Море, море, море… Оно волновалось, колыхалось и манило меня. «Приди, приди», — окликало оно…
Какими-то непостижимыми узами связана Софи с океаном. Она грезит им во сне и наяву, учится морскому делу и готовится пересечь Атлантику на парусной яхте «Странница». Океан сулит ей открытия и приключения.
Но у Софи есть тайна, и в глубине души она боится того, куда может вынести ее «Странница». Плавание в штормовом океане — это и путешествие в раннее детство Софи. Чтобы избавиться от мучительного страха, заново пережив забытое прошлое, она должна выдержать это на редкость жестокое испытание.
1.0 - создание файла jodic2000
1.1 - форматирование согласно оригиналу, +вычитка: исправлено несколько абзацев, стих, две опечатки: какой="как он", мыс="мы с", tolkps
Посвящается моей дочери Карин, переплывшей океан и вдохновившей меня на создание этой книги.
Правдив сей сказ, так океан мог сам
Воспеть те волны, что меня качали.
И, бороздя моря, я был и здесь, и там…
Море, море, море… Оно волновалось, колыхалось и манило меня. «Приди, приди», — окликало оно.
И я приходила к нему, плыла, качалась на волнах, плескалась, рассекала волны, а море шумело: «Пойдем, пойдем». Я заходила все дальше, но оно всегда выносило меня на берег.
А море звало меня снова: «Пойдем, пойдем». И я пускалась в море на веслах, на надувных лодках, на моторных катерах, а когда научилась управляться с парусами, я перенеслась через воды, и только свистели в ушах ветер, волны и птицы, и все они звали меня: «Плыви, плыви».
И мне хотелось все плыть и плыть — за моря, наедине с волнами, ветром и птицами. Но кто-то сказал, что я слишком мала, а море — коварная сирена, и ночью мне приснился ужасный сон. Подкравшись сзади, вода поднялась черной стеной, нависла надо мной и начала обрушиваться вниз, все ближе и ближе… но я всегда просыпалась прежде, чем волна накрывала меня. И всегда при пробуждении мне казалось, что я плыла.
Я вовсе не такая уж мечтательница, прислушивающаяся к зову моря. Мой папа называет меня Софи из трех частей: одна моя часть мечтательная и романтическая, вторая — рассудительная и приземленная, а третья — упрямая и порывистая. Он говорит, что я живу или в стране грез, или на земле, или в стране мулов, и если бы все мои три части соединились, я стала бы цельной личностью. Интересно, где бы я тогда жила? Если не в стране грез, и не на земле, и не в стране мулов, где бы я оказалась?
Папа говорит, что моя рассудительная часть больше всего похожа на него, а мечтательная — на маму, но это, по-моему, не совсем верно. Папа считает себя человеком рассудительным, но именно он любит рассматривать виды экзотических стран и заявляет что-нибудь вроде: «Нужно поехать на сафари!» или «Мы должны полететь на воздушном шаре с газовой горелкой!»
А моя мама ткет шелковые ткани и носит развевающиеся платья, но это она дала мне учебники по морскому делу и заставила выучить правила безопасности на воде и признаки изменения погоды. Она сказала: «Да, Софи, я учу тебя мореплаванию, но это не значит, что мне нравится мысль о том, что ты в одиночку уплывешь в море. Я хочу, чтобы ты оставалась дома. Со мной. В безопасности».
Папа говорит, что не знает, на кого похожа моя упрямая часть. Он сказал, что мулов в нашей родне не было.
Мне тринадцать лет, и я собираюсь переплыть океан. Хоть мне и хотелось бы пересечь его в одиночку — одной! одной! нестись над волнами! — этого не будет. Упрямая часть моей натуры выпросила себе место на четырнадцатиметровой парусной яхте с пестрым экипажем: тремя моими дядьями и двумя двоюродными братьями. Все дяди — Стю, Мо и Док — братья моей мамы, и она предупредила их: «Если с Софи случится хоть малейшая неприятность, я вас всех повешу за ноги».
Ее не волнует (хотя, вероятно, должно волновать), как повлияет на меня двоюродный брат Брайан — спокойный, любознательный и серьезный. Зато ее тревожат вредные привычки, которые я могу перенять от другого моего двоюродного братца — Коди. Коди шумный, импульсивный и обладает привлекательностью, которой мама не доверяет.
— Он слишком привлекательный, — изрекла она. — Его привлекательность опасного рода.
Мама не единственная, кто не в восторге от моей решимости отправиться в путешествие. Дядя Стю и дядя Мо не пожалели сил, чтобы отговорить меня. «Там будет куча парней, занятых мужским трудом, это не слишком приятное место для девочки, — убеждали они. — Не лучше ли тебе остаться дома, Софи, там ты сможешь каждый день принимать душ. А в море будет много тяжелой работы…» — И снова все в том же духе. Но я уже решила, что отправлюсь с ними, и мой внутренний мул взбрыкнул, выкрикивая кучу парусных терминов и понятий, касающихся погоды, обрушил на их головы все то, чему я выучилась из книг по морскому делу, для верности щедро сдобрив тем, что напридумывала сама.
Дядю Дока я считаю добрым, потому что он единственный не увидел вреда в моем участии. «Да она знает о яхтах больше, чем Брайан и Коди, вместе взятые!» — удивился он, и все покорились.
Есть еще две причины, по которым мама не привязала меня к кровати и не запретила мне идти в море. Во-первых, дядя Док показал ей огромный список приспособлений, которые обеспечивают безопасность на яхте, в том числе прибор спутниковой навигации GPS, он обеспечивает связь с Глобальной спутниковой системой определения местонахождения. Второй причиной, не очень логичной, но почему-то успокоившей маму, было то, что на другом краю океана живет Бомпи. Мы финишируем прямо в объятия Бомпи, и мама надеялась к этому моменту присоединиться к нам.
Бомпи — мой дедушка, мамин папа, а также отец Дока, Стю и Мо — много лет жил с моими родителями. Он стал мне словно третьим родителем, и я его люблю, потому что мы очень похожи. Как и я, он тоже человек из трех частей и без слов понимает, о чем я думаю. Он добрый и общительный и прекрасно умеет рассказывать истории.
Когда ему исполнилось семьдесят два года, Бомпи решил вернуться домой. Я думала, что он уже живет дома, но он имел в виду то место, где родился, и звалось оно «Нескончаемые зеленые холмы Англии».
Папа ошибался, говоря, что мулов в родне не было. Когда Бомпи решил вернуться в Англию, ничто не смогло его остановить. Он так порешил, да и все тут, и он уехал.
Пока-пока, Бомпи.
Мы надеялись поднять паруса в первую неделю июня, как только закончатся занятия в школе. Оставшиеся недели едва тянулись, один тягучий час за другим. Мысленно я торопила приближение последнего дня, представляя каждую его минуту. Сказала родителям, что после школы только забегу домой, захвачу рюкзак, поймаю попутку до автовокзала, в Коннектикуте встречусь с дядьями и кузенами, и мы сразу выйдем в море.
— Не так быстро, Софи. — ответил папа. — Когда придет время, мы с мамой тебя отвезем. Не бросать же тебя в автобусе одну-одинешеньку.
Вот так всегда. В нашем крошечном городке приключения случаются со всеми, кроме меня. Прежде мы жили на изрезанном высоком побережье океана в штате Виргиния, но в прошлом году у родителей возник Грандиозный План — переехать в деревню, потому что мама скучала по горам Кентукки, где прошло ее детство. Вот мы и оказались в дремотном городишке, где из воды есть только река Огайо, такая же сонная, как город. Непонятно, почему местные жители любят речку, где нет ни волн, ни приливов, ни крабов, ни медуз. Сразу и не увидишь ничего, кроме небольшого участка русла до следующей излучины.
Для моих одноклассников река была раем, местом приключений. Ребята удили рыбу, купались, сплавлялись вниз по течению на плотах. Мне это нравилось, но хотелось попробовать все это на море, в открытом океане.
Когда я рассказала ребятам, что собираюсь переплыть океан, один удивился:
— Нам и здесь хорошо, знай кувыркайся целый день в речке.
— Ты только приехала. Мы про тебя еще ничего не знаем, — протянул другой. — Где ты жила раньше и…
Но я хотела начать все с нуля, а не возвращаться к прошлому. Переезд имеет одно преимущество — можно начать новую жизнь. Ребята удивлялись:
— Неужели ты готова стать пленницей на корабле?
— Пленницей? Да я буду свободнее чайки, парящей в небе!
И я поведала им о зове моря, манящих волнах, необъятном небе, а когда я замолчала, многие зевали.
— Подумаешь… Ты ведь можешь там погибнуть.
— А если ты не вернешься, можно мне взять твой красный жакет? — было мне ответом.
Я решила, что они не поняли мою тягу к морским приключениям, поэтому придется обойтись без их сочувствия. Мама дала мне блокнот:
— Начни вести дневник прямо сейчас. Когда ты вернешься, мы вместе прочтем записки, и нам покажется, что мы были с тобой.
Учителя и слушать ничего не хотели:
— Софи! Убери свою книгу о парусниках и достань учебник математики!
— Софи! Занятия еще не кончились! Вернись к работе! Сдай домашнее задание по литературе!
Вчера позвонил дядя Док и сообщил, что, когда я приеду, мы не сразу покинем порт. Предстоит еще немало работы.
Я не боюсь работы, потому что люблю все, что связано с яхтами, но меня так сильно тянет в море, что я уже чувствую его мощь, соленый вкус и запах.
В конце концов в Коннектикут меня привез папа. Мама сказала, что не может поручиться, что не превратится в кусочек желе, боится, что прилипнет ко мне и не отпустит. Я утешала ее: подумаешь, маленькая прогулка за океан, больше разговоров. Мы даже не поплывем обратно, потому что дядя Док с другом продолжат на яхте путь в Англию.
Наверное, маме мерещились ужасные несчастья, подстерегающие нас в океане, но она помалкивала. Я старалась не думать о страшном.
— Порой бывают поступки, которые просто необходимо совершить. У Софи сейчас как раз такой случай.
Я удивилась, услышав от папы такие слова.
Не знаю почему, мне действительно казалось, что я должна плыть за море, и я была благодарна папе за то, что он понял это.
— Хорошо, хорошо, поезжай! И постарайся вернуться целой и невредимой, — заключила мама.
Две тягостные недели мы с дядьями и братьями провели в маленьком доме дяди Дока. Я уже не надеялась, что жизнь на берегу подойдет к концу и начнется путешествие. Еще чуть-чуть, и мы поубивали бы друг друга. Должна признаться, что поначалу яхта, установленная на подпорках на берегу, имела жалкий вид. Непохоже было, что она способна бороздить просторы океана. Но имя у нее замечательное — «Странница». Я уже видела, как стою на палубе кораблика, несущегося по морям, по волнам.
Яхта принадлежала дяде Доку, он называл свое судно «моя малышка». «Малышка» превосходила размерами все, что я видела прежде. Четырнадцать метров длиной, сине-белая, с двумя равновысокими мачтами и аккуратно свернутыми на гиках парусами.
Под палубой располагалось шесть спальных мест — четыре в передней секции и два в задней, камбуз с холодильником, раковиной и плитой, стол (две койки служили лавками по бокам стола), душевая, стол для прокладывания курса по карте и навигационным приборам, шкафы и туалеты.
В первый день дядя Док, плотник по профессии, провел нас вокруг «Странницы», показывая, что нуждается в ремонте.
— Малышка требует ухода, — приговаривал он. — Нужно поправить руль, так, киль тоже, так. Все днище нужно обновить, так. Электропроводку сменить, так. Всюду навести блеск, так.
Так, так, так.
Мой двоюродный брат Брайан составлял список необходимых работ. Походив вокруг яхты, он сказал:
— Список работ готов. Я считаю, что нужен еще список инструментов, которые нам понадобятся.
— Ну и парень у меня, настоящий организатор! — перебил дядя Стю.
Полное имя дяди — Стюарт, но все зовут его Стю, потому что он всегда беспокоится о каждой самой крошечной мелочи. (Примечание: Stew (англ.) — беспокойство, волнение.) Высокий и худой, с щеткой черных волос на голове. Его сын Брайан выглядит как фото дяди Стю в юности. У них обоих неуклюжая, дерганая походка, как у марионеток, и оба они превыше всего ценят организованность.
Пока Брайан составлял список, другой мой кузен, Коди, принялся возиться с рулем.
— Не сейчас! — остановил его дядя Стю. — Мы еще не все организовали!
— Нужно объединить наши списки и распределить обязанности, — сказал Брайан.
— Вот каков мой парень, настоящий руководитель! — похвалил дядя Стю.
Так.
Все эти дни стоит ужасная жара, и каждый устраивается по-своему.
Дядя Mo большую часть времени проводит развалясь в шезлонге, наблюдая за остальными, и отрывисто отдает приказы:
— Не так, начни с другой стороны! Тупица, разве так работают кистью?
Замечания в основном адресованы его сыну Коди, обладающему избирательной глухотой. Нас он слышит прекрасно, но, кажется, окриков отца не замечает вовсе.
Дядя Мо полноват и любит позагорать без рубашки. Коди (чье обаяние мама считает опасным), напротив, строен и мускулист, всегда что-то мурлычет или напевает и сияет широкой белозубой улыбкой. Девушки, пробегающие мимо по пути к городскому пляжу, останавливаются и поглядывают на него, стараясь привлечь к себе внимание.
А дядя Док добродушный, с ним легко. Его ничто не выводит из себя — ни опрокинутая Брайаном банка с лаком, ни пробитая Коди палуба, ни запутанный дядей Стю канат. Дядя Док только невозмутимо пожимает плечами:
— Так. Мы это исправим.
На второй день, когда дядя Стю и Брайан распределили все дела, я спросила:
— А как же я? Что вы поручаете мне?
— Ты? Ах да. Думаю, ты можешь убираться и чистить яхту, — предложил дядя Стю.
— Я хочу что-нибудь починить.
— Ха-ха-ха, — фальшиво рассмеялся дядя Стю. — И что же ты можешь починить, Софи? Ха-ха-ха.
— Я хочу восстанавливать и смолить днище.
— Вот как? Каким образом? — Дядя Стю расплылся, словно приготовился услышать смешную историю.
Я объяснила, что нужно переделать и какие мне потребуются инструменты. Чем дальше, тем бледнее становилась ухмылка дяди Стю и тем шире улыбался дядя Док.
— Слыхали? Она кое-что смыслит в яхтах. Пусть займется днищем, — решил он.
Брайан, с блокнотом в руке, пожал плечами:
— А кто тогда будет прибирать? Мне больше некому поручить уборку.
— Убираться будем все, — решил дядя Док.
— Только не я, — буркнул дядя Мо. — Плохой из меня уборщик. Поищите себе другого.
И в эти жаркие, влажные дни мы все, кроме дяди Мо, загоравшего в шезлонге, трудились на пристани для яхт. Организованно отремонтировали руль и киль, кренговали днище, сменили электропроводку и навели блеск.
Сегодня «Странница» покинула свою колыбель. Док, Брайан и я стояли на палубе, когда кран подцепил судно и опустил его на воду. Было страшновато, когда мы опускалась все ниже и ниже. Казалось, мы никогда не остановимся, но вот раздался всплеск, и яхта заплясала и закачалась на волнах, словно поплавок.
Мы на плаву!
— Все в порядке, Брайан? Тебя, похоже, немного укачало? — спросил Док.
— Немного тошнит, — признался тот. — Теперь, на воде, наша яхта кажется такой маленькой. Сумеем ли мы остаться в живых?
— Маленькая? Нет, «Странница» довольно большая малышка, — успокоил его дядя Док.
— Она маленький остров нашего дома, — пробормотала я.
Родителям я послала открытку, сообщив, что вскоре отплываю на «Страннице».
Путешествие началось!
Вчера ночью, при пробном плавании, когда мы шли под парусами при свете звезд вдоль береговой линии штата Коннектикут, мне казалось, что сердце выпрыгнет из груди прямо в небо. Над головой бархатом чернело небо, усыпанное жемчугами звезд, отражавшимися в мерцающем синем океане. Запах моря, дуновение ветра на лице и руках, хлопанье парусов — о, это было волшебно!
Мы действительно тронулись в путь! Море зовет: «Плыви, плыви!» Легкое покачивание «Странницы» напоминает мне о Бомпи — ведь это был он? — качавшем меня на коленях, когда я была маленькой, и нашептывавшем мне сказки.
На первом отрезке пути мы должны пройти проливом Лонг-Айленд к острову Блок, там рукой подать до Мартас-Винъярда, обогнем мыс Код, далее к северному побережью, затем к Новой Шотландии и, наконец, выйдем на прямой траверз, поплывем прямиком к Ирландии и Англии — стране Бомпи! Дядя Док предполагает, что это займет у нас три-четыре недели, в зависимости от продолжительности промежуточных стоянок.
Коди тоже ведет дневник, только он называет его «непутёвым».
— Может быть, путевой? — спросила я его.
— Нет, непутёвый. Это задание на лето. Взамен можно было прочитать пять книг. Я прикинул, что дневник вести проще, чем прочесть кучу слов, написанных другими.
Дядя Док, как капитан, ведет официальный бортовой журнал, начинающийся с подробных карт, на которых намечен наш маршрут. Дядя Стю с Брайаном сказали, что им некогда «описывать блики на воде», а когда я спросила дядю Мо, будет ли он вести записи, он зевнул и почесал в затылке:
— Наверное, сделаю кое-какие зарисовки.
— Вы будете рисовать? Вы рисуете?
— Что ж здесь удивительного? — было мне ответом.
Я очень удивилась, потому что дядя Мо совсем непохож на человека, у которого достаточно усердия для кропотливых занятий вроде рисования.
Согласно расписанию Брайана днем все мы работали да еще несли вахту. А дядя Стю предложил, чтобы каждый из нас во время пути выучил остальных чему-нибудь полезному.
— Чему, например? — поинтересовался Коди.
— Чему угодно: как пользоваться навигационными приборами, как ориентироваться по звездам…
— А если мы ничего такого не умеем?
— Тогда научите тому, что сами умеете делать, — усмехнулся дядя Стю.
— Например, жонглированию. Я вас всех научу жонглировать, — заявил Коди.
— Жонглировать? — оторопел Брайан.
— Вот чудак, — проворчал отец Коди.
— А я хочу научиться жонглировать. Уверена, что это не так легко, как пишут в книжках, — возразила я.
— Для чего это нужно? — недоумевал Брайан.
— Что ж, если тебе это не по силам… — начал Коди.
— Кто сказал, что не по силам? Я смогу жонглировать. Просто мне кажется глупым заниматься этим на яхте.
Я еще не знаю, чему могу научить, нужно подумать. Вечером мы должны решить, кто чему обучит остальных членов команды.
Сегодня прекрасная, солнечная и теплая погода, мы движемся по течению, и ветер легонько подгоняет нас к туманным скалам острова Блок. Однажды я уже бывала там, только не помню с кем. Может, с родителями и дедушкой? Помню, как взбиралась на вершину высокого каменистого холма, поросшего пышными пурпурными и желтыми цветами и колючим кустарником. Еще мне запомнилось, как я ехала по узким улочкам на стареньком голубом пикапе с садовыми стульями, установленными в кузове, любовалась океаном и распевала: «Вот мы и на острове Бло-о-ок, нас везет голубой грузовичо-о-ок…»
Дедушка купил мне капитанскую фуражку, и я с ней не расставалась. Вечером мы собирали моллюсков, а на чердаке дома я нашла модели аэропланов.
