Постановление о продлении срока следствия было составлено загодя, и утром Знаменский направился к начальнику отдела Скопину. Туда же тянулись по одному и другие — был день визирования отсрочек. Пружинистой походкой джигита прорысил Леонидзе; вероятно, заканителил что-нибудь по лени, обычно он укладывался в отведенный месяц.

Скопин держал наготове ручку и уже занес ее над местом, где полагалось расписаться, но поднял львиную голову с крупными красивыми чертами.

— Зачем тебе? — спросил недоуменно.

Знаменский пожал плечами, словно извиняясь.

Как передать те смутные впечатления, даже еще не впечатления, а неразборчивые сигналы, воспринимаемые за порогом слышимости и видимости. Они ощущались, может быть, кожей, может быть, сетчаткой… или вызывали непривычный привкус во рту. Объяснению это не поддавалось. Скопин положил ручку.

— Дай-ка, — потянулся он к папке с делом. Изучить ее содержимое можно было за три-четыре минуты. Скопину хватило одной.

— Ну и что? — он закурил и жестом предложил стул.

Знаменский сел. Но решительно нечем было удовлетворить любопытство начальника отдела. Стандартный с виду бродяга, стандартные допросы, стандартная бумажная карусель проверок.

— Вадим Александрович, он уже менял показания… — произнес Знаменский; вяло произнес, потому что не был увлечен делом, рад бы закруглить его, да отчего-то не получалось.

Скопин щелчком стряхнул пепел, не дождался продолжения и поставил росчерк.

В проходной Бутырки Томин сказал:

— Насчет Ленинграда я сам прозондирую.

— Сделай одолжение.

Знаменский заполнял бланки вызова арестованных, Томин отошел поболтать с дежурной.

— Тишина у вас — в ушах звенит.

— Так ведь тюрьма… Кого будете вызывать?

— Ковальского.

Дежурная покопалась в картотеке:

— Двадцать седьмая камера.

— Ниночка, найди там еще Петрова! — попросил от стола Знаменский.

— Тоже в двадцать седьмой, — откликнулась она и добавила простодушно: — Двадцать седьмая сегодня в бане была.

— Слышь, Паша, оба чистенькие!

— Рад за них.

— А что у тебя за Петров?

— Бомж и зэ.

— Что-о? — поразился Томин.

— Гражданин без определенного места жительства и занятий.

— Что такое бомж, я как-нибудь понимаю. А вот как тебе сунули такую мелкоту? Больше некому возиться?

— Данилыч возился. Теперь его дела роздали другим.

— А-а…

— Что с Данилычем? — встревожилась Ниночка.

— Помяли его старые знакомые. В госпитале лежит.

— А-ах! — жалобно протянула девушка.

— Ничего, он крепкий, — успокоил Томин, но для перестраховки постучал по деревянному прилавочку перед ее окошком.

Знаменский сдал бланки и получил ключ.

— Тридцать девятый кабинет, — сказала Ниночка, дрогнув ему навстречу ресницами.

Знаменский благодарно улыбнулся: тридцать девятый в отличие от остальных относительно просторен и светел.

Автоматическая железная дверь с лязгом отъехала вбок, и их приняло старинное каменное узилище, все недра которого круглосуточно и неистребимо пахли пареной капустой.

Ковальский был мошенник — обаятельная бесшабашная личность лет тридцати семи. Допрос его длился не более получаса. С Ковальским работалось легко и споро, если только не пытаться его брать на пушку. Ему грозило два года (и какой уже раз!), что не лишало его юмора и оптимизма.

— Весьма содержательно, — оценил он протокол. — А ленинградские проказы не мои, верьте слову. Ковальский производит тонкие операции по удалению лишних денег. — Подозрения Томина задели его, так как касались довольно грубого вымогательства.

«Протокол с моих слов записан верно, замечаний и дополнений нет». Изящная кружевная строка и в конце фамилия в завитушках.

— Это я освоил, — хмыкнул он. — Вообще, я все схватываю на лету, — сделал стремительный жест, будто поймал что-то в воздухе и сунул в карман. — Это мой главный недостаток. Верно, Пал Палыч?

— Верно, Ковальский, верно. В следующий раз мы поговорим о гайке. Гаечку продали иностранному туристу, не припоминаете? Турист поверил, что гайка платиновая и покрыта медью для маскировки, представляешь, Саша?

Ковальский протестующе вскинулся:

— Помилуйте, Пал Палыч!.. Александр Николаич!..

В томинских глазах запрыгали смешинки.

— И доказательства имеете? — огорчился Ковальский.

— Имеем, — кивнул Знаменский.

— Где только выкапываете?!

— Здоровая была гайка? — поинтересовался Томин.

Ковальский отмерил полмизинца, обозначив диаметр.

— Ловко!

— А! — отмахнулся он. — Я вот где-то вычитал: в человеческом мозгу четырнадцать миллионов клеток. Если б каждая клетка придумала чего-нибудь хоть на копейку — это ж капиталище!

Знаменский уже намеревался вызвать конвой, когда Ковальский заерзал на привинченной к полу табуретке:

— Пал Палыч, можно с просьбой обратиться? Похлопочите, ради бога, пусть мне разрешат в самодеятельности участвовать! Разве в камере акустика? — Он взял ноту, чтобы показать, как плохо в маленьком помещении звучит голос. — А репертуар? Ребята требуют: давай-давай блатные песни. Разлагаюсь на глазах.

— Хорошо, попробую.

Голос у Ковальского действительно был, и слух был.

Заглянул конвоир.

— Уведите. И сразу давайте второго.

— До свидания, Александр Николаевич, до свидания, Пал Палыч!

— До скорого, Ковальский.

Томин встал, потянулся.

— Подождешь меня? — не без тайной надежды на чутье друга спросил Знаменский.

— Ну, если недолго…

Однако Томина бродяга оставил безучастным. Равнодушный и вялый, умостился он на табуретке, не сочтя нужным здороваться. Говорит монотонно, как жвачку жует:

— Работал, пробовал. Лет пять назад работал. В леспромхозе. Не то «Лукьяновский», не то «Демьяновский». Архангельская область. Там и паспорт бросил, в леспромхозе.

Это называется: мне врать — вам записывать. Томин слушал, отвлекался, снова слушал. Чего Паша добивается? Весь нацеленный, ищущий. Чего тут искать? Ветер странствий выдул из мужика человеческую начинку, иссушил и оборвал корешки. Пустую оболочку занесло в тридцать девятый кабинет, дальше понесет в колонию, выдует на свободу и поволочет куда придется, изредка забывая в затишке в темном углу. Единственная для Паши задача — поскорей сбыть с плеч наследство Данилыча. Чего рассусоливать!

— Есть родные, близкие?

— Да вы уже спрашивали. Никого. Вырос в детдоме.

— Номер детдома? Где находится? Не вспомнили?

— Нет. Забыл, гражданин начальник

— Ну-с, беседа принимает затяжной характер, — поднялся Томин. — Разреши откланяться.

«Срочно. Арестантское. Начальнику следственного отдела Управления внутренних дел Архангельского облисполкома. Прошу проверить показания арестованного Петрова Ивана Васильевича, который утверждает, что работал в Архангельской области в леспромхозе с названием, сходным с «Демьяновский» или «Лукьяновский». Там же прошу предъявить фотографию Петрова для опознания. Выписка из протокола допроса Петрова прилагается».

«Срочно. Арестантское. Начальнику следственного отдела Управления внутренних дел Костромской области. Прошу в порядке отдельного требования дать задание о проверке в архиве областного загса данных о регистрации рождения арестованного нами Петрова Ивана Васильевича, который показал…»

Куча этих запросов разойдется по адресам, и дальше — жди ответов. Ничего иного предпринять пока нельзя.

При следующей встрече бродяга был менее флегматичен, даже изображал доброжелательство.

— Получили ответы, гражданин следователь?

— Получил. Интересует вас, что в них написано?

— Интересует — не интересует, все равно скажете, верно?

— Скажу. Вот справка, что в деревне Чоботы Костромской области никогда не жили Петровы. Эта — о том, что, по данным загса, по области родилось в указанном вами году трое Иванов Петровых. Один из них умер, а нынешнее местожительство двух других известно милиции. Из Архангельска сообщают, что нет у них леспромхоза с названием типа «Лукьяновский, Демьяновский». И все в том же духе.

Бродяга не удивился.

— Записываю в протокол вопрос, — Знаменский писал и произносил вслух: — «Вам предъявляются документы, из которых явствует, что вы давали ложные показания о своей личности. Ответьте, кем вы являетесь и по каким причинам ведете паразитический образ жизни, а также с какой целью вводили следствие в заблуждение?»

Допрашиваемый выдержал паузу, вздохнул напоказ.

