Есть у разведчиков примета: если приказано любой ценой добыть «языка», значит, жди наступления. А если «языка» не удалось взять ни с первого, ни со второго раза, а тебя все равно посылают за линию фронта, — тут уж и гадать нечего.

Капитан Громов нервно поглядывал на часы и прикидывал, сколько осталось до рассвета.

«В запасе минут сорок, — думал он. — На той стороне тихо. Ширина ничейной земли восемьсот метров. Успеют…»

Громов закурил. Как ни слаб огонек папиросы, но после каждой затяжки он высвечивал резко очерченные скулы со впалыми щеками и чуть приплюснутый нос. Капитан курил одну папиросу за другой и методично тюкал кулаком по брустверу. Старая привычка. До войны Виктор Громов был неплохим боксером. В разведке это пригодилось.

Теперь Громов — командир дивизионной разведки. За линию фронта ходит редко. Зато в подчинении целая рота. И всех надо обучить премудростям разведывательной работы. Еще вчера капитан получил задание добыть «языка». Не такое уж сложное дело. Да и ребята ходили тертые. Но вернулись ни с чем. Одному прострелили плечо. У другого не хватает двух пальцев. И оба заявили, что, если бы не тот проклятый пес, все было бы хорошо. Немца взяли чисто, связали и поволокли. На ничейной земле догоняет их здоровенная собака, хватает за руку — и пальцев как не было. Удалось, правда, шибануть ее прикладом. Пока собака приходила в себя, отползли за бугорок. К тому же немцы врубили прожектор и давай чесать из пулемета. Как ни старались прикрыть «языка», его убило.

Сегодня пошли четверо. На всякий случай набрали махорки, чтобы припорошить следы. Время шло. В бруствере образовалась довольно глубокая ямка, а Громов все так же методично всаживал в нее кулак. И вдруг грохнул взрыв! Тут же темноту ночи распороли автоматные очереди. Над полем повисли ракеты.

Громов высунулся и сразу все понял. Немецкие пулеметы били по вершине небольшого холма. А чтобы вернуться домой, ребятам надо обязательно перевалить через этот бугор. Другого пути нет. Значит, их обнаружили, отрезали огнем отходы и, само собой, попытаются взять в плен.

— Где саперы? — крикнул Громов в глубину траншеи.

— Здесь, товарищ капитан! — выросли из темноты двое.

— Картина ясная? — Он кивнул в сторону холма. — Надо сделать проход в минном поле правее высотки и вывести ребят.

Минут через двадцать саперы вернулись. За ними ползли двое разведчиков. На плащ-палатке тащили третьего.

— Что с ним? — спросил Громов.

— Ранен, — бросил старшина Седых. — В живот. А Сидоренко, скорее всего, убит.

— Та-а-ак! — крякнул с досады Громов. — Опять осечка.

— Никак нет, осечки не было, — обиделся старшина. — Ефрейтор Мирошников, доложите, как было дело. Я командовал группой прикрытия, так что всего не видел, — пояснил он Громову.

Худощавый остролицый ефрейтор сидел на земле и пытался снять сапог. Яловая кожа разбухла, стала скользкой, местами была порвана. Как ни старался ефрейтор, но сапог снять не мог. Он остервенело срывал сапог, а тот сидел как влитой.

— Братцы, — взмолился он, — рваните кто-нибудь!

Солдаты бросились ему помогать.

— Вот так. Посильней! Тише ты, медведь таежный, ногу оторвешь. Уф-ф-ф! Так и есть, прокусил, сволочь.

Насквозь прокусил! Глядите, нога как у тигра в пасти побывала — живого места нет.

— Ефрейтор Мирошников, — строго сказал капитан. — Что вы там мелете? Какие еще тигры? Доложите, почему не взяли «языка»!

— Почему не взяли?! «Языка» мы взяли. Офицера. Вели его по воде, ползли по болоту. Высыпали всю махорку. А у минного поля опять догнала собака. Черт ее знает, откуда взялась эта зверюга! Мне прокусила ногу, Сидоренко — руку. Ножом не достать — верткая, как ужака, а стрелять нельзя. Когда подоспели немцы, пес залег. Ладно, саперы выручили, а то бы нам не уйти. Когда отходили, опять наткнулись на эту собаку. С ней — двое фрицев. В тыл зашли, сволочи. Так что мы сами чуть не стали «языками». Немцев мы перебили и совсем было ушли, да проклятущий пес вцепился в Сидоренко. Тот ненароком привстал и попал под пулеметную очередь. Нас опять накрыли. Пришлось бросить офицера и удирать. Правда, мы его так связали, что никуда не денется. К тому же сунули в воронку: сам он оттуда ни за что не выберется. А с собакой я рассчитался: полдиска всадил!

— Ясно! — бросил Громов. — Обстановочка — ни к черту. Санинструктора ко мне!

— Я здесь! — вынырнула из глубины траншеи девушка в кокетливо надетой пилотке.

Громов заметил и пилотку, и у-образный шрам над переносицей, и выщипанные, тонко подведенные брови. Недовольно поморщившись, приказал:

— Младший сержант Орешникова, пойдете с саперами. Если Сидоренко жив, окажете помощь на месте, если нет — волоките сюда. Но Сидоренко найти! Живым или мертвым! — жестко закончил он. — Выполняйте! А мы — за офицером, — обернулся он к Мирошникову. — Показывай дорогу.

Кряхтя и чертыхаясь, Мирошников с трудом натянул сапог и молча перелез через бруствер.

Офицера нашли быстро. Разведчики потащили его, а саперы — Сидоренко. Капитан полз последним. Вдруг он услышал глухое рычание. Замер. Прислушался. Тишина.

Снова пополз — и снова рычание. Неожиданно взлетела ракета, но еще раньше Громов заметил воронку и скатился вниз. В тот же миг на рукаве клацнули зубы.

Не так уж долго висела ракета, но Громов успел разглядеть того самого пса. Большой. Черный. Весь в крови. Передние лапы перебиты. Из воронки ему не выбраться. Там бы и сдох. Но рядом оказался враг, и собака нашла силы вцепиться в него мертвой хваткой.

Рукояткой пистолета Громов разжал зубы. Приставил дуло к окровавленной морде. Подумал. Достал ремешок, крепко связал пасть, накинул на грудь петлю, выбрался из воронки и потащил собаку за собой. Поначалу она пыталась вырваться, но полоса крови становилась все уже, а рывки слабее.

«Уходят последние силы, — подумал Громов. — Жалко. Тоже ведь «язык», хоть и бессловесный. И как это мы не догадались натаскать хоть какую-нибудь дворняжку?! Хорошая собака в нашем деле дорогого стоит. Такую собаку воспитывают годами. Стоп! А что, если этого фашиста передрессировать? Вот было бы дело! Только сдохнешь ты, проклятая псина. Как пить дать, сдохнешь».

Собака временами приходила в себя, слабо поскуливала, но, почуяв чужого, рычала и, как могла, сопротивлялась. Когда Громов останавливался и поводок ослабевал, собака поворачивалась мордой на запад и пыталась ползти к своим.

— Дрессировочка! — восхищался капитан.

Когда Громов свалился в траншею и втащил здоровенного пса, все так и ахнули.

— Это еще зачем?

— Что, тот самый?

— Ну и зверюга!

— Сколько, зараза, наших погубил! Пристрелить его немедленно!

— Там уж стрелять-то некуда — и так весь в дырках.

— Я найду!

— Отставить! — отрубил Громов. — Ефрейтор Мирошников, ваша работа?

— Так точно.

— Полдиска? А он дышит. И даже за рукав цапнул! Тащите в мой блиндаж, там разберемся.

Освободился Громов часа через три. По дороге из штаба заглянул в медсанбат, рассказал о своем пленнике, и вместе с хирургом они отправились в блиндаж.

— Ты смотри! — удивился Громов. — Живого места нет, а дышит. С такой собакой стоит повозиться.

— Зачем? На кой черт собака-инвалид?

— Хотя бы для потомства. Ты смотри, какой рост, какая грудь! А ноги! На таких поджарых ногах можно пробежать километров тридцать. Пес еще молодой: шерсть гладкая, шелковистая, да и зубы белые. Ему года три — не больше.

— Не болтай чепуху! — взорвался врач. — На этих поджарых ногах он догонял наших ребят, а белыми клыками одних калечил, других убивал. По-дружески прошу, пристрели — и делу конец! Да с такими ранами он не жилец, как врач говорю.

— В принципе ты, конечно, прав, — вздохнул Громов. — Но ведь… Был у меня до войны друг — соперник на ринге. Он служил в милиции проводником сыскной собаки. Кое-чему я у него научился. Ты не представляешь, что может сделать хорошо дрессированная собака! Взять хотя бы эту. Ведь какие ребята ходили за «языком», а пес их обнаруживал. Поставишь собаку на ноги, попробую передрессировать. Не удастся — можно и пристрелить.

— Ну и темный же ты мужик! — не успокаивался врач. — Ты хоть представляешь, что такое рефлексы первого и второго порядка? Думаешь, в благодарность за тушенку пес начнет ловить фрицев? Черта с два! Первое что он сделает, — перегрызет тебе глотку.

— Это уж моя забота. Главное — поставь на ноги.

— Ну, смотри, Виктор, я тебя предупредил. Возьми-ка бинт и свяжи пасть, а то в агонии может так хватануть…

После осмотра врач заявил, что собаке осталось жить с полчаса, но если Громов настаивает, он может вправить суставы и наложить гипс. Можно также промыть все восемь ран, к счастью, они сквозные, и сделать пару стрептоцидных уколов.

— Пошли кого-нибудь за Машей, — попросил он. — Пусть принесет мою сумку. Да и без ассистента не обойтись.

Когда Маше сказали, что доктор Васильев велел взять его сумку и на всех парах нестись в блиндаж капитана Громова, она так и осела. «Неужели что-то с Виктором? Неужели он промолчал о ранении и теперь исходит кровью?… С него станется, он такой: молчит и зыркает своими синими глазищами. Господи, а как они голубеют, когда…» У Маши сладко заныло под сердцем. Эх, война-злодейка! Кому горе и разлука, а ей — любовь.

Любовь… Маша даже улыбнулась, вспомнив, как они познакомились, причем, сами того не ведая, второй раз. Позже, гораздо позже это выяснилось, но тогда… Нет, этот день не забыть до самой березки. В Сталинграде добивали Паулюса. Немцы сопротивлялись отчаянно. Гвардейскому полку, в котором воевала Маша, предстояло преодолеть сорок километров. Так вот гвардейцы шли их три недели! Скольких раненых спасла тогда Маша!

Но у какого-то полуразрушенного здания задело и ее — осколочное ранение в живот и в голову. От потери крови, пронизывающего ветра и мороза Маша превратилась в ледышку, к тому же была без сознания. Очнулась, когда кто-то пытался снять с нее валенки — они примерзли к ногам. Открыла глаза — все видится розовато-красным. Натопленный подвал. За стеной — шум боя. Незнакомый старший лейтенант осторожно стаскивает с нее валенки.

— Разрежьте, — чуть слышно шепнула Маша.

— Ожила! — обрадовался офицер. — Молодец! Умница! Ноги целы, ты не волнуйся, просто валенки жалко.

— А глаза?! Что с глазами?!

— А что глаза? В порядке глаза! — преувеличенно бодро сказал он. — Это кожа. Понимаешь, тебя по лбу царапнуло. Ничего особенного, просто лоскут кожи отсекло: он-то и мешает смотреть. Не трогай! Я сам! Малость оттает, кожа размякнет — и я посажу ее на место. А про живот не думай, рана пустяковая. До свадьбы заживет.

— Нет, старлей, не заживет, — слабо улыбнулась Маша.

— Как это не заживет?! Обязательно заживет! Разведка все знает — и про прошлое, и про будущее! — хохотнул спаситель, сверкнув синими глазами.

— Была уже… свадьба, — вздохнула Маша. — И слава богу, что была. А то бы кто меня взял, такую… уродину. Ни бровей, поди, ни лба не осталось. Нос-то хоть есть? — пыталась шутить, дрожа от страха, Маша.

Офицер наклонился к самому лицу, осторожно снял кроваво-ледяную корку, приподнял лоскут кожи и посадил его на старое место. Потом умело наложил повязку. Но Маша уже ничего не чувствовала — она снова потеряла сознание. Последнее, о чем она подумала, — знакомые глаза. Где-то она их видела. Вот только где? Да разве всех упомнишь? Сколько раненых прошло через ее руки, сколько видела глаз — умоляющих, сухих, злых, плачущих, подернутых пеленой смерти. Но цвет? Нет, на цвет она не обращала внимания. «Не ври, Машка, — сказала она самой себе, — раз запомнила — значит, обратила…» В госпитале она попыталась узнать, что за старший лейтенант вытащил ее из-под обстрела и оказал первую помощь, но этого никто не знал.

И вот теперь ее спаситель истекает кровью в блиндаже, а она, как девчонка, вспоминает подробности первого свидания. Маша схватила сумку и выскочила наружу. Бежала что было сил, но когда распахнула дверь, от возмущения и радости потеряла дар речи. Громов и Васильев потягивали из кружек чай и, от души смеясь, рассказывали анекдоты.

— С ума посходили, — выдавила она. — Мальчишки…

Маша хотела сесть на топчан и тут же по-девчоночьи отчаянно завизжала.

На тюфяке лежал здоровенный окровавленный пес. Было видно, что он беспомощен и вообще не жилец, но даже сейчас собака внушала страх. Кавалер ордена Красной Звезды и медали «За отвагу» младший сержант Мария Орешникова отскочила в противоположный угол и опустилась прямо на пол.

— В-вы что?! Т-ты что?! — дрожащим голосом сказала она. — Откуда здесь эта тварь?! — зашлась в скандальном крике Маша. — Неужели это та самая гадина, которая калечила наших ребят?! Сколько парней пропало! И каких парней! Разведчики же! Один пятерых стоит! Я заметила, я заметила, как бережно ты тащил этого ублюдка! — сузила она глаза на Виктора. — Я — убитого Сидоренко, а ты — фашистскую падаль, из-за которой он погиб. Ну и что теперь?

Виктор давно привык к резким переменам в настроении Маши. Правда, он не понимал, в чем причина, но старался объяснить тем, что на войне и мужики-то частенько теряют самообладание, а женщине куда труднее. К тому же Маша не телефонистка и не госпитальная медсестра, которые и немцев-то живых не видели. Маша все время на передовой, все время под огнем. Как ни берегут солдаты девчонок-санинструкторов, а достается им по первое число: вытаскивать здоровенных мужиков из-под обстрела, перевязывать их, утешать, отстреливаться от немцев — это, конечно, не делает характер мягче.

Как мог, Виктор успокаивал Машу, частенько обращал ее гнев в шутку. Потом она, как правило, винилась, становилась еще более ласковой и нежной, как бы стараясь загладить свои выходки. Но раньше все их размолвки происходили без свидетелей. На людях же Маша была предупредительной и сдержанной. А тут вдруг прорвало, да еще при ее начальнике и друге Виктора — хирурге Васильеве! Прямо-таки семейная сцена.

Доктор Васильев, как, впрочем, и почти вся дивизия, хорошо знал об отношениях Маши и Виктора, втайне завидовал им и втайне не одобрял. Почему — знал он один, но до поры до времени молчал.

— Ну вот что, младший сержант Орешникова! — строго сказал капитан Васильев, решив, что пора выручать друга. — Истерику кончайте — и за дело! Эта собака — ищейка, и ищейка классная. Поэтому она представляет интерес для разведки. Какой именно, не нашего ума дело. Наше дело как пленному немцу, так и пленной собаке оказать медицинскую помощь. Так что готовьте шприц, бинты, стрептоцид, камфару и все остальное. Будем оперировать!

— Оперирова-ать?! — вскочила Маша. — И я должна ассистировать?!

— Да! — жестко сказал доктор. — Спирт! Быстро мыть руки — и за дело. Посторонних попрошу удалиться, — обернулся он к Виктору.

Громов выскочил из блиндажа. Деланно-спокойным шагом он ходил туда-сюда по ходу сообщения, так же деланно-спокойно курил и костерил себя на все лады. «На кой черт связался с этой собакой?! Жил себе, как все, воевал не хуже других. Друзья есть, даже любимая девушка — не такой уж частый подарок судьбы на фронте — и то была. Стоп, почему была? Есть! Никуда не делась Маша: жива-здорова и возится с моей собакой. С моей? Интересно, с чего это я взял, что она моя? Никакая она не моя! Немецкая овчарка есть немецкая овчарка, и не только по породе, но и по принадлежности. Маша права, эта псина загубила немало наших ребят, а я, как последний дурак, приволок зверя в свой блиндаж. Да еще уложил на топчан! Понятно, почему Маша так разозлилась: уложить фашистского пса на тюфяк, который она сама набивала сухой травой. Тут любой раскипятится… Нет, придется собаку пустить в расход, не ссориться же в самом деле из-за нее с Машей да и со всей ротой. Решено!» Резким ударом каблука Виктор вдавил окурок в землю и скатился в блиндаж. С чего начать, Виктор уже придумал и поэтому, распахнув дверь, чуть ли не рявкнул:

— Кончайте эту богадельню! Меньшой брат только тогда брат, когда он — наш брат! А фашист — всегда фашист, даже если он слон или собака!

Васильев и Маша непонимающе переглянулись. Маша деловито собирала инструменты, хирург, довольный хорошо сделанной работой, блаженно щурился, потирая онемевшую шею: доктор был высок, а блиндаж низковат. Перебинтованная собака лежала спокойно и мирно посапывала.

— Ты что, под обстрел попал? Или от начальства взбучку получил? Да-а, а работенку твой Мирошников задал нам хорошую. Но мы, лучшие на всем фронте специалисты по четвероногим, с задачей справились блестяще! От лица службы объявляю благодарность младшему сержанту Орешниковой: она работала так самоотверженно и с таким знанием дела, что ни разу вместо зажима не подала скальпель, — балагурил доктор.

— Да ну вас, — улыбалась Маша, — вечно вы подначиваете. Я и сама знаю, что операционная сестра из меня неважная. Мое дело — бинтовать да вытаскивать из-под огня.

— Не скромничайте, Мария Владиславовна. Ведь вы же бывшая студентка мединститута, да еще одного из лучших на Урале.

— Свердловский мединститут действительно один из лучших, и не только на Урале, но и во всей России, — ревниво заметила Маша. — Но я-то училась на стоматологическом, и всего два года. Хотя зуб вырвать могу, даже глазной. И почти без боли. Нет, я серьезно, — обиженно продолжала Маша, отвечая на ироничную улыбку доктора. — Профессор не раз говорил, что у меня легкая рука.

Виктор сидел на чурбаке и ничего не понимал. Васильев и Маша болтали о всякой ерунде, будто ничего не произошло, будто полчаса назад здесь не было самого настоящего скандала. И что удивительно, они будто не замечали Виктора. Громов ничего не понимал, хотя сам, возвращаясь с «той стороны», вел себя так же. Его и ребят, с которыми он ходил в разведку, связывали какие-то невидимые узы, какое-то особое братство. Получая документы и награды, которые обязательно сдавали перед выходом на «ту сторону», ребята незлобиво подшучивали друг над другом, предлагали сложить все ордена и медали в одну шапку и разделить поровну, так, как только что делили поровну смертельный риск.

Наконец, Васильев обратился к Виктору:

— Ну что, отпустило? Или дать успокоительного?

Громов виновато улыбнулся.

— Знаешь, Виктор, вообще-то я даже рад, что ты предоставил мне такую редкостную возможность: операция была интересной. А ты знаешь, сколько я вообще сделал операций? Никто не знает. До сорок первого — пять аппендицитов и две грыжи. А за два года войны — триста семьдесят восемь людям и одну собаке! Слушай, а не податься ли мне в ветеринары? Выходим твоего пса — с медицинской точки зрения случай исключительный, я сразу стану ветеринарным светилом, и назначат меня главным врачом зоопарка. А, черт! — вдруг вскочил он. — Маша, шприц!

Собака лежала бездыханной. Потускнела шерсть. Сухим стал нос. Изо рта шла пена.

— Конец? — мрачно спросил Громов.

— Да погоди ты, не каркай! Держи его. Ты держи, Маша не справится. Крепче! Вот дьявольщина, где же у него сердце? Нет, так неудобно. Переверни на бок. Хорошо. Есть, нащупал!

Короткий взмах. Сверкнула длинная игла и, хрумкнув, вошла в тело.

— Порядок. Теперь массаж… Так… так… хорошо. Полегче, а то ребра сломаешь. Маша, помогайте.

Минут через пять доктор приказал:

— Маша, бегом в медсанбат! Принесите грелки. Неплохо бы и горчичники, но пациент весь… шерстяной. Как их приклеишь?

Когда взмокший врач разогнулся, а собака мерно задышала, Виктор обнял его за плечи.

— Да-а, триста семьдесят восемь операций — это, конечно, не кот наплакал.

— Ничего особенного. Адреналин в сердце, прямой массаж, грелки — проходили на пятом курсе. Экзамен сдал на тройку. Но, как говорится, теория без практики. Хирургами становятся не в институтах, а на войне. Все, что мог, я уже сделал, — закончил он. — Теперь — уход и еще раз уход. Сиделку прислать не могу, у Маши своих дел невпроворот, так что сам берись за гуж. Чем черт не шутит, пока Бог спит, авось и выживет! Только обещай: я буду первым человеком, которому этот зверь подаст лапу.

— Обещаю, — улыбнулся Громов.

Доктор вышел из блиндажа. Потом вернулся и строго сказал:

— И чтобы до завтра ни капли воды. Ни единой! Если что, вызывай.

— Ну что ж, надо браться за гуж, — вздохнул Громов. — Для начала… Для начала ты должен привыкнуть к моему голосу — значит, буду думать вслух.

Виктор начал говорить про уход, про собачью живучесть. Одновременно делал загородку в углу блиндажа. Потом принес охапку соломы, бросил на нее старую шинель, взял собаку на руки и осторожно перенес на лежанку.

— Привыкай и к моему запаху, — сказал он. — В этой шинели я так попотел, что нюхать тебе не перенюхать.

Виктор присел, потрогал горячий, сухой нос, потрепал крутую холку. Встал. Закурил.

— Ну, хорошо, сейчас затишье. А что делать, когда начнутся бои? Наступать ведь будем. Да-а, не дело я, видно, затеял.

Громов опять присел на корточки. Пес лежал совсем не по-собачьи: на спине, запрокинув голову и прижав к бокам лапы.

— Договоримся так: встанешь на ноги до наступления — не брошу. Не встанешь — пристрелю.

— Врешь ты все, — устало вздохнула Маша. — Ты же мухи обидеть не можешь, не то что пристрелить собаку.

Виктор прямо-таки остолбенел. Он уже битый час возится с собакой, разговаривает с ней, а Машу, свою дорогую Машеньку, не заметил.

— Ты давно здесь? — виновато спросил он.

— Давно. Принесла грелку, смотрю — тебе не до меня. Села в уголок — и сижу. Дурной ты у меня, Витенька. — Маша поднялась и обняла Виктора. — Такой большой, такой сильный и такой… слабый.

— Как это слабый?! — попытался возразить Виктор, но Маша обнимала его крепче и крепче, сбивая и путая мысли.

— Да так, Витенька, слабый, — шептала Маша. — На ласку ты слабый, на доброе слово, на нежность женскую. Я же чую, сердцем бабьим чую: погладь тебя, приголубь — ты и размяк. Видно, мало ласки перепало в детстве. Мать, что ли, строгая? А подрос — девушек, поди, стеснялся. Все парней по скулам лупил боксом своим, а надо было хоть разок из-за девчонки подраться — и она бы за тобой на край света пошла. Да что там пошла, полетела бы, как я. Обожгла бы крылышки, а полетела.

— Неужели все это видно? — недоверчиво спросил Виктор.

— Что видно?

— Ну… то, что ты говорила. Что я девушек стеснялся и все такое…

— Не-е, — повернулась к нему Маша и привстала на колени. — Ничего не видно, кроме того, что ты… — Маша сделала паузу, — что ты — мужчина. С большой буквы мужчина.

— Как это — с большой буквы?

— Ну, значит, сильный, умный, честный, благородный, в меру красивый… Ну-ну, не хмурься, перебор в красоте, как правило, во вред всему остальному. Но самое главное, ты надежный! Из тебя муж хороший получится. И отец.

— Ты думаешь?

— Я знаю, — как-то сразу погрустнела Маша. — Я бы с радостью вышла за тебя замуж.

— Так в чем же дело? — привстал и Виктор. — Я же предлагал. Не раз предлагал.

— Помню, Витенька. Помню и ценю. Но… я не могу. Не время сейчас. Какая свадьба на войне? И что за семья без детей? Погоди, помолчи. Я знаю, что ты скажешь: уезжай, мол, в тыл, рожай и расти сыновей.

— И дочек, — улыбнулся Виктор. — Я согласен и на дочек.

— Ну, уеду, ну, рожу. А ты по-прежнему будешь чуть ли не каждую ночь ползать за «языком», пока… Я-то знаю, разведчиков всегда бросают в самое пекло, и потери среди них самые большие. Ох, Витенька, сколько я вашего брата вынесла на закорках! А сколько их не донесла… Мало ли сирот сейчас растет, родившихся до войны, так зачем же еще и фронтового образца?

— Странно ты рассуждаешь. Вроде бы все правильно, и в то же время, извини, конечно, не по-людски. Что же, по-твоему, если война, то вся жизнь должна остановиться? — Виктор достал папиросу, нервно закурил. — Если так, то почему на прошлой неделе два батальона затаив дыхание слушали скрипача? Почему минометчик Козин уже три альбома извел на рисунки? А знаешь, что он рисует? Не поверишь — пейзажи.

Вдруг в блиндаже послышались какое-то бульканье, хрип, скулеж и стон. Это собака вдохнула табачный дым — и сразу же забилась, задергалась, начала задыхаться. На бинтах показалась кровь.

— Вот черт! Ну надо же… Ну извини, не знал, — виновато говорил Виктор, торопливо втаптывая папиросу в землю. — Больше не буду. Не веришь? Совсем брошу, ей-богу, давно собирался, а теперь вот возьму и брошу! Я же до войны в рот не брал.

Маша даже не шелохнулась. Укрылась до самого подбородка шинелью, а потом вообще отвернулась к стене: глаза бы, мол, не видели.

Виктор присел на краешек топчана.

— Не злись. Чего ты, в самом деле? Живая же тварь. Жалко.

— А-а! — взвилась Маша. — Сказала бы я тебе, капитан, на солдатском языке, да уши пожалею! Ладно, забавляйся, черт с тобой. Тем более что результат уже есть — бросил курить. А ведь сколько я тебя просила, помнишь, а? У-у, злодей! — неожиданно ласково закончила Маша и поцеловала Виктора.

Громов тут же расцвел и доверчиво попросил:

— Марусь, дай женский совет…

— Это еще что такое? Что за новости?! — Маша шутливо потрепала его за ухо.

— Да я о нем, о волкодаве этом. Кличку бы его узнать.

— А что, разве при нем не оказалось удостоверения личности? — съязвила Маша. — Проще простого: называй подряд все собачьи имена, пока не отзовется.

— Прекрасная мысль! Хотя черт его знает, какие клички дают фрицы. Знаешь что, давай окрестим его заново.

— Давай. Назови его Гансом, — опять съязвила Маша.

Она сама не понимала, что с ней, но вся эта затея была ей не по душе. «Впрочем, пусть побалуется, — думала она. — Я-то знаю, что пес не жилец. Через день-другой сдохнет, и все кончится само собой… Вот только блиндаж надо будет как следует проветрить, — озабоченно подумала Маша, — а то псиной так и разит».

— Нет, Гансом нельзя, — не заметил иронии Виктор. — Это же человеческое имя. Надо придумать что-нибудь собачье, известное у нас. Скажем, Трезор. Нет, не то. Бобик или Шарик — нет, не для такого зверя. Кличка должна быть короткой и звучной, как… выстрел. Том? Нет. Барс? Ближе, но не то. Рекс? Погоди-погоди. Рекс — это звучит. Р-рекс! Точно, Р-рекс! Решено, быть тебе, собака, Рексом! Давай, Рекс, лапу, будем знакомиться.

— А я буду звать его Гансом, — мрачно заметила Маша.

Громов легонько потрепал лапу. У Рекса дрогнули губы, пасть медленно раскрылась и слабо щелкнули зубы.

— Да-а, брат, трудно нам будет, — вздохнул Виктор. — Изведем друг друга, измотаем. Характерец у тебя — не дай бог. Однолюб, видно. Бобыль. Силой тебя не сломать. Ласки не понимаешь. Значит, надо влезть в твою шкуру. Попробую, Рекс, обязательно попробую понять, чего хотел бы на твоем месте. Сейчас, наверное, душу готов заложить за глоток воды?

— Нельзя! — строго сказала Маша. — Ни в коем случае! Послеоперационный период, понимать надо! Лучше достань молока. Молоко для собаки — лучшее лекарство. Но только с завтрашнего дня.

Утром было не до молока. Пленный сообщил настолько важные сведения, что они могли повлиять на планы командования. В таких случаях разведчиков посылают за контрольным «языком». На этот раз группу возглавил Громов. Когда он проверил готовность разведчиков, дал час на отдых и отправился в свой блиндаж, ему встретился доктор Васильев.

— Ну как мой пациент?

— Какой еще пациент?

— Вот те раз! Заставил сделать, можно сказать, уникальную операцию, а теперь…

— Елки-палки! — хлопнул себя по лбу Громов. — Совсем забыл! Пошли быстрее. Хотя нет, ты иди, а я заскочу на кухню: каши захвачу, супу какого-нибудь. А ты с пустыми руками? Эх, медицина! Давай-ка перебежками за снадобьями — и ко мне!

Назад Громов бежал с двумя полными котелками. Скатился в блиндаж. Перевел дух и подошел к загородке, у которой уже стоял врач.

— Ну как он? — спросил Виктор.

— Смотри сам.

Рекс лежал на боку, вцепившись в жерди загородки. Гипс на лапах надкусан. Бинты сорваны. На кровоточащих ранах — тучи мух.

— Ну и фрукт! — покачал головой доктор. — Знаешь, Виктор, я, пожалуй, уйду. Случай клинически ясный: больной поправляться не хочет. Ну и пес с ним, с этим псом! Вынеси его на воздух, и пусть околевает. А можно и укольчик…

Громов стоял в стороне и методично тюкал кулаком по стенке блиндажа. До собаки ли сейчас! До опытов ли с рефлексами! Через час он будет на «той стороне» и, как знать, не окажется ли он сам в таком же положении, что и Рекс?

— Знаешь что, — сказал он врачу, — чтобы совесть была чиста, давай все сделаем по-человечески. Я сегодня ухожу. К утру должен вернуться. Если… задержусь, решай сам, какой ему делать укол.

Доктор внимательно посмотрел на Виктора. Вздохнул. Стиснул его плечо. Раскрыл сумку и сказал:

— Свяжи на время ему морду.

Громов сжал пасть и обмотал ее широким бинтом. Рекс зло поскуливал, щурил побелевшие глаза, но на большее сил у него не хватало.

Доктор промыл раны, засыпал их стрептоцидом, обмазал края карболкой и припорошил серой.

— На серу мухи не сядут, — пояснил он. — Как только края подсохнут, начнешь делать свинцовые примочки. Научись, кстати, пользоваться шприцем. Пусть, как говорят медики, целебная боль исходит от тебя.

Виктор взял шприц, неловко ткнул в бедро. Рекс дернулся — и игла сломалась. Доктор молча заменил иглу, наполнил шприц и протянул Виктору. Снова взмах. Взвизг! Но укол удался.

— Теперь неплохо бы ему поесть, — заметил доктор.

— А пить можно?

— Можно.

Виктор поставил за загородку котелки с водой и кашей, откинулся на топчан и закурил. Но тут же спохватился и погасил окурок.

— Ты чего? — удивился доктор.

— Дыма не любит, — виновато улыбнулся Громов. — А зовут его, между прочим, Рексом.

— Сам придумал?

— А что, плохо?

— Сойдет. Утром заходи: выдам шприц и лекарства.

Громов кивнул и протянул руку:

— Спасибо, Коля. Пока…

— До завтра, — дрогнувшим голосом сказал доктор и быстро вышел.

Странным было это лето — лето сорок третьего года. Не было солдата и командира, который бы не чувствовал, что вот-вот грянет большое наступление. А готовились к обороне: рыли траншеи, укрепляли блиндажи, копали противотанковые рвы, ставили мины. Перестрелки, правда, случались, но это были бои местного значения.

Зато у разведчиков работы — хоть отбавляй. Иногда на ничейной земле сталкивались наши и немецкие группы. Тогда завязывался бой. Даже не бой, а страшная драка, когда старались не шуметь и не стрелять, а бились молча — прикладами, ножами, саперными лопатками и зажатыми в кулак гранатами.

Как раз в такую драку ввязалась группа Громова. Четверо разведчиков, постепенно отступая, отвлекали немцев, а Громов и Седых схоронились в воронке. Переждали. Выбрались наружу и скользнули под проволочное заграждение.

У первого же блиндажа пришлось залечь: совсем близко маячил часовой, за ним — другой, третий. Как ни коротка летняя ночь, а своего все же дождались. Какой-то офицер вышел проветриться. Тут-то и встретил его Громов правой в челюсть.

Пленный оказался танкистом. Долго отмалчивался, а потом заявил, что дни русских сочтены, так как фюрер прислал такие танки, которые не взять ни одной пушке. «Тигры» быстро сомнут русскую оборону и снова выйдут к Волге. Пришлось выяснять, что же это за «тигры», какая у них броня, какое вооружение, какая проходимость.

К вечеру допрос закончился, и Громов отправился в свой блиндаж. Он повалился на топчан и совсем уж было заснул, как вдруг услышал слабое поскуливание. Встал, заглянул за загородку. Шинель — в самом углу, скомкана и местами покусана, Рекс разворошил солому и лежал на голой земле. Гипс цел. Бинты на месте. Крови не видно. Но котелки с водой и кашей не тронуты.

— Да пропади ты пропадом, проклятая псина! — выругался Громов и мгновенно уснул.

Снился старый, хорошо знакомый сон. Во время артобстрела Громов попал в дымящуюся воронку. Он хорошо знает, что скоро в эту воронку попадет снаряд. Надо быстрее выбираться. Но кто-то крепко держит его за руку. В конце концов он вырывается и выскакивает из воронки. Так было каждую ночь. Но сейчас руку держали так цепко, что у Громова зашевелились волосы: ведь он уже слышал вой того самого снаряда, который летел в его воронку.

Громов рванулся из последних сил. Раздался какой-то треск — и он проснулся. Сел. Вытер со лба холодный пот. Огляделся. Блиндаж, топчан, коптилка… А где же рукав рубашки? Между жердями загородки торчит голова Рекса. Глаза налиты желтым огнем, а в зубах — рукав рубашки.

— Да-а, кажется, одной ногой я был на том свете, — мрачно усмехнулся он. — Дотянись пес до горла — был бы мне капут.

Виктора даже передернуло от этой мысли.

— Так же ты, зараза, платишь за добро! — разозлился Громов. — Полудохлый, шевельнуться не можешь, а на врага бросаешься. Конечно, врага. Враг я тебе был, врагом и останусь. А потому…

Громов достал пистолет. Перезарядил. Снял с предохранителя.

Рекс услышал щелчок. Зарычал. Попытался встать, но вывихнутые лапы сразу же подломились. Тогда он поднял оскаленную морду и так свирепо залаял, что Громов опустил пистолет.

— Хочешь умереть в бою? Черта с два! Я тебя выволоку наружу и пришибу дубиной, как паршивого бешеного пса.

Рекс замолчал и не мигая уставился Громову в глаза. Тот поставил пистолет на предохранитель. И снова Рекс зашелся в лае.

— Эге, да у тебя на этот звук рефлекс! — удивился Виктор.

Сколько он ни щелкал предохранителем, каждый раз собака от ярости чуть не вылезала из собственной шкуры.

— Хорошо, Рекс! Молодец! Казнь временно отменяется, — улыбнулся Виктор. — Сейчас ты доказал, что сил и талантов в тебе — чертова прорва. Так что я не ошибся. Значит, терпение и еще раз терпение.

Громов решительно перелез через загородку. Взбил солому. Расстелил шинель. Перекатил на нее Рекса. Связал пасть. Сделал укол, поменял повязки. Потом выбрался из закутка, проверил прочность жердей, на всякий случай отодвинул топчан, лег и спокойно заснул.

Утром Громова вызвал начальник штаба и приказал доставить пленного офицера в штаб армии.

Вернулся Виктор через три дня. Накануне прошел дождь, и полуторка еле тащилась. В конце концов Виктор не выдержал, выскочил из кабины и пошел через рощу.

Громов хорошо знал, что где-то в глубине схоронились танки, что по закраинам стоят пушки, но выглядела роща совсем по-довоенному. Кокетливо кучерявились березки, победно возвышались корабельные сосны, а насупленные ели толпились мрачноватыми группами. В воздухе висел тополиный пух, звенели дрозды, а привыкший к пороховой гари нос ловил стойкий настой хвои, багульника и грибов. Никогда еще Виктор не видел таких грибных мест. Воинственно топорщились подберезовики, дружно распирали распаренную землю коренастые опята, а над всем грибным царством по-хозяйски раскинулись ядреные боровики.

Виктор спешил, но нельзя же пройти мимо велюровой шляпы боровика! А чем плоха эта кремовая панамка? А розоватые лысинки опят? Когда руки были полны, Виктор расстегнул ремень, снял портупею и начал собирать грибы по-бабьи — в подол гимнастерки. Теперь он не спешил. Искал только боровики и аккуратно их срезал, чтобы, не дай бог, не повредить грибницу.

Кто знает, может быть, на всей Курской дуге не было в тот день более счастливого человека. В небе яркое солнце, воздух полон птичьих голосов, под ногами россыпь грибов. Идет по роще молодой парень, и глаза ищут не пулеметное гнездо, а семью боровиков. Но почему-то идет он не в полный рост, а пригнувшись, почему-то минует открытые места и движется перебежками от дерева к дереву. Да и нож держит весьма своеобразно: лезвие прижато к рукаву и в гриб вонзается резким, едва уловимым взмахом.

Значит, в самой глубине сердца сидит заноза осторожности, тревоги и того иссушающего напряжения, которое не пройдет до последнего победного залпа.

Ввалившись в блиндаж, Виктор высыпал на лежак грибы, схватил чайник и долго пил. Потом скосил глаза. Между жердями торчала голова Рекса. Язык повис до земли. Дышит хрипло. Глаза гноятся. На ранах — тучи мух. Но уши стоят торчком, и мелко-мелко вздрагивают губы.

Виктор подошел ближе. Оба котелка не тронуты. Громов присел на корточки, чтобы погладить холку, но тут же резко отдернул руку — зубы щелкнули у самых пальцев.

— Дурак ты, Рекс! Набитый дурак! И псих ненормальный. Допустим, нет аппетита, но пить-то надо. Без воды ведь ни туды и ни сюды. Понимаю, пахнет моими руками. Но нутро-то горит! Должно же оно взять свое. Человек, конечно, может запретить себе. Но ты же все-таки скотина. Да-да, не скалься, самая настоящая скотина!

Умная, способная, но скотина. Ты лучше напрягись и прикинь своими собачьими мозгами: если я враг, то чего ради с тобой вожусь? Значит, хочу подружиться. И заставить на себя работать. Но это уже не твоего ума дело, — спохватился Виктор. — Так что буду тебя лечить и потихоньку давить на психику.

Громов надел стеганые брюки, ватник и перелез через загородку. Рекс молча вцепился в брюки.

Виктор сжал пасть и замотал бинтом. Промыл раны, края смазал карболкой и присыпал серой. Чтобы промыть глаза, пришлось прижать голову к полу. Виктор приготовился к отчаянной борьбе, но Рекс не сопротивлялся.

— Ага, голубчик, дошло, — обрадовался он. — Посмотрим, как подействует «целебная боль».

Игла вонзилась в бедро. Рекс дернулся, но тут же притих.

— А теперь — обедать! Схожу-ка я за супчиком, авось похлебаешь.

Виктор принес котелки со свежей водой и супом, поставил за загородку и убежал в штаб. Когда вернулся, увидел, что котелки по-прежнему не тронуты. Но Рекс растянулся, положив голову на лапы, блаженно щурился и облизывался.

— Интересно! — недоумевал Виктор. — Кого же ты сожрал? Может, мышонка задавил?

Он опять натянул стеганые брюки и перелез через загородку. Осмотрел все — пол, стены, жерди. Никаких следов охоты. Виктор буквально ощупал весь закуток, но не нашел ни норки, ни щели. А Рекс косил глазами и нахально облизывался.

Тут уже в Громове заговорила профессиональная гордость: чтобы разведчик не нашел следов пищи на четырех квадратных метрах — этому не бывать! Переворошил солому, встряхнул шинель. Никаких улик! А Рекс продолжал облизываться.

Виктор уже было сдался, но в последний момент решил перетащить Рекса на шинель. Дал вцепиться в штанину, зажал пасть, взял его на руки и… захохотал. Под Рексом лежали грибы! Штук пять ядреных боровиков он уже съел — валялись одни только ножки. Тут же несколько надкусанных опят и подберезовиков, но они, видно, не пришлись по вкусу.

— Рекс, дружище, да ты, оказывается, вегетарианец! — смеялся Виктор. — Вот удивил! Ну, ладно, ладно, не хмурься, вегетарианцы тоже люди… то есть эти, как их… собаки. А грибную похлебку не хочешь? Витаминов там — прорва. И попьешь заодно.

Громов наполнил котелок грибами и помчался на кухню. Духовитый, наваристый суп нес осторожно, боясь пролить. Сунулся было в блиндаж, но вспомнил, что собаки горячее не едят, и поставил котелок на сквознячок. Ждал. Дул. Прохаживался. Захотелось курить. Похлопал по карманам — пусто. Решил спуститься в блиндаж. Шагнул за дверь — и прилип к стенке.

Над закутком Рекса была пробита вытяжная труба. После дождя на крыше блиндажа образовалась лужица, теперь вода просачивалась и капала прямо в закуток. Рекс это заметил, улегся под трубой и начал ловить капли. Срывались они редко и не всегда с одного места. Одна шлепнет в глаз, другая — в нос. Рекс передвигался и терпеливо ждал.

Давным-давно остыл суп, затекли ноги, но Виктор не отрывался от стены. Потом чертыхнулся про себя и выскользнул за дверь.

В два прыжка он был на крыше. Быстро вычерпал лужу, углубил ямку, обложил ее стенки лоскутами толя и вылил суп в образовавшуюся воронку.

— Так-то, Рекс, — ухмылялся Виктор, представляя, как шлепают в его пересохшую глотку странноватого вкуса капли. — Не зря все-таки человек — царь природы! Надул я тебя, братец, по первое число. Подожди, я еще через эту трубу начну кидать свиную тушенку и сыпать гречневую кашу. Ну и головастый я мужик! Повезло тебе, Рекс, на хозяина!

С этого дня капитан Громов стал завсегдатаем кухни.

То принесет грибов, то раздобудет мяса и собственноручно сварит похлебку.

Свирепый, недоверчивый Рекс уже знал: в семь утра и в шесть вечера из трубы начнет капать. Минут за десять до этого в нем срабатывал будильник, Рекс начинал беспокоиться, но если в блиндаже находился Виктор, под трубу не полз.

Однажды Виктор вылил в воронку суп, спустился в блиндаж и уселся на топчан. Рекс уже успел поймать несколько капель, но, увидев Громова, перевернулся на брюхо в отполз в сторону. В каком-нибудь десятке сантиметров от носа лилась струйка духовитой жидкости, но Рекс косил налитыми кровью глазами и не шелохнулся.

Пришлось выйти и вылить в воронку еще полкотелка похлебки. Через пару дней Виктор начал спускать по трубе молоко, компот и даже клюквенный кисель. Но когда бросил кусок мяса, Рекс фыркнул, ощерился, выбросил его за жерди и… напустил на этом месте лужу.

— Понятно, — вздохнул Громов. — Мясо пахнет моими руками. Но я тебя и здесь надую.

На другой день он поджарил кусок мяса, подцепил его вилкой, насадил на прут, чтобы обдуло ветерком, и сбросил в трубу.

Часы показывали шесть, и Рекс уже лежал на своем обычном месте. Он чувствовал, как сверху просачивается запах ненавистного ему человека, но знал — скоро этот запах исчезнет и можно будет вволю попить. И вдруг на морду свалился кусок мяса! Рекс отпрянул. Взъерошил загривок. Принюхался. Ноздри втянули такой аромат, что в желудке заныло, заскребло, а рот наполнился слюной. Рекс облизнулся и потянулся к мясу. Нет, человеком не пахнет. Но когда Рекс почувствовал забытый вкус на языке, по ноздрям опять ударил тот же самый ненавистный запах. Рекс взвыл, выплюнул мясо и с остервенением вытолкнул за жерди.

Когда Виктор спустился в блиндаж, Рекс так его облаял, что он сразу все понял: собака злилась не столько на него, сколько на себя — чуть-чуть не дала себя обмануть. А не загляни Виктор в трубу, не шибануло бы Рекса по ноздрям и съел бы он это мясо за милую душу.

Виктор перелез через загородку, дал Рексу вцепиться в штанину, связал пасть и принялся за раны. Они уже затянулись и больше не гноились. Виктор сделал примочки, поменял бинты. А когда достал шприц и вонзил в бедро, Рекс даже не дернулся. Но с лапами дело обстояло скверно: все так же раздуты суставы, так же дряблы мышцы.

— Ничего, Рекс, ничего… Недели две у нас есть. Ты пойми главное: встанешь на ноги — будешь жить.

Громов присел на корточки и говорил, легонько поглаживая лоб и загривок собаки. Рекс напрягся, затаил дыхание, прижал уши. Вот она, рука врага, совсем рядом. Да и до горла можно достать. Но пасть связана. Ничего, Рекс терпелив, он подождет. А потом перегрызет эту глотку и — к хозяину. Ах, хозяин, хозяин! Разве так он гладил? Разве так дышал? Разве так говорил? А его запах! От этих воспоминаний Рекс даже зажмурился и блаженно потянулся.

Виктор глазам не поверил. Неужели Рекс привык к его руке? Неужели признал в нем хозяина? К счастью, он не поддался порыву и не развязал пасть. Но Виктору так хотелось сделать что-нибудь хорошее, что он всадил Рексу еще один укол. А потом принес свежего ароматного сена и припорошил его нарванной по дороге травкой.

Рекс приподнял голову и заинтересованно следил за работой человека. Но когда Виктор бросил на новую постель свою пропахшую потом шинель, надежды Рекса рухнули и он отвернулся. Но тут же спохватился и пополз под трубу. Виктор взглянул на часы.

— Даже в этом ты немец! — воскликнул он. — Подумаешь, опоздал-то всего на пятнадцать минут.

Последние слова он говорил уже на ступеньках. Потом вспомнил, что забыл развязать пасть, и вернулся. Узелок бинта так затянулся, что распутать его ногтями никак не удавалось. Тогда Виктор нагнулся и вцепился в узел зубами. Рекс обмер. Никогда враг не был так близко, никогда так сильно им не пахло. В общем-то, не такой уж скверный запах, но какова наглость! От беспомощности и бессилия у Рекса заныли скулы и зарябило в глазах.

Когда Виктор почувствовал, что щека его стала влажной от пота, когда разогнулся и увидел, как из глаз Рекса скатывается слеза, он совсем растрогался: схватил забинтованную морду и чмокнул прямо в нос. Тут уж Рексу стало по-настоящему дурно.

А Виктор вскочил, трахнулся головой о трубу, шлепнулся на пол и, кряхтя, на четвереньках полез из закутка. С дороги он еще раз вернулся. Достал нож и прямо под трубой выкопал ямку. Хотел было вставить в нее миску, но вовремя спохватился: к его миске Рекс не притронется. Утрамбовал дно и края ямки, благо почва была глинистой, развязал Рексу пасть и полез на крышу. Похлебка давно остыла, и он выплеснул ее в трубу.

Рекс улегся на спину и приготовился ловить привычные редкие капли, но в пасть хлынул целый поток. Когда он откашлялся, из трубы уже ничего не капало, но зато вкусно пахло совсем рядом. Рекс повернулся к ямке, наполненной супом, и впервые за все время плена с удовольствием и, главное, по-собачьи налакался вкусной похлебки.

Когда Виктор через какое-то время спустился в блиндаж, «миска» была пуста, впалое брюхо Рекса натянулось, как барабан, а изо рта торчала травинка. Виктор остолбенел. Здоровенный злющий пес лежал на брюхе и, как какая-нибудь козочка, щипал траву.

Виктор кинулся к телефону.

— Десятый! — попросил он. — Коля, привет! Жив-здоров? Я тоже. А твой пациент спятил. Как это, какой пациент! Рекс, конечно! Да нет, не кусается. Хуже. Лежит тихонько и жует травку. Травку, говорю! Трав-ку! Обыкновенный, понимаешь, пырей! Я не ору. Я… Ну, молчу, молчу. Так. Так. Не понял. Все едят? Зачем? А-а, выходит, эта трава лекарственная. Ладно, нарву на неделю. Ну, раз надо свежую, буду ходить каждый день.

Так у капитана Громова появилась новая забота. Мало того, что приходилось собирать грибы и варить похлебку. Теперь он ходил с карманами, набитыми пыреем. Поначалу над ним посмеивались: ну что в самом деле за блажь — возиться с полудохлой собакой. К тому же немецкой. Начальник штаба, так тот прямо заявил, что не одобряет затеи капитана и советует, но советует как старший по званию, пристрелить фашистского ублюдка.

Командир в идею передрессировки не верил, но никаких советов не давал. Он считал увлечение Громова своего рода разрядкой. За войну люди так отвыкли от живности, что при первой возможности пригревали бездомных собак и кошек, подкармливали птиц. А как оттаивают люди рядом с каким-нибудь котенком! Уж на что суровы артиллеристы, и те таскают в снарядном ящике трех лобастых щенков.

Об этих щенках Громову рассказал ефрейтор Мирошников. Рассказал, как всегда, вроде бы злясь, а на самом деле посмеиваясь над собой и над всеми. К тому же во время разговора он все время шнырял по собеседнику глазами, как бы ощупывая его от макушки до пяток. Первое время Громова коробила эта странная манера ефрейтора, но потом он понял, в чем дело: Мирошников был косоглаз, и когда он смотрел прямо, это было заметно, а когда глаза бегали туда-сюда, создавалось впечатление нагловатого хитрованства. Саньку это устраивало: здоровых мужиков это сбивало с толку, а задиристых слабаков тут же ставило на место.

А на самом деле Санька Мирошников был смелым и отчаянным парнем, к тому же ловким и сметливым. Виктор не раз в этом убеждался и был очень привязан к парню.

Познакомились они случайно в штыковом бою под Щиграми. Осенью сорок первого молоденький лейтенант Громов прибыл в знаменитую 1-ю гвардейскую дивизию Руссиянова. Прибыл вскоре после прогремевших на всю страну боев у Ельни. Виктор страшно досадовал, что не довелось участвовать в большом сражении. К тому же ветераны рассказывали о неимоверно яростной штыковой атаке. Немецкие автоматчики не выдержали и побежали, хотя ведь пуля длиннее штыка.

Виктор слушал бойцов и только покусывал губы. Эх, не довелось! Уж в чем, в чем, а в штыковом бою он толк знает: в училище один выходил против троих. Как командир, он понимал, что настала эра автоматического оружия, что штыком врага не достать, но он видел, что автоматов в дивизии мало, а в его взводе вообще ни одного, — значит, штык еще пригодится, а раз так, он терпеливо учил своих бойцов приемам рукопашного боя.

И не зря. Немцы приняли встречный штыковой бой. Раньше не принимали, а тут, видно, решили показать, на что способны. Схлестнулись батальон на батальон. Немцы были здоровенные, все как на подбор. Они шли в расстегнутых френчах, с закатанными рукавами. На груди — кресты, полученные за победы в других странах. Виктор обратил внимание на немецкие винтовки с плоскими штыками и на добротные сапоги с короткими голенищами. А его бойцы — голодные, усталые, в выгоревших гимнастерках, на ногах — обмотки и разбитые ботинки.

Что творилось на том ржаном поле! Крики, стоны, мат, команды, вопли, хруст костей, лязг железа… Один здоровенный немец на глазах Громова заколол троих наших ребят, причем бросал их штыком через себя. Виктор так разъярился, что не помня себя кинулся на немца. К счастью, его оттеснили. Виктор перевел дух и чуточку успокоился. Громов хорошо знал, что в таком состоянии он не боец. Когда под ложечку подкатывал холодок, Виктор наливался слепой яростью и бросался на противника, как бык на красную тряпку. Так бывало на ринге, когда он пропускал хороший удар. А соперник в это время уклонялся от его таранных ударов и хладнокровно добавлял сбоку — в результате тренер вынужден был выбрасывать полотенце.

Между тем немец крошил все вокруг себя прикладом. Неожиданно рядом с Виктором вырос невысокий верткий боец. Лицо в крови, гимнастерка разодрана, обмотки волочатся по земле. А шальные глаза так и бегают по сторонам.

— Что делает, сволочь! Что делает! Лейтенант, возьмем его, а?

— Возьмем! Сможешь отвлечь на себя? Хотя бы на миг?

Боец кивнул и прыгнул навстречу немцу. Тот не сразу заметил малявку, а когда увидел, решил расколоть, как орех. Взмах прикладом — боец увернулся. Еще взмах — опять мимо.

Немец завелся. Он колол, рубил, хрипел, орал, а солдат плясал перед ним, будто дразня и издеваясь. Немец заревел от злости и решил раздавить наглеца. И тут перед ним вырос лейтенант. Тем лучше, решил немец, и сделал резкий выпад. Лейтенант спокойно отбил прикладом его штык и по самую мушку всадил в него свой. Тогда-то Виктор и узнал, что значит выражение «мертвая хватка»: немец так крепко схватил за ствол его винтовку, что Виктор не мог ее выдернуть.

А бой продолжался. Хорошо, неподалеку крутился тот солдатик и прикрывал лейтенанта. Наконец, Виктор сообразил, что делать: он оставил свою винтовку, поднял брошенную немцем и кинулся в самую гущу боя.

Когда немцы побежали, бросая оружие и даже каски, Громов почувствовал сильный удар в бедро и грохнулся наземь. Очнулся — вроде бы живой, а встать не может. Оказалось, большущий осколок попал прямо в пистолет. Пистолет в лепешку, а нога цела. В медсанбат все же отвезли. Здесь он по-настоящему познакомился с невысоким юрким бойцом. Без гимнастерки он казался совсем щуплым пареньком, к тому же его правая рука была намертво прибинтована к телу.

— Кто-то все-таки звезданул прикладом, — болезненно морщась, сказал он. — Я хоть и увернулся, но плечо вывихнули. А-а, ерунда, разве это ранение, даже крови нет!

— Как хоть тебя зовут, однорукий герой? — невольно заулыбался Виктор, глядя на неунывающего солдата.

— Рядовой Мирошников. Александр Евсеич, — изображая степенного мужика, но явно дурачась, ответил парнишка. — Правда, по имени-отчеству меня никогда не называли. Санька я. Сибирский оголец, родом из гуранов.

— Из каких еще гуранов?

— Из забайкальских! Вообще-то гуран — это горный козел. Но за упрямство, настырность и живучесть гуранами называют коренных забайкальцев.

— Оттуда и призывался?

— Не-е, — сразу поскучнел Санька. — И вообще я не призывался, я — доброволец. Если честно, я белобилетник.

— Так здорово дерешься — и белобилетник?

— Драться я умею, это верно. А вот стрелять…

Тогда-то Громов и понял, почему Санька все время шныряет глазами: он старался скрыть косоглазие.

— Ничего, Мирошников, — успокоил Виктор. — Слушай, давай ко мне во взвод, а? Ты из какой роты?

— Из третьей.

— Так наша же рота! Я командую первым взводом. Лейтенант Громов. Выберемся отсюда, поговорю с твоим командиром. Согласен?

— А что, где ни воевать, лишь бы воевать!

