А вот ещё одна Бурлакина сказка. Короче, сидим мы у одной герлы (имя не называю чисто для конспирации) и курим гандж. А тут звонит телефон. Герла поднимает трубку, а там Бурлака. Говорит, сейчас приеду. Ну и, само собой, приезжает минут через двадцать.

Приколачиваем мы ему стандарт (а надо сказать, что полтавский стандарт вдвое длиннее московского, хотя трава тогда была не хуже, а в чём–то даже лучше того сена, которое на Москве сейчас курят). Приколачиваем мы, короче, ему стандарт, он его дует почти в одиночку (потому что никто уже не хочет, все уже в натуре никакущие) и говорит: хорошо! А я уже сегодня и кашки поел, и молочка попил. И тут ему на глаза попадается книжка «Межлокальная контрабанда», и он начинает в неё втыкать.

Чувствую, сейчас мы все следом за ним зависнем. Надо же что–то делать. И начинаю рассказывать ему его же сказку про птиц. Он слушает, оживляется и говорит: клёво ты как её обработал. А давай я тебе ещё одну сказку расскажу: про хитрого самурая.

Вот, значит, один самурай хотел отомстить другому и долго его ловил, и наконец поймал на узкой дорожке. Оба схватились за мечи, и тот самурай сразу понял, что мститель вытащит меч быстрее и сейчас изрубит его как сам захочет. А мститель тоже понял, что вытащит меч быстрее и сейчас изрубит того самурая как сам захочет. И вот стоят они на дорожке друг напротив друга и тихо беседуют.

Тот самурай говорит: не умно ты поступаешь, что собираешься меня убить прямо сейчас, когда я вижу твои глаза и знаю, кто ты такой. А мститель говорит: а какая мне разница, ты же меня всё равно уже никому не выдашь, и никто за тебя не отомстит. А тот самурай говорит: я сам за себя отомщу. Ты же знаешь, что последнее желание умирающего всегда исполняется — ну, так я пожелаю, чтобы ты прожил ещё двести семьдесят лет, и все двести семьдесят пролежал в параличе, и сгнивал бы каждый год изнутри на один миллиметр, и чтобы в тебе завелись черви в палец толщиной, которые кусали бы твою печень, и почки, и лёгкие, и сердце. А мститель говорит: ба! какой ты, оказывается, злой! Да только я в эти сказки не верю: сейчас вот разрублю тебя на куски и уйду с чувством выполненного долга. А тот самурай жутко возмутился: так что ж это, по–твоему, я лгу?! — и рукоять меча дёрнул. Но мститель тем временем свой меч уже до половины обнажить успел. И говорит ему всё с тем же спокойно–добродушным выражением лица: лжёшь, причём как собака. И не дёргай, пожалуйста, свою железяку, а то рукоятку отломаешь, а мне потом на место припаивать.

Тогда тот самурай говорит: ладно, говори что хочешь, но всё, что я сказал — чистая правда. А мститель отвечает: расскажешь своей прабабушке, когда с нею на том свете встретишься. Вот если б ты после смерти хотя бы два шага прошёл, или за вон тот камень зубами ухватился — тогда у нас был бы другой разговор. И тут же отрубает ему голову.

Сразу же после этого тело того самурая пробегает по дороге три шага и падает в пыль; а голова катится к тому самому заветному камню и хватается за него зубами. Оруженосец мстителя, увидев это дело, побледнел так, что аж по кальсонам потекло, и говорит: господин, вы накликали на себя беду. Ведь теперь вы убедились, что последнее желание — это не сказки, это есть на самом деле, и это такая могучая сила, что просто страшно смотреть.

А самурай ему и отвечает: я это и раньше знал. Но теперь всё в порядке. Его последнее желание уже исполнилось.