— Да, придется рассказывать… Федотов я, Петр Васильевич. Родился в 1923 году в поселке Первомайский Курской области. Мать, как я говорил, Варвара Дмитриевна, отец — Василий Васильевич. С отцом я не ладил сильно. Один раз ушел из дому с бригадой плотников по деревням, понравилось, решил не возвращаться. Молодой был. Начал пить, от товарищей отбился, документы где-то потерял, а может, сперли. Сам не заметил, как совсем стал доходягой.

Тон вполне достоверный. Но он и раньше был достоверный. Этот тип и Олегу Константиновичу был бы не по зубам, подумалось внезапно. Сердцеведу и лицедею, перед которым любой как на духу выворачивал грешную свою изнанку.

— Родственникам известно о вашей судьбе?

— Нет… — потупясь, будто сконфужен. — И я вас прошу, гражданин следователь, пусть им не говорят — где и что со мной! Стыдно!

— На сей раз действительно рассказали правду?

— Клянусь вам!

— Или снова — «меня солнышко пригрело, я уснул глубоким сном…»?

Бродяга смотрел непонимающе.

— Песня такая. Неужели не слыхали? «Расскажи, расскажи, бродяга… Ой, да я не помню, ой, да я не знаю…»

— Ах, песня, — по лицу пробежала рябь. — Закурить не дадите?

Знаменский достал сигареты. Не напрягаться, подумал он. Пусть само по себе отсеивается и крупицами оседает. И, когда немного подкопится, может, сгруппируется в некую молекулу, и авось удастся сообразить, что за субстанция такая неведомая. Он двинул по столу лист бумаги.

— Напишите мне фамилию, имя, отчество и все остальные сведения о себе и своих близких.

Бродяга с усердием приступил. Шариковый карандаш в крупных пальцах умещался ловко, однако строчки чуть спотыкались, в них чудилась странная неправильность. Вероятно оттого, что Знаменский наблюдал их в опрокинутом виде. Или просто непривычное для человека занятие.

Просто? И можно избавиться от мороки? Нет, никак нельзя. Стало быть, не просто.

Минул месяц. Знаменский изучил каждую пору этого лица, каждую модуляцию голоса. Но по-прежнему не ведал, кто перед ним. Данные по Федотову подтвердились полностью. Даже школа, в которой учился, до сих пор на том месте стояла. По отпечаткам пальцев он не был зарегистрирован, значит, не судим. По словесному портрету в розыске не числился. Однако вчера Знаменский взял вторую отсрочку. Теперь, кроме районной и городской прокуратуры, пришлось бить челом и в республиканской, и только виза Скопина (молчаливо, но отчетливо выразившего при этом свое неудовольствие) убедила в необходимости нового продления следствия.

— Зинуля, мы впали в ничтожество! — ябедничал Томин в столовой. — Паша два месяца валандается с нарушителем паспортного режима!

— Что, занятный бродяга?

— Да видел я его — обычный врун и пропойца.

Знаменский разозлился.

— А ты видел, что на допросе ему было очень скучно? Если он раньше не судился, полагалось бы интересоваться следствием, а не зевать.

— Ну а еще? — это Зина вместо того, чтобы поддержать Томина.

— Есть и еще… разные мелочи. К тому же фотография, которую послали к нему на родину, вернулась неопознанной. Некому ее показать. Петр Федотов ушел из дому лет десять назад. Отец умер, старший брат тоже. А мать в прошлом году совсем ослепла.

— Знаешь, тут можно кое-что сделать. Пусть пришлют любую его фотографию, хоть детскую: я проверяю. Методом совмещения основных точек лица.

Томин выловил из компота щепку и воткнул в хлебный огрызок. Стакнулись! Одержимая парочка!

По дороге в Бутырку его осенило:

— Слушай, ведь у тебя есть Ковальский! Кто тебе лучше обрисует бродягу? Пятую неделю в одной камере сидят.

— Спекулировать на добрых отношениях с заключенным…

— Паша, что значит спекулировать? Ты спроси как умного, проницательного человека! Он же польщен будет, что ценишь его мнение! Ну?

— Там видно будет.

Снова дежурила Ниночка и снова припасла Знаменскому тридцать девятый кабинет. Томин в который раз подумал, что она очень мила. А то, что неравнодушна к Паше, так только сам он мог не замечать.

С Ковальским посмеялись над дурнем туристом, отвалившим бешеный куш за гайку. Но на следующем эпизоде он снова заосторожничал:

— Неужто был такой случай?

— Был.

— Пал Палыч, зачем мне бежать впереди прогресса? Вдруг у вас — извиняюсь — одно фу-фу, а я навешу на шею лишний эпизод!

— Двадцать второго августа сего года у бензоколонки на Трубной улице вы познакомились с шофером черной «Волги». Пообещав двадцать рублей, уговорили поехать к магазину «Автомобили».

— Да-да-да. Припоминаю… Всегда-то надеешься, как в песне поется, что никто не узнает и никто не придет. Но вот узнали и пришли. Так неприятно!

— Каким образом вы познакомились с покупателями?

— Пал Палыч, разве с покупателями знакомятся? Это они должны искать знакомства, иначе какое же доверие, — признав очередное поражение, Ковальский вдохновлялся воспоминаниями. — В тот раз дело было так. Подъезжаю к магазину. На меня смотрят. Это я здесь, — оттянул борт модного пиджака, — в рванье сижу. А там вышел — на мне ниточки отечественной нет! Всем ясно: прибыл собственник с личным шофером. Чтобы прощупать публику, мне требуется минута, ну, полторы. Примечаю двух «жучков». Насквозь вижу: в одном кармане — пачка купюр, в другом — липовая справка об аварии. Туда надо только проставить горзнак машины. Известна вам эта механика?

— Известна.

— Проходим мимо них к магазину, я и говорю своему шоферу: «Знаешь, — говорю, — до того мне надоела возня с запчастями, погляжу-погляжу да, пожалуй, продам машину-то, лучше на казенной кататься». Затылком чувствую — клюнули. Пока шофер за мои деньги покупает ерунду, я ухожу в машину. «Жучки» прямо лезут следом и показывают справку и деньги. Я отнекиваюсь, меня коварно соблазняют, во мне разжигают алчность! Наконец, я беру деньги.

— Сколько? — вклинился Томин.

— Выше государственной цены, Александр Николаевич.

— Дальше, Ковальский.

— Собственно, можно бы сразу отвалить. Но как-то пожалел шофера. Уведут, думаю, у парня машину, перекрасят — и прости-прощай. Тогда, якобы показывая, как моя «Волга» хорошо берет с места, трогаю и проезжаю метров тридцать. А там уже стоянка запрещена, понимаете? Естественно, свисток. А «жучки» смерть боятся милиции. Меня выталкивают улаживать отношения с властями. А деньги-то уже здесь, — хлопнул себя по карману. — Милиционер берет под козырек, оставляю на него машину, вроде иду за шофером, у него права. Десять — пятнадцать шагов — и растворяюсь в воздухе.

Знаменский усмехнулся.

— Значит, покупатели остались с носом, потому что вы пожалели шофера? Ой ли, Сергей Рудольфович? Представьте, что они угнали машину. С вашей стороны тогда не мошенничество — тогда была бы кража. Вы не тридцать метров проехали, вы «переехали» из одной статьи в другую. Все рассчитано точно.

Ковальский хитро поглядел на Знаменского, на Томина, довольный, что оценили.

Знаменский подвинул к себе протокол допроса, собираясь фиксировать. Но Томин перехватил инициативу:

— Как самодеятельность, Сергей Рудольфович?

— Пою! Пою, Александр Николаевич. Сердечно благодарен!

— А вообще жизнь?

— Человек когда-нибудь доволен? На свободе не хватает денег, в тюрьме — свободы. Но могло быть хуже. Народ в камере солидный, один даже преподаватель — за взятки в институт принимал.

— Кстати, бродяжка у вас есть, тоже за Пал Палычем числится. Этот жить не мешает?

Как-то одновременно Ковальский поскучнел и насторожился.

— Да нет…

— А какое у вас о нем впечатление?

— Только из уважения, Пал Палыч, — произнес Ковальский после долгой паузы, с явной неохотой нарушая камерную этику.

— Я не настаиваю.

— Настаивать не надо. Но, к сожалению, мало что могу. Замкнутый тип.

— Как он держится? — выспрашивал Томин. — Рассказывает о себе?

— Мы знаем только, по какой статье сидит. А держится спокойно. В камере его боятся.

— Боятся?!

— Да, был, знаете, случай — один парень полез с кулаками, так едва отдышался. Бомж глазом не моргнул, только этак особенно выставил вперед руку и куда-то парню попал — тот растянулся на полу и корчится. На публику произвело сильное впечатление.

