Хранитель королевских сокровищ сидел у погасшего камина и, слепо щурясь в свете единственной за­жженной свечи, старательно выводил цифры в бух­галтерских книгах. Гном Эргрик экономил на всем — даже на каминном угле и свечах.

Семьсот восемьдесят девять помножить на двести восемьдесят шесть, — громко обратился он к кому-то невидимому.

— Двешти двадшать пять тыщь шештьшот пятьдешят шетыре, — меньше чем через минуту донесся из темноты голос.

Эргрик записал результат, снова спросил:

—  Пятьсот двенадцать, помноженное на двести во­семьдесят шесть?

—  Што шорок шешть тышячь шетырешта тридшать два, — ответил шепелявый голос. — Но пятыпот двенадшать — это неправильно. В прошлый раж было пятьшот шемнадцать.

—  Разве? — Гном перевернул несколько страниц книги, поводил пальцем по ровным строчкам и покачал головой. — Ты смотри — ошибка! Чуть было не наврал в учете. Это из-за темноты. Как думаешь, Уль, может, зажечь еще одну свечу? Хотя нет, не могу позволить по­добного расточительства: казна и без того пуста. Копишь, копишь деньги для королевства, а потом заявляется ве­ликан-проходимец и начинает проедать все накопленное. Яду бы обжоре подмешать, так ведь это тоже траты...

—  Яд етуна не вожмет, — сказал призрак Уля Берг­мана. — А вот шмаштерить ежа иж оштрых копий было бы неплохо. Он бы проглотил его и подавилшя.

—  На ежа уйдет много железа, а это тоже расхо­ды, — вздохнул гном. — Нынче времена беспокойные, и железо стоит дороже коров. Корова это что, из рогов меч не сделаешь.

— Кто-то бежит к вам, — сказал призрак. — По то­поту я шкажал бы, што ото глюмы.

В дверь забарабанили.

— Господин Эргрик! —  послышался голос Бурунькиса.—  Откройте скорее. У нас срочное дело.

— Утром приходите, сейчас я занят, — буркнул королевский казначей.

— Утром будет слишком поздно, — возразил Ка­пунькис. — Мы хотим, чтоб нам выдали наши доспехи, как обещал король.

— Не готовы еще, — ответил Эргрик. Недовольно морщись, он двинулся к двери. Кузнецы обещали не раньше чем через неделю.

Он открыл дверь.

— Вот вы, господа, требуете доспехи, а про то не ду­маете, что из железа, которое пойдет на них, можно из­готовить ежа, а потом подсунуть этого ежа великану...

—  С наших доспехов получится такой маленький ежик, что великан его даже не почувствует, — ответил Бурунькис.

—  С ваших — да, — согласился гном. — Но если бы все рыцари отказались от своих доспехов, то железа хватило бы.

—  Но как же тогда рыцари смогут защитить короля и принцессу? — удивился Капунькис. — Рыцарь без доспехов — все равно что крестьянин без сохи. И лично мы отказываться от своих доспехов не будем! Вы еще посоветуйте от мечей отказаться.

Глюм указал на свой пояс, а потом на пояс братца. У обоих на поясах висели кинжалы, которые в сравне­нии с невеликим ростом глюмов и вправду походили на мечи.

Эргрик направил взгляд в потолок, прикидывая, сколько выйдет железа из рыцарских мечей, а когда опустил глаза, глюмов уже не было.

—  Послушай, Уль, — сказал он, оборачиваясь. — Мне только что пришла в голову идея. А что, если пере­плавить все бронзовые подсвечники в замке? Помнит­ся, их было три тысячи двести двадцать семь...

—  Один кто то украл, — напомнил призрак.

Ах, верно, — вздохнул гном и принялся долго и нудно сокрушаться об утраченном имуществе.

Бурунькис с Капунькисом устраивать громкое про­щание не решились. Опасаясь, что стража, выполняя приказ принцессы, вот-вот начнет облаву, братья про­крались мимо караульной будки, прошмыгнули возле часовых, что охраняли пролом в крепостной стене — на стену наступил великан, пробираясь к Вратам в коро­левском парке, — и тихонько, как тени, растворились в ночи.

— Ленивые гномы подвели нас, — возмущался Ка­пунькис, шагая по улицам спящей Альзарии. — А ведь я так надеялся показаться перед матушкой и папень­кой в настоящих доспехах!

Это мы еще успеем. Какой дорогой пойдем — Се­верной или возле головы Хрунгнира?

—  На Северной дороге ничего интересного нет, — сказал Капунькис. — Лучше идем к дохлой голове. За­севший там етун что-то последнее время затих. Как ду­маешь, не убрался ли он от Врат?

—  Кто его знает...

—  Пару дней назад болван ревел, точно проглотил огнедышащего дракона. Ах, как было бы хорошо, если бы это оказалось правдой. А может, его сожрал другой великан?

—  Нам от этого не легче, — пожал плечами Бурунь­кис. — Какая разница, кто из них теперь сторожит Врата?

Голова великана Хрунгнира лежала в нескольких ки­лометрах от стен Альзарии, столицы Берилингии. С тех пор как бог Тор победил глупого етуна, прошла не одна тысяча лет. Голова окаменела, а когда колдуны созда­вали Врата, кто-то из них решил развлечься и создал в ее пасти Врата в другой мир. Сейчас эти Врата, как и десятки других, охранял етун, один из праправнуков погибшего Хрунгнира.

Выйти к голове можно было двумя путями: подзем­ным ходом из дворца короля Реберика Восьмого или лесом. По известным причинам возвращаться во дворец глюмы не могли, но лес их не пугал. И дело было не в том, что глюмы видит ночью как кошки, и не в том, что у них необычайно острый слух. Просто Бурунькис и Капунькис пережили столько трудностей и опасностей, что их не смог теперь напугать ни сброд грабителей, ни даже дракон. Подумаешь — дракон! Да он ничто по сравнению с кочующей в туче-яйце богиней Безе-Злезе, вытряхивающей из своей шерсти сотни чудовищ. Ха, дракон! Уж если Бурунькиса не остановили Розовый Дракон и мертвецы колдуна Базевихта, то кто мог те­перь его остановить?

Настороженно прислушиваясь, братья - глюмы вошли в лес. Капунькис на всякий случай вытащил меч, Бурунькис лишь взялся за рукоять своего оружия. Но этой ночью мечи им не пригодились. Не наткнувшись ни на банды искателей легкой наживы, ни на отряды кровожадных зеленых карликов, Капунькис и Бурунькис без приключений подобрались к голове Хрунгнира.

Великан спал, поджав под себя ноги, прижимаясь задом к каменной пасти древнего предка. Рядом стоя­ла, опираясь на колено громадины, дубина размером с дерево, покрытая глубокими щербинами и вмятинами. Етун похрапывал, рычание слышалось за добрую сотню метров. Но еще раньше Капунькис с Бурунькисом по­чуяли ужасный запах.

—  Воняет так, словно великан издох, — заметил Капунькис.

—  Но кто-то все же храпит, — возразил Бурунь­кис. — Мне кажется, что великана перекормили и он не смог осилить последнюю пару коров. Коровы издох­ли и теперь воняют.

—  Как же, перекормишь такую прорву!

Бурунькис осторожно выглянул из кустов, покачал головой и сказал, не оборачиваясь:

—  Я был прав! Смотри — дохлые коровы.

Капунькис выставил мордашку и, заглянув через плечо братца, присвистнул от удивления.

—  Впервые вижу великана, надумавшего похудеть.

Страж Врат, даже сидя, возвышался на десяток мет­ров с лишним. Его длинные, слипшиеся от грязи воло­сы казались пиявками, присосавшимися к голове, а борода торчала в стороны, как ветки ели. В смоляные волосы чудовища, в его угольного цвета бороду и в седо­ватую шерсть на не прикрытой меховой шкурой груди набились, точно насекомые, древесные щепки, комья земли и несколько обглоданных костей. Великан вдруг застонал во сне, шевельнулся. Прижатая к голове ла­пища отвалилась, и братья увидели, что один глаз черноликого етуна заплыл. Воспаление распространилось по всей морде чудовища, и она, раздувшись, походила на круглый бочонок.

— Ну и дела! — присвистнул Бурунькис. — Кто это разукрасил нашего приятеля?

— Я думаю, что было два великана. Они не подели­ли коров и подрались. Победитель сожрал побежденно­го, но все равно оказался в проигрыше — жевать-то ему больно!

—  Чушь! Етуны не могут есть друг друга, у них мясо ядовитое.

—  Это для других. А их самих яд не берет... Нет, что ни говори, а без драки тут не обошлось.

Глубокие отпечатки гигантских ступней покороби­ли землю перед головой Хрунгнира. То тут, то там земля смялась от ударов громадных кулаков. Несколь­ко выкорчеванных деревьев вяло шелестели пожухлой листвой.

—  Глянь, братец. — Капунькис подался вперед. — Мне кажется, что там не просто зеленая шкура, а втоп­танный в землю скрэб.

—  А вон еще один. — Бурунькис, забыв о великане, выбрался из леса и стал прохаживаться по кромке великаньих следов. — И еще!

—  Вечно мы пропускаем самое интересное, — Ка­пунькис обиженно шмыгнул носом. — Угораздило же глупых карликов напасть на великана! Как же они до его глаза дотянулись?

— Это не они, — уверенно заявил Бурунькис. — Так высоко подкидывать дубины даже карлики не могут. Подбил глаз кто то другой, а великан, обидевшись, принялся топтать все вокруг. А вокруг были карлики, ну. он и затоптал их в ярости.

— Ну ты и даешь! — хмыкнул Капунькис. — С чего бы это скрэбы рядом с великаном лагерь устроили? Етун таких союзников даже не разглядит.

Потому и потоптал, что не разглядел, — объяс­нил Бурунькис. — А про лагерь я не говорил, это ты сам придумал. Скорее всего зелепошкурые случайно проходили рядом, когда великан разбушевался. Они ведь глупые — пока сообразили, что к чему, их и растоптали. Давай-ка, пока етун дрыхнет, осмотрим место побоища. Вдруг чего интересного отыщем.

Братья разделились: Капунькис поспешил к лесу, а Бурунькис, перебираясь от одного следа к другому, раз­глядывал покоробленную почву. Десяток дубин, дох­лые скрэбы, парочка мечей. В одном месте из земли торчала голова диковинной твари. О таких Бурунькис не слыхивал. Глюм с любопытством наклонился, изу­чая торчащую из земли лошадиную голову с двадцати­ сантиметровыми клыками, и вдруг услышал вопль Капунькиса:

— А, гады! Я вам сейчас покажу! Братец, сюда!

Как известно каждому, для того чтобы попасть из Берилингии в Ливантию, следует двигаться все время навстречу восходу солнца. Там, на Востоке, лежат непроходимые леса и полные малярийных комаров болота. В болотах кишат чудовища, которых не увидишь даже в кошмарном сне. Немного сыщется смельчаков, готовых вступить в битву с кровожадными тварями, порожденными на свет богами — царицей Хель, повелительницей мира мертвых Хелле и злым проказником Локи. Только эльфы, принцы лесов, без страха путешествуют по этим гиблым местам, забросив за спину тугие луки, настороженно держась за рукояти нержавеющих мечей. Эльфам неведом страх, смерть они принимают спокойно, зная, что для них она — лишь возвращение на Родину, в страну Альвхейм, страна эльфов находится на небесах, где много света. Никто, кроме эльфов, не может попасть туда, но мало кто из людей мечтает об этом. В Альвхейме жизнь неспокойна: светлые альвы ведут непримиримую войну с черными альвами. Погибшие в этой войне эльфы оказываются на земле, чтобы, погибнув в очередной раз здесь, возвратиться в Альвхейм. И так без конца.

Бурунькис знал почти все истории про богов и героев, про эльфов и альвов, про подвиги древности и пророчества будущего. Шагая через лесные дебри на восток, Бурунькис, чтоб скоротать время, рассказывал эти истории Капунькису.

— А куда попадают после смерти глюмы? — перебил в очередной раз рассказчика Капунькис.

— Этого я не знаю, — вздохнул Бурунькис. — Наверно, у нас тоже есть своя страна, что-то вроде Глюм- хейма. Но кто может знать про нее, если никому в мире не ведомо, кто мы и как появились на свет. Кто из богов нас создал? Зачем?

— Наверное, мы дети Локи, — заметил Капунькис. — Мы ведь любим шалить.

— Локи злой, — возразил Бурунькис. — Скорее зеленые карлики могли бы назвать его своим отцом, чем мы.

Капунькис задумался, потом уверенно заключил:

— Я уверен в одном — мы произошли не от рыб!

— При чем здесь рыбы?

— А я терпеть не могу воду!

— Это потому, что ты грязнуля, — хмыкнул Бурунькис. — Я лично воду обожаю.

Капунькис внезапно остановился и посмотрел на братца круглыми от ужаса глазами:

— О боги! Выходит, что ты произошел от рыб, а я — от кошек.

— Дурак ты, Капунькис. Мы ведь братья, и родители у нас одни на двоих. Так что мы не можем иметь разных предков.

Капунькис вдруг всхлипнул и страстно обнял братца.

— А я уж было решил, что мы друг другу чужие, — сквозь слезы побормотал он. — Я бы этого не пережил...

— Тихо! — Бурунькис внезапно закрыл братцу ладошкой рот. Там кто-то есть!

Впереди деревья редели, и со стороны прогалины доносились голоса, шаги, бряцанье оружии.

— Разбойники? шепотом спросил Капунькис, вытирая слезы.

Бурунькис медленно вытащил меч.

— А мне откуда знать? Идем поглядим.

Мягко и бесшумно, будто кошки, глюмы двинулись к просвету между деревьями. Шагов за десять до прогалины они плюхнулись на землю и преодолели оставшиеся метры на животах.

— Скрэбы! — выдохнул Капунькис, выглянув из кустарника. — И как много!

Зеленые карлики брели колонной. Точно червь извивалась она между деревьями, и Капунькис с Бурунькисом видели лишь ее голову и середину — остальное воинство скрывалось за поворотом. Вид зеленошкурых солдат был жалок. Почти каждого воина «украшали» грязные повязки на теле, огромные синяки и бугристые шишки. У многих карликов были вырваны клочья шерсти, и кожа в тех местах гноилась. Повязок, чтобы прикрыть многочисленные ранения, не хватало.

Эх, и досталось им! — Капунькис злорадно ухмыльнулся. — Не наш ли великан их так отметелил?

А кто б еще смог осилить такую ораву? Надо будет етуну за такой подвиг лишнюю корову скормить. Как думаешь, может, удастся уговорить великана покончить с ними?

— Не согласится, — уверенно качнул головой Капунькис. — Они ему на вкус не понравились — иначе он бы этих не отпустил.

Тем временем голова колонны приблизилась к просторной, густо заросшей травой поляне. Послышалась команда, строй распался. Солдаты торопливо покидали зажатую деревьями тропу и, выбираясь на простор, без сил валились на землю. Было видно, что скрэбы едва продержались до привала.

Командирам положение не позволяло беззаботно развалиться на солнышке. Они, пошатываясь от усталости, расхаживали среди солдат и, кого криком, а кого пинками, поднимали бойцов на ноги.

Среди деревьев показался наконец хвост колонны: ускоренным шагом скрэбы торопились к лагерю.

Бурунькис толкнул братца локтем.

— А это еще что за чудо в перьях?

Капунькис непонимающе пожал плечами.

В самом хвосте отряда скрэбов брели люди. Шестеро. Их окружал десяток сравнительно высоких, широкоплечих, могучего вида зеленошкурых солдат. Похоже, охранявшие людей скрэбы принадлежали к элитному подразделению, так как у каждого из них на груди болталась приметная бляха из золота, а на поясе меч. Когда кто-то из людей пытался свернуть с тропы, ближайший гвардеец ударом плети тут же пресекал попытку к бегству. Судя по всему, люди следовали за скрэбами на положении рабов или пленников. Двое из бедолаг были юношами, остальные — девушками. Девушки рыдали и беспрестанно размазывали слезы и пыль по лицу. Их непричесанные волосы сбились в космы, и пленницы выглядели настоящими кикиморами. Юноши не плакали. Один из них молчал, насупившись и стиснув зубы, другой громко постанывал и жаловался в пустоту:

— Где полиция? Это несправедливо — бить исподтишка вместо того, чтоб все по-доброму объяснить! Я протестую! Я буду жаловаться!

Пленники поравнялись с Бурунькисом и Капунькисом, и глюмы услышали разговор двух охранников:

— Эх, правится мне этот зануда. Только и делает, что всю дорогу ноет и не устанет ведь! Жаль, что не понимаю, о чем он говорит, но все равно смешно... Напрасно нам не позволили ввязаться в сражение, а оставили по другую сторону Врат — вот бы повеселились мы, глядя, как этот олух мечется трусливым зайцем между могилами.

— И не говори! Если бы гвардия ввязалась в тот бой, победа досталась бы нам, с, досадой ответил другой охранник. — Но приказ есть приказ.

Командиры знают, что делают, поддержал товарища третий гвардеец. — Вдруг кто-нибудь решил бы из Малого Мидгарда ударить нам в спину?

Бурунькис прошептал в ухо братцу:

— Эти скрэбы разговаривают, все равно что лают. Наверное, их папашей был Нидхегг, а мамашей — собака или волчица, — тут же сделал вывод Капунькис.

Первый скрэб со злостью клацнул клыками:

— Ударили б нам в спину или не ударили, этого знать никому не дано. А вот то, что битву мы проиграли, это факт. — Лоб и левую щеку говорившего пересекали рубцы старых ран. Еще десяток шрамов можно ныло разглядеть на руках и плечах карлика. Похоже, скрэб был опытным воякой и знал, что говорил.

— Да как было не проиграть, Лонг! Черный Человек из Хелле нарушил свое слово, пропустил-таки к недомеркам подмогу из Малого Мидгарда. Сотни гномов! С гномами шутки плохи...

— Я не отступил бы и перед гномами, — ответил Лонг, гвардеец со шрамом. — А этому Черному Человеку я не верю. По его милости мы не только проиграли битву, но несколько дней назад потеряли две сотни наших лучших солдат. Да что солдаты, пропал сам родовой...

— Не ропщи! — укоризненно оборвал Лонга гвардеец, сетовавший на гномов. — Жрецы закляли нас словом Нидхегга подчиняться Черному Человеку...

Гвардеец Лонг сделал презрительное лицо и буркнул:

— Я готов умереть ради Нидхегга, но Черный Человек — не дракон. Он многое обещает, но большинство из этого — ложь... Эх, столько сил угрохали, а добыча — всего шестеро людишек. Жаль, что не удалось захватить бестию или вурдалака...

Он сплюнул, покосился на юношу и сказал:

— Что-то мой олух затих, надо взбодрить.

Скрэб подошел к пленнику и, несильно размахнувшись, хватил его дубиной по ягодицам. Юноша вскрикнул, непонимающе закрутил головой и громко запричитал:

— Чем я заслужил такую муку? О господи! Кто-нибудь, умоляю, объясните, что я должен делать?! Я вас не вижу, вы молчите, как же я могу выполнять то, не знаю что?

Скрэбы-охранники рассмеялись.

— Они или слепые, — прошептал Капунькис, — или...

— Или их притащили из Большого Мидгарда, — закончил Бурунькис мысль братца. — По-моему, они скрэбов не слышат и не видят.

— Похоже на то... Что он говорит? — спросил братца Капунькис.

— Разве поймешь? Говорит-то он на языке Большого Мидгарда, а у меня не было времени этот язык хорошо выучить. Жаль, что он не знает «эхт»!

— Ну вот, из-за твоей лени мы не узнаем важных сведений, — осуждающе заметил Капунькис.

Хвост колонны втянулся наконец на поляну. Гвардейцы пинками усадили пленников на землю, сами расселись вокруг них.

— Пошли ближе, — предложил Бурунькис. — Отсюда ничего не слышно.

Крадучись через кусты, братья подползли к поваленному дереву и залегли и пяти метрах от гвардейцев охраны.

— Это все ты виноват, сказал один пленный юноша другому зря нее задушили тебя призраки. Может, тогда все вышло бы иначе.

— Так кто же знал, что так выйдет? — огрызнулся пленник, которого охранник - скрэб огрел дубиной. — А тебя, Вальтер я силой не тащил — кто, как не ты, предложил посмеяться над Генрихом?

— Я предложил, а ты, Клаус, потащил! Не чувствуешь разницу? Ну ничего, как только увидим кого-нибудь  и сможем о ним объясниться, я тут же доложу, что это ты всех ловушку затянул. И повесят тебя, Клаус, как предателя, на суку.

— Не смей называть меня предателем! — взъелся Клаус Вайсберг. — Еще неизвестно, кого первым вздернут на суку: тебя или меня.

— Перестаньте! — вскрикнула одна из девочек. — Мы сейчас должны держаться все вместе, а вы вот-вот перегрызете друг другу горло. Какая разница, кто был виноват? Это уже в прошлом. Надо думать о том, что ждет нас дальше, как спастись.

— Ах, Тереза, как тут спасешься? — Клаус Вайсберг обреченно махнул рукой. — Полиция в лесах не водится. Да и людей не видно. Глушь. Кричи не кричи — никто не услышит.

В этот момент сквозь охрану к пленникам попытался пробраться один из раненых скрэбов.

— Куда прешь? — рыкнул, вскакивая на ноги, гвардеец.

— У меня раны кровоточат, — прохрипел карлик. — Мне нужна повязка. На пленниках много одежды. Никто не обеднеет, если я заберу у них одну тряпку.

Назад! — рядом с гвардейцем встало еще трое скрэбов. — У нас приказ — пленников охранять как зеницу ока. Пленников и все, что на них.

— Да на что им одежда? — возмутился раненый. — Двух дураков скормят дракону, а девок отдадут Убийце Хоркунда.

— Это никому не известно. Возможно, император заберет себе и тех и других. Убирайся!

Гвардейцы угрожающе подняли дубины. Раненый сплюнул, отступил и, усевшись на землю, принялся, точно пес, зализывать на руке рану.

Бурунькис с Капунькисом переглянулись.

— Что будем делать? — спросил Капунькис.

— Лучше всего незаметно убраться, поспешить к королю и сообщить о скрэбах. Реберик пошлет армию и разгромит их. От пленных мы много важного узнаем.

Второй глюм покачал головой:

— Нет, это долго. Ведь раз карлики возвращаются из Большого Мидгарда, значит, какие-то Врата еще открыты. Нам надо захватить одного зеленошкурого в плен, допросить его и, если что, попытаться прорваться в Большой Мидгард через Врата скрэбов. Я уверен, что Генрих легко справится и с великанами, и со скрэбами, и с Убийцей Хоркунда. Надо только ему сообщить о нашей беде.

— Как же мы захватим пленника, если нас всего двое? — удивился Бурунькис. — Карлики сотрут нас в порошок.

— Не сотрут. Во-первых, они уставшие и за нами не угонятся. Во-вторых, мы нападем на скрэба из стражи и, пока к нему подоспеет помощь, все выведаем.

Стражник, на которого пал выбор глюмов, стоял, прислонясь плечом к дереву и опираясь рукой на дубину. Он внимательно смотрел в просвет между деревьями, лишь изредка поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Командир выдвинул его метров на двести от лагеря, и с такого расстояния ни он, ни его товарищи в лагере видеть друг друга не могли.

— Здоровый он, проворчал Бурунькис. —Боюсь, нам с ним не сладить.

Чепуха! Я схвачу его за ноги, чтоб не сбежал, а ты в это время стукнешь его рукояткой меча по голове. Только тебе надо будет хорошенько подпрыгнуть.

— Не так то легко в прыжке оглушить.

Конечно, нелегко. — Капунькис понимающе кивнул, —  но выбора все равно нет. Сейчас мы подберемся поближе, а как останется метров пять, мы и кинемся на дурака.

— Только команду подам я, предупредил Бурунькис.

— Нет, я.

— Раз бить придется мне, значит, и команду подам я.

— Ладно. А какая будет команда?

— Я крикну: «Хоп!» И ты хватай скрэба за ноги.

Договорившись, глюмы перебежками — от дерева к дереву — стали приближаться к намеченной жертве. Хотя они старались двигаться бесшумно, но листья то и дело шуршали под ногами, а иной раз потрескивали сухие ветки, присыпанные листвой. Но тугоухий скрэб ничего не слышал. Он время от времени переминался с ноги на ногу, зевал.

Когда до зеленошкурого осталось метров десять, а глюмы укрылись за стволом старого ясеня, в лесу закричала птица, потом еще одна и еще. Скрэб вздрогнул, но позы не переменил, разве что как-то весь подобрался, вглядываясь в лесную чащу.

— Вот дурень так дурень! — презрительно сказал Капунькис. — За его спиной можно сейчас пленить всю армию, а он так и будет вперед смотреть. Идиот!

Бурунькис предостерегающе прижал палец к губам. Глюмы прошмыгнули к одному дереву, к другому. Теперь до скрэба осталось не больше трех шагов.

Придется отсюда нападать, деревья закончились, — прошептал Бурунькис.

Братья вышли из-за дерева, изготовились к атаке, и тут откуда-то слева закричала птица. Зеленошкурый карлик внезапно прыгнул в сторону, развернулся и, глянув на ошеломленных глюмов, обнажил в ухмылке клыки.

— Ну вот, наконец-то добрались, недомерки. А то плететесь, плететесь, ждать устал!

Скрэб приложил ко рту ладонь и издал звук, похожий на птичий крик. И тут же из-за деревьев показались скрэбы, которые, как полагали Капунькис и Бурунькис, беззаботно развалились в лагере на поляне.

— Проклятая Хель! — разочарованно вздохнул Бурунькис. — Кто же на кого охотился?

Откуда малышам было знать, что зеленошкурые карлики всегда расставляют охрану таким образом, чтоб каждый стражник непременно наблюдал товарища слева и справа от себя. Мало того, кроме стражи, демонстративно выставлявшей себя напоказ, существовала стража скрытая, которая, маскируясь на местности, наблюдала как за территорией, так и за «показной» стражей. Именно скрытая стража обнаружила глюмов первой и с помощью условных сигналов оповестила караульных и солдат в лагере. Пока глюмы крались от дерева к дереву, солдаты из лагеря успели замкнуть окружение.

— Напрасно радуешься! — воинственно крикнул Капунькис, обнажая меч. — Может, нас твои дружки, клыкастые красавчики, и убьют, но уж тебе от этого легче не будет!

Бурунькис высоко подпрыгнул, попытался дотянуться мечом до головы скрэба, но карлик уклонился в сторону, и его даже не оцарапало. Капунькис атаковал скрэба в ноги, но тоже безуспешно — карлик успел опустить дубину, и оружие малыша с глухим стуком отскочило, отдавшись в руке неприятной дрожью.

Окажись карлик даже плохим воином, справиться с ним было бы нелегко: он почти в три раза превышал глюмов ростом, а уж о силе и говорить не приходилось. Единственным преимуществом малышей перед горбуном была верткость. И глюмы постарались использовать ее в полную меру. Пока скрэб атаковал одного из братьев, другой наседал на него сзади, а когда скрэб разворачивался в атаку бросался второй глюм. Скрэб крутился на  месте, яростно размахивал дубиной, но попасть по врагам не мог. Пока длилась странная пляска, скрэбы окружили дерущихся плотной толпой и, забавляясь награждали своего неловкого приятеля насмешками,

— Нидхег! зарычал скрэб. Он забыл об осторожности, метнулся к Капунькису да с такой силищей обрушил дубину, что, попади, расплющил бы глюма в лепешку. Но Капунькис перекувырнулся через спину, и сучковатая дубина вмяла в землю лишь прелые листья.

—  Один и Тор! —  тотчас выкрикнул Бурунькис и, упав на землю, проехал па животе полтора метра. Этого расстояния вполне хватило, чтоб острие меча глубоко впилось в ногу противника. Скрэб взвыл, развернулся, но ловкий Бурунькис уже был вне досягаемости удара.

— Глюмы не сражаются, а жалят, как змеи! — раздался полный презрения голос. — Все, хватит веселья! Бросайте оружие, недомерки, если не хотите сейчас подохнуть. Эй, Банчю, отойди от них.

Прихрамывая на кровоточащую ногу, скрэб - стражник отступил. Бурунькис и Капунькис остались одни в центре тесного круга. Со всех сторон — кровожадные ухмылки, недобро сощуренные глаза. Карлики не спешили нападать, предоставляя беднягам время на то, чтоб осознать свое ужасное положение. Рядовые скрэбы поигрывали дубинами, а гвардейцы даже не вынимали мечи из ножен, прекрасно понимая свое превосходство над глюмами.

— Кто такие и что вынюхивали у нашего лагеря? — спросил офицер, остановивший сражение.

— Да уж, мы не зеленомордые уроды, — ответил Капунькис. — Не спеши радоваться: за нас скоро отомстят...

Скрэбы вокруг заржали, а офицер презрительно скривился:

— Кому нужны два глюма?! Кто станет защищать такую мелкоту? Но я жду ответа на мой вопрос: зачем вы напали на стражника и почему с оружием?.. Я лишь однажды видел глюмов при оружии: один пытался напугать нас грохотом, а другой размахивал игрушечным молотком...

— Так это вы от страха позеленели? — ехидно спросил Бурунькис.

Офицер от злости заскрежетал зубами, а со всех сторон послышались крики:

— Прикончить их! Да заставить помучиться перед смертью!

— Позволь, я переломаю наглым недомеркам ноги, — выдвинулся вперед гвардеец Лонг. — А потом мы насадим их на палки и зажарим на медленном огне.

Капунькис, заслышав про огонь, вздрогнул и в панике выкрикнул:

— За это вас самих зажарят на костре!

Скрэбы еще громче рассмеялись, а Лонг спросил, перекрикивая шум:

— И кто же возьмется жарить скрэба?

— Наша... наши...

— Солдаты - глюмы! —- выручил братца Бурунькис. — Теперь у глюмов есть своя армия. А нас послали в разведку, но теперь, должно быть, уже ищут. Так что всем вам конец!

— Скорее разрушится Большой Мидгард, чем у глюмов будет своя армия, — давясь смехом, сказал Лонг.

Офицер махнул рукой:

— Кончайте уродов!

Зеленошкурая толпа всколыхнулась, кольцо стало сжиматься.

Бурунькис плотнее прижался к братцу, Капунькис затравленно оглянулся и всхлипнул:

— И даже с Генрихом не попрощались...

Он вытянул руку с мечом в наивной попытке удержать врагов на расстоянии, и вдруг на его руке что-то ослепительно вспыхнуло.

— Капунькис, покажи им кольцо! — вскрикнул Бурунькис. — Скорее, вдруг в нем магия!

Он вытянул руку с мечом в наивной попытке удержать врагов на расстоянии, и вдруг на его руке что-то ослепительно вспыхнуло.

Капунькис поспешно перебросил меч в левую руку, вскинул над головой правую. Он расставил пальцы так широко, чтоб все увидели кольцо герцога.

— Слово власти, это, как его... — малыш замялся.

— Тчаквото, подсказал Бурунькис.

— Верно, Тчаквото! Слово силы — Эмдаль, слово рода — Куанту! — выкрикнул Капунькис скороговоркой.

В следующее мгновение произошло то, чего братья ожидали меньше всего. Гвардеец Лонг вдруг побледнел, челюсть у него отвисла.

— Герцог! — выдохнул он растерянно, но в следующую секунду совладал с собой и, выхватывая меч, заорал что было мочи:

— Анахвачи Куанту! Анахвачи Куанту!

Этот крик подхватили несколько других скрэбов, в том числе раненый Банчю. В рядах карликов началась толкотня, а Лонг, внезапно повернувшись к глюмам спиной, расставил руки, преграждая своим сородичам путь:

— Назад! — рявкнул он. — Прочь!

Но толпа продолжала напирать, над головами взмыли дубины, одна из них оцарапала Лонгу плечо. И тогда гвардеец-скрэб, выкрикнув, точно заклинание: «Анахвачи Куанту!», замолотил по зеленошкурой массе мечом.

Лесная тишина взорвалась от криков, воплей, проклятий. Скрэбы забыли о глюмах и принялись избивать друг друга.

— Бежим! — крикнул Бурунькис. Капунькис кивнул, и глюмы сломя голову помчались через просветы в рядах сражающихся.

Давно остался за спиной шум битвы, никто не думал преследовать беглецов, но глюмы остановились лишь тогда, когда сил больше не осталось.

— Ловко мы провели скрэбов, — задыхаясь, прохрипел Капунькис и повалился спиной на листья. — А я решил было, что пришло время нам отправиться в Глюмхейм.

— Нет такого места, возразил Бурунькис.

— Есть. — Капунькис упрямо тряхнул головой. — У всех сеть своя страна, даже у гномов. А мы что, хуже?

— Славный подарок достался нам от скрэбского герцога, вернулся Бурунькис к прежней теме. — Ты видел, как этот тупица Лонг изменился в лице, когда увидел перстень? Вот дурень! Ему и в голову не пришло, что перстень мы могли найти или у кого-то стащить...

— А заклинание подслушать, — рассмеялся Капунькис.

Братья еще добрых полчаса обсуждали переделку, в которую попали, высмеивали глупых скрэбов, а когда силы вернулись, решили продолжить поход в Ливантию. По кромке оврага они прошли пару сотен метров, вышли на лесную развилку, и тут Бурунькис встал как вкопанный, глядя на сухую сосну.

— Ты чего? — удивился Капунькис. — Опять что-то услышал?

— Я вспомнил это место! Тут неподалеку живет мой знакомый колдун. Он очень стар и знает все на свете. Это он помог нам с Генрихом уберечься от розового газа и попасть в Альзарию.

— Знать все на свете нельзя, — покачал головой Капунькис. — Я думаю, что даже Один всего не знает.

— Возможно, но Бальгевирхт может помочь советом. — Бурунькис не стал спорить с братом. Он уверенно выбрал одну из трех тропок. — Этот Бальгевирхт немного странный, как, впрочем, все ученые в мире, но, что самое главное, он добрый.

Тропинка вывела братьев-глюмов к руинам старого замка. Капунькис, рассматривая развалины, не смог скрыть сомнения:

— Уж не эти ли развалины ты называешь жилищем великого колдуна?

— Эту. Колдун живет в подземной части замка. Руины результат экспериментов. А вот и он!

Среди руин расхаживал высокий старик.

— Цыпа, цыпа, цыпа! — выкрикивал он, то и дело наклоняясь к земле.

— По-моему, это огородное пугало, которое свалилось с шеста, — прошептал Капунькис. — А кого он зовет? Кур? Так они давно прилипли к его халату!

Длинный халат колдуна украшали аппликации в виде красных петушков. От времени петушки совершенно выцвели, запылились и стали похожими на заплатки. На голове колдун носил примятый колпак с серебристыми звездочками.

— Однажды Бальгевирхт подарил нам с Генрихом домашних драконов, с помощью них мы одолели ужасную Розовую Драконшу, — сказал Бурунькис.

— Они разорвали ее на куски?

— Нет, ей пришлось их усыновить — такие они оказались глупые и беспомощные.

— А, я вспомнил! Троица улетела, когда мы разгромили Безевихта... — Бурунькис вышел из-за камней, громко кашлянул и сказал:

— Здравствуйте, господин Бальгевирхт! Помните меня? Я Бурунькис.

Колдун удивленно посмотрел на глюма, наморщил лоб, а через секунду радостно улыбнулся и широкими шагами заспешил к малышам.

— Ах, приветствую вас, мои друзья! — сказал он. — Конечно, я помню тебя, маленький глюм! Прекрасно помню вас обоих. Столько воды утекло с тех пор, а вы такие же, как и были много лет назад!

Капунькис удивленно покосился на братца.

— По-моему, он сумасшедший. Ты же видел его пару недель назад, а он ведет себя так, как будто прошло ужасно много лет. Мне кажется, он ни тебя, ни меня не помнит.

— Как поживаете, господин Бурунькис? — добравшись до глюмов, старик присел на корточки. — Живы ли, здоровы ваши родители? Передавайте им привет от меня!

— Слава Одииу, они живы и здоровы, — ответил глюм. —А как пожинает ваша подружка, ведьма Жмуля?

— Пока еще не знаю, — вздохнул старик. — Все собираюсь ее проведать, да минуты свободной нет. Знаете, научные эксперименты занимают столько времени...

— Да, я понимаю, — кивнул Бурунькис. — Вам удалось, увеличить, а потом снова уменьшить драконов?

— Почти. Очень рад, что вас так интересуют мои скромные труды. Пойдемте, я вам покажу...

— К сожалению, мы спешим. Бурунькис виновато развел руками Мы медь знаете, какие страшные вещи творятся в Малом Мидгарде!