Но судьба распорядилась по-другому. В суматохе отступления Громов и Санька потеряли друг друга. В свою дивизию Виктор уже не попал. Он сражался под Харьковом и Ростовом, бился в Донских степях, пока не оказался в Сталинграде. Даже не в Сталинграде, а за Сталинградом: их дивизию отвели за Волгу для переформирования. В это время старший лейтенант Громов командовал разведвзводом. Потери были огромные, а пополнение — зеленые юнцы. Правда, Громов договорился с командиром полка, что в свой взвод будет брать только обстрелянных ребят. Но где их взять, обстрелянных, если от полка осталось чуть больше роты?!

Не успели отмыться и отоспаться, как новый приказ: ночью переправиться через Волгу и выбить немцев с Мамаева кургана. Переправились и с ходу бросились в бой. Ночной атаки немцы не выдержали и отступили. Но утром пошли в контратаку. Полк потерял половину личного состава, но устоял. Громов получил приказ принять пулеметную роту и закрепиться около водонапорных баков.

«Отличное укрытие, — обрадовался Виктор, — но и отличный ориентир для самолетов».

Он оказался прав: таких бомбежек не видел за весь год войны. Земля встала дыбом. Сверху самолеты, из укрытий бьют орудия и минометы. Пыль до небес, дым, копоть, смрад. Лезут танки, в полный рост идут полупьяные немцы. Их косят, а они идут, их косят, а они идут. По трупам своих солдат лезут на курган. Бывало так, что батальон наступал в шесть шеренг. Последнюю, взбиравшуюся по трупам пяти предыдущих, останавливали гранатами.

Схлынула эта лавина, показалась следующая. Остатки роты поднялись в контратаку. Схлестнулись не на жизнь, а на смерть. У всех одно желание — остановить немцев, не пропустить, не дать напиться из Волги. Столкнули с кургана и эту лавину. Сесть бы, передохнуть. А сесть негде — кругом одни трупы.

И все же Виктор присел. Закурил. Голова гудит, в ушах — будто вата. Но даже через эту вату он уловил отдаленный гул. Все ясно — на подходе немецкие самолеты. Но они еще далеко.

Гул нарастал. Пора в укрытие. Виктор поднялся и совсем рядом увидел солдата, который… Виктор уже ничему не удивлялся, но тут оторопел. Аккуратно складывая в кольца, солдат сматывал с сапог… кишки. Свои? Чужие? «Если свои, он бы не смог сидеть, к тому же так спокойно», — подумал Виктор и закричал:

— Ты что, рехнулся?! На подходе «юнкерсы». В укрытие! Быстро!

— Не могу, — тихо ответил солдат.

— Запутался, что ли? Возьми нож и перережь! Убьют же, дура чертова!

— Эх, командир, командир, — так же тихо продолжал солдат. — Видно, никогда не болели у тебя кишочки-то. Не знаешь, значит, как это больно, когда живот прихватит. А ты — перережь!

Гул все нарастал. Солдат поднял глаза и так суматошно замельтешил ими из стороны в сторону, что Виктор, забыв все на свете, бросился к нему.

— Мирошников! Ты?! Жив, чертяка! Куда ты подевался?

— А-а, лейтенант. Виноват, старший лейтенант. Вот и свиделись, — как-то отрешенно и без всякой радости сказал он. — Я-то жив. Да вот, — показал на ноги Мирошников.

Виктор схватил его под мышки, выдернул из кровавого месива и потащил к бакам. Он понимал, что Санька сейчас в состоянии той самой заторможенности, которая бывает после сильных потрясений. Он заставил Саньку выпить спирта, сунул ему сухарь, но Мирошников лишь слабо улыбнулся и тут же заснул под вой бомб и разрывы снарядов.

«Все, Санька, больше мы не расстанемся», — с необъяснимой нежностью думал Громов.

Но судьба опять распорядилась по-своему. Во время контратаки Виктор напоролся на автоматную очередь. Левую руку как отсекло. Бой продолжался, и нашли его не сразу — Громов лежал в воронке и истекал кровью. Стало ясно, что его надо немедленно переправлять на левый берег.

На палубе катера было так тесно, что с трудом нашли место. Только отчалили, начался артобстрел, да такой сильный, что, казалось, перед крохотным суденышком вздыбилась вся Волга. Почти на самой середине катер перевернулся. Сознание Виктор потерял еще в воронке, но в воде пришел в себя. Хорошо, что был в шинели: она надулась пузырем и не пускала ко дну. Виктор понимал, что шинель — ненадежный спасательный круг: все кончится, как только сукно промокнет. И вдруг почувствовал: кто-то тянет его за шиворот.

— Держись, миленький, держись, — услышал он женский голос.

Уже не имея ни сил, ни желания бороться с водой, Виктор открыл глаза и увидел девушку с санитарной сумкой, которая изо всех сил тащила его багром. Как его вытащили на баржу, как дошли до берега, как положили на операционный стол, Виктор уже не помнил.

Очнулся в аккуратно прибранной избе. Пахло карболкой, йодом и чистыми простынями. Очень хотелось пить. Виктор безо всяких усилий разжал губы и попросил воды. Странно, но своего голоса он не услышал. «Видно, ослаб, — подумал, — потому и шепчу». Но рядом стояла молоденькая медсестра и протягивала фарфоровый чайник с наполовину отбитым носиком. Девушка что-то говорила, во всяком случае, ее губы шевелились, но он ничего не слышал.

Здоровой рукой Виктор помахал около уха. Девушка улыбнулась, достала из кармана халата тетрадку и что-то написала. «Не кричите так громко, — прочитал Виктор. — Вы контужены, поэтому не слышите. Но это пройдет».

— Что с рукой? — спросил Виктор.

— Все в порядке. Кости целы. Просто вы потеряли много крови. Но теперь быстро поправитесь, потому что половина вашей крови — женская. А женщины живучи.

— Как это — женская? — удивился Виктор. Он, видимо, сказал это так громко, что девушка закрыла уши ладошками.

— У вас четвертая группа. У нас ее не было, а другую нельзя. Оказалось, что четвертая группа у той сестры, которая вытащила вас из воды. Так что теперь в ваших жилах и ее кровь.

— Вот и породнились, — улыбнулся Виктор. — Будет у меня кровная сестричка. А как ее зовут, не знаете?

— Очень даже знаю. Машей зовут. Орешниковой Машей… Красивая, между прочим, девушка.

— Моя сестра не может быть некрасивой! Как бы ее повидать, а?

— Для этого надо поправиться и вернуться в строй. Маша на том берегу. Она ведь санинструктор, с передовой не уходит.

— Понял, — кивнул Виктор. — Я буду спешить.

Но как он ни спешил, в строй удалось вернуться лишь в конце января, когда добивали голодных и обмороженных вояк Паулюса. Однажды у самого элеватора он вытащил из-под огня девушку-санинструктора. Зацепило серьезно — в живот и в голову, поэтому Громов поспешил отправить ее в госпиталь. Позже Виктор не раз корил себя за то, что не догадался спросить, как ее зовут, насколько быстрее нашел бы тогда свою кровную сестру.

И все же он ее нашел. Нашел ранней весной, когда Маша вернулась из госпиталя. Младший сержант Орешникова по-прежнему служила в их дивизии, по-прежнему была санинструктором, а капитан Громов командовал разведротой. Виктор обнял девушку и долго благодарил за то, что вытащила из студеной Волги и не пожалела своей крови. Девушка отшучивалась, что-то говорила, а Виктор чувствовал, как дрожью наливаются его руки и обнимает он ее уже совсем не по-братски.

Не сразу, далеко не сразу перестали они сторониться друг друга, неловко молчать при встречах, пока не поняли: стыдиться им нечего, любовь настолько редкий подарок судьбы, что даже на войне отвергать ее нельзя. Но что же делать дальше? Выручил Мирошников. Воровато шныряя глазами, он сказал:

— Это, конечно, не мое дело, но могу дать дельный совет: напишите письмо. Ответит — значит, «очко», нет — колоду в печку.

Печка не понадобилась…

Надо ли говорить, как благодарен был Виктор Мирошникову. Правда, на людях они «держали марку» и разговаривали как командир с подчиненным, но наедине — совсем по-другому.

Вот и сейчас, брезгливо глядя в сторону загородки с Рексом, Санька сказал, что артиллеристы где-то подобрали блохастую сучонку с тремя щенятами. Позавчера в нее угодил шальной осколок, поэтому щенята теперь сироты — ни отца ни матери.

— Ну и что? — не сразу понял Виктор. — Жаль, конечно, но Рекс-то тут при чем?

— Слушай, капитан, ты хоть что-нибудь в собачьем деле кумекаешь?

— Да откуда… — махнул рукой Виктор.

— А я, можно сказать, спец. По другой части, но спец.

— Как это — по другой части?

— Неважно. Говорю, спец, значит, спец! Тушенкой твоего зверя не задобрить, это факт. Прикончить бы его, и вся недолга. Не будет он нам служить, не будет! Жаль, я тогда не весь диск разрядил: не думал, что псина окажется такой живучей. С передрессировкой ничего не выйдет, зря стараешься. Но я тебя знаю, командир, — взялся за гуж, будешь тянуть. Потому и решил пособить. Скажи артиллеристам, что даже дивизионная разведка не найдет щенкам матери, зато может предложить отчима.

— Как это? Зачем?

— Надо этих щенят пустить к Рексу.

— Ты что, Санька?! Такому папаше нельзя доверить и волкодава. А эти крохи ему на один зуб.

— Насчет волкодава ты прав: сцепятся насмерть. А вот щенки — другое дело. Даже самый свирепый пес никогда не тронет щенка. Но если это взрослая собака, хоть и маленькая, но взрослая — болонка какая-нибудь или шпиц, тут действительно работы на один зуб. А щенок…

— Ну и что из этого?

— А то, что Рекса надо сбить с толку. Он же добра в жизни не видел: я-то знаю, как лупят собак, когда дрессируют. А тут — не только хорошее отношение, но и доверие. Короче, надо его обдурить!

— Ну что ж, давай попробуем.

Когда Громов пришел к артиллеристам и начал говорить об отчиме и прочей ерунде, артиллеристы недоверчиво хмурились и вообще не хотели говорить на эту тему. Но отказать начальнику разведки было неудобно. Покряхтев и повздыхав, пожилой артиллерист взял ящик со щенками и двинулся за капитаном.

Увидев Рекса, старшина поставил ящик подальше от загородки и сказал:

— Боязно. Не разорвал бы ребятишек-то…

— А мы подстрахуемся, — сразу нашелся Громов и достал пистолет.

Рекс с самого начала почувствовал что-то неладное. Его ноздри заныли от тревожно-знакомого и совсем забытого запаха. Рекс заскулил, заерзал по подстилке. Что это? Что это за запах, от которого заходится сердце? И почему влажнеют глаза? И что происходит с хвостом? Ни разу не вильнул он хвостом за все время заточения: то упрямо вытягивал поленом, то яростно хлестал по бокам, а тут вдруг хвост заходил из стороны в сторону, завилял, заюлил, заколотил по полу.

Да и уши, привыкшие к стрельбе и резким командам, жадно ловили какое-то сопение и теплую возню. Рекс совсем растерялся. Куда только девалась его ярость?

Все это хорошо видел Громов.

И когда он понял, что Рекс окончательно размагнитился, выпустил щенят. Правда, он не без злорадства каждому повязал на шею свой платок: даже щенки должны пахнуть новым хозяином.

Чего угодно ждал Рекс, но только не этого! Ни одна собака не решалась приблизиться к нему, даже во время учебы Рекса сторонились — все собаки знали его угрюмый нрав, ярость и силу. А тут совсем рядом три махоньких щенка! Они собаки — это ясно. А раз так, надо их рвать! Но до чего же они беспомощны, до чего забавны. И как приятно пахнут!

Не помнил Рекс свою мать, не помнил братьев и сестер, но где-то в глубине его собачьего сердца, где-то в самых дальних клеточках затюканного дрессировкой мозга жила щемящая тоска по теплым материнским соскам. Иногда он поскуливал во сне, улыбался и вскидывался всем телом.

Рексу снилась уютная конура и бесконечные игры с братьями и сестрами. Ведь не всегда же он гонялся за людьми, не всегда крался по следу и сидел в засаде. Было и у него беззаботное щенячье детство и простые щенячьи радости.

Все это разом промелькнуло в голове Рекса, он еще сильнее заколотил хвостом и потянулся к щенкам. Обнюхал одного, другого, третьего… Ах, как хорошо!

А глупые лобастые крепыши возились в соломе, тявкали, гонялись друг за другом, кувыркались, ползали по Рексу. Иногда наступали на рану. Рекс напрягался, стискивал зубы, но, чтобы не испугать несмышленышей, даже не вздрагивал.

Тем временем Виктор взял большую миску, налил в нее похлебки и поставил в закуток. В первый момент Рекс окаменел. Снова резанул старый, ненавистный запах. Больше того, он понял, что беспокоило его и в щенках: на шее болтались тряпки, разящие человеком. А впрочем, главное сейчас не это, главное — рядом живые, теплые комочки!

Но комочки проголодались. Они дружно ринулись к миске и так смачно начали хлебать, что Рекс не выдержал и подполз ближе. Хорошо знакомый запах грибной похлебки и надоевший запах человека. Настолько надоевший, что Рекс решил уже не обращать на него внимания.

А щенята лакали взахлеб. Рекс потянулся к миске. Хлебнул раз. Другой. А потом рядом с тремя крохотными мордашками в суп ткнулась здоровенная морда Рекса, и так споро заработали четыре собачьих языка, что через минуту на соломе стояла досуха вылизанная миска.

— Ну что, капитан, поняли, что значит ребенок? — ухмылялся Мирошников.

— Еще бы! Этого я никак не ожидал. Результат потрясающий!

— Да-а, дети, они, конечно… Однако, товарищ капитан, мне пора. Щенят-то надо бы того… достать, — поднялся старшина.

— Доставайте.

— Не-е, я не малец-оголец. Меня он так хватанет, что сразу загремлю в госпиталь.

— Да ладно! — вскочил вдруг Санька. — Нашли кого бояться. Я таких волкодавов сачком ловил, и не полудохлых, а на всех четырех!

Рекс лежал в дальнем углу и совсем уж было задремал. Правда, одним глазом нет-нет да и косил на щенят, которые растянулись там, где ели. И вдруг он увидел, как маленький противный солдатик тянется через загородку и вот-вот схватит щенка! Какая-то невероятная сила подбросила Рекса в воздух, он вскинулся и так злобно гавкнул, что Санька поспешно отдернул руку. Рекс боялся испугать щенят и гавкнул всего один раз, но и этого было достаточно. Стало ясно, что сейчас с ним лучше не связываться.

Громов решительно вывел старшину и Саньку из блиндажа. Если бы он знал, как много этим сделал! Если бы обернулся и увидел глаза Рекса! Первый раз Рекс смотрел в спину этого человека без ненависти, не примеряясь к шее. Первый раз в его желтоватых глазах затеплилась благодарность. Но Громов не обернулся. Он спешил к артиллеристам, чтобы любой ценой отстоять щенят.

А щенки повалились вразброс и задремали, но быстро замерзли. Тогда они сбились в кучку, прижались к теплому боку Рекса и, блаженно посапывая, заснули. Была ли собака счастливее Рекса? Он проваливался в дрему, млел, замирал от счастья, но так и не заснул — Рекс сделал чисто собачий вывод: крохи нуждаются в его защите.

Часа через два вернулся Громов. Щенят он отвоевал. Временно, конечно, но отвоевал. За три дня, на которые согласились артиллеристы, можно попытаться побороть в Рексе и недоверчивость, и злобу.

Когда Виктор спустился в блиндаж, Рекс не спал. В общем-то, в присутствии этого человека он никогда не спал. Вот и сейчас, услышав знакомые шаги, Рекс привычно напрягся. Но зубы почему-то не заныли, не заколотилось бешено сердце. И уж совсем неожиданно для себя Рекс широко зевнул и мгновенно уснул.

Сладко спали щенята. Привычно пахло человеком. Привычно, но не тревожно. Уж если Рекс доверил ему малышей, значит, вражде конец.

Атмосфера в блиндаже стала совсем другой — напряженность исчезла. Теперь главное не увлечься, не спешить. Один непродуманный шаг — и тонюсенькая ниточка доверия лопнет.

Вечером Виктор смело вошел к Рексу и поставил миску супа. Щенята бросились к похлебке, но Рекс уже вошел в роль воспитателя. Он деловито хватал их за шиворот и рассаживал вокруг миски. Щенята нетерпеливо поскуливали. Рекс строго рычал, вразумляя невоспитанных малышей. Потом подполз к миске, понюхал, попробовал на вкус и только после этого подпустил к ней щенят.

Теперь уже не было бестолковой возни, никто не лез в миску с ногами, не пытался напустить в нее лужу: Рекс строго следил за порядком и одергивал озорников.

Бедные дворняжки, разве они знали, что такое собачья родословная, что такое чистая кровь, не позволяющая вести себя непристойно даже щенку! Но учитель был строг и, главное, с такой огромной пастью, что малыши покорно ему подчинялись. Продолжалось это, правда, недолго. Один все же ухитрился влезть в миску. Рекс потянулся, чтобы его вытащить, но не достал. Можно было подползти, но тогда бы он оттеснил двух других. Рекс осторожно уперся в землю одной ногой… другой. Напрягся и… встал на все четыре лапы. Его пошатывало, ноги мелко дрожали, но не подламывались. Рекс осторожно переступил. Нет, стоять трудно. Тогда он сел на задние лапы, твердо опираясь на передние. Ничего. Держат.

Теперь Рекс легко достал шалуна, слегка встряхнул и усадил на место. Щенок виновато свесил уши и принялся вылизывать дно миски.

— Ну вот, — обрадовался Виктор. — С ногами полный порядок. Теперь, Рекс, все зависит от тебя: надо больше ходить. Но где? Не в этом же загоне. Что ж, видно, пришла пора выбираться наружу. Но не сегодня. Денек потолкайся в блиндаже, а завтра — на волю.

Утром Рекс довольно легко встал на ноги, но ходил неуверенно.

Виктор позвонил доктору Васильеву:

— Коля, по-моему, можно снимать гипс. Рекс уже ходит.

— Сейчас буду.

— Захвати Машу. Из меня ассистент неважный.

— Сейчас буду, — повторил доктор, будто и не слышал упоминания о Маше.

Николай не заставил себя ждать.

— Ну что ж, могу тебя поздравить, — серьезно сказал после осмотра Рекса доктор. — То, что ты сделал, уже победа. Собака стала на ноги, в глазах нет злобы, и, кажется, вот-вот признает в тебе хозяина.

— Нет, Коля, до победы еще далеко. Выходить собаку — полдела. Впереди самое трудное — заставить ее работать. Ума не приложу, как к этому подступиться. Прочитал все книжки, инструкции… Но ведь у меня никогда не было даже щенка, не то что такого зверя.

— Ничего-ничего, главное, действуй по науке. И… будь это в мирное время, я бы посоветовал тебе застраховаться от увечий. Но ведь тебя чуть не каждую ночь гоняют за «языком», а мне прислали уйму перевязочного материала, так что скоро — наступление. А гипс снимать можно, ты прав.

На всякий случай Виктор надел ватник, стеганые брюки и вошел к Рексу. Тот спокойно сидел в углу и смотрел на хозяина. Виктор по привычке сунул ему полу ватника, но Рекс мотнул головой и даже не зарычал. Дело усложнялось: надо связать пасть, а как это сделать, если он ни во что не вцепится?

Виктор втянул кисть в рукав и поднес к пасти Рекса. Тот наклонил голову, фукнул и отвернулся.

— Не знаю что делать, — растерялся Виктор. — Не хочет грызть — и баста! А брать голой рукой боязно.

— Сделай из бинта петлю, накинь на морду и затяни.

С третьей попытки Виктор затянул петлю, и только после этого в закуток вошел врач. Он присел на корточки, достал ножницы и начал вспарывать гипсовую повязку. От первого же прикосновения чужой руки Рекс сжался. А потом так рванулся к доктору, что тот бросил ножницы и пулей вылетел за ограду, при этом наступил на щенка, тот отчаянно завизжал, а Рекс зашелся таким яростным хрипом, что Виктору пришлось собрать всех малышей и посадить у его морды.

Когда Рекс успокоился, Виктор сам взялся за ножницы.

— Я же просил привести Машу. Где она? Я уже три дня ее не видел.

— Где-где… Откуда я знаю, где она? — проворчал доктор. — И вообще, в своих делах разбирайтесь сами.

— Каких делах?! Ладно, об этом — потом. Что же все-таки делать?

— Раскрой ножницы пошире и перережь ему глотку! — мрачно бросил доктор. — Ну и пациенты пошли! Ты им жизнь спасаешь, а они тебя норовят схватить за горло. Дурень я последний, что связался с тобой! Ну что ты расселся, укротитель тигров, болонок и кроликов? — пришел в себя доктор и заговорил в своей обычной манере. — Надрежь повязку! Аккуратней. Да не так, лапу повредишь! — Он ринулся в закуток. — Фу, черт, и куда меня несет! — вовремя остановился доктор. — Не спеши, это гипс! Вот так. Молодец! Теперь разверни. Сильней, сильней. Отдирай, не бойся! Попробуй сустав. Сгибай, сгибай. Порядок. Сустав как новенький. Теперь берись за другую лапу, только не спеши.

Виктор от напряжения взмок. Разрезать гипсовую повязку — дело нелегкое. К тому же он боялся повредить лапу. Но Рекс ни разу не дернулся и даже не взвизгнул.

Когда Громов снял бинт с морды Рекса, тот даже не шелохнулся. Он почувствовал такую удивительную легкость, что заливисто и как-то по-щенячьи тявкнул!

Виктор обомлел — сидит себе на соломе и снизу вверх смотрит на широко раскрытую пасть Рекса. Никогда Виктор не был так беззащитен. Но глаза Рекса не желтели от ярости.

Виктор протянул собаке руку. Рекс подался навстречу. Виктор сжался и закрыл глаза. Но в ладонь ткнулся холодный собачий нос. Виктор открыл глаза и увидел такую дружелюбную, такую веселую морду, что забыл об осторожности и ласково потрепал вздрагивающие уши Рекса. Тот чихнул, тявкнул и лизнул хозяина в ухо.

«Как все просто, — подумал Виктор. — Я его погладил, он меня лизнул — и все дела».

Виктор встал и решительно сломал загородку.

— Все, Коля, теперь никаких барьеров!

Ошарашенный доктор поднялся с топчана.

— Знаешь, Виктор, если у меня будут дети, я расскажу им не об операциях во время артналетов, а вот об этой сцене. Будут внуки — расскажу и им.

Доктор хлопнул Виктора по плечу. В этот же миг Рекс бросился на доктора. Прыжка, правда, не получилось. Он грохнулся на брюхо и так злобно залаял, что друзья мгновенно поджали ноги. Побледневший доктор вжался в стену, а Виктор, его лучший друг Виктор Громов, вместо того чтобы пристрелить пса или на худой конец выдрать, стал трепать его по загривку и приговаривать:

— Хорошо, Рекс! Хорошо! Молодец! — Потом пояснил: — Ты его извини. Он тебя неправильно понял: думал, что на меня нападают. В таких случаях хорошая собака бросается без предупреждения. А ведь Рекс — хорошая собака?

— Хорошая, хорошая, — пробормотал доктор. — Очень хорошая… Будь здоров, Витя, — уже с порога сказал он. — Заходи. Можно и с собачкой. Только предупреди: я попрошу саперов заминировать подходы к своему блиндажу.

— Хорошо, Рекс, хорошо! — приговаривал довольный Виктор.

Если поначалу он сомневался в перерождении Рекса, то нападение на доктора «прозвучало» так убедительно, что Виктор окончательно уверовал в свою победу.

Вдруг Рекс глухо зарычал и обнажил клык — на пороге стоял тот самый человек, которого он не смог достать.

— Ты что? — обернулся Виктор. — Что-нибудь случилось?

— Да нет, — вяло сказал доктор. — Выпить захотелось, а одному скучно.

— Ну, для такого дела компанию найти нетрудно, — улыбнулся Виктор, доставая фляжку.

— У меня своя, — остановил его Николай, ставя на стол стеклянную посудину. — Медицинский. Чистый, неразбавленный.

Плеснули в кружки, залпом выпили, закусили.

— А что, «второй фронт» довольно свежий, — сказал Виктор, выковыривая из банки с английскими буквами розоватые ломти тушенки.

— Сойдет, — как-то безразлично бросил доктор.

— Ты чего такой мрачный? — поинтересовался Виктор. — Эх, Машу бы сюда! Как запоет свои уральские, дрожь по сердцу. Слушай, я же просил привести ее. Где она?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Васильев. — И вообще… Налей еще.

Выпили по второй.

— Вот что, Витя, — осмелел доктор, — я давно хочу тебя спросить…

— Валяй. Разведка ведь все знает, но… молчок, — хмельновато усмехнулся он.

— Ни хрена ты не знаешь! В тумане живешь! В двух метрах от себя ни шиша не видишь! — взорвался вдруг Николай.

— О чем это ты?

— О Маше!

Виктор встрепенулся:

— А что Маша? Что?

— Это, конечно, не мое дело. Я знаю: ты ей жизнью обязан, любишь ее, жениться хочешь, а она…

— А она не хочет.

— Хочет. Да не может.

— Стоп! Что значит не может?

— Ты с ней говорил когда-нибудь о семье, родителях, о ком-нибудь еще?…

— На что ты намекаешь? — побледнел Виктор.

— Понимаешь, Витя, письма всем нам, медработникам, приходят в медсанбат. Каждую неделю Маша получает письмо из Свердловска. Раза три я брал ее письма, потом передавал. Они всегда в добротных синих конвертах, с обратным адресом, фамилией и инициалами.

— Ну и что?

— А то, что письма из Свердловска подписаны Орешниковым О. Л. Однажды было написано полностью: Орешников Олег Леонидович.

— Может, брат? Или дядя? Или племянник? — растерянно выдавил Виктор.

— От брата или дяди письма не рвут. Причем не читая.

— Т-ты это видел?

— И не раз!

— Та-ак… Значит, что же? Значит, она…

— Замужем. Потому и за тебя не может выйти. Понял? Мается она, на части разрывается. И тебя любит, и дома… возможно, не только муж, но и ребенок. А меня, честно говоря, другое удивляет: как в наше время может быть такое — жена на фронте, а муж в тылу? Даже если он какой-нибудь специалист с броней, все равно это ненормально: все женщины ждут весточки с фронта, а она — из тыла. Черт те что!

«Какой же я дурак! — думал Виктор. — Как же не догадался сразу? Ведь все проще простого. Теперь понятно, откуда ее неуравновешенность, истеричность и даже бесшабашная храбрость: она же с жизнью играет, смерти ищет».

— Но где она? Где она сейчас? — вскочил взволнованный Виктор.

— В тылу, — успокоил его доктор. — Уехала за пополнением. Между прочим, тоже верный признак того, что скоро наступление.

— Это хорошо. Это даже здорово. Ладно, Коля, чему быть, того не миновать. Вернется, поговорю с ней. А ты молчи. Ни звука, понял? С бухты-барахты такие дела не решают. Мало ли что там, в далеком тылу.

— Все понял, — поднялся доктор. — Извини, влез не в свое дело. Ну, а Рекса я завтра проведаю обязательно.

Стукнула дверь, Васильев ушел, а Виктор еще долго стоял в углу и крепко сжатым кулаком все бил и бил по земляной стене. Когда кулак стал умещаться в ямке, Виктор принял окончательное решение, встряхнулся, открыл дверь и сказал:

— Ну что, Рекс, пошли гулять.

Рекс непонимающе смотрел на полоску света и не двигался.

— Пошли, пошли! — позвал Виктор, направляясь к выходу.

Рекс чувствовал: от него чего-то хотят. Он пытался понять слова хозяина, но они были незнакомы и ничего, кроме беспокойства, не вызывали. Рекс встал, сделал шаг. Лег. Гавкнул. Нет, не то. Он сам чувствовал, что делает совсем не то.

Наконец, Виктор сообразил, что надо делать: он сгреб щенят и вынес из блиндажа. Потом вернулся за Рексом. Тот сидел, сжавшись в комок. Виктор легонько потрепал ему уши и подтолкнул к выходу. И тут Рекс все понял! Припадая на больные лапы, он пошел к двери. У порога вдруг замер. Обернулся. И поковылял назад. Подошел к хозяину и потерся о его ногу.

Теперь уже Виктор не понимал, чего от него хотят. Он гладил загривок, трепал уши, но все это было не то. Рекс сел, с трудом оторвал от пола лапу и легонько поцарапал сапог хозяина.

— Приглашаешь? Ну, пошли. Пошли вместе.

Виктор двинулся к двери, но Рекс сидел. Проклиная свою бестолковость, Виктор крутился по блиндажу. Наверху шумно возились щенята. Дрожал от ожидания Рекс. А Виктор никак не мог понять собаку. И вдруг его осенило!

— Рекс, дружище, ведь ты никогда не гулял без ошейника! Да и поводок снимали редко. Собаки вроде тебя без ошейника только работают.

Виктор снял брючный ремень и сделал ошейник. Вместо поводка привязал кусок телефонного провода.

— Рядом! — сказал он и хлопнул себя по бедру.

Рекс послушно встал и двинулся за хозяином. На пороге зажмурился и на мгновение замер: глаза резанул солнечный свет, а на ноздри обрушился такой шквал запахов, что Рекс заскулил. От свежего воздуха кружилась голова, а лапы покалывали мелкие камешки.

Не раз Рекс пытался остановиться, но хозяин легонько дергал поводок, и приходилось идти дальше. Наконец выбрались на большую поляну. Виктор снял поводок, сказал: «Гуляй!» — и выпустил щенят, которых прихватил в подол гимнастерки. Малыши сразу же начали бегать, кувыркаться, лезть к Рексу. А тот поглядывал на щенят и не решался двинуться с места. Но когда какой-то шалун схватил его за хвост и, мотая головенкой, изо всех сил потянул назад, Рекс шагнул. Озорник тормозил всеми лапками, сердито урчал и волочился следом. Тогда Рекс взмахнул хвостом, и щенок визжащим шаром отлетел в сторону.

Рекс подошел к малышу, лизнул и слегка встряхнул за шиворот. Озорник присмирел. Но тут же в Рекса на полном ходу врезались другие. И такая пошла веселая возня, что на поляну потянулись люди. Заливисто тявкали щенята, басовито порыкивал Рекс, довольно посмеивались солдаты.

Громов тоже посмеивался и ревниво прислушивался к разговорам. Щенята нравились всем. Каждый норовил схватить пушистый комочек и подержать в руках. Но если рядом оказывался Рекс, руки убирали за спину: было в Рексе что-то от угрюмого, свирепого зверя.

А «свирепый» зверь трусил по поляне и принюхивался к людям. Он понимал, что это друзья хозяина, а раз так, то и его друзья. Но друзья друзьями, а хозяина нельзя ни на минуту терять из виду. От людей ведь можно ждать чего угодно. А сейчас под его опекой и щенята, и хозяин, так что нужен глаз да глаз.

Кто-то предлагал Рексу хлеб и сало, кто-то протягивал сахар, но он не обращал внимания: еду можно брать только из рук хозяина. И если на эти подачки кидались щенята, Рекс строго их одергивал. Но когда Рекса подозвал Виктор и предложил сахар, он осторожно взял кусочек и смачно разгрыз, после чего подпустил своих воспитанников. Те чинно уселись около него, получили по маленькому кусочку и так уморительно захрустели, что лужайка взорвалась от смеха.

Потом собаки снова затеяли возню. А Громов, наконец, решил рассмотреть Рекса, так сказать, со стороны — придирчиво и без всяких скидок. От могучей ищейки остался только костяк: большая голова, широкая грудь, длинные ноги. В задних еще чувствуется сила, а передние — кожа да кости. Шерсть под гипсом сопрела, суставы вздулись, а синеватая кожа натянута прямо на мослы. На спине и на боках шерсть свалялась, местами вылезла и из блестяще-черной превратилась в тускло-серую. Словом, дохлятина дохлятиной.

Но стоило увидеть глаза — и впечатление менялось. В них не было и намека на слабость, болезнь или ярость. Глаза Рекса то голубели, то отливали синевой, то угольно чернели. А сколько в них любопытства, доброжелательности и озорства! Да, в глаза Рекса стоило вглядеться! В них сияли благодарность и любовь, готовность к самопожертвованию и храбрость. Увидел Виктор и главное — ту безграничную преданность, которая присуща, быть может, только собакам.

В это время на краю поляны появился старшина-артиллерист.

«Ну что ж, — с сожалением подумал Громов, — пусть забирает. Щенки свое дело сделали».

Старшина никак не мог найти Громова. Тогда Виктор встал и поднял руку. В это время Рекс гнался за щенком. И вдруг он увидел знакомый жест. Рекс затормозил сразу всеми лапами, аккуратно подобрал хвост и сел. Он сидел, если так можно выразиться, по стойке «смирно» — не сутулясь, не растопыривая лап, высоко вскинув голову. Вокруг носились щенки, задирались, тыкались в него мордашками, но Рекс не обращал на них никакого внимания и вопрошающе смотрел на хозяина.

Все так и ахнули. Руку Громов вскинул перед собой и чуть вверх — очень похоже на фашистское приветствие. Солдаты знали, что собака у капитана немецкая, выучку прошла крепкую, и потому решили, что немецкие собаки во время приветствия тоже принимают стойку «смирно».

Естественно, поведение Рекса вызвало неодобрительный гул. А Громов прямо-таки расцвел. Не одну ночь ломал он голову, как начать дрессировку Рекса, как обучить командам. А все оказалось проще простого. Ведь каждая команда подкрепляется жестом. И вот выяснилось, что немецкая школа дрессировки основана на тех же самых жестах, что и наша. Тот взмах, который все приняли за фашистское приветствие, не что иное, как команда «Сидеть».

Громов вспомнил: еще в блиндаже Рекс мгновенно среагировал на похлопывание по бедру, а это означает «Рядом». Виктор хорошо понимал, что Рекс еще не окреп, впечатлений сегодня много и злоупотреблять дрессировкой нельзя, но уж очень хотелось еще раз проверить свое предположение. Виктор поднял руку к плечу и помахал кистью слева направо. Рекс тут же гавкнул. Виктор повторил. Рекс — тоже.

«Ура-а! — мысленно кричал Громов. — Ведь это реакция на команду «Голос»! Значит, я прав. Значит, я был с самого начала прав: и когда тащил его из воронки, и когда лечил, и когда… Молодчина, Рекс! Умница! Да и я, кажется, не дурак!» — улыбнулся он и, взмахнув рукой снизу вверх, сказал: «Гуляй».

Рекс встряхнулся и побежал за тем щенком, который особенно досаждал, пока он сидел, не имея права шелохнуться.

По ходу сообщения несли лейтенанта с погонами артиллериста.

— Что с ним? — спросил Громов.

— Убит, — мрачно бросил санитар.

— Опять снайпер?

— Снайпер. Лупит, зараза, прямо в лоб. За три дня четверых наблюдателей как не было.

Виктор взял бинокль и осторожно выглянул из траншеи. Изрытое воронками поле. Чахлые кустики. Метрах в трехстах — развалины кирпичного дома. Снайпер там, это ясно. Наши стрелки достать его не могут. Артиллеристы превратили дом в кучу щебня, но снайпер не пострадал.

«Что же делать? — размышлял Громов. — Послать разведчиков? Перебьет, как зайцев».

— Мирошников! — позвал он. — Неужели так и будем его терпеть? Ведь высунуться не дает!

— А что тут сделаешь?! Сидит за кирпичами и высматривает. Все поле как на ладони. Не подпустит даже на бросок гранаты. Хотя, если бегать быстрее пули, можно его достать.

— Как это?

— Я высчитал: по движущейся цели чаще чем раз в четыре секунды, стрелять невозможно. Пока перезарядит, пока поймает на мушку да сделает упреждение, можно пробежать метров десять и схорониться. Потом высунуть пустую каску, дождаться выстрела — и вперед! Главное, добраться до развалин, а там меткость ему не поможет.

— Так-то оно так. Только дом на высотке. А на поле ни одной глубокой воронки. Сверху-то ему все видно. Да и будь воронка глубокой, вылезать из нее — дело долгое. Так что четыре секунды превращаются в две. Нет, прятаться надо за буграми, а их как раз и нет. Да и бегуна такого не найти.

— А Рекс?

— Рекс?!

— Конечно. Хватит дармовой хлеб есть! Пусть отрабатывает свой паек. Зря, что ли, с ним возились?!

— А что, можно попробовать. Только как собаке объяснить, что от нее требуется? Без тебя здесь не обойтись. Пошли.

На лесной поляне разыскали старый сарай. Санька надел пару ватников, а поверх натянул немецкую шинель. Даже винтовку взял немецкую.

— Значит, так, — объяснял Громов. — Ты стреляешь и бежишь в сарай. Я спускаю Рекса, он тебя догоняет и…

— Знаю я это «и»! Наденьте ему намордник, иначе придется меня тащить в медсанбат.

— Хорошо, надену. Но ты все-таки дай себя потрепать. И сопротивляйся, но не в полную силу. Рексу важно почувствовать вкус победы и уверенность в своих силах.

— Какую еще уверенность?! — возмутился ефрейтор. — Здоров, как телок. Его надо на слона пускать, а не на человека!

— Да я не об этом, — улыбнулся Громов. — Сам знаешь, что такое первый бой после госпиталя: кланяешься каждой пуле.

— Понял. Психология. А про намордник не забудьте!

Когда Санька стрельнул в воздух и побежал к сараю, Громов отстегнул поводок и скомандовал: «Фас!» Рекс на секунду замер, видимо, соображая, что делать, и бросился не за ефрейтором, а к сараю. Он хорошо знал, что в тесноте бороться труднее, и встретил Саньку у входа. Рекс молча оскалился, молча кинулся в ноги. Санька прикрылся винтовкой. Рекс резко затормозил и в следующее мгновение взлетел на грудь. Санька грохнулся на спину и с ужасом почувствовал холодный собачий нос на горле.

«Хорошо, что намордник делал я сам, — успел подумать он. — Сыромятные ремни ему не порвать».

Когда подбежал Громов, Рекс спокойно сидел рядом с ефрейтором, не давая ему шелохнуться. Он даже ухитрился выбить винтовку и оттолкнул ее подальше: Рекс хорошо знал, что безоружный человек ему не страшен.

— Хорошо, Рекс! Хорошо! — похвалил Громов.

Санька кое-как сел, ошалело посмотрел на Рекса и сказал:

— Нет, товарищ капитан, эти игры не для меня. В каких только ни был передрягах — не трусил. А тут… Как почувствовал на горле его нос, душа ускакала в пятки.

— Ну, это ты зря. Намордник-то надежный… А ты заметил, как он тебя перехитрил?

— Ничего я не заметил, — кряхтя поднялся Санька. — Башка гудит, будто прикладом съездили. А где винтовка? Вот дьявол! Нет, товарищ капитан, дело тут не в рефлексах. Ведь не учили же его оттаскивать оружие подальше от человека? Не учили. Как же он допер, что человек с винтовкой для него опаснее?

— Пес его знает, — пожал плечами Громов. — Давай все повторим. Только теперь будешь сидеть в сарае. Стреляй в Рекса по всем правилам, только холостыми.

— Есть! — буркнул Мирошников.

Не один день Громов тренировал Рекса, пока тот не понял, что от него требуется. Он научился вскакивать сразу после выстрела и стрелой мчаться к бугорку или пенечку. Научился замирать и терпеливо выжидать момент для следующего броска. Научился бегать, петляя так, что его невозможно было поймать на мушку.

На рассвете Громов привел Рекса в окопчик, где сидело сторожевое охранение.

— Ну как? — спросил он. — Снайпер на месте?

— Сейчас проверим, — ответил молодой боец и, надев каску на штык, высунул из окопа.

Звука выстрела не слышали. Зато все слышали, как пуля дзинькнула по каске.

— Ну что ж, начнем, — вздохнул Громов и снял с Рекса ошейник.

Он погладил его мощную шею, потрепал рваное ухо и сказал:

— Понимаешь, Рекс, житья нет из-за этого снайпера. Мы его выкурить не можем. На тебя последняя надежда. Исхитрись как-нибудь, достань этого гада. Каску! — обернулся он к бойцу.

Тот высунул каску, дзинькнула пуля, и Громов, подтолкнув Рекса, скомандовал: «Вперед!»

В два прыжка Рекс долетел до небольшой канавки и замер. В оптический прицел хорошо виден был лоб и рваное ухо собаки, но снайпер так удивился этой мишени, что не сразу нажал на спусковой крючок. А Рекс, будто чувствуя опасность, отполз на более глубокое место. Он терпеливо ждал выстрела, но его все не было. Видимо, фашисту надоело стрелять по пустым каскам и он ждал более серьезной мишени.

Громов решил «помочь» снайперу и сверкнул из-за бруствера стеклами бинокля. Тут же хлестнул выстрел. А Рекс уже несся к воронке. Следующий выстрел сбил ветку с куста на краю воронки, но Рекс успел скатиться на дно. Отдышался и осторожно выглянул наружу. Впереди — пень. Чуть правее — большой камень. А еще правее — ложбинка.

Рекс напрягся, выскочил из воронки и бросился влево. У самого хвоста щелкнула пуля. Тогда он рванулся вправо и шлепнулся в лужу у самого камня. Пуля отбила кусочек валуна, а Рекс уже мчался к ложбинке. Прыжок! Еще прыжок! Бросок влево, вправо. Просвистело над ухом. Еще прыжок — и он кубарем полетел в ложбину.

Теперь надо отдохнуть и осмотреться. Пока Рекс приходил в себя, снайпер стрелял по кромке ложбины, не давая собаке поднять голову. Но Рекс и не собирался ее поднимать. Он прижал уши, опустил хвост и пополз по ложбине, огибая поле справа.

Снайпер заметно нервничал. Он стрелял и стрелял по тому месту, где Рекс лежал минут десять назад. Не меньше нервничал и Громов: он тоже не видел Рекса. Наконец, снайпер успокоился.

А Рекс все полз и полз. Ложбина увела так далеко от развалин, что он уже не чувствовал запаха сидящего там человека. Это никуда не годится. Рекс осторожно высунул наружу нос и с удивлением обнаружил, что запах человека идет не слева, а сзади. Выглянул из-за бугорка и увидел, что он обогнул развалины с тыла. Где ползком, а где перебежками Рекс помчался к дому. Запах все острее и острее! Вот уже шерсть на загривке встала дыбом, вот уже хвост вытянулся поленом — значит, враг совсем рядом.

Рекс скользнул в щель и увидел серо-зеленый воротник, тощую шею и дряблую щеку, прижавшуюся к прикладу. Сунулся было в дырку, но не пролезла даже голова. Пришлось отступить. Рекс долго ходил вокруг развалин, замирая, когда осыпались камешки, пока не выбрался на остов обгоревшей крыши.

Снайпер отсюда как на ладони. Рекс подобрался, поудобнее уперся в балку, и… она рухнула. Снайпер вскочил, увидел падающее бревно и большую черную собаку, летящую вверх тормашками. Он успел вскинуть винтовку и совсем не по-снайперски дернул крючок. Раздался выстрел, грохот, стон, визг!

… Весь день капитан Громов не находил себе места. Он слышал последний выстрел снайпера и грохот обвала. Кинулся было к развалинам, но прорваться не удалось — таким сильным оказался заградительный огонь фашистов.

А вечером ему на грудь кинулась огромная взлохмаченная тень с какой-то тряпкой в зубах.

— Рекс! Рексик! Целехонек?! Пережидал обстрел? Молодец! Умница! А что это за тряпка?

Рекс чихнул и выплюнул серо-зеленый воротник унтер-офицера.

В диверсионной группе было семь человек и собака. Уже двое суток отсиживались они в полуразрушенном погребе на окраине хутора. Совсем рядом урчали танки, сновали автомобили, бегали солдаты. Рубануть бы из автомата, забросать гранатами! Но задание есть задание: обнаружить и уничтожить склад горюче-смазочных материалов.

Теперь-то понятно, почему его не смогли найти летчики: все цистерны в густо заросшем овраге. Днем — полная тишина, зато по ночам степь гудит от моторов.

Подобраться к складу невозможно — несколько рядов колючей проволоки, пулеметные гнезда, да и мин наверняка понатыкано. Громов решил уничтожение склада предоставить ночным бомбардировщикам, а цель обозначить ракетами. Рации с собой не было, поэтому капитан еще вчера отправил с донесением двоих разведчиков.

Бомбежку назначили на сегодняшнюю ночь; самолеты должны появиться в час тридцать — обычно в это время скапливается много танков, самоходок и автомашин.

Ровно в час разведчики выбрались из погреба. Хоть осталось их всего пятеро, склад решили взять в кольцо, чтобы ни одна бомба не упала мимо.

Громов остался у погреба. Как командир, он понимал, что риск в этой операции очень велик. Одной ракетой не обойдешься, надо стрелять, пока летчики не засекут цель. Но ведь и немцы не будут сидеть сложа руки. И все же другого выхода не было.

— Вот так-то, Рекс, — потрепал он вздремнувшую собаку. — Жаль, что не умеешь стрелять. Бил бы ты из автомата, а я — из ракетницы.

Рекс с присвистом зевнул.

— Понимаю, нагоняю тоску своими разговорами, — усмехнулся Громов. — Послушай-ка лучше, не летят ли наши.

Рекс навострил уши и снова зевнул.

— Все верно, в запасе еще десять минут, — взглянул на часы Громов.

Он разложил ракеты, гранаты, дозарядил автоматные диски. Вдруг Рекс вскочил и уставился в небо.

— Что, летят? — насторожился Громов.

Но сколько он ни прислушивался — с неба никаких звуков. И все же капитан был уверен, что самолеты близко: раз собака насторожилась, — значит, в привычный хор танковых и автомобильных моторов влился новый голос, а если Рекс смотрит на небо, да еще на восток, яснее ясного, что это за голос.

Вскоре и Громов услышал далекий гул. Он все приближался и приближался… Но самолеты явно шли стороной.

«Может, не те, которых вызвали мы? — подумал капитан. — Но сейчас час тридцать. Таких совпадений не бывает. Они, определенно они!» — решил Громов и поднял ракетницу.

Он стрельнул вверх и в сторону склада. Тут же к складу полетели и другие ракеты. Грянули автоматные очереди. Застучали пулеметы. Но ракеты летели и летели, перекрещиваясь над оврагом. Самолеты подвесили на парашютах светящие авиабомбы. Стало светло как днем. Запоздало забухали зенитки. А самолеты один за другим сваливались в пике и сбрасывали бомбы. Горели танки, разлетались на куски машины. Наконец, прямое попадание в цистерну — и из оврага взметнулся столб пламени! Потом второй, третий!

— Порядок! — обрадовался Громов и стиснул Рекса. — Вот это работа! Ай да летчики! Ай да молодцы! Да и мы ничего себе, да?! Теперь — ходу, в лес.

Из хутора выбрались благополучно, но за огородами напоролись на пулемет. Капитан успел шнырнуть гранату, пулемет захлебнулся, и они проскочили в лес. Теперь главное — собрать группу. Когда Громов прибежал к ручью, у которого назначили сбор, все разведчики были на месте.

— Все целы? Раненых нет? Очень хорошо. Уходить надо бегом. На выходе из леса нас наверняка встретят. Поэтому пойдем не кратчайшим путем, а в обход. Попробуем перебраться через линию фронта на участке соседней дивизии. Все. Вперед!

Первым бежал Рекс. Его не надо было ни подгонять, ни сдерживать. Он сразу взял нужный темп, приноравливаясь к шагу разведчиков. Не забывал он и о главном: раз бежит впереди, должен первым обнаруживать опасность и уводить от нее людей. Не раз Рекс менял направление, не раз обходил засады, и все же их настигли. Мотоциклисты перехватили разведчиков в поле и открыли такой огонь, что пришлось залечь и принять бой.

Почему-то немцы не стремились отрезать их от мелколесья, за которым начиналась ничейная земля. В другое время Громов, наверное, догадался бы, что это неспроста, но сейчас, после двухчасового кросса и в горячке боя, не задумываясь, повел группу под защиту тоненьких березок. И вдруг грянул взрыв! Взлетел столб пламени, и один из разведчиков замертво рухнул наземь. Капитан все понял: их загнали на минное поле.

— Залечь! — скомандовал он. — Окопаться! С места не трогаться!

Как только раздался взрыв, немцы прекратили стрельбу. А вскоре закричали в мегафон:

— Рус, сдавайся! Вы на минном поле!

Седых стеганул из автомата. В мегафон раздался хохот.

— Через полчаса рассвет. Не сдадитесь, будем гнать по минам. Все взлетите на воздух!

«Неужели конец? — напряженно думал Громов. — Живыми нас не взять: отбиваться можно до последнего патрона, а потом отступать по минному полю. Погибнем, но «языками» не станем».

Громов сидел в неглубокой канаве и методично тюкал кулаком в стену. Почему-то это помогало думать. В стене уже образовалась довольно глубокая ямка, но он так ничего и не придумал.

Подполз Рекс и сунул в ладони холодный нос.

— Рекс, дружище! И как я о тебе забыл?! — чуть не крикнул капитан. — Ты же все можешь! Рексик, вспомни, мы же с тобой проходили! Помнишь бруски вроде мыла? И запах такой, химический.

Рекс помнил. Рекс все помнил. Когда хозяин показал желтоватый брусок тола, Рекс его обнюхал и запомнил этот запах на всю жизнь. Потом, правда, вышла оплошка. Хозяин разбросал бруски по земле и велел так пройти между ними, чтобы ни одного не задеть, а Рекс быстро собрал их в кучу и, довольный собой, завилял хвостом. Хозяина даже в пот бросило. Он чуть не замахнулся на Рекса, но сдержался и долго объяснял, что надо не приносить эти вонючие бруски, а обходить, и как можно дальше.

Но Рекс ничего не понимал. Выручил Санька.

— Товарищ капитан, у вас найдется батарейка от фонарика?

— Найдется. А что?

— Вы знаете, как собак приучают не брать пищу у чужого?

— Как? Наказывают, наверное.

— Это не наш метод, — язвительно усмехнулся Санька. — Это негуманно. Все гораздо проще и изощреннее. Чужой человек на глазах у собаки разбрасывает куски хлеба, мяса, колбасы, и к каждому куску от батарейки подведены проволочки. Собака еще дурная, к тому же голодная, поэтому хватает первый попавшийся кусок. В этот момент хозяин кричит: «Нельзя!» — а другой человек замыкает контакты. Удар несильный, но ощутимый — кусок вываливается из пасти. Собака хватает другой — опять удар. И так — раз сто! А вот когда всю еду разложит хозяин, разряда не будет. Так даже самая глупая дворняжка поймет, что брать еду от чужого — это больно, а от хозяина — приятно.

— Все понял! Мы подведем проволочки к толовым шашкам!

Как же Рексу досталось из-за этих треклятых брусков! Главное — он усвоил, что хватать эти бруски нельзя, их надо обходить. Когда хозяин закапывал бруски в землю и заставлял бегать между прутиками, обозначающими места, где лежат бруски, Рекс делал это играючи, тем более что запах легко проходил сквозь землю.

Наконец, Громов убедился, что рефлекс у Рекса надежный. Он отпустил собаку погулять по поляне и присел рядом с Мирошниковым.

— Санек, а откуда ты все это знаешь?

— О чем вы? — Санька сделал вид, что не понял командира.

— О собачьих премудростях. И про сачок ты как-то говорил. Что за сачок?

— Да ну, — отмахнулся Санька, — и вспоминать неохота.

— Я тебя понимаю. У каждого, наверное, есть нечто такое, о чем и вспоминать неохота. И все же лучше набраться духу — пусть будет больно и тошно, зато раз и навсегда освободишься от этой тяжести. Поверь, Саня, я тебе как другу говорю. — Он похлопал парня по плечу.

— Длинная это история, — вздохнул Санька. — Длинная и горькая.

— Ничего, пока сидим в обороне, время у нас есть. Пойдем вперед, будет не до разговоров.

— А-а, была не была! — махнул рукой Санька и достал кисет. Прыгающими пальцами скрутил самокрутку и протянул кисет Громову.

Тот чуточку помедлил, но тоже скрутил толстенную цигарку. Прикурили от кресала. Повозиться пришлось изрядно, но трут дымил исправно.

— Я это кресало ни на что не променяю, — совсем не с того начал Санька. — В январе, когда в Сталинграде немцы сдавались пачками, случайно подслушал разговор. Даже не разговор, а как это… ну, когда говорит один человек?

— Монолог?

— Во-во, монолог! Тянется по степи колонна — тыщи две обовшивевших немцев. Сопровождает их пожилой солдат с трехлинейкой. Холодина, ветер свищет, мы в полушубках и то дуба даем, а немцы в куцых шинелишках. Устали, продрогли до костей, присесть хотят, а дядька не дает. Не от вредности не дает. Он просто понимает, что если немцы сядут, то уже не встанут — закоченеют все как один. Мы шли навстречу. Посмотрел наш командир на покорителей Европы, выругался и велел старшине раскочегарить полевую кухню. Мы так и опешили! И не столько от его приказа, сколько от манеры ругаться: он даже ругался на «вы»! Типичный очкарик, наверное из бывших доцентов. Погиб нелепо — срезал полузамерзший снайпер. Мы знали, что он у нас временно, а привязались к нему крепко. Почему? Да потому, что была в нем какая-то мягкость, доброта и… не знаю даже, как сказать… Например, он никогда не приказывал, а просил. Но просил так, что отказать было просто невозможно. Да-а… Так вот, объявили привал и нам, и пленным. Расположились, можно сказать, рядом. Солдат с трехлинейкой достал кисет, кресало и начал чиркать. А огонь не занимается — и все тут. Он чиркает, а огня нет. Подскочил к нему какой-то немец, залопотал по-своему и протянул зажигалку. Солдат спокойно отвел его руку. Немец лопочет, видно, объясняет, что это, мол, презент, потом вжиг по колесику — и огонь занялся. Но вдруг налетел ветер — и огонь погас. Солдат усмехнулся и с улыбкой сказал: «Немчура ты, немчура, и куда только ты, башка дырявая, забрался?! С этой зажигалочкой в Европах воевать, а не у нас. И вообще, разве это огонь? Ветерок чуть дунул — и огня как не бывало. А мой трут горит! Так и мы, люди русские. Разозлить нас трудно, но уж если разозлимся, загоримся — никакой силой не задуть. Будем мы гореть и жечь вас, пока не спалим Берлин вместе с Гитлером вашим».

Вот такой был монолог. Я подумал, что этот дядька или поп переодетый, или писатель — уж больно здорово душу русскую знает, ведь в самую точку попал с кресалом этим. Как только смог, я раздобыл себе такое же. Очень даже надежный инструмент!

Виктор с интересом выслушал рассказ, но вопросов не задавал. Он понимал, что это присказка, а сказка еще впереди. Подбежал Рекс, потерся о хозяина. Санька хотел было погладить собаку, но Рекс увернулся и помчался по поляне.

— Кто такие гураны, я уже говорил: коренные забайкальцы. Жили мы крепко. Не богато, но в достатке. У нас была лошадь, две коровы и восемь овец. А семья десять душ: отец, мать, старый дед и семеро ребятишек. Так нет же, раскулачили! Батя всю Гражданскую прошел, колчаковцев лупил, японцев, а в колхоз не хотел. Уперся — и все. Да что там, гуран есть гуран. Я, говорит, никого не эксплуатирую, семьей работаем. Ну, ему и врезали: приехали на рассвете четверо верховых, разрешили взять только то, что уместится на телеге, ребятишек хоть в подол, и — на станцию. Там загнали в теплушку — и вперед. Широка страна моя родная… Всех ссылали на север, а нас на юг. Очухались под Иркутском. Леспромхоз там ставили, вот мы и взялись за топоры да пилы. Два года всей семьей тайгу валили. Вскоре разъяснение вышло: ошибочка, мол, произошла, никакой вы, гражданин Мирошников, не кулак, можете возвращаться в родные края.

Но батя обиделся, крепко обиделся. Старшие братья, правда, уехали — кто куда, а мы, малышня, уже бегали в школу, да и житуха вроде наладилась — с голоду не помирали. Все шло путем, пока батю бревном не придавило. Из больницы пришел своим ходом, но с костылем — левая нога еле сгибалась. На лесопилке работать не мог, а жить надо. Кто-то помог перебраться в город. Как раз в это время в областном центре построили дом специалистов — для врачей, инженеров, артистов. Батя устроился туда дворником. Квартиру дали, правда, в полуподвале, но дали. Нам она казалась раем: тепло, сухо, даже горячая вода из крана текла, и уж совсем диво дивное — в сортир не надо бегать на улицу.