— Та-ак… — сказал Знаменский и помолчал, ощущая, как еще крупинка осела на его «промывочном лотке». — Считаете, он не тот, за кого себя выдает?

— Да ведь вы, по-моему, тоже считаете?.. Вот еще кое-какие наблюдения, судите сами. В очко на пальцах ваш бродяга выучился играть с лету. Я — я! — осваивал эту науку дольше, при моей-то ловкости рук! И еще — сколько у него классов образования?

— Говорит, десять.

— Хоть бы двенадцать, чересчур быстро читает. Тридцать восемь — сорок секунд на страницу. Извините, у вас будет больше. Странный человек.

Знаменский помедлил, но больше Ковальскому нечего было добавить. Можно нажимать звонок.

— Мы закончили, — обратился он к конвоиру. — Федотова придержите пока.

Вдвоем по кабинету вышагивать было неудобно, и вскоре Томин уступил плацдарм, заняв позицию у зарешеченного окна. Знаменский приостанавливался, Томин угадывал вопрос: что, обычный врун и пропойца? И безмолвно же извинялся: сплоховал, дескать. Наконец высказался:

— Такой показался серый, лапчатый.

— Лапчатый, как же… перепончатый… гусь… с яблоками… Только от какой яблоньки?.. Саша, нужно в канцелярии быстро посмотреть все, что за ним записано. Может, он жалобы подает, режим нарушает, всякое лыко в строку. Вернешься — врезайся. Вопрос справа, вопрос слева, темп.

Оставшись один, он потер лицо ладонью, на ощупь прогоняя с него решимость, напряжение и прочие неуместные сейчас эмоции. Бродягу встретил приветливо.

— Присаживайтесь, Федотов. Могу вас порадовать — проверки как будто подходят к концу.

— А чего мне радоваться? — хотя, конечно, испытал облегчение. — После суда пошлют в колонию, там надо лес пилить или еще чего делать. А так сижу — срок идет.

— Первый раз вижу человека, которому нравится в тюрьме. Или компания больно хороша?

— Ничего, сидим дружно.

— И не скучно в четырех стенах?

— Бывает. И без водки, понятно, туго. Но как вспомнишь ночевки под забором… тут хоть койка есть.

— А домой никогда не тянет? Мать совсем одна.

— Мать жалко. Да она уже, наверно, меня похоронила. Столько лет…

— Матери, Федотов, до смерти ждут. Хоть бы написали.

— Что-то допрос сегодня чудной, — кривовато хмыкнул тот.

— Попытка разговора по душам. Но не настаиваю. Давно хотел спросить: чем вы жили? Ведь надо есть, надо одеваться. И это годами!

— Очень верно говорите. Каждый день — целая морока. Собачья жизнь. Иногда до того тоска возьмет… — причитания горемычного сиротки.

— Мы ведь решили без задушевности. Мне нужно официально записать, на какие средства вы существовали. Охарактеризовать, так сказать, ваш модус вивенди.

— Модус чего?

— Образ жизни.

— Официально? Ну, официально запишите так, — он продиктовал: — Существовал на различные случайные заработки, не носящие преступного характера. — И пояснил свою юридическую грамотность: — С культурными людьми сижу, всему научат.

— Насчет случайных заработков подробнее.

— Кому чемодан донесешь, кому огород вскопаешь, дров наколешь. Иной раз у бабы переночуешь — на дорогу троячок сунет.

— На это не просуществуешь.

— Иногда попутчик накормит. А то еще промысел: поезд пришел, ставят его в тупик. Бутылки соберешь по вагонам — и порядок. Статьи за это нет, а харчи есть.

— Охота вам лапти плести?

— Лапти?

— В смысле — языком.

Еще частичка туда же, в осадок.

— А-а, языком… Ваше дело проверить. Может, я правду говорю, почем вы знаете?

— В каких городах за последние годы побывали?

— Разве вспомнишь! Еду, бывало, а тут контролер идет или из окна вид красивый. Слезаю. Так тебя жизнь несет и несет. Вчера пальмы, завтра снег. А запоминать — сами подумайте — на кой черт мне запоминать, я не турист какой-нибудь.

Это уж верно.

— Откуда вы попали в Москву?

— Откуда? Издалека.

Что-то поразило Знаменского. Мелькнуло: первое слово, которое сказано своим, настоящим голосом.

— Поточнее, пожалуйста.

— Ах, гражданин следователь, мир велик.

— Мир-то велик, а в Москву-то зачем?

— Видно, судьба. Почитай, с детства мечтал увидеть.

Опять же своим, настоящим голосом.

Будь у Знаменского загривок, на нем враждебно взъерошилась бы шерсть. Он не знал, почему благодушные нотки в ответе сработали именно так, но пахнуло резко чужим, чуждым. Мечтал увидеть… он мечтал увидеть…

— Белокаменную? — неожиданно для себя тихо и медленно произнес Знаменский.

Хлоп! — глаза провалились куда-то внутрь, на месте их между веками были равнодушные стеклянные шарики, и человек бормотнул скороговоркой:

— Ну да, столицу нашей Родины.

Вошел Томин, Знаменский очнулся, обнаружил себя в нелепой позе: почти лежащим грудью на столе с вытянутой в сторону допрашиваемого шеей… что за наваждение! Выпрямился, принял достойный вид, но с загривком сладить не мог, там по-прежнему шевелилось и дыбилось. Чем-то требуется элементарным продолжить для успокоения.

— Укажите конкретно деревни, где вы работали с плотниками, уйдя из дому. И что именно строили.

— Пьянствовал я в то время. Помню, тут колодец, там сарай, но конкретно указать не могу.

— Полюбуйся, Саша, амнезия.

Тот передвинулся за спину Знаменского для удобства любования бомжем. «Амнезию» сунули Знаменскому на язык некие подспудные силы, и они же заставили пристально следить, отзовется ли бродяга на латинский термин.

— Слушайте, Федотов! Ваше поведение подозрительно! Категорическое нежелание называть какие-либо пункты, где…

Знаменский испробовал металлический тембр, и тотчас бродяга взвинченно окрысился:

— А мне непонятно, к чему этот треп! При чем тут обвинение, которое мне предъявлено?!

— Обвинение еще не предъявлено. Я еще не уверен в его содержании, — вполголоса возразил Знаменский.

— Извините, гражданин следователь, погорячился, — он ссутулил широченные плечи в показном смирении. — У нас в камере коечка освобождается у окна. Ребята собирались ее разыгрывать. Может, я пойду? Поучаствую? Жизнь-то, ее везде хочется прожить покрасивее.

— Исключительно меткое замечание, — подхватил Томин. — Но ваша коечка и сейчас у окна. Крайняя в левом ряду. Что скажете?

— Скажу, что такие ваши приемы противоречат нормам законности. Я буду жаловаться прокурору!

Зазвонил телефон, Томин снял трубку и передал Знаменскому.

— Братишка.

— Колька? Привет… С двумя неизвестными? У меня тут с одним, и то никак не решу… Честное знаменское… А ты еще разочек, настойчивее. Прежде всего потребуй у них документы, у неизвестных, — он разъединился. — По-моему, мать просто подослала его выведать, скоро ли я.

— Между прочим, не лишено актуальности.

— Давай все-таки подумаем, что нам дал…

— …этот пустой допрос?

— Отсутствие информации — тоже своего рода информация, особенно если сообразить, куда и зачем она делась.

— Ну, давай пометем по сусекам.

— Начнем с конца.

— Почему он психанул? Он же не всерьез.

— Разумеется. Но впервые позволил себе такой тон.

— Может, думал прощупать тебя на слабину? Дескать, я заору, он заорет. Что-нибудь лишнее брякнет, понятнее станет, чего прицепился.

— Нет, он решил закруглить допрос.

— Да? Пожалуй. Осточертели твои географические изыскания: где — куда — откуда. Между прочим, верный признак, что за ним везде хвосты. Стоит ему произнести «Курск» или какая-нибудь «Епифань» — и мы вцепимся намертво: какой там вокзал, какой памятник на площади, чем торгуют бабы на базаре. Значит, надо называть место, где правда был. А где был, там либо обворовал, либо ограбил.

— Не укладывается он в рамки вора. Даю голову на отсечение, он понимает, что значит «модус вивенди», понимает, что «амнезия» — потеря памяти. И не слышал песни «Расскажи, расскажи, бродяга». Что такое рядовой бомж? Тупой, опустившийся пьянчуга. А Федотов? Весь собран в кулак! Вспомни, как он уклонялся от обострения темы. Как не давал сократить дистанцию. Для той вульгарной игры, которая шла, его броски и пируэты слишком выверены.

