Театральное отделение

Сцена 2.1 Профессор Струк

Драматический монолог

Декорация:

Вы знаете, на что это похоже? (Пауза) Я вам скажу. Были ли вы когда-нибудь в парке аттракционов, ну, например, в Буш-Гарденс или Херши-парке (прикладывает ладонь к уху). О, были. Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Во всех этих парках есть огромные водяные горки. Маленькие и симпатичные не считаются. Я имею в виду только по-настоящему огромные. С высоты десяти этажей они срываются вниз извиваясь, а потом плавно сливаются с водой (плавный жест рукой). Я имею в виду, устремляются с большой высоты в бассейн с водой. Вы знаете такие? Лодка падает с шумом (ударяет кулаком по ладони другой руки) в воду и — бум! Ужасающая стена воды мочит все и всех на сотню футов вокруг. Ну вот, вроде того. На самом деле больше времени уходит не на езду, а на стояние в очереди.

Итак, вы стоите здесь, ожидая, пока наступит ваш черед, а эта длинная очередь ползет, как змея (жест в форме буквы S), и вы наблюдаете, как большие лодки, одна за другой, оказываются на верху этого причудливого съезда и с плеском срываются в воду. И повсюду предупреждающие знаки (указывает на воображаемые знаки): «Берегитесь: вы промокнете». Вам вовсе не нужны эти знаки, потому что все, кто падает с этого проклятого спуска, становятся мокрыми, хоть выжимай. Но послушайте, вот в чем заключается суть: если даже вы видите, что все промокают, и повсюду висят знаки, которые предупреждают, что вы промокнете, вы говорите себе, что с вами этого не произойдет. Нет, только не с вами! (Бьет себя в грудь.) Каким-то образом вы внезапно стали чертовски водонепроницаемыми, как Иисус в своем пластиковом чехле.

Но вот пришел ваш черед. И вы суете ногу в лодку, в шесть футов стоячей воды, доходящей вам до колен. Тогда вам приходит в голову: предостерегающие надписи не врут. И, в отличие от Иисуса, вам не удастся выйти сухим из воды. И вы смотрите на лысого мужика, который стоит за вами в очереди со своей беззубой подружкой, или на мамашу и ее испуганного ребенка за два человека от вас, или на жирного дебильного парня в облегающей майке, который сидит сзади вас, и удивляетесь: все эти люди собираются пуститься в эту авантюру, убедив себя, что они-то уж не промокнут. Ну, понимаете, это я так думаю. Что-то вроде того, вроде того. Нас природа не наградила чехлами, и нам приходится лгать себе. Видит бог, я бы хотел, чтобы мы этого не делали, но мы это делаем. Теперь я должен идти.

Ремарка:

Вот какие события случились 6 августа. В 1945 году полковник Пол Тиббетс за штурвалом особого Б-29, названного в честь его матери «Энола Гэй», сбросил атомную бомбу — «Малыша» — на город Хиросиму (бомба, которую сбросили на Нагасаки, называлась «Толстяк»; и она была плутониевой). Поскольку обе чертовски хорошо выполнили свое предназначение, о деталях можно забыть, а поскольку вторая бомба была сброшена 9 августа, это не имело значения, по крайней мере, не теперь и не для наших целей. Моя дочь Сара родилась 6 августа. Господи, я до сих пор помню, как наблюдал за появлением ее макушки, уже тогда покрытой рыжими кудрями, и именно в тот миг понял, в чем заключается смысл жизни. Надо ей позвонить.

Я шел в нью-хейвенский хоспис Святой Марии к Тайрону Брайсону. До сегодняшнего дня я никогда не слышал о Тайроне Брайсоне, и, судя по тому, что узнал от сестры-монахини, нам отпущено мало времени на то, чтобы подружиться. По-видимому, мистер Брайсон принял близко к сердцу миссию Святой Марии и стремился изо всех сил освободить койку для следующего бедняги, чтобы тот почил в мире.

Напрасно я несколько раз пытался убедить сестру, что даже Председателя Мао знал чуть лучше Тайрона Брайсона. Того-то я по крайней мере видел по телевизору, а вот видел ли Брайсона по телику — не могу припомнить. Ну, только если он заменял какую-нибудь звезду шоу в летнее время. Сестру это не рассмешило, она объяснила, что мистер Брайсон уже сказал ей, что он со мной никогда не встречался. Я спросил, нельзя ли уладить все по телефону, но сестра ответила, что не получится по двум причинам: Брайсон с огромным трудом говорит шепотом, но она думает, что, даже если бы он мог голосить, как Паваротти в душе, то и тогда настаивал бы на личном свидании.

Когда я довел до сведения монахини, что даже мои родственники, не говоря уж о посторонних, не имеют права давить на меня, она взорвалась:

— Господи, мистер Прейгер, он умирает! Неужели в вас нет и капли милосердия? — Она помолчала — достаточно долго, чтобы я проникся чувством вины, — и продолжила: — А кроме того, у него есть газетная вырезка и истертый клочок бумаги с вашим именем и неразборчивым номером телефона…

— Какая вырезка?

— Она совсем истерлась, поэтому я думаю, что она старая. Он показал мне ее только после того, как я объяснила, что вы, возможно, не захотите приехать к совсем незна…

— Хорошо, сестра, — оборвал я ее. — Что там, в этой вырезке?

— Пропавший человек, Патрик…

— Малоуни.

— Да, верно! — На сестру это произвело впечатление.

— Сегодня во второй половине дня, раньше не смогу, — как бы со стороны услышал я свой голос. Я думал, она объяснит мне дорогу. Не уверен, что еще я ей сказал. Помню только, что повесил трубку.

Единственное, чего я не помню, в каком иннинге^[1] это случилось. Может, в пятом, почему-то пятый кажется правильным. Но, независимо от номера иннинга, это должна была быть нижняя половина, потому что Рей Беррис был на горке в команде «Кабс», а Ленни Рэндл — известный тем, что вышиб мозги своему бывшему менеджеру Фрэнку Лукези, а не своей игрой, — находился в доме, играя за «Метс». Я помню, что Джерри Кусман был питчером команды «Мете», но он не был питчером в верхней половине следующего иннинга в тот вечер.

Это случилось летом 1977 года, кажется, 13 июля, я сидел со своим другом Стиви на самом верхнем ряду трибуны на стадионе Шей со стороны третьей базы. Как только Рэндл вступил на место бэттера,^[2] я заметил, что целые районы Флашинга и Уайтстона над отдаленной изгородью стали темными. Все поезда с маршрута № 7, которые сновали у остановки напротив стадиона, замерли. В толпе начался ропот. Не потому, что у Рэндла случился удар или он врезал тренеру третьей базы, но потому, что другие болельщики заметили то же, что и я: за пределами стадиона город район за районом погружался во тьму.

А игроки и судьи совсем не обращали на это внимания Счет был 3:1 в пользу Рэндла и… вдруг! На стадионе погас свет. Тотчас раздалось объявление:

И т. д. и т. п… А потом Джейн Джарвис, королева радиоузла стадиона Шей, заиграла на электрооргане рождественские гимны, публика запела, и все были счастливы. Тут зажглось красноватое резервное освещение.

Я взглянул вниз на поле, игроки были на тех же позициях, но Ленни Рэндла не было на месте бэттера. Он стоял на первой базе. Чертов сукин сын в темноте добежал до первой. Ему все еще не хватало одного мяча, чтобы выиграть пробежку, но он был тут как тут и пытался захватить первую базу. Я думаю, даже Фрэнк Лукези одобрил бы сообразительность Ленни Рэндла в тот момент. Я никогда не забуду тот вечер, когда Ленни Рэндл пытался захватить первую базу в темноте.

Мои воспоминания о том годе, как, по-видимому, и воспоминания многих ньюйоркцев, были печальными, яркими — Рэндл на первой базе, — но трагичными. Я мог бы рассказать вам о рекордном снегопаде, случившемся в том году, и о том, как 17 февраля мы с напарником нашли пожилую чернокожую пару, замерзшую до смерти в своей кровати. Мой напарник решил, что это забавно — пришлось отмораживать тела, чтобы расцепить их. А мне почему-то не было весело.

То лето было также летом «Сына Сэма». Ни до, ни после город не переживал такой паники. Даже мародерство, связанное с отключением освещения, выглядело детскими игрушками по сравнению с захватом «убийцы с 44-м калибром». Когда наступала темнота, весь город задерживал дыхание и выдыхал, лишь когда утреннее солнце согревало ему щеки. Но серийные убийства тогда только появлялись и были чем-то из ряда вон выходящим.

Меня поставили разводить толпу, и вот тут-то на сцену вышел Сын Сэма. Если вы внимательно просмотрите старый выпуск новостей, увидите меня: я стою за правым плечом детектива Эда Зиго и слева от Берковитца. Честно говоря, я был удивлен, как и все остальные, что этот круглолицый почтовый служащий с жесткими волосами и глуповатой улыбкой оказался Сыном Сэма. По мне, так он выглядел то ли как мальчик-переросток накануне бар-мицвы, то ли как огромная надувная игрушка с парада Мейси в День благодарения. Господи, может, и Джек Потрошитель был похож на Шалтая-Болтая.

Вполне понятно и даже простительно, что немногие ньюйоркцы помнят исчезновение Патрика М. Малоуни. Мы живем в усталом городе: он никогда не спит и нуждается в отдыхе. Местные газетенки и электронные средства массовой информации носились с этим около недели, но к Рождеству для большинства Патрик Малоуни превратился в смутное воспоминание: что-то-знакомое-не-он-ли-выиграл-Приз-Хейсмана? Если бы он был маленьким мальчиком или девочкой-подростком, возможно, пресса забыла бы о нем не так скоро.

Оглядываясь назад, я не припоминаю, чтобы слышал об исчезновении Патрика Малоуни до того, как меня вовлекли в это дело. Не хочу воссоздавать прошлое из кусочков. Иногда я думаю, что должен был увидеть один из тысяч плакатов, которые развесили родственники Патрика по всему Нью-Йорку. В своей жизни я видел миллионы листовок, но вряд ли смогу описать хоть одну из них.

Я просто не помню. Слишком уж я был поглощен жалостью к себе самому после второй за три месяца операции на колене, чтобы помнить многое из того, что произошло в декабре того года. В то время артроскопы и магнитно-резонансные исследования не были еще стандартными хирургическими методами. Доктора разрезали меня вполне прилично. Внезапно я почувствовал огромное влечение к копченой лососине, которую мои родители ели на завтрак по субботам. Когда меня спрашивают, почему мне пришлось бросить службу в полиции, я отвечаю, что у меня тяжелый случай коленомонии. Это вызывает смех. Ответ на вопрос, как я повредил колено, зависит от количества выпитого мною виски. Когда я трезв, говорю, что был ранен в колено горящей стрелой, которую выпустил один наркоман-шизофреник с крыши в Куинсе. После двух порций спиртного я отвечаю, что повредил колено, ловя младенца, выброшенного из горящего дома обезумевшей матерью. Здорово напившись, я говорю правду: поскользнулся на куске копирки в полицейском участке. Я, Мо Прейгер, самый обыкновенный человек.

Управление вручило мне «свидетельство о хромоте» — в период финансового кризиса каждое сокращение отодвигало город от грани налогового краха, — и меня прогнали. Я испытываю на этот счет смешанные чувства. Я работал хорошо, но никогда не любил работу, не то что другие ирландские парни. У меня нет этого в крови. Евреи — странный народ В них есть почти мистическое уважение к закону, но они склонны смотреть на его служителей с подозрением. Я на «слабо» пошел сдавать полицейский экзамен и, когда получил письмо из академии, решил, что хватит слоняться по всем университетам города только для того, чтобы не пропала отсрочка от призыва.

Год я протестовал против войны, на следующий — хватал и бросал протестующих в тюремные фургоны. Не думаю, что многие с этим согласятся, но я считаю, что полицейские — после военнопленных и призывников — сильнее всего желают окончания войны. Мало кому нравится, когда его называют свиньей,^[3] а наклейки на бамперах наших машин: P-rid (гордость), I-ntegrity (честность), G-uts (мужество) — слабое утешение.

За несколько лет до моего неудачного падения мы с моим старшим братом Ароном начали копить деньги. Он всегда мечтал о семейном деле, о винном магазине где-нибудь в городе. Нельзя сказать, что это было и моей мечтой, но я не привык спорить. К тому же Арон знал толк в деньгах. Мы всегда шутили, что он мог бы закопать в землю никель^[4] и вырастить пять баксов. Его подгоняли неудачи нашего отца.

Много лет мой отец управлял супермаркетом, но потом вложил-таки деньги в собственный магазин. Тот прогорел, и мои родители были вынуждены объявить себя банкротами. Обязанность лгать кредиторам о местонахождении родителей часто ложилась на плечи Арона. Мой брат всю жизнь не мог отделаться от смятения, которое вызвала в нем необходимость покрывать маму и папу. Но в тот момент никто и предположить не мог, как это смятение свяжет нас с судьбой Патрика Малоуни.

Служба студенческих консультаций.

Лечащий психолог: Майкл Блум, доктор философии.

Пациент: Малоуни, Патрик М., идентификационный № 077-65-0329.

Файл № 56-01-171.

Запись сеанса 11–18 ноября 1976 г.

Мне кажется, я не уловил момент, когда пропало мое романтическое отношение к снегу. Таков уж удел любых романтических представлений, не правда ли? Я вспоминаю, как смотрел на снег из окна моей комнаты и думал, что чертовски трудно будет передвигаться. К счастью, я уже обхожусь без костылей, но и с тростью ходить нелегко. Попробуйте как-нибудь сами. Телефонный звонок прервал мое раздраженное созерцание этого явления природы.

— Я нашел ее! — Арон — обычно эмоций в нем не больше, чем в свинцовой чушке, — изверг мне в ухо море возбуждения.

— Хорошо. Я знал, что это ты ее потерял.

— О чем это ты?

— О металлической расческе, которую я одолжил тебе, когда мне было двенадцать.

— Заткнись ты! — заорал он (так всегда бывает при упоминании этой расчески). — Не брал я твою проклятую…

— Ладно, ладно, извини, — сказал я. — У меня плохое настроение.

— В чем дело, опять колено?

— Ну да. Значит…

— Значит, — повторил он. — Ну и что?

— Вот это мило! Ты мне звонишь, не забыл?

— Точно. Слушай, я нашел для нас замечательный магазин.

— Я весь внимание.

Он был почти прав. Магазин был превосходным. Он находился в северном Вестсайде, в Манхэттене, на Колумбия-авеню, двумя кварталами севернее Музея естественной истории. Эта территория, по сведениям Арона, очень высоко котировалась в качестве будущего злачного заповедника. Арендная плата для Манхэттена небольшая, есть возможности для развития. Владелец винного магазина желал продать нам оборудование за гроши.

— Ты не понимаешь? — рявкнул Арон в ответ на мое молчание. — Нам не придется немедленно вкладывать большую часть капитала в строительство. Это дает два преимущества. Во-первых, мы сможем выделить больше денег на закупку товара. Во-вторых, это дает нам время, чтобы заполучить собственных надежных клиентов, обслуживая прежних покупателей.

Наконец я заговорил:

— Сколько?

Он захмыкал и забормотал, прокашлялся и выложил новость. Да, предложение было великолепное, но нас отделяли от коммерческого счастья несколько тысяч долларов.

— Ты уверен, что Мириам нам не поможет? — спросил он, имея в виду нашу младшую сестру.

— Не она, — в сотый раз объяснил я. — Она бы помогла.

— Знаю, знаю, — согласился он, — это Ронни. И зачем только она вообще вышла за него замуж?

— Она любит его. Он красивый. Он заботливый, и он доктор.

— И только-то? — пошутил Арон. — Слушай, этот парень готов дать нам еще несколько недель, чтобы мы выпутались с деньгами. Дай мне знать, если тебе что-нибудь придет в голову. Целую.

Кое-что мне действительно пришло в голову: выпрыгнуть из окна. Но снега выпало недостаточно, чтобы смягчить падение. Печальные известия вкупе с хронической болью наводят человека на странные мысли. Единственная роскошь, которую я в моем нынешнем положении мог себе позволить, — это размышлять. Со времен учебы в колледже я нечасто это делал. Нет, я не хочу сказать, что полицейские тупые или вообще не думают. Просто стоит втянуться, и работа для рядового полицейского становится рутинным делом, где все зависит от быстроты реакции и силы. Боль пробудила давно молчавший внутренний голос. Но тут раздался еще один звонок.

— Ну, как колено? — радостно прохрипел Рико Триполи.

Рико Триполи был самым старым моим приятелем в Управлении. Мы в один год закончили академию, но там знакомы не были. Когда после стажировки нас определили в полицейский участок 6–0 на Кони-Айленде, мы с Рико сразу сошлись, потому что оба были бруклинскими парнями без всякой «лапы»: ни влиятельных дружков, ни родственников — никого, кто способен выбить доходное местечко или помочь в трудной ситуации… Так вот, мы оберегали друг друга. И до сих пор это делаем. Даже после того, как шесть лет назад разошлись по разным местам, встречаемся за обедом пару раз в месяц.

— Колену было бы легче, если бы не приходилось вставать и отвечать на проклятые телефонные звонки. Как дела?

— Потихоньку, — сообщил он.

— Как поживает Специальное подразделение по борьбе с автомобильными преступлениями?

— Я поймал за хвост удачу! Мы работаем над одним делом — сущий трамплин для продвижения по службе. Через год, — похвастался Рико, — буду полировать золотой жетон!

— Фиг ты от них получишь. При таком бюджете город не сделал бы тебя детективом, даже если бы ты расследовал дело о похищении ребенка Линдберга или решил загадку Сфинкса.

— Поглядим.

— Давай жди. Послушай, приятель, насчет обеда, я…

— Я тебе звоню по другому поводу, — перебил Рико. — Кстати, жена номер два вполне спокойно относится к мысли пойти куда-нибудь поужинать.

— Почему бы и нет? Ты ведь ее встретил на какой-то вечеринке.

— Верно, я тогда был еще женат на жене номер один.

— Вот-вот. Ладно, что там у тебя?

— Как у тебя и твоего лысого братца обстоят дела с наличностью?

— Брось, Рико, — проворчал я, — снова ты об этом.

Последние три года Рико пытался стать третьим партнером в нашем с Ароном будущем деле. Даже после развода у него оставались кое-какие средства. Дед с материнской стороны завещал ему деньги. Согласись мы на четверть того, что предлагал Рико, хоть завтра смогли бы арендовать магазин, который нашел брат. Но Арон, вопреки всем моим доводам, отказался принимать в семейное дело человека со стороны.

— Помню-помню, — сказал Рико, — Арон ненавидит не всех итальянцев — только меня.

— А вот и нет, он ненавидит всех, но особенно тебя. Так почему ты…

— Патрик М. Малоуни.

— Кто, черт подери, этот Патрик Малоуни, еще один инвестор, которому отказал мой брат?

— Патрик М. Малоуни, — поправил Рико.

— Господи, парень, да кто такой этот чертов Патрик М. Ма…

— Ты что, бросил читать газеты? Не смотришь телевизор?

— Рико, если не прекратишь нести чушь, я убью тебя прежде, чем ты получишь свой золотой жетон.

— Это студент, который исчез около шести или семи недель назад. Ты что, вдобавок к колену еще и ослеп? Его портреты расклеены на каждом фонарном столбе, на каждой доске объявлений в городе.

— Ну, извини. Последние дни я смотрю только под ноги, чтобы не споткнуться о палку и не ляпнуться на задницу. Но какое отношение это имеет к нашему магазину?

— Приходи завтра на ланч в кафе «У Молли». Знаешь, рядом со мной… — Рико помолчал. — Скажем, в час — час тридцать.

— Ты хочешь, чтобы я ехал всю дорогу в гору…

— Дело того стоит. Какую еще работу ты сможешь найти с больным коленом? А пока сходи в библиотеку и почитай старые газеты. Чао!

В одном Рико был прав. Улыбающаяся физиономия Патрика Малоуни украшала первый же фонарный столб, который мне попался, когда я вышел из дома. Подобно человеку, купившему новый автомобиль и внезапно начавшему замечать машины той же марки на встречной полосе, мне казалось, что лицо Патрика Малоуни смотрит на меня отовсюду. Я подумал, что все-таки видел его раньше в новостях, по-видимому, в клинике. Учитывая количество обезболивающих, выжранных за месяц после операции, я легко убедил бы себя, что видел Деву Марию, соблазняющую Джона Траволту.

Малоуни был симпатичным мальчиком с голливудской улыбкой — ровные белые зубы, красивый рот, море обаяния. Чистая кожа, гладко выбритое лицо и аккуратные усы. Тщательно причесанные густые волосы, не длинные и не короткие. Темные. Цвет лица смуглый — так я предположил. Но насколько смуглый, не знаю. Снимок на плакате был зернистым, черно-белым. Его подбородок с ямочкой — полное совершенство, но чуть кривоватый нос не позволяет лицу выглядеть слащаво. В смокинге — а именно так он был одет на снимке — Патрик выглядел счастливым красавцем юношей, собирающимся на свадьбу брата.

Все газеты напечатали этот снимок У меня не было основания полагать что-то необычное. Во всех газетных статьях фигурировала одна и та же история. Патрик Майкл Малоуни был студентом предпоследнего курса университета Хофстра на Лонг-Айленде. Он специализировался в бухгалтерском деле, звезд с неба не хватал, но он пользовался популярностью и был там рядовым членом студенческого самоуправления

Седьмого декабря, в четверг вечером, студенты устроили в баре на Манхэттене благотворительную вечеринку для сбора средств. В начале вечера Патрик стоял за стойкой бара. Отработав положенное время у пивной бочки, он присоединился к друзьям и организаторам вечеринки, которые пили за столиком. Примерно в час ночи, заметив свою знакомую, Кристину Валентайн, Малоуни предложил отвезти ее в общежитие, потому что она плохо видела. Мисс Валентайн согласилась, и они протиснулись через редеющую толпу гостей к выходу. Не дойдя до двери, мисс Валентайн почувствовала надвигающуюся дурноту и устремилась в уборную. Она слышала, как Патрик крикнул ей, что будет ждать снаружи.

Когда Кристина Валентайн вышла наконец из бара, Патрика М. Малоуни нигде не было. Она поспрашивала, не видел ли его кто, но никто его не заметил. Она заявила, что сделала вывод, будто Патрику, который тоже был слегка пьян, надоело ее ждать и он уехал. Хотя уехать, не сказав ни слова, было не в правилах Патрика, — так она сказала, — мисс Валентайн об этом вспомнила только несколько дней спустя. В тот момент она была слишком пьяна, и ее тошнило, и кругом было много желающих отвезти ее в общежитие. Никто из других студентов, присутствовавших на вечеринке, не видел, куда ушел Патрик. Когда через два дня Полицейское управление Нью-Йорка получило от обеспокоенных родителей заявление об исчезновении Малоуни, след уже остыл.

Для пущей важности мне, может, и хотелось бы вам сказать: «Я почувствовал нечто необычное в газетных отчетах об исчезновении Патрика Малоуни!» — но это не так. Я читал немало таких историй, когда работал в полиции, попадались случаи, совершенно идентичные истории Патрика. Горькая правда жизни состоит в том, что и без шляпы волшебника город Нью-Йорк — лучшее для исчезновения место в Соединенных Штатах. Иногда люди пропадают по собственному желанию. Иногда нет. Однако кое-что в статьях привлекло мое внимание: семья Малоуни была из Джейнес, Н. Й, округ Датчесс. Это позволило мне предположить, какое отношение к этому делу мог иметь Рико.

В 1975 году Рико, подобно многим нью-йоркским полицейским, сбежал за пределы города. Многие переехали за пределы Куинса, на границу с Нассау и Саффолком на Лонг-Айленде. Другие переехали за пределы Бронкса в Вестчестер и Рокленд. Те же, в ком была жива страсть пионеров, уехали еще дальше на север в поисках сельского очарования, сравнительно низкого уровня преступности и недвижимости лучшего качества, в округа Оранж и Датчесс. Угадайте, куда подался Рико? Впрочем, не важно, это не помогло мне понять, что он задумал на мой счет.

Когда я, ковыляя, вошел в кафе «У Молли», они уже были там. Как все полицейские, Рико сидел лицом к двери. Он увидел меня и поприветствовал жестом, приподнялся, чтобы помочь, но раздумал, увидев гнев в моих глазах. Я быстро успокоился — на Рико долго злиться невозможно.

Рико, бледная копия молодого Тони Беннета, выглядел усталым. Его мальчишеская миловидность начала увядать, появились лиловые мешки под глазами и глубокие морщины. Его брюхо начало вылезать из-под ремня, обтянутое нейлоновой рубашкой, которую он надевал под ужасный кримпленовый костюм. Не знаю, что я ненавидел больше: музыку диско или моду, которая пришла вместе с ней.

Когда я дохромал до кабинки, мое внимание привлек человек, сидевший напротив Рико: он не проявил интереса и не повернул свою лысую голову, даже когда Рико встал, чтобы поздороваться, продолжая покачивать белую чашку с кофе под своим подбородком. Мы с Рико обнялись и расцеловались. Краем глаза я уловил реакцию лысого: судя по кислому выражению его физиономии, он явно не одобрял наших нежностей. Одно из двух: либо я прав, либо с последним глотком кофе он проглотил живую золотую рыбку.

— Эй, селянин, — я потрепал Рико по щеке, — хорошо выглядишь.

— Я выгляжу хреново, ты, лживый еврейский шельмец. Это подразделение автомобильных преступлений собиралось дать мне жетон, но дежурства! Они хотят меня доконать. Одно хорошо, — он погладил широкий лацкан своего пиджака, — можно работать в штатском.

Я поднял брови:

— У тебя широкое толкование гражданской одежды.

Рико засмеялся:

— Знаю. Я ношу так много синтетики, что об меня можно зажигать спички.

Мистер лысый кашлянул.

— Извините, это, — Рико сделал жест рукой в его сторону, — это…

— …Фрэнсис Малоуни, — закончил я, протягивая правую руку.

Малоуни подал мне свою ладонь, попытавшись раздавить мою в кашу, потом отпустил. У него было красное веснушчатое лицо с неулыбчивым ртом и серыми глазами, холодными, как треснувший лед

— Вы Прейгер, — насмешливо произнес Малоуни, и голос его был так же холоден, как и взгляд. — Вы угадали, кто я… Простите, что не упал под стол от восторга.

Мои дедуктивные способности не произвели на него впечатления. Он не принадлежал к разряду впечатлительных. Может, если бы я вытащил серебряный доллар из-за его уха…

— Я умею читать и могу сложить два и два, — сказал я и сел. — Разве я должен был производить на вас впечатление?

Рико заказал мне кофе и ростбиф — фирменное блюдо Молли, пытаясь одновременно вести ничего не значащий дипломатический разговор. Фрэнсис Малоуни нетерпеливо постучал толстыми пальцами по столу, призывая Рико переходить к сути дела.

— Семья Малоуни хочет, чтобы ты помог им, — объявил Рико.

— Как именно? — поинтересовался я, разглядывая костюм Малоуни. Он носил свою одежду как мундир.

— Анджела… Это миссис Малоуни, — сказал Рико, — она слышала, что именно ты нашел тогда ребенка в…

— Боже! — Я протестующе вскинул руки. — Так вот в чем дело!

Марина Консеко была семилетней дочерью разведенного пожарного. В пасхальную субботу 1972 года отец повел Марину и четверых других своих детей на Кони-Айленд. Когда отец, купив хот-доги, вернулся к ребятам, он увидел, что самая младшая — Марина — исчезла. За три дня найти ее не смогли.

Кони-Айленд очень опасное место для семилетней девочки. Кроме потенциальных хищников-человеков там еще есть океан, грязный канал, заброшенные строения, разрушенная дорога, автобусный парк и пересечение трех линий метро. И, если бы какой-нибудь извращенец вздумал воплотить в жизнь свои больные фантазии, к его услугам там были километры темных аллей и пустых автоэстакад, под которыми можно похоронить тело маленькой девочки, завалив грудами старых покрышек и разбитого стекла.

На четвертый день полицейские и свободные от дежурства пожарные, вызвавшиеся участвовать в поисках, почти потеряли надежду найти Марину живой, но решили найти ее тело. В этот день я возвращался после смены из Брокса с командой пожарных на машине с выдвижной лестницей. Когда мы ехали по Мермейд-авеню к Морским воротам, я вдруг машинально посмотрел вверх. Наверное, от усталости мои глаза просто закатились вверх.

Я ударил по тормозам и выскочил из машины. Когда двое пожарных тоже выскочили следом и увидели, на что я показываю пальцем, они закивали головами. Я поинтересовался, как много на Кони-Айленде старых деревянных резервуаров для воды на крышах. Мы решили проверить все и нашли Марину Консеко на дне пятого резервуара в пятнадцатисантиметровом слое воды, но живую! Ей проломили череп, правая нога и левая лодыжка были сломаны. Она была в шоке и страдала от переохлаждения. Ее насиловали в течение двух дней и бросили в резервуар умирать. Но, как сказала ее семья, Марина была упрямой девочкой и не собиралась потакать мучителям.

Находка этой девчушки была единственным выдающимся поступком, который я совершил за все время службы. При других обстоятельствах я бы получил жетон за ее спасение, но я не желал делать карьеру на несчастье, к тому же мне просто повезло. Хватит с меня и медали, которую я получил. Один гений из моего участка стал называть меня трюфелем, но я сообщил ему, что трюфели — это грибы, которые ищут свиньи, и прозвище не прижилось (кстати, значение слова я узнал из кулинарного телешоу).

— Эй, — Рико жестом успокоил меня, — Анджела — кузина моей жены. Она такая же суеверная, как я. Я рассказал ей о том случае с пуэрториканским ребенком, и она…

— Послушайте, мистер Малоуни… — Я покачал головой. — Искренне сожалею о вашем сыне, но, думаю, мой приятель Рико надул вас. Я нашел девчушку шесть лет назад, и это было случайное везение.

— Везение, мистер Прейгер, это все, на что нам остается надеяться, — согласился он.

— Но…

— Послушайте, Прейгер, — он оставил церемонии, — у меня нет ни времени, ни настроения для торговли. Я знаю, вы любите поторговаться, и, если бы все зависело от меня, я бы никогда не связался ни с одним из вас.

Рико закрыл лицо ладонями. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что имел в виду Малоуни. Если бы я вырос в другую эпоху или не был полицейским, я, возможно, продемонстрировал бы Фрэнсису Малоуни мой удар левой. Но расизм в Полицейском управлении Нью-Йорка — это олимпийский вид спорта, и я привык, как и все остальные. Наверное, мне следовало уйти. Но я не ушел.

— Вы всегда так очаровательны, когда просите у кого-то помощи? — спросил я спокойно.

— Если бы не ваше племя, — продолжил он наставительно, — у этой страны не было бы проблем с ниггерами. Но сейчас мне плевать. Я бы поцеловал вашего раввина в зад, если бы это могло облегчить горе моей жены.

Этот человек был невоспитанным, грубым кретином, но он меня заинтриговал.

— Вот что я предлагаю, — заключил он. — Рико сказал, что вы с братом хотите купить винный магазин в городе, но у вас не хватает денег.

— Да, это так.

— Если вы поможете мне и добытая вами информация поможет выяснить местонахождение мальчика, вы получите свободное от налогов вознаграждение, — он дотронулся указательным пальцем до носа, — в размере платы за магазин. Во-вторых…

— Подождите! Подождите! Послушайте, я не следователь. Я даже никогда не работал детективом. Готов спорить, что у вас найдется куча людей более квалифицированных, чем я, для этой работы. Мне повезло один раз. Не думаете же вы, что я…

— Прежде всего, парень, не беспокойся о моей способности держать слово. Во-вторых, отчаявшийся человек играет мелкими картами, когда с фигурами не получается И последнее, вы не дослушали до конца мое предложение. Проявите терпение и вежливость.

Я кивнул головой:

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы вы уяснили себе, Прейгер. Если вы будете с нами в этом деле и я увижу, что вы вкладываете душу, я облегчу получение лицензии для вашего магазина, независимо от того, найдете вы мальчика или нет. Я уверен, вы знаете, как трудно бывает получить лицензию в этом штате. Препятствия непреодолимые. Многие имеют деньги, но не могут достать лицензию. Вы поняли, что я имею в виду?

— Я не уверен, просите ли вы меня помочь или угрожаете мне.

— Я вас ни о чем не прошу. — Он резко встал из-за стола. — Я делаю вам предложение. Подумайте. Рико скажет вам, как меня найти.

Малоуни вышел из кафе, ни разу не оглянувшись. Уже тогда я понял, что этот крепкий мужик принадлежит к разряду людей, которые не оглядываются — ни на кого, ни на что. Рико принялся что-то лепетать, но я попросил его заткнуться и подождать, пока я не переварю информацию и еду.

— Итак, — сказал я, подняв голову от тарелки, — в чем, черт возьми, дело?

Рико пожал плечами:

— Парень в отчаянии.

— В нем больше злобы, чем отчаяния.

— Согласен, — кивнул Рико. — Слушай, я не знал, что он так странно к тебе отнесется. Мы с женой были у них дома неделю назад по семейным делам, и я хотел попытаться утешить Анджелу. Ты знаешь, как это бывает. Мы оказались вдвоем на кухне, и я ей рассказал о том случае с пропавшей девочкой. Клянусь матерью, я даже не обмолвился о винном магазине. Пока Фрэнсис через два дня не позвонил мне, я и не подозревал, что Анджела пересказала ему наш разговор. Когда он позвонил, я подумал, что никакого вреда не будет, если он поможет тебе и твоему брату. Надеюсь, что не навредил вам.

— Я тебя не виню, но ты же знаешь, я бы помог, если бы ты просто попросил меня

— Да, знаю, — согласился Рико. — Но я подумал, вдруг сумею немного помочь с твоими проблемами.

Я сомневался:

— Может Малоуни выполнить все, что наобещал?

— Ты хочешь знать, держит ли он слово? Пошли. Идем со мной

Мы сели в машину Рико и проехали несколько миль до здания организации «Ветераны иностранных войн». Мы запарковались на противоположной стороне и наблюдали за толпой из двадцати человек, собравшейся у входа. Там было поровну мужчин и женщин, все средних лет и старше. Рядом с ними остановилась тележка с кофе, и мужчина принялся раздавать кофе, сэндвичи, что-то еще. Странно, но я не заметил, чтобы ему платили. Через пять минут после того, как тележка с кофе уехала, ко входу подрулил туристский автобус. Толпа расселась по местам, и он укатил. Пока все это происходило, Рико делал мне знак молчать и не задавать вопросов.

— Угадай, что это такое? — спросил Рико, когда автобус исчез из виду.

— Не знаю, экскурсия прихожан?

— Эти люди — добровольцы, — объяснил он. — Каждый день в это время автобус с людьми уезжает в город на поиски нашего паренька. В десять вечера автобус привозит их обратно. А кто, ты думаешь, расклеил все эти листовки? Тем, кто развозит кофе, платят из фонда, учрежденного в честь Патрика Малоуни.

— Даром такого не получишь, Рико, но, по мне, Фрэнсис Малоуни не относится к разряду парней, способных завоевать преданность. У него есть связи?

— В каком-то смысле, — подмигнул Рико. — Он в Санитарной комиссии округа. Работу такого рода никогда не получишь, если нет связей с политической машиной. И скажу тебе, малыш, наш Фрэнсис имеет эти связи. Вот почему он может щелкнуть пальцами и получить нужную тебе лицензию. При такой должности каждый чем-то обязан Малоуни. Черт, Мо, у этого парня связи в муниципалитете Нью-Йорка.

— Да пошел ты на фиг, — проворчал я.

— Послушай меня. Фрэнсис Малоуни — самый лучший специалист по увеличению фондов руководства округа. Часть зарплаты каждого рабочего в округе поступает в партийные сейфы. Каждый поставщик, имеющий дело с муниципальными властями, ухитряется найти родственников, чтобы через них жертвовать деньги. В этом округе не найдется политика-демократа, который не был бы хоть чем-то обязан за свой пост этому бессердечному кретину. Поверь мне, Мо, он может выполнить свои обещания.

— Кто ему покровительствует в муниципалитете? — Я хотел знать.

— Джо Донохью, главный советник по делам полиции. Они с Малоуни вместе служили.

— Малоуни служил в полиции?

— Несколько лет, — ответил Рико, — но попал в передрягу, и ему указали на дверь.

— А что он сделал?

— Кто знает, это было еще до создания комиссии Кноппа. — Рико нахмурился. — Во всяком случае, Малоуни никогда не распространяется на эту тему. Знаешь, мы не такие уж близкие родственники.

Мы возвращались в кафе «У Молли» в полном молчании. Я не поблагодарил его, да он, думаю, и не ждал этого от меня. Мы обнялись и обменялись неопределенными обещаниями об обеде в следующем месяце. Но когда я подошел к своей машине, он окликнул меня, сказав, что сам уладил бы дела с Малоуни, если бы я не захотел поработать. Я сказал ему, что будет видно, сначала войду в курс дела, а потом дам знать. Он пожал плечами, как делал это всегда, получая ответ, который ему не нравился. Если честно, мне и самому он не нравился.

Район Трайбека хранил атмосферу старого Нью-Йорка — булыжные мостовые, огромные выбоины, заброшенные здания старых фабрик. Недвижимость в этом районе входила в моду. Здесь имелось множество «лофтов» — свободных помещений в старых фабриках, готовых принять перебиравшихся из Сохо художников, танцоров и владельцев галерей, за которыми следовала богема в роскошных автомобилях.

Бар «У Пути» находился на углу Гудзон-стрит. Пол из плитки, как в уборных многоквартирных домов, был покрыт черным налетом, как ногти моего автомеханика. Потерявшие былое великолепие кабинки и стойка растрескались и облезли, их не касалась ни тряпка, ни полироль со времен казни Розенбергов. «У Пути» было заведением такого рода, где посетителям не возбранялось выдалбливать ключами свои инициалы на столах. Старые поэты приходили сюда умирать. Это было не то заведение, которое обычно посещают полицейские, но я знал бар «У Пути».

«У Пути» мог гордиться двумя вещами: лучшим в городе музыкальным автоматом и темным бочковым пивом «Бекс». Одна моя подружка, актриса по имени Сьюзи, однажды притащила меня сюда после кино. Я думал, что она возбуждается от мысли, что я полицейский, но когда я появился у нее дома без мундира, это разрушило ее интерес ко мне. В баре «У Пути», в окружении толпы ее так называемых друзей, Сьюзи попыталась вовлечь меня в «полицейский» разговор. Ну ладно, покажи нам свою пушку. Можно ее потрогать? А как пахнет труп? Сами знаете, всякая такая фигня. Я не любил находиться в центре внимания и больше интересовался музыкальным автоматом. Я думаю, Сьюзи вернулась домой с художником-фотореалистом, помощником официанта.

Я не заглядывал сюда несколько месяцев, но, кроме бармена, здесь ничего не изменилось. Почему-то мне трудно было примирить толпу неучей из студенческого самоуправления пригородного колледжа на Лонг-Айленде с баром «У Пути». Из всех пятисот баров в пяти районах Нью-Йорка и на Лонг-Айленде бар «У Пути» казался самым неподходящим местом для благотворительного вечера в пользу колледжа. Бармен Джек, красивый мужчина с желтушным цветом лица, драматург из Огайо, был со мной согласен.

— Эти оболтусы выглядели здесь как белые вороны. Они были такие немодные, приятель, что в этом даже был свой стиль.

Я не очень хорошо его понял, но не показал вида. Он рассказал, что работал той ночью, когда исчез Патрик Малоуни. Они наняли барменов на вечер, но он все-таки пришел, чтобы помочь — на случай, если те не сумеют смешать джин-фиц или «Том Коллинз».^[5] Но все обошлось вполне гладко, продолжал он, в основном все пили пиво или белое вино с газировкой. В каждом произнесенном им слове сквозил такой снобизм, что я еле удержался, чтобы не огреть его палкой. Я спросил, как вышло, что вечер устроили в этом баре.

— Спросите у босса, — пожал плечами Джек и указал на дверь в глубине бара. — Проходите, я его предупрежу.

Круглый маленький человечек сидел за металлическим столом в кабинете, который был всего раза в два просторнее гроба, и курил сигарету, тыкая пальцем в кнопки арифмометра.

— Ну-у-с, — произнес он, не поднимая головы.

Я показал муляж моего полицейского жетона, который изготовил перед уходом с работы. Он взглянул на него и покачал головой.

— Ну и что, у меня есть такой же. — Он вытащил его и показал мне. — Вы здесь по поводу паренька Малоуни?

Я кивнул. Он назвал свое имя — Пит Парсон, протянул мне руку и предложил сесть, что я и сделал. Он тоже получил травму на работе, сломал плечо.

— Попал между разозленным мужем, его женой и луисвилльским бейсболистом, слишком сильно ударившим по мячу.

Он сказал, что уже потерял счет, со сколькими полицейскими, бывшими полицейскими, частными детективами и добровольцами он беседовал с той ночи, когда пропал этот юноша. Но поскольку я кажусь ему хорошим парнем, он все мне расскажет и разрешит отнять время у бармена. Все было в точности так, как писали в газетах: никто не слышал и не видел ничего необычного. Я сказал, что необычно лишь то, что это заведение принадлежит бывшему полицейскому, и то, что «У Пути» выбрали для проведения благотворительной акции.

— Я босс, а не владелец, — ответил Пит. — Моя доля всего около десяти процентов. Большая часть принадлежит двум бывшим хиппи, которые раньше жили по соседству со мной. Они подумали, что, взяв в дело бывшего полицейского, смогут устранить некоторые трудности, ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Я знал, что именно он имел в виду. В списке приоритетов нью-йоркской полиции вызовы из-за пьяных драк стоят следом за вызовами из-за кошки, застрявшей на дереве, и перед жалобами на фальшивое исполнение оперных арий. Если такой вызов делает бывший полицейский, его значение подскакивает на несколько пунктов. Иметь кассиром и инкассатором вооруженного полицейского очень выгодно для заведения. К тому же это лишает вороватых сотрудников желания поучаствовать в прибылях. А когда алчные городские инспекторы, развозчики и прочие поставщики вынюхивают по соседству, для полицейских имеются традиционные скидки.

— С исчезновения этого чертова парнишки Малоуни, — Парсон оживился, — возникло множество неприятностей, и мне не удается их уладить. Я получил извещение о встрече в следующем месяце с чертовым налоговым аудитором штата, а Отдел лицензий на торговлю спиртным дышит мне в затылок. Как я жалею, что разрешил ему устроить эту проклятую вечеринку здесь.

— Ему?..

— Ну да, ему, этому чертову Патрику Малоуни. Это он заказал вечеринку. Он пришел ко мне, предложил полторы тысячи в качестве залога и оставил заказ на вечер понедельника в декабре, а я клюнул. Здесь ведь не Кливленд, где каждый понедельник собирается толпа футбольных болельщиков. Единственный персонал, которому я должен был заплатить, это…

— …Джек. — Я поднял вверх палец. — Он сказал мне. Но почему Патрик Малоуни выбрал «У Пути»?

— А черт его знает! Нет, я понимаю, что вы хотите спросить: никто из персонала не видел его до того вечера. Он не был завсегдатаем, насколько я могу судить. Теперь я желал бы, чтобы он выбрал какой-нибудь другой бар, не мой.

Вежливо посочувствовав, я выразил надежду, что с инспекторами все обойдется. Он не был столь оптимистичен, да и я глубине души сомневался. Очевидно, Фрэнсис Малоуни поговорил со своими друзьями и теперь собирался наказать «У Пути» за исчезновение сына. Мне нетрудно было поверить, что за отсутствием настоящего виновного Малоуни-старший готов наброситься на любую подвернувшуюся под руку жертву.

Поднявшись снова наверх, я немного поговорил с желтушным Джеком. Я задал ему те же вопросы, какие задавали все остальные, расследовавшие это дело, он отвечал с привычной скукой, как прихожане в церкви говорят «аминь». Одно его признание показалось мне интересным, но практически бесполезным. Джек сказал, что не смог припомнить никого в тот вечер в баре, кто был бы похож на фото Малоуни-младшего. Я не остался обсудить с ним эту деталь. В свидетелях присутствия на вечеринке Патрика Малоуни не было недостатка. Хотя Джек, по-видимому, не принадлежал к разряду людей, утверждающих, что видел призрак Иисуса в своем зеркале в ванной, я понял, что он любил баловаться наркотой.

Покинув «У Пути», я чувствовал себя как в колледже на семинаре по статистике: на обратном пути я понимал еще меньше, чем по дороге туда, но вины Джека или Пита Парсона в этом не было. Мой первый шаг был ошибочным. Теперь я это понял. Я был охотничьей собакой, которую не натаскали на дичь. Моя профессиональная подготовка была крайне скудной. Я не надеялся найти шерстинки от ковра или брызги крови. Я ничего не нашел в баре «У Пути», на что бы уже не наткнулись до меня более опытные сыщики. Наверно, именно поэтому они далеко не продвинулись. Я подумал, что опыт иногда только мешает. Даже если это неверно, звучит хорошо.

Я обнаружил, что разглядываю фото Патрика Малоуни, приклеенное к почтовому ящику рядом со стоянкой моей машины. «Видели ли вы этого человека?» Этот вопрос был напечатан жирным шрифтом. Меня вдруг поразила мысль, что я тоже его не видел. Я вдруг вспомнил, как на лекции «Введение в историю искусств» нам показывали слайд с картиной Магритта — что-то мне все время колледж в голову лезет! Странно, как иногда работает голова у человека… Так вот, на картине была изображена курительная трубка и написано: «Сесi n'est pas une pipe». Я уверен, это переводится с французского как «Это не трубка». Суть в том, что это не сама трубка. Это рисунок трубки. А плакат, на который я смотрел, не был Патриком Малоуни. Что я знал о Малоуни? Ничего. Только то, что он был незаметным студентом университета Хофстра. Несмотря на расклеенные повсюду фотографии, не уверен, что узнал бы его, столкнувшись нос к носу, разве что на нем был бы черный смокинг и он бы так же очаровательно улыбался.

Если оставить в стороне личный интерес, я не совсем понимал, зачем ищу его. Марина Консеко — совсем другое дело, невинная девчушка, затерянная в адских закоулках Бруклина. А кто для меня Патрик Малоуни? Зернистый фотопортрет. Господи, да я о его отце знаю больше, чем о нем самом.

Я сел в машину и стал размышлять о Фрэнсисе Малоуни, о том, почему он ничего не сообщил о характере своего сына. Накануне, в кафе «У Молли», я обратил внимание на некоторые странности поведения Малоуни-старшего, но не смог разобраться, в чем тут дело. Только сейчас я понял, что меня зацепила подчеркнутая холодность, похожая на злую отстраненность. Он ни разу не назвал Патрика «мой сын». Только «этот мальчик», но не «мой мальчик». Это было не его горе, а горе его жены. Отсутствие слова «любовь» бросалось в глаза.

Когда я подъехал к скоростному шоссе, мое больное колено пульсацией предсказало снег. Желтое такси подрезало меня, чуть не сорвав правое крыло в качестве сувенира. Мы обменялись с шофером такси неприличным жестом. Он опустил оконное стекло и справился о моем душевном здоровье: «Ты с ума спятил или как?» Я показал ему жетон. Это произвело на него гораздо большее впечатление, чем на Пита Парсона, и он покатил дальше. Но еще долго его вопрос звучал в моей памяти.

Мое колено предсказывает погоду гораздо лучше, чем телеведущий-метеоролог. Снова пошел сильный снег.

Я просыпался и засыпал несколько раз, после того как принял болеутоляющее средство. Окончательно проснувшись, я пил кофе и наблюдал за падающим за окном снегом на фоне ночного неба. В обычное время я бы не стал так отчаянно бороться со сном, но я оставил Рико сообщение и хотел бы быть бодрым, когда он позвонит.

Не могу сказать, что заставило меня передумать. Мое посещение «У Пути» было как пощечина, позволило лучше разобраться в самом себе. Услышав о трудностях Пита Парсона с налоговым управлением штата и комиссией по лицензиям, я понял, что не хочу, чтобы мечта Арона зависела от милости Фрэнсиса Малоуни. Когда-нибудь у нас будет винный магазин — с помощью или без этого маленького ублюдка. В одном я был уверен: чем больше я размышлял о Фрэнсисе Малоуни, тем меньше хотел знать о его сыне. Я еврей и наделен способностью предвидеть беду: именно ее я сейчас и предчувствовал. Я подумал, что лучше нам обоим держаться подальше, пусть Патрик Малоуни останется для меня фотографией на столбе. Зазвонил телефон.

— Рико! — заорал я в трубку.

— Мозес? — Только моя сестра Мириам звала меня полным именем. — Мне надо… мне надо поговорить, — всхлипнула она.

— Что случилось, детка? Ты здорова? Что-нибудь с Ронни?

— Пожалуйста, заткнись! — Значит, все не так плохо. — Я здорова. Только немного расстроена.

— Ты скучаешь по маме и папе? Эта погода всегда наводит на меня…

— Ты ждешь звонка?

— Это может подождать. Итак…

— Я не знаю, смогу ли я это сделать, — прошептала она.

— Что сделать? И почему ты…

— Ронни спит. Я не хочу его будить. Он провел в клинике тридцать шесть часов.

— Понятно, поэтому ты говоришь шепотом, — сказал я. — Но чего ты не можешь сделать?

— Я не знаю, выйдет ли из меня жена доктора. Я не могу этого вынести, Мо.

— Его дежурства убивают тебя, я понимаю, но он ведь почти закончил интернатуру. Вы уже у цели, малышка.

Она снова принялась плакать.

— Дело не в дежурствах. Конечно, мне тяжело, но это не главное. Знаешь, иногда он приходит домой и рассказывает мне…

— Что рассказывает?

Должно быть, Ронни полностью отключился, потому что Мириам плакала навзрыд так громко, словно сидела рядом со мной. Я не стал повторять вопроса и не попытался ее успокоить.

— Он работает в «скорой помощи», — выдохнула она перед новой водной рыданий.

Ох уж эта мне «скорая помощь»! Все ясно. Патрульные полицейские хорошо знают, что это такое. По большей части врачи флиртуют с медсестрами, но виноваты не феромоны, они защищаются против атмосферы этого места. Работать в «скорой помощи» — все равно что оперировать в центре урагана, где кровь и отчаяние пожирают весь кислород. Штатские всегда считают, что самая трудная часть работы связана с трупами. Однако через некоторое время — по крайней мере так было со мной — к трупам привыкаешь. Можно привыкнуть к трупам, но не к «скорой помощи».

Мириам рассказала, что полиция нашла голого маленького мальчика на снегу. Снег был красный от крови. Из-за состояния младенца и плохой погоды полицейские не стали ждать машину «скорой помощи», а быстро повезли его в клинику. Ронни и другие доктора старались спасти ребенка, но их усилия оказались напрасны. Пульса не было. Череп и лицо смяты, позвоночник сломан, кости раздроблены. Одна нога сломана, желудок заполнен кровью. Когда полицейские спросили Ронни, что, по его мнению, произошло с мальчиком, он сказал, что того, по-видимому, выбросили из окна. Полицейские убрались. Ронни не понял почему, решив, что у них много бумажной работы.

Я-то понял, но позволил Мириам дорассказать.

— Примерно через час, — она снова с трудом справлялась со слезами, — те же самые полицейские привели мужчину со сломанной челюстью. Подарок от полицейских, — сказала она. — Это был отец ребенка. Как сказал Ронни, парень сам был еще ребенком. По словам полицейских, отец признался, что выбросил ребенка из окна. Он слишком много плакал. Он просто сказал, что младенец чертовски кричал.

Я открыл было рот, чтобы вставить слово, но она меня перебила. Внезапно ее тон стал злобным и холодным:

— Когда Ронни обрабатывал отца, он вдруг понял, что узнал его. Он спросил у полицейских фамилию, и оказалось, что он помогал матери при родах.

— Что сделал Ронни?

— Что он мог сделать? — Голос Мириам снова задрожал. — Он помог поставить на место его челюсть. Он же не полицейский. Он не такой, как ты. Когда он пришел домой и заперся в ванной, то все время плакал. Я до сих пор чувствую запах рвоты. Я никогда раньше не видела, чтобы он плакал. А ты иногда плачешь, Мозес?

Вместо ответа я промолчал. Она не могла больше сдерживаться. В паузах между рыданиями она задала мне кучу вопросов о Боге и человеке, на которые у меня не было ответов. Я слышал эти вопросы тысячу раз, крепкие полицейские перестают задавать их себе в самом начале службы. Вы очень рано узнаете, что жестокость — единственная вещь во Вселенной, которая с успехом бросает вызов закону сохранения вещества. У жестокости — неисчерпаемый ресурс. Бывали дни на работе, когда я удивлялся, почему с неба не падают плачущие младенцы

Мириам плакала. Не думаю, что я говорил что-то осмысленное. К тому времени, как мы закончили разговор, я почти уснул, и когда телефонный звонок снова привел меня в сознание, я не знал, сколько времени прошло.

— Что? — прорычал я.

— Эй, — сказал Рико, — ты мне звонил. В чем дело? Моя жена передала мне, что у тебя важное дело.

Я колебался. Я знал, что следовало сказать, но слова застряли в горле. В кино режиссер дал бы «обратный кадр»: вот я сплю в кресле, голова безвольно качается из стороны в сторону. Мое лицо уходит в тень. Я сплю. Мне снится сон. Плачущие младенцы падают с ночного неба. Я срываюсь и бегу, пытаясь поймать каждого из них. Идет дождь. Цемент скользкий. Вначале я их спасал, но чем дальше, тем больше их падало. Мои ноги разъезжались. Некоторые из них стали падать на мостовую, их черепа раскалывались о бетон. Вскоре дождь из младенцев прекратился. А снег продолжал идти. Я опустился на колени рядом с одним из трупиков, перевернул его лицом кверху, и на меня, улыбаясь, посмотрел Патрик Малоуни. Я стал бегать от трупа к трупу. У всех было его лицо.

Но жизнь не кино. Спросите у моего зятя Ронни. Мне не снился сон, по крайней мере насколько я помню.

— Земля вызывает Мо, Земля вызывает Мо, — бубнил Рико.

— Я слушаю.

— Так чего ты хочешь?

— Можешь сказать мне фамилию детектива из Отдела розыска пропавших?

— Майк Салливэн, — немедленно ответил Рико.

— Уверен, что его зовут Салли.

— Что тебе сказать? Ты ведь знаешь, какие они, эти ирландцы: великие пьяницы, великие мыслители, великие писатели и великие драчуны.

— И гадкие прозвища,^[6] — засмеялся я. — Я тебе расскажу, до чего докопался.

Это был не сон, но Мириам таки выбила меня из колеи.

Внутриведомственная свалка — это продукт естественной эволюции любой огромной бюрократической системы. Это одно из средств, с помощью которого бюрократия защищает себя от испытующего взгляда извне. Безопаснее проглотить свои ошибки, чем сознаться в них. Растет чудовище — увеличивается и его свалка. Это в полной мере относится и к нью-йоркской полиции. 30 000 или около того мужчин и женщин из Нью-йоркского полицейского управления из кожи вон лезут, чтобы быть на хорошем счету. По крайней мере, в самом начале многие из них стремятся схватить за ворот каждого злодея, отловить каждую дворняжку, которая попадется под руку. Но, конечно, не все.

Некоторые ленивы от природы. Для них служба — это пятьдесят две зарплаты в год, медицинская страховка и хорошая пенсия. Они начинают обратный отсчет двадцатилетнего стажа с той минуты, как приступают к работе. Встречаются полицейские, которые делают успехи в работе, бывают неспособные, есть и психи. Некоторые полицейские получают в конце концов назначение в отделы, более известные как «группа резиновых пистолетов». У них есть значки, но они больше не используют оружие. Некоторые работают в архиве или на складе вещдоков.

Кое-кто находит свою нишу в офисах и в отделах, где делают «повседневную» полицейскую работу, но при ней риск бывает минимальным. Каждый знает — или утверждает, что знает, — что в Отделе собственной безопасности осведомителями работают ленивые, трусливые полицейские, те, кто боится улицы или не любит вести дела. В своей совсем не звездной карьере я старался не попадаться им на пути. Возможно, в Отделе служебных расследований есть хорошие полицейские, но сам род их деятельности уж больно противный. Другим известным отстойником является Отдел розыска пропавших. Я хочу сказать, что реальной работы там, по существу, нет.

— Вы Салли? — спросил я, наклонившись над его рабочим столом.

— Чего ты хочешь, Ахав?

— Эй, это здорово. У вас, парней из Отдела розыска пропавших, остается масса времени, чтобы читать классику. Белый кит испытывает меня… — Я попытался изобразить Грегори Пэка.