До третьего класса я был мальчишкой тихим и послушным, а потом — будто бес вселился. Злой стал, как волчонок, хилый, но драчливый и, главное, мстительный. Теперь-то я понимаю, отчего злился: сынки с верхних этажей со мной знаться не хотели. Разоденутся в полосатые футболки со шнурками, натянут белые туфли и гоняют на велосипедах с никелированными крыльями. А я — в задрипанных портках и в синей сатиновой косоворотке с красными горохами величиной с блюдце. Драться стал с сынками. А они здоровые, в разных кружках занимаются — попадало мне по первое число.

Однажды я им отомстил: проколол шины на всех велосипедах. И что же они, гадюки, со мной сделали! Ладно бы фонарей наставили — это дело привычное, но они унижаться не стали: связали мне руки, да не веревкой, а рукавами собственного пальто, и приколотили к воротам. За шиворот приколотили двумя большущими гвоздями. А чтобы не дергался, посадили рядом дога величиной с телка и заставили сторожить. Шевельнуться, зараза, не давал. К счастью, прошмыгнула какая-то лохматая сучонка, и этот телок припустился за ней. А я подергался, подергался, воротник лопнул, и я шлепнулся на землю.

— И ты простил?! — взревел Виктор. — Простил такую обиду, такое унижение?!

— Ничего я им не простил, — ощерился Санька. — Эти фрайера ведь только стаей сильны, а поодиночке слабаки, по крайней мере духом. Я знал кое-кого из уркаганов, так что мы подлавливали белотуфельников и метелили без всякой жалости. Но почему-то я больше всего возненавидел того дога, а вместе с ним и всех собак. Да, забыл сказать, что у бати был дружок — выпивали вместе, все звали его Федотычем. Так вот, Федотыч работал на живодерне. Зря морщишься, капитан! Без мыла-то не обойтись, да и унты летчикам нужны. А чтоб ты знал, лучшие унты — из собачьего меха, мыло же вообще варят только из собак. Я думаю, с мылом сейчас потому так хреново, что в тылу собак не осталось.

Короче говоря, Федотыч не раз предлагал подкалымить вместе с ним: дескать, его собаки за версту чуют и удирают, а к мальчишке — со всем доверием. Подумал я, подумал и согласился. Во-первых, хотел отправить на живодерню дога, а во-вторых, мечтал прибарахлиться — в седьмой класс ходил, а одевался в обноски от старших братьев. Не знаю, был ли у Федотыча какой-то план, но если был, то мы его перевыполнили: вскоре в нашем районе не осталось ни одной бездомной дворняжки. Собак с номерами на ошейниках, то есть зарегистрированных в клубах, трогать не разрешалось, но мы брали и этих — ошейники срывали и выбрасывали подальше.

Но я мечтал о доге. Однажды он мне попался — видно, сбежал от хозяина за какой-нибудь сучонкой. А до этого я не раз высматривал его на собачьей площадке, где этих псов учат всяким премудростям, там-то я и узнал кое-что о дрессировке. К этому времени все собаки не только в Федотыче, но и во мне чуяли кровного врага. На расстоянии они исходили от злости, а подойти и цапнуть боялись. Честно говоря, я думал, что трусоваты только дворняжки, а дрессированные овчарки или боксеры не испугаются. Черта с два, удирали и они!

Короче говоря, я подловил того пятнистого дога. Убегать он не собирался. Я с сачком шел на него, а он хоть бы хны. Дело прошлое, но гавкни он как следует, я бы бросился наутек — уж больно здоровенный был пес. Но он только мелко сучил лапами и скалился. И вот когда до того оставалось метра три и отступать было поздно, я вскинул сачок. Видел бы ты, с каким визгом помчался через канавы и лужи этот холеный пес. Поймать его я так и не смог, зато нагнал на него такого страха, что, завидя меня, он мелко дрожал и жался к хозяину.

— Да-а, хлебнул ты немало, — с трудом разжимая побелевшие кулаки, сказал Громов. — И все же… противно. Какие ни на есть, а живые — собаки или кошки, все равно. Я понимаю, барана или курицу — это на еду. Но на мыло…

— Брось, капитан! Как сказал поэт, все работы хороши…

— Так-то оно так. Слушай, а откуда об этом знает Рекс?

— О чем?

— Ну, о твоем собачьем прошлом?

— Сам не понимаю, — развел руками Мирошников. — Иногда я думаю: неужели это навсегда, неужели все собаки мечтают вцепиться в мою глотку? Ну, наши — куда ни шло. А этот, фашист недобитый, он-то чего ярится? Ему что за дело? Я же ему ничего плохого не делал, не обижал, пакостей не строил… Не может же он знать, что именно я всадил в него полдиска.

— И все-таки твою вину перед собачьим родом чует.

— Хрен с ним, пусть чует! Не обо мне речь. Я хотел тебя предупредить: на собаку надеяться нельзя, в критический момент за ее поведение ручаться невозможно, тем более если эта собака овчарка. Она ведь от волка пошла. А волк есть волк, сколько его ни корми, хоть тушенкой, хоть грибной похлебкой, он все равно в лес смотрит. О храбрости этих шавок и говорить нечего: вспомните того дога — он, между прочим, символ верности и бесстрашия, и то несчастного пацана с сачком испугался. А тут — война!

— Не знаю, может, ты и прав, — вздохнул Громов. — Но почему-то в Рекса я верю, тем более что его храбрость под сомнение ставить нельзя. Ладно, Санек, что было, то прошло, — поднялся Виктор. — Хорошо, что ты мне обо всем рассказал. И что зла ни на кого не держишь, тоже хорошо. А что касается Рекса… давай-ка повторим урок с минами. Рекс, ко мне!

… И вот теперь от Рекса зависело все. Громов понимал, насколько рискованное дело затеял. Но сидеть сложа руки и ждать рассвета — тоже не годится. Когда он все объяснил разведчикам, двое решительно воспротивились. «Лучше погибнуть в бою, предварительно уложив кучу фрицев, чем подорваться на минах!» — сказали они. Громова так и подмывало согласиться, ведь они вручали свои жизни собаке.

— Пойдете последними! — приказал им капитан. — Если обнаружат, будете прикрывать. Вперед! — скомандовал он и подтолкнул Рекса в сторону минного поля.

Рекс шел спокойно, уверенно, ни разу не остановился. И хотя он не знал поговорки, что сапер ошибается только один раз, был очень внимателен и осмотрителен. Потом разведчики рассказывали, что, хотя по ним никто не стрелял, не подкарауливал в засадах, им никогда не было так страшно, как во время перехода по минному полю.

А на рассвете, в тот самый момент, когда фашисты в последний раз предложили сдаться, четверо разведчиков и собака вышли к своим.

То, что Рекс терпеть не может ефрейтора Мирошникова, знали все, правда, истинная причина этого была известна только Громову. Он, само собой, помалкивал и, кроме того, не особенно верил в то, что Рекс догадывается о Санькином прошлом. Не верил он и тому, будто Рекс спит и видит, как бы отомстить собачьему душегубу. Но факт, как говорится, был налицо, да и Рекс своей неприязни не скрывал.

Все это вызывало у Громова досаду, тем более что он любил и ценил Саньку. Ефрейтор отлично стрелял, быстро бегал, бесшумно ползал, а об исполнительности, бесстрашии, чувстве товарищества и говорить нечего. Вся рота считала Мирошникова прирожденным разведчиком: маленький, юркий, стремительный, он мог вдруг замереть и целый день лежать без движения в пятидесяти метрах от немецких траншей, наблюдая за передним краем.

Но была у ефрейтора слабость, над которой все добродушно посмеивались: Мирошников слыл записным пижоном. Сапоги носил только хромовые, гимнастерки — суконные. А чего стоила новенькая офицерская шинель? Вот только хорошей пилотки у ефрейтора не было. А мечтал он о синей с голубым кантом пилотке летчиков. Наконец, Мирошникову повезло: один летчик согласился обменять свою пилотку на немецкий пистолет вальтер. Грабеж, конечно, неслыханный, но ефрейтор молча отстегнул кобуру и отдал летчику.

Целый день щеголял Мирошников в синей пилотке. Побывал в медсанбате, заглянул к связисткам. А вечером его вызвал Громов и приказал: взять двоих разведчиков, выйти на ничейную землю и установить наблюдение за немецким дежурным пулеметом; если удастся, попытаться взять «языка».

— Есть! — козырнул Мирошников и покосился на Рекса.

Тот сидел в углу блиндажа и напряженно следил за ефрейтором. Рекс знал, что он свой и никакого вреда хозяину не причинит, но почему-то каждый раз, когда видел этого маленького человека, в нем все сжималось и сам собой взъерошивался загривок.

Вот и сейчас, когда Мирошников выходил из блиндажа, Рекс перехватил его быстрый взгляд. Само собой рыкнуло горло, дрогнули губы и обнажился клык. Мирошникова даже передернуло.

— Веселая собачка! — сказал он капитану. — С улыбочкой провожает.

— Это только тебя, — ответил Громов. — Приглянулся ты ему. Обычно после такой «улыбки» он бросается на горло, а тебя не трогает. Чует что-то. Слушай, Мирошников, а может, все дело в пилотке? — хохотнул Громов. — Может, ты ее не выменял, а стянул?

— За что обижаете, товарищ капитан? Махнулся честь по чести. Вальтер, сами понимаете, пилотки стоит.

— Верно, стоит. Ты, кстати, переоденься.

— Само собой. Не в хромовых же сапогах ползти за «языком».

Как только набежали тучи, трое разведчиков скользнули за бруствер и растворились в темноте. Прошел час… второй… третий… Все так же методично взлетали ракеты, время от времени постукивал пулемет. Вдруг загремели гранаты, суматошно затрещали автоматы.

Вскоре в траншею ввалились трое. Двое наших, третий — немец с кляпом во рту.

— Где Мирошников? — спросил Громов.

— Прикрывает. Этого взяли без шума: он от пулемета до ветру отошел. А тут, как назло, ракета. Второй номер заметил и открыл огонь. Ефрейтор велел тащить немца, а сам принял бой.

Пленному развязали руки, вытащили кляп.

— Перестарались, ребята, — вздохнул Седых. — Мертвый немец-то.

— Как это мертвый?! Мы его легонько прикладом по кумполу.

— Я же говорю, перестарались, — снова вздохнул Седых. — Не учли, что он без каски, вот и проломили башку.

Потерять «языка» — для разведчика позор. Обычно с ним обращаются бережно, в перестрелке прикрывают, когда попадают на минное поле, первым всегда ползет разведчик. А тут — все было в норме, и на тебе! — не уберегли. Парни совсем расстроились, досадливо крякали, прятали глаза. Да и Мирошников что-то задерживался.

— Придется искать, — вздохнул Громов. — Видно, его зацепило. Отлеживается где-нибудь. Пойдут четверо, — приказал он. — Ищите в воронках и овражках. Если жив, на открытом месте не останется.

Два часа ползали по ничейной земле разведчики и вернулись ни с чем. Громов снова послал их на поиски. До рассвета оставалось совсем немного.

— Черт, потеряем парня! — нервничал капитан. — Забился куда-то. Может, сознание потерял. Придется рискнуть. Седых! — позвал он. — Принеси какую-нибудь вещь ефрейтора, сапог или пилотку.

Седых принес офицерскую гимнастерку, в которой Мирошников красовался перед связистками. Когда ее дали понюхать Рексу, у того сразу поднялась шерсть на загривке.

— Ничего не поделаешь, — успокоил Громов. — Знаю, не очень-то его любишь, но надо искать. Нюхай, Рекс, нюхай!

Что там нюхать! Рекс уже все понял. И когда хозяин скомандовал «Ищи!», он прыгнул через бруствер и пропал в темноте. Рекс сразу взял след и помчался в сторону немецких окопов. Как только взлетала ракета, Рекс замирал, прижимал уши и втискивался в какую-нибудь ложбинку. Потом — бросок. И снова сливался с землей.

Вскоре по ноздрям шибанул запах человека. Рекс насторожился: нет, не тот, который ему нужен. Обошел пулеметное гнездо и тут же взял след ефрейтора. Теперь к ненавистному запаху добавился запах крови. Раз пахнет кровью, значит, человеку плохо — это Рекс знал хорошо. Он спешил. Но след уводил все дальше и дальше, куда-то в сторону болота.

Метров через триста Рекс наткнулся на тряпку. Обнюхал. Поднял — та самая пилотка, в которой он последний раз видел ефрейтора.

Когда Рекс добрался до болота, Мирошников уже наполовину затонул: из трясины виднелись только голова да плечи. Очнулся от резкой боли в затылке.

— Нет, гад, не возьмешь! — прохрипел он. — Живым не дамся!

И потянулся к автомату. Цап! Щелкнули зубы, и Рекс перехватил руку. Мирошников окончательно пришел в себя. Он сразу узнал Рекса и решил, что уж теперь-то ему конец: хватанет за горло, и все.

— Ну и пусть, — вяло решил он. — Главное, не достаться фрицам. Для того и забрался на болото. К своим все равно не выбраться. Когда пулеметная очередь прошивает живот, тут уж…

Мирошников снова потерял сознание. Как ни мал и легок ефрейтор, Рексу пришлось изрядно повозиться, чтобы вытащить его из трясины. Потом оп передохнул и потащил ефрейтора волоком.

Когда разведчики, потерявшие надежду найти товарища, возвращались к своим, почти у самых окопов они наткнулись на обессилевшего Рекса и ефрейтора Мирошникова. Тот был в полном сознании, но бойцы решили, что горячка уже началась: ефрейтор просил прощения у Рекса и, не дождавшись ответа, говорил, что все, мол, правильно: ни одна собака никогда его не простит, и вообще не стоило Рексу возиться с таким врагом собачьего рода, каким был он, Санька Мирошников.

Разведчики положили его на плащ-палатку и понесли к окопам. Мирошников все говорил и говорил, а руки его крепко прижимали к животу красную пилотку.

… Когда операция была позади и доктор Васильев пообещал, что Санька будет жить, капитан Громов облегченно вздохнул и поплелся в свой блиндаж. Рекс ждал его у входа. Глаза воспалены, морда заострилась, бока запали, шерсть потускнела.

— Да-а, — вздохнул Виктор, — достается тебе, Рекс. Паек отрабатываешь честно. Ладно, пойдем вперед, отдохнешь. Пристрою тебя около медсанбата, будешь раненых охранять. А мне в наступлении не до тебя. Извини, конечно, — потрепал его уши Виктор, заметив, что Рекс насторожился, — но разлучиться нам придется. А теперь давай отдыхать.

Два дня прошли спокойно. А на третий случилась беда. Побывав у Мирошникова, Виктор выходил из палатки медсанбата, и вдруг его остановил бледный, взволнованный Васильев.

— Беда, Витя, — глухо сказал он, даже не пытаясь совладать с прыгающими губами. — Большая беда.

— С кем? — почему-то шепотом спросил Громов.

— С Машей. Пропала она. Бесследно.

— То есть как пропала? Куда может деться живой человек, да еще в тылу? Немцы, конечно, шныряют — им «языки» тоже нужны, но сюда им не добраться.

— Немцы тут ни при чем, — поморщился доктор. — Она сама. Куда-то сбежала. Черт побери, и я, лопух старый, ведь догадывался, а молчал! Что стоило поговорить с человеком?! Может, и помог бы. Под трибунал пошел бы, а помог!

— Стоп! — взорвался Виктор. — Что ты мелешь? Какой трибунал? О чем догадывался? Чем мог помочь? Говори! — рявкнул Виктор.

— Не ори, — снова поморщился доктор. — Оба виноваты. Но прежде всего — ты! Сколько ты не видел Машу?

— Дней пять-шесть…

— И она ничего не говорила?

— Если ты о письмах с Урала, то я даже не намекал! Решил, что не время.

— А как она выглядела?

— Нормально. Только пошатывало ее. И малость бледная. Сказала, от недосыпа. Я сам такой. Забыл, когда ночью спал.

— М-да… А ты знаешь, что в аптечке медсанбата пропала хина?

— А-а, догадался! Где же это она в такую жару подцепила малярию?

— Да не малярию, а тебя, дурака! — взорвался доктор.

Виктор умолк.

— Т-ты хочешь сказать… — боясь своей догадки, наконец, выдавил он.

— Да, я хочу сказать, что Маша беременна. И не на первом месяце. В ее положении — это трагедия.

— Какая трагедия?! Это же прекрасно! Я не раз предлагал ей жениться, то есть выйти замуж, не раз предлагал уехать в тыл, а она свое: сейчас, мол, война, сирот и так много.

— Она права! — жестко сказал доктор. — Но я не об этом. Подумай: ты можешь погибнуть в любой момент, дома у нее — муж, который, конечно же, ее бросит. Значит, ребенок будет незаконнорожденный. Ты хоть представляешь, что значит быть матерью-одиночкой? А каково ребенку с прочерком в графе «отец»?

— Почему одиночкой? Я же вот он. Я жив.

— Пока — жив. И вообще, не о тебе речь. Куда она ушла? Куда может уйти женщина в таком положении?

— Как это куда? К врачу, конечно!

— К врачу?… Во-первых, в округе на триста километров ни одного гинеколога. А во-вторых, за такие дела — трибунал! В тылу и то за аборты судят, а тут и подавно.

— Погоди-погоди, — нахмурился Виктор. — Кажется, я начинаю догадываться. Ты только скажи: без врача ей не обойтись? Другого выхода нет?

— Нет.

— Тогда она будет искать какую-нибудь бабку.

— Где ее возьмешь, эту бабку? Бабки живут в деревнях, а тут сплошные доты и дзоты.

— Нет, Коля, одна деревенька есть. Четыре избенки осталось, но люди там живут. Не знаю, как насчет бабки, но, кроме как в Глаголевку, идти некуда. По дороге туда километров тридцать, но можно и напрямую. Все! Я знаю, что делать. Рекс, ко мне! Нужно что-нибудь понюхать. Ага, платок!

Виктор достал вышитый крестиком платочек, который Маша подарила ему на прошлой неделе, зажал Рексу пасть и сказал: «Нюхай!» Рекс втянул сладковато пахнущий воздух и вильнул хвостом.

— Порядок, запах взят! Теперь — вперед. Догнать! Догнать и охранять! Рекс, миленький, шагу не давай ступить. Сторожи и никого не подпускай!

Пускать собаку без ошейника — опасное дело, ведь каждая дрессированная собака знает, что в этом случае ей предоставлено право выбора, что делать с человеком — облаять, задержать, покусать или разорвать в клочья. Но другого выхода не было. К тому же Виктор верил в Рекса: зубы он пускает в ход только в случае сопротивления, а у Маши хватит ума не сражаться с собакой.

Рекс покрутился у палаток — следа нет. Потом начал бегать все расширяющимися кругами, пока не замер, вскинув морду.

— Отлично, след взят! — обрадовался Виктор и скомандовал: — Вперед!

Рекс помчался по пыльной колее.

— Теперь кто раньше! — крикнул Виктор доктору и побежал по едва заметной тропке напрямую к Глаголевке.

Бегущий человек в непосредственной близости к фронту — явление редкое, поэтому Виктора останавливали чуть ли не на каждом километре. «Пароль?» Проверка документов. «Куда спешите? По чьему приказу?» Пока отвечаешь, объясняешь, дыхание сбивается.

Наконец в котловине между холмами показались печные трубы. Виктор прибавил ходу. На бегу вспомнил, что дорога подходит к деревне с другой стороны, и взял правее. Спуск. Небольшой подъем. Ручеек. Кустарник. Виктор вырвался из кустов и с ходу чуть не врезался в Рекса! Тот лежал, вывалив язык, и запаленно поводил боками. Нос ободран. Глаза забиты пылью. Шерсть в репьях и колючках. Лапы кровоточат. Но уши стоят торчком! А раз так, значит, он сторожит!

— Где Маша? — спросил Виктор, переводя дух, будто Рекс мог ответить. — Маша! — позвал он. Потом набрал побольше воздуха, чтобы закричать на всю вселенную… и тут же выдохнул.

Под кустом, опустив босые ноги в ручей, сидела Маша. Виктор кинулся к ней. Остановился, чувствуя, что сейчас не сдержит слез. Прыгнул к ручью, ополоснул лицо. А в висках стучало: «Успел или не успел? Перехватил ее Рекс или встретил, когда она шла из деревни? Лежит вроде бы так, будто отрезал путь к домам. Но кто знает, собаку ведь не спросишь…»

Маша безучастно бросала в воду камешки. В лице — ни кровинки.

«У-у, чертова карга! — представил Виктор старуху. — Убью ведьму!» — Сел рядом. Отдышался.

— Давно ты здесь?

Маша кивнула.

— А он?

— Давно.

— Ты зачем? Ты что надумала?! — сорвался на крик Виктор. — Разве я… разве мы? Ты же знаешь…

— Знаю, — вздохнула Маша. И вдруг улыбнулась. — Счастливая я все-таки. Сижу вот тут, жду тебя и думаю: «Как же он, бедненький, бежит, как спешит! Никто и никогда не торопился так на свидание, как он!»

Маша вскочила и крепко поцеловала Виктора.

— Дура я, дура! Все бабы дуры, а я дурее всех! Ну как можно бежать от счастья, от судьбы своей, хоть она и не очень сладкая?!

Чего угодно ждал Виктор от Маши, но только не этого. Он не знал, успел ли Рекс, и покосился на собаку.

Маша понимающе улыбнулась:

— Да успел наш Рекс, успел! Загнал меня в воду, усадил под кустом и ехидно скалится: что, мол, хозяюшка, не вышло?

Виктор был окончательно сбит с толку. «Наш Рекс»?! «Хозяюшка»?! И это говорит Маша, которая терпеть его не могла и называла не иначе, как Гансом?

— Рексик, песик, — ласково позвала Маша, — иди сюда. Ну-ну, смелее, дурачок, смелее.

И тут Виктор глазам своим не поверил. Рекс, строгий, невозмутимый Рекс, который никого к себе близко не подпускал и уклонялся даже от ласк хозяина, какой-то вихляющей трусцой подбежал к Маше, ткнулся носом в ее щеку и так искренне лизнул, правда, виновато взглянув на хозяина — извини, мол, но ничего не могу с собой поделать, — что Виктор ревниво отметил: «Порядок, контакт есть. Быстро это у них…»

А Маша обхватила Рекса за шею, повалила наземь и затащила в ручей. Она отмыла ему нос, прочистила глаза, оттерла лапы. Рекс фыркал, блаженно щурился, хотя и старательно делал вид, что позволяет все это без всякой охоты.

Разведчики были мрачнее тучи. Сколько уже раз ходили за линию фронта, сколько потеряли друзей на ничейной земле, а «языка» так и не взяли. Куда ни сунься — всюду их ждут. Это настораживало еще больше. Если немцы стали так бдительны, что к ним не могут подобраться лучшие разведчики дивизии, значит, у них что-то затевается. Но что? Ответить на этот вопрос мог только пленный.

И тогда Громов решил: раз утерян главный союзник разведчиков — внезапность, нужно использовать другой — нахальство. План, который он предложил, действительно был не столько дерзким, сколько нахальным.

Работать он решил один, без помощников. Да и себе отводил не главную роль. Солистом в этой операции должен стать Рекс. Разведчики соседней дивизии сообщили, что километрах в двадцати от линии фронта на окраине деревни Марьино особенно сильная охрана. Дорога изрыта следами «опелей» и «мерседесов». Не исключено, что в Марьине находится какой-то крупный штаб.

Вот и все, что знал Громов, отправляясь в поиск. Как и всегда, впереди шел Рекс. Он уверенно провел хозяина мимо всех постов, засад и охранений. Когда забрались в глубь немецкой обороны, капитан сделал привал. Достал карту, осмотрелся, нашел ориентиры, привязался к местности. Пока все шло по плану. Именно у этой высотки с разбитой часовней нужно повернуть на север, через пятнадцать километров — на запад, и тогда они выйдут к деревне с тыла.

На рассвете забрели в густой березняк. За ним — Марьино. Здесь Громов был особенно осторожен: понимал, что подходы к деревне усиленно охраняются. У кромки леса, в каком-нибудь километре от домов, залегли в заросшей крапивой канаве. Теперь — наблюдать и наблюдать.

Целый день Громов не отрывался от бинокля. В Марьине действительно крупный штаб: около бывшей школы он заметил двух генералов. Разглядел даже их лица! Но поди-ка доберись до них.

На отшибе — приземистое здание, видимо амбар. Что в нем, неизвестно, но охраняется дай боже. По дороге ходят двое часовых. Каждые два часа — смена. Начальник караула — с собакой, рыжеватого отлива овчаркой. Громов ревниво отметил, что овчарка рослая, сильная, но какая-то нервная, дерганая: то кинется вперед, то отстанет, то вдруг сядет и начнет вычесываться. Когда начальник караула в третий раз пришел с собакой, Громов понял, что он с ней не расстается и часовые к этому привыкли. Родился план захвата «языка».

Стемнело. По углам амбара зажглись фонари. Сверху они прикрыты щитками, чтобы не заметили с самолета. Часовые все так же мерно расхаживали по дороге. Они ходили, как бы догоняя друг друга. Получалось, что один всегда оказывался около амбара и при этом не терял из поля зрения другого. Потом поворот кругом, и они снова неторопливо шагают по дороге. Расстояние между ними — двести метров.

Громов решил спустить Рекса, как только часовые сделают поворот кругом. Спустить на того, который сзади, и, стало быть, его не видит идущий впереди.

За полчаса до смены караула Громов выбрался из канавы и пополз к дороге. Рядом часто дышал Рекс. В кювете замерли. Мимо спокойно прошел часовой. Моросило, и он накинул плащ. Несколько шагов — и он повернулся кругом. Громов сглотнул комок, подтолкнул Рекса и тихо скомандовал: «Фас!»

Рекс выскочил на дорогу и, виляя хвостом, затрусил навстречу часовому. Тот увидел знакомый силуэт и легонько свистнул.

— А-а, Харрис! — обрадовался он. — Сбежал от скупердяя Вилли? Правильно, дружище, молодец! Сейчас я тебя угощу шокол…

Закончить он не успел. Последние десять метров Рекс преодолел в три прыжка. Бросок! Немец на земле. Рывок — и он в кустах. Тут его подхватил Громов. Начал забивать кляп, но немец дернулся и затих.

Громов даже ругнулся с досады. Рекс явно перестарался: клыки разорвали сонную артерию. Что же теперь делать? Через сорок секунд повернется передний часовой, не увидит товарища и поднимет тревогу. Громов сорвал с немца плащ, накинул на плечи и вышел на дорогу. Не доходя до амбара, остановился якобы по малой нужде. К нему спокойно подошел часовой и сказал, что за компанию, пожалуй, сделает то же самое. Через мгновение он был в кустах с кляпом во рту. Все, можно уходить! И вдруг глухо зарычал Рекс.

— Что такое? — встревожился Громов.

Рекс смотрел на дорогу и как-то странно рычал.

— Черт, только этого не хватало!

По дороге, дурашливо виляя хвостом, бежала рыжая овчарка. Она бросалась в кусты, вспугивала птичек, снова выскакивала на дорогу.

— Та-ак, где-то рядом хозяин. Что-то он не вовремя, до смены караула еще двадцать минут. Видимо, проверяет посты. Что ж, придется встретить, иначе поднимет тревогу, а собака тут же возьмет наш след. Взять! — показал он Рексу на овчарку. — Только тихо, без звука!

Рекс скользнул в кусты, где овчарка с лаем гоняла какого-то зверька. А Громов не спеша двинулся к амбару. Показался начальник караула.

«Ведь он же офицер, — вспомнил капитан. — Тем лучше. Придется брать живым».

Жизнерадостный лай в кустах оборвался паническим всхлипом. Офицер остановился.

— Харрис! — позвал он. — Харрис, ко мне!

В кустах зашуршало.

«Эх, догадался бы Рекс выйти вместо Харриса», — подумал Громов.

Офицер снова и снова звал собаку, а Громов, чуть ускорив шаг, шел прямо к нему. Как назло, офицер стоял на светлом месте. Вскоре и Громов попал в круг света.

— Кольман, какого черта?! — накинулся на него офицер. — Посмотрите, что там в…

И тут обер-лейтенант увидел, что перед ним не рядовой Кольман. Он потянулся к кобуре. Громов, конечно, опередил бы его, но еще раньше это сделал Рекс. Обер-лейтенант грохнулся наземь. Остальное — дело техники. Вскоре он со связанными руками и кляпом во рту вместе с Кольманом трусил за большущей черной собакой. А сзади нет-нет да и подталкивал в спину тупорылый русский автомат.

— В ночь на пятое, в ночь на пятое, — барабаня пальцами по гладко выбритой голове, повторял комдив. — Ты это гарантируешь?

— Шульц врать не будет, — ответил Громов.

— Почему? — сверкнул глазами комдив.

— Интуиция.

— Что-о?! — привстал полковник Сажин и возмущенно хлопнул по столу. — Интуиция?! И это говорит командир разведки?! Да ты понимаешь, что значат показания Шульца? Ты хоть представляешь, что будет, если интуиция тебя подведет?! А если немцы затеяли провокацию? Если Шульца подсунули? Уж больно легко ты его взял. Да и разговорчив он не в меру. Сиди, сиди, не ерепенься! — прикрикнул комдив. — Нет, капитан, так дело не пойдет. Что я буду докладывать туда? — выразительно ткнул он в потолок блиндажа. — Молчишь?… То-то! Ты же не первый год в разведке, — продолжал он уже мягче, — и отлично знаешь: враг не глупее нас с тобой. Одна история с Рексом чего стоит! Честно говоря, до сих пор не понимаю, почему он бросился не на тебя. Может, наша тушенка вкуснее немецкой?…

Виктор молчал. Он сам многого не понимал — ни в поведении Рекса, ни в поведении Шульца. То, что Рекс по-настоящему любил старого хозяина, ясно. Да и Шульц искренне привязан к своему Гектору, то бишь Рексу. «Почему же в критический момент Рекс бросился не на меня?… Да ну их к черту, эти собачьи дела! — резко оборвал себя Громов. — Сейчас не до них. Комдив прав. Надо действовать, а я разнюнился».

— Товарищ полковник, — поднялся Громов. — Нужно брать контрольного «языка». И немедленно! Врал Шульц или не врал, но не принимать во внимание его показания нельзя. В любом случае времени у нас в обрез. Разрешите действовать?

— Это другой разговор. Действуйте, капитан. Действуйте и помните: счет идет на минуты. Шульца я отправил в штаб армии, его показания уже на столе командарма, а то и выше. Опровергнуть их или подтвердить должны вы — на нашем участке больше просто некому. Ни на секунду не забывайте, какие важные решения могут последовать вслед за этим.

Громов выскочил из блиндажа и побежал в расположение разведроты. По пути он с кем-то здоровался, отвечал на вопросы, но ни разу не сбился с бега на шаг. И хотя он понимал, что капитану негоже так носиться, к тому же каждому ясно: если разведка забегала, — значит, что-то затевается, но ничего не мог с собой поделать. Так уж он был устроен. Его закадычный друг доктор Васильев не раз, посмеиваясь, говорил: «Ты, Витя, представляешь собой редчайший психофизический тип. Знаешь, есть такая загадка: что быстрей всего на свете? Ответ: мысль. Так вот у тебя действия опережают мысль. Обычно из таких людей получаются дуэлянты, авантюристы и жонглеры. Нет, я серьезно. Хороший фехтовальщик ведь не думает, куда лучше нанести укол: пока он сообразит, прикинет шансы, его самого проткнут. Так же и жонглер. Да-да, и боксер, — заметив, что Виктор хочет перебить, дополнил он. — Но у таких людей масса жизненных проблем: им все время приходится извиняться за свои поступки, а иногда и проступки. Скажешь, не так? Сделаешь что-нибудь сгоряча, а потом прикинешь на досуге: или человека обидел, или вещь испортил, или… Так что ты, Витя, притормаживай. А еще лучше — вообще остановись и подумай, надо ли спешить».

Совет Васильева не пропал даром. С некоторых пор Виктор набрасывал примерный план действий, а уж потом… с легкой душой его ломал и делал, как велело сердце. Вот и сейчас, добежав до расположения роты, он перешел на шаг, даже сорвал прутик и неторопливо, постегивая себя по сапогу, направился к своему блиндажу.

У входа его встретил Рекс. Он так ожидающе-тревожно и преданно смотрел на хозяина, так мелко перебирал от нетерпения передними лапами, уши торчали так вопрошающе, а хвост выделывал такие замысловатые кренделя, что у Громова дрогнуло сердце и потеплело на душе. «Вот это друг, — подумал он. — Этот не подведет». Но где-то в тайниках души точил червячок сомнения: «Наверное, так же был уверен в нем и Шульц».

Виктор подозвал Рекса. Тот радостно бросился ему на грудь, лизнул в щеку, но тут же вспомнил, что он на службе, пристроился у левого бедра и зашагал в ногу с хозяином, озираясь по сторонам. Служба есть служба, и надо быть начеку — уж что-что, а это Рекс понимал.

Виктор спустился в прохладный блиндаж, снял портупею и упал на топчан.

«Итак, контрольный «язык», — думал он. — Кто же нам нужен? Только не тыловик вроде Шульца. На передовой другая жизнь и другие люди. Знают они порой меньше тыловиков, но нюх на перемены, тем более если речь идет о наступлении, у людей с передовой особый. И наш солдат, и немецкий по разным мелким признакам точно знает, что его ждет. Даже фляжка шнапса и плитка шоколада говорят о предстоящем немецком наступлении. А машины у наших медсанбатов, с которых по ночам сгружают тонны бинтов и медикаментов, разве не признак того, что вот-вот грянут бои? Короче говоря, забираться в глубь обороны не надо. «Язык» нужен тепленький, из первой траншеи. Значит, идти придется на «Шапку». Теоретически дохлый номер, высота укреплена так основательно, что к ней не подступиться. Но другого выхода нет».

Виктор вскочил, чтобы отдать необходимые распоряжения. Но в последний момент изменил решение: «Стоп, капитан, не суетись. Сперва осмотримся на местности».

Через час группа разведчиков была в первой траншее. Понимая, что наши окопы, ячейки и ходы сообщения хорошо просматриваются с высоты, расположенной в каком-то километре, Громов велел пробираться вперед по одному и с разных направлений. Когда все были на месте, Виктор разделил передний край немецкой обороны на секторы и приказал вести наблюдение с одной-единственной задачей: найти блиндаж, пулеметное гнездо или окоп, к которым можно подобраться с наименьшим риском.

День шел к концу, а передний край фашистов будто вымер. Ночью идти в поиск, а куда? Разведчики хорошо знали, что работать на авось нельзя, поэтому они не отрывались от биноклей.

Выручил молоденький командир стрелкового взвода.

— Товарищ капитан, — обратился он к Громову, старательно потирая то место, где должны расти усы, — если я правильно понял вашу задачу, могу помочь.

Виктор мысленно чертыхнулся: он очень не любил, когда планы разведки становились известны посторонним, и нехотя сказал:

— Слушаю вас, лейтенант.

— Видите пенечек?

— Вижу.

— Под ним пулеметное гнездо. Днем там никого, но как только начинает темнеть, немцы выставляют «ночника». Стоит у нас чему-нибудь шевельнуться, тот сразу открывает огонь. Солдат там молодой, необстрелянный.

— Почему вы так решили?

— Бьет длинными очередями. И почти не целится. Ему все время кажется, что русские под носом, вот он и лупит в землю прямо перед собой.

Громов с уважением посмотрел на лейтенанта. «Вот тебе и молодой, — подумал он. — Глаз у парня наметанный. И голова отличная. Далеко пойдет». Виктор с неожиданной теплотой вгляделся в мальчишески строгие глаза лейтенанта и вдруг с силой всадил кулак в стену траншеи. «Каких ребят теряем! Ему же первому поднимать взвод в атаку. Обречен почти на сто процентов. Ну, гады, доберусь до вас и я! Не все же время бережно таскать вас на закорках для допросов. Трехлинеечку бы со штыком — и врукопашную!»

— Спасибо, лейтенант…

— Ларин. Лейтенант Ларин. — Насколько позволяла траншея и соображения безопасности — вражеские снайперы наверняка не дремлют, — выпрямился и стал по стойке «смирно» светлоглазый юноша. — Разрешите дополнить?

Громов кивнул.

— Отсюда не видно, но правее «Шапки» пойма пересохшей речонки. Пересохла она, правда, не до конца, но местность там заболочена. А раз так, должна быть трава, скорее всего осока.

— Откуда такие сведения? — оторопел Громов.

— Лягушки по ночам квакают. Такие концерты закатывают, что забивают соловья, — тихо засмеялся лейтенант.

— Соловья?!

— Так точно. Поселился один отчаянный соловьишка вон в той рощице. Петь начинает ровно в ноль тридцать. А лягушки будто этого ждут: тут же вступают хором и забивают соловья. Умора, честное слово, — совсем не по-уставному закончил он.

Лейтенант рассказывал, улыбался, крутил будущий ус, а Громов совсем погрустнел: ему было до боли в сердце жаль паренька. «До чего же наблюдателен, умен и, скорее всего, неробкого десятка. Такие чаще всего и гибнут. Ударит через пару дней из-под того пенечка пулемет, прижмет взвод к земле; ротный будет материться, угрожать трибуналом. Поднимется Ларин во весь рост, взмахнет своим ТТ, крикнет: «За мной! В атаку — вперед!» — и тут необстрелянный немецкий пулеметчик оборвет на полуслове жизнь необстрелянного русского лейтенанта. Ну уж нет! — с неожиданной решимостью подумал Громов. — Кто-кто, но только не тот, из-под пенечка! Его мы возьмем. Сегодня же ночью и возьмем!»

… Двенадцать пар глаз неприязненно следили за луной. Еще полчаса назад была ночь как ночь — невозможно отличить куст от человека, и вдруг — луна! Пришлось ждать хоть какого-то облачка.

Для этой операции Громов отобрал самых опытных разведчиков. Вначале он хотел поручить командование группой старшине, но Седых накануне выпил колодезной воды и сильно кашлял. Виктор решил сам возглавить группу захвата, а старшине, вняв его просьбам, поручил прикрытие.

— И чтобы ни звука! Забей себе кляп в глотку, умри, но умри тихо.

— Есть, тихо, — бухнул Седых. — Я буду сзади, так что не беспокойтесь.

— Ты сзади, я сзади, а кто впереди? Эх, Мирошникова нет! Кто сейчас нужен, так это Санька. Там, где проберется он, никто не пролезет.

— Кроме Рекса.

— Рекса?! А что, это мысль. Помнишь, как он вывел нас с минного поля? Думаю, в той лягушачьей пойме тоже кое-что понатыкано. Дело говоришь, старшина, дело, — обрадованно потер руки Громов. — Решено: раз нет Саньки, берем Рекса.

Двенадцать пар глаз по-прежнему неприязненно следили за луной. Разведчики пользовались вынужденной передышкой, чтобы передохнуть или хотя бы пососать нераскуренную цигарку. Курить в поиске Громов всех отучил, а после того, как однажды по такому крошечному огоньку ударил снайпер, капитан сказал, что курение в разведке, да еще ночной, будет рассматривать как нарушение воинского приказа. С тех пор от греха не брали с собой ни спичек, ни зажигалок. Но помусолить самокрутку никто не запрещал, и разведчики невесело шутили, говоря, что из курящих медленно, но верно превращаются в жвачных.

Разведчики отдыхали. А вот Рекс вел себя странно: у него дрожала спина, завалились уши, а морду он уткнул в лапы и так крепко сжал зубы, что казалось, они начнут крошиться. А все луна! Виктор не в первый раз наблюдал такое непонятное поведение собаки, сочувствовал ей, но ничем помочь не мог. Откуда было знать Рексу, что за силы клокотали в нем и просились наружу. Ему хотелось подняться во весь рост, задрать морду и выть, глядя на этот круглый неподвижный фонарь.

«Да, Рекс, видно, во втором или третьем поколении в твоем роду были волки, — думал Виктор. — Именно от них — обостренное чутье, выносливость, сила и… диковатость. Ничего не попишешь, голос крови — это серьезно. Эх, взвыть бы тебе сейчас или хотя бы гавкнуть как следует… Понимаю, Рекс, понимаю, вижу, как ты маешься, и ценю дисциплинированность. Умница, Рекс, молодчина!» — легонько погладил он крутой загривок собаки.

Громов глянул на часы: ноль тридцать, а на небе все еще ни облачка. И вдруг где-то за спиной кто-то слабо свистнул. «Что за безобразие! — чуть не вскинулся Громов. — Демаскируют, черти полосатые!» Но свист повторился. Потом послышалось журчащее бульканье, будто переливали воду или по камушкам спешил маленький ручеек.

— Соловей, — прошептал Седых, подползая к командиру.

— Да ну! — охнул Громов. — Так это и есть соловей? Ни разу не слышал.

А журчащее бульканье перешло в гортанное клыканье с такими нежными переливами и таким заливисто-задорным пересвистом, что души разведчиков размякли.

Ах, соловушка, соловеюшка! Пичужка махонькая, неказистая, а заголосит — лес дрожит. Сколько же русских людей живет мечтой услышать тебя, скольким слабым давал ты силы, скольким сомневающимся дал уверенность, сколько смягчил суровых сердец, сколько сладких девичьих слез пролито под твое пение, сколько детишек зародилось под твой волшебный посвист!

Виктор перевернулся на спину, отложил автомат и раскинул руки. Он раскинул свои ни разу не державшие ребенка руки так широко, будто хотел обнять своих еще не родившихся сыновей, внуков — всех-всех, кто жив и кто еще появится на свет. До чего же радостно, до чего светло на душе! Пой, соловеюшка, пой! Весь мир, вся Россия слушает тебя. Но ближе всех к тебе двенадцать русских солдат, лежащих на ничейной, но все равно русской земле. Через несколько минут им ползти по минному полю, молча биться врукопашную и молча умирать. Но когда в последнем хрипе им прощаться с этим миром, они вспомнят не только всю свою короткую жизнь, но и как прощальный подарок тебя, храбрый соловеюшка.

— Ишь ты, ишь заливается, — нежно басил Седых. — Вот это коленце — раскат. Слышь, командир, как будто горохом сыпанули по серебряному колокольчику. Ай да молодчага, вытянул прямо в лешеву дудку. Чуешь, вроде как попугивает… Во-о, а теперь заманивает — это кукушкин перелет. Не-е, считать не надо, больше десяти не даст. Чего десяти? Может, лет, а может, минут… Тсс, сейчас будет самое главное. Затих, малец, запыхался. Вот оно, пошло, пошло, — возбужденно тыкал он командира в плечо. — Сперва — оттолчка, а теперь без передыху — юлиная стукотня. Ну, дает, ну, артист!

И действительно, над притихшим полем, над замершим лесом, над бесчисленными танками, пушками, самолетами, над зарывшимися в землю людьми неслась неправдоподобно прекрасная песня.

Но вдруг как гром среди ясного неба, как залп дивизиона «катюш» на это пленьканье, клыканье, на свисты и трели навалилось неправдоподобно яростное кваканье лягушек. Они квакали так зло, будто не могли простить себе, что слишком долго слушали конкурента. Где-то у траншеи качнулся куст, и тут же с высоты резанула пулеметная очередь. Виктор быстро перевернулся на живот, передернул затвор автомата и подтолкнул притихшего Рекса: «Вперед!»

Луна ушла в облако, идиллия закончилась, и снова в свои права вступила война. Громов был так уверен в Рексе, что пустил его впереди саперов: слалом по минному полю был ему не впервой, а ждать, когда саперы расчистят проход, некогда. Другое дело — обратный путь, не исключено, что придется отходить с боем да еще волочить «языка», поэтому саперы замыкали группу разведчиков и деловито снимали мины, готовя безопасный коридор.

Вот и заросшая травой пойма. «Только бы не переполошить лягушек, — подумал Виктор. — Пока они орут, немцы будут спокойны». Но лягушки надрывались с упоением, им не было дела ни до людей, ни до собаки. Стоп! Дальше открытое место. Громов послал вперед глаза и уши разведгруппы — самых чутких и зорких. Сам остался между ними и группой прикрытия. Потом подумал и отправил вперед Рекса. Его силуэт хорошо просматривался на фоне перепаханной высоты. И вдруг Рекс замер. Замерли и дозорные. Виктор осторожно подполз к ним.

— Что случилось? — спросил он шепотом.

Но можно было и не спрашивать: морда Рекса вытянулась вперед, уши встали торчком, и поленом вытянулся хвост. «Все ясно, — подумал Виктор. — Чует человека».

— Слышу шорох, — шепнул один из разведчиков.

— А я вижу силуэты.

— Точно, люди, — подтвердил Громов. — Может быть, наши, разведчики из соседней дивизии?

— Едва ли. Уж больно уверенно идут — почти в полный рост.

— Пятнадцать человек, — сосчитал самый зоркий.

— Тихо. Замри! — приказал Громов.

Силуэты все ближе. Если это немцы, пора стрелять. Но Виктор никак не мог отделаться от мысли, что перед ним, возможно, свои. И вдруг за спиной раздался глухой страдальческий кашель. «Черт подери! Седых! Не выдержал!» — чуть не закричал с досады Громов. Силуэты замерли. Оттуда прошелестело: «Штиль!»

— Немцы! — обрадовался Виктор и выстрелил.

Загремели автоматы, загрохотали разрывы гранат.

Через несколько секунд все было кончено. Но вот ведь беда — ни одного живого немца. И до пулеметчика теперь не добраться. Бой был так скоротечен, что ни в немецких, ни в наших траншеях не могли понять, что произошло на ничейной земле, — обе стороны выжидательно молчали. А разведчики, забыв об осторожности, бегали у подножия высоты и все время натыкались на трупы. И тут Громов услышал глухое рычание, хриплый лай и панический вопль вперемежку с немецкой руганью.

— Ура, живой немец! — крикнул Седых.

В тот же миг из-под пенечка ударил пулемет. Он бил длинными очередями, вспарывая землю у самого подножия высоты, а потом пулеметчик задрал ствол — и отрезал разведчикам пути отхода.

— Седых, ко мне! — позвал Громов. — Зайди слева и бей трассирующими. Бей хоть в небо, главное, чтобы он тебя заметил.

— Есть! — кивнул старшина.

Через минуту из-за бугорка потянулся веер трассирующих очередей. Пулеметчик тут же перенес огонь левее. Виктор знал, что из-за вспышек собственного пулемета немец несколько ослеп, и рванулся прямо к амбразуре. Рекс бросился за ним. «Надо бы остановить», — мелькнула мысль. Но сейчас Громов был в том счастливом состоянии, когда действия опережают мысль. Граната была всего одна, поэтому работать надо наверняка. Не добегая до пенечка, Виктор остановился, опустился на колено, глубоко вдохнул и на выдохе бросил гранату. Она влетела точно в амбразуру.

«Порядок, — удовлетворенно подумал Виктор, катясь с откоса. — Ты лейтенанта Ларина уже не достанешь. Кто другой — возможно, но не ты!»

Когда Громов догнал группу, Седых доложил:

— У нас двое раненых. Убитых нет.

— Что немец?

— Цел. Ни царапинки.

— Береги гада. Чтоб таким же целым и доставил.

На допросе Громов не присутствовал, но через полчаса его вызвал полковник Сажин.

— Ну, капитан, натворил ты дел. Каша заварилась серьезная.

— Не понял.

— Шульц, кажется, был прав. Бруно Грубер, которого ты приволок, оказался сапером. И вообще вся их группа состояла из саперов. Знаешь, что они делали на ничейной земле? Проходы для танков. К тому же он из шестой дивизии.

— Вот так штука! Пять дней назад перед нами была восемьдесят шестая.

— То-то и оно! Потрепанную дивизию сняли и заменили свежей. А мы это проморгали. Э-эх, а я думал, в моей дивизии хорошая разведка. Погоди, не ерепенься! Сейчас не до того. У Грубера карманы набиты шоколадом и сигаретами, а во фляжке — шнапс. Говорит, что НЗ выдали вчера вечером.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул Виктор и нанес свой коронный удар — прямой правой — по уложенной дерном стенке блиндажа. — Значит, начинаем?

— Не знаю, капитан, не знаю, — взволнованно шагал туда-сюда комдив. — Но, судя по тому, что пленного затребовал штаб фронта, назревает что-то серьезное.

— Наступление! — убежденно сказал Громов.

— Вот именно. Только не наше.

— Не наше?!.

Была глубокая ночь. Часы показывали начало третьего, а стало светло как днем — небо озарилось тысячами всполохов. Все гремело, стонало и дрожало — тысячи орудий, минометов и «катюш» открыли огонь по врагу. Началась Курская битва!

Не знал тогда капитан Громов, что начало величайшего сражения Второй мировой войны ускорил он: именно после допроса Бруно Грубера К. К. Рокоссовский доложил Г. К. Жукову о готовности немецких войск в три часа утра перейти в наступление. И тогда маршал Жуков отдал приказ обрушить на врага мощь всей артиллерии фронта.

Отгремела артиллерийская канонада. На окопы и траншеи навалилась прямо-таки довоенная тишина. Все изготовились к атаке, но приказа идти вперед не было.

— Чего тянем? — ворчали бывалые солдаты. — Пока немец не очухался, самое время брать его за грудки.

«И действительно, чего сидим? — недоумевал лейтенант Ларин. — Пока не рассвело — бросок, и первая траншея — наша. Потом вызываем огонь на вторую траншею, ждем, когда ее обработают, — и снова бросок. Элементарно! В училище за тему «Взвод в наступлении» — пять баллов, а под Понырями — орден. Нет, нет, так не бывает: первый бой — и сразу орден; медаль — куда ни шло… А почему я не волнуюсь? Странно как-то. Все говорят, главное — не оплошать в первом бою. Покажешь себя смелым, грамотным командиром — солдаты за тобой пойдут в огонь и воду, растеряешься или, не дай бог, струсишь — хана, лучше уйти в дальний окоп и использовать заветный патрон. А я не согласен! Волгу я тоже переплыл не с первого раза: поначалу барахтался у берега, потом научился справляться с течением, а в конце лета спокойно перемахнул на другую сторону. Понял, все понял! — крутанул он никак не отрастающий ус. — Я не волнуюсь, так как не знаю, что меня ждет. А вот и знаю, — услышал он нарастающий гул. — Сейчас начнется бомбежка».

В этот миг из-за леса брызнули первые лучи солнца. Они так четко высветили надвигающуюся с запада армаду самолетов, что Ларин на долю секунды залюбовался этой картиной. А потом бросился по траншее.

— Убрать с бруствера пулеметы, — приказал лейтенант. — Никому не высовываться. Автоматы завернуть в плащ-палатки, иначе затворы забьет землей. Все, началось! — крикнул он и упал на дно траншеи.

Больше Ларин ничего не видел и не слышал. Он только чувствовал, как вздыбилась и опрокинулась земля. С каким-то непонятным удивлением он чувствовал и другое: взрывные волны доносились не сверху, а откуда-то снизу, из глубины земли. Лейтенанта подбрасывало, швыряло в стороны, засыпало, снова куда-то кидало.

А капитана Громова бомбежка застала у танкистов. Когда началась артподготовка, он вернулся в свой блиндаж. Рекс встретил его сдержанно, да и Виктору было не до нежностей. Скоро наступление, а вперед идти надо налегке. Поэтому Виктор решительно сгреб весь скарб, которым оброс, пока сидели в обороне, засунул его в угол, а в вещмешок уложил только самое необходимое. И вдруг он заметил снарядную гильзу со свежим букетом полевых цветов.

«Маша, — екнуло сердце. — Здесь была Маша. Нашла время. А я…»

— Рекс, что делать? Ты хозяйку видел?

Рекс блаженно щурился и, насколько позволяла его могучая пасть, тонко поскуливал. А потом настойчиво гавкнул и поцарапал дверь.

— Правильно, Рекс. Умница. Надо ее навестить. И немедленно!

Канонада продолжалась, а Громов мчался к медсанбату. Рядом черной тенью стлался Рекс. Вот и хорошо знакомая рощица, палатки с красными крестами, снующие туда-сюда люди в белых халатах. «Да, работенки им сегодня прибавится», — подумал Виктор. И тут он увидел своего старого друга хирурга Васильева.

— Коля! — окликнул его Громов. — Николай, ты что, меня не слышишь?

— А, это ты… Привет, разведка, привет. Что нового? Как собачка? — покосился он на Рекса.

— Твой бывший пациент на здоровье не жалуется, — пытался говорить в традиционной шутливой манере Виктор. — А вот я в медицине нуждаюсь, причем остро!

— Что такое? — встревожился доктор.

— Твоя помощь не нужна: резать и штопать пока нечего. Так что обойдусь средним медперсоналом. Лучше всего с моими проблемами справится младший сержант Орешникова. Прошу дать ей увольнительную на несколько минут.

— Да тут я, тут, — послышалось за спиной.

Маша сидела на корточках и гладила разомлевшего Рекса. Васильев посмотрел на собаку, на беззаботно улыбающегося Виктора и махнул рукой.

— Ну и семейка! Вы когда-нибудь повзрослеете? Вот-вот наступать, а они… Ей-богу, будто дети малые.

Рекс почувствовал осуждающие интонации в голосе доктора — и сам собой у него обнажился клык.

— И собачка у вас улыбчивая. Свинья неблагодарная: я его с того света вытащил, а он — с угрозами.

— Да ладно тебе, не ворчи, — обнял его за плечи Виктор. — Потому и забежал, что скоро наступление. Драка предстоит серьезная. А на такое дело надо идти в хорошем настроении и на всякий случай в чистом белье. К тому же не вредно испросить прощения у всех, кого ненароком обидел. Сейчас, конечно, не до этого, но наши предки поступали именно так.

— Начитанный какой, прямо ужас! — театрально всплеснул руками доктор. — И когда ты все успеваешь? Неужели все это сказано в уставе: других книг я в твоих руках не видел.

— Доиграешься, Коля! Смотри, пожалуюсь Рексу.

Потом он отвел доктора в сторону и, виновато поглядывая на Машу, сказал:

— Спасибо, что вовремя предупредил. Рекс Машу догнал, и от бабки-повитухи мы ее спасли. Маша действительно беременна. Это же так здорово! У меня будет сын. Коля, дружище, надо любой ценой Машу сберечь. Не пускай ее вперед… Держи возле медсанбата, здесь все-таки потише. Погоди, не перебивай! Ты один знаешь все. Если что со мной, вот адрес матери: пусть Маша едет к ней и рожает в Москве. Помоги ей, Коля, помоги! В графе «отец» не должно быть прочерка. Я не знаю, кому какую писать бумагу, тем более у Маши еще нет развода, но надо, чтобы по совести, чтобы пацан не страдал. Ты все скажи. Кому надо… Это я так, на всякий случай, — перевел дух Виктор. — Умирать не собираюсь, но на войне это случается.

— Какая же ты все-таки с… — прочищая неожиданно запершившее горло, начал Васильев.

— Скажи: собака! — воскликнул Виктор. — Для тебя это слово ругательное, а для меня — лучшее изъявление дружеских чувств.

— Да ну тебя к черту, — махнул рукой Васильев. — Ладно, иди. Воюй спокойно А в своих проблемах будешь разбираться сам. На меня можешь рассчитывать только в одном: обещаю быть шафером. Все-таки фронтовые свадьбы не каждый день бывают, так что подарок — разные там пеленки-распашонки — за мной. Вручу, само собой, тайно, чтобы прилюдно не смущать невесту.

А невеста сидела возле Рекса и вычищала из шерсти колючки.

— Рексик, собаченька, — приговаривала она, — все бегаешь, все носишься по кустам да оврагам. Хозяин не дает покоя. Да? Он такой, я его знаю. Но делать нам с тобой нечего: раз уж выбрали его, будем бегать вместе. Ты там за ним присматривай, а то он вечно вперед лезет. Но ничего, остепенится! Станет отцом — и остепенится. Эх, собачка, и как я буду выпутываться, ума не приложу. Но назад хода нет, это решено. Решено, да?

Рекс внимательно посмотрел на Машу и медленно моргнул.