— Преувеличиваешь, Паша.

Знаменский взял из шкафа книгу, выбрал страницу, сунул Томину.

— Читай, я засеку время.

— Лучше ты, я малограмотный.

— Читай, говорят.

Томин прочел.

— Пятьдесят три секунды, — констатировал Знаменский. — Против его сорока… У нас с ним на уровне подкидного, а он держится, как преферансист. В свете вышеизложенного что собираешься делать?

— Пойти ужинать наконец. Потом посмотреть по Интервидению матч с югославами. И потом спать, — он направился к двери. — Завтра пошевелюсь: получу в Бутырке описание его личных вещей. Спрошу, не было ли передач. Кстати, та камерная драка занесена в его карточку, можешь ее упомянуть.

Завтра воскресенье, но Саша пошевелится. Не имей сто рублей…

— Слушай, обязательно список книг, которые выдавала Петрову-Федотову библиотека. И позвони в Первомайский. Пусть там проверят, не присылал ли каких-нибудь матери переводов, посылок, заказных писем. Словом, то, что на почте регистрируется.

— Это все просто. А вот хвосты… Мать честная! Утону я в старых сводках. Утону и не выплыву! Идешь?

В городе стояла весна. Праздничная, неповторимая.

Всю зиму валил снег. Только его сгребут и сложат высокими хребтами вдоль тротуаров, только начнут возить в Москва-реку, а он снова сыплет и за ночь иногда совершенно сровняет мостовую с тротуарами, и люди полдня ходят по улицам гуськом — где протоптаны тропинки. Только начнет желтеть и грязниться — снова летит и устилает все ослепительным слоем.

И вот после всех метелей пришла весна света. Солнце подымалось на чистом небе, разгоралось, с крыш начинали потихоньку тянуться сосульки, а тротуары странно курились и местами высыхали, не родив ни одного ручейка. Держалось безветрие. Вокруг сугробов потело, они слегка оседали, но сохраняли зимний вид. Только там, где их раскидывали под колеса машин, быстро превращались в серую кашу и сочились водой.

И каждый вечер строго после захода солнца — будто нарочно для того, чтобы не отнять ни единой краски у весеннего дня, — наползали тучи и отвесно сеяли снежные блестки. Каждое утро пахло весной, каждый вечер — свежим снегом.

Эта пора была создана, чтобы влюбляться, бродить, восторженно щурясь на солнце и слушая капель… А почему, собственно, он идет один? Так естественно представить рядом легкий, чисто очерченный профиль с золотым проницательным глазом. Ничто не мешает. Разве кто будет ему ближе? Глупо откладывать. Мать давно этого ждет, Томин ждет, Зиночка ждет. А весна и вовсе торопит. Такой весны может больше не случиться, и надо успеть к ней примазаться со своим счастьем.

Или жаль холостяцкой свободы? Чушь. Женщины появлялись в его жизни и исчезали, не оставляя глубоких следов, не отнимая ничего у Зины. Кроме времени А в жизни Зины был кто-нибудь? Не исключено. Охотников, во всяком случае, хватало. Царапнула запоздалая ревность. «Этак я еще и провороню ее! Глупо выкладываться до донышка на работе. Окаянная профессия. Невыгодна ни в смысле карьеры, ни в материальном отношении. Зато сломать шею — сколько угодно. Ладно, тут чего уж… А вот Зиночка. Передает потешные словечки племянника, вяжет ему варежки, водит в зоопарк. Хватит. Решено!»

На пороге дома Знаменский сделал кругом, чтобы еще раз увидеть непривычно красивый переулок и перекресток под светом фонарей, окруженных сквозным хороводом снежинок…

Лапчатый… Перепончатый. Он заявился поглядеть на нашу Белокаменную!

«Вот как?! Так я уже знаю?! Уже способен опознать ту субстанцию, что копилась подспудно? Способен дать ей имя?»

Способен.

Волна тихой ярости смыла все личное и унесла, и до рассвета Знаменский был наедине со своим открытием, воюя против его недоказуемости и внешней абсурдности.

Маргарита Николаевна пекла оладьи, и втроем ели их на кухне с вареньем, со сметаной. Колька рассказывал что-то язвительное о школе, потом вынес мусорное ведро и закатился гулять. Знаменский продолжал сидеть за столом. До чего ж мать моложава. Нет, просто молода. В транспорте ей говорят «девушка». Еще Колька туда-сюда, но я совсем не гожусь ей в сыновья. Здоровый мужик, а она тоненькая, миловидная, смеется заразительно, не подумаешь, что психиатр, и чертовски умна. Доктор наук. И когда успела?.. С удовольствием моет посуду. Дальше по графику пылесос, веселая стряпня обеда. Быт ее не мучает, хотя от сыновей помощь невелика. Впрочем, оба все умеют — тоже ее заслуга, не отца. Тот был поэтично-неловок и к хозяйству не допускался вовсе. Зевалось.

— Плохо спал?

— Угу. Да оладьев тоже переел.

— Никуда не собираешься? — скрытый вопрос о Зиночке. — За городом сейчас с лыжами — восторг!

«За городом, действительно, сказка. Но у меня мази на такую температуру нет. И вообще, пожалуй, неловко прохлаждаться, когда Саша роет землю в Бутырке».

— А что не спал?

Знаменский начал описывать бродягу. С матерью он порой советовался. Маргарита Николаевна уточняла детали, продолжая перетирать чашки, и в разговоре Знаменский лучше понимал собственные впечатления, прояснял для себя и облик лже-Федотова. «Лже» следовало уже из того, что произносил букву «г» без мягкого южного придыхания, характерного для курских.

— Симулировать помешательство можно. А вот симулировать некультурность трудно, — сказала Маргарита Николаевна. — Скорей, потому и немногословен: речь выдает. Иначе бы рассказывал. При подобной биографии сколько он знает баек!

Они еще повертели проблему с боку на бок, и Знаменский взялся чистить картошку.

В результате ночной маеты и шевелений Томина очередное собеседование с бомжем потекло по бурному руслу. Знаменский старался щипнуть до крови, понуждая бродягу раскрыться. Менял ритм, то выстреливая вопросы подряд, то затягивая паузы и почти подремывая с отсутствующей миной. Бродяге не всегда удавалось сохранить спокойствие. Раз Знаменский поймал его пристальный изучающий взгляд.

— Что вас во мне заинтересовало?

— Гадаю — умный вы человек или нет.

— Внешность обманчива.

— Это про меня?

— Если хотите.

Знаменский принялся подпиливать ногти. (Пилку вместе с двумя письмами от двоюродного брата, будильником, старинными кипарисовыми четками, листиком герани, цепочкой из скрепок и иными, столь же несообразными для Бутырки предметами он похватал утром и запихал в портфель, намереваясь наугад пошаманить).

— Иногда мысленно я пробую побрить вас, постричь, одеть то в ватник, то во фрак. И поставить в различные ситуации. Вот вы колете дрова… м-м, вряд ли. Произносите тост за столом… может быть. Лезете в чей-то карман… сомнительно, не вижу. Обнимаете женщину… пожалуй, если красивая. Выпрашиваете окурки, собираете бутылки? Нет. Отдаете приказ по телефону. Стреляете из пистолета. А почему бы и нет?

В портфеле тикал будильник. Минут через пятнадцать он зазвонит. Неведомо зачем.

— Бог знает что вы обо мне думаете, — засмеялся бродяга одними губами. — В каком-то смысле даже лестно. Допустим, окурков я не выпрашивал. Тут вы попали в точку. А пистолет только в кино видел. Вы, гражданин следователь, человек неглупый, но фантазер.

— Неужели?

— Конечно. Вот насчет того, что воровал, как раз было дело. Голод заставит — украдешь. Корзинку с вишнями сопрешь у бабки на вокзале, а к следующему поезду вынесешь и продашь.

— За вишнями я бы гоняться не стал. — Знаменский обдул ноготь, оценивая симметричность подпила.

— Ну, согласен, есть в моей жизни период. Если бы за бутылкой, я бы рассказал. Уверен, вы бы меня поняли — как человек. А как следователю рассказать не могу. Там не за что много давать, но замешана баба. Чего ее тянуть за собой, понимаете?

Знаменский скрипнул спинкой стула, стряхнул роговую пыль с колен.

— Прошлый раз о матери заговорили, расстроили меня. Отсижу и поеду домой, брошу пить. Женюсь. А если вы накинете срок, я и мать навряд ли в живых застану.

Пытается вызвать сочувствие?

— Вы за эти годы посылали ей деньги?

— Первое время…

Его прервал звон будильника. Бродяга дрогнул и впился вопросительно в портфель. Для усиления нелепости Знаменский растер меж ладоней лист герани, кабинет наполнился пряным запахом. (Герань Маргарита Николаевна держала против моли.) У бродяги ноздри чутко раздулись, он кашлянул и продолжил:

— Первое время посылал. Потом реже.