— Да, я слышал об этом. Ужасно. А что случилось?

— Теперь нельзя попасть в Большой Мидгард! Кто-то призвал к нам великанов из Етунхейма, и они закрыли все Врата. Вот беда! Мы пытаемся разыскать колдуна, наславшего этих великанов.

Бальгевирхт улыбнулся.

— Вы вдвойне заблуждаетесь, друзья мои, — сказал он. — Во-первых, в природе не существует колдуна, способного нарушить запрет Одина и впустить в Малый Мидгард етунов. Во-вторых, никто не станет пытаться закрывать Врата.

— Это почему? — удивился Капунькис.

— Если закрыть все Врата, то Большой Мидгард погибнет. Об этом говорит пророчество.

— Как погибнет?! — в один голос воскликнули глюмы.

— Развалится на куски. Не сразу, конечно. Перед этим случится парочка землетрясений и других катаклизмов, а затем от Большого Мидгарда не останется камня на камне. Ну, не сокрушайтесь так, друзья мои. До этого дело не дойдет — кому мешает Большой Мидгард? Да и нет колдуна, способного уничтожить целый мир. Раньше, говорят, такие водились, но теперь все повывелись... Так что волноваться нечего.

Издалека донесся яростный рев.

— Вот вы говорите, что великанов нет, — сказал Капунькис. — А они ревут.

Это медведи, — невозмутимо ответил старик. — А великаны и Малом Мидгарде — это глупость. Я не могу позволить себе верить в них, так как в противном случае мне придется отвлечься от моих экспериментов и заняться новой проблемой. А у меня на это нет времени.

— Но ведь они ревут!

— Пусть ревут. Главное в это не верить. Ловите! Ловите! — заорал вдруг Бальгевирхт диким голосом и, грохнувшись на колени, принялся шарить руками в траве. — Не пускайте его к камням, потом в щели не найдем!

— А кого мы ловим? — спросил Капунькис, с любопытством вглядываясь в траву. — Я только ящерицу вижу.

— Это не ящерица, это карликовый дракон. Ловите же!

Капунькис резко нагнулся и выхватил из травы маленькую трепыхающуюся тварь.

— Он?

— Ах, мое золотко, — Бальгевирхт отобрал ящерицу у глюма и нежно прижал к груди. — Куда же ты сбежать хотел, глупыш? Вне стен моей лаборатории для тебя даже воробей опасен — проглотит, приняв за червячка. Пойдемте, друзья, я покажу вам свою лабораторию.

— Я уже видел ее, — напомнил Бурунькис. — Вы нам с Генрихом подарили двух своих дракончиков.

— Постойте, постойте, — встрепенулся старик. — Вы не шутите?

Бурунькис пожал плечами.

— И вы еще хотели занять у Генриха его золотого дракона, чтоб проверить, не уменьшенный ли он.

— Так это были вы! — оживился старик. — А я-то думаю, кто вы и откуда все знаете? Золотого дракончика я помню. Вы его случайно не принесли?

— Нет, он остался у Генриха.

— Жаль, в следующий раз обязательно захватите. А как поживают мои дракончики?

Думаю, неплохо. Их усыновила дракониха колдуна Безевихта.

Бальгевирхт усмехнулся.

— Этого не может быть — драконы плохо ладят между собой.

— Я тоже слышал об этом, — кивнул Бурунькис. — но все же это факт. Вы, конечно, можете и дальше внушать себе, что драконов усыновить невозможно, но они, слава Одину, об этом не знают и прекрасно усыновляются.

— В великанов вы также можете не верить, однако это не поможет ни вам, ни нам попасть в Большой Мидгард, добавил Капунькис. Что ж, удачи вам в вашем нелегком деле Неверия. А нам пора идти, искать способ справиться с етунами.

Оставив руины и замершего в раздумье колдуна Бальгевирхта, Капунькис и Бурунькис вошли в лес и зашагали по уже знакомой тропе назад к развилке.

— Тут поблизости еще два колдуна живут, — сказал Бурунькис. — Зигурд и Фрисгульд. Но чем они занимаются, я не знаю. Можно попытаться расспросить их.

— Хватит с меня этих колдунов, — замотал головой Капунькис. — Они только о себе и думают. Лучше давай пойдем к Скурду. Он наверняка должен что-то знать. Все-таки его друзья эльфы, а они многое знают.

— Хорошо, идем к Скурду. Он однажды сражался с зелеными карликами, и ему должно быть известно, кто их хозяин и зачем они забрались к нам в Берилингию.

Король,Реберик Восьмой работал. Каждый день с одиннадцати утра до трех часов дня он обязан был сидеть в обитом красным бархатом кабинете и трудиться на благо страны. Так делали его отец, его дед и прадеды. Но так как главную работу в деле управления государством всегда вели казначеи, министры и, частично, церемониймейстеры, заняться королю было нечем. Что делать с великанами, король Реберик не знал. Вот почему он скучал, подперев рукой голову и раскачивая на высоком стуле короткими ножками. Перед королем лежали несколько писем, доклады от министров, бухгалтерские книги гнома Эргрика и баночка с чернилами, из которой торчало гусиное перо.

В письмах ни о чем важном не говорилось, доклады министров были один безрадостней другого, а цифры вызывали у короля мигрень. Король всецело доверял своему казначею и выискивать ошибки в учетных книгах находил ужасно глупым занятием. Куда достойней короля объявить войну, например, Ливантии. Но война — дело хлопотное и рискованное. Можно потерять не только трон, но и голову. Король Реберик войну не любил, а для праздника сейчас не было ни времени, ни средств, ни повода.

— Ваше величество, прибыл герцог Вильгельм Храбрый и просит аудиенции, — доложил королевский церемониймейстер Христианиус, заглянув в дверь королевского кабинета после осторожного стука.

— Что вы говорите? — оживился король. — Замечательное известие! Быть может, он подскажет нам выход и развеет скуку. Погодите, я приготовлюсь к встрече.

Реберик Восьмой соскочил с кресла и засеменил к окну. Он уставился на великана, с обиженным видом разглядывавшего пятерых коров, скрестил руки на груди и придал своему лицу глубокомысленное выражение.

— Можете звать герцога, — сказал он, не оборачиваясь.

Двери в кабинет распахнулись, и герцог Вильгельм быстрым шагом направился к королю.

— Ваше величество, — сказал он, — да продлятся годы вашего правления и славы! Дела безотлагательной важности вынудили меня просить у вас внеочередной аудиенции.

Герцог был на три головы выше короля и, чтобы скрыть этот недостаток, стоял, низко наклонясь.

— Да, дорогой Вильгельм, — усталым голосом произнес король. Времена настали мерзкие. Столько работы, что даже не хватает отведенных на нее четырех часов. Не поверите, но я подумываю о том, чтоб сократить обязательные утренние богослужения.

— Мне ли не понимать вас, ваше величество, — вздохнул герцог, сделал паузу и продолжил: — Должен признаться, что я принес плохие известия.

— Разве может быть что-то хуже великанов? — король повернулся к гостю.

— Как вам наверняка уже доложили, на Севере объявился некто, именующий себя Убийцей Хоркунда.

— Да, конечно, мне многое известно о нем, — ответил Реберик Восьмой, морща лоб: он напрочь забыл, кто такой этот Убийца Хоркунда.

— Я возьму на себя смелость напомнить, что он один из королей Севера. Более того, он очень могущественный правитель.

— Север всегда славился доблестными воинами и мудрыми королями, — кивнул Реберик Восьмой. — Вы думаете, нам стоит заключить с ним союз?

— Увы, о союзе речь не идет. Вчера я получил от него послание. Такие послания, как я подозреваю, получили все герцоги Берилингии.

На лице короля проскользнуло удивление, но он быстро справился с ним и сказал:

— У нас четыре герцога: Альбрехт Четвертый Праведник, Иоанн Ротшвайнский Слепой, Эрнст Лармберг- ский Лысый и вы. Следовательно, писем тоже четыре.

— Вы, как всегда, правы, ваше величество, — согласился с замечанием короля Вильгельм Храбрый. — Четыре. И в этих письмах, как вам уже известно, речь идет о предательстве. Герцогам Берилингии предложили неописуемой наглости договор. От нас требуют отказаться от вассальной зависимости от вас и принять покровительство этого самого Убийцы Хоркунда.

— О боги! — король Реберик всплеснул ладошками. — Этот Убийца Хоркунда переходит все дозволенные границы! Что вы ему ответили?

— Я ответил ему, что скорее умру, чем предам своего короля, скромно сказал герцог.

— Как это благородно с вашей стороны! — с видимым облегчением воскликнул Реберик Восьмой.

— Не стоит благодарности все-таки мы родственники.

— Ну да, ну да. Великое дело кровные узы. Позволь, я обниму тебя, брат мой. — Король подступил к герцогу и обнял его, прижавшись головой к животу. Через минуту он отступил и, после тяжелого вздоха, спросил: — Вы предлагаете сражаться?

— Это худший из вариантов, — герцог Вильгельм развел руками. — Мы не готовы к большой войне.

Король кивнул.

— И не говорите! Всю нашу казну проели великаны.

— Именно поэтому я осмеливаюсь предложить капитуляцию.

— Сдаваться?! — в ужасе вскрикнул король.

— Но на выгодных для нас условиях. Если обстоятельства не позволяют дать врагу достойный отпор, тогда нам следует стать его союзниками.

— Ни за что! — король гневно сжал кулаки.

— Это будет всего лишь хитрый ход, — успокаивающе объяснил герцог Вильгельм. — Важно выиграть время. А когда мы окрепнем, тогда мы начнем собственную войну против Убийцы Хоркунда.

— Мне противно слушать ваши предложения, герцог! — ответил король. — Это подло — заключать союз, чтоб потом ударить ножом в спину! От вас я такого не ожидал! Как можете вы, тот, за кем утвердилось почетное прозвище Храбрый, предлагать мне грязную сделку? Король скорее умрет, чем согласится выступить в роли лакея!

— Ваше величество, — герцог Вильгельм смахнул со щеки слезу. — Самого худшего я вам не сказал. Дело в том, что Убийца Хоркунда — колдун. И могущество его так велико, что он смог призвать в Малый Мидгард великанов - етунов. Он не испугался самого Одина, как же мы, обычные люди, сможем с ним сражаться?

— Это ужасно! Король уселся на стул, обхватил голову руками и повторил: — Это ужасно.

Дожидаясь решения Его величества, герцог Вильгельм замер посреди кабинета, изобразив на своем лице глубокую скорбь. Стоять ему пришлось не менее получаса.

— Если речь идет о выборе между рабством и смертью, король выбирает смерть, — наконец произнес Реберик Восьмой. Пусть армии Берилингии невелика, но в трусости ее но обвинить. Наши рыцари...

— Их не наберется и двух десятков.

— Но каждый из них стоит сотни! Мы объединим мою армию и армию четырех герцогств. Мы призовем на помощь правителя Великой Урунгальдии короля Берлидика. Мы направим послов к нашим врагам — ливантийцам, — и, возможно, перед лицом общей опасности давние распри удастся отбросить...

— Король Фуазебаль Третий два дня назад принес вассальную клятву Убийце Хоркунда.

— Как, уже?

— Да.

— И что стало с беднягой?

— Он — король, как и прежде, а Убийцу Хоркунда признал императором Малого Мидгарда.

— Какой позор! Никогда еще в Малом Мидгарде не было императоров.

— Времена меняются, — вздохнул герцог Вильгельм.

— Времена делают короли. Мы будем сражаться!

— Что ж, значит, пришло время умереть нам всем, — невесело молвил герцог. — Позвольте идти, готовиться к войне?

— Иди, брат мой, — сказал Реберик Восьмой. — И утешь себя верой в победу. Боги нас не оставят.

Выпроводив черного вестника, король созвал министров и объявил им о том, что Берилингия переходит на военное положение. А поэтому в столицу срочно призываются все рыцари и герои.

— Война вызовет подъем налогов, что приведет к недовольству населения, — заметил гном Эргрик.

— Лучше потерять деньги, чем свободу, — ответил на это Реберик Восьмой.

— Есть еще одна плохая новость, — продолжил королевский казначей. Трещины у Врат растут. Вчера, как я и докладывал, они едва просматривались на земле, а сегодня они так разрослись, что уже к вечеру подберутся ко дворцу. Садовники завозят землю тачками, но все попытки засыпать разломы ни к чему не приводят. Утром в одну из трещин провалилась корова, и даже великан не сумел дотянуться до нее — так глубоко.

— Надо призвать на помощь колдунов.

— Мы пытаемся это сделать, — пожал плечами гном. — Но все они в один голос утверждают, что бороться с трещинами бесполезно. Это результат разделения Большого и Малого Мидгардов. Все Врата закрыты, и теперь ничто не сможет уберечь Большой Мидгард от разрушения. Ах, если бы удалось открыть хоть одни из Врат! Но проклятые етуны никого к ним не подпускают.

— Ужасно, — вздохнул король. — А ведь я так надеялся на помощь господина Героя. Похоже, что он сам вот-вот погибнет... Напрасно мы позволили ему покинуть дворец. Если бы он остался с нами, он смог бы что- нибудь предпринять. А какой славный был юноша!.. Выходит, что мы только зря разругались с королем Фуазебалем Третьим. Как думаешь, Христианиус, возможно, еще не поздно повернуть вспять и обручить Альбину с принцем Дуралеем? Таким образом мы приобретем союзника против Убийцы Хоркунда...

Тощий старик — королевский церемониймейстер — снял очки и долго протирал стекла, выигрывая время для размышлений. Наконец он водрузил очки на нос.

— Воля вашего величества — нарушить данное слово или не нарушить. Однако же мало сыщется людей, которые одобрят подобное решение. Никто не знает, что случилось с господином Генрихом, но я верю в его удачу. Что скажем мы ему при следующей встрече? И потом, я не доверяю ливантийцам. Пообещать мир и союз они могут, но вот сдержат ли слово? Мне сын Фуазебаля Третьего принц Дуралей не по душе, и видеть его вашим зятем — худшее из зол для меня.

— И для меня, — вздохнул король. — Хорошо, спешить с повторной женитьбой не будем. Так что ты, господин Эргрик, посоветуешь — продолжать засыпать трещины или перебраться в охотничий замок?

— Пока я еще ничего не смею утверждать наверняка, — ответил гном Эргрик. — Но на всякий случай к переезду следует подготовиться. Я уже подсчитал возможные расходы. Впрочем, мы можем сэкономить, если часть вещей оставим здесь под охраной нескольких стражников...

И королевский казначей принялся читать бесконечно длинный список.

Выбравшись из леса, Капунькис и Бурунькис зашагали в противоположном Ливантии направлении. Дорога большей частью шла через равнину, разрисованную клочками крестьянских наделов. Коричневела вспаханная земля, из нее торчали, глупо расставив руки-палки, пугала в человеческой одежде. Но к пугалам птицы давно привыкли и, обнаглев, чистили перья даже на шатких клюках. Людей на полях почти не было, да и те, что попадались, не столько работали, сколько отгоняли комьями земли птиц.

Братья прошли через небольшой поселок, поравнялись с таверной на окраине. Таверна была бревенчатая, старая, серая от пыли. Над деревянным крыльцом висела, перекосившись, вывеска. Доски растрескались, краска выцвела, но все же на вывеске можно было прочесть:

«БОРОДА РАЗБОЙНИК»

— Зайдем, пива выпьем? — кивнул на таверну Бурунькис.

А ну его! Тут глюмского пива наверняка нет, а все другое пиво ерунда. — Капунькис сплюнул. — Мне его пить противно. А вино в такую жарищу только жажду нагонит. Тем более вино здесь — дрянное, я уверен. Что тут делать хорошему вину, если трактирщик безграмотный? Должно быть написано «Борода разбойника», но он «а» забыл приписать. Или сэкономил на краске, жадина.

— Это просто буквы выцвели. Там, наверное, было «Бородатый разбойник», — предположил Бурунькис. — Но ты прав, раз у трактирщика нет денег на новую вывеску, так уж хорошему пиву у него вовек не бывать.

Рыцарь Скурд, однажды обвиненный в государствен пой измене и изгнанный из королевства, владел хутором. Когда выяснилось, что обвинение было ложным, Скурд не захотел возвращаться в свой замок, решив вести жизнь крестьянина. Со своей возлюбленной Хонкой он построил на подаренные королем деньги небольшой, но очень уютный хуторок и купил несколько коров, лошадей и овец.

— Что ни говори, а Скурд удивительной силы человек, — рассуждал, поднимая ногами дорожную пыль, Капунькис. — Ведь его едва до смерти не запытали, а он быстро поправился и добром успел разжиться.

— Чужая душа — потемки, — согласился Бурунькис. — Вот Генрих, к примеру, на вид не очень сильный, а ведь какой смелый и упрямый! Его никто не остановит — ни великаны, ни скрэбы. Зато бывший барон, подлый сладкоежка Хильдебрант, на вид такой учтивый и важный, а в душе мерзавец редкостный. А ведь мы ему с Генрихом доверяли!

— Это потому, что ты глупый, а Генрих слишком честный. Я бы этого барона вмиг раскусил. Меня не проведешь! Может, пива выпьем?

— Уж кто из нас глупый, так это еще вопрос. — Бурунькис показал кулак вороне, сидящей на огородном пугале. — Но не будем вспоминать старое. Эй, посмотри, никак наша Хонка грузит повозку?

— Переезжают?  — удивился Капунькис. — И правильно! Не дело такому храброму воину, как Скурд, за сохой ходить. Уж куда больше пользы он принесет, защищая этих самых крестьян. А то выдумал — покоя хочу. Привет, Хонка!

Жена Скурда бросила, не доволоча до телеги, куль с добром и, радостно улыбнувшись, смахнула рукавом со лба пот.

— Здравствуйте, мои дорогие. Что то вы совсем нас позабыли, в гости не жалуете. Пойдемте в дом, угощу вас блинчиками со сметаной. Только утром испекла, думала мужа порадовать, так не успел, бедненький, даже испробовать.

Вслед за хозяйкой глюмы зашли в дом. Капунькис сразу уселся на лавку у стола и нетерпеливо заболтал ножками, а Бурунькис попытался сделать вид, что не голоден, но Хонка этого не заметила. Она поспешила к печи, вытащила большую глиняную миску.

— Так куда уехал Скурд? — спросил Бурунькис, забираясь на лавку.

— В Альзарию. Чуть только рассвело, прибыл гонец от короля с приказом всем рыцарям и героям явиться во дворец.

— Это для нас новость. — Капунькис нетерпеливо выхватил из миски блин, обмакнул в сметану и запихнул в рот целиком, как будто опасался, что кто-то попытается у него этот блин отнять.

— А что случилось? — настороженно спросил Бурунькис.

— Война. — Хонка села на лавку, вытерла выбежавшую из глаз слезу. — Реберик Восьмой объявил войну императору Убийце Хоркунда.

Капунькис закашлялся, братец торопливо стучал кулаком его по спине.

— Ты мне сейчас сердце выстучишь! — возмутился Капунькис. — Давно надо было начинать войну, а то уже все леса кишат зелеными карликами. А ты, Хонка, куда собираешься?

— Тоже во дворец. Король велел всем женам, детям и родственникам рыцарей и героев прибыть к нему. Он считает, что по дворце безопасней, а значит, воинам не придется отвлекаться но время битвы на то, чтоб думать о судьбе своих любимых.

— Наш король не дурак, заметил Бурунькис. — Так ты когда надумала отправляться? Если вызывают всех рыцарей, то нас, выходит, тоже.

— Да вот, загружу телегу и в путь, — ответила Хонка и, внезапно склонившись, заплакала.

— Ну, ты чего, перестань, — растерянно пробормотал Капунькис. — Странная ты, дракона не испугалась, сражалась с ним и едва не погибла, а войны боишься...

— Прожили мы с моим любимым в счастье совсем мало, жаловалась Хонка. — Я не войны боюсь, я боюсь за моего милого.

Бурунькис успокаивающе погладил женщину по спине.

— Ты не плачь, ничего с нашим Скурдом не случится. Я видел, как он дерется — к нему никто близко не подступится.

— А вдруг стрелу пустят? — и Хонка еще сильней разрыдалась.

Когда жена Скурда успокоилась, а глюмы набили животы, приготовления к отъезду продолжились. Капунькис с Бурунькисом помогли загрузить телегу, Хонка впрягла в нее лошадь, потом связала за рога коров и конец веревки примотала к повозке.

— А где овцы? — полюбопытствовал Бурунькис.

— Раздала соседям. Кто ж их погонит до самого дворца?

Глюмы взобрались на мешки, Хонка щелкнула кнутом, путешествие началось.

— А что, королевский гонец больше никаких новостей не передавал? — Бурунькис покосился на братца, занявшего себя тем, что дразнил коров, строя им забавные рожицы.

— Нет, война — самая главная новость... Ах, — Хонка вдруг сжала кулаки, — совсем забыла. Есть еще одно плохое известие. Хильдебрант сбежал из заточения!

— Подавись им Хель! — выругался Бурунькис.

Капунькис обиженно засопел и сказал возмущенно:

— Он хотел меня казнить, почему же его так плохо сторожили?! Это несправедливо — теперь он будет жрать сладости, как будто не виновен. Эх, надо было ему голову отрубить! Напрасно наш король такой жалостливый. Будем теперь из-за этой жалости расплачиваться. Мало нам карликом, придется за овальным бароном охотиться.

Хонка лошадь не гнала, повозка катила медленно, у колодцев делали остановки и поили животных. Лишь к вечеру удалось добраться до Альзарии. Стражники у ворот долго проверяли телегу, хотя Бурунькис и уверял всех, что они с братом — рыцари Берилингии. Наконец их впустили в город, и колеса телеги застучали по булыжной вымостке.

Еще издали стала видна голова великана - етуна, стерегущего Врата. Потом показались башни крепостной стены, а следом и сам королевский дворец. Точнее, то, что от него осталось. Через проломы в крепостной стене можно было разглядеть шесть не связанных между собой груд камней и штукатурки. Из развалин торчали обломки бревен этажного перекрытия, уныло белели балки стропил. Трещины в земле под стенами королевского дворца достигали пятиметровой ширины и расходились в стороны, как иглы звезды. Концы некоторых игл, разрушив крепостную стену, подбирались к близлежащим домам. Но были они еще тонки и не настолько глубоки, чтобы через них нельзя было перескочить.

Хонка остановила повозку перед одной из трещин, сошла на землю, всплеснула руками. Капунькис заприметил нескольких стражников, с хмурыми лицами прикрывавших разломы в крепостной стене, и вместе с Бурунькисом поспешил к ним.

— Эй ты, в доспехах! — обратился он к усатому стражнику. — Короля не видел?

— Уехал король. Не видишь, во что дворец превратился? усач кивнул на развалины за спиной. — Ищи те короля в охотничьем замке за городом.

— А вы что тут делаете? Ворон гоняете?

— Имущество сторожим, — вздохнул стражник. — Скорее б оно уж провалилось в проклятые трещины. Тут война надвигается, а мы чепухой занимаемся. Ведь если это добро не взяли, значит, оно королю и не нужно. Зачем охранять?.. Вы коров великану привели?

Капунькис энергично затряс головой:

— Скорее мы станем зелеными карликами, чем он получит наших коров!

— Так говоришь, король в охотничьем замке? — переспросил стражника Бурунькис.

— Там. Но надолго ли, не знаю. Трещины растут час от часу. Еще неделя, и не только Альзария, но и королевский охотничий замок в них провалится.

Зашуршали камни, послышался треск, несколько булыжников на мостовой просели. На глазах Бурунь- киса часть стены дворца отвалилась и полетела в яму. Малыш прислушался, но грохота падения не услышал.

— Дела совсем плохи, — вздохнул он. — Пойдем, братец, тут нам делать нечего.

После сражения на старом кладбище Регенсдорфа в школе только и было разговоров о призраках.

Многих из тех, кто решил ночью разыграть Генриха, украшали синяки и шишки. Все были ужасно злые на Клауса Вайсберга, и, покажись он, ему пришлось бы несладко. Но Клаус Вайсберг исчез, а вместе с ним исчезли еще несколько человек: Марта Кох, Тереза Штольц, три девочки из других классов и Вальтер Кайзер.

За дело взялась полиция, но до сих пор никаких известий о пропавших не появлялось. К концу учебного дня домой заявилась Марта Кох. Она ужасно заикалась, пугалась собственной тени и время от времени принималась безудержно рыдать. Толковых объяснений добиться от нее никто не смог, выяснили только, что Марта просидела почти двое суток в яме, вырытой у церкви строителями, привалив себя досками и землей. Бедняжка то и дело кашляла, и врачи заподозрили у нее воспаление легких. Еще Марта бредила призраками и бормотала, что проклятого Клауса и несчастных девчонок похитили самые настоящие черти. Утащили всех, должно быть, в ад.

«Неужели, размышлял Генрих, узнав об исчезновениях, — скрэбы похитили бедолаг и увели в Малый Мидгард? Но зачем им пленники-люди?.. Хм, а может, пропавшие так припустили от страху, что теперь приближаются к Мюнхену? Клаус вполне на такое способен. Во время битвы колдуна с ведьмами он ныл, что не может сдвинуться с места, а стоило мне отвернуться, задал такого стрекача... Но нет, хоть кто-нибудь из беглецов позвонил бы домой. Бегство отпадает, остается одно — похищение».

Дождавшись перемены, Генрих поспешил к Олафу и поделился своими подозрениями.

— Помнится, ты говорил о рабстве и жертвоприношениях, — нахмурился Олаф. — Если это правда, то пленникам можно только посочувствовать. Быть может, еще не поздно отправиться к ним на выручку в Малый Мидгард?

— Я бы полжизни отдал за такую возможность, но... — Генрих обреченно махнул рукой. — Проклятые скрэбы закрыли последние Врата...

После разговора с другом Генрих решил не ждать окончания уроков, а отправиться к дому графов Ойшенгеров для допроса пленника Эйвинда прямо сейчас.

Когда он углубился в развалины, перед ним, точно из-под земли, выскочили два гнома из «верхней стражи». Одетые в длинные кольчуги, с железными шлемами на головах, вооруженные секирами в руках, выглядели гномы очень воинственно.

— Да хранит вас Один, господин Генрих, — крикнул по-военному бодро один из бородачей. — Желаете допросить пленника? Идемте.

Гном провел Генриха к центру развалин, сдвинул в сторону какой-то камень и крикнул в открывшийся лаз:

— Эй, вы, к вам спускается господин Генрих! — Затем гном повернулся к Генриху и сказал: — Там ступеньки. Будьте осторожней — некоторые из них после взрыва раскрошились.

Генрих поблагодарил гнома кивком головы и полез в графский подвал.

Эйвинд из Норддерфера с несчастным видом сидел у одной из стен. Его руки и ноги сковывала толстая цепь, от веса которой старик неимоверно страдал: его руки лежали безвольно, будто пригвожденные к земле, на лице застыло мученическое выражение.

Кроме Скальда Ярлов, в подвале находилось пятеро гномов-стражников. Они сидели на деревянных лавочках за небольшом столиком. На досках стола лежали игральные кости.

Старик при виде Генриха заметно приободрился:

— Ах, как замечательно, что вы пришли. Только вы один можете за меня заступиться. Только вы один можете прекратить нечеловеческие издевательства над стариком 

— Над вами издевались? — удивился Генрих.

— Да, и самым кошмарным образом, — пленник звякнул цепями. — Вы видите, какой груз на меня навесили? Это невыносимо! Вы, добрый господин, умеете разговаривать с этими гномами, они вас слушаются. Будьте добры, объясните им, что я слишком стар, чтоб пытаться сбежать. Глупо держать меня в цепях. Если хотите, я поклянусь, что не сбегу...

— Нет, не хочу, — сказал Генрих. — Цепи — единственное издевательство со стороны гномов?

— А разве этого мало? — искренне удивился старик. — Они еще хотели их мне на шею повесить, но я всего лишь слабый старик, и моя шея едва не переломилась. Только это и спасло меня от новых мук... Вы обязаны прекратить чудовищное насилие над поэтом.

Генрих покосился на гномов. Кузнечных дел мастера забыли об игре в кости и с сосредоточенным видом принялись кто точить топор, кто латать башмаки.

— Я думаю, что в этот раз они не послушают меня, — развел руками Генрих. — Вы пленник, а тем более ваши дружки — зеленые карлики — принесли много бед регенсдорфским древнерожденным. Если хотите, чтобы с вас сняли цепи, нам необходимо рассказать все о дорогах в Малый Мидгард.

— Так ведь вы сами обнаружили последнюю, когда нежданно-негаданно напали на карликов. Ничего нового я не знаю.

Судя по тому, что отвечал старик без прежней заносчивости, ночь, проведенная им в подвале вместе с гномами, не прошла даром.

— Меня интересует, как открыть эту дорогу, — сказал Генрих. — А кроме того, я хочу узнать правду о том, почему Врата между Мидгардами оказались все заперты.

— А вы этого не знаете? — удивился Скальд Ярлов. — Врата держат великаны. Убийца Хоркунда — величайший колдун всех времен — призвал чудовищ из Етунхейма и вынудил их запереть Врата.

Генрих побледнел.

— Вы хотите сказать, что теперь в Малом Мидгарде правят великаны?

— Нет, они просто сидят у Врат. Когда придет время, Убийца Хоркунда призовет их на битву, но пока они никого не трогают. Был, правда, случай, когда один из етунов внезапно взбесился и потоптал нашу армию, изготовившуюся к вторжению.

— Почему же он взбесился?

Старик пожал плечами.

— Это тайна для всех. Когда Убийца Хоркунда открывал Врата, очищая подступы к ним магией, глупого етуна угораздило в дыру заглянуть. Потом что-то произошло, и чудовище, дико взревев, схватилось за глаз. Позабыв про Врата, чернолицый принялся громить все вокруг. Я слышал, что в тот день погиб даже один из герцогов зеленых карликов. А ведь у них герцоги — первые люди, важнее королей.

— А где должно было произойти вторжение? — Генрих подумал о Сундри и его молоте.

— У головы Хрунгнира, — ответил Эйвинд из Норд- дерфера. — Это неподалеку от Альзарии, в поганом королевстве Берилингия.

«Молодец, Сундри, попал в глаз самому великану!» — Генрих улыбнулся, потом нахмурился: Карлики захватили Альзарию? Пока нет. Они собирались вначале разделаться с Большим Мидгардом.

— Значит, принцесса Альбина жива! — радостно воскликнул Генрих.

— Вы знаете принцессу? — удивился пленник.

Генрих не стал отвечать, задав новый вопрос:

— Кто такой король Убийца Хоркунда?

— Этого никто не знает. Впервые о нем заговорили полгода назад. Некоторые называют его также Черный Человек из Хелле. И еще молва утверждает, по крайней мере, я слышал это от самих карликов, что Черный Человек из Хелле ненавидит Большой Мидгард. Ненавидит до такой степени, что решил окончательно разъединить миры. Я был призван, дабы запечатлеть в песне сие разрушение. Но теперь, когда все Врата закрыты, вернуться я не могу, и суждено мне, прославленному скальду, погибнуть в этом проклятом мире, сгнить в цепях, как какому-то разбойнику!

Старик всхлипнул.

— Да уж, поделом вам, — зло сказал Генрих. — Только я не думаю, что мой мир настолько слаб, что позволит любому проходимцу себя разрушить.

— Вы можете думать что угодно, молодой человек, тешить себя любой надеждой, но от предсказания никуда не деться. Эйвинд звякнул цепями, но поднять руки не смог и потому наклонил к рукам голову, чтоб утереть мокрые глаза. Последние Врата закрыты! Теперь Большой Мидгард развалится. Впрочем, туда ему и дорога! Кроме Скальда Ярлов, здесь нет ничего полезного.

Генрих задумался. Он вспомнил давние слова гнома Ильвиса о пророчестве, и мороз пробежал у него по коже. Отвлекая себя от трагических мыслей, он поспешил задать пленнику новый вопрос:

— Мне известно, что зеленые карлики поклоняются дракону. Еще я слышал, что они приносят этому дракону жертвы. Так ли это?

— Дракон Нидхегг без жертв обойтись не может. А зеленые карлики почитают его за своего общего предка. Часто скрэбы сражаются лишь для того, чтобы набрать пленных. Мне кажется, что карлики подчинились королю Убийце Хоркунда лишь потому, что так им повелел сам дракон. Дикие зеленошкурые создания. — Старик подозрительно огляделся. — Так вот, они ужасно неохотно позволяют собой командовать... Но когда в их земли являются гонцы с приказами от Черного Человека, карлики становятся покладистыми и исполнительными. То ли его боятся, то ли гнева дракона...

— Значит, всех плененных в Регенсдорфе отдадут чудовищу Нидхеггу?

— В этом можете не сомневаться, — старик добродушно усмехнулся. -— Скрэбы строго блюдут обычаи. Что еще вы желаете узнать?

— Девушек карлики продают...

— Вы и это знаете? — пленник с уважением посмотрел на Генриха. — Все, в том числе и я, были уверены, что это страшная тайна. Продают, да, продают девушек в гарем королю Убийце Хоркунда. За хороший товар он платит хорошие деньги. Но карликам деньги не нужны, они не знают им цену, вот почему они берут только оружием. А привозят оружие и забирают пленных солдаты самого короля. Куда они их увозят — никто не знает.

— Выходит, что вам неизвестно, где логово этого Черного Человека из Хелле, или Убийцы Хоркунда?

— Точно не известно, — старик пожал плечами. — Я его ни разу не видел, как, впрочем, и большинство жителей Малого Мидгарда. Но мне кажется, — Эйвинд из Норддерфера перешел на шепот, — мне кажется, что Убийца Хоркунда обитает где-то далеко на Севере — его люди тепло одеты и часто везут притороченными к седлам множество теплых меховых вещей. А кому нужны, скажите, меховые вещи в Малом Мидгарде? У нас ведь даже зимой не холодно. Только на самом Севере, в Леденистых горах, держится снег... Теперь вы можете снять с меня цепи? Я рассказал все, что знал.

Разглядывая несчастного старика, Генрих подумал, что пленнику можно доверять. Врать и изворачиваться Эйвинду из Норддерфера не было никакого смысла, а весь его вид и манеры свидетельствовали о том, как он далек от воинского искусства. Наверное, дальше, чем был покойный Плюнькис.

— Я поговорю с гномами, — сказал Генрих. — Не обещаю, что с вас снимут цепи немедленно, но дня через два, думаю, вы сможете вздохнуть свободнее.

Выбравшись из подвала, Генрих отправился разыскивать Олафа Кауфмана.

«Черт знает что! — думал он по пути. — Кто такой этот Черный Человек из Хелле? Чем ему насолил Большой Мидгард? И уж колдун он, похоже, посильнее Безевихта или Каракубаса — ни тому ни другому никогда не удалось бы разъединить Мидгарды. Теперь ясно, отчего проснулись вулканы, почему рушатся города, отчего все в мире катится вверх тормашками. Господи, только бы этому королю Убийце Хоркунда не удалось достичь своей цели. Я наверняка умру, если узнаю, что навсегда разлучен с Альбиной. А Капунькис и Бурунькис тоже умрут, если выяснится, что мы никогда не встретимся... Представляю, какие еще беды ожидают нас!»

Вечером, вернувшись с работы, Эрнст Шпиц сказал:

— Милая, мы немного прогуляемся с Генрихом.

— Ты ничего не имеешь против?

— Только не исчезните насовсем, — не скрывая недовольства тем, что от нее грубо, фактически требуют не мешать мужскому разговору, сказала Фрида.

На улице отец Генриха довольно долго молчал. Он повел сына к Дунаю и лишь там, глядя на бегущую воду, сказал:

— Ну что, сынок, готов ты мне рассказать, что с тобой произошло, где пропадал?

Генрих почесал затылок, не зная, с чего начать.

— Ты не поверишь мне, па. Я и сам бы не поверил, если бы мне такое рассказали.

— Ничего, ты начни, а там видно будет, — приободрил его отец.

— Ты веришь в существование других миров?

— В инопланетян и летающие тарелки? — Эрнст Шпиц улыбнулся. — Я знаю, что в участке ты поведал следователю байку, будто бы тебя похитили пришельцы из другого мира. Но любому понятно, что это чушь.

— И все-таки другие миры существуют! — запальчиво выкрикнул Генрих. — Клянусь!

Эрнст внимательно посмотрел на сына.

— Не хочешь говорить правду? — Он вздохнул. — Ну что ж, разговора не получилось. Жаль. Быть может, в другой раз. Идем домой.