— Ну вот, раз и ты со мной согласен, значит, так тому и быть. Будет у тебя еще один хозяин: маленький, сладенький.

И вдруг Маша заплакала. Слезы так и брызнули. Она чувствовала, что ей неудержимо хочется не просто плакать, а выть, откровенно, по-бабьи выть.

«Нет-нет, нельзя!» — приказала она себе. Но слезы текли ручьем. Чтобы не зарыдать в голос, Маша стиснула шею Рекса, зарылась лицом в шерсть.

Рекс ничего не понимал. Такого с ним еще не было.

Соленая влага стекала по шее, он ее слизывал и чувствовал такую невероятную и такую сладкую слабость, что не выдержал и жалобно, прямо-таки по-щенячьи, заскулил. И тут Маша зарыдала в голос.

— Что это вы? — изумился Виктор. — Что за концерт для солистки с собакой?

Но ни Маша, ни Рекс не обращали на него внимания. Виктор смущенно топтался рядом и не знал, что предпринять. Но вот Маша всхлипнула в последний раз, одним рукавом вытерла слезы, другим — собачью морду, поднялась, расправила складки гимнастерки и сияющими глазами взглянула на Виктора.

— Все в порядке, капитан. Не осуждайте. Бывает. Накопилось всякой всячины. Ну, что у тебя? Как живешь?

— Да так, беготня. Я, Маша, заскочил… Понимаешь, увидел цветы, и так захотелось тебя обнять.

— Обними.

— Неудобно. Люди смотрят.

— А мне удобно, — озорно улыбнулась Маша и крепко поцеловала Виктора.

— Ты смотри… поаккуратней, — наставительно начал Громов. — Бои будут серьезные. Вперед не лезь.

— Ты тоже.

— Ну, я — это я. Я — другое дело.

— Вот именно. У каждого свое дело. Ты, Витенька, не мельтеши и понапрасну не волнуйся. Тут уж как судьба распорядится… А я вчера гадала. У одной девчонки карты нашлись, так я не удержалась. Если карты не врут, предстоит нам с тобой дальняя дорога, потому что есть общий крестовый интерес. И утешимся мы маленьким-маленьким валетиком!

— Так тому и быть! — широко улыбнулся Виктор, уже не стесняясь, поцеловал Машу и побежал в расположение разведроты.

Именно в этот миг из-за леса брызнули первые лучи солнца. Они так рельефно и так четко высветили надвигающуюся с запада армаду самолетов, что Громов на секунду залюбовался этой картиной. В следующую секунду он понял, что надо немедленно искать укрытие. У самой кромки леса стояли закопанные по самую башню танки. Громов бросился к ним и юркнул под ближайший. Рекс пристроился рядом.

— А-а, Громов! — услышал Виктор хрипловатый басок.

— Ба, Маралов! — обрадовался Виктор. — Вот так встреча! Ты как здесь очутился?

— Своим ходом. Триста верст на гусеницах — и я на славной курской земле, — покусывая травинку, заявил танкист.

— И давно здесь?

— Трое суток.

— Отмахать триста верст и зарыться в землю? Вот-вот наступать, а вы по самые уши в черноземе. Что-то я тебя не понимаю.

— Эх ты, пехота, — хлопнул он Виктора по плечу. — Это ведь только кажется, что танк — броневой щит. Поджечь его ничего не стоит. Даже паршивая бутылка с зажигательной смесью останавливает эту массу железа. А для пушки или самолета нет лучшей мишени, чем «железный гроб». Так что я взял за правило: до поры до времени сидеть тихонько и не высовываться.

— А как нога? Я ведь из госпиталя вышел раньше тебя.

— Костяная! Своя! — хохотнул Маралов.

Танкист балагурил, смеялся, а Виктор никак не решался взглянуть ему в лицо. Он побаивался это делать еще в госпитале, а ведь их койки стояли рядом. Танк Маралова подбили в последний день Сталинградской битвы. «Тридцатьчетверка» пылала, как сноп соломы. Экипаж погиб. Весь. Погибшим считали и командира роты Маралова, даже похоронку отправили. Но когда спецкоманда осматривала обуглившиеся танки и собирала то, что осталось от экипажей, комроты застонал. Потом госпитали, операции, пересадки кожи. Все бы ничего, если бы не лицо. Ни бровей, ни ресниц, ни волос на голове. Ушей и носа — тоже почти не было. Сплошной ожог, прикрытый тонкой лилово-красной кожей.

Но Маралов не унывал. Не было в госпитале человека веселее его. Он балагурил, острил, по любому поводу сыпал анекдотами. Никому и в голову не приходило жалеть старшего лейтенанта или сочувственно расспрашивать, как он думает жить дальше. И вот ведь чудеса: самые хорошенькие и самые неприступные медсестры прямо-таки роились вокруг Маралова. Но что больше всего поражало претендентов на роль госпитальных сердцеедов: в глазах девушек не было и намека на сердобольность или жалостливость, нет, и голубоглазые, и черноокие светились неподдельной влюбленностью в танкиста. Вот и пойми женскую душу!..

Маралов шел на поправку. Лицо его не смущало, а вот нога не давала покоя: два перелома и разбитое колено. Это не шутки.

— Хотят списать подчистую, — хрипел он Виктору по ночам. — Черта с два! Не на того напали. Да я одной рожей так испугаю фрица, что тот вмиг околеет. Лишь бы сесть в танк. Ты же спортсмен, помоги, придумай, как разработать сустав: на комиссии сказали, что вся загвоздка в нем.

И Виктор придумал. Тут была и бесконечная ходьба по лестницам, и лазание по шведской стенке, и велосипед… В тот день, когда Громов выписывался, Маралов, хоть и сильно хромая, но уже без костылей проводил его до ворот.

— До встречи, — обнял он Виктора. — Война хоть и большая, но там тесно. Увидимся! И вообще предлагаю въехать в Берлин на моей броне.

— Принято, — улыбнулся Виктор. — Я тебе напишу.

Но так и не написал. И вот теперь командир танкового батальона капитан Маралов принимает товарища по госпиталю под своей «тридцатьчетверкой».

— Помнишь, Громов, я тебе говорил, что на войне тесно и мы увидимся?

— Ага.

— Так давай за встречу. По глоточку, — отстегнул он фляжку. — А то когда еще придется? Сейчас здесь такое будет!

— Давай. Я рад. Честное слово, рад, что ты в строю, что комбат, и вообще…

— Я тоже. Ну, будем живы! — Маралов сделал изрядный глоток, передал фляжку Виктору, а Рексу протянул сухарь.

— Не возьмет, — заметил Виктор. — Ест только из моих рук.

— Сам научил? Молодец, собачина, так и надо. Доверяй только хозяину. Ну, все, братцы, началось! Теперь — лишь бы не прямое попадание.

Обработав передний край, «мессеры» и «юнкерсы» навалились на рощицы и перелески, которые как ни маскируй, сверху просматриваются почти насквозь.

Полчаса непрерывного гула, воя, рева, треска, взрывов, стонов… А потом — как будто ничего и не было. Тишина. Оглушенные люди вылезали из-под танков… Маралов приказал прочистить орудия, привести в порядок триплексы и прицелы, проверить боезапас.

— А ты говорил, зачем закопались?! На, смотри, — протянул он Виктору бинокль. — Так что вперед пойдем не скоро.

С холма лавиной катились фашистские танки. В бинокль хорошо было видно построение атакующего каре: впереди и на флангах — тяжелые «тигры», в середине — «пантеры» и самоходные орудия «фердинанд». Танки шли, не открывая огня, а «фердинанды», выскакивая на бугры, вели беспорядочную стрельбу.

— Хотите, чтобы мы себя обнаружили, а «тигры» засекли и расстреляли в упор? — усмехнулся Маралов. — Ни черта у вас не выйдет!

Он начал считать, сколько на батальон идет танков, но быстро сбился: все равно раза в три-четыре больше.

— Чего не стреляешь? — спросил Виктор.

— Нельзя. Надо ждать. Пусть подойдут ближе. Пушка у «тигра» бьет дальше нашей, да и броня у него покрепче. Так что единственный выход — подпустить метров на пятьсот и молотить в лоб.

Бензиновый чад повис над полем. Голубоватый дым выхлопов, почти не рассеиваясь, стоял стеной, из-за которой выныривали все новые волны танков.

— Пора! — сказал комбат, поднимаясь в танк. — А ты уходи, — бросил он Громову. — Пехоте здесь делать нечего: в танковой рукопашной ты не сгодишься.

— Все понял. Уже ушел. Только я хорошо знаю эту лощину: всю на брюхе исползал. Сейчас фашисты наткнутся на овраг. Он неглубокий, но стены крутые — придется обходить. Тут-то и подставят тебе борта.

— Ай да Громов! Вот это по-дружески! Все, рви когти! Они уже затоптались! — крикнул Маралов и захлопнул люк.

И действительно, немецкие танки остановились, потом попятились назад, повернули на девяносто градусов и пошли вдоль невидимого оврага.

— Вот теперь самое время. Огонь! — скомандовал Маралов.

Раздался залп. Другой. Третий… Все решает скорость стрельбы. Четыре секунды — выстрел, четыре секунды — выстрел. Перед оврагом полыхает пять факелов. Десять! Хотелось бить и бить по метавшимся танкам. А еще лучше нажать на рычаги, броситься навстречу и схлестнуться в ближнем бою. Но это верная смерть! Нет, в схватке с противником, превосходящим в четыре раза, нужна не только удаль. Маралов заметил, что «фердинанды» и часть «тигров» перестроились и стволами прощупывают высотку.

— Всем назад! — приказал он.

«Тридцатьчетверки» задним ходом рванулись за гребень холма и скрылись за обратным скатом. И вовремя! Фашисты открыли ураганный огонь по укрытиям, где только что стояли советские танки.

Пятый день громыхала битва, которой суждено было стать величайшей в истории Второй мировой войны. Фашисты бросали в бой все новые и новые силы, они старались во что бы то ни стало добиться решающего успеха. Наша оборона вминалась, вдавливалась, от этого становилась еще плотнее — и фашистские дивизии одна за другой переставали существовать.

Полковник Сажин, от дивизии которого осталось меньше полка, давно понял замысел командования и перестал просить подкрепления: измотать противника, втянуть в сражение все его резервы, сохранив при этом свои, перейти в решительное наступление. Но для этого нужно знать, что у врага нет ни одного свежего взвода! А как это узнать?

— Эх, Громова нет, — сокрушался комдив. — Правильно он говорил: разведчиков надо беречь. Но ведь и танки кто-то должен был остановить. Всех саперов и разведчиков представлю к орденам, а Громов достоин звания Героя. Жаль, что посмертно. А куда девать собаку? Передать Орешниковой — сразу поймет, что Громова нет. Сказать, будто он на задании, — не поверит, без Рекса в разведку он не ходит. Нет, ее надо держать в неведении. Закончится вся эта карусель, исхитрюсь отправить Машу в тыл. А как ей жить дальше? Жаль девчонку, честное слово, жаль. Но сын у Громова должен быть. Должен! Иначе что же это такое получается?! Прожил человек всего ничего, воевал — дай бог каждому, геройски погиб — и чтоб он не имел права хоть на кроху счастья?! Жизнь должна оставлять после себя жизнь! Не-ет, уж кто-кто, а парнишка Громова имеет право на жизнь. И собака эта, будь она неладна, пригодится. Рекс, ну съешь что-нибудь. Тушенка вот американская, сгущенка… Сдохнешь ведь. Ну нет хозяина, нет. На задании он. Вру, конечно, беспардонно вру, но что делать? Жить-то ведь надо.

Рекс лежал в углу блиндажа. Запавшие бока, заострившаяся морда, свалявшаяся шерсть, обвисший хвост — все говорило о том, что собака больна. И Рекс действительно был болен: он тосковал по хозяину. Рекс не мог ни есть, ни пить, ни спать — он напряженно смотрел в дверной проем, боясь пропустить появление хозяина. Он придет, Рекс чувствовал, что он придет, главное — не проспать его появления. Все желания, вся жизнь Рекса сводились только к этому. А ко всему остальному он стал настолько безразличен, что позволял себя гладить, трепать уши, а то и отталкивать, если оказывался на чьем-нибудь пути.

Все это увидел вернувшийся из безрезультатного поиска Седых. Бравый старшина был прекрасным исполнителем, слыл трудягой, а в разведке такие люди нужны, но придумать что-то хитрое, сбивающее фрицев с толку, расставить силки, в которые сам собой попался бы «язык», Седых не мог. Старшина понимал это и лишь виновато моргал белесыми ресницами, когда его распекал комдив.

— Пять дней без «языка», — уже не гремел, а вздыхал полковник Сажин. — Как воевать? Нет, ты мне скажи, как воевать? Пленных полно, но все они с передовой. А мне нужно знать, что делается в их тылах! — вдруг чисто по-громовски врезал он кулаком по земляной стене. Но сделал это неумело, отшиб пальцы и, поморщившись, слизнул кровь со ссадины. Потом безнадежно махнул рукой и спросил: — Слушай, старшина, а тебя-то Рекс признает?

— Знать — знает. Но признает только капитана Громова и, вы уж меня не выдавайте, — виновато моргнул Седых, — младшего сержанта Орешникову.

— Тоже мне, тайну открыл, — усмехнулся Сажин. — Жену Громова вся дивизия знает. Да-да, жену! — с нажимом повторил полковник. — Поэтому слушай приказ: отвести Рекса в медсанбат и передать Маше. Будет спрашивать, в чем дело, объясни, что капитан Громов в длительном поиске, пошел, мол, по тылам противника. И вообще! — повысил он голос. — Пока не получили официального извещения, пока сами не предали боевого товарища вот этой земле, — топнул он ногой, — приказываю командира разведки считать без вести пропавшим!

— Так точно, без вести пропавшим! — подхватил Седых.

— То-то! Мало ли что видели саперы: бросился с миной под гусеницы «тигра». Может, отшвырнуло взрывной волной или что-нибудь еще… На войне не такое бывает. Но Орешниковой об этом ни гугу!

— Есть, ни гугу, — козырнул Седых. — Прошу прощения, товарищ полковник, вы прямо надежду дали. Может, и правда, лежит где-нибудь наш капитан и ждет. А что, если пошуровать в том месте по воронкам да канавам?

— Уже шуровали. Без тебя догадались. Но сначала там шуровали немцы.

— Не может быть! Нет, в плен наш капитан не сдастся! Вы что?! Да он! Да как вы могли такое подумать?! — налился краской Седых.

— Помолчи, не кипятись. Разве я об этом? Я только говорю, что тот участок пять часов был у фрицев. Могли они собрать контуженых и раненых?

— Не могли. Не до того было. Наша артиллерия вела такой огонь, что им не высунуться.

— Верно говоришь. Ладно, что-нибудь придумаем. А пока затишье, бери собаку и веди в медсанбат.

Седых потрепал вялые уши Рекса, предложил кусок сахару, но тот даже не посмотрел на него. А когда старшина взял его за поводок и куда-то повел, Рекс послушно поплелся следом. Как-то сразу дали себя знать все раны, и Рекс с трудом волочился, припадая на перебитые лапы, а из глотки вместо ровного дыхания вырывался мерзкий сип. Но Рекс шел. Ему было все равно куда и зачем идти. К тому же он чувствовал, что хозяин в этом блиндаже не появится. А раз так, какая разница — лежать, сидеть или тащиться по развороченной земле.

Первым увидел Рекса доктор Васильев. Он стоял в заляпанном кровью халате и деловито сортировал раненых: на стол, на перевязку, в тыл…

— Вот, — козырнул Седых. — Полковник Сажин приказал передать младшему сержанту Орешниковой.

Васильев взглянул на Рекса и опустился на пенек.

— Неужели? Где? Когда?! Не может быть!

— Прорвались танки. Комдив приказал взять саперов и остановить. Наши ребята тоже пошли, но капитан уговорил часть разведчиков оставить. Из саперов кое-кто уцелел, а наши не вернулись. Я тоже должен был быть там. Там, а не здесь! — вдруг заплакал Седых. — Ну почему он меня не взял? Почему я жив? Как жить? Как людям в глаза смотреть? Век себе не прощу. Эх, товарищ капитан, какой это был командир! За таким хоть в огонь, хоть… Не взял он меня в огонь, не взял. А как мы слушали соловьев!..

Слезы катились из закрытых глаз старшины. Он понимал, что так нельзя, но никак не мог с собой совладать. Васильев достал какой-то флакончик, заставил старшину отхлебнуть — и тот успокоился.

Потрясенный Васильев не мог сказать ни слова. Уж кто-кто, а он, каждый день имеющий дело со смертью, мог бы привыкнуть к тому, что на войне бывают не только раненые, но и убитые. Но Виктор? При чем тут его лучший друг Виктор Громов? Чтобы такой лихой парень позволил догнать себя какой-то дрянной пуле? Да и что ему пуля, он совладает и с пулей! Наконец, в нем проснулся врач.

— Стоп! Спокойно. Хоть что-нибудь от него осталось? Где схоронили?

— То-то и оно, что ничего не нашли. Саперы сказали, взрыв был чуть не до небес.

— Так. Понятно. Маше ни слова. Впрочем, я сам. Давайте Рекса. Можете быть свободны. Нет! Стойте! И слушайте! Слушайте меня, старшина Седых!

Васильев приблизил сузившиеся глаза к самым ресницам старшины и шипяще процедил:

— Отомстить надо! Слышите, старшина? Так отомстить, чтоб их берлинским матерям сто лет не выплакать слез! Бить их, гадов. Бить, топтать и жечь, пока последний ублюдок со свастикой не будет закопан в этой земле!

— Хрен им, а не нашу землю! — взъярился и Седых. — Вытащить. Вытащить всех до единого, чтоб не оскверняли русскую землю. И пусть их закапывает фюрер на своей главной площади. Чтоб видели ихние потомки и зареклись ходить в наши края! А за командира отомстим. Слово! Все, ухожу из разведки. Надоело таскать целеньких фрицев. Теперь буду убивать! Ну и накрошу же я, ну накрошу! Прощайте, товарищ капитан, может, не доведется…

— Прощай, — протянул руку Васильев. — Воюй, как учил командир, с умом!

Маше доктор Васильев решил ничего не говорить. Он взял поводок, отвел Рекса в свой блиндаж, плеснул в миску супа, убедился, что Рекс на еду не реагирует, понимающе покачал головой и ушел в операционную палатку. Там на столе лежали изувеченные крупповской сталью люди. Их дальнейшая судьба была в его руках, и он вкладывал в эти руки всю свою душу, все сердце, чтобы отвоевать у смерти молодые жизни.

Да, поле боя хирурга на операционном столе. Часто он даже не видит лица раненого, не знает ни его имени, ни звания, ни возраста, ни семейного положения. Но хирург сражается своим скальпелем с автоматом, танком или самолетом врага, изувечившими человека. И как часто маленький скальпель Васильева оказывался сильнее «тигров», «пантер», «юнкерсов» и «мессершмиттов»!

Седых вернулся в штаб, доложил комдиву, что задание выполнил, и тут же заявил о своем решении уйти из разведки в любой стрелковый взвод.

— Прошу не отказать, — настойчиво закончил он. — Все равно живым я теперь не донесу ни одного «языка».

Полковник Сажин понял, что неволить старшину не имеет смысла. К тому же в ротах большие потери. Так старшина Седых попал во взвод лейтенанта Ларина и стал его заместителем.

Каких-то семь дней назад Игорь Ларин был чистеньким городским мальчиком, нежданно-негаданно надевшим военную форму. Его прочили в филологи, да и сам он больше всего на свете любил библиотечную тишину. Но когда весь курс, включая девчонок, решил идти на фронт добровольцами, Игорь тоже отправился в военкомат. Он шел и думал: как это прекрасно — быть добровольцем, как мужественно — отказаться от брони, скрыть от врачей, что у него слабые легкие, а потом вернуться домой с повесткой и всю ночь успокаивать плачущую мать. А ранним утром — на поезд и под гром оркестра на фронт.

На самом деле все получилось шиворот-навыворот. Его долго и придирчиво осматривали медики, заставили заполнить множество анкет, долго сетовали, что он изучает французскую литературу, вот если бы немецкую и знал язык. Игорь ничего не понял в этих намеках и пришел в себя в небольшом волжском городке, где в старой школе размещалось пехотное училище.

Как ни странно, курсант Ларин оказался одним из лучших. То ли сказывалась старая привычка: уж коли учиться, то учиться как следует, то ли проявилось его вечное стремление быть первым. В аудиториях и классах это не составляло труда, но в поле… Одному Богу известно, сколько трудов стоило Игорю научиться быстрее всех окапываться, лучше всех стрелять, в рукопашной не звереть, а побеждать умом и четким знанием приемов, терпеть до колик в животе, но лидировать в изнурительных марш-бросках.

Увешанные орденами однорукие и одноногие преподаватели с удовлетворением наблюдали, как из неумехи студента выковывается настоящий офицер. Иной раз, отложив костыль, командир их роты капитан Деревьев брал автомат и показывал совершенно немыслимые приемы стрельбы, а потом не успокаивался до тех пор, пока их не осваивал Ларин. Другой бы возмущался, что, мол, за дополнительные занятия, когда вся рота отдыхает?! Но Игорь понимал, что цена этой науки — жизнь, что на фронте времени на учебу не будет и чем большему он научится здесь, тем больше шансов не только уцелеть, но и хорошо воевать.

А хорошо воевать — стало для него смыслом жизни. Дело в том, что Игорь был отчаянно честолюбив и не считал это недостатком. «Честолюбие — от слова честь, — рассуждал он. — А что может быть дороже чести? Значит, честолюбивый человек никогда и ни за что не уронит и не запятнает своей чести. Раз так, то он будет работать, учиться и воевать лучше всех! Но если он лучше всех делает свое дело, то почему бы и не воздать ему по заслугам? Значит, лауреатами, орденоносцами и вообще героями становятся честолюбивые люди. Раз уж я стал военным, то почему бы не носить в ранце маршальский жезл?! А что, чем черт не шутит! Нет уж, на шутки черта рассчитывать не будем, — оборвал он сам себя. — Делом, только делом и личным примером! И чтобы ни пятнышка на совести! Деревьев прав: командир имеет право на многое, он даже может послать на верную смерть, но трусость или бесчестный поступок — не для командира. Поэтому и нужно в кармашке-пистончике держать заветный патрон. Все это бесспорно, но… если отрывает ногу, пулеметчик убит, рота отступает, а немцы в пятидесяти метрах, не каждый, как Деревьев, может доскакать до пулемета и полчаса крошить фрицев. В такой ситуации ручаться за себя трудно. Один, дабы не попасть в плен, использует заветный патрон, другой же думает не столько о чести, сколько о том, чтобы не сдать высоту. Но ведь не сдать высоту — это и значит быть по-настоящему честолюбивым! Да-да, именно так! И Деревьеву честь воздана. Я уж не говорю об орденах. Заслужить любовь курсантов ох как трудно, а мы его боготворим».

С такими мыслями лейтенант Ларин — единственный из выпуска, остальные имели по одной звездочке, — отправился на фронт. Взвод, который он получил, был укомплектован полностью, но, кроме отделенных, никто толком не обстрелян. Не теряя времени, Ларин начал в самом прямом смысле слова натаскивать солдат: они без конца копали траншеи и ходы сообщения, носили бревна, изучали приемы рукопашного боя, пристреливали оружие. Проводя политбеседы, лейтенант рассказывал о Германии, о том, как и почему к власти пришли фашисты, а потом вместе со всеми по разговорнику изучал немецкий.

В результате Ларин довольно быстро добился, казалось бы, невозможного: весь взвод души не чаял в командире. Даже подворотнички, как и он, стали менять каждый день. Только старички-отделенные ворчали: посмотрим, каков наш лейтенант в бою…

После первой бомбежки взвод Ларина не понес никаких потерь. Целыми оказались убранные с бруствера пулеметы, не забило землей завернутые в плащ-палатки автоматы, не задело осколками бойцов, спрятавшихся в глубокие щели. Когда показались немецкие танки, Ларин приказал:

— Пропустить через себя. Пехоту отсечь. Бить короткими очередями и прицельно.

Но танки до первой траншеи не дошли. Из-за леса ударили «катюши» и накрыли атакующую волну. Немцы отошли, перестроились и навалились на фланг. Там их встретили артиллеристы. Танки бестолково метались по полю, но пехота упорно шла вперед, прямо на взвод лейтенанта Ларина.

«Очень хорошо», — подумал он и крутанул ручку телефона.

— «Трубочист»! — позвал он. — «Трубочист»! На меня наступает до двух батальонов пехоты. Идут в три цепи. Надо согнать в кучу. Прошу огня в их тыл и на фланги.

Через минуту минометная батарея открыла огонь.

— Хорошо, — радовался Ларин. — Очень хорошо. Стадо сбивается в кучу. Пулеметы. Дистанция двести. Огонь!

Что тут началось! Передние падали, на них напирали задние, пытались обойти, но по флангам били минометы.

— Вперед бы! В контратаку! — жарко шептал Седых.

— Спокойно, старшина, спокойно. Побеждать надо малой кровью. А в контратаке неизбежны потери, — ответил ему Ларин.

— Зря, лейтенант! Ей-богу, зря! Врукопашную бы…

— Будет и рукопашная! Все будет!

Ларин оказался прав. За неделю боев его взвод отступал, наступал, снова отступал и в конце концов оказался в той самой траншее, где принял первый бой. К этому времени взвод заметно поредел. Лейтенант Ларин из щеголеватого выпускника училища превратился в обугленного, обожженного, битого и мятого командира взвода с одним погоном, забинтованной головой и… неожиданно отросшими усами.

Ночью пришел приказ пробиться на сахарный завод: его развалины могут стать отличным узлом обороны.

Немцы выбили оттуда наших поздним вечером и потому закрепиться как следует не успели.

— Пополнить боекомплект! — приказал Ларин. — Побольше гранат. Не забудьте бутылки с зажигательной смесью. Да, и воды! На каждого — по три фляжки воды.

Седых побежал выполнять приказание, а Ларин пристроился у «летучей мыши», достал крохотное зеркальце, бритвенный прибор и начал тщательно подбривать усы.

«Интересное кино, — думал он. — Дергал, дергал — не росли, а забыл — и сразу полезли. Сфотографироваться бы и послать матери. Не узнает. «Ах, Игоречек! Что за манеры? Разве юноша, воспитанный на Флобере и Руссо, позволит себе такую дисгармонию?» Эх, муттер моя дорогая, слышу твои возмущенные вопросы, слышу. Но я уже не Игоречек. Я — лейтенант Ларин, я — командир стрелкового взвода. И чтоб ты знала, у твоего сына самая дефицитная должность. Вакансий вагон, а претендентов… Комвзвода погибает первым, вот в чем дело. Он же впереди, и солдат поднимает в атаку он. Зато и уважение соответствующее, и почет. У меня медаль «За отвагу». За неделю боев — медаль. Если так пойдет дальше, быть тебе матерью орденоносца. Все, мать, все! Поговорили — и ладно. Уже зовут. Не волнуйся, небольшая творческая командировка для изучения немецкого языка в непосредственном контакте с баварцами, саксонцами и прочей сволотой. Пардон, сорвалось! Адью, ауфвидерзеен, а точнее, как говорит мой старшина, покедова».

Мысленно поговорив с матерью, Ларин заметно повеселел. Тем временем вернулся Седых и доложил о готовности взвода к атаке.

— Ну вот, старшина, и сбылась ваша мечта, — сказал лейтенант. — Завод будем брать без единого выстрела. Так что предстоит рукопашная.

— Наконец-то! — хлопнул себя по бедрам Седых. — Сколько у меня было этих рукопашных, и все — нежненькие, чтобы ненароком не повредить фрицеву кожу, чтобы речь он, зараза, не потерял.

— Собирайте взвод, проверьте оружие, снаряжение. Пригнать все поплотнее. Не должно быть ни стука, ни звяка.

— Ясное дело, — не по-уставному ответил Седых. — Не первый год в разведке. А у нас — чем тише, тем надежнее.

— Вот-вот. Мы должны фашистам как бы присниться. Но так, чтобы они никогда не проснулись!

Когда бойцы расплывчатыми тенями поплыли к развалинам сахарного завода, Ларин начал самоедствовать: «Балда я, балда! Ну как можно идти на такое дело без саперов?! Одна паршивая мина испортит весь замысел. Взрыв переполошит немцев — и никакой внезапности. А поди-ка достань их в открытом бою: они за кирпичными стенами, а мы в чистом поле. Ну кретин!»

И вдруг что-то непонятное поднялось в душе лейтенанта, отшвырнуло все сомнения и бросило в голову колонны. Он почувствовал такую силу, такую уверенность в том, что сейчас в нем проснулось сверхъестественное чутье и он сможет провести взвод по любому минному полю. Ларин понимал, что в этой ситуации командир не имеет права быть впереди, ведь в случае его гибели сорвется вся операция, но какой-то лукавый черт шептал: «Трусишь, лейтенант? Боишься, ноженьку оторвет? А то и головка — в кусты? Эх ты, а еще о чести рассуждаешь, о совести без пятнышка».

Этот дьявол не раз искушал Ларина. Он был его антиподом, вторым «я», которое жило где-то в тайниках души и все время зудело и ныло, призывая Игоря смириться, выпустить это «я» наружу и жить по его законам, не расходуя понапрасну столько сил и нервов на то, чтобы казаться сильным и цельным. «Не казаться, а быть. Быть! — твердил себе Ларин. — А тебя, черт полосатый, я выжгу. Не знаю, как ты в меня забрался, но рано или поздно из души я тебя выжгу!»

Но пока бог спит, черт, как говорится, не дремлет. Это он заставил Игоря еще в курсантское время за одно лето научиться плавать и перемахнуть Волгу, это в споре с ним Ларин одолевал одну за другой свои слабости и, сам того не замечая, становился мужчиной. Мужчиной с большой буквы.

В каждом из нас есть такой дьявол, каждою он искушает, показывая зазеркальный образ и призывая ему соответствовать. Ведь это так просто и, главное, нехлопотно — смириться со своими пороками и недостатками, потакать им и жить, как живется. Многие, ох многие поддаются этому искусу — и плывут, плывут куда придется.

Но мир держится не на них. Мир держится на тех, кто без конца борется сам с собой — а на свете нет ничего труднее этой битвы, — кто вечно собой недоволен, кто всегда помнит, что душевный покой — удел душевнобольных. Борьба, только беспощадная борьба с дремучим зверем, сидящим в каждом, делает из нас человека.

В том, как иногда полезно доверяться самому себе, Ларин убедился довольно быстро. Его взвод благополучно дошел до развалин, выбил оттуда немцев и занял круговую оборону. Фашисты бросили на завод две роты мотоциклистов. Причем с тыла. Каково же было удивление Ларина, когда мотоциклы стали подрываться один за другим, когда фашистскую пехоту разнесли в клочья собственные мины.

А ведь немцы рассуждали правильно: русские не могли пройти по этому полю, не сняв мин, значит, атаковать можно спокойно.

Автоматчики Ларина, поеживаясь, наблюдали эту жуткую картину и с еще большим уважением поглядывали на командира. А он, девятнадцатилетний лейтенант, основательно испугавшись задним числом, лежал за грудой кирпичей и чуть не плакал, вспоминая безумный бросок по начиненному смертью полю.

Два дня просидел Рекс в блиндаже доктора Васильева, а потом выбрался наружу. Его покачивало, кидало из стороны в сторону, в глазах — липкий туман. Нюх, правда, остался: запах крови Рекс чувствовал остро. Да и как не чувствовать, если под каждым деревом лежат наскоро перебинтованные, израненные люди. Одни ждали операции, другие — транспорта в тыл, третьи требовали отправить на передовую.

Больше всех возмущался немолодой старшина, чем-то знакомый Рексу. Он бродил от палатки к палатке и то кричал, то что-то клянчил, то грозил.

— Бумажку! — сипел он. — Дайте бумажку — и я уйду. Без бумажки нельзя: скажут, сбежал. А я никогда не бегал. И от фрица не бегал! Не бегал! Уволокли меня. Ваши санитары и уволокли. А мне надо в строй! У меня батарея бесхозная.

Наконец он наткнулся на Васильева.

— Товарищ капитан! — обрадовался он. — Ну вы-то меня знаете. Дайте бумажку, а?

— Зачем бумажку? На папиросу, — протянул доктор пачку «Беломора».

— Да не курю я, — досадливо поморщился старшина. — Бумажку на выписку. Здоровый я! Честное слово.

— Погоди-погоди, где-то я тебя действительно видел.

— У вашего друга капитана Громова. Помните, я щенят приносил, а вы лечили вот этого волкодава?

— Бывшего волкодава, — жалостливо покосился доктор на Рекса.

— И правда. Что это с ним?

— Тоскует. Хозяина, знаешь ли…

— Да ну?! Не может быть!

— Может. Он бросился под танк.

— Ох ты-ы… Тут шансов мало. Но есть. Есть! Его хоть нашли?

— Какое там, — махнул рукой Васильев.

— Эх вы! Надо искать. Не там искали, не там!

— Там. Саперы все видели. Они были рядом. Ладно, чего уж теперь. Ты-то с какой бедой?

— Да не с бедой я! Бумажка нужна. Контузило малость. Сутки пролежал — отпустило.

— Не тошнит? Не мутит? В ушах не звенит?

— У артиллеристов всегда звенит.

— Фамилия, имя, возраст, звание? — спросил Васильев, доставая блокнот.

— Старшина Губин. Иван Захарович. Сорока двух лет. Девятнадцатый артполк.

— Получай, Иван Захарович, справку и дуй к своей пушке. Дырявь их танки! Дырявь, потроши и жги!

— Есть, жечь! — молодцевато козырнул старшина. — А капитана Громова все же поищите. На войне всякое бывает. Я вон читал, один летчик без парашюта с тыщи метров сиганул — и ничего, жив-здоров, опять летает.

И тут появилась Маша. Она прибыла с передовой, сопровождая очередную партию раненых. Оборванная, с ссадиной на лбу и разбитыми коленками, она совсем не походила на ту хорошенькую женщину, какой была неделю назад. С Васильевым она виделась не раз, но все мельком. А тут ее прямо-таки бросило к доктору.

— Товарищ капитан…

— Да ладно тебе, — поморщился Васильев.

— Товарищ капитан Коля, — улыбнулась Маша, — очень рада вас лицезреть.

— Ну и видик у тебя.

— А что, нормальный ведьмоватый видик. На передовой, Коленька, все такие. У нас…

Вдруг Маша вздрогнула и оборвала фразу. Она услышала такой жалобный, такой зовущий и такой безысходный скулеж, что у нее разом похолодело сердце и подкосились ноги. Маша обернулась. Обернулась медленно, уже предчувствуя беду. Под деревом лежал Рекс. Узнать его можно было только по рваному уху и желтоватым глазам, преданно и до жути горестно смотревшим на Машу. Рекс очень хотел броситься к хозяйке, лизнуть ее руки, лицо… Но не держали ноги. У него даже что-то случилось с глоткой, и он не мог толком гавкнуть, чтобы дать о себе знать достойно, по-собачьи.

Маша упала рядом. Плакать она не могла, слез почему-то не было. Она обняла отощавшую, истосковавшуюся собаку и тоненько завыла. Тут уж Рекс совсем зашелся!

Он уткнул морду в небо и издал такой душераздирающий вопль, что к ним с Машей потянулись люди. Они топтались около бьющейся в рыданиях женщины и похоронно воющей собаки, спрашивали, чем помочь, но доктор Васильев, кое-как совладав с собой, говорил, что все в порядке, помощь не нужна и они сами во всем разберутся.

— Маша, Маша, — тронул он ее за плечо, — нельзя так. Нельзя. С чего ты вдруг? Ничего не случилось. Ровным счетом ничего.

— Ничего?! А Рекс? Почему здесь Рекс? Почему он такой?

— Очень просто: Рекс тоскует. Уже несколько дней без хозяина. А Виктор так его воспитал, что еду он ни от кого не берет.

— А что же… хозяин? Почему не покормит сам? — холодея от страха, спросила Маша.

— Будто не знаешь? — старательно бодрясь, продолжал Васильев. — Ушел в разведку. На этот раз надолго. Полковник Сажин приказал пошуровать по тылам. А собаку девать некуда, вот и привели сюда. Рекс ведь никого, кроме тебя, не признает, так что его здоровье, а может, и жизнь, в твоих руках. Во всяком случае, до возвращения Виктора.

— Да? Ты так считаешь? — дала убедить себя Маша. — Такого солдата, как Рекс, надо держать в форме. А то ведь, действительно, вернется Виктор, отоспится, потом опять в разведку, а верный помощник — словно водовозная кляча. Значит, так, — поднялась Маша и отряхнула юбку. — У меня есть полсуток. Ты, Коля, займись моими ранеными, а я — Рексом.

— Хорошо, — улыбнулся Васильев. — Только сначала собой, а потом Рексом.

— Конечно, конечно, — смутилась Маша.

— Можешь занять мой блиндаж. Я там все равно не бываю. Да и Рекс к нему привык.

Два ведра воды — одно для себя, другое для Рекса, две миски супа, банка тушенки, крепкий чай, вычищенная гимнастерка, надраенные сапоги, вычесанная шерсть и раздутое, как барабан, брюхо собаки. Когда Васильев увидел эту картину, у него отлегло от сердца.

«А может, старшина Губин прав? Может, и вправду плохо искали?» — подумал он.

Тем временем старшина Губин торопливо оборудовал огневую позицию. Его 76-миллиметровое орудие стояло метрах в ста левее и чуть впереди всей батареи.

— Мы будем в засаде, — убедил он командира. — Замаскируемся, закопаемся — и молчок. Вы стреляете, а мы молчим. А вот когда танки отвернут и пойдут на нашу высотку, мы врежем прямо поддых!

Все получилось, как он и предполагал. Напоровшись на прицельный огонь батареи и потеряв несколько танков, немцы пошли в обход — прямо на безымянную высотку. Губин улыбался. Правда, со стороны гримаса походила на ехидно-свирепую маску, но все-таки это была улыбка. Сколько раз говорили ему и командиры, и подчиненные, чтобы не ярился, но Губин непонимающе смотрел на товарищей и отвечал: он, мол, нисколько не ярится, а совсем даже наоборот, радуется, что через секунду влепит в лоб танку бронебойный снаряд.

Вот и сейчас наводчик Иванов скосил глаза на старшину и заметил:

— Чему радуетесь? До танков меньше километра.

— Ничего, пусть лезут. Ты, главное, следи за их пушками. Видишь, как бестолково башнями крутят? Значит, нас не обнаружили. А это кой-чего стоит.

— Дуриком идут. На психику давят, — сплюнул Иванов.

— Совсем обнаглели, — поддержал заряжающий Козлов. — Ну, ничего, сейчас мы по ихней спеси врежем! — добавил он, подавая снаряд.

— Мужики, — ни с того ни с сего спросил Губин, — а где наши щенята?

— Вспомнил тоже, — ответил Иванов. — Пока ты кантовался в медсанбате, отдали в хорошие руки.

— Что еще за руки?

— У саперов есть целое собачье подразделение. Дрессируют, а потом выпускают против танков.

— Знаю я эту дрессировку. Целый день не кормят, а вечером ставят миску с похлебкой под танком. Само собой, по бокам у шавки две противотанковые мины. Она ведь под танк пожрать бежит, а вместо этого… Жаль щенят, пропадут.

— Да ладно тебе! — вмешался Козлов. — Будто собака не стоит танка.

— Не стоит! Ничто живое не стоит этой железной подлюги! Все, с этим кончено! Работаем, как и раньше. Первый снаряд — по гусеницам. Танк разворачивается. Второй — в борт. Тут же переносим огонь на соседний. Начнем с крайних, а то, чего доброго, обойдут с флангов. Давай, Козлов, шустри! От тебя зависит скорость стрельбы.

Больше Губин ничего не говорил. Пушка методично изрыгала снаряды. Горят уже два, три, четыре танка! Но на их месте появляются новые и подбираются все ближе. Рвутся снаряды, свистят осколки, смрадный чад повис над высотой, но артиллеристы бьют и бьют по стальной стене. Вот снаряд рикошетом отскочил от «тигра», но танк загорелся.

— Что за чертовщина? — удивился Губин.

Танк как на ладони. Снаряд чиркнул по лобовой броне, а густой дым валит сзади. И экипаж не выскакивает. Больше того, башня медленно поворачивается в сторону пушки Губина.

— Эге, хитришь, фашист! — обрадовался старшина. — Сбили спесь-то, сбили! Поджег на корме дымовую шашку и думаешь, что избавился от путевки в рай? Нет, гад, не на тех напал. Снаряд!

Два выстрела раздались одновременно. Теперь уже по-настоящему вспыхнул «тигр», но и его снаряд разорвался у самого орудия. Упал Иванов. Губин стал на его место.

— Снаряд! — прохрипел он. — Снаряд!

Но снаряда не было. Оглянулся. От расчета осталось двое — он да ефрейтор Козлов.

— Сейчас, — простонал Козлов. — Момент…

Козлов полз. Полз на боку, прижимая к груди снаряд.

Снаряд был красным от крови. Губин бросился к товарищу, на ходу доставая индивидуальный пакет.

— Стреляй! — процедил Козлов и пополз за следующим снарядом.

Теперь орудие Губина посылало по танкам окровавленные снаряды. А потом Козлов не поднялся. Упал рядом и Губин. Орудие замолчало. Давно молчала и вся батарея. Теперь немцы без опаски двинулись вперед. Здесь их встретили танкисты капитана Маралова.

— Ну, что, славяне, будем делать? — спросил он командиров взводов и рот. — Я сосчитал: пятьдесят «коробочек». Было больше. Спасибо артиллеристам, кое-что подчистили.

— Двадцать пять «тридцатьчетверок» — тоже не фунт изюма, — заметил молодой командир взвода.

— Верно, лейтенант, не фунт, а пуд. И не изюма, а кумулятивных снарядов. Все, братцы, времени в обрез. Митинг заканчиваем. Слушайте приказ. Первая рота: все десять танков спрятать в лощине левее подбитого «тигра». Вторая. Сколько у тебя, семь? Занимаешь позицию перед лощиной. Задача: вызвать огонь на себя, а потом — врассыпную и полным ходом за обратный скат высоты с подбитым «тигром». Я пойду с вами. Третья рота как будто не существует. Стоять здесь и ждать сигнала. Рано или поздно немцы подставят вам корму. Тогда и атакуйте, стремительно, дерзко. По местам!

Когда восемь «тридцатьчетверок» открыли редкий огонь, немцы сначала не обратили внимания на эту стрельбу. Но когда одна за другой загорелись пять «пантер», лавина развернулась и двинулась на «тридцатьчетверки». Этого-то и ждал Маралов. Полным ходом все восемь танков рванулись к высотке и скрылись за ее обратным скатом. Немцы даже не стали их преследовать и шли прежним курсом. Тут-то и показались из лощины башни десяти танков первой роты. Расстояние было не больше пятисот метров, к тому же «тридцатьчетверки» били кумулятивными снарядами. Бронированная лавина притормозила, затопталась на месте, стала разворачиваться, подставляя борта выскочившей из-за высотки второй роте. Но немцы быстро перестроились и устремились на вторую роту. Та не стала отступать. Почувствовав легкую добычу, фашисты бросили все свои танки на высотку. Тогда вторая рота попятилась. Немцы прибавили ходу. Но именно в этот момент с тыла ударила третья рота, а из лощины прямо во фланг — первая.

На поле творилось невообразимое: стреляли в упор метров с двадцати. Кончались снаряды — шли на таран. В азарте боя не замечали ни ожогов, ни ран. Выскакивали из подбитых танков, садились в целые, иногда даже в немецкие — и снова бросались в бой.

От батальона капитана Маралова осталось всего три танка, но свою задачу он выполнил: ни один «тигр», ни одна «пантера» не пробились через рубеж его обороны. Если бы знали танкисты, что этот бой был последним в оборонительном этапе Курской битвы! Глядя на колонну новеньких «тридцатьчетверок», идущих через их позиции, танкисты Маралова радовались подошедшему подкреплению, но им и в голову не могло прийти, что через несколько дней эти танки будут штурмовать Орел.

А капитан Маралов лежал на той самой высотке с подбитым «тигром» и, покусывая травинку, прикидывал, сколько лет будут работать уральские мартены на крупповской стали, превращенной в металлолом.

— Ну что, славяне, — говорил он уцелевшим танкистам, — наше дело правое, мы победили. Не грех бы по этому поводу, а?…

— Не грех, — подхватили чуть живые от усталости танкисты.

— Валяйте сюда, под «тигра», а то жарковато, — позвал Маралов. — Пока не подвезут солярку, боекомплект и ордена, все равно с места не двинемся. Неплохо здесь, неплохо, — осматривался он. — Прямо хоть бомбежку пережидай. Сверху броня, внизу глубокая воронка. Красота! Давайте-ка, братцы, у кого что есть, сольем в одну фляжку. Помянем товарищей. И отомстим!

Маралов сделал обжигающий глоток и передал фляжку дальше. Он видел, как танкисты понемногу оттаивали, вспоминали отдельные эпизоды боя, кто-то даже достал губную гармошку и заиграл «Катюшу». А капитан Маралов в который раз оглядывал усеянное сгоревшими танками поле, но теперь он отыскивал свои «тридцатьчетверки». Вон — с оторванной башней, чуть дальше — каким-то чудом подпрыгнула и оказалась на «тигре»: явно шла на таран. Правее — вообще оплавленная груда металла.

«Вот вызовет меня командир полка, — с грустью думал Маралов, — и скажет: «Плохо воюете, товарищ Маралов, очень плохо. Вы тут намекали насчет орденов, а вас надо в штрафбат. Да-да, именно в штрафбат! Потерять почти весь батальон! Ведь это же тридцать семь танков, сто сорок восемь прекрасных парней! А то, что немцев было больше, вовсе не оправдание. Надеюсь, не забыли так любимое вами суворовское изречение: побеждают не числом, а умением!»

Вы правы, товарищ комполка, абсолютно правы. И я хорошо понимаю, что вы хотите сказать. В том, что погибло столько прекрасных танкистов, моей прямой вины нет, но все же не могу отделаться от мысли, что мог их сберечь, мог спасти. Ведь я же цел! Ведь не заговоренный же я от пули. А не брала не то что пуля — снарядам «тигров» и то не по зубам. Значит, тут что-то другое… Может быть, я чувствовал, куда полетит снаряд, и вовремя отворачивал танк в сторону? Тогда этому надо было научить весь батальон. А я не научил. И вот горят ребята вместе с танками, горят на моих глазах, а я ничем не могу помочь. Жуткая это картина, когда полыхают танки и выскочившие из них люди. Еще страшнее, когда в танке начинают взрываться боеприпасы. Чудовищная сила распирает машину изнутри, броня вздувается пузырями, лопается, рвется на части. Броня! А что же люди?!

До войны я, между прочим, работал на Челябинском тракторном и был тихим инженером-конструктором, погруженным в проблемы прочности корпуса и облегчения его веса. Не поверите, все вечера — за кульманом, даже жениться не успел. Так-то вот… А теперь весь начинен ненавистью! И не в роже моей дело, мщу я не за сгоревший нос и спаленные уши, а за товарищей и израненную землю. Хитрости и изворотливости во мне тоже до чертовой матери. Не поверите, но я наперед знаю, какую лощину проскочить, а где спрятаться, когда стрелять с ходу, а когда притормозить. Я даже успеваю чуть-чуть отвернуть, если стреляют в лоб, — и снаряд рикошетом отлетает в сторону. Оказывается, на войне и этому можно научиться», — закончил Маралов воображаемый разговор с командиром полка.

Тем временем танкисты выбрались из-под «тигра», стянули прожженные комбинезоны и грелись на солнышке. Маралов тоже полез наружу. И вдруг его рука наткнулась на что-то круглое! И теплое! Маралов стряхнул с этого круглого землю — и в ужасе отпрянул: голова! Оторванная голова. Но почему теплая? Осторожно разгреб землю — шея! И плечи!

— Эй! — каким-то свистящим шепотом позвал он. — Ко мне!

Когда танкисты увидели командира, то не на шутку испугались: всегда лилово-красное лицо капитана стало совершенно белым.

— К-кажется, человек, — сказал он. — А м-может, половина.

Танкисты бросились в воронку. Заскорузлыми ладонями разгребали землю, выносили ее шлемами — и вот из курского чернозема на свет начал появляться человек: сперва плечи, потом руки, живот, ноги. Он был совершенно голый. Вытащили на солнце. Присмотрелись — дышит. Но кто он, немец или наш? Хотя что делать нашему под «тигром»? Ясное дело, немец, выскочивший из подбитого танка.

— Сейчас узнаем, — сказал кто-то и плеснул незнакомцу в рот из фляжки.

Человек закашлялся, захрипел и вдруг забористо выругался.

— Наш! — обрадовались танкисты и брызнули на лицо из другой фляжки, где была вода.

И тут к нему бросился Маралов.

— Еще воды. Лей! — крикнул он. — Еще!

Из-под размазанной земли, из-под черной жижи проступали хорошо знакомые черты. Маралов сорвал с себя рубаху и бережно вытер высокий лоб, чуть приплюснутый нос, крепкий подбородок…

— Громов! — ахнул он. — Дружище Громов! Витька! Я же говорил, что на войне тесно. Братцы, это же капитан Громов, мой лучший друг! Это такой парень!

У Маралова не было ресниц, да и веки наполовину сгорели, поэтому он не мог сморгнуть слезы радости, которые даже не пытался скрыть: он просто размазывал их по лицу и без конца тискал и трогал Громова, будто желая убедиться, действительно ли он жив. А тут и Виктор пришел в себя. Он узнал Маралова, пытался что-то сказать, но язык не слушался. Маралов суетился, бегал туда-сюда, смеялся, приглашая всех убедиться, что Громов жив. И вдруг он как-то сразу стал серьезным и собранным: в нем проснулся командир.

— В таком виде капитана в медсанбат везти нельзя. Надо одеть. Рубаха подойдет моя… А штаны? Штанов нет, у всех комбинезоны. Что делать? А вот что. Ефрейтор Галкин, снимайте кальсоны.

— Дык вроде как-то…

— Снимай, тебе говорят! — повысил голос Маралов. — У тебя комбинезон, а человеку срам прикрыть нечем.

— Дык я что, я пожалуйста, — путаясь в лямках, начал раздеваться ефрейтор.

Когда пришла машина с горючим и грузовик с боеприпасами, Маралов приказал прямым ходом везти Громова в медсанбат. Машина уже тронулась, как вдруг Маралов рванул планшет, достал лист бумаги, написал, где, когда и как нашел капитана Громова, и бинтом привязал записку к руке.

— Не помешает, — сказал он на прощание. — А то пока промычит, что да как, не за того примут.

Сахарный завод давным-давно превратился в гору битого кирпича и щебня. На подступах к нему стояли два стрелковых батальона, а на территории самого завода — взвод автоматчиков лейтенанта Ларина. Эта гора красного кирпича постепенно стянула к себе немалые силы. Немцы бросали в бой танки, пехоту, били из пушек, бомбили. Наши несли потери, откатывались, снова выбивали немцев из воронок и траншей, но ни один фашист так и не смог пробиться к самим развалинам.

Когда вплотную к заводу стояли наши, автоматчики Ларина разживались боеприпасами, но иногда между взводом и батальонами вклинивались немцы, и тогда образовывался слоеный пирог. Тут уж душу отводил старшина Седых. Он брал пять-шесть самых отчаянных парней и уводил их в ночь. Тихих ночей тогда не было, то тут, то там все время шла стрельба, поэтому вскрики и всхлипы фашистов, падающих с перерезанным горлом или пронзенным сердцем, никто не слышал. А на рассвете группа возвращалась, волоча немецкие пулеметы, автоматы, фляжки с водой и галеты.

Несколько раз в такие рейды ходил и Ларин. Он понимал, что это не дело, что задача командира организовать бой, а не лезть на рожон, но дьявол-искуситель шептал: «Воевать, когда слева и справа свои, и дурак сможет. А ты попробуй без поддержки, ночью, когда вокруг одни фашисты. Убьют, это еще хорошо. А если ранят или стукнут по башке — и в плен? Слабо, Игоречек?» «Не слабо! Пойду, — сказал себе Ларин. — Ходит же Седых, и ничего. А что вытворял его командир капитан Громов! Жаль, что погиб. Седых, конечно, молодчина. Как же надо любить командира, чтобы уйти из разведки с единственной мыслью — отомстить!»

Постепенно Ларин привык к ненадежной ночной тишине, к коварству ничейной земли, научился по-змеиному ловко ползать, маскироваться под пень или кучу земли, стремительно перебегать на другое место, бесшумно снимать часовых.

— Эх, нет капитана Громова, — вздохнул однажды Седых. — Вам бы к нему, взводным. Ей-ей, у вас бы пошло! Капитан сделал бы из вас классного разведчика.

Это было признание! Это была та самая честь, та самая награда, выше которой Ларин ничего не признавал. Он даже покраснел от удовольствия и поблагодарил судьбу, что разговор происходит ночью. Чтобы скрыть смущение, Ларин откашлялся и деловито-строго сказал:

— Давайте-ка, старшина, подумаем вот о чем. Утром наверняка пойдут танки. Слышите что-то вроде хрюкающего урчания?

— Нет.

— А я слышу. Чтобы их танки не обнаруживали раньше времени, немцы придумали дополнительные глушители: я сразу понял, зачем эта штуковина. Осматриваю вчера подбитый танк, смотрю — к выхлопу приварена длинная труба, она-то и гасит звук. Чем встретим гостей, старшина? Два противотанковых ружья — это, конечно, неплохо, но к ним всего по десять патронов.

— А бутылки?

— И бутылки, и гранаты — оружие ближнего боя. А немцы будут нас бить издалека.

— Хрен им! Гору кирпича не прошибить.

— Тогда так. Затаимся и подпускаем поближе, на бросок гранаты. Остановится — тут же бутылку, но точно по корме: там движок, баки, щели. Загорится как миленький.

Слух не подвел Ларина. Утром на завод двинулись фашистские танки, а за ними — пехота. На подступах их встретила батарея «сорокапяток». Но фашисты знали, как бороться с нашей артиллерией: обнаружив огневые позиции, они засекли их расположение, отошли на безопасное расстояние и обрушили на «сорокапятки» такой ураганный огонь, что орудия навсегда замолчали.

Карабкаясь по завалам, семь танков прорвались на территорию завода.

— Наши, — сказал Ларин. — И чтобы ни один отсюда не ушел. Седых, бери четверых с бутылками и обойди их слева. Я — справа. По местам!

Подминая под себя кирпичную крошку, танки карабкались на груду камней. Они хотели своей тяжестью раздавить и утрамбовать засевших там русских. Но вот сухой хлопок пэтээра — и задний танк завертелся на месте.

— Ай да молодцы! — обрадовался Ларин. — Заперли выход.

До танка было метров тридцать пять.

«Ничего, достану», — решил Ларин и хлестким броском швырнул бутылку! Бац! Сперва ничего, кроме звона стекла. Но через секунду вспыхнул язычок синеватого пламени, еще секунда — и чадяще поднялся черно-красный факел.

Опять хлопок. Теперь занесло юзом передний танк. Его поджег Седых. Правда, он был так близко, что вспыхнул и сам, но товарищи вовремя набросили на него шинель и затушили огонь. Два факела — это неплохо, но остальные танки крутились по кирпичам и вели такой плотный огонь, что просто не высунуться. Одно противотанковое ружье умолкло, другое стреляло редко и к тому же неточно.

— Гранаты! — крикнул Ларин.

Из-за перемолотых кирпичей полетели противотанковые гранаты. Еще два танка завертелись на месте.

Атака была отбита. Еще одна. Никто не знал, какая по счету. Но оставшиеся в живых начали готовиться к следующей.

— Пять человек. Три автомата. Винтовка. Пистолет, — подсчитывал свои силы Ларин. — Ты-то как? — спросил он у обожженного старшины.

— Ничего, — морщился от боли Седых. — Повоюем. Глаза боятся, руки делают. — И вдруг он закричал: — Глаза видят! Видят, лейтенант! Ты посмотри назад. Посмотри!

Ларин обернулся. Все поле было усеяно краснозвездными танками. Их было так много, они были такие новенькие, стремительные, лихие, что лейтенант глазам своим не поверил.

