В самом начале зимы 1820 года Сабрина Фэрли, дочь викария из городка Тинбюри в графстве Дербишир, внезапно осознала, что влюблена в распутника. Это открытие не на шутку ее озадачило, потому что влюбилась она не в какого-нибудь обычного мужчину, которого можно было бы так назвать, — а в Распутника с заглавной буквы. Именно так — «Распутник» — подписывал свои стихи граф Роуден.

Дамы всех возрастов были без ума от скандальной поэзии графа; она настолько волновала их, что они были готовы, забыв о своем положении в обществе, бежать за ним хоть на край света. А он, конечно же, благодаря своему литературному псевдониму был известен во всей Англии, даже в самых отдаленных ее уголках. Что же касается репутации графа, то ее вполне можно было бы сравнить с прямым ароматом сигары, выкуренной каким-нибудь денди в скучном жилище обывателей, где редко удается уловить какие-нибудь запахи, кроме запаха жареной говядины.

А уж если говорить о городке Тинбюри, то его с полным на то основанием можно было бы назвать скучнейшим местом на свете — жизнь здесь текла размеренно и неторопливо, чем весьма напоминала хорошо известный танец менуэт.

Покрытые зеленью холмы, окружавшие дом викария, одним своим видом прогоняли мысли о каких-либо страстных и сильных чувствах, и казалось, что сладострастная поэзия графа не властна над добропорядочными местными обывателями.

Увы, ни мирные долины, ни даже сам викарий не могли помешать, Сабрине Фэрли проявить интерес к недавно появившемуся в городке молодому человеку, новому помощнику ее отца, священнику Джеффри Гиллрею.

У помощника викария была густейшая копна непокорных волос, нередко во время церковной службы он резким движением откидывал падавшие на лоб пряди. Сабрина же частенько ловила себя на том, что ей хочется причесать его, пригладить буйные кудри. И всякий раз она при этом краснела — прежде подобные мысли никогда не приходили ей в голову.

А как-то раз во время службы взгляды их встретились, и Сабрина, по обыкновению, залилась краской. Гиллрей тотчас улыбнулся ей, и девушке показалось, что он каким-то образом прочитал ее мысли, возможно, по глазам догадался, о чем она думает.

А потом он пригласил ее на прогулку. Весна, солнце, благоухание цветов — все располагало к задушевной беседе, и не было ничего удивительного в том, что на следующий день Гиллрей опять пригласил Сабрину на прогулку.

Вскоре их совместные прогулки вошли в обычай, и во время одной из них Сабрина рассказала о миниатюрном портрете своей матери и о своих детских воспоминаниях, о ней. А затем рассказала и о своей заветной мечте — отправиться с миссионерской целью куда-нибудь далеко за море, в Индию или в Африку.

И тут случилось невероятное. Молодой священник, глядя на Сабрину, с удивлением признался в том, что и у него такая же мечта. А потом выяснилось — и это уже казалось чудом, — что скромный приходской священник Джеффри Гиллрей приходится дальним родственником лорду Роудену, знаменитому Распутнику. И Джеффри шепнул Сабрине по секрету, что, возможно, его состоятельный кузен поможет им осуществить их общую мечту. Через несколько дней он намеревается посетить поместье графа в Ла-Монтань, чтобы попросить его об этой услуге.

И случилось так, что в эти же дни Сабрина оказалась в карете, направлявшейся в поместье Роудена. «Ах, как, должно быть, удивится Джеффри, когда увидит меня в Ла-Монтань», — думала девушка.

Идея же этой поездки принадлежала соседке Сабрины, леди Кэпстроу, супруге лорда Кэпстроу, как раз сейчас гостившего у своего дяди, — тот жил в городке Эплтон, располагавшемся неподалеку от Ла-Монтань. Леди Кэпстроу написала мужу, а тот, в свою очередь, написал графу Роудену, и в результате сэр Роуден любезно пригласил, обеих дам навестить проездом его поместье. На редкость общительная и непоседливая, Мэри Кэпстроу не могла усидеть в Тинбюри более двух недель и поэтому частенько отправлялась навестить кого-нибудь из родственников или друзей, увлекая за собой мужа, как иголка нитку. Но того не слишком тяготило обилие визитов, и он во время таких поездок в основном помалкивал, предоставляя жене право вести беседу. Сам же предпочитал кланяться и улыбаться.

Злые языки иногда даже утверждали, что лорд Кэпстроу после женитьбы сказал не более двух десятков слов. Сабрина даже подозревала, что он женился только для того, чтобы избавить себя от необходимости говорить.

Зато Мэри — голубоглазая, круглолицая, с золотистыми волосами — болтала без умолку, когда бодрствовала но как раз сейчас, сидя в экипаже напротив Сабрины, она спала. Впрочем, следует заметить, что Мэри была отнюдь не глупа, и поэтому Сабрина, которой никак нельзя было отказать в живости ума, сейчас с благодарностью принимала ее советы. Дело в том, что поездка в Ла-Монтань стала одним из самых решительных поступков в жизни Сабрины. Отцу она сказала, что погостит немного у Мэри, и это была вполне простительная ложь. К тому же она не сомневалась: даже если отец узнает правду, он все равно ее простит. Что же касается поездки, то Мэри, пригласившая Сабрину сопровождать ее, утверждала, что именно во время таких визитов происходят разговоры, которые часто заканчиваются помолвкой. Да Сабрина и сама была почти уверена, что Джеффри ищет удобный случай, чтобы признаться ей в том, в чем ему, наверное, давно уже хотелось признаться.

А, вспоминая о графе Роудене и его поэзии, вызывавшей смятение в женских душах, Сабрина приходила в недоумение. «Как можно быть рабом своих низменных страстей? — спрашивала она себя. — И как это, должно быть, мучительно… Интересно, отразились ли эти страсти на его внешности?» По ее глубокому убеждению, образ жизни графа не мог не оставить отпечатков на его лице. Однако Сабрину нисколько не шокировало и не пугало непристойное поведение графа, — напротив, она искренне ему сочувствовала.

Временами, поглядывая в окно кареты, Сабрина невольно улыбалась, вспоминая свою соседку миссис Дьюберри. Эта пожилая женщина частенько говорила, что ранний снег — доброе предзнаменование, и Сабрине очень хотелось в это верить. Во всяком случае, сейчас, в этот солнечный зимний день, у нее и впрямь было прекрасное настроение, и она была уверена, что впереди, причем в самое ближайшее время, ее ждет что-то необыкновенное и радостное…

Уткнувшись подбородком в теплую муфту, Сабрина в очередной раз улыбнулась; правда, теперь ее улыбку вызвала мысль об отце: ей вдруг пришло в голову, что отец тревожится за нее гораздо больше, чем за двух сыновей, то есть братьев Сабрины, которые были намного старше ее. Временами он смотрел на нее так, как будто собирался открыть ей что-то очень важное и от чего-то предостеречь, — вот только от чего именно? Но, скорее всего викарий просто волновался из-за того, что его дочь так расцвела и похорошела в последние несколько лет, что все жители Тинбюри в один голос заявляли: Сабрина Фэрли — симпатичная девушка. Правда, говорили они об этом крайне осторожно, потому что казалось невероятным, что дочь викария может быть столь хороша собой. Стройная фигура, безупречная кожа, густые темные волосы, ниспадавшие до пояса, когда она их распускала и расчесывала перед сном, — все привлекало к ней внимание, но более всего завораживали ее ярко-зеленые глаза — огромные и бездонные, они очень походили своим цветом на первую весеннюю зелень.

По правде, говоря, слова «милая» и «симпатичная» не вполне соответствовали истине, и гораздо уместнее было бы называть Сабрину Фэрли «настоящей красавицей».

Чем старше она становилась, тем чаще привлекала внимание мужчин-прихожан, посещавших церковную службу. Мужчины смотрели на нее с восхищением и лишь притворялись, что слушают проповедь, что весьма огорчало благочестивого викария.

Поэтому никто в Тинбюри не удивился, когда выяснилось, что молодой помощник викария тоже стал поклонником ее красоты. Впрочем, Сабрина подозревала, что отцу не очень по душе мысль о том, что она, если выйдет замуж за молодого священника, отправится вместе с ним в какой-нибудь отдаленный приход, возможно—в дальние страны.

Снова посмотрев в окно, Сабрина увидела, что экипаж, свернув с проселочной дороги, выехал на подъездную аллею, ведущую к особняку графа. По обеим сторонам аллеи стояли аккуратно подстриженные деревья, их внешний вид весьма красноречиво говорил о том, что природа здесь не хозяйка, а скорее служанка хозяина поместья.

Сердце Сабрины тревожно забилось; у нее вдруг возникло ощущение, что она стоит на пороге какой-то новой жизни. Она легонько тронула колено Мэри, и та, приоткрыв один глаз, сонно пробормотала:

— М-м?..

Девушка весело рассмеялась и проговорила:

— Миссис Дьюберри утверждает, в этом году белки собрали на зиму гораздо больше припасов, чем обычно. И якобы кора на деревьях с северной стороны намного толще…

Мэри в недоумении заморгала.

— Намного толще?..

— Это такие приметы, — пояснила Сабрина. — Значит, зима в этом году будет ранней и суровой.

Мэри сладко потянулась и, пожав плечами, пробормотала:

— Что ж, вполне возможно. Хотя нынешний первый снег даже нельзя назвать снегом — так, легкие пушинки. Впрочем, я догадываюсь, что тебя волнует. Но не беспокойся, для нас с тобой все складывается как нельзя лучше. И все у тебя будет замечательно. Вы с Джеффри предназначены друг для друга судьбой. Скоро ты в этом убедишься.

Через минуту-другую леди Кэпстроу окончательно проснулась и весело защебетала. Когда же в окнах кареты возникли величественные очертания особняка, Мэри притихла в изумлении.

Огромный особняк графа, сложенный из темно-желтого камня, по размерам своим мог бы сравниться с самым настоящим дворцом. А у самого входа в дом находился великолепный фонтан с композицией граций, державших в руках греческую амфору, из которой в теплое время года, по-видимому, изливалась вода. Одна из мраморных граций была с обнаженной грудью, и Сабрина, взглянув на нее, отвела глаза.

Особняк поражал своим великолепием и одновременно подавлял своей аристократической надменностью. «Наверное, я бы не смогла здесь жить», — думала Сабрина, глядя на величественное жилище графа.

Подруги выбрались из кареты, и их тотчас же окружили почтительные слуги, высыпавшие из дома им навстречу. Но Сабрина не замечала слуг; она с любопытством поглядывала на мужчину и женщину, стоявших чуть поодаль, на присыпанной снегом траве. Мужчина был стройный, высокий и широкоплечий, с иссиня-черными волосами и в элегантном теплом плаще — почему-то именно плащ сразу же привлек внимание Сабрины. Этот джентльмен стоял, чуть наклонив голову, и внимательно слушал собеседницу. Дама же была в розовой мантилье с широким меховым воротником, а ее неприкрытые шляпкой волосы поблескивали под лучами яркого солнца, словно золотая монета. Удивительной белизны руки этой леди теребили складки мантильи, голос же звучал негромко, но очень мелодично.

Внезапно мужчина выпрямился, пристально взглянул на собеседницу, а затем, резко развернувшись, быстро зашагал в сторону дома; причем было заметно, что разговор ужасно его рассердил. Вслед ему раздался звонкий женский смех, похожий на перезвон колокольчиков.

«Но что такого могла сказать ему эта дама? — думала Сабрина. — Почему он так разозлился? Наверное, виной всему все те же страсти. Прискорбно, что люди становятся игрушками своих страстей».

И тут у Сабрины почему-то вдруг возникла уверенность, что перед ней сам хозяин поместья, лорд Роуден. Пытаясь скрыть свое смущение, девушка отступила на несколько шагов, чтобы укрыться в тени кареты.

В следующее мгновение разгневанный джентльмен наконец-то заметил прибывших дам и в тот же миг расплылся в улыбке и с видом радушного хозяина пошел им навстречу.

А когда он приблизился к ним, у Сабрины перехватило дыхание. Она тотчас же поняла: перед ней стоял человек, как нельзя лучше подходивший для роли владетельного графа, — пусть даже прежде ей ни разу не приходилось видеть обладателя такого титула. И он действительно был необыкновенно высокий — на голову выше Сабрины, хотя и она была довольно рослой девушкой. Что же касается внешности графа, то она, по мнению Сабрины, вполне соответствовала его репутации. У Роудена были резкие черты лица, выдающаяся вперед челюсть и удивительные синие глаза, выглядывавшие из-под темных бровей. Эти лучистые глаза, напоминавшие мерцающие магические кристаллы, сразу же привлекали к себе внимание, и казалось, завораживали своим светом.

«А ведь именно так и должен выглядеть Распутник», — промелькнуло вдруг у Сабрины. Разгул, буйства, скандалы — все это подходило человеку с такой внешностью. Хотя до этого, когда она думала о графе Роудене, ей хотелось увидеть мужчину с байроническими чертами — хотелось увидеть длинные волосы и, конечно же, задумчивый и меланхолический взгляд.

— Добро пожаловать в Ла-Монтань, — проговорил, наконец, граф.

«Какой у него завораживающий голос, — мысленно удивилась Сабрина. — Низкий, звучный, выразительный, нисколько не огрубевший от множества выкуренных им сигар и от выпитого виски».

Граф поклонился дамам, и те в ответ присели в реверансе. Хозяин поместья пытался быть предельно вежливым, однако чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев — казалось, от него исходили волны ярости. Сабрина невольно взглянула в ту сторону, откуда пришел Роуден, и заметила промелькнувшую за деревьями розовую мантилью. «Наверное, эта дама намеренно обидела лорда Роудена, — неожиданно подумала девушка. — Возможно, она его даже оскорбила».

Тут из дома вышла экономка, и хозяин стал давать указания. Сабрина же с любопытством поглядывала на графа и думала о том, что едва ли этот человек будет уделять ей хоть какое-то внимание. Ведь он лишь мельком взглянул ей в лицо, затем окинул с ног до головы оценивающим взглядом, и тут же, судя по его виду, забыл о ее существовании. «Да-да, впредь он не будет уделять мне ни малейшего внимания, — говорила себе Сабрина. — Слишком уж я для него незначительная».

Разумеется, ни один скандал не обходится без шума, но этот оказался наиболее громким. Все началось с шампанского, потом полуобнаженная графиня бросилась ему на шею, из-за чего его чуть было не заколол внезапно появившийся муж этой графини. А кульминацией скандала стала дуэль. Но одним скандалом больше, одним меньше, — какая, в сущности, разница для Риса Гиллрея, графа Роудена? С его именем было связано так много всевозможных скандалов, что еще один никак не мог повредить его репутации. Ведь сколько бы виски ни налить в бокал, напиток от этого не станет крепче, разве только что бокал сделается полнее. Но с другой стороны, если наливать виски непрерывно, то оно обязательно перельется через край, а в результате на скатерти образуется весьма неприглядное пятно. Так и случилось, и после этого скандала граф Роуден стал чувствовать себя в Лондоне очень неуютно. Куда бы он ни отправился, повсюду его окружала атмосфера неприязни, которая начинала его тяготить. Впрочем, следует заметить, что такая жизнь любого вывела бы из себя.

Но тут по счастливому стечению обстоятельств — во время дуэли он ничуть не пострадал, поскольку дуэлянты по взаимной договоренности лишь обменялись выстрелами вверх, — лорд Роуден опять стал полновластным хозяином родового поместья Ла-Монтань (после долгой тяжбы его законные права были, наконец, восстановлены). И теперь граф дал себе клятву: его родовое поместье больше никогда не перейдет в чужие руки. Хотя успешному завершению борьбы за обладание поместьем во многом способствовала семейная тайна более чем десятилетней давности, Рис твердил себе, что все дело в суровой житейской истине: жизнь сродни войне, поэтому порой приходится идти на крайние меры, иначе не выжить и не выстоять. Потом его долго терзали кошмары, и ему с огромным трудом удалось заглушить голос совести. Но такова была плата за обладание родовым поместьем, и с этим он ничего не мог поделать. Впрочем, совесть тревожила бы графа намного сильнее, если бы он не был твёрдо уверен в том, что тайна глубоко похоронена. И он, конечно же, старался не думать о своей тайне, с чем вполне успешно справлялся.

Покинув свой лондонский особняк, Рис отправился в Ла-Монтань, чтобы устроить торжественный прием по случаю удачного завершения судебного процесса. Среди приглашенных гостей были известный живописец Уиндем, славившийся своей бесшабашной веселостью, а также леди Мэри вместе с подругой, прибывшие по просьбе его бывшего школьного приятеля лорда Пола Кэпстроу. Что же касается кузена Джеффри, то его Рис не приглашал, кузен сам напросился в гости. Кроме того, он зачем-то пригласил Софию Ликари, не иначе как под влиянием приступа безумия (будь она проклята, эта София).

Но, покинув Лондон, граф вовсе не спасался бегством и не пытался скрыться в родовом поместье после нашумевшей дуэли. Нет-нет, ему было все равно, что о нем будут говорить, и он отправился в свое родовое поместье совсем по другим причинам. Одна из них заключалась в том, что ему… все опротивело, причем опротивело настолько, что он в последнее время не мог написать ни сточки, и это обстоятельство весьма раздражало его и даже мучило.

Изнутри дом графа производил столь же ошеломляющее впечатление, что и снаружи. И также подавлял своими размерами. Стук каблуков о мраморный пол прокатывался гулким эхом по бесконечной анфиладе залов, и Мэри с Сабриной, следовавшие за слугой в отведенные для них комнаты, то и дело невольно вздрагивали. По пути они миновали множество залов, роскошно обставленных комнат, и Сабрина, глядя по сторонам, постоянно спрашивала себя: «Для чего же предназначены эти покои? К чему вся эта роскошь? Ведь здесь, судя по всему, никто не живет…»

Наверное, так же думала и Мэри, с восхищением осматривавшая жилище графа.

— Ох, как здесь замечательно! — прошептала она на ухо подруге и тут же добавила: — Посмотри, какая тут огромная библиотека! Думаю, ты будешь проводить в ней все время вплоть до нашего отъезда.

Сабрина заглянула в полумрак библиотеки, но наперсница тотчас ухватила ее за рукав и увлекла за собой (в шутке Мэри, хорошо знавшей свою подругу, была значительная доля правды).

Дамам отвели отдельные спальни на третьем этаже, и Сабрина, расставшись с подругой, принялась изучать свое новое жилище, она долго расхаживала по комнате, тщательно все, осматривая и изучая. К счастью, здесь было довольно тепло, так как в камине пылал огонь, а полы были устланы зелеными коврами, напоминавшими весеннюю траву. Что же касается обстановки, то вся она — кресла, кровати, гардины — была выдержана в серовато-лиловых тонах. Сабрина из любопытства потрогала пальцами шелковые складки чудесных лиловых гардин и мысленно воскликнула: «Сколько же бальных платьев можно сшить из этой материи!»

И тут ей почему-то сделалось так радостно и весело, что она принялась кружиться по комнате, пока не остановилась перед огромным зеркалом. Повертевшись перед зеркалом и полюбовавшись своим отражением, Сабрина рассмеялась и подошла к своему багажу, уже доставленному к ней в комнату. Подумав минуту-другую, она достала из саквояжа свое лучшее платье; его сшили пять лет назад, и оно было почти как новое — во всяком случае, именно так говорила себе Сабрина. Платье было цвета морской волны, и цвет этот очень подходил к ее зеленым глазам. Да и фасон был довольно удачный: искусно приталенное, платье прекрасно подчеркивало все достоинства ее фигуры. Сабрина берегла свое лучшее платье и надевала не так часто, как хотелось бы. А если она и лукавила, считая его почти новым, то подобное лукавство казалось вполне простительным. У платья был только один маленький изъян — темное пятно от ликера у самого подола (так уж случилось во время празднования последнего Рождества). А вот домашние туфли тревожили Сабрину гораздо больше, чем пятно, — слишком уж они были старые и поношенные, так что оставалось лишь надеяться, что никто не станет ее тщательно рассматривать.

Приблизившись к занавеси, Сабрина накинула себе на локоть ее, ниспадавший к полу конец, и задумалась: идет ли ей лиловый цвет? Улыбнувшись, решила, что очень идет. Снова взглянув в зеркало, она увидела в нем отражение фигуры экономки, почтительно замершей на пороге комнаты. Резко развернувшись, девушка в смущении воскликнула:

— О, миссис Бейли!

Сабрина ужасно растерялась и, присев в реверансе, прихватила вместо юбки складки занавеси. Осознав свою оплошность, она густо покраснела и вернула лиловую ткань на прежнее место.

Экономка же наблюдала за происходящим с совершенно, невозмутимым видом; в выражении ее лица не было ни намека на насмешку. Судя по всему, миссис Бейли трудно было чем-либо удивить, и она, возможно, не изменилась бы в лице, даже если бы застала Сабрину обнаженной и… с виолончелью в руках. Но с другой стороны, не стоило, конечно, забывать о том, что она являлась экономкой не у какого-нибудь заурядного джентльмена, а у Распутника, так что наверняка не раз бывала свидетельницей самых невероятных сцен.

— Вам принести чай и десерт, мисс Фэрли? Да, чаша для умывания вон в том углу. А ужин подадут в восемь часов. Граф будет иметь удовольствие ужинать вместе с вами, мисс.

Все это было сказано таким тоном, как будто гостям следовало самим занимать себя до тех пор, пока хозяин не соблаговолит присоединиться к ним.

— Благодарю вас, миссис Бейли, — кивнула девушка. — Мне и в самом деле хотелось бы выпить чаю.

— Да, сейчас принесу, мисс Фэрли. Не будет ли еще каких-нибудь пожеланий?

— Нет, не будет. Хотя… постойте! Мне хотелось бы узнать, не приехал ли мистер Джеффри Гиллрей? Экономка отрицательно покачала головой:

— Нет, еще не приехал. Но я с минуты на минуту ожидаю его приезда.

Сабрина немного смутилась; ей вдруг пришло в голову, что она ведет себя нескромно, задавая такие вопросы. Хотя, с другой стороны, какое дело экономке до сердечных увлечений молоденькой девушки? К тому же миссис Бейли видит ее впервые в жизни и, скорее всего никогда больше не увидит, после того как она покинет Ла-Монтань.

Пытаясь улыбнуться, Сабрина проговорила:

— Еще раз благодарю вас, миссис Бейли.

Рис быстрым шагом вошел в гостиную, где, покуривая сигару, его дожидался Уиндем — они собирались сыграть партию в бильярд. Взглянув на графа, Уиндем спросил:

— Что же на сей раз, случилось? Похоже, у нее талант портить вам настроение. Скажите, ради чего вы пригласили сюда Софи?

Взглянув на приятеля, граф криво усмехнулся, однако промолчал.

— А нельзя ли поподробнее? — поинтересовался Уиндем с ухмылкой.

— Ну… она не дает мне скучать, потому что прекрасно поет. Только ей надо, чтобы луна была в нужной фазе, и чтобы цвет ее апартаментов соответствовал настроению.

— И чтобы обед ей понравился! — со смехом подхватил Уиндем.

— Совершенно верно, — кивнул Рис. Немного помолчав, он со стоном пробормотал: — О Боже, ну зачем я пригласил Софи?

Граф пригласил к себе Софию Ликари, потому что смертельно боялся скуки, а Софи являлась для него противоядием, против скуки. После публикации сборника его стихов «Тайны обольщения» все дамы жаждали его внимания, и куда бы он ни направился, они встречали поэта восторженными вздохами и чуть ли не вешались ему на шею. Впрочем, и до публикации стихов Рис не испытывал недостатка в женском внимании. Но теперь подобное внимание стало его утомлять, и временами он отчаянно скучал, ибо отныне был лишен, возможности покорять женские сердца — все дамы и так были ему покорны.

И только Софи не поддавалась его чарам, чем ужасно смущала графа и даже отчасти раздражала, потому что ему никак не удавалось понять, чем же она его обворожила — казалось, это было какое-то наваждение.

Софи же, судя по всему, нравилось его мучить, однако Рис терпел, ибо полагал, что она тем самым избавляет его от скуки. Кроме того, он действительно восхищался голосом Софи — София Ликари была известнейшей певицей, — и за ее удивительное искусство он готов был простить ей многое.

— А кто те дамы, что приехали сегодня? — поинтересовался Уиндем, откидываясь на спинку дивана.

— О, такого рода дамы вряд ли вас заинтересуют, — с усмешкой ответил граф. — Леди Мэри, без устали болтающая блондинка, — жена моего школьного приятеля лорда Пола Кэпстроу. Он сейчас гостит у своих родственников неподалеку отсюда, где-то в одном из центральных графств. Кэпстроу на днях написал мне. Он спрашивает, нельзя ли ему будет встретиться с женой в Ла-Монтань, на полпути между домом его дяди и Тинбюри. По-видимому, Пола нисколько не пугает моя репутация. Или, может быть, он абсолютно уверен в том, что я не стану покушаться на добродетель его жены. Что ж, пожалуй, он прав. А с ней компаньонка, кажется… мисс Серена. Впрочем, не уверен, что запомнил ее имя. Она дочь викария из того же самого Тинбюри.

— Тинбюри? — переспросил Уиндем. — А где это?

Граф стоял в этот момент у окна, высматривая розовую мантилью Софии. В раздражении, передернув плечами, он проворчал:

— Спрашиваешь, где? А какое это имеет значение? Пойдемте, Уиндем… Я покажу вам застекленную террасу на южной стороне. Как художник, ты наверняка оценишь ее чудесное освещение. Там можно рисовать, если захочешь. А потом сыграем партию в бильярд.

Чай, поданный вместе с лимонным кексом, привел Сабрину в полнейший восторг. Какой аромат! Какой вкус! И она долго гадала, в чем секрет — то ли в заварке, то ли в том, что чай был подан в изящнейшем чайнике из китайского фарфора.

Вымыв после еды руки, Сабрина решила отправиться на поиски Мэри. Однако вопрос, заданный экономке про Джеффри, исчерпал запасы ее смелости, поэтому она постеснялась спрашивать, где находится комната подруги.

Проходя мимо роскошно обставленных комнат, Сабрина все больше робела — ведь она впервые попала в такой огромный дом. Конечно, она, как любая девушка, была немного легкомысленна, но все же образ жизни в доме отца приучил ее к строгому распорядку, а какой распорядок в особняке графа, она даже представить не могла.

Миновав несколько коридоров, Сабрина решила спуститься вниз, туда, откуда доносились голоса. Ведь если там разговаривали только что прибывшие гости, то Мэри почти наверняка находилась среди них (подобное рассуждение казалось вполне разумным, потому что ее подруга была большая любительница поболтать, ее неудержимо влекло к людям, как ночных бабочек влечет к себе огонь лампы).

Но, спустившись по лестнице, Сабрина вдруг увидела уже знакомые двери библиотеки и, не удержавшись, зашла. Чтение являлось одним из любимых ее занятий, но в Тинбюри из-за множества домашних обязанностей и прочих хлопот она не могла уделять чтению столько времени, сколько ей хотелось бы. В основном Сабрина читала перед сном, но, к сожалению, свечи стоили дорого, поэтому прочитать больше двадцати страниц за вечер ей никак не удавалось.

Что же касается библиотеки графа, то она поражала не только своими размерами, но и скромностью обстановки — по сравнению с другими апартаментами этого роскошного особняка. Золото здесь поблескивало лишь на книжных корешках да на изящно изогнутых ножках небольшого столика, стоявшего возле камина. Книжные шкафы и полки были из почерневшего от времени дуба, и с ними прекрасно гармонировали шоколадного цвета гардины и темно-коричневые ковры на полу.

Немного постояв у порога, Сабрина направилась к шкафам — при этом ее ноги чуть ли не по щиколотку утопали в мягком ворсе ковров, гасивших шум шагов. Уже у самых книжных полок она снова осмотрелась, и на сей раз, ей почему-то бросился в глаза пылающий камин.

«Неужели слугам приказано топить во всем доме? — изумилась Сабрина. — Ведь отопление такого дворца, наверное, стоит огромных денег».

Дочь небогатого викария, она привыкла вместе с отцом считать каждое пенни, поэтому неплохо представляла, в какую сумму обходилась хозяину такая прихоть, как поддержание тепла и уюта во всем доме. И сумма эта приводила Сабрину в ужас. Чудовищный дом, чудовищный хозяин — и чудовищные расходы!

«Нет-нет, только не осуждать, — напомнила себе Сабрина. — Ведь его, наверное, и так многие осуждают. И, скорее всего эта дама в розовой мантилье. Интересно, кто она такая? Может, его любовница?»

Тут Сабрина, наконец, обратила взгляд к книжным полкам. Книги, стояли перед ней плотными рядами, и их тисненые и сверкающие тусклым золотом кожаные переплеты манили и завлекали. Здесь были сочинения по истории и философии, а также романы и, разумеется, поэзия.

«Неужели здесь, среди этих поэтических сборников есть и его чувственные стихи? — думала Сабрина. — А почему бы и нет? Но прилично ли мне, дочери викария, читать в гостях такие стихи?»

Дрожа от возбуждения, она просмотрела имена авторов на книжных корешках. Кольридж, Йейтс, Саути, Ките, Чаттертон, Вордсворт, Брентано и, конечно же, Байрон, скандальный и прославленный Байрон, в чем-то очень похожий на Распутника. Поговаривали, что Байрон уехал куда-то за границу и что он принимает участие в войне, сражаясь за чью-то свободу. Какие же они беспокойные, эти поэты! Наверное, у них с мозгами не все в порядке. И какое же это счастье не быть поэтом!

Однако ей не пришлось ломать голову над тем, читать или не читать графские стихи — их просто не оказалось на полке. Скорее всего, лорд Роуден хранил свои стихи где-нибудь в другом месте, подальше от любопытных глаз.

Немного поколебавшись, Сабрина выбрала роман Марии Эджуорт. Название навело ее на мысль о том, что она, пожалуй, могла бы почерпнуть кое-что полезное из этой книги, учитывая ее нынешнее положение. Уютно устроившись в углу дивана, Сабрина принялась за чтение. Она не тревожилась о том, что пропустит ужин, поскольку Мэри, хорошо знавшая ее наклонности, наверняка поймет, где ее искать.

— А вот сюда, Уиндем, — проходя мимо библиотеки, Рис кивнул на дверь, — вы, наверное, редко заглядываете.

Художник рассмеялся, но смех его тотчас же прервался, едва он заглянул в дверную щель.

— Значит, теперь вы прячете женщин в библиотеке, Роуден? Может, вы хотите таким образом заставить меня проводить больше времени в обществе философов и поэтов?

— Прячу женщин? Помилуйте, о чем вы? — Граф приник глазом к щели.

Над спинкой дивана возвышалась освещенная свечами женская головка. На черных волосах девушки играли желтоватые блики, а несколько выпущенных длинных прядей, струившихся по щекам, оттеняли изящный профиль гостьи. Судя по всему, это была дочка викария. Причем она так увлеклась чтением, что даже не замечала, что за ней наблюдают. Рис по кожаному переплету почти сразу же определил, какую именно книгу читает гостья. Мисс Эджворт действительно была талантливой писательницей, пусть даже ее стиль отличался некоторой назидательностью и сухостью. И роман мисс Эджворт не случайно оказался в библиотеке Роудена: он не только ценил ее как писательницу, но и был лично с ней знаком.

Повернувшись к приятелю, Роуден прошептал:

— Это всего лишь дочь викария. Пусть развлекается.

Уиндем с усмешкой кивнул, и приятели проследовали в бильярдную.

«Всего лишь дочь викария», — эти слова графа до сих пор звучали в ушах Сабрины, звучали даже сейчас, когда все сидели за ужином. Она невольно подслушала разговор мужчин, стоявших у двери библиотеки, и почему-то эти слова ужасно ее обидели. «Да и днем, когда мы приехали, он почти не обратил на меня внимания», — думала девушка.

Но зачем ей понадобилось, внимание графа и почему ее так задели его слова, на этот вопрос она не могла бы ответить. Впрочем, мучил ее и другой вопрос: как так получилось, что Джеффри оказался в родстве с таким человеком? Ведь между ними нет ничего общего! К сожалению, Джеффри за столом не было, хотя он давно должен был приехать. И его отсутствие очень беспокоило Сабрину.

Столовая графа была столь же шикарной, как и все прочие комнаты, и пламя множества свечей сверкало и дробилось на хрустальной посуде, на серебряных приборах, а также, отметила про себя Сабрина, на драгоценностях синьоры Софии Ликари, той самой дамы, которая так рассердила утром графа Роудена. Прославленная оперная певица, судя по всему, была его любовницей.

За ужином мисс Ликари была в красном платье — оно было очень ей к лицу, — а чудесные миндалевидные глаза певицы были украшены черными длинными ресницами.

Справа от Сабрины сидел мистер Уиндем, которого ей представили как художника, а слева — виолончелист мистер Мамфри, рядом с которым расположилась его спутница миссис Уэссел — с ней Сабрине очень хотелось поближе познакомиться. Дело в том, что миссис Уэссел была довольно известной драматической актрисой, читавшей трагические монологи; кроме того, она, как говорили, еще и очень неплохо играла на лютне, и это обстоятельство возбуждало вполне понятное любопытство.

А Мэри с мужем — Пол прибыл в Ла-Монтань после полудня — сидели напротив Сабрины, рядом с хозяином, и Мэри, конечно же, болтала без умолку, а ее муж с важным видом кивал, давая понять, что полностью согласен с женой.

Что же касается ужина, то все блюда были превосходны, и Сабрина в полной мере отдавала им должное.

— Вы слышали новость, дорогой Роуден? — внезапно раздался голос Уиндема. — Говорят, виконт Бедфорд получил пулю в живот во время дуэли.

— Дуэль из-за дамы? — спросил граф с таким видом, словно речь шла о погоде.

— Да, разумеется, — вмешалась синьора Ликари. — Впрочем, Бедфорд сам виноват. Нельзя же бесконечно кочевать из одной постели в другую…

— Виновница — графиня Монтшир, — пояснил Уиндем.

— А-а… — протянул Роуден, — тогда понятно. А что же ее муж?

«Графиня?.. Дуэль?.. Муж?.. — думала Сабрина, стараясь осмыслить услышанное. — Но почему же они говорят об этом с такой иронией?»

И тут вдруг граф взглянул на нее и с улыбкой сказал:

— Тысяча извинений, мисс Фэрли. Кажется, наша беседа вас шокировала, не так ли?

И опять этот голос — глубокий, бархатистый, звучный… Конечно, она сомневалась в искренности извинений графа, но ведь к ней с вежливым вопросом обращался сам хозяин…

Осторожно положив вилку рядом со своей тарелкой, Сабрина откашлялась и проговорила:

— По моему мнению, человек не должен идти на поводу своих страстей. Ведь это иногда приводит к дуэлям…

За столом воцарилась тишина; все взгляды обратились в ее сторону.

— Вы и в самом деле так считаете, мисс Фэрли? — Граф внимательно посмотрел на нее, и Сабрина невольно поежилась под пристальным взглядом его синих глаз. Однако вопрос был задан, и с ее стороны было бы невежливо проигнорировать его.

— Да, я так считаю, — ответила Сабрина как можно мягче, чтобы ее нельзя было заподозрить в осуждении. И в тот же миг она с ужасом вспомнила, что граф как-то раз убил на дуэли человека.

— Не хотите ли вы сказать, мисс Фэрли, что над вами не властны страсти? Неужели вы всегда владеете собой? — Теперь Роуден смотрел на нее с явным любопытством и, как казалось Сабрине, с некоторой иронией.

— Видимо, мне повезло. — Девушка на мгновение потупилась. — Видите ли, у меня на редкость уравновешенный характер, — скромно ответила она. — Кроме того, меня надлежащим образом воспитывали. Поэтому мне искренне жаль тех людей, которые становятся рабами своих чувств. Мне кажется, что бурные проявления страстей доставляют людям массу неприятностей. Более того, сильные чувства порой причиняют жестокие страдания.

Граф уставился на молоденькую гостью с искренним удивлением. Сидевший рядом с ним Уиндем пытался скрыть улыбку.

— Вы очень тактично пожалели несчастных, обуреваемых страстями, мисс Фэрли, — сказал, наконец, граф.

Сабрина в растерянности пожала плечами:

— Возможно, милорд. Благодарю за комплимент. Уиндем откашлялся и покосился на хозяина. Тот же с улыбкой проговорил:

— Кажется, леди Мэри говорила, что вы родом из Тинбюри. Ваш отец викарий, не так ли?

Казалось, граф всерьез заинтересовался ее персоной, но подобное внимание не слишком обрадовало Сабрину.

— Да, милорд, — ответила она.

— Полагаю, что тихая жизнь в Тинбюри не лишена приятности, — продолжал. Роуден. — Чем вы там занимаетесь, если не секрет? — Граф по-прежнему улыбался. Однако было очевидно, что под маской напускной беззаботности скрывался искренний интерес к собеседнице.

— Я часто посещаю бедняков, живущих у нас в городе, — отвечала Сабрина. — Наши прихожане собирают для них одежду и продукты, а потом все собранное раздается таким несчастным, как мистер Дьюберри и мистер Шамли. Хотя последний, надо признаться, пьет, — добавила Сабрина, едва заметно нахмурившись.

— Выходит, мистер Шамли — старый грешник? — Граф сокрушенно покачал головой, но глаза его смеялись.

Сабрина прекрасно знала, что Роуден и сам далеко не безгрешен, поэтому понимала, что на его вопросы следует отвечать крайне осмотрительно.

— Увы, милорд, пагубный порок сыграл с ним злую шутку. Мистер Шамли немного тронулся и считает себя королем Георгом.

За столом раздался дружный смех.

— По странному стечению обстоятельств недостаток ума присущ и его величеству, — с улыбкой заметил граф.

И на сей раз, он улыбнулся как-то по-особенному — улыбка чудесным образом преобразила его, и на какое-то мгновение Роуден стал необыкновенно привлекательным. Несколько секунд Сабрина смотрела на него в изумлении, затем, смутившись, опустила глаза.

— И как вам жизнь в Тинбюри? — спросил граф. — Нравится ли вам там?

Казалось, что его вопросам не будет конца, но не могла же она не отвечать на вопросы хозяина. Посмотрев Роудену прямо в лицо, Сабрина проговорила:

— Жизнь у нас спокойная и размеренная, на мой вкус — очень приятная. И я с удовольствием прожила бы там до конца своих дней, если бы не одна моя мечта. Христианский долг призывает меня помогать бедным и несчастным, поэтому я хочу отправиться в какую-нибудь далекую страну с миссионерской целью.

— Что ж, помогать ближним — это достойно похвалы, — заметил граф, потянувшись к своему бокалу.

— Да-да, миссионерство — это замечательно! — подхватил Уиндем и тут же ухмыльнулся.

Взглянув на подругу, Мэри одобрительно закивала, а вот синьора Ликари смотрела на девушку с насмешливым удивлением.

«Только сострадание, не осуждай ее», — напомнила себе Сабрина, которой очень не понравился насмешливый взгляд этой надменной красавицы.

А Уиндем вдруг рассмеялся и заявил:

— Мне тоже нужна помощь! В данный момент мне требуется изрядная порция свинины!

После обеда синьору Ликари попросили спеть — с подобной просьбой к ней с почтительнейшим видом обратился мистер Мамфри. Но знаменитая певица изящным движением приставила указательный палец к подбородку и на мгновение, как бы в задумчивости, закрыла глаза. Потом покачала головой и промолвила:

— Нет, не сегодня.

