то был мощный инстинкт выживания, закодированный в ее ДНК и пронесенный через миллионы лет и череду поколений.

— Посмотри, — прошептала она.

Хилтс спохватился, сообразив, что шел с закрытыми глазами, и открыл их. Прямо впереди тоннель, по-видимому, расширялся. Финн потянулась свободной рукой и коснулась камня.

— Это сработано, — сказала она.

— В каком смысле?

— Лаз не природный. Он проделан в скале человеческими руками.

Она переместилась еще на несколько футов, и Хилтс почувствовал себя так, будто его выпустили из тюрьмы. Появилась относительная возможность движения: как минимум фут свободного пространства по обе стороны.

Хилтс понял, что она права. В бледном свете фонаря на камне были различимы отметины от инструмента. Кто-то когда-то спустился в этой забытой Богом дыре под землю и вырубил в скальной толще коридор.

Дальше они уже не протискивались, а шли, скоро поняв, что коридор полого идет под уклон. Порой им попадались участки нетронутого, необработанного камня — видимо, в этом месте направление, выбранное неведомыми подземными строителями, совпало с природным тоннелем. Вспомнив об известковом намыве в пещере, Хилтс высказал предположение, что здесь могла протекать подземная река. Финн с ним согласилась.

Так или иначе, их путешествие под землей продолжалось целый час. Хилтс чертовски продрог и проголодался настолько, что чашка самого скверного кофе из придорожной забегаловки показалась бы божественным нектаром. Клаустрофобия несколько ослабла, но не исчезла. Час пути вглубь означал, что, если они будут выбираться тем же путем, назад тоже придется тащиться целый час, и это не воодушевляло: воображение снова стало услужливо подсказывать образы всяческих спелеологических кошмаров. Слава богу, тут по крайней мере не встречалось летучих мышей и прочих такого рода прелестей.

Хилтс как раз думал о том, что эта прогулка не в его вкусе, поскольку он, в конце-то концов, специалист по пустыням, а не по лазанью в трубах ливневой канализации, но неожиданно узкая тропа закончилась. Они увидели свет.

— Боже мой! — прошептала Финн, шагнув из прохода.

— Иисусе! — выдохнул Хилтс. Оба были правы.

Купольный свод вздымался над тем местом, где они стояли, не меньше чем на сто футов, и половина этого расстояния оставалась до пола гигантской каверны. Таинственный свет исходил из тысячи ниш, заполненных десятью тысячами изваяний, вышедших более тысячи лет назад из-под резцов лучших египетских камнерезов.

Разумеется, даже спланировать, не говоря уже о том, чтобы построить это превосходившее Сикстинскую капеллу и собор Святого Петра подземное святилище в течение одной человеческой жизни, не представлялось возможным. Здесь имелись изображения всех ангелов, пророков и святых, известных библейской истории, отображены все таинства и вся благодать веры, от Пришествия до Воскресения, от Сада до Ковчега. Поражающий воображение водоворот образов восходил со дна к куполу, словно возносясь к небесам. Это зрелище более чем захватывало дух, более чем повергало в благоговейный трепет. То был дар невыразимой красоты, без малейшего намека на «отмщение и воздаяние», божественное или какое-либо еще.

Вокруг основания этого гигантского зала были выдолблены маленькие пещеры: входы в некоторые из них до сих пор перекрывались массивными деревянными дверями, другие, открытые, зияли пустыми глазницами проемов. Кельи или погребальные камеры. Некогда, давным-давно, это место было обитаемо, ныне же казалось лишь исполинской, возведенной на века и сокрытой от взоров тайной усыпальницей.

Финн и Хилтс замерли на месте, завороженные невероятным масштабом и пропорциями того, что видели и в сравнении с чем чувствовали себя пигмеями: здесь запросто поместилась бы нью-йоркская статуя Свободы, а гора Рашмор с выбитыми на ее склоне 18-метровыми портретами президентов Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна показалась бы мелочью.

— Что же это? — прошептала Финн.

Обнаружив впереди ряд высеченных в камне ступеней, она, задрав голову и вытянув шею, стала медленно спускаться на дно огромной пещеры. Будь Великая пирамида в Гизе полой, она могла бы выглядеть так. Целый мир внутри мира.

— Много лет тому назад, во времена Томаса Вудворда, это место называли гротом Иеремии, — прозвучал разнесшийся эхом по огромному залу голос, и из теней в дальней его стороне в их направлении выступил старик. — Безусловно, это одно из имен, ассоциирующихся с Гробом Господним. Место не то, но, что интересно, ассоциация сохраняется.