— Ура, лейтенант! Ура! Выстояли! Выдержали! Теперь вперед! Эх, так бы до самого Берлина!

Седых и Ларин сидели в кузове полуторки, ползущей навстречу наступающим войскам.

— В медсанбат, — приказал командир батальона. — Все в медсанбат. Ты, Ларин, старшину доставь лично.

Ларин радостно смотрел на наступающие части, а Седых понуро комкал дивизионную газету «Удар по врагу».

— Ты чего? — спросил Ларин. — Не волнуйся, ожоги не беда. Главное, руки-ноги целы.

— Не в этом дело. Я не о себе, — протянул он газету.

— А что такое?

— Видите указ о присвоении звания Героев?

— Вижу.

— Третий сверху — капитан Громов. В скобках — посмертно. Теперь уж все… Не верилось как-то. А теперь все.

— Что поделаешь? — по-стариковски вздохнул лейтенант. — Война. Нас вон тоже пятеро от всего взвода. А какие ребята были!

Седых улыбнулся.

— Приедем — побрейтесь, товарищ лейтенант. Усы-то совсем обвисли.

Дней десять назад Игорь наверняка смутился бы или, наоборот, сказал, что отчаянно зарос, а времени в обрез, побриться и то некогда, но сейчас лишь кивнул и даже не потрогал свои долгожданные усы.

«Надо же, — думал он, — десять дней. Всего десять дней, а ощущение — будто десять лет прошло. Правильно говорят знающие люди: на войне взрослеют быстро, а стареют еще быстрей. Наверное, и я вернусь стариком: уж больно далеко до Берлина».

Монотонно урчал мотор, мягко перекатывалась по ухабам разбитая полуторка, путались мысли, сами собой закрывались глаза. Заснул, постанывая, Седых, задремал Ларин, давно спали и остальные солдаты…

— Придется штурмовать, — решил капитан Громов. — Если не выбьем немцев из этой проклятой конюшни, атака захлебнется. Местность открытая, конюшня хоть и разрушена, а дот получился непробиваемый. Словом, пойдут добровольцы.

Вся рота шагнула вперед.

— Спасибо. Другого не ожидал. Но рота — это много. Пойдут два взвода: первый и третий. Второй будет молотить по конюшне, не давая немцам высунуться. Лейтенант Ларин и лейтенант Зуб, ко мне!

Когда командиры взводов подошли к Громову, он отвел их в сторону и сказал:

— Одновременно с вами прямо в лоб на конюшню пойдет стрелковая рота капитана Лохмачева. Ваше дело — обеспечить фланги и присмотреться к людям. Для многих — это первый бой. За десять дней мы их кое-чему научили, но не мне вам говорить, что такое первый бой. Новобранцев расставьте так, чтобы рядом были «старички», и накажите им опекать молодых: ненавязчиво, так, чтобы не обидеть, но присматривать и помогать, где словом, а где и делом.

После короткой артподготовки взлетела ракета, и в атаку поднялась пехота. Когда до конюшни оставалось метров триста, заговорили немецкие пулеметы, а потом подключились и минометы. Ряды атакующих смешались: где разведчики, где автоматчики — не понять. Солдаты расползлись по пшеничному полю, используя каждую ложбинку, каждый бугорок. Лейтенант Ларин оказался рядом с капитаном Лохмачевым. Тот сидел среди осыпающихся колосьев и ругался самыми распоследними словами. Ларин подполз ближе, и… ему стало плохо. У капитана ниже колена была оторвана нога, но голень держалась. На одной коже. А капитан костерил разорвавшуюся рядом мину и пытался оторвать перебитую ногу.

— Чего уставился?! — побелевшими глазами зыркнул он на Ларина. — Нож есть? Режь! Как это не можешь?! Режь, говорю! — схватился он за пистолет.

Ларин взмахнул ножом, аккуратно отложил в сторону ногу, обутую в стоптанный сапог, перетянул ремнем бедро, взвалил Лохмачева на спину и пополз к своим. Где-то на краю поля сдал его санитарам — и снова к своему взводу. Метрах в сорока от конюшни засел в воронке, но его обнаружили и не давали высунуться. И вдруг голос: «Лейтенант, давайте сюда!» Оказывается, разведчики пробились к конюшне и заняли левый угол.

— Прикройте! — крикнул Ларин, выждал момент, вскочил, бросок — и вот он у своих.

Пять контратак предприняли фашисты на левый угол конюшни, но разведчики их отбили. А в тот момент, когда рота Лохмачева пошла на решительный штурм, поднялись и разведчики. Рукопашная была упорной, в какой-то момент инициатива перешла к немцам. Но тут подоспел Громов со вторым взводом.

Все, за фланг дивизии можно быть спокойным. Громов отвел разведчиков в тыл. А вскоре началась мощнейшая артподготовка. Почти час все стонало и дрожало от грохота пушек и воя «катюш». Потом над самой землей пронеслись штурмовики, а под ними волна за волной шли танки. Так начался знаменитый прорыв у деревни Вяжи, открывший путь на Орел.

Батальон капитана Маралова застрял у какой-то безымянной деревеньки. Три разбитых домика, колодец и сложенный из камней лабаз. Но все это на высотке, прикрытой глубоким рвом и противотанковыми ежами. В бинокль хорошо видно, что высотку держат закопанные по самые пушки «фердинанды». Как их достать? Илы и то не смогли поджечь.

Своим батальоном Маралов был доволен. Новенькие «тридцатьчетверки» с более мощной пушкой, выписавшиеся из госпиталей экипажи — народ боевой, всякого лиха повидавший, но при всем том батальон топтался у деревеньки и даже не мог ее обойти — мешали глубокие овраги. Сколько ни ломал Маралов голову, ничего лучшего, чем использовать эти овраги, он не придумал. Сначала по ним прошли пешком. Механики-водители качали головой и скребли затылки. В конце концов решили так: две роты демонстрируют атаку в лоб, а третья под шумок полезет по оврагам. Если удастся выйти в тыл, две красные ракеты — и общий штурм.

Тем временем по рощицам и перелескам, избегая открытых мест, шла колонна медсанбата. Дивизия Сажина наступала, возить раненых стало далеко, поэтому было принято решение о передислокации хозяйства капитана Васильева. Когда колонна двинулась вперед и медики поверили, что наконец-то началось долгожданное наступление, всех охватил такой подъем, такое возбуждение, что этому настроению поддалась и Маша.

— Мое место впереди! — заявила она Васильеву. — Я все-таки санинструктор, а не хирургическая сестра. Сколько могла, работала в тылу, а теперь все, баста!

Васильев понимающе слушал Машу, он знал, что не станет ее удерживать, но и жалел, что не смог этого сделать. Все-таки в медсанбате безопаснее.

— Хорошо, Мария Владиславовна, — с грустью сказал он. — Не смею задерживать. Наступление! Что ж, идите, а мы, тыловые крысы, будем тащиться сзади и ждать реляций о ваших подвигах.

— Да ладно тебе, Коля! — поцеловала его Маша. — Не кисни. Я знаю, ты и сам не прочь рвануть вперед.

— Не прочь! — загорелся Васильев. — Два года воюю, а не убил ни одного фашиста. Нонсенс! Что скажу детям лет через двадцать, а?

— Что на войне у каждого свои обязанности, — назидательно начала Маша. — Одни людей калечат, а другие лечат — вот, собственно, и вся война.

— Ну вот, и ты туда же… От Виктора нахваталась, что ли?

— Ага! — озорно подхватила Маша. — От него. Все от него!

— Вот именно. Ты там поосторожней. Не забывай, что тяжести носить вредно. Уже вредно, — после паузы добавил он.

— Я буду выбирать легких. Отныне моя специализация — молоденькие, не слишком упитанные лейтенанты, — засмеялась Маша и убежала за своей сумкой.

Пройдут всего сутки, колонна все так же сторожко будет двигаться вперед, внешне как будто ничего не изменится, лишь доктор Васильев станет мрачнее тучи. Он начнет сторониться людей, избегать каких бы то ни было неслужебных разговоров и ругать себя самыми последними словами…

Когда почерневшие от усталости разведчики вернулись в расположение роты, капитан Громов доложил о результатах рейда. Выслушав сбивчивый рассказ Надежды Тимофеевны Дугиновой, которую разведчики принесли на руках, полковник Сажин, сузив глаза, сказал:

— В Большой Дуб необходим десант. Надо любой ценой сохранить погреба. Надо, чтобы весь мир узнал! — хрястнул он кулаком по столу. — Газетчиков туда, киношников. Тут где-то болтались представители союзников — их тоже в Большой Дуб. И вообще, надо сообщить наверх.

Он тут же доложил командарму, а тот — командующему фронтом. Решение было однозначным: танковый полк с батальоном автоматчиков на броне просачивается в заранее пробитую брешь в войсках противника и, не вступая в бои, идет к деревне. Задача: занять круговую оборону и не дать фашистам окончательно уничтожить следы злодеяния.

В качестве проводников Громов послал взвод младшего лейтенанта Седых. Сам капитан рассчитывал хоть немного отдохнуть: трое суток без сна давали себя знать.

— Лейтенант Зуб, — позвал он, — сегодня какое?

— Четвертое.

— Четвертое — чего?

— Августа.

— Надо же, совсем все перепуталось. Я малость вздремну. За старшего — ты. Если что… — Громов так и не закончил фразу — уснул.

Через два часа лейтенант Зуб тронул его за плечо:

— Товарищ капитан, проснитесь. Комдив идет.

Громов вскочил, оправил гимнастерку и приготовился рапортовать. Но полковник Сажин только махнул рукой, дескать, не суетись, и подчеркнуто торжественно сказал:

— Собирай командиров.

Когда Громов, Ларин и Зуб вытянулись перед комдивом, он спросил:

— Орловцы во взводах есть?

— У меня нет, — ответил Ларин.

— У меня тоже, — чуточку помешкав, добавил Зуб.

— Плохо… А кто-нибудь из вас в Орле бывал, разумеется, до войны?

— Никак нет, — переглянулись офицеры.

— Совсем плохо, — сокрушенно вздохнул полковник.

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался Громов. — Если нужно в город, сориентируемся по карте.

— Вот что, товарищи офицеры, — еще более торжественным тоном продолжал Сажин. — Есть очень важное, очень трудное и очень почетное задание. Не скрою, и чрезвычайно рискованное. Нужны очень надежные люди, разумеется, добровольцы.

— Сколько? — спросил Громов.

— Человек десять.

— Это не проблема. Ручаюсь за всю роту.

— Да погоди ты ручаться. Не за «языком» ползти, не склад взрывать. Смотрите! — поднялся Сажин и развернул сверток, который бережно держал в руках.

— Знамя! — ахнул Ларин.

— Да, лейтенант, знамя! Знамя нашей дивизии. Утром — общее наступление. Отсюда, от подступов к железнодорожному вокзалу, ринемся на штурм. Сами знаете, как много значит знамя в бою. Если оно впереди, к нему рвутся любой ценой. Надо проникнуть в город, найти самое высокое здание и укрепить на нем знамя!

— Да-а, задача, — тюкал кулаком в стену траншеи Громов. — Где хоть это здание?

— Их два. Церковь и жилой дом по Красноармейской, тринадцать.

— Проводника бы. Как ее искать, эту Красноармейскую?

— Потому и спрашивал, есть ли орловцы.

— Ну что ж, придется по карте. — Громов поцеловал знамя и спрятал его под гимнастерку. — Вы пойдете? — спросил он Ларина и Зуба.

Те молча кивнули.

— Отберите людей. Захотят многие, но предпочтение отдавайте несемейным. Не мне вам говорить, что знамя ни при каких обстоятельствах не должно попасть врагу. Так что в случае чего отбиваться будем до конца. Ну а последний… Последний подорвет себя вместе со знаменем. Так и скажите добровольцам…

Через полчаса в темноту скользнули девять разведчиков и собака. Проскочили железнодорожное полотно. Залегли. Неожиданно начался артобстрел. Немцы спрятались в укрытиях, а разведчики, и благодаря артиллеристов, и досадуя — не хватало еще погибнуть от своих снарядов, — двинулись дальше. Вот и шоссе. Не исключено, что заминировано.

— Зуб, вперед! — шепнул Громов.

Лейтенант пополз, ощупывая каждую пядь асфальта.

«Долго, — досадовал про себя Громов. — Через три часа рассвет, а мы черт те где».

— Рекс! — позвал он.

Влажный нос ткнулся в ухо.

— Давай, брат, выручай. Ты же не раз водил нас по минам. Вперед! — подтолкнул он собаку.

Зуб обидчиво хмыкнул. Но Рекс так уверенно пошел по шоссе, лавируя между минами, что лейтенант уважительно крякнул.

И вдруг, как раз в тот момент, когда вся группа была на шоссе, взлетели ракеты. А потом совсем рядом врубили прожектор. Разведчики замерли, изображая убитых.

Погасли ракеты, ушел в сторону слепящий луч. Осторожно двинулись дальше. Показались покореженные фермы, разбитая труба.

— Идем правильно, — отметил Громов. — Это завод имени Медведева.

По улицам сновали мотоциклисты, ползли танки, тянули пушки… Разведчики переждали в развалинах, а потом по одному, прикрывая друг друга, перебежали улицу. Опять залегли. Осмотрелись. Ларин подполз к командиру, тронул за плечо и показал куда-то влево. Среди развалин высился силуэт пятиэтажного здания с пожарной вышкой.

— Нашли! — обрадовался Громов.

Когда проскочили во двор, капитан выставил заслоны, а с собой взял лейтенанта Ларина. Пробираясь вокруг дома, они наткнулись на пожарную лестницу. Громов ее покачал — болтается, как веревка.

— Если сорвусь, полезешь ты, — шепнул он Ларину. — Сорвешься ты, падай молча. Доберусь до крыши, а там вдруг понадобится помощь, махну пилоткой — на фоне неба увидишь.

Виктор закинул за спину автомат и ухватился за перекладину. Лестница качнулась, скрежетнула. Рекс тонко заскулил.

— Сидеть, — погладил его Громов. — Сидеть и ждать!

Позади один этаж, другой… Сверху сыпались пыль и крошка: расшатанные крепления едва держались в кирпиче.

«Тяжеловат я для такого дела, — подумал Громов. — Сюда бы Мирошникова, тот вспорхнул бы бабочкой».

На третьем этаже руки провалились в пустоту.

— Что такое?! — не удержался Виктор.

Сколько ни щупал, ни царапал стену, лестницы не было.

«Спокойно! — приказал он себе. — Без паники! Думай! Думай лучше! Сейчас я поднимаюсь, как ненормальные люди или, на худой конец, пожарные. Так? Так. А как нормальные? Идут по внутренней лестнице. Да, но в доме могут быть фашисты. Поэтому идти надо тихо. Совсем тихо», — решил Виктор и снял сапоги.

Он спустился вниз, поставил сапоги около Рекса, сказал: «Охраняй!» — поискал дверь — она оказалась закрытой, влез на уровень второго этажа, протиснулся в разбитое окно и, держа наготове гранату, на цыпочках двинулся по лестнице. У выбитого окна пятого этажа Виктор заметил пожарную лестницу. Подергал — держится. Перебрался на нее — и вот наконец крыша. До чего же гремит железо, шагу ступить нельзя. Тогда Виктор пошел по-кошачьи, медленно и мягко опуская и так же медленно отрывая ноги.

Сверху все как на ладони. На площади немцы устанавливают надолбы, чуть левее — пушки.

— Эх, гранатку бы на вас, — вздохнул Громов и полез на пожарную вышку.

И так и сяк примеривался к ней Виктор, но по голым прутьям, полукругло сходящимся к центру, взобраться не мог.

— Вот ведь незадача! — чертыхался он. — А если изнутри? Нет, не дотянуться.

Виктор хорошо видел штыком торчащий прут — к нему-то и надо бы прикрепить знамя, — но, как ни старался, достать до него не мог.

«Да, одному здесь не управиться», — решил он и пополз к краю крыши.

Ларин хорошо видел взмах пилоткой и тем же путем, что и Громов, поднялся на крышу. На какое-то мгновение лейтенант онемел от восторга: звездная ночь, близкие кроны деревьев, яркие сполохи на горизонте — красота!

— Чего замер? Иди сюда, — позвал командир. — Расставь ноги пошире и держись за железяки. Вот так, молодец. Сейчас мы с тобой изобразим акробатический этюд под названием «пирамида».

Громов влез на плечи лейтенанта, ухватился за торчащий прут и крепко-накрепко привязал знамя.

Назад вернулись почти без приключений, если не считать, что у дороги наткнулись на немцев и пришлось их забросать гранатами.

Никогда капитан Громов с таким нетерпением не ждал рассвета. Он возбужденно тыкал то Ларина, то Зуба и не замечал, что они как-то жмутся и отмалчиваются. Но вот заголубело небо, брызнули первые лучи солнца и высветили затаившийся город. И тут все увидели: над развалинами, превращенными в доты, над фашистскими траншеями, пушками и танками гордо реет красное знамя!

В едином порыве с кличем «Даешь Орел!» бойцы ринулись на штурм.

— Пора и нам, — потуже затянул ремень Громов. — Идем со второй волной. Да чего вы такие кислые? — заметил он, наконец, вытянутые лица лейтенантов. — Устали, что ли? Отдохнем в Орле.

— Вам тут… записка, — потерянно сказал Зуб. — Просили передать немедленно. И на словах тоже…

— Кто просил-то?

— Танкист один. Сожженный такой. Без лица.

— А-а, Маралов! Давайте. Чего он там нацарапал? — взял Громов скомканный листок.

Но в это время взлетела зеленая ракета — сигнал атаки. Громов сунул записку в карман гимнастерки, опустил ремешок каски, подхватил автомат и выпрыгнул навстречу свинцовому шквалу.

Танк Маралова на полном ходу притерся к покосившейся избушке с красным крестом на двери и, качнувшись, замер. Из люка показалось чумазо-малиновое лицо капитана.

— Эй, кто-нибудь! — сипло крикнул он.

Вокруг множество снующих туда-сюда людей в белых халатах, но никто не обернулся на голос танкиста. Тогда он спрыгнул на землю, схватил за шиворот ближайшего обладателя белого халата и, тряхнув, поставил перед собой.

— Ты кто? — рявкнул капитан.

— Я? Медсестра, — пропищал испуганный голосок.

— Тьфу, черт! А я думал — мужик, — досадливо крякнул Маралов. — Ладно, не хлюпай носом. Уколы делать умеешь?

— Ага.

— Тут, понимаешь, такое дело. В танке раненая девчонка. Пока вез, вся изошла кровью. И белая стала. Короче, если будем тащить через люк, может кончиться. Укол бы какой-нибудь…

— Укол? А какой?

— Что же ты меня-то спрашиваешь? Разве я в этом деле понимаю? Э-эх, горе луковое! И где вас только берут?

— Я… после школы… на курсах… три месяца, — моргала покрасневшими глазами девчонка.

— Три месяца… На курсах, — ворчал Маралов. — Ладно, не реви! Давно хоть на фронте?

— Второй день… Меня Настей зовут, — неожиданно улыбнулась она.

— Настей так Настей… Веди к доктору. И побыстрее! — привычно приказал Маралов.

Через минуту он выскочил из дома с довольно тучным врачом. Тот с трудом взобрался на танк, но никак не мог протиснуться в люк. Маралов смотрел-смотрел на эти мучения, потом взлетел на танк, отодвинул доктора и что есть мочи закричал:

— Настя! Где ты, Настя?

Стоящая среди собравшихся раненых девушка недоуменно подняла голову:

— Вы меня?

— А то кого же? — нашел ее взглядом Маралов. — Давай сюда! — протянул руку Маралов и рывком поднял девушку на танк. — Бери у доктора причиндалы и ныряй в люк! — приказал он.

Настя взяла санитарную сумку и, зажмурившись, спрыгнула в чрево танка. Там ее подхватили чьи-то руки и мягко опустили на днище.

— Где? — спросила Настя, ничего не видя в темноте.

— Зажмурься, — сказал кто-то. — Вот так. Считай до десяти. Порядок, открывай глаза.

Теперь Настя все видела. Прямо перед ней, откинув ногу, в луже крови лежала девушка. Настя потрогала ее лоб — чуть теплый. Нащупала пульс — жилка билась так слабо и редко, что сразу стало ясно — девушка доживает последние мгновения. Настя решительно разорвала рукав гимнастерки и сделала укол.

— Ее надо наверх. И сразу на стол.

— Чего-чего? — переспросил сверху Маралов.

— Надо вытаскивать! — крикнула Настя. — И как можно быстрее. Одна я не подниму.

— Федя, помоги, — приказал Маралов заряжающему. — А я приму здесь.

Когда Машу отнесли в дом и уложили на операционный стол, Маралов остался в комнате. Доктор укоризненно посмотрел на танкиста и указал глазами на дверь.

Не прошло и пяти минут, как Маралова позвали.

— Дело плохо, — озабоченно сказал хирург. — Большая потеря крови. К тому же она в положении.

— Знаю. Надо сделать так, чтобы и ребенка спасти.

Доктор потер лоб и, как бы извиняясь, заметил:

— Сюда бы гинеколога… А в пяти километрах от передовой он вроде бы ни к чему. Тут хирурги нужны. Хирурги! — повысил он голос. — И девчонок сюда присылают не для того, чтобы…

Глаза Маралова мгновенно стали белыми.

— Да я… Да ты, — шипяще цедил он, а рука судорожно царапала кобуру.

И тут произошло неожиданное. Рыхлый, неуклюжий доктор сдернул с оплывших плеч халат и рыкнул протодиаконовским басом:

— Смир-рно! Кру-гом! К чертовой матери, шагом марш!

Хулиганистый парень был Маралов, но он человек военный, офицер, а перед ним стоял полковник медицинской службы, да еще с планкой ордена Ленина на груди, поэтому капитан четко повернулся через левое плечо и пулей вылетел из дома.

— Вот так-то, папаша, — иронично щурясь, проводил его взглядом доктор. — Надо же, с такой рож… тьфу, с таким лицом подцепить красавицу сестричку. И чего она в нем нашла? — привычно обрабатывая рану, ворчал полковник.

И тут у самого уха он почувствовал прерывистое, напряженно-гневное дыхание. Поднял глаза — и ахнул! Ассистировавшая ему Настя в упор расстреливала доктора превратившимися в одни зрачки глазами.

— А может, у них любовь?! А может, он герой?! Что ж, если человек горел, если стал уродливым… некрасивым, значит, и любить его нельзя?! — выпалила Настя. — По-вашему, только тот достоин любви, кто с гладкой физиономией, особенно если ошивается около Военторга, да?!

— Эк вас, — смущенно крякнул полковник. — Правильно, молодец, ругай старика. Вас же, дурех, жалко. Ты хоть знаешь, что такое пэпэже?

— Знаю! Походно-полевая жена, — сузила глаза Настя. — Ну и что?

— А то… Анализ крови готов? — уже совсем другим, требовательным тоном спросил он через плечо.

— Готов. Четвертая группа.

— Есть у нас такая?

— Нет.

— Совсем нет? — повысил голос доктор.

— Была. Но кончилась… Уж очень много раненых, — виновато ответили ему.

— Та-ак… Потеряем девчонку. Как пить дать, потеряем. Крови нужно много. Даже если вытащим женщину, ребенок не выживет — так долго без материнской крови ему не протянуть. И все же будем бороться! Нужно прямое переливание. У кого четвертая группа? — крикнул он.

Медики лишь пожали плечами.

— Спросите у бойцов, у легкораненых! — приказал он.

Сестры забегали по палаткам, но человека с четвертой группой так и не нашли.

В нетерпении доктор вышел на крыльцо и наткнулся на… крепко спящего Маралова.

«Дрыхнет, сукин сын, — неприязненно подумал о нем полковник. — Хотя он-то в чем виноват? — приструнил себя доктор. — Вон его танк, и не новенький, а обожженный, как и хозяин. Через час-другой им в бой. И как знать, не окажется ли капитан под моим скальпелем».

Он и не заметил, как неприязнь исчезла, а вместо нее родилась симпатия к незадачливому танкисту.

И тут Маралов проснулся. Увидев полковника, сразу вскочил.

— Прошу прошения, товарищ полковник, — виновато козырнул он.

— Да ладно, — отмахнулся доктор.

— Как она там? — кивнул на окно Маралов.

— Неважно, капитан. Совсем неважно. Огромная потеря крови. Нужно прямое переливание, а человека с четвертой группой найти не можем.

— Чего ж тут искать?! Вот он я, с четвертой группой. Правда, в меня столько влили чужой крови, что теперь уж и не знаю, какой там во мне коктейль. Но он четырехзвездный, вернее, четвертой группы — это факт.

— Что такое прямое переливание, знаете? — оглядел его доктор.

— Конечно. Из вены — в вену.

— Я обязан спросить. Ничем таким, неприличным, не болели? А то ведь скажется и на ней, и на ребенке.

Маралов так смутился, что доктору стало его искренне жаль.

— Ладно, пошли, — хлопнул он его по плечу. — Все будет хорошо.

И вот бежит пульсирующая жизнь из вены Маралова в вену Маши. Сначала Маралов крепился, даже шутил, а потом умолк и куда-то поплыл. Он куда-то проваливался, всплывал, снова нырял в тину небытия. Врачи помогали выкарабкаться наружу, что-то озабоченно спрашивали, Маралов пытался улыбаться, но ничего не получалось.

А Маша оживала. Порозовели уши, потом кончик носа, покрылся испариной лоб…

— Так-так, молодец, сержант, молодец, — довольно улыбался полковник. — А как там папашка? — переключился он на Маралова. — Держись, держись, — подбадривал он капитана. — Я о тебе еще студентам буду рассказывать. А как же, единственный случай в практике профессора Дроздова, когда и мать, и ребенок напрямую получили кровь от отца.

Маралов очнулся и хотел что-то сказать, но профессор прикрыл его рот большой, пухлой рукой.

— Потом, батенька, потом. Благодарить пока рановато.

Грелки, уколы, какое-то питье — на все это Маралов уже не реагировал, а послушно делал то, что ему велели. Только через сутки он окончательно пришел в себя и попросил… стакан водки.

— Ого! — рассмеялся полковник Дроздов. — Ай да богатырь! А на закуску селедочки?

— Так точно. И соленого огурчика, — ухмыльнулся Маралов.

— Прекрасно! Верный признак, что человек здоров! Стакан, конечно, многовато, но спиртику я вам плесну. Да и себе налью! — доставая медицинские банки, балагурил профессор. — Поздравляю, капитан, ваша жена будет жить. И ребенка родит. Мне кажется, девочку. Хотя на ноги встанет не скоро: задета кость, и ногу пришлось загипсовать.

Маралов опрокинул стопку, лукаво прищурился и решил разыграть профессора.

— Непорядок, товарищ полковник, — обиженно начал он. — Что-то вы перемудрили.

— Как это? — вскинул брови профессор.

— Пока мы с Машей были в беспамятстве, вы произвели подмену.

— Чего-чего?

— Подмену. Во-первых, вся дивизия знает, что родиться должен мальчик. А во-вторых, почему вы без моего согласия зарегистрировали брак?

— Какой еще брак? Никто вас не регистрировал, — смутился доктор.

— Ну как же! Вы сказали, что моя жена будет жить и родит ребенка. Но я-то знаю, что ребенок не мой.

— Не ваш?! — изумился профессор.

— Не мой, — деланно-грустно констатировал Маралов.

— И вы это знаете точно?

— Абсолютно точно.

— А… А кто же?

— Автор? Мой лучший друг.

— Вы с ума сошли! Ваш лучший друг — отец ребенка вашей жены, а вы… Мало того что вывезли ее из боя, так еще и отдали полтора литра своей крови. Нет, я бы так не смог. Такое не прощают…

— Другого способа породниться с этой женщиной у меня просто не было, — вздохнул Маралов. И вдруг хлопнул себя по колену и засмеялся. — И вообще эта парочка без меня ни шагу! Представляете, сперва откапываю из могилы, то бишь из воронки, своего лучшего друга капитана Громова, а теперь возвращаю с того света его жену. Ох и долго же они будут со мной рассчитываться! Ей-ей, после войны сяду им на шею. Пусть кормят и поят своего благодетеля!

— Ах вот в чем дело, — улыбнулся Дроздов. — А о Громове я читал во вчерашней дивизионке: он со своими разведчиками пробрался в занятый немцами Орел и водрузил красное знамя над самым высоким зданием города.

— Да? А я и не знал. Ай да Громов! Ну, теперь уж Героя ему вернут.

— Как это — вернут? Разве его этого звания лишали?

— Да нет, — поморщился Маралов. — Героя ему присвоили посмертно. А я Виктора откопал. Вроде бы раз живой, то не Герой?

— С чего вы это взяли? Наоборот!

— И я так считаю. Он же не виноват.

— В чем?

— Ну, что жив, что я его откопал.

— Капитан, по-моему, вместе с кровью я забрал у вас изрядную долю серого вещества, — строго заметил профессор.

— Это точно, — с легкостью согласился Маралов. — Зато ребенок будет гениальный.

— Гениальная девочка — не лучший вариант. И родителям, и ей самой, и ее будущему мужу — одни хлопоты.

— А вы уверены, что девочка?

— Процентов на семьдесят.

— Ну и ладно. Когда я могу отбыть? — переключился он на другую тему. — А то личный транспорт застоялся. Да и доложить надо.

— Сегодня к вечеру.

— Попрощаться можно?

— С кровной сестрой? Конечно, можно. Она уже пришла в себя.

Когда Маралов, слегка пошатываясь от слабости, вошел в палатку и увидел Машу, у него сразу пропало желание шутить.

Маралов стоял у топчана, на котором лежала изменившаяся до неузнаваемости Маша. Он присел у изголовья и осторожно погладил ее волосы. Чуть дрогнули губы, и Маша благодарно прижалась щекой к покрытой шрамами и рубцами руке.

— Ничего-ничего, — успокаивал ее Маралов. — Все будет хорошо. Главное — жива, все остальное — семечки.

— А… а Виктор? — чуть слышно спросила Маша.

— Да жив, бродяга! Еще как жив! — сразу повеселел Маралов.

Маша слабо улыбнулась.

— А Рекс?

— Чего не знаю, того не знаю, — развел руками Маралов.

И вдруг Маралов наклонился к уху Маши и зашептал:

— Ты вот что. Я тут с врачом говорил, он уверяет, с ребенком полный порядок. Но он хирург, по-нашему мясник, а те, которые по женской части, могут наплести про загипсованную ногу, про потерю крови. Ты их не слушай! Как кровный брат говорю: умри, но ребенка сохрани!

— Если надо, умру, — кивнула Маша.

— Тьфу, черт, опять глупость сморозил, — стушевался Маралов. — Привык, знаешь, приказывать: умри, а высоту возьми, умри, но деревню не сдавай. Что толку от покойников? Что толку, если все начнут умирать?! Нет, не умирать надо, а побеждать. Так что ты живи! А то обижусь, ей-богу, обижусь! Чего ради я отцедил полтора литра своей кровушки?!

— Меня, наверное, в тыл? — поинтересовалась Маша.

— А то куда же!

— Скажи Виктору, пусть разыщет.

— Само собой! Ну, бывай, сестренка, — неожиданно дрогнувшим голосом попрощался Маралов. — Держись. Изо всех сил держись! Мы еще увидимся… когда-нибудь.

Маралов поднялся. Одернул гимнастерку. Шагнул к выходу. Потом вдруг вернулся. Опустился на колено. Взял в руки маленькую шероховатую ладошку, неловко поцеловал ее и с неожиданной для себя нежностью прошептал:

— Береги себя.

Во время штурма города капитана Громова слегка зацепило в левую руку. В горячке боя он боли не почувствовал. К вечеру, когда Орел был полностью очищен и разнесся слух, что ближе к ночи в Москве будет салют в честь освобождения Орла и Белгорода, все как один решили привести себя в порядок, побриться и достойно отметить первый в истории этой войны салют.

Седых мигом соорудил в небольшом овражке костер, приволок два ведра воды и подвесил над огнем.

— Баньку бы сейчас, да с веничком, — мечтательно вздохнул он.

— А к веничку — белые руки, — подхватил кто-то.

— Вот-вот! А к ним — длинные волосы да голубые глаза.

— У-у, кобели шелудивые, — укоризненно ворчал Седых. — Все-то у них бабы на уме. Забыли, как день провели, забыли, что все были кандидатами в покойники?

— Ничего, товарищ младший лейтенант, — рассудительно заметил один из разведчиков. — Работа у нас такая. Тут уж ничего не поделаешь, пока не заночуем в Берлине. Зато потом…

— Да кому вы такие нужны, — гнул свое Седых. — Посмотрели бы на свои рожи. А ну быстро мыться-бриться! — приказал он. — Через час построение. Краснеть за вас перед командиром не собираюсь.

Разведчики дружно потянулись к ведрам.

Капитан Громов был рядом. Он слышал эту шутливую перебранку, посмеивался вместе со всеми, а когда рывком через голову сорвал гимнастерку, левую руку пронзила острая боль. Кровь так и брызнула из подсохшей раны.

— Эге, да вас зацепило, — подбежал Седых. — Рукав-то к ране присох, а вы рванули. Надо бы поаккуратней.

— Да не заметил я, — сквозь зубы процедил Громов. — Бинт есть?

— Я сейчас, я сейчас, — засуетился Седых, разрывая зубами индивидуальный пакет.

Кровь остановили. Подошел подтянутый, причесанный, со свежим подворотничком лейтенант Ларин и, поглаживая щеголеватые усики, посоветовал:

— Рану надо бы обработать как следует, лучше всего в медсанбате.

— Я даже не знаю, где он.

— Километра два отсюда. Найдем.

— В таком виде я не пойду. Помогите побриться и хоть немного смыть грязь, а то Маша на глаза не пустит.

Громов не заметил, как опустил глаза Ларин, как неестественно засуетился Седых. Виктор рылся в вещмешке, пытаясь найти свежую гимнастерку. Старую он скомкал, хотел было выбросить, но потом решил, что ее можно починить, и стал перекладывать из карманов документы и всякую мелочь. Вдруг он наткнулся на скомканную бумажку. Развернул. Почерк незнакомый. Следы фиолетового карандаша местами расплылись, но читать можно.

— Откуда это? — неожиданно тонко крикнул он. — Откуда эта бумажка? Кто подсунул?

— Я, — подошел Ларин. — Только не подсунул, а передал. Еще утром.

— Утром?! А почему же… почему я не прочитал? — чувствуя, как стучит в висках, переспросил Громов.

— Это произошло за секунду до начала штурма. Вы просто не успели.

— Не успе-е-ел?! — сорвался на крик Громов. — Что значит не успел?!

Чувствуя, что никак не проглотить спазм, перехвативший горло, что вот-вот задохнется, Виктор рванул ворот гимнастерки и мучительно закашлялся. Придя в себя, вытер со лба холодную испарину и сипло спросил:

— Она что, погибла? А Маралов?

— С чего вы взяли? Написано же, что рана пустяковая, — ответил Ларин.

— Пустяковая?! Если пустяковая, почему он вышел из боя? Ты что мне лапшу на уши вешаешь?! Какой командир в разгар боя бросит батальон, чтобы вывезти санинструктора с пустяковой раной?! Все! Хватит морочить голову! Говори прямо, что тебе известно кроме того, что есть в записке.

— Н-ничего, — переминался с ноги на ногу Ларин. — Записку передал какой-то танкист. На случай, если потеряю, попросил запомнить текст наизусть.

— И все? — сузил глаза Громов.

— Все.

— Точно? Не врешь?!

— Я никогда не вру! — слегка повысил голос Ларин.

— Ладно. Понял. Где же ее искать? — взял себя в руки Громов. — Рекс! — крикнул он. — Ко мне!

Из темноты вынырнула остроухая тень. Рекс давно чувствовал, что с хозяином что-то неладно — к привычному запаху крови примешивался даже не запах, а какое-то необъяснимое ощущение тревоги, которую Рекс чувствовал безошибочно. Но если бы только это! В таких случаях Рекс знал, что ему делать: надо быть рядом с хозяином, ни в коем случае не выпускать его из поля зрения и по первой команде куда-то бежать, что-то делать, словом, действовать. А тут…

Сразу после штурма, когда все радовались, на Рекса ни с того ни с сего накатила такая тоска, что время от времени он подвывал и как-то по-щенячьи поскуливал. Да и ноги стали отказывать. И что уж совсем необъяснимо — Рекс вылезал на солнцепек, забирался в кучу пыли и валялся прямо на жаре. Громов все это видел. Он прекрасно знал: если собака лежит на солнцепеке, значит, больна. А ноги… Ноги у Рекса склеены из разбитых костей, суставы шиты-перешиты, а ревматизм собак донимает, как и людей.

Если бы кто-нибудь сказал Виктору, что на этот раз он не прав и Рекса мучает не физическая боль, а то, что люди называют болью душевной, он бы не поверил.

Когда разведчики развели костер и затеяли баню, Рекс забился в самый темный угол полуразрушенного сарая. Чтобы не выть на выбирающуюся из-за леса луну, он до боли стиснул зубы и настороженно следил за благодушно-беззаботным хозяином. Но вот хозяин заволновался.

Забегал. Стал кричать. Ему виновато отвечали. Рекс чувствовал, что назревает срыв: раньше хозяин никогда не кричал таким противно-тонким голосом.

Но Рекс ошибся. Он еще не до конца знал своего хозяина, не знал, что в критические минуты у того действие опережает не только чувство, но и мысль, поэтому, когда услышал долгожданное «Рекс! Ко мне!», бросился к хозяину. Голос был уверенный, звонкий, а это означало только одно — предстоит работа. Значит, конец тоске и мучениям! Работу Рекс любил — в эти минуты он чувствовал, что может быть полезным хозяину. А для хорошей собаки в этом смысл существования. Рекс был хорошей собакой, поэтому через секунду сидел у левой ноги хозяина.

Виктор торопливо застегнул воротничок, разгладил под ремнем складки гимнастерки, привычно передвинул кобуру на живот и коротко бросил Ларину:

— Веди в медсанбат. Бегом!

Темп взяли высокий, но для Рекса это не бег, а так, легкая прогулка. Он не знал, куда и зачем бежит хозяин — никакого следа он брать не велел, но главное Рексу было известно точно: раз хозяин бежит, да еще не разбирая дороги, значит, дело предстоит серьезное.

Но самое странное, на этот раз хозяин не имел представления, зачем он мчится в медсанбат.

«Маши там быть не может, это ясно, — на ходу прикидывал Виктор, — иначе бы Васильев сразу дал знать. А куда завез ее Маралов, одному богу ведомо. Стоп! Не только богу, но и Маралову. Значит, прежде всего надо и найти Маралова. Это — задача номер один. Но для этого надо бежать не в медсанбат, а в штаб дивизии. Все ясно, я же идиот. Нет, не идиот. До штаба далеко, понадобится машина. А где ее взять? Правильно, в медсанбате всегда найдется какая-нибудь полуторка. Заодно попрошу Васильева по его каналам навести справки о Маше».

Составив план действий, Громов чуточку успокоился. Но все равно где-то в самых отдаленных тайниках мозга противно тренькала нехорошая мысль: «Записку передали утром. Батальон Маралова уже был в бою, а впереди — целый день тяжелейшего штурма. Удалось ли Маралову выйти из боя? Не сожгли ли его танк? И в пустяковую рану не верится. Не такой Маралов человек, чтобы из-за легкого ранения санинструктора бросить батальон. Нет, тут что-то не так…»

Громов гнал эти мысли, стараясь не подпускать к сердцу, иначе просто не мог бы сделать ни шагу. Покосился направо — рядом легко бежит лейтенант Ларин. Повернул голову влево — там тенью стелется Рекс.

«Компания что надо! — улыбнулся про себя Громов. — С такими друзьями — хоть в огонь, хоть в воду. Надо же, что делает война! Ну что такое был Ларин пару месяцев назад? Маменькин сынок. А теперь — командир разведвзвода. Малюсенькая должность, а уважение — от рядового до комдива. Мужчиной стал наш Игорек, настоящим мужчиной. Хотя, держу пари, мужчиной нецелованным. О Рексе и говорить нечего: был врагом, стал другом. Да и я… Даже на том свете побывал».

— Может, притормозим? — прервал его размышления Ларин.

— Почему?

— До палаток сто метров. Надо бы привести себя в порядок.

— Правильно, лейтенант.

Разговор с капитаном Васильевым был коротким. О местонахождении Орешниковой он ничего не знал, но запрос тут же отправил. Когда Виктор показал записку Маралова, Васильев заметно повеселел.

— Главное, она среди своих. Больше всего я боялся, что попадет к немцам — ведь поле, на котором бился Маралов, сегодня раз пять переходило из рук в руки.

— Да ты что?! — побледнел Громов. — А… почему ты решил, что она среди своих?

— Да потому, что записку тебе передали утром.

— Ну и что?

— Во сколько это было?

— Около пяти, — ответил Ларин. — Перед самым штурмом.

— Значит, записка написана вчера. А раз так, в сегодняшних боях Маралов не участвовал или участвовал, но без Маши.

— Правильно… Молодец, Колька! Прямо Шерлок Холмс. Одного не пойму: почему ты решил, что записка написана вчера?

— Вот те раз! — хохотнул Васильев. — Да тут же стоит дата.

— Где? Покажи. Ах, черт, уголок загнулся, а я и не заметил, — сбил он на затылок пилотку. — Ай-ай-ай, капитан Громов, и как вам не стыдно?! — корил себя Виктор. — А еще разведчик.

— Ладно, чего уж там… Бывает.

— Психанул я, вот и не заметил загнутого уголка.

— Вот-вот, я предупреждал, — назидательно поднял палец доктор. — Последствия контузии скажутся еще не раз.

— Схлопочешь! — стал в боксерскую стойку Громов. — Я же просил, до конца войны об этом ни слова.

— Подумаешь, — опустил руки в карманы халата доктор. — Плевал я на твой апперкот. Я тебя хитростью возьму: заманю сейчас в гости, плесну спиртику, а в него подмешаю снотворного — вот ты и мой.

— Да?! А Рекс на что?! Смотри, пожалуюсь.

Услышав свою кличку, Рекс слегка рыкнул горлом.

— У-у, тварь неблагодарная, — с досадой отвернулся доктор. — Объясни ты ему наконец, что жизнью он обязан мне. Не тебе, а мне!

— Не поймет, — обнял доктора за плечи Громов. — Он же по-русски ни бум-бум. Так, самое элементарное: вперед, назад, ко мне. Но одно он знает твердо: мой друг не может быть его недругом. До тех пор пока ты со мной, тебе ничто не угрожает.

— Выходит, я обречен терпеть тебя всю жизнь?! — деланно ужаснулся Васильев.

— Именно так! Именно всю жизнь! — шутливо ткнул его в бок Громов. — Ладно, пошли, я согласен стать жертвой твоей хитрости. Только без снотворного.

— Очко — в мою пользу?

— В твою, в твою…

— То-то же! Лейтенант, идемте с нами, — пригласил он Ларина. — Пошли, зверюга, — кивнул доктор Рексу. — Перепадет что-нибудь и тебе.

Только сели в палатке, только вскрыли банки с тушенкой, ворвался запыхавшийся санитар.

— Товарищ капитан, вас к телефону. Срочно!

— Скажи, чтобы переключили на мой аппарат.

— Есть!

— Опять кого-нибудь штопать?

Васильев пожал плечами и снял трубку. Чем громче рокотал начальственный бас, тем яснее и радостнее становилось лицо доктора.

— Да, да. Понял. Спасибо. Служу Советскому Союзу! Конечно. Будем слушать. — Васильев отодвинул трубку от уха и призывно махнул друзьям: — Ко мне, быстро! Передают приказ Верховного.

Одним прыжком Громов и Ларин оказались около аппарата.

— Генерал-полковнику Попову, генерал-полковнику Соколовскому, генералу армии Рокоссовскому, генералу армии Ватутину, генерал-полковнику Коневу, — ликующе рокотал хорошо знакомый по радиопередачам из Москвы голос. — Сегодня, пятого августа, войска Брянского фронта при содействии войск Западного и Центрального фронтов в результате ожесточенных боев овладели городом Орел.

Сегодня же войска Степного и Воронежского фронтов сломили сопротивление противника и овладели городом Белгород.

Месяц тому назад, пятого июля, немцы начали свое летнее наступление из районов Орла и Белгорода, чтобы окружить и уничтожить наши войска, находящиеся в Курском выступе, и занять Курск.

Отразив все попытки противника прорваться к Курску со стороны Орла и Белгорода, наши войска сами перешли в наступление и пятого августа, ровно через месяц после начала июльского наступления немцев, заняли Орел и Белгород.

Тем самым была разоблачена легенда немцев о том, будто советские войска не в состоянии вести летом успешное наступление.

Сегодня, пятого августа, в 24 часа столица нашей Родины — Москва будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орел и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из ста двадцати четырех орудий.

Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу нашей Родины!

Три офицера молча, не чокаясь, выпили за павших. А потом сгрудились вокруг перевернутого ящика, служившего столом, обняли друг друга за плечи и… запели «Землянку».

Сколько их сейчас — офицеров и солдат — на всем огромном фронте от Баренцева до Черного моря, затаив дыхание, слушали этот приказ, а потом пили горькую чарку за погибших друзей, за победу, за обильно политую кровью русскую землю, которую больше не топчет немецкий сапог, за ту землю, которую еще предстоит оросить кровью русских солдат, чтобы она снова стала русской!

хрипловато чеканил Громов.

зажмурившись, выговаривал Васильев.

Прав был Громов, когда говорил, что все их ребята здесь, а салют — там. При этом он имел в виду прежде всего свою роту, свой полк, свою дивизию, своих фронтовых друзей. Люди, в честь которых Москва салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами, не могли видеть даже отблеска этого грандиозного фейерверка — все они были в блиндажах, окопах и землянках, порой на расстоянии броска гранаты от врага. Все, кроме одного, вернее — одной, израненной, измученной, чуть живой.

Она лежала на нижней полке зеленоватого вагона довоенного образца, старалась не стонать, когда машинист резко тормозил и так же резко бросал паровоз вперед, когда вагон швыряло на стрелках, но не удержалась и закричала: «Воздух!», — когда многоцветное зарево в полнеба величиной озарило медленно густеющую темноту летней ночи. Коротко, но почему-то не тревожно, а ликующе загудел паровоз. Ему вторили другие — и встречные, и те, что стояли на запасных путях. Началась такая какофония, а в небе полоскались такие немыслимо прекрасные зарницы, что все раненые потянулись к окнам.

— Что такое? Почему не останавливаемся?

— Почему молчат зенитчики?

— Не молчат. Слышите, какая канонада…

— Где мы?

— Люди-и-и! — радостно закричал кто-то. — Да ведь это же Москва!

— Как — Москва?

— Не может быть!

— Что здесь может так сильно гореть?

— Когда в Сталинграде горела нефть, по ночам тоже было светло.

— Неужели бомбили Москву? Неужели прорвались?

— Да ты что?! Сейчас же не сорок первый.

— Тихо вы, паникеры! Ничего нигде не горит. Это салют!

— Какой салют?

— Не может быть!

— Точно, салют!

— Сестричка! Доктор! — кричали раненые. — Что происходит?

— Салют, — не веря глазам, отвечали сгрудившиеся у открытых дверей вагона медики.

— А как же затемнение? Ведь налетят «юнкерсы».

— Значит, не налетят. Значит, руки коротки. Значит, пришел на нашу улицу праздник!

И тут в вагон вошел профессор Дроздов.

— Товарищи! — ликующе начал он. — То, что мы видим, — салют! Салют из ста двадцати четырех орудий в честь освободителей Орла и Белгорода. Все вы сражались в тех местах. Так что этот салют — в вашу честь! Ура, товарищи!

Что тут началось! Вагон-то был женский, поэтому вместо бодрого «ура» то тут, то там послышались всхлипы. Потом они перешли в громкий плач, который подхватили даже тяжелораненые. Профессор счел за благо ретироваться в мужской вагон.

Не отставала от своих соседок и Маша. В душе все пело, ее захлестывала радость, а из глаз почему-то лились слезы. К ней подсела прискакавшая на одной ноге девушка из соседнего купе.

— Все, девчонки! Все! Теперь будем жить! — сияла она.

— Будем! — подхватила блондинка с верхней полки, возбужденно размахивая культей оторванной руки. — Так будем жить, что всем чертям тошно станет!

— Не тошно, а завидно.

— Тошно от зависти! — рубанула культей блондинка.

— Я себе платье куплю. Батистовое, — робко заметила худышка с перебинтованной крест-накрест грудью. — И — на танцы!

— Точно, на танцы! — неожиданно для себя подхватила Маша.

— На танцы?! С твоим-то пузом?! Ну, ты, Машка, даешь! — захохотала девушка с костылями. — Кто тебя пригласит? У меня и то шансов больше. А что, сделаю хорошенький протезик, заявлюсь на танцплощадку, дождусь, когда объявят дамское танго, и приглашу самого кудрявенького, — чуть побледнев, продолжала она. — Я кудрявеньких люблю. Пусть только откажет!

— Тебе? Да кто тебе откажет?! — выкрикнула Маша.

— Главное — ты не отказывай, — хохотнула блондинка сверху. — Всегда будь готова! И по первому требованию отстегивай протезик.

— Лишь бы требовали. А за мной дело не станет! — задорно закончила хозяйка костылей.

Девчата развеселились, посыпались солоноватые шуточки, кто-то запел… Так и вкатил санитарный поезд под своды Курского вокзала. Встречавшие его по долгу службы люди в белых халатах были немало удивлены, видя неподдельное веселье и радость на лицах изувеченных войной женщин.

Маше вдруг стало грустно. Она вспомнила, что Москва — родной город Виктора, здесь живет его мать, и неплохо бы ее разыскать…

«Стоп! — неожиданно по-громовски оборвала она себя. — Во-первых, я не знаю адреса. А во-вторых, кто я ей такая? «Мало ли вас, — скажет, — пэпэже! Если каждая начнет приносить в подоле внуков, что мне, старой, с ними делать?»

И снова Маша сказала себе: «Стоп! С чего это я взяла, что она скажет именно так? Насчет подола — это не ее, а мои слова. А откуда они взялись?»

Маша подумала и поняла — все от страха.

«Так-то вот, — говорила она себе. — Не боялась ни «тигров», ни «пантер», а незнакомой старушки испугалась. А чего, собственно, бояться? Что я такого сделала? Полюбила ее сына. Что ж тут плохого? Ах да, — поморщилась Маша, — не побывала с ним в загсе. Ну и что?! — храбрилась она. — Разве дело в печатях? И в печатях! — противно зудело в мозгу. — Увы, и в печатях. В самом деле, кто я такая? Разведенка! Беременная, покалеченная разведенка. Хорошо, если сохранят ногу. А если ампутация? А если пострадал ребенок? А если он родится ненормальным? А если…»

От этих бесчисленных «если» Маше стало так тошно, что она разрыдалась. В госпитальной палате, где она к этому времени находилась, лежало еще шесть раненых девушек. Они сюда попали гораздо раньше, операции были позади, и теперь они лежали с сухими остановившимися глазами, стараясь не думать, что с ними будет, когда их выпишут из госпиталя. Плакать они разучились, да и слез уже не осталось. А сколько подушек сменили нянечки, когда девушки сюда только-только попали, когда еще были полны надежд: вдруг глаза будут видеть, вдруг нога приживется, а рука вдруг отрастет. Теперь все надежды рухнули. Надо привыкать к новой жизни. К жизни? Да кому она нужна, такая жизнь! Ясно же, ни семьи не будет, ни детей. А что может быть для женщины страшнее?…

Новенькая этого еще не понимает: ревет, как белуга, печалится, что не сможет ходить на танцы. Дуреха! Она же всех счастливее — у нее будет ребенок. Она его родит. В муках, но родит — и нет ничего слаще этих мук. Она его выкормит. Господи, чего бы они ни отдали, чтобы ощутить налитую молоком грудь, чтобы почувствовать на соске детские губы! А потом он начнет ползать, ходить… А его смех! Какое это несказанное счастье — услышать беззаботно-заразительный смех своего ребенка!

Нет, определенно, эта Машка — набитая дура. Впереди у нее столько счастья, а она опять ревет. Ходячие сползали с кроватей, ковыляли к ее постели, ругали распоследними словами, подсовывали что-нибудь вкусненькое. Маша заливалась пуще прежнего, а соседки ворчливо замечали, что гостинцы не ей, а ребенку, чтобы не родился таким же доходягой и нытиком, как дуреха-мать.

Об отце деликатно помалкивали. Все были фронтовички и прекрасно понимали, что это — запрещенная тема. Но однажды Маша, сама того не ожидая, кряхтя и охая, приподнялась в постели, подложила под спину подушку, уселась на кровати и… попросила зеркало. Все так и ахнули! А потом заулыбались.

— Ну, все! Будет жить.

— Отпустило бабоньку.

— А ведь есть примета: если женщина на сносях смотрится в зеркало, значит, родит девочку.

— Да ты что?! Не знала… А что, может, и верная примета. Куда женщине без зеркала?

— Сама-то кого хочешь?

— Заказывали парня, — густо покраснела Маша.

— Ну, если хорошо старались, будет парень.

— Когда им было стараться! Миловались-то, поди, между атаками да артналетами.

— Хуже, — задорно улыбнулась Маша. — Между «командировками» в тыл врага. Мой муж — разведчик, — гордо закончила она и тут же смутилась. — Правда, мы еще не… В общем, слушайте. Мне нужен совет.

И Маша рассказала, как познакомилась с Виктором, как вытащила его из Волги, как они потеряли друг друга, а потом снова нашли, как полюбила его, как вся дивизия потом похоронила Виктора, а она не хотела верить в его смерть и оказалась права. Упомянула о Рексе, о Маралове и, наконец, о том, что где-то в Москве живет мать Виктора, Маша очень хочет и в то же время не решается ее разыскать.

— Что делать? Как быть? Ума не приложу, — вздыхала Маша. — Вроде бы свекровь, и в то же время — никто. Но даже если никто, может быть, обрадуется, если расскажу о сыне, — ведь они не виделись с первого дня войны. Как думаете?… Мне-то от нее ничего не надо.

Что тут началось! Перебивая друг друга, закричали все сразу. Одна стучала костылем по спинке кровати, требуя, чтобы выслушали ее. Другая взобралась на табурет и голосила, что она здесь старшая по званию и ее слово — закон. Третья… Словом, ничего нельзя было понять. А Маша только улыбалась: вот она, фронтовая дружба! Ведь даже фамилий друг друга не знают, а как близко приняли беду подруги.

Наконец, старшая по званию завернула такое коленце, что все сразу замолкли.

— Ну, ты даешь! — восхищенно выдавила обладательница костылей. — Даже я покраснела. А за полтора года в окопах чего только не слышала, но такое…

— Спиши слова, — хихикнули из угла. — Будет чем отбиться от нахального кавалера.

— Ладно, хватит. Давайте думать, как помочь Машке.

— Да проще простого: попросить кого-нибудь из персонала сбегать к этой бабульке.

— Верно. Давай адрес.

— А я… не знаю…

— Это не проблема. Узнаем через адресное бюро, — деловито продолжала обладательница костылей. — Фамилия, имя, отчество, примерный возраст — и через десять минут адрес в кармане.

— Фамилия — Громова. А имя… Имени не знаю.

— Как это — не знаешь?! Твой разведчик, он что — никогда не называл имени матери?

— Нет. Мама — и все.

— Да-а, скрытный он у тебя. А твое-то имя помнит?

— Верка, не хами! А то костылем получишь! Что же делать, девоньки? Громовых в Москве, поди, пруд пруди.

— А если через военкомат? — осенило Машу.

— Не говори глупостей. Старушки на военном учете пока что не состоят.

— Да не ее надо искать! Не ее, а Виктора! Он же призывался из Москвы, значит, в военкомате могут сообщить его адрес.

— Ай да Машка! Ты смотри, дура-дура, а соображает. Все, решено. Завтра дежурит знакомая нянечка: дадим ей задание сбегать в военкомат.

— Так ее туда и пустят, — скептически заметили из угла. — Письмо надо написать, официальное. А подпишет пусть главврач.

— Точно. Так будет лучше. Через час — обход. Выложим ему все как на духу. Он мужик хороший, поможет.

В тот же день завертелась бумажная карусель: полетели письма, запросы, ответы, уточнения. Список Громовых, к тому же Викторов, рос не по дням, а по часам. Маша растерялась. Приуныли и подруги.

