^{Художник И. Воронин.}

Корабль, транспортный шлюз № 21.

— Да, — спокойно сказал Абу-Керим, сталкивая с себя труп, рухнувший на него в буквальном смысле с небес, — я знал, что с этими неверными пришельцами все будет не проще, чем с нами. Мои люди захватили в Москве Координационный центр этого проекта? На все воля Аллаха. И эти тоже действуют по его воле, хотя, наверное, думают, что им указывают какие-нибудь свои, местные боги. Вон какие экстатические рожи!

Слова эти, произнесенные на чистом русском языке, остались без ответа. Если не считать таковым дикий вопль, неожиданно вырвавшийся из уст типа, которого сам Абу-Керим вообще-то считал мертвым и только что столкнул с себя на землю. Впрочем, в роли земли выступало тусклое, серое покрытие, шершавое, холодное, заметно подрагивающее, словно там, в глубине, ворочалось и рокотало что-то живое и недовольное… В роли же трупа подвизался высокий, худой парень с удивительно нежной, совершенно лишенной волосяного покрова смуглой кожей, почти голый, если не считать узких темно-коричневых кожаных штанов, тесно шнурованных на щиколотках. В агонии он стискивал руками черный шест, на обоих концах которого тускло блестели два лезвия, а на его лице светилась длинная, белозубая, почти счастливая улыбка.

Тут же валялось и средство передвижения бойца — вытянутая металлическая платформа, неуловимо напоминающая доску для скейтборда. Впрочем, нет, не валялось: платформа зависла в нескольких сантиметрах от земли, и с нее стекала кровь и — с задней оконечности — струи жирного, остро и едко пахнущего зеленоватого дыма.

Парень в узких штанах вдруг откинул черный шест и, перевернувшись на спину, выгнулся всем телом. У него было такое счастливое лицо, что со стороны можно было подумать, будто он корчится от наслаждения, если бы… не огромная рваная рана в боку, из которой лезли внутренности. Абу-Керим сощурил глаза. Над его головой полыхнуло несколько вспышек, в двух шагах от него насмерть сражались люди, каждого из которых он видел в первый раз и большинство — в последний; но Абу-Керим, будучи неподвижен, не отводил взгляд от раны в боку неизвестного, раны, в которой что-то булькало и шевелилось, словно в потревоженной болотной трясине.

«Антропоморфны, — мелькнула быстрая мысль, — поразительное сходство с нами. Рожи, конечно, довольно страшные, но… В таком случае что у него со внутренностями?…»

Ответ был получен незамедлительно. Ответ тот выдавился из кишок умирающего жирным, блестящим от густой слизи столбиком пластичной черной массы; ответ обернулся червем с раздувающимися «защечными» капюшонами и неуловимо меняющей контуры головой, так, словно в ней не было черепных костей.

Червь буквально испускал флюиды чистой, незамутненной животной ненависти; и даже Абу-Керим, способный отсечь человеку голову с той легкостью, с какой повар шинкует капусту, отпрянул, отполз, толкаясь ногами и распрямляясь всем телом.

Прямо над головой Абу-Керима пронесся на гравиплатформе еще один гибкий смуглокожий человек с шестом и в тесных кожаных штанах и устремился к какому-то устройству, которое Абу-Керим мог идентифицировать весьма приблизительно. По его разумению, это был некий шаттл, летательный модуль внушительных размеров, длиной до пятидесяти метров. Шипя, как змеи, метнулись в воздухе несколько огненных вспышек, и Абу-Керим до боли вывернул шею, чтобы понять, каков источник этого света…

Оружие плясало в руках высокого рыжеволосого человека. Оружие, похожее на окаменевшего электрического ската, хищно поблескивающее черными плоскостями, с коротким двуглавым раструбом и фосфоресцирующим столбиком светового прицела. Рыжеволосый, с лицом почти белым и искаженным, как от боли, выстрелил раз, другой, и зеленоватые вспышки выстрелов, угодив в корпус модуля, напрочь развалили носовую часть.

— О, б…, гуманные инопланетяне, — выпростался из дымного облака кто-то говорящий по-русски, — убивают друг друга!.. Мы тут как нельзя кстати… Ты был прав, скотина!..

Абу-Керим сверкнул зубами, разглядев капитана Епанчина. Начальник экспедиции в разорванном на плече оранжевом защитном комбинезоне и с отошедшей нижней частью расколотого шлема выглядел живописно: по его боку текла кровь вперемешку с какой-то технической жидкостью (чужая кровь!), от спины валил белый дым, словно у Епанчина воспламенился спинной мозг. На правую щиколотку намотался какой-то пружинящий провод и полз по земле, отчего капитан заметно приволакивал ногу.

— Надо же так удачно попасть, — заметил Абу-Керим. — Так что я еще не самый плохой человек в Солнечной системе, как вы, капитан, верно, решили. Пока мы будем разбираться, кто тут кого убивает, они разберутся между собой и тогда примутся за нас. Если, конечно, мы первыми не начнем… А что далеко ходить за примерами? Вон погляди, как пресс-атташе вашего проекта усердствует!

— Не вижу… — пробормотал Епанчин, оборачиваясь.

Видимость в самом деле стремительно ухудшалась. Место, ставшее ареной кровопролитной бойни, рубки, в которой не сразу можно было и разобраться, кто против кого, стремительно заволакивал дым. Борта шлюза, эти высоченные, вогнутые стены, вздымающиеся под купол гигантского тоннеля, сначала затянуло легкой дымкой, неизменно густеющей, прихватывающей рубчатый металл бортов все крепче, все плотнее. Потом вдоль вертикальных бороздок на стенах шлюза повалили целые струи дыма и, наконец, огромное едкое облако, соткавшись словно из воздуха, накрыло место схватки — несколько десятков людей, сражающихся на земле, рассекающих воздух на гравиплатформах, выпрыгивающих из люков кораблей или, напротив, спешащих укрыться за броней. Капитан Епанчин и оказавшийся рядом с ним Абу-Керим еще могли смутно различить землян, одетых в оранжевые комбинезоны, но остальных… Дымные провалы, ширясь и снова стремительно схлопываясь, пока позволяли выхватить взглядом эпизоды бойни, распавшейся на множество мозаичных кусков, развалившейся, как кровавая туша под ударами мясника.

Невозможно судить, кто есть кто. Широкоплечий, костистый здоровяк с татуированным черепом взмахивает секирой и на лету разбивает голову смуглолицему на гравиплатформе… Вот человек, от бровей до пят затянутый в неверно поблескивающую, эластичную ткань, ловко отпрыгнул, разминувшись с устремившимся на него летуном. Клинок в его руках прыгнул, и второй смуглокожий на гравиплатформе упал с ужасающей резаной раной в груди, троекратно смертельной, похожей на оскал чудовища. Вместо зубов торчали белые обломки рассаженных ребер… Смуглокожий, лежа на спине, то вздрагивал всем телом, то замирал, выгибаясь и запрокидывая голову, и по губам его блуждала бессмысленная, нежная улыбка.

— Они еще живут после такого… — оторопело уронил Абу-Керим. — И еще ухмыляются! Ну-ну… Нет, нет, капитан, ты смотри на нашего!.. Кто бы мог ожидать от него…

Абу-Керим имел в виду высокого молодого землянина, с головы которого уже слетел защитный шлем, а из нижней губы, прокушенной и уже напухшей, текла по подбородку кровь. Этот последний подхватил дымящуюся плоскость гравиплатформы, чей хозяин валялся тут же в агонии, и попытался отмахнуться ею от мощного клуба дыма, напрыгнувшего на него, словно живое, сизое, шевелящееся чудовище. Потом землянин присел и, нащупав правой рукой шлем, непонятно как слетевший с головы несколькими мгновениями ранее, водрузил его обратно. В этот момент из дымного развала вывалился прямо на него тип в длинных одеждах, с перехваченным тканью — почти до глаз — лицом, забрызганный кровью. В руке он держал клинок, по которому текло, с рубящей кромки падали тяжелые капли… У бедра виднелось оружие, похожее на морского ската, — такое же, как у того рыжеволосого, что разнес летательный модуль…

Пистолетный выстрел, произведенный кем-то из землян, прозвучал жалко. Нет, не кем-то, а майором Неделиным, курирующим вопросы безопасности, и…

Майор промахнулся с ТРЕХ МЕТРОВ. Это было невозможно, но пущенная с убойной дистанции пуля каким-то неисповедимым манером разминулась с корпусом пришельца. Тот поднял клинок, и тяжелые рубиновые капли испятнали запястье и кисть, туго перебинтованную узкой эластичной лентой… Он замер, выжидающе глядя на землянина с мертвой гравиплатформой в руках. Дымилась выщербленная кромка… И в следующее мгновение человек в оранжевом земном комбинезоне что было силы ударил массивной панелью по лицу убийцы.

Вот тут и разнеслись слова Абу-Керима:

— …ожидать такой прыти!

Человек в длинных одеждах был быстр, очень быстр, и это ясно выявил его недавний поединок с летучим бойцом, чьей разбитой гравиплатформой завладел молодой землянин. Но сейчас он замер… замер и не предпринял никакой попытки отразить удар. Его отбросило на землю, и тотчас же над местом схватки, накрытым клубами дыма, пронесся низкий звериный вопль, полный боли, напитанный яростью раненого хищника. Кричал не тот, кого ударили разбалансированной гравиплатформой. Кричал высоченный боец с татуированным черепом, вооруженный секирой. Но сейчас он выронил свое оружие и сам упал на землю, беспорядочно колотя по ней руками и ногами, словно в припадке.

Тот, кого ударил землянин, лежал лицом вверх. Было видно, что ребро панели гравиплатформы проломило лицевую кость и повредило переносицу человеку в длинных одеждах. Он лежал совершенно неподвижно, с открытыми, пустыми глазами, а землянин потерянно стоял над ним и наблюдал, как стекленеет и обессмысливается взгляд пришельца. Потом он вскинул голову и увидел, как из клубящегося под сводом шлюзового тоннеля зеленоватого сияния выскакивают один за другим смуглокожие полуобнаженные бойцы на гравиплатформах и по сужающейся спирали или даже напрямую нисходят на него…

— Так, — сказал Абу-Керим, — вот видишь, капитан… Что вы там несли о гуманности? О предусмотрительности, бережном отношении к чужому жизненному укладу? Я так думаю, что нужно под шумок валить куда глаза глядят — иначе укладывать будет решительно нечего!

— А где профессор Крейцер? — пробормотал капитан Епанчин, хотя названный профессор его не слишком интересовал. Просто сработала давняя привычка человека, всю свою жизнь включенного в вертикаль команды и подчинения. И еще ставшая уже практически инстинктивной уверенность, что на поле боя спастись можно только командой, подразделением, боевой единицей, а одиночка обречен.

Но здесь и сейчас было поле совсем не того боя, к которому капитан готовился всю свою жизнь. И человек, стоящий рядом с ним на ЭТОМ поле боя был, пожалуй, едва ли не большим профессионалом, чем сам капитан. Поэтому когда он окинул капитана красноречивым взглядом и, молча повернувшись, двинулся куда-то в сторону, капитан только скрипнул зубами и еще раз повел глазами, окидывая шлюз отчаянным взором. Но едкий дым, совсем уже затянувший шлюзовую камеру, окончательно скрыл от его взгляда оранжевые пятна земных скафандров. Как запоздалые отблески умершего солнца, растаяли в зрачках капитана Епанчина люди в оранжевых комбинезонах. Даже этот неугомонный пресс-секретарь, только что выигравший рукопашную схватку с аборигеном, куда-то исчез. Поэтому капитан стиснул зубы и сгинул в густом сером дыму, который перевивали бурые полосы и низали проблески длинных зеленых искр.

Горн, столица Ганахиды (Четвертый уровень Корабля).

Хозяин подземного кабачка подпрыгнул так, что стала видна из-за прилавка его волосатая грудь в вырезе мятой желтой блузы. Хозяин был совсем маленького роста, и не помогали ни эти дурацкие прыжки, ни ботинки на высокой, пружинящей подошве, за немыслимые деньги купленные у одного храмовника-расстриги, бывшего Ревнителя, приторговывавшего бытовыми секретами Храма. Посетитель смотрел с явной насмешкой на ужимки трактирщика. Произнес хрипловатым баском, в котором звучала ирония:

— Ну-ну, уймись, удалец. Преславный Акил все равно не возьмет тебя в гареггины…

— Упаси боги! — осенил себя охранным знамением хозяин. — К чему ж в гареггины? Даже если б был я высок, строен, быстр? У меня жена и четверо детей.

— Четверо? Ну твоего старшего, я слышал, третьего дня прирезали горячие ребята из числа сардонаров Акила и Грендама. Этим лучше не попадаться, если они не в духе! Да и жена у тебя, насколько я знаю, тоже преставилась, причем довольно давно.

Нельзя сказать, что эта скорбная новость сильно расстроила трактирщика. На его плоском, желтоватом лице промелькнуло что-то вроде смутного облачка досады, но тотчас же он смахнул его энергичным движением бровей и заметил:

— Сейчас вообще лучше не высовываться. То ли дело раньше! Все просто, все понятно. Чти законы Благолепия, уважай Храм, бойся Ревнителей. Работай, молись. Все просто, все понятно, — повторил хозяин и снова предпринял жалкую попытку казаться выше ростом. — А потом, когда появился этот Леннар и его Обращенные…

— Что? Ну?… — склонившись ближе к трактирщику, терпеливо выспрашивал посетитель. — И что — Леннар?

— А ну эти разговоры! — заявил трактирщик. — Очень нужно! Еще чего… Я вообще не люблю таких разговоров. Гареггины многоустого Акила и мудрого Грендама, да продлят боги дни соправителей, скоры на расправу. Не люблю я этих разговоров. Да! От них, почитай, один вред. Живет у нас в квартале Габриг, так он уже пережил трех правителей, двух Стерегущих Скверну, а теперь вот застал и Обращенных, и сардонаров, и, дадут боги, их переживет, и всех нас еще переживет. А почему? А все потому, что в детстве лягнул его осел — и у него отнялся язык. Не люблю болтать! — весомо присовокупил хозяин. — Все беды человеческие из-за не в меру длинного языка. И вообще, произносить длинные речи — это привилегия сильных. Недаром в свое время Храм издал мудрый закон Семи слов, ну по которому простолюдин имел право произносить не больше семи слов зараз. И это совершенно правильно!

— А сколько уже произнес ты, не считал, а, Снорк? — откликнулся посетитель.

— Да ну… Времена изменились. А что это ты такой любопытный? — переменил тон трактирщик Снорк и снова подпрыгнул. — А? КТО ты вообще такой?

— Да можешь считать, что никто, — ответил посетитель.

— А раз никто, что ж выспрашиваешь? Вон бери блюдо с едой и вино и усаживайся себе за столик, пока я стражу не позвал.

— Можно подумать, что ты для каждого болтуна вызываешь стражу. Ты бы давно разорился, стражники-то известные мздоимцы, а сейчас и вовсе распоясались. Особенно те, у кого есть прихват среди влиятельных сардонаров.

— Они все себя влиятельными называют, — отмахнулся трактирщик, — кичатся тем, что мельком видели Грендама или разговаривали с ближними гареггинами многоустого Акила, ну и что? Я же не ору на каждом углу, что в свое время в мой трактир приходил сам великий Акил, когда еще не возвысился…

— В самом деле?

— А то! И не так уж давно это было… тут, в зале, быть может, есть забулдыги, которые сиживали вместе с ним за кувшином хорошего вина.

Посетитель почесал в затылке и, качнув головой, пробормотал себе под нос: «Ну что, может, оно и так», взял свой заказ и вразвалочку отправился за столик. Хозяин довольно неодобрительно посмотрел ему вслед и буркнул:

— И чем это все кончится, непонятно… Ничем хорошим. Ничем хорошим… Зиг, где копченое мясо? Зиг, я что, должен сам бегать?

Выглянул Зиг, тощий подросток с круглым лицом потомственного дегенерата, и принялся что-то раздавлено мямлить. Трактирщик Снорк только вздохнул: младший сын явно не годился даже в качестве прислуги, тот, которого третьего дня убили расшалившиеся гареггины, кажется, был посмышленее. Хотя, сказать по чести, и старшенький был болваном редкостным. Потомство, потомство!.. Трактирщик вспомнил мать своих четверых детей, умершую в прошлом году точно перед городской ярмаркой, словно не могла пожить несколькими днями дольше и избавить его от значительных убытков! Кто может родиться от этой рыхлой женщины с чудовищными, глыбистыми бедрами, с выкаченными водянистыми глазами и бородавкой на складчатом подбородке, от мерзкой, тоскливой бабы, не умевшей даже смеяться? Бессмысленный страх в глазах, складка у рта, эти слюнявые губы, слова неразборчивы, почти мычание… Страх, бессмысленность, вонь… И ведь таких трактирщиц большинство. Трактирщик Снорк был в некотором роде философом и любил про себя размышлять о тщете человеческого существования и о том, что мир, обступающий его все теснее и зловоннее, медленно погружается в трясину вырождения. Кровь!.. Только свежая кровь спасет это быдло от окончательного уподобления животным, вот этим тварям, которых он, Снорк, ежедневно разделывает у себя в подсобке здоровенным мясницким топором. И тогда что ужасного в том, что гареггины славного Акила зарубили его, хозяина, сына? И что дурного в том, что эти гареггины, мощные и гибкие парни без следа вырождения на молодых лицах, зарежут еще парочку таких дуболомов, а потом впрыснут семени в какую-нибудь местную дурочку? Трактирщик как-то видел книги, запрещенные Храмом к чтению простыми смертными, непосвященными, и в этих книгах высказывается страшная тайна о том, что сношения между родственниками ведут ко все более больному и бессмысленному потомству.

А что такое окраины Горна? Это котел, в котором на медленном огне варятся роды, сплошь напитанные обшей кровью, старой, вялой, унылой. Столпы сословного семейного уклада, предписанного Храмом, не давали плодиться иначе. Да что простые люди?… Даже короли и правители в своих связях и браках не могли выходить за пределы весьма узкого круга, очерченного хранителями Благолепия, и еще помнят, как полтора века назад родился у правительницы Нижней земли, Арламдора, двухголовый младенец с руками, похожими на лапы ящерицы. Правда, приписали это уродство действию родового заклятия, но начитанный трактирщик-то мнил, что знает причину не хуже посвященных из Храма.

Безнадежно повторив фразу о копченом мясе и убедившись, что в кладовую все равно придется идти самому, он отпер ржавым ключом дверь в подвал и стал осторожно спускаться, нащупывая правой ногой каждую ступеньку из сточенного тысячами шагов тесаного камня. На стене поблескивал мутный фонарик, подпитываемый из корявого «пальца Берла». Когда-то у трактирщика было три таких «пальца», но один был сломан не в меру пытливым младшим сынишкой, а еще один упал в огонь и взорвался, разметав угли и пробив стенку котла. Недаром храмовники запрещали выяснять, как устроены «пальцы Берла», доставшиеся обывателям от их пращуров…

В подвале он зажег простой смоляной факел. Косая полоса света взрезала стылое, серое пространство, загроможденное многоуровневыми полками, шкафами, клетями. Хозяин покрутился на месте, припоминая, где что у него хранится, скользнул мимо здоровенной винной бочки с кривым краником и потянул на себя тяжелую дверцу шкафа. Дохнуло холодом, сыростью, потом в ноздри трактирщика влился характерный запах закопченного с травами и приправой мяса. Снорк вытянул из-за пояса большой нож и, крепко взявшись за окорок, уже хотел было оттяпать хорошенький такой кусок, но тут соседний шкаф, высоченный, до самого свода подвала, заметно дрогнул, и с его верхних полок посыпалась древесная труха. Снорк нахмурился. Грызуны? Или расплодившиеся в подземельях города одичавшие псы, которых начали истреблять по приказанию Первого Храма в трех землях, и Верхних и Нижних, еще в ту пору, когда трактирщик был молод и только заделал первого своего ребенка?… Пробрались и…

Нет, решил он. Все гораздо проще. Конечно, залез сюда кто-то из прислуги или даже нахальный поваренок, который украдкой жрет хозяйские припасы. Ну ничего!.. Трактирщик давно собирался с ним рассчитаться, и вовсе не едой и тем более не денежной платой. Человеческое мясо вкусно и питательно, и многие посетители заведения охотно станут есть блюда, приготовленные из этого поваренка по одному из тридцати семи рецептов. Будут, даже если узнают, ЧТО за мясо пошло на приготовление кушанья. В конце концов, человеческая жизнь в последнее время стоит, верно, меньше добротно прожаренной отбивной и куда дешевле, скажем, мясного рулета, приготовленного по-беллонски с острым кровяным соусом. Конечно, по закону, данному соправителями Акилом и Грендамом, употреблять в пищу себе подобных имеют право только сардонары, но… законы для того и существуют, чтобы их нарушать. Ну если узнают, что за мясо… Оно конечно, убьют. Вырежут всю трактирщикову семью, и вся недолга. «Но лучше уж так, — размышлял ушлый Снорк, — лучше пусть так, пусть риск, чем дохнуть от нужды и безденежья, а эти нужда и безденежье точно придут, когда начнешь соблюдать все законы, все указы… Послушание — оно тоже с умом должно быть…»

Умный и хваткий трактирщик Снорк поднял нож, и вот тут шкаф вздрогнул так, что с верхних полок рухнули мешки, а внушительный кувшин с маслом просвистел у самого уха хозяина, с грохотом впечатавшись в холодный пол. Волна вязкой, сладко пахнущей жидкости окатила ноги Снорка до колен.

— Задница Илдыза!.. — выругался он и поднял сначала одну, потом другую ногу, а затем задрал голову и глянул вверх, на полки, с которых продолжала падать многолетняя их поклажа. — Это еще… что за?…

И вот тут шкаф подпрыгнул и практически развалился надвое, а уцелевшие полки стали разом выворачиваться и выпадать вместе со всем содержимым. Хозяин попятился; где-то посередине подвала он навернулся через котелок, скатившийся с верхотуры, и шмякнулся об пол как жаба. Шкаф накренился и, развалившись на несколько частей, осел неряшливой грудой. Там, где еще несколько мгновений назад громоздились припасы и хозяйственные принадлежности, темнел пролом в серой каменной стене. Зазубренные края пролома сочились струями густейшей бурой пыли. Из пролома выдавливались длинные, тягучие звуки на одной ноте, сливающиеся в тоскливый гул. Без страха, скорее с удивлением и смутной досадой смотрел на это трактирщик, который в последнее время отвык удивляться чему бы то ни было, ибо люди, пришедшие к власти в его городе и мире, ничто не считали невозможным, ничто не полагали недопустимым и запретным. Во всяком случае, для себя. Дымный развал стены содрогнулся, словно огромная пасть, подернутая судорогой и спазмом. Полыхнула коротенькая зеленая вспышка. Раз, и другой, и третий. Потом затрещало, просыпался сноп искр, и свет, дернувшись, остался ровен и неизменен. Снорк заморгал, из провала в стене один за другим стали выходить люди в диковинных оранжевых одеждах, плотно прилегающих к телу. На некоторых были головные уборы, закрывающие весь череп и примыкающие к воротнику одежд. Вышедший первым высокий, грузный человек средних лет спросил что-то на языке одной из Нижних земель, а потом, присмотревшись к шевелящемуся на полу Снорку, спросил на разновидности ганахидского наречия:

— Где мы? Я верно угадал?

— Горн, — вырвалось у трактирщика Снорка, — это Горн, стольный город Ганахиды. Вы… что вы хотите?

— Мы пока что ничего не хотим, — спокойно сказал неизвестный, в то время как за его спиной возникли еще пятеро. — Ты хозяин? Это, судя по запаху, какая-то кладовая, не так ли?

Снорк тупо смотрел на людей в ярких одеждах, ядовито поблескивающих в полосе зеленого света из пролома. Моргал. Машинально пошарил по полу руками и, нащупав так и ненадрезанный окорок, жадно притянул к себе и впился зубами в ароматное мясо. Жуя, он не мог услышать и тем более понять негромкие, едва уловимые слова одного из «оранжевых», произнесенные на незнакомом языке:

— Ну и урод, черт возьми…

Земля, Москва — Байконур.

— Связь пропала.

— Они вошли в контакт?

— Да, несомненно. Не исключено проникновение в исследуемый объект. Хотя, быть может, станция и челнок попросту попали в сферу воздействия силового отражающего поля НЛО и не фиксируются нашими приборами. У нас катастрофически мало внятной информации о корабле пришельцев, так что прогнозировать развитие событий по меньшей мере бессмысленно.

Помощник Президента России по национальной безопасности, заместитель председателя Совбеза генерал Ковригин выслушал этот вывод, который представлялся ему столь же очевидным, сколь и малоперспективным для дальнейшей разработки. Собственно, и связывался он с Центром управления полетами только для проформы, из необходимости немедленно доложить президенту самые свежие новости. Хотя какие тут могли быть новости…

То, что ситуация давно вышла из-под контроля, генерал Ковригин отлично осознавал. Ибо она, эта ситуация, весь сложнейший, многоуровневый расклад по проекту «Дальний берег» вышли из-под контроля еще до того, как корабли (базовая космическая станция и спейс-шаттл) стартовали с космодрома. Потому что в развертывание глобального проекта вмешалась сила, которая стандартно, предсказуемо и все равно неотвратимо влезает в жизнь человечества все последние годы. Международные террористы, всесторонне осведомленные и «заряженные» кем-то из глубоко инкорпорированных в проект персон, проникли на территорию секретного Координационного центра «Дальнего берега», базирующегося непосредственно в Москве, и получили полный над ним контроль, а также захватили церковь напротив Координационного центра. С заложниками… Требования были предельно просты: ввести в экипаж кораблей троих террористов. Последствия могут просчитать даже люди, не обладающие особой фантазией…

Главой террористов был человек по имени Абу-Керим.

Размышляя о принципах комплектования экипажа кораблей, генерал Ковригин все чаще хмурил брови. Думается, это мимическое движение было свойственно не ему одному по эту и ту сторону Атлантики, а равно на тихоокеанских рубежах. Стоило ли идти на поводу у отдельных аналитиков, ратовавших за кардинально новые фильтры отбора тех, кому суждена историческая миссия Контакта? Так или иначе, но жребий брошен, как говаривал один любитель путешествовать с шумом и помпой.

— Я думаю, мы находимся в преддверии грандиозного скандала, генерал.

— Вопросы такого уровня все равно решаются на самом верху, — совершенно без выражения сказал Ковригин.

— Но крайними сделают нас. Впрочем, как и наших европейских, китайских, американских коллег, специалистов соответствующего профиля… Однако главную ответственность все равно возложат на Россию.

В конце концов, это российский профессор Марк Крейцер, по сути, стал отцом проекта «Дальний берег» и разработал революционные технологии, благодаря которым…

— Российский?

— Вы придираетесь к его происхождению, генерал? Крейцер?… Ну немец или еврей. Хотя его отчество — Иванович. В конце концов…

— Я не о том. Хотя в самом деле имел в виду его происхождение. Он сам рассказал мне об источнике его революционных, как вы выразились, технологий. Он принес их ОТТУДА- С орбиты Луны. Он выглядит на пятьдесят с лишним, но на Земле провел только пять лет.

— Вы хотите сказать, что…

— Хочу сказать, что, — мрачно повторил генерал Ковригин. — Его настоящее имя Элькан, и он не имеет к нашему миру никакого отношения. То есть не имел до последнего времени.

Повисла недоуменная пауза. Собеседник генерала осторожно кашлянул и проговорил:

— Вот про время я и хотел бы уточнить… Я всецело доверяю каждому вашему слову, а работа в области космонавтики отняла у меня способность удивляться чему бы то ни было. Но тем не менее вы упомянули, что этот условный Элькан находится на Земле пять лет. Между тем как звездолет пришельцев попал в поле видения приборов относительно недавно, несколько месяцев назад. Так как же?

— Он сам объяснил КАК. Но не об этом речь. Сейчас у меня плановый сеанс с президентом. Вам, думаю, тоже будет чем заняться там, на Байконуре.

— О, вы не ошибаетесь, генерал, — с горечью ответил его собеседник, затерянный в степях Казахстана.

Горн, Ганахида.

Те из граждан России, кто искренне недоволен существующим миропорядком, ужимками правительства, клоунадой телевизионных прим, сексом в исполнении жены и заочной трепанацией черепа в исполнении тещи, а еще всем тем, что совокупно именуется серенькими словечками «быт» и «повседневность», просто никогда не оказывались в положении гражданина Гамова.

Что является наиболее неприятным при пробуждении? Разумеется, свирепая трель будильника. Одухотворенное лицо жены или, еще хуже, совершенно невнятная женская мордочка со следами явного похмелья на лице и легким флером первого знакомства… Ну наконец — бодун.

Впрочем, все эти — безусловно свойственные русской ментальности — неприятные нюансы иного пробуждения совершенно естественно и непреклонно меркнут перед тем, что обнаружил Костя Гамов, которого угораздило открыть глаза в очаровательном помещении. Оно было затиснуто между двух магистральных стен, шло уступами, площадками длиной метра два каждая. Очень сыро. Между стенами было не больше трех шагов. Они слагались из грубых тесаных камней, впрочем пригнанных друг к другу так плотно, что нельзя было просунуть и кончик ножа. Хотя ножа у Гамова не было, да и, как показали последующие события, он едва ли пригодился бы.

Вход в узилище был перекрыт мощной ржавой решеткой. Гамов, находящийся на последней, нижней площадке, поднял голову на затекшей шее (даже помогая себе рукой) и увидел падающие на прутья решетки размытые тени. Там, за решеткой, стояли двое и беседовали. Со своей позиции Константин едва ли мог разглядеть подробности… Сырые, надтреснутые слова на незнакомом языке падали одно за другим.

Гамов поднялся на ноги и, взобравшись на следующую площадку, ощупал свой изодранный скафандр, который сорвали с него при транспортировке в это уютное местечко с мокрыми каменными стенами, воссоздающими в памяти картонные ужасы детских аттракционов-страшилок. Скафандр был пробит в нескольких местах. Оранжевый же комбинезон, который положено надевать поверх скафандра, был разрезан на несколько неровных полос, залит чем-то едким, мерзким, определенно напоминающим по запаху нашатырный спирт, но с тошнотной кисловатой примесью. Гамов осторожно наклонил голову к правому плечу, и в мозгу шевельнулась застоявшаяся, тугая боль. Тяжелая, неповоротливая, как от удара массивным, тупым предметом.

На самой верхней площадке, той, что была ограничена ржавой решеткой, стоял большой чан из тускло поблескивающего серебристого металла. По стенке котла стекали мутные блики. На внушительную посудину был наброшен полог черно-белой полосатой ткани, который, однако, не закрывал всего чана, оставляя открытым небольшой прогал темного пространства.

Именно из этого не затянутого тканью прогала высовывалась почти белая рука, неподвижно зависшая на краю чана. Длинные, тонкие пальцы, как у пианистов. Стылая синева под ногтями, припухлости на за пястье, схваченном, как браслетом, засохшей струйкой крови.

— Так… Нормально вчера погуляли, — неопределенно сказал Константин, поднимаясь еще на одну площадку выше и рассматривая и мертвую руку, и — на серебристой стенке котла — мутное собственное отражение с непомерно раздутой, словно флюсом разнесенной, правой щекой и дико выпученным правым глазом; в то время как левая половина лица ввалена и тоща, будто на средневековых гравюрах, дающих краткий экскурс в ад. — Это… интересно, кто это там?

Ответа на этот риторический вопрос, как и следовало ожидать, не последовало.

Если, впрочем… не считать ответом то, что белая кисть едва заметно дрогнула и скрюченные пальцы беззвучно проползли по краешку чана. Гамов невольно закрыл один глаз, вторым взглядывал быстро и мутно, как пугливый подросток на просмотре жутковатого японского ужастика, слабо адаптированного под европейскую ментальность.

По лбу Гамова потекло несколько холодных струек пота. Пота? Или же все-таки капнуло с потолка? Так или иначе, но он вытер ладонью увлажнившееся лицо, лихорадочно перебирая в голове подробности того, что произошло в шлюзе.

— Нормально вчера погуляли, — повторил он, — остальные, наверно, еще отдыхают…

И вот тут Гамов прикрыл рукой глаза, и встало перед мысленным взглядом короткое, яркое, жирно подтекающее зеленоватым дымом видение: человек в длинных одеждах, испачканных кровью, в перекосившейся лицевой маске. Темные волосы выбиваются из-под шапочки, сработанной из мелких металлических колечек, волосы спутаны и влажны. Человек вываливается на Гамова, кажется, прямо из разваливающегося и набухающего дымного столба, его глаза пронзительны, темны и тревожны, а в руке опадает каплями крови длинный темный клинок — и что, ЧТО остается делать землянину на арене этой бойни, где жизнь и кровь расточаются так щедро, так дешево…

Кисть снова дернулась. Теперь Гамов знал совершенно точно, что нет, не показалось. Эта рука принадлежит не трупу, еще не трупу.

Любопытство губит человека. Но, с другой стороны, именно любопытство стало катализатором множества открытий, без которых человеческую цивилизацию сейчас невозможно и помыслить. Некоторое время Костя Гамов стоял на месте, снедаемый нервной дрожью. Он крепко стиснул челюсти и замедлил дыхание, так что стали ощутимы и слышны удары сердца. Потом он приблизился к чану и прикоснулся сначала к его стенке, а потом к полосатому черно-белому пологу. Досчитал до десяти. Завораживающе мягко, приятно кружилась голова. Гамов подумал и сосчитал дальше — сначала до двадцати, потом — медленно, с гулкими паузами, за время которых проскакивало по три-четыре содрогания сердечного мешка, — до двадцати пяти.

И потянул полог.

Впрочем, не успел он разглядеть, кто лежал на дне чана, как загремела та самая ржавая решетка, вытягивая из отверстий в стене длинные, как клыки хищника, острия. Гамов вскинул голову. В проеме появились двое. Сейчас Константин имел полную возможность разглядеть здешних гостеприимных обитателей. Эти двое, очевидно, принадлежали к сливкам местного общества и представляли персонал тюрьмы. Оба были хороши. Обо всем этом свидетельствовали их плоские темные рожи, на которых красовались желтоватые, цвета сильно разведенного водой светлого пива, глаза, толстые, размазанные на пол-лица носы, плоские же серые губы (верхняя вздергивается при малейшем мимическом движении и открывает желтые зубы; зубные ряды фрагментарны и зияют щербинами). Одеты красавцы в грубой ткани серые штаны и накидки чуть выше колен. Накидки перетянуты плетеными веревочными поясами. Голова одного из парочки перетянута кожаным ремешком, на котором оттиснуты какие-то красноватые значки. Вид у обладателя ремешка куда более гордый и независимый, чем у его напарника. Костя Гамов мог бы предположить, что единственная сработанная из кожи деталь туалета придает некий статус, отличный от положения простого смертного. Однако никто не соблаговолил выделить ему время на такое предположение — его взяли за руки и потянули за собой. Гамов, в студенческой молодости как-то раз угодивший в КПЗ по возмутительному недоразумению, ожидал, что эти малорослые (ему по плечо) и желтоглазые товарищи будут грубо и злобно указывать землянину его жалкое и незавидное положение, — но напрасно. Ничего подобного… Желтоглазые были сдержанны и спокойны, даже скованно-спокойны, на Гамова поглядывали скорее с любопытством… Константин отметил также, что, проходя мимо чана, откуда высовывается эта страшная, белая и уже замершая, снова обездвиженная рука, они как-то приседают, словно стараясь казаться еще меньше, и вжимают головы в широкие костистые плечи.

На выходе из подземного узилища стоял третий. Этот был другой, и хватило одного взгляда, чтобы уразуметь это. Третий был высок, ростом не ниже Гамова, с почти детским лицом и очень нежной кожей, перламутрово-переливающейся изнутри. Гамов видел таких же — быстрых, смуглокожих, пластичных, с движениями одновременно плавными и рвано-хищными — там, в шлюзе. Те, что передвигались на гравиплатформах; те, что смеялись, получая безусловно смертельные раны и корчась уже на земле…

Желтоглазые недоделки подтолкнули Гамова к смуглолицему. У того были большие неподвижные глаза и отсутствующий взгляд. Он впустил в эти глаза, в расширенные зрачки отражение Костиного лица и, помедлив, застыл. Облизнул губы нежным розовым языком. Потом раздвинул углы рта в улыбке, которая может означать решительно все что угодно: презрение, иронию, любопытство. Все, кроме страха. Глядя на это нежное, полудетское лицо, на высокие, красивые скулы и темные глаза, Гамов вдруг подумал, что страх несвойствен этому типу, который, верно, не совсем в себе. Быть может, под воздействием препарата соответствующего профиля?

Смуглолицый что-то сказал — коротко, негромко, отрывисто. Желтоглазые тотчас выхватили из-под одежды короткие, грубо выделанные клинки из тусклого темно-желтого металла и, вскинув их в полусогнутой правой руке на уровень лба, с двух сторон приступили к Гамову. Глядя в мускулистую спину смуглолицего, Константин проследовал длинной галереей с темными нишами по левую руку и маленькими, забранными редкой решеткой окнами под потолком, по правую.

Он не сразу понял, что вышел из здания под открытое небо. Да и само открытое небо — голубовато-серое, с тускловатыми прожилками и тяжелыми, угловатыми, напоминающими куски прессованной глины облаками, — так не походило на небесный купол Земли. Гамов обернулся, меряя взглядом низенькое здание с полуобвалившимся фасадом и невнятной дырой прохода, из которого его только что вывели. Лепная бахрома пущенных по балкам и карнизам украшений, траченных временем и людьми, выглядела откровенно жалко. Как единственный кариесный зуб в гнилой пасти нищего, торчал над западающей крышей здания шпиль, по бокам которого висели неподвижно два полуразложившихся трупа. Очевидно, архитектурная эстетика здешних мест вполне допускала такие стихийные вольности…

Гамова подтолкнули к повозке, запряженной двумя… лошадьми?.. Животные, впряженные в это, с позволения сказать, транспортное средство, определенно напоминали земных лошадей, однако были ниже, мощнее, обладали более короткими ногами и увесистыми крупами, а приплюснутые зубастые морды определяли некое сходство с земными рептилиями. Однако это были, без сомнения, лошади, и использовали их как тягловую силу. Бежали они, впрочем, настолько резво, насколько позволяла чудовищная дорога, что-то среднее между мостовой и канализационным стоком, по которому непрерывно текла и журчала дурно пахнущая жидкость. К запаху этой жидкости примешивался еще один, сладковатый, тошнотворный, и Гамов, насторожив свою память, попытался угадать, вспомнить, что же это за знакомый запах.

Вспомнил. Давно это было… Летом, после окончания первого курса, когда Константин подрабатывал в похоронном агентстве. Очень забавное было то трудоустройство. Масса впечатлений. Одно из впечатлений — первое посещение морга, где в воздухе стоял вот такой же сладковатый трупный запах, перемежаемый острыми парами медикаментов и химикалий.

В повозку к Гамову сел и смуглолицый. Его лицо казалось вырезанным из твердой породы дерева. Удивительная бедность мимики!

Маршрут поездки с сопутствующими достопримечательностями разглядеть было невозможно, так как, сев напротив Константина, парень с полудетским лицом задвинул за собой решетку и энергичным движением спустил на нее полог. При этом под нежной кожей перекатились такие мускулы, что у Гамова отпало всякое желание противиться судьбе или хотя бы обозначать сопротивление. Ну даже в теории.

Тряска продолжалась около десяти минут, по оценке Гамова — хотя он сомневался, уместно ли тут применять земные величины.

О том, ГДЕ он находится и ЧТО произойдет с ним в ближайшем будущем, которое уже не рискнешь промерить земными единицами, он предпочитал не задумываться.

Тряска и подпрыгивание на ухабах прекратились, и затянутая решеткой повозка с земным гостем остановилась. Смуглолицый откинул полог, оттянул задвижку, и створка, сыто поблескивающая темной смазкой, отошла, давая проход наружу. Гамов увидел весьма просторную площадь, посреди которой высилось нечто темное, громоздкое, очертаниями напоминающее пирамиду. Со всех сторон площадь была обнесена строениями. Смуглолицый поднял руку, указывая на высящееся прямо перед ними здание с тремя купольными башнями, с резными несущими колоннами и живописной аркадой, на которой были разложены огни. С фасада здание было обнесено крытой галереей, по которой двигались — словно в заданном ритме и согласно амплитуде — люди в одеяниях темных и полосатых, с покрытыми головами и с лицами, перехваченными масками.

У входа в колонную галерею, завершенную фронтоном, в свете двух мощных факелов вытянулись двое смуглокожих атлетов, похожих на того, что сопровождал Гамова, как родные братья. Нет, у них не было столь значительного сходства черт, но какая-то запрограммированность внешнего облика, отсекающая все лишнее и не дающая места фантазии, делала этих людей похожими как два восковых слепка с одного и того же ключа.

Оставалось узнать, какие двери открываются этими ключами.

И стоит ли вообще входить…

Впрочем, мнения Гамова никто не спрашивал, и уже через пару минут и две сотни шагов оказался он на той самой открытой галерее, освещенной такими же факелами, что и на входе. Среди множества людей в темных и полосатых одеждах… Под взглядом рыжеволосого человека, который стоял, положив руку на искусно изваянную желтую статую какого-то нелюдя, своим купольным затылком доходящую рыжему до пояса.

Гамов сразу же, пуганым диким инстинктом, понял, что этот рыжеволосый тут главный. И кажется, именно его видел он в шлюзе во время того скоротечного боя, и именно этот человек с рыжими волосами, обтекающими характерное лицо с точеным носом, тяжелыми надбровными дугами, применил оружие, похожее на хищного электрического ската.

Смуглолицый, приведший Гамова, склонился перед рыжеволосым и бросил короткую гортанную фразу, оканчивающуюся словом «Акил». По тому, как оно было произнесено, землянин угадал, что это имя рыжеволосого.

Акил.

— Ты свободен, Таэлл, — произнес многоустый Акил, тот, кто шествует рядом с пророком, один из Двух, предводитель сардонаров. Нет смысла перечислять все титулы рыжеволосого, ибо они наслаивались по мере его свершений, а равно и досужей молвой и добирали в своем числе практически каждый день. — Иди, гареггин.

Тот, кого он назвал гареггином Таэллом, отошел на несколько шагов и, став спиной к колонне, замер как изваяние. Рыжеволосый Акил уставил в Гамова неподвижный взгляд. Наверное, у них у всех такая манера гипнотизировать взглядом гостей и замирать в жалком подобии мхатовской паузы. Даже слова, произнесенные на этом языке, тягучие, вязкие, как строительная замазка. Единожды испачкав в них язык, уже, верно, не хочется разевать рот, так что неудивительно, что они все тут такие молчаливые и сдержанные, подумал Константин.

И тут произошло самое забавное. Рыжеволосый Акил поднял руку, сломав неподвижность этой живой скульптурной композиции из двух или трех десятков людей, и все они разом рухнули на пол, широко разбросав руки и ноги и до отказа выгнув шеи, — так что прямо к Гамову обратились все лица, совершенно неподвижные, белые и темные. Сам Акил опустился на одно колено, то же сделали и смуглолицые парни в узких кожаных, тесно шнурованных на щиколотках штанах. Акил шевельнул поднятой вертикально ладонью, и один из гареггинов поставил к ногам Гамова чашу, похожую на лепесток цветка и едва заметно покачивающуюся. В ней была тягучая темная жидкость, пахнущая свежо, остро, дурманяще. Избавившись от чаши, гареггин многоустого Акила снова опустился на одно колено и замер как часовой.

Рыжеволосый произнес медленно, напевно:

— Йэлльнал ком тьерро уст, сайлем Ленннааар! Когда он почти пел последнее слово, лежащие люди опускали головы, припадая лицами к полу.

— Они что… как будто поклоняются МНЕ? — вырвалось у Кости Гамова, которому словно вложили в голову заранее заготовленное, вполне уже сформировавшееся объяснение того, что происходит тут, в этом здании с колоннами.

И стоявший напротив землянина гареггин, тот, что подавал чашу-лепесток, хоть и не мог понимать слов Константина, наклонил голову, будто в знак согласия…

— Такой грязи я не видел даже в подземном гараже, где мой тесть держит свой древний «крайслер», — заявил нанотехнолог Хансен, за то немногое время, что члены экипажа были вместе, уже успевший прославиться своим несносным характером. Теперь возможности для проявления всех наиболее чудовищных черт этого характера были поистине безграничными.

— Да ладно, — по-русски возразил ему капитан Епанчин, — ты, друг, еще не видел гаражного кооператива в Мытищах, где стоит ржавая «победа», до сих пор записанная на мою тещу. Так тут на фоне тамошних реалий вполне себе ничего. Конечно, внутри такого солидного НЛО, размером едва ли не с пол-Европы и уж заведомо больше Мытищ, ожидаешь увидеть что-то поприличнее, чем вот этот подвал и вот этот опухший хозяин-карлик… Воняет от него — да-а-а!

— Кес ке се — Митиссчи? — прозвучал высокий голос, звонко и с расстановкой выговаривающий каждое слово.

Франкоязычный член экипажа, как и положено приличному и чрезвычайно политкорректному французу, был родом с острова Мартиника. Повторимся, француз был настолько политкорректен, что являлся, собственно, француженкой. У мадемуазель Элен-Николь Камара была отличная стройная фигура, в настоящий момент неузнаваемо изуродованная скафандром и комбинезоном, крупные белые зубы и большие невыразительные, чуть навыкате, глаза, унаследованные Элен от прабабушки, занимавшейся заготовкой сахарного тростника на плантациях.

Этот разговор происходил в запертом наглухо подземном трактирчике Снорка, откуда тот, по предварительному требованию людей в оранжевом, выставил всех посетителей. Землянам в самом деле требовалось время перевести дух, собраться с мыслями, подкрепиться, обработать раны. Впрочем, о последнем пункте можно было заботиться не особенно серьезно, так как все те, кто удрал с бойни в транспортном шлюзе, отделались царапинами и травмами больше морального свойства. Хотя — при одном взгляде на тотальную антисанитарию, царящую в славном заведении Снорка, — никто из пятерых беглецов и не заикнулся о том, что можно пренебречь медпомощью…

Космонавты уписывали копченое мясо под осоловелым взглядом хозяина Снорка, нервно курсирующего от стойки к стене и обратно. Несносный Хансен даже запил трапезу вином и тотчас же объявил, что большего дерьма ему пить еще не приходилось.

— Да и мясо какое-то странное, — присовокупил он. — Неудивительно, что этот тип такой серый, с желтыми глазами. У него наверняка несварение желудка от этой дикой пищи.

Других, однако, заботили не только проблемы пищеварения.

— Вы обещали рассказать нам, что к чему, профессор Крейцер, — сказал капитан Епанчин. — Тогда было не время, но сейчас, как мне кажется, пора…

— Я все-таки прошу говорить по-английски, на языке, который понимают все, — немедленно потребовала госпожа Камара.

— Резонное замечание, — сказал Элькан.

— И еще о языке. Откуда вам известен язык, которым, так сказать, пользуются здесь? — добавила темнокожая француженка.

— Именно об этом я и хотел рассказать, прежде чем мы двинемся отсюда, — отозвался тот, кого они называли Крейцером. — Буду краток, так что без предисловий. Мое настоящее имя Элькан. Вы люди, которые приучены не удивляться даже фактам, выпадающим из любых причинно-следственных цепочек, проще говоря, тому, что у обывателей именуется чудом. Так что вы легко усвоите тот факт, что я — сын этого народа, этой цивилизации.

— Ничего себе у вас предки, Марк Иваныч… — пробормотал капитан Епанчин.

Остальные предпочитали хранить молчание.

— Ну скорее потомки, а я и мое поколение являются их далекими предками. Пока не стану разъяснять вам этот очередной парадокс, вы и без того, кажется, перегружены, друзья мои, — невесело усмехнулся профессор Крейцер, он же Элькан. — Пока что нам стоит перекусить как следует, потому что в этих местах непонятно, когда ты плотно потрапезничаешь в следующий раз. И вообще приведется ли такая возможность.

Уцелевшие члены экипажа угрюмо молчали. Собственно, после того что произошло в шлюзе, любые заявления профессора Крейцера представлялись малозначимыми. В конце концов, это лишь слова. Слова, которые вошли в уши пяти спасшимся, в то время как судьба всех прочих непонятна, а равнодушное словечко «прочие» вмещает в себя сорок четыре человека! Это люди… Россияне, китайцы, американцы, британцы, израильтяне, немцы, французы; христиане, мусульмане, иудеи, буддисты; ученые — физики, химики, астрономы, биологи, медики, лингвисты, психоаналитики, иные… Люди сплошь увлеченные, знающие, неповторимые, отобранные из всего человеческого рода, по собственной воле оторвавшиеся от Земли и ищущие каждый свое… И даже то, что среди этих сорока четырех пропавших два террориста, пополнивших число избранных под угрозой теракта, ничего не меняет.

Элькан не стал продолжать. Не время. Не время… Каждым его спутником сейчас нераздельно владели опустошение и ровный, бессмысленный гнет неопределенности. Элькан вздохнул и, подтянув к себе блюдо с увесистым куском копченого мяса, стал есть торопливо, жадно, запивая мелкими глотками вина, которое уже успел обругать балованный американец Хансен. Впрочем, этот напиток обладал тем хорошим свойством, что — при дурном вкусе и довольно специфическом, не сказать скверном, запахе — после второго или третьего глотка начисто притуплял ощущения и потреблялся без усилия, а послевкусие можно было назвать даже и приятным. Ко всему может привыкнуть человек. Так что на пятнадцатом глотке Элькан откинулся на спинку потемневшей от времени деревянной скамьи и произнес:

— Так. Кажется, уже лучше… Я, когда нервничаю, вообще много ем.

— Боже, и ведь у меня диета! — вырвалось у мадемуазель Камара, изо рта которой торчал кусок мяса умерщвленного животного, родившегося за сотни тысяч километров от Мартиники, Африки и Франции. — Это в самом деле ужасно. Говорите же, господин Крейцер, или как вам угодно, чтобы вас звали? Вы, если сказанное вами правда, наверное, должны иметь некоторые наметки к дальнейшим действиям. Дорогу сюда вы ведь нашли довольно споро…

— Чем, возможно, и спас нас, — негромко выговорил человек, который все это время хранил молчание. Его глаза были полуприкрыты темными веками, а массивный подбородок выбрит до синевы.

Абу-Керим.

Мадемуазель Камара оглянулась на него быстро, нервно, прошипела что-то сквозь зубы, но более внятно озвучивать свою гневную мысль не стала. Все припомнили невнятные, фрагментарные подробности побега с места бойни в шлюзе. Выхлестывающие отовсюду клочья тумана, все смыкающиеся, густеющие. Душное пространство, сотканное из бессвязных воплей ярости и ужаса, из натужного сопения и из треска костей, а еще из пущенного поверх этого звериного боевого клича, в котором нет уже ничего человеческого. Плеск огня и языки пламени, вырывающиеся из плазмобоев-«скатов». Непонятно, кто и с кем дерется, кто кого убивает, не говоря уж о такой малости, как причина кровопролития… Профессор Крейцер орет во всю силу своих легких, пытаясь созвать землян, которых расшвыряло по всей немаленькой площади транспортного шлюза. Отчаявшись вызволить всех, увлекает за собой немногих откликнувшихся и лезет по вертикальной лестнице, идущей по стене тоннеля. Арочный проход, анфилада каких-то помещений, уводящих от шлюза, затем тусклая шапка люка, отъезжающая в сторону по резкому крику Крейцера, и никто не думает, откуда тот знает дорогу и отчего чужая аппаратура реагирует на его голос. Крейцер наскоро осматривает своих немногочисленных спутников и по одному запускает их внутрь внушительного цельнометаллического сфероида размером с железнодорожную цистерну. Сфероид, как оказалось впоследствии, находится в жерле транспортной шахты, по которой земляне и переправились подальше от смертоносного шлюза — куда-то в глубь гигантского звездолета. Судя по растерянному лицу профессора Крейцера, точного маршрута на тот момент не знал и он.

Теперь, воссоздавая в памяти все эти факты и собирая их хотя бы в относительное подобие цельной картины, капитан Епанчин, нанотехнолог Хансен, Элен Камара и блудный сын планеты Земля террорист по имени Абу-Керим предпочитали либо молчать, либо ограничиваться коротенькими, ни к чему не обязывающими фразами. Впрочем, нет, фраза Абу-Керима о том, что Крейцер всех их спас, как раз стала той первой, что обязывала к благодарности. Это как минимум…

— Некоторых спасать не следовало, — процедил сквозь зубы Хансен.

Абу-Керим, уроженец России, гражданин Франции, знал и английский язык, однако никак не показал, что понял слова американского астронавта.

— Ладно, — произнес Элькан примирительным тоном, — не время сейчас… Этот крысенок, хозяин, уже сейчас смотрит искоса, мы начисто перекрыли ему приток клиентов, а сами, как он, верно, уже понимает, платить не собираемся — нечем. Доллары не предлагать, — чуть повысил он голос, видя, что Хансен открывает рот. Хотя тот, конечно, и не думал предлагать ничего подобного…

— Что нам следует делать? — отрывисто спросил Епанчин и, помедлив, сам дал один из вариантов ответа: — Мне думается, что прежде всего нужно предпринять любые сколько угодно рискованные меры по спасению наших товарищей. А еще нужно найти способ связаться с Центром. С Землей, черт возьми!

— Вы же сами видели, капитан, что связь пропала тотчас же после того, как мы вошли в транспортный шлюз, — сказал Элькан. — Как отрезало…

— Но существуют, в конце концов, способы ее восстановить.

— Пока что мне рисуется только один, — сказала мадемуазель Камара, — нужно вывести корабли из шлюза. А это противоречит задачам нашей экспедиции. Мы же тут для того, чтобы установить Контакт. Мне вот отчего-то не очень верится, что мы посреди космического корабля. У моего деда в Лионе был подвал, где он хранил старый холодильник, древнюю швейную машинку прабабушки и еще кучу старого хлама, так вот тот подвал был гораздо чище и цивилизованнее, чем место, где мы сейчас находимся. Какая-то жуткая, неадекватная иллюзия!

— Это не иллюзия, — сказал Элькан и поджал губы, — и я бы рад был верить, что это лишь иллюзия и что она рассеется, как только…

— Как только, так сразу, — буркнул капитан Епанчин. — Что же, этот корабль несет в своих недрах целую цивилизацию? И судя по запаху — цивилизацию вырождающуюся? Вон какая тупая и плоская рожа у хозяина!

— Я думаю, наш медик и спец по генетике доктор Саньоль дал бы более точное заключение, — заметил Хансен.

— Саньоля сейчас с нами нет.

— Потому я и говорю, что наш спец по генетике дал бы более точное заключение! — воскликнул Хансен. — Выводы, я думаю, сделать несложно. Впрочем, я тоже понимаю в медицине и генетике довольно, чтобы сделать именно такие выводы…

— Делать выводы можно только тогда, когда есть информация к размышлению, — дидактично откликнулся Элькан. — Так что послушайте меня. Мы находимся в Горне, главном городе Ганахиды, государства, базирующегося на Четвертом уровне Корабля. Всего таких уровней восемь.

— Восемь? Один над другим?

— Да. Сверху вниз: Эристон; Гелла, которую также называют Немой страной; Беллона, или страна Сорока Озер, очень суровое местечко; Ганахида, земля, в которой мы сейчас находимся; затем — Арламдор, Кринну, Согдади, ну и, наконец, Восьмой уровень — Эларкур, так называемое Дно миров, чудовищное место, надо сказать… В свое время там произошла техногенная катастрофа, благо там рядом находятся блоки основной и резервной энергосистем Корабля, так что Дно миров, да что Дно, и все остальные земли тоже легко отделались, да…

— Как же так вышло, профессор, что у такого роскошного содержащего такое ничтожное, трухлявое содержимое? — потрясающе сформулировала Элен Камара. — Или, иначе говоря, как все вышло? Ведь…

— Ведь нынешние обитатели Корабля не то что в состоянии выстроить такое чудо, но и сносно содержать его в эксплуатации, — закончил Элькан. — Все очень просто. Если приведется, то вы всё увидите собственными глазами, ведь в Центральном архивном хранилище сохранились подлинные памятные записи с Леобеи.

— Ваша коренная планета называлась Леобея?

— Да. Именно так. Эта планета была очень похожа на вашу. Сейчас ее уже не существует. Были причины… — Элькан прикрыл глаза. — Были причины, по которым в результате планета погибла. Это происходило долго, мучительно, у нас оставалось еще время, чтобы попытаться спасти людей, но прежде следовало убедить большую часть населения, что опасность велика, неотвратима и что покинуть планету — единственный шанс на спасение.

— А что произошло? — быстро спросил капитан Епанчин, не глядя на Крейцера-Элькана.

— Очень просто. Звездная система, в которую входила наша планета, вошла в поле тяготения соседней. Взаимодействие двух мощнейших гравитационных и электромагнитных полей привело к тяжелым последствиям. Мы покинули планету на ранней стадии разворачивающейся катастрофы, поэтому то, что произошло с Леобеей, можно только прогнозировать. Я застал только увеличившуюся на несколько порядков плотность метеоритных потоков, взвинтившуюся сейсмоактивность, а равно активность тектонических процессов в коре планеты. Серьезные изменения приливов-отливов. Появление новых действующих вулканов — каждый день на поверхности Леобеи, как нарывы, как фурункулы, проклевывались новые… Что происходило на планете, вам не представить… На Земле такого еще не было и, верю, не будет. Даже применение ядерного оружия не даст такого чудовищного надлома в жизни цивилизации.

— А на поздних стадиях катастрофы?.. — начал капитан Епанчин.

— Могу попытаться угадать. Тем более что Леобея погибла больше тысячи лет назад… Скорее всего, была сбита ось вращения и изменена орбита планеты. Убийственное изменение климата в ту или иную сторону — потепления ли, похолодания — так или иначе привело к исчезновению всего живого. Разве, быть может, в океанах уцелела какая-то жизнь, и то на уровне самых примитивных ее форм. Не исключено, что и самих океанов уже нет. Собственно, вариантов развития ситуации масса, но только один момент неизменен: то, что процессы, протекавшие тогда на Леобее, несовместимы с высокоорганизованной жизнью.

— О том, КАК вы попытались спасти, я, кажется, уже догадываюсь, — подал голос Абу-Керим. — Наверное, собирали на орбите вот эти гигантские летающие гробы и выводили туда людей. Наши вот тоже на орбите готовили станцию… Только масштабы несопоставимы.

— Наверное, у жителей Леобеи не было такого мерзкого человеческого фактора, как ты и твои головорезы, — высказалась нетерпимая мадемуазель Камара.

— А мне кажется, что человеческий фактор, даже такой, как вы выразились, мерзкий, имеет место всегда, — в тон ей откликнулся Абу-Керим по-французски. — Человеческая природа одинакова…

— Как ни печально, но вы правы, — строго выговорил Элькан. — Хозяин Снорк, я же сказал не трогать запоры на дверях! — рявкнул он на трактирщика, который продолжал нервно курсировать по помещению и время от времени приближался ко входной двери, в которую уже несколько раз стучали и даже ломились особо нетерпеливые поклонники местной кухни. — Вы правы, — повторил он, не глядя на угрюмого Абу-Керима, на губах которого блуждала неприветливая усмешка. — В самом деле, человеческий фактор имел место… На Леобее существовали государства так называемого Лиракского пояса, где господствовала фундаментальная религия Купола, обожествляющая небо и космос и налагающая запрет на всякое исследование атмосферы и тем паче космического пространства. Корнями религия Купола уходила в старые представления о небесной пракатастрофе, выбившей цивилизацию древних леобейцев. Пракатастрофа, — скорее всего, падение гигантского метеорита… Как на Земле в мезозое, в конце мелового периода, когда вымерли динозавры, с той только разницей, что на Леобее ко времени пракатастрофы уже существовала человеческая цивилизация, оставившая память и сохранившая ужас перед этим, с позволения сказать, гневом небес! — Элькан скрипнул зубами. — С тех пор в религиозных построениях служителей Купола существовал так называемый День Гнева, и таковым они и объявили приближающуюся планетарную катастрофу. Как сейчас помню речения этих мракобесов, хотя о них не пристало говорить плохо, они давно уже стали землей погибшей Леобеи, много веков тому назад… — пробормотал Элькан и опустил голову.

— Я смотрю, вы, с Леобеи, тоже чувствительная нация, — сказал Абу-Керим. — Воспоминания подступают к горлу… Так что же с государствами Лиракского пояса и их фундаментальной религией Купола?

— О, там были особые люди! Прежде всего они объявили спасительный проект ненужным и бессмысленным делом, развели паутину теологических споров и оказали серьезное противодействие светским государствам, которые и вели строительство на орбите. Доходило до прямого военного столкновения… Конечно, страны Лиракского пояса не располагали таким вооружением, как Алтурия или Рессина, и большую войну несомненно проиграли бы… Но в Кканоане, столице Лирака и духовном центре религии Купола, умные люди сидели. Они понимали, что руководство проекта «Врата в бездну»…

На губах Абу-Керима промелькнула улыбка. Он сказал:

— Проект именовался громко и основательно…

— Громко и основательно: «Врата в бездну», — повторил Элькан, не глядя на землянина. — Так вот, духовные лидеры кканоанского Купола понимали, что руководство проекта и поддерживающие его правительства светских стран никогда не пойдут на широкомасштабные военные действия. Не до того. И так гибло слишком много людей. Голос Кканоана вещал о Дне Гнева, о том, что нужно смириться, отбросить все достижения цивилизации и вернуться к истокам, жить просто и богобоязненно и принимать смерть без страха, потому что чем мучительнее смерть, тем полнее освобождение. Собственно, слова служителей Купола ложились на щедро удобренную почву, да, взрыхленную и удобренную страхом. Легко быть убедительным, когда рушатся города, когда океаны выходят из берегов и заглатывают земли, когда извергаются сотни доселе не зафиксированных действующих вулканов. Когда земля разверзается под ногами. Когда не видно солнца из-за вулканического пепла, поднявшегося в атмосферу. Надеюсь, у вас будет возможность увидеть все собственными глазами. В записи, конечно… — поспешно добавил Элькан и вот тут взглянул на Абу-Керима. Тот, наклонившись вперед, к столешнице, жевал.

— И чем закончилось противостояние? — живо спросила Элен Камара, на лице которой сложно было заметить какие-либо эмоции от услышанного.

— Естественно, предательством. Духовные отцы из Кканоана и сам Предстоятель Зембер, однако же, были всего лишь смертные люди, а умирать никому неохота. Тем более в муках, которые, как говорилось, делают освобождение более полным… Они попросились на борт одного из звездолетов спасательного проекта.

— И…

— Их взяли.

— Из милосердия, конечно, — сказал Абу-Керим. — Из человеколюбия и еще потому, что и мракобесы имеют право на раскаяние и в конечном счете право на жизнь. А когда жрецы этого вашего Купола оказались в безопасности на борту звездолета, они развернули бурную деятельность и, верно, вызвали раскол среди спасшихся. Правильно?

— Совершенно верно, — подтвердил Элькан, судя по всему несколько подавленный этими словами землянина. — Руководство проекта погибло от эпидемии, искусственно вызванной отцами Купола, из лидеров уцелели немногие, очень немногие. Власть перешла к людям из Кканоана. И эта власть до последнего оставалась у Храма Благолепия, правопреемника тех, первых служителей Купола. Под руководством Храма те, кто спасся с Леобеи, и дали вот такое чудное потомство. Ну вам уже привелось познакомиться. Кстати, те, что вы видели, еще ничего. В пределах этого, как выразился Абу-Керим, летающего гроба водятся существа и пострашнее. Думаю, рано или поздно, но всем вам доведется их увидеть.

— Нормальный экскурс в древнюю историю народа, — заметил капитан Епанчин. — Судя по роже хозяина, он и его предки тут особо не скучали. Размножались, молились, резали глотки, вырождались.

— А при чем тут резаные глотки? — поджав губы, спросила француженка.

— Да так… Ни при чем. Просто под соседним столом труп лежит. С перерезанной глоткой. Но, наверное, по местным понятиям это мелочь.

— Ох! — всплеснула руками Элен. — В самом деле! Элькан отозвался:

— Ну человеческая жизнь здесь в последнее время удивительно дешева, так что ничего особенного, вы правы, Епанчин. Не волнуйтесь, Элен. Этот труп тут, быть может, не первый день лежит.

— Да уж, воняет тут зверски, — заметил Хансен. — Не мешало бы попрощаться с этим радушным хозяином.

— Да? А куда же вы в таком случае намерены двинуть, уважаемый? Вы не имеете представления о том, где находитесь. С кем находитесь. Цели не обозначены, перспективы туманны. Довольно для того, чтобы вы поумерили прыть?

Хансен что-то проворчал себе под нос и вытер ладонью влажный лоб. Капитан Епанчин поспешил внести ясность в намечающийся пунктиром конфликт:

— Еще не хватало между своими… Хватит. А что же предлагаете вы, профессор Крейцер?

— Дождаться темноты и только тогда выйти в город. Правда, с наступлением темноты мы можем найти неприятности, которые отсутствуют днем… но… У нас нет возможности выбирать! Разве что между плохим и очень плохим…

Епанчин бросил:

— Темнота? Тут бывает темно?

— Что вас удивляет, капитан? Климат-системы корабля, установленные и запрограммированные еще на орбите Леобеи, работают на точное воспроизведение планетарного климата. А равно и воспроизводят чередование дня и ночи, смену сезонов, холодного, теплого и переходных. Конечно, многие из природных явлений пришлось отсечь за ненадобностью. Различные атмосферные явления…

— К примеру, молнии.

— Вот именно. Увидите собственными глазами, — в который раз повторил Элькан.

Епанчин, который в продолжение всего рассказа человека с Леобеи не отрывал от него внимательного взгляда, зашевелился, под ним закряхтела скамья, и капитан, подавшись вперед, дотронулся до оранжевого рукава Элькана и проговорил:

— Вот что… А как вышло, что вы, кровный родственник этих… здешних обитателей, оказались на Земле, внедрились… да-да, внедрились, другое слово и не подберу… в ряды землян… так правдоподобно, так ловко? Я уже насмотрелся на разновидности местных… Видел огромного здоровяка с костистым татуированным черепом, с шестью пальцами на руке — уверен, я не ошибаюсь!.. Видел и маленьких желтоглазых, плоскомордых, типа вот этого бармена… И парней со смуглой кожей, которые не дохнут даже после того, как им вспарывают брюхо, и при этом смеются.

— Смуглокожие — это гареггины Акила, — сказал Элькан. — В некотором роде биороботы. Хотя в их телах только настоящая, природная плоть, ни грамма рукотворной материи. Опасные, быстрые, обученные ребята. Воюют на стороне сардонаров. Люди с татуированным черепом — воины-наку со Дна миров. Те, что вы видели, воюют за Леннара и Обращенных.

— Обращенных?

— Да, это те, кого Леннар приобщил к настоящему знанию о мире Корабля и ввел в служебные отсеки звездолета…

— Это все замечательно, — сказал Епанчин, — но я не закончил. Я перечислил вам три разновидности здешнего рода человеческого, но ни одна из этих разновидностей и близко не смогла бы подобраться к такой точной имитации земного человека, такой трудной для копирования нации, как русские. А ведь вы, профессор Крейцер, хоть и прикрылись нерусской фамилией и якобы немецким происхождением, были в своей роли весьма убедительны. Ну хорошо! Не спрошу, как вам это удалось. Спрошу только: ОТКУДА? Откуда вы располагали временем, чтобы вжиться в роль, изучить язык, уподобиться? Ведь звездолет появился в Солнечной системе сравнительно недавно.

— И об этом расскажу. Только не сейчас. Другое нужно знать. Нам ведь, судя по всему, придется рассчитывать только на собственные силы. И еще неизвестно, как Леннар отреагирует на то, что я явлюсь в структуры Корабля, которые находятся под контролем Обращенных… — задумчиво произнес Элькан. — Им самим, как мне думается, несладко. Иначе не встретили бы их в транспортном шлюзе… Да еще в одеяниях дайлемитов, этих вояк из Кринну…

А Элен вновь с некоторым сомнением повторила:

— Обращенные?

— Да, люди, которые получили доступ к Центральному посту и служебным отсекам Корабля. Сначала, правда, большинству из них пришлось поверить, что этот самый Центральный пост и функциональные системы Корабля вообще существуют. Нам нужно попасть к ним. Они помогут.

Последние слова Элькан сказал негромко, с хрипотцой, и каждый из его спутников, будучи человеком наблюдательным и понятливым, отметил некоторую неуверенность в этой самой последней фразе.

— А еще? — спросил Абу-Керим.

— Что вы имеете в виду? — вздрогнул Элькан.

— Я имею в виду, что эти ваши Обращенные, судя по всему, незначительная часть от общей численности населения.

— Да, около тридцати тысяч, считая еще не посвященных до конца, — сказал Элькан. — А всего на Корабле находится около трех миллионов человек. Население небольшой европейской страны. Большая часть жителей сосредоточена, конечно, в так называемых Срединных землях — прежде всего это Ганахида со столицей Горном, Арламдор с главным городом Ланкарнаком, затем Кринну с целой россыпью городов-полугосударств со своим укладом, своими законами. Переходы между Верхними и Нижними землями проходят преимущественно в условно-горной местности, искусственных напластованиях пород у магистральных бортов корпуса Корабля. Быстрое сообщение долгое время не использовалось, скоростные турболифты Обращенные построили заново и запустили сравнительно недавно. Одним из таких турболифтов недавно воспользовались и мы… И надо же было такому случиться, что попали не куда-нибудь, а прямиком в Горн, город Первого Храма!

— Первого?

— Первый Храм — самое огромное архитектурное сооружение в Верхних и Нижних землях, у вас на планете с ним можно сопоставить разве что египетские пирамиды и Великую Китайскую стену, но ведь она не видна вся разом, так что не производит грандиозного впечатления Первого!

— А разве нельзя воспользоваться этим, как вы говорите, турболифтом, чтобы попасть к этим вашим Обращенным? — спросил капитан Епанчин.

— Раз — и в дамки? — усмехнулся любитель земных настольных игр профессор Крейцер. — Нет. Не получится. Я задал маршрут, которым не пользовались со времен строителей Корабля. Сами видите, этим путем до нас давно уже никто не выходил из лифтовых шахт — стену вот пришлось ломать. Я выбрал этот путь, чтобы быть уверенным, что не попадем прямиком в руки сардонаров. Да и коды доступа к отсекам Обращенных стерлись из памяти, знаете ли… А назад, в турболифт, конечно, можно, только есть риск застрять в лабиринте шахт из-за неверно заданного маршрута и неудачно подобранного кода координат, и все… Нет. Лучше подняться на поверхность. Горн — красивый город. Во всяком случае, был… Ну вы увидите собственными глазами, — как заклинание, в который раз повторил Элькан.

— Ну что же, — сказал рыжеволосый Акил, поворачиваясь к выросшему у него за спиной соправителю сардонаров Грендаму, именуемому пророком и прорицателем. К мудрому, велеречивому, громкоголосому, широкоплечему здоровяку. Мужлану с тусклыми рыбьими глазами, замашками мясника и неутолимыми аппетитами убийцы. — Ну что же, этот чужеземец довольно представительной внешности. Конечно, плохо, что Леннара убил именно он, а не, скажем, один из наших гареггинов или вовсе ты или я. Так или иначе, но нас ждет древний ритуал, предписанный нам предками и самим Аньяном Красноглазым, отцом-основателем сардонарской веры. Этот древний баловник был неиссякаем на разного рода милые придумки типа особых казней…

Трендам облизнул сухие губы. Он чувствовал себя не вполне хорошо и не очень уверенно, у него плясали руки. Акил, прекрасно знавший причину этих недомоганий своего соправителя, тем не менее продолжал, не меняя тона:

— Тебе, конечно, хорошо известен этот ритуал.

Трендам смерил стоявшего в нескольких шагах от него Гамова презрительным, мутным взглядом, в котором иной истовый сардонар находил бездну смысла. Красноватые искорки раздражения плясали в разноцветных глазах Грендама — сером с желтизной и мутно-карем темном. Землянин бросил быстрый ответный взгляд, успев выхватить и глыбистость мощных плеч, и тяжелый череп, и выпуклости на шишковатом, широком лбу, и гнилой, хищный оскал зубов, и нос, вдавленный на переносице, и неровные плиты скул. По земным представлениям Грендам был неслыханно безобразен, но в этой отталкивающей внешности все-таки было что-то магическое, притягательное, не позволяющее совершенно отвести глаз… вызывающее назойливое и неуемное, как чесотка, желание взглянуть еще. Раз и другой… И еще, и еще.

— Да, у палача будет много работы, — проворчал Грендам. — Хороший ты ему намордник велел надеть.

Он имел в виду дыхательную маску, наглухо закрывавшую нижнюю половину лица Кости — рот и нос, отлично пропускавшую воздух.

Акил ответил:

— Палач. Ну не спеши. В конце концов, нам предстоит долгий пир. Это будет красивое начало нашего правления. Сколько отличных предзнаменований! Сколько славных дел за ничтожно малый промежуток времени! — помпезно восклицал Акил. — Взят Первый Храм, захвачена в плен почти вся жреческая верхушка за малым исключением. В шлюзе убит Леннар, а его ближайшие сторонники полностью уничтожены…

— Не забывай, что Леннар и его люди были ЗАРАЖЕНЫ.

— А, ты говоришь об этом древнем яде, который мы применили на переговорах? — откликнулся Акил. — Ну я позаботился, чтобы мор не пошел от людей Леннара в народ. Его труп в надежном укрытии. Приняты все меры предосторожности… Трупы тех, кто погиб в шлюзе, уничтожены, дабы не дать мору ход…

— К тому же ты велел убить и нескольких живых, а тела бросить в раскаленную печь, — как бы между делом вставил Грендам. — О эта мудрая предусмотрительность!.. Зато гареггинов, которые непосредственно дрались с Обращенными Леннара, ты не тронул, а ведь они просто купались в заразе.

— Тебе не хуже моего известно, что гареггинам не страшен мор…

— О да! Это согласно древним манускриптам. Там же даны и объяснения… А ты не совсем похож на человека, который верит в древние манускрипты… — язвительно выговорил Грендам. — Ну хорошо, гареггины — Илдыз с ними! А пришельцы! Что с ними? Их-то ты не очистил пламенем, не бросил в печь, и кто знает, может, они явятся хорошей пищей для древнего яда, а потом отрава перекинется и на нас! А этот намордник, что ты велел напялить вот на него, — кивнул он на Гамова, — помогает только до тех пор, пока не пролилась кровь. А кровь, сам знаешь, лучший носитель болезни…

Акил выцедил сквозь зубы, не глядя на соправителя:

— Я знаю, что делаю. Тебя не было в том шлюзе, и не тебе судить… Да, около четырех десятков пришельцев отправлены в подвалы и ждут своей участи. Да, они не оказали сопротивления. Почти не оказали. В какой-то мере они даже помогли нам… Но не мы, не мы первые пришли к ним!