— Рико предупредил, что вы из умников.

Я почувствовал, что краснею.

— Ха, он звонил вам?

— Иначе я не стал бы с вами разговаривать, — ответил Салли. — Меня уже тошнит от всего этого шума и пыли, скоро просто вырвет. Я подробно рассказывал, что знаю, примерно пятидесяти парням. Напрасная трата времени.

Я промолчал. По размеру его брюха можно было сказать, что свободное время он тратит на поедание пончиков. Он отбарабанил все, что ему было известно, как вызубренный урок, потом передал мне папку с делом и кивнул на незанятый стол.

В папке содержалась бесполезная информация, только в большем количестве и более подробная. Там не было ничего, что указывало бы на добровольное исчезновение Патрика, но и ничего, что свидетельствовало бы о том, что он стал жертвой преступления. Я старательно переписал имена, адреса и номера телефонов всех, кто дал показания полицейским. В деле содержался отчет об инциденте. В принципе такие отчеты полагалось заполнять лишь в случае пропажи малолетних. Иногда их, правда, заполняли, чтобы отделаться от обезумевших от горя родственников. Прошло почти два месяца со времени исчезновения, но я не назвал бы Фрэнсиса Малоуни «обезумевшим от горя». Тем не менее, учитывая его личное «обаяние» и связи в мэрии, зарегистрированный отчет об инциденте не вызывал удивления

Я отдал дело Салли, поблагодарив его. Он долго жал мне руку с отсутствующим видом, и только попытка выдернуть ее вывела детектива из транса.

— Послушайте, — сказал он, взглянув на часы и убедившись, что никто не подслушивает, — почему бы нам не встретиться за ланчем, здесь, за углом, в «Бларни Стоун», около двух?

В обычное время я бы счел это попыткой получить халявный ланч в обмен на сотрудничество. Хотя общение с Салли казалось мне бессмысленным, я почувствовал, что его интересуют не только деньги. Нет, он хотел что-то со мной обсудить, и это не имело отношения к «Моби Дику».

— Хорошо, — согласился я. — В два.

Я пробежал указательным пальцем по клавиатуре из черных кнопок. Всегда найдется хотя бы один слабоумный среди всех жильцов дома, который откроет вам дверь в подъезд, ничего не спрашивая. Учитывая пристрастие манхэттенцев к еде на дому, это гарантирует почти беспрепятственное проникновение в любой дом без привратника в городе. По всей видимости, кто-то с нетерпением ждал свою хрустящую утку с соевым соусом, а может, именно в этом доме жили в основном слабоумные. Я услышал жужжание домофона, уже войдя в лифт.

Роберт Клингман был одним из соседей Патрика Малоуни по общежитию. Его не было на вечеринке в баре «У Пути» 7 декабря, но он был единственным студентом, который говорил с полицейскими и жил в Манхэттене. Стоя перед дверью в квартиру 5С и не зная, откроют мне или нет, я подумал, что должен был позвонить заранее. Однако я должен был убить время до встречи с Салли, и поскольку никто не жаждал пускаться в воспоминания о своей причастности к делу, я подумал, что элемент внезапности мог сработать в мою пользу.

Я почувствовал, что за мной наблюдают, и поднес жетон к глазку. И тут, совсем как в кино, звякнула цепочка, щелкнул замок, и отодвинулась щеколда. Дверь открылась внутрь, и я представился красивой пятидесятилетней женщине. Мать Клингмана оказалась соломенной блондинкой с озорными зелеными глазами и слишком сильно накрашенным лицом. К тому времени, как я ступил на лохматый ковер цвета авокадо, Перл Клингман уже рассказала мне, что она разведена с отцом Роберта.

Большая часть ковра была накрыта огромным листом бумаги. На нем было напечатано переплетение помеченных цифрами следов ног со стрелками, указывающими направление. Приятный мужской голос в глубине комнаты старался перекрыть ужасающую песню группы «КС и Саншайн бэнд».

— Потанцуем хасл? — Она принялась кокетничать со мной и вдруг заметила мою тросточку. — Нет, думаю, не потанцуем…

— Как-нибудь в другой раз.

Она вытащила кассету из стереопроигрывателя и принесла кофе, не спросив, что оперативник делает с тросточкой. Я отплатил ей любезностью и не стал сообщать, что я больше не полицейский, не на дежурстве и вообще гражданское лицо.

— Значит, вы оставили фамилию мужа, — спросил я, переводя разговор в нужное русло.

— Я ненавижу моего «экс», но свою девичью фамилию ненавижу еще больше. Конечно, Перл Клингман не бог весть что, — если вы понимаете, что я имею в виду, — но не сравнить с Перл Фейгенбаум.

Я был вынужден согласиться.

Она продолжала:

— Мой Бобби и фамилия — вот все хорошее, что я получила от этого ублюдка, своего бывшего мужа.

Она дала мне замечательный повод перейти к вопросам об исчезнувшем приятеле сына, который был его соседом по общежитию. К моему огорчению, этот ловкий маневр не дал полезных ответов. Бобби никогда не рассказывал о Патрике, сказала она. Ей кажется, что все другие соседи Бобби по комнате бывали у них дома, обедали, но она не припомнит, был ли среди них Патрик. Она сожалеет, что не может быть полезной, обещала дать мой телефон сыну, когда он позвонит.

— Мир не слишком приятное место, — произнесла Перл с неожиданной серьезностью, провожая меня к двери. — Мы лжем нашим детям и себе самим о честности в спорте и правосудии. Но все это просто ерунда. Мы постоянно притворяемся и обманываем. Правильнее было бы смириться с действительностью и перестать притворяться.

Я удивился: откуда такой циничный взгляд на жизнь?

— Вы думаете, это цинизм? — В ее голосе было удивление. — Все ведь так и есть. Неужели не понимаете?

— По-видимому, не понимаю.

Она снова пригласила меня поучаствовать в семинаре: это поможет мне понять. На сем мы распрощались, я поблагодарил ее, пожал руку. Идя к лифту, я вновь услышал серенаду в исполнении «КС и Саншайн бэнд». СТЭ, диско и лохматый ковер — я почти затосковал по «Фредди и Мечтателям».

Отыскать Салли оказалось не так-то просто. Он выбрал угловой двухместный столик в самом темном закоулке «Бларни Стоун» и трудился над половиной жареного цыпленка, запивая его бутылкой «Будвайзера». Прихрамывая, я подошел к его столику. Горошек и морковь на его тарелке, похоже, тушили в отбеливателе. Несчастный цыпленок выглядел не лучше. Во всяком случае, аппетита они не пробуждали. Я попросил официантку принести мне скотч.

Ответив на приветствие кивком, Салли подвинул ко мне цветную фотографию. Это был групповой снимок: четверо мужчин и две женщины, все в возрасте около двадцати лет, на всех желто-голубые цвета «Летучего голландца» университета Хофстра. Ни одно из лиц я не узнал с первого взгляда и подумал, что это друзья Малоуни.

— И что…

— Второй парень слева, — с полным ртом произнес Салли.

— Черт побери! — вырвалось у меня как раз в тот момент, когда официантка поставила передо мной стакан с виски.

— Эй, я принесла заказ так быстро, как..

— Нет, нет, нет. Прошу прощения, я это не вам, — извинился я и дал ей чаевые, превышающие стоимость заказанной выпивки.

Салли улыбнулся:

— У меня была точно такая же реакция, когда я в первый раз это увидел.

— Это Патрик Малоуни?

— Он самый, — подтвердил Салли. — Не слишком похож на фотографию на плакате, на которую смотрит весь остальной Нью-Йорк, не так ли?

Теперь, внимательно вглядевшись, я узнал Малоуни, но его волосы были коротко острижены, как в лагере для новобранцев. В левом ухе висела серебряная серьга в виде крестика, а на правом предплечье была видна татуировка — я не смог разобрать, что на ней изображено. Усов не было, и он выглядел тоньше, чем на плакате. Его очаровательная улыбка тоже присутствовала, но было нечто странное в выражении глаз. Казалось, он смотрит на что-то, остающееся вне кадра. Я бы не назвал его безжизненным, утомленным. Не знаю. Фотография была недостаточно четкой, чтобы разглядеть татуировку, а уж пытаться понять выражение глаз и подавно не стоило.

— Когда это снимали? — спросил я.

— В сентябре семьдесят седьмого, на пикнике студенческого самоуправления в парке Эйзенхауэра на Острове.

— До или после снимка на плака…

— После, — ответил он, допивая, — на несколько лет позже. Та фотография на плакате сделана во время школьного бала.

Я одним глотком допил свой скотч и помахал рукой официантке, чтобы она принесла еще.

— Итак…

— Совершенно верно, — опередил меня Салли. — По всему городу развешан миллион чертовых плакатов «Разыскивается!», и ни на одном из них Патрик не похож на парня, которого мы разыскиваем. Вы спросите меня почему. И я отвечу вам — не знаю.

— Как вы это достали? — спросил я, махнув фотографией в его сторону.

— Нашел на своем столе на прошлой неделе. Тот, кто положил, пожелал остаться неизвестным. Отпечатков пальцев нет. Нет записки о выкупе. Никто не позвонил. Я подумал, наконец-то намек, вроде маленькой трещинки во льду. Мы тихо-мирно пригласили родителей. Мы не хотели давать им напрасной надежды. Поэтому я показал снимок старику, а он набросился на меня: Где я взял эту фотографию? Лучше мне ее не использовать. Я должен делать свою работу и найти мальчика. Я ленивый дурак, такой же, как все болваны в Отделе розыска пропавших. Он отнимет у меня жетон. И так далее, и тому подобное…

— Ну и?..

— Ну и… — Салли улыбнулся, чокнулся очередной бутылкой с моим стаканом, — пошел он к черту! Он сам принес нам это дело. Я буду над ним работать как умею, верно?

— Верно.

— Неверно. — Он покачал головой. — Совершенно неверно. Меня вызвали в кабинет начальника и не велели пользоваться этим снимком, не беспокоить родственников и не предпринимать никаких шагов, не согласовав с ним.

— Полицейское начальство?

— Кто же еще? Мой начальник общается со мной, только если ему прикажут, то есть если кто-то скажет ему, что именно он должен сделать.

— Вспомни Исаака Ньютона — дерьмо течет в одном направлении и не снизу вверх.

— Итак, у папаши Малоуни имеются связи, да? — спросил он.

— Джо Донохью.

— Помощник мэ…

— Он самый.

— Фрэнсис Малоуни, ничтожный подонок. — Салли не мог поверить. — Трудно себе представить, что он так высоко летает.

— Согласен, но это так.

Я допил свой скотч, он — доел цыпленка и покончил с пивом. Мы молчали: каждый ждал, что два главных вопроса задаст другой. Если семейство Малоуни взялось организовать всех этих добровольцев в городе и вокруг него, нанять сыщиков и обеспечить поддержку могущественных союзников, почему они сознательно дали для плаката такую старую фотографию своего сына? А когда этот факт обнаружился, почему они так стараются, чтобы последнее фото увидело как можно меньше людей?

Моя третья порция скотча сделала это за нас.

— Почему?

— Слишком много почему. И слишком много ответов. Выбирайте на любой вкус. Но я не дурак. — Салли наклонился над столом и зашептал: — Мальчишка сбежал. Отец это знает. Весь фарс — для жены.

Слишком много суеты, подумал я, хотя мнение детектива Салливэна может оказаться полезным. Говорят, гениальность Эйнштейна проявлялась в том, что он мог свести сложное явление к простой элегантной формуле. Я видел об этом передачу на 13-м канале. Но семейная динамика не термодинамика, а Салли не Эйнштейн. Здесь должно быть что-то большее, чем фарс для жены, обязательно.

Но я промолчал.

Район Бруклина Флэтлендс — не из тех, что снимают на открытки для туристов из Кеноши.^[7] Однако если в поисках нирваны вы пустились бы в паломничество по автомобильным свалкам, это оказалось бы то, что надо. Люди, которые воруют машины, тащат их во Флэтлендс, чтобы разобрать на запчасти либо в подходящий момент отправить по воде за океан. Следовательно, эти места непреодолимо влекут к себе полицейских, особенно из спецподразделения по угонам.

Увидев меня, Рико удивился, но радости в этом удивлении я не заметил. По всей видимости, на улицах действует очень активная мафия, которая ворует автомобили и разбирает их на части для продажи. Неужели я не мог придумать ничего лучше, чем постучаться в заднюю дверь их фургона, откуда они ведут наблюдение? Я ответил, что поглупел от трех скотчей и потерял время из-за закадычного приятеля. Он извинился и сказал полицейским в фургоне, что наверняка успеет вернуться до того, как что-нибудь случится.

Чтобы выпить кофе, закусочная «Радуга», притулившаяся на перекрестке улиц Флэтленд и Ралф, была ничем не хуже любого другого заведения. Рико со смехом сказал, что местные мафиози, которые промышляют продажей запчастей от краденых автомобилей, часто пьют кофе в этой закусочной. Я не засмеялся. Мне не показались забавными его слова, что у него с утра замерзли сопли на усах.

— Мы встретились с Салли за ланчем, — сказал я. — Он показал мне снимок

— Ну, и что дальше?

— На нем был Патрик Малоуни.

Рико сразу сделался серьезным.

— И ты вытащил меня из фургона только для того, чтобы сообщить это?

— На этом снимке он не похож на себя на плакате.

— Господи, Мо! Кто похож на себя на фотографиях? Давно ты заглядывал в свое личное дело? Возможно, там ты похож на Уолфмана Джека.

— Значит, ты действительно ничего не знал?

— О чем? — Он терял терпение.

Я объяснил ему разницу и обратил его внимание на то, что Малоуни отказался публиковать последнее по времени фото. Еще я сказал, что нахожу весьма подозрительным молчание Рико по этому поводу.

— Для меня это новость, — сказал он, прижав руку к груди. — Ты думаешь, я знаю, как на самом деле выглядит этот парнишка? По-моему, я встречал его всего один раз, на моей свадьбе. Ты тоже там был, помнишь, как он выглядит?

— Ладно, я понял.

— Малоуни и моя жена не такие уж близкие родственницы. Ко мне обратился Малоуни-старший. До того вечера, как мы у них были и я рассказал Анджеле о тебе и той девчушке, нас не приглашали.

Я извинился перед Рико. Он кивнул. Возвращаясь из закусочной на стоянку и неся кофе напарникам, Рико напомнил мне кое-что.

— Ты помнишь любимую шутку парней, которые работают в Отделе убийств? Иногда, когда к ним попадает дело, труп похож на тридцатилетнюю десятидолларовую проститутку с привычкой к героину и длинным, как разделительная желтая линия вдоль Оушн-паркуэй, списком приводов, и им приходится идти и разыскивать ее мать для опознания, знаешь, что она всегда говорит?

— Она была такой милой девочкой…

— Именно, Мо. Малоуни не первые родители, которые отказываются видеть свое дитя таким, каким его видит окружающий мир.

Рико оставил меня у машины, а его слова все еще звучали в моих ушах. За десять лет знакомства с ним это была самая мудрая мысль, которую он произнес. Я не мог отделаться от вопроса: чего не желали видеть Малоуни?

На сей раз, когда зазвонил телефон, я видел сон. Я открыл глаза, и сон испарился.

— Да, — пробормотал я, вглядываясь сонными глазами в красные цифры на моем радиобудильнике: 3:20.

— Это Салли… Детектив Саллив…

— Я узнал, — зевнул я. — Просто медленно соображаю после трех. Что случилось?

— У нас утопленник. Похоже, это может быть парень Малоуни. Служба спасения как раз сейчас вылавливает его.

— Где?

— Гоуэнус-канал, у нефтяных цистерн братьев Сирилло.

— Знаю это место, — сказал я. — Его видно с автострады.

— Оно самое. Слушайте, если поторопитесь, сможете попасть на место до того, как они его увезут.

Разговаривая, я натягивал брюки. Я не знал, зачем я делаю это. Я не был родственником и не мог участвовать в опознании. У меня не было лицензии детектива, а даже если бы и была, меня официально не нанимали.

— Эй, Салли, — удивился я, — зачем вы мне позвонили?

Он ответил, как истинный прагматик:

— Вы заплатили за мой ланч? Никто не раскошеливался больше чем на чертову чашку кофе.

Он повесил трубку. Меня его объяснение не удовлетворило. Начать с того, что я не поверил рассказу Салли о фотографии — неизвестно, кто оставил на столе, нашел дурака! Насколько я знал Рико, он наверняка предложил Салли долю в моем винном магазине. Если Рико не остановится, у нас с Ароном будет больше партнеров, чем у конторы «Беллсток и Блум».^[8] Если вы не поняли сравнения, посмотрите список продюсеров в ночной передаче «Кино за миллион долларов».

Доехал я быстро. Пробираясь к грязной воде Гоуэнус-канала, думал, что никогда не видел утопленников, по крайней мере настоящих. Конечно, когда я работал на Кони-Айленде, у нас было несколько утонувших, но они пробыли в воде недолго. Я слышал, что вода творит ужасные вещи с плотью. Наши ветераны всегда рассказывали истории о том, как чудовищно раздувает утопленников вода. Если у покойника был тугой ремень или цепочка на шее перед тем, как он попал в воду, его тело может оказаться ужасно обезображенным.

— Представь себе это следующим образом, — рассказал мне однажды на рождественской вечеринке отставной полицейский из Службы спасения. — Берешь надутый шарик, рисуешь на нем лицо и перетягиваешь резинкой в том месте, где должна быть шея. При этом кожа у них голубовато-белая, и скажу тебе, это не очень-то красиво.

Тот же парень рассказал мне байку об утопленнике, которого перетаскивали с территории одного участка на территорию другого, и так он пропутешествовал вдоль почти всей береговой линии Манхэттена. Он сказал, что его вытащили из воды только тогда, когда до высокого начальства дошли слухи о том, что полицейские делают ставки, за сколько времени утопленник совершит полный круг вокруг острова. Не то чтобы я до конца поверил в эту историю, но я работал в нью-йоркской полиции достаточно долго, чтобы просто от нее отмахнуться.

Я прошел мимо группы копов, не выставляя напоказ свой жетон, но, чтобы подойти ближе к воде, отыскал детектива, ведущего дело, объяснил насчет сломанного колена и сказал, что работаю на Малоуни. Это не произвело на него никакого впечатления, но он решил, что вреда не будет, если я взгляну на труп. Тело некоторое время находилось в воде, сказал он, но очевидных признаков преступления нет. Он не думает, что это тело Патрика Малоуни.

— Мужчина кавказского типа, мертвый, весь раздулся, — так он определил ситуацию. — Это Малоуни?

Когда мы подошли к мешку с телом, я почувствовал легкое головокружение, почти тошноту. Что-то я стал брезглив. Внезапно меня охватили сомнения. Частью мозга я понимал, что скучаю по своей работе больше, чем признаюсь себе. В глубине души я был разочарован тем, что, в отличие от Рико, никогда не получу шанс заработать золотой полицейский жетон, и даже тем, что в последний раз нахожусь на месте преступления здесь, на пронизывающем холоде, где воздух пропитан вонью мазута. С другой стороны, возбуждение и зависть к Рико вызвали у меня недовольство собой.

Детектив жестом попросил техников открыть мешок с телом. Когда они начали расстегивать молнию, накал противоречивых эмоций усилился. Если это Малоуни-младший, семья может начать привыкать к существованию без Патрика, а я вернусь к обычной жизни, какой бы она ни была. Те несколько дней, в которые я занимался делом Малоуни, обнажили печальную истину: я не готов к той жизни, которая ждет меня впереди. Я привык считать винный магазин мечтой Арона, хоть мы и объединили наши сбережения. Нет, я бы никогда не отступился, я просто не мог представить себя сидящим целыми днями за стойкой и обсуждающим сравнительные достоинства мерло и божоле.

Однако, несмотря на все переживания личного характера, я с удвоенной силой желал, чтобы это был не Патрик. По правде говоря, я испытывал жгучее любопытство. Чем жил Фрэнсис Малоуни? Какую правду о своем сыне скрывала от всего света его семья? Что случилось с Патриком Малоуни и почему? Если это его тело, на некоторые из вопросов можно будет получить ответы, но это произойдет помимо меня. Как ни абсурдно, я не был готов разделить разгадку участи Патрика Малоуни ни с полицейскими, ни с коронером.

— Это не он, — услышал я свои слова, произнесенные с нескрываемым облегчением.

— Как вы можете об этом судить? — с сомнением произнес детектив. — Он на человека-то не похож, так как же…

— Нет татуировки на правом предплечье.

Детектив вытащил бумажку из кармана и, водя по ней пальцем, старательно прочитал описание. Он показал мне бланк.

— Ничего не сказано об особых приметах, ничего о татуировке.

— Эй, — я поднял руки вверх, — я лицо неофициальное, так что выясните все с семьей.

По выражению лица я понял, что ему это не понравилось и он не намерен мое присутствие терпеть. Я поблагодарил его, повернулся и пошел прочь. На полпути к машине я заметил, что навстречу мне через толпу полицейских пробирается Фрэнсис Малоуни. Я схватил его за руку, чтобы остановить. Лицо его ничего не выражало.

Вначале он меня не узнал. В его маленьких ледяных глазках я прочел: «Кто ты, черт подери? Убери от меня свои лапы!» Но вот в глазах мелькнула искра узнавания, он выпятил нижнюю губу, слегка наклонив голову, как бы говоря: «Ну, ты меня поразил, жидовский ублюдок. Как ты узнал раньше меня?»

Но больше всего меня поразило выражение его лица, когда я сообщил ему новость:

— Это не Патрик.

На бесстрастном лице отразилась вся гамма противоречивых чувств: облегчение отчаянно боролось с чувством вины и разочарованием. Первое все же победило. Странно, но я не мог осуждать его за разочарование. Плохая новость всегда лучше неизвестности. Даже если у Малоуни с сыном были проблемы, которых я не понимал, недели жизни в неизвестности были адом для семьи.

— Почему вы так уверены? — спросил он.

Я прислонил свою трость к здоровой ноге, вытянул правую руку и пальцем левой указал на нее. Он прикинулся тупым:

— Что такое, Прейгер, азбука глухонемых?

— Нет татуировки. И я не видел серьги.

Это тоже произвело на него впечатление, он разозлился и, оттолкнув меня, прошел вперед. Как я узнал про татуировку? Что еще мне известно из того, что он хотел бы держать в секрете? Спроси он прямо, я бы ему не сказал. Чтобы выиграть в противоборстве с человеком, который привык быть хозяином положения и хранить опасные секреты, я должен был стеречь свои собственные, по крайней мере делать вид, что они у меня есть. На место, где только что стоял Малоуни, протиснулась черноволосая женщина в морском плаще. Около 30 лет, рост около 5 футов 6 дюймов. Приятные голубые глаза, треугольное лицо и слишком тонкие губы. Ее левая рука без обручального кольца слегка дрожала, пепел с сигареты падал на плащ. Во время нашего короткого разговора с Малоуни она стояла в нескольких шагах слева от него. Я смутно ощущал ее напряженное внимание, но у меня не было причин предполагать связь между ними. Она обратилась прямо ко мне:

— Вы уверены?..

Я не стал спрашивать в чем.

— Совершенно уверен, хотя…

Она не дала мне закончить, погладила мимолетным жестом по руке, поблагодарила улыбкой и побежала к воде. Что-то в этой улыбке зацепило меня, от прикосновения по руке словно ток пробежал.

Было 4:30, когда я вернулся к своей машине. Я решил, что поеду домой не сразу, и направился к Бруклинскому мосту. Купил по дороге кофе и бейгел, припарковал машину на Бруклин-Хейтс и нашел свободную скамейку на набережной. Хотя панорама Нижнего Манхэттена раскинулась передо мной во всей своей красе, похожая на колоду плохо перемешанных карт, я мог думать только об улыбке той женщины.

Если уж нью-йоркские «Джетс» и «Гиганты»^[9] могут играть в Нью-Джерси, а аэропорт Цинциннати^[10] находится в Кентукки, нью-хейвенскому хоспису Святой Марии сам бог велел располагаться в Хемдене. По крайней мере, это все еще штат Коннектикут. Хоспис, как и многие другие викторианские здания на Уитни-авеню, был изысканно украшен пряничными завитушками, полукруглыми верандами и узорчатой кровельной дранкой. Цветовая гамма — желтые, коричневые, темно-зеленые с желтоватым отливом тона — не вызывала у меня эстетического трепета, но, учитывая близость к озеру и пышному парку, я понимал, почему епархия выбрала это место для хосписа. Я поделился этой мыслью с регистраторшей.

— О, — ответила она, — нам действительно повезло! Богатый выпускник Йеля несколько лет назад завещал эту усадьбу церкви. Раньше мы располагались в Нью-Хейвен — между притоном наркоторговцев и заброшенным супермаркетом.

Это все объясняет, подумал я. Я пошел по коридору, чтобы найти сестру Маргарет, но регистраторша позвала меня:

— Вы мистер Прейгер?

Я почувствовал, как у меня оборвалось сердце.

— Он уже…

— Нет, мистер Брайсон еще не покинул нас, но… — Теперь она почти шептала.

— Значит, у него все в порядке.

— Ни у кого здесь не может быть все в порядке, мистер Прейгер!

— Простите. Я не то имел в виду.

— Я поняла, — кивнула она.

Я в этом не был уверен, но снова сказал, что хочу видеть сестру Маргарет, монахиню, которая звонила мне рано утром.

— Она у мистера Брайсона вместе с отцом Ицолино.

— Последнее причастие?

— Боюсь, что да. Но нам следует надеяться, мистер Прейгер.

Я едва сдержал усмешку.

— Может быть, — предположил я, — если бы мистер Брайсон знал, что я здесь, он бы продержался еще немного. Что, если я…

— Простите, но это невозможно. — Потирая подбородок, женщина размышляла, что делать. — Сестра! — Она помахала рукой женщине в синей рясе и простой косынке, скрывавшей подбородок и шею.

— Посмотрю, что смогу для вас сделать. — Монахиня взяла меня за руку. — Это займет несколько минут. За этой дверью — маленькая часовня, если хотите спокойно помолиться

— Спасибо, сестра, — улыбнулся я, — не хочу проявлять неуважение. Я еврей и…

— Он тоже был евреем, — сказала она, указывая на распятие. — Схожу посмотрю, смогу ли я найти сестру Маргарет.

Я спросил у регистраторши, откуда я могу позвонить по мобильному телефону, никого не побеспокоив. Вон там вестибюль, сказала она, сразу за часовней. Там мне будет удобно.

Пустой вестибюль выходил на красивую покатую лужайку, цветущий сад и озеро. Я набрал номер дочери. Ожидая соединения, я разглядывал часы на стене, проверяя по ним свои. Было 4:50, через четыре минуты исполнится ровно восемнадцать лет с момента Сариного рождения. Набор прозвонил уже тридцать раз, но Сара не отвечала, я подумал, что хоспис — слишком мрачное место, чтобы звонить отсюда дочери с поздравлениями. А может, и нет. Может, это прекрасное место для любого деяния…

Кто-то тронул меня сзади за плечо.

— Мистер Прейгер? — Женский голос позвал меня по имени.

Я отключил телефон и повернулся.

— Я Мо Прейгер.

— А я — сестра Маргарет, и я так рада вас видеть! — Она протянула мне руку. — Спасибо, что приехали.

— Я тоже, — промямлил я, — хочу сказать, я рад, что проделал этот путь. — Думаю, я не сумел скрыть удивление тем, что на монахине была голубая униформа медицинской сестры.

Она заметила мое смущение.

— Да, мистер Прейгер, у меня есть диплом медицинской сестры. Некоторые наши гости называют меня «М в квадрате» — медсестра и монахиня. Немного юмора в хосписе. Это необходимо, как и вера.

Сестра Маргарет была сложена как снежная баба с медными монетками-глазками и носом-кнопочкой. Даже сохраняя серьезное выражение лица, она излучала спокойствие, которое заполняло всю комнату. Я подумал, что эта женщина — бесценна в заведении, где большинство людей уже подошли и даже постучали в последнюю дверь.

— Как мистер Брайсон?

— Не очень хорошо. — Она нахмурилась. — Рак поразил большинство жизненно важных органов. И хотя он не хочет разделить со мной свою ношу, подозреваю, у него на душе есть нечто, чем он хочет поделиться с вами, прежде чем покинет нас. Полагаю, только это удерживает его в земном мире.

— Могу я пойти и взглянуть на него, сестра?

— К несчастью, он так страдал от боли, что мы вынуждены были загрузить его морфином. В данный момент он без сознания. Придет в себя через несколько часов, если…

— …вообще когда-нибудь придет в сознание, — закончил я за нее.

Она предложила мне что-нибудь съесть. Район Нью-Хейвена, с гордостью сообщила она, славится своей пиццей, выпеченной в настоящей кирпичной печи. Здесь, в нескольких минутах езды, есть несколько прекрасных пиццерий. До одной можно дойти пешком, но ее она не рекомендует. У них сыр слишком соленый. Она запишет мой номер сотового телефона и позвонит, когда состояние мистера Брайсона улучшится и он сможет говорить.

Я колебался.

— Можно я спрошу вас кое-что, мистер Прейгер?

— Конечно.

— Я прочла статью, которую хранит мистер Брайсон, о Патрике Малоуни, но мне неясно, как это связано с вами. — Она слегка покраснела. — Признаюсь, я слишком любопытна.

— А меня очень интересует мистер Брайсон. Скажите, сестра, бывает ли у «М в квадрате» обеденный перерыв? Если да…

— Я позвоню и закажу пиццу. Какой у вас номер телефона? Я оставлю его у регистратора. Мы будем здесь через пять минут, если что… Ой, — она вернулась, записав номер у стойки, — какую пиццу предпочитаете?

— Любую, только без анчоусов.

В знак одобрения она подняла вверх большой палец и побежала к конторке. Я еще раз набрал номер Сары, но точное время ее рождения прошло несколько минут назад. Мне снова не ответили.

Борясь с действием кофе, я три раза прикладывался к бутылке «Катти Сарк». Когда я еще служил в полиции, мне с большим трудом удавалось уберечься от алкоголизма. За два последних дня, между ланчем с Салли и этим утренним «стаканчиком на ночь», я уничтожил больше крепких спиртных напитков, чем за последние несколько месяцев. За многие годы у меня на глазах старый добрый Джон Ячменное Зерно вывел из строя больше хороших полицейских, чем все бомбы, пули и взятки, вместе взятые. Схема всегда была одна: стаканчик, чтобы расслабиться после смены, два, три, и очень скоро пространство между сменами превращается в проспиртованную зону жизни.

Я встал ближе к обеду, чувствуя, как от меня несет перегаром и кофе. Я смутно помнил, что мне что-то снилось, но не мог сказать, кто или что. Прежде всего я подумал об улыбке той женщины в морском плаще и решил, что это она мне снилась. Слава богу, что не утопленник.

Я несколько раз безуспешно пытался дозвониться Рико на работу. В конце концов я рискнул позвонить ему домой и услышал голос второй миссис Триполи. Вначале она говорила так, будто получила ужасное сообщение из онкологической клиники. Не думаю, что женщина ненавидит персонально меня, но подозреваю, что она считает всех приятелей Рико из полиции потенциальной угрозой. Наш разговор прошел без враждебных выпадов. Она интересовалась, продвинулся ли я в поисках Патрика. Я ответил, что пока трудно сказать. Она даже справилась о моем колене.

Рико, сказала она, отправился в командировку во Флориду, чтобы забрать свидетеля, находящегося в бегах и пожелавшего дать показания по одному из его дел. Она точно не знала, когда он вернется, наверное, дня через два-три. Под конец я спросил адрес и телефон Малоуни. Она колебалась, ей было любопытно, почему у меня все еще нет этих сведений. Я хотел сказать ей правду, но передумал. В конце концов, я уже большой мальчик. Маме не приходится разрезать мой бифштекс, хотя я бы не возражал.

— Я потерял бумажку с номером.

— Какой вы честный! — Она невольно переняла мой ироничный тон и медленно продиктовала нужные мне сведения.

Я колебался, спрашивать ли у жены Рико, кто та женщина, что я встретил у канала, но решил не испытывать судьбу. Она обещала передать Рико, если тот позвонит из Флориды, чтобы он позвонил мне. Я поблагодарил.

Я сидел, глядя на обрывок конверта, на котором записал адрес и телефон семейства Малоуни. Пожалуй, нужно туда съездить, рано или поздно придется это сделать. Потом, решил я. Было холодно, и колено болело. Но чем глубже я погружался в дело об исчезновении Патрика Малоуни, тем яснее понимал: причину искать нужно в доме, где он жил и откуда ушел.

Если бы нью-йоркская футбольная команда «Джетс» не тренировалась на территории университета Хофстра, он был бы известен лишь теми, кто в нем учился. Остальные — и я в том числе — постарались бы забыть годы бесцветной игры, прошедшие с победы «Джетс» в Суперкубке-69 над «Кольтами». Полагаю, это учебное заведение было основано семьей голландских переселенцев, наживших состояние на промышленной заготовке леса на севере Мичигана. А почему они избрали для университетского городка Юниондейл, Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк, не представляю. Ни один из студентов, которых я спрашивал, этого не знал и знать не хотел.

Я с трудом нашел комнату в общежитии, где жил Патрик Малоуни. По всей видимости, «изучение марихуаны» здесь очень популярная специализация.

Южная часть университетского городка была очень живописной, в духе «Лиги плюща». Но ее, как и многие другие школы, расширили в момент демографического взрыва, так что 60-е и 70-е годы нанесли ущерб ее архитектуре: вновь построенные здания больше всего напоминали доты времен войны на побережье Нормандии. Комната, в которой жил Патрик Малоуни, выходила на площадку, где «Джетс» поддерживали форму, и размещалась в одном из четырех белых корпусов, величиной затмевавших все остальные строения. Ничего не скажешь, построено со вкусом. Мне пришло в голову, что по ночам они кидают перекладину между двумя зданиями, чтобы нападающий «Джетс» мог тренироваться.

Я не смог полюбовно договориться с охранником на входе, показал ему свой жетон, но он отрицательно покачал головой, и я направился в сторону лифта.

— Нью-йоркское управление полиции теперь выдает своим тросточки? — искренне удивился он. — Это что-то новенькое с тех пор, как я ушел со службы.

— Специальное снаряжение для команды инвалидов. Мы гоняемся за адвокатами, навязывающими свои услуги пострадавшим в несчастных случаях, — ответил я. — Давно в отставке?

— В апреле будет пять лет. Ни дня не пожалел с тех пор, как подал документы.

Да, верно. Он «ненавидел» мундир так сильно, что снова пошел на службу — охранять студентов и наркоманов за четыре бакса в час. У меня не было никакой охоты обсуждать с ним проблему, и я перевел разговор на Малоуни. Может, его полицейские навыки пойдут мне на пользу. Идея оказалась не слишком плодотворной.

— За последние несколько недель вы здесь первый. Вначале каждый отставной полицейский планеты считал своим долгом наведаться к нам. Я раздавал номерки, как в отделе деликатесов в супермаркете.^[11] Меня интервьюировали каждые десять минут.

— Как насчет еще одного раза?

К моему удивлению, он сказал, что помнит Малоуни. По его словам, Малоуни отличался от других студентов тем, что всегда был по-настоящему вежлив и безупречно одет.

— Всегда говорил мне «доброе утро» или «добрый вечер». Называл меня «сэр». Мои собственные дети не говорят мне «сэр», — пожаловался охранник. — А стрелки на его брюках были такими острыми, что вы смогли бы ими резать бумагу. Другие студенты одеваются как бродяги, в лучшем случае от них дождешься невнятного «привет». Местный обычай. Они потеряли уважение к мундиру. Матери сжигают повестки о призыве на службу… Будь моя воля, я бы…

Я перебил его, прежде чем он пустился в рассуждения о нейтронной бомбе президента Картера, хотя его напыщенная речь попала на больное место. За десять лет общество сделало большой шаг вперед. ОПЕК и Симбионистская армия освобождения^[12] сыграли свою пагубную роль, но у нас еще свежи в памяти наступление во время Тэта, Селма и Техас.^[13] На ране образовались струпья, но из-под них все еще сочится кровь. Я должен об этом помнить.

Поднимаясь в лифте на восьмой этаж, я думал о том, что сказал о Патрике охранник. Я не был уверен, что его слова заслуживают доверия. Может, он говорил то, что я хотел услышать. Полицейские грешат этим, как и обычные люди. Может быть, семейство Малоуни взяло его в оборот и подмазало, чтобы он играл в их пользу. А может, у него просто все перемешалось в памяти: газетные сообщения, слухи, реальность и вымысел. Но я все равно не мог сбрасывать со счетов его слова, слишком уж правдоподобно они звучали, особенно о стрелках на брюках Патрика. Такую мелкую деталь незачем было бы придумывать. К тому же у меня из головы не шли по-военному идеальные складки на брюках Малоуни-старшего при нашей первой встрече в кафе «У Молли».

Хотя в коридоре и не воняло марихуаной, ее сладкий запах витал в воздухе как счастливый призрак. Теперь я могу наконец, не боясь греха, признать, что мне нравится этот аромат. Я провел пальцем по стене. Она была клейкой от смолы. Отчаявшиеся дети, подумал я, могли бы словить кайф, полизав стены.

Я нашел бывшую комнату Патрика. За дверью надрывался «Лед Зеппелин». Для басов дверь не преграда, так что у меня аж ступни завибрировали сквозь подошвы. Запах марихуаны здесь ощущался сильнее. Я снова постучал, но безрезультатно: фальцет Роберта Планта все забивал. Я попытался стучать ногой. Не повезло, ноль попаданий из трех попыток. В конце концов я толкнул дверь, она оказалась не заперта, и, поскольку никто меня не пригласил, я вошел сам.

Спиной ко мне и лицом к стереопроигрывателю сидел парнишка. Я удивился, что от такой громкой музыки у него не течет кровь из ушей. Он курил кальян в форме черепа, с упоением посасывая мундштук. Я остановился полюбоваться живописью: никаких дурацких черных постеров, одни только репродукции обложек альбомов популярных групп. Слева была изображена призма на черном фоне «Темной стороны Луны». Справа я увидел кузнечика с альбома «Steely Dan's Katy Lied». В затылок мне недобро уставился «Акваланг». Арон всегда считал мое пристрастие к рок-музыке свидетельством незрелости. Может, и так. Но ведь Арон называл Вудсток^[14] сигналом к космическому апокалипсису.

Я не удосужился объявить о своем приходе, а просто похлопал парнишку по плечу. Он испугался, выплюнул порцию сока себе на джинсы, а траву из кальяна вылил на пол.

— Эй, приятель! — заорал он. — Что за…

Решив избежать лишнего вранья, я показал ему жетон.

— Ой, парень, — запричитал он, — мне теперь хана. Мои предки…

— Успокойся. Дыши глубже. Это не облава, — сказал я. — Сделай потише. Я только хочу поговорить.

Он послушно убавил громкость. Думаю, он готов был мне руки целовать. Хорошо, надеюсь, это сделает его сговорчивым.

— Как тебя зовут?

— Митч, — проблеял он, — но все зовут меня Дуби.^[15]

Удивительно. Я внимательно просмотрел список соседей Патрика по общежитию. Никаких Митчей, никаких Дуби. Я прочел имена вслух и спросил Дуби, есть ли кто-нибудь поблизости.

— Они теперь здесь не живут, приятель, — сказал он, успокаиваясь. — После того как этот чудак Малоуни проделал трюк Гудини, они разбежались по другим корпусам. Думаю, их слишком доставали.

Я удивился, почему никто, включая бывшего полицейского на входе, не сказал мне, что соседи Малоуни смылись. Я молча курил и рассматривал стены. Мое восхищение не осталось не замеченным Дуби.

— Очень круто, правда?

— Твоя работа? — удивился я.

— Ни в коем случае, приятель, — засмеялся он. — У меня даже человечки из палочек не получаются. Они здесь уже были, когда я сюда въехал. В ванной нарисован «Унылый Блюз». Очень жаль, что он не нарисовал ни одного альбома «Зеп» или «Заппа».

— Да, жаль. Не знаешь, кто из парней…

— Наш Гудини, то есть Патрик. Смотрите, он подписал их все в углу.

Дуби был прав. В левом нижнем углу каждой стенной панели виднелись инициалы «ПММ». Конечно, это не потолок в Сикстинской капелле, но на меня рисунки произвели впечатление. Просто поразительно.

— Вы его разыскиваете? — спросил Дуби.

— Я и все остальные. Ты назвал его странным. Почему?

— Я не имел в виду ничего плохого, — начал оправдываться Дуби. — Я жил в этом же коридоре, и мы с ним даже словом ни разу не перекинулись, разве что «привет-привет». Вы понимаете? Но он был именно странный. Не знаю…

— Попытайся.

— Он был… Объяснить. Ну-у типа… Вы когда-нибудь видели тот фильм с Дэвидом Боуи?

— «Человек, который упал на землю»?

— Во-во! А вы для полицейского, того…

— Спасибо, но вернемся к фильму.

— Простите. Итак. Ну, вы знаете, Боуи был вроде чужеземца. И Патрик тоже. Он не соответствовал. Он жил в том же коридоре, но был отдельно от всех.

Я терял терпение с этим Дубстером и молился в душе об одном: чтобы он не тянул резину.

— Ты можешь привести пример?

Он указал пальцем на злобный «Акваланг» над моим плечом.

— Он нарисовал все это. Но парни мне говорили, что он никогда не слушал музыку. Ну, ненавидел ее. Стремился сбежать или запереться в своей комнате, когда другие врубали. Они сказали, что он расписывал стены, чтобы подлизаться к ним. Вроде обмена, понимаете?

— Что на что он хотел обменять?

Дуби задумался:

— Чтобы они его терпели, полагаю. Если они шли в бар или на стадион, брали его с собой.

— Если он не вписывался в компанию, почему не сменил соседей?

— Похоже, он устал это делать, приятель. Бобби сказал…

— Роберт Клингман? — спросил я. В голове у меня возник образ матери Клингмана, развивающей потенциал личности.

— Ага, Роберт Клингман. Он сказал, что Патрик после первого курса менял соседей по общежитию каждый семестр. Послушайте, он был ненормальный. И слишком часто улыбался, понятно?

Я не понимал. Из того, что сказал Дуби, я понял только, что Патрик Малоуни отчаянно стремился приноровиться. Мне, полицейскому-еврею, легко было поставить себя на его место. Я помнил, что был готов терпеть многие неприятности, лишь бы меня приняли товарищи. Я требовал от Дуби новых примеров странностей Патрика, но он просто пожимал плечами и говорил, чтобы я отстал, но я чувствовал — он что-то скрывает. Я снова надавил, напомнив о жетоне в кармане и о том, что сравнительно небольшое количество его любимой травки обеспечит ему бесплатное жилье в Аттике по закону Рокфеллера о наркотиках. Он прикинулся оскорбленным. Я веду нечестную игру. Я же обещал, что облавы не будет. И не будет, сказал я, если он перестанет врать.

Дуби сдался и поднял руки вверх:

— Ладно, вы победили. Но чтоб никаких слухов по общежитию… вы понимаете. Я хочу сказать — вдруг парень мертв, ну и все такое, а я…

Я сказал, что понимаю, но нет никаких доказательств смерти Патрика. Может, то, что он собирается сказать мне, как раз и поможет найти парня!

— Однажды вечером я зашел, чтобы одолжить у Бобби Клингмана альбом «Yes». — Тон Дуби внезапно сделался серьезным. — Я вошел. Было холодно, входная дверь никогда не закрывается, в комнате Бобби никого не было, но я слышал, что в другой комнате кто-то есть. Я подумал, выкурю-ка косячок. И тут увидел, что дверь Патрика закрыта неплотно, и заглянул. Хотел заговорить с ним, но он вел себя как ненормальный.

— Как?

— Патрик был в одном белье и ходил задом наперед, стараясь обойти комнату ровно по квадрату. Он все ходил и ходил и посматривал через плечо назад, чтобы убедиться, что его ноги попадают в точности в свой след. Я не знал, что делать. Не хотел смущать парня, понимаете. И, черт, я совсем одурел от наркотиков и уже почти всунул туда голову. Ну вот, а он кончил ходить по квадрату и оделся.

— Ну и что. — Я пожал плечами. — Оделся.

— Но не так, как одеваюсь я и все нормальные люди. Он принялся считать вслух обратным счетом, от двадцати, шептать себе под нос, взял одежду, которая лежала свернутой на кровати, и надел на себя все прежде, чем досчитал до нуля. И тут снова стал считать нормально и по счету разделся. Все аккуратно свернул и начал по новой. Я заметил: сначала он надевал все на правую сторону: правый носок, правую штанину, правый рукав. А когда раздевался, делал все наоборот. Сначала все снимал с левой части тела. Мне стало страшновато, я понял, что не имею права больше подглядывать. Я на цыпочках отвалил, но тут вошел Бобби и бросил книжку на пол.

— Патрик увидел тебя?

— Да. — Дуби наклонил голову. — Наши глаза типа встретились, и я почувствовал себя подлецом. Я ничего никому не сказал об этом, ничего, даже когда сюда пришли полицейские.

Я пожал Дуби руку. Я поблагодарил его и сказал, что уважаю его за то, что он сохранил в тайне ритуал Патрика. Перед уходом я посоветовал ему закрывать входную дверь, мало ли кто может подглядывать или вдруг войдет.

Первоначально я собирался найти всех соседей Патрика, но теперь этот план потерял смысл.

Воспоминания Дуби, сидящего в конопляном дыму, вдохнули жизнь в образ Патрика Малоуни. Он перестал быть для меня абстракцией, приобрел человеческие черты, стал человеком страдающим, чудным, со своими секретами. Дуби дал мне более сильный стимул, чем Фрэнсис Малоуни с его кнутом и пряником. Я найду Патрика, я, и никто больше, и не важно, сколько времени у меня на это уйдет.

Когда я выходил из общежития, меня окликнул охранник. Я проигнорировал его — в наказание за неискренность в рассказе о соседях Патрика. Один философ однажды сказал: быть — значит быть замеченным. Надеюсь, бывший коп придет однажды к такому же заключению.

Направляясь к студенческому центру, я обдумывал две возможности: найти офис студенческого самоуправления или попытаться отыскать студенческую поликлинику. Поскольку факт причастности Патрика к студенческому совету был для меня очевиден, а об его обращении к докторам по поводу его, так сказать, ритуалов мне ничего не было известно, я выбрал первый вариант.

Дверь в здание, где находился офис студенческого самоуправления, была открыта настежь. Здесь меня тоже встретила музыка. На этот раз Джонни Митчелл звучал не слишком громко, не угрожая временной потерей слуха. Я грустно улыбнулся. Мне никогда раньше не приходило в голову, что чем старше мы становимся, тем реже наша жизнь сопровождается музыкой. Я вспомнил, что в доме моих родителей музыка звучала всего час во время «музыкального шоу» по субботам. Даже мне новости по радио начали заменять музыку и стали моей звуковой дорожкой.

В офисе длинноногая девушка в ковбойских сапогах и белых брюках танцевала с папкой в обнимку. У нее были прямые плечи, водопад кудрявых каштановых волос и профиль с невероятно высокими скулами. Я застыл на несколько секунд, наблюдая за движениями ее губ, когда она вдохновенно произносила под музыку слова вновь обретенной любви. Я вспомнил недавнее признание Дуби о его болезненном любопытстве и постучал костяшками пальцев в дверь.

Она повернулась ко мне с улыбкой, без намека на смущение на бледном личике, словно сошедшем с миниатюры Викторианской эпохи. Ее звали Мария. Я не похожа на Марию, сказала она. Мы пришли к мнению, что скорее уж я похож на итальянца, но не она. В конце концов она спросила, чего я хочу. Имя Патрика Малоуни согнало улыбку с ее лица и отбило охоту слушать Джонни Митчелла.

Да, она его знала. Нет, он ей не нравился. Он выполнял свою работу в совете, но без энтузиазма. Притворщик, потребитель.

Я сказал, что у меня сложилось совсем другое впечатление о нем.

— Конечно, — сказала Мария, — но… — Она замолчала и покраснела.

Я настаивал.

— Но что?

— Меня просто тошнит от всей этой ерунды в газетах, — прошипела она со злостью.

— У вас был роман?

— Роман? Нет. Он никогда не предложил бы мне встречаться, а я никогда бы не согласилась.

— Почему? — удивился я.

— Что почему? Почему не предложил бы или почему я не согласилась бы?

— Выбирайте сами.

— Он бы не предложил, потому что я слишком красивая, — сказала она без тени смущения.

— А если бы попросил…

— Я думаю, он был противный даже до того… — Она снова замолчала. — Он просто был странный, вот и все.

— До чего? Послушайте, Мария, — сказал я, показав ей свой жетон. — Я не пресс-атташе этого парня. Я хочу его найти, а не номинировать на звание святого. Если он подонок, то подонок. Не мне судить. Если у вас есть на него что-нибудь гадкое, выкладывайте.

— Не мне судить… — Она подошла к столу и что-то написала на розовом листочке. — Вот, — сказала она, пойдите поговорите с ней.

Я взял бумажку.

— Извините, Мария, я не хотел вас расстроить. Но вы тоже вывели меня из равновесия. Никто прежде не говорил, что я похож на итальянца.

Она едва заметно улыбнулась. Идя назад по коридору, я надеялся услышать голос Джонни Митчелла, но все было тихо.

Адрес, который дала Мария, находился за пределами университетского городка, довольно далеко от него. Я подумал, не поискать ли мне студенческую поликлинику, но теперь сомнений было еще больше, чем после визита к Дуби. Даже если бы я нашел кого-нибудь из чиновников, способных ответить на мои вопросы, я не знал, о чем именно спрашивать. Несомненно, Патрик Малоуни не был обычным человеком, он являл собой сложную фигуру. Хорошо нашим фотоизображениям — ни тебе причуд, ни странностей, ни врагов.

Расположенный южнее Глен-Коув, Бруквилл оставался частью «Золотого берега» Лонг-Айленда. Он перестал быть прибежищем неприлично богатых людей, хотя нельзя сказать, что мэрия планирует выстроить здесь стоянку для домиков на колесах Вы вряд ли назвали бы любой из домов, разбросанных вдоль шоссе № 107, поместьями в полном смысле этого слова. Да, они были больше бруклинских, но годились разве что для хранения «боинга-737».

Дом Нэнси Ластиг — ее имя и этот адрес дала мне Мария — поражал воображение. Он был построен в колониальном стиле из красного кирпича и стоял в конце замощенной булыжником въездной дороги. На фоне заснеженного пейзажа он казался сошедшим из рекламного клипа рождественского пива. Я припарковал машину рядом с красным «порше», видимо, автомобилем садовника.

Ковыляя по ступеням крыльца, я увидел пару глаз за стеклянной входной дверью. Кто-то наблюдал за моими усилиями, которые напоминали выход клоуна на арену цирка.

Потом дверь резко отворилась, и на площадку выскочила маленькая коренастая девушка, одетая во все лучшее, что предлагает каталог Л.-Л. Бина, и подхватила меня под локоть, помогая подняться.

— Спасибо, — поблагодарил я, когда она впускала меня в дом.

— Вы полицейский? — спросила она.

— Вам позвонила Мария? — предположил я. — Вы Нэнси Ластиг?

— Совершенно верно. А вы?..

Мы пожали друг другу руки, и я представился. Она взяла мой плащ, указала, куда поставить мокрые ботинки, провела в смежную комнату, извинилась и ушла на кухню, сказав, что кипит чайник.

Неожиданно для меня комната оказалась мало похожей на музей и уютной: несколько кожаных диванов, покрытых вязаными накидками, огонь в камине, на стене семейные фотографии, а на грубо обтесанной каминной полке — снимки самой Нэнси от рождения до бар-мицвы, притом даже на самой лучшей девушка выглядела невзрачной. Нэнси не была пупсиком и в грудничковом возрасте.

— С лимоном или с молоком? — крикнула она из кухни.

— Просто с сахаром! — крикнул я в ответ.

— Как вас называть: офицер или детектив Прейгер?

— Сойдет просто Мо. Вы знаете, я не полицейский, больше не служу. Я в отставке. Я…

— Вы ищете Патрика. — Нэнси Ластиг появилась с серебряным чайным сервизом на прозрачном пластмассовом подносе. — Надеюсь, вы его найдете.

— Вы надеетесь? Судя по реакции Марии, я подумал..

— Мария меня опекает. — Нэнси налила мне чаю. — Берите сахар. Мы с ней жили в одной комнате три года, поэтому она назначила себя моей старшей сестрой, которой у меня никогда не было. Она вроде как Джордж, а я — Ленни.^[16]

Она меня проверяла. Может, я просто глупый коп? Если она расскажет мне свою историю, какова бы она ни была, дойдет ли это до меня? Смогу ли я понять ее горе? Я решил принять вызов. Мне казалось, она замкнется, услышав первую же фальшивую ноту.

— Нэнси… я могу вас называть Нэнси?

Она кивнула.

— Многие полицейские, возможно большинство из них, не смогли бы назвать ни одного произведения Джона Стейнбека, но не путайте недостаток образования с глупостью. Большинство полицейских, с которыми я работал, были по-своему весьма сообразительны. К тому же вы слишком маленькая и слишком умная для Ленни.

— Мария очень красивая, правда?

— Мне не понравилось, что она на меня спустила всех собак.

Неверный ответ.

— Это не значит, что…

— Она очень сексуальная.

— А я — нет. — Еще одна проверка.

— Ну-у… — протянул я

— Если бы вы пришли на пивную вечеринку с танцами и увидели, как мы с Марией шатаемся по краю танцплощадки, кого бы вы пригласили?

— Имей я два здоровых колена?

Это ей понравилось.

— Конечно, а еще — обольстительные манеры и шикарный прикид.

— Думаю, что пригласил бы Марию.

— А вот Патрик, — сказала Нэнси, невольно улыбаясь, — пригласил меня. И совершенно сознательно. Не на спор, не «на слабо». Не под кайфом, не пьяный. Хотя мне не было важно, будь это так. Он действительно хотел танцевать со мной. Со мной! Я всю жизнь ждала, чтобы такой парень, как Патрик, пригласил меня танцевать. Я знаю, это глупо, но… вы можете понять?

— Думаю, да.

— А Мария… Боже, видели бы вы выражение ее лица! — Теперь, когда Нэнси оживила в памяти эту сцену, ее лицо просто расцвело улыбкой. — Бедная Мария, она не знала, что делать. Знаете, мистер Прейгер, случалось, что люди завидовали богатству моего отца, машине, моему IQ, но зависть, которая промелькнула на лице Марии… Мне плевать, что потом случилось с Патриком, — я никогда не забуду ту минуту.

— Полагаю, у всех бывают такие минуты. — Я подробно описал ей, как впервые обыграл брата в баскетбол один на один, и сказал, что никогда не забуду выражения лица Арона. — Он мной гордился, но был и раздражен.

— Точно.

Я выдержал проверку. Она подробно описала мне, как Патрик попросил у нее номер телефона, как хорошо он был одет, когда пришел на первое свидание: Адонис в джинсах. Они пошли в кино и на дискотеку на шоссе Санрайз. Он был настоящий джентльмен, сказала она, и в голосе почему-то прозвучало разочарование.

— Знаете, я должна была бы запомнить о том вечере очень многое, но не запомнила. У меня кружилась голова. Я наблюдала за девушками, которые смотрели на нас.

Но то, что началось так возвышенно-романтично, вскоре превратилось в странный ритуал: кино — очень часто, танцы — всегда танцы, а иногда и обед. Никаких свиданий вчетвером. Прощальный поцелуй перед дверью общежития. И никогда — приглашение провести ночь.

— О, мы иногда делали вид… — Нэнси словно оправдывалась. — Он гладил меня по… Ох, он…

Я сказал, что понимаю. Патрик не казался слишком опытным. Добропорядочный юноша из католической семьи. По мне, так он вовсе не был похож на добропорядочных молодых католиков, которых я встречал в жизни.

Когда они куда-нибудь выходили вдвоем, говорила в основном Нэнси, рассказывая обо всем — о семье, о жизни. А Патрик никогда не рассказывал о своей семье, говорил все больше о школе. Так могло бы продолжаться годами, предположила Нэнси, и она не узнала бы его лучше, чем в день первой встречи на пивной вечеринке.

— Значит, он умел слушать, — высказал я осторожное предположение, — был как губка?

— Нет, — возразила она, — как стенка. Казалось, он вообще не слушает. Не знаю, как вам объяснить. Нельзя сказать, что он не обращал на меня внимания, когда я говорила. У меня было ощущение, что ему интересно.