Получив отказ, мистер Мамфри достал свою виолончель, а миссис Уэссел принялась аккомпанировать ему на лютне. Сабрина вскоре узнала вещицу, которую они исполняли, — это была одна из прелестнейших миниатюр Баха. Однако никто из сидевших в гостиной не счел долгом молча слушать музыку — все продолжали беседовать. Через некоторое время Мэри с мужем, а также мистер Уиндем и синьора Ликари решили сыграть в карты. Сабрина же в карты не играла, поэтому решила опять уединиться в библиотеке — общество мисс Эджворт она предпочитала любому другому.

Уютно устроившись в кресле, девушка раскрыла роман на заложенной странице. Прочитав несколько страниц, она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Приподняв голову, вздрогнула от неожиданности. Прямо напротив нее, за письменным столом, сидел граф с гусиным пером в руке, а перед ним лежали листки писчей бумаги.

Роуден действительно смотрел на нее, но казалось, он ее не замечал, во всяком случае, не обращал на нее ни малейшего внимания и, по-видимому, думал о чем-то своем.

Сабрина опустила голову и снова принялась за чтение. Но едва лишь дочитала до конца страницу, как опять почувствовала на себе взгляд графа.

Собравшись с духом, девушка вновь подняла голову, и тут их взгляды встретились. Граф по-прежнему держал в руке перо и смотрел прямо на нее. Но видел ли он ее? На этот вопрос Сабрина не могла бы ответить. Но она опять поразилась, его удивительным синим глазам…

Сделав над собой усилие, Сабрина вежливо улыбнулась, но граф нисколько не изменился.

— Простите, вы пишете… стихи? — робко спросила девушка.

Тут Роуден вдруг заморгал и едва заметно нахмурился; казалось, он не понимал, о чем его спрашивают. Но возможно, он просто выражал, таким образом, свое изумление, — мол, как она посмела задать ему такой праздный вопрос? Не исключено, что точно так же он смотрел бы на кошку, если бы та вдруг спросила, не пишет ли он стихи.

— Да, конечно… — пробормотал, наконец, Роуден. — Пытаюсь кое-что сочинить. Точнее, пытаюсь подобрать рифму к слову «грех».

«Какие глупости! — возмутилась Сабрина. Она даже покраснела от негодования. — Похоже, он просто надо мной смеется!»

А Роуден уставился в лист бумаги, и по его губам скользнула ехидная улыбка. Дьявол, а не человек!

— В таком случае вы не поэт, — не выдержав, заявила девушка.

Роуден взглянул на нее с удивлением:

— Почему же?

— Ну… если бы вы искали рифму к слову «лимон», я бы вам еще поверила. Но к слову «грех» сколько угодно рифм. Например, мне кажется, что вы просто пытаетесь… — Сабрина вовремя умолкла, чтобы не оскорбить графа.

А он вдруг рассмеялся и проговорил:

— При слове «грех» вы, наверное, подумали обо мне, не так ли? Ведь я же, по вашему мнению, закоренелый грешник… А что касается «лимона», то я в другой раз подумаю над рифмой к этому слову. Постараюсь подобрать, обещаю.

Граф опять склонился над столом, и казалось, что он совершенно забыл о ней. И тут Сабрина вдруг подумала: «О Господи; ведь мы вместе с Джеффри рассчитывали получить от него денежные средства для нашего путешествия в дальние страны». Надо было как-то исправлять положение, и Сабрина, сделав глубокий вдох, проговорила:

— Милорд, наверное, вам доставляет огромное удовольствие сочинять стихи?

Он приподнял голову и нахмурился; казалось, ему ужасно надоели вопросы.

— Я бы не сказал, что удовольствие… облегчает боль, — ответил он и тут же опустил глаза.

Сабрина уставилась на него в недоумении, а потом вдруг опять рассердилась. Конечно, он не обязан был ей угождать, но мог бы обращаться с гостями не столь пренебрежительно. Дома, в Тинбюри Сабрина привыкла к мужскому вниманию, поэтому подчеркнутое равнодушие графа очень ее задевало.

— Облегчает боль? — переспросила она с усмешкой. — Ах, как драматично!

— Вы что-то сказали, мисс Фэрли? Она сделала вид, что не расслышала. — Мисс Фэрли, пожалуйста, объяснитесь. Скажите, вы читали что-нибудь из моих стихов?

— Нет-нет! — поспешно ответила она и тут же потупилась.

— Значит, не читали? Что ж, очень хорошо. Скорее всего, вы бы там не все поняли. И от этого, наверное, пришли бы в смущение. — Роуден отвернулся и начал водить пером по бумаге.

«Какое высокомерие!» — возмутилась Сабрина.

— Между прочим, я неплохо знаю английский, милорд, — заметила она, не скрывая раздражения.

— Охотно верю, но страсть говорит на другом языке, — обронил Роуден, не отрываясь от листа бумаги.

Она находилась в обществе графа всего лишь один день, — а он уже ужасно ее раздражал. Конечно, ей не следовало бы принимать его слова так близко к сердцу и вообще не следовало бы так реагировать, но она ничего не могла с собой поделать.

— Я бы с удовольствием внимала вам и дальше, лорд Роуден, но, к сожалению, я сейчас читаю, — проговорила Сабрина, смерив графа выразительным взглядом.

Он поднял голову и посмотрел на нее пристально. Потом улыбнулся и проговорил:

— Что ж, если не читали, то с этим ничего не поделаешь. И мне остается только сожалеть, дорогая мисс Фэрли.

Сабрина молчала, и граф продолжал:

— Но, знаете ли, мисс Фэрли, поскольку мы с вами просто дружески болтаем и поскольку вы только что заверили меня, что неплохо владеете английским, то я хотел бы вас попросить о небольшом одолжении… Не могли бы вы помочь мне закончить стихотворение?

Невероятно, но в его голосе слышалась смиренная просьба, без всякой издевки. И почему бы в таком случае не оказать помощь ближнему?

— Я не очень искусна в поэзии, лорд Роуден, но с удовольствием сделаю все, что в моих силах, — ответила Сабрина.

— Так вот, мисс Фэрли, я пишу поэму об обольщении, — проговорил граф таким будничным тоном, как будто писал стихи… о ложках или вилках.

— Милорд, но ведь вы уже написали книгу об обольщении, — сказала Сабрина и тут же густо покраснела, сообразив, что выдала себя, то есть призналась в том, что все-таки знакома со скандальной книгой Роудена.

Граф же улыбнулся и проговорил:

— О, мисс Фэрли, обольщение — необъятная и неисчерпаемая тема. Поверьте, я еще многое могу об этом написать.

Сабрину в последнее время все чаще интересовали подобные темы, но не признаваться же в этом…

— Милорд, вы хотите сказать… Вы полагаете, что обольщение означает… — Она в смущении умолкла.

— Итак, мисс Фэрли, вы считаете, что об этом писать неприлично, не так ли? — Роуден пристально взглянул на нее. — Но я в отличие от вас полагаю, что все женщины в глубине души желают этого. То есть все они хотят, чтобы их обольщали и соблазняли.

— Нет-нет, — возразила Сабрина. — Этого хотят только слабые духом, а другие, которым больше повезло, совершенно не думают о подобных, вещах.

Граф внимательно посмотрел на нее, затем с задумчивым видом проговорил:

— То есть вы хотите сказать, что вас невозможно соблазнить, не так ли? Невозможно, потому что вы сильны духом? Неужели вы думаете, что способны устоять перед искушением?

— Разумеется, милорд. Полагаю, что все могут устоять. Ведь люди не животные.

Граф довольно долго молчал, потом вдруг спросил:

— А вы ведь родом из провинции, верно?

— Да, конечно. Наш Тинбюри. — провинциальный городок, и он нисколько не похож на Лондон. — Сабрина чуть было не оговорилась: вместо «Лондон» она едва не сказала «Вавилон».

— Что ж, очень хорошо. Но вам, как провинциалке, наверное, не раз доводилось видеть, каким образом животные приспосабливаются к окружающим условиям, — с глубокомысленым видом рассуждал Роуден. — Например, зимой у них отрастает густая шерсть, не так ли?

— Да, конечно, — согласилась Сабрина. — А нынешней зимой у животных шерсть даже гуще, чем обычно. Да и белки собрали гораздо больше орехов, чем всегда. По всей видимости, зима будет долгой и суровой.

Граф с улыбкой закивал:

— Да-да, замечательно, мисс Фэрли. И тогда… позвольте задать вам один вопрос. — Он пристально посмотрел ей в глаза и, понизив голос, проговорил: — Как вы полагаете… почему женская кожа такая нежная, такая соблазнительная? Может, женщины созданы специально для того, чтобы их ласкать?

Последнее слово граф почти произнес шепотом, и от его шепота у Сабрины мурашки по спине пробежали, а сердце замерло в груди. Завороженная взглядом его синих глаз, она не могла произнести ни слова, а он между тем продолжал:

— Если нам не доставляет никакого удовольствия прикасаться к собственному телу, то почему же мы с таким наслаждением позволяем другим нас ласкать?

Граф умолк и посмотрел на нее вопросительно. Но Сабрина, завороженная его словами, не могла произнести ни слова; ей казалось, что он своим голосом прикасался к ней, словно ласкал, и она с изумлением прислушивалась к собственному дыханию, ставшему вдруг таким прерывистым, как будто она очень долго бежала и никак не могла отдышаться. «Ах, конечно же, все дело в его словах», — промелькнуло у Сабрины. И действительно, когда граф говорил, перед ней словно возникли какие-то смутные видения, от которых она никак не могла избавиться, возможно, потому что видения эти были необыкновенно соблазнительные…

— Вот видите, мисс Фэрли. Получается, что мы не слишком далеко ушли от животных, — заключил граф и тут же отвернулся. Перо в его руке опять забегало по бумаге, как будто их беседа была для него всего лишь пустой забавой.

«Да, конечно, он просто забавлялся, — думала Сабрина. — И я для него всего лишь игрушка, не более того. Но как же мне теперь быть?»

Сохраняя достоинство, Сабрина сделала вид, что читает. Перевернув три-четыре страницы и решив, что прошло достаточно времени для того, чтобы соблюсти приличия, она встала и подошла поближе к камину. Огненные языки пламени казались ей менее опасными, чем общество графа Роудена.

Поздно вечером, после того как все гости отправились спать, Рис с Уиндемом решили сыграть перед сном партию в бильярд. Первый удар графа оказался очень удачным, и один из шаров закатился в крайнюю лузу.

— Неплохое начало, — заметил Уиндем. — Мне кажется, Роуден, у вас заметно улучшилось настроение. В чем же причина такой перемены? Неужели Софи умоляла о прощении? Или сделала что-то не менее приятное?

Рис весело рассмеялся:

— Не угадали, Уинд. Что ж, теперь ваша очередь. Удар Уиндема оказался столь же точным, и он радостно воскликнул:

— Вот видите! — Роуден, так в чем же дело?

— Дело, конечно, не в Софи. — Граф покачал головой. — Но мне кажется, я нашел средство от скуки.

— Неужели? — усмехнулся Уиндем. — А, догадываюсь… Это связано с нашей добродетельной и очаровательной гостьей мисс Фэрли, не так ли?

— Очаровательной?.. — удивился граф.

Но Рис просто изобразил удивление; разумеется, он сразу отметил и оценил изящную красоту своей молоденькой гостьи. Недаром же он так долго изучал ее сегодня — настолько долго, что даже немного рассердился на себя. И, конечно же, не было ни малейших сомнений в том, что мисс Фэрли — настоящая красавица. Чудесные изумрудные глаза, длинные густые ресницы и очаровательные алые губки… А как мило она краснела, когда смущалась или сердилась — в такие мгновения ее лицо словно сияло… Но откуда же у дочери викария такая необыкновенная внешность?

И, наконец, самое удивительное: временами, когда он пристально смотрел на нее, ему казалось, что он видит в ее чертах что-то до боли знакомое. Но, скорее всего он ошибался — ведь дочка провинциального викария, наверное, никогда не появлялась в светском обществе.

— Рис, что же ты молчишь? — услышал он вдруг голос Уиндема. — О чем задумался? Может, о мисс Фэрли? Скажи, неужели ты и впрямь не заметил, что она на редкость красива? Ведь только слепой не разглядит такой красоты. И если не обращать внимания на ее старомодное платье и благочестивые рассуждения… — Уиндем внезапно умолк, потом вдруг спросил: — А может, тебе именно это в ней и понравилось?

— Она очень даже неглупа, — пробормотал Рис с таким видом, словно не слышал вопрос приятеля. — Кроме того, весьма самоуверенна. Разве не забавно разрушить ее иллюзии?

— Что ты имеешь в виду? — Уиндем взглянул на него с некоторым удивлением.

— Видишь ли, она утверждает, что ее невозможно соблазнить, — проговорил граф с усмешкой.

— Рис, о чем ты?! — воскликнул художник в притворном ужасе. — Неужели ты уже успел обсудить с мисс Фэрли все тонкости обольщения?

— Я решил немного развлечься и расширить жизненный опыт мисс Фэрли, — изрек граф с таинственным видом.

— Жизненный опыт? Что имеется в виду? Рис с удивлением взглянул на приятеля:

— Уиндем, неужели непонятно?

— О Боже, Роуден! Неужели вы собираетесь…

— Нет-нет, — с улыбкой перебил граф. — Я вовсе не намерен лишать ее невинности, просто хочу, чтобы она не была такой наивной.

Тут Уиндем нанес очередной удар, но рука его дрогнула, и шары раскатились в разные стороны. Сокрушенно покачав головой, он пробормотал:

— И что же ты собираешься предпринять?

— Пока не решил, — ответил Рис, пожав плечами.

Однако граф лукавил; он уже знал, как воздействовать на мисс Фэрли. У нее было очень живое воображение, и она не могла не прислушиваться к его речам. Рис не сомневался, что именно словами сумеет пробудить дремлющие чувства девушки.

Едва заметно улыбнувшись, он точным ударом загнал шар в намеченную лузу.

Переступив на следующее утро порог столовой, Сабрина сразу же увидела сидевшего за столом Джеффри. Сердце девушки радостно подпрыгнуло.

Но молодой человек, увидев ее, не столько обрадовался, сколько удивился:

— Сабрина?! Почему ты здесь?

— Джеффри, ты ведь очень удивлен, не так ли? — спросила она с улыбкой.

— Да, конечно, признаюсь. И я очень рад тебя видеть. Но ради всего святого, что ты здесь делаешь? Я никак не ожидал увидеть тебя в доме моего скандально известного кузена.

Сабрина снова улыбнулась, на щеках ее появились очаровательные ямочки.

— Видишь ли, я компаньонка леди Кэпстроу, а твой кузен пригласил ее в гости.

Джеффри внимательно посмотрел на девушку, потом шепотом спросил:

— Сабрина, ты не могла бы уделить мне немного времени? Я хотел бы после завтрака поговорить с тобой с глазу на глаз.

Молодой священник смотрел на нее с нежностью, и сердце девушки затрепетало.

Стараясь ничем не выдать своего волнения, Сабрина покосилась на Мэри с мужем и мистера Уиндема, сидевших неподалеку. Но они, по-видимому, были целиком поглощены завтраком, а синьоры Ликари и графа Роудена еще не было в столовой.

— Да, Джеффри, конечно, поговорим, — ответила Сабрина с улыбкой. — Но где?

Он осмотрелся, затем прошептал:

— В глубине дома есть желтая гостиная, я помню ее с детства… Так вот, слушай и запоминай.

Время, от времени озираясь, Джеффри объяснил девушке, как найти желтую гостиную, потом добавил:

— Когда закончишь завтракать, извинись и скажи, что тебе надо выйти минут на пятнадцать. Итак, я жду тебя…

«Выходит, Джеффри все предусмотрел», — с удивлением подумала Сабрина и вдруг поняла, что ей очень нравится такая таинственность.

— Ты уже говорил с графом насчет наш… — Сабрина осеклась и в смущении добавила: — Насчет твоей миссионерской поездки, я хотела сказать.

Джеффри молча окинул взглядом желтую гостиную, — здесь и впрямь все было выдержано в желтых тонах.

— Так как же, Джеффри? — не выдержав, спросила Сабрина.

— Мне назначена встреча на завтра, — ответил он. — Граф будет меня ждать.

— Не слишком ли официально? Ведь вы все-таки родственники… Не проще ли обсудить все во время совместной прогулки?

— Нет-нет, Сабрина. — Джеффри покачал головой: — У нас совсем не такие отношения. Не настолько хорошие. — Он говорил очень медленно, тщательно подбирая слова. И девушке вдруг почудилось, что на лице его промелькнуло какое-то «хитроватое» выражение, как будто он пытался что-то утаить.

— А у вас когда-нибудь были хорошие отношения? Джеффри словно не расслышал вопроса. И теперь Сабрине уже показалось, что он чем-то встревожен. Тут он вдруг пристально посмотрел на нее и спросил:

— Тебе известно, что когда-то Рис был на грани разорения?

В такое верилось с трудом, и Сабрина невольно воскликнула:

— Не может быть!

— Очень даже может. Видишь ли, много лет назад дела семейства Гиллрей находились в плачевном состоянии, а потом… — Джеффри немного помолчал. — А потом вдруг случилось так, что восемнадцатилетний Рис становится обладателем огромного состояния. И никому не известно — в том числе и мне, — откуда у него появились деньги. Мне кажется, ему удалось создать… — Джеффри снова умолк и на сей раз, молчал довольно долго. — Во всяком случае, я могу сказать одно: Рис многого добился за последние годы.

— Неужели поэзия — такое прибыльное дело? — спросила Сабрина с усмешкой.

— Вряд ли. — Джеффри покачал головой, и было очевидно, что он совершенно не склонен шутить. — Я думаю, что Рис приобрел комиссию, то есть доверенность на управление, а затем он каким-то образом… Ох, не знаю… Знаю только одно: сейчас он очень богат.

— А каким он был в юности? — спросила Сабрина и тут же сама себе удивилась. «Какое мне до этого дело?» — подумала она. — Скажи, как он стал поэтом? Почему стал писать под таким странным псевдонимом… Распутник?

— Сабрина, много ли тебе известно о его поэзии? — Джеффри вдруг посмотрел ей прямо в глаза.

«Какая бестактность! — возмутилась Сабрина. — Какое у него право задавать мне подобные вопросы?»

— Нет, совсем не много, — ответила Сабрина. — Его поэзия сладострастна — вот и все, что мне известно о ней.

— Все верно, сладострастная и вульгарная, — проворчал Джеффри.

И Сабрина, взглянув на него, растерялась и даже смутилась. Ей вдруг показалось, что он ужасно зол на кузена, вот только почему?

— Джеффри, а ты что-нибудь читал из его поэзии? — спросила она.

— Да, читал.

Молодой священник еще больше помрачнел, и Сабрина решила, что лучше сменить тему:

— Скажи, Джеффри, а граф… Ну… какой у него характер?

— Понятия не имею, что он за человек. Мы с ним не виделись несколько лет. Надеюсь, в глубине его души найдется крупица сочувствия, чтобы поддержать мои миссионерские начинания, есть же у него деньги на оперных певиц, художников и актрис. Знаешь, не далее как сегодня утром я видел, как отсюда уезжали джентльмен с виолончелью и его рыжеволосая любовница.

Любовница?! Священник Джеффри говорил почти на том же языке, что и граф Роуден!

— Приехав вчера, я невольно стала свидетельницей ссоры, — понизив голос, сказала Сабрина, — граф ссорился с синьорой Ликари, и мне показалось, что они говорили о чем-то серьезном.

— Синьора София Ликари? Известная оперная певица?! — оживился Джеффри.

— Да, она. И ты знаешь, возможно, она — его любовница. Во всяком случае, я слышала об этом.

Джеффри нахмурился и проворчал:

— Кто тебе сказал об этом?

— Ну… Мэри, — призналась Сабрина.

Джеффри внимательно посмотрел на нее, затем подошел к ней почти вплотную и, ужасно смутившись, проговорил:

— Вот что, Сабрина… Если ты позволишь… Всего лишь небольшая вольность… Она тоже смутилась.

— Какая вольность, Джеффри? О чем ты?..

Он вдруг обнял ее, и у Сабрины тотчас промелькнуло: «Неужели Джеффри сейчас меня поцелует?»

И он действительно поцеловал ее. Его теплые губы прикоснулись к ее губам, но все произошло так быстро, что она даже не успела почувствовать, как это произошло, почувствовала лишь, что дыхание прервалось на миг и сердце забилось чуть быстрее.

— О, дорогая… прости меня, — прошептал Джеффри, отстранившись.

Сабрина внимательно посмотрела на него. Вид у него был необыкновенно счастливый, а вот она не очень-то радовалась тому, что он ее поцеловал; ей почему-то казалось, все должно было происходить как-то не так, и она даже испытывала некоторое разочарование.

— Тебе незачем извиняться, Джеффри. В конце концов, ты ведь предварительно спросил разрешения…

Он робко улыбнулся, и ей вдруг подумалось, что у него необыкновенно милая улыбка — только бы он почаще ей так улыбался.

«Что ж, возможно, Джеффри действительно будет улыбаться гораздо чаще, если его кузен проявит великодушие и щедрость, — подумала Сабрина. — А этот поцелуй… конечно же, он означает, что между нами уже существует какая-то связь, иначе Джеффри не решился бы меня поцеловать».

Все эти мысли ужасно волновали Сабрину, и еще ее одолевало любопытство: ей очень хотелось узнать, был ли этот поцелуй первый в жизни Джеффри или все-таки не первый. Она внимательно посмотрела на него, но по его внешнему виду трудно было что-либо определить — сейчас он вдруг показался ей каким-то чужим и незнакомым. Впрочем, она действительно знала его не так уж хорошо: они были знакомы не более года.

Почувствовав, что надо как-то сменить тему, Сабрина спросила:

— А чем ты намерен заниматься сегодня? Что мы будем делать вечером, когда соберутся все гости?

Джеффри с улыбкой пожал плечами:

— Ну, возможно, тебе придется развлекать всех своей игрой на фортепьяно.

Сабрина в раздражении покачала головой:

— Нет-нет, не говори глупости!

— Но ты ведь очень хорошо играешь, — заметил молодой человек.

Она действительно недурно играла, порой даже вдохновенно во время богослужений; причем у наиболее чувствительных прихожан во время ее игры на глаза наворачивались слезы. Но как ни странно, музыкальный дар Сабрины не радовал ее отца — напротив, викарий всегда хмурился, когда дочь садилась за фортепьяно.

— Я, конечно, сыграю, если меня попросят, — ответила Сабрина. — Но полагаю, что в таком искушенном обществе моя игра покажется весьма заурядной. Как ты думаешь, сегодня вечером синьора Ликари будет петь?

Джеффри взглянул на нее вопросительно, и она пояснила:

— Синьора Ликари — известная певица, и, говорят, у нее чудесный голос. И еще говорят, что она — любовница графа Роудена, — неожиданно добавила Сабрина. Ей вдруг пришло в голову, что это сообщение, возможно, расшевелит Джеффри и к проявлениям нежных чувств — уж теперь-то она была к этому готова. Но Джеффри не понял подсказки и не уловил ее настроения.

— Да, полагаю, она обязательно споет, если граф ее попросит, — заявил Джеффри. — Едва ли эта певица сумеет ему отказать.

— Но вчера, когда мистер Мамфри просил ее спеть, она отказалась, — заметила Сабрина.

— Отказалась? — удивился Джеффри. — Но почему?

— Сказала, что у нее не получится. Хотя она выразилась как-то иначе…

— Наверное, вчера она была не в духе, — сказал Джеффри с улыбкой. — Или не в голосе, если можно так выразиться.

Сабрина весело рассмеялась, так как прекрасно понимала, что хотел сказать молодой священник. Конечно же, он хотел сказать, что поэты, художники и артисты, ужасно капризные люди и что они слишком высокого о себе мнения.

«Забавно, очень забавно, — говорил себе Рис, осторожно отходя от приоткрытой двери, ведущей в желтую гостиную. — Как много можно узнать, случайно оказавшись в нужном месте в нужное время». Вчера он узнал, что мисс Фэрли очень любит читать, сегодня — что она неравнодушна к его кузену.

А кузен, как и всякий другой, не властен над природой, пусть даже он — священник. Да, человек слаб, с этим ничего не поделаешь. Разумеется, Рис никогда не следил за своими гостями — просто проходил мимо и случайно услышал знакомые голоса, доносившиеся из-за приоткрытой двери желтой гостиной. Остановившись из любопытства, он заглянул в комнату и увидел, что его кузен целуется с мисс Фэрли.

И ведь как все получилось! Риса очень заинтриговала любовная интрижка, обещавшая немало развлечений. Выходит, ему не будет скучно, так как он и сам сможет принять участие в этой игре. Что же касается мисс Фэрли, то теперь она по-настоящему его заинтересовала.

Сильвия Ламоре-Шонесси и Сюзанна Уайтлоу, леди Грантем, встречались, чуть ли не ежедневно, и, будь их воля, они бы не расставались ни на минуту. Но в подобной взаимной привязанности не было ничего удивительного: родные сестры, которых разлучили еще в детстве, Сильвия с Сюзанной лишь недавно нашли друг друга. Вместе им было хорошо, где бы они ни встретились. Конечно же, не являлся исключением и «Эмпориум» — крупный торговый дом, принадлежавший Тому Шонесси, мужу Сильвии. Однако «Эмпориум» был не только торговым домом, здесь же, в нижнем этаже, часто устраивались балетные и театральные представления, которые нередко удостаивал своим посещением сам король.

Вот и сейчас сестры сидели в одной из задних комнат «Эмпориума». И как часто случалось, они затронули тему необычайно важную для обеих — заговорили о своем общем детстве и о самых тяжелых воспоминаниях: тогда их, трех сестер, разбудили среди ночи, они от страха заплакали, а мать пыталась их успокоить… Последовавшие за этим события разлучили сестер, и даже виконт Кит, состоявший на службе в тайной королевской канцелярии, далеко не все узнал о той давней трагической истории, и более всего огорчало то, что ему так и не удалось отыскать Сабрину, одну из сестер. Впрочем, кое-что он все-таки нашел: вскоре после этих своих розысков виконт женился на Сюзанне, а через несколько месяцев вышла замуж и Сильвия — ее мужем стал Том Шонесси.

Что же касается ее сестер, то было известно следующее: их мать Анну Холт обвинили в убийстве мужа, поэтому Анна, опасаясь суда, бежала из Англии, бросив на произвол судьбы трех своих малолетних дочерей. После этого девочки воспитывались в приемных семьях и никогда больше не видели мать — хотя совсем недавно было установлено, что истинным убийцей их отца являлся мистер Морли, которому уже были предъявлены обвинения в убийстве и государственной измене.

Сюзанна с Сильвией, конечно же, не теряли надежды, они по-прежнему пытались отыскать и мать, и сестру Сабрину, о которой было известно только то, что ее удочерил какой-то помощник викария. А вот об Анне Холт было известно еще меньше: существовало предположение, что она в данный момент находилась в Италии.

— Кит уверяет, что расследование может затянуться на несколько лет, — с вздохом сказала Сюзанна. — И мистер Морли, прежде чем ему накинут веревку на шею, может просидеть в Тауэре еще очень долго. — Сюзанна снова вздохнула и сделала глоток чая из стоявшей перед ней чашки.

— Но ты ведь говорила, что имеются веские основания признать мистера Морли виновным в измене и в убийстве, — заметила Сильвия.

— Да, конечно, — согласилась Сюзанна. — Однако у Морли прекрасные адвокаты, которые очень умело, отстаивают интересы своего подзащитного на процессе в Вестминстере. Все дело в том, что Морли в прошлом был видным политиком. Поэтому Кит полагает, что защита приложит все силы, чтобы сохранить Морли жизнь. Разумеется, его вина совершенно очевидна, но линия защиты сводится к следующему: они признают государственную измену Морли, но начисто отвергают его причастность к убийству нашего отца, а также его намерение очернить имя нашей матери. Увы, у обвинения нет доказательств, что Морли подкупил свидетелей с целью обвинить Анну Холт в убийстве мужа. Правда, ходят слухи, что Морли приложил к этому делу руку, но всего лишь слухи, не более того. Но ведь он не раз пытался убить и меня, и моего мужа! — в волнении воскликнула Сюзанна. — Так неужели собранных обвинений недостаточно для того, чтобы припереть к стенке негодяя?

— Я все-таки надеюсь, что суд не затянется на год или более того, — сказала Сильвия. За прошедшие месяцы ей порядком надоело ежедневно слушать о том, что дело Морли в суде бесстыднейшим образом затягивается. Решив сменить тему, она проговорила: — Знаешь, давай лучше подумаем о том, как найти Сабрину.

Разумеется, они уже много раз об этом говорили, но так ничего и не придумали; трудность же состояла в том, что сестры не могли решить, с чего именно начинать поиски.

Но спокойно поговорить им не удалось. Из-за тонкой перегородки, отделявшей их комнату от раздевалки балерин, вдруг послышались громкие голоса — это Генерал, компаньон Тома Шонесси и одновременно главный хореограф, о чем-то спорил с Дейзи Джонс (та давно уже ушла с театральных подмостков, и теперь вела финансовую отчетность «Эмпориума», а также помогала ставить новые спектакли). Спор становился все более ожесточенным, а голоса все громче. Внезапно Генерал издал пронзительный вопль, затем на несколько секунд воцарилась тишина, а потом в дверь комнаты постучали, и почти тотчас же послышался голос Дейзи:

— Можно войти?

Дверь тут же распахнулась, и на пороге появилась Дейзи Джонс. Окинув молодых женщин взглядом, она вдруг улыбнулась и воскликнула:

— О чем болтаете, дорогие?!

Дейзи была с сестрами на короткой ноге, поскольку когда-то дружила с их матерью, частенько принимавшей участие в костюмированных спектаклях. Именно Дейзи узнала о том, что Сабрину якобы взял на воспитание какой-то помощник викария.

— Мы только что говорили о нашей сестре, — с улыбкой ответила Сюзанна. — Надо во что бы то ни стало найти ее, вот только как это сделать, с чего начать?..

Дейзи прошла в комнату и, усевшись в кресло, проговорила:

— А почему бы вам, не расспросить для начала викария в Горриндже? Надо узнать, был ли у него помощник, понимаете? Возможно, вам удастся что-то выяснить. Если повезет, конечно…

Сестры обменялись взглядами и энергично закивали; идея Дейзи им очень понравилась.

Пригласив к себе на обед Сильвию с Томом, Сюзанна за столом рассказала мужу об их с сестрой последнем разговоре с Дейзи. Виконт Кит внимательно выслушал жену, однако не произнес ни слова. «Что ж, возможно, Сюзанна и ее сестры действительно в детстве жили в Горриндже, — размышлял он. — Но ведь она там едва не погибла…» Да и сам виконт Кит именно в Горриндже получил несколько ударов ножом от наемного убийцы. И поэтому идея Дейзи, так вдохновившая сестер, ему совершенно не понравилась.

Догадавшись, о чем думает муж, Сюзанна с улыбкой проговорила:

— Дорогой, но ведь теперь все изменилось. Морли под судом, и нам уже ничего не грозит. А если ты так беспокоишься за меня, то можешь поехать вместе с нами.

Кит криво усмехнулся, и Сюзанна ласково ему улыбнулась. Она прекрасно понимала, что муж видит ее насквозь, но самое главное — знала, что он ее очень любит и непременно поможет ей в поисках сестры.

— Но сейчас все дороги в ужасном состоянии, поэтому до Горринджа, наверное, будет не так просто добраться, — заметила Сильвия. — Хотя, с другой стороны… — Она ненадолго задумалась. — Возможно, Сабрина сейчас действительно там, и было бы глупо откладывать поездку до весны.

Кит нахмурился и проворчал:

— Хорошо, вы меня убедили. Но тогда нам придется день-другой потрястись по жутким дорогам. И еще… Даже если викарий пожелает с нами говорить, это не означает, что он соблаговолит вспомнить далекое прошлое.

— День-другой?.. — пробормотала Сюзанна. — Неужели путешествие и впрямь окажется таким долгим?

Кит не успел ответить, потому что его жена вдруг заявила:

— Полагаю, нам стоит заблаговременно известить викария о нашем приезде. Может, написать ему письмо?

— Нет, писать не стоит. Возможно, викарий даже не прочтет наше послание, так что глупо ожидать, что он как-то отреагирует на него. Не следует обольщаться, на сей счет.

— В таком случае завтра утром мы отправляемся в Горриндж, — подытожил Том.

Где-то в середине дня Мэри с мужем, а также Сабрина и Джеффри решили прогуляться по тропинкам парка в Ла-Монтань. Тропинки эти казались бесконечными, и некоторые из гостей утверждали, что они представляли собой настоящий лабиринт. Однако убедиться в этом Сабрина и ее спутники не успели. Становилось все холоднее, а когда задул еще и пронизывающий ветер, все четверо поспешно вернулись в дом.

Им тут же подали горячий шоколад, и они уселись вокруг ломберного столика, чтобы сыграть партию-другую в карты. Мистер Мамфри и миссис Уэссел уехали еще утром, так как у них было намечено выступление в соседнем городе. Мистер Уиндем тоже отсутствовал, и прошел слух, что он пишет картину. Чем же в это время занимался граф, никто не знал.

«Довольно странная манера принимать гостей, — подумала Сабрина. — Может, он избегает нас? И если так, то почему?» Присутствие хозяина поместья подавляло, но, как ни странно, отсутствие графа было еще заметнее. Впрочем, Сабрина ничего не имела против — так было гораздо спокойнее.

Едва все четверо уселись за карты, как на пороге появилась синьора Ликари — яркая, как картинка из модного журнала. Пожаловавшись на скуку, она присоединилась к играющим, но после двух робберов поморщилась и заявила:

— Нет, не стоит сегодня играть! Что-то карта не идет.

Бросив карты на стол, синьора Ликари поднялась из-за ломберного столика и, приблизившись к окну, уставилась куда-то в пространство, как будто хотела за окном разглядеть Лондон; так, во всяком случае, показалось Сабрине.

Вне всякого сомнения, синьора Ликари скучала. И Сабрина, к стыду своему, сейчас чувствовала то же самое — ее одолевала скука. Конечно, ей нравилось играть в карты, нравилось общество Мэри, Пола и Джеффри, но все же… Ах, сейчас ей начинало казаться, что она хочет чего-то другого… Но чего именно? На этот вопрос Сабрина не находила ответа, и это почему-то все больше ее беспокоило. К тому же она очень тревожилась за Джеффри; ей казалось, что он чем-то огорчен — во всяком случае, он почти не улыбался, совсем не смеялся и мало говорил. Сначала ей подумалось, что он переживает из-за поцелуя, но потом она решила, что его хмурый вид скорее вызван волнением перед встречей с графом, ведь во время этой встречи должно было решиться очень многое.

Они просидели за картами до обеда, но эти несколько часов показались Сабрине бесконечными.

Первую половину дня Рис провел наверху, на своей половине. На столе перед ним лежал лист бумаги, на котором он время от времени писал слово, другое, затем зачеркивал и писал еще что-нибудь, а потом опять яростно все зачеркивал. Время от времени он поднимался из-за стола и принимался нервно расхаживать по комнате, задерживаясь у окна и глядя на клонившееся к закату солнце.

В конце концов, граф решил, что вдохновение, скорее всего, придет к нему после обеда. С раздражением, отбросив в угол ни в чем не повинное перо, он вышел из своего кабинета и стремительно зашагал по коридору.

Во время обеда настроение у Сабрины заметно улучшилось; она веселилась, смеялась и шутила. Да и Мэри, как обычно, весело щебетала за столом; она даже упросила графа послать приглашение их общим знакомым Колбертам, жившим в двух часах езды от Ла-Монтань.

После обеда синьору Ликари снова попросили спеть, и на сей раз, в роли просящего выступил мистер Уиндем.

Певица откинулась на спинку кресла и, прикрыв глаза, приняла задумчивый вид. Потом, открыв глаза, вздохнула и произнесла:

— Только не сегодня. Я не в голосе.

Было очевидно, что синьору Ликари не так-то просто уговорить спеть. Сабрина, взглянув на Уиндема, заметила, что он усмехается.

— А как вы, мисс Фэрли? — неожиданно спросила певица. — Вы не увлекаетесь музыкой?

В голосе синьоры Ликари звучала откровенная издевка, и Сабрина, возмутившись, не сочла нужным отвечать этой надменной красавице.

— Сабрина очень хорошо играет на фортепиано, — раздался вдруг голос Джеффри. Выразительно взглянув на девушку, он добавил: — Сыграйте же нам что-нибудь.

— Да-да, было бы очень неплохо потанцевать под музыку, — вмешалась в разговор Мэри. — Сабрина, сыграй, пожалуйста.

Лицо синьоры Ликари исказилось, как если бы ей сказали что-то обидное.

— Да-да, сыграйте нам что-нибудь, мисс Фэрли! — внезапно послышался голос графа. — Одна из музыкальных пьес вон там, на полке фортепиано. Возможно, вам понравится эта вещь. И если хотите, то я возьму на себя обязанность переворачивать для вас страницы.

Сабрина бросила на графа настороженный взгляд. Интересно, что побудило его к такой любезности? Но он смотрел на нее невозмутимо, казалось, что он действительно хотел ей помочь, не более того.

Как бы то ни было, Сабрина решила, что нельзя отказываться от помощи, так как ее предлагал сам хозяин дома.

Тут синьора Ликари в очередной раз поморщилась и, как бы сдерживая зевоту, пробормотала:

— Вам, вероятно, потребуются слушатели, чтобы с восхищением внимать вашей игре. Что ж, возможно, кое-кто оценит вашу игру, а другие пускай танцуют. — Певица снова зевнула, и казалось, что она умирает от скуки.

«Что ж, замечательно, мою игру будет оценивать сама синьора Ликари», — подумала Сабрина.

— Я с большим удовольствием сыграю для вас, синьора.

Неподалеку от фортепиано расставили несколько кресел, для остальных слушателей поставили небольшое канапе, а для желающих танцевать освободили место посередине комнаты. Мэри с Полом, а также девицы семейства Колбертов вышли на середину комнаты и взглянули на Сабрину. Ужасно волнуясь, но, стараясь не подавать виду, она подошла к фортепиано. Стоявший перед ней инструмент казался на редкость дорогим — огромный, сверкающий медью и полированным красным деревом, со множеством блестящих клавиш, украшенных перламутром, это был инструмент-аристократ, лишь отдаленно напоминающий растрескавшееся старенькое пианино, на котором Сабрина исполняла церковные гимны во время богослужений в Тинбюри. Она ужасно смутилась при мысли о том, что ей сейчас придется играть менуэты или быстрые танцы наподобие шотландского рила или джиги. «Но ведь инструменты для того и созданы, чтобы на них играть, а не любоваться ими, не так ли?» — сказала себе девушка, стараясь успокоиться.

Она села на стул, и к ней тотчас же подошел граф. Чуть наклонившись над ее плечом, он взял ноты и поставил их на специальную подставку. Сейчас он находился так близко от нее, что она чувствовала запах его крахмальной рубашки, к которому примешивался другой запах, менее отчетливый, но еще более волнующий. Подобная близость привела Сабрину в смятение, и какое-то время она даже не могла рассмотреть стоявшие перед ней ноты.

Но тут граф отступил на шаг, и Сабрина, облегченно вздохнув, опустила руки на клавиши и, чуть помедлив, взяла первые аккорды.

Звук был прекрасным, сильным и глубоким, и ей казалось, что клавиши под ее пальцами утопают в клавиатуре и плавно возвращаются на прежнее место как бы сами по себе, без малейшего ее участия.

Гости же вышли на середину комнаты и замерли на мгновение в первоначальной позиции менуэта. Затем с радостными улыбками начали исполнять первые фигуры танца. Забыв на время о стоявшем за ее спиной графе, Сабрина тоже расплылась в улыбке. И тут вдруг раздался его негромкий голос:

— Вы получили бы еще больше удовольствия, если бы немного расслабились.