— Не припомните приблизительно, когда и какие суммы?

— Мало посылал, мало! Чувствую, к чему ведете. Мать старуха, а я сильный мужик.

Эх, разве такого проймешь? Вот если б у меня выросла третья нога либо рыбья чешуя поверх брюк…

— Ну, самый крупный из переводов какой был?

— Оставим это. Совестно, понимаете?

— Нет, не все еще понимаю. Но надеюсь, пойму.

— Что поймете?

— Вас.

— Что во мне непонятного?

— Очень многое. К примеру, уровень культуры при подобном образе жизни.

Все-таки будильник я опять заведу.

— Нынче все культурные пошли. А я все же десятилетку кончил. Даже две пятерки в аттестате имел. Много повидал. С разными людьми встречался. Замечал, перенимал.

— Верно, две пятерки, — щелкнули бусины четок. — По химии и по географии. Но почему-то ни одного города не можете назвать.

Бродяге неприятна была осведомленность следователя.

— Говорите, перенимали. Но чтобы перенимать, надо сходиться с людьми довольно тесно. А кочевой быт приучает к одиночеству.

— Оно вроде и так — все настороже. Но и легкость нужна. Чтобы с любым встречным — общий язык.

— Между тем в камере, где вся обстановка толкает к общению, вы держитесь обособленно. Опять скажете, нарушаю законность? Нет, ваше поведение фиксируется в карточке. Кроме того, есть надзиратель, он поневоле все видит. Естественно, я поинтересовался. Даже проглядел ваш библиотечный формуляр.

Четки — удобное приложение для рук, в эти мелкие движения сбрасываешь лишнее возбуждение.

— Рад, что мы с вами сегодня так откровенны… В тот раз я сгрубил, вы уж извините.

— Я задал вопрос.

— Ах, да. Народ, знаете, в камере неподходящий: мошенник, кладовщик, учитель какой-то. Что я для них?

— А по-моему, вы пользуетесь авторитетом. Кстати, за вами числится драка. И, кажется, вы применили тогда особый болевой прием. Что это было?

— Ей-богу, не знаю. Научил один парень еще в плотницкой бригаде. Если будет, говорит, кто к тебе лезть, сделай так — сразу отстанет.

Неопределенный жест, не проясняющий суть приема.

— Ну, хорошо, поговорим немножко о литературе.

— Гражданин следователь, разрешите спросить.

— Пожалуйста.

Сейчас ринется в атаку.

— Законом установлен срок для следствия?

— Да.

— Этот срок кончился.

— Не спорю.

— Все сведения про меня подтвердились. Больше ничего не требуется!

— Я счел нужным продлить срок.

И еще продлю, чего бы ни стоило!

— Есть постановление прокурора?

— Есть.

— Прошу ознакомить.

— Я не обязан предъявлять этот документ.

— Порядочки!

Будильник. А кстати — обеспечит перерыв в словопрениях. Все, захлебнулся. Теперь извлечем письма. Можно, к примеру, где попало ставить знаки препинания: «Привет, Павлик! С Новым? годом? тебя? Колю? и Маргариту! Николаевну! Наши, все, шлют, самые, лучшие, пожелания».

— Вы же говорили, что спешить некуда, — этак небрежно между делом.

— Начало надоедать. Сами толкуете, что в колонии лучше. Если вкалывать, можно через год выйти, а?

— И решили осесть под Курском?

— Пора.

— Пора бы. Только зачем вы тогда старательно перечитали все, что было в библиотеке по Средней Азии?

Вопрос проник под броню и поразил чувствительную точку.

— Заявление об отводе следователя я должен подать вам или через местную администрацию?

— В любом случае оно будет тотчас передано прокурору. Но пока прошу ответить.

— Запишите: время нахождения под стражей я использовал для самообразования в различных областях, в том числе в области географии.

В дверную щель просунулся конвойный.

— Я не вызывал.

— Вам просили сказать…

Что-то не предназначенное для ушей бомжа. Конвоир зашептал Знаменскому на ухо, тот почти испугался.

— Уведите в бокс. А… того товарища — сюда.

Бокс — это стенной шкаф в тюремном коридоре, в него при нужде запирают арестанта; там темно, тесно и скверно, и бродяга повиновался нехотя. Тем паче, что почувствовал волнение следователя и угадал, что чей-то визит имеет касательство к делу.

Крепко зажав четки, Знаменский ждал.

Щуплый конвоир с физиономией крестьянского подростка бережно ввел слепую старуху и поставил среди пола ее корзину, обвязанную вышитым фартуком.

Знаменский шагнул в сторону, давая понять, что уступает женщине стул. Конвоир усадил ее.

— Это товарищ следователь.

— Здравствуйте, Варвара Дмитриевна. Никак не ожидал, что вы приедете. Вас кто-нибудь проводил?

— Одна.

— Как же вы добрались? Как нашли?!

— Ничего. Свет не без добрых людей.

Ловя звук, она приподняла лицо, и Знаменский опустился на табуретку, чтобы не витать могущественным духом где-то сверху.

— Наш участковый пришел ко мне, говорит, Петя объявился… в тюрьме. Другой раз пришел — карточку спрашивает, где он мальчиком… Так нехорошо стало на сердце… поехала, — нащупав за пазухой, она вынула фотографию, разгладила на столе. — Который стоит. В белой рубашечке.

Знаменский машинально посмотрел.

— Что он сделал? Сказать можно?

— Задержан без документов. Много лет не работал, бродяжничал.

— Как же это, господи!.. Почему к матери не пришел?! Голодный, холодный… господи!

Ужасно, что она приехала. К чужому сыну. К сукину сыну!

— Да неуж за это судят?

— Варвара Дмитриевна, — с трудом выдавил он, — если человек не работает и не побирается, чем он живет?

Старуха несогласно помолчала.

— Мне с Петей свидеться дадите? За тем ехала. И вот — яблочков ему везла, курских.

— Свидание — пожалуйста. Только Федотовых на свете много. Вряд ли ваш.

— Что вы! Участковый же два раза приходил. Твой, говорит, Петька в Москве.

Бедная женщина. Как она перенесет? Но выбора нет…

Коротким емким взглядом охватил бомж ее, деревенскую кошелку и оцепенело застыл.

— Что ж вы, Федотов, не подойдете к матери?

Тот дернулся, как от тычка в шею. Федотова поднялась навстречу, замирая от горя и радости.

— Петенька… — пошарив в воздухе рукой, тронула его грудь.

Бродяга поспешно улыбнулся, шепнул:

— Мама.

Руки матери медленно скользили, поднимались. Когда пальцы коснулись щек, лицо его исказилось брезгливостью, и в тот же момент он ощутил, что выдал себя и следователю, и ее «видящим» рукам.

— А где же Петя?..

— Варвара Дмитриевна, я потом объясню. Вас проводят… подождите, пожалуйста.

Ну, сволота, ты мне заплатишь!

— Здесь для вас яблочки. Курские! А это вы в возрасте пятнадцати лет, в белой рубашечке.

Бродяга сокрушался:

— Ах, воспользоваться страданиями чужой матери… Я не понимал возможных последствий. Ах, больше — клянусь вам! — ни слова лжи…

Допрос продолжался. Последний допрос тет-а-тет (что выяснилось позднее).

Передавая Томину суть происшествия, Знаменский все еще клокотал.

— Теперь он — Марк Лепко, проворовавшийся кассир!

— Много взял?

— Пятьдесят рублей.

— Шутишь!

— Ничуть. Такая, понимаешь ли, совестливая натура — пропил полсотни и ушел куда глаза глядят. Притом как выбрано место действия! Геологическая партия в Якутии, шесть лет назад.

Томин присвистнул.

— Но навалилась печаль похуже — где подлинный Петр Федотов?

— А что говорит новоиспеченный Лепко?

— Ненароком познакомились на каком-то полустанке, выпили, Федотов рассказал о себе.

— Случайному знакомому рассказывают просто истории из жизни. Без точных фактов.

— О чем и речь! Он имеет адреса, даты, анкетные данные. Меня гнетет разработанность легенды. Чем кончилось для Федотова это знакомство?

— Лепко железно уверен, что Федотов не появится?

— Да. Федотова нам с тобой надо найти! Среди живых или… — он в сердцах хватил кулаком по подоконнику.

— А что ты мне дашь, кроме этой роскошной директивы? Призраков искать не обучены.

— Есть описание со слов матери: брюнет, глаза карие, уши оттопыренные, на левой руке ниже локтя родимое пятно с копеечную монету, правый верхний резец скошен внутрь.