Нэнси сказала, что ходит на сеансы к психотерапевту в Хофстре, она могла бы позволить себе любого самого дорогого специалиста в трех соседних штатах, но не хотела, чтобы родители узнали и стали контролировать ее расходы. Во всяком случае, отношения Нэнси и Патрика были основной темой во время этих сеансов.

— Мне ведь и правда не нравилось, как развиваются наши отношения, поэтому мы вырабатывали стратегию, как поговорить с ним. Делать это нужно было очень спокойно. Мы даже репетировали. Я решила, что в следующий раз, когда мы куда-нибудь пойдем, я заведу разговор. Но я все еще очень, очень волновалась.

— Могу понять.

— Правда? Послушайте, я хочу, чтобы все было ясно. Меня волновал не секс. Я не девственница. Проблема не в том, чтобы меня трахнули. На женское тело всегда найдется спрос. Даже на такое, как у меня. Хотя мне знаком утренний взгляд.

— Взгляд? — удивился я.

— Парень поворачивается, видит меня и удивляется, сколько должен был выпить накануне вечером, чтобы оказаться в моей койке. — От осознания солидарной мужской вины я не нашелся, что ответить.

— Ну, и что же произошло?

— Я не знаю, — ответила Нэнси с нервным смешком, — я хочу сказать, не знаю, что нашло на Патрика. В тот вечер, придя за мной к общежитию, он спросил, дома ли Мария. Когда я сказала, что она уже смылась, он… ну, он…

— Взял инициативу на себя, — подсказал я.

— Он взял меня и инициативу, прямо на полу в комнате общежития. А почему — из-за того, что почувствовал, что я собираюсь с ним говорить, или это было совпадение, — не могу сказать.

Конечно, небо тогда не упало на землю: Патрик кончил, когда Нэнси только-только стала раскочегариваться, но прогресс был налицо. Вполне достаточный, чтобы отказаться от намерения объясниться. Нэнси не произнесла ни одной заранее отрепетированной с психиатром строчки роли. Увы, секс просто стал частью ритуала, встав в один ряд с кино, танцами и обедами.

Иногда, рассказывала Нэнси, секс становился грубым. Не жестоким, не садистским и не мазохистским, а просто грубым, почти отчаянным. Она никак не могла понять почему, а он не удосуживался объяснить.

— Я никогда не жаловалась. Не чувствовала себя мученицей. Все было так, как если бы он давал мне попробовать разные приемы, когда бывало соответствующее настроение. — Она слегка покраснела. — Это доставляло мне… больше удовлетворения.

Патрик продолжал оставаться для Нэнси загадкой. А секс, вместо того чтобы улучшить положение, все больше подавлял ее. Когда я спросил, что советовал психиатр, Нэнси заколебалась. Она призналась, что начала пропускать сеансы после первого же секса с Патриком, а потом вообще бросила ходить.

— Это называется сопротивление, — объяснила она. — Я не желала смотреть в лицо тому, что интуитивно предчувствовала, вот и избегала этого. Я уже на первом свидании понимала, что у нас с Патриком нет будущего, но не могла отказаться от радостного изумления и надежды. Даже сейчас я…

— Вы перестали посещать психотерапевта. Что было дальше?

Она заплакала.

— Я вела себя как последняя дура. — Слава богу, она не ждала, что я спрошу, как именно. — Я начиталась идиотских женских журналов и попробовала следовать их рецептам, — продолжила Нэнси, успокоившись. — Я спросила Патрика, не хочет ли он пойти со мной в клуб «Калигула». Это…

— Я знаю, что это такое.

Как и «Приют Платона», клуб «Калигула» был одним из недавно открывшихся в Нью-Йорке секс-клубов. Такие заведения существовали всегда, как правило — нелегально, и имели весьма специфическую клиентуру. Что отличает их от проституток на улицах? Они не зазывают клиентов шепотом из темноты, а помещают свои объявления в «Нью-Йорк мэгэзин». Клуб «Калигула» был более «рискованным», чем «Приют Платона». Может быть, за это она его и выбрала, не знаю.

— В ту ночь там были только пары и одинокие девушки. Как только вы входите внутрь, правила для всех одни: нужно раздеться догола либо надеть тогу, все на добровольной основе. И еще…

Нэнси описала мне клубные помещения — горячие ванны, сауны, комнаты-джунгли, комнаты-пляжи, даже подземную тюрьму. Вы можете снять девушку, купить напитки. Там даже был парень, торгующий сигаретами с марихуаной. Запах стоял такой, что, по словам Нэнси, она его никогда не забудет.

— Он был таким сильным. Противным и сладким одновременно. — Ее голос звучал почти мечтательно.

— И вы с Патриком? — спросил я.

— Да, и на него это подействовало сильнее. Потом к нам вышла пара и… — Нэнси начала энергично откашливаться и покраснела как рак. — Не успели мы сказать «нет», как эта девица… она поцеловала меня. Черт… я убежала. Добежала до раздевалки, переоделась и уехала на такси в общежитие. Мне кажется, я целый час после этого чистила зубы и полоскала горло. Боже, какой же я дурой была и каким ребенком! Ну чего я ждала от секс-клуба?

— А может, — сказал я, — поэтому вы туда и пошли? Ну, Патрик?

— Мы не виделись целую неделю. Как говорил Хэмфри Богарт, я делала вид, что больна, а он делал вид, что верит.

Было заметно, что разговор расстроил Нэнси, я сменил тему. Клуб был ее идеей и ее же ошибкой, а не Патрика. Нет, тут что-то еще. Гнев Марии был неподдельным, она не просто отправила меня к Нэнси. Каково бы ни было потрясение, причины его наверняка глубже, чем неудача в притоне.

— Потом у меня была задержка.

— Беременность?

— Вот именно.

— Значит, — произнес я задушевным тоном, — он поступил как подлец, да? Предпочел держаться подальше. Сказал вам, что слишком молод, что ему рано жениться, и обещал найти хорошую безопасную клинику. Конечно, он обещал взять на себя расходы и даже проводить вас туда.

В ответ на мои слова Нэнси зарыдала так горько, что все ее тело сотряслось, и побежала наверх. Я за ней не пошел. После моих неделикатных предположений я был последним, у кого она стала бы искать утешения. Я собрался было за своим плащом, но тут снова появилась Нэнси. В левой руке, оборотной стороной ко мне, она держала рамку. Я не мог разглядеть, кто или что на ней запечатлено.

— Если бы только он так поступил, мистер Прейгер! — сказала она, падая в мягкое кожаное кресло. — Тогда вас сегодня здесь не было бы.

— Не уверен, что понимаю.

— Знаете, что сделал Патрик, когда я сказала, что беременна? Он упал на колени и заплакал. Прижался щекой к тыльной стороне моей ладони Он поцеловал мне руку, поднялся с колен и сказал, что любит меня. Он любит меня! За восемь месяцев, что мы встречались, он ни разу не сказал, что я хотя бы нравлюсь ему. А когда он целовал мою руку, это было первое проявление его настоящей привязанности

С этой минуты их отношения совершенно изменились. Патрик постоянно находился при ней, осыпал ее подарками. Он захотел встретиться с ее семьей и наконец заговорил о своей, хотя и вскользь. Теперь молчаливым партнером стала Нэнси.

— Вначале мне это вроде бы даже понравилось. Боже, кто знает, может, если бы он был таким с самого начала… Но все стало так странно. Выходило, будто он планировал, ну, может, не планировал, но надеялся на ребенка все время. Однажды вечером он пришел ко мне в комнату и принес вот это. — Она повернула ко мне рамку. Это был набросок обнаженной Нэнси с ребенком у груди. — Очень красиво, правда? Он сделал меня красавицей. Я должна была бы это выбросить, но не смогла.

Когда он развернул подарок, она расплакалась. Но тут же сделал ей еще один подарок — кольцо с бриллиантом — и предложил выйти за него замуж.

— Помните, вы подумали, будто Патрик болтал всякую чушь, ну, что он слишком молод и не готов?

— Да, конечно.

— Так вот, вы ошиблись. Но странным было то, что он слишком быстро со всем соглашался. Ни разу не высказал ни огорчения, ни беспокойства. Я не знаю никого, кто не пришел бы в бешенство при мысли об отцовстве. К тому же мы не были женаты, были студентами, да еще и людьми разного вероисповедания. Но Патрик просто вцепился в свое будущее отцовство, как будто всю жизнь об этом мечтал. Понимаете, что я имею в виду? — Это был риторический вопрос. — Я почувствовала, что он не меня любил, и даже не ребенка. Мы были декорацией, интерьером, который он нафантазировал себе: дом, жена, ребенок…

Она призналась, что никогда не пыталась привыкнуть к мысли, что у нее будет ребенок. Она была слишком молода и не готова, даже если Патрик был готов. И вот, когда она уже собралась обсудить с ним вопрос об аборте, он сделал ей предложение.

— И что вы ответили?

— Как говорит мой папа, я понтировала. Что еще я могла бы сделать? — спросила она, снова уходя в оборону. — Я не могла сказать ему про аборт, неподходящий был момент, и согласиться тоже не могла. Я сказала, что очень польщена и должна все обдумать.

— И как он это воспринял?

Нэнси судорожно потерла одну руку о другую, опустила голову и прошептала:

— Он ударил меня. — Потом, словно желая предупредить мое осуждение, закричала: — Он не хотел! Я… Я хочу сказать, он…

Я спокойно спросил:

— Что он сделал?

— Он схватил меня за плечи, — она встала и положила мне руки на плечи, — и встряхнул так, что вывихнул левое плечо. И все время кричал на меня: «Ты не можешь так со мной поступить! Ты не можешь так со мной поступить!» Двое ребят из соседней комнаты оттащили его от меня. Но перед тем как уйти, Патрик сорвал с моего пальца кольцо и плюнул на меня. Он на меня плюнул! — вскипела Нэнси. — Эти два парня хотели доставить Патрика в отдел охраны общежития, но я упросила их не делать этого. Они обрадовались и отвели меня к врачу.

— Но вы не сказали «нет» на его предложение? — Мне нужно было подтверждение.

— Нет, я просто сказала, что подумаю. Думаю, до этого момента я играла точно по сценарию и он не смог пережить отступления.

Доктора, продолжала Нэнси, вправили ей плечо, дали болеутоляющие таблетки и отправили домой. Она рассказала им, что споткнулась и упала на лестнице. Я поморщился. Как полицейский, я слышал подобную ложь от сотен женщин. Выплевывая кровь и сломанные зубы к моим ногам, они упрямо придерживались такой же версии. Даже когда я замечал, что в их квартире нет лестницы, с которой можно упасть, они продолжали твердить свою ложь, как молитву. Доктора ей тоже не поверили, но она отказалась от вмешательства полиции. Синяки от пальцев Патрика побледнели только через несколько недель.

— Когда моих не бывает дома, я спускаю блузку с плеч и разглядываю их в зеркале. Я дотрагиваюсь до них. Как будто он до сих пор держит меня в своих руках. Иногда мне кажется, что я чувствую их или вижу в зеркале, — призналась она.

Она бросила учебу и переехала домой. Ее родители оказались доверчивее медиков и приняли историю с лестницей без вопросов. К несчастью, ей пришлось усугубить ложь, сказав, что при этом она была очень пьяна. Ей пришлось так поступить, чтобы отговорить отца от иска университету.

Как только плечо зажило, Нэнси сделала аборт. Мария отвезла ее в клинику. Она не сказала родителям, но, разговаривая со мной, старалась убедить себя, что они поняли бы.

— Они понимали, что со мной что-то не так. Плечо уже несколько месяцев как зажило, а я не возвращалась в университет с мая, с тех пор, как я… как Патрик побил меня. Иногда мне даже хочется, чтобы они спросили, понимаете?

Я сказал ей, что в такие моменты радуюсь, что у меня нет детей. Она сказала, что больше никогда не видела Патрика. Он позвонил ей в тот день, когда она сделала аборт, и плакал в трубку. Он ничего не сказал, но она поняла, что это он. Это была последняя весточка от Патрика, а потом в декабре она прочитала газеты. Хотя она заявляла, что была рада отделаться от него, у меня появилось ощущение, что она отчаянно хочет кое-что обсудить с Патриком.

— Он многому меня научил, непроизвольно… — Она нахмурилась. — Для меня теперь все изменилось. Я думаю, из-за аборта. В университете мы изучаем одни абстракции, это черное, это — белое. Теперь мне сложно смотреть на вещи таким образом. Когда мир серый, линия горизонта размывается. Но во всем этом есть и кое-что хорошее. Теперь я знаю, что важно. Зеркало перестало быть моим врагом, и мне кажется, что в следующий раз я смогу распознать любовь, если он, конечно, будет, этот раз!

Я согласился с Нэнси и поинтересовался, расспрашивал ли ее кто-нибудь, ну там полиция или детективы. Да, несколько раз ей задавали вопросы, но какие-то поверхностные, а когда узнавали, что они с Патриком расстались за шесть или семь месяцев до его исчезновения, вежливо извинялись и ретировались. Сказала ли она кому-нибудь об аборте? Нет.

— А мне почему сказали?

— Время пришло.

Я немного помолчал, потом спросил:

— А Патрик знал, что вы ходите к психотерапевту?

— Конечно, я этим так гордилась, всем рассказывала — кроме мамы с папой.

— Патрик когда-нибудь говорил с вами об этом? — Спрашивать становилось все труднее. — Какова была его реакция?

— Странно, что вы спрашиваете, — улыбнулась Нэнси. — Он на этой теме совсем свихнулся.

Нэнси не знала, хотел ли он когда-нибудь обратиться за помощью к психиатру, они это никогда не обсуждали, но она сообщила мне фамилию своего врача. Я поблагодарил ее. Она снова пожелала мне разыскать Патрика и пообещала любую помощь. Я оставил ей свой номер телефона и просил звонить, если она вспомнит что-нибудь важное. А если захочет просто поболтать, тоже может звонить. Провожая меня, Нэнси сообщила, что с сентября снова будет учиться, но не в Хофстре. Она предполагает поехать в Стэнфорд или в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Она любит Калифорнию.

— Я выбрала Хофстру, потому что он близко от дома, это безопаснее. Хорошо чувствовать, что родители рядом. Знаете, они могли бы меня защитить или прийти на помощь. Еще один миф разлетелся к чертям, правда ведь?

Я спросил:

— Когда вы в последний раз видели Патрика, какого цвета у него были волосы? А как насчет серьги и татуировки?

Она посмотрела на меня, словно я свалился с неба, но воспитанность победила. У него были черные волосы, аккуратно подстриженные, с пробором посередине, как у завсегдатаев дискотек. Нет, у него не было никаких татуировок, а серьги носила она.

— Когда вы прочитали об исчезновении Патрика, то удивились?

— Нет, — ответила Нэнси после минутной заминки и закрыла за мной дверь.

Было уже темно, когда я выехал на шоссе № 107. Большие дома с шоссе разглядеть было труднее, они растворялись в надвигающейся темноте. Я размышлял не столько о Патрике Малоуни, сколько о Нэнси. Она напомнила мне нечто, о чем такие зануды трудяги, как я, склонны забывать. Деньги — великий утешитель. Посмотрим правде в глаза: Нэнси Ластиг никогда не придется беспокоиться о продуктовых талонах или ценах на бензин. Иногда деньги могут смягчить удар при падении, но не помешают вам упасть. Совершенно очевидно, что ее горе было подлинным, и я не думаю, что богатство отца могло хоть чем-то помочь ей.

Я отыскал бар не потому, что мне необходимо было выпить: мне нужны были телефонная книга, телефон и комната на ночь. На завтрашнее утро я наметил еще один визит в университет Хофстра, и мне совершенно не хотелось возвращаться в Бруклин.

В моем воображении Патрик Малоуни ходил спиной вперед по квадрату, а потом напал на Нэнси Ластиг. Вкус виски показался мне слишком резким. Видимо, я нуждался в выпивке больше, чем признавался самому себе.

Спал я урывками, вряд ли больше трех часов. Не знаю, может, неудачная кровать попалась. Проснулся я в неожиданно мрачном настроении.

За завтраком в закусочной напротив мотеля я записал на салфетке основные факты и расположил их в хронологическом порядке. Из того, что мне рассказала Нэнси, я вывел, что они с Патриком впервые встретились на вечеринке в сентябре 1976 года. Они встречались до апреля или мая. В какой-то момент она начала ходить на сеансы психотерапии, а их отношения перестали ее удовлетворять. Они начали спать вместе и в марте ходили в «Калигулу». Нэнси обнаружила, что беременна, и симпатия Патрика значительно выросла. В мае он сделал ей предложение, а потом избил. В конце мая она переехала домой из общежития и прервала беременность. Он позвонил ей в день аборта, и после этого у них не было никаких контактов.

После аборта, но до сентября 1977-го, Патрик изменил свой облик — сделал татуировку, надел серьгу и подстриг волосы. В какой-то момент, либо во время, либо после связи с Нэнси, Дуби наткнулся на странные ритуалы Патрика. Нужно было спросить у него, когда. Патрик Малоуни — артистически одаренный, утонченный, не способный ладить с соседями по общежитию, холодный, замкнутый, жесткий, потенциально буйный. И одновременно страстно жаждущий одобрения окружающих, готовый на очень многое, чтобы быть принятым в обществе.

Вот что я узнал, вот что мог считать точно установленным. Оставались огромные пробелы — например, первые 19 лет его жизни, — которые требовалось заполнить. Черт, да и в том, что я узнал, было полно пробелов. Но я не очень верил, что, если узнаю больше, это каким-то чудесным образом поможет мне найти ответ на вопрос, где Патрик. Я вообще мог бы узнать все о Патрике Майкле Малоуни, и это никуда бы меня не привело. Мы не имеем оснований связывать исчезновение Патрика с его прошлым.

Глыба льда падает с крыши и убивает женщину, укладывающую покупки в багажник. Разве кто-нибудь нанимает детектива, чтобы разузнать ее прошлое? Разве выбор купленных ею в универсаме «Ки Фуд» товаров имеет что-нибудь общее с орудием убийства? Разумеется, нет. Но стоит вам исчезнуть или погибнуть при таинственных обстоятельствах, и все подробности вашей жизни будут подвергнуты самому пристальному изучению.

Удача здесь ни при чем, посмотрите, сколько всего можно обнаружить за один день, если расследовать с умом. Разве я не наткнулся случайно на вещи, которые сам Патрик, а по всей видимости, и его родственники пожелали скрыть? Разве не я разыскал Нэнси Ластиг? Давало ли мне исчезновение Патрика официальное разрешение совать нос в самые темные уголки жизни Нэнси Ластиг? Становится ли каждый, кто контактировал с Патриком Малоуни, моей законной добычей? Я вдруг подумал, как трудно было бы моему брату Арону раскрывать посторонним подробности жизни нашей семьи, если бы внезапно исчезнувшим оказался я. Я впервые осознал, почему Фрэнсис Малоуни темнил, не выдавая свои карты. От этого он не стал нравиться мне больше, но, думаю, я понял его точку зрения. Он старался минимизировать вред. Если Патрик потерян навсегда, остальные члены семьи не должны пострадать. Я даже зауважал Малоуни-старшего.

Мне расхотелось доедать заказанные на завтрак яйца. Кинув доллар на стол, я встал и вышел. Смяв салфетку, я сунул ее в карман брюк — глупый жест, вряд ли официант тратит время, расшифровывая каракули своих клиентов на салфетках. Только в кино люди читают заметки на салфетках или на оборотной стороне спичечных коробков. Я подумывал отправиться домой и забыть о темных углах. Последняя возможность выйти из игры.

Вместо этого я поехал обратно в студенческий городок университета Хофстра.

Мне не пришлось пробиваться с боем, и на сей раз я никому не показывал свой жетон. Регистраторша внимательно меня выслушала и поверила на слово. Поскольку все в студенческом городке были в курсе исчезновения мистера Малоуни, она сказала, что желает помочь, чем только сможет. Дух сотрудничества немедленно испарился, когда я попросил посмотреть историю болезни Патрика Малоуни.

— У нас строго с конфиденциальностью, я не могу вам абсолютно ничего сказать, и вы это сами знаете, — она с улыбкой погрозила мне пальцем, — не так ли?

Я кивнул — мол, знаю, но мама всегда говорила мне, что если не спрашиваешь, то и не получаешь. Поскольку ее мать придерживалась тех же взглядов, регистраторша пожелала дать мне еще один шанс. Я спросил, можно ли увидеть доктора Фрайар, бывшего психолога Нэнси Ластиг.

— Она ничего вам не скажет, — предупредила регистраторша, листая огромную книгу предварительной записи.

— Только имя, звание и личный номер, да? Можете назвать меня тупым, — я подмигнул, — но если я назначаю свидание девушке, то хочу услышать «нет» из ее уст, а не от мамочки!

Даже когда регистраторша подняла трубку, чтобы позвонить доктору Фрайар, на ее лице читался пессимизм. За исключением экстренных случаев, к сотрудникам медицинского центра можно было попасть лишь по записи. Я попросил ее упомянуть, что я знакомый Нэнси Ластиг.

— Она сейчас выйдет! — Регистраторша была поражена. — Присядьте.

Я взял журнал и прочел два абзаца из интервью Алекса Хэли. Показ по телевидению мини-сериала по его «Корням», как он полагает, был маленьким шажком в эволюции сознания белой Америки. Чтобы установился межнациональный мир, белое население должно работать над собой. Ловкий мужик.

— Здравствуйте, мистер Прейгер, — Лиз Фрайар. Пойдемте со мной

Доктор Фрайар — женщина среднего роста и неопределенного возраста (между 35 и 45 годами), вот и все, что я мог сказать с совершенной уверенностью. Ее прямые черные волосы до плеч, разделенные посередине пробором, подпрыгивали при ходьбе. В них проблескивала седина. Она почти не использовала косметику, чтобы подчеркнуть улыбчивые карие глаза или изящно изогнутую линию губ, но выглядела очень привлекательной, я бы даже сказал — красивой. На ней были дорогие джинсы Haute couture, бесформенный свитер и кроссовки.

Вслед за доктором Фрайар я вошел в строгую комнату. Никаких дипломов на стенах, никаких репродукций с пейзажами.

— Да, дизайн минимальный, — кивнула она, прочтя по глазам мои мысли или вытащив их у меня из мозгов, — но студенты этого не замечают. В моем частном кабинете уютнее. Если хотите, могу записать вас на прием туда, я…

— Нет, все в порядке.

— Вы упомянули регистраторше Нэнси Ластиг. Она ваш друг?

— Да нет, просто знакомая. Это она мне о вас сказала.

Доктор Фрайар промолчала. Я еще не дошел до Патрика Малоуни, а уже наткнулся на каменную стену.

— Поверьте, я здесь не затем, чтобы говорить о Нэнси Ластиг, доктор Фрайар. Я понимаю, что если бы и захотел это сделать, вы бы не стали со мной говорить.

— Если бы она была моей пациенткой, боюсь, что не стала бы.

— Если бы она была вашей пациенткой, вот так? Послушайте, док, я не слишком силен в фехтовальных приемах, так что лучше выложу все напрямик!

— Я вас слушаю.

Я описал ей мою встречу с Марией и то, как она назвала мне Нэнси Ластиг. Нэнси, сказал я, по-видимому, славная девочка, попавшая в неприятное положение, но мой интерес ограничивается Патриком Малоуни. Я здесь не для того, чтобы совать нос в чужие дела, но чтобы постараться найти разгадку. Пытаясь заслужить доверие доктора, я сообщил ей некоторые подробности истории Нэнси, которые мог узнать только от нее. Я упомянул сценарии, которые доктор Фрайар и Нэнси репетировали вместе, чтобы помочь ей объяснить Патрику, что она страдает от неудовлетворенности. Ничего у меня не вышло.

— Я не знаю, что могла бы для вас сделать, мистер Прейгер. Даже если бы я хотела — а это именно так, — не знаю, как смогла бы… К несчастью, у меня связаны руки.

Я спросил, лечила ли она сама Патрика Малоуни или знает того из здешних психологов, кто мог им заниматься, она снова сослалась на профессиональную этику. Я сказал, что понимаю. Хотя и не рад этому, но понимаю. И поскольку я не знаю, сколько времени доктор может уделить мне, мне следует быстро что-то придумать.

— Вы любите игры, доктор Фрайар?

В ее глазах мелькнул огонек

— Подозреваю, мистер Прейгер, что все психологи любят игры. Игра — это символ того, что мы делаем. Наши клиенты — или пациенты, если хотите, — живут своей жизнью или играют в игру «жизнь» по определенным правилам. Они приходят к нам за помощью, когда игра принимает плохой оборот или причиняет боль, становится бесперспективной, или когда они понимают, что продолжение игры по старым правилам не дает прежних результатов. В принципе, наша задача состоит в том, чтобы помочь нашим клиентам увидеть, что именно им принадлежит право устанавливать правила. Используя множество приемов, мы направляем их или подталкиваем к перестройке основных правил. Часто правила нуждаются в очень небольших изменениях и весьма редко — в полной ревизии.

— И если вы правильно изменяете эти правила, то игра происходит по-другому и дает лучшие результаты.

— Ну, мистер Прейгер, все обстоит не столь прямолинейно. Динамика индивидуальной жизни, как и индивидуальной игры в мяч, уникальна. А для людей, страдающих от серьезных психических расстройств, таких, как шизофрения… — Она замолчала, печально покачав головой — К счастью, символика игры справедлива для большинства студентов, которые приходят сюда. Но вы предложили игру…

— Это игра в юристов, — сказал я, — а поскольку их правила конфиденциальности не слишком отличаются от ваших, думаю, мы могли бы сыграть успешно. Это игра в предположения.

— Да, мистер Прейгер, я играю в нее на каждой вечеринке в честь дня рождения детей и на коктейлях, где я бываю, с другими гостями, непсихологами. Но в этом случае я…

— Доктор, доктор! — Я поднял ладони вверх, как регулировщик. — Честно и открыто я готов поклясться, что это не имеет никакого отношения к Нэнси Ластиг. Никакого, даже косвенного. Поэтому выслушайте меня, пожалуйста.

— Я вас слушаю.

— Для удобства рассуждения предположим, что я вошел в коридор и заглянул в приоткрытую дверь комнаты. И в эту щель я увидел…

Не называя имени, я описал ей странное поведение Патрика Малоуни, его хождение задом наперед по квадрату и его ритуалы с одеванием, как мне описал их Дуби. Лицо доктора Фрайар сохраняло бесстрастное выражение все время, пока она делала какие-то пометки в блокноте. Дальше я подробно описал впечатление, которое сложилось у меня о Патрике: его непреклонность, отчужденность, непроницаемость и, казалось бы, несовместимая со всем этим жажда одобрения.

— Это, разумеется, гипотетическое построение, — сказала она, когда я закончил, хотя бесстрастное выражение ее лица сменилось явным недоверием.

— Разумеется.

— И что я, по-вашему, должна делать с этой информацией, мистер Прейгер?

— Ну ладно, доктор, дайте мне шанс, — взмолился я. — Вы издеваетесь, хотите провести меня по горячим углям? Вы знаете, зачем я здесь. Куда-то исчез юноша. Может, он мертв, может, продает розы влюбленным. Я не знаю. Возможно, знай я его лучше, он бы не слишком мне понравился Предположим, может быть, мне не нравится его семья, но… — Я замолчал, поняв, что повысил голос. — Извините.

— Ничего, мистер Прейгер. Этот гипотетический образ вас раздражает, не правда ли?

— Думаю, да.

— Это та самая уникальная динамика, о которой я говорила, — сказала она с успокаивающей улыбкой, — вам здорово повезло, что я не очень спешу; следующее занятие у меня в другом корпусе, поэтому я потаскаю за вас каштаны из огня. Итак, посмотрим, что я могу сказать о вашем гипотетическом построении.

— Это было бы замечательно. К тому же я оставил свой асбестовый костюм дома.

— Ваш гипотетический образ, по-видимому, страдает от навязчиво-неудержимого невроза. Я могла бы прочитать многочасовой курс на эту тему, но, — она поглядела на часы, — посмотрим, что я смогу сделать. Эта болезнь состоит из двух компонентов: навязчивые мысли и неудержимое поведение — первое чаще всего, но необязательно, приводит ко второму. Навязчивые мысли имеют свойство вызывать беспокойство. Самый распространенный пример — это случай человека, одержимого страхом заразиться, подхватить микробы или бактерии. До чего он дотрагивался? Кто до него дотрагивался до этого же? Какие болезни эти микробы вызывают? Значит, если у вас такие навязчивые мысли и они вызывают у вас непреодолимое беспокойство, что вы должны делать?

— Мыть руки, — ответил я.

— Вы должны их мыть очень часто и долго. Неудержимое поведение, мистер Прейгер, становится замещающей реакцией на навязчивые, вызывающие беспокойство мысли.

— Я могу это понять, — согласился я. — Это кажется почти логичным. Я голоден, я ем. Беспокоюсь, что у меня грязные руки, — мою их. Но у Па… я имею в виду, в поведении моего гипотетического образа я не вижу такой логической связи. Что общего между хождением задом наперед по квадрату или одеванием и раздеванием по счету до двадцати и обратно?

— Хороший вопрос. Короткий ответ: Я не знаю точно, — сказала она, всплеснув руками. — Сам пациент иногда не знает. Понимаете, один из аспектов такого расстройства — это усложнение поведения. Предположим, наш «рукомойщик» замечает, что он подмигивает себе в зеркале, когда моет руки, или ловит себя на том, что повторяет про себя строчки роли из старой комедии Аббота и Костелло. Подмигивание или повторение про себя роли в комедии может стать вторичным механизмом успокоения, способным заменить или дополнить мытье рук. И через год то, что начиналось как простое мытье рук, может усложниться до целой цепочки действий, от которых сложно будет проследить первоначальный вид поведения или предшествующую ему тревогу. Другой аспект этого синдрома относится к первоначальной тревоге, страху заражения в моем примере, она может быть символом основной тревоги, которая не имеет отношения к микробам. Проблемы самоуважения, семейных разладов, сексуальные проблемы — это только некоторые из вещей, которые могут вызвать лежащую в основе тревогу.

— Это печально, — услышал я свой голос.

— Иногда мы все страдаем от такого рода вещей, но в малой степени.

— Неужели?

— Вам когда-нибудь приходилось стучать по дереву, мистер Прейгер, или, может, у вас есть счастливая рубашка? Суеверие, некоторые называют это заклинанием, является наиболее социально приемлемым выражением такого рода поведения. Возможно, у вас есть родственники, которые постоянно проверяют, выключили ли газ, закрыли ли дверь, уйдя из дома, или оставили гореть свет?

— Ого! Вы знакомы с моей мамой?

Я рассказал ей о своем приятеле, который смотрел игры «Метса» только с середины третьего периода и только из кресла с откидной спинкой. Учитывая результаты «Метса», усмехнулась она, ему, возможно, понадобилась бы кушетка.

Мы поговорили еще немного. Она сказала, что необычность поведения моего «образа» связана, по-видимому, с глубиной его тревоги. Она предупредила, что страдающие от подобных расстройств обычно очень умело скрывают симптомы от окружающих.

— С другой стороны, — сказала доктор Фрайар, — если эти симптомы становятся непреодолимыми, некоторые…

— …предпочитают уединиться, отгородиться от окружающих, — закончил я за нее. — Они могут даже исчезнуть.

— Могут, мистер Прейгер, но не обольщайтесь простыми решениями.

Я встал и поблагодарил ее за то, что уделила мне время. Она сказала, что рада была оказаться полезной, не нарушив клятвы.

— Мистер Прейгер, — окликнула она меня.

— Да, док.

— Как там Нэнси?

Я хотел было ответить шутливо, но просто сказал:

— Думаю, у нее все наладится.

Я решил подождать, пока не закончится час пик, и включил музыку — антологию джаза, унаследованную от отца. Слушая, я представлял себе маму в бигуди и затрепанном домашнем платье, обучающую Арона танцевать джиттербаг и ча-ча-ча перед его бар-мицвой. Мой сосед снизу находился не в столь ностальгическом настроении и выразил неодобрение стуком в потолок палкой от метлы. Ему повезло, что я не стал вспоминать про свою бар-мицву, когда проводил часы, обучая маму танцевать твист.

Я позвонил Арону. Никого не было дома. Я позвонил Мириам, проверить, как она там после той ночи, когда Ронни лечил умирающего младенца. Я избегал задавать прямые вопросы. После обмена обычными незначительными фразами я спросил у нее, не замечала ли она у меня в нашем детстве каких-нибудь странных привычек.

— Ты же мой старший брат, Мозес. В детстве я считала все, что ты делаешь, замечательным. Но к десяти годам все стало казаться мне скорее странным.

— А теперь?

— Последний раз, когда я проверяла, — сказала она, — мне было все же больше десяти.

По всей видимости, к ней вернулось душевное равновесие. Я заверил ее в моей любви и повесил трубку. После встречи с доктором Фрайар я провел часы, анализируя особенности психики всех знакомых — от деда с материнской стороны до моего учителя во втором классе. Как любила говорить моя тетя Сейди: «Все мы биссель месшуга» — Все мы немножко сумасшедшие. Утешает, что тетя Сейди и доктор Фрайар думают одинаково. Отъехав на квартал от дома, я задумался, запер ли дверь.

До графства Датчесс я доехал очень быстро. Солнце сияло, и снежные сугробы за городом все еще оставались ослепительно белыми. Я остановился у семейной фермы, чтобы купить яблочный пирог, и в конце концов купил два. Вторую остановку я сделал у цветочной лавки, купил полдюжины роз и направился к дому Рико.

Я хотел сделать подарок Розе Триполи в знак примирения. Слишком уж часто за последние годы я видел, как распадались дружеские связи, и был решительно настроен не терять нашей с Рико дружбы. Я подумал, что могу возлагать надежды на наш с ней недавний приятный телефонный разговор. Если мы с Розой сможем посидеть часок за чаем, она перестанет считать меня угрозой, научится отделять от опасного груза, доставшегося Рико от его первой жены.

Тот факт, что Роза Триполи была родственницей Малоуни, не являлся помехой моему визиту. В отличие от Рико, она могла наблюдать за жизнью этой семьи на протяжении многих лет. И, возможно, захочет поделиться со мной некоторыми семейными секретами. Даже если у нее нет сведений из первоисточника, в мире не существует семьи, в которой бы не сплетничали, иногда очень бурно, о других.

После первого звонка в дверь, оставшегося без ответа, я почувствовал, что блестящий замысел может увеличить мою талию на два пирога, а содержимое помойки — на полдюжины роз. Но я продолжал надеяться, что Роза просто не слышит звонка. Я позвонил еще несколько раз, постучал медным молоточком, позвонил у задней двери, заглянул в несколько окон и постучал костяшками пальцев по подвальному окну, прежде чем признал свое поражение.

Когда я медленно ехал по Ганновер-стрит, мне попадались осевшие из-за оттепели и снова замерзшие снеговики. Несмотря на снег и голые ветви деревьев, я почти чувствовал запах свежескошенной травы, дымка пикников и готов был увидеть игроков в американский футбол на дороге. Скромные дома, расположенные на участках в два акра, в два раза меньше дома Нэнси Ластиг, были выстроены в трех основных стилях: крытые гонтом L-образные фермерские дома, обшитые вагонкой колониальные дома и одноэтажные домики с мансардами под шиферной крышей. Некоторые из жителей Ганновер-стрит видоизменили свои дома. У одного фермерского дома был надстроен второй этаж, а на алюминиевой крыше стояла панель солнечной батареи. Два домика с мансардами были снабжены балконами. У нескольких домов в колониальном стиле над гаражами на два автомобиля были надстроены комнаты.

И все-таки, читая номера на почтовых ящиках, в глубине души я знал, что дом Малоуни — независимо от стиля — должен был остаться нетронутым. Никаких уродливых солнечных батарей на крыше, ничего броского, привлекающего внимание. Все должно было оставаться в старом стиле и содержаться в безукоризненном порядке. Подъездная дорога, тропинки, вход расчищен от снега и льда, ничего лишнего. Внутри — простые распятия на стенах, может быть, изображение любимого святого, но никакой Девы Марии и Христа у бассейна на лужайке. Ничего лишнего.

Дом № 22 на Ганновер-стрит оказался именно таким, как я предполагал. Даже отсутствие номера на почтовом ящике доказывало мою правоту. Подъезжая по расчищенной дороге, ведущей к дому, я обнаружил небольшой фермерский дом, обшитый досками, выкрашенными в унылый темно-серый цвет. Я подумал, был ли он другим в те дни, когда Фрэнсис Малоуни его купил. Только на таком мрачном фоне водосточные трубы и желоба так сильно бросаются в глаза. Несколько белых ящиков для цветов на окнах, украшающих фасад, служили маленькой уступкой украшательству.

Возможно, некоторые удивились бы, что человек, подобный Малоуни, продвинувшийся до поста окружного инспектора и обладающий большим политическим влиянием, стал бы жить в столь скромном доме. Но не я. Один инструктор в академии однажды сказал, что некоторые люди становятся полицейскими из-за оружия и значка. Другие выбирают эту профессию из-за власти и ответственности, которые дают, как полагают деревенские хамы, жетон и оружие. Фрэнсису Малоуни, по-видимому, нравились ответственность и власть. Не всем влиятельным людям хочется ими бравировать. Именно таких людей я уважал, но в друзья никогда не набивался.

В надежде, что его нет, а жена как раз дома, я захватил яблочный пирог и розы. Ступив на заасфальтированное крыльцо, я увидел первый признак того, что Малоуни действительно здесь живет. На старой двери из алюминиевой филиграни красовалась буква М. Вряд ли она уже была здесь, когда Малоуни переехали. В тот момент, когда я позвонил, у соседней двери остановился грузовик, развозящий топливо. Я все еще стоял, повернув голову, наблюдая, как служащий разматывает шланг, и тут услышал ее приветствие.

— Привет, — ответил я, поворачиваясь. — Я…

— Мы как будто встречались прошлой ночью? — перебила она меня. — Вы…

— Я с трудом узнал вас без плаща.

— Вы помните… — Ее лицо просветлело.

Чего я точно никогда бы не забыл — так это ее тонкогубой улыбки. Я кивнул в сторону грузовика:

— Кажется, наша судьба связана с этой цистерной.

— Но на сей раз без покойника. — Она заметила цветы и пирог, и лицо ее окаменело. — Что-нибудь случилось? Патрик..

— Нет. Не волнуйтесь. Никаких новостей.

Она приложила руку к сердцу.

— Извините. Проходите, мистер Прейгер.

— Мо.

— Входите, Мо.

Она взяла пирог и цветы и показала, где повесить плащ. Я попытался не выдать ощущение неловкости — ведь я не знал ее имени. Она скрылась в кухне.

— Прелестные розы. Я только поставлю их в воду. Хотите чашку кофе?

— Спасибо, с удовольствием.

— Папы нет дома! — прокричала она сквозь шум текущей воды. — Он сегодня в городе. Мама здесь, пошла в церковь. Проходите в гостиную. Я сейчас, минутку.

Хорошо, теперь я хотя бы знаю, что она — сестра Патрика, хотя все еще находился в невыгодном положении.

— Знаете, — продолжила она, когда я вошел в гостиную, — на папу произвело впечатление, что вы оказались там в прошлую ночь раньше всех, сразу после полицейских. На моего папу непросто произвести впечатление.

Я едва слышал ее слова, пораженный тем, насколько обстановка внутри отличалась от внешнего вида дома.

— Ох, — услышал я ее голос, — вы не знали. Милости прошу в «святилище». Экскурсия бесплатная.

На унылом зеленом ковре, по обе стороны большого венецианского окна, стояли застекленные дубовые витрины от пола до потолка. Левая была заполнена лентами, кольцами, медалями и призами. Внушительная коллекция, в особенности призы. Позолоченные бейсболисты всевозможных размеров, застывшие навеки в ожидании мяча, который никогда к ним не прилетит, или ударившие по мячу, которого никто не поймает. Посеребренные баскетболисты, покрытые бронзой игроки в боулинг, лакросс,^[17] хоккейные клюшки из пьютера^[18] и игроки в рестлинг. Но больше всего было футбольных призов.

Однако витрина справа человека вроде меня, всю жизнь занимавшегося спортом, впечатляла еще больше. Тут были собраны мячи для игр, и такой коллекции я никогда не видел. Как и в витрине с призами, это были мячи от многих спортивных игр, причем футбольные преобладали. Призы, медали, ленты и кольца были замечательны, но они обычно присуждаются лигами, судьями или комитетами. Мяч же для игр присуждается членами вашей команды или тренерами. Мячи — наивысший знак уважения и значат куда больше куска металла. Ведущие игроки третьего состава получают кольца Супербоула,^[19] но никогда не получают мячей.

— Остальные спрятаны в другом месте, — печально прошептала она.

— Должно быть, Патрик…

— Не Патрик… — Она покачала головой. — Это принадлежало Фрэнсису-младшему.

В этот момент мои глаза наконец перестали разбегаться, и я увидел надписи: «Фрэнсис К. Малоуни» и «Фрэнки — джуниор».

— Теперь, мистер Пр… Мо, повернитесь. — Она легко коснулась моего плеча.

На полке, над тахтой с подушками в эластичных чехлах, находился американский флаг, сложенный треугольником. С каждой стороны от флага в золоченых рамках висели фотографии красивого, чисто выбритого мужчины лет двадцати пяти. Он был похож на фото Патрика на плакатах, только у него была шея атлета, более круглое лицо и голубые ледяные отцовские глаза. На одной фотографии Фрэнсис-младший позировал в парадной морской форме. На другой щеголял летной униформой. Кроме флага там были часы, запонки, капитанские нашивки, крылышки и открытая коробочка с медалью. Полукруг из маленьких флажков — американского, ирландского, штата Нью-Йорк, Военно-морских сил, округа Датчесс — обрамлял эту полку. Она назвала это «святилищем».

— Его F-4 был сбит над Хошимином в семьдесят втором, незадолго до прекращения огня. В тот день умерли и мои родители.

— А Патрик? — удивился я.

— А что — Патрик?

— Послушайте, извините меня, но это так неловко… Как вас зовут?

Она улыбнулась и протянула руку:

— Кэти.

— Прекрасно, теперь мы на равных. — Я задержал ее руку в своей чуть дольше положенного.

— Пойдемте, — сказала она и повела меня в кухню, — давайте поговорим.

Мы вернулись в обычную атмосферу, туда, где ожидания и реальность были ближе друг к другу. Старые кухонные приборы, черно-белый линолеум вызывали ощущение комфорта. Принесенный мной яблочный пирог был вынут из коробки и лежал на столе рядом с простой синей вазой с розами. Глотнув кофе, мы вернулись к моему вопросу о Патрике. Сначала немного поговорили о погоде, о моем колене, о винном магазине. Кэти было тридцать два года, и она была старшим ребенком в семье. Фрэнсис-младший был на год моложе. Через несколько месяцев после гибели брата она вышла замуж

— Господи, — засмеялась она своим воспоминаниям, — это было как вторые похороны. Я должна была сразу понять, что у нас с Джоем ничего не получится. Мама к тому времени выплакала все слезы и не смогла выдавить на свадьбе ни одной счастливой слезинки. А папа… его будто призрак Фрэнсиса держал за другую руку, пока он вел меня к алтарю. Вместо свадебного марша подошел бы похоронный.

— Вы разведены?

— Так было лучше для всех, — ответила она, вернувшись из воспоминаний в реальность. — У нас не было детей. Джой был добрым и хорошо обеспечивал семью. К тому же он был хорош собой. Но нельзя выходить замуж за человека только потому, что он хорошо справляется со своей работой. В конце концов я это поняла. Говорят, что брак убивает страсть. В моем случае о страсти с самого начала не было речи.

Они жили с родителями Джоя, которые совсем не старались поддержать огонь в тлеющих угольках любви молодоженов. После развода Кэти переехала в Манхэттен. У нее была субаренда на часть помещения старого склада в Сохо. Она работала графиком-дизайнером в рекламной фирме в примыкающей к центру части города.

— Я разделила свое время между Сити и этим домом. Мой режим работы позволяет иметь домашние дни.

Я сказал, что, по моим сведениям, в семье Малоуни есть еще один художник

— Я и вполовину не так талантлива, как Патрик. — Она покачала головой. — Но у него не было… не было страсти.

— Страсть? Опять это слово.

Я поинтересовался, не она ли в первый раз привела Патрика в бар «У Пути». Да, это так — она удивилась, что я сам додумался до этого. Я был бы лжецом, если бы стал утверждать, что мне не понравилось ее восхищение. Никто другой из следователей ее об этом не спрашивал. Ей всегда приходилось самой им сообщать, но никто не принимал этого всерьез. Кэти водила его туда в течение нескольких лет, чтобы попытаться вселить уверенность в себе.

— Это…

— Артистическое кафе. Я знаю. Темное бочковое пиво «Бекс» и потрясающий музыкальный автомат, — сказал я и добавил, что удивлен тем, что мы никогда не встречались. Я рассказал ей историю про неудачное свидание с актрисой Сьюзи.

— Ее друзья действительно просили разрешения потрогать ваше оружие? Господи! — Она стукнула кулаком по столу. — Боюсь, мне бы захотелось показать им пули — если вы понимаете, о чем я.

— Ну, не так уж и назойливы они были.

Я сказал ей, что слышал, будто ее отец работал в полиции. Прежде чем я успел продолжить, она предупредила, что эта тема — табу. Все интуитивно чувствовали, что, заговорив об этом, рискуешь быть побитым. Подобно тому как Нэнси Ластиг защищала Патрика, Кэти сказала, что отец, конечно, не бил их.

— Может, врезал несколько раз Фрэнсису… Патрику… один или два раза. Он не бросает слов на ветер.

— Я уже спрашивал, как Патрик отнесся к смерти брата… — Я наконец вернулся к тому, с чего начал. — У меня есть старший брат. Я вам говорил об Ароне?

— Это тот, у которого скоро будет винный магазин?

— Он самый, — подтвердил я. — Он намного лучше меня умеет обращаться с деньгами. Он лучше учился в школе, и так во всем. Черт подери, он даже перескочил через класс в еврейской школе. Не то чтобы это давало скидку в метро или что-нибудь еще. Он не был футбольной звездой или боевым летчиком, но я все равно чувствовал, что живу в его тени. Я не слишком знаком с Новым Заветом, скажите, а у Христа был младший брат? Может быть, Патрик чувствовал бы себя, как..

— Патрик любил своего брата.

Что-то тут было не так. Я сказал ей, что любил Арона, но одновременно и злился. Я хотел знать одно — как Патрик реагировал на смерть Фрэнсиса-младшего. Какая-то часть его души могла бы испытать чувство облегчения.

— Полагаю, я понимаю ваш вопрос, Мо, — против воли согласилась Кэти. — Но Патрик почувствовал себя совершенно незащищенным. Фрэнк был замечательным старшим братом, в некотором смысле — лучшим другом Патрика, но мой младший брат всегда скрывал свои… я, наверное, путано объясняю?

— Продолжайте, — подбодрил я ее.

— Хорошо. Вообразите, что вы живете во тьме… — Она взмахнула рукой, словно изгоняя волшебной палочкой свет из комнаты. — Поднимаете голову и видите в небе великолепную яркую звезду. Каждую ночь вы смотрите вверх и видите ее там. И вы ориентируетесь по ней в жизни. Но однажды она вдруг… — Кэти щелкнула пальцами, — гаснет. Оправившись от потрясения, вы снова заставляете себя взглянуть в небо и чуть выше, на востоке, где раньше светила исчезнувшая звезда, замечаете новую, совсем маленькую. Она светит хоть и не так ярко, но ровно. И вы понимаете, что маленькая звезда всегда была здесь, просто ее свет затмевался сиянием большей.

— Значит, — сказал я, — Патрик чувствовал себя комфортабельно в качестве маленькой звезды.

— Вы знаете, пока Фрэнсис-младший был жив, никто не давил на Патрика. Отец может быть очень жестоким надсмотрщиком…

— Я заметил.

— Но он не глуп. Он никогда не ожидал от Патрика, что тот пойдет по стопам Фрэнсиса. Кому бы такое пришло в голову? — Кэти пожала плечами. — А у мамы и вовсе было именно то, что необходимо каждой итальянской матери: великолепный старший сын, которым можно хвастаться, и нежный, тихий, преданный младший, сам нуждающийся в ее утешении.

— Но когда Фрэнсис-младший погиб, Патрик оказался на переднем крае.

— Я не думаю, что мои родители способны были помочь друг другу. Даже я чувствую вину. Внезапно случилось так, что на плечах Патрика оказался груз надежд, которые весь свет возлагал на его брата. Патрик, всего лишь хорист, должен был выйти на сцену и спеть арию. В отличие от вас и вашего старшего брата, Патрику не приходилось соревноваться с Фрэнсисом до его гибели. Почему-то я не думаю, Мо, что Патрик принял смерть брата с чувством облегчения.

Потом мы снова поговорили о том о сем и допили чай в полном молчании. Я попросил ее показать мне комнату Патрика. Кэти провела меня и оставила одного.

Это была ничем не примечательная комната, возможно, чуть более аккуратная, чем я ожидал. Это благодаря заботам матери, а не состоянию тревожности. Там висел вымпел средней школы, вымпел университета Хофстра, еще один из Аннаполиса. Было и несколько призов: один за фехтование, другой — приз малой лиги бейсбола и еще несколько за легкую атлетику. Патрик бегал милю. Над его письменным столом висел постер с Сильвестром Сталлоне. Однако стену над постелью украшал безупречный рисунок униформы Фрэнсиса-младшего, выставленной в гостиной. В углу я нашел инициалы ПММ. В этом тоже не было ничего примечательного — или я не заметил.

Я нашел Кэти в кухне: она невидящим взглядом уставилась в стенку. Я хотел расспросить ее о странном поведении Патрика, но, потерпев поражение в роли психиатра-любителя, стал ходить вокруг да около, задавая общие вопросы. Она давала мне общие, расплывчатые ответы. Да, Патрик был аккуратист, стремился к совершенству во внешности. А как же его остриженные волосы, татуировка и серьга? Он учился в колледже, ответила она, а колледж в жизни человека — это пора экспериментов, проб и перемен в жизни. Я был достаточно благоразумен, чтобы не упомянуть Нэнси Ластиг.

— Почему ваш отец дал полицейским фотографию Патрика с выпускного школьного вечера, а не более позднюю?

Она удивилась:

— Он ненавидел новый образ Патрика.

Что за ответ! Впрочем, Кэти сообщила мне все, что могла, и я начал прощаться. И Кэти предложила встретиться в Сити и выпить по рюмочке.

— Завтра вечером я возвращаюсь в Сохо.

— Я бы очень этого хотел! — Иногда мне удается быть светским.

Она дала мне свой манхэттенский номер и взяла за руку, провожая к дверям. У меня оставалось еще несколько вопросов. Конечно, я видел фотографию Патрика с выпускного, но хотел бы знать, кто была его подружка в тот вечер. Знает ли Кэти имя девушки? Где она жила? Я не знал, зачем мне это нужно, но решил выяснить.

— Тереза Хики, — тут же ответила она. — Она выросла в квартале за углом, на Довер-стрит. Парикмахер на Харпер-стрит. Возможно, она и сейчас на работе. Может, вам удастся ее застать.

Место действия было мне знакомо.

— Харпер-стрит — это где закусочная «У Молли»?

— Лучшие бутерброды с ростбифом в округе, — подтвердила Кэти. — Вы знаете, где нужно повернуть? Проезжайте мимо входа несколько метров. Салон будет справа от вас.

Я поблагодарил ее за все и сказал, что я буду с нетерпением ждать нашей встречи. Протянул ей руку. И она снова задержала ее чуть дольше, чем следовало.

— Вы действительно нашли ту маленькую девочку, про которую говорила кузина Роза?

— Марину Консеко? Да.

— Найдите моего брата, Мо. Я беспокоюсь об этой «маленькой звездочке».

Благодаря объяснениям Кэти я легко нашел парикмахерскую. Несмотря на громкое название «салон» и обещание «сотворить» любую прическу по вашему вкусу, было ясно, что основная клиентура здесь — пожилые леди, а вовсе не юные любители рок-н-ролла. Внутри сохранилось старинное оборудование дедовской цирюльни, а из-под блестящих панелей и обоев по моде 70-х, казалось, вот-вот выглянут старые добрые картины Нормана Рокуэлла.^[20]

Я остановился перед пустым прилавком, над которым скотчем был прикреплен плакат Патрика Малоуни. Видно было, что дела у заведения шли ни шатко ни валко, но Глория Гейнор подбадривала любых скептиков песней об окончательной победе. Две девушки с замечательной синхронностью извивались, крутились, проделывая небольшие быстрые вращения, то сводя руки, то выбрасывая их в сторону, артистически подтанцовывая песне. Третья, держа в руке черный фен вместо микрофона, тоже извиваясь, пела с Глорией Гейнор нота в ноту. Голос у нее был несильный, но это компенсировалось энтузиазмом. Неподалеку от меня полная девушка с завистью следила за шоу, автоматическими движениями моя голову клиенту. Она была миловиднее Нэнси Ластиг, и я подумал, что именно она была королевой выпускного бала Патрика. Когда песня закончилась, я привлек ее внимание вопросом:

— Тереза Хики?

— Тереза там, — она подбородком указала на певицу, — но она больше не Хики. Следующий клиент у нее через час. Садитесь, и я через минуту помою вам голову.

Тереза-больше-не-Хики была высокой стройной девушкой с плоским животом, копной светлых волос, зелеными глазами, совершенной линией носа и пухлыми губами. В школе она, по-видимому, была капитаном группы поддержки и девушкой, о которой мечтал каждый школьник выпускного класса. Теперь же, два года спустя после окончания школы, она, наверно, выступала в поддержку работы в субботу и пятидолларовых чаевых. Скорее всего, замужем за полицейским — нет, за пожарным (я угадал) и года через два родит первого ребенка. Я подумал, останется ли она звездой в чьих-нибудь мечтах, когда настанет двадцатая годовщина выпуска. Думаю, я все про нее угадал правильно. Конечно.

— Ой, ну надо же, — засияла она, когда я представился, — мой муж работает в Сити, в Южном Мидлтауне.

Оказалось, что она учится на медсестру. Тереза была рада поговорить о Патрике за чашкой кофе в закусочной «У Молли». Все что угодно, прошептала она, только подальше от этой дыры. Мы пошли по направлению к закусочной.

— Для меня без кофеина, — сказал я официантке. — Еще немного кофеина — и я улечу домой по воздуху.

— Не забудьте согласовать план полета, голубчик, — подмигнула она. — А для тебя кофе, да, Тереза?

— Ну, что я могу сказать вам о Патрике? — растерянно сказала она, когда официантка удалилась, не дожидаясь моих вопросов. — Мы росли по соседству, его дом был за углом. Когда были детьми, играли вместе. Наши родители были в дружеских отношениях, а моя старшая сестра стала подружкой Фрэнка-младшего, но это длилось пять минут, потому что его призвали на службу.

— И все?

— И все! Если вы, конечно, не хотите узнать, кто из нас побеждал в детских играх.

— Вы были его девушкой на выпускном вечере?

— Ах, это! Это вовсе не значит, что мы встречались и куда-нибудь ходили вместе, — фыркнула она. — Мы покрывали друг друга. Вы знаете, как это бывает. Я встречалась с Билли, он теперь мой муж. Но мне тогда было только восемнадцать, а ему двадцать пять. Мои родители взбесились бы. Сказать по правде, Билли не слишком интересовался выпускными вечерами.

— Я понимаю.

— Патрик был замечательным решением проблемы, — продолжала она. — Мои родители знали его и доверяли. И хотя мы потом не так часто виделись, оставались просто друзьями. Билли это знал.

Я согласился, что для нее это было решением проблемы, но чем это было Патрику? Тут Тереза замкнулась, начала давать расплывчатые ответы. Она не знает. Патрик не говорил. Может, он просто с кем-то поссорился. Или настоящая подружка его бросила.

— Да ладно, Тереза, — я попытался ее уговорить, — рассказывайте все.

— Я думаю, он встречался с кем-то и не хотел, чтобы семья об этом знала.

— С кем?

— С проституткой.

— У нее есть имя?

— Только подумаю о ней, сразу хочется бежать под душ.

— Я дам вам два бакса на кусок мыла, — пообещал я. — Как ее звали?

— Тина Мартелл. А ребята звали ее «Сиськи». Она всегда торчала в «Свинье Генри», — сообщила Тереза и встала, собираясь уходить. — Я скажу официантке, чтобы она забыла про наш заказ. За чашку кофе получите от Тины все что угодно, включая нужную вам информацию.