Сабрина вздрогнула от неожиданности. — О чем вы, лорд Роуден? Он тихо рассмеялся.

— Вам надо чуть расслабиться, мисс Фэрли. И было бы хорошо, если бы вы немного приоткрыли губы.

— Губы?.. — прошептала она в растерянности. — Но при чем здесь губы? Ведь я не собираюсь петь.

— Не для пения, а ради поцелуя, — ответил граф, переворачивая ноты.

Сабрина снова вздрогнула и взяла несколько неверных аккордов. Краем глаза она заметила, что кое-кто из гостей поморщился от неудовольствия, хотя никто, конечно, не ожидал от нее безупречной игры при исполнении первого танца. Сабрина постаралась взять себя в руки, и в дальнейшем ее игра не вызывала у гостей гримас неудовольствия.

Пальцы ее проворно бегали по клавишам, но теперь она уже ни на секунду не забывала о человеке, стоявшем за ее спиной, вернее, о дьяволе в человеческом обличье.

— Так как же, мисс Фэрли? — снова послышался его голос.

— Прошу меня извинить, сэр, но я не могу понять смысла ваших слов, — ответила она холодно.

— Знаете, я совершенно случайно, проходя мимо желтой гостиной, стал свидетелем весьма пикантной сцены, — прошептал граф на ухо. — Повторяю, все вышло совершенно случайно… так вот, я увидел, что мой кузен и вы, мисс Фэрли, совершили один… не вполне благоразумный поступок, если можно так выразиться.

«Неужели он действительно случайно там проходил? — промелькнуло у Сабрины. — Ведь в этом доме столько комнат и коридоров…»

— Это наше личное дело, сэр, — ответила Сабрина и почувствовала, что голос ее дрогнул. — Да, личное, — добавила она, стараясь сохранить самообладание.

Какое-то время граф молчал, а потом Сабрина вновь услышала его голос:

— Так вам понравилось?.. Она помедлила с ответом:

— Сэр, вы о чем? Ах, обед? Да, обед был замечательный, благодарю вас.

И тут снова послышался его тихий смешок:

— Вы прекрасно все поняли, дорогая. Я имел в виду не обед, а поцелуй.

И тут Сабрина вдруг поняла, что уже два или три раза подряд сыграла один и тот же пассаж. Тихонько вздохнув, она в раздражении проговорила: — Лорд Роуден, не пора ли перевернуть ноты?

«Не забывай о сострадании к ближнему, — тут же напомнила себе девушка. — И не следует сердиться, потому что раздражение и злоба — удел людей, вечно терзаемых страстями».

Но граф, похоже, нисколько не обиделся. Он с невозмутимым видом наклонился и перевернул нотную страницу. Покосившись на него, Сабрина вдруг заметила, что глаза его поблескивают, и ей показалось, он намеревался сказать очередную колкость. К сожалению, она не ошиблась: через несколько секунд он с усмешкой прошептал:

— Ни в коем случае не забывайте о поцелуях, дорогая. Ведь они созданы специально для того, чтобы ими наслаждаться. Впрочем, вы и сами, наверное, прекрасно это понимаете.

Сабрина почувствовала, что снова начинает злиться. С трудом, сдерживая гнев, она сквозь зубы процедила:

— Сэр, почему вам так нравится изводить меня?

— Убавьте немного темп, мисс Фэрли, — ответил граф с усмешкой, — иначе вы доведете наших танцоров до сердечного приступа. Итак, о губах… Вам нужно чуть-чуть их приоткрыть для начала…

— Приоткрыть… для начала? Сэр, вы о чем?

— О поцелуе, разумеется. — Граф перевернул очередную страницу.

Ох, она опять сфальшивила! Причем настолько, что брови синьоры Ликари поползли на лоб. Хотя певица, наверное, лишь изображала недоумение.

— Только, конечно же, не следует раскрывать рот слишком широко. Все хорошо в меру, понимаете? Но даже если вы сделали что-то не так, то для первого раза это вполне простительно.

Охваченная стыдом и гневом, Сабрина залилась краской. Но в конечном итоге верх взяло любопытство.

— А почему вы решили, что это был первый поцелуй? — спросила она, стараясь выглядеть равнодушной.

Граф усмехнулся и тихо проговорил:

— Неужели, мисс Фэрли, вы целовались с десятком других молодых людей?

— Конечно, нет, — ответила Сабрина.

«Но как же он догадался, что это был мой первый поцелуй?» — спрашивала она себя.

Помедлив секунду-другую, девушка подняла голову и взглядом окинула танцующих. Мэри весело улыбалась, но и Джеффри, судя по всему, тоже не скучал. И тут Сабрине вдруг ужасно захотелось присоединиться к танцующим, захотелось веселиться вместе со всеми. Но в следующее мгновение опять раздался шепот дьявола-искусителя:

— Было очень интересно наблюдать за вами, когда вы поддались внезапному порыву страсти.

— Я не поддавалась!.. — вырвалось у Сабрины.

— Неужели?! Тогда как прикажете это назвать, мисс Фэрли?

Вопрос застал ее врасплох. Поцелуй он и есть поцелуй. И глупо было бы утверждать, что она целовалась безо всякого чувства. Не зная, что ответить, девушка молча опустила глаза.

— О, расслабьтесь, мисс Фэрли. В конце концов, это всего лишь поцелуй, не более того, — прошептал граф с усмешкой.

«Всего лишь поцелуй?!» Что ж, возможно… Однако для нее он стал настоящим потрясением, и она на несколько мгновений… словно преобразилась, стала совсем другой… Да, это продолжалось всего несколько мгновений, но, сколько мыслей и чувств пробудил в ней поцелуй. В этом не было ничего смешного, а граф, тем не менее, откровенно насмехался над ней. Покосившись на него, она заявила:

— Я с вами не согласна, сэр! Нельзя так говорить о поцелуях.

Сабрина старалась говорить как можно спокойнее, однако у нее ничего не получилось — ее ответ прозвучал с излишней горячностью.

Но граф молчал, и она, собравшись с духом, снова взглянула на него. И ее сразу же поразило необычное выражение, появившееся на его лице, — то ли растерянности, то ли сомнения. Во всяком случае, сейчас он над ней не насмехался — это было совершенно очевидно. Более того, подобного выражения Сабрина прежде не замечала на его лице.

И тут ею вдруг овладело странное чувство: ей почему-то показалось, что она каким-то совершенно непонятным для нее образом взяла над графом верх.

Граф же, наконец, откашлялся и пробормотал:

— Не все поцелуи… всего лишь поцелуи.

И Сабрине показалось, что эти его слова прозвучали как признание своего поражения.

Пальцы ее по-прежнему бегали по клавишам, однако она почти не понимала, что именно играет; ее целиком захватили мысли, вызванные словами графа. А он, молча и даже как-то неловко переворачивал ноты, словно утратил присущую ему изящность движений.

Наконец, нарушив молчание, граф тихо проговорил:

— Мне кажется, что вы опять сыграли эту часть пьесы три раза подряд. Впрочем, не имеет значения. Похоже, на нас уже никто не обращает внимания. Во всяком случае, Софи флиртует с Уиндемом, а Уиндем, судя по всему, ужасно волнуется, наверное, опасается, что я могу разозлиться. А вот остальные… — Граф немного помолчал — Мне кажется, остальные только делают вид, что танцуют. В том числе и мой кузен Джеффри.

Роуден говорил сейчас безо всякой издевки и даже без иронии в голосе, и Сабрина поняла сразу, что он — хотя бы отчасти — изменил свое отношение к ней; во всяком случае, было ясно, что он не собирается над ней насмехаться.

Когда же она закончила играть, Уиндем и Софи похлопали ей из вежливости, а затем все танцоры направились к своим местам.

Сабрина уже собралась встать со стула, но тут вдруг раздался тихий голос графа:

— А вы не сыграете нам еще одну вещицу, мисс Фэрли? Пожалуйста, не откажите в любезности. — Вытащив очередной лист из стопки нот, Роуден поставил его перед ней.

Бросив взгляд на ноты, Сабрина сразу поняла: ей брошен вызов. За несколько секунд прочитав ноты, она сообразила, что мелодия будет очень сложной и трудной. Эта пьеса совсем не походила на хорал или менуэт, и ничего подобного ей раньше не приходилось исполнять. Более того, она очень сомневалась, что справится, если, конечно, вообще согласится играть.

Тут Мэри вдруг взглянула на нее и с улыбкой сказала:

— О, Сабрина, пожалуйста, сыграй нам еще. Мы с удовольствием послушаем, чтобы чуть отдохнуть после танцев. Знаешь, у меня голова до сих пор кружится…

Окинув взглядом комнату, Сабрина увидела, что все танцевавшие уже расселись по своим местам. И теперь все они смотрели на нее вопрошающе. А вот Джеффри — во всяком случае, ей так показалось — как-то странно смотрел на графа. И даже более того, во взгляде молодого священника были возмущение и гнев. Однако он тут же отвернулся, и Сабрина решила, что вполне могла ошибиться. «Да, возможно, мне просто показалось», — подумала девушка.

Тут граф вдруг ткнул пальцем ноты и проговорил:

— Ну что же вы, дорогая?

— Да-да, конечно, — пробормотала Сабрина. — Благодарю вас за столь высокую оценку моих способностей. — Усевшись поудобнее, она добавила: — Мне будет очень приятно сыграть для вас что-нибудь еще.

И она снова заиграла. Сначала робко, затем все увереннее. И теперь в мелодии, которую она исполняла, были и неподдельная страсть, и, пожалуй, даже веселье и чувственность. Охваченная каким-то неведомым ей прежде вдохновением, Сабрина почти забыла о слушателях; сейчас она играла уже не столько для них, сколько для себя. Во всяком случае, она не обращала внимания на графа, хотя тот аккуратнейшим образом переворачивал лежавшие перед ней нотные листы.

Наконец прозвучал заключительный аккорд, и туше было безукоризненным, точным и плавным, а звук от последней клавиши словно повис в воздухе, наполнив его мучительным трепетом. Когда же звук этот окончательно затих, Сабрина выпрямилась и осмотрелась. Все молча взирали на нее, и тишина, воцарившаяся в комнате, казалась оглушительной. Но более всего Сабрину поразили лица слушателей — все смотрели на нее с благоговением, а Мэри даже утирала платочком глаза. И только Джеффри казался каким-то подавленным и растерянным.

Прошло еще несколько секунд, и граф захлопал в ладоши, а затем дружно захлопали и все другие, только синьора Ликари воздержалась, но Сабрину это нисколько не смутило. Она покраснела и потупилась в смущении.

Однако было ужасно приятно, настолько приятно, что даже сердце у нее в груди гулко заухало, и все тотчас же повернулись в ее сторону.

Высокая и элегантная синьора Ликари поднялась с кресла и направилась к фортепиано с таким видом, как будто ее вызывали на сцену аплодисментами. Очевидно, в небесных сферах что-то случилось, если уж синьора Ликари вознамерилась спеть.

Роуден с Уиндемом выразительно переглянулись, однако ни один из них не произнес ни слова, казалось, они боялись каким-нибудь неосторожным замечанием рассердить певицу — в этом случае она почти наверняка вернулась бы обратно в кресло.

Молча, поднявшись из-за фортепиано, Сабрина освободила место для графа. Усевшись, он даже не взглянул в ее сторону — его внимание было целиком сосредоточено на Софии. Проходя мимо Сабрины, певица кивнула девушке с таким видом, будто та в этом доме была прислугой.

Сабрина догадывалась, что граф очень хорошо играет. Впрочем, догадаться об этом было не так уж сложно. У него были необычайно длинные и изящные пальцы, словно созданные для точных и быстрых движений. Покосившись на Софи, он взял несколько первых аккордов какой-то минорной элегии. И синьора Ликари тотчас же вскинула голову и запела.

От первых же звуков ее голоса у Сабрины мурашки по спине пробежали от столь чудесного голоса — грудного, чистого и сладострастного, казалось, что он мог принадлежать только такой утонченной и обворожительной женщине, как София. Она владела своим голосом мастерски, как музыкант-виртуоз инструментом.

Элегия лилась легко и свободно, и все слушали певицу, затаив дыхание. Сабрине же казалось, что ее волшебный голос проникал в самое сердце, искушал и зачаровывал, и не было сил противостоять этому наваждению. Она изначально была предубеждена против Ликари, однако голос певицы покорил Сабрину, он был настолько восхитительным, что за него можно было бы простить почти любую выходку или бестактность.

«Вот именно, почти любую», — промелькнуло у Сабрины. И она тотчас же подумала о том, что вела бы себя совсем иначе, даже если бы обладала таким же талантом, как у синьоры Ликари. Хотя, наверное, ей все-таки не следовало осуждать Софию. Ведь очень может быть, что такой необыкновенный талант каким-то образом повлиял на ее характер, так что она просто не могла вести себя по-другому.

Тут синьора Ликари умолкла, и в тот же миг стихла и музыка. Все дружно зааплодировали, и казалось, что этим аплодисментам не будет конца. «Но ведь аплодировать чуду нелепо и даже глупо», — неожиданно подумала Сабрина. Тем не менее, она тоже хлопала в ладоши, потому что не знала, как еще могла бы выразить свое восхищение. Что же касается синьоры Ликари, то она воспринимала аплодисменты с таким видом, как будто ничего другого и не ожидала.

Покосившись на графа, Сабрина невольно вздохнула. Роуден взирал на Софию с восторгом и благоговением, и было совершенно очевидно, что он начисто забыл о скромной дочери викария из провинциального Тинбюри. Как ни странно, но ей вдруг стало от этого ужасно больно и обидно, и даже сердце заныло от уколов уязвленного самолюбия. Конечно же, ее игра никогда не вызовет у графа такого восхищения. Вот только почему она сейчас так из-за этого переживала? Ведь раньше ей никогда не требовалось восхищение слушателей… Или она заблуждалась? Неужели ею всегда владела подобная гордыня? «Ах, наверное, это все из-за графа», — с некоторым раздражением подумала Сабрина. Хотя она понятия не имела о том, как именно он на нее повлиял.

Немного помедлив, она взглянула на Джеффри; ей вдруг стало любопытно, подпал ли он под влияние синьоры Ликари. Но Джеффри, к ее удивлению, сидел с совершенно непроницаемым лицом. Хотя, возможно, он просто делал вид, что нисколько не восхищается певицей. Сабрине очень хотелось, чтобы Джеффри посмотрел на нее, но он сидел, уставившись в одну точку и, казалось, ничего вокруг не замечал. Она перевела взгляд на Мэри, и та с улыбкой пожала плечами, как бы давая понять, что удивлена восторгами слушателей, Но Сабрина давно уже знала, что ее подруга совершенно равнодушна к пению.

Поздно вечером, когда гости разошлись по своим комнатам, граф с Уиндемом решили, по обыкновению, сыграть перед сном партию в бильярд.

— Мне хотелось бы, Рис, чтобы ты ответил на один вопрос, — обратился художник к хозяину, склонившемуся над бильярдным столом. — Скажи, что более удивило тебя в этот вечер?

Граф перекатил в зубах сигару и глухо пробормотал:

— Если не считать каприза Софи, ты это хотел сказать?

Уиндем весело рассмеялся.

— Ты прекрасно знаешь, Рис, что это был вовсе не каприз. Ликари спела только потому, что ее вынудила к тому чудесная игра нашей прелестной гостьи мисс Фэрли.

— Прелестной?.. — переспросил граф. И тотчас же понял, что слова приятеля вызвали у него какую-то непонятную тревогу.

Уиндем молчал, и граф, нахмурившись, проворчал:

— Мне кажется, ты заговорил как поэт. Похоже, ты забыл, приятель, кто из нас поэт. — Он отошел от стола и добавил: — Бей, теперь твой черед.

Склонившись над столом, Уиндем нанес удар и тут же с усмешкой уставился на графа:

— Так как же, Рис? Она понравилась тебе?

Граф перекатил сигару из одного угла рта в другой и пробурчал:

— Ну… она, конечно же, простушка, но…

— Что «но»? — Уиндем снова рассмеялся. — Продолжай же. И не забудь: теперь твоя очередь бить.

Граф размахнулся, но удар получился на редкость неудачный. Выпрямившись, он пожал плечами и заявил:

— Но я считаю, что она замечательно сыграла миниатюру Лавалле. Согласен?

Рис намеренно предложил ей сыграть именно эту вещицу. Ему захотелось проверить не только ее мастерство, но и ее чувства. Сложная в исполнении и полная скрытой страсти, эта элегия была по силам далеко не каждому музыканту, однако мисс Фэрли справилась прекрасно; она играла почти безошибочно и, тонко уловив настроение этой вещи, исполнила ее с подлинным воодушевлением.

Граф, конечно же, понимал, что техника исполнительницы была далека от совершенства, однако осознавал он и другое: ни один исполнитель не сможет сыграть столь искренне и увлеченно, как играла Сабрина, если не чувствует того, что играет. Девушка же сумела понять всю глубину замысла композитора и очень точно передала этот замысел — передала всю страстность, остроту и мучительность его переживаний.

— Да-да, совершенно верно, — согласился Уиндем. — Она действительно сыграла замечательно. Именно поэтому я и утверждаю: София ни за что не согласилась бы петь сегодня вечером, если бы не чудесная игра мисс Фэрли. Полагаю, никакими мольбами, никакой лестью нам не удалось бы заставить Софи выступить перед нами. И можно не сомневаться: если бы мисс Фэрли была невзрачной серенькой мышкой, синьора Ликари ничего бы не спела.

Граф утвердительно кивнул:

— Думаю, ты прав. Но я ведь с тобой и не спорю… Нет никакого сомнения в том, что Софи как воздух нужны почитание и лесть. И если бы мы уделяли мисс Фэрли слишком много внимания, на ее долю не хватило бы, — так, наверное, она рассуждала. Однако я абсолютно уверен: мисс Фэрли ни в коем случае нельзя сравнивать с Ликари — очень уж большая разница.

— Не намерен ли ты известить Софи, что у нее появилась соперница? — съязвил Уиндем.

— Нет-нет, разве я сумасшедший?! — воскликнул граф, и оба рассмеялись.

Однако Рис уже решил, что этой ночью не отправится в опочивальню Софии, хотя она, судя по всему, была уверена, что он к ней придет. Очевидно, синьора Ликари нисколько не сомневалась в том, что ее замечательный голос является для него наилучшей приманкой. В сущности, так оно и было, но сегодня Рис решил, что пора изменить правила их любовной игры. Да, в эту ночь Софи ему не нужна. К тому же он вполне взрослый мужчина, поэтому не желает идти на поводу страстей. Разумеется, они с Софией скоро снова сойдутся, но это произойдет только тогда, когда он, Рис, этого захочет. «Да-да, отныне именно я буду диктовать правила игры», — подумал граф с улыбкой, и эта мысль доставила ему особое удовольствие.

— Как продвигается твоя картина, Уиндем? — спросил он, повернувшись к приятелю.

— Я уже написал ее. А дерево — в виде фона.

— Что ж, неплохо, наверное, — произнес граф, пожав плечами. — Но лучше бы изобразил целую рощу.

Уиндем усмехнулся и проговорил:

— Мне гораздо интереснее продолжить разговор о прелестной мисс Фэрли. Леди Мэри сообщила, что завтра они с мисс Фэрли собираются уехать вместе с Колбертами, чтобы взглянуть на новорожденного младенца Лиззи Колберт. — Уиндем довольно забавно имитировал «щебечущую» речь Мэри Кэпстроу.

— Ничего не имею против младенцев, — ответил Рис с ухмылкой. — Должен же кто-то идти нам на смену. Итак, за Лиззи! — Он шагнул к стоявшему рядом столику и взял бокал с вином.

— К тому же у Лиззи болен отец, которому необходимо утешение священника, — продолжал Уиндем. — Поэтому с леди Мэри в путь отправится целая компания: мисс Фэрли, как я уже сказал, а также Джеффри Гиллрей. Ах, как жаль, что наша очаровательная гостья уезжает… Теперь мне никто не будет рассказывать за обедом о суровой и холодной зиме, якобы ожидающий нас из-за проказ каких-то белок в Тинбюри.

— А вот проклятые белки меня совершенно не интересуют, — пробурчал в ответ граф и, затянувшись сигарой, о чем-то задумался.

— Что-то не нравится мне погода, — сказал Том. — Как-то слишком уж тихо, слишком спокойно… Поверьте моим словам, сегодня будет сильный снегопад, а то и метель. — Том хотя и провел большую часть жизни в городе, чувствовал погоду как дикий зверь.

Путешествие из Лондона в Горриндж, как и предполагалось, было долгим и утомительным. Все дороги развезло после осенних дождей, и лошади двигались необычайно медленно. Но карета все равно то и дело подпрыгивала на ухабах, и из-за постоянной тряски и толчков почти невозможно было разговаривать. Когда же вдали наконец-то показались церковные витражи, ярко блестевшие на солнце, Сюзанна дотронулась до плеча Сильвии и тихо сказала:

— Вон, видишь?

Какое-то время сестры в волнении смотрели на церковь, становившуюся все больше. Минут через двадцать они подъехали к входу в храм, и все выбрались из экипажа.

Кит первый вошел в церковь и, осмотревшись, закричал:

— Мистер Самнер, вы здесь?

Виконт надеялся, что викарий находился в храме, поскольку вечерняя служба, судя по всему, закончилась совсем недавно.

— Добрый вечер, друзья. Чем могу вам помочь? — раздался вдруг чей-то голос, и через несколько секунд они увидели невысокого пожилого мужчину с огромными залысинами.

После вежливого обмена приветствиями викарий внимательно посмотрел на Сюзанну и Сильвию, — очевидно, он умел ценить женскую красоту. Затем, дружелюбно улыбнувшись Тому Шонесси, мистер Самнер повернулся к Киту и проговорил:

— Я помню вас, сэр. Ведь вы уже приезжали сюда, не так ли? Тогда вы представились известным благотворителем, а потом попросили метрическую книгу нашей церкви, помните? Кит с улыбкой кивнул:

— Совершенно верно, мистер Самнер. Я ничего не забыл. А сейчас мы приехали сюда еще с одной просьбой. Не удивляйтесь, но на этот раз нас интересует ваш помощник. Скажите, в вашем приходе сейчас есть второй священник?

— О, мои помощники никогда не задерживаются надолго, — со смехом ответил мистер Самнер. — Ведь каждому хочется стать викарием и получить свой собственный приход. Полагаю, это вполне естественно.

— А скажите, примерно лет двадцать назад кто был вашим помощником в Горриндже? — допытывался Кит.

Викарий ненадолго задумался и окинул взглядом церковные витражи, затем, снова повернувшись к гостям, откашлялся и пробормотал:

— Думаю, что… Фэрли. — Викарий наморщил лоб и добавил: — Да, мне кажется, я не ошибаюсь. Думаю, что именно он.

— Значит, вы уверены, что вашим помощником был Фэрли? — спросила Сюзанна.

Викарий с ласковой улыбкой посмотрел на нее и закивал:

— Да-да, дитя мое, уверен.

— А какова дальнейшая судьба мистера Фэрли? — спросил Кит. — Вам что-нибудь известно о нем?

— Кажется, ему предложили место в городке… — Викарий умолк и снова погрузился в раздумья.

На сей раз, священник молчал довольно долго, и Сильвия, не выдержав, воскликнула:

— Так, где же?! В каком городке?!

— В Тинбюри! Да-да, в Тинбюри, — тут же ответил викарий, словно громкий голос молодой женщины каким-то образом освежил его память и помог вспомнить давно выскочившее из головы.

— Значит, в Тинбюри? — переспросил Кит. — Кажется, это где-то в средней Англии, не так ли?

— Полагаю, что так, сын мой.

— А вы не помните, когда именно Фэрли покинул ваш приход и перебрался в Тинбюри?

— Он сообщил мне, что получил там место викария, и я не возражал против его отъезда, поскольку никогда не удерживаю у себя молодых священников. Разумеется, я благословил его и отпустил. Но в каком это было году… Нет, точно не смогу вспомнить.

— Мистер Самнер, а у мистера Фэрли были дети? Вы не помните? — спросила Сюзанна.

Викарий в очередной раз задумался, но так ничего и не вспомнил. С вздохом, взглянув на Сюзанну, он отрицательно покачал головой:

— Нет, дитя мое. К сожалению, на этот вопрос я ничего не могу ответить.

Поблагодарив пожилого викария за беседу, все четверо покинули церковь.

Сабрина прекрасно знала: можно блуждать по огромному дому хоть целый день и ни разу не встретиться с графом. Чтобы не терять время впустую, она решила расспросить миссис Бейли. Сабрина, конечно же, понимала, что вопрос, который она собиралась задать, прозвучит нескромно, но иного выхода она не видела.

Отыскав экономку, Сабрина откашлялась и с вежливой улыбкой спросила:

— Миссис Бейли, извините за беспокойство, но мне бы хотелось узнать, как найти графа Роудена?

Окинув ее холодным и откровенно высокомерным взглядом, миссис Бейли в ответ процедила:

— Граф в портретной галерее, мисс Фэрли. Это сразу за желтой гостиной.

Сабрине ужасно захотелось наговорить экономке дерзостей, но она, сдержавшись, ответила:

— Благодарю вас, миссис Бейли.

Портретная галерея оказалась весьма внушительной по размерам. Портреты же, висевшие на стенах, почти псе были выполнены в натуральную величину, поэтому казалось, что эти давно умершие предки графа по-прежнему являются обитателями огромного особняка. Но граф, действительно находившийся в галерее, вовсе не рассматривал портреты своих предков; он стоял, уставившись в окно и явно о чем-то размышляя.

— Добрый вечер, мисс Фэрли, — пробормотал он, даже не взглянув на нее.

— О, вы здесь, лорд Роуден?! — воскликнула Сабрина, пытаясь изобразить удивление. — Добрый вечер, сэр…

Тут граф наконец-то бросил взгляд в ее сторону, и она отметила, что он усмехнулся. Казалось, он знал, что она притворяется, и было совершенно очевидно, что он не желал вступать с ней в беседу.

Тут граф резко развернулся и подошел к одному из портретов — на нем был изображен симпатичный бородатый мужчина с немного удлиненным лицом. Шею мужчины охватывал пышный накрахмаленный воротничок, а у ног его пристроились два спаниеля. Причем Сабрине с первого же взгляда показалось, что в лице этого человека было что-то очень знакомое.

— Боже мой, как он похож на… — Она в смущении умолкла.

— Джеффри. Совершенно верно, — кивнул граф. — На Гиллрея. Удивительное сходство. Это виконт Мерривел. — Роуден повернулся к девушке и добавил: — Его повесили за убийство. Увы, он стал жертвой необузданных страстей.

— Но я уверена, что с Джеф… с мистером Гиллреем ничего подобного не случится, — поспешно проговорила Сабрина. — Ведь он совсем не такой, как этот виконт.

Граф пристально посмотрел ей в глаза: — Неужели, мисс Фэрли?

— Да-да, я абсолютно в этом уверена, — заявила Сабрина. — У нас в Тинбюри он у всех вызывает восхищение.

— А кое-кто от него без ума, — с усмешкой заметил граф.

— Поверьте, лорд Роуден, он действительно достоин восхищения, — продолжала девушка. — Мистер Гиллрей повсюду стремится сеять добро, в том числе и за пределами Тинбюри.

— Что ж, перемены в жизни, видимо, пошли ему на пользу.

— Не понимаю вас. — Сабрина нахмурилась. — О чем вы, милорд.

Но граф не стал объяснять, что он имел в виду.

— Я думаю, мисс Фэрли, что вы намеренно искали встречи со мной. Уж не хотите ли вы прийти на помощь своему любовнику?

Сабрина почувствовала, что краснеет.

— Он вовсе не мой любовник, — пробормотала она, невольно потупившись.

— А почему же тогда он целовал вас? — Граф изобразил удивление.

— Да, он поцеловал меня. Но дело в том… — Сабрина умолкла, еще больше смутившись.

— Ах, так вы замужем за Джеффри?

— Лорд Роуден вы прекрасно знаете, что это не так.

— А… Теперь понимаю. Наверное, вы собираетесь за него замуж?

— Нет, просто я… — Сабрина снова умолкла.

Она вполне допускала, что действительно выйдет замуж за Джеффри, однако не собиралась распространяться на эту тему.

— В таком случае он ваш любовник, — заключил Роуден и снова повернулся к портрету виконта.

«Неужели он считает, что я такая же, как Софи Ликари? — в отчаянии думала Сабрина. — Ах, он просто невыносим!»

— Милорд, Джеффри никак не может быть моим любовником, потому что мы не… — Она осеклась, не зная, как закончить мысль.

— Что «не», мисс Фэрли? — Граф опять усмехнулся. — А ведь вы, кажется, говорили, что у вас железная воля и нас нельзя соблазнить. Что ж, конечно же, вы правы. А я просто глупец и негодяй, пытающийся предположить не возможное.

— Лорд Роуден, я совсем не такая, как вы…

— Неужели?! — Он уставился на нее с таким видом, словно услышал какую-то ужасную глупость.

Сабрина в досаде закусила губу, чтобы не сказать в ответ какую-нибудь резкость. Она хотела серьезно поговорить с графом и не собиралась портить с ним отношения. Сделав над собой усилие, она с вежливой улыбкой проговорила:

— Лорд Роуден, я думаю вам трудно понять таких людей, как Джеффри. Он готов посвятить свою жизнь помощи ближним, и поэтому вы не…

Граф весело рассмеялся.

— А я посвятил свою жизнь удовольствиям, не так л и? Но ведь вы, моя прелестная лицемерка, тоже посвятили свою жизнь удовольствиям.

Сабрина в изумлении уставилась на собеседника. Ей сразу же вспомнилась ее жизнь в Тинбюри, где каждый день проходил в непрерывных хлопотах и трудах, где она была занята с утра и до вечера.

— Милорд, что вы имеете в виду? — спросила она с дрожью в голосе.

— А разве вам не нравится осуждать меня? Разве вы не получаете от этого удовольствия? Ведь вы, наверное, чувствуете себя при этом чуточку лучше… Признавайтесь же, мисс Фэрли.

— Но я… — Сабрина замялась. Ей вдруг пришло в голову, что граф отчасти прав. Возможно, во многом. И от осознания его правоты ей сделалось неуютно.

— Так почему же вы осуждаете меня, мисс Фэрли? Объясните, пожалуйста.

Заметив, что граф нахмурился, Сабрина растерялась. Судя по всему, он и впрямь рассердился, и это означало, что разговор принимал крайне нежелательный оборот. Стараясь держать себя в руках, Сабрина проговорила:

— Видите ли, лорд Роуден, я не могу судить о том, негодяй вы или нет, но…

Он вдруг снова рассмеялся, причем в смехе его было искреннее веселье.

«Нет-нет, он вовсе не сердился, — подумала Сабрина. — Выходит, просто притворялся. Он надо мной насмехается, вот и все».

— Скажите, дорогая мисс Фэрли, а может, вы боитесь за мою бессмертную душу? — Теперь он смотрел на нее с добродушной улыбкой. — И все потому, что вы дочь викария, не так ли?

— Я не родная дочь викария, а приемная — заявила девушка.

— Ах, вот как? Что ж, это многое объясняет.

— Что именно объясняет? — Сабрина почувствовала, что начинает злиться.

— Не сердитесь, дорогая мисс Фэрли. Пожалуйста, продолжайте. Итак, мы говорили о вашем страхе за мою бессмертную душу. — Граф опять улыбнулся.

— Ваша бессмертная душа, лорд Роуден, меня нисколько не интересует! — заявила Сабрина — и в тот же миг пожалела о своих словах. «Ах, отец пришел бы в ужас, если бы услышал меня сейчас!» — мысленно воскликнула девушка.

— Не интересует? Но тогда что же заставляет вас, мисс Фэрли, посвящать жизнь добрым делам? Мне бы хотелось услышать искренний ответ, прежде чем мы приступим к обсуждению Джеффри и его миссионерской поездки.

— Понимаете, милорд… — Сабрина умолкла и с удивлением уставилась на графа. Выходит, он догадался, что она собиралась поговорить именно об этом?

— Так почему же вы решили помочь моему кузену? Может, просто хочется ему помочь?

Сабрина пожала плечами.

— А разве это не одно и то же? Граф решительно покачал головой:

— Конечно, нет, мисс Фэрли. Когда «просто хочется» — это удовольствие. И совсем другое — долг. Или, может быть, вы находите удовольствие в чувстве долга? Что ж, такое вполне возможно, если вы мечтаете жить в нищете и заботах, помогая бедным и страждущим. Скажите, дорогая, почему вы помогаете людям?

— Потому что я должна помогать людям. Потому что так поступать хорошо.

— Хорошо для кого? — допытывался граф. «Какой же он безжалостный, — думала Сабрина.

Ну почему он так настойчиво пытается доказать свою правоту?» Ей ужасно не хотелось говорить правду, но, в конце концов, она решила, что не стоит лукавить. Да, уж лучше признать некоторые неприятные истины. Лучше честно и прямо ответить на вопрос графа. Собравшись с духом, Сабрина сказала:

— Для меня. Хорошо для меня.

Услышав ее признание, Роуден с ухмылкой кивнул, и что-то проворчал себе под нос.

«Он сейчас как тигр, схвативший обеими лапами добычу», — промелькнуло у Сабрины.

— Что ж, теперь не стесняйтесь, мисс Фэрли, — проговорил граф. — Просите за моего кузена Джеффри. И еще: можете судить меня и впредь, только судите честно. Потому что мы с вами в чем-то очень похожи. Мы оба ценим наслаждения.

Сабрина взглянула на ухмылявшегося собеседника и с некоторым беспокойством пробормотала:

— Нет-нет, лорд Роуден, мне кажется, вы ошибаетесь. Я счастлива, что могу помогать ближним. Поэтому и помогаю Джеффри. Да, только поэтому…

Граф заморгал, и его лицо исказилось от болезненной гримасы. Он пожал плечами и с вздохом проговорил:

— Возможно, я действительно ошибся. Итак, мисс Фэрли, вы пришли ко мне, чтобы просить за Джеффри. О чем же именно вы хотите меня попросить? — Граф снова вздохнул, и теперь казалось, что он чем-то очень огорчен.

Ошеломленная столь быстрой сменой его настроений, Сабрина молчала, стараясь собраться с мыслями. Беседа с этим человеком почему-то ужасно взволновала ее. Более того, ее беспокойство с каждым мгновением усиливалось, и она никак не могла подобрать нужные слова, чтобы четко и ясно изложить свою просьбу.

Тягостное молчание затягивалось, и Сабрина, решив, что молчать больше нельзя, заявила:

— Джеффри хочет принести в этот мир немного добра, вот и все. В вашей власти, лорд Роуден, помочь ему.

Граф пристально посмотрел на нее, потом вдруг спросил:

— А вы хотите сопровождать его в миссионерской поездке? — И вопрос его прозвучал как утверждение.

Сабрина медлила с ответом. Наконец проговорила:

— Мне бы хоть немного очень хотелось помочь ему в его добрых делах. Мы с Джеффри в каком-то смысле единомышленники, понимаете?

Граф молча кивнул и, отвернувшись к стене, снова принялся рассматривать портрет виконта. Минуту-другую он молчал, а потом вдруг спросил:

— Он сделал вам предложение, мисс Фэрли? Вы уже обо всем договорились?

Сабрина густо покраснела и в смущении пробормотала:

— Нет, Джеффри пока еще не сделал мне предложения. Полагаю, что причина в неопределенности нашего будущего. Вероятно, он не уверен, что сумеет обеспечить жену и семью. Но я почти не сомневаюсь: как только он узнает…

— Не кажется ли вам, мисс Фэрли, что вы слишком уж верите в благие намерения Джеффри? — перебил граф.

Сабрина промолчала, и он продолжал:

— Так вот, я наотрез отказал своему кузену. Разве он вам ничего не объяснил? Скажите, это он отправил вас ко мне умолять? Или вы пришли по собственному желанию?

Сабрина по-прежнему молчала. «А ведь Джеффри действительно почти ничего мне не рассказал, — думала она. — Он даже не сообщил, по какой причине граф ему отказал. Как странно…»

— У вас очень красивые глаза, мисс Фэрли, — продолжал Роуден. — Но все-таки это не самый веский довод в пользу того, чтобы вынудить меня расстаться с частью моих денег.

Граф не сводил глаз с ее лица, и Сабрине казалось, что глаза его, излучавшие необыкновенное тепло, манили к себе, притягивали, очаровывали… Это походило на какое-то наваждение, и ей никак не удавалось от него освободиться.

Сделав над собой усилие, Сабрина отвернулась и уставилась на чей-то портрет на стене. Минуту спустя она услышала шаги — оказалось, что граф расхаживал по галерее, рассматривая картины. Украдкой наблюдая за ним, Сабрина мысленно удивлялась: «Почему он с таким вниманием разглядывает каждый портрет? Похоже, он не уверен, что портреты его предков висят в надлежащем порядке».

Внезапно граф остановился у пустого пространства на стене и, покосившись на девушку, проговорил:

— Вот здесь будут висеть портреты моей матери и сестры.

Слова «мать и сестра» всколыхнули в душе Сабрины воспоминания о той страшной ночи, после которой ее разлучили с родными.

— Мне всегда хотелось иметь мать и сестер… Граф посмотрел на нее с любопытством:

— А у вас, их нет, мисс Фэрли?

— У меня есть отец, а также братья, которые намного старше меня. А мать свою я очень плохо помню. Иногда мне кажется, что она умерла. Во всяком случае, до меня доходили такие слухи.

— Моя мать тоже умерла, — сказал граф. — И сестра умерла.

Подобное откровение удивило девушку. Ей захотелось спросить, почему их портретов нет в галерее, однако она не решалась задать такой вопрос.

Уставившись в пустое пространство на стене, граф вновь заговорил:

— Так вот, я могу предложить Джеффри место викария в городке Бакстед-Хит. И если он согласится, то сможет перебраться туда. Однако я не дам денег на его миссионерскую поездку. Это мое окончательное решение.

Эти слова Роудена весьма разочаровали Сабрину, но в то же время и обнадежили. Она почти не сомневалась: уж теперь-то Джеффри попросит ее руки. Будучи дочерью викария, Сабрина прекрасно знала, что священнику не так-то легко найти хорошее место. А граф пообещал найти для Джеффри место викария. Конечно, теперь Джеффри не сможет отправиться в миссионерскую поездку, но ее, Сабрину, вполне устроит и жизнь в Англии, если она и впрямь станет его женой.

— Благодарю вас, милорд, — сказала девушка. — Мне кажется, Джеффри охотно примет ваше предложение.

— Будем надеяться, — ответил граф. — Только имейте в виду, мисс Фэрли, я лично уведомлю кузена о своем намерении помочь ему. А вы пока ничего не говорите Джеффри, хорошо?

— Да, конечно. Я ничего не скажу. Даю вам честное слово.

Граф промолчал, сделав вид, что уже забыл об этом разговоре. Отвернувшись от гостьи, он опять начал расхаживать по галерее. Ненадолго задержавшись у портрета дамы с пышным бюстом, граф в задумчивости произнес:

— Наверное, Йемен.

— Йемен? — переспросила Сабрина. — Неизбитая рифма к слову «лимон», не так ли?

— Одна из самых древних стран в мире, — пробормотал граф с серьезнейшим видом.

— И часть Оттоманской империи, — с улыбкой добавила Сабрина.

— О, мисс Фэрли, браво. Вы действительно много читаете.

Сабрина снова улыбнулась: последние слова графа почему-то ужасно ее обрадовали. Но он в тот же миг отвернулся, явно давая понять, что их разговор окончен.