Каждое лето мне ужасно хотелось поехать на остров Блок, но мы так и не собрались. Не было времени.
Я все думала, чему мне научить мою корабельную семью, и остановилась на историях, рассказанных Бомпи.
Док и Коди поймали двух рыб, луфарей. Вот удача! Но я ни разу не видела, чтобы Коди оглушал и потрошил рыбу. Однако удить рыбу придется нам всем. Следующая очередь моя, что-то не хочется чистить и потрошить рыбок.
Уже показались крутые берега острова Блок, рыба разделана к завтраку, хочется есть…
Вчера вечером «Странница» бросила якорь в гавани острова Блок. Мы с Коди и Брайаном на надувной лодке приплыли к берегу и гуляли по пляжу. Брайан так суетился, аккуратно подвернул джинсы, чтобы не замочить, убегал от накатывающихся волн и постоянно поглядывал на часы.
— Сейчас десять минут восьмого, — объявлял он. И через двадцать минут опять: — Уже половина восьмого.
— Знаешь, я и без часов скажу, когда начнет темнеть, — объявил Коди, посмотрев на солнце и на западный край неба.
— Ха-ха-ха, — отозвался Брайан. Навстречу нам шли две девочки.
— Эй, смотри, вон представительницы местной фауны, — прошептал Коди Брайану.
— Где? Что?
— Девицы, девицы! — Коди так и пожирал их глазами.
Одна из «представительниц местной фауны» остановилась перед Коди и приветливо улыбнулась ему:
— Привет!
— Привет, — ответил он.
— Вы, случайно… может, вы знаете, который час? — спросила девочка.
Ее подруга покраснела и стряхнула что-то с руки.
— Ха-ха-ха! Иногда и часы могут пригодиться! — И Брайан потряс перед Коди рукой с часами.
К большому облегчению Брайана, мы вернулись на «Странницу» задолго до темноты и провели ночь на яхте, потому что дядя Док сказал, что кое-что нужно отладить.
Сегодня солнце светит еще ярче!
Я впервые поднялась на мачту в веревочном подвесном сиденье — его еще называют беседкой, — чтобы заменить лампочку в фонаре. С такой высоты видно далеко, на многие километры вперед, до оконечности острова Блок, а дальше только океан да небо. На мачте особенно сильно чувствуется движение судна и воды. Соленый ветер обдувает лицо, треплет волосы, наполняя чувством свободы.
Позднее, пока дядя Док занимался электропроводкой, мы с Коди снова вернулись на берег и отправились по пляжу к маяку и к птичьему заповеднику. Коди нашел копошащегося птенца и ласково обратился к нему:
— Ах ты малыш, пушистик, — что меня удивило, потому что обычно он занят только накачиванием мускулов и от него никак не ожидаешь нежностей к мелким птицам. Уходя, он даже попрощался: — Пока-пока, птички.
Вот уж действительно чудной парень. То дерзит, то вдруг нежничает с птицами.
Мы вот-вот тронемся в путь, все стали более спокойными. Я надеваю те вещи, что посуше и лежат поближе. Засыпаю прежде, чем коснусь подушки, а просыпаюсь от звуков голосов в кубрике. Я готова выйти в море, хочу управлять парусами, хочу туда, где неважно, ночь или день, где все связано воедино временем. Хочу ловить рыбу, питаться дарами моря. Надеюсь, что по пути к Бомпи я стану настоящей морячкой, странницей!
Мы рано покинули остров Блок, потому что рассчитывали пройти под парусами шестнадцатичасовой отрезок пути. Во время отплытия из Мартас-Винъярда все поднялись на палубу.
— Эй, на яхте, отчаливаем! — крикнул Коди навстречу ветру.
Коди любит досаждать отцу, мешая морскую терминологию со всем, что взбредет ему в голову, и частенько употребляет слова ни к селу ни к городу, а то и мешает их в кучу:
— Раз-два, взяли, по бим-бом-брамселям, отдать концы!
Дядя Мо только зубами скрипит, когда такое слышит. Брайана и дядю Стю Коди тоже не забавляет, один дядя Док не обращает на него внимания, а меня эта абракадабра смешит.
— Трави мачту, задраить гик! — кричит Коди.
— Прекрати, — злится Брайан. — Ты должен выучить правильные выражения, ведь от этого зависит наша жизнь! Иначе ты не сможешь с нами объясняться, либо никто не станет тебя слушать, потому что ты несешь чушь.
— Ой, Брайан, расслабься, отпусти паруса, — отмахнулся Коди.
Течение и ветер благоприятствовали нам весь день, и рыба тоже не подвела. Мы поймали семь луфарей, правда, два сорвались с крючка. Я оглушила (оглушила!), отрезала голову (отрезала голову!) и выпотрошила (выпотрошила!) двух первых рыб, подбадриваемая стоявшими рядом дядей Стю и Брайаном. Наверное, они думали, что я струшу или превращу все в месиво.
— Сначала стукни рыбу между глаз, — руководил Стю.
— Стукни рукояткой от лебедки, — подсказал Брайан.
— Ударь рукоятку! — выпалил Коди.
— Да не рукоятку, идиот, а рыбу ударь рукояткой!
— Полегче, парень, полегче! — не уступал Коди. Я оглушила бедную, беспомощную, беззащитную рыбу ручкой от лебедки.
— Главное — убить ее как можно быстрее, — объяснил Брайан.
Убивать рыбу мне быстро надоело. Я говорила себе: всю жизнь ты ела рыбу и мясо животных и не задумывалась об этом.
— Как вы считаете, она мертвая? — с надеждой спросила я.
— Казни ее! Голову с плеч! — подлил масла в огонь Брайан.
Отрезав рыбью голову с одной стороны, я мысленно начала уговаривать себя: «Хорошо, Софи, хорошо, она и не почувствует», но, как только я начала отрезать голову с другой стороны, рыба вдруг забилась и запрыгала под ножом.
— Заканчивай, — велел Стю.
— Поторапливайся, — добавил Брайан.
Самым сложным оказалось не оглушить рыбу, не увидеть ее кровь, не потрошить, не перерезать рыбью глотку. Самое трудное — переломить спинной хребет. Мое сердце прыгало, колотилось, трепетало. Ухватив рыбу за спину, выше боковой линии, другой рукой я резко поворачивала ее голову вправо или влево. Две или три секунды я чувствовала, как высвобождается что-то мощное — было ли это давление, напряжение, энергия или, может быть, просто чистая сила жизни. Куда уходит эта сила?
Сегодня за восемь часов мы дошли до Винъярд-Хэвена, потратив всего половину расчетного времени!
— Мы настоящие мореходы! — вскричала я, когда яхта коснулась берега.
— Увольнение на берег, по бим-бом-брамселям! — вторил мне Коди.
Главной причиной остановки явилось посещение друга дяди Дока по имени Джои, который пять лет восстанавливал старое деревянное судно, поднятое со дна моря. Корабль Джои поражал безукоризненными обтекаемыми формами и целиком, изнутри и снаружи, был отделан тиковым деревом.
Я поглаживала изящные изгибы дерева, пока дядя Док не сказал:
— Что ж, красивая посудина, но «Странница» все же остается моей любимицей.
Наверное, он немного ревновал из-за моего восторга перед творением Джои.
— Наша «Странница» тоже красавица, дядя Док. И если бы мне пришлось выбирать, на чем переплыть океан, я выбрала бы «Странницу», — успокоила я дядю.
— Так. Я тоже, — кивнул он.
Джои пригласил нас к себе домой на обед. Находиться в доме показалось так непривычно. Слишком много свободного пространства! Ведь на яхте всему есть свое место и нет ничего лишнего. И для хлама нет места.
После обеда мы с Коди сидели на пирсе, когда подошел Брайан и сказал:
— Что-то случилось.
— Почему ты так решил?
Брайан пнул ногой доску:
— Док и Джои разговаривали на кухне, а когда я вошел за водой, сразу замолчали. Думаете, они говорили обо мне?
— Ты себе льстишь. — Коди отвернулся.
— Хорошо, а о чем же тогда они говорили? Что еще за тайны?
— Откуда мне знать? — отмахнулся Коди.
— Порой у людей есть свои секреты, — сказала я.
— Тебе-то уж точно это известно, — проворчал Брайан.
Иногда Брайан долбит и долбит о своем, словно дятел. Вернувшись на яхту, я с удовольствием устроилась на палубе в спальном мешке со своим дневником.
Дядя Стю вынес свой спальный мешок на пирс.
— В чем дело? Морская болезнь? — поддел его Коди.
— У меня не бывает морской болезни, — огрызнулся дядя Стю. — Просто мне нравится спать на пирсе.
— Ага, ладно, — пробубнил Коди.
Скоро, под звездами, я закончу описание сегодняшних событий и засну, слушая, как хлопают канаты и потрескивают яхты в гавани. Люблю, когда яхта укачивает меня, словно дитя в колыбели.
Сегодня пришлось потрудиться над «Странницей». Я закончила ремонт днища, прекрасного изделия из фибергласа, покрыв его смолой, чтобы исключить малейшую течь.
— Так. Хорошо ты подлатала старушку, — сказал дядя Док.
Мне хотелось, чтобы он похвалил меня перед всей командой. Но вместо этого он заявил:
— Я думаю, нам пора трогаться в путь. Некоторые здесь слишком уж выставляются.
— Как это? — не поняла я.
— Ну, знаешь эти разговоры: моя яхта лучше твоей, да моя яхта больше твоей, и всякое такое. Хвалятся своими яхтами.
Мне кажется, он немного стесняется внешнего вида «Странницы». Прежде я не задумывалась, как странно она выглядит, пока не увидела в здешней гавани все эти изящные дорогие яхты. Они сияют! Люди в модных спортивных костюмах полируют все, что попадется под руку. Все вещи на своих местах.
А наша «Странница» в пятнах, даже на палубе белые следы ног, испачканных шпатлевкой. На канатах развевается сохнущая одежда. На палубе высятся груды кастрюль и сковородок, которые мы с Коди вытащили, чтобы почистить. Носим мы обычные заношенные шорты, футболки и банданы.
— Пора двигаться дальше, — ворчит Док.
— Эй, на яхте! Подтяни якорь! — крикнул Коди.
— Коди, перестань, — пробурчал лежавший на палубе дядя Мо.
— Бросай якорь! — не унимался Коди.
— Уж лучше ступай, помоги Брайану с картами, — велел дядя Мо. — Сделай хоть что-нибудь полезное.
Коди с криком спрыгнул с борта яхты в воду:
— Человек за бортом! Буль-буль-буль…
Над Коди нельзя не смеяться, но иногда берет сомнение, есть ли у него мозги и бывает ли он серьезным хоть ненадолго? Начинаешь понимать, как может раздражать его поведение, если проторчать с ним на маленькой яхте посреди моря целых три недели!
Сегодня Брайан учил нас управлять парусами. Многие из нас уже не новички в этом деле, но если бы мы чего-нибудь не знали, то непременно научились бы от Брайана. Он погрузился в объяснение сложных отношений ветра, паруса и движения судна.
— Итак, если ветер дует навстречу, то это называется лавирование против ветра…
— Лавирование? Это как? — перебил Коди.
Брайан проигнорировал его.
— А когда ветер дует сбоку, то надо делать галс, двигаться галсами… не перебивай, Коди. А когда ветер дует в корму…
— Что значит «в корму»?
— Ты даже этого не знаешь? — вскричал Брайан. — Корма — это задняя часть судна. Если ты не начнешь относиться к занятиям серьезно…
— Не понимаю, для чего нужны все эти термины. Ну, не знаю я, чем отличается лавирование, ну и что? Достаточно знать, что делать, а не как назвать, так ведь?
— Да разве ты знаешь, что и как надо делать? Если ты не знаешь, откуда ветер дует, например, если он дует сзади?
— Для чего мне это знать? — Коди пожал плечами. — Кажется, всем остальным это известно, все отдают приказы, а я их только выполняю. Тяну за веревки не хуже других.
Брайан только вздохнул.
Потом Коди дал нам первый урок жонглирования. Думаю, он хороший учитель, потому что начал с самого простого — подбрасывания в воздух одного предмета. Мы все упражнялись с пакетами печенья, соленых крендельков.
— Глупое занятие. — Брайан был недоволен. Дядя Мо нес вахту, но все-таки обернулся и проворчал:
— Тоже мне жонглеры.
Затем Коди показал, как подбрасывать и ловить два пакетика с печеньем. Это тоже показалось несложным.
Но когда он добавил третий пакет, оказалось, что мы неуклюжие и неловкие. Крендельки — вжик! вжик! — так и летели за борт.
— Все зависит от движений ваших рук. Просто поймайте ритм, — объяснял Коди.
— Занимаемся какими-то глупостями, — нудил Брайан.
— Жонглирование улучшает координацию движений, — возразил Коди.
— А что, разве у меня плохая координация? — взъелся Брайан.
Дальше — больше, пришлось нам закончить урок жонглирования.
Брайан и дядя Док сидят над картами и пытаются поймать по радио прогноз погоды. Завтра мы берем курс на Новую Шотландию, этот отрезок пути займет примерно три-четыре дня, после чего берег пропадет из виду.
Не видеть берега! Не могу себе этого представить. Не могу вообразить, что вокруг не останется ничего, кроме бескрайнего океана; со всех сторон — только волны.
— Так. Это будет наше первое большое пробное плавание, — предупредил дядя Док.
— Прогноз погоды не самый благоприятный. — Дядя Стю беспокойно постукивал пальцами по столу.
— Что ж, хлебнем немного погоды? — предложил дядя Мо.
Я не уверена в том, какой нынче день. Вахты нарушили мое чувство времени.
Первые пару дней вахту несли вдвоем (я в паре с дядей Доком) по четыре часа, затем перерыв на восемь часов и снова четыре часа вахты. Это немало, особенно в темное время суток, когда каждая мышца напряжена, прислушивается и ожидает. Все остальные спят, и их безопасность охраняешь только ты с напарником.
Нет больше «день да ночь — сутки прочь», а затем — новый день. Вместо этого живешь чередой светлых и темных отрезков суток, сменяющихся и сливающихся друг с другом. Словно один непрерывный поток времени разворачивается перед тобой и вокруг тебя. Уже не существует «вчера» и «позавчера», чувствуешь неуверенность, потому что непонятно, что такое «завтра». Что означает «прошедшая неделя» или «прошлый год»? А если «вчера» и «прошлый год» не существуют, как и «десять лет назад», значит, есть одно сплошное «сейчас», огромное настоящее время.
Это рождает очень странное чувство, словно, если я скажу: «Мне четыре года», то и стану четырехлетней Софи. Невообразимо. Разве такое возможно?
Прошли залив Мэн по направлению к острову Грэнд-Мэнан в заливе Фанди, к западу от Новой Шотландии.
Дядя Док зовет ветер капризной дамой, потому что он дует с перерывами. Вчера (приходится пользоваться словами вроде «вчера», потому что я не знаю, как писать о том, что случилось несколько раньше) мы попали в полосу тумана. Дядя Док процитировал стихотворение о тумане, крадущемся на маленьких кошачьих лапках, и я тут же увидела в серой дымке сотни крошечных кошачьих лапок. Потом туман сгустился в плотные темноватые клочья, и я вообразила, что навстречу нам мягко и грациозно движутся огромные мохнатые лапы тигров.
Стоя на яхте, прокладывавшей себе путь в густом сером тумане, я остро ощутила тоску и одиночество. Мне вдруг расхотелось покидать берега Северной Америки, устремляться в океан, чтобы оказаться вдали от родной земли. Но печалиться не было времени, потому что внезапно подул резкий северный ветер, яхта пошла с сильным боковым креном и пришлось менять галс. Поднялись большие волны — выше человеческого роста, а может быть, мне только так казалось, потому что дядя Стю назвал их детскими.
— Ты не боишься, Софи? — Дядя Стю словно надеялся, что я испугалась, но я ответила:
— Нет, нисколечко. Совсем не страшно.
На самом деле я боялась, просто не хотела, чтобы он догадался.
Вокруг царил хаос. Пришла наша с Коди очередь готовить обед, и мы все вокруг перепачкали едой.
— Берегись бизань-кастрюли! Принять на борт овсянку-болтанку! — командовал Коди, когда горячая еда выкипала через край котла.
— Коди, ты хоть иногда бываешь серьезным?
Он ловко попал половинкой раковины прямехонько в суп.
— Эх, братишка, рано или поздно меня все об этом спрашивают…
Наверное, для него это щекотливая тема.
При первом пробном плавании на «Страннице» возникли некоторые неисправности: течи в кормовой кабине и вода в отстойнике. Мы потратили немало времени, выясняя причины, а затем исправляя найденные повреждения. Все течи мы ликвидировали. Если вы путешествуете вдоль берега и можете причалить через пару часов или путь ваш лежит в районах с оживленным движением судов, готовых прийти вам на помощь, то вы не слишком беспокоитесь о таких мелочах. Но что делать, если возникнет течь посильнее на приличном расстоянии от Новой Шотландии?
Об этом не хочется думать. Лучше замечать хорошие предзнаменования: уже три раза нас навещали дельфины! Они появлялись группами по четыре или пять животных и плыли бок о бок с яхтой. Обычно дельфины приплывали, когда мы шли с большой скоростью на крепком попутном ветре. Животные словно устраивали гонки. Они выпрыгивали перед самым носом яхты, сновали взад-вперед у поверхности воды, в нескольких сантиметрах от корпуса «Странницы».
Эти самые грациозные из известных мне созданий скользили в волнах без видимых усилий, показывая плавники и спины, выпрыгивая из воды.
Коди называл их милыми.
— Смотрите, вон мои милые дельфины!
Мне всегда становилось немного грустно, когда они уплывали, и Коди кричал им:
— Пока-пока, милые дельфины! Пока-пока!
Мы изменили расписание, чтобы во время тумана на вахте стояли трое. Теперь к нам присоединился Коди. Как раз сейчас я любуюсь восходом солнца прямо по курсу «Странницы» и висящим над ее кормой месяцем, плотно закутавшись в одежду, захваченную на случай плохой погоды. Я устала, продрогла, отчаянно мечтаю о теплом душе, но все равно я счастлива!
Каждый день я узнаю массу нового, и чем больше я узнаю, тем больше понимаю, как много еще необходимо запомнить о парусах, волнах, навигации и погоде. Сегодня дядя Стю обучал нас пользоваться секстаном. Это оказалось труднее, чем я ожидала. Дядя Стю и Брайан без остановки брюзжат на нас с Коди, грозясь, что не оставят нас в покое, пока мы не овладеем всеми премудростями, ведь от нас двоих может зависеть жизнь всего экипажа.
— Надейтесь лучше, что ваши жизни не будут зависеть от нас с Софи, — пошутил Коди.
Дядя Стю вышел из себя:
— Коди, есть вещи, которыми нельзя шутить. Если что-нибудь серьезное произойдет посреди океана, ты будешь молиться на каждого члена команды, от которого зависит твое спасение. И ты, в свою очередь, тоже должен делать все, чтобы нас спасти.