Пока у меня были друзья только за пределами Нью-Йорк-Сити, я не понимал значения слов «неправильная сторона железной дороги». В Бруклине метро часто проходит посреди жилых кварталов, где средняя стоимость и размеры квартиры одинаковы, независимо от того, с какой стороны от линии метро «Бруклин — Манхэттен» вы живете, поэтому там эти слова лишены смысла. Когда мне было лет одиннадцать, я увидел парня, который упал с платформы перед поездом «Д» и вообразил, что неправильная сторона пути означает «на рельсы». Но если бы я только увидел «Свинью Генри» в раннем возрасте, все сомнения сразу бы пропали.

Старый дом с деревянным каркасом, превращенный в бар и клуб мотоциклистов, «Свинья Генри» вклинился между заброшенным заводом по производству красок и мастерской по ремонту автомобильных кузовов. Из фасадного окна «Генри» — если бы можно было хоть что-то разглядеть через пожелтевшее стекло — открывался вид на железнодорожные пути, которые были заброшены, как и завод по производству красок. Я потрогал выпуклость на пояснице, где хранил свою пушку 38-го калибра. Гэри Купер с палочкой, готовящийся к сражению с Генри и его «Ангелами ада».

Когда я вошел внутрь, даже мухи падали на лету от скуки. Тройка пузатых парней с чахлыми бородами играли в покер в кабинке. Они были одеты в грязнющие джинсы и джинсовые куртки, и все трое перестали пускать сигаретный дым друг другу в лицо и глупо улыбнулись мне. Один из них приветствовал меня, подняв банку с пивом «Карлинг Блэк лейбл». Бармен с татуировкой в виде окровавленной розы под правым ухом оторвался от сериала «Больница», чтобы спросить, чего я желаю.

— «Блэк лейбл» и поговорить с Тиной.

Если это и был пароль, бармен не подал виду.

— Садитесь вон там. Тина! — крикнул он. — Здесь у тебя свидание с незнакомцем.

Я перенес мое пиво на столик рядом с музыкальным автоматом. Через минуту я сообразил, что это был первый бар, в котором на меня не смотрел со стены Патрик Малоуни с вездесущего плаката. Приятное разнообразие…

Женщина нырнула под стойку и направилась в мою сторону. На ней были пыльные кожаные ковбойские штаны поверх джинсов, ботинки с квадратными носами и харлеевская футболка, туго обтягивающая огромную грудь. Она была низенькая, с широкими плечами и мощной шеей, тоже украшенной окровавленной розой. Ее иссиня-черные волосы были коротко подстрижены. Несколько серебряных кнопок украшали уши. Опухшее лицо было, как это ни странно, нежным.

Я переводил взгляд с татуировки на серьги и короткие волосы. Мне в голову пришла сумасшедшая мысль:

— Он здесь?

— Кто?

— Патрик.

— Какой Патрик?

— Патрик Малоуни, — ответил я.

— Эй, Хэнк, — окликнула она через плечо бармена. — Ты знаешь Патрика Малоуни?

— Заткнись! Не мешай смотреть. — На экране появилась реклама. — Как его зовут?

— Патрик Малоуни, — повторила она.

— Не. Я учился в школе с Фрэнком Малоуни, но он свернул себе шею в Наме.

Когда Хэнк произнес имя Фрэнка Малоуни, коровьи глаза Тины блеснули.

— Почему бы тебе не купить мне пива, мистер?

Когда я принес ей пиво, она чокнулась со мной банкой, и мы представились должным образом.

— Вы и в самом деле не знали, что он исчез? — недоверчиво спросил я.

— Мы здесь не очень то в курсе текущих событий, правда, Хэнк?

— Заткнись. Не мешай смотреть.

— Ну, — спросила она, — так что с ним случилось?

Я рассказал про тот вечер, когда он исчез, и дал ей короткий отчет о событиях, приведших меня в этот бар. Чуть подробнее изложил мой разговор с Терезой.

— Эта сучка! Что она вам сказала о моем прозвище?

— «Сиськи».

— Наверное, была в хорошем настроении. Спорю, она бы взбесилась, узнав, что ее муж, чертов святоша, и его дружок оттрахали меня несколько лет назад в машине за углом от этой глупой парикмахерской, где она работает. Сучка может не волноваться, — она усмехнулась, махнув в мою сторону мизинцем, — у парня член — как у хомячка.

Я позволил Тине еще немного позлобствовать, прежде чем спросил про нее и Патрика.

— Расскажите мне про вас и…

— Я и Патрик… да ничего такого и не было. Дерьмо, он был такой красавчик. Повел меня в кино, и мы пару раз трахнулись. Хочу сказать, он был нежным и все такое. Но вроде как чокнутый.

— Чокнутый?

— Да, он меня обрюхатил и…

— Сделал вам предложение выйти за него замуж

У нее отвисла челюсть:

— Как, черт подери, вы узнали?

— Назовем это догадкой, основанной на фактах.

Она перестала манерничать.

— Не то чтобы это был первый парень, который меня обрюхатил, так что ничего страшного не случилось. Когда я теперь об этом вспоминаю, то думаю, как мило с его стороны было предложить мне брак. Ни один из них прежде такого не делал.

— И что произошло?

— Я подумала, он издевался.

Я поднажал:

— И что вы ответили?

— Ничего особенного. Вначале вроде как посмеялась над ним, — ответила она виновато. — Он продолжал ко мне приставать, и я его послала. Но этот псих все повторял, что любит меня. Он собирался доказать это мне, взяв на свой выпускной вечер. Как будто я хотела туда пойти. Я сказала ему, чтобы он убирался к черту.

Тина рассказала, что вскоре после этого сделала аборт, добавив в шутку, что в больнице можно назвать ее именем палату. Но меня это не рассмешило. Она была полна решимости не становиться мамой мотоциклистов в буквальном смысле слова. Патрик пытался встретиться с ней до операции, но она сумела его отвадить, а после аборта он потерял к ней интерес. Надо сказать, это меня не слишком удивило.

Я поблагодарил ее за потраченное на меня время. Она не поблагодарила меня за пиво, начала было мне говорить, что, когда встречу в следующий раз Терезу, могу передать ей… Но я объяснил, что вряд ли когда-нибудь снова ее увижу.

— А пошел ты вместе с ней! — Она усмехнулась и снова нырнула под стойку.

Хэнк пожал плечами. Я в ответ сделал то же самое. Трое игроков засмеялись и затрясли головами. Когда я ушел, воцарилась прежняя скука.

Завороженный игрой теней, плясавших на стене, я никак не мог решить, когда должен зажечь поминальную свечу по отцу, вспоминая раввина с завязанными глазами, бросающего игрушечные дротики в календарь. В этом году дротик угодил в пятое февраля.

Конечно, мне полагалось зажечь свечу на закате, но я в это время находился где-то между «Свиньей Генри» и шоссе, ведущим к дому, и я пропустил нужное время. Но особой вины не испытал. Мой отец умер пять лет назад. Мое отношение к сверхъестественному не совпадало со взглядами телевизионного шоу «Сумеречная зона». Я не представлял своего папу с ангельскими крылышками, деловито сверяющегося со списком поминальных свечей. Я представлял его лежащим в гробу. А списки — это для Санта-Клауса. Когда я приходил к нему на могилу, я и то не разговаривал с могильным камнем.

Раздался телефонный звонок. Я знал, что это Арон. Дважды в год, утром, после предусмотренного расписанием зажигания поминальной свечи по нашим родителям, Арон обязательно звонил, чтобы сурово отчитать за забывчивость. Нет чтобы позвонить накануне, чтобы я не забыл!

— Да, — ответил я сразу, — я зажег эту дурацкую свечу.

— Очень хорошо. Ты покаялся в своих грехах перед Господом и признал Иисуса Христа своим Спасителем?

— Салли? Господи, извините меня, — ответил я автоматически. — Я подумал, что это мой брат.

— Шутки в сторону.

— Что случилось? — удивился я.

— Мы нашли свидетеля, который видел его вчера.

Мне не пришлось спрашивать, о ком говорит Салли.

— Где?

Он не ответил.

— Сейчас пойду выяснять. Хотите составить мне компанию?

— А вы как думаете?

— На этот счет есть правила, — предупредил он меня.

— Как всегда, мелким шрифтом. Продолжайте.

— Семья не должна знать, пока я не проверю этого парня. Мне не хватает только жалобы отца, если это ложная тревога. Если мы убедимся, я сообщу семье. Так что я говорю — вы слушаете. Я просто оказываю вам любезность. Не злоупотребляйте, понятно?

Я согласился на его условия. А какой у меня был выбор? Я записал адрес и указания, сверил часы и сказал ему, чтобы он дал мне сорок минут. Он сказал, что дает полчаса.

Хобокен выглядел как вытянутая буква Т через Гудзон из Манхэттена и был известен всему миру как место рождения Фрэнсиса Алберта Синатры. Несмотря на любовь к Синатре, я там никогда не был. В первые несколько минут после выезда из нью-джерсийского конца Холланд-туннеля местность кажется совершенно подходящей для размещения еще одного клуба в духе «Свиньи Генри». Но Хобокен — совсем другое дело. Узкие улицы с домами из красного кирпича и коричневого камня, старинные лавки, торгующие сладостями и национальными деликатесами, придавали Хобокену облик старого Бруклина или Бронкса до того, как Роберт Мозес^[21] уничтожил этот дух.

Найти № 326В по Девятой Восточной улице было гораздо проще, чем место для стоянки. Я проехал мимо этого здания. Перед домом нетерпеливо расхаживал Салли, поглядывая на часы. В квартале от здания мне удалось втиснуть свой автомобиль между стоявшими там машинами, он сильно выдавался на проезжую часть, так что машина размером больше «фольксвагена» уже представляла для него опасность.

Проезжая мимо и идя навстречу Салли, я задавал себе вопрос: в чем секрет особого отношения ко мне со стороны этого детектива? Только он из всех имеющих отношение к делу показал мне новую фотографию Патрика Малоуни. Ну, хорошо, может, он в долгу у Рико и полагает, что, показав мне фотографию, покроет часть своего долга. Потом Салли вызывает меня на Гоуэнус-канал, чтобы я взглянул на утопленника. Мне хотелось верить, что Салли желал отплатить мне за обед в «Бларни Стоуне». Но почему он позвонил на сей раз? Я не понимал, что он должен мне на этот раз, особенно после того, как я не поделился с ним найденной мной информацией.

Мой папа любил говорить: может, я неразговорчив, но я не дурак. Намеренно или нет, Салли смело выступал против кого-то, желающего меня использовать. Но зачем? Я вспомнил мотоциклистов, играющих в покер, и замечание Фрэнсиса Малоуни, что он пускает в ход мелкие карты, когда ничего другого не остается. Мне пришла в голову нелепая мысль, что мы с Салли и другие следователи сидим за карточным столом и Салли все время показывает мне свои карты. Но меня беспокоят те, которых я не вижу. Мой папа никогда не говорил ничего вроде «дареному коню в зубы не смотрят», но я все равно об этом подумал, когда Салли с нетерпением усмехнулся, увидев меня. Я пожал ему руку.

— Вы опоздали, — проворчал он.

— Виноват. Вы могли меня не ждать.

Он подмигнул:

— А пошел ты… Ну, идем.

Мы шли, чтобы поговорить с мистером Энцо Сикой. Мистер Сика позвонил детективу Салливэну на работу сегодня утром и заявил, что видел Патрика Малоуни накануне в местном торговом центре.

— Почему вы проверяете этот след? Вы, наверно, получаете в день сотни звонков от свидетелей, которые клянутся, что видели парня Малоуни вместе с Элвисом.

— До того, как Элвис умер в прошлом году, — ответил Салли, — все психи утверждали, что видели того-то и того-то с Дж. Ф.К.^[22]

— Но почему…

— Сика упомянул темно-синюю зимнюю куртку. — Салли не дал мне закончить вопрос. — Именно такую носил этот парень. Мы ни разу не упоминали эту деталь, чтобы можно было отсеивать ненормальных.

Энцо Сика открыл нам дверь в майке без рукавов, полосатых пижамных штанах и тапочках. Ему было лет семьдесят, и он был лыс, как лампочка. Несмотря на сутулость, мощное телосложение выдавало в нем человека, который много лет занимался тяжелой физической работой. Мистер Сика носил очки с толстыми стеклами, и, когда он протянул руку за жетоном детектива Салливэна, у нас екнуло сердце.

— Да не беспокойтесь, — ободрил нас Энцо, — эти очки только для близи. Ту сторону улицы я вижу, как сова.

Но нас это не успокоило. Мистер Сика провел нас в приятную гостиную со старой, но чистой мебелью и прекрасным подвесным потолком. Свидетельство о его американском гражданстве висело в рамке над кушеткой. Стены были увешаны семейными снимками и фотографиями Сики, на каждой он был изображен рядом с новой каменной постройкой.

— Это моя жена Стелла. Ее нет в живых уже три года. — Он перекрестился. — Это мои дети и внуки. — Он поймал мой взгляд, направленный на черно-белый снимок замысловатой садовой стены. — Я каменщик, работал всю жизнь с тех пор, как высадился с корабля в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Посмотрите сюда…

Он провел для нас короткую экскурсию по осуществленным им строительным проектам, предложил дешевого виноградного вина и закурил сигару, похожую на старый канат и воняющую дерьмом.

— Если вы его вчера видели, — поинтересовался Салли, — почему позвонили только сегодня?

Мистер Сика сказал, что вчера еще не знал, кто такой Патрик Малоуни. Только вчера поздно вечером, когда он возвращался домой с обеда в Манхэттене с другом, увидел плакат.

— На остановке метро я увидел на столбе его фотографию. Я сказал себе: «Что-то знакомое». Я думал об этом всю ночь и утром позвонил вам.

Я подтвердил Салли, что не видел ни одного плаката на этой стороне реки. Он кивнул в знак согласия. Салли спросил, почему из всех людей, которых он встретил в торговом центре, именно этот парень запал ему в голову. Мистер Сика сказал, что молодой человек вел себя очень нервозно.

— У него в руке было несколько пакетов. Они болтались взад-вперед. Он вертел головой во все стороны. Быстро-быстро. Знаете, так, как будто кто-то его преследовал? — Сика повертел головой из стороны в сторону.

На парне была вязаная шапочка с помпоном, поэтому Энцо ничего не мог сказать о длине его волос. Серьга в ухе могла быть, но ее могло и не быть: блеск солнца и снега помешал рассмотреть. И поскольку он был одет в куртку, невозможно было ничего сказать о татуировке. Салли разложил на кофейном столике Энцо Сики несколько фотографий и попросил старого каменщика выбрать те, люди на которых были похожи на молодого человека. Снова надев очки с толстыми стеклами, он выбрал три снимка. Один из них был тот самый — с выпускного вечера. Другой — с пикника студенческого самоуправления. И третий — снимок осужденного за нападения на детей парня примерно возраста Патрика, который только походил на Патрика чуть больше, чем на Эйба Линкольна.

Потом Салли разложил несколько объявлений из воскресных газет. Все модели были одеты в зимние куртки. Кроме этих реклам детектив вытащил таблицу цветов. Он попросил мистера Сику выбрать куртку и цвет, больше всего похожие на то, во что был одет тот нервный юноша. Легким кивком головы Салли показал мне, что старик выбрал куртку похожего фасона — парку с капюшоном — и оттенок цвета, очень близкий к синему.

После нескольких вопросов о времени и месте Салли жестом показал, что пора уходить.

— Вы сказали, что нервный юноша держал несколько пакетов с покупками, — нарушил я тишину.

— Пакеты для покупок, как в супермаркете.

— Не могли бы вы припомнить, было на них что-нибудь написано, может, название магазина?

Он крепко зажмурил глаза, пытаясь вспомнить.

— Подождите, подождите. Надпись… Si! Да! Там было что-то написано, но… — Он поднял руки, сдаваясь. — Не могу вспомнить.

Салли еще раз его поблагодарил, оставил ему свой прямой номер на случай, если старик припомнит что-нибудь еще, и сообщил, что он получит вознаграждение, если его информация приведет к обнаружению Патрика.

— Нет. Не нужно денег! — Он заволновался. — Не нужно денег!

И сердито захлопнул за нами дверь. Когда мы спустились вниз, моей первой заботой было узнать, что думает по этому поводу Салли.

— Итак…

— Не знаю. Не думаю, что он выжил из ума, но эти чертовы очки со стеклами толщиной с бутылку из-под кока-колы, странный старик! С курткой он угадал, но такие парки носят все.

— Ну, из трех снимков, которые он выбрал, на двух был Патрик, — возразил я.

Именно тогда детектив Салливэн объяснил, что третий снимок принадлежал парню, пристававшему к детям, который если и похож на Патрика, то только возрастом.

— Я ведь должен был проверить старика. Думаю, он действительно видел нашего парня.

— Я тоже.

— Черт, полагаю, сегодня я буду спать спокойнее.

— А пошел ты, Салли.

— Я собираюсь сообщить об этом в контору, — сказал он. — Хочешь, чтобы я подвез тебя в Сити?

— Спасибо. Мне нужно заехать домой. Хорошо, что предупредил.

— Знаешь ли, Прейгер, ты там задал хороший вопрос. О пакете.

Конечно, он был прав. Это был хороший вопрос, элементарный. Полагаю, он ждал, когда я задам его, в противном случае он бы сам его задал. Или он льстил моему самолюбию, чтобы поощрить: если уж меня собирались использовать, следовало давать что-нибудь взамен.

— Салли, — позвал я его.

— Да.

— У вас есть рука в Отделе собственной безопасности?

Он подошел ко мне вплотную.

— Зачем?

— Я хотел бы взглянуть на личное дело Фрэнсиса Малоуни.

Он хотел знать, зачем мне это понадобилось, и я сказал, что из любопытства. Вот так вот, из любопытства. Салли забеспокоился, замычал что-то о том, как трудно получить личные дела, особенно старые, архивные. Это неэтично, напомнил он мне (конечно, другими словами!). Ему могут только за попытку намылить шею.

— Ты же работал полицейским, знаешь, как это бывает.

Я в самом деле знал. Все, что он сказал, было правдой.

— Ладно, я понимаю. Просто подумал, почему бы не спросить?

Согласившись, что помощь мистера Сики поможет нам поймать Патрика в ближайшие дни и тогда мы сможем забыть о существовании Малоуни, мы разъехались. Я следил, как он скрылся за углом, а потом направился к моему автомобилю. Сев за руль, я вдруг почувствовал, что у меня нет сил. Мне пришло в голову, что все это время я работал исходя из того, что Патрик мертв. Осознав это теперь, я испытал противоречивые чувства. Мусорный грузовик просигналил мне, чтобы я проезжал. Ни одному водителю не понять, как этот сигнал вернул меня к жизни.

Салли предупредил, чтобы я не рассказывал семье Малоуни о мистере Сике, но, вернувшись домой, я позвонил Кэти Малоуни и попал на дурацкий автоответчик. Я оставил многословное сообщение о событиях дня и попросил позвонить мне домой. Повесив трубку, я понял, что не оставил ей номера телефона. Пришлось перезвонить. Я ненавижу разговаривать с автоответчиком.

Четвертая страница «Дейли ньюс» принесла Патрику Малоуни последний всплеск его пятнадцатиминутной славы. Подробности первоначальной истории его исчезновения были скомбинированы с новыми сведениями. Там было все, кроме имени Энцо Сики. Текст сопровождался двумя фотографиями. На одной красовался мой любимый детектив из Отдела розыска пропавших с такой же, как у Патрика, паркой в руках. Она была на нем в день исчезновения, и, если верить словам Энцо Сики, Патрик Майкл Малоуни носил ее до сих пор. Другой снимок оказался для меня сюрпризом: фотография Патрика с выпускного бала была наконец заменена снимком с пикника: короткие волосы, серьга и т. д.

К несчастью, я сомневался, что этот снимок поможет. Газетные снимки в лучшем случае бывают зернистыми, но поскольку этот неоднократно переснимали и увеличивали, он получился нечетким, как дикие фотографии снежного человека. Меня ободрило то, что семейство Малоуни разрешило их публикацию. Как только забрезжила надежда на то, что он найдется, они подключили наконец большую прессу. Мне было интересно, сколько автобусов добровольцев высадятся на улицах Хобокена.

Учитывая освещение в средствах массовой информации и поиски, снова запущенные на полную мощность, я подумал, что могу устроить себе выходные. Пора переключить внимание с Патрика на его сестру. Но звонить ей было рано, я отложил газету и решил пойти потренировать ногу, походив по тротуарам. Хотя из моего окна не было видно солнца, но его свет казался мне сегодня особенно ярким. Не знаю, может, это атавизм школьных времен. Солнечный свет всегда ярче в субботу утром, а зимний ветер не такой холодный. Я почувствовал это еще в вестибюле.

— Эй, ты, хромой мерзавец! Да, да, ты, плоскозадый еврей! — услышал я знакомый голос за своей спиной.

Я повернулся и увидел загорелую физиономию Рико Триполи, который держал в руках коробку со сластями от Куччо.

— Я чувствую, командировка во Флориду для выдворения свидетеля оказалась тяжелой, не так ли? Вы там все толпились в пяти минутах от бассейна.

— От пляжа! — Он брезгливо оттопырил губу. — Ты же знаешь, я ненавижу бассейны.

— Совершенно верно, сицилийцы — это ведь арабские пловцы, заблудившиеся в море.

Рико широко ухмыльнулся, показав белые зубы.

— А пошел ты!

— Не сердись на меня. Ты что, забыл, что тебя зовут Триполи?

Мы поднялись ко мне выпить кофе. Рико разбавил кофе скотчем из своей фляжки. Когда он попытался налить мне, я прикрыл чашку ладонью, сказав ему, что не могу, потому что у меня свидание. Я прикинулся скромником, когда Рико спросил, знает ли он ее. К моему удивлению, он не стал настаивать.

— Ну ладно, — сказал он, доливая себе.

— Не смей, негодяй, — предостерег я его. — Недавно я очень мило побеседовал с твоей женой. Не хватает еще, чтобы ты вернулся от меня пьяным.

Он сказал, что идет не домой. Ему предстоит часов двенадцать писать отчеты у себя в офисе. Ни один коп не любит бумажной работы, но я никогда не видел, чтобы Рико смягчал удар алкоголем. Это меня обеспокоило. Мы поболтали немного о его большом деле и о мафиози по имени Чича «Палка» Руссо, которого он поймал в «Солнечном штате».^[23]

— Они его назвали Палкой не потому, что он тощий, — подмигнул мне Рико. — Если бы он сломал свое колено, как ты, ему не пришлось бы покупать тросточку. Чертов парень греет свой конец в носке. Большой член, а уж как он этим хвастается! Ему пришла в голову глупая идея сбежать. Они становятся удивительно разговорчивыми, когда припекает по-настоящему.

Я согласился и стал рассказывать о своих успехах в поисках Патрика Малоуни. Но он не дал мне закончить — ему было мало того, что он помешал мне прогуляться.

— Вот зачем я к тебе пришел, — сказал он, вытаскивая из кармана пальто конверт. — Это тебе.

В конверте было десять хрустящих стодолларовых купюр, номер телефона и чье-то имя, нацарапанное на обрывке бланка из офиса Фрэнсиса Малоуни.

— Кто этот Брайан Капф?

— Когда вы с Ароном подадите заявку на лицензию, позвоните ему. Он о вас позаботится. Малоуни, этот маленький ослиный член, говорит, что тысячи достаточно за твою работу.

— А как же розы? Карточка с благодарностью? — Я притворился разочарованным. — Я этого не возьму. Парня еще не нашли. Не думаешь, что папаша поспешил?

— Что тебе сказать? — Рико пожал плечами. — Полагаю, он воображает, что теперь у него в руках ключ и он сосредоточит усилия в этом направлении. По-моему, это не лишено смысла.

— Если ключ хороший.

Значит, Рико разговаривал с Салли.

— У Малоуни люди по всей чертовой карте города.

— Даже если свидетель действительно видел Патрика, сейчас парень может быть уже в тысяче миль отсюда.

— Может быть, но прошло уже два месяца, а он все еще в городе. — Разумеется, Рико был прав. — Даже у Фрэнсиса Малоуни не безграничные средства. Вот он и урезает платежную ведомость. Я уверен, не тебе одному указали на дверь.

— Догадываюсь.

— Эй, за неделю работы ты положил в карман тысячу долларов и быстрый способ получить лицензию на продажу спиртного. Будь счастлив! Бери этот чертов хлеб и беги. — Рико посмотрел на часы. — Черт, я опаздываю, мне пора смываться.

Он допил свой проспиртованный кофе, пожал мне руку и направился к двери. Он что-то пробормотал о встрече в один из вечеров. Все было туманно и небрежно. Несмотря на дружески-шутливый тон, я почувствовал, что расстояние между мной и Рико растет, и дело тут не в предрассудках его жены. Когда он выскользнул за дверь, я вдруг подумал, что он хотел бы ускользнуть от меня. Солнце уже не казалось мне таким ярким.

— Извините, что не позвонила вам, — запыхавшись, сказала мне Кэти. — Я только что из…

— …Хобокена.

— Расклеивали плакаты и расспрашивали. Нас было около ста пятидесяти добровольцев. Все очень торопились. После всей безнадежности эта новость… Послушайте, Мо. — Внезапно голос Кэти стал очень серьезным. — Этот свидетель, я хочу спросить, вы ему верите? Как вы думаете, он и в самом деле видел Патрика?

— Да. Можно у вас кое-что спросить?

— Конечно.

— Как вы узнали, — мне было любопытно, — что я говорил со свидетелем?

— Разве вы не знаете?

Я полагал, что знаю.

— Ваш отец…

— Думаю, он знал до того, как детектив позвонил ему. У него есть друзья, понимаете…

— Ясно.

— Правда ведь, это замечательная новость — о моем брате? — Она хотела, чтобы я ее подбодрил.

— За исключением того, — ответил я, — что я остался без работы.

На другом конце провода воцарилось тяжелое молчание.

— Что? Папа вас уволил?

Я объяснил, что «уволил» в данном случае — неправильное слово.

— Послушайте, прежде всего он не увольнял меня. Это была своего рода сделка: услуга за услугу. Когда я появился на сцене, ваша семья готова была схватиться за соломинку. Однажды, много лет назад, мне повезло. Как оказалось, моя удача не пригодилась. По крайней мере, мы встретились.

Но ее это не устраивало.

— Это несправедливо. Это не к добру.

— Не притворяйтесь суеверной, — сказал я, вспомнив доктора Фрайар. — Это было деловое решение.

Помолчав, она вдруг спросила:

— Могу я нанять вас?

— Что?

— Не притворяйтесь глухим. Вы прекрасно слышали. Будете работать на меня?

Это была заманчивая мысль. Сказать по правде, я расстроился, получив отставку на этой стадии расследования. Я слишком много знал, чтобы уйти теперь несолоно хлебавши. Мое любопытство не было удовлетворено. Как раз наоборот. Я решил тянуть время:

— Мы можем поговорить об этом позже?

Она почувствовала облегчение:

— Да, иначе мне придется дать вам пинка под зад.

— Крутые девушки-католички сводят меня с ума.

— Поосторожнее, иначе я лягну вас в коленку. В восемь часов вам подходит?

— Я боюсь отказываться. Это меня устраивает. Где…

— «У Пути», — ответила она мгновенно.

Я принял условия не споря.

Я намеренно приехал туда раньше времени. Бар «У Пути» был почти пуст, музыкальный автомат молчал. Было, как всегда, не убрано, казалось, можно было услышать, как прорастают споры плесени. Желтушный Джек, Шекспир по части солодовых напитков, стоял за стойкой бара и беседовал с какой-то костлявой перекисной девицей. Может, он приглашал ее заглянуть позже в мансарду, чтобы они могли сравнить следы от уколов.

— Пит внизу?

Он вызывающе скривил физиономию, но потом в его глазах мелькнула искра узнавания. Он сделал над собой невероятное усилие, чтобы улыбнуться, и кивнул в сторону лестницы. Как и в предыдущий мой визит, Пит Парсон корпел над счетной машинкой. Я постучал в стену офиса, он обернулся, сразу узнал меня, но не улыбнулся.

— Я не рассчитывал на поцелуй, — сказал я, — но…

— Виноват. — Он протянул мне руку.

— Инспекция штата по лицензиям все еще наступает вам на пятки?

— Постоянно, — ответил он, схватив со стола несколько розовых мятых листков. — Это все послания от их инспекторов, на которые я вынужден тратить время.

— Вот, держите. — Я протянул ему еще один листок.

— Что это?

— Позвоните этому парню, — сказал я, ткнув пальцем в имя Брайана Капфа. — Скажите ему, что вы мой друг и что Малоуни сказал, чтобы вас оставили в покое. Старайтесь не пережать. Возможно, мне самому скоро понадобится его помощь.

— Зачем вы делае…

— Я не знаю, сработает ли это, но все же попытайтесь. Вы слышали, копы отыскали человека, который вроде бы два дня назад видел парня в Хобокене?

— Без шуток? — улыбнулся он. — Свидетель надежный?

— Думаю, да.

— Эй, спасибо за это! — Парсон поднял листок, который я ему дал. — Могу я что-нибудь для вас сделать?

— У меня здесь встреча с девушкой через несколько минут и…

— Я позвоню Джеку наверх и позабочусь обо всем. Сегодня вечером все бесплатно. Если вы или ваша подруга увидите дно бокала, дайте мне знать. Я уволю самодовольного мерзавца бармена так быстро, что его отвратная тонкая шея свернется в штопор. Он неплох, но он мне надоел.

— Спасибо, Пит.

— Вот. — Он протянул мне стопку квотеров.^[24] — Музыкальная шарманка будет работать беспрерывно. И доставьте мне удовольствие — там есть песня, которую Джек ненавидит. Брюса Спрингстина. Правда, не знаю какая.

Там было шесть песен Спрингстина. Что-то о шлюхах.

— «Born to Run»? — спросил я.

— Именно.

Он встал и хлопнул меня по спине:

— Она там есть. Запустите ее несколько раз. Это приведет Джека в бешенство. Он говорит, эта песня заставляет буржуазных хамов из Джерси чувствовать себя крутыми. Задница из чертова Эвандейла, штат Огайо, он еще смеет обливать грязью Джерси. Поставьте эту песню, поставьте много раз.

Что-то неожиданно щелкнуло у меня в мозгу, промелькнула какая-то идея, случайная мысль… Не могу сказать, что это было, но я почувствовал: это важно. Что-то о музыке. Важное или не важное, но мысль исчезла в тот же момент, когда Пит снова заговорил. Он собирался подняться в бар и все проверить, а еще — посмотреть на выражение лица Джека, когда песня прозвучит в десятый раз.

— С вами все в порядке?

— Кажется, я хотел сказать что-то важное… — Я нахмурился. — Но забыл.

— Ненавижу, когда такое случается со мной, — посочувствовал Пит. — Такое чувство, будто что-то чешется, но нельзя почесать.

Наверху Джек как раз закончил говорить по телефону с Питом, когда я сел у стойки. Он посмотрел на меня с энтузиазмом дохлой рыбы. С хромыми бывшими копами здесь говорить не принято. Он заявил, что мои деньги не ходят в его баре: бочковое пиво сегодня вечером за счет заведения. Я притворился дурачком.

— Как шикарно, — сказал я, бросая двадцатку на стойку. — Это чаевые, — прохрипел я. — Ну давай бери.

Он колебался, как умирающий от голода пес, унюхавший, что мясо отравлено. Я кожей чувствовал, как в его мозгу крутятся колесики, будто он уже видел дозу, пузырящуюся на ложке. Двадцать долларов в баночке для чаевых — неплохо для начала вечера, но что, если Пит узнает? Стоят ли деньги того, чтобы навлекать на себя неприятности? В конце концов он взял их.

Я указал на бочки с пивом:

— Темный «Бекс». Эй, у вас есть «АББА» в музыкальном автомате?

Он закатил глаза, когда я понес свое пиво к автомату. Я опустил монет на пять долларов.

— Если я очень попрошу, ты мне покажешь свое оружие? — прошептала Кэти мне на ухо, подкравшись сзади.

— Это зависит от того, насколько вежливо ты попросишь, — ответил я не оборачиваясь. — Чего бы вы хотели? И не стесняйтесь, мы сегодня пьем бесплатно!

— Вот это да! Почему, по какому случаю?

Я сказал со смехом:

— Ваш папочка оказал одному из владельцев услугу. Позже объясню. — Я протянул ей столбик монет: — Заказывайте все, что хотите, но через небольшие интервалы ставьте сто тридцать пятый номер.

Она взглянула на музыкальный автомат.

— Я не могла себе представить, что вы из тех, кто любит Спрингстина.

— Ну, с этим все в порядке, но дело в другом. Это я тоже объясню позже.

Она присоединилась ко мне в баре, когда затихла старая песня группы «Fab Four». Мы чокнулись, обменявшись шутливыми тостами за встречу в этом заведении. Она сказала, что составила программу из десяти вещей, и из них две — № 135. Я рассказал ей про бармена и Пита Парсона и стал объяснять, какую услугу ее отец оказал Питу.

— Папа не может обойтись без мальчика для битья, — сказала она.

— Я так и подумал. Мне здесь нравится. Мне было бы неприятно, если бы заведение закрыли из-за неуместной мстительности. Кстати, как там сегодня?

— Трудно сказать.

И в этот момент грянула барабанная дробь, саксофон издал негромкое ворчание, зазвенел металлофон и зарокотала гитара. Номер 135 гремел в воздухе:

— О, черт! — заворчал Джек.

Я чуть не выплюнул от смеха пиво.

— О, это босс, — застонал Джек. — Апокалипсис на чертовом тротуаре. Это вы поставили? — спросил у меня Джек.

— Что я могу вам сказать? — Я пожал плечами. — У вас же нет ни одной песни «АББА».

Кэти подтолкнула меня локтем.

— Думаю, он действительно ненавидит эту песню.

— У меня странное предчувствие, что в конце вечера мы тоже будем не очень-то ее любить.

«У Пути» не такое место, где приняты эффектные появления. Люди просто проникают туда с улицы. Постепенно свободных табуретов у стойки бара становилось все меньше. Мы смотрели на дверь, пытаясь угадать профессиональную принадлежность входящих.

— Актриса, — указала подбородком Кэти на худую безликую девицу.

— Танцовщица, — возразил я, — посмотрите на ее ноги.

Когда в дверях появились два молодых парня в ратджеровских фуфайках и направились прямым ходом к музыкальному автомату, мы с Кэти немедленно посмотрели на Джека. Он выругался себе под нос и начал напевать: «Ей только семнадцать, она так нежна, эта танцующая королева».

— Может, «АББА» не такая уж плохая идея, — улыбнулся он, наполняя наши стаканы.

Я повторил свой вопрос о сегодняшних успехах в Хобокене. Она ответила, что никаких определенных результатов нет. Их сегодняшней целью было найти хотя бы одного, а лучше двоих других свидетелей, которые могли заметить Патрика в торговом центре или около него примерно в то же время, когда его видел мистер Сика.

— Сегодня, — сказала она, — наш оптимизм подобен сломанному стулу на одной ноге.

— Энцо Сика.

— И его, — продолжила Кэти, — приставили к стене слепой надежды. Но если бы мы смогли найти других свидетелей, наш оптимизм получил бы подкрепление, и мы могли бы отодвинуть стул от стены.

Они нашли нескольких человек, утверждавших, что видели Патрика, но ни один не смог дать более точных сведений. Некоторые указали не то время. Другие — не то место. Те, у кого с деталями все было в порядке, не могли поклясться, что не читали статью в газете. Никто не припомнил пакета для покупок. Во всех рассказах не хватало детали, которая помогла бы отсечь психов и охотников за премией.

Именно сильное впечатление, которое произвел на Энцо Сику дерганый молодой человек, убедило меня и Салли, что старый каменщик говорил правду.

— Не беспокойтесь, Кэти, вы так сильно хотите найти Патрика, что готовы поверить каждому.

— Сердце велит мне слушать каждого, а разумом я понимаю, что все просто чушь болтают.

— Ну да, — кивнул я, не очень понимая, что она имеет в виду.

Зазвучала музыка Гленна Миллера.

— Потанцуем? — проговорили мы хором.

— Чур меня! — сказала она. — За вами пиво.

— Сегодня это не проблема.

Она колебалась.

— А ваше колено?

— Не беспокойтесь.

Мы допили и пошли на площадку. То, что мы танцевали, я определил бы одним словом — разминка. Смесь линди, танго и подобия польки. Независимо от того, как это могло выглядеть со стороны, нам понравилось. Мне нравилось ее вести. Ей нравилось, что ведут. Мне нравилось, как она прикасается ко мне, хотя колено онемело. Когда мы закончили, нам даже поаплодировали. На стойке нас ждали наполненные стаканы. Мы объявили тост за Артура Мюррея.^[25]

— Значит, — я вернулся к Хобокену, — вы не нашли кассира или продавца, который обслуживал Патрика в тот день?

— Один парень сказал, что вспомнил, как помог выбрать рубашку кому-то, кто подходит под описание моего брата, причем время и место совпадали.

Мне послышалось сомнение в ее голосе.

— Но…

— Рубашка была не того размера и очень строгая. Рубашка как от «Брукс Бразерс», сказал тот парень. Покупатель заплатил наличными и исчез.

У меня в голове промелькнул некий вопрос, но я не решался задать ей его. Все это время я считал, что Малоуни, как и я, верят, что Патрик мертв. Единственный вопрос заключался в том, был ли это несчастный случай, преступление или самоубийство. А куда делось тело? Теперь, когда появились шансы, что он жив, меня заинтересовало, что думает его семья. Предполагают ли похищение? Вряд ли. Не было никаких телефонных звонков или писем со словами, вырезанными из газет, с требованием выкупа. Патрик ведь не Патти Хёрст или другой богатенький отпрыск. Амнезия? Нет, это случается только в мыльных операх. Итак, остается одно: они пришли к заключению, что Патрик просто решил начать новую жизнь. Но почему?

— Вы что-то внезапно затихли, — заметила Кэти. — Не говорите мне, что выпивка наводит на вас печаль.

— Нет, просто…

— Ну что? — Появился Пит Парсон. Он был навеселе. Судя по распространяемому им запаху, он что-то праздновал в одиночку у себя в офисе. — Как дела? Джек с вами хорошо обращается?

Джек под каким-то предлогом повернулся спиной.

— Прекрасно, — ответил я, — его приход вывел меня из затруднительного положения.

Пит прокашлялся:

— Вы не собираетесь меня представить?

— Кэти, познакомьтесь с Питом, Пит, познакомьтесь с Кэти.

Они пожали друг другу руки.

— Джек! — Пит перекричал Стива Дана. — Достань что-нибудь получше.

Пристыженный Джек схватил стоявшую перед ним запыленную бутылку. В этот момент грянула барабанная дробь, саксофон издал негромкое протяжное ворчание, зазвенел металлофон, зарокотала, звеня, гитара. Номер 135 вступил в дело по второму заходу:

Заметив страдальческий взгляд Джека, Кэти повернулась на табурете и показала на парней в ратджеровских фуфайках.

— Чертов Джерси! — прошипел он. — Почему они не сбросили бомбу на Хоу-Хоу-Кас и Ньюарк^[26] вместо Хиросимы и Нагасаки?

— Заткнись и наливай, — радостно приказал Пит. — Это кальвадос, — сказал он. — Французский яблочный бренди. Его прапрадед был из Нормандии, где полно яблоневых садов. Он отдает яблоками… в основном бутаном, но яблоками тоже. — Пит снова отправился вниз, прихватив с собой бутылку.

Когда в четвертый раз заиграли «Воrn to Run», Кэти высказала предположение, что пора нам прогуляться и чем-нибудь подкрепиться.

— Может, сначала поедим, а потом прогуляемся? — удивился я.

— Слишком поздно. Вы любите украинскую кухню?

— Пирог — мое второе имя. Ист-Виллидж?^[27] Ладно, — согласился я. — Давайте посмотрим, может, мы любим один и тот же ресторан. Пойдем пешком.

— Возьмем такси. Сейчас вы не чувствуете боли, но утром ощутите.

Договорились, что возьмем такси для поездки по городу, а по Виллидж пойдем пешком. Простились с Джеком. Под конец он нам даже понравился. Его полный горечи монолог позабавил нас, а после того, как мы с Кэти слегка набрались, захотелось, чтобы он не уходил от нашего конца стойки.

Вообще-то я ненавидел, если кто-то так поступал, и не соглашался ждать, пока бармен снова случайно «залетит» в район моей посадки.

По дороге к выходу мы услышали начало незнакомой песни. Это были простые роковые аккорды, бьющие по нервам, как песня «Dave Clark Five». У меня снова возникла мысль, впервые пришедшая в голову в офисе Пита Парсона.

— Кто это? — услышал я свой вопрос, не обращенный ни к кому конкретно.

— Это чертов Рамонес, приятель! — прокричал мне чей-то голос из толпы.

Кэти потянула меня за рукав.

— Пошли.

Я не двигался.

— У вас есть снимок Патрика? Не старый, а…

— Этот подойдет? — спросила она, вынимая что-то из кармана пальто.

На новые плакаты Малоуни дали снимок Патрика, сделанный на пикнике, которым меня снабдил Салли. Он был лучше газетных, но ненамного, текст тоже улучшили.

— Замечательно, — сказал я. — Мы можем остановиться по дороге и размножить.

Она покачала головой.

— Зачем? Вы думаете, Патрик прячется под столом в украинском ресторане?

— Все может быть, но мы пока туда не доехали.

— Что вы…

Теперь настала моя очередь тянуть ее за рукав.

— Вон такси, пошли.

Найти открытую копировальную мастерскую оказалось гораздо труднее, чем я предполагал. Попадались открытые пиццерии — для любителей марихуаны, либо лавчонки мелких сувениров для туристов, желающих купить миниатюрную статую Свободы, с поднятым средним пальцем, но не приведи Господь, если защита вашей диссертации назначена на следующий понедельник и вам необходимо размножить рукопись — ничего бы не вышло!

За 10 баксов шофер такси отвез нас в свой гараж, и там еще за пять долларов диспетчер сделал нам 20 копий плаката.

— Одно из двух: либо это моя самая дорогая короткая поездка на такси, — сказал я, помогая Кэти выйти, — либо самые дорогие фотокопии, которые я когда-либо делал.

У меня было искушение рассказать ей о моем плане во время нашего сафари-такси по улицам Гринвич-Виллидж, но я боялся, что она от него камня на камне не оставит. Если бы Кэти сама могла обо всем догадаться, думал я, то разделила бы мой азарт.

— Хорошо, — сказал я, заметив прохожего, направлявшегося в ту же сторону, что и мы, — закройте глаза.

— Угол Девятой и Второй авеню не место, чтобы играть в слепого…

Я перебил ее:

— Ну выполните мою глупую прихоть, закройте глаза. Закрыли?

— Закрыла! Да закрыла же, черт побери!

— Опишите мне, как выглядел Патрик, когда вы встречались в последний раз.

Она описала, признавшись, что никогда не видела татуировку. Он носил серьгу, несмотря на возражения семьи, но никто из них не знал про его татуировку, пока не появился этот снимок, что с пикника. Мне нетрудно было поверить, что Патрик Малоуни умел хранить секреты.

— Все, — спросил я, когда она закончила. — Готовы?

— Готова.

Я медленно повернул ее вокруг себя.

— Смотрите!

К нам направлялся юноша лет 20. На нем были потертые черные джинсы, черная кожаная куртка, знававшая лучшие времена, и кроссовки. Его бледные впалые щеки были чисто выбриты, а короткие крашеные волосы приобрели неестественно желтый цвет. В левом ухе болталась приличных размеров английская булавка. В янтарном свете уличных фонарей мы смогли разобрать буквы, грубо вытатуированные на костяшках пальцев.

— Панк, — сказала она, — ну и что… — и замолчала.

— Вы видели?

— Думаю, да. — Кэти колебалась.

— Подумайте об этом минуту, — попросил я. — Если он действительно сбежал, — не важно, по какой причине, — это прекрасное место, чтобы скрыться. Его теперешний внешний вид как раз подходит. Господи, он выглядит как каждый третий парень, прогуливающийся по авеню А. А по этой идиотской фотографии с выпускного вечера, расклеенной повсюду, никто бы его не узнал. И позвольте мне сказать вам еще кое-что: задолго до того, как панки поселились в этом районе, здешние жители были не слишком расположены сотрудничать с полицией.

Она колебалась:

— Я догадываюсь. Но на что бы он жил? Он не притронулся к своему банковскому счету и не воспользовался кредитной картой, которую папа дал ему на всякий случай.

— Может, он спланировал все заранее и отложил наличные. Помните, как вы сказали мне, что он прячется под столом? — спросил я, кивая на дверь украинского ресторана в десяти шагах слева от нас. — Возможно, он моет посуду или убирает со столов. Может, ночует каждый день в разных местах. Возможно, нашел дешевую комнату, не знаю. Вы мне скажете. Вам никогда не приходила мысль, что ему кто-нибудь помогал? Друг или новая девушка?

— Новая девушка? — Кэти была поражена.

— Не перебивайте меня, умоляю! — Я хотел, чтобы она дала мне закончить. — Всегда есть возможность раздобыть немного денег в этом городе. Просить милостыню. Рисовать портреты туристов на площади Вашингтона по пять баксов за штуку…

Кэти печально усмехнулась:

— Это было бы нелепо, правда?

Я подумал: более вероятно, что Патрик продает пятидолларовые упаковки с наркотиками или дозы поддельного мескалина на площади Вашингтона, но, учитывая реакцию его сестры на более безобидное предположение о новой подружке, счел разумным не озвучивать это предположение.

— Раз он мог оказаться здесь, среди панков и артистов, мы, по-моему, должны нанести визит в музыкальные и танцевальные клубы. Мы оставим плакаты у вышибал, билетных контролеров и барменов. Они могли бы помочь.

Пережив месяцы разочарований, Кэти не поддавалась моему оптимизму.

— Они не захотят.

— Вспомните, что я сказал вам «У Пути», когда вы попросили меня показать оружие. Все зависит от того, насколько хорошо вы просите. На своем опыте я понял, что люди в клубах высоко ценят сиюминутные денежные поощрения, да и будущие тоже.

Машинальным жестом она опустила руку в карман брюк.

— У меня около шестидесяти долларов, деньги на метро и карта «Америкэн экспресс».

Я нахмурился.

— Не думаю, что вышибалы принимают «Америкэн экспресс».

— А вот в ресторанах принимают, — возразила Кэти, указывая на сине-белую наклейку на двери. — У меня кружится голова, мне нужно что-нибудь съесть.

Я взглянул на часы. Для обеда было поздно даже по манхэттенским стандартам, а вот по клубным — слишком рано. Похлопав себя по животу, я кивнул в знак согласия. Когда я открывал перед ней дверь, Кэти вдруг остановилась.

— А как насчет Хобокена? Вы думаете, это был действительно Патрик?

Я дал двери захлопнуться, взял Кэти за плечи и повернул ее в сторону Девятой Восточной улицы.

— Если Манхэттен отсюда до Гудзона вдруг станет невидимым, что вы увидите за рекой?

— Джерси?

— Не будьте такой vance! — Я шутливо постучал костяшками пальцев по ее голове. — Кроме Джерси, что…

— Хобокен.

— Короткая поездка на метро или прогулка до станции электрички — и через пятнадцать минут вы на той стороне реки.

— Ишь как вы довольны собой! — Она ущипнула меня за руку. — Кстати, что такое vance?

— Это на идиш, «хитрая женщина, которая хочет, чтобы ее поцеловали».

— Вы правы, — сказала она, — я vance.

Я закрыл глаза, и на этот раз ее губы не показались мне слишком тонкими.

Сестра Маргарет была права. Пицца оказалась невероятной. Корочка была хрустящей, но пышной, соус вкусным, а моццарела свежей

— Непросто удивить уроженца Бруклина пиццей, но если бы у меня была шляпа, я бы ее снял.

Монахиня, слегка смущенная похвалой, склонила голову. Она сожалеет, сказала она, что не может вместе со мной выпить пива. Пиво было бы завершающим штрихом в этом эксперименте. Но ей предстоит дежурство, когда она вернется в хоспис.

— Я как полицейский, — сестра Маргарет покачала головой, — на дежурстве не пью.

— Сестра, не верьте всему, что говорят по телевизору о полицейских.

— Вы полицейский, мистер Прейгер?

— Был им, сестра. Очень давно.

— Именно поэтому вы были замешаны в дело об исчезновении мистера Малоуни?

Я попытался отвлечь ее:

— Это длинная история.

— Ничего, пиццы еще много, и я не думаю, что мистер Брайсон придет в себя до того, как мы закончим еду.

Я поинтересовался, является ли для монахини любопытство чертой, достойной осуждения. Сестра Маргарет ответила, что обычно любопытство у монахинь не поощряется, но как медсестра в хосписе она находит свое врожденное любопытство ценным даром.

— Многие из наших больных годами скрывают свои секреты. Я уверена, что во многих случаях их чувство вины и стрессы, вызванные невозможностью облегчить душу, усугубляют их страдания. Понимаю, это всего лишь предположение, но я верю в него.

— Разве они не должны исповедоваться священникам?

— Не верьте всему, что говорят по телевизору о Католической церкви, — со счастливым смешком поддразнила она меня. — Некоторые из наших клиентов даже не католики. Например, мистер Брайсон. И, по правде говоря, умирающий имеет право сказать, что захочет и кому захочет. Конечно, за многие годы я наслушалась мрачных историй. Насильники и развратители облегчали мне душу. Но по большей части люди делились со мной такими вещами, которые они хотели бы высказать давно умершим родственникам и друзьям, которым причинили зло в детстве. Иногда, мистер Прейгер, то, что мучит умирающих, — это зло, совершенное в прошлом по отношению к незнакомым людям.

Я думаю, осознание неизбежной скорой смерти — это палка о двух концах: и благословение, и проклятие. Для семьи умирающего — благословение, можно привести в порядок дела, забыть все обиды, восстановить равновесие. И когда наконец смерть приходит, она приносит облегчение. Траур недолговечен, потому что любимые уже давно горюют. Для умирающего же смерть ужасна. Я не говорю о физических страданиях. Одна моя подруга, официантка, сказала мне как-то, что она с трудом припомнит клиентов, которые дали ей самые большие чаевые, но она могла бы с точностью описать людей, которые не давали их вовсе. Мне кажется, неизбежная смерть настолько увеличивает ваши грехи, что затмевает для вас все остальное. Я думаю, мистер Брайсон слышит звон в ушах. Пока я не уверена, что он хочет сказать, но совершенно ясно, что вы — тот единственный человек, которого он выбрал для исповеди.

— Не говорите, что ревнуете, сестра.

Она свела вместе большой палец и мизинец.

— Может быть, совсем немножко. Вы женаты, мистер Прейгер?

— Разведен. — Я с трудом сглотнул. — Почему они говорят «Все дороги ведут домой»? Мы расстались с женой, потому что я хранил старый секрет. Странно, что именно об этом мы заговорили.

— Простите меня. Роман? — осмелилась спросить сестра Маргарет.

— Все не так просто. Думаю, она простила бы мне роман. Вы знаете, что есть некоторые секреты, которые можно раскрыть в любой момент, потому что прошло время и они не способны причинить боль. Несколько лет назад, во время празднования Пасхи, я признался брату Арону, что любил наблюдать за ним и его девушками через дырку в стене. Мы оба посмеялись, и я оценил его девушек по десятибалльной шкале. Но есть некоторые вещи, которые с годами становятся только тягостнее. Всегда трудно поделиться болью или признать свою вину, но когда эта возможность исчезает…

— Я не имею в виду молитву, — сказала сестра Маргарет и в знак утешения накрыла мою руку ладонью, — но, если вы хотели разделить это с…

— Спасибо, сестра, это любезно с вашей стороны, но не сейчас. Может быть, когда все утрясется, мы назначим свидание в пиццерии и поговорим.

— Мы назначили свидание. У вас есть дети?

— Дочь, — сказал я и протянул фотографию Сары с выпускного вечера. — Ей сегодня исполнилось восемнадцать.

— Ох, какие рыжие волосы, она просто красавица!

— Предполагается, что через несколько недель она поедет поступать в Мичиганский университет, — сказал я с гордостью и раздражением одновременно.

— Предполагается… — повторила она. — Какие-то проблемы?

— Парень. Послушайте, сестра Маргарет, мы можем…

— Безусловно.

Некоторое время мы молча жевали, но потом я перевел разговор на Тайрона Брайсона. Как он попал в хоспис? Как долго здесь находится? Что сестра Маргарет знает о нем и его прошлом?

Ответы были прямыми, но узнал я немного. Брайсон попал в хоспис после лечения в одной из клиник прихода. В хосписе Святой Марии он находится три недели. Сестра Мария не слишком много узнала о мистере Брайсоне, кроме того, что он жил на улицах Нью-Хейвена. Его единственным имуществом была одежда с чужого плеча, клочок бумаги с моим именем и вырезка из газеты. Он был уроженцем Нью-Йорка. Это он сам ей рассказал и со дня прибытия в хоспис умолял, чтобы кто-нибудь разыскал меня.

Я начал рассказывать некоторые обстоятельства моего участия в деле Патрика Малоуни и дошел до звонка Рико, когда зазвонил мой мобильный телефон.

— Это вас. — Я передал через стол трубку сестре Маргарет.

— Он пришел в себя, — сказала она, — но неизвестно, долго ли будет в сознании и случится ли это снова.

Я с перебором кинул деньги на стол и пошел следом за сестрой, жалея, что не захватил с собой остаток пиццы. Странные мысли иногда приходят людям в голову.

Первые поцелуи несут с собой ничем не замутненные сладкие открытия, так отличающиеся от первого опыта в постели. Каким-то образом неловкость первых поцелуев усиливает их прелесть. Как надо повернуть голову? Понравится ли ей, если я возьму ее за подбородок, или я должен обнять ее, либо вообще не должен дотрагиваться до нее руками? Закроет ли она глаза? Должен ли я посмотреть, чтобы убедиться в этом? Раскроет ли она губы? Если да, должен ли я этим воспользоваться? И когда в конце концов, несмотря на сложные расчеты, вы ударяетесь носами, вам становится забавно, и неловкость исчезает, как туман.

Обед был съеден в полной тишине, и мы погрузились в раздумья о последствиях и возможностях. Доведенный до помутнения рассудка сладким запахом лука, который жарился в масле и курином жире, я погрузился в образы прошлого — представил себе Бабу Хану в больших домашних тапочках, с сеткой на волосах и домашнем платье стоящей на кухне перед плитой и жарящей куриную печенку.

Я был таким романтиком. Интересно, может, Кэти тоже погрузилась в подобные воспоминания? Что бы на это сказал Фрейд? Наверное: «Передай мне черный хлеб и куриные шкварки».

— Чему вы смеетесь? — спросила она, когда я закончил нарезать свой кусок штруделя.

— Ничему, — солгал я.

Даже если бы я очень постарался, то и тогда я не смог бы найти изящный способ объединить Фрейда, мою бабушку с материнской стороны, жареную печенку и округлости груди Кэти в осмысленную фразу, которая не оскорбила бы девушку и не выставила меня невменяемым. Я подозревал, что в тот момент мы оба простили бы друг другу почти все, но не хотел рисковать.

Решив, что двадцать долларов на рыло — сумма вполне достаточная для каждого, кто пожелает оказать Кэти помощь, я договорился с менеджером ресторана, чтобы он обналичил чек. Добиться этого в Нью-Йорк-Сити — примерно такой же подвиг, как находка святого Грааля и выигрыш в трехкарточный монте.^[28] Помог мой полицейский жетон, но решили дело плакат и искренность Кэти. В качестве благодарности мы предложили менеджеру двадцатку. Он отказался и принялся приклеивать плакат с Патриком на дверь.

— Ненавижу банки, — сказала Кэти, когда мы двигались пешком к центру. — Они владеют нашими деньгами двадцать четыре часа в сутки, но доступ к ним ограничен шестью часами и пятью днями в неделю. Неправильно, что приходится умолять, чтобы вам отдали ваши же деньги.

— Кое-где в стране проводят эксперимент с автоматами, выдающими наличность, — сказал я ей. — Ограниченные часы работы банков хороши, чтобы управлять человеческими порывами. Позволить людям иметь доступ к своим деньгам в любое время — не слишком удачная мысль. Даже уравновешенные люди порой принимают очень глупые решения на полный желудок в три часа ночи. Я не думаю, что предоставление наличности в любое время принесет обществу пользу.

— Понимаю вашу мысль.

— Кроме того, плохие парни любят банковские автоматы. Количество уличных грабежей стремительно возрастет, а продажа наркотиков станет индустрией.

— Вы все еще рассуждаете как полицейский.

— Буду считать это комплиментом, — сказал я и снова ее поцеловал.

