Весна 43 года н. э.

Земли народа иценов в Восточной Британии

Шелест листвы, легкие шорохи в подлеске, голоса птиц у невидимого берега реки — ухо Гэдрина улавливало все, но не могло различить в лесу движений зверя. Гэдрин взглянул на свою дочь.

Та замерла на другой стороне поляны и тоже слушала лес. Он знал: ее слух и обоняние много тоньше, чем у него, и, похоже, в деревне не зря говорили, что в ней обитает дух лесного зверя. На охоте она чувствовала добычу на расстоянии, словно волчица. Ей было уже тринадцать, и звали ее Боудика[1].

Гэдрин видел, как дочь напряглась и поудобнее перехватила копье. Посмотрев на отца, движением бровей она дала знак, что вепрь готов к атаке. На кого он бросится? На него? На нее?

В подлеске послышалось движение — хрустнул сучок, дрогнула листва, шумно сорвалась с ветки птица.

Огромный, чуть не в половину человеческого роста вепрь рванулся из кустарника — морда вниз, щетина дыбом: весь словно черный ком ярости. Такой зверь, окажись кто на его пути, — пропорет жертву клыками насмерть!

Он ринулся прямо на Гэдрина. Но не успел покрыть и половины расстояния, как копье, посланное рукой Боудики, пронзило его меж ребер. Визжа от боли, раненый вепрь пролетел еще несколько шагов и рухнул наземь. Гэдрин не успел и глазом моргнуть, как Боудика выхватила меч, подскочила к зверю и с диким криком обрушила клинок на его шею.

Вепрь забился в судорогах. Его голова повисла на лоскуте шкуры.

За те мгновения, в которые Боудика пронзила вепря копьем, а потом зарубила, Гэдрин едва ли успел бы поднять меч…

С водопадом рыжих волос, струящихся по спине, опьяненная победой, дочь поставила ногу на вздрагивающую кабанью тушу.

— Боги мои, да он и впрямь огромный! — Она задыхалась от возбуждения. — Только представь, что случилось бы, добеги он до тебя!

Гэдрин взглянул на издыхающего зверя. Душа его еще не покинула пронзенное тело.

— Откуда ты знала, что вепрь бросится ко мне? — спросил он. — Мне показалось, ты метнула копье даже раньше, чем он вылетел из кустов.

Она чуть улыбнулась:

— Вепрь сам сказал мне об этом.

Отец удивленно посмотрел на нее:

— Его дух? Он говорил с тобой?

Она медленно кивнула, и глаза ее сузились. Глубоко дыша, девочка взглянула в небо, словно пронзая его взглядом. Гэдрин давно знал, что Боудика — странный ребенок. Самый необычный из всех его детей. Ее часто видели одну, она бродила по лугам и словно разговаривала сама с собой. Общалась с духами деревьев и ручьев, а может, и с самими богами? Но сейчас она впервые поведала о своем разговоре с духом зверя. Или шутила?

— Боудика, а что именно сказал тебе вепрь? Что он собирается напасть на меня?

— Да, отец, — ответила она со всей серьезностью. — Вепрь говорил со мной с берега. Он сказал: «Я собираюсь напасть на Гэдрина, потому что он такой же грозный, как я сам».

Она произнесла это с самым серьезным видом и вдруг рассмеялась.

— Да ты колдунья! — воскликнул Гэдрин. Он попытался шутливо шлепнуть ее по спине, но она отпрыгнула и, смеясь, отбежала на несколько шагов.

Покачав головой, он собрал оружие и направился к дому. Такая непослушная, такая красивая, такая удивительная охотница, она была радостью его жизни. Не сыновья, славные, но тяжеловатые на подъем мальчишки, нет, именно Боудика всегда умоляла его взять ее с собой на охоту. Иногда они охотились всей семьей, и даже его жена Анника присоединялась к ним пару раз в году, но настоящую радость, как вождь и хозяин прилегавших земель, он испытывал лишь тогда, когда отправлялся в лес вместе с Боудикой.

Охота на дикого кабана, который пугал стада и угрожал крестьянам у реки, была для отца и дочери прекрасной возможностью побыть вместе. Решение принял он, но именно Боудика придумала, как все организовать. Она же решила, какие тропы им лучше выбрать, — словно чуя, где могла находиться лежка зверя. Это она выманила вепря из безопасного места. И теперь именно Боудика прикажет рабам принести вепря в деревню, чтобы устроить настоящий пир.

Ох уж эта Боудика! Он улыбнулся и, озирая ее высокую гибкую фигуру, тряхнул головой. А она уже неслась по опушке леса, легко перепрыгивая через лежащие стволы деревьев. Боудика! Еще ребенок, но по сути — взрослая, в большей мере, чем многие из тех, что уже обзавелись целой кучей детей. Скоро и она выйдет замуж.

С некоторых пор жена Анника постоянно твердила ему, что он должен найти для дочери подходящего мужа. И он бы с радостью, но все, кто подходил на первый взгляд, не выдерживали испытаний. Были ли они мужчинами настолько, чтобы оказаться способными разделить свою жизнь с женщиной, подобной Боудике? С той, что обладала ясным умом и сильной волей? И такими странностями? Какой мужчина женится на ней… и проживет рядом больше одного года?

Он опять покачал головой и присоединился к дочери. Пора было возвращаться домой. Прошлый год выдался хорошим, у людей их деревни оставалось еще вдоволь еды. А если боги будут особенно добры и примут жертвы, то тогда нового урожая должно быть достаточно, чтобы его народ смог пережить холодные зимние месяцы и встретить следующую весну.

Гэдрин был доволен своей жизнью. Его семья жила богато, и им с Анникой повезло: они потеряли только двоих детей. И, несмотря на то что они собирали с жителей деревни припасы, одежду и другие подати, люди относились к ним хорошо. Но больше всех любили Боудику — за милую улыбку и открытый характер. А ей нравилась охота. Но она с удовольствием посещала и кузнецов, ювелиров и оружейников, любила смотреть, как они работают. Иногда, найдя причудливо изогнутую ветвь дуба, она посвящала ее богу или богине, чтобы те защищали людей племени.

С детства Боудика была самым проказливым ребенком во всей деревне. В свои тринадцать она выглядела почти взрослой и превосходила ловкостью многих мужчин, но в душе оставалась девчонкой и часто устраивала всякие розыгрыши братьям и сестрам, отцу и матери, словно посланник бога смеха и озорства. Хотя она была младше всех своих братьев, не было никаких сомнений в том, что после родителей именно она должна унаследовать власть над этими землями. По старинной традиции кельтов главенство в роде переходило к самому старшему из детей, юноше или девушке, но Боудика всегда была первой во всем, что касалось интересов их семьи и жителей деревни, так что у отца не было пока другого выбора. Он вздохнул. Все было бы просто, если бы удалось найти для дочери достойного мужа. Тогда она покинет родительский дом, и власть перейдет к одному из сыновей… Все проблемы решились бы сами собой.

Гэдрин увидел, что Боудика внезапно остановилась. Теперь она стояла как вкопанная. Он замер, зная, как сильно развито у нее чувство опасности. Она обернулась и знаком попросила его подойти, но сделать это как можно тише; она сама пригнулась так, что наконечник склоненного копья оказался на уровне головы. Подходя ближе, Гэдрин осматривался, пытаясь понять, что же вызвало такое поведение дочери. В небе не было ни одной птицы, ни одного животного не виднелось ни в поле, ни в ближнем лесу.

Он осторожно подошел.

— Я слышу, как бегут люди, — прошептала она.

Гэдрин огляделся, но так ничего и не увидел. Боудика указала в сторону отдаленной дороги, но она, как ему казалось, тоже была совершенно пустой.

— Сколько их? — спросил он.

— Много.

Они снова стали прислушиваться, и наконец он услышал топот ног по старой глинистой дороге. Из-за холма показались трое, потом пятеро и, наконец, пара десятков человек. Они бежали, неся с собой мешки с припасами, у некоторых были мечи, копья и щиты. Похожи скорее на военный отряд, чем на каких-нибудь разбойников.

— Все хорошо, Боудика, эти люди для нас не опасны, — сказал Гэдрин.

Он выпрямился и быстро пошел к дороге. Люди подбежали к нему, сказали несколько слов, а потом продолжили свой путь. Он же вернулся к тому месту, где осталась дочь.

— Ну? — спросила она. — Куда они направляются?

— На юг. Прошел слух, что скоро римляне вторгнутся к нам из Галлии. И их армия очень велика.

— Это плохо? — спросила Боудика.

— Для некоторых — да.

— А для нас?

Он улыбнулся:

— Это зависит от того, будем ли мы сражаться против римлян, как германцы, или же научимсй жить с ними в мире, как галлы.

Она ждала ответа, как же поступит ее семья — последует примеру германцев или галлов, но отец промолчал.

43 год. н. э. Юго-восточное побережье Британии

Веспасиан был убежден, что предатель-бритт обманывает, и появления земли ждал с тревогой. Но корабли проплыли вдоль побережья Британии, и варварских толп, дико танцующих на берегу, нигде не оказалось. Ни на одном мысу не было видно этих ужасных воителей в звериных шкурах, раскрашенных синей краской и угрожающих непрошеным гостям.

Получалось, как не странно, что отступник говорил правду. Действительно, Админий уверял, что римляне не встретят сопротивления, и теперь, когда над морем взошло солнце и корабли бросили якоря невдалеке от береговой линии, было похоже на то, что римлянам предстоит высадка ясным летним днем на песчаный берег Неаполя.

Удивленный отсутствием воинственно настроенных бриттов, Веспасиан постарался все же, чтобы его лодка коснулась берега первой. Из осторожности он первым выпрыгнул на берег и прошел по песку, высматривая, не прячется ли где-нибудь поблизости враг. Наконец он подал сигнал восьмидесяти солдатам первой центурии собраться в строй, называемый «черепахой».[4] Это было первое построение римлян в Британии со времен Юлия Цезаря. После того как причалили еще несколько лодок, солдат на берегу было уже достаточно, чтобы отразить любое неожиданное нападение. Но бритты так и не появились.

Веспасиан был в равной степени изумлен беспечностью бриттов и поражен правдивостью Админия. Но даже когда римляне выгрузили свое оружие, боевые машины, доспехи и походные кухни, Веспасиан все еще отказывался до конца поверить предателю. Непостоянство этого человека со времени его появления в Риме подсказывало Веспасиану, что без серьезной проверки он не должен доверять словам бритта, и из поля зрения упускать его тоже нельзя.

На то, чтобы высадить с судов восемь легионов, ушел целый день, но все прошло гладко, даже излишне гладко. Кроме Админия, ни один бритт высадки римлян не увидел. Но даже когда выволокли на берег последнюю лодку, Веспасиан со своими передовыми отрядами готов был ко всему, и вооруженные короткими мечами и острыми копьями солдаты до вечера осматривали окрестности в поисках засады.

Разбили лагерь и выставили дозорных: нападение бриттов не должно было прервать продвижение Великого Рима по земле народа кантиаков — здесь, в самой юго-восточной точке побережья Британии.

Не участвовавший в тяжелой работе Админий наблюдал за военной четкостью приготовлений римлян и восхищался их сноровке. «Бритты! Куда им до них!», — подумалось ему. В Риме он нашел свой дом с тех пор, как был вытеснен с наследственных земель своими братьями, и теперь готов был отдать что угодно, лишь бы увидеть выражение их лиц, когда они узнают, что он вернулся в Британию с легионами свирепых союзников и намерен заявить свои права.

…Веспасиан, оторвавшись на мгновение от дел, удивился тому, что Админий стоит на возвышении, оглядывает берег и улыбается. Ему не нравился этот человек, по меньшей мере он не вызывал доверия. Невысокий, коренастый, лысеющий Админий был одним из трех братьев, которые по воле их отца, короля Конубелина, распоряжались землями народа кантиаков во время правления императора Тиберия. Но Админий поссорился со своими братьями Каратаком и Тогодумном, и те изгнали его. С того момента когда римская армия отправилась в поход на покорение Британии, Админий постоянно жаловался Веспасиану на то, какими бесчестными были его братья и как он хочет сразиться с ними, чтобы вернуть свой законный трон…

Веспасиан часто задавался вопросом, как Админий, не обладая никаким весом у себя дома, смог стать другом Калигулы. Именно Админий убедил сумасшедшего Калигулу в том, что Британия — созревший плод, который пришло время сорвать, именно он спровоцировал ту неудавшуюся попытку пройти по следам Юлия Цезаря. И теперь, по необъяснимым причинам, это бритт каким-то образом опять смог убедить уже императора Клавдия сделать то же самое… Все, что требовалось Клавдию для укрепления его шаткого положения римского владыки, это военная победа, и именно Админий убедил императора, что она возможна.

Будучи человеком военным, Веспасиан не доверял предателям или перебежчикам и встречал изъявления дружбы и все советы Админия с крайним скептицизмом, доверяя только римским шпионам и агентам. И теперь он не мог тратить время, выслушивая нытье Админия про двух злых братцев. Он был занят по горло: нужно было отдать приказы подчиненным и проверить, все ли люди накормлены и готовы ли к возможному нападению врага. Лучше, чем кто-либо, Веспасиан знал, что для снабжения армии в сорок тысяч воинов требуется девять тысяч модиев[5] зерна в день, а еще — три тысячи мулов, пятьсот повозок, чтобы перевозить провиант, лошади и фураж для них, а также военные машины — баллисты, онагры и скорпионы.[6] Обычно армия пользовалась для своего содержания тем, что можно было взять на завоеванных землях, но, поскольку стояла весна, Веспасиан понимал, что урожая ждать еще долго, а прошлогодние запасы бриттами съедены или же хорошо спрятаны. Так что вопрос прокорма армии после трех или четырех недель станет большой проблемой. Римлянам нужно было быстро покорить местное население и захватить его запасы. Иного выхода не было.

Сейчас, после высадки и обеспечения защиты лагеря, Веспасиан мог возвратиться в свою палатку. Погруженный в приказы и распоряжения, он не заметил, что к нему вошел Авл Плавтий. Ординарец и другие солдаты вскочили и отсалютовали командующему. Появился в палатке и Админий.

Плавтий задумчиво покачал головой.

— Как ты думаешь, почему бритты все еще не нападают? — спросил он.

Веспасиан промолчал.

— Во время высадки и устройства лагеря мы были в самом уязвимом положении, — заметил командующий. — Но они не атаковали. Почему?

Админий уже сообщил Веспасиану причину, но тот, сомневаясь в достоверности этих сведений, не счел нужным сразу передавать их своему начальнику.

— Возможно, мой командир, наш друг Админий знает тактику и стратегию бриттов лучше, чем мы, — сказал он.

Стоявший в стороне Админий сделал шаг вперед.

— Вы должны понять, — начал он, — что в отличие от римлян бритты действуют не как один человек, а как толпа. Земля разделена между племенами и королевствами, и между ними часто вспыхивают войны. В конце концов, не потому ли император Клавдий послал нас сюда? Кроме того, многие из племен торгуют с Римом и потому не станут нападать на вас.

— Но где тогда остальные бритты? — настаивал Плавтий. — Где друиды и воины тех племен, что не питают к нам расположения? Почему мы не видим никого? Они не могли не заметить, как наши корабли подошли к берегу. Разве у них нет ни стражи, ни дозорных?

— О недавних брожениях в ваших войсках в Галлии наверняка стало известно шпионам, которых послали туда бритты, — сказал Админий. — Я могу допустить, что они думают, будто римская армия, подобно войску императора Калигулы несколько лет назад, не пересекла море, а направилась в Рим.

— Тогда бритты — дураки, — рассмеялся Плавтий. — Почему предводитель их армии доверяет своим шпионам до такой степени, что даже не предположил возможности нашей высадки и не выставил по побережью дозорных? Что они за воины, если оставляют свои берега без защиты?

— Не стоит недооценивать храбрость воинов бриттов, господин, — сказал Админий. — Но из-за своих распрей они, несомненно, проиграют. Именно об этом я говорил римскому Сенату и сейчас повторяю вам.

Веспасиана ужасно раздражало высокомерие этого человека, однако, разлив вино в кубки и предложив один Плавтию, другой он подал Админию.

— Мой командир, — обратился он к Плавтию, — я закончил укрепление нашего лагеря. Сейчас, думается мне, самое время взять половину солдат, углубиться в землю бриттов и оценить возможности дальнейших действий. Вы разрешите?

Плавтий улыбнулся и положил руку на плечо своего еще молодого помощника. Такой славный человек! Выглядит несколько грубовато, но обладает бесподобным военным мышлением. Будь у Плавтия дюжина таких Веспасианов, он мог бы завоевать все остающиеся варварские земли за пределами империи.

— Иди, друг мой. Покажи этим друидам и бриттам, что Цезарь вернулся и на этот раз он не уйдет.

На следующее утро Веспасиан выехал на боевом коне к солдатам, уже выстроившимся позади своих легатов и центурионов. Силы были немалые. Но смогут ли они привести к покорности хотя бы одно племя? Купцы и шпионы болтали, что во всех землях бриттов обитает всего двести тысяч человек, но это было лишь предположение, и число могло быть в два, а то и в десять раз больше. И все же он был уверен: чтобы одолеть одного превосходного римского воина, потребуется дюжина бриттов!

Веспасиан выкрикнул:

— Центурионы, проверьте своих людей!

Каждый центурион оглядел свою центурию. Со времен Августа Цезаря, преобразовавшего римскую армию, перед выходом в поход или на учения проверка была обязательной и проводилась каждое утро.

Раздались крики центурионов:

— Каждый должен проверить снаряжение и оружие своего соседа! Надел он свой шлем?

Веспасиан знал, что проверять такие детали в армии с огромным опытом — лишняя трата времени. Эти солдаты сами прекрасно знали, как нужно снаряжаться, знали важность каждой детали амуниции. Римский воин мог пройти быстрым маршем двадцать миль в день и в конце этого броска готов был вступить в сражение. Воины ни одной армии — ни греки, ни парфяне, египтяне или карфагеняне, и уж определенно ни варвары германцы, галлы или бритты — не могли сравниться с армией Рима. Но так уж было заведено.

Довольный увиденным, Веспасиан тронул поводья и направил коня в центр поля — так, чтобы увидеть его смогли все.

— Центурионы и солдаты Рима! — прокричал он. — Вы отправитесь в великий, героический поход! Римская империя — величайшая из всех, что видел свет. Лишь малая часть мира еще не склонилась перед нашим славным императором. Но Рим правит не одной лишь силой оружия, не только храбростью своих солдат. Мы справедливые завоеватели — яростные и благородные в битве, последовательные в победе и честные в мире. И римляне протягивают сильную руку дружбы, которая ценится всеми, кто ее принимает. Воины! Мы встретимся и вступим в битву с людьми Британии. Их жрецы, друиды, выглядят устрашающе. Лица их — синие от ежедневного раскрашивания вайдой, так же как наши — красны от вина…

Солдаты засмеялись и начали перебрасываться шутками. Нервничая, Веспасиан немного подождал, затем по его знаку центурионы повернулись и велели своим людям соблюдать тишину.

— Среди вас ходят слухи, — продолжил Веспасиан, — что друйды убивают и приносят в жертву людей. Как вы знаете, император Клавдий изгнал евреев и эту новую секту христиан из Рима, потому что они слишком высокомерны и отказываются верить в наших богов и богинь. То же самое римляне сделают со всеми, кто живет в наших границах. Да, бритты действительно выглядят страшно, но они только выглядят так! И помните, что страх может быть в ваших сердцах перед битвой, но не тогда, когда вы вступите в сражение! Ходят слухи, что бритты никогда не сдавались и победить их нельзя. Об этом мы уже слышали — в Карфагене, Парфии и в других землях, склонившихся ныне перед Римом. Сражайтесь за империю, и тогда мы уничтожим и сотрем в пыль этих друидов, словно зерно на мельнице!

Раздался громкий гул одобрения, и Веспасиан подумал, что смог внушить своим людям чувство решимости, которая нужна для похода в глубь неизвестной страны. Он перешел к заключительной части своей речи:

— Сейчас мы двинемся навстречу нашей славе. Вы сражаетесь за императора, за своих командиров и за самих себя. Сражаясь, вы преумножите вашу славу, и следующие поколения мужчин и женщин, юношей и девушек по всей империи будут петь о том дне, когда римляне завоевали Британию и принесли свет в эти темные земли. Долгая жизнь Сенату и народу Рима!

— Долгая жизнь Сенату и народу Рима! — как один, рявкнули легионеры.

Веспасиан повернул коня и последовал за штандартом с орлом, который двигался теперь прочь от моря, в глубь этой земли, на запад — навстречу армиям бриттов. За ним последовали легаты, центурионы и колонны солдат, каждая за штандартом своего легиона. Вслед за колоннами громыхали повозки и телеги, полные припасов, тяжело тащились боевые машины. К тому времени как последняя повозка покинула лагерь, голова колонны уже вошла в неизвестные земли.

43 г. н. э. Дворец императора Клавдия в Риме

Коротенький, толстый Полибий выпрямился во весь свой смешной рост и заявил повелителю мира и Римской империи:

— Это решение недостойно вас, цезарь. Это — решение дурака.