— У тебя планы на пришельцев?

— Их никто не звал, — сквозь зубы повторил Акил. — Есть ли у меня на них планы? О, конечно. Тем более что один из них, вот этот молодец, должен получить титул Освободителя и будет провозглашен голосом истинного божества в этом мире.

Прорицатель Грендам откликнулся негромко, глухо:

— А ведь и ты, и я не очень-то этого хотим. Идти на поводу у древнего и бессмысленного ритуала, который мы же с тобой и выволокли из пыльных толщ веков и подняли на стяг… Это Нелепо, глупо?.. В конце концов, по старому канону именно убийца обожествляемого существа должен быть провозглашен главой сардонаров… Какая чушь!

— Тем не менее эта чушь является одним из краеугольных камней пестуемой нами веры. И нельзя так просто этим пренебречь.

— А если эпидемия все-таки разразится? Если они поражены?..

— Ты думаешь, я зря держу их в подвалах?! — на мгновение потеряв терпение, воскликнул Акил. — Быть может, яд точно так же не повредит им, как не вредит он гареггинам! Они дети другого мира, не могу же я сразу казнить их, не выждав время? Не старайся казаться глупее, чем ты есть, многомудрый прорицатель Грендам!

Костя Гамов, который конечно же не понимал ни слова из всего сказанного, не мог предполагать, до какой степени зависит его судьба от одного старого обряда, составленного и кодифицированного за сотни лет до его, Константина, рождения, за тысячи парсеков от его родины. Он стоял вытянув руки по швам и только втягивал нервными ноздрями запахи, будто и знакомые по земной жизни, но тотчас же переплавляющиеся в диковинную, опасную смесь. Рыжеволосый же, выслушав последние слова своего соправителя, медленно приблизился к Гамову и, подойдя вплотную, глядя глаза в глаза, взял землянина за руку и стиснул запястье. Пальцы были холодные, твердые как железо.

Гамов обратил внимание и на то, какие неподвижные, словно из мертвого, голубого стекла, были глаза у Акила. В отличие от Грендама, от которого разило кислым потом и еще какой-то непередаваемой гнилью так, что чуялось даже в отдалении, от Акила пахло мясом, жаренным с ароматными травами, и нагретым железом.

— Да, — сказал Гамов и зло улыбнулся, — кажется, сейчас будут убивать. Очень досадно. Вы, конечно, не понимаете по-русски? Еще бы! Был у меня один знакомый мясник, так он тоже не понимал по-русски, потому что был казах из какого-то дикого аула.

Акил даже не шелохнулся. Его узенькие зрачки впились в глаза землянина как иглы. Пальцы стиснули Костино запястье. Гамов тоже замер. Наконец Акил отвалился от своего пленника, словно насосавшийся крови паразит, в его рыжих волосах метнулся и запутался свет факелов, и он бросил несколько отточенных, длинных слов. Смуглолицые гареггины подхватили их на лету и тотчас же — следом — взяли под локти Гамова и повели в глубь дома, по темному коридору с идущими уступом стенами, с нишами, в каждой из которых свободно мог укрыться человек.

Спокойно, очень спокойно сделалось Константину, и, даже если этот путь верно вел его к гибели, уже не было смысла волноваться.

Нет. Все оказалось не так.

Его втолкнули спиной вперед в какой-то узкий проход, которого он сначала даже и не заметил. С глухим звуком захлопнулась массивная каменная панель, тотчас же яркий свет и глубокие звуки вошли в глаза и уши Гамова, и он обернулся, увидел огромный зал, залитый пересеченным светом от трех больших горящих шаров, парящих там, где сходились высоченные стены и тяжеловатый светло-серый свод потолочного перекрытия. Посреди зала на ковре стояли широкие и плоские блюда с едой и чаши с напитками, а вокруг них, словно в древнеримском триклинии, возлежали вперемешку пять или шесть мужчин (из них двое — смуглые, статные воины с детской кожей). И с ними — ну верно, даже больше двадцати девиц всех степеней красоты и уродства. Блондинки, брюнетки и даже совершенно лысые. С формами, походящими на обводы стенобитного орудия, и с контурами фигур такими тонкими и нежными, что, казалось, можно обхватить талию двумя пальцами.

При появлении Гамова гареггин, возлежавший ближе всех к нему, поднял руку и сказал несколько звучных слов, после которых лица присутствующих, неподвижные, словно усыпленные верным средством, дрогнули и начали жить. К Гамову приблизилась толстуха в короткой накидке и с жирными голыми плечами, обмазанными слоем липкой ароматической массы, в которой засели остро пахнущие черные лепестки.

— Аллиа канн! — сказала она низким голосом и, потянув край ткани, обнажила мощную грудь, на которой красовался какой-то сложный зеленоватый узор, вдавленный в кожу.

И вот тут Костя Гамов, не испугавшийся вооруженных гареггинов, робко попятился…

У древних сардонаров, чьи последователи пришли к власти в Ганахиде и взяли приступом великий Первый Храм, — так вот, у этих сардонаров всегда были очень красивые, эффектные ритуалы. Один из этих ритуалов именовался Большим гликко и, по сути, представлял собой смесь театрального представления и казни.

Впрочем, казнь — это то, что практически наверняка принесет осужденному смерть. В то время как милосердное Большое гликко оставляло призрачный шанс уцелеть. О это гликко!.. Те, кто видел его, сохранили незабываемые впечатления и оставили их потомкам. Написанные очевидцами веселой казни фолианты оправлены жрецами Храма в тяжелые переплеты, кожаные и металлические, и задвинуты на самые высокие и дальние полки архивных хранилищ. Ибо последнее Большое гликко было проведено около семи веков назад, в период Большой ереси, направляемой и разжигаемой Аньяном Красноглазым, безумным Саттором и еще Акилом Галиаккором, тезкой нынешнего рыжеволосого соправителя сардонаров.

Рыжеволосый Акил и соправитель его Грендам собирались воскресить очень древнее и очень эффектное действо. Собственно, в топку этого незабываемого веселья они намеревались бросить богатейший и весьма благодатный материал.

Наиболее ценной составной частью этого материала (конечно же человеческого) были около двадцати высоких иерархов Первого Храма Благолепия, захваченных при штурме тысячелетней твердыни. Среди них присутствовал сам глава Храма, носивший громкий титул Сына Неба и единственный среди смертных облеченный правом читать Книгу Присяги, древний артефакт из времен Первосвященничества. Среди этих людей были высшие сановники, сплошь члены знаменитого храмового Конклава, несколько руководителей ордена Ревнителей, являвшегося главной ударной силой Храма Благолепия. Общее число храмовников, попавших в плен к сардонарам, доходило до полутора сотен. Помимо уже перечисленных высоких персон тут были и простые Ревнители, и Субревнители, кроме того, храмовники, не рукоположенные в высокий сан, а равно братия, приписанная к Храму уставом, но на деле являющаяся ремесленным людом, переписчиками, учителями и стряпчими. Последние, к слову, являлись предметом особой ненависти горожан, благо именно эта храмовая прослойка отвечала за переход муниципального и частного имущества в собственность Храма.

Помимо полутора сотен пленных церковников к расходному человеческому материалу, из которого должно, по мысли Акила, создаваться особое зрелище на площади Гнева, принадлежали и сорок пленных землян. Именно сорок, а не сорок четыре, как подсчитал один из немногих избегших плена, капитан Епанчин: четверо космонавтов погибли в бойне в транспортном шлюзе.

ПИРАМИДА красовалась посреди площади Гнева. Еще недавно она именовалась площадью Двух Братьев, центральной площадью Горна. Пирамида… Внушительное ступенчатое сооружение из плотно уложенных один к другому тесаных камней с плоской площадкой на вершине. На площадке величественно горит факел, пламя ядовито-оранжевое, с мерзкой зеленой жилкой. Возле того факела раз в сутки сменяется караульный гареггин, вооруженный заостренным с двух сторон бойцовым шестом — хваном, — а также коротким мечом, отлично сбалансированным, с волнистой, как контур неспокойных вод, режущей кромкой. Гареггинам практически не нужен отдых, они способны длительное время воздерживаться от пищи и даже воды, отсюда и такая нечастая смена постового.

Впрочем, пост был нужен только для того, чтобы придать подготовке действа дополнительную помпезность. Сардонары, а их предводители в особенности, очень падки на внешние эффекты, хотя редко делают их самоцелью. Жители Горна, которым было запрещено ступать на территорию площади, издали наблюдали за неподвижным воином, застывшим на высоте десяти анниев[1] и вытянувшим перед собой руку с зажатым в ней стоящим вертикально мечом. Некоторые пытались повторить трюк и, забрав в пятерню что-нибудь соответствующее по весу мечу, вытягивали руку, однако хватало их ненадолго. Дольше всех продержался какой-то плотный мужичок, но и его хватило только на три с половиной столбика.[2] Мужичок выиграл несколько монет, а потом спасался бегством, так как кто-то узнал в нем бывшего Субревнителя, ныне промышляющего нищенством, грабежом и вот такими трюками.

Гареггин же стоял в неизменной позе все время, отведенное ему для охраны поста. Все, кто представлял, о чем идет речь, понимали, что простому человеку подобное не то что не под силу, а вообще невозможно, и потому…

Впрочем, подобно хозяину Снорку из подземного кабачка на окраине Горна, многие предпочитали не рассуждать. О гареггинах и вообще. Меньше говоришь — дольше живешь. Да. Это горожане выучили и усвоили накрепко. Уж очень убедительны и непререкаемы были учителя: Акил, Грендам, их ближний круг…

Собственно, и в процессе подготовки Большого гликко на площади Гнева, в преддверии увлекательного действа, горожанам было чем себя занять. По чести сказать, добрая половина жителей ганахидской столицы предпочитала сидеть дома и не высовываться, дожидаясь, пока кончатся уличные беспорядки. Время Первой большой крови, как именовали штурм сардонарами ганахидского Храма, уже миновало, трупы двадцати с лишним тысяч погибших в этой мясорубке бойцов частью гнили на улицах и на первом уровне городских катакомб, куда их сбросили поборники чистоты, частью же пошли в пищу. В самом деле, нельзя же в голодную и страшную годину пренебрегать ТАКИМ запасом относительно свежего мяса, правда? Вот так считали и жители Горна. Соправитель Грендам, этот мудрый и щедрый на широкие жесты (очерчивающие его огромную власть!) деятель, даже выпустил предписание, по которому каннибализм считался общественно полезным делом. Так что рыскавшие по улицам в составе дежурных патрулей сардонары были самыми сытыми людьми в Горне. Они безошибочно шли на ароматы жареного мяса, набредали на костры, разложенные прямо на перекрестках либо на первых этажах брошенных домов, и тотчас же забирали свою долю. За две седмицы, истекшие с момента падения Храма, многие патрульные отъели себе ряшки, а под дорогой тканью одеяний, явно выдернутых из кладовых эрмов[3] и Храма, круглились внушительные бока.

12 нуарма 1444 года Первосвященства — согласно храмовому календарю — или же в канун дня Иссока, в третью длинную седмицу, если пользоваться упрощенным народным времяисчислением, на городской площади Гнева затеялось большое и занимательное это действо. Площадь, дважды оцепленная по периметру и тщательно просматриваемая с нескольких точек гареггинами-наблюдателями, медленно заполнялась народом. Всего самое большое открытое пространство Горна вмещало до тридцати тысяч. В настоящий момент это составляло практически четверть населения столицы Ганахиды, существенно прореженного. Хотя последняя перепись, проведенная в недалеком, казалось бы, 1442 году Первосвященства волонтерами Храма, давала круглую и приятную цифру двести тысяч. После Ланкарнака, столицы Нижней земли Арламдора, Горн считался крупнейшим городом ойкумены.

Гареггин на огромной пирамиде посреди площади уже не был одинок. Вдоль ребер ритуального сооружения на каждой ступеньке застыли жрицы: на плечи их наброшены сети с амулетами, головы непокрыты, а в распущенные волосы вплетены тяжелые металлические нити. Амулеты сработаны по старому канону, извлеченному из книг времен Большой ереси, обнаруженных в книгохранилищах Первого… Храм заботливо сохранил свою погибель. Сохранил и передал.

На огромный столб высотой восемь—десять анниев, обведенный спиральной лесенкой и оборудованный довольно широкой площадкой на самом навершии, вскарабкался Грендам в ядовито-желтой накидке. Свои жиденькие серые волосы соправитель сардонаров заправил под широкую темную повязку, перехватывающую голову. Выглядел сейчас Грендам, следует отдать ему должное, почти величественно.

При виде Грендама из толпы раздалось несколько приветственных криков, тотчас же поддержанных большинством вывалившего на площадь Гнева народа. Вскоре радость горнцев переросла в дикий рев, из которого сложно было вычленить какие-то отдельные голоса.

Грендам, признанный оратор из стана сардонаров, впрочем, как никто умел овладевать вниманием слушателей. Даже самых буйных. Он поднял руку, а потом зычным голосом проревел несколько слов, предваряющих речь. Слова толком никто не расслышал, но голосина у Грендама был такой, что наложился поверх шума людского моря.

Нет надобности знать все то, что обычно говорит в таких случаях соправитель сардонаров. Тут были все те пламенные обороты, что характерны для речений всей верхушки возродившейся и взявшей власть древней секты. И жаль, что речи эти не слышал никто из землян, попавших в плен, а если бы и слышал, но не понял бы ни слова — иначе, быть может, ее содержание воскресило, всколыхнуло бы в памяти какие-нибудь эпизоды из земной истории, богатой на кровавые события, на змеевидные изгибы сюжетов и магистральные переломы судеб.

— Нам нужна ВОЙНА! — громогласно вещал Грендам, размахивая руками и испуская фонтаны слюны. — Нам нужна война, которая отделит настоящую и чистую кровь от вялой жидкости, что тащится по жилам некоторых из — странно! — все еще живых обитателей этого мира! Нам нужна очистительная война, которая определит, кто заслуживает настоящей жизни, жизни подлинной и всеобъемлющей! Сколько можно сидеть в сырых подвалах, вздрагивая от шагов над головой? Сколько можно жрать дряхлые, серые волоконца мяса, глотать крысиные и собачьи кишки, сколько можно разбавлять вино грязной водой, а в похлебку сыпать наполнитель — древесную труху, чтобы создать иллюзию опьянения, иллюзию сытости? Сколько можно чтить все эти глупые запреты, наложенные давно истлевшими иерархами проклятого Храма — того Храма, который был недавно взят самыми лучшими и храбрейшими из вас?

За спиной Грендама на навершии столба появился рыжеволосый соправитель Акил, в кожаных штанах гареггина и в яркой алой блузе, верно подобранной в тон волосам. При его появлении по площади Гнева прокатилась новая волна восторга.

— А продолжение рода? — не снижал ураганного темпа речи Грендам. — А продолжение вашего рода? Посмотрите друг на друга, на эти вялые, унылые, серые, отмеченные печатью вырождения лица! Вы плесень! Вы грязь земли, а ведь вы рождены и предназначены для иного, пусть не каждый, пусть лишь десятый или двадцатый! И высоко то предназначение! Плесень!.. Мхи на суровой скале мироздания! Вы хотите и впредь оставаться такими? Кровь смоет вырождение и даст новый смысл жизни! Вы хотите и дальше совать свои обрубки в щели сонных, грязных бабищ, которые предназначены вам на семена? Рожать ублюдков, которые годятся разве что в мясную похлебку, на бульон? Или все-таки стоит хотя бы попытаться определить свою судьбу, взять ее грубо и властно, через боль, через кровь, ведь только так дается наслаждение, только так случится взлет? Посмотрите на гареггинов! Вы хотите, чтобы ваши дети стали такими же — гибкими, быстрыми, смекалистыми, способными мгновенно отличать свежесть от гнили? Посмотрите на меня, посмотрите на Акила! Хотите уподобиться нам — свободным, ничего не боящимся, думающим и размышляющим непрестанно, а потому призывающим к войне?! Потому что только война может дать мир подлинный и желанный, а не это зловонное болото вырождения и гнили, которым стали сейчас земли, нас вскормившие. Мы сделали первые шаги к обновлению. Мы отомкнули первые потоки крови. И пусть в этой большой игре выживешь именно ты!..

— Закругляйся, — негромко бросил Акил, стоявший чуть поодаль за спиной разошедшегося прорицателя.

Толпа, разбереженная неистовыми речами оратора, бесновалась и ревела. Грендам сделал едва заметное движение пальцами, давая понять, что расслышал своего соправителя. Он поднял руку, призывая к тишине, и мгновенно овладел вниманием аудитории. Он выкрикнул:

— Храм всегда считал милосердие уделом слабых и гнилых духом! Докажем же, что наш дух чище и крепче, чем у братьев Храма! Я чувствую, как на меня смотрят глаза, ваши глаза, глаза кого-то из тех, кто подожжет и очистит мир! Эллоэн!

— Эллоэн!!! — выдохнула боевой клич сардонаров толпа.

Акил провел рукой по своим длинным волосам и усмехнулся, кажется с одобрением.

В то время как неистовый прорицатель и оратор Грендам воспламенял своими воззваниями толпу, а его соправитель Акил без лишней огласки держал в руках все действительные рычаги управления ситуацией, Костя Гамов, счастливый гость обоих вождей сардонаров, открыл глаза и утвердился во мнении, что вот уже второй день подряд делает это (открывает глаза) при обстоятельствах более чем странных и примечательных. Сколько можно? В прошлый раз он нашел себя в каком-то мерзком подземелье, где слезились стены, а пол Шел уступами, где в чанах лежали мертвецы, в обозримом будущем оказывающиеся не такими уж и мертвыми… Теперь же Константин не сразу понял, где находится. Потолочное перекрытие выплыло на него из клочьев сизого тумана, из пущенных поверх слоя этого тумана барашков кружевной пены. Потом Гамов стряхнул остатки сна, неверного, круто заверченного, со множеством калейдоскопически мелькающих лиц и финальной сценой, быстро тающей в памяти: из гигантского тела великана, вращающегося вокруг Луны, один за другим лезут черви, черные, с отлакированными, точеными головами и чужими — человеческими — лицами. Одно из этих лиц, длинное, опасное, с хищной прорезью рта, тем не менее его, Константина. Червь.

Он червь.

Гамов конвульсивно раскинул руки и ноги, с грохотом повалив на пол высокий сосуд с узеньким горлом и гулкими, как колокол, боками. Из него потекла вязкая, красненькая жидкость. Запахло специями. Костя приподнял голову и, обнаружив себя посреди огромного зала, вдруг увидел, что подле него… (Черт побери!!! Или кто в этом мире отвечает за неприятности?!) снова лежит труп.

Нет, уже не тот. Рука, та, что он видел на краю чана там, в подземелье, была белая, с длинными пальцами и явно мужская. А эта? Явно женская. Маленькая, пухлая, смуглая, с толстенькими пальцами, похожими на сардельки. Судорога прихотливо сломала полусогнутые пальцы. Лунки ногтей побелели. Гамов поднял голову чуть повыше и только теперь увидел, что труп не прозябает в одиночестве… Рядом валялись еще около десятка мертвых тел — некоторые без видимых повреждений, иные изуродованы ужасающей силы ударами холодного оружия, рубящими и колющими. Улежавшего в двух шагах от Гамова высокого смуглокожего парня, почти юноши, вот таким рубящим ударом был развален корпус почти до поясницы. Второй был просто-напросто перерублен пополам. Еще одному вчерашнему сотрапезнику Гамова, толстому, с обрюзгшим, красным лицом и складчатой шеей, отсекли обе ноги и размозжили череп так, что верхняя половина головы стала плоской, как площадка, на которой ораторствует Грендам… Не пощадили и женщин. Помимо той, что первой увидел Гамов, были убиты еще две. Одну проткнули насквозь столовым прибором, похожим на небольшой вертел, другая же выглядела словно живая, если не считать двух симметрично расположенных кровоподтеков на шее.

Всего Костя Гамов, окончательно откисший ото сна, насчитал восемь трупов — пять мужских и три женских.

— У них тут в геометрической прогрессии трупы множатся, что ли? — пробормотал он. — Вчера один, сегодня — восемь…

Тут ему пришло в голову, что ход времени сложно оценить, не зная здешних единиц его измерения, и еще — то же касается и всех остальных критериев, которыми он оценивал, промерял свою жизнь в земных декорациях, кажущихся сейчас не более реальными и досягаемыми, чем недавний сон.

Оглядев себя, Гамов выяснил пикантную подробность: он практически голый, если не считать какой-то забрызганной вином и соусом тряпки, которой обвязана поясница.

Соусом ли?

Гамов взглянул на свои руки, перепачканные явно не в соусе. Что-что, а засохшую кровь он мог распознать еще с тех времен, как занимался в юношеской секции бокса и даже имел виды на получение звания KMC. Не вышло… Костя рос пытливым мальчиком, и эти его пытливость и любопытство привели к тому, что, дожив до двадцати девяти лет, он не добился успехов ни в одной области, в которой пытался достичь каких-то высот. Бокс… Университет. Журналистика, компьютеры… Практика на телевидении… Два месяца в СИЗО, куда Гамов попал по удивительному стечению обстоятельств и, разумеется, будучи совершенно невиновным (как, впрочем, любят утверждать даже серийные маньяки и киллеры-многостаночники)… Смена видов деятельности по окончании МГУ. Путешествия, попеременно то веселые, то печальные. Удар ножом в бок, в процессе устранения последствий коего Константин познакомился со своей будущей женой. Она так и осталась в статусе «будущей», потому что за неделю до свадьбы Гамов, как пишется в романах, встретил другую. Эта тоже имела отношение к колото-резаным ранам, как и первая, потому что была заслуженным мастером спорта по фехтованию и входила во второй состав женской сборной России.

Гамов, покачиваясь, встал на ноги. Шумело в голове. Океанские валы, разбиваясь о внутренние стенки черепа, убирались с невольным ворчанием. На губах тлел какой-то тошнотворный привкус. Гамов уж подумал, не оптимизировать ли ему как-то свое муторное состояние, но организм решил за своего хозяина, и Костю вывернуло наизнанку остатками вчерашних яств. По всей видимости, уроки юности, позволявшие ему с равным успехом переносить и вид трупов, и последствия вечерних злоупотреблений за трапезой, несколько подзабылись. М-да… Неласковым выдавалось пребывание посланца Земли в этом дурацком и гибельном мире гигантского звездолета, выглядевшего так солидно и интригующе снаружи и оказавшегося столь непривлекательным, столь противоречивым изнутри… Впрочем, никто не ожидал, что будет легко, сказал сам себе Гамов и тут увидел ЕЩЕ ОДНОГО.

Этот новый был равно не похож ни на смуглолицых, в кожаных штанах, воинов, с их детской кожей и играющими под ней мощными, быстрыми мускулами, ни на — в особенности — тех желтоглазых мелких уродцев, что выводили Гамова из узилища. Ростом он был примерно с Константина, что по местным меркам, верно, должно считаться высоконьким, лицо… Лицо показалось смутно знакомым, хотя не мог, решительно не мог Константин видеть этих черт прежде. Светлая кожа, четко очерченные рот и подбородок, широко посаженные, большие серые глаза. Темная щетина. У тех, желтоглазых, виденных раньше, были безволосые лица и серая кожа, изрытая ямочками. Мелкие черты, словно размазанные по физиономии. В моторике же смуглокожих юношей, несмотря на отточенность и быстроту их движений, было что-то неестественное, заторможенное, словно гнетущее их изнутри.

Этот же был похож на землян куда больше всех прежде виденных Гамовым. Даже тот, рыжеволосый, с характерным умным и злым лицом, тот, которого они именовали Акилом, — даже он похож меньше…

Человек сидел, прислонившись спиной к массивной опорной колонне, полуприкрыв темно-серые глаза. Левая половина его лица у виска представляла собой сплошную рану, затянутую коркой спекшейся крови. Человек был обнажен до пояса. Массивный его торс был в мелких кровавых брызгах, словно кто-то кропил его с помощью маленькой кисти. Правое предплечье, впрочем, было почти сплошь залито кровью, рука перехвачена тремя широкими полосами темной, подсыхающей жидкости. Человек тяжело ворочал нижней челюстью, то открывая рот до отказа, до закрывая и массируя правой рукой челюстные мускулы. У Гамова запершило в горле, и он сухо кашлянул.

Веки неизвестного дрогнули и поползли вверх, и Константин поймал на себе его неподвижный, ничего не выражающий взгляд. Человек поднял руку, которой он только что массировал челюсть, и произнес несколько слов на шершавом, не очень приятном для земного уха языке. Гамов заморгал. И тут на лице неизвестного появилась какая-то жалкая, раздавленная, полудетская усмешка. Гамову приходилось видеть такие на физиономиях несчастных олигофренов в психушке, когда он приходил навещать приятеля, угодившего в дурку по делу в общем-то пустячному: откосить от армии… Впрочем, то, что сидящий у колонны человек уж никак не был олигофреном или кретином, Константин понял сразу, просто беспомощная улыбка очень не шла к резким и мужественным чертам лица и, особо, к свирепым багровым разводам на мускулистом теле.

«Так, а не этот ли товарищ имеет отношение к бойне, которая тут… отшумела? — проползла неповоротливая мысль. — Ведь кто-то же убил этих гостеприимных инопланетян?»

Встав на путь размышления и анализа, Гамов почувствовал себя неловко. Пространство вокруг него и слагающие это пространство элементы упорно не желали укладываться в голове и подчиняться каким-то логическим выкладкам. Тут, в этом мире, вообще едва ли уместны земные критерии… В чужой монастырь со своим уставом… М-да…

Костя Гамов встряхнул головой и выговорил:

— Простите, а не вы ли случайно устроили тут такой бардак?

Характерно, что ответ он получил, но уже на другом местном языке — не на том, первом, шершавом и словно истертом многочисленными приглушенными согласными, а на другом, с изобилием звонких и сонорных звуков, множеством открытых слогов. На языке, по звуковой структуре чем-то походящем на итальянский (Гамов как дипломированный лингвист сразу определил это на слух). Костя указал на валяющиеся на полу трупы, затем перевел взгляд на сидящего у столба человека:

— Вы? Это вы убили их?

Этот вопрос можно было понять и не зная языков. Собеседник Гамова провел ребром ладони по груди наискосок, туда и обратно, словно углубляя условный разрез, а потом бросил несколько слов на звонком наречии, но Константин не слышал их, потому что неотрывно смотрел на ладонь незнакомца, длинную, узкую, с гибкими, музыкальными пальцами. У Константина всегда была прекрасная зрительная память и чутье на узнавание уже виденного однажды. Вне всякого сомнения, ему уже приходилось видеть эту руку. Ну конечно… Там, на краю серебристого чана, прикрытого отрезом полосатой ткани.

Это его, незнакомца у колонны, содержали вместе с Гамовым в узком многоступенчатом узилище. Но как же так вышло, что он теперь здесь, и живой, и даже, судя по всему, сам отнимает чужие жизни?

Костя, вслепую пошарив рукой вокруг себя, уселся неловко на загнутый уголок ковра. Во рту саднило и жгло, губы сухие, как пустыня Гоби, и Гамов почел необходимым промочить глотку, несколько раз приложившись к чаше. Некстати подумалось, что тот, кто пил из этой чаши до него, уже мертв. Костя фыркнул, пузыря и расплескивая ароматную слабоалкогольную жидкость, и пространство вокруг него начало меняться и становиться более ясным, определенным. Складываться в цельную картину. И даже удалось ему припомнить, что накануне, напившись и нагулявшись и не найдя в том удовлетворения, местные баловники захотели чего-то более опасного, остренького, приправленного мощными специями риска и интриги. То есть насколько он смог понять это, не зная языка. Впрочем, просчитать человека можно и по взгляду, жесту, тембру голоса. А уж когда все это столь явно выпячено… Правда, толстяк, у которого теперь осталось только полчерепа, опьянел меньше остальных и потому сохранил больше благоразумия. Он пытался остудить пыл молодых гареггинов Акила. Нет. Бесполезно. Те закоснели в своей безнаказанности, данной им по статусу. Гамов, разумеется, не мог знать, но смуглокожие бойцы, молодая гвардия сардонаров, любимцы рыжеволосого Акила, кичливо заявляли: «Лучше нас только мертвые!» Собственно, и до ГЛАВНОЙ выходки вечера Гамов усвоил, что те, кого именуют звучным словом «гареггин», не отличаются кротким и смиренным нравом и вообще склонны к эпатажу и самолюбованию. Так, один гареггин по имени (если Костя верно понял) Ли-Тэар демонстрировал свое презрение к боли, втыкая в предплечье столовый прибор. Из раны выбивалась кровь, он текла, текла… все медленнее, медленнее, застывала, остывала, чернела, а потом, осушив одну или две чаши и уписав порцию обильно политого соусом жареного мяса, гареггин смахивал багрово-черную корку затвердевшей крови с руки, и под той коркой не оставалось и намека на недавно нанесенную рану.

Дамы визжали от ужаса и удовольствия…

И вот этот-то гареггин Ли-Тэар, похваляясь своим родством с кем-то из личной охраны рыжеволосого соправителя Акила и знакомством с великими предводителями сардонаров, предложил подвести к трапезе главного виновника торжества. Конечно, Гамов всего этого не понимал, но так как в момент произнесения Ли-Тэаром речи все смотрели то на гареггина, то на землянина…

Словом, под визг слабой половины здешнего, с позволения сказать, человечества трое гареггинов встали и удалились. Один из них был, кажется, тот самый, что руководил вызволением Гамова из темницы и командовал двумя желтоглазыми, плоскомордыми стражниками… Как выяснилось чуть позже, его звали Таэлл и он был свежеиспеченным комендантом тюрьмы, где содержали Гамова… и его соседа, того, из чана.

Развлечение выдалось даже более пикантным, чем того ожидали самые экзальтированные дамы. После того как трое молодых удальцов притащили тело, завернутое в ту самую полосатую ткань, и бросили прямо поперек пиршественного стола (то есть ковра), все присутствующие замерли в предвкушении чего-то очень завлекательного. Некоторое время даже молчали. В свете того что здесь предпочитали говорить все разом и на повышенных тонах, тишина эта была сродни чуду. Потом молодой гареггин потянул полог черно-белой полосатой ткани… Одна девушка взвизгнула, поднеся к лицу руки с заломленными тонкими запястьями. Смотрели пугливо, даже толстяк двигался замедленно, очень осторожно, а когда делал шаги к телу на ковре, казалось, что он ступает по минному полю… Только троица молодых гареггинов, явно рисуясь своей удалью и бесстрашием, действовала с преувеличенной небрежностью: они разбросали края тканевого отреза едва ли по всему «столу», а Ли-Тэар, этим не удовлетворившись, эффектно выхватил из-за заспинных кожаных ножен клинок и провел по металлу языком, чем заслужил несколько одобрительных восклицаний.

Гамов мутно смотрел куда-то поверх происходящего…

— Вот он! — воскликнул юный комендант Таэлл. — Вот он, самый страшный и самый желанный, и теперь он в нашей власти! А оттого мы никогда не станем побежденными! Никогда…

— Это в самом деле он, Леннар, тот, против кого ничего не смог поделать тысячелетний Храм? — выдохнула одна из девиц.

— Это он! Мне приходилось видеть его раньше. В бою, — заявил Таэлл.

— Но у него должны быть Стигматы власти, — осторожно заметил толстяк, бывший ганахидский эрм — аристократ, а ныне сардонар, по имени Луви-косс— Ведь именно они символизируют его власть над Обращенными. Или… не…

— Говорили, что он передал свои Стигматы власти какому-то бывшему Ревнителю, двойному шпиону, который примкнул к сторонникам Леннара, — глубокомысленно заметил Ли-Таэр. — Жаль, что мы не можем спросить обо всем этом у него самого. Да и у этого чужеземца, которому посчастливилось угробить самого Леннара, воплощенного мертвого бога… у этого болвана тоже ничего не спросишь.

— Между тем этот болван скоро будет объявлен истинным голосом божества в нашем мире и станет главой сардонаров…

— Это только ритуал! Непохож многоустый Акил на того, кто отдаст власть добровольно, — заметил гареггин Таэлл. — Не знаю, что будет с этим пришельцем дальше, но пока что Акил и Грендам повелели ублажать и развлекать его. Думаю, вам известно, что на бойнях Храма так развлекают животных, чье мясо предназначено для приготовления самых нежных и изысканных блюд. А Акил, как бывший брат ордена Ревнителей, прекрасно знает все эти храмовые хитрости.

— Придержи язык, Таэлл, — прозвучал высокий и властный женский голос, и девушка В ярко-алой накидке, сползающей с узких плеч, шагнула в круг людей, стоявших возле тела Леннара. У нее были длинные каштановые волосы с вплетенными в них металлическими ритуальными нитями и большие темные глаза, глядящие задорно и с вызовом. Сейчас же в этом взгляде стояло негодование. — Придержи язык, Таэлл, и вспомни, кем ты был до встречи с мудрым Акилом, как жил на границе топи и зарабатывал тем, что грабил задремавших от дурманных болотных испарений путников! Помолчи, гареггин, твое дело орудовать мечом, а не языком.

— Многоустый Акил взял меня в гареггины, потому что я один из немногих лучших! — дерзко ответил молодой смуглокожий боец, но пыл все-таки несколько умерил. — В конце концов, у меня большие заслуги, я брал Первый Храм и был на острие летающей штурмовой колонны. А что я сделал, чтобы умалить этот подвиг? Всего лишь взял из узилища, мне же и вверенного, труп Леннара, предводителя Обращенных, существа, которому мы должны поклоняться! ЭТО лишь его труп, а что такое труп Леннара? Темница бога.

— «Убей бога, освободи бога!» — привычно выкликнули все священную формулу сардонаров.

Таэлл продолжил:

— Разве тебе, Лейна, не хочется взглянуть на него ближе, а не смотреть из-за барьеров, которые воздвигли на площади Гнева? Я понимаю, ты племянница самого Акила и многие запреты тебе неведомы, но все-таки ты женщина, ты любопытна, не так ли?

— Я любопытна, — согласилась Лейна, — но в наши дни за любопытство расплачиваются живой кровью.

Наверное, никто не мог и предположить, сколь скоро ее слова оправдаются с пугающей буквальностью. Оправдаются свирепо и полнокровно. Гареггин Ли-Тэар, который незадолго до того вынул из ножен меч, небрежно полоснул кончиком клинка по длинным одеждам Леннара, лежащего у ног любопытных. Ткань разошлась, открывая украшенную свежей царапиной светлую кожу. Ли-Тэар проговорил:

— Он облачен в одежды дайлемитов. Так одеваются люди из города, который впервые открыл священного гарегга. Почему так?

На лице же гареггина Таэлла появилось недоумение. Он наклонился, внимательнее разглядывая царапину на коже Леннара, и выговорил:

— Да как же так… почему…

Тут он оборвал фразу и издал какой-то булькающий звук, а стоявшим за спинами любопытных показалось, что Таэлла, вздрогнувшего всем телом, вырвало выпитым за вечер красным вином; немного брызг попало на одежду всех присутствующих. Таэлл затрясся и спустя несколько долгих мгновений испустил отчаянный вопль, а Ли-Таэр оторопело договорил за своего собрата гареггина:

— Почему у него течет кровь?

Он имел в виду свежую, быстро оплывающую кровью царапину на теле Леннара, открывшемся под разорванной таканью. Удивление понятно и резонно: у трупов ток крови отсутствует. Собственно, о крови, принадлежащей Леннару, думать уже не приходилось, потому что несостоявшийся мертвец действовал с удивительной быстротой, и в результате этих его действий куда более обильно лилась кровь, принадлежащая другим. Он уже успел одним молниеносным тычком вытянутых пальцев пробить горло гареггину Таэллу и, зафиксировав хват на его горловых хрящах, рывком перевести себя в вертикальное положение. Гареггин заревел от непереносимой боли, потом этот рев перешел в шипение, перемежаемое мерзким горловым бульканьем. Из раны по пальцам Леннара хлестали потоки крови. Меч вывернулся из руки Таэлла, верно для того, чтобы плотно лечь в руку главы Обращенных. Леннар оттолкнул хрипящего гареггина и, развернувшись, сделав полный оборот вокруг собственной оси, со всего размаху ударил мечом по корпусу соперника. Того развалило надвое. Гамов, осовелый, слабо осознающий, что, собственно, происходит, смотрел на этот батальный эпизод, не успевая разбирать детали… «Мертвец» двигался очень быстро. Даже смуглокожие, молодые гареггины, которые еще недавно хвастались своей скоростью и живучестью, не успевали ставить защиту. За что и поплатились жизнью. Впрочем, один боец оказал достойное сопротивление и даже ранил столь быстро и дивно «воскресшего» противника в ключицу. Впрочем, эта небольшая царапина была вовсе не опасна, а уже следующим движением, неуловимым, хищным, Леннар разрубил противнику горло.

Очень примечательно — наблюдать, как умирает гареггин. Казалось бы, и крови потеряно втрое больше, чем нужно для гибели обычного человека, и хлещет она вовсю из перерубленных артерий, так нет же — цепляется за жизнь, бьется в агонии тело с кожей смуглой и нежной, как у ребенка. Не желает вверять себя косматым лапам смерти.

Разделавшись со всеми, кто попытался оказать сопротивление, Леннар запер женщин в какой-то каморке. Те же из представительниц слабого пола, которые попытались воспользоваться оружием убитых мужчин и напасть на главу Обращенных, были беспощадно им умерщвлены. Впрочем, нет: Лейна, племянница Акила, тоже попыталась напасть на Обращенного с мечом в руках, но осталась жива. Спас ее Гамов. Он метнулся к Леннару и повис у него на руке, что-то протестующе выкрикивая. Тот развернулся и отшвырнул землянина так, что все померкло в голове Константина… и рассвело только несколькими часами позже.

— Это вы убили их? — повторил Гамов, впрочем уже припоминая ответы на этот и иные вопросы, которые не было смысла озвучивать. — А меня, так сказать, на семена оставили? Впрочем, что я к нему обращаюсь… Это разговор глухого с немым. Или — еще веселее — бывшего мертвого с будущим мертвым? Не станет же он меня оставлять в живых после такого?..

Леннар поднялся на ноги. Было видно, что его одолевает слабость, что всплеск сил, который позволил этому человеку в одиночку расправиться с троими молодыми, играющими своей выучкой и мощью противниками (это не считая женщин и толстяка, не являющегося гареггином), иссяк. На ходу он приволакивал левую ногу. Впрочем, Гамов чувствовал себя ненамного лучше, а уровень боевой подготовки, что продемонстрировал Леннар, не оставлял Константину никаких шансов, сойдись эти двое выживших лицом к лицу…

Леннар между тем направлялся в сторону земного гостя.

В его руке был нож, предназначенный для разрезания твердого копченого мяса — острейшая штука, способная с легкостью продырявить человека.

Впрочем, Гамов не питал иллюзий. Этот боец способен разделаться с ним и без всякого ножа. Голыми руками. Странно только, что он до сих пор этого не сделал. Из-за приступа слабости?.. Ничего, сил Леннару достанет. Не так уж и много их надо, чтобы перерезать горло человеку, а в этом вопросе — перерезании горла — Леннар обнаружил недурную компетенцию…

— Ну! — громко и решительно сказал Константин и вооружился массивным блюдом, держа его на манер щита. — Подходи, что ли… деятель!

Однако того интересовал, кажется, вовсе не землянин. Он направлялся к трупу одного из гареггинов, на ходу рассматривая режущую кромку ножа и проверяя его на собственной одежде.

Гамов опустился на ковер и стал следить за действиями Леннара. Последить было за чем. Леннар опустился на колени возле тела Ли-Тэара и сделал два аккуратных надреза в правом боку гареггина. Потом, намотав на кисть тканевый отрез, выкроенный им из своей разорванной одежды, расширил края раны и сунул руку во внутреннюю полость покойника. Рука уходила все глубже, глубже… Гамов наблюдал за Леннаром с недоумением и тревогой. На лице того ничего не отражалось, он шарил в трупе с такой бесстрастностью, словно не тело убитого им человека, а тушка предназначенного на ужин животного была перед ним. Только пот, катящийся по лицу Леннара, выдавал недюжинное его напряжение. «Что он шарит? — мелькнула у Гамова мысль. — Что он там такое ищет?»

Долго гадать, впрочем, не пришлось. Леннар вдруг вздрогнул всем телом и вырвал руку из раны в боку гареггина. В его пальцах извивалось что-то черное, осклизлое, блестящее. На мгновение Гамова посетила бредовая мысль, что ЭТО имеет отношение к внутренностям гареггина, часть какой-то кишки. Конечно же это было не так.

Леннар держал в руке отвратительного черного червя. По его телу текла матово поблескивающая слизь. Воздух тотчас же насытился незнакомым и весьма неприятным запахом. Тварь в руке Обращенного извивалась, раскручивая свое тридцатисантиметровое тельце, разевала пасть, показывая что-то вроде роговых наростов, и шипела. Леннар на мгновение поднес червя к своему лицу, а потом взмахнул левой рукой с зажатым в ней ножом и снес червю голову.

— Гарегг, — сказал он, когда башка червя упала к его ногам, — эта-то тварь мне и нужна.

Гамов, конечно, не понял смысла сказанного, но словечко «гарегг» тотчас же закатилось в мозг и сохранилось там, и тотчас же он понял, что это название червя, извлеченного из внутренностей убитого гареггина. Гареггины, гарегг — не производное ли это одного от другого? Конечно, это так. Нечеловеческая быстрота и выносливость гареггинов, их высокий болевой порог, верно, следствие присутствия в организме инородного существа. Этакий симбиоз…

Но что хочет сделать Леннар?

Леннар взрезал тело червя по всей протяженности и, покопавшись, выудил из него несколько слизистых комочков, загнанных в подкожный карман. Эти комочки испускали такое зловоние, что у Гамова, стоявшего в нескольких шагах от Обращенного, перехватило дыхание. Константин с трудом сдержал рвотный спазм. Впрочем, его все-таки вырвало — после того как Леннар, отделив на ладони один слизистый комочек от остальных, сунул его в рот, и лицо Обращенного исказилось то ли от отвращения, то ли от боли.

Или от того и другого сразу.

Гамова перегнуло вперед, и он едва не повалился на ковер, залитый кровью и остатками еды. Тут Леннар повел себя еще своеобразнее. Он отделил еще один слизистый комочек от числа тех, что лежали у него на ладони, а остальные выкинул. Он приблизился к бледному и взъерошенному Гамову и протянул на перепачканной слизью и кровью ладони этот мерзкий кусок чужой плоти.

— Кирр кьелла ио нар, — сказал он.

— Что?

— Съешь это немедленно, — повторил Леннар на ланкарнакском наречии Общего, и теперь Гамов его понял, даже не зная языка.

Он понял, что этот человек, этот бестрепетный убийца вчерашних Костиных сотрапезников, предлагает ему съесть мерзость, очевидно имеющую отношение к системе размножения червя. Личинку или что-то наподобие…

Землянин отклонил руку Леннара, но тот был настойчив и совал эту отвратительную личинку уже прямо в лицо Гамову. Зачем? Едва ли чтобы убить: во-первых, он сам только что сделал то, что предлагал совершить Константину, ну а во-вторых, есть куда более быстрые и удобные способы отъема жизни.

Леннар повторил:

— Съешь это. Иначе ты не сможешь сопровождать меня, иначе — ты не сможешь помочь своим спутникам, которые прилетели с тобой с голубой планеты. И тогда сардонары убьют их.

Гамов замотал головой, и тогда Леннар отставил в сторонку все рассуждать и, накрепко прихватив шею Константина в мощном локтевом захвате, стал засовывать личинку червя в рот пришельцу. Гамов был далеко не слаб, но тотчас же понял, какая неимоверная сила выступает против него. Он мотал головой, вырывался, стискивал челюсти, но Леннар, орудуя в том числе и ножом, перемазанным в отвратительной слизи, разжал Косте зубы и затолкал-таки скользкое тельце ему в рот. Гамов попытался раскусить эту гадость, чтобы не допустить попадания внутрь своего организма живого существа, причем существа определенно опасного, непредсказуемого. Ничуть не бывало… Личинка проскользнула внутрь с легкостью и податливостью киселя, а на зубах Константина осталась только слизь, покрывающая корпус личинки.

Порождение червя-гарегга провалилось в Костин желудок. Леннар разжал захват и легонько оттолкнул землянина. Гамов, почувствовав себя на свободе, немедленно сунул два пальца в рот с целью тотчас очистить желудок от его страшного содержимого. Не тут-то было! Сколько ни раздражал Константин основание языка, провоцируя рвотные позывы, организм упорно не желал исполнить то, что от него ожидал его хозяин. Возможно, сыграла какую-то роль эта отвратительная слизь, которая, как казалось, напротив, должна была служить прекрасным катализатором нужного Косте физиологического процесса… Леннар наблюдал за действиями землянина без всякого выражения, в его глазах стояли усталость и отрешенность, плохо вяжущиеся с недавней его бурной активностью и заряженностью на действие.

Гамов ворочался на ковре и бормотал, стискивая зубы и чувствуя во рту отвратительный гнилой привкус:

— Зачем?.. Зачем это было нужно?.. Какое ты имеешь… право впихивать в меня эту вашу мерзость?..

Конечно, ему не ответили. Впрочем, Леннар поднял голову, когда Константин встал на ноги и нервно зашагал вокруг горы трупов, к которой присовокупился еще один, не человеческий — труп червя-гарегга с отрубленной головой. Сказать по чести, разобраться в разворачивающемся вокруг него безумии не представлялось возможным. Мотивы, заставлявшие Леннара и убитых им людей поступать в свое время так, а не иначе, тоже не представлялись внятными. Какие мотивы? Какие причины сыграли за то, что он, Константин Гатоb, все еще жив, а вот, верно, некоторые из его спутников — уже нет? Отчего он тут, на этом пиру, быстро окончившемся и похмельем, и кровавой бойней? Зачем? За кого он был принимаем теми людьми, у кого уже не спросишь, не добьешься ответа?

И, наконец, зачем, зачем этот человек, не поколебавшийся пролить кровь десятка без малого людей, в том числе и женщин, вдруг проявляет, кажется, какое-то подобие заботы о нем, Гамове? Человек, которого принимали за мертвого, человек оттуда, из узилища, из серебристого чана, прикрытого отрезом полосатой черно-белой ткани?

В этот момент послышались шаги. Леннар отошел к колонне и, подняв меч гареггина, замер как изваяние.

— И все-таки я не понимаю до конца, что вы предлагаете нам делать, господин Крейцер, — горячилась мадемуазель Камара, в запальчивости открывая свои превосходные голливудские зубы. — Это, как мне кажется, какая-то бессмысленная, опасная, даже преступная авантюра. Нужно действовать по обстоятельствам.

Элькан отозвался тотчас же:

— Что вы имеете в виду под этим — «действовать по обстоятельствам»?

— Я считаю, что нужно связаться с руководством этих людей. В конце концов, мы и прибыли для налаживания контакта, а вы предлагаете едва ли не подготовку каких-то партизанских действий.

— С руководством? Если даже я, который куда ближе этому миру, чем вы все, вместе взятые, до конца не знаю, кто сейчас у них является руководством и какие у этого руководства вообще есть полномочия? Горн захвачен сардонарами, это мы уяснили. Ничего больше узнать пока не удалось, а этот хозяин кабачка… о, мы еще должны благодарить бога, или кого там принято… что он нас не выдаст.

— На улицах этого города очень плохо пахнет.

— Обычный запах средневекового города, — вступил в разговор Хансен, — причем средневекового города после большой крови. Я, кажется, уже начинаю кое-что понимать в структуре местного социума. Навскидку…

— Вот именно, что навскидку, — сказал Элькан. — Дело в том, что это совсем особый мир, которому нет аналогов у вас на Земле. И на моей родной планете тоже не было, а те несколько лет, что я провел сначала на этом Корабле, а потом на Земле, только подтвердили, что параллелей не так уж и много и что сравнивать нужно с большой осторожностью.

— Как сказал великий мыслитель, сравнение — самая опасная риторическая форма, — ввернула Элен Камара.

— В мире Корабля, — продолжал Элькан, — существует огромный разрыв между психологией нынешних обитателей и возможностями рукотворной конструкции, вмещающей этот мир. И тот, кто когда-нибудь получит реальные ключи к тайнам Корабля, тот…

— Ну предположить несложно, — отозвался Абу-Керим, — тот попытается вернуться к высотам предков, наделает множество глупостей и в конце концов погубит и себя, и вверившихся ему людей. Что, не так, почтенный профессор Крейцер?

Элькан поджал губы, отвечать не торопился. Собственно, возражать на ремарку Абу-Керима было совершенно бессмысленно. То, что окружало пятерку спасшихся землян, тоже не располагало к дискуссии. Гости Горна, в позаимствованных у хозяина Снорка дешевеньких, серых накидках на завязочках, шли по кривой и узкой улочке, стиснутой между стен низеньких домов.

Стены, выходящие на улочку, были преимущественно глухими, к тому же неровными и часто обваливались. Кроме того, с располагавшихся на втором ярусе этих строений редких балкончиков вываливали мусор и лили помои. Действовало не хуже обваливающихся кусков штукатурки и фрагментов кровли…

Неудивительно, что, пройдя по подобным узеньким улочкам, земляне не встретили никого, кроме трех или четырех ночных грабителей, действовавших порознь. Одного Абу-Керим зарезал отобранным у самой же жертвы ножом. Прочие поспешили ретироваться. Окраины города, затихшие в преддверии большого зрелища, обещанного вождями сардонаров, поворачивались к гостям пустыми каменными лицами домов и прикрывали веки глухих ставен. Тусклые фонари (так называемые «вечные», и происхождение этого наименования Элькан еще успеет разъяснить своим спутникам) редко-редко встречались у входов в трактиры и ночлежные дома, и изнутри бухали гулко — по словно бы отсыревшему дереву дверей — далекие подземные голоса.

В этой части города сардонаров не было: все победители тысячелетнего Храма и те, кто самонадеянно и беззастенчиво себя к ним причислял, гуляли в историческом центре Горна. Близ площади Гнева, на пешеходной, белым камнем мощенной улице Камиль-о-Гон, а еще в предместье Борго-Лисейо, где сосредоточены были почти все веселые дома столицы Ганахиды…

— Веселый город, — сказал капитан Епанчин. — Напоминает мне средневековые гравюры из учебников истории… Только там почище. Думаю, наш историк-медиевист Мравинский добавил бы по этому вопросу много интересного, будь он с нами. А зачем вы оставались с хозяином наедине, профессор Крейцер? О чем говорили?

Из-за угла вывернула стайка подростков, облаченных в невероятное рванье, но с примесью дорогой трофейной одежды с чужого плеча. Капитану Епанчину, шедшему первым, вдруг бросилось в глаза, во что обуты эти молодые жители городских окраин. На ногах у некоторых красовались грубые деревянные башмаки, а у прочих ступни и щиколотки были плотно обмотаны грубо выделанной кожей. Епанчин вспомнил, что в Средние века примерно такие обмотки приспосабливали на копыта лошадей — для бесшумного передвижения или же затем, чтобы не портить дорогое покрытие…

Элькан ответил после довольно продолжительной паузы — уже после того, как гостей Горна оценили и, решив, что добыча слишком крупна, не по зубам, исчезли:

— Выяснил кое-какие подробности штурма Храма. По сути, этот Снорк очень мало знает… Да и что он может знать? Я выспросил, что удалось, а потом запер его в кладовой.

— Живым? — отрывисто бросил Абу-Керим.

— Мертвым. Он повредил бы нам своим длинным языком.

— Еще недавно вы говорили мне о человеколюбии и о том, как бесценна человеческая жизнь, — почти с удовлетворением заметил террорист.

— Мы пришли, — сухо заметил Элькан и, свернув в проулок, остановился перед высокой и узкой дверью, заостряющейся кверху на манер носа лодки. Постучал.

Дверь открыл длинный, тощий человек с таким же длинным и узким, как дверь, как фигура хозяина дома, носом. У него была серая кожа с желтоватыми пигментными пятнами, серенькие же глаза-щелки, и вообще весь он был соткан из угловатых переходов, из полутонов, из складок своего длинного и нелепого балахона, в который он и кутался, вжимая и без того щуплые плечи. Хотя отнюдь не было холодно… Элькан произнес:

— Ваше имя Валиир?

Тот сощурился и ответил надтреснутым голоском (верно, так заговорила бы ожившая щепка, размоченная в воде):

— Когда-то меня и так звали.

— Вы были первым жрецом-Цензором при ланкарнакском Храме, том, в Нижних землях, Втором Храме?

Человек подпрыгнул, словно ему дали хорошенького пинка. Его глаза жадно, пытливо, лихорадочно вглядывались в посетителя и в тех, кто стоял в серых накидках за его спиной… Элькан спросил:

— Ну? Или мне продолжать говорить, чтобы весь квартал знал, кто здесь живет?

— Входите, входите! — придушенно пискнул человек.

Пятеро беглецов вслед за перепутанным и кутающимся в свои одеяния хозяином вошли в весьма просторную комнату, полностью занятую под опочивальню. Здесь были кровати и лежбища на любой вкус: и почти полноценное ложе на две персоны, застеленное грязной тканью; и топчан; и кровать, сколоченная из темных досок, с матрацем, верно вмещающим целую цивилизацию паразитов; и подстилка, брошенная на пол… А еще можно было улечься на громаднейших размеров сундуке, окованном металлом, на нем-то и расположилось ушастое, похожее на собаку существо с шерстью рябой и клочковатой.

Элькан тотчас же оценил все это изобилие и спросил с ходу:

— Кто с тобой живет?

— Я… один. Я один, вот еще собака, только… Только я не могу… я не могу спать все время на одном и том же месте, я постоянно перекладываюсь, чтобы… чтобы успокоиться, — тряся нижней губой, быстро пояснил странный хозяин, который, если верить словам Элькана, был жрецом-Цензором при Втором Храме, что в Ланкарнаке, столице Нижней земли Арламдора.

Впрочем, что значит — верить? Чтобы верить, нужно хотя бы понимать, о чем идет разговор, а спутники профессора Крейцера, разумеется, были лишены этого удовольствия.

— А вы меня узнаёте, брат Валиир? Тот вздрогнул:

— Я уже сложил с себя сан… и не надо…

— Проще говоря, вы не желаете распространяться о своем храмовническом прошлом, брат Цензор, и самовольно отказались от сана, хотя вас никто не низлагал, — сказал Элькан. — Так вы меня узнаёте? Присмотритесь. Мы знавали друг друга в Ланкарнаке.

Хозяин сощурился и вдруг, растянув морщины на лице в нелепом, щелеватом подобии улыбки, проговорил:

— Конечно. Нуда, я узнаю вас, храни нас пресветлый Ааааму! Вы… ты… Брат Караал, Толкователь, один из Трех?

— Да, почтенный, в свое время я носил и это имя, — сказал многоликий Элькан. — Именно под ним ты меня и знал в ланкарнакском Храме.

— Что вы говорите этому очередному… красавцу? — со скепсисом осведомилась Элен Камара.

— Он в некотором роде мой бывший коллега. Как вы — нынешние. У меня вообще разносторонняя деятельность, и куда более продолжительная, чем вы способны представить, — откликнулся Элькан. — Думаю, что встречи с моими бывшими соратниками будут здесь частыми. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться, потому что иначе у нас мало шансов. Ну что, брат Валиир, как протекли годы без Храма? — сменив тон и говоря более протяжно, с хорошо поставленной грустной ноткой, обратился он к тощему человеку, экс-Цензору и, стало быть, знатоку местных древностей.

— В размышлении и молитве, — заученно ответил тот. — Если богам угодно посылать нам эти испытания и проверять, устоим ли мы в вере и соблюдем ли каноны Чистоты, заповеданной нам Первосвященниками и пращурами, то, значит, так и должно быть.

— Что-то слишком много испытаний, и катятся они одно за другим как волны, — сказал Элькан. — Сначала против Храма выступили Леннар и его Обращенные, потом появились сардонары во главе с многоустым Акилом и бесноватым Грендамом. Этим последним, как известно, удалось взять штурмом твердыню Первого. Теперь в городе воцарился сущий ад. Бегут отсюда, бегут сюда, многие не понимают, куда деться и за что, за какие грехи все это выпало на их короткую жизнь. Не слишком ли много испытаний?

— Куда ты клонишь, брат Караал? Или лучше называть тебя Эльканом, ведь под этим именем ты известен в среде Обращенных, верно? — отбросив подпрыгивающий, пугливый тон, в упор спросил хозяин дома.

— Ну полноте, — возразил Элькан, — как говорят на одной прекрасной планете, хорошего человека должно быть много, а значит, и много имен иметь не возбраняется. Зови меня, как тебе удобнее. В свою очередь могу обещать тебе то же. Если, конечно, тебе не нравится прежнее твое имя — храмовое, омм-Валиир, брат Валиир.

— Что тебе от меня нужно?

— Помощь, — коротко ответил Элькан. — Потом я уйду так же тихо, как и пришел… Ты, как жрец-Цензор, имел доступ к архивным хранилищам Храма. Не исключаю, что у тебя и сейчас есть часть храмовых архивов. Не так уж и много места занимают иные ценные и порой очень древние вещи, в том числе книги, артефакты, храмовое имущество, предназначенное для отправления ритуалов. Кое-что из мной перечисленного может храниться ну вот, скажем, в этом замечательном сундуке, на который ты переселяешься с кровати во время бессонницы.

— Значит, тебе нужен…

— План подземелий Горна, — закончил Элькан. — Он нужен мне и моим спутникам.

— И ты думаешь, что этот план у меня есть?

— Я не исключаю этого.

— А не допускаешь ли ты, бывший брат Караал, что точно такие же сведения о подземельях Горна, равно как о тайных сооружениях в любых землях нашего мира и даже о ходах сообщения МЕЖДУ ними, могут храниться и у сардонаров?

В то время как профессор Крейцер на незнакомом языке беседовал с хозяином дома, четверо землян — капитан Епанчин, Хансен, Камара и Абу-Керим — вели свой разговор.

— С самого начала… с самого что ни на есть начала этот чертов проект не заладился, — нервно начала Элен Камара. — В самом деле, довериться русским в ряде фундаментальных, принципиальных вопросов! Допустить, чтобы безопасность работ глобального масштаба была вверена едва ли не КГБ!

— Мадемуазель Камара! Согласитесь, по меньшей мере нелепо, стоя здесь, в сотнях тысяч километров от Земли, видеть во всем руку Москвы и привычно возлагать вину за все мыслимые просчеты на российские спецслужбы, — спокойно произнес капитан Епанчин. — Никакие аналитические выкладки не могли верно предугадать, просчитать то, что нас ожидало тут, в Корабле. Кто мог указать итоги этого первого контакта, последствия, особенности? Между прочим, в расчетные массивы данных закладывалось и такое милое предположение, что нас уничтожат, не дав проникнуть вот сюда, внутрь. А мы проникли!.. Дошли. Увидели. Не могу, конечно, сказать, что увиденное мне нравится…

— У меня так и вовсе перед глазами бойня в транспортном шлюзе и этот проклятый туман, который спускался со свода, со стен, — тихо сказал Хансен.

— А мне нравится вот это жилище, — решительно заявил Абу-Керим. — Подобрано со вкусом… Лежаки вот эти… Merde! Напоминает мое лежбище в парижском предместье. Я там провел несколько лет, когда совсем уж было потерял интерес к жизни. А что жалуетесь вы? Ведь жизнь на Земле скучна. Пресное блюдо… А тут такой острый, пикантный соус! И вы еще недовольны, господа?

— Вот что, — вмешался Епанчин, — скажу я, как капитан экипажа базовой станции. Ты, Керим, давай не будешь про скучную жизнь, в России у нас сам знаешь… Теперь вот что. Главное. Этот полет с самого начала мыслился как АВАНТЮРА. И все мы проходили подготовку сообразно этой характеристике проекта. Я не оправдываю Абу-Керима, захват его людьми Координационного центра в Москве, и свое он получит не сейчас, так после! Но!.. Присутствие трех террористов на борту наших кораблей ничего не изменило. С самого начала мы существуем не в нашей системе координат, живем не в своей среде, играем не на наших условиях. Нечего соваться в чужой монастырь со своим уставом… Нам остается просто выжить, — добавил он последние две фразы по-русски и умолк, не намереваясь их переводить.

Тут к ним присоединился и Элькан. Он что-то быстро пробормотал в ответ на слова Епанчина касательно того, что им «остается просто выжить». Видимо, ему удалось договорить со своим бывшим собратом по Храму (тому, в Нижних землях). Он присел на сундук, обшитый металлом, и весело пробарабанил по нему длинную дробь полусогнутыми пальцами.

— Сойди, — сухо сказал ему тощий хозяин и, смахнув с крышки все, лязгнул замком и открыл сундук.

Поверх открывшихся пыльных книг лежал охранный знак Благолепия — выдавленное на металле изображение распяленной человеческой пятерни. Элькан удовлетворенно качнул головой и кивнул, указывая на частный архив:

— Я думаю, здесь у тебя найдутся координаты всех площадей Гнева в этом мире.

— Посмотрим, — проворчал бывший брат Валиир, наполовину погружая свое длинное, согбенное тело в пыльные внутренности старого сундука.

В Верхних и Нижних землях, еще недавно всецело находящихся под властью Храма (за малым исключением), очень любят казни.

Казнь — яркое и запоминающееся действо. С шумом, с помпой, с большими толками в народе. Казни ждали как праздника, а в некоторых наречиях Верхних и Нижних земель понятия «казнь» и «праздник» даже обозначались одним и тем же словом. Казни давали пищу для обсуждений. Казни были самым желанным зрелищем для народа, лишенного почти всех жизненных благ. Влача существование серое и убогое, не видя удовольствия в жизни, эти милые люди находили удовольствие в смерти. Пусть в чужой, зато какой красивой, какой эффектной! Опять же пища не только для перетолков, но и для желудков… Но об этом пока не надо…

Еще в древности, в первые века Первосвященства, Храм наложил полный и категорический запрет на светское искусство, научные, в особенности медицинские, исследования и на словесное творчество. Те немногие из рожденных в Корабле, кто ощущал в себе неизбывный творческий зуд, страстную и ничем не унимаемую тягу к созданию нового или же углублению, совершенствованию уже известного, по этому закону приходили под руку Храма. После определенных испытаний либо становились посвященными и сопричастными ордену Ревнителей и занимались любимым делом в рамках дозволенного уже под эгидой Храма, либо подпадали под действие сурового запрета. За несколько абзацев самобытного текста — кара. За искусное врачевание хвори, доселе не поддававшейся излечению и выкашивавшей население, — пытка или казнь. За изящную статуэтку в честь одного из богов, вырезанную из дерева или из камня, — кара, суровая кара. За искусно выкованный меч, украшенный великолепно отделанной рукоятью с резьбой и именным тиснением, — застенок и пытка.

И только при подготовке к казни ремесленники и мастера могли пустить в ход все свои таланты и умения, и даже находились такие наивные и страстные, что проявляли себя в полную силу. Храм великодушно принимал шедевр и прощал того, кто его изготовил: все-таки закон есть закон. В землях, где были запрещены театр, скульптура, светская музыка, живопись, наложены запреты на эксперименты в архитектуре и большинстве ремесел, где сознательно душилось развитие медицины, только подготовка к Большому гликко, красочному аутодафе, позволяла людям творческим и знающим показать себя. В летописях Храма уцелели многословные описания эшафотов древних правителей, желающих перещеголять друг друга в том, кто же эффектнее, сценичнее, торжественнее, завлекательнее умертвит своих подданных. Остались великолепные оды природе, баллады прекрасным женщинам и гимны богам, приуроченные к эффектным обезглавливаниям, ловким расчленениям, милосердным повешениям и иным методам отнятия жизни по мере фантазии отправителей этих жутких действ. Казни проводились на центральных площадях стольных городов, и все места для публичных казней носили одно и то же название, пусть на разных наречиях: площадь Гнева. До дня казни площади могли носить любое другое и сколь угодно древнее название. Но в день торжества это название менялось на ритуальное. Собственно, так называемое Большое гликко Аньяна Красноглазого и родилось из неуемного желания обставить последнюю жизненную коллизию наилучшим образом… Что ж… похвально, весьма похвально.

Эту церемонию торжественного умерщвления приурочили к официальному введению во власть двоих соправителей сардонаров — Акила и Грендама. Когда последний из них произносил свою пламенную речь, приведенную выше, часть торжественной церемонии уже была показана благодарным зрителям. Так, несколько музыкантов представили на суд досужих городских зевак великолепный гимн со словами: «Освобождение, как легка ноша твоя, что ломает мне шею и плечи…» Варварская музыка, грохот, лязг и вой, производимые десятком инструментов из запасов Храма, летела над площадью вперемешку с неистовым словесным речитативом. Глотки у певцов были будь здоров…

Наполнившие площадь и подступы к ней толпы народа были в полнейшем восторге.

Девушки-жрицы на ребрах пирамиды вращали бедрами в прихотливом ритуальном танце. Несколько гареггинов во главе с новым любимцем Акила гареггином Ноэлем непрерывно парили над лобным местом на высоте двадцати — тридцати анниев, реяли по ветру длинные стяги, размалеванные в цвета сардонаров и украшенные довольно похоже выписанными ликами Акила и Грендама. (Живописец, в свободное от казней время пробавлявшийся окраской стен в серый и черный цвета, уж расстарался.) Нескольких осужденных, выведя на самое навершие пирамиды, напоили из резного ковшика прохладным питьем, зачем-то придавшим им сил. Питье тоже было частью ритуала, как несложно догадаться, потому что варили его по старинным рецептам бывшие повара Храма, ныне перешедшие на службу к сардонарам. Питье было великолепным, одним из его компонентов была желчь червя гарегга. И — вопреки затерянному в далеких и неизвестных здесь мирах изречению «Рожденный ползать летать не может» — именно эта желчь червя, часть того, кто ползает, вызывала у осужденных желание взлететь. После напитка все было легко, все было забавно, и даже то, что привязали осужденных к особым образом обтесанным бревнам и сбросили вниз по ступеням пирамиды, не вызывало вопросов… А смотрелось со стороны очень эффектно! Увлекались даже те, кто был осужден… Приветствовали катящихся к подножию пирамиды восторженными криками. Те отвечали снизу, еще не чувствуя и не осознавая, что в теле не осталось практически ни одной целой косточки. Только несколько счастливцев не прокатились до последней ступени пирамиды живыми — размозжили череп. Конечно, это была недоработка, но осужденных на смерть было достаточно, для того чтобы не почувствовать досадную недостачу…

Вокруг пирамиды были расставлены на возвышениях орудия пытки. И зрителям, и одурманенным напитком осужденным они казались игрушками, сущей забавой. Характерно, что к этим снарядам не полагалось профессиональных палачей, а орудовали (под зорким присмотром гареггинов, конечно) выборные либо добровольцы из числа зрителей. Помнится, такую же штуку вводил у себя в государстве Петр Алексеевич, когда заставлял своих приближенных и бояр собственноручно рубить головы мятежным стрельцам. Правда, в отличие от земляков Акила и Грендама относился он к этой самодеятельности со всей серьезностью…

Горнская толпа выла от удовольствия и перекатывалась волнами. Расчлененное на хитрой конструкции, предназначенной для пытки, тело бывшего Ревнителя разорвали, так сказать, на сувениры. Кроме того, в столице процветало людоедство… К чему пропадать свежему мясу?

Стоя над бушующим людским морем, Акил жестом велел Ноэлю подлететь к нему:

— Свяжись с Таэллом и скажи ему, пусть подготовит своих пленников. Будем красиво представлять. Пора.

В то время как Ноэль отправился улаживать вопрос с Леннаром и его высокочтимым по канону убийцей, Грендам приказал возвести на пирамиду первую партию из числа захваченных в шлюзе землян. С них предварительно сняли скафандры, оставив, однако, оранжевые комбинезоны, частью забрызганные кровью. Красное и даже багрово-бурое красиво смотрится на оранжевом, решили местные эстеты.

— Это кто ж такие?

— Да, говорят, сам многоустый Акил захватил в битве. Там в пещере, где отлетела жизнь самого Леннара.

— Болтаешь…

— Если бы я, сынок, болтал, так не дожил бы до седых волос.

— Вона какие яркие-то, ткань на одеждах-то как будто из лавки толстого Векки, а у него на входе-то три зеленых фонаря висят, первая гильдия-то! Не укупишь…

— Толстого Векку позавчера зарезали, а весь скарб растащили, так что, может, и твоя правда.

— Во имя Леннара!..

— Ну ты лучше язык придержи. Не дело тебе высокое имя произносить, это уж пусть сильные да власти предержащие балуются, а мы лучше старыми божками божиться будем. Не зевай, Коро! Бери секиру, руби ему сначала руку, а потом и голову. Вон как смеется!

— Опоили, знамо… Такое пойло, из Илдызовых подвалов. Веселящий напиток. От него боль как рукой снимает, хоть по живому режь, а все ничего не чуешь… Но недолго.

Одного из землян, канадского медика Саньоля, привязали к бревну и скинули с пирамиды. Тут его уже ждали любопытствующие. Одурманенный напитком, чувствующий во всем теле приятное жжение и покалывание, медик Саньоль выплюнул изо рта кровь и улыбнулся лохматой и страшной толпе. Его подхватили и, на пути к одному из пыточных снарядов вырвав из ляжки здоровенный кусок мяса вместе со штаниной комбинезона, подвесили кверху ногами к станине. Саньоль раскачивался, и по его горлу непрерывной теплой, тошнотворной волной текла кровь. Несмотря на эту легкую тошноту, Саньолю не было больно, приступала скорее легкая досада: дескать, что это вы со мной делаете, господа? Нельзя ли как-то поприличнее обращаться с гостями?

Бортинженера Корнеева скатили с пирамиды так удачно, что у него даже не замутилось сознание и он видел смеющиеся, свежие лица и белые зубы, обнаженные женские руки, плечи и груди, едва прикрытые редкой сеточкой с приплетенными к ней ритуальными амулетами. Корнеев равнодушно смотрел на то, как его подхватывает толпа, двумя взмахами кривого черного ножа, верно выточенного из обломка скальной породы, отделяет от бревна и тащит по кровавым следам, оставленным вот уже почти десятком предшественников Корнеева, пущенных вниз с пирамиды. Двое невысоких волосатых бородачей с руками узловатыми и мощными, как корни деревьев, просунули ноги Корнеева в какие-то петли, нисколько не смущаясь тем обстоятельством, что правая нога с открытым переломом берцовой кости болтается как косичка у тряпичной куклы. Корнеев тоже не чувствовал… Боль накатила вдруг и сразу, она была такой, что бортинженера перекрутило и разорвало, и он был счастливец, что не успел прожить еще хотя бы десять секунд и что даже не успел пискнуть «Мама!» и зареветь дико, утробно, на одной ноте.

Астроному Дж. Кейхелу, которого разрезали на части, пришлось хуже. Еще хуже пришлось следующим трем жертвам, на которых натравили низкорослых, уродливых псов с мощными челюстями. От тварей пришлось отбиваться уже после того, как закончилось обезболивающее.

Те из осужденных, что стояли на вершине пирамиды, приглядывались к происходящему возле ее основания с явным ИНТЕРЕСОМ. Кто-то из землян даже заметил деловито, что против собак следовало применить другую тактику.

С таким же выражением на Земле обсуждались футбольные матчи или плановые постановления правительства.

Напиток, танцующий в ковшике в нежных руках жриц, действовал так же безотказно и пленительно, как и сотни лет назад.

И не все видели, как рыжеволосый соправитель Акил, получив коротенькое сообщение от оказавшегося возле него гареггина, переменился в лице. Перепрыгнув на гравиплатформу, рядом со своим любимцем Ноэлем он пролетел над запруженной площадью, над крышами примыкавших к ней домов. И, снизившись до двух анниев над уровнем мостовой, исчез в полуразрушенной арке Реббо-бер-Дар (Справедливости), уже переименованной в арку Сардонаров.

Не заметив того, что Акила уже нет за его спиной, Грендам под грохот инструментов, большинству из которых он не знал и названия, вещал:

— Наше дело истинное! Не поколеблемся! Убей бога — освободи бога! Крови, храбрые мои соплеменники!..

Пламенная эта речь не мешала ему ковырять в зубах желтым, твердым ногтем на правом мизинце. На завтрак было нежнейшее филе собственного Грендамова охранника, накануне несчастливо наткнувшегося на саблю…

Прорицатель Грендам наслаждался и этим своим исключительным правом потреблять в пищу себе подобных. По установившемуся закону людоедами могли быть только сардонары, впитывающие таким образом достоинства употребляемого ими в пищу субъекта и переваривающие (а следовательно, уничтожающие) его недостатки и откровенные пороки. Как то: непокорство, лень, гордыня, злоба и зависть, да и мало ли грехов в этом и иных мирах! Усваивая мясо мертвеца, легитимный каннибал тем самым улучшает покойного посмертно, оставляет о нем добрую память. Очень милосердное отношение к людям… Сардонары считают ТАК на полном серьезе. Если вам придется оказаться в желудке высокопоставленного сардонара, знайте, что это высокая честь.

— Ну подходите, что ли, — тихо проговорил Костя Гамов, неподвижно глядя на то, как в пиршественный зал, ныне ставший местом бойни, по одному втягиваются желтоглазые, низкорослые воины, похожие на ту парочку стражников, что освободили его из узилища и под сопровождением гареггина привезли сюда. А может, эти двое тут и присутствовали. — Посмотрим, какие вы…

Но те не спешили «смотреть». Входя в зал, они один за другим выстраивались в шеренгу, все удлиняющийся фланг которой упирался в окровавленный ковер посреди зала. На Гамова они старались не смотреть, а если и поглядывали, то быстро, почти пугливо, стараясь не отрывать глаз от оцепенелой, мертвой точки в пространстве где-то прямо перед ними.

Леннара, словно слившегося с темной колонной и медленно отходящего еще дальше, в стенную нишу, они не видели.

Тут приоткрытая створка двери, через которую один за другим просачивались желтолицые стражники, содрогнулась от мощного удара и распахнулась, описав на петлях оборот и грохнув в стену. Появился Акил. Его сопровождали два гареггина, Ноэль и Исо. Оба словно отштампованы по одному, неоднократно воспроизведенному выше, образцу: высокие, гибкие, смуглокожие, с плавными, хищными движениями. С нежной, детской кожей и свободными от мимических движений лицами. Акил казался не столь пластичным и был куда более кряжист и просторен в плечах, чем его гвардейцы, в его походке и стати чувствовалась настоящая военная выправка. Впрочем, что удивительного? Ведь в свое время он состоял в ордене Ревнителей и получил превосходную всестороннюю подготовку, а именно — окончил военную школу Ревнителей, прошел обучение в ряде храмовых меренгов[4] в том числе правовом и медицинском. А еще за его спиной были два курса обучения в Большом Басуале,[5] куда попадают лишь очень немногие из числа проходящих подготовку в Храме.

Твердое лицо соправителя сардонаров чуть припухло, на виске пульсировала синяя жилка. Пройдя вдоль ряда стражников, уступающих ему ростом на голову, Акил поравнялся с неподвижно замершим Гамовым и остановился в трех шагах от землянина.