— Да-да, слышал уже. — И Коди спустился в каюту. Даже дядю Дока раздосадовало поведение Коди:
— Очень бы хотелось, чтобы парень хоть к чему-нибудь относился серьезно.
Прошлой ночью мне приснилось (а может быть, это было днем, утром или вчера?), что мы дрейфуем в океане без пищи, распростершись на палубе, не в силах пошевелиться, а яхту бросают и крутят волны. Вдруг прилетела чайка и села на гик, и Брайан крикнул:
— Убей ее, убей!
Сейчас два часа пополудни, солнце пробилось сквозь облака, а мы находимся в тридцати шести милях от Грэнд-Мэнана. Надеемся причалить к берегу до темноты. Начинается моя вахта, пора идти.
В Тюленью бухту на острове Грэнд-Мэнан мы прибыли вечером (кажется, это было вчера?), когда в небе разметались закатные отблески всех оттенков розы и лаванды. Волшебное зрелище!
Такое впечатление, что у дяди Дока повсюду есть знакомые. По пути в Тюленью бухту он по радио связался со своим другом Фрэнком, и тот встретил нас на рейде и указал «Страннице» путь к пристани. Гавань расположилась за огромным волноломом, похожим на крепость. Наша яхта оказалась единственным парусником в бухте, забитой рыболовными судами, словно автостоянка перед супермаркетом. Фрэнк усадил нас всех в свой фургон и привез к себе домой, где мы познакомились с его семьей. По дому мы ходили вразвалку — ноги отвыкли от твердой земли.
Я по-настоящему увлеклась рыбной ловлей. Иначе нельзя: все, кто здесь живет, связаны с рыбой. Они ловят омаров, сайду, сельдь или работают на консервных заводах, выпускающих сардины и селедку в банках. Рыба, рыба повсюду!
Сегодня мы все ловили омаров на рыбацком катере Фрэнка под названием «Форт Фрэнка». Корпус судна он купил, а все остальное достроил сам. Люблю, когда человек может из отслужившей свое развалины сделать вещь не хуже прежней!
Брайану не понравилось увиденное.
— Софи, смотри не свались за борт! Это ведь простая лодка.
Простая лодка?! И месяца не хватит, чтобы рассмотреть ее содержимое. Здесь и ведра с приманкой, и ящики с омарами, резинки, которыми скрепляют им клешни, шланги, сети и прочие снасти, покрытые рыбьей чешуей и водорослями. Кто знает, может быть, и я когда-нибудь стану ловить омаров?
— Как тебе может нравиться весь этот хлам, Софи? — морщился Коди.
— А тебе не нравится? Представь себе, какова была бы твоя жизнь, стань ты рыбаком? Весь день ты вдыхал бы запах моря…
— И запах рыбы. От него может стошнить.
— Может, этот запах показался бы тебе самым лучшим на свете. Ты полюбил бы дни, проведенные на соленом ветру, вытягивая сети, набитые рыбой и…
— Ладно, Софи, можешь любить всю эту бодягу, если хочешь, — перебил Коди.
Некоторые из ловушек, которые мы подняли на борт, оказались пустыми, от приманки остались одни чистые, белоснежные скелетики сельди.
— Куда они подевались? — изумилась я.
— Рыб съели морские блохи, — ответил Фрэнк. — Они здесь повсюду, очень мелкие, почти невидимые рачки. Им наша приманка нравится. Если упадешь за борт и тебя не подберут в течение дня, эти морские блохи съедят тебя вчистую, только скелет пойдет ко дну.
— Хочешь попробовать? — Коди приподнял меня и свесил за борт.
— Не смешно, Коди.
Мне не слишком нравится мысль о том, что рачки объедят меня до костей.
Нам попалась самка омара с яйцами — миллионами оранжевых бусин, прилепившихся на всей поверхности ее брюшка до самой головы. Фрэнк назвал их икрой омара.
— Ступай домой, подружка. Продолжай свой род. — И он бросил омара в море.
Странно, подумалось мне, животное спасли, бросив обратно в океан. Если бы меня бросили туда, мне пришел бы конец.
Вчера вечером я звонила домой. Мама задала миллион вопросов: «Как ты себя чувствуешь? Не укачало ли тебя? Не мерзнешь? Ты цела? Ты не боишься? Тебе не одиноко?» Наконец, трубку взял папа и сказал:
— Вот это приключение! Невероятное приключение!
Пока я разговаривала с родителями, мне было так хорошо. Правда, мама немного расстроила меня, она словно предчувствовала несчастье. Я твердила ей, что все прекрасно и для тревоги нет причин, но, когда настало время прощаться, у меня словно язык прилип к нёбу. Показалось, что мы прощаемся навсегда. Я едва выдавила из себя:
— До встречи, пока-пока… — Я повторяла эти слова, пока не услышала их в ответ, и мне стало немного легче.
Мама сказала, что уже позвонила Бомпи, чтобы сообщить о нашем прибытии, и его это очень взволновало.
— Почему?
— Кажется, сначала он не понял, с кем разговаривает, и называл меня Маргарет.
— Маргарет? А кто это?
— Бабушка, моя мама. Его жена. Он меня этим очень встревожил, но потом наваждение прошло, и Бомпи сказал, что все в порядке, он просто пошутил. Он очень рад вашему приезду.
— Что ж, значит, все хорошо?
— Все хорошо, — подтвердила мама.
Вчера со мной заговорила жена Фрэнка:
— Ты очень смелая девочка, если поплыла на яхте! Ты храбрая, ведь вокруг одни мужчины.
Еще ее интересовало, позволяют ли мне управлять парусами.
— Доходит до драки, — призналась я. — Они не очень-то хотят…
— Я думала, что ты только стряпаешь и убираешь.
— Вовсе нет! Это работа Коди! — отрезала я.
Но готовит и убирает не только Коди. Мы все по очереди занимаемся хозяйством, только Брайан отлынивает. Коди больше всех любит работу по хозяйству. Когда Фрэнк пришел к нам на «Странницу» и посмотрел, как лихо Коди моет посуду и драит палубу, он сказал:
— Из тебя вышла бы отличная жена. — И он стал звать Коди Мистер Мама.
А Коди не обиделся. Он превратил все в шутку.
— Мистер Мама к вашим услугам, — говорил он, подавая сыр и галеты. Или покрикивал: — Ну-ка, посторонитесь, Мистер Мама должен вытереть за вами пол!
Хотелось бы мне иметь такое чувство юмора, как у Коди. Я просто места себе не нахожу, когда люди удивляются, что я умею пользоваться электроинструментами, поднимаюсь на мачту или работаю с фибергласом, а особенно, если меня считают коком. Я обязательно сорвусь и нагрублю в ответ, а лучше бы брать пример с Коди. Если сам смеешься над собой, люди перестают тебя донимать.
Вчера, когда мы собирали моллюсков, Фрэнк обернулся ко мне и предупредил:
— Сегодня тебе придется много готовить!
— Нет, не мне! Я не единственная на яхте, кто умеет готовить, и вы это знаете! — выпалила я.
Фрэнк только охнул. Наверное, я его обидела, оборвав так грубо, и пожалела об этом, ведь он так добр к нам. Пора мне научиться сдерживаться.
Теперь я хочу рассказать о сборе моллюсков. Надеюсь, рассказ не получится скучным, мне так хочется записать и запомнить все происходящее. Ведь события забываются, стираются в памяти детали, и, если кто-нибудь захочет узнать, о чем думал или что чувствовал, память может подвести. Или если заболеешь или уедешь, не рассказав ничего, никто так и не узнает, как было интересно. Похоже на то, как крошечные морские рачки съедают самую суть жизни.
Однажды я спросила, как Бомпи удается помнить все его истории, и мама объяснила:
— Они у него в голове, словно ожившие картины.
— Но что, если эти картины сотрутся?
— Послушай, разве такое может случиться? — ответила мама.
Во время отлива мы отправились на сбор моллюсков, и с нами отец Фрэнка семидесяти девяти лет! Нужно было искать выходящие из мокрого песка пузырьки воздуха и копать в этом месте. Но очень многие норки покрыты водорослями и водой, поэтому нельзя рассмотреть, что именно ты откапываешь. Моллюски зарываются глубоко в каменистое дно, и откопать их непросто.
Так любопытно наблюдать за пузырьками в воде и знать, что внизу, в песке, скрывается живое существо.
Мне становится страшновато, словно я откапываю не моллюска, а человека.
Уже через двадцать минут Брайан и дядя Стю решили, что сбор моллюсков — дело скучное. Они ныли, что перепачкали джинсы, что тяжело работать, согнувшись в три погибели.
— Столько раскопок ради одного жалкого моллюска, — ворчал дядя Стю.
А отец Фрэнка работал да еще и рассказывал:
— И я, и мои родители родились и прожили здесь всю жизнь вместе с моими двенадцатью братьями и сестрами и всеми их детьми. Моллюсков я собираю почти каждый день, и в саду люблю копаться, и на оленя охотиться, когда доведется. Жизнь хороша. Очень хороша.
А я подумала, как это прекрасно — жить такой большой семьей, где все знают и любят друг друга.
Я многое узнала о жизни на Грэнд-Мэнане, и все мне было мало. Здесь мне ближе стали и мои дяди. Забавно, как много узнаешь, пока добываешь из песка моллюсков или вынимаешь из ловушки омаров.
Оказывается, Мо, Док и Стю с детства хотели переплыть океан. Они разговаривали об этом, строили планы, мечтали.
— Могли ли вы подумать, что ваши мечты сбудутся? — спросила я у дяди Мо.
— Нет.
— Что ты говоришь? Конечно, мы знали, что мечта сбудется. Мы все это знали, — возразил дядя Стю.
— А я не думал, — настаивал Мо.
— Но ты об этом все время говорил, заставлял выдумывать название для нашего корабля, показывал нам атлас…
— Это была просто игра, — буркнул Мо.
— Игра? Просто игра?! — возмутился Стю.
— А я знал, что мы исполним задуманное. Я знал, — спокойно произнес дядя Док.
— А мама тоже строила планы о путешествии? Хотела плыть с вами? — Мне стало интересно.
— Кто? Клэр? Ты о ней говоришь? — уточнил Стю.
— Конечно, она говорит о Клэр. Ей хочется узнать, какой Клэр была в детстве, — улыбнулся дядя Док.
— Нет. Клэр не хотела с нами водиться. Она нас считала противными и надоедливыми, — сказал дядя Стю.
— Говори за себя. Мы с Клэр всегда прекрасно ладили, — возразил дядя Док.
Еще я узнала, что полное имя дяди Мо — Мозес, за что в детстве его часто колотили ребята.
— Подумай сама, хотелось бы тебе, чтобы тебя звали Мозес?
И он сократил имя. «Мо» звучало похоже на «мощный», «могучий», так оно к нему и пристало. А полное имя дяди Дока — Иона!
— Как ты из Ионы превратился в Дока? — удивилась я.
— Я с детства любил корабли, но однажды старый моряк сказал мне, что для морехода имя Иона не годится, потому что, по Библии, Иона принес несчастье товарищам по путешествию. Знаете эту историю? О том, как Иона прогневил Бога и тот наслал страшную бурю…
— И Иону проглотил кит, — закончил Брайан.
— Так, так. И старый моряк сказал мне, что Иона — неподходящее имя, и стал звать меня Док, потому что я день-деньской торчал в доке.
— А ведь на самом деле он Иона. Как ты думаешь, он не принесет нам несчастье? — наклонившись ко мне, тихо произнес Брайан.
— Брайан, ты бы иногда держал свои мысли при себе. — Я даже отодвинулась.
Я вдруг начала беспокоиться о том, что один из нас прогневит Бога, тогда Бог точно нашлет на нас бурю. И это так меня встревожило, что я решила лучше думать об именах. Я размышляла о том, обязательно ли человек станет тем, что означает его имя, и о том, что разные имена предполагают разные черты характера. Брайан похож на Брайана, Коди — на Коди, а какой должна быть Софи?
А потом я подумала о Бомпи. Я знаю, что Бомпи — всего лишь прозвище, а о настоящем его имени я и понятия не имею. Нужно прямо сейчас спросить об этом.
Я совершенно запуталась в череде дней. И благодарение Богу! Оказалось, что настоящее имя Бомпи — Улисс! Несмотря на то что домашние зовут его Бомпи, порой некоторые друзья называют его настоящим именем. Мне даже трудно себе представить, что Бомпи — Улисс!
Мы пока еще находимся на Грэнд-Мэнане, и иногда я страстно стремлюсь к продолжению нашего путешествия, не могу дождаться встречи с Бомпи—Улиссом! Порою же остров околдовывает меня, затягивает здешней жизнью, заставляя забыть о течении времени, о том месте, где я жила прежде, и о том, куда так стремлюсь попасть.
Вчера мы с Коди повстречали долговязую, тощую женщину с немецкой овчаркой. Она показала нам свою хижину, построенную из тонких древесных стволов, с одной комнатой, без водопровода и электричества.
— Сама построила, — сообщила она нам.
— Как, все это? И фундамент вырыли, и возвели стены? Как вы управились в одиночку? И крышу сами покрыли? И окна вставили?
— Постой-постой. Слишком много вопросов, — остановила меня женщина.
Хотелось бы мне побыть этой женщиной. Я вообразила, что живу на отшибе, в этой хижине, с собакой. И днем я хожу ловить омаров и собирать моллюсков.
— Вам здесь не одиноко?
— Одиноко? Ха! Ни вот столечко. У меня есть собака, а когда хочу повидаться с людьми, я иду в порт. А если захочется настоящего покоя, отправляюсь на остров Вуд.
Женщина рассказала нам, что остров Вуд находится в двадцати минутах езды на гребной лодке от Тюленьей бухты.
— Там осталось всего несколько домов. В них живут пара отшельников да еще привидения.
— Привидения? Настоящие привидения? — Коди ужасно заинтересовался ими.
— Ну… А какие привидения настоящие? — протянула женщина.
Один из призраков, рассказала она, старик, что бродит в черном дождевике и черной шляпе. Другой обитает там в образе женщины с ребенком, они плавают, распевая леденящие кровь песни.
— Почему они там? — задумалась я.
— Что ты имеешь в виду?
— Я спрашиваю, почему эти призраки обитают там, а не здесь, например?
— Милочка, ты задаешь слишком много вопросов!
Но было заметно, что она их обдумывает, кивая головой, наклоняя ее то вправо, то влево. Наконец ответ был готов:
— Эти привидения вернулись туда, где они раньше жили. Может быть, они там что-нибудь позабыли.
Мне понравилась мысль о том, что призраки возвращаются, чтобы убедиться, что все, что они оставили, на месте.
Сегодня мы с Коди отправились в лодке на поиски призраков и отшельников. Густой туман окутал нас плотным облаком, и, не отплыв и сотни метров от волнореза, мы потеряли из виду берег. С собой мы прихватили необходимое снаряжение: компас, фонарь, три банки газировки и полпакета конфет. Лимонад мы выпили по пути, а конфеты съели через пять минут после высадки на остров Вуд.
На острове не было дорог, только тропинки тянулись от одного обезлюдевшего домика до другого. Мы нашли церковь, чисто вымытую и прибранную, со свежими цветами и свечами на алтаре.
— Может, это призраки приходят сюда и прибираются, — предположил Коди.
Я опустилась на колени и коротко помолилась за Бомпи и моих родителей, а еще за мою корабельную семью и благополучное окончание нашего путешествия за океан.
— О чем ты молишься? — спросил Коди и, получив ответ, тоже преклонил колени и закрыл глаза, — наверное, тоже помолился.
В одном из опустевших домов Коди подобрал порванное бисерное ожерелье.
— Это тебе. — Он галантно протянул мне нитку и рассыпавшиеся бусины. — Может, ты сумеешь перенизать бусы?
Бисеринки, которые он высыпал мне в ладонь, показались теплыми, мне померещилось, что в доме кроме нас кто-то есть, возможно привидения. Мне было ужасно любопытно, что с ними произошло и одни ли только бусинки остались от их жизней?
Мы пошли дальше в надежде встретить отшельников или привидения, но единственными людьми, которых мы увидели, оказались двое мужчин, они строили дом через дорогу от церкви. Один окликнул нас:
— Наверное, ваша одежда плохо просыхает в такую погоду?
— Что? Вы о чем? — переспросил Коди.
— О вашей яхте, что стоит на якоре в бухте. Вся ваша одежда развешана на канатах. Слишком густой туман, чтобы она могла просохнуть, не так ли?
— А как вы узнали, что мы с этой яхты и это наша одежда?
— Не так уж много приезжих появляется в наших краях, — засмеялись они.
Коди решил, что они слишком любопытны, а мне понравилось, что они нас приметили. Мы ведь не привидения.
Мы побрели к центру острова, утонувшего во мхах, прелых листьях и валежнике. Шли словно по глубокому снегу. Ноги промокли в болотной жиже, и то и дело приходилось пробираться через топкие участки.
Нас окружали покой и тишина. Открытое небо не стягивали ни линии электропередач, ни телефонные провода, не затмевали неоновые огни уличной рекламы. Мы слушали пение птиц, не заглушаемое гулом автомобилей и ревом газонокосилок. Я начала представлять свою жизнь на острове. Можно починить одну из хижин, поселиться в ней с собакой, и, возможно, все, кто некогда обитал на острове, вернутся один за другим, и дома их вновь наполнятся жизнью.
Мы покинули остров Вуд перед самым заходом солнца. Туман сгустился, видимость не превышала шести метров перед носом нашей надувной лодки. Казалось, нам не найти дорогу назад. Меня охватило паническое чувство, словно туман хотел меня задушить.
— Дыши глубже! — велел Коди. — Не трусь, у нас есть компас. Капитанский компас к вашим услугам! — Он поменялся со мной местами и приказал: — Греби, а я стану править. Держи немного влево, нет, от тебя вправо, а от меня влево. Теперь держи прямее. Нет, ты меняешь направление, возьми немного правее, нет, от меня правее.
Все, что я видела, был сплошной туман, туман, туман. Он смешал кромки воды и неба.
— Так держать, все хорошо, мы идем по курсу… Вперед, — приговаривал Коди.
Я гребла изо всех сил, все быстрее, чтобы не исчезнуть в тумане. Мы продвигались и продвигались сквозь туман, пока Коди не воскликнул:
— Эй, на лодке! Вижу крепость!
И правда, мы приплыли к входу в гавань, к самому волнолому, похожему на крепость. Целые и невредимые. В конце концов, и Коди кое-что умеет.
Когда мы пришли в док, дядя Мо, Брайан и дядя Стю уже собирались выйти на поиски в море на рыбачьей лодке.
— Где, черт возьми, вы пропадали, беспутные? — обрушился на нас дядя Мо.
— На острове Вуд, как и собирались, — ответил Коди.
— Вот этот человек сказал, что был там, но вас не видел. Это правда?
— Ага, точно, — кивнул мужчина. — Был там весь день, а их не видел.
— Мы были там, изучали остров.
Рыбак начал объяснять дяде Мо, что между Грэнд-Мэнаном и островом Вуд существует течение со скоростью в четыре узла. Он развернул карту и показал дяде Мо, что нас могло отнести далеко от Грэнд-Мэнана в залив Фунди, а там недолго замерзнуть, проголодаться, а то и попасть под грузовой пароход.