Его коллега Паллант взглянул на своего друга в крайнем изумлении и ужасе. Он побледнел и покачал головой, призывая Полибия замолчать, но не смог привлечь его внимания, потому что философ отказывался смотреть на кого-либо кроме императора Клавдия.

— Что ты сказал? — спросил Клавдий, стараясь не заикаться.

— Я сказал, цезарь, что только дураку могла прийти в голову такая идея. Вы рискуете жизнью, ища одобрения Сената, который вас презирает! Почему вы делаете так, если можете написать эдикт, который за ночь удвоит число сенаторов и вдвое же уменьшит их силы? Почему кланяетесь и расшаркиваетесь перед этими заносчивыми глупцами, перед этими думающими только о протекции идиотами, когда можете прихлопнуть их в одно мгновение?

— Ты только что назвал меня дураком, — повторил Клавдий. — Ты назвал римского императора дураком!

— Именно им вы и являетесь, — парировал Полибий.

— Паллант, — Клавдий посмотрел на своего второго советника, — Полибий назвал меня дураком. Разве этого не достаточно, чтобы приказать схватить его и бросить в темницу?

— И протащить за колесницей по арене, — ответил второй грек.

Клавдий вздохнул.

— Знаешь, Полибий, тебе действительно не стоит называть императора Рима дураком. Римляне могут услышать тебя и решить, что ты не шутишь, и тогда никто не будет меня уважать. Меня свергнут, а тебя вышвырнут из дворца.

Полибий передернул плечами и, казалось, собирался что-то сказать, но Клавдий продолжил:

— Я иду на бриттов не для того, чтобы умилостивить Сенат, а чтобы поднять свой авторитет у народа Рима. Завоевав дикарей и варваров, я стану героем для своих людей, таким же, как Ю-юлий и Ав-вгуст.

Он снова начал заикаться, сжал кулаки и ударил себя по бедрам. Это как-то помогло. Но что действительно раздражало императора, так это дерзость Полибия. В конце концов, философ или нет, но он — всего лишь бывший раб.

— Достаточно уже того, что сенаторы отказываются обедать со мной, и я вынужден отправиться в почти что добровольное изгнание из-за всех этих заговоров. Но я приблизил тебя, Палланта и Нарцисса, сделал вас советниками, подняв куда выше вашего прежнего положения, и ты больше, чем кто-либо, должен уважать меня. Особенно потому, что все здесь, кроме меня, ненавидят вас из-за того, что вы — греки.

— Клавдий, я уважаю тебя, почитаю твой ум, воображение и то, что ты каким-то образом смог выжить в самой убийственной семейке за всю историю мира; но будешь ли уважать меня ты, если все, что я буду делать, — это отвечать на твои дикие планы: «Да, цезарь!» и «Нет, цезарь!»? И эта твоя затея — отправиться по следам Нарцисса после того, как он только недавно был направлен на подавление волнений армии в Галлии — безумство. Как будто твое здоровье позволит тебе отъехать далеко от Рима! Но это еще не все. Твой план — добраться до Британии, где мужчины и женщины носят звериные шкуры и раскрашивают лица синим, — полнейшая чушь. О боги! Чтобы император Рима отправлялся куда-то на край земли, в стремлении оставить там свой след?! И что самое плохое — ты собираешься поставить на время во главе империи Луция Вителлия, этого вечно пьяного льстеца… Это же чистое сумасшествие!

— Довольно! — заверещал Клавдий. — Я терплю, когда ты критикуешь меня или грубишь, если это в моих интересах. Но ты абсолютно не имеешь права порицать Луция Вителлия, моего дорогого друга и помощника!

— Пьющего помощника, цезарь, — заметил Полибий. — И человека, который лизал задницы Тиберию и Калигуле. Он был самым первым римлянином, который поклонился и поцеловал землю, когда Калигула провозгласил себя богом. Даже этот треклятый Сенат тянул несколько дней, выказывая свое несогласие. Только не Луций! Он орал «О, великий и могущественный бог Калигула!» в каждом коридоре!

— Он был прекрасным наместником Сирии, — сказал Клавдий. — Вспомни, как он подавил недовольства иудеев, сместив этого жестокого безумца Понтия Пилата и его соправителя Каиафу. Иудеи и та новая секта, христиане, могли распространить смуту до Египта, если бы он не действовал с умом и решимостью. Это была опасная ситуация для всей империи, но он справился великолепно.

— Как же, справился… А еще создал нам огромную проблему с христианами и евреями здесь. Он был благороден в провинциях, но когда вернулся сюда, все изменилось. Похоже, он просто мечтал поддаться порче и коррупции, которые пронизывают все в Риме, едва только въехав в городские ворота. И теперь он здесь, во дворце, и каждую ночь вы ходите по отвратительным тавернам и публичным домам, пьете, играете в азартные игры и забавляетесь до утра… Что за пример подает цезарь своим людям?

Император Клавдий вздохнул и уселся на стол. Он не любил спорить со своими советниками, единственными людьми во дворце, которым полностью доверял, и больше всего с Полибием, гением, рожденным в Греции, советы которого он особенно ценил с того самого момента, когда в день убийства Калигулы неожиданно обрел власть. И ему нравилось, что греки звали его «цезарь», чего не хотел делать ни один из сенаторов.

Сенат до сих пор считает его узурпатором, потому что двумя годами раньше его избрали солдаты, убив перед этим Калигулу и всю его семью, и хотя на словах сенаторы почитали императора, любой из них всадил бы ему кинжал в спину, если бы только смог потом спастись. Клавдию пришлось заручиться поддержкой преторианцев и остальной части армии и, несмотря на свою не слишком большую сообразительность, он стал самым сильным человеком во всем Риме. Для всех, кроме, конечно, его жены Мессалины.

— И тем не менее, Полибий, мне необходимо добиться большой военной победы, чтобы укрепить свой авторитет как в народе, так и в Сенате. А при моем слабом здоровье я не могу сравняться с Юлием, Октавианом или даже Тиберием. Люди смеются надо мной, когда я ковыляю по улицам, передразнивают меня. Чтобы заручиться любовью и уважением народа, мне нужен военный авторитет, а он приходит от славных битв и побед.

— Ерунда, Клавдий, — фыркнул Полибий. — Чтобы заручиться их любовью и уважением, все, что тебе нужно сделать, — это дать народу хорошее, ответственное и стабильное правление. Хлеб и работу, а не хлеб и зрелища. Тебе нужно снизить стоимость зерна, построить сотню-другую домов в городе, защитить Остию от набегов пиратов и увеличить число ворот в Риме со стороны Неаполя. Еще тебе стоит очистить Тибр — настоящую сточную канаву; там одни трупы животных и пьяниц, и все это несет к морю. Кроме того, было бы хорошо облегчить бремя налогов, как я уже годами пытаюсь тебе объяснить, ибо увеличение налогов приводит к тому, что люди работают меньше, а не упорнее. И еще тебе нужно…

— Довольно, Полибий, довольно! — замахал руками Паллант.

Император и Полибий с удивлением взглянули на этого грека. Паллант редко говорил, если только его об этом не просили, и никогда не повышал голос до крика, он был человеком, взвешивавшим каждое слово, неспособным внезапно обидеться или впасть в ярость. Теперь чаша терпения даже спокойного Палланта переполнилась.

— Дай цезарю хоть минуту для раздумий, а не перечисляй проблемы, тянущиеся со времен республики! Нельзя ожидать, чтобы он решил за один день все, что унаследовал от правления своих ужасных предшественников. Откуда взять деньги, чтобы исполнить то, что ты перечислил? Кто будет работать, если не будет достаточного количества рабов? Вот почему для нас так важны бритты!

— Конечно же, завоевание Британии важно для нас, Паллант, — сказал Полибий. — Именно поэтому мы и послали туда Авла Плавтия. Но почему император должен ехать туда лично? С чего это люди Рима выйдут на улицы и будут приветствовать его восхищенными криками только потому, что он возвратится с именем «Британик»? Что за имя! Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик Британик! У тебя уже есть имя, — повернулся он к Клавдию, — которое большинство римлян будет помнить всю жизнь, а прибавив к нему новое, ты ввергнешь их слабые умы в пучину хаоса. Снова повторяю, цезарь: нет тебе необходимости отправляться в путь, совсем не обязательно тащиться через всю Галлию, а потом и морем — в гнилые земли облаков и дождей-, да еще и этих жутких друидов! Особенно когда столь много дел нужно решить в самом Риме.

— Но именно поэтому я оставляю вместо себя Луция Вителлия…

Полибий издал стон ярости и отчаяния.

— Город дураков в руках идиота! — прошипел он. Потом поклонился и покинул библиотеку. Он был явно не в себе.

Клавдий и Паллант посмотрели, как грек уходит, и Паллант негромко произнес:

— Думаю, мне следует последовать за ним, цезарь, чтобы убедиться, что он не сделает ничего лишнего за пределами этих стен. Когда он в ярости…

Клавдий кивнул:

— Да, иди и посмотри. Убедись, что он в порядке. Иногда он так из-за меня расстраивается, а я ничего не могу придумать, чтобы угодить ему.

Паллант улыбнулся:

— Цезарь, это наша работа — угождать.

Оставшись один, Клавдий подумал, а не прав ли Полибий? Он теперь уже сомневался в целесообразности своего путешествия. Каким-то образом Нарцисс, его советник и бывший раб, умудрился нейтрализовать недовольства и страхи солдат до того, как они отправились в Британию. Но выстоят ли они, столкнувшись лицом к лицу с бриттами, народом жрецов, еще более ужасающим, чем даже германцы?

Казалось, в Британии все шло пока хорошо. После высадки армии на берег первые гонцы доставили вести о победе Плавтия на берегу реки Медвей — первом разгроме войска бриттов. Тогодумн, брат отступника Админия, был убит, и теперь остался лишь один вождь бриттов, Каратак, который бежал, спасая свою жизнь, на запад, где друиды собрали большие силы. Веспасиан преследовал их среди холмов и долин Британии. Но вместе с добрыми вестями пришел и отчет о том, что банды бриттов продолжают устраивать набеги на лагерь армии и Британия все еще остается опасной территорией.

Однако Клавдий в этом не сомневался, крупная военная победа сотворит с его репутацией чудеса. Империя не расширяла свои границы со времен Августа, и, если он включит в нее Британию с фантастическими запасами леса, серебра, свинца, зерна и рабов, его имя войдет в анналы истории — как имена Юлия и Октавиана.

Продумав о своих прославленных предшественниках, Клавдий улыбнулся. Никогда, ни на одно мгновение, с рождения и до того момента, когда он дрожал в ужасе за занавеской во время убийства Калигулы, он не считал себя достойным звания императора.

Тиберий и Калигула так уронили его, что Клавдий даже написал длинные и подробные — и, конечно же, очень секретные письма друзьям о насущной необходимости восстановить республику и возвратить Рим в руки народа…

Но боги повелели ему занять престол, и он не мог отказаться, иначе те же преторианцы убили бы его в одно мгновение. Поэтому он решил, что будет лучшим императором, какого мог бы пожелать Рим. И по этой причине ему нужны были люди, которые поддерживали бы его. Ему нужно было сделать что-то, чтобы снискать всеобщее уважение. Завоевание Британии было самым очевидным шагом…

А кто вспомнит хоть одну причину, по которой можно было бы уважать Тиберия? Не за то ли, что он был жестоким и изощренным тираном, что плел интриги и заговоры и «развлекался» с детьми на острове Капрея?[7] И хуже, в десять тысяч раз хуже Тиберия был его ужасный убийца — племянник Клавдия Калигула. Столь молодой и столь невыразимо-жестокий. Человек, который вырывал детей из животов беременных женщин и поедал их, который совратил своих собственных сестер, словно был египетским фараоном; который забавлялся тем, что заставлял сенаторов Рима лаять, словно собак. Даже своего коня Инцината он сделал сенатором! И все эти благородные римлянки, с которыми он спал, включая девчонок и старух! Он даже устроил публичный дом во дворце, чтобы пополнить через это казну…

«Что ж, — думал Клавдий, — пришло время для семьи Юлия обрести второго Августа.[8] Октавиан расширил пределы империи, и Клавдий сделает то же самое. И может быть, после смерти меня назовут Августом, как назвали когда-то Октавиана. Да, Клавдий Август. Звучит гораздо лучше, чем Клавдий Британик».

47 год н. э. Близ деревни иценов, Восточная Британия

Они знали, что нужно хранить молчание, даже когда охота закончилась и пришло время возвращаться домой. Это было не так, как в старые дни, до вторжения римлян — дни, когда Боудика с друзьями могла мчаться верхом по полям и лесам, смеяться и стрелять в цель по дороге на охоту или возвращаясь домой. Те дни, счастливые и беззаботные, ушли в прошлое, как и ее детство.

Четыре года прошло с момента завоевания Британии римлянами, а Боудика по-прежнему оставалась твердой в своем убеждении, что бритты должны сплотиться и вытеснить завоевателей с родной земли. Жизнь менялась не в лучшую сторону, но она по-прежнему радовалась каждому дню и находила все новые поводы для озорства. Особенно ей нравилось устраивать всякие пакости римским солдатам: то она подбивала жителей деревни отдать им испорченную провизию вместо свежей, то запихивала в середину мешков с драгоценным зерном речной ил. Все, что угодно, лишь бы досадить римлянам. А те нередко обнаруживали подвох уже в нескольких милях от деревни, когда было слишком поздно возвращаться и выяснять, кто из жителей это сделал.

Порой Боудика просыпалась совсем рано и раздумывала, как бы еще выставить дураками ненавистных римлян и тех, кто с ними дружил.

Нынче был как раз такой день. Боудика с двумя друзьями из соседней деревни возвращалась с охоты. Как обычно, шли вдоль самой опушки леса — на случай, если их заметят римские солдаты, теперь вездесущие на новых дорогах, построенных ими по всей земле бриттов. Они шли тихо и осторожно, избегая веток и сучьев, треск которых мог бы насторожить оказавшегося поблизости римлянина. В дальних полях они поймали двенадцать зайцев — на некоторое время достаточно еды для себя и семей в деревне. И вдруг услышали в тишине отдаленный мужской смех.

Чуткая к любой опасности, Боудика в то же мгновение замерла и знаком велела друзьям остановиться. Они прислушались и снова услышали смех, однако на этот раз к нему присоединились и голоса двух других мужчин.

Боудика приказала своим спутникам опуститься на колени, пытаясь определить, откуда доносились эти звуки. Сменивший вдруг направление ветер донес до них запах костра и еды. Боудика показала рукой, что неизвестные люди находятся от них к северу; там, где была новая римская дорога.

Подростки осторожно двигались в высокой траве, крадучись, словно волки, пока не увидели людей.

Римляне. Четверо. Их повозка стояла у ближайшего дерева, к которому были привязаны лошади, и эти люди были, несомненно, сборщиками податей, потому что повозка была нагружена мешками — данью с ближайшей деревни.

Боудика почувствовала, как в ней закипает гнев. Но воли себе давать было нельзя — отец строго-настрого наказал всегда избегать римских солдат. В поле или на дороге ее не спасет то, что она — дочь одного из вождей иценов; захватчики обойдутся с ней как с рабыней, схватят и, еще до того как родители узнают, что случилось, отправят на корабле в Рим. И это если повезет; многих просто убивали…

Но было что-то невыносимое в этих беззаботных римлянах, сидевших у костра здесь, на ее земле, и пожиравших отобранную еду, дышавших ее воздухом. Разум говорил, что она должна повернуться и тихо уходить, но сердце кричало о другом, а лучше всего она чувствовала себя тогда, когда слушалась зова сердца, а не доводов разума.

Озорная улыбка появилась на ее лице. Два ее друга, хорошо зная эту улыбку, сразу поняли, что девушка задумала какую-то каверзу.

В полной тишине она знаками показала им, что собиралась сделать. Когда друзья ее поняли, то чуть было не расхохотались на всю округу, но Боудика зажала рот рукой, призывая и их к молчанию.

Они бесшумно приблизились к римлянам на расстояние в полсотни шагов. Медленно и осторожно нашли то, что искали, — молодое деревце вдвое выше человеческого роста, зеленое и гибкое, с маленькой кроной. Между этим деревцем и римлянами у дороги ничего больше не росло.

Двое молча притянули деревце к земле. Это была непростая работа, дерево сопротивлялось. Но, не сломав ни одной веточки, они согнули его так, что листва коснулась земли.

Пока друзья удерживали дерево, Боудика сплела ветви в подобие ложки, затем отвязала и поместила туда одного из убитых зайцев. Оценив направление, велела друзьям отвести крону дерева немного вправо и дала знак. Отпущенное дерево сразу распрямилось, и заяц полетел прямиком к римлянам.

Это происходило совершенно бесшумно, и потому Боудика издала пронзительный вопль, который римляне услышали одновременно со шлепком тушки зайца о землю всего в четырех шагах от себя. Троица бриттов повалилась в траву, изо всех сил сдерживая хохот. Римляне вскрикнули от неожиданности, схватили оружие и приготовились к обороне, но кругом снова была тишина.

Боудике пришлось щипать себя, чтобы не издать нй звука. Через траву и кусты ей были видны римляне, с опаской смотревшие на зайца, который пролетел по воздуху и упал к их ногам.

Один из них опасливо выступил вперед с мечом в руке и поднял тушку. Потом кивнул другим, чтобы они внимательно осмотрелись, нет ли поблизости готовых к нападению кельтов. Но тишина успокаивала. Они еще немного постояли, прислушиваясь, готовые защищаться, а потом быстро потушили костер и поскорее покинули это зловещее место.

Когда они скрылись из виду, трое бриттов упали на землю и нахохотались до колик. Они знали, что это приключение будет их секретом, о котором они не должны рассказывать никому. Боудика подобрала зайца, и они возвратились домой.

48 год н. э. Дворец императора Клавдия, Рим

Мессалина взглянула на застывшее от ужаса лицо подруги. Она уже видела раньше такое выражение на лицах рабынь, которых выталкивали на арену к диким зверям. Но и этот взгляд Паулины не смягчил императрицу. И в самом деле, жена сенатора слишком многое взяла на себя, она словно забыла, кто поднял ее до нынешнего положения. Дружба с императрицей сделала ее чересчур заносчивой, и провинциальная бесцеремонность женщины из Иллирии все больше раздражала…

— Паулина, дорогая, — сказала императрица, — хоть я и благодарна тебе за приют, я нахожу твой тон оскорбительным. Мне действительно нужно напоминать тебе, что ты говоришь с хозяйкой Рима, возлюбленной женой императора? Никто, особенно женщина из провинции, не смеет указывать императрице, что ей делать.

Но Паулина хорошо знала, что падение императрицы неминуемо приведет и к ее, Паулины, смерти, так же как и смерти ее мужа и детей. Поэтому несмотря на сделанный упрек, она должна была открыть сладострастнице глаза на опасность.

— Госпожа, — заговорила она, и в ее голосе появились нотки отчаяния, — занимайтесь любовью с Силием, прикуйте его к стене и не отпускайте, водите на цепи и заставляйте хоть лаять. Но я молю вас… только не это. Я умоляю вас! Если ваш муж…

— Клавдий думает, что я — богиня, и прибегает по первому моему зову. И теперь я выйду замуж за Силия. Это — просто для смеха. Я пригласила своих ближайших друзей на церемонию — тех, кому я доверяю, и не могу отступить теперь, иначе превращусь в посмешище. В любом случае придет племянница императора, Агриппина. Она — сестра императора Калигулы и скоро станет моим ближайшим другом.

— Агриппина? Друг?! Моя госпожа, она вам не друг. Она хочет занять ваше место, стать женой Клавдия. Раскройте же глаза! Разве вы не понимаете, что творится вокруг? Я всегда была вам верным другом, а теперь вы слушаете других, и это очень опасно…

— Довольно! Твоя императрица приказывает тебе замолчать, — прошипела Мессалина. Она утомилась от поучений и обвинений женщины, которую однажды посчитала своей опорой. — Как смеешь ты так говорить об императорской племяннице? Агриппина — чудесная женщина, а ты недостаточно высокого рода и недостаточно важного положения, чтобы так о ней отзываться. Если не хочешь приходить на мою свадьбу — мою шуточную свадьбу с мужчиной, которого я по-настоящему люблю, — оставайся здесь. В Риме многие с радостью предоставят мне для развлечений свои виллы. Агриппина, например. Знаешь, Паулина, возможно, пришло время тебе и Марку вернуться в вашу маленькую деревню в Иллирии, выращивать репу, морковь, капусту и развлекаться примитивно — так, как принято у вас в провинции.

С этими словами она вышла, оставив Паулину в оцепенении. Женщина из Иллирии неожиданно и самым чудовищным образом осталась в Риме совершенно одна, без единого друга. Но, отвергнутая императрицей, она без слез страха и сожаления покинула императорский дворец, решив, что будет умолять Марка вернуться в свое поместье. Она хотела оказаться как можно дальше от Рима, когда Клавдий узнает, что жена заключила за его спиной брак с другим мужчиной. Последствия этого поступка для всех в окружении Мессалины невозможно было даже представить.