— Ну не думал, что придется познакомиться раньше, чем на Большом гликко, — отрывисто сказал Акил. — Я знаю, ты не можешь меня понимать, а если вдруг и понимаешь, то это знание вручено тебе моими врагами. Но я все равно скажу. Мне известно, что тут произошло. Эти глупцы, которым я вверил только малую долю власти, тотчас же поспешили ею злоупотребить. Решили поиграть дорогими игрушками. Доставили сюда тебя, доставили тело Леннара. Они правильно сделали, что умерли. То есть — ты убил их, так? Иначе их убил бы я.

— Среди женщин, которые находились ночью в этом зале, была твоя племянница Лейна, многоустый Акил, — из-за плеча хозяина подал голос гареггин Ноэль.

— В самом деле? — встрепенулся и повысил было голос Акил, но тотчас же вернулся к прежней спокойной манере держать себя. — Так… С этой глупой девчонкой разберусь после, сейчас важнее определить, ЧТО произошло тут ночью.

— Развязать язык. Пытать, — коротко высказался гареггин Исо.

— Кого? Ты говоришь об этом неизвестном, который сразил Леннара? Я даже не буду объяснять тебе всю глупость, что вложена в твои слова. Его меч весь в крови таких же гареггинов, как ты. Не менее быстрых. Не менее сильных, нисколько не менее живучих. Попробуй отобрать этот меч…

— Это приказ?

Акил не ответил, он пошевелился, становясь к Гамову вполоборота, и снова заговорил. Константину неожиданно пришло в голову, что эти местные до смешного любят позу, необязательный красивый жест. Эффект, который превыше эффективности. Красивое, самоцельное слово, само звучание которого важнее причины, его породившей. Что этот рыжий хочет донести до него, Гамова?.. Ведь наверняка понял еще там, в шлюзе, что эти чужаки не их мира, что они пришли извне, ну скажем, из Великой пустоты, или как там еще может именоваться мировое пространство в местных космогонических мифах?.. А этот рыжий непохож на человека глупого и напыщенного. Между тем непохожий на глупца Акил говорил: — Со временем мы сможем понять друг друга. Надеюсь, это произойдет не слишком поздно… Ноэль! Покажи ему.

Выступивший из-за спины рыжеволосого соправителя сардонаров гареггин Ноэль протянул Гамову плоскую металлическую табличку, на которой был вытеснен четкий медальный профиль. Передавая табличку, гареггин произнес певучее имя: «Лиэннааар». Гамов машинально принял, взглянул… Он сразу узнал это характерное лицо. Хотя почти и не наблюдал Леннара в профиль. Он видел его окровавленным, с проломленной лицевой костью и запекшейся кровью, он видел его в действии и даже пытался помешать, и Леннар с полным основанием мог бы умертвить и его самого, Константина Гамова. И вот тут, разглядывая четкий профиль на желтоватом металле, землянин вдруг понял, что человек, которого он ударил дымящейся гравиплатформой по лицу, там, в транспортном шлюзе, — он и есть человек из котла, он и есть убийца гареггинов, он и есть Леннар, притаившийся тут, в зале, у колонны, отступивший в полумрак укромной ниши. И этот Леннар, верно, представляет особенную ценность вот для этого рыжеволосого, и его смуглых охранников, и вот для этих бессловесных желтоглазых болванов, вытянувшихся в шеренгу…

Не довершая в мозгу этой логической цепочки, Константин отрицательно покачал головой, хотя непонятно, к чему относилось его отрицание. Кроме того, у этих пришельцев, хоть и похожих до поразительности на земных людей, могла быть кардинально отличная система жестов, и разве что боги Великой пустоты ведают, что может усмотреть в этом покачивании Костиной головы рядовой гареггин и даже сам многоустый Акил…

Акил резко выдохнул. Пахло от него чем-то сладковатым и не то чтобы неприятно, но чувствовался в этом аромате резкий химический, медикаментозный запах, словно рыжеволосый Акил только что вышел из кабинета современного земного стоматолога. Акил произнес, показывая безупречные, крепкие зубы:

— Он ничего нам не скажет. Он, даже если бы хотел, не сумел бы донести… Потребуется время, чтобы его понять, а этого-то времени у нас и нет. Нужно найти оставшихся в живых… Что ты говорил о моей племяннице, Ноэль?

— Она была здесь.

— Но ее трупа я не вижу, — хладнокровно произнес Акил. — Обыщите зал. Тщательно обыщите весь дом, раздери вас демоны Илдыза!

— А что с ним? — Ноэль указал на Гамова.

— А что с ним? — повторил Акил. — Зачем он нам без трупа Леннара? Ведь он только вспомогательная деталь церемониала. Конечно, мы можем обойтись без всей этой шелухи, но сколько потребуется Грендаму, чтобы перезарядить настроения толпы, чтобы переключить их на другой раздражитель? Или вы не понимаете, ЧТО произошло, жалкие недоумки? У нас ИСЧЕЗ БОГ, пусть не живой, путь это даже труп бога, все равно это существо высшего порядка, опора, столп нашей веры! А ты киваешь на пришельца, задаешь глупые, никчемные вопросы…

Ноэль — редкость для гареггина — был довольно умен. Но сейчас не требовалось никакого ума, чтобы понять призыв Акила: действовать, действовать, вызнать всю подноготную, найти, найти!.. Гареггин Ноэль повернулся к стражникам и жестами отдал им соответствующие распоряжения, после чего шеренга рассыпалась и стражники с удивительным суетливым проворством, делающим их чем-то сродни крысам, хлынули во все стороны. Кто-то досматривал трупы, с интересом раздвигая одежды и залезая всей пятерней в страшные рубленые раны; кто-то шел по периметру стен, а один из стражников, верно обладающий самым острым чутьем, нашел и отпер небольшую дверку, за которой обнаружил около десятка женщин. Живых. Полумертвых и находящихся в обмороке, слабо поскуливающих, как побитое животное. Только одна стояла у двери. И эта единственная, как только стражник отпер дверку, немедленно дала ему по физиономии так, что низкорослого желтоглазика отнесло от входа в тайную комнату, а челюсть тоскливо заныла. Женщина, от широкой своей души хватившая по морде спасителя, была Лейна. Племянница Акила тотчас же заявила, что их слишком долго продержали взаперти, не вызволяя из ловушки, и что она в бешенстве. Подтверждая это свое мнение, она в гневе вырвала короткое метательное копье — миэлл у ближайшего стражника и врезала тому по спине раз и другой так, что тот взвыл коротко и затрясся, как от холода.

Подошел рыжеволосый соправитель Акил. Он спросил очень спокойно:

— Что тут произошло?

— Червячки захотели показать нам свои трофеи.

— Червячки? — перебил Акил.

— А что, дядя, ты не знаешь, что так за глаза называют гареггинов? Так вот, двое твоих червячков захотели позабавиться и потешить наших девочек. Таэлл велел притащить из узилища этих двоих… Вот его и Леннара, — кивнула в сторону Гамова девушка. — Но великий Леннар оказался не так уж и мертв, как опрометчиво посчитали наши распорядители торжества. Он восстал из мертвых, взял у одного из парней меч и всех порешил. Твои хваленые гареггины, дядя, смотрелись против Леннара как сущие щенки, те, что жмутся и дохнут по подземельям городов.

— Леннар?! — загремел Акил. — Так он жив?! — Да.

Ноздри рыжеволосого Акила раздулись и затрепетали. На щеках его проступил румянец, нижняя губа капризно выпятилась вперед, и вот тут бывший храмовник вырвал из рук верного Ноэля боевой шест-хван и коротко, без замаха, вогнал его в бок желтоглазому стражнику. Не разбирая — просто тому, кто стоял ближе прочих. Тот упал не простонав.

Расточив таким непринужденным образом вспышку своего гнева и сорвав эмоции на невинном, Акил повторил уже с утвердительной интонацией:

— Так он жив… Та-ак… Илдыз и бездна! Где же он, наш живой и воплощенный?

— За то время, пока я сидела в этой боковой комнатке, он мог уже перебраться, верно, да хоть в центральные секции к Обращенным! — дерзко ответила Лейна.

— Это Леннар убил тех, кто в этом зале? — продолжал выспрашивать строгий дядя.

— Он. А кто же еще? Этот, который там торчит, сразу перепился с благоволения наших дур, да и обожрался мясного желе из криннского кармагг-йолля так, что только икал, рот все время приоткрыт, слюна течет, а глаза красные и бессмысленные, — насмешливо отчеканила Лейна. — Он сначала и есть не хотел, так нет же, угостили…

Акил сделал движение рукой, и тотчас же два стоящих за его спиной гареггина, Ноэль и Исо, сорвались с места, словно их смахнуло накатившим ветровым валом. Гареггины оказались подле Гамова, и Ноэль перехватил запястье правой, безоружной, руки; левая же кисть землянина ощутила на себе давящую хватку лобастого Исо, молчаливого, упорного. Сопя, Исо вырвал окровавленный клинок из пальцев Константина и отбросил прочь, вслепую, себе за спину — прямо на трупы. Вырваться Гамов и не пытался. Уложат на месте, не дожидаясь прямого приказа Акила. Зря тот, кого они ищут, не поубивал насмерть всех этих болтливых баб. Вон как все переменилось после нескольких слов этой девчонки!

Поймав себя на этой мысли, Гамов вдруг похолодел. Верно, в самом деле жизнь человеческая до смешного дешева в пределе этого гигантского металлического склепа на орбите Луны, раз он так скоро напитался здешними настроениями. Хотя полно!.. Какая Луна? Какая орбита? Разве вот эти желтоглазые стражники, ничтожества, которых легко принимают за разменную монету, которых дергают, швыряют и убивают — разве они могут представить себе эти понятия? Разве их мозг вмещает хотя бы отдаленное представление о том, что есть иные миры, поразительно не похожие на это воплощенное пыльное средневековье, вдруг напитавшееся свежей кровью? «Смешно, Константин. И не думай!.. Что толку? Нет никакого сомнения в том, что тебя убьют по первому знаку. Не прикидывая, не колеблясь…» Гамов расслабил руки, показывая, что он не думает сопротивляться. Акил смотрел издали — не шевелясь, не мигая. Девушка, его племянница, что-то звонко втолковывала своему властительному дядюшке, обильно и выразительно жестикулируя и время от времени обводя красивым движением стены зала. «Милосердие, Костя, милосердие!.. Ты сам заступился за эту милейшую девицу, ты с риском для собственной жизни остановил руку этого… как его… Леннара. И вот теперь она тебя закопает. Хотя сомневаюсь, что тут принято хоронить умерших. Ну в землю…»

Акил все еще смотрел на него. Потом сказал:

— Значит, он здесь, значит, он жив. Какая поразительная живучесть, что ж… Впрочем, это не какой-нибудь желтоглазый… отнорыш крысиный.

— Нужно выставить патрули, нужно немедленно поставить Горн на особое положение! — воскликнула Лейна, и ее темные глаза засверкали, скривились губы. — Нельзя так оставить, чтобы… безнаказанным!..

— Да где ты его сейчас найдешь, — откликнулся Акил. — Особое положение… Сделать ситуацию в городе более особой, чем она таковой является с момента штурма Первого, — это вряд ли. Леннар знает этот город, хотя не так часто тут бывал. Выловить его сейчас в этом мутном мареве… Нет, невозможно. Только дело случая. Вся моя жизнь в последнее время — прямое следствие случая.

— Неужели нельзя его найти? Дядя, ведь твои гареггины, твои хваленые гареггины так быстры, и если бросить на поиски даже самого Леннара два их десятка, то…

— На поиски Леннара! Помни, Лейна, что наша религия обожествляет его перед лицом истинно верующих! — перебил он, употребляя положенные по канону обороты. — К тому же что его искать? Конечно, мы бросим на поиски все силы, каждый истинный сардонар вольет свою струйку крови, струйку пота в общее дело этих поисков… Но! Я тебе и так скажу, куда он сейчас направится. Ты и сама угадаешь… Только чуть-чуть напрягись…

— На площадь Гнева, — проронила она, наморщив лоб. — Ну конечно…

— Там сейчас забавно, — сказал гареггин Ноэль. — Так что делать с этим? — Акил, рассеянно щурясь, медленно подходил к Гамову, запястье которого все еще обвивали железным кольцом пальцы Исо. — Положить вместе с теми?

Рывком, в который Константин вложил всю свою силу, он выдернул кисть из тисков Исо и тотчас же ударил локтем под ребра гареггина. Того качнуло назад, но Гамов был почти уверен, что боли не было, нет, что-то вроде раздавленной досады: дескать, как, этот еще барахтается?.. Гамова потянуло к темному ковру в центре зала, к залитым кровью блюдам и к телам гареггинов, в руках и на амуниции которых еще можно найти какое-никакое оружие. Гамова повлекло к ближайшему из боевых шестов-хванов, он подхватил прохладное отполированное древко, перепачканное пряным соком каких-то ягод и — вперемешку — кровью. Навстречу ему шарахнулись трое желтоглазых, Константин крикнул и взмахнул шестом — двое отшатнулись, третий же замешкался, глядя в лицо пришельцу своими мутными, бессмысленными глазками, на дне которых дохлым червячком зашевелился страх. Гамов ударил его шестом, легко пробив трапециевидную мышцу чуть повыше лопатки, и метнулся к выходу из зала, где стояли еще двое гареггинов.

Его обезоружили в два счета, сбили с ног, не нанеся и царапины, он еще успел, переворачиваясь в воздухе и до одурения и «морского» шума в ушах стиснув челюсти, пнуть одного из гареггинов ногой в живот. Пресс у того оказался железный. Все равно что ударить по отопительной батарее, как в детстве, дилетантски тренируя удар…

Акил добрался до сбитого с ног пришельца в несколько громадных шагов, почти прыжков, почти звериных… Он склонился над Гамовым, но Константин не увидел на его лице ни злобы, ни гнева. Нет!.. Рыжеволосый Акил рассматривал его с определенным интересом и даже с долей свирепой симпатии, с какой, верно, сытый хищник разглядывает случайную жертву, размышляя, сожрать сейчас или оставить на ужин, впрок.

— Ну что же, — наконец сказал он, — давно я не видел, чтобы с такой живостью кидались на гареггинов. В последний раз это были Обращенные во главе с самим… Это не Обращенный. Он другой. Интересно будет его прощупать. Нет, Исо, не смотри таким свирепым взглядом, он еще мне понадобится.

— Позволь, мудрый, мы пока только подвесим его на крючья за ребра, — сказал добрый Ноэль, и на его полудетском лице проскользнула нетерпеливая гримаса.

— И это лишнее… тем более что он оказал мне услугу. Задержал руку Леннара, когда тот хотел добить Лейну, вот эту мою строптивую племянницу. Так что я в некотором роде у него в долгу. Не каждый осмелится остановить руку бога, даже такого потрепанного…

Последние три слова, впрочем, Акил произнес так негромко, что расслышал их только Гамов. Единственный, кто не мог понять их смысл.

Элькан поднял тускло рдеющий факел. Тот предательски потрескивал и должен был вот-вот потухнуть. То, что все еще освещал этот факел, было давно в единой цветовой гамме, бедной красками и оттенками. Серые стены, серые перекрытия, черные глазницы ниш и вентиляционных ходов, темно-серая полоса прохода под ногами, изредка перебиваемая участками выходящей на поверхность глинистой красноватой жижи. Жижа местами спеклась в густую массу, кое-где, напротив, стала совсем жидкой и булькала фонтанчиками, словно снизу, из глубин, выходил воздух. Коридор то сужался до ширины обычного воздуховода, где не разойтись и двоим в меру крупным мужчинам, то, напротив, раздавался в стороны и взмывал вверх, обнажая подходы к каким-то громадным сооружениям сложных очертаний, о форме и тем паче о назначении которых сложно судить при таком освещении.

Шли вшестером: к пятерке прилетевших с Земли присоединился тот самый брат Валиир, самовольный отпущенник Храма. Примечательно, но за то время, как они передвигались по горнским катакомбам, они встретили больше людей, чем вчера вечером там, наверху. Сейчас же они едва не наткнулись на группу сардонаров, беспорядочно и бессистемно вооруженных саблями, ножами и копьями (короткими — миэллами, и длинными — гараннидами). Их экипировка тоже выдавала известную меру фантазии: кто-то был облачен в верхний доспех храмовника-Ревнителя, из-под которого торчали короткие, до щиколотки, штаны босяка, другой нацепил тяжелую кожаную рубаху с заклепками и шнурованные боевые сапоги; третий обзавелся походным плащом, не способным, впрочем, прикрыть голую задницу и забрызганные грязью икры… Герои подземелья переговаривались при свете факелов. Пили все. Смеялись, грызли обслюнявленный копченый окорок, передавая его по кругу вслед за кувшином. Патруль… Примерно такой же подземный патруль попался на развилке тоннелей, один из которых вел к площади Гнева. Такие же храбрые ополченцы, набравшиеся наглости и мародерских замашек, демонстративно орущие в голос, хотя и можно было бы говорить негромко — акустика катакомб позволяла слышать даже то, что сказано шепотом. Дескать, нам не от кого прятаться!..

С ними легко разминулись. Благо при такой манере их поведения несложно было пройти буквально в нескольких шагах, выбрав соседний тоннель и оставшись совершенно незамеченными. С потолка что-то капало. В тоннеле пахло гнилью, сырой нефтью и почему-то пережаренными семечками. Хотя вряд ли тут выращивают подсолнечник и используют его семена известным всем российским бабушкам манером, подумал капитан Епанчин. Тут он наступил на почти разложившийся труп какой-то твари с наполовину облезшей шерстью, и неверные мысли о родной планете и ее обитателях как отсекло…

Словно ручейки в грязную лужу, все подземные тоннели стекались к огромной глухой стене, покрытой толстым, в ладонь человека, слоем какой-то липкой черной дряни. Местами из-под этого черного налета проглядывал желтоватый металл. Оценить высоту стены не представлялось возможным: чахлый свет, испускаемый факелом, был в состоянии раздвинуть темноту разве на два анния.

У стены торчал высоченный «вечный» фонарь, на длинной шее которого красовался рубец от удара саблей. Неподалеку валялось несколько трупов. Людей умертвили одним и тем же способом — вспороли живот и выпустили наружу кишки.

— Это дайлемиты орудовали, — сказал Валиир. — Их много в сардонарском воинстве теперь развелось.

— Дайлемиты? Это то есть из Нижних земель, Кринну, город-государство Дайлем? Там еще рядом Нежные болота, если не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — сдержанно откликнулся сухощавый отпущенник, нарочито избегая называть Элькана одним из его многочисленных имен, которые множились неустанно, — это их манера. Вспарывают брюхо всем подряд, даже если посмертно. Традиция…

Все-таки в Нежных болотах не абы кто обитает. Всегда настороже… Эти тут, верно, уже вторую седмицу валяются, со дней штурма Этерианы.

— Сардонары взяли Этериану?

— А почему ты удивляешься? Они ведь смогли захватить Первый Храм, а уж взять приступом здание законодательного собрания, где сидели эти марионетки ордена с жирной свиньей, Первым протектором, во главе — пустяк, мелочь, — проскрипел бывший жрец-Цензор.

— О'кей! И что мы будем делать дальше? — вступил в разговор Хансен. — Профессор Крейцер, вы все-таки переводите на человеческий язык то, о чем вы говорите с этим тощим… вашим, э-э-э, бывшим коллегой. Где мы находимся?

— Что это за подземелье? — подхватила Элен Камара. — Трупы… к чему?.. Вы намекаете на то, что…

Из темноты, цепляясь за стену, ухнул кусок черной облицовки. Камара шарахнулась к Элькану, державшему в руке факел.

— Зря мы скафандры сняли, — тоскливо сказал кто-то, верно высказывая негласное общее мнение.

— Скафандры ни от чего не спасут, — нетерпеливо сказал Элькан, переступая с ноги на ногу. — Значит, так. Эта стена относится к перекрытию водохранилища, которое обеспечивает город водой. Семь веков уже обеспечивает, если я помню примерную дату основания Горна.

— Под городом построили водохранилище? — недоверчиво протянул Хансен.

— Это город построили точно над водохранилищем, — поправил Элькан. — Не забывайте, все-таки это рукотворный мир, тут несколько иные принципы.

— И что вы хотите предпринять с этими иными принципами? — подал голос Абу-Керим, который, сев на корточки, не без любопытства разглядывал трупы со вспоротыми животами. Он говорил по-русски. — Я так понимаю, не зря вы вытребовали у этого вашего сушеного собрата старые планы подземелий и вывели нас сюда? Только не говорите, что вы собираетесь каким-то хитрым образом нарушить работу системы водоснабжения и устроить в этом милом городке всемирный потоп. Чем в таком случае вы будете отличаться от меня и моих людей, захвативших объекты в Москве? Это же чистой воды террор!

— Я бы не сказал, что здесь есть чистая вода, — уклонился от прямого ответа Элькан, — фильтры надежные, леобейской конструкции, но даже они невечны. К тому же здесь нет никого, кто худо-бедно мог бы соблюдать правила эксплуатации. Храмовники как-то перебивались, а новая власть, я так понимаю, живет одним днем…

— Значит, моя догадка верна, — безапелляционно заявил Абу-Керим самым что ни на есть утвердительным тоном и больше вопросов не задавал.

Они находились точно под площадью Гнева, семью десятками анниев ниже ее уровня и всего в сотне-другой анниев от своих несчастных товарищей, которых угораздило попасть в плен к сардонарам. Некоторые из этих пленников уже были умерщвлены, некоторые умирали в тот самый момент, когда в темноте подземелья велся этот занимательный разговор о чистой воде.

К тому времени Акил уже вернулся на свое место за спиной гремящего над площадью Грендама. Правда, Акил расположился с несравненно большим комфортом: он парил в воздухе в легкой беседке, опирающейся на три гравиплатформы и поддерживаемой ближними Акиловыми телохранителями-гареггинами — Ноэлем, Исо и Кармаком. В беседке помимо самого Акила расположились еще двое: Лейна, племянница рыжеволосого соправителя сардонаров, и дорогой гость Акила, чье имя он еще не выудил из уст пришельца. Костя Гамов. Этот последний был связан концом металлического каната и сидел привалившись к несущей опоре беседки и вытянув голые ноги. Если Акил брал его к себе из соображений показать казнь с оптимальным обзором, так это напрасно: глаза землянина слепил и разъедал пот, кроме того, при последнем падении он разбил левую бровь — и веко почти закрылось.

В самом деле, на площади становилось душновато. В небе, которое казалось Гамову плоским и неестественным, словно театральная декорация, разгоралось что-то белесое, мутное. Духота накатывала, давила; от разлившейся по площади толпы поднималось густое зловоние, которое не могло быть устранено слабым движением воздушных масс над центром Горна. Голос волосатого негодяя, торчавшего на высоченном столбе, грохотал гулко и назойливо, как катящееся по камням под уклон пустое железное ведро. Гамов видел в десятке метров перед собой спину прорицателя Грендама, прикрытую несколькими длинными лоскутами ткани, широченную, поросшую рыжим волосом. Эти рыжеватые поросли проглядывали между лоскутов, и почему-то именно это казалось Константину самым отвратительным и выбивало по всему телу новые крупные капли пота.

«И все это болтается на орбите Луны, — мелькнула дурацкая мысль, — не зря мне эта луна с детства… не нравится».

Акил тоже размышлял. Собственно, у него было не меньше поводов для размышления, чем у его земного гостя. Большое гликко УЖЕ не удалось. То, что Леннар оказался жив и еще позволил себе роскошь самому взять несколько чужих жизней, меняло ситуацию. Акила с самого начала бесила необходимость провозглашать вот этого чужака, чурбана бессловесного, духовным главой сардонаров, ведь это именно ему по счастливилось разомкнуть темницу бога — убить Леннара!

Нет. Не привелось. Не добил. Это хорошо. Это все-таки хорошо. Вопреки всему, против всех своих правил и привычек Акил чувствовал к Гамову даже что-то вроде благодарности. Можно было перевести дух, собраться с силами и мыслями. Да, Леннар снова ушел, ушел единственный из тех Обращенных, кого сардонары застали врасплох в шлюзе. Но Акил чувствовал перемену ветра: он ощущал, что удача переметнулась к нему и что нити судьбы зажаты в его кулаке, так что Леннару, который сложил с себя Стигматы власти над Обращенными и передал их преемнику, — Леннару теперь никуда не деться. Мир замкнут и неизбывен, как гласит древнее учение. Правда, сидевший рядом Гамов, знай он язык, мог бы подсказать более легко усваиваемую формулировочку: дескать, куда он денется с подводной лодки?

Так или иначе, но рыжеволосый Акил сделал для себя нужные выводы и, успокоившись и закрыв глаза, погрузился в расслабленную полудрему, совершенно не отвлекаясь уже на казнь. Примерно так дремлют в театрах Земли мужья, которых приволокли на спектакль их культурные жены. Гамов скосил на него глаз… У Кости удивительно быстро притупились все ощущения, и теперь даже предсмертные крики осужденных и дикий рев зевак принимал он приглушенным, продавленным через спасительную мутную дымку. Чему удивляться?.. Зачем ужас, отвращение?.. Тут другие правила, брат. В конце концов, эту стихийную, животную жестокость сложно даже назвать неземной. Чем лучше граждане и жители Древнего Рима? Ацтекские жрецы и вверенные их заботам солнцепоклонники? Добрые герры доктора из Майданека и Дахау? Да те же террористы Абу-Керима, двое из которых должны быть где-то вон там, на этой жертвенной пирамиде или же возле ее подножия? Вот то-то и оно… Спокойно, Константин. Все нормально. Это просто ад. Обычный земной ад со всеми удобствами. В конце концов, должен же ты был рано или поздно попасть в ад, тем более дороги туда, как известно, вымощены благими намерениями. Просто вот такая прихотливая выдалась дорога. Длинная дорога… Дорогая дорога. В самом деле, сколько миллиардов долларов вбухано в проект «Дальний берег» и все оставлены там, в злополучном транспортном шлюзе… Эх, да не о той цене речь. И вообще… жарко. Очень жарко и душно. Хотя бы попрохладнее, а больше ничего и не надо. Да еще попить. Горло дерет сухостью, как ветер перекатывает в пустыне шарики колючек-бродяг.

Характерно, что могущественный Акил думал примерно о том же. «Какая вонь, — расслабленно думал он, — надо как-то заняться уборкой улиц и площадей… Трупы, зловоние, смрад. Хорошо бы пустить прямо по улицам города потоки воды, чтобы промыть хорошенько… Я что-то слышал, в прежние времена так и поступали. Вот только нужно ЗНАТЬ, как это делается. «Знание» — это вообще краеугольное слово, и тут Леннар совершенно прав. Только знание, как дозу яда, нужно уметь соизмерять. Потому Леннар и проиграет мне… Я уверен, что проиграет! Небо!.. Ну и жара».

И тут получилось так, словно небо и сам Леннар, неоднократно поминаемый рыжеволосым соправителем сардонаров, услышали своего истового заклинателя. Крик недоумения и ужаса пронесся по толпе, она раздалась, и мощенная камнем поверхность площади задрожала там, откуда только что схлынул людской вал, и тяжеленный булыжник полетел во все стороны. А из разверзшейся земли ударила мощная струя воды! Фонтан поднялся на высоту в полсотни анниев, напор был такой, что случайно попавшего под удар горожанина отшвырнуло прямо на фасад дома, выходящего на площадь, а дом тот стоял в добрых трех десятках шагов от изначального местонахождения незадачливого зеваки.

В другом конце площади выбился еще один фонтан, едва ли не мощнее первого. Стена брызг от него накрыла и палатку Акила, и столб, на котором болтался в кои-то веки замолкший прорицатель Грендам.

Гамов подался вперед всем телом, и его накрыло живительной сеточкой брызг. Это было счастье. Он тотчас же малодушно забыл и о товарищах, которых убивают там, внизу, и о собственной незавидной доле. Существовала только она — вода, взявшаяся ниоткуда, словно по мановению руки, по взмаху волшебной палочки. Впрочем, кто знает законы этого мира?..

В следующее мгновение болтун на столбе — Грендам, — который от неожиданности едва не рухнул вниз, на головы своих почитателей, снова заговорил. Он начал вертеться во все стороны, как флюгер, и орать о происках коварных врагов, а в частности — о некой абстрактной гниде, которая, верно, желает погубить дело сардонаров и лично его, мудрого Грендама. Для этой цели гнида явно прибегла к помощи верховного демона Верхних и Нижних земель Илдыза.

О такой мелочи, как система водоснабжения города, Грендам счел благоразумным не упоминать. С большой вероятностью по той простой причине, что не имел ни малейшего представления о ее устройстве.

Акил, который в своей трактовке событий не стал размениваться на отсылы к демонам, жестом руки подозвал к себе Ноэля.

— Охрана в подземельях?.. — строго произнес он.

— Я отправил вниз два патруля, — ответил молодой гареггин.

— Верно, мало отправил, — протянул рыжеволосый соправитель сардонаров. — Немедленно разберись!

Возьми с собой Исо и людей, сколько посчитаешь необходимым!

Между тем на площади становилось все веселее. Даже казнь не давала такого количества впечатлений, острых ощущений. Два фонтана били с такой мощью, что за считанные минуты подтопили площадь. Уровень воды неуклонно поднимался и уже достигал колена. Вода, белая, бурная, изрыгающая клочья белой пены, обвивалась вокруг ног людей, словно тысячерукое чудовище, билась, клокотала. Потом два фонтана согласно умерили свой пыл, чтобы, задрожав, несколько раз вытолкнувшись из земли и снова вбираясь в пробои, забить с новой силой. Прокатившиеся по площади мощные валы сбивали с ног людей, подхватывали жертвенные бревна с привязанными к ним осужденными, свирепо били в ступени пирамиды. Теперь вода прибывала куда стремительнее. Площадь была расположена в искусственной низине, котловине, которая быстро заполнялась водой из пробоев. Еще один водяной вал снес пирамиду словно карточный домик. Несколько десятков людей были буквально размазаны о ее ломающиеся ступени.

Своя смерть не чужая. Кроме того, она чрезвычайно мало походит на развлечение, как на собственном примере могли убедиться десятки и сотни зевак, запрудивших площадь Гнева.

— А-а-а!

— Тащи его!

— Куда ты прешь, тварь?

— Илдыз и все его демоны! Я говорил, я говорил, не нужно было идти на это гликко!

— Это я говорила! Леннар проклял нас! Я слышала, в его власти разверзнуть пропасть и Верхние земли обрушить на Нижние! А тут… кто-то распустил святотатственный слух, что Леннар… что его поймали и убили!

— Что ты мелешь, старуха? Уносим ноги!

— И-и-и… задавили!

— По-мо…ги-и-и!..

Грохот водяных масс нарастал, он перекрыл гул голосов и даже разрозненные пронзительные вопли. Вода поднялась выше человеческого роста и продолжала прибывать. Люди поплыли. Впрочем, едва ли можно назвать плаванием эти беспорядочные, скомканные телодвижения в ситуации чудовищной скученности, когда твердая поверхность выскальзывает из-под ног, а прямо тебе на голову лезут твои обезумевшие соседи. Ведь никто в этом мире, не имевшем ни рек, ни озер, не умел плавать. В первые три-четыре минуты, после того как уровень воды превысил анний, утонуло около трети всех посетивших веселую казнь. Самое же занимательное действо происходило, как то несложно представить, на жертвенной пирамиде. Несмотря на то что она рухнула, ее останки все равно были куда выше уровня воды, и вот сейчас по этим камням — с риском переломать голени или попасть ногой меж глыб — карабкались сотни человек. Кипящий людской муравейник растворил в себе и жрецов, и ритуальных жриц, и палачей, и осужденных, и зрителей. Теперь все они были уподоблены друг другу — просто люди, которые уносили ноги, пытались спасти свою шкуру. Где, как не на площади Гнева, можно узнать цену собственной жизни?

Земляне из числа тех, кого не успели привязать к бревну и сбросить по ступеням пирамиды, были не последними на этом празднике жизни. Сбилась группа числом около пятнадцати человек, основной ударной силой которой был китайский тайконавт Ли Сюн, по прозвищу Минога. Этот небольшой проворный азиат в совершенстве знал ушу, а компактные размеры и мобильность позволяли ему угрем виться меж лезущих друг на друга людей. В мутной воде потопа земляне получили шанс выловить надежду на спасение.

Тут выпал из ступора Грендам. Все это время он молчал, разинув гнилозубую свою пасть и демонстрируя все убожество местной стоматологии. Но когда убыль его благодарной паствы составила процентов сорок от общего числа, он несколькими энергичными воплями призвал к себе гареггина на гравиплатформе и поспешил эвакуироваться с места бедствия.

К тому времени над площадью Гнева не было видно и летучей беседки, в которой располагался Акил, его племянница и пленник. Рыжеволосый соправитель сардонаров не счел возможным обозревать действо далее…

Так Большое гликко закончилось самым неожиданным образом.

Подземелья Ганахиды.

— Веселая казнь, версия два-ноль, — сказал капитан Епанчин.

— То есть?

— Я имею в виду, что казнь пошла по другому сценарию.

— Большое гликко.

— Простите?

— Это называется — Большое гликко, — терпеливо объяснил Элькан. — Специальный термин, древнее название, вытащенное на свет божий сардонарами. По мысли тех, кто все это выдумал, это не совсем казнь в земном понимании этого вопроса. Это еще и освобождение. Причем чем сильнее боль, чем мучительнее смерть тела, тем полноценнее и глубже освобождение. Правда, сначала боль усыпляют… Зачем? Там тоже наворотили целый ворох толкований.

— Вы лучше следите за тем, куда мы плывем, профессор Крейцер, — сказала Элен Камара. — Раз уж вызвались быть нашим кормчим…

Они плыли на самодельном плоту, сработанном из обломков толстого бревна. Плот был мал и неуклюж, но отлично держал пятерых путешественников с Земли и шестого, брата Валиира, впристежку к ним.

Они плыли на плоту после свершения больших дел.

Собственно, самым большим — во всех смыслах — и самым трудоемким из этих дел было открыть кингстоны гигантского водохранилища, залегающего под Горном и обновляющего запас своей воды благодаря сложной замкнутой системе фильтрации, запущенной и отлаженной, страшно представить, полторы тысячи лет назад. Впрочем, водопровод, сработанный еще рабами Рима, тоже, как известно, дошел до наших дней в исправности… Собственно, в храмовом плане Валиира были указаны технологические подробности, разобраться в которых было под силу, конечно, только Элькану… На долю прочих выпала участь тягловых единиц: следовало повернуть внушительное металлическое колесо-заглушку на два оборота, чтобы из громадного резервуара начала поступать вода. Напрямую, в обход фильтрационных каналов и трубопроводов… Элькан мог только предполагать, что будет, когда вода, выбившись из открытого клапана, ударит в переборку, которая, собственно, держит на себе слагающие поверхность площади Двух Братьев (Гнева) пласты земли. То, что вода пойдет под значительным давлением, лично Элькан не сомневался: он имел определенное (и достаточно полное) представление о системе водоснабжения леобейских городов, воспроизведенной и на борту Корабля… Были сомнения только насчет того, насколько это безопасно для людей, которые будут осуществлять поворот колеса. Кроме того, Элькан сомневался, хватит ли вообще сил для того, чтобы добиться этого поворота…

Хватило. Леобейская техника не подвела. Более того, заглушку провернули всего-навсего втроем, причем третьей была женщина — Элен Камара. Трое же мужчин — Епанчин, Хансен и Абу-Керим — проделали ту же операцию со второй заглушкой, расположенной в сотне шагов от первой. Массу технологических подробностей и нюансов позволим себе опустить.

Важно лишь то, что вода мгновенно залила ту часть громадной верхней панели водохранилища, что подходила снизу к площади Гнева. Вода бурлила и низвергалась со стены, хотя, следует признать, напор был впятеро меньший, чем там, наверху, на площади, куда вода пробила себе дорогу.

Путешественники успели, впрочем, спуститься к тому месту, где у подножия стены лежало несколько трупов со вспоротыми животами. Они едва успели нырнуть в шахту подъемника, через которую, собственно, они и взобрались на стометровую стену — фрагмент корпуса подземного водохранилища. Подъемник, к слову, не работал, и не работал уже давно, быть может несколько веков или даже целое тысячелетие, поэтому пришлось воспользоваться аварийной лестницей. По ней поднимались наверх, по ней же, по этой древней металлической конструкции с предательски покряхтывающими ступенями, пришлось и спускаться. Преодолевая ступеньку за ступенькой, они слышали глухой рев воды. Вода стекала по внешнему покрытию шахты подъемника, и лестница ощутимо подрагивала под ногами.

Выглянув из нижнего входа в шахту, они обнаружили, что воды из водохранилища уже существенно подтопили ту часть подземного комплекса, что прилегала к площади Гнева и примыкающим к ней городским кварталам. По воде, то выныривая, то снова погружаясь и кружась, плыли различные предметы. Обломки деревянных конструкций, трупы людей и животных, одежда, какой-то уже совсем невнятный хлам, назначение которого и не определить… Из двух фрагментов бревна сделали плот, стянув обломки тонким металлическим тросом, который Элькан захватил в доме Валиира, и поверх них — для прочности и для лучшей опоры — настелили обломанный деревянный трап, служивший, как видно, для того, чтобы жители богатых кварталов могли двигаться по зловонным мостовым, не слишком пачкая ноги. В подземелья много чего могли натащить местные обитатели, которых официально как бы не существует.

С обитателями теми привелось встретиться. От них еле удалось отбиться. Подземные жители плыли на двух бочках, и вид у них был самый что ни на есть угрожающий. Двоим проломили голову, на этом инцидент был исчерпан. Бочки уплыли в темноту.

Водяной поток нес плот с гостями Горна все дальше и дальше. Мимо проплывали однообразные, серые стены, арки, иногда пустое пространство, замкнувшее путешественников в кокон пустоты и неизвестности, раздергивалось до целых пещер, наполненных серым полумраком. В неизмеримой высоте плыли, выдираясь из хлопьев тумана, фрагменты сложных конструкций, чьи размеры поражали воображение. Сюрреалистические пейзажи, в которых сложно было вычленить что-либо поддающееся логике и анализу, Элькан охарактеризовал следующим образом:

— Мы находимся внутри массива межуровневой палубы Корабля, отделяющей Верхние земли от Нижних. Этакая громадная переборка толщиной, если мне не изменяется память, километр или полтора… Привыкайте к размерам. Тут все рукотворное удивительно огромно, а вот то, что вы, земляне, привыкли считать элементами натурального ландшафта, все эти поля, холмы, озера, вернее, прудики, служащие лишь для разведения рыбы и увлажнения атмосферы, — напротив, удивительно ничтожно. Многого нет вовсе: морей, водопадов, горных хребтов и плато, да и мало ли чудес природы, которые никакие создаст человек даже при самых сумасшедших, самых высокоразвитых технологиях! И никакие Большие транспортеры, при помощи которых возвели все эти неизмеримые громады, не смогут помочь создать новую Леобею или скопировать новую Землю!

Голос Элькана, обычно скупо окрашенный эмоциями, сейчас звучал почти вдохновенно. Даже бывший брат Валиир, который ну никак не мог понимать ни одного из земных языков, заслушался.

Абу-Керим сказал по-русски:

— Ну вот, уважаемый профессор Крейцер, вы уже приближаетесь ко мне и всем тем, кого вы так презираете, ненавидите и именуете террористами. Сначала вызываете искусственный потоп, от которого наверняка погиб не один десяток ни в чем не повинных, как вы пафосно говорите, людей. А скорее всего, счет идет на сотни и даже тысячи… Поверьте, я могу оценить масштаб вызванных разрушений и прикинуть порядок численности жертв. И не факт, что удалось спасти осужденных. И не факт, что они не погибли раньше, чем до них добрались палачи. А вот теперь, профессор Крейцер, вы произносите патетические и прочувствованные речи. И нет сомнений, из вас, право, получился отличный террорист.

— Я знаю, что делаю и против кого выступил, — помедлив, все-таки решился на ответ Элькан.

— Да? Отлично! Отчего же я не могу успокаиваться такой же мыслью в отношении себя? Я тоже знал, против кого и зачем я выступаю в Москве, — парировал Абу-Керим. — Куда мы вообще плывем, профессор Крейцер? Все это очень похоже на ад. Мне много где приходилось бывать, но таких мрачных местечек еще не видывал.

Абу-Керим был совершенно прав в отношении мрачности проплываемых мест. Плот вошел в полосу совершенно черной воды, которая сливалась со стенами и неразличимым во тьме сводом. Скорость течения упала очень значительно. Время от времени плот даже застывал на месте и поворачивался вдоль собственной оси. Тяжелое, оцепенелое чувство сковало всех находящихся на «этом затерянном в непроглядной черноте жалком подобии плавсредства. Буйная, лихорадочная активность, овладевшая всеми в первые минуты этого своеобразного плавания, сменилась полнейшим упадком сил, скорее моральных, чем физических. Не тянуло проронить и слова. Последний пассаж Абу-Керима об аде и его мрачной атрибутике замкнул беседу как тяжелая металлическая дверь.

Утомленность навалилась на плечи, смежила глаза. Совсем засыпать было нельзя, невозможно, да и опасно, так как легко соскользнуть в черные воды, а там…

В воды ли? Густо пахло нефтью, несколько раз ноздри щекотали незнакомые запахи, заметно раздражающие обоняние, а притуплённое зрение и слух, то ли отказывая воспринимать действительность и поддаваясь на галлюцинации, то ли в самом деле — истинно — принимая картины и звуки, существующие в реальности, выдавали РАЗНОЕ… Несколько раз людям мерещилось мутное свечение прямо под плотом. А так как в один из этих моментов плот вдруг вздыбился и скакнул так, что едва не опрокинулся, свечение то было отнесено к явлениям чуждой фауны. Даже Элькан, который знал местные достопримечательности уж конечно куда лучше остальных, не стал выдвигать предположений… Другое: высоко над головами (оценить высоту едва ли представлялось возможным) начинали светиться какие-то тусклые круги, они люминесцировали и расползались, словно сминаясь в складки. Цвета: серый, бурый, мутно-бирюзовый, темно-фиолетовый с зеленой окантовкой… Все полутонами, рассеянно, без образования ясных контуров.

И — звуки. Гулкие, раскатистые, неизмеримо далекие и в то же самое время содрогающие пространство где-то совсем рядом, тут, под черными водами, или же за невидимой гигантской стеной, за складками слепящей тьмы. Звуки то напоминали невнятный рокот, то взвивались до тоненького свиста, подирающего по коже. То сползали до болезненного стенания или четко пластовались равномерными, дублирующими друг друга гудками. Как в гигантской телефонной трубке.

Время, истекшее с момента искусственного прорыва Горнского подземного водохранилища, сложно было измерить. Путешественники вполне могли плыть на плоту и двадцать минут, и несколько часов. Но вот начал нарастать далекий гул, который чем дальше, тем вернее забил все прочие звуки, редкие, только подчеркивающие внушительность и бездонность черной этой тишины. Этот гул наконец-то заставил одного из пассажиров плота встрепенуться.

Этим пассажиром был Элькан.

— Что это? — пробормотал он, и в его голосе была плохо скрытая тревога. — Неужели… пробой?

Ему на плечо легла чья-то рука. Элькан вздрогнул. Он не смотрел, но был уверен, что это рука Абу-Керима.

— Вы взволнованы, профессор Крейцер? — наконец услышал он глуховатый голос террориста. — Вы считаете, что мы уже куда-то приплыли?

— Да мы давно уже приплыли, — принимая сарказм Абу-Керима, отозвался Элькан, — но сейчас, по всему, течение начинает убыстряться. Хотя ничего подобного быть не должно. Мы плывем по дренажному каналу, который обеспечивает… Впрочем, что я вам объясняю? Я предполагаю, что мы приближаемся…

— Не надо. Я понял. Вы уже объясняли, что мы внутри переборки между Уровнями. Внутри огромного массива искусственного происхождения, отделяющего Ганахиду от Нижних земель — от Арламдора, если мне не изменяет память? В вашем бормотании, профессор Крейцер, промелькнуло словечко «пробой». Я так понимаю, что вы говорили о нарушении целостности этой вашей переборки между Уровнями, не так ли? За столь продолжительное время даже самая прочная постройка может обнаружить слабые места.

Элькан пробурчал под нос что-то не поддающееся расшифровке. Между тем лучшим подтверждением того, что Абу-Керим если не прав совершенно, то достаточно близок к истине, стало существенное убыстрение течения, несущего Элькана, землян и бывшего храмовника брата Валиира. Кто сплавлялся по рекам Земли в тех местах, что предваряют водопады, могут понять… Тьма истаяла, она расступилась, растолклась под своды и припала к стенам, и стали проступать контуры гигантского тоннеля, целой пещеры, по дну которой водный поток влек за собой несчастный плот, игрушку стихий и обстоятельств. Где-то впереди обозначился неумолчный, басистый грохот. Бу-у! — ревело там. Бу-у-у! И что-то тоненькое, мозжащее, вгоняющее иглы в барабанные перепонки, подтенькивало: и-и-и… ллль! И-и… ль… бень! Основания стен тонули в изжелта-сером тумане, колючем и влажном, но путешественники и не смотрели по сторонам, их взгляды были устремлены вперед. Только вперед.

Вода под плотом тоже посветлела. Она стала зеленоватой и уже пропускала свет и явнее, и охотнее. Кое-кто начал посматривать вниз. Было на что посмотреть. Плот преодолел проход между двумя гигантскими опорными колоннами, в основании достигающими, верно, анниев двадцати в диаметре, и провалился в жерло круглого тоннеля, где вода была быстрой и светлой. Нет, не только светлой!.. Слой этой воды был практически прозрачен, в ней вытягивались, как длинные, ленивые искры, какие-то зеленоватые сполохи и мелькали быстрые, узкие тени; но не это, не это сразу ударяло в голову, не это оттягивало на себя все внимание.

Сквозь слой воды, неведомым оптическим ухищрением вдруг ставший прозрачным, вдруг открылся головокружительный вид на незнакомую землю. В том, что это именно земля, нельзя было ошибиться: примерно такой же вид открывается с борта авиалайнера при наборе высоты километра два с половиной — три. Зеленая долина, рассеченная узенькой речкой, желтые склоны холмов, лес и зеленые стрелки перелесков, а за лесом, кажется, что-то похожее на поселок и мельницу.

— Ох! — вырвалось почти у всех путешественников. — Как же это?

Элькан переменился в лице, пошатнулся и едва не упал с плота в воду. Его успел подхватить капитан Епанчин. Элькан пробормотал:

— Так… Все ясно… Пробой силового поля, а еще, верно, частичное обрушение оболочки… «Лепесток Ааааму», как это называют местные обыватели.

— Что? Что? — тревожно выспрашивал его капитан Епанчин.

Уже через минуту все вопросы отпали сами собой. Если бы и нашелся такой тупой, кому еще не стала совершенно ясна ситуация, все равно бы Элькан не сумел ответить на вопрос: у него отнялся язык. Он моргал и смотрел на то, как водный поток дыбится и встает в воздухе снопами мелких брызг, прежде чем броситься вниз, в пробой, угаданный им, Эльканом, но не ставший оттого менее смертоносным.

Водопад низвергался с высоты ТРИ КИЛОМЕТРА. Приблизительно на такой высоте располагается край небес на Корабле.

Плот замер на бушующей кромке воды, вертясь и подпрыгивая в снопах кипящих брызг; вот он приобрел неистовое вращение и упал в пропасть. Одним мощным толчком путешественников сорвало с жалких огрызков бревна, на которых они приплыли сюда, и расшвыряло в стороны.

Элькана развернуло вверх ногами. Падая, он видел отдаляющийся серый массив гигантского перекрытия, тускло-серый, в котором чернела все уменьшающаяся крошечная червоточинка. Она брызгалась водичкой и вообще выглядела трогательно.

Несколькими мгновениями ранее именно из этого стометрового пролома выбросило последних уцелевших гостей с Земли.

Элькан закрыл глаза. В ушах бился чей-то пронзительный визг, но Элькан уже не воспринимал его. Можно не бороться, можно расслабить каждый мускул. Все, решительно все кончено. Не надо цепляться, вымаливать пощаду… Только полет. Кто не знает, что такое состояние свободного падения, едва ли поймет.

Спустя три месяца по времени Земли.

Земля, Москва — Вашингтон.

— Все-таки не следует считать, что они погибли.

— Но есть все основания подозревать худшее. В конце концов, полное отсутствие связи в течение тринадцати недель…

— Господин президент, я, как и весь американский народ, полагаю, что следует пролонгировать проект «Дальний берег». Если угодно, мы можем начинать подготовку проекта «Дальний берег—2». Ведь там, в составе экипажа, одиннадцать граждан США! И вообще…

— Я понимаю вас, прекрасно понимаю, господин президент. Кроме одиннадцати американских граждан там, на орбите Луны, еще тридцать восемь человек, из них двенадцать россиян. Так что я полностью разделяю ваши чувства, Альберт.

— Я надеюсь, что Россия примет активное участие в спасательном проекте, Дмитрий.

— Можете не сомневаться. Но вопрос в терминологии. Стоит ли именовать новый проект, который активно пробивает НАСА, спасательным? Это придает ему несколько щекотливый характер.

— Я привык называть вещи своими именами, господин президент. Кстати, я хотел выслушать ваше мнение, Дмитрий, о том, как развивается ситуация в захваченном террористами Координационном центре проекта в Москве. Я понимаю, что реальные рычаги управления проектом вовсе не там, но это в некотором роде представительская структура…

— Я вас понял. Глава террористов Абу-Керим и двое его ближайших помощников сейчас в космосе. Так что в глазах экстремистов всего мира каждый из тех террористов, кто остался на Земле, и так кумир и воин. Абу-Керима и тех двоих и вовсе, верно, причислили к сонму пророков. Вы меня понимаете?

— Собственно… о'кей, но…

— Думаю, что нет смысла откладывать штурм. Он никак не сможет повлиять на судьбы экипажей двух кораблей проекта. Равно как Абу-Керим едва ли сумеет отдать приказ об освобождении заложников…

— Поддерживаю!

Корабль, Ганахида.

— Господин комендант, Дальний Голос из Горна.

— Я понял. Можешь идти.

Комендант небольшой крепости Этер-ла-Винг, прикрывающей известный переход в Нижние земли, перевал Антекко, поднялся с гнутой металлической скамьи и направился в комнату Дальнего Голоса. Да, вызова из столицы следовало ожидать. В последнее время ходили слухи, что внизу, у подступов к перевалу, противник сосредоточил значительные силы. Комендант Этер-ла-Винга, правда, склонялся к тому, что это сосредоточение войск представляет собой отвлекающий маневр, что Обращенные просто хотят отвести глаза сардонарам, а потом нанести удар совсем не там, где его ждут. Правда, следует признать, что пространство для маневра у них сильно ограничено. Собственно, сам перевал Антекко — это извилистая горная тропа, зажатая меж мощных базальтовых скал. В иных местах этой тропы не без труда могут разъехаться двое всадников. Нередки и завалы. А уж о слухах и небылицах, кои вот уж который век плетут те, чьей ноги не было на перевале Антекко, и говорить нечего! Всех баек не перечесть. Чего стоит хотя бы последняя история, которую оживленно обсуждали жители окрестных сел: дескать, с неба падали мертвые тела, все окрестности были забрызганы кровью, а трава по ночам светилась, словно ее напитал своими соками сам верховный демон Илдыз. Затем последовало продолжение: кто-то обладающий бурной фантазией навыдумывал такого, что, будь у селян развита письменность, впору было садиться за поэму «Сага о хождениях армии мертвецов». Ну или что-то вроде того… Конечно же следует полагать, что вполне невинные первоначально сведения о каком-то мертвом теле в окрестностях Этер-ла-Винга трансформировались досужими умами в нечто совершенно непохожее на изначальный вариант, обросли живописными подробностями, одиннадцать из дюжины которых — полная чушь.

Впрочем, в окрестностях крепости Этер-ла-Винг вообще в последнее время происходило уж очень много интересного. Прежний комендант, который и без того засиделся на месте и оттого заполнял свой немудреный досуг ежедневными возлияниями, был снят с поста новой властью. Кроме того, он был человек весьма впечатлительный и скоропалительно решил, что начинается День Гнева, так давно и старательно предрекаемый всеми мыслимыми прорицателями, начиная от старых оракулов Храма и заканчивая мудрым и велеречивым соправителем сардонаров, славным Грендамом. От таких мыслей потребление вина не могло сократиться. В один не очень прекрасный день глава гарнизона Этер-ла-Винга допился до того, что объявил себя богом скотоводства Гариби-Гайо. В доказательство своей скотской сущности он велел изгнать из хлева всех свиней, перенес туда свою резиденцию и передвигался только на четвереньках. В таком виде его и застал посыльный гареггин Акила, прибывший с большими полномочиями и принявший пост. Коменданта-свинью же наскоро отправили на покой. Тем он был несказанно доволен.

Идя в комнату Дальнего Голоса, новый комендант перебирал в памяти события последнего времени и сопоставлял эти факты с тем, что же из всех этих слухов и небылиц могло бы иметь хоть какое-то отношение к истине. Местные жители очень любят фантазировать. Правда, их фантазии в подавляющем большинстве своем плоски, примитивны и за версту отдают убогостью и тотальным невежеством. Хотя что с них взять?.. Очень сомнительно, что с помощью того ужасающе примитивного наречия, каким пользуются жители окрестных деревень, возможно выразить какие-то сложные образы, богатые вымыслы… Несколько сотен слов, взаимодействующих между собой в произвольных сочетаниях. С помощью этого бедного языка сложно выдать что-нибудь пооригинальнее, чем эти пресловутые «дети тьмы», «ходячие мертвецы, падающие с неба»… Ну и прочий вздор, которому тем не менее верят. Впрочем, сейчас трудно чем-либо удивить даже этих селян.

Мир вздыбился. Мир перевернулся с ног на голову, и то, что еще недавно казалось невозможным, вдруг овеществилось, обросло грозной, мускулистой плотью. Былые столпы расшатались или даже, рухнув, лежат в развалинах. Тысячелетние подпорки веры более не существуют.

Комната Дальнего Голоса была очень тесным помещением, почти нишей, доступ в которую преграждала тяжелая переборка из желтого мелкозернистого минерала. Комендант крепости вошел, и тотчас же вспыхнул «вечный» фонарь, а из каменного массива дальней стены комнаты начал выходить блок, оказавшийся толстостенным футляром для собственно устройства Дальнего Голоса. Оно представляло собой металлическую конструкцию, похожую на большой черный цветок, стебель которого усеян шипами. На корпусе этого «стебля» виднелись какие-то темные потеки, следы коррозии, и вообще от устройства веяло глубокой древностью, основательнее которой только надежность этого прибора.

Комендант склонился и произнес:

— Этер-ла-Винг, номер первый, на связи.

— Ну здравствуй, — прозвучал низкий и властный голос— Как там, на новом месте?

— Слава ищущим Его и освобождения… Приветствую многоустого Акила, того, что шествует рядом с пророком, — положенными по свежеиспеченному этикету сардонаров фразами откликнулся комендант.

— Да брось ты о пророках! — не дослушав, отозвался соправитель сардонаров. — Как у тебя дела?

— Никаких тревожных вестей не поступало.

— В окрестностях вверенной тебе крепости орудуют несколько разбойничьих шаек. Я получил верное донесение, что среди них есть «дикие» гареггины с болот под городом Дайлемом. Иногда их еще называют «бродячими» дайлемитами. Еще не хватало нам дайлемитов, которые действуют в шайках! Или тебе по скудоумию неизвестно, что такое Дайлем и «дикие» гареггины с Нежных болот?

— Если бы я был недалеким, едва ли ты назначил бы меня первым лицом этой крепости, о мудрый Акил, — угрюмо, но четко ответил комендант. — А с тем, что такое Дайлем и те из дайлемитов, уроженцев этого криннского города-государства, что зовутся «дикими», я ознакомился. Некоторых дайлемитов мне приходилось видеть лично. Правда, сейчас модно цеплять на себя традиционные облачения уроженцев Дайлема, так как одежды длинные и закрывают к тому же лицо. Очень удобно для разного рода негодяев, которых немало в здешних краях.

— Ну, — недобро усмехнулся невидимый Акил, сидящий где-то там, в доброй паре сотен белломов[6] отсюда, в ганахидской столице Горне, — это ты верно подметил. Негодяев вообще немало в земле Ганахиды. А еще больше негодяев в Верхних землях, где живут беллонцы, а уж про Нижний Арламдор со столицей Ланкарнаком, одну из нынешних вотчин Обращенных, я уж и не говорю! Но самое большое сосредоточение исчадий ада в Эларкуре, на Дне миров. Собственно, о чем я, задави меня Илдыз! Эларкур и есть самая настоящая преисподняя. Там живут шестипалые наку и болотные чудовища-мутанты. Думаю, у тебя еще будет возможность познакомиться с этими замечательными землями.

— К чему ты говоришь мне все это, мудрый Акил? — настороженно спросил комендант, уловив в голосе соправителя сардонаров еле заметную нотку сарказма. — У меня что, новое назначение?

— Да так… К слову пришлось, — уклонился от ответа Акил. — Скоро к тебе приедет резервный отряд из Горна. Принимай пополнение. Прямо-таки рвались влиться в твой гарнизон, — добавил он с грустной насмешкой. — Видно будет… Будет видно… Интересные времена наступают, друг мой, — продолжал глава правительства Горна. — Очень интересные, клянусь Стигматами власти! Слишком продолжительным было затишье. Слишком долго Обращенные и другие наши враги перегруппировывали силы, выжидали, прощупывали новые расклады по влияниям… Я предсказываю бурю. Впрочем, если ветры этой бури и далее будут оставаться на привязи, мы сами развяжем узлы на тех путах… Тебе больше нечего мне доложить?

— Нет.

— Значит, ты ждешь, что я сам упомяну о… — Да.

— Мое слово верное. Ведь ты едва ли не единственный, кто может почувствовать, если ОН окажется рядом. Клянусь жирной утробой моего соправителя Грендама! Кстати, он туда вчера запихал запеченную целиком тушу собственного слуги… Чревоугодник, гурман! Надо бы дать эдикт о дополнительных ограничениях в употреблении в пищу себе подобных, иначе ситуация может выйти из-под контроля… Такие дела. Если ты сам не нарушишь наш уговор, я сделаю так, как обещал. В противном же случае… Ну ты знаешь.

— Разве я давал вам повод для сомнений или тем паче для подозрений?

— Ну знаешь! — воскликнул рыжеволосый Акил, человек, который держит слово. — Если бы этот повод был, не позавидовал бы я твоей участи. Я тебя не пугаю. Все мы в этой жизни временщики: нет сил стоять на месте, но каждый новый шаг грозит падением. А счастье и удача — вещи переменчивые. Ладно! Будь бдителен… комендант!

Разговор со столицей, с самим Акилом, был закончен. Комендант вышел из комнаты Дальнего Голоса и направился было к себе, но тут от стены прянула на него высокая, длинная фигура. Человек, обнаженный до пояса, в узких шнурованных штанах и свежим кровоподтеком на плече, оплывавшем кровью, улыбнулся коменданту дерзко и весело:

— Ну что, продолжим, сьор комендант? Теперь — на металл, на кровь, а? Или ты пойдешь к себе и станешь грызть тома премудрости, пока червь грызет тебя самого изнутри? Зачем терять время, если его не так уж и много?

— Очень легко ты рассуждаешь о таких непростых вещах, Иль-Доран, — невесело отозвался комендант. — Хорошо. Будь по-твоему. Сейчас я выйду на двор. Значит, ты хочешь перейти на металл? Не боишься?

— А чего мне бояться? — снова весело сверкнул белыми зубами гареггин. — Я свое уже отбоялся. Да и ты тоже, сьор комендант. Так что не просиживай штаны в читальне. Я понимаю, ты любознателен и понятлив, за что тебя и ценит мудрый Акил. В свое время ему тоже пришлось изрядно покорпеть над древними свитками и фолиантами, в которых ложь перемешана с кровью! Где питательный злак не отделен от дурной травы.

— Сейчас приду, — бесстрастно отозвался комендант.

Гареггин с дерзкой улыбкой смотрел ему вслед.

Вскоре оба участника короткого этого разговора бок о бок показались у выхода из башни. По всей видимости, солдаты гарнизона крепости из числа тех, что несли службу на наблюдательном посту этой башни, не ожидали подобного выхода: на тот момент, как их коснулся взгляд коменданта Этер-ла-Винга, один был занят тем, что озабоченно отсчитывал мелкие монетки с изгрызенными временем краями, а второй смешивал игральные кости. Этот был в недурном выигрыше, так что на его сером лице сияла довольная ухмылка. Впрочем, сомнительное желтозубое сияние этой усмешки померкло сразу же, как удачливый игрок разглядел лицо коменданта. Оба дозорных вскочили и, замерев между зубцами, которыми обнесена наблюдательная площадка башни, вытянулись. Комендант ничего не сказал. Он просто раскрутил на пальце небольшой кругляш, выточенный из твердой породы дерева и прикрепленный к руке эластичной бечевой, способной растягиваться больше чем на треть своей длины, и пустил его в дозорного. Метательный кругляш попал тому в ребра, и дозорный едва сдержал стон. Гареггин, сопровождающий коменданта, протянул одобрительно:

— Да, это было недурно. Если бы это был боевой, а не тренировочный метательный снаряд, этот дурень уже мог бы разглядывать собственные выпущенные кишки. Вы быстро совершенствуетесь, сьор комендант, — добавил он не без оттенка почтения. Хотя почтение у гареггина вообще чувство до обидного редкое и отмирает, как выразились бы иные ученые Земли, в первую очередь благодаря фенотипическим факторам.

Комендант равнодушно кивнул и, выйдя в небольшой внутренний дворик, ограниченный с одной стороны массивом башни, а с другой упирающийся в стену казармы, встал в позицию. Позиция была традиционной для боевого стиля, выработанного гареггинами: положение сидя на коленях, лицо опущено к земле, одна рука на бедре, вторая, рабочая, на рукояти боевого оружия. Из этой позиции гареггины славного Акила умудрялись выпрыгивать едва ли не на анний и, на лету выхватывая саблю, уже в полете нанести несколько колющих либо рубящих ударов. Прыжок и удары из этой позиции оттачивались до такого уровня и такой скорости, что единицы могли отразить первое нападение гвардейцев рыжеволосого Акила.

Гареггин Иль-Доран, поигрывая вытянутым из кожаных ножен клинком, приближался. Это был превосходный бей-инкар, длинноклинковое оружие, каким традиционно пользуются жители города-государства Дайлем, что в Кринну, Шестой уровень. У бей-инкара обоюдоострый клинок со смещенным к острию центром тяжести, что, по мнению дайлемитов, придает оружию большую подвижность и маневренность; довольно длинная рукоять оканчивается круглым наборным навершием, а небольшая гарда загнута в сторону клинка так, что представляет собой ловушку для оружия противника.

Впрочем, гареггин Иль-Доран не стал пользоваться своим бей-инкаром, в умелых руках являющим собой убойную силу. Не вытягивая клинка из ножен, он отложил его и вооружился учебным деревянным оружием, выполненным из нескольких скрепленных между собой палок, пропитанных соком манггового дерева. В руках же коменданта осталось боевое оружие.

В окне казармы показалось чье-то заинтересованное лицо, скользнула скороговорка и затеялся разговор, все более оживленный: «Парни, сюда, новый комендант сейчас опять с гареггином из Горна баловаться будут!» — «Сейчас идем!» — «В прошлый раз комендант проиграл семь очков!» — «Ставлю на Иль-Дорана три ланкарнакских пирра!» — «Принято!» — «Я ставлю два медных кугля на коменданта!» — «Ой, видать, ты богат, раз на верный проигрыш монеты бросаешь».

Между тем во внутреннем дворике гареггин Иль-Доран также опустился в боевую стойку, практически точно копируя неподвижную позу коменданта крепости.

— Ну что, научить тебя новым приемам? — спросил он. — Или для начала отработаем и закрепим старые, сьор комендант?

— Старые, — односложно бросил тот, пробуя пальцем остроту клинка. Потом снял с острия сабли небольшой кожаный чехольчик, закрепленный металлической полосой, и сунул его в задний карман тесных штанов.

Из казармы раздался женский голос: «Все-таки наш комендант милашка, не то что вы, увальни коротконогие! И убери руки с моей задницы!»

Да, в гарнизон крепости входили и женщины-волонтеры. Это обстоятельство придало бы возможной осаде Этер-ла-Винга особую пикантность. Правда, коменданта они практически не интересовали, и потому самая злоречивая из волонтерш, Далия, жирная бабища с бакенбардами и мощным животом, распустила про него слух, будто он предпочитает мальчиков. А конкретно — гареггина Иль-Дорана, в самом деле весьма смазливое существо мужеского полу.

Собственно, в чем-то она была права: комендант действительно отдавал предпочтение обществу гареггина, но вот только это предпочтение было совсем не такого толка, о каком позволяла себе думать болтливая баба…

Гареггин Иль-Доран атаковал с места, без разминки и раскачки. Легким движением клинка комендант крепости парировал его выпад и ушел с занимаемой позиции, отведя саблю и прикрываясь левой рукой, согнутой в локте и защищенной наручью. Гареггин Иль-Доран замер, а потом прыгнул вверх и, мощным стригущим движением ног придав себе дополнительное ускорение, обрушился на коменданта сверху. При этом он перехватил свое учебное пособие примерно посередине, действуя им уже не как мечом (бей-инка-ром), а как боевым шестом (хваном), еще одним излюбленным оружием гареггинов. Скорость вращательных рубяще-колющих движений, которую он придал учебной деревяшке, была такая, что парировать всю серию ударов было едва ли возможно, так что комендант попросту отпрыгнул к башне, согнувшись и действуя своим бей-инкаром при помощи только лишь одного запястья. Гареггин Иль-Доран надвинулся на коменданта и, молниеносным движением снова поменяв «род» своего оружия и превратив его в учебный меч, провел затяжную атаку. Серия переводов в темп, призванная заставить коменданта раскрыться, завершилась выпадом, направленным в точку под левой ключицей нового главы Этер-ла-Винга. Однако в последний момент комендант сумел уйти с линии атаки и парировать выпад одним удачным рубящим движением клинка. Острое лезвие перерубило деревянное орудие надвое и оставило на смуглой коже Иль-Дорана длинную, глубокую царапину, и в то же мгновение комендант нырнул в ноги гареггину и подхватил обрубок деревянного меча у самой земли. Иль-Доран замер. С кончиков пальцев его опустившейся к бедру руки срывались капельки крови и падали в серую пыль. На лице коменданта появилась лукавая усмешка, и вот тут гареггин выпал из хрупкого оцепенения и произнес:

— Ну… недурно. Ты быстро набираешь скорость, сьор комендант. В бою скорость — это главное.

— Да, — сказал тот. — Ты удивишься, гареггин, но я тебе скажу, что совершенствуюсь не в последнюю очередь благодаря тем старинным трактатам о фехтовании, что я нашел в здешнем хранилище, и тем сочинениям родом из Дайлема, что привез из Горна мой верный Мазнок.

— Да ну? — ухмыльнулся Иль-Доран, рассматривая свою руку и рану, из которой уже перестала течь кровь. — Ну тогда пора отбирать у тебя боевое оружие и заменять его учебным мечом, а то ты мне руку отхватишь. А рука, даже несмотря на священного червя, у меня новая точно не вырастет.

— Перевяжи.

— Ничего. Заживет. Не нагноится. Я тут недавно слышал байку, — гареггин хитро прищурил левый глаз, — рассказывал ее один заезжий торговец из Горна. Дескать, попал он к разбойникам, которых сейчас пруд пруди по всем землям. Всех, значит, зарезали, баб, как положено, употребили, а ему удалось под телегой схорониться. Так он слышал, как один из тех, кто скарб и груз его разграбили, рассказывал, что все болезни от крошечных маленьких существ, по сравнению с которыми муха — это просто громадина! И еще название у этих мелких такое… дурацкое такое название, и не выговоришь…

— Бактерии, — вполголоса произнес комендант.

— Бак-те… Погоди, а ты откуда знаешь? Тоже слышал эту байку?

— Что-то вроде того, — буркнул комендант.

— Ну ты у нас ученый, читаешь вот, даром что комендант и обязан лежать на боку, хлестать вино бочками и ничего не делать, разве что девок из ближних сел на потеху себе таскать, как это прежний, я слышал, делал. Тебе ли не знать? Тебя и многоустый Акил, верно, приблизил за то, что ты ну вот такой. Даже для «длинного» ты… ну значит… — Гареггин не без труда подбирал слова и все-таки подобрал финальное: — Другой. А Акил кого попало не выделит. Хотя, как я слышал… есть там еще один человечек, которому ты приглянулся, и не в последнюю очередь из-за него… то есть из-за нее…

— А вот помолчи! — резко прервал его комендант и вскинул голову. — Ты, Иль-Доран, слишком много воли себе взял. Рассуждаешь!.. Нечего сплетни собирать. Это оставь на долю толстой Далии, а тебе не дело. Все, я сказал.

Гареггин рассматривал своего непосредственного начальника сузившимися от некоторого удивления глазами. У того трепетали ноздри, губы искривились, а на щеках проступил бледный румянец. В темных глазах раз и другой метнулось гневное пламя. Иль-Доран пробормотал:

— Ну вот. Из-за таких, как ты, интересно жить… Только вот почему-то недолго!

— Во имя пресветлого Ааааму и его истинного воплощения в Нижних и Верхних землях!.. — махнув рукой, бросил комендант, впрочем существенно сбавив обороты. — Довольно! Давай поговорим о ком-нибудь более достойном, чем я. Вот, например, о тех, кого увидел дозорный на башне. Мазнок! Мазнок, ты где?

Дозорный на башне в самом деле завидел кого-то или что-то за пределами крепости, там, на зеленой равнине, пересыпанной желтыми пятнами всхолмленных песчаных гряд. Он поднес к глазам руку, щурясь и привставая, и полез на башенный зубец. Потом скосил глаза вниз, во дворик, где стояли комендант и гареггин, и крикнул:

— Сьор комендант! Пятеро всадников на гряде! Двое спешились и стоят у самого обрыва. Оттуда вид на крепость хороший… Все в дайлемитских накидках, но с открытыми лицами. Не боятся…

— А совершенно напрасно. Мазнок! — снова позвал комендант, и из отворившейся двери военной казармы вывалился толстый, однако удивительно подвижный человек с красным лицом, безволосым и одутловатым, но с веселыми и живыми черными глазками. Они и сейчас сверкали как темные бусины, стащенные вороватой птицей. Толстяк пересек дворик и, едва не врезавшись своей выставленной вперед массивной башкой в грудь высокому коменданту, отрапортовал на бегу:

— Сьор комендант, десятник Мазнок по вашему приказу явился!

— Расторопный ты, десятник, подбежал по первому зову, — со смутной иронией отозвался комендант. — Вот что, Мазнок. Бери своих удальцов и прокатись до Косой гряды, там пятеро всадников. В бой не ввязывайся, да и не дадут они тебе ввязаться в бой. Иль-Доран, распорядись в оружейной!

Десятник кинулся со всех ног, а вот Иль-Доран выполнять распоряжение начальника не торопился. Он тронул коменданта за плечо и произнес:

— Странно… Они раньше вели себя иначе. Кроме того, не понимаю, какой смысл красоваться на самом юру среди бела дня, когда тебя видит любой дозорный. Откуда они, например, знают, что у нас нет летучего отряда, укомплектованного гареггинами на «крыльях»? — Иль-Доран именовал так гравиплатформы, которыми пользовались гареггины Акила. — Ведь достаточно двух-трех «летучих», чтобы в самом скором времени от этой нахальной пятерки не осталось и костей.

— Ты что-то много рассуждаешь, но не торопишься исполнять мое распоряжение, — заметил комендант.

Гареггин продолжал как ни в чем не бывало, он даже не сбавил тона:

— Что им нужно? Если это разведка, то очень плохая разведка. Зачем им обнаруживать себя? Тем более если они готовят штурм. Скажем, ночной…

— Ты уделяешь слишком много внимания не тому…

— Кто они? Из шайки бандитов? Или это Обращенные, которых Леннар вверил новому наставнику и вождю — омм-Алькасоолу, кстати бывшему Старшему Ревнителю Храма? Обращенные давно не появлялись в землях Ганахиды, и если они появятся, то ожидать их следует совсем с другой стороны, а именно — оттуда!

Гареггин указал себе за спину, туда, где за массивами крепостных строений, за расставленными по периметру стен серыми башнями начинались отроги гор и где за беспорядочным нагромождением глыб только опытный проводник смог бы безошибочно указать, где начинается знаменитый перевал Антекко. Извилистая горная тропа, на которую лишь несколько раз за истекшие пятнадцать столетий ступала нога мирного человека, в чьих помыслах не было намерений развязать бойню, кровопролитие.

Начать войну.

Комендант дослушал гареггина Иль-Дорана до конца и, не пожелав ответить, подтолкнул того в грудь: дескать, иди выполняй приказ. Гареггин удалился, однако на его смуглом полудетском лице, совершенно не вяжущемся с мощной линией плеч (равно как нежная кожа не соответствовала перекатывающимся под ней мощным мускулам), промелькнула гримаса недовольства. Он что-то пробормотал себе под нос о наглых выскочках и о том, что быстро выдвигающиеся точно так же быстро и уходят в никуда. Если бы его слышал бесноватый Грендам, ловко выдающий себя за прорицателя, то он не преминул бы взъерошить волосы, экстатически закатить глаза и изречь один из своих мудрых софизмов, которые он совал к месту и не к месту. Ну например: «Нельзя немножечко упасть, равно как нельзя и немножко подняться. Существует лишь полная мера вещей! Все или ничего!» Ну или что-то наподобие. Уф-ф…

Отдав еще несколько мелких распоряжений, комендант крепости отправился к себе. Он занимал две небольшие комнаты первого этажа, и единственный путь в эти помещения проходил по довольно длинной каменной лестнице. Под лестницей и комнатами находился старый, сырой подвал, где хранили кое-какие инструменты, бочонки, отдельно в углу, в клети, — дрова и пережженный уголь; ну а большей частью в подвале находился бесполезный хлам, в котором последний раз пытались разобраться, верно, еще при жизни прапрадедов служащих нынешнего гарнизона.

Он сел на кровать. В этой крепости нет даже хорошей постели, так что о приличном управлении Этер-ла-Вингом вообще не приходится говорить. Впрочем, если перечислять все недостатки этого существования, можно исчерпать все слова. И не хватит букв. Этих самых слов и букв в местном языке и так до смешного мало. Коменданту буквально на днях приходилось выезжать в одну из окрестных деревень, и его поразила феноменальная, ни с чем не сопоставимая глупость местных жителей. Они не могли связать двух слов по существу вопроса, который потребовал личного присутствия коменданта крепости, и что-то слабо блеяли о небесном гневе, о том, что в окрестностях села появилась новая Язва Илдыза — топь, близ которой простираются самые плодородные луга, а теперь туда боятся ходить даже отъявленные храбрецы, и так далее…

— У меня весь скот увели, — причитал местный староста, показавшийся коменданту наиболее толковым из тех остолопов, что составляли население деревни. — Отперли ворота изнутри и всех вывели. Как будто сквозь стену прошли!