А время шло. Незаметно кончилось лето. Ясные, солнечные дни сменились багряно-золотистым сентябрем. Все, кто мог передвигаться, старались проводить время в парке. Время от времени вывозили на воздух и лежачих. Маше повезло больше всех. Главврач раздобыл очень легкую и удобную коляску на велосипедных шинах с ручным приводом и заставил Машу целыми днями ездить по дорожкам.

— Во-первых, ребенку нужен свежий воздух. А во-вторых, роженице необходимо больше двигаться, иначе мышцы просто не справятся с предстоящей нагрузкой, — сказал врач.

И Маша старалась изо всех сил.

И вот однажды… Однажды произошло то, о чем спустя много лет она рассказывала как о самом ярком событии своей жизни. Забылась война, забылись боль и кровь, забылись редкие радости тех дней, а то, что произошло в отдаленной аллее парка, Мария Владиславовна помнила до мельчайших подробностей. Она помнила, как мелькали спицы колес, как сыпались со старого дуба желуди, как стройный клен ронял узорчатые листья, как на пригорке пунцовела березка.

И вдруг — шорох! За спиной послышался странный шорох, будто кто-то крался. Шагнет. Постоит. Шумно вздохнет — и снова шагнет. Шаги мягкие, почти неслышные, будто кто-то идет босиком. Надо бы нажать на колеса — и быстрее к главному корпусу, туда, где люди. Но руки безвольно обвисли. Надо бы закричать. Но горло перехватил спазм. Самое странное, Маша не чувствовала страха. Она не понимала, что с ней, но тревога превратилась в ожидание чего-то волнующе-радостного.

«Может, письмо? — мелькнула мысль. — Да-да, конечно, письмо! Он нашел меня. Нашел и прислал письмо. Ну, быстрее же, быстрее!» — протянула она руку.

В ладонь ткнулось что-то влажное, теплое и мохнатое. Сердце бухнуло в ребра и провалилось куда-то в пятки.

«Не может быть. Я схожу с ума». — Маша закрыла глаза, коротко охнула, схватилась за горло и громко застонала. Тут же рядом раздался протяжный вой, переходящий в ликующий лай! Да-да, еще не открывая глаз, Маша поняла, что это Рекс, что чудеса на свете бывают, и если она не окончательно сошла с ума, рядом должен быть и хозяин.

А Рекс, могучий, грозный Рекс вскинулся передними лапами на коляску и лизал лицо, волосы, руки и даже бинты хозяйки. Маша, как когда-то на фронте, прижала его к себе и так сладко, свободно и счастливо заплакала, а Рекс так искренне подхватил, что его вой разнесся по всему парку.

— Ну вот, опять эта парочка вместе и опять за своим любимым занятием, — раздался нарочито-грубоватый голос. — Ишь, заливаются.

Маша оторвала лицо от лоснящейся шерсти Рекса и, хотя прекрасно понимала, кого увидит, на какое-то мгновение остолбенела. Перед ней стоял словно только сошедший с экрана офицер. Хромовые сапожки, суконная гимнастерка, новенькая фуражка, шинель внакидку, гладкое лицо — эдакий тыловой донжуан. Вот только глаза. Да, по таким глазам фронтовики еще долго будут узнавать друг друга.

— Витенька-а! — протянула она руки. — Наконец-то…

Виктор опустился на колени, бережно обнял худенькие плечи самой дорогой на свете женщины и заглянул в ее сияющие от счастья, полные слез глаза.

— Это ты? — спросил он. — Неужели это ты? Неужели я тебя нашел?

— А ты искал? Искал, да? — улыбалась Маша.

— С первого дня! Как только прочел ту проклятую записку.

— Записку? Я тебе ничего не писала.

— Не ты, а Маралов. Сообщал, что подобрал тебя раненной и выходит из боя. Сколько я потом его искал!

— Нашел?

— Нет. Их полк перебросили на другой фронт.

— Жаль. Очень жаль. Если бы не он…

— Я знаю.

— Нет, Витенька, ты не все знаешь. Если бы не он, меня бы не было на свете. Ведь он спас меня дважды: когда вывез с поля боя и когда отдал полтора литра своей крови. Так что мы с ним породнились.

— И прекрасно! Давай назовем сына его именем. А самого Маралова попросим быть… как это… крестным отцом.

— Я как раз хотела тебя просить об этом.

Потом Маша стала рассказывать Виктору, как искала его, как подруги по палате подняли на ноги горвоенкомат, как решила найти его мать, да вот не знала имени…

— Мне было проще. Запросы строчил Васильев, а я стоял над его душой и недвусмысленно намекал, что, если не найдет твой госпиталь, пожалуюсь Рексу.

Услышав свое имя, Рекс приподнял голову, но хозяин ничего не приказывал — и он снова растянулся на листве.

— Перед самым отъездом в Москву я получил адрес госпиталя. Конечно же, хотел сразу рвануть сюда, но нас отвезли в санаторий и целую неделю никуда не выпускали: велели отсыпаться, отъедаться и вообще привести себя в божеский вид.

— Погоди-погоди, — пришла, наконец, в себя Маша. — Если я правильно поняла, тебя вызвали в Москву?

— Так точно.

— Зачем? Какая-нибудь переподготовка? А как же Рекс? Как удалось взять его с собой? Или вас куда-нибудь забрасывают? Говори сразу, не томи.

— Забрасывают, — усмехнулся Виктор. — Вернее, я там уже побывал. Правда, без Рекса. Его туда не пустили. Одну минуточку, Мария Владиславовна, — отступил на пару шагов Виктор. — Попрошу закрыть глаза. Вот так. А теперь откройте!

— Ну и что? — непонимающе улыбалась Маша.

Картинным жестом Виктор сбросил шинель. Маша открыла глаза — и, как девчонка, захлопала в ладоши! На груди Виктора сияла Золотая Звезда Героя Советского Союза.

— Родной мой! Витенька! Поздравляю! Дай поцелую! Слава богу! Я не сомневалась, я никогда не сомневалась. Ну надо же, сколько всего в один день! Я не знаю, я совсем не знаю, что мне делать и что говорить. Я буду просто реветь от счастья, ладно? Ты меня извини, но я ничего не могу с собой поделать, — зарылась она в руки Виктора. — Реву и реву. Мне никогда не было так хорошо. Теперь можно и умереть.

— И думать не моги! — шутливо приказал Виктор. — Теперь будем жить. А через много-много лет, когда надоест бродить по этой земле, вместе отправимся на небеса. В один день. Договорились?

— Договорились, — сквозь слезы улыбнулась Маша.

А Виктор гладил ее мягкие волосы, вытирал слезы с мокрых щек, чувствовал, что и у него предательски щекочет в горле, — и ему было так хорошо, так покойно, как никогда в жизни. Он рассказал, с каким трудом добился разрешения взять с собой Рекса, как пристроил его сторожем в санатории, как полюбили его врачи и медсестры, как было смешно, когда в санаторий приехали портной и сапожник, чтобы одеть и обуть фронтовиков, представленных к званию Героя, — хромовые сапоги и суконные гимнастерки шли им как корове седло, но со временем ребята привыкли. Рассказал и о торжествах в Кремле.

— Ты вот что мне скажи, — попросил Виктор. — Я все никак не решусь о самом главном… Что говорят врачи? А то я с ними не успел перемолвиться. Как только дежурная сказала, что ты в парке, а парк, мол, большой и без провожатых тебя не найти, я сказал, что провожатый у меня свой, и тут же пустил Рекса.

— А что врачи? — пожала плечами Маша. — Нога, говорят, срастется. Ох, как я боялась, что ампутируют! — прижалась она к Виктору. — Бросит он меня, думаю, хроменькую, и буду растить сына одна.

— Маш-ка! — строго сказал Виктор. — Не дури!

— Не буду, не буду. Это я так, от радости.

— Ты о главном давай. Не тяни! Что с ребенком?

— Нормально с ребенком. Растет не по дням, а по часам. Ножками колотит, на вольный свет просится.

— И когда?

— К Октябрьским праздникам готовь приданое.

— А что надо?

— Ой, Витенька, так много всего надо, что голова кругом идет.

— Ничего, все найдем. Главное — не промахнуться в цвете. Какое все-таки доставать приданое — розовое или голубое?

— И то и другое! — решительно заявила Маша.

— Не понял, — отшатнулся Виктор.

— А-а, испугался! — взлохматила его волосы Маша. — А что, гляди, какой живот! Вдруг и в самом деле двойня?

— Да я что… Я — пожалуйста. Только ведь… Лучше бы знать наверняка.

— Наверняка этого никто не знает… А насчет приданого… Где его возьмешь? Да и в цвете ли дело? Не то сейчас время, чтобы заниматься такой ерундой, как цвет распашонок.

— Не скажи… Помнишь, когда сбежала к бабке-повитухе, а тебя догнал Рекс? Так вот, твой начальник и мой друг капитан Васильев тогда обронил, что детское приданое за ним. Я думал, он сказал ради красного словца, а Николай все помнит: перед моим отъездом в Москву опять заявил, что пеленки-распашонки за ним. Где он их возьмет, понятия не имею, но от меня потребовал честного слова, что обо всем этом скажу тебе.

Маша всхлипнула.

— Ты знаешь, я, конечно, дура-баба, но иногда… иногда в голову приходят просто чудовищные мысли. Ну, скажи, где бы мы нашли таких друзей, если бы не война? Нет их в мирной жизни, нет и быть не может! То есть, конечно, бывают, но не такие… не такие, как на войне!

Потом Маша погладила руку Виктора и попросила:

— Давай немного пройдемся. Погода-то какая — бабье лето.

Виктор взялся за спинку коляски, рядом тут же пристроился Рекс — и они не спеша двинулись по шуршащей листве. Мелькали спицы. Поскрипывали колеса. Пели последние песни еще не улетевшие птицы. Радоваться бы Маше, а она вдруг загрустила. На глазах снова показались слезы. А причина для этой грусти, да что там грусти — горя! — была настолько явная, что Маша просто поражалась, как Виктор ее не видит. Ведь все, кажется, обсудили, даже цвет распашонок, а о самом главном — ни слова.

«Деревянные они, что ли, эти мужики? — недоумевала Маша. — Неужели не ясно, что самое главное для женщины, да еще в моем положении? Не могу же я сама… Нет, нет, об этом ни слова! А он, клен дубовый, шагает как ни в чем не бывало. И еще радуется! Ему-то что, такому любая на шею кинется. А каково мне? Кому нужна я, калечная, беременная да еще и разведенная? Нет бы по-людски: давай, мол, прямо на этой таратайке съездим в загс — тогда у тебя будет муж, а у ребенка законный отец. У-у, боксер несчастный! Молчит. И Рекс… Тоже хорош гусь. Тяпнул бы его за ляжку: действуй, дескать, хозяин, как положено! Черта с два, этот за него кому угодно глотку перегрызет».

Вот так накручивала себя Маша, пока они ехали к главному корпусу. Видимо, поэтому она почти не слышала, что говорил Виктор. Уловила лишь конец фразы:

— … ты согласна?

— Чего-чего? С чем согласна? — переспросила Маша.

— Вот те раз! Или заснула? — наклонился к ней Виктор.

— Ага, — ухватилась за подсказку Маша. — Сплю. В самом деле, то ли укачало, то ли вздремнула.

— Я говорю, что завтра приеду к тебе с мамой.

Маша вздрогнула.

— Надо, наконец, познакомиться с будущей свекровью. Тем более что жить вам придется под одной крышей. Завтра же принесу и бумаги из загса. Заполним их здесь, а твою подпись заверит главврач. Но на одном я настаиваю решительно: никаких Орешниковых, фамилию будешь носить мою. Согласна?

«Так вот он о чем спрашивал, — дошло наконец до Маши. — Да согласна я, согласна! На все согласна! Лишь бы ты был рядом. Лишь бы глядеть в глаза, чувствовать твои руки. Лишь бы… лишь бы жизнь отдать за тебя. Так вот оно какое, настоящее женское счастье! — пела Машина душа. — Неужели это то, о чем мечтают все женщины? Конечно, то. Конечно! Дурачок ты мой, дурачок, — со щемящей нежностью думала она о Викторе, — и предложения-то как следует не смог сделать — принесу бумаги, заверим подпись…»

Маша решительно остановила коляску, велела Виктору наклониться и, глядя в его беззаботно-шальные глаза, с какой-то особой серьезностью сказала:

— Я буду хорошей женой. Я буду очень хорошей женой! И хорошей матерью. И детей у нас будет много.

— Вот и прекрасно! Будем считать, что я тебя все-таки уломал и, невзирая на серьезное сопротивление, согласие на брак получил. Ох и трудно же вы мне достались, Мария Владиславовна! — перевел разговор в шутливое русло Виктор. — И в ледяной воде матушки Волги купался, и по лесам и оврагам за вами бегал, и соперников отшил множество…

— Ах так! — подхватила Маша. — Думаешь, это финиш? Погоди-погоди, вот стану на ноги, надену крепдешиновое платьице, фильдеперсовые чулочки да лодочки на каблучках — соперники объявятся тут как тут. Так что надолго не убегай и бокс свой не бросай — пригодится.

— Еще чего — охранять чулочки… Для этого у меня есть Рекс, — потрепал он крутой загривок собаки. — Улыбка Рекса — залог семейного благополучия.

— Да уж, улыбочка многообещающая, — погладила Маша горбоносую морду пса. — Этого я не учла. Ну что ж, придется смириться и жить затворницей.

— То-то же! А то — каблучки, чулочки… Маша, милая моя Маша, — наклонился к ней Виктор, — ты даже не представляешь, как я тебя люблю! Как без тебя одиноко! Как часто я вспоминаю наши встречи, наш блиндаж, наше все-все!

— Я буду хорошей женой. Я буду очень хорошей женой! — только и смогла сказать Маша.

Когда Маша на сумасшедшей скорости влетела в палату, ее подруги только-только успели отлететь от окна.

— Видели, все видели.

— Особенно как под ручку гуляла по парку.

— А что за облезлая дворняжка болталась рядом?

— Как, неужели не знаете?! Так это же Машка у сторожа взяла напрокат, чтобы жених ненароком не сбежал.

— Нет, девоньки, что ни говори, а парень видный!

— Не то слово!

— Он что, и вправду Герой?

— Конечно, — гордо ответила Маша. — И Звезду ему вручали в Кремле!

— Ух ты-ы… А надолго он в Москву-то?

— Не спросила. Хотя, если не ошибаюсь, после загса положен небольшой отпуск, — как бы между прочим бросила Маша.

— Да ты что?! Серьезно? Он сделал предложение?

— А куда ему деваться? Где он найдет такую принцессу, да еще в звании старшего сержанта? — глядясь в кругленькое зеркальце, деланно-кокетливо заметила Маша.

— Вот именно. Да еще с почти готовым наследником!

— Маш, а Маш, а ты не врешь? — тихо спросили из угла.

— Нет, подруженьки, не вру! Не вру я-а-а, не вру-у-у! — радостно запела Маша. — Завтра принесет бумаги из загса-и стану я старшим сержантом Громовой.

— Счастливая!

— Очень счастливая! — не унималась Маша. — Жуть какая счастливая!

— А как со свадьбой?

— Не знаю. Не спросила.

— Ну ты даешь! О самом главном — и не спросила. Надо же платье, фату, туфельки, чулоч… Хотя какие там туфельки, у тебя же нога в гипсе!

— Черт с ним, с гипсом! Натянем чулок сверху, — предложил кто-то.

— Нет, гипс пусть будет гипсом. А один чулок все-таки нужен.

— Правильно. И туфельки!

— И платье.

— И фату, — летели одно за другим предложения.

Через полчаса Машины подруги взбудоражили весь госпиталь. Одни прикидывали фасон платья, другие — меню свадебного стола, третьи — во что бы одеться самим. Кто-то из медсестер притащил из дома швейную машинку, кто-то когда-то неплохо портняжил — и завертелась карусель. К утру свадебное платье было готово, его соорудили из тюлевых занавесок, а пышную нижнюю юбку — из белоснежной простыни с несмываемым штампом РККА.

Нашлись телесного цвета чулочки, нашлись белые лодочки, нашлись даже кольца, но на принесшую их пожилую нянечку цыкнули: здесь, мол, не церковь, а советское лечебное учреждение. А какую сделали невесте прическу! Какой маникюр! Как умело закамуфлировали живот!

Маша послушно подставляла руки, ноги, что-то снимала, надевала, снова снимала. Подруги без конца ссорились, мирились, опять ссорились. Причины были более чем серьезные: длина платья, количество оборок, ширина рукавов и прочая забытая за годы войны ерунда.

А потом пришли механики-водители из мужского отделения и, скептически покачав головой, забрали коляску. Часа через два они превратили ее в такой роскошный экипаж, что он бесшумно катился не то что от прикосновения, а от одного дуновения.

Ровно в двенадцать Маша была готова. Она не дыша сидела в сияющей лаком карете, а… увозить ее никто не собирался. Виктор задерживался. Чинно сидели и не менее чинно лежали ее подруги. На длинном столе, накрытом в конференц-зале, стыли неведомо где добытые жареные цыплята, отпотевали бутылки «Московской» и вишнево-красного кагора. А жениха все не было…

У Маши начали подрагивать губы. Томились лежачие и сидячие, нервно прогуливались по коридору ходячие. И вдруг к подъезду подлетели два «студебекера»! Из одного, сверкая трубами, выпрыгнул оркестр. Из другого — посыпались сияющие золотом погон и орденов офицеры. Вышли и какие-то солидные люди в гражданском. Кто-то нес ящики с провизией, кто-то охапки цветов, кто-то бережно прижимал к груди батареи бутылок. Оркестр тут же грянул «Катюшу»! Офицеры построились в две шеренги, выхватили сверкнувшие молнией шашки, скрестили их над ведущей к ступенькам дорожкой, крикнули «Ура!» — и смущенно-радостный Виктор, то печатая шаг, то сбиваясь на гражданский, двинулся к двери, на которой белела витиеватая надпись: «Добро пожаловать, жених!» Кто-то успел губной помадой к последнему слову дорисовать озорное «и».

На площадке второго этажа процессию встретил полноватый полковник в парадной форме и при всех орденах. Это был профессор Дроздов, недавно назначенный главным врачом госпиталя.

Едва заметное движение бровью трубача — и оркестр, оборвав мелодию на верхней ноте, умолк. Из-за спины Виктора выступили немолодой майор в форме кавалериста и красавец грузин в морском кителе. Кавалерист распушил усы, поправил переброшенный через плечо вышитый рушник и громоподобным голосом спросил:

— А туда ли мы попали? В этом ли курене красавица живет?

— Может, не в той гавани братва якорь бросила? — подхватил моряк. — Не на ту вершину сел орел?

Машу пока прятали за занавеской, и она сквозь щелку разглядывала бледного от волнения орла и его новых друзей, с которыми он, видно, получал Золотую Звезду.

— Вот это да-а, — прошептали над ухом. — Шестнадцать Героев! Вот это свадьба! Смотри, Машка, если хоть в мыслях изменишь своему разведчику, удавлю собственными руками, — шепнула подруга по палате.

А полковник Дроздов, понимая, что и раненые, и здоровые долго будут помнить эту свадьбу, что молва о ней разлетится по всем фронтам, тыловым поселкам и городам, что искалеченные войной люди хоть немного отвлекутся от тяжких мыслей, а те, кому через день-другой — снова на фронт, тоже уедут с улыбкой радости, лихорадочно вспоминал старинный свадебный обряд, но, так ничего и не вспомнив, решил импровизировать.

— И курень тот, и вершина та, — солидно начал он. — Гора, как видите, самая высокая, а дом — самый красивый и богатый. И люди здесь живут один другого лучше. Одной семьей живут, так что братьев и сестер у нашей горлицы много.

Вдруг откуда-то сбоку к Дроздову подошла пожилая нянечка и что-то шепнула на ухо. Профессор понимающе кивнул и строго закончил:

— Так что это… как его… выкуп нужен!

Нянечка, поджав губы, одобрительно кивнула и незаметно одернула китель на Дроздове.

Кавалерист еще больше распушил усы, подмигнул моряку и сообщил:

— Купец у нас больно привередлив. Поглядеть бы товар… Тем более что есть здесь один человек, — неожиданно зазвенел его голос, — который тоже хочет видеть… У многих из нас такого человека вообще нет. Был — и не стало. А у него, — кивнул он на Виктора, — есть. В общем, как этот человек скажет, так тому и быть! — дрогнувшим голосом закончил кавалерист.

И тут из-за спины Виктора показалась моложавая, но рано поседевшая женщина с радостно-грустными, синими-пресиними глазами. Маша как увидела ее, так и обмерла.

«Она», — сразу решила Маша.

Горло перехватил спазм, а глаза наполнились слезами. Сама не понимая почему, Маша вдруг почувствовала к этой незнакомой женщине такую беспредельную любовь, такую нежность, что захотелось броситься ей на грудь. Если бы Маша могла ходить, она бы мигом сбежала по лестнице и вдоволь наревелась на ее плече.

А женщина тем временем легко поднималась по ступенькам, смотрела по сторонам, вроде бы приглядываясь к сестричкам и легко раненным девушкам.

— Нет, — неожиданно певучим голосом сказала она, — здесь я нашей горлицы не вижу. Так что поднимай, моряк, якорь — и разворачивай корабль.

— Стоп, стоп, стоп! — протестующе поднял руки Дроздов.

А Маша чуть не рванулась вперед на своей расписной коляске.

— Главная ценность этого… куреня, — стрельнул он глазами в сторону кавалериста, — в другом месте. Милости прошу… — Он вопросительно посмотрел на женщину.

— Ирина Михайловна, — назвала себя мать Виктора.

Кто-то распахнул дверь, и на площадку выехала бледная Маша. Ирина Михайловна как бы споткнулась. Мгновение, всего одно мгновение смотрели в глаза друг другу женщины. И чего только не было в их взгляде — требовательность, ревность, любопытство… Но вот эти чувства улетучились, и они поняли, что полюбили друг друга.

Виктор давно хотел и побаивался этой встречи. Понравятся ли, лягут ли друг другу на сердце самые дорогие для него женщины?… То, решающее, мгновение казалось ему невыносимо долгим. А когда увидел дрогнувшие губы матери и полные счастья глаза Маши, у него сразу свалился камень с души.

Друзья тащили по лестнице выкуп — несколько ящиков шампанского. Оркестр наяривал «Рио-Риту». Все как-то разом засуетились, забегали, загалдели. Звенела посуда, громыхали стулья, слышался смех, хлопанье пробок, а Маша и Ирина Михайловна держали друг друга за руки, по их щекам текли слезы радости.

И вдруг рассыпалась барабанная дробь. Вперед вышел человек в штатском и поднял свою единственную руку.

— Товарищи, — тихо, но очень слышно сказал он. — Как заведующий загсом Сокольнического района города Москвы я уполномочен зарегистрировать брак между гражданином Громовым Виктором Владимировичем и гражданкой Орешниковой Марией Владиславовной.

Сразу стало тихо. Оркестр не к месту грянул свадебный марш, но тут же осекся.

— Прошу жениха и невесту к столу.

Виктор бережно подвез коляску с Машей к стоящему посреди зала столику.

— Учитывая необычные обстоятельства, а также то, что команда Героев буквально похитила меня из здания загса, я буду краток и задам всего один вопрос. Гражданин Громов, согласны ли вы взять в жены гражданку Орешникову?

Виктор сглотнул ставший вдруг плотным воздух и сипло ответил:

— Да.

— Гражданка Орешникова, согласны ли вы стать женой гражданина Громова?

Маша зажмурилась, уняла разбушевавшееся сердце и неожиданно для себя не сказала, а чуть ли не пропела:

— Да. Согла-асна. Давно-о согла-асна!

Зал так и грохнул от смеха.

— От имени Российской Советской Федеративной Социалистической Республики объявляю вас мужем и женой! Прошу расписаться в книге. Согласно желанию невесты теперь она будет носить фамилию мужа. Ура, товарищи! — нарушил церемониал заведующий загсом. — Наше дело правое, мы победим! — взмахнул он пустым рукавом и крепко обнял молодоженов.

— Ура-а-а! — разнеслось по этажам госпиталя.

Звенели трубы, ухал барабан, сверкало золото орденов, дамы приглашали кавалеров, кавалеры приглашали дам, одни отплясывали фокстрот по всем правилам бальных танцев, другие неловко топтались, опираясь на костыли. Развевались пустые рукава, плескались пустые штанины, но лица были отрешенно-веселые, счастливые, а если и проскальзывала грусть, то только оттого, что они не на месте жениха и невесты.

А молодые сидели во главе длинного стола и послушно целовались под крики «Горько!». Они до сих пор не верили происходящему.

Ирина Михайловна озабоченно беседовала с Дроздовым, она настаивала, чтобы Машу отпустили домой, а перед самыми родами забрали снова. На что профессор рассудительно замечал, что Маше необходимо постоянное медицинское наблюдение. Предстоит немало хлопот с ногой, но если Ирина Михайловна хочет, может ходить сюда хоть каждый день.

Моряк пришвартовался к хорошенькой медсестре и так ее закружил, что та, полузакрыв глаза, буквально обвисла на его руках и готова была плыть куда угодно, хоть на самое дно Баренцева моря. Летчик увлеченно показывал на руках, как сбил своего двадцатого «мессера». Казак старательно выполнял роль тамады и следил, чтобы даже безруким кто-нибудь подносил бокал шампанского или чарку «Московской».

И тут слово попросил профессор Дроздов.

— Друзья мои, — откашлявшись, начал он. — Я здесь самый старый…

Зал протестующе загудел.

— Да-да, — поднял он руку. — Самый старый и самый мудрый. И солдатский стаж солидный — это ведь моя пятая война. Был на империалистической, был на Гражданской, утопал в пыли Халхин-Гола, мерз в лесах Финляндии, а теперь вот ломаю Отечественную. И начинал я не врачом, а лихим кавалеристом. Совсем юнцом мечтал о таких же вот усах, — кивнул он на казака. — Так что послушайте старого солдата… Гм-гм… Война — это дрянь! Это противоестественное состояние человеческого духа. Скудеют нивы. Уходят в землю лучшие из лучших. Цвет нации гибнет! Но как ни кощунственно это прозвучит, погибшие, не успев родить своих детей, дают жизнь тысячам героев. Ведь врага надо победить! А победить его могут только герои… Иногда вы думаете: ну что я такого сделал? Великое дело — подбил танк, вытащил раненого, уничтожил фашиста. А ведь это и есть самый настоящий героизм, ибо каждый из вас на своем маленьком участке приближает победу. Скоро вы все разъедетесь отсюда, одни — на фронт, другие — в тыл, и задачи перед вами будут стоять разные. Но об одном прошу, дети мои: где бы вы ни были, что бы ни делали, не забывайте, что ваш ратный и мирный труд подчинен тому, чтобы было больше свадеб, чтобы смеялись дети, колосились поля, гудели станки и все вы, вернее, все мы были уверены, что, уходя утром из дома, вечером вернемся домой! Счастливой вам жизни! И пусть у каждого будет такая же свадьба, какая сегодня гремит в этих стенах!

Зазвенели бокалы, рюмки и стаканы. Оркестр грянул что-то невразумительно-зажигательное. Кто мог ходить, поднялись из-за стола — и снова закружилась карусель танца.

Мелодия еще звучала в ушах, а Виктор уже полз по кочковатому болоту. Рядом тяжело дышал Седых, чуть позади скользил Ларин, за ним — еще трое разведчиков. Виктор тронул сапог ползущего впереди сапера. Тот замер. Подтянулись и остальные. Виктор достал бинокль и начал вглядываться в мутную ширь пузырящейся от дождя реки.

— Он? Днепр? — хрипловато прошептал Седых.

Виктор кивнул и приложил палец к губам. Тронул за плечо Ларина и махнул рукой вправо — лейтенант с двумя бойцами тут же растворился в зыбкой пелене. Седых и сапер ушли влево. Сзади подполз лейтенант Зуб и сказал Виктору в ухо:

— Следов не оставили. Все шито-крыто.

— Добро. Замаскироваться, разделить правый берег на секторы и прощупывать каждый метр.

Виктор сосредоточенно кусал травинку и в который уже раз прокручивал в голове задание, полученное от командира дивизии.

«Наши части на подходе к Днепру, — увесисто меряя чисто вымытую комнату украинской мазанки, говорил он. — До реки еще топать и топать, но форсировать все равно придется. А переплыть такую водную преграду, которую, как сказал классик, не каждая птица перелетит, — дело непростое. К тому же левый берег низкий. Укреплен он, конечно, здорово, но отсюда мы немцев выбьем. А вот правый… Правый — это высокая, крутая стена, напичканная дотами, дзотами, закопанными танками и прочей чертовщиной. Поэтому форсирование будем готовить основательно. Но нужен плацдарм! Нужно зацепиться хотя бы за крохотный клочок правого берега, чтобы плотам и лодкам было куда причалить. Смотри сюда, — развернул он карту. — Нашей дивизии до Днепра еще далече. Мы будем метр за метром отвоевывать эти километры, а ты должен пробраться к воде и на правом берегу подобрать место для плацдарма. Не настаиваю, но желательно побывать на том берегу и прощупать этот участок не только глазами, но и ногами. И учти: берег должен быть не вязкий и не очень крутой, иначе техника застрянет у самой воды. Так что никакого шума. Наблюдение и еще раз наблюдение».

Прошло всего двое суток, а разведчики уже обосновались в плавнях и наблюдали за деловито-спокойной жизнью немцев. Пока что здесь был тыл, прифронтовой, но тыл. Густой кустарник, сады уцелевших деревень, нетронутые леса — все это позволяло так хорошо маскироваться, что наша авиация немцев не беспокоила. Днем на дорогах пусто, зато ночью они оживали: летали мотоциклисты, куда-то тянулись бесконечные колонны грузовиков, не включая фар, плотным строем двигались танки. А перед рассветом появлялись машины с ворохом веток на буксире. Эти веники так тщательно подметали дороги, что на них не оставалось никаких следов. Если смотреть сверху — безлюдные, никуда не ведущие просеки, и только.

Громов поражался:

— Ай да немчура! Ишь до чего додумались! А впрочем, раз стали хитрить, — значит, нужда заставила. В сорок первом перли в открытую. Эх, сюда бы наших девчат на «кукурузниках»! Подсветить бы им, мигнуть где надо, они бы эти ночные прогулки сразу пресекли.

День за днем разведчики рыскали вдоль берега, но ни подходящих подходов к левому берегу, ни участка для плацдарма на правом так и не нашли. Возвращаться ни с чем?

«Отрицательный результат — тоже результат, — размышлял Громов. — Может быть, и так: мы вышли на участок, где форсирование вообще невозможно».

А в каких-то ста метрах двигалась длиннющая колонна крытых грузовиков.

«Куда они все-таки ездят? — не давала покоя Виктору мысль. — Ведь не просто так их гоняют, причем в одном и том же направлении. Стоп! — резким апперкотом тюкнул он моховую кочку. — В одну сторону. В какую? На запад или на восток? На передовую или?… Ура, нашел!»

Громов коротко свистнул. Разведчики мигом подползли к нему.

— Натяните плащ-палатку, — приказал он.

Когда образовался полог, Виктор нырнул в него, пригласил Ларина и Зуба, достал карту и, подсвечивая фонариком, зашептал:

— Кто вам сказал, что главное в нашем деле — глаза, уши и ноги? Мозги, товарищи офицеры! В каждом деле главное — мозги! И в нашем прежде всего. Ларин, это что? — ткнул он в карту.

— Днепр, — бросил Ларин.

— Отличник! — въедливо заметил Громов. — И что вы на этой голубенькой ленте видите?

— Острова, заливы, протоки…

— И все?

— Так точно, все.

— У тебя со зрением нормально?

— Единица, — обиделся Ларин.

— И за ответ единица!

— Лейтенант Зуб, ваши наблюдения?

— На карте нет ни одного моста. По крайней мере, на нашем участке. Выше — есть.

— Молодец! А на сколько выше?

— Сейчас прикину. Так… так… На двести километров.

— Двести десять. Но это — уже не наше дело, там наверняка работают ребята из соседней дивизии… Послушай, Ларин, ты же в училище был отличником. Скажи, что могут означать эти ночные колонны? Откуда и куда они идут? Где пропадают?

Ларин вспыхнул.

«Ну вот и вляпался, Игоречек, — мучительно думал он, теребя усы. — Не в разведке тебе место, а за школьной партой».

И вдруг в голове молнией пронеслось все, что увидел за эти дни и ночи. Во-первых, он засек мощный узел обороны у деревни Опанасовка. Новенькие танки, небрежно замаскированные пушки и… ни одного солдата из расчета или экипажа. Часовых и то нет. Неужели макеты? Ах, черт! Это надо проверить! А во-вторых, даже ночью видно, что идущая по дорогам техника побывала в боях. Да и в кузовах машин довольно много раненых: на взгорке, когда задняя машина подсвечивает переднюю, хорошо видны бинты на плечах, руках, головах. Значит, колонны идут в тыл. Так, хорошо. Но ведь за спиной Днепр. Не на подводных же лодках они его преодолевают и не по тому мосту, который в двухстах километрах, — за ночь столько не проехать, а днем можно попасть на глаза нашим летчикам. Значит, где-то есть мост! На карте нет, а на самом деле есть. Но это сущая чушь: наши его давно бы засекли, ведь мост в камышах не спрячешь.

Когда Ларин сказал все это, восхищенный Громов хлопнул его по плечу.

— Ну что я говорил: мозги, если они есть, просто не могут не работать! Лейтенант Ларин, от имени службы объявляю благодарность. Вот только с мостом… В камышах его действительно не спрячешь — он ведь не вдоль, а поперек реки.

— Почему же не спрячешь? — вмешался Зуб. — Заявляю как бывший сапер: если мост построить вдоль речки, спрятать его проще простого.

Громов потрогал лоб лейтенанта и озабоченно спросил:

— Ты, часом, не того? Может, температуришь?

— Да бросьте вы, товарищ капитан, свои шуточки! — взъярился Зуб. — Я дело говорю.

— Мост вдоль реки — дело? — покачал головой Громов.

— Дело, — заявил Зуб. — И саперы изучают это на втором курсе. Понтонный мост, как правило, состоит из секций. Собирают и разбирают их с помощью катеров, причем довольно быстро. Допускаю, что где-то в плавнях, среди кустов и камыша, у немцев стоят такие секции. Как только стемнеет, их собирают — и мост готов. Перед рассветом секции снова распихивают по протокам.

— Ты это серьезно? — приподнялся на руках Громов.

— Абсолютно серьезно.

— Мужики, да вам цены нет! Если это предположение подтвердится…

— Подтвердится, — кивнул Зуб. — Если выводы Ларина правильные, за их инженерное обеспечение я отвечаю.

— По коням! — поднялся Громов. — Тихонько, как ужи, как летучие мыши, чтоб ни одна веточка не хрустнула, — за первой же колонной.

Когда за полчаса до рассвета разведчики вышли к широченной балке, мягкими уступами спускающейся к воде, и увидели, как последний танк скрылся на проседавшем под ним мосту, а потом из камышей вылетели катера и за считанные минуты растащили понтоны по протокам, они уже ничему не удивлялись.

Громов достал карту, провел через синь реки жирную черту и, злорадно усмехаясь, сказал:

— Хорошая будет работенка «ночным ведьмам». Придется фрицам еще раз убедиться в правильности клички, которую они сами же дали нашим летчицам.

А потом разведчики целый день лежали в кустах и, прильнув к биноклям, изучали противоположный берег.

«Лучшего места для плацдарма не найти, — прикидывал Виктор. — Кручи размыты дождями. Куда ни глянь — песок. Если летчики как следует вспашут откосы, они станут еще более пологими. Кроме того, образуется немало воронок — и на первых порах они будут неплохим укрытием. Немаловажно и то, что немцы и не предполагают, что мы нахально полезем прямо по их следам. Добро, так и доложу».

День и две ночи пробиралась группа Громова к своим. При переходе линии фронта пришлось ввязаться в бой, но прорвались без потерь. Лишь саперу зацепило ногу, и его пришлось нести на руках.

Когда вконец измочаленный Громов ввалился в свой блиндаж, его встретил такой радостный лай, что Виктор на минуту забыл обо всем на свете.

— Что, брат, соскучился? — погладил он Рекса. — Понимаю, все понимаю: обижаешься, что не взял с собой. Извини, но так было нужно. Ничего, Рекс, не ворчи, мы еще поработаем вместе. Плавать умеешь? Смотри, а то скоро предстоит купание, да еще в холодной воде. А ты как думал: перебраться через такую реку и не макнуться? Нет, брат, так не бывает.

Наскоро побрившись и переодевшись в сухое, Громов отправился с докладом к командиру дивизии. Полковник Сажин и сидевший рядом с ним незнакомый подполковник с раскосо-татарскими глазами внимательно выслушали Громова, а потом, склонившись над картой, долго уточняли детали.

— Ну что ж, капитан, благодарю за службу, — пожал комдив его руку. — Сведения ты принес ценные. Очень ценные! Работа нам предстоит интересная. Жаль только, что без тебя.

Громов вопросительно поднял брови.

— Да-да, без тебя. С этого момента поступаешь в распоряжение начальника разведотдела штаба армии подполковника Галиулина.

— А как же рота? Как же Днепр?… — смешался Виктор.

— Ничего, капитан, Днепр от вас не уйдет, — улыбнулся Галиулин. — А роту, — обернулся он к Сажину, — роту на время выполнения особого задания надо передать кому-нибудь из взводных.

— Конечно, — согласно кивнул Сажин. — Людям надо расти. Не вечно же тебе командовать ротой, а кому-то взводом. Кого рекомендуешь?

— Да я как-то не думал, — замялся Громов. — Люди еще не готовы, в разведке недавно. А впрочем, вы правы: им надо расти. Предлагаю лейтенанта Ларина. Он хоть и молод, но грамотен, инициативен, смел. И соображает здорово.

— Будь по-твоему, — одобрил его предложение Сажин. — На время твоей… командировки командиром разведроты назначается лейтенант Ларин. Ну что ж, удачи тебе, капитан, — поднялся комдив. — Поосторожней там, — дрогнул его голос. — И не забывай родную дивизию. Помни, что мы тебя ждем. Очень ждем! — с нажимом закончил он и коротко обнял Виктора.

Подполковник Галиулин надел фуражку, козырнул комдиву и, направляясь к выходу, сказал:

— Идемте, капитан. Разговор предстоит долгий.

— А… куда?

— К вам. Говорят, у вас довольно уютный блиндаж, к тому же хорошо охраняемый.

— Охраняемый? Вам неверно доложили. Никакой охраны нет.

— А ваш лохматый друг?

— Рекс? — усмехнулся Громов. — Тут вы правы: без меня в блиндаж никого не пустит.

— А с вами?

— Каким-то сверхъестественным чутьем он мгновенно отличает моих друзей от недругов, — уклончиво ответил Виктор. — И ведет себя в соответствии с этим.

— Прекрасное качество, — заметил Галиулин. — Не исключено, что это нам очень пригодится. Скажите, капитан, а как вы себя чувствуете? Не очень устали? Разговор ведь предстоит трудный. Потребуется запомнить множество деталей. Может, передохнете немного?

— Нет-нет. Дело есть дело. Я в отличной форме. А вот и Рекс.

Галиулин уважительно остановился перед сидящим у входа Рексом и восхищенно сказал:

— Вот это соба-а-ка! Я таких не видел.

Громов улыбнулся, потрепал Рекса по загривку и не без гордости заметил:

— Да, это собака. Это хорошая собака.

Когда спустились в блиндаж, Громов наскоро организовал закуску и вопросительно поднял фляжку. Галиулин утвердительно кивнул:

— По тридцать капель. За победу!

Закусив ломтем тушенки, Галиулин отодвинул кружку и, изучающе глядя на Виктора, сказал:

— Теперь о деле… Не скрою, капитан, речь пойдет о деле чрезвычайной важности, рискованном и, что мне совсем не нравится, даже без пятидесятипроцентных шансов на успех. Именно поэтому на время выполнения задания права вам даются неограниченные.

Виктор облизнул пересохшие губы.

— Да, капитан, неограниченные, — глядя Виктору в глаза, повторил Галиулин. — А это значит — вы вправе решать судьбы людей, с которыми будете выполнять задание. Детали — чуть позже. А сейчас замечу, что это задание, если так можно выразиться, многослойное, со своей сверхзадачей. Курить можно?

— Что? Курить? — не сразу переключился Виктор. — Вообще-то, Рекс не любит. А впрочем, валяйте.

— Так вот. Сверхзадача — мост, — продолжал Галиулин. — Не тот, который вы обнаружили, а совсем другой. Не понтонный, а крепкий, добротный мост довоенной постройки. Установлено, что он заминирован. Об отступлении немцы не помышляют, но уже заминировали. Следовательно, как только на правый берег перейдет последний немецкий солдат, мост взлетит на воздух. Этого-то и нельзя допустить! Мост нужно сохранить. Любой ценой, — после паузы с нажимом добавил Галиулин. — Смотрите на карту. Вот Киев. А вот мост. Он гораздо южнее, в районе Канева. Нам известно, как укреплен берег у Киева. Там Днепр не переплыть. Поэтому принято решение взять Киев с тыла. А для этого нужен мост. Если удастся перебросить на правый берег достаточное количество танков, немцы не смогут их остановить — с тыла Киев беззащитен. Так что выбор у них будет невелик: или, пока не поздно, драпать на запад, или быть сброшенными в Днепр. Усек? — по-мальчишески озорно улыбнулся Галиулин.

— Усек, — кивнул Виктор.

— Как ты понимаешь, в других местах мы тоже подготовим сюрпризы, но танки могут пройти только по этому мосту. Теперь самое главное: как его захватить? Чего мы только не придумывали — и воздушный десант, и штурм с воды, и многое другое! Но все отпало по одной простой причине: в любом случае немцы успеют взорвать мост. И вот на днях возник совершенно неожиданный вариант. Подкупает в нем то, что мост должен взять… один человек. Да-да, всего один человек! Но с твоей помощью.

— Прошу прощения, но это, как бы помягче сказать…

— Глупость? Чего там подбирать слова! Глупость — она и есть глупость, а если точнее — самая настоящая авантюра. Это ты хотел сказать? Наверняка это. И не возражай. Но как раз в этом привлекательность, а может быть, и реальность всей этой затеи. Теперь слушай дальше. Еще летом в одном партизанском отряде появился немец. Странный, скажу тебе, немец. Завтра познакомлю с начальником штаба отряда Федором Собко, расспросишь его сам. Но если длинный рассказ Собко изложить кратко, то все было так. Отряд Собко попал в окружение. В соседний лес пробиться не удалось, поэтому пришлось уходить в степи. Боеприпасов мало, местность незнакомая, поэтому партизаны отсиживались в балках. Каратели и полицаи их потеряли, вокруг — ни души, словом, все спокойно. Но через несколько дней партизаны всполошились, поскольку в степи появился весьма странный охотник: стреляет прямо из машины, подранков давит колесами. Самое же интересное — иногда он резко тормозит, влезает в кузов и внимательно оглядывает степь в бинокль. Так он рано или поздно мог обнаружить партизан. Они решили не ждать этого и сами, что называется, пошли ему навстречу. Когда он спустился в балку за подстреленной куропаткой, ему ткнули в живот автомат, забрали двустволку и тихо сказали: «Хенде хох!» А он, вместо того чтобы испугаться, радостно заулыбался и на чистейшем русском языке начал говорить, как рад, что наконец-то нашел партизан.

Собко долго не мог понять, кто перед ним — немец или перешедший на сторону немцев русский. Охотник назвался старшим лейтенантом бронетанковых войск Германом Крайсом, заявил, что еще в тридцать четвертом окончил Ульяновское военно-бронетанковое училище, войну встретил командиром танковой роты, во время отступления был тяжело ранен в ногу, двое суток валялся в подсолнухах, потом его подобрали местные жители. Деваться было некуда, поэтому, когда перебитая нога срослась, он пошел к немцам. Приняли его с распростертыми объятиями. Еще бы, советский офицер, танкист и почти что соплеменник. Дело в том, что Крайс — самый настоящий немец, родом из Энгельса — одного из городов республики немцев Поволжья. Должность ему дали весьма престижную — начальник гаража Переяславского гебитскомиссариата.

Эта часть рассказа была более или менее правдоподобной, но в то, что Крайс сколотил боевую группу из десяти человек и теперь ищет связи с партизанами, Собко не верил. А охотился он якобы только для того, чтобы попасть в плен к партизанам. Но когда Крайс предложил использовать для диверсий имеющиеся в его распоряжении грузовики, Собко дрогнул. В самом деле, отряд сидит без дела, а тут можно ездить на диверсии километров за сто отсюда, потом возвращаться и спокойно отсиживаться, пока немцы будут рыскать в том районе, где совершен налет на комендатуру или нефтебазу. Короче говоря, Собко доверился Крайсу — и вскоре отряд стал активной боевой единицей.

Все шло хорошо до тех пор, пока гестаповцы не поняли, что партизаны действуют на машинах и эти машины выезжают из одного и того же места. Когда фашисты нагрянули в гараж, там было пусто — Крайс успел уйти вместе со своей группой. А вскоре отряд Собко влился в более крупный и Федор стал начальником штаба. Крайс — твой коллега, он в разведке отряда. Такая вот история, — потирая подбородок, закончил Галиулин.

— Ну и что? Нам-то этот немец зачем нужен? — спросил Громов. — Раз воюет нормально, — значит, человек честный. А если есть сомнения, пусть им займется «Смерш».

— То-то и оно, что этот Крайс нужен нам позарез. Именно он предложил план захвата моста, о котором я говорил. План настолько необычен, что игнорировать его мы просто не имеем права. К тому же риск минимальный: в операции участвуют всего два человека. Хотя… Нельзя, конечно, не учитывать и другого варианта: если взорвать мост в тот момент, когда по нему пойдут наши танки, эффект будет впечатляющий. Но до этого, думаю, не дойдет. Вернее, этого мы не должны допустить. Прежде всего надо как следует проверить Крайса. Нельзя не учитывать, что под личиной советского офицера действует кто-то другой. Короче говоря, с тобой пойдет человек, который знает его в лицо — танкист, воевавший с ним в одной роте. Если он узнает Крайса…

— Было бы лучше, если бы Крайс узнал этого танкиста.

— Конечно. Но теперь этого танкиста и мать родная не узнает. Итак, твоя задача: во-первых, установить личность Крайса и, во-вторых, если он — действительно он, тщательно изучить план захвата моста и вместе с Крайсом провести эту операцию. Связь — через партизанскую рацию.

— Когда уходить?

— Завтра. Днем придет Собко, а ночью я вас переправлю. Есть у меня на примете одно местечко, где через Днепр можно перебраться, не замочив ног. Теперь вот что: ты по-немецки хоть немного шпрехаешь?

— Когда надо, «языков» допрашиваю сам.

— Очень хорошо. Не исключено, что работать придется в немецкой форме. А Рекс немецкий не забыл?

— В каком смысле?

— Ну, немецкие команды понимает?

— Не думаю.

— А если проверить?

— Зачем?

— Ну давай, давай проверим!

Громов пожал плечами и кликнул Рекса.

— Та-ак, с чего начнем? Рекс, лиген!

Рекс недоуменно склонил голову набок. Что-то забытое шевельнулось в голове, но тут же улетучилось.

— Лиген! — настаивал хозяин. — Лиген!

Рекс перебирал передними лапами — верный признак того, что собака не понимает, чего от нее хотят.

И тут Громова осенило: команды надо дублировать жестами.

— Лиген! — повторил Громов и опустил прямо перед собой поднятую выше плеча правую руку.

Рекс тут же лег.

— Ауфштеен! — потребовал Виктор и выбросил вперед левую руку ладонью вверх.

Рекс встал.

— Цу мир! — резко опустил он поднятую в сторону левую руку.

Рекс подошел к хозяину и вопрошающе заглянул в глаза.

— Порядок! — обрадовался Галиулин. — Возьмешь его с собой. Да-да, не возражай! Ты же сам говорил, что он мгновенно отличает друга от врага. И еще… В том плане, который предложил Крайс, многое зависит от представительности и респектабельности исполнителей. А офицер с такой собакой, как Рекс, просто не может быть неблагонадежным.

— Какой офицер? Какая респектабельность?

— Не спеши, капитан. Не спеши. Все узнаешь на месте. Но сперва нужно проверить Крайса. Прежде чем ему довериться, надо точно знать, что это за птица.

Подполковник снова и снова описывал внешность Крайса, сожалел, что так и не удалось разыскать его фотографию, а Громов думал о другом. Он расхаживал по блиндажу и время от времени всаживал кулак в стену. Наконец, Виктор остановился напротив Галиулина и попросил:

— Покажите то место, где можно перебраться через Днепр, не замочив ног.

— Пожалуйста, — склонился над картой Галиулин и ткнул карандашом в синеву реки.

— Та-ак, понятно. А какой транспорт?

— Обыкновенная лодка.

— На сколько человек?

— Не больше чем на пять.

— Отлично! — резко развернулся Виктор и от души всадил кулак в стену.

— А вы боялись, что будет тесно? — засмеялся Галиулин.

— Да нет, я совсем о другом. Скажите, товарищ подполковник, а сколько рейсов можно сделать за ночь?

— За ночь? Если ночь темная и нет большой волны, раза три туда-сюда смотаться можно.

— Прекрасно! Пятнадцать человек за одну ночь, пятнадцать — за другую. А тридцать хорошо вооруженных бойцов — это сила! Хотя… смотря сколько воевать. Ну и что?! — осенило его. — А немцы на что?

— Что-то я вас не понимаю, — перебил его Галиулин. — Если вы думаете с помощью такого десанта захватить мост, ошибаетесь — из этого ничего не выйдет.

— Да нет, не мост. — Виктор продолжал внимательно изучать карту. — Так, с этой стороны болото, с другой — тоже. Это хорошо! Думаю, получится. Если действовать решительно и тихо, не может не получиться, — разогнулся он. — А идея вот какая. Никто не отменял задания моей роте: найти место для плацдарма и прощупать его, что называется, ногами. Мы такое место нашли, но переправиться в районе понтонного моста невозможно. Да и в лоб те доты не взять. А вот с тыла можно. Короче говоря, вы перебрасываете на лодке моих ребят, днем они отсиживаются в кустах, а следующей ночью — бросок к месту будущего плацдарма. Тридцать километров — для них не расстояние, даже через болото. Так они подойдут к дотам с тыла. Увязнут? Не увязнут, у меня есть лейтенант Зуб, он знает, как ходить по болотам. С тыла доты беззащитны, так что ребята возьмут их без особого труда. Затем вызываем авиацию, и так далее…

— Вы, кажется, говорили о плане; да, он дерзкий и даже нахальный, — помолчав, сказал Галиулин. — И того и другого в нем предостаточно, а вот продуманности и реализма маловато.

— Все правильно, — согласился Виктор. — Немцы не дураки и нашей продуманности противопоставят свою, поэтому наш план должен быть нереальным и парадоксальным, — разумеется, с их точки зрения. Ну, прикиньте: будут они охранять или минировать какое-то паршивое болото, расположенное в глубоком тылу? Не будут. Значит, шанс подобраться к этим треклятым дотам есть. Взять их — дело техники. Конечно, нас тут же постараются сбросить в Днепр. Но с фронта им помешает болото, а фланги мы перекроем огнем из их же дотов.

— Допустим, огневые точки вы захватите. И сколько рассчитываете продержаться?

— Пока наши не наведут переправу или… не подбросят подкрепление.

— Ну-ну, смотрите… Но я бы за такое дело не взялся. Впрочем, вам предстоит другое задание, — спохватился подполковник. — Значит, как условились, — поднялся он. — Завтра познакомлю с человеком из отряда и с танкистом. Думаю, не надо напоминать, что ни одна душа не должна знать о вашем необычном задании. А друзьям скажите, получил, мол, направление на курсы.

— На курсы?

— Ну да, — досадливо поморщился Галиулин. — На курсы повышения квалификации. Будете обмениваться опытом… вместе с Рексом.

— Ладно, — улыбнулся Громов. — Что-нибудь наплету. А о своем плане доложу комдиву.

— Это — ваше право.

Когда Галиулин ушел, Громов тут же вызвал Ларина, Зуба, Седых и рассказал о своей идее. Офицеры задумались…

Рассудительный Зуб сразу стал пытаться хоть что-то узнать о проходимости болота. Ларин интересовался численностью охраны дотов. Седых вообще сомневался в возможности незаметно переплыть Днепр.

— Ни на один из ваших вопросов ответить не могу, — подвел итог Громов. — Решим так: пока что у нас есть идея, а плана нет. С этой идеей я иду к командиру дивизии и честно признаюсь в наших сомнениях. Как он решит, так и будет. Добро?

Все согласно кивнули и дружно поднялись.

— Это не все, — вдруг остановил их Виктор. — Нас, — кивнул он в сторону Рекса, — направляют на курсы. В общем, как бы обмен опытом. Так вот, на время моего отсутствия командиром роты назначается лейтенант Ларин.

Игорь от неожиданности залился краской.

— Да я же… — начал было он.

— Это приказ, — строго заметил Громов. — Обсуждать здесь нечего. Смотри, лейтенант, если наша идея комдиву понравится, разрабатывать ее придется тебе. И вести людей по болоту тоже тебе. Так что думай. Думайте все, как захватить этот чертов плацдарм.

Подполковник Галиулин встретил Громова у порога полуразвалившейся хаты.

— Заходите, капитан, заходите, — широко улыбался он. — Как видите, живем получше вас — не в блиндажах, а почти во дворцах. Тыловики — что с нас взять?! Чернильные души. Зато и наград у нас поменьше.

«Странный он какой-то, — подумал Виктор. — Да и шуточки с намеком. Не иначе как что-то не клеится с его задумкой».

— Но это ничего, — зябко потирая руки, продолжал Гулиулин. — Иной раз дороже любых наград встреча с боевым другом. Верно?

Виктор кивнул, приказал Рексу: «Сидеть!» — и шагнул к двери. Галиулин по-прежнему стоял у порога и почему-то не приглашал Виктора в дом. А Громов, как назло, дьявольски устал с дороги и мечтал о кружке горячего чая, возможности снять сапоги, вытянуть ноги.

— Сейчас вы познакомитесь с человеком, который должен опознать Крайса, — объявил Галиулин. — Только не волнуйтесь. И, если можно, без рукоприкладства, — весьма загадочно закончил он.

Громов был крайне удивлен, хотел сказать что-нибудь язвительное, но в этот момент кто-то так сильно хлопнул его по плечу, что он чуть не упал. Потом Виктор получил по спине, по шее, снова по плечу. Какой-то человек изо всех сил тузил Виктора да еще и похохатывал.

— Ну надо же! Ну и дела! Ну и сюрприз!

В темноватой комнате, куда он все-таки ввалился, Виктор никак не мог увидеть лица «обидчика». А когда, сделав боксерский нырок, разглядел безгубое и безбровое лицо, с такой радостью набросился на офицера и так громко закричал: «Володька-а-а!», — что даже Рекс всполошился и тревожно залаял.

— Громов, дружище! Вот уж не ожидал! Что-то часто стали пересекаться наши дорожки!

— Маралов! Чертушка! Дорогой ты мой Маралов! — не верил своим глазам Виктор.

И такая тут поднялась возня, такие сыпались тычки и шлепки, звучали такие забористые подначки, что Галиулин и Рекс даже забились в угол, прикрываясь столом от этого вихря безудержной радости. Когда улеглись первые восторги, друзья вытащили стол на середину комнаты, уселись рядом, обняли друг друга за плечи — и потекла неторопливая беседа. Галиулин время от времени подливал им из фляжки, а взаимные вопросы сыпались один за другим: где был, с кем виделся, кто жив, кто погиб, кто награжден?

— О твоих делах я малость в курсе, — взъерошил шевелюру Виктора Маралов. — Я ведь разыскал Машу и, как говорили в старых романах, состою с ней в переписке.

— Отбить хочешь? — толкнул его плечом Виктор.

— Я бы не прочь, но приходится довольствоваться кровным родством. Хотя надежды не теряю!

— Ох, Володька, Володька, рискуешь! И не чем-нибудь, а своими новенькими галифе. Вот пожалуюсь Рексу, он враз их превратит в лохмотья.