54 год н. э. Дворец Прасутага и Боудики в землях иценов

Поведение Кассия вызвало у Боудики чувство отвращения и одновременно непоколебимой решимости. Со дня ее свадьбы с Прасутагом Кассий вел себя как испорченный, избалованный ребенок. Боудика годами пыталась справиться с ним, приручить, но неизменно заканчивала проклятиями в его адрес — ничто не могло заставить пасынка изменить к ней отношение. Она надеялась, что время заставит юношу смириться с неизбежным и он успокоится. Но сейчас ей нужно было что-то менять, ибо положение становилось невыносимым. Или Кассий должен был немедленно изменить свое поведение, или оставить ее земли навсегда. Она долго считала его грубость выражением незрелости, но попытки настраивать слуг против нее уже переходили все границы. Теперь она ему выскажет все.

Как пасынок Прасутага, Кассий мог рассчитывать на почтение людей племени иценов; но у всех, кто с ним сталкивался, его поведение вызывало только презрение. Теперь сам король запретил ему являться на пиры, которые устраивались в ознаменование объединения дней чествования кельтских и римских богов. Обращение же его с Боудикой смущало всю семью.

Собравшись разрешить все это раз и навсегда, Боудика однажды отправилась к реке, где, как она знала, Кассий собрался ловить рыбу. При его нелюдимости это было одним из немногих занятий, которые он любил, не считая пиров и охоты за женщинами из соседних деревень.

Боудика отправилась на его поиски, намереваясь сделать последнее предупреждение. Но пока она шла по полям, слушая пение птиц в теплом воздухе, какой-то внутренний голос убедил ее дать ему еще одну возможность обратиться к добру. Если бы удалось вложить в его голову разум, то, вероятно, можно было бы улучшить и их отношения, и это безмерно порадовало бы мужа. Увидев пасынка, она заставила себя сохранять спокойствие и подошла так, будто их встреча была простой случайностью.

— Уже что-нибудь поймал, Кассий?

Услышав ее голос, он в удивлении обернулся, и его лицо сделалось пунцовым.

— Нет.

Она подошла еще ближе и остановилась рядом. Молодой человек продолжал внимательно смотреть на воду. Боудика решила выждать, пока Кассий не начнет разговор сам. За все годы, что она была замужем за Прасутагом, он только бормотал, рычал или огрызался на нее, как трусливая собака.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Кассий спросил:

— Ты что-нибудь хотела?

— Да. Я хочу знать, почему ты так жестоко причиняешь боль твоему отцу.

Он передернул плечами и продолжил смотреть на воду.

— Почему ты так обращаешься с ним и со мной? — снова спросила она.

— Я ничего ему не делаю, — резко ответил Кассий.

Боудика рассмеялась.

— Не считай меня глупой, если не хочешь, чтобы я обращалась с тобой, как с ребенком. Твое поведение с тех пор, как я вышла замуж за твоего отца, — позор. Ты сделал так, что я не чувствую себя здесь дома. Я хочу знать почему. Из-за чего ты так злишься на меня?

Молодой человек резко повернулся к ней. Его губы были сжаты, глаза с презрением прищурены.

— Кассий, чем раньше ты поймешь, что твой отец любит меня, тем скорее убедишься, что ничто не отнимет у меня его любовь, — продолжала Боудика. — Так почему же ты причиняешь ему боль? Разве он обманул твое доверие?

— Что ты знаешь о доверии? — процедил он. — Тело моей матери не успело еще остыть, когда ты соблазнила моего отца и заменила ее.

— Кассий, ты прекрасно знаешь, что это не так. Твоя мать умерла задолго до того, как Прасутаг решил взять меня в жены. И как можешь ты осуждать его право на счастье?

— Он забыл мою мать и женился на тебе, как будто ее никогда и не существовало.

— Если бы твоей матери не существовало, ты бы не ловил здесь рыбу, — тихо сказала Боудика. — Ты существуешь так же, как и я. И твой отец женился на мне. Ради богов, что смотрят на нас, Кассий… Мы женаты уже семь лет. Когда ты примешь меня как его жену и перестанешь относиться ко мне как к врагу? Ты ведешь себя по-детски, но не как взрослый мужчина.

Кассий не проронил ни слова.

— Если бы я ушла, ты простил бы своего отца за женитьбу на мне? — спросила она.

Он не сказал ни слова, только покачал головой.

— Значит, что бы я ни сделала, мы никогда не будем друзьями… Если тебя это устраивает, тогда и меня тоже, — сказала она.

Он по-прежнему молчал.

— Семь лет я мирилась с твоей неприязнью… А теперь запомни: я очень хороший друг, но крайне опасный враг. И предупреждаю тебя: это не мне, а тебе стоит измениться. Я вошла в эту семью как девушка, подготовленная к…

Кассий вдруг резко повернулся.

— Вот именно, Боудика! — почти прокричал он. — Вот почему я ненавижу тебя! Потому что ты пришла к моему отцу девушкой, ненамного старше меня самого. Ты спишь с моим отцом. Но ты слишком молода для него. Это неправильно!

— Я не слышала ни слова упрека от него с самой нашей свадебной ночи. Я была в подходящем для твоего отца возрасте.

— Ты омерзительна!

— Почему я отвратительна для тебя? Твой отец находит меня привлекательной. У меня нет сложностей ни с одним из его братьев или с их женами, как и со всеми людьми народа иценов, которым мы правим. Только ты считаешь меня омерзительной. Как королеву или просто как жену своего отца?

Уставившись на воду, Кассий снова промолчал.

Пытаясь его понять, Боудика спросила:

— А как насчет тебя, Кассий? Сколько лет должно быть женщине, чтобы она стала твоей женой? Она должна быть юная или зрелая? Полная или стройная? Высокая или маленькая? На какой женщине хотел бы жениться ты?

Кассий вспыхнул, отвернулся и снова принялся смотреть на воду.

— Ну? — спросила она. Но он не поворачивался.

Она подошла ближе и заглянула ему в лицо.

Прежде она редко встречалась с ним глазами, считая его просто угрюмым, но сейчас обнаружила в этом взгляде что-то еще. Там не было того презрения, которым он всегда встречал ее, когда они оказывались рядом. На этот раз все было по-другому, словно… Она с удивлением подвинулась поближе, пытаясь рассмотреть, что скрывалось в глубине его глаз. И вдруг ее озарила догадка.

Но разве такое возможно? Как могло быть, чтобы Кассий…

Он резко отвернулся, пытаясь смотреть на речной поток, куда угодно, только бы избежать ее понимающего взгляда.

— Я вижу… — прошептала она.

И вдруг из его груди словно разом вырвались все семь лет терзаний:

— Боудика, — вопил он, — с первого дня, как ты вошла в мой дом, ты должна была стать моей! Но ты положила глаз на моего отца, ты соблазнила его, ты…

— Замолчи! Тише. Я не хочу этого слышать. Я — жена твоего отца. Он и…

— Ты должна была стать моей! — опять закричал Кассий, швырнув рыболовную снасть в траву. — Должна была спать со мной! Ты, шлюха, своим телом соблазнила глупого старика. Он был для тебя слишком стар. А я — нет. Я хотел тебя, а он — нет!

Он кричал, брызгая слюной, не видя ничего вокруг.

Толчком в спину Боудика отправила Кассия в реку. Глотнув воды, тот завизжал, как раненый лис, и на мгновение скрылся под водой. Она не стала ждать, пока он выберется на берег, повернулась и пошла домой.

Она была слишком взволнована, чтобы что-то говорить, слишком уязвлена, чтобы разумно мыслить. Она сомневалась, стоит ли сказать обо всем Прасутагу. И если говорить, то — что именно?

Остаток дня и весь вечер она не видела Кассия, как и на следующий день, когда король встречался с посланниками Рима, вместе с которыми прибыли и купцы. Посланцы империи исследовали покоренную часть Британии, чтобы подготовить отчет для Сената и улучшить торговлю. А у Боудики до сих пор голова кружилась от сделанного открытия. Почему она раньше не понимала, что ненависть мальчишки происходила просто от его неудовлетворенной похоти? Как могла она быть настолько слепой и глупой? Ей придется сказать все Прасутагу! А Кассия придется выдворить из земель иценов. И главное — нужно подыскать ему жену, чтобы успокоить и покончить с этой неприкаянной жизнью.

Сейчас она снова должна была играть роль королевы иценов и боялась, что ей трудно будет сосредоточиться на этом. Но у нее не было выбора… Человек, сидевший теперь перед королем и королевой иценов, был десятым или двенадцатым посетителем за день, и она уже забыла его имя, хотя его представили лишь пару минут назад… Октавиан? Квинтилий? Аврелий? Все римские имена стали звучать для нее одинаково, и она знала, что Прасутаг нередко чувствовал в точности то же самое. Она шутили об этом в постели ночью, когда заканчивались их обязанности короля и королевы и оставалось немного времени для себя. У римлян были такие нелепые обычаи, такие забавные имена!

Даже сейчас, через десять лет после римского завоевания, Прасутаг мог связать на латыни лишь пару фраз. Боудика же, напротив, вполне свободно разговаривала с римскими посланниками и не нуждалась в услугах переводчика. Их жизнь как короля и королевы иценов была заполнена хлопотами. Прасутаг никогда еще не был настолько занят. До того как стать королем, он был занят так, как бывает занят всякий хозяин земель, старающийся сделать их богаче. Он проверял, чтобы зерно, фрукты и овощи выращивались и собирались надлежащим образом. Или же отправлялся на свои шахты и обсуждал, как сделать то или иное дело, оценивал качество руды и то, сколько рабов здесь нужно и можно ли кого-нибудь перевести на другие работы. В другие дни он отправлялся в леса, чтобы охотиться на серых и белых куропаток и оленей. Пока он выполнял обязанности только в своем хозяйстве, заботился о рабах, слугах и жителях деревень, которые платили ему десятину и другие подати, пока он имел лишь небольшую стражу для защиты, у него было достаточно времени, и порой он принимался рыбачить, а то и брался за настольные игры.

Теперь же, став королем, он не имел времени на то, что прежде любил, почти все оно уходило на дела с Римом. Богатство, которое они с Боудикой собрали, обеспечивало спокойствие, а процветание, которое они принесли в свои земли при помощи связей с Римом, сделало жизнь очень удобной. Они не были единственными кельтами, которые жили в просторных римских виллах; многие семьи, разбогатевшие на торговле древесиной, серебром, свинцом и рабами, тоже переселились в удобные дома.

Но, конечно, король лучше, чем кто-либо, знал, что все, что попадало в его сундуки, так же быстро и утекало из них. Каждый год ему приходилось грабить самого себя, чтобы выплачивать деньги в качестве клиентельного подданного империи.[10] Ежегодные выплаты императору усушивали его казну, к тому же в самом начале правления Прасутага заставили выплатить деньги, которые тот на самом деле платить был не должен. В ярости он угрожал разорвать договор и начать войну против Рима, но Марк Осторий пообещал ему, что по прошествии времени награда будет куда большей, чем эти «крохи», и он неохотно согласился.

С увеличением богатства рос и долг Риму. К тому времени когда нужно было выплачивать дань, Прасутаг столь часто оказывался в долгах, что был вынужден занять у самого императора Клавдия сорок миллионов сестерциев, и на погашение этого долга уходило почти все богатство земель иценов, происходившее из шахт, лесов, а также от уплаты пошлин купцами, проезжавшими через их королевство. Пользуясь роскошью и не противореча римлянам, он попал в замкнутый круг долгов и выплат. Но вооруженное противостояние было бы неминуемо проиграно. Прасутаг не видел выхода из этого положения. Как и в прошлый год, король отправил посольство в Рим, чтобы молить императора снизить выплаты, и император пообещал прошение рассмотреть. Но пока ничего не изменилось…

Прасутаг с обожанием смотрел на жену. Более подходящей королевы он и представить себе не мог. Царственно прекрасная, умная, любящая свою семью и свой народ, она по праву обрела всеобщую любовь. Прасутаг был счастлив. Ему никогда особенно не везло с женщинами, пока он не повстречал Боудику. Первые две его жены умерли, а потом он вообще оставил надежду стать отцом и передать богатство своему родному ребенку. Был еще Кассий, но он не приходился Прасутагу сыном: первая жена короля уже была беременна от мужа, погибшего случайно на охоте. Прасутаг женился на ней из жалости и усыновил ребенка. Но она умерла, а вторая жена тоже умерла вскоре после родов вместе с ребенком, унеся с собою все его надежды, и он забыл о желании стать отцом. Забыл до Боудики.

Теперь у него были две прекрасные дочери — Каморра и Таска, его гордость и радость. Он уже словно видел их в будущем — красивыми, высокими, гордыми, может быть, немного своевольными, как их мать, но, конечно, ответственными в делах, как отец. В свои пять и шесть лет они никогда не жили в кельтской хижине и знали лишь мраморные полы, отопление и мозаики римской виллы. Они росли скорее как римлянки, чем как дети бриттов, но сейчас это не беспокоило отца. Жизнь была хороша, так почему бы им не пользоваться всеми ее благами? Даже принимая на своей вилле гостей, Прасутаг порой уносился мыслями в будущее, когда дочери станут совсем взрослыми, и тогда сидевшей рядом с ним Боудике приходилось незаметно толкать его локтем, чтобы вернуть на землю.

Но сегодня, несмотря на поздний вечер, король внимательно слушал беседу Боудики. Она говорила с купцом, который пришел из другой части мира, из Иудеи, чтобы посмотреть земли Британии и увидеть, чем здесь можно торговать. В Иудее он и раньше торговал золотом, но, прибыв в Британию, был изумлен тонкостью и изяществом изделий местных мастеров — золотыми брошами, ожерельями, кольцами, серьгами и заколками для одежды. Теперь купец собирался отправиться в обратный путь, чтобы продать купленные им украшения в своей земле по высокой цене. Его слуга уже спал в конюшне, а хозяин пока наслаждался гостеприимством королевского дома.

Человек этот был одет странно, его одеяние было украшено длинными шерстяными полосками голубого, красного, желтого и оранжевого цветов. Вокруг головы он носил шарф, слегка прибавлявший ему роста и важности. У него была черная как смоль борода, а лицо словно сделано из коричневой кожи, которую долго держали на холоде и дожде где-нибудь на вершине горы.

В доме короля сегодня не было римлян, и он мог говорить свободно.

— Абрахам, расскажи нам побольше о борьбе твоего народа с Римом, — попросил он.

— Наш народ разобщен, мой господин. Одни хотят жить с римлянами, другие хотят их выгнать, но вынуждены уживаться с ними. Многие возмущены непристойностями, которые римляне допускают в нашей стране.

— Непристойности? — спросила Боудика. — Их похотливая живопись? Их пиры и оргии?

— Нет. Это статуи их богов и императоров в наших священных местах.

Боудика вздохнула:

— То же самое они делают и у нас. Они вырубают наши священные рощи на дрова, а в святилищах наших богов строят свои храмы.

— У нас лишь один Бог, и Он очень ревнив. Он велит нашим людям восстать против римлян, как до этого мы восставали против греков.

— Один бог? — изумился Прасутаг. — Только один?! Но как же этот бог знает обо всем, что происходит? Как он может видеть все?

Абрахам пожал плечами:

— Тысячу лет и еще тысячу лет до этого наш Бог защищал свой народ.

Боудика рассмеялась:

— Но разве ты не рассказывал нам историю своего народа, не рассказывал, как вас завоевывали египтяне, ассирийцы, греки и многие другие? Похоже, ваш бог не слишком много делает для вас!

— Странный Бог — для странного народа, моя госпожа. Не многие другие народы более странны, чем иудеи. Мы даже не являемся единой нацией. В Египте, Греции и Риме больше иудеев, чем в самой нашей земле. Те, что остались на родине, раздробились, как песчаник на берегу моря. Есть одна совсем новая, быстро растущая секта. Эти люди последовали за Иисусом, который был потом распят, и та история совсем уронила в глазах народа римского прокуратора Пилата Понтийского. Иисус, называвший себя Сыном Божиим, был казнен римлянами в правление императора Тиберия. Это удивительно, но его известность продолжает расти с властью его брата Иакова и других последователей. Несмотря на то что Иисуса не стало уже два десятка лет назад, его последователи сейчас исчисляются тысячами, и их становится все больше! Кто еще пошел бы за человеком, который умер, и уже давно? Только иудеи… В нашей стране множество разных групп, которые думают, что должны править с помощью римлян или без нее. Среди нас есть друзья римлян, которые поклоняются нашему Богу и построили свой храм, их священники называются саддукеями. Кроме того, у нас имеется группа мятежников, ненавидящая саддукеев и избегающая их храма; они называются фарисеями, и от них сплошные хлопоты, они вечно спорят, ссорятся и чего-то требуют. Есть иные, следующие за другим, давно умершим вождем, эти зовутся ессеями. Они называют своего вождя Учителем Справедливости и живут в пустынях…

Но, хотя и всех этих групп было бы вполне достаточно, чтобы создавать постоянную головную боль римлянам, есть еще люди, подобные тем, что пошли за вашим королем Каратаком. Мы в Иудее называем их зелотами. Это поистине дикие люди, они живут в пещерах и скалах, нападают на римские войска и их сторонников. Но чем больше они нападают, тем больше римлян приходит в наши земли, чтобы подавить эти выступления.

— Насколько серьезны выступления зелотов? — спросил Прасутаг.

— Очень серьезны, мой господин, — ответил иудей. — Многие тысячи переходят на сторону вождя восставших, дикого человека по имени бен Исаак. Они стали приходить к нему с тех пор, как император Калигула, да сгноит Бог его проклятые кости, поставил свое изваяние в нашем храме. Мы даже послали людей в Рим, чтобы молить его не осквернять места, священные для нашей веры, но он на них просто наорал. Не умри он столь скоропостижно — не без помощи одного из наших, благородного Ирода Агриппы, — он разрушил бы наш храм, а заодно и бо льшую часть Иерусалима. С тех пор зелоты стали одной из самых больших сил в наших землях.

Боудика, когда гость заговорил о восстаниях, буквально замерла. Она никогда не слышала о зелотах, но они ее безмерно заинтересовали. Германцы тоже сражались с римлянами, наносили им немалый ущерб, и римляне не могли их завоевать до конца. Когда-то вождь германцев Арминий уничтожил три римских легиона под командованием Квентилия Вара в Тевтобургском лесу, и это поражение до сих пор уязвляло римскую гордость. Боудика понимала: германцы будут сражаться до тех пор, пока не отбросят римлян за свои границы или пока Рим не наберется сил настолько, чтобы сокрушить их и сделать германские земли своей провинцией.

Не так обстояло дело с бриттами. С тех пор как Каратак три года назад был окончательно разгромлен Осторием Скапулой, восстания бриттов против римлян прекратились. Мятежный вождь попытался бежать на север, в земли Картимандуи, королевы бригантов, но она предала его и выдала римлянам, а те посадили его в клетку и отправили в Рим. Здесь его показывали, как животное, но его достоинство, поведение и благородство тех, кого схватили вместе с ним, столь сильно впечатлили Клавдия, что он и его жена Агриппина подарили ему свободу и позволили жить в Риме. К несчастью, пленник умер всего через год, возможно, из-за перенесенного унижения.

Особенно интересовало Боудику, каким образом выступления и восстания в землях подвластных Риму народов могли разрушить империю. Она слышала, что происходит в Парфии и других землях на севере Африки, но то были просто нападения горстки разъяренных людей. Теперь она узнала о начале настоящих восстаний среди народа, уже давно подчиненного Риму… И снова задумалась.

Вот если бы такое стремление к свободе распространилось по всему римскому миру, оно пробудило бы многие народы, находящиеся под пятой наместников и прокураторов…

— Абрахам, а какова сила этих зелотов? Что говорит им ваш бог? Какое у них оружие? — спросила она.

Но гость не успел ответить, потому что, прервав беседу, в приемную вбежал гонец. Его лицо пылало от быстрой скачки.

Он поклонился и сразу прошел к королю и королеве:

— Срочные вести из Рима, Прасутаг…

55 год н. э. Рим императора Нерона

Септима Плантия ждала так долго, что собиралась вернуться домой и сказать, что он опять не пришел. Но она уже делала это в прошлые ночи и теперь знала, что, если сегодня поступит так же, отец побьет ее снова. Поэтому, несмотря на похотливые взгляды, которые бросали на нее старые пьяницы, возвращавшиеся из таверн, на полные отвращения глаза пожилых матрон, двигавшихся на своих носилках с вечерних развлечений и наверняка полагавших, что она — просто дешевая уличная проститутка, Плантия осталась на своем месте — под масляной лампой, освещавшей улицу тусклым мерцающим светом.

Уже три ночи она ждала здесь императора, и за это время ее позвали за собой и несколько пьяных всадников, и два распутных сенатора, и горожан больше, чем она могла бы сосчитать. Каждый раз она начинала кричать, и они убирались прочь, но Плантия знала, что ее, наконец, обязательно схватят, изобьют до потери сознания, а потом умертвят в какой-нибудь аллее и выкинут, как всех других мертвецов, в Тибр.

Наказ ее отца был предельно четким. Что бы ни случилось, она должна была оставаться на своем месте и ждать появления императора. И неважно, сколько предложили бы ей богатые римляне. Она должна была ждать. Однако в прошлые три ночи она стояла до утра и возвращалась домой лишь тогда, когда начинали кричать петухи, а пекари открывали свои лавки и выставляли свежий хлеб. Потом ей говорили, что император появлялся на улице, но в другой части города и развлекал себя девочками и мальчиками или мужчинами и женщинами. По слухам, во время одного из своих путешествий по ночному Риму он не пропустил даже козы в каком-то саду, но это, возможно, было уже преувеличением.