— А мож, и сквозь стену, — возражала старосте его жена, практически точная его копия, только без бороды и усов, — мало ли что в нынешние дурные времена творится. Говорили, что все восемь проклятий, которые прописаны в старых книгах, вытряхнул из своей котомки демон Илдыз. Обойди, обойди дом мой! — Она осенила себя охранным знамением, как то и положено при любом упоминании имени верховного демонического существа.

— В соседних селах трупы с неба падали, и вообще невидаль, а он удивляется, что кто-то сквозь стену прошел и скот увел! — поддержал толстую старостиху кто-то из селян.

— Говорят, огонь и мор скоро придут и к нам…

— Охти нам!

Словом, толку из всех разговоров было немного, и он точно пожалел бы о потраченном времени, когда б один из его людей не привел какого-то оболтуса. Он явился с такой диковинной обновой на руке, что комендант без особых рассуждений содрал это с его запястья и принялся рассматривать. Оболтус, который был пьян как добрый десяток ремесленников, попытался было проявить наглость и объявить, что этот ценный браслет, дивной работы вещицу, завещал ему дядюшка, который недавно умер в Горне. При этом он тянул к коменданту руки, на фоне которых «наследство» смотрелось также нелепо, как, скажем, боевой конь Ревнителя на крыше деревенского сарая-развалюхи.

Хотя в последнее время чего только не случается в славных Нижних и Верхних землях…

Пьянчужка все тянул руки.

— Иди отсыпаться в сарай, чучело, — беззлобно сказал комендант, не поднимая на того глаз, — пока я не рассердился и не велел всыпать тебе десяток палок покрепче.

«Наследник» с ворчанием убрался, а комендант велел сопровождавшему его отряду сниматься с кратковременного постоя в деревне. По его глазам гареггин Иль-Доран тотчас понял, что для начальника многое прояснилось.

Население же деревни дружно решило, что комендант забрал у забулдыги дьявольский амулет. В тот же день так и не проспавшегося бедокура сволокли на бойню, и там мясник Гуркуф перерезал ему глотку.

Воспоминания коменданта о недавно минувшем прервал толстый десятник Мазнок, явившийся из дозора. Он объявил:

— Мы выскочили из ворот, но тех пятерых на холме и след простыл. Не нравится мне все это, сьор комендант!

— Можешь идти, — не вдаваясь в подробности дневного рейда Мазнока, велел комендант.

Однако тот выпалил:

—. Что же это такое — могу идти, сьор комендант? Это же совершенно никуда не годится, клянусь пресветлым Ааааму! Вы же с утра ничего не ели, а говорите, что я могу идти! Я обязательно должен принести вам грудинку, и жареную птицу, и этих сладеньких корнеплодов, которые доставил сюда заезжий беллонец! А еще вина!

— Я не пью, — ответил комендант.

— Да разве ж я пью? В самом деле, куда там?.. Всего-то предлагаю принести вам кувшин доброго ланкарнакского винца из Нижних земель, там, как говорят, лучшие виноделы!

— Не знаю, кто там лучший, но твоего пойла мне и даром не надо! А если потребуется еда, я пошлю, — ответил комендант. — Ступай прочь, Мазнок.

Однако тот и не думал. На округлом лице десятника задрожали несколько упругих жилок, а нижняя челюсть с мощнейшими зубами так и запрыгала негодующе:

— Ну нельзя же так, сьор комендант! Да как же это можно так обижать свое чрево? Ладно этот длинный, который Иль-Доран, ничего не ест. Так ему ж что?.. Я так думаю, что в нем сидит эта штуковина, ну которая по повелению нашего многоустого Акила, что восседает в Горне, позволяет ничего не жрать чуть ли не седмицы напропалет!

Тут Мазнок окончательно запутался в словах, так как его наречие не дает простора для словотворчества. Толстяк понес совершенную околесицу, но вынужден был заткнуться на полуслове: у коменданта лопнуло терпение, и он, вскочив на ноги, заорал:

— А ну пшел вон!

Мазнок тотчас же испарился. Некоторое время было слышно, как он грузно топочет, прыгая со ступеньки на ступеньку. Тут портьера за спиной коменданта дрогнула, и от нее отделилась стройная фигура гареггина. Он сказал:

— Удивительно заботливые у тебя слуги. Как яростно он предлагает тебе то, что требуется примерно раз в семь дней!

— Тебя удивляет, что у меня заботливые слуги? — холодно ответил комендант крепости, как видно совершенно не удивленный фамильярным обращением Иль-Дорана.

— Нет. Нисколько. Подавись я священным червем!.. Меня больше удивляет то, что ты так слабо меняешься. Иные мои собратья удивлены тем, что ты такой. Если бы мы не были столь приближены к многоустому Акил у, то бы подумали, что ты колдун. Я думал о тебе. Наблюдал. Недаром ты так быстро втерся в доверие к Рыжеволосому. Готовься к ночной атаке, комендант. Ведь ты тоже чувствуешь, что ее не миновать. Инстинкты, переданные нам от священного червя, не дадут ошибиться. Это большой дар.

— Сколько я тебя знаю, ты всегда занудлив и говоришь только то, что давно известно?

— Гареггин не может лгать, — следовал важный ответ.

— И это мне известно также. Ладно. Иди. Иль-Доран исчез. Комендант сидел в сумраке, все сгущающемся, наступающем из углов, не зажигал лампы. Конечно, у него имелся один из так называемых «вечных» светильников. И «палец Берла», примитивный энергонакопитель, при помощи которого обычно кипятили воду (особо чистоплотные) или обогревали жилье (особо зябкие). Но ничем из этого он не воспользовался, а когда все-таки пришла мысль принять ванну и выпить чашу успокоительного напитка со специями, послышался протяжный крик, идущий со стороны сторожевой башни, а потом чуткое ухо коменданта подхватило глухой звук от падения тела. И тотчас же зазвенело оружие, взлетел грозный, предостерегающий вопль десятника Мазнока, который, несмотря на внешнюю неуклюжесть, в бою был грозен и неукротим. Комендант вскинулся и, подхватив оружие, опоясавшись боевой перевязью, ринулся по лестнице. В голове упруго бились мысли: «Как? Ведь был выставлен дополнительный дозор? Даже если убили одного из охранников, то другие подняли бы тревогу. Шум уже во внутреннем дворе крепости? Или… предательство? Кто-то открыл ворота? Нет… невозможно. Иль-Доран бодрствует этой ночью точно так же, как я, и слух у него… это что-то. Даже если предатель отодвинул засов, гареггин непременно УСПЕЛ бы. Нет… но сейчас станет видно!»

— Мерра!

Чужой боевой клич опалил лицо. Если бы не мгновенная реакция и звериное чутье коменданта крепости, быть бы ему убитым первым же выпадом… после того как выскочил он во внутренний двор крепости, по которому метались серые быстрые тени. Комендант присел, пропуская над собой длинный клинок, и ударил наугад. Человек, едва не убивший его, упал беззвучно, и комендант еще увидел, как он корчится во взбитой многими ногами пыли. Такое впечатление, что нападавшие появлялись со всех сторон. Комендант успел заметить, что расположившийся прямо посреди внутреннего дворика отряд, специально отряженный на случай ночного нападения, был мгновенно смят неизвестными. Впрочем, отчего же неизвестными? Длинные, развевающиеся одежды выходцев из Дайлема может узнать всякий. И их по меньшей мере трое.

Не из числа ли той пятерки всадников на гряде, пятерки, что так легко и незаметно ушла от Мазнока и его людей?

Но гарнизонных стражей нельзя беспрепятственно перерезать, как скот. По крайней мере — всех. Несколькими резкими, гортанными воплями комендант перестроил своих людей. Десятник Мазнок между тем активно действовал секирой, похожей на боевые секиры уроженцев Эларкура, свирепых шестипалых воинов-наку. Этой секирой он уже перерубил шею одному из нападавших, а второму вогнал лезвие в бок так, что этот второй мог только завидовать первому: тот умер мгновенно, без мучений.

Нападавшие, которых было вовсе не так много, как показалось с перепуганных глаз гарнизону крепости Этер-ла-Винг, переменили тактику. Теперь они не нападали врассыпную, а выстроились в этакую атакующую фалангу, на острие которой встали, без сомнения, двое самых сильных бойцов. И несдобровать бы Мазноку и прочим уцелевшим, если бы против этих двоих не встали комендант и гареггин Иль-Доран.

За той схваткой наблюдали от ворот два зорких глаза. Человек тот, оставаясь не видимым кем-либо из принимающих участие в резне, был главой нападающих. Он цинично и все же верно полагал, что его жизнь слишком ценна, чтобы рисковать ею в быстротечной ночной стычке. Конечно, так считали далеко не все, кто стоял под его командованием в тот момент, но протестовать никто не собирался.

Коменданту и Иль-Дорану, бесспорно, противостояли блестящие бойцы. Оба в одежде дайлемитов, длинной, просторной, нисколько не стесняющей движений.

Но если гареггин Иль-Доран с успехом отражал атаки своего соперника, но комендант сразу ощутил недостаток опыта и выучки, хотя любой из его людей давно уже был бы убит, окажись он на его месте. Соперник коменданта двигался как хищный зверь: он перемещался с потрясающей скоростью, бил клинком с обеих рук, отлично ставил защиту, в том числе такую сложную и мало кем воспроизводимую, как веерная. Комендант отбивался как мог и, к его чести, даже провел пару отличных переводов в темп, предпринял несколько попыток достать оппонента быстрым выпадом.

Нет. Слишком быстр враг, отлично защищается, скользит как угорь, меняя позицию. Пару раз гареггину Иль-Дорану приходилось даже приходить на помощь своему начальнику…

Беда пришла, откуда не ждали: противник Иль-Дорана вывернулся из-под локтя и, изловчившись, нанес великолепный рубящий удар сверху — наискосок, по плечу и шее. Клинок перерубил ключицу и вошел глубоко в шею, и Иль-Доран, плюясь кровью, выпустил свой бей-инкар и припал на колени, обеими руками зажав страшную рану. Но такие ранения смертельны даже для гареггина: Иль-Доран еще корчился и бился на земле, но все защитники крепости уже осознали потерю лучшего своего бойца. Дело их проиграно.

Нашелся малодушный, что громко прокричал об этом и ринулся наутек, но такова уж была его трусливая судьба, что он навернулся через булыжник и попросту сломал себе шею. Мазнок бросился на выручку своему недоедающему сьору коменданту, но сам допустил неловкость… на этот раз оказавшуюся счастливой.

Мазнок взметнул секиру с такой силой, что потерял равновесие и, взмахнув рукой, сорвал с бойца-дайлемита целую полосу ткани, открыв лицо, плечи и грудь соперника. В полосе рассеянного света, льющегося со сторожевой башни, сверкнули бешено зубы дайлемита, белки глаз, а потом взгляд падающего вперед и в последний момент удержавшего равновесие Мазнока коснулся груди бойца.

Тут выяснилось, что вовсе это не дайлемит, а дайлемитка. Мазнок, как ни неподходяща была к тому ситуация, даже гмыкнул с ноткой развязного восхищения:

— Хгам… Баба!

Посмотреть в самом деле было на что, но недолго бы смотрел Мазнок, если бы, вместо того чтобы одним ударом оттяпать ему башку, дайлемитка не прикрыла грудь врожденным женским движением. Правда, в следующий момент десятник Мазнок точно лишился бы своей непутевой головы. Вот только сражавшийся рядом с ним комендант едва не упустил свой меч, выпрямился и вдруг завопил на неведомом Мазноку и его оставшимся в живых землякам языке:

— Элен! Merde, мать твою!

И тотчас же, перекрывая сорвавшийся тенор коменданта, грянуло басом от затемненных ворот крепости:

— Стойте!

— Стойте! — повторил человек у ворот и тотчас ступил на освещенную территорию.

При виде его с уст коменданта сорвались слова на чистейшем (конечно, если кто мог оценить) русском языке:

— Дядя Марк, какими судьбами? И вы?! Высокий, толстый Элькан, завернутый в дайлемитские одежды, медленно пересек заваленный трупами двор и остановился напротив коменданта. Произнес, одновременно прихватывая за плечо разъяренную Элен Камара в разорванной толстым Мазноком одежде:

— Да, вот такая встреча, Костя. Не ожидал тебя здесь увидеть. Каким же образом ты попал сюда и… — Он быстро окинул его взглядом и докончил: — И даже был назначен комендантом?

— Наверное, тем же самым способом, что и ты, дядя Марк, стал предводителем шайки бандитов, — довольно дерзко ответил комендант Костя Гамов. — Впрочем, я догадывался, что здесь поблизости, в этих местах, где так много разбойничьих шаек, действует кто-то из землян. В одной деревне я отобрал у тамошнего забулдыги отличные швейцарские часы. Он их, верно, посчитал за амулет или что-то наподобие, потому вел себя дерзко, как, дескать, носитель какой-то новой силы.

— Догадываюсь, что это за деревня, — промолвил Элькан, — там мы разжились провиантом.

— Причем местные весьма удивлялись тому, как удалось проникнуть в надежно запертый изнутри сарай, не взломав и вообще не оставив никаких повреждений, — отозвался Гамов. — Мне кажется, что тут… ТА ЖЕ технология, что и при проникновении во внутренний двор нашей крепости. При твоем красивом появлении я даже догадался, какая именно технология.

— Догадлив. Ну что есть, то есть… Недаром я рекомендовал тебя на должность пресс-атташе проекта «Дальний берег» куратору по России, генералу Ковригину, — усмехнулся Элькан. — Нам есть о чем поговорить, мой друг. Но прежде нужно закончить. А то твои люди, видно, еще мало видели крови, раз посматривают на нас косо.

— По-моему, это больше касается твоих людей, — заметил Гамов. — Взять хотя бы мадемуазель Камара, которая очень любит рассуждать о гуманности, а между тем сама только что убила трех или четырех моих людей. Интересно, а кто второй топ-вояка? Я его знаю?

— Разумеется, — сказал этот второй, тот, что убил гареггина Иль-Дорана, и открыл лицо. — Только, в отличие от многих, я никогда не рассуждал о гуманности.

— Абу-Керим? Хороший же состав ты себе подобрал, дядя Марк. Интересно, как ты еще жив, держа у себя за спиной главаря террористов?

— Сильно сместились критерии, — туманно и грустно ответил Элькан. — Хотя иногда я и сам задаю себе тот же вопрос: почему я, собственно, до сих пор жив? Наверное, потому, что мои люди осознают ценность моей жизни.

— Зато ее не осознают люди господина Гамова, — на русском языке продолжил Абу-Керим и, вскинув руку почти неуловимым для глаза движением, поймал дротик-миэлл, брошенный кем-то из гарнизона крепости.

И он бросил дротик наземь.

Это подействовало как ушат холодной воды. Комендант скомандовал:

— Мазнок, отведи людей в казармы. Назначь двоих на уборку тел со двора. Бой окончен, если еще кто не понял!

И тон, которым были произнесены эти слова, и легкость, с которой Абу-Керим поймал дротик и не счел нужным вот таким же отточенным движением вернуть его в лицо или грудь бросавшего, произвели впечатление. Ворча и проклиная все на свете, люди из гарнизона крепости Этер-ла-Винг стали один за другим убираться в казарму. Руководил этим славный десятник Мазнок, а люди Элькана — их было не больше десятка — наблюдали угрюмо и сосредоточенно. Элен Камара завязывала на груди тугой узел…

— Перейдем ко мне, — настороженно выговорил комендант.

— Достаточно будет меня одного, — сказал Элькан. — Мои люди останутся снаружи. На случай каких-либо глупостей… Местное население вообще весьма склонно к немотивированной глупости, хотя глупость, впрочем, всегда немотивированна, ведь верно?

— Пожалуй. Но только не говори мне, дядя Марк, что твой, с позволения сказать, отряд укомплектован одними нашими.

— Да нет. Вот в этой группе вылазки землян только трое: Камара, Абу-Керим и еще некто Ли Сюн.

— Минога?

— Он самый. Ему еще интереснее выпало… Он один из немногих, кто был приговорен к смерти в Горне и спасся. Собственно, и мы сами спаслись только чудом. Но об этом после.

— В перевалочной базе твоего отряда есть еще кто с Земли?

— А как же. Например, милейший нанотехнолог Хансен, ставший завзятым поклонником местной кухни, и сам капитан Епанчин.

— Идем вот сюда.

— Я знаю. Тут есть подвал. И вот это, верно, вход в него.

— Да. Точно так. Разный хлам…

— Ну помимо разного хлама в этом подвале еще много чего имеется. Потолкуем и об этом, впрочем, — увесисто выговорил Элькан и вошел в помещение коменданта крепости не менее уверенно, чем сам хозяин.

Здесь он сел прямо на кровать, хмыкнув, развернул одну за другой несколько книг и отложил их в сторону. Гамов зажег светильник. Подвинул темную портьеру. Гареггин Иль-Доран, который имел скверную привычку появляться из-за этой портьеры, когда ему заблагорассудится, уже не мог помешать собеседникам: он был мертв.

— Предложишь что-нибудь выпить? — спросил Элькан.

— Вот этот взвар из кореньев легосинской игейи очень хорошо тонизирует. Впрочем, кому я рассказываю…

— Это точно, — с удовольствием согласился Элькан и выпил чашку предложенного взвара.

Гамов сказал:

— Удивлен, что я выступаю на стороне Акила?

— Ну отчего же? Ты, верно, руководствовался тем, что раньше тебе было совершенно несвойственно: целесообразностью и благоразумием, — проговорил Элькан. — Тем более, не сомневаюсь, Акил предложил тебе за верную службу продлить жизни оставшихся у него в руках наших товарищей. Впрочем, если бы ты его к себе не расположил, никакой службы и быть не могло. Рыжекудрый Акил кого попало к себе не берет. Я незнаком с ним лично, однако могу это утверждать. Итак?..

— Итак, я поступил в сардонары и с некоторого времени занял пост коменданта этой крепости.

Занимаюсь отлавливанием шаек, промышляющих в этих местах. С двумя уже расправился. Жизнь удивительно дешева в этих местах, на Земле я не думал, что так легко смогу выносить смертные приговоры.

— И самому ведь уже случалось убивать, э? Слуга Акила! На Земле ты никого крупнее мухи жизни не лишил. Ладно! Приступим. Скажу тебе сразу: мы не бандитская шайка.

— А вырезание половины моего гарнизона, а ночные нападения, а еще умыкание скота у местного населения — это, случаем, не разбойничьи методы? Хотя что лукавить, сардонары Акила всему этому нечужды. Но хотя бы не называют себя добрыми.

Элькан хитро сощурился. В светильнике что-то затрещало, запрыгало, и портьеру лизнули ленивые лимонные отблески огня. Глава взявших крепость Этер-ла-Винг людей сказал:

— А когда это я называл себя добрым? Я всегда поступал сообразно обстоятельствам. Нельзя в Верхних и Нижних землях Корабля вести себя так, будто ты вышел на прогулку в парк «Сокольники» и любуешься проходящими мимо девушками. Заклюют. Те же местные девушки, кстати. Та же Элен Камара быстро переняла некоторые их милые манеры. Отдельные члены моего отряда, неземного происхождения, уже успели дать ей прозвище, ну примерно переводящееся как Черная Пантера. Оригинальность чужда им.

— Что привело тебя в крепость? Брать тут нечего. Оружейный склад полон дерьма, которое уже брезгует есть даже ржавчина.

— И все-таки цель есть. И другой склад — тоже. Мне стоило немалых усилий вызнать, что этот склад расположен именно под вверенной тебе крепостью. Один беглый Обращенный рассказал… Замечательный человек, редкая скотина. О мертвых вообще не принято говорить дурно, но это только на Земле. Так вот в крепости Этер-ла-Винг находится хранилище комплектующих к Большим транспортерам. Полагаю, что метрах в пятидесяти под нами.

— Большие транспортеры?

— В свое время я немного рассказывал тебе… При помощи тысяч Больших транспортеров был собран на орбите Леобеи вот этот Корабль. Сам понимаешь, тащить напрямую через пространство триллионы тонн вещества нелепо, непродуктивно… Невозможно. Принцип действия Больших прост: они разбирают объект в одном заданном месте и собирают в той же конфигурации в другом. Собственно, при помощи всего одного Большого, задействованного на треть мощности, можно без труда перекинуть эти ваши египетские пирамиды… ну скажем, в Новогиреево, где у тебя давно, словно миллион лет назад, была квартира.

— Она и сейчас там есть… Метафизически. М-да. Отлично смотрелись бы в Новогирееве пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина, — с кривой, неприятной улыбкой отозвался комендант.

— Да, мне тоже нравится. Это, конечно, примитивная штука. Ну чего проще разобрать на молекулы известняк, из которого сложены пирамиды. Сущая безделица, как сказал бы один мой знакомый следователь Российской Генпрокуратуры. Так же дело обстоит с металлами и сплавами. Большие легко телепортируют и собирают в заготовленном для того месте, скажем, ядерный реактор или уравнитель гравитационного поля, гигантские конструкции уровневых климат-систем, напичканные самоорганизующимися структурами и сложнейшей аппаратурой, работающей и посейчас, пятнадцать веков спустя. Но все равно это мелочь по сравнению с задачей, которую так и не решили гениальные строители с Леобеи. Впрочем, я полагаю, они и не пытались решать ее, так как считали опасной и противоестественной.

— Ты говоришь о телепортации органической материи?

— О телепортации живой материи. Животных, человека, любых видов биоплазмы. Конечно, главное — человека.

— Ну да, конечно. Я помню… — задумчиво произнес Гамов. — О том, что в пору твоей работы на Леннара и Академию Обращенных тебе удался подобный опыт. Правда, без ведома самого Леннара, кроме того, по ходу работы ты угробил нескольких добровольцев, согласившихся на телепортацию. Кто-то погиб и вовсе, а прочие… ну лучше бы погибли тоже, потому что в таком уродливом виде жить нельзя совершенно.

— Все верно, все верно, — мерно выцеживал Элькан словно бы в рассеянности.

— А потом тебе, дядя Марк, наконец удался твой забавный эксперимент по перемещению человека. Но так как ты уже прокололся, выдал себя и вызвал гнев Леннара, человека, как мне показалось, импульсивного, — тут тебе пришлось взять других подопечных. А именно — самого себя и Инару, твою ассистентку… ну и вообще… хорошую девушку, словом. Ну а дальше была романтическая история, — Гамов проговорил это с явным удовольствием и, верно, ему нравилось воссоздавать в памяти эти события, — тебе удалась телепортация. Но!.. Там возникла какая-то путаница с темпоральными векторами, о которых ты мне в свое время втолковывал долго, но занимательно… Короче, телепортация на значительное расстояние — с орбиты Луны на Землю — вызвала небольшое смещение во времени, этакую погрешность, и ты оказался на Земле пятью годами раньше, чем отправлялся с Корабля. Отправился из две тысячи седьмого, а угодил в две тысячи второй, что ли… За эти пять лет много с кем познакомился, много чего наворотил. Занимательно, что первым человеком, которого ты встретил на Земле, был я. Что ж теперь удивляться, что моя карьера пошла в гору? Ты сам ее раскрутил. Не будь тебя, я мирно сидел бы на даче с Шуриком Артеменко или еще с кем из моих веселых приятелей и полагал, что гигантский НЛО на лунной орбите — это плод белой горячки и что пора бы навестить нарколога.

— Да, изложено грамотно. Выдает человека с гуманитарным складом ума…

Гамов поднялся и, хлопнув себя руками по ляжкам, расхохотался. Элькан улыбнулся одной стороной рта:

— Что?..

— Знаете, дядя Марк, очень смешно звучат слова «человек гуманитарного склада» применительно к грязной подозрительной личности, сидящей в какой-то паршивой крепости и командующей горсткой вонючих, серолицых и желтоглазых субъектов. Солдаты гарнизона!.. И все это в четырех сотнях тысяч километров от ближайшей общественной бани, универсама и тому подобных центров культуры… Человек гуманитарного склада! Не с кем поговорить о жизни, о литературе, о футболе, о политике, да и просто поговорить! Разве их лай и рев можно назвать разговором? А женщины с косматыми подмышками и… вообще? А гигиена? А массмедиа или хотя бы туалетная бумага? Мать твою за ногу! И в этот милый контекст ты вворачиваешь понятие «человек гуманитарного склада».

— Да, хорошее наблюдение, — кивнул Элькан, важно развалившись на кровати коменданта. — Ты забыл заметить, что в пределах этой паршивой крепости лежат комплектующие Больших транспортеров. Они нужны мне для продолжения работы. В отсеки Обращенных у меня теперь нет прямого доступа, к тому же Леннар уже не возглавляет Обращенных, а находится непонятно где и с кем… Еще по другим данным — он умер. Это было бы катастрофой. Собственно, те источники, от которых шли сведения о смерти Леннара, кажутся мне более надежными. Мне удалось точно выяснить, что в том бою в шлюзе погибли все его приближенные, в том числе Ориана, беллонский тун Гуриан и братья наку — Кван О и Майорг О-кан. Я нашел людей, уничтоживших их трупы. Там, в этом проклятом транспортном шлюзе… Да, Леннар умер. Так или иначе, я не знаю, ГДЕ он, будь Леннар живой или же — мертвый.

У коменданта Гамова иронически изогнулась бровь.

— В последний раз я видел твоего Леннара в Горне, в подземном узилище сардонаров, — спокойно заметил он.

Вот тут Элькана подкинуло с кровати. Его вальяжная поза была сломана, снесена напрочь. Вместе с ней он снес на пол подушку и несколько книг. Вальяжный и величавый Элькан, многомудрый профессор Крейцер, степенный брат Караал из великого Храма разом превратился во взволнованного мальчишку и заорал срывающимся дискантом:

— Где-е-е?!

На крик этот даже появилась Элен Камара, которая дежурила где-то поблизости, но Элькан так замахал на нее руками, что величавая афрофранцуженка в рваных дайлемитских одеяниях тотчас ретировалась. Горделиво вздернув при этом голову.

Элькан приблизился к Гамову и выговорил, креня голову к плечу так, словно она казалась ему неподъемной, налившейся свинцом:

— Ты. В самом. Деле. Видел. Его?

— А то. Причем я видел его в двух ипостасях.

— Это… это как? — прохрипел почтенный ученый, так удачно переквалифицировавшийся в главаря ночных налетчиков.

— Сначала он был мертвый, а потом вдруг стал живой.

И Гамов спокойно, размеренно, явно наслаждаясь и тем, какое впечатление оставлял его рассказ, и той замечательной возможностью говорить наконец на родном языке, — изложил. Изложил и как очнулся он в узилище, как разухабистые гареггины Акила привезли его и тело Леннара во дворец, в пиршественный зал. Словом, все — до того момента, как остался он, Константин Гамов, с глазу на глаз с самим Акилом Рыжеволосым, соправителем сардонаров, главой гареггинов.[7]

Не упомянул только Костя о том странном эпизоде, когда Леннар вытащил из тела убитого гареггина Ли-Тэара черного слизистого червя и взрезал его брюхо, ну а дальше…

Нутром, новым своим глубинным чутьем понял и подхватил комендант, что эту информацию стоит пока попридержать, оставить для позднейшего времени.

Элькан слушал, жадно раскрыв глаза и точно так же жадно втягивая расширенными ноздрями тухловатый, напитанный лежалым бытом воздух комендантского жилища. Элькан то садился на кровать, почти падал, то снова вставал, рассекая комнату массивным своим телом.

— Это все правда?

— Как то, что я здесь сижу.

— Значит, Леннар все-таки жив?

— Я видел его достаточно давно, и он был в Горне, столице сардонаров, — предостерегающим тоном остановил его Гамов.

— Нет, если он выжил после всего этого, то из Горна он выберется, — торжественно заявил Элькан. — Я в этом уверен совершенно. Ну что же, у нас появляются шансы на спасение.

Горн, Ганахида.

Акил стиснул костистые кулаки, и его лицо стало мертвенно-серым. В его мире, как в иные эпохи Земли, было принято гонца, принесшего дурные вести, убивать на месте. И потому большинству присутствующих при этой сцене оставалось непонятным, отчего же гонец, этот жалкий человечек, грязное желтоглазое существо, пропахшее травой и конским потом, до сих пор вдыхает зловонный воздух могущественного Горна.

Акил мотнул головой из стороны в сторону, отчего длинные рыжеватые волосы его взметнулись в воздух, и подал знак стоявшему за его спиной гареггину Ноэлю.

Высокий Ноэль выдвинулся вперед на два шага и произнес спокойно, безо всякого выражения — на безволосом полудетском лице его шевелились только губы:

— Значит, никого! Ты сказал, в крепости Этер-ла-Винг никого?

— Богами мне вручена честь донести до великого Акила, что в крепости действительно нет никого. Никого — живых. Там есть только гора трупов, среди них — один гареггин.

— А комендант? — с живостью спросил Акил, привставая со своего возвышения. — Где наш славный комендант?

— Его нет. Нигде нет. Его нигде нет.

Акил опустился обратно и прикрыл глаза рукой, а продолжил допрос уже Ноэль:

— А как же так вышло, что ты явился в крепость позднее остального отряда и теперь представления не имеешь о том, где остальная часть отряда и даже начальник?

— Я… я скажу, — залопотал человечек. Ноэль смотрел на него равнодушным, пустым взглядом, едва заметно клоня голову то к одному, то к другому плечу. — Я все скажу… Гареггин Глей-Йо приказал мне и еще пятерым воинам… идти…

— Да какой ты воин, — негромко проронил Акил, не отнимая ладони от глаз.

— …при-приказал зайти в село и… во-о-от, чтобы…

— Сколько трупов в крепости? — спросил невозмутимый гареггин.

— Не меньше… верно, не меньше шести или семи десятков, славный Ноэль… а может, и больше… Волей великого Ааааму… не учен я счету и грамоте, благородный Ноэль.

— А учен ты только с селян драть семь шкур, бедняга, — сказал Ноэль, однако в его словах не было растворено и крупицы сочувствия ни к селянам, ни вот к этому человечку, гонцу, чья участь давно предрешена, и сам бедолага, взглядывающий на гареггина из-под вздрагивающего хохолка серых волос, прекрасно это знает.

Ноэль повернулся к Акилу, а тот поднял и опустил руку, не давая тем самым одобрения невысказанному намерению своего гареггина. Для посвященных этот мгновенный немой диалог был понятен с той же внятностью, как если бы был произнесен вслух: Ноэль полагал, что в Этер-ла-Винг стоит ехать ему самому, гареггину Ноэлю, и верным людям, а Акил не соглашался и накладывал вето…

Гареггин чуть наклонился вперед и теперь всматривался в лицо гонца неподвижными темными глазами с маленькими, игольными зрачками, отчего казалось, что эти глаза совершенно пусты. Видно, пыльный человечек тут и решил, что все, истек последний миг его дурацкой, никчемной жизни, и тотчас же вознамерился продлить ее, продлить хотя бы ненадолго, на несколько мгновений лежания на ступенях у возвышения, на котором сидит, устало прикрыв глаза рукой, многоустый Акил, соправитель сардонаров, хозяин Горна. Человечек повалился на эти ступени, да так неловко, что рассек себе лицо. Он заговорил быстро-быстро, хотя величавый гареггин и не думал его прерывать:

— Да будет благоволение великого Акила выслушать меня… Думаю, действует в крепости той сила не от человека… Я нашел амулет. Я кладу его к твоим ногам, великий Акил, тот, кто шествует рядом с пророком… чтобы ты сам увидел, что ЭТО такое!

И он положил на ступень, прямо у ног гареггина Ноэля… часы, те самые часы, которые комендант Гамов реквизировал в деревне и позже показал Элькану.

Акил отнял руку от лица. Приоткрыл один глаз и сказал с неопределенной интонацией:

— А-а… это?

— Точно такие же вещи были у пленников, приготовленных для Большого гликко, — сказал Ноэль. — У коменданта крепости Этер-ла-Винг такой не было. Я уверен.

— Да… знаю. Все ясно. К своим его потянуло. Навестили… И некоторых моих с собой прихватил. Хорошо. Пусть будет так. Ноэль! Я услышал все, что хотел. Довольно.

Это был приказ, облеченный в усталую форму частного мнения…

Ноэль наклонился к гонцу, протянул тонкую, мускулистую руку, легко поднял человечка с каменных ступеней, приобнял нежно за плечи, как брата, а потом, глядя в залитые тупым, животным страхом желтые глаза гонца, одним неуловимым движением свернул ему шею.

Хруст переломанных позвонков казался непередаваемо нежным.

Акил не мог слышать разговора между Гамовым и Эльканом, но то, чем он занялся сразу же после того, как принял гонца из Этер-ла-Винга, напрямую перекликалось со зловещими пророчествами Элькана. Со словами, которые тот говорил о мечтах рыжеволосого соправителя сардонаров разыскать и освоить легендарное оружие Строителей.

Гонец, прибывший в резиденцию Акила из Первого Храма, сообщил ему нечто такое, отчего глаза вождя сардонаров сузились и вспыхнули мягким, хищным блеском. Жестом он подозвал к себе Ноэля, а вместе с гареггином приблизился и Грендам, также присутствующий тут (он-то, конечно, не дожидался никакого дозволения).

— Друзья, — торжественно сказал Акил, — ну наконец-то сбудется моя детская мечта. Наконец-то размуровали очередной схрон Первого Храма. Что за дурацкая привычка: ТО, что тебе непонятно, обожествлять и немедленно обкладывать со всех сторон тяжеленным тесаным камнем, чтобы кто-нибудь более умный и любознательный не докопался до истины.

— О чем речь? — спросил Грендам, человек весьма невежественный. Впрочем, что можно требовать от бывшего плотника-пропойцы, шлявшегося по городским рынкам Ланкарнака, а теперь сменившего их на роскошные дворцы Горна?

Вместо ответа Акил сделал отстраняющий жест правой рукой и, велев Ноэлю и еще двоим воинам следовать за собой, вышел из зала.

Через некоторое время он оказался многими десятками анниев ниже уровня городской мостовой. Горн был богат подземными катакомбами, как уже могли убедиться многие из его посетивших, и даже земляне. Путь Акила лежал в сердце горнских катакомб, в подземелье, раскинувшее щупальца своих тоннелей, галерей и переходов точно под гигантским зданием Первого Храма.

— Ноэль, — сказал Акил, поворачиваясь к гареггину, несшему факел и освещавшему дорогу, — а где каменщики, которые разбирали древнюю стену? Надеюсь, они остались довольны вознаграждением?

— Разумеется, — ответил Ноэль. — Очень довольны. Вот сюда, пресветлый Акил. «Колесница Ааааму» здесь.

Пролом в стене, к которому пришли двое высокопоставленных сардонаров, был подсвечен изнутри ядовитым светло-серым светом. Накрытые отблесками этого света поверхности казались присыпанными слоем густой пыли. Акил ловко перепрыгнул через груду камней, вывороченных из стены, и оказался в рукотворной пещере весьма внушительных размеров. Жрецы Храма Благолепия вообще любили такие тайные подземелья и строили их во все века по мере сил и необходимости.

Посреди пещеры на гигантском круглом камне застыло нечто длинное и плоское. Отсюда, от пролома в стене, верно оценить размеры «колесницы Ааааму» было достаточно непросто. Оно походило на гигантскую — около пятидесяти анниев в длину — каплю воды, заметно сплющенную в горизонтальной плоскости. От хищных и одновременно плавных очертаний этого корпуса трудно было оторвать взгляд. Акил и не отрывал… Особенно его заинтересовали сигаровидные утолщения в первой трети корпуса, отходившие от монолитной глыбы «колесницы». Глава сардонаров приблизился к летательному аппарату Строителей, когда-то замурованному жрецами Первого Храма в Горне, и встал на гравиплатформу, предусмотрительно доставленную сюда по приказу Ноэля. Он поднялся над аппаратом и, спрыгнув на тускло поблескивающую верхнюю панель «колесницы», присел на корточки и потрогал пальцем металл.

— Тут люк, — сказал Ноэль. — Там достаточно просторно. Пульт управления. Его еще никто не трогал. Я думаю, это боевой катер Строителей. Размерами вдвое больше того челнока, на котором Леннар и его приближенные собирались покинуть Корабль через шлюз.

— Жаль, что сейчас тут нет самого Леннара, — пробормотал Акил, откидывая крышку люка, — наверное, ему было бы что рассказать мне… Впрочем, я верю, что у нас с ним еще состоится долгий и плодотворный разговор. Да, нам было бы о чем поговорить. Дескать, мы сделали все, что от нас зависело: бог был освобожден из темницы человеческого тела. И уже не наше дело, что он вознамерился туда вернуться. Кто способен постичь бога?.. Вот так и думают рядовые сардонары. Но не о них речь… — бормотал Акил. — Думаю, Леннар не стал бы устраивать теологических споров, лучше бы он растолковал, что это такое передо мной.

В самом деле, если бы Леннар был здесь, он мог бы рассказать Акилу о том, что перед ним боевой многофункциональный и высокоскоростной модуль, способный выступать в роли бомбардировщика (аннигиляционные бомбы), истребителя (самонаводящиеся боеголовки и встроенные плазменные пушки) и десантного катера (может принять на борт до полусотни бойцов). Словом, воплощенная мечта мальчишки, грезящего завоевать весь мир. Впрочем, в сложном и тонком деле завоевания мира соправитель сардонаров Акил привык рассчитывать только на себя.

Оказавшись за пультом управления модулем, он улыбнулся собственному отражению в зеркальной передней панели и произнес, обращаясь к самому себе же:

— Я вытрясу все секреты из этой ржавой посудины, которую мы до сих пор считаем всем сущим миром… Ноэль! Навали трупы тех, кто отрыл эту «колесницу», к дальней стене. Буду пробовать оружие…

Корабль, Центральный пост.

На огромном полусферическом экране разворачивалась панорама Ланкарнака, столицы Арламдора. Алькасоол, преемник Леннара, нынешний глава Обращенных, поднял руку и спросил:

— Ну что же, альд Каллиера?

— Мы окончательно установили, что это именно ОНИ. Мы вытащили из пленного сардонара всю подноготную. Он участвовал в сожжении убитых плазмоизлучателями. Но тела Леннара среди них не было. Его не сожгли. Это я говорю уверенно и совершенно отвечаю за свои слова, сьор Алькасоол, — ответил высокий человек в сером, расшитом черными лепестками плаще.

Алькасоол некоторое время медлил, пытаясь наконец совершенно выдавить из себя чувство мучительной, постыдной неловкости, которое тем паче не приличествует человеку, облеченному Стигматами власти от самого Леннара! Это чувство преследовало его вот уже три с лишним месяца — с тех самых пор, как бледный и старающийся не смотреть на своих Обращенных Леннар передал ему Стигматы власти и отрывисто, сурово дал короткое наставление: «Будь верен делу и беспристрастен. Будь строг, но справедлив. Думай и созидай. Я сделал все, что от меня зависело. Я буду горд, если ты сделаешь лучше меня!..»

Ощущение того, что он занимает не свое место и удерживается лишь благодаря авторитету ушедшего Леннара, впрочем, не довлело над Алькасоолом настолько, чтобы не предпринимать решительных шагов. Он не осторожничал, не выжидал, не искал опоры в свежеиспеченных любимчиках. Он предпочел опереться на старую гвардию Леннара, хотя бы и изрядно прореженную. Немало в этой гвардии и на ближних подступах к ней имелось людей, которые в свое время бок о бок с Алькасоолом проходили обучение в Академии. Теперь эти люди смотрели на нового главу Обращенных вдвойне неодобрительно, с подозрением, а кто-то прятал глаза и старался не выказывать злобу за маской наигранного спокойствия, за демонстрацией лучших намерений. Вдвойне потому, что Алькасоол дважды резко переменился, по мнению своих однокашников по Академии, дважды плюнул им в душу: в первый раз — когда оказался лазутчиком Храма, специально внедренным в Академию; во второй — когда из рук самого Леннара получил Стигматы власти и стал главой Обращенных. Лазутчик, храмовник, брат ордена — во главе Обращенных! Немыслимо! Многие, впрочем, шли дальше и обвинения свои распространяли не только на Алькасоола, когда-то носившего приставку Ревнителя к имени «омм», то есть «брат», но и на самого Леннара. О последнем говорили, что он либо сошел с ума (из-за болезни, из-за перенапряжения сил — предположений было много!), либо попросту ПРЕДАЛ. Впрочем, наиболее дальновидные говорили: а ЧТО, собственно, предал Леннар? Дело, которое сам же основал, подготовил, выпестовал? Не будь Леннара, не было бы ни Академии, ни самих Обращенных, стало быть, нечего и некого было бы предавать. Впрочем, столь прямолинейную манеру рассуждений нельзя признать перспективной…

Алькасоол поднял обе руки и коснулся диадемы, перехватывающей его голову и соединенной с датчиками, прикрепленными у висков главы Обращенных. Это был полант, прибор связи с личным идентификационным кодом Леннара, старого леобейского образца, который не утратил своей высокой функциональности даже по Прошествии пятнадцати веков. Символ власти. И не только он. На левой руке Алькасоола поблескивал гравированный браслет с сочащейся лимонным светом сенсорной панелью и с серебристыми нитями коннектов инфоблока. И если функции диадемы-поланта были вполне очевидны — связь с такими же приборами, которых в Академии насчитывалось больше тысячи, и за каждым свой цифровой код, — то назначение браслета представлялось Алькасоолу весьма туманным. У него даже сложилось впечатление, что, передавая ему этот символ своей власти, Леннар умолчал о МНОГОМ.

Именно диадема и браслет составляли знаменитые Стигматы власти, переданные омм-Алькасоолу знаменитым вождем Обращенных.

Так или иначе, но наследство Алькасоолу осталось весьма нелегкое. Особенно в свете событий, которые нельзя назвать иначе как грозными. Если даже оставить в стороне войну, развязанную сардонарами, если даже вывести за рамки восприятия ту бурную и угрожающую деятельность, что развили их вожди, — и без того хватало поводов для серьезного беспокойства.

Ведь далеко не все народности, на территории которых пусть даже была установлена власть Обращенных, желали мириться с изменением многовекового уклада, его ломкой. Пусть даже эти изменения были в лучшую сторону… Протест иных принимал причудливые, опасные и даже страшные формы. Ведь это уже в пору правления Алькасоола в одном из городов-государств Кринну, Лимикаре, после постройки энергопромышленного комбината (понятно, с использованием Больших транспортеров, потому темпы строительства были просто невероятными) вдруг замутился бунт. Вдохновители этого бунта объявили, что не в силах человеческих создать за такой ничтожно малый промежуток времени такое здание — с такой начинкой. Говоря это, один из отцов Лимикара потрясал только что произведенным на комбинате свеженьким энергонакопителем, которым должна быть оборудована построенная рядом лечебница. Впрочем, это мелочи… Не мелочью было то, что через несколько часов весь город лежал в руинах: лимикарцы сами подожгли его, чтобы вытравить занесенную на их землю Скверну, которую Обращенные пытаются выдать за благо. Люди плакали, смеялись, благодарили богов за милость и сами бросались в огонь. Первым сгорел, само собой, только что отстроенный комбинат. В городе не выжил никто…

Что уж говорить о тех землях, куда еще не дошла сила Академии? Эмиссары Академии порассказали много такого, о чем Алькасоол был бы и рад не думать, но не имел такой возможности по причине масштаба занимаемой им должности… Впрочем, что масштаб! Алькасоол всегда подозревал, что объем фактических его полномочий — и особенно уровень доступа к информации — и близко несовместим с тем, чем располагал Леннар. Однако и без того…

Алькасоол был умным и ответственным человеком и потому не считал власть опьяняющим напитком, который вселяет в ум упоительное чувство безнаказанности, мнимой или действительной. Напротив, как человек, которому уже пришлось распробовать эту самую власть, он осознавал, ЧТО легло на его плечи. Осознавал безмерную тяжесть. Понимал, что на него нацелены не только взгляды, испытующие, выжидающие либо откровенно неприязненные: нет, сейчас можно ожидать и клинков, и выстрелов! Притом что в кипящем котле Корабля сейчас зачастую сложно отличить своих от чужих…

Слишком быстро и непредсказуемо меняется мир.

А с приходом этих чужих… Оттуда, из транспортного шлюза, где и состоялась жуткая бойня, взявшая жизнь братьев наку Квана О и Майорг О-кана, а еще — жизнь Орианы, женщины Леннара, Орианы, которую чтили пятнадцать веков под именем богини Аллианн, Той, для Которой светит солнце… Чужие, эти люди с голубой планеты, что стоит сейчас на одном из сегментов полусферического экрана… Они могут стать четвертой силой. Да, четвертой, подумал Алькасоол. Ведь первые три: Обращенные и Академия, контролирующие системы управления Кораблем и все технологические отсеки; Храм, который хоть и получил смертельные раны, но не обратился в руины, Храм, который незыблем не только во многих землях и на ряде Уровней, но и в сердцах многих и многих; ну и, наконец, сардонары, третья сила, проклятая секта! Акил и Грендам, фанатики и убийцы.

Четвертая сила… И не надо думать, что если их было всего-то несколько десятков, причем многие уже выкошены, уничтожены, убиты, — нет-нет, не надо думать, будто они ничего не значат. Леннар, вздыбивший все Верхние и Нижние земли, в свое время и вовсе был ОДИН.

«Четвертые», как называл их про себя Алькасоол, сумели добраться и до носовых отсеков Корабля, туда, где располагались распределительные блоки всех систем «Арламдора». Следственная группа, которую сформировали по личному указанию нового главы Академии и всех Обращенных, сумела точно выяснить, какая судьба ожидала пришельцев, рассеянных, плененных сардонарами или убитых в злополучном транспортном шлюзе.

«Судьба, — думал Алькасоол, — конечно, это чистая ересь, и Храм запрещал нам думать о существовании судьбы, индивидуального предназначения каждого. Храм указывал, что окончательного предписания судьбы нет, что боги меняют жизненный путь каждого в зависимости от того, как он чтит законы Благолепия, как он устоит в той Чистоте, что заповедана древними… Чушь! Судьба существует. Иначе как объяснить то, что произошло в этом проклятом шлюзе, как стало возможно, что в одном месте и в одно время столкнулись ближние Леннара, оставляющие Корабль, сардонары — и эти пришельцы с голубой планеты? Нет, встречу Леннара и его людей с сардонарами объяснить можно. Легко предположить, что нашелся некий доброхот, предатель, который выдал Акилу время и место отбытия великого вождя Обращенных с Корабля. Собственно, место угадать не так сложно: наружу, в Великую пустоту, вел единственный отремонтированный шлюз, хотя общее число таких шлюзов во всем гигантском звездолете составляло более сотни. Шлюз, кстати, не так давно ремонтировался еще под руководством предателя Элькана, прогневившего самого Леннара и по его распоряжению внесенного в убийственный «бледный список» врагов Обращенных. Разведчики Академии были склонны связывать имя Элькана и уничтожение ближнего круга Леннара там, в шлюзе № 21…

Другое дело, кто мог знать, что Леннар, Ориана, братья Кван О и Майорг О-кан и тун Томиан вообще намерены покинуть Корабль? Тот, кто знал об этих намерениях, должен знать и о том, что могло побудить Леннара принять такое решение.

Амиацин. Конечно, амиацин-5. Предательская акция Храма на мирных переговорах, и тысячелетняя гибель выбирается из своей расколотой оболочки и снова поражает живую плоть. В свое время, пятнадцать веков назад, именно амиацин, выпущенный в вентиляционные шахты, и помог Первосвященникам взять власть, которой владели на тот момент леобейские строители Корабля. Применив амиацин в новейшее время, уже было побежденный Храм, кажется, добился своего: Леннар принял решение уйти. Взяв с собой всех, кто был с ним на тех роковых переговорах и тоже инфицировался. То есть всех выживших… Но ведь та бойня, что произошла в двадцать первом транспортном шлюзе, могла послужить превосходным катализатором для распространения заразы, как бы ни пытались предотвратить это, эпидемия все равно может вспыхнуть. И если это произойдет — конец! Грозный древний мор, перед которым не устояли даже легендарные Строители, те, кто создал Корабль, уничтожит всех. Перед этой угрозой все равны: и сардонары, и Обращенные, и остатки разобщенных храмовников, и, возможно, даже пришельцы, хотя с ними неясно, их организмы могут оказаться стойкими к заразе…»

На экранах снова возник великолепный альд Каллиера, который своим хорошо поставленным, звучным баритоном начал излагать обстоятельства расследования. Алькасоол слушал и не слышал, а перед его глазами на огромных экранах проплывали картины, вырванные из другой, еще недавно не относящейся к бывшему брату ордена жизни… Это вздымающиеся на гигантскую высоту серебристые стены транспортного тоннеля с желобами-каннелюрами для высотных лифтов; гигантские ажурные башни, связанные между собой белыми проводами, по которым текли, пузырясь, крылья полупрозрачного зеленовато-желтого огня, а у основания башен — нескончаемые ряды черных шкафовидных приборов, упирающихся в алую с серебристыми разрывами стену… Это так называемый зал памятных машин, генеральным распорядителем которого Алькасоол недавно назначил своего бывшего сокурсника взамен погибшего Лайбо, соратника Леннара. Лайбо погиб не в бою — он сгорел от амиациновой лихорадки.

Алькасоол смотрел и слушал… На экраны выбросились картины горящего транспортного шлюза, раскаленные стены, по которым текут снизу вверх огненные реки. Он видел громадные залы Академии, где сотни слушателей внимают словам преподавателя, кажущегося ничтожно маленьким на фоне грандиозного учебного пособия — трехмерной голографической модели великого Корабля, со всеми восемью жилыми палубами (Уровнями) и двумя палубами техническими, со светящейся сеточкой лифтовых шахт вокруг борта звездолета, с похожим на сердце главным реактором двигательной системы…

Алькасоол знал об истинном устройстве своего мира уже достаточно давно, но впитанное с молоком матери и со словами первых наставников детства иное понимание миропорядка никак не желало уходить, растворяться в струях жестокой и неприглядной истины. Новый глава Обращенных прекрасно понимал, что мир, их мир, не оставляет шансов этой несчастной, вымирающей нации, этим задыхающимся от собственного разложения народам. Пусть они не чувствуют этого и не желают себе иной судьбы…

Неслышно появился один из адъютантов Алькасоола. Глава Обращенных поднял на него глаза, и тот доложил:

— К вам новые Обращенные.

Алькасоол сразу же понял, о ком именно идет речь. Хотя каждый день в ряды Обращенных прибывало до полусотни новых… Нет, имелись в виду особые Обращенные, те, кто пришел с голубой планеты и сумел уцелеть в шлюзе. Алькасоол бросил:

— Зови!

Их было семеро. Высокие, очень высокие по сравнению с большинством народов Корабля, разве что рослые воины-наку могли бы сравниться… У этих землян такие сложные имена, что даже ему, Алькасоолу, прошедшему языковую выучку Храма, не так просто их выговаривать. Вот, например, этот землянин Неделин. Не-де-лин… Даже трехсоставные имена дайлемитов, верно, будут попроще.

— Приветствую светлого сьора Алькасоола, — на весьма недурном ланкарнакском наречии Общего выговорил майор Неделин, и эту затверженную формулу приветствия повторили и шестеро его спутников.

Как быстро они овладели языком, подумал Алькасоол, поднимая руку в ответном приветствии. Следует отметить, что они вообще весьма даровитые люди и, осваивая язык, уже вливаются в работу Академии все увереннее и со все большей пользой для дела. Но не это главное. После того как Академия приняла пришельцев, те были помещены в отдельный медицинский отсек и подверглись тщательнейшему осмотру, но грозный амиацин не оставил никаких следов. Он не действовал, а ведь пришельцы там, в шлюзе, напрямую контактировали с зараженными!

Конечно, им могло повезти. Вирус передается через кровь, и в семи случаях из десяти воздушно-капельным путем, — быть может, просто всем им посчастливилось не подцепить жуткую болезнь? Все-таки люди Леннара, инфицированные амиацином, были в защитных масках. Однако Алькасоолу упорно хотелось верить, что чужаки обнаружили иммунитет к амиацину… Впрочем, время покажет.

Алькасоол уселся в кресло, а Обращенные, которые по принятому в Академии правилу не имели возможности сидеть в присутствии своего вождя, встали вокруг него полукругом, сложив руки на груди. Майор Неделин проговорил:

— Мы побывали в шлюзе. Нам удалось обследовать корабли, в том числе и шаттл, на котором Леннар собирался отправиться на нашу планету.

Он говорил медленно, с преувеличенной и старательной четкостью произнося каждое слово, как говорят люди, изучающие чужой язык и совершенствующиеся в нем на практике, в общении с носителями этого языка.

— Да, альд Каллиера мне докладывал отдельные детали, — отозвался Алькасоол. — Вижу, обошлось без кровопролития?

— Ну… практически так, — уклончиво ответил майор Неделин, и мог ничего больше не говорить, не добавлять и полслова, потому что теперь Алькасоол отчетливо видел, что без кровопролития все-таки не обошлось.

— Хорошо, — сказал новый глава Обращенных, — уже хорошо, что вы вернулись и можете говорить со мной. Значит, вы все-таки столкнулись с сардонарами?

— Не то чтобы столкнулись… В шлюзе дежурят четверо сардонаров. То есть дежурили. Среди них один гареггин. Гареггина допрашивать бессмысленно, он слабо чувствителен к боли, да и не он был начальником пикета, оставленного лично Акилом. Порасспросили мы его, — мрачно продолжал майор Неделин, — и не могу сказать, что он долго трепыхался.

— Что? — переспросил Алькасоол: последнюю фразу Неделин произнес на родном языке, так что ее не понял не только глава Обращенных, но и четверо из шестерых спутников майора.

— Я говорю, что этот человек, назначенный лично Акилом начальником пикета в транспортном шлюзе номер двадцать один, дал довольно много ценной информации. Так, он сказал, что Акил зондирует подступы к лифтовым шахтам Пятого уровня, то есть к Ланкарнаку и окрестностям, где сосредоточены многие важные функциональные филиалы Академии. — Майор говорил медленно, тщательно подбирал слова. — После того как мы опробовали на нем «сыворотку правды», это ваше снадобье, сделанное на основе вытяжки из железы червя гарегга… ну тут он заговорил особенно активно. О планах Акила захватить головные отсеки Корабля, и в частности Центральный пост, нам известно давно. «Язык» только подтвердил их. Судя по всему, в Академию уже внедрены лазутчики сардонаров, которые дают информацию…

Алькасоол, который не так давно сам был лазутчиком, внедренным в ряды Обращенных — правда, не сардонарами, а Первым Храмом, — нахмурился.

— Он назвал имена?

— Нет, он назвал цели. Акил хочет взять фактическую власть над Кораблем. Ему не нужно «торжество над руинами», как он именует свое господство в Горне и всей Ганахиде, — заговорила Ингрид Тауф, второй после доктора Саньоля, убитого сардонарами на Большом гликко, медик экспедиции. — Рыжеволосый Акил хочет получить коды доступа к системам вооружения. Кроме того, он намерен взять в свои руки связь. Ему надоело пользоваться допотопным Дальним Голосом, апробированным, верно, еще тысячу лет назад.

— Ну а кроме связи и вооружения ему нужны кадры, — добавил майор Неделин. — Как сказал один не самый глупый человек на нашей планете, кадры решают все.

— И где же, по-вашему, он будет брать эти кадры?

— Где самые обученные, умелые и психологически выдержанные люди? Здесь, в Академии. Здесь он и будет вербовать их. Запустит руку в стан врага. Я видел Акила только однажды — там, в шлюзе, во время первого контакта. Мне хватило. У него лицо фанатика. Он знает, чего хочет, и будет добиваться этого любой ценой, ни перед чем не останавливаясь. У меня большой опыт общения с такими людьми, светлый сьор Алькасоол. Нужно быть настороже и усилить бдительность.

— Я и без того отдал распоряжение взять все приборы связи под контроль особой комиссии Академии. А твои люди, Неделин, продолжают настаивать на сеансе связи с вашей планетой. Разве это не прямое попрание тех правил сугубой бдительности, о которых ты только что столь убедительно рассуждал? А? Клянусь всеми лживыми божками Дна миров, я прав!

Неделин опустил глаза, но все-таки ответил с упрямой ноткой в голосе:

— Рано или поздно мы должны связаться с Центром управления полетами. Я не скажу, что это просто. У вас ведь совсем иная кодировка сигнала, и вообще… Я не настаиваю. Настаивать бесполезно. Только рано или поздно сюда прибудет новая экспедиция. Нас не бросят. И… разве мы делаем не общее дело, сьор Алькасоол? Все мы хотим мира. С той только разницей, что мы — в гостях, а этот Корабль — ваш единственныйдом.

— Вот именно! — со значением сказал Алькасоол. — Вот именно, и мы сами будем хозяйничать в нашем доме. А если вы будете требовать сеанс связи, будете настаивать на доступе к секретным системам Корабля, чем вы в таком случае будете отличаться от сардонаров, которые рвутся к власти, к полному обладанию «Арламдором»? Не надо, Неделин. Выполняйте свою работу, вы присягали Академии, и, если вы нарушите присягу или мой приказ, что одно и то же, вы знаете, ЧТО будет.

— Что же нам делать? — спросил кто-то из землян. Этот вопрос остался без ответа. Жестом Алькасоол отпустил новых Обращенных. Скосил глаза на полусферические экраны, на которых плыли зловещие картины, поднятые сюда, в Центральный пост, со знаменитого Дна миров, из Эларкура: бесконечные грязновато-серые топи, обрывы с выходящими на поверхность слоями красноватой и ярко-желтой глины, низенькие, кривые деревца, неровная, опасная, подтекающая кровью кромка болот на горизонте, и посреди всего этого уныния опорная башня Обращенных, с которой и подавался сигнал. Лицо человека на башне крупно дал один из экранов, и, когда Алькасоол жестом дал ему приказ говорить, прозвучали слова:

— Как гласит древняя пословица народа наку, тропа, сбегающая даже с самой высокой горы, все равно приведет на дно ущелья. Так что все дороги Верхних и Нижних земель все равно сойдутся у нас, на Дне миров, светлый сьор Алькасоол.

— Это ты к чему?

— К тому, что вся кровь рано или поздно стечет сюда, в Эларкур. А люди — это та же кровь, так что всех исчезнувших надо искать на Дне миров. Это старая мудрость нашего народа, сьор Алькасоол, заповеданная нам предками, а наши предки редко обманывали нас.

— Ты говоришь…

— Я говорю о том, что труп Леннара так и не найден. И его не сожгли. Я против того, чтобы искать его, того, кто ушел САМ, по собственной воле. Он хотел покоя, но если ты считаешь, что такой, как он, не может быть покоен, пока в его жилах течет живая кровь, я буду искать его.

— Я сказал, что должен знать его судьбу… — произнес Алькасоол сквозь зубы. — Значит, я должен увидеть либо его труп, либо…

— Я понял тебя, светлый сьор Алькасоол. Воины-наку ищут его.

Алькасоол взмахнул левой рукой, перехваченной в запястье мягко мерцающим браслетом, и все экраны по этому знаку тотчас же потухли. Через несколько мгновений они вспыхнули снова, но теперь вместо калейдоскопа картин, вырванных из тесного мирка Корабля, на них возникла великолепная голубая планета, обведенная нежным свечением атмосферы. Алькасоол смотрел на этот огромный мир, пока что совершенно недосягаемый, и думал о том, что ни один из уроженцев Корабля не ступит на землю голубой планеты, пока не закончится в недрах звездолета бесконечная, нелепая, жуткая война.

Закончится ли?..

Земля, Москва, резиденция Президента РФ

Генерал Ковригин, российский куратор проекта «Дальний берег», был вызван к президенту. Собственно, для самого генерала Ковригина было куда удивительнее, что ему до сих пор не позвонили из Администрации главы государства и не предложили явиться куда следует. Ожидание начинало уже затягиваться, когда наконец вызов поступил.

Ковригин знал президента страны еще с тех пор, когда Дмитрий Николаевич трудился в спецслужбах. Вне работы генерал и глава государства были на «ты», но сейчас, войдя в кабинет президента, Ковригин увидел холодные глаза и напряженную позу облеченного высочайшей властью человека, которого, невозможно в это поверить, Ковригин миллион лет назад мог называть просто Димой.

— Присаживайтесь, Александр Александрович, — произнес президент. — Я прочитал вашу докладную записку. Что же это за сведения, которые вы до сих пор не имели возможности сообщить МНЕ?

— Я, Дмитрий Николаевич, выбирал наиболее подходящий для того момент, — не моргнув ответил генерал Ковригин.

— Вижу, выбрали. Я слушаю вас. Хотя если вы намерены рассказывать об инопланетном происхождении научного руководителя проекта «Дальний берег» профессора Крейцера, то об этом мне известно. Удивлен, что докладывали не вы, Александр Александрович.

Ковригин не отрываясь смотрел в одну точку— туда, где на переносице президента то возникала, то снова разглаживалась невеселая складка. Генерал проговорил:

— Нет, не об этом… У меня есть фактический материал. Результаты работы команды экспертов по нанотехнологиям и квантовой физике. Научное обеспечение осуществлял ученый с мировым именем, профессор Виноградов.

— Да, докладывайте, Александр Александрович. Эти эксперты… они занимались научным наследием, — тут в сдержанном голосе президента промелькнула нотка сдержанной иронии, — профессора Крейцера, не так ли?

— Совершенно верно, Дмитрий Николаевич. Я курировал эти исследования. Собственно, результаты уже есть, но применить их в практической плоскости означает пойти на огромный риск. Я получил консультацию у профессора Виноградова. Собственно, Виноградов находится под серьезнейшим психологическим прессингом, чувствует величайшую свою ответственность… Это его собственные слова. Говорит, что в последний раз так волновался, когда готовил Нобелевскую речь в Стокгольме четыре года назад.

— И что же?

— Профессор Крейцер работал над экспериментом по телепортации. Мне известно, что телепортацию, то есть перемещение в пространстве, неорганической материи он не считал серьезной задачей, она была давно решена. А вот с живой плотью все обстояло существенно сложнее. Но Крейцер решил и эту задачу. В этой связи у меня имеются показания некоего Грубина, бывшего следователя городской прокуратуры. Интересные показания, конечно… Этот Грубин не так давно вел дело Гамова, мнимого племянника Крейцера. Гамов, если вы помните, Дмитрий Николаевич, был назначен пресс-атташе проекта «Дальний берег». Публичная персона, так сказать…

— Да, разумеется, я в курсе, — сказал президент. — Продолжайте, Александр Александрович.

— Эксперименты по разработкам Крейцера были осуществлены и нашими учеными. Могу сказать, что успешно. Телепортация подопытных животных из лаборатории А в Подмосковье в лабораторию В прошла удовлетворительно.

— Мыши?

— Кролики, — улыбнувшись, ответил генерал Ковригин.

— А где расположена лаборатория В?

— В Питере.

— Значит, из Подмосковья в Санкт-Петербург были переброшены несколько килограммов живого мяса? — в тон ему отозвался президент.

— Именно так, Дмитрий Николаевич. Кролики чувствуют себя хорошо. Правда, один прибыл в конечный пункт переброски совершенно лысым и без правого уха, но это списано на допустимую погрешность.

— Не думаю, что сам кролик так считает.

— Следователь Грубин, о котором я упоминал, и вовсе утверждает, что был переброшен из частного НИИ, где несколько лет работал и экспериментировал профессор Крейцер, на берег Нила, в Египет. Представил ряд фактических доказательств. А я ему и так верю. Марк Иванович вообще был шутник, а поставить на место зарвавшегося следака — милое дело… Сам не люблю прокуратуру.

— Ну это твое частное мнение, Сан Саныч, и я его не слышал, — окончательно переходя на доверительно-дружескую манеру общения, сказал президент. — Значит, Грубин указывает на факты телепортации, и эти его показания имеют фактическую основу?

— Там даже была любопытная история с крокодилом, которого профессор Крейцер подбросил прямо в домашний аквариум этого самого Грубина, — насмешливо фыркнул генерал Ковригин. — Крокодил, правда, был еще детеныш, но все равно Грубину мало не показалось… Но это так, лирика. Хотя, конечно, вовсе даже не лирика, а самая что ни на есть экспериментальная физика… Гм. Теперь, я думаю, вы хотели бы услышать от меня, Дмитрий Николаевич, какое отношение имеют эти эксперименты к проекту «Дальний берег» и как они могут повлиять на пролонгирование работы над проектом, так сказать, на операции «Дальний берег — 2»?

— Да, — кивнул президент.

Генерал Ковригин подался вперед и шепотом, как будто их кто-то мог услышать в личном кремлевском кабинете главы государства, выдавил свистящим и шершавым шепотом:

— Дима, это бомба. Это настоящая бомба! Они сами не понимают, какая это бомба, а если не понимают ученые мирового уровня, то где уж нам с тобой, простым советским кагэбэшникам, понять! Если бы у профессора Виноградова не были постоянно выпучены глаза во время работы над материалами Крейцера, я, быть может, и сумел бы вызнать побольше, что он обо всем этом думает. Дескать, глаза — зеркало души, ну и так далее…

— И что?

— Виноградов полагает, что хватит и года, чтобы отладить технологию профессора Крейцера до такой степени, чтобы применять ее ПРАКТИЧЕСКИ. В частности, в отношении проекта «Дальний берег».

— Ты имеешь в виду — напрямую забросить людей в звездолет пришельцев на орбиту Луны? Ну, Саша, ты даешь стране угля… Мне нужно ехать на саммит Большой восьмерки, а ты перебиваешь рабочий настрой, говоришь такие забавные вещи. Это что, в самом деле реально?

— Эксперты говорят, вполне… Крейцер оставил очень подробные и подкрепленные фактическим материалом разработки. Имеется даже экспериментальная установка-телепортер, чего ж еще нужно для счастья? К тому же опыты можно признать удавшимися…

— «Но я твердо верил в то, что не прошло время ужасных чудес"¹,— пробормотал президент.

— Что?

— Ничего. Так… Докладывай.

— Да я, собственно, уже… А насчет того, что это сейчас кажется невероятным, я так тебе скажу: еще век назад практическое осуществление ядерного взрыва считали совершенной фантастикой, не имеющей никакого отношения к объективной реальности. Сами лучше меня знаете, Дмитрий Николаевич.

Президент постучал полусогнутым пальцем по столешнице и, помедлив, произнес негромко, раздельно:

— Ваше мнение, Александр Александрович: как эта ваша «фантастика» может повлиять на проект «Дальний берег»?

— С этой стороны?.. Ага. Я думаю, что нам следует придержать технологию при себе. Европа, Китай, Штаты и все их сателлиты обойдутся. Так что НИКАК не повлияет. По крайней мере, в нынешнем формате глобального проекта, — четко ответил генерал Ковригин. — Это мое твердое убеждение.

— Я тоже так думаю, — отозвался его высокий собеседник. — По крайней мере, всегда приятно иметь ТАКОЙ козырь… Иди, Саша. Ты свободен. Завтра явишься ко мне с профессором Виноградовым. Я уже отдал соответствующие распоряжения. Так что вторая часть нашего разговора обещает быть не менее интересной. Надеюсь, мы найдем достойный выход из создавшейся ситуации…

Корабль, Кринну (Шестой уровень), местность неподалеку от Дайлема

— Я не знаю, что со мной произошло. Наверное, это дурно. Наверное, это подло. Но не жалею ничуть. Я только сейчас начала чувствовать, что в моих жилах течет настоящая кровь, а не та тухлая водица, которую так любит лить мой добрый дядюшка. Ты, наверное, лучший из всех?

— Да нет, такой, как миллионы и десятки миллионов. А мои земляки — разве они хуже меня? Есть и получше…

— Они красивы, у них белые зубы и сильные тела. Такие, как у тебя. Но они все равно другие. Я говорю глупости?

— Нет.

— Я хотела бы тебе что-нибудь подарить. Но у меня ничего нет, УЖЕ ничего нет, кроме меня самой — ведь он никогда не простит, он никому и никогда не прощал. Я могла бы подарить тебе весь свой мир, но я уже знаю, что он грязен и мал по сравнению с твоим родным миром.

— Ну… Я бы не стал подходить вот так однобоко… и…

— Молчи. Я знаю. Тебе не нравится мой мир, он кажется тебе убогим, я читаю это в тебе так же ясно, как вот эту землю. Я не стану тебе дарить его. Он тесен и убог, как клетка, в которую посадили некогда свободного зверя. Наверное, плохо, что я, родившаяся здесь, говорю такие слова. Нет, мой тесный мир — плохой подарок. Но что тогда?..

— На моей планете однажды произошла смешная история. Один бедный студент… Ты меня понимаешь?

— Да.

— Один бедный студент любил девушку. Она предпочла ему другого и вышла за этого другого замуж. И тогда бедный студент решил явиться на свадьбу и сделать молодоженам самый дорогой подарок, какой ни есть в мире. Но у него не было денег… он был беден…

— И что?

— Он написал музыку и подарил ее молодым. Но оказалось, что это был подарок не только тем двоим, но и всем, кто решил соединить свои судьбы во всем мире. У него было смешное имя, у этого студента-музыканта: Феликс Мендельсон.

— А мне кажется — мрачное…

— Ну не знаю. У нас слишком разные языки.

— У нас все разное. Наверное, потому нас так и тянет друг к другу.

— Ну я немножко не об этом… Впрочем, все равно. Знаешь, я вспомнил, как можно выразить словами… ну все происшедшее и что происходит сейчас. У нас на Земле был один большой поэт, так он написал… Я не могу перевести, ты просто вслушайся:

Утро в лагере Элькана началось с бодрого и жизнерадостного мордобоя.

Сцепились Мазнок и несносный нанотехнолог Хансен, который со времени высадки в шлюзе получил уже столько ссадин и тумаков, что, верно, забыл свою наноспециализацию и обратил внимание на более габаритные объекты. Таким объектом, без сомнения, можно было признать тучного и объемистого десятника Мазнока, который возил длинного и жилистого американца по влажной траве, миролюбиво приговаривая:

— Не ешь мою еду, не трогай мою еду!

Выяснилось, что Хансен разжился в палатке Мазнока съестными припасами, а именно — продуктом под практически итальянским названием «божотто». Продукт представлял собой куски грубо рубленной вареной свинины, уложенной между печеными темно-серыми хлебцами и пластинами кислого белого сыра. Эти многоэтажные нагромождения напомнили Хансену родную макдоналдсовскую кухню и разожгли аппетит, а американец, несмотря на худобу, был весьма прожорлив. Походный мешок Мазнока стоял у входа в палатку, так что порыться в нем с точки зрения воровской техники было совсем несложно.

У бедняги Хансена уже заплыл правый глаз, одежда была в буро-зеленых травянистых разводах, а помимо неразборчивых ругательств он плевался щедро окровавленной слюной. Кажется, справа во рту недоставало одного зуба. Мазнок торжествовал. Увидев своего подчиненного в позиции ликующего победителя, Костя Гамов принялся оттаскивать тушу десятника в сторону. Ему помогал китаец Ли Сюн и кто-то из природных ганахидцев.

Общими усилиями Мазнока удалось стащить с помятого, бледного, злого Хансена. Американец вскочил на ноги и, нащупав во рту унылый осколок зуба, заорал:

— Скотина, ублюдок, stinkin' shit, motherfucker! Что же мне теперь, из-за твоей вонючей жратвы без зубов ходить, как эти твои долбаные земляки? Может, ты мне своего дантиста порекомендуешь, засранец?

— Тише, тише, — увещевал его Элькан, — что вы так орете? В чем дело?

— Эта жирная скотина… Я американский гражданин! Я!.. Мне!..

— Боюсь, сюда не дотянется и упитанная лапа дяди Сэма, — печально сказал кто-то из землян.

— Ударил меня ногой! — не унимался Хансен, плюясь во все стороны кровавой слюной и щупая свой несчастный зуб. — Не знаю, где он шлялся, только у него все сапоги в какой-то вонючей грязи!

— В самом деле, — негромко сказал Элькан, а потом ему на глаза попалась и обувь Гамова, и стройные ноги Лейны в узких шнурованных сапогах…

Лейна взглянула на Гамова. У того были красноватые, припухлые от бессонницы глаза, в которых стояла темная, неосознанная тревога. Остаток этой ночи он проворочался в обрывках полубдения-полусна, время от времени впадая в дремоту.

— Поговорим после утренней поверки, — сказал Элькан.

В так называемой утренней поверке, включавшей в себя перекличку и торопливое поглощение утренней пайки, не приняли активного участия три человека: страдалец Хансен вообще отказался от еды, а у Гамова и Лейны были совершенно отсутствующие лица. Как будто их тут и нет. Уж конечно их занимали совсем не маслянистый питательный взвар и не волоконца бледного мяса с хлебцами, составлявшие завтрак, — и даже не фирменное мазноковское божотто, которое тот великодушно предложил всем товарищам по отряду…

— Вы ходили к Нежным болотам, — без предисловий начал Элькан, когда он и Лейна с Гамовым обособились от остальных в укромной рощице в сотне шагов от лагеря. — Можете даже не отвечать. Верно, у вас выдалась интересная ночь.

— Это верно, дядя Марк, — по-русски ответил Константин, — но вот только ты тоже много что от меня скрываешь. Ты вообще крайне скрытный человек. Только сейчас мы не в том положении, чтобы таиться друг от друга. Лейна вчера сказала, что у вас с ней общие цели, дядя Марк. Она, кажется, даже хотела рассказать, что это за цели, однако тут из болота вылезло милое существо, до крайности похожее на непомерно разъевшегося червя-гарегта. Ну и разговор не состоялся.

— Хорошо, — отрывисто сказал Элькан, — излишнее знание вредит, это я знаю по себе, но раз уж так все повернулось… Мы стоим перед большой кровью, Костя. Мор, бойня, страх. Сейчас уже понятно, что второй амиациновой эпидемии не избежать. Джинн выпущен из бутылки, как сказали бы на Земле…

— Эти страшилки я слышал уже много раз. Пугать не перепугать… Что дальше?

— У нас есть возможность найти пути к спасению, — заговорил Элькан. — Сейчас сложно разобраться, кто кому противостоит, кто на чьей стороне. Обращенные перебегают к сардонарам и наоборот, остатки разгромленного Храма во главе с разобщенными иерархами мечутся, банды, сколоченные всеми бывшими из разного сброда, шарят по землям Верхним и Нижним. Ничего. Этому недолго продолжаться. Появится один общий враг: эпидемия. Ее тоже можно направлять, но это задача совсем другого порядка, чем, к примеру, брать и разрушать города. Победит и выживет тот, кто победит Большой мор. И Нежные болота имеют к этому самое непосредственное отношение.

— Лейна уже говорила… Какое именно отношение? Ну дальше, дальше!

— Тебе никогда не приходило в голову, кто такие гарегги?

— Приходило, — тихо ответил Гамов. — Уж конечно приходило.

— Ну и?.. Попробуй сформулировать.