«Какой же он странный, — думала Сабрина, направляясь к двери. — И как трудно с ним общаться…»

Поздно вечером, после традиционной партии в бильярд, Рис зашел в библиотеку и внимательно осмотрел книжные полки. Увы, даже вышколенная прислуга графа иногда совершала промахи, а потому он сразу заметил на тонком слое пыли прерывистую линию между корешками книг. Было совершенно очевидно, что кто-то брал книгу с греческими мифами. И не было ни малейшего сомнения в том, что мифы брала дочь викария из Тинбюри.

Рис почти постоянно думал об этой девушке и, конечно же, внимательно наблюдал за ней. Она была слишком наивной и неопытной и потому сама себя не понимала, не знала, какие чувства и страсти дремлют в ее душе. Но мисс Фэрли оказалась гораздо умнее, чем он вначале предполагал. К тому же она была искренней и откровенной, чем разительно отличалась от большинства лондонских дам. Более того, она признавалась даже в том, в чем ей очень не хотелось признаваться.

Разговор с Сабриной возбуждал его и доставлял ему редкостное удовольствие. А сегодня, во время беседы в картинной галерее, ему вдруг захотелось сделать ей что-нибудь приятное. Возможно, именно поэтому он предложил кузену Джеффри место викария в Бакстед-Хите. Что же касается внешности мисс Фэрли… Рис невольно улыбнулся, вспомнив ее чудесные глаза и стройную фигурку. Да, Сабрина Фэрли была прелестной девушкой, и он чувствовал, что она нравится ему все больше.

Снова улыбнувшись, граф взглянул на книгу, которую держал в руке. «Тайны обольщения» — гласила надпись на зеленом кожаном переплете. Вытащив томик Байрона, стоявший прямо под греческими мифами, Рис поставил вместо него книгу в зеленом переплете.

На следующее утро Сабрина проснулась с ужасной головной болью — естественное следствие слишком плотного ужина и обильных возлияний на сон грядущий (ни к тому, ни к другому она не привыкла, хотя, возможно, все дело в том, что ей удалось заснуть лишь перед рассветом). А ранним утром к ней в спальню вошла горничная и стала подбрасывать дрова в камин и шевелить их щипцами. Стук поленьев и позвякиваниё металла усилили головную боль, и Сабрина со стоном уткнулась лицом в подушку. Когда горничная наконец-то ушла, она вздохнула с облегчением и пробормотала:

— Неужели все гуляки чувствуют себя по утрам так же скверно? Но если любители спиртного мучаются по утрам, то стоит ли из-за нескольких часов удовольствия подвергать себя такой пытке? — размышляла Сабрина. Полежав еще минуту-другую, она приподнялась и бросила взгляд в окно. Но даже тусклый зимний свет безжалостно резал глаза, и Сабрина со стоном рухнула на постель. «Но не лежать же весь день…» — сказала она себе и, сделав над собой усилие, все-таки встала и подошла к окну. Погода совершенно не понравилась. По низкому небу плыли зловещие тучи, и такая ужасная погода могла бы испортить настроение кому угодно, не только ей.

— Сабрина, что случилось?! — В спальню ворвалась Мэри, в изумлении уставившись на подругу. Сабрина едва держалась на ногах.

— Ох, Мэри, не говори так громко. Ужасно болит голова.

— О, дорогая, как жаль… Я очень тебе сочувствую. — Мэри подошла к подруге и приложила ладонь к ее лбу. — По крайней мере, у тебя нет жара. Но скажи, ты сможешь отправиться вместе с нами в дорогу?

Сабрина с вздохом покачала головой:

— Ах, Мэри, прости меня, пожалуйста, но сейчас я, наверное, не вынесу поездки по этим ухабистым дорогам. — При одной мысли о дорожных неудобствах Сабрине сделалось дурно.

— Джеффри и Колберты будут очень расстроены, — пробормотала Мэри.

Сабрина пожала плечами:

— Но вы ведь скоро вернетесь, не так ли? Мэри тут же закивала:

— Да, конечно. Через день или два. Дорога туда занимает всего несколько часов. А граф был так любезен, что предоставил свой экипаж. Он такой милый, не правдали? И у него совершенно безупречные манеры. Даже не верится, что все рассказы о нем — правда. Впрочем, этой ночью они с мисс Ликари, гм-гм… — Следующие несколько слов Мэри прошептала прямо в ухо подруге.

— О Боже, у меня нет сил, все это слушать!.. — простонала Сабрина, прижав ладони к вискам.

— Хорошо, хорошо, не буду, — проговорила Мэри. Но было очевидно, что она очень огорчилась из-за того, что не может посплетничать на такую пикантную тему. — Я попрошу миссис Бейли, чтобы тебе принесли чай, и порошок от головной боли. Ах, мне будет так скучно без тебя. Только давай обойдемся без прощальных объятий. Возможно, у тебя какая-нибудь… инфекция, понимаешь? Во избежание нежелательных для меня осложнений.

— Да, ты права, — кивнула Сабрина. — Но будь осторожна, дорогая. Не нравится мне сегодняшняя погода. Ничего хорошего она не сулит.

— Нет-нет, ничего страшного! — оживилась Мэри. — Поверь, все будет хорошо. Погода как погода, самая обычная для зимы. Что ж, я пойду, а ты… Знаешь, лучше ложись в постель. Надеюсь, что к моему возвращению ты уже будешь здорова.

— Да, конечно, — пробормотала Сабрина. Она улеглась в постель, а Мэри, улыбнувшись подруге, вышла из комнаты.

Минут через десять невозмутимая экономка принесла чашку горячего шоколада, и порошок от головной боли. Прошло еще какое-то время, и Сабрина, забыв о головной боли, погрузилась в сладостные грезы.

Сабрину разбудили яростные порывы ветра и холод, порвавшийся в комнату. Приподнявшись, она увидела, что окно распахнулось, причем ветер был такой сильный, что даже пламя в камине трепетало.

Выскользнув из-под одеяла, Сабрина подбежала к окну и плотно прикрыла раму. Вероятно, миссис Бейли перед уходом оставила окно чуть приоткрытым, решив, что свежий воздух благотворно подействует на гостью.

За окном же бушевала самая настоящая метель, и Сабрина почти ничего не видела за густой пеленой снега, кружившего в воздухе. Нельзя было разглядеть даже гравийные дорожки перед особняком — вероятно, их уже замело.

Зябко поежившись, Сабрина подхватила со стула шаль и устремилась к пылавшему камину. Усевшись в кресло, мысленно улыбнулась. Выходит, она оказалась права! Метель! Ранняя зима! Значит, белки не обманули. И тут вдруг Сабрина сообразила, что осталась в доме одна вместе с графом, если, конечно, не считать мистера Уиндема и синьору Ликари.

«Хорошо, что хоть голова уже не болит», — подумала девушка. Вспомнив о подруге, Сабрина помолилась о том, чтобы Мэри и ее муж благополучно добрались до дома Колбертов. К счастью, Колберты жили совсем недалеко, всего лишь в нескольких милях от Ла-Монтань. Так что, скорее всего они уже сидели у камина и попивали горячий шоколад.

Ах, горячий шоколад!.. Сабрина вдруг поняла, что с удовольствием бы выпила чашку шоколада. Она в нерешительности потянулась к колокольчику для вызова прислуги. Позвонить или не стоит? «Но ведь граф держит столько слуг именно для этого…» — думала девушка. Решившись, наконец, она позвонила, и минуту спустя на пороге возникла миссис Бейли, с подносом в руках. Аромат, исходивший от чашки на подносе, не вызывал ни малейших сомнений в том, что это какао. А рядом с чашкой стояли тарелочки с золотистыми поджаренными хлебцами и сыром.

— Ах, благодарю вас, миссис Бейли. Вы такая… — Сабрина умолкла, заметив, что экономка смотрит на нее с осуждением. Всем своим видом миссис Бейли как бы говорила: «Да, я прекрасно знаю, что нигде больше нет такой замечательной экономки, как я, и ваши комплименты мне совершенно не нужны».

— Вам уже лучше, мисс Фэрли? — спросила она. Сабрине ужасно захотелось крикнуть: «Из-за вас мне снова плохо!» — но она была не из тех, кто обижается по малейшему поводу.

— Да, мне уже лучше, миссис Бейли. Порошок очень помог. Огромное вам спасибо.

Экономка коротко кивнула — и все. За все время пребывания в этом доме Сабрина ни разу не видела на ее лице улыбку.

— Еще раз спасибо за порошок, миссис Бейли, — добавила девушка.

Экономка снова кивнула и проговорила:

— Мисс Фэрли, граф уведомил меня, что собирается ознакомить своих гостей с наиболее интересными залами в своем особняке. Начало через полчаса. Он полагал, что вас не будет, но раз вам лучше, то, думаю, ваше присутствие его обрадует. Ему будет приятно увидеть вас среди прочих гостей. Все уже собрались на застекленной террасе.

Сабрина очень сомневалась в том, что графа волновало ее здоровье. Скорее всего, ему просто захотелось снова над ней поиздеваться. Немного помедлив, она ответила:

— Граф очень любезен, и я с удовольствием присоединюсь к гостям.

В очередной раз, кивнув, экономка вышла из комнаты. Сабрина же ненадолго задумалась, потом решила, что наденет свое лучшее платье — красновато-коричневое и довольно скромное (впрочем, нескромных у нее вообще не было). Спустившись вниз, она услышала голоса слуг. Чтобы не сталкиваться с ними, Сабрина повернула не направо, как обычно, а налево. Коридор, по которому она пошла, был выложен светло-желтой мраморной плиткой с красноватыми вкраплениями, похожими на звезды, и ей казалось, что она идет по светящейся звездной дорожке. Эта звездная дорожка, в конце концов, привела ее в просторный зал, высокие своды которого поддерживали белые колонны.

Сабрина осмотрелась и чуть не вскрикнула от восхищения. Потолок зала напоминал звездное небо; она сразу же узнала созвездия Северного полушария, выполненные из сусального золота. А по краям небосвода находились два витража; на одном была изображена полная луна, а на другом — яркие разноцветные звезды, поражавшие своей почти сказочной красотой.

В дальнем углу зала находился камин, в котором пылал огонь, а рядом с камином стояли, обтянутые синим шелком кресла с изящными позолоченными ножками.

Сабрина снова осмотрелась и вдруг заметила неподалеку от камина мистера Уиндема. Он стоял перед мольбертом с палитрой в одной руке и кистью — в другой. Рубашка художника была заляпана разноцветными пятнами, а брюки выглядели столь же живописно. Делая время от времени мазок кистью, Уиндем отходил от мольберта на шаг-другой и, оценивая свою работу, что-то бормотал себе под нос. Внезапно он обернулся и, увидев девушку, стоявшую у порога, расплылся в улыбке:

— Добрый день, мисс Фэрли. Надеюсь, вам уже лучше. Сабрина тоже улыбнулась:

— Да, уже лучше. Благодарю вас, мистер Уиндем. Поверьте, я не хотела вам мешать. Я только…

— О, вы нисколько мне не мешаете. Заходите же. Вот, взгляните… Что вы думаете об этой картине?

Сабрина приблизилась к мольберту и посмотрела на картину. На ней были изображены две ели на фоне сумрачного неба — и больше ничего. Впрочем, виднелась еще и трава у корней деревьев.

Не зная, что ответить, девушка перевела взгляд на художника.

— Вижу по вашему лицу, что вам это не очень нравится? — проговорил Уиндем безо всякого раздражения. Причем было заметно, что он действительно не огорчился.

— Ну, я… — Сабрина в смущении умолкла. Не могла же она сказать, что видела картины, которые ей нравились гораздо больше. Впрочем, она прекрасно понимала, что не обладает тонким художественным вкусом, поэтому не решалась давать оценку работе профессионального художника. Откашлявшись, девушка проговорила: — Боюсь, я не слишком искушенный судья, мистер Уиндем.

— Не говорите глупости. — Уиндем нахмурился. — Неужели вы не можете прямо сказать, что вам не нравится?

— Право, но я действительно затрудняюсь ответить на ваш вопрос.

Уиндем вдруг расхохотался и воскликнул:

— Пытаетесь увильнуть от ответа! Видите ли, мисс Фэрли, у каждого человека должно быть свое мнение, даже если речь идет о живописи. Полагаю, что и вы имеете какое-то мнение. У вас для этого достаточно вкуса и здравого смысла. Боюсь, я не очень хороший художник, хотя кое-какой талант у меня, наверное, есть. Знаете, Роуден постоянно заказывает у меня картины, но его вкусы приводят меня в замешательство, а порой — в отчаяние. Он, например, открыто заявляет, что ему в основном нравятся пейзажи, то есть деревья, холмы и прочее… Я вовсе не намерен оспаривать его художественные наклонности, но все-таки…

— Возможно, вам следует довериться его вкусу, — ответила Сабрина.

Уиндем снова рассмеялся:

— Мне просто придется ему доверять, мисс Фэрли. Дело в том, что у меня не слишком богатое воображение. Нет художественных… галлюцинаций, если можно так выразиться. Порой я очень об этом сожалею. Ведь богатое воображение — это основное в таланте. Возьмем, к примеру, Кольриджа.

— Поэта? — в смущении спросила Сабрина.

— Да, его, — кивнул Уиндем. — Похоже, ни одного дня в жизни он не провел в трезвом виде. Опиум, вино, женщины…

«Опиум, вино и женщины? Боже, какое своевременное напоминание о том, что Распутник весьма выразительный псевдоним» — неожиданно подумала Сабрина.

— Знаете, мисс Фэрли, мне очень понравилась та маленькая пьеса, которую вы исполнили вчера вечером, — продолжал художник. — Вы прекрасно ее поняли.

— Правда? — Сабрина немного смутилась.

— Да, вы замечательно ее исполнили. Так вот, Роуден заказал пьесу одному бедному французскому композитору по имени… кажется, Лавалле. Он пишет чудесную музыку, но, увы, постоянно витает в винных грезах.

— Мне очень понравилась эта пьеса. Прекрасное сочинение… — пробормотала Сабрина. — Но неужели вино ему не мешает? Как же он пишет свою музыку?

— Одно не мешает другому. Искусство не требует трезвости, мисс Фэрли.

— А как же сам граф?

— О, Рис совсем другое дело. Рис — особенный. И, конечно же, вино нисколько ему не мешает. Что же касается творчества, то поэзия стала его проклятием и его сладчайшей мукой.

— Но ведь граф — хороший поэт?

— Хороший? Он выдающийся поэт, — с уверенностью заявил Уиндем. — От такой поэзии у вас мурашки побегут по спине, мисс Фэрли. Надеюсь, что мои слова вас не шокируют?

— Нисколько, — ответила Сабрина. Уиндем криво усмехнулся:

— Если честно, дорогая, то я не знаю, как следует вести себя, общаясь с юными леди. Дело в том, что мне не приходилось с ними общаться. Но, кажется, вы не очень меня боитесь.

— Нисколько не боюсь. — Сабрина улыбнулась. — Не такой уж вы страшный.

— Не страшный? — Уиндем рассмеялся. — А мне всегда казалось, что молодые леди должны бояться меня.

Внезапно послышались чьи-то шаги, и Сабрина, обернувшись, увидела графа. Он кивнул ей и с улыбкой проговорил:

— Добрый день, мисс Фэрли, Видимо, вам стало лучше, не так ли?

— Да, благодарю вас, милорд. Миссис Бейли дала мне порошок от головной боли и чашку горячего шоколада. После этого я немного поспала, и теперь мне гораздо лучше.

— Ах, мисс Фэрли, если бы все недуги можно было и злечить порошком от головной боли и чашкой шоколада… — пробормотал граф. Немного помолчав, он вдруг спросил: — Скажите, а миссис Бейли хоть раз вам улыбнулась? Она служит в Ла-Монтань уже много лет, но я никогда не видел ее улыбки.

— Мне миссис Бейли тоже не улыбалась, — ответила Сабрина.

«Возможно, экономка вообще не умеет улыбаться», — подумала она.

— Уиндем, вы чем-то озадачили мисс Фэрли? — неожиданно спросил Роуден.

Художник пожал плечами:

— Да, похоже на то. Мы говорили о моей картине.

— И как? Полотно ей понравилось?

— Она сама не знает, — с ухмылкой ответил Уиндем. — Во всяком случае, я не понял, что она о ней думает.

— Мисс Фэрли, неужели? — воскликнул граф в притворном ужасе. — Неужели вы не знаете, что нельзя так разговаривать с художником? Вы должны были высказать свое мнение. Хоть какое-нибудь.

Сабрина поняла, что Роуден опять над ней смеялся, однако из вежливости улыбнулась:

— Поскольку я очень мало общалась с художниками, то мистер Уиндем, надеюсь, простит мне мое невежество. И вы, милорд, тоже, — добавила Сабрина со смехом.

«О Боже, неужели я с ним флиртую?! — мысленно ужаснулась Сабрина, — Да, похоже, что так. Во всяком случае, кокетничаю» — заключила она, сама себе изумляясь.

Граф внимательно посмотрел на нее и спросил:

— А ваши друзья отправились с визитом к Колбертам, не так ли?

— Да, — кивнула Сабрина.

— Выходит, вы остались здесь совсем одна?.. Она снова кивнула.

— А разве вы не боитесь своего отца? Что скажет по этому поводу викарий Фэрли? Ведь он наверняка узнает, что вы остались одна, без своей подруги и покровительницы.

Граф снова шутил, но на сей раз, Сабрина нисколько не обиделась. Когда он шутил доброжелательно, его чудесные синие глаза светились каким-то необыкновенным светом…

— Мой отец, скорее всего, подумает, что лорд Роуден, как настоящий джентльмен, будет обращаться с дамой вежливо и тактично. А потому не будет беспокоиться, — ответила Сабрина, хотя прекрасно знала, что ее отец, если бы узнал о произошедшем, отреагировал бы совсем не так.

Но ответ девушки позабавил графа, и он весело рассмеялся.

— Надеюсь, мисс Фэрли, вы присоединитесь к нашей экскурсии по дому. — Роуден с усмешкой взглянул на художника: — Уинд, будь так любезен, поменяй рубашку. Невыносимо смотреть на тебя в таком виде.

— Слушаюсь, милорд. — Уиндем ухмыльнулся и отвесил графу шутливый поклон. Затем начал собирать краски и кисти. Уже направляясь к выходу, он обернулся и, подмигнув девушке, проговорил: — Я бы не решился оставить вас наедине с графом, мисс Фэрли, если бы не знал, что скоро вернусь. Впрочем, он вас не укусит, если только не выйдет из себя.

— Даже если такое случится, ничего страшного, — раздался голос синьоры Ликари, внезапно появившейся у входа в зал.

Едва лишь взглянув на певицу, Сабрина поняла, что та пытается смутить ее. Но теперь — она чувствовала, что уже освоилась в доме графа, — смутить ее было не так-то просто.

— Какие прекрасные витражи, — с улыбкой проговорила Сабрина, окинув взглядом зал. — А луна — почти как настоящая. У нее такой задумчивый вид…

— Задумчивая луна? — переспросил граф. — Какой прекрасный образ! — Окинув взглядом «небосвод», он продолжал: — Да, верно, замечательные витражи. Их изготовили в небольшом итальянском, городке под названием Тре-Сорелле, что означает «Три сестры». А мастера, сотворившего это чудо, зовут Джованни Санторо. Джованни — удивительный художник.

Софи презрительно фыркнула:

— Он мужлан и грубиян, этот ваш Санторо. Но руки у него действительно золотые.

Сабрина немного растерялась; она не знала, как следует отнестись к подобному замечанию. Решив, что лучше промолчать, она стала украдкой рассматривать наряд певицы.

Софи сегодня была в красном шелковом платье с глубоким вырезом; причем оно почти обтягивало ее стройную фигуру. Опустив глаза, Сабрина окинула взглядом свой собственный наряд. Увы, главное достоинство ее шерстяного платья заключалось в том, что оно очень подходило к нынешней погоде. А ведь это было ее лучшее платье!

Подняв глаза, Сабрина вдруг заметила, что граф тоже рассматривает ее платье. Внезапно их взгляды встретились, и девушка, ужасно смутившись, поспешно отвела взгляд.

К счастью, в этот момент в зал вошел Уиндем. Теперь он был в элегантном костюме и с белоснежным галстуком. Кивнув графу, художник развел руки в стороны, как бы демонстрируя свой опрятный вид. Роуден усмехнулся и сказал:

— Все в порядке, Уинд. — Повернувшись к дамам, он продолжал: — Итак, милые леди, я начну с этого зала. Он называется «звездный». Дело в том, что четвертый граф Роуден увлекался астрономией, поэтому все, что изображено на потолке — точное отображение звездного неба. По крайней мере, так считается. А окна, которые прорубили наверху, были предназначены для наблюдения за небесными телами — он очень любил вести астрономические наблюдения. Что же касается предыдущих хозяев Ла-Монтань, то есть тех, кто жил здесь до меня, то они предпочитали использовать окна по-своему — стреляли из них по куропаткам в парке, когда напивались. Впрочем, эти люди не являлись прямыми наследниками Гиллроев. Витражи, которые вы сейчас видите, были выполнены по моему заказу. Несколько минут назад мы с мисс Фэрли говорили об этих витражах, и они, судя по всему, очень ей понравились. Что ж, могу сказать, что у нее прекрасный вкус.

— Вы сказали, предыдущие хозяева? — не удержавшись, спросила Сабрина. — Значит, вы кому-то сдавали это поместье?

Граф едва заметно нахмурился.

— Нет, не сдавал.

— Простите, не понимаю… — в смущении пробормотала Сабрина. — Кто же тогда стрелял из этих окон?

— Я, кажется, уже сказал об этом, мисс Фэрли, люди, которые жили здесь до меня. — Он выразительно взглянул на девушку, и Сабрина поняла, что лучше воздержаться от дальнейших вопросов на эту тему. — А стол, который вы видите перед диваном, — продолжал граф, — а также кресла были сделаны по эскизам мистера Джорджа Баллока, того самого, кто по удивительному стечению обстоятельств делал эскизы мебели для французского императора, сосланного на остров Святой Елены. Я приобрел мебельные эскизы после того, как мистер Баллок несколько лет назад скончался.

Сабрина делала вид, что внимательно слушает графа, однако она почти не слышала его — вспоминался разговор с Джеффри. Молодой священник уверял, что совсем недавно у его кузена не было ни пенни, а потом вдруг свершилось чудо, и Роуден стал хозяином поместья. Более того, у него появились деньги, очень много денег.

«Но как же все это произошло?» — думала Сабрина. Через некоторое время все покинули «звездный зал» и вышли в коридор, выложенный желтоватой мраморной плиткой. А потом они долго шли по бесконечной анфиладе залов и комнат, в каждой из которых висел хотя бы один портрет, — вероятно, почти на всех были изображены предки графа. А он, указывая на различные предметы и украшения, рассказывал о происхождении этих вещей и об истории своего чудесного особняка — его вполне можно было бы назвать настоящим дворцом.

— Здесь находился когда-то кабинет поверенного моего отца, — сказал граф, проходя мимо небольшой комнатки. — И сюда давно никто не заглядывает. А вот это мне очень хочется показать, — проговорил он минуту спустя. Граф распахнул двери, и они вошли в огромный зал, где у стен возвышались величественные античные статуи. — Четвертый граф Роуден начал собирать здесь изваяния древнегреческих богов и богинь. Видите, вот Леда, обнимающая лебедя. Несчастная Леда… А вот аргонавт Ясон. — Проходя мимо предводителя аргонавтов, граф легонько похлопал ладонью по мраморному бицепсу древнего героя. — За ним следует богиня охоты Диана, окруженная оленями, а рядом с ней…

— Персефона!.. — в восхищении прошептала Сабрина. Изваяние Персефоны отличалось красотой и изяществом, лицо же богини поражало своей одухотворенностью. В одной руке она держала фанат, зерна которого едва не погубили ее, а другую руку приложила ко лбу — словно о чем-то задумалась. Туника богини ниспадала до самой земли, а локоть упирался в подлокотник трона.

Уиндем с Софией прошли в дальний конец зала, к изваяниям Артемиды и Геркулеса. Сабрина же с графом задержались возле Персефоны. Какое-то время они молча любовались статуей, потом он спросил:

— А вы хорошо знакомы с греческой мифологией, мисс Фэрли? Знаете, ведь мифы полны безудержных страстей… В них и боги, и люди ведут себя не очень-то пристойно, разве не так?

— Но это всего лишь мифы, — ответила Сабрина. — Именно поэтому они и называются мифами. В них вы не найдете реальных людей. Все, о чем там рассказывается, просто сказки.

Рис негромко рассмеялся, потом проговорил:

— Скажу вам кое-что по секрету, мисс Фэрли. Вот это огромное окно специально предназначено для того, чтобы в лунные ночи сюда проникал свет луны и освещал стоящие здесь статуи. Существует легенда, что в полнолуние, когда свет падает на Персефону, богиня оживает.

Сабрина внимательно посмотрела на прекрасную статую, потом спросила:

— И что же она тогда делает?

Роуден с улыбкой взглянул на девушку:

— Значит, вы верите в легенду? Верите, что богиня оживает, не так ли?

Сабрина пожала плечами:

— Затрудняюсь ответить. Но меня заинтересовала эта легенда, и мне хотелось бы узнать подробности.

— Откровенно говоря, я не знаю подробностей. Но мне кажется, что эта статуя действительно ищет выхода отсюда.

Сабрина снова посмотрела на богиню и в задумчивости пробормотала:

— Но ведь именно сегодня ночью будет полнолуние… Граф молча кивнул, затем вдруг сказал:

— Эта богиня поражает своей нежностью и утонченностью, не правда ли, мисс Фэрли?

— Да, конечно… удивительная богиня, — прошептана Сабрина.

— А знаете, где у женщины самая нежная часть тела? — спросил граф неожиданно.

Сабрина в смущении молчала; она не знала, что ответить. Роуден же внимательно посмотрел на нее, потом вновь заговорил:

— Это место находится вот где…

Он стал медленно поднимать руку, и теперь голос его звучал глухо, чуть хрипловато. Сабрина смотрела на его руки как завороженная, однако ничего страшного не произошло — Роуден прикоснулся к своей собственной шее, чуть пониже скулы. Но у Сабрины на мгновение перехватило дыхание, ей все-таки показалось, что граф прикоснулся к ее шее.

— И тут тоже. — Длинные пальцы переместились повыше и скользнули за ухо. — Кожа здесь также необыкновенно нежная. И если мужчина прикоснется к этому месту, то он сможет почувствовать, как бьется женское сердце — бьется все быстрее, быстрее…

Сабрина замерла, словно окаменела, глядя в синие глаза графа, напоминавшие ей сейчас бездонную синеву неба.

— А когда женское сердце стучит быстро-быстро, я очень хорошо знаю, о чем она думает в этот миг. Более того, в такие моменты я даже знаю, чего ей хочется.

Сабрина в волнении приоткрыла губы — ей вдруг почудилось, что сердце ее бьется все быстрее и быстрее.

— Поверьте, мисс Фэрли, у человека множество таких чувствительных мест. Вот, например…

— Прекрасная галерея, Рис, — раздался голос Уиндема. Художник вел под руку синьору Ликари. Значит, к тебе вернулись все скульптуры и статуи?

— Все до единой, — подтвердил Роуден. — Уиндем, а ты знаешь, что сегодня полнолуние?

— Нет. Ну а ты как узнал об этом?

— Мисс Фэрли сказала. А она, как известно, никогда не ошибается.

Уиндем с веселой улыбкой взглянул на девушку: — Вы действительно разбираетесь в таких вещах? Сабрина немного смутилась.

— Ну… видите ли, в нашем садике каждое полнолуние мы собираем разные травы. Поэтому я хорошо знакома с лунным календарем и фазами луны. А травы… Наша соседка миссис Дьюберри советует собирать их именно в это время. В полнолуние травы обладают наибольшей силой, тогда в них больше всего полезных веществ.

Возникла неловкая пауза, потом Софи с презрительной усмешкой проговорила:

— Чего только не услышишь, общаясь с провинциалами. Похоже, они знают все на свете.

— Можете не сомневаться, — кивнула Сабрина. — Кое-что в провинции действительно знают.

Граф вдруг улыбнулся и проговорил:

— А ведь считается, что полнолуние — лучшее время для поэтов. При полной луне их непременно посещает вдохновение.

— О, Рис, почему же ты раньше молчал?! — воскликнула Софи. — Я бы непременно это учла! — Певица прикоснулась к рукаву графа и рассмеялась своим серебристым смехом. Потом перевела взгляд на Сабрину и с некоторым смущением пробормотала: — Боже мой, мисс Фэрли… мне кажется, у вас жар. Как вы себя чувствуете? Может, мы утомили вас? — В интонации ее голоса, невероятно, слышалось участие.

Сабрину рассмешила мысль о том, что небольшая прогулка по залам дома могла кому-то показаться утомительной. Но известно ли певице как тяжело порой живется бедным людям?

— Благодарю вас, синьора Ликари, за вашу заботу, но, поверьте, я нисколько не устала.

Обращаясь к Софии, Сабрина краем глаза заметила, что граф едва заметно улыбнулся. «Интересно, о чем он сейчас думает? — спрашивала себя девушка. — Над кем смеется — надо мной или над певицей?»

На этом осмотр особняка закончился, и Сабрина, чтобы остаться наедине со своими мыслями и не спускаться к обеду, придумала отговорку — сказала, что у нее опять разболелась голова. Поэтому обед ей принесли в спальню.

А через некоторое время тихонько выбралась из своей комнаты и направилась в библиотеку. Ей казалось, что за чтением какой-нибудь книги она быстрее забудет навязчивый образ — руки графа, совершавшие медленные и завораживающие движения, руки необыкновенно изящные, подвижные, всезнающие…

Сабрина провела пальцами по кожаным корешкам книг. Это были книги, посвященные истории, философии и религии. Все они были написаны великими мыслителями прошлого, и любая из них могла бы отвлечь ее от мыслей о лорде Роудене.

А может, взять что-нибудь из поэзии? Она перевела взгляд на соседнюю полку. Йейтс, Байрон, Вордсворт…

Распутник.

Распутник? Сабрина в изумлении уставилась на зеленый корешок книги. Она точно знала: вчера и позавчера этих стихов здесь не было. Или она каким-то образом их не заметила? Немного помедлив, Сабрина сняла с полки томик в зеленом кожаном переплете с золотым тиснением. Усевшись на стоявший рядом диванчик, она в волнении раскрыла книгу.

В зале царила тишина, казавшаяся почти осязаемой — такая тишина бывает только глубокой ночью во время полнолуния. А лунный свет, падавший в широкие окна, заливал почти весь зал, и казалось, что статуи купаются в потоках золотистого света.

Осторожно прикрыв за собой дверь, Сабрина замерла у порога — ею вдруг овладело какое-то странное беспокойство. Постояв минуту-другую, она немного успокоилась и медленно пошла вдоль ряда величественных статуй, пока не остановилась перед Персефоной. Подняв повыше свечу, она стала вглядываться в лицо богини. Потом, повернувшись, вставила свечу в поднятую руку стоявшего рядом Персея и отошла на несколько шагов. Зрелище получилось восхитительное. Казалось, что Персей несет пылающий факел, освещая дорогу богине.

— В какой-то миг, мисс Фэрли, я подумал, что Персефона ожила, — раздался вдруг голос графа.

Сабрина вздрогнула от неожиданности, и сердце ее гулко застучало. Граф стоял у нее за спиной, но она не торопилась к нему поворачиваться. «А ведь я знала, что он придет», — внезапно промелькнуло у нее.

Наконец, собравшись с духом, Сабрина повернулась к Роудену:

— Простите, что не оправдала ваших надежд, милорд. Персефона все-таки не ожила, и вы, наверное, разочарованы.

Граф приблизился к ней и с улыбкой проговорил:

— Вы ошибаетесь, мисс Фэрли, я никак не могу сказать, что мои надежды не оправдались.

«Какой у него чарующий голос», — подумала Сабрина. Ей казалось, что этот восхитительный голос заставлял ее сердце биться еще быстрее.

Граф приблизился к ней еще на несколько шагов, и тут Сабрина вдруг сообразила, что стоит перед ним почти нагая, в одной шали на плечах поверх ночной сорочки (к счастью, шаль была довольно длинная).

— А что бы вы сделали, если бы перед вами действительно оказалась ожившая богиня? — неожиданно спросила девушка.

Граф взглянул на нее с некоторым удивлением, потом с ухмылкой ответил:

— Я бы подхватил ее на руки и унес в подземное царство Аид. Или отвез бы в экипаже в Лондон. Ведь между Аидом и Лондоном почти нет никакой разницы, — добавил он с серьезным видом.

Сабрина невольно рассмеялась.

— Неужели нет разницы? Интересно, а пес с тремя головами охраняет въезд в Лондон?

Граф пристально посмотрел на нее и спросил:

— Вы ведь никогда не были в Лондоне, не так ли? — И почему-то казалось, что он очень удивлен этим обстоятельством.

— Вы правы, я действительно никогда там не была, — ответила Сабрина, глядя прямо ему в глаза.

— Скажите, мисс Фэрли, ведь в вашей комнате есть зеркало? — спросил он неожиданно.

Ошеломленная этим вопросом, Сабрина замерла на несколько мгновений. Потом в растерянности переспросила:

— Зеркало?.. А почему вы спрашиваете?

Но граф не стал отвечать на ее вопрос. Молча, улыбнувшись, он приблизился к ней вплотную и вдруг быстрым движением ухватил ее шаль за оба конца и стянул их крест-накрест. Сабрина машинально тоже ухватилась за шаль и в тот же миг, когда их пальцы соприкоснулись, почувствовала, как по телу ее одна задругой прокатились горячие волны — словно кровь закипела и забурлила. «Неужели все это всего лишь от одного прикосновения?!» — изумилась Сабрина. Но она даже не пыталась сопротивляться, когда Роуден привлек ее к себе и поцеловал. Когда же он чуть отстранился от нее и взгляды их встретились, она увидела в его чудесных синих глазах какое-то странное выражение — казалось, он был чем-то удивлен.

И Рис был действительно удивлен, вернее, ошеломлен. Он решил поцеловать эту девушку лишь потому, что хотел смутить ее. И, конечно же, ему просто захотелось удовлетворить свой минутный каприз — точно так же и по той же причине он целовал многих других. Но на сей раз, когда он целовал Сабрину Фэрли, произошло невероятное… Случилось то, чего он никак не ожидал.

Рис вдруг почувствовал, что этот поцелуй особенный, совершенно непохожий на другие. Он был настолько восхитительный, что у него — о чудо! — даже голова закружилась, настолько восхитительный, что даже кровь застучала в висках. Этот поцелуй захватил его целиком — его словно захлестнуло огромной океанской волной, и казалось, что эта волна никогда не спадет.

— Вот так гораздо лучше, — пробормотал Рис, положив руки девушки себе на плечи.

Шаль, соскользнувшая с плеч, упала к их ногам, и стали видны под тонкой ночной сорочкой отвердевшие соски Сабрины.

— Поцелуй же меня, — прошептал Рис, прижимая ее к себе. Он чувствовал, что все больше возбуждается. — Сабрина, поцелуй…

Он прижался губами к ее губам, и она, немного помедлив, ответила на его поцелуй. Когда же поцелуй их прервался, из груди девушки вырвался вздох, и она тихо прошептала:

— Милорд, я… — Она умолкла и потупилась. Он взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза.

— Сабрина, ты ведь понимаешь, что сейчас чувствуешь. И ты ведь хочешь понять, чего тебе хочется, чего хочет твое тело?

— Мое?.. — Она снова вздохнула, и этот ее вздох очень походил на стон.

— Да, твое, — задыхаясь, прохрипел Рис. Он крепко прижал к себе девушку и зашептал ей прямо в ухо: — Сабрина, ты ведь тоже этого хочешь. Твое тело этого хочет, все твое естество к этому стремится. Говори же, Сабрина, не молчи.

В следующее мгновение он почувствовал, как по телу девушки прокатилась дрожь, а затем послышался ее тихий шепот:

— Рис, о Рис… — Она постаралась еще крепче к нему прижаться.

И теперь он понял, что добился своего, понял, что ему уже удалось ее завоевать. Но в этом не было ничего удивительного, на это он и рассчитывал, вот только…

Рис чувствовал: еще немного и он уже не сможет остановиться, и тогда, тогда… Заставив себя отстраниться от девушки, он прошептал:

— О, Сабрина, ты восхитительна…

Рис отступил на несколько шагов, вглядываясь в ее лицо.

«Не заплачет ли, — думал он, — не убежит ли в испуге?»

Но она не сделала ни того, ни другого. Молча, отвернувшись на несколько секунд, Сабрина снова к нему повернулась и, вскинув подбородок и глядя прямо ему в глаза, отчетливо проговорила:

— Мне кажется, милорд, что вы не очень хорошо собой владеете.

Еще несколько секунд она все так же пристально смотрела ему в глаза, затем подобрала с пола шаль и, резко развернувшись, вышла из зала. Свеча же по-прежнему горела в руке Персея — словно он и впрямь держал факел, освещая дорогу богине.

Сабрина не могла бы объяснить, как ей без свечи удалось добраться до спальни. Возможно, ее вел инстинкт, который иногда называют «шестым чувством». Она шла по коридорам и переходам, словно во сне, шла, замирая от восторга и холодея от ужаса. Она вновь и вновь переживала только что произошедшее в зале статуй — эти чудесные мгновения блаженства. Проскользнув в свою комнату, Сабрина осторожно прикрыла за собой дверь и, ощупью отыскав кровать, присела на нее со вздохом облегчения. Потом поднесла ладони к губам и вдруг рассмеялась, словно в истерике. Или все-таки заплакала?..

Сабрина не знала, плакала ли она сейчас или смеялась; в груди ее бушевали настолько противоречивые чувства, что в них невозможно было разобраться. Но одно она знала наверняка: что только что обнималась и целовалась с мужчиной! Более того, она получила от этого удовольствие и — о ужас! — даже подталкивала его, поощряла его безрассудство, хотя, конечно же, должна была самым решительным образом положить этому конец. Да, должна была, но… Увы, жажда наслаждений заставила ее забыть о приличиях, заставила забыть обо всем на свете и отдаться испепеляющему огню страсти.

Но почему же так произошло?.. Наверное, во всем виноват Роуден. Да, этот дьявол долго искушал ее и соблазнял, он просто вынудил ее потерять голову. Разумеется, он знал, что она не устоит перед соблазном, ведь недаром же он — Распутник. Да, граф читал в ее душе как в раскрытой книге, и, конечно же, он с самого начала вел с ней искусную игру, он прекрасно разыгрывал перед ней спектакль — начиная с того самого момента, когда заговорил о страсти и об искушении, которому невозможно противостоять.

Совершенно ясно, что лорд Роуден — человек безнравственный и очень опасный, а общение с ним до добра не доведет, но все же… Ах, какие чудесные мгновения она с ним пережила!.. Как же ей хотелось, чтобы все это повторилось!

Сабрина поднесла к лицу ладони и сделала глубокий вдох. Да, так и есть, она не ошиблась! От ее рук все еще исходил его запах. Но если так, если от ее рук сейчас пахнет так же, как от Риса…

Немного помедлив, Сабрина сделала то же самое, что делал когда-то граф, — легонько провела пальцами по шее, а затем за ухом. Но, увы, ведь это были не его пальцы, а ее собственные.

И тут Сабрина вдруг сообразила, что уже давно не вспоминала о Джеффри. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Не вспоминала, потому что никогда нисколько не сомневалась: Джеффри никогда не сможет поцеловать ее так же, как поцеловал граф. И, как ни странно, она, ни разу не вспоминала о Софии Ликари, хотя и знала, что Роуден после свидания с ней мог пойти к певице.