Расположенный за пределами Бродвея, ниже Канал-стрит, в той части Манхэттена, которая не очень отличалась от соседних с «У Пути» кварталов, «Грязный бар» был нашей третьей остановкой. Этот район все еще оставался торговым, и было непохоже, что он скоро превратится в богемный. Танцзал «Грязного бара», по сравнению со «Студией-54», все равно что ад в сравнении с Ватиканом: ни мишуры, ни неона, ни папарацци. Если бы не особи в черной коже, стоявшие на ступеньках перед зданием маленькой фабрики, вы бы могли и не заметить этого места.

Я показал свой жетон одному из вышибал в куртке мотоциклиста и попросил позвать кого-нибудь из администрации. Он что-то буркнул, обернулся, шепнул пару слов кому-то у себя за спиной. Появился невысокий стройный мужчина с ярко-пурпурным гребнем прически «ирокез», болезненно бледной кожей и черной губной помадой на губах. Его уши были утыканы кнопками, английскими булавками и бритвенными лезвиями, так что окажись он между двумя магнитами, его лицо растянулось бы в разные стороны. Усталые веки и опущенные уголки рта придавали ему, вопреки всему этому металлу и макияжу, скучающе-изысканный вид, более приличествующий французскому аристократу восемнадцатого века, чем панку-рокеру.

— Вы не можете пройти сюда по полицейскому значку, — сказал он, глядя мимо меня и указывая на людей в толпе. — А почему трость, новый отряд под прикрытием? — Он почти улыбался

Шутка быстро становилась избитой.

— Я не собираюсь проникать внутрь, — сказал я, — мне необходимы всего две минуты вашего времени.

— Прошу вас! — Из-за моего плеча выглянула Кэти. — Пожалуйста.

— Хорошо. В любом случае мне необходим перерыв. Медведь, можешь недолго обойтись без меня? — сказал он вышибале и повернулся к нам: — Сюда.

Вышибала снял с крюка потертый бархатный канат, пропуская нас и еще нескольких людей из очереди внутрь. В плохо освещенном и убогом помещении пахло, как в уборной в ирландском баре в день Святого Патрика, но не так приятно. Музыка играла громко и быстро, текст песни, который я уловил, был мрачным, как и освещение. Некоторые танцоры — по большей части подростки, подпрыгивавшие, как на ходулях, — улыбались помимо своей воли. Трудно сохранять маску во время танцев.

«Аристократ» с прической индейца провел нас мимо окошечка кассы за решеткой по длинному коридору вверх на один лестничный пролет. Его кабинет был заклеен конвертами альбомов групп «Yes», «Pink Floyd», «The Moody Blues», «Emerson Lake and Palmer», «Jethro Tull», «The Strawbs», «Gentle Giant», «Genesis». О некоторых я даже ничего не слышал. Все они были исписаны нецензурными критическими замечаниями. Некоторые обложки были переработаны весьма остроумным способом: обложку группы «Days of Future Past» разрезали бритвой на тонкие полоски, которые потом склеили в абстрактные квадраты синего, желтого, черного, белого и красного цветов. От моего внимания не ускользнуло, что так же (или почти так же!) были оформлены стены комнаты Патрика Малоуни в общежитии.

— Подростковая музыка для белых мальчиков! — Маленький «аристократ» презрительно покачал головой, кладя сигарету в виниловую пластинку-пепельницу: ее нагрели и изогнули в форме створки раковины. — Претенциозная несостоятельная чушь.

— Через десять лет кто-нибудь скажет то же о группе «Sex Pistols», — вступилась за подростков Кэти.

— Через десять лет нас не будет, так какая разница?

Все это было слишком глубоко для меня. Я решил перейти к делу, пока кто-нибудь не заговорил о Камю или Ницше. Я дал ему несколько плакатов, спросил, сколько нужно экземпляров, чтобы передать всему персоналу, и поинтересовался, что мы можем сделать лично для него. Он отверг предложение движением руки, как будто стряхивал пепел с сигареты. Пока я излагал наши проблемы, его лицо выражало глубокую скуку, потом и вовсе застыло, как бетонное, но внезапно, по непонятной мне причине, просветлело.

— Знаете, вы кажетесь мне знакомым. Вы из Бруклина? — спросил он.

— Шипсхед-бэй, потом Линкольн.

— Ты шутишь! Знаешь Тони Палоне?

— Тони-Пони, лучший игрок второй базы в истории малой лиги Южного Хайвея? Не-а, — подмигнул я, — «никогда о нем не слышал». Кто, ты думаешь, ишачил на первой базе, ловя его броски?

— Я его младший кузен Ники.

Мы вспомнили старые времена и соседей, поговорили о том, как Тони поживает во Флориде, где у него строительная компания. Я старался не думать, что «Sex Pistols» и «Dead Kennedys» могли бы счесть разговор о бейсболе и Бруклине подростковой чушью для белых мальчиков.

— Не беспокойтесь о своем брате! — Он обнял Кэти за плечи, как близкую родственницу. — Если он где-нибудь поблизости, я об этом услышу. Мо, дай мне свой номер телефона. Я раздам деньги нужным людям, а потом скажу, сколько ты еще должен. Не унывайте.

Кэти поблагодарила его и спросила, где уборная.

Ники заколебался:

— Уборная в «Грязном баре» — это как Берлин до и после войны, — сказал он, — но только хуже.

Зов природы притупил ее здравый смысл.

— Если я замечу доктора Менгеле, то позову Симона Везенталя.

Когда Кэти спустилась по лестнице, Ники зашептал:

— А что, если я найду этого парня и выяснится, что он не хочет «всплывать»? Ты знаешь, половина неудачников — там, наверху — наркоманы. Может, этот парень Патрик из их числа?

Я сказал ему, что он прав: Патрик действительно не хочет быть найденным, но я рассчитываю, что пристрастие местных аборигенов к героину нам поможет.

— Да наркоман за дозу сестру продаст. Ты думаешь, они будут колебаться, прежде чем выдать этого парнишку с потрохами?

Ники согласился. Если Патрик Майкл Малоуни выступает на этой сцене, его инкогнито скоро придет конец.

— Лучше мне пойти на вход, — сказал он. — Мы заберем Кэти по дороге.

Она ждала нас внизу лестницы. Ники хотел услышать ее впечатления от уборной «Грязного бара».

— Вы не сказали, что туалет у вас общий для мужчин и женщин. — Она погрозила ему пальцем. — Там не хватало Джоэля Грея и гитлерюгенд, поющих «Завтра принадлежит мне». Я была там единственной, кто использовал туалет по прямому назначению. В одном углу я видела этакую триаду, сплетенную, как спагетти в миске. Один парень загнал себе иглу в большой палец ноги, а три девицы готовили дозы кокаина на бумажках прямо над унитазом. Вам следует продавать майки с надписью: «Я выжил в уборной «Грязного бара».

Ники был в ужасе:

— Майки!

— Бесполезно! — хором отреагировали мы с Кэти.

Ники пожал мне руку и поцеловал Кэти в щеку.

Он вручил мне шесть пропусков в свое заведение, чтобы я использовал их по своему усмотрению.

Я чуть было сразу не вернул их ему, но потом передумал. Даже если я сам не буду в состоянии ими воспользоваться, думаю, они пригодятся. Мириам любит танцевать, а Ронни, ее узкобедрый муж, мог бы открыть практику в уборной.

Было уже почти три часа ночи, когда мы уходили оттуда, но толпа перед входом стала еще гуще, чем вначале. Не спрашивая ее согласия, я запихнул Кэти в такси, только что высадившее двух в дрезину пьяных девиц, которые рванули в сторону сточной канавы. Они оставили две бутылки водки на заднем сиденье в качестве сувениров. Я велел шоферу ехать на Хадсон-стрит.

Вокруг бара «У Пути» не было толпы, а моего нового дружка Джека не оказалось внутри. Задержался только Пит Парсон: у него был совсем больной вид, но он протирал щеткой пол. Он не расшаркался, увидев нас, но мобилизовал силы и улыбнулся, отпер дверь и ничего не сказал о позднем часе или своем похмелье.

— Стаканчик на ночь? — спросил он.

— Два «Гран Марнье»?

Кэти кивнула, соглашаясь. Когда Пит обходил стойку бара, я сказал, что пожалел его и не прошу апельсиновый бренди или подогретые бокалы.

— Проси не проси, — рассмеялся он, — все равно не получишь.

Поставив наши стаканы на стойку, он извинился, что не составит нам компании. Если бы он не был таким зеленым, мы могли бы оскорбиться. Мы чокнулись. Я поцеловал ее, наслаждаясь мягкостью губ и цитрусовым ожогом от глотка коньяка.

— Влажная уборка, хм? Вы испортите имидж этого заведения. Скоро начнете протирать пыль в кабинках.

— Никогда! — гордо опроверг он.

Затем Кэти рассказала ему историю своего путешествия в уборную-«унисекс».

— Звучит оригинально. — Пит деланно передернул плечами. — Пожалуй, я заведу такую у себя.

Это напомнило мне, что в такси, по дороге сюда, я решил отдать два пропуска Джеку. Мне показалось, что это место подходило ему больше, чем всем моим знакомым. Даже если оно ему не понравится, можно будет потом насладиться его саркастическими тирадами.

— А где Джек? Он познакомился с какой-нибудь балериной и рано отпросился домой?

— Джек? — В одно слово Пит вложил все свое неодобрение. — Нет, только не наш старина Джек, он голубой — как небо над Атлантикой.

Кэти приняла это как данность, а мне захотелось оспорить этот факт. Но меня вдруг осенило, что я буду выглядеть как тетушка Сэйди, когда она услышала, что кузен Арти встречается с темнокожей женщиной. «Шварце! Только не мой Арти!» И поверьте мне, тетя Сэйди знала моего кузена Арти намного лучше, чем я Джека. Гомосексуализм Джека в значительной степени объяснял враждебность Пита (вряд ли она была вызвана любовью Пита к побережью Нью-Джерси). Отношения копов и геев в Нью-Йорке имеют давнюю историю, как у турок и армян, но не такую жаркую.

— Ну ладно, — промямлил я, чтобы что-нибудь сказать. — Окажите мне услугу. Оставьте эти билеты для Марии-Антуанетты и скажите ему, что мы там славно развлеклись сегодня. И дайте мне знать, как у вас сложатся отношения с Инспекцией по лицензиям.

Пит пожал плечами, пообещав, что я услышу об этом первым — после его партнеров. Он снова поблагодарил меня и закрыл за нами двери

— Дай мне доллар, — попросил я, когда мы подходили к моей машине.

Смутившись, Кэти спросила:

— Что? — Но тут же полезла в карман и вытащила четыре четвертака. — Вот.

— Это официально, — объявил я

— Что это?

— Что я теперь работаю на вас.

— Вы хотите сохранить новую работу? — спросила она с напускной скромностью.

— Хочу.

— Тогда вам придется спать с боссом.

Я открыл ей дверь.

— Полагаю, я смогу себя заставить.

— Я на это рассчитывала.

Когда я сел рядом с ней, она сказала:

— Поехали на Кони-Айленд.

— Кони-Айленд закрыт.

— Тогда, полагаю, вам придется провести некоторое время, доставляя боссу удовольствие.

Если бы в этот момент я не повернул ключ зажигания, машина сама тронулась бы с места.

Как же давно я не погружался в сон, держа в объятиях женщину, а не подушку! Дело не в тепле человеческого тела. Найти временную подружку не проблема для полицейского. В самом начале карьеры я узнал, что не следует недооценивать магическое обаяние мундира. Как-то, во время разгона антивоенной демонстрации в бруклинском колледже, одна девушка пригласила меня к себе, когда я тащил ее в «воронок». Когда я отказался, она назвала меня свиньей. А еще была артистка, Сьюзи, которая ужасно разочаровалась, когда я появился без мундира. Для мужчин мундир — это как боевая раскраска самца. По какой-то причине он увеличивает вашу значительность — что в глазах пассажиров сидячего вагона, что в первом классе. Не только у рок-звезд есть поклонники.

Мы так устали, что хотели одного — спать. Когда мы поднялись в мою квартиру и по очереди посетили ванную, было уже больше 5 часов утра. Когда я вышел, одетый только в пижамные брюки, Кэти ждала меня в гостиной, лежа в одной рубашке поперек дивана и закрыв глаза. Услышав мои шаги, она вздрогнула и встала; вытянувшись в струнку, как солдат на плацу, приближалась ко мне всем телом. Наклонив голову, я легонько поцеловал ее и повел в спальню, погладил по волосам и прошептал:

— Позже.

Прошло много лет, прежде чем я научился не насиловать себя, не делать ничего против своей воли, не говорить «да», когда сердце безучастно, но не забыл, как много смущения и отвращения к себе остается в таких случаях в душе, отравляя атмосферу и мешая близости. В любви я не следую правилу: «Бери все что можешь». Именно это я скажу Кэти завтра (я почему-то верил, что у нас с ней оно будет). Нас окутал сон, который нас не разделил.

Мы проснулись на разных сторонах кровати, но тут же Кэти скользнула ко мне под простыню, прижалась спиной к моей груди, а я обнял ее.

— Ты помнишь, когда той ночью мы встретились с тобой у канала, — прошептал я, — ты мне улыбнулась?

— Неужели?

— Точно. Когда я сел в машину и закрыл глаза, то видел твою улыбку. Для меня очень важно, если я вижу что-нибудь, закрыв глаза. Но в ту ночь ты не выходила у меня из головы, так что я в основном бодрствовал.

Я поцеловал ее в шею, и она повернулась ко мне и посмотрела на меня.

— Почему это так много для тебя значит?

— Потому что у меня хорошая память на слова и детали, но не на образы, на имена, но не на лица.

Я могу вспомнить лицо, но мысленно представить себе его мне бывает трудно. Когда на закате дней моя жизнь будет мысленно проходить передо мной, я увижу тексты, но не образы. Господи, что я несу? Вели мне заткнуться, когда я совсем запутаюсь.

— Ш-ш-ш. — Она приложила палец к моим губам. — Ты себя знаешь, это хорошо. Немногие мужчины знают, кто они на самом деле. А знаешь, я смущена… — Она прижалась ко мне так крепко, что я услышал ее дыхание, как шум ветра.

— Так не должно быть. В чем дело?

— Никому раньше не нравилась моя улыбка, у меня слишком тонкие губы, а зубы…

— Я могу увидеть лицо моего отца, закрыв глаза, а чтобы увидеть лицо мамы, я должен посмотреть на фотографию. Но я вспоминаю улыбку Андреа Коттер. До встречи с тобой только ее улыбка запечатлелась в моей памяти.

— Старая подружка. Кажется, я ревную.

— Старая — может быть, но не подружка. Андреа училась в моей школе и была на год старше. Ты знаешь, некоторые люди внешне некрасивы, но в них есть какая-то особая энергия или особая манера поведения, и людям хочется быть рядом с ними?

— Я понимаю.

— Вот такой была Андреа. Коренастой, со слишком тонкими ногами. Но она командовала группой поддержки. Была запевалой в хоре. Редактором школьной газеты и писала длинные поэмы. Я не был в нее влюблен — я ею восхищался. Не пойми меня неправильно, я иногда воображал нас вместе. Думаю, каждый мальчишка в школе воображал себя с Андреа. Она никогда не строила из себя недотрогу и не вела себя так, будто она лучше всех, но я просто не мог себя заставить заговорить с ней. Тогда, в юные годы, я написал поэму…

— Ты пишешь стихи?

— Написал, написал! Одну поэму, и ее опубликовали в школьном журнале.

— У тебя есть экземпляр? — взволнованно спросила Кэти. — Я могу почитать?

— Может быть, когда-нибудь.

Она поцеловала меня в щеку.

— Прости. Я тебя перебила. Расскажи мне про Андреа.

— Не слишком-то много чего осталось рассказывать. В последнюю неделю мая, когда вышел журнал, я сбежал с уроков и отправился с друзьями гулять вдоль пляжа. Когда мы почти дошли, набежали тучи, и они повернули назад. Но я пошел дальше, сел на лавку и стал смотреть на воду. «Простите меня», — произнес кто-то рядом, и я обернулся Это была Андреа Коттер. «Вы Мозес Прейгер, не так ли?» Я ответил что-то глупое, вроде «да, когда в последний раз проверял». «Мне понравилась ваша поэма, — сказала она. — Я хотела бы вдохновить кого-нибудь на такую поэму».

Кэти положила пальцы мне на губы.

— Поэма была о ней, да?

— Да.

— Теперь я еще сильнее хочу ее прочитать. Ты думаешь, она поняла?

— Не знаю. Я побоялся спросить, — признался я.

— И что было дальше?

— Она вынула экземпляр журнала из портфеля и попросила дать автограф на той странице, где была моя поэма. Я сказал, что согласен, если только она даст мне автограф на своей поэме. Мы обменялись книгами. Когда мы вернули их друг другу, она на секунду улыбнулась мне. И именно эта улыбка засела в моей памяти. Знаешь, я и раньше видел, как она улыбается, но она никогда не улыбалась только мне. Я пожелал ей удачи в колледже, и она ответила мне что-то глупое, вроде: продолжайте писать. Когда она скрылась из виду, я посмотрел, что она написала.

— Ты надеялся, что она оставила свой номер телефона?

— Надеяться не вредно, — сказал я. — Нет, она просто подписалась.

— Она прославилась? Удачно вышла замуж? — Кэти и в самом деле ревновала.

— Она погибла тем же летом — на пожаре, в Кэтскилсе, с двумя другими девочками из школы. Они подрабатывали там официантками, чтобы накопить денег на колледж Какой-то пьяный негодяй курил в постели, в номерах для персонала… — Я сжал кулаки. — Семнадцать человек погибли.

— О господи, Мо, мне так жаль!

— Ничего, — ответил я. — Это было давно, и теперь у меня есть улыбка, которую я смогу видеть во сне.

Кэти заплакала — больше о Патрике, чем об Андреа Коттер. Когда она успокоилась, я стал целовать ее в губы, в шею. Слезы на женской шее пьянят. Я стал целовать ее тело, и плач перешел в воркование.

Несмотря на показную храбрость и самоуверенность, я обычно слушал, когда упадет другая туфля, когда девушка потихоньку выберется из постели, пойдет под душ — может, не только под душ, соберет свою одежду в гостиной и оденется второпях, начнет краситься перед зеркалом в коридоре и решит закончить макияж в такси или в вагоне подземки, а потом от двери крикнет мне: «Спасибо, Мо, я позвоню тебе» или «Звони». Я предпочитал, чтобы они вообще ничего не говорили и не оставались пить кофе.

И Кэти встала и спокойно пошла в ванную. Я слышал, как течет вода в душе. Я молился, чтобы она недолго там оставалась. Я ненавидел тихо лежать в постели и ждать, когда захлопнется дверь. Но Кэти отказывалась вписываться в мои сценарии.

— Черт побери, Мо, — закричала она, — если ты сейчас же сюда не придешь, я все сделаю сама!

До национального рекорда по спринту мне не хватило нескольких секунд.

Если у меня еще и оставались сомнения после нашего марафонского душа, Кэти рассеяла их, воспользовавшись моей зубной щеткой. Забавно, как два человека могут часами изучать тела друг друга, но отказываются, при необходимости, пользоваться чужой зубной щеткой.

— Что ты хочешь делать?

— Я слишком устала, — сказала она, подняв голову от чашки кофе. — Но мне помнится, кто-то говорил о Кони-Айленде.

Я раздвинул занавески и сообщил ей, что белое вещество, которое сыплется за окном, не пепел из домового мусоросжигателя, многие аллеи откроются не раньше Пасхи и Кони-Айленд сейчас мало напоминает цветущий сад.

Жутковато похоже сымитировав голос своего отца, Кэти сказала:

— Полное дерьмо, сынок. Теперь ты работаешь на меня.

— Сдаюсь, сдаюсь. Пошли, я поведу тебя «К Натану».

После того как мы проглотили наши хот-доги с картошкой, залив их оранжадом, она рассказала мне, что ее отец обычно возил детей на Кони-Айленд по воскресеньям. Он был из Бруклина.

— Ему всегда этого не хватало, — продолжала она. — Обычно он говорил, что возить нас в Кони-Айленд — его отцовская обязанность, но я думаю, что ему это нравилось больше, чем нам. На пространстве между Кони-Айлендом и округом Датчесс полно парков.

— Ты хочешь сказать, что твой отец — человеческое существо.

— Я никогда не проверяла его пульс, но я его люблю.

Я быстро сменил тему. Когда я собрался уходить, она напомнила мне о Марине Консеко, не называя ее имени:

— Можешь показать мне, где ты нашел ту маленькую девочку?

Я попытался отшутиться:

— Брось! Это же не эпизод из сериала «Это твоя жизнь?». В следующий раз ты захочешь встретиться с ребе, который делал мне обрезание.

— Пожалуйста, покажи мне это здание.

Что я мог сказать? Снег почти перестал, и это было не так далеко. Я понимал, почему это важно для Кэти. Весь оптимизм, связанный с Хобокеном, иссяк. Недели туманных версий и несбыточных надежд измучили ее. Может, она просто хочет прикоснуться к кирпичам, постоять у обители услышанных молитв. Каковы бы ни были ее мотивы, она не обязана была ничего мне объяснять.

— Вот, — сказал я, кивнув на полуразрушенное здание. — Они давно спустили вниз резервуар для воды, и правильно сделали. Он никуда не годился. Удивляюсь, как он тогда на нас не обрушился.

Снег совсем перестал. Кэти молча стояла и глядела на крышу, прикрыв глаза ладонью от солнца, которого не было.

— Я слышала эту историю от мамы, которая услышала ее от мужа моей кузины Розы, — проговорила она, все еще пристально глядя на крышу.

— Рико, ну конечно, он тогда служил со мной в одном участке.

— Ну вот, я услышала, как ты нашел ее… Как ее звали? Помню, ты говорил мне, Мария, Ма..

— Марина, — поправил я.

— Прости, конечно Марина. Я слышала историю про то, как ты нашел ее, — Кэти посмотрела на меня, — но из третьих рук и не знаю, как она исчезла.

— Никто никогда меня об этом не спрашивал. Все считали, что ее похитили, изнасиловали и оставили умирать — там, наверху, — ответил я, глядя мимо Кэти.

— А на самом деле?

— Все было сложнее. Она горевала из-за развода родителей и думала, что, если напугает их, убежав… ну, знаешь, как дети думают. Потом она потерялась и заблудилась. Думаю, она выбрала не того парня, чтобы попросить о помощи.

Кэти сказала, что мы можем идти, и поблагодарила за то, что я стерпел ее нездоровые причуды. Тон ее стал официальным, слова скупыми. Я запаниковал от этой перемены, перебирая в уме, что сделал не так, но удержался от расспросов. Сославшись на колено, я спросил, не можем ли мы поехать обратно на автобусе.

— Конечно, — согласилась она.

Надеясь, что за несколько минут я смогу спокойно собраться с мыслями, а поездка на автобусе встряхнет Кэти и выведет из грустного настроения, я пытался уговорить ее остаться на обед, а может, и на завтрак. Она отказалась, сказав, что это соблазнительно, но у нее назначены кое-какие дела на утро и ее ждет проект, который она должна закончить к середине недели. Но главным — хотя она и не произнесла этого вслух — было чувство вины. Я сдуру не заметил этого раньше. Я неправильно истолковал желание увидеть дом, где я нашел девчушку Консеко. Я почти слышал, как она бранит себя: Патрик где-то один, раненый или мертвый, а может, он, совсем как эта бедная девочка, ждет смерти. Как я могу в это же самое время радоваться? Как я могу хотеть человека, которого я бы никогда не встретила, если бы…

Чувство вины хорошо знакомо евреям. Мы можем почуять его в вашем дыхании. Прочесть его на вашем лице, потому что видели его в зеркале многие тысячелетия. Вина подобна заклятью колдуньи. Если оно есть, его трудно развеять. Нет, нельзя допустить, чтобы чувство вины укоренилось в голове и сердце Кэти и оставалось там, пока не будет снято заклятье.

— Наша остановка, — сказал я, дергая за звонок и прося водителя остановиться

Мне показалось, что она почувствовала облегчение, услышав, что мы не пойдем обратно в мою квартиру. Я отвезу ее прямо домой, если она этого хочет. Именно этого она хотела, но, как оказалось, я не смог выполнить обещание.

Мы пробрались по автостоянке к тому месту, где я оставил свою машину, и нашли обгоревший остов того, что было моим «плимутом-фери» 76 года, в луже грязной воды и пены. Едкий пар от сгоревших шин висел в воздухе, раздирая нам глотки. Зловоние подействовало на Кэти, ее лицо стало зловеще-зеленым.

— Чьортовы дьетки! — воскликнул глава охраны здания Хосе, возникнув из ниоткуда. — Пожарники уехали пятнадцать минут назад, мистер Прейгер. Они потушили его и не дали взорваться баллону с газом. В конторе копы оставили для вас номер.

— Номер протокола, — машинально поправил я, — для страховой компании.

— Que?

— Не важно.

Кэти скрепя сердце поднялась наверх, чтобы поддержать меня. Я предложил вызвать такси и оплатить ей проезд, но она сказала, что поедет на метро. Она уже взрослая девочка, и ей необходимо время на размышление. Хотя Кэти еще не отошла от впечатлений поездки, она смягчилась и даже улыбнулась, согласившись, чтобы я проводил ее до метро.

На станции она обняла меня, поцеловала в щеку, но, пройдя турникет, оглянулась и посмотрела мне в лицо.

— Прости меня за сегодняшний день, — сказала она. — Прошлой ночью было невероятно. Ты мне нравишься, Мо, и…

— Ты не должна извиняться, — перебил я. — Я знаю, тебе нелегко. То, что происходит с твоим братом, мешает всему. Жаль, что это встало между нами.

Она вернулась к турникету.

— Мне тоже, — сказала она и, перегнувшись через крестовину, ухватила меня за воротник и поцеловала в губы. — Позвони мне через несколько дней.

В служебном помещении охранника Хосе, ожидая, пока мастер по техобслуживанию найдет номер полицейского протокола, ругаясь в адрес соседских подростков, я молчал. Возможно, это подростки, как думал Хосе, но мне история не понравилась. Мой автомобиль находился на открытом месте. Подростки, которых я знал, обычно действовали под прикрытием темноты. Почему они решили сжечь мою машину среди бела дня?

К тому времени, как я добрался до дверей своей квартиры, нервы успокоились. Наверное, Хосе прав. Я становлюсь параноиком. Должно быть, я слишком много выпил вчера, очень мало спал, да и настрой Кэти подействовал. Я должен быть счастлив, подумал я, вставляя ключ в замочную скважину. Они устроили свой костер не на «порше-911», а на простом «плимуте-фери». Боже мой! Вероятнее всего, через год компания «Крайслер» обанкротится, и машина потеряет всякую цену. Возьми страховку и беги.

Телефон начал звонить, когда я открывал замок. У меня не было настроения разговаривать, и я не стал снимать трубку. После десяти звонков телефон замолчал, но почти тут же снова зазвонил. Я сдался и ответил.

— Тебя предупредили, — прогудел мне в ухо незнакомый мужской голос. — В следующий раз это будет не машина.

Щелчок. Он повесил трубку до того, как я спросил, о чем меня предупредили. Значит, Хосе и в самом деле ошибся. Иногда правота не приносит радости.

Я посмотрел на телефон, начал набирать номер, остановился и положил трубку на рычаг. Мне безумно хотелось услышать ее голос, но теперь все усложнилось. В последние два дня — и во время разговоров по телефону со страховщиком, и в гараже проката автомобилей, и во время ужина с Мириам и Ронни — меня беспокоила эта угроза: «Тебя предупредили. В следующий раз это будет не машина».

Только глупцы смеются над угрозами, и я не смеялся. Эта угроза исходила не от какого-нибудь придурка на школьном дворе, который разозлился из-за подножки, или от какого-нибудь болвана, которого я арестовал за мошенничество. Нет, этот парень не шутил. Для достижения своей цели он рисковал серьезным тюремным сроком — если бы газовый баллон взорвался и были человеческие жертвы.

Меня серьезно беспокоило, что он готов был подвергнуть риску жизнь других людей: даже считай это блефом, где гарантия, что целили именно в меня? Когда я сидел напротив Мириам и Ронни во время обеда в понедельник, я не мог выбросить из головы эту мысль. А что будет с семьей Арона? Вдруг однажды Синди повернет ключ зажигания и взлетит вместе с детьми на воздух над Бэй-паркуэй? Беда была в том, что звонивший мне человек не пожелал сказать, что такого я сделал, или делаю, или должен перестать делать, чтобы дамоклов меч убрали в ножны. К несчастью, ответы, которые я мог дать сам себе, не очень-то мне нравились. Вот почему я не слишком опасался за Кэти и почему вся ситуация осложнилась. Мне на ухо что-то нашептывал дьявол, сидящий у меня на плече, и я не мог его стряхнуть.

На этот раз я таки набрал номер и почувствовал легкое облегчение, поняв, что предстоит говорить с автоответчиком. Но оно длилось недолго. Услышав, что это я, Кэти подняла трубку.

— Эй, — сказала она веселым голосом, — я надеялась, что это ты. Мне не хватало тебя вчера.

— Мне тоже. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Надеюсь, что обедаю с тобой. Все в порядке? У тебя такой голос…

— Я все еще в трауре по моей машине, — уклонился я от ответа. — А у тебя все в порядке?

— Не знаю. Я чувствую себя как-то странно после субботних событий.

— Мы можем поговорить об этом позже. Послушай… — Я был в нерешительности. — Нам еще кое о чем надо поговорить. Возможно, ты расстроишься, но я не хотел наносить удар без предупреждения.

— Что-нибудь о Патрике? Ты узнал что-то от Ники? Скажи мне сразу, Мо. Не заставляй меня…

— Узнал, но не от Ники, и не уверен, что это поможет найти твоего брата, клянусь тебе!

Она не поверила, но догадалась, что я не хочу обсуждать это по телефону. Мы договорились о месте и времени и быстро закруглились: легкий треп казался неуместным в сложившихся обстоятельствах.

Патрик Малоуни снова пропал — на сей раз со страниц ежедневных газет. Никаких сообщений о том, что его видели в Хобокене, значит, он выпал из обоймы, его послали на скамейку запасных, пока кто-нибудь снова не заметит его, например в компании Элвиса. И даже тогда Патрик вряд ли получит еще один шанс: вокруг то убийство, то эмбарго на нефть, то нападение террористов, то очередная грязная война. Столько крови, а места мало. Одни только спортивные страницы без конца расползаются…

Раздался телефонный звонок.

— Да… — Я ответил тихим голосом и нейтральным тоном, не зная, чего ожидать.

— Боже! Ты всегда такой веселый? — Это был Пит Парсон. — Тебя что, по утрам пытают?

— Прости, Пит, у меня было несколько тяжелых дней. Что случилось?

— Я хотел просто поблагодарить тебя — от себя и от партнеров. Они отозвали своих псов.

Я был поражен.

— Так быстро?

— Этот Капф, должно быть, нажал на все пружины. Я позвонил ему вчера утром, и сегодня Инспекция штата по лицензиям заканчивает свое расследование. Нам надо еще разобраться с мелочами. Пожарная часть поймала нас на каких-то мелких нарушениях, а санитарный отдел сказал, что с нашего пола нельзя есть…

— Потрясающе, — перебил я, — это великая новость. Рад за тебя.

— Слушай, Мо, — его тон стал серьезнее, — мы знаем, что ты не стал бы делать это для нас…

— Забудь…

— Может, ты заткнешься и дашь человеку сказать? В четверг вечером мы устраиваем здесь вечеринку, чтобы отпраздновать это событие, — ты и твоя девушка — забыл, как ее зовут…

— Кэти.

— Ты и Кэти будете почетными гостями. Твой «бой-френд» Джек уже отправился покупать подарки, так что даже не думай отказываться.

— Нет.

— Пошел ты! В десять, в четверг. И еще раз спасибо.

Он повесил трубку. Я спросил себя, а пригласил бы Пит Кэти, знай он, что она сестра Патрика. Но перезванивать не стал.

Выходя из дома, я заметил почтальона с нелепой тележкой и сумкой, на мгновение обернулся и увидел, как в вестибюль спускаются наши местные старики — понаблюдать. В их глазах не было ни печали, ни отчаяния, как в очереди за хлебом в годы депрессии. Многие из них давно перестали воспринимать почтальона как вестника избавления. Никто больше не ждал чека на миллион долларов. Эта привычка укоренилась в них на военной службе, когда солдаты сбегаются на плац за письмами. Иногда мне нравилось стоять там вместе с ними, но не сегодня. Мой чек подождет.

Когда я вошел в полицейский участок 6–0, за столом дежурного сидел Родригес. Хотя я перевелся из 6–0 за много лет до вынужденной отставки, мой дом находился на его территории.

— Que pasa, Viejo? — Я постучал тростью по полу.

— Старик, фу-у-у! — Он возмущенно всплеснул руками. — Кого ты называешь стариком? По-моему, тебе надо лечить не только колено.

Он попросил незнакомого мне полицейского подменить его на минутку, пока мы выпьем по чашке кофе. Некоторое время мы говорили о парнях, с которыми служили, перебросились парой шуток. Я спросил его о семье. Он спросил меня о Рико и моей шикарной сестренке. Но в конце концов мы все-таки перешли к делу.

— Ты правильно догадался, — прошептал он. — Звонок о твоем автомобиле поступил непосредственно сюда, а не через девятьсот одиннадцать. То же у соседей. — Родригес кивнул на пожарную часть, которая находилась в соседнем здании. — Они получили вызов. Дальше поступили вызовы в девятьсот одиннадцать по их каналам.

— Анонимные?

— Ну да, но я хочу, чтобы ты поговорил с парнями, которые принимали вызовы. Мужской голос, нейтральный, спокойный…

— …и незарегистрированный, — закончил я за него. — Ловкий малый. Спасибо, старик. — Я обнял его. — Я твой должник

— Так ты знаешь, кто спалил твою машину?

— Может быть, хотя надеюсь, что ошибаюсь.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел, не дав ему задать вопросы, на которые не хотел отвечать.

Закусочная «Буффало» находилась на Седьмой авеню в Виллидж. Несмотря на название, барбекю на ребрышках и пирог с орехом пекан были почти домашними. Официантки не носили стетсоновских шляп и сапог из кожи ящерицы, а на всех, кто в разговоре не употреблял модных словечек, смотрели с презрением. Майк, постоянный ночной бармен, был известен тем, что ухитрялся хранить в памяти невероятное количество всякой всячины.

— Второй по величине город в Верхней Вольте? — спросил я, входя в дверь.

— Бобо-Диаласу. А столица Уагадугу, — добавил он. — В следующий раз спроси что-нибудь посложнее, Прейгер.

— Хорошо, когда ты собираешься поменять образ жизни?

— Он же просил сложный, а не невозможный, мистер, — подмигнула официантка. Она сказала это достаточно громко, так, чтобы бармен услышал.

— А пошли вы оба, — ответил Майк.

Я заметил Кэти за угловым столиком в глубине зала и шепотом заказал кьянти-классико официантке. Кьянти, сохраняющее аромат винограда, тонкое, неуловимое, буржуазное, как пытался учить меня Арон. Не важно, что ты давно стал взрослым, всегда улыбаешься, подумав, что сделал нечто — пусть даже совсем незначительное, — что понравится твоему старшему брату. Но к моменту, когда я дошел до Кэти, радость и хорошее настроение испарились.

Неловкость, такая милая при первом поцелуе, теперь оказалась слишком явной. Она улыбалась, я нет. Я наклонился, она встала. Я потянулся к ее щеке. Она подставила мне свои губы. Я сказал: привет. Она ничего не сказала. Некоторая натянутость была на совести Кэти, хотя тут была доля моей вины. Несмотря на все это, сердце у меня зашлось. Это было здорово, без объяснения причин.

— Насчет воскресенья, Мо, я… — Она заговорила, но тут подошла официантка с вином. Думаю, мы оба оценили подаренную отсрочку. Заготовленные дома речи никогда не звучат как было задумано. После двух стаканчиков кьянти Кэти решилась повторить попытку.

— Что, без шпаргалки? — поддразнил я ее.

— О господи… — Она шумно выдохнула. — Я была настоящей тупицей.

— В воскресенье? Да, но я тебя прощаю.

— Пошел к черту. — Она против воли улыбнулась.

Я встал, обошел стол и поцеловал ее в губы. Сев на место, я спросил, не возникло ли у нее чувства вины из-за того, что произошло в воскресенье. Да, кивнула она, а еще — страх. У нее было много мужчин после развода. Но между «быть с мужчиной» и «быть близкой с мужчиной» — огромная разница.

Мы заказали обед: салат и ребрышки. Сделать такой заказ на втором свидании — это круто. Трудно выглядеть изящным, вгрызаясь в поросятину и слизывая с пальцев густой красный соус. А уж о выковыривании остатков из зубов лучше и вовсе умолчать. Мне удалось избежать неприятностей, выбрав темой разговора четверговую вечеринку в баре «У Пути». Я повторил предупреждение Пита о том, что он не примет отказа, мы стали обсуждать, что купит нам Джек, и пришли к согласию, что вряд ли альбом Спрингстина.

— Ладно, — сказала она, ставя на стол чашку с ирландским кофе, — давай рассказывай, что там у тебя.

Я не умею блефовать и потому сказал ей об угрозе и о том, что негодяи действовали вполне профессионально и голос опознать нельзя. Она задала вполне логичный вопрос.

— Враги на работе? — переспросил я. — Это первое, о чем я подумал, первое, об этом подумал бы любой коп. Клянусь, Кэти, я часами сидел за кухонным столом, мысленно перебирая каждый арест, который производил. Не надавил ли я на кого сверх меры? Никто не любит, когда его арестовывают. Черт, люди даже на штрафы за превышение скорости ощериваются

— Ну…

— Конечно, на меня кое-кто имеет зуб, — согласился я. — Но за десять лет работы не было ни одной жалобы: я никогда никого не пугал оружием, никто не клялся мне отомстить. Жизнь — не «Десять негритят» Агаты Кристи, где героев одного за другим находят мертвыми. Хочешь спросить, не было ли среди моих клиентов сумасшедших? Или кого-нибудь одного, кто бы особенно сильно меня невзлюбил? Возможно, но человек, который звонил по телефону, совсем не походил на сумасшедшего.

Она спросила с юмором:

— А на кого похожи сумасшедшие?

— Во всяком случае, не на звонившего, — сказал я. — Тот угрожал, но не был психом.

Мы еще немножко походили кругами. Может, это был чей-нибудь ревнивый ухажер или муж? Нет. Родственник? Нет. Я и то в большей степени способен поджечь их машины. Может, неудачная шутка? Нет. Может, кто-то должен мне или я кому-нибудь задолжал? Нет. Старые счеты с бывшим сослуживцем? Может быть, но непохоже. Месть соседа? Нет. На этом закончилась первая часть вечера.

— Послушай, Кэти, я перебирал варианты, у меня башка едва не треснула, но единственное, что приходит в голову: кто-то не хочет, чтобы я искал твоего брата.

Вместо ответа Кэти улыбнулась и сказала так, словно наткнулась на тело судьи Крейтера:^[29]

— Ты прав. Ты опрашивал людей, в том числе соседей Патрика по общежитию. Ты разговаривал с Терезой Хики в тот же день, когда беседовал со мной. Уверена, было много других людей. Может, ты сказал что-нибудь не то кому-то из них, наступил на любимую мозоль или подействовал на нервы. Вполне возможно, ты наткнулся на информацию, которую один из них хотел скрыть во что бы то ни стало.

Мне очень не хотелось признавать, что она права. Муж-полицейский Терезы-больше-не-Хики не мог не понять, что мой разговор с его женой-парикмахершей способен принять опасный оборот. Но Тереза послала меня разговаривать с Тиной Мартелл по прозвищу «Сиськи». Если то, что сказала мне Тина о своей связи с мужем Терезины и его дружком, правда, он вряд ли захотел бы, чтобы я совал нос в его дела. Как пожарник, он без труда смог бы найти меня. Он знает, как сообщать о пожаре не через 911. Я бы не смог узнать ни его, ни его голос по телефону. Может быть, Тининому мотоциклисту не понравилось мое поведение. У меня не так уж много знакомых мотоциклистов, но я не могу себе представить, что по вечерам они смотрят мыльные оперы по телевизору.

Я собрался выразить Кэти восхищение ее проницательностью, но тут она решила продолжить.

— Прошлой ночью, — сказала она, — ты упомянул, что у Патрика была новая подружка. Мо, я буду честна с тобой: мы с Патриком не делились друг с другом сердечными делами, не были так уж близки, и я ничего не знаю о его девушках.

Губы Кэти продолжали шевелиться, но я не слышал ни единого слова. У меня в ушах звучал голос Нэнси Ластиг. Если Нэнси дошла до предела отчаяния и призналась родителям в том, что произошло между ней и Патриком, упомянув, что мне тоже известны эти факты, Ластиги-старшие могли попытаться заставить меня держать рот на замке. Как далеко они зашли бы, сказать я не мог, но у них были деньги, куча денег. На этом варианте я мог бы успокоиться, но Кэти не так легко было убедить.

— …и моя левая грудь говорит Китайскому Мандарину… — Кажется, она сказала именно это. — Наземное управление — майору Тому. Земля вызывает Мозеса. Алло, кто-нибудь меня слышит?

— Прости.

— Ты не слышал ни слова из того, что я сказала. О чем ты думал?

Не только Кэти умела вынимать кролика из шляпы. Пришла моя очередь удивить ее. Вместо того чтобы солгать или извиниться, я ответил на ее вопрос. То, что я сказал, не было ложью, но всей правды я не выложил. Если Энцо Сика ошибся или соврал и труп Патрика ждет только весеннего половодья, чтобы всплыть на поверхность, я не мог рисковать и говорить всю правду. Итак, моя версия: Патрик и Нэнси очень любили друг друга. Вначале, возможно, ее чувство было сильнее, но потом это изменилось. О, он все еще оставался Красавицей, а она Чудовищем, но они уже обсуждали совместное будущее. Она забеременела. И потеряла ребенка. Оба были в отчаянии. Произошла драка и неприятный разрыв. Клуб «Калигула»? Никогда о нем не слышал.

— Это так грустно. Боже… — произнесла Кэти и вышла из-за стола.

Я не мог понять, зачем рассказал ей о Нэнси. Может, надеялся, что эта история ее немного встряхнет, подскажет некоторые идеи, которые направят меня по правильному пути? Может быть. Да нет, я просто был расстроен, мне казалось, что я знаю Патрика лучше, чем его сестра. Я не мог забыть, что Фрэнсис Малоуни называет своего сына «этот парень», и хотел понять, была ли семья Малоуни такой же холодно-отстраненной до смерти Фрэнсиса-младшего.

— Ты в порядке? — спросил я у Кэти, когда она вернулась.

— Я вот что подумала… — Она замолчала.

— Да?

— Когда мы говорили сегодня по телефону… днем… договорились на вечер… — Она замолчала. — Это просто… Я не знаю.

— Говори, Кэти, — настаивал я. — Обещаю, что не обижусь.

— Ты подумал, что это мой отец, ведь так? Вот на что ты намекал по телефону.

— Да, я думал, это он, но сейчас я не знаю. Я ведь этого не говорил. Хочу сказать — я никогда не был уверен. Но я не могу отделаться от мысли о странном совпадении: сразу после того, как мистер Сика вышел на сцену, твой отец уволил меня. Я не знаю, что и думать. Может, до него дошел слух о нас. Но сейчас ты дала мне пищу для размышлений. Очень много других кандидатов, которых я до сих пор и не рассматривал. Не сердись, пожалуйста.

— Я не сержусь. — Было похоже, что Кэти говорит правду.

— Но если это не твой отец, тебе может угрожать опасность.

— Я рискну, — улыбнулась она. — Отвези меня домой. Я хочу представить тебя моей кровати.

Она перестала смеяться надо мной, только когда мы свернули с Западного Бродвея на Принс-стрит. Почему-то ее довел до истерики тот факт, что я взял напрокат машину той же марки. Мое объяснение, что так я хотел дать отлуп негодяю поджигателю, не впечатлило Кэти.

— Прекрати! — рявкнул я, сбрасывая ее руку с приборной доски. — Я часами искал место, где дают напрокат эти прекрасные машины. Я чуть было не согласился на «пейсер».

— Почему я должна тебе верить? — спросила она, вытирая слезы. — Где ты ее нашел, на автомобильной свалке?

— Что тебе сказать? У них кончились «ягуары». Ты же знаешь этих страховых агентов: большого выбора они не предоставляют!

Я припарковался в квартале от ее квартиры. Кэти жила на Грини-стрит в лофте над антикварной лавкой, которая обслуживала дизайнеров. В качестве предметов искусства лавка принимала в заклад бытовые электроприборы в стиле «ар деко» и «ар нуво».

Только в Нью-Йорке можно делать деньги, продавая старые искореженные тостеры, сломанные приемники и зажигалки. Я почему-то не могу вообразить ничего подобного где-нибудь в Батон-Руж или в Улан-Баторе.

— Они продают и произведения искусства! — Кэти решила защитить лавку.

Настал мой черед не реагировать.

Когда она вынула ключ из сумочки, кто-то закричал:

— Кэти, Кэти Малоуни, иди сюда!

— О черт! — прошептала Кэти, когда мы обернулись, чтобы посмотреть. — Это Коста. Он встречается с моей соседкой по квартире — Мисти.

— Мисти! Ты живешь со стриптизеркой?

— Она артистка.

— Давай иди сюда, — настаивал Коста. — Мисти получила предложение сниматься в рекламном ролике. Мы празднуем.

— Ты не против? — спросила Кэти.

— Может, ненадолго. — Я ее поцеловал. — Всегда мечтал познакомиться с Мисти.

Все получалось очень весело. Коста, красавец, брюнет из города с непроизносимым названием в западной части штата Нью-Йорк, играл на синтезаторе в рок-оркестре, и сейчас у него был перерыв между гастролями. Мисти была молодой (года двадцать два) блондинкой, курила французские сигареты и весила меньше сорока пяти килограммов в мокром футбольном снаряжении. По профессии она была манекенщицей, демонстрирующей женское белье, по призванию — актрисой. Она только что получила первую роль.

— Я играю плаксивую дочь-подростка в рекламе каши, — объявила Мисти, взмахнув ресницами. — Мне надо сказать: «Ох, папа, я что, и правда должна?..» Не Шекспир, но это начало.

Тут Мисти хлопнула три порции текилы подряд, которые стояли перед ней на стойке.

Когда разговор перешел на меня, Кэти сказала:

— Он странствующий торговец тунцом.

Коста и Мисти приняли все за чистую монету.

Это ведь Нью-Йорк…

— Как вы повредили ногу? — полюбопытствовал Коста.

Стараясь не отстать от Кэти, я сказал:

— Разнимал драку желтого плавника и длинноперого тунца. Мерзкая рыба этот тунец.

Покинув бар после нескольких раундов рукопожатий и поцелуев, я почувствовал, что все сильнее влюбляюсь в Кэти. Ее внешность понравилась мне в первую же секунду. Когда мы разговаривали в доме ее родителей, я понял, что она мне нравится. После того как я целовал ее, держал в своих объятиях, просыпался с ее запахом на своих губах, вопрос о физической совместимости не вставал, тут все было ясно, но ее чувство юмора оказалось неожиданным подарком.

Когда мы снова перешли улицу и направились к Кэти, от двери отделился мужчина и спросил:

— Эй, парень, который час?

Я не помню, что именно, возможно, неожиданное появление парня (как в кино!) или тон его голоса, но я точно понял, что время его не интересует. Мое полицейское чутье вопило: «Он хочет, чтобы ты нагнул голову, посмотрел на часы и потерял контроль над ситуацией».

Под пальто и блейзером у меня был мой 38-й калибр, в данный момент — абсолютно бесполезный.

— Виноват… — Я пожал плечами. — У меня нет часов.

Я почувствовал, что кто-то подкрался ко мне сзади. Бросил трость. Инстинктивно оттолкнул Кэти прочь и заорал, чтобы она бежала. Нагнулся вперед, пытаясь выполнить бросок через плечо. Все что угодно, думал я, лишь бы выиграть время и добраться до револьвера. Слишком медленно. Меня безжалостно, рывком, выпрямили. К счастью, моя правая рука попала-таки в карман. Пальцы вцепились в четвертаки, которые остались неиспользованными во время вчерашней вечеринки в баре «У Пути».

Меня обхватили сзади, обездвижив, я чуть было не рассыпал половину четвертаков.

— Ты плохо слушал, да? — Я узнал голос, который шепотом говорил со мной по телефону. — Тебя же предупредили, что в следующий раз пострадает не машина.

С этими словами он ткнул кулаком мне под ребра. Воздух вышел из меня, я чуть не выплюнул легкие. Я потерял Кэти из виду. Где она? Может, они…

Что-то рассекло воздух позади меня. Резкий треск, похожий на стук по дереву, эхом отозвался на пустых улицах Сохо. Державшие меня руки обмякли. Освободившись, моя правая рука дернулась вперед, вслепую, туда, где, как надеялся, ее ждала челюсть врага. То, во что я попал, издало противный тупой звук. Кто-то застонал. Безжизненная туша свалилась мне под ноги. Я упал на одно колено, бросил четвертаки и запустил руку между пальто и пиджаком. К тому времени, как я вынул свой 38-й из кобуры, человек, державший меня со спины, прицелился из полицейского револьвера. Его лицо было наполовину в тени, но рука с оружием виднелась отчетливо.

— Даже если тебе удастся выстрелить первым, я проделаю в ней дырку, падая, — прошипел он сквозь зубы.

Внезапно я почувствовал тяжелое дыхание Кэти. Должно быть, она стояла очень близко, за левым плечом, ближе к краю тротуара.

— Убери свою падаль с улицы и проваливай отсюда, — прохрипел я.

— Вначале отойдите назад, ты и она, на ту сторону улицы.

Медленно поднявшись, я от боли едва не сложился пополам, но ухитрился сделать шаг назад и повиснуть на плече Кэти. Предвидя мой вопрос, она прошептала, что с ней все в порядке.

— Еще одно, — выкрикнул я, отступая, — скажи своему боссу, что я знаю, кто он, и скоро, очень скоро навещу его.

С противоположной стороны улицы я старался разглядеть, как парень с пистолетом запихивал сообщника в машину, стоявшую прямо перед дверью Кэти, хотя боль делала меня безучастным к происходящему. Когда они уехали, Кэти сказала, что запомнила почти весь номер их машины.

— Отлично, — сказал я, поморщившись, — запиши его для меня.

— Ты не хочешь сообщить в полицию?

— Мы не будем звонить в полицию! — рявкнул я. — Я сам обо всем позабочусь.

По выражению лица Кэти я понял, что это ей не понравилось, но она была умной женщиной и догадалась, что я более чем серьезен.

— Хорошо, — смягчилась она, — поедем в отделение «скорой помощи».

Чтобы показать ей, какую глупость она сморозила, я выпрямился.

— Я в порядке.

— Посмотри на свою руку! — крикнула она. — Ты весь в крови.

Только тут я заметил, что с моей правой рукой и правда не все в порядке. Времени, чтобы осмотреть себя и установить нанесенный мне урон не хватало, потому что тротуар Сохо начал опрокидываться у меня под ногами. Я не смог сделать ни шага и упал, как куча тряпья. Когда мой бок соприкоснулся с мостовой, все клетки организма завопили от боли. Я почувствовал, как Кэти достала из моего кармана ключи от машины. Она велела мне не двигаться. Я и не двигался. Не смог бы. Должно быть, я закрыл глаза.

Кэти, Коста и Мисти спали, когда я вернулся в приемное отделение. Новости были неплохие. Ребра были разбиты, но не сломаны, а кровь на руке была не моя. По-видимому, я сломал мужику нос, а не челюсть. Разбитые ребра за сломанный нос — счет в мою пользу. При каждом вдохе-выдохе ребра протестовали.

Посмотрев на часы, я предложил всем позавтракать, но сразу понял, что это глупая мысль. Мы влезли в мою машину, и я, как упрямый идиот, заявил, что поведу. У меня был план развезти всех по домам, но это тоже оказалась плохая идея. Кэти села за руль.

Перед дверью Кэти Коста пересел за руль. Он знал недорогое и спокойное место, где можно оставить машину, сказал он. Спорить я не мог. Когда Кэти вела меня из машины к дверям, я понял, что трости у меня больше нет.

— Где моя трость?

— В багажнике автомобиля, сломана пополам, — пояснила Кэти. — Я ударила того типа сзади по голове, и палка сломалась.

— По-моему, я уже говорил, что крутые девушки-католички сводят меня с ума.

Но к тому времени, когда мы поднялись по лестнице, все, чего я хотел, — это проглотить горсть болеутоляющих и лечь спать.

Как ни странно, я мог двигаться, не провоцируя сильной боли, но не стремился немедленно начать отработку ударов в гольфе. Большую часть предыдущего дня я провел в постели. Кэти не могла остаться со мной из-за работы. Роль сиделки, вместо того чтобы лечиться от похмелья, выполняла Мисти. Коста сходил в магазин медицинских товаров и принес мне раздвигающуюся металлическую трость. Вначале меня смущала их заботливость, но когда Кэти вернулась, все наладилось. В «скорой помощи», когда мне обрабатывали ребра, Кэти наговорила им три бочки арестантов о том, как я спас ее от нападения двух грабителей. По этой версии, я сломал одному грабителю нос молниеносным ударом правой, а потом тростью огрел второго. Я был для них героем дня, и у меня слишком все болело, чтобы придумывать вариант для Мисти и Косты.

Когда Кэти пришла домой, она выглядела очень мрачной. Конечно, она устала после бессонной ночи, но было что-то еще. Да, сказала она, когда мы остались вдвоем, она встревожена из-за меня, из-за этого нападения, из-за того, что они могут сделать еще одну попытку. И это было еще не все. Она разговаривала с отцом и узнала, что дома ужасная обстановка. Ее мать, к которой вернулась надежда после Хобокена, очень расстроена отсутствием прогресса.

— Она как будто снова его потеряла, — вздохнула Кэти. — И это пробудило в ней горестные воспоминания о смерти Фрэнсиса-младшего. Я не знаю, сколько еще она выдержит.

Я сказал ей, чтобы она отправлялась домой, мать нуждается в ней больше. Разбитые ребра со временем пройдут. А от душевной боли есть одно средство. Я сказал, что со мной ничего не случится, что вряд ли тот, кто стоит за этой грязной работенкой, повторит попытку. Все это время я держал пальцы скрещенными.

— Поскольку завтра ты все равно придешь на вечеринку, я хочу, чтобы сейчас ты поехала домой! — Я пытался шутить. Я знал, что без Кэти праздник не имеет смысла, мне было приятно так думать.

Я договорился, чтобы принесли пиццу — знаменитую пиццу Рэя, пиво и пирог с ревенем на десерт. Пицца — одна из тех вещей, которая может порадовать вас в этом городе. Вы можете получить пирог со свежими фруктами в середине февраля. Коста и Мисти отправились к нему ночевать, чтобы у нас с Кэти было больше места. Мы провели время за нежными поцелуями, слезами и сном.

Когда я проснулся, мне некому было сообщить об улучшившемся состоянии ребер. Коста и Мисти еще не пришли, а Кэти уже вернулась в округ Датчесс. Под душем мне было замечательно, пока я не сделал резкое движение, потянувшись за мылом. Ладно, значит, я не совсем готов принимать участие в твистовом марафоне. Боль быстро прошла. Кэти оставила мне клочок бумаги, на котором была записана часть номера машины бандитов, адрес стоянки, где находилась моя машина, и обещание встретиться со мной в баре «У Пути» завтра вечером во что бы то ни стало. Я написал на обороте ответ, в котором благодарил Мисти и Косту за помощь и приглашал их в бар «У Пути» в четверг вечером.

Меньше всего мне хотелось бегать к телефону, но, когда наконец вернулся к себе, мне все же пришлось это сделать. Кинув почту на диван, я добрался до телефона в рекордное время.

— Алло…

Я не мог быть уверен, что узнал голос.

— Где ты был, парень? Я два дня тебе звоню.

Когда я не ответил, он продолжил:

— Это Ники. Ты помнишь, Ники из «Гря…

— Черт, прости меня, Ники. Я задумался. Что случилось?

— Кажется, я кое-что разузнал про твоего парня.

— Ты знаешь, где он…

— Тише, тише. — Ники остудил мой пыл. — У одного моего вышибалы есть для тебя кое-что. Думаю, тебе нужно это услышать.

— Передай ему трубку! — Я почувствовал, что у меня вспотели ладони.