Генрих всю дорогу молчал, обижался на отца, но тот делал вид, что ничего не замечает и что между ними ничего не произошло. Он рассказывал о работе, о том, что последнее время дел невпроворот, а когда пришли домой, тут же включил телевизор.

— Ну что? — спросила его нетерпеливо Фрида, но отец Генриха в ответ лишь махнул рукой, и она, поняв, что Эрнсту ничего нового выяснить не удалось, смахнула украдкой слезу.

По телевизору передавали, что проснулся еще один из спящих вулканов.

— Мир сходит с ума! — сказала Фрида, глядя на потоки извергающейся лавы.

— Это ты верно подметила, — кивнул Эрнст. — Вулканы как будто сговорились. Вначале забурлили на Гавайских островах, потом к ним присоединились Авачинская сопка в России и Тахумулько в Гватемале. Кракатау вот заворчал... Кстати, Генрих, ты знаешь, что вулкан Тахумулько — самая высшая точка Центральной Америки? — спросил Эрнст.

— Да, я что-то такое слышал, — кивнул Генрих без особой уверенности.

А ведь я вас предупреждала! — уверенно заявила мама Генриха. Это только цветочки, а ягодки еще впереди. Самое настоящее Светопреставление начинается!

— При чем здесь Светопреставление? — улыбнулся Эрнст Шпиц.

— Потому что Нострадамус предсказал Конец Света.

— Ах, Фрида, как ты можешь верить в эту чепуху? — замахал руками Эрнст Шпиц. — Никаких предсказаний быть не может, все это выдумки.

— Нет, не выдумки! — возмутилась мама Генриха. — Я знаю, мне Эльза Аердинг говорила, а она разбирается в таких вещах.

— Твоя Эльза Аердинг настоящая сумасшедшая — ей лечиться надо! Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как она убеждала меня в существовании призраков, гномов и ведьм. Но когда она заявила, что в каждом доме, в каждой квартире обитает кобольд-невидимка, тут я не выдержал и рассмеялся. Ты ведь помнишь эту историю?

— Еще бы не помнить! Ты повел себя как последний невежа и опозорил меня!

— Па, скажи, а Нострадамус и вправду предсказал Конец Света? — поспешно встрял в разговор родителей Генрих. Эльза Аердинг — выкрашенная под жгучую брюнетку толстуха с десятком амулетов и золотых крестиков на шее — его совершенно не интересовала. Более того, видеть ее самодовольную физиономию и слышать ее прокуренный голос было для Генриха настоящей пыткой.

— Да в его стихах сам черт ногу сломит! Он, хитрец, свои стихи так написал, что трактовать их можно как угодно... — Эрнст Шпиц хотел еще что-то сказать, но вдруг умолк, уставившись на лампу.

— Это еще что такое? — проворчал он растерянно.

Генрих и Фрида Шпиц одновременно подняли головы. Лампа неровно раскачивалась, словно ее тормошили порывы ветра.

— Нашли время устраивать вечеринку! — буркнула мама Генриха и вдруг громко вскрикнула.

Пол под ногами задрожал мелкой противной дрожью, чашка с кофе застучала по крышке стола и, мелко подпрыгивая, заскользила к краю.

— Быстро на улицу! — крикнул, вскакивая на ноги, Эрнст Шпиц. — Землетрясение!

Фрида Шпиц крутнулась на месте, соображая, какие вещи выносить из дома в первую очередь, но отец Генриха схватил ее за руку и потянул к двери.

— Генрих, не отставай!

В окнах загудели стекла, грохнулся с подоконника и разбился вазон с цветами. Генрих бросился следом за отцом, они все вместе помчались по лестнице. Пробегая мимо соседских дверей, Эрнст Шпиц коротко звонил в дверные звонки и тащил совершенно растерявшуюся жену дальше вниз.

Выскочив на улицу, отец Генриха закричал во всю мочь:

— Землетрясение! Вон из квартир! Прочь от домов! Иначе завалит обломками! Генрих, за мной!

Бежать по трясущейся земле было ужасно тяжело. Ноги подгибались, с трудом удавалось сориентироваться. Фрида Шпиц совершенно ослабела от страха, споткнулась. Отец Генриха подхватил жену на руки, вынес из двора и заспешил к большой, свободной от построек детской площадке.

— Ох, что же будет? — бормотала, всхлипывая, Фрида Шпиц. — Милый, оставь меня, спасайтесь вместе с Генрихом, иначе погибнем все.

— Лучше помолчи, — задыхаясь, ответил Эрнст Шпиц.

Из домов выскакивали люди, толкали друг друга. То и дело слышались испуганные вопросы:

— Кто знает, скажите, что происходит? Что делать?

— Землетрясение! — кричал Генрих. — Бегите от домов, пока они не рухнули!

Люди восприняли слова Генриха как спасительный приказ и рванулись следом за семьей Шпицев. Пожилой мужчина в очках и халате на голое тело топал рядом с Генрихом и вздыхал:

— Ах, у меня чудесная библиотека! Столько книг, столько книг! Как думаете, молодой человек, мне удастся спасти из-под обломков хоть что-нибудь?

Дрожь земли прекратилась, но это заметили не сразу. Скучившись на залитой асфальтом площади, люди шумели, как растревоженный улей. Кто-то плакал, кто-то жаловался на то, что не успел застраховаться от стихийного бедствия, а кто-то ругал правительство и сейсмологов, не сумевших предсказать приближение катастрофы. То и дело над городом ревели сирены «Скорой помощи», пожарных и полицейских машин.

— Слава богу, — сказал Эрнст Шпиц, — что сейчас не ночь. Если бы землетрясение застало людей в постелях, последствия могли бы оказаться ужасными.

Он сидел на земле, обняв Фриду, а Генрих нервно расхаживал вокруг родителей, пытаясь выстроить связь между призраком в доме Хранителя Врат, битвой на кладбище и сегодняшним землетрясением.

К утру народ немного успокоился, а когда солнце поднялось над домами, страх и вовсе прошел. Мужчины и женщины заулыбались, начали обсуждать сотрясение земли и собственную панику и сошлись на том, что сегодняшняя ночь — удивительное приключение. Никто ведь не пострадал, ни одного здания в Регенсдор- фе не развалилось. Толпа медленно редела, регенсдорфцы расходились по домам.

В радио- и телевизионных новостях остаток дня говорили только о внезапной катастрофе. Землетрясение произошло не только в Германии, но даже в Америке. В Нью-Йорке рухнуло два небоскреба, а в Турции пострадали целые кварталы. Во Франции согнулась и чудом не завалилась верхушкой в Сену Эйфелева башня, а в Англии остановился «Биг Бен». В общем, мир содрогнулся...

Последние сомнения в том, что пророчество верно и Конец Света — не выдумка, развеялись. Мир потихоньку разваливался. С чем связана ненависть Убийцы Хоркунда, или, как его назвал старик Эйвинд, Черного Человека из Хелле, к Большому Мидгарду, Генрих не знал, да и не хотел забивать этим голову. Сейчас наиважнейшей задачей было открыть хотя бы одни Врата, для того чтобы избавить мир от новых сотрясений и скорее отыскать пленников, спасти бедняг от мучительной смерти.

Генрих решительно застучал кулаком по бетонным перилам смотровой площадки у герцогского замка, а когда из открывшегося подземелья показалась голова предводителя древнерожденных, выпалил:

— Господин Ильвис! Пророчество сбывается!

— Какое пророчество? — опешил гном.

— О Конце Света! Эйвинд признался, что какой-то колдун призвал из Етунхейма великанов и они заперли все Врата. Мы должны что-то сделать!

Ильвис недоверчиво посмотрел на Генриха.

— Эйвиид вас обманывает. Никто не может призвать в Малый Мидгард етунов. Это запрещено Одином.

— Неважно, — Генрих нервно заходил взад-вперед. Врата заперты, и грядет катастрофа. На великанов у нас нет времени. Вы лучше постарайтесь вспомнить, где еще можно отыскать Врата, способные открываться. Вы ведь говорили, что раньше их было много.

— Так ведь то раньше! Гном почесал бороду. — Сейчас все они, поди, развалились от времени...

— А колдун Каракубас? — воскликнул Генрих. — Как он попал в наш мир?! Не прокрался же кошкой мимо Хранителя Херрманна.

— Хм... Совершенно ясно, что он использовал другие Врата... Но как Каракубаса допросить, если его след давно простыл? — Гном вздохнул. — А я, увы, всю свою жизнь провел в Регенсдорфе и никогда не интересовался тем, что творится за околицей. Мне кажется, только призрак барона может знать о других Вратах. Он самый древний обитатель Регенсдорфа, да и попутешествовать ему пришлось. Может, с ним поговорить?

— Хорошо. Направьте его, пожалуйста, вечером ко мне.

После разговора с Ильвисом Генрих встретился с Олафом, поведал другу о своих подозрениях и о том, что ночью ожидается важная встреча с призраком барона Крауса.

— Я тоже хочу послушать, что он расскажет, — заявил Олаф. — Давай в полночь встретимся возле...

— Нет, — оборвал Олафа Генрих. — Лучше приди ко мне домой.

— А родители?

— Я уговорю их, чтобы разрешили тебе переночевать. Это лучше, чем тайком спускаться по веревке с балкона, а возвращаясь, бояться, что мое исчезновение обнаружили. У меня и без того хватает проблем — отец мне не верит.

Фрида возражать против ночевки одноклассника не стала, а Эрнст Шпиц был на работе.

Олаф пришел в девять вечера и сумел поразить Генриха своим видом. Он сменил рваные джинсы на обычные брюки, расстался наконец с кожаной курткой и, что самое невероятное, подарил маме Генриха цветы и коробку конфет. Фрида Шпиц сразу прониклась к Олафу уважением, а когда Генрих заваривал на кухне чай, шепнула сыну:

— Давно надо было тебе таких приятных друзей завести!

Генрих улыбнулся, представив выражение лица матери, когда она узнала бы о том, что вся школа скорее согласилась бы провести летние каникулы в клетке с тигром или удавом, чем пожить недельку в одной комнате с «приятным другом». Ах если бы она знала, кто этот «друг» на самом деле...

Призрак барона Крауса фон Циллергута появился сразу после полуночи. И не один, а в сопровождении Ханса фон Дегенфельда и Ремера из Майнбурга.

— Простите за то, что мы с Ремером явились без приглашения, — сказал фон Дегенфельд. — Но нами движут наилучшие побуждения. Хотя я существую в виде жалкого призрака не один десяток лет и мир мне, честно признаться, надоел до смерти, все же я считаю его уничтожение несправедливым. Лично я о Вратах ничего не слышал и помочь советом не сумею, но все же я жажду узнать, какие планы по спасению Большого Мидгарда разработали вы.

Генрих смутился, виновато развел руками.

— Должен вас разочаровать, господин Ханс, никаких планов у меня нет. Все мои надежды связаны с господином бароном... Господин Краус, вы жили во времена, когда люди верили в чудеса. Может, до вас доносились слухи о другом мире, может, кто-то из ваших знакомых бывал там или знал, как туда проникнуть?

Призрак выловил из пустоты огненную каплю, смастерил из нее стул, скромно уселся на краешек и затих, страдальчески обхватив руками голову.

— Не помню, — простонал он через минуту. — Хоть убейте, но ничего такого я не помню. Мы, бароны, подобными глупостями не интересуемся. То ли дело охота!

— А охота на ведьм? — спросил Олаф Кауфман. — Инквизиция усердствовала в преследовании колдунов и колдуний — процессы предавались огласке, должны были всплывать факты. В конце концов, множились слухи.

— Ах, если бы вас, господа, интересовали не Врата, а ведьмы! Про колдуний я мог бы многое рассказать: мерзавки в могилу меня свели! Барон соскочил со стула и погрозил воображаемым ведьмам кулаком.

— Если вы не можете рассказать нам про Врата, — обратился к барону Олаф, — то расскажите, пожалуйста, хотя бы про ведьм. Времени до утра полно, а выслушать интересную историю никогда не помешает. Верно, Генрих?

Генрих кивнул с кислым видом, не пытаясь скрыть разочарования.

Вот уж не думал, что у вас, барон, есть история, — сказал Ханс фон Дегенфельд. — Вы мне никогда не говорили, что погибли из-за ведьмы.

— Господин барон уже несколько сотен лет никому не рассказывает об этом, — объяснил призрак ландскнехта.

— Да что рассказывать-то? Стыдно мне за себя, — барон Краус вздохнул. — Ну, да теперь, раз вы все настаиваете, я расскажу... С чего же начать?.. Ага, погиб я, значит, из-за клада...

— Вы сказали, что из-за ведьм, — напомнил Олаф.

— Ах, это все связано, — махнул рукой барон Краус. — Дело в том, что финансовые дела мои шли не очень успешно — мягко говоря. Хотя я и был бароном самого императора Людвига Баварского и имел, как водится, землю с замком, да только урожаи с моей земли собирались в последние годы жалкие. И случилось так, что я проведал об одной старухе, которая с годами стала якобы чуять, где сокрыты сокровища. Поговаривали, что тут не обошлось без самого дьявола... Но разве что- нибудь может остановить желающих разбогатеть?

Жила эта старуха в глухой деревушке, дом ее стоял на отшибе, у самого леса. Она давно бы померла от голода, эта старуха, да только любители кладов заявлялись к ней каждый вечер и приносили с собой кто яйца, кто сыр, кто кур. Деньгами старая карга не брала, что и подкупило меня: «Раз хрычовка не требует гульденов, — думал я, — значит, она старушенция честная». Хотя меня и смущало, что жаждущих богатства старуха принимает только вечерами. Днем она, как говорили знающие люди, дрыхла, запершись в своей лачуге и никого не пуская на порог.

Изо дня в день крепло во мне желание отправиться к этой чертовке, и я наконец решился. «В любом случае я, как и империя в целом, окажемся только в выигрыше, если мне удастся разжиться сотней-другой серебряных, а еще лучше золотых», — подумал я.

Это решение и привело к тому, что я стал привидением. Я был уверен, что иного выхода нет. — Призрак барона виновато развел руками. — Не прошло и нескольких дней, как я с парой солдат и слугами добрался до нужной мне деревеньки. Захудалая такая себе деревенька, плюнуть некуда. Кругом сопливые дети, тупые крестьянские рожи. Указали нам на хибару старушенции — та еще развалюха. Перекошенная, черная, аж жуть берет. Но не было и не бывать такому, чтоб барон Фердинанд Краус фон Циллергут испугался и отступил перед ведьмой!

Был день, и старуха по обыкновению своему дрыхла, запершись на засов. Но какая дверь остановит барона? Вышиб я трухлые доски, стукнул ногой по лежанке.

— Вставай, карга. К тебе пожаловал сам барон! Уж я тебе всыплю сейчас как следует или проволоку привязанной к конскому хвосту, если вздумаешь мне голову морочить.

— Не привяжешь ты меня к хвосту, — проскрипела старуха, не поднимаясь с топчана и даже не поворачивая в мою сторону головы. — Уж коль пожаловал ты ко мне, знать, нет у тебя иного выхода. А я ведь тебя ждала...

Старуха противно хихикнула.

— Обеднел ты, барон. Совсем плохи дела твои.

Я как услышал это, так совсем растерялся. Откуда могла знать старушенция, зачем я к ней пожаловал?

— Ах ты, проклятая ведьма! — крикнул я, выхватывая меч.

А бабке хоть бы что, говорит спокойно дальше:

— Спрячь, спрячь свою железку. Если убьешь меня — кто поможет тебе?.. Умерь гнев — я всего лишь старуха, больная да дряхлая. Но клад я помогу тебе раздобыть, — бабка многозначительно замолчала.

— Ну, так вставай скорей, займись делом, — велел я. — Мне нянчиться с тобой некогда! Шевелись, шевелись. А не то я сейчас кликну молодцев с нагайками, так они живо с тебя всю дряхлость сгонят и на ноги поставят. Забегаешь у меня, точно молодуха!

— Не пугай, барон, меня своими молодцами, — насмехаясь, ответила ведьма. — Уж не думаешь ли ты, что твои слуги страшней самого Сатаны? Я столько повидала в жизни и столько всего ожидает меня в аду, что никакой человек, никакая боль не пугают меня... Тебе я помогу, сделаю такую милость... Но и ты мне должен помочь... Заключим договор...

— Да чтоб откусил мне голову твой Сатана, если я стану с тобой, проклятая, договор заключать! — заорал я.

— Тогда скоро по миру пойдешь милостыню просить, — старуха уселась вполоборота ко мне, скрывая лицо. — Не бойся, я не собираюсь ни твою душу покупать, ни к бесам в прислужники нанимать. Даже убивать тебе никого не понадобится и красть ничего не нужно... Я уж совсем развалина, едва хожу... Не жалко ли тебе меня?

— Да чтоб моими костями растапливали котел со смолой для твоей поганой души, если мне тебя хоть немного жалко! — ответил я. — Ты мне голову пустой болтовней не забивай, выкладывай, чего ждешь от меня?

Говорю я это, а сам думаю: если мне не надо продавать душу дьяволу, не надо отрекаться от господа и Божьей Матери, то все, быть может, не так уж и страшно. Да и потом, если услуга пустяковая, так можно и согласиться, а еще лучше согласиться, а затем ведьму перехитрить — святая инквизиция дозволяет ведьме все что угодно, на словах обещать, а потом от обещанного отказаться.

— Прошу я от тебя одного — чтобы ты мне одну вещицу из тайника достал. Тебе это ничего стоить не будет, а мне, старой, хоть какое-то утешение. А заодно наберешь в том тайничке драгоценностей и золота, сколько вынесешь. Ты ведь хочешь золота, я знаю. Ну что, барон, принимаешь мое условие? А нет, так я другого храбреца найду, их много нынче, храбрецов-то, жадных до злата...

— Тут меня бес и попутал. Он меня, правда, последнее время то и дело искушал на эту авантюру, а теперь замотал вконец. Подумаешь, вещицу какую-то достать! Пустячок! Зато разбогатею несказанно. — Барон виновато посмотрел на Генриха. — Ну, понимаете, деньги нужны мне были. Так нужны, что хоть в петлю лезь... Я и согласился на предложение чертовки, чтоб ей до скончания века не было холодно в корыте с раскаленной смолой! Н-да.

А старуха и говорит:

— Дело наше с тобой, касатик, скрытное, тайное, так что днем отправляться за сокровищами мы не можем. Ни к чему нам с тобой, чтоб люди вдвоем нас видели.

— Это уж верно! — отвечаю я.

— Мы отправимся в путь ночью. Сегодня ночью.

— Сегодня я никак не могу, — возразил я. — Со мной приехали солдаты и прислуга. Не хочу, чтоб потом слухи плодились...

— Ну, это дело поправимое, — проскрипела старуха. — Я наведу на них сон. Такой глубокий сон, что они до самого утра не проснутся... Не хватайся, не хватайся за меч, барон, — не собираюсь я их в мышей или жуков превращать. Я ведьма добрая, зла людям не причиняю.

— Все вы так говорите, — буркнул я. — А как вас на Малом Козле растянут или вздернут на дыбе, так вы и выдаете все свои мерзостные дела. Дыба, она хорошо развязывает языки...

— Смотря кому. — Старуха многозначительно хмыкнула и медленно повернулась ко мне.

Уж лучше бы она этого не делала! Более мерзкой рожи я никогда не видывал. Нос в пол-лица, весь какой- то рыхлый, скомканный, на щеке два чирья с наперсток, губы сухие, белые, тонкие. Верхняя губа оттопырена единственным зубом, желтым и гнилым, а в глазу ведьмы бельмо — как будто кто сметаны капнул. Меня всего аж передернуло от такого зрелища. А старуха знай себе ухмыляется беззубым ртом:

— Привыкай, барон, к старости. Сам когда-нибудь таким станешь.

Она вдруг наклонилась, щелкнула пальцами, будто призывая кого, а когда выпрямилась, я увидел в ее руках черную кошку.

— Моя красавица, одна ты у меня в жизни радость, — пробормотала ведьма. — Сейчас, сейчас мамочка накормит тебя.

Она вытащила из войлочного шарика иглу, проколола себе палец и протянула руку к мерзкой животине. На моих глазах бестия принялась слизывать своим длинным языком проступающие капельки крови. Едва-едва сдержался я, чтоб не порубить ведьму и ее кошку на куски...

Но, понимаете, я зашел так далеко, что отступать было и поздно, и глупо. Такое часто бывает: иногда ужасно не хочется что-то делать, но если сразу не отступил, то потом уж ни за что не пойдешь на попятную. Вот и стоял я, как статуя, таращась на старуху и ее зверюгу: то гневно сжимая рукоять меча, то, вспомнив о золоте, убирая с нее ладонь. А кошка все лизала и лизала капельки крови...

Она вытащила из войлочного шарика иглу, проколола себе палец и протянула руку к мерзкой животине.

Потом я случайно глянул в окно — о господи! — на дворе поздний вечер!

— Что за дьявол?! воскликнул я. — Только что , был ясный день, а теперь темно, точно туча на солнце надвинулась!

Выскочил я во двор да так и замер, глазам своим не веря. На небе — луна, звезды; солдаты и прислуга вповалку лежат на земле, дрыхнут. Я стукнул одного по доспехам, другого — в ответ они только громче храпят.

Осенил я себя крестным знамением, надеясь разогнать чары и наваждение, однако нет, все верно — ночь на дворе, люди спят как убитые.

«Вот уж одурачила меня проклятая со своей кошкой! со страхом продумал я. — Заставила целый день простоять истуканом!»

Тут слышу — хлопнула дверь. Оборачиваюсь — старуха на пороге, на клюку опирается, губы в ухмылке кривит.

— Ну вот, видишь, я свое слово держу — спят твои товарищи непробудным сном. До утра проспят. Никто твоего отсутствия не заметит...

Тут бы мне и забыть о жадности, мечом блеснуть и покромсать ведьму, да только страх меня взял нечеловеческий. Тьфу, аж противно! — призрак нахмурил брови. — Меня, самого барона, и так напугать!

Стою, значит, ни жив ни мертв. А ведьма и говорит:

— Самое время нам отправляться за нашими сокровищами... А что это у тебя, касатик, на руке пальца не хватает?

Я глянул на руки — на месте все пальцы.

— Врешь, проклятая! — отвечаю. Поднимаю глаза — и что вижу? Вокруг все по-другому: ни леса, ни ведьминой развалюхи, ни моих спутников. В сотне шагов от меня совсем другие дома жмутся друг к другу, собаки перелаиваются, купол церкви над домами высится. Ужас! Не знаю, где я нашел силы устоять на ногах. А ведьма все ухмыляется.

— Не трепещи, не трепещи, касатик. Это не преисподняя, это всего лишь захудалый городишко Регенсдорф. Полдела сделано. Давай-ка закончим начатое. Слушай внимательно, что скажу. Вот тут, в паре шагов от нас, старый, заброшенный колодец. Но это только с первого взгляда кажется, что колодец, — на самом деле это вход в старую штольню. В штольне устроен тайник. Как спустишься, тотчас и увидишь сундуки, полные золота и самоцветных камней. Бери, сколько унесешь. А чтоб мало тебе не показалось, я для тебя далее торбу припасла, — ведьма кинула мне скомканную тряпку. — Надеюсь, твоя душа порадуется богатству. А теперь запомни, что надобно мне. Среди сундуков разыщи обитый тисненой кожей короб. Он небольшой, думаю, не длинней твоей латной перчатки, а толщиной с человеческое запястье. Главная примета — на коробе имеется печать, молот на ней изображен. По ручке молота бежит волк, а на обухе сидит ворон. Так ты этот короб мне принеси. Он легкий, там нет золота.

— Что ж ты сама за коробом не полезешь? — спросил я.

— Не могу, — ведьма развела руками. — Это место заговоренное, таким, как я, туда ходу нет.

— А что в коробе? — спросил я, пытаясь угадать, какие сокровища могут интересовать ведьму.

— Да не все ль равно, что там, коль взамен ты получишь награду? Ну, да я скажу тебе, коль уж так тебе неймется, — особой тайны в том нет. В коробе древнее письмо, но не морщись брезгливо, там речь идет вовсе не о колдовстве, как ты подумал. Ничего в этом письме не угрожает христианским душам... Беда в том, что стара я, но все же есть одно чудесное место, где я смогу вернуть себе молодость и красоту. В том письме указана дверь в королевство магии. Их много, дверей, но для меня они все закрыты по причине, о которой тебе знать не надо. Вот и все. Успокоилось ли теперь твое христианское сердце, барон?

— Смотри, если врешь! — сказал я. — Не миновать тогда тебе гнева моего!

«Доброе дело, однако же, ждет меня, — обрадовался я. — Достану я это письмо — мерзавка и провалится к самому черту, оставит в покое наше герцогство. Чем не подвиг, достойный христианина?»

— Ладно, — говорю я. — Показывай, где вход в штольню.

Ведьма указала клюкой на едва приметную дыру в земле.

— Ступай туда. И на, возьми это, — старуха протянула мне горняцкую лампу. — Когда наберешь золота и возьмешь мой скарб, кликни меня... А не помешают ли тебе доспехи лазить по штольне?

Я даже не успел ответить — ведьма взмахнула рукой, и мои доспехи вдруг соскочили с меня, исчезли, а на мне оказался охотничий костюм. Но это уже не могло меня удивить или испугать — столько довелось мне повидать диковинного за последнее время. Только мой пояс с мечом и кошелем остались при мне.

Подобрался я к яме, а в нее уже и веревка спущена. Все предусмотрела ведьма, все приготовила. Когда успела?

Дернул я веревку раз, другой — крепко привязана к дереву.

— Храни меня, Дева Мария! — прошептал я и полез в проклятую штольню.

Призрак вздохнул.

— Что вам сказать — ничего необычного в подземелье не было. Подземелье как подземелье: сыро, вода громко каплет, под ногами грязь, гнилые бревна едва выдерживают вес земли — не приведи, господи, затронуть хоть одно!

Присвечивая лампой, стал я пробираться между бревнами и шагов через десять наткнулся на первый сундук. Откинул кованую крышку — о господи! — доверху набит сундук золотыми монетами. Стал я поспешно набирать себе золото. Набил полную торбу, потом жадность немного отпустила. «Э, — думаю я, — надо обыскать другие сундуки. Кажется, ведьма упоминала о самоцветах?» Двинулся я дальше. Гляжу — сундуков десять стоит. Кинулся к одному, к другому. Какое богатство! Поди, у императоров столько сокровищ не наберется. Да что императоры! В самом Риме, в папских закромах, такого богатства не видывали! Золото в слитках, золото в монетах. Вот изумруды и жемчуга, а вот бриллианты, сапфиры. Искрятся камни в лучах масляной лампы, как на солнце. Высыпал я из торбы половину набранного мной золота, стал набивать ее камнями бесценными. А сам мучаюсь, думаю о том, почему мешка не прихватил. Столько всего! А торба — совсем маленькая, в ней и сотой доли не унести.

Совершенно ослепила меня жадность. Я расстегнул пояс, бросил на землю, стянул с себя штаны, завязал узлы на штанинах, принялся наполнять их сокровищами. Такая уж порода человеческая, все ей мало и мало. Вот уже я совсем нагой мечусь по подземелью — вся одежда набита золотом, но не могу остановиться. Руки дрожат от алчности, сам я дрожу от холода... — Призрак покачал головой. — Стыдно мне за себя. Как будто не барон я в те минуты был, а самый обычный голодранец, презревший всякое приличие ради горсти монет. Сейчас мне уже не так стыдно: за долгие годы я успел раскаяться и смириться с прошлым. А первое время совесть мучила меня ужасно. Н-да...

Когда наполнять стало нечего, я вспомнил о ведьмином коробе. Он лежал в уголке, неприметный. Еле отыскал его. Собрался уж было тащить короб и свои сокровища к ведьме, как вдруг что-то остановило меня. «Дай, — думаю, — загляну в короб. Вдруг ведьма соврала?»

Отвинтил я крышку, перевернул короб — а там телячья кожа, свернутая в рулон. Развернул я ее — какие- то надписи. Стал их разглядывать, да ничего понять не могу — грамоте я не обучен. «Ну, — думаю, — не соврала чертовка. Значит, беды никакой нет, если отдам ей письмо. Пусть проваливает вместе с ним в преисподнюю!»

Стал я собираться, грузить на себя сокровища. И тут вдруг заметил на земле свой пояс с мечом. А меч у меня был знатный, словами из писания украшен, а ручка — что крест у священника. Увидел я распятие и почувствовал себя так, как будто меня ушатом ледяной воды окатили. Жадность пропала, совесть взговорила. «Что же получается, подумал я. — Выходит, что я за золото свою христианскую душу продаю? Может, в письме и нет ничего колдовского, а все же оно ведьме принадлежит. А ведьма прислужница дьявола, и кто помогает ей, тот, значит, угождает ее хозяину. Ну, отдам я письмо ведьме, она помолодеет, сила вернется к ней. Возвратится тогда она в наше герцогство и примется творить зло пуще прежнего!»

И вот, чем дальше я размышлял, тем страшней и безвыходней казалось мне мое положение. Даже если я кинусь на ведьму с мечом, это мне не поможет: уж она наверняка защитит себя магией. «Оставаться в подземелье? Чушь! Это ничем не навредит ведьме. Проклясть ее? Она и без того уже проклята. Убить? Но как?!»

После мучительных раздумий я принял, наконец, решение. Это было единственное, что смог я придумать в те ужасные минуты, но даже сейчас, размышляя о той ночи, я уверен, что другого выхода у меня не было.

Решил я любой ценой затащить ведьму в штольню. Она ведь говорила, что это место для нее запретное, а значит, могло оказаться и смертельно опасным...

— И ваш план удался? — спросил, не выдержав, Генрих.

— В целом да, хотя я не рассчитывал на то, что случилось потом. А случилось вот что. Выбираясь из штольни, я протянул ведьме ее короб, а когда она приблизилась, крепко схватил проклятую за руку и вместе с ней бросился в яму. Но высота была небольшая, и падение, конечно, не причинило колдунье большого вреда. И все же ведьма взревела страшным голосом — я думаю, что заклятие, наложенное на подземелье, причиняло ей ужасную муку.

— Шварце-Хенде, помоги! — стонала ведьма. — Наш договор еще не закончился!

Но заклинание не позволяло демону пробраться в штольню, и он лишь выл в дыру от бессильной ярости.

Ведьма, корчась, попыталась оттолкнуть меня, поползла к веревке.

— Стой! Стой, нечисть поганая! — вскричал я. — Не сбежать тебе от барона! Уж скорее я отправлюсь вместе с тобой в ад, чем позволю тебе и дальше изводить волшбой и злобой род человеческий!

Схватил я ведьму в охапку и рванулся в глубь штольни.

— Умрем оба, если на то воля божья! Плачь, рыдай — час расплаты для тебя пробил! Уж слышу я голоса демонов, тоскующих по твоей мерзкой душонке!

Ведьма царапалась и кусалась, словно бешеное животное. Еще немного, и у меня не достало бы сил удержать ее. И тогда я принялся кружить по подземелью, сбивая деревянные столбы и балки перекрытия. Я готов был умереть, только бы не позволить чертовке сбежать... — Призрак барона Крауса перевел дух. — И тогда толща земли обрушилась на нас.

Барон умолк, перенесясь мыслями в то давнее время.

— Почему же вы стали привидением? — удивился Олаф.

— Ну как же, — призрак барона невесело усмехнулся. — Я ведь покончил с собой. А впрочем, может, я просто имел много грехов в жизни. Не знаю...

Призрак Ханса фон Дегенфельда вдруг поднял руку, прокашлялся и сказал:

— Господин барон, к сожалению, я не знал вашей истории раньше. Теперь же позвольте мне выразить вам мое восхищение и уважение. Вы очень мужественный человек.

— Да что уж теперь говорить об этом, дело прошлое. На моем месте любой бы... — смутился призрак барона.

Но Ханс фон Дегенфельд перебил его:

— Нет, нет. Уж кому, как не мне, знать цену мужества. Я хочу вам сказать, что теперь, когда мне все известно, я награждаю вас правом перебивать меня сколько угодно раз и клянусь, что больше никогда не вызову вас на дуэль, если вы, конечно, не будете настаивать на этом сами.

— Ну зачем же такие жертвы, господин Ханс, — лицо барона покрылось пунцовыми пятнами. — С меня довольно и вашего уважения. Тем более что мы и без этого друзья. Если я что-то не так сделаю или скажу, вы уж не мучайтесь бросайте мне перчатку, и дело с концом.

Ханс фон Дегенфельд в гневном порыве положил руку на рукоять шпаги, сделал шаг к барону и ледяным голосом произнес:

— Простите, господин барон, но отказаться от моего предложения вы не вправе. Тот, кто отклоняет мое предложение, наносит мне смертельную обиду. Я этого не прощаю и буду свою честь отстаивать со шпагой в руках хоть до Конца Света. Итак, я предлагаю вам во второй, а значит, в последний раз принять мое предложение. Трижды упрашивать я никого не буду...

— Принимаю, я принимаю ваше предложение, — торопливо сказал призрак барона. — Никаких больше вызовов с вашей стороны, я согласен.

Когда Ханс фон Дегенфельд убрал руку со шпаги, барон громко, с облегчением вздохнул:

— Фу, слава богу, теперь я избавлен от вечного страха перед этими изматывающими душу поединками. Слава богу!

Генрих наклонился к призраку ландскнехта и шепотом спросил:

— Мне кажется, что барон побаивается Ханса фон Дегенфельда. Разве призрак может причинить вред другому призраку? Ведь даже Королевский Палач, как выяснилось, всего лишь напугал нашего барона.

— Речь и не идет о ранениях, — ответил Ремер из Майнбурга. — А боится барон нашего общего приятеля потому, что Ханс фон Дегенфельд — дуэлянт, да еще какой. Чуть что не по нем — дуэль, глянул не так в его сторону — дуэль, зевнул во время рассказа — опять дуэль.

— Так что ж страшного в его дуэлях без ранений?! — удивился Генрих.

— А вы представьте себе дуэль, которая длится и год, и два, и три. Каждую ночь противники сражаются, а с рассветом прячутся в укромном месте, чтоб продолжить поединок следующей ночью. Барон уже раз шесть дрался с Хансом фон Дегенфельдом. Первая дуэль длилась пять лет, а последняя полгода. Ханс фон Деген- фельд — профессиональный, можно сказать, дуэлянт. Он готов махать шпагой хоть до наступления Конца Света, а барон Краус фон Циллергут всего лишь барон. У него терпения не хватает долго сражаться. Все дуэли заканчиваются тем, что барон слезно вымаливает у Ханса фон Дегенфельда прощение. А кому это приятно? Вот барон, чуть что не так, убирается от Ханса фон Дегенфельда подальше. Но Ханс фон Дегенфельд верный друг и хороший товарищ. Он делает для барона исключение, предупреждая его три раза, а любого другого он вызвал бы на поединок сразу после первого проступка.

— А вы тоже дрались с Хансом фон Дегенфельдом? — спросил Олаф.

— Нет, бог миловал, — сказал призрак Ремера из Майнбурга. — Я ведь наемный солдат и потому приучен молчать, когда говорят другие. Не мое дело поучать или перебивать.

Когда призраки исчезли, а Олаф беззаботно заполнил тишину комнаты похрапыванием, Генрих не смог заставить себя уснуть. Время до рассвета он провел в беспокойных размышлениях. Перед глазами появлялась то Альбина, превращенная колдовством в старуху, то Капунькис с Бурунькисом, мчащиеся через лесную глушь в медвежьих шкурах, то Клаус Вайсберг, взывающий к помощи из пасти дракона Нидхегга. От этих жутких видений Генриха прошибал пот, лихорадило. Бездействие казалось ему страшнее смерти. Хотелось бежать... Бежать все равно куда, только бы что-то делать. Генрих попытался отвлечь себя планами открытия Врат в доме Хранителя и на кладбище. Но кроме взрывов и экскаваторов, ничего в голову не приходило... Наконец, когда воображение иссякло, мальчик стал размышлять над историей барона... И вот тогда, за несколько минут до звонка будильника, Генриху вдруг вспомнилось, что ведьма намеревалась помолодеть, отправившись в некую магическую страну. Но разве существуют, кроме Малого Мидгарда, миры, где магия процветала и процветает до сих пор?.. «Конечно, ведьма могла по ошибке принять за страну магии Восток, — размышлял Генрих. — Ведь в средние века считалось, что страны Магриба полны джиннов и магов... Но нет. Если бы речь шла о Востоке, то слова ведьмы о том, что все ДВЕРИ для нее закрыты, звучали бы странно, если не глупо. Неужели речь идет о Малом Мидгарде? О Вратах? Боже, только бы это оказалось правдой!»

Утром Генрих поделился своими умозаключениями с товарищем.

