Совет служащей музея был для Каракубаса очень кстати: его чрезвычайно интересовала история некоторых именитых семейств старого Регенсдорфа. Однако перед тем, как отправиться за книгой, Каракубас несколько часов бродил по городу, останавливаясь на перекрестках и сверяя свое местонахождение со старой картой. Обойдя весь город, он уселся на лавочку на набережной и уставился на Дунай, разделяющий стремительным течением Регенсдорф надвое.

— Это хорошо, что городишко почти не изменился со старых времен, очень хорошо, — размышлял Каракубас вслух. — Тем легче будет разыскать мне рукопись ал-Харита. Точно, легче. Не зря, значит, я отправился в этот ужасный мир. Не зря, — старик поежился. — Хотя эти ужасные холода вынести нелегко. Наверняка они были одной из причин, но которой древние народы бежали в Малый Мидгард, — Каракубас зло улыбнулся. — И хорошо, что сбежали, жаль только, что не все. Но настоящих колдунов здесь уж точно не сыщешь. А раз таковых нет, значит, нет и конкуренции — не надо опасаться, что кто-нибудь доберется до могущественных артефактов раньше и выхватит их из-под самого твоего носа… Уж выхватывать есть что — артефактов здесь осталось со старых времен полным полно. Вот уж где кладезь бесценных знаний. А людей опасаться нечего если они и найдут что нибудь волшебное, так никогда не разберутся, что с этим делать. Даже местные ведьмы — куда им, неучам, до магии высшего уровня!

Каракубас посидел на лавочке еще минут десять, а потом двинулся в книжный магазин на площади Святого Якуба. Через полчаса в этом крупнейшем в Регенсдорфе книжном магазине произошла встреча, которая самым удивительным образом повлияла на судьбу Генриха Шпица, невысокого тринадцати летнего (а впрочем, через два месяца Генриху должно было уже исполниться четырнадцать) мальчика, обладающего ничем не примечательной внешностью, если не брать во внимание его раскосые, немного печальные глаза. Чтоб не пользоваться расческой, находя ее предметом женского туалета, Генрих всегда носил короткую стрижку, из-за чего его светлые волосы торчали в разные стороны, как ежовые колючки. Генрих любил историю, ненавидел скучную математику, иногда читал книги, а его занятия спортом начинались и заканчивались на просмотре фильмов боевиков. В последний раз дрался Генрих так давно, что уже не помнил, когда это было, и поэтому особой гордостью мальчика был шрам на безымянном пальце левой руки, полученный несколько лет назад при стрельбе из полуразобранного, но настоящего духового ружья. В книжный магазин Генрих зашел, чтобы узнать, нет ли в продаже новых открыток с изображением старинных паровозов. Такие открытки можно было купить только здесь, да еще в книжном магазине на железнодорожном вокзале, но до вокзала идти было дальше. Так как день выдался не по-зимнему теплый, одет мальчик был в легкую черную куртку с капюшоном, джинсы с карманами на застежках и высокие ботинки на шнурках; за плечами Генриха висел рюкзак с учебниками.