К счастью для Плантии, ночь была теплая, а она взяла с собой хлеб, сыр и белое вино из Галлии. И так она ждала и ждала. Когда голова уже совсем отяжелела от выпитого вина, а ноги дрожали от усталости, она вдруг услышала в конце улицы шум. Это не были обычные прохожие, шедшие в одиночку или с безмолвной охраной: это была компания молодых гуляк, и они громко болтали и шутили наперебой. Ей даже показалось, что она различила высокий, женоподобно-визгливый голос, который, судя по рассказам ее отца, мог принадлежать императору. С сильно бьющимся сердцем она подумала, что должна будет сказать в случае, если это и вправду Нерон и его друзья.

Стражники-германцы освобождали компании путь. На улице, кроме нескольких пьяниц, не было уже никого, и она выглядела вполне безопасной. Германский отряд преторианской гвардии сопровождал императора каждую ночь с тех пор, как он ударил на улице по голове какого-то незнакомца, и тот, обернувшись и не узнав императора, отвесил ему хорошего тумака. Человека того распяли на высоком столбе с перекладиной, но с тех пор воспитатель Нерона Сенека приказал, чтобы стража сопровождала императора каждый раз и даже стояла у дверей посещаемых им публичных домов, не пропуская внутрь никого независимо от ранга и положения.

Эта улица показалась стражам вполне безопасной, и император сказал друзьям, что хотел бы расширить компанию. И отправился дальше. С ним были семеро мужчин и женщин — друзей, сопровождавших его от самого дворца. За ними крался еще один отряд стражи.

На улице под масляной лампой он увидел какую-то фигуру и подумал сначала, что это просто пьяная женщина в мятой тунике. Лицо она скрывала капюшоном, будто от стыда. Он заметил, что она всхлипывает и бормочет молитвы богам. Прислушавшись, Нерон приказал своим друзьям и музыкантам замолчать. Потом послушал еще и сказал:

— Как думаете, нужна ли ей помощь самого могущественного человека в мире?

Друзилла, подруга императора, сказала:

— Только самый могущественный и проницательный человек в мире, бог на земле знает об этом, Нерон. Как ты думаешь, мы, простые смертные, можем догадываться, что у тебя на уме? Твоя мудрость — выше человеческого понимания.

Нерон подошел ближе.

— Почему ты плачешь, женщина? — спросил он, подумав, что его наставник Сенека был бы сейчас им доволен. Этот философ-стоик столь много говорил ему о братстве людей, что Нерон решил попробовать применить его наставления на практике. Откинув складки ее капюшона, он увидел, что перед ним — молодая женщина, причем очень привлекательная, с вьющимися волосами, глазами цвета темного янтаря и белой кожей, похоже, очень приятной на ощупь. — Скажи мне, почему ты плачешь? Тебя кто-то обидел?

Септима сразу узнала Нерона, потому что видела его изображения на Форуме и на монетах. Отец научил ее, что надо было сказать, но теперь, от такой близости императора все слова вылетели у нее из головы. Он был гораздо более крупным, чем ей казалось раньше, и даже при тусклом свете лампы было видно, что его кожа покрыта пятнами и оспинами. Он стоял перед ней, рассматривая ее, будто животное на арене, и она чувствовала его дыхание, отдававшее гнилым мясом. Толстый, но явно слабый, он был похож на старика, хотя ему не исполнилось еще и семнадцати.

Она нашла его столь отталкивающим, что при взгляде на его лицо вдруг поняла: магия императорской власти улетучилась. И она ощутила то свое превосходство, которое испытывала, когда работала в публичных домах. Внезапно слова потоком хлынули с ее уст:

— Оставьте меня, повелитель, ибо от меня отказался мой господин, и я — падшая женщина. Я должна отправиться к Тибру, чтобы покинуть этот исполненный зла мир…

Удивившись, что такая молодая и красивая девушка хочет покончить с собой, Нерон покачал головой:

— Ты не должна даже думать о самоубийстве. Слишком много еще у тебя впереди того, ради чего стоит жить.

— Господин, — возразила Септима, — мне не для чего жить. Меня похитили из моего дома на севере, продали рабыней жестокому купцу в Галлии, и, когда он, напившись, стал меня домогаться, я оттолкнула его и убежала. Но его люди поймали меня и избили. А сейчас он уехал из города. У меня нет ни еды, ни одежды, ни денег, и я не могу вернуться домой. Мне осталось лишь встретить смерть…

Нерон повернулся к друзьям:

— Вы слышали? Не об этом ли говорил мне мой наставник? Не та ли здесь жестокость человека к человеку, против которой мы должны бороться, чтобы сделать мир лучше?

Он нагнулся, погладил девушку по щеке и прошептал на ухо слова утешения. Септима Плантия перестала всхлипывать. Снова обернувшись к друзьям, Нерон сказал:

— Мой наставник Сенека говорит мне, что дорога к собственному счастью и внутреннему миру идет через уничтожение всех страстей, выходящих из-под нашего контроля, что она идет через жизнь в настоящем, без надежд или страха перед будущим, которое нельзя предсказать. У меня нет ничего к этой девушке, кроме ощущения момента, настоящего для нее. Сенека учит меня, что мы, стоики, верим в перевоплощение Логоса и воплощение Вселенной в Божественном Огне. И если сегодня это дитя убьет себя, то малая часть Вселенной изменится ранее положенного ей времени, а это нанесет вред превращению всей этой вселенной во вселенную лучшую. Вот почему я должен помочь этой девушке.

Его друзья посмотрели на него с недоумением. Они ведь собрались, чтобы весело провести время, а не для урока философии, особенно от Сенеки, понять которого нормальному человеку было невозможно.

Нерон протянул Плавтии руку:

— Пойдем, девочка, пойдем со мной, и я ручаюсь, что твоя жизнь с этого момента улучшится, и ты продолжишь свое бытие в объединяющем нас всех Божественном Огне.

Но девушка не взяла его руку, напротив, она отпрянула назад и прошептала:

— Повелитель, я не знаю, кто ты и почему ты проявляешь ко мне такую доброту, и я не понимаю твоих слов. Я падшая женщина, я опозорена. Ни один достойный человек не посмотрит на меня без чувства отвращения и презрения. У меня только один выход — покончить с жизнью.

— Потому, что кто-то пытается помыкать тобой?

Она промолчала.

— А что, если кто-то сможет очистить тебя от всей твоей вины? Что, если самый могущественный человек на земле сможет сделать так, чтобы ты жила новой жизнью без вины и стыда — жизнью стоика, какой живет философ Сенека? Что, если раньше твоя жизнь была никчемной и пустой, но с этого момента ты — нравственная женщина, столь же достойная, как девственница весталка?

Септима посмотрела на него и улыбнулась:

— Только один человек способен на такое и он — как бог для меня. Благословенный Нерон смог бы… Но как может такой человек, как я…

Нерон и все его друзья громко расхохотались.

Только стражники-германцы не поняли, в чем здесь соль, — они понимали лукавство лишь тогда, когда явно видели его. Их забота была только о том, чтобы император возвратился утром во дворец целым и невредимым. А теперь… Отданные девушке деньги перестали быть деньгами императора. Поэтому, как только она исчезла из вида и Нерон и его компания двинулись дальше, один из стражников последовал за ней, отобрал данные ей императором монеты и заставил ее броситься в Тибр. А потом они посмеялись над всем этим за выпивкой — на деньги, которые им удалось добыть.

55 год н. э. Прибытие ко двору королевы Картимандуи

Боудика с Каморрой добрались до земель бригантов только к середине весны. Дни все еще были холодными, и обе они носили зимнюю шерстяную одежду, но на яблонях уже готовы были раскрыться бутоны, на грушевых и сливовых деревьях набухали почки.

Боудика ругала себя за то, что отправилась путешествовать зимой, но несколько успокаивалась тем, что в летние месяцы, заполненные домашними заботами, была бы очень нужна Прасутагу. Дни понемногу начали теплеть, к тому же и путешествие подходило к концу.

Боудика с Каморрой оставили своих людей, велев им разбить лагерь, и отправились на прогулку за ближние холмы, чтобы побыть вдвоем. Боудика достала фигурку своего маленького личного бога и поставила на травяной склон холма, обращенный в сторону реки, затем, срывая каждый третий из росших здесь цветов — «три» было священным числом, которое дали ей друиды при рождении, — вплетала их в венок и потом надела его на голову любимой дочери. Стоя с закрытыми глазами, Боудика пропела:

58 год н. э. Лондиний, временное жилище Дециана Цата

Вонь от реки была просто чудовищной. Один из бриттов, живший неподалеку еще до прихода римлян, рассказывал, что раньше эта могучая река была прелестным, чистым и светлым потоком, полным рыбы. Но уже через несколько лет после завоевания она превратилась в подобие Тибра — стала такой же грязной и безжизненной клоакой. Время от времени всплывали тела — то животных, то людей. Дециан с трудом сдержался, чтобы не зажать нос и не покинуть город. Неужели именно эта помойка должна стать его резиденцией?

Дециан Цат, прокуратор Британии, был назначен в это варварское место на определенный срок. Другие прокураторы, особенно в таких провинциях, как Лузитания или Сирия, получали столько денег, что могли потом больше никогда не служить. Конечно же, Дециан был не слишком влиятелен, его возможности для устройства собственного будущего были ограничены, и этот пост прокуратора Британии, который ему удалось получить только путем большой взятки советнику Сенеке, тоже не очень завидным. Но если поработать как следует и собрать дополнительные налоги, то можно обеспечить себе более престижный пост поближе к Риму. В Галлии, может быть, или даже в одной из восточных провинций.

Да, Лондиний был местом грязным и вонючим. Дециан хотел бы иметь свою столицу в более приличном городе — Камулодуне, но новый правитель, Квинт Вераний, проникся к нему внезапной неприязнью и пожелал, чтобы они квартировали в разных местах. Поэтому Дециан построил свой дом на холме, с видом на реку, и приказал рабам и слугам снести вокруг маленькие грязные лачуги, в которых еще жили бритты…

60 год н. э. Земли иценов, Британия

Взоры всех были устремлены на королеву — всех, только не было рядом Таски и Каморры, которые тихо плакали в своих комнатах, утешаемые друзьями и слугами. Мало кто заметил исчезновение Кассия, уехавшего в Лондиний сразу после известия о смерти приемного отца. Но все остальные, от рабов и слуг до жителей деревни и младших вождей племени, пришли почтить память Прасутага. И все они смотрели теперь на Боудику.

Едва узнав о смерти мужа, Боудика разделась и, обнаженная, отправилась на берег священной реки, чтобы в ее потоках смыть свою прошлую жизнь — жизнь жены умершего человека.

Она возвращалась, дрожащая и мокрая, а люди бросали на ее пути дубовые листья, а затем расступались, чтобы она прошла под живыми вратами, образовавшимися от сплетения омелы с кроной тополя, — как делали все, кто должен был начать новую жизнь, оставив позади прежнюю. Затем зазвучали молитвы богам с просьбой, чтобы те подарили королеве спокойствие и мир в ее новой жизни.

Рабы завернули ее в полотенца, а потом облачили в белый саван — саван цвета чистоты и смерти, который она должна была носить семь дней и семь ночей. Нельзя было надевать ни украшений, ни драгоценностей; каждое утро и каждый вечер она должна была обнаженной приходить к священной реке, чтобы смыть все грехи — свои и мужа.

Эти обряды были необходимы, но она не думала о них, ей хотелось лишь плакать, горюя по человеку, сделавшего из нее женщину и мать, стоявшего рядом, когда она много лет назад надела зеленое свадебное платье, любившего ее до самого последнего своего вздоха.

Боудике хотелось кричать всему миру, что Прасутаг был лучшим из мужчин, что он был нежным и любящим, отважным и доблестным. Но обычаи требовали, чтобы она молчала о своей любви. Вместо этого она должна была очищать себя в водах реки, пока грехи не будут с нее смыты, а жизнь обновлена.

Но ее скорбь тоже не могла быть бесконечной. Воспоминания о прошлых годах и минувших радостях приходили к ней постоянно. Однако, полноправная королева своего народа, сейчас она должна была обратиться к собравшимся и дать им свое благословение. А собралась огромная толпа: все ее подданные, соседи и друзья, здесь же были рабы, слуги и работники.

Стоя в лучах солнца, Боудика на мгновение задумалась, что ей следует сказать. Слова всегда приходили к ней легко, но раньше она не была вдовой и одинокой правительницей. И потому теперь она вознесла краткую молитву богине Лагалле, чтобы ее речь достигла сердец и внушила подданным такую веру, какую испытывали они, слушая Прасутага.

Она посмотрела в глаза людей своего племени и заговорила:

— Мой народ, мои друзья! Вы знаете, что великий король Прасутаг умер. Он умер этим утром. Но и в смерти есть жизнь, жизнь и надежда. После смерти наши внуки и правнуки воплотят наш дух, наши надежды и мечты. Да, Прасутаг умер, его тело превратится в пыль, но душа воспарит над нашими землями и отправится к предкам — к тем, кого мы помним и чтим. Ваш король остановил нашествие римлян и превратил его в процветание для всех нас. Земля, которая могла стать полем сражений, при мудром правлении Прасутага стала местом, где все мы живем в мире. Он знал, что борьба с римлянами принесет нам всем рабство, а жизнь в мире с ними — богатство. Многие, и я в том числе, не были согласны с ним. Но время — лучший учитель, и теперь мы можем видеть, сколь мудрыми были его решения и насколько он был прозорлив. Друзья, я стою перед вами как королева иценов. Все вы знаете меня. Я — королева. Я продолжу то, что делал Прасутаг. Я буду следить за тем, чтобы вы жили в безопасности в своих домах, чтобы старые и больные нашли помощь, чтобы ваши дети пользовались теми благами, что принесли нам римляне, чтобы плоды вашего труда были проданы и принесли вам процветание. Но особенно, друзья, я буду следить, чтобы вы гордились, называя себя народом иценов, и находили в этом достоинство и самоуважение. Никто из нас здесь не является слугой Рима. Все мы — друзья Рима. Теперь возвращайтесь в свои дома и молитесь за Прасутага. Его дух будет с нами вечно.

Последние ее слова прозвучали, и ицены печально внимали им. Отозвались ли эти слова в их сердцах? Но вот одни улыбнулись, другие закивали, и раздались возгласы одобрения. А потом сначала несколько голосов, а затем дружный хор запел древнюю похоронную песнь их племени, песнь, в которой говорилось о путешествии с земли к звездам, о будущей жизни. Обрадованная Боудика, не дожидаясь конца песнопения, в одиночестве вернулась домой.

Смерть Прасутага не была такой уж неожиданной. Несколько дней назад к ним приехал иудей Абрахам, чтобы продать партию олова для бронзовых дел мастеров, которую он купил на западе страны, и он разговаривал с Боудикой о болезни Прасутага. Она и сама уже некоторое время замечала, что движения мужа стали медленнее, дыхание — тяжелее, а кожа посерела. Вчера она увидела, как он согнулся пополам и вцепился в угол стола, чтобы не упасть. А сегодня утром раб понес ему чашу с мятной водой, и она слышала, как он вскрикнул от ужаса. Боудика, которая в это время завтракала внизу, сразу поняла, что случилось, еще до того, как взбежала по ступеням.

Отослав детей, Боудика стояла над бездыханным телом мужа. Прошла, казалось, вечность, пока она справилась с нахлынувшими чувствами. Как она будет жить одна? Как будут обходиться без Прасутага Таска и Каморра, так любившие своего отца? Что делать теперь с Кассием, когда сдерживавшей его отцовской руки не стало?

Но у нее уже были новые обязанности, и она закрыла мужу глаза, поправила его одежду и вознесла безмолвную молитву богине Анкале, чтобы та защитила его в путешествии к звездам.

Когда пришло тепло утра, люди дальних деревень начали съезжаться, чтобы выразить сочувствие и печаль и получить благословение нового правителя. Некоторые принесли ржаной хлеб, чтобы Прасутаг мог поесть в своем долгом путешествии, другие взяли с собой эль; дети пришли с куклами, чтобы умерший король мог путешествовать не один, а взрослые женщины сплели венки для Боудики, венки, которые говорили бы всем о том, что она теперь — вдова. Весь день мужчины, женщины и дети приходили к ее дверям и приносили дары для Прасутага в его пути на небеса и дары для нее и дочерей.

А вечером она поняла, что такое одиночество. Слуги убрали комнату короля, но она не привыкла быть здесь одна. Она металась на постели, а потом просыпалась от собственных слез. Дважды утешить ее приходили Таска и Каморра, но она отправляла сонных детей обратно и снова пыталась заснуть.

Утром, обессиленная бессонной ночью, она встала, немного поела и с ужасом поняла, что это первый ее завтрак в одиночестве с самого дня замужества. Каждое свое утро она делила с Прасутагом, а когда отправилась в путешествие, то завтракала с Каморрой.

Но это был не просто первый день, когда она проснулась одна. Это был первый день ее правления как королевы иценов, правления полновластного. Только сейчас она в полной мере осознала, что же случилось. Ей придется теперь все делать самой, принимать решения, защищать и вести свой народ, самой приказывать и определять жизнь племени. Без всякой помощи. К кому могла она обратиться? Каморра и Таска были еще слишком юны, Кассий оставался ее злейшим врагом. А надежной опоры доброй половины ее жизни — Прасутага, больше не было рядом.

Она по-настоящему испугалась. Всегда, принимая решение, она узнавала мнение мужа. Теперь он ушел, и вся ответственность лежит на ней одной. Чего она еще не знает? Как дать хорошую цену, когда купец привез на продажу олово или медь? Что делать с торговлей серебром, когда римляне утверждали, будто серебро из их шахт слишком низкого качества, и требовали, чтобы она снизила цену? Как будет она справляться со всем этим без Прасутага?

Погруженная в мрачные мысли, машинально продолжая есть, Боудика вдруг услышала вдалеке топот копыт и ржание. Она прислушалась и с тревогой поняла, что это не один и не два всадника.

Действительно, к вилле приближался отряд римлян. Боудика узнала и человека во главе отряда — то был Марк Вителлий Публик, начальник поселения ветеранов в Камулодуне. Они с Прасутагом несколько раз навещали его. Это был честный и благородный человек. Он обращался с ними, как с друзьями, несмотря на то, что прежде был командующим, а они — только правителями местного племени. Он, без сомнения, приехал выразить сочувствие, но сейчас ей больше хотелось остаться одной.

Римлянин спешился:

— Марк Вителлий приветствует Боадицею и выражает всю скорбь, которую почувствует император, узнав о потере столь замечательного человека, как Прасутаг.

Она ответила легким поклоном:

— Воадицея, королева иценов, благодарит Марка Вителлия и его императора. Не желаете ли вы и ваши люди отдохнуть после дороги?

Он покачал головой:

— Благодарю тебя, Боадицея, но нет. Я здесь по делу.

Он вытащил из седельной сумки свиток и вручил его Боудике:

— Боадицея, это завещание твоего мужа. Он передал мне его несколько дней назад, поручив привезти тебе, когда я получу весть о его смерти. Это день скорби и для меня, а завещание, вероятно, еще больше опечалит тебя, мой друг. Госпожа, прими же последнюю волю своего мужа.

Словно в каком-то оцепенении она приняла свиток. Почему Прасутаг передал свое завещание римлянам? Она даже не думала о завещании мужа с того времени, как обнаружила его вчера мертвым. Все было очень странно.

— Благодарю тебя, друг, за то, что ты принес мне его… И теперь прошу тебя удалиться, потому что у нас горе и я хотела бы прочитать завещание одна.

Он тяжело вздохнул:

— Боадицея, я знаю тебя уже давно и уважаю. Именно из этого уважения я прошу тебя прочесть завещание сейчас, при мне. Я знаю его смысл, и, возможно, тебе понадобится поддержка друга, пусть даже римлянина, когда ты увидишь, что именно приказывает Прасутаг.

— Но завещание запечатано. Как ты можешь…

— Я знаю. Человек, который принес его мне, рассказал о его сути. Прошу, Боадицея, прочти его.

Боудика сломала печать и развернула свиток.

Завещание было написано рукой мужа, почерком аккуратным и четким, и гласило следующее:

60 год н. э. Город римлян Камулодун

Она спрыгнула с колесницы и велела дочерям оставаться на месте. На ней была та же одежда, что и утром, — королева не успела переодеться, потому что пришлось бежать из собственного дома. Боудика окинула взглядом укрепления города и направилась к сторожевой башне. Внезапно она почувствовала себя совсем беззащитной.

Раньше, когда они с Прасутагом приезжали сюда, стража всегда их узнавала и с готовностью открывала ворота. Теперь они были закрыты наглухо. Боудика подошла ближе и прокричала стражнику:

— Я королева иценов! Ты знаешь меня. Я приказываю тебе открыть ворота и впустить меня и моих дочерей.

Стражник посмотрел на высокую, сильную женщину, которая только что мчалась по дороге так, будто за ней гнались фурии. Ранним утром начальник сказал ему, что в их земли приехал прокуратор Британии, и потому нужно быть бдительным. Помня это, стражник не собирался никого слушать, тем более эту женщину.

— Я глуховат! Кто ты? — прокричал он вниз.