— Но мы же не потерялись, не замерзли и не умерли от голода. И танкер нас не задавил.
— А мог бы, — настаивал дядя Мо.
— Но все обошлось, — успокаивал его Коди.
Вот сижу я теперь и думаю. Как просто наша прогулка могла обернуться бедой. Что, если бы нас отнесло в залив Фунди, что, если?..
Почему я заранее не подумала о такой возможности? Может быть, потому, что не знала об этом течении и не представляла те опасности, что нас поджидали. Интересно, если бы я о них знала и опасалась их, смогли бы мы так хорошо провести время?
Эти мысли вертелись у меня в голове и так и сяк, пока я совсем не расстроилась. Больше не буду думать о подобных вещах.
О море, море… Оно катит ко мне свои волны и окликает меня. Море зовет: «Приди, приди».
Дядя Док назначил выход в море на завтрашний или послезавтрашний день.
— Осталось доделать кое-какие мелочи, — объявил он.
От волнения меня словно распирало изнутри. Я могла бы жить вечно на Грэнд-Мэнане, но меня тянет в море.
Сегодня утром Коди, Брайан и я пришли в сухой док, где его хозяин позволил нам всюду совать носы. Здесь по большей части работали с фибергласом, вручную покрывая его поверхности различными смолами, лаками и даже гелями.
Еще он сам изготавливал надувные лодки прекрасного качества. Я-то думала, что кое-что понимаю в фибергласовых яхтах, особенно после починки днища «Странницы», но оказалось, что я не знаю и половины всех секретов.
— Посмотри-ка, в слое лака нет ни одного воздушного пузырька, — не удержался Брайан, чтобы не обратить моего внимания.
— Конечно, ведь он занимается этим делом намного дольше, чем мы, — признала я.
Хозяин дока показал мне немало приемов в работе с покрытиями, например, как пользоваться валиком при нанесении гелевого слоя, как ставить пластиковые заплаты на мелкие повреждения, чтобы слои обшивки оставались гладкими.
— Вот как тебе нужно было ремонтировать днище, — встрял Брайан.
— Но ведь раньше я этого не знала, верно?
Брайан начал меня злить.
— Ты меня не любишь, правда? — пристал Брайан.
— Я этого не говорила.
Слова Брайана меня расстроили.
— Это ничего, даже если не любишь. Меня никто не любит. — Со своими неуклюжими руками и ногами он был похож на сломанную куклу.
Коди молча слушал нас.
— Не понимаю, за что меня никто не любит, — не унимался Брайан.
Я боялась, что Брайан и меня спросит о причинах всеобщей нелюбви к нему. К счастью, в беседу вступил Коди:
— Возможно, причина в том, что ты постоянно возишься со своими списками и расписаниями, вечно поучаешь окружающих, что и как им делать, словно знаешь ответ на любые вопросы, копаешься в мелочах и…
Брайан крепко обхватил себя руками:
— Я не с тобой разговариваю. Мне наплевать, что ты там обо мне думаешь. — Он резко повернулся и ушел со строительной площадки своей нескладной, дерганой походкой.
— Что ж, он сам спросил, а я ответил, — пожал плечами Коди.
В тот же день немного позднее дядя Док повел всех нас на церемонию крещения внука Фрэнка. Брайан старался держаться подальше от нас с Коди. Мне совсем не хотелось идти на крещение, сердце не лежало. Но прежде мне ни разу не доводилось присутствовать на крещении, и, когда служба началась, у меня от изумления выпучились глаза.
Люди в одеяниях, похожих на мантии выпускников, во главе со священником вошли по грудь в воду. Священник погружал их с головой в холодную воду, спиной вперед. Он словно удерживал их под водой, становилось страшно, а вдруг люди захлебнутся?
Во время погружения крестящихся все окружающие пели: «Велика милость Господня», и от этого песнопения я совсем окоченела. Где я слышала этот псалом прежде? Может быть, на похоронах? Горло сдавило, словно в нем что-то застряло. Все поплыло перед глазами, я почувствовала дурноту и услышала голос дяди Дока:
— Софи, Софи! Тебе нужно сесть. Опусти голову пониже…
Когда мы возвращались домой к Фрэнку, чтобы отпраздновать крестины, Брайан нарушил молчание. Он разъяснил нам, что священник погружает крестящихся для того, чтобы вода смыла с них все прежние грехи и вновь окрещенные могли начать жизнь с чистого листа, безгрешные, как новорожденные дети. Я думала об этом снова и снова, представляя, как грешника погружают в воду и — буль-буль! — он выныривает весь светлый и чистый, словно ангел. Я мысленно без конца вызывала эту картину, пока опять не почувствовала головокружение и слабость.
— Послушай, поешь чего-нибудь. Может быть, ты сегодня мало ела?
Дядя Док подвигал мне густую похлебку из рыбы и моллюсков, жареные морские гребешки, сандвичи с омаром и салатом, картофельный салат, пироги с сыром, с морковью, с бананами. Я съела, сколько могла, но потом, увы, все съеденное вернулось обратно.
— Наверное, ты простудилась, — забеспокоился дядя Док и увел меня на «Странницу».
Я немного поспала и проснулась оттого, что вернулись Брайан и Коди.
— Надеюсь, это был не последний ужин, — пробормотал Брайан.
— Заткнись! Не будь трусом. Почему ты вечно ожидаешь неприятностей? Ты что, хочешь испортить нам путешествие? — прикрикнул на него Коди.
— Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы наша команда точно знала, что делает, — гнусил Брайан.
— Да, но и ты тоже часть команды, противный долдон!
— От долдона слышу!
Наша корабельная семья стала более раздражительной и нервной. Мы рвемся в путь, но все больше задумываемся о неизвестных трудностях, с которыми предстоит столкнуться. Слишком много думать тоже нехорошо.
Море, море, море!
Вчера ближе к вечеру Коди прибежал в док с криком:
— Дядя Док сказал, время настало. Собирай вещички. Мы отплываем.
— Ты хочешь сказать, мы отплываем сейчас? Прямо сейчас?
— Ага! Именно так, Софи. — Он расплылся в улыбке.
Я бросилась собирать вещи, и не было времени осознать, что я чувствую и что вокруг происходит. Вот наконец и пришло время отплытия! Помчимся вперед, рассекая ветер и волны!
Первые два часа прошли в лихорадочных сборах и проверках, все ли взято с собой, в спорах о том, где чье место, а дядя Стю и Брайан раздавали свои предписания и объявления. Из-за них я чувствовала себя медлительной улиткой, но сохраняла спокойствие и даже не слишком с ними скандалила.
Покидая залив Фунди мы услышали крики: «Плоп! Плоп! Плоп!» Их издавали тюлени, целыми дюжинами высовывавшие из воды свои симпатичные мордочки.
— Ах вы мои хорошие! — радовался Коди, глядя на их встопорщенные усы.
Даже Брайану они понравились, он оставил командный тон и сидел на палубе, положив подбородок на ладони и любуясь тюленями.
Дядя Мо делал наброски с натуры, сидя на корме. Мне нравятся его рисунки. Он объяснил мне, что тюленей, находящихся вдалеке от нас, на бумаге нужно изображать меньше, чем тех, что подплыли ближе к яхте. Я тоже попробовала нарисовать тюленей, но у меня получилось хуже, чем у дяди Мо.
— Дядя Мо, вы художник? — решила я начать беседу.
— Я? Нет, — удивился он.
— Для меня вы художник. Вы очень хорошо рисуете.
— Да нет. Не блестяще. Я все забыл.
Я спросила, кем он работает, чем зарабатывает на жизнь, он в ответ пожал плечами:
— Я пожиратель цифр, весь день сижу за компьютером и копаюсь в числах.
— А до того как стали копаться в цифрах, вы не собирались стать художником? Еще до компьютера?
— Точно, собирался, — кивнул дядя Мо.
— А почему не стали им?
— Почему не стал кем?
Дядя Мо как раз подрисовывал тюленю усы.
— Художником. Почему вы не стали художником, а стали копаться в цифрах?
Дядя Мо пальцем растушевывал линии на рисунке, чтобы они выглядели размытыми и мягкими и больше напоминали волны. Я подумала, что он не слышал меня, но после длинной паузы он ответил:
— Не знаю. А почему вообще человек кем-нибудь становится?
— Разве не потому, что он этого хочет? Человек становится тем, кем он хочет быть, — предположила я.
Дядя Мо поднял на меня взгляд. Губы его раскрылись, но он молчал, будто слова не могли найти выхода. Он закрыл рот и вновь попробовал заговорить.
— Не всегда, Софи. В жизни все происходит иначе.
— Но почему? Почему человек не делает того, что любит и чем хочет заниматься?
— Потому что иногда, Софи, человеку нужна работа. А работа, которую удается получить, порой вовсе не похожа на то, чем он хочет заниматься.
Теперь Мо изображал рябь на воде вокруг тюленей.
— Надеюсь, со мной этого не случится. Надеюсь, я не стану заниматься нелюбимым делом. Это все равно что зря время терять, — порешила я.
— Ах, молодость, молодость, — вздохнул дядя Мо, отложив свой рисунок.
Ночь выдалась безлунная, мрачная, казалось, что небо и море, став одним целым, окутали нас плотным черным покрывалом. Вдруг я заметила искорку, маленькую вспышку на воде, затем еще несколько огоньков, маленькие струйки света, сиявшие вдоль бортов «Странницы». Огоньки походили на фонарики буйков, указывающих нам путь.
— Это фосфоресцирующий планктон! Что за прелестное зрелище! — воскликнул дядя Док.
Всю ночь вдоль обоих бортов яхты вспыхивали небольшие огоньки, похожие на подводных светлячков. Казалось, кто-то подает волшебные, таинственные знаки. Как сильно мне хотелось расшифровать послание, но я так и не смогла этого сделать. Из-за того что я так пристально следила за ними и забыла про паруса, на меня даже накричали.
Позднее той же ночью, когда мы шли на крепком попутном ветре прямо в открытый океан, мы слышали громкие всплески и шум воды, рев и мычание. Мимо нас проплывали киты! К сожалению, было слишком темно, чтобы их разглядеть, но они выбрасывали фонтаны так близко, что я чуть не влезла на мачту. Что за мощные звуки издавали эти могучие гиганты!
Когда я думаю о происходящем, по спине бегут мурашки. Мы пересекаем океан! Теперь уже не сойдешь с яхты на берег, чтобы походить по твердой земле. Не встретишь новых людей, не попробуешь новой еды, не увидишь деревьев, не наберешь пресной воды, не уединишься, не будет никаких занятий, кроме обязанностей по яхте. Как мы выживем, зажатые в тесном пространстве, не имея возможности укрыться друг от друга?
Меня тревожит постоянное соседство с дядей Мо, потому что он часто кричит, они с Коди всегда на волосок от драки. Да еще дядя Стю и Брайан постоянно командуют нами, суетятся и шумят по поводу и без повода. Я чувствую себя такой маленькой. Дядя Док самый добрый и спокойный, с ним мне хорошо. Но порой он такой неорганизованный и так волнуется, как бы чего не вышло. Я начинаю сомневаться, продолжим ли мы путь, или он заставит нас вернуться при первой же течи или поломке.
Но все эти волнения ничто по сравнению с острым, сильным чувством, рождающимся во мне: море зовет меня! Ветер надувает паруса, мы летим, со свистом рассекая волны! Чувствуешь, что твое место здесь, в море, стремишься вперед и даже не думаешь ни о чем, а просто несешься по волнам!
Бух! Грохочет гром, началась гроза! Прогноз погоды обещает град и шквальный ветер — ого! Теперь-то уж точно станет веселее!
Море!
Сейчас мы держим вахту по двое, я снова с дядей Доком, это хорошо. Только он не любит стоять у штурвала в дождь, а дождь идет, не переставая с самого момента отплытия. Дядя Док хочет использовать авторулевой, но по мне лучше крутить штурвал, чем полагаться на эту штуковину. Я считаю, чтобы быть уверенным, куда плывешь, надо править самому.
При сильном попутном ветре мы прошли большое расстояние. Хорошо бы дождь прекратился, но, когда мне холодно и грустно, я вспоминаю слова Бомпи: «Трудности закаляют характер». Он говорил, что если всю жизнь порхаешь без забот и все тебя опекают, то превращаешься в бесхребетного слизняка. А если стойко переносишь трудности, значит, научишься смотреть в лицо опасностям и станешь сильным. Очень похоже на то, чему должен учить настоящий дедушка, правда?
Сегодня утром, одеваясь в носовой каюте, я слышала разговор дяди Дока и дяди Стю на камбузе. Дядя Стю говорил не в своей обычной командной манере. Его голос звучал хрипло, с запинкой.
— Не знаю почему… понятия не имею… как гром с ясного неба. Ведь я делал успехи в работе…
— Подыщешь что-нибудь другое, — сказал дядя Док.
— А если не подыщу? Не надо было плыть с вами. Нужно было остаться и искать новую работу.
— Это лучший выход для тебя, поверь, — убеждал его дядя Док.
Я была поражена. Дядю Стю уволили? Когда я появилась из каюты, дядя Стю отвернулся, пряча лицо.
— А вот и Софи, — приветствовал меня дядя Док. — Брайан тебя звал.
— Что, туалет надо помыть? — пошутила я, но тут же пожалела о сказанном.
Дядя Стю расстроен потерей работы и не должен слышать эти мои слова о Брайане в таком тоне.
Море, море, море… Оно волнуется, плещет и зовет меня! Весь день оно изменяет цвет: то голубое, то черное или серое и переливается всеми оттенками. Я люблю море, я так его люблю!
«Странница» идет с хорошей скоростью, прямым траверзом, прямо к цели! Большая часть вахтенного времени уходит на то, что мы устанавливаем паруса по ветру и держим постоянный курс. Когда вахта закончена, мы стряпаем, наводим порядок и драим палубу, чему очень рады Брайан и дядя Стю.
Вчера вечером мы связались по радио с другим судном. Человек плыл на яхте в одиночку, у него случилась поломка в электрике, и ему необходимо было уточнить местонахождение. Никакой другой помощи ему не требовалось, но я всю ночь думала, как он там один. Хорошо ему в одиночестве или страшно?
Когда я пришла с вахты, дядя Стю снова говорил с ним по радио.
— Вы не спали? — спросила я его.
— Нет, просто пытался понять, как работает эта штука, вот и все.
Но меня не обманешь. Он тоже волновался об одиноком мореплавателе.
— Если посчитаете меня слишком любопытной, дядя Стю, можете не отвечать. Мне интересно, кем вы работаете?
— Я страховой агент, оформляю страховку, — ответил он, глядя в сторону.
— Вы имеете в виду страхование жизни, автомобилей и тому подобное?
— Да. Страховок много не бывает.
— Не понимаю я страхования жизни. Платишь деньги, чтобы застраховать то, что останешься в живых? Как уплаченные деньги помогут выжить? А если не выживешь, что толку в страховке?
Дядя Стю потер лоб. Наверное, я довела его до головной боли.
— Это сложный вопрос. Но страховка помогает тем, кто остался в живых.
— И вам нравится этим заниматься?
— Заниматься чем?
— Заниматься страхованием. — Я не отставала.
— В общем, нет. И вообще, меня уволили.
— Что ж, может быть, это к лучшему. Теперь вы сможете заняться тем, чем вам хочется.
— М-да, — задумался дядя Стю.
— И чем же вы займетесь? Чего вам хочется больше всего?
— Знаешь, Софи, я и понятия не имею. Ни малейшего понятия. Грустно, правда? — ответил дядя Стю.
— Да.
Мне действительно было его очень жаль.
Волны мало-помалу становились все выше, каюта вертелась и ныряла, как на «русских горках». И мне приснилось, что я еще не родилась, а мама участвует в марафонском забеге. Все эти укачивающие движения так меня усыпляют, что хочется провести все свободное от вахты время, распластавшись на узкой койке. Но тогда мне не поздоровится, ведь Брайан и дядя Стю меня замучают, напоминая мне о моих обязанностях.
Коди все учится работе на коротковолновом радиопередатчике. Дядя Док удивил меня, сказав, что мой папа пытается установить на доме антенну, и тогда мы сможем связаться с ним по коротковолновому радио. С одной стороны, мне понравилась мысль о том, что я еще раз смогу поговорить с родными, но, с другой стороны, почувствовала разочарование. Похоже, что мы как будто пользуемся шпаргалками или просим экстренную помощь.
Я думаю о Бомпи, мысленно беседую с ним.
«Мы приедем, Бомпи! Переплывем могучий океан, выйдем на волнистые зеленые холмы Англии. Мы придем к тебе!»
Мы плывем по широкому синему бушующему океанскому простору, взяв курс на Англию. Здесь океан кажется мне живым, дышащим существом с очень-очень непостоянным характером! Иногда он тих и ласков, словно мирно дремлет, а когда проснется — игрив, плещет и волнуется, а то вдруг рассердится и начнет трепать нашу «Странницу». У океана тоже бывает разное настроение, прямо как у меня.
Вчера нам пришлось немало потрудиться, потому что из главного паруса — грота — выбило два кольца-кренгельса. Дядя Стю и Брайан искали виноватого. Они решили, что кто-то (дядя Стю сказал, что Коди, а Коди сказал, что это был Брайан) освободил парус, забыв при этом отпустить и оттяжку тоже. Из-за этого давление на один край паруса оказалось слишком большим, и кольца выскочили.
Кренгельсы. Слайды. Оттяжки. Я и раньше знала, что означают эти слова, а Коди не может их запомнить, а если может, то отказывается ими пользоваться. Кольца он называл «штуки с дыркой», а слайды — «металлические штуковины», оттяжки — «веревочные штукенции». Вчера у него с дядей Стю случилась нешуточная ссора, когда Коди доложил, что «штуки с дыркой» выходят из «металлической штуковины».
— О чем ты, черт возьми, говоришь? Похоже на бред идиота. Какое отношение ты имеешь к яхте, если не можешь выучить названия ни такелажа, ни рангоута? — кричал дядя Стю на Коди.
— Я знаю, что надо делать, даже без вашей тарабарщины, — огрызнулся Коди.
— Каждый предмет не зря имеет свое название. — Дядя Стю тыкал пальцем в плечо Коди. — Что ты станешь кричать в момент опасности? «Помогите, штуки с дырками вылетели»?
— Перестань тыкать в меня пальцем, — отвечал Коди.
Их ссора разбудила дядю Мо, он слез со своей койки и возник на палубе.
— Почему ты назвал моего сына идиотом? — загремел он.
— Я только сказал, что его слова похожи на бред идиота, — обернулся к нему дядя Стю.
— Так, значит, ты назвал его идиотом? И ты считаешь своего сынка-зануду умнее моего сына? Ты это сказал?
И дядя Мо начал тыкать пальцем в дядю Стю.
Дядя Стю отпихнул дядю Мо.
— Да у Брайана больше ума в мизинце на ноге, чем у Коди в его идиотской башке!
Я уже думала, что они дадут волю рукам, когда вмешался дядя Док:
— Перестаньте. Яхта не место для того, чтобы двое взрослых мужчин вели себя как капризные мальчишки.
— Ты назвал меня капризным мальчишкой?! — заорал дядя Мо.