— Если среди мертвых — ладно. Среди тех, кто попал в аварии и прочее — тоже. Адова работа, но реальная. А если он жив-здоров и спит где-нибудь в стогу или пьет чай у вдовы Н.?

— Пускай себе пьет чай.

— Понял! — воспрянул Томин. — Тогда программа ясна.

…Ей нездоровилось: кашель, горло саднит. Но к врачу идти не имело смысла. Как ты себя ни чувствуй, диагноз один — ОРЗ. Слово «грипп» в бюллетенях запрещено, будто и болезни такой у нас не водится. Один из нелепых секретов, к которым все привыкли. Например, снежный человек. Пусть бы существовал, кому мешает? Нет, спецы с пеной у рта доказывают, что он невозможен. Или разум у животных. Любая кошка продемонстрирует вам сообразительность, выходящую за рамки инстинктов. Но раз навсегда — инстинктивное поведение — и никаких гвоздей! Точно боятся за престиж венца творения.

Кажется, дома есть горчичники, календула. Добрые бабушкины средства.

Субботу она просидела на бабушкиных средствах, в воскресенье сестра еще облепила ее перцовым пластырем и без конца поила чаем с малиной. Кибрит бездельничала на диване, для верности гнала от себя племянника, стараясь думать о чем-нибудь приятном.

Самым приятным за минувший год была Болгария. По счастью, не в туристической группе, а по приглашению друзей, что давало свободу и больше денег. Сравнительно, конечно. Можно бы истратить вдесятеро против того, что имелось, потому что у прилавков все женские чувства скулили и рвались с цепи.

Впрочем, главное заключалось не в магазинах, а в удивительном радушии окружающих. В крошечном подвальном кафе Софии скрипач, заслышав русский говор, подошел к их столику и заиграл «Очи черные». Это было как улыбка привета, и такие улыбки сопровождали Кибрит целый месяц, куда бы она ни поехала, и сливали день за днем в сплошной праздник

В Болгарии она узнала радость быть русской. В Риге, к примеру, или в Ташкенте кто-нибудь обрадуется тебе потому, что ты русский? Нет. Хоть бы избежать косых взглядов! А тут радовались — «братушки». Болгария была несравненно более славянской, чем Россия. Речь людей, вывески на улицах трогали что-то корневое, может быть, генетическую память. Особенно вывески с твердым знаком в конце слов.

Она привезла манеру говорить «мерси» (Болгария поголовно говорила «мерси»), надолго загар, много воспоминаний и несколько рисованных от руки карт страны: каждый новый знакомый набрасывал для нее маршрут, который бы позволил все увидеть. При этом точно очерчивались контуры болгарской земли, а расстояния между городами были указаны с погрешностью всего в три — пять километров. Очень уютно иметь маленькую родину, которую легко объять сердцем и понять.

К понедельнику остались сонливость и рассеянность. Кибрит знала наперед, что кашель продержится еще с неделю, но будет донимать больше по ночам. И поехала на работу. Если устанет — помогут.

Она легко уживалась в мужском коллективе НТО. С женщинами ладила туже, хотя когда-то ой какой была оголтелой мужененавистницей — ни одной феминистке не снилось. Причина крылась в том, что в детстве уж слишком донимали ее мальчишки — дергали за косы, толкались, дразнили. Это было форменное бедствие, ей буквально не давали прохода. Лет до двенадцати пышно цвела мечта: сложить мальчишек в кучу и прихлопнуть насмерть! После она уразумела, что их террор — деформированное выражение интереса. Она попросту нравилась. Но отголоски мечты держались еще некоторое время. А потом вдруг все стерлось, мальчишки оказались такие же люди, с ними стало весело и просто. Исключая Пал Палыча, в отношениях с которым существовал особый подтекст.

Она вяло занималась графологической экспертизой, прислушиваясь к телу — не настигнет ли предательская ломота в костях, означавшая запрещенную болезнь. Постепенно начала вникать в смысл записки, задумалась над словом «попрежнему». Так полагалось раньше: «повидимому, попрежнему, попустому» — слитно. Это повлекло два мелких открытия: что автор был грамотен и на возрасте.

Когда Пал Палыч появился в лаборатории, Кибрит не сразу и разобрала, чего он хочет.

— Погоди. Излагай потолковее.

Он почесал переносицу, покосился, не слышит ли кто.

— Просьба довольно нахальная… Короче, я дам тебе человека. Без имени. Без биографии. У которого единственная задача — скрыть свое подлинное лицо. Ты вооружишься всеми чудесами криминалистики — и ты скажешь мне, кто он такой!

— Пал Палыч, ты в уме?

— M-м, вопрос дискуссионный.

— Значит, я получаю некий организм, произвожу какой-нибудь спектральный анализ и сообщаю: это Женя Жучкин с Малой Бронной?

— Примерно.

— Вообще, у вас с Шуриком наблюдались иждивенческие тенденции. Но чтобы до такой степени!

Без имени, без биографии. Очевидно, тот же бродяга — дошло до нее.

— А где обещанная фотография?

— У меня, но толку чуть. Он уже плетет новую легенду. С ним можно биться до скончания века!

— Но ты предлагаешь мне работать на пустом месте!

— Какое же пустое? Он прожил целую жизнь! Как существовал? Что делал? Ведь следы этого в нем есть. Например, говорит, что годами пьянствовал. А если у него печень новорожденного младенца?

— Признайся, в чем ты его подозреваешь?

— Думаю, самая крупная фигура из тех, с кем я сталкивался. — И добавил, сам изумленный: — Я его ненавижу…

— Павел, окстись!

Ну почему именно сегодня? Что за спех? Голова тупая, ни пол мыслишки не брезжит. Надо сказать, что не могу, что он обрушивает на меня дикую задачу. Ничего я не в силах изобрести. Да, так и скажу.

Но тут в ней испугалась женщина. Обмануть его веру? Оттолкнуть? Сколько в его нежности профессионального восхищения и сколько мужского?

— Сигареты есть?

Редко-редко Кибрит курила. Только при выездах на тяжелые происшествия. Кое-какая закалка была, душа уже не пятилась в панике от крови, от злодейства. Но вид зарубленной топором девушки все равно потрясал, и тут сигарета отвлекала. В горле першит. Проклятая простуда. Лечь бы сейчас, укрыться, свернуться в комочек. А Пал Палыч смирненько сидит, считает, что я мозгую насчет бродяги.

Она старательно затушила окурок.

— Попытаюсь что-нибудь наскрести. В чем его взяли? — спросила наобум.

— Кепка, сапоги. Куртка вроде ватника.

— Стеганая?

Стеганая. Стежки заглублены. Туда набивается грязь. Пыль. На куртке бывают пятна. Карманы есть.

Ну и что? Ворот есть, пуговицы есть. Рукава… Лечь на правый бок, под одеялом тепло, пластырь между лопаток не мешает, если не двигаться… Кепка, куртка, сапоги. Куртка. Пыль.

— Как криминалист люблю пыль, — сонно забубнила она. — Сохраняется в одежде, сколько ни чисти. Есть вещества с точной географией. Есть профессиональная пыль — алюминиевая, цементная, это — просто как справка с работы.

Да, но бродяга-то не работал — внутренне возразила себе.

— Если шатался по стране, то микроспоры местных растений — наверняка.

— Правильно, Зиночка, давай!

Сама себя загоняю в ловушку. Спросил бы он лучше про мое здоровье…

— А как у него со здоровьем?

— На вид — бык.

Знаменский прищурился, и Федотов-Лепко материализовался на фоне лабораторных шкафов. Литые плечи, грудь культуриста, лицо славянского склада, обманчиво открытое, обманчиво мягкое, без морщин, светлые волосы скрадывают первую седину. Обманчиво простецкие манеры, в середке холодная пружина, заведенная до предела. Знаменский коротко обрисовал.

— Бык, — повторила она. — Но бывают легкие аномалии. Связано с детством в горах, с химическим составом воды. Тут особенности ногтей, зубов, отклонения в деятельности желез… Он у тебя стриженый?

— Нет.

— Когда на производстве есть хлор, медь, кислоты, появляются микроскопические изменения в цвете волос. Пусть подарит прядь.

Опять я сбилась на производство.

— Зиночка, не хочется в открытую… Ладно, пошлю парикмахера, какую-нибудь медицинскую комиссию.

— Принесешь мне образцы его почерка.

Что бы еще? Еще…

— О! Дам тебе одного анатома. У него потрясающие таблицы по группам профессий. Он доказывает, что всякое занятие определенным образом влияет на мускулатуру, характер биотоков и нервные рефлексы.

— Если тебе удастся — твой раб навеки!

А если я сяду в лужу? То есть я запросто сяду в лужу!