— Да что ты, дядя Марк, в самом деле? Ну форма жизни, существующая в симбиозе с крупными… с крупными млекопитающими.

— Не с млекопитающими, а именно с людьми. Гарегг в лошади или ином домашнем скоте — большая редкость. Интересно, правда? А все дело в том, что гарегг подогнан именно под условия человеческого организма.

— Что значит — подогнан?

— Я хочу сказать, что гарегг не что иное, как саморегулирующаяся медицинская система, точнее, то, во что эта система эволюционировала за много веков. Гарегг — такое же творение Строителей, как и этот корабль. И жаль, что я, будучи современником Строителей, узнал об этом совсем недавно. Гарегг предназначен для оптимизации всех жизненных сил организма, мобилизации его резервов. Его применяли на опасных работах, — скажем, в открытом космосе или в иных экстремальных условиях. Система обеспечивала выживание тогда, когда это считалось невозможным до внедрения гарегга. Частичная регенерация утраченных органов, пять-шесть часов без кислорода, существование в высокотемпературном режиме, ну и так далее… Когда пятнадцать веков назад началась первая амиациновая эпидемия, гарегга попробовали применить как панацею… Далеко эти попытки не зашли. Медицинский центр, где велась вся работа по гареггам и их применению в деле излечения амиациновой эпидемии, был разгромлен мятежниками, сторонниками Купола. Все ученые и врачи убиты. Дальше уже по накатанному сценарию: техногенная катастрофа, и вот на месте медицинского центра — новая Язва Илдыза…

— Нежные болота, — утвердительно уронил Гамов.

Элькан кивнул.

— Эти сведения о рукотворных гареггах и о том, что на месте Нежных болот раньше существовал большой храм медицины, раскопал мой дядя Акил, — подключилась Лейна. — И…— Было видно, что она мучительно подбирает слова, что ее лексикона не хватает для характеристики новых, органически чуждых ей, девушке позднего Корабля, понятий.

Элькан пришел ей на помощь:

— Акил наткнулся на информацию о технологии тотальной очистки организма, но в силу своей научной и культурной ограниченности не сумел до конца понять и истолковать важность этого открытия. Собственно, он один все равно не сумеет воспользоваться знанием о том, что амиациновая лихорадка все-таки излечима. У него нет оборудования, нет специалистов. Специалисты и кое-какое оборудование есть у Обращенных, но, сам понимаешь, к врагу за помощью не идут. Хотя у меня есть подозрения, что кое-кто из Обращенных работает на Акила. В рядах Обращенных разброд и шатание, это известно всем. Утечка информации в такой ситуации не редкость…

— Панацея мутировала в гарегга? Хорошенькие шутки, — прокомментировал Гамов. — Да, мне известно, что болезнь не привязывается к гареггинам. Но выходит, гарегг еще и лечит?.. Значит, Леннар…

— …Заставил тебя проглотить личинку гарегга как лекарство. Как единственное средство от смертельного недуга. И сам… Насколько я могу оценивать его состояние заочно, у Леннара — вялотекущая «длинная» лихорадка, которую способен остановить и закапсулировать гарегг. Он принял единственно уместное в этой ситуации лекарство. И великодушно подлечил и тебя, пока ты ничего не понимал. И раз уж пошла такая пьянка, — продолжал Элькан на чистом русском языке, — скажу тебе, Константин, что недоговаривал тогда, в крепости Этер-ла-Винг: личинки, которые проглочены тобой и Леннаром, единобрюшные, так что теперь между вами установлена связь… Ты единственный, кто может почувствовать и выцелить Леннара — в буквальном смысле этого слова — нутром. Вот такая петрушка…

— Понятно… Гарегг очищает организм… А если вовремя его не извлечь, он вырабатывает свой ресурс и начинает отравлять тебя изнутри, ну и в конце концов убивает. Осталось понять, как эта штука извлекается, а раз никто до сих пор не сумел извлечь, то получается — НИКАК.

— Ну почему же? Тут есть следующее звено цепи, на первый взгляд очень неожиданное, а на самом деле вполне даже логичное и обоснованное. Большие транспортеры. Те, что работают по органике. Только они могут разъединить организмы гарегга и носителя… Разбирают гареггина как матрешку.

Гамов скривил губы и произнес:

— Матрешку! Что же ты не рассказал мне всего этого раньше?

— Да я сам многое узнал совсем недавно, — повторил Элькан. — Много есть такого в мирах, что я еще не разумею. Как там у этого вашего Шекспира?..[9]

— Какой, на х…, Шекспир?! — взвился Константин. — Тут как ни крути, а все равно выходит — подыхать, а ты со своим Шекспиром, дядя Марк!

— Со своим? В свое время это как раз ты меня засадил читать разного рода классику Земли… — усмехнулся Элькан.

— И что же ты намерен делать дальше, дядя Марк? — на родном языке продолжал Гамов. — Твой негласный союз с племянницей вождя сардонаров вообще придает делу особую пикантность. Мне чем дальше, тем больше кажется, что ты не гнушаешься ничем, лишь бы достигнуть положительного результата в своих разработках и экспериментах.

— Леннар в свое время говорил про меня то же самое, — нахмурившись, ответил Элькан. — Потому я и попал в «бледный список» Академии и теперь должен быть уничтожен. Нет, Обращенные вполне могут исполнить это, если со смертью доброй половины своих вожаков и исчезновением Леннара у них совсем иссякли мозги. Только им же хуже… Да бог с ними!.. — встряхнулся Элькан и повел головой. — А что касается Лейны, так она будет очень полезна в нашей миссии. Тем более что начинается самое интересное и опасное. Ведь мы на месте! А теперь хватит болтовни, сегодня будет трудный день. В лагерь!

И Элькан удалился, оставив Гамова и Лейну в чахлой роще с глазу на глаз. После того что Константин только что услышал от своего «дяди Марка», желание выспрашивать у племянницы Акила еще что-то напрочь исчезло.

— Мне нужно как минимум десять человек, чтобы обеспечивать хотя бы относительную безопасность лагеря! — громко и настойчиво говорил капитан Епанчин. — Кроме того, мне нужна одна из двух имеющихся в нашем распоряжении гравиплатформ, чтобы патрулировать окрестности! Меня вполне устроит малая платформа!

— Люди и оборудование нужны для работ! — отвечал Элькан. — Или вы не желаете понять этой простой истины, капитан?

— То есть вы не предполагаете защищаться, если на нас нападут?

— Я прежде всего ученый. Война не моя стихия, хотя, если потребуется, я возьму в руки оружие, — ответил тот. — Вы, кажется, уже видели, капитан Епанчин, что я довольно недурно им владею.

— Начальник хочет сказать тебе, Епанчин, чтобы ты довольствовался тем, кто у тебя есть и что у тебя есть, — ввинтился в разговор Абу-Керим. — Если на нас нападут сардонары, не помогут ни десять человек, которых ты вытребуешь, ни несчастная гравиплатформа. То же в отношении Обращенных! Старикашки из Дайлема, эти жрецы-заклинатели, ведь уже предрекли нам мучительную смерть в течение ближайших трех суток! Дали, так сказать, информацию к размышлению. Чего ж тебе еще надо? Не отвлекай начальника от серьезных дел!

Капитан Епанчин сделал вид, что не слышал этих слов. В конце концов, Абу-Керим свое получит, пронеслась мысль. Не от собственных землячков, так от этих «диких» гареггинов с их трогательными обычаями вести «хоровод». От сардонаров, от Обращенных…

Работы перешли на новый этап. Элькан отобрал семерых для того, чтобы проникнуть внутрь обнаруженного в толще болот сооружения. Первые же данные выявили, что постройка покоится в котловине на дне этого своеобразного водоема и форма этой котловины максимально приближена к усеченному конусу. Судя по всему, заключенное внутри затопленного болотной жижей конуса сооружение просто провалилось «под землю», после того как были повреждены основная и вспомогательные переборки Уровня. Устремившаяся в провал вода и осыпавшиеся толщи грунта довершили дело. Повреждение резервуаров, содержащих химически активные вещества, вызвало утечку, и пошли процессы, приведшие в итоге к образованию ареала болот, зоны с совершенно особенной флорой и фауной.

Взрезав верхние перекрытия сооружения и начисто снеся, словно гигантской косой, две шишковидные башенки, Элькан закрепил каркас силового поля и нарастил лестницу прямо к прорубленной бреши. Несмотря на то что работы шли уже несколько дней и люди могли привыкнуть к тому, как работают транспортеры, Малая их модификация, все равно, — как только прямо из воздуха начала ткаться витая лестница с опорными площадками в стыках пролетов, несколько уроженцев Корабля вознесли молитву.

— Люди не меняются, — тихо проговорил Гамов, глядя на то, как Лейна становится на одно колено и ее губы шепчут слова истового обращения к неизвестным богам и темным духам этой земли, в то время как у ее бедра покоится средоточие высочайших технологий, плазмоизлучатель «Дитя Молнии».

У отряда Элькана не было практически никакого специального оборудования, поэтому приходилось рассчитывать единственно на прочность каркаса силового поля, наведенного излучателями. Каркас держал стенки котлована, углублял и расширял его по воле Элькана. Малейшая неполадка вызвала бы схлопывание контуров, проще говоря, пучина болот сомкнулась бы над головами дерзких святотатцев.

Первыми в здание предполагаемого медицинского центра Строителей спустились, как говорится, семеро смелых, среди которых были Элен Камара, Хансен и, конечно, сам Элькан. За распределительным пультом, установленным на гравиплатформе, остался криннец Бер-Ги-Дар, с ним капитан Епанчин, встревоженный, осунувшийся и бледный. К слову, последние несколько дней капитан почти ничего не ел и непрестанно говорил об усилении охраны. Впрочем, сам он понимал, что ресурсы маленького отряда Элькана сильно ограничены, и это обстоятельство привносило дополнительный повод для неизбывной тревоги. Летчик-космонавт, страдающий бессонницей, — это приводило самого Епанчина в бешенство.

Капитан постоянно держал связь с людьми, находившимися на берегу, а вдоль длинной металлической балки, несущей излучатели, непрестанно курсировала туда-сюда малая гравиплатформа с Абу-Керимом, Гамовым и Лейной.

— У капитана нашего очко играет, — говорил Абу-Керим по-русски угрюмому Константину. — Видишь, как зыркает в нашу сторону, а потом в этот чертов котлован, где даже чертям неуютно будет.

— Я не понимаю твоего веселья, Абу-Керим, — сказал Константин. Чему ты так радуешься? Тому, что мы находимся в смертельной опасности? Так, кажется, и ты не исключение.

— С чего ты решил, что я радуюсь? Если я улыбаюсь, это значит, что у меня на душе непогода. Помнишь, когда мы летели из Москвы на Байконур, мы говорили с тобой о Боге и о том, что тут, в другом мире, мы потянемся друг к другу?

— К чему вспоминать это, Абу-Керим?

— Можешь звать меня Ильясом, я же говорил еще на Земле. Или ты не хочешь называть меня по имени? Ну еще бы. Гордый, да? Пусть так. Когда мы летели из Москвы на Байконур, я говорил тебе, что, может статься, мне придется прикрывать твою спину. Вот сейчас, кажется, близок такой момент. Ты готов доверить мне свою спину?

— О чем он говорит? — быстро спросила Лейна, видя, как помрачнело лицо Гамова.

Константин стиснул зубы и удержался от резкой фразы, но Абу-Керим прекрасно понял, о чем умолчал Гамов. Оба они машинально взглянули вниз, где в двадцати метрах под ними медленно плыли черные болота, закутанные в серую дымку, местами подернутые ряской из уродливых, коричневых напластований, которые язык решительно не поворачивался назвать растениями. Абу-Керим все-таки сказал:

— Я понимаю, Костя. Велик соблазн. Велик соблазн столкнуть меня прямо в болота, а там мне недолго мучиться. И ведь нужно только решиться, только легонько подтолкнуть в спину, и все!.. Месть свершилась. Только не окажется ли, что я буду тем самым человеком, которого не хватит?

— Которого не хватит ДЛЯ ЧЕГО? — холодно уточнил Гамов, и Абу-Керим открыл рот, чтобы отвечать, но Гамов, повинуясь неосознанному чувству, стал поворачиваться, краем уха все-таки подцепив коротенькую фразу Абу-Керима:

— А вот для защиты от них.

В двух анниях от протянутой над болотами балки на траверзе — если пользоваться морской терминологией — плыли над серыми прибрежными холмами несколько гравиплатформ, развернутых до таких размеров, что каждая помещала на себе несколько десятков человек. Не следовало особенно гадать, кто пожаловал к Нежным болотам: гравиплатформы такого размера были только у Обращенных, сардонары пользовались платформами куда меньшего размера, которые были взяты в качестве трофеев.

— Ага, — сказала Лейна, и у нее дрогнул и зазвенел голос, — вот и дождались! Что-то долго их не было, даром что у Обращенных размещен гарнизон, кажется, в городе Шак-Лебб, что в ста белломах от Дайлема. Я видела у дяди карты этих мест…

— Тебя они, Костя, не будут сильно жаловать, — сказал Абу-Керим, — ну еще бы!.. Чужак из Великой пустоты, как они именуют космос, к тому же был на службе у сардонаров. Так, будто мало этих темных мест в биографии, ты еще и гареггин, да еще болтаешься на этой гравиплатформе над Нежными болотами. Что они могут подумать? Уж будь уверен, утопят — не успеешь и пикнуть.

— Пикнуть-то я как раз успею, — убежденно проговорил Гамов, вдруг всецело захваченный порывом веселой и молодой злости, какие накатывают на человека, когда уже нечего терять и не за что особо цепляться.

Страха давно не было. За последнее время он разучился бояться, и в самом деле, нельзя же назвать страхом ту цепкую, неотвязную тревогу, которая ни на мгновение не отпускала Константина у береговой черты Нежных болот и над их пучинами.

— Пикнуть-то я успею, — повторил Костя Гамов, не отрывая глаз от приближающихся людей альда Каллиеры и майора Неделина. — Я вообще думаю успеть очень многое, дорогой мой Ильяс. Ведь ты именно так просил тебя называть?

С этими словами он с силой толкнул террориста в грудь, так что тот не удержал равновесие и полетел вниз головой с гравиплатформы прямо в разверстую толщу болот. Лейна только ахнула, и в то же мгновение Гамов нажал ногой на контрольную панель и сбросил высоту.

Абу-Керим висел вниз головой примерно пятью метрами выше поверхности болот. При этом он скрестил руки на груди и смеялся. Его щиколотка была захлестнута петлей тонкого страховочного троса, который незаметно выпустил Гамов. Надо отдать Абу-Кериму должное, он оценил показательную шутку русского. Движение гареггина было столь быстрым, что Абу-Керим не сумел ни предугадать, ни отразить…

Костя выбрал металлический трос и сам подал руку продолжающему скверно ухмыляться Абу-Кериму, затащил его на гравиплатформу.

— Показательная демонстрация силы. Эта тварь в твоих кишках в самом деле разогнала тебя до отличной скорости. Впечатляющий апгрейд, Гамов, — сказал тот. — Благодарю за урок. Будет возможность, и я что-нибудь тебе преподам…

Гамов уже не слушал его. Он закричал:

— Капитан! Капитан Епанчин! Валера-а-а!!! Впрочем, тот уже увидел. Увидел и затряс за плечо Бер-Ги-Дара, склонившегося над пультом, с которого осуществляли управление работой излучателей. Оба они обратили взгляды на приближающийся отряд Обращенных на гравиплатформах и переглянулись.

Обращенные приблизились на такое расстояние, на котором можно было услышать зычный голос, и платформы замедлили ход и легли в дрейф. По знаку альда Каллиеры из рядов Обращенных вышел высокий воин из племени наку. Уроженцами племени наку не так давно полностью комплектовали личную охрану Леннара, так что эти воины находились на особом счету. Кроме того, почти у всех наку с детства была мощнейшая глотка, так что, перекладывая на употребительные на Земле термины, их использовали как живые громкоговорители. Наку загремел на Общем:

— «Мы не желаем вам зла! Всем вам будет сохранена жизнь, а после необходимых процедур досмотра и допроса все желающие могут влиться в ряды Обращенных, во имя истины!.. Но!!! Нам известно, что среди вас есть человек по имени Элькан. Этот Элькан должен быть выдан нам с головой.

— А если нет?! — крикнул в ответ капитан Епанчин.

— А если нет, то вы приравниваетесь к мятежникам-сардонарам и с вами обойдутся по законам войны!

Гамов без раздумья присоединил свой голос к этому обмену репликами:

— А если у нас нет никакого Элькана и вы ошиблись? Вы убьете нас ни за что и тем самым подорвете устоявшееся у всех добрых людей мнение об Обращенных как о людях, осененных высокой справедливостью!

Константин и сам не знал, где успел нахвататься таких пышных оборотов на чужом наречии, первые звуки которого он услышал каких-то жалких три месяца назад. Так или иначе, но у него тут же возникло ощущение, что его длинный язык и тут доведет его до местного аналога Киева.

Воин-наку оглянулся на альда Каллиеру, и тот решил вступить в переговоры сам, ибо Катте-Нури с Третьего уровня, железнобокий племенной бог беллонцев, наделил его глоткой, мало чем уступающей голосинам воинов-наку. Каллиера закричал:

— Ложь! Нам доподлинно известно, что Элькан здесь, с вами, и многие из нас могут его опознать! Не искушай нас ложью, и пусть твои слова будут правдивы. Мы дадим вам время на раздумье. Немного. Мы потребуем от вас ответа сразу же, как погрузится в болота вот этот факел. Это говорю вам я, альд Каллиера, Обращенный!

Он принял из рук одного из своих людей пропитанный маслом факел и, воспламенив его, бросил вниз. Платформа висела на высоте приблизительно тридцати анниев над уровнем болот, так что легко рассчитать, сколько секунд займет падение. Однако же нет: пролетев считанные метры, факел вдруг замер, а потом стал опускаться медленно, словно там, наверху, включили покадровую перемотку.

«Врубили вспомогательный антиграв, — подумал Гамов, — направленно ведут этот факел к поверхности болот. И эти хваленые Обращенные — а тоже любят дешевые трюки!..»

Майор Неделин СРАЗУ узнал Гамова — главным образом по голосу, но и приглядевшись, удостоверился, что слух его не подводит и что на малой гравиплатформе рядом с двумя другими людьми находится именно недавний пресс-атташе глобального космического проекта «Дальний берег». Однако же Неделин не стал делиться этим своим открытием ни с кем; тем более что, как ему показалось, кое-кто из его земляков, находившихся в отряде Каллиеры, тоже узнал Гамова и тем не менее помалкивал. Не исключено, что преждевременно раскрытая информация может повредить землякам, находящимся по ту сторону…

Альд Каллиера как прочитал его мысли. Он живо спросил у Неделина:

— Что, никого не узнаёшь? Я имею в виду тех, кто прилетел к нам с планеты. Видишь кого?

— Я вижу только двоих на большой опорной платформе и еще троих на малой.

— Я не о том, скольких ты видишь. Ну?

— Думаю, нет смысла гадать. Скоро и так все выяснится. Они одеты в длинные дайлемитские одежды. Разве разглядишь?

— Ну ладно, — отступился альд Каллиера, поглаживая свой длинный беллонский подбородок, — все равно выяснится… Смелые они, конечно, ребята: вот так запросто разворошить Нежные болота, к которым девять из десяти ближе чем на беллом и подойти не осмелились бы. И эти «дикие» гареггины, сожри меня свинья, выползают по ночам из своих прибрежных дыр, или где они там прячутся?

Бер-Ги-Дар между тем связался с Эльканом. Начальник исследовательской партии в этот момент, вооружившись плазмоизлучателем и портативным телепортером (чем-то напоминающим трость с мощным набалдашником и несколькими утолщениями по всей длине), пробивался по галерее, затянутой мощными серыми натеками. При этом у него и сопровождающих его людей не было никакой дыхательной аппаратуры, так что приходилось продвигаться на свой страх и риск. Вызов Бер-Ги-Дара застал Элькана за разглядыванием полуоткрытых двустворчатых дверей из матово поблескивающего металла. Известие о том, что появились Обращенные и требуют выдать Элькана, глава отряда встретил с потрясающим спокойствием. Вне всякого сомнения, он давно приготовился к такому развитию событий.

Ультиматум Обращенных был предъявлен в тот самый момент, когда лишь сам Элькан мог решить свою участь: пожелай он забаррикадироваться во вновь открытом древнем комплексе и обороняться до последнего, выковырять его оттуда живым было бы крайне затруднительно. А мертвым?.. Для этого стоявшему у пульта Бер-Ги-Дару требовалось лишь провести пальцем вдоль одной из сенсорных панелей, меняя контур силового поля. Все. Болота схлопнутся, взяв и Элькана, и его сопровождающих…

— Значит, Обращенные? — переспросил Элькан. — Хотят поприветствовать старого друга? Скажи им, чтобы обождали. Я дам ответ.

И, сказав это, он коснулся дверных створок, и они поплыли в разные стороны, словно и не было тех полутора десятков веков, на протяжении которых не прикасалась к ним рука человека. Перед Эльканом открылся длинный коридор, словно залитый мягким светом, нежно-сероватым, с розовыми прожилками. Серо-голубые стены слабо мерцали и напоминали стенки аквариума. Коридор убегал вдаль, не давая возможности оценить свою протяженность.

Элькан растянул губы в длинной саркастической улыбке и проговорил:

— Да, это оно и есть. Мне не приходилось тут бывать в пору, когда ЭТО только возводилось, но со мной моя интуиция ученого.

— Э-э-э, профессор Крейцер, это все замечательно, и ваша интуиция, и вообще, но, кажется, там, наверху, намечается заварушка, — забеспокоился нанотехнолог Хансен. — И без нашего участия как-то… не обойтись…

— Вы ведь тоже ученый, Хансен! — последовал презрительный ответ. — Познание для вас должно быть превыше страха за собственную жизнь! Или вы боитесь? Боитесь этих чужих, которые ожидают нас там, над поверхностью болот? Боитесь, что мы вступили сюда без дыхательной аппаратуры и подвергнемся смертельной опасности, если расконсервируем затопленную галерею? А вы, Элен? — повернулся он к Камара.

Француженка застыла у стены и смотрела вверх, в пролом, на разомкнувшиеся над головами могучие толщи Нежных болот, пропустившие сюда, в пучину, кусочек серого, тусклого неба.

В голосе Элькана определенно проскакивали упругие фанатические нотки. Если бы тут был Костя Гамов, он доступно и на прекрасном английском объяснил бы американскому специалисту, что этот тон не редкость у дяди Марка. И что всякий раз, когда он, дядя Марк, берет подобную ноту, жди беды.

_ Бер-Ги-Дар говорил, не убирая рук от распределительного пульта:

— Что нам делать, Элькан? Они требуют выдать тебя. Что нам делать, Элькан? — настойчиво взывал он.

— Мне нужно время. Мне нужна отсрочка. Неужели сейчас, когда я добрался до того, что хотел найти, они не пойдут на уступки личному другу Леннара? Не дадут небольшую отсрочку? Откажут? Хотя… ха-ха!.. они могут! Человек не меняется! Что им до великой жажды познания, даже если это познание может спасти целую цивилизацию, ИХ же собственную цивилизацию? В душе они остались все теми же монахами, мелкопоместными дворянами, писарями, купцами и крестьянами, какими были до примыкания к Обращенным. Кто во главе отряда?

— Альд Каллиера.

— А, этот тупой вояка, сын беллонского альдманна Каллиара, озерного владыки? Я его хорошо знаю. Собственно, он не постесняется последовать за мной и в ад, раз у него имеется приказ взять меня живым.

— Что ему сказать? Он требует дать ответ до того, как упадет факел.

— А, там, наверное, обычные штуки с замедленным падением? Кустарщина чистой воды, — сказал Элькан. — Хорошо!.. Сколько примерно будет падать этот дурацкий факел? Что? Так вот, передай альду Каллиере, что по истечении ровно вдвое большего промежутка времени я перейду под его мудрое покровительство. Так и передай. Эти беллонские альды любят грубо поданную лесть.

— Но как же так, профессор Крейцер?! — воскликнул капитан Епанчин. — Вы что же, так легко сдадитесь? Лично я бы…

— Капитан! Здесь другой мир, другие правила! Эти Обращенные опасны только для меня, потому что в свое время я грубо нарушил некоторые их законы. Для вас и для всех прочих они благо. Это единственные мало-мальски вменяемые люди во всем Корабле.

Говоря это, он быстрыми шагами следовал по открывшемуся коридору, а за ним едва поспевали Хансен и Элен Камара. Коридор шел по плавной синусоиде, на фразе про единственно вменяемых людей на Корабле фрагмент одной из изогнутых стен вспыхнул и отобразил общий план сооружения, в котором находились Элькан и его люди. Элькан бросился к экрану, на его лицо легли отсветы нежного голубоватого цвета, и он принялся водить пальцем по переходам и анфиладам, глаза его горели, и было видно, что сейчас он и думать забыл об ультиматуме Обращенных как о докучной, досадливой мелочи.

Основной транспортный отсек

Магистр Ихил открыл доступы к Четвертому уровню основного транспортного отсека.

Это означало, что сосредоточенная в землях Ганахиды, примыкающих к этому Уровню большого портного, группировка сардонаров может напрямую проникнуть в головные отсеки Корабля. И — при определенном стечении обстоятельств и уж конечно большой кровью — взять Центральный пост.

Магистр Ихил был предателем. В этом нет ничего удивительного: не он первый, пройдя обучение в Академии и миновав несколько ступеней посвящения, перебросился к врагам Обращенных, к сардонарам. Магистр Ихил посчитал, что довольно пребывал в рядах Обращенных, чтобы понять, что их стремление к высоким истинам и благоденствию каждого — суть тупик, иллюзия, что ничего хорошего из вечного стремления к совершенствованию не выйдет. Не бывает счастья дарованного, а сами люди не очень-то способны его достичь. Их волнуют иные, крайне прагматичные вещи, вздохнул магистр Ихил, уже уставший бороться за душу и тело каждого безмозглого крестьянина, за каждого тупоголового солдата, за отпавшего от Храма хитрого переписчика или ремесленника, которому пристала блажь податься в Обращенные. Для чего строить им мощные пищевые комплексы, способные каждого обеспечить едой, если все равно один съест меньше другого и останется недоволен так, словно он остался вовсе голодным? Что толку оборудовать медицинские лаборатории, в которых специально обученные кудесники Академии исцеляют самые запущенные недуги, от которых раньше умирали, и даже — о нелепость! — вставляют НОВЫЕ зубы, ничуть не хуже старых? Зачем это, если тут же будут нанесены новые увечья? Зубы зубами, а природу человека не изменишь, никак, и даже — в новых, куда более комфортабельных условиях, даже при наличии полностью здорового и вылеченного тела, новых зубов, нового и комфортабельного жилища и возможности говорить друг с другом на огромном расстоянии!.. Все равно за ними остается их семья, от которой оторваны многие из Обращенных, остается вся груда преданий и традиций, знакомых с детства. Все привычки и наклонности, вся система запретов, теоретически отброшенных Академией, но фактически оставшихся с каждым из уроженцев Корабля навсегда! Нельзя за несколько лет устранить последствия многовекового запрета Храма думать, совершенствовать, изобретать, творить. Запрета выделяться из толпы. Запрета избавляться от стадного чувства и пытаться стать лучше и выше, чище. Запрета обогащаться новыми знаниями, запрета отрываться от корней и отходить от того, чем веками занимались и промышляли твой отец, дед, прадед.

И Храм был прав, налагая эти запреты, размышлял Ихил. Ибо в столь замкнутом мирке с чрезвычайно ограниченными ресурсами невозможно обеспечить свободное развитие всех и каждого. И если бы люди могли обладать полной, без ограничений, свободой воли, то они вымерли бы в первую же сотню лет. Строители знали это и потому заранее разработали этакое «штатное расписание», которое должно было устранить эту опасность. Такая славная, благостная конструкция разумного «от каждого по способностям — каждому по потребностям», привлекательная во всем, кроме одной маленькой детальки. А именно — абсолютной невыполнимости. Теперь, после Академии, Ихил знал это совершенно точно. Да, Храм принес людям Корабля грязь, боль, страдания, но… он сохранил их, позволил им прожить полторы тысячи лет, так и не исчерпав до конца все ресурсы великого Корабля и не уничтожив себя в жуткой, но непременной войне. Что неизбежно произошло бы, если бы в распоряжении выдвинувшихся уже через пару-тройку поколений амбициозных лидерах Уровней остались бы военные технологии, современные Строителям.

— Храм был совершенно прав, — бормотал магистр Ихил. Жили, и умирали, и унижались, и гнили. Но был миропорядок, отлаженный веками. Каждый при своем деле. Жрец отправлял закон, и жнец косил, воин поднимал меч и шел на битву, а купец торговал. А теперь, когда Леннар попытался создать новую касту людей, очищенных от прошлого и рвущихся к прекрасному будущему, — что вышло из этого? Большая кровь! Мор! Метания! Муки выбора! Орда, оторвавшаяся от корней и попытавшаяся воскресить обычаи и быт великих, тех, что умерли пятнадцать веков назад! Нет, не быть безрукому строителем и не летать улитке в серых небесах Сущего! Не нужно мне счастья для всех, — все бормотал магистр Ихил, — потому что мало кто заслуживает этого счастья… Нужно искать для себя, и только для себя, и те, кто скоро обвинит меня в предательстве, потом будут благодарить за то, что я сделал именно так. Предательство!.. Это не предательство, а закономерность. Леннара нет, его ближний круг распался и уничтожен, и не осталось живых свидетелей той эпохи, которую нам тщатся насадить! Если не я, так другой!.. Потому что так дальше продолжаться не может. Отчего же мне уступать первенство кому-то другому?

В свое время магистр Ихил был аж переплетчиком и потому полагал, что набрался книжной мудрости. Да и переливать мысль в дело он умел…

Кстати, это именно он в одном из электронных архивов Строителей наткнулся на сведения о том, что когда-то на месте Нежных болот был медицинский центр. И передал Акилу. Характерно, что после этого Акил нашел подтверждение этой информации в книгохранилище Первого Храма.

Магистр Ихил поднялся на одном из вспомогательных скоростных лифтов основного транспортного отсека с Шестого уровня (Кринну) на Четвертый (Ганахида). В каждой клеточке тела переливалось блаженное насыщение скоростью. Магистр Ихил подумал, что, конечно, с переходом к новой жизни правителя (обещанной ему Акилом) придется отказаться от некоторых удовольствий, каковые присутствуют в жизни каждого Обращенного. Скорость, к примеру, одно из них. Богоподобная скорость — это искушение, и не пристало простому смертному за то время, за которое едва успеешь произнести короткую молитву из трех семистиший, возноситься через несколько земель и небес. И не беда, что Ихилу известно истинное устройство Корабля…

Завораживающе летели стены. Наконец Ихил оказался на входной площадке на Четвертом уровне и сбежал по витой лестнице на контрольную платформу, оборудованную приборами досмотра и живым постом из пяти человек. Ихил сам назначал их…

— Приветствую милостью богов, сьор Ихил! — широко раскрыл глаза молодцеватый Обращенный, единственный из постовых вооруженный плазмоизлучателем. Судя по его наголо выбритой татуированной голове и характерному диковатому блеску чуть подмалеванных черной краской глаз, это был наку из Эларкура, знаменитого Дна миров. — Какие добрые духи привели вас к нам?

— Ты никак не отвыкнешь от своих присказок, Бо Риван? Стоишь в охране, на бедре не бойцовая секира, а плазмоизлучатель, а все равно ведешь речь о богах и духах, — с легкой укоризной качнул головой магистр Ихил. — Ладно. Мне нужна платформа и сопровождающий. Отправляемся в штольню.

«Штольней» здесь именовали весь комплекс тоннелей и переходов, обеспечивающих попадание из основного транспортного отсека к натуральным ландшафтам Уровня. В последний раз штольней пользовались пару лет назад, так что каждый визит туда мог считаться событием. Неудивительно, что Бо Риван напрягся, подался вперед всем своим мощным, худым, жилистым телом и спросил:

— Что-то случилось, магистр?

— Если не случилось, так случится. Странно, что до сих порне случилось, — с философской ноткой отозвался Ихил, не вдаваясь более ни в какие подробности. Расспрашивать его, конечно, никто не решился. — Подгоните-ка платформу, говорю. А ты, Бо Риван, отправишься со мной.

Воин-наку отстегнул от бедра плазмоизлучатель и передал его другому постовому. Магистр Ихил произнес:

— Нет, оружие оставь у себя. Мало ли…

— Но как же так? — отозвался Бо Риван. — Я отлучаюсь с поста, а по уставу Академии на любом посту должно быть одно «Дитя Молнии».

Ихил поморщился: со свойственной им дикой поэтичностью уроженцы Эларкура именовали так плазмоизлучатели, табельное оружие Обращенных-воинов. Начальник транспортного отсека обратил свой взгляд туда, откуда из арочного проема, ведущего в грузовой терминал, выплывала искомая гравиплатформа. Ихил сказал, выдержав паузу:

— Я приказываю тебе оставить оружие у себя. Мы направляемся в штольню, примыкающую к землям Ганахиды, и я не хочу оказаться безоружным.

— Так у вас же есть именное «Дитя Молнии», выданное великим Леннаром! — с готовностью воскликнул Бо Риван. — Как и у всякого, кто занимает такой высокий пост…

— У тебя появилась скверная манера спорить с теми, кто стоит выше тебя. Мне нужно, чтобы и ты был вооружен.

Широкое, красное лицо Ихила было очень спокойным, но глаза его, небольшие темные глаза, источали пламя, и Бо Риван, встретившись с этим взглядом, вынужден был повиноваться. Платформа подплыла, и пригнавший ее Обращенный спрыгнул на пол и вытянулся перед магистром Ихилом, рапортуя о выполнении приказания.

Через несколько минут гравиплатформа углубилась в пространство внушительного, диаметром до тридцати анниев, тоннеля. Этот тоннель в точности напоминал бы шлюзовой, тот, в котором произошла страшная бойня с участием сразу трех сторон, с одной только разницей: шлюз № 21 выводил в мировое пространство, тоннель же, относящийся к системе штольни, имел выход в земли Четвертого уровня. Гравиплатформа шла достаточно быстро, но у магистра Ихила и его сопровождающего было время, чтобы рассмотреть и матово поблескивающие стены, и вертикальные и наклонные лестницы с площадками, от которых ответвлялись вспомогательные ходы, идущие под углом к основному тоннелю; несколько раз попадались на стенах подпалины и черные дыры с рваными краями. А у самого выходного портала в земли Ганахиды посреди тоннеля возвышалась огромная конструкция (назначение коей было сложно представить даже магистру Ихилу), мощные металлические стойки которой, толщиной в корпус взрослого мужчины, были перекручены и согнуты так, что невозможно и представить неописуемую мощь стихии, когда-то сотворившей это.

Разглядывая изуродованную махину, Бо Риван хладнокровно сотворил племенной охранный знак воинов-наку.

— Это осталось еще от войны при Строителях? — спросил он.

— Да… наверное, — рассеянно ответил магистр Ихил.

— Я не вижу пока ничего подозрительного.

— А что подозрительное ты должен видеть?

— Я так полагаю, что вы отправились в штольню не из пустого любопытства, — принялся излагать Бо Риван. — Значит, следует искать что-то подозрительное, то, чего не должно быть. Этих повреждений, — он наугад указал на завязанный узлом стержень из прочнейшего углепластикового сплава, — конечно, быть не должно, но они нанесены давно. Значит, нужно искать нечто более современное.

Рассуждения воина-наку, кажется, позабавили Ихила. Он усмехнулся.

— Да, это ты правильно сказал. Только искать мы будем не в самой штольне.

На лице наку появилось легкое недоумение. Эмоции у представителей этого племени — вообще вещь чрезвычайно редкая, так что морщинки на переносице и приподнявшиеся брови могли свидетельствовать о нешуточном удивлении Бо Ривана.

— Значит… снаружи? Так на то есть личный запрет главы Академии — не открывать ворота шлюза! Личный приказ великого Леннара, а потом его подтвердил новый вождь — Алькасоол. Не станем же мы открывать ворота!..

— В самом деле есть такой приказ, — спокойно подтвердил Ихил. — Но в последний раз эти ворота открывались четыре года назад по распоряжению альда Каллиеры, когда он отводил войска после поражения под Сиссаро. Альд Каллиера приказал открыть ворота, не дожидаясь, пока его распоряжение подтвердит Леннар, потому что не было времени!

— Да, — согласился Бо Риван, спокойно разглядывая приближающиеся ворота, двусоставные, высоченные, никак не ниже десяти анниев, — тогда не было времени ждать.

Ихил стоял за его спиной, придерживая высокого наку за талию, словно боялся потерять равновесие.

— Тогда не было времени ждать, — повторил Бо Риван, — ведь каждый миг промедления уносил жизнь. Гибли люди…

— Они и сейчас гибнут.

У Ихила были длинные и просторные рукава. Из одного из этих рукавов вывернулся небольшой кинжал, хищной змейкой ввинтился в руку начальника основного транспортного тоннеля, и он коротенько, почти без замаха, ссадил лезвие точно в основание лысого черепа Бо Ривана. Тот свалился с высоты два человеческих роста головой вниз и, верно, сломал себе шею. Только какая уже разница?..

— Они и сейчас гибнут, — повторил Ихил, бросив быстрый взгляд на дело рук своих, а потом подплыл к воротам и надавил панель пуска.

Раздалось и набрало силу низкое гудение и гигантские ворота стали открываться.

По ту сторону все выглядело несколько иначе. Отвесная стена, почти совершенно скрытая грохочущим двадцатиметровым водопадом, задрожала, отделилась от массива горы и начала отходить… Горы, эти небольшие рукотворные горы в пределах Корабля, расположенные в большинстве своем по краям Уровней, — лучшее место для порталов и выходов из транспортных тоннелей, ведущих к основному транспортному отсеку!..

Ихил направил гравиплатформу прямо в сверкающую водную стену и, разом очутившись по ту ее сторону, оказался у отрогов гор с видом на плоскую, слабо всхолмленную где-то на горизонте равнину, пересеченную рекой. На берегу реки Ихил увидел стройные ряды воинов. Наверное, тут были представлены почти все гареггины Акила, потому что магистр сбился уже на пятнадцатой сотне. Были среди них и девушки, однако же ростом и статью мало уступающие мужчинам. В боевой амуниции, при бей-инкарах и хванах, в спиральных защитных шлемах и с плазмоизлучателями у каждого десятого по ранжиру — эти высокие и статные смуглокожие воины выглядели грозно.

И не портили этого впечатления даже нежные полудетские лица — тонкие черты казались застывшими и безжизненными, словно на берегу реки, водопадом скатывающейся с отрогов гор, выстроили целую армаду восковых статуй.

Рыжеволосый соправитель сардонаров Акил стоял на берегу реки и неотрывно смотрел на водопад. Магистр Ихил подплыл прямо к нему, и Акил протянул ему руку. Поняв, что от него требуется, магистр Ихил подсадил того на свою гравиплатформу, и Акил встал напротив него. Некоторое время эти два человека пристально разглядывали друг друга, словно им привелось встретиться впервые — хотя, если исходить из глубины предательства, на которое пошел Ихил, это было совсем не так. Наконец Акил первым нарушил молчание:

— Откуда на тебе кровь?

— Кровь? А, это я убил постового. Он из племени наку, а следовательно, хороший воин, к тому же у него «Дитя Молнии».

— А, плазмоизлучатель?

— Да, и нельзя было допустить, чтобы у постовых осталось такоеоружие. Вот я им и не оставил…

Акил улыбнулся и, зайдя сбоку, сощурил глаза, словно он любовался магистром Академии.

— Значит, наку? И так запросто ты его убил? Ведь ты много лет считал его почти братом, таким же Обращенным, как и ты.

— Только не надо, — скривил рот магистр Ихил. — Могу в свою очередь посчитать, сколько в твоем Большом совете сардонаров заседает мужей из числа бывших Обращенных, а еще вспомнить, что нынешний глава Академии омм-Алькасоол — бывший брат ордена Ревнителей, да еще в очень высоком сане. Все смешалось в нашем мире!

— Это так. А ты не боишься, Ихил, что вот сейчас, когда ворота открыты и когда ты тут один, — Акил смотрел испытующе, в упор, — я тоже захочу убить тебя? Вот столкну в воды этой реки, а если попытаешься вынырнуть или вылезти на берег, отдам приказ своим гареггинам прикончить тебя дротиками или умертвить иной, менее легкой и быстрой смертью?

— Нет, не боюсь, — тотчас же ответил магистр Ихил. — Если бы боялся, сидел бы в Академии и не высовывался. Если бы я чего боялся, я никогда бы не поднялся по иерархической лестнице. Нет, не убьешь. Тебе нужны такие люди, как я, — знающие. Без умных и знающих людей в окружении можно крушить врагов, но нельзя управлять целым миром. Моя кровь, буде ты ее прольешь, не пойдет тебе на пользу.

— Все это так, — помедлив, ответил Акил. — Ну что же… веди! Нам не так уж и много осталось идти. Я надеюсь вскоре вступить в Центральный пост! Удальцы мои! — повернулся он к рядам испытанных воинов, среди которые если и были НЕ гареггины, то очень незначительная часть. — Надеюсь, что очень скоро мы станем хозяевами не одной земли, пусть обильной и особенной среди прочих, а всего мира! Среди вас немало таких, кто брал Первый Храм, кто противостоял лучшим бойцам ордена Ревнителей. Теперь нам предстоит вернуть не только Храм и веру, но и самого нашего бога! Я уверен, что он отыщется там, в обители Обращенных, и мы наконец-то сумеем освободить Леннара из темницы его тела! Сделаем это к вящей славе Его и Ищущих освобождения! Вернем нашего бога! Омоем кровью сияющий лик Его! Нас ждет бессмертная слава и весь мир. Эллоэн! — закончил многоустый Акил, показав похвальное красноречие и проявив себя неслабым конкурентом самому Грендаму, известному сотрясателю воздуха.

— Эллоэн!!! — прогремел боевой клич сардонаров.

— Альд Каллиера и с ним много хороших воинов заняты сейчас в Кринну, у Нежных болот. Думаю, вам это хорошо известно. Так что задача, которую вы сейчас так красочно сформулировали, несколько облегчится, — тихо сказал Ихил, и направляемая им гравиплатформа поплыла обратно к водопаду.

Нежные болота

— Время истекло! — дважды проревел воин-«громкоговоритель». — Вы должны выдать нам вашего предводителя или дать иной ответ!

Люди из отряда Элькана, что оставались у береговой линии болот, машинально растянулись по всей длине барража, замерли: слова Обращенного раскатились по всем окрестностям. Из-за. скал вывернулось несколько «бродячих» гареггинов, они не подходили к людям из отряда, просто буравили их своими темными глазами. Только десятник Мазнок швырнул в одного не в меру любопытного (подошедшего ближе чем на пятнадцать шагов) «дикого» куском обвальной породы, наполовину вымазанном в жидком иле.

Гамов, Лейна и Абу-Керим на малой платформе, курсировавшей вдоль балки, перебрасывались быстрыми фразами на двух языках — русском и Общем арламдорском:

— Ну приплыли…

— А мне приходилось видеть Обращенных в действии около двух месяцев назад. Стреляли на поражение…

— Как бы и сейчас…

— Запросто, — сказал рассудительный Абу-Керим и покрутил головой, — запросто могут всех валить. А уж потом разбираться, кто прав, кто виноват.

Гамов, которого трясло, словно от холода, ответил, выбивая зубами веселую дробь:

— Н-да, не вижу, чем бы эта армада на гравиплатформах могла отличаться от российского СОБРа, разве что численностью. Поставили ультиматум, потом будут стрелять на поражение или топить в болотах. Мы для них вне закона, чужие.

— Вполне традиционное обращение, — заметил Абу-Керим, присаживаясь на корточки на самом краю платформы и обхватывая пальцами рассаженную до кости щиколотку. — Думаю, что, если твой дядя Марк пойдет в отказ, нас будут валить прямо сейчас. И тогда разве что только я выживу… По привычке…

Пауза явно затягивалась. Воин-наку ждал сигнала от альда Каллиеры, а тот молчал. С момента выставления ультиматума в пересчете на земное время прошло более часа, но с тех пор альд Каллиера не произнес ни одного слова. Он только выслушивал сообщения из локальной сети Обращенных, проходящие через полант, и пощипывал ус.

Элькан между тем не подавал вестей. Гравиплатформы с Обращенными за время, данное на раздумье, приблизились к протянутой над болотами металлической балке ближе на сотню анниев. С такого расстояния вполне можно было разглядеть лица… С такого расстояния вполне можно было стрелять на убой.

Наконец альд Каллиера дал сигнал, и наку заорал:

— Время истекло! Кто уполномочен дать ответ? Капитан Епанчин повернулся к Бер-Ги-Дару и затряс того за плечо:

— Что ты молчишь? Что ты молчишь? По моим часам мы час восемнадцать минут ждем, и ничего! Я не стану дожидаться, пока эти ваши Обращенные приступят к силовому решению проблемы! Я спускаюсь вниз, в эти вонючие болота, и вытаскиваю оттуда за шкирку нашего храброго предводителя! Который, как мне кажется, уже исчерпал кредит доверия.

— Ну так что ж!.. Действуй по собственному усмотрению, ведь это ты отвечаешь за безопасность, — печально ответил ему Бер-Ги-Дар, не убирая рук с пульта.

Капитан Епанчин головокружительно выругался на родном языке, предоставлявшем такую великолепную свободу выбора выражений в минуты гнева, и, перемахнув на спускающуюся к болотам лестницу, полез в провал. Примерно в этот момент Бер-Ги-Дар, которого трясло от напряжения и волнения, снова связался с Эльканом и сообщил, что время истекло.

— Они сейчас атакуют нас! — кричал криннец. — Элькан, нужно решать!..

— А что решать? — ответил Элькан. — Более чем уверен, что хоть одного-то они пощадят. Этот один — осведомитель. Потому как должен же кто-то передать, что руковожу отрядом и работами именно я. Не допускать же, в самом деле, что кто-то из зевак, бегающих по болотам, знает меня в лицо и по имени!

— П-почему ты говоришь такое? — несколько растерялся Бер-Ги-Дар. — Не ко времени разбираться… И почему мне? — встрепенулся он. — Ты что, думаешь, что это я?

— Я не думаю ни о чем подобном, — ответил Элькан, — слава богу, у меня есть более благодарная пища для размышлений. Я не исключаю, что ее хватит до конца жизни…

У Элькана были все основания для подобных слов. Время, отпущенное Обращенными для решения по выдаче предводителя отряда, последний потратил с пользой и нашел то, что искал. Он и двое его спутников находились в круглом зале, обведенном, как колоннадой, несколькими десятками огромных прозрачных сосудов, по форме напоминающих сильно вытянутую каплю воды. В высоту эти «капельки» достигали никак не менее десяти анниев и были заполнены изнутри желтоватым раствором. Где до половины сосуда, где до трети; в двух или в трех сосудах раствор пластовался к стенкам и застывал гребнистыми, серыми наростами. В мутной глубине каждого из сосудов виднелось что-то черное. Сначала было неясно, что именно, но при первом же более внимательном взгляде у всех троих исследователей вырвалось: — Гарегги!

В самом деле, в раствор были помещены гарегги, они недвижно висели в вязкой жидкости, наполняющей экспериментальные сосуды. Тут были представлены особи длиной с фалангу человеческого пальца и крупные, длиной до двух анниев. И не только черные, как удалось разглядеть Элькану, когда он воспользовался гравиплатформой, до того покоящейся в центре зала. Элькан медленно плыл вдоль шеренги сосудов, заключающих в себе несчетное множество червей-гареггов всех цветов — алых, зеленых, синих, красных, серых, даже белых, ну и, конечно, черных. Элькану тотчас же пришло в голову, что цвет — это маркировка, указывающая на специализацию червя. Здесь, в этих тысячелетних сосудах, находились первозданные образцы вида, а ТО, что жило сейчас в Нежных болотах, было конечным продуктом мутационной цепочки в отравленной жидкой среде.

И чем больше смотрел Элькан, тем больше веселого и яростного огня было в глазах и тем вернее закипало в его груди чувство уверенности в том, что он не ошибся в своих предположениях. Конечно, это здесь. Именно тут ставились опыты на гареггах. Нет, не так: именно тут они были созданы и апробированы на человеческом материале. Пораженном человеческом материале…

Увидел Элькан и еще кое-что: практически в геометрическом центре зала имелась круглая выпуклость в полу, и ученому довольно было одного взгляда, чтобы узнать в ней отражатель Большого транспортера (одна из Малых модификаций). Это сочетание — га-регги и транспортеры в одной лаборатории — вызвало у Элькана прилив сил и неудержимое желание с головой окунуться в работу. Ведь близок, совсем близок итог, и даже промежуточный результат, будь он положительным, дает полную уверенность в окончательном успехе!

— Теперь нет никакого сомнения, — пробормотал он. — После нашей гибели тогда, пятнадцать веков назад, ребята с Леобеи построили этот центр и пытались лечить амиациновую лихорадку при помощи гареггов и последующего извлечения системы-«червя» при посредстве Больших биотранспортеров… Никакого сомнения! — повторил он, оборачиваясь и невидящим взглядом окидывая Хансена и Элен Камара, стоявших за его спиной. — Отделить пораженные клетки организма от жизнеспособных можно только при помощи биотранспортеров! Ну конечно… двухступенчатая методика излечения… Гарегг аккумулирует… биотранспортер — извлекает… Так, так!

И вот в этот-то момент, когда Элькан совершенно забыл об оставленных наверху, над болотными толщами, товарищах и намеревался целиком сосредоточиться на работе в медкомплексе Строителей, и прозвучали в его ушах слова Бер-Ги-Дара о том, что время истекло.

Элькан не мог и представить, что его возможно оторвать от изучения научных сокровищ Строителей. Будь он тут один, глава отряда, верно, просто сорвал бы с головы полант, чтобы голос Бер-Ги-Дара по ту сторону связи не отвлекал его от важнейшей работы. Но, к несчастью для обуреваемого жаждой исследования Элькана, тут были двое землян, и они преследовали несколько иные цели. Хансен крикнул в гневе:

— Как же, ведь они там, наверху, отдуваются за всех нас?! Профессор Крейцер! Это вы привели нас сюда, вам и отвечать!

— В самом деле, — живо поддержала его Элен Камара, — мы должны немедленно подняться к поверхности болот. К тому же там, у пульта управления, находятся Бер-Ги-Дар и Епанчин: один — местный уроженец, так сказать, туземец, а второй — русский, так что неизвестно, что придет им в голову! Ведь хватит одного касания пальца, чтобы…

— Ну мадемуазель Камара, как вы ловко поставили на одну доску русского космонавта и представителя деградировавшей и выродившейся черт знает во что цивилизации, — пробормотал Элькан и, что характерно, на русском языке. — Ну хорошо! Альд Каллиера ими командует, вы говорите? Эти беллонцы понимают только силу. Ну что же, попробую ему наглядно изобразить… — Что именно намеревался продемонстрировать альду Каллиере его старый знакомый по Академии Элькан, пока что осталось неизвестным. — Идем! — решительно произнес Элькан.

— А не воспользоваться ли нам платформой, на которой вы обозревали вот эти сосуды? — спросил Хансен.

— На остатке заряда? Чтобы в один прекрасный миг свалиться и не встать? Ее не заряжали бог ведает сколько веков. Пешком, дорогой Хансен, пешком! Конечно, пока мы доберемся, этот нетерпеливый беллонский рубака может отдать приказ о захвате всех наших.

— Мы не сможем сопротивляться! — долетел до него голос Бер-Ги-Дара. — Я даже не понимаю, зачем нам сопротивляться, еще все можно решить полюбовно! То есть… я хотел сказать… — Он осекся, вспомнив, что вообще-то ценой этой «полюбовности» может и должна стать голова самого Элькана, причисленного к врагам Академии в одном списке с вождями сардонаров Акилом и Грендамом. Бер-Ги-Дар замолчал и только смотрел, как медленно подплывает к нему платформа-флагман с альдом Каллиерой и его людьми.

Беллонский альд, не дожидаясь, пока две гравиплатформы состыкуются, образовав плато, одним прыжком перемахнул к криннцу и заорал:

— Ну что? И где твой Элькан?

— Я не заслужил того, чтобы вы на меня орали, светлый альд Каллиера, — взяв себя в руки и приняв строгий вид, произнес Бер-Ги-Дар, и теперь не следовало особенно гадать, КТО призвал Обращенных на Нежные болота. — Если вы о том, почему я вышел на связь только недавно, отвечу: не было возможности передать информацию. Мой личный полант был уничтожен в бою, а воспользоваться связью Элькана — это раскрыть себя раньше времени…

— Я не о том, — бросил альд Каллиера. — Эти молодцы оказались бы в наших руках и без твоего участия, твое дело было — вести и сохранить невредимым Элькана!

— Если бы не я, Центральный пост и вовсе не знал бы, что он, сам Элькан, снова появился в наших землях! — вспылил Бер-Ги-Дар. — Это я, узнав его в лицо, вступил в его отряд и вел… до Нежных болот, до самого последнего момента, и он до сих пор жив и может быть отдан в ваши руки!

— Довольно, — сбавив обороты, отозвался альд Каллиера, — остынь… Ты сделал свое дело хорошо. Вот только Элькан пока не с нами.

Майор Неделин переправился на гравиплатформу Бер-Ги-Дара вслед за своим начальником, альдом Каллиерой, и таким образом лишь ненамного разминулся с капитаном Епанчиным, который уже проник в коридор медцентра Строителей. Неделин бросил взгляд по сторонам. На берегу, у линии барража, люди из отряда Элькана и выглядывающие из-за камней «дикие» гареггины наблюдали за тем, как на них сверху надвигаются две платформы с доброй сотней Обращенных, настроенных отнюдь не дружелюбно. Конечно же этим бойцам было прекрасно известно о серии восстаний в городах Кринну, в результате которых погибло немало питомцев Академии и сгинуло в огне множество прекрасных и полезных построек, возведенных сторонниками Леннара.

Наверное, что-то наподобие пришло в голову некоторым из отряда Элькана, раз при виде Обращенных они поспешили спрятаться за прибрежные камни и массивные базальтовые столбы, воздвигнутые тут, верно, «дикими» гареггинами для каких-то своих обрядов. Плазмоизлучателей в отряде было только два, один у Лейны, второй у капитана Епанчина, так что крупные неприятности Обращенным альда Каллиеры не грозили. Впрочем, в умелых руках и дротик-миэлл — страшное оружие. Несколько таких дротиков, свистнув в воздухе, поразили трех или четырех Обращенных, и один из воинов Каллиеры, перегнувшись через край гравиплатформы, полетел вниз, в болото. Труп его засосало мгновенно — с жадным чавканьем и длинными, тоскливыми звуками, испускаемыми смыкающейся пучиной.

Большей глупости трудно было и придумать. Толстый десятник Мазнок, в отсутствие почти всех землян, Элькана, Бер-Ги-Дара и Лейны остававшийся на берегу за старшего, в отчаянии схватился за голову. Обращенные атаковали только в крайнем случае, но действовали без всякой пощады, а нападение на них как раз и относилось к такому случаю…

— Болваны! — в бешенстве заорал Мазнок. — Болваны, кто велел вам применять миэллы?! Чтоб вас разнесло! Да что же это такое, в самом деле, кретины?! Сейчас нас попросту размажут об эти камни, клянусь кишками Илдыза!

Тотчас же полыхнула вспышка, и во все стороны полетели осколки огромного камня. Находящийся рядом с Мазноком китаец Ли Сюн, по прозвищу Минога, едва избежал гибели, когда в сантиметре от его черноволосой головы прошел камень размером с лошадиную голову. Кто-то утробно заверещал и, бросившись бежать, тотчас попал в руки «диких» гареггинов, поджидавших за острой, обильно осыпающейся каменной грядой. Еще три плазменных вспышки оставили от двух утесов волну сплавившегося камня, а около десятка людей из отряда Элькана были убиты наповал. Жизнь человека, как всегда, немного стоила в пределах Корабля.

— Смотри, что там творится! — воскликнул Гамов и, недолго думая, сорвал свою платформу. — Их же перебьют, как щенят! Как его… альд Каллиера? Каллиера, мать твою! Каллиера! Отведи своих! Договоримся, мы же вам не враги!

— А-а, то-то, — пробормотал злопамятный Абу-Керим, — можешь теперь ему, а не мне преподать урок вежливости…

На них уже обратили самое пристальное внимание. Майор Неделин, который, применившись к развитию ситуации, решил раскрыть инкогнито своих землячков, проговорил:

— Светлый альд Каллиера, это мои земляки, я РУЧАЮСЬ за них, они не причинят вам никакого вреда.

И тотчас же его взгляд упал на Абу-Керима. Тот беззвучно смеялся. Но слова уже были сказаны, и теперь майору Неделину оставалось ручаться и за этого землякатоже…

— Здравствуйте, товарищ майор! — с вызывающей веселостью крикнул Абу-Керим. — Насколько я понял, вы за нас поручились. Ну что же, лично я попытаюсь не обмануть вашего высокого доверия!

— Заткнись… — по-русски же ответил ему Неделин. — Речь идет не только о твоей поганой жизни, но и о других… так что я вынужден.

— Прикажите им немедленно прекратить стрелять! — воскликнул Гамов, указывая на ту часть берега, где в зоне маячков барража уничтожались остатки отряда Элькана. — Альд Каллиера, неужели не договоримся, прекратите стрелять!

Криннец Бер-Ги-Дар закричал, обращаясь к Элькану:

— Возвращайтесь! Немедленно возвращайтесь, пока не пролилась еще большая кровь. Я — я! — гарантирую вам жизнь до решения главы Обращенных, пресветлого сьора Алькасоола, и альд Каллиера подтвердит мое право обещать вам такое! Элькан!!!

— Ну я так и знал, что это вы лазутчик Академии, — прозвучал голос Элькана. — У меня хорошая интуиция… вот не подвела. Не нужно применять силу, Бер-Ги-Дар. Думаю, мы сумеем договориться. У меня довольно аргументов убедить альда Каллиеру и его высоких покровителей… — понизив голос, добавил он.

Примерно через час в одном белломе от Нежных болот, подальше от удушливых миазмов болотных газов и гибельной атмосферы разложения и гнили, имело место нижеследующее…

У альда Каллиеры был очень важный вид.

У альда Каллиеры был чрезвычайно важный вид не только потому, что он, как и все беллонцы, был склонен к самолюбованию. Не только потому, что он все-таки заполучил Элькана, который проходил в первых номерах «бледного списка» врагов Академии и Обращенных. Альд Каллиера принял эффектную позу и подпустил в голос бархатные интонации величавого вершителя судеб еще и потому, что в его распоряжении оказались — как это легко выяснилось — несколько землян (ценимых Алькасоолом), а также племянница самого Акила и (на этом альд Каллиера сделал особый упор) гареггин-сардонар. Который к тому же занимал довольно высокий пост коменданта крепости.

Собственно, Гамов этого и не отрицал. Глупо было бы это отрицать после исчерпывающих показаний Бер-Ги-Дара — даже сознавая, что он по законам Обращенных подлежит смертной казни по двум пунктам: как сардонар и как гареггин. Из уст самого альда Каллиеры Костя узнал, что еще недавно бывшие сардонары имели возможность пройти испытание, переподготовку и затем вступить, пусть на серьезно усеченных правах, в ряды Обращенных. Теперь же законы были ужесточены.

Наряду с Константином смертной казни подлежали Лейна, Элькан и Мазнок. На последнего навесили обвинение в том, что это именно он совершил тот первый бросок дротика-миэлла, обошедшегося отряду Элькана в такую цену (погибли тринадцать человек из тридцати двух).

Узнав о том, что он и наиболее близкие ему из всех соратников по отряду Элькана люди должны умереть, Гамов рассмеялся. Нет, этот мир Корабля решительно отбивал чувство страха!..

— И что же вы делали тут, на Нежных болотах? — уже в третий раз спросил альд Каллиера. — У вас весьма пестрая компания. Ну и?..

— Я, кажется, пытался объяснить тебе, светлый альд, от чего ты и твои люди меня оторвали, — недовольно заметил Элькан. — Нет, конечно, смертная казнь — это достойный повод для того, чтобы оторваться от работы. Но тебе, я так понимаю, неизвестно, что в Ганахиде разворачивается свирепая эпидемия амиациновой лихорадки. И тот, у кого короткая, «огоньковая» форма, еще считает себя счастливцем, потому что, во-первых, эта разновидность болезни незаразна, ну а во-вторых, проживешь аж на пару-тройку месяцев больше.

У Лейны страдальчески дернулась нижняя губа. Гамов, который смотрел вовсе не на альда Каллиеру, отведшего себе центральную роль в этой сцене, а на племянницу Акила, невольно сжал кулаки.

— И к чему ты все это говоришь, сьор Элькан? — подался вперед беллонский альд, сидящий в полукруге своих людей на большом желтом камне.

— К тому лишь, Каллиера, что если эта эпидемия, пущенная хотя и не вами, но вами спровоцированная, и не коснулась еще Обращенных, то придет и к вам.

— Светлый альд Каллиера, быть может, не слушать предателя, а отрезать ему язык? — сказал суровый наку-«громокоговоритель» по имени Беран А. — Тот, кто попадает в «бледный список», объявляется вне закона.

— Подожди, — бросил беллонский альд, — не торопись… Значит, ты пророчишь нам мор, Элькан?

— Я не пророчу. Я знаю. Он уже разворачивается в землях Ганахиды. Рано или поздно это должно было произойти, и если я чему-то и удивляюсь, это тому, что люди стали заболевать так поздно.

Альд Каллиера нахмурил брови и поднялся с камня:

— Вот как? Ты говоришь о жизни и смерти людей Ганахиды и не задумываешься о своей собственной жизни? И твои люди…

Элькан ссутулил широкие плечи и, как показалось Гамову, стал чем-то похож на дрессированного медведя, которого выставляют на потеху публике. В Корабле медведей не было, но это не избавило Костю от подобного сравнения.

— Мы даром тратим время, — наконец сказал предводитель плененного отряда, — нужно действовать, а мы занимаемся пустой болтовней. После ухода Леннаpa и его ближнего круга вы, Обращенные, вообще стали слишком много болтать и делать по минимуму, как я заметил после своего возвращения. Каллиера сказал холодно:

— Зато ты не в меру деятелен, Элькан. Кажется, именно за твою бурную деятельность великий Леннар повелел внести тебя сам знаешь в какой список. Так чем же ты занимался тут, на Нежных болотах?

— Я ищу средство излечить амиациновую лихорадку. И я его нашел.

— Вот как? Ты хочешь сказать, что амиациновая лихорадка, неизлечимая и древняя страшная болезнь, которая даже самого Леннара заставила отступить и удалиться из обозримого мира, тебе покорилась? — переспросил Каллиера, тоном своим и выражением лица давая понять, что не верит ни единому слову Элькана.

Тот ответил немедленно:

— Леннара заставила отступить не лихорадка. Он даже не попытался с ней бороться, ибо это уже потеряло для него смысл. Леннара заставила отступить человеческая глупость. Он устал тащить на себе воз перемен, в то время как все прочие, самонадеянно именующие себя его соратниками, не желают меняться, хоть и назвались Обращенными. Вот ты, Каллиера, — с усмешкой продолжал Элькан, — ведешь себя сейчас как альдманн, старинный озерныйвладыка у тебя в Беллоне. Взгляд грозен, слова непререкаемы, и не желаешь ты никого слушать, потому что УЖЕ вынес решение и не отступишь от него ни на шаг. Как же, менять решение недостойно мужчины, хоть весь мир разойдется по швам! Ведь ты даже и не пытаешься разобраться в сути нашей миссии тут, близ Дайлема, а ведь это в первую голову касается Обращенных, претендующих на первенство в мире Корабля! Ты можешь хоть всех нас казнить, но это только подтвердит мою правоту, — закончил Элькан, понижая голос.

Альд Каллиера, свирепо втянув воздух носом, сел обратно на камень. Стоявший за его спиной майор Неделин сказал:

— Я думаю, нам стоит немедленно вернуться в Академию. Я вижу тут семерых,[11] что прибыли на Корабль вместе со мной. Я уже сказал свое мнение на их счет. Уверен, что они будут полезны делу Обращенных не в меньшей степени, чем земляне, уже работающие в Академии.

— Конечно, он будет защищать своих, — угрюмо сказал наку Беран А. — Хотя бы я и с ним самим поговорил…

Альд Каллиера вскинул голову, и воцарилась тишина. Беллонец проговорил:

— Я не вынесу решение сейчас. Вашу судьбу решит Центральный пост и лично сьор Алькасоол.

Элькан решительно шагнул вперед и воскликнул:

— Я ТРЕБУЮ, чтобы меня оставили здесь, на болотах! Мы обнаружили древний медицинский центр Строителей, где исследовалась проблема амиациновой лихорадки. Задача поставлена и ждет скорейшего решения. И откладывать тем более преступно, что это решение не за горами!

— Ты же сам из поколения Строителей, — заметил альд Каллиера, и при этих словах некоторые Обращенные, верно еще не знавшие о происхождении Элькана, замерли в изумлении. — Тебе должно быть известно, что поражение амиацином нельзя нейтрализовать. И этот, как ты говоришь, центр… Если его возвели Строители, ты должен был знать о его существовании и указать на него Леннару в ту пору, когда он целиком доверял тебе. Отчего же ты пришел сюда только сейчас? Катте-Нури!.. Я склонен думать, что ты просто морочишь мне голову и тянешь время.

— Вот уж чего не стал бы делать ни при каких обстоятельствах, так это морочить тебе голову, — печально отозвался Элькан. — У нас и так мало его, этого времени. Ладно, поговорим по-иному. На мне дайлемитские одеяния, видишь, Каллиера? Они двухслойные, как и положено в Дайлеме. Так вот, нижнее облачение перетянуто поясом, в который встроен излучатель Малого биотранспортера… Если бы я был тем хитрым лжецом, о котором ты тут рассуждаешь, я давно бы исчез. Переместился, ускользнул от тебя, как покрытый слизью гарегг.

— Ты говоришь правду?

— Кажется, я потому и попал в число врагов Леннара, что поставил запрещенный опыт, при котором погибли люди, и меня обвинили в вивисекции, да что там… в преднамеренном уничтожении ценного человеческого материала! Кажется, Леннар выразился примерно так… Так вот, этот опыт удался, и теперь его результаты имеют прямое отношение и к Нежным болотам и погребенному в них комплексу, и к амиациновому мору. Посмотри-ка, Каллиера!

Элькан раскрыл складки своего дайлемского одеяния и расстегнул массивную пряжку ремня, похожую на голову змеи. Светились, как глаза этой змеи, два зеленых огонька, и в эти-то «глаза» вдавил Элькан растопыренные пальцы правой руки. Проскочила зеленоватая вспышка, раздвоилась, растроилась, Элькана обволокло туманной флюоресцирующей дымкой, и он истаял. Последней ушла победительная улыбка — оскаленные белые зубы, — и Косте Гамову конечно же тотчас вспомнился знаменитый Чеширский Кот из книги писателя далекой и оставленной, верно вот уже тысячу лет как, планеты Земля…

— Катте-Нури… Святая Чета!., во имя Леннара! — мешая в кучу племенных божков, общеземельных богов и вождей нового времени, пробормотал альд Каллиера, уже в который раз поднимаясь со своего желтого камня. — Это как же?

Стройные ряды Обращенных сломались. Воины принялись крутить головами во все стороны, а уроженцы племени наку задрали свои суровые лица к небесам и, согласно проведя ладонями по лысым татуированным черепам, сотворили охранный заговор. Гамов невольно подумал, что большего анахронизма, чем взывающий к своим племенным богам воин-наку, вооруженный плазмоизлучателем и состоящий в охране Центрального поста Корабля, видеть ему не приходилось давненько.

— Это как же? — спустя минуту повторил явно встревоженный и растерянный альд Каллиера, а майор Неделин, пользуясь моментом, обозначил губами адресованное капитану Епанчину: «Выручим, брат!»

— А вот так же! — прозвучал голос Элькана, и он появился в полусотне анниев на пологом склоне холма. — Я здесь, ребята! Если быть совершенно точным, то это не совсем я, то есть — не тот вариант меня, что вы видели не так давно. Все-таки полное обновление клеточных структур не шутка! Ну теперь-то вы мне верите, светлый альд Каллиера? Подождите… назад я своим ходом, а то и так превысил лимит транспортаций… Собственно, это перемещение на коротенькое расстояние нехитрая штука, я так умел уже достаточно давно, — продолжал он, приближаясь к Обращенным и входя в коридор расступающихся перед ним воинов. — Слышите, я вам это говорю, альд Каллиера! При помощи транспортеров можно отделять зерна от плевел, как говорят на Земле. То есть здоровые клетки от больных. Нужно писать и закладывать сложнейшую программу, амиациновый вирус — хитрая тварь!.. Но есть такая система, как гарегг. Я не стану объяснять вам все тонкости, это не ваша стихия, альд Каллиера, я понимаю. Так что не нужно хмурить брови. Я просто хочу дать вам понять, от какой работы вы можете оторвать всех нас. Я же не могу работать один, в самом деле… — пробормотал Элькан, выходя к альду Каллиере.

И вот тут беллонский альд сделал знак Берану А, и тотчас же воин-наку с двоими другими Обращенными сорвал пояс с почти не сопротивлявшегося Элькана. Он только выговорил:

— Да что же вы делаете? Каллиера, я думал, что в твоих первобытных мозгах отложилось что-то от человека новой формации! А верно, недаром ты сын беллонского альдманна, который даже по своему дому ходит в одежде из звериных шкур и лежит в выдолбленной деревянной колоде, заполненной теплой кровью вперемешку с маслом!

Каллиера вскинул руку, призывая к вниманию.

— Я решил так, — тяжело проговорил он. — Мы и без того потратили довольно времени. Следует отправляться назад, к основному транспортному отсеку. Доставим этих людей в Академию, а уж Алькасоол и ближний круг решат их судьбу.

По тому тону, каким были сказаны эти слова, было понятно, что спорить совершенно бесполезно. Один только Элькан, снедаемый своей неукротимой жаждой исследования, извечным чувством каждого настоящего ученого, хотел что-то возразить, но Беран А накинул ему на голову «слепой» мешок с прорезями для дыхания через нос и накрепко затянул перевязь.

Остальным бойцам из отряда Элькана просто связали руки за спиной.

Гамов, которого вдруг спеленало чувство жаркой ярости, такой, что его повело в стороны, как пьяного, был насильно усажен на самый край платформы. Так, что он в любой момент мог прыгнуть с той высоты, на которую поднялись гравиплатформы Каллиеры. Ему даже пришла в голову эта глупейшая мысль, но рядом с ним находились Лейна и его товарищи, он слышал шумное дыхание Элькана, хриплое, вперемешку с ругательствами на неизвестном языке, — верно, той планеты Леобея, откуда были родом строители Корабля. А потом Константина остро укололо в бок, боль упругими толчками расползлась по всем внутренностям, и он ясно представил, как перекручивается в его теле гарегг, распространяя вокруг себя флюиды тревоги и боли.

Как и гарегг, уже составляющий с его телом единое целое, гареггин Костя Гамов почувствовал НЕЧТО.

Еще несколько дней назад об этом ощущении справлялся Элькан. Но тогда Гамову было нечего ответить своему «дяде Марку»…

Город-государство Дайлем, Кринну

— Вот так бежал я из Горна и прихватил с собой самую малость добра из нажитого трудом всей моей жизни, — красочно живописал хозяин Снорк. — Пришлось бросить мой трактир в Горне, да что не отдашь, быть бы живу!

— В Горне? — спросил какой-то носатый старик в потертом красном колпаке. — Это в Ганахиде, где люди ходят на руках?

— Почему на руках? — не понял хозяин Снорк.

— Ну тягота им такая дана сардонарами, чтобы перенять, что на самом деле все совсем наоборот устроено, чем учили братья Храма, — коряво втолковывал старик в красном колпаке.

Все вокруг сидящие расхохотались:

— Значит, так и ходи вверх тормашками?

— А как же они, если приспичит по-большому?

— Ну ты, дед, дал! — загремел здоровенный детина в кожаном камзоле, на котором глубоко вытеснились следы от панциря; лицо его было изуродовано шрамами, разрубленная когда-то переносица срослась криво, а она в сочетании с маленькими, близко посаженными глазками делала детину похожим на матерого кабана. — Тебя послушаешь, так в Беллоне тамошние ходят на четвереньках, потому что их род идет от свинобога Катте-Нури.

— А в Эларкуре беременные девки-наку, прежде чем их берут замуж воины, должны собственными руками убить кого-нибудь из родни. Чаще всего какого-нибудь старикашку… вроде тебя, дед, — отозвался из угла тип.

Верно, этот знал, что говорил, потому как в девках толк понимал: рядом с ним сидели аж две, и он лез под одежду то к одной, то к другой. Проститутки, обе лохматые, краснолицые, визжали и смеялись невпопад.

Хозяин Снорк скроил мину человека, умудренного опытом и много чего повидавшего и сказал, покачивая головой:

— Много непонятного и дикого деется в странах и землях. Особо после того, как легло на них проклятие. Раньше держал я трактир на окраине Горна и всегда точно знал, кто ко мне придет. Будут стражники и закажут крепкое розовое вино с рублеными окороками. Будет пара прыщавых юнцов в голубых мундирах, они только что сменились с поста у Этерианы, где заседают жирные сенаторы. Поэтому им я приготовлю ужин и несколько бутылок ядреной фруктовой наливки, а еще девочек с ляжками да сиськами. Придут мастеровые из квартала Лу-Серан, потом — несколько заезжих беллонцев в потертых дедовских доспехах и все гордые, что твой король!.. А последними, уже к закрытию, явится стайка серых личностей, тихие, смиренные, и вот с этими смиренными да тихими, которые крошечный стаканчик вина вливают в целый кубок воды и уж только потом пьют… вот с ними нужно быть особо осторожным. Потому как это мелкие писцы из Первого Храма, в совсем крошечном сане, но все равно — Хр-р-рам! И с ними ухо востро!!! А что же теперь? — Хозяин Снорк осуждающе покачал головой. — Теперь я и не знаю, кто мои посетители. Все смешалось, и теперь под любой личиной может таиться кто угодно!

— При таком раскладе нужно держать язык за зубами, а ты не больно-то помалкиваешь, — сказал похожий на кабана молодец и впился зубами в мясо.

Почти все смотрели на него с завистью: в последнее время мяса в городе было недостаточно, отпускали его не просто за деньги, а по предъявлении глиняного жетона с печатью канцелярии дауда(правителя).

— Это так! — разглагольствовал Снорк. — А только чего мне бояться? После всего, что я перенес, перетерпел?