— Нет, он хочет поговорить с тобой лично, наедине. Есть еще проблемы, помимо брата Кэти. Договорились?

Когда я стал спрашивать, какие именно, он заупрямился, сказал, это от него не зависит. Я объяснил, что только что вернулся, он посочувствовал, но не уступил.

— Послушай, Мо, — сказал этот маленький аристократ, — я правда бессилен.

— Думаешь, этот парень ведет честную игру или просто хочет получить деньги?

— Я бы не стал звонить, если бы думал, что он дерьмо! — с досадой ответил Ники.

— Я не хотел тебя обидеть, прости! — извинился я.

На этой стадии ложная надежда хуже, чем полное ее отсутствие.

— Ясно, но было бы правильнее не вводить Кэти в курс дела, пока тебе не станет ясно, о чем точно речь.

Я согласился. Он сказал, чтобы я приезжал к «Грязному бару» в четыре пополудни. Бармен подождет. Понимая, что он не сумеет освободить вечер четверга, я пригласил Ники в бар «У Пути» — в знак благодарности. Мне показалось, ему это понравилось.

Я повесил трубку и позвонил Рико.

— Эй, дружок, где ты был?

— Это что, вопрос дня? — разозлился я.

— Хочу сказать, что уже несколько дней пытаюсь поймать тебя по телефону. Салли хочет говорить с тобой. Он пытался дозвониться, но не смог и попросил меня.

— Что ему нужно?

— Назначить свидание. Откуда я, черт подери, знаю? — буркнул Рико. — Позвони ему.

— Хорошо, — сказал я, — когда будет время. Послушай, мне нужно установить владельца машины по неполному номеру.

— Это ниточка к Патрику? — оживился он.

— Ты же знаешь, что я больше не работаю над этим делом! Помнишь, это ведь ты передал мне извещение об увольнении. У тебя есть карандаш?

Я не был уверен, что Рико купился. Я дал ему цифры, которые запомнила Кэти, и описал автомобиль, хотя, учитывая сложившуюся тогда ситуацию, гарантировать ничего не мог. Он сомневался, что быстро найдет что-нибудь, и снова напомнил про звонок Салли. Я хотел было пригласить его на вечеринку, но слова застряли у меня в горле: его присутствие могло напомнить Кэти о том, как вся эта история начиналась. Во всяком случае, так могло случиться.

Я посмотрел на стопку корреспонденции на диване и решил, что мой миллион долларов может подождать. Ребра хотели прилечь, и я отправился в кровать.

Телефон сначала зазвонил в моем сне и только потом — на столике рядом с кроватью. Это был Ники, и он интересовался, где я. Не во сне. Я взглянул на часы. Было около пяти. Я проспал и опоздал. Извинившись, я сказал, что приеду в «Грязный бар» к шести.

Я перевыполнил план на 20 минут. Час пик — лучшее время для поездки из Бруклина в Манхэттен: весь транспорт движется в противоположном направлении.

Ники встретил меня у дверей и провел наверх в офис. Я тут же узнал огромного парня, сидевшего за столом: Ники называл его Медведем в ту ночь, когда мы с Кэти впервые приехали в «Грязный бар». Медведь смолил «Кэмел» без фильтра и так сильно затягивался, что окружающие удивлялись, как это табак не вылетает из гильзы. Пепельница перед ним была полна окурков, между затяжками он глотал «Будвайзер».

— Хочешь пива? — спросил меня Ники, жестом приглашая сесть за стол.

— «Бекс», если у вас он есть.

— Это «Грязный бар», Мо. Хочешь «Бекса», езжай в Баварию.

— «Буд» сойдет.

Медведь кивнул на свой стакан.

Когда Ники ушел, Медведь встал, потянулся через стол и протянул мне свою огромную руку. Я бы соврал, сказав, что взял ее. Лапа просто проглотила мою руку, немножко пожевала и выплюнула.

— Ники сказал, что говорил о вас со своим кузеном Тони и что я могу вам доверять. — Медведь почти шептал. — Это очень важно.

— И мне Ники сказал, что я могу доверять вам. Мы покончили с формальностями, теперь можем перейти к делу.

Медведь выглядел оскорбленным.

— Это не просто дело. Ники объяснил, как семья этого парня сходит с ума. Здесь с вами в прошлый раз была его сестра, так?

— Да. Слушайте, Медведь, почему вы не можете сказать, что у вас есть, а с чувствами разберемся потом? Ну, так вы знаете, где Патрик?

В этот момент Ники вошел с пивом. Медведь закурил еще одну сигарету и сказал:

— Нет.

Я ударил ладонями по столу.

— Так что же…

— Выслушай же человека, Мо, — попросил Ники. — Для него это нелегко.

— Я работаю еще в одном клубе, — сказал Медведь, нервно откашлявшись. — Это не совсем обычный клуб… — Он смотрел на меня, как если бы ждал, что я пойму скрытый смысл его намеков и ему не придется продолжать. Но я не понимал.

— Это в Вестсайде, Мо, — перевел мне Ники, — Уэст-Виллидж.

— Черт подери! — Теперь я стукнул себя по больной голове. — Гей-клуб!

Во внезапном просветлении головоломка сама собой сложилась в моей голове. Я был на верном пути: короткие волосы, серьги, татуировка.

— НБРР на Вест-стрит, к северу от Рамфорда, — сказал Медведь.

— НБРР? — удивился я.

— На безрыбье — рак рыба, — объяснил великан. — Мужчины без женщин.

— Остроумно, — сказал я, пододвигая ему свое пиво. — Значит, вы видели там Патрика?

— Два или три раза, несколько месяцев тому назад.

— Сколько именно? В каком месяце?

— По-моему, в октябре. Или в ноябре. Не помню точно.

— Но определенно не в декабре? — спросил я, надеясь, что он ошибается.

— Не в декабре.

Я встал, собираясь уходить.

— Спасибо, Медведь. Вы прояснили важные вещи. Может быть, я смогу понять, почему он сбежал. Но если вы не видели его с ноября, это действительно не…

— Мой кузен Тони был прав насчет тебя, Мо, — проворчал Ники. — Ты нетерпеливый хрен.

Я уселся на место.

— Виноват. Еще что-нибудь?

— Он — Патрик — был не один, когда я его видел, — продолжил Медведь. — Каждый раз приходил с одним и тем же парнем. Они были не просто случайные дружки, вы понимаете, что я имею в виду. По-моему, они были парой. Все дело в том, что я видел того парня здесь — в субботу вечером.

— В эту субботу?

— Да, — кивнул Медведь.

— Один? Он был сам по себе? — удивился я.

— Вы имеете в виду, без Патрика? Да, он был один. — Медведь нахмурился. — Но я думаю, если вы сможете напасть на его след, он приведет вас к Патрику.

— Хорошая мысль, Медведь, — похвалил я. — Извините, что был таким придурком вначале.

Медведь подробно описал мужчину, которого видел в клубах: белый, рост 168–170 см, светло-карие глаза, короткие каштановые волосы, 25–30 лет, худой, весит около 72 кг, тонкие брови, полные губы, изогнутый рот, острый нос, острый подбородок, четко очерченная челюсть.

— Скорее сексуален, чем красив, — пояснил Медведь, — если, конечно, вам нравится такой тип. Немного нервный. Но он не из Нью-Йорка. Когда я открывал ему дверь, он поблагодарил, и акцент был такой мягкий.

Если бы полицейским всегда давали такие подробные описания, усмехнулся я про себя, уровень преступности стремительно бы упал. В городе с четырьмя миллионами мужчин поиск пропавшего очень сложен, но нам на пришлось бы пропалывать всех, можно было бы исключить черных, испанцев и азиатов. Конечно, не все геи жили в Уэст-Виллидж или в Манхэттене, но сосредоточить поиски в Виллидж было правильным решением. Я сказал Медведю, что, возможно, попрошу его поработать с художником. Прежде чем он успел отказаться, я заверил, что ему не придется повторять все, что он только что рассказал мне.

— Только описание, — пообещал я.

Он согласился. Я поблагодарил его за помощь и попытался — в высшей степени дипломатично — предложить ему компенсацию за труды.

— Чтоб я больше этого не слышал! — На его огромном лице была ярость. Но он так же быстро успокоился и подмигнул мне, а потом пошел вниз.

— Вот почему он работает вышибалой, — сказал Ники. — Станешь ты соблазнять его, при такой-то роже?

— Ну уж нет.

Ники еще раз напомнил, что об участии Медведя в этом деле должны знать только мы трое:

— Он состоит в банде мотоциклистов и думает, некоторые собратья не одобрили бы его…

— Я понимаю.

Но действительно ли это было так? Разумеется, я понимал, что нельзя предать доверие Медведя, но вряд ли мог бы разобраться в таких людях, как Медведь, или Джек, или Патрик. Что я знаю о мужчинах, которые ищут утешения в НБРР? В отличие от многих моих собратьев-полицейских, я не считал гомосексуалистов врагами. У меня вообще никогда не возникало предубеждения по расовому, половому или иному признаку. Может, я судил о них, как другие люди судят об амишах.^[30]

Но как, скажите, это согласуется с Тиной Мартелл и Нэнси Ластиг?

Я попросил у Ники разрешения позвонить. Он кивнул, еще раз извинился, что не сможет прийти в бар «У Пути», и ушел.

— Ты нашел что-нибудь для меня? — спросил я у Рико, когда он снял трубку.

— Добрый день. Ты уже звонил Салли?

— Да, — снова солгал я, — но его не было. Ну, и…

— У тебя есть ручка и большой лист бумаги?

— Ты можешь отбросить номера людей, зарегистрированных по адресам к северу от Оранж, Патнема и округа Датчесс.

— Тебе все равно понадобится большой лист бумаги, — предупредил он.

Мы проговорили минут десять. Хотя Рико назвал нужные мне имена и адреса в первые две минуты, я переписал лишние двадцать шесть. Я не мог себе позволить выдать мои секреты ни Рико, ни кому-нибудь другому. Я закончил разговор и посмотрел на часы. Бесполезно. Я все равно опоздал, приступать к проверкам бессмысленно — ведь я приехал в «Грязный бар» на час позже. Придется ждать до завтра.

Я позвонил Мириам и пригласил ее на вечеринку. Оказалось, что Ронни завтра не работает, но она сомневалась, придут ли они:

— Я не знаю, Мозес, Ронни всегда такой измотанный после больницы.

— Да ладно тебе, твой парень любит танцевать. И там будет… — Я замолчал, интригуя ее.

— Что?

— Будет кое-кто, с кем я хочу вас познакомить.

Она попыталась выведать у меня подробности, но я категорически отказался говорить. В нашей семье не я один патологически любопытен.

— Мы обязательно придем, — пообещала она, — даже если мне придется всадить ему кофеин внутривенно.

Причина моего звонка Арону была не совсем бескорыстна: он поможет мне купить несколько бутылок вина для подарков, не спрашивая, кому и зачем. Он и раньше не был излишне любопытен, а женитьба и отцовство еще больше притупили в нем это качество характера. Талантом Арона была целеустремленность. Он умел концентрировать внимание так неистово, что отвлечь его не было никакой возможности. Я восхищался им с детства. У меня не было сомнений, что, если бы мы поменялись занятиями, из него получился бы первоклассный детектив, несмотря ни на что, а я, вместо того чтобы стать менеджером крупной фармацевтической компании, все еще бегал бы от одного врачебного кабинета к другому, раздавая образцы и рекламные мячи для гольфа.

Когда я спустился вниз, ни Ники, ни Медведя нигде не было. И я этому обрадовался.

Когда я появился в дверях, Арон протянул мне бокал красного вина. Вышколенный старшим братцем, я покрутил вино в бокале, проверил «ножки», насладился букетом, всосал воздух и подержал во рту перебродивший виноградный сок, чувствуя, что вот-вот рассмеюсь.

— Ну? — спросил он.

— Перечный, со вкусом черной смородины и малины. Зинфандель?^[31]

— Браво. — Арон наклонился, поцеловал меня в щеку. — Скоро мы сделаем из тебя соммелье.^[32]

— Следи за речью, лексикой при детях!

Впрочем, дети с Синди отправились покупать обувь к весне. Я ехал по Бруклину к Коббл-Хилл, где, как заявил Арон, находился единственный стоящий винный магазин в этой части города. Арон рассказывал мне о семейных делах. Я пригласил Синди и Арона в бар «У Пути». Даже когда я упомянул, что хотел бы познакомить его со своей девушкой, Арон лаконично ответил:

— Нету няньки…

Я хотел купить бутылку хорошего красного вина, две бутылки хорошего шампанского и одну бутылку шампанского высшего качества. Арон решил, что я рехнулся: это будет стоить целое состояние. Конечно, его нельзя было назвать незаинтересованной стороной. Каждый доллар, который я трачу в этом магазине, вычитается из тех денег, которые я отложил бы на покупку нашего общего магазина. Поняв, что не сможет меня отговорить, он переключился на выяснение проблемы, с которой я к нему пришел:

— Итак, о чем ты хотел поговорить?

Он знал меня, мой брат Арон.

— Предположим, я узнал что-то очень плохое о папе. Ты бы хотел это знать?

— Папа умер. Так зачем?..

— А если бы не умер? — Я не отставал. — Что, если бы ты обнаружил, что он грабил банки или был мошенником?

— Мне все равно, даже если он был убийцей, — спокойно сказал Арон. — Я бы не хотел это знать. Он все равно мой отец. Не думаю, что можно уничтожить любовь, братишка. Если бы я знал, это была бы моя проблема — не его.

По-моему, я впервые услышал от него такое эмоциональное высказывание. У меня перехватило дыхание.

— А если бы это была Мириам? — поинтересовался я. — Что, если бы я обнаружил, что она употребляет героин или обманывает Ронни? Ты бы хотел, чтобы я тебе рассказал?

— Это другое дело, — ответил он. — Я бы дал тебе пинка под зад, если бы ты мне не сказал.

— Почему?

— Потому что я хочу знать, — огрызнулся он. — С братьями и сестрами все иначе, чем с родителями.

— Почему?

— Потому что…

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За то, что поставил мозги на место…

Я высадил его у дома и поехал к себе.

На этот раз, когда я вошел в квартиру, телефон не звонил. Я поставил коробку с вином на стол и положил свежую почту на вчерашнюю пачку. Взглянув на металлическую трость, я решил купить другую до вечеринки. Арон ее даже не заметил, его внимание было сосредоточено на другом.

Просматривая почту за утренним кофе, я вспомнил, что сегодня Валентинов день, найдя несколько купонов из цветочных лавок, ресторанов и кондитерских магазинов. Я не разобрал и половины счетов и объявлений, как зазвонил телефон.

— Салли, господи, я собирался позвонить, — зевая, ответил я, — но, знаешь, как это бывает, — дела, дела…

— Я удивился, что от тебя ничего нет… — Салли говорил намеками, как завзятый шпион, — если ты понимаешь, о чем я.

— Не понимаю, — ответил я бесцветным голосом. — А должен?

— Все в порядке, — успокоил он меня.

— Как скажешь.

— Я просто хотел сообщить, тут в ближайшие дни тебе должен позвонить репортер. Он много сделал для кампании по розыскам Патрика. Можешь сообщить ему все, что хочешь, абсолютно все.

Я повторил свою любимую фразу:

— Как скажешь.

— Ну хорошо, не беспокойся.

Я не стал спрашивать, почему из всех следователей, разыскивавших Патрика Малоуни, репортер выбрал именно меня, хотя о том, что расследование продолжается, знаем только мы с Кэти. Мне стало окончательно ясно, что меня использовали, что я должен был стать тем каналом, по которому будет сливаться информация. Какая именно — этого я все еще не знал. Честно говоря, я был слишком занят, чтобы думать об этом. Когда пойму, что в действительности происходит с Патриком, может быть, займусь этим. Может, тогда перестану чувствовать себя оскорбленным тем, что меня использовал человек, которого я считал своим самым близким другом. Салли? Что мне до Салли? Он просто еще одна марионетка, посторонний. Посторонний не может предать, но Рико был почти родственником.

Подумав, что мне не помешает профессиональная помощь, я позвонил доктору Фрайар в университет Хофстра.

— В данный момент доктор занята, — сообщила мне регистраторша в тот самый момент, когда я пытался вскрыть большой коричневый конверт без обратного адреса. — Если вы оставите свое имя и номер, я передам, чтобы она вам перезвонила.

— Мо Прейгер, то есть П-р-е-й-г-е-р, скажите доктору, что я приятель Нэнси Ластиг. Мой домашний телефон (212) 332-85… — Я замолчал, изучая содержимое конверта. Там была фотокопия личного дела Фрэнсиса Малоуни из Нью-Йоркского полицейского управления и копия донесения из Отдела собственной безопасности, подготовленная для печати. Так, по крайней мере, представлялось на первый взгляд. То, чем это оказалось в действительности, дало ответ на еще одну часть головоломки. Я сразу все понял о своих разбитых ребрах и о намеках добряка Салли. Я понял свою роль «сливного канала» и то, что должен был, как попугай, передать репортеру. Я мог бы сообразить намного раньше, если бы вовремя разобрал почту.

— Мистер Прейгер! — Регистраторша потеряла терпение. — Вы можете повторить…

Даже не извинившись, я закончил диктовать данные, чувствуя кислый вкус кофе на губах. Нет, прокисло мое настроение.

Вооруженный модной тросточкой, я тяжело хромал, входя в офис Добровольной ассоциации патрульных. Я полюбезничал с Сондрой, предъявил ей членскую карточку и преувеличенно пожаловался на раненое колено. Я действовал как последний интриган, может, мне и не следовало лгать ей о том, что пуля срикошетила в колено, когда я загородил своим телом маленькую девочку, но это побудило Сондру помочь мне, чего я и добивался. У меня не было ни времени, ни терпения на обычную бюрократическую волокиту.

Она предложила мне сесть и с чувством спросила:

— Чем я могу вам помочь? — Я понял, что никакая канцелярская проволочка мне сегодня не угрожает.

— Когда я поступил на работу, там служил один ветеран, который научил меня многим приемам. Теперь, выйдя в отставку, я решил вернуть ему долг и устроить для него большую вечеринку, понимаете?

— О, как мило!

— Знаете, — я притворился растерянным, — у меня есть имена и адреса большинства парней, которые служили со мной. Но вот эти трое… — Я протянул ей листок с именами и адресами. — Мне не удалось уточнить адреса. Я не хочу доставлять вам лишнее беспокойство, но…

— Никакого беспокойства, — заверила меня Сондра. — Я скоро вернусь.

Сейчас я узнаю, были ли воспоминания Кэти и информация Рико правильными. Мне не понравилось выражение лица Сондры, когда она вернулась.

— Мне так жаль, но на этих двоих у нас нет сведений, — сказала она, указывая на два имени. — Может, это ошибка. Я могу проверить еще раз. Но адрес Филипа Роско у вас правильный: 1287 шоссе Клея Питта, Джейнус, Нью-Йорк-1…

— Я вам так благодарен, Сондра. Фил как раз тот человек, которого я хотел видеть. Остальные не так важны.

Поднявшись слишком резко, я поморщился от настоящей боли в ребрах, хотя Сондре знать это было необязательно. Мое перекошенное лицо придало веса моей полуправде.

Доктор Фрайар перезвонила мне, когда я вернулся домой, чтобы отдохнуть перед вечеринкой. Она сказала, что рада моему сообщению и жаждет мне помочь, потому что наш последний разговор не выходит у нее из головы. Удалось ли мне разыскать гипотетический объект, который ходил по квадрату? Ее вопрос прозвучал без малейшего перехода. Я объяснил, что очень обескуражен, и сообщил подробности.

— Ваше замешательство совершенно понятно, — засмеялась она — Это ведь тысяча девятьсот семьдесят восьмой год, мистер Прейгер. Современной психологии меньше ста лет. Многие из моих коллег считают, что даже вдвое меньше. В некоторых областях мы сделали гигантский шаг вперед, но полное понимание сексуальности остается нерешенной задачей. По самой своей природе сексуальность — весьма зыбкая область, и я не уверена, как далеко мы сможем зайти в расшифровке ее кода, если учесть сложное соотношение между генами человека и его окружением. Вы обескуражены, потому что мужчина, оказавшийся гомосексуалистом, в недавнем прошлом успешно совершал гетеросексуальные половые сношения. Но это не так необычно, как вы могли подумать, мистер Прейгер. Хотя большинство гомосексуалистов-мужчин и в меньшей, но достаточно значительной степени лесбиянок утверждают, что сексуальная ориентация проявилась у них в раннем возрасте, под давлением общества они пытались вступать в гетеросексуальные связи. Мы не должны недооценивать давление, которое пускается, как только речь заходит о сексуальности. Может быть, когда-нибудь наше общество изменится, но сегодня положение дел таково, что практически каждая общественная организация вносит свой вклад в укрепление гетеросексуальной модели, одновременно полностью игнорируя или активно осуждая гомосексуальную модель. Все, начиная с матерей, отцов, священников, учителей и друзей, сознательно или бессознательно стремятся защитить и укрепить традиционные нормы. В этом нет ничего злонамеренного или явно заговорщицкого. Просто так функционирует общество. В вашей семье кто-нибудь вступал в брак с человеком другой расы или вероисповедания?

Я ответил:

— Мой кузен Арти дошел до того, что женился на пуэрториканке из Бронкса, которая отказалась сменить веру.

— И какова была реакция вашей семьи?

— Мои тетя с дядей его отвергли. Они отнеслись к его женитьбе как к смерти в семье. Он для них умер.

— Можете себе представить, какой была бы их реакция, если бы ваш кузен привел домой мужчину?

— Не знаю, — пошутил я, — разве что он был евреем…

— Не важно, — перебила меня доктор Фрайар, — но внуков от смешанного брака они бы иметь не захотели. Невежество и узость мышления подкрепляют табуирование, но тут есть своя логика, пусть и дикая. Человеку весьма неуютно осознавать себя не таким, как все, даже в самом невинном отношении: у меня рыжие волосы, а у других — каштановые или черные. Кудрявые волосы. Кожа в веснушках. Можете себе представить, какие мучения испытывают маленький мальчик или девочка, обнаружив в себе склонность к партнеру своего же пола?

— Наверно, могу.

— Тогда вы понимаете, почему этот мужчина вынужден был пойти на гетеросексуальную связь? Почему хотел от своих девушек, чтобы они вышли за него замуж и родили от него детей?

— Чтобы весь мир отстал от него, — продолжил я, — чтобы убедить себя, что с ним все в порядке.

— Очень хорошо, мистер Прейгер. Некоторым гомосексуалистам хватает силы характера и средств, чтобы предстать перед всем светом такими, какие они есть, но многие живут секретной жизнью. Другие вступают в безнадежную битву с собой, пытаясь жить «традиционной», в кавычках, жизнью. Вы бы удивились, узнав, сколько гомосексуалистов имеют жен, детей, кошек, собаку и домик в пригороде!

Как только доктор Фрайар произнесла последнюю фразу, в ушах у меня зазвенел голос Нэнси Ластиг. У Патрика, сказала она, был свой сценарий, программа, частью которой были жена, дети и собственный коттедж.

— Конечно, — продолжала психолог, — существуют признаки, позволяющие понять, что все совсем не так, как кажется на первый взгляд. Часто такие люди устают от фарса. Внутреннее напряжение разрушает защитную броню и…

— Доктор, я помню, что в нашем первом разговоре вы сказали, что навязчивое состояние в основе своей является реакцией на глубинное беспокойство, причиной которого часто бывают сексуальные проблемы…

— Если бы только мои студенты так внимательно слушали меня! — засмеялась она. — Хочу предупредить вас, что ненавижу ставить диагноз по телефону без тщательного изучения динамики состояния пациента, но могу, не боясь ошибиться, утверждать, что некто вынужден был противостоять ситуации и следствием явился невроз.

— Спасибо, док.

— На здоровье, мистер Прейгер. Будьте осторожны, в жизни этой личности может наступить очень деликатный период. Проблемы сексуальности сложны, давление, испытываемое человеком, ужасно. Если вы собираетесь встать у него на пути, вспомните, что пишут на упаковке с драгоценным фарфором.

— Стекло! — сказал я. — Обращаться с осторожностью!

Она пожелала мне удачи, сказала, что ей очень хотелось бы прийти на вечеринку в баре «У Пути», но, к сожалению, не сможет.

Пит Парсон спрятал розы для Кэти вместе с бутылками вина в подарочной упаковке, купленными мной накануне с помощью Арона. Партнеры Пита, бывшие хиппи из его бывшего квартала, действительно хорошо убрались в помещении. Один из них, тот, который напоминал вареную картофелину с волосами, был так обильно обвешан украшениями, что их хватило бы на финансирование небольшой революции. Другой — очевидно, сборщик ставок в нелегальной лотерее — выглядел как гробовщик, но оба были благодарны мне за помощь. Они явно вложили кучу денег в это заведение и были рады устроить маленькую вечеринку в мою честь. Каждый раз, глядя на «гробовщика», я словно слышал его мысли: «Мы должны не спускать с этого парня глаз и покончить с этим. Мы теряем состояние!»

Поверьте, у меня было большое искушение сказать ему, что Кэти — сестра Патрика Малоуни. Почему-то мне казалось, что он не может оценить иронии, ведь именно Кэти впервые привела сюда Патрика. Но, поскольку мы с Кэти до сих пор старательно скрывали это от всех, я не поддался порыву. Зачем портить людям веселье? Когда все эти неприятности кончатся, мы посмеемся над ними за стаканчиком виски.

Придя в тот вечер в бар, я был странным образом разочарован, не увидев за стойкой Джека. Вместо него работал какой-то здоровый бородатый детина, и я подумал, что он сбежал из «Свиньи Генри». Когда я спросил Пита о Джеке, он меня успокоил:

— Не волнуйся, твой дружок придет позже. Он дома, навязывает симпатичные бантики на коробки с подарками.

Пит спросил, как я отношусь к тому, что Джек пригласил кое-кого из постоянных посетителей. Я сказал, что ничего не имею против, и почувствовал себя чертовски великодушным.

Мириам и Ронни прибыли ровно в десять. Это заслуга доктора Ронни. Он хороший парень. Нежный, заботливый мужчина, готовый целовать ноги своей жене, но серьезный до тошноты. Если вечеринка была назначена на десять, в десять он и приходил. Понятие «протокольное опоздание» было неведомо моему зятю. Мириам, потрясающая длинноволосая брюнетка с ярко-зелеными глазами, выглядела усталой. Чтобы остаться с Мириам на несколько минут наедине, я представил Ронни гостям как доктора Стерна. Уже через полминуты жена Пита Парсона жарко шепталась с ним о своем больном локтевом нерве.

— Это было жестоко, — пожурила меня Мириам, смеясь и пихая меня в бок.

— Не беспокойся, через несколько минут я его спасу.

За бокалом шампанского мы обсудили обычные семейные темы. Да, да, она устала. Она с нетерпением ждет окончания интернатуры Ронни. Да, она страдает из-за его дежурств и из-за их бедности. Да, мои племянница и племянник самые красивые, самые милые, умные и талантливые дети, которых когда-либо создавал Бог. Да, она все еще сердита на жену Арона Синди. Да, она вспомнила о папиной годовщине и зажгла свечу. Я же, опустив кое-какие детали, рассказал, как оказался втянутым в дело Патрика Малоуни и по какому поводу эта вечеринка.

— Как поживает Рико, твой старый хитрый друг? — Сорванец, дремавший в Мириам, выглянул из своего укрытия.

— По уши в семейной жизни. — Ее симпатия к Рико всегда вызывала у меня неловкое чувство. А сейчас это стало чем-то большим.

Мириам переключилась на другую тему. Итак, где же эта особа, которая…

— В данный момент она стоит в дверях, — сказал я. — Послушай, Мир, ее зовут Кэти. Подойди к ней и представься. Мне нужно кое-что взять в офисе.

Вернувшись с букетом роз, я подумал, не было ли ошибкой напустить сестру на Кэти. Мириам иногда ведет себя чуточку слишком покровительственно и ревниво, если речь идет о ее старших братьях. После десяти лет брака с Ароном Синди все еще не заслужила ее полного благословения. Воображаемая картина кровавой кабацкой ссоры между Мириам и Кэти заставила меня остановиться, но тут я услышал музыку, разговоры, смех, никаких сломанных табуреток. Кто-то совал четвертаки в музыкальный автомат.

Под дребезжание «Мony Моny» Ронни танцевал «пони» с женой Пита. По всей видимости, болезнь ее локтевого нерва была несмертельной. В баре Мириам с Кэти хихикали как девочки-подростки. Увидев меня, они попытались успокоиться. Я подумал, что это, может быть, похуже ссоры.

— Женись на этой женщине, — предложила Мириам, подталкивая ко мне Кэти. — Она находит мои истории забавными. — Я решил не выяснять, какие нескромные истории о нашем детстве Мириам уже успела рассказать.

Я протянул Кэти розы:

— Это тебе, поздравляю с днем Вален…

Она закрыла мне рот поцелуем, не дав закончить.

— Я соскучилась по тебе, Мо.

— Эй, вы! — Мириам погрозила нам пальцем. — Он неправильно все понял, Кэти. Я никогда прежде не видела, чтобы он так смотрел на женщину. Думаю, мне следует отнять своего мужа у его партнерши и проверить, смотрит ли он на меня так же.

Прежде чем Мириам убежала, Пит Парсон велел нам встать поближе друг другу, чтобы сфотографироваться. Похоже, Кэти и Мириам наставили мне сзади рожки.

— Не обращай внимания на мою сестру, — сказал я, шлепнув Мириам по попке, когда она направилась к Ронни. — Сущее наказание.

— Она мне нравится, — ответила Кэти. — Она предана тебе, ты это знаешь?

Огромный бармен налил нам два бокала шампанского. Мы нашли кабинку, чтобы поговорить. Ее маме лучше, если оцепенение лучше отчаяния. Но в отце заметна усталость. Он стал вспыльчивым, нетерпеливым, все время орет. Он никогда так себя не вел, сказала Кэти, но мы всегда знали, что у него крутой нрав.

— Он даже накричал на маму, а раньше голоса на нее не повышал.

Я помалкивал, хотя и знал наверняка, почему старик Кэти начал терять самообладание. Я не собирался портить наш первый Валентинов день. Не особенно вдаваясь в подробности, я сообщил ей, что надеюсь вскоре продвинуться в поисках Патрика.

— Не знаю почему, — пояснил я, — оптимизм не является сильной стороной моего характера. Наверное, ты на меня хорошо влияешь.

Пит занял позицию у дверей, фотографируя каждого входящего. Появилось несколько завсегдатаев, потом пришли Мисти и Коста. К тому времени Ронни уже слегка опьянел. Он мне все уши прожужжал, какая Мисти замечательная. Если бы моя сестра не говорила того же о Косте, я бы разозлился на своего зятя. Мы знакомили всех друг с другом, и к тому времени, когда вошел Джек, нам все надоело и мы стали обходиться без формальностей.

Мы с Кэти не поверили своим глазам, увидев нашего нового приятеля Джека. Он сменил свитер с высоким воротом, мятые свободные джинсы и башмаки на толстой подошве на безукоризненно сшитый деловой костюм — синий, в тонкую полоску, белую рубашку, красный шелковый галстук и черные остроносые туфли. Но мы не успели высказаться по этому поводу, потому что вошел Арон. Один я заметил, что Мириам и Ронни отреагировали на это.

— Вы когда-нибудь успокоитесь, ребята? — яростно прошептал он. — Все в порядке. Синди сказала, что я могу пойти, что я должен быть здесь, с вами.

— Но ведь сегодня Валентинов день, — проворчала Мириам.

— Скоро сами узнаете, что после десяти лет брака и рождения двоих детей этот чертов день слегка тускнеет! — предсказал им Арон. — Синди получила свои розы. Мы пообедали, и дети уже спят.

Чтобы разрядить атмосферу, а может, оттого, что он успел захмелеть, Ронни спросил, какое вино они пили за обедом.

— У нас не было вина.

— У вас не было вина? — недоверчиво спросила Мириам. — У вас всегда на обед бывает ви…

— Что происходит? — Я тоже не мог поверить. — Вы поссорились?

Арон сломался:

— Ронни, не ты ли мне говорил, что беременная женщина не должна…

Мириам воскликнула:

— Ах ты сукин…

— Мазл тов!^[33] — закричал я. — Я снова стану дядей!

Теперь это была настоящая вечеринка! Не знаю почему, но новость о будущем малыше вызвала семейное ликование. Человечество ведь не слишком далеко ушло от лесных волков, львов и лемуров с разноцветными хвостами, хоть и не желает в этом признаваться. Совершенно незнакомые люди обнимали Арона, пожимали ему руку, пытались всучить пожертвование на мебель для младенца. Даже «гробовщик» улыбался. Жена Пита Парсона принялась давать советы по поводу имен для мальчиков и девочек, которые Арон должен был принять во внимание. У меня не хватило духу объяснять ей, что евреи по традиции дают детям имена уважаемых умерших предков.

Мириам, сраженная волнением момента, призналась мне, что всегда обижалась на Синди за то, что та увела Арона из дому.

Я обнял ее и прошептал:

— Послушай, Мир, в свидетельстве о смерти мамы сказано, что ее убил рак. Но это был не рак, это была затаенная обида. Она может сожрать и тебя. Не позволяй этому случиться!

— Со стороны Синди было очень благородно разрешить Арону прийти сюда. — Мириам сказала это себе, а не мне. — Я постараюсь, Мозес.

После нескольких тостов кто-то выключил музыкальный автомат. Пит передал фотоаппарат бармену. Партнеры стали произносить речи: Пит, Мистер Картофельная Голова, Денежный Мешок. Я спас их от финансового краха, мое появление было самой замечательной вещью, которая произошла со времен изобретения конвейера. Я все время следил за выражением лица Кэти. Ей было убийственно трудно не выдать свою причастность к моему успеху, но она закатывала глаза и старалась скрыть досаду.

Потом на середину зала вышел Джек. Он рассказал непосвященным о том вечере, когда мы с Кэти устроили марафон Брюса Спрингстина, и дополнил повествование описанием того, что произошло после нашего ухода: оказывается, он пригрозил убить всякого, кто был родом из Нью-Джерси или захотел бы поставить песни Спрингстина либо «Southside Johnny». После того как утих смех, началась раздача подарков. Джек подошел ко входной двери и сделал кому-то знак. Появился мужчина и вкатил нечто, похожее на столешницу в подарочной обертке. Прислонив это к стойке бара, он вышел и вернулся с несколькими упакованными подарочными коробками меньшего размера. Джек дал ему на чай пять долларов.

Когда входная дверь закрылась, Джек сделал знак Кэти и мне подойти.

Он указал на столешницу и попросил нас развернуть ее. Не знаю, где он это раздобыл, но подарок оказался гигантской виниловой копией диска Брюса Спрингстина «Вorn to Run». Пит Парсон чуть не умер от смеха. В других коробках лежали ратджеровские фуфайки — мужская и женская, цепочки для ключей и заказные буквенные номерные знаки штата садов.^[34] На одном была надпись БОСС, а на другом ЕСТЬ БОГ. В последнем свертке лежало полное собрание альбомов группы «АББА». Бармен поставил нас с Кэти вокруг Джека, и мы все трое демонстрировали подарки.

Потом Пит Парсон вынес песочный торт с клубникой, украшенный красными сердечками из желе, и заставил нас с Кэти резать его.

Мириам выкрикнула:

— Работайте, работайте, привыкайте.

Кто-то включил музыкальный автомат, и мы ели торт под звуки песни Фрэнка Синатры «Летний ветер». Пит позвал нас с Кэти за стойку бара.

— Я просто хотел еще раз поблагодарить. Мои партнеры могут себе позволить потерять это заведение, а я — нет. Чтобы получить свою долю в нем, я занял у родственников под пенсию. Когда случилась эта неприятность, я подумал, что кончу как один из тех парней, уборщиков на трибунах стадиона Шей. Вот, — сказал он, сунув мне в руки большую коробку, — возьмите это и откройте позже, когда придете домой, хорошо?

Я принял подарок.

К двум часам ночи все разошлись. Мы с Мириам и Ронни выпроводили Арона в полночь. Как он осмеливается, шутили мы, покидать свою беременную жену в Валентинов день? Перед уходом брат отвел меня в сторонку, чтобы сказать, как ему понравилась Кэти и как мы, по его мнению, подходим друг другу.

— Кэти, да? — Он поднял брови. — Не слишком много еврейских девушек носят имя Кэти. Слушай, я только хочу сказать, что если ты с ней счастлив, значит, поступаешь правильно.

Если вы не знаете моего брата, то вам будет трудно оценить, чего стоило ему произнести эти слова. Таким неуклюжим образом он пытался сыграть роль свата. Решив, что я задержал его в объятиях дольше положенного, Арон кивнул на Кэти и сказал:

— Ее, тупица, не меня!

Мириам и Ронни ушли около часа. Мисти и Коста собрались вслед за ними, но я попросил Кэти задержать их, чтобы я успел сходить в офис за подарком для них. Это шампанское, сказал я им, знак моей глубокой признательности за помощь.

— Я бы, может, и поскряжничал, — подмигнул я, — но больные ребра настояли.

— Шампанское! — Коста изобразил на лице удивление. — Должно быть, торговцы тунцом неплохо живут!

Партнеры Пита давно отправились по домам, забрав с собой его жену. Без четверти два Пит дал последний сигнал задержавшимся посетителям. Кэти, задолго до этого переодевшаяся в ратджеровскую фуфайку, дремала в одной из кабинок. После того как Пит и Джек препроводили последнего гостя за дверь, Пит заплатил нанятому бармену 75 долларов и распрощался с ним.

Я снова спустился в офис и вернулся с еще двумя подарочными бутылками. Питу я отдал шампанское. Последовало обычное «ну-зачем-не-надо-я-настаиваю-ля-ля-ля». Это были всего лишь протокольные расшаркивания, потому что я знал, что он в конце концов примет подарок. Но таков был ритуал. Пит извинился. Ему надо переодеться. Фыркнув в сторону Джека, он сказал:

— Кому-то придется здесь убираться.

Когда Пит повернулся к нему спиной, Джек сделал неприличный жест, ослабил узел галстука, снял пиджак и нырнул под стойку. Вынырнув оттуда, он показал мне бутылку, по всей видимости — виски.

— Вам нравится хороший скотч? — спросил он, наливая. — «Краггенморе». Очень необычный вкус.

— Ваше здоровье! — Мы чокнулись.

Джек знал толк в виски. Скотч был мягким и отдавал вереском. Мы выпили еще и начали сравнивать «Краггенморе» со всеми марками скотча в заведении.

Уже плохо соображая, я спросил:

— А что это вы вырядились сегодня в костюм?

— Захотелось одеться скромно и прилично, — пошутил он. — Нет, я просто устал от униформы драматурга из разряда «сердитых молодых людей». А потом, мне только что подарили эту рубашку, — сказал он, подергав золотые запонки, — и я хотел показать ее всему свету.

— Роскошная рубашка, классическая. Это вам от меня. — Я протянул Джеку бутылку французского каберне 68 года.

— Как любезно с вашей стороны! — Голос Джека дрогнул. — За что?

— Питер сказал мне, что поручил вам заняться подарками, поэтому я решил, что будет справедливо подарить и вам что-нибудь. Кроме того, это способ принести вам извинения. Оба первых раза, когда мы встречались, я думал, что вы просто задница. Понимаете, уж слишком невозмутимы. Но теперь мы с Кэти пришли к мнению, что вы хороший человек. Во всяком случае — вы чертовски забавный!

Пожимая мне руку и кивая на Кэти, Джек поинтересовался:

— Как она все выдерживает?

— Выдерживает? — удивился я (алкоголь брал свое).

— Ну, исчезновение брата и все остальное. Как она…

— Да, конечно, я не сразу понял, о чем вы. У Кэти все в порядке. Она очень сильная. Но ее семья в отчаянии.

— Спасибо за пропуска, которые вы мне оставили, — быстро сказал он, меняя тему, потому что Кэти вышла из кабинки. — Посетить «Грязный бар» — все равно что посетить Диснейленд или Освенцим: каждый должен это сделать хотя бы раз в жизни.

Я пересказал ему приключения Кэти в уборной «Грязного бара». Джек предложил последний тост за нее. Хоть Джек заявлял, что ноги его там не будет, я заверил его, что смогу достать пропуск в любой момент. Он ответил:

— Спасибо, не надо.

Кэти приходила в себя. Я еще раз поблагодарил Джека, извинился и пошел попрощаться с Питом. Он спал как убитый, сидя в своем кресле. Не желая его будить, я оставил записку.

— Пит спит, — сообщил я, вернувшись в зал.

Джек сказал, что обо всем позаботится. Внизу есть одеяло и матрас. Учитывая количество выпитого, мы с Джеком пришли к согласию, что лучше ему не садиться за руль и не ехать ночью домой на Лонг-Айленд. Выполняя свой собственный совет, я погрузил Кэти (она все еще не совсем протрезвела) и наши подарки в такси.

Я оставил ее, сонную, в машине, пока носил наверх коробки. Когда я дотронулся до ее плеча, чтобы повести домой, она прошептала:

— Поздравляю с Днем святого Валентина, — и тихо меня поцеловала. — Я люблю тебя, Мо.

При этих словах сердце чуть не выскочило у меня из груди. Пьяная или нет, она произнесла слова, которые я втайне мечтал когда-нибудь от нее услышать. И все же, несмотря на ее объяснение, несмотря на радостную новость Арона, несмотря на вечеринку и подарки — словом, несмотря на все это, я чувствовал непреодолимое желание выйти и действовать. Я не знал, почему так происходит. Алкоголь сделал мою походку неуверенной.

Я сделал это. Я нашел его. Он где-то за дверью, сидит за кухонным столом с чашкой кофе в руках, а может, все еще лежит в постели, в объятиях своего любовника. Меня задействовали вовсе не для того, чтобы я нашел Патрика, но я это сделал, мне удалось то, что всем Салли, всем лучшим детективам в мире не удалось бы совершить. Сегодня я могу высоко держать голову: бюрократы и случайный листок копирки превратили меня в хромого экс-копа, но я знал, что получил бы золотой жетон. Почему же, как только палец коснулся звонка, мое сердце наполнилось сожалением? Почему мне хочется бежать без оглядки?

Я не мог сказать, когда догадался. Не было ни вспышки молнии, ни внезапного прозрения. Где-то в тревожном сне случайные линии и обрывочные детали сплелись в дорожную карту. Я просто проснулся, зная, что мне осталось сделать несколько последних шагов — и все прояснится.

Кэти все еще крепко спала, и я тихо вылез из кровати. Голова раскалывалась, от меня разило перегаром. Я в нерешительности постоял у кровати, прислушиваясь к окружающим звукам, чтобы понять, спят ли еще Мисти и Коста, здесь ли они вообще. Я не желал никому ничего объяснять, пока у меня не будет доказательств. В Манхэттене невозможно ничего не слышать, если только ты не глухой. Через минуту я решил, что либо Мисти и Коста еще спят, либо они у Косты. Я как можно тише принял душ. Подумав, что у Кэти должны быть запасные ключи, я прихватил связку и ушел.

Из телефона-автомата на Хадсон-стрит я набрал телефон «У Пути», подождал десять гудков, потом повесил трубку и снова перезвонил, думая, что в первый раз ошибся. На восьмом гудке кто-то поднял трубку, вернее — уронил телефон на пол. Я ждал.

— Господи, Луиза, я буду дома через несколько часов! — Голос Пита Парсона был хриплым со сна и алкоголя.

— Это не Луиза, Пит, — сказал я. — Это Мо Прейгер. Я в квартале от бара. Сделай мне одолжение, поднимись и впусти меня. Я все объясню при встрече.

Я повесил трубку и прошел квартал до бара. У меня была минута, чтобы придумать какую-нибудь чушь и выдать ее за чистую монету.

— Эй, извини, — буркнул я, — но это важно.

— Сейчас только половина восьмого утра. Что у тебя такого важного?

— Можешь дать мне пленку из твоего фотоаппарата? — спросил я, протягивая ему кружку черного кофе.

— Спасибо за кофе. У меня голова гудит. Итак, — сказал он, обходя бар, чтобы взять молоко и сахар, — чем так важна эта пленка, что я должен отвлечься от «лечения» синдрома?

— Вчерашний снимок Кэти, он мне очень нужен.

— Да, да, да, все что угодно. Дай мне допить кофе, я спущусь и…

— Я сам схожу, — предложил я, — и сразу вернусь.

— Пожалуйста.

Я заглянул к нему в офис и через пару минут вернулся в бар с пленкой, поблагодарил Пита за вечеринку и за то, что отдал пленку, пообещал напечатать комплект фотографий и для него.

— Знаешь, — позвал он меня, когда я уже направился к двери, — я не так давно уволился со службы, чтобы не учуять дерьмо, когда вляпываюсь. Делай с этой пленкой все что хочешь, мне плевать, я просто хочу, чтобы ты знал — меня не проведешь!

Я даже не попытался настаивать:

— Прости, Пит. Ты прав, мне она позарез нужна.

За полчаса я по телефону из кабинки на Хадсон-стрит отыскал фотографа, который согласился срочно проявить пленку. Настойчивость и «Желтые страницы» помогли. На Манхэттене, помимо писателей, художников и музыкантов, обреталось множество живших впроголодь фотографов. Проблема заключалась в одном — найти достаточно безумного, который захотел бы закрыться в проявочной в восемь утра в субботу.

Его студия-квартира находилась на Хестер-стрит в Южном Истсайде. Чтобы попасть туда, пришлось войти в подъезд, где воняло мочой и валялись использованные шприцы. Джулио открыл мне дверь, в руке у него дымился косячок. Я вежливо отказался от предложения затянуться пару-тройку раз. В гостиной на полу лежала худая, как смерть, девушка. Она явно была без сознания. Надеть на нее полосатую пижаму с желтой звездой на рукаве — сошла бы за узницу концлагеря.

Джулио протянул руку за пленкой. Я отдал ее завернутой в две двадцатки и десятку.

— Это за два комплекта, — напомнил я, — и пленку с негативами.

Еще за десятку он разрешил мне сколько угодно пользоваться его телефоном. Интересно, поднял бы он ставку, если бы знал, что я буду звонить во Флориду? Тони-пони Палоне удивился, как и Пит Парсон, но не раздражился. Мы поболтали о старых добрых временах, о моей отставке и обсудили его процветающий строительный бизнес в Форт-Лодердейле. Он предложил мне работу.

— Невозможно полагаться на этих мужланов, размахивающих Библией. Они цитируют вам Писание, а сами обворовывают вас. Мне необходимо импортировать из Нью-Йорка еврея. Здесь их полным-полно, но всем лет по сто, а то и по полтораста. Ты понимаешь, что я имею в виду? Ладно, забудь, если не хочешь.

Я сказал, что подумаю, и действительно подумал — секунду, а потом сообщил, что мы с его кузеном Ники подружились. Он был в курсе, сказал, что Ники звонил ему. К несчастью, сказал я, у меня только рабочий номер Ники, мне понадобилось достать на сегодняшний вечер пропуска в его заведение, а я никак не могу его найти. Тони продиктовал домашний номер, записал мой телефон и обещал звонить. Я повесил трубку, подумав, что, скорее всего, я никогда больше ничего от него не услышу, — как и он от меня.

Я не разбудил Ники — он еще не ложился, обрадовался моему звонку, но огорчился, узнав, что мне нужен Медведь. Ники немного смягчился, когда я сообщил, что только что говорил с его знаменитым кузеном Тони.

Мы обсудили вечеринку в баре «У Пути», и Ники стал умолять, чтобы я как можно скорее шел к нему работать. Как и Тони, Ники не доверял людям, которые его окружали. Он хотел, чтобы вокруг были друзья детства.

— Ты сможешь работать охранником. Я буду платить тебе наличными.

По правде говоря, это было очень соблазнительно, я ответил, что подумаю, — и говорил серьезно. Но сейчас мне нужны адрес и телефон Медведя. Ники дал мне то и другое, я пообещал, что скоро увидимся, сказал, что поцелую Кэти от его имени. Все время, пока я говорил по телефону, девушка-мумия на полу не шевелилась. Когда вошел Джулио, я как раз решил проверить у нее пульс.

Передавая мне фотографии, он казался удивленным, почти настороженным. По всей видимости, эти совершенно невинные снимки просто ошеломили его. Скорее всего, для него привычнее были голые сиськи и кожаное дамское белье, возможно, на хлеб с маслом он зарабатывал порнухой или шантажом. Вернее, не на хлеб с маслом, а на «травку» либо героин. Просматривая фотографии, я понял, почему Джулио живет как свинья. Качество было никудышное, но необходимые мне кадры вышли достаточно четкими, и он вернул мне негативы. Я по привычке поблагодарил.

— В любое время! — В голосе прозвучала надежда.

Почему-то я решил, что мы больше не увидимся.

Я решил не звонить Медведю. Клуб мотоциклистов, где он обитал, был недалеко, а по дороге я завез пленку в настоящую фотолабораторию.

— Иду! — закричал он, и я услышал тяжелые шаги за дверью.

— Привет, Медведь! — В моем голосе была теплота.

На огромном тупом лице Медведя паническое выражение выглядело почти комичным.

— Чего вы хотите? Что вы делаете…

Я показал ему два снимка:

— Этого человека вы видели с Патриком в том закрытом клубе? За ним вы следили в «Грязном баре»?

— Это он. Смотрите-ка, вы раздобыли…

— Не помните, у него входной билет был платный или гостевой?

— Гостевой пропуск. — Медведь почему-то заволновался. — У него точно был пропуск. Это все?

— Думаю, да.

Он захлопнул дверь у меня перед носом, так что я даже не успел его поблагодарить.

От здания клуба до нужного мне места было десять минут хода. Мне не пришлось звонить во второй раз.

— Я прождал вас всю ночь, — сказал Джек, закрывая за мной дверь. — Проходите.

Он указал на маленький кухонный стол и налил мне кружку кофе. Я спросил:

— Патрик здесь?

Джек кивнул в сторону спальни.

— Он там.

— Ладно, откройте дверь и дайте мне поговорить с ним. Давайте поскорее покончим с этим делом.

— Он просил меня поговорить с вами вместо него. Что вы хотите услышать?

— Откуда мне знать, что вы скажете правду? Может, Патрик уже спускается по пожарной лестнице? Или он на полпути в «неизвестно куда».

— Даю вам слово, Патрик здесь. — Джек протянул мне руку. — Дадите вашу?

Я пожал ему руку. Джек сел напротив меня, налил себе кофе, закурил «Мальборо».

— Черт, какая я свинья! — спохватился он. — Не возражаете?

— Валяйте.

— Как вы догадались? — спросил он. — Когда я спросил про Кэти, как она все это выносит, да? Я в ту же секунду понял, что прокололся.

— Дело не только в этом. Я был пьян в стельку, когда вы спросили про Кэти. Признаюсь, ваш вопрос меня смутил, ведь мы с Кэти старались не называть ее фамилию в связи с Патриком. Но это была долгая ночь. Все устали и напились. Я не мог быть уверен, что кто-нибудь из нас случайно не проговорился. Я подумал, возможно, один из завсегдатаев знал Кэти.

— Так что же?..

— Много всего, — сказал я. — Например, рубашка.

Джек смутился.

— Рубашка? Я не…

— Когда Патрика заметили в Хобокене, был еще один свидетель.

— Но в газетах ничего не писали про второго свидетеля.

— Это не попало в газеты, — объяснил я. — Они отклонили его показания, сочли ненадежным свидетелем. Полагаю, никто и вообразить не мог, что он вышел, чтобы купить рубашку.

Джек печально улыбнулся.

— Рубашка, кстати, прекрасная.

Было еще кое-что. Не ссылаясь на Медведя, я рассказал, что у меня был источник, видевший спутника Патрика по клубу НБРР. Он же заметил компаньона Патрика в «Грязном баре». Я напомнил Джеку, как неохотно он вспоминал свой визит в «Грязный бар».

— Это было сразу после того, как я спросил о Кэти, — вспомнил он. — Я пытался сменить тему, чтобы вы не заостряли внимание на моем промахе, и не мог знать, что закапываю себя еще глубже.

— Вы не могли знать. Просто множество совпадений и маленьких деталей в какой-то момент, кажется во сне, сложились в единую картину. Но и без этого многочисленные «если» все равно привели бы меня к вам.

Если бы в тот вечер Пит не фотографировал всех… Если бы Пит ушел домой, вместо того чтобы ночевать в баре… Если бы мне не удалось срочно проявить и напечатать снимки… Если бы мой источник не оказался дома, а куда-нибудь уехал и не узнал в Джеке человека, которого видел с Патриком, а потом встретил в «Грязном баре»…

Если бы одно из этих «если» сработало против меня, прошли бы дни, недели, пока я сумел бы подтвердить связь Джека с Патриком.

Джек засмеялся:

— Это утешает!

— Наверное.

Я одним глотком допил кофе.

— Теперь вам известно, как я сюда попал, но…

— Вы вынюхиваете про нас с Патриком.

— Вы хотите сказать: выясняю. Да.

Он потушил сигарету в переполненной пепельнице, закурил новую, глотнул кофе, но кофеин в сочетании с никотином чуда не сотворили. Пожелтевшие пальцы продолжали дрожать.

— Не знаю, с чего начать.

Я предложил начать с Тины Мартелл.

Джек выглядел удивленным — мой вопрос произвел на него впечатление. Никто из следователей даже не упоминал ее имени. Но его колебания вызвали у меня нетерпеливое раздражение.

— Очень многие из нас свой первый сексуальный опыт получили с женщинами, — сказал он, подтверждая сведения, полученные мною от доктора Фрайар. — У меня он оказался настолько мучительным, что я окончательно осознал свою гомосексуальность и принял ее. Но каждого из нас в детстве окружали разные люди, мистер… как мне вас называть?

— Можно просто Мо.

— Но в то же время, Мо, у всех нас — таких, как мы с Патриком, и тот человек, что видел нас вдвоем в клубе, — в глубине души уникальность сочетается со строго определенным типом сексуальности.

— Индивидуальная динамика. Джек, я уже слышал все эти словеса, — раздраженно сказал я. — Я хочу подробности, мне не нужна лекция по психологии. Потому что, если вы мне их не сообщите, то я, да поможет мне Бог, войду в эту комнату, заберу Патрика и отвезу его в округ Датчесс под дулом револьвера.

— Патрик, — продолжил Джек, — с самого детства пытался отвергнуть свою сексуальность. Я делал то же самое. Но в средней школе это почти невозможно. Танцы, поездки с классом, выпускные балы — все в школе выявляет в вас вашу истинную сущность, которую вы в себе ненавидите. В выпускном классе Патрик обнаружил, что его тянет к мужчине, инструктору по физкультуре. С этим нелегко справляться, и, когда преподаватель стал делать «авансы» Патрику, он потерял самообладание.

— Но какое отношение это имеет к Тине Мартелл?

— Патрик не был дураком, — объяснил Джек. — Он знал, что хорош собой, и ему было известно о пристрастии Тины к… мальчикам. Для Патрика связь с ней была наименьшей жертвой.

— Она была сговорчивой.

Общение самого Джека с противоположным полом было ужасным, но у Патрика все вышло иначе. Он не разглядел в Тине шлюху, но воспринял ее как натуру уязвимую, поддающуюся влиянию. Он наивно полагал, что красота и воспитание помогут ему изгнать демонов. Тина Мартелл могла стать его подругой, а потом и выйти бы за него замуж. Патрик убеждал себя, что он преобразит ее, а она — его. Когда Тина забеременела, он решил, что его план сработал даже лучше, чем он надеялся. Глупое заблуждение, но оно показывает, как безнадежно неопытен он был. Джек кинул мрачный взгляд на дверь спальни.

— Полагаю, вы знаете, что Тина вовсе не мечтала о семейной жизни и сделала…

— Аборт. Да, я знаю.

— В отличие от Патрика, она знала, чего хочет, и Патрик, ребенок, ссуда на строительство дома в ее планы не входили. Думаю, она его никогда не любила.

— Вряд ли она вообще это умеет, — сказал я.

Джек согласился насчет Тины. Большинство геев, пройди они через такой опыт, отказались бы от фантазий о преображении и примирились с реальной жизнью.

— Вы знаете, это похоже на реакцию отрицания, через которую проходят наши родители. Когда я сказал отцу, что я гей, он отреагировал пугающе спокойно: «Ты просто не встретил настоящую девушку, — сказал он. — Только и всего. Ладно, поедем в Цинциннати и посмотрим игру «Редс».^[35] И мама реагировала точно так же.

Потерпев поражение с попыткой преображения, но все еще не желая принимать себя таким, какой он есть, Патрик, по словам Джека, заболел. У него появились навязчивые идеи. Недуг прогрессировал именно так, как мне описывала доктор Фрайар. Когда я спросил Джека о хождении по квадрату, он удивился и впечатлился.