— Боудика, королева иценов. Немедленно открой ворота, римлянин!

— Никогда о тебе не слышал! Убирайся и забери свою колесницу и девчонок!

Другие стражники расхохотались. Но смех их смолк, когда Боудика не только не сдвинулась с места, но и прокричала в ответ:

— Мои дочери правят моей землей вместе с императором Рима! Я напишу Нерону и сообщу ему о твоей грубости. Как тебя зовут, стражник? Я специально расскажу о тебе императору!

Не говоря больше ни слова, стражник знаком приказал открыть ворота. Боудику и ее дочерей знали в этом городе, так что он не нарушил приказа. В любом случае, эту проблему лучше было переложить на плечи начальства. Женщина, проезжая мимо, посмотрела на стражников с презрением.

Боудика много раз бывала в Камулодуне с тех пор, как катувелланы еще до прихода римлян отвоевали его у триновантов. В те дни город назывался Камулос в честь кельтского бога войны. Позднее она видела, как из скопища жалких мазанок он превратился в город с большими деревянными и каменными домами и просторными площадями. В центре возвышался построенный в честь завоевания Британии мраморный храм императора Клавдия, которого его пасынок Нерон провозгласил богом. Унизительно было, что римляне довели бриттов до нищеты, чтобы построить этот памятник чужеземному человеку-богу.

Улицы, дома, множество сотен людей, занимающихся своими делами, входящих в лавки, несущих какие-то вещи… Боудика знала, что римляне любили построенные ими города и считали их высшим достижением культуры и изящества, в то время как бритты были людьми земли и радовались больше всего простору лесов и холмов. Римляне, куда бы они ни приходили, повсюду строили форты, превращавшиеся затем в города. Боудика ненавидела города и в лучшие времена, она чувствовала себя там пойманным животным. Но теперь она знала, что ее спасение от катастрофы после смерти мужа — не в деревнях, а именно в этих римском городе.

Боудика направила лошадей прямо к дому Марка Вителлия, человека, который сохранил завещание ее мужа. Он, как глава ветеранов, пользовался большим авторитетом, даже если бы здесь обосновался правитель всей Британии. Боудика знала, что Вителлий, более чем кто-либо, сможет помочь ей.

Когда колесница остановилась у дверей его дома, римлянин сам вышел навстречу, но по выражению его лица она поняла, что невзгоды ее не закончились.

— Боадицея, я прошу тебя уехать и пока не возвращаться сюда, — сказал римлянин. — Это неподходящее для тебя место. Прокуратор Британии направился к твоей вилле. Лишь богам известно, что он тебе скажет. Возвращайся домой, Боадицея, и, когда встретишься с ним, постарайся сдерживаться. Ты не можешь бороться с волей Рима. Оставь все как есть и подожди до завтра. Справедливость восторжествует.

— Он уже был у меня, Марк Вителлий. И он изгнал меня и дочерей из дома. Мы — нищие. Пасынок Прасутага, Кассий, рассказал ему о наших спрятанных ценностях, и прокуратор забрал все для Рима и императора. Мы больше не владеем землями и нашим имуществом, у нас нет ни еды, ни денег, мы остались ни с чем.

Марк Вителлий опустил глаза:

— Значит, все даже хуже, чем я опасался. Как ты знаешь, в пользу императора забирают половину и обычно позволяют сохранить оставшееся. Прасутаг написал свое завещание как раз с намерением не дать сделать то, что только что сотворил прокуратор. Боюсь, что твой муж переоценил свои возможности. Я не знал, что сделал его проклятый пасынок, но после твоих слов многое обретает смысл. С некоторого времени прокуратор пристальнее чем обычно, наблюдал за вашими землями. Очевидно, Кассий снабжал его какими-то сведениями. К несчастью, он имеет право взять именем императора столько, сколько захочет. Именно такой путь он и избрал. Что ты сказала ему? Молюсь богам, чтобы ты его не слишком разозлила. Это мерзкий и мстительный негодяй. Когда я отдавал тебе завещание, мне нужно было предупредить тебя о нем…

— Ты знаешь, что я не могла стоять в стороне и спокойно смотреть на происходящее. Кассий мог сказать прокуратору в Лондинии о нашем богатстве, но император, конечно, даже не знает о смерти Прасутага. Копия завещания, которую ты послал в Рим, еще не могла дойти до него, ведь прошло совсем мало времени. Это оскорбление мне и моим дочерям нанес не Нерон, а Кассий, и за такое предательство он умрет от моего меча. Пойми, Марк Вителлий, прокуратор действовал вопреки интересам Рима и императора. Я здесь, друг, чтобы написать письмо самому Нерону, объяснить ему, что, если он восстановит наши права, мы будем несравненно более лояльны, чем в случае, если он возьмет все, что мы имеем. Если я войду в твой дом и напишу это письмо, ты можешь обещать мне, что оно достигнет Рима так скоро, насколько это возможно, чтобы остановить действия прокуратора?

Римлянин пристально посмотрел на Боудику. Как ветеран римской армии и человек, поклявшийся всю жизнь верно служить императору, он должен был бы отказать ей и заставить ее уйти. Но ее слова были справедливы, а прокуратор не только обошелся с королевой иценов с непозволительным для себя самовластием, он пренебрег волей короля одного из самых могущественных дружественных племен. Вителлий кивнул и пригласил Боудику в свой дом.

Чтобы написать письмо, у нее ушел целый день и бо лыная часть ночи. В послании Боудика описала, как с самого начала своего правления король Прасутаг преданно трудился, будучи другом и опорой в Британии римского императора. И внезапное требование Сенеки срочно выплатить сорок миллионов сестерциев, да еще и с десятью процентами, не могло быть исполнено немедленно. Уже одно это могло убить короля. И его завещание было совершенно проигнорировано прокуратором, даже несмотря на то, что его условия были максимально выгодны Риму.

Она только закончила письмо и собиралась поставить свою печать, когда услышала шум у дома и выглянула в окно. Ее сердце упало, когда она увидела прокуратора. Он с полусотней людей направлялся прямо к дому главы города. Вместе с ним ехал Кассий, на лице которого словно застыло торжествующе-злобное выражение. Она слишком боялась за дочерей и только потому была вынуждена смирить свою ярость.

Гортанный голос прокуратора эхом отразился от стен домов:

— Боадицея! Отвратительная старуха! Женщина, которая посмела поднять меч против прокуратора Рима! Выйди и посмотри в лицо своему обвинителю!

Не сдвинувшись с места, она смотрела, как из дома вышел Марк Вителлий и поприветствовал прокуратора.

— Ты старший ветеран?

Марк кивнул.

— Ты оказываешь помощь и даешь убежище женщине, которая выступает против могущества Рима? Которая почти убила твоего прокуратора?

— Нет, я не оказываю поддержки. Я не знаю, что Боадицея сделала прокуратору. Она пришла сюда, чтобы написать письмо императору.

Боудика вышла и встала рядом со своим другом. Взгляд, которым она одарила пасынка, стер улыбку с его мерзкого лица. А Дециан с презрением фыркнул при ее появлении, но не успел ничего сказать, как она заговорила:

— Марк Вителлий невиновен. Он верный римлянин. Я ничего не рассказала ему о том, как ты и твои воры обошлись с моей семьей. Не сказала ему и о том, что мой пасынок оказался трусом, предателем и паршивым псом. Но то, что сказал Марк Вителлий, верно. Я пишу императору Нерону, которого мой муж назвал соправителем земли иценов. Я расскажу ему о том, что ты сделал и как обращаешься с друзьями империи.

Дециан расхохотался и повернулся к стоявшему рядом сборщику налогов:

— Найди это письмо и сожги!

А затем приказал своим людям:

— Арестуйте эту женщину и ее дочерей. Этот прекрасный человек, — указал он на Кассия, — много рассказал мне о тебе. Это ты, женщина, предала Рим. Не обо мне нужно сообщать в Рим, а о тебе. Ты собрала армию против Рима с намерением начать бунт. Я должен положить конец твоим планам и научить уважать Рим. Свяжите их и приведите на форум!

— Нет! — закричала Боудика.

Она повернулась и вбежала в дом, чтобы спасти письмо, но сборщик налогов толкнул ее на пол и держал, пока слуги прокуратора не принесли послание, которое она так долго писала. Прокуратор, даже не прочитав, швырнул его в огонь. Пергамент сморщился и превратился в пепел.

Боудика кричала, чтобы дочери, услышав ее, могли убежать, но было уже слишком поздно. Когда их вытащили из дома, собралась целая толпа горожан — поглазеть на событие, выходящее за рамки всего, что они когда-либо видели. Марк Вителлий с горечью отвернулся. Он слишком хорошо знал, что теперь случится, и не хотел участвовать в происходящем.

Скованные мать и дочери были притащены по узким улицам на форум в центре города, позади на лошади ехал Кассий.

На минуту Боудика повернулась и, посмотрев на него, прошипела:

— Скоро ты встретишься со своим отцом в долине смерти, и он сделает то, что должен был сделать много лет назад. Ты не достоин чести быть похороненным с бриттами в одной земле!

— О, дорогая мать, — парировал он, — ты думаешь, я тебя боюсь? Я знаю, что сделают с тобой, так что я буду смеяться, а не ты.

Споткнувшись, Боудика упала на землю, но ее рывком за волосы заставили подняться. Таска плакала, а Каморра звала мать, но тут один из солдат ударил королеву по голове, и кроме звона в ушах она уже ничего не слышала.

Вот и центральная площадь. С одной стороны ее возвышалось здание местного форума, с другой — гигантское незаконченное сооружение, украшенное мрамором и мозаикой, — храм, посвященный богу Клавдию. Неподалеку виднелись бараки тех солдат-ветеранов, у которых не было ни жен, ни детей.

Собралась толпа.

— Эту женщину зовут Боадицея! — прокричал Дециан. — У нее нет никаких прав! Она была когда-то королевой иценов, но император Нерон решил, что он и только он один будет править Британией. Меня вы знаете. Я — Дециан Цат, прокуратор Британии. Эта женщина подняла меч против меня и пыталась убить. Только благодаря своей храбрости я избежал смерти. И теперь я приказываю, чтобы с нее сорвали одежду и высекли перед народом!

Боудику грубо схватили, связали руки и ноги, сорванная одежда полетела на землю. Она так и стояла на площади — обнаженная, высокая и царственная, не показывая ни тени стыда или униженности. Толпа воззрилась на ее наготу, и многие мужчины ощутили смущение.

Кассий, с расширившимися от возбуждения глазами, рванулся через толпу и впервые в жизни увидел ее без одежды; как и все, он был восхищен. Густые волосы Боудики струились, огненным водопадом ниспадая до талии. Эта царственная красота задела не только пасынка покойного короля, но и многих из римлян.

Дециан повернулся к слугам и приказал:

— Возьмите девчонок и отведите в барак к ветеранам. Пусть те обойдутся с ними так, как захотят. — И вдруг обернулся к Кассию: — Не захочешь ли ты развлечься со своими сестрами?

К ужасу своему Боудика увидела на его лице вожделение и окончательно решила: что бы ни случилось с ней самой, Кассий умрет самой жестокой из всех смертей.

— Нет, благодарю, — ответил предатель. — Я предпочитаю женщин постарше.

Прокуратор пожал плечами и кивнул одному из солдат:

— Отведи их, пусть ветераны позабавятся.

— Нет! — в ужасе закричала Боудика. — Делай со мной, что хочешь, но не трогай моих детей! Умоляю тебя, Дециан, оставь их! — В отчаянии она бросилась к Кассию: — Ради твоего отца, молю тебя, не позволь им тронуть моих дочерей!

Слезы хлынули из ее глаз, но гаденыш лишь ухмыльнулся, взглянув, как девушки отбивались от схвативших их солдат:

— Я же говорил, что тебе не нужно было выходить замуж за моего отца. Я всегда знал, что однажды ты окажешься передо мной голой и беззащитной.

С этими словами он повернулся и тоже направился к баракам.

Боудика пыталась вырваться, выкрикивала имена своих дочерей — их, плачущих, уже уводили, — но вырваться из стальной хватки солдат не могла.

Прокуратор кивнул, и один из солдат развернул кожаный кнут. Люди в толпе, мгновение назад ужасавшиеся участи детей, теперь повернулись к Боудике и увидели первую кровавую полосу на ее спине. Кожаный хлыст просвистел в воздухе и снова врезался в плоть. Боудика вскрикнула, и на ее спине появилась очередная кровавая рана. Потом боль стала слишком сильной, ее ноги подкосились, и она рухнула на землю.

Взглянув на несчастную, палач приблизился, чтобы удостовериться в действенности своих усилий. Он вообще предпочитал бить лежащих, потому что это было куда удобнее. После четвертого удара Боудика перестала понимать происходящее.

Еще находясь в бездне беспамятства, она услышала пение птиц на деревьях. Возвращение в сознание было трудным и сопровождалось нарастающей болью. Чудовищной, такой, что она подумала: лучше бы ей умереть. Она слышала какой-то звон и пыталась понять, что это, но боль была слишком сильной. Все, что она могла слышать, — это далекий плач. Плач ребенка.

Она попыталась открыть глаза, но даже это оказалось слишком больно, веки словно были сшиты толстыми, грубыми нитками. Пошевелив пальцаг ми, она почувствовала под ними грязь, а затем холод, пронизавший вдруг до дрожи. Если бы только она могла подняться и увидеть, что с ней!

Сильная рука осторожно обняла ее за плечи и попыталась приподнять. На лицо полилась вода. Только ощутив ее на губах, женщина поняла, сколь велика была жажда. Но сильнее всего была боль — режущая, рвущая боль в ногах и спине. Почему ей так больно?

— Боадицея?

Мужской голос.

— Королева Боадицея, ты слышишь меня?

Знакомый голос, однажды она его уже слышала.

Она умерла? Нет, это не Прасутаг, но голос знакомый.

— Выпей вина, это вернет тебе силы, Боадицея…

Она попыталась сделать глоток, но это тоже было слищком больно. Что это за голос? Какой язык?.. Кажется, это латынь. Марк Вителлий?

Она смогла наконец приоткрыть глаза, но свет был невыносим. Попыталась крикнуть, но с сухих губ так и не слетело ни слова.

— Не пытайся говорить, Боадицея. Просто выпей вино. Оно освежит.

И вдруг к ней вернулась память. И сознание сразу затопила волна ужаса. Ее дочери! Превозмогая боль, она все же открыла глаза и прохрипела:

— Каморра? Таска?

— Они здесь. Таска спит, Каморра в беспамятстве. Я согрел их и уложил. Они в безопасности.

— Что случилось? — прошептала она.

— Я скажу позднее. Сейчас тебе нужно отдохнуть, и я…

— Что с ними?!

По затянувшемуся молчанию она все поняла.

— Они сильно истерзаны?

Он покачал головой:

— Это ты сильно истерзана. А о них можно будет говорить, когда…

— Что случилось?!

— Много мужчин утолили свою похоть с твоими дочерьми. Я остановил кровь, но, когда нашел их в бараках, они были близки к смерти от боли и шока. Их тела были не… Они слишком малы для… Но они молоды и сильны, они смогут поправиться. Как и ты, Боадицея. Твоя спина очень плоха, но я остановил кровь и смазал раны бальзамом, чтобы они зажили быстрее. Это очень болезненное средство, но так лечат раны после битвы, оно действует. Я смешал бальзам с целебной мазью из молотой пшеницы и масла и наложил повязки с ней на твою спину. Со временем все вы поправитесь. Когда станет лучше, вы сможете вернуться домой. Я купил для вас повозку. Как только вы сможете передвигаться, я постараюсь, чтобы ваш путь домой был спокойным.

Боудика попыталась сесть, но от рывка спину пронзила невыносимая боль, и она снова упала. Однако боль в сердце была куда сильнее.

— Сколько я так пролежала7 Когда я была… Где я? — спросила она.

— Тебя высекли, вынесли за городские ворота и бросили на дорогу. Потом вышвырнули и твоих дочерей. Когда толпа разошлась, я накрыл вас одеждами моей жены и детей и перевез сюда, в лес, чтобы вас не было видно из города. Вы здесь уже долго, Боадицея, и скоро стемнеет. Вот почему я вынужден ненадолго тебя оставить и взять повозку, чтобы добраться до дому. Когда опускается темнота, ворота города закрывают. В лесах опасно, но я не позволю ничему случиться…

— Иди, Марк. Нам не нужна помощь Рима, мы сами о себе позаботимся. Благодарю тебя за доброту, но тебе вообще лучше оставить нас.

— Нет, Боадицея. Сейчас не время отвергать помощь друга. Боги знают, что я не участвовал в том кошмаре, что сотворили с вами, но запах крови привлечет к вам, одиноким и беззащитным в лесу, волков. Я скоро вернусь с огнем, чтобы отпугнуть зверей. Королева, прошу тебя, прими мою помощь не как римлянина, но как друга.

Боудика молча кивнула. Она поняла, что без его защиты она и ее дети будут мертвы задолго до наступления утра.

Боудика знала, что дочери не поправятся никогда. Никогда. С самого их детства она воспитывала девочек так, чтобы они могли потом радоваться любви и заботе мужчин, принимали их и знали радость быть женщиной. Но как могли они теперь смотреть на мужчин, не испытывая ненависти и отвращения?

Несмотря на все ее попытки, дочери не хотели говорить о том, что случилось с ними в бараках. Сначала, когда они жили у одного из своих слуг, Боудика мягко пыталась расспросить девочек, но те каждый раз начинали плакать, тряся головой, словно пытаясь отогнать страшные кошмарные воспоминания. Потому она решила пока оставить все как есть, и подождать того момента, когда дочери сами захотят рассказать о ночных кошмарах.

Днем они ходили как в тумане, в каком-то полусне, но каждую ночь просыпались в слезах, и Боудика, несмотря на собственную боль, приходила к дочерям и успокаивала их. Она пела им их любимые песни или рассказывала о чудесах богов и о том, как был создан мир: как впервые на земле появились птицы, горы и реки и как древние боги бриттов смотрели на землю, на все, что происходило, и запоминали все совершенное зло. Девочкам, казалось, стало легче, когда она сказала, что причиненное им зло будет отомщено.

Однажды днем, когда они были уже одеты и накормлены, Боудика пробралась на свою виллу. Она вошла через пустой проем, где раньше была дверь. Дом был совершенно пуст, лишен всего, что было в нем когда-то; все ковры и покрывала, все украшения, которые она любила, были украдены, как и вся посуда. Сборщики налогов мочой изгадили все стены и пол в каждой комнате, чтобы выразить свое отвращение в дому бриттов, и теперь дом издавал зловоние.

Боудика все же радовалась возвращению, это дало ей какие-то силы — она столько их уже потеряла, выхаживая дочерей и одновременно желая исчезнуть, покинуть эту жизнь. Но разрушение всего, чем она дорожила когда-то, возродило в ней жажду мести. Когда она поправится, когда сможет ездить на коне без криков боли и говорить, не рыдая от ярости, тогда придет время для возмездия. Она отомстит Дециану, римлянам, которые сотворили такое с ее семьей, но особенно — Кассию. Удовольствие от того, как она по кусочку будет рвать ему глотку, будет не сравнимо ни с чем другим на свете.

Она и девочки поправлялись, а люди уже приходили из самых дальних уголков ее земель, чтобы увидеть свою бывшую королеву и выразить ей свое сочувствие, свою любовь к ней и отвращение к тем, кто содеял с ней это. Прибывали и посольства из соседних королевств; вожди племен хотели увидеться с ней и рассказать о том, что испытали, узнав о ее судьбе.

От приходивших иценов Боудика узнавала, как римские сборщики дани по приказу советника Нерона Сенеки оставили ее страну нищей, как они забирали все, что под руку подвернется, чтобы возвратить те сорок миллионов сестерциев и проценты. Никогда еще ее людей так не притесняли, не вытягивали таких налогов, не унижали столь откровенно. Жить под властью римлян даже тем, кто считался их друзьями, становилось все более горько и тяжело.

Раны Боудики заживали почти месяц, еще месяц прошел, пока она смогла взбираться на коня. Все это время она проводила с дочерьми, гуляя с ними по полям, сидя у реки, ловя рыбу, наблюдая, как в ближнем озере купались утки. Она постоянно заботилась о своих дочерях, осушала их слезы, когда они плакали, гладила по волосам, пока они просто смотрели в небо.

Но Боудике нужно было выполнить одно дело, и, когда она уверилась, что может на некоторое время уехать и ее дочери не будут слишком страдать в ее отсутствие, она взяла у соседей лошадь и попрощалась, взяв обещание, что, если дети проснутся, друг и бывший слуга их успокоит.

Этот человек сохранил кое-что из ее прежней одежды, и потому Боудика смогла облачиться в длинное красное платье и зеленый плащ, который у шеи скреплялся бронзовой пряжкой. Теперь она снова выглядела как королева. Но она никому не позволит узнать о боли, что гнездилась в ее душе. В последний раз поцеловав детей и пообещав, что скоро вернется, Боудика отправилась на юг, в земли давних врагов своего племени — триновантов.

60 год н. э. Город римлян Камулодун

Всего лишь месяц назад, когда ее и дочерей ограбили и лишили дома, она в гневе мчалась по этой дороге к воротам Камулодуна. Ее глаза были полны слез, ибо в тот самый момент прокуратор забирал все, что принадлежало ее семье.