И мастер Снорк, хватив еще немного вина, принялся рассказывать о том, как в его подвале появились люди в ярких одеждах, и тогда он понял, что грядут еще большие беды, чем бунт сардонаров и разгром Этерианы и Первого Храма. Собрал пожитки, скопленные деньги и бежал тем самым путем, которым пришли к нему неизвестные. Так Снорк познакомился с системой скоростных лифтов. Рассказал он про ярко освещенную полукруглую комнату, про вбитую в стену прямоугольную светящуюся панель, в которую трактирщик принялся тыкать пальцами (тут Снорк особо распространялся), и про наступившее затем ощущение полета. Про то, как серебряные монетки, все его богатство, припасенное в узелке, — вдруг разлетелись во все стороны, налипая на стены, а одна из монет задела руку, да так, что пропорола мясо до кости! А когда ему удалось выбраться из этой чертовой комнаты, оказалось, что он находится в каком-то огромном полузатопленном подземелье с ржавыми стенами. С трудом удалось выбраться на поверхность и выяснить, к вящему своему испугу и удивлению, что занесло его за Илдыз ведает сколько земель и стран, в Кринну, в город-государство Дайлем. А тут он выкупил трактир и вернулся к старому своему занятию.

О том, кто были эти люди в ярких одеждах и что это за комната такая, по которой летают монетки, налипая на стены, хозяин Снорк осмеливался задумываться только по пьянке.

— Хозяин снова нахлестался, — сказал один из служек трактира другому. — А что ж с него взять — дикарь из Верхних земель! Фу!

— Оно и ясно: урожденные дайлемиты сюда не ходят. Только разная пришлая чужеземная чернь. Занесло их в Дайлем семью дурными ветрами… — отозвался второй и сплюнул через плечо.

Хватив еще вина, Снорк принялся разглагольствовать далее с нотками соправителя сардонаров прорицателя Грендама, которого он хоть и не знал лично, но заочно уважал:

— Н-н-никому нельзя теперь доверять… брр! Города забиты беженцами и лишенцами! Видали, как недавно явилась сюда колонна из Абу-Гирва? Города из Верхних земель, из Арламдора? Рассказывают, там была установлена власть Обращенных, построено несколько этих… НОВЫХ зданий, тех, что позволяют досыта наедаться, красиво одеваться, недорого лечить недуги?

— Да, я видел мельком, — прогнусавил дед в красном колпаке, — когда однажды побывал в Абу-Гирве…

Года три назад это было… Сказывали тогда, что скоро эти удальцы Леннара и до Дайлема доберутся и станут уже и тут налаживать новую жизнь — да чтоб без голода, без холода, без хворей!..

— Только вот что-то не вышло!

— Наверное, истощили мошну Илдыза и всех его демонов, вот верховный дьявол и решил приструнить своих засланцев! — хохотнул кабаноподобный мужик и хватил по столу деревянным кубком, грубо окованным двумя полосами железа. — В Абу-Гирве-то недавно восстание подняли… Говорят, что подняли смуту в народе бывшие храмовники, а поддержал их подоспевший отряд сардонаров.

— И все-то ты путаешь! Сначала они восстали и перебили Обращенных, а уж потом провозгласили себя сардонарами и даже собирались послать гонцов к великому Акилу и прорицателю Грендаму, что, дескать, так и так, примите власть над нами! — сказал тип, сидевший меж двух девок. — А посеяли первые зерна бунта несколько всадников, прискакавших из Лимикара, это дальше к северу, белломов на полтораста—двести будет отсюда![12] А то и поболе… Да нет, все триста!

— В Лимикаре ох и… ик!.. заварушка была! — сказал хозяин Снорк, икая. — Сожгли там целую к-крепость, би-и… ик!.. тком набитую Обращенными. Установили там свое собственное правление. Где-то, кажется в Бексте, это южнее, провозгласили восстановление власти Храма, и управляют там пять драных жрецов, которые несколько лет назад ноги еле унесли из подожженного криннского Храма. В Абу-Гирве — да, хотят в сардонары. Везде раздрай, сумятица, и не пойми куда бежать, кого убивать!

— Это верно. Иной раз не знаешь, кому из сильных славу петь, кому проклятие. И впросак попасть немудрено…

— Ага, — сказал «кабан». — Был у меня знакомый кузнец. Вступил он в сардонары, а утром шасть на улицу и заори что-то про рыжеволосого Акила, так его сразу хвать и в пыточную. А там выпотрошили и сожгли. Оказывается, за ночь власть взяли братья-Ревнители… те, что уцелели. Через две седмицы Ревнителей вырубили напрочь Обращенные и оставили гарнизон. Вот так-то! А дело было в городе… э-э-э…

Хозяин Снорк, перебивая его, воскликнул:

— Верно говорю! Приходил с Нежных болот вещий человек, рассказывал, что ждет нас еще три кровавых, суровых года, а потом настанет благодать и процветание. Но потребно для того, сказал вещий человек, овладеть Стигматами власти, которые были у Леннара!

— Легко сказать — Стигматы власти, Леннар!.. А на деле…

— «Вещий»… — фыркнула одна из девиц. — Он потом поднялся наверх с толстой Амриной, так ее до сих пор тошнит, как вспомнит! От него так воняло! Хуже, чем вот от этого деда в красном колпаке! Вещий!

— Да, — сказал «кабан». — Я служил наемником в трех армиях: в двух на Кринну и еще в армии правителя Арламдора, в Ланкарнаке. Так я вам скажу, что один опытный солдат мог отметелить с десяток горе-мятежников! Это же быдло, чернь, разве они имеют представление о том, что такое искусство убивать? А уж по особым храмовым методикам обученный Ревнитель — тот и два десятка уложил бы!

Разговор распался на несколько частей. Кто-то живописал, как спокойно и просто жилось раньше, когда всем рулил Храм. Кто-то рассуждал о шансах сардонаров захватить все Верхние и Нижние земли, хозяин Снорк сетовал, что отцы Дайлема сильно повысили налог с чужеземцев, открывших дело в их городе. И что скоро перестанут пускать переселенцев, а правитель-даудудвоит численность своей армии и велит вырезать всех «диких» гареггинов, на которых по многолетней доброй традиции списывались все беды горожан, великие и малые.

Распалившись вином и горячими речами, не менее пьянящими, чем самое забористое розовое вино из подвалов, хозяин Снорк вскарабкался на прилавок, рассекающий пространство небольшого кабачка как мол, и заорал:

— Да! Я уверен, что так!.. Сейчас каждый норовит выдать себя не за того, кем является на самом деле! Быть может, вон тот задохлик в углу, что жрет овощной суп и запивает его взваром на свином жире, — посланец сардонаров и гареггин из ближних самого Грендама! А вон та баба — племянница Акила, мне приходилось слышать о такой в Горне! А ты, пьяница, — глянул он на типа, занятого тисканьем девиц, — и вовсе Обращенный, скажем, знаменитый альд Каллиера, любовник правительницы Ланкарнака! А вон тот старикашка с сивой гривой и в красном колпаке и вовсе окажется самим Леннаром, решившим скрыться от всех!

— О-хо-хо!!! — заревело высокое собрание, потому что старикашка, титулованный именем самого Леннара, комично сунул длинный свой красный нос в рукав и в замешательстве чихнул. — Леннар!!! Насмешил, хозяин…

— А вообще, конечно, во всем виноват именно он, Леннар, — разошедшись, разглагольствовал хозяин Снорк, — не было б его, все оставалось бы как прежде. А то я слышал от одного спившегося жреца, Леннар тысячу лет пролежал в гробу, чтобы потом воскреснуть и натворить всех этих бед! Сейчас, я слышал, Леннар куда-то запропастился. Оно и к лучшему! От таких людей одни беды. Горе всем нам, если… ик!.. если он снова появится и захочет вернуть себе... ик!.. власть. Сардонары, которые раньше за ним гонялись, чтобы «освободить», то бишь убить, теперь пятки ему лизать будут. Там у них появился какой-то новый хитрый ка­нон... Дескать, если бог вернулся в тело Леннара после того, как тот был умертвлен,— значит, так тому и быть, значит, Леннару нужно поклоняться. Если бы он, Лен-нар, хотел взять власть сейчас, он бы вернулся и взял ее — да, голыми руками!

— Я лучше пойду,— пробормотал носатый старик в красном колпаке,— не люблю, когда попросту треп­лются о таких делах... Не к добру. Я прожил много лет и не слыхал, чтобы кто-то трепал имя сильных этого мира и ему это сошло с рук... Не-е, лучше помалкивать. Пойду я...

— Я тоже,— откликнулся из угла тощий паренек, который ел овощной суп, и направился вслед за стари­ком.

В дверях они столкнулись с двумя воинами-дайлемитами, судя по белым длинным одеждам — из числа дворцовой стражи самого правителя. Лица их были на­половину скрыты, как приличествовало гражданам го­рода, дайлемитам по крови.

Хозяин Снорк сразу протрезвел. Спрыгнул с при­лавка и даже попытался спрятаться, но тело его не слу­шалось. Дворцовые стражники, охрана самого дауда бир-Дайлем — верховного правителя города,— ред­чайшие гости в заведениях, подобных трактиру Снорка. Последним, и он был едва ли не единственным че­ловеком из числа имеющих отношение к властям го­рода, в кабачке Снорка появился мутноглазый сбор­щик налогов, вечно пьяный, хотя для полноправных граждан и был наложен запрет на алкоголь.

— Ты Снорк из Горна, что в землях Ганахиды? — спросил рослый черноглазый страж.

— Да... это я.

— Известно ли тебе, что ты имеешь право только на содержание этого трактира, с чего и обязан уплачивать налог в казну?

— Да... но я же уплачиваю... Уплатил третьего дня!

— Ты обвиняешься в незаконной торговле священ­ными червями-гареггами, которая является неразде­льным правом дауда свободного города Дайлема, гос­подина Ва-Лий-Дила,— сказал страж.— Сейчас будет произведен обыск твоего кабачка, а все эти люди будут задержаны. Я вижу, среди них ни одного истинного дайлемита, все сплошь гололицые! — усмехнулся здо­ровяк.— Ну-ка запирай двери твоего притона, сейчас будем выяснять, что к чему. Известно ли тебе, скотина, что положено за контрабанду гареггов? Да еще если учитывать, что ты не дайлемит, а так, дурной помет пришлой черни? Сначала тебе отрубят руки, потом ноги и в таком виде отдадут «диким» на Нежные боло­та, ведь ты оскорбил их божка. Умирать будешь зани­мательно!..

— Да успеем еще с обыском, Гаро,— откликнулся второй, грузный и круглоголовый, и весело поглядел на трясущегося хозяина Снорка. Все два десятка посе­тителей притихли. Кое-что уже залез под стол и там трусливо проклинал судьбу.— Знаешь, Гаро, давай лучше пожрем. Там, на вывеске, красная полоса, зна­чит, в продаже есть и мясо, и вино.

— Ты неисправим,— проворчал первый страж.— И охота тебе жрать в этом грязном местечке, раз вечером во дворце...

— Так это вечером. А тут можно прямо сейчас и бес­платно. Ведь верно, а, хозяин?

Снорк с готовностью закивал.

— Ну так вели принести самых лучших блюд, какие у тебя есть. И выпить давай!

Стражники отстегнули и с грохотом побросали на стол свое оружие.

— А сам стой здесь и отвечай! — приказал толстый, когда служка, пошатываясь, приволок огромный под­нос, заставленный кувшинами, блюдами и деревян­ными горшочками с едой.— Гм... а вот это недурно пахнет... Лучше сразу скажи, где у тебя хранятся гарегги.

И толстый спустил с лица повязку, открывая рот и подбородок и изготавливаясь к еде.

— Да у меня, господин страж... Я боюсь и думать о них! — выпалил хозяин Снорк, глядя в лицо предста­вителю, дайлемского закона.

— Ну тогда не сами гарегги, а личинки. Сейчас жи­вого гарегга выловить и доставить в город на продажу очень сложно, ведь на Нежных болотах черт знает что творится. Отцы города уже были там и наложили на святотатцев заговор на смирение, но эти пришлые ни­как не уймутся,— жуя, сообщал толстый дворцовый страж.

— У меня нет никаких личинок...— пробормотал хозяин Снорк.—Я не нарушал никаких дайлемских законов...

— Да, сейчас сложно нарушить,— сурово отозвался Гаро,— в сравнении с тем, что делается сейчас на Неж­ных болотах, любой убийца, грабитель и контрабан­дист просто-таки ходячая добродетель.

— А что там творится, ваша милость? — угодливо спросил хозяин Снорк, хотя, конечно, знал все в по­дробностях.

— Да уж такого и старики не слыхали! Даже старей­ший советник дауда бир-Дайлем, сам Дан-Ге-Мир не припомнит, чтобы так нагло нарушался закон.

— Так отчего же не двинуть туда войска, ваша ми­лость? — повторно титулуя стражника тем, что к нему не относилось, прошепелявил хозяин Снорк.— И вы­чистить оттуда чужеземцев?

— Хо-хо! Вычистить чужеземцев? Это правильно. Вот с тебя и начнем. А на Нежные болота сейчас лучше не соваться, наши лазутчики до сих пор опомниться не могут.

— Это же военная тайна, а ты разбалтыва­ешь! — осадил толстого куда более благоразумный Гаро.

— Тайна? Так все равно мальчишки-беспризорни­ки по всему городу разболтали, что туда прибыли Об­ращенные, что там стреляли из «Молний», что даже «дикие» гареггины бегут оттуда в ужасе! И что я разбол­тал? Все равно эти негодяи поголовно несомненные бунтовщики и осквернители закона,— сыто обсасывая каждое слово и явно рисуясь, выговаривал толстый,— и отсюда не выйдут. Нам дан приказ выявить десять нарушителей закона о гареггах, и мы их выявили. Тут даже больше!

— Смотри, сюда могут прибыть Обращенные. У них строго со злоупотреблениями...

— Да что, они не люди, что ли, эти Обращенные, в самом деле?! — возмутился толстый.— Мой брат, меж­ду прочим, был Обращенный! Они точно так же не лю­бят «диких» гареггинов, которых полно среди сардонаров. А если в Дайлем прибудут сардонары, то мы и им найдем что сказать. В конце концов, великий Акил на­половину дайлемит!

— Ты выпил, Шак,— предупредил его рослый Гаро.— Нам сегодня еще возвращаться во дворец. Нужно заканчивать. Хватит жрать. И пить тоже хватит! Приступаем.— И он выхватил из-под одежды длин­ную фосфоресцирующую трубку. Она извивалась, словно живая, и по ней пробегали сполохи зеленого огня.— Подходи по одному,— сказал дворцовый Гаро, ухмыляясь и вставая.— Начнем с тебя, хозяин Снорк. О-о-о, Пресветлый Ааааму и все его воплощения! Вот как!!! Видишь это зеленоватое свечение? Это значит, что тут, в твоем доме, есть гареггины или гарегги, а мо­жет, и те и другие. А ты говоришь — не нарушаешь?

Снорк стал почти таким же зеленым, как труб­ка-индикатор. Гаро провел вдоль его живота извиваю­щимся, словно живой червь, прибором и оттолкнул. Следующим он подозвал к себе тощего паренька, ко­торый хотел улизнуть из кабака вместе со стариком в красном колпаке.

— Откуда? — спросил толстый Шак, в то время как Гаро лениво проводил индикатором вдоль тела.— По роже, так ты не из Кринну.

— Из Арламдора...

— А-а, помнится, мне приходилось там бывать. Брат приглашал. В Ланкарнак, в столицу! — сказал Шак.— Он там в гарнизоне у альда Каллиеры служил. А что это у тебя в карманах?

— Это микстура для лечения кашля,— тихо ответил тощий.

— А, простудился. Уж не на Нежных ли болотах? Ладно! Вылечим. Вот тебе лекарство! — И дворцовый страж Шак буднично ударил его коротким кинжалом в живот, а паренек, не пикнув, упал на пол, согнулся и испустил дух.— Следующий! Ты, ты, верзила! Подой­ди. Больно у тебя рожа похабная. Наверное, это ты гареггин, которого мы ищем!

Здоровяк с криво сросшейся переносицей и близко посаженными к ней глазками шагнул к стражникам, машинально удерживая в руке кусок недоеденного мяса. Недоверчиво приглядываясь то к одному, то к другому представителю дайлемского закона, он ско­сил глаза на изгибающийся зеленоватый индикатор, никак не отреагировавший на его приближение, и вдруг пробасил:

— Шак-Ир-Дан, ну точно ты! Вот так встреча! А еще говорят, что нельзя повторно встретиться, один раз рассеявшись в Восьми мирах, как я читал в одной ученой книге. Шак, дружище! Ты меня не узнаёшь? Я Зиндар. Мы вместе служили в гарнизоне Шак-Лебба!

— Ты чего?! — свирепо прикрикнул на него тол­стый.— Ты... с кем из своих поганых знакомцев ты меня путаешь?!

— Точно — ты,— радостно повторил Зиндар, хотел добавить еще что-то, но осекся.— Конечно, в Шак-Леббе! Тогда еще парни шутили, что встретились два Шака: человек и город.

— К-какие парни? — уже не так басовито спросил Шак.

— Ну как же,— понизив голос, негромко прогово­рил Зиндар, и глазки его налились кровью,— какие парни? Обращенные. Какие же еще, Шак? Такие же Об­ращенные, КАК Я И ТЫ. Ты, наверное, забыл, Шак? А, извини! Я вижу, после того как мы с тобой дезерти­ровали из расположения Обращенных в разгромлен­ном Шак-Леббе и наши пути разошлись, ты стал дру­гим. Ну это хорошо. Это похвально. Ты не торопись воткнуть мне кинжал в брюхо, Шак, как вот этому пар­ню. Разве я тебя осуждаю? Я сам думаю, что дело Обра­щенных проиграно. Что вот-вот падет Академия. Что сам Леннар предал их и скрылся. За что же меня уби­вать?

— А, это твой старый друг? — ухмыльнулся Гаро.— Ну-ну. Я тоже вот недавно встретил. Поговорили.

— Много сейчас в город бежит разной сволочи,— проворчал Шак.— Пора перекрывать дороги, отсекать пути. Говорят, идет большая эпидемия... Кто знает! Значит, говоришь, были знакомы? Постой пока в сто­ронке, любезный... как тебя, Зиндар? Угу... Теперь ты, дед.

— Я? — пробормотал носатый старик в красном колпаке и стал отчаянно чесать ухо.— А что я?

— Иди сюда, старый, засохший гриб! — рявкнул громкоголосый Гаро.— Мы хотим узнать, уж не ты ли носишь в своем прогорклом брюхе священного червя? Если так, не самое лучшее он нашел вместилище, и, как истые дайлемиты, мы должны его вызволить!

— А что это, Шак, вы именно сюда нагряну­ли? — спросил огромный Зиндар, жуя мясо.— Таких кабачков, которые держат выходцы из Верхних земель, больше сотни в городе.

Толстый дворцовый страж посмотрел на него угрю­мо, но все-таки ответил коротко:

— Был приказ. Скоро за всех чужих возьмутся. А этот, верно, влез в то, во что не следовало.

Гаро провел рукой по своим длинным дайлемитским одеждам, расправляя складки, и кинул быстрый, оценивающий взгляд на брата по оружию, который так охотно делился военной тайной с бывшим Обращен­ным. Все ясно: если вышедший на откровенность Зин­дар проживет больше минуты, толстый страж изменит тому, кому он еще никогда не изменял,— себе. Шак перестанет быть Шаком.

Гаро поднес трубку-индикатор к обветренной фи­зиономии старикана и его красному носу, недоуменно свел брови, вдруг почувствовав, как изогнулся и уда­рил, словно полупридушенное животное, древний прибор по выявлению гареггинов. Старик недоуменно смотрел на него, приоткрыв темный, морщинистый рот, и Гаро выговорил:

— Я не понял. Шак!..

Толстый дворцовый страж, который уже пригото­вил и поднял кинжал, чтобы засадить его в шею разо­ткровенничавшегося Зиндара, вздрогнул:

— Что такое?

— Ты...— Гаро переводил взгляд с лица старика в красном колпаке на выбрасывающую сгустки пульси­рующего зеленого света трубу, извивающуюся в его руке,— ты, старик!.. Но ведь этого не может быть... Шак!

Старикан молча ударил его лбом в переносицу, а когда Гаро со сломанным носом попятился к двери, вырвал у того трепещущую, словно живая, трубку-ин­дикатор, и тут Гаро показалось, будто в тусклых и слов­но истертых временем глазах старика заструилось упругое пламя гнева. Не метафора — Гаро видел его воочию. Шак оставил в покое своего бывшего сорат­ника по Обращенным и бросился к «красному колпа­ку», зарывая кинжал в одежды и выхватывая из ножен саблю, более действенное оружие...

Несмотря на лишний вес и склонность к болтовне, Шак был хорошим и храбрым воином, прекрасно обу­ченным, весьма опытным. Но выучка и опыт не помог­ли, когда длинноносый старик в красном колпаке раз­вернулся так, что взлетели, раскрываясь веером, его одежды, и растопыренные пальцы его левой руки уда­рили набегавшего Шака под подбородок. Гулкими толчками выкатывалась из разорванной шеи кровь, когда толстый дворцовый страж, уронив оружие, упал и схватился обеими руками за горло. Старик накло­нился и, мгновенно разыскав спрятанный было кин­жал, которым Шак собирался прикончить Зиндара, почти не глядя пустил его в Гаро. Тот мотал головой, ослепленный, оглушенный мощным ударом в перено­сицу, и потому перехватить летящее в него метатель­ное оружие (а этому обучен любой из дворцовой стра­жи дайлемского дауда) не сумел.

Получив клинок в сердце, Гаро вслепую прошел еще два шага и уже мертвым повалился прямо на труп Шака.

— Ну и колпак...— пробормотал кто-то из присут­ствующих в зале кабачка и тут же примолк.

Зиндар, не приближаясь, впрочем, к человеку в красном колпаке (ни у кого уж не повернулся бы язык произнести слово «старик»), спросил:

— Ты кто?

Человек в красном колпаке наклонился и взял у стражника оружие.

— Ты гареггин? — продолжал выспрашивать Зин­дар.— Что-то... непохож. Хотя и на старика тоже... Прячешься? Сейчас многие прячутся, идут в бега. Жизнь такая, клянусь Леннаром!

Хозяин Снорк потерянно переминался в ноги на ногу у стены. Именно к нему, а вовсе не к любопытст­вующему Зиндару обращены были слова длинноносо­го в красном колпаке:

— Твои посетители останутся живы, потому что ни в чем не виноваты, кроме того что их угораздило оказа­ться в это время в этом месте. В этом городе, в этом году. Ты тоже останешься жить, хозяин Снорк, потому что твои пьяные речи в большинстве своем оказыва­ются правдой. Да и под невинной личиной может ока­заться кто угодно...

— Мне кажется знакомым твой голос,— влез Зин­дар,— вот теперь, когда ты говоришь нормально, а не кудахтаешь по-стариковски. Мы с тобой не...

— А вот ты,— повернулся к нему человек в красном колпаке,— отправишься за своим другом Шаком. Ведь вы вместе служили Леннару и Обращенным, а потом дружно их предали. Нехорошо вас разлучать.

— А, вот как ты заговорил, носатый,— ничуть не испугавшись, в тон этой угрозе произнес Зиндар и тот­час же выволок из кожаных ножен здоровенный кли­нок, судя по массивности и особенностям отделки сра­ботанный кузнецами Ланкарнака.— Ну пусть так. Сейчас проверим, у кого из нас аппетитнее потроха. Только сразу предупреждаю, я...

— Да знаю — прошел подготовку в Академии,— пе­ребил его собеседник.— Это и плохо.

— Ты, верно, не любишь Обращенных, в особенно­сти бывших? Сардонар, гареггин Акила? — оскалился Зиндар.— Подослан в Дайлем разведать, что к чему?

Неудивительно, что у тебя такая прыть в бою. Только я, так и знай, не такой, как... э-э-эхррр!..

Последние слова, произнесенные хрипло и с рас­становкой, Зиндар выговаривал, уже получив под реб­ра короткий колющий удар саблей. Не помогли ни вы­учка, полученная у Обращенных, ни опыт, приобре­тенный в странствиях. У человека в красном колпаке была совершенно нечеловеческая скорость, что и по­нятно, все-таки в нем был выявлен гареггин.

— Убери трупы в подсобку,— коротко приказал он хозяину Снорку, одним резким движением сдирая бе­лые одежды дайлемита с Гаро и накидывая себе на пле­чи.— Моли своих богов, что остался жив, любезный. Просто и так довольно уже крови.

Сопя, трактирщик выполнил приказ.

— Но... я же не хотел... Простите, если сказал что-то необдуманное,— выговорил Снорк, стараясь не гля­деть на то, как его непонятный гость переоблачается, стоя к нему спиной.

— Да нет. Потому и оставляю тебя в живых, что ты был ПРАВ. И про Обращенных, и про самого Леннара, который исчез, и так, что лучше бы ему не появляться вновь, потому что будет только хуже.

Снорк стоял тихо, моргал и слушал. Переодевшись в одежды Гаро и вооружившись его саблей, человек развернулся и двумя шагами перемахнул к стене, где стоял хозяин трактира. Хозяин Снорк затаил дыхание и между двумя ударами сердца улучил момент и быстро вскинул глаза, взглянув в лицо неизвестному. Нижняя часть этого лица, конечно, уже была закрыта, однако же верхняя... Глаза, лоб, брови. Лицо страшно переме­нилось. Старческие глаза, тяжелые морщины и седые волосы исчезли. Кожа была смуглой и нежной. Только в глазах уцелело что-то от недавнего носатого старика в красном колпаке. Наверное — усталость.

— Можешь считать, что ты напророчил, и вот я пришел. И теперь будет только хуже.

При этих словах Снорка ударило изнутри раз и дру­гой, а сердце упало куда-то во внутренности и заледе­нело. Снорк рванулся и, петляя как заяц и выставив вперед голову, ничего не видя, помчался, не разбирая дороги. Выметнувшись на улицу и обратив окровав­ленное и бледное лицо свое к высоким остроконечным зданиям и высоченным минаретам, гордости Дайлема, иглами вонзающимся в серое небо, хозяин Снорк за­бормотал:

— Ох, куда же я, за что же мне?.. Неужели это в са­мом деле ОН?

Человек в одежде дворцового стражника стоял у него за спиной. Снорк замолчал, задохнулся. До него долетели слова:

— Со мной пойдешь...

Земля, страны и континенты

Генерал Ковригин сидел у телевизора.

Он сидел так вот уже две минуты, и эти две минуты были первыми за последние несколько недель, когда он вот так сидел дома на диване и рассеянно смотрел на экран, где дикторша зачитывала анонс сегодняш­них новостей. Так или иначе, но почти все они крути­лись вокруг проекта «Дальний берег», на текущий мо­мент полностью проваленного. Потеря двух кораблей и экипажа обшей численностью в сорок девять человек — такой катастрофы еще не знала космическая эра, торжественно открытая человечеством в середине два­дцатого века.

Генерала Ковригина заботило не столько то, о чем неустанно вещали СМИ, а то, о чем СМИ умалчивали, да и не могли говорить, потому что никакой информации о научной группе Виноградова и проводимых им экспериментах не было и быть не могло! Вошла жена:

— Саша, что же ты не раздеваешься? Будешь обе­дать?

— Да мне скоро снова уходить,— ответил он.

— Домой ночевать придешь или опять...

— Опять.

Она села рядом с ним и, сложив руки на коленях, проговорила:

— Ты совсем скоро сойдешь с ума со своей работой. Мама говорит, что ты курируешь какие-то исследова­ния по разработке нового оружия, которое будет испо­льзовано против этих... ну на орбите Луны. НЛО.

— Ну откуда твоя мама все это может знать? — с ноткой раздражения спросил он.— Даже генеральские погоны и личное знакомство с президентом не гаран­тируют меня от того, что теща знает больше меня!

— Между прочим, президенту всегда нравилось, как мама готовит,— сказала Ковригина.— Правда, это было, когда он еще не избрался... Саша, тебе нужно бо­льше отдыхать. В конце концов, ты уже несколько лет не был в отпуске и...

— Да какой отпуск?! — воскликнул он.— Какой от­пуск, если мне завтра лететь в Санкт-Петербург, а от­туда в Париж?!

— А, вот ты и раскрыл тайну своих перелетов,— с мягким упреком произнесла она.— Саша, дочь окан­чивает школу, а ты даже ни разу не поинтересовался...

— Я же звонил проректору,— ответил он.— По-мо­ему, я сделал все, что ты просила, Лена.

"...Запланирован визит президента США в Санкт-Петербург, где состоится...» — донеслось из те­левизора. Ковригина быстро взглянула на мужа, а по­том сказала:

— Ладно. Я все понимаю. Кстати, я вспомнила од­ного из этих... пропавших. Гамова. Он учился на на­шем факультете, я, кажется, несколько лет назад даже вела у него семинар по исторической фонетике. Он же вроде еще совсем молодой, как его отобрали в косми­ческий экипаж?

— А что ж, ты думаешь, в космос летают старики, что ли? А отбор... отбор был крайне своеобразным. Кого только не взяли. Даже — террористов. Один за­падный правозащитник договорился до того, что тер­рористы точно такие же дети Земли и потому имеют полное право быть представленными на космической станции... Что-то похожее. Дурак! Вот только сейчас это не имеет значения. Мы можем лишь гадать, что произошло там, в космосе, и куда делись станция и шаттл.

— Но ведь... они, наверное, вступили в контакт с пришельцами и попали внутрь этого гигантского звез­долета? — не совсем уверенно предположила жена.

Ковригин кивнул:

— То, что их нет в открытом космосе, это точно. Быть может, внутри. Или уничтожены. Ведь мы не знаем, какое оружие у пришельцев.

— А что, неужели в самом деле нельзя ничего сде­лать?

— Что же? Лена, ты пойми, мы готовили ту экспе­дицию всей планетой в рекордно короткие сроки, и то, как оказалось, потребовался не один год. А сейчас? Даже если допустить, что у Роскосмоса, у НАСА, у Еврокосмагентства или у китайцев окажется корабль, со­вершенно готовый для полета. И что?.. Толку-то. Ни­какой гарантии, что его не ждет судьба его предшест­венников.

— А Дима? То есть президент... он думает так же?

— Угу. И он. Ладно, Лена, мне пора.

Зазвонили оба телефона — мобильный и домаш­ний. Генерал проговорил:

— Ну вот видишь.

— Вижу,— ответила она.— Ладно, сейчас посмот­рю прогноз погоды и сама пойду. В магазин надо схо­дить, присмотреть там...

"...А сейчас мы узнаем, какая погода ожидает моск­вичей и жителей других регионов России в эти выход­ные. Обо всем этом нам расскажет Анна Гусева. Здрав­ствуйте, Анна...»

Ведущая прогноза погоды не успела ответить. Кар­тинка запрыгала, зарябила, а потом ее и вовсе отсекло, по пульсирующему ячеисто-серому экрану потекли какие-то вязкие, черные полосы. Полосы поджались и закапсулировались в шарики, тут же раскатившиеся во все стороны, и на выбившейся наконец косой картин­ке — желтом, неряшливо заштрихованном прямоуго­льничке в нижней половине экрана — появилась голо­ва человека. Генерал Ковригин подался вперед и уро­нил только:

— Ну наконец-то...

Картинка заполнила собой весь экран. У человека были широкие скулы, желтые глаза и кожа с серова­тым, пепельным оттенком, но тем не менее это был именно человек, а не жуткая териоморфная тварь, или тем паче какое-нибудь мыслящее желе, или гриб, оби­льно представленные в произведениях земных фанта­стов. То, что это человек со звездолета, генерал Коври­гин не сомневался ни минуты: для того чтобы сбить трансляцию федерального канала и ворваться в эфир, нужна оч-чень серьезная техника.

Телефон надрывался. Ковригин машинально взял трубку и услышал один за другим несколько вопросов на немецком языке.

— Да, у нас тоже,— ответил он по-русски.

— Саша, да ведь это...— наконец начала жена и тут же, прижав ладонь к губам, умолкла.

Генерал спокойно дослушал своего зарубежного со­беседника, попрощался и положил трубку. Изображе­ние на экране между тем расширилось: появился еще один человек, и если первый сохранял какое-то спо­койствие и говорил членораздельно, пусть и на неизве­стном языке, то этот второй с ходу перешел на ор. Было отчего орать: человек был гол до пояса, торс рас­полосован, а в спине его — чуть выше правой лопат­ки — сидел нож с желтой фигурной рукоятью.

— Акил гарекггаа! — вопил он.— Йамма ка эльмар дайфа! Акил гарекггаа!

За его спиной виднелся внушительный арочный проем, обведенный световым контуром, то потухаю­щим, то снова разрастающимся до больно впивающе­гося в глаза сияния. В этом проеме появились еще двое, рослые, с голыми и обильно татуированными че­репами и в матово поблескивающих металлических доспехах. В руках плоское оружие, определенно напо­минающее маленького морского ската, с коротким двуглавым раструбом и фосфоресцирующим столби­ком светового прицела...

Человек, появившийся на экране первым, оглянул­ся, а потом быстро-быстро заговорил, уже не отвлека­ясь. Это продолжалось около минуты, затем картинка из чужой жизни исчезла с экрана, и до телезрителей донесся нежный голос ведущей прогноза погоды: "...В Курске и Белгороде десять градусов мороза. В се­верной столице сохранится безветренная и солнечная погода...»

— Саша, что это было?! — воскликнула жена.— Это... они?

— Они,— сказал генерал.— Ну теперь начнется... Чтобы утверждать подобное, не нужно быть масте­ром долгоиграющего прогноза. Картинка со звездолета с орбиты Луны перебила эфир практически всех крупнейших мировых телекомпаний. Обращение при­шельца в общей сложности продолжалось одну минуту сорок две секунды. Лингвисты всего мира тотчас же взялись за перевод его короткой речи. В конце концов, это не должно быть намного сложнее перевода, ска­жем, с древнеегипетского...

Являясь главными ньюсмейкерами планеты вот уже несколько месяцев, участники проекта «Дальний берег» еще больше взбудоражили мировую обществен­ность, хотя в телевизионном инциденте непосредст­венно не фигурировали. Естественно, что основной темой для обсуждения на Земле стало именно это об­ращение неизвестного пришельца, прорвавшееся в эфир всех стран с легкостью ножа, входящего в масло.

Особенно мощно маховик дискуссий и обсуждений раскрутился после того, как был обнародован коммен­тарий группы ученых, внимательно рассмотревших речь пришельца, сопровождавший ее видеоряд и весь массив поступивших данных с точки зрения не только лингвистики, но психоаналитики и психопатологии. Ученые утверждали, что пришелец обращался к наро­дам Земли не с чем иным, как с призывом о помощи. Судя по всему, в недрах гигантского звездолета идет какой-то гибельный процесс, как то: эпидемия, граж­данская война, техногенная катастрофа с отравлением всего экипажа-населения и так далее.

Давший расширенное интервью каналу Си-эн-эн знаменитый канадский психолог и соционик Джефф Мудрик оперировал словосочетаниями типа «социумная гипертензия», «бихевиоральный модус виктимности» и тому подобными умопомрачительными терми­нами, после которых даже ТВ-реклама воспринимает­ся как благодеяние. Вся жизнь и деятельность канад­ского ученого были направлены на вывих мозгов всех вменяемых людей, и не раз компетентные органы отказывались даже комментировать выступления знаме­нитого психолога. Однако на этот раз ответом канадцу послужила официальная резолюция Совета безопас­ности ООН №1811, практически дублирующая основ­ные тезисы мистера Дж. Мудрика «Пришельцы просят о помощи». Нет смысла приводить здесь основные по­ложения, данные в этой официальной резолюции Совбеза Организации Объединенных Наций, в более до­ступной форме они были обыграны в набравшей за по­следнее время сумасшедший рейтинг программе на Первом канале РФ — «Истина дороже». Основной во­прос, который выставили на обсуждение экспертов и аудитории программы, был, что называется, двусос­тавным и гласил: «ЧТО ХОТЯТ ОТ НАС ПРИШЕЛЬ­ЦЫ И ЧТО ДОЛЖНЫ ДЕЛАТЬ МЫ?»

В прямом эфире, как водится, разыгрались нешу­точные страсти. Приглашенные эксперты из числа по­пулярных политиков и звезд кино и шоу-бизнеса бы­стро подняли градус дискуссии. Как обычно, не было такой глупой мысли, которая не была высказана вслух. Необязательно называть имена, чтобы понять, кто именно высказывал свое авторитетное мнение: эти люди и без того на всех каналах и во всех ток-шоу...

Политик: «Какие бы то ни было переговоры с этими пришельцами следует вести только после того, как выяснится судьба наших космонавтов! Если всё в порядке и все живы, то имеет смысл обсудить те вопро­сы, которые являются для них животрепещущими. Прежде всего военное сотрудничество! Преимущество в получении инопланетных технологий должно быть дано тем странам, которые внесли наибольший вклад в разворачивание проекта «Дальний берег». Прежде все­го России!..»

Кинорежиссер: «Быть может, их корабль уже не может создавать условия для нормального человеческого существования. Я не исключаю, что они могут попросить землян о выделении территории...»

П.: «Предлагаю Гренландию. Хотя нет, там эколо­гически чистый лед! Жалко. В таком случае вполне по­дойдет Сахара, она не освоена, и там тепло».

К.: «Я только что прилетел из Нью-Йорка, так там примерно в таком же циничном духе, как вы, уважае­мый, высказывались за предоставление им земельного надела в Сибири. У каждого свой сарказм, тем паче что он совершенно тут неуместен, потому как речь идет о жизни сорока девяти наших товарищей».

Журналист: «Не следует забывать, однако, что в экипаже присутствуют трое террористов, которые проникли на борт космической станции посредством шантажа и захвата заложников. Мне кажется, что как раз они, а вовсе не пришельцы, обитающие внутри НЛО, могли стать причиной молчания экипажа».

П.: «Ну конечно! Еще бы! Трое террористов сделали так, что плохо стало всем: и землянам, входящим в экипажи двух кораблей, и инопланетянам, космиче­ским странникам, которые теперь просят у нас, так сказать, политического убежища! А о том, что мы име­ем дело с цивилизацией, создавшей чудо техники, до которого нам еще тысячу лет вприпрыжку, об этом ни­кто не подумал!»

Ж.: «Нам хотелось бы послушать мнение аудитории и затем открыть онлайн и интерактивное голосование среди телезрителей».

— Я думаю, что пришельцы неагрессивны, ведь они до сих пор ничего не предприняли. Если им в самом деле нужно убежище, то можно попробовать заклю­чить с ними сделку. Ведь они обладают технологиями.

— А я думаю, что из-за этих технологий может нача­ться новая война...

П.: «А вот это здравая мысль! Вот этот молодой че­ловек говорит совершенно правильные вещи. Мы до сих пор не можем решить собственные больные во­просы, прежде всего проблемы терроризма, сепара­тизма и ксенофобии, а при появлении новых техноло­гий, которые можно выторговать за предоставление территории, начнется новый виток гонки вооружений! И еще — появление новой этнической общности! То есть новой расы. Мы со своими-то чеченцами, курда­ми, североирландцами, басками и афрофранцузами сделать ничего не можем, а тут ТАКОЕ!»

— От нас ничего не зависит.

— Я считаю, что мы не можем позволить пришель­цам обосноваться у нас, даже если у них есть такая по­требность. Технологии, о которых только что говори­ли, будут лишь во зло. Общество должно дозреть до уровня тех или иных технологий. Об этом сказано ты­сячу раз и без нас! Недаром Эйнштейн перед смертью сжигал свои разработки Единой теории поля.

— Мое мнение...

— Думаю, что... Планета обсуждала.

Функциональные отсеки Корабля и Центральный пост

Главным оружием гареггинов Акила, вне всякого сомнения, явилась неожиданность.

Пост, из которого предусмотрительный магистр Ихил изъял наиболее опасную боевую единицу, воина-наку Бо Ривана, был уничтожен мгновенно. Собст­венно, для этого хватило соединенных сил двух «бес­смертных» — Исо и Кармака, гареггинов из личной охраны Акила.

Четверо Обращенных были убиты. С другой сторо­ны тоже были потери: Исо получил легкое ранение в руку — царапину, особенно если учесть, что кровь перестала течь практически сразу и рана начала затягива­ться едва ли не на глазах.

— Будь осторожен, Исо,— с кривой усмешкой ска­зал гареггину Акил,— у меня всего восемь «бессмерт­ных». Четверых я взял с собой...

«Бессмертные», лучшие из лучших, гареггины Но­эль, Разван; Исо и Кармак, были взяты Акилом вовсе не для того, чтобы расправляться с Обращенными низ­кого уровня подготовки, которые даже не прошли обу­чения в Академии. Конечно же по мере продвижения к Центральному посту — мозгу всего Корабля — гарег­гинов ждали соперники куда более высокого уровня, кроме того, их было больше. Оружие было все то же: внезапность и напор...

И только потом филигранное искусство боя.

Ихил был не единственным, кто ждал прихода сардонаров: из восемнадцати магистров Академии трое уже окончательно разочаровались в идеях Обращен­ных, и только страх и остатки благоразумия удержива­ли их от перехода на сторону Акила и Грендама. Один из них, сьор Бельтар, потомственный храмовый строи­тель, имевший в свое время сан жреца Храма довольно высокой степени посвящения, мыслил в практиче­ской плоскости: во-первых, Обращенные при помощи великолепных технологий возводят превосходные зда­ния и размещают в них необходимое для той или иной сферы производства оборудование; во-вторых, при­мерно половина построенного УЖЕ снесена в резуль­тате восстаний и бунтов; в-третьих, если так, то такая работа попросту не нужна людям Корабля. Их устраи­вает прежний миропорядок, а врученные людям Ака­демии роскошные технологии пугают и вызывают от­торжение как нечто инородное! И в самом деле, Обра­щенные вносят в жизнь народов только раздор, сумя­тицу и, как следствие, войны и реки крови, которым несть числа.

Установив для себя все это, сьор Бельтар решил пе­рекинуться к сардонарам, которые среди оппозицион­но настроенного крыла Обращенных мало-помалу стали считаться истинными победителями Храма... Такие нюансы короткого правления Акила и Грендама, как голод и связанный с этим каннибализм, как разруха и полная неустроенность в быту, как надвига­ющаяся эпидемия, наконец, сьор Бельтар не учиты­вал.

Бельтар отвечал за коды доступа ко всем дверям и блокировочным панелям функциональных отсеков Академии.

Еще один Обращенный, решивший ввериться сар­донарам, даже не считал себя предателем, как, к при­меру, тот же магистр Ихил (человек умный и цинич­ный). Этим Обращенным был эрм Кериак-Йол. По­мимо пышного имени и такой же пышной шевелюры этот арламдорский дворянин обладал еще врожден­ным благородством. Нет, это не насмешка. Он в самом деле был смел и благороден, однако же, к несчастью, весьма недалек, и назначение его на пост начальника оружейных терминалов при Академии было серьез­ным кадровым просчетом Алькасоола.

Нет, эрм Кериак-Йол действительно был благород­ным, смелым и честным человеком, и тут омм-Алькасоол, бывший Ревнитель в высоком сане, превосходно знающий человеческую природу, не ошибался. Ошиб­ка была несколько в другом. Кериак-Йол был солдат. Он привык к суровым условиям существования, и тот рафинированный быт и условия проживания, которые предлагала большинству своих питомцев Академия Обращенных, вызывали у него презрительные воскли­цания. Он не понимал, как можно мыться каждый день. Он не понимал, к чему нужны еженедельные ме­дицинские осмотры. Эрм Кериак-Йол решительно не принимал сбалансированного рациона питания и с самого начала вступления в ряды Обращенных продол­жал есть то, что привык. Жаровня, установленная по­среди, ну, скажем, зала памятных машин, на которой готовилось рубленное крупными кусками мясо,— не редкость для первых дней пребывания эрма Кериак-Йола в Академии. Но в конечном счете дело, конеч­но, не в жаровне и не в мясе. Новая цивилизация, на­саждаемая Академией, за несколько лет своего суще­ствования успела проникнуть только в самые крупные города нескольких Уровней, большей частью Арламдора, Кринну и частично Беллоны. В других землях ограничились постройкой опорных пунктов, напря­мую связанных с Центральным постом. У Кери­ак-Йол а была полная возможность увидеть, как живут те, кому не достало места в комфортабельных отсеках Академии. В особенности в условиях войны. Шаг за шагом он приходил к мнению, что Обращенные вос­пользовались ситуацией, чтобы отгородиться от тех, кто остался по ту сторону, что они, особенно после ухода Леннара и его ближних, отказались от борьбы и бросили народы на произвол судьбы. У Кериак-Йола всегда были амбиции. Он решил, что с Обращенными он достиг своего потолка и что выше чем начальником оружейных терминалов ему уже не быть. А арламдор­ский эрм жаждал как минимум титула спасителя на­ции!

В один прекрасный момент ему показалось, что то­лько с сардонарами, которые находятся в гуще жизни, борются, обливаются кровью и падают, но снова под­нимаются и не сдаются, ему по пути. Вот этот-то мо­мент (впрочем, что уж, отнюдь не прекрасный!) и вы­вел его на новый виток существования.

Сардонары — настоящие воины и точно так же чтят Леннара, сказал он себе и примкнул к кругу избранных предателей. Вернее, его вычислил и приобщил к своим планам магистр Ихил. Итак, Ихил, Бельтар, эрм Кериак-Йол. Мыслитель, строитель, воин. Кто еще должен предаться сардонарам, чтобы свалить власть Обра­щенных и лично Алькасоола? Думается, довольно и этих.

Собственно, хватило бы и одного Ихила, открыв­шего ворота основного транспортного. В конце кон­цов, ВСЕ отсеки, залы, терминалы, хранилища Акаде­мии с соединяющими их переходами и тоннелями примыкают к гигантскому транспортному отсеку или нанизаны на него как мясо на металлический прут. Владея транспортным отсеком — позвоночником, остается захватить только Центральный пост — мозг.

Гареггины Ихила шли к мозгу Корабля самым ко­ротким и верным путем. Особенно если учесть, что вел их лучший провожатый — начальник транспортного отсека, а открывал все двери и переборки лучший ключник, Бельтар.

Они встретили серьезное сопротивление, только когда вступили в тоннель, ведущий прямо в Централь­ный пост. От него Акила отделяли пять дверей и около одного беллома коридоров и переходов. Впрочем, са­мый первый бой завязался на гигантской винтовой ле­стнице, примыкающей к многоуровневому пищевому отсеку с синтез-камерами и хранилищем компонен­тов-исходников. Тут, на лестнице, гареггинов и Акила встретили около четырех десятков Обращенных и чет­веро пятикурсников Академии с двумя наставниками. Сардонары выбрали для боя ту же тактику, при помо­щи которой им в свое время удалось взять неприступ­ный Первый Храм: пользуясь ограниченностью про­странства для боя, они выставили ударную группу из четырех бойцов, перекрывших всю лестницу и живо оттеснивших питомцев Академии.

— Сдавайтесь, они не причинят вам вреда! — кри­чал Ихил.— Не вынуждайте проливать кровь, это бес­смысленно и глупо!

Почти все сдались. Акил не хотел выказать себя кровожадным и придерживал руку гареггинов, наско­лько это было возможно. Впрочем, треть питомцев Академии все равно погибли в бою, который был не­равным по определению.

Настоящие соперники еще ждали сардонаров впе­реди.

Собственно, проникновение мощного отряда под предводительством самого Акила уже не было тайной ни для кого. Всем находящимся в Академии, в голов­ных и основном транспортном отсеках Корабля Обра­щенным было передано, что Центральный пост вот-вот будет атакован. Тотчас же сигналы тревоги по­летели на места — в Верхние и Нижние земли, в горо­да, где были расположены гарнизоны Обращенных, на охранные посты при порталах лифтовых шахт, на опорные пункты у перевалов с одного Уровня на дру­гой. Очень скоро все тридцать пять тысяч Обращен­ных знали о том, что происходит на подступах к рези­денции главы Академии и Центральному посту Кораб­ля.

Только мало кто мог оказать реальную помощь: партия Акила с самого начала была выигрышной. Во всех отсеках Академии и смежных помещениях нахо­дилось не более трех тысяч человек, рассредоточенных по огромной площади. Еще около пяти сотен человек были разбросаны по всему пространству гигантского транспортного отсека — от Первого до Восьмого уров­ней. Вот этим-то людям, и ни одним бойцом сверх того, и предстояло иметь дело с лучшими гареггинами Акила, которых вели к тому же четверо «бессмертных»: Ноэль, Исо, Кармак и Разван. Безусловно, Академия могла подтянуть резервы, рассредоточенные по терри­ториям Уровней. Но на это требовалось время.

Этого времени предводители Обращенных и не имели.

Поняв, что рассчитывать приходится прежде всего наличный состав Академии, сильно обедненный мис­сиями на территории, омм-Алькасоол отдал приказ первому оператору Центрального поста Эдеру давать общую тревогу.

Общая тревога подразумевала использование не то­лько внутренних, но и внешних сигналов во всех диа­пазонах, по всем каналам, с привлечением всех разно­видностей связи, наличествующей на Корабле.

— Центральный пост может быть вот-вот атакован сардонарами,— говорил Эдер, глядя в черный овал пе­редающего устройства.— На данный момент идет бой в переходах, на лестницах, в тоннелях. Всем находя­щимся на территории Уровней военным гарнизонам немедленно сформировать резервные группы для пе­реброски в основной транспортный отсек Корабля для отражения атаки...

Как раз в этот момент за его спиной появился один из магистров Академии, уже в боевом облачении, из­рядно потрепанном. Он был ранен кинжалом. Из его криков стало понятно, что сардонары вошли в так на­зываемый стреловидный тоннель, пронизывающий медицинский отсек и упирающийся в Центральный пост.

Эдер на мгновение прервался, оглянулся на магист­ра и тотчас же снова сосредоточился на передаче сооб­щения.

Как уже известно, оно дошло не только до Обра­щенных...

До группы Каллиеры — Неделина, пленившей от­ряд Элькана на Нежных болотах и теперь возвращаю­щейся в Академию, информация дошла в тот самый момент, когда они входили в портал штольни, совер­шенно идентичной той, что приняла отряд сардонаров. С той только разницей, что гареггины Акила всту­пили в транспортный отсек на Четвертом уровне, Ганахида, ну а люди Каллиеры, само собой,— на Шес­том, Кринну.

— Что?! — воскликнул альд Каллиера, когда через полант дошла до него эта убийственная информа­ция.— Этого не может быть! Транспортный отсек не­приступен, значит, предательство!!!

— Предательство? — переспросил майор Неде­лин.— Но что такое?

— Сардонары! Они рвутся к Центральному посту! Если это произойдет, то Корабль перейдет под конт­роль Акила и Грендама, а они-то уж не будут так стес­няться в средствах достижения цели, как наши терпи­мые и великодушные Обращенные,— пробормотал альд Каллиера.— За оборону Центрального поста сей­час отвечает Ингер. Они уже вошли в стреловидный... Он, конечно, очень длинный, и там пять промежуточ­ных блокировочных панелей...

— Панели можно пробить из плазмоизлучателя, там только второй уровень защиты,— сухо сказал май­ор Неделин.— Ну а расстояние... После того сколько они уже прошли, восемьсот метров по прямой точно к дверям Центрального поста — это сущая безделица, светлый альд Каллиера.

Беллонец досадливо оглянулся на него, затем оки­нул взглядом портал, в который одна за другой вплы­вали гравиплатформы с бойцами, еще не знавшими страшной новости.

— Сколько же там сардонаров? — спросил Неде­лин.

— Больше тысячи. Но если они делают упор имен­но на битву в тоннелях и коридорах, то эта числен­ность не так уж и важна. Верно, Акил, как при штурме Первого Храма в Горне, будет делать ставку на ударные отряды.

— А что было при штурме Первого?

— Атакующие колонны сардонаров. У каждой ко­лонны свой наконечник — группа элитных воинов, ударная. В коридорах не развернешься, потому много решает индивидуальное мастерство. У Акила есть очень сильные воины, обученные по методикам Хра­ма. Кроме того, они гареггины. А это... ну сам знаешь, как движутся гареггины. Особенно «бессмертные». Нет, на самом деле они, конечно, смертные, только вот шансы убить их в схватке близки к нулю.

— Бить из «плазм»! Не подпускать к себе этих «бес­смертных»,— хрипло выговорил Неделин.— В конце концов, должны же существовать способы одолеть их. К тому же в Академии немало отличных воинов. Наку и твои сородичи-беллонцы никому просто так не сда­дутся. Да и мои земляки... я тебя уверяю, они тоже кое-чего стоят.

— Все это так,— тихо ответил альд Каллиера,— но об использовании плазмоизлучателей нужно было ду­мать раньше. Сардонары уже в стреловидном тоннеле, а стрелять там из такого мощного оружия опасно... Мало ли какие блоки или кабели можно повредить... Если разве стрелять в упор, наверняка, только что же тебе даст... Нет, Неделин! С сардонарами, как это ни печально, придется решать в рукопашной! И да помо­жет нам Катте-Нури!

— «Бессмертные» так хороши?

— Лично видеть не приходилось, но рассказывали. Скорость — вот что главное! В скорости с гареггинами могут соперничать только гареггины,— проговорил альд Каллиера.— Среди Обращенных их нет. Запре­щено. Дескать, страшные последствия... Неминуемая гибель — плохо, бесчеловечно... А теперь, когда они в одном шаге от Центрального поста,— ЭТО лучше?

Последняя платформа вплыла в портал, и альд Кал­лиера, стоя еще по эту сторону, на крутом склоне хол­ма, заглотившего отряд, прокричал:

— Тревога! Слушать меня! Всем слушать меня! Сар­донары проникли в отсеки Академии и рвутся к Цент­ральному посту! Алькасоол и наши братья Обращен­ные зовут на помощь! Сардонары у дверей Централь­ного поста! Готовьтесь к бою, братья!

И вот тут он услышал дробный перестук копыт и, повернувшись, взглянул на долину, по которой во весь опор скакали двое всадников. Один, летевший первым на мощном карем жеребце, был в полном одеянии дайлемита, в цветах личной охраны дауда бир-Дайлем — правителя знаменитого города. Второй, в сером кожаном камзоле с красными перевязями и в короте­ньком походном плаще, походил на состарившегося вора.

— Каллиера! — крикнул первый мощным голосом, и у беллонского альда тотчас же упало сердце.— Альд Каллиера! Не торопись закрывать портал! Как ты бы­стро улепетнул от Нежных болот, а ведь я рассчитывал застать тебя еще там!

Альд Каллиера замер, а те из его бойцов, что нахо­дились ближе всего ко входу в основной транспортный отсек и расслышали слова незнакомца, задались во­просом: а что это за тип осмеливается вот так смело и с ходу разговаривать с одним из первых лиц среди Обра­щенных?

Всадник спешился и, бросив поводья так же соско­чившему со своей лошади типу в сером камзоле, взбе­жал по тропе к ожидавшему его альду Каллиере.

— Очень кстати,— сказал он, оглядывая оцепенев­шего беллонца,— очень кстати твои воины. С полуто­ра сотнями бойцов я и не такое еще предпринимал на своем веку. А проникновения сардонаров в отсеки Академии... уверен, в результате предательства и сле­довало ожидать.

— Ты?..— начал Каллиера и тут же осекся.

— Я,— согласился человек в дайлемитских одеяни­ях.

В трех десятках анниев от него Костя Гамов, скор­чившийся на самом краю гравиплатформы, скрипнул зубами и произнес:

— Ну вот. Кажется, чувствую. Дядя Марк в который раз оказался прав. Готовьтесь к приему... своего мес­сии!

— Это ты,— повторил Каллиера.

— Это я,— сказал Леннар, тем не менее не открывая лица.— Я так понимаю, без меня не стало лучше. Но по крайней мере тогда сардонары не стояли у дверей Центрального поста.

— Мы... мы искали тебя,— произнес Калли­ера.— Алькасоол создал специальную группу для рас­следования того, что произошло в шлюзе. Им удалось установить, что ты не погиб и не захвачен в плен. Где... где ты был все это время?

— Я менялся,— коротко ответил Леннар.— Но сей­час не обо мне. Ты наделал кучу ошибок, альд Калли­ера. Я не так давно в окрестностях Нежных болот, но все-таки успел понять важность работ, проводимых моим старым соратником Эльканом. Не нужно было отрывать его от дела из-за каких-то мелочей.

— Мелочей?! Он же в «бледном списке»! Ты сам его поместил туда!

— Я тоже допустил ошибку. У меня в последнее время было много времени, чтобы подумать, оглянуть­ся назад, так я скажу: это не первая моя ошибка и даже не сто первая. Ладно. Как-нибудь выкроим время, что­бы обсудить ошибки свои и чужие. А сейчас, Калли­ера, отпусти Элькана обратно на болота и дай ему тех людей, которых он сам назовет. Перейдем в штольню, там произведем перегруппировку.

— А кто это с тобой? — оглянувшись на спутника Леннара, спросил альд Каллиера.— Что-то я его рань­ше не видел.

— Это Снорк. Один из самых ушлых и пронырли­вых людей, каких я когда-либо видел. Сначала хотел его убить,— буднично произнес Леннар,— а потом по­думал, что он еще будет полезен. Вот взял с собой.

— Приветствую вас, альд Каллиера,— на недурном беллонском языке проговорил Снорк, почтительно кланяясь.— Когда-то мне приходилось бывать в вашей стране, я вел торговлю с озерными владыками... Были времена!

— Да, в самом деле ушлый малый,— согласился альд Каллиера.— Так что же делать?

— Ты, надеюсь, готов мне подчиняться? — сурово спросил Леннар.

— Да! — без раздумья ответил альд Каллиера, по лицу которого можно было заключить, что мысль о НЕподчинении самому Леннару не могла и промель­кнуть в его голове.— Готов выполнить любое приказа­ние. Мы должны спешить, у нас мало времени.

— И без того было потеряно столько, что несколько минут ничего не изменят,— последовал ответ Ленна­ра.— Я так чувствую, ты захватил не только Элькана, но и одного из его новых знакомцев по голубой плане­те, моего... гм... в некотором роде собрата по перерож­дению.

— Собрата по перерождению? Н-не понял,— ото­звался альд Каллиера, но Леннар не стал вдаваться ни в какие пояснения.

Он вошел в портал, а наку Беран А, так и не дождав­шийся от альда Каллиеры сигнала закрывать проход, проводил недоуменным взглядом своего начальника и двух непонятных незнакомцев.

Примечательно, что Гамов узнал Леннара сразу. Не нужно было открытого лица или звука голоса, не по­требовалось даже всматриваться в эту характерную плавную походку или пытаться угадать под вольными очертаниями одежд контуры фигуры. Он просто по­чувствовал его, выхватил чутьем из полумрака порта­ла, и Леннар, сопровождаемый двумя спутниками, еще не вышел на освещенное пространство штольни, как Гамов снова обратился к профессору Крейцеру:

— Ну вот, дядя Марк. Не потребовалось никакого поиска. Он сам пришел. Посмотрим, как он поможет нам.

— Он поможет,— донесся до него голос Элькана, которому удалось сдвинуть мешок и перевязь на голо­ве,— он предусмотрительнее и дальновиднее тех, кто сейчас так вольно распоряжается от его имени. Вот увидишь.

— Посадите немедленно платформы,— бросил Леннар. Когда приказание было выполнено, он оки­нул взглядом лица воинов, среди которых находились земляне (и пленные, и свободные — люди майора Не­делина), и сказал: — Те, кто прибыл с планеты, пусть подойдут ко мне. А вот его, с мешком на голове, подве­дите ко мне. Как же вы обращаетесь с одним из поко­ления Строителей? — строго спросил он, однако в темно-серых глазах его мелькнула насмешка.— Сни­мите!

Мешок тотчас же сорвали с головы ученого. У Эль­кана был помятый и раздраженный вид. Он взглянул в глаза Леннару, и тот потянул ткань, закрывающую нижнюю половину лица.

— Высокое небо над головой, Леннар!

— И тебе здравствовать, Элькан,— отозвался вождь в ответ на это старинное приветствие, с насмешкой об­водя ряды тотчас же вытянувшихся и вскинувших ору­жие в приветственном жесте воинов.— Не думал, что мы еще когда-нибудь увидимся. Ладно, если приведет­ся, после переговорим. Сейчас можешь возвращаться на свои болота. Продолжай работу. Толку от тебя как от бойца все равно немного.

— Тебе все известно?

— Скажем так, мне не стоило труда узнать, все-таки у меня до сих пор есть доступ к коммуникационным сетям Академии. Правда, я редко пользовался... Были и другие источники информации. Эмпирические,— с кривой ухмылкой, чем-то напомнившей Гамову фир­менные усмешечки Абу- Керима, бросил Лен­нар.— Поступим так. Элькан, отбери тех, кто тебе по­требуется для работы, и можешь отправляться назад.

— Ты великодушен,— произнес ученый без тени иронии.— Значит, кого угодно?

— Кроме меня и Каллиеры,— в тон Элькану прого­ворил Леннар.— И побыстрее. Думаю, ты еще не зна­ешь, что сардонары на подступах к Центральному по­сту.

— Н-нет... Пока еще не знаю... но...— выговорил Элькан и, повернувшись к Гамову, воскликнул: — А что я говорил тебе в Этер-ла-Винге! Рано или поздно... Все равно Акил не удовлетворился бы властью этакого вашего средневекового сюзерена. Ему нужны... высо­кие технологии, ему нужно оружие Строителей! Да, это должно было случиться!

Его голос пресекся. Впрочем, потребовались считанные мгновения, чтобы Элькан пришел в себя и назвал тех, кого забирает с собой. Среди отобранных были не только люди из собственного отряда Элькана, как Хансен, но и двое специалистов из числа людей майо­ра Неделина: Ингрид Тауф, медик, и Собковский, дипломированный биохимик. Характерно, что никто из умеющих серьезно владеть оружием землян — капитан Епанчин, Ли Сюн, Абу-Керим, Элен Камара, даже Гамов,— отобран не был.

— Берите гравиплатформу и возвращайтесь на Нежные болота,— приказал Леннар.— Каллиера, обеспечь их связью. Они постоянно должны быть в зоне доступа...

Элькан подошел к Леннару вплотную и спросил тихо:

— А давно ли ты узнал?

— О том, что Нежные болота скрывают наш мед-центр? Относительно недавно... Ведь его спроектиро­вали и возвели уже после нашей с тобой смерти... Ра­ботай! Сам бы с тобой отправился, да вот не доехал.

— Ты теперь нужнее в другом месте...

— Это — да.

Сардонаров они встретили уже в основном транс­портном: верно, Акил разослал своих людей по всем уровням, чтобы воспрепятствовать переброске Обра­щенных на помощь своим товарищам в центральных отсеках Академии. Десять гареггинов, вооруженных хванами и бей-инкарами, а также при одном плазмоизлучателе, представляли собой серьезную силу. Бой продолжался четверть часа и закончился гибелью всех сардонаров. Три бойца Акила были убиты, будучи уже схваченными: в плен гареггинов не брали.

Обращенные потеряли четверых убитыми, и семеро были ранены.

Леннар участия в бою не принимал.

Отсеки Академии

— Какой же ты, к Илдызу, хранитель ключей от всех дверей Академии, если они попросту заблокировались изнутри и не пропускают,— сардонически про­говорил Акил, не глядя на сьора Бельтара.

— Двери и люки всех отсеков и тоннелей, напря­мую соприкасающихся с Центральным постом, конт­ролируются только оттуда,— холодно ответил Бель­тар.— Если бы не внезапность нападения, операторы Центрального поста успели бы изменить коды доступа ко многим другим дверям, и тогда не помог бы ни я, ни даже магистр Ихил. Эдер, первый оператор, очень пре­дусмотрительный и хитрый человек. С такими людь­ми, как Алькасоол, Ингер и Эдер, нужно играть только на опережение.

— Ингер? — переспросил рыжеволосый Акил.— А-а, это тот самый знаменитый кожевенник, который обнаружил умирающего Леннара в Проклятом лесу близ Ланкарнака, столицы Арламдора? Выходил, вы­лечил? Тот самый Ингер, который поучаствовал в воз­вышении Леннара и создании Академии? Ну конечно, во имя Пресветлого Ааааму! Ингер, последний из Первообращенных! Какой пост он занимает теперь?

— Он отвечает за безопасность Центрального по­ста,— глухо ответил подошедший Ихил.— Это не единственная его обязанность, но сейчас она главная и прежде всего должна интересовать нас. Ингера не со­бьешь с его позиции. Его нельзя подкупить, его нельзя заинтересовать, как меня, его нельзя переубедить и поколебать его преданность делу Обращенных, как вот, к примеру, нашего общего знакомого Кериак-Йола. Его можно только убить.

— Ну что же, это мне вполне подходит,— сказал Акил.— Собственно, они уже проиграли этот бой. Хотя бы в том, что схватку удалось локализовать в этой галерее... как там ее?..

— Обращенные называют ее стреловидным тонне­лем,— подсказал магистр Ихил.— Она пронизывает вспомогательный медицинский отсек и перебрасыва­ется к дверям Центрального поста.

— А как же! Каждый, кто направляется в Централь­ный пост, должен пройти экспресс-осмотр в этом от­секе. Это занимает считанные секунды и является чис­той формальностью, однако никто, у кого обнаружили вирусную инфекцию или симптомы опьянения, в пост не попадет. По крайней мере — без страхующей мас­ки... Ну а о незаконном проносе оружия и речи нет...

— Сколько бессмысленной потери времени и энер­гии! Пора отбросить эти церемонии! — широко улыба­ясь, проговорил Акил.— Осталось-то совсем чуть-чуть!

Акил был совершенно прав. Собравшиеся в стрело­видном тоннеле сардонары, числом около трех сотен, пробивали сосредоточенным огнем плазмоизлучателей огромную предохранительную панель, перекры­вавшую все пространство галереи. Собственно, актив­ное участие в этом принимали около двадцати гарегги­нов, вооруженных «плазмами», а остальные были за­няты иным: кто парил на гравиплатформе под сводом, осматривая перекрытия на предмет слабых мест, кто проникал в боковые ответвления тоннеля, кто разби­рался с ранеными и обыскивал убитых Обращенных. Около ста сторонников Алькасоола лежали в непо­средственной близости от разрушаемой переборки вперемешку с двумя десятками убитых гареггинов. В воздухе стоял сильный запах горелого мяса.

Около двух сотен гареггинов Акил предназначил в резерв. Они находились в галерее, идущей параллель­но стреловидному тоннелю и примыкающей к ору­жейным терминалам. Там тоже разыгрался короткий и страшный бой: Обращенные хлынули на пункты выда­чи плазмоизлучателей и боевых доспехов со встроен­ным каркасом защитного поля, а здесь их уже ждал хранитель терминалов, благородный эрм Кериак-Йол, который отказался снабдить людей требуемым.

А потом пришли гареггины...

Большая часть отряда Акила была отряжена на удержание уже отвоеванных рубежей. У дверей каждо­го взятого отсека, в каждом коридоре, на каждой палу­бе, галерее и мостике, у жерла каждой транспортной шахты встали посты. В конце концов, те, кто был за­стигнут врасплох в основных отсеках Акаде­мии,— лишь малая часть всех Обращенных, и важней­шей задачей было не допустить подхода резервов к за­щитникам Центрального поста.

— Альд Каллиера и его бойцы наверняка уже по­ставлены в известность,— говорил гареггин Но­эль,— нужно торопиться. Мы должны взять Централь­ный пост раньше, чем с тыла нас подопрут Обращен­ные, подходящие с территорий Уровней. Неужели этот твой Бельтар не может заблокировать двери?

Бельтар не мог: управление производилось из Цен­трального поста. Бельтар мог только помочь гареггинам подобрать ключи, да и то до того момента, как был сменен код.

Мало-помалу ареной бойни стали все ближние к Центральному посту участки палубы. В галереях, за­лах, переходах, на мостиках и у края шахт сошлись в беспощадной схватке Обращенные и сардонары. И никто не думал о том, что ударная группа под предво­дительством самого Акила таранит двери на подступах к Центральному посту, и никто не вспоминал о том, что должна подойти подмога с территорий и что сам альд Каллиера со своими грозными воинами, верно, уже оповещен о происходящем и спешит на помощь. Нет. Дрались молча, тишину разрывал только звон ме­талла, глухой стук от падения тел на липкие палубы и предсмертные стоны. Кто-то неопытный, скорей все­го из числа младшекурсников Академии, было зашел­ся в диком крике, но тут же оборвал свое последнее соло.

Между тем все складывалось не так радужно для сардонаров, как того желал многоустый Акил. Гарег­гины были сильны, «бессмертные» и вовсе были непо­бедимы, потери Обращенных многократно превыша­ли потери сардонаров. Время шло, а до взятия Центра­льного поста было так же далеко, как операторам Алькасоола до голубой планеты, висевшей в гигантских полусферических экранах фронтального обзора. Акил прекрасно отдавал себе отчет в том, что, в случае если Обращенные сумеют удержать мозг Корабля до подхо­да резервов через транспортный отсек с территорий, разыгранная сардонарами партия, где все поставлено на карту, будет сдана. Нужен был еще один рискован­ный шаг. Шаг, который позволит выиграть время. Акил связался с Кериак-Йолом и приказал ему немед­ленно отправляться в оружейный терминал. Когда Акил сказал, ДЛЯ ЧЕГО это нужно, эрм Кериак-Йол так и подпрыгнул на месте и воскликнул:

— Но как же так, сьор Акил?! Мы не применяем взрывчатые вещества в замкнутом пространстве! Мы не используем их в качестве вышибных зарядов, это может привести к непредсказуемым последствиям!

— К непредсказуемым, говоришь? — произнес Акил сквозь зубы и указал на раскаленную панель, преграждающую дальнейший путь по стреловидному тоннелю. По ней струились потоки раскаленного ме­талла, ядовитый оранжевый дым стекал вниз и полз, тяжело припадая к полу. Из дыма выныривали черные головы гареггинов, их облитые сиянием плечи.— К непредсказуемым последствиям, ты говоришь? — по­вторил Акил.— А что, разве то, что происходит сейчас, предсказуемо? Или ты можешь предсказать, когда к Обращенным подоспеет помощь? Выполняй приказ и не неси вздор! Исо, бери двоих и отправляйся с ним!

Между тем усилия гареггинов, бьющих по дверям из «плазм», увенчались успехом: выжженный по кон­туру фрагмент панели размером два человеческих рос­та и почти такой же ширины завибрировал, задрожал... и, когда Ноэль, переставив свой плазмоизлучатель на редкий в употреблении режим стрельбы разрывными энергетическими капсулами, нажал на «пуск», тол­стый кусок металла завалился внутрь, освобождая ды­мящийся пролом, обведенный светящимся контуром раскаленного сплава.

Один за другим несколько гареггинов перемахнули через переборку в гулкое пространство зала, именуе­мого вспомогательным медицинским отсеком. Здесь их ожидал сам Ингер, ас балюстрады, обводящей зал, свесились три или даже четыре десятка стрелков. «Плазмы» были только у восьмерых, а остальные испо­льзовали метательные ножи и короткие копья-миэллы из учебного арсенала Академии.

Ингер поджидал непрошеных гостей в арке проход­ного контроля. На пластины доспехов ложились туск­лые отсветы. Он выглядел внушительно. Серебристый панцирь с примыкавшими к нему наплечниками и мощной нагрудной пластиной, слабо светящейся, де­лал фигуру и без того немаленького Первообращенного просто огромной. Остававшиеся открытыми мощ­ные руки бугрились мускулами, какие не наработать ни в одном учебном зале. Мерцали огоньки напуль­сников, перехватывающих запястья. В левой руке Ни­гера хищно поблескивал плазмоизлучатель. Пальцы правой руки стискивали короткую и массивную саблю с широким лезвием, при помощи которой можно было не только атаковать, но и отбивать метательные ножи, длинные копья — гаранниды и короткие — миэллы.

Рядом с Ингером находилось до полусотни бой­цов — его земляков-арламдорцев, а также беллонцев и конечно же воинов-наку. Последние были в своей тра­диционной одежде — бесформенных кожаных накид­ках с бахромой на широких костистых плечах, в широких же кожаных штанах, висящих на бедрах. Высочен­ные, с лишенными растительности черепами и глубо­кими дикими глазами, обведенными черной краской, уроженцы Дна миров выглядели грозно; и в преддве­рии смертельной опасности выплыла наружу их пер­вородная дикость, не заретушированная и не смягчен­ная годами пребывания в Академии. А сам факт, что эти люди скинули положенное по уставу Академии се­ребристое одеяние и облачились в свои национальные одежды, говорил о том, что они полны решимости дра­ться насмерть.

Собственно, стоит ли ожидать иного от тех, кого отобрал сам Ингер, Первообращенный?

Первый же гареггин, преодолевший пролом, полу­чил пять дротиков и метательных ножей в корпус. Ин­гер выстрелил из плазмоизлучателя, и двоих следую­щих сардонаров смело и буквально размазало по рас­каленной поверхности панели. Тем временем тот, что проник первым, лежа на полу выдрал из тела ножи и дротики и, поднявшись, доковылял до распределите­льного щита, при помощи которого двери можно от­крыть вручную, и ударил кулаком по рычагу. Огромная изуродованная панель поползла и, отойдя на несколь­ко метров от стены стреловидного тоннеля, высвобо­дила проход, в который и хлынули сардонары.

— А-а, во имя Леннара! — заревел Ингер и махнул рукой стрелкам на балюстраде.— Приперлись делить общего бога?! Ну подходи, отоварим!

Гареггин Кармак выстрелил в него из «плазмы» и попал в нагрудную пластину. Ингера отбросило на не­сколько шагов и приложило о переборку. Но он тут же поднялся, тяжело ворочая головой. И устремился в схватку.

В ближнем бою использование «плазм» крайне ограничено — можно зацепить своих. Поэтому убий­ственное оружие Строителей было спрятано в чехлы, выхвачены клинки и копья — и началось!.. Отсюда, из медотсека, за прозрачной переборкой, рассекавшей пространство зала надвое, уже виднелись широкие арочные двери Центрального поста, над которыми го­рел красный свет боевой тревоги.

Акил не выдержал. До того он только руководил действиями сардонаров, не принимая непосредствен­ного участия в бое. Наверное, пьянила близость по­ставленной цели... Он перехватил протянутый кем-то бей-инкар и с криком врубился в ряды сражающихся. Бывший храмовник, брат ордена Ревнителей, он пре­восходно владел любым оружием и тотчас принялся это демонстрировать. Оказавшиеся против него двое Обращенных были убиты практически сразу же. Одно­му Акил разрубил грудную клетку, второго уязвил мгновенным колющим ударом, пронизавшим того на­сквозь. Тотчас же о наплечник Акила лязгнул миэлл и отскочил, не пробив металла доспеха.

— Ну! — закричал Акил.— Хваленые бойцы Акаде­мии, кто против меня?! Ингер, может, ты?!