— Обязательно поговори с бароном, — ответил Олаф. — Быть может, ты и прав.

После полудня, забросив за спину рюкзак с учебниками, Генрих направился к дому исчезнувшего Теодора Херрманна. Он решил осмотреть Врата — вдруг за прошедшее время что-то изменилось и их удастся открыть? По пути к дому Хранителя Генрих наказывал каждому встреченному древнерожденному, чтобы тот непременно передал барону Краусу, что Генрих ищет с ним встречи.

Дом королевского смотрителя выглядел так же безжизненно, как и несколько дней назад. Соседи, видимо, не жаловали толстого коротышку вниманием и дружбой, и поэтому его исчезновение до сих пор не обнаружилось. Окно оставалось выбитым, полицейские не опечатали входы и выходы.

Пробравшись в дом испытанным способом — через разбитое окно, — Генрих почувствовал отвратительный запах. Так могло пахнуть тухлое яйцо или... Отбросив страшную мысль, Генрих включил фонарик и заглянул в чулан, где находились вторые Врата в доме. Увы, потратив два часа на исследование, он не обнаружил ничего стоящего: кирпичные стены покрывали выбеленные белой краской обои, через чулан тянулись густые сети паутины — похоже, в него не наведывались десяток лет.

Разочарованно вздыхая, Генрих направился к подземелью. Ужасный запах доносился с той стороны, и Генрих на всякий случай удостоверился, что в лежавших на полу доспехах нет трупа. После этого он, зажав нос рукой, зашагал вниз по ступенькам.

Убедившись, что нет засады, Генрих направил луч фонарика на Врата, а в следующий миг согнулся пополам, не в силах сдержать рвоту. И было от чего — Врата разлагались!

Искать что-либо в подземелье не имело смысла. Генрих бросился к лестнице, пулей вылетел наверх, выскочил в окно и, опершись рукой на забор, долго и часто задышал, очищая легкие.

Вид королевских Врат поразил и расстроил Генриха. Его начал одолевать страх, что подобная участь постигла все остальные Врата в Большом Мидгарде.

Не зная, что предпринять, Генрих решил рассказать о гибели Врат Ильвису и заодно расспросить, что тот об этом думает. Кроме старого гнома, советоваться было не с кем. Ясно, если бы рядом оказались Бурунькис с Капунькисом, то все было бы иначе. В отличие от регенсдорфцев — рассудительных и неторопливых — братья- глюмы свои носики совали всюду и, как казалось Генриху, знали обо всем на свете. Особенно отличался по части знания легенд и предсказаний Бурунькис.

«Ах, если бы удалось разыскать колдуна Каракубаса Фаргрида! — думал Генрих, направляясь к Дунаю.

— Старик, конечно, штучка еще та, характер у него ужасный, но могущества ему не занимать. Не зря Безевихт, проглоченный креслом Героя, выделял его среди других колдунов. Его и Зигурда Рыжебородого. Но Зигурд уже несколько сотен лет как в воду канул, а Каракубас, Король Стихий, затерялся в просторах Большого Мидгарда. Даже неизвестно, в Германии он, в Америке или в России».

Генрих доплелся до ратуши, собрался повернуть к мосту, но вдруг возле него на землю шлепнулась с мягким хлопком лягушка. Самая настоящая лягушка, только необычно большая, сантиметров двадцать в длину. Генрих машинально поднял голову — с неба мчались к земле десятки, сотни черных точек.

Генрих молнией метнулся к ближайшему магазину. Он едва успел заскочить под навес, как лягушки обрушились на землю. Они забарабанили по крышам, балконам, подоконникам. Где-то зазвенело разбитое стекло.

Прохожие с криками бросились к укрытиям. Несколько человек упали, и лягушечьи тушки безжалостно застучали по распростертым телам. Никто не решался покинуть убежище и прийти на помощь пострадавшим, понимая, что выстоять под дробью тяжелых телец невозможно. Тут никакие зонтики не помогут.

И все же Генрих не мог оставаться хладнокровным наблюдателем. Он оглянулся, заметил на стойке металлические подносы и, схватив несколько штук, заорал растерявшимся соседям:

— Что же вы стоите?

Прикрываясь ярко расписанным «щитом», Генрих выскочил на улицу. Мужчина, к которому он поспешил на выручку, был совсем плох. Лягушки погребли его своими телами, образовав на земле слабо шевелящийся холм. Не решаясь опускать щит и очищать заваленного, Генрих встал над ним, прикрывая его голову и себя подносами.

К счастью, поток лягушек был не настолько густ, чтоб раздавить Генриха. Но был он и не настолько редок, чтоб каждый раз промахиваться мимо щита. Груда телец на подносе становилась тяжелее и тяжелее — мышцы Генриха слабели, тело дрожало от напряжения. Еще немного, и мальчик выронил бы свое прикрытие, но, на его удачу, рядом появился Питер Бергман. Низко пригибаясь, Питер тащил на спине кухонный столик. Подбежав к однокласснику, он поставил столик над раненым, и, не вылезая из-под укрытия, крикнул:

— Генрих, скорей сюда! Да брось ты свой поднос, мы не во Франции, готовить лягушек не будем.

Генрих откинул поднос в сторону и, морщась от болезненных ударов, на четвереньках поспешно забрался под столик.

— Ты, Генрих, просто псих! — сказал Питер. — Все попрятались, а ты взял да поперся под лягушачий ливень. А дурной пример, как известно, заразителен. Погляди, скольких ты вынудил своим безрассудством покинуть укрытия и броситься спасать других! На всех даже подносов не хватает — каждый тащит, что под руку подвернулось. Давай-ка очистим твоего подопечного!

Мужчина был жив, но выглядел ужасно. Осколок стекла из разбитых очков воткнулся ему в щеку, кровь из расквашенного носа залила костюм. Несколько дохлых лягушек приклеились к волосам раненого. Бедняга был без сознания, дышал судорожно и хрипло.

— Если дышит, значит, будет жить, — сделал вывод Питер.

Первых из летунов жестоко размазало по брусчатке, смяло об уличные столбы, черепичные крыши и бронзовые статуи на площади. Из погибших в течение нескольких секунд образовалась довольно толстая подкладка, и лягушки, сваливаясь на несчастных предшественниц, оставались живыми. Как только на землю грохнулись последние путешественницы, улицы города огласились странным звуком. Не кваканьем, а скорее рычанием заводимых мотоциклов.

Питер осторожно высунул из-под стола голову, заметил выкатывающие на площадь машины «Скорой помощи», вскочил на ноги и замахал руками:

— Эй, сюда! У нас раненый!

Сопроводив пострадавшего к машине, Питер вернулся к Генриху.

— Вставай, Дон Кихот. Лягушки — не лучшее кресло для героя. Пойдем лучше в кафе. Отметим победу мороженым и кофе.

Послушай, Генрих, — Питер уселся за столик напротив Генриха. — Я хочу с тобой поговорить.

Серьезно поговорить...

— Говори, — устало сказал Генрих.

— Ты, конечно, с прибабахом, тут вопросов нет, — Питер развел руками. — Но мне кажется, не знаю почему, что ты имеешь отношение ко всему, что последнее время творится. Я прав?

Генрих неопределенно пожал плечами:

— Пожалуй, я и в самом деле догадываюсь, что происходит, хотя наверняка этого не знаю...

— И у тебя есть план?

— Какой план?

— Ну, как прекратить это безобразие. То призраки, то землетрясение, теперь вот — лягушки. Это ведь не обычные лягушки. Это африканские роющие лягушки. Их еще прозывают голиафами из-за больших размеров. И квакают они странно, ты сам это слышишь, — Питер смахнул со стола болотно-зеленую тварь. — Каким ветром их к нам занесло? Да еще в таком количестве?! Нет, тут что-то не так. И мне это не нравится. Я хочу, чтобы все прекратилось. Стало как раньше.

— Эх, Питер, — вздохнул Генрих. — Не знаю, что тебе и ответить. Честно — не знаю. Если я выложу тебе свой план, ты сочтешь меня сумасшедшим. Я мог бы тебе рассказать захватывающую историю о своих приключениях, но, думаю, ты мне не поверишь. У меня не так уж много друзей, и мне совсем не хочется терять их. Вот почему я не уверен, что тебе стоит выслушать мой план...

— Не темни, говори, как есть, — Питер обреченно махнул рукой. — Мне кажется, что удивить меня нельзя больше ничем.

Когда Генрих рассказал о том, как Клаус увидел кошек-ведьм у развалин дома графов Ойшенгеров, Питер перебил его:

— Так у Клауса тоже была галлюцинация?

— Какая галлюцинация? — не понял Генрих.

— Все эти истории с ведьмами не что иное, как галлюцинация. Ведьм в природе не существует. Ты читал Кастанеду?

Генрих отрицательно покачал головой.

— А зря, почитай. Он тоже описывает всякие там полеты, превращение в животных. Но все это начиналось лишь после того, как шаман пичкал его какими-то наркотиками. От наркотиков, как известно, не только ведьм, а и драконов увидишь. Ты продолжай, продолжай. Наглотались вы с Клаусом каких-то таблеток и увидели ведьм, что дальше?

— Если ты мне не веришь, я рассказывать не буду, — с обидой сказал Генрих.

— Верю, — поспешно ответил Питер. — Но я человек практичный и трезвомыслящий. В дождь из африканских лягушек я верю на сто процентов, потому что видел это собственными глазами, а тебе я верю пока на ноль целых и пять десятых процента. Не много, конечно, но ведь верю! Итак, вы сражались с ведьмами. Что потом?

— Клаус обозлился на меня, потому что ему стыдно за свое бегство. По крайней мере, мне так кажется.

— Вот гад! — Питер презрительно сплюнул.

Генрих рассказал Питеру о древнерожденных, о языке «эхте», о своих друзьях глюмах, о том, что существует еще один мир — Малый Мидгард, но тут Питер поднял руки вверх и сказал:

— Стоп! Хватит. Ты меня извини, но теперь я верю тебе еще меньше. Всего этого быть не может...

— Я тебя об этом предупреждал, — развел руками Генрих.

Клаус кивнул, минуту барабанил пальцами по столу, а потом неожиданно сказал:

— Я согласен с твоим планом.

Генрих от удивления привстал:

— Почему? Ты ведь не веришь.

— Какая разница! Надо хоть что-то делать. А у меня самого никакого плана нет. Ну и потом, меня всегда привлекали путешествия. Мне всегда хотелось посмотреть мир, открыть какой-нибудь неизвестный науке остров...

— Нет, — пожал плечами Генрих.

— Так что выкладывай свой план.

— Возможно, этой или следующей ночью мы отправимся на поиски древней рукописи, — сказал Генрих. — Если хочешь, можешь присоединиться к нашему отряду. Но это дело может оказаться опасным...

— Кто это — мы? — спросил Питер.

— Я, Олаф и призраки, которых ты видел на кладбище...

— Олаф? Олаф Кауфман?! Этот длинный удав со смертельным взглядом?

— Да, он.

У Питера от удивления отвалилась челюсть. Похоже, из всего рассказанного Генрихом сообщение об Олафе Кауфмане поразило Питера больше всего.

— Ты разыгрываешь меня? Я видел, что ты с ним частенько разговариваешь, но был уверен, что он или деньги у тебя вымогает, либо хочет продать тебе наркотики.

Генрих улыбнулся.

— Все так почему-то думают. А на самом деле Олаф отличный парень. Он мой друг, и я очень этому рад. Он не подведет. Ему можно доверять больше, чем самому себе.

— Вот так дела... — Питер проглотил комок в горле. — Кто бы мог подумать — Олаф, и вдруг хороший парень? Действительно, в мире все перевернулось с ног на голову... Ну, ладно, я в любом случае пойду с тобой... надеюсь, этот Олаф не пырнет меня ножом в спину...

Мимо окон кафе густым потоком скакали к Дунаю выжившие страшилища. Лягушки чуяли воду и после ужасного путешествия спешили смыть с себя небесную пыль. Движение было настолько плотным и быстрым, что люди даже не пытались переходить дорогу, а испуганно жались к стенам домов.

Когда по ночному томная комната озарилась мерцающим снегом, Генрих от радости едва не бросился обнимать барона.

— Как я рад вас видеть!

— Мне передали, что вы искали меня, — смутился призрак.

— Везде искал! Мне необходима ваша помощь. Для меня очень важно узнать, где находится вход в штольню...

— Вас прельстили сокровища? — то ли со страхом, то ли с осуждением спросил призрак.

Генрих покачал головой.

— Нет, что вы, я к золоту равнодушен. Мне кажется, что в рукописи, которую разыскивала ваша ведьма, заключается тайна одних из Врат. Как вы знаете, все остальные открыть мы не можем. А значит, пророчество о гибели мира может сбыться. Даже лягушки, вместо того чтоб спокойно квакать в болоте, летают через океаны!

Барон почесал затылок.

— Теперь, кажется, пришло время пожалеть о том, что я не обучен грамоте, — пробормотал он. — Так бы я нам рассказал, о чем идет речь в том чертовом письме. Возможно, вы правы, а возможно, и нет...

— Тогда тем более мы должны раздобыть рукопись — уверенно сказал Генрих. — Вы случайно не ищете, на том месте никто не додумался выстроить дом?

Генрих напряженно замер.

— Что вы, нет. Штольня — место заговоренное. Бесовские силы перетаскивают ее каждый раз в другое место, стоит только кому-то надумать рыть на том месте яму. Сейчас вход в штольню находится в парке.

Генрих от радости даже подпрыгнул. Но барон радость Генриха не разделял. Он сказал:

— Простите мою наглость, господин Генрих, но я не думаю, что решение лезть в штольню — правильное решение. Поверьте мне — то место проклято. Второй раз оказаться в нем я ни за что не соглашусь!

— Я и не думаю вас заставлять, господин барон, — сказал Генрих. — Вы только покажите дорогу. А уж остальное — моя забота.

Призрак задумался.

— Хорошо, я укажу вам путь, — вздохнул он. — Видно, такова воля господа.

На следующий вечер Генрих тайком выбрался на улицу и поспешил на встречу с друзьями. Олаф курил, прислонясь плечом к стене ратуши, Питер Бергман нервно расхаживал метрах в пяти от Олафа. Оба молчали.

— Привет, — улыбнулся Генрих.

— Привет, — хмуро ответил Питер, поправляя лямку огромного рюкзака. Чем он набил рюкзак, Генрих не знал, но, судя по тому, как Питер грузно двигался, поклажа весила немало.

— Призраки еще не показывались?

— Какие призраки? — встрепенулся Питер.

— Ты с ними виделся на кладбище. Но, возможно, придет только один — барон Краус фон Циллергут.

Питер поежился.

— Я думал, ты шутишь.

— Не шучу. Он должен указать нам дорогу, — Генрих улыбнулся. — Можешь уйти, никто ведь не заставляет тебя искать рукописи...

— Теперь отступать поздно, — невесело развел руками Питер. — Я скорей умру, чем позволю себе упустить ценную историческую находку... Стало быть, призраки существуют? Хм, — Питер почесал затылок и закончил успокаивая самого себя: — Я где-то читал, что душа это энергетический сгусток. Так почему бы не существовать и призракам?

— Я уверен, что, кроме нас, никто призрака барона не увидит. — Призраки показываются только тогда, когда сами этого захотят.

Питер хотел еще о чем-то спросить, но из стены в метре от Олфа вдруг выползло нечто светлое, напоминающее замотанную в бинты мумию. На глазах это  нечто приняло очертания человека, и Генрих сказал:

— Знакомьтесь. Господин барон, это мой друг Питер Бергман, Питер это призрак барона Фердинанда Крауса фон Циллергута.

— Добрый вечер, сказал призрак.

— З-здравствуйте. Очень приятно, — пробормотал Питер и облизал пересохшие губы. Затем он полез в карман, вытащил компас. — Ага... Стрелка приняла нас, господин... о, барон, за северный полюс. Похоже, в нас таится очень много энергии.

— Чего? — удивился призрак.

— Силы, — объяснил вместо Питера Генрих.

— Еще бы! — оживился призрак. — При жизни я был мужчина хоть куда! Видный, крепкий. Мог подкову руками согнуть. А я вас помню, — сказал вдруг барон Питеру. — Вы были в капелле и пытались выпустить испуганных девиц, а потом напали карлики и была битва.

— Вы напугали бы и мертвого, — тихо сказал Питер.

Фердинанд Краус радостно улыбнулся:

— Конечно, мы ведь старались. Но вы молодец — единственный, кто сохранил хладнокровие среди всего того сброда.

— Отправляемся за рукописью? — спросил Генрих.

— Если вы готовы, — призрак поклонился, затем поплыл в сторону парка. При этом он повернул голову на сто восемьдесят градусов, так, что его небольшая бородка прикрыла воротник, и сказал: — Вы, господин Генрих, и ваши друзья очень смелые люди, если решились отправиться в дьявольское место после того, как услышали мою историю.

Питер при виде перекрученной головы громко икнул. Он поспешно встал позади Генриха и Олафа и до самого подземелья не произнес ни слова.

— Кстати, я все хотел вас спросить, — сказал Олаф. — Ведьма умерла?

— Не знаю, — лицо призрака сделалось печальным.

— Что значит «не знаю»? — Генрих даже приостановился.

— Ну, я ведь умер, так и не успев узнать, издохла ведьма или нет, — сказал барон Краус. — А когда я стал призраком, то в подземелье больше ни разу не спускался. Поэтому, увы, проверить, там ли ведьмин труп, я не мог.

— Ну и ну, — покачал головой Олаф. — Но ведь если бы она издохла, то вы бы встретили ее призрак?

— Святая Дева Мария! — в панике воскликнул барон.

— С чего бы это ведьме становиться призраком? — поспешил успокоить барона Генрих. — Она ведь не кончала жизнь самоубийством.

Барон Краус перевел дух:

— А ведь верно. С чего бы ей делаться призраком? Да и потом, я знаю всех призраков в Регенсдорфе — нас немного. И ведьмы среди нас нет.

Отряд миновал два квартала, пересек шоссе и полосу кустарника, огораживающую парковую часть от жилых районов, вышел по песчаной тропинке к ручью, рассекающему Регенсдорф надвое. Призрак двинулся против течения ручья, между разлапистыми, высокими деревьями.

— Почти пришли, — объявил фон Циллергут, когда путешественники пересекли парк. — Идемте к детским качелям. За ними кусты — вход там.

Если бы призрак не сообщил, что едва заметное пятно просевшей земли в двух метрах от каштана и есть вход в старую штольню, Генрих ни за что бы не догадался.

Он потрогал землю рукой, потом встал на вмятину, подпрыгнул, но почва даже не дрогнула.

— Хм, вы уверены, что это именно то место? — спросил он призрака.

— Конечно! Я ведь чувствую его. Надо только копнуть поглубже.

Генрих с Олафом переглянулись.

— А яма не исчезнет? — спросил Генрих.

— Думаю, что нет. Вы ведь не строители дома — это я вас привел.

— А лопату то мы не додумались взять! — с досадой сказал Олаф.

— Я взял лопату! объявил вдруг Питер Бергман.

— Взял? Как же ты догадался, что вход засыпан?

— Этого я, конечно, не знал, но подобную возможность предусмотрел. Археологическая экспедиция без лопаты, кирки и щетки не обойдется, — Питер сбросил рюкзак на землю, расстегнул молнию. — У меня специальная лопатка — походная, отец когда-то подарил.

Он вытащил из рюкзака складную лопату, ловко прикрепил металлическую рукоять к совку и с силой всадил его в землю:

— Теперь все готово к раскопкам. И скажу вам, что и истории еще не было случаев, по крайней мере, я о таком не слышал, чтобы на место для раскопок указал призрак. Хм. Если я, конечно, сейчас не сплю... Вы позволите, господин призрак, сделать первый раскоп? Я так мечтаю найти что-нибудь ценное для науки.

— Да мне все равно, — призрак барона выпятил грудь и распрямил плечи — он был явно польщен тем, что к нему обращаются за разрешением. — Я ведь всего лишь привидение. Спрашивайте господина Генриха.

— Копай, Питер, копай, — Генрих похлопал Питера по плечу. — И если ты сам расчистишь все подземелье, мы с Олафом только спасибо скажем.

— Нет уж, раскапывать всю землю в одиночку я не намерен! — возразил Питер. — Я хочу быть археологом, а не землекопом.

Он посмотрел на небо, плюнул через плечо, потер ладони и только после всех этих приготовлений отбросил в сторону первый ком земли.

На первый взгляд казалось, что слежавшемуся грунту не будет конца. Питер взмок, скинул с себя куртку. Лопат через двадцать он разочарованно вздохнул, собрался было передать лопату Олафу, но в это мгновение земля внезапно разверзлась, и бедняга с воплем скрылся в дыре.

Генрих подскочил к провалу, провис на широко расставленных руках и что было сил заорал:

— Питер! Питер! Ну, отзовись же, прошу тебя! Питер!

— Дай я! — Олаф попытался оттолкнуть Генриха. — Надо прыгать, спасать Питера!

— Куда ж прыгать-то? Ничего не видно. Веревку надо! Глянь, может, в рюкзаке есть...

— Я чувствовал, что это подземелье проклято! — воскликнул барон и, забыв свою клятву, что никогда в жизни не спустится в собственную могилу, молнией ринулся под землю.

Через секунду из глубины донесся его радостный голос:

— Живой ваш товарищ! Пришибся малость, но живой, дышит!

Олаф кинулся к рюкзаку, бесцеремонно высыпал из него все содержимое.

— Есть веревка! Но метров десять, Не больше. И фонарь есть.

— Тащи сюда!

— Только не надо света! — в панике вскрикнул призрак барона. — Я боюсь светильников. К уличным я привык, а ручные слишком ярки для меня, и потом, они двигаются, а это страшно: как будто тебя солнечный луч разыскивает. Вы спускайтесь без фонаря, моего свечения вам хватит, только чуток попривыкнуть надо.

Олаф торопливо привязал конец веревки к каштану:

— Готово!

Генрих скользнул в штольню. Пока он оглядывался, пытаясь разглядеть Питера, Олаф успел спуститься и встал рядом.

— Госполин привидение? — прозвучал вдруг в тишине голос Питера. — Вы существуете?

А я думал, что сплю. Не напомните, каким образом мы оказались в этом месте и почему так темно? Генрих и Олаф ушли, или они еще не приходили?

Питер полулежал на трухлявых бревнах, смягчивших падение, и пытался пощупать фигуру в светящихся доспехах. Барон но возражал — едва поняв, что с Питером ничего опасного не произошло, он принялся разглядывать собственную могилу.

— Живой! Генрих и Олаф одновременно бросились другу.

— А я уж думал, что ты себе шею сломал, — сказал Олаф, протягивая Питеру руку. — Встать можешь? Кости целы?

С кряхтением поднявшись, Питер наклонился в одну сторону, в другую, несколько раз присел.

— Все в порядке, — вздохнул он и тут же бодро добавил:

— Ага, я вспомнил! Что ж вы стоите без дела? Давайте, копайте. Я чувствую, мы на пороге великого открытия.

Вскоре выяснилось, что грунтом завалена только центральная часть подземелья. Туннель, прорубленный в каменной породе, лишь в центральной части свода имел земляную основу диаметром около двух метров. Высыпавшаяся из того места земля образовывала нечто похожее на муравейник или холм. Между холмом и каменными стенами подземелья оставалось пространство метра в полтора шириной, этим путем или по верхней части холма можно было пробраться в другую часть подземелья. Призрак барона подлетел к обвалу, издал печальный стон.

— Здесь покоятся мои бренные останки, — голос его дрожал. — И, надеюсь, кости проклятой ведьмы.

— Были еще и ведьмы? — удивился Питер. Он не слышал рассказа барона и не знал его печальной истории.

— Я тебе потом все объясню, — сказал Генрих. Он обратился к призраку: — Господин барон, рукопись находится под этой грудой земли?

— Нет, — призрак покачал головой. — Она там, в дальнем конце подземелья. Обвал не тронул ее, я уже успел проверить.

Генрих попросил Олафа:

— Будь добр, принеси лопату.

Олаф внимательно посмотрел на Генриха, потом кивнул и сказал:

— Отличное решение. Так и поступим.

Пока Олаф отсутствовал, Генрих с Питером обошли завал. Двигались они медленно, опасаясь задеть гнилые подпорки и вызвать новый обвал. Цилиндрической формы футляр, обитый кожей, находился в дальнем конце подземелья. Но рукопись была не в футляре — она лежала на земле, и, похоже, над ней неплохо потрудились крысы, так как кожаный лист имел рваные края. Вокруг валялись истлевшие бревна, пни, ржавые горняцкие инструменты. Пни слабо фосфоресцировали в темноте, казались усеянными осколками стекла.

— Вот оно, открытие, которое перевернет человеческие знания! — пробормотал Питер, склонившись над рукописью. — Но знаешь, Генрих, чего я боюсь? Я боюсь, что этот манускрипт от времени так плох, что рассыплется в наших руках.

Питер наклонился, осторожно тронул пальцем край манускрипта.

— Хм. Цел, как ни странно. Должно быть, его пропитали особым раствором, если он смог столько лет проваляться в сырости и уцелеть. Как-думаешь, Генрих?

— Это потому, что подземелье заколдовано, — печальным голосом ответил вместо Генриха призрак.

Питер покосился на барона и сказал:

— Я не хотел бы с вами спорить, но истина дороже. В существовании энергетического поля вы меня убедили собственным существованием. В этом нет ничего странного и прекрасно объясняется наукой. Но вот разделить вашу точку зрения на предмет колдовства и ведьм я не могу. Генрих вон тоже пытался убедить меня в том, что они с Клаусом Вайсбергом видели настоящего колдуна и живых ведьм. Я бы поверил, если бы мы жили в средние века тогда все в ведьм верили. Но сейчас конец второго тысячелетия, а не какой-то там одна тысяча четырехсотый год! Я уверен, что у вас тоже были видения, хоть вы и призрак.

— Эй, Генрих, Питер, где вы? — раздался встревоженный голос Олафа.

— Уже возвращаемся, — откликнулся Генрих. — Рукопись мы нашли. А кроме нее, здесь больше ничего нет. Только светящаяся труха.

Когда Генрих с Питером отыскали Олафа, он уже вовсю трудился, раскапывая землю.

— Напрасно копаете, господин Олаф, — вздохнуло привидение. — Золота в этом месте нет.

— Так ведь мы золото и не ищем. — Олаф разогнул спину, вытер ладонью пот со лба. — На кой черт оно нам сдалось, это золото? Мы вас хотим раскопать... Генрих, я угадал твою мысль?

— Угадал. Генрих кивнул.

— А зачем же вы меня раскапываете? — растерянно спросил прзрак барона. — В моих останках нет ничего интересного.

— Мы перезахороним вас в другом месте. Где вам больше нравится —  на старом кладбище или на новом спросил Олаф. — Памятник мы, конечно, ставить не будем — этого нам не разрешат, ведь у нас нет никаких доказательств, что это ваши останки...

— Как перезахороните? За что? призрак переливался всеми цветами радуги. Он был так взволнован, что не мог держать форму и превращался во что угодно, кроме рыцари в доспехах.

— Вы были мужественным человеком, господин барон. Это место вас недостойно, — объяснил Генрих.

— И вы меня похороните рядом с гробницей Марты Винкекельхофер, этой достойнейшей из женщин?.. Рядом с судьей Хартмудом Вайсом и с бургомистром Гюнтером Бергманом? Неужели это возможно? Скажите, вы не шутите? Не обманываете бедного барона? Я смогу, как добрый католик, покоиться в освященной земле? О боже, я сейчас умру от счастья... Какие вы прекрасные люди вы, господин Генрих, вы, господин Олаф, и вы, господин Питер. За все годы моего призрачного существования у меня не было ночи счастливей! Спасибо вам. Господи, спасибо и тебе за эту ночь. Я счастлив. Если бы вы знали, как я счастлив!

Между тем земляной холм уменьшался на глазах. Когда Олаф уставал, его сменял Генрих, потом за лопату брался Питер, затем снова Олаф. Тот, кто отдыхал от труда, внимательно наблюдал за потолком подземелья и за стенами. К счастью, новых обвалов не последовало: то ли странная колдовская сила хранила землекопов, то ли стены и потолок подземелья от времени спрессовались, окаменели. Что касается холма, обрушившегося на барона и ведьму, то он был мягкий, рыхлый, как будто земля обвалилась совсем недавно и не успела слежаться.

Когда большая часть земли «перекочевала» от центpa подземелья в его боковую часть, Питер приостановил земляные работы:

— По правилам археологии, только верхний слой можно снимать грубыми инструментами, — объяснил он. — Теперь мы должны действовать предельно аккуратно и осторожно. Лучше всего щетками или даже руками. Земля рыхлая, мы вполне можем обойтись без лопаты.

Олаф послушно отложил инструмент, друзья опустились на колени, заработали руками. Призрак попытался внести в раскопки свою лепту труда, но так как он физически не мог черпать землю, то со стороны казалось, что он поглаживает ее.

Первым наткнулся на останки барона Крауса Олаф Кауфман.

— О боже! — воскликнул он. — Здесь и вправду мертвец!

В земле белели кости скелета — рука с крепко сжатым кулаком.

Генрих поежился, Питер принялся нервно вытирать руки о штаны.

— М-м-мертвец! — задохнулся он. — Никогда еще не видел настоящих мертвецов.

— Это я, — подземелье огласилось громкими рыданиями барона. — О господи, как ужасно видеть собственные останки... Бедный барон! Бедный я... Какая ужасная участь... Ах, мои несчастные, милые косточки, столько лет вы пролежали в земле, дожидаясь этого часа...

Олаф осторожно очистил скелет. Из-под земли появилось предплечье, затем ребра. Они были сломаны большущим куском камня. Олаф с трудом отбросил валун в сторону, потом легкими движениями смахнул землю слева от ребер, и из земли на друзей уставился пустыми глазницами череп. При виде его барон зарыдал еще громче.

— О, во что превратилась моя бедненькая головушка! Я даже не мог представить себе, что череп барона так же ужасен, как и череп простолюдина. О, горе мне! Горе! Уж никто и по признает теперь в груде этих костей господина барона Фердинанда Крауса фон Циллергута!

Питер, переборов отвращение, стал откапывать ноги скелета Генрих занялся левой рукой покойного. Он сгреб одну горсть земли, другую...

— Ведьма! Куда подевалось ее тело, подавись им демоны?! вскрикнул полным ужаса голосом барон. — Ну, что же вы остановились? Копайте! Скорее копайте дальше!

Генрих почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он машинально, с двойным усердием принялся разгребать землю.

— Должно быть еще одно тело? — с любопытством спросил Питер.

— Ты копай, копай, — сказал Олаф.

Слой земли становился все тоньше, вскоре руки наткнулись на каменистый пол.

— Ее нет! — воскликнул барон. — Проклятая ведьма перехитрила меня! О, Матерь Божья, зачем ты оставила меня? Почему?! Моя гибель оказалась глупой и напрасной. О, теперь понятно, отчего я проклят и вынужден скитаться до скончания века в облике ужасного призрака! Горе мне, горе...

— Да не убивайтесь вы так, господин призрак, — сказал сочувственно Питер. — Я читал, что иногда кости окаменевают, как ваши, а чаще всего превращаются в прах. Так что, с научной точки зрения, нет ничего удивительного в отсутствии второго тела.

— Но если придерживаться твоей теории, то первого тела также не должно быть, — возразил Генрих.

— А вот и нет. Если тел было два, они никак не могли находиться в одной и той же точке пространства. А это значит, что на одно из тел могла, к примеру, капать вода, от этого оно, наверно, и рассыпалось. А второе тело не подверглось химическим или физическим воздействиям и поэтому уцелело. Это все равно как фокус с мумиями. Одни мумии хорошо сохранились, а от других осталась одна оболочка из бинтов. А дело, оказывается, в том, что иногда жрецы, пытаясь угодить покойным фараонам, прямо затопляли их всякими маслами и благовониями. Подобное произошло с беднягой Тутанхамоном. Со временем смолянистые масла окислились и самовозгорелись, обуглив не только бинты, но даже царские кости. Все склеилось и превратилось в черную твердую массу. А когда дотронулись до фаянсовых бус на мумии, они тут же развалились — перегорели, можно сказать. Так что вы, господин барон, не расстраивайтесь. Ваша знакомая, кто бы она там ни была, преспокойненько рассыпалась в прах.

— Вы так думаете? — с надеждой спросил призрак.

Питер кивнул.

— Надеюсь, что вы не ошиблись. Очень на это надеюсь, — сказал призрак барона. — Я, правда, не знаю, кто такие эти мумии, но уверен, что в монастырях, где вы обучались, разбираются в таких запутанных вопросах...

— При чем здесь монастыри? — не понял Питер.

— А где же еще могут обитать ученые? — ответил призрак.

— Ну что, рукопись у нас, — сказал Олаф Кауфман. — Теперь мы можем спокойно убираться из этого подземелья. — Он наклонился, потянул скелет за руку. В следующий миг кости рассыпались, устлав каменистую поверхность серой, похожей на пепел массой.

— Так даже лучше, — заметил призрак. — Не так пугающе.

Питер вытащил из рюкзака щетку, смел прах барона в кучку — вышло не больше жмени. Все это Питер аккуратно пересыпал в прозрачный пластиковый пакетик, завязал узелок.

— Ну что ж, мы можем оставить подземелье с чистой совестью, — сказал Генрих. — Здесь нет больше ничего стоящего.

Друзья один за другим выбрались наверх. Генрих покидал подземелье последним и, пока Олаф взбирался по веревке, не мог избавиться от чувства, что из темноты на него кто-то смотрит. Во взгляде не было ничего угрожающего, но не было ничего и доброго — из темноты за Генрихом следил наблюдатель. Равнодушный и беспристрастный, как судья. Поэтому Генрих, лишь только его сверху окликнул Олаф, взлетел по веревке, как взбегает на дерево кошка, за которой гонятся собаки. Он отскочил от ямы, с облегчением перевел дух, а потом вскрикнул, указывая рукой на вход в подземелье. Яма на глазах затягивалась, в темных следах от ударом лопаты зашевелились ростки травы.

Из под земли донесся чавкающий звук, и от дыры не осталось и следа.

— Кажется, подземелье исчезло намеки, — пробормотал призрак барона. Я его больше не чувствую. Странно.

— Это была ловушка, — дрожащим голосом пробормотал Питер и перекрестился, забыв про науку.

— Ну, на все должно быть научное объяснение, — с иронией заметил Олаф. — Что-то типа магнитного поля.

— Мне пора идти, — сказал призрак барона, тревожно вглядываясь в розовеющее небо. — Не люблю света. Жжет... Очень надеюсь, что моя помощь вам пригодилась... Жаль только, что от ведьмы не осталось ни пылинки — мне было бы спокойней, если бы я увидел ее кости.

— Туда ей и дорога, — ответил Генрих. — Спасибо вам, господин Краус, вы очень нам помогли.

Он поднял руку, но вовремя спохватился: как можно благодарить рукопожатием призрака?

— Сейчас мы сходим на кладбище и похороним вас.

— Вы очень добры, — призрак поклонился Генриху, потом Олафу и Питеру. — Прощайте.

Призрак растворился в воздухе, как дымок.

— Второй раз я подобного кошмара не вынесу, — с облегчением буркнул Питер.

— Вынесешь, поверь мне. Это дело привычки, — Олаф провел совершенно черной рукой по серому от пыли лицу, как будто мог грязью счистить грязь. — Ну что ж, с одним делом мы покончили. Сейчас идем на кладбище, а потом ко мне домой — выясним, что за сокровище нам удалось раздобыть.

— Нет, — сказал Генрих. — После кладбища я сразу домой. Не хочу, чтоб мать узнала, что меня не было дома всю ночь. Встретимся после уроков. Но если честно, то после твоего рассказа мне не очень-то хочется встречаться с твоими родителями.

— Не встретишься, — Олаф улыбнулся. — В моей квартире скорее змея или скорпиона встретишь, чем кого-то из них. Я разве не говорил, что вот уж второй год живу один?

— Один? — встрял в разговор Питер. — Что значит один? В четырнадцать лет одному, без родителей, снимать квартиру не разрешается!

— Ну, по большому счету, если ты исправно платишь хозяину дома, так никому нет дела, кто в этой квартире проживает. А своим любимым папочке с мамочкой я два года назад заявил, что жить вместе с ними не желаю. И поставил условие — или они снимут для меня отдельную квартиру, или я устрою им черт знает что!

— Так ты живешь один? Вот счастливчик! — воскликнул Питер. — Мне бы тоже хотелось пожить одному. Делай что хочешь! Приводи кого хочешь! Красота! О такой свободе можно только мечтать.