— Точно, — припечатал дядя Док.
Дядя Мо набрал полную грудь воздуха, судорожно выдохнул и повернулся к Коди:
— Почему ты вечно затеваешь ссоры?
— Я? — изумился тот.
— Да, ты. Живо ступай вниз и приготовь завтрак!
Коди только покачал годовой и спустился вниз, дядя Мо за ним. Я слышала, как они немного поругались, потом все стихло. Довольно скоро они подали нам завтрак, и все уселись есть, не глядя друг на друга и стараясь позабыть о стычке.
Сегодня утром был добрый знак: впервые после отплытия с Грэнд-Мэнана выглянуло солнце. Солнце, солнце, солнце!.. Ясное, прекрасное солнышко! Всем хотелось оставаться на палубе, поближе к благословенному солнцу. Оно пролило на нас свой яркий свет, согрело лица, тела, высушило одежду, рассыпало блики по волнам.
Под яркими солнечными лучами ремонтные работы показались нам нетрудными. Мы спустили грот, высушили отверстия от выбитых колец, укрепили края паруса специальными липкими лентами, заклеив отверстия. Парусная липкая лента плохо приклеивалась, пришлось мне для надежности пришить ее.
— Хорошо, что у нас на борту есть девочка, которая умеет шить, — не удержался от замечания Брайан.
Б-р-р-р! Шить паруса — тяжелый труд! Парусина толстая и грубая, приходится использовать специальный морской наперсток, иначе парусину иглой не проткнешь.
После того как я прошила паруса, мы с Коди проделали в них новые отверстия и вставили новые медные кольца. Коди продел в новые кольца к слайдам тонкий линь, и дело было сделано.
— Послушай, Сьерра-Оскар, мы починили эти штуки с дыркой, теперь они будут хорошо работать с металлическими штуковинами, все тип-топ, — намеренно громко, чтобы услышал дядя Стю, сказал Коди улыбаясь. И прежде чем тот вспылил, добавил: — Говоря правильными словами, кольца и слайды в полном порядке.
Перед тем как поднять парус, Коди отметил, что оттяжка (веревочная штукенция, но если говорить по-морскому, оттяжка, сказал он) у гика перетерлась. Поэтому я села в беседку, прикрепила привязные ремни к фалу, а Коди поднял меня наверх. Обычно я стараюсь подняться самостоятельно, но при высокой волне приходится концентрировать внимание на том, чтобы не удариться о мачту.
Я не поднялась и на полметра от палубы, как меня понесло над волнами, закрутило мою беседку, а яхту бросало, словно взбесившиеся качели. Сидишь высоко над бушующими волнами, яхта накреняется, волны плещут, ветер крутит тебя в воздухе, просто летаешь!
Я как только могла медленно поднималась вдоль каната, чтобы пробыть наверху подольше.
— Что случилось, Софи? Что-то не так? Не получается? — встревожился дядя Стю.
— У меня все отлично, Сьерра-Танго. — Мне хотелось добавить «идиот», но когда я посмотрела на него сверху вниз, он показался мне таким маленьким, взъерошенным и жалким, что я проглотила это слово.
Рыбы у нас нет совсем. Не знаю, что мы делаем не так, но и слава Богу, я довольна. Ненавижу убивать рыб.
Зато мы видели птиц (откуда они взялись?), и им понравилась наша наживка для рыбалки. Сегодня чайка хотела схватить наживку на лету, но нечаянно запуталась в снастях. Коди с риском для жизни вызволил птицу и распутал веревку, намотавшуюся на ее крыло, а потом осторожно отпустил чайку на воду.
— До свидания, птичка! — крикнул он ей вслед.
Вчера и сегодня утром мы видели дельфинов. Три дельфина ныряли и выпрыгивали из воды, словно веселились.
— Привет, дельфины! — кричал Коди.
Я люблю смотреть на дельфинов. Мне кажется, они — посланники моря. Море посылает мне привет.
Сегодня утром солнце светило недолго, и снова зарядил бесконечный дождь. Вечером спустился плотный туман, но ветер нас не подвел.
Прошлой ночью в тумане, когда мы с Брайаном работали с радаром, мы увидели на экране две вспышки — отметки цели. Вспышки — два объекта, засеченных радаром, — двигались вместе примерно в десяти милях к северо-востоку от нас. Мы предположили, что это буксир, тянущий баржу. Потом обнаружили еще одну цель к юго-востоку от нас, она быстро двигалась прямо на нашу яхту, поэтому я поднялась на палубу и принялась сигналить в туманный горн, а Коди пытался связаться с судном по радио. Ответа не было.
Мы очень тревожились. Становится жутко, когда вокруг не видишь ни зги, а радар показывает приближение крупного объекта. Так и кажется, что, внезапно появившись из тумана, тяжелое транспортное или грузовое судно раздавит нашу яхту. Мое сердце тревожно билось, каждую минуту ожидая появления этой громадины.
Мы запустили двигатель и приготовились резко изменить курс, если пароход окажется на расстоянии менее трех миль от нас, но тут сигнал на экране радара переместился. Он стал мигать позади нашей яхты. Немного позднее на экране появились еще пять объектов, также не отвечавших на радиопозывные. Мы оставались в напряженном ожидании того, что громоздкая баржа или танкер расплющит «Странницу» и проследует своим курсом, даже не заметив столкновения.
Дядя Стю долго рылся во всевозможных справочниках, после чего сообщил нам, что в такую погоду радар, возможно, принимал за корабли дождевые облака! Мы были обескуражены, вспомнив, как подавали звуковые сигналы и пытались связаться по радио с… дождевыми облаками.
Сегодня наш боевой дух высок, как никогда, хоть мы все не выспались. Мне кажется, что причиной нашей усталости, если не считать того, что мы не высыпаемся в короткие часы отдыха, состоит в том, что даже самые простые действия требуют от нас больших усилий. Даже несколько шагов даются с трудом. Мы как альпинисты, которые должны учитывать положение каждой руки и ноги, прежде чем начать движение.
Я передвигаюсь, как девяностолетняя старуха или человек с переломанными ногами. Приходится хвататься за предметы и быть готовой при качке врезаться в стену. Невозможно устоять без опоры больше нескольких секунд, движение яхты не дает возможности сохранять равновесие.
Очень трудно готовить, несмотря на то, что плита закреплена на универсальном шарнире и не меняет положения при качке, зато все прочее летает вокруг, проливается, сыплется с полок, образуя невообразимый беспорядок.
Когда ешь, нельзя выпускать из рук тарелку, невозможно пить во время еды, ведь для этого нужно что-нибудь поставить на стол, а рук просто не хватает.
Сон — еще одна проблема. Постоянно стоит шум: скрипит и звякает такелаж, люди стукаются о стены, хлопают паруса, перекрикиваются вахтенные. Всякий раз ложишься спать не на свою койку, а на ту, что свободна. Множество опасностей подстерегает спящего: он может упасть с койки, оказаться заваленным упавшими с верхних полок вещами, а то и обнаружить течь прямо под своим спальным мешком.
Но, несмотря на все это, жизнь на яхте мне нравится. Приятно чувствовать себя полностью автономным экипажем, который способен пересечь океан с помощью одного только ветра.
Ночью, забывшись беспокойным сном, я видела свой повторяющийся кошмар, тот самый, с волной. Она вздыбилась, поднимаясь все выше и выше, невероятная черная стена воды, ее вершина закручивалась вниз, и я оказалась под ней беззащитной скорлупкой. И вот волна обрушилась вниз… Я проснулась с раскрытым в немом крике ртом. Ненавижу этот сон.
Мы уже неделю идем под парусами в открытом море и пока никого не задушили и не бросили за борт.
Последние дни ветер стих, нас окружают туман и облака, скрывшие от глаз солнце, луну и звезды. Я и не думала, что буду так о них скучать. Так хочется, стоя на палубе, погружаться взглядом в бездонное небо, но кругом только серая мгла.
Солнышко нас не греет, вся одежда отсырела. Каждый бережет в рюкзаке неприкосновенный запас сухих футболок. Мы их экономим, достаем по одной только в том случае, если сырость становится невыносимой. Ах, как приятно прикосновение сухой футболки к телу!
Нас по-прежнему посещают животные, удивительно, как радует меня их компания! Вчера на кокпит присела черная птичка, такая жалкая и продрогшая. Я позвала Коди, чтобы он взглянул на нее.
— Ах ты бедная птичка, — приговаривал он, нежно трогая ее перепончатые лапки и поглаживая клювик. Откуда эта шишка на носу? Откуда ты прилетела? Почему так промокла? — Коди согрел птицу в ладонях и обсушил у себя за пазухой. — Симпатичная эта маленькая пичужка, правда?
И мы стали звать ее Пичужкой.
Когда я проснулась к следующей вахте, Пичужка уже проделала путь с палубы вниз и забралась на стенной шкаф рядом с навигационным столом. Дядя Мо сидел напротив и рисовал ее с натуры. Он показал мне, как изобразить взъерошенные перья птицы. Пичужка простояла на шкафу несколько часов, словно ей понравилось позировать.
Еще одна птица, похожая на нашу Пичужку, летела следом за яхтой всю ночь и весь следующий день. Мы решили, что это супруг нашей Пичужки, но он так и не присел на яхту, а Пичужка его, похоже, так и не заметила.
Коди носил Пичужку за пазухой, чтобы отогреть, но мне казалось, что ее это пугало, потому что птичка начинала биться и хлопать крыльями. Она неуверенно вспорхнула на леерное ограждение, взлетела и медленно и не очень грациозно обогнула яхту, а затем скрылась из виду.
— Пока-пока, Пичужка, — попрощался Коди. Мне так не хотелось ее отпускать, она казалась такой одинокой, что щемило сердце.
— Ты как дурак: «Ах, Пичужка, ох, Пичужка!» — Брайан воздел руки, словно взывал к небесам. — Мы что, плавучий приют для всех, кто потерялся?
— А разве это не так? — ответил Коди, смерив его взглядом.
Вчера мы снова видели небольших китов, они называются гриндами. Гринды похожи на дельфинов, только у них головы круглые, а не вытянуты в длинные носы.
— Эгей, киты! — окликал их Коди.
Мы растянулись на палубе и следили за китами. Гринды подплыли к яхте, но не так близко, как дельфины, и держались за кормой. Скоро мы рассмотрели среди них мать с детенышем, плывшим бок о бок с мамой, и третьего кита, очень крупного, плывшего справа по борту.
Эта троица меня загипнотизировала. Я решила, что крупный кит — отец семейства, он кружил, охраняя мать и дитя. Малыш почти не удалялся от матери, тыкался ей в бок. Иногда, отбившись, он начинал бестолково метаться и снова возвращался к матери, чтобы уткнуться ей в бок. Мне очень понравилось, как дружно гринды держались вместе, я даже растрогалась, глядя на их семейку.
К нам присоединился и дядя Док:
— Очаровательное зрелище!
И пока мы любовались китами, дядя Док рассказал нам историю о женщине, с которой некогда был знаком. Ее звали Розали, и она всем сердцем любила китов. Она прочла все, что было написано о китах, просмотрела все фильмы об этих животных, в ее комнате не было места, которое бы не украшали всевозможные изображения китов или их фигурки.
— Но живьем она кита еще не видела. То есть прямо в море, понимаете? И однажды я арендовал яхту и взял Розали с собой в море. Мы целый день провели в поисках китов, она все молилась, чтобы киты появились. Это был прекрасный день.
— Вы увидели китов? — поинтересовалась я.
— Нет, в тот день не видели.
— И тогда вы вышли в море еще раз?
— Да. Я продал свою лучшую удочку хозяину яхты, потому что был беден как блоха, и мы еще раз вышли в море. Весь день мы искали китов…
— И Розали молилась, чтобы они появились…
— Совершенно верно. И именно тогда, когда мы повернули к берегу… О, это было великолепное зрелище! Жемчужно-серый кит медленно поднялся над водой… И Розали, о Розали! Ее рот превратился в большую букву «О», она распахнула свои ясные глаза и смотрела на красавца кита, пока он не пропал из виду. — Дядя Док протяжно вздохнул.
— А что стало с Розали?
— Она вышла замуж за другого.
Дядя Док отряхнул брюки, словно отметая воспоминания, и выпрямился.
Коди вскочил, распахнул объятия и крикнул в небо:
— Розали, о Розали!
Дядя Док тряхнул головой и скрылся под палубой. Брайан посмотрел, как я любуюсь китами, и изрек:
— Софи — Китовая Девчонка.
— А тебе неинтересно, что происходит вокруг? Разве ты не считаешь, что киты просто замечательные? — возмутилась я.
— Ну-у, э-э, — протянул Брайан.
— Они ведь интереснее, чем книги и карты, правда? — настаивала я.
— Э-э-э… — повторил Брайан, но все-таки подошел к нам и постоял, глядя на китов, и даже засмеялся однажды, когда детеныш с разгона неуклюже ударился о бок матери. Но тут Брайан смутился, поняв, что мы поймали его на том, что он радуется китам, и быстренько ретировался.
Сегодня снова к нам приплыли дельфины, они играли в волнах у самой яхты. Один из них выпрыгнул высоко из воды прямо перед носом «Странницы», словно крикнул нам: «Смотрите, вот я каков!»
Я любовалась дельфинихой с детенышем, которые двигались на удивление синхронно, как одно целое.
— Малыш — точная копия матери, только поменьше. Но такой же грациозный и быстрый, — вырвалось у Брайана.
— Брайан, тебе тоже интересны дельфины? — удивилась я.
— Смотри, она словно обучает его игре! Как ты думаешь, почему они нам так доверяют? — продолжил Брайан.
Меня тоже преследовала мысль о том, что дельфины инстинктивно доверяют нам, мне даже захотелось плакать. Должно быть, естественнее было смеяться от радости, потому что животные приглашали нас присоединиться к ним, стать участниками игры. Они безмятежно и радостно играли, исследовали нас, скользили, выпрыгивали из воды и вертелись волчком. Не знаю, почему мне хотелось плакать. Я все думала: вон дельфины, а вот я. Они невесомы, беззаботны, хотят играть с нами, а я стою на палубе и, кажется, вешу целую тонну.
Дядя Мо принес этюдник и быстро, легко нарисовал прыгающих над волнами дельфинов.
— Своим любопытством и энергичностью они напоминают мне детство. Словно говорят: вот каким ты можешь быть. — Дядя Мо обернулся, словно вдруг обнаружил на палубе меня, Брайана и Коди, снова взглянул на набросок и пробормотал: — Или что-то вроде этого.
Утром я проснулась с неожиданной мыслью: я ненавижу море, и море ненавидит меня. Странная мысль. У меня вовсе нет ненависти к морю.
Дядя Стю возился на камбузе, когда я вошла, чтобы поесть. Мы с ним редко видимся. Когда он спит, я на вахте, а когда он на вахте, сплю я. Поэтому у нас прекрасные отношения.
Мне было страшновато остаться на камбузе вдвоем с ним. Не знаю, о чем с ним говорить. Поэтому я решилась спросить его о Розали.
— Вы когда-нибудь видели Розали? Ту Розали, о которой нам рассказывал дядя Док?
— Конечно, — кивнул Стю.
— Дядя Док сильно ее любил, правда?
— Мягко сказано.
Дядя Стю погрузился в свои списки, одно вычеркивая из них, другое добавляя.
— Значит, когда Розали вышла замуж за другого, он не мог не горевать, правда? Она разбила его сердце, да?
— Что-то в этом духе, — промычал дядя Стю.
— И как он поступил? Пытался забыть ее?
Дядя Стю выпучил на меня глаза:
— Забыл о Розали? Ты шутишь? А зачем, ты думаешь, мы делали все эти остановки — и на острове Блок, и на Мартас-Винъярде, и на Грэнд-Мэнане?
— Зачем? Разве мы не навещали друзей дяди Дока? Разве не занимались ремонтом «Странницы»?
— Да, конечно. — Дядя Стю аккуратно сложил свои бумаги. — Послушай, я расскажу тебе кое-что, только не говори дяде Доку. Он очень чувствителен во всем, что касается Розали.
— Не скажу, — кивнула я.
— Дядя Док впервые встретил Розали не на острове Блок.
— Вот как?
— А помнишь Джои в Мартас-Винъярде? Так вот, Джои — брат Розали.
— Ее брат? Правда?
— От Джои Док и узнал, что, когда муж Розали умер…
— Так ее муж умер? Она больше не замужем?
Становилось все интереснее.
— Да, это так, — подтвердил Стю. — Поэтому Док, узнав, что Розали поехала на Грэнд-Мэнан навестить Фрэнка и полюбоваться китами…
— Вы хотите сказать, к нашему Фрэнку?
— Вот именно.
— А Розали? Где она была, когда мы приплыли туда?
— Уехала.
— Ох, да где же она наконец?
— Угадай, — усмехнулся Стю.
Но тут вошел дядя Док, и дядя Стю нарочито углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Позднее я снова попыталась расспросить дядю Стю, но он отмахнулся:
— Я и без того рассказал тебе слишком много. На сегодня вполне достаточно.
— Вам действительно многое известно о Розали. Наверное, никто мне не расскажет больше вас.
— Ха-ха-ха. Да, я знаю кое-что еще.
Я все время думала, где же сейчас Розали? Может, мы плывем вовсе не к Бомпи? Может, дядя Док привезет нас еще куда-нибудь в поисках Розали? Что, если она в Гренландии? Это как раз нам по пути. А может быть, она осталась в Соединенных Штатах и Док собирается повернуть назад и отправиться на встречу с Розали?
Прошлой ночью, во время нашей вахты, дядя Док меня встревожил. Я стояла у руля, а он на носовой части палубы вглядывался в горизонт. Он обернулся и, посмотрев на меня с минуту, спросил:
— Для чего все это, Софи? — и тяжело вздохнул.
— Что вы имеете в виду, дядя Док?
— Ты знаешь, о чем я. О жизни.
— Вы спрашиваете это у меня? — опешила я.
Он закусил нижнюю губу. Мне показалось, что он заплачет, и это было ужасно, ведь именно дядя Док всегда оставался самым стойким и спокойным. Невозможно было себе представить, что он мучается вопросом о смысле жизни. И уж точно никто не ожидает увидеть его плачущим ночью на яхте.
Потом он прошел на корму и стал перебирать какие-то канаты и больше ничего не сказал о жизни. Глядя на море, на небо, я испытала быструю смену чувств. Только что я погружалась в полный покой, словно находилась в самом мирном месте на земле, но вдруг умиротворенность сменилась острым чувством полного одиночества.
Тогда я вспомнила о страховании жизни, о том, как было бы славно, если бы продавали страховку на счастливую жизнь, и чтобы все, кого ты знаешь, жили счастливо, могли делать все, что пожелают. И чтобы отыскали всех, кого так хотят найти.
Мы плывем уже полторы недели, «Странница» проделала путь около двух тысяч километров. Мы находимся на полпути к Бомпи! Пересекли два часовых пояса, теперь наши будильники на два часа впереди тех, что остались в Кентукки. Впереди еще три часовых пояса. Каждый раз, переводя часы вперед, Коди радуется: «Пока-пока, часик! Куда эти часы уходят?»