Первообращенный сражался довольно далеко от разошедшегося соправителя сардонаров и никак не мог ответить на его вызов. Впрочем, тут же бывшему Ревнителю стало не до Ингера: прямо на него вывер­нулся высоченный воин-наку и взмахнул боевой секи­рой. Акил не без труда парировал мощный удар, увер­нулся от хитрого бокового выпада, которым пытался достать его еще один Обращенный, а потом перешел в атаку. Наку не успел поставить защиту как следует: Акил разрубил ему череп и, перепрыгнув через факти­чески обезглавленный труп, помчался к дверям Цент­рального поста. За ним по пятам бросились гареггины. Воинов Ингера, сильно уступающих в численности ударному отряду сардонаров, оттеснили в сторону, и стрелки, стоявшие на балюстраде, стали прыгать вниз, спеша на помощь своим сражающимся собратьям.

Энергетические заряды плазмоизлучателей были рас­стреляны, метательные ножи и дротики накрепко за­сели в телах и выпали из боя, так что разъяренным со­перникам приходилось уповать только на свое мастер­ство рукопашного боя, на искусство владения клин­ком, на мощь своих мускулов и быстроту реакции. Они так и делали... В ход шло все — не только холодное ору­жие, но и цепи, и металлические стойки, с мясом вы­рванные из перил балюстрады; в полном озверении люди пускали в ход зубы, накидывались на поваленно­го соперника и пальцами рвали рты, выдавливали гла­за, сворачивали шеи, ломали руки и ноги в убийствен­ных мертвых захватах...

Если предатели — магистр Ихил, сьор Бельтар и эрм Кериак-Йол — полагали, что Обращенные и сар­донары прислушаются к голосу разума, признают оче­видное и попытаются действовать сообща, то первые же минуты сражения опрокинули эти наивные пред­положения. Впрочем, тот же магистр Ихил едва ли пи­тал иллюзии...

Наконец Акилу удалось пробиться к самым дверям Центрального поста. Огромные и двустворчатые эти двери вздымались на пять анниев и были заблокирова­ны изнутри, и кода этих дверей не было даже у Бельтара. В этот момент подоспел бледный, окровавленный Кериак-Йол, вместе с гареггином Исо несущий длин­ный, в рост человека, металлический пенал. Если бы этот предмет видел кто-то из землян, то немедленно сказал бы, что он похож на гроб. Но у жителей Корабля не было принято хоронить в гробах (мертвецов креми­ровали), так что такое зловещее сравнение никому не могло прийти в голову.

— Ну?! — закричал, поворачиваясь к Кериак-Йолу, Акил.— Принес?! Ну так давай же!

Эрм пошевелил губами, пытаясь что-то ответить, но тут дикий рев покрыл его слова. Это ревели Обращенные, которые только что собственными глазами увидели, как Ингер, отбив неимоверно быстрые атаки «бессмертного» Кармака, взмахнул своей короткой, широкой саблей и перерубил бей-инкар гареггина. Клинок врубился в плечо Кармака, прошел через все тело и развалил сардонара надвое. Тот раззявил рот в беззвучном вопле и захлебнулся собственной кровью, осел на заваленный трупами пол. Такого страшного увечья, конечно, не вынесет и гареггин... У Кармака выкатились глаза и помертвели, тускнея, глазные яб­локи.

— А-а-а!!!

Ингер еще раз взмахнул саблей и, отрубив Кармаку руку с покрывающей все предплечье гареггина татуи­ровкой — отличительными знаками «бессмертного», вскинул ее над головой и что-то торжествующе про­кричал. Обращенные ответили своему предводителю.

Бой закипел с новой силой.

В Центральном посту в этот момент находилось около тридцати Обращенных. Алькасоол, который не мог присесть ни на секунду, в неописуемом волнении ходил туда-сюда и бросал взгляды на мутно-серые эк­раны, на которых еще несколько минут назад можно было увидеть картины того, что происходит в медотсеке и стреловидном тоннеле. Теперь же видоискатели системы слежения, размещенные там, были разбиты, и оставалось только догадываться, что происходит в нескольких десятках шагов отсюда...

— Оператор! — воскликнул Алькасоол.— Что там с подкреплением?

— Альд Каллиера недавно передал, что его отряд вступил в бой с сардонарами в основном транспорт­ном отсеке, на подуровне Академии. Несут большие потери... При удачном стечении обстоятельств...

— Другие резервы?

— Из Ланкарнака, арламдорский Уровень, пере­брасывается соединение в три тысячи воинов. Его ве­дет лично правительница Энтолинера, Обращен­ная,— доложил Эдер.— Сейчас они находятся на од­ном из плато транспортного... Перемещаются к нам.

— Дай картинку! Так... А Беллона?

— Альды и туны из числа беллонских Обращенных перебрасываются от Тридцатого озера альдманна Каллиара. Они еще не дошли до портала транспортного отсека на своем Уровне...

— Так... Этих можно отбросить, они определенно не успевают,— пробормотал Алькасоол,— никак не успевают.— Получив еще несколько подобных сводок от первого оператора Эдера, он резюмировал со спо­койствием, неприятно удивившим его самого: — Ну что же... Если учитывать резерв, то рассчитывать-то мы можем только на людей Каллиеры, которые уже где-то на подходе. Потери... Потери очень значитель­ные, истреблено больше половины наличного состава Академии — то есть те, кто был на месте в момент на­падения.

— Есть еще одно неприятное соображение,— под­нимая лицо от пультов управления, произнес Эдер.— Даже люди Каллиеры могут не пробиться че­рез заградительные посты, выставленные сардонарами, начиная от ствола основного транспортного... Продвижение к Центральному посту чревато больши­ми потерями. Но даже если пробьют — не факт, что уже не будет поздно.

Алькасоол сложил руки на груди и уставился перед собой невидящим взглядом. Сцепляя в мозгу обрыв­ки разрозненных фактов, предположений, допуще­ний, он пытался выйти на тот единственный план действий, который позволит спасти людей и дело Об­ращенных.

Бой в медицинском отсеке стихал. Уцелевшие бой­цы Ингера были оттеснены в боковую галерею и уже не могли серьезно воздействовать на общий ход этого сражения. У дверей Центрального поста возились не­сколько сардонаров, укладывая и приводя в боевое со­стояние вышибной заряд, находящийся в металличе­ском «гробу». Глаза Акила пылали. Он отошел от места скорого взрыва на добрую сотню шагов и теперь стоял у стены, окруженный полукольцом своих людей и со­провождаемый Ноэлем и магистром Ихилом. Поми­нутно к нему подбегали курьеры, вырвавшиеся с мест локальных схваток, и докладывали ситуацию. Послед­ний из этих курьеров принес сообщение о том, что люди альда Каллиеры выиграли бой с крупным отря­дом гареггинов и движутся по направлению к Центра­льному посту по резервной галерее, которая может быть расконсервирована только в исключительном случае. Резервная галерея параллельна стреловидному тоннелю и проходит...

— ...То ли под ним, то ли над ним,— закончил курь­ер.— Они выломали кусок в переборке, а за ней оказа­лась пустота. Отряд Обращенных ушел туда... Удалось узнать...

— Нуда,— произнес Акил,— то ли справа от тонне­ля, а может быть, и слева. Рогатый череп Илдыза! Ма­гистр Ихил, что это еще за новости? Что за резервная галерея?

Начальник основного транспортного отсека мот­нул головой, в глазах его плавало недоумение:

— В самом деле, узнаю только сейчас... Все было рассчитано верно. От ствола большого транспортного до дверей Центрального поста по нынешнему раскладу им прорываться не меньше трех часов, даже если пренебречь их возможными потерями и представить, что они неуязвимы.

— Ты о чем мне сейчас говоришь?! — воскликнул Акил и шагнул к Ихилу, оказавшись с ним лицом к лицу.— Ты вот о чем мне сейчас говоришь? Чем ты со­брался пренебречь?! Я спрашиваю тебя о резервной га­лерее и о том, откуда она вообще взялась! А еще о том, почему тебе все это неизвестно... я же вижу по твоему лицу! Вот что, магистр Ихил. Отвечай мне внятно: ты ЗНАЛ о существовании галереи, по которой сейчас должны идти люди Каллиеры?

— Нет,— угрюмо ответил тот.— Я дал тебе все све­дения, которыми владею. Ума не приложу, как такое могло произойти.

— Значит, альд Каллиера знает больше тебя о пла­нировке отсеков, галерей и других помещений при Академии? — спросил Акил и жестко сцепил челюсти, так что на скулах заиграли каменные желваки.

— Нет! — качнул головой Ихил.— Ему не может быть известно больше! Он попал в Академию позже меня, он занимает менее значительный пост, и не в Центре, а на периферии, на Уровне Арламдора. В кон­це концов, кому, как не мне, знать о тоннелях и шахтах тайных и явных!

— Ну вот видишь, ты сам все сказал,— со скрытой угрозой проговорил Акил и откинул со лба длинные рыжеватые волосы,— и сказал верно. Кому, как не тебе...

-Я...

— Подожди. У нас нет времени, но все-таки порас­суждаем. Кому известно больше остальных о... Ну ты понял.

— Центральному посту, понятно,— с неохотой от­ветил магистр Ихил.— Первому оператору Эдеру, ко­нечно. Алькасоолу, как главе Обращенных. Ингеру, который продолжает сражаться в сотне шагов от нас и до сих пор не взят!..— добавил он, и глаза его блесну­ли.— Очень много знали те, кто погиб в двадцать пер­вом шлюзе в памятной нам всем битве. Но их нет. Тем не менее... -Что?

— Продвижение Обращенных по этой злополучной галерее, о которой мы и сейчас имеем очень слабое представление, может означать только одно,— сказал Ихил.

— Что же?

— Что в отряде Каллиеры есть кто-то более осве­домленный, чем он сам.

— Это ж самому глупому демону ясно! Кто именно? Магистр Ихил нервно повел плечами:

— Ну... тут можно только гадать. Все наиболее вы­сокопоставленные лица Академии должны быть здесь. Кто-то блокирован в своих отсеках и думает о продол­жении сопротивления или капитуляции. Кто-то уже убит. На территориях мало иерархов Обращенных, да еще таких, чтоб были выше альда Каллиеры. Тем более что если я сам не знаю — то кто же?..

— Во имя Леннара! — машинально воскликнул многоустый Акил, стискивая мощные кулаки и подно­ся их к лицу, так что под одеждой его выпукло и зримо прокатились бугры мощных мышц.— Ничего! Скоро все будет ясно, как глаза ребенка!

При имени бывшего вождя Обращенных бледный магистр Ихил вздрогнул и отвернулся.

Гареггин Исо от дверей Центрального поста подал сигнал, что вышибной заряд уложен и подготовлен к взрыву. Акил и его люди тотчас же нырнули в нишу, за которой находилась дверь так называемой реабилита­ционной камеры, мощная, звукоизолирующая, герме­тичная. Но даже тут был слышен глухой рев взрыва, а пол под ногами содрогнулся, и зазвенели у стены какие-то пробирки, расставленные в длинные полупро­зрачные ящики...

Недаром эрм Кериак-Йол, отвечавший за оружей­ные терминалы Академии, так противился примене­нию взрывчатки в качестве вышибного заряда для ата­ки Центрального поста. Последствия взрыва в самом деле были впечатляющими: взрывная волна прокати­лась по вспомогательному медицинскому отсеку, со­крушив на своем пути решительно все, разбив внут­реннюю переборку и разнеся всю аппаратуру. Мощ­ные вентиляционные трубы с идущими вдоль них ка­белями, спускающиеся с потолочного перекрытия зала, были сорваны и разве что не завязаны узлом. Те из гареггинов, кто самонадеянно остался в зале и из предосторожности лишь отдалился на безопасное (по их разумению) расстояние, в большинстве своем по­жалели. То есть пожалели те, кто выжил, тогда как, на­пример, молодому гареггину Иоару, участвовавшему в переноске взрывчатки, снесло голову, а несколько его чуть более счастливых собратьев оглохли. В иной ситу­ации рыжеволосый вождь сардонаров был бы взбешен таким нерациональным расходованием ценного чело­веческого материала, все-таки создать, подготовить и выучить гареггина — это сложный и трудоемкий про­цесс. Но сейчас любая цена не казалась запредельной, потому что на кону стояло обладание Центральным постом Корабля и — всем миром. «Вы идете на при­ступ последней твердыни мира,— в свойственной ему высокопарной манере сказал соправитель Грендам, оставшийся единолично править Горном и Ганахидой,— не посрамите же своей чести!»

Дым, поваливший во все стороны, рассеивался. Из ниш, из боковых тупиковых галереек и из смежных по­мещений хлынули гареггины.

Вышел и Акил в сопровождении Ноэля и магистра Ихила.

Двери Центрального поста были разворочены. Пра­вая створка вырвана из направляющих желобов и бро­шена на переходный мостик. В образовавшемся прое­ме возникла фигура человека, держащегося за голову и явно не видящего ничего перед собой. Человек сделал несколько неверных шагов и, споткнувшись о ка­кую-то бесформенную конструкцию, казалось бы сплошь состоящую из гнутых металлических прутьев, упал. Видевший все это Акил воскликнул:

— Надеюсь, это не омм-Алькасоол! Нам с ним еще есть что обсудить. Условия капитуляции, например.

И резким движением руки Акил бросил гареггинов в Центральный пост. Первым ворвался туда великий и ужасный Ноэль, поддерживаемый своим «бессмерт­ным» собратом Исо (двое других «бессмертных» гарег­гинов в Центральный пост не попали: один был убит в бою с людьми Ингера, второй, Разван, был отослан Акил ом сдерживать подход резервов Обращенных). Сидящие в Центральном посту люди не стали оказы­вать сопротивление. Не было никакого смысла... Если Акил прошел такой долгий путь, к чему мешать ему сделать последний шаг? Все равно ничего не изме­нишь... Омм-Алькасоол, стоявший возле огромной голографической модели Корабля, занимающей около трети Центрального поста и воспроизводящей самые мелкие детали конструкции звездолета, сложил руки на груди и бесстрастно смотрел, как волна вооружен­ных гареггинов затапливает мозг Академии и всего Ко­рабля.

— Долго я ждал этой встречи,— проговорил Акил, выйдя из рядов расступившихся воинов-сардонаров.— Рад видеть тебя, Алькасоол. Надеюсь, ты в са­мом деле будешь столь же умен и благоразумен, как о тебе говорили. И тогда эта война имеет шанс стать по­следней. Что же ты молчишь, Алькасоол, новый глава Обращенных? Или тебе нечего сказать?

— Я смотрю, как ты упиваешься своей победой, Акил,— ответил тот.— Только не рано ли ты радуешь­ся, сардонар? И победа ли это?

— Я даже не знаю, что тебе ответить,— произнес Акил, в то время как его люди, рассредоточиваясь по Центральному посту, хватали всех находящихся здесь Обращенных и сгоняли в кучу в центр зала.— Я нахо­жусь здесь. Я вижу настоящие чудеса леобейских тех­нологий, а не те жалкие огрызки веков, что дошли до нас, вроде Дальнего Голоса, «пальцев Берла» и Стол­пов Благодарения. Я вижу вот эти огромные окна в бо­льшой мир, в Великую пустоту, как называли это наши не самые глупые предки. И я знаю, омм-Алькасоол, что Корабль — позволь уж и мне называть наш мир так, как называете вы, Обращенные,— отнюдь не не­винная игрушка в руках стихий и насылающих их бо­гов... или кто там глядит на нас глазами вот этих звезд, которые мне так хотелось увидеть вживую! Отчего же мне не считать ЭТО победой? Мы победили Храм и взяли его, мы победили Обращенных и проникли в Академию, проникли в Центральный пост — отчего же мне не считать это победой? Я жив и буду жить и пра­вить, а многие мертвы — отчего же мне не считать это победой, о мудрый Алькасоол? — Акил в возбуждении прошелся вдоль экранов, бросая взгляды на отобража­ющуюся на них планету, а потом остановился и произ­нес: — Так... А что же это вы балуете меня только одним-единственным видом? Я слышал, что отсюда, из Центрального поста, можно увидеть практически лю­бое место и любой город Верхних и Нижних земель! Порадуйте же меня. Покажите же, сколь зорки глаза Академии! Не бойтесь. Акил умеет ценить ум, мужест­во и опыт!

— Эдер...— тихо произнес Алькасоол.— Ну что же. Покажи ему... Раз уж он так хочет.

— Эдер! — повторил и Акил.— Ты управляешься с этими машинами, так? Ну садись в любое из этих кре­сел, покажи нам!.. Только предупреждаю, любезный Эдер,— добавил предводитель сардонаров, подходя к тому вплотную, и его подбородок почти коснулся лба невысокого Обращенного,— нет, не предупреждаю, а даже прошу: не нужно бессмысленного геройства.

— Я понял,— сказал Эдер.— Я переключу экраны на картинку с любого места в пределах Корабля, кото­рое оборудовано нашими передатчиками. Что ж... го­ворите, сьор Акил!

— Слышал, в славном Ланкарнаке, столице Арламдора, Обращенные построили много новых велико­лепных зданий,— произнес Акил,— а впрочем, нет, лучше я посмотрю на них, когда сам приеду. Быть мо­жет, Дайлем, где родилась моя мать? Я давно не был в Дайлеме, покажи мне Дайлем, оператор Эдер. Там-то у вас, я думаю, есть эти ваши... передатчики?

Вместо ответа Эдер провел пальцами вдоль сенсор­ной панели пульта, пробежал по черным клавишам со светящимися на них мелкими зелеными значками, и на всех экранах вспыхнула одна и та же картинка: длинная улица, стиснутая меж двумя рядами высоких, глухих стен, по которой текли потоки воды и, прогиба­ясь под тяжестью поклажи, брели несколько босоно­гих мужчин. Присматривал за ними здоровенный бо­родатый страж, из-под лицевой повязки которого тор­чала черная лопатообразная борода. Акил подался всем телом вперед, его глаза блестели:

— Дайлем, улица Газза-Ир! Улица Безмолвия, са­мая длинная в городе! Та самая, что упирается во дво­рец дауда, и потому на ней нельзя разговаривать! Кро­ме...

— Ну вы, бездельники! — закричал страж.— Живее! Живее, во имя богов!. Великий дауд бир-Дайлем ждет, скоты!

— ...кроме тех, кто везет правителю трупы «диких» гареггинов,— закончил Акил.— Это что такое? Сейчас же не сезон! Или на Нежных болотах новая бойня?..

— Кто бы удивлялся насчет бойни, клянусь всеми богами! — не выдержал омм-Алькасоол.— Не устаю тебе дивиться, светлый сьор Акил! Эдер, ты, конечно, можешь показать сьору Акилу Эларкур. Или Беллону с ее сорока озерами и железным храмом Катте-Нури. Можешь показать ему новый «лепесток Ааааму», как именуют на территориях фрагменты «небес», падаю­щие вниз, на землю. Последний такой «лепесток Ааааму» упал недавно на Втором уровне, в Гелле, и размерами достигал двадцати анниев в ширину и уж бог весть сколько в длину: глубоко в землю ушел... Да и мало ли что можно выбрать для обзора в нашем бога­том дарами богов мире? — продолжал он, и в голосе его все сильнее звучал сарказм. Акил смотрел исподло­бья.— Но позволь показать тебе место, где ты не был, кажется, всего-то несколько дней. Ведь ты, верно, го­товил свою армию вторжения вне города, чтобы не просочилась информация. Так?

— Так,— ответил «бессмертный» Ноэль, потому что Акил продолжал молчать, и молчание это станови­лось тягостным.

- Эдер!

Первый оператор Эдер тотчас же переключил экра­ны, и на них возникла знаменитая горнская площадь Двух Братьев, та самая, на которой в свое время начи­нался бунт, приведший сардонаров к власти. Редко можно было выгадать момент, когда здесь не было лю­дей. Обычно к вечеру она была наводнена гуляющими горожанами, и даже когда в свое время был введен ко­мендантский час, площадь Двух Братьев не пустовала: тут отрабатывали строевые приемы регулярные армей­ские части, сформированные из новоиспеченных сар­донаров, а гареггины тренировались в искусстве рукопашного боя, с применением холодного оружия и без него.

Сейчас на площади Двух Братьев тоже можно было увидеть людей. Правда, в большинстве своем они си­дели, а многие так и вовсе лежали на каменной мосто­вой. Акилу хватило одного взгляда на взятое крупным планом лицо, чтобы понять, в чем дело.

Оператор Эдер тотчас же переключил экраны на сигнал со второго из трех передатчиков, установлен­ных в столице сардонаров. Этот второй передатчик транслировал картинку с какой-то улочки, захватывал дворик с фонтаном и разбитым в глубине садом. У ка­менных ворот — друг на друге — лежало около двух де­сятков трупов, и гареггин на черном жеребце колол тела длинным, острым копьем.

— Гареггины не боятся эпидемии, не правда ли? — произнес Алькасоол.— Эта эпидемия и свалила треть населения Горна за пару дней. Вы же знаете сим­птомы амиациновой лихорадки, уважаемый Акил, не­даром допускаете до себя ТОЛЬКО гареггинов, кото­рые не могут быть переносчиками инфекции. Обра­щенным, я вижу, тоже доверяете: все-таки тут хоро­ший медицинский контроль...

— Я так и знал,— выговорил Акил,— я так и знал, что мор все равно перекинется в народ рано или позд­но. Ну так что ж! Что это меняет? Чему быть, того не миновать.

— А-а, вот как ты заговорил,— сказал Алькасо­ол.— Ты решил опереться только на гареггинов, неуяз­вимых и неутомимых гареггинов? Наверняка ты знал... Ты подождешь, пока эпидемия опустошит Ганахиду, пойдет на спад, а потом подсчитаешь выживших, от­следишь, кто из них еще болен, и...

— Не желаю слушать,— грубо перебил его Акил.— Я не желаю этого слушать! И довольно. Я по­нял. Тем более что я смогу теперь часто смотреть на уголки нашего мира... Подойди-ка поближе, Алькасо­ол. Не смотри на меня так уж свирепо. Конечно, я мог бы приказать отдать тебя под пытку или даже сразу убить, а уже с тебя с мертвого снять Стигматы власти, переданные тебе Леннаром...— И его взгляд скользнул сначала по диадеме-поланту, а потом перекинулся к браслету на руке Алькасоола. Акил продолжал, по кап­ле вливая в свой звучный голос доверительные ноты: — Но мне не следует так поступать, я знаю. Мы оба с тобой одного корня. Мы оба входили в орден Рев­нителей, оба служили Храму по мере разумения и спо­собностей, отпущенных нам богами. Теперь нас разве­ло по разным дорогам. Это можно исправить, и это то­лько в нашей воле. Я не играю с тобой в доверие. Ты достаточно умен, чтобы не заиграться, не пойти на по­воду, не поддаться... Я ворвался к тебе с оружием, но разве это — оружие в сравнении с тем, чем владеешь ты?

— Ты сейчас о чем, Акил?

— Я о том, во что великий Леннар наверняка посвя­тил тебя. Как своего непосредственного преемника. Плазмоизлучатели — это так, зубочистки. Челнок, на котором Леннар собирался выдвинуться из двадцать первого шлюза в Великую пустоту,— это нечто вроде лодочки, плавающей по речке. На челноке не установ­лено никакого оружия. Я не верю, что Корабль не об­ладает мощной оборонной и наступательной систе­мой. Леннар наверняка сообщил тебе. Я хочу, чтобы ты перепоручил мне то, что доверил тебе он.

— И все?

— И все.

Омм-Алькасоол некоторое время смотрел в глаза Акила, полные вызова, и потом, откинувшись назад всем корпусом, расхохотался:

— Я просто поражаюсь твоей скромности! Отчего же ты не попросил у меня планету, около которой находится Корабль? Или звезды? Вот эти острые свето­вые иглы на экранах?.. Ты мог бы попросить у меня это с тем же успехом, как и твою мифическую систему воо­ружения Корабля. Я не могу дать тебе то, что ты требу­ешь. Я не могу ничем тебе помочь.

— Вот как,— безо всякого выражения проговорил Акил.— Значит, ты отказываешься?

— Да что мне кривить душой? Если бы я располагал каким-то мощным оружием, неужели я поколебался бы пустить его против тебя?

— Ну...— проговорил Акил.— А если это такое ору­жие, которое нельзя применять ВНУТРИ Корабля?

Омм-Алькасоол не сразу и нашелся что ответить на подобное высказывание соправителя сардонаров. Он невольно прикусил нижнюю губу и не смотрел на Аки­ла, который сейчас улыбался длинной улыбкой, не от­крывающей зубов и явно с долей снисхождения...

— Вот как,— наконец вырвался из оцепенения Аль­касоол,— значит, у тебя далеко идущие планы? И про­тив кого же ты собираешься использовать оружие вне Корабля?

— А, так, значит, оно все-таки существует!

— Я просто предположил.

— Ты знаешь, Алькасоол, многие из тех, кто пред­полагал, говоря со мной, жестоко обманулись. Недав­но один такой предположил, что проживет еще долго и плодотворно — дня этак два, так это не сбылось... Так что будем говорить начистоту.

Алькасоол обвел взглядом гареггинов и посмотрел на группу своих людей, согнанных к центру Централь­ного поста, на Эдера, которого уже выкорчевали из кресла за пультом и подтолкнули поближе к другим Обращенным. Алькасоол переспросил:

— Начистоту? -Да.

— При таком-то скоплении народа?

— Мне нечего скрывать от своих боевых товарищей и собратьев по вере, — пафосно произнес Акил.— А впрочем, если ты настаиваешь, мы можем остаться с глазу на глаз.

— Уж мне-то о вере не надо...— пробормотал Аль­касоол.— Как, собственно, и не надо ничего объяс­нять касательно твоих планов вооружения. Наверное, пообщался со своими пленниками с голубой планеты, установил, что там нет ничего такого, что могло бы тебе помешать реализовать некоторые твои планы. То­лько нужно оружие, которое есть на Корабле, но до­ступа к которому ты не имеешь. И полагаешь, что та­кой доступ есть у меня... Ясно. Конечно же я тебе отка­жу. Просто потому, что ничего не знаю. А если не знаю я, первое лицо Академии, то не знает никто. И успо­койся. Конечно, я понимаю, что отказаться от этой мечты — завладеть оружием Строителей, не крохот­ными плазмоизлучателями, а настоящим! — тебя мо­гут заставить разве что боги. Да и то...

— Боги? — ухмыльнулся Акил и, верно решив, что ничто не удерживает его от убийственной откровенно­сти, добавил: — С богами мы как-нибудь договоримся. Тем более что я сам выбираю себе богов! Мне кажется, победитель Первого Храма имеет право на такую рос­кошь?

— Пусть тебе ответят твои боги,— последовал ответ Алькасоола.

И тут боги, кажется, услышали. И ответили.

Матово поблескивающий свод Центрального поста вдруг затрясся, словно по нему прокатилась крупная дрожь, и в одном месте металл начал расходиться, вы­ворачиваясь наружу, как оттопыренная нижняя губа, выражающая отвращение... Запузырились, запрыгали струйки расплавленного композита, несколько капель попало на задранные вверх лица гареггинов, и кто-то испустил стон. Гареггин с вытекшим глазом мотал го­ловой, прикрыв пол-лица правой ладонью...

Два мощных удара выбили фрагмент обшивки сво­да, и из образовавшейся бреши повалил дым. Акил вдруг поднял вверх обе руки со сжатыми кулаками и потряс ими словно в исступлении, а Ноэль, не дожида­ясь сигнала вождя, поднял раструб почти полностью разряженной «плазмы». Но не выстрелил: Акил ударил по стволу оружия, не отрывая глаз от свода Централь­ного поста.

Из пролома смотрело на него лицо Леннара.

Наверное, кому-то показалось, что это галлюцина­ция, к тому же уязвимая галлюцинация, потому что один из гареггинов метнул в это лицо нож, и, быть мо­жет, даже возникла вредная иллюзия, что попал. Ибо лицо исчезло. Из пролома по-прежнему текли струйки жиденького, бурого дыма, а потом вдруг пролился звук, как от удара тяжелым молотом по металлу, и со свода Центрального поста на пол слетела фигура. Че­ловек еще разгибался после трудного и опасного прыжка, а глаза его уже приглядывались к большому количеству людей, наводнивших Центральный пост.

На этот раз ошибиться в том, КТО это и существует ли он до сих пор, было невозможно.

Чтобы добраться до мозга Академии — даже такой странной и мало кому известной дорогой,— отряду Каллиеры потребовалось выдержать два боя и поте­рять больше половины людей. Характерно, что опыт­ные воины Обращенных гибли «обильно», по циничному выражению Абу-Керима, а вот земляне, в боль­шинстве своем люди мирных профессий (ну за исклю­чением майора Неделина, капитана Епанчина, британца Уилшоу и того же Абу-Керима), почти все уцелели. Больше остальных уроженцев Земли доста­лось расторопному китайцу Ли Сюну, он получил удар хваном между ребер, но стойко терпел. Это если не считать еще троих, что все-таки были убиты...

Гамов, который убил двоих гареггинов и отделался таким же количеством царапин, чувствовал, как каж­дую клеточку его тела переполняет мерный, торжест­венный, все нарастающий гул. Он не задумывался над тем, что будет с ним дальше, а уж тем паче не пытался представить, какие процессы сейчас идут в его орга­низме, меняющемся вследствие проникновения чу­жой плоти, чужого генотипа. Уроки, полученные им от покойного гареггина Иль-Дорана, бесспорно, сыграли положительную роль. Константин и не вспоминал, что еще совсем недавно он сам был таким же сардонаром, как вот эти смуглолицые, стройные парни с полудет­скими лицами; и не вспоминал, что он остается таким же гареггином, как и они. Он начинал уже терять чув­ство реальности. Все чаще он ощущал себя персона­жем какой-то необычайно сложной и красочной компьютерной игры, и ему даже в голову не приходи­ло, что он смертен, что он может умереть, ведь всякий раз, когда он уходил из зоны поражения или чудом ускользал из-под мощного рубящего удара противни­ка, он подспудно ощущал, что все еще можно переиг­рать. Будто у него несколько жизней. Будто этот мир — лишь один из вариантов развития событий, комбина­ция из нескольких составляющих, которые всегда можно переставить местами...

Конечно, это действовал гарегг. Легкость, отточен­ность и быстрота движений были поразительными, и Гамов, убив второго сардонара, вдруг задумался над очевидным: ведь у этих ребят такая же скорость, выуч­ка и уж верно больше опыта, так почему же умирают они, а не он, Константин?

С этого момента мысли о том, что и он может уме­реть, больше не приходили Гамову в голову.

До определенного момента.

Конечно, местонахождение секретного тоннеля указал Леннар. В том, что о его существовании до сих пор и не подозревали, нет ничего удивительного: в конце концов, общий объем отсеков Академии был та­ков, что здесь могли кануть без следа десятки таких тоннелей.

— Я строил этот Корабль, но это было так давно, что я, верно, сейчас не держу в голове и трети всех сек­ретов,— сказал по этому поводу Леннар.

В дальнейшем он не столько говорил, сколько дей­ствовал, и, быть может, именно тем, как Леннар рас­пределял людей по линиям атаки, и объясняются та­кие небольшие потери среди землян... По крайней мере, так это ощущал Гамов, чувствовавший волны живой и будоражащей энергии, исходящей от Ленна­ра. У Константина подспудно вызрело осознание того, что бывший вождь Обращенных всеми возможными способами избегает подставлять «гостей» под удары гареггинов Акила. Сам же Леннар шел первым и раз за разом выказывал никого не удивляющую удаль и оше­ломляющее мастерство, хотя следует отметить, что бы­строта, отточенность его движений, его пластика были поразительны даже для гареггина.

«Искусство боя, перенесенное через века и помно­женное на мощь, влитую гареггом,— пронеслось в го­лове у Гамова.— Неудивительно, что его соперники падают от одного коротенького, неуловимого выпа­да... С ним сейчас, наверное, не могут соперничать и «бессмертные» Акила... Ноэль, Разван. Мой хороший знакомый Исо».

Надо отметить, что во главе одного из постов гарег­гинов стоял упомянутый Разван, и он был убит Леннаром на втором выпаде...

Все, кто шли за Леннаром, не задавали вопросов, не пугались гибели товарищей и не испускали стонов, по­лучив смертельную рану. Чудесным образом в головах всех участников этого марш-броска отложилось ощу­щение, что это последний бой. И что решения судеб, выносящиеся там, где-то свыше, будут вынесены по результатам этого боя, а сейчас вот он, живой полубог, ведет их широкими коридорами и мерцающими тон­нелями Академии сквозь посты сардонаров и гибель­ные удары их хванов и бей-инкаров точно к цели.

Никто из посвященных в историю с «убийством» Леннара не стал предлагать ему называть себя проти­воборствующим гареггинам. Те, кто узнал бы его в лицо, не посмели бы поднять оружие на собственное божество.

Нет, легче и быстрее было принимать бой.

Нет смысла описывать все перипетии этого перехо­да. Многие его участники и не помнят подробностей... Многие не вспомнят никогда. Ярким финалом стала картина: Леннар выламывает предохранительную ре­шетку, забирающую широкий вход в двухметровый колодец, несколько раз стреляет из плазмоизлучателя, не обращая внимания на то, что брызги раскаленного металла прошивают его одежды и впиваются в кожу; потом прыгает вниз и, переключив «плазму» в режим точечного поражения и наскоро отрегулировав на­стройку, бьет по контурам будущего лаза... как выяс­нится чуть позже — пролома в самом своде Централь­ного поста.

Несколько мощнейших ударов мечом — и кусок металла проваливается куда-то вниз, а из колодца, из-под зубьев изуродованной предохранительной ре­шетки, валит сизый дым, потом он становится бурым, струи его перехлестываются под потолком секретного тоннеля, и становится непросто дышать.

Не глядя и не думая, а доверив себя только лишь бе­зошибочному инстинкту, Костя Гамов прыгает вслед за Леннаром и оказывается посреди ярко освещенного пространства, между дугой гигантского пульта управ­ления, обводящего большие полусферические экра­ны, и внушительной группой бойцов, в которых не­сложно определить гареггинов.

— Ну что же,— сказал Леннар,— я вижу, тут весело. По всему, Алькасоол, ты удачно используешь полно­мочия, которые я тебе передал.

Тот долго смотрел на длинные дайлемитские одея­ния Леннара с черными дырами от раскаленных ме­таллических брызг, и наконец сказал:

— У меня почему-то всегда сохранялось убеждение, что ты еще вернешься. Ну вот... оно меня не обмануло. Ну что же вы?! — повернулся он к замершим с мертвы­ми, ничего не выражающими полудетскими лицами гареггинам.— Это я могу стоять перед ним спокойно, ведь для меня он только предшественник на высоком посту... А для вас-то он бог! Как вы встречаете своего бога, недоумки?!

После этих слов Алькасоола могло произойти все, что угодно. Нож, брошенный по неуловимому знаку Акила точно в сердце главы Академии, тоже мог про­чертить свою линию развития событий. Но нет... Ни­чего подобного. Гареггины знали, как следует себя ве­сти, когда встречаешь высшее существо, возносимое ими в молитвах, заговорах и боевых кличах. Они даже не оглянулись на Акила, без разрешения которого, ка­жется, неспособны были даже отправлять свои естест­венные человеческие потребности. Да и не совсем лю­дьми они были... Эти не совсем люди один за другим становились на колени в помещении Центрального поста и одновременно высоко поднимали над головой оружие.

Характерно, что Акил поступил точно так же.

В то время как сардонары приветствовали своего идола, около десяти людей Каллиеры — Неделина по­следовали примеру Леннара и оказались в захвачен­ном людьми Акила Центральном посту. Помимо уже упоминавшегося Гамова среди этого десятка смелых были сами Каллиера и Неделин, а также капитан Епанчин и Абу-Керим. Прочие — по прямому распо­ряжению Леннара — остались в резервном тоннеле.

— Такое впечатление, что вы меня ждали,— при­ветливо сказал Леннар.— Кто из вас Акил? А то я ни­как не удосужусь познакомиться с ним лично.

— Я,— четко ответил Рыжеволосый.— Сложите оружие, я прошу тебя, великий Леннар. Богу не к лицу размахивать глупым железом. Пусть даже это железо плюется огнем.

— Плюется огнем? Давно не слышал такой поэти­ческой характеристики плазмоизлучателей. Наку, ко­торые называют их «Дитя Молнии», точно понрави­лось бы. Верно, Беран А? — повернулся он к воину-наку, также последовавшему за ним в пролом.— Хорошо. Спрячьте оружие. Или ты, Акил, думаешь, что мы дол­жны отдать его вам?

Акил промолчал.

— Ну что же, передаешь власть? — печально спро­сил Леннар, оборачиваясь и окидывая быстрым взгля­дом экраны. Сейчас на них была Земля.— Сардонары решили сосредоточить в своих руках всю ее полноту? Мудрый Акил вообще не любит делиться — ни с кем, даже с тем, кого он в глаза мило иминует богом. Что уж говорить о тебе, омм-Алькасоол?

— А о нем и нет смысла говорить,— произнес Акил, выходя из рядов гареггинов и оказываясь напротив Леннара.

Оба они, и предводитель сардонаров, и тот, чья осо­ба являлась объектом поклонения этой древней секты, были приблизительно одинакового роста и телосложе­ния, и даже в выражении лиц прослеживалось что-то общее.

— Об омм-Алькасооле больше нет смысла гово­рить, раз появился ты, великий Леннар,— повторил Акил.

— Обойдемся без эпитетов. Ты вломился в Центра­льный пост, залил кровью пол-Академии, убил много Обращенных. Что тебе нужно? Довольно жертв, обра­щайся напрямую ко мне. Обещаю, ты получишь ответ, который в конечном счете УСТРОИТ тебя.

Многие вздрогнули, услышав эти слова. Это было весьма недвусмысленное заявление, и даже по толпе бесчувственных гареггинов прокатилось нечто вроде недоуменного и тревожного гула.

— Не сомневаюсь,— тихо сказал Акил, и его губы дрогнули.— Не сомневаюсь, что ты можешь даровать нам многое. Я все-таки хотел бы поговорить при мень­шем скоплении народа. Нужно удалить отсюда людей.

— Тут в основном твои люди, Акил,— вмешался Алькасоол.— Все же остальные — Обращенные, кото­рым Леннар совершенно доверяет.

Лейна и Гамов стояли за широченной спиной майо­ра Неделина, и Костя видел, что девушка уже открыва­ет рот, чтобы сказать: нет, далеко не все тут Обращен­ные!.. Наверное, ее дядя был бы весьма удивлен, найдя свою племянницу в свите самого Леннара, прибывшей в Центральный пост столь экстравагантным образом.

Константин обхватил девушку за плечи одной ру­кой, а второй ловко зажал ей рот.

— Тише ты,— прошептал он.— Ты что, не видишь, что тут решается судьба всех нас? Еще успеешь поздо­роваться с дядей Акилом!

Соправитель сардонаров приказал части своих лю­дей удалиться, и в помещении Центрального поста осталось только около десятка гареггинов, в их числе конечно же «бессмертные» Ноэль и Исо. Леннар не стал следовать примеру Акила и оставил в Централь­ном посту всех до одного Обращенных, находившихся здесь в момент вторжения сардонаров. Они просто отошли к дальней стене и переговаривались, не отры­вая взглядов от тех, кто будет решать их судьбу. Рядом с Леннаром остались только те, с кем он вместе пришел в Центральный пост. В их числе особо оберегаемые им земляне.

— Я слушаю тебя, Акил.

Соправитель сардонаров тряхнул длинными воло­сами и проговорил:

— Я не думаю, что у тебя есть какие-то иллюзии, Леннар. Я не удовлетворюсь малым. У меня много же­ланий, и я думаю, что ты как раз тот, кто может выпол­нить все эти желания. Единственный. В фундаменте Первого Храма,— продолжал Акил,— демоны знают в какие века был замурован боевой летательный аппа­рат, которые в косноязычной жреческой манере долго именовали «колесницей Ааааму». Как будто богам нужны колеса! Я видел этот аппарат. Я видел его воо­ружение, хотя до конца не понял, как этим вооружени­ем пользоваться. Мне даже удалось выстрелить из пушки, составляющей часть вооружения этого аппара­та. Один выстрел испарил тела восьми человек. Они попросту исчезли! Вот такое оружие. И я уверен, что таких аппаратов на Корабле много. Нужно просто знать, где искать. Более того, я знаю, что на Корабле есть оружие. Настоящее оружие...

— Можешь не продолжать,— перебил его Лен­нар.— Я прекрасно тебя понял. Ты напрасно требовал этого у Алькасоола, я не передавал ему таких секретов. Ты знаешь, чего просить, Акил, и хорошо чувствуешь  момент, когда это уместно сделать. Оружие Корабля... Да, таковое существует, и конечно же мне известно, как активировать эту систему; известно, где следует искать боевые корабли. Они находятся в законсерви­рованном эвакуационном отсеке. Но дело в другом... А что будет, если я откажу тебе, сардонар? Если я скажу «нет»? Что будет?

— Ну что же... Тебе известно, как мои люди чтут твое имя. Все сардонары возносят молитвы в твою честь. Мы окажем тебе все полагающиеся почести и никто не посмеет тронуть тебя.— Губы Акила скриви­ла мимолетная усмешка.— Ты будешь нашим знаме­нем, нашим символом веры. Ну а все остальные, те, кто прислонились к тебе, будут умерщвлены. Ну и про­чие Обращенные... Что тебе до них? Ядро их уже в моем распоряжении, уничтожено или пленено, а са­мые благоразумные перешли на сторону сардонаров, и будут еще такие же переходы... Так что Академия по­вержена точно так же, как и Храм. Земли Ганахиды всецело под моим контролем, равно как и половина городов-государств Кринну и часть Арламдора. И остальные никуда не денутся — теперь-то, когда я в сердце мира!

— Ну скорее в мозговом придатке,— тихо произнес Леннар.— Ты еще не утомился перечислением своих побед и заслуг, Акил? Я понял тебя. Давай по существу.

— Я просто еще добавлю, что я все равно доберусь до сути. Открою любые двери, взломаю любые замки и подберу любые коды, так что рано или поздно оружие Строителей будет в моем распоряжении. А зачем так, если ты одним словом можешь спасти столь многих и сделать еще большее количество людей вечно тебе бла­годарными?

— Под этими потенциально «благодарными» следу­ет понимать тебя и твоих гареггинов, что ли? — пере­спросил Леннар.

-Да.

— Ну что же, ты изложил очень убедительно, Акил. Я не стану пытаться тебя переубедить. Не к лицу нам с тобой размениваться по мелочам, правда? Вот что я тебе скажу.

Соправитель сардонаров впился в лицо Леннара су­зившимися, острыми зрачками. Ноэль наклонился к его уху и произнес:

— Берегись, Акил. Его слова слишком легковесны и обманчивы. Он хочет тебя обмануть.

— Разве я просил у тебя совета? — не поворачиваясь к «бессмертному», бросил тот.

— Мертвые не смогут обратиться за советом...

— Мертвые? Ты думаешь, что они попытаются меня убить? Сейчас, когда мы контролируем Акаде­мию? Когда все переходы из основного транспортного сюда заблокированы и к ним уже не может подоспеть помощь?

— Могут. А что касается помощи... так ведь никто не подозревал о существовании тоннеля, по которому они сюда пришли. Отчего ты исключаешь новые нео­жиданности, новые открытия?

— Не лезь,— качнул головой Акил.— Когда потре­буется, я сам обращусь к тебе! Пресветлый сьор Лен­нар, я готов выслушать тебя.

По торжественности и почтительности этих слов никто бы и не предположил, что человек, их произно­сящий, готов пролить кровь того, кому эти слова адре­сованы, в любой момент...

— Я буду откровенен,— сказал Леннар.— Я разоча­ровался в людях, которые населяют Корабль. В конце концов, я так и остался для них чужим, и нет смысла пытаться переродить даже самых лучших и талантли­вейших из них. Я хочу покинуть Корабль с теми, кого я сам назову. Остальные пусть живут под спудом той власти, которую они заслуживают. То есть под твоей властью, Акил. Едва ли ты смиришься с тем, что мне будут возносить божественные почести. Даже если бы я не стал реально касаться рычагов твоей власти. Ведь ты дальновидный и коварный человек...

— Вот я не понял, мудрый Леннар, то ли ты меня хвалил, то ли хулил.

— А сейчас такое время, что даже самая искренняя похвала может обернуться проклятием,— сказал тот.— Теперь второе условие.

— Второе?

— Да. А ты предполагал, что я удовлетворюсь одним-единственным?

— Я уже не рискую предполагать,— с кислой усмешкой ответил Акил.

— И это верно. Так вот, второе мое условие — и оно начнет выполняться с того момента, как мы заключим с тобой соглашение: Корабль должен уйти из этой пла­нетной системы. Здесь единственная обитаемая пла­нета, и сардонарам нет места на ней.

— Почему ты так думаешь?

— А ты полагаешь, что, после того как ты убил часть послов, тебя захотят увидеть на их родине? Ничуть не бывало, Акил. Корабль должен уйти. Я сам уведу его с орбиты спутника Земли и задам курс по удалению из планетной системы. И ты не посмеешь изменить этот курс. Собственно, ты и не сможешь, а когда разбере­шься в космонавигации и все-таки сможешь, будет уже слишком поздно.

— Ты откровенен, великий Леннар,— холодно ска­зал Акил, и за его спиной лязгнул металл: кто-то из га­реггинов определенно волновался.

Последовал спокойный ответ:

— Ну так что же? Ты принимаешь мои условия? Условия божества, вами столь чтимого? — При по­следних словах на губах Леннара появилась вызываю­щая усмешка.

— Ты же сам сказал, что нет смысла размениваться на мелочи,— произнес Акил.— А кого же ты хочешь взять и на чем собираешься покинуть Корабль? Куда — об этом я не спрашиваю, это не моя забота.

— Не беспокойся. Со мной уйдут немногие. Наро­ды Верхних и Нижних земель пусть уйдут под тебя, мне это безразлично,— произнес Леннар без всякого выра­жения. Но в глазах его загорелся тусклый, матовый от­блеск, опытному физиономисту показавший бы, что не так уж он и равнодушен, этот обожествляемый че­ловек из давно сгинувшей эпохи, с давным-давно по­гибшей планеты.

— Хорошо. Я... но мне...— выдавил Акил, внезапно поддавшись некоторой растерянности.

Гамов, наблюдавший за ним, не будучи замечен­ным, поспорил бы на что угодно, что в полном вариан­те эта скомканная полуфраза Акила должна бы развер­нуться примерно вот во что: «Я выпустил бы тебя с теми, кого ты назовешь, но мне нужны гарантии, что я не буду обманут». Понятно, что нельзя отпускать такие фразы в адрес того, кому возносят молитвы твои под­чиненные. Даже Ноэль, едва ли признающий божест­венную или даже полубожественную природу Ленна­ра, стал бы сомневаться в том, что тот сдержит свое слово.

Леннар отозвался:

— Можешь не уточнять. Я тебя понял. Ну что же, твое слово!

— Мое слово,— повторил Акил.— Я принимаю твои условия.

— Рад, что мы договорились. Правда, переступили через кровь многих Обращенных — ну так что же... Сейчас мы переместимся в Центральный пост. Уже там, на месте, я вручу тебе требуемое.

Акил вздрогнул:

— В Центральный... пост? То есть? Боги и демоны!.. А мы где сейчас находимся?

— Это аварийный Центральный пост. Вспомогате­льный. Основной же был оставлен Строителями. Их вытеснили оттуда восставшие, подстрекаемые жреца­ми Купола. Впрочем, зачем тебе эти утомительные по­дробности, вытащенные из пыльной груды веков, храбрый Акил? Мы отправимся туда немедленно. Из основного Центрального поста мы и запустим оборон­но-наступательную систему Корабля. Это очень про­сто. Просто и наглядно. Ты сам увидишь, Акил, как за­пускается легендарное оружие Строителей.

При этих словах Леннара у Гамова вдруг тоскливо сжалось и запрыгало сердце. Тошнота подступила к горлу, продралась по пищеводу, заставила судорожно сократиться стенки желудка. Следует заметить, что не один только Константин Гамов почувствовал себя не в своей тарелке..: Другой гареггин, «бессмертный».Но­эль, коснулся рукой локтя соправителя сардонаров и проронил тихо, но внятно: . .

— Ты ему веришь? Что он вот так просто отдаст тебе власть?

— У него было много времени вернуть ее себе при куда более благоприятных обстоятельствах. Ему доста­точно было бы вернуться в Академию, чтобы эти Обра­щенные снова провозгласили его своим вождем,— бы­стро ответил Акил.— Зачем же ему сейчас идти на огромный риск? Он непохож на самоубийцу.

— Как знать, как знать,— прошептал Ноэль.

ЦП-2, основной

Он в самом деле был точной копией Центрального поста, недавно героически взятого сардонарами. Разве что примерно вдвое больше, но — те же экраны, та же гигантская дута пульта, и только нет в огромном поме­щении голографической проекции Корабля, а вместо него — вокруг пролома в полу — изломанные белые кости. И нет смысла гадать, сколько веков они тут ле­жат, потому что и без того ясно.

— Оборудование частью разбито,— сказал Леннар, хотя все, о чем он говорил, было перед глазами.— Но нам только ввести код...

— Код? — переспросил Акил.

— Именно.

Два десятка гареггинов за спиной Акила сомкну­лись плечами. У гареггинов превосходно развиты жи­вотные инстинкты, в основном за счет человеческого начала, и, верно, они почувствовали в том тоне, каким было произнесено единственное это слово, смутную угрозу себе и своему повелителю.

— Какой код?

— Обычный. Двенадцатизначный. Если угодно, ты можешь ввести его сам, Акил.

В ЦП-2 повисло напряжение. Свидетели этой сце­ны, общим числом около тридцати, замерли. Наконец Акил запрокинул голову, отчего его длинные волосы рассыпались по плечам, и рассмеялся:

— Это не дело простых смертных, великий Леннар! Сделай уж все сам, а мы будем благодарить тебя и воз­носить молитвы.

— Ну хорошо,— медленно проговорил Леннар и, обернувшись, посмотрел на своих сопровождающих.

Среди них были все те же: глава Академии омм-Алькасоол, Каллиера, Епанчин, Неделин, Абу-Керим, Гамов, Лейна... Еще трое...

Трактирщик Снорк.

Именно на нем остановились глаза недавнего вож­дя Обращенных. Снорк беспокойно заерзал под этим пристальным, немигающим взглядом и машинально подался назад, но Леннар перехватил его руку и сказал:

— Алькасоол, передайте браслет. Да-да, тот, из чис­ла Стигматов. Не мне, Снорку.

Трактирщик выпучил глаза и уставился на один из двух легендарных Стигматов власти Леннара, знаме­нитый артефакт, о котором шли непрерывные толки во всех землях и городах. Артефакт лежал у него на ла­дони, поблескивали серебристые нити инфоблока, светилась сенсорная панель, и трактирщик Снорк смотрел на нее с благоговением... Леннар подвел Снорка к одному из сегментов пультовой дуги, движе­нием широкого рукава смахнул пыль с наклонной по­верхности и откинул панель. Открылось гнездо кон­такта, которое Снорк сравнил про себя с отпечатком лошадиного копыта. Леннар произнес:

— Вложи сюда браслет. Видишь светящуюся поло­ску? А теперь видишь вот эти клавиши с засветивши­мися значками? Нажимай, я буду диктовать цифры. Ведь ты хорошо разбираешься в цифрах, хозяин Снорк?

— Дядя Акил очень мрачен,— тихо произнесла Лейна, наблюдавшая попеременно то за соправителем сардонаров в плотном окружении группы его гарегги­нов, то за Леннаром, который, возвышаясь над щуп­лым и низеньким Снорком, указывал тому, что следует делать.

Кто бы мог подумать, ЧТО делает Снорк и кем он станет для населяющих Корабль народов, пусть даже чисто номинально...

— Все,— сказал Леннар, поворачиваясь к Аки­лу,— я выполнил свою часть договора. Ты получил свое оружие.

Акил ответил сдержанно и с достоинством:

— Я благодарю тебя. Но все-таки хотелось бы уви­деть...

— Можешь не продолжать. Часть экранов здесь разбита, но сейчас наладим уцелевшие. Эдер, отрегу­лируй,— кивнул он первому оператору.— Работают?

— Как ни странно...— бросил Эдер.

Леннар подошел к консоли пульта и, сверившись с колонкой данных, проплывших по правому краю каж­дого из засветившихся целых экранов, коснулся не­скольких клавишей. На экранах выплыла пыльно-се­рая равнина, упирающаяся в отрог невысоких гор, ко­торые всегда присутствуют в месте примыкания Уров­ней к Стене мира — к корпусу Корабля. Соправитель Акил и его гареггины смотрели на то, как на серой, плоской поверхности этой равнины возникла вдруг геометрически правильная черта разлома протяжен­ностью не меньше нескольких сотен анниев. Проем начал расширяться, и, когда искусственный прямо­угольный котлован достиг не менее чем пятидесяти анниев в ширину, из его глубины с легким гудением начала подниматься площадка. На ней было восем­надцать летательных аппаратов — точно таких же уни­версальных летательных модулей, как замурованный под фундаментом Первого Храма...

— Да! — воскликнул Акил, и его глаза торжествую­ще сверкнули.— Да,— повторил он, но тут же накат восторга был приглушен мыслью, которая все равно пришла бы в его светлую рыжеволосую голову рано или поздно... А так лучше рано: если Леннар в любой момент мог укомплектовать армию Обращенных вот такими аппаратами, против которых не устоит ника­кая армия, да пусть даже миллионная,— так отчего же он не сделал этого?

Вопрос этот Акил тотчас же переадресовал бывше­му вождю Обращенных. Леннар повел плечами:

— Ты же говорил, что пробовал стрелять из борто­вого оружия модуля? Ну и?.. Если бы я применял аннигиляционные бомбы и крупнокалиберные плазменные пушки, которые на порядок сильнее ручных «плазм», то от городов остались бы одни руины, а насе­ление сократилось бы вдвое или втрое.

— Неубедительно,— негромко сказал Акил.— Для достижения иной цели хороши любые средства и не бывает СЛИШКОМ больших жертв. Зато война за­кончилась бы, не начавшись.

— Тебя привлекает власть над королевством тру­пов? Владычество в стране развалин? Ну что же, дер­зай, милосердный Акил! Вот только подожди, пока я и названные мною люди покинем этот славный мир. Кстати. Я показал тебе только одну подземную базу модулей, вышедшую на поверхность. Таких баз шест­надцать — по две на каждом Уровне.

— Боги и демоны!..— произнес гареггин Исо, кото­рый во время этого разговора не отрывал взгляда от эк­ранов основного Центрального поста.— Это еще не все, многоустый Акил... В горном кряже открывается проход!

— А как ты думал? — отозвался Леннар.— Конечно. Эти модули не только для внутреннего пользования, я бы даже сказал — совсем не для внутреннего, и потому в корпусе Корабля открываются дополнительные шлюзы.

У Акила перехватило дыхание:

— Это что же... Стена мира раскроется — и Верхние и Нижние земли выплеснут свое дыхание в Великую пустоту... в космос?

— Сформулировано несколько наивно, но в целом верно. Нет, Акил, Стена мира не раскроется. Просто возникнет доступ к резервным шлюзам, только и все­го. Их нужно еще регулировать и частично восстанав­ливать, а на это у тебя пока что недостает знаний. Да и сил... Впрочем, все это можно восполнить, если дейст­вовать с умом,— продолжал Леннар, глядя в одну точ­ку перед собой и обозначая на лице блуждающую полуулыбку, бледную, опасную,— так что у тебя будет на что потратить свой пытливый ум и тягу к новому... в том числе и к новому оружию. Это еще не все сюрпри­зы для тебя и твоей новой господствующей расы, Акил. Модули — игрушки. Сущие игрушки в сравнении с главным бортовым калибром, с внешними поясами вооружения,— вдохновенно вел свою речь Леннар, и соправитель сардонаров бледнел, начиная осознавать, какая громада потревожена и приведена в движе­ние.— Ты же сам хотел, чтобы я рассказал тебе о систе­ме вооружения, которой снабжен этот Корабль, вер­но?

— Верно,— подтвердил Акил.— Если ты думаешь, что я робею перед секретами древних Строителей, из чьего поколения и ты, пресветлый Леннар, так это на­прасно. Я слушаю тебя! Я готов слушать до тех пор, пока не свершится все обещанное по нашему с тобой договору.

— Не забывай и о своих обязательствах по догово­ру,— тихо сказал человек из поколения Строите­лей.— Хотя пренебречь им тебе не позволили бы соб­ственные люди. Все-таки нужно учитывать особенно­сти вашей веры... Эдер! Переключи экраны на внеш­ний пояс обороны...

Акил увидел светло-серую рубчатую поверхность, выпирающие гигантские ребра, дуги обтекателей и ма­тово поблескивающий орудийный пояс, в массиве ко­торого раскрылись и выдвинулись раструбы излучате­лей аннигиляционных мортир, под которыми показа­лись хоботки плазменных пушек. Мортиры и пушки казались совсем крошечными на фоне серой громады Корабля (хотя в поле зрения и попадал совсем неболь­шой фрагмент поверхности внешней обшивки корпу­са).

Наверное, рыжеволосый верховный сардонар и не сразу понял, что именно так выглядит его родной мир, в котором он появился на свет и прожил всю свою жизнь, СНАРУЖИ. Гамов, который наблюдал за ли­цом первого сардонара, подумал, что сходные чувства, верно, испытывал Юрий Гагарин, первым из людей увидавший нашу Землю извне, со стороны.

— Вот так,— сказал Леннар,— я выполнил свое обещание, Акил.

Тот склонил голову и откликнулся:

— А я выполню свое. Ты волен покинуть Корабль с теми, кого сам назовешь, предварительно изменив курс, как ты оговаривал. Я всецело полагаюсь на твое слово, великий Леннар.

«Еще бы ты не полагался»,— подумал Гамов, кото­рый продолжал наблюдать за лицами гареггинов. Обычно бесстрастные, сейчас они отражали какой-то глубокий религиозный транс. Гамов подумал, что, от­дай им сейчас Леннар приказ уничтожить Акила, они исполнят это.

Но у Леннара были другие планы.

Нежные болота, несколько дней спустя

— Я не понимаю, зачем он отдал Акилу ключи к на­шему миру,— произнесла Лейна.

— Ну-у! Эти ключи еще подобрать надо. Не так все просто. Акил даже с помощью Большого совета сардо­наров еще не скоро разберется с управлением систе­мой обороны, которую открыл ему Леннар. К тому времени нас тут не будет,— ответил Костя Гамов.

Лейна взглянула ему в лицо большими темными глазами и медленно выговорила:

— А куда... мы денемся?

— Леннар же сказал: мы оставим Корабль,— неско­лько озадаченный, ответил землянин.

— Я так просто... Не обо всех. Только о нас. Вот ты говоришь, Костя, оставим Корабль. А как мы его оста­вим? Как мы его оставим, Костя? Я даже не говорю: улетим, переместимся с помощью Элькана... Я о дру­гом. Я больна «длинной» амиациновой лихорадкой. Ты гареггин, и это тоже неизлечимо, невыводимо. По крайней мере — пока, на настоящий момент. Вне это­го Корабля нет никаких способов выжить, хотя я и не представляю, как это — быть ВНЕ моего мира! Ты уро­женец своей планеты, ты был там, снаружи, тебе легче. Хотя что там легче! — воскликнула она вдруг, мотнув головой так, что длинные каштановые волосы хлест­нули по лицу и Гамова, и ее саму.— Если Элькан не найдет средства, то зачем нам покидать это место? Лично я буду бродить около этих зловонных болот до тех пор, пока болезнь меня окончательно не пригвоз­дит к земле, а потом не сделает частью этой вонючей жижи!

На ее щеках горел румянец. Глаза сверкали. Тонкие пальцы впились в ладони. Гамов попытался сконстру­ировать вменяемый ответ на все то, что она только что сказала, но не нашел слов. Он поднял лицо. Точно над их головами на высоте добрых две сотни анниев висел обведенный пепельным свечением летательный мо­дуль с наблюдателями из числа высокопоставленных сардонаров. Вообще, следует сказать несколько слов о том, что произошло за эти дни, после того как на са­мом высоком уровне был заключен договор. Договор Леннара — Акила, божественный пакт о ненападении, как именовали его остряки из землян.

Акил и (пока что) два десятка лично отобранных им наиболее понятливых гареггинов быстро освоили управление грозными боевыми модулями. При помо­щи аппаратов они принялись подавлять сопротивле­ние всех тех, кто еще не принял власть сардонаров и предпочитал либо склоняться под Обращенных, либо сохранять приверженность древней религии Благоле­пия, доверив власть храмовникам. Либо вовсе провоз­глашать независимость и заявлять, что любая из трех мировых сил — Храм, сардонары, Обращенные — не имеет к ним никакого касательства. К независимости особенно тяготело население Кринну и Арламдора — Шестого и Пятого уровней Корабля. Эта тяга к самоопределению и независимости, однако же, силь­но пошла на убыль, сразу после того как были сожже­ны с воздуха два города, причем вместе с большей ча­стью населения. Такое оружие было в диковинку: один выстрел с модуля уничтожил сразу несколько кварта­лов, причем часть строений куда-то пропала вовсе, а оставшиеся фрагменты разлетелись в радиусе неско­льких белломов. Те, кто стал этому свидетелем, не за­будут никогда...

Неудивительно, что за несколько дней использова­ния модулей Акил и его гареггины одержали едва ли не больше побед, чем за все время, истекшее с момента появления сардонаров на мировой авансцене...

Обожествление Леннара сардонарами разрослось до гигантских масштабов. Если раньше многие произ­носили молитвы и ритуальные заговоры с его именем только потому, что так предписывал канон, то теперь он был обожествляем совершенно искренне и истово. Конечно же только БОГ мог дать сардонарам такое со­вершенное, такое убийственное и всесокрушающее оружие.

В силу тех же причин многие Обращенные не таясь называли Леннара предателем. Кто-то даже взывал к мести... Впрочем, в отсеках Академии хозяйничали на­местники Акила и Грендама, колонии, гарнизоны и опорные пункты Обращенных на территориях Верх­них и Нижних земель в большинстве своем думали об обороне собственных позиций или уже капитулирова­ли после налета убийственных истребителей Акила.

Были возмущенные голоса и среди тех, кто остался верен Леннару. Они съехались в Дайлем со всех земель. Однако их оказалось до смешного мало. Эти-то вер­ные люди — во главе с омм-Алькасоол ом, бывшей правительницей Ланкарнака Энтолинерой и альдом Каллиерой — хоть и последовали за своим вождем в земли Кринну, к Нежным болотам, где под руководст­вом Элькана затевалось большое дело, большой экспе­римент, все равно иной раз говорили так:

— Он сам отдал Акилу огромную власть. Значит, он считает, что сардонарам удастся править более счаст­ливо?

Ну чем-чем, а счастливым начавшееся мировое правление сардонаров назвать было решительно нель­зя. Нет, не только из-за войны, разрушения городов, из-за больших людских потерь. Было еще одно, едва ли не самое грозное: эпидемия. Она уже выела Горн, как червь выедает изнутри плод, она расползлась по всем землям Ганахиды и просочилась на другие Уровни. Последнее пока что только предполагали, но эпиде­мия — она как молния: узнаёшь о ней только тогда, когда она поражает. И в тот момент, когда ты наконец понимаешь, что болен, болезнь начинает прогресси­ровать с ужасающей быстротой, она захватывает из­нутри и пожирает тебя снаружи. Впрочем, те, кто уз­нал, КАК это бывает, уже никому ничего не ска­жут — ни в Горне, ни в иных городах и землях: сначала неистовое головокружение, серые пятна перед глаза­ми, потом начнут на время отниматься руки и ноги. Принятая пища извергается назад вскоре после трапе­зы. Грядет мучительное удушье: станут отказывать лег­кие, а сердце будет то бешено колотиться, то замирать, биться едва ли не вдвое медленнее. Почти совершенно пропадет голос, выродившись в какие-то мерзкие хри­пы и визги: болезнь затрагивает и голосовые связки, и язык. Появятся зловонные язвы на коже, истончатся кости рук и ног, которые начнут ломаться при ходьбе или другом не самом значительном усилии. Затем на­ступит тьма, наполненная дикой и непереносимой му­кой, где смерть — только избавление.

Акил и Трендам решили проблему эпидемии в Гор­не очень просто: они объявили каждого заболевшего личным врагом великого Леннара, а амиациновую ли­хорадку — наказанием за грехи. Так жертвы одним движением прихотливой мысли Акила были превра­щены из жертв в виновников всего и вся. Гареггины согнали всех, кого выловили, на площадь Двух Брать­ев, способную вместить хоть все население двухсотты­сячного города. Два модуля, повиснув над площадью, ВЫЛЕЧИЛИ страдальцев за рекордно короткое время.

Впрочем, это в прямом смысле было актом мило­сердия. Для знающих, что такое амиациновые муки...

Акил и Трендам разработали и внедрили ряд карди­нальных мер по пресечению распространения эпиде­мии. Так, помимо прочего, были закрыты ВСЕ прохо­ды между Уровнями. Право на перемещение между территориями сохраняли только неуязвимые для амиацина гареггины. Были подняты из архивов Академии и Храма все имеющиеся в распоряжении методики вы­явления болезни на ранних стадиях. Все сардонары, у которых обнаруживалась амиаииновая лихорадка, уничтожались собственными же собратьями — понят­но, при полном соблюдении мер предосторожности, чтобы не заразиться самим.

Характерно, что на своих местах остались практи­чески все высокопоставленные Обращенные, как-то: первый оператор Эдер, магистры Академии, ну и, само собой, еще раньше обозначившие свое отношение к Акилу эрм Кериак-Йол и начальник основного транс­портного отсека Ихил. Третьего предателя, сьора  Бельтара, уже не было в живых: его убил один из людей Ингера.

Сам Ингер конечно же был в стане Леннара. Лагерь последнего на Нежных болотах оставался одним из по­следних мест на Корабле, где не установилась хотя бы формальная власть сардонаров. (Ну а дауд бир-Дайлем уже успел продекларировать свое благоговение перед соправителями Акилом и Грендамом и, выстроив пе­ред дворцом всю дворцовую стражу, приказал воинам петь гимны, восславляющие Леннара. Если бы они уз­нали, что двое бойцов этой дворцовой стражи недавно удостоились чести пасть от руки самого божества, гим­ны, верно, были бы еще громче и истовее.)

Итак, Костя Гамов, Неделин, Абу-Керим, Епанчин, Камара, Неделин и другие земляне из числа тех, что уцелели в мясорубке в Академии, вернулись в окрестности Дайлема вместе с остатками отряда Кал­лиеры и примкнувшими к ним Обращенными из Ака­демии. Последних было немного, всего лишь пара со­тен, и, таким образом, на Нежных болотах собралось немногим более трехсот пятидесяти человек, желаю­щих получить от жизни чуть больше, чем существова­ние под милосердной властью сардонаров. Пусть даже в новых горизонтах и с новыми возможностями...

Обстановка в лагере была очень напряженная. Об­щение было сокращено до минимума. Даже самые раз­говорчивые старались перебрасываться коротенькими и ни к чему не обязывающими фразами, словно вер­нулся нелепый мракобесный закон Семи слов, данный Храмом для исполнения людьми простого звания и за­прещающий употреблять в одной фразе больше озна­ченного количества слов. Немногие могли позволить себе общаться по-иному... Да и то ни до чего хорошего не договаривались, как вот Гамов и Лейна.

А модуль, в котором находился среди прочих гареггин Исо, все висел над Нежными болотами. Время от времени он срывался с места и проходил все болота из одной оконечности до другой, а потом взмывал вверх, высоко-высоко, почти до уровня «небес», и из кабины был виден серый пласт перекрытия верхнего Уровня, скучный и бугристый, с бурыми наплывами, похожий на опрокинутую пустыню. Впрочем, «небеса» были та­кими не везде, тусклые сегменты перемежались ярко освещенными — белыми, ярко-желтыми и алыми, и свет бил в глаза с такой силой, что не спасал и оптиче­ский фильтр кабины. К таким «небесам» сардонары подлетать не рисковали, опасаясь за свою жизнь; хотя, бесспорно, и не могли знать земной легенды об Ика­ре...

Отсюда, сверху, удивительные картины открыва­лись скучающим повелителям Верхних и Нижних зе­мель. Жирные пласты болот простирались на три­дцать — тридцать пять белломов в длину и в иных мес­тах раздавались до пяти километров в ширину. Берего­вая линия была весьма разнообразной: болота наплывали и на осыпающиеся каменные глыбы, и на заросли угнетенных карликовых деревец, перемежа­лась чередой глубоких балок, заполненных меняющей цвет жижей и пускающих большие сернистые пузы­ри... Но в том месте, где раскинулись лагерем люди Леннара — Элькана — Каллиеры, болота были вынуж­дены отступить. В их толще была выбита огромная дыра, и чтобы ее не захлестнуло, задавило всей неиз­меримой илистой массой, болота удерживали уже не каркасы силовых полей, а вполне материальная ка­менная стена, наведенная и скрепленная Большим транспортером. На отвоеванном у болот пространстве виднелась крыша медицинского центра Строителей, поднимающегося из придонных осаждений теперь бо­льше чем на половину своей высоты.

Здесь священнодействовал Элькан.

Он собрал два Больших биотранспортера и неско­лько Малых. Кроме того, он отрегулировал примерно треть оборудования медцентра — ту его часть, которую он намеревался задействовать в своей работе в целом и в своем финальном эксперименте в частности.

Отвоеванный у Нежных болот участок суши и фраг­мент берега, на котором при помощи тех же Больших биотранспортеров на скорую руку возведено что-то вроде казарм, были обнесены привычным барражем; несколько маячков охранной системы были вознесе­ны на высоту тридцати анниев и зафиксированы при помощи трех гравиплатформ. Такая система безопас­ности, впрочем, могла предупредить разве что визиты «бродячих» гареггинов и тех смельчаков из числа дайлемитов, что Набирались духу посмотреть, «что такое деется на этих жутких болотах».

— Такое не может продолжаться долго,— угрюмо сказала Элен Камара в один отнюдь не прекрасный день, когда на ее глазах на береговой линии болот вы­ткался из сумрачного серого воздуха очередной экспе­риментальный блок Элькана, внутри которого на этот раз находились птицы. Опыты с перебросками живой плоти шли вовсю...— Я не понимаю, о чем думают эти местные... Мне совершенно неясна их логика. Это уже не привело ни к чему хорошему, а дальше будет только хуже.

— А я полагаю, что нам нужно взять одну из гравип­латформ и двигать к шлюзу, который выведет нас в от­крытый космос, а там как бог даст, и на все воля его... бу-бу-бу...

Так как нанотехнолог Хансен пробубнил эту фразу в который уж раз, француженка даже не стала делать вид, что прислушалась к его словам, а просто развер­нулась и досадливо махнула рукой. Однако случив­шийся тут поблизости капитан Епанчин сказал, обра­щаясь к обоим собеседникам:

— А что тут думать? Профессор Крейцер, как обыч­но, увлечен экспериментом и ничего вокруг себя не видит. Даже того, что Акил уже владеет мощным ору­жием, которым он всех пугал. И применяет его напра­во-налево! Образ мысли Леннара для меня вообще за­гадка. Хладнокровно погубил дело всей своей жизни, сделал сардонаров во много раз сильнее и опаснее, и хоть бы хны!.. А ведь Академия столько воевала с этой сектой.

— Сардонары убили стольких наших!..— сказала Камара.— И добьют оставшихся, если мы не предпри­мем решительных шагов.

— А я полагаю, что нам нужно взять одну из гравип­латформ...— завел свою шарманку Хансен.

От него отмахнулись как от чего-то докучливого и бесполезного. Элен Камара, которая явно начинала закипать, бросила:

— Сардонары — это даже не люди, а кровожадные и бесполезные твари. Вроде пиявок. И смотреть на них надо как на пиявок: присосалась — оторвал и выбро­сил!

— Я сам видел, как на Большом гликко убивали на­ших,— вмешался Константин.— К слову, я тоже был сардонаром. Так что не надо, Камара, рассуждать о пи­явках. Кстати, внутри меня существо, чем-то эту пияв­ку напоминающее. Так что я должен быть особо вами любим.

— Ну с тобой мы отдельно разберемся...— проши­пела та.

— Никакой в тебе терпимости и политкорректности,— ввязался в разговор Абу-Керим, молчаливо си­девший у окна «казармы» и наблюдавший за тем, как экспериментальный блок Элькана исчезает с берега, чтобы проявиться в ста метрах от исходного места пе­реброски, на крыше древнего медицинского комплек­са.— Вот видите, Камара, как вы заговорили, как только оторвались от рафинированной европейской жиз­ни. А я предупреждал!

— Пророк, б..., — буркнул капитан Епанчин, от­вернувшись к стене.

Элен Камара задернула окно ею же смастеренной занавеской и сказала:

— Каждый вечер думаю, доживу ли до завтрашнего утра.

— А ты не думай. Женщинам вредно,— буркнул кто-то.

— А вот подумать не мешало бы...

— Да что тут думать? — подключился к разговору еще кто-то из лежавших у дальней стены.— Мы залож­ники ситуации. Мы живы, потому что сидим в лагере, а его пока что не трогают по договору. Если бе­жать — далеко не убежишь...

— Да вы заткнетесь? Спать мешаете...

Подобный вялый обмен репликами, впрочем, про­должался еще часа два. Неизвестно, до чего договори­лись бы земляне, расположившиеся на ночь в одной секции свежеиспеченного жилого блока. Но в недру­желюбный их разговор вплелся чей-то дикий крик, и только Гамов со своим острым гареггинским чутьем распознал в этом крике голос трактирщика Снорка. Последний, с тех пор как стал «доверенным лицом» Леннара, целыми днями ошивался по окрестностям и разговаривал многозначительными намеками: дес­кать, в новом миропорядке будет у него свое особое место. Потому как сам Леннар, о!.. На глазах у самого Акила, о!.. Ну и так далее. За эти несколько дней Снорк потерял не только стыд, но и страх, потому как шлять­ся в лагере и его окрестностях было куда как небезо­пасно. Причин масса: модуль сардонаров, внутренние разборки землян, рискованные опыты Элькана, гиган­тские особи гареггов, время от времени напоминающие  о своем существовании, ну и «дикие» гарегги­ны — всего в изобилии...

— А-а-а! — вопил Снорк, а потом не нашел ничего лучше, как свалиться на землю и закрыть голову рука­ми.

В таком виде его и застали земляне, вышедшие на звук. К тому времени они уже увидели, ЧТО напугало бывшего трактирщика.

В небесах происходило что-то необычайное. Земля­не привыкли к серому, липкому сумраку здешнего ве­чера, который густеет до непроглядного мрака, глотая все звуки. Лишь изредка в небесах расходятся какие-то светло-серые круги, как от брошенного камня. Сейчас же было по-иному.

Небо загорелось. В нем стояли звезды... Звезды ли? Эти красные, светящиеся точки шли в геометрическом порядке, и в их построениях без труда можно было вы­делить правильные прямоугольники, квадраты и рав­носторонние треугольники. На отдельных сегментах плотность красных огней была значительно выше, и там они образовывали нечто вроде огромных цвет­ков — с багрово рдеющим центром, от которого отхо­дили линии лепестков. Гамов вспомнил некстати, что фрагменты перекрытия верхнего Уровня, упавшие на землю, местные жители именовали «лепестком Ааааму», древнего бога дневного света, дарителя жиз­ни... "

Соединенный свет красных огней, стоявших в небе, был достаточно силен, чтобы окрестности залились багровыми бликами и все сущее оказалось мрачной комбинацией трех тонов — красного, черного и зыб­ко-серого.