И всего месяц назад ее везли в повозке, как истерзанное животное, по той же самой дороге, но уже из города, обезображенную, униженную перед всем городом. И хуже, в тысячу раз хуже было то, что испытали здесь ее дочери. Теперь слез не было, их высушила боль, и глаза горели ненавистью. Сегодня она снова ехала в колеснице со своими детьми к закрытым воротам, но уже с совершенно другими намерениями. Сегодня она отомстит.

Глядя на приближавшиеся ворота города, Боудика безумно пожалела, что не знала тогда, чем все закончится. Знай она обо всем заранее, никогда бы не стала она ничего писать императору и просто жила бы милостью людей своего племени, как и остальные вдовы Британии. Но теперь, при одном воспоминании о зверствах римлян ее желание мстить разгоралось ярким пламенем. Она припасла для ветеранов в бараках особую кару. И для прокуратора Британии, подлого Дециана, жившего в безопасности в Лондинии. И особенно для Кассия, который очень скоро встретится с Прасутагом и эта встреча его не порадует!

Подъехав к воротам, Боудика сдержала лошадей. Она знала: позади в лесу спрятались тысячи вооруженных, охваченных яростью мужчин и женщин иценов и триновантов, теперь называвших себя только бриттами. И они ждали сигнала для удара.

После обсуждения все согласились подождать, пока первый ход сделает Боудика, и уже потом ринуться к стенам города. Согласно старым обычаям, поскольку Боудика и ее дочери были жертвами преступников-римлян, они могли теперь первыми увидеть, как убийцы падают на колени и молят о пощаде.

Бритты собирались тайно, продвигаясь ночами из самых отдаленных мест и прячась в лесах. Все они смотрели на Боудику как на своего вождя и первого воина. Все знали о былом поражении Каратака и теперь верили, что под водительством своих королей и королев, с яростью и опытом Боудики они смогут победить.

Королева иценов — этот титул она приняла снова — за день до наступления подробно объяснила им план битвы. Они знали, что сражение начнется с первыми лучами солнца. Бесшумно пробирались они по темному лесу, словно волки, без единого факела, полагаясь лишь на неверный свет луны, и наконец вышли к городу.

Теперь, держа наготове мечи и копья, они наблюдали, как Боудика с дочерьми медленно едет по дороге к восточным воротам.

Стражник, участник походов в Парфии и Сирии, заметил пыль первым, когда повернулся на восток, чтобы взглянуть на восход солнца; он хотел определить, сколько ему еще дежурить на стене, перед тем как можно будет отправиться спать. Размышляя, что же это могло поднять пыль — стадо или повозка, он устало смотрел на дорогу. Вскоре показалась колесница, и стражник удивился, кто бы это мог заявиться в такую рань, и задумался, стоит ли открывать ворота.

Колесница приблизилась, и он прокричал:

— Кто хочет попасть в город до открытия ворот?

Потом он пригляделся и увидел женщину с двумя юными девушками. Женщина выглядела необычно: на ней были бронзовые доспехи и плащ, длинные рыжие волосы струились из-под шлема. Стражник пригляделся и с изумлением обнаружил, что это — та самая женщина, которую некоторое время назад высекли на форуме города, а дочерей отправили в бараки. Он и сам некоторое время забавлялся с той, что была помладше.

Он обернулся в сторону караульного помещения:

— Командир, вам бы подойти сюда и посмотреть! Скорее!..

— Я — Боудика, королева иценов! — громко и уверенно прозвучал голос снизу. — Я приказываю вам открыть ворота!

Страж посмотрел вниз:

— Я сказал тебе убираться! Уходи! Поворачивайся и уходи! Или хочешь, чтобы повторилось то, что в прошлый раз? — Но уверенности в его голосе не было.

— Открой ворота, стражник, или пожалеешь о том дне, когда родился на свет! — ответила она, прикрывая своим плащом Каморру и Таску. Лошади тихо заржали. Эта высокая рыжеволосая женщина с голубыми глазами — глазами Сирены или Медузы, — одетая в роскошный красный плащ поверх доспехов, не проявляла ни страха, ни сомнения.

К стражнику подошел командир:

— Что здесь происходит? Кто эта женщина? Поворачивай и уходи, откуда пришла, или я не отвечаю за своих людей!

Боудика ничего не ответила, только медленно вытащила из колчана за плечами лук и стрелу.

— Женщина, если ты выстрелишь, вы все умрете. Стража, взять оружие! Слушай меня внимательно, женщина. Немедленно поворачивай или не сделаешь следующего вздоха.

Не слушая его, королева медленно повернулась и, вместо того чтобы выстрелить в стражников, послала стрелу в сторону леса.

Командир стражи, ничего не понимая, остановил лучников на стене. Он хотел знать, какую игру затеяла эта странная гостья. С изумлением римляне увидели, как из леса вышли первые бритты и встали на дороге. Потом стали выходить все новые и новые, пока вся дорога не скрылась под ногами тысяч вооруженных людей. Командир стражи в ужасе смотрел на этих воинов. Некоторые из них были обнажены, другие одеты, но все раскрашены голубым — традиционным боевым цветом бриттов, и эти узоры змеились по всему телу — круги, стрелы и волны. Все были с оружием.

— О боги… — выдохнул римлянин и хотел было рвануться с места, но стрела, посланная Боудикой, пронзила ему шею. С хриплым криком он свалился со стены на землю.

Каморра тоже быстро достала стрелу и предупредила крик другого стражника, попав тому в горло. Он рухнул на колени, пытаясь вытащить стрелу, но тьма уже поглотила его. Несколько лучников на стене спустили тетивы, но трое бриттов нырнули на дно колесницы, и ее металлическое покрытие защитило их от стрел.

Боудика прошептала:

— Первый удар. Одного — за мать, другого — за дочь. Клянусь богами, все идет хорошо. Скоро, Таска, и тебе представится возможность убить римлянина. Вы отомстите и увидите, как падут перед вамй люди, которые причинили вам зло. Скоро вы узнаете радость мести и власти.

Увидев первых упавших римлян, воины бриттов огласили окрестности боевым кличем.

Услышав его, Боудика поднялась и, схватив лук, принялась посылать за стену в город зажженные стрелы. Спохватившись, другие стражники тоже поднялись на стену и принялись кричать об опасности. Один из них даже начал звонить в колокол.

Королева истратила уже дюжину стрел на стражников и горожан, которые поднимались на стену посмотреть, что происходит. Ответные стрелы цели не достигали, лишь страх за жизнь дочерей заставило Боудику отвести колесницу подальше от города.

Сейчас головные отряды ее армии были уже у ворот, бритты размахивали факелами, готовясь поджечь город. По ее команде они тоже пустили за стены огненные стрелы, а затем десять мужчин, прикрываясь щитами, с криками подтащили к воротам таран, сделанный из ствола недавно срубленного дерева.

Ворота оказались крепче, чем выглядели, и выдержали первый удар тарана; тот, вырвавшись из рук, даже придавил нескольких бриттов.

— Вставайте же! Еще раз! — закричала Боудика.

Воины выбрались из-под бревна, подняли его и снова ринулись к воротам, на этот раз всерьез намереваясь снести их. Таран ударил, и все услышали желанный треск брусьев и досок с другой стороны ворот.

— Еще! — скомандовала Боудика.

В третий и последний раз ее люди ударили тараном в римские ворота. Все это время лучники по ее приказу следили за стенами, чтобы римские стражники не смогли помешать работе тарана.

Горожане, поднятые с постелей звуком колокола, выскочили на улицу. Многие сразу же были убиты стрелами, которые летели с неба, словно молнии Юпитера. Город наполнился криками и плачем. Охваченные паникой люди пытались найти укрытие в своих домах. Некоторые вместе с солдатами взбегали на стены. Оттуда было видно, что восточные ворота уже практически пали. Огонь охватывал соломенные крыши и деревянные стены домов. От охваченных огнем зданий загорались соседние — было похоже, что в городе бушует огненный смерч.

Весть о проломе в восточных воротах быстро достигла стражи западных, и ее начальник в ужасе смотрел на огромную армию, появившуюся словно ниоткуда. В городе оставалось мало солдат для защиты, и стражник немедленно написал донесение и отправил всадника в форт, расположенный в двенадцати милях от города.

Боудика увидела, как этот всадник удаляется, и выругала себя за то, что не сообразила выставить заградительные отряды. Однако беспокоиться об этом было уже поздно, нужно было захватить разбитые ворота и не терять ни секунды.

С треском последних брусьев ворота рухнули. Боудика знала, что предпримут теперь римляне, и приказала своим воинам действовать так, как они договорились прошлой ночью: вместо того чтобы бросаться на верную смерть, все отскочили назад, а лучники начали обстреливать стены, дабы римляне не могли стрелять с них в бриттов.

Центурион не был уверен, что знает, как поступить дальше. Он боялся, что в случае отхода его солдат в ворота ринутся бритты, и тогда сражаться с ними придется в городе, потому он приказал своим людям построиться «черепахой» и выйти из города. Римляне медленно двинулись вперед, рассматривая своих врагов сквозь щели между щитами.

Зная, что «черепаха» защищает со всех сторон, а смертоносные копья не дадут противнику приблизиться к ней, королева приказала своим воинам отойти.

Потом она быстро кивнула тем, кто держал таран, и, пока римляне готовились к атаке, таран развернули и изо всех сил ударили в бок «черепахе». Вряд ли такое случалось когда-либо в римской военной практике. Удар снес внутрь несколько щитов, солдаты попадали друг на друга, уронив оружие.

Улыбаясь тому, насколько легко это произошло, она с бешеной радостью наблюдала, как известный своей непобедимостью строй рассыпается и солдаты валятся на землю.

— Вперед! — закричала она изо всех сил, и сотня лучников, копейщиков и вооруженных женщин бросились на римлян. Те завопили, но были уже беззащитны перед гневом бриттов.

— Убейте их! Убейте их всех! — кричали Каморра и Таска.

— Нет, не всех! — перекрыл шум голос Боудики. — Двоих свяжите и приведите мне.

Бриттам понадобилось совсем мало времени, чтобы уничтожить сотню римлян. Двоих, охваченных ужасом, подтащили к колеснице королевы.

Выиграв этот бой, Боудика знала, что восточная часть города теперь в ее власти, но прежде ей необходимо было сделать одну вещь.

Она вышла из колесницы и взглянула на стоявших на коленях солдат. Их доспехи были в грязи, шлемы валялись неподалеку. Один был ранен в руку.

— Посмотрите, дети, и полюбуйтесь на мощь Рима. Теперь вы можете исполнить свою месть…

Она дала дочерям кинжалы. Таска с искаженным от ненависти лицом подошла к одному из римлян и разом вонзила кинжал ему в шею. Солдат завыл от боли и повалился на землю. Его сосед, увидев, что произошло, закричал и принялся умолять о пощаде. Таска снова и снова ударяла уже убитого в спину.

— Таска! — закричала сестра.

— Нет, молчи, Каморра, — остановила ее мать. — Она имеет на это право. Так она освободится от зла, поселившегося у нее внутри. Ты должна сделать то же самое.

— Нет! Умоляю вас! — со слезами закричал солдат. — У меня жена и дети!

Услышав эти слова, Каморра вздрогнула и повернулась к нему.

— У тебя есть дети? — быстро спросила она.

Он кивнул.

— Трое. Молю тебя, госпожа, отпусти меня ради моих детей.

Внезапно вспыхнув, Каморра прокричала:

— У тебя есть дети? И ты сделал такое со мной?! Ты насиловал меня и мою сестру, хотя у самого есть дети? Или ты только смотрел?!

С диким криком она вонзила кинжал ему в грудь.

Лицо Боудики исказилось страшной улыбкой. Это был тяжелый и жестокий урок, но только после него могло начаться исцеление.

Оставив кинжал в груди убитого, Каморра поднялась на колесницу.

— Пойдем, мама, нам еще нужно выиграть битву, — сказала она.

Гордая местью дочерей, Боудика тоже вскочила в колесницу. Она оглядела свою армию. Двадцать или тридцать бриттов остались лежать убитыми, римлян же в «черепахе» было погибло около сотни. Она не знала, сколько еще их лежало на стене или сгорело в собственных домах, но надеялась вскоре это выяснить. Она прокричала воинам:

— Идите в город и убивайте любого римлянина! Всех женщин и мужчин, кроме Марка Вителлия. Я буду говорить с ним. Идите!

Воины вскинули мечи.

Она приказала занять все ворота и выходы из города, чтобы никто из жителей не мог сбежать. Она не ожидала, что сокрушить ворота будет так просто, и теперь не хотела, чтобы у римлян остались другие лазейки для спасения. Помня о всаднике, она понимала, что он приведет подмогу.

Ее армия вошла в ворота Камулодуна и столкнулась с морем огня. Горящие дома, черный дым из дверей и окон, сотни тел на улицах. Одни еще двигались, но большинство уже нашло свою смерть. Некоторые тела обуглились, в других торчали стрелы, грязь и пепел смешались с кровью.

В отдалении показалась цепь солдат и горожан, которые решили продолжить борьбу.

Боудике было интересно, что они придумают, чтобы защитить город, и вскоре она это узнала. Сквозь треск пламени и рушившихся зданий она услышала громкие команды, а затем увидела, как сотни римских солдат строятся в конце улицы. Но нападение могло последовать и с любой другой стороны.

— Быстро! — скомандовала она своим людям. — Постройтесь так, как учились вчера.

Ее воины быстро построились в пять кругов. В первом кольце встали копейщики, и женщины закрыли их щитами, за ними встали воины с мечами, а последний круг состоял из лучников. От мужа она знала, что римляне предпочитали воевать на открытых пространствах, где могут исполнять различные маневры. Там у них были фронт, фланги и скрытые силы в резерве. Но в тесноте города ярость и ненависть бриттов давали им большее преимущество. А главное, римляне сражались за далекого императора, а бритты — чтобы вернуть себе свою страну.

Римляне двинулись в атаку, и Боудика тоже послала свое войско вперед медленным шагом, чтобы не нарушить строй, защищавший их от римлян.

Первыми начали лучники, и десятки римлян сразу пали от стрел, но, несмотря на потери, их строй продолжал двигаться вперед, медленно и грозно. Лучники римлян своими стрелами также нанесли бриттам немалый урон, римляне шли, наступая на тела своих живых и мертвых товарищей, и скоро армии встретились. Боудика на колеснице прорвалась через сражающихся и оказалась перед римлянами. Издав боевой клич, она метнула копье в центуриона. Оно попало ему в грудь, пробив кожу и металл доспеха. Вскрикнув, воин упал мертвым.

Вскоре римляне, лишившись командования и увидев, что уступают бриттам в числе, бросились искать убежища. Поле битвы осталось за бриттами. Боудика потеряла около сотни мужчин и женщин, и еще столько же лежали тяжелоранеными. Раненых она приказала унести, мертвых — пока оставить, так как времени на похороны не было.

Там, где недавно звучали удары и дикие крики, воцарилась тишина, нарушаемая лишь стонами и треском огня. Боудика со своей армией медленно продвигалась вперед, к центру города, который выглядел так, словно все живое из него бежало, а на улицах остались лишь мертвые. Боудика осмотрелась по сторонам.

Была ли это победа? Мог ли успех быть таким легким?

Она приказала своим людям осмотреть форум и контролировать ворота. Она ожидала, что сопротивления больше не будет вовсе либо оно будет незначительным, потому что ветераны, скорее всего, попрятались в свои бараки, а горожане и те бывшие солдаты, которые получили захваченные у бриттов земли, слишком испуганы, чтобы выйти из своих домов.

Боудика отделилась от своего основного отряда и направилась по улице, которая вела в сторону бань. Остановившись у дома Марка Вителлия и приказав дочерям оставаться в колеснице, она вошла в двери и крикнула:

— Боудика, королева иценов, ищет Марка Вителлия!

Он медленно вышел из тени и встал в центре комнаты, держа в руках меч и кинжал. Боудика увидела за его спиной перепуганных жену и детей.

— Приветствую тебя как друга, Марк Вителлий. Когда моя жизнь была в опасности, а моим детям угрожала смерть, ты был единственным в этом городе, кто помог нам. Ты спас нам жизнь и вернул меня моим людям. Боудика не забудет твою доброту. Но ты должен знать, что я подняла восстание против всего того, что делают с моими людьми римляне. Когда мы разрушим этот город и уничтожим всех его жителей, то пойдем на другие римские города и поселения.

Римлянин молчал, а его жена схватила ее руку и поцеловала. Дети начали тихо плакать.

Боудика продолжила:

— Когда Боудика завершит свое дело, в Британии не останется ни одного римлянина, а духи моей земли возрадуются от пролитой римской крови. Но я не хочу такой же судьбы для тебя, Марк Вителлий. Ты — добрый человек, был моим другом и пытался построить мост над морем, разделяющим наши народы. Я даю тебе день, чтобы собрать имущество и семью и вернуться на свою родину. Моим людям на восточных воротах приказано пропустить тебя и твою семью. Иди, пока ты под защитой Боудики. Но не задерживайся до утра, иначе разделишь судьбу всех тех, кто терзал мою землю. Да помогут боги тебе и твоей семье.

Боудика повернулась, чтобы покинуть дом.

— Постой!

Она с удивлением взглянула на Марка Вителлия:

— Если ты хочешь просить за жизнь твоих друзей…

— Я ничего не хочу от тебя, Боадицея. Я — бывший римский солдат. Я служил под командованием Тита Флавия Веспасиана, одного из самых благородных римлян. Он был беспощаден к врагам в битве, но никогда не позволил бы совершиться тому, что сотворил с тобой прокуратор Цат. Не только твою семью обесчестили, Боадицея. Весь Рим и вся империя теперь опозорены. Такие люди, как Дециан Цат, — зло, стоившее жизни тысячам. Я знаю, что ты собираешься убить многих здесь, в городе, но не могу обвинять тебя. Однако тот, кто действительно достоин возмездия, попытается сбежать в Рим. И еще я должен сказать тебе, Боадицея… За каждого убитого тобою римлянина империя уничтожит сотню бриттов. Прокуратор не должен сбежать до того, как ты свершишь над ним правосудие. Как только Дециан услышит о твоем восстании, он, скорее всего, попробует отплыть в Галлию. Пошли отряд воинов на восток от Лондиния на реке Тамес и найдешь его, когда он будет отплывать. А перед тем, как убить его, скажи, что Марк Вителлий будет вечно проклинать его имя.

Боудика глубоко вздохнула, кивнула и вышла из дома.

После трех дней боев и окончательного подавления сопротивления римлян Боудика столкнулась с первой большой проблемой. Из Камулодуна был отправлен гонец с просьбой о помощи. Ясно было: когда он расскажет начальнику форта о восстании бриттов, тот немедленно отправится на север, где стоил Девятый испанский легион. Так и получилось. Не дожидаясь разрешения военного правителя Светония Паулина, начальник форта Петиллий Цериал принял срочное решение подавить мятеж и приказал пяти тысячам легионеров Девятого легиона отправиться на юг, к Камулодуну, чтобы не оставить в живых ни одного бритта.

Но Боудика уже знала об их приближении от дозорных, оставленных на вершинах далеких холмов, — они быстро прибыли к ней и сообщили, что римляне будут в городе к концу дня.

Готовясь к новому сражению, Боудика приказала тысяче своих воинов выйти из города через западные ворота и нарубить молодых деревьев и ветвей в лесу, через который легион должен был продвигаться к городу. Проверив все приготовления, королева убедилась, что собранные деревья и ветки, размещенные вдоль дороги, действительно создают впечатление лесных зарослей. Она приказала облить их маслом, а самим воинам спрятаться в лесу рядом с городом.

Молча и терпеливо дожидались они прихода римлян. А те двигались к городу насколько возможно быстро и ожидали, что варвары будут столь же неорганизованными, как и в прошлые восстания.

…Когда легионеры вошли в лес, они едва успели удивиться густоте крон и подлеска, и тогда Боудика издала свой боевой клич. Петиллий Цериал в ужасе смотрел, как с земли неожиданно поднялись тысячи бриттов и выпустили тучу стрел. Сотни римлян погибли на месте, не успев даже понять, что произошло.

Петиллий Цериал был горяч и самоуверен. Он неверно оценил ситуацию и приказал своим людям занять оборону и закрыться щитами. Ему нужно было время, чтобы понять силу и расположение противника.

То была смертельная ошибка. После первых обычных стрел последовали стрелы огненные, нацеленные на облитые маслом ветки и кусты. Римляне оказались в самом центре огненного вихря. Началась паника.

Стена дыма по обе стороны дороги напоминала проснувшийся вулкан. Солдаты кричали от отчаяния и ярости, оттого, что угодили в столь ужасную ловушку. Они не могли ни дышать, ни прорваться сквозь огонь, а все пути отступления перекрывали бритты.

Пока римляне топтали друг друга и пытались выбраться на дорогу, бритты продолжали пускать огненные стрелы. Скоро все легионеры были мертвы. Все, кроме Петиллия Цериала, приемного сына великого Тита Флавия Веспасиана. Петиллий изо всех сил пришпорил лошадь, оставив своих людей погибать.