Кушетка, обтянутая клеенкой, белые стены, белый же стол. Три массивных кресла и пальма в кадке.

Курносый врач немногим старше Томина вернул ему удостоверение МУРа.

— Меня интересует пациент, который был доставлен к вам 12 декабря с вокзала.

— Пациент невменяем. Что бы он ни натворил, пока он только больной.

— Расскажите, как он тут появился, как себя ведет — все по порядку. Я очень любопытен.

— Это свидетельствует о слабости тормозных процессов.

— Прискорбно слышать.

— Больного привезли в мое дежурство. Полная и, видимо, внезапная потеря памяти. Вначале он был дезориентирован — не понимал, где находится, кто перед ним. С большим трудом мы купировали приступ. Теперь пациент разбирается в обстановке и в общих чертах осознает свое положение. Что касается прошлого — абсолютный провал. Не удалось вернуть ему даже профессиональные навыки.

— Мне надо его увидеть.

— Палата сейчас на прогулке.

— Нет, не издали. Вот так, — Томин решительно отмерил рукой расстояние. — Более того, я должен его осмотреть. Еще более того — я должен с ним поговорить.

— Исключено! Никаких допросов!

— Доктор, мне позарез!

Тот непреклонен.

— Идея: допроса не будет! Представьте меня как врача. Светило психиатрии проездом из Москвы в Париж, а?

Томин упарился, пока переупрямил его и получил халат. Врач появился в сопровождении невзрачного мужичка, тонкого в кости, с оттопыренными ушами. Он был бы комичен, если б не потерянные, тоскливые собачьи глаза.

Кого только Томин не перешерстил, рыская по стране за Федотовым. Его не оказалось среди погибших, подобранных «скорой помощью», задержанных милицией. По условию можно бы поставить точку. Но на беду Томина занесло в Курск и, чая дополнительных подробностей, он навестил Варвару Дмитриевну. Каким-то образом пережитое в Москве разочарование не погубило в ней надежду. Напротив — она горела и светилась, как свечечка, и все твердила: «Вот Петя сыщется». Ну и двинул Томин кружить по городам и весям, ругая себя за впечатлительность.

Вдруг да этот?

— Мой коллега, — сказал врач. — Большой специалист м-м… в своей области.

— Как мы себя чувствуем? — осведомился коллега, копируя врачебную ласковость.

— Ничего…

— Головные боли не беспокоят? Спим спокойно?

— Как когда.

— Понятно. Пожалуйста, закройте глаза, протяните руки, пальцы раздвиньте. Так. Закатайте рукава рубашки.

Родимое пятно у локтя!

— Отлично. Улыбнитесь, не разжимая зубов. Шире, пожалуйста. Превосходно.

Эврика!! Ну, Паша, с тебя причитается!

— Еще раз, как вы спите? Просыпаетесь по ночам? Отчего?

— Чего-то вдруг вздрогнешь, сердце заколотится…

— Видите сны?

— Бывает.

— Расскажите, это очень важно.

— Больницу вижу, врачей. А то какие-то поля, дороги. Будто я маленький и босиком иду.

— С вами кто-нибудь рядом? Может быть, мать?

— Не-е…

— Тогда откуда ощущение, что вы ребенок?

— А… Ну… — он беспомощно пожевал губами и нашел нужное слово: — Земля близко!

Верно, это детство. Как бы нащупать еще что-то в памяти человека?

— Вы смотрите здесь телевизор? Читаете?

— Телевизор. Нам разрешают.

— Что-нибудь казалось вам порой знакомым, как-нибудь волновало?

— Ну… что… «Волга-Волга» — смешное кино…

Томин положил ему на ладонь фотографию Лепко. Пустой номер, ни малейшей реакции. Да, он начисто позабыл все, что было до больницы.

Томин разочарованно покосился на врача. Тот взял пациента за локоть и передал кому-то за дверью.

— Итак?

— Федотов Петр Сергеевич, 1923 года рождения.

Врач записал.

— Есть у него родные?

— Мать. — Томин снял халат. — Я вам очень признателен, доктор. Во мне погиб психиатр, нет?

— Кем был Федотов?

— Хорошо, вам не удалось вернуть ему профессиональные навыки. Он бы что-нибудь спер и задал деру.

— Вот как?.. Для меня он пациент. Мать может взять его?

— Она слепая беспомощная старушка.

— Вы понимаете, если вернуть его… Где он вырос?

— Маленький поселок, почти деревня.

— Дороги, поля… Если вернуть его туда, где он ходил босиком… детские впечатления крепче всего. Такая встряска могла бы сказаться благотворно. Вы понимаете?

— Да. А как он выглядел 12 февраля, что при нем было?

— Есть подробный акт осмотра его и вещей при приеме, — отперев стол, порылся, протянул Томину акт.

Несколько дней Знаменский не лез к Кибрит. Знал, что материалы экспертиз уже у нее, но крепился. И вот:

— Пал Палыч, жду.

Прямо с порога он как в омут нырнул:

— Вышло или не вышло?

— Видишь ли… напрашиваются некоторые предположения… Может, меня куда-то снесло…

— В неожиданную сторону?

— Да, очень, — она запнулась. — Мне было бы легче сформулировать, если бы… Что ты сам думаешь? Чего ждал?

— Эксперт не должен быть связан бредовыми гипотезами следователя, — отговорка машинальная, заготовленная.

Они глядели друг на друга, и ни тот ни другой не решался высказаться.

Ворвался сияющий Томин.

— Привет честной компании! Кто угадает, откуда я прибыл?

— От запертой двери моего кабинета.

— Ценю проницательность. А откуда я прибыл к двери твоего кабинета?

— Не устраивай «угадайку», — Знаменскому не терпелось вернуться к разговору.

— Зинуля, чего он такой нервный? Тихая работа, спокойные клиенты.

— Ладно, Шурик, давай серьезно, — не приняла шутки и она.

Томин уселся по обыкновению на стол, отодвинув ее пузырьки.

— Произведенными розыскными мероприятиями мною было установлено, что означенный Федотов П. С. …Короче, в Калининской областной психушке обнаруживаю занятного субъекта. Бывает, что не все дома, а тут следующая стадия — все ушли. Внезапная потеря памяти. Я пришел, увидел, опознал! Можете почитать медицинское заключение и акт, составленный в приемном покрое.

Они поочередно вчитывались в акт и заключение. Одна фраза остановила внимание Знаменского. Он передал акт Зине и следил, как она. Да, застряла на той же фразе! Переглянулись.

— Что вас удивляет? — спросил Томин. — Пальто ношеное. Состояние тела антисанитарное. Пульс учащенный.

Знаменский процитировал:

— «На бедре имеется размером с двухкопеечную монету покраснение с вероятным следом прокола в центре».

— Спрашивал я. Непонятно, что такое. Признаков наркомании нету.

Кибрит огласила из другого листа:

— «Причины заболевания могут носить истерический характер. Не исключен также острый токсикоз». Но яда они не обнаружили… — она обращалась только к Знаменскому, и между ними возник тот напряженный диалог, в котором интонации и подтекст важнее слов.

— Слишком сложный путь? — спросил он.

— Слишком сложный.

— Если считать его бродягой. Сдуру.

— Ты не считаешь?

— Разумеется. А ему этого очень хочется!

— Значит, любое бредовое предположение?..

— Угу.

Теперь практически было сказано все, теперь они друг друга поняли.

— Что в экспертизах?

— Странный состав пломбы… Характерные особенности в сочетании некоторых букв… Понимаешь?

— Эй, друзья, что с вами? — окликнул Томин.

— Гениально! Я в тебя всегда верил, но это…

Кибрит счастливо улыбнулась:

— И печень, как у младенца!

Они его и не слышат! Будто объясняются в любви!

— Знаете, где так разговаривают? Там, откуда я приехал. Сидят на лавочке, а рукавчики назад завязаны. Паша, быстро! Месяц, имя, фамилия?

— Старший следователь, майор милиции Знаменский Пал Палыч. Она — Кибрит Зинаида Яновна. Свет очей моих. Усек?

— Ни бум-бум.

— Зиночка, покажи экспертизы!

Славный это был денек. Да что там славный — триумфальный день! Каждую его малость хотелось сохранить и сберечь.

В Бутырку ехали втроем, на равных. А в следственном кабинете, куда принесли дополнительные стулья, их полку прибыло: четвертым стал мужчина с военной выправкой, поместившийся чуть в стороне.

— Новые лица, — настороженно произнес бродяга. — Желаю знать, что за посторонние. Вашего приятеля видел, а эти двое?

— Эксперт. Познакомит вас с некоторыми материалами. И следователь, который будет дальше вести ваше дело.