Олаф неопределенно пожал плечами.

— А вообще, я предлагаю в школу не идти. Кому нужны эти школы, если неизвестно — будем ли мы завтра живы? Лично я никуда идти не собираюсь. А вы?

Питер промолчал, а Генрих сказал:

— Утро вечера мудренее. Но мне еще надо найти гномов, сказать, чтобы привели на встречу старика Эйвинда...

— Зачем он нам? — удивился Олаф.

— Он может помочь нам прочесть манускрипт.

— Кто такой Эйвинд? — спросил Питер. — Эксперт по истории?

— В некотором роде, — кивнул Генрих. — Ты, Олаф, где живешь?

— Улица Якоба, двадцать семь. Это напротив оптики «Фильман». Если что, я буду дома, заходите.

Часы на городской ратуше пробили четвертый час. Солнце медленно, словно нехотя, тянулось к крышам домов и верхушкам деревьев. Его лучи еще не набрали силы, и окна домов оставались темными. Воздух был полон свежести, а улицы тишины. Друзья направлялись к старому кладбищу.

Оказавшись дома, Генрих открыл футляр, развернул манускрипт. Яркий свет лампы высветил детали древнего письма. Кожа пожелтела от времени, на ней расползлись ржавые пятна, а края и нижняя часть пергамента хранили следы крысиных или мышиных зубов. Чернильные рукописные строчки, выстроенные в ровные столбцы, поблекли, но все же не настолько, чтобы нельзя было разобрать буквы. Манускрипт был написан готическим шрифтом, что усложняло чтение. Впрочем, главная трудность заключалась не в прочтении, а в понимании смысла. Это были стихи, связь между строчками которых угадывалась с трудом.

Не в силах уснуть, Генрих просидел над древним письмом до звонка будильника, потом спрятал манускрипт в рюкзак и отправился к развалинам дома графов Ойшенгеров. Он хотел лишь сказать гномам, чтоб они разбудили пленника и привели старика к Олафу Кауфману, но нетерпение оказалось настолько сильным, что в школу Генрих не пошел. Он дождался, когда гномы выволокут возмущающегося Скальда Ярлов из темницы, и зашагал вместе с ними прямиком на улицу Якоба. По пути Генрих рассказал пленнику о рукописи и о том, что требуется помощь в ее расшифровке. Старик не ответил «да», но из-за опасения перед гномами не сказал и «нет». Видимо, был он с утра не в духе, так как всю дорогу молчал.

Генрих отыскал кнопку с надписью «О. Кауфман», позвонил раз, другой. Дверь открылась.

— Прочитал я эту рукопись и ничего не понял, — сказал Генрих Олафу, едва переступив порог. — Совсем ничего. Дождемся Питера и будем вместе разбираться...

— А я уже здесь! — раздался из комнаты голос Питера.

— Ты тоже не в школе? — удивился Генрих.

— Когда речь идет о научном открытии, способном перевернуть весь мир, школа отступает на задний план. Давай скорее манускрипт, а то я сейчас умру от нетерпения!

Генрих прошел в комнату, следом за ним гномы втащили старого поэта.

— Этот старик немного не в себе, — шепнул Олаф Питеру. — Так что ты не обращай на его болтовню особого внимания.

Питер понимающе кивнул, поднялся с кресла и протянул скальду руку.

— Меня зовут Питер Бергман.

— Эйвинд из Норддерфера, — буркнул старик, непонимающе взглянул на руку Питера и добавил: — Скальд Ярлов.

Питер постоял в глупой позе несколько секунд, потом покосился на Олафа, опустил руку и шепнул:

— Ах, ну да. Ты ведь предупреждал.

Он вернулся на свое место, а Олаф уселся на диван, посадив старика во второе кресло. Генрих отпустил гномов, уверив их, что сбежать пленнику ни за что не позволит. Потом мальчик встал посреди комнаты и сказал:

— Итак, сейчас я прочитаю манускрипт, а потом пусть каждый выскажется. Это, похоже, стихотворение. Вот послушайте:

Дороги асов,

тропа мужа Сив —

вот ими Тайны,

что в  Море Зверей

глубоко зарыта;

Дочь Мундильфари

злится напрасно —

ей не увидеть

Кожу Мидгардов...

Генрих сделал паузу, а Олаф спросил:

— Кто злится напрасно? Мундифари? Мундильфари, поправил Генрих.

— Что за чушь? хмыкнул Питер. — Это и в самом деле тот манускрипт, за которым мы охотились? М- да. Но моему, мы только зря угробили столько времени и сил.

— А вы что скажете, господин Эйвинд? — обратился Генрих к старику.

Эйвинд, Скальд Ярлов, презрительно фыркнул:

— В Малом Мидгарде даже последний невежа не позволит себе обозвать чушью такие превосходные стихи! Видать, правду говорят: Большой Мидгард населен дикими варварами, далекими от поэтического слога.

— Вы хотите сказать, что понимаете, о чем идет речь? — спросил Генрих, с недоверием разглядывая лицо старика.

— Не надо быть мудрецом, чтоб понять, — старик хмыкнул.

— И что же это за Море Зверей, в котором что-то зарыто? Речь идет о морском дне? А кто такая Мундильфари, которая, если судить по древности письма, умерла от злости лет пятьсот назад. Она королева? Герцогиня?

— Не стану я вам объяснять, — старик гордо задрал кверху бородку. — Мое положение несчастного пленника возмущает мою гордость и запирает уста.

Питер удивленно посмотрел на Олафа. Тот многозначительно развел руками.

— Тогда вашим словам — грош цена, — Генрих пожал плечами. — Вы просто напускаете на себя умный вид, пытаетесь произвести на нас впечатление специалиста по головоломкам...

— А кто такой «специалист по головоломке»? — вздрогнул Эйвинд из Норддерфера. — Палач?

— Нет, — Генрих улыбнулся. — Это знаток, человек, профессионально разбирающийся в тех или иных вещах...

— Хорошо, что не палач, старик с облегчением вздохнул.

— Генрих хочет сказать, — Олаф подмигнул Генриху, — что многие так называемые специалисты на поверку оказываются самыми настоящими шарлатанами. Всякий может заявлять, что разбирается в тех или иных вопросах, но далеко не каждый способен доказать это.

— Значит, вы смеете утверждать, что я шарлатан и не могу доказать своих слов? — Эйвинд побагровел. — Так я вам сейчас докажу. Докажу! Извольте же: то, что ваш умишко не в состоянии уразуметь, именуется среди образованных людей кеннингами.

— Кеннингами?

— Да, кеннингами. На грубом языке, более понятном вам и вашим товарищам, — старик многозначительно покосился на Генриха, — кеннинги — это иносказания. Без них ни один порядочный стих не обходится. Дайте-ка мне эти стихи... Да не бойтесь, я не стану их рвать, как какой-то невежа. Я выше этого. — Эйвинд, Скальд Ярлов, выхватил из рук Генриха рукопись, пробежался по строчкам взглядом. — Должен заметить, к вашему стыду, что кеннинги этого стиха прозрачны, как утренний воздух. «Дорога асов» — это дорога богов, «тропа мужа Сив» — это тропа Тора, а под «Морем Зверей» подразумевается земля. Разумный человек, разгадывая эти кеннинги, сразу бы сообразил, что какой-то путь сокрыт в земле. Да так глубоко, что не только «Дочь Мундильфари», то есть солнце, его не осветит, но даже ветер его не овеет...

— Ветер?

— Ну да, ветер, — раздраженно повторил старик. — Тут ведь ясно написано:

Не отыскать

Волку Деревьев,

Древу Щита

И Серой Спине —

клада, сокрытого

сынами Ивальди...

— И кто ж тут ветер? — не скрывая иронии, спросил Питер.

«Волк Деревьев».

— Понятно, а про Древо Щита я где-то читал — в глубокой древности щиты мастерили из дерева, а потом обтягивали бычьей кожей...

— При чем здесь бычья кожа?! — фыркнул Эйвинд, Скальд Ярлов. «Древо Щита» — это мужчина, воин, а «Серая Спина» — это одно из прозвищ драконов.

— Драконов? Вы сказали — драконов? — Питер рассмеялся. — Бред сумасшедшего, да и только. Ну и эксперта вы разыскали! Просто склад анахронизмов!

— Сам ты, Питер, анахронизм! — перебил Питера Олаф. — Твое дело помалкивать и не перебивать. Итак, господин Эйвинд, Скальд Ярлов, вы утверждаете, что отыскать проход между мирами — «Кожу Мидгардов» — дело нелегкое...

— Именно об этом и говорится в стихе. Проход может быть где угодно, но только не в пещере — в пещеру дракон пролез бы. Возможно, это какая-то дверь... — старик принялся перечитывать текст. — Да, никаких сомнений — это дверь или что-нибудь в этом роде...

— Что-то я ни слова о двери не нахожу, — Генрих недоверчиво покачал головой. Ему, как и Питеру, содержание древнего пергамента казалось бессмысленным.

— Нет, это дверь, — упрямо повторил старик Эйвинд. — Тут же упоминаются сыновья Ивальди, а это прозвище черных альвов, карликов, наилучших кузнецов в мире. Именно они выковали для Одина копье Гунгнир, а для Сив — золотые волосы, которые растут, как настоящие.

— Боги, выкованные золотые волосы — все это полнейшая чушь. Меня этим не обманешь — богов нет! — покачал головой Питер. — Хотя скажу вам откровенно, господин Эйвинд, Скальд Ярлов, мыслите вы оригинально — я чуть было не поверил... Предлагаю выбросить эту бумажку и заняться делом. Мы и без того потеряли уйму времени.

— Да, господин Эйвинд, ведь это всего лишь ваши предположения, — вздохнул Генрих. — Как вы можете знать, что именно имел в виду написавший эти стихи?

— А законы стихосложения? А формы? Уж кому спорить со мной, но только не вам. Все стихи слагаются по определенному принципу, и от этого никуда не деться, — назидательно пояснил Эйвинд, Скальд Ярлов. — Когда вы говорите «годы летят», вы ведь не имеете в виду стайку или рой загадочных зверушек, машущих крыльями, как очумелые? — Старик хихикнул, довольный собственным сравнением. — И все же вы понимаете, о чем речь. Но более сложные сравнения и намеки недоступны людям с ограниченным умишком. К счастью, я таковым не являюсь и потому понимаю эти стихи. Изволите дальше слушать?

Генрих и Олаф кивнули, а Питер сказал:

— Послушайте-ка лучше мою версию перевода этих стихов. Волк Деревьев — это, конечно же, заяц: всем известно, что зайцы зимой от голода сгрызают на деревьях кору. Так вот, ни зайцам, ни злоумышленнику с лопатой — чем лопата не «Древо Щита»? Ручка — деревянная, а металлическая часть формой очень похожа на щит. Так вот, ни им, ни даже пронырливой серой мышиной породе не добраться до мешка с пшеницей или какой-нибудь морковки, зарытой хитрыми и жадными сыновьями крестьянина Ивальди. Как вам такая версия? Не хуже предыдущей, верно? И, главное, такая же убедительная! Вперед, за морковкой!

— Заткнись, Питер, — Олаф показал приятелю кулак, потом повернулся к старику и спросил:

— И что там дальше говорится в стихе? Вы читайте, пожалуйста, а Питера не слушайте. Он вас нарочно дразнит. Что поделаешь характер у него такой. Скверный характер.

Старик Эйвинд бросил на Питера испепеляющий взгляд, потом поднес рукопись ближе к глазам и прочел:

но надает влага

с рогов Эйктюрнира,

слиться с Широкой

Спешащая мчится,

в месте, где Третья

двоих поджидает, —

в мире людей;

кипит Хвергельмир!

— Этого вы, конечно, тоже не понимаете? До чего же дикий народ проживает в Большом Мидгарде! — старик сокрушенно покачал головой. — Эйктюрнир — это же олень на Валгалле, с концов его рогов капает влага в котел Хвергельмир, что находится в темном мире. Из этого кипящего котла берут начало все реки: «Кипящая копьями», «Волчица», «Глотающая», «Бушующая» и другие. Как же после такого тщательного разжевывания, после таких подсказок не понять, что Спешащая и Широкая — это названия рек? — Скальд Ярлов вздохнул. — Даже обидно, что меня пленили такие недалекие, ограниченные господа...

— Генрих, — сказал вдруг Олаф. — Ты ничего не слышал?

— Что? — Генрих рассеянно осмотрелся по сторонам. — Что я должен был слышать?

— Да так, — Олаф сделал вид, что прислушивается. — Мне показалось, что я услышал голоса гномов. наверное, нам пора передохнуть, а старика доверим пока древнерожденным. Пусть посторожат своего доброго друга.

— Нет, нет, я совсем не устал, — поспешно сказал Эйвинд из Норддерфера. — Так вот, в письме идет речь о каком-то месте, где эти две реки сливаются с Третьей. А далее говорится:

Камни лба распознают

по цвету Широкой,

по виду Спешащей,

где кожу Мидгардов

черные альвы

соткали из слова

владыки Хлидскьяльва,

чтоб путь облегчить

Убийце Хрунгнира [1].

По цвету воды в реках, по их виду можно отыскать место, где черные альвы смастерили из колдовства некую дверь...

— А где намек на колдовство? — с иронией спросил Питер.

— Да вот же — «слово владыки Хлидскьяльва». Владыка Хлидскьяльва— это сам бог Один, а Один, как известно всему миру, кроме вас, — отец колдовства. Волшбу частенько называют словом Одина, хотя лично я предпочитаю подбирать иные слова. Достаточно ли вам доказательств моей правоты? — старик Эйвинд победоносно улыбнулся.

— А о чем могут говорить термины «Широкая» и «Спешащая»? — спросил Олаф.

— Широкая — она и есть широкая, тут ничего не отнять, не прибавить: течение плавное, важное. А Спешащая — река бурная, торопливая, и вдобавок ко всему она отличается от Широкой цветом. Да уж, немного найдется в мире мест, где соединяются три реки, разбавляя друг друга окраской вод...

— А камни лба — это рога, — фыркнул Питер. — Большие рога на голове идиотов, которые слушают всю эту ерунду, вместо того чтоб заняться делом.

— Ха-ха, как смешно! — ехидно буркнул старик. — У некоторых болванов точно вырастут на лбу рога, а «Камни лба» не имеют к рогам никакого отношения. Это глаза. Их можно назвать еще «камнями бровей» или «век», а можно и «самоцветами». Всякую обыденную вещь можно назвать другим, не заезженным именем. Но только для итого надо иметь голову на плечах и хоть что-нибудь в этой голове! — старик вдруг заметил недовольное лицо Олафа и торопливо продолжил:

Признаки Тайны

мудрый отыщет —

клубок из звуков

мучением лука

начертан ясно!

Тут также нет ничего сложного, — объяснил Скальд Ярлов. — «Клубок из звуков» — это не иначе, как письмо, так как звуки-буквы чертятся рукой...

— Чем? — спросил Генрих.

— Не ногой же! Один из кеннингов руки — «мучение лука»... Хорош, хорош, — старик уважительно покачал головой. — Парень, что написал эти стихи, скажу вам, хорош. Какие кеннинги! Какие хейти! Сразу видно, что он хорошенько хлебнул крови Квасира.

— Полный бред, — прошептал Питер, незаметно для скальда покрутив пальцем у виска. — Если раньше я подозревал, что мы связались с сумасшедшим, так теперь я точно уверен — этого старикана надо в психушку скорей сбагрить. Я думаю, что он оттуда и сбежал.

— Мастер! Талант! — все никак не мог успокоиться Эйвинд из Норддерфера. — Он, должно быть, не один, он, верно, сделал добрый десяток глотков крови Квасира...

— Эй, послушайте, — Питер не выдержал и вдруг рассмеялся. — Пока вы объясняли про Волка Деревьев и драконов с серой спиной, я еще терпел. Когда вы приплели рога, я уж и позабыл, чьи именно, я и это выдержал. Моих сил хватило даже на то, чтоб выслушать ваши объяснения про черно-буро-малиновых альвов, которые вышивают словами Хве... Хме... — вот черт! — даже не выговорить... Но больше я выносить этого не могу. Уж извините. Ну, подумайте, вы ж не ребенок, в самом деле. При чем здесь вампиры и кровь какого-то Квасира? А? Вы что же, нас за полных идиотов держите? Вы бы, дедушка, еще графа Дракулу в свои объяснения вплели.

— Такой граф мне не известен, — растерянно покачал головой старик. Чем он знаменит?

— О мамочка! простонал Питер. — У меня сейчас голова расколется от всего этого кошмарного стихоплетства. Знаете, я лучше вздремну... Вы можете мучить себя и дальше, если хотите, а меня разбудите, пожалуйста, когда что-то прояснится.

Питер улегся на мягкий уголок, подогнул под себя ноги, закрыл глаза.

— Но только имейте совесть, по пустякам меня не будите, — пробормотал он.

Скальд Ярлов пренебрежительно повернулся к Питеру спиной.

— Я знаю многих ярлов, графов и герцогов, но Дракулу я не знаю, — сказал он Генриху. — Он побеждал драконов?

Генрих покачал головой:

— Говорят, что он был вампир.

— О боги! — вздрогнул старик. — И многих он обескровил?

— Он был не настоящий вампир, — ответил вместо Генриха Олаф. — Это сказочники превратили его в вампира, а в жизни он был всего лишь очень жестокий человек. А кто такой Квасир?

— Вы и этого не знаете? — глаза старика Эйвинда округлились.

— Ладно, не будем об этом, — махнул рукой Олаф. — Вернемся лучше к нашим баранам...

— Так вы пастухи! — от радости глаза Эйвинда из Норддерфера заблестели. — Тогда не удивительно, что вы ничего не знаете.

Олаф поморщился.

— Вам, видимо, не успел никто рассказать... — начал он, но старик не слушал его:

— Подумать только! Меня, Эйвинда, скальда, которого приглашают к себе с величайшей радостью знатнейшие ярлы Малого Мидгарда, и вдруг пленили глупые пастухи!

— Но раз вам никто не рассказывал, так я нам объясню, — как ни в чем не бывало, спокойным голосом продолжал Олаф. — Мы пасем гномов. Рано утром мы выгоняем их из пещер на болота — собирать руду, а вечером гоним обратно к кузницам. Прибыльное дело, я вам скажу, пасти гномов. Много добротных мечей и топоров имеет хороший пастух...

Радость мгновенно погасла в глазах Скальда Ярлов. Он недоверчиво, с несчастным видом уставился на Олафа.

— Па... па... гномов? Пасти... Но как? — промямлил он.

— А вы думаете, они почему слушают Генриха? То- то и оно. Генрих самый богатый пастух в Регенсдорфе. У него пять сотен гномов в стаде...

— П... пять сотен?! — Старик затравленно оглянулся, как будто испугался, что в окна запрыгнут вдруг разом все пятьсот гномов.

— Не волнуйтесь, их здесь нет, — успокоил его Олаф. — Но если хотите посмотреть или не верите, так мы сейчас только кликнем...

— Я верю. Клянусь богами, я верю, — пробормотал Эйвинд из Норддерфера.

— А раз верите, так читайте документ дальше. Мы и так уже из-за ваших колкостей потеряли кучу времени.

Старик вздохнул и громко прочитал:

Прочь, глупец,

от каменных зубьев

 мяса Щита,

что смотрят на брызги

котла Хвергельмира —

с вершины рубца из

Имировой плоти.

Каменные зубья мяса Щита. Хм. Что же это может быть? Зубы, рот... Что делают зубы? Размалывают пищу. Что еще?... Кусают... Что еще?... Защищают язык... Да, пожалуй, так и есть. — Старик из Норддерфера победоносно вскинул голову. — Несомненно! Речь идет о крепости или замке, который стоит на возвышении. Под ним текут реки.

— Замок стоит на холме или горе? — поинтересовался Олаф.

— Может, на холме, может, на горе, а может, и на возвышении, — туманно ответил старик. — Где-то там. Что у нас далее? Ага:

Под взглядом немым

Третья цепляет,

Спешащая лижет,

ласкает Широкая

Палат подошву

Детей, рожденных

Сынами Бора.

В этом месте говорится о том, что у слияния трех рек находится замок или, верней всего, какое-то человеческое поселение.

— А что, дети, рожденные Сынами Бора, — это люди? — спросил Олаф.

— Разумеется. А вы что, решили — коровы? — съязвил старик.

— Нет, я подумал о гномах, — нахально улыбнулся Олаф.

При упоминании о гномах старик опять занервничал. Чем был вызван этот страх перед горным народом, Генрих понять не мог. Он был уверен, что гномы не посмели нарушить его приказа: не измываться над стариком. И все же старик панически боялся. Генрих подумал, что этот страх имеет свои положительные стороны как для старика, так и для него самого. Не надо прибегать к физическому насилию каждый раз, когда необходимо получить важные сведения. Тем временем Эйвинд продолжил чтение:

Венчают ступени

Родящей рубец,

Но ступени ведут

не в асом жилище,

поспеши сосчитать

Сто пятьдесят

И последние три.

Родящая — земля, про рубец я уже объяснял. Что же отсюда следует? А то, что эта возвышенность покрыта ступенями. Лестницей или чем-то в этом роде. Чтоб отыскать дверь между Мидгардами, надо отсчитать сто пятьдесят три эти ступени.

В полуночный час

Рыб долины отрады

Сияньем отмечена

Тайна,

где Кожу Мидгардов

соткали из Слова

владыки Хлидскьяльва

дети Ивальди...

В полуночный час дверь между Мидгардами испускает сияние, — сказал старик. — По этому признаку она должна быть узнаваема. Это происходит летом.

— Ну, то, что зимой рыбы не особенно счастливы, это понятно, — заметил Генрих. — Тут нет ничего сложного: при морозе маленькое озерцо сковывает льдом, откуда уж тут рыбьей отраде взяться. А вот...

— Что за чепуха! — фыркнул Скальд Ярлов — его вздорный характер брал верх над здравым рассудком. Он «не умел» долго бояться. — При чем тут озера и рыбы?

— Как при чем? Ясно же написано — рыб отрады, — растерявшись, ответил Генрих.

— Рыб долины, отрады! — с ударением произнес старик. — Заметьте — долины, а не озер. Рыбы долины, как известно всем мало-мальски образованным людям, — это змеи.

Олаф Кауфман широко улыбнулся.

— Да, Генрих, — сказал он. — Нам с тобой никогда не стать настоящими скальдами...

— Еще бы! — обрадовался Эйвинд из Норддерфера. — Скальдами не становятся, скальдами рождаются!

— Наверное, вы правы. Разгадать эту головоломку не по силам современному человеку, — Генрих развел руками. — Ну, продолжайте расшифровку, господин Скальд Ярлов.

— Кого продолжать? старик подозрительно посмотрел на Генриха.

— Расшифровку — объяснение этого ужасного документа.

— А мне больше нечего объяснять, — старик протянул Генриху пергамент. — Все.

— Что все? — удивленно спросил Генрих.

— Все, — старик злорадно ухмыльнулся. — Дальше кусок оторван.

Генрих растерянно посмотрел на Олафа, тот почесал затылок:

— Черт знает что. Бред какой-то. С чего начали, тем и закончили. Хотя... Постой-ка, надо все это перевести на нормальный язык. Может, тогда хоть что-нибудь прояснится. А так, с ходу, понять ничего нельзя.

Олаф взял ручку, вытащил из кармана клочок какой- то бумаги и отошел в глубь комнаты. Он уселся в кресло у окна, заложил ногу на ногу и принялся с задумчивым видом постукивать себя ручкой по колену. Генрих повернулся к Эйвинду, Скальду Ярлов.

— Может быть, вы имеете какое-то представление о том, где может находиться это место? — с надеждой спросил Генрих старика. — Возможно, вы слышали что- то...

Но старик Эйвинд не дал ему закончить — он вдруг побледнел, потом покраснел и яростно топнул ногой.

— Я, господа захватчики, Эйвинд, Скальд Ярлов, — гордо изрек старик, задрав кверху подбородок так, что Генрих поневоле поежился, испугавшись, что тощая, длинная шея старика сейчас переломится и голова запрокинется назад. — Я, смею напомнить, поэт, а не какой- то там фардренг!

— Кто? — переспросил Генрих.

— Фардренг! Тот, кто таскается ил одного королевства в другое. Одним слоном — бродяга и бездельник.

— А, путешественник, по-нашему, — объяснил со своего места Олаф.

Старик пропустил замечание мимо ушей.

— И поэтому, хоть я и ваш пленник, господа, прошу вас меня подобными просьбами не унижать, — гневно продолжил он. — Не бывало и не бывать такому в обоих Мидгардах, чтобы Эйвинд, Скальд Ярлов из Норддерфера, занимался таким недостойным делом, как картография.

— А что ж в этом плохого? — удивился Генрих. — Нужное и полезное дело. К тому же быть первопроходцем — интересно.

Старик фыркнул.

— Для бездарных полководцев и тупых солдат! Сразу видно, что вы ничего не смыслите в «плате племени камней», юноша.

— В чьей зарплате? Племя чего? Камней? — простонал Питер, видимо, так и не сумев задремать. — А камни-то тут при чем?

Старик пропустил его вопросы мимо ушей и продолжил:

— Греппы — это вам не какие-то там проходимцы, у которых мозгов хватает только на то, чтобы ползать по болотам и таиться в лесных чащобах...

— Слушайте, дедушка, вам или лечиться надо, или в школу идти, — проворчал Питер. — Вы ведь совсем не умеете разговаривать по-человечески. Я понимаю, конечно, что возраст дает о себе знать — мой дед Томас, к примеру, в восемьдесят лет ведет себя, как пятилетний ребенок, и заговаривается. Но даже он не придумывает таких невразумительных слов, как вы. Что еще за греппы? С кем они воюют?

— Греппы ни с кем не воюют, греппы, да будет вам известно, поэты. Они выше всяких войн. А потому всяческие изыскания и пристрастия к диким, малоизведанным местам оставляют их равнодушными. Сравнивать греппов с какими-то грязными колонистами — это все равно что равнять влиятельных ярлов с деревенскими старостами. Сам Хальвдан Рыжебородый почитал за честь пригласить меня в свой дом, а вы пытаетесь настолько унизить меня, что предлагаете разбираться в каких- то картосплетениях. Эйвинд, Скальд Ярлов, тяжко вздохнул. — Конечно, а нашей власти измываться над несчастным узником... но знайте, я протестую! Надеюсь, вы не станете меня пытать?

Нет, пытать мы вас не станем, — вздохнул Генрих. — Можете отдохнуть. Хотите — спите, а хотите — книги почитайте. Видите, какая большая библиотека у Олафа. У него, наверное, и стихи современных поэтов есть. А если вы так любите поэзию, вам будет интересно узнать, как и о чем пишут сейчас в Большом Мидгарде.

Генрих в задумчивости посмотрел на старика. Хотя Эйвйнд из Норддерфера и был одет в джинсы и футболку, его манеры, как, впрочем, и весь вид, выдавали в нем если не пришельца из другого мира, так какого-то грубоватого фермера из местности, невероятно удаленной от центров цивилизации. Фермера, которого приодели и затащили в город силком. Борода Эйвинда неряшливо торчала во все стороны, в длинных волосах запутались стебельки трав, жухлый листок, цветные нитки. В морщинах собралась грязь, из-за чего они казались особенно глубокими. Старик выглядел уставшим и несчастным.

— Знаете, — сказал Генрих. — Вам надо помыться. Пойдемте, я покажу вам, как включать горячую и холодную воду. Олаф, ты не возражаешь, если твой гость искупается?

— Мне все равно. В ванной и полотенце, и мыло.

— Пойдемте? — спросил Генрих Скальда Ярлов.

Старик Эйвинд в нерешительности замялся. Он несколько секунд дулся, кряхтел, затем решился и сказал, пряча глаза:

— Я боюсь.

— Чего же вы боитесь? Гномов здесь нет, вас никто не обидит...

— То же самое говорил Хельги Черный Сигрлинну из Сварингсхауга. А закончилось все тем, что Сигрлинна и его людей всех сожгли, — сказал старик. — Накормили, напоили, а потом сожгли.

— Так вы боитесь, что я вас сожгу? — Генрих рассмеялся. — Перестаньте! В Большом Мидгарде не принято сжигать противников. А тем более если бы я хотел вас убить, так мог сделать это уже тысячу раз! Вы ведь не ярл, зачем мне перед вами хитрить?

— Все равно, — буркнул старик Эйвинд. — Многомудрый Один нас учит:

Прежде, чем в дом

войдешь, все входы

ты осмотри,

ты огляди,

ибо как знать,

в этом жилище

недругов нет ли [2].

— Одна морока с вами, — вздохнул Генрих. — Пойдемте в ванную, сами увидите, что там костер негде развести, разве что весь дом поджечь.

Генрих первым вышел из комнаты, старик задумчиво почесал бороду, потом обреченно махнул рукой и сказал:

— Учтите, я не герой, и, если вы вдруг измыслили коварство, я буду громко кричать и осыпать вас проклятиями. Вы боитесь проклятий?

— Еще бы! Как любой современный человек, — серьезно ответил Генрих. Олаф Кауфман при этих словах только хмыкнул.

Лекция по поводу откручивания и закручивания кранов длилась не меньше получаса. Все это время Эйвинд из Норддерфера непонимающе заглядывал то под ванну, то под умывальник. Когда газовая колонка включалась — в доме Олафа было не электрическое, а газовое отопление, старик испуганно вздрагивал и бормотал заклинания.

— А кто качает воду? спросил он, разобравшись наконец с системой кранов. — Рабы?

Объяснять жителю Малого Мидгарда принцип водопровода было занятием совершенно бесполезным, поэтому Генрих кивнул головой. Старик успокоился.

— Не вздумайте кушать мыло, а главное, когда будете мылить голову, плотно закрывайте глаза — шампунь щиплется. Потом лицо быстренько ополосните.

Через полчаса разрумяненный Эйвинд из Норддерфера — чистый, аккуратно причесанный — живо уминал теплые, только что из духовки, чесночные булочки. При этом он качал головой с видом ценителя и размышлял вслух:

— Хм. Хлеб, начиненный снадобьем. Кто бы мог подумать, что это так вкусно?

Генрих тоже жевал булочку, но не потому, что был голоден, а потому, что старик Эйвинд из опасения быть отравленным заставил его проглотить кусок. Свободной рукой Генрих меланхолично листал атлас мира. Питер Бергман свернулся калачиком на диване.

— Я тут отбросил все эти запутанные нагромождения кеннингов, драконов и карликов, а оставил, на мой взгляд, самое существенное, — сказал вдруг Олаф, направляясь к Генриху. — Посмотри, что осталось.

На листке бумаги довольно корявым почерком было написано:

«Имеем:

— Пересечения трех рек.

— Одна река бурная и быстрая, другая тихая и медленная, третья — неясно.

— Цвет двух рек в месте слияния заметно отличается друг от друга.

— В месте слияния рек находится город или поселок.

— Там. же возвышается гора или холм.

— На вершине горы должно быть что то вроде замка или крепости.

— Из крепости виден город, а из города, наверное, видна крепость.

— Возле горы или по горе проложена «лестница».

— Следует подняться на сто пятьдесят три ступеньки.

— В землю должна быть врыта «дверь» или что- то вроде этого.

— Летом, в определенное время суток, на эту дверь падает свет, но, возможно, дверь светится и сама по себе».

— Тут ошибка, — сказал Генрих. — В последнем пункте. Не в «определенное время суток», а только ночью.

— Да, верно, — согласился Олаф. — Исправь.

— Теперь все правильно, — возвращая ручку, заключил Генрих. — Описание довольное подробное, хотя пользы от этого нам не прибавилось. У тебя случайно нет еще атласов?

— Атласов нет, но есть карта мира, — ответил Олаф. — В другой комнате на стене висит.

— Тогда ты поищи там города на пересечении рек, а я в этом атласе гляну. Ты возьми себе обе Америки, я же поищу в Европе. Потом надо будет просеять Африку и Азию...

— Эй, Питер! А ты что скажешь? Вот послушай... — Генрих собрался было прочесть составленный Олафом перечень, но, услышав Питера, обреченно махнул рукой.

— Вы что, решили замучить меня? — жалобно простонал Питер, пытаясь накрыть декоративной подушечкой голову. — Я всю ночь не спал. Совесть имейте...

— Придется искать вдвоем, — пожал плечами Олаф. — После Америки и Европы примемся за Россию, Австралию, Восток... Эх, дай бог, чтоб хоть за неделю управились...

— Одного я боюсь, — сказал Генрих. — Вдруг искомый нами город окажется даже не селом, а деревушкой в пару дворов. Такую мелочь ни на одной карте не отыщешь...

— Не будем о плохом. Я пошел... — на пороге Олаф вдруг обернулся: Ой, дед... э... бражку будешь?

— Чего? — не понял Эйвинд из Норддерфера.

— Ну, эль, вино, брагу, хмель, мед, пиво — я не знаю, как у вас это называется...

— Пиво?

— Да. Будешь?

— На слюне готовили или как?

— При чем тут слюна? — растерялся Олаф.

— Ну как же, всем известно, что забродившая слюна — лучшее средство для изготовления хмельного питья.

У Олафа отвалилась от удивления челюсть, Генрих недоверчиво уставился на старика.

— То есть... вы хотите сказать, что делаете пиво из слюны?

— А вы из чего? Есть, конечно, и другие рецепты, — старик пожал плечами. — Но самый вкусный напиток выходит из забродившей слюны. Народ собирается и плюет в чан, потом слюна бродит. Что ж тут удивительного? Еще боги так делали.

— Боги? — переспросил Олаф.

— Хм. Какой забитый народ обитает в Большом Мидгарде! — поморщился Эйвинд, Скальд Ярлов. — Когда боги, асы, помирились с ванами, они собрались и наполнили огромный чан слюной. Потом, когда дела были улажены, а слюны еще много осталось, боги сотворили из этой закваски Квасира.

— Это про него вы говорили «кровь Квасира»? — спросил Олаф.

Старик кивнул.

— А про кого ж еще? Квасир был один. Другого не было и быть не могло. Потому что в соединении мудрости двух величайших народов заключалась невероятная сила. Вот почему Квасир был наимудрейшим в мире — не существовало вопроса, на который он не мог бы дать ответ.

— Гений, — усмехнулся Олаф.

— Что такое гений, я не знаю, — сказал старик. — Но уверен, что Квасир был все равно умнее. Он занимался только тем, что странствовал по свету, и у него боги и люди спрашивали совета. Однажды мудрого Квасира пригласили к себе два карлика. Он пришел к ним, а они его убили.

— Зеленые? — спросил Генрих. — Зеленые карлики?

— Нет, обыкновенные, древние. Звали их Фьялару и Галару. Они слили кровь Квасира в чаши и котел Одрерир, добавили мед, и получился у них волшебный медовый напиток. Если хлебнет того напитка даже последний тупица, так он тут же сделается или великим скальдом, или редкостным мудрецом. Богам же карлики сказали, что Квасир захлебнулся в собственной мудрости. С тех пор поэзия и зовется «кровью Квасира» или «питьем карликов».

— Весьма занимательно, — сказал Олаф. — Так вы будете пить пиво? Мы сейчас пойдем купим.

— Что вы говорите? — Эйвинд почесал затылок. — А яд вы мне не подмешаете?

Прошло полчаса, час. Старик допивал пятую бутылку пива. Генрих, наклонясь над атласом, с ужасом чувствовал, что засыпает. В глазах у него уже троилось от речек и городов. Из другой комнаты вышел взлохмаченный Олаф.

— Ерундой мы занимаемся, — со злостью сказал он. — Там тысячи речек, и все они имеют притоки с оттоками, с ума можно сойти.

Генрих вздохнул:

— Я думаю, какая-нибудь информация имеется. Или поискать на компакт-дисках с картами. А так, «вручную», это то же самое, что искать иголку в стоге сена, — Генрих в сердцах повысил голос: — Три речки! А что, если они давно высохли или стали ручейками, которые ни на одну карту не нанесены. Вполне возможно, что из грех осталась одна или две речушки. А цвет воды мог от времени измениться. Во всем мире насчитается несколько тысяч городов, которые стоят на пересечении речек, возле гор, а на вершине гор — крепости. И эти проклятые ступеньки! Они что, ведут к крепостной стене?

— К ней, глухо, из-под подушки прозвучал голос Питера. — Дался нам этот Пассау. Нашли время географию обсуждать, нет, чтоб делом заняться. Спать своими криками не даете. Эх, просил же — тише.

— А почему ты решил, что мы говорим о Пассау? — осторожно спросил Генрих.