Наверное, ей просто не хотелось думать об этой женщине, не хотелось думать о том, что Софи — любовница Роудена. Она нисколько не волновалась по этому поводу. Откровенно говоря, она вообще не думала о подобной возможности, так как ею по-прежнему владело желание.

Стараясь успокоиться, Сабрина сделала несколько глубоких вдохов. «Ах, что же теперь делать? — думала она. — Как я завтра утром буду смотреть в глаза графу?»

Вскинув голову, она посмотрела в зеркало и увидела на своих щеках яркий румянец, а на губах — едва заметную улыбку. Но откуда же эта улыбка? Неужели она довольна произошедшим? При мысли об этом Сабрина ужасно разозлилась сначала на себя, а затем — на графа.

Да, это он во всем виноват! Если бы он был настоящим джентльменом, то не осмелился бы на подобное. Он добился своего, хладнокровно осуществил задуманное. И, судя по всему, он поступал так со многими другими женщинами.

— Сильвия, пришло сообщение из Тинбюри. Сам викарий в отъезде, его вызвали утешить умирающего, но вместо него нам написала его экономка. Она пишет, что у викария есть приемная дочь по имени Сабрина. Он ее удочерил, когда та была совсем маленькая. Но сейчас ее, к сожалению, нет дома. Она отправилась погостить к леди Мэри Кэпстроу.

— Очень жаль, — заметила Сюзанна.

— А ты знакома с леди Кэпстроу? — спросила Сильвия.

Сестры сидели в гостиной особняка Грантемов и беседовали за чашкой крепкого чая. Внезапно в комнату пошел виконт в вечернем костюме, и Сюзанна, повернувшись к мужу, спросила:

— Кит, ты знаком с леди Кэпстроу?

— Кэпстроу? Хм… А, вспомнил! Лорд Пол Кэпстроу! Очень приятный джентльмен. С военной выправкой. О нем говорят, что он после женитьбы сказал не более десятка слов. Впрочем, я не уверен, что у него есть необходимость разговаривать. Он по уши влюблен в свою жену, а та говорит за двоих. К тому же Мэри Кэпстроу — ужасная непоседа. Застать ее дома почти невозможно, она постоянно у кого-нибудь гостит и частенько увлекает за собой мужа.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нам следует написать письмо леди Кэпстроу? — спросила Сюзанна.

— Отличная мысль, — кивнул Кит. — Попробую разузнать, где она сейчас находится. Кажется, она сейчас гостит в одном из центральных графств. Но дело в том, что эта дама долго не задерживается на одном месте.

— Ничего, попытаемся ее найти, — решительно заявила Сюзанна.

— Разумеется, найдем, — с улыбкой ответил Кит.

Несколько секунд все гости в изумлении таращились на графа и дочку викария, затем поспешно покинули библиотеку — один лишь Уиндем остался. Что же касается мисс Фэрли, то она сразу выскочила из комнаты и, даже не взглянув на отца, бросилась в дальний конец коридора.

Оставшись вдвоем, Рис и Уиндем молча переглянулись. Теперь им предстояло обсудить произошедшее, оценить размеры постигшего бедствия, а также меры, которые необходимо было предпринять в сложившейся ситуации.

Развалившись на диване, Уиндем взглянул на приятеля и, наконец, проговорил:

— У меня нет слов, Рис. Прими мои поздравления. Значит, дочка викария такая же, как и все прочие женщины? Но как же так получилось? — продолжил он с искренним удивлением. — О чем ты думал, встречаясь с ней в библиотеке в середине дня? Неужели не понимал, что вас могут увидеть?

Рис молча пожал плечами и уставился в окно.

— Ага, судя по всему, ты вообще ни о чем не думал, а просто тешил свое тщеславие, — продолжал Уиндем, и теперь в голосе его звучало даже некоторое осуждение; во всяком случае, было видно, что он очень сочувствовал девушке. — Так как же, Рис? Что у тебя на плечах вместо головы?

— Попридержи язык, Уинд, — проворчал граф. Художник не стал вступать в спор. Он понял, что Роуден не на шутку рассердился и лучше его не дразнить.

Тут граф наконец-то отвернулся от окна и, взглянув на приятеля, спросил:

— Как ты полагаешь, Софи уже узнала… — Рис надеялся, что певица не знала о произошедшем, так как он не заметил ее среди тех, кто стоял в дверях библиотеки.

— Не волнуйся, кто-нибудь из доброжелателей наверняка сообщит ей обо всем. Скорее всего, уже сообщили. Думаю, Софи очень удивилась.

— Несомненно, — кивнул Рис.

Софи часто изображала удивление, нередко весьма правдоподобно. Но он предпочел бы, чтобы она хотя бы изредка изображала ревность… или какие-нибудь другие чувства — это бы вносило некоторое разнообразие в их отношения.

Рис снова повернулся к окну. Небо уже заволокло тучами, поднялся ветер, и повалил мелкий снег.

Черт побери, что за невезение?! Какой неуместный поцелуй! Ну почему он решил поцеловать ее именно в этот момент?

Рис невольно усмехнулся, вспомнив, как сам же уверял мисс Фэрли, что не каждый поцелуй всего лишь поцелуй, что есть поцелуи, которые меняют будущее. И вот получилось, что он угодил в собственную ловушку, перехитрил самого себя. Значит, в какой-то момент он допустил ошибку, поэтому теперь… Действительно, что же теперь делать?

До сих пор ему все сходило с рук, и он этим пользовался. Дуэли, интимные связи, азартные игры, знакомства с сомнительными людьми — он не отказывал себе ни в одном из удовольствий, причем каждый раз выходил сухим из воды. Однако он никогда не совершил такой глупости, как сейчас. Азарт и нетерпение толкнули его на столь опрометчивый и ничем не оправданный поступок. И чем больше он, об этом думая, тем больше сожалел о произошедшем.

— Итак, Уинд, что же теперь предпринять?

— Мне очень неприятно говорить тебе это, Рис, но тебе придется как-то уладить дело. Не следует забывать о том, что мисс Фэрли — дочь викария.

Именно такого ответа Рис и ожидал. Да, конечно, следовало уладить дело, — но каким образом? Дать денег викарию Фэрли, чтобы тот забыл обо всем? Но разве такое забудешь? И как быть с остальными?.. Неужели надо платить всем свидетелям происшествия? Но даже если заплатить — все равно ничего не получится. Свидетелей слишком много, и кто-нибудь из них непременно проговорится. А это означает, что он, Рис, погубил репутацию Сабрины Фэрли.

Его губы тронула невеселая улыбка. Почему так произошло? Почему именно ему выпала такая незавидная роль? Незавидная?.. Но ведь можно проявить благородство и навеки связать свою жизнь с жизнью девушки, для которой Лондон и такие города, как Содом и Гоморра, примерно одно и то же.

Конечно, он прекрасно знал, что рано или поздно обязательно женится. Но случилось так, что судьба свела его с девушкой, вовсе не стремившейся выйти за него замуж. Но с другой стороны, она настоящая красавица. К тому же на редкость чувственная, хотя сама об этом даже не подозревает. И, следовательно…

Рис принялся расхаживать по комнате.

— Когда-нибудь каждый из нас женится, — деликатно заметил Уиндем.

— Да, разумеется. И что же это в данной ситуации означает? — Граф остановился, и пристально посмотрела на художника.

Тот медлил с ответом. Наконец выпалил:

— Ты не собираешься жениться на Сабрине?

— Пока не знаю, — пробормотал Рис. Он снова прошелся по комнате. — Полагаю, мне больше подошла бы жена из какого-нибудь аристократического рода. Но если уж случилось то, что случилось… — Он несколько раз вздохнул. — Думаю, у меня есть два выхода. Выход первый: я женюсь на мисс Фэрли, чтобы спасти ее репутацию. Разумеется, она будет жить здесь, в Ла-Монтань, а я — в Лондоне, по крайней мере, большую часть года. Мы сможем жить раздельно, как и подобает аристократической семье. Точно так же живут некоторые известные поэты со своими женами. Я уверен, что Уильям Шекспир прятал жену, не выставлял ее напоказ. Но есть еще один выход.

— Какой же?

— Я могу дать ей денег, чтобы она уехала.

— Уехала? Что ты имеешь в виду?

— Миссионерскую поездку. Вероятно, она предпочтет именно это решение проблемы.

— А твой кузен?.. Поедет ли он вместе с мисс Фэрли? И вообще, какие у него планы?

Рис очень сомневался в том, что у кузена Джеффри имелись какие-то планы на будущее. Но он был почти уверен, что Джеффри не собирался всю свою жизнь оставаться священником. Кузен был весьма высокого мнения о собственной персоне, а такие люди редко становятся священниками.

— Я намерен предложить кузену Джеффри место викария в Бакстед-Хите. Думаю, на какое-то время это его устроит.

— А знаешь, Рис, что меня сегодня позабавило? — неожиданно спросил Уиндем.

— Судя по твоим интонациям, абсолютно все.

— Может быть, не все, но кое-что меня действительно позабавило. Хотя я уверен, что отцу девушки это совсем не понравилось…

— Говори же! О чем ты?.. — Граф пристально взглянул на приятеля.

— Могу поклясться, что она в этот момент стояла на цыпочках, — с ухмылкой ответил художник.

— На цыпочках? — переспросил Рис.

— Совершенно верно. — Уиндем снова ухмыльнулся. — Она старалась облегчить тебе работу, если можно так выразиться.

Рис прекрасно знал, что мисс Фэрли целовалась с ним с величайшей охотой, однако он не снимал с себя вины. Да-да, в любом случае он допустил глупейшую ошибку.

— Но я заметил еще кое-что, — продолжал Уиндем.

— Неужели? Что же еще?

— Твои руки находились чуть ниже ее спины. Рис с удивлением взглянул на художника.

— Разумеется, именно там они и находились. А где же еще должны находиться руки мужчины, когда он целует женщину?

— Рис, если честно, то забавно вовсе не это… Видишь ли, твои руки… — Уиндем хохотнул, но тут же в смущении умолк.

— Черт побери, говори же! — прорычал граф.

— Хорошо, Рис, скажу. Ваше с мисс Фэрли… общение выглядело так, что было совершенно ясно: это происходит уже не в первый раз. Я ведь прав, не так ли?

Рис промолчал; он вдруг понял, что они с Уиндемом, возможно, говорят о его будущей жене, о графине Роуден. Да и что он мог ответить приятелю? Не мог же он рассказать о ночной встрече с мисс Фэрли, а потом заявить, что он ничего подобного не хотел, и все получилось случайно.

Снова отвернувшись к окну, Рис пробормотал:

— Что ж, Уинд, пожелай мне удачи.

Сабрина вылетела из библиотеки, словно выпущенная из арбалета стрела. Стуча каблуками, она побежала в дальний конец коридор, а Мэри тотчас же бросилась следом за ней. Добежав до конца коридора, Сабрина свернула в первую же попавшуюся комнату и, даже не прикрыв за собой дверь, в изнеможении рухнула в кресло, стоявшее у пылающего камина. Прикрыв лицо ладонями, она с вздохом прошептала:

— Ох, что же мне теперь будет?

Минуту спустя, послышались шаги, и тотчас же раздался голос Мэри. Подруга застрекотала как сверчок, пытаясь утешить ее и успокоить.

Снова вздохнув, Сабрина взглянула на нее и с грустной улыбкой пробормотала:

— Как хорошо, что ты о чем-то болтаешь, Мэри… Когда ты говоришь, мне не так тяжело.

— Вот и замечательно! — просияла Мэри. — Не беспокойся, все будет хорошо, вот только… — Она внимательно посмотрела на девушку и прошептала: — Дорогая, как же так получилось?.. Как случилось, что ты… целовалась с Распутником?

— Ну, видишь ли… — Сабрина потупилась. — Мэри, давай лучше не будем говорить об этом.

— Как хочешь, — кивнула Мэри. На языке ее вертелось множество вопросов, какой из них задать — не задавать же все вопросы сразу… Немного подумав, она задала самый главный: — Скажи, Сабрина, ты любишь его?

Девушка с удивлением взглянула на подругу.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Ну, видишь ли, мне показалось, что вас переполняла страсть, — почти шепотом ответила Мэри. — Или, может быть… Неужели он пытался…

— Мэри, перестань! — закричала Сабрина. — Я не хочу об этом говорить, понимаешь?!

Мэри энергично закивала. Но долго молчать она не умела и почти тотчас же задала следующий вопрос:

— А как все произошло? И вообще, какие у вас с ним отношения?

Сабрина громко застонала и, наклонившись, спрятала лицо в ладонях. Мэри же, наконец, проявила благоразумие и больше не задавала вопросов.

Какое-то время подруги молчали. Внезапно Сабрина подняла голову и с дрожью в голосе проговорила:

— А как же Джеффри?.. Мэри всплеснула руками.

— Ах, бедный Джеффри! — воскликнула она.

Сабрина мысленно улыбнулась; она прекрасно знала, что подруга не способна на искреннее сочувствие. Если же Мэри делала вид, что за кого-то беспокоится, то это означало только одно: ее одолевало любопытство — или просто хотелось поболтать.

— И объясни мне, откуда здесь взялся мой отец? — добавила Сабрина.

— Сначала за ним послала Лиззи. — Мэри снова оживилась. — А через несколько дней его пригласили Колберты для душеспасительной беседы с тяжелобольным отцом, — он, наверное, скоро умрет, хотя вообще-то Бог милостив, так что, может быть, и не умрет. Но никого из священников не было поблизости, ведь никто же из них не знал, что Джеффри будет гостить в Ла-Монтань, верно? А мистер Колберт хорошо знаком с твоим отцом, поэтому его и пригласили.

Мэри на несколько минут умолкла, потом воскликнула:

— О-Боже, Сабрина, какой ужас! Ведь твоя репутация погибла!

Девушка грустно улыбнулась:

— Мэри, неужели ты только сейчас это поняла?

В комнате надолго воцарилось молчание. Мэри отчасти удовлетворила свое любопытство и теперь не знала, о чем говорить. А посоветовать что-либо она не могла, потому что никогда не попадала в такую ситуацию. Чтобы как-то выразить Сабрине свое сочувствие, она присела на кресло рядом с ней и обняла ее за плечи.

Расставшись с Уиндемом, Роуден вызвал к себе невозмутимую миссис Бейли и приказал немедленно найти викария Фэрли и пригласить его для беседы с ним в желтую гостиную.

Переступив порог гостиной, граф сразу же увидел сидевшего в кресле викария. Судя по всему, мистер Фэрли сильно нервничал, хотя старался держаться с достоинством. Взглянув в морщинистое лицо этого человека, Рис почувствовал себя последним негодяем. Приблизившись к викарию, он тихо сказал:

— Полагаю, нам с вами надо серьезно поговорить, мистер Фэрли.

Викарий поднялся на ноги и отвесил графу поклон. Роуден также поклонился, затем оба уселись в кресла. Рис понимал, что должен первым приступить к делу, должен как-то объяснить случившееся, но викарий опередил его.

— Я не знал, что моя дочь находится у вас, — проговорил священник, пытаясь скрыть волнение. — Но леди Мэри сообщила мне об этом, и тогда я… — Фэрли умолк и с вздохом опустил глаза. Потом взглянул на графа и совершенно не к месту добавил: — Но Сабрина очень хорошая и добрая девушка.

Рис в растерянности смотрел на викария; он не знал, как приступить к делу, как предложить мистеру Фэрли деньги, чтобы не оскорбить его. Или, может быть, лучше… Да-да, разумеется, так гораздо лучше. К тому же он лорд Роуден, человек чести, разве не так? И он сумеет найти правильный выход из положения, непременно сумеет.

Собравшись с духом, Рис проговорил:

— Сэр, я хочу принести вам свои извинения за то, чему вы недавно были свидетелем. Поверьте, я никак не ожидал…

Викарий пристально взглянул ему в глаза, Рис умолк на несколько секунд; он понял, что начал разговор не самым удачным образом.

— Видите ли, сэр, я хотел сказать, что вовсе не собирался обесчестить Сабрину. Это не входило в мои намерения, напротив, я хотел бы заверить вас в том, что между мной и вашей дочерью возникла… некая привязанность, сердечная взаимность, если можно так выразиться.

«Да-да, именно так! Так и следует продолжать!» — мысленно воскликнул Рис, заметив, что лицо священника прояснилось, теперь мистер Фэрли смотрел на него так, словно перед ним сидел робкий юноша, не решавшийся признаться в первой любви.

Слава Богу, дело принимало нужный оборот, хотя со стороны все выглядело довольно нелепо. «Но что же ты молчишь? — сказал себе Рис. — Говори, отступать уже поздно». И действительно, пора было произнести те слова, которые полагается произносить в таких случаях.

Сделав глубокий вдох, Рис заявил:

— Я намерен исполнить свой долг, сэр. Почту за честь, если вы соблаговолите дать свое согласие. Сэр, я прошу руки вашей дочери.

Последние слова Рис произнес с такой уверенностью, как будто он ежедневно делал предложения руки и сердца.

Какое-то время викарий молча смотрел на собеседника, смотрел с некоторым удивлением. Наконец, склонив голову к плечу, проговорил:

— Хотя обстоятельства, как вы понимаете, не совсем обычные, я с удовольствием дам согласие на ваш брак с моей дочерью. Я тоже был молод, лорд Роуден, поэтому склонен прощать людям грехи молодости. И сейчас я очень рад. Полагаю, что дело приняло благоприятный оборот.

Рис с облегчением вздохнул и заставил себя улыбнуться. Однако заговорил лишь через минуту-другую. Произошедшее настолько его ошеломило, что он не сразу нашел соответствующие случаю слова.

После разговора с графом Сабрине предстояло встретиться с отцом.

Вездесущая и всезнающая миссис Бейли провела девушку в просторную комнату, где ее уже поджидал викарий. Задержавшись у порога, Сабрина внимательно посмотрела на отца, сидевшего в кресле. Тот в задумчивости покачивал головой, он до сих пор не верил в произошедшее.

В какой-то момент он повернулся к двери и, увидев дочь, замер на мгновение. Потом поднялся на ноги и, приблизившись к Сабрине, поцеловал ее в обе щеки.

— Папа, тебе, наверное, за меня стыдно? — пробормотала девушка. Ей так хотелось, чтобы он не только простил ее, но и утешил.

— О, моя маленькая Сабрина! Как я могу стыдиться за тебя? Признаюсь, что был немало удивлен, когда увидел тебя здесь, то есть когда увидел… — Викарий замялся, не зная, как лучше выразиться. — Но главное — чтобы ты была счастлива, — продолжил он с улыбкой. — Знаешь, я даже мечтать не мог о том, что ты станешь графиней.

— Я тоже никогда об этом не мечтала, папа. — Сабрина невольно улыбнулась. — Не мечтала, потому что мне этого не хотелось.

Викарий с удивлением посмотрел на дочь.

— Ты что же, не хочешь выходить замуж за графа? Или я неправильно тебя понял?

Не желая огорчать отца, Сабрина не стала говорить ему правду. Да простится ей эта маленькая ложь.

— Конечно, ты неправильно понял, папа. Поверь, я действительно хочу выйти за него замуж. Знаешь, папа, я смутно припоминаю, как стою рядом с пианино, а возле меня стоит женщина, моя мать, как мне кажется. Кроме того, я помню каких-то маленьких девочек, но это очень смутные воспоминания…

— Ты раньше никогда мне не говорила об этом, — с грустью в голосе произнес викарий.

— Папа, что тебе известно о маме?

Викарий надолго задумался, потом пробормотал:

— Ну, я не так уж много знаю. Ее звали Анна, но тебе это и так известно. Ведь на твоей миниатюре имеется надпись, верно?

— Да, конечно, — подтвердила Сабрина. Викарий ласково улыбнулся дочери.

— И Анна, разумеется, была такой же красавицей, как ее дочь. И, наверное, такой же доброй. Думаю, она очень хорошо играла на пианино.

«Возможно, она была гордой и страстной. Возможно, она была женщиной с характером», — вихрем пронеслось в голове Сабрины. Немного помолчав, она спросила:

— Папа, а ты помнишь ту ночь, когда меня привели к тебе?

Викарий тяжело вздохнул.

— Милая, неужели ты хочешь, чтобы я в сотый раз рассказал тебе эту историю?

Сабрина решительно кивнула:

— Отец, если тебе не трудно.

Рассказ викария был кратким, потому что рассказывать, в сущности, было нечего. К тому же Сабрина помнила всю эту историю наизусть, словно любимую сказку, которую рассказывают детям на ночь.

Ее привез к мистеру Фэрли мужчина. Весьма элегантно одетый. Хмурый, пожалуй, даже мрачный. Незнакомца нельзя было назвать красавцем, а вид у него был довольно решительный.

— Как ты думаешь, не мог ли он быть моим отцом? Викарий отрицательно покачал головой:

— Вряд ли, моя дорогая. Между вами не было ничего общего, то есть ты совсем на него не походила. Кроме того, ты ни разу не назвала его папой. Ты все время плакала и звала маму. Но знаешь, милая, давай не будем говорить о прошлом. Лучше подумать о будущем. — Викарий снова улыбнулся дочери. — Мне кажется, что граф — щедрый и великодушный человек. Надеюсь, ты будешь с ним счастлива.

— Я непременно буду, счастлива, папа. — Сабрина не знала, будет ли она счастливой в браке, но она изо всех сил стремилась успокоить человека, воспитывавшего ее столько лет.

«Неужели я женат?» — думал Рис, разглядывая свое отражение в зеркале. Из зеркала на него смотрел все тот же лорд Роуден, в облике которого совершенно ничего не изменилось. Да и в мыслях его ничего не изменилось, во всяком случае, почти ничего. И все же теперь он был совсем другим. Теперь он был женатым человеком. И гости, очевидно, прекрасно это поняли, потому что все они разъехались. Даже Уиндем не остался — поспешно собрал свои вещи и уехал в Лондон в одной карете с Софи.

— Увидимся через два-три дня, дружище, — сказал он на прощание. — И если хочешь… — Он немного помолчал. — Я никому не буду рассказывать о твоей свадьбе, пока ты сам не расскажешь.

И действительно, все его лондонские знакомые ужасно удивились бы, если бы узнали, что он женился. И, конечно же, никто из них не поверил бы, что Распутник, находясь в своем родовом особняке, стоит в нерешительности и раздумывает, идти ли ему в соседнюю комнату к молодой жене. А его нерешительность объяснялась очень просто: ему ни разу в жизни, несмотря на бурно проведенную юность, не приходилось ложиться в постель с девственницей.

Простояв еще какое-то время у зеркала, и выпив несколько бокалов бренди, граф, наконец, решил, что с его стороны было бы глупо уклоняться от исполнения супружеских обязанностей. Прихватив с собой два бокала и графин с бренди, он решительно направился к жене.

Сабрина же тем временем готовилась ко сну — надела свою единственную ночную сорочку, затем, распустив волосы, присела на край кровати. Ей почему-то вдруг вспомнились слова миссис Бейли: экономка говорила, что теперь у нее, как у графини, должна появиться камеристка. Но Сабрине казалась смешной даже мысль о том, что кто-то будет помогать, ей одеваться и раздеваться. И еще миссис Бейли сообщила, что ее гардероб должен в скором времени пополниться — в Ла-Монтань уже вызвали портниху-модистку, приезда которой ожидали со дня на день. Кроме того, граф любезно разрешил супруге поменять все, что ей захочется, в обстановке ее спальни; причем она могла взять в свою комнату любую понравившуюся ей вещь. Но Сабрина не могла бы сказать, что именно ей нравится — она немного терялась среди окружавшей ее роскоши и чувствовала себя в своей новой спальне не очень-то уютно: комната была такая огромная, что больше походила на зал, чем на спальню.

Граф же спал в примыкавших к ее комнате покоях, поэтому мог в любое время к ней войти — именно это ее сейчас смущало более всего. Вспоминая разговор с Мэри о супружеских обязанностях, Сабрина все больше волновалась. «Что же произойдет сегодня вечером?» — спрашивала она себя. К сожалению, она почти ничего не знала о брачных отношениях. Если бы супруга викария Фэрли была жива, то Сабрина, конечно же, посоветовалась бы с ней, но эта женщина уже давно умерла, а Мэри заявила, что между ней и Полом — нежная дружба. Что ж, очень может быть, что подруга говорила правду, однако Сабрина сомневалась, что «дружба» — то самое слово, которое могло бы обозначать их с графом отношения.

Потянувшись к туалетному столику, Сабрина взяла расческу и принялась расчесывать свои чудесные длинные волосы. В камине же потрескивали дрова, распространявшие приятный смолистый запах, и вскоре Сабрина стала привыкать к новой для нее обстановке, даже начала тихонько напевать романс, который любила играть на пианино дома, в Тинбюри.

Внезапно в дверь спальни постучали, и Сабрина замерла с расческой в руке. Повернув голову, она увидела Риса, стоявшего у порога, перед открытой дверью. Интересно, долго ли он так простоял, наблюдая за ней?

Граф был в белоснежной рубашке, расстегнутой на груди, и в брюках. Ни сюртука, ни сапог на нем не было. В руках же он держал два бокала и графин с какой-то темно-золотой жидкостью.

— Добрый вечер, милорд, — пролепетала Сабрина, ужасно смутившись.

Граф снисходительно улыбнулся:

— И вам добрый вечер, графиня. Можно ли к вам присоединиться?

— Вы даже можете спеть со мной дуэтом, — кокетливо ответила Сабрина, пытаясь успокоиться.

Рис усмехнулся, кивнув на свой графин:

— Я слишком много выпил, так что едва ли сумею с вами спеть.

Сабрина улыбнулась:

— Вы немного выпили для смелости?

— Не сказал бы, что немного. Похоже, я изрядно налакался, — проворчал граф.

Воцарилось неловкое молчание. Сабрина попыталась встать, но Рис сказал:

— Нет-нет, останься там, где сидишь. Мне хочется любоваться тобой… сидя на ковре, перед камином. А тебе не хочется выпить? — спросил он неожиданно.

— Право, не знаю… — Она пожала плечами.

— Бренди, конечно, отвратительное… — Он вдруг нахмурился. — Но может быть, все-таки попробуешь?

Граф плеснул в один из бокалов немного бренди и протянул жене. После некоторого колебания Сабрина взяла бокал в руки и поднесла к носу. Запах ей не очень-то понравился, но она все же сделала маленький глоточек. Огненная струя обожгла язык, и у Сабрины перехватило дыхание. Но уже через несколько мгновений она вдруг почувствовала, что почти успокоилась, во всяком случае, она уже не боялась того, что должно было произойти.

«Так вот в чем дело! — мысленно воскликнула Сабрина. — Вот почему он так много выпил. Конечно же, он нервничал — это ясно как день. Но почему?! С какой стати ему волноваться?» И действительно, у графа не было никаких оснований волноваться — ведь он переспал с десятками женщин, причем многие из них весьма изощренны в искусстве любви, взять, к примеру, Софию! Но тогда получается… Ах, наверное, он напился из-за того, что она, Сабрина, не в его вкусе. То есть он опасается, что она может оказаться не в его вкусе.

Рис же посмотрел на нее с улыбкой и спросил:

— Можно расчесать твои волосы? Кажется, я немного помешал, и мне хочется загладить свою вину.

— О-о! — Она густо покраснела. — А впрочем… Почему бы и нет, раз вам этого хочется.

Он снова улыбнулся и, взяв расческу, присел на ковер у нее за спиной. Даже не глядя на графа, Сабрина остро ощущала его присутствие — чувствовала возбуждающий жар его тела, а также запах бренди и табака. Даже если бы они сейчас находились в абсолютной темноте, она бы без труда определила, где именно он сидит.

— Интересно, как это делается? — послышался его шепот.

— Все очень просто, — с улыбкой отозвалась Сабрина. — Вам надо вспомнить, как ваши конюхи расчесывают гривы лошадей.

Граф рассмеялся:

— Никакие лошади не приведут меня в такое трепетное состояние, которое я испытываю сейчас.

Сабрина вздрогнула, услышав такое признание; она сразу вспомнила, с какой целью граф зашел к ней в спальню. Немного помедлив, она сделала еще глоток бренди и вновь почувствовала, что начинает успокаиваться.

Через несколько секунд Рис принялся медленно водить расческой по ее волосам — от макушки до кончиков локонов. И Сабрина даже зажмурилась от удовольствия — она никогда не думала, что расчесывание волос может пробуждать столько восхитительных ощущений. «А может, все дело в том, что это делает именно он?» — промелькнуло у нее.

— Все правильно? — снова послышался его голос.

— Да, замечательно. Вы настоящий мастер.

— Ты льстишь мне, дорогая. Знаешь, у тебя удивительные волосы. Необыкновенно мягкие и густые.

Сабрина что-то невнятное пробормотала, словно утратила способность говорить членораздельно. Да и не хотелось ей говорить — хотелось насладиться этими чудесными ощущениями.

— Да-да, прекрасные волосы… — вновь послышался шепот Риса.

Минуту спустя он отложил гребень и, приподняв уже расчесанные волосы, прижался губами к ее шее. И тотчас по телу Сабрины прокатилась волна уже совершенно новых ощущений, еще более сладостных. Рис покрывал поцелуями ее шею, и из горла Сабрины вырвались стоны. Когда же ладони его легли ей на грудь, она тихонько вскрикнула и едва не задохнулась от охватившей ее сладостной муки. Закрыв глаза, Сабрина опустила голову на плечо мужа, а он принялся ласкать ее груди и легонько теребить отвердевшие соски.

Из горла Сабрины по-прежнему вырывались стоны, и с каждым разом они становились все громче. Внезапно Рис крепко прижал ее к себе и прошептал ей прямо в ухо:

— Сабрина, о Боже…

В следующее мгновение граф подхватил жену на руки, затем осторожно уложил на ковер. Не давая ей опомниться, он снял с нее шелковую сорочку и отбросил ее в сторону. Причем проделал все это с необыкновенной быстротой и с удивительной ловкостью, свидетельствовавшей о том, что у него очень богатый опыт. Сабрина даже не успела удивиться своей наготе, как Рис предстал перед ней совершенно обнаженный. И тут же, не теряя времени, он наклонился над ней и, поглаживая ее бедра, стал осторожно раздвигать ноги. Причем действовал с такой уверенностью, как будто точно знал, что надо делать. В какой-то момент ей стало страшно, но Рис, очевидно, это, почувствовав, принялся поглаживать ее ноги своим длинными пальцами, и, как ни странно, Сабрина тотчас же успокоилась и еще шире развела ноги — тело ее, жаждавшее слияния, действовало само по себе, обходясь без указаний разума. И Сабрина нисколько не испугалась, когда муж вошел в нее, наполняя всю ее сладостной истомой. Она лишь ненадолго замерла, почувствовав боль, но боль почти сразу же прошла, и она, тихонько застонав, открылась навстречу его движению.

Прикрыв глаза, Рис тоже застонал. Но он не торопился, так как понимал, что жене надо привыкнуть к новым ощущениям. Чуть приподнявшись, он принялся поглаживать ее и ласкать, и тело Сабрины снова обо всем догадалось — шевельнув бедрами, она резко поднялась и тотчас же почувствовала накатившуюся на нее волну блаженства. Из горла Сабрины вырвался стон, по телу пробежала дрожь, и сердце на мгновение замерло в ее груди. Рис снова чуть приподнялся, а затем стал двигаться все быстрее и быстрее. Тело Сабрины почти мгновенно уловило ритм его движений, этот древний ритм жизни, теперь и она раз за разом устремлялась навстречу мужу, сливаясь с ним воедино.

— Рис, о, Рис!.. — стонала она все громче, не в силах выговорить больше ни слова.

— Сабрина, ты удивительная… — послышался хриплый голос Риса, и ей почудилось, что голос его доносится откуда-то издалека.

«Ах, какое блаженство…» — промелькнуло у Сабрины. Она чувствовала, как в ее теле накапливается наслаждение, которое превращалось… в нечто большее, и это нечто все росло и росло, постепенно заполняя все в ней и даже вокруг нее, а потом вдруг она словно воспарила куда-то высоко-высоко, так что дух захватывало. Сабрина почувствовала, как по телу ее пробежала дрожь, а затем услышала свой… нет, не стон, а полный неизъяснимого блаженства крик. И почти тотчас же раздался хриплый крик Риса. Содрогнувшись несколько раз, он с громким стоном опустился на жену, и оба замерли в изнеможении.

Какое-то время они лежали без движения, и Сабрине казалось, что тело ее сделалось необыкновенно легким, почти невесомым, в сердце же словно вскипали пузырьки счастья, которые тут же лопались от переполнявшего ее блаженства.

Наконец Рис шевельнулся, затем, чуть откатившись, лег с ней рядом и обнял ее одной рукой. Глаза его были закрыты, а из груди тяжело вырывалось шумное дыхание.

«Вот и свершилось, — подумала Сабрина. — Теперь я стала его настоящей женой». Она попыталась осознать свое новое положение, попыталась разобраться в своих чувствах и понять, что же произошло, но ее мысли разбегались, и ей никак не удавалось собрать их воедино, они мелькали и стремительно проносились мимо — так гонимые ветром облака носятся по бездонному синему небу.

А потом из глубин ее сознания наконец-то выплыла одна и очень приятная мысль, которую ей тотчас же удалось ухватить. «А ведь Мэри была не права!» — думала она, ликуя.

Какое-то время Сабрина наслаждалась этой замечательной мыслью, а затем ей в голову пришла другая мысль очень простая, но ужасно неприятная…

Ведь если у Риса было много любовниц — а в том она нисколько не сомневалась, — то выходит, что он и в дальнейшем может… «Нет-нет, не надо об этом думать», — сказала себе Сабрина. Взглянув на мужа, она пробормотала:

— Как у тебя все прекрасно получилось… Он посмотрел на нее с усмешкой.

— Ты думаешь, я нуждаюсь в комплиментах? Сабрина почувствовала, что краснеет.

— Нет, просто я хотела сказать… Ты показался мне таким…

Он весело рассмеялся.

— Тебе показалось, что я прекрасно знал, что делаю, верно?

Сабрина нахмурилась, однако промолчала — боялась, что наговорит лишнего.

— То есть тебе показалось, что я не раз занимался этим раньше, не так ли? — допытывался Рис.

— Видишь ли, мне только хотелось сказать… — Она в смущении умолкла.

Муж пристально посмотрел на нее и отчетливо проговорил:

— Да, ты права. У меня действительно было много женщин. И что же?

Сабрина еще больше смутилась.

— Ах, Рис, прости меня, пожалуйста. Вероятно, я что-то не так сказала. Это оттого, что я не очень хорошо знакома с… этикетом.

Рис промолчал, но в глазах его вспыхнуло веселье, и Сабрина поняла, что сказала какую-то очень забавную глупость. «Как хорошо, что он все-таки не рассмеялся», — подумала она, успокаиваясь. Но минуту спустя ей в голову пришла еще одна неприятная мысль.

— А я все правильно делала? — спросила она, ужасно волнуясь.

Рис по-прежнему молчал, и теперь его глаза были закрыты. Сабрина уже решила, что муж уснул, но он вдруг резко приподнялся и, опершись на локоть, внимательно посмотрел на нее. Посмотрел с таким выражением… как будто видел ее впервые. Или, может быть, он пытался что-то понять. Пытался понять что-то очень для себя важное. Во всяком случае, было совершенно очевидно, что он чем-то озадачен — это угадывалось по выражению его глаз.

Еще минуту-другую Рис молча смотрел на нее. Потом вдруг склонился над ней, и, поцеловав в переносицу, с лукавой улыбкой спросил:

— Значит, тебе понравилось, не так ли?

— Мне?.. — Сабрина в смущении откашлялась. — Ну, в общем-то… В каком-то смысле. — Она в задумчивости потерла пальцами лоб, пытаясь найти наиболее точные слова. — Можно сказать, что до определенной степени.

Ей стало ужасно неловко за свой ответ, но все другие слова, приходившие в голову, казались совсем неподходящими.

Рис снова улыбнулся:

— Значит, до определенной степени? То есть все было хорошо, только вот непонятно, насколько хорошо, не так ли?

— А тебе что, не понравилось? — встревожилась Сабрина. Неужели он задал ей этот вопрос только потому, что ему не понравилось?

Несколько секунд Рис молча смотрел на нее своими чудесными синими глазами, затем с ухмылкой ответил:

— Мне до определенной степени тоже понравилось. — И тотчас оба рассмеялись.

— А может, немного поспим? — спросил Рис минуту спустя.

— Да, наверное… — кивнула Сабрина.

Ласково улыбнувшись ей, он обнял ее за плечи, а она, положив голову ему на грудь, прижалась к нему покрепче. «Ах, как хорошо так лежать, — думала Сабрина. — Как удобно и уютно…»

Она чувствовала на щеке теплое дыхание мужа, а мерный ритм его сердца, казалось, убаюкивал ее. «Как хорошо…» — подумала она, уже засыпая.

Ее разбудил луч солнца, пробившийся сквозь щель в гардинах, и она почти сразу поняла, что лежит под одеялом совершенно голая. Чуть-чуть приподнявшись и повернув голову, Сабрина увидела хлопотавшую возле камина горничную в белом чепчике. Заметив, что госпожа проснулась, служанка с виноватым видом пробормотала:

— Прошу прощения, леди Роуден, что потревожила ваш сон.

«Леди Роуден?! — изумилась Сабрина. — Ах да, конечно… Ведь я теперь графиня Роуден». Улыбнувшись служанке, она ответила:

— Не беспокойтесь, вы нисколько не потревожили меня. Меня разбудило солнце.

Сабрина окинула взглядом комнату и только сейчас вдруг осознала очевидное: она лежала в постели одна и, скорее всего и спала одна. А Рис… Его не было в комнате. Он взял ее на ковре, возле камина. А потом, когда она уснула, перенес в постель. Сам же, наверное, ушел в свои покои. Но почему?.. Ей стало ужасно обидно, и вдруг что-то больно укололо в сердце. Действительно, почему после всего произошедшего между ними Рис покинул ее, как ни в чем не бывало? Или, может быть, так и следовало поступить? Может, все мужчины так поступают…

Тут в дверь осторожно постучали, а затем на пороге возникла миссис Бейли. Ее окружал аромат кофе, к которому примешивались и другие запахи, не менее аппетитные.

«Оказывается, быть графиней не так уж плохо», — подумала Сабрина.

— Доброе утро, леди Роуден, — сказала миссис Бейли.

Сабрина улыбнулась экономке и тут же поняла, что та пришла с завтраком очень вовремя — она и в самом деле проголодалась. Что же касается Риса, то он, скорее всего, завтракал на своей половине или, быть может, проверял, все ли в порядке в его огромном доме.

Что ж, в таком случае она тоже сейчас позавтракает, а потом….Но что же делать потом? Дома, в Тинбюри, она прекрасно знала, чем надо заниматься по утрам. Там у нее всегда находились заботы и хлопоты, так что жаловаться на безделье не приходилось. И вот сейчас, впервые в жизни, она не имела ни малейшего представления о том, чем ей заняться с утра и чем заполнить весь день до самого вечера.

«И действительно, чем должны заниматься графини?» — спрашивала себя Сабрина, приступая к завтраку.

После завтрака Сабрина узнала, что Рис уехал в Лондон, уехал рано утром. Однако она не очень огорчилась, теперь-то она поняла: то, что произошло между ними ночью, своего рода формальность. И. ведь с самого начала было ясно, что граф не собирается жить здесь, в Ла-Монтань. Он еще до свадьбы говорил ей, что большую часть года будет проводить в Лондоне и лишь изредка приезжать в свое поместье.

Немного побродив по дому и познакомившись с прислугой, Сабрина задумала написать Мэри — чтобы та приехала к ней погостить хотя бы на несколько дней. Ведь Мэри вечно порхала как мотылек, то есть переезжала из одного дома в другой, но нигде не задерживалась.