Мы почти на тысячу миль восточнее Ньюфаундленда и немного меньше двух тысяч миль на юг от Гренландии. Я все еще боюсь услышать приказ дяди Дока: «Эй, давайте-ка остановимся в Гренландии!» или «Зайдем на Ньюфаундленд», и придется нам сделать остановку, а он бросится на поиски Розали. Но никто не заикается о возможных остановках.
Последние несколько дней стояли холода, и только при приближении к Гольфстриму потеплело. Дядя Стю говорит, что сочетание Лабрадорского течения (самого холодного в Атлантике, движущегося с севера на юг) и Гольфстрима (самого теплого, поднимающегося с юга) создает «весьма интересные погодные явления».
— Что это значит? — Я решила уточнить.
— Ну, знаешь, внезапные штормы, сильные бури…
Может быть, дядя Стю просто проверяет меня на смелость — сказал и посмотрел, испугаюсь ли я, заплачу ли. А может быть, он просто хочет подготовить меня к возможным испытаниям.
Я и виду не показала, что испугалась, и плакать не стала.
Вчера, когда гроза задела нас краем, мы попали в шквал, дядя Стю крикнул:
— Отключить электроприборы!
— Почему? — спросили мы с Коди.
— Хотите сгореть как спичка?
Тяжелые темные тучи надвигались на нас, резкий ветер словно кнутом ожег «Странницу». Дядя Стю проверял по списку:
— Радар?
— Выключательно!
— Спутниковая связь?
— Отключательно!
— Система дальней связи «Лоран»?
— Отмыкательно!
— Что за черт! — заорал дядя Стю. — Что ты несешь? Отключены системы или нет?
— Отключены! — доложил Коди.
Я не стала слушать, чем закончится их разговор, спешила на вахту. Мы неслись вперед, ветер хлестал как бешеный. Все надели штормовое обмундирование, поэтому не обращали внимания на потоки проливного дождя, обрушивающегося сверху, в то время как «Странница» пробивалась вперед по бурному морю. Казалось, откуда-то из-за кулис нашу борьбу со стихией сопровождает громоподобная драматическая симфония. Каждая клеточка моего тела напряженно трудилась, чтобы выжить. И яхта помогала нам в этом, а все мы помогали яхте, действуя как единый организм. О, какое мощное чувство движения!
Почти каждую ночь мы пытались установить контакт с цивилизацией, и Коди, на удивление всем, стал королем коротковолновой связи. Необходимо знать тьму кодов, уметь виртуозно пользоваться фонетическим алфавитом и жаргоном радиолюбителей. Нужно напрягать все мозги, чтобы уловить суть радиосообщений. Наши позывные — N1IQB Маритим Мобайл, а на языке коротковолновиков надо говорить так: Новембер-Один-Индия-Квебек-Браво Маритим Мобайл. Ужасно интересно слушать, как Коди разговаривает, словно на иностранном языке:
— Говорит Ноябрь-Один-Индия-Квебек-Браво Маритим Мобайл. Прием.
Дядя Мо научил нас еще нескольким кодам. Звучит как шифр: QSL — как слышишь меня, прием. 88 — обнимаем и целуем.
Вот как говорит Коди:
— Роджер, это Ноябрь-Один-Индия-Квебек-Браво Маритим Мобайл вызывает Виски-Браво-Два-Янки-Папа-Зулу, прием.
И слышит в ответ:
— Роджер, Ноябрь-Один-Индия-Квебек-Браво Маритим Мобайл, слышу вас хорошо, ваше сообщение переслал, прием.
Мы до сих пор не связались по радиопередатчику ни с кем из родных, поэтому приходится по радиосети разыскивать тех радиолюбителей в Коннектикуте, кто мог бы передать наше сообщение или позвонить по телефону нашим родственникам. Коди говорит, что большинство коротковолновиков на суше могут подключаться к телефонной сети. Они могут получать ответные телефонные звонки, тогда и мы смогли бы поговорить с родными по телефону.
Голоса искажаются, звучат нечетко, но, когда их слышишь, охватывает волшебное чувство, хоть это случается и нечасто. Мы пытались связаться с моим папой, но безуспешно.
Когда Коди сидит за радиопередатчиком, я так волнуюсь. Ужасно хочется услышать родной голос! Проходит время, связи нет или слышимость очень плохая. Меня охватывает разочарование. Я начинаю думать, что лучше было бы и не пытаться. И всегда появляется чувство, что мы немного жульничаем, выходя на связь с другими людьми.
Я поделилась этой мыслью с дядей Доком, и он очень удивился:
— Что? Ты действительно хочешь быть полностью отрезанной от людей? От всего мира?
— Я этого не говорила. Просто мы должны преодолеть все самостоятельно.
— Софи, нет ничего плохого в том, что мы связаны с другими людьми, — убедил меня дядя Док.
Я весь день думала об этом. Для меня очень важной кажется способность все делать самостоятельно, не полагаясь на других. Мне всегда именно так и хотелось жить, но дядя Док сказал, что это эгоистично. Не понимаю почему.
Сегодня редкий по везению обед: мы все собрались, никто не спит. Дядя Док спросил:
— А помните, как мы однажды нашли надувную резиновую лодку? Когда еще были детьми…
— Ага! Синюю такую, — сказал дядя Мо.
— Да, и я это помню! — сказал дядя Стю. — Ее выбросило на берег, верно? Мы решили, что она будет нашей.
— И назвали ее… помните как? — прищурился дядя Док.
Дядя Мо и дядя Стю долго вспоминали, потом Стю расплылся в улыбке, может быть, я впервые увидела, как он умеет улыбаться.
— Я помню! Мы назвали ее «Синий плясун»! Правильно?
— Точно! — засмеялся дядя Мо.
— А помните, мы так обрадовались, что залезли в нее, и оттолкнулись от берега, и смеялись как сумасшедшие.
— И так хохотали, что даже не заметили…
— Не заметили, что нас относит все дальше от берега…
Стю даже подавился от смеха:
— А когда мы опомнились…
— Оказалось, что весел-то у нас нет!
Теперь хохотали все трое. Сначала я тоже смеялась, и было очень забавно смотреть, как они дурачатся. Потом я подумала, что же тут смешного, если трое мальчиков остались без весел. У меня вся кожа покрылась мурашками. Бедных, беспомощных мальчишек относило в море!
— А дальше что? — Коди тоже взволновался. — Как вам удалось вернуться?
— Гм, точно не помню, — промычал дядя Мо.
— Как-то все же вернулись, — пожал плечами дядя Стю.
Понятно, что все закончилось благополучно, ведь все трое сидят рядом со мной. Но только после слов дяди Стю я почувствовала огромное облегчение.
— А потом Бомпи, о господи! — вспомнил дядя Док.
— Что? Задал вам взбучку? — спросил Коди.
— Бомпи? Да он сроду нас и пальцем не тронул, — покачал головой Стю.
— Точно, — кивнул Док.
— Что же сделал Бомпи, когда вы вернулись? — настаивал Коди.
— Он привел нас в сарай и сказал: «Видите вот эти деревянные штукенции? Их называют веслами. Может, в следующее свое океанское плавание вам захочется прихватить с собой парочку весел», — улыбаясь, поведал Стю.
Дядя Стю очень смешно изобразил эту сцену, мы долго смеялись. А я никак не могла прогнать из головы видение того, как они плывут по морю на лодке без весел. Мне даже пришлось спуститься в каюту.
Вчера я снова поднималась на мачту, на этот раз на самый верх! Линь лопнул и застрял в блоке на верхушке мачты. Поэтому я привязала новый линь к страховочному ремню, и Коди поднял меня наверх. Яхта резко ныряла вниз, мешали качка и порывистый ветер, и в таких условиях мне необходимо было справиться с заданием. Мы словно состязались с ветром, он как будто дразнил меня: «Ну что, Софи, сможешь? Спорим, что у тебя не получится!» А я будто бы ему отвечала: «Я справлюсь! Вот увидишь!» Трудные задания иногда даже раззадоривают, и чувствуешь себя отлично.
Еще мы обнаружили трещины на концах гиков, в месте присоединения. Эта задача посложнее. Дядя Док сказал, что он наложит специальное найтовое крепление, и, возможно, щели больше не будут увеличиваться.
Серьезную проблему подкинул нам водонагреватель, он тоже сломался. Никто не может понять, в чем причина поломки. Но как раз сегодня очередь Брайана принимать горячий душ, поэтому мы приложим все усилия, чтобы починить нагреватель. Кстати, о душе — от нас от всех уже давно пахнет океаном! И все вещи на яхте тоже пропахли.
Дядя Стю зовет меня, чтобы я помогла ему что-то починить, поэтому писать кончаю, до связи, это была Софи: Сьерра-Оскар. QSL. 88.
Море, море, море… Оно дышит, волнуется и бушует.
Ветры завывают от зари до зари. Мы выбились из сил, неся постоянную радиовахту, ловя все радиопередачи. При первом ударе ветра мы взяли грот на рифы, спустили его и закрепили парус так, чтобы сделать его меньше. Только мы начали зарифлять бизань-парус, как вдруг сломался грота-гик. Мы этого очень боялись.
Дядя Док и дядя Стю стянули сломанные концы гика линем, навернули поверх стальную трубу и принайтовили ее к гику. Надеемся, что выдержит.
Ветер гудит в парусах, он то налетает справа, то накреняет «Странницу» слева, сбивая нас с ног. Волны поднимаются все выше, обдавая нас хлопьями пены.
Не знаю, как судить о высоте волн, по-моему, они размером с двухэтажный дом, раньше я такого не могла себе представить. Волны даже нависают над нашими головами.
Мы шли, взяв оба паруса на двойной риф, дядя Док выкрикивал команды, как настоящий морской волк. Рада, что понимаю большую часть его приказов. Нет времени на обдумывание, где находится правый борт или люк или в чем разница между оттяжкой и фалом. Мы просто обязаны это знать. Хорошо, что я знаю «Странницу» от киля до клотика, чувствую, что приношу реальную пользу в нужный момент. Неважно, кто это делает — мальчик или девочка, главное — дело сделать.
Док зовет.
Мы принайтовили и закрепили все предметы, имевшиеся на яхте, и так продвигались вперед почти шесть часов, а ветер все крепчал. Теперь он дует с юго-востока. Раньше качка напоминала катание на «русских горках» и даже забавляла, хоть и трудно держать курс, пытаясь встать носом к волне, чтобы яхту не перевернуло.
Вверх на волну, вниз с волны, вверх-вниз, вверх-вниз!
Теперь волны огромные, с пенными гребнями, они почти накрывают «Странницу» и похожи на нападающих чудовищ с хищным взором, плюющихся тяжелыми струями пены. Порой, когда большой водяной вал вздымается за кормой, в нем видны крупные рыбины.
Это нелегко видеть, трудно понимать и так тяжело превозмогать. Стоя на коленях на палубе, я закрепляла линь, когда, обернувшись, не увидела на палубе никого из наших. Хотя всего минуту назад рядом со мной стояли дядя Док, Коди и дядя Мо. Я позвала их, но ветер загнал возглас обратно в горло. Он шепотом отозвался у меня в голове.
— Давление на паруса слишком велико! — крикнул дядя Док, появившись из тумана. Он вглядывался в паруса: там, наверху, кольца-кренгельсы вылетали из обоих парусов, словно пробки! Верхняя часть грота порвалась.
Мы спустили грот и попытались поставить штормовой трисель, но еще на середине пути из него выбило ветром половину кренгельсов. Порывом ветра дядю Мо сбило с ног, он столкнулся со мной, и я упала на леерное ограждение.
— Линь на бизань-парусе лопнул! — крикнул Коди.
— Видишь? — пытаясь подняться, произнес дядя Мо. — Этот мальчишка не идиот. Кое-что знает.
Бизань тоже начало рвать ветром, и его пришлось спустить, но по дороге оторвался фал и застрял у макушки бизань-мачты.
Дядя Док уронил голову на поручни и простонал, глядя в море:
— О Розали!
С оголенными мачтами, измочаленная ветрами, бросаемая волнами словно скорлупка, наша «Странница» оказалась так далеко от земли, что и подумать страшно, и океан уносил ее все дальше в гибельный простор.
Основную часть вахты я провела у руля, и волны не знали к нам жалости. Стена воды обрушивалась на «Странницу» каждые пять минут, ветер выл и пытался ее перевернуть. Одна чудовищная волна сбила Коди с ног, когда он работал на носовой части палубы.
— Привяжись страховочным тросом, Софи! Заклинь руль! — крикнул дядя Док.
Я установила руль как можно более точно по курсу, и все мы собрались, чтобы решить, как быть дальше. Дядя Стю приготовил горячего шоколада, чтобы отогреть нас. Борьба с ветром и волнами измотала всех. У ветра и моря силы не иссякали. Мы же, подобно крошечным песчинкам, окружены огромной силой, способной развеять нас на молекулы. В голову приходят мысли о том, что море и ветер обозлились на каждого из нас.
Я сижу в носовой каюте, волны немного выше, чем раньше, ветер дует со скоростью в пять узлов.
Над белым от пены зловещим морем разливается смешанный запах рыбы, водорослей и плесени. Дядя Стю и Брайан пытаются поставить трисель, но ветер снова изменил направление, и мы идем по курсу без парусов. Мы больше не лавируем, волны сами несут нас с огромной скоростью.
Только что Коди прокричал, что бизань-гик тоже сломан.
Что еще сегодня сломается?
Мы решили не ставить штормовой трисель из-за нехватки фалов и слишком большой нагрузки на гики. Мы идем по гребням волн, словно занимаемся серфингом. Серфинг до самой Ирландии.
Я в страшной панике. Это тот самый старый страх, что иногда охватывает меня. Я готова делать любую работу на яхте, как и вся наша команда, и я всегда прошусь на работу, но, кажется, навеки застряла у руля.
— Не думай, что ты не сможешь с этим справиться, Софи. Лучше держи руль.
— Здесь немного слишком штормит. Держи руль.
Нет ничего плохого в том, чтобы стоять у руля. Просто наверху так тревожно, когда яхта взлетает вверх, а потом на нее обрушиваются волны.
Когда я вызвалась помочь с установкой триселя, а дядя Док выбрал Коди, я не выдержала.
— Я знаю, что Коди сильнее меня, но я буду стараться изо всех сил! — крикнула я.
— Держи руль, Софи, — устало сказал дядя Док. Я стояла у руля, молча злилась и мысленно спорила с дядей Доком, когда подошел Брайан и сказал:
— Софи, не будь такой эгоисткой.
— Эгоистка? Это я-то? Что, черт возьми, ты несешь? — Не знаю, почему я так на него разозлилась.
— Ты тут ни при чем. Просто каждый должен делать то, что он делает лучше всех, и каждый должен подчиняться капитану. — Он похлопал меня по плечу.
— Отстань!
Он снова похлопал меня по плечу:
— Тебя и так взяли только потому, что дядя Док пожалел тебя. Ты здесь только потому, что ты…
— А ну, говори, кто я?
Яхта качнулась, Брайан толкнул меня рукой, я оттолкнула его, и вдруг его подбросило над ограждением. Яхта снова качнулась, Брайан попытался подняться, ухватившись за поручень. Он почти перевалился через ограждение, а я застыла от ужаса, вцепившись в руль.
Откуда ни возьмись появился Коди, подхватил Брайана, отбросил его к центру палубы и крикнул:
— Пристегни свой чертов страховочный трос, Мистер Всезнайка!
Брайан нырнул в каюту, а Коди как-то странно посмотрел на меня.
— Что тут у вас происходит?
— Ничего.
Меня била дрожь. Я до сих пор трясусь, а Брайан избегает меня. Я тоже прячусь от него.
Я чувствую, что я больше не Софи, я превратилась в маленькую морскую блоху.
Все очень плохо. Мы устали, слишком утомлены, чтобы писать.
Сегодня плакали все, кроме меня. Я не стану плакать.
Плохо, плохо, плохо, плохо. Сколько это может продолжаться?
Недавно, когда я стояла у руля и все собрались на палубе, я, обернувшись, увидела, как дядя Стю обнял Брайана, а дядя Мо положил руку на плечо Коди. Дядя Док, вцепившись в ограждение, пристально смотрит в море. Может быть, думает о Розали? Мне хотелось бросить руль и обнять дядю Дока или позволить ему обнять меня, но я не смогла оставить свой пост.
Мы все здесь так одиноки.
Море, море, море… Оно волнуется и кипит. Боюсь, что оно поглотит нашу «Странницу».
Дядя Док сказал, что шторм достиг десяти баллов. Скорость ветра — пятьдесят узлов в час, а волны, похожие на отвесные стены, ударяют по яхте день и ночь. Мы до сих пор не можем поставить паруса. Каждые двадцать минут за кормой разбивается огромная волна, заливая водой кокпит. Мы все твердим, что ветер скоро стихнет, не может же такой ураган продолжаться вечно.
— Мужайтесь! — кричит дядя Док. — Эта огромная волна скоро принесет нас к берегу.
Странно было слышать эти слова, когда берега нет и в помине. Потом дядя Док объяснил, что цитировал нам стихи поэта Теннисона.
Дядю Стю («У-Меня-Не-Бывает-Морской-Болезни») подкосила морская болезнь. Он пожелтел и ослаб, мы подменяем его на вахте и молимся, чтобы самим не слечь.
Сейчас час ночи, волна снова залила кокпит, начинается моя вахта. Пожалуйста, пускай ветер утихнет.
Коди, дядя Док и я заступили на вахту примерно в час пополуночи. Мне показалось, что шторм начинает успокаиваться, появилась надежда, что по окончании вахты мы передадим «Странницу» в руки дяде Мо, Стю и Брайану при более спокойном море.
— Всюду тьма, только бури пронзительный вой! — прокричал дядя Док.
— Это тоже стихи? — спросила я.
— Точно, — кивнул дядя Док.
Мы простояли на вахте почти час, когда Коди крикнул мне:
— Сьерра-Оскар! Ваше высочество — где оно?
Я тупо смотрела на него. Должно быть, сильно уши заложило. Что такое он кричит? Коди снова крикнул, подергивая за пояс:
— Ваше высочество!
Я потрогала голову: уж нет ли на мне короны? И сделала реверанс. Наверное, Коди затеял новую игру. Покинув пост, он спустился в каюту, и, когда Коди подошел ко мне, я увидела, что он принес мой страховочный трос. Ох, ведь это он кричал мне: «Пояс страховочный», а мне послышалось: «Ваше высочество». Как глупо получилось. Коди застегнул на мне страховочный пояс и строго наказал:
— Ты должна носить его, Софи. Обязана.
— Ладно, море-то успокаивается. Все будет в порядке, — отмахнулась я.
— Ничего не в порядке, Софи. Не снимай пояс! Море, кажется, решило дать нам передышку, ветер утих на час-другой.
Я следила за тем, как умело Коди работает на палубе. В одну минуту он установил парус по ветру, в следующий момент подтянул линь, закрепив свободный край паруса, повернулся к следующему.
Дядя Док управлялся с парусами по другую сторону палубы. Они двигались с обманчивой легкостью, словно волны не раскачивали «Странницу». Их действия походили на игру, а движения напоминали грациозные балетные па.