— Рекс?! Да ни в жизнь! Меня он не тронет.

— Это почему же?

— А черт его знает! Только не тронет — и все! Уж если в его присутствии я смог тебя отмутузить, значит, он держит меня за своего.

— Верно, — покосился на собаку Виктор.

А Рекс сидел в углу, и его морда была такой дружелюбно-умильной, что Виктор не сдержался, подозвал его, потрепал обмякшие уши и дал кусок колбасы. Рекс аккуратно взял колбасу, вернулся в свой угол и деликатно принялся за угощение.

— Ну что, капитан, хороший я вам устроил сюрприз? — подал наконец голос Галиулин.

— Да уж, — заулыбался Громов. — Чего угодно ожидал, но только не этого.

— Я-то знал, что на тот берег плыть придется с каким-то разведчиком, — заметил Маралов, — но когда увидел на крыльце тебя, думал, взорвусь от радости!

Виктор ткнулся лбом в лоб Маралова, из груди вырвался всхлип, но он тут же взял себя в руки.

— Если лупцевать друг друга больше не будете, хорошо бы потолковать о деле, — подошел к столу Галиулин.

Офицеры встали, оправили гимнастерки и замерли по стойке «смирно».

— Прошу садиться, — переходя на деловой тон, сказал подполковник. — Итак, еще раз излагаю суть задания. Капитан Маралов, сперва вы должны присмотреться к воображаемому однополчанину, потом поговорить с ним и — либо опознать в нем Германа Крайса, либо разоблачить опытного немецкого разведчика. И только, капитан, и только! — с нажимом продолжал Галиулин, заметив, что Маралов хочет что-то спросить. — Ваше задание на этом заканчивается. Подчеркиваю, заканчивается при любом исходе. Если обстановка позволит, вас переправят на левый берег. Если не удастся, останетесь в отряде до соединения с регулярными частями. Ни в какие акции не ввязываться, в бои не вступать и… беречь Крайса. Да-да, беречь как зеницу ока! У нас на этого человека свои виды. Капитан Громов, — обратился он к Виктору.

Тот привстал, но Галиулин с усилием нажал на его плечо.

— У вас задача посложнее — сохранить мост. Честно говоря, я до сих пор не верю в реальность этой затеи, но попробовать надо, разумеется, в том случае, если Крайс — действительно Крайс. На первый взгляд его план настолько наивен, что можно подумать, будто он рассчитан на дурачков. Но именно в этом его привлекательность! Короче говоря, несколько дней назад партизанские разведчики перехватили немецкую штабную машину с каким-то важным полковником. Этот оберет уверяет, что прибыл из ставки и выполняет личные поручения самого Гитлера. К сожалению, документов, подтверждающих его чрезвычайные полномочия, нет. Это усложняет дело. Но можно надеяться, что в суматохе отступления едва ли кто-нибудь станет требовать какие-то дополнительные документы «оберста из ставки». А его удостоверение личности действительно выдано в Берлине… Все это я рассказываю со слов начальника штаба отряда Собко — с ним вы скоро познакомитесь. Собко в Крайсе сомневается, поэтому какие-либо действия, как я уже говорил, возможны только после того, как Маралов убедится, что Крайс — это Крайс. А план этого немца прост: под видом «оберста из ставки» проникнуть на мост и устроить сверхпридирчивую инспекцию: как организована противовоздушная оборона, удобны ли предмостные сооружения, надежна ли охрана и, наконец, самое главное, хорошо ли отработана система уничтожения моста. Допустим, я подчеркиваю, допустим, это удастся. Но как эту систему вывести из строя? Крайс предлагает действовать по обстановке. Именно это мне больше всего не нравится. Что значит по обстановке? Перебить охрану? Пустое — вас там будет всего двое. Устроить что-то вроде учений, забраковать всю систему, потребовать ее переделки и тем самым выиграть время? Дохлый номер — система может быть в идеальном порядке.

— Ну и хорошо, — не удержался Виктор.

— Что — хорошо?

— Хорошо, что в идеальном порядке. Отличная идея! Не дурак он, этот Крайс, далеко не дурак.

— Я и не говорю, что дурак, — улыбнулся Галиулин.

— Связь у нас будет надежная? — азартно продолжал Виктор.

— Вполне.

— Тогда так, — коротким апперкотом ударил он по собственной ладони. — В тот момент, когда мы будем проверять сигнализацию, проводку и все такое прочее, надо устроить налет нашей авиации. Только самолеты прикажите вести асам: ни одна бомба не должна попасть в мост. Пусть поклюют берега, ну и, само собой, водичку, чтобы побольше фонтанов, брызг, шума, треска, дыма и огня.

— Молодец, Витька! — трахнул кулаком по столу Маралов. — Под этот «атас» можно орать, давать нелепые команды, одних послать туда, других — сюда, а тем временем вывести систему из строя.

— А что? — почесал переносицу Галиулин. — В этом что-то есть.

Ранним утром лейтенант Ларин вернулся от комдива.

— Идея захвата плацдарма одобрена, — сообщил он Зубу и Седых. — Как и договаривались, пойдут тридцать человек.

— Маловато, — вставил Седых.

— На одной лодке больше не переправить. А время не ждет: полковник дал понять, что на днях дивизия переходит в наступление. Как только наши части выйдут к Днепру, на гладком как стол левом берегу они будут отличной мишенью. Поэтому Днепр надо форсировать с ходу.

А мы к этому времени должны захватить плацдарм. Короче говоря, на подготовку отпущено всего пять дней. Прежде всего надо подобрать людей, пойдут только добровольцы. Это раз. Какое-то время нам придется воевать в окружении. Не исключено, что своих боеприпасов не хватит и придется пользоваться трофейным оружием. Поэтому завтра же прошу собрать немецкие автоматы, пулеметы, гранаты и как следует их изучить. Наведаемся и к артиллеристам, поучимся стрелять из немецких пушек. Это — два. А за тобой, Миша, — обернулся он к Зубу, — самое главное — придумать, как пройти по болоту.

— Кое-что я уже сделал. Неплохо бы испытать.

— Так что же ты молчишь?! Показывай свое изобретение, и побыстрее!

— Я только сделал. А изобрел Седых.

— Да будет вам, — засмущался Седых. — Ничего я не изобретал. Просто вспомнил, что у нас в Сибири эвенки ходят по рыхлому снегу на самодельных лыжах, сплетенных из прутьев. Чтобы лыжи скользили, их обивают мехом. Нам скользить не надо, поэтому оставляем плетеную основу, только делаем ее поплотнее, привязываем к ногам — и вперед.

— Пошли! — вскочил Ларин. — Не терпится испытать.

Мокроступами — так окрестили изделие Зуба — Ларин остался доволен. Понравились они добровольцам, вошедшим в состав штурмовой группы.

Пять дней, отпущенных на подготовку, были заполнены до предела: приводили в порядок свое и изучали трофейное оружие, осваивали мокроступы, согласовывали опознавательные знаки с летчиками и артиллеристами, отрабатывали радиосвязь.

Передовые подразделения дивизии вели бои на подступах к Днепру, а «группа 7» — такой был позывной у Ларина — просочилась через линию фронта и вышла в плавни.

Когда первая пятерка села в лодку, Седых приказал:

— Двоим на берег! Быстро!

— А я шо казав?! — поддержал сидящий на веслах партизан. — На этой галере пятерых, да еще с оружием, не перевезти. Дывысь: як тилька хлопци силы, до воды стало миньш пальца. Потонэмо. Уси потонэмо!

— Вот именно, — подтвердил Седых. — А задача у нас совсем другая. Приказа тонуть не было.

Разведчики выскочили из лодки и, зябко ежась, смотрели на зловеще-холодную рябь Днепра.

— Что случилось? — протиснулся вперед Ларин. — Почему не отчаливаете?

— Перегруз, — бросил Седых. — Пятерых лодка не выдержит.

— Да? А Громов уверял, что лодка рассчитана на пятерых.

— Он не учел веса оружия. Да и боезапаса у нас сверх всякой нормы.

— Та-ак, — подергал усы Ларин. — Что же делать?… А скольких твой ковчег выдержит? — спросил он у партизана.

— За троих ручаюсь.

— Вместе с тобой?

— Нет. Я не в счет.

— Сколько рейсов можно сделать за ночь?

— Три. От силы четыре.

— Значит, понадобится три ночи. А планировалось две. Как быть? — обратился он к Седых и вынырнувшему из темноты Зубу.

— Ты командир, тебе и решать, — пожал плечами Зуб. — Учти еще и мокроступы. Они хоть и легкие, а места занимают много.

— Много? — удивился Ларин. — Ты хотел все мокроступы отправить одним рейсом? А вдруг именно этот рейс будет… неудачным? Людей переправим, а мокроступов нет. Вся операция — побоку!

— Виноват, — смутился Зуб. — Глупость сморозил. Каждый возьмет мокроступы с собой. Иначе нельзя.

— Вот именно. Радист, — позвал Ларин, — сообщи «Березе», что операцию начинаю, но времени она займет — плюс одни сутки.

— Есть, — кивнул радист.

— Первым рейсом пойдет младший лейтенант Седых. С ним — глаза и уши нашей группы — Шарко и Мацкевич. Повнимательней там, — пожал он всем руки. — Осмотритесь как следует, подберите местечко для дневки и затаитесь. Я буду послезавтра с последней лодкой.

Скрипнули уключины, плеснула волна — и лодки как не бывало.

«Все, машина завертелась, теперь ее не остановить, — вышагивая по берегу, размышлял Ларин. — С одной стороны, это хорошо — все сомнения побоку и нужно только действовать. Но правильно ли я поступил? Командир должен быть впереди, а я решил переправиться на последней лодке. Не трусость ли это? Смотри, Игоречек, если разведчики расценят твой поступок именно так, в бой они за тобой не пойдут. Нет, я прав! — совсем по-громовски ударил он правой по ладони левой руки. — Я отвечаю за всю операцию, а не за ее отдельный эпизод. Ой ли?! Ой ли?! — укорял он себя. — Одно дело ступить на вражеский берег первым и совсем другое — присоединиться к группе подчиненных, которые прощупали каждый сантиметр этого берега. На мину уже не наступишь, в засаду не попадешь, на пулемет не напорешься. Все это так, но переправа — лишь начало операции. Главное — плацдарм! Вот там-то надо быть впереди. Не захватим эти чертовы доты, поставим под удар всю дивизию — ни одна лодка, ни один плот не уйдут от перекрестного огня. Значит, не дергаться, не комплексовать, а ру-ко-во-дить. Вернее, командовать. Господи, как же это просто и легко — отвечать только за себя и до чего же сложно и мучительно — за людей и за успех всего дела! Стою я на твердом бережочке под раскидистой сосной, беседую сам с собой, а каково сейчас Захар Иванычу? Я же знаю, он даже плавать не умеет, а в лодку сел, не шевельнув бровью. Вот кто настоящий храбрец!»

А храбрец сидел на носу лодки, до белизны в суставах вцепившись в ее борта. Седых специально устроился спиной ко всем остальным: он очень боялся, что не сможет совладать с лицом и ребята поймут, как панически он боится воды.

«Хоть бы берег был виден, — тоскливо думал он. — Да что мне берег, один хрен — камнем на дно! Был бы налегке, куда ни шло, а так — автомат, пять дисков, полпуда гранат, тушенка, хлеб… Нет, если перевернемся, на поверхности не продержусь и секунды. Обидно идти на закуску рыбам! Бр-р-р! — передернул он плечами. — Нет, так дело не пойдет. Так и свихнуться можно. Надо что-то делать…»

Седых покосился назад. Лиц товарищей он не разглядел, но чувствовал — им тоже не по себе.

— А что, славяне, не спеть ли нам что-нибудь разудалое? — неожиданно прохрипел он.

— Что-что? — донеслось с кормы.

— Не спеть ли, говорю, нам? А то скучновато стало. Давайте про Байкал, а? Как там, Шарко, не помнишь?

— Ну, как это… — откашлялся высокий чернобровый парень. — Славное, значит, море… — просипел он.

— Мацкевич, как дальше? — не отставал Седых.

— Ага, — неохотно выдавил русоголовый Мацкевич. — Славное море, священный Байкал…

— Да не так! Ну что вы как на похоронах?! Веселей надо, раздольней! Сла-а-вное мо-о-ре… — перекрывая свист ветра, затянул Седых.

— Священный Байка-а-а-л, — подхватил Шарко.

— Ну вот, другое дело, — довольно заметил Седых. — Сла-а-авный корабль…

— Омулевая бочка-а-а, — дирижировал ручным пулеметом Шарко.

— Эй, баргузи-и-и-н… — неожиданно высоким тенором вывел Мацкевич.

— Пошевеливай ва-а-а-л… — грянуло трио.

— Оце дило, оце письня! — понял задумку гребец. — Оце по-нашему!

После того как с грехом пополам — никто не знал всех слов — закончили про Байкал, вошедший в раж Шарко напомнил, где они находятся, и устрашающе-басовито затянул:

— Ревэ тай сто-о-гнэ Дни-и-пр широк-и-й…

— Сердытый ви-и-тэр за-а-выв-а, — подхватил гребец.

Когда лодка ткнулась в песок, встречавшие ее партизаны ничего не могли понять: сидящие в лодке бойцы и не думали вылезать. Они сбились в кучу и что-то тихо пели. Перед тем как отправить лодку в обратный путь, Седых наклонился к гребцу и шепнул:

— Сажай на весла наших ребят, а сам отвлекай их песнями, байками, чем угодно, лишь бы не молчали и не глядели на воду.

Партизан понимающе кивнул и взмахнул веслами.

За полчаса до рассвета лодка причалила в третий раз. Ее тут же спрятали в кустах, а разведчики скрылись в небольшой пещере, вырытой под срезом крутого берега.

День прошел спокойно, а ночью лодку снова вытолкнули на воду. Спокойно прошел еще один день и еще одна ночь.

Когда «группа 7» собралась в полном составе, Ларин облегченно вздохнул.

— Дело прошлое, — признался он, — но переправы я очень боялся. Представляете, что было бы, засеки нас немцы на воде?!

— Да уж, — поежился Седых. — Хоть мы и тощеваты, а на кормежку рыбам сгодились бы и такие.

— До рассвета два часа. До этой балки, — Ларин ткнул в карту, — двадцать километров. Так что ноги в руки! Другого места для дневки на нашем пути нет. Бегом, марш! — скомандовал он и первым углубился в набрякший от дождя лес.

Как только бегущий последним Седых свалился в овраг, из-за леса брызнули первые лучи солнца. Не меньше часа вся группа лежала вповалку. Отдышавшись, выставили охранение и начали приводить себя в порядок: бинтовали стертые ноги, смазывали ссадины и царапины, зашивали порванное о сучья обмундирование.

Так прошел день. А как только стемнело, цепочка разведчиков снова углубилась в лес. На рассвете вышли к болоту.

— Как ребята? Без отдыха идти смогут? — спросил Ларин у Зуба и Седых.

— А что за спешка? — удивился Зуб. — Надо бы передохнуть, — тяжело дыша, привалился он к корявой березе.

— Вижу. Понимаю, — нервно покусывал губы Ларин. — Но уж больно подходящее время — ни ночь ни день. Все спит. Легкий туман. И мы как тени. Мы должны появиться перед немцами как тени. Давай, Зуб, командуй! На болоте за старшего ты.

— Есть, командовать. Передать по цепочке, — приказал он, — заготовить шесты. Оружие и боеприпасы завернуть в плащ-палатки и закрепить на плечах. Надеть мокроступы. Идти след в след. И — ни звука! Что бы ни случилось, ни звука! — после паузы добавил он.

И вот сделан первый шаг. Зуб не сомневался в надежности мокроступов, но болото болоту рознь. Рыжеватая травка. Булькающие пузыри. Запах сероводорода. Цепляющиеся за кусты седоватые космы тумана.

Сперва Зуб проваливался по щиколотку. Потом понял, что слишком долго не отрывает ногу, и пошел, как по раскаленной плите. Сразу стало легче. Трясина играла под ногами, но держала надежно.

— Поднимать ноги выше, ставить мягко, а отрывать резко, — передал он по цепочке.

Мало-помалу разведчики приноровились к необычной ходьбе, пропал испуг, и лишь натужное дыхание да клубящийся пар показывали, как трудно им. Но вот оступился один. Другой. Трясина тут же начала засасывать людей. Они молча и остервенело сопротивлялись. Но чем больше бились, тем быстрее теряли силы и тем глубже погружались в зловонную жижу. Им бросили веревки, протянули шесты и с трудом вытащили на кочку.

— Ничего, ребята, ничего, — успокаивал Седых. — Не потонем. Надо потерпеть. Всему есть конец. Есть он и у этого болота.

И снова чавканье, бульканье, хриплое дыхание, сдавленный вскрик оступившегося, натужная возня спасающих, короткая передышка, бросок до следующей кочки.

Когда самые сильные еле волочили ноги, когда все сняли мокроступы и брели по пояс в болотной жиже, когда ноги перестали ощущать твердую опору и все глубже погружались в киселеобразную массу, когда в глазах то одного, то другого стали появляться искорки паники, Зуб заметил три сосны. Они росли в стороне от маршрута, но черт с ним, с маршрутом. Где сосны, там сухо! Там островок твердой земли!

Зуб решительно взял влево. Тут же провалился по самую макушку, хлебнул жижи, чертыхнувшись, выплюнул, но в сторону не свернул — хоть вплавь, но до сосен надо добраться! И он добрался. Когда на островок, цепляясь за корни, выполз идущий последним Седых, измочаленный вконец Ларин облегченно вздохнул: слава богу, группа в полном составе.

— Всем отдыхать, — просипел он. — Лейтенант Зуб, ко мне.

Зуб на четвереньках подобрался к Ларину и привалился к сосне.

— Куда мы вышли? — спросил Ларин.

— А черт его знает! У меня же нет карты болота.

— Это не ответ! Раз ты Сусанин, значит, должен знать, куда завел.

— На компас я поглядывал, так что с курса мы не сбились. А вот где конец болота — один леший знает.

— Дела… — невесело усмехнулся Ларин. — Передохнешь, возьми пару ребят и обследуй этот островок. Прикинь, куда чапать дальше.

— Есть, — кивнул Зуб.

Вернулся он довольно быстро и был не на шутку встревожен.

— Мины! — выдохнул он.

— Как — мины? — вскочил Ларин.

— Это не остров, а полуостров, — объяснил Зуб. — И перешеек заминирован.

— А, черт! — совсем по-громовски врезал Ларин по кочке. — Я всегда говорил, что на глупость противника может рассчитывать только дурак! Я и есть тот самый дурак. А какой он, этот перешеек? Хотя о чем я, там же мины.

— Ну и что? Я влез на сосну. Впереди — мелкий кустарник и много-много воды.

— Днепр?! — воскликнул Ларин.

— Конечно, Днепр.

— Ура! Значит, вышли.

— Вышли… Но до цели еще не дошли.

— Дойдем! Ты же бывший сапер.

— Сапер-то я сапер… В общем, надо выставлять наблюдателей, а я потихоньку начну. Проход сделаю узким — лишь бы проскользнуть.

Работал Зуб сноровисто и аккуратно. Мины были противопехотные, без элементов неизвлекаемости, так что часа через полтора проход был готов.

— Шарко, Мацкевич! — позвал Ларин. — Как себя чувствуете?

— Портянки перемотали, оружие почистили, по полбанки тушенки умяли, — доложил Мацкевич.

— Вздремнуть бы, — мечтательно протянул Шарко.

— Не трави душу, — зевнул Ларин. — Сам на ходу сплю… Пошли лучше посмотрим, как подобраться к дотам. Чем ближе рубеж атаки, тем больше шансов на успех. Ферштеен?

— Мы-то ферштеен, а вот поймут ли нас немцы? Подпустят ли на бросок гранаты?

— Никаких гранат! Брать их будем ночью и без шума. Пока разберутся, что случилось, мы должны закрепиться. А когда закрепимся, черта с два нас оттуда вышибешь!

Узкая тропинка, разминированная Зубом, шла по кустарнику через редкий сосняк, а потом вспрыгивала на гору, усеянную валунами. За одним из таких камней и спрятались разведчики. Ларин тут же обозначил секторы наблюдения и велел фиксировать каждую мелочь. Сам он тоже припал к биноклю, навел на резкость — и чуть не отшатнулся от совсем близкой глади Днепра. Поднял бинокль чуть выше — в клубящемся тумане обозначилась полоска левого берега. Опустил ниже — и прямо перед собой увидел ритмично приседающих и похлопывающих руками немцев.

— Пляшут, что ли? — удивился он.

Но вот немцы начали наклоняться и подпрыгивать.

— А-а, все ясно. Это же утренняя зарядка.

Потом немцы умывались, неторопливо завтракали на площадке перед входом в дот, расслабленно курили. Такая же идиллия наблюдалась и у других дотов. Всего их было четыре.

Но вот появился офицер и, судя по всему, отдал какой-то приказ. Немцы вскочили, юркнули в бетонные колпаки и намертво задраили бронированные двери.

— Амба! — чертыхнулся Ларин. — Теперь их не взять.

В обед картина повторилась: немцы снова вылезли наружу, ели, курили, отдыхали.

— Выход один, — принял решение Ларин. — Атаковать во время ужина. Отсечь от дверей — и в ножи.

— Только так, — согласился Шарко. — Иначе их не достать.

— А если придется пострелять? — уточнил Мацкевич.

— Придется, — значит, придется! — рассердился Ларин. — Лучше, конечно, без шума. А не получится — пошумим. В любом случае до темноты доты должны быть нашими! — жестко закончил он.

К концу дня вся группа сосредоточилась за камнями. Ближе к сумеркам запахло тушеной капустой и эрзац-кофе. Немцы высыпали на площадки у входа в доты, не спеша ели, разливали по кружкам кофе. И вдруг перед ними возникли молчаливые тени. Бой был коротким. Без шума, правда, не обошлось. Кто-то успел схватиться за шмайсер, кто-то разрядил парабеллум, грохнула граната… Припав на колено, Седых веером бил в сторону удирающих по берегу немцев. Потом матюгнулся и досадливо сплюнул.

— Ушли, — доложил он подбежавшему Ларину. — Теперь жди гостей.

— Хозяев, — уточнил Ларин. — Ладно, Захар Иваныч, не расстраивайся. Главное — доты наши. Всем — внутрь!

Задраить двери и приготовиться к бою. Радист! — крикнул он. — Сообщи «Березе», что «группа семь» на месте.

Если бы Ларин видел, какое ликование вызвала эта весть в блиндаже полковника Сажина! Загудели зуммеры телефонов, забегали посыльные, зашевелились плавни. Из кустов и камышей выплывали лодки, плоты, катера, баркасы, словом, все, что могло держаться на воде.

С вражеского берега взлетели ракеты, потянулись трассы пулеметов, взметнулись фонтаны разорвавшихся снарядов. Но огонь велся не прицельно. Артиллеристам и пулеметчикам что-то сильно мешало — какие-то трассы прошивали ночь вдоль реки, вынуждая немцев переносить огонь на цели, расположенные на своем берегу.

Заговорили наши пушки, создавая огневую завесу для десанта. Усилили огонь и немцы. Разбит один плот, другой. Прямое попадание в лодку. Разлетелся в щепки баркас.

А в дотах стояли насмерть оглушенные и чумазые от пороховой гари разведчики. Двери давно выбиты. Крыши сорваны. Стены продырявлены. Немцы выкатили орудия на прямую наводку и расстреливали доты в упор. Пехота накатывалась вал за валом. Ее встречали гранатами, короткими очередями из автоматов, шмайсеров, полуразбитых пулеметов. У развалин дотов осталось по два-три человека. Одни не могли ходить, но могли стрелять. Другие уже не стреляли, но кое-как двигались и подносили боеприпасы.

И только один человек был без единой царапины — лейтенант Зуб. Он перебегал с места на место и косил из немецкого пулемета накатывающиеся цепи.

— Как там… наши? — свистящим шепотом спросил Ларин.

— Порядок! — бодро ответил Зуб. — Уже зацепились за берег. Сам видел, как с лодок на песок прыгают люди. Да куда же ты, падла, лезешь?! — рубанул он короткой очередью по бегущему на них немцу. — Ты-то как? — обернулся Зуб к командиру.

— Ни… ничего, — нехорошо бледнея, ответил Ларин.

— Ты это брось! — всполошился Зуб. — Не раскисай! Ты же наш командир. А командир — он командир!

— Я… конечно… если бы не… — оторвал он руку от раны на животе, сквозь которую проглядывали синевато-розовые кишки.

— Вот зараза, — вздрогнул Зуб. — И перевязать нечем. Слушай, так нельзя! — взмолился он. — Дай хоть рубахой, что ли!

— Не… нельзя… Грязная.

— А-а! Думаешь, твоя лапа чище? Погоди, командир, я сейчас, — начал он стаскивать с себя гимнастерку. — Вот, гады, опять лезут. Шарко, прикрой!

Истекающий кровью Шарко высунулся из-за бетонной глыбы и секанул по бегущей цепочке. Тем временем Зуб снял с себя рубаху, разорвал ее и туго перевязал распоротый живот Ларина.

«Вот ведь незадача, — сокрушался Зуб. — Умрет парень. Как пить дать, умрет. Совсем ведь мальчишка, ему бы жить да жить…»

Где-то внизу, у самого среза воды, гремело раскатистое «ура», на кручу карабкались бойцы, одна за другой приставали лодки, подтягивались плоты. А у разбитых дотов нет-нет да и раздавался выстрел.

«Значит, еще на все… Есть и живые, — подумал Зуб и отбросил умолкнувший пулемет. — Все, последняя граната, да и та немецкая… Шарко мертв. Командир не жилец, а я… Если немцы закрепятся у этих развалин, сколько наших ребят поляжет на откосе… Что же делать? Что я могу с одной-единственной гранатой, хоть и противотанковой? Могу! — вдруг решил он. — Могу! Лучше так, чем плен. И ребят спасу немало».

Когда на площадку возле дота высыпало десятка два автоматчиков, из-за развалин шагнул Зуб. В руках — граната с выдернутой чекой.

— Не стрелять! — крикнул офицер.

Но это не помогло. Лейтенант Зуб прыгнул в самую гущу немцев и разжал пальцы. Взрыва он уже не слышал. Но его слышал Седых. Он лежал с простреленными ногами у соседнего дота и видел, во что превратилась темно-зеленая куча немцев.

«Ну что ж, — подумал он, — Зуб поступил правильно. У меня нет гранаты, но последний патрон имеется».

Седых повернулся на бок и достал из кармашка-пистончика заветный патрон.

«Главное — не потерять сознания, — думал он, заряжая пистолет. — Главное, успеть… Не-е-т, живым меня не возьмете! — скрипнул он зубами, глядя на приближающиеся тени. — Нажму, как только подойдут», — решил он и приставил пистолет к виску.

Поблескивающий лаком «опель-капитан» вырулил на дорогу и вскоре догнал идущую к передовой колонну. Солидно и сдержанно сигналя, «опель» обгонял набитые солдатами грузовики, длинноствольные пушки и танки. Надменный оберст едва обращал внимание на приветствия офицеров, а сидящий за рулем мрачный вахмайстер ловко лавировал между танками и машинами. Когда какой-нибудь водитель не уступал дорогу, из окна высовывалась свирепая собачья морда и так облаивала нахала, что того мгновенно сметало к обочине.

Чем ближе к мосту, тем чаще встречались потрепанные колонны, идущие из-за Днепра. Покореженные грузовики, бредущие вдоль дороги раненые, волочащиеся на буксире бронетранспортеры…

Поворот, еще поворот, машина взлетела на гору — и вот он, Днепр. Шибануло таким свежим воздухом, что зазвенело в голове. Река была раздольно-широкой, тихой и спокойной — совсем не похожей на ту, какой запомнилась во время ночной переправы.

Виктор сбил пилотку на затылок и опустил стекло.

— Ахтунг! — послышалось сзади. — Не расслабляться!

— Яволь! — подтянулся Виктор и начал спускаться к воде.

«Опель» с ходу выскочил на мост и резко затормозил. Оберст вышел из машины и, не глядя на часового, рявкнул:

— Где комендант? Позвать!

Комендант прибежал грязный, небритый, на мундире не хватало пуговиц.

— Господин полковник… — начал он.

— Отставить! — взвизгнул Крайс. — Что за вид?! На кого вы похожи, обер-лейтенант?! Вы не офицер доблестной армии фюрера, а грязная партизанская свинья!

— Виноват, господин полковник, — смутился комендант. — Отступление… Я трое суток не спал.

— Это не объяснение! — кричал Крайс. — В любой ситуации немецкий офицер должен выглядеть образцово! Фюрер дал вам эту форму не для того, чтобы вы ее позорили!

— Так точно, господин полковник. Но я…

— Молча-а-а-ть! Еще вчера фюрер приказал мне поднять воинский дух в армии, и я это сделаю! Слышите, обер-лейтенант? Приказ фюрера будет выполнен! И прежде всего я остановлю это позорное отступление! Свежие части на подходе! Кто разрешил пропускать войска через мост? Не знаете? Так я и думал! Предатели! Кругом одни предатели! — совсем зашелся Крайс. — Немедленно закрыть переправу! Всех, кто перешел на правый берег, вернуть назад! Фюрер верит, что с этого рубежа мы начнем новое победоносное наступление!

Комендант испуганно козырнул и побежал выполнять приказание.

«Зачем? — недоумевал Громов. — Зачем закрывать переправу и возвращать войска назад? А-а, все понял! На гладком левом берегу закрепиться невозможно. К тому же эта куча будет хорошей мишенью для бомбардировщиков. Но ведь наша-то задача — мост. Мост, мост и еще раз мост!»

Тем временем на мосту поднялась невообразимая суматоха. Разворачивались грузовики. Пятились танки. С правого берега тягачи тащили пушки и зенитки. Поспешно окапывалась пехота. Техника сбилась в кучу. А с востока напирали новые отступающие колонны, и все они получали приказ «личного представителя фюрера» закрепляться на левом берегу. Затоптались на месте и те, кто шел им на смену с запада.

— Пора вызывать авиацию, — шепнул Виктор Крайсу.

— Рано. Мы ничего не знаем о системе подрыва.

В этот момент подбежал комендант и доложил:

— Герр оберст, переправа закрыта. Войска закрепляются на левом берегу.

— Прекрасно. Теперь — не менее важное дело. Какие меры приняты на случай внезапного прорыва русских?

— Мы отойдем на правый берег, а мост взорвем.

— Как?

— Вон в том бункере, — показал комендант на бетонный колпак, врытый в кручу берега, — группа подрыва. Провода идут под настилом моста. А взрывчатка здесь, — топнул он ногой, — в районе третьей опоры.

— Отлично придумано! — похвалил его Крайс. — Провода под настилом — это замечательно. Что бы ни случилось, они будут целы. Какие они? Где? — перегнулся Крайс через перила. — Что-то не вижу.

— И не увидите, — довольно улыбнулся комендант. — Мы учли, что противник рано или поздно проявит любопытство, поэтому провода пустили почти под самой серединой моста. Сверху до них не добраться. Снизу — тем более.

— Благодарю за службу, обер-лейтенант! — пожал ему руку Крайс. — Мост нам нужен. Очень нужен! Но только до тех пор, пока на левом берегу будет хотя бы один немецкий солдат. Вам понятно?

— Так точно. Но у меня был другой приказ.

— Какой?

— А вы разве не знаете?

— Конечно, знаю. Но я был в пути. Могли поступить уточнения.

— Уточнений не было.

— Значит, будете выполнять приказ… с моими уточнениями.

— Прошу прощения, господин полковник, но для этого нужно письменное подтверждение ваших чрезвычайных полномочий.

— Что-о?! — повысил голос Крайс. — Не забывайтесь! Вы всего лишь обер-лейтенант. Хватит с вас и этого… — Крайс достал удостоверение с переклеенной фотографией и помахал перед носом коменданта. — Так что будете действовать в соответствии с моими уточнениями!

— Яволь! — вытянулся комендант. — Разрешите идти?

— Идите.

Когда комендант скрылся в гуще машин, Крайс подошел к «опель-капитану».

— Ты все слышал? — спросил он у Громова.

— Да, — кивнул тот. — Но не все понял.

— До проводов не добраться — это раз. У коменданта есть какой-то хитрый приказ — это два.

— Нельзя узнать какой?

— По идее я должен его знать.

— М-да-а… Что будем делать?

— Вызывай авиацию. А там посмотрим по обстановке.

Виктор сел в машину, достал портативную рацию и передал короткий сигнал Собко. От него этот сигнал ушел к Галиулину.

Когда из-за леса вырвалась первая шестерка штурмовиков, Громов притер машину к застрявшему «фердинанду» и нырнул под гусеницы. Рядом примостился Рекс. И хотя хозяин ничего не приказывал, он так злобно облаивал каждого, кто норовил спрятаться рядом с ними, что немцы предпочитали оказаться под бомбами, нежели по соседству с этим псом.

За штурвалами самолетов сидели асы. Бомбы летели в двух-трех метрах от моста, вздымали огромные фонтаны воды, свистели осколки, ревели моторы, захлебывались пулеметы, рявкали пушки. Конечно же, летчики не удержались и несколько раз прошлись над колоннами, сбившимися на левом берегу. Горели машины. Взрывались снаряды…

Для того чтобы перерезать провода, обстановка сложилась самая что ни на есть благоприятная. Но до них не добраться. Виктор животом чувствовал их под настилом, но… Хоть зубами грызи, хоть ногтями рви это чертово перекрытие, но до проводов не добраться!

«Что же делать? Что делать? — лихорадочно думал Виктор. — Неужели все полетит в тартарары? Ведь по плану после бомбежки вперед двинутся танки. И никто не знает, что ждет их на мосту. А если запасной вариант? — мелькнула мысль. — Опасно. Очень опасно».

Над головой фыркнул мотор, и Громова обдало чадом — «фердинанд» запустил двигатель. Виктор вылез наружу. Из-под соседнего танка выбрался Крайс.

— Что будем делать? — подошел он к Виктору.

— Воевать, — жестко ответил Громов и достал с сиденья автомат.

— Спокойно, Виктор, спокойно, — отряхивал мундир Крайс. — Я их отвлеку. А ты… реализуй свой запасной вариант.

— Так ты знал? — изумился Виктор.

— Конечно, знал. Неужели ты думаешь, что в отряде могут незаметно и неведомо куда исчезнуть два ящика взрывчатки? Не забывай, у тебя в запасе три секунды. Не одна, а три. Иногда — это целая жизнь.

— Прощай, Герман, — стиснул Громов его локоть.

— Не поминай лихом, — бросил Крайс и повернулся к группе эсэсовских офицеров, решительно идущих навстречу «оберсту из ставки».

Виктор хорошо понимал, что сейчас произойдет, но в данный момент у Германа была одна задача, а у него — другая.

«Ну что ж, — подумал он, — это не худший вариант. По крайней мере, быстро и без мучений… Машу жаль, — неожиданно защемило в груди. — Трудно ей будет одной, да еще с ребенком. Ничего, пол-России несостоявшихся невест и молодых вдов. Одной больше, одной меньше… Лучше бы, конечно, меньше, но не получается. Прости меня, Маша, ничего не получается».

И вдруг Виктор услышал тонкое-тонкое поскуливание. Опустил глаза — и не узнал Рекса. Перед ним был не могучий, боевой пес, а какая-то изломанная, несчастная дворняжка. А в глазах такая тоска, такой укор, что у Громова перехватило дыхание и повлажнели глаза.

— Как я мог о тебе забыть?! — присел он на корточки и взял в руки его умную морду. — Извини, друг. Извини, но иначе нельзя. Такая судьба.

Рекс прижался к хозяину.

— Нет-нет, — покачал головой Виктор. — Ты в этом деле лишний. Ты — живи. Хорошо. Живи! Беги к нему! — приказал Виктор, показывая на Крайса. — У него шансов больше. Теперь он твой хозяин. Служи так же верно, как мне. Герман! — крикнул Виктор. — Герман, обожди!

Крайс обернулся.

— Возьми, — протянул ему Громов поводок Рекса. — Теперь он твой. Это — хороший друг. Если сможешь… потом… когда-нибудь разыщи жену и передай ей Рекса.

— Не беспокойся. Буду жив, сделаю как просишь.

Рекс упирался изо всех сил, не хотел идти рядом с Крайсом. Но поводок передан из рук в руки, а каждая собака знает: это значит — теперь у нее новый хозяин.

— Рядом, Рекс! Рядом! — похлопал по бедру Крайс.

Рекс понимающе вильнул хвостом и поплелся за новым хозяином.

А Громов хлюпнул носом, скрипнул зубами, резко повернулся и бросился к своему «опелю».

Крайс опять стал необычайно надменным и строгим. Он заметил, как возбужден комендант, отметил и то, что у всех офицеров расстегнуты кобуры.

«Надо их встретить подальше от машины», — подумал Крайс и прибавил шагу.

— Господин полковник, — несколько развязно обратился к нему комендант, — вы видели, к чему привел ваш приказ? Не могли бы вы?…

— Что-о-о?! — взвился Крайс. — Мой приказ?! Это не мой приказ! Это приказ фюрера! Да как вы смеете?! Я велю вас арестовать!

— Я охотно подчинюсь любому вашему приказу, — не сдавался комендант. — Но прежде объясните, как понимать ваши уточнения? У меня приказ — взорвать мост в тот момент, когда по нему пойдут русские танки.

— Вот именно!

— Но вы говорите, что мост нельзя взрывать, пока на левом берегу будет хоть один немецкий солдат.

— Вот именно! — еще громче закричал Крайс.

Всполошившись от крика, подал голос и Рекс. Он так рыкнул на коменданта, что тот невольно сделал шаг назад, а в голосе мгновенно пропала развязность.

— Но мне велено этого не ждать, — продолжал комендант. — Мне велено взрывать мост вместе с русскими. А те, кто их пропустил, пусть перебираются на этот берег как могут.

— Вы с ума сошли! — неподдельно удивился Крайс. — Кто мог отдать такой бесчеловечный приказ?

— Командующий армией. А вас, господин полковник, прошу показать письменное подтверждение ваших полномочий.

— Вы же видели мое удостоверение.

— Этого мало. У вас должна быть бумага из штаба армии. Это как минимум. А раз вы из Берлина, то и бумага должна быть оттуда.

— Вот как! Значит, вас интересуют документы личного представителя фюрера? — усмехнулся Крайс.

— Так точно.

— Вы хотите знать, имею ли я право действовать от имени фюрера?

— Так точно.

— Ты слышал, Рекс, чего хочет этот наглец? Как думаешь, удовлетворим его любопытство или пожалеем?

Рекс обнажил желтоватый клык. Если бы комендант знал, что означает эта улыбка, он сразу сбежал бы подальше, и, вполне возможно, это было бы его спасением. Но он стоял на месте и ждал…

— Рекс считает, что ваша настойчивость заслуживает наказания, — жестко сказал Крайс и полез во внутренний карман.

Громов хорошо видел эту сцену.

«Все, хана», — подумал он и передернул затвор автомата.

Но Крайс вместо документов выхватил пистолет, не повышая голоса, процедил: «Именем фюрера!» — и пристрелил коменданта.

Эсэсовцы бросились к оберсту.

— Сдать оружие! — крикнул старший.

— Пожалуйста, — улыбнулся Крайс и протянул новенький вальтер с серебряной пластинкой, прикрепленной к рукоятке.

«Товарищу по партии — на дружбу! Гудериан», — прочитал эсэсовец выгравированную на пластинке надпись.

Все в изумлении переглянулись.

— Прошу прощения, — почтительно вытянулся эсэсовец, возвращая пистолет.

К этому моменту Крайс уже довольно далеко отошел от машины, и Виктор не слышал ни слова. Но он видел, что Германа окружили и разоружили.

«Все, теперь действительно хана, — решил он. — Германа мне не спасти. А мост надо сохранить».

Виктор открыл капот «опеля». Помотал головой, поцокал языком. Тут же подошли немцы и начали давать советы, как завести машину. Виктор решительно отказывался и повторял по-немецки только одно:

— Я сам. Я сам.

Кто-то отошел, кто-то стоял рядом, кто-то покуривал у перил. А время шло. И тогда Виктор открыл багажник.

Сверху лежали канистры. Под ними — два ящика взрывчатки. А между ящиками — граната. Чтобы выдернуть чеку, достаточно накинуть проволочную петлю на замок приоткрытой крышки багажника, а потом резко открыть ее до конца — чека вылетит мгновенно. Виктор не раз проверил это на гранате без взрывателя. Но сейчас… Он знал, какой силы будет взрыв, знал, что погибнет, но знал и другое — от проводов не останется и следа.

Виктор наклонился. Накинул проволочку. Скосил глаза влево… вправо…

«Три секунды — это целая жизнь», — вспомнил он слова Крайса. — А может, Герман прав? — мелькнула мысль. — Попробуем!» — решил Виктор и резко открыл крышку.

Щелчок — и чека выскочила. Прыжок! Второй! Третий! Еще прыжок — и Виктор за «фердинандом».

Именно в эту секунду Крайс вложил пистолет в кобуру, покровительственно улыбнулся и коротко бросил окружившим его эсэсовцам:

— Разойтись! Всем выполнять при…

И вдруг раздался такой страшный взрыв, что не осталось следа ни от «опеля», ни от стоящих рядом немцев. Даже «фердинанда» и то завалило набок.

Спасло Крайса только то, что он был достаточно далеко и основную силу взрывной волны приняли на себя окружившие его эсэсовцы. Когда он пришел в себя и выбрался из-под груды тел, не узнал моста. Перил — как не было. Пролом в середине перекрытия. Торчащие обрывки красных проводов. И такая чистота, будто по мосту прошлись веником — на тридцать метров от пролома ни людей, ни машин.

«Ну что ж, мы свое дело сделали. Потери минимальные: один погиб, другой слегка контужен. Если бы все мосты брали такой ценой!» — подумал Крайс и побрел навстречу подходящей к мосту колонне краснозвездных танков.

А рядом, припадая на ослабевшие лапы, тащился оглушенный Рекс. Через каждые два-три шага он останавливался, ложился на живот и тряс чугунной головой.

— Вперед, — тянул его за поводок Крайс. — Только вперед. Могут налететь немецкие самолеты.

Но Рекс останавливался все чаще и чаще. А потом вообще отказался идти.

— Что с тобой? — недоумевал Крайс. — Ты же цел. И оглушило не больше, чем меня.

Рекс и сам не знал, что с ним. Но какая-то неведомая сила не просто держала его на месте, а тянула назад. Рекс подчинился ей и пополз к покосившемуся «фердинанду». Чем ближе железная махина, тем собраннее становился Рекс. Вот он приподнялся. Вот встал на ноги. Зажмурился. И вдруг так ликующе, так радостно залаял, так стремительно бросился к «фердинанду», что Крайс все понял — Рекс учуял запах хозяина.

Когда из подошедших «тридцатьчетверок» высыпали танкисты, они увидели более чем странную картину: привалившись к гусеницам «фердинанда», сидели два немца, а между ними прыгала здоровенная собака и, радостно повизгивая, лизала то одного, то другого. Но они удивились еще больше, когда из подлетевшей «эмки» выскочил черноглазо-раскосый подполковник и с распахнутыми объятиями бросился к фрицам.

— Живы! Все живы! — ликовал он.

— А как… плацдарм? Как мои ребята? — разлепил губы Виктор.

— Все в порядке. Получилось, как ты задумал. Вот только…

— Что? — встрепенулся Виктор.

— Потери большие. Нет Зуба. Не дался живым Седых. Тяжело ранен Ларин. Но то, что они сделали…

И тут Громов не выдержал.

— Да что же это такое?! — не скрывая слез, воскликнул он. — Когда же это кончится?! Два с лишним года я только и делаю, что хороню друзей! Так же некому будет жить!

— Я тебя понимаю, — топтался рядом Галиулин. — Но мы с них спросим! — яростно прищурился он. — Так спросим, что навеки забудут дорогу в Россию! А насчет того, что некому будет жить, не беспокойся, — улыбнулся он. — Тыл у нас надежный. Можешь убедиться сам, — раскрыл он планшет и достал фотографию.

Виктор взял снимок и в первый момент ничего не понял. На него смотрела молодая миловидная женщина с прелестным ребенком на руках.

— Это… кто? — спросил он, чувствуя, как где-то под сердцем сладко заныло.

— Откуда я знаю? — пожал плечами Галиулин. — Просили передать, я и передал. Может, что-нибудь написано на обороте?

— Герман, я не могу. Что-то с глазами… Прочти, — протянул он фотографию.

— Давай-давай. Ого, да тут кинозвезда! Интересно, что могут писать кинозвезды фронтовикам? Так, читаю. «Дорогому папуле! Ждем с победой. Скучаем, любим! Валя, Маша».

— Какая Валя? Какая Маша? — не верил ушам Виктор.

— Маша, как я понимаю, жена, — предположил Галиулин. — А Валя — дочь.

— Дочь? У меня — дочь? Не может быть. Ура-а-а, у меня до-о-очь! — закричал Виктор.

К нему бежали знакомые и незнакомые люди, обнимали, тискали, что-то совали в руки. А Виктор кричал на весь белый свет:

— До-о-очь! У меня родилась до-о-очь!

Тем временем саперы заделали пролом, и танки двинулись по мосту. Лязгали гусеницы, ревели моторы, что-то кричали люди, но даже этот гул не мог заглушить ликующего лая Рекса и счастливого голоса капитана Громова:

— До-о-очь! У меня родилась до-о-очь!

Палата № 17 даже среди медперсонала пользовалась дурной славой, о раненых и говорить нечего. Рассчитана она на четверых, но лежало в ней семеро. Правда, трое здесь жили постоянно, а стоящие у стен четыре койки только успевали перестилать. Как ни старался полковник Дроздов вернуть палате доброе имя, ничего из этого не получалось: ни один раненый не вышел из палаты своим ходом — отсюда их только увозили, и только в морг.

Вот и сегодня, готовясь к утреннему обходу, профессор Дроздов снова и снова прикидывал, как хотя бы на день продлить жизнь обитателям злополучной палаты. Налево от входа лежал летчик. Он выбросился из горящего самолета, но два «фоккера» расстреливали его до тех пор, пока капитан не коснулся земли — в результате вместо легких решето и тяжелейший сепсис. Направо — закованный в гипс сапер. От разрыва мины его ноги превратились в кашу. Осколки кое-как склеили, но бороться с заражением крови нет никакой возможности. У одного окна — заживо сожженный танкист, у другого — молоденький лейтенант с распоротым животом.

— Здорово, богатыри! — шумно поздоровался Дроздов, распахивая дверь палаты.

— Здрас-с-те, — свистяще ответил летчик.

Сапер приподнял руку, танкист кивнул, а лейтенант печально опустил веки.

— За окном минус десять, — продолжал профессор, — а на ваших термометрах… ну-ка, посмотрим. Так, ничего, жить можно, богатырь должен быть горячим человеком. Правильно я говорю, товарищ Муромец? — обратился он к висящей на стене картине. — Молчите… Дело ваше, но молчание, как известно, знак согласия. Та-ак, у летчиков, как поется в вашем гимне, вместо сердца пламенный мотор. Даже слушать не буду, — шутливо отмахнулся он от летчика, — уши не выдерживают. Мотор у вас в полном порядке! «А вот температура тридцать девять и девять», — озабоченно отметил он про себя. — В танковых войсках тоже идеальный порядок, — перешел он к соседней койке. — Поспать-то удалось? — спросил Дроздов у танкиста.

— Даже сон видел, — разлепил спекшиеся губы танкист.

— Да ну, это интересно! — присел на край его койки Дроздов.

— Ничего интересного. Снова горел, но не один, а вместе с Гитлером. Меня тушат, а я ору, что не надо: раз нет другого способа уничтожить этого гада, готов сгореть вместе с ним.

— Пойдешь на поправку, — убежденно заметил Дроздов. — Раз чуть не спалил Гитлера, значит, будешь жить — это дело надо довести до конца, и не во сне, а наяву.

— Готов и наяву, — скрипнул зубами танкист.

— Ну а ты? — подошел Дроздов к саперу. — Что скажешь, Добрыня свет Никитич?

— А-а, — отмахнулся тот. — Какой там Добрыня?!

— Но ты же по отцу Никитич?

— Ну и что? Тот на коне, — кивнул он на картину, — а я на койке.

— Это сегодня ты на койке, а завтра снова будешь на коне. Они ведь тоже в ранах и шрамах — такая уж их богатырская доля, а ничего, подлечились — и снова на коне.

— Да я что, я не против, я хоть сейчас…

— Сейчас — рановато, а вот через недельку-другую… Нам бы только температуру сбить, — озабоченно продолжал Дроздов. — Но за этим дело не станет, — бодро закончил он.

Профессор продолжал балагурить, рассказал пару анекдотов, спросил, не тесно ли им всемером, да еще с лошадьми, не кормленными с тех самых пор, как художник Васнецов написал свою знаменитую картину, а сам все никак не мог подойти к лейтенанту, тающему на глазах. Лицо его заострилось, глаза нехорошо блестели, на веки легла желтизна, ногти посинели, а температура за сорок.

«Ай-ай-ай! — сокрушался про себя Дроздов. — Потеряем парнишку, как пить дать, потеряем. Да и немудрено, кишки были наполовину с землей».

Профессор все же нашел в себе силы, подошел к лейтенанту и тяжело опустился на табурет. Стал считать ускользающий пульс, поправил подушку, потрепал парнишку по щеке.

— Усы-то зачем сбрил? — поинтересовался он.

— Мать просила, — чуть слышно ответил лейтенант. — Сказала, что старят.

— Когда она была?

— Вчера.

— Счастливый ты, лейтенант, — легонько похлопал его по плечу Дроздов, — мать навещает, сестрички без ума.

Щеки лейтенанта чуть заметно порозовели.

— Ты не красней, твое дело молодое. Тайну я, конечно, не выдам, но есть у нас кое-кто, — покосился он на сопровождающую его свиту, — кто так и норовит вне очереди сделать тебе укол, а то и просто подежурить.

Дроздов знал, что говорил: одно девичье лицо залилось таким жарким румянцем, что, казалось, вот-вот вспыхнет марлевая повязка.

— Послушай, Игорь, — наклонился Дроздов к самому уху лейтенанта, — у тебя силы еще есть? Бороться за жизнь можешь?

— Сил нет… Но бороться буду!

— Молодец, разведка, так и надо! Бороться надо до конца. До самого конца! А шанс есть, неожиданный, но, как уверяет наука, верный. Друзья мои, — поднялся профессор, — то, что я сейчас скажу, военная тайна, но вам ее открою: в одной из наших лабораторий удалось получить лекарство, которое можно назвать живой водой. Самое странное, эта живая вода получена из… плесени. Да-да, из самой обычной плесени. По-латыни она называется пенициллиум курстозум, а лекарство — пенициллин. Лабораторные испытания позади, настало время испробовать его на людях. Короче говоря, нужны добровольцы, к тому же не с пустячными царапинами, а с ранениями вроде ваших. На размышления — ровно сутки. С ответом не спешите, все-таки дело новое, — после паузы закончил он. — Но я бы посоветовал такой шанс не упускать.

— Да что там думать, — приподнялся на локтях лейтенант и встретился с полными слез, умоляющими девичьими глазами — зажмурился, тряхнул головой и решительно сказал: — Пишите меня первым: лейтенант Ларин.

— И меня.

— И меня.

— А я что, рыжий?! — донеслось с других коек.

— Вот и ладно. Вот и славно. Вот и хорошо, — топтался посреди палаты Дроздов. Потом подошел к картине и громогласно спросил: — Ну что скажете? Не одни вы — богатыри! Мы еще повоюем. Мы еще сядем на коней и напоим их из Эльбы. Попомните мое слово, напоим!

Когда профессор, как всегда аккуратно, прикрыл за собой дверь, зашевелился танкист.

— Ну что, мужики, кажется, попали в историю.

— В историю науки, — просвистел летчик.

— А я сомневаюсь, — рассудительно заметил сапер.

— Почему же тогда согласился?

— Человек я компанейский, вот почему. К тому же старший по званию: как-никак подполковник, значит, должен подавать пример. А сомневаюсь я по одной простой причине: уж очень не хочется быть морской свинкой, или кроликом, или… я уж и не знаю, на ком еще они испытывают лекарства.

— Раз предложили нам, значит, на кроликах уже испытали, — бросил Игорь.

— Не знаю, может, испытали, а может, нет. К тому же я слышал, что в старые времена врачи испробовали лекарства на себе.

— Ну да, по-твоему, сначала врачу надо стать под пулемет, сосчитать, сколько дырок в легких, а потом проглотить таблетку? — повысил голос летчик.

— Я так не говорил. В нашем положении пойдешь на что угодно, лишь бы выбраться из этой распроклятой палаты.

— Вот именно. Я где-то читал, — глядя на разрисованное морозом окно, продолжал Игорь, — что хороши только те традиции, которые не во вред обществу. Традицию семнадцатой палаты надо сломать! А в историю науки мы войдем, мы будем первыми, кого спасет живая вода из плесени.

— Или не спасет, — буркнул сапер.

— Или не спасет, — кивнул Игорь. — Тогда ученые будут продолжать опыты, пока не научатся вытаскивать с того света таких, как мы. Нет, вы как хотите, а я участвовать в эксперименте буду. Я на все согласен, только бы вернуться в строй и отомстить за друзей. Последнего фрица хочу убить в Берлине. Обязательно в Берлине! Мечта у меня такая: последнего фашиста убить в Берлине! — сорвался на крик Ларин.

— Хорошая мечта, — вздохнул танкист. — Я бы тоже не прочь всадить снаряд в того «тигра», который поджег мою «тридцатьчетверку», и хорошо бы это сделать в Берлине.

— А я бы… я бы таранил того «фоккера»! — послышался голос летчика. — Да так, чтобы над главной улицей и вместе с ним грохнуться на бункер Гитлера.

— Ну, вояки, ну, герои, — усмехнулся сапер. — Я бы… мне бы… Одно слово — богатыри. Вам бы доспехи, как у этих парней, — кивнул он на картину, — да человек пять слуг, чтобы придерживали в седле, цены бы не было таким рубакам в нашей славной кавалерии.

— Главное — не забыть костыли, — деланно-серьезно заметил танкист.

— И утку, — подхватил летчик.

— И судно, — давясь от смеха, бросил Игорь. — Без него я не согласен.

— Ну, без этих предметов первой необходимости ни один богатырь на коня не сядет, — глубокомысленно продолжал сапер. — Не учел товарищ Васнецов, оторвался от жизни.

— Точно. А может, дорисуем сами? — приподнялся Игорь.

— А что? И дорисуем! Встанем на ноги и дорисуем.

— А я предлагаю, я предлагаю, — торопился Игорь, — эмблему нашей палаты! Щит, меч и…

— И утку! — закончил летчик. — Через плечо вместо планшета.

— Нет, не так. Не вместо планшета, а вместо палицы, — поправил Игорь.

— А что, страшное орудие убийства, — заявил танкист. И такой тут поднялся гвалт, смех, такие посыпались шуточки, что вошедшая с лекарствами медсестра растерянно замерла: чтобы в семнадцатой смеялись, такого здесь еще не было.

— Вот это да! — воскликнула она. — Да вас выписывать пора! Валяются, понимаешь, место занимают, а в коридоре не пройти из-за коек с ранеными.

— И верно, — подхватил танкист. — Выгоняй нас, сестричка, на морозец. Снег-то какой, а! Я раньше на лыжах любил… Летишь с горы — дух захватывает! — мечтательно взглянул он за окно.

— И я любил, — не удержался Ларин. — Особенно на Ленинских горах. Мы туда всем классом выезжали. Ветер свистит, из глаз слезы, щеки горят. Красота!

— Да что вы понимаете, — вмешался в разговор сапер. — По первому снегу надо идти не спеша, с ружьишком в руках. Следы как отчеканенные. Что тебе заяц, что лиса, что кабан — все как на ладони: в какую сторону бежал, где задумался, где путал след.

— Вот-вот, — ворчливо заметила сестра. — Опять вы путаете. Лекарство надо пить до конца!

— Так горько же.

— Тем более. Хорошее лекарство вкусным не бывает.

— Вот именно, — заметил летчик. — Это тебе не водка.

— А что это такое? Я уж и вкус-то забыл, — грустно улыбнулся сапер.