И тогда Сабрина опять вспомнила о сестрах. В ее памяти сохранился смутный образ двух маленьких девочек, — но сейчас они, конечно же, взрослые женщины. Ах, как бы замечательно, если бы ей удалось их найти. Но где же их искать? И как взяться за их поиски?

Так и не написав письмо подруге, Сабрина снова стала расхаживать по огромному особняку графа. Она тщательно изучала всю обстановку и планировку дома, причем особое внимание обращала на скульптуры и картины. Так продолжалось несколько дней — пока она не изучила лица почти всех предков графа.

А по ночам, лежа в постели, она думала только об одном — о своем муже. И именно по ночам ею овладевала тоска. Да, она действительно тосковала по Рису и одновременно злилась на него. «Ну почему, почему ему обязательно надо жить в Лондоне?» — спрашивала она себя.

А на четвертый день появилась портниха-модистка, приехавшая из Лондона. Мадам Марсо — высокая, красивая и жизнерадостная — прибыла во всеоружии, то есть привезла с собой ворох самых разнообразных тканей, а также модные журналы. Лорд Роуден велел ей одеть Сабрину как настоящую графиню, и мадам Марсо с рвением принялась за дело. Треща без умолку, она тщательнейшим образом обмерила фигуру новоиспеченной графини, а затем разложила перед ней великое множество тканей самых разных оттенков — чтобы Сабрина сама все как следует, осмотрела и выбрала наиболее подходящие.

Вспомнив бордового цвета гардину, которую она рассматривала в первый день своего пребывания в Ла-Монтань, Сабрина показала мадам Марсо и с самым серьезнейшим видом спросила:

— Идет ли мне такой цвет?

— Да, пожалуй, — кивнула модистка. Она лишь посоветовала выбрать пурпурный оттенок, то есть более насыщенный.

Мадам Марсо оказалась права. Увидев в зеркале свои зеленые глаза, сверкавшие на фоне темного пурпура, Сабрина тотчас же поняла: это именно то, что ей надо.

Модистка же, по-прежнему болтавшая без умолку, обещала, что шелковые и бархатные платья, а также сорочки, меховая накидка, чулки, перчатки, туфли и шляпки, — что все это будет готово через две недели. Сабрина с детства привыкла держать в пальцах иголку, и ей подобная скорость представлялась невероятной, так что мадам Марсо превратилась в ее глазах в настоящую волшебницу, способную сотворить любое чудо, даже сорвать звезды с неба и обсыпать ими наряды леди Роуден.

Сабрина прекрасно понимала, что все чудеса мадам Марсо стоили немалых денег. Но для графа Роудена, качалось, не было ничего невозможного. Вот только для чего ему понадобилось так ее наряжать и украшать? Во всех этих нарядах она, наверное, будет похожа на одно из тех прекрасных украшений, которыми был заполнен дом графа. А может быть, именно этого и добивался Рис? Может, она для него одно из украшений его прекрасного особняка? Эта мысль не очень-то порадовала Сабрину, но когда мадам Марсо отправилась обратно в Лондон, она еще больше огорчилась. Веселая и жизнерадостная модистка увезла с собой образцы тканей и картинки с фасонами платьев. А ведь Сабрине так нравилось болтать с ней и обсуждать покрой того или иного платья…

После отъезда мадам Марсо Сабрина опять почувствовала себя одинокой, и с каждым днем одиночество все больше ее тяготило.

Чтобы хоть чем-то заняться, Сабрина попросила миссис Бейли найти для нее мотки шерсти и вязальные спицы. Невозмутимая миссис Бейли, конечно же, нисколько не удивилась столь необычной просьбе — за годы службы она, похоже, перестала удивляться причудам аристократов.

— Какой цвет вам больше нравится, леди Роуден? — Само собой, что в Ла-Монтань можно было найти шерсть любого цвета.

Сабрина ненадолго задумалась. Сначала она хотела взять красный; для холодной мрачной зимы самый подходящий цвет — яркий и теплый. Но затем передумала, решив, что белый будет выглядеть строже и элегантнее. А вот серый — чересчур практичный и… Тут в голову ей пришла блестящая идея: конечно, синий!

Да, она свяжет длинный-предлинный синий шарф, свяжет до того, как Рис вернется в Ла-Монтань. Этот шарф очень подойдет, к его чудесным синим глазам.

Дороги снова занесло снегом, поэтому путешествие в Ла-Монтань заняло почти два дня. Хотя никаких признаков распродажи во дворе Ла-Монтань граф не заметил, настроение его нисколько не улучшилось.

— Значит, она раздает ковры? — спросил Рис у вышедшей ему навстречу миссис Бейли.

— Отдает в приходскую церковь, — уточнила экономка.

— В церковь? — изумился граф. — А какие именно ковры?

— Пока только один, — ответила экономка. — Тот, который лежал в кабинете поверенного вашего отца. Но мне кажется…

Устремившись в кабинет поверенного, граф бросил через плечо:

— Пришлите туда графиню, миссис Бейли.

По иронии судьбы солнечный свет, падавший в крестообразное тюремное окно, бывшую бойницу, ложился на пол в форме креста.

«А ведь крест — символ христианства, а также символ войны», — глядя на пол своей темницы, размышлял Морли. Тауэр нельзя было назвать веселым местечком, поэтому он привык обращать внимание на разного рода мелочи — лишь бы хоть чем-то занять себя. Теперь-то он прекрасно понимал, в каком положении оказался Наполеон, сосланный на остров Святой Елены. Гений войны, необыкновенно деятельный и целеустремленный человек, вдруг оказался в полной изоляции на крохотном островке. Поговаривали, Наполеон просил, чтобы ему назначили местом ссылки Лондон. Просьба Наполеона вызвала у Морли усмешку. Англичане ни за что бы, не согласились на его пребывание в их столице. Наполеон в Лондоне — слишком уж рискованно. Он либо сбежал бы, либо поднял бы восстание.

А вот ссылка на отдаленный островок лишила Наполеона возможности действовать. Хотя в каком-то смысле Наполеону очень повезло. Во всяком случае, ему не грозила виселица. А он, Морли, вполне мог распрощаться с жизнью. Хотя находился в Тауэре всего лишь месяц с небольшим, ему казалось, что он провел здесь уже долгие годы. Как странно… Ведь сэр Уолтер Рэли провел в Тауэре целых тринадцать лет. И он даже успел написать здесь мемуары и проводил научные опыты. Но, в конце концов, ему все-таки отрубили голову. Интересно, а сколько, он Морли, пробудет в Тауэре? Достаточно ли долго для того, чтобы также написать мемуары? Долгие часы одиночества вызывали у него воспоминания о прошлом — приятные и не очень. Но в любом случае это была настоящая жизнь, а сейчас… Иногда ему казалось, что он весь остаток своей жизни проведет в четырех стенах тюремной камеры. О Боже, неужели так и произойдет?

Но ни о чем не сожалел. Цель оправдывает средства, и он всегда поступал в соответствии с этим мудрым принципом. К счастью, он успел многого добиться, и друзья часто ему завидовали. У него было множество друзей, и некоторые из них являлись довольно влиятельными людьми. А среди его любовниц были самые красивые женщины Англии. Но, увы, никто из них не навестил его после ареста. А все потому, что он был арестован по требованию КитаУайтлоу, сына влиятельного герцога Уэстфолла.

Тут послышалось лязганье ключа в замке, и Морли, опершись на трость, повернулся к двери. Несколько секунд спустя в камеру в сопровождении охранника вошел мистер Дакуорт, его поверенный и адвокат.

Мистер Дакуорт считался удачливым адвокатом, но на сей раз, он взялся за очень трудное и почти безнадежное дело. Против его подзащитного выдвинули весьма серьезные обвинения; Морли обвинялся в посредничестве при продаже секретной информации французам, а также в убийстве Ричарда Локвуда, произошедшем семнадцать лет назад.

Государственная измена и убийство — это было более чем достаточно, чтобы отправить человека на виселицу.

Дождавшись, когда охранник выйдет за дверь, адвокат проговорил:

— Положение крайне серьезное, мистер Морли. Документы, предъявленные виконтом Грантемом, весьма убедительны, как и его доводы. По этим показаниям ваших свидетелей уже не очень-то доверяют. Кстати, ваш помощник мистер Хорас Минкин…

— Хорас Минкин? — Морли с недоумением взглянул на адвоката.

— Вы называете его Боб, мистер Морли.

— Ах да, мистер Минкин, — кивнул Морли, как бы припоминая, хотя на самом деле он не знал настоящего имени Боба и никогда не хотел его знать.

— Так вот, внешность мистера Минкина, конечно, не внушает доверия, — продолжал адвокат, — но к его пространным показаниям, на мой взгляд, следовало бы прислушаться. Кроме того, есть еще свидетельские показания кучера и прочих. Но, увы — мистер Дакуорт сокрушенно покачал головой, — никто не желает их слушать.

Морли невольно вздохнул. Да, Бобби очень полезен. Но только до тех пор, пока в дело не вмешался Кит Уайтлоу.

— То есть все клонится к тому, что вас скоро обвинят в убийстве и в государственной измене, — подытожил мистер Дакуорт.

— Неужели скоро? — с иронией в голосе спросил Морли. — Что ж, зная наш английский суд, вполне можно предположить, что в ближайшие десять лет это, скорее всего, произойдет.

Адвокат вежливо улыбнулся, давая понять, что оценил шутку. Потом нахмурился и тихо сказал:

— Полагаю, мистер Морли, вам известно, что ждет человека, которого признали виновным в убийстве и государственной измене.

«Интересно, как они повесят меня? — думал Морли. — Публично, чтобы преподать наглядный урок всем тем, кто мог бы осмелиться на измену? Или же в Тауэре — в качестве косвенного признания моих заслуг перед страной?»

Взглянув на адвоката, Морли с язвительной усмешкой проговорил:

— Мистер Дакуорт, неужели вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне, что меня повесят? Или же вам просто нравится мое общество?

Адвокат вздохнул и окинул взглядом камеру. Потом снова повернулся к своему подзащитному:

— Что ж, если честно, мистер Морли, то мне действительно нравится ваше общество. Во всяком случае, оно не лишено приятности. Но сегодня я пришел не ради праздной болтовни. У меня к вам одно предложение.

Дакуорт нисколько не сомневался в виновности Морли. Но мистер Дакуорт был, прежде всего, адвокатом, поэтому не придавал особого значения своему личному отношению к подзащитному.

Морли пристально взглянул на собеседника.

— Что ж, рассказывайте, мистер Дакуорт.

— Видите ли, я кое-кого порасспросил. Тайком, разумеется. Так вот, судья будет очень доволен, если ему сообщат имена тех членов палаты лордов, которые нарушили закон и приложили, если так можно выразиться, руку к вашей противозаконной деятельности. И если ваши показания будут иметь ценность, то судья почти наверняка смягчит вам приговор. Не исключено даже, что с вас снимут все обвинения. Но повторяю, все зависит от важности и ценности ваших признаний.

Морли шумно вздохнул; он почувствовал себя так, словно уже находился на свободе.

— Иными словами, — продолжал адвокат, — вы должны подать им на блюде голову какого-нибудь влиятельного человека, и тогда все для вас сложится не так плохо. Возможно, наилучшим образом.

Морли с усмешкой заметил:

— Вы замечательный адвокат, мистер Дакуорт.

— Вы льстите мне, мистер Морли, — ответил поверенный. — Что же касается ваших показаний… Надеюсь, у вас есть что рассказать. И я готов выслушать вас в любое время, когда вам будет угодно.

Быстро помывшись, переодевшись, Рис приказал оседлать Галлего и поскакал в Бакстед-Хит. Приблизившись к мельнице, он придержал коня и осмотрелся. Одно из «крыльев» мельницы было повреждено — в том не было ни малейших сомнений. Но где же Сабрина? Не ужели с ней что-то случилось?!

В следующее мгновение он увидел ее — она стояла подбоченившись и запрокинув голову; шляпка же свалилась у нее с головы и висела за спиной. А рядом с Сабриной стоял какой-то коренастый мужчина, судя по всему, сам мельник. Он то и дело кивал в сторону мельницы и энергично размахивал руками — вероятно, описывал, какой страшный был ветер и каковы теперь последствия, а Сабрина, слушая его, время от времени кивала, выражая сочувствие.

Рис приблизился к ним еще немного, и они оба, услышав топот копыт, вздрогнули и оглянулись. Спешившись и бросив поводья, Рис подошел к мельнице. Мельник уставился на него в изумлении, затем, опомнившись, склонился в низком поклоне. Хотя он никогда не видел графа, у него не возникло ни малейшего сомнения в том, что перед ним сам лорд Роуден.

— Рис, ты?! — изумилась Сабрина и тут же присела в реверансе; вид у нее при этом был немного виноватый.

«Похоже, она все-таки понимает, что графине не подобает беседовать с мельником», — подумал Рис. Взглянув на жену с усмешкой, он произнес:

— Рад видеть вас, миледи.

Сабрина откашлялась и в смущении проговорила:

— Милорд, это мистер Пайк, наш мельник. А это… Гм… Мистер Пайк, перед вами граф Роуден.

Мельник снова поклонился графу. Сабрина же тем временем продолжала:

— Так вот, мы тут с мистером Пайком беседовали…

— Вижу, что беседовали, — перебил Рис. Сабрина тотчас поняла, что муж ужасно недоволен, но мельник, поглощенный своими заботами, не уловил строгих ноток в голосе графа. Сокрушенно покачав головой, он пробормотал:

— Да, плоховато выглядит мельница, не правда ли, милорд? — Указав на сломанное крыло мельницы, он продолжал: — Вон, смотрите, как треснул вращающийся вал. Да и парусина на крыльях слишком ветхая… Старушку построили уже очень давно, лет двести назад. Но мы, Пайки, никогда не видели такой страшной бури, как эта. Да и «Полли» была явно не готова к такой передряге.

— «Полли»? — нахмурился Рис. — Черт побери, кто она такая?

— «Полли» — прозвище мельницы, — ответила Сабрина.

Рис посмотрел на жену с язвительной улыбкой.

— А вы, миледи, наверное, собирались подняться по лестнице на самый верх мельницы, чтобы все как следует изучить, не так ли?

— Нет-нет, — поспешно ответила Сабрина. — Ничего я не собиралась.

— А ей больше нет нужды подниматься наверх, — с веселой улыбкой объяснил Пайк. — Она только что спустилась. После того как осмотрела треснувший вал. Уж поверьте мне, милорд, миледи разбирается в мельницах.

Сабрина выразительно взглянула на словоохотливого мельника, но тот на сей раз, ничего не понял.

— Я также слышал, что вы, графиня, поднимались и на крыши, — заметил Рис, стараясь держать себя в руках.

— Только на одну, — снова вмешался мельник, явно желавший внести точность. — Видите ли, милорд, у Марго Банфилд ветром снесло почти всю крышу. Кроме того, буря повредила крышу у Руфуса Керлисса, а также сорвала крышу с амбара на ферме Дженкинса. — Называя имена пострадавших, мистер Пайк каждый раз загибал по одному пальцу.

Граф надолго задумался, потом вдруг спросил:

— А у вашей «Полли» пострадали только вал и крыло? Или еще что-нибудь?

— Нет, только это, — ответил мельник. — Я уже проверял.

— Что ж, думаю, вал придется менять, — заявил Рис. — Трещина слишком большая, ее не залатаешь.

— Я тоже так думаю, милорд, — с почтительным поклоном ответил мельник.

В этот момент к мельнице подошли трое рослых и очень похожих друг на друга мужчин. Причем один из них нес длинный ящик, видимо, с инструментами. Вес трое поклонились Сабрине, и она ответила им улыбкой, затем, повернувшись к мужу, сказала:

— Милорд, это братья Феррисы — Альберт, Джордж и Гарри.

Братья поклонились графу, потом один из них произнес:

— Мы все трое — к вашим услугам, милорд.

— Рад видеть вас, джентльмены. — Рис неожиданно улыбнулся. — Вы ведь пришли помочь мистеру Пайку, верно?

— Да, милорд. Пайк помог нам чинить крышу, и мы не хотим оставаться в долгу.

— В таком случае надо приступать, — решительно заявил Рис. — Возможно, нам все-таки удастся починить старушку «Полли». Что скажете, мистер Пайк?

— Вы правы, милорд, — кивнул мельник. — Можно попробовать, хотя это будет очень непросто. Думаю, что в первую очередь нужно заменить сломанное крыло.

— Тогда за дело! Ведь вы принесли с собой инструменты, мистер Феррис?

— Да, милорд, — отозвался один из братьев.

— Отлично! — Граф расплылся в улыбке. — Мне крайне интересно узнать, как устроено, крыло, мистер Пайк.

Стащив с себя куртку, Рис протянул ее жене.

Сабрина взглянула на мужа с удивлением, но благоразумно промолчала. И она еще больше удивилась, когда мужчины взялись за работу; сидя в сторонке на бревне, она наблюдала за мужем и глазам своим не верила. Сильные и мускулистые руки Риса с легкостью справлялись с любым делом; причем он обращался с инструментами с такой ловкостью, словно всю жизнь занимался такой работой.

А братья Феррис общались с ним вполне по-дружески, как будто забыли, что он граф. Впрочем, мужчины всегда поражали Сабрину своей увлеченностью, с которой они брались за дело. Время от времени Рис спрашивал что-то у мистера Пайка относительно устройства крыла и, похоже, быстро улавливал суть дела, а потом снова принимался за работу. Его ловкие и умелые руки без всяких усилий справлялись с любым заданием.

«Какие же удивительные у него руки, — думала Сабрина, глядя на мужа. — За что бы он ни взялся, все у него получается…»

Несколько часов спустя работа была окончена, и «Полли» завертелась под восторженные крики мужчин. Затем мистер Пайк остановил мельницу и, взглянув на Риса, спросил:

— Можно ли предложить вам и графине по кружке сидра?

Рис с улыбкой покачал головой:

— Благодарю вас, мистер Пайк, но нам с графиней давно пора домой. — С этими словами он выразительно взглянул на Сабрину.

— Спасибо вам за помощь, лорд Роуден, — сказал мельник. Потом вдруг с ухмылкой добавил: — Может, мы увидим вас на крыше Марго Банфилд?

Рис рассмеялся в ответ и отошел на некоторое расстояние от мельницы, чтобы полюбоваться своей работой. Через несколько минут, попрощавшись с мельником и братьями, он усадил Сабрину в седло впереди себя и направил коня в сторону Ла-Монтань. Причем за все время пути граф не проронил ни слова.

— Иди за мной, — бросил он через плечо, едва лишь они с Сабриной переступили порог особняка.

Они вошли в библиотеку, и Рис, даже не предложил жене сесть, осведомился:

— Тебе ведь нравится здесь бывать, не так ли? Она внимательно посмотрела на мужа, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Да, нравится.

— А почему?

— Почему?.. — переспросила она, пожав плечами.

— Я задал вопрос, Сабрина. Скажи, почему тебе нравится в библиотеке?

— Ну, у нее такой непритя… — Она запнулась, заметив, как помрачнело лицо мужа. — Здесь очень уютно. И мне нравится читать.

Он тяжело вздохнул и проговорил, едва сдерживая раздражение:

— Ты хотела сказать, что у библиотеки непритязательный вид, не так ли?

Сабрина промолчала, но ее молчание означало только одно: ей нечего возразить.

— Так вот, дорогая — продолжал Рис, пытаясь сохранять самообладание, — тебе надо наконец-то понять, что ты — графиня. И ты ею останешься до конца своей жизни. Пойми, ты хозяйка здесь, нравится тебе это или нет. Хотя мне, конечно, будет приятнее, если ты полюбишь этот дом. И я требую от тебя только одного — чтобы ты вела себя так, как подобает графине. Разве ты не понимаешь, что графини не забираются на крыши?

Сабрина в раздражении передернула плечами.

— Но ведь ты же сам говорил, что мы будем жить так, как нам захочется.

Рис тяжело вздохнул.

— Да, верно, я так говорил. Но я не могу допустить, чтобы ты забиралась на крыши и беседовала с мельником, словно ты — наемный рабочий. Кроме того… — Граф сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Кроме того, тебе следует понять, что многие дамы посчитали бы твой брак очень выгодной партией. Ведь теперь тебе больше никогда не придется думать о деньгах… — Сказав это, Рис невольно отвел глаза; он понял, что так говорить не следовало. Но Сабрина молчала, и он продолжал: — Пойми, дорогая, я очень за тебя беспокоился. Ведь ты могла упасть и разбиться. Крыша, лестница… понимаешь?

— Но ведь я не упала… — ответила она с улыбкой. — Видишь ли, у меня прекрасное… чувство равновесия, кажется, так это называется. И вообще, я не привыкла бездельничать. В Тинбюри я все время была чем-то занята. Там я постоянно помогала людям, и моя жизнь была полна смысла. А что теперь?..

Рис задумался. Возможно, Сабрина была в чем-то права, но что он мог ей предложить?

— Сегодня ты был великолепен, ты работал с наслаждением, — сказала неожиданно она.

Рис взглянул на жену с удивлением.

— Да, верно. Неужели ты это поняла? Сабрина улыбнулась:

— Конечно, поняла. И еще, Рис… Все они радовались, когда ты стал им помогать. Ведь ты трудился вместе с ними…

— Возможно, но вот что я скажу тебе, Сабрина. Я больше не намерен вместе с ними трудиться, потому что в этом нет необходимости. Разумеется, и ты не должна там появляться.

Сабрина потупилась и с вздохом пробормотала:

— Рис, прости меня, пожалуйста. Но я просто…

— Хотела помочь. Я знаю. Но разве нельзя помогать людям как-то иначе? Неужели обязательно надо забираться на крыши или раздавать ковры из нашего дома?

— Наверное, можно, — ответила она с улыбкой. — Я попытаюсь.

«А ведь она действительно огорчилась, — думал Рис, глядя на жену. — И все-таки она… чудесная, хотя немного упрямая и совершенно непредсказуемая. А какие у нее чувственные губы…»

Повинуясь внезапному порыву, Рис взял жену за руку и взглянул на ее ладонь. Какая красивая, какая прелестная ручка… Вот только кожа чересчур шероховатая. Да, руки у нее совсем не изнеженные.

— У леди не бывает таких рук, — прошептал он, посмотрев ей в глаза.

— Конечно, не бывает, — ответила Сабрина.

И тут Рис вдруг почувствовал, что его влечет к ней неудержимо — желание нахлынуло внезапно, нахлынуло совершенно неожиданно. Он поднес к губам ладонь жены и впился в нее жадным поцелуем. Она замерла, и он услышал, как из груди ее вырвался тихий вздох. Когда же Рис поднял голову, она обвила его шею руками и прижалась губами к его губам.

— О, Сабрина… слишком много одежды, — прохрипел он, когда поцелуй их прервался.

Рис снял с жены шерстяную накидку, затем принялся раздевать ее, отбрасывая вещи в сторону. Минуту спустя он прижал Сабрину к стене и, чуть приподняв ее за бедра, со стоном вошел в нее. На сей раз, она мгновенно уловила ритм его движений и устремилась ему навстречу.

Покачивая бедрами, они раз за разом сливались воедино, наслаждаясь этим танцем любви.

— Рис!.. О, Рис!.. — то и дело шептала Сабрина, словно побуждая его двигаться все быстрее. В какой-то момент голова ее запрокинулась, а из горла вырвался громкий крик.

Но Рис тут же прикрыл ее рот ладонью — ведь поблизости вполне могли находиться слуги. Затем, крепко прижавшись к Сабрине, он тихо застонал, и по его телу пробежала последняя дрожь.

Все было невероятно хорошо, пожалуй, даже слишком хорошо, вот только… Неужели именно так надо предаваться любви? Неужели это обязательно нужно делать в библиотеке, прислонившись к стене? Как будто в доме мало было уютных комнат, предназначенных специально для такого рода общения…

Рис обвел взглядом комнату, и ему почудилось, что портрет какого-то предка взирал на них с Сабриной с явной укоризной. Улыбнувшись жене, он прошептал ей на ухо:

— У тебя действительно замечательное чувство равновесия.

— Рис, неужели такое происходит между всеми супругами? Ты ведь понимаешь, о чем я?..

Вопрос удивил его, но он прекрасно понял, что она имела в виду. Ей хотелось узнать, все ли мужчины и женщины впадают в такое состояние, стоит им только прикоснуться друг к другу.

— Нет, такое бывает не у всех; — ответил Рис.

И тут Сабрина вдруг провела пальцами по его бровям, как бы приглаживая их.

— Они такие взлохмаченные, — сказала она с улыбкой. Затем внимательно посмотрела на него и прошептала:

— Рис, скажи, а ты каждый раз чувствуешь… такое? То есть со всеми или только со мной?

Ему хотелось солгать, но он вдруг понял, что солгать не удастся: Сабрина каким-то образом научилась заглядывать ему в душу.

— Так же, Рис? Со всеми или нет?

— Нет, не со всеми, — ответил он уклончиво. И тут же, сообразив, что глупо скрывать правду тихо добавил: — Ничего подобного со мной раньше не происходило.

Сабрина склонила голову к плечу и внимательно на него посмотрела. Потом вдруг рассмеялась и, отстранившись от него, принялась подбирать с пола свою одежду. Рис тоже начал приводить себя в порядок. Заметив какой-то синий шерстяной комок, лежавший на диване, спросил:

— А что это такое? — Он взял с дивана шарф и расправил его.

Сабрина, покраснев, пробормотала:

— Это я связала для тебя, Рис.

«Самые обычные слова, исполненные глубокого скрытого смысла, — думал граф, глядя на синий шарф, который держал в руках. — Выходит, она связала его… специально для меня». Он разглядывал шарф с таким видом, как будто ни разу ничего подобного не видел. На самом же деле Рис боялся посмотреть Сабрине в глаза.

Наконец он все же поднял голову и тихо сказал:

— Увидимся за ужином.

Сабрина внимательно посмотрела на него, но лицо его совершенно ничего не выражало.

Они вышли из библиотеки и, молча, кивнув, друг другу, разошлись в разные стороны.

«Но когда же я перестану удивляться тому, что мне больше не надо готовить?» — подумала Сабрина, усаживаясь за стол, уставленный блюдами и тарелками. Но слуг не было видно. Сегодня они ужинали в одиночестве. В центре стола горели две свечи, а все вокруг утопало во мраке, что придавало их вечерней трапезе некоторую интимность.

— Ты в Лондоне часто ужинаешь не дома? — спросила Сабрина, когда муж сел напротив нее.

— Я в последнее время вообще не обедаю и не ужинаю, — пробурчал Рис. — Я только и делаю, что путешествую из Лондона в Ла-Монтань и обратно. У меня нет более важных дел, чем снимать жену с ветряной мельницы и спасать свои ковры.

На лице Сабрины засияла чудесная улыбка.

— Спасибо тебе, Рис. А ты действительно слушал в Лондоне пение синьоры Ликари? — Вопрос прозвучал неожиданно и совершенно не к месту.

— Я вообще не виделся с синьорой Ликари в последнее время, — ответил Рис.

Сабрина уставилась в свою тарелку и закусила губу, чтобы не рассмеяться. Слова мужа обрадовали ее и вместе с тем почему-то рассмешили.

— А почему ты начал писать стихи? — задала она очередной вопрос, еще больше удививший Риса.

Весьма озадаченный этим разговором, он молча пожал плечами, потом проговорил:

— Помнишь, я как-то раз упоминал Деймиена Руссела? Этот простой шотландский парень во время войны попал ко мне в отряд.

— К тебе в отряд? А что ты делал во время войны?

— Воевал в армии Веллингтона. После смерти матери я купил офицерский патент, — пояснил Рис. — А Деймиен… Это был жуткий мошенник и хитрец, но весельчак. К тому же прекрасный солдат. Он никогда ни на что не жаловался. И всегда умел развеселить всех остальных солдат. Кроме того, он был игрок до мозга костей, но ему ужасно не везло, и он все время проигрывал. Да и блефовать совершенно не умел. Так вот, однажды ночью я увидел его с карандашом и листком бумаги. Ты не поверишь, но он сочинял поэму. Я напугал его — сказал, что если он не даст мне ее прочитать, то я расскажу о его рифмоплетстве в отряде. Он, конечно, мне не отказал. Но у него и не было иного выхода, ведь я был его командиром.

— А его стихи тебе понравились? — спросила Сабрина.

— Нет, это было нечто ужасное. Не стихи, а черт знает что. Хотя иногда встречались удачные строчки. Именно он подтолкнул меня к тому, что я начал писать стихи. На войне мало развлечений, и я, в конце концов, решил взяться за перо.

Сабрина вспомнила чудесные стихи Риса и с удивлением подумала: «Как порой неожиданно человек находит свое призвание».

— А Деймиен вернулся с войны? — Да.

— И ты с ним видишься?

— Раз в год мы с ним встречаемся в городке Литтл-Оррик. Там, в Нортумберленде, великолепная рыбалка.

Сабрина улыбнулась при мысли о том, что Распутник увлекается рыбалкой.

— А ты встречаешься со всеми, с кем вместе служил? У нас в Тинбюри все бывшие солдаты часто собираются вместе.

Рис с вздохом покачал головой:

— Нет, я встречаюсь только с Деймиеном. Потому что из всего нашего отряда лишь мы с ним уцелели.

Ответ мужа ошеломил Сабрину. Она вдруг поняла: на войне поэзия стала для него своего рода бальзамом. А после войны она, по всей видимости, помогла ему избавиться от ужасных воспоминаний.

Снова вздохнув, Рис налил себе вина, всем своим видом показывая, что больше ни о чем не хочет говорить.

Уже у себя в спальне, переодевшись ко сну, Сабрина начала расчесывать волосы. Ей казалось, что муж вот-вот зайдет к ней в комнату, и она не ошиблась. Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге возник Рис.

— Ты намерен вернуться в Лондон завтра утром? — задала Сабрина уже давно мучивший ее вопрос.

Он приблизился к ней и положил руки ей на плечи. Поцеловал ее шею, заглянул ей в глаза и спросил:

— Что случилось, Сабрина?

Несколько секунд она стояла словно изваяние. Ну, как ему объяснить?.. Какими словам выразить свои чувства? Хотя, с другой стороны, какое она имела право упрекать его?

— Рис, дело в том… — Она умолкла.

— Так в чем?

— Ты появляешься дома лишь изредка. Появляешься ради того, чтобы…

— Ради чего? Говори же.

— Рис, прости меня, пожалуйста. И забудь все, что я только что говорила.

Она отступила от него на несколько шагов и сделала вид, что ищет расческу.

Какое-то время он молча смотрел на нее. Потом отчетливо проговорил:

— Ты не закончила свою мысль, Сабрина. Ты говорила о том, что я появляюсь здесь лишь изредка для того, чтобы… Так для чего же именно?

— Я прекрасно помню, что говорила, — в раздражении заявила Сабрина. — Хорошо, слушай… Дело в том, что ты никогда не спрашиваешь, ты всегда… берешь. — Она с вызовом взглянула ему в лицо. Его глаза гневно сверкали, но все равно они были прекрасны.

— Да, беру, — произнес он дрожащим от ярости голосом. Но странно, Сабрина могла бы поклясться, что в его голосе звучал и страх.

— Берешь меня, — сказала она, чувствуя, как в груди ее тоже закипает гнев.

Рис отшатнулся — словно она дала ему пощечину.

— Так вот, значит, как ты смотришь на наши отношения, Сабрина? Как на обязанность?

Уже не в силах сдерживать гнев, Сабрина прокричала:

— А разве не так должно быть?! Ведь мой долг — всегда выполнять твои желания! А ты волен, приходить и уходить, когда тебе вздумается, верно?

Рис впился в нее взглядом; его дыхание сделалось тяжелым и прерывистым.

— Что ты еще хотела бы мне сказать? — произнес он ледяным голосом.

Рис видел, как вздымается ее грудь, и видел выражение неподдельной грусти на ее прекрасном лице.

— Пожалуйста, прости меня, — сказала Сабрина. — Я погорячилась…

Рис с некоторым удивлением посмотрел на нее, но гнев все еще не оставил его, и он заявил:

— Ты прекрасно знаешь, что я не стремился к этому браку.

Сабрина вскинула подбородок и не без сарказма ответила:

— Да, милорд, я в курсе.

Воцарилось тягостное молчание. И Рис, как ни странно, почувствовал себя виноватым. Да, впервые в жизни он растерялся перед женщиной.

— Тебе… тебе все это нравится? — Он обвел взглядом комнату. — Нравится то, что тебя здесь окружает?

Она кивнула и с грустью в голосе ответила:

— Да, нравится.

Тут взгляды их встретились, и Сабрина тотчас опустила глаза.

— Черт побери… — пробурчал Рис себе под нос. Резко развернувшись, он вышел из спальни.

И опять потянулись унылые дни, похожие один на другой как две капли воды.

Утром миссис Бейли подавала ей в постель горячий шоколад с подогретой булочкой. Потом она вставала, какое-то время расхаживала по дому, после чего отправлялась в Бакстед-Хит, где беседовала с Марго Банфилд или же навещала Джеффри.

Сабрина проклинала себя за гордость. Она понимала, что ей необыкновенно повезло — так, как везет не очень многим женщинам. На зависть всем она жила в прекрасном особняке и ни в чем не нуждалась. Любое ее пожелание исполнялось по первому же требованию. К тому же ее окружали невероятно дорогие и красивые вещи — мебель, ковры, всевозможные украшения… Да и муж о ней не забывал. Он появлялся несколько раз в месяц и поначалу всегда бывал, ласков и нежен. Но под конец мрачнел и даже иногда грубил.

Впрочем, она не оставалась в долгу. Не могла сдержаться из-за своего ужасного характера. Гордость, упрямство, страстность… Ох, если бы не Рис, она никогда не узнала бы, что у нее такой тяжелый характер. К счастью, она быстро забывала обиды.

Но в один из дней Сабрина вдруг сообразила, что муж уже почти месяц не появлялся. «Когда же он приедет?» — гадала она, расхаживая по дому. Чтобы хоть чем-то заняться, она отправилась в Бакстед-Хит — навестить Джеффри. А он как раз готовился к очередной проповеди, и Сабрина попросила его прочитать ей хотя бы отрывки. Проповедь была прекрасно написана и посвящалась она опасностям, связанным с плотскими наслаждениями. Джеффри со знанием дела осуждал плотские грехи, и Сабрина с удивлением думала: «Откуда он все это знает?»

Когда он умолк, она с улыбкой сказала:

— Очень хорошо написано.

— Правда? — Джеффри тоже улыбнулся. — Да, благодарю тебя за подарки.

— О, не стоит меня благодарить. — Сабрина внимательно посмотрела на молодого человека; ей вдруг показалось, что в этот день он какой-то слишком уж нервный.

А Джеффри посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

— Сабрина, ведь мы с тобой друзья?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Прости меня, Сабрина, возможно, я лезу не в свои дела, но… Скажи, ты счастлива?

Сабрина невольно вздрогнула. Конечно же, Джеффри понял, как тяжело у нее на душе. Что ж, ничего удивительного — она никогда не умела скрывать свои чувства, и все ее переживания написаны у нее на лице. Так что очень может быть, что и все остальные обитатели что-нибудь заметили…

— Ну, если так, — Сабрина откашлялась. — В таком случае я буду чаще улыбаться в твоем присутствии.

Однако ее шутка не успокоила молодого священника.

— Еще раз прошу прощения, Сабрина, за то, что вмешиваюсь не в свои дела, но не кажется ли тебе, что Рис не очень хороший человек?

Сабрина не знала, что на это ответить. Пожав плечами, она проговорила:

— Мне трудно сказать, что он за человек. Ведь я живу здесь, а граф предпочитает жить в Лондоне. — Но он назначил мне очень приличное денежное содержание, так что я могу купить все, что пожелаю. Да, Рис очень щедр, и у меня нет оснований, на него жаловаться.

Джеффри смотрел на нее все так же пристально. Потом вдруг взял ее за руку и с дрожью в голосе спросил:

— Сабрина, ты еще не рассталась со своей мечтой? Ты по-прежнему хочешь отправиться в миссионерское путешествие?

Едва лишь Джеффри задал этот вопрос, как она поняла, насколько теперь далеки и чужды ей их прежние мечты. Интересно, какой была бы ее жизнь, если бы она отправилась за море вместе с Джеффри? Наверное, она чувствовала бы себя точно так же, как Персефона, отведавшая семена граната и дорого заплатившая за свою минутную слабость.

— Иногда я вспоминаю о наших мечтах, — признался Джеффри.

Сабрина молчала, и он добавил:

— И если ты на самом деле несчастна, то знай, я готов сопровождать тебя, готов отправиться вместе с тобой в какие-нибудь отдаленные страны.

— Джеффри, я ведь замужем…

— Но у тебя есть собственные средства, не так ли?

— Да, есть, но я…

— Ты можешь его бросить, — в волнении продолжал Джеффри. — Конечно, это будет очень смелый и решительный поступок, но я поддержу тебя. Мы сможем отправиться в Африку и сделать там множество добрых дел, как и мечтали. Поверь, Сабрина, я помогу тебе бежать. И Рис никогда не найдет тебя.

Предложение Джеффри поразило Сабрину — и одновременно рассмешило. Да, ей почему-то сделалось смешно. Но Джеффри, судя по всему, было не до смеха. Он так пристально смотрел ей в глаза, словно уже видел в них картины их будущей жизни где-нибудь в Африке.

Сабрина вдруг сообразила, что Джеффри по-прежнему держит ее за руку. К тому же он находился слишком близко от нее, явно нарушая приличия. Что же касается его предложения… Нет, она ни за что не уйдет от мужа. Это вызвало бы ужасный скандал. Отступив на шаг, Сабрина сказала:

— Благодарю тебя, Джеффри. Ты очень добр, и я понимаю, что ты хочешь мне помочь. Но поверь, я не могу оставить Риса.

Он тяжело вздохнул, потом спросил:

— Когда нам следует ожидать его появления? Она пожала плечами:

— Увы, не знаю. — И тут у нее вдруг промелькнуло: «А может быть, действительно решиться?.. Может, бросить все, забыть прежнюю жизнь?»

Карета выехала на гравийную дорожку перед парадным входом в особняк, и Рис, не дожидаясь, когда экипаж остановится, взлетел по ступеням лестницы. Вбежав в холл, он тут же вызвал миссис Бейли.

— Милорд, какая… — Экономка умолкла, глядя на него с изумлением.

— Вы хотели сказать, неожиданность? Да, понимаю. Прошу извинить меня за мой неожиданный приезд. Весьма сожалею, что не успел выслать впереди себя герольдов с медными трубами. И очень жаль, что местные поселянки не успели усыпать цветами дорогу, ведущую к дворцу.

Миссис Бейли с улыбкой закивала; она наконец-то поняла: графу захотелось пошутить.

— А где леди Роуден? — спросил Рис. — Мне необходимо с ней поговорить.

Экономка молчала в нерешительности. Наконец ответила:

— Графиня… Сейчас ее нет дома, сэр. Рису очень не понравился такой ответ.

— Так, где же она? Отвечайте, миссис Бейли.

— Вы сможете найти ее в церкви или в доме приходского священника, сэр.

Рис испытующе посмотрел на экономку. Ему показалось, что в голосе ее прозвучало осуждение, но за что именно она его осуждала? Или, может быть, она осуждала Сабрину? Да, возможно, миссис Бейли неодобрительно относилась к тому, что его жена навещала приходского священника. Или же экономка подозревала… Нет, не стоит ломать себе голову! Надо немедленно все выяснить! Взглянув на экономку, Рис сказал:

— Благодарю вас, миссис Бейли, — и тут же направился в конюшню.

Сидя на скамье, Сабрина внимательно слушала проповедь Джеффри, но тот вдруг умолк и уставился на дверь церкви. При этом лицо его исказилось гримасой отчаяния.