Боудика молила богов, чтобы огонь не распространился на живой лес, и, словно в ответ на ее просьбы, пламя постепенно угасло. Почти все враги погибли. Раненые, просившие милосердия или воды, были быстро отправлены к своим богам ударами кинжалов.

Королева приказала отрезать побольше голов и насадить их на колья — как жертвоприношение богам, защищавшим бриттов.

Теперь, когда опасность нападения на ближайшее время миновала, Боудика торжественно вернулась в город. Она направилась к форуму, но уже по дороге почувствовала: что-то не так. Они сражались три дня, и город, казалось, сдался, хотя римляне предпочитали обычно биться до смерти. Она не могла понять, почему эта победа так легко далась? Могла ли она взять город за несколько дней, причем такой большой, как Камулодун, с тысячами жителей-римлян? Конечно же, нет! Разве каждый житель не вышел бы, чтобы сражаться на улицах? Как только схватка за ворота закончилась, большинство жителей попрятались в дома, вместо того чтобы выйти и защитить себя. Разве это была истинная сила Рима? Слабые, жирные и покорные мужчины и женщины, которые прятались за щитами огромной и беспощадной армии…

Одно она знала точно: с этих пор ни один бритт не будет больше бояться топота римских колонн по дорогам его земли. Она подстегнула лошадей, и колесница покатилась, вздрагивая на камнях, к форуму.

Здесь она собрала свою армию. Болыпйнство воинов выглядели истощенными. Три дня быстрой ходьбы с самым минимумом еды, три дня сражений с римлянами ослабили даже сильнейших. Некоторые все еще держались настороженно, не выпускали из рук оружия, опасаясь внезапной атаки. Кто-то, опьяненный победой над столькими римлянами, уже смеялся и обнимал женщин. А кто-то просто лежал на земле или пил вино, принесенное из каких-то из домов.

Боудика остановила колесницу и услышала рев приветствий. И ицены, и тринованты признали ее как своего вождя, они видели, как жестко, разумно и неутомимо сражалась она все эти три дня. Вначале они следовали за ней по приказу, но теперь — потому, что она вела к победе.

Но лицо Боудики не светилось улыбкой, напротив, оно вдруг исказилось яростью. Она резко прошла через кольцо стражи и вышла на середину площади, где были собраны пленники.

Один из воинов-бриттов, улыбаясь, предложил ей вина, но она в гневе отбросила фляжку. Постепенно смех вокруг стих.

— Вот так вы все и умрете! — прокричала она. — Умрете, пьянствуя и буйствуя, как обыкновенная толпа. Вот как победит вас Рим! Если вы думаете, что одержали сегодня великую победу и теперь можете ее праздновать, то завтра точно будете мертвы! Именно так был побежден Каратак и его армия. Вот почему его борьба не избавила от цепей тысячи бриттов, а ведь он мог править как король! Ты! — Она указала на полуобнаженную женщину иценов, которая в экстазе победы обнималась на земле с несколькими мужчинами сразу.

Испуганная женщина поправила одежду и встала.

— Подойди к своей королеве! — приказала Боудика.

Еле переводя дыхание, женщина подошла.

— Ты и все те, кто бросил свои мечи ради утех, — уже виновны. Те, кто пил вино и затмил свой разум, предали бриттов, что рисковали своими жизнями. Такие как ты достойны только смерти!

Вокруг раздался ропот непонимания. Триумф оборачивался позором.

— На колени! — приказала Боудика, бесконечно грозная в своей ярости.

Женщина пала на колени, ее сотрясли рыдания.

Подняв меч, Боудика выкрикнула:

— Это наказание ждет всех, кто ослушается моего приказа!

В ужасе бритты смотрели, как клинок опускается на шею несчастной. Но в последний момент королева отвела руку, и меч лишь высек искры из камня мостовой.

Раздался общий вздох, а женщина вскрикнула и лишилась чувств.

— Слушайте меня, бритты! Когда мы вступили в город, я сохранила жизнь одному доброму римлянину. Поэтому справедливо, если теперь я оставляю жизнь одному тупому бритту. Но будьте уверены: это — последний раз, когда я проявляю к вам снисходительность. Любое нарушение приказов кем бы то ни было приведет к немедленной смерти. Любая трусость будет караться смертью. И тем более любое своеволие, непочтение или бегство с поля боя тоже будут караться смертью! Я все сказала.

Воины глядели друг на друга, пытаясь понять причину такого гнева своей королевы. Разве они только что не одержали большую победу? И теперь их карают в самый момент триумфа. Разве для этого они сражались и рисковали своими жизнями?

Словно почувствовав это настроение, королева снова возвысила голос:

— Армия Боудики точно проиграет Риму, если будет пить, плясать и веселиться, словно на празднике! Мы можем разбить римскую армию только дисциплиной, столь же твердой, как сама римская сталь. С этого момента, бритты, вы будете есть, спать, улыбаться и дышать, когда я это позволю! Все несогласные могут сейчас уйти… Но, сделав это, они до конца своей жизни будут рабами. Те, кто останется, пусть поклянутся нашими богами, что будут подчиняться мне во всем. Я знаю Рим и его армию, и только я, Боудика, ваша королева, поведу вас к победе и свободе.

Она замолчала и, затаив дыхание, ждала ответа. Ее речь была встречена тяжелым молчанием. У нее упало сердце. Неужели она выиграла только мелкую стычку и проиграла всю войну в самом ее начале? Этим закончится ее победа? Она молча помолилась богам, чтобы ее воины поняли, что лишь единство позволит им победить.

Молчание прерывалось лишь треском горевших домов. Она проиграла! Она стала королевой без народа, женщиной без положения и состояния, полководцем без армии. Она уже собралась повернуть к колеснице с дочерьми, чтобы отправиться в забвение, когда вдруг один из воинов прокричал издалека:

— Я клянусь богами, что последую за тобой, Боудика! И буду делать так, как ты прикажешь!

Ему вторили другие, и скоро все они принесли клятву своей королеве. А она с трудом сдерживала слезы.

60 год н. э. Южный берег Британии

Что-то пронеслось по дуге в небе, удивив моряков, а потом, подобно молнии, ударило в море вдали от корабля, шедшего вдоль южного побережья Британии.

Сначала капитан подумал, что это могла быть птица — не альбатрос, а хищник наподобие морского орла. Так как он исчез в море, капитан предположил, что это действительно был морской орел в погоне за мелькнувшей рыбой. Только потом, по оставшемуся в воздухе шлейфу дыма, он понял, что это была сигнальная стрела.

— Сигнал! — прокричал он, пытаясь перекрыть шум ветра, хлопанье парусов и плеск волн о борт корабля. Светоний Паулин, правитель Британии, смотрел в море, в сторону далекой Галлии, где многие его прежние сослуживцы командовали легионами. Теперь, после большой победы, он мыслями витал где-то далеко и не заметил ни стрелы, ни крика моряка.

— Сигнал! — закричал уже и дозорный.

Один из окружения Светония повернулся на крик, но к этому времени стрела снова ушла в воду, и показывать было не на что. В отчаянии дозорный указал на берег, и в этот момент, к счастью, неизвестный лучник выпустил третью стрелу, и все увидели ее дымный след.

Светоний немедленно подошел к капитану.

— Вон там. Лучник! — сказал моряк.

Лучник выпустил четвертую стрелу. На этот раз Светоний тоже приказал поджечь стрелу и выстрелить в сторону берега, дабы показать, что сигнал замечен.

— Прикажи гребцам пристать в ближайшей бухте, где нет скал, — приказал он капитану.

Увидев ответную стрелу, лучник вскочил на лошадь и бросился вслед за кораблем. Наконец судно смогло безопасно подойти к берегу.

Поднявшись на корабль, посол поприветствовал Светония и доложил:

— Мне приказано выразить почтение правителю от лица прокуратора Британии Дециана Цата. Он шлет вам свои поздравления и просит вас прочесть это срочное послание.

Раздраженный тем, что его донесение с острова было прочитано этим жирным, надутым, жадным и невежественным тупицей прокуратором, Светоний принял свиток и сломал печать. Прочитав письмо, он фыркнул от отвращения.

60 год н. э. Лондиний

В воздухе витал страх. Сидя на лошади, она чувствовала его, ужас витал меж зданий, улиц и площадей. Доносившийся из города запах гари от мертвых очагов, вонь разлагавшихся трупов животных и лошадиного навоза… Но была здесь еще и необычная тишина, которая буквально звенела в ушах. Так выглядела ее следующая победа. Тишина и запах страха в воздухе.

Но чем больше она вглядывалась, тем больше, казалось ей, мертвый город оживал. Она уже будто слышала приглушенные рыдания женщин, и плач детей. Она могла теперь поклясться, что слышит, как римляне умоляют своих богов остановить нашествие и дать им еще один день жизни. Страх, всюду страх…

Боудика пришла сюда, чтобы сражаться, уничтожать и получать ту радость, которую может дать лишь ужас поверженых врагов. Она радовалась, когда римляне испускали дух и когда последнее, что они видели, было ее лицо. Но где были люди, чьи глаза умоляли бы о пощаде в последние мгновения жизни, перед тем, как тьма поглощала их? Куда делись жители Лондиния? Она смотрела на город, но не видела на улицах тех, кто стал просить бы пощады; не было и лодок, пересекавших реку, не было ни лошадей, ни даже собак и кошек.

Боудика, сидя на своей серой кобылице, оглядывала Лондиний с холма, что находился к северо-востоку от города. Могла ли здесь быть ловушка, старый прием римлян, когда они заманивали противника в места, выглядевшие совсем безопасными, для того чтобы потом напасть целым легионом и разорвать в клочья? Могли они задумать какой-нибудь дьявольский маневр, чтобы разом уничтожить ее людей, когда те войдут в город, как поступила она сама близ Камулодуна с пришедшим на выручку города легионом? Где были рвы, насыпи или укрытия, которые она не могла разглядеть с этого расстояния, которые скрывали бы тысячи римлян, готовых ринуться со всех сторон и обратить все ее мечты в пыль? Были ли там баллисты, катапульты или кипящее масло? А если нет, то где же спряталась римская армия и куда ушли все жители?

Она стояла и стояла на холме все не могла принять решение, но еще немного — и ее колебания были бы замечены. Теперь ей придется спуститься к подножию холма, где армия встала лагерем, и столкнуться с дюжиной неприветливых людей — вож-дей племен. Эти люди считают, что она должна знать ответы на все вопросы. Да, они пока следуют за ней и сделают то, что она прикажет, но Боудика знала, что, если допустит хоть одну ошибку, они отвернутся от нее. Всякий полководец успешен до первого поражения, а она пока выиграла только одно сражение. Сейчас ей предстояло биться снова, на этот раз против города, который выглядел спокойным, словно гора, словно лес на рассвете, и все же в его недрах скрывалась гадина, чьи клыки были смертоносны. Но гибель Боудики означала и смерть всей Британии.

Однако ей нужно было что-то сказать совету, и обзор города навел ее на кое-какие мысли. Она заставила лошадь повернуть и двинулась обратно к палаткам, где собрались остальные вожди.

Подъехав, она оглядела своих людей. Одни сидели на земле или выходили из палаток, другие готовили завтрак или занимались чисткой и заточкой оружия. Дым от тысячи походных костров поднимался в прохладном воздухе, собираясь в темное облако, которое нависло над холмами, на которых раскинулся лагерь. Лондиний был всего в трех часах пешей ходьбы, и воины готовились встретиться лицом к лицу с противником. Но куда этот противник подевался?

Спешившись, Боудика вошла в главный шатер. Вожди бриттов посмотрели на нее с ожиданием.

Мандубрак и Кассивеллан сидели в разных углах шатра, и им явно не нравилось находиться в одном месте, как и их женам и семьям, которые собрались в отдельные группы.

Правители малых племен спокойно беседовали. Все замолчали, когда Боудика подошла к столу, чтобы взять чашу с вином.

— Я прошу всех сесть, — сказала она. Вожди шести племен присоединились к ней совсем недавно. С некоторыми она уже говорила, но только теперь видела всех вместе. — Друзья мои, правители Британии, мы собрались здесь, так как решили изгнать с нашей земли римлян. Так ли это?

Все посмотрели друг на друга и кивнули, соглашаясь. Боудика продолжила:

— Мы — семь голосов, равных, представляющих самые большие племена. Как совет мы должны сознавать важность тех соглашений, которые принимаем. Если мы не будем едины, то потерпим неудачу. Все согласны с этим?

Снова никто ей не возразил.

— Все согласны с тем, что мы выступаем этим же утром? Мы разделимся на три части, каждая войдет в северную половину города, но разными путями: одна с востока, одна с севера и одна с запада. Римляне будут ожидать, что мы пойдем по дорогам, которые ведут к мосту, чтобы захватить северный и южный берега реки. Но мы этого не сделаем, мы будем избегать дорог и пройдем через поля. Так будет медленнее, но безопаснее. Войдя в город с востока и запада по северному берегу, мы достигнем эффекта внезапности. Наши шпионы сообщают, что у их командующего не было времени, чтобы собрать все свои легионы. У него недостаточно воинов, чтобы сражаться с нами в открытом поле. Пройдя полями, там, где их нет, мы перехитрим римлян. Они, конечно же, возвели укрепления на южном берегу за мостом, спрятались в складах и доках у воды, думая, что мы будем переходить реку по мосту, чтобы атаковать южный берег. Они надеются собрать нас в кучу, чтобы легче было уничтожить, они знают, что на таком узком пространстве мы не можем сражаться. Но вместо того, чтобы переправиться на южный берег по мосту, мы возьмем все лодки на северном берегу. Мы переправимся в сотне разных мест, соберемся на другом берегу реки справа и слева от моста и нападем на римскую армию с тыла!

Кассивеллан угрюмо смотрел на Боудику:

— Я думал, что это будет совет королей и королев — совет равных. Но ты, похоже, определила весь план битвы, даже не посоветовавшись с кем-либо из нас.

Боудика кивнула:

— Да, король, потому что я говорила с нашими шпионами, приблизилась к Лондинию и осмотрела город. Но я сообщаю свой план совету и прошу вашей поддержки. Именно сейчас вы можете не согласиться со мной и предложить другой план битвы.

Она старалась не вызвать его гнева, потому что это означало бы — внести раздор; напротив, она всеми силами стремилась говорить ровно и спокойно, но оставаться твердой в своем решении.

— Твой план хорош, Боудика, — сказал Кассивеллан, — в нем есть смысл. Но мои люди последуют только за мной и ни за кем более.

— Только ты и королева Велла поведете свой народ.

Мандубрак прервал их:

— Независимо от того, кто поведет наших воинов, римляне тут же увидят, что мы переправляемся на лодках через реку, и организуются по-другому и, когда мы высадимся, перебьют наших людей.

— Мы не будем убивать жителей на севере города, но сгоним их в кучу и заставим перейти через мост вместо нас. Когда они пойдут, римляне в укрытии не будут знать, что делать, они растеряются, подумав, что это какой-то трюк или что бритты переоделись римлянами. Как ты видишь, Мандубрак, река делает поворот у моста. Переправляясь, мы останемся невидимыми для римлян на южном берегу.

— Ты считаешь, что римляне соберутся на южном берегу, Боудика, — сказал Кассивеллан. — Почему? Почему мы не можем встретить всю их армию, когда устремимся с севера? В конце концов, они прекрасно знают, откуда мы двигаемся, и, конечно же, встретят до того, как мы войдем в город. Я бы так и сделал, — заключил он.

— Именно так сделал бы любой великий король бриттов, чтобы защитить своих людей, — сказала она мягко, выражая ему уважение. — Но не так думают римляне. Они создали огромную империю благодаря своей военной тактике. Светоний, без всякого сомнения, понимает, что город защитить невозможно, а с нашими силами мы можем атаковать его во многих местах и разобьем его силы, если он соберет их в одном месте. Римляне не сражаются маленькими группами. Они предпочитают собираться в клин или тесный строй. И точно так же они будут действовать внутри города. Там слишком мало стен, за которыми можно спрятать людей, Светоний не может защищать город как форт, поэтому он попытается заманить нас в замкнутое пространство и уничтожить… Но вместо того, чтобы сделать, как он ожидает, мы появимся с разных сторон и перехитрим его.

Она замолчала в ожидании других возражений, но их не последовало. Боудика сама нарушила молчание:

— Друзья, с тех пор, как у меня отняли королевство, со дня моего унижения я долго размышляла над тем, кто я и каким станет мое будущее. Я решила изменить имя. С этих самых пор я более не буду Боудикой, королевой иценов. С этого момента для Рима и подчиненных ему земель я буду называться Британнией.

Не слова были встречены молчанием. Значение сказанного еще не было до конца осознано всеми, когда медленно и торжественно подняла свой кубок королева Велла:

— Приветствую тебя, Британния.

— Бритты, — воскликнула Боудика, — мы выступаем!

Кассивеллан взял свое оружие и вышел из шатра. За ним последовали жена и вся семья. Так же поступили и остальные вожди. Когда в шатре остались лишь Боудика и Мандубрак, последний тихо спросил:

— Как много ты знаешь о римской тактике?

Она улыбнулась и так же тихо ответила:

— Когда живешь рядом с врагом, то знаешь, как он мыслит и как выглядит без доспехов. Мой муж Прасутаг и я жили рядом с римлянами годами — это было ошибкой, как я понимаю теперь. В наш дом приходило много римлян, которые обращались с нами как с друзьями. Они объясняли нам, как их армия побеждала в битвах, как развертывались их силы, и еще многое другое. Скажу тебе, что знаю о Риме и римлянах больше, чем о Британии и бриттах, и это наполняет меня стыдом и печалью.

Он кивнул и, выходя из шатра навстречу лучам утреннего солнца, промолвил:

— Скоро, Боудика, ты не будешь чувствовать стыда, лишь сладкий вкус мести на губах.

В срединных землях Британии

Оно пришло к нему во тьме ночи. Светоний пробудился от беспокойного сна и внезапно понял все. И из-за того, что все стало теперь очевидно, он поразился собственной глупости и тому, что раньше это не приходило ему в голову.

Светоний поднялся и, потревожив стражу, вышел из шатра. Посмотрев в темное небо, он завернулся поплотнее в плащ и отправился за край лагеря. Все еще спали, из палаток до него доносились кашель и храп.

Он смотрел на восток, ожидая первых лучей восходящего солнца, когда услышал за своей спиной шаги.

— Моему командиру не спится? — спросил Фабий.

— Клянусь богами, Фабий, ты что, моя тень и днем и ночью? Друг мой, почему ты-то не спишь? Ты лег даже позднее меня.

— Я уже достаточно спал, — ответил легат. — На войне мне нужно меньше сна. Я последовал за вами, чтобы посмотреть, не нуждаетесь ли вы в чем-нибудь.

Светоний улыбнулся и отечески потрепал друга по плечу:

— Ты последовал за мной, потому что не хотел оставлять меня в одиночестве? Благодарю. Но скоро тебе придется покинуть меня и начать свой путь. Ты превосходно проявил себя в качестве моего легата и теперь должен подняться выше. И ты сможешь сделать это, несмотря на свою юность. Я лишь надеюсь, Фабий, что ты найдешь такого же умелого, мудрого и расторопного помощника, которого я обрел в тебе.

Несмотря на темноту, Светоний заметил, что легат покраснел от столь неожиданной и редкой похвалы.

— Неужели командир помышляет о пенсии? — спросил Фабий.

Светоний улыбнулся:

— Он думает об этом уже несколько лет. Я соскучился по своей семье, по поместью в Этрурии. Но мне нужна еще одна, последняя битва. Всего одна победа, о которой будут распевать в римских тавернах…

— И триумф в Риме. Вы заслужили это, мой господин. Когда Сенат не наградил вас триумфом за победу в Мавритании, это было оскорблением для всей армии.

— Я не требую триумфов, Фабий, и могу оставить их Неронам и Калигулам этого мира. Я сражаюсь для Рима и его граждан. Но мне нужна последняя победа, чтобы уйти на покой и рассказывать потом внукам о заслугах их деда. И я чувствую, что эта победа не за горами. Через неделю. Самое большее — через две…

— Но мы до сих пор не знаем, как заставить ее прийти к нам, командующий. Она умна и знает, как можем поступить мы. Совершенно очевидно, что она будет вынуждать нас сражаться на том поле, которое выберет сама.

Светоний покачал головой:

— Да, она умна и действительно знает, как поступаем мы. Но по сути, она — бритт, и в этом — ее слабость. Бритты почитают своих богов, они видят их в каждом дереве, ручье и камне, даже в воздухе, которым они дышат. Наши боги сидят высоко и направляют дела людей. Но бритты ходят и разговаривают со своими богами, как будто те — рядом. И это, Фабий, — та ахилессова пята, с помощью которой мы ее победим. Через ее богов. С помощью ее ручьев, камней и деревьев. Вот как мы заставим Боадицею прийти к нам. Разбуди нашего бритта и приведи ко мне, я хочу услышать, что он скажет о моей идее.

Светоний рассмеялся и повернулся к Фабию. В темноте он не мог разглядеть выражение лица молодого человека, но чувствовал, как тот нахмурился.

…Ворча из-за того, что его подняли так рано, Кассий выслушал с изумлением то, что предлагал римлянин.

— Это страшно… — сказал он, прикрыв глаза.

— Меня не интересует твое мнение, я хочу знать, сработает это или нет.