— Ну и палата мне досталась! — всплеснула руками медсестра. — Одни филоны да пьянчужки.

— Филоны? — повернул голову танкист. — Ты слово-то это откуда знаешь?

— А что? — смутилась девушка. — Плохое слово? Все его говорят… в том смысле, что человек отлынивает от дела или делает вид, будто чем-то занят.

— Ты смотри, образованная, — откинулся на подушку танкист.

— Еще бы! Неполная средняя школа — это, брат, дело серьезное, это — почти университет, — подхватил сапер.

— Тогда она должна знать еще одно слово, — заявил летчик.

— Да ты что?! — воскликнул танкист. — Два слова для одного человека, да еще женского пола, это уже перебор. Если он, конечно, не академик.

Девушка замерла посередине палаты и не знала, как себя вести: то ли сердиться, то ли плакать. Она никак не могла понять: разыгрывают ее или откровенно потешаются. Выручил тихий голос от окна:

— Настя! Иди сюда, Настя! А на этих жеребцов не обращай внимания.

— Не обращать? — с надеждой переспросила девушка и подошла к Игорю.

— Конечно. Мы же дурачимся. Как только потеряем эту способность, пиши пропало.

— Не надо. Лучше дурачьтесь, я не обижаюсь. Ну как ты… вы сегодня? — вспыхнула Настя.

— На моем участке фронта без перемен. Это плохо? — робко спросил Игорь.

— Вообще-то… Почему же? — вскинулась Настя. — Совсем даже наоборот.

— Ладно уж, наоборот. Про себя я все наперед знаю. Обидно, конечно. Ничего, совсем ничего в жизни не успел! А сколько было задумано…

— Не надо, Игорь. Вы не должны. Надо бороться! — жарко зашептала Настя. — Я вас очень прошу, не сдавайтесь! О матери подумайте… Что я могу для вас сделать? Вы только скажите, я сделаю, честное слово, сделаю.

Игорь выпростал из-под одеяла исхудавшую руку, с трудом поднял и робко погладил тугую русую косу.

— Я думал… И не только о матери. Я все время думаю. И знаешь… Слушай, Настя, говори мне «ты», ладно?

— Нельзя. Не положено. Не имею права. С ранеными приказано только на «вы». Но… я нарушу приказ. Раз ты просишь, нарушу.

— Вот и хорошо, — улыбнулся Игорь. — Ты всегда такая?

— Какая?

— Сговорчивая.

— Что ты, я ужасно упрямая! И вспыльчивая. На фронт прошусь, а меня не пускают. Три дня пробыла в десяти километрах от передовой, потом с эшелоном попала в Москву, а назад не пускают, — жалобно закончила она.

— И не надо тебе на передовую. Не женское это дело.

— Да?! А ты знаешь, сколько у нас раненых в женском отделении? И летчицы есть, и связистки, и санинструкторы, и… А одна прямо здесь родила. Представляешь, с перебитой ногой, вся в гипсе, а родила.

— Кого? — приподнялся на локтях Игорь. — Как ее зовут? — вцепился он в халат девушки.

— Родила девочку, — холодно ответила Настя. — А зовут… Имени я не помню, — почесала она лоб, — зато могу назвать новую фамилию. Здесь же была свадьба. Какая здесь была свадьба! Эх, такую бы свадьбу — и умереть! — мечтательно вскинула она руки.

— Погоди, умереть успеешь, — вытер Игорь влажный лоб. — Фамилия ее Громова?

— А откуда ты знаешь? — удивилась Настя.

— Знаю, — улыбнулся Игорь и откинулся на подушку. — Значит, у моего капитана дочь. Надо же! — взъерошил он волосы. — Все ждали сына, а Маша выдала дочь. И правильно сделала. Я бы тоже хотел дочь.

— Так ты с ней знаком?

— Еще бы! Она — жена моего командира. И как это мне в голову не пришло, что та знаменитая свадьба была именно здесь? Хорошая примета! — похлопал он по руке Настю.

— Почему? — покраснела она.

— Потому что потому, — заметно повеселел Игорь. — Не зря, ох не зря гласит народная мудрость: лиха беда — начало. А как назвали девочку, не знаешь?

— Не знаю.

— Ну и ладно. Узнаем. Та-ак, с этим делом все, — слабо, но все же по-громовски тюкнул он кулаком стену. — Теперь о другом: ты о пенициллине что-нибудь знаешь? Что это за штука?

— Первый раз слышу, — удивилась Настя. — А что это такое?

— Ну, это такое…

В этот момент от кровати танкиста донесся такой громкий стон, что Настя сразу вскочила. Пока она бежала к койке, летчик показал кулак, а сапер выразительно приложил палец к губам. Игорь все понял, с досады крякнул — ведь чуть было не выдал военную тайну — и отвернулся к стене. Когда Настя успокоила танкиста и переспросила, что это такое, Игорь брякнул:

— Да еда такая. Жареного, понимаешь, захотелось. А эта штука, да еще с лучком, — м-м-м!

— Я все узнаю, — с готовностью отозвалась Настя. — Если готовят у нас, сегодня же принесу, а если нет, так и сама пожарю. Так как эта штука называется? Пениц…

— Да не слушай ты его, — вмешался сапер. — Книжек он начитался, вот и шпарит по-латыни. И все для того, чтобы тебе понравиться, — безжалостно чеканил подполковник. — А речь идет всего-навсего о сорте картошки. Есть белая, есть красная, а эта… Какая она, товарищ лейтенант?

— Серо-буро-малиновая, — сгорая от стыда, буркнул Игорь.

— Значит, красная, — тоном школьного учителя закончил сапер.

— Вот и ладно, — обрадовалась Настя. — Значит, с луком? А если немного сальца?

— Можно и сальца.

— Тогда я пошла. К обеду не обещаю, но на ужин принесу целую сковородку.

Когда Настя скрылась за дверью, летчик достал утку и заметил:

— По башке бы этой самой палицей…

— Велика честь, — хмуро бросил танкист. — В ведре надо было топить. Сразу, в день рождения.

— Ну, виноват! Ну, брякнул! Ну, дубина, ну, дурак! — взмолился Игорь. — Хотел как лучше, хотел разведать, что это за лекарство.

— Ладно, хоть понимает, что дурак, — сразу смягчился летчик.

— Болен, но не безнадежен, — вздохнул сапер. — Девчонку-то в какое положение поставил! Она же ради тебя весь подвал переворошит, пока не найдет красную картошку!

— Извините. Честное слово, хотел как лучше, — сокрушался Игорь.

— Все, баста. Лежачего не бьют, — подвел итог танкист.

— Тем более такой грозной палицей, — задвинул под кровать утку летчик.

— А картошку придется срубать, — вздохнул танкист.

— Виновнику — две порции, — заметно обмякая, закончил сапер. — Вот бестия, опять чего-то подмешала…

Через минуту вся палата дружно храпела.

На утреннем обходе во главе небольшой свиты в семнадцатую палату вошла Зинаида Виссарионовна.

— Доктор Ермольева, — представилась она.

Летчик шевельнулся, пытаясь привстать.

— Лежите, лежите! — протестующе подняла руки Зинаида Виссарионовна. — Я о вас все знаю, так что представляться не надо. Мне сказали, что вы согласны пройти курс лечения новым препаратом. Это так? Никто не передумал?

Обитатели палаты переглянулись. Игорь в это утро чувствовал себя совсем плохо, поэтому в знак согласия только прикрыл веки. Танкист сдержанно кивнул. Летчик махнул рукой. А подполковник Ляшко подвел итог:

— Все согласны. Только у нас вопрос: как будете лечить? Что нам надо делать: таблетки глотать, порошки принимать или терпеть уколы?

— Боитесь уколов? — улыбнулась Ермольева.

— Не то чтобы боюсь, но радости от них мало.

— Придется потерпеть — будем делать уколы.

— Тогда у нас просьба, — просипел капитан Кожухов.

— Коллективная? — уточнила Ермольева.

— Коллективная, — твердо сказал летчик. — Пусть уколы делает Настя. У нее это получается лучше всех.

— Верно, — поддержал танкист. — Ее руку не чует даже моя кожа, — выпростал он из-под одеяла малиново-красную ногу.

— Хорошо, — согласилась Ермольева. — Настя так Настя. Позовите девушку! — обернулась она к свите.

Когда запыхавшаяся Настя появилась в проеме двери, Зинаида Виссарионовна придирчиво ее оглядела и сказала:

— По просьбе раненых включаю вас в нашу бригаду.

— А что надо делать? — смутилась Настя.

— Уколы. Говорят, у вас рука легкая.

Настя по самые уши залилась румянцем.

— Я согласна. Когда начинать?

— Чуть позже я все расскажу. А сейчас прошу минуту внимания. Друзья мои! Я обращаюсь к врачам, медсестрам и прежде всего к больным. Вы не удивляйтесь, я буду называть вас на гражданский манер — больными. Дело, которое мы начинаем, настолько важно, что я даже не знаю, с чем его можно сравнить. Не исключено, что с первого укола, который сделает Настя, начнется новая эпоха в медицине. Поэтому я прошу всех быть предельно собранными и внимательными, а больных — сообщать о малейших изменениях в самочувствии.

Тем временем в другом конце коридора чистили, белили и красили палату № 12, в которую должны были положить «английских» больных.

Через два дня в палате появился высокий сухопарый доктор с аккуратной щеточкой усов. Он внимательно осмотрел больных, проверил их анализы, изучил истории болезни, не преминув сравнить с теми, которые ему дали из семнадцатой палаты, и одобрительно хмыкнул.

— Мои люди через две недели будут на ногах, — заявил он через переводчика Зинаиде Виссарионовне.

— Дай-то бог, — улыбнулась она. — Надеюсь, и мои подопечные не подкачают.

Профессор Флори был проницательным человеком и в тоне Ермольевой уловил некоторую неуверенность.

— Если возникнут трудности, я всегда к вашим услугам, — галантно склонил он седеющую голову.

И вдруг Флори метнулся к окну. Минуты две он нервно пощипывал усы, а потом неожиданно жестко сказал:

— Сегодня я обошел все палаты и увидел столько горя, что… Я плохой оратор, я всего лишь скромный врач, но сейчас хотел бы выступить в парламенте и сказать, что, не дожидаясь решения правительства его величества, на свой страх и риск решил открыть второй фронт. Я прошу вас, уважаемые коллеги, — торжественно обратился он к советским врачам, — рассматривать меня как первого солдата британской армии, пересекшего Ла-Манш и вступившего в бой с нацистами.

Откуда-то из угла кабинета выскочил профессор Дроздов, сгреб Флори в объятия и так его стиснул, что тот даже вскрикнул.

— Мы их расколошматим! Вот увидите, расколошматим и встретимся в Берлине! — взволнованно гудел он. — Мы врачи, и у нас своя линия фронта. Сейчас она проходит через семнадцатую и двенадцатую палаты. С одной стороны смерть, с другой — пенициллин. До сих пор побеждала смерть…

— А теперь победит пенициллин, — подхватила Зинаида Виссарионовна.

— Английский! — после небольшой паузы добавил Флори.

— Да хоть эскимосский, — крякнул Дроздов, — лишь бы подальше отогнать эту безглазую старуху.

Битва, которая началась наутро, проходила в полной тишине, под сдержанное звяканье шприцев и ампул. Ради чистоты эксперимента английская и русская бригады не общались друг с другом и результатами не обменивались, но по косвенным данным можно было судить и о победах, и о поражениях. Если из двенадцатой палаты на полном ходу неслась каталка в конец коридора, где находилась операционная, всем было ясно, что возникли осложнения. Ну а если профессор Флори появлялся небритым и в несвежем халате, все прятали глаза — не было более верного признака, что дела идут совсем плохо.

О ситуации в семнадцатой судили по Настиным глазам: если зареванные — больным хуже, если сияют голубизной — пошли на поправку.

К исходу первой недели врачи и медсестры валились с ног, зато за дверями семнадцатой и двенадцатой все чаще слышалась какая-то негоспитальная возня, доносился смех, с кухни начали носить остро пахнущие блюда. А однажды появился плотник и отодрал наглухо заколоченные окна — больным захотелось свежего воздуха.

Но самая большая сенсация произошла на рассвете тринадцатого дня. В углах стоящего в коридоре дивана прикорнули Зинаида Виссарионовна и Флори. Повалилась на столик и дежурившая в ту ночь Настя. И вдруг все трое как по команде проснулись. Чтобы не закричать, Настя зажала рот ладошкой. Флори щипал себя за щеку, думая, что еще спит. А Зинаида Виссарионовна плакала. Достал платок и невозмутимый Флори.

Им бы вскочить, бежать, но ноги не держали. А прямо на них двигалось полосатое привидение. Неуверенно, держась за стену, но двигалось, причем не по воздуху, а по красной ковровой дорожке. Около дивана привидение замерло, откашлялось и хрипловато попросило:

— Попить бы. Чайку, а? Так захотелось, что хоть вой.

Грохнула табуретка, и Настя взлетела как на крыльях.

— Игорь! Игоречек! Ты встал! Сам? Не может быть!

Игорь пожал плечами — чего, мол, особенного — и присел на диванный валик. Зинаида Виссарионовна как-то по-девчоночьи уткнулась в его острое плечо и заголосила пуще прежнего. Флори что-то говорил по-английски, размахивая руками, взволнованно бегал вокруг столика, а потом вдруг замер и приложил к губам палец.

— Тсс-с! — зашипел он.

Послышался слабый скрип — и в противоположном конце коридора приоткрылась белая дверь. Кто-то воровато выглянул и, неловко переставляя костыли, двинулся к дивану. Надо было видеть реакцию сдержанного джентльмена! Флори подпрыгнул чуть ли не до потолка, как-то странно взбрыкнул, издал гортанный клич и бросился к полосатой фигуре, вывалившейся из двенадцатой палаты.

— Виктория! — кричал он. — Побэ-э-да! Ура-а-а!

Потом Флори кинулся к дивану, подхватил Зинаиду Виссарионовну и закружил ее по коридору. Где-то хлопали двери, откуда-то бежали люди в белых халатах, они обнимались, целовались, поздравляли друг друга. А на диване, критически поглядывая на всю эту суетню, сидели два русских солдата в полосатых пижамах. Они еще не поняли, что вернулись с того света, что с них началась эра пенициллина — живой воды из плесени, которая вернет жизнь многим миллионам людей в самых разных уголках планеты.

— Браток, ты из семнадцатой? — спросило привидение на костылях.

— А ты из двенадцатой?

— Так точно.

— Чего вскочил-то?

— Попить бы. Так чаю захотелось, ну прямо невтерпеж!

— С лимончиком?

— Хорошо бы! Как догадался?

— Так я тоже приволокся за чаем. А они… Чего это они, а? — кивнул Игорь на возбужденных врачей.

— Радуются. Видно, не очень-то верили в свое лекарство.

— Эк, загнул! В лекарство они верили. Мы могли подвести.

— Это точно. Особенно я. И как это я поднялся?! Ведь на мне живого места нет. А вообще-то здорово, что мы пришли сюда вместе. Значит, ничья, значит, победила дружба.

— В каком смысле?

— Англичане говорили, что их пенициллин лучше и двенадцатая поправится быстрее, чем семнадцатая. А мы — в одно время, день в день.

— Минута в минуту! Знаешь, мне что-то расхотелось пить, — поднялся Игорь. — Пойду посмотрю, как там наши.

— Я тоже побреду в свою палату. Надо будить остальных — им тоже пора в строй. Разлеживаться некогда, конца войны еще не видно.

Опять этот сон! Опять налитые свинцом ноги, ставшие ватными руки, перехвативший горло крик. Снаряд все ближе! Он летит именно в ту воронку, на дне которой схоронился Громов. Надо выскакивать, надо бежать. Но совсем нет сил. Обычно Виктор просыпался за мгновение до того, как в воронку вонзался снаряд, на этот раз его растормошили гораздо раньше.

— Товарищ капитан! — трясли его за плечо. — Проснитесь, товарищ капитан!

— А? Что? Куда? — вынырнул он из выматывающего душу сна.

— Вас вызывает генерал, — доложил посыльный. — Немедленно.

— Есть, — привычно подтянулся Громов. — Сейчас буду.

Он быстро разделся, выскочил из хаты, побежал к колодцу, достал ведро воды, окатил себя с головы до ног, издал воинственный клич и кинулся одеваться. Через минуту на пороге появился аккуратно причесанный, подтянутый офицер и деловито зашагал в сторону полуразрушенной церкви, где размещался штаб дивизии.

— Товарищ генерал, — козырнул он, — капитан Громов по вашему приказанию прибыл.

— Проходи-проходи, — встал из-за стола Сажин и шагнул навстречу Виктору. — Жив-здоров? Проблемы есть?

Виктор открыл было рот, но Сажин усадил его на лавку.

— О проблемах потом. Из дома пишут?

— Так точно, пишут.

— Как там Маша? Дочь не болеет?

— Все в порядке, — широко улыбнулся Виктор. — Живут у моей матери, по-моему, очень дружно, так что тыл в полном порядке.

— А Рекс? — лукаво прищурился еще не привыкший к генеральским погонам и потому время от времени поправляющий их Сажин. — Какие подвиги на его совести? Много ли задавил молоденьких кобельков?

— Черт его знает, что делать с этим сексуальным маньяком! — не выдержал Громов и с силой хлопнул пилоткой по голенищу.

— А ты как думал?! — захохотал Сажин. — Закон природы!

— Какой там, к дьяволу, закон! Он же на себя не похож. Глаза блудливые, воняет, как от козла, жрет, как тигр, а ребра выпирают. Вы не поверите, но даже ко мне он приходит только по утрам. Навернет пару котелков каши — и опять к своим сучкам.

— Не к сучкам, а к дамам, — смеясь, поправил Виктора Сажин. — Да, подкузьмили тебе саперы, здорово подкузьмили.

— Вот именно! Жили себе не тужили, женского общества знать не знали — и вдруг такая пакость: под боком появляется саперная рота с двадцатью собаками. Ладно бы, кобелей привезли, а то ведь пятнадцать сучек и пять доходяг-кобельков.

— Весна — она и на фронте весна, — вздохнул Сажин. — А здесь, на Украине! Ты посмотри, какие кругом сады! Жгли их, топтали, а они цветут!

— Вот я и говорю, — гнул свое Виктор. — Нельзя ли саперов перевести куда-нибудь подальше? А то ведь потеряем хорошего солдата.

— Тут я с тобой согласен. Солдат по кличке Рекс — вояка что надо! Будь это в моей власти, честное слово, представил бы его к награде. А саперов передислоцировать не могу, они нужны именно здесь. Слушай, неужели пятеро мужиков не могут справиться с одним? Ведь зубы-то у них есть.

— Где им! — махнул рукой Виктор. — Рекс этим мужикам задал такую трепку, что, завидев его, те прячутся по углам.

— А дальше?

— Дальше он ведет себя как султан в гареме. А сучки… Ведь среди них есть породистые овчарки, сам видел, так даже они, потеряв всякий стыд, грызутся из-за того, кому Рекс окажет знаки внимания.

— Да-а, а ты говоришь, нет проблем, — покачал головой Сажин.

— Я не говорю, что нет. Чего-чего, а проблем всегда предостаточно.

— Это верно, проблем предостаточно. И одна из них свалилась на мою голову, хоть и связана с тобой.

— Не понял, — приподнялся Виктор.

— Да сиди ты, сиди, — нажал на плечо Сажин. — Опять что-то затевает наш друг Галиулин. Кстати говоря, он теперь полковник. В общем, пришел приказ о твоем откомандировании в его распоряжение.

— Та-ак. Значит, опять в тыл?

— Тыл тылу рознь, — заметил Сажин.

Громов намека не понял и деловито спросил:

— Когда явиться?

— Сегодня. Дай-ка я тебя обниму, — поднялся Сажин, достал платок, отвернулся, трубно высморкался и, пряча глаза, закончил: — На войне дороги кривые, может, свидимся, а может, нет… Привык я к тебе. Да и воевали мы неплохо, правда? Недаром дивизия стала гвардейской, ты — Героем, я — генералом. В общем, я на тебя надеюсь. А если что не заладится, просись назад — здесь твой дом и здесь тебе всегда рады.

На этот раз Виктор уловил какие-то намеки, хотел переспросить, но генерал Сажин порывисто его обнял и подтолкнул к двери.

— Иди. Тебя ждут.

Через полчаса капитан Громов бодро шагал к поджидавшей его полуторке. Он закинул в кузов тощий вещмешок, потертый фибровый чемоданчик и сел в кабину.

— Давай к саперам, — бросил он водителю. — Километр по дороге, потом направо.

Саперная рота располагалась в чудом уцелевшем лабазе, обнесенном высоким забором. За этим забором слышались лай, поскуливание, грозное рычание…

— Вот вы где, голубчики, — шагнул во двор Виктор и остолбенел.

На небольшом холмике, возвышавшемся в центре двора, царственно возлежал Рекс. Чуть пониже — два остроухих кобелька, которые верноподданно облаивали всех, кто осмеливался приблизиться к «трону». А по лужайке, грациозно изгибаясь, ходили, бегали, прыгали и чуть ли не летали молоденькие сучки. Рекс благосклонно взирал на этот парад красоты, иногда ни с того ни с сего широко зевал, но стоило кому-то из кобельков сделать хотя бы шаг в сторону его подруг — и властелин издавал такое свирепое рычание, что нахал тут же прирастал к месту.

— Ну и дела-а, — усмехнулся Виктор. — Вот оно, оказывается, какое собачье счастье. Нет, с этим надо кончать! Тоже мне феодал выискался. Рекс! — строго позвал он. — Ко мне!

Какая-то собачонка заливалась бестолковым лаем, и Рекс не расслышал команды, но что-то знакомое долетело до него, и он строго рыкнул. Собачонка на полувсхлипе оборвала лай.

— Рекс! — хлопнул себя по бедру Виктор. — Ко мне!

Рекс встал, с подвывом потянулся, как бы сбрасывая всю нашедшую на него блажь, хлестнул себя хвостом и гигантским прыжком подлетел к хозяину.

— Ну что, нагулялся? — спросил Виктор. — Пора, брат, за дело. Вперед! — взмахнул он рукой.

Рекс оглянулся на своих подруг, прощально взмахнул хвостом и стрелой бросился вперед. Когда Громов закрыл ворота, за спиной раздался такой горестный вопль пятнадцати покинутых жен, что Виктор хоть и расхохотался, но искренне им посочувствовал.

Летели дни, мелькали недели, проходили месяцы… Лекции, семинары, зачеты, экзамены, груды конспектов, чертежи, схемы, графики… От всего этого голова пухла, и казалось, вот-вот лопнет. Спал Виктор урывками, но каждый вечер упаковывал в коляску дочь, подзывал Рекса, и они отправлялись в Сокольники. Светило ли солнце, накрапывал ли дождь, шел ли снег — Виктору было все равно. Он забирался в самую отдаленную аллею и где-нибудь у Оленьих прудов окончательно отходил душой. Забавно лопотала маленькая Валентина, шаг в шаг бежал Рекс, шуршали листья или поскрипывал снег, дома ждали удивительно похорошевшая Маша и оберегающая покой семьи Ирина Михайловна. Бабушка и свекровь из нее получилась прекрасная — она души не чаяла во внучке и стала верной подругой Маше.

Из-за постоянной занятости Виктору некогда было поговорить о житейских пустяках ни с матерью, ни с женой, но он всегда помнил, что на его попечении две взрослые и одна малюсенькая женщины. Как мог, он старался дать им знать, что очень их любит и никогда не забывает: то купит духи, то шарфик, а то просто возьмет и перемоет посуду.

Но два вечерних часа всегда принадлежали маленькой Валюшке. Она это знала и, если папка задерживался, начинала потихоньку скулить, да так жалобно, что Рекс не выдерживал и тут же ей подвывал… Но вот хлопала дверь, в три прыжка Виктор взлетал на второй этаж. На грудь бросался Рекс, заливисто смеялась дочь, нежно обнимала жена, ерошила волосы мать. С Виктора мгновенно слетал груз дневных забот, и так ему становилось легко и покойно, такая огромная волна счастья поднималась в его душе, что он с удивлением ловил себя на совершенно неожиданной мысли: потребуй сейчас у него за эти минуты счастья жизнь — он, не задумываясь, отдаст себя в руки судьбы.

Казалось бы, все было прекрасно, но все чаще приходили мысли о том, что это счастье не просто хрупкое, оно незаслуженное. На дворе конец сорок четвертого, его родная дивизия истекает кровью на Сандомирском плацдарме, Ларин пишет, что разведрота снова нуждается в пополнении. Галиулин деликатно интересуется, когда последний экзамен, — словом, в каких-то сутках езды от Москвы полыхает война, а он, боевой офицер, прохлаждается в аудиториях, греется у семейного очага и гуляет по парку.

Однажды Виктор не выдержал и, после того, как услышал сводку о наших потерях на подступах к Варшаве, без стука ворвался в кабинет начальника курса.

Пожилой, донельзя усталый генерал недоуменно вскинул брови.

— Майор Громов, — представился Виктор. — Разрешите обратиться?

Генерал все понял с первого взгляда, грустно усмехнулся и предложил сесть.

— Спасибо, я постою, — отказался Виктор. — Так быстрее. Прошу отправить на фронт, — выпалил он. — Вот рапорт.

— Садитесь, майор, садитесь, — мягко настоял на своем генерал. — Быстрее все равно не получится.

Виктор присел на край дивана, продолжая держать перед собой крупно исписанный лист.

Генерал встал, заметно прихрамывая, подошел к окну, побарабанил пальцами по стеклу и неожиданно спросил:

— Как вы думаете, почему немцы дошли до Москвы, блокировали Ленинград и едва не взяли Сталинград?

— Известное дело, — как по учебнику начал Виктор. — Внезапность нападения, превосходство в технике, опыт ведения войны в Европе.

— Все это так, — поморщился генерал. — Но главное все же не в этом. Гудериан не раз мне говорил: «У русских есть чему поучиться. А если к русским мозгам приложить немецкую исполнительность, получится непобедимый симбиоз гениальных идей и их практической реализации».

— К-как, Гудериан? — привстал Виктор. — В-вы с ним знакомы?

— Еще бы! Сидели за одной партой. Иногда он у меня списывал, — усмехнулся генерал.

— Значит, вы учились там? — куда-то за окно кивнул Виктор.

— Не я — там, а он — здесь, — жестко сказал генерал. — И не только он.

— Когда? Этого не может быть!

— Еще как может… Плохо, что вы этого не знаете. Впрочем, что вы вообще знаете? — вздохнул генерал. — Вы молоды, привыкли действовать не задумываясь, историю знаете по школьным учебникам, — безжалостно хлестал Виктора генерал. — Между тем в соответствии с межправительственным соглашением в конце двадцатых — начале тридцатых годов в Советском Союзе училась большая группа немецких офицеров. Я был на предпоследнем курсе, когда прибыл Гудериан. Немецкий я знал неплохо, так что был у него кем-то вроде переводчика-наставника. И в одном танке поездили, и соли, то бишь каши, съели немало.

— Вот это да-а! — изумился Виктор.

— Ничего особенного в этом нет, — продолжал генерал. — В старые времена такая практика считалась обычным делом. Но на этот раз, — устало протер он глаза, — случилось так, что русские гениальные идеи в Красной Армии некому было осуществлять.

До Виктора что-то начало доходить, и он открыл рот, чтобы задать вопрос, но генерал протестующе поднял руку.

— Да и хранителей этих идей осталось мало. Очень мало. Вот мы и хотим передать их вам, — наклонился он к Виктору. — Чтобы было кому продолжать, чтобы не тускнела слава русского оружия, чтобы, следуя заветам Суворова, побеждали не числом, а умением.

Виктор вжался в угол дивана и затих. Он чувствовал себя таким глупым, нашкодившим мальчишкой, что готов был сквозь землю провалиться. К тому же бывший командир разведроты ужасающе ясно понял: в сравнении с этим седым больным человеком он дурак дураком, и ничего, кроме умения убивать, в его багаже нет.

— Нам скоро уходить, — продолжал генерал. — И из-за возраста, и вообще… Несколько лет назад, когда мы были далеко отсюда, — генерал как-то неопределенно махнул рукой, — Константин Константинович, уезжая на фронт в качестве командарма, взял с меня слово, что я буду искать, — вы уж меня извините, — обезоруживающе мягко улыбнулся он, — но я скажу так, как сформулировал он, — что я буду искать людей с мозгами и вдалбливать в эти мозги то, что на Руси чуть было не погибло навсегда, но крепко прижилось у супостата.

В голове Виктора закружилась такая карусель, что он рванул ворот гимнастерки, а потом, в нарушение всякой субординации, без разрешения схватил графин и залпом выпил стакан воды.

«Константин Константинович… — лихорадочно соображал он. — Это кто же?… Кто из командармов Константин Константинович? Ба, да это же Рокоссовский, командующий Вторым Белорусским фронтом! Но ведь он… Точно, незадолго до войны он был арестован. Значит, они вместе сидели…»

— Должен вам сказать, слово, данное Константину Константиновичу, я сдержал, — с некоторой долей гордости заметил генерал. — Вначале я тоже рвался на фронт, а потом понял, что один сделаю не так уж много, а вот если совью гнездо, из которого будут вылетать орлы, вооруженные не только клювом и когтями, но и самыми современными знаниями в области военного искусства, проку будет больше. В самый трудный период, когда на фронте катастрофически не хватало офицеров, Константин Константинович и Георгий Константинович сумели настоять на том, чтобы Академия имени Фрунзе работала, как и раньше, чтобы с передовой можно было отзывать наиболее талантливых офицеров, учить их уму-разуму и уже в новом качестве отправлять на фронт. Смею вас уверить, что наши победы под Сталинградом, Курском, на Днепре, да и все другие закладывались не только на Урале, в Сибири и Поволжье, откуда шла самая современная техника, но и в нашей академии. Поначалу мы это делали в Ташкенте, а после возвращения из эвакуации — в родных стенах. Курс обучения пока что ускоренный, поэтому не обессудьте, учим вас не всему, а самому необходимому. Думаю, после войны придется доучиваться — профессия защитника Родины еще долго не отомрет… Но это уже другая песня, — неожиданно оборвал себя генерал.

За окном стемнело. Разрисованные морозом стекла излучали какой-то таинственный свет, а на диване сидели два русских человека, волею судеб надевших погоны и связавших свою жизнь с одной из самых нужных и благородных профессий. Один этот крест нес давно, привык к нему и понимал, что будет нести до отмеренного судьбой конца, а другой только сейчас понял, какую огромную взваливает на себя ношу, понял — и твердо подставил плечо.

Полтора месяца пролетели как один день. И хотя армия не выходила из боев, расширяя Кюстринский плацдарм, штурмуя Зееловские высоты, форсируя Шпрее, сражаясь за каждый берлинский дом, лишь в тоннеле метро до Виктора дошло, где он и какой пройден путь. Дорогой, очень дорогой ценой приходилось платить за улицы и площади Берлина. Снова самой дефицитной стала должность командира взвода, да и командиры рот были наперечет. И тогда командарм принял решение ставить во главе штурмовых групп штабных офицеров — другого выхода просто не было. Одну из таких групп возглавил майор Громов.

— Мы, кажется, здесь? — ткнул он в схему метро.

— Здесь, — подтвердил Мирошников. — Называется — Цоо. Это что же будет по-нашему?

— Ну и ленив же ты, братец, — пожурил его Громов. — Почти четыре года имеешь дело с немцами и ничего, кроме «Хенде хох!», не знаешь. Цоо — это зоопарк.

— Вот оно что, — смутился Санька.

— Ларин! — крикнул в темноту тоннеля Виктор.

— Я здесь, — вспрыгнул на платформу Игорь.

— Наша цель — Потсдамская площадь. Ты идешь тоннелями, я — поверху. В том районе — бункер Гитлера. Защищают его не мальчишки, а эсэсовцы из личной охраны фюрера. Так что береги людей. На рожон не лезь.

— Есть! — козырнул Ларин и исчез в темноте.

Когда группа Громова, забросав гранатами немецкий заслон, вырвалась из метро, в первый момент Виктор глазам не поверил: в прудах плавают лебеди, по газонам разгуливают жирафы, в кустах трубят слоны. Что за чертовщина?! Не сон ли это? Не мираж?! Нет, не мираж, решил он, увидев совсем рядом бегемота с застрявшей в боку неразорвавшейся минометной миной.

— Вперед! — скомандовал он.

Солдаты бросились вперед, но их встретил такой плотный пулеметный огонь, что пришлось залечь.

— Вон он, гад! Я его вижу, — жарко шептал Санька. — Надо обойти — и гранатами. Я сделаю. Разрешите?

— Не суетись, — приподнял голову Громов. — Видел за углом танки? Пулей — к ним и попроси подсобить огоньком.

— Лады, — ощерился Санька. — Это я мигом.

Через минуту на поляну выползла «тридцатьчетверка». Снаряд. Второй. Кубообразной формы каменное сооружение рухнуло, и пулемет умолк.

— За мной! — поднялся Громов.

У самых развалин его опередил Санька и первым влетел в пролом. За ним ворвались еще трое. И вдруг Виктор услышал не крик, а детский визг! С перекошенным лицом из развалин выскочил Санька, а за ним остальные.

— Т-туда н-нельзя, — выдавил Санька. — Там это… эти… как их…

Громов оттолкнул Саньку, нырнул в пролом и… тут же прирос к земле. Прямо на него шел огромный крокодил. Рядом волочил перебитый хвост серо-зеленый аллигатор. Виктор шагнул в сторону — и чуть не наступил на клубок змей.

— Мама родная, — ужаснулся он, — мы же расколошматили террариум.

Удавы, кобры, крокодилы, черепахи, устрашающе огромные ящерицы — чего здесь только не было! И все копошилось, шипело, извивалось, норовя выбраться на волю. Виктор юркнул в пролом и, вытирая холодный пот, выдавил:

— Да-а… Такого я еще не видел.

— Завалить бы, — кивнул на пролом Санька. — А то расползутся, перекусают.

— Надо бы. Только чем?

— Да вон, — показал Санька на разбитую легковушку. — Мы ее враз подкатим.

— Действуй, — махнул рукой Громов.

Санька свистнул и, прихватив шестерых солдат, кинулся к легковушке. А Громов двинулся в обход террариума. Шаг… другой… третий. И вдруг он услышал предупреждающе-грозное рычание. Оно было таким глубоким и мощным, будто разом загудела сотня органов. Громов сделал еще шаг — и замер. В десяти метрах от него изготовился к прыжку… тигр. Сверкают яростью желто-зеленые глаза. Сечет бока длиннющий хвост. Из передней лапы сочится кровь.

«Ранен, — мелькнула мысль. — А раненый зверь бросается на первого, кого видит».

Автомат, как назло, за спиной. Виктор сделал шаг назад. Тигр шагнул вперед. Виктор потянулся к кобуре. Тигр угрожающе приподнялся. Чтобы достать автомат и передернуть затвор, нужно две секунды! Неужели не успеть?! Если прыгнуть за дерево, а потом… Прыжок! Яростный рев. Удар по спине. Визг. Лай. Хрип. Снова рев.

Когда Виктор приподнялся, прямо перед собой увидел вцепившегося в холку тигра Рекса. Хрипяще-визжащий клубок катался в пяти метрах от Виктора. Он понимал, что долго Рексу не продержаться, но убивать эту огромную кошку почему-то было жалко.

— Ладно, потом разберемся, — решил он и всадил пулю в заднюю ногу тигра.

Тот сразу выпустил Рекса и метнулся в кусты.

— Не трогать! — крикнул он прибежавшим на шум автоматчикам. — Раны пустяковые, он их залижет. А там посмотрим — может, отвезем в Москву, и я буду показывать его дочке.

Рекс был цел. Основательно помят, но цел. Громов еще и еще раз осмотрел его, плеснул из фляжки воды, прямо из ладоней дал попить и, гладя подрагивающий загривок, сказал:

— Да, Рекс, с такими кошками наверняка не имела дела ни одна собака. Ты хоть понимаешь, что шел на верную смерть? Этой киске даже такая псина, как ты, на один зуб. Молодчина, Рекс! Ты у меня парень что надо. Без тебя я бы давным-давно был на том свете. Ну что, оклемался? Идти можешь? Тогда вперед! — поднялся Громов и повел свою группу дальше.

Снова перебежки, яростные схватки, бои за каждый дом, и вот, наконец, Потсдамская площадь. Огонь противника усилился. Залегли, подождали танки и, скрываясь за броней, двинулись к имперской канцелярии. Гитлеровское логово всего в пятистах метрах, но больше не удалось сделать ни шагу — эсэсовцы стояли насмерть.

Погибая у ворот бункера, эти солдаты знать не знали, что творилось за толщей стен. А там извлекались на свет старинные вина, ликеры и деликатесы. Пили партийные бонзы, генералы, советники и секретарши, пили офицеры, камердинеры, шоферы и слуги. Лишь Гитлер не притрагивался к рюмке и каждую минуту требовал новых сведений о положении на фронте, диктовал свое завещание. Он призывал немецкий народ лучше погибнуть, чем прекратить войну, он успел исключить из партии и снять со всех постов Геринга и Гиммлера.

Еще утром 30 апреля Гитлер на что-то надеялся, но после полудня принял решение. Его камердинер Ленке получил приказ раздобыть двести литров бензина и принести их в сад рейхсканцелярии. Личный шофер фюрера Кемпке стал уверять, что канцелярия окружена русскими и на машине не прорваться, но Ленке так на него посмотрел, что тот все понял и побежал выполнять приказание. Больше всего он страдал не от того, что начал догадываться, зачем нужен бензин, а от того, что достал на двадцать литров меньше.

И вот последний обед. За столом — гробовое молчание. Любимица Гитлера овчарка Блонди не отходит от хозяина. В углу поскуливают четверо ее щенят, но Блонди не реагирует. Совершенно подавленная Ева Браун что-то умоляюще говорит Гитлеру. Он усмехается и напоминает о судьбе Клары Петраччи — ее вместе с Муссолини сперва расстреляли, а потом повесили вниз головой.

Подали пирожные. Никто к ним не притронулся. Тогда Гитлер придвинул к себе блюдо и подозвал Блонди. Следом за ней прибежали и щенята. Гитлер взял пять пирожных, вставил в них капсулы с ядом, посмотрел в преданные глаза Блонди и… протянул пирожное самому нетерпеливому щенку. Через секунду тот был мертв. Такая же судьба постигла остальных. Блонди окаменела, кажется, она начала что-то понимать, но хозяин торопливо сунул в ее пасть пирожное — она успела благодарно облизнуться, внутри что-то лопнуло и Блонди упала замертво.

Все, кто были за столом, пришли в неописуемый ужас — им казалось, что их тоже заставят есть пирожные. Но Гитлеру уже было не до них. Он встал, взял под руку Еву и они ушли в другую комнату. Все знали, зачем ушел фюрер. Но когда он это сделает и как? И не передумает ли? Когда раздался приглушенный выстрел, все облегченно вздохнули. Борман, Аксман и Ленке вбежали в комнату. Гитлер и Ева Браун сидели на диване. Голова Евы лежала на плече мужа. Оба были мертвы. На полу валялся револьвер.

Теперь командовал Борман. Гитлера завернули в ковер и потащили наверх. Еву взвалил на плечи сам Борман. В саду нашли воронку от авиабомбы, положили в нее трупы, облили бензином и подожгли. Смрад, зловоние, дым — вот и все, что осталось от фюрера. Уже рассветало, и Борман поднял глаза навстречу солнцу. То, что он увидел, заставило содрогнуться: в восходящих лучах солнца над куполом рейхстага развевалось красное знамя.

Еще продолжались бои, еще сопротивлялись эсэсовцы, но всем было ясно, что войне конец. Ни Громову, ни его разведчикам участвовать в этих боях не пришлось: сразу после падения рейхсканцелярии их поставили в оцепление. Какие-то большие начальники озабоченно сновали туда и сюда, что-то вывозили, что-то выносили, разведчики иногда помогали… И вдруг нежданно-негаданно Виктора пригласили вниз.

— С собакой, — добавил посыльный.

Виктор кликнул Рекса и шагнул в проем выбитой двери. Крутая бетонная лестница вела вниз. Площадка, поворот, снова площадка… Чем глубже спускались, тем короче становился шаг Рекса, тем безвольнее болтался хвост, а из горла вырывались какие-то всхлипывающие звуки. Наконец, вошли в довольно большую, ярко освещенную комнату.

— Майор Громов, — представил его Галиулин незнакомому генералу.

Тот кивнул и с любопытством посмотрел на Рекса.

— Хорош, бродяга, — одобрительно заметил он. — Волкодав что надо, от такого не уйдешь. Жаль, что поздно увидел, а то бы забрал в «Смерш».

У Виктора мгновенно вздулись желваки.

— Разумеется, вместе с хозяином, — заметил его реакцию генерал и чуть заметно улыбнулся.

— У нас он тоже не сидел без дела, — ревниво сказал Галиулин.

— Очень хорошо, — миролюбиво поднял руки генерал. — Сейчас самое время проверить, как он справлялся с этими делами. Задача такая, — чуть строже сказал генерал, — я дам понюхать фуражку, а он пусть определит, куда делся ее владелец. Вопросы есть?

— Есть. Разрешите сперва осмотреться. Его что-то сильно беспокоит, — кивнул Виктор на Рекса.

— Хорошо, майор, осмотритесь. Только, чур, ничего не трогать!

Виктор отцепил поводок и легонько подтолкнул Рекса. Тот потоптался, ни с того ни с сего с подвывом зевнул и пошел вдоль забитого недоеденной снедью стола. Он уже знал, куда и зачем идет. То, что чуял он, людей не волновало, но для Рекса других запахов, кроме того, который уловил еще на лестнице, не существовало. В углу перед грудой коробок и чемоданов он остановился и обернулся к хозяину. Виктор наткнулся на его взгляд и содрогнулся — столько там было горя и той невысказанной тоски, которую люди не случайно прозвали собачьей.

— Разрешите? — обратился Виктор к генералу.

Тот молча кивнул. Виктор разгреб коробки, отбросил чемоданы — и увидел остекленевшие глаза красавицы овчарки. Рядом лежало четверо мертвых щенят.

— Позвать Ленке! — приказал генерал.

Тут же ввели холеного, но какого-то обвисшего немца.

— Что за собаки? — спросил генерал по-немецки.

— Это Блонди, — неожиданно дрогнувшим голосом ответил немец. — Фюрер ее очень любил. А рядом — ее щенята.

— Почему здесь? Почему дохл… мертвые?

— Потому, что на них… проверяли действие яда.

— Кто именно? Вы?

— Это делал фюрер. Лично, — опустил голову Ленке.

Генерал не удержался и так громко выругался, вспоминая всех немецких матерей, а заодно и их бога, позволяющего производить на свет таких подонков, как Гитлер, что все притихли. Лишь Рекс тихонько подвывал, не в силах оторвать глаз от щенят и их матери.

— Да заткните вы ему глотку! — снова сорвался на крик генерал. — И без него с ума сойти можно!

— Ко мне, — не очень строго позвал Виктор. — Сидеть.

Рекс изломанно повернулся, с трудом переставляя ноги, подошел к хозяину и с деревянным стуком сел.

— Повторяю задачу, — взял себя в руки генерал. — Вот фуражка. Дайте ему понюхать — и пусть ищет.

Виктор взял небольшую, почти детского размера фуражку с невысокой тульей и лаковым козырьком, подержал, повертел, зачем-то понюхал сам — явственно пахло потом и стариком. Потом дал понюхать Рексу. Тот все понял, подобрался и навострил уши.

— Ищи! — приказал Виктор.

Рекс походил по комнате, подскочил к столу и вскинулся на стул с высокой спинкой.

— Так, — одобрительно крякнул генерал, — значит, сидел он здесь. Дальше?

Рекс снова обошел вокруг стола и двинулся к двери в соседнюю комнату.

— Что там? — спросил генерал у Ленке.

— Личные покои.

Рекс царапнул дверь. Виктор распахнул створку и они оказались в небольшом кабинете с широким диваном. Рекс тут же метнулся к дивану.

— Пока все совпадает с вашим рассказом, — заметил генерал.

— Я не врал, — опустил голову Ленке. — Все так и было.

— Дальше! — торопил генерал. — Куда он потом делся? Куда ведут следы?

Рекс крутился около дивана и никак не мог понять, чего от него хотят.

— Следы обрываются, — сказал Виктор.

— Как это обрываются?! — повысил голос генерал. — Если человек вошел в эту комнату, значит, он должен быть здесь. Не мог же этот тип испариться! А если вышел, то и следы должны вести куда-то наружу.

— Я с ним поговорю, — опустился на колени Виктор. — Он постарается.

Виктор снова и снова подносил фуражку к самому носу Рекса и что-то говорил на ухо. Генерал нетерпеливо фыркал, что, мол, за фокусы, но Виктор не обращал на него внимания.

Наконец, Рекс понял, чего от него хотят. Он покрутился около проплешины на полу, где когда-то лежал ковер, и верхним чутьем повел за собой хозяина. Сперва он вышел из комнаты, постоял около стола и решительно двинулся к лестнице. Виктор едва поспевал за ним, а сзади пыхтел генерал. Выскочили в небольшой дворик. По ноздрям шибануло запахом гари, бензина и распускающихся листьев. Рекс даже зажмурился и тут же потерял след. Но Виктор поднес к его носу фуражку. Рекс встряхнулся и уверенно побежал к зияющей посреди двора воронке. Обежал ее, гавкнул и, аккуратно подобрав хвост, сел.

— Все, — сказал Виктор. — Дальше идти некуда.

Генерал молча обошел воронку, потыкал палкой в пепел, выковырял золотистую пуговицу, поднял, повертел в руках и подозвал Ленке.

— От мундира?

— Так точно.

— А это? Кажется, заколка? — заметил он обгоревшую проволочку.

— Заколка, — кивнул Ленке. — Ее заколка.

— Просеять весь пепел, — приказал генерал подошедшим офицерам. — Прощупать каждую пядь земли. Значит, вы уверяете, что здесь сожгли именно их? — обернулся он к Ленке.

— Да, — кивнул немец. — Именно их.

— Ладно, — устало махнул рукой генерал, — разберемся. В конце концов, кое-что можно установить и по костям, а мы их уже забрали.

Он подошел к Виктору, пожал ему руку, забрал фуражку и, как бы между прочим, спросил:

— Вы хоть поняли, по чьим следам шли?

— Нет, — искренне ответил Виктор.

— В этой воронке сожгли труп Гитлера.

— Да вы что?!

— И не только. Ева Браун пошла с ним до конца.

— А кто это?

— Последние три дня — его жена… Они приняли яд и велели себя сжечь. Свидетели уверяют, что так и сделали. Но я сомневаюсь. А вдруг Гитлер удрал и сожгли кого-то другого? Рекс помог убедиться в том, что у этой воронки Гитлер был. Если он не исчез каким-нибудь таинственным образом, то сожгли именно его. Спасибо! — еще раз пожал он руку Виктору. — Ваш Рекс просто молодчина. Полковник Галиулин! — позвал он. — Думаю, что майора надо представить к награде. А это, — протянул он Виктору плитку шоколада, — Рексу. На словах передайте благодарность от имени командования, а сладкое — от меня лично. Жаль, что поздно встретились, — улыбнулся он на прощанье, — а то бы обязательно сманил к себе.

На парадной площадке царила невообразимая суматоха. Гремели барабаны, пели трубы, звучали команды, но научить чеканить шаг вчерашних фронтовиков казалось делом невозможным. Солдаты — те помоложе и схватывали все на лету. А каково генералам? Но и они с утра до вечера тянули носок и вбивали ноги в асфальт.

Лишь поздним вечером площадка затихала. Одни расползались по палаткам, другие разъезжались по домам. В число этих счастливчиков попал и майор Громов. Как ни гудели ноги, он почти бегом кидался в метро и минут через сорок влетал в свою квартиру. Стол уже накрыт, и вся семья ждет его к ужину. Коротко взлаивал Рекс, ерошила волосы мать, целовала в щеку Маша, вскарабкивалась на руки Валентина. Что еще нужно человеку? Это ли не счастье?

А после ужина всей семьей выбирались в парк — на этом решительно настаивала Маша.

— И Рексу надо погулять, и Валюшке перед сном подышать, и нам с мамой размяться.

— Вам-то размяться, — вздыхал Виктор, — а меня уже ноги не держат.

Но все равно безропотно переодевался «по гражданке» и вместе со всеми отправлялся в парк. У прудов спускал Рекса с поводка и валился на ближайшую скамейку. Здесь-то и брала его в оборот Маша. Она никак не могла смириться с тем, что в Параде Победы не будут участвовать женщины.

— Мы что, плохо воевали? — начинала она.

— В основном неплохо.

— В основном?! — вспыхивала Маша. — Ладно, допустим, вытащить из-под обстрела раненого — плевое дело, — суживала она глаза. — А что ты скажешь о летчицах? А на чьих плечах была связь? Может быть, женщин не было в танках? Были. А кто-нибудь считал, сколько немцев сняли девчонки-снайперы? А зенитчицы…

— Да были! Везде были, — соглашался Виктор.

— На фронте были, а на параде нет?! — наседала Маша. — Нет, это не дело. Я этого так не оставлю!

— Конечно, не дело, — соглашался Виктор. — Но я-то в чем виноват? Не я же принимал решение, кому идти по Красной площади, а кому стоять на трибунах. Рекс вон тоже воевал, однако его никто не приглашает.

— И зря! — топнула ногой Маша. — Я бы пригласила всех. И прежде всего искалеченных! Посадила бы их в машины и провезла по Красной площади. Кто-кто, а они-то это заслужили.

— А как быть с теми, кого… не посадишь в машины? — вздохнул Виктор. — Сколько их! Будь моя воля, я бы имена всех павших высек на огромной гранитной стене или напечатал в толстенной книге.

— Так ты, значит, на правом фланге? — меняла тему разговора Маша. — И все на тебя равняются?

— Вся шеренга, — улыбался Виктор. — А я — ем глазами затылок генерала Скворцова: командармы идут шагов на двадцать впереди.

— И их гоняют вместе с вами?

— Еще как гоняют!

— Значит, ты будешь ближе всех к Мавзолею? — допытывалась Маша. — И увидишь всех-всех-всех? Счастливый, потом расскажешь, ладно?…

Но через день судьба так круто изменила все планы Виктора, что он долго не мог прийти в себя. Сразу после утреннего построения его и еще пятерых офицеров вызвали к генералу армии Соколовскому. Все знали, что колонну 1-го Белорусского фронта поведет он, а не маршал Жуков — Георгию Константиновичу поручили принимать парад. Заместитель командующего фронтом был крутоват, поэтому от вызова к нему не ждали ничего хорошего. Он придирчиво осмотрел прибывших офицеров и неожиданно растерянно улыбнулся.

— Что ж мне с вами делать? Все — Герои, все — красавцы, а нужен один. Знаете зачем? — строго спросил он. — Кому-то из вас будет оказана высочайшая честь — нести Знамя Победы. То самое знамя, которое было водружено над рейхстагом.

Все шестеро вытянулись во фрунт.

— То-то! — довольный произведенным эффектом, улыбнулся генерал армии. — Мы еще подумаем, кого из вас выбрать, но тренироваться будете все. Нести знамя — это вам не в шеренге топать. Знамя — это… это у всего мира на виду. Вы меня поняли? Кругом — марш! И гонять их до седьмого пота, — приказал он стоящему рядом полковнику.

Приказ Соколовского полковник выполнял истово. Не прошло и дня, а вся шестерка уже валилась с ног. Если бы не генерал Скворцов, объяснивший, что знаменосцы должны выглядеть браво, а не как мокрые курицы, их бы загоняли напрочь.

Это была первая неожиданность в судьбе майора Громова. Но его ждала и вторая. Однажды вечером, когда Виктор ушел в дальний угол парадной площадки и, разувшись, повалился на траву, до него донесся собачий лай. Прислушался. Нет, это не грызущиеся из-за костей дворняжки. Так лают серьезные, уважающие себя собаки. Виктор приподнялся. Барабанная дробь. Ритмичный шаг множества людей. Какие-то команды. Что за чертовщина?! И сдержанный лай, и уханье барабанов доносились из-за высокого забора. Виктор заглянул в щель — и обомлел. Оказывается, за забором еще одна парадная площадка. В дальнем углу тренируются кавалеристы, а совсем рядом — солдаты с длинными шестами и собаками на поводках.

«Да это же саперы! — догадался Виктор. — Значит, они тоже пойдут по Красной площади, и не одни, а с собаками. Черт возьми, выходит, с собаками можно! Значит, их шавки пойдут, а Рекс будет сидеть дома?! Ну нет, этому не бывать!»

Виктор мгновенно натянул сапоги и бросился к штабной палатке. У входа столкнулся с генералом Скворцовым, извинился, но тут же совсем не по-уставному схватил его за руку.

— Что случилось, майор? — удивился генерал. — Я вас не узнаю.

— Прошу прощения… Извините… Тут такое дело, — не мог перевести дух Виктор. — Разрешите обратиться?

— Да вы уже обратились, — отвел его в сторону Скворцов. — Куда вы неслись?

— К вам! Теперь я понял, что именно к вам, — умоляюще приложил к груди руки Виктор.

— Хорошо, я вас слушаю.

— За забором тренируются саперы, — начал Виктор. — С собаками. Представляете, их Шарики и Жучки будут участвовать в Параде Победы! Они пройдут по Красной площади. А мой Рекс! Он столько сделал. Это же такая собака!.. Он достоин. Честное слово, достоин!

Генерал Скворцов вспомнил, как вручал Виктору орден и майорские погоны, как тронула его бесхитростность и искренность этого офицера, как он устроил ему небольшой экзамен. Генерал не удержался и устроил Виктору еще один.

— Вы хоть понимаете, о чем говорите?! — строго начал он. — Вы включены в группу знаменосцев. Не скрою, у вас больше всех шансов победить в этом конкурсе и именно вы понесете Знамя Победы. Вы войдете в историю. О вас будут писать газеты. Ваше имя будет на устах у всего мира.

Виктор зарделся. Вскинул подбородок. В глазах мелькнуло что-то похожее на значительность и горделивость. Но это продолжалось всего лишь мгновение. Виктор стряхнул нашедшую на него оторопь и убежденно сказал:

— Какое это имеет значение?! Я всю жизнь буду казниться, что обманул Рекса. Если говорить честно, то еще надо разобраться, кто из нас — он или я — больше достоин участвовать в параде.

— Но он же немец, — напомнил генерал. — Представляете, какой будет скандал, если узнают, что в Параде Победы участвовал немец!

— Да какой он немец… — начал было Виктор, но тут же осекся, понимая, что этому аргументу противопоставить нечего.

— Правда, Рекс не просто немец, — пришел на выручку генерал, — он — антифашист.

— Точно, антифашист! — обрадовался Виктор. — Это такой антифашист! Он же порвал столько фашистских глоток, что…

— Ладно, сдаюсь, — поднял руки Скворцов. — Этот вопрос утрясли. Но неужели вы в самом деле ради собаки отказываетесь от чести нести Знамя Победы? — пытливо заглянул в глаза Виктора генерал. — Рекс же ничего не узнает, а если и узнает, то не поймет, чего лишился. А вот хозяин лишится многого!

— Он поймет, — убежденно сказал Виктор. — Мне он, конечно, ничего не скажет, вернее, не даст знать, но главное поймет — поймет, что я его обманул. И даже предал. А он этого не заслуживает. Он меня не предавал. Никогда! И потом, я это делаю не ради собаки, а ради друга — такого друга, каких и среди людей не так уж много.

Генерал Скворцов обнял Виктора и очень серьезно сказал:

— Спасибо, майор. Именно это я хотел от вас услышать. Рад, что не ошибся. Я хорошо помню, как еще в сорок третьем сказал, что вы настоящий русский человек. Совестливость, открытость и готовность к самопожертвованию — ведь это черты исконно русского характера. Я все сделаю. Ваш друг будет участвовать в параде.

Борис Сопельняк известен как автор остросюжетных книг «Смерть в рассрочку», «В сантиметре от смерти», «Голгофа XX века», «Тайны Смоленской площади» и других. Особое место его творчестве занимают книги, посвященные военной тематике, и это не случайно: ведь за его спиной и Афганистан, и «горячие точки», и походы на боевых кораблях в Тихий, Атлантический и Северный Ледовитый океаны…