Сабрина обернулась и, тут же вскочив на ноги, воскликнула:

— Рис?!

В дверном проеме действительно стоял граф Роуден. Стоял с таким видом, словно не знал, входить или нет. Сабрина не могла рассмотреть выражение на его лице, но было заметно, что он очень бледен. И он явно смотрел в ее сторону. Наконец граф приблизился и проговорил:

— Миссис Бейли сообщила мне, где можно тебя найти, Сабрина. — Его голос звучал ровно, нельзя было понять, в каком он настроении. Тут граф вдруг повернулся к кузену и, коротко кивнув, сказал: — Добрый день, Джеффри.

Молодой священник тоже кивнул, но не сказал ни слова.

Сабрина подошла поближе к мужу и в страхе замерла. На лице Риса было такое выражение, которого она никогда раньше не видела.

— Что-нибудь случилось? — спросила она с дрожью в голосе.

— Нет, ничего. — Он подал ей руку. — Пойдем же… Взяв жену под руку, граф вывел ее во двор и усадил в седло. Затем сел впереди нее. И лишь когда они отъехали от церкви, Сабрина вдруг сообразила, что они даже не попрощались с Джеффри.

— Судя по всему, ты нанес визит вежливости, — осторожно заметила Сабрина, покрепче обхватив мужа руками.

— Да, можно и так сказать. — Рис снова надолго умолк. — А как ты там оказалась? — спросил он неожиданно.

— Прогуливалась пешком. Вот и зашла…

— Пешком?!

Она улыбнулась его искреннему удивлению.

— Идти ведь совсем недалеко. Конечно, вы, милорд, привыкли разъезжать в карете. А вот мне нравится ходить пешком. И мне нисколько не страшно, потому что все местные жители знают меня.

Рис усмехнулся, однако промолчал. Сабрине показалось, что он о чем-то задумался, и она не решалась беспокоить его вопросами — ведь было совершенно ясно, что он очень огорчен.

«Но что же случилось? — думала Сабрина. — Почему у него в церкви был такой странный вид?»

Внезапно она заметила у него на шее толстый шерстяной шарф, и сердце ее радостно подпрыгнуло в груди — это был тот самый синий шарф, который она связала для него.

Собравшись с духом, Сабрина, наконец, решила заговорить, но тут Рис нарушил молчание.

— Деймиен умер. Вчера пришло письмо, — проговорил он каким-то странным голосом, без всякого выражения.

Сердце Сабрины болезненно сжалось; она прекрасно понимала, что означает для Риса смерть этого человека.

— А когда… это случилось? — решилась спросить она.

— Точно не знаю. — Рис тяжело вздохнул. — Письмо доставили вчера. Но, очевидно, его уже похоронили. Видишь ли, Деймиен тяжело болел. Он завещал мне свои стихотворения и десять фунтов — с указанием поставить их на скачках на «темную лошадку».

— Значит, ты должен выполнить его волю и поставить деньги при первом же удобном случае, — заметила Сабрина.

Рис невесело рассмеялся.

— В таком случае я непременно проиграю. Ему никогда не везло в картах и на скачках. Вероятно, не хватало… верного предчувствия, если можно так сказать.

— Но ведь он прислушивался к своему внутреннему голосу? Если писал стихи, то обязательно прислушивался. Кроме того, он оставил тебя своим душеприказчиком. И, наверное, ты почтишь его память, съездив в Литтл-Оррик.

Рис вдруг обернулся и посмотрел ей в лицо. Причем смотрел так, как будто давно ее не видел. Или, может быть, так, словно только сейчас разглядел в ее лице что-то очень важное, раньше ускользавшее от его внимания. Внезапно он улыбнулся и, кивнув на мельницу, мимо которой они в этот момент проезжали, проговорил:

— Похоже, исправна. На этой неделе я зайду к мистеру Пайку. Мне надо кое о чем с ним поговорить.

Тем самым он давал ей понять, что приехал в Ла-Монтань не на один день, а надолго.

Едва переступив порог дома, Рис тотчас же вызвал миссис Бейли и попросил принести в библиотеку две чашки горячего шоколада. Сабрина взглянула на мужа вопросительно, и он, словно прочитав ее мысли, с улыбкой сказал:

— Я не имею в виду ничего предосудительного. Просто поговорим. Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответила Сабрина. — С удовольствием поговорю с тобой.

На языке у него уже вертелся язвительный вопрос: «Выполняя свой долг — или все-таки по доброй воле?» Но Рис удержался. Ведь он прекрасно помнил, какое лицо у нее было в церкви. Это было лицо женщины, которой нечего было скрывать, нечего утаивать.

Миссис Бейли принесла шоколад и тут же удалилась. Едва лишь дверь за ней закрылась, Рис спросил:

— Сабрина, можно задать тебе один вопрос?

— Да, конечно.

Он пристально посмотрел ей в глаза:

— Скажи, ты любила Джеффри?

— Ах!.. — вырвалось у Сабрины. Конечно, она предчувствовала, что муж рано или поздно задаст этот вопрос, но сейчас она не была к нему готова.

Покачав головой, она пробормотала:

— Рис. Не думай ничего плохого. Мы с Джеффри никогда в жизни…

— Так неужели? — Рис смотрел ей в глаза все так же пристально. Впрочем, он видел, что жена не лгала, не лукавила, не хитрила. — Да, конечно… — пробормотал он с облегчением.

— Так почему же ты… — Она умолкла; ей не хотелось обвинять мужа в глупой ревности.

— Видишь ли, Сабрина, я просто хотел узнать… — Он замялся; для гордого человека задать подобный вопрос было очень нелегко. — Сабрина, может быть, ты разочарована? — Он прекрасно понимал, что до замужества Сабрина мечтала совсем о другой жизни. И именно он, Рис, навязывал ей то, к чему она совсем не стремилась.

Она задумалась, потом снова покачала головой:

— Нет, Рис, я нисколько не разочарована.

Тут она вдруг улыбнулась ему, и у него перехватило дыхание; он тотчас же почувствовал, что ему хочется прикоснуться к ней, хочется обнять ее и увести в спальню.

«Но неужели все это только из-за улыбки?» — спрашивал он себя с удивлением.

Решив, что муж не намерен продолжать разговор, Сабрина повернулась к книжным полкам, сделав вид, что ее заинтересовали какие-то книги.

— Сабрина?.. — послышался его голос.

Она отвернулась от полки и взглянула на мужа вопросительно.

— Ты необыкновенно хороша в постели, дорогая. Глаза Сабрины широко распахнулись, щеки залились румянцем, и Рис понял, что выразился крайне неудачно. Его заявление прозвучало как слова дворецкого «Обед подан, сэр».

Пожав плечами, Сабрина заметила:

— Ты говоришь так, как будто заказываешь себе мясо к обеду.

— Неужели? В таком случае приношу свои извинения. И все же, несмотря на мою оплошность, должен признаться: мне с тобой очень хорошо, дорогая.

Сабрина снова покраснела. Она в растерянности смотрела на мужа, не зная, что ответить на столь откровенное признание. Потом вдруг взглянула ему прямо в глаза и сказала:

— А мне очень хорошо с тобой. Необыкновенно хорошо. — И теперь в глазах ее мерцали огоньки, а на губах играла лукавая улыбка.

У Риса, словно гора с плеч свалилась. Он вздохнул с облегчением и расплылся в улыбке. И жена тут же улыбнулась ему в ответ. Он понимал: надо что-то сказать, надо как-то выразить свои чувства. Но ему лишь удалось вымолвить:

— Что ж, вот и хорошо.

Внезапно Сабрина нахмурилась, и Рис почувствовал смутное беспокойство — словно ему грозили какие-то серьезные неприятности.

— Я хочу кое-что прояснить в наших отношениях, милорд.

— Прояс… — Он осекся и взглянул на нее с беспокойством.

— Совершенно верно, милорд. Мне хотелось бы узнать, когда вы соблаговолите уложить меня в постель?

— О, прямо сейчас! — в восторге воскликнул Рис. Да, он в ней не ошибся. Они действительно понимали друг друга с полуслова, вернее, вовсе без слов. — Да-да, дорогая, сейчас, немедленно. В твоих покоях, если тебе так хочется. — Ему казалось, что он уже слышит прерывистое дыхание Сабрины и видит, как вздымается ее грудь.

— Знаешь, дорогой, — протянула она в задумчивости, — мне как-то неудобно заходить в наши апартаменты и сразу закрывать за собой двери. Ведь любому слуге станет ясно, с какой целью мы закрываемся.

О, какая его жена предусмотрительная! И какая наивная!

Весело рассмеявшись, Рис проговорил:

— Сабрина, неужели ты считаешь, что наши слуги настолько слепы, глупы и наивны, что не знают, чем мы занимаемся в тот или иной момент?

Склонив голову к плечу, она молчала. Ей нечего было возразить.

— Хорошо, Рис. Только я первая поднимусь наверх, а ты подождешь десять минут. И только тогда пройдешь за мной следом.

— Слушаюсь, миледи, — с ухмылкой отозвался Рис. Сабрина направилась к выходу, изящно покачивая бедрами. У самой двери обернулась и заявила:

— Только имей в виду: это должны быть настоящие десять минут.

Бросив на мужа кокетливый взгляд, графиня скрылась за дверью.

Он поднялся к ней в спальню, как и было условлено, — ровно через десять минут. Комната была ярко освещена лучами солнца, а в камине пылал огонь. Сабрина хотела задернуть занавески, но Рис остановил ее — он хотел видеть свою жену при ярком дневном свете.

Они медленно приблизились друг к другу и на мгновение замерли. А потом вдруг принялись раздевать друг друга с лихорадочной поспешностью. Казалось, прошло всего лишь несколько секунд, — а они, уже обнаженные, очутились в постели, в объятиях друг друга. И почти тотчас же, слившись воедино, они забыли обо всем на свете, утратили представление о времени. Минута проходила за минутой, а они, не замечая ничего вокруг, наслаждались своей близостью, наслаждались пьянящей страстью, бурлившей в их крови. Лишь ненадолго затихая, в изнеможении, они снова и снова с громкими стонами устремлялись навстречу друг другу.

Заснули же они только на рассвете, заснули, крепко прижавшись, друг к другу.

«Наверное, это и есть счастье», — промелькнуло у Сабрины за мгновение до того, как она погрузилась в сон.

А утром, едва проснувшись, она поняла: Рис остался с ней, он никуда не ушел. Да, она проснулась в его объятиях — и снова почувствовала себя счастливой.

Рис еще спал, тихонько посапывая, и она принялась рассматривать его — при этом осторожно проводила пальцем по его бугристым мышцам, шрамам, родинкам. Вглядываясь в его лицо, она невольно улыбалась. У спящего Риса было необыкновенно трогательное выражение — как у спящего ребенка.

Внезапно он открыл глаза — и тотчас же улыбнулся ей. Затем взял ее лицо в ладони и поцеловал в губы.

И на сей раз, ей удалось разговорить, мужа. В это утро он рассказал ей о себе многое — рассказал, где, как и когда он получил шрамы, в изобилии украшавшие его тело. Некоторые из них он получил на войне, другие — на охоте, а один раз его укусила собака. И на все вопросы Сабрины он с готовностью отвечал, хотя вопросов — наконец-то она дала волю своему любопытству — было великое множество.

— Убивал ли он кого-нибудь на дуэли? (Нет.)

— Жил ли подолгу вместе с любовницами. (Нет, Боже упаси!)

— Часто ли пьянствовал с друзьями? (Да, увы…)

А потом, после завтрака, они поехали в Бакстед-Хит — якобы для осмотра поврежденных крыш; на самом же деле им просто хотелось подышать свежим воздухом.

И так проходили день за днем, и Сабрина не раз мысленно восклицала: «Наконец-то у нас медовый месяц!» Им было необыкновенно хорошо вдвоем, и они предавались любви не только в спальне, но и во многих других комнатах огромного особняка. Их поведение было дерзким и вызывающим, но они не придавали этому ни малейшего значения — словно забыли о слугах или же остались единственными обитателями в Ла-Монтань (временами Сабрине действительно казалось, что они с мужем только вдвоем, что вся прислуга внезапно исчезла). Незаметно пролетела одна неделя, затем другая, третья, но Рис по-прежнему не испытывал ни малейшего желания уехать в Лондон. И он даже не задумывался о том, что его удерживало в поместье — и так все было ясно: он остался, потому что ему было хорошо с Сабриной. А ведь прежде ему даже в голову не приходило, что можно наслаждаться обществом жены. Одно лишь огорчало: он не мог писать. Увы, поэтическое вдохновение оставило его.

Рис скользнул под одеяло и тут же обнял жену. В камине пылало жаркое пламя, и блаженное тепло окутывало их обнаженные тела. Прижавшись к Сабрине покрепче, Рис с улыбкой сказал:

— А где же твоя подруга леди Мэри? Что-то давно ее не видно. Ты не знаешь, когда она опять у нас появится?

Сабрина весело рассмеялась:

— Ты опоздал, Рис. Она уже побывала здесь. Жаль, что тебя не было, а то услышал бы интересные подробности о том, какой нежный желудок у Пола.

— Зато у меня замечательный желудок. Он способен переварить все на свете.

— У тебя железный не только желудок, но и кое-что другое, — промурлыкала Сабрина, потянувшись к паху мужа.

— О, ты волшебница! — Рис расплылся в улыбке. Непредсказуемые выходки Сабрины приводили его в восторг.

— Ах да… Мэри рассказала мне одну очень любопытную историю. Речь идет об одном расследовании. Видишь ли, Рис, одного известного политика, мистера Морли, обвиняют в государственной измене и в убийстве. А судебное преследование возбудил виконт Грантем — под нажимом своей жены. Так вот, у леди Грантем есть две сестры. Одну из них зовут Сильвия, а другую — Сабрина, как и меня. Представляешь, они давно уже разыскивают эту Сабрину, но никак не могут ее найти. И еще одна поразительная деталь… Оказывается, мать трех сестер зовут Анна Холт. Но ведь мою маму тоже звали Анна… Разве это не удивительно?

Рис в ужасе замер. По жилам его пробежал леденящий кровь страх.

— Да, действительно… странно, — пробормотал он, стараясь придать голосу как можно больше уверенности. — Но, скорее всего это просто совпадение.

— Я тоже так подумала. Но не кажется ли тебе такое совпадение слишком уж странным? — проговорила Сабрина в задумчивости. — Знаешь, мне всю жизнь хотелось найти сестер…

Муж молчал, и она спросила:

— А ты что-нибудь слышал об этом судебном разбирательстве?

— Да, кое-что… Очень немного. Знаешь, Сабрина… А ты не покажешь мне медальон своей матери?

Выскользнув из-под одеяла, она бросилась к гардеробу и тут же вернулась обратно в постель.

— Вот, держи, — Сабрина протянула мужу медальон, Рис взял медальон и принялся рассматривать портрет. Затем прочитал на оборотной стороне надпись: «Сабрине на счастье. От ее матери Анны Холт».

— Откуда у тебя эта вещица? — пробормотал он онемевшими от волнения губами. Рис почти не слышал собственного голоса — слова долетали до него словно сквозь толстые стены, которыми он давно уже отгородился от тягостных воспоминаний: он пытался забыть о прошлом, но прошлое возвращалось к нему снова и снова.

— Откуда медальон?.. — Сабрина вздохнула. — К сожалению, не помню. Он у меня уже очень давно. И я совсем не помню свою мать. Она красивая, правда?

— Да, очень, — кивнул Рис. — А ты так на нее похожа…

Сабрина с благодарностью улыбнулась мужу. Не выдержав этой ее улыбки, Рис, отвернулся. Он вспомнил, как однажды менторским тоном поучал ее: «Если ты притворяешься, что ничего не произошло, то это отнюдь не означает, что ничего не произошло на самом деле». Да, кажется, именно так он выразился. И вот теперь… Теперь он не знал, как поступить.

Может, сделать вид, что он, Рис, не имеет к этой женщине никакого отношения? Но если правда выплывет наружу, если суд в Лондоне докопается до истины, то тогда его притворство окажется фиговым листком.

— Что с тобой происходит, Рис? Неужели твой железный желудок подвел тебя? — не без ехидства спросила Сабрина. — О чем ты думаешь? У тебя на лице такое странное выражение…

— О чем думаю? — Он заставил себя улыбнуться. — Ты не догадываешься? Я думаю лишь об одном: меня влечет к тебе неудержимо.

Рис привлек к себе жену и принялся демонстрировать свою правоту всеми доступными ему средствами.

В карете, отъезжавшей от Ла-Монтань, царила гнетущая тишина. Наконец, нарушив молчание, Сюзанна и задумчивости проговорила:

— Выходит, ее здесь нет. Но где же ее искать?

Сильвия в возмущении воскликнула:

— Экономка лжет! Ее ответы были какими-то уклончивыми и неуверенными. Полагаю, нам следовало настоять на своем и дождаться возвращения графа. Ох, как обидно! Проделать такой длинный путь — и ничего не узнать!

— А может, она уехала к кому-нибудь в гости? — предположила Сильвия.

— Да, возможно, — кивнула Сюзанна. — Кит говорит, что Мэри Кэпстроу обожает навещать знакомых. А их у нее — великое множество. И очень может быть, что она захватила с собой Сабрину Фэрли. В таком случае нам еще очень долго придется разыскивать миссис Фэрли.

— Но если так… — Сильвия задумалась. — Что ж, если так, то нам придется написать леди Кэпстроу. Надо сообщить ей, что мы хотим встретиться с ней. Письмо же отправим в Тинбюри. Надо полагать, что она когда-нибудь все-таки вернется домой. И еще… Надо обязательно написать викарию Фэрли. Нужно во что бы то ни стало узнать, наша это Сабрина или нет.

Сюзанна тут же закивала:

— Да-да, конечно, дорогая. А как ты думаешь, она похожа на нас с тобой?

— Внешне очень может быть. А вот в остальном… Не забывай, ее воспитывал викарий. Возможно, она слишком благоразумна. Слишком рассудительна и спокойна.

От этой мысли сестрам стало не по себе, и они надолго умолкли.

— Ах, Сильвия, посмотри, — внезапно оживилась Сюзанна. — Смотри, какая милая церквушка. Почти такая же, как в Горинге. Давай зайдем туда ненадолго.

Обедня только что закончилась, и Джеффри подумал, что сейчас самое время перекусить, выпить глоток вина и расслабиться. Он уже решил так поступить, как вдруг увидел в дверном проеме, двух дам, причем обе они…

Джеффри глазам своим не поверил. Ему казалось, что он видит двух Сабрин, стоявших в дверях церкви. Сходство и впрямь было поразительное: лицо, осанка, манера держаться — перед ним стояли как бы копии Сабрины.

И это, судя по всему, были весьма состоятельные дамы. На них были шикарные меховые накидки, и их сопровождали рослые вооруженные слуги. Было совершенно очевидно, что эти молодые дамы принадлежали к высшему обществу и являлись весьма знатными особами.

— Добро пожаловать, дорогие леди! — Джеффри постарался придать своему голосу как можно больше звучности, мелодичности и доброжелательности.

Дамы присели в реверансе — склонились, словно два прекрасных цветка под легким дуновением ветерка. Джеффри же был очарован, околдован, ошеломлен… О Боже, как давно он не видел прекрасных дам из высшего света! Когда-то он часто с такими встречался, но потом… Потом он запутался в долгах. И все в его жизни изменилось.

Тут дамы приблизились, и одна из них заговорила:

— Добрый день. Меня зовут леди Грантем, а это моя сестра миссис Шонесси. — Она кивнула на свою спутницу. — Можно нам осмотреть убранство вашей церкви?

— Почту за честь. — Джеффри склонился в низком поклоне. — Ваше посещение нашей церкви — великая честь для нашего скромного прихода.

Он внимательно посмотрел на дам. Их имена показались ему знакомыми, но он никак не мог, сообразим, где именно их слышал.

Гостьи вежливо улыбнулись и подошли к алтарю. Слуги следовали за ними по пятам.

Джеффри же поостерегся представляться. Он прекрасно знал, что его давно уже разыскивают алчные кредиторы. А ведь любая из прекрасных дам могла в Лондоне случайно сообщить кому-нибудь, что побывала в приходе викария Джеффри Гиллрея.

— Леди, что привело вас в Бакстед-Хит? — спросил он с вежливой улыбкой.

— Мы проезжали через ваш городок, — ответила леди Грантем. — А вообще мы направляемся в Лондон.

И тут Джеффри наконец-то вспомнил: леди Грантем — жена виконта Грантема, а миссис Шонесси — жена владельца «Эмпориума» и других увеселительных заведений.

— Какой же счастливец из наших мест удостоился вашего внимания? — проговорил Джеффри вкрадчиво.

— Мы возвращаемся из Ла-Монтань. Нам хотелось повидаться с графом, но его не оказалось дома.

«Странно… — подумал Джеффри. — Ведь Роуден сейчас у себя в поместье…»

— Неужели графа действительно нет дома? — с улыбкой проговорил Джеффри.

Сестры молча переглянулись.

— Впрочем, мы ищем не его, — сказала миссис Шонесси, — а одну молодую леди по имени Сабрина Фэрли. Нам сообщили, что она гостила в Ла-Монтань. Может быть, вы что-то знаете о ней? Ее отец — викарий в городке Тинбюри.

Джеффри тотчас же насторожился. Он уже давно не был в Лондоне, но столичные газеты регулярно читал. И ему сразу же припомнилась статья из «Таймс» — там имена обеих дам, упоминались в связи с судебным процессом, над Томасом Морли. Особенно часто упоминалось имя леди Грантем, которая… «Да-да, так и есть! — мысленно воскликнул Джеффри. — Ведь леди Грантем — это дочь любовницы известного политика Ричарда Локвуда. Миссис Шонесси — ее сестра, и, кажется, у них должна быть еще одна сестра…»

Интуиция подсказывала Джеффри, что ему следует проявлять предельную осторожность. Да, надо проявлять осторожность, собрать как можно больше сведений и провести собственное расследование. Он чувствовал: за всем этим скрывается нечто очень важное, нечто такое, что позволит ему шантажировать заносчивого кузена, а потом получить с него за молчание немалую сумму.

С улыбкой, покачав головой, Джеффри ответил:

— Нет, к сожалению, я не знаю молодую леди по имени Сабрина.

Через несколько минут обе дамы, распрощавшись с викарием, направились к выходу.

Джеффри не любил дом своего отца и в последние годы все реже к нему приезжал. Однако сейчас был особый случай, и молодой викарий заставил себя навестить больного родителя.

— А, Джеффри… — Отец усмехался даже на смертном одре. — Почему ты вдруг решил навестить меня?

— Просто захотелось повидать тебя, отец.

— Зачем лгать умирающему? — Старик нахмурился. — Я слишком хорошо тебя знаю, Джеффри. Скажи честно, тебе, наверное, что-то от меня надо. Что именно? Говори!

Джеффри присел на край постели отца.

— Мне страшно, отец! — выпалил он неожиданно и, как ни странно, сказал чистейшую правду.

Гиллрей-старший снова усмехнулся:

— Ты опять в долгах?

Джеффри поморщился и пробормотал:

— Дело не в долгах, хотя и в них тоже. Я попросил денег у Риса. Но он отказал мне.

Джеффри не солгал, но и не сказал всей правды. Он хотел вызвать сочувствие отца и добился желаемого.

— Наш Рис всегда был суров и неумолим, — проворчал старик. — Но и он отнюдь не безгрешен, не так ли? Более того, у него скверная репутация — дуэли, любовницы плюс множество разных пороков, не правда ли?

Но Джеффри сейчас было не до пороков кузена; его интересовало совсем другое.

— Отец, не расскажешь мне одну историю? Я давно уже думаю об этом…

— О чем именно? Какую историю, Джеффри?

— Помнишь, много лет назад… У нас тогда совсем не стало денег, а потом неожиданно деньги появились. То есть у наших родственников появились. Мне всегда хотелось узнать, откуда они взялись, эти деньги.

Старик откашлялся и пробормотал:

— Но ведь тебе тогда было всего пятнадцать лет, Джеффри.

— Да, верно. Но я до сих пор не могу забыть тот страх, который поселился в моей душе, словно окружал наше семейство со всех сторон. Положение казалось безнадежным, а потом вдруг появились деньги. Но никто ни словом не обмолвился о том, откуда они. И Рис… Разве ты не видишь, отец, кем он стал сейчас? Снова стал хозяином Ла-Монтань. Он безмерно богат, а у меня ничего нет…

Отец молчал и смотрел на сына. Смотрел так, словно чувствовал себя виноватым перед ним. Джеффри, потеряв терпение, уже хотел снова заговорить, но тут Гиллрей-старший вновь откашлялся и пробормотал:

— Ты ведь получил свое, Джеффри. Но ты плохо воспользовался своей долей. Ты все потратил, промотал, хотя я тебе дал не так уж мало. — В голосе старика звучала грусть, но никак не осуждение. — Да, я дал тебе столько, сколько мог. Но ты вел себя слишком легкомысленно, и поэтому теперь у тебя ничего нет.

— Но, отец. — Джеффри сделал глубокий вдох. — Отец, мистер Морли находится под арестом. Его обвиняют в измене и предательстве.

— В самом деле? — удивился старик. — Значит, он все-таки попался? — Джеффри молча кивнул, а Гиллрей-старший продолжал: — Что ж, этого и следовало ожидать. Но знаешь, возможно, Рис и негодяй, но тебя это совершенно не касается. Неужели ты хочешь шантажировать его? — Старик в очередной раз усмехнулся.

— Нет-нет, мне просто хочется знать.

— Хорошо, сын, я все расскажу тебе. Только знай: для тебя во всем этом нет никакой выгоды. А если случайно проговоришься… тогда ты навсегда погубишь доброе имя нашего семейства. Джеффри, не пытайся шантажировать Риса. Поверь, тебе не удастся с ним справиться. И знаешь что?.. Подумай хорошенько и еще раз скажи: действительно ли ты хочешь услышать эту грязную историю?

Джеффри решительно кивнул. Сейчас он уже был уверен, что вскоре станет очень богатым человеком.

— Так вот, слушай, — пробормотал старик. — Много лет назад мы с Рисом совершили гнуснейший поступок…

Сабрина скакала обратно в Ла-Монтань, то и дело подгоняя свою лошадь, так что мистер Крой едва поспевал за ней. Въехав на двор, она тотчас же спрыгнула на землю и, бросив поводья груму, взбежала по ступеням.

Миссис Бейли, с поваром обсуждали меню предстоящего обеда, когда в кухню ворвалась графиня. Уставившись на нее в изумлении, экономка пробормотала:

— Добрый день, леди Роуден… А мы как раз обсуждаем меню.

Но в этот момент Сабрину совершенно не интересовал обед. С трудом, переводя дыхание, она проговорила:

— Миссис Бейли, не могли бы вы сообщить мне… На днях в Ла-Монтань приезжали две молодые леди, не так ли?

Экономка с вздохом кивнула:

— Да, приезжали.

— А они, случайно, не расспрашивали обо мне?

— Да, миледи Роуден, расспрашивали. К нам заезжали леди Грантем и миссис Шонесси. Они разыскивали мисс Сабрину Фэрли, но лорд Роуден велел мне передать им, что девушки, которую они ищут, нет в Ла-Монтань.

У Сабрины все поплыло перед глазами.

— Да-да, очень хорошо… — пробормотала она, почти не слыша своего голоса.

И тут же ей вспомнилось лицо Риса, когда он смотрел на миниатюрный портрет ее матери. У него был такой вид, словно он с трудом сдерживал волнение.

Поднимаясь по лестнице, Сабрина шептала:

— Ах, так я и знала… Я ведь чувствовала, что моему счастью скоро придет конец.

— Я хотела бы поговорить с тобой, Рис.

Голос Сабрины прозвучал так напряженно, что он сразу же понял: предстоит крайне неприятный разговор. Но неужели она каким-то образом…

— Почему ты ничего не рассказал мне, Рис? Думаю, лучше будет, если ты теперь расскажешь мне обо всем, что тебе известно. В противном случае я сама докопаюсь до истины.

Граф вскочил на ноги. Протянув к жене руку, воскликнул:

— Сабрина!

Она поспешно отступила на несколько шагов.

— Рис, пожалуйста, расскажи мне правду.

Рис смертельно побледнел. Казалось, он хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова.

— Молчишь? — Сабрина пристально посмотрела на него. — Хорошо, в таком случае я помогу тебе. Я задам несколько вопросов, а ты ответишь на них. Так вот, не сколько дней назад сюда приезжали две молодые леди, не так ли?

— Да. — Он с вздохом кивнул.

— И ты знал… во всяком случае, догадывался, что леди Грантем и миссис Шонесси — мои сестры.

— Да, догадывался. — Рис чувствовал, что не может солгать.

— А когда я показала тебе миниатюру моей матери, ты сразу понял, что Анна Холт — моя мать, не так ли? — Голос Сабрины сорвался на последних словах, и лицо ее исказилось.

— Да, понял. — Он потупился.

— Но откуда ты знал ее? — Сабрина пристально смотрела на мужа.

Рис сделал глубокий вдох и, шумно выдохнув, проговорил:

— Я видел ее раньше.

— Так почему же ты ничего мне не рассказал о ней, когда я показала тебе ее портрет. Я прекрасно помню, какое странное у тебя тогда было лицо. Ты что-то скрывал и продолжаешь скрывать. Что именно?

Рис снова вздохнул. Он понимал, что должен что-то сказать в свое оправдание, однако нужные слова не приходили в голову. Но сейчас ни в коем случае нельзя было молчать.

— Сабрина, сядь, пожалуйста, и выслушай меня.

— Нет! — Она решительно покачала головой. — Я буду слушать тебя стоя. Говори же!

Рис окинул взглядом кабинет. Еще совсем недавно он чувствовал себя таким счастливым, и вот… Он перевел взгляд на жену. Ее лицо сейчас было чужим, холодным, отчужденным.

— Сабрина, я ведь говорил тебе, что мой отец потерял все — и состояние, и поместье. — Да, он потерял все, и мы стали нищими. Ну… возможно, не совсем нищими, но для нас, всегда живших в роскоши, это был ужасный удар. И вот тогда мой отец продал все, что еще можно было продать, а все вырученные деньги спустил за один вечер за игорным столом. И единственным нашим жилищем остался маленький ветхий дом… — Рис на мгновение прикрыл глаза. — Представляешь, Сабрина, мы топили камин мебелью. Она коротко кивнула:

— Да, прекрасно представляю. Но что же произошло потом? Я слушаю тебя, Рис.

— А потом… Потом отец в пьяном виде вывалился из седла и свернул себе шею. В результате на руках у меня остались мать и две сестры. Мать тяжело заболела, а следом за ней — одна из сестер. А у нас не было денег даже на доктора и на лекарства. Положение было отчаянным, безвыходным, безнадежным… Вот тогда ко мне пришел один человек. Он сказал…

Рис помнил этот визит и этот разговор во всех деталях — как будто все это происходило только вчера. В тот день он молился, словно маленький мальчик, молился, обещая Богу сделать все возможное, лишь бы жизнь его семейства хоть как-то улучшилась, лишь бы мать с сестрой выжили.

Но оказалось, что вместо Бога на его горячие мольбы откликнулся сам дьявол.

В тот момент он не думал, какие именно потусторонние силы откликнулись на его просьбы, главное — он был услышан, а больше он ничего не требовал.

— И этот незнакомец дал мне значительную сумму денег, а также передал мне купчую на дом в Йоркшире, которым я мог распоряжаться по собственному усмотрению — мог продать, заложить, сдать внаем или же поселиться в нем. И все это с одним лишь условием: наша договоренность сохраняется в глубокой тайне. А взамен я должен был… — Рис набрал полную грудь воздуха. — Взамен я должен был показать под присягой, перед судьями, что видел Анну Холт, тайком убегавшую из дома Ричарда Локвуда.

Он никогда в жизни никому не признавался в этом, хотя тот неблаговидный поступок стал краеугольным камнем его будущего процветания.

— Значит, ты… — Сабрина в изумлении смотрела на мужа. — Значит, знал, что Локвуда намереваются убить?

— Нет-нет, — решительно покачал головой Рис. — Тогда я ни о чем таком не подозревал. Но Ричарда Локвуда убили, и я начал кое о чем догадываться. Кроме того, я понял, что угрожает мне, если я откажусь от соблюдения условий нашей договоренности. И я дал в суде нужные показания. Но мое имя не упоминали в газетах — вероятно, из уважения к моему титулу и славному прошлому нашей семьи. Но я был не один, вместе со мной выступил свидетелем отец Джеффри, мой дядя, такой же родовитый джентльмен, как и я. Видимо, тот же самый дьявол предложил ему такие же выгодные условия, от которых он не смог отказаться. И суд поверил нашим показаниям. Анну Холт обвинили в убийстве, и она подверглась судебному преследованию, за ней устроили настоящую охоту. — «Непрерывную», — добавил Рис про себя.

Из груди Сабрины вырвался стон, и она закрыла глаза. Минуту спустя она снова взглянула на мужа:

— Продолжай, Рис. Я слушаю.

— Мне действительно заплатили, Сабрина. Кроме того, у меня появился дом в Йоркшире. К сожалению, мать и моя сестра скончались, однако вторая сестра выжила. Я тогда приобрел офицерский патент и восстановил наше семейное благосостояние, сестра удачно вышла замуж. Она и сейчас жива. И полагаю, счастлива.

В комнате надолго воцарилось молчание. Наконец Сабрина тихо проговорила — почти прошептала:

— Итак, ты принес в жертву моих родных… Принес их в жертву ради счастья своей семьи.

Рис прекрасно понимал: его поступку нет прощения. И все же он спросил:

— Сабрина, а как бы ты поступила на моем месте? — Он смотрел на жену с мольбой в глазах.

Она с вздохом пожала плечами:

— Я не знаю, что сделала бы, Рис, на твоем месте. Но знаю, что из-за тебя у меня нет теперь ни матери, ни сестер. — Немного помолчав, она добавила: — И ведь ты молчал, пока я не завела этот разговор…

— Сабрина, клянусь, я давно хотел все тебе рассказать. Поверь, я был очень рад, что Анна Холт исчезла. Я даже молился об этом, если хочешь знать. Хотя я не могу с уверенностью утверждать, что она до сих пор жива. Увы, я ничего не знаю о ее дальнейшей судьбе.

— Знаешь, Рис, я всю жизнь мечтала о том, чтобы узнать, где мои сестры и мать. Мне было так одиноко в детстве… О Боже, Рис… — Она в волнении умолкла. — Ведь в ту ночь, когда я показала тебе портрет моей матери… ты, как ни в чем не бывало, предавался со мной любви.

Рис понимал, что ему нет прощения. Снова потупившись, он пробормотал:

— Но, Сабрина, ведь ты тогда была совсем ребенком. К тому же о тебе ведь заботились. Добрейший мистер Фэрли любил тебя как родную дочь. Дорогая, представь себя на моем месте, умоляю, не суди меня поспешно.

— Не судить тебя? — переспросила она, глядя ни мужа с удивлением. Потом вдруг рассмеялась. — Рис ты погубил мою семью. И если бы я случайно не узнала об этом, то ты, по всей видимости, никогда бы мне ни чего не сказал.

Муж молчал, и она продолжала:

— Представляешь, я могла бы прожить с тобой всю жизнь — и так бы ничего не узнала. Даже не догадывалась, что ты за человек. Я ничего бы о тебе не знала…

Рис в раздражении передернул плечами.

— А теперь ты все знаешь, не так ли? И что же я за человек? Ответь, не стесняйся. Говори же, дорогая женушка. Так вот, ты прекрасно знаешь, какой я на самом деле. Вернее, догадывалась об этом с самого начала, еще, когда в первый раз целовалась со мной. Но каждый раз ты обо всем забывала в моих объятиях, хотя ты, повторяю, догадывалась, с кем имеешь дело.

Сабрина вздрогнула. Лицо ее побелело как полотно. Судорожно сглотнув, она прошептала:

— А ты когда-нибудь думал о моей матери, Рис? Ты когда-нибудь думал о трех маленьких девочках?

— Я думал обо всех вас, Сабрина. Порой я так мучился — днями не находил себе покоя, думая о судьбе трех девочек, оставшихся без матери. Но я также думал и о том, что и моя мать и моя сестра должны выжить. Признаюсь, я радовался, когда у них появился шанс…

— Но ведь они все же умерли, разве не так? Он едва заметно кивнул.

— Да, увы. Случилось то, что случилось. И возможно, их смерть стала той ценой, которую ты, Рис, заплатил за то, что принес в жертву меня и моих сестер.

Он смотрел на жену в полной растерянности.

— Сабрина, пожалуйста, выслушай меня…

— Не желаю тебя слушать! — воскликнула она, гневно сверкая глазами. — Осмотрись, Рис, осмотрись! Ты живешь в роскоши, и это добыто ценой предательства! Из-за тебя я потеряла своих близких, потеряла мать и сестер. Зато тебя теперь окружают красивые и дорогие вещи.

— Но, Сабрина…

Она вскинула руку, как бы заставляя его замолчать.

— Между нами все кончено, Рис. С этого момента у тебя остается только одно — это твое богатство.

Она повернулась к двери, намереваясь выбежать из кабинета, но он ухватил ее за руку.

— Сабрина, пожалуйста, не уходи. Только не уходи. Она пристально посмотрела на него, и он увидел в ее глазах и страсть, и гнев, и сочувствие. Но все эти чувства лишь промелькнули в ее глазах, тотчас же смешавшись с ледяным презрением; такого презрения во взгляде Рису еще никогда не доводилось видеть…

— Отпусти мою руку, — процедила она сквозь зубы. Рис медленно разжал пальцы и отступил на шаг. Он нисколько не сомневался в том, что это их последний с Сабриной разговор. Да, было совершенно очевидно, что она намерена расстаться с ним навсегда.

В следующее мгновение она резко развернулась и стремительно вышла из кабинета. Возможно, с ее стороны это был опрометчивый поступок, но в любом случае было ясно, что теперь уже не оставалось надежд на примирение.

Да, в ее уходе чувствовалась окончательная и неумолимая решимость.

Покинув кабинет Риса, Сабрина быстро прошла по коридору и спустилась вниз по мраморной лестнице. Выбежав во двор, она бросилась к конюшням. Вышедший ей навстречу грум уставился на нее в недоумении.

С трудом, переведя дух, Сабрина распорядилась:

— Оседлайте мою лошадь, мистер Крой.

Грум таращился на нее, не произнося ни слова. Стараясь успокоиться, Сабрина повторила:

— Оседлайте мою лошадь, мистер Крой. Лучше — мужское седло. И побыстрее, пожалуйста.

На сей раз, Сабрина не просила, а отдавала приказания, то есть вела себя как настоящая графиня — наконец-то она вошла в роль жены лорда Роудена. Она нисколько не сомневалась в том, что сумеет добраться до Лондона. Ни в одной из придорожных гостиниц, конечно же, не откажут в услугах графине Роуден, если таковые ей потребуются. А гостиницы непременно должны встретиться ей на дороге — словоохотливая Мэри сообщила ей об одной из них.

Когда Крой наконец-то оседлал лошадь, Сабрина, вскочив в седло, строго посмотрела на грума и проговорила:

— И не вздумайте следовать за мной.

С этими словами она пустила лошадь в галоп.

Прошел час? Или, может быть, два?