Около половины четвертого утра, за полчаса до окончания нашей вахты, ветер и волны разыгрались с прежней силой. Дядя Док был на кокпите, Коди у руля, я сидела у крыши кабины, следя за волнами, вздымавшимися за кормой, чтобы предупреждать Коди о приближении особенно высокой волны.
В тот момент, когда волна поднимается на дыбы, я всякий раз чувствую слабость и тошноту, не столько от качки, сколько от страха, что она перевернет яхту. Вдруг в отдалении я увидела волну, которая сильно отличалась от прочих. Она была намного выше других, не меньше пятнадцати метров, и не темная, как остальные. Белая от основания до верха, волна вся состояла из пены, словно только что разбилась. Секунды две я смотрела на нее, пытаясь сообразить, что происходит, и вот волна уже нависла над нами. Невероятно, но она все еще продолжала расти, вся покрытая пеной.
— Коди! Оглянись! — крикнула я изо всех сил.
Он обернулся, быстро посмотрел на волну и упал, свернувшись клубком и обхватив голову руками.
Большая часть волн, разбивавшихся над нами, заливала кокпит пеной со стороны кормы. Но эта была непохожа на другие. На ее верхушке образовалось завихрение, отчетливо различимое снизу. Я следила, как она воздвигалась над нами, все выше и выше и, наконец, ударила по «Страннице» всеми тысячами литров белой, бурлящей воды.
Я оказалась внутри водяного вихря, меня понесло, завертело, бросало в разные стороны. Мысленно я твердила себе: «Задержи дыхание, Софи! Держись!» — сомневаясь, что снова смогу глотнуть воздуха. Что за свирепая сила несла меня, непохожая на воду, обычно такую нежную и ласковую? Я лихорадочно пыталась вспомнить, пристегнула ли я свой страховочный пояс? Да или нет?
Я чувствовала, что вода тащит меня за борт. Навсегда остаться в океане, под водой, закрутившей и швырнувшей меня, словно хрупкую скорлупку? Меня смыло за борт? Мне четыре года? В голове зазвенел детский голосок: «Мамочка! Папочка!»
И вдруг я услышала в ответ: «Софи!»
Даже сейчас, когда я записываю пережитое, у меня перехватывает дыхание.
Волна. Волна… Она выплеснула меня с такой силой, что я пробила брезентовую крышу кабины и, проехав по палубе, уткнулась в бортовое ограждение. Словно опрокинутая черепаха, я лежала на спине, двигая руками и ногами в напрасной попытке за что-нибудь ухватиться. Первой моей мыслью было — спрятаться, пока не накрыло следующей волной. Страховочный трос выдержал мощнейший удар, остался закрепленным. Иначе сейчас я была бы уже далеко от яхты.
Я увидела дядю Стю, высунувшего желтое лицо из главного люка. Вид у него был такой, словно его ударили в живот. Широко раскрыв рот, он не отрываясь смотрел прямо перед собой.
Я не могла думать ни о чем, кроме того, где сейчас Коди и дядя Док.
Ухватившись за мой страховочный трос, дядя Стю втащил меня в кабину сквозь дыру в брезенте. Я упала на навигационный стол. Ноги болели ужасно. Наверное, обе сломаны. Накатила дурнота, ныло избитое тело, невыносимо колотилось сердце.
Я сползла на пол, по колено в воду: нужно выяснить, где люди, все ли на борту. Вокруг плавала одежда, остатки пищи. Дядя Стю. Дядя Мо. Брайан. Я не могла их сосчитать, не могла сосредоточиться.
Я поползла по полу, гадая, кого же не хватает. Стю. Мо. Брайан. Эти здесь. Я пробиралась по полу, в воде, среди грязи и мерзости. И вдруг закричала:
— Коди-Док-Коди-Док!..
Я доползла до кормовой кабины и повалилась на груду мокрой одежды, мыча: «Коди-Док-Коди-Док!..»
Подошел Брайан, опустился возле меня на колени:
— Он в порядке, Софи, в порядке. Он наверху.
— Кто наверху?
— Док. С ним все в порядке.
— А Коди? Где Коди?
Какие-то люди сновали туда-сюда, пытаясь откачать воду.
— Он в порядке, Софи, он здесь, я его видел, — успокаивал Брайан.
— Что у тебя с рукой? Она выглядит странно.
Брайан осторожно придерживал свою правую руку левой:
— Наверное, сломана.
Меня не оставляла мысль о том, что нужно убедиться, все ли наши на борту. Я перебирала в голове всех по именам, опять и опять: Док откачивает насосом воду, Мо — на палубе, заделывает люк. Брайан здесь, откачивает воду. Стю — тоже. Коди? Где Коди? Я так привязалась к нему. Потом до меня дошло: он на палубе.
И тут наконец на трапе появился Коди с окровавленным лицом. Волна ударила его головой о штурвал, он разбил нос и левую бровь. Он торопливо пробирался в ванную. Я поспешила за ним. Коди сидел на полу, растерянно глядя на пакет с бинтами, лежащий у него на коленях.
— Софи, — позвал он, — помоги мне.
Я пробралась в носовую кабину, взяла аптечку первой помощи, вернулась к Коди и начала смывать с его лица кровь салфетками, смоченными чистой водой. Раны оказались глубокими. Когда я принялась обрабатывать их дезинфицирующим раствором, Коди затрясло и вырвало.
— Ничего, Коди, ничего, все нормально, это просто шок, — бормотала я, пытаясь его успокоить.
Я снова промыла раны, наложила на них марлевые тампоны и заклеила пластырем. Вид у Коди был довольно жалкий, но для начала лицо было спасено. Найдя кое-что из сухой одежды, я помогла ему улечься и укутала шерстяными одеялами.
Я сидела рядом с Коди, присматривая за ним, а в ноги мне словно вонзались огненные стрелы. Вокруг царил невообразимый беспорядок. Брезентовое покрытие наполовину съехало на палубу, его металлическая рама, прежде привинченная к палубе, отвалилась. Стол в кокпите сломан, пропала радиоантенна, сорвало крышки люков. Наружные динамики тоже смыло водой вместе с беседкой, голубым креслом и кучей подушек.
Верх аварийного контейнера с пресной водой проломило и содержимое вытекло. Все деревянные части кокпита поцарапаны и испорчены.
В кабине все пропитано водой. Вода хлещет в люк словно из брандспойта, заливая все вокруг. Огромная банка острого соуса после удара волны наполовину пуста. Соус выбило из банки, и его место заняла вода.
Аппарат спутниковой связи, радио и радар — все снесено, керосиновая плитка раздавлена.
Такое чувство, что мы несемся верхом на разъяренном быке, одновременно попадая под жестокие удары волн, тяжелых, словно камни.
Море, море, море… Оно ревет, волнуется, тревожит меня и всех членов команды.
Мы дрожим, заслышав удар волны. Стоит мне закрыть глаза, как я вновь вижу ту ужасающую белую стену воды, слышу нарастающий гул, переходящий в грохот при ударе волны о яхту. Мы все боимся спать, в страхе ожидая, что волна вернется.
Стоит нам прилечь, любой гул приближающегося вала заставляет нас вскакивать. В голове снова и снова прокручивается ужасная картина, я стараюсь представить ее с разных точек на палубе. Тогдашние ощущения напомнили мне роды: я мирно сидела в своем маленьком мирке, как вдруг могучий поток рассек его, скрутил меня в тугой комок и протолкнул через узкое пространство, оставив лежать на спине, мокрую и беззащитную, связанную с яхтой тонким прочным жгутом, пока большая рука не подняла меня. Я не могла говорить, только шептала что-то и стонала.
Люк починили, большую часть воды откачали. Коди уже на ногах. Теперь морская болезнь одолела дядю Мо, и у них с дядей Стю несчастный вид. У Брайана сильно растянуты связки на руке, а дядя Док повредил спину. Вся компания представляет собой жалкое зрелище.
Правая нога у меня ужасно болит, особенно колено и нижняя часть бедра. Другая нога получше, только растянуты связки и содрана кожа на колене. На затылке большая шишка, но в общем я цела.
Зато внутренне я словно рассыпалась на части. В голове у меня все перемешалось, и кажется порой, что любое движение яхты или удар волны рассеет меня на миллионы частичек и все их смоет в море.
Вот мой страховочный пояс, тонкий стальной трос, спасший мне жизнь. Такие же тросики спасли жизни Доку и Коди. Вот так.
Лицо у Коди все еще выглядит неважно. Вчера, когда он наконец начал приходить в себя, он спросил, испекла ли я ему пирог. Я поначалу не поняла, и он пояснил:
— Помнишь, как в историях про Бомпи. Когда он выживал после приключений, ему всегда доставался кусок пирога.
— Но и взбучка ему тоже доставалась, — напомнила я, надеясь, что Коди засмеется.
Вместо этого он сказал:
— Как ты думаешь, его отец потом пожалел об этих наказаниях?
Пришлось рассказать ему еще одну историю про Бомпи, правда, она не отвечала прямо на вопрос Коди, но пришлась к случаю.
Несмотря на израненное лицо, Коди чувствует себя лучше. Я имею в виду физически. Он спокоен, серьезен и, похоже, жалеет о потерянном времени. Он стал настоящим мистером Золотые руки, сосредоточился на приборах и устройствах, что требуют ремонта.
Остальные способны только к коротким вспышкам активности, а Коди работает без остановок, даже не спит. Все говорят, что мы с Коди должны стоять у руля, потому что именно нам удалось найти способ удерживать яхту в гармонии с волнами. Говорят, «Странница» двигается ровнее, когда ею управляем мы с Коди. Правда, у меня сильно болят ноги, и это мешает мне подолгу стоять у руля.
Мы все очень благодарны Коди. Никто не сказал этого вслух, но я знаю это. Может быть, мне тоже немного благодарны, но теперь это не кажется мне таким важным, как раньше.
Дядя Док подтвердил, что прибор спутниковой связи, коротковолновый радиопередатчик и радар испорчены. Мы не знаем, где находимся, и никто этого не знает. На помощь рассчитывать не приходится.
Паруса все еще спущены, мы молимся, чтобы ветер и волны стихли. Все оставшееся от сна и вахты время мы тратим на попытки навести порядок. Мы все притихли, погруженные в мысли о том, как тонка грань между жизнью и смертью.
Поскольку наша спутниковая аппаратура теперь превратилась в мусор, по выражению дяди Дока, мы пытаемся определиться с помощью секстана. Только Брайан и дядя Стю умеют им пользоваться, и я слышала, как Коди им сказал:
— Как же я рад, парни, что вы знаете, как обращаться с этой штуковиной!
Те посмотрели на Коди и улыбнулись и даже не сказали ему ничего резкого в ответ.
Подошел Коди и сел рядом со мной.
— Знаешь, единственное, чего все хотят, — это быть нужными. — Он завязал на каждом моем шнурке по концевому узлу. — И еще хорошо бы, чтобы кто-то это заметил, — добавил он.
— Ты нам очень нужен, Коди, — сказала я.
— И ты тоже, Сьерра-Оскар, — кивнул он.
С тех пор как нас настигла белая волна, я очень тревожусь, стоя на вахте. Сейчас волны не так высоки, но все же ужасно страшные. Я все время озираюсь, опасаясь, что любая волна с шапкой пены на вершине способна превратиться в ту роковую волну.
Кажется, прошло сто лет с тех пор, как мы ловили омаров и собирали моллюсков на Грэнд-Мэнане, делали вылазку на остров Вуд и так неистово стремились в океан, легкомысленно не думая о том, что нас может ожидать.
У меня такое чувство, что со временем я должна заново полюбить плавание под парусом, потому что сейчас я его разлюбила. Я хочу к Бомпи, хоть на время хочу забыть об океане. Но мы еще не добрались до Бомпи. Мы посреди океана.
Мне кажется, что внутри у меня было нечто сокрытое до времени, ну, как аварийная помпа под полом каюты «Странницы». И как только волна снесла преграды, все всплыло, и я не знаю, как теперь с этим жить.
Умница Коди обнаружил и вышел на связь с канадским военным кораблем, который установил местонахождение нашей «Странницы». Сейчас мы находимся вблизи от трасс морских судов, и теперь, даже если обнаруживать всего одно судно в день, Коди сможет связаться с ним по высокочастотному радио, чтобы уточнить наше местонахождение.
Мы в тысяче миль от Ирландии, до нее осталось меньше недели пути, а если повезет, там и до Англии недалеко.
О Бомпи!
Я думаю о Бомпи. Наконец-то я его увижу.
Почему же мне страшно?
Я заметила, что дядя Мо старается быть добрее к Коди. Он больше не кричит на него, не называет тупицей. Коди, похоже, не знает, как реагировать. Он посматривает на отца, словно изучает его.
Лицо у Коди выглядит получше. Мы отыскали шовный материал в аптечке, и я смогла наложить швы на раны у глаза и на носу. Когда прибудем в Англию, Коди придется показаться врачу. Дядя Стю сказал, что рука Брайана тоже нуждается в помощи врача, да и моя нога тоже. Правда, она уже заживает и не так сильно болит, но еще держится отвратительный кровоподтек вокруг колена.
С дядей Стю происходит забавное превращение. Казалось бы, сейчас у него так много поводов для беспокойства, а он стал спокойней и добрее.
Когда Стю спросил меня о больной ноге, он добавил:
— Странная штука — быть отцом. Чувствуешь себя ответственным за все, так стараешься защитить своих детей и так трясешься над ними, что порой не можешь правильно оценить обстановку. А потом вдруг осознаешь, что не в состоянии контролировать события, и приходится только надеяться, что все будет хорошо. — Он оглянулся на Брайана, составлявшего очередной список на камбузе, и закончил: — И иногда просто оставляешь все как есть и надеешься, что дети сами себя спасут.
Я поняла, что он имел в виду. Интересно, подходит ли это к детям? Должны ли мы оставить все как есть, если не можем контролировать события? Может быть, оставить родителей в покое и пусть будет, что будет? Но тут у меня в голове все перепуталось, и я даже не могла с точностью сказать, где я и что делаю.
Теперь мы с Коди снова стоим на вахте вдвоем, вот мы и принялись обсуждать произошедшее. Не знаю, понимают ли остальные, как волна подействовала на нас двоих, потому что, если не считать дядю Дока, никто не видел и не испытал на себе первого удара волны, крушившей нас словно орехи щипцами.
Еще я думала о волне, что снилась мне прежде. Очень странно, что волна из моего сна была в точности как наша: так же высока, тех же очертаний. Единственное различие в том, что волна из моего кошмара была черной, а та, что ударила «Странницу», — белой.
В кошмарном сне я всегда нахожусь на берегу, обычно играю на пляже. Однажды, помню, мне приснилось, что волна наступала издалека, и я бросилась строить дамбу из мешков с песком. Не могу избавиться от чувства, что волны из моих сновидений предсказывали мне волну, что настигла нас в океане.
Теперь я вижу новые сны, хуже прежних. В них я уже не на твердой земле, а в лодке, волна приближается, подхватывает меня, уносит далеко-далеко, и, когда я просыпаюсь, мне кажется, что волны все еще тянут меня в море.
Я постоянно записываю задания для себя: одно нужно сделать поскорее, другие дела отодвинуть на будущее. Я хочу научиться ткать, построить свой ткацкий станок, чтобы ткать шелковые ткани, как мама. Хочу полететь на воздушном шаре с газовой горелкой. Хочу совершить прыжок с парашютом. Проехать по Аппалачской дороге. Проехать на горном велосипеде тысячу километров. Спуститься на каноэ вниз по длинной-длинной реке, ночуя по пути в палатке на берегу. Подняться в горы. Построить хижину на острове, как та женщина с собакой на Грэнд-Мэнане.
И пусть рядом со мной всегда будут люди. Бомпи, Коди, дядя Док, мои родители. Даже Брайан и дядя Стю, пусть и они приходят.
Возможно, когда мы достигнем Ирландии, этот список дополнится походом на парусной яхте.
Сегодня вернулись дельфины, и, глядя на их прыжки, я смеялась. Они словно приглашали меня развлечься вместе с ними в воде.
Коди сказал, что, наверное, в начале пути мы накопили энергию, набрались сил, а когда волна настигла нашу яхту, эта энергия стала защитной оболочкой и спасла нас. В этом есть свой смысл, как и во всем, что произошло с нами за эти дни.
— Знаешь, о чем я думал, когда ударила волна? Я думал о Бомпи, — признался Коди.
— И я тоже! — Я и забыла об этом, пока Коди не напомнил. — Когда я почувствовала, что тону в пучине, я вспомнила, как Бомпи боролся с водой — в реке, в океане…
— Я тоже! Разве это не удивительно? — Коди расплылся в улыбке. — Знаешь, что я твердил себе, когда вода накрыла меня? Я твердил: «Держись, Коди!»
— И я тоже. Как странно.
— Может, у нас крыша поехала? — предположил Коди.
Вчера у нас с Коди был очень серьезный разговор о жизни. Мы обсуждали, что было бы, если бы люди никогда не умирали, а просто жили бы себе да жили.
Когда смерть проходит совсем рядом, ты словно умираешь, как и все, окружающие тебя, но ты, твое внутреннее «я», не прекращает существования. Наоборот, ты продолжаешь жить так, как прежде, но ты уже побывал на волосок от смерти и чудом спасся. Мы предположили, что, возможно, каждый из нас — не единая личность, а множество людей, проявляющихся в разных ситуациях. Как, например, корабельный линь, который расплетается и разветвляется, но в нем всегда есть один центральный канат.
От большого количества мыслей у меня заболела голова, и Коди сказал:
— Ночью в океане человеку часто приходят на ум странные мысли. Давай не будем больше думать. Лучше пожонглируем.
И мы стали жонглировать мокрыми носками.
Коди, дядя Док и я ранним утром стояли на вахте, как вдруг Коди крикнул:
— Эй, на палубе! Смотрите!
Я впилась глазами в темноту:
— Что? Где?
— Видите, вон там темная штуковина возвышается? Мы долго вглядывались в «темную штуковину», пока не поняли, что это всего лишь низко висящее облако.
— Эй, на палубе! Вижу! — крикнул Коди спустя полчаса.
— Где?
— Вижу огни — вон там!
— Ты имеешь в виду огни проплывающих яхт?
— Наверное, я ошибся, — согласился Коди.
И вот перед самым рассветом мы увидели темное возвышение над серо-голубыми облаками.
— Эй, на палубе! Вижу землю! — радостно кричал Коди.
Мы ясно различали гору. Земля. Ура, видим землю!
— О, гора, моя прекрасная гора! — распевал Коди. Земля, земля, земля! О, благословенная земля!
О, родная, милая земля!
Мы разбудили остальных и несколько часов плыли вдоль южной оконечности Ирландии. Какое облегчение держать курс вдоль берега, а не идти по компасу в океане! О, милая земля!
Дядя Док был в прекрасной форме. Взобравшись на ограждение, он читал стихи. Он сказал, что это из «Сказания о Старом Мореходе»:
Я даже попросила его прочитать стихи снова, чтобы я могла записать их, и он сказал, что кирха — это церковь. Удивительно, но именно с того места, где мы находились, мы видели на берегу и маяк, и церковь.
Мы продекламировали стихотворение все вместе с дядей Доком, и, когда закончили, Коди добавил: «О, Розали!»
— Почему ты это сказал? — удивился дядя Док.
— Не знаю. Просто она подходит к стихам, — ответил Коди.