— Так вы ж заладили: гора, ступеньки к крепости тянутся, внизу город, реки... — Питер зевнул. — Красиво там... У меня дед Томас в Пассау живет. Старый уже совсем. Еле ходит... Вы дадите человеку поспать или мне в другую комнату перейти?

Олаф присвистнул.

— Ну и дела... Как сказал бы призрак господина барона: будь я проклят, если этот болван на диване не прав! — Олаф усмехнулся. — И реки там есть, и вода в них действительно разная по цвету, а на горе крепость стоит. Как же я сам не догадался?

— Это потому, что у нас с тобой нет деда Томаса, — ответил Генрих, чувствуя, как с души сваливается камень. — Ну, Питер, ты гений! Молодчина! Спасибо тебе. А особое спасибо твоему деду, догадавшемуся поселиться не где-нибудь, а именно в Пассау!

Значит, вы решили ехать в этот городишко Пассау, чтоб искать Врата между Мидгардами? — спросил гном Ильвис.

Генрих кивнул.

Было около полуночи. Среди развалин дома графов Ойшенгеров уселись в кружок около двадцати гномов, несколько домовых и три призрака: Парой Краус фон Циллергут, Ханс фон Дсгенфельд и призрак Ремера из Майнбурга. Олаф и Питер сидели на камнях возле Генриха.

— И когда вы намерены отправиться в путь? — опять спросил Ильвис.

— Нет смысла откладывать путешествие. — Генрих вздохнул. Время дорого. Поэтому мы отправляемся завтра. Мы — это я, Олаф и наш друг Питер Бергман. Еще мы возьмем с собой старика Эйвинда. Он может пригодиться как во время поисков Врат, так и на тот случай, если мы найдем карликов, похитивших людей. Возможно, нам удастся произвести обмен пленниками.

— Втроем, да еще с проклятым лазутчиком, путешествовать нелегко, — сказал Ильвис. — Далеко этот городок Пассау?

— Нет, час электричкой или около того.

— Электричка — это такое огромное чудовище, ползущее по железным полосам?

Генрих кивнул.

— Вы очень мужественный человек, господин Генрих, — сказал гном. — Однажды вы спасли Регенсдорф от Безе-Злезе, потом выручили из беды народы Малого Мидгарда. И вы сражались всегда один, если не считать наших друзей-глюмов Бурунькиса и Капунькиса. А совсем недавно вы снова спасли Регенсдорф, сразившись с зелеными карликами...

— Ну, тут я вам не очень-то помог, — пожал плечами Генрих.

Древнерожденные вокруг зашептались, зашумели, но старейшина поднял руку, и гомон стих.

— Помощь есть помощь, — сказал гном. — Ее нельзя измерить литрами или килограммами. Мы, древнерожденные, измеряем помощь особой мерой — благодарностью. Благодарностью и долгом. Большим позором было бы для нас оставить вас сейчас одного, спрятаться за вашу спину и ждать, когда окончатся все неприятности. Вот почему мы выберем самых достойных из нас, и они пойдут с вами.

Что вы! — смутился Генрих. — Я позвал вас совсем не для того, чтоб вынуждать к жертвам. Я хотел лишь предупредить, что появилась надежда восстановить связь с Малым Мидгардом...

— Никто из нас и не думает, что вы требуете от нас жертв. Это не плата за ваши подвиги, а дело нашей чести. Если вы откажетесь, вы нанесете нам жестокую обиду, господин Генрих.

Отказываться Генрих не собирался. Он не знал, что происходит сейчас в Малом Мидгарде, и поэтому любая помощь была очень кстати.

— Договорились, — Генрих поднялся с камней. — В поход отправляемся завтра в десять утра. Место встречи — у компьютерного магазина «Комтех». Пусть те древнерожденные, кто присоединяются к нашему отряду, приведут с собой и старика Эйвинда...

— Я отправляюсь с вами, господин Генрих, — прогудел вдруг призрак барона Крауса, приближаясь к Генриху и его друзьям. — Дело в том, что я не исчез после перезахоронения на святой земле. Поэтому мне кажется, что на меня возложена миссия. Но какая, еще не знаю... Тем более я поклялся вам в верности еще перед битвой с карликами, и теперь я ваш вассал до самой гибели...

— Ах, господин барон, вы и так нам оказали огромную помощь, — сказал Генрих. — Считайте, что ваша клятва уже выполнена. Да и потом, никому не известно — могут ли призраки Большого Мидгарда существовать в Малом.

— Провалиться мне в ад, если я боюсь погибнуть больше, чем сейчас! — грозно сверкнул глазами барон. — А от клятвы никто не может меня освободить. Даже вы. Так что хотите вы того или нет, а я иду с вами. А ты, Ремер, и вы, господин Ханс фон Дегенфельд, присоединяетесь к нашему отряду?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Ханс фон Дегенфельд. — Возможно, там окажется не так скучно.

— Но послушайте! — сказал Генрих. — Разве вы не прикованы к местам, где погибли ваши тела? Как же вы пойдете со мной?

— Будь я проклят, если это не так, — растерянно пробормотал призрак барона. — Что же делать?

— Должен признаться, что лично я не могу придумать ничего толкового, — тихо произнес призрак Ханса фон Дегенфельда. — У кого-нибудь есть идеи?

Гномы и домовые покачали головами. Генрих закусил губу, и вдруг заговорил Питер Бергман:

— Если господа призраки позволят, я выскажу свое мнение на сей счет.

— Мы не возражаем, — ответил за всех барон.

— Вы пробовали хоть разок покинуть Регенсдорф, господин барон?

— Миллион раз! Но как только добираешься до околицы, ноги как будто проваливаются в болото, вязнут, тело тяжелеет, и иначе как в обратную сторону двигаться нельзя.

— А вы кого-нибудь просили, чтоб вас вынесли за границу города?

— А какому ж болвану придет в голову дурь носиться с призраком? — удивился барон.

— Мне пришла, — улыбнулся Питер. — Последнее время мне кажется, что я точно сошел с ума...

— Я не хотел вас оскорбить, — смутился барон, но Питер перебил его:

— Я понимаю, и поэтому на поединок вас вызывать не стану...

— Напрасно, — сказал Ханс фон Дегенфельд. — Я бы вызвал.

Питер не обратил внимания на слова призрака-забияки. Он продолжил:

— Я предлагаю вас из города вынести.

— В чем вынести? — насторожился призрак барона.

— А хоть в чем-нибудь. В пустой бутылке или фляге, например. Вы ведь поместитесь в бутылке?

— Что за вопрос! — рассердился барон Краус. — Призрак может поместиться в чем угодно, даже в наперстке.

— Значит, все не так уж и плохо. Если выбрать такую флягу, чтобы не пропускала свет, то вас можно транспортировать даже днем.

— Логично, господин Питер, — согласился Ханс фон Дегенфельд. — Воздух нам тоже не нужен, так что делать дырки, как в посуде для червей, не потребуется... Любопытно, как мы отреагируем на дневную транспортировку, ведь с зарей мы всегда засыпаем в темном и укромном месте... Ах, как хочется иногда глянуть на солнышко — сил нет.

— Эксперимент — это всегда риск. Вдруг вы погибнете, покинув город, — невесело сказал Генрих.

Ханс фон Дегенфельд улыбнулся:

— Думаю, что еще никому не удавалось умереть дважды. Но если это возможно, то почему бы нам не стать первыми?

— Ладно, мы возьмем вас с собой. Вас, господин барон, вас, господин Ханс, и вас, господин Ремер. Вы тоже решили идти? — Генрих посмотрел на ландскнехта.

— Если вы мне заплатите, так я пойду хоть на край света, — кивнул наемник. —- Сколько вы мне пообещаете?

— Зачем вам деньги? — растерялся Генрих.

— Ну как же — дело чести. Я люблю, чтоб все было по справедливости: делаешь работу — получаешь жалованье. Разве не так?

Генрих развел руками.

— В таком случае мне очень жаль, но вы не сможете пойти вместе с нами.

— Вам жаль нескольких монет? — удивился ландскнехт.

— Нет, — покачал головой Генрих. — Денег мне не жаль. Просто я принципиально не плачу за подвиги. Они должны совершаться от чистого сердца.

— Эй, погодите, — призрак Ремера из Майнбурга поднял руку. — Вы не поняли, я с вас много не возьму, мы ведь друзья.

Генрих вздохнул.

— Это вы не поняли. Какие же друзья требуют за дружбу награду?

— Вы замечательный человек, господин Генрих, — сказал вдруг призрак. Нечасто мне встречались такие люди. Поверьте, мне очень жаль, что здесь паши пути расходятся. Призрак, не стыдясь, вытер выбежавшую из глаз слезу. — Увы, я стал жертвой собственных принципов: задаром я никогда не воевал и воевать но стану. Жаль расставаться с вами. И с вами, господин барон, и с вами, господин Олаф, и с тобой, мой друг Ханс фон Дегенфельд.

— Прощай, Ремер, — кивнул головой Ханс фон Дегенфельд. — Возможно, еще свидимся.

Наемник сделал шаг по направлению к уцелевшей стене, потом вдруг повернулся и умоляюще глянул на Генриха:

— Ну, ради бога, хоть что-нибудь пообещайте. Разве нам трудно? А? Не хотите платить, ну и не платите — пообещайте, а потом не расплатитесь. Я к этому привык, я за это в обиде не буду. Ну? Придумайте же что- нибудь! Разве вы не видите, что я страдаю?

Генрих упрямо покачал головой.

— Я не стану обманывать вас, господин Ремер. Все, что я могу вам пообещать, это только гибель или славу, не более того.

— Славу? — призрак ландскнехта заметно ободрился. — Черт возьми, а ведь это чудесная идея. Со мной еще никогда не расплачивались славой. Я умер безвестным и думаю, никого моя смерть не огорчила. Никто никогда не вспоминал меня. Разве что вдовы и сироты тех, кого я убил, — призрак ландскнехта печально вздох- пул. — Признаюсь вам честно, господин Генрих, не раз и не два мучила меня совесть...

Услышав это, барон Краус фон Циллергут презрительно фыркнул и с подозрением покосился на Ханса фон Дегенфельда.

— Фырчите, фырчите, — благодушно бросил тот. — Я ведь дал зарок с вами не сражаться. А слову своему я хозяин. Фырчите, если вам нравится фырчать... как мерин...

— Случайно сорвалось, — барон виновато развел руками. — Не обращай внимания, Ремер. Продолжай.

— Убил я многих, чего уж тут скрывать. Единственное утешение — убивал я не подло, из-за угла, а честно и открыто — в бою. Однако стоны сирот так часто звучат в моей голове, что делают это оправдание слабым, — призрак ландскнехта снова вздохнул. — Что ж, ваше предложение мне подходит. Возможно, если я совершу нечто полезное, рыдания в моей голове смолкнут. И, может, я получу от господа прощение и обрету покой... Только выберите для меня, пожалуйста, бутыль из-под вина. Одна мысль, что в ней когда-то было доброе винцо, уже сейчас греет мне душу.

— А для меня, будьте добры, подберите флягу от знаменитой ароматной воды из Кёльна [3], — сказал Ханс фон Дегенфельд. — На худой конец подойдет и фляга от французской ароматной воды.

— Это мы сделаем, — сказал Генрих, стараясь выглядеть серьезным. — А вы в чем хотите путешествовать, господин барон?

— Я еще не решил. Пожалуй, мне все равно.

— Ну что ж, — сказал Генрих. — В таком случае отправимся ко мне домой, и вы сами выберете подходящее средство передвижения.

Барон удовлетворенно кивнул.

— А можно, — неуверенно спросил Питер, — чтоб кто-то из вас, привидений, путешествовал со мной? Мне так хочется, чтоб у меня был призрак-попутчик...

— Кто с кем будет путешествовать, не играет роли, — сказал Ханс фон Дегенфельд. — Поэтому, если вас устроит моя компания, я готов идти с вами.

— Спасибо, огромное спасибо! — Питер вскочил на ноги, и Генриху показалось, что приятель от радости пустится в пляс, но тот удержался и нервно забарабанил пальцами по бедру.

Тогда я тоже хотел бы иметь попутчика, — сказал Олаф Кауфман. — Пойдете со мной, господин Ремер?

С удовольствием, —  откликнулся ландскнехт. —  хороню дрп.чип. чч)гда, на кладбище.

Олаф с благодарностью кивнул и сказал:

А мне понравилось, как вы владеете двуручным мечом. Это очень сложно?

Дело в практике. Хотя не каждому, конечно, дано управляться с тяжелым оружием. Но без двуручного меча не обойтись, когда врезаешься в ряды копейщиков или алебардистов. Нас — тех, кто сражался двуручным мечом, — называли солдатами на двойном жалованье. И это правда — мы получали жалованье вдвое выше, чем обычные ландскнехты.

На этом «военный совет» закончился. Древнерожденные остались выбирать достойных в отряд Генриха, а Генрих и его друзья отправились по домам готовиться к походу.

В Париже, в подземной части Лувра, из фундамента первоначального королевского дворца вылетело несколько камней. Из образовавшихся дыр в подземный туннель, позволявший туристам и местным любопытствующим любоваться остатками глубокой старины, хлынул поток грязи, густо замешанный на костях, черепах людей, животных и доисторических ящеров. Заполнив почти весь подземный лабиринт, грязь застыла, превратившись в каменный монолит, внешняя часть которого состояла из одних только черепов. Черепа щелкали челюстями, кроша остатки зубов, из глазниц текли тонкие кровавые струйки. Минут десять во всем замке стоял невообразимый стук, а потом все стихло.

В Венеции, на площади святого Марка, раздалась земля. В образовавшейся дыре, размером пять на пять метров и с необыкновенно ровными краями, бурлила огненная лава. Время от времени лава выбрасывала фонтаны огненных брызг, а иногда вздувалась пузырем, в котором можно было разглядеть тень. Тень напоминала двустворчатые ворота, и на каждой половинке сверкали знаки и руны. Врата шатались и прогибались, как будто по ним лупили тараном, но стойко выдерживали все удары. Прочности этих врат мог бы позавидовать любой владелец средневекового замка или крепости. Наконец удары прекратились, тень врат перестала содрогаться, жаркие фонтаны опали, и лава в одно мгновение остыла, превратившись в каменистое поле.

На Украине, неподалеку от городка Немирова, на одном из земляных валов, возведенных еще во времена скифов, соскользнул пласт земли. Открылся слой гончарной глины, поменявший за несколько секунд цвет с белого на красный. Ставшая похожей на огромный кусок мяса глина затряслась, как студень, испустила кровянистого оттенка жижу. Густая жидкость стекла по склону, залила траву у подножия вала, и трава вдруг задымилась, почернела, а потом рассыпалась пеплом.

Слои глины с чавкающим звуком задвигались, как будто за них взялись руки невидимого гончара и, перемешивая, вылепили нечто, отдаленно напоминающее человека. Существо попыталось двинуться, но глина крепко держала его за ноги, и глиняный человек, потеряв равновесие, растянулся на земле лицом вниз. Его руки попробовали зацепиться за опаленную траву, судорожными движениями заскребли по земле, но обрести свободу глиняному человеку не удалось. Его засосало в глину, а за миг до того, как существо растворилось, его беззубый рот раскрылся, да так широко, что сделался похож на дыру размером с дверь в человеческое жилище. Потом рот с хлюпаньем захлопнулся, губы размазались, исчезли в глине. Невидимый скульптор прекратил работу, глина застыла, поблескивая, будто обожженная.

Приблизительно в это же время дрогнули камни Стоунхенджа. Между ними пролегли трещины, а в Центральной Африке и в Азии поднялись в воздух неисчислимые стаи пустынной саранчи. Эти разрозненные полчища двинулись к Средиземному морю и соединились над ним в многомиллионную армию. И хотя в обычное время саранча редко пролетает за сутки более тысячи километром, этой ночью насекомым удалось преодолеть за пару часом расстояние гораздо большее. Возможно, этому помог ветер, сопровождавший перелет стаи. Армада пронеслась над Францией, пересекла Ла-Манш и, добравшись до Англии, посыпалась на храм друидов, скрыв камни и завалив трещины многотонной горой. Падая, саранча тут же издыхала. Желтоватые тельца со сложенными шестисантиметровыми крыльями казались огрызками карандашей, приготовленными к переработке.

В доме хранителя королевских Врат Теодора Херрманна на стенах в чулане сквозь обои проступили мокрые пятна. Вначале редкие и едва видимые, они вскоре набрали силу, расползлись по всем стенам. Штукатурка вздулась, а затем осыпалась на пол, открыв деревянные двери. Сквозь толстые щели в рассохшихся досках замерцал свет, словно за дверью полыхал костер. Доски коробились, жутко трещали, но держали натиск пламени до тех пор, пока весь дом не зашатался и стены с крышей не рухнули, уничтожив чулан, завалив подвал со вторыми Вратами...

Генрих проснулся от невыносимой жары. Он открыл окно, надеясь впустить с улицы прохладу, да так и замер: небосвод полыхал. Красные сполохи на западе и на востоке превращали ночь в день. Казалось, что солнце вдруг разделилось на две части. И пока одна из частей, застряв на закате, не позволяла надвинуться ночи, другая половинка солнца уже поднималось, зажимая ночь в тиски.

Луна висела в центре между сполохами. В том месте небо делила черная полоса, и в ней тускло блистали звезды. Трехдольное небо могло показаться красивым, если бы Генрих не знал о пророчестве. Но он знал, и потому странный вид неба вызвал у него ужас.

Плотно закрыв окно, как будто это могло спасти в час гибели Земли, Генрих включил вентилятор и пролежал с открытыми глазами до самого утра, дожидаясь смерти. Но Конец Света по непонятной причине отсрочивался, а простыня к утру была такой мокрой, точно ее только что постирали.

— Ужасная ночь, сказала мама Генриха, когда утром он направился в ванную. Такой жары сроду в Германии не бывало. Не зря в новостях столько говорили о приближении парникового эффекта. Вот он, похоже, и наступил. Надо будет обязательно купить кондиционеры. Ты видел, какое красивое сегодня небо?

Генрих выглянул в окно. Небо все еще оставалось трехдольным, звезды и луна по-прежнему висели между двумя половинками солнца.

— Такой красоты я еще никогда не видела. — Фрида Шпиц выключила чайник и налила Генриху чая. — Придет с дежурства отец, мы обязательно прогуляемся с ним. Тебя подождать?

— Нет, ма, я после школы к Питеру заскочу. Он новую игру купил. Говорит — улет.

Рюкзак был собран еще с вечера. Разумеется, никаких учебников и тетрадок Генрих в него не положил. В рюкзаке находились только самые необходимые для путешествия предметы: складной нож, фонарь, радиоприемник с наушниками (очень важное средство для получения новостей) и плащ-дождевик из прозрачного полиэтилена. Еще в рюкзаке, аккуратно упакованные, лежали: золотая цепочка — подарок Альбине; коробка цветных карандашей — сюрприз для Капунькиса; купленная на распродаже бронзовая статуэтка какого-то древнегреческого воина для Бурунькиса — Бурунькис обожал истории про богов и героев. Еще там находилась армейская фляга, а в ней устроился призрак барона Крауса.

Перед тем как отправиться на поиски Врат господина барона, Генрих решительно разбил свинью-копилку и пересчитал деньги: шестьдесят семь марок. Немного, но на дорогу хватит. Генрих не хотел даже думать о неудаче и о том, что придется возвращаться. Перед тем как выйти из дома, он написал отцу записку, в которой вкратце все объяснил, и оставил ее на столе, па видном месте.

— Ну и пекло, — пожаловался Олаф Кауфман, когда Генрих явился на место сбора. — И чертово небо мне не нравится.

Температура воздуха поднялась до пятидесяти градусов. Многие люди, не стесняясь, раздевались до маек и плавок прямо на улице. Некоторые падали в обморок, и от непрекращающегося воя сирен «Скорой помощи» можно было оглохнуть.

— Да, с небом что-то не то, — согласился Питер. — Кстати, нас скоро вообще затопит: по телеку передали, что начали таять вечные ледники на полюсах! А при такой жаре они растопятся быстрее жира на сковородке. Представляете, сколько воды прибудет?

— Добрый день, господин Генрих. Хотя какой уж там добрый! — сказал гном Ильвис. — Вы, наверное, еще не знаете, но этой ночью рухнул дом обжоры Херрманна.

— Почему? — встревожился Генрих.

— А кто его знает, — ответил гном. Из людей никто его, кроме Генриха и Эйвинда из Норддерфера, не видел, но бородатого крепыша это не смущало. Он с хмурым лицом попыхивал трубкой, за плечами у него поверх котомки висел длинный, закрытый кожаным чехлом предмет. За поясом у Ильвиса, как, впрочем, и у остальных гномов, торчали не привычные кузнечные молоты, а боевые секиры.

— Уж если обвалились королевские Врата, то я даже боюсь представить, что произошло с другими. — Генрих вздохнул. — Эх, как бы не развалились и наши, последние Врата.

Рядом с Ильвисом топталось два гнома и два хайдекинда. Двое гномов держали Эйвинда, Скальда Ярлов, за веревки, привязанные к железному обручу на его талии. Старик надел современный костюм, бог знает где раздобытый Олафом, и никто, даже полицейские, никогда не заподозрил бы в нем пришельца из другого мира. Эрлих то и дело стирал рукавом пот со лба, выглядел испуганным и бормотал вполголоса проклятья Черному Человеку из Холле, затеявшему подобное безобразие.

— Знакомьтесь, господин Генрих, — сказал гном Ильвис, указывая на своих товарищей. — Это Альвис, а Сундри вы уже знаете. Двух хайдекиндов зовут Гури и Трури.

— Как поживаешь, Сундри? — спросил Генрих, пожимая руку старому знакомому.

— Прекрасно. После того как вы спасли мне жизнь, я поклялся перед Одином сопровождать вас хоть на край света, хоть к самой Хель, владычице царства мертвых.

— Как поживаете вы, господин Эйвинд?

— А как может поживать величайший скальд за несколько часов до гибели? — проворчат старик Эйвинд.

— Вы напрасно себя накручиваете, мы не собираемся вас убивать, — усмехнулся Генрих.

— При чем здесь вы? Вы — ничто по сравнению с Концом Света.

— Дедушка, а в инопланетян вы тоже верите? — хмыкнул Питер.

Генрих внимательно посмотрел на скальда.

— Вы хотите сказать, что небо указывает на приближение Последнего Часа?

— Не небо, пророчество указывает на это, — сказал старик и продекламировал:

Гнилая плоть стечет с камней,

расколет небеса.

С Закатом встретится Рассвет,

А промеж них — луна.

Надежд угаснет тонкий луч —

его зальет вода, лишь только будут заперты

Последние Врата.

Двое гномов держали Эйвинда, Скальда Ярлов, за веревки, привязанные к железному обручу на его талии.

С неба вдруг сыпанули серые хлопья. Олаф поймал горстку, растер пальцами, понюхал и проговорил:

— Пепел... Откуда он?

— Говорят, что Везувий проснулся, — сказал Питер. — А так как в той стороне сейчас страшные ураганы, то неудивительно, что пепел принесло к нам. Уж если в наши края залетают африканские лягушки, то почему бы не прилететь вулканическому пеплу?.. Ну что, унылые пророки, в путь?

Не дожидаясь согласия, Питер грузно зашагал в сторону железнодорожного вокзала.

— Я уже составил план наших действий, — небрежно бросил он. — По расписанию мы прибываем в Пассау в двенадцать часов сорок шесть минут. До полуночи времени у нас полно, поэтому вначале мы разведаем местность, затем засядем в «Макдональдсе», а к деду Томасу мы не пойдем — он все равно меня не узнает. Так как нас четверо, то купим на электричку один билет выходного дня на всех. — Питер, как и Олаф, не мог видеть древнерожденных и поэтому, естественно, их не учитывал. — Вы, Генрих и Олаф, купите что-нибудь перекусить: чипсы, воду и что-нибудь еще на ваш вкус.

Генрих и Олаф полезли в карманы за деньгами, но Питер остановил их властным жестом руки:

— Стойте! Все расходы оплачиваю я! Забыл вас сразу предупредить, поэтому предупреждаю сейчас: я хочу первым потратить свои деньги!

— Почему? — удивился Олаф.

— А потому, что, если я погибну во время археологических раскопок, мне будет обидно, что деньги остались непотраченными.

— А если не погибнешь? — спросил Генрих.

— Тогда продам сокровища и разбогатею.

Пока Питер покупал билеты, Генрих и Олаф приобрели в автомате несколько пакетов с картофельными чипсами, четыре бутылки газированной воды и упаковку мятных конфет.

— А что купить вам и вашим товарищам, господин Ильвис? — спросил Генрих предводителя гномов.

Спасибо, у нас нее ость, — гном указал пальцем на рюкзак за спиной. Такие же холщово-кожаные мешки раздувались. спинами и других гномов. — Еда там, а вино здесь...

Гном постучал по фляге на поясном ремне.

— Тем более мм не привычны к еде людей Большого Мидгарда. Однажды я пробовал эти так называемые чипсы». Не в обиду сказать — гадость редкостная. Ими и не наешься толком. То ли дело овсяная каша с селедкой да еще под пиво или вино!

— А вы, господин Эйвинд, кушать чипсы будете? — спросил Генрих пленника.

Скальд Ярлов отрицательно качнул головой.

— Через шесть минут прибывает наша электричка, — объявил Питер, возвращаясь от кассы. — Вторая платформа. Слава богу, расписание, несмотря на все эти безобразия, не изменилось.

Кроме Генриха и его товарищей, людей на платформе не оказалось. Только сумасшедший мог решиться путешествовать в это богатое неожиданностями время.

Внезапно повеяло прохладой. И хотя сияние двух солнц оставалось ярким и жизнерадостным, на землю вдруг упало несколько капель дождя.

— Ну вот и дождик, а мы боялись, — усмехнулся Генрих и нервно добавил: — Где же эта чертова электричка?

— Вон она, нос показала! — сказал Питер. — Готовьсь!

Увидев электропоезд, старик Эйвинд с испуганным криком шарахнулся к подземному переходу, но гномы удержали его.

— Чудовище из Хелле! Чудовище из Хелле! — бормотал он побелевшими губами. — Так вот цена вашим льстивым речам! Уж не смогли дождаться, когда небеса меня убьют?!

— Слушай, старик, — не выдержал Олаф. — Перестань наконец ныть про козни и заговоры! Это же повозка, большая телега, в ней люди разъезжают...

— Так нам придется еще и в брюхо этого чудовища залазить? — бедный старик едва не потерял сознание. Он принялся скорбно причитать: — О Отец Битвы, Один! О наследник Видрира, Тор! Смилуйтесь, сжальтесь над бедным скальдом...

— Прекратить панику! — властно распорядился Питер, и старик наконец замолчал.

Генрих, Олаф и Питер первыми вошли в вагон второго класса, за ними гномы бесцеремонно втащили за веревки упирающегося старика Эйвинда. Лица коренастых малышей всегда сохраняли невозмутимость, и потому понять, боятся ли они сами электропоезда, было нельзя.

Допускать пленника к окну гномы не решились и предусмотрительно посадили скальда между собой. Ильвис садиться не стал. Он вытащил из-за пояса секиру и, широко расставив ноги, загородил проход на тот случай, если пленник решится бежать.

— Господин Ильвис, — сказал Генрих, — присядьте — ехать нам далеко, а убегать старик побоится в любом случае.

— Благодарствую, но я постою, — гном упрямо покачал головой. — Привык. В кузнице некогда присесть — металл промедления не потерпит..

Электричка тронулась, старик Эйвинд вскрикнул, закатил глаза и стал заваливаться набок, готовый потерять сознание.

— Только попробуй сделать это, размазня, — рыкнул Ильвис. — Я тебя мигом своим топором в чувство приведу!

Олаф и Питер принялись обсуждать достоинства и недостатки скоростных поездов, а Генрих, откинувшись на спинку сиденья, погрузился в размышления. По мимике его лица, по тому, как он сжимал челюсти, морщился, улыбался, можно было легко понять, о чем и о ком он думает. Об Убийце Хоркунда или об Альбине; о Гибели Мира или о том, что удастся найти Последние Врата; о друзьях или врагах; о плененных одноклассниках или зеленых карликах.

О чем думали гномы, никто не знал: они оставались невозмутимыми и спокойными. Если бы ни моргающие глаза, их можно было бы принять за статуи.

Минут через десять после отправления поезда припустил настоящий ливень. Поначалу редкие капли почти мгновенно высыхали на стекле, но дождь усиливался, и вскоре стекла электрички покрылись мутной пеленой.

Одновременно с дождем поднялся ветер. Его порывы с такой силой били в борта поезда, что вагоны наполнились непрекращающимся гулом. Деревья за окном гнулись к земле, с них облетала листва. С катастрофическим пейзажем совершенно не согласовывалось жизнерадостное сияние солнца.

Когда электричка добралась до станции Остерхофен, оказалось, что здесь повалены абсолютно все деревья. Большинство из них ветер выкорчевал вместе с корнями, а остальные варварски переломал.

— Мне кажется, нам надо отодвинуться от окон, — сказал Генрих. — Лучше встанем в проходе. В этом случае у нас будет больше шансов избежать влетающего в окно дерева.

Первым вскочил старик Эйвинд, за ним все остальные. Генрих велел Питеру и Ильвису наблюдать за окнами с правой стороны электрички, а Олафу и хайдекиндам за левой стороной. В случае опасности наблюдатели должны были поднять крик.

Увы, предусмотрительность оказалась напрасной. электричка вскоре остановилась, и водитель сообщил, что в связи с опасной дорожной обстановкой движение временно прекращается. Из-за ураганного ветра покидать электропоезд не рекомендовалось.

— Что значит — движение прекращается! — возмутился Генрих. — Нам надо в Пассау любой ценой! Мы должны заставить водителя продолжить движение.

— У него инструкции, а в них не оговариваются действия во время Конца Света, — хмуро заметил Олаф.

Электричка вдруг содрогнулась, да так, что Генрих с друзьями едва устояли на ногах. От головы поезда донесся жуткий скрежет.

— Похоже, на нас натолкнулся другой поезд, — предположил Питер. — Теперь уж точно движение не продолжится. Что будем делать?

При этих словах все, даже гномы и старик Эйвинд из Норддерфера, выжидающе посмотрели на Генриха.

Брать на себя ответственность всегда нелегко. А тем более когда совершенно не знаешь, что и как делать, а от тебя ждут решения. Ужасно, что ты при этом не бог, но от твоего приказа зависят жизни и судьбы. Но еще хуже то, что ни на кого другого ты не вправе переложить ответственность: однажды взяв на себя роль командира, только ты в состоянии сплотить и повести за собой поверивших тебе.

— Так что нам делать, Генрих? — спросил Олаф.

Генрих молча открыл рюкзак, вытащил радиоприемник, включил его. Напряженную тишину прорезал испуганный голос:

— О господи, вода стремительно прибывает! Люди в панике покидают улицы, ищут спасения на крышах домов...

Голос репортера периодически тонул в хлюпанье воды и испуганных людских криках. Потом послышался гулкий топот.

— Оливер! — закричал истерически репортер. — Забудь о лифте! Бежим к лестнице!

Булькнула вода, и все стихло. Генрих покрутил колесо настройки, но услышал только треск электрических разрядов.

— А батарейки не сели? — встревоженно спросил Питер.

— Вчера новые купил, — покачал головой Генрих, но на всякий случай потряс радиоприемник.

По больше ни одной радиостанции найти так и не удалось.

Скальд Ярлов вдруг уселся на пол и громко запричитал:

— О боги! Чем прогневил я вас? За что караете столь ужасной казнью бедного скальда?

Генрих покосился на старика, вздохнул и бросил радиоприемник обратно в рюкзак. Потом он выпрямился и, посмотрев в глаза каждому из членов отряда, сказал:

— Судя по всему, миру и нам осталось жить несколько дней, если не несколько часов. Шансов уцелеть очень мало, но, пока мы живы, мы должны бороться. Ведь никто, кроме нас, не найдет и не отворит Последние Врата. Если нам суждено погибнуть, то лучше сделать это на пути к надежде... Господин Ильвис, освободите старика: пусть идет куда хочет, у нас нет времени возиться с ним.

— Куда же мне идти? — вскакивая, возмутился Эйвинд. — Нет уж! Вы меня сюда приволокли, значит, вам и выводить меня.

Генрих подождал, пока гномы снимут с пленника путы, и сказал:

— Что ж, поход продолжается!

Двери, как и следовало ожидать, были заперты, но гномы разбили окна ударами секир. В вагон ворвался ветер, завыл, заметавшись между креслами.

Сначала Генрих, а потом все остальные выбрались под дождь. Питер попытался прикрыть голову рюкзаком, но струи воды били со всех сторон, и он снова забросил рюкзак за спину.

Преодолев шагов пятьдесят, отряд на минуту задержался у локомотива. Второго поезда не было, а скрежет и толчок объяснялись куском скалы, отвалившимся от горы справа и сбившим электровоз с рельсов. Водителя и кабине видно не было.

— Наверное, успел выскочить? — предположил Питер.

— Сейчас это неважно. Мы не можем тратить время на спасение одного человека, — сказал Генрих. — Тем более мы не спасем его, а лишь отстрочим гибель... Мы пойдем вдоль железной дороги. Это самый прямой путь.

Ветер толкал в спину, что облегчало движение. Из- за силы ливня вода не успевала просочиться между щебнем железнодорожной насыпи и, заполнив пространство между рельсами, превратила его в бесконечно длинный ручей.

Слева от путешественников нес свои воды Дунай. Вода в нем бурлила, волокла деревья, куски пемзы, мусор. Справа, на холме, струи воды вымывали кустарник и траву, грязными потоками бились в камни. Шлепая по воде, Генрих думал о том, что пешком они никогда не доберутся до Пассау, города Последних Врат. Но где взять самолет или вертолет? Да и кто полетит в такую кошмарную погоду?

Впереди смутно вырисовалось большое здание, напоминавшее склад. Отряд сделал несколько десятков шагов... и все остановились, недоверчиво протирая глаза. Строение было разрушено: по нему прошел и застрял среди развороченных стен речной сухогруз. Корабль навис над железнодорожным полотном, словно готовился через него перелететь.

Во всем поселке практически не осталось целых строений — стены, не выдержав удара волн, обвалились, и из воды островками торчали черепичные крыши. Более крепкие здания затопило выше первых этажей. Над погибшим поселением звучал неритмичный, неровный звон — ветер бил в колокол.

Дунай почти достиг рельсов. Кроме мертвых рыб, клочьев бумаги, вулканической пемзы и древесных листьев, в воде плавали обломки досок, какие-то коробы, части деревянного ограждения. Людей нигде не было видно, наверное, они успели эвакуироваться, заметив, как стремительно прибывает вода. Думать о том, что они погибли, никому не хотелось.

— Накаркали вы нам! — Питер бросил на Скальда Ярлов полный ненависти взгляд. — И что теперь делать?

— Идти дальше, — ответил вместо испуганного старика Генрих. — У нас просто нет другого выбора.

— И куда мы придем? Скоро будет низина, и она наверняка затоплена. Там паше путешествие и закончится. А самое печальное, что людей-то всех эвакуировали, следовательно, нас искать никто не будет.

— От Конца Света эвакуироваться нельзя, — заметил Олаф.

— А вот если... О боже! — воскликнул Питер. Волна вынесла к его ногам детскую куклу, и он попятился от нее, как от человеческого трупа. — Ладно, Генрих, пошли. Возвращаться еще страшнее: даже не представляю, что сейчас творится в Регенсдорфе.

Чем дальше, тем вода становилась выше. Она затопила железнодорожное полотно, и пришлось подняться на склон холма. Поскальзываясь на раскисшей земле, Генрих и его друзья брели с унылым, безнадежным видом. «Мир доживает последние часы!» — думал каждый из них. Никто, даже Генрих, не был уверен в том, что Врата в Пассау смогут что-либо исправить.

По холму прокатилась дрожь. Никто, в том числе и гномы, не смог устоять на ногах. Люди и древнерожденные заскользили, кто на животе, кто на спине, вниз по склону.

Плюхнувшись в воду, Генрих с удивлением отметил, что вода невероятно теплая: градусов тридцать, не меньше. Из воды то и дело всплывали брюхом вверх рыбины.

— Ну и ну, — вздохнул Питер.— А я думал, что после катастрофы только рыбы и выживут. А они, выходит, погибли первыми...

Заглушая последние слова Питера, в небе пророкотал гром. Сверкнула короткая вспышка молнии, и через секунду воздух задрожал от следующего громового удара.

— Будь проклят Убийца Хоркунда! — Эйвинд, Скальд Ярлов, всхлипнул, потом покосился на Генриха и гномов и несколько тише добавил: — Будь прокляты и вы вместе с ним.