— Да ведь я не давал вам отвода-то! Сболтнул сгоряча, а писать никуда не писал. Неужто обиделись, гражданин следователь?

— Ну, какие обиды. Просто люди вашего профиля в мою компетенцию не входят. Я выразился достаточно ясно?

Пауза затянулась, натянулась, звенит.

— Нет, недостаточно, — мотнул наконец головой бродяга.

Недавно острижен (волосы забрала Зиночка), голова непривычно шишковатая. Но и теперь не похож на арестанта. Скорей, на пленного генерала.

— До сих пор вы числились бомжем.

— Бомж и есть, за то сижу.

Уже не за то, сволочуга. Скоро ты у нас запляшешь! Партитура расписана. Слово Зине.

— Товарищ эксперт, прошу.

— Насколько понимаю, вы вели беспорядочный образ жизни.

Тон у нее менторский, размеренный, скрывает волнение. Умница моя. Куда бы я без тебя?

Бродяга ударился в шутливость:

— Вел, барышня, вел. Нынче здесь, завтра там. Где уж быть порядку.

— Питались нерегулярно, спали кое-как, пьянствовали?

— Что поделаешь, барышня, грешен.

— Познакомьтесь с заключением медицинской комиссии. У вас ни малейших нарушений в обмене веществ. И печень непьющего человека.

— А я всегда здоровый был. Об лед не расшибешь!

— Каким-нибудь спортом занимались?

— Разным. Прыжки с поезда — когда контролер догоняет. Бег с препятствиями. И такое прочее.

Ну-ну, пошуткуй. Это пока прелюдия.

— А вот здесь доказано, что развитие вашей мускулатуры свидетельствует о долгих систематических тренировках. И о том, что до недавнего времени вы пользовались специальными комплексами упражнений.

— Зарядочку по утрам в камере делаю — вот и все комплексы. Остальное, как говорится, дары природы. Недаром меня бабы любят.

Ишь, чуть ли не кокетничает с Зиной.

— Боюсь, вы не убедили никого из нас, — сказал Знаменский. — Вопрос следующий. Зачем все это: «Я — Петров», «Я — Федотов», «Ах, нет, я — Марк Лепко»?

— Думал проскочить. Да больно вы въедливый, гражданин следователь.

— Но Лепко, Федотов, Петров — все бродяги. Что им было друг за друга прятаться? Чем один лучше другого?

— В каком смысле?

— Легко понять, если убийца выдает себя за грабителя или грабитель за карманника. Но зачем один бродяга выдает себя за другого бродягу? Цель?

Наивное, глуповатое изумление:

— На мне же недостача висит!

— Те пятьдесят рублей, что растратил кассир Лепко?

— Ну да, что я растратил.

— Из-за пятидесяти-то рублей вы ударились в бега? Поработали бы месяц на любой стройке, отослали пятьдесят рублей — и не надо бегать.

— Слабость человеческая. Как деньги в руки — тут их и прогуляешь. Да и страшновато сознаваться-то.

— Ах, до чего вы робкий человек! Такой серый, такой лапчатый.

Лапчатый-перепончатый, с яблоками. Выдержка у него классная, но силы все же расходуются (или это освещение?), лицо слегка осунулось, заострилось.

— Имею иное объяснение ваших маневров.

— Ну?

— «Я — Петров» со всеми проверками съел месяц, положенный на следствие. «Я — Федотов» скушал второй. Ровно к тому моменту, как надо было заканчивать дело, пришли документы, которые подтверждали, что вы Федотов. Менее въедливый следователь закруглился бы.

— Надо же — разгадали! А я…

— Разгадки впереди, — оборвал Знаменский. — Историю кассира Лепко вы держали на крайний случай. Дескать, полгода следствие вести не будут. Осудят как бродягу, а там получу новенький паспорт на имя Марка Лепко.

Бродяга черно полоснул взглядом, спросил уже на басах:

— Что значит «на имя»? Согласно Уголовному кодексу пока не доказано иное, я — Лепко!

— Считайте, доказано.

Сашин черед. Готов? Еще бы, грызет удила! Валяй, подсыпь жару. Саша сегодня строгий, в темном галстуке, юмором не пахнет. За ним первый прицельный залп. Пли!

— Есть любопытная справочка из больницы города Мукачево. Когда-то мальчишку, которого звали Марк Лепко, оперировали — удаляли аппендикс. Должен был остаться шрам. У вас его нет.

Только не оказалось бы больше легенд в запасе! Может все порушиться!

Бродяга обратился к Знаменскому:

— Вы нынче как фокусник. Букет за букетом из рукава.

Уф! Пронесло — нет четвертой легенды.

— Вернемся к Федотову. Почему вы выбрали именно его? Давно исчез из родных краев, некому опознать… случайно?

— Случайно, не случайно — какая разница?

— А такая разница, что человек был подобран на редкость удачно. Очень был подходящий человек.

Знаменский повременил, отмеривая секунды три тишины, и сделал внезапный быстрый выпад:

— Он говорил вам, что мать ослепла? Да или нет?

— Не помню.

— Не говорил он. Откуда ему знать? А вот вы знали! Я это понял сразу, как вы ее увидели. Значит, навели тщательные справки. Где вы расстались с Петром Федотовым?

— Где-то в поезде.

— Место?

— Понятия не имею.

Опять Сашин ход по плану:

— Могу напомнить. На вокзале в городе Калинине.

— Почему именно в Калинине?

— Потому что там я его нашел. В больнице.

— А мне какое дело?

— Хочу услышать, были или не были вы с Федотовым в Калинине.

— Нет!

— Зря. Неподалеку от вокзала буфет. Вы посетили его вместе. А через час буфетчица наблюдала, как Федотова сажали в «скорую». Про вашу фотографию она сказала: с этим мужчиной пил тот, который вдруг спятил.

— Ну и что это доказывает? Гражданин следователь, черт дери! Что все это означает?!

Проникающее ранение. Скулы выперли, лоб мокрый. Знаменский улыбнулся.

— Вот и я ломал голову: черт дери, что это значит? Вы однажды поинтересовались, почему я взял отсрочку. Теперь могу ответить: почти ни по чему. Единственный миг, когда вы были искренни на допросе — разговор о Москве белокаменной помните?

Это не по программе. Маленькая откровенность себе в удовольствие.

— Нет, не помню! — все еще греб против течения бродяга. — Вы доказали, что я врал! Ну, врал, признаю. Но теперь уже какие-то фантазии и сотрясение воздуха!

— Хорошо, перейдем на почву фактов. Зиночка, можешь.

На ней кульминация.

— Вы владеете иностранными языками?

— Ну… в школе учил.

— В школе мы все учили. В данном случае это не в счет.

— А какой же особый данный случай?

— Были исследованы образцы вашего почерка. Вывод экспертизы такой: в тех сочетаниях штрихов, которые характерны только для русских букв, наблюдается значительно меньшая твердость и уверенность, чем в написании букв, общих для русского и латинского алфавита.

— Чудеса!

— Больше вам сказать нечего?

— Ошибочка какая-нибудь.

Руки тискают одна другую. Они пусты, а привыкли к оружию.

— Есть и вторая экспертиза на ту же тему. Спектрограмма соскоба, сделанного с пломбы во время медицинского осмотра. Обнаружены вещества, которые в практике зубных врачей на нашей территории не применяются.

Как он мечется внутри себя, ища лазейку. А рот открывает скупо, чтобы не выпустить рык, скопившийся в горле.

— Гражданин следователь, я лечил зубы у армянина-репатрианта… Возможно, он привез состав с собой.

— Где он живет?

— Жил в Ташкенте.

— Вероятно, в эпицентре? — почти ласково заметил Знаменский. — И дом разрушен землетрясением, а репатриант погиб?

— К чему вы все клоните?!

— Да разве неясно?

Бродяга вскочил.

— Нахалку шьешь, начальник?! Чернуху лепишь?!

Громко рявкнул. Епиш-епи-епи… — отозвались эхом гулкие стены.

— Обойдемся без шума, — обыденно сказал мужчина с военной выправкой. — Вас перебросили 21 октября, не так ли?

Бродяга метнулся к Знаменскому, воззвал:

— Дайте собраться с мыслями! Я все объясню!

— Но уже не мне, а следователю КГБ. Я, наверно, не услышу вашего подлинного имени, не узнаю, как оно пишется и на каком языке. И не жалею. Меня интересует одно: химическая формула яда, который вы ввели Федотову. Чтобы спасти его… Мы уходим, товарищ подполковник?

Вот и все. Теперь тут хозяин — подполковник.

Их работа кончена.

Будут многие дела. Но такое не повторится. И еще годы спустя они станут спрашивать друг друга: «А помнишь?..» И изумляться, потому что кто же всерьез верит в шпионов?