— Патрик говорит, что симптомы почему-то ослабели на первом курсе. Он погрузился в учебу, увлекся студенческим самоуправлением. Он старался, но даже самая лучшая маскировка в конце концов подводит — не всегда удавалось подавлять свое влечение к мужчинам. К началу второго курса симптомы усилились, Патрик стал все чаще впадать в состояние тревожности, паниковать.

— Нэнси Ластиг!

Джек удрученно покачал головой.

— Это была еще одна Тина Мартелл. Но Патрик начал посещать психотерапевта, доктора Блума.

— Я не знал.

— Неужели есть что-то, чего вы не знаете? — Джек притворился пораженным. — Мы познакомились именно в то время, когда он встречался с Нэнси. Кэти несколько раз приходила с ним в бар — конечно, я тогда не знал, кто она такая. Не могу сказать, как именно все случилось, но меня потянуло к нему. Он божественно красив, но это не главное. Возможно, меня тянет к мужчинам с червоточинкой, не знаю…

— Он говорил о своей… ну…

— Господи, нет конечно! — засмеялся Джек. — Но мы всегда знаем. Как афроамериканцы могут безошибочно вычислить светлокожего собрата или сестру, пытающихся сойти за белых.

Джек сказал, что испытывал к Патрику чувство ревнивой дружбы, но старался никогда не обсуждать собственную гомосексуальность. Вскоре Патрик стал приходить в бар «У Пути» без Кэти, и тогда Джек играл роль терпеливого бармена, выслушивал жалобы Патрика на грубых соседей по общежитию и рассказы об отношениях с Нэнси. Потом, в конце марта или в самом начале апреля, что-то изменилось.

— Он начал приходить очень часто, по нескольку раз в неделю, — продолжил Джек. — Вряд ли его привлекало пиво или музыкальный автомат. Ведь от университета Хофстра до Сити и обратно — путь неблизкий. Он коротко постригся и слегка флиртовал со мной.

И тут меня снова осенило:

— Черт подери! «Калигула»! Там была пара, от которой… Нэнси убежала, а он остался. Вы хотите сказать, что он… он решился?..

Джек кивнул.

— Патрик наконец решился на эксперимент. Прийти туда с Нэнси было работой, неприятным заданием. Когда она убежала, он словно получил выходной, освободился от нее. Вы когда-нибудь бывали в секс-клубе?

— Подобном «Калигуле»? Нет.

— Я сам их не очень люблю, — быстро сказал Джек, — но атмосфера там пьянящая.

— Это рок, — произнес я.

— Что-что?

— Нэнси Ластиг так сказала, ну, или почти так. И еще: «В «Калигуле» было потрясающе: и сладко, и опасно».

— Итак, Патрик наконец освободился. Помогла анонимность. Никто его не знал. Никому не было дела до того, сколько политических ударов получил его отец и горевал ли он о смерти Фрэнсиса-младшего. При отсутствии зрителей он… ну…

— Думаю, я понимаю.

— Одна ночь с неизвестным мужчиной в клубе не преобразила его, как и траханье с Тиной на заднем сиденье машины или принуждение себя к сексу с Нэнси в ее комнате в общежитии. Это было начало трудного пути. Патрик не был бы собой, если бы не вернулся к прежним фантазиям. Но Нэнси стала жизненно важна для него. Та часть натуры Патрика, которая упрямо отказывалась признать свою гомосексуальность, вложила все, что имела, в несчастную Нэнси. Но, если бы она не забеременела, весь этот фарс распался бы сам собой.

Я кивнул в сторону спальни.

— Ваш друг рассказал вам, что он сделал, когда она отказалась от предложения выйти за него замуж? Как он вывихнул ей…

— Попробуйте понять, через что ему пришлось пройти! — кинулся на защиту друга Джек — Годы самоограничения, угрызения совести и ложные надежды — все разбилось в один миг. Вы же не думаете, что он хотел причинить ей боль.

— Я не знаю Патрика, — ответил я. — Мне о нем рассказывали. Даже теперь, когда Патрик находится на расстоянии трех метров от меня, за дверью, он существует для меня только как красавчик на десятках тысяч плакатов. И только. Он для меня миф, как Нэнси для него самого. Если ищет прощения, скажите, чтобы сходил на исповедь.

— Простите меня, — извинился Джек. — Я люблю его. Для меня он даже слишком реален.

— Справедливо.

— После того как Нэнси сделала аборт, — продолжал Джек, — Патрик обратился ко мне за помощью. Но чуда не произошло. Он не был готов рассказать все своей семье, и его болезнь никуда не делась. Даже когда со временем он примирился с собой, не смог совсем отделаться от старых привычек.

Тут я заметил маленькую картинку в рамке, на которой были изображены, как мне показалось, китайский иероглиф и красная роза: стебель цветка обвивался вокруг буквы. В углу я разглядел инициалы ПММ.

— Нравится? — Джек был рад разрядить обстановку, и ему действительно хотелось узнать мое мнение.

— Очень. Мне кажется, я узнаю его, но не помню, где видел символ.

Он закатал правый рукав мятой белой рубашки и показал татуировку — точную копию картинки. У Патрика, сказал он, такая же. Он не знает, как иероглиф переводится на английский, но им с Патриком нравится думать, что он означает «навсегда».

— Эту розу придумал Патрик, как часть структуры Вечности. Именно так я это понимаю. Для Патрика это просто цветок.

— Мы говорили о Патрике.

По словам Джека, Патрик перестал ходить к доктору Блуму за месяц до кризиса с Нэнси, даже когда он посещал сеансы, прогресса почти не было. В лечении навязчивых состояний одних разговоров мало. Джек нашел психолога в клинике «Маунт-Синай», который успешно лечил подобные неврозы лекарственными и другими методиками.

Патрик прослушал несколько летних курсов в Новой школе, чтобы оправдать свое пребывание в Сити. Он составил собственное расписание, чтобы успевать и на лекции, и на приемы к врачу.

— Наверное, это стоило больших денег, — прокомментировал я.

— У меня есть некоторые сбережения, да и чаевые в баре дают хорошие.

— Ну и как, лечение помогает?

Джек снова закурил.

— Чуда не происходит. Знаете, как, чистя луковицу, снимают один слой за другим. Поймите меня правильно — улучшения есть, и серьезные, его поведение стало более спокойным и предсказуемым. Но это нельзя назвать завоеванием Патрика. Патрик не победил болезнь — он заключил с ней перемирие.

— Тогда я ничего не понимаю. Если все, что вы говорите, верно, к чему это исчезновение? Патрик не мог не знать, в какой ужас загнал свою семью. Знает ли он, сколько его сограждан охотятся в городе за его призраком?

— Он знает, Мо.

— Ну и…

— Вопрос следует задать другому человеку, — ответил Джек.

— Но вы не даете мне поговорить с…

— Я не о Патрике.

— А о ком?

— О его отце. Побеседуйте с его отцом, — злобно фыркнул Джек. — Может, он внесет ясность.

Я объяснил Джеку, что знаю о Фрэнсисе Малоуни-старшем немного больше, чем он думает, и у меня есть свои причины оторвать ему голову.

— Нет, Джек, вы пока не назвали мне достаточно веской причины, которая помешала бы мне выполнить сложное и опасное поручение и получить свои двести долларов. Многие годы мне приходилось надевать наручники на людей, которым я симпатизировал.

Джек хлопнул меня по руке.

— Окажите мне услугу: пойдите к этому ублюдку, и если не поймете, что пережил Патрик, вернетесь и возьмете его. Он не убежит. Клянусь жизнью, не убежит.

— Я бы рад был вам помочь, но…

— В пятницу. — Джек убрал ладонь с моей руки, вскочил со стула и прислонился к двери. — Дайте нам время до пятницы.

— А что будет в пятницу?

— Мы обсуждаем все это уже несколько недель. Нам все равно нужно искать решение, ведь даже там личную жизнь человека почитают высшей ценностью, невозможно хранить тайну вечно. Пора кончать. В пятницу вечером Патрик спустится по лестнице, сядет в такси и поедет туда, куда вы скажете.

Я колебался.

— В Отдел розыска пропавших?

Джек ответил мгновенно:

— Если хотите, я сам его туда доставлю.

— Я хочу, чтобы он пошел со мной сегодня, и давайте покончим с этим делом!

— Прошу вас, Мо, еще несколько дней! Выход из подполья и при лучших обстоятельствах достаточно сложен, а Патрику нужно привести в порядок так много мыслей и чувств… Слушайте, вся эта история затянулась, и все-таки…

Стекло. Обращаться осторожно. Сравнение доктора Фрайар с древним фарфором внезапно пришло мне в голову. Должно быть, я выжил из ума.

Джек обнял меня со слезами на глазах, поцеловал в щеку. Ну, ну!

Я слегка запаниковал и оттолкнул Джека. Поняв мое замешательство, он сочувственно улыбнулся.

— Я еще ни на что не согласился. Нужно узнать, согласен ли Патрик, — продолжил я, кивнув на дверь.

Да, конечно. Он…

— Так дела не делаются, Патрик, — произнес я громко в сторону двери, игнорируя Джека. — Хочу услышать ваше согласие. Независимо от того, что произойдет до пятницы, беру с вас слово, что вы появитесь в квартире Кэти в субботу, ровно в восемь. Никаких глупостей. Никаких отговорок. Ничего. Даете слово?

Он ответил очень быстро:

— Да.

— О'кей! — Я снова повернулся к Джеку. — Дайте мне его куртку.

Джек выглядел смущенным.

— Зачем?

— Для страховки. И довольно вопросов. Я буду соблюдать условия сделки. Ваши секреты останутся таковыми до восьми часов утра субботы. А теперь дайте мне синюю парку.

Джек послушно принес куртку Патрика из соседней комнаты.

— У вас есть ручка или карандаш? — спросил я.

— Есть ли у меня ручка и карандаш? А как вы думаете, я ведь писатель!

Я дважды написал свою фамилию, адрес и номер телефона, разорвал листок на две части.

— Эта для вас, другую отдайте ему. Я не хочу сюрпризов. О любом — даже малейшем — происшествии я должен узнать первым. Ясно?

— Понятно.

Чтобы прикрыть тылы, я спросил:

— У вас есть телефон Кэти, так, на всякий случай?

— Да.

— Тогда все в порядке, — кивнул я, складывая синюю парку. — Суббота, ни секундой позже.

Джек проводил меня до выхода, снова и снова повторяя, что они сдержат слово, он рад, что все скоро закончится, и с трудом выносит напряжение, с декабря не способен написать список покупок — не то что диалог. Я ответил, что, если он поблагодарит меня еще раз, я прибью его на месте и выведу его приятеля на улицу за ухо.

Мимо клуба Медведя я вернулся туда, где оставил машину. Клубная раздевалка была одновременно автостоянкой и причалом старого вестсайдского склада. На символическом расстоянии от зоны погрузки выстроились в ряд мотоциклы, огромные, мощные «харлеи». Я остановился, прислушался. Ни один звук не доносился ни из-за железных дверей гаража, ни из-за черной стальной двери, у которой час назад меня так удивило беспокойное поведение Медведя. Клубная раздевалка, подумал я, нелепое сравнение. Клубная раздевалка — место, где маленькие мальчики играют в запрещенные игры… Но лучше определения не подберешь.

Кэти все еще спала тяжелым сном после вчерашних возлияний. Теперь от меня пахло не только виски, но и табаком — Джек все время нервно курил. Я принял душ, моля бога, чтобы Кэти проснулась. Я хотел насладиться прикосновением к ее нежной, покрытой легким пушком коже. Но больше всего на свете я жаждал сказать Кэти, что ее брат жив. Слово, которое я дал Патрику и Джеку, уже меня тяготило. Кэти достаточно было бы просто поцеловать меня, спросить шепотом: «Где ты был?» — и я продал бы Патрика с потрохами.

— Давай, Кэти, просыпайся, прошу тебя, — громко сказал я.

Но бог не внял моим молитвам — скорее всего, из-за шума воды. Кэти все еще спала как убитая, когда я снова лег рядом с ней.

Я проснулся, когда началась передача «Открытый мир спорта»:

— С ногой не так уж и плохо, — закричал я в ответ, — но вот голова болит!

— Ты что-то сказал? — крикнула Кэти из общей гостиной. — Хочешь что-нибудь съесть?

Я пошел на звук телевизора и нашел Косту, Мисти и Кэти — они пили «Вдову Клико», мой подарок.

— Черт, вы, ребята, времени зря не теряете!

— Это старая греческая традиция, — пояснил Коста, наливая мне стакан — Шампанское и «Открытый мир спорта». Олимпийские традиции у нас в крови.

— Шампанское? — усомнился я. — Не узо, не резина?^[36]

На самом деле они просто хотели опохмелиться. Я выпил и тоже сел перед телевизором. Кэти опустилась на диван рядом со мной.

— Ты в порядке? — прошептала она.

— Как и все остальные…

Разумеется, я соврал. Возможно, это было самое наглое вранье за всю мою жизнь. Я сидел и смотрел в ящик, делая вид, что мир не изменился, а сам скрывал новость, которая могла бы спасти Кэти и ее семью от вечной тревоги и тоски. Чего ради? Из-за ярости Джека и Патрика? Это я бы пережил. Со мной случались и более серьезные вещи. Но парни оказались хитрецами. На кон поставлена моя честь. Раньше я не так трепетно к этому относился. Интересно, а что изменилось?

Мы сели смотреть старую ирландскую игру — хёрлинг, или кёрлинг, или что-то в этом духе. Поле было почти такое же, как в американском футболе, даже с воротами; игроки, орудуя странно изогнутыми хоккейными клюшками, перекатывали камень. Главными качествами были слепая отвага и крепкий череп. Игроки то и дело сталкивались и дрались, текла кровь.

— Я начинаю любить все ирландское! — Сказав это, я засмеялся и вдруг понял, что скучаю по работе. — И ирландцев оценил.

Никто не был голоден, и мы пропустили обед. От нечего делать мы с Кэти открыли коробку с подарками Пита Парсона. И вытащили бутылку кальвадоса — он заменяет французам бутан. Мы с Кэти закатили глаза. Зачем только мы сказали, что нам нравится это пойло? Вежливая ложь всегда возвращается к вам бумерангом. Потом Кэти открыла конверт, в котором было два билета на «Кордебалет» на Бродвее.

— Места в первом ряду партера, в середине! — Кэти захлопала в ладоши.

Мисти изящно вспрыгнула на кофейный столик.

— Сиськи и попки! — пела она, подражая звезде.

Нам не нужно было напиваться, как мой зять, чтобы заметить красоту Мисти. В коробке был еще один конверт, на нем было напечатано: «От партнеров». Внутри была записка: партнеры благодарили и приглашали 21-го, перед театром, на обед, а после театра — в «Радужный зал».

— Ужасно благородно с их стороны, — заметил Коста. — Можно подумать, что ты воскресил их после смерти.

С лица Кэти сошла улыбка — Коста попал по больному месту.

— Боже, Кэти, прости! — он начал извиняться.

Но дело было сделано — Кэти чуть не плакала.

Я готов был убить Косту — не потому, что он оскорбил ее чувства, но из-за того, что, сам того не желая, напомнил мне о неразрешимой проблеме. Мне стоило сказать всего несколько слов — и я осушил бы слезы любимой.

Она быстро успокоилась, обняла Косту и предложила выйти из дому. Мы дошли пешком до кафе на Бликер-стрит и заказали эспрессо. Потом отправились на площадь Вашингтона. Там здорово пахло марихуаной, но меня это не раздражало. Я выкурил свою долю травки в колледже, иногда на вечеринках выкуривал один-два косячка и иногда скучал по этому аромату. Больше всего мне нравилось, что марихуана действовала на людей мягко. Я не мог припомнить, чтобы на вечеринке, где люди баловались травкой, кто-нибудь так раздухарился, чтобы началась драка, а вот напившись, самые приличные люди почти всегда устраивали разборки. Хотел бы я знать, скольких серых клеточек недосчитается парень вроде Дуби после окончания учебы, — если, конечно, не скопытится.

— О-о! — Коста с шумом потянул носом воздух. — Копов поблизости нет, хотите получить героина на пять долларов?

Мисти промолчала. Я подумал, что Кэти сейчас упадет в обморок. Она удивленно взглянула на меня. Я отказался. Кэти тоже.

— Встретимся здесь! — Я кивнул на фонтан. Коста помахал рукой в знак согласия. Кэти взяла мою руку и положила ее себе на плечо. Мы спокойно посидели, наслаждаясь лаской и близостью, но наше уединение длилось всего несколько секунд. Когда Мисти и Коста вернулись, он выглядел очень расстроенным.

— Прости, Мо! — Он начал извиняться. — Я не знал, что ты полицейский!

— Я был полицейским, — поправил я. — Большая разница.

Итак, правда выплыла наружу. Должно быть, Кэти рассказала Мисти, но та поделилась с дружком не сразу, а только сейчас. Когда мы возвращались через парк, я ткнул новой тросточкой в сторону группки ребят, курящих марихуану метрах в десяти от полицейских в форме.

— Курение травки не считается особо тяжким нарушением. Один бог знает когда, но я надеюсь, что все это когда-нибудь переменится, — сказал я уверенно. — Возможно, лет через пять-десять даже обычных курильщиков будут забирать на улице.

Придя в квартиру, мы не выдержали и открыли кальвадос. Косте он понравился. Все остальные начали смешивать его с чем попало, и мы ужасно развеселились. Мисти достала свой сценарий рекламного клипа и распределила между нами роли. Коста — отец. Мисти — мать. Кэти — плаксивая дочь-подросток (эту роль в настоящей рекламе должна была играть Мисти). Ну а я стал, естественно, надоедливым младшим братом. Мы отрепетировали пару раз, потом поменялись ролями, а в конце присудили наших «Оскаров» лучшим исполнителям. Я получил приз за роль брата, и Мисти заявила, что я просто рожден для нее.

Кто-то вспомнил: практически любое пойло становится вкуснее, если добавить его в кофе, мы так и сделали, но кальвадос оказался одним из четырех жидких ингредиентов (три других — бензин, кагор и капустный рассол), которых и кофе не спасет.

Разложив матрасы на полу, мы погасили свет и стали смотреть фильм, который видела раньше только Кэти. «Печать зла» — черно-белая лента 50-х годов о продажном полицейском и мексиканском охотнике за торговцами наркотиками, получившим назначение в маленький городок на границе Техаса. Поставил фильм Орсон Уэллс, он же играл пьяного и вечно жрущего пончики полицейского. Надо очень любить Орсона Уэллса, чтобы вынести его в этой картине: возможно, продюсеры не желали тратиться на приличного гримера, а может, он сам решил выглядеть на экране огромным китом с двухдневной щетиной. Кстати, художник по гриму все-таки был, но весь его талант ушел на то, чтобы превратить Чарлтона Хестона в мексиканца. Когда-то Хестон не слишком удачно, на мой взгляд, сыграл еврея, но мексиканец он был и вовсе никакой, Хестон скорее напоминал белого баскетболиста, упавшего в чан с маслом, придающим коже искусственный оранжевый загар.

Дженет Ли в роли жены Хестона выглядела в сотню раз сексапильнее, чем в «Психозе». Она не должна была играть мексиканку, тем более что авторы экономили и на масле для загара. Еще более странным выглядел выбор на роль проститутки — брюнетки, все время готовящей чили и когда-то любившей героя Уэллса, Марлен Дитрих. Она-то не чета Хестону и прекрасно справилась. Правда, я всегда был немножко влюблен в Марлен Дитрих.

Где-то в середине ночи Кэти придвинулась ко мне, и мы тихо занялись любовью. Необходимость соблюдать тишину делала этот процесс ужасно значительным. Мы напоминали работающий мотор, который никак, не может выпустить пар и в конце концов взрывается от жара. Через несколько минут я заметил, что наша бесшумность вдохновила Мисти и Косту.

Мы по очереди приняли душ, а вот завтрак вылился в сложное общественное мероприятие. Я приготовил оладьи. Коста пожарил перцы с яйцами. Мисти выбежала в булочную за свежими булочками, а Кэти — не зря в ней текла разная кровь — приготовила картошку фри. Все было прекрасно, но я не стал засиживаться. Мне было бы трудно, почти невозможно поделиться с ними тем, что я собирался сделать, даже если бы у меня хватило духу на полное разоблачение. Учитывая жесткие рамки, в которые я был поставлен, мои объяснения выглядели бы такими же идиотскими, как заявление главы студии «Метро-Голдвин-Майер» Орсону Уэллсу о том, что Чарлтон Хестон будет играть мексиканца двухметрового роста. Под конец я соврал Кэти, сказав, что мы с Ароном должны поискать подходящее помещение для будущего магазина.

Прежде чем уйти, я пожелал Мисти ни пуха ни пера. На следующий день ей предстояли съемки. Я убедился, что Коста понял — я не собираюсь доносить на него из-за наркотиков, и обещал Кэти звонить каждый день.

— Тебя устраивает обед в среду вечером? — спросил я между поцелуями.

— В четверг?

— Пусть будет четверг, — согласился я. — Послушай, все уладится, я это чувствую.

Направляясь к машине, я достал из кармана фотографии, сделанные в баре «У Пути». На одной Джек был сверху. Расставшись с Кэти, я чувствовал себя не таким виноватым за то, как поступил с Патриком и Джеком. В некотором смысле они оказали мне большую услугу, попросив немного подождать. Возвращение Патрика состоится в субботу утром, так что в моем распоряжении достаточно времени, да и руки развязаны.

Как и предсказывал Салли, позвонил репортер. Он спросил, когда мы сможем встретиться. Я ответил, что он может прийти. Конрад Биман, темнокожий стройный афро-американец, был одет элегантно, но не строго. Около тридцати, волосы средней длины. Я узнал его, потому что он часто появлялся в воскресных ток-шоу.

Он засмеялся, когда я сообщил, что знаю его благодаря телевизионным передачам.

— Опознавательный знак — шварцише, — произнес он, прекрасно имитируя акцент, используя более чем нелестное словечко, которым на идиш называют чернокожих. — Беспроигрышный вариант для продюсеров, вроде кашки для язвенников. Вы читали мой материал в «Готем мэгэзин»?

Я ответил, что нет, и соврал. Каждый городской полицейский знал статьи Конрада Бимана.

Цепкий, упорный человек, яростный защитник всех меньшинств — только дурак мог считать, что с ним легко справиться. Меня задело, что он счел меня дубиной, но задирать я его не собирался — дело было важнее. Может, он просто проверял меня.

Многие расследования Бимана привели к значительным и долгожданным переменам в работе городского управления. Он обнародовал сведения об ужасающем состоянии финансируемых муниципалитетом интернатов для престарелых. Он разоблачил инспекторов, одобривших некачественный металл, который хотели использовать на строительстве крупных небоскребов. Самую большую славу и самую сильную ненависть Конрад Биман заработал, беспощадно наскакивая на Полицейское управление Нью-Йорка. Его гневные обвинения в адрес управления вошли в легенду. Полицейские склонны воспринимать такие вещи как личное оскорбление. Поносить все — даже добрые — дела Бимана стало хорошим тоном, хотя многое из того, что он писал, было чистой правдой.

— Просто считайте меня любимым блюдом, — попытался он ободрить меня, когда мы сели за кухонный стол.

Биман курил так много, что по сравнению с ним Медведь и Джек были начинающими малолетками. Он попытался усыпить мою бдительность и начал с вопросов обо мне. Где вырос? Как долго работал полицейским? Как повредил колено? Как вышло, что меня привлекли к этому делу? Он даже делал вид, что старательно записывает мою версию истории Марины Консеко. Но все это были репортерские штучки, потому что Биман хорошо подготовился к встрече. Потом мы немного поговорили о бейсбольной команде «Метс» и баскетбольной «Ник». Наконец, решив, что совсем усыпил мою бдительность, он начал спрашивать о Патрике.

Это были формальные вопросы, любой начинающий репортер должен был бы их задать, и я отвечал, как меня научили в суде: никаких деталей, никакой инициативы. Я не предполагал, не высказывал своего мнения. Я дал уклончивые ответы на опасные для меня вопросы и подробно изложил все, что укрепляло мою позицию. Нет, сказал я, у меня нет никаких причин думать, будто Патрик мертв, но его предполагаемое появление в Хобокене мало что дает.

— Если он жив, — заключил я, — мы его найдем.

Вопросы стали острее, когда мы заговорили о характере Патрика. Не думаю ли я, что Патрик мог сбежать по своей воле? Не слышал ли каких-нибудь предположений на сей счет в полиции? Было ли в жизни Патрика нечто такое, что могло спровоцировать его? Что я знаю о его реакции на смерть брата? А о матери Патрика? О его сестре? Есть ли у его отца политические связи? Работал ли он когда-нибудь в Полицейском управлении Нью-Йорка? Не знаю ли я, почему он оттуда ушел?

Это была ключевая информация о Фрэнсисе Малоуни-старшем, которую я так неожиданно и счастливо получил по почте. К превеликому разочарованию мистера Бимана и людей, которые его ко мне направили, я изображал полное непонимание. Бедному мистеру Биману придется поискать другого дурака. Я в такие игры не играю.

Он вежливо поблагодарил меня и поинтересовался, можно ли будет связаться со мной позже на этой неделе, чтобы фотограф из газеты сделал снимки. Я ответил — ну, разумеется! Пусть возьмет мою историю о Марине Консеко — конечно, не упоминая ее имени. Получится интересный материал. Но я не дал Биману то, на что он надеялся. Я чувствовал, что он не знал ничего конкретного, когда пришел ко мне. Скорее всего, Биману кто-то подсказал, что у меня есть компромат на продажного политика, который был плохим парнем, когда служил в полиции. Оставалось приправить материал сенсацией о пропаже его сына — и получилась бы классическая история в стиле Конрада Бимана. Он, наверно, облизывался, когда ехал сюда. А по дороге домой будет зализывать раны.

— Вы ловкий человек, мистер Прейгер. — Биман пожал мне руку.

— Это почему?

— Потому что сообразили, что вас используют, раньше меня. Повторяю, я был бы рад выслушать вашу историю, — сделал он еще один заход.

— Нет, мистер Биман, я не ловкач, просто у меня есть совесть.

Машины медленно въезжали на огороженную парковку перед гаражом Управления санитарной службы и магистралей. Многоэтажные кучи обломков асфальта, дорожной соли, песка выглядывали из-за плоской крыши гаража, как горные вершины. В воздухе пахло горячим гудроном, хотя оттуда, где я сидел, было видно, что ни один укладчик не стоит под парами. Вот так же в аэропортах всегда воняет керосиновой гарью, даже поздно ночью, когда все взлетные полосы отдыхают. Думаю, научное объяснение отсутствует.

Я выехал из Бруклина несколько часов назад, под прикрытием ночи. Теперь же, когда солнце вставало над асфальтовыми псевдогорами, стоянка была почти заполнена. Оба автомобиля, за которыми я следил, находились здесь. Почему-то я не мог себя заставить вылезти из машины и сделать то, что было необходимо. Несколько раз собирался — и не мог. Но потом узнал лица двух мужчин в толпе и понял, что пора кончать с этим делом. «Очки получает не тот, кто ударил первым, — любил говорить мой бывший напарник Дэнни Брин, — а тот, кто нанес последний хук!»

Когда тележку с кофе увезли и все мужчины в зеленых термокостюмах и зеленых перчатках ушли обратно в гараж, я начал действовать. Оставив трость в машине, я направился к главному входу. Человек с тростью не мог убедительно сыграть роль, которую я для себя выбрал. Колено немедленно адски разболелось. Я не знал, была ли боль результатом ходьбы без палки — впервые за много месяцев, либо ее спровоцировала самодельная шина из старых эластичных бинтов и деревянной линейки.

— Билл Тейт, Бюро расследований страховой службы штата, — представился я мужчине, сидевшему за столом при входе. Он стоял ко мне спиной, вдумчиво внося поправки в карту дорог округа Датчесс.

— Кто? Откуда? — переспросил он, обернувшись.

Я махнул перед его носом жетоном и тут же убрал его:

— Тейт, Билл Тейт. Бюро расследований страховой службы штата.

— Ну и что с того?

Моя наглая ложь не смутила его, вопросов он не задавал, а я ведь даже не знал, существует ли такое бюро.

— У вас здесь работают два джентльмена, которые недавно стали жертвами несчастного случая, — продолжил я уверенным тоном, ничего не уточняя, — мистер Филип Роско и мистер…

Я не знал фамилии другого бандита, но увидел его у кофейного автомата: лицо заклеено пластырем и перевязано, так что не заметить его было трудно. Я смотрел на клочок бумаги, который достал из кармана куртки, надеясь услышать фамилию.

— Пит Клэк? — высказал предположение охранник.

— Сломанный нос? — спросил я, не отрываясь от бумажки.

— Он.

— Хорошо. — Я поднял глаза. — Пусть Роско и Клэк встретятся со мной в кабинете мистера Малоуни примерно через пятнадцать минут. И окажите мне услугу, никому не сообщайте — иначе вашу задницу поджарят в аду! Capisce?^[37]

— Ну..

— Ладно, покажите мне, где у вас туалет и офис Малоуни.

В туалете я достал из кармана свернутый пакет для мусора и засунул туда куртку, которую надел под мою собственную. Я не хотел выкладывать все козыри сразу. У дверей офиса Малоуни я решил быть вежливым и постучал.

— Войдите.

Увидев, что это я, он никак не отреагировал, как будто ждал этого визита.

— Я же велел вам держать связь со мной через Рико.

— А мне плевать, — ответил я уверенным голосом. — Вы не в том положении, чтобы указывать мне, кстати, этого права у вас никогда и не было.

— Прекрасная речь, — насмешливо произнес Малоуни, глядя в бумаги, разложенные на столе. — А теперь убирайтесь. В следующий раз запишитесь на прием.

Я молча и с такой силой бросил на стол крафтовый конверт без обратного адреса, что документы разлетелись по полу.

— Что это? — нехотя спросил он.

— Посмотрите.

Казалось, он точно знал, что там, даже не открывая конверта. Фрэнсис Малоуни с мечтательным видом читал свое личное дело из архива Нью-йоркского управления полиции и рапорт Отдела собственной безопасности.

— Итак, — произнес он, поднимая лысую голову от папки, — это шантаж, не так ли?

Я ничего не ответил.

— Вы прекрасно знаете, что я сам не смог бы заполучить это дело. Понадобился бы судебный запрос или специальное предписание, чтобы я смог взглянуть даже на собственное личное дело, не говоря уж о вашем. Кто-то хотел, чтобы я его получил.

— Сколько?

— Сколько чего? — спросил я, досадуя, что Малоуни никак не хочет понять.

— Не принимай меня за безмозглого осла, жиденок, немногого добьешься. Побольше уважения. Ты мне не нравишься.

— Мне не нужны ваши деньги, бессердечный вы сукин сын! По мне — так засуньте эти документы себе в задницу и подожгите. Я вам скажу, что мне не нравится. Вы. С того момента, как я увидел вас там, «У Молли», с этой чашкой кофе в руках, вы мне не понравились. И чем больше я о вас узнаю, тем меньше вы мне нравитесь.

— Ой-ей-ей, какой ужас, сейчас застрелюсь, — произнес он насмешливо. — Сколько?

— Опять двадцать пять. В последний раз повторяю — мне не нужны ваши деньги.

— Тогда скажите мне, что вы здесь делаете, и убирайтесь из моего кабинета. Я занят.

— Я хочу, — сказал я, — чтобы вы ответили на несколько вопросов. Тогда я, может быть, уйду.

— Надо же — «может быть»! Ладно, давайте ваши вопросы.

— Задолго ли до того, как Рико рассказал вашей жене о девочке Консеко, он попросил вас дать мне это дело?

В холодных глазах Малоуни мелькнула искорка понимания. Теперь он, как и я, понял, что Рико служил двум господам. Рико, объяснил он, неделями приставал к нему, прося дать мне какую-нибудь работу. Рико сказал, что я хороший коп и недавно вышел в отставку. Платить мне можно наличными, а по работе я соскучился до безумия. Но Малоуни не видел в этом смысла. Сотни добровольцев и нанятых специально людей работали над этим делом с самого начала, и у многих было гораздо больше опыта. Я бы стал пятым колесом. Но главное — ему не нужны полицейские-евреи.

— Мы не станем пополнять наши пенсионные фонды, Рико, — с удовольствием вспомнил свой ответ Малоуни. — Не встречал ни одного копа-еврея, сказал я ему, который годился бы на что-нибудь путное, разве что записать поступившую жалобу. Но Рико, этот глупый итальяшка, рассказал Анджеле о вас и той девочке. И у меня не осталось выбора.

— Когда вы получили сигнал? — спросил я.

— Какой такой сигнал? — Он прикинулся, что не понимает вопроса.

— Да ладно, вы знаете. Анонимный звонок о том, что я копаюсь в вашем прошлом и что Конрад Биман готовит материал о Патрике.

Бросив придуриваться, Малоуни ответил, что через неделю после того, как мы встретились в закусочной «У Молли».

— Когда вы решили напустить на меня ваших парней?

— Я не знаю, о чем ты, жидяра. — Малоуни издевался, ему было смешно. — Ты пьян? Я думал, евреи не пьют.

Я не заглотил наживку. Мои «доказательства» должны были войти в кабинет с минуты на минуту. А пока я продолжал трепаться:

— Я не мог понять, что происходит: в деле произошла подвижка, меня тут же уволили. Но Рико принес мне тысячу наличными и «пароль» парня в Инспекции по лицензиям. Вы, наверное, думали, что очень ловко всё организовали. Вы не хотели ни разозлить меня, ни платить слишком дорого. Это вызвало бы у меня подозрения. И вдруг — бум! — вы приказали поджечь мою машину. Натравили на меня двух парней. Что из того, что он трахает мою дочь? Настала моя очередь поглумиться над ним. Да, сказал я себе, этот Малоуни гребаный антисемит, но он не может рисковать, не захочет, чтобы до Кэти что-нибудь дошло. Тогда она прямиком упадет в мои объятия. Он не мог бы себе позволить потерять и ее. Но в чем же тогда дело? Может, я раскопал что-то не то о Патрике? Что, если он трахнул двух малолеток и им пришлось делать аборт? — Я прошел мимо Малоуни к окну его кабинета. — Нет, не то, — продолжал я рассуждать, — ведь никто, кроме меня, не в курсе. К тому же вы один из тех замшелых ретроградов, которые радуются, если сын обрюхатил девку, но от венчания отвертелся. Следовательно…

— Послушай, сынок, — рявкнул Малоуни, — я не понимаю, к чему ты ведешь, но думаю, ты отнял у меня достаточно времени..

В дверь постучали. Я остался стоять у окна, заставив себя не оборачиваться. Прежде чем Малоуни успел ответить, дверь открылась. Они не узнали меня со спины. Я не мог видеть лица, но представлял глаза — огромные, как блюдца.

— Джон на входе сказал, что парень из Бюро страхования штата хочет поговорить с нами, — обратился к своему боссу мужчина, чей нудный голос я дважды слышал по телефону.

Когда я обернулся, у меня в руке был револьвер 38-го калибра.

— Привет, джентльмены! Припоминаете меня?

Филип Роско — голос по телефону и мужик, о чью голову Кэти сломала мою трость, — был спокоен. Оружие его не испугало. Второй, Пит Клэк, задергался, переводя взгляд с оружия на мое лицо. Мой удачный удар не добавил ему красоты. Темно-лиловые синяки виднелись из-под повязки на сломанном носу.

— Вы что-то говорили о времени? — спросил я Малоуни.

Он спокойно процедил:

— Вам надо лечиться, Прейгер. Эти люди попали в аварию на Бейнбридж-роуд на прошлой неделе. Хотите увидеть копию истории болезни? — Он потянулся к ящику стола.

— Нет, благодарю. Держите руки на столе. Встаньте и вы туда, — приказал я, сделав жест в сторону Роско, а сам переместился в другой конец комнаты. — Не вы, Клэк. Стойте, где стоите! Значит, ваш босс прав? Вы оба попали в аварию на Бейнбридж-роуд?

— Да. — Они ответили хором, прямо как «Бич Бойз».

Я ударил Клэка по носу рукояткой 38-го. Как и в тот раз, на Грини-стрит, он рухнул, где стоял. Бинт окрасился в красный цвет. Я повторил вопрос. Роско продолжал стоять на своем. По понятным причинам Клэк ответить не мог.

— Вы снова его сломали, — простонал он.

— Даю последний шанс, — сказал я, стоя над ним. — Была авария или что-то другое?

Роско положил правую руку на воображаемую Библию, потом поднял ее и… солгал. Я приставил курок к виску Клэка. Он окаменел от страха и затаил дыхание. Его стон внезапно прервался. Я смотрел Роско прямо в глаза. Он молчал. Я нажал на спуск. Клик.

— Я просто тренируюсь, — оскалился я, — но в следующий раз выстрелю. Эй, Клэк, до чего же вы глупы! Разве не видите, что эти двое только и ждут, чтобы я вас прикончил? Что, будете и дальше их защищать?

— Пошли они… и вы туда же! — заорал он.

Я снова оттянул курок, крутанул барабан.

— Вы крепкий орешек. Может, мне избавить вас от необходимости чинить нос и просто отстрелить его?

— Ладно, ладно, — взмолился Клэк, — достаточно.

— Заткни глотку! — взревел Малоуни.

— Это был он, Малоуни! Он дал нам за работу лишнюю неделю оплачиваемого отпуска и три тысячи на двоих.

Я не знал, чье самолюбие задето больше: мое — из-за того, что меня так дешево оценили, или Роско с Клэком, которым так мало заплатили.

— Чья идея была спалить мою машину?

— Фил служил в антитеррористическом подразделении, — поспешил объяснить Клэк, когда я убрал оружие от его изуродованного носа. — Он сказал, что огонь — более весомое предупреждение, чем проколотые шины или разбитое ветровое стекло.

— Хорошо, убирайся. Роско, помоги своему дружку, и отваливайте.

Роско не поверил своим ушам.

— И это все?

— Ходи и оглядывайся, — сказал я. — Враги вашего босса занимают посты повыше, чем у него. Я бы не стал рассчитывать на него, что он прикроет в будущем вашу задницу. Теперь идите!

Когда они ушли, я вложил револьвер в кобуру и сел напротив Малоуни.

— Как вы их нашли? — Ему и правда было интересно.

— Вам понравится, — язвительно засмеялся я. — Кэти запомнила часть номера в ту ночь, когда они напали на меня в Сити, и я попросил Рико разыскать владельца. Роско не сказал вам, что это Кэти сломала мою палку о его голову?

Малоуни сделал вид, что не услышал.

— Но как вы связали машину Роско со мной? Машин с похожими номерами сотни!

— Я с самого начала думал, что это вы, вот и знал, где искать. А по манере понял, что это, скорее всего, бывший полицейский. Сначала поджег мою машину, а потом сразу позвонил в полицейский участок и пожарную часть, а не по девятьсот одиннадцать. Он знал, что в Службе спасения записывают голоса на пленку. А когда он направил на меня оружие…

— Он направил на вас револьвер?

— Да, и ваша дочь, кстати, стояла рядом, — сообщил я. — Полагаю, он утаил от вас подробности, не так ли?

Малоуни побагровел.

— Этот глупый сукин сын…

— За что платите, то и получаете. Так вот, значит, у него был тридцать восьмой калибр. От него так и разило копом. Я взял список фамилий в офисе Добровольной ассоциации патрульных и попал на Роско. Я решил, что случайных совпадений слишком много, когда узнал, что он живет в трех кварталах от вас. А фамилии Клэка я не знал до сегодняшнего утра.

— Я поражен — вторично.

В первый раз он поразился, когда я оказался ночью у Гоуэнус-канала и заметил утопленника раньше его. Кстати, моей заслуги в том не было — я получил сообщение.

— Люди, которые используют меня, чтобы утопить вас, захотели, чтобы я там оказался, — сказал я, — они же сделали так, чтобы ко мне в руки попали ваши личные дела. Я как собака, которая думает, что ведет хозяина на прогулку. А я такая послушная собака, что мне даже поводок не нужен. Сам напросился.

— А не лучше ли вам было — вместо того чтобы раскапывать мое прошлое — применить энергию в мирных целях и искать парня? Именно за это вам заплатили, не так ли?

— Кстати… — Я наклонился, достал пластиковый мешок для мусора, который все это время лежал на полу, и поставил его на стол.

— Что это?

— Подарок. Откройте.

Когда Малоуни вынул из мешка синюю парку Патрика, его лицо исказилось от страха и облегчения одновременно. Радость не мелькнула — не дрогнули в улыбке губы, не собрались морщинки вокруг глаз. Через мгновение лицо стало холодным и бесстрастным.

— Такие продаются на каждом углу. — Он швырнул мне куртку назад.

— Кого вы хотите убедить, меня или себя? Сами знаете — она его.

— Чепуха! — проревел он. — Откуда мне знать, что вы с самого начала не участвовали в их игре? Они ведь хотят отделаться от меня.

Тут он был прав.

— Мне сказали, что Патрик убежал из-за вас. — Я перефразировал Джека. — Что могло произойти между вами? Что вы ему сказали?

— Вы ничего не знаете, — ответил он. — Забирайте шмотки и убирайтесь из моего кабинета.

— Когда вы достали куртку, то не обрадовались, а испугались и почувствовали облегчение. Это меня на секунду смутило, — сказал я. — Могу понять облегчение. Какой отец реагировал бы иначе? Но откуда испуг и где радость?

— Убирайтесь прочь!

— Патрик рассказал вам, не правда ли?

— Рассказал. — Малоуни усмехнулся. — Рассказал о чем?

Не отвечая, я продолжил:

— Тогда почти все проясняется. Почему вы всегда называли его «парнем». Почему дали старую фотографию для плаката. Сын, которого вы любили, мальчик, которого вы действительно хотели найти, перестал для вас существовать.

— Последний раз говорю: уби…

— Вы думали, он умер, правда? Принимали желаемое за действительное? Вам казалось, лучше мертвый сын, чем живой и здоровый гей, правда?

Для мужчины его возраста Малоуни необычайно ловко перепрыгнул через стол. Мне повезло — я был к этому готов и неуклюже, но все-таки отклонился в сторону и здоровой ногой ударил его по почкам. Это умерило его пыл. Он согнулся, задыхаясь от боли и ловя воздух ртом.

— Значит, он вам сказал! — крикнул я Малоуни. — Вы можете себе представить, какая смелость ему для этого потребовалась? Ваш сын мне тоже не слишком нравится, но он храбрый парень. Я хочу знать, что вы ему сказали? Почему он так испугался?

И вдруг с Фрэнсисом Малоуни словно родимчик приключился: он начал смеяться. Нет, он не хихикал, не изображал сатанинский хохот. Он ржал — давясь, до икоты, до рвоты. Успокоившись, он сел на место.

— Помните рапорт из Отдела собственной безопасности? — спросил он, потирая левый бок. — Как там описано то ужасное преступление, которое я совершил против добрых граждан Нью-Йорк-Сити?

— Вы неспровоцированно набросились на нескольких постоянных посетителей ночного клуба, — коротко сформулировал я.

— Я думал, евреи сообразительнее.

— А еще люди верят, что все мы богатеи. Поэтому-то я и вожу «плимут-фери».

— Думали ли вы в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, — поинтересовался он, — когда никто слыхом не слыхивал о комиссии Кнаппа, что за побои, нанесенные нескольким пьяницам, человека могут выбросить из полиции?

— Вранье! — бросил я. — Даже сейчас копа, конечно, отстранят на время, не дадут отсидеться.

— Ладно. Так почему же, раз я признал обвинения Отдела служебных расследований справедливыми, мне не пришлось носом землю рыть, чтобы о рапорте никто не узнал? Какой вред это могло мне причинить — тогда, в шестьдесят четвертом? Кроме того, если рапорт был убийственным, зачем мои враги наняли вас, чтобы организовать утечку информации?

— Хорошие вопросы.

— А вы обратили внимание, мистер Умник-младший, что ни один из этих якобы постоянных клиентов не захотел выдвинуть официальных обвинений против меня, ни один не подал гражданский иск?

— Да, обратил.

— Почему, как думаете?

— Не знаю, но какое это имеет отношение к…

— Думай, приятель, думай!

— Хорошо. — Я поднял вверх обе руки. — Ну, скажем, они были черные или пуэрториканцы, тогда ведь…

— Уже теплее, но не в том дело. В шестьдесят четвертом они приняли этот гребаный Закон о гражданских правах, начали болтать, будто придется танцевать вокруг ниггеров и учить испанские слова, чтобы общаться с латиносами. Продолжайте, приятель, вы на правильном пути.

— Черт бы вас побрал!

— Ладно, — пожал плечами Малоуни, — вы первым заговорили о педиках, разве нет?

— А почему в этом рапорте не упомянуто…

— В этом рапорте много чего пропущено. Вас не удивляло, что все люди, дававшие показания, обозначены номерами, а не фамилиями, и не указано место, где произошел инцидент? Это было в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, Прейгер! Коп мог молотить педерастов сколько хотел. Они ведь в газеты не сообщали, боялись работу потерять, если все выплывет наружу, так что большинство терпело и молчало.

— Если так, почему вы потеряли свой жетон?

— Я тогда прослужил в полиции всего несколько лет и был не на дежурстве. Я сидел в баре и выпил, чтобы расслабиться, тут вошла… рослая девка и села на табурет рядом со мной. — Его глаза сверкали ледяным блеском. — Она хорошо выглядела в своем цветастом платье и пахла на миллион долларов. Мы разговорились о моей службе, и она сказала, что с ума сходит по полицейским, так что не хотел бы я на несколько минут выйти с ней наружу. Мы зашли за угол, и не успел я и до трех сосчитать, как девка принялась меня обслуживать. Закончив, она поднялась на ноги и заявила, что теперь моя очередь. Но когда я залез ей под юбку, то наткнулся на…

— Это был трансвестит.

— Вы все правильно поняли.

— Вы его слегка проучили?

— Не слегка! Раз уж мой маленький дружок так любил полицейских, я познакомил его с основным «орудием производства». — Малоуни зло улыбнулся. — Надо было слышать, как он визжал, когда я воткнул мой тридцать восьмой калибр ему в задницу! Он испугался, что я спущу курок, и завопил от облегчения, когда я выдернул. Револьвер оказался очень грязным, так что кто-то должен был его вычистить.

Меня затошнило.

— Вы же не…

— Именно так я и поступил, держа палец на курке, — контролировал добросовестность. К «аромату» ему было не привыкать, ведь так?

— В отчете сказано, что в той истории были…

— Замешаны люди другие, — докончил он за меня. — Были. Как я уже говорил, посетители бара услышали его вопли. Бедная Китти Дженовезе могла обораться — никто не обращал на это внимания, но когда заскулил этот маленький педик, все сразу сбежались. Некоторые начали «возражать» против револьвера во рту. Двое оказались самыми наглыми, в них была — как вы это называете — ха… ху… что-то в этом духе.

— Хутспа?^[38]

— Во-во! Они даже попытались меня остановить. Кожаной дубинкой, которую я тогда носил — маленькая штучка, но смертоносная, — я сломал одному скулу, а другому три пальца на руке. В конце концов я бы выпутался. Я заявил, что был вынужден защищаться от граждан, которые мешали мне арестовать мужчину-проститутку. Граждане, по понятным причинам, были сбиты с толку, сказал я, потому что я был в штатском, а мужчина — одет как женщина. Если бы один из постоянных посетителей — тот, которому я сломал скулу, — не был сводным братом члена городского совета, все это дело сунули бы под сукно. Оказалось, этот самый братец тоже был любителем однополого секса. Вообще-то мне повезло — я мог потерять не только работу.

— Теперь я понимаю, почему вы не хотите, чтобы какой-нибудь репортер вроде Конрада Бимана добрался до отчета Отдела служебных расследований. Он учуял бы, что часть информации скрыли, и начал бы копать. Он бы вас похоронил.

— Это уж точно. Знаете, в чем был главный — как это по-вашему? — цимес этой истории?

«Да уж, цимеса было хоть отбавляй», — подумал я и сказал:

— Давайте расскажите мне.

— Никогда так хорошо не отводил душу!

— Вы больной подонок, Малоуни.

— То же заявил мой парень, когда я рассказал ему, конечно не вдаваясь в подробности. Я дал ему револьвер и сказал: «Прикинь размерчик!»

— Ваш сын пришел к вам в отчаянии, а вы предложили ему свое оружие, чтобы он… чтобы он — убил себя? — Меня переполняли ненависть и отвращение, я готов был взорваться. Как только Кэти могла быть дочерью этого извращенца?

— Знаете, он взял оружие, — продолжил Малоуни, и мне показалось, что в его голосе прозвучала гордость. — Но он был законченным педерастом, начал плакать как девчонка.

— Значит, все эти группы поиска, плакаты — не более чем изощренный обман?

— Нет. — Он покачал головой. — Я надеялся, что мы найдем тело, из-за его матери. Так сколько вы хотите?

— Вы что, псих? Я не сказал бы вам, где он, ни за какие…

— Бросьте! Я человек слова.

— Вы не человек, вы — раковая опухоль.

— Не будьте дураком, Прейгер. Валить стоит только тех, кто забрался выше остальных. Назовите цену.

— Хотите знать мою цену? Ладно. — Я придвинулся к нему вплотную. — Уходите! Уходите сегодня же вечером. Уходите с работы, бросьте партийную деятельность — красиво, с достоинством, пока не стало совсем мерзко. Вы достаточно сообразительны, чтобы знать: ваши враги не остановятся, даже допустив ошибку со мной. Вам повезло — они не знают, что Патрик — гей, просто ухватились за его исчезновение в надежде, что Биман сможет отыскать в вашем шкафу скелеты. В следующий раз они будут умнее, Патрик спрячется не так надежно, и вас разберут на составные части, а заодно и всех ваших близких.

— Слушайте, я знаю, вы — умный еврей. Но вам-то зачем защищать меня?

— Не вас, чертова задница, вашу семью! Я хочу, чтобы Кэти ничего не узнала о том, что здесь сегодня произошло, ни единого слова. По какой-то причине, которой я никогда не пойму, она любит вас, так пусть остается в неведении о том, что вы представляете собой на самом деле. Я хочу, чтобы она больше не расстраивалась. Что касается Патрика, он сам за себя постоит, когда вернется, расскажет, кому хочет, все, что хочет. Но ни слова в вашем исполнении.

— А вы не расскажете дочери о том, что вам известно?

— Я только что объяснил…

— Я принимаю ваши условия. — В его голосе было одно только презрение. — Вы дурак, что продаете себя так задешево и верите, будто в этой жизни возможно сохранить хоть что-то в тайне. Знаете, как говорят: что знают двое, знает свинья…

— Но вы-то человек слова! — Я отплатил ему его же монетой.

— Верят ли евреи в привидения, Прейгер?

— О чем это вы?

— Не важно. Я сдержу свое слово. А теперь убирайтесь!

Ему не пришлось повторять. Я бы несся во весь опор, если бы не нога.

Солнце ушло с плоской крыши гаража, словно боялось запятнать себя общением с хозяином кабинета.

В машине я сорвал повязку с пульсирующего от боли колена и сидел не двигаясь больше часа, бездумно глядя на грохочущий асфальтоукладчик. Запах горячего гудрона стал реальным.

Я могу быть доволен собой, думал я, мысленно подводя итоги. Я нашел Патрика — вопреки всем сомнениям и препятствиям. Встретил его сестру — женщину, которую я мог бы полюбить, а она могла бы любить меня. Я заново обрел честолюбие, уверенность в себе и фирменный удар правой. Я даже начал заводить друзей вне работы — впервые за десять лет. По всему выходило, что я победил. Но моя жизнь не подчинялась строгим правилам, а вкус победы никогда не был таким горьким. Я изменился.

Тронувшись наконец с места, я поймал отражение собственных глаз в зеркале заднего вида. Взгляд показался мне чужим, словно я увидел привидение. При въезде на магистраль я прибавил ходу и заставил себя не оглядываться.

Каким бы трудным ни был поединок с Фрэнсисом Малоуни, я знал, что наступающий день мог оказаться еще хуже. На Малоуни мне было плевать, он был просто мелким негодяем, оказавшимся еще гаже и подлее, стоило поскрести посильнее. Возможно, прикоснувшись к нему, я уже никогда не отмоюсь добела, но встреча с Рико тоже была по-своему непростой. Я любил Рико и доверял ему. Теперь мне предстояло мозгами перечеркнуть все, что накопили чувства.

Всю ночь я не клал трубку на рычаг, пытаясь выработать стратегию. Итак, мне никто не звонил, я не спал, но так и не осенило. По иронии судьбы, как это много раз бывало раньше, он сам меня выручил. В ту же секунду, когда я положил трубку на аппарат, раздался звонок.

— Эй, дружище, как дела? — спросил Рико со смешком.

— Устал. Спать не могу. Что происходит?

— Ты готов пообедать со мной?

— Конечно, почему нет?

— Боже, Мо, твой энтузиазм просто убивает!

— Прости, я совершенно разбит.

— Ладно, отправляйся обратно в постель, — посоветовал он. — Давай встретимся в ресторане «Вилла Конте» в час. Поставь свою кредитку дома. Все за мой счет.

Расположенный на Четвертой авеню недалеко от моста Верразано, ресторан «Вилла Конте» был нетипичным для Бруклина итальянским рестораном. В меню были блюда кухни из Северной Италии: никаких тефтелей, красного соуса, лазаньи. «Вилла Конте» был знаменит своей телятиной и винными соусами, высокими ценами и заносчивыми официантами.

При встрече Рико разулыбался и обнял меня. Он явно смотрел на мир через розовые очки. Даже когда официант презрительно усмехнулся, услышав его грубый сицилийский диалект, Рико сделал вид, что ничего не заметил.

— Я уже заказал для нас обоих, — сказал он, вцепившись в рукав официанта. — Для начала — зеленый салат с винной заправкой. Потом жареные грибы, «Портобелло» и тортеллини в сметанном соусе. Основное блюдо — двойная фаршированная телячья котлета со спаржей в белом вине с лимоном. У тебя нет возражений?

Когда я кивнул в знак одобрения, он отпустил рукав официанта. Тот посмотрел на свою руку, как будто жалел, что ее не ампутировали при рождении.

— Так много еды, — прокомментировал я. — Что мы празднуем?

В этот момент человек в прекрасно сшитом шелковом костюме — я предположил, что это владелец ресторана, — подошел к столику с выпивкой, поклонился и поставил перед нами стаканы, произнося односложно:

— Кампари.

— У кампари вкус как у микстуры от кашля, — сказал я. — Только от кашля не помогает.

— Это хорошо для пищеварения, — возразил Рико, — выпей. Это бесплатно, от заведения.

Мы в молчании съели салат, грибы и тортеллини. Как и было обещано, еда оказалась изумительной. Но я быстро насытился, и Рико сказал официанту, чтобы тот не ставил телятину, пока мы не попросим. Я снова спросил, что мы празднуем.

— Прошлым вечером я узнал, — начал он, выпятив грудь, — что получу золотой жетон.

Я поздравил его, поднял бокал для вина и подозвал официанта.

— Шампанского, — заказал я, — за мой счет.

Официанту это понравилось.

Думаю, еще больше ему понравилось, что я не спросил, сколько оно стоит. Рико покраснел от удовольствия, заявил, что это ни к чему, я не согласился, и он дал мне победить.

Когда разлили искрящееся вино, я предложил тост за моего старого друга, и мы чокнулись.

— Значит, ты распутал то большое дело, над которым работал?

— Не совсем. — Рико поежился. — Мы к этому близки… в любой момент можем…

Я сказал, что не понимаю. Как он может стать детективом, не доведя до конца крупное дело? Даже в лучшие времена трудно было получить золотой жетон, а теперь, на пороге налоговой катастрофы, и вовсе невозможно. Рико снова поежился и дал официанту знак готовить телятину. Он явно решил больше не говорить на тему о своем превращении в детектива.

— Это не может иметь отношения к неожиданной отставке Фрэнсиса Малоуни? — невинно спросил я между двумя глотками шампанского.

Рико не подавился, не плюнул в меня шампанским, не стал разыгрывать удивление. Он не вскочил с места, не сорвал салфетку и не разразился возмущенной речью. Его разоблачили, и он это понял.

— Я сказал им, что ты слишком сообразительный в свою пользу, — сказал он. — Я предупреждал их, что рано или поздно ты все поймешь. Так рано или поздно?

— Рано, но не благодаря тебе. Я не связывал некоторые мелкие детали с тобой до самого последнего момента. Просто Салли был ловким, как слепой слон. Ему следовало дать мне самому наткнуться на некоторые вещи, а не преподносить их на блюдечке. Мне повезло: у меня возникли сомнения.