Рис по-прежнему стоял посреди кабинета, глядя на дверь, за которой исчезла Сабрина. Он не знал, что ему делать, не знал, что следует предпринимать в таких обстоятельствах. Но Рис отказывался верить в свое поражение. Он никогда не мирился с поражениями — даже когда согласился на мерзкий и роковой поступок, много лет назад. Тогда ему казалось, он каким-нибудь образом сумеет с честью из всего этого выбраться…

Внезапно дверь отворилась, и на пороге возникла миссис Бейли. Экономка склонилась в почтительном поклоне, затем медленно выпрямилась и проговорила:

— Прошу прощения, милорд, но леди Роуден не сообщила на кухне, какие блюда следует подать сегодня к обеду. Может, вы хотите, чтобы вам обед подали в ваши покои?

Рис пристально взглянул на пожилую женщину.

— Скажите, а когда леди Роуден обсуждает с вами меню предстоящего обеда?

— Обычно ближе к полудню, милорд. И даже в те дни, когда она обедала в одиночестве.

Рису послышались нотки осуждения в последних словах экономки. Хотя, возможно, это ему просто показалось. Он взглянул на часы. Большая стрелка точно указывала на цифру четыре. Следовательно, до захода солнца оставалось чуть более часа. Снова повернувшись к экономке, Рис задал очередной вопрос, хотя заранее знал ее ответ.

— Миссис Бейли, а когда вы в последний раз видели графиню?

— Сегодня утром, сэр. На кухне. Она спросила о тех двух леди, которые недавно приезжали в Ла-Монтань. Однако она, ни словом не обмолвилась об обеде. А ведь она всегда очень внимательна к подобным мелочам.

— Да, всегда очень внимательна, — со вздохом про бормотал Рис. Он прекрасно понимал: задавать еще один вопрос нет ни малейшего смысла. Но, все же, проходя мимо экономки, сказал: — Миссис Бейли, вы не могли бы найти графиню и передать ей, что я хочу ее видеть?

Не дожидаясь ответа, граф выбежал из комнаты и бросился к выходу. Он уже понял, что произошло, и теперь бежал к конюшне.

Мистер Крой в растерянности попятился.

— Прошу простить меня, сэр. Но графиня велела мне не ехать следом за ней.

— Мистер Крой, вы прекрасно знаете, что не следует выполнять глупые распоряжения, даже если их отдает графиня. Вы не заметили, в какую сторону она поскакала?

— В сторону Бакстед-Хита, сэр. Она помчалась… как бешеная. Никогда не видел, чтобы графиня так погоняла лошадь. И знаете, мне показалось… — Грум замялся.

— Так что же вам показалось, мистер Крой? — Граф уже седлал Галлего.

— Мне показалось, милорд, что она выглядела так, как будто точно знала, что будет делать дальше.

Рис на мгновение прикрыл глаза. Он прекрасно знал, что Сабрина очень неплохая наездница. Но ведь при быстрой скачке всякое может случиться. Например, ее кобыла могла неожиданно споткнуться на скользкой дороге, и тогда… Нет-нет, нельзя об этом думать!

Вскочив в седло, Рис галопом понесся в сторону Бакстед-Хита.

На церковном дворе у коновязи не было ни одной лошади. Но Рис все же спешился и заглянул в конюшню. Там стояла лишь серая лошадка священника, бодро жевавшая сено. Но где же буланая кобыла Сабрины? Куда Сабрина могла направиться?

Рис взлетел на спину Галлего и поскакал к дому священника. У дома спешился и, шагнув к двери, постучал. Минуту спустя дверь отворилась, и на пороге появился Джеффри.

— Где она? — спросил Рис. Молодой священник пожал плечами:

— Понятия не имею.

Рис сунул ногу в дверной проем:

— Ты позволишь мне войти? Джеффри кивнул и отступил на шаг.

— Конечно, дорогой кузен. Заходи. Мое скромное жилище не похоже на Ла-Монтань, поэтому твои поиски не затянутся надолго. Может, заглянешь под стол или под кровать? На конюшне ты, наверное, уже побывал, не так ли?

— Да, побывал. Но там пусто.

— Но поверь, кузен, ее и здесь нет. Сабрина не совершает опрометчивых и безрассудных поступков. Думаю, у нее есть план действий. И я полагаю, что она ушла от тебя, Рис.

Граф вперился взглядом в кузена. Потом вдруг спросил:

— Ведь это ты ей рассказал? Зачем?

— Рис, клянусь, я не хотел… Просто так получилось… — А сам ты откуда об этом узнал? Ты разговаривал со своим отцом?

— Да, Рис.

— И обо всем выпытал у него? — Да.

— Но зачем? Зачем?! Зачем тебе понадобилось ворошить прошлое? Разве нельзя было оставить все, как есть?

— Ты совершил дурной поступок, Рис. — Теперь в голосе Джеффри звучало праведное негодование.

— Разумеется, это был ужасный поступок, — согласился граф, — И твой отец тоже так считал. Но что нам еще оставалось делать? Кстати, ты, Джеффри, также не остался внакладе. Но ты промотал свою долю и ничего не добился, хотя твой отец сделал для тебя все возможное.

Джеффри побледнел и с обидой в голосе пробурчал:

— Ты никогда не принимал меня всерьез, Рис.

— А с какой стати я должен был относиться к тебе серьезно? — возмутился граф.

— И ты всегда был ужасно самодовольным, — продолжал Джеффри.

— Ты, в самом деле, так считаешь? Что ж, я польщен. Джеффри невесело рассмеялся.

— И даже сейчас, Рис, ты думаешь только о себе. Да, конечно, ты герой войны, знаменитый поэт! А меня ты презираешь, хотя я тоже человек. Возможно, я слаб и не настолько умен, как ты, но все же я не совершал таких гнусных поступков. Так какое же ты имеешь право меня осуждать?

— Имею, Джеффри! — Рис, наконец, не выдержал. — Имею полное право, потому что никогда еще не встречал человека с такой подлой душонкой, как у тебя!

Тут и Джеффри не на шутку рассердился. В упор, глядя на кузена, он процедил:

— Ты всегда получал то, что хотел. И ты всегда наслаждался жизнью, разве не так, Рис? Ты ведь женился на ней просто из-за каприза.

Рис болезненно поморщился. Слова кузена были оскорбительны, однако в них была доля правды. А Джеффри между тем продолжал:

— И ты никогда бы не познакомился с ней, если бы не я. Ты ей вскружил голову. А ведь она без тебя была бы счастлива… — добавил он с грустью в голосе.

— Это все, Джеффри? Тебе больше нечего сказать? Тут Джеффри вдруг с тяжелым вздохом опустился на стул и пробормотал:

— Мне нужны деньги, Рис.

Граф взглянул на него с издевательской усмешкой:

— Для твоей миссионерской поездки?

— Нет, Рис… — Голос Джеффри дрогнул. — У меня серьезные неприятности. Очень серьезные.

— Охотно верю, — холодно отозвался граф. — Но на этот раз сам решай свои проблемы.

— Но мы же с тобой родственники, Рис! — взмолился Джеффри. — Неужели для тебя это ничего не значит? Кроме того, не забывай: мне известно, что семнадцать лет назад ты совершил весьма неблаговидный и даже противозаконный поступок.

Рис наклонился и пристально посмотрел в глаза кузену:

— Джеффри, если я не найду ее, то пеняй на себя.

— Рис, клянусь, если ты не сделаешь…

— Что именно? Что же я должен сделать? Джеффри молчал, собираясь с духом. Наконец выпалил:

— Думаю, ты сам знаешь, насколько важна твоя тайна. Тебе ведь известно, кто сейчас сидит в тюрьме в ожидании приговора?

В комнате воцарилась гробовая тишина. Наконец граф отчетливо проговорил:

— Нет никаких доказательств, Джеффри… Если ты вмешаешься в это дело и погубишь славное имя нашей семьи, то ты тем самым выроешь себе очень-глубокую яму. Ведь тогда никто больше не даст тебе в долг. Человеку с запятнанной репутацией нет никакого доверия. Так что береги нашу семейную честь, сейчас это твое единственное богатство.

— А разве я сказал, что мне безразлична честь моей семьи?! — возмутился Джеффри. — Клянусь, Рис, если ты не дашь мне денег…

— Ты мне угрожаешь? — Граф посмотрел на кузена даже с некоторым удивлением.

Джеффри судорожно сглотнул и прохрипел:

— Рис, клянусь, мне крайне нужны деньги. Дело в том, что мне угрожают. И они говорят, что покончат со мной, если я…

— Кто?! — прорычал граф. — Кто тебе угрожает?! Джеффри закрыл лицо ладонями.

— Клянусь, Рис, меня действительно хотят убить… мои кредиторы.

Рис в задумчивости замолчал. Ему вдруг стало глубоко безразлично, выплывет ли наружу его тайна. Прежде целью всей его жизни было восстановление богатства рода Роуденов, а теперь все это стало ему совершенно безразлично — сейчас его волновало совсем другое.

Снова посмотрев в глаза кузену, граф проговорил:

— Джеффри, если я не отыщу Сабрину, то считай себя счастливцем, если первыми до тебя доберутся твои кредиторы, а не я.

Резко развернувшись, Рис вышел из дома.

Сабрина просыпалась очень медленно. И столь же медленно приходила в себя и осваивалась в новой обстановке. Осмотревшись, она поняла, что лежит в довольно уютной комнате, в мягкой и удобной постели.

— Как я здесь очутилась? — с удивлением пробормотала она, обращаясь к самой себе.

— Мой муж принес тебя в эту спальню и уложил в постель, — раздался вдруг нежный и удивительно знакомый голос.

Сабрина повернула голову и замерла в изумлении — на мгновение ей почудилось, что она смотрит в зеркало и видит свое собственное отражение. Женщина, стоявшая рядом с кроватью, была необыкновенно на нее похожа. И, конечно же, это была ее сестра.

— Только не впускайте его, — пробормотала Сабрина.

— Кого? — с удивлением спросило ее зеркальное «отражение».

Сабрина молчала. Ей не хотелось ничего объяснять. Но «отражение» смотрело на нее вопросительно, и она, собравшись с духом, ответила:

— Графа Роудена.

Глядя на стоявшую рядом женщину, Сабрина думала: «Ясно, что такое сходство никак не может быть простым совпадением. Так что выходит… Выходит, я наконец-то нашла сестру…»

Тут Сюзанна на мгновение нахмурилась, словно пыталась что-то сообразить. Затем, улыбнувшись сестре, спросила:

— Так это ты та самая девушка, которая вышла замуж за Распутника, вскружив ему голову? Ты вышла за графа Роудена? За того самого, о ком так много говорят в высшем свете? — Снова улыбнувшись, Сюзанна воскликнула: — Но это же прекрасная партия!

Сабрина в растерянности заморгала. Вскружила голову? Она? Неужели до ее сестры долетали подобные сплетни? Удивительное дело…

— Не смущайся, все это всего лишь слухи, — с улыбкой сказала Сюзанна. — Хотя после женитьбы, Роудена действительно редко можно было увидеть в свете. И как я слышала, он жил анахоретом, потому что был очарован своей женой, которую, к всеобщему удивлению, никто не видел. Но теперь у меня нет никаких сомнений: ты и впрямь моя сестра. И выходит, что мы все трое сделали удивительно удачные партии. Ты не знакома с мужем Сильвии? Ой, прости, я заболталась, а ты наверняка хочешь есть, правда?

— Да, наверное, — кивнула Сабрина. — Я бы съела немного супа. Кажется, я ужасно ослабла от голода.

— Да, конечно, ослабла. Ты упала на руки Кита как подкошенная. Хорошо, что он успел вовремя, тебя подхватить.

— А кто такой Кит? — Сабрине показалось, что она уже слышала это имя.

— Это мой муж, виконт Грантем. Я увидела, что ты едва стоишь на ногах от усталости, и позвала его на помощь.

— Но я ведь приехала прямо из Ла-Монтань, понимаешь? Мчалась без остановок, ничего не ела и почти не спала.

— Тогда все понятно, — кивнула Сюзанна. — Примерно таким же образом Сильвия примчалась в Лондон из Франции.

— Ни за что не позволяйте ему сюда входить! — Сабрина снова вспомнила про мужа. — Я не хочу его видеть.

— Вы поссорились?

— Нет, не совсем…

— Но он чем-то обидел тебя? — встревожилась Сюзанна. — В таком случае Кит…

— Нет-нет, — поспешно перебила Сабрина. — Но дело в том… — Она на мгновение замялась. — Дело в том, что он недавно выпроводил вас из нашего дома и ни словом не обмолвился о вашем визите.

— Но почему? — Сюзанна нахмурилась. — Чем мы ему не понравились?

— Я не могу рассказать тебе об этом, — решительно заявила Сабрина. — Пусть это останется между мной и моим мужем.

Сюзанна внимательно посмотрела на сестру:

— Ты не можешь рассказать мне об этом? Или пока не хочешь? Если пока, то я не стану настаивать…

Сабрина с благодарностью улыбнулась сестре:

— Да, ты права. Пока не хочу.

Сюзанна с пониманием кивнула. Она нисколько не сомневалась в том, что сестра со временем обо всем ей расскажет.

Взяв Сабрину за руку, она с ласковой улыбкой прошептала:

— Ах, милая, наконец-то мы нашли тебя. Мы с Сильвией так долго об этом мечтали…

Рис твердо решил, что найдет Анну Холт, но с чего же начинать розыски? На этот вопрос он не мог ответить. Конечно, очень легко было заявить: «Я сделаю то, что тебе не удалось». Но как же теперь взяться за дело?..

Он был храбрым офицером, прекрасно разбирался в искусстве и антиквариате, писал неплохие стихи, но ему никогда не приходилось заниматься поисками людей. Правда, лорд Грантем рассказал ему кое-что об Анне Холт, но этого было слишком мало. Слишком мало даже для того, чтобы начать поиски этой женщины.

И все же чутье подсказывало Рису: ключ к разгадке убийства Ричарда Локвуда находится в Горриндже. В этом городке наверняка остались какие-то тайные или, может быть, даже явные указания на то, кто убил отца Сабрины. Кроме того, Кит сообщил ему, что Ричард и Анна Холт незадолго до убийства Ричарда собирались отправиться в Италию. Так что очень может быть, что именно туда и направилась Анна, когда ей пришлось скрываться от судебного преследования. Более того, возможно, она до сих пор там скрывалась. Но если так, то, в какое время она туда отправилась?

Кит тщательнейшим образом просмотрел все корабельные списки пассажиров за 1803 год, но в списках Анна Холт не значилась. Как не значилась и Анна Смит — под этим именем, как удалось выяснить, она скрывалась. Той зимой ни Анна Холт, ни Анна Смит не поднималась на борт какого-либо судна, отплывавшего из Англии.

Но ведь Анна могла покинуть страну гораздо позже, могла, спрятавшись в укромном месте, дождаться, когда шумиха, связанная с убийством Локвуда, немного поутихнет, а затем спокойно сесть на какое-нибудь судно, отплывавшее из Англии. Но где же она могла скрываться? В Англии слишком много тихих провинциальных городков, обитатели которых не интересуются столичными скандалами. И, конечно же, именно в таком городке должна была скрываться Анна Холт.

Между прочим, одним из таких городков был и Тинбюри.

Раздумывая о предстоящих поисках, Рис не забывал и о кузене Джеффри. Он прекрасно сознавал, что тот может осуществить свою угрозу, и, следовательно, в любой момент в газетах могла появиться очередная история о графе Роудене, — только на сей раз, речь шла бы не о любовной интриге с замужней дамой и не о дуэли. Этот скандал мог бы навеки погубить его репутацию, и, наверное, именно этого кузену Джеффри и хотелось.

Но теперь уже Рис нисколько не боялся скандала.

Пусть его имя и честь будут запятнаны, но он хотел, чтобы скандал затронул только его одного, а не близких ему людей. Сначала он найдет Анну Холт, а затем публично во всем признается, чтобы все узнали: она совершенно непричастна к убийству Ричарда Локвуда.

Прошло две недели. Потом еще одна. И за все это время граф ни разу не появлялся, ни в клубах, ни в лондонских гостиных. Более того, он ни с кем не искал встреч и отказывался от всех приглашений. Как-то раз к нему явилась синьора Ликари, и этот ее визит весьма удивил его, даже отчасти взволновал. Граф сам спустился в холл, чтобы поприветствовать гостью. Но ничего вразумительного он не мог ей сказать — пробормотав какое-то приветствие, он развернулся и направился обратно к лестнице. Теперь ему не было никакого дела до бывшей любовницы.

Однако граф почти ежедневно встречался с Китом, он изводил его, но виконт не мог сообщить ему ничего нового. Кроме того, Рис побеседовал с Дейзи Джонс, бывшей нянькой сестер и одной из немногих свидетельниц того, что произошло той страшной ночью, когда девочек разлучили. Но и Дейзи не могла сказать ему ничего нового.

Рис даже посетил антикварную лавку, где хозяйничал мистер Эдвин Эйвери-Финч — тот, по словам Кита, был довольно близок с Локвудом. Среди вопросов, заданных им мистеру Эйвери-Финчу, был и такой: посещал ли Локвуд Италию?

— Да, посещал, — ответил мистер Финч. Он знал, что Ричард однажды побывал в Италии, но где именно, антиквар не знал.

И вот в какой-то момент, когда Рис уже отчаялся, его осенило! Ведь не мог Ричард не чувствовать, что его со всех сторон окружает опасность. И, следовательно, он наверняка пытался себя обезопасить. Во всяком случае, он должен оставить какой-то ключ к разгадке возможного убийства. И, конечно же, он оставил для своих дочерей какие-то указания, — чтобы они знали, где искать мать, если с ним, Ричардом, что-нибудь случится. Указания же, судя по всему, находились в Горриндже.

Через две-три недели Сабрина вполне освоилась у Грантемов и стала чувствовать себя здесь как дома. Знакомство и все более тесное сближение с сестрами не могло ее не радовать. Сейчас Сабрину переполняло удивительное чувство — чувство причастности к семье. Поскольку все сестры встретились и познакомились совсем недавно, новизна родственных ощущений еще не притупилась, каждая встреча для них была радостью, общение представлялось неиссякаемым источником духовных наслаждений, хотя порой не все было гладко — случались размолвки, набегали тучки, но они не делали погоды.

Но ни Сюзанна, ни Сильвия не пытались вызвать Сабрину на откровенность. Они уважали ее тихую печаль и не расспрашивали про мужа. Они не давили на нее, хотя, как подозревала Сабрина, и Сюзанна, и Сильвия сходили с ума от любопытства. Кроме того, они очень переживали и за нее: в отличие от ее брака, их семейная жизнь протекала вполне безоблачно. И только теперь Сабрина поняла: даже между родными сестрами могут быть тайны.

Однажды к ней в комнату с сияющим лицом вошла Сюзанна с визитной карточкой. Сабрина с любопытством взглянула на сестру, и та пояснила:

— Я решила показать тебе эту карточку. Может, ты захочешь ее принять, как знать?!

На карточке значилось «Синьора София Ликари». Сабрина всматривалась в имя и не могла понять, какие чувства пробудило оно в ее сердце. Она запретила себе думать о Рисе и обо всем, что было связано с ним и с Ла-Монтань. Но почему же к ней заявилась эта надменная и прекрасная певица?

Немного подумав, Сабрина сказала:

— Пусть подождет. Я приму ее.

Когда Сабрина появилась в гостиной, София встала и, приветствуя ее, присела в реверансе. «Интересно, когда в последний раз Рис находил утешение в ее объятиях?» — подумала Сабрина. Глядя на стройную даму в красновато-коричневом платье, она прекрасно понимала: любой здравомыслящий мужчина не прочь обрести утешение в обществе.

— Благодаря какому капризу судьбы, — Сабрина не скрывала своей иронии, — я имею честь видеть вас, синьора Ликари?

— Он ничего не ест, — заявила певица. Сабрина нахмурилась.

— Простите, я вас не понимаю, синьора Ликари…

— Ваш муж… Он не ест, ни с кем не разговаривает и почти не спит. — Каждое слово Софии звучало как неприкрытое обвинение.

— Но вам то откуда это известно? — спросила Сабрина. Действительно, как София могла знать об этом… если, конечно, не проводила с Рисом долгие часы?

— Вот здесь… — София обвела пальцами глаза. — У него красные белки и покрасневшие веки. Он сильно похудел, и он никого не хочет видеть из прежних друзей. И еще… — Ликари сделала большие глаза. — Во время разговора он невыносимо груб.

Груб? Ну что же в этом удивительного? Сабрина прекрасно знала, что порой Рис действительно бывает излишне груб.

— Вы видели его? — спросила она, и сердце тревожно забилось.

Певица кивнула:

— Да, видела. И он хочет только одного… Именно поэтому я и пришла к вам, леди Роуден.

Но эти слова певицы не являлись ответом на вопрос. Сабрина внимательно посмотрела на собеседницу, и ей показалось, что в глазах певицы мелькнуло сострадание.

— Синьора Ликари, почему вы пришли сюда?

— Вы должны увидеться с ним.

Слова Софии прозвучали как требование. И, судя по всему, певица не сомневалась в том, что Сабрина выполнит это требование.

— Увидеться? А зачем? — Сабрина изобразила удивление. — Чтобы сделать вашу встречу с ним более приятной, когда вы будете передавать мое согласие?

— Я же сказала, он не встречается с прежними друзьями. Во всяком случае, почти не встречается.

И тут Сабрину осенило: неужели синьора Ликари считает Риса… всего лишь своим другом? Но если так… Она вдруг поняла: эта гордая и надменная женщина просто тревожится о нем, беспокоится за него. И ей вдруг стало ужасно неуютно стоять напротив Софии, зная, что та когда-то спала с ее мужем, — а теперь переживает из-за него. Но не означает ли это, что она, Сабрина, по-прежнему любит своего мужа?

Впрочем, Сабрина не очень-то доверяла этой женщине. Но даже если она не могла доверять — что из того, что Рис не виделся со старыми друзьями, в том числе и с синьорой Ликари? Особой радости Сабрина от этого не испытывала, Кроме того… у Риса очень быстро менялось настроение. Так что очень может быть, что во время очередной встречи с Ликари он опять затащит ее в постель.

Вежливо улыбнувшись, Сабрина проговорила: — Ваша забота очень трогательна, синьора Ликари. Но, увы, вы не убедили меня в том, что Рису так необходима встреча со мной. А теперь… прошу извинить меня. Я очень занята.

Коротко кивнув певице, Сабрина быстро вышла из гостиной.

Нетерпение и надежда всегда усложняют путешествие, делают его более долгим, хотя именно этого и хотелось избежать Рису, предпринявшему путешествие в Италию.

Дорога казалась бесконечной, и только чудесная итальянская весна придавала немного уверенности. Дороги уже подсыхали, и это значительно облегчало путь в холмистую часть Италии, где находилась деревушка Тре-Сорелле.

Карета уже доставила Риса до городка Фюме-Белло, и теперь он верхом углубился в горы.

Домик же Санторо прятался в тени густой оливковой рощи, причем оливковые деревья, распрямившие ветви над крышей мастерской, со временем окрасились в пурпурный цвет.

Рис почти сразу же узнал мастера. Путешествуя по Италии, он несколько раз встречался с ним, и его всегда поражал сочный язык Санторо — художник питал слабость к резким выражениям. Но мастерство и законченная красота работ итальянца постоянно восхищали Риса. Джованни Санторо не был ремесленником, скорее он был настоящим художником, мастером своего дела, и это сразу чувствовалось — стоило лишь взглянуть на его замечательные работы.

Софи считала художника скрягой и мелкой душонкой, потому что он отказался передать ей витраж без предварительной оплаты, однако Джованни, всегда бодрый и цветущий здоровяк, отнюдь не был таковым. Более того, он являлся настоящим поклонником женской красоты и дамским угодником. Он уже был женат в третий раз, и сопутствующее его таланту материальное благополучие позволяло ему оставлять старых жен и жениться на молоденьких и симпатичных женщинах. Хотя Санторо не был равнодушен к женскому полу, прежде всего он был деловым человеком. Он хорошо знал цену своим витражам, настоящим произведениям искусства, и умел должным образом обращаться со своими заказчиками, также понимавшими толк в искусстве. К нему приезжали многие ценители прекрасного со всех уголков Европы.

— Синьор Роуден! — Для Санторо все заказчики, невзирая на их высокие титулы, были «синьорами». Но он все же отвесил графу почтительный поклон.

Рис не видел мастера более двух лет, и ему показалось, что тот стал толще за последнее время. Санторо перехватил его взгляд и похлопал себя по животу.

— Это все моя жена, синьор. Она слишком балует меня вкусной едой.

У Санторо были на редкость ловкие, и подвижные пальцы; казалось, что природа по ошибке приделала их к этому грубому и неказистому телу.

— Как ее здоровье? Наверное, Джованни, у вас есть прибавление в семействе?

— Ваша правда, синьор. У меня родился сын Энрико, такой же толстый и упитанный, как и я. — Итальянец весело рассмеялся. — Вы приехали сюда, синьор, чтобы сделать заказ? Я весь к вашим услугам.

— Нет, Джованни. На этот раз я приехал по другому делу. Но дело очень важное. Я разыскиваю одну женщину.

— Вам не хватает женщин в Англии, синьор? Что же случилось? Неужели вы уже всех их перепробовали и теперь от скуки и для развлечения ищете их за границей?

Репутация Риса — многие его стихи были переведены на итальянский — привлекала к нему внимание даже в Италии. Впрочем, пылкие итальянцы вовсе не считали его поэзию скандальной, скорее они воспринимали ее как руководство к действию.

— Вам нужно немного потолстеть, синьор, и тогда у вас не будет отбоя от женщин. Они будут неустанно преследовать вас. — Санторо снова рассмеялся.

— Возможно, мне в самом деле надо немного поправиться, — согласился Рис. — Но пока я не найду одну женщину, мне кусок не полезет в горло.

Санторо с недоумением взглянул на графа. Чтобы из-за женщины потерять аппетит? Нет, уже слишком…

— Так вы хотите найти эту женщину среди наших гор, синьор Роуден? — Санторо махнул в сторону окружавших его мастерскую зеленеющих холмов. — Хотите найти симпатичную и крепкую крестьянскую девушку, которая сможет подарить вам много сыновей?

— Я женат, — ответил Рис. Санторо изобразил удивление:

— Неужели ваша жена доставляет вам столько неприятностей?

«Неприятности», — вот то слово, которым охарактеризовали его положение. Неужели действительно самые обычные неприятности?! А ведь он-то считал, что с ним никогда ничего подобного не происходило. Рис не стал распространяться на эту тему.

— Моя жена похожа вот на эту женщину. Как видите, она очень красивая. И я ее разыскиваю.

Рис протянул Джованни миниатюру с портретом Анны Холт, которую Сабрина в спешке оставила в Ла-Монтань.

Санторо осторожно взял миниатюру и принялся ее рассматривать.

— Да, красивая, — согласился художник. — Так говорите, ваша жена похожа на нее?

— Очень похожа. Но дело в том, что портрет, который вы держите в руках, написан лет двадцать назад. Женщине, которую я ищу, сейчас, наверное, около сорока или даже побольше.

Санторо почесал в затылке и пробормотал:

— И эта женщина живет в Тре-Сорелле?

— Вполне возможно. Я не уверен, но очень надеюсь. Санторо задумался. Потом, прищелкнув языком, спросил:

— Она англичанка, не итальянка? Рис кивнул:

— Да, англичанка.

Художник снова немного помолчал.

— А когда она приехала в Тре-Сорелле, синьор Роуден?

— Я не могу сказать с точностью, Джованни. Но, скорее всего лет семнадцать назад.

Тут Санторо вдруг просиял. Ухватив Риса за рукав, он вывел его на порог мастерской.

— Вон там. — Художник махнул в сторону холмов. — Езжайте вон по той верхней дороге. — Теперь Санторо указывал на вьющуюся среди холмов желтую ленту, то появляющуюся, то исчезающую среди зелени. — В самом конце дороги стоит вилла. Вот там и живет похожая женщина. Она вдова.

— Значит, она англичанка и вдова? Санторо с улыбкой закивал:

— Да, синьор. Она давно поселилась в наших местах, а на итальянском говорит, как будто это ее родной язык. Мне рассказала о ней моя жена. Она бывала у нее в доме. Я тоже видел ее несколько раз. Очень красивая женщина.

— Но она уже немолода?

— Какое это имеет значение, синьор Роуден? Пока женщина красива, возраст не играет роли, — с ухмылкой проговорил художник. — Но ваша, правда, она немолода.

Рис облегченно вздохнул — для него это как раз имело огромное значение.

— А как она выглядит?

— Ну… Как бы сказать… — Санторо поскреб подбородок. — Е triste e calma.

— Грустная и тихая, — перевел с итальянского Рис. Да, скорее всего она не походила на своих дочерей, которые отличались гордостью и пылкостью чувств. Наверное, горе и время изменили ее характер, лишили ее былой гордости и страстности.

Боль и тревога всколыхнулись в душе Риса. «Ведь это я во всем виноват», — подумал он, в который уже раз. Да, именно он навлек на голову Анны столько бед и несчастий, а теперь его жизнь — прошлая и будущая — зависели от женщины, которую он когда-то едва не погубил.

— А как ее зовут?

— Синьора Смит.

Надежда с новой силой вспыхнула в его сердце. Ведь в приходской книге в церкви городка Горринджа, Анна Холт значилась под именем Анны Смит.

Конечно, на вилле могла жить не Анна Смит, а другая англичанка, тоже вдова, тоже желавшая уединения. Возможно, там, на холмах, жила какая-то другая английская вдова, поменявшая холодную туманную Англию на солнечную и теплую Италию. Да и фамилия Смит была вполне заурядной и весьма распространенной. Впрочем, Рис очень сомневался, чтобы какая-то другая англичанка стала бы искать убежища именно в «Трех сестрах». Подобные совпадения редко случаются.

В какой-то момент Рису стало страшно за жизнь этой женщины. Локвуд, отец Сабрины, оставил слишком явную подсказку, и убийца мог бы легко догадаться, где искать Анну Холт.

Да и сама Анна, когда поселилась здесь, вряд ли понимала, что ее могут, в конце концов, найти.

«Не бойся, Локвуд, ее нашел не кто-нибудь, а я», — сказал себе Рис. Он столько лет покрывал убийцу Локвуда, но теперь пришел час справедливой расплаты, пришло время всем воздать по заслугам, в том числе и ему самому.

— Огромное спасибо, Джованни. — Рис улыбнулся художнику. — Сейчас я не буду ничего заказывать, но позволь сделать тебе небольшой подарок. — С этими словами граф высыпал в ладонь мастера пригоршню монет.

Санторо был не слишком щепетилен, поэтому охотно принял деньги.

— Грацие, синьор Роуден. Желаю вам удачи.

Весной в предгорьях погода зачастую непредсказуема и переменчива, в любой момент небо могли затянуть тучи, а затем вполне мог пойти весенний ливень, сопровождаемый гулким громом. Но Рису повезло. Небо было безоблачным, и лошадь резво бежала по тропе, преодолевая крутой подъем. Дорога была не слишком легкой, но вполне проезжей, — на ней виднелись глубокие колеи и от колес недавно проехавшей кареты. Находившаяся в предгорьях крохотная деревушка Тре-Сорелле не выглядела заброшенной — видимо, сказывались дружелюбие и родственные чувства итальянцев, любивших навещать друг друга.

Наконец Рис подъехал к вилле, утопавшей в зелени. Спешившись, он привязал лошадь к коновязи напротив виллы. Затем утер лоб и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Вид у него был не слишком опрятный, но это его не смущало. Рис знал: покрой костюма, и безукоризненная английская речь сразу выдадут в нем англичанина.

И тут вдруг он услышал какой-то странный звук, доносившийся из-за ограды. Щелк, щелк, щелк… Так могли щелкать только ножницы, которыми обрезают кусты в саду — Рис с детства помнил этот звук. Ведь когда-то его мать разводила цветы в Ла-Монтань. Судя по всему, кто-то за оградой обрезал розы.

Рис рассказал все подробнейшим образом, ничего не упуская. Начал он со смерти своего отца, а закончил рассказом об угрозах кузена Джеффри. К его удивлению, рассказ занял совсем немного времени, — а ведь он так долго мучился, храня свой секрет. И, рассказывая, Рис все время следил за реакцией Анны, смотрел прямо в глаза, так напоминавшие ему глаза жены. Но по ее сдержанному и невозмутимому виду трудно было что-нибудь понять. Рис считал, что прекрасно разбирается в людях, но вот сейчас он столкнулся с женщиной, о которой совершенно ничего не мог бы сказать, не мог бы даже сердиться или злиться.

Анна же слушала его, почти не моргая, — знакомая особенность, присущая Сабрине.

Закончив свой рассказ, он внимательно посмотрел ей в лицо, ожидая решения своей участи. Но Анна долго молчала, видимо, решение давалось ей нелегко.

Минуты ожидания тянулись мучительно медленно, вероятно, это были одни из самых тяжелых минут в его жизни.

— Значит, вы приехали сюда просить прощения? — спросила она, наконец. И Рису показалось, что в ее голосе прозвучало удивление.

— Вовсе нет. Я приехал за вами, чтобы отвезти к Сабрине, — заявил он. — Но перед этим я подумал, что вам следует получше узнать человека, который намерен увезти вас.

Она взглянула на него широко раскрытыми глазами. И тут, к его немалому удивлению, вдруг улыбнулась — как будто ей понравилась его откровенность. Наклонившись к розам, Анна осторожно провела пальцами по бархатистым лепесткам. Она явно тянула время, по-видимому, еще не решив, что ответить.

Вздохнув, заговорила:

— У меня свое представление, лорд Роуден, о степени и мере вашей вины. Когда-то я написала письмо Джеймсу Мейкпису, в котором интересовалась судьбой дочерей — все ли у них благополучно. С моей стороны это был весьма опрометчивый, и даже эгоистичный поступок. Я понимала, что подвергаю жизнь Джеймса, жизнь моих дочерей и свою собственную огромной опасности. Но мне очень хотелось хоть что-то узнать о них. Иногда мне казалось, что за любую весточку о них я готова отдать жизнь. Однако о возвращении в Англию я даже не думала, так я боялась. Порой я говорила себе: надо что-то делать. Но приступы решимости проходили быстро, и мне снова становилось страшно. Так шли годы. Раза два мне в руки попадали лондонские газеты, и я с жадностью их читала. Но сама я не решалась их покупать, боялась привлечь к себе внимание. Я чувствовала, что меня уже вряд ли ищут, но страх не оставлял меня. Поскольку же от Джеймса не поступало никаких известий, мне стало еще страшнее, и знаете, лорд Роуден, что я пытаюсь вам объяснить? Все мы порой совершаем вынужденные поступки, потому что так складываются обстоятельства. Вы не виноваты в смерти Ричарда. Как бы то ни было, все мы стали жертвой Морли. И Ричард тоже.

Рис поразился ее здравомыслию, рассудительности и великодушию. Он быстро отвернулся в сторону, чтобы скрыть свои чувства. Впрочем, стоило ли так удивляться? Благоразумие и благородство в такой же мере были присущи и ее дочери.

Нет, Анна не только прощала, она оправдывала его. Из всех людей только Анна Холт его поняла. Да, она не считала его виновным.

— Вы любите мою дочь, лорд Роуден? — спросила она неожиданно.

Рис медлил с ответом.

— По всей видимости… да, — пробормотал он, наконец.

Он впервые говорил не о страсти, а о своей любви. И в этот момент ему захотелось признаться в любви Сабрине.

Анна всмотрелась в его лицо и лукаво улыбнулась. Было ясно: что-то в его ответе ей понравилось.

— Что ж, я считаю, что с обвинениями покончено, не так ли? А теперь, лорд Роуден, я согласна отправиться с вами домой, в Англию.

Позже никто не мог вспомнить, которая из них первая вскрикнула, или заговорила, или заплакала. Впрочем, это не имело никакого значения.

Сестры молча стояли и ждали. Наконец женщина в сопровождении Бейла поднялась наверх. Сестры боялись шевельнуться. И они смотрели на нее как на приведение, которое могло исчезнуть в любой момент.

Наконец Бейл, всегда невозмутимый Бейл, громко объявил:

— Анна Холт!

Первые минуты встречи прошли в тишине — подлинные чувства не нуждаются в словесных излияниях. Радость, переполнявшая их сердца, еще не выплеснулась наружу.

Наконец одна из сестер протянула руку, чтобы дотронуться до Анны, но рука тотчас же отдернулась. Они то подходили к Анне, то отступали от нее. Молчание затягивалось и становилось тягостным.

— Боже мой! — наконец не выдержала Анна. — Вы такие все красивые!

Ее первые слова запомнились им всем до конца жизни. И сестры сразу же узнали голос матери — они помнили его семнадцать лет, с той самой ужасной ночи. И насколько же вовремя она приехала — накануне суда над тем человеком, который когда-то разрушил их жизнь!

Риса не было нигде — ни в Лондоне, ни в Ла-Монтань. И никто не знал, где он, — ни Уиндем, ни миссис Бейли, ни его камердинер.

Однако Сабрина подозревала, что кое-кто все-таки мог знать, где находится Рис. Ей очень не хотелось встречаться с этой женщиной, но у нее не было выхода.

И она решила навестить синьору Ликари.

Сабрина оглядела гостиную в доме бывшей любовницы мужа. Интерьер гостиной был отделан под «вкус сопрано» — рыжевато-коричневые цвета, обильная позолота, тяжелый бархат, сочные краски и мягкая мебель. Это было настоящее логово тигрицы, в котором та могла уютно расположиться со всеми удобствами.

Сабрине стало интересно, во сколько денег обошлась подобная роскошь ее мужу или другим обожателям синьоры Ликари. Однако талант певицы мог стоить и больше, чем предполагала Сабрина.

— Рада видеть вас, леди Роуден, — приветствовала ее вошедшая в комнату Софи. — Вашего мужа здесь нет.

— Мне это известно, — сухо ответила Сабрина. Певица посмотрела на нее с удивлением и с усмешкой заметила:

— Вы слишком уверены в себе. Как странно… Сабрина подозревала, что для Ликари она на всю жизнь останется жалкой провинциалкой.

— Я уверена, потому что хорошо знаю своего мужа.

— В самом деле? Тогда почему вы здесь?

Вопрос был более чем уместен. Сабрина, подавив раздражение и гордость, ответила:

— Потому что я знаю его сердце, но мне неизвестны все подробности его жизни. И я не знаю, где он сейчас. Я проверила все места, где он, по моему мнению, мог находиться, но нигде не нашла его. Я не знаю, где он, но, может быть, вам известно, где можно его найти?

Синьора Ликари молча пожимала плечами. Неяркий свет отбрасывал на нее золотистые тени, и в этих бликах София казалась неким светоносным существом.

— Хорошо, — сказала, наконец, певица. — Думаю, он достоин того, чтобы его любили.

Это замечание Софии неприятно поразило Сабрину. Холодно взглянув на певицу, она заявила:

— Я не начинала разговор на эту тему.

Софи снова изобразила недоумение. Какое-то время они обе долго рассматривали друг друга. Потом Сабрина неожиданно спросила:

— Вы любите его? — Она не понимала, зачем ей это нужно знать. Не понимала, как поступит, если узнает правду.

Вопрос как бы сам собой сорвался с ее губ.

— Ах, моя прелестная Сабрина!.. — рассмеялась певица, и смех ее напоминал звон серебристых колокольчиков. Она всегда так смеялась, когда хотела скрыть свое удивление. — Какое это имеет значение, раз вы его любите?

— А разве я сказала что-нибудь подобное? — вежливо осведомилась Сабрина. — Я еще раз спрашиваю: вам известно, где он?

По-видимому, устав от недомолвок и драматических пауз, Ликари ответила:

— Ему нравится ловить рыбу.

— Литтл-Оррик, — прошептала Сабрина. — Деймиен Рассел…

Софи Ликари одобрительно кивнула.

— Оказывается, вы знаете мужа гораздо лучше, чем думали, леди Роуден.

Октябрь 1821 года