— А мы здесь при чем? — удивился Олаф.

— Если бы вы не пленили меня наиподлейшим образом, я бы избежал ужасной кончины. Ах, зачем только я решился отправиться в Большой Мидгард?! Сидел бы сейчас за пышным столом во дворце какого-нибудь ярла, восхищал бы народ песней. Горе мне, горе! Один, чем провинился я пред тобой? За что предаешь меня мерзкой Хель, владычице царства мертвых?

— Хватит причитать! прикрикнул на него Генрих. — Нам надо в Пассау. Поторопимся.

Генрих сделал шаг к холму и вдруг отскочил — под ногой образовалась дыра, чуть дальше еще одна и еще... Не прошло и минуты, как весь холм усеяли сотни мелких, похожих на кротовые норы отверстий. Одновременно из глубин земли донесся металлический стук.

— Так гудит наковальня, — растерянно пробормотал Ильвис, пятясь от холма. — Но это должна быть очень большая наковальня...

— Черный Гном! — испуганно выкрикнул Сундри.

— Кто? — этого прозвища Генрих никогда не слышал.

— «Да не услышишь ты молот Черного Гнома, ибо прозвучит он при конце Мира», — процитировал вместо ответа Сундри.

Каждый удар подземного кузнеца отдавался в холме дрожью. Из отверстий внезапно с шипением вырвался пар, в воду посыпались камни, поползли пласты грунта.

— Бежим! — заорал Генрих. Он подхватил на руки двух хайдекиндов и понес их прочь от холма.

Никто не понимал, что происходит, но каждому было ясно: чем дальше от холма, тем безопаснее.

Река затрудняла бег, цепляясь за ноги. Хуже всех приходилось гномам: если людям вода достигала пояса, то коротыши едва выставляли из нее головы.

Тем временем холм окончательно сошел с ума. Его склоны двигались, как грудь задыхающегося человека. Явственно слышались хрип выдохов и надсадный присвист вдохов. Эти судорожные движения порождали волны, и гномам приходилось то и дело подпрыгивать, чтоб не захлебнуться.

Генрих обернулся, увидел, как тяжко приходится древнерожденным, и остановился. Бежать дальше — означало утопить гномов. Остаться на место значило погибнуть. Судя по всему, холм собирался лопнуть, взорваться.

В отчаянии Генрих закрутил головой во все стороны.

Лодка! — вскрикнул Питер, но Генрих уже и сам увидел утлое суденышко.

Из легкого металлического сплава, с глубокими вмятинами и царапинами на бортах, лодка то ударялась носом в кабину полузатопленного грузовика, то пыталась рвануть вниз по течению, но что-то ее удерживало. Из воды торчали лопасти винта, мотор лежал на корме. Похоже, лодка стояла без дела на причале, пока ее не унесло течение.

Не сговариваясь, Генрих, Питер, Олаф и старик Эйвинд рванулись к грузовику. Вода здесь достигала полутора метров, но берег изгибался, замыкая реку в заводь, благодаря чему течение почти не сносило.

Первым к лодке добрался Эйвинд из Норддерфера: высокий, тощий, он вышагивал по воде с уверенностью цапли, а добравшись до цели, подпрыгнул и так навалился грудью на борт, что суденышко едва не перевернулось. Оно щедро зачерпнуло воды, и старик, взвизгнув, сполз обратно в реку.

— Дурень! — вскрикнул Олаф. — Лезь на кабину, а с нее переберешься в лодку.

Генрих добрел до лодки последним. Он бесцеремонно бросил в плескавшуюся на днище воду хайдекиндов, выкрикнул:

— Вычерпывайте воду, я сейчас! — и повернул к гномам, обреченно выставляющим из воды бороды.

— Плывите! Оставьте все тяжелое и плывите!

По гномы крика не слышали. Их головы прятались под водой, а на поверхности виднелись лишь носы-картошки, окруженные густыми водорослями бород. Когда накатывала волна, то один гном, то другой подпрыгивал и жадно хватал ртом воздух.

— Ну, что же им остановились? — укоризненно сказал Генрих, приподняв Ильвиса над водой.

— Проклятая вода! чихая и отплевываясь, забормотал гном. — Мы не умеем плавать. Не тратьте на нас время, господин Генрих, торопитесь в Пассау и отомстите за нас Черному Человеку!

— Тьфу ты, старый болван! — не сдержался Генрих. Он посадил Ильвиса себе на шею. — Помалкивай да крепче держись!

Затем Генрих вытащил из воды Сундри и Альвиса:

— Хватайтесь за мои плечи! И сильнее двигайте ногами — этим вы поможете мне и себе.

Уровень реки поднялся, и теперь даже заводь не защищала от течения. Оно жадно цеплялось за Сундри и Альвиса, медленно сносило Генриха в сторону от грузовика. Поскальзываясь, спотыкаясь о камни и мусор, Генрих раз за разом терял равновесие, окунал с головой под воду то Сундри, то Альвиса. Гномы мужественно терпели купание, не брыкались и лишь громко отфыркивались, стоило им снова выставить головы.

Олаф первым увидел, каково достается товарищу. Он бросился головой в воду, вынырнул метрах в пяти от лодки и поплыл к Генриху, молотя руками, как лопастями.

— Ты чего вернулся? — спросил он, хватая Генриха за воротник и помогая другу бороться с течением.

— Гномы не умеют плавать, — объяснил Генрих. — Пришлось идти за ними.

— Так ты сейчас несешь гномов? — удивился Олаф.

Генрих кивнул.

— Так отдай мне кого-нибудь из них, — сказал Олаф.

— Но ты не можешь их видеть...

— Он может нас чувствовать, — подсказал Сундри. — Мы ведь не призраки. Мы из плоти.

На лице Олафа отразилось невероятное удовольствие, когда он протянул руку и пустота внезапно обрела плотность. Казалось, в эту минуту исполнилась его мечта. Олаф осторожно, как хрупкие драгоценности, обхватил Сундри и Альвиса и понес гномов к лодке с торжественным выражением лица. Генрих постарался не отставать.

— Что это с тобой? — бросив на Олафа подозрительный взгляд, спросил Питер. — Сияешь, как масленый блин.

— Тебе этого не понять, — ответил Олаф, сгружая гномов. — Ты, Питер, меньше но сторонам глазей вычерпывай воду.

Олаф поднялся на капот грузовика, помог выбраться из воды Генриху.

— Ну что, все?

— Все на месте, — ответил Генрих, окинув взглядом отряд. — Можно отправляться.

— Куда? — Питер озабоченно почесал затылок. — Лодка-то наша на приколе!

Только сейчас Генрих заметил, что лодка лежит на воде криво, погружаясь носом и выставляя из воды корму. От крепежа на носу лодки в воду уходила цепь.

— Почему же вы до сих пор ее не отвязали? — разозлился Олаф.

— Какое там отвязали! — обреченно махнул рукой Питер. — На цепи замок, а ключей нет.

Олаф быстро взобрался на нос, пошатал замок, дернул цепь:

— И какой идиот догадался приковать лодку к грузовику? Чтоб его!

Со стороны холма донеслось гудение, как будто под толщей земли заработал на холостых оборотах ракетный двигатель. Верхушка холма накалилась, сделалась похожей на раскаленную жаровню. Красноватое свечение постепенно распространялось по раздутым склонам холма. Мутно-белесые столбы пара становились гуще, далее река, омывающая подножие возвышенности, начинала источать пар.

Гном Ильвис пробрался к концу суденышка мимо Олафа, коротко глянул на цепь, ударил кулаком по борту и покачал головой:

— Слишком топкий металл. На нем цепь не разрубишь, а вот дыру пробьешь запросто. И крепеж не отбить — он держится на стальных полосах, что идут от бортов. Что скажете, господин Генрих? Попытаться разрубить крепление?

Пока Генрих раздумывал, Олаф вдруг соскочил в воду.

— Вы посидите в лодке, а я гляну, за что держится цепь, — скала Олаф. — Вдруг она лишь зацепилась?

Он взялся за цепь, несколько раз шумно вдохнул и, перед тем как скрыться под водой, подмигнул Генриху.

Генрих и Питер напряженно замерли, вглядываясь в мутную воду, Ильвис нервно постукивал пальцами по железке секиры. Хайдекинды, скальд, Альвис и Сундри вычерпывали, не поднимая голов, из лодки воду. Больше всех усердствовал Эйвинд из Норддерфера. Старику удалось отыскать где-то целлофановый пакет, и он использовал его вместо ведра, вполголоса умоляя Одина сохранить «тонкую, богопротивную материю» в целости как можно дольше.

Наконец из воды показалась голова Олафа.

— Черт его знает, что делать. На конце цепи — кусок бревна, а сама цепь застряла между бампером и капотом. Крепко сидит, руками ее не выдернешь, да и длина цепи не позволит. Если б лом найти...

Вода вокруг Олафа забурлила. Тысячи лопающихся пузырьков наполнили воздух жаром и каким-то едким, щиплющим глаза газом. Олаф забрыкался, потом заорал не своим голосом и, точно молния, выскочил из воды. Руки и лицо его сделались красными, от одежды валил пар.

— Воду! — кричал Олаф, пританцовывая на месте. — Лейте на меня ледяную воду!

Старик Эйвинд выплеснул на Олафа очередной пакет воды.

Олаф осторожно, как хрупкие драгоценности, обхватил Сундри и Альвиса и понес гномов к лодке с торжественным выражением лица.

— Больше! Больше! Проклятье, едва не сварился заживо!

Лодка вдруг жутко зашаталась, грузовик сдвинулся с места. Из воды поднялся капот, а задняя часть кузова полностью исчезла в реке. Судя по тому, как быстро машину перекашивало, под задними колесами образовалась ямища, и грузовик пополз в нее, угрожая затянуть за собой лодку с испуганными пассажирами. Над поверхностью появился бампер, цепь натянулась, задрав нос лодки. Угол наклона был так велик, что никто не устоял на ногах — все, кроме Сундри, успевшего уцепиться рукой за борт, покатились к корме.

Олаф грохнулся на Генриха, Генрих придавил спиной одного из хайдекиндов, Питер в падении заехал кулаком в глаз Ильвису, а сам налетел спиной на мотор. Старик Эйвинд, на которого завалился Альвис, завизжал в истерике. Гибель казалась неотвратимой.

И только гном Сундри не растерялся. Цепляясь за борт, он взобрался на нос лодки, оттуда перескочил на капот грузовика и, выхватив из-за пояса секиру, что было сил рубанул по прижатой к бамперу цепи. Звенья лопнули, лодка с шумом плюхнулась на воду...

— Прыгай, Сундри! — проревел Ильвис.

Но было уже поздно — течение увлекло освобожденную лодку и понесло ее прочь от грузовика. Пять, десять, пятнадцать метров... Сундри замер, подняв в прощании над головой руку с топором. Он что-то кричал, но шум ветра относил звук в сторону. Маленький, коренастый, гном казался статуей на пьедестале.

— Фу ты, цепь лопнула! — с облегчением вздохнул Питер. — А я уж решил — нам конец.

— Она не лопнула, ее разрубил Сундри. — Генрих бросился к мотору, опустил лопасти винта в воду, а после этого заорал, глядя почему-то на Олафа:

— Кто-нибудь знает, как завести проклятый мотор?!

И в этот миг холм взорвался. В небо на десяток метров ударил фонтан огненных брызг, следом загремело, как будто взорвалось хранилище боеприпасов. В одно мгновение огненный дождь накрыл Сундри; холм, грузовик и часть реки скрылись и кровавом тумане. Ударная волна пронеслась над водой, опалила полосы людей и древнорождениых и растворилась в дожде, оставив после себя долгое эхо. Из мглы вылетели сотни камней, огненные сгустки, пласты земли.

Ни один на «снарядов» в лодку не угодил, но закрученные ими воронки, взбитые волны создавали реальную опасность. Лодка то взлетала на метр-два, подхваченная гребнями волн, то проваливалась в водные пропасти, едва не достигая речного дна. Один раз она царапнула днищем по затопленной коряге, да так, что пассажиры едва не вылетели за борт, но металл, к счастью, удар выдержал, и люди с древнерожденными отделались лишь синяками да шишками.

Когда спустя несколько минут «обстрел» прекратился, а волны улеглись, на реку улегся душный густой туман. Даже скорее не туман — пар. Он заглушал «топот» дождя, шум Дуная и настолько крепко держался за поверхность реки, что ветру и дождю пришлось приложить много долгих усилий, прежде чем он убрался.

Всмотревшись в белую мглу, Генрих убедился, что псе пассажиры на месте, но гибель Сундри не позволила ему вздохнуть с облегчением. Генрих обхватил колени, спрятал лицо и заплакал от бессильной ярости, от невозможности что-либо изменить.

Ильвис с хмурым видом стащил с себя сапог, принялся, кряхтя, вычерпывать им воду. Хайдекинды черпали воду ладошками. Пока они доносили горсти до борта, вода успевала вся вылиться через щели между пальцами, но малышам это казалось очень забавным. Они улыбались, но тут же хмурились, вспоминая о погибшем товарище.

Дльвис, наморщив лоб, играл желваками. Он не сводил с пленника полных ненависти глаз, а когда Эйвинд из Норддерфера прекращал работу, чтоб отдышаться, гном пинал ого сапогом в тощий зад и бурчал:

— Это ты убил Сундри! Ну ничего, ты у меня еще ответишь за все. Ты и твой проклятый хозяин.

Питер и Олаф возились с мотором, спорили, орали друг на друга, но это не помогало завести его. Неуправляемую лодку несло то носом, то боком, то кормой вперед.

Ливень притих, но туман все еще был плотен. Время от времени из него выползали корни плывущих деревьев, какие-то бревна, доски. Рядом с лодкой в воде двигались сотни пластиковых бутылок, кастрюли, человеческая одежда. Среди этих «сокровищ» попадались тела погибших животных. Один раз к лодке прибило мертвую корову. Волна ударила телом о борт, а потом снова утащила тушу в туман.

Туман давно перестал быть белесым. Его наполнило странное красноватое свечение, как будто вдоль берегов полыхали пожарища.

— Как бы мы не налетели на корягу или на камни, — вздохнул Ильвис. Он вылил из сапога воду, натянул обувку на ногу и, поднявшись во весь рост, застыл, напряженно вглядываясь в туман. — И берегов не видать. Хель его разберет, как быстро мы движемся. По стремнине идем или под берегом. Эх, были бы весла — замерили б глубину, а так...

— На все воля Одина, — сказал Альвис. — Если ему угодно, чтоб мы открыли Последние Врата, то мы их откроем, а если ему угодно погубить Регенсдорф и Большой Мидгард, тогда все наши усилия тщетны.

Генрих при упоминании Регенсдорфа вздрогнул. Он очень боялся, что с родителями произошло несчастье, но утешался мыслью о том, что отец — полицейский и узнал о надвигающейся катастрофе одним из первых, поэтому успел позаботиться о безопасности матери. Думать о том, что Регенсдорф затоплен, что все люди и древнерожденные погибли, было невыносимо страшно.

«Ну нет, этого произойти не может! — уверял себя Генрих. — Если успели спастись жители неизвестного поселка, где мы увидели вынесенный на берег корабль, то уж наверняка получили помощь и жители других городов. Для подобных экстремальных ситуаций существуют полиция, армия... Потерпевших могли переправить в горы. А уж горные вершины вода не затопит... По крайней мере, для этого потребуется время. Люди наверняка успеют построить плоты».

— Но вот что странно, — продолжал рассуждать Ильвис. — Сколько мы плывем, но я ни разу не видел утопленника. А ведь если затопило города и поселки, то вся река должна быть завалена человеческими телами.

Наблюдение гнома оказалось спасительной соломинкой для Генриха. Он посмотрел на воду, убедился, что погибших людей нет, и немного успокоился. Течение несло лишь мертвую рыбу. Много мертвой рыбы.

Дождь почти прекратился, лишь иногда смачно падали крупные редкие капли. Туман низко осел, стало видно небо — необыкновенно черное, мрачное. От двуполовинчатого солнца и застрявшей между востоком и западом луны не осталось и следа.

Блеснула молния, с шипением ударила в метре от лодки. Грома не последовало, но поверхность реки вдруг покрылась рябью. Лодка мелко завибрировала, как охваченный лихорадкой человек.

— Это еще что за новый сюрприз? — глядя на воду, громко произнес Олаф.

— Река дрожит, — объяснил Питер.

— Это я и сам вижу. Почему она дрожит — вот в чем вопрос. Снова землетрясение?

Первая молния послужила сигналом небесным стрелкам. Сотни грозовых лучников разом спустили тетины — небо взрезалось десятками, сотнями ослепительных зигзагов.

Беззвучные выстрелы ударяли в воду, покрывали ее синеватыми трещинами электрических разрядов. Под тучами стрел туман на глазах развеялся. Теперь можно было увидеть полускрытые водой холмы, крыши затопленных домов, жалкие шесты верхушек деревьев. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было то, что чуть ли не из каждого холма или возвышения бил огненный фонтан. Иногда струи магмы достигали десятков, иногда сотен метров. Именно эти фонтаны, понял Генрих, и были тем «пожаром», который наполнял туман красноватым свечением. Молнии и вулканы превращали ночь в день.

— Мамочка моя! простонал Питер Бергман. — А я ведь так надеялся, что кто-то нашел укрытие на возвышениях. Теперь ясно, почему нет трупов, — все сгорели. Испепелились, развеялись...

Генрих закусил до крови губу, Олаф вытащил сигарету и сердито отшвырнул ее — вся пачка промокла насквозь. Из-за дрожи в руках он едва словил огонек кончиком сигареты.

— Вот он и наступил, Конец Света. Армагеддон...

Из реки раз за разом выстреливали гейзеры, на мгновения разрушали серебристую гладь, выстроенную чешуйчатыми боками мертвых рыб. Казалось, суденышко плывет в потоке ртути или расплавленного серебра.

Гейзеры не оставляли пара, вулканы не источали ни копоти, ни дыма, ни газов. Как будто катастрофа и молнии были ненастоящими, как будто вокруг происходило грандиозное представление, а свет был лишь театральной или праздничной иллюминацией.

— Плывем точно по середине реки, — заметил Ильвис. — Что, в общем-то, тоже странно. Взгляните, господин Генрих, мы движемся быстрее, чем мусор в реке! А этого быть не должно.

Лодка и в самом деле обгоняла течение. Она раздвигала носом рыбин, как ледокол пласты льда, и оставляла за кормой полоску чистой воды. Впрочем, не проходило и двух секунд, как чернота затягивалась серебром.

— Наверное, стремнина, — равнодушно ответил Генрих.

— Может, стремнина, — гном пожал плечами. — А может, нами управляют.

— А, — обреченно махнул рукой Генрих. — Теперь уж все равно, управляют нами или нет. Мир погиб. Мы хоть и живы, но радости от этого я по испытываю. Я даже завидую Сундри: он не увидел этого ужаса...

— Это верно, — согласился гном странным голосом. — Сундри можно позавидовать.

— Боже, ну почему я не остался в Регенсдорфс вместе с отцом и мамой? Теперь вот цепляюсь за жалкое существование. Растягиваю агонию на пару бессмысленных часов, тем более что Последних Врат, я уверен, нет.

— Возможно, вы правы, — гном скосил на Генриха глаза. — Умереть — самое простое решение. И легкое, с одной стороны. Но лично у меня желание выжить сейчас так велико, как никогда раньше.

— Почему? — без особого удивления спросил Генрих. — Ведь все кончено: мир погиб.

Питер вытащил из кармана кошелек, и, вытаскивая купюру за купюрой, стал бросать деньги в воду.

— Теперь никому это не нужно, — бормотал он. — Теперь никому ничего не нужно...

— Для борьбы, — ответил Генриху Ильвис. — В этом мире все кончено, но существует еще другой мир... И в нем жив тот, кто в ответе за гибель нашего мира.

— Сомнительное утешение, — вздохнул Генрих. — Мой отец, мать...

— Каждый отец и каждая мать с радостью отдадут свои жизни за жизнь собственного ребенка. Они умирают с надеждой, счастливыми.

— Вы считаете, что жить стоит ради мести?

— Нет. Ради того, чтобы память о Большом Мидгарде осталась в веках. Если погибнете вы, я, наши друзья, то Черный Человек из Хелле может праздновать победу. Но пока живы мы — живет часть нашего мира. А значит, враг не победил.

Питер опустил в воду пустой кошелек, скинул с плеч рюкзак. Он заколебался, решая, что лучше — выбросить все сразу или продлить расставание, опорожняя рюкзак по частям. В конце концов он выбрал самоистязание, и в реку плюхнулась складная лопатка, за ней фонарь.

— Если сдадитесь вы, Генрих, — мягко сказал гном, — у ваших друзей исчезнет последняя надежда. Сколько армий упустили победы только потому, что их командиры в напряженную минуту впадали в отчаяние. Когда нет выбора, остается одно — бороться до конца. А если гибель неизбежна — то она не страшна, если приходит в бою, в борьбе... Сундри знал, что не сможет вернуться. И все-таки он сделал тот шаг.

Генрих исподлобья посмотрел на смирившегося с судьбой Питера, на лихорадочно что-то бормочущего Олафа, на распростершегося на днище лодки старика Эйвинда, на хайдекиндов Гури и Трури, сжавшихся в дрожащие комочки. Он перевел взгляд на Альвиса, судорожно сжимавшего рукоять секиры и прислушивавшегося к словам Ильвиса...

Ни у кого не оставалось надежды, ни у кого не было желания бороться за жизнь.

Генриху вспомнились Альбина, братья-глюмы, Малый Мидгард. Один мир погиб, и кто знает, не погибает ли сейчас другой? А ведь и вправду, если уцелеет хоть один из Мидгардов, значит — ни человечество, ни древнерожденные не погибнут. И, кто знает, возможно, люди вернутся и смогут возродить погибший мир,

«Но, боже мой, я никогда больше не увижу ни отца, ни мать!»

— Питер, шнур оставь! — твердым голосом сказал Генрих, заметив, что тот собрался бросить в воду моток капронового шнура.

— Зачем он нам? — Питер пожал плечами и невесело пошутил: — Теперь даже повеситься негде — деревья залило водой.

— Чушь! — Генрих поднялся на ноги, осмотрел залитые огненными потоками склоны гор и холмов. — Как думаешь, далеко до Пассау?

— До того, что было Пассау, хочешь спросить ты?

— Нет, до Пассау, спросил я. Что это за мост впереди?

— Мост? — Питер оглянулся и выронил веревку. —

О мой боже! Это же тамошний мост! Мы уже в Пассау. Быстро же нас донесло... Бедный город!

Слева по течению реки поднималась гори Несколько домов прилипли к ее скатам, и вода еще до них по добралась. Еще дальше на горе, на самой вершине, кровавые сполохи вулканов высвечивали стены крепости. Справа по течению был город. Низину затопило. Дунай, поднявшись выше причала, вывалил на него пять длинных прогулочных судов. Над водой торчали кили, лопасти винтов. Толстенные канаты пока удерживали суди на месте, но можно было не сомневаться, что вскоре река разорвет веревки и потащит теплоходы по течению, пока не насадит где-нибудь на камни и не затопит.

Часть города на возвышении обреченно смотрела на прибывающую воду черными окнами. Гибель была неизбежной, но убежать от нее дома не могли и смиренно дожидались своего последнего часа.

«Дома без людей бороться не могут», — подумалось Генриху.

Над головами промелькнула тень моста. Течение отнесло лодку с середины реки к правому берегу, но не настолько близко, чтоб можно было причалить.

— Олаф! — крикнул Генрих. — Попытайся еще раз завести мотор. Если мы проскочим второй мост, всему конец: мы уже не сможем вернуться. Питер, крепость па горе — это та, что мы ищем?

— Она, — кивнул Питер и добавил: — Но завести мотор Олаф не сможет. Топлива нет.

— Как нет?

— Баки пусты, как выяснилось.

— Тогда нам нужен якорь. — Генрих потер пальцами лоб, пытаясь разрешить эту задачу.

— Где мы его возьмем? — удивился Питер.

— Господин Генрих, — Ильвис указал рукой на мотор. — Я могу сбить эту болванку с крепежей. Выбора нет — если нам повезет, мы закрепим ее на цепи и сбросим в воду.

Старик Эйвинд очнулся, приподнял голову и, оглядев берега, визгливо запричитал:

— Будь проклят день, когда я родился! Будь прокляты мои родители за то, что породили меня для ужасной гибели! Будь проклят Большой Мидгард со всеми его ужасными реками! Будь...

Гном Альвис подскочил к старику и так хлопнул паникера кулаком по спине, что Скальд Ярлов закашлялся, подавившись собственным криком.

— Руби! — выкрикнул Генрих. — Олаф, Питер, помогите мне держать мотор. Не приведи боже упасть ему за борт! А как только гномы собьют крепежи, мы привяжем мотор к цепи — будет у нас якорь! Альвис, вяжи петлю!

— Э-эх! — выдохнул Ильвис, рубанув что было сил по креплениям.

Во все стороны сыпанули искры, лодка загудела, зашаталась. Гном Альвис зазвенел цепью.

— Э-эх! — хрипел Ильвис, снова и снова ударяя по корме.

В прорубленные щели хлынула вода. Гури и Трури испуганно захныкали.

— Э-эх!

Мотор зашатался.

— А, подавись тобой Хель! — Ильвис с такой силой ударил по корме, что Генрих, Олаф и Питер полетели на дно лодки вместе с мотором. Но они тут же вскочили на ноги, поволокли мотор на нос лодки. Так как вес перераспределился, корма немного приподнялась и вода перестала затекать в щели.

Альвис затянул петлю сразу за лопастями винта.

— Бросаем? — спросил Олаф.

Генрих посмотрел на берег, на приближающийся мост и покачал головой:

— Нет! Рано еще. До берега далеко, и до моста тем более. Надо ждать.

Мост стремительно приближался. Олаф и напряжении закусил губу, Питер зашептал молитву.

— Приготовились! скомандовал Генрих.

До моста оставалось метров пятьдесят, лодку несло носом вперед. «Если удачно скинем якорь, то течение занесет корму к берегу», — подумал Генрих.

— Бросать будем по левому борту! — крикнул он. Как только якорь окажется в воде, все бегите на корму. А потом прыгайте и гребите изо всех сил к берегу. Плыть немного — метров десять. Ильвис! Перевяжи себя, Альянса и хайдекиндов шнуром. Если что, не паникуйте. Верьте — я вас вытащу!

Генрих потянул свободный конец шнура, торопливо обмотал себя вокруг пояса. Шнур был толщиной меньше мизинца, но синтетический, прочный. На глаз, в мотке было не меньше пятидесяти метров.

— Умеете плавать, Эйвинд? — спросил Генрих.

Вместо ответа Скальд Ярлов разрыдался.

— И его, Ильвис, тоже привяжите, — сказал Генрих. Он подошел к корме, приготовился к прыжку. До моста оставалось сорок метров, тридцать, двадцать...

— Бросайте! — заорал Генрих.

Мотор полетел в реку. Цепь зазвенела, натянулась. Лодка дернулась, течение начало ее разворачивать.

— Пошли! Пошли!

Генрих с силой оттолкнулся от борта, нырнул в противную теплую воду. Через секунду его вытолкнуло, и он, забарабанив по дохлым рыбинам, ринулся к берегу. Оглядываться времени не было, оставалось только верить, что Олаф и Питер плывут следом.

Река затягивала под мост. Она ухватилась за шнур, потащила Генриха, как тянет рыбак рыбу на леске. Плыть пришлось метров пять, но это расстояние казалось Генриху бесконечным. Он совершено обессилел, добравшись до берега, а греб до тех пор, пока не зацепил руками землю. Лишь после этого Генрих решился подняться на ноги, оглянуться.

Рядом из воды выбрались Питер и Олаф. Лодку унесло за мост, темнота поглотила ее. Не было видно и древнерождеппых, а старик Эйвинд молотил по воде руками, но скорее не для того, чтобы добраться до берега, а чтобы не пойти ко дну. Он даже не кричал из опасения захлебнуться.

— Старик привязан? — спросил Олаф, хватаясь за шнур.

— Он, гномы и хайдекинды.

— Сейчас шнур натянется и ка-ак рванет! — сказал Питер. — Ну-ка, упираемся покрепче.

Через несколько секунд веревка натянулась, да с такой силой, что едва не сбросила друзей в воду. Дунай не хотел отдавать добычу; сейчас вес каждого на конце скрытой в реке веревки многим превосходил его истинный вес.

Генрих скривился от боли — веревка впилась ему под ребро, но поправлять ее не было ни времени, ни возможности. Скрипя зубами, Генрих пытался отступить от воды, но, как друзья ни старались, все трое медленно соскальзывали к реке.

— Мы не сможем их вытащить, — прохрипел Олаф. Его ладони были в крови, но он этого не замечал, глядя под ноги.

— Мы должны! Скоро течение снесет их к берегу, и они смогут подняться на ноги.

— Их не прибьет к берегу! Они попали в водоворот. Воронка не выпустит их!

Олаф был прав. Старика Эйвинда крутило на одном месте, вместо того чтоб толкать в сторону суши.

— Веревку надо зацепить, иначе не справимся! — прохрипел Олаф. Он заметил, наконец, раны на кистях и намотал веревку на предплечья. — Проклятье! Хоть бы что-нибудь торчало из воды! Дерево, камень, коряга... И булыжники, как назло, мокрые, скользкие...

Генрих промолчал. Сказать было нечего: куда уж людям тягаться с рассвирепевшим Дунаем! Правая нога Генриха скрылась по щиколотку в воде, но он только сильнее сжал челюсти. Выбор был невелик: отпустить веревку, погубив доверившихся твоему слову товарищей, или утонуть вместе с ними. Генрих твердо решил, что веревку ни за что не выпустит, и, следовательно, выбора не оставалось вообще.

Все трое уже по пояс вошли в воду.

«Гибнуть Питеру и Олафу нет смысла!» — подумал Генрих. Только он открыл рот, чтоб приказать друзьям отступить, как на него вдруг упала веревка. Сразу мелькнула мысль: шнур не выдержал напряжения, лопнул и выскочил из воды. Но веревка была не капроновая и намного толще той, за которую он тащил.

Задрав голову, Генрих увидел, что второй конец веревки привязан к перилам моста. Почему на мосту оказалась веревка, ветер ее сбросил или кто-то другой, разбираться было некогда.

Генрих ослабил напряжение, еще больше погрузился в воду, но успел связать веревку и капроновый шнур несколькими узлами.

— Отпускайте! — крикнул он. — Бегите на мост, тяните оттуда.

Питер и Олаф отпустили капроновый шнур, Генриха мгновенно затянуло в реку по горло, но после этого веревка натянулась, скольжение прекратилось. Из воды, метрах в тридцати по течению, одна за другой показались головы хайдекиндов и гномов Альвиса и Ильвиса. Поток воды цеплялся за древнерожденных, бесцеремонно болтал ими из стороны в сторону, обдавал пеной и брызгами, тянул, нарушая все законы природы, от берега к середине реки. Древнерожденные и старик Эйвинд были сейчас похожи на водных лыжников, померявших лыжи, но все еще волочившихся за катером. Все пятеро беспомощно барахтались, задирали головы над волнами, гномы выкрикивали проклятия.

— Слава богу, живы! — Генрих улыбнулся.

Минуты через две Эйвинд, а за ним все остальные стали рывками приближаться к берегу. Питера и Олафа Генрих не видел, но прекрасно слышал, как два голоса повторяют:

— И-и...раз! И и... риз!

Хайдекинды Трури и Гури бросились к Генриху, прижавшись к его ногам, замерли в благодарном молчании. Старик Эйвинд с таким усердием целовал спасительную твердь, что расквасил себе нос до крови.

— Слава Одину, великому и всемогущему! — тонким голосом выкрикивал он. — Будь прокляты все его враги, в том числе Убийца Хоркунда, а также мои пленители!

Гном Альвис надсадно кашлял, выгоняя воду из легких, а Ильвис так плевался, как будто вместо воды наглотался уксуса.

— Спасибо вам, тьфу, господин Генрих,— бормотал предводитель древнерожденных. — А я уж решил, что конец нам — тьфу. Одно спасло: мы, гномы, привычны задерживать дыхание. В руднике, бывает, выскочит, тьфу, ядовитый газ из щели, так приходится не дышать и бежать без оглядки.

Гном наклонился к Скальду Ярлов, грубо встряхнул старика за воротник:

— Хватит ныть и бездельничать! Мы продолжаем наш путь... Тьфу!

Поднявшись на мост, Генрих задержался у веревки, спасшей всем жизнь. Она крепилась к перилам моста хитроумным узлом. Таких узлов Генриху встречать еще не приходилось, он подумал, что это, должно быть, один из прославленных морских узлов.

Ильвис, проходя мимо Генриха, с уважением кивнул:

— Какой все-таки вы мудрый, господин Генрих! А ведь считается, что человек не способен завязать узел Одина. Одним лишь гномам подобное умение дано от рождения. Но вы смогли. Тьфу, — в очередной раз сплюнул гном и зашагал по мосту, буркнув: Такое впечатление, что у меня полон рот дохлой рыбы...

«Узел гномов? — Генрих задумчиво почесал переносицу. — Но кто же мог его здесь завязать? А может, Ильвис прав, и за нами все время кто то наблюдает, выручая в особо трудную минуту? »

Мост над Дунаем поддерживали два толстенных металлических троса. Эти тросы крепились одними концами в бетонных бухтах, а другими — высоко в скале, увенчанной белостенным замком.

У двух черных дыр, напрасно силясь прикрыть их, громоздились гигантские камни.

— Туннели совсем завалились. — Питер вздохнул. — А ведь...

Он умолк, потому что мост вдруг задрожал, тросы страшно загудели. Многометровый кусок крепостной стены обрушился, застучал камнями по выступам скал, по шоссе. Небо за крепостью озарилось красным; голые, безлистые деревья посыпались со склонов, как спички. Из глубины полузатопленного города ударил фонтан огня.

Несколько раскаленных брызг упали на мост, выгнули железные перила, задымили на тросах.

— О Один! — Ильвис замер, прислушиваясь. — Так гремит оползень...

От верховья Дуная близился рокочущий гул, он давил на уши, от него вставали дыбом волосы и бежали но коже мурашки. Вначале ничего видно не было, а потом вдруг появилась волна. Высотой метров тридцать, шириной — покуда видел глаз, она двигалась со скоростью реактивного самолета, и там, где она проходила, мир погружался во мрак.

Водяной вал гасил вулканы, сметал дома и деревья, срезал, точно стальной клинок, холмы и горы. Он был бы черен, как бездна, но вспышки молний отсвечивались в нем, будто в стекло, подчеркивали сокрушительную мощь разбушевавшейся стихии.

— Ц-цунами идет .. пробормотал Питер.

На бегство не оставалось времени, а впрочем, никто и не смог бы сейчас бежать ужас сковал тела невидимыми, но необычайно прочными цепями. Ни люди, ни древнерожденные в эти мгновения не могли ни о чем думать. Страх уничтожил все мысли, подавил волю, выкинул из голов всякое понимание происходящего. Один из тросов лопнул, издав короткое, струнное «тюнь», но никто даже не шевельнулся.

Волна налетела на город, взорвала дома, сорвала с причалов корабли на пристани и вознесла все это на пенный гребень. Какая невероятная мощь таилась в мягкости воды!..

Мгновение — и волна нависла над мостом стеклянно-черной ладонью, готовясь обрушить на несчастных путешественников неизмеримые массы воды, тонны земли, ила и мусора.

Генрих зажмурился. Но не из-за страха, а от острых ударов мороси. В его сердце не было страха. Было лишь тупое равнодушие, рабское смирение.

Мгновение... Секунда... Минута...

Генрих приоткрыл глаз, другой... Волна не двигалась. Она замерла, раскрыв пасть, обнажив клыки: носовые части ослепительно-белых кораблей, черные, щербатые обломки скал, расколотые стволы деревьев, измятые багажники и капоты автомобилей. Вся эта мешанина исходила пеной, бурлила и гудела от напряжения, но не подвигалась ни на миллиметр.

Молнии просвечивали воду насквозь, и казалось, что заглядываешь через стекло в огромный аквариум. Вода была необычайно прозрачной, не замутненная ни илом, ни землей, ни мусором, но Генрих владел собой не настолько, чтоб заметить эту странность. Он зачарованно глядел на многометровых рыбин в коричневой поде, осьминогов и тварей, каких не увидишь и в кошмарном сне.