— Я предупреждал их, предупреждал, — повторил он. — Но они боялись, что парень найдется прежде, чем они предадут гласности все, что скрывает Малоуни. Если бы парень появился слишком скоро, «Готем мэгэзин» могла бы все испортить.

— Они… Кто эти они? — поинтересовался я.

Крутя в руке вилку, он сказал:

— Влиятельные люди.

— Достаточно влиятельные, чтобы купить тебя с потрохами за золотой жетон?

— Достаточно влиятельные, чтобы вернуть тебя на службу, если ты этого хочешь, и тебе тоже дать золотой жетон, — сообщил он, успокаивая меня, как мамаша, целующая ребенка в ушибленное место. — На них произвело впечатление, что тебе удалось заставить Малоуни уйти, не вытаскивая наружу… понимаешь, все это про геев. Кстати, как ты это сделал?

Мне хотелось сказать, что предложение вернуться на службу меня не соблазняет, что золотой жетон, предложенный как фига в кармане, мне не нужен, но мне стало ужасно интересно. Я никогда не сомневался, что за золотой жетон люди могут наплевать на самоуважение. Я приобрел вкус к работе детектива и почувствовал, как сильно мне не хватает моей работы, что делало их предложение еще более соблазнительным. Но я устал от грязных сделок. Это нужно остановить. Я не стал ничего объяснять Рико. Пока он думает, что я заглотнул наживку, не вытащит удочку из воды.

— Не твоя забота! — огрызнулся я. — Во-первых, почему они хотят отделаться от этого подонка? Ты же говорил, что он классный специалист по сбору средств в казну партии, разве нет? Так зачем вообще от него избавляться, да еще лезть в его прежнее дерьмо?

Рико явно занервничал, извинился и направился в туалет. Это было очень кстати. Я тоже нуждался в небольшой передышке, чтобы привести в порядок мысли. Вернулся Рико успокоившимся. Я напомнил ему, что он так и не ответил на некоторые мои вопросы, но они так и остались без ответов.

— По правде говоря, дружище, я не могу отвечать на вопросы о Фрэнсисе Малоуни, — с сожалением сказал он. — Это все политическое дерьмо, в котором я ни черта не смыслю.

Я ему не поверил, подумав, что он успел позвонить кому-нибудь из своих кукловодов. Но я не мог себе позволить ссориться с ним, если хотел получить ответы, а потому попробовал зайти с другой стороны. Итак, зададим вопросы, от которых он не сможет откреститься. Вопросы о нас с ним.

— Ну хорошо, Рико, я понимаю, это не твоя территория. А как насчет нас? Почему ты так со мной поступил? Ты не мог выбрать кого-нибудь другого?

— Я делал это для себя. Я же не думал, что ты так далеко зайдешь.

— Неужели?

— Конечно. — Оправдываясь, он повысил голос: — По крайней мере, ты получил тысячу и блат в Инспекции штата по спиртным напиткам. И за что? За несколько недель игры в детектива? Так что же здесь нечестного?

— Ты меня использовал. Вот в чем все дело.

— Пора повзрослеть, Мо. Люди всегда друг друга используют.

— Даже если так, — согласился я, — почему я? Мы вроде близкие друзья.

— Недостаточно близкие, чтобы я стал партнером твоим и твоего брата в винном магазине. Мои деньги недостаточно хороши для вас обоих.

— Я уже двадцать раз объяснял тебе, Рико, что ты тут ни при чем. Это связано с банкротством моего отца и планами Арона. Значит, ты использовал меня, чтобы наказать, да?

— Может быть, отчасти, — кивнул он. — Но были и другие причины. У меня не было времени искать кого-нибудь еще. Я знал, что ты сходишь с ума дома и должен чем-нибудь заняться. И понимал, что, если тебе станет интересно, ты согласишься. Ты всегда был любопытным.

— Ты не все мне говоришь.

Он ударил рукой по столу.

— Вот видишь, именно это я имею в виду. Ты всегда хочешь знать все, до последней чертовой детали! Тебя не удовлетворяют никакие ответы. Ну хорошо, я тебе скажу. Я решил, что ты достаточно сообразителен, чтобы идти туда, куда тебя ведут, и недостаточно хорош как детектив, чтобы все испортить.

— Неправильно решил.

— Нет, это все Салли, жирный боров. Я сказал ему, чтобы он не светился, иначе ты поймешь, что что-то там не так, но… Послушай, все сработало лучше, чем я мог надеяться. Дурачок исчез, и никто не опозорен.

— А что с поисками Патрика? — со злостью спросил я — Или вам плевать на него? Что он для вас, просто удобный предлог? Думаешь, было бы лучше, если бы его вынесло волной на манхэттенский берег?

— Вовсе нет. Ты же меня знаешь, зачем так говорить?

— Ничего я не знаю. А теперь и подавно. Неужели ты так жаждешь получить этот жетон?

— Можешь быть уверен! — зашипел он в ответ. — И мне необходимы деньги.

Я не верил своим ушам.

— Что случилось с твоим наследством? С теми деньгами, которые ты собирался вложить в наш магазин? Ты же говорил, что мог бы спокойно уйти в отставку, переехать во Флориду и…

— После развода мне остался дом, две пары нижнего белья и хлопушка для мух. Она получила даже мой абонемент на игры «Рейнджеров». Обчистила меня. Думаю, я это заслуживал. А Роза, она замечательная, но все время давит на меня. Никогда раньше не была замужем, поэтому многого не понимает. Все время повторяет, что могла бы выйти замуж за любого тупицу в форме, что коп ничего не стоит без значка. Я знаю, это ее старик так говорит. Каждую неделю хочет делать крупные покупки. Ну что, черт возьми, я могу поделать?

Прежде чем я успел ответить, подали телятину. Рико начал лениво ковырять вилкой в тарелке, и официант заволновался. Обычно клиенты отсылают обратно блюдо, если оно пережарено или недожарено, но никто пока не отказывался от еды из чисто эстетических соображений. Я порадовался чужому несчастью, но не дал ему броситься с воплями к шеф-повару и попросил завернуть мою порцию с собой. Я не очень хорошо себя чувствую. Сообщение о моем недомогании сильно подбодрило парня. Разобравшись с едой, я заметил, что глаза у Рико расширились и он уставился на кого-то за моей спиной, а потом попытался подняться из-за стола.

— Все в порядке, не вставай, — послышался сзади меня спокойный мужской голос. Сильная рука хлопнула меня по плечу. — А это, должно быть, Мо Прейгер.

Я обернулся и увидел красивого мужика лет пятидесяти, серебристо-седые волосы аккуратно зачесаны назад, живые голубые глаза, хорошо очерченный рот, белые зубы и острый подбородок. На нем был шерстяной темно-серый костюм, темно-бордовый шелковый галстук в крапинку, такой же платок в кармашке и светло-розовая рубашка. Рука, лежавшая на моем плече, когда-то была лапищей работяги, но теперь познакомилась с маникюром. Ногти были отполированы до блеска, как дорогой автомобиль. На безымянном пальце — два кольца: обручальное и ирландское, символ взаимной любви.

Элегантный ирландец отпустил мое плечо и сказал:

— Джо Донохью. Возможно, вы слышали мое имя.

Джо Донохью был легендарной личностью. Коп, удостоенный высших наград, дважды раненный при исполнении служебных обязанностей, он продвигался по служебной лестнице Полицейского управления Нью-Йорка быстрее, чем это удавалось всем остальным в прошлом и настоящем. Уйдя в отставку, он сколотил небольшое состояние в частном секторе, а недавно вновь возник в общественной жизни как главный советник мэра по делам полиции. Прошел слух, что он собирается принять участие в следующих выборах мэра. Совсем недавно его имя мне называл Рико. Поговаривали, что Джо Донохью был той самой «рукой» Фрэнсиса Малоуни в мэрии. Я пожал руку легенде.

— Prego, Alfonso, tre expressos. — Донохью обратился к официанту по имени и протянул ему новенькую двадцатку. — А потом оставьте нас, хорошо?

Альфонсо, поломавшись для вида, взял купюру. Маленький спектакль Донохью с чаевыми для официанта не ускользнул от моего взгляда. Обрати внимание, Прейгер, это серьезно. В конце концов, они всегда берут деньги.

— Итак, — сказал он, после того как официант принес кофе и бутылку анисовки, — кажется, мы вас недооценили. Со мной это редко случается.

— Сейчас мне полагается поцеловать кольцо? — поинтересовался я.

— Ловкий человек и на язык острый. Рико не сказал мне, что вы такой смелый.

— Он не знал. Смелость — она же вроде волшебного напитка из телевизионной рекламы «Просто добавь воды!».

Рико чувствовал себя слишком неуверенно, чтобы смеяться. Донохью коротко хохотнул и снова заговорил серьезно:

— Ну, вы уже продемонстрировали мне свою крутизну, можно теперь поговорить о деле? — Это был риторический вопрос. — Вы разозлились, что вас использовали. Но с этим легко смириться. Больше всего меня впечатлило то, что вы все поняли, но не стали ныть, а повернули ситуацию в свою пользу. От бедного старого Фрэнсиса отделались — но без крови. Я год пытался заставить его отойти от сбора средств. Как вы добились, чтобы этот упрямый…

— Сначала ответьте на один вопрос, хорошо?

Рико смотрел по сторонам и с видом мученика жевал свою верхнюю губу. Боже, Донохью совсем его приручил! Мне захотелось напомнить ему, что он не папа римский, а просто честолюбивый коп.

— Вы заработали это право, — сказал Донохью.

— Я считал, что вы с Малоуни близкие друзья, зачем понадобилось втаптывать его в грязь?

— Мы были близки, — тут же ответил Донохью. — Дружили с начальной школы. Надежный человек Фрэнсис Малоуни и чертова денежная машина. Думаю, каждый человек, получивший должность в округе Датчесс с тех пор, как там стал распоряжаться Малоуни, платил «церковную десятину» партии. Никели и даймы накапливались. И он удивительно проницателен, хоть и неотесан. Знает, как все сделать, на какие чувства давить. Неужели вы верите, что все эти благотворители, которые выбирали Патрика, действовали из сентиментального расположения?

— Но…

Донохью нахмурился:

— Малоуни стал обузой.

— Потому что ненавидит черных, евреев, пуэрториканцев, восточных и…

— Да, мистер Прейгер. Судя по всему, вы тоже вкусили его «обаяния». Он всегда был немножко подонком, но после трагической смерти Фрэнсиса-младшего стал совсем невозможным. До недавнего времени отсутствие манер у Фрэнсиса никого не волновало, главным были деньги, которые он помогал получать. Это источник жизненной силы политической партии. Но времена изменились, и кандидатам требуется поддержка всего населения. Вы не можете себе позволить изолировать целые группы только потому, что вам не нравится, как они одеваются или молятся.

Я поаплодировал.

— Прекрасная речь, на съезде она приведет всех в восторг.

— Спасибо, мне самому нравится. Во всяком случае, Фрэнсис на вещи смотрит иначе. Когда я попросил его уступить место, скажем так, ему не слишком понравилась эта идея. Он предполагал получить вознаграждение в виде должности члена городской комиссии — за годы верной службы.

— Воображаю, как он был хладнокровен! — Я вложил в эту фразу весь доступный мне сарказм.

— Не надо быть слишком грубым, — попросил Донохью. — Я не отдаривался золотыми часами и не указывал ему на дверь. Фрэнсису предлагали всевозможные варианты, чтобы он красиво ушел, но ничего не вышло. Он сам меня вынудил.

— Вам повезло, что Патрик исчез. Это дало вам прекрасный шанс испортить карьеру старому другу. Интересно, как же вы поступаете с врагами?

— Не будьте наивным, мистер Прейгер. Политика есть политика. Это как хоккей, только клюшки пострашнее, больше крови и нет судей. Всегда используешь удобный случай, если он подворачивается. Фрэнсису правила игры известны. Кому, как не ему, знать: всегда есть опасность, что прошлое тебя догонит.

Я хлопнул в ладоши, изображая восхищение.

— Теперь я понимаю: вы хотите избавиться от Малоуни, пока он не навредил вам — в политическом отношении. Он не желал уходить красиво, поэтому вам приходится уничтожить его карьеру, использовав былые промахи. Но как вы можете привести в действие механизм, не спалив и себя? Ответ прост: использовать мальчика на побегушках, кого-нибудь, кто не выведет на вас.

Обычно репортеры — лучший канал для утечки информации, они за хороший материал душу продадут. Журналюги берегут свои анонимные источники, так что через них можно что угодно впарить общественности. Но на этот раз вы не хотели рисковать: достаточно было одному честолюбивому репортеру нарушить слово, и на вашей политической карьере можно было бы ставить крест. Герой-коп, миллионер и известный политик — добыча покрупнее, чем какой-то продажный политический приживал, крышующий преступников в некоторых районах штата. Подумаешь, засунул гомосексуалисту в задницу револьвер лет двадцать назад! Тот факт, что вы знали и закрывали на это глаза, пока он исправно пополнял партийную кассу, — вот что нужно прессе. Малоуни был бы сноской, вы — основным текстом. Вот поэтому, когда Патрик исчез, вы ухватились за эту возможность, обратились к Рико, и он начал обрабатывать Малоуни, чтобы задействовать меня. Потом вы нашли кого-то еще, возможно еще одного мальчика на побегушках, которого никак нельзя связать с вами, и поручили ему шепнуть на ухо Конраду Биману, что в этом деле о пропавшем студенте есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Я проявил интерес к карьере Малоуни в Нью-Йоркском полицейском управлении, и его личное дело чудесным образом попало ко мне в руки. Биман нашел меня. Я передал дело Биману. Биман разузнает что-нибудь еще, и Малоуни — конченый человек. Партийные заправилы делают вид, что ничего не знают, и выражают осуждение. Пусть Малоуни кричит, что вы всегда все о нем знали, — он ничего не может доказать. Вы умываете руки.

— Если кратко — да, примерно так, — зевнув, сказал он.

— Слишком много хлопот, чтобы избавиться от одной потенциальной проблемы. Пристрелить парня или подсунуть ему наркотики было бы проще. Ваш абсурдный план мог провалиться в пятидесяти местах. Он и не сработал! Я вычислил, что меня обманули.

— Сегодня я понимаю, что вы правы. Посредственность обычно плохо работает «на крючке», но вам удалось устроить так, что никого публично не расстреляли. И вот что я еще хотел вам сказать: мне не нужны подробности. Иногда лучше не знать.

— Я в любом случае не собирался вас посвящать. Что произошло между мной и Малоуни, касается только меня. Вы говорили, что хотели со мной поговорить…

— Да. — Он откашлялся и жестом отослал Рико.

Я схватил того за руку.

— Он остается. Хочу, чтобы он услышал.

— Прекрасно. Рико ведь мне объяснил, чего вы от меня хотите: снова служить в полиции и получить золотой жетон. Так вот, я могу для вас это сделать.

— Простите, мистер Донохью. Я продаю оптом, но покупаю в розницу. Я не хотел бы продаваться дешево, как мой дружок Рико.

Донохью ослепил меня блеском фарфоровых зубов.

— Я был бы разочарован, если бы вы оказались слишком покладистым. Со сговорчивыми одни неприятности. Мне нужен человек вроде вас, который может сосредоточиться и умеет держать язык за зубами. — Посмотрев на Рико, он продолжил: — Я уже держу Мо и Ларри в руках. Думаю, моему имиджу был полезен отказ от услуг Кучерявого, не так ли?

— Что, если моя цена — это маленькая месть? — спросил я. — Вдруг я захочу, чтобы вы не только лишили его золотого значка, но и уволили из полиции без пенсии? Вы могли бы это осуществить?

Гнев, паника и униженность читались на лице Рико.

— Конечно мог бы. — Донохью казался оскорбленным. — Но стану ли?

— Смелее, мистер Донохью! Вы готовы облить грязью вашего друга детства и политического союзника, в то время как его сын, возможно, лежит мертвым где-нибудь в канаве. Конечно же, вы бы на это пошли, если бы решили, что я представляю для вас ценность!

Джо Донохью помолчал, переваривая наш разговор. Рико сидел с побитым видом.

— Знаете, мистер Прейгер, Рико предупреждал меня о вас. Теперь я понимаю почему. Вы не собираетесь работать со мной, не так ли? Последняя часть нашего разговора имела просто…

— …назидательное значение, — докончил я за него. — Да, думаю, для Рико он оказался интересным. Когда дешево продаешь себя, есть опасность получить еще меньше, чем просишь.

Не в привычках Донохью было попусту тратить время. Он протянул мне руку, и я пожал ее — чисто механически.

— Это было поучительно, — сказал он. — Надеюсь, я могу рассчитывать на ваш голос.

Я был уклончив.

— А что может помешать мне обратиться к прессе?

— Кроме отсутствия доказательств? — Он подмигнул. — В любом случае меня сегодня здесь не было. Спросите Рико или Альфонсо. Возможно, самая весомая причина в том, что вам придется запятнать Малоуни — пусть и косвенно, — чтобы навредить мне. Не это ли раздражает вас больше всего? Счастливо, мистер Прейгер.

Рико был потрясен до глубины души. Потный и бледный, он пытался что-то сказать, но смог выдавить из себя лишь какое-то бессвязное бормотание. Так-то лучше. Мне тоже не хотелось говорить. Уйдя, я намеренно оставил свой пакет с моей едой.

Объедки — они объедки и есть, как бы вы их ни украшали. Подозреваю, Рико это ясно понял.

Мне и правда хотелось сдержать слово и пообедать с Кэти, но за последние пять дней я очень устал, так что, придя домой, решил отдохнуть в надежде хоть немного «подзарядить батареи». Но ничего не получалось. Еще несколько дней — и я смогу по-настоящему отдохнуть. Я позвонил Кэти в контору и предупредил, что не приду. Она была разочарована, но не обиделась, сказала, что будет работать, ведь в последнее время ей было трудно сосредоточиться.

— Никак не могла заставить себя работать, — сказала она.

— Почему? — спросил я

— Я кое-кого встретила. И не могу выбросить его из головы.

— Симпатичный?

— Ничего, если нравится такой тип.

— Какой именно?

— Ну, не знаю, — промурлыкала она. — Зеркало от тебя далеко?

— Ах, это тот самый красавец? Кажется, придется последить за тобой.

— Мне бы это понравилось.

Мы еще немного полюбезничали, и она спросила, продвигается ли дело, которым я занят. Я ответил, что да. Я солгал Кэти, сказав, что ее отец не замешан в сожжении моей машины и нападении на Грини-стрит. Когда Патрик появится, будет и так жарко. Зачем все усложнять?

— Это был муж Терезы Хики, не беспокойся, — заверил я ее. — Я сам с ним разобрался.

Кэти больше ничего не спрашивала: раз я сказал, что разобрался, так тому и быть. Это мое дело.

— Кстати, о моем отце, — продолжила она, — он собирает вещи. Ушел с должности и оставил пост в партии. Ты знаешь о его работе по сбору средств для казны? Он сказал, что устал тянуть лямку. Вчера просто встал и ушел. Это первый импульсивный поступок в его жизни. Мама по-настоящему рада.

— Я тоже. Я позвоню тебе зав…

— Ой, — перебила она меня, — пока не забыла: несколько часов назад звонила Мисти и сказала, что звонил Джек из бара «У Пути», спрашивал тебя, но никакого сообщения не оставил. Что ему нужно, как ты думаешь?

— Не знаю. — Я задержал дыхание. — Может, он забыл отдать нам какой-нибудь подарок?

Он взял трубку после первого звонка.

— Патрик! Патрик!

— Джек, это я, Мо.

— Приезжайте поскорее, пожалуйста! Что-то случилось. Я это чувствую.

Он повесил трубку, и я понял, что перезванивать смысла не имеет.

Квартира пропахла табачным дымом и бурбоном. На Джеке лица не было, и выглядел он как черт: волосы растрепаны, небрит, глаза красные, руки ужасно дрожат. Он предложил мне сесть и налить себе. Я согласился: если выпью немного, ему меньше достанется. «Меньше бурбона» — неплохая идея.

— Он не вернулся домой прошлой ночью, — лепетал Джек, мечась из угла в угол.

— Черт! — Я ударил кулаком по столу. — Он сбежал? Я так и знал, я не должен был…

— Он не сбежал! — Тон Джека был железным. — Он хорошо себя чувствовал, захотел пройтись. Все, что он собирался сделать, — прогуляться до пирса, подышать немного воздухом.

— Джек, вы обещали.

— Он не сбежал! Мы оба подготовились к субботнему утру. Все было прекрасно.

— Боже милостивый! Вы просто разрешили ему выйти?

— Я спустился с ним по лестнице и поцеловал его. Он сказал, что скоро вернется. Мо, у него было всего пять долларов в кошельке. Он не сбежал. Он наконец-то был готов.

— Да, точно так же он поступил со своим отцом, — проворчал я. — Это был такой удачный опыт, что ему не терпелось поделиться с другими, не так ли?

Так мы и ходили по кругу около часа, а потом я ушел. Если Джек прав, Патрик не сбежал.

Рывок из пиццерии назад в хоспис оказался бесполезным. Тайрон Брайсон снова был без сознания. Опасаясь худшего, сестра Маргарет позволила мне взглянуть на человека, который ждал встречи двадцать лет. Она решила, что, хотя Брайсон меня не увидит, не будет вреда, если я его увижу. Кто я такой, чтобы спорить?

Странно, но, когда я посмотрел на незнакомца, вместо него увидел своего отца, тихо лежавшего в постели и ждавшего, чтобы пришла смерть и уняла боль. Когда наваждение прошло, я увидел недвижимое, истерзанное раком тело маленького темнокожего человечка. Я попытался вообразить его молодым и здоровым, но не смог. Я чувствовал себя опустошенным, был в замешательстве, а всей информации — ноль.

— Вы останетесь со мной, сестра?

Маргарет посмотрела на часы:

— Моя смена закончилась. Я хотела бы остаться.

— Я написал это двадцать лет назад, — сказал я, разворачивая клочок линованной бумаги величиной с визитную карточку, который я оторвал от листка Джека. — Смотрите, это мой старый телефон в Бруклине, тогда еще на сменили междугородные телефонные коды. — Я развернул пожелтевшую газетную вырезку со статьей Конрада Бимана из «Готем мэгэзин». — Симпатичный портрет, не правда ли? Неужели я когда-то так выглядел?

— Вы не так уж и изменились. — Сестра была доброй женщиной.

— У меня брали интервью в воскресенье вечером. Я лгал, сестра Маргарет.

— Да?

Мы сидели несколько часов, и я объяснял. Казалось, ее по-настоящему интересовали самые незначительные детали. Мне это помогло признаться себе в некоторых вещах, которые я скрывал даже от себя. Разные люди кое-что знают о моих отношениях с Патриком Майклом Малоуни, но у меня были веские причины оберегать их от всей правды. Как странно, насколько пустячными стали вдруг все эти причины.

— Итак, — переспросила сестра Маргарет, — он не вернулся в субботу утром?

— Да. Никто никогда больше его не видел и ничего о нем не слышал. Уходя из квартиры Джека в тот вечер, я действительно верил, что он снова испугался и сбежал. Но со временем… я уже не был так уверен.

Сестра поцеловала меня в щеку:

— Пожалуйста, не уходите от мистера Брайсона.

Зазвонил мой сотовый, и монахиня, извинившись, ушла, пообещав вернуться: ей надо было взглянуть на пациента.

— Я слушаю.

— Папа?

— Сара? Эй, с днем рождения, детка! Извини, я знаю, ты не любишь, когда я так тебя называю.

— Нормально, папа. Ты в порядке, у тебя усталый голос? Ты что, звонишь издалека?

— Я в Нью-Хейвене. Вернее, в Хемдене. Не спрашивай, это длинная история. Где ты была? Я пытался тебя застать весь день.

— У меня было много дел. Послушай, мама говорит, она не против, если ты не против.

— Ты о чем?

— Я хочу поехать в университет.

— Ты с ума сошла? Конечно я не возражаю.

— Но это уже через две недели.

— Мы все обсудим, солнышко. Не беспокойся. Я завтра же позвоню маме.

— Я люблю тебя, папа. Ты просто бомба!

— Что?

— Бомба. Самый хороший.

— А ты — лучшее, что произошло со мной и с твоей мамой. Я говорил когда-нибудь, что притворялся на каждом твоем дне рождения? Поздравлял тебя, а праздновал за себя.

— Ты загадка, папа. Тетя Мириам была права насчет тебя. Ты такой сентиментальный.

— Значит ли это, что ты и…

— Нет, папа, мы не порвали. Именно он думает, что я должна ехать в университет.

— Тогда поцелуй его за меня. Еще раз с днем рождения! Я люблю тебя, малыш.

Я закрыл телефон, спрятал в карман и внезапно понял, что глаза у меня на мокром месте.

— Вы хорошо себя чувствуете, мистер Прейгер? — Голос сестры Маргарет раздался у меня за спиной.

— Мне звонила дочь. Сегодня ей исполнилось восемнадцать лет. Я вам не говорил? Она хочет уехать в университет, — сказал я, вытирая глаза рукавом.

— Это замечательно. Думаю, вам лучше пойти со мной. Кое-кто хочет с вами говорить.

Брайсон смотрел мне в глаза, как двадцать лет назад Джо Донохью смотрел в глаза Рико Триполи. Я никогда не смогу отделаться от того, как он смотрел на меня. Я думал, что он видел спасение в моем лице. Я пожал ему руку, и, несмотря на слабость, он ответил на рукопожатие.

— Когда я был мальчишкой, то торговал наркотиками для Слона Эди Баркера, — прошептал Брайсон. — Эдди использовал детей, ведь нас никто не потащил бы в суд. Он перевез нас в Виллидж из восточного Нью-Йорка. Это в Бруклине, знаете.

— Я родился в Бруклине.

Брайсон слабо улыбнулся.

— Ну вот, однажды вечером Ди, парень из нашей команды, работал в школьном дворе в Вест-сайде, на Одиннадцатой улице. Он сказал, что какой-то педик — извините меня, сестра, — трогал его в запрещенном месте… ну, вы понимаете, Слон ужас как разозлился. Он запихнул нас обратно в свою машину, и мы поехали искать этого педика — человека, который сделал то, что, как сказал Ди, он сделал. «Педик должен уважать личную собственность, — твердил Слон. — Я должен его проучить».

Мы ехали, и Ди не видел никого, кто бы выглядел как тот человек. Но Слон должен был кого-нибудь проучить, правда? И мы ехали вдоль этой улицы, и Слон увидел, как двое мужчин поцеловались у входа в дом. Один вернулся обратно, а другой спустился по лестнице. Мы ехали за ним недолго, пока он не свернул за угол, и Слон, скажем так, предложил ему «покататься». Знаете, как в «Крестном отце», — предложение, от которого нельзя отказаться. Вы меня слушаете?

— Куда вы его увезли? — спросила сестра Маргарет.

— Обратно в Бруклин, в одно место на Ливония-авеню, где никто не мог нам помешать.

— Вы убили его, — догадался я.

Глаза Тайрона расширились, он начал хватать ртом воздух:

— Не я! Я никогда никого не убивал! Это сделал Слон. Сначала он изрезал его на куски, понимаете? — Брайсон увидел по моим глазам, что я все прекрасно понимаю. — Слон заставил нас завернуть его в занавеску для душа, и мы отнесли тело на пустырь возле кладбища Сайпресс-Хиллз. — Улыбка осветила его лицо. — На этом кладбище похоронены разные знаменитые люди. Как звали того парня, который отовсюду сбегал?

— Да, — подтвердил я, — там похоронен Гарри Гудини.

— Точно, он… — Улыбка погасла. — Сначала Слон собирался просто бросить его там, понимаете. Но потом он испугался, что кто-нибудь мог нас видеть, поэтому мы похоронили его. Слон просто убил того человека, а не проучил, потому что был сумасшедшим, вот и все.

— Вы взяли его кошелек?

— Там было всего несколько долларов и тот клочок бумаги с вашим именем. Я сунул их в карман, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь еще увидел. Позже тем же вечером, когда Слон высадил нас, Ди сказал мне, что никто его не трогал. Он просто был зол на Слона, потому что тот заставлял его работать в школьном дворе. Он выбросил свою выручку и марихуану в канализацию. Тот человек погиб ни за что. Вот так я оставил при себе вырезку из газеты с вашим именем — для напоминания. Я тогда не знал, кто вы такой. Потом, когда оказался на улице, стал продавать старые книги и журналы по пять центов или даже дешевле. Иногда я читал мои журналы. Знаете, я умею читать, — он разволновался, — я хороший читатель.

Сестра Маргарет обогнула меня и стала гладить Тайрона Брайсона по лицу, но не смогла его утешить.

— Я никогда никого не убивал. Я хочу, чтобы вы это знали. Я никогда никого не убивал. Вам надо сказать семье этого человека, что я ничего не мог для него сделать. Я ведь был мальчишкой.

— Я из семьи этого человека, Тайрон. Я женат на его сестре, — сказал я, нащупывая бумажник. — Посмотрите, вот его сестра Кэти. А это наша дочь, Сара. Она немного похожа на Патрика.

Брайсон успокоился.

— Красивая девочка.

— Спасибо, Тайрон. Сегодня ее день рождения. И спасибо вам, что рассказали мне о Патрике. Теперь у многих людей — в том числе у меня — станет спокойнее на душе.

Казалось, все его тело расслабилось, он отвел взгляд и отпустил наконец мою руку. Я спросил, не запомнил ли он, где Слон похоронил Патрика. Он сказал, что помнит, и описал это место. Чувствуя, что мы закончили, сестра Маргарет слегка толкнула меня в плечо. Через несколько минут она вышла ко мне в холл. Я спросил, не умер ли Тайрон.

— Нет, мистер Прейгер, не драматизируйте. Надеюсь, сняв груз с души, он подпитался энергией, но не думаю, что он дотянет до завтрашнего утра. Рак не столь великодушен, как Господь.

— Я бы хотел оплатить похороны, если согласится епархия, сестра.

— Думаю, мы сможем это уладить. Вы очень добры.

— На самом деле не очень, — признался я. — Понимаете, тот груз, который Тайрон носил в душе все это время, он давил и на меня. Тайрон Брайсон спас не только себя, но и меня. Это самое меньшее, что я могу для него сделать.

— И все-таки это очень милосердный поступок, — сказала Маргарет, беря мою руку.

— Я лучше пойду, сестра Маргарет, у меня появилось много дел. Вы позвоните мне насчет похорон?

— Конечно.

— Спасибо, сестра. — Я поцеловал ей руку. — Спасибо, что вызвали меня сюда.

— Думаю, вы преувеличиваете мою роль. Вам было предназначено оказаться здесь.

Я направился к дверям, но, повернув назад, окликнул сестру Маргарет:

— Если Патрик там, где указал мистер Брайсон, вы согласитесь прийти на похороны? Я хочу, чтобы семья познакомилась с вами.

— Только попробуйте не позвать меня!

Взглянув на звезды в свободном и здоровом мире, я вспомнил, что наш школьный учитель физики любил говорить: «Путешествие во времени возможно, что бы об этом ни говорили. Когда вы смотрите на звезды, вы видите прошлое». Когда я подошел к двери машины, мне показалось, будто я что-то забыл. Моя трость, подумал я. Но нет, я не пользовался ею почти двадцать лет. И тут я сообразил, что это было путешествие во времени.

Как бы я мог рассказать обо всем этом Кэти? «Твой брат тогда не пропал, пропал он сейчас. Да, кстати, он был геем, а его отец, которого ты любишь, — изувер и человеконенавистник, он предлагал Патрику свести счеты с жизнью».

Иногда я чувствовал то же, что должен был чувствовать Рико в тот день в ресторане «Вилла Конте»: попытка оправдаться, обрывки фраз, мольбы о прощении застревали у меня в горле. Вина за соучастие давила на меня. Несколько месяцев спустя после тех событий доктор велел мне выбросить трость, и тогда же я убедил себя, что навсегда изгнал призрак Патрика.

Я обманывался насчет многих вещей, и только любовь к Кэти была несомненна. В тот вечер, когда мы ходили на «Кордебалет», я сделал ей предложение. За несколько недель до этого Мириам и Синди, растолстевшая из-за беременности, помогли мне выбрать кольцо. Я заранее договорился с барменом «Радужного зала». Когда я подал ему знак, он вскрикнул от боли.

— Что с вами? — поинтересовался я, прикидываясь невинной овцой.

— Ничего, все в порядке. — Бармен действовал в соответствии со сценарием. — Кажется, я порезался, что-то было во льду. Боже, — воскликнул он, — взгляните-ка на это!

— Дайте посмотреть, — попросила Кэти, попавшись на удочку.

Бармен протянул ей кольцо.

— Это тебе, — сказал я. — Если захочешь.

Без всякого давления с моей стороны Кэти решила перейти в иудаизм. Я сказал, что она сошла с ума и что это садомазохизм — ее же многие возненавидят. Она ответила, что Бог пренебрег ею, когда она была католичкой. Бог тут, конечно, ни при чем, но Кэти настаивала. Я был счастлив — из-за родителей.

— Знаешь, — предостерег я, — за это не раздают пироги и плюшки. В прежние времена кое-где тебя «удостоили» бы желтой шестиконечной звезды и номера на руке.

Тем не менее она это сделала, вот только не хватило времени завершить процедуру до свадьбы.

Мы поженились в часовне ООН в конце июля 78 года. Служил священник, не принадлежавший ни к одной из официальных конгрегации — только ООН могла устроить бракосочетание еврея и католички, новообращенной в иудаизм. Как любил говорить мой дед, пусть это будет их самая большая головная боль. Арон выступал в роли моего шафера, а старая подруга Кэти, Сью, была подружкой невесты. Исполнилось заветное желание моего зятя Ронни — он шел в паре с Мисти. Мириам и Коста стали «инь» и дополнили их «ян».

Беременность Синди проходила не безоблачно, и она сидела в первом ряду вместе с детьми — в качестве моральной поддержки. Мы устроили прием в итальянском ресторане в Бруклине. Было много красного соуса, лазаньи и дешевого красного вина.

Гостей было по счету. Пришли Ники и Пит Парсон, несколько моих приятелей — бывших сослуживцев и парочка родственников. Родители Кэти тоже пришли, хотя ее мать не слишком радовалась смене вероисповедания дочери. Наверное, трагедия заставила ее обеими руками держаться за то, что осталось. Она была добра со мной и моей семьей до самой своей смерти. Фрэнсис Малоуни оставался безупречно вежливым со мной при дочери, но от его улыбки я чувствовал себя неуютно. Даже в те времена, когда обстоятельства сталкивали нас нос к носу, он никогда не проявлял своей обычной грубости, ни разу он не спросил меня, почему не вернулся Патрик, но временами интересовался, верю ли я в привидения. Понадобилось много лет, чтобы я понял, почему Малоуни так улыбался и с какого такого перепугу вдруг заинтересовался потусторонним миром.

В ресторане только Мириам спросила, где Рико. «Не здесь», — ответил я. Многих не было, и ни я, ни Кэти не были склонны вдаваться в детали, хотя отсутствие некоторых людей и не требовалось объяснять. Я пригласил доктора Фрайар, но она вежливо отказалась. «Это выглядело бы подслушиванием», — сказала она. Больше я о ней никогда не слышал. Джек пришел на вечеринку и ушел, выпив несколько порций спиртного. Я бы продолжал с ним общаться, но все разговоры неизбежно сводились к рассуждениям о том, сбежал Патрик, или нет. И с ним эта встреча оказалась последней. Пит Парсон сказал мне, что в конце августа Джек переехал в Огайо, согласившись вести в школе для неблагополучных подростков театральный кружок.

В октябре 1986 года я получил по почте пакет от некоей миссис Мэри Уайт из Дайтона, Огайо. Мэри Уайт была сестрой Джека. Она с грустью сообщила мне, что Джек умер в начале сентября от СПИДа. Это ее так потрясло, что вот только теперь она смогла себя заставить разобрать и раздать его вещи в соответствии с распоряжениями. Она писала:

В пакете лежал рисунок Патрика — китайский иероглиф, обвитый стеблем красной розы. Меня тронуло, что Джек захотел мне его передать, но вынужден был хранить его тайно несколько лет, поскольку не мог открыться Кэти.

В марте, после того как кончились все мои отпуска, бюллетени по болезни и инвалидности, я взял заем под пенсию. Эта сумма помогла нам с Ароном купить винный магазин на Колумбия-авеню. Излишне говорить, что нам недолго пришлось ждать лицензию. В честь нашего отца мы назвали корпорацию «Ирвин Прейгер и сыновья, инкорпорейтед». Думаю, Арон в тот день наконец похоронил отца. С тех пор мы открыли еще пять магазинов на территории Нью-Йорка, а еще у нас процветающая торговля по Интернету. И все-таки лучше бы я оставался копом.

Чтобы окончательно не сдвинуться, я обратился за лицензией детектива и в 1979 году получил ее от штата Нью-Йорк. Изредка я расследую дела, чаще всего — о пропаже людей.

Девятого октября 1978 года, в 22 часа 50 минут, родилась дочь Синди и Арона. С благословения Кэти они назвали ее Лорел Патриция Прейгер. Нас попросили быть ее крестными. Мы согласились, ни минуты не колеблясь.

Шестого августа 1980 года родилась наша дочь, Сара Ф.-М. Прейгер. Ей очень не нравились инициалы Ф.-М., но бабушка Анджела показала ей блестящие медали и красивые ленточки Фрэнсиса-младшего. Мать Кэти подарила Саре крылышки Фрэнсиса-младшего. С того дня она держит их в своей комнате на видном месте и сначала даже говорила, что собирается стать летчиком, как ее дядя Фрэнсис, пребывающий на небесах.

К несчастью, Сара ненавидит летать. Она любит рисовать. Ее кузина Лорел поступила в Академию воздушных сил в Колорадо, чем повергла родителей в смятение. Воистину, имя — это странный дар, получаемый нами при рождении… но что означают наши имена?

Мириам и Ронни живут теперь в Альбукерке, Нью-Мексико. Он преподает в медицинской школе и руководит травматологическим центром. Навыки и опыт, приобретенные в интернатуре в Кингс-Каунти, в отделении «скорой помощи», оказались для него бесценными. Ронни уверен, что люди, попадающие в «скорую помощь», — самые нуждающиеся, самые бедные и самые заброшенные из всех. Он всегда мечтал, чтобы диплом врача дал ему не только материальное («мерседес» и большой дом в Сэндс-Пойнт), но и духовное благополучие. Он хорошо спит по ночам.

Мириам получила диплом и работает с детьми, отстающими в развитии. У них с Ронни есть дочь Хоуп. В этом году они отпраздновали ее бар-мицву. Все говорят, что Хоуп немножко похожа на меня. Думаю, это так, но в ответ всегда только пожимаю плечами. Они также усыновили мальчика Джимми, индейца из племени апачей, а сейчас подумывают удочерить девочку-китаянку.

— Это вы виноваты, — говорит Мириам нам с Кэти. — Если бы вы не устроили свадьбу в ООН, мы были бы самой обычной семьей.

Мы гордимся «обвинением».

Рико получил свой золотой жетон, доведя до конца то большое дело, над которым работал. Парни, руководившие бандой похитителей автомобилей, оказались участниками ассоциации «Убийство, инкорпорейтед» — их нанимали в качестве исполнителей по заказам нью-йоркских гангстеров. Работали они недолго: возникло слишком много противоречий, новая команда приобрела вкус к убийствам, которых иногда никто и не заказывал. Они начали убивать ради сохранения спортивной формы. Больше всего им нравилось пускать свои жертвы на фарш на мясокомбинатах. Об этом деле было написано несколько книг. «Мясорубка» Вэна Мейсона и «Убить и провернуть» Стива Хорнера — лучшие из них. В обеих есть портреты Рико.

Однако потом Рико занесло: он начал сильно пить и был пойман Отделом служебных расследований на том, что «крышевал» колумбийскую кокаиновую мафию. Если бы Джо Донохью не погиб во время катастрофы небольшого самолета в северной части штата Нью-Йорк в ходе кампании по сбору средств, он мог бы вмешаться и защитить его. Рико пришлось отбыть в тюрьме Батавия пять из пятнадцати лет, к которым его приговорили. Для бывшего полицейского это очень долгий срок, практически — одиночное заключение. Бывших копов изолируют, чтобы защитить их от остальных заключенных. Конечно, жена ушла от него. Лет пять назад он пришел ко мне, умоляя дать денег взаймы. Я одолжил ему две тысячи долларов, которые он просил, хоть и понимал, что не получу назад ни гроша. Я бы дал ему больше, но он так и не научился правильно оценивать ситуацию. В прошлом году он умер, ожидая очереди на трансплантацию печени.

Хочу вас предупредить, что если вы принимаете судьбу Рико и Джо Донохью за космическое правосудие, то ошибаетесь. Старый добрый Салли, главная из всех нас марионетка, вышел в отставку в должности старшего детектива. Теперь вам все ясно со справедливостью?

Конрад Биман пережил своего рода религиозное обращение. Из либерального смутьяна он стал лидером черных консерваторов, любимцем религиозных правых движений. Он поддерживает почти все крайние группы, которые высмеивал бы в прежней жизни, выступает в роли ведущего еженедельного ток-шоу на радио. Ходят слухи, что он подумывает о государственной службе или о политике. Одно не изменилось — он остается неизменным участником воскресных утренних шоу.

Бар «У Пути» был продан и закрылся в 1991-м. Место, которое он когда-то занимал, превратили в арт-галерею, квартиры над ней продаются за полтора миллиона долларов. Это к лучшему. Я не мог заставить себя ходить туда. Впоследствии мы с Кэти перестали выходить вместе. Пит Парсон переехал во Флориду и стал работать в Полицейском управлении города Корал-Гейблс. Некоторое время он пытался убедить нас с Ароном открыть там магазин. Теперь он каждый год присылает мне открытку, уходя в отпуск.

Когда на смену панкам пришла новая волна, а нависшая угроза ядерного уничтожения выдохлась, «Грязный бар» последовал примеру «Студии-54». Я потерял след Ники несколько лет назад. Но однажды в передаче на кабельном канале Ви-эйч-1 о раннем периоде истории панков я увидел, как у него брали интервью. Он был по-прежнему тощ, но щеголял роскошным загаром, волосы поседели и были коротко пострижены. Он владел несколькими площадками для гольфа в Южной Каролине. Интересно, есть ли там в клубных раздевалках туалеты?

Мисти и Коста не поженились. Поучаствовав в рекламе каши, Мисти переехала в Лос-Анджелес, снялась еще в нескольких роликах и даже сыграла главную роль в пилотной серии комедии положений, которая не имела успеха, и снялась в двух или трех дрянных фильмах. Я дважды видел ее в программе «Мистери Сайнс Театр-300». Она вышла замуж за продюсера, развелась и переехала в долину Напа,^[39] где владеет магазином деликатесов. Коста оставил клавиатуру своего саундборда, чтобы заняться менеджментом групп в стиле новой волны. Одна из его групп под названием «Голова Христа» даже заключила контракт со звукозаписывающей студией. Когда они не смогли придумать названия для своего первого альбома, Коста окрестил его «Странствующий торговец тунцом». Кажется, им удалось продать не больше семнадцати экземпляров, два из которых купил я. Коста женился на бас-гитаристке, разочаровался в музыкальном бизнесе и присоединился к нам с Ароном. Из него получился умелый отборщик вин. Он ничего об этом не говорит, но я уверен, что ему нравятся поездки в долину Напа.

Я ничего не знаю, да и не интересуюсь тем, что произошло с Филипом Роско и Питом Клэком. Ничего не знаю про Нэнси Ластиг, Марию, Дуби, Медведя, Терезу-уже-не-Хики, Энцо Сику или маму Бобби Клингмана, но с течением лет иногда почему-то вспоминаю их. Я уверен в одном — Дуби стал дизайнером суперкомпьютеров. Бар «Свинья Генри» по-прежнему находится в Датчесе, значит, и Тина Мартелл там.

Тайрон Брайсон скончался 7 августа перед рассветом. Он был похоронен на кладбище в Коннектикуте — этот подарок сделала ему Католическая церковь. Мне не удалось компенсировать епархии затраты на похороны и службу. Сестра Маргарет узнала, сколько денег ушло, и я передал в дар хоспису такую же сумму. Мне позволили оплатить могильную плиту:

Фрэнсис Малоуни-старший умер во сне 12 сентября 1997 года. Кэти и Сара очень переживали, а я хоть и не плясал от радости, но был рад, что фарсу конец. Многолетняя лояльность сделала свое дело. Но передышка длилась недолго.

Среди прочего Кэти унаследовала содержимое банковской ячейки: ценные бумаги, драгоценности и конверт, адресованный нам обоим. В конверте была записка и квитанция на вещь, хранившуюся в холодильнике. В записке Малоуни просил сразу же забрать ее. «Наверное, мамино свадебное платье», — высказала предположение Кэти. Мне показалось, что она угадала. Увы…

Синяя парка Патрика, выглядевшая точно так же, как в тот день, когда я бросил ее в лицо Малоуни, — вот что было в ячейке. Вначале Кэти не поняла. Во взгляде читалось удивление: «Что это такое? Здесь какая-то Ошибка. Ты уверен, что это та ячейка?» Потом она догадалась: «О господи!»

Кэти гладила куртку ладонями, ласкала ее, словно это был сам Патрик, а не его одежда. Я ничего не говорил. У меня большой опыт по части умолчания, хотя на сей раз оно меня не спасет. В левом кармане куртки была записка, написанная рукой Фрэнсиса Малоуни.

Подобно Тайрону Брайсону, дотянувшемуся до меня сквозь годы, Фрэнсис Малоуни добрался до меня из могилы. Внезапно меня осенило — я понял наконец смысл той его улыбки и вопроса о привидениях. Он таки отомстил, осуществив то, что задумал утром 17 февраля 1978 года. В тот день мы сцепились из-за Патрика, и тогда же он впервые спросил меня о привидениях. Да, я недооценил жестокость моего тестя и его умение причинять людям боль.

Когда Кэти задала мне вопросы, что я мог ей ответить? Ну да, я мог бы длить обман и все отрицать, но такая линия поведения оказалась порочной. В записке Малоуни называл меня «приятелем» Кэти, то есть он спрятал куртку еще до нашей свадьбы. Проверить дату было очень просто. Как мне было убедить Кэти, что ее отец так сильно меня ненавидел, что двадцать лет назад запланировал мое уничтожение? Сделать это я мог, только бросив тень на человека, утрату которого она все еще тяжело переживала и который все эти двадцать лет вел себя по отношению ко мне безупречно. Я ни при каких условиях не стал бы этого делать: я устал, надоело притворяться и лгать Кэти.

Сказать ей правду было бы во сто крат хуже, ибо правда выглядела намного отвратительнее и сложнее лжи. Мне все равно пришлось бы очернить человека, о котором она скорбела, вот только не удалось бы ограничиться туманными намеками на антисемитизм ее отца. Пришлось бы рассказать о жестоком нападении Малоуни на трансвестита, сообщить о гомосексуализме Патрика и о том, как отец предложил Патрику свое оружие. Открылся бы и тот факт, что именно Малоуни стоял за моими сломанными ребрами и сожженным автомобилем, — а я ведь тогда солгал. Хуже всего было то, что я действительно нашел Патрика и благородно отпустил его, а потом промолчал.

Главное же — я ничего не мог доказать! Отчет Отдела собственной безопасности, который я списал со счетов несколько лет назад, был набором разрозненных фактов — полуправды-полулжи. Рико и Донохью были мертвы, и я почему-то сомневался, что отставной старший детектив Салли — Салливэн — кинется мне помогать. В любом случае я погиб. Таков был коварный замысел Фрэнсиса Малоуни.

Как я и думал, именно мое долгое молчание довело меня до края. Кэти приняла как данность то немногое, что я ей сказал. Она ведь не была слепой и поняла: ее отец способен на жестокость гораздо большую, чем та, что он проявлял в семье. Кэти удивилась, что Патрик был геем, но ей хотелось думать, что ему удавалось скрывать это от всего мира. Зато мою ложь она считала непростительной. Никто — ни теперь, ни в будущем — не должен ни от чего ее ограждать. Как я осмелился допустить, чтобы она и ее семья продолжали страдать, узнав, где Патрик? Кто я такой, чтобы играть роль Бога? Действительно, кто? Наш брак, повторяла она, обман, уловка, игра. Все, что я мог сказать в свою защиту: Сара — не обман.

Через несколько недель я переехал в другую квартиру поблизости от нашего магазина на Колумбия-авеню.

Они нашли тело Патрика за пятьдесят минут. Оно было именно там, где указал Тайрон Брайсон. Во время эксгумации я рассматривал старинные надгробия. Какое из них стоит на могиле Гудини? Медэксперт идентифицировал тело, как принадлежащее Патрику, по зубной карте. Слона Эдди Баркера не было в живых, и его не могли наказать за это. Он умер от СПИДа в Африке в 1989 году.

Мы с Кэти объявили о прекращении огня на время похорон. Сестра Маргарет приехала из Коннектикута, и я оплатил сестре Джека проезд из Дайтона. Арон и Синди тоже приехали. Ронни, Мириам, Хоуп и Джимми прилетели из Альбукерке. Сара, которая на следующий день должна была уезжать в Анн-Арбор, сердилась, словно винила Патрика за то, что произошло с браком ее родителей. Хотя мы с Кэти не объясняли, почему расстались, Сара знала — это каким-то образом связано с обстоятельствами его исчезновения. Когда-нибудь, но не сегодня, думал я, мне придется сказать, что именно исчезновение ее дяди Патрика стало причиной знакомства ее родителей.

После кладбища мы собрались на небольшую печальную вечеринку в доме Арона в Дикс-Хилл, на Лонг-Айленде. Сестра Джека все благодарила меня за то, что я устроил ее приезд сюда. Я ответил, что это самое меньшее, что я мог сделать. «Пусть это будет моим способом извиниться перед Джеком за то, что я усомнился в его вере в Патрика». Она сказала, что Патрик точно меня простил.

Сестра Маргарет имела огромный успех у всех, кроме Кэти. Я думаю, она чувствовала себя неуютно в присутствии монахини. Наверно, церковь и ритуал похорон пробудили в ней воспоминания, которые она считала ушедшими навсегда. То, что она давно перешла в иудаизм, не означало, что полученное воспитание исчезло без следа. В церкви я заметил, что она невольно шевелила губами в ответ на слова священников. Должно быть, ею владели противоречивые чувства.

Сестра Маргарет попросила меня проводить ее до машины.

— Ваша дочь просто красавица, — сказала она.

— Ладно вам, сестра, — с иронией заметил я, — вы это говорите в третий раз. Зачем вы меня сюда выманили? Не думаю, что у нас есть время съездить за пиццей Рея.

— Я вижу, вы с вашей женой все еще не воссоединились?

— Да.

— Вы так решили?

Я покачал головой:

— Так хочет Кэти.

— А я так не думаю.

— Вам пора завязывать с гаданием по чаинкам, сестра. — Я погрозил ей пальцем. — Не думаю, что Небесный Отец одобряет это.

— Не упустите время, Мо, — посоветовала она, прикоснувшись к моей руке. — В отличие от мистера Брайсона, вы еще можете попытаться… что-то исправить.

— Но как?

— Как-нибудь, — сказала она, убирая руку. — Подумайте об этом. Вы сами почувствуете, когда момент настанет.

Я следил за отъезжавшей машиной, пока она не скрылась за поворотом подъездного пути.

Мы с Кэти вместе поехали провожать Сару в университет. Анн-Арбор — красивый городок, и Сара, по-видимому, тотчас им очаровалась. Я устроил так, чтобы попасть на домашнюю игру «Россомах» против «Индианы». Мы с Сарой любим вместе ходить на футбол. Убедившись, что все в порядке, я отправился домой. Кэти осталась — чтобы еще раз проверить, как она устроилась.

Прошло несколько недель, и я пригласил Кэти на обед. Вошел в дверь дома, который привык считать своим, и протянул жене сверток

— Что это? — с подозрением спросила она.

— Жест.

— Нет, Мо, что в коробке?

— Поэма — та самая, которую ты просила дать тебе почитать много лет назад. А я всегда стеснялся.

— Андреа… Андреа Коттер.

Когда я зааплодировал, Кэти улыбнулась мне своими тонкими губами… Как же давно я не видел ее улыбки! Она начала читать, но взгляд ее все время отвлекался на то, что лежало в коробке. Китайский иероглиф, обвитый стеблем красной розы.

— Патрик нарисовал это для Джека. У них обоих она была вытатуирована на руке.

Кэти заплакала, но усилием воли взяла себя в руки и спросила:

— Что он означает?

— Иероглиф означает «навсегда». Красная роза гласит, что любовь — часть ткани вечности.

В этот момент я изо всех сил молился, чтобы это оказалось правдой.

Иннинг — один игровой период в бейсболе. (Здесь и далее прим. перев.)

Питчер, бэттер — названия игроков в бейсболе.

Свинья — унизительная кличка полицейских в США.

Никель — монета в 5 центов.

Джин-фиц — коктейль из джина с шипучей водой; «Том Коллинз» — коктейль из джина и сока лимона или лайма с добавлением сахара.

Имя Салли по-английски звучит как глагол sully — грязнить, пачкать.

Кеноша — маленький городок в штате Висконсин, на берегу озера Мичиган.

«Беллсток и Блум» — адвокатская контора из сериала «Кино за миллион долларов».

«Джетс» и «Гиганты» — футбольные команды.

Граница между штатами Огайо и Кентукки проходит по городу Цинциннати, и аэропорт действительно находится на территории соседнего штата.

В американских супермаркетах, чтобы не создавать очередь, принимают заказ на нужный вам товар и дают номерок, по которому через некоторое время, пока вы покупаете другие товары, готовят заказанный товар.

Симбионистская армия освобождения — радикально-террористическая группа из Сан-Франциско, состоявшая из молодых людей среднего класса. Члены этой группы похитили дочь известного газетного магната Патрицию Хёрст, входившую в их ряды и принимавшую участие в терактах. Большинство членов группы погибли в столкновениях с полицией либо были арестованы.

Речь идет об успешной наступательной кампании северовьетнамских войск в период самого большого вьетнамского праздника Тэт во время вьетнамской войны, когда многие американцы пришли к выводу о невозможности для США выиграть эту войну.

Селма (Сев. Каролина) — место убийства Мартина Лютера Кинга.

Техас — место убийства президента Джона Ф. Кеннеди.

Вудсток — Вудстокский фестиваль рок-музыки, состоявшийся в августе 1969 г.; стал кульминационным событием эпохи контркультуры. В нем участвовали самые известные рок-группы и исполнители.

Doobie — сигарета с марихуаной.

Джордж и Ленни — герои романа Дж. Стейнбека «Люди и мыши».

Лакросс — командная игра, в которой мяч бросают, переносят и ловят с помощью длинной палки с сетью на конце.

Пьютер — сплав олова со свинцом.

Супербоул — финал первенства Национальной лиги американского футбола.

Норман Рокуэлл (1894–1978) — американский художник, автор сельских и провинциальных пейзажей.

Роберт Мозес — видный деятель штата Нью-Йорк. Был главным инспектором парков Нью-Йорка. Благодаря ему значительно изменился внешний облик Нью-Йорка и его окрестностей.

Дж. Ф. К. — Джон Фицджеральд Кеннеди.

«Солнечный штат» — Флорида.

Квотер — четверть доллара.

Артур Мюррей — основатель сети школ танцев «Танцы Артура Мюррея».

Хоу-Хоу-Кас и Ньюарк — города в штате Нью-Джерси.

Ист-Виллидж — район Манхэттена. Значительную часть населения составляют украинцы.

Трехкарточный монте — мексиканская карточная игра.

Судья Крейтер — персонаж книги Джека Феннея «О пропавшем без вести».

Амиши — группа протестантов, порвавших в XVIII в. с меннонитами. Живут замкнутыми общинами и отказываются от современных технических изобретений.

Зинфандель — сорт калифорнийского вина.

Соммелье — специалист по спиртным напиткам в ресторане.

Поздравляю, желаю удачи! (иврит)

Штат садов — прозвище штата Нью-Джерси; на изготовленном по специальному заказу номерном знаке автомобиля, зарегистрированного в этом штате, можно вместо цифрового номера поместить какое-нибудь слово или фразу.

«Цинциннати Редс» — бейсбольная команда, входящая в Западное отделение Национальной бейсбольной лиги.

Узо — греческая анисовая водка, рецина — греческое белое ароматизированное вино.

Ясно? (ит.).

Бесстыдная отвага (идиш).

Долина Напа — крупнейший винодельческий район США в Западной Калифорнии.