Он шел по полу, огибая штабеля и груды круглых кувшинов с узкими горлышками, подобных глиняным вместилищам свитков Мертвого моря в Кумране.

— Вудворд действительно волей случая попал сюда, но он был пьяницей и завзятым грешником, так что никто ему не поверил. Хранители просто купили его молчание и сотрудничество, снабжая его выпивкой.

Финн всмотрелась в мерцающий полумрак, разглядывая появившегося на виду старца. Он был высок ростом и лишь немного сутулился, слегка опираясь на тяжелую трость, а в свободной руке держал кожаный сверток или свиток, перевязанный блестящей золотой цепочкой. Его седые, коротко, почти по-военному постриженные волосы отливали сталью. На нем были старые вельветовые брюки, темно-синий вязаный свитер, который мог бы принадлежать моряку, старые, высокие, застегивающиеся на пуговицы ботинки и очки в стальной оправе. В голосе угадывался выговор Среднего Запада и еще что-то, говорившее о знаниях, полученных давным-давно, в далеких, чужих краях. Сердце Финн затрепетало: она поняла, что старец чем-то неуловимым напоминает ей отца.

— Кто вы?

— Последний из Хранителей.

— Хранителей?

— Хранителей этого места. Его служителей, если угодно, — промолвил он с грустной улыбкой. — В каком-то смысле привратник или надзиратель, пекущийся об Истинном Слове Христовом.

— Я не понимаю, — пробормотал Хилтс. — Это место, подземелье на краю света… Немыслимо и невероятно.

— А что такое Ливийская пустыня как не край света? Уж во всяком случае, по отношению к Риму в период расцвета империи. Или Иерусалим — дальняя провинция и по существу то же захолустье. Для Моисея краем света являлся Синай, а для жителя Нью-Йорка — тут вы маху не дали — им остается эта часть Иллинойса. Эйнштейн был прав, мистер Хилтс, все относительно. Я мог бы поведать вам множество невероятных историй о «крае света»: о потерянном флоте тамплиеров, о бороздившей океаны эскадре царя Соломона, чей храм с соблюдением всех пропорций воспроизведен в Сикстинской капелле, о Нострадамусе, о новом Иерусалиме, который пытается основать ваш безумный друг Адамсон.

— Он нам не друг, — возразила Финн.

— По крайней мере, здесь мы его опередили, — проворчал Хилтс.

— Вообще-то нет, — возразил старик. — Он находится в Олни, в нескольких милях отсюда, собирает снаряжение и информацию. Полагаю, вскорости он здесь объявится.

— Откуда вы это знаете?

— Я многое знаю, мистер Хилтс. О вас и моем старом друге Артуре Симпсоне, бедняге. О вас и вашем отце, мисс Райан. — Он снова улыбнулся. — Работа обязывает, можно так сказать.

И Финн опять уловила легкую, едва различимую нотку акцента из далекого прошлого.

— Вы монах Дево? — выдохнула она с замиранием сердца.

Он кивнул, устало улыбнувшись.

— Пьер Дево, Питер Деверо, теперь Пол Девере. Правда, монахом никогда не был, это была маска. Но священником — да. Был и есть.

— Убийца, — сказал Хилтс. — Вы убили Педрацци. И если на борту «Звезды Акосты» были не вы, то кто же тогда оказался заперт в вашей каюте?

— Да, мистер Хилтс, моей миссии сопутствовали смерть и загадки. Но стоит ли так уж огульно меня осуждать? Педрацци пытался убить меня в том страшном месте в пустыне. Он узнал, кто я, и понял, что я никогда не позволю ему раскрыть тайну такому человеку, как Муссолини, для использования в качестве разменной монеты в какой-нибудь политической игре. Он попытался убить меня. Я просто защищался.

— А на корабле? — спросила Финн.

— В каюте? Керзнер, человек, посланный убить меня людьми вашего отца, мисс Райан. Человек, купленный дедом Адамсона. Епископ так и не появился. Можно только предположить, что он погиб в огне.

— А как он смог выяснить точные координаты этого тайного убежища? — спросил Хилтс.

— Это я ему сказал, — ответил старик. — Как раз перед тем, как оставил его умирать. Таково было его последнее желание.

— Что ни говори, а вы убийца и негодяй, — заявил, скривившись, Хилтс.

— Не без того, — промолвил старик, пожав плечами. — То же самое можно было бы сказать о большинстве из нас. Найденыши, сироты. Отбросы жизни. Это казалось хорошей почвой для засевания.