Гамов тронул плечо Снорка, и тот задергался, слов­но пронизанный разрядом электричества:

— А-а-а! Сохрани меня Ааааму!

— Чего ты вопишь? — произнесла подоспевшая Элен Камара, но в ее голосе досада и злость уступили место тревоге.— Мы... мы сами видим. Ерунда ка­кая-то...

— Это не ерунда,— сказал Абу-Керим, выныривая из багрово-черных складок ночи.— Мне кажется, за­тевается в пределах этого мирка еще одна большая сва­ра. За все надо платить... Что же, Леннар так просто от­дал нашему знакомцу Акилу модули?

За спиной Гамова возникла Лейна. Она взяла Кос­тю за руку и произнесла:

— Пойдем.

— К-куда? — не сразу понял тот.

— К Элькану. Может, твой дядя Марк объяснит нам, в чем тут дело. Все-таки он знает куда больше...

— А что, это явление нехарактерно для ваших мест? — раздался голос Хансена.— Ну вот на Земле есть, к примеру, северное сияние — его тоже мало кто видел из живущих на планете... Может, и тут?

— Еще как нехарактерно! — четко ответила Лейна. Элькан был очень занят. Впрочем, это было его обычное состояние последние дни. Он даже не сразу заметил, что Ингер, который взял на себя руководство охраной места работ, доложил ему о приходе двоих по­сетителей.

Элькан поднял на Гамова глаза, смахнул со лба крупные капли пота и произнес:

— А-а, ты. Костя? На процедуры?

— Нет,— за Гамова ответила Лейна.— Не на проце­дуры.

Имелась в виду подготовка к экспериментальному курсу лечения от «длинной» амиациновой лихорадки, который должна была пройти девушка. Около десяти процентов всего курса было пройдено...

— Ну проходите. Очень хорошо, что ты пришел. Костя. Мы тут как раз о тебе упоминали.

Лаборатория, в которой находились все участники этого разговора, имела форму сплющенной и усечен­ной сферы, предпочитаемой Строителями. Посреди нее имелось круглое возвышение, рабочий сегмент Большого транспортера, возле которого стоял не кто иной, как сам Леннар. Наверное, именно он упоминал о Гамове, как это сказал Элькан.

— Он остается, а она пусть выйдет,— сказал быв­ший вождь Обращенных, не глядя на Лейну.

— Это почему же? — дерзко спросила девуш­ка.— Мы с тобой, пресветлый сьор Леннар, знакомы еще по горнской резиденции моего дяди Акила, кото­рого ты так облагодетельствовал. Зачем же выгонять старых знакомых?

— Хорошо, останься,— отрывисто произнес Лен­нар.— Думаю, что Элькан не сможет или не станет от­вечать на ваши вопросы.

— А вам известно, какие у нас вопросы? — произ­нес Гамов.

— Что же тут тайного? Я догадываюсь, какие могут быть вопросы в ТАКУЮ ночь.

— В какую? — склонив голову к плечу, кротко спросил Константин.— Вы, наверное, тоже выгляды­вали наружу? Любовались небом?

— Да. Любовался. Скоро станет еще красивее.

— Что же это такое? — тихо спросил Гамов. Леннар передернул плечами:

— Ну что ж... Включились предупредительные огни. Сигнальная система в действии. Подает знаки о начале эвакуации. Жаль, что эти знаки мало кто может расшифровать. Большей частью воспринимают как знамение небес. Как знак беды. Еще бы, люди мрут ты­сячами. Начало короткого правления мудрого Акила выдалось урожайным на смерти. Впрочем, я на него не сетую. Я не справился, теперь его очередь. Он хотя бы родился в этом мире,— добавил Леннар, щуря тем­но-серые глаза,— а я чужой.

И пока Леннар говорил все это, у Константина вы­зрела и оформилась мысль-догадка, мысль-ключ, и сразу стало ясно, отчего окрестности Нежных болот окрасились в зловещие и тревожные цвета трех тонов.

— Эвакуация?! — воскликнул Гамов.— Это... как же?.. То есть ты хочешь сказать, что включены меха­низмы... самоуничтожения, что ли?

— Ну конечно,— сказал Леннар.— Каждый Ко­рабль должен быть оборудован такой системой. При ее активации высвобождаются резервные полетные мо­дули и открывается доступ к дополнительным шлю­зам. А потом начинается отсчет. Сначала на дни, по­том на часы. Хорошо, что эксперимент Элькана цели­ком удался и можно переходить к...

— К широкоформатному развертыванию,— охотно подсказал Элькан.— К эвакуации людей в заданную точку. Как раз извлечем из ваших организмов одно ми­лое существо...

И он, покрутив перемазанным в чем-то черном па­льцем, улыбнулся. У Гамова вдруг скрутило живот, спазм неистовой звериной боли возник внутри, и Кон­стантина вырвало на хищно поблескивающий пол экс­периментальной лаборатории.

— Осталось недолго,— понаблюдав за корчами своего собрата по несчастью, резюмировал Леннар.

Никто не решился спросить, ЧТО он имел в виду. Или кого именно.

Миллиарды землян не обнаружили гигантский НЛО на уже привычном месте у диска Луны. Тысячи астрономов в своих обсерваториях наблюдали за тем, как звездолет уходит в сторону орбиты Марса. Пересе­кает ее. Уходит по направлению к Юпитеру, мало-по­малу увеличивая скорость. Набирает ускорение.

Дискуссии о том, стоит ли принимать пришельцев у себя на планете и размещать в специально выбранной для того резервации, естественным образом затихли.

Прошла еще неделя. Корабль удалился от Земли на несколько миллиардов километров и вышел за преде­лы орбиты Нептуна.

Оказавшись на расстоянии пяти миллиардов кило­метров от Солнца[13], таинственный звездолет взорвался. Свет гигантской вспышки стоял в вечернем небе Зем­ли как огромная звезда.

Ночью она погасла.

— Корабль взорвется ?!

Этот вопль издала Элен Камара, когда Лейна сооб­щила ей, о чем был коротенький и содержательный разговор с Эльканом и Леннаром. Конечно же после такой убийственной информации никто в жилом бло­ке уже не спал. Были и такие, кто не удивился этой но­вости. Например, Алькасоол.

После ухода Гамова и Лейны первым заговорил Элькан:

— Вот видишь, я все-таки оказался прав.

— Ты о чем?

—    Ты прекрасно понял, Леннар. Я был прав в том, что опыты по транспортации живых организмов име­ют право на существование. И я добился своего. Ну а во-вторых, я был совершенно прав, определив судьбу населения Корабля как незавидную... Ведь ты хотел облагодетельствовать всех? Если мне не изменяет па­мять, первоначально ты хотел отправить на Землю ис­следовательский корабль-сателлит, установить Кон­такт с ее людьми, договориться о высадке приблизите­льно трех миллионов человек, что находятся на Кораб­ле, а уж потом двинуть на орбиту планеты сам звездолет... Сейчас ты отказался от всех этих намере­ний. После того что произошло с большею частью по­слов, Земля совершенно точно не примет нас. Попыт­ка Контакта провалена, и не нужно гадать, можно про­сто спросить у землян, которые сейчас в нашем лаге­ре... Ты сам знаешь, что именно они думают и о тебе, и об Обращенных, и о сардонарах, и вообще о каждом, кто находится на Корабле. Народы Верхних и Нижних земель обречены доживать здесь. Собственно, они этого и хотят, все-таки здесь их родина. Какая бы она ни была.

— Да, я понимаю, что нельзя облагодетельствовать насильно,— ответил Леннар.— Не нужно было пыта­ться изменить человеческую природу. Они хотят жить и умереть здесь, на Корабле. У них есть такая возмож­ность. Все это время, от битвы в шлюзе и моего «вос­кресения» во дворце Акила в Горне и до нынешнего момента, я пытался понять, ЗАЧЕМ жить мне и зачем жить им. Всем этим жалким людям, огаркам великой леобейской цивилизации. Три месяца меня носило по землям Ганахиды, Арламдора, Кринну. Я заглянул на Дно миров, в Эларкур. Везде я слышал свое имя. Меня превозносят и проклинают. Мое имя упоминают в мо­литвах и в заговорах на смерть. Говорят о том, что я был убит и снова воскрес. Но везде эти глупцы склоня­ют меня как БОГА. Большая честь, большая ответст­венность...— пробормотал Леннар.— Они ждут, что я решу их судьбу. Ну что же — дождались: я ВСЕ РЕ­ШИЛ.

Элькан хотел что-то ответить, но язык отчего-то не послушался его.

— Завтра мы начнем работы по переброске тех, кто НЕ останется...— веско закончил Леннар.— Ты вооб­ще собираешься спать, Элькан?

Тот рассеянно взглянул куда-то поверх головы Лен­нара и быстро ответил:

— Да я уже несколько ночей подряд не сплю. Разве ты не заметил?

Не один Элькан не мог спать. Его «племянник» даже не попытался заснуть. Страшное багровое, в чер­ных провалах, небо, тысяча красных глаз... Внутрен­ности сжимала и переворачивала боль, ее короткие яростные вспышки сменялись тупым покалыванием в боку и тягостными, тянущими ощущениями в желуд­ке. И еще страх. Страх накатывал липкими, удушливы­ми волнами. Невозможно было хотя бы находиться не­которое время на одном и том же месте. Гамов лежал, ворочаясь с боку на бок, потом садился, его бросало к окну и к двери, потом он и вовсе выходил в коридор и приникал щекой к холодному металлу двери. Его тяну­ло наружу. Наконец он решился выйти. Болота лосни­лись и казались полными крови. Багровые полосы ле­жали на воде и на илистой жиже, словно насосавшиеся крови гигантские пиявки. Пиявки? Снова это сравне­ние, недавно примененное Элен Камара.

«Ничего,— думал он,— скоро конец всему. Дядя Марк перебросит нас на Землю с помощью своих Бо­льших транспортеров либо... Либо?»

И он, подняв глаза, взглянул на неподвижно висев­ший над лагерем модуль сардонаров. Тут за его спиной раздался едва слышный звук шагов и кто-то прогово­рил негромко:

— Верная мысль, парень. Я тоже об этом думал. Ни­кому нельзя верить — никому, кроме себя...

— В кои-то веки я с тобой согласен,— прохрипел Костя и добавил, называя ночного собеседника по имени,— Абу-Керим.

— Я же просил называть меня Ильясом.

— Хорошо, что не требуешь побрататься...

— Это мы на Земле разберемся, кто кому брат...— в тон Гамову ответил тот.— А здесь мы все собратья по беде. Ну?..

— Ну, — сказал Гамов и снова поднял глаза к еле за­метно светящемуся корпусу летательного модуля.

Горн, Ганахида

— Почему мы не захватим этих отщепенцев?! — воскликнул Трендам.— В конце концов, они роются там, на болотах, которые, между прочим, являются этим... как его... единственным ареалом обитания червя-гарегга, вот! Что, тебе больше не нужны гареггины, Акил? Что, ты мало потерял их при штурме Академии и не желаешь восполнить потери?

— Не это сейчас главное,— сказал Акил.— Леннар выполнил свое обещание, я выполняю свое.

— А кто, кто осудит нас, если мы решим нарушить договор и все-таки напасть на этих ублюдков? Кто там? Жалкие остатки Обращенных да эти пришельцы!

— Кроме них есть еще Леннар и Элькан. Живые. Леннар хочет покинуть Корабль вместе со всеми и из­бавит нас от остатков Обращенных...

— Вот именно! Вот именно, клянусь задницей Илдыза! И сам улетит, в то время как сардонары хотят ви­деть его труп!

— В самом деле?! — воскликнул Акил и повернулся к своему соправителю, и его взгляд вспыхнул так, что наглый и нахрапистый Трендам как-то съежился и уменьшился в размерах.— Да ты что?! Труп? Леннара?

Да стоит ему произнести хотя бы слово, наши же соб­ственные гареггины вздернут тебя вверх ногами на столбе посреди площади Двух Братьев! Повесят на собственных кишках! Все перевернулось, Трендам. Ты хочешь послать модули уничтожить лагерь? Даже если я соглашусь и нарушу договор, кто поручится, что от этого будет благо? Что Леннар там и умрет? Не-е-ет!

— Ладно,— быстро заговорил Трендам,— я вот что тебе скажу. Давно у меня сидит в голове... Эти моду­ли — кость. Понимаешь? Кость, которую кидают соба­ке, чтобы отвлечь ее от чего-то действительно стояще­го. Мне кажется, что Леннар обманул тебя. И что гря­дет беда. Поверь мне, Акил, у меня звериное чутье на такие штуки!

— Ты толкаешь меня на подлость.

— И кто это говорит? Бывший храмовник, по при­казу которого были убиты или засажены в вонючие подземелья все иерархи Первого Храма! Ну-ну... А, я понял! — Трендам обнажил в скверной улыбке свои неровные, желто-черные зубы.— Ты просто боишься Леннара. Вот оно что. А? Что, я неправ?

Акил ответил без промедления:

— А если и так? Он в самом деле из другой породы. У него другой замес, другая кровь. Даже внешне видно, что уж говорить о внутреннем. Он с удивительной лег­костью отдал нам эти «колесницы Ааааму». Показал внешние пояса обороны, эти пушки, каждая из кото­рых с одного выстрела разнесет сто таких городов, как Горн. Что еще скрывает этот Корабль? Нет, я спокой­но дождусь, пока он сам покинет эти земли. Ничего не предприму. Выполню договоренности. Так будет спо­койнее. Безопаснее. Тем более что они, оставшиеся, ведут себя тихо.

— А-а, ты веришь, что он оставит нам власть? — прорычал Грендам.— Ну тогда ты чистый глупец, Акил! Я же говорил тебе про свое чутье, неуже­ли ты не веришь? Ты уже труп...

— Заткнись, или я заткну тебе глотку сам.

— Ты уже труп, и я удивлен, что позволяю тебе до сих пор рулить толпами, которые на самом деле вооду­шевляю я. Я, и никто другой!..

— Как ты мне надоел,— тихо сказал Акил.— Пора заканчивать.

Медленно-медленно привставал на своем месте Грендам, и его маленькие круглые глазки лезли из ор­бит. Акил встал и пошел к дверям, а Грендам грузно осел обратно. В боку его торчала рукоятка метательно­го ножа. Незаметно для глаза своего соправителя Акил бросил смертоносный снаряд — и, конечно, попал.

— Давно нужно было это сделать,— пробормотал он,— чутье у него, конечно, в самом деле было звери­ное... И народец его любил. Похороны, верно, будут очень пышные.

В галерее он встретил гареггина Ноэля. Этот очень спешил и, встретив своего повелителя, с ходу начал:

— Пресветлый Акил, модуль с Нежных болот не от­вечает! Я лично запрашивал. Ничего!

— Что значит — не отвечает? — переспросил рыже­волосый соправитель — хотя чего уж там! — теперь полноправный правитель сардонаров.

— А то и значит, что с постом что-то произошло.

— Там же Исо. Как может что-то произойти с Исо? — пожал плечами Акил, но проскользнула в его голосе коротенькая тревожная нотка.

— Я думаю, что туда нужно послать людей. Прове­рить. На «колеснице Ааааму».

— Займись,— ответил Акил,— вот только у нас сей­час явная недостача этих самых людей. Тех, кто уже су­мел освоить аппараты на достаточном уровне. Почти и нет таких.

— А что, если...— начал было Ноэль.— У нас есть один высококлассный пилот, и его я хотел просить от­правиться.

— Ну так бери и отправляйся.

— Ну так беру и... А он согласится?

— Куда он денется...— начал было Акил и только тут понял, о каком пилоте говорил его «бессмертный» гареггин. Тотчас же вспомнились ему слова Грендама, только что убитого им с удивительной легкостью и без­думностью. Его предчувствия. Его настороженность.

Гареггин Ноэль добавил:

— К тому же даже те, кто способен сесть за пульт управления модулем, наверное, откажутся отправля­ться в небеса. Страшно. Ты еще не выходил из дворца, пресветлый Акил? Не поднимал лицо к небесам? Так взгляни.

Акил вышел на балкон. Предутренний серый туман был подсвечен багровыми «звездами» неба. Некото­рые огни немного изменили свой цвет и теперь каза­лось темно-алыми и темно-оранжевыми.

— Что это? — произнес первый сардонар.— Во имя Ааааму, дарителю жизни, что это за дьявольщина?

— Вот и я хотел бы узнать. Акил стиснул зубы и проговорил:

— Так. Первое: прикажи убрать труп Грендама и вели готовить пышное погребение. Ему стало дурно. Я всегда предупреждал, что он не бережет свое здоровье. Второе: передай на Уровень Кринну, чтобы они гото­вили «колесницу Ааааму». Я сам поведу. Отряди гарег­гинов... человек восемьдесят, не меньше. Да! Преду­преди Эльмаута, члена Большого совета. Он в свое вре­мя окончил Басуал Храма, так что я его приобщил к управлению модулями... Какое время суток сейчас в Кринну, на Нежных болотах?

— Ну суточные циклы в Ганахиде и Кринну при­мерно совпадают,— отвечал осведомленный гареггин, кстати ничуть не удивившись новостям, имеющим ка­сательство к Грендаму.— Сейчас там уже светло. Часа три как...

— Отлично,— объявил Акил.— Я думаю, мне само­му следует прокатиться через основной транспортный до земель Кринну. До Дайлема, до Нежных болот. Как бы не случилось чего... Такое страшное небо! К боль­шой крови...

И он снова посмотрел в рассветное небо, истыкан­ное, словно язвами, красными, тревожными огнями.

— Я готов к развернутой переброске людей,— ска­зал Элькан.— Я провел все расчеты и нацелил вектор телепортации точно на Землю, в высокие широты Се­верного полушария, это наиболее предсказуемый ва­риант. Больше всего меня беспокоит погрешность... темпоральный вектор, темпоральный вектор,— дваж­ды повторил он и покачал головой.— Я учел эту по­грешность, но разрыв пространственной структу­ры — это неизбежное смещение во времени. Чем зна­чительнее расстояние, чем значительнее это смещение во времени... Кому-кому, а мне это прекрасно извест­но. Конечно, существуют компенсаторные механиз­мы, я ввел их в программу, и должно сработать... Лен­нар! Сколько у нас осталось времени до того, как сра­ботает система самоуничтожения?

— Ты быстро научился задавать этот вопрос спо­койно,— произнес Леннар.

Элькан вскинул голову и воскликнул:

— К чему ты это мне говоришь?! Я воздерживаюсь от критики твоих страшных решений, и зачем меня провоцировать? И без того найдутся люди, которые в глаза выскажут тебе все, что думают.

Элькан как в воду глядел. Вошел Ингер и объявил, что к Леннару явилась целая делегация землян, а с ними Алькасоол, Бер-Ги-Дар и даже пронырливый Снорк, которого, кажется, попросту не замечали.

— Не пускай их в лабораторию,— спокойно распо­рядился Леннар.— Пусть Элькан работает без помех. Пусть подождут в галерее. Я сейчас выйду к ним.

Первое, что он услышал, был вопрос, заданный Элен Камара и, верно, идущий от имени всех землян:

— Почему же нас уничтожают без нашего ведома? Нет, эта рыжая мразь Акил, конечно, убивает без пре­дупреждения и никого не спрашивает. Но ты, Леннар, милосердный Леннар?..

Бывший вождь Обращенных не дал ей продолжить (а, судя по ее лицу, сверкающим глазам и раздутым ноздрям, говорить она могла еще долго):

— Я сделал то, что единственно возможно в такой ситуации! Вас же, как людей из другого мира, мои ре­шения не коснутся. Вы будете отправлены обратно на Землю, разве я вам это не обещал?

— Как выясняется, твоим словам не очень-то мож­но верить...— вторым темпом поддержал своего това­рища по космическому экипажу Хансен, но был тотчас же перебит:

— Что? Что именно выясняется? Кажется, я ни сло­вом еще вам не солгал. Вы попадете на Землю. Вас не затронет грядущая катастрофа. А то, что я никому не сказал, до того как включились предупредительные огни... Что бы это изменило? Просто вселило бы пани­ку, сорвало работы, вызвало бы вот такие протестные акции, как сейчас. И главное — это ничего бы не изме­нило, только испортило. Вот и все.

— Это ты!..— окончательно выходя из себя, закри­чала Элен Камара и бросилась на Леннара с явной це­лью выцарапать ему глаза или выбить пару зубов, что­бы помолодевшее от крови и секреторных выработок гарегга чеканное лицо бога Корабля не было таким красивым.

Оружия у нее при себе не было, но, думается, даже с оружием она не имела бы против Леннара никаких шансов (если это оружие не «плазма» или, скажем, не бортовая аннигиляционная мортира модулей Акила). Леннар перехватил ее руку и отшвырнул женщину от себя так, что ее едва успел подхватить майор Неделин.

— Значит, так,— сказал Леннар негромко, но его лицо стало грозным,— не вам судить. Вы пришли, вы уйдете, как если бы не было никого из нас, обломков Леобеи. Я скажу в первый и последний раз. Хоть я и не обязан с вами объясняться. Ваше возмущение понят­но: у вас другие законы и правила, вы декларируете, что пытаетесь бороться за жизнь каждого человеческо­го существа, сколь бы безнадежно это ни было. Но в этом вашем борении есть доля лицемерия и лжи. А я не лгу ни себе, ни другим.

Из дверей, ведущих в лабораторию, вышел Элькан. Он не спеша вытер руки каким-то черным лоскутом и произнес:

— Если кто и имеет право предъявлять ему обвине­ния, так это я. Но я молчу. Скажи им, Леннар...

Тот приблизился к группе землян, сопровождаемых Алькасоолом, Бер-Ги-Даром и Снорком, и прогово­рил:

— Здесь, на Корабле, другой мир и другая система подчинения. Если хотите — полумистическая, уце­левшая от времен всевластия Храма. Да, цивилизация погибнет. Но как?.. Эти люди практически поголовно назвали меня своим богом. Даже те, кто ненавидел меня, боялся меня. Они хотели, чтобы я решал за них. Я ушел. Без меня все пошло еще хуже. Я вернулся и снова взял на себя ответственность ЗА ВСЕ. Я — то­лько я — отвечаю за гибель этой цивилизации!..— за­гремел Леннар и вскинул голову.— Лучше мгновенная смерть во вспышке, чем долгая и мучительная агония, чем амиациновые муки для половины людей и голод­ные конвульсии для остальных. Чем вечная война... Я — только я! — буду виновен в гибели каждого: и ста­риков, и девушек, и мужчин-воинов, и даже не родив­шихся детей, и тех, кто мог бы еще пытаться спасти эти безнадежные и выродившиеся народы. Существует и дополнительный фактор ЗА то, чтобы покончить со всем и сразу: неуемная энергия Акила и его гареггинов. Гареггин — это уже не совсем человек. Я чувствую... ну хотя бы по себе. Гареггин — совершенная биологиче­ская машина уничтожения. Нет ни страха, ни сомне­ния, ни боли. Рано или поздно при их помощи Акил все равно получил бы весь этот мир. Он удесятерил бы число гареггинов. Он сделал бы каждого молодого мужчину Корабля таковым. Он и без меня в конце кон­цов разобрался бы с системой вооружения Корабля, потому что очень умен, пытлив и имеет доступ к архи­вам Храма и, главное, Академии. И тогда это угроза не Верхним и Нижним землям — это уже прямая угроза Земле. Вот так.

— Очень хорошо,— произнес кто-то из землян низ­ко и с оттяжкой в хрип,— выходит, ты наш благоде­тель. А черное — это белое.

— Ну... У вас есть свое мнение, и если то, что я толь­ко что сказал, идет вразрез со всей вашей жизнью, лю­бой из вас может попытаться убить меня. Только это ничего не даст, кроме еще одного или нескольких тру­пов. И уверен, моего трупа среди них не будет.

Даже на тех, кто не очень-то понимал Общий, речь Леннара произвела сильное впечатление. О хорошо изучивших этот язык нечего и говорить. Слова Элька­на замечательно легли на эту шершавую тревожную тишину:

— Довольно. Вы все можете идти и готовиться к от­правлению. Сегодня — да помогут нам боги — вы ока­жетесь на Земле!

Он посмотрел на Леннара, и тот сказал печально и серьезно:

— У них свой бог.

— И у нас с тобой тоже,— подытожил Элькан, и у него задрожали руки.

Земляне ушли. И не было в группе ушедших ни Га­мова, ни Лейны, ни Абу-Керима, ни капитана Епанчина.

Не могли же они быть в двух местах сразу.

Модуль завис совсем низко над гладью Нежных бо­лот. Раскрылся передний люк, и оттуда вывалилось тело. Болота тут же жадно поглотили добычу. За пер­вым трупом последовал второй, затем третий. Впро­чем, назвать третьего полноценным трупом (насколь­ко эпитет «полноценный» вообще применим к трупу) можно было с большой натяжкой: у мертвеца недоста­вало головы, правой ноги до колена, живот вспорот, а обе руки страшно изрублены, так что левая держалась только на широком лоскуте кожи.

Это было все, что осталось от «бессмертного» гареггина Исо.

Вслед за останками верного слуги Акила появилось в проеме люка бородатое лицо Абу-Керима, забрыз­ганное кровью. Он наблюдал за телом Исо до тех пор, пока то не ушло целиком в болотную жижу, и сказал кому-то у себя за спиной:

— Да, если бы не ты, Костя, мы бы с ним ничего не поделали... Какая дьявольская скорость! А вот капита­ну повезло меньше... Говорил я ему — не лезь вот так сразу, все-таки это гареггин! А он: да я мастер спорта по дзюдо. И с холодным оружием умею обращаться... Что, летчик-космонавт, Герой России?

— Остальные тоже гареггины,— послышался голос Гамова.— Двоих мы взяли сонными, еще один под ка­кой-то дрянью был, еще одного выкинули из люка, так что, по большому счету, на нас на всех только один Исо оставался.

— Ты его знаешь, что ли?

— Да, приходилось видеть. В Горне. А с Епанчиным могло быть и хуже. Валера, ты там как? Может, все-та­ки ляжешь?

— Упрямый он,— то ли с сожалением, то ли с доса­дой сказал Абу-Керим.— Это я еще на Земле отметил.

Раздался тихий голос того, о ком говорили:

— Я и так почти лежу. Кресло удобное... эргоно­мичное... И не поверишь, что еще полторы тысячи лет назад сделали. Даже пыль не пристает. И с пультом управления сразу разобрался, все куда проще и понят­нее, чем у нас. Умели же люди делать...

— У тебя сквозная дыра в ноге и бок пропо­рот! — воскликнул Гамов.

— А если я лягу, кто управлять будет? Вы, что ли? Может, ты, Абу-Керим? Ты-то сумеешь, я в это пове­рю, только...

— Ладно! — вмешалась в разговор мужчин Лейна, которая тоже участвовала в ночном нападении на лету­чий пост гареггинов.— Я спрашивала у Леннара, могут ли эти модули летать в Великой пустоте. Он сказал, что они на это и рассчитаны. Думаю, что еще два таких мо­дуля — и на борт поместятся все, кто сейчас в лагере у болот. Тесно, но здесь, на Корабле, и не в таких усло­виях живут. Я-то знаю.

— Прежде чем планировать какие-то захваты новых модулей, нужно вернуться к нашим и расска­зать,— произнес Епанчин.— Как я втянулся в эту вашу авантюру?.. Как только о том, что пост перебит, узна­ют в центре сардонаров...

— ...нас всех перережут. По крайней мере, попыта­ются это сделать. А у них хорошо получается, мы все это видели и сами участвовали.

— Мы и до этого захвата убили немало сардона­ров,— сказал Гамов, захлопывая люк,— правда, это было ДО заключения договора между Леннаром и Акилом. Но мы не обязались его соблюдать. Теперь это головная боль Леннара. Однако не думаю, что он ста­нет нас прикрывать, если что...

— Поэтому и следует рассчитывать только на самих себя, как я и говорил,— вставил Абу-Керим.

Константин взглянул на него из-под приопущенных тяжелых век и отозвался:

— Ты, Ильяс, прямо как змий-искуситель. Только Адама с Евой выгнали из рая, а мы сами думаем вырва­ться из ада. Валера, направляемся в лагерь? — повер­нулся он к капитану Епанчину.

-Да.

— А я,— сказал Абу-Керим, поглаживая короткую бороду,— не стал бы возвращаться в лагерь, а напра­вился бы к ближайшему шлюзу или к тому, через кото­рый мы сюда прибыли. Прорвался бы в космос. И — своим ходом — до Земли... В конце концов, это не последний летательный аппарат на Корабле.

Никто не стал отвечать на это предложение недав­него террориста. .

Модуль пошел в двадцати анниях над поверхностью болот. Загорелся синий огонек прибора связи, пролил­ся мелодичный звук.

Это вызывал Горн.

Одновременно с вызовом тех, кто беспокоился за судьбу своего поста у Нежных болот, прошел вызов на полант капитана Епанчина. Его вызывал прибли­женный альда Каллиеры, уже известный воин-наку Беран А. Вместо прямого ответа капитан Епанчин прибавил скорость, и новый экипаж модуля увидел самого вызывающего. Наку стоял на крыше нового жи­лого блока и с недоумением смотрел на надвигающий­ся прямо на него летательный аппарат.

Примерно в это время Элькан наконец запустил программу Большого биотранспортера, призванного перебросить на Землю всех тех, кто находился в лагере вместе с Леннаром. О большем количестве тех, кто за­служивал спасения, речи уже не шло.

Собственно, и не было смысла спасать тех, кто ре­зал себе подобных: в Дайлеме и других городах-госу­дарствах Кринну вспыхнула междоусобная война. Кроме того, грозные слухи об эпидемии ширились день ото дня... Эти и другие новости ежедневно прино­сил в лагерь Снорк, окончательно почувствовавший себя частью «великого дела». Такие речевые обороты применял он сам...

Переброска должна была осуществляться не из ла­боратории Элькана, а из смежного с ней большого зала, оборудованного всей необходимой аппаратурой. Многие из тех, кто помогали профессору Крейцеру пе­ретаскивать указанное им оборудование из других по­мещений медцентра и по мере своих знаний и возмож­ностей устанавливать комплектующие в подкорректи­рованном качестве, знали этот зал как свои пять паль­цев. И все-таки он показался людям особым в тот момент, когда Элькан запустил процессор Большого биотранспортера и заворожено наблюдал за тем, как круглая выпуклость в центре зала начинает понемногу подниматься, набирая в диаметре, и испускать рассе­янный нежно-бирюзовый свет.

— В принципе можно использовать как площадку для пространственного ре-моделирования исходни­ков хоть весь этот зал,— пробормотал Элькан, номи­нально обращаясь к стоявшим рядом с ним Леннару, альду Каллиере и Алькасоолу, а фактически ни к кому.— Проще говоря, можно набить это помещение людьми как рыбой бочку и запустить механизмы пере­броски... Только риск многократно возрастет... Так что лучше — по пять человек. А оптимально — по од­ному. Да... рискованно.

— О каком риске ты говоришь, если нам всем и без того конец? — возразил альд Каллиера.

Беллонец, узнав о неминуемой катастрофе, не стал проклинать Леннара и всех демонов преисподней, а принял страшное известие как данность. В конце кон­цов, все уроженцы Беллоны фаталисты. Кажется, альд Каллиера совершенно признавал право Леннара на то, чтобы устроить конец света в одном отдельно взятом Корабле.

Именно альду Каллиере Элькан предложил первым ступить на полушарие в центре зала.

— Я? — переспросил беллонский альд.— Почему именно я?

— Ты испугался? — произнес Элькан.— Ты не мо­жешь решиться? Ладно! Я найду другого первопроход­ца. Вот хотя бы...

— Я не боюсь,— перебил его альд Каллиера,— я просто не вижу причины, по которой я, урожденный беллонец, сын Корабля, должен покидать свою землю.

Эти простые слова были встречены гробовым мол­чанием. Хотя, верно, мысли сродни той, что сейчас озвучил Каллиера, приходили в голову многим уро­женцам Верхних и Нижних земель. В самом деле — за­чем? Что ждет тех, кто все-таки спасется? Чужая зем­ля? Снисходительные взгляды хозяев планеты Земля? Жалкая жизнь на положении изгоев? Конечно, много нашлось бы людей, готовых любой ценой спасти свои жизни... но, видно, в лагере Леннара и Элькана тако­вых не оказалось.

— Я думал,— продолжал Каллиера,— наверное, это глупо, почему должен умирать я, молодой, здоровый, способный еще много сделать? Но у каждого такого молодого и здорового должно быть свое место в жизни. Мое место здесь. Эпидемия? Сардонары? Братоубий­ственная война? Все это мое, и я принимаю. Иного ме­ста для меня нет, и я остаюсь.

Сказав это, он сложил руки на груди и настойчиво смотрел куда-то в стену, не встречаясь взглядом с Эльканом. Последний открыл было рот, чтобы ответить альду Каллиере, но Леннар не дал ему этого сделать. Он заговорил сам:

— Я ждал, что так будет. У каждого есть право выбо­ра — оставаться ему или отправляться на Землю.

— А у тех, которые остались в Дайлеме, в других го­родах, в землях Верхних и Нижних, у них тоже есть право выбора?! — воскликнула неисправимая Элен Камара.

Леннар только пожал плечами: дескать, я пытался объяснить этой женщине, что здесь идет игра по иным правилам, но она не желает понять. Нанотехнолог Хансен что-то надсадно бубнил о праве каждого чело­века на самоопределение и свободу выбора. Присоеди­нилось еще несколько голосов. Из них выделился рез­кий, крикливый голос Камара:

— Лучше бы я попыталась вырваться отсюда собст­венными силами, чем принимать помощь от вас!..

Леннар снова пожал плечами. Элькан ответил за него:

— Милая Элен! Вас никто не неволит. Вы можете отказаться от переброски посредством биотранспор­теров. Теоретически существуют другие способы по­пасть обратно на Землю. Вы можете попробовать ну, скажем, захватить модуль, что постоянно висит над ла­герем, и попытаться прорваться с боем за пределы Ко­рабля. По последним данным, которые нам перекину­ли из Центрального поста... ну оператор Эдер — по старому знакомству... словом, мы более чем в четырех миллиардах километров от Солнца. Если получится, то за два месяца доберетесь до Земли. Конечно, можно включить гиперрежим и субсветовую скорость, чтобы добраться за считанные часы, но это только для асов. Да и не годится планетная система для таких скоростей, слишком много метеоритов, малых планет, обломков, разного космического мусора... Эти модули — вообще отличная вещь, ваша земная техника еще долго будет добираться до их уровня.

— Мы теряем время на бесплодные разгово­ры,— сказал Леннар и почему-то улыбнулся. Улыбка вышла полудетская и какая-то беспомощная, и это не вязалось ни с его мощной фигурой в боевых доспехах, ни с его ролью грозного божества, которое вознамери­лось уничтожить вверенный ему людской род...

— Да-да,— торопливо произнес Элькан, поднимая голову от клавиатуры приборов.— Кто? Ну же, пото­ропитесь!

— Я,— сказал майор Неделин и вышел к центру зала.— Насколько я понял, безопасная переброска по­дразумевает участие в ней не более пяти человек. Еще четверо — сюда!

Китаец Ли Сюн, медик Ингрид Тауф, биохимик Собковский, а также кто-то из американских астронав­тов поспешили присоединиться к русскому. Элькан продолжал колдовать у приборов. Наконец он выпря­мился, разгибая затекшие шею и плечи, и произнес:

— Я готов. Вы?..

— Начинайте, Марк Иванович! — сказал Неделин, умышленно именуя Элькана его земным именем.

Элькан поднял руку и всей тыльной стороной ладо­ни вжал ее в пусковую панель. Полилась короткая, пронзительная мелодия. На мгновение исчезло осве­щение в зале, лаборатории и во всех смежных помеще­ниях, а потом лампы стали снова вспыхивать одна за другой. В центре зала точно над фигурами пятерых лю­дей возникла огромная световая игла. Она начала опускаться. Кто-то из пятерки землян задрал голову, и Элькан раздраженно повторил два раза, что не следует смотреть на световую иглу, если, конечно, у тебя нет цели сжечь себе сетчатку и ослепнуть.

Опускаясь, кончик иглы развалился на пять хобот­ков, и каждый из них тотчас нацелился на голову одно­го из перебрасываемых людей. Кажется, и Леннар был заворожен тем, чему он становился свидетелем... Иглы вошли в головы людей, и показалось, что они видны изнутри, что свет пробивается сквозь плоть землян и нарастает... Да так оно и было. Пучки мелких игл, бес­престанно множась, расшивали контуры человеческих фигур изнутри, и наконец все пятеро превратились в сияющие огненные силуэты. Эти силуэты полыхнули и, коротко замерцав, исчезли.

Элькан облизнул пересохшие губы.

— Все,— произнес он.— Переброска завершена. Сейчас уже идет чистовое ре-моделирование в конеч­ной точке. Они дома.

— Почему ты так уверен? — спросил Каллиера.

— Если бы я не был уверен, я был бы простым убий­цей. Не добросить людей до искомой точки, на кото­рую указывает заложенный в программу вектор,— ну это просто отправить их в небытие. А я не убийца, я ученый,— произнес он, возвышая голос и почти с вы­зовом глядя на собравшихся в зале людей, ожидающих своей очереди.

— А что за световые иглы... огненные фигу­ры? — спросил Каллиера.— Когда ты перемещался при помощи этого своего портативного транспортера, заде­ланного в пряжку ремня, ничего подобного не было.

— Ну сравнил,— усмехнулся Элькан.— Один пры­жок — на несколько десятков метров, второй почти на пять миллиардов километров. Разница ощутима? Или ты желаешь быть заведенным в дебри теоретической физики? Ну вот. Следующая пятерка добровольцев!

На этот раз движение в рядах Обращенных и землян было куда более интенсивным. Пример буквально рас­таявших в воздухе людей во главе с майором Недели­ным оказался если не заразительным, то по крайней мере снял болезненную неопределенность. Первый шаг, он же самый трудный, был сделан. Следующая пятерка предназначенных к переброске людей отдели­лась от общей группы. Среди них, кстати, были наибо­лее рьяно оппонирующие Леннару земляне: и Камара, и Хансен, и некто Юсуф Сафрази, британский астро­навт пакистанского происхождения. Прежде чем встать в круг отправления, этот глазастый пакистанец между прочим отметил, что недостает некоторых весь­ма приметных фигур: того же Гамова, и Абу-Керима, и капитана Епанчина...

— В самом деле,— сказал Элькан.— Они, наверное, в жилом блоке. Косте, между прочим, еще нужно пройти разделительную переброску. Чтобы он оказался в одном условном углу, а гарегг и все его следы присут­ствия в организме Константина, отмаркированные прибором,— в другом. Вот так...

— Я передам на внешнее оцепление,— сказал Кал­лиера после молчаливого кивка Леннара.— Там люди Берана А.

И тут названный Каллиерой воин-наку появился сам. Он стремительным шагом вошел в зал и прогово­рил, обращаясь не к Каллиере, а к первому лицу среди присутствующих, то есть к Леннару:

— Только что стало известно. Трое землян, а с ними девчонка из Горна, захватили «колесницу Ааааму», ко­торая летала над болотами. Весь экипаж гареггинов перебит. Трупы они утопили.

— Вот как,— произнес Леннар без всякого выраже­ния.— Ну и что думаете, господа?

Альд Каллиера воскликнул:

— Да что же это?! Прямо сбываются твои предска­зания, Элькан! Кажется, именно ты предлагал вот этой женщине,— указал он на стоящую на полушарии Бо­льшого биотранспортера Элен Камара,— захватить модуль и попытаться на нем вырваться из Корабля.

— Доставь их сюда,— приказал Леннар.— У нас мало времени. Думаю, что Акил уже знает,— добавил он совсем тихо, явно ни к кому не обращаясь — Захва­тить модуль можно только ночью, врасплох, при усло­вии что эти болваны из экипажа оставят открытым хотя бы один из входных люков... Да... Может, и к луч­шему.

Элькан между тем снова занимался с приборами. Элен Камара сделала какое-то резкое движение в тот момент, когда световая игла уже опускалась на головы пятерки, но Элькан крикнул:

— Дура! Ты что же, хочешь на Земле оказаться кале­кой? Не дергайся! Стой спокойно. Это всех касается!

— Fuckin' shit! — жалобно пробормотал нанотехнолог Хансен, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Через несколько секунд его фигура превратилась в огненный силуэт, который вспыхнул, вливаясь в об­щее сияние, и вторая пятерка исчезла.

— Десять! — с ноткой смутного удовлетворения произнес Элькан, и вот тут вдруг грохнуло, сверху по­сыпалась пыль и пол под ногами содрогнулся.

Леннар отстегнул от бедра плазмоизлучатель и хладнокровно произнес:

— Рано или поздно это должно было произойти. Спровоцировали мы или они сами решили, что дово­льно уже остаткам Обращенных разгуливать на сво­боде и даже развивать какую-то деятельность!.. Все равно!

— Леннар! Но как же так?! — закричал Элькан.— Они должны дать нам уйти! Это... подлость!

— И кого этим удивишь? — отозвался Леннар, сры­ваясь с места.— Каллиера, бери всех своих! Алькасоол, со мной!

— Ну, — пробормотал Элькан, с перекошенным ртом застывая у экранов приборов,— если сардонары начали, то теперь будут доигрывать до упора! К таким задачам, как атака на лагерь Леннара, не подходят с полумерами... И останется тут только дыра в земле!

Между тем наверху, над болотами, начался настоя­щий бой. Находящиеся в захваченном модуле земляне увидели два летательных аппарата с гареггинами Аки­ла, и Абу-Керим, оказавшийся в кабине управления в кресле второго пилота, первым догадался, как именно следует стрелять из плазменной пушки.

Промахнулся.

Зато этот и два других выстрела, произведенных уже капитаном Епанчиным скорее для того, чтобы шум выстрела предупредил тех, кто находится в здании медцентра, окончательно развеял сомнения Акила. Впрочем, часом раньше, часом позже — он все равно узнал бы о том, что Леннар обрек его и мир, который Акил хотел видеть у своих ног, на гибель. Удара по ла­герю последних Обращенных было не избежать. Снова вспомнились и слова Грендама, благополучно упоко­ившегося. У него в самом деле была превосходная ин­туиция, и сам Акил не мог припомнить случая, чтобы тот ошибался в своих предположениях и даже предска­заниях...

— Все ясно! — прокричал он, когда борт захвачен­ного землянами модуля наконец ответил бранью на незнакомом языке.— Пост перебит. «Колесница» за­хвачена. Что ж теперь сомневаться?.. В атаку!

Летчик-космонавт Епанчин недаром в свое время пилотировал военный истребитель и некоторое время был летчиком-испытателем. Нужно отдать ему дол­жное, он управлял модулем куда лучше, чем Эльмаут, управляющий первым аппаратом, и сам Акил, пилот второго.

Первым же выстрелом Акил превратил в груду ды­мящихся развалин жилой блок у береговой черты. Сча­стье, что там никого не было. Осколками убило неско­лько «бродячих» гареггинов и двоих людей Берана А, которые охраняли подступы к лагерю. В ответ Обра­щенные произвели несколько выстрелов из наличных «плазм», но не попали.

Первым же заходом модуль, пилотируемый Акилом, разнес весь верхний этаж медицинского центра. Большая часть залпа, впрочем, прошла мимо, благо при прямом попадании ни Леннару, ни Элькану не пришлось бы больше заботиться о судьбе вверившихся им людей. Собственно, заботиться было бы не о ком.

Модуль Эльмаута прошел над болотами и, развер­нувшись, полетел обратно. Навстречу ему устремился модуль, ведомый капитаном Епанчиным. Верно, у обоих пилотов были отличные нервы, потому что лета­тельные аппараты явно шли в лобовую атаку. Не доле­тая нескольких сотен метров, Епанчин выстрелил из носовых пушек, а Абу-Керим последовательно искал на панели управления то, что отвечает за наиболее мощное бортовое оружие — аннигиляционную пуш­ку, одно точное попадание из которой снимет все во­просы... Ища нужные клавиши, он ухватывался за по­дозрение, что его оппонент по ту сторону воздушной пропасти — в модуле напротив — делает то же самое: ищет аннигилятор...

Не долетая нескольких десятков метров до носового обтекателя соперника, Эльмаут все-таки отвернул. Он не справился с управлением, и модуль несколько раз прокрутило вокруг собственной оси, в то время как борт с землянами, аккуратно развернувшись, выстре­лил ему вдогонку. Плазменные заряды ушли мимо цели. Модуль с гареггинами вонзился в толщу болот под острым углом, прошел около беллома под водой и вылетел, весь густо залепленный черной, скользкой жижей и чем-то напомнившим Гамову того чудовищ­ного огромного червя-гарегга, что Лейна убила не так давно...

Конечно, купание в ядовитых Нежных болотах не могло повредить боевому кораблю. Но тем, что после этого купания у пилота Эльмаута была серьезно огра­ничена видимость, следовало воспользоваться.

— Валера-а-а!!! — на одной ноте орал Гамов, когда Епанчин, набрав с места дикую скорость, пошел на сближение...

В то время как два модуля схлестнулись в воздуш­ной схватке над Нежными болотами, Акил подвесил свой корабль анниях в пяти над землей, раскрылся люк, и из него хлынули гареггины-десантники. Кто-то при высадке Воспользовался гравиплатформой, кто-то вымахнул прямо так. Благо высота была вполне при­емлемой.

Гареггины высадились на берег в тот самый мо­мент, когда из медцентра по наведенным Эльканом мосткам уже бежали Обращенные, возглавляемые Леннаром. Они с ходу врубились в гареггинов, не упо­вая на то, что вожди могут мирно договориться между собой... Собственно, само участие Леннара в схватке уже отметало такую возможность.

Нет надобности описывать мельчайшие подробно­сти боя. Наверное, по деталям этот бой не отличался от тысячи подобных ему, с той только разницей, что в этом принимали участие главы враждебных сторон.

Впрочем, нет. Личное участие вождей в бою не та­кая уж и редкость.

И все-таки этот бой следует назвать уникальным. Единственным в своем роде. Неповторимым.

По той простой причине, что он был ПОСЛЕД­НИМ.

Конечно, почти никто из его участников не знал этого, не задумывался над этим, да и просто не мог себе позволить такой роскоши, как раздумье во время боя.

Акил выглянул из открытого люка. Отсюда ему пре­красно было видно, как Леннар бок о бок с альдом Каллиерой и омм-Алькасоолом крушат его лучших бойцов... Ему даже показалось на мгновение, что га­реггины нарочно обходят эту троицу, чтобы попасть на менее маститых и искусных бойцов.

И еще — многие гареггины, не отказываясь от боя в целом, не смеют поднять оружие против Леннара. Как можно выступать с мечом против собственного боже­ства?

— Ноэль,— негромко произнес вождь сардона­ров,— посмотри туда... Видишь, вон он, Леннар. Нуж­но быстрее кончать с ним... Не то нам конец. Впрочем, нам так и так умирать. Грендам был прав... И эти крас­ные огни в небе... У меня тоже ощущение чего-то не­поправимого, уже свершившегося. Чего даже смерть Леннара уже не исправит. И все-таки!.. Ноэль, подай мне миэллы.

— Миэллы?

— Да, метательные копья! Я не полезу драться с ним в открытую, один на один,— строго выговорил Акил,— надеюсь, что моя жизнь мне еще пригодится. Посмотри, что он вытворяет!

— Может, лучше плазмоизлучатель? Я только что перезарядил три.

— Не надо. Своих заденет... Хотя сколько их и так... Дай миэллы!

Ноэль передал Акилу тяжелый кожаный колчан с двумя десятками коротких метательных копий. Акил взял одно и, примерившись, швырнул в Леннара, ко­торый в этот момент, подсев под мощного гареггина и уйдя из зоны выпада, вонзил свой клинок в живот про­тивнику.

Акил превосходно владел искусством метания миэллов. С сорока шагов он попадал в мелкую железную монетку. Однако Леннар, который сейчас никак не мог видеть ни модуля, поднявшегося на высоту десять с небольшим анниев, ни Акила, торчавшего в люке, присел на корточки, давая сопернику грузно упасть на себя. Миэлл попал в спину убитого гареггина.

Следующие полтора десятка дротиков, брошенных умелой рукой Акила, стали роковыми для троих Обра­щенных, десятника Мазнока и криннца Бер-Ги-Дара. Один из миэллов продырявил правое предплечье альда Каллиеры и вынудил того сначала сражаться одной ру­кой, а потом и вовсе отступить в корпус древнего мед-центра Строителей. Другой пронырливый дротик оца­рапал шею Алькасоолу. В ответ кто-то выстрелил в мо­дуль из «плазмы», но ограничилось тем, что мощный заряд, способный разнести толстенную кладку, только слегка поколебал корпус корабля, зависшего в воздухе.

Но в Леннара вождь сардонаров попасть никак не мог.

Гареггины теснили Обращенных. Хотя их было чуть меньше, в своей общей массе они были быстрее и опаснее. Обращенные до поры до времени брали тем, что в их рядах были такие выдающиеся бойцы, как Леннар, Алькасоол, альд Каллиера, Беран А и еще не­сколько очень опытных и сильных воинов. Но вот наку Беран А пропустил прямой удар в голову и свалился за­мертво, омм-Алькасоолу сначала отсекли левую руку до локтя, а потом повалили и, оттеснив пытавшихся помочь одному из своих вожаков, забили хванами.

Ну и наконец-то Акил попал в Леннара миэлл ом. Нельзя сказать, что рана была очень тяжелой — копье попало в бедро,— но то, что Леннар утратил одно из главных в бою качеств, скорость, могло стать роковым.

— Уходи! — крикнул ему сражающийся неподалеку Ингер.

Последний брал не столько быстротой и техникой боя, сколько гигантской физической мощью. После того как у него в руках переломилась сабля, он воору­жился сначала взятым у убитого гареггина бей-инка-ром, а когда не стало и того — металлическим брусом из стены разбитого жилого блока. Этим страшным оружием он проламывал самую умелую защиту, разби­вал в ошметки головы, дробил руки и ноги, ломал по­звоночники.

— Уходи! — снова крикнул Ингер, и вот тут Акил, приняв от Ноэля гравиплатформу, наконец-то вы­прыгнул из люка с высоты десять анниев и стал опус­каться на арену схватки.

Леннар, став на одно колено, отбил удар наседаю­щего на него гареггина, рубанул того по ногам и, выга­дав таким образом время, вырвал из своего бедра ми­элл. Тут второй дротик, брошенный уже не Акилом, а кем-то из его гареггинов, угодил Леннару между ребер в левый бок. Без раздумья он вырвал и второй...

Поднявшись на ноги и отчаянно хромая, он стал от­ступать к мосткам, ведущим к медцентру.

Обращенные отступали. Ингер отшвырнул огром­ную железяку, которой орудовал, и, бросившись к Леннару, схватил того на руки и тотчас обнаружил, что у вождя есть еще и третья рана, колотая, в спине. Если бы Ингер не знал, что Леннар гареггин, он бы поди­вился неслыханной звериной живучести своего вождя, потому все раны, за исключением, быть может, самой первой, в бедре, были смертельны.

...В это самое время капитан Епанчин наконец-то попал в модуль Эльмаута и. когда тот задымил и, кре­нясь на носовую часть, стал опускаться к поверхности болот, произвел еще один выстрел. Бортовой залп. В упор.

...В это самое время три наличествующих на Уровне освоенных[14] модуля были подняты по тревоге и шли на помощь людям Акила на Нежные болота. По пути один из пилотов, верно шутник, предложил уронить аннигиляционную бомбу на Дайлем, где был убит правитель-дауд и началась междоусобная резня. К сча­стью, никто не имел представления о том, как произ­водить бомбометание.

...В это самое время Элькан набросал на возвыше­ние в центре зала и на пол вокруг него кучу запасных комплектующих. Он собирался оставить это гостепри­имное место. В конце концов, он не родился на Кораб­ле и потому не собирался здесь умирать. Только нужно дождаться Леннара. Ему тоже не нужно оставаться здесь, на Корабле. В особенности навсегда.

Между тем в медцентр стали группками по несколь­ку человек возвращаться отступающие Обращенные. Переходы, галереи и залы древнего здания наполни­лись их дробными шагами, их голосами, тревожным лязгом металла.

— Сейчас они будут здесь!

— Мы потеряли... больше половины!

— Элькан! Мы...

Влетел в зал, где орудовал Элькан, перемазанный кровью Снорк. Где он успел перепачкаться, осталось загадкой, так как сам он был без единой царапины и в бою не участвовал. Однако же голос его был полон ис­товой муки:

— Элькан! Отправляй нас!.. Почему... только при­шельцев? Вот я, например, тоже не хочу умира-а-а-а!..

В дверь зала ввалились несколько уцелевших в бит­ве Обращенных. Снорк, получив раскрытой ладонью в спину от одного из них, икнул и, не устояв на ногах, свалился на пол. Больше он не вставал, а только при­поднимал голову и озирался. Элькан, глядя на прибы­вающих в зал бойцов, бормотал себе под нос:

— Нужно увеличить фокус... проецировать на всю площадь зала, расширить стартовую площадку пере­броски!.. Где Леннар?

— Он убит!

— Ранен!

— Его тащит Ингер!

В подтверждение последней версии в зал ворвался Ингер, который действительно тащил на себе Ленна­ра. Тот висел на мощном плече Ингера и, подняв лицо, пытался высвободиться, но гигант не давал.

— Алькасоол и Беран А убиты! — с ходу закричал он.— А сам Акил и гареггины с минуты на минуту бу­дут здесь! Элькан! Ну же... Я думаю, что сейчас никто не будет спорить и играть... в благородство!

Сидевший на полу у приборов альд Каллиера истекал кровью. При последних словах Ингера он поднял голову и, верно, хотел что-то сказать, но просто скри­вил рот и покачал головой. Элькан подскочил к экра­нам и с ходу потянул на себя две рукоятки, подключая дополнительные энергоресурсы. Пол под ногами всех присутствующих в зале вдруг поплыл зеленоватой дымкой, засветился. Элькан уже не обращал внимания на то, кто входит, кто выходит. Леннару все-таки уда­лось свалиться с плеча принесшего его сюда здоровя­ка, теперь он стоял в двух шагах от Элькана, опираясь на руку Ингера, и слушал, как Элькан, бормоча, ком­ментирует свои действия вслух — для себя ли, для всех:

— Так... расширил площадь исходной проекции до максимума. Придется не задействовать контроллеры, слишком уж большая площадь покрытия... Всех, кто попадет в контур... Уже не получится гарантировать точность... Компенсаторные механизмы при смеще­нии темпорального вектора... Ох, загремим! На Земле есть такая игра — рулетка... Кому что выпадет... Каж­дому из нас выпадет свое число. Большое или малое... Число — год, месяц... Координаты... Широта, долго­та... Единственное, что я могу сказать точно при таких исходниках переброски,— это что конечная точка все-таки Земля... Остальное — как повезет. Как бог даст... И Леннар тут ни при чем, все-таки он просто че­ловек, ему, как и всем, придется сыграть... в эту рулет­ку бога!

— Я-то сыграю,— последовал ответ. Значит, Лен­нар все-таки слышал эти полубредовые рассуждения Элькана.— Я так понял, нас раскидает по всей Земле?

— Да,— сказал Элькан и окинул взглядом весь зал, в котором было около четырех десятков Обращенных, большей частью раненых, истекающих кровью, вы­бившихся из сил.— Да, именно так. Я задействовал все мыслимые энергоресурсы, чтобы перебросить каждо­го, кто находится в этом зале. Это очень опасно. Есть ли смысл, ведь они отказывались... Да нет, опас­но — это ничего не сказать! Я подожду еще немного... Три, два... Если переброска удастся, ТАМ мы начнем с нуля, Леннар. Хотя, может, погрешность слишком ве­лика, и мы погибнем, и больше не приведется свидеть­ся нам с тобой — последним с Леобеи... Два, раз... Я за­пускаю!..

Гигантская световая игла вспорола пространство под сводами зала и, разрастаясь, стала опускаться на го­ловы людей. Элькан широко шагнул и обнял Леннара.

В этот момент сразу несколько гареггинов и сам многоустый и пресветлый Акил ворвались в зал и за­мерли, заворожено глядя на то, как раздваивается, растраивается, пускает десятки «побегов» огромная игла в самом центре зала. Акил машинально сделал не­сколько шагов, прикрываясь, как щитом, массивной гравиплатформой.

И тут сработал механизм переброски.

Наверное, силы, подключенные к эксперименту Эльканом, в самом деле были очень велики, потому что полыхнуло так, что зарево это увидели даже пило­ты трех модулей, находящихся уже в нескольких кило­метрах от места этих событий. Взрывом разнесло и корпус медицинского центра, и модуль, в котором на­ходились бойцы резерва во главе с Ноэлем, и плотину, которая перекрывала отвоеванное у болот пространст­во. Хлынувшие в гигантский пролом волны поглотили и остатки древних строений, и обломки модуля, и тру­пы гареггинов вперемешку с Обращенными. Когда три аппарата подоспели к месту взрыва, болота уже затяну­ли рваную рану побережья и скрыли в своих толщах арену недавнего сражения.

Гамов, Лейна, Абу-Керим и капитан Епанчин уже закончили расправу с Эльмаутом и были на подлете, когда полыхнуло. Эта вспышка все расставила по сво­им местам. Она уничтожила все сомнения. Теперь оставалось рассчитывать лишь на самих себя.

Капитану Епанчину и его экипажу оставалось толь­ко одно: забыть обо всем и прорываться к шлюзу и да­лее — в мировое пространство. Так, как еще недавно предлагал Абу-Керим. Собственно, теперь в этом не было ничего крамольного. .

И — ничего невозможного.

Земля, два с лишним месяца спустя

—Вот так,— сказал Гамов, опускаясь на траву и глядя с высокого обрыва на реку с плывущими над ней облаками.

Буксир толкал против течения баржу с щебнем, кружили птицы, струился аромат нагретой солнцем земли и запах молодых весенних трав, и все было та­ким ярким и родным, что Косте казалось, что это толь­ко снится, что сейчас этот приветливый и мягкий сон накроет тяжелая лапа реальности. Сожмет, изуродует, пропустит между пальцев. Рядом стояла дрожащая Лейна, она закусила до крови губу и молча впивалась взглядом в высоченное, голубое небо, которого нет и не было никогда на ее сгинувшей родине.

Капитан Епанчин появился в проеме люка и сел, свесив ноги и словно не решаясь выпрыгнуть на землю из полетного модуля.

— Вот так,— повторил Гамов и счастливо засмеял­ся, повернувшись к Епанчину,— ну что, Валера, до­брались? И не верится даже.

— Сейчас поверишь,— пробормотал тот,— нале­тят... тут километров триста от Москвы, не больше... «На вертушке» генералы и разного рода курато­ры — это как пить дать... Пить, кстати, хочет­ся — жуть... Пойду спущусь к реке.

— Я с тобой,— сказал Гамов.— Не эту же консерв­ную банку сторожить,— кивнул он на корабль.— Лен­ка, пошли к настоящей реке. Ты ж никогда и не видела. У вас так, имитация, ручейки в узеньких берегах, чтоб гражданам Строителям напоминало утраченную роди­ну...

Лейна, которую назвали вполне земным, более того, русским именем Ленка, опустила запрокинутое к небу лицо. Ее глаза были полны слез. Гамов смутился и, пробормотав что-то, начал спускаться вниз по об­рыву. В конце концов сорвался и, пролетев метра три, шмякнулся о песчаный берег. Лейна тихо засмеялась и, вытерев слезы ребром ладони, стала спускаться вниз к реке, вслед за Костей Гамовым, тщательно нащупы­вая ногой каждую выемку и проверяя ее на прочность. Наконец все трое оказались у воды.

— Сейчас прибегут любопытствующие товарищи и еще какой-нибудь милицейский уазик с пэпээсниками из ближайшего городишки,— предположил Кон­стантин, горстью зачерпывая воду, вообще-то не очень пригодную для питья.— Будут задерживать пришель­цев.

— Кишка тонка,— сказал капитан Епанчин, раз­глаживая на груди серебристые одежды Обращенно­го.— Не думаю, что какой-нибудь сержант полезет с табельным «макаром» на нашего красавца. Нет! Никто не сунется... Вот увидишь, первым сюда пожалуют то­лько люди из ФСБ и кто-нибудь из Администрации Президента. Я же еще при вхождении в атмосферу су­мел связаться с Москвой, если ты помнишь, Костя.

Епанчин был совершенно прав. Примерно через полтора часа пришла «вертушка», на борту которой помимо прочих находился российский куратор проек­та «Дальний берег» генерал Ковригин. Сейчас у него был вполне выдержанный и спокойный вид, но кто знает, что, впервые выслушав потрясающую новость, он прыгал как мальчишка и тотчас же принялся зво­нить президенту. Разговор начал воплем: «Дима! Тут такое... Доложили, что совершил посадку...» — и так далее.

Сейчас Ковригин сдержанно поприветствовал спасшихся космонавтов, бросил пристальный взгляд на Лейну, чье фото по понятным причинам не фигури­ровало в папке с личными делами всех членов экипа­жа, в папке, содержимое которой въедливый Алек­сандр Александрович знал назубок...

— Думаю, нам лучше будет добраться до Моск­вы,— сказал Ковригин,— а там уж, помолясь, восста­новить силы и поговорить. Обсудить...

— Помолясь...— усмехнулся Костя Гамов.— Мы в последние месяцы только этим и занимаемся... Полго­да мы на Земле не были, да? А словно целую жизнь прожил. Совсем другую — непохожую... Вот и Абу-Ке­рим говорил... на подлете к Юпитеру...

— Абу-Керим? — переспросил генерал Ковригин, а люди в одинаковых серых костюмах, стоявшие за его спиной, быстро переглянулись.— Он что, с вами?

— Да. Вылетал с нами,— глядя в лицо генералу, от­ветил Гамов.— А теперь его нет.

— А где?.. Он, конечно, участник полета, в некото­ром роде стал легендой... Но это ничего не меняет: он должен понести наказание.

— Не получится... Он не долетел. Понимаете, това­рищ генерал, на подлете к Юпитеру очень хотелось есть, а то, что припасли люди Акила, закончилось... Хорошо, хоть воду залили в резервуары.

Генерал все понял. Об Абу-Кериме больше не было проронено ни слова. Конечно, Гамов мог рассказать ему, как все было на самом деле. Он мог и передать ему тот душераздирающий разговор, что произошел в мо­дуле на подлете к Юпитеру, когда большая часть доро­ги до Земли была уже выбрана, преодолена, но оста­вался последний, самый страшный и самый безнадеж­ный отрезок пути... Тогда в модуле царила мертвая ти­шина. Только тихо пели приборы. Только слышался гул вспомогательного двигателя, осуществлявшего корректировку курса (в то время как основные отвеча­ли за разгон и торможение)...

Гамов мог бы попытаться передать Ковригину хотя бы отголосок той выматывающей, серой безнадеги, отчаяния, которому не было конца. Он мог бы расска­зать ему о муках голода после того, как кончились за­пасы. Епанчин, Абу-Керим и Лейна полулежали в креслах, стараясь не делать лишних движений. Силы истощились. Восполнить их нечем. Сам Константин голода не чувствовал по понятным уже причинам, но он знал, что цена за то, что его отрезало от всех челове­ческих мук — вот от этого голода, от боли,— что она, эта цена, будет огромной. И что лучше бы ему корчить­ся вместе с остальными.

Глядя, как растет в иллюминаторах крупнейшая планета Солнечной системы, Абу-Керим сказал тогда:

— Ну что же... Я решил вот что. Вы вольны прези­рать меня за мое решение или недоумевать. Так вот: я не увижу Землю. Мне это не нужно. Понимаете?.. Моя жизнь была большой игрой, и что толку мне жить те­перь, когда выиграна самая большая ставка — бес­смертие? Или вы еще не поняли, что мои единоверцы УЖЕ чтут меня как никого, как нового пророка, как знамя веры, вынесенное в космос? Я легенда. Зачем же мне возвращаться? Что меня ждет, если я вернусь жи­вым? Суд, пожизненное заключение, имя, вынесенное в заголовки всех мировых газет? Все это слишком мел­ко после того, ЧТО мы пережили, ЧТО мы узнали. Как я могу подвести миллионы людей и вернуться?

— Ты фанатик,— сказал Гамов тихо и на этот раз без всякой злобы.

— Нет. Просто я человек, который достиг предела желаний. Да, жизнь — это большая игра, а в ней, как во всякой игре, нужно уметь остановиться и не играть да­льше. Чтобы не спустить огромный выигрыш. Да. Я останавливаюсь. О, мое тело!.. В конце концов, вы тоже сопричастны легенде!..— вскинув голову, произ­нес Абу-Керим.— Так что вы можете извлечь свою жизнь из моей смерти. В известном смысле мы будем квиты.

— О чем... о чем это он? — произнесла Лейна сла­бым голосом.

Мужчины не стали уточнять. И никто не стал делать негодующих ремарок о том, что людоедство омерзите­льно, а пожирать труп врага было свойственно лишь самым кровожадным дикарям, совершенно не затро­нутым цивилизацией.

Потом Абу-Керим вытянул из ножен трофейный сардонарский клинок и спокойно, буднично всадил себе в живот. Его губы на мгновение скривились от боли, а потом выпустили несколько слов: «Бисмиллахи рахмани рахим...»

Путешественники молча наблюдали за агонией. Наконец Абу-Керима согнулся и, упав ничком на пол, замер.

Это в самом деле была будничная смерть. В иных обстоятельствах она, быть может, и потрясла бы даже такого закаленного и опытного человека, как капитан Епанчин. Но сейчас уход Абу-Керима настолько впи­сался в череду смертей, что никто не выказал ни возму­щения, ни страха, ни печали.

Все это было. И Константин мог рассказать даже подробности, выпущенные за рамки данного повест­вования. Но Гамов промолчал, а генерал Ковригин не задавал наводящих вопросов. Он только коротко спра­вился об остальных космонавтах, предположил, что они погибли при взрыве гигантского звездолета, и не получил ответа. Молчание было истолковано как под­тверждение худших предположений. Правда, уже в вертолете Гамов сказал:

— А что остальные? Вам лучше знать.

— Нам? В каком смысле?

— Да в прямом! Мы на Земле давно не были. Мо­жет, тут что появилось без нас... Достопримечательно­сти, о которых как-то замалчивалось ранее. Ну напри­мер, Хансен-сити, названный по имени генерала Хан­сена, участника Войны за независимость в восемнад­цатом веке. Или летний дворец императора Ли Сюна в Пекине, с изображением маленькой рыбы миноги. Храм, построенный на деньги сподвижника царя Ми­хаила боярина Неделина, в честь освобождения Моск­вы от поляков... Могила шаха Сафрази... А то и гроб­ница царицы Камара... Мало ли! Кстати, Александр Александрович, нас с Леной по прибытии в Москву сразу бы в клинику... И предупредите врачей, чтобы ничему не удивлялись. Эх! Надо было и мне куда-ни­будь... подальше. Я бы хорошо смотрелся, скажем, в роли библейского пророка. С моим-то филологиче­ским образованием...

Генерал Ковригин не нашелся что ответить. Навер­ное, он подумал, что Костя просто бредит от усталости и нервного перенапряжения. Да, собственно, так оно и было...

А сам Гамов знал, что никогда, никогда, даже в том счастливом случае, если земным медикам удастся при помощи всех мыслимых технологий все-таки извлечь гарегга и удалить следы его присутствия в организме,— никогда он не станет прежним. Впрочем, этот вывод и так напрашивается. А вот куда менее очевид­ным является то, что знание, высвобожденное из уничтоженного в безднах космоса Корабля, не умрет. Оно успело пустить свои ростки здесь, на голубой пла­нете. Хорошо ли это, плохо ли — судить уже не ему, Константину, потому что он сделал шаг по ту сторону добра и зла. Не ему, гареггину и бывшему сардонару, оценивать и анализировать грядущую смену парадигм.

Именно так именуется слом старой модели мира.

Генерал Ковригин поднял руку, указывая пришель­цам на вертолет.

— Пора,— сказал он.

Вдали на склоне холма показался милицейский уазик. Все-таки они осмелились сунуться. Не доезжая пары сотен метров, уазик остановился, и из него вы­лезли двое молоденьких ментов. Гамов вопросительно глянул на генерала Ковригина, а потом сорвал с бедра «плазму» и, почти не целясь, выстрелил.

Плазмоизлучатель был настроен на максимальную мощь поражения, так что уазик разлетелся в ошметки, а один кусочек корпуса, жалкий, оплавленный, до­швырнуло почти до вертолета. Что сталось с людьми, после того как они оказались в точке удара мощного плазменного заряда, было очевидно...

Слитное движение Гамова, которым он сорвал с бедра «плазму» и, вскинув раструб, выстрелил, было настолько стремительным, что едва ли кто успел бы ему помешать. Даже если такая задача и была бы по­ставлена.

Генерал Ковригин вздрогнул всем телом и, отки­нувшись назад, заорал:

— Ты-и-и-и?!. Ты что?!. Ты в своем уме?!

— Нет, Александр Александрович,— ответил Кон­стантин, глядя на генерала большими светлыми глаза­ми, в которых тот не заметил и тени сожаления,— я давно уже в чужом уме.

— Зачем ты убил?!

— Рефлекс. Там, откуда мы прилетели, человече­ская жизнь недорога,— выговорил Гамов и, скрипнув зубами от провернувшейся в боку острой боли, доба­вил: — В конце концов, этих убитых можно заменить. Другими. Теми, что не видели модуля. Теми, что не бу­дут болтать.

Генерал опять не знал, что ответить. Конечно, по­зже он сумеет подобрать слова, сумеет принять меры. Но это будет уже неважно для Гамова.

Боль ушла.

Не беда, что она еще вернется, непременно вернет­ся.

Он взял за руку Лейну, закрыл глаза и вслепую шаг­нул к вертолету.

Земля, около 2700 года до P. X. Элькан поднял голову. Его мутило. Он пробормо­тал:

— Всех! Нужно спасать всех... Грядет. Грядет ката­строфа!

Рядом с ним лежало растерзанное тело Леннара. Очевидно, в программе переброски произошли серь­езные сбои, потому что у Леннара недоставало полови­ны черепа, левой ноги, а рот был разорван в немом крике. Лицо перекошено от невыносимой боли.

Бог сгоревшего в пучинах космоса Корабля был мертв — реально и навсегда.

Элькан поднялся и, не видя вокруг себя ничего, по­брел по пыльной дороге. Раскаленное, яростное, стоя­ло в небе высокое полуденное солнце. Длинные дайлемитские одежды не спасали от его лучей. Ему казалось, что он шел очень долго и оставил позади себя многие километры пути — хотя если бы он дал себе труд огля­нуться и сощурить глаза, чтобы лучше видеть, то убе­дился бы, что труп Леннара еще виден в глубине вы­жженной долины. И что рядом с телом вождя Обра­щенных разбросаны детали из числа мелких комплек­тующих к транспортерам...

Он вошел в какую-то рощицу, почти не дававшую тени. От него, словно светлые песчаные тени, шарах­нулись двое в одинаковых светло-серых одеждах. Бес­форменных и нелепых настолько, чтобы до максимума скрыть, что эти двое одинаково одетых на деле пара, юноша и девушка. Отшатнувшись, девушка упала на землю, а юноша поспешил прикрыть ее, выставив впе­ред массивный сук.

Испугаться было немудрено: безумные глаза, на­литые кровью, окровавленный, кривой рот, волосы, с одного боку срезанные чисто, словно острейшей бритвой, а с другого, напротив, свесившиеся ниже плеч.

— Грядет катастрофа,— повторил Элькан на чис­том леобейском языке.— Что вы стоите, глупые дети?

И отпрыгнул в сторону.

Юноша, сжав сук, кажется, хотел броситься вслед за ним, но девушка успела схватить его за руку и произ­несла:

— Ты что? Куда, во имя Инанны!

— Это демон! — твердо произнес юноша.— Ты ви­дела его глаза?

— Ты хочешь преследовать демона? Ты слишком молод и неопытен. У него своя дорога, у нас своя. Идем домой. Сегодня будет принесен в жертву главный строитель нового храма. Это интересно! Идем обратно в Урук, Гильгамеш.

Налитыми кровью глазами Элькан смотрел, как они уходят. Тяжело топталось на затылке солнце, сучило своими горячими, липкими лапами. И чем боль­ше он смотрел вслед юноше и девушке, тем вернее по­нимал, что ему некуда идти, иначе как по их следам. Или?.. Или повалиться здесь и ждать, пока под паля­щими лучами солнца придет забытье, обезвоживание и смерть. Ему нельзя следовать одной дорогой с этими юнцами, которые только начинают жить. Ему нельзя идти по их следам. Он достиг конечного пункта пере­броски. Там, в раскаленной пустыне, лежит Леннар. Его нельзя оставлять одного. Все.

Элькан лег на землю лицом вниз, закрыл глаза и стал ждать...

Один анний равен приблизительно 1,8 м, то есть росту высокого земного мужчины.

Имеется в виду бытовой прибор, при помощи которого обитатели Kорабля (из числа простых смертных) измеряют временные промежутки. Прибор в просторечии именуют столбиком, как и отмеряемую им путем истечения вязкой жидкости единицу времени. Один столбик приблизительно равен двум земным минутам. Это так, на будущее.

Э р м ы — сословие, к которому принадлежит личное и потомственное дворянство Ганахиды (Четвертый уровень) и Арламдора (Пятый уровень).

Меренги — общеобразовательные структуры Храма.

Большой Басаул — высшее учебное заведение при Храме, может быть сопоставлен с земными университетами.

Один беллом — приблизительно 0,7 км.

Притом что, заметим, сам Акил уж разумеется никаким гареггином не

Абу-Керим (настоящее имя Ильяс Мацуев, сын ингуша и русской) с 1999 года является гражданином Франции. Ну само собой, имеет статус международного террориста. Умный человек, к несчастью…

Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам.

Нет надобности говорить, что при сооружении опорной балкииспользовались телепортеры. Достаточно всего лишь иметь необходимый ресурс металла…

Элькан, Гамов, Камара, Хансен, Епанчин, Ли Сюн, Абу-Керим. В придачу к тем семерым (Неделин и его люди), что уже были в Академии, в распоряжении Обращенных оказываются уже 14 космонавтов. Есть о чем говорить!

 Ориентирование на местности в Корабле по понятным причинам несколько разнится с общепринятым земным, так что употребление сторон света носит определенную долю условности.

Не долетая до орбиты Плутона.

 Напомним, что на каждом Уровне наличествует по две базы летательных аппаратов, на каждой по 18 единиц. На территории Кринну нашлись только три человека, освоивших управление. Так что остальные 33 аппарата на Кринну ждут своих пилотов. Уже не дождуться...