— О да, это сработает превосходно! Я могу даже представить себе ее праведный гнев. Она бегом к вам примчится, — сказал бритт, и его лицо исказила гримаса.

На пути к Мандуессенду, Римская дорога

Все говорило ему о том, что увиденное — настоящая находка. Он понял это сразу. Был ли то высокий мыс, позволивший ему принять решение, или высокое дерево слева от мыса, при виде которого его сердце затрепетало? Нет, подобное он встречал по дороге множество раз. Но выбрать именно это место его побудило то, что долина здесь узким ущельем лежала меж двух холмов, создавая горлышко сосуда, которое затем расширялось в просторную равнину, где легко можно было разместить целую армию. Все особенности ландшафта — высокий мыс, деревья справа и слева от него, само ущелье — все они и в отдельности создавали бы сильную оборонительную позицию, но вместе делали место просто идеальным. А завтра, или когда там придут бритты, ему понадобится вся помощь, которую могли дать местность и римские боги.

Он повернул коня и поскакал назад, к армии. Он гнал лошадь по равнине, которая скоро будет заполнена самым большим войском бриттов, когда-либо собиравшемся в одном месте. От своих шпионов он знал, что они были недалеко… всего в половине дня пути. Когда ветер стих и воздух наполнился прохладой, ему показалось, что он слышит их приближение, но это была лишь игра воображения, да и слишком он устал.

Светоний быстро подскакал к голове колонны, к гордо поднятому штандарту. Дни нерешительности, попыток найти подходящее место, осторожного движения всего в дне пути от армии Боадицеи теперь закончились. Все его чутье солдата говорило, что равнина, сжимавшаяся между холмов в ущелье, склон, на который невозможно было взобраться, и деревья — стоили, по меньшей мере, целого легиона.

Фабий, увидев, как командир, словно сам ветер, несется по полю, нарушил строй и выехал ему навстречу. Под взглядами усталых людей он сказал:

— Вы нашли то, что искали, не правда ли?

Светоний улыбнулся и кивнул. Он оглянулся, и Фабий проследил за его взглядом.

— Скажи мне, легат, почему это место идеально для битвы? — сказал командующий, указав на холм и мыс позади него.

Фабий оценил местность и ответил:

— Наши люди будут стоять на вершине холма, а врагу придется взбираться, чтобы вступить в сражение, так что у нас преимущество. Из-за деревьев на склонах холма мы не будем подвергнуты атаке с флангов, однако наша кавалерия может выехать из леса и напасть на вражескую армию, заставив ее обороняться с обеих сторон. Крутой склон позволит нашим людям не бояться окружения.

Светоний кивнул.

— Но по пути сюда мы уже видели подобные места, — заметил он. — Почему же я избрал именно это?

Теперь Фабий был более осторожен. То был вопрос, отличавший командующего от начальника легиона. Он получил повышение от Светония и теперь должен был его оправдать.

Он не отвечал, пока не уверился в том, что понял вопрос верно, и затем произнес:

— Устройство местности предполагает, что бритты будут продвигаться по широкой части равнины. Но когда они перейдут ее, то попадут в невероятно узкое ущелье, и это заставит их перестроиться и идти почти цепочкой, плечом к плечу, к тому же у них не будет возможности как следует использовать топоры и мечи. Следовательно, наши войска подвергнутся лишь незначительным атакам.

Довольный Светоний жестом призвал своего помощника продолжать.

— Скопление врагов на острие атаки, — сказал Фабий, — приведет к тому, что воины на флангах будут бездействовать и станут легкой добычей для нашей кавалерии. Когда мы начнем убивать бриттов, которые будут продвигаться по ущелью, многие обратятся в бегство, но это окажется невозможным. Они столкнутся с теми, кто будет пытаться прорваться, и произойдет полный хаос, столь нам выгодный.

Посмотрев на Фабия, Светоний негромко произнес:

— И еще кое-что.

Легат внимательно оглядел будущее поле битвы, но, ничего не найдя, покачал головой.

Улыбаясь, Светоний подсказал:

— А как же лучники?

Последняя часть головоломки, заданной командующим, нашла свое место. Ухмыльнувшись, Фабий сказал:

— Ну конечно! И глуп же я! Как только бритты дрогнут, продвигаясь по ущелью, они будут толпиться и ждать, когда смогут двинуться дальше, и станут прекрасной целью для наших лучников, засевших на склонах ущелья. Наши просто засыплют их стрелами. Это будет не сражение, а бойня. Это прекрасный план, мой командир, поздравляю.

Светоний кивнул:

— Теперь ты понимаешь, почему я так долго выбирал место? Нас десять тысяч, а у Боадицеи — сто тысяч или даже более. Местность даст нам силу еще пятидесяти тысяч воинов. Один римлянин будет стоить пяти бриттов.

Они повернули лошадей и поехали вдоль своих войск.

— Ты отлично справляешься, Фабий. Когда мы закончим с восстанием Боадицеи, я прослежу, чтобы ты вернулся в Рим и Сенат дал тебе должность военного трибуна.

Фабий уставился на командира в изумлении:

— Трибуна? Но… я просто не знаю, что сказать…

— Конечно, если мы проиграем завтрашнее сражение, то твои шансы на повышение, да и просто на дальнейшую жизнь серьезно уменьшатся. Так что я предлагаю сейчас приказать нашим людям разбить лагерь и подготовиться к величайшему сражению, какое видела эта страна. Я хочу, чтобы выставили дополнительных часовых, а солдаты должны заняться оружием и доспехами. Центурионы обязаны все проверить ночью или к утру, но до рассвета. За сломанное или тупое оружие — порка. Далее, сегодня будет только еда, никакого вина. Только вода и яблочный сок, который им уже понравился. Тот, кто пригубит вина или будет замечен пьяным, будет наказан лишением жалованья за два месяца и двойной поркой. Все солдаты должны быть подняты за час до восхода солнца и построены в центурии. Они пройдут к этим холмам так, словно это триумфальное шествие по улицам Рима, и свой холм будут охранять бдительнее, чем дома своих семей. Сами их жизни зависят от этого. Дисциплина должна быть железной, Фабий. Никаких исключений.

Фабий кивнул и отправился к центурионам, чтобы передать им приказы. Запрещение вина не было встречено с радостью, но это была важная мера, особенно если бритты ожидались ранним утром, вскоре после рассвета.

Римский лагерь был разбит на берегу реки. Светоний продолжал осматривать местность и размышлять над позициями войск.

Его вновь начали терзать сомнения.

Было ли это место достаточно удобным для решения его задачи? А если он принял неверное решение? Тогда вместо победы и лаврового венка, вместо приветственных криков римлян, радующихся его триумфу — может, даже триумфальной арки, — вместо всех этих почестей его тело будет разрублено на части, над трупами его и всех его воинов будут виться мухи, и кости былой римской славы останутся белеть на солнце?

Но все сомнения позабылись, как только он начал обдумывать маневры, которые были необходимы для отражения наступающих орд. У «горла» ущелья он поставит три ряда копейщиков: первая линия будет иметь короткие копья, чтобы вонзать их в незащищенные тела первых бриттов, пробившихся сквозь узкий проход. Сразу за ними будут стоять воины с мечами и длинными копьями. У третьей линии будут только копья. Так он отразит наступление первых отрядов бриттов. Внезапная остановка перед холмом вызовет хаос десяти тысяч воинов в хвосте, и они начнут проталкиваться к передним рядам. Начнется свалка, и именно тогда он перейдет в атаку.

Грозный защитный барьер замедлит продвижение бриттов и сорвет их атаку, что сделает возможными действия его конницы. Когда всадники начнут садиться на коней, он прикажет трубить наступление. Линии копейщиков расступятся, чтобы пропустить воинов с мечами, а те перешагнут через тела убитых бриттов и уничтожат живых.

Но была ли это тактика лучшей? Или нужно было, чтобы сначала лучники замедлили наступление бриттов, а может быть, следовало приказать им стрелять уже по отступавшим, чтобы посеять хаос? Не стоило ли приготовить парочку баллист, чтобы деморализовать нападавших, или осыпать их камнями уже после разгрома, когда они побегут прочь? Разница в числе воинов между армиями римлян и Боадицеи делала любую ошибку трагической. И если боги решили избрать для него кару, тогда его собственное имя и честь рода будут прокляты навеки.

Битва при Мандуессенде

Светоний Паулин с изумлением наблюдал, как бритты шли по широкой долине к холму, где открыто стояла часть его армии. Его поразило полное отсутствие боевого порядка. Где были их вожди? Где короли? Куда делась сама Боадицея?

Глядя теперь на бриттов, он вспомнил, как в Египте видел однажды нашествие саранчи. Она появилась черной тучей и покрыла всю землю. Точно так же шли теперь бритты, заполнив всю равнину у холма. И еще в этом было что-то очень несерьезное. Похоже, что на его войска движется толпа подростков. Он покачал головой. И это армия Боадицеи!

— Готовьтесь! — закричал он. — Не двигаться без моего приказа! Первый ряд, поднять копья; второй ряд, приготовить копья; третий ряд, извлечь мечи! Стоять на месте. Не двигаться! Выше штандарты! Барабанщики, дать сигнал к началу битвы!

Солдаты, все как один, подняли щиты и копья.

Забили барабаны, и это вселило в сердца солдат храбрость. Светоний кивнул. Теперь все было в руках его солдат, его командиров, но болыце всего — в руках Марса, бога войны.

Он повернулся и посмотрел на свое войско. Ряд за рядом стояли на холме легионеры, а на флангах расположились лучники.

— Трубачи! — гаркнул он, и те приготовились к своей работе.

Светоний отдавал приказы, и бодрящий звук сигнальных труб перекрывал шум и вопли, издаваемые врагом.

— Лучники! Готовьтесь! Стрелять — когда первые бритты поднимутся на холм. Помните: ни единого движения без команды! И не забудьте о награде… Мешок золота — тому, кто поймает двух рыб на один крючок!

Слишком дисциплинированные, чтобы рассмеяться, его солдаты лишь жестко ухмыльнулись.

Теперь Светоний мог лучше рассмотреть войско Боадицеи. Он обладал преимуществом позиции, но число ее воинов по-прежнему было огромным, и это представляло для римлян серьезную угрозу. Они с Фабием прекрасно понимали, каково им будет сражаться против хорошей армии с такой численностью, ведомой опытным и умным командующим, который компенсировал бы неудобства ландшафта плотным строем и умелым расположением войск. Будь он сам на месте Боадицеи, он сокрушил бы римские ряды при помощи лучников, а затем добил бы остатки, применив баллисты и другие военные машины. Светонию было известно, что у бриттов таких машин нет и в помине, но ведь все говорили, что это народ настоящих воителей. Даже несмотря на то, как нелепо они сейчас нападали, он опасался, что они применят какую-нибудь военную хитрость. Не забыл он и об уничтожении отборных сил римлян при Камулодуне. И с нетерпением ждал, когда бритты пересекут равнину и начнут подниматься на холм. Нет, никогда, даже в самых кошмарных снах он не мог представить того, что сейчас видел. Вместо организованного наступления армии — тысячи и тысячи диких, голых мужчин и женщин, выкрикивающих боевые кличи и варварские клятвы. Что ж, он легко применит свою тактику и прикажет лучникам расстрелять противника. Он перебьет сотни в первые же минуты боя и честно заслужит великую победу.

Светоний посмотрел на Фабия, также озадаченного, и тот, почувствовав на себе взгляд своего командира, пожал плечами. Командующий подал знак, чтобы римляне стояли твердо, не расслабляясь.

Потом он повернулся и кивнул своим связным, и те бросились к флангам. Кассию было приказано оставаться рядом с командующим.

— Так бритты ведут войну? — поинтересовался Светоний.

— Я говорил вам, как они воюют, — ответил бритт. — Говорил, что они не похожи на римлян. Я говорил вам все это, но вы не слушали. Вы должны послать своих людей вперед, или нас сметут. Ваши люди должны наступать. Вы неизбежно победите, но сделайте это сейчас!

Молодой человек был до смерти напуган количеством бриттов и их ужасными боевыми криками. Светоний решил, что как только закончится битва, то вне зависимости от того, победит он или проиграет, он собственноручно пронзит Кассия своим мечом. Он презирал этого предателя настолько, что с удовольствием посмотрит на его смерть.

На поле перед холмом яблоку некуда было упасть. Светоний знал по своему опыту, что, разреши он своим людям сейчас наступать, они убьют тысячи и тысячи бриттов, но потеряют холм и удобные позиции, а это даст преимущество Боадицее, пусть небольшое, но при таком численном перевесе… Нет, ему нужно было следовать плану.

Сейчас большинство воинов Боадицеи уже в долине, направляясь к далекому холму, на котором стояли римляне. И тут Светоний увидел то, чему сначала отказался поверить. Он схватил за плечо Фабия и понял, что тот тоже смотрит на арьергард бриттов. Множество повозок и телег, которые тащились в хвосте армии, теперь столкнулись и громоздились в дальнем конце долины, превращаясь в непреодолимую стену и полностью отрезая бриттам путь к отступлению. Это было высшей степенью удачи. Холм не давал им наступать, а повозки — отступить.

Но у него более не было времени размышлять над замыслами Боадицеи, потому что первые бритты достигли холма и теперь толпились у входа в лощину. До встречи лицом к лицу оставались мгновения.

Светоний повернулся к своим людям и прокричал приказ…

Рим, дворец императора Нерона

Император побагровел от ярости.

— Хочу! — завопил он. — И сделаю то, что хочу! Пойми меня, философ. Император получит то, что хочет!

— То, что ты хочешь иметь, и то, что можешь получить, — разные вещи, — сказал Сенека. Он изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Они часами обсуждали этот вопрос, и каждый раз, когда философ приводил очередной сокрушительный довод, Нерон снова начинал выть, биться в истерике и кричать, что ему безразлично мнение жителей Рима и Сената — он хочет лишь получить желаемое.

— Я должен получить то, что хочу, и если кто-нибудь попытается меня остановить, то лишится жизни! Я швырну их на арену ко львам, отправлю на галеры, и неважно, кто это будет! — Он повернулся к Сенеке и снова завопил: — Хочу!

— Цезарь, умоляю тебя понять. Юная Поппея очень мила, приятна и привлекательна. Она была твоей любовницей целых два года. Разве этого не достаточно? Укладывай ее и дальше в постель, бери с собой на виллу в Неаполе и катай на лодке. Делай все, что душе угодно. Но ты не можешь жениться на жене сенатора Отия! Скандал будет невероятным, а люди придут в ярость, особенно когда узнают, что она — иудейка. Ты же знаешь, как относятся сейчас горожане к иудеям и христианам.

— Но почему я не могу на ней жениться? — заверещал Нерон. — Я хочу жениться на Поппее.

— Ты уже женат на императрице Октавии.

— И что?

— То, что для женитьбы на Поппее тебе нужно сначала развести ее с сенатором Отием, а самому развестись с императрицей.

— И что?

— А то, что императрица Октавия — дочь бога Клавдия, сестра Британика, племянница Германика и праправнучка сестры Августа! Она самая уважаемая из римских женщин, она императрица Рима. Разведись с Октавией — и весь дворец с грохотом рухнет на твою голову. Люди этого не потерпят, Сенат не примет, армия не одобрит, Отий будет против, и, уж конечно, сама Октавия будет более чем против!

— Но я хочу жениться на Поппее!

— Тогда ты вынудишь армию восстать, и тебя ничто уже не защитит.

— У меня есть преторианская гвардия. Они все германцы, и они гроша ломаного не дадут за Октавию, Августа и всех остальных, но будут сражаться за своего императора.

Сенека уставился на Нерона в изумлении:

— Ты начнешь гражданскую войну?!

Нерон понял, что зашел слишком далеко, и пожал плечами. Его угрюмость подсказала Сенеке, что настаивать не стоит. Философу стало ясно, что император давно не владеет ситуацией. Наверное, именно в тот момент Сенека решил отойти от дел и переехать подальше от Рима.

Они сели, взмокшие, словно измученные гладиаторы, и пригубили вино.

— Смогу ли я когда-либо жениться на Поппее? — спокойно спросил Нерон.

«Да» означало бы немедленную смерть Октавии от яда, «нет» — его собственную. Сенека подумал и осторожно промолвил:

— Такое может случиться, но процесс будет очень долгим, цезарь. Тебе пришлось бы отправить сенатора Отия правителем в какую-нибудь далекую провинцию. Затем императрица Октавия должна захотеть развестись с тобой ради интересов империи. Она могла бы сказать Сенату, что не в состоянии дать тебе наследника, и потому извиняется перед народом Рима за свою ошибку. В ответ ты дал бы ей богатое содержание, деньги и виллу. Это стоило бы целого состояния, но лишь так можно предотвратить гражданскую войну. — Сенека подчеркнул последние слова, чтобы убедиться, что Нерон понял все последствия попытки отравить Октавию.

— Она не может дать наследника, потому что я никогда с ней не спал и не терплю даже ее вида. Она уродлива, толста и ужасна, — пробормотал Нерон.

— У тебя много молодых мужчин и женщин для удовлетворения желаний. Ты никогда не испытываешь недостатка в тех, кто хочет с тобой спать.

Их прервал стук в двери и тихое покашливание. В комнату вошел посланник. Он низко поклонился Нерону и передал Сенеке свиток.

Философ попросил у Нерона позволения развернуть свиток и, получив испрошенное, быстро прочитал известие, а затем положил его на стол, чтобы вернуться к проблемам Нерона и Поппеи.

Удивленный император спросил:

— О чем это послание?

Сенека передернул плечами и ответил:

— Просто сообщение от Гая Светония Паулина из Британии. Он подавил восстание бриттов.

— Восстание?

Сенека взял свиток и нашел один из отрывков:

— Светоний говорит, что, пока он воевал на западе со жрецами-друидами, какой-то из местных вождей по имени Боадицея поднялся и разрушил три наших города.

— Боадицея? Но ведь это женское имя.

— Да, — рассмеялся Сенека, — люди в Британии имеют обыкновение посылать на битвы своих женщин.

— А что случилось? — спросил император.

— Командующий встретился с ней и ее армией на поле боя и уничтожил. Он сообщает, что потерял четыреста солдат, а Боадицея — восемьдесят тысяч.

— Всего четыре сотни? — Нерон не мог поверить услышанному.

— Кажется, так, цезарь. Но не могли бы мы вернуться к более важному вопросу? О Поппее… Молю вас понять все опасности, которые несет империи ваше желание жениться на ней…

Устав от спора, Нерон поднялся и произнес:

— Хорошо. Я на время отложу мысли о женитьбе. Но не прекращу видеться с ней. Это понятно?

Сенека почтительно встал и, когда Нерон вышел из залы, с облегчением вздохнул.

Оставшись в одиночестве, он перечитал послание Светония и покачал головой. И без Британии у него хватало проблем, связанных с Германией и Арменией. Кроме того, была еще Сирия и, конечно же, Иудея.

Он покачал головой и подумал об отставке, о юге, где круглый год теплое море, о жизни вдалеке от пороков и интриг. Все это выглядело невыразимо заманчиво. Он уже сделал все, что смог. В Британии воцарился, наконец, мир, и он получит свои сорок миллионов сестерциев, да еще и десять процентов в придачу. С такими деньгами он проживет долгую и спокойную жизнь, посвятив себя своим занятиям, друзьям и собственным мыслям.

Да, отставка, похоже, была очень недурной идеей…

По словам Джона Донна, ни один автор не создает произведение исключительно из собственной головы. Особенно это верно в отношении тех писателей, которые «плавают в морях древней истории».

За свою «Королеву воинов» я хочу поблагодарить многих. Прежде всего, мою жену Еву, чей ум и суждения освещали каждую страницу; Лауру Цифелли, моего издателя в «Пингвине», чье острое видение и восприятие замечательны и неизменно меня вдохновляют. Благодарю также Алана Ланга, моего агента по международной книжной торговле из Принстона, штат Нью-Джерси, который всегда был мудрым и преданным другом.

Чтобы написать эту книгу, мне пришлось прибегнуть к дополнительным текстам и записям.

Древнее кельтское имя (лат. форма — Boadicea). Используется также форма Боудикка (в соответствии с фонетическими нормами валлийского и ирландского языков). В переводе означает «победа».

В 9 г. н. э. легионы под командованием Квентилия Вара были практически полностью уничтожены германцами в Тевтобургском лесу (между реками Эмс и Везер). Погибло около 27 тысяч солдат. Вар покончил жизнь самоубийством.

Вайда — вид краски органического (минерального?) происхождения.

Боевое построение, при котором солдаты со всех сторон (и сверху) закрывают свое подразделение щитами наподобие панциря черепахи.

Модий — древнеримская мера веса (6,5 кг).

Метательные машины разной мощности. В порядке уменьшения: баллиста, скорпион, онагр.

Капрея — Капри.

Augustus —божественный (лат.). Почетное именование императора. Присваивалось Сенатом.

Муниципий — самоуправляющийся город. В Британии в таких городах жили преимущественно римляне.

Клиентельный подданный — местный правитель, зависимый от Рима.

«Сенат и римский народ!» Здесь — ироничное восклицание.

Тамес —Темза.

Атрий — парадный зал в римском доме.

Павус (лат. pavus) — павлин.

На острове Англси находился главный центр друидической религии Британии и Галлии.