— «Из нас»? — спросила Финн.

— Хранителей.

— Этого места?

— Того, что здесь сокрыто.

— И что же?

— Истинное Слово.

— Евангелие от Люцифера.

— Вряд ли Люцифера. Он лишь охранял его. Был первым Хранителем Слова. Это Его место.

Он развел руки, устремив взгляд вверх, в бесконечность парящего над ним камня.

— Что-то я совсем запуталась, — призналась Финн.

— А у меня голова разболелась, — сказал Хилтс. — Места, где я стою, не должно существовать, свет, освещающий меня, не должен гореть, а человек, с которым я разговариваю, должен быть мертв. Все это не имеет смысла.

— Светильники были созданы тысячу лет назад, и их свет распространяется с помощью зеркал, все эти работы по камню были выполнены в поте лица верными, преданными людьми, а в живых я остаюсь по той единственной причине, что должен хранить и оберегать тайну этого места, пока это вообще возможно.

— А потом? — тихонько спросила Финн. — Что потом?

— А потом я уничтожу его, — просто ответил старик.

— Вы сумасшедший! — воскликнул Хилтс.

— Может быть, — сказал старик. — Но время проповедей и таких пророков, как Христос, уже миновало. Боюсь, в мир пришли новые, иные боги.

Он поднял маленький кожаный сверток.

— Когда придет время, тайное святилище должно быть уничтожено. Вместе с ним погибнет и Евангелие Света. Указания на сей счет совершенно ясны, — печально добавил он.

— Но почему? — настаивала Финн. — Зачем уничтожать все это?

— Да затем, что если всем этим не могут обладать все, то не должен обладать никто. В конце концов, Свет существует, дабы светить и просвещать. Не пристало превращать его в инструмент власти.

— Тогда расскажите всем.

— Беда в том, что правда о его существовании была бы использована против его истинной сути. Использована как знамя, под которое люди вроде Адамсона стали бы собирать своих сторонников. Но тайное святилище, как и Его Слово, не предназначалось для крестовых походов, ибо суть последних не вера и жертвоприношение, а меч и кровь.

Выстрел, нечто совершенно чужеродное в этом подземном покое, поразил старца прежде, чем по святилищу прокатился его звук. Хранитель упал. Потом послышалась серия режущих слух взрывов, и, словно по сигналу, свет в сводчатой каверне погас. Несколько мгновений царила полная тьма, а потом ее прорезали полдюжины тонких ярко-зеленых лучей.

— Приборы ночного видения, — прошептал Хилтс.

Он пошарил вокруг себя и нащупал стонущего, скрючившегося старика.

— Вы ранены? — спросила Финн.

— Плечо. Я выживу, — сказал Деверо. — Во всяком случае, проживу, сколько необходимо.

— Нам нужно вытащить вас отсюда, — сказал Хилтс.

— Вам самим нужно выбираться отсюда, пока не поздно.

— Мы должны доставить вас в больницу.

— Вы находитесь на глубине в двести тридцать семь футов под землей. На дальней стороне этой каверны есть выход, который ведет прямо к реке Уинтер. Есть место, где пещеру от нее отделяет лишь тонкий скальный щит, разрушить который я могу, когда мне заблагорассудится. Адамсон мнит себя победителем. Воображает, будто он восторжествовал, заполучил наконец то, что позволит ему сплотить и возглавить нацию. Самонадеянный глупец! Он не обрел ничего, кроме тьмы!

— Хватай его за ноги, — велел Хилтс.

Мрак вокруг них во всех направлениях прорезали движущиеся зеленые лучи.

— Карстовые воронки, — прохрипел старик, когда они тащили его по полу каверны. — Он появится из старых лазов наверху.

Неожиданно пещеру заполнил усиленный мегафоном голос Адамсона:

— Не знаю, как это у вас получилось, но на сей раз вам не уцелеть!

— Свихнутый упрямец! — буркнул Хилтс.

— И без тебя знаю, — отозвалась Финн.

Когда им наконец удалось добраться до наклонной каменной стены, Финн почувствовала, как старик схватил ее за лацканы.

— Вы должны уходить.

— И как нам это сделать? — поинтересовался Хилтс.

— Через врата Медузы.

— Это еще что за чертовщина?

— Над каждой из монашеских келий в камне была высечена маска. Медуза была покровительницей легиона Люцифера. Найдите ее, и вы найдете путь.

Раздался резкий, как треск рвущейся ткани, звук, и вспышка над их головами высветила не меньше дюжины вооруженных человек, спускавшихся из-под потолка каверны по сброшенным веревкам.

— Они там! — взревел Адамсон.

Прозвучал залп. Пули вовсю рикошетили от каменных стен. Жаркий свет фальшфейера начинал меркнуть, когда Финн заметила над одним из проходов резную маску.

— Медуза! — указала она.

— Давай, бери его! — сказал Хилтс, снова взяв старика под мышки.

В последнем свете от вспышки Финн разглядела рану. Пуля попала ниже плеча, и вытекавшая толчками кровь пузырилась. Было задето легкое, если не хуже.

— Оставьте меня, — слабым голосом произнес Деверо. — Только время теряете: и меня не спасете, и сами погибнете. Бегите!

— Мы приведем помощь, — пообещал Хилтс.

— Бегите! Скорее! — настаивал старик.

Они побежали, спотыкаясь на неровном каменном полу. Фальшфейер выгорел полностью, оставив их в кромешной темноте, не считая пронзающих линий зеленого света.

— Если один из тех парней запалит новый светильник, нам крышка, — бросил на бегу Хилтс.

Словно в ответ, снова раздался треск, и пещера озарилась внезапным светом, показавшим, что щель в скале, над которой красовалось изображение Медузы, такое же, как на медальоне, находится всего в нескольких футах от них.

— Туда! — крикнул Хилтс, толкая Финн вперед, к темному входу.

В последний миг девушка оглянулась и увидела старика, привалившегося к стене гигантской сокровищницы, которую ему выпало оберегать. Он улыбался.

Пули жужжали, как рой злобных шершней. Она метнулась в темноту, нагнув голову под ликом безобразной богини со змеями вместо волос, и, оказавшись в крохотной пещерке, споткнулась. Свет от новой вспышки позволил ей увидеть, что они попали не в келью, а к подножию ведущей наверх каменной лестницы.

— Поднимайся! — крикнул Хилтс.

Не теряя времени, девушка стала вбираться по крутым ступеням, слыша за спиной хриплое дыхание фотографа.

Шли минуты, подъем все не заканчивался, а потом внизу, на ступенях, пугающе зазвучали торопливые чужие шаги, которые, впрочем, в следующий миг заглушил донесшийся снизу, страшный, словно рухнуло само сердце земли, грохот. Им в спины пахнуло ветром, словно что-то вытесняло из пещеры воздух.

— Что это было?

— Не останавливайся.

Они продолжали взбираться, подгоняемые несущимся снизу ревом. Посыпались каменные обломки, скальные стены и лестница заходили ходуном. Снизу, из пещеры, неся с собой камни и грязь, им вдогонку мчался поток воды.

Догнав обоих, волна сбила их с ног, швырнув на холодный каменный пол. Задыхаясь, они поднялись на четвереньки в непрестанно прибывающей снизу воде.

— Где мы? — спросила Финн, вставая и ловя ртом воздух.

— Это что-то вроде подвала, — прокашлял в ответ Хилтс, озираясь по сторонам. — Смотри!

Через бурлящее озерцо, наполнявшее помещение, он указал на находившуюся у противоположной стены короткую лестницу, и они, шлепая по воде, поспешили туда. Лестница поднималась к простой деревянной двери, которая, когда Хилтс толкнул ее, отворилась, впустив их в наполненную застарелым запахом плесени деревенскую кухню со старой плитой, ржавой раковиной, грубо сколоченным дощатым столом и несколькими стоящими вокруг него стульями. Сквозь грязное, закопченное окно Финн увидела парковочную площадку у «Пещер чудес». Тоннель вывел их на кухню старого фермерского дома.

— Вот как, наверное, входил старик, — сказал Хилтс, усевшись на один из стульев. — Слава богу, все кончено.

— Я бы не слишком успокаивалась, — сказала вдруг Финн.

Послышался громкий, словно исходивший отовсюду одновременно треск. Пол накренился, уходя из-под ног, словно они оказались в эпицентре землетрясения, по потолку побежали трещины. Посыпалась штукатурка. Пол снова качнулся, стену перекосило так, что треснула оконная рама. Хилтс вскочил на ноги, и они успели выбежать на крыльцо за миг до того, как крыша дома провалилась внутрь. Снаружи под хлещущим дождем содрогающаяся земля расщеплялась глубокими трещинами, в то время как снизу, оттуда, где разрушалась гигантская каверна, доносился грохот и гул.

— Река меняет русло, — прошептала Финн. — Нам нужно выбираться отсюда!

Они побежали к дожидавшейся их на краю парковочной площадки машине и успели добежать как раз вовремя: прямо у них на глазах земля разверзлась и поглотила старый школьный автобус. Хилтс сел за руль, нащупал зажигание, запустил двигатель, ударил ногой по педали газа, и машина сорвалась с места. Пронесшись под арочными воротами за секунду до того, как они рухнули, беглецы выехали на сельскую дорогу и помчались прочь. Когда «Пещеры чудес» остались позади, выбившаяся из сил Финн позволила себе уронить голову на спинку сиденья. Но в следующий миг встрепенулась, выпрямилась и нахмурилась.

— Что-то не так? — спросил Хилтс.

Финн полезла в карман и вытащила оттуда тот самый кожаный сверток, который был в руках у Деверо. Размотав цепочку, на которой был прикреплен медальон, такой же, какой они нашли на теле Педрацци, она слегка приподняла край кожи и увидела, что в нее завернуты древние медные окислившиеся и позеленевшие скрижали, испещренные клинообразными письменами.

Евангелие от Люцифера.

— Должно быть, он сунул это мне в карман, когда схватился за меня, — произнесла она хриплым шепотом. — Я не знала.

— И что нам с этим делать? — спросил Хилтс, не сбавляя скорости.

Финн снова устало опустила голову и закрыла глаза. Кто знает, что в этом свитке? Какие тайны содержит он, какие сулит знания, какую силу?

— У меня есть идея, — улыбнулась она.

Финн стояла на прогулочной палубе «Свободы морей» и, свесившись за борт, смотрела, как массивный корпус судна водоизмещением в сто пятьдесят восемь тысяч тонн рассекает зеленоватую гладь Карибского моря. Правда, по мнению Финн, если эта плавучая громадина и могла считаться кораблем, то лишь благодаря более или менее заостренному носу да приемлемо обтекаемому корпусу.

Она знала, что старомодна, но в ее представлении корабль должен был вызывать романтическое ощущение преодоления расстояния и стихии, а не являться чем-то вроде исполинской плавучей гостиницы с целыми улицами магазинов и ресторанов, невесть почему именовавшимися палубами. На борту имелась даже собственная телевизионная станция, регулярно передающая «просветительные программы» насчет того, какой процент от счета рекомендуется в качестве чаевых для персонала.

К тому же Финн могла вспомнить о том, как пересекала с родителями Атлантику на величественном и изысканном лайнере «Королева Елизавета-2», поэтому суд по с корабельной архитектурой скворечника и маркетингом сети супермаркетов «Уол-Март» не производило на нее особого впечатления. Столкнись подобный корабль с айсбергом, он бы не затонул, как «Титаник», а развалился на части, как составленный из элементов конструктора «Лего».

И все же это был единственный способ выполнить задуманное, кстати давший им предлог перед тем, как «Свобода морей» отплыла из Нассау, совершая после недавнего спуска на воду свой первый рейс, наведаться в гости к Ллойду Терко, Такеру Ноэ и Лайману Миллсу на острове Холлбэк.

Сейчас они находились как раз над Языком Океана, и Финн задумалась о том, многие ли из людей, вовсю тратящих на борту деньги со своих кредиток, имеют хоть какое-то представление о том, сколь чудовищна глубина воды под тонкой металлической обшивкой большого белого корабля. Каких-то шесть футов финского алюминия и листовой стали отделяют их от двухмильного провала в небытие. Скользнув взглядом по безбрежной океанской глади, она вспомнила о поросшем водорослями и кораллами призраке «Звезды Акосты», погребенном не так уж далеко отсюда, под колышущимся покровом, храня свои тайны и своих мертвецов. Постигнет ли «Свободу морей» такой же конец, упокоение на дне? Едва ли. Скорее всего, когда все эти дурацкие инновации станут вчерашним днем и лайнер перестанет приносить прибыль, его отгонят в Аланг, на побережье Индии, вытащат на берег и, порезав на куски, бросят на этом огромном и страшном кладбище судов, переживших свое время.

На какой-то момент, ощущая на щеке легкий карибский бриз, Финн поймала себя на мысли о Деверо, о своем отце и бедном старом Артуре Симпсоне, тело которого нашли в канаве опасного, криминального района Нассау, где белому старику делать было решительно нечего. Его горло было перерезано, а кошелек и часы похищены, но Финн почти не сомневалась, что это дело рук не уличных грабителей, а головорезов Адамсона.

Об исчезновении и кончине самого Адамсона не было слышно ничего, кроме скупого сообщения в прессе, где говорилось, что миллиардер, проводивший раскопки в Ливийской пустыне, пропал без вести во время песчаной бури. О Евангелии от Люцифера или о причастности Финн и Хилтса к его открытию нигде не упоминалось. Что же до их причастности к смерти Вергадоры в Италии, то, как проинформировал девушку ее друг из Нью-Йорка Майкл Валентайн, их идентификация была признана ошибочной и розыск прекращен. Хилтс, конечно же, был уверен, что тут не обошлось без итальянских связей Микки Червы.

— Ну, — сказал Хилтс, подойдя к ней, — ты как, готова?

— Почти, — с улыбкой кивнула Финн.

— А ты уверена, что действительно хочешь так поступить? — спросил ее друг, на красивом лице которого читалось сомнение. Его глаза были скрыты под темными очками, но он озабоченно морщил лоб. — Речь идет о невероятно ценном историческом артефакте.

— Деверо был прав, — тихо ответила она. — Если Евангелие или любая его часть попадет в чьи-то руки, это, скорее всего, окажутся не те руки.

Позади нее двенадцатилетняя девчушка в бикини пыталась забраться на доску для серфинга в бассейне с искусственными волнами. Механизм нагонял волну с таким звуком, словно работала гигантская стиральная машина.

— Некоторые секреты должны остаться секретами. Некоторые тайны должны остаться тайнами.

— Тогда зачем он отдал его тебе? — спросил Хилтс.

— Чтобы предоставить мне выбор. Чтобы дать мне возможность поступить правильно. А может быть, — она пожала плечами, — чтобы ему самому не пришлось принимать окончательное решение.

— Получается, что ты последний Хранитель, — сказал Хилтс.

Финн вынула из сумки кожаный сверток, обмотанный золотой цепочкой, подержала его, крепко сжав, в руке, а потом резким, решительным движением швырнула как можно дальше от борта. Вместе они проследили за тем, как брошенный предмет описал в ярком воздухе дугу, ударился о поверхность изумрудного моря и исчез в волнах.

— Уже нет, — сказала Финн. — Уже нет.

Хоффа, Джеймс Риддли (14 февраля 1913 — начало августа 1975 года) — американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший при загадочных обстоятельствах.

Как тебя зовут? (араб.).

Так назывались в эпоху римских императоров жители западной части дельты Нила. Позднее это название распространилось на рабов Римского Египта, бежавших от землевладельцев в болотистую местность дельты, откуда они совершали набеги на окрестные поместья.

Арабское ругательство.

Иди, иди (араб.).

Зерзура — таинственный затерянный оазис в Ливийской пустыне, упоминаемый в арабских хрониках XIII века.

Решение о массовом и систематическом истреблении евреев.

Ultima Thule (лат.) — символ северного «края земли».

Прошу прощения, синьорина, вы говорите по-итальянски? (ит.)

Я вас не понимаю (фр.).

Сеньора, пожалуйста… (ит.)

Нет, я из Квебека (фр.).

Пожалуйста, мсье, мой поезд вот-вот отправится (фр.).

Бернал, Джон Десмонд (1901–1971) — английский физик и общественный деятель, член Лондонского королевского общества.

Лорд Солли Цукерман (1904–1993) — доктор медицины, доктор естественных наук (анатомия).

Кастлнок — район Дублина.

Эллисон Маккензи — героиня сериала 1960-х гг. «Пейтон-плейс», эту роль исполнила Миа Фэрроу.

Скажите это моей заднице, у меня голова больная (фр.).

Пуатье, Сидней (р. 1924) — первый афроамериканский актер, получивший премию «Оскар» за лучшую роль. Родился на Багамских островах.

Прайор, Ричард (1940–2005) — американский комик.

Операция в заливе Свиней — военная операция, с 1960 года подготавливавшаяся руководством США с целью свержения правительства Фиделя Кастро на Кубе.

Библейский пояс — регион в Соединенных Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты.

Фирменное название американского сорта хлеба.

Шекспир У. Буря. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Мужское имя библейского происхождения, обозначающее в переводе с древнееврейского «несчастливый», «бедняга».

Мрачные фильмы, посвященные убийствам и насилию. «Миля чудес» — фильм режиссера Стивена де Джарнатта; «Избавление» — фильм Джона Бурмена; «В холодной крови» — фильм по роману Трумэна Капоте.

Bluff (англ.) — отвесный берег, обрыв.