Все эти чудовища вяло, сонно двигались иногда подплывали к границе воды, не мигая, рассматривали  людей и древнерожденных, хлопали толстыми губами, словно пытались что-то сказать. На глазах Генриха чудовище, по виду напоминающее стрекозу, лениво приблизилось к горбатой рыбище и перехватило ее метровыми клычищами пополам. Вода помутнела от кропи, но жертва продолжала вяло и равнодушно чмокать, даже тогда, когда ее откушенный хвост упал па дно, взмутив толщу ила.

«Что же мы стоим? Генрих поежился. Неужели мы будем ждать, как глупая рыба, когда волна надумает нас поглотить?»

Он тронул за плечо Олафа, Питера, потом гномов, Трури и Гури и последним старика Эйвинда. Прикосновение Генриха точно пробудило всех ото сна. Древнерожденные и люди вначале медленно, потом все быстрее и быстрее двинулись по мосту, а когда до края осталось не больше десяти метров, каждый помчал так, словно оказался в волшебных семимильных сапогах.

Никто не произнес ни слова, опасаясь лишним звуком свести на нет сдерживающую волну силу, и только когда последний из бежавших ступил на земную твердь и все замерли, не зная, в какой стороне искать спасение, Генрих охрипшим голосом прошептал:

— Питер, где лестница? Куда бежать?

Питер указал пальцем на каменные ступеньки через шоссе, взмахом руки призвал всех следовать за собой и бросился к лестнице на горе.

— Ступенек должно быть сто пятьдесят три! — выдохнул Генрих. — Пусть каждый считает сам, потом сверим результаты.

Первыми засеменили по ступенькам шустрые хайдекинды. За ними, несмотря на преклонный возраст, поспевал старик Эйвинд. Альвис и Ильвис трусили следом за скальдом, а сразу за ними топотал Питер. Никто не оглядывался, как будто опасался, что тут же превратится в соляной столб.

Генрих замыкал отряд. Только чудовищными усилиями воли удавалось ему сдерживать отвратительный животный страх, требующий без оглядки мчать на вершину горы, куда не достанет волна, где можно спастись.

«Ошибиться в подсчете» нельзя, — думал Генрих, назло волне задерживая шаг. Только благодаря одному добрались мы до заветной горы и только ради одного — Последних Врат. Черт с ней, с волной! Я не позволю ей сломать меня, когда до цели рукой подать».

— Первая, вторая... десятая...

— Эй, Генрих, взгляни, — прошептал Олаф, мужественно державшийся поблизости от не поспевающего за ним друга.

— Не отвлекай!

Но Олаф схватил Генриха за руку, притянул к скалистому выступу.

— Да постой же! Читай! Это вывеска перечеркивает все наши надежды!

Генрих поднял глаза. На каменной плите было выбито:

«Строительство этой дороги было начато в 1893 году и закончено 22 мая 1897 года».

— Ну и что? — спросил Генрих.

— А то, что дорога эта построена всего сто с небольшим лет назад, а рукопись, на которую мы опираемся в наших поисках, написана как минимум лет пятьсот назад. Понимаешь? Дороги-то тогда и в помине не было!

— Ну и черт с ними — с рукописью и с дорогой! Может, автору было видение! — закричал Генрих, пытаясь заглушить криком собственную панику. — Ты ступеньки считай! А врет рукопись или нет, разбираться нам некогда. Пусти!

Водяная стена трещала и скрипела. Эти звуки действовали на нервы сильнее, чем стальной стержень, скребущий по стеклу. Казалось, сдерживающая волну сила вот-вот ослабнет.

На сто пятой ступеньке Генрих не выдержал и посмотрел вниз. Водяной вал достигал уронил его ног. Поверхность волны полилась, коробились водоворотами. Один из теплоходов, перевернутый килем вверх, почти наполовину выступил из поды и продолжил двигаться вперед, грозя через минуту-другую вывалиться из  объятий воды, обрушиться на мост.

Отведя взгляд от теплохода, Генрих окинул взглядом плоскость воды перед мостом... и недоверчиво протер глаза. Ему показалось, что у стены, прижавшись к ней лицом, стоит огромный человек, расставив руки и преграждая волне путь. Великан не имел четких контуров, но в воде ясно просматривались очертания рук, ног, головы. Эти очертания казались вдавленным барельефом, и, присмотревшись, можно было увидеть отпечаток лица на воде, маску: нос, глаза, скулы. Вода обволакивала тело гиганта, временами выбивалась пузырями из-под его рук или ног. Именно эти пузыри производили жуткий скребущий звук, из-за которого кожа покрывалась мурашками.

— Ты что? — Олаф толкнул Генриха в плечо. — Идем скорее, нам некогда любоваться Последним Часом...

— Кто-то держит волну!

— Отлично! Мы скажем ему спасибо, когда все закончится.

Сто пятьдесят три! — Генрих встал на сокровенную ступеньку. — У всех совпал счет? — Все верно — сто пятьдесят третья, — кивнул Ильвис.

— А мне показалось, что сто пятьдесят третья на одну выше, — возразил Альвис, но тут же пошел на понятную. — Но я мог и ошибиться.

Генрих растерянно покрутил головой. На этом месте дорога раздваивалась, и никаких странностей, указывающих на возможные Врата, не было.

— О-о, — Олаф встал рядом с Генрихом. — Мне кажется, ступеньки можно было не считать — одной выше или ниже, ничего но меняется, — он вздохнул и машинально полез и карман за сигаретой. — Проклятие! Забыл, что они расквасились. Так что мы имеем? Две дороги? И какая из них наша?

— Боюсь, этого нам не узнать, потерянным голосом пробормотал Питер. — В указании ясно говорилось, что дорога светится только ночью. А сейчас скорее не ночь, а то ли страшная гроза, то ли солнечное затмение... Стрелки на моих часах...

— Выкинь их! — ответил вместо Генриха Олаф. — Больше нельзя верить ничему, что осталось от прежнего мира. Какие там стрелки! Теперь настоящая ночь. Последняя Ночь перед Судным Днем. Теперь я уверен, что в головоломке говорилось именно об этой ночи... Нам необходимо разделиться — одни пойдут налево, другие осмотрят тропу справа. Я выбираю правую сторону!

Генрих пожал плечами и повернул налево. Он прошел несколько метров по тропе.

«Как же выглядят эти Врата? — подумал он. — Одно ясно — это не прямоугольная плита с декоративными ручками. Тогда что? Трещина в скале? Заросший мхом каменный выступ?..»

Хотя волна залила часть вулканов, но молнии блистали часто, и их вспышки давали достаточно света.

— Господин Ильвис, подскажите, как выглядит Кожа Мидгардов? Хоть приблизительно, — спросил вдруг Генрих вышагивающего рядом гнома.

Ильвис неопределенно пожал плечами.

— Никому не дано знать, из чего и как смастерили ее альвы. Они всегда окружали свою работу непроницаемой тайной.

— А приметы, знаки? Вот если бы вам поручили изготовить нечто подобное, вы бы как отметили, что дорога предназначена для богов?

В этот момент прозвучал оглушительный грохот, пробирающий до мозга костей скрежет. Речной трамваи наконец вывалился из волны, перебил последний трос и ударил по металлу и асфальту белоснежным многотонным корпусом. Мост прогнулся, переломился, вошел углом в воду.

Падение теплохода послужило сигналом другим судам, и железные громадины одна за другой выскакивали из толщи воды, добивая поломанный мост, сотрясая землю. От скалы оторвалось несколько камней. Один из них обрушился на лестницу, раскрошил в пыль десяток ступеней, а после этого отскочил и ударил наискось по водяной стене.

В пробитую брешь хлынул поток воды. Напор его был так силен, что дыра расползалась на глазах. Преграды больше не существовало, волна продолжила свой бег. В одно мгновение она покрыла мост, смела вместе с ним обломки кораблей, утопила крыши самых высоких домов Пассау и помчала дальше, едва не лизнув сто пятьдесят три ступеньки на горе.

За две-три секунды волна залила город, затопила монастырь на австрийском берегу, подмяла под себя холмы. Она превратила землю до самого горизонта в блестящую водную гладь...

— Слава Одину за то, что сопроводил нас на возвышенное место! — взвизгнул Эйвинд из Норддерфера, воздев руки к небу. — Тебе, Всеотец, только тебе обязан я лишним часом своей драгоценной жизни...

Крики старика были остановлены пинком. Похоже, разговаривать с трусливым пленником гном Альвис считал ниже своего достоинства, а скальд к такому обхождению уже привык.

— Если бы дверь поручили сделать мне, — дрогнувшим голосом ответил Ильвис, — и она предназначалась бы для асов, а в первую очередь для Эку-Тора, я бы постарался соблюсти обязательные, на мой взгляд, правила в этой работе... Боже мой, ни клочка суши не осталось!

Значит, какие-то нормы все же существуют? —- спросил Генрих и закусил до крови губу, сдерживая накатывающиеся слезы.

— Да. Нельзя обойтись без указывающих на Тора знаков. Его колесницу тянут два козла: Скрежещущий Зубами и Скрипящий Зубами. Можно было бы начертить на двери козлом Или указать на три сокровища Тора: на Пояс Силы, иа молот Мьёлльнир и на железные рукавицы... — Ильвис вдруг умолк, отвернулся от Генриха и прикрыл лицо руками. Плечи предводителя древнерожденных задрожали.

Генрих отступил от гнома, сжал кулаки. «Спасибо тебе, Ильвис, за те слова, что ты сказал мне в лодке. Благодаря тебе я знаю, за что бороться. И извини за то, что не могу поддержать тебя сейчас. У меня нет нужных слов утешения — все слишком плохо. Но сдаваться я не собираюсь!»

— Ищите на камнях знаки! — выкрикнул Генрих. — Отметины, царапины, ищите все, что покажется вам искусственного происхождения!

— Искать-то мы будем, — отозвался Олаф. — Но только в рукописи сказано, что Врата спрятаны от солнца и ветра. А это значит, что они должны быть в пещере...

Генрих неопределенно пожал плечами.

— Может быть. Все может быть. Но если пещера существует, то мы увидим ее в любом случае. А если ее нет?.. С того дня, как рукопись была написана, прошли века. Многое изменилось за это время. Мог отвалиться кусок скалы, прикрывавший пещеру. А может, пещера — это условно. Вдруг она — это Кожа Мидгардов, а Врата — вход в нее и расположены снаружи. Надо искать, другого не остается.

Старик Эйвинд бросился к камням и проявил такое усердие, что тут же оцарапал нос, пытаясь найти что-то необычное. Питер глядел на поверхность скалы с нескрываемым скептицизмом. Олаф жевал фильтр от сигареты и, шагая вдоль стены, ощупывал ее пальцами. Хайдекинды Гури и Трури знаки не искали. Малыши сидели с несчастным видом на земле, мокрые, со слипшейся шерстью, и дрожали, не сводя с реки испуганных глаз.

— Генрих, скорей сюда! — заорал вдруг Питер.

— Нашел? Что-то нашел?

— Господи, да откуда я знаю, нашел я или нет! Тут на стене какая-то уродина нарисована. Девица, что ли

— Девица? — гном Ильвис встрепенулся, поспешно вытер ладонями глаза от слез. — Где девица?

Он подбежал к Питеру, бросил короткий взгляд па рисунок и радостно вскрикнул:

— Скорей сюда! Вот она, Кожа Мидгардон!

На гладкой каменной стене был выбит маленький, непропорциональный женский силуэт. От времени он почти стерся, но все же у изображения можно было ясно различить нос, торчащий, как морковка, и волосы, вздыбившиеся соломой. В целом же рисунок напоминал схематичные изображения, из тех, которыми отмечают двери женских туалетов: равнобедренный треугольник с кругом вместо головы.

— О господи, дружище! — Генрих хлопнул Питера по плечу так, что тот едва устоял на ногах. — Кажется, ты спас нас всех. Боже, какой маленький рисунок. Как ты его отыскал?..

— Да это не я его, — Питер поежился. — Это он меня отыскал. Я, значит, проходил возле стены, как вдруг передо мной появилась тень. Жуткая такая, высокая, в балахоне, с капюшоном на голове...

— Королевский Палач? — Ильвис машинально схватился за секиру.

Слышать Ильвиса Питер не мог и продолжал рассказ:

— Призрак встал передо мной, а потом как стукнет по этой девице — из стены аж искры посыпались. А сам исчез...

Генрих посмотрел на предводителя древнерожденных.

— Вы уверены, что это Врата?

Гном кивнул:

— Пусть сожрет меня Хель, если это не дорога Эку- Тора!

— Но какое отношение имеет к Тору женщина?

— Когда Трюм, конунг великанов-етунов, похитил молот Тора, он потребовал в обмен на него красавицу Фрейю, — объяснил Ильине. — Пришлось Тору нарядиться в женские одежды и выдать себя за невесту... А вот еще один знак!

На каменной скале проявился светящийся контур: тонкая изломанная линия. Свечение было настолько слабым, что, не ожидай его гном в этом месте, он ни за что бы его не заметил. В лунную ночь линия показалась бы желтым отблеском на слюдяном сланце. Конфигурация линии меньше всего напоминала дверь, скорее, большой многоугольник с асимметричными формами. Кроме тонких светящихся линий, на скале не оказалось ни рун, как ожидал Генрих, ни ручек, что, впрочем, не удивляло Питера Бергмана, будущего археолога. Только сбоку от двери искрилась грубо выбитая на камне женская фигурка. Но и в этих искорках не было ничего сверхъестественного, потому что скол состоял из густых, блестящих вкраплений минералов.

— Слава богу, не соврала рукопись! — Генрих настороженно присмотрелся к камням, опасаясь заметить признак разложения, свидетельство гибели Врат, но ничего подобного не обнаружил. Камни были как камни, с трещинками, но без волдырей.

Уровень воды неустанно поднимался. Молнии перестали частить. Снова задул ветер. Гонимые им волны уже несколько раз перескакивали через «порог» лестницы и заливали ноги людей и древнерожденных.

— Скорее отворяйте проклятые Врата! — не выдержав очередного удара волны, взвизгнул Эйвинд из Норддерфера. Он подскочил к камням и замолотил по ним кулаками, требуя немедленно выпустить его из ловушки.

— Головой постучи! — присоветовал Ильине Он повернулся к Генриху. — Открывайте вы, господни Генрих...

— Я? Это вы открывайте! — воскликнул Генрих. — Откуда же мне знать, как и что делать?

Ильвис нерешительно подошел к Вратам, приложил руку к выбитому в скале барельефу. Ничего не произошло, и он отступил с виноватым видом.

— Я не могу открыть их.

— Так пройдите сквозь них! — в панике воскликнул Генрих. — Ведь гномы могут проходить сквозь камни!

— Через камни — да, но не через Врата асов, — гном вздохнул. — Я надеялся, что вам известен ключ.

— Мне ничего не известно — рукопись оборвалась, не сообщив, как открыть Врата, — зло ответил Генрих. — Я был уверен, что эти Врата работают, как все другие. Проклятие! Ильвис, но разве гномы и альвы не приходятся друг другу родственниками?

Ильвис поморщился:

— Помилуй боги! Сроду не было между нами родства! Черные альвы завелись в глубинах земли, как обычные черви, а мы, гномы, родились из камней.

— Попытайтесь еще раз! Вдруг что-то просто заело от времени.

Гном послушно накрыл ладонью изображение женщины на каменной стене.

— Обычные Врата отворяются сразу после того, как древнерожденный прикоснется к ним, — сказал он через пару секунд. — Но эти Врата — другие.

Генрих в отчаянии посмотрел на дверь.

Сто пятьдесят третья ступенька скрылась под водой. Волна ударила во Врата, но уже не отступила, а осталась плескать возле нее. Питер отвернулся от горы и, заложив руки за спину, обреченно посмотрел на бескрайнее водное пространство.

Мир погиб. Там, где раньше зеленела земля, плескался безбрежный океан. Ненасытная стихия поглотила все. Канули в необъятной водной стихии любимые и враги, отцы и матери, дети, сестры, братья. Ничто больше не напоминало о том, что некогда человеческие существа жили, страдали и радовались в этих местах. Погибли животные, погибли деревья и птицы, а те из них, кто еще носился над плещущимися волнами, скоро ослабнут и упадут в воду: единственным клочком суши на всей Земле оставалась только гора со старинной крепостью на вершине. Надолго ли?

«А может, мне повезет открыть Врата?» — подумал Генрих, прикладывая руку к скале и закрывая глаза. Он представил себе Малый Мидгард — чистый, пахнущий лесом воздух, людей и древнерожденных, Альбину, друзей-глюмов. Представил розового дракона и короля Реберика, рыцаря Скурда, потерявшего в битвах глаз, его подругу — воительницу Хонку. Генрих попытался даже внушить себе, что перед ним нет никакой преграды и что рука его с легкостью проходит сквозь толщу скалы... Но ничего не помогало, стена оставалась глуха ко всем мыслям и воспоминаниям.

«Кого же я еще забыл?» Генрих вспомнил бога Одина, таскающего в мешке головы королей и советников, чтоб они в случае надобности принимали важные решения, вспомнил волков Гери и Фреки, сопровождавших Одина в путешествиях...

— Ничего не получается! — в сердцах сказал он. — Но я уверен, ключ есть, его не может не быть!

— Ах, господин Генрих. Все пропало! Врата так стары, что даже боги давно забыли, как открыть их. — Ильвис едва сдерживал новый поток слез.

— Ложь! — вскрикнул старик Эйвинд. — Бог Воронов ничего не забывает! К нему надо взывать, если хотите открыть Врата. Пустите! Меня он послушает...

— А кто такой Бог Воронов? — настороженно спросил Олаф.

— О невежество! Бог Один, кто ж еще? — ответил Эйвинд, проталкиваясь к Вратам. — Его прозывают богом Воронов потому, что у него есть два ворона, которые летают над миром и приносят новости.

Скальд Ярлов приложил руку ic пинку пи камнях, закрыл глаза и торжественно, точно молитву, запел:

Хугин и Мунин

над миром все время

летают без устали;

мне за Хугина страшно,

страшней за Мунина,

вернутся ли вороны! [2]

— Постой! — Олаф схватил старика за руку. Ты сказал: «Хугин»? Нет, повтори, ты точно сказал: «Хугин » ?

— Не мешай! — взвизгнул вздорный старик:

Гери и Фреки

кормит воинственный

Ратей Отец;

но вкушает он сам

только вино,

доспехами блещущий. [2]

— О господи! — простонал Олаф. — «Хугин», именно это слово прокричал ворон, спасший меня в ту бурю, Генрих... бог Один... Я не понимаю... бог Один... ворон Хугин... Какое я имею к ним отношение?..

Генриха вдруг пронзила внезапная догадка.

— А ну, Олаф, приложи скорей руку к рисунку. Господин Эйвинд — в сторону!

Альвис оттолкнул сопротивляющегося старика от Врат, а на его место встал Олаф.

— Я должен что-то сказать? Что-то вроде «абракадабра»?

— Скажи «Один», — велел Генрих.

— Один.

— Ничего не чувствуешь?

— Чувствую: камень холодный.

— Скажи «Тор».

— Тор.

Генрих обреченно махнул рукой.

— Ладно, можешь оставить стену в покое... Что же делать?.. Ах, как жаль, что рукопись оборвалась на самом важном мосте!

— Боже мой, птеродактиль! вскрикнул вдруг Питер.

В двух метрах от него на воду опустилось крылатое существо. И оно не было птицей. Тварь, размером с теленка, уселась на волну, закуталась в собственные крылья.

— Откуда он взялся? — Олаф удивленно присвистнул. — А вон еще один и еще!

С неба один за другим опустились еще двенадцать существ, похожих друг на друга, как капли воды.

— Все повторяется, — пробормотал Питер. — Вначале динозавры, потом снова люди...

Покачиваясь на волнах, будто рыбацкие поплавки, твари закрывались крыльями, и рассмотреть их головы было невозможно. Однако Генрих чувствовал, что сквозь или через сдвинутые крылья за ними наблюдают. И это был не любопытствующий взгляд. Это был взгляд хищника, выбирающего момент для нападения.

— Мне кажется, они нам не друзья, — Генрих поежился. Он не мог избавиться от чувства, что подобных тварей уже встречал. Во сне? В кинофильме?

Одна из тварей остро взвизгнула и распахнула крылья. Теперь каждый смог увидеть, что ее тело, похожее на тело летучей мыши, венчает высушенная собачья голова, нанизанная на белую кость-шею. У головы не было глаз, но черные провалы смотрели прямо на Генриха, и можно было только догадываться, каким образом тварь видит. Вслед за первым чудовищем шумно захлопала крыльями вся стая. Твари заскользили по воде к ютящимся на жалком пятачке суши гномам, хайдекиндам и людям.

— Демоны Хель! — вскрикнул Ильвис.

В следующий миг ближний к Питеру демон ударил крылом, и Питер полетел в воду. Тварь попыталось догнать его, вытянув шею и раскрыв пасть, но Альвис помешал ей. Гном вскочил на край уступи и поддел голову демона секирой снизу вверх. Клацнули челюсти, демон взвизгнул и, потеряв равновесие, завалился на спину, на распластанные крылья. Он затрепыхался, пытаясь подняться, но не успел, так как в его открытый, беззащитный живот тут же вонзились клыки ужасных сородичей. Послышался короткий визг, затрещала кожи, брызнула кровь, захрустели кости. Забыв о Генрихе и его отряде, вся стая сбилась в сражающуюся не на жизнь, а на смерть массу.

Борьба помешала демонам увидеть Питера, вынырнувшего из воды. Бедняга подплыл к выступу и с помощью Олафа и Генриха выбрался из воды.

— Вы видели? — залепетал он. — На меня кинулся птеродактиль! Боже, дайте оружие! Автомат, пушку, что угодно! Я не хочу, чтоб меня сожрали!

У Питера началась истерика. Чем помочь другу, Генрих не знал, поэтому он оттолкнул беднягу к Вратам, решив, что нет места безопаснее, чем за его спиной и спинами гномов.

Демоны закончили раздел жертвы, повернули головы к людям и древнерожденным.

— Генрих, только вы сможете открыть Врата, — уверенно сказал Ильвис, становясь рядом с Альвисом. — Мы задержим бестий, а вы открывайте...

— Как? Подскажите, как?!

Но гном не ответил. Он увернулся от одного из демонов, приложился рукоятью секиры к голове другого, рубанул по шее третьего. Секира не смогла перерубить кость, отскочила с сухим стуком. Но удар все же не прошел зря: демона занесло, и он, подняв сотни брызг, ткнулся мордой в землю у ног гнома. Ильвис поспешно наступил на голову чудовища, всадил секиру ему между крыльями, замахнулся для второго удара, но ударить не успел. Слева наскочила новая тварь, вонзила клыки в поднятый локоть. Ильвис вскрикнул, попытался выдернуть руку, но демон только крепче сжал челюсти.

Генрих, не придумав ничего лучшего, подскочил к Ильвису и ударил схватившую его тварь кулаком по носу. Чудовище недовольно хрюкнуло, крутануло головой, ударило крылом. По курточке гнома потекла кровь, Генрих отлетел к скале.

Над ним навис один из демонов, но заколебался, и, позарившись па более легкую добычу, кинулся на Трури. Хайдекиид испуганно запищал, попытался сбежать, но споткнулся. В следующий миг и спину малыша вцепились острые и длинные когти.

Бестия издала ликующий крик, попыталась взлететь, но ей помешали старик Эйвинд и Олаф. Скальд Ярлов схватил хайдекинда за руки, а Олаф стиснул пальцы на шее чудовища, поджав ему нижнюю челюсть. От напряжения его пальцы побелели, слились по цвету с костью-шеей.

Не имея возможности воспользоваться клыками, демон выронил хайдекинда, полоснул когтями Олафа по груди. Из раны брызнула кровь, но боль лишь придала Олафу силы. Развернувшись на пятках, он с такой силой хватил врага о камни, что тварь безжизненно обмякла, свесив крылья, как тряпки.

Альвис раздробил челюсть особо настырному противнику, а пока раненого добивали свои же, засадил секиру по самое топорище в бок твари, схватившей Ильвиса. Демон выпустил окровавленную руку, забил крыльями. Все произошло быстро, слишком быстро, и Альвис не успел выдернуть оружие. Увлекаемый тварью, он заскользил по воде, а потом поднялся в воздух.

— Прыгай, Альвис! — заорали в одни голос Генрих и Ильвис. — Прыгай!

Но гном замешкался, а через мгновение прыгать было уже поздно: демон, лихорадочно загребая крыльями воздух, понесся прочь от горы. Две секунды, три — демон и гном превратились в маленькую точку. Еще секунда, и обоих поглотила тьма.

— Будь проклята Хель и ее демоны! — простонал Ильвис. — Почему он не выпустил секиру? Почему?!

«Он испугался, что я брошусь его спасать, — с болью подумал Генрих. — А плыть и сражаться одновременно нельзя. Он не захотел рисковать моей жизнью, храбрый Альвис».

Гибель товарища наполнила тело Ильвиеа невероятной силищей, но это была не сила тела, это была мощь ярости и ненависти. Рыча зверем, Ильвис принялся крушить все, что только попадалось ему на пути. Он не останавливался даже тогда, когда перед глазами исчезал противник. В такие минуты он рубил камни.

Демоны перестали переть напролом. Они закружили над головами Генриха и его товарищей, изматывая врага ложными атаками, прекрасно зная, что спешить некуда — добыча никуда не денется.

Вода поднялась еще выше. Теперь она достигала людям до бедер, а хайдекиндов залила выше пояса. Малыши барахтались, прижимаясь спинами к камням. Не будь в небе хищников, хайдекинды давно помчали бы вверх по лестнице, но страх перед чудовищами был сильнее боязни утонуть. Трури кривился и стонал от ран на спине, но помочь ему не хватало времени. Все семеро членов отряда сбились в плотную толпу, и, задирая головы, каждую секунду ожидали настоящей атаки.

— Трури, — спросил Генрих, пользуясь короткой передышкой. — Ты прикладывался к знаку?

— Да, господин Генрих, — жалобным голосом ответил хайдекинд. — И я, и Гури. Мы оба прижимали руки к камням... Скажите, мы умрем?

Генрих промолчал. Что он мог ответить? Что пообещать? Рядом всхлипывал Питер...

Внезапно собакоголовые твари прекратили налеты. Они выстроились в цепь, совершили медленный круг над горой и умчались ввысь, навстречу молниям.

— Куда, трусливая погань! — гневно крикнул Ильвис. — Поворачивай назад! Я жажду мести!

— Слава тебе, Один! с благодарностью прошептал Скальд Ярлов. — Ты снова спас мне жизнь...

— Не спас, — буркнул Олаф. — Лишь растянул агонию, сделал смерть мучительно долгой.

«Какой же еще ключ нужен Вратам? — думал Генрих, не ослушиваясь в разговоры. — Ильвис, Гури, Трури, старик из Норддерфера, Олаф, Питер, я — каждый из нас пытался открыть замок, и каждый из нас проиграл. Что еще мы можем сделать? Приложить руки всем вместе?.. Это глупо... Хотя... выбирать-то больше не из чего».

— Друзья, — сказал Генрих. — У нас осталась единственная возможность. Способ, который мы еще не испробовали. И если он не сработает, то тогда все действительно кончено...

— И мы умрем? — переспросил Трури.

— Необходимо нам всем приложить руки к знаку. — Генрих сделал вид, что не услышал хайдекинда. — Всем одновременно. Пусть каждый подумает в ту минуту о чем-то светлом, о-том, что дорого его сердцу.

На пятачок суши набежала волна, и хайдекиндам пришлось подскочить, иначе их залило бы с головой.

— Давай, Трури. Ты первый, — сказал Генрих. — А теперь ты, Гури.

Когда малыши прижались ладонями к знаку, сверху на них легла рука Ильвиса, потом ладонь Эйвинда, на нее Олаф почти силой положил руку Питера и прижал сверху своей рукой.

«Боже, как не хочется класть сверху свою ладонь, — подумал Генрих. — Сейчас у нас еще есть надежда, маленькая, но все же... А если я приложу руку и ничего не произойдет, тогда все — смерть. Как это страшно — рисковать надеждой».

— Теперь ты, Генрих, — нетерпеливо сказал Олаф.

Генрих медленно поднял руку, и тут Трури заорал:

— Демоны атакуют!

Пирамида из рук мгновенно распалась.

С неба, камнями, к земле мчались демоны Хсль. Они сложили крылья, и скорость их падении бы ш так пели ка, что ни один щит в мире не смог бы защитить от неминуемого удара. Никто не сомневался а том, что твари прекратили игру, решив одним стремительным ударом разделаться с противником.

«Мы не успели, — подумал Генрих, мрачно улыбаясь. — Нам просто не хватило времени... Как жаль!»

И вдруг несколько вырвавшихся вперед демонов превратились в огненные шары. Воздух зазвенел от мучительного визга, а потом шары изорвались, разлетевшись сотнями искр. Наверху творилось что то непонятное.

Метрах в тридцати над Генрихом и его товарищами как будто образовался невидимый барьер. Ударяя в него, демоны вспыхивали и взрывались. Приотставшие твари лихорадочно хлопали крыльями, пытаясь замедлить движение, но сила инерции дотянула большинство из них до роковой преграды, и демоны превратились в искрящуюся пыль.

— На все воля Одина, — с благоговейным страхом пробормотал Эйвинд. — Ничто в мире не происходит без его согласия.

— Скорее! Скорее кладите руки на знак! — закричал Генрих. Он не знал, долго ли барьер выдержит удары, и не мог позволить себе потерять даже секунду.

Положив руку поверх остальных рук, Генрих зажмурился. Мысли в его голове перемешались, он не мог сосредоточиться ни на одной из них. Самым светлым, что он мог вспомнить, была Альбина, самым добрым — Капунькис и Бурунькис. Иногда в памяти возникало лицо матери, иногда он слышал голос отца. Ему привиделся Один, держащий в руке голову советника Мюллера, и король-коротышка Реберик Восьмой, выходящий из золоченой кареты. Память вырисовывала Короля Стихий колдуна Каракубаса и призрак несчастной герцогини Марты Винкельхофер, ставшей жертвой старого герцога...

Но скала продолжала хранить равнодушное молчание.

И вот, когда сгинула последняя надежда, когда гибель стала неотвратимой, руку Генриха вдруг накрыла еще одна рука. Маленькая, сухонькая. Генрих раскрыл глаза, удивленно обернулся. Рядом стоял гном Мьёдвитнир, колдун изгнанник. Глаза его были закрыты, губы нашептывали заклинание, он был бледен и выглядел смертельно уставшим.

— Смотрите! Смотрите! — вдруг закричал Скальд Ярлов. — Пусть сожрет меня Нидхегг, если мы не открыли Врата!

Часть стены медленно отодвигалась в сторону. Бесшумно, мягко, как будто ползла по густо смазанным рельсам. Из щели повеяло сыростью, туманом. Воздух вдруг загудел, точно шмель, а потом все стихло.

Молнии перестали рвать небо, но тьма редела на глазах: поспешно избавляясь от свинцовых одежд, небо разгоняло остатки туч яркими лучами солнца.

Олаф, Ильвис, хайдекинды отняли руки от скалы. Они обернулись и с тревогой посмотрели на воду. Постепенно их лица светлели, расползались в улыбке. Уровень воды падал, реки мелели на глазах, как будто втягивались в гигантский кратер. Колдуна Мьёдвитнира никто не замечал.

Из-под воды выставил единственный уцелевший купол собор Святого Стефана, следом за ним вынырнули редкие крыши домов. За минуту город полностью освободился от воды, открыв взгляду пустые причалы, едва прикрытые руинами площади.

— Мы спасли мир, — пробормотал Олаф, щипая себя за щеку.

— Это я открыл Врата! — крикнул Трури.

— Врешь! — возмутился Гури. — Я первый приложил к ним руку!

— Кажется, в моей голове зреет новый стих, — прошептал старик Эйвинд.

Проявилась земля. После нашествия стихии холмы стали гораздо ниже, они имели жалкий вид — часть травы оказалась стертой, а голая земли темнела жутковатыми многометровыми проплешинами.

«Зарастут, — подумал Генрих, вытирая слезы. — Проплешины зарастут. Трава поднимется и, деревья расцветут. Жизнь снова возродится, мы победили».

— Спасибо вам, Мьёдвитнир, — сказал Генрих.

— Мьёдвитнир? — Ильвис подскочил на месте, как будто наступил на ежа. Он медленно развернулся, протер глаза.

— Это вы бросили... оставили нам веревку? Генрих внимательно посмотрел на старого колдуна.

Безбородый гном кивнул.

— Вы нас очень выручили. И волну остановили...

— Волну я не останавливал, — возразил гном-колдун. — Да и не думаю, что кто-либо способен остановить ее. Видно, вмешались боги. А смертным не дано бороться со стихией.

«И все же, — подумал Генрих, — я видел человеческую фигуру, впечатанную в водяную стену! И мне кажется, что боги тут ни при чем. Но кто же наш спаситель? Королевский Палач? Питер сказал, что на Врата ему указал призрак. Но какое дело Королевскому Палачу до Врат?»

— Но демонов, подозреваю, остановили вы?

— Я, — кивнул колдун. — Жаль только, что не смог сразу вспомнить нужное заклинание. В старости память становится ленивой и сонной.

— А почему вы прятались? — спросил Генрих.

— Из опасения, что Ильвис меня прогонит. Ведь я — проклятый гном... А потом, выбора у меня не осталось. Врата ведь надо было открыть.

— Сожри меня Хель, если я хоть что-то понимаю! — пробормотал Ильвис. — Так значит, это ты открыл Врата?

— Нет, не я, — надвигая капюшон на лицо, чтобы скрыть свою постыдную безбородость, ответил колдун. — Когда призрак барона рассказал мне, что вы собираетесь искать Дорогу Тора, я проник в дом господина Олафа и прочитал найденный вами свиток. Но там, как вы помните, не было окончания. Тогда я расспросил барона о месте, где вы нашли этот манускрипт, и с помощью магии проник в заколдованную шахту.

Мьёдвитнир расстегнул сумку на поясе.

— Я нашел в подземелье вторую часть стихов. Вот она, — гном понизил рваный кусок пергамента. — В ней речь идет о том, как открываются Врата. Открыть их могут или боги... или союз восьми сердец. Я знал, что вы отправилось в поход вдевятером. Но когда из лодки вышло только восьмеро, я понял — что-то случилось...

— Сундри погиб, — объяснил Ильвис. — Погиб, спасая нас.

— На все воля богов, — вздохнул Мьёдвитнир. — Потом я видел, как демон унес Альвиса. Увы, слишком поздно я вспомнил нужное заклинание... Вот почему мне пришлось открыться и стать восьмым.

— Как же ты оказался здесь раньше нас? — спросил Ильвис.

— Вы отправились в поход через день после прочтения рукописи. А я двинулся за день до вас, понимая, что никто не захочет путешествовать вместе с проклятым гномом.

— Вы помогли нам спасти мир, — Генрих с благодарностью пожал Мьёдвитниру руку. — Теперь проклятие с вас снято?

— Нет, только Одину дано снимать проклятия, — печально ответил колдун. — Но он даже не посмотрит в сторону гнома...

В воздухе с радостным криком пронеслась чайка. На крепостную стену уселся голубь, принялся чистить перья. Реки вернулись в прежнее русло, и, хотя вода в них все еще была мутная, все же можно было заметить, что Дунай и Ин разного цвета.

— Мы заставим его посмотреть, — уверенно сказал Генрих. — Но для этого вам надо присоединиться к нашему отряду.

— Мы не можем брать с собой проклятого гнома... — попытался возразить Ильвис, по Генрих остановил его взмахом руки.

— В нашем отряде решения принимаю и Лучшего товарища, чем Мьёдвитнир, мы и желать ни можем. Ты сам, Ильвис, убедился в его верности — на старом кладбище он пожертвовал ради других своей честью и именем. Так что оставим споры — Мьёдвитнир идет с нами, если он сам, конечно, не против.

— Вы очень великодушный человек, — гном-колдун поклонился Генриху. — Не знаю, найдем ли мы Одииа, но бороться с Черным Человеком из Хелле я нам помогу. Пусть даже мне придется расплатиться за это жизнью.

Генрих и его друзья нашли и открыли Последние Врата. Но пока жив Черный Человек из Хелле и при оружии его армия, спасенный мир всегда подвергается угрозе уничтожения.

Принцесса исчезла, грядет великая битва, а в далеких пещерах Западных Гор жрецы-скрэбы продолжают приносить жертвы дракону Нидхеггу...

Убийца Хрунгнира  — Одно из прозвищ Тора в скандинавской мифологии.

«Старшая Эдда» — Перевод с древнеисландского А.Корсуна.

То есть одеколона ( в переводе с французского — «вода из Кельна» ).