Мы продвигаемся вдоль юго-западного побережья и уже приближаемся к Кроссхэвену. Дует легкий ветер, солнце сияет вовсю, освещая прибрежные скалы и кудрявую зелень полей Ирландии. Мы проплывали мимо старинных замков и ферм, пасущихся коров и снующих маленьких автомобилей. Мне так хотелось надуть резиновую лодку и причалить к берегу.
Но внизу в каюте разгорелся нешуточный спор между дядей Стю и дядей Мо. Они немало пошумели и покричали друг на друга.
Я не собиралась продолжать свой дневник после прибытия на землю, а вот Коди все еще ведет свой «непутёвый» дневник. Говорит, что путешествие еще не закончено.
Вчера после полудня, поставив «Странницу» в док, мы высыпали на сушу, и это было так непривычно. Мы выглядели глупо с нашей походкой вразвалку, словно земля раскачивалась под ногами и мы не могли стоять прямо. Впервые у меня началась морская болезнь, и где же? На суше!
Мы пошли в паб и заказали всевозможные кушанья — большие тарелки с мясом, плавающим в подливке, пышный теплый хлеб, свежие овощи и фрукты. Как непривычно, что не нужно держать тарелку во время еды, а еще удивительнее, что можно одновременно есть и пить.
Мы болтали как ненормальные, говорили со всеми, кто только хотел слушать. В один прекрасный момент я огляделась, и оказалось, что каждый из нас разговаривал с разными людьми, но все мы рассказывали о нашем путешествии.
— Видели бы вы этот шторм!
— Оба гика сломались…
— Волны были высоченные, как горы…
— Сломался радар, все сломалось…
— Думал, пришел нам конец…
— Лицо разбил в кровь…
— Ветер такой, что вам и не снился, просто все ревело вокруг…
— Сломалось…
— Ветром сорвало…
— Ударило…
Это был мощный всплеск эмоций, мы наконец дали выход своим чувствам. Слушатели кивали, внимая нашим рассказам, и вставляли свои замечания.
— Море — дьявольская штука…
— Она такая бедовая…
— А мой дядя утонул в море…
— В девяносто втором году пропало семнадцать лодок…
— Видишь мою ногу? Это протез. Настоящую забрало море…
Шло время, мы все рассказывали и рассказывали о нашем странствии, и мне казалось, что окружающим не было дела до наших приключений. Но как важна была для нас возможность поделиться с людьми пережитыми событиями, а тем — рассказать о своих злоключениях.
В самый разгар общения я вдруг заметила, как странно поглядывает на меня Коди, прислушиваясь к моим словам, словно я несла что-то несусветное. Я попыталась припомнить, что же я только что сказала, но была так увлечена беседой, что не смогла сосредоточиться.
Когда за окнами стемнело, мы чувствовали себя среди собеседников, как среди старых добрых знакомых. Нам посоветовали, где можно остановиться на ночь, и проводили до стоянки «Странницы». Глядя на плачевное состояние «малышки» дяди Дока, люди сочувственно качали головами. Потом наши новые знакомые помогли нам дотащить всю мокрую одежду и пожелали спокойной ночи и добрых снов на их родной ирландской земле.
Мне снились странные сны, в них теснилось множество людей. Там был и друг Дока Джои с острова Блок, и Фрэнк со всей семьей с Грэнд-Мэнана, женщина с собакой, Розали, ирландцы из паба, среди которых то там, то здесь возникали Коди, дядя Док, Стю, Мо и Брайан. И я. Встречались и другие — люди, казавшиеся мне знакомыми, но исчезавшие в толпе прежде, чем я могла их узнать.
Мы едем на машине к Бомпи: я, Коди, Брайан, дядя Мо, дядя Стю и дядя Док. Это дядя Док нашел человека, который возьмется за ремонт «Странницы», пока мы все вместе съездим к Бомпи. Это решение было принято после жаркого спора. Все стали нервными, надулись и почти не разговаривают друг с другом. Дядя Док сильно разочарован тем, что мы не можем плыть на «Страннице» вокруг побережья Ирландии, потому что ему хотелось заехать к приятелю в один из приморских городков. В конце концов он уговорил остальных дядьев, что заедет туда на машине и пробудет там совсем недолго.
— Мы не будем задерживаться! — настаивал дядя Стю.
— Мы не станем торчать там целую неделю, — вторил ему дядя Мо.
В гостинице не нашлось телефона, поэтому мы до сих пор не позвонили домой. Это очень беспокоит меня. Куда все подевались? Надеюсь, мы сможем позвонить от приятеля дяди Дока.
Мы набились в машину, как селедки в бочку, писать трудно, потому что Брайан постоянно заглядывает мне через плечо, пытаясь подсмотреть, что я пишу. За рулем дядя Стю, и если нам крупно повезет, то мы доедем живыми. Дороги здесь узкие, а дядя Стю постоянно забывает о правостороннем движении. Мы уже чуть не раздавили стадо овец и пару фермеров.
Вокруг такая красота: зеленые-зеленые поля и скалы, смотрящиеся в море. Неужели всего несколько дней назад нас действительно болтало в океане? Мне бы хотелось, чтобы наша команда не пребывала в плохом настроении, тогда мы могли бы остановиться в одном из маленьких городков, но мужчины твердо решили сделать небольшую остановку только у друга дяди Дока, а потом сразу ехать к Бомпи.
Меня разрывают два противоположных чувства: я очень хочу увидеться с Бомпи и одновременно боюсь этой встречи.
Чудо из чудес!
Мы проскользнули по узкой улочке в крошечную деревеньку на ирландском побережье и остановили машину у маленького домика. Дядя Док подошел к двери и, когда она отворилась, отшатнулся, схватившись за сердце.
Все высунули головы из окон, как последние дураки, чтобы лучше видеть. Тут дядя Док схватил в охапку особу в желтом платье, чуть не задушив ее, и мы услышали его голос:
— О, Розали!
— Розали? Розали? — вырвалось у всех нас.
Команда высыпала из машины, дядя Док выпустил Розали из объятий, и мы смогли ее рассмотреть. На самом милом лице на свете сияли большие, широко раскрытые голубые глаза. Розали улыбалась, и ее улыбка могла сравниться только с улыбкой дяди Дока, самой широкой улыбкой во вселенной!
Мы пересекли весь Уэльс. Местность здесь зеленая, цветущая и привлекательная, но очень трудно привыкнуть к машинам, их шуму и скорости. Мне хотелось бы почаще делать остановки. Так приятно рассматривать из окна дома и слушать человеческую речь. Чем они там занимаются день-деньской? Кто живет в этих домиках?
Но мы должны ехать к Бомпи, потому что он неважно себя чувствует, все о нем волнуются, и это пугает меня до полусмерти. Раньше я просто побаивалась встречи с Бомпи и того, что из этого выйдет, а теперь боюсь, что мы не застанем его в живых, а это намного хуже.
Мы остановились в маленькой гостинице в темной, тихой деревне, я спускаюсь вниз — послушать, о чем говорят люди.
Мы проехали юго-запад Англии через Бристоль, Суиндон и Рединг, а сейчас сидим на скамейке у Виндзорского дворца, который возвышается за нашей спиной, это величественный замок из серого камня. Возможно, там сейчас королева пьет чай. А через дорогу стоит «Макдоналдс». Мы жуем чизбургеры прямо у Виндзорского дворца.
Теплый воздух насыщен предчувствиями. Мы так близко от дома Бомпи, всего в получасе езды.
Пора ехать.
О, Бомпи!
Теперь я понимаю, почему он так хотел вернуться домой, в Англию. Здесь так красиво, стены домов увиты розами, вдоль дорог благоухают поля лаванды, внутри домиков прелестные маленькие комнаты с крошечными оконцами и словно игрушечными каминами.
Мне так хотелось увидеться с ним наедине, но вместо этого мы всем скопом ввалились в его комнату.
— Он умер? — произнес Коди.
— Тс-с-с! — Сиделка приложила палец к губам. — Нет, он не умер, но иногда его сознание путается. Не испугайте его.
Бомпи выглядел не совсем таким, каким я его себе представляла, но потом я поняла, что это из-за закрытых глаз и сжатых губ. Я видела круглое, очень бледное лицо, окруженное легкими седыми волосами. Он очень походил на состарившуюся копию дяди Дока.
Дядя Док взял руку Бомпи и легонько погладил ее.
— Бомпи, Бомпи, — прошептал он.
Бомпи раскрыл глаза, моргнул, посмотрел на Дока и произнес:
— Питер?
— Питер? Какой Питер? Это же я. Иона, — отвечал дядя Док.
— Иона уехал, — ответил Бомпи. — Он в лагере.
Дядя Док прикусил губу.
— Бомпи, — окликнул его дядя Мо. Бомпи присмотрелся и спросил:
— Кто ты?
— Это я, Мозес.
— Мозес уехал. Он в лагере, — последовал ответ. Пришла очередь Стю:
— Бомпи, ты узнаешь меня? Я Стюарт.
Бомпи мигнул еще три раза и:
— Стюарта нет. Он в лагере.
Тогда вперед выступил Коди, и Бомпи сказал:
— О! Вот и Мозес. Ты вернулся из лагеря?
— Да, я вернулся из лагеря, — пробормотал Коди. А когда вперед шагнул Брайан, Бомпи и его узнал:
— А вот и Стюарт! Ты тоже вернулся из лагеря?
И Брайан ответил:
— Да…
Тогда я опустилась на колени у изголовья кровати и спросила Бомпи:
— Бомпи, ты знаешь, кто я?
Он посмотрел на меня:
— Ты Маргарет?
— Нет… — Я покачала головой.
— Клэр?
— Нет.
Брайан не выдержал:
— Софи, замолчи. Он не знает тебя.
И тут Бомпи вдруг сказал:
— Софи! Ты — Софи?
— Да, — ответила я.
У Бомпи прекрасный сад, в нем цветут розы, лаванда, дельфиниум, петуньи и анютины глазки. Позади дома стоит яблоня, осыпанная поспевающими яблоками. На третий день дядя Мо вышел и сорвал самые спелые яблоки. А позднее он вошел в спальню Бомпи и сказал:
— Бомпи, посмотри, что я тебе принес!
Бомпи сел и воскликнул:
— Яблочный пирог! — и засмеялся, а потом заплакал, а потом снова засмеялся, а с ним вместе плакал и смеялся дядя Мо.
Потом в комнату вошли мы, и все смеялись и плакали над яблочным пирогом.
— Откуда ты узнал, как испечь пирог? — удивлялся дядя Стю.
— Я нашел бабушкину поваренную книгу! Все точно по рецепту! — Дядя Мо очень гордился собой. — Я же не полный тупица!
В тот день, сидя у постели спящего Бомпи, мы с Коди услышали, как он коротко всхлипнул, потом еще раз и еще, а потом последовала длинная пауза, прежде чем он вздохнул снова. Потом Бомпи затих.
Мы с Коди уставились друг на друга. Но тут Бомпи откашлялся во сне и вновь задышал ровно.
— Ты тоже подумала о том, о чем я подумал? — спросил Коди. — Ты подумала: «Держись, Бомпи!»
— Да, я подумала именно так, — кивнула я.
Вы, наверное, думаете, что рядом с прикованным к постели Бомпи царили доброта, спокойствие и согласие? Нет, именно сейчас между дядей Стю и дядей Мо разгорелся жаркий спор. Они разошлись во мнении о том, стоит ли им забрать Бомпи обратно в Америку.
— Как он может оставаться здесь? — кричал дядя Стю. — Он не может о себе позаботиться. Кто будет присматривать за ним? Я считаю, что его нужно забрать в Америку.
— А я говорю, он останется здесь! — гремел дядя Мо. — И, кстати, если его взять в Америку, где он станет жить? Ты возьмешь его к себе?
— Я? — залопотал дядя Стю. — У нас нет места… у нас не приспособлено… А почему бы тебе не взять его к себе?
Но тут вмешался дядя Док:
— Может быть, вам стоит спросить Бомпи, чего он хочет?
И они спросили Бомпи, и он ответил: «Я дома! Я останусь здесь!» Дядя Док сказал, что Бомпи уже сделал свой выбор. Он вернулся домой, в замечательное место, и мы должны оставить его в Англии, среди цветущих повсюду роз и лаванды.
— А кто же останется, чтобы позаботиться о нем? — спросил дядя Стю.
— Я останусь, — предложила я. — На все лето. Можно?
— Ты слишком мала, — отмахнулся дядя Стю. Потом скрестил руки на груди, как иногда делает Брайан, и заключил: — Знаете что? Я не стану об этом переживать. Вы сами об этом думайте. Я пойду посплю.
Тут как раз приехала Розали, и мы сгрудились вокруг, глазея на Дока и Розали.
Они, должно быть, устали от нашего внимания, потому что очень скоро сказали, что пойдут прогуляться.
На кухне Брайан списывал рецепт яблочного пирога.
— Я думал об этом пироге всю дорогу через океан, — признался он. — Теперь я тоже хочу научиться печь такой пирог.
— Эй, посмотрите-ка туда, — прошептал Коди.
В саду дядя Мо жонглировал яблоками. Он продолжал жонглировать даже тогда, когда мы вышли из дома, чтобы посмотреть на него.
— Смотрите! Я могу жонглировать четырьмя яблоками одновременно! Как тебе это, а, Сьерра-Индия-Ноябрь-Оскар-Кило?
— Здорово, Папа-Альфа-Папа-Альфа, вот здорово! — отвечал Коди.
Тут и все мы стали подбирать яблоки, а потом подошли к окну, из которого выглядывал усаженный в подушки Бомпи. И все принялись жонглировать яблоками и подбрасывать их над головой, яблоки так и летали, и эту картину застал вернувшийся с прогулки дядя Док.
Вечером мы сидели вокруг Бомпи, рассказывая о нашем путешествии через океан на «Страннице», и он, по-моему, заслушался нашими приключениями. Когда рассказы закончились, Бомпи заявил:
— Вы все заслужили большой яблочный пирог. Где пирог? Много пирога!
— Одну минуту, — ответил дядя Мо. — У меня для вас кое-что есть…
Мы подумали, что он пошел за пирогом, но вместо пирога дядя Мо принес кипу плоских пакетов. Он взял тот, что лежал сверху, и объявил:
— Это для Бомпи.
Бомпи развернул обертку, и внутри оказался один из рисунков дяди Мо. Он изобразил Бомпи, сидящего в кресле и поедающего пирог.
— Пирог! — обрадовался Бомпи. — Ха-ха-ха! Пирог! Внизу рисунка стояла подпись: «Улисс ест пирог».
— Улисс! Ха-ха-ха! Это же я! — веселился Бомпи. Потом Мо раздал пакеты дяде Стю, Брайану и дяде Доку. На рисунке, предназначенном дяде Стю, он был изображен с Брайаном, держащим в руках секстан.
Брайану достался собственный портрет — он сидел в рубке и корпел над очередным списком.
Дядя Док получил акварель с изображением его «малышки», «Странницы», с дядей Доком, стоящим на носу яхты.
Мы долго восхищенно охали и ахали над рисунками.
— А теперь подарок Коди, — продолжал дядя Мо.
Коди разорвал обертку. Внутри лежал рисунок тушью, на нем Коди жонглировал, стоя на палубе накренившейся «Странницы». Великолепно сохраняя равновесие, Коди подкидывал не пакетики с печеньем и не носки, а человечков. В воздухе летали крошечные люди. Коди жонглировал нами!
— Ух ты! Потрясающе! — выдохнул Коди.
— А морские узлы заметил? — подсказал Мо.
Мы придвинулись ближе, и что же мы увидели? Кончики волос Коди были аккуратно завязаны концевыми и выбленочными узлами!
— Это самый искусный рисунок из всех, что я видел в своей жизни, — протянул Коди.
Кажется, дядя Мо был польщен его похвалой. Тут Коди крикнул:
— Погодите! — и вылетел из комнаты, а когда вернулся, то подал дяде Мо страницу, вырванную из «непутёвого» дневника: — Это тебе. Кончики я подровняю.
— Мне? — удивился дядя Мо.
На рисунке дядя Мо был изображен полулежащим в шезлонге на палубе «Странницы» с альбомом на коленях. Внизу Коди подписал: «Художник Мозес».
— Мозес, — прочитал дядя Мо. — Да это же я!
— Эй, а что это за две штуковины остались? Для кого они? — полюбопытствовал Бомпи.
— Ах да! — спохватился Мо. — Правильно. Эти два последних подарка предназначались двум самым новым членам семьи, но… — Он оглянулся на Дока. — Этот для Розали. Наверное, ты его откроешь.
Дядя Док медленно распаковал рисунок. Три кита — мать, дитя и отец семейства — плыли в океане.
— О, — прошептал Док, — о, Розали…
— Розали? — переспросил Бомпи. — Кто эта Розали, о которой все только и говорят? Я знаю Розали?
Коди поспешил ответить:
— Это замечательная женщина, знакомая дяди Дока. Она временно потерялась.
— Организуйте спасательную экспедицию! — воскликнул Бомпи.
— Намек понял.
Все посмотрели на дядю Дока.
— А что в последнем пакете?
— Он для Софи, — сказал Мо.
У меня даже руки задрожали. Подарок? Для меня? Я так волновалась, что с трудом развернула рисунок. Еще один рисунок Мо.
Высоко в синем-синем небе, раскачиваясь на морском ветру в подвесном сиденье, летела я над синим-синим морем. А подо мной в голубых волнах резвилась и выпрыгивала из воды пара дельфинов.
Под рисунком стояла подпись дяди Мо: «Держись, Софи!»
Вот я и дома, как хорошо возвратиться домой! Коди и Брайан тоже приехали ко мне на пару недель.
Должна сказать, что мои теперешние родители ужасно рады, что я вернулась целой и невредимой. По ночам они заходят в мою комнату, садятся на край кровати и, стоит мне открыть глаза, спрашивают: «Все хорошо? Тебе ничего не нужно?» — а я отвечаю: «Все просто замечательно».
В день моего приезда папа устроил барбекю с цыплятами и моей любимой кукурузой.
— М-м, прелестный цыпленок! — промычал Коди.
— М-м, прелестная печеная кукуруза! — подтвердил Брайан.
На десерт мы съели огромное количество шоколадного пломбира. После этого Брайан заявил:
— Чувствую, придется показать им, как печь яблочный пирог.
Вчера мы с Коди и Брайаном стояли на берегу Огайо и смотрели, как течение уносит ветки и листья под железнодорожный мост и дальше, за излучину.
— Разве вам неинтересно, что там, за излучиной? — спросил Коди.
— Ты там бывала, Софи? — заинтересовался Брайан.
— Нет, пока еще не бывала, — призналась я.
— Что ж, — продолжил Коди, — как вы думаете, не пора ли развернуть ту штукенцию, ветреницу, на «Синей страннице» да и в путь?
— Как только раздобудем эти деревянные штукенции — весла, — ответила я.
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха! — заливался Брайан.
Я больше не летаю в страну грез, не попадаю в страну мулов. Я живу здесь и сейчас. Закрывая глаза, я еще вспоминаю запах моря, но чувствую себя так, словно окунулась в чистую прозрачную воду и вышла из нее чистой и обновленной.
Пока-пока, Бомпи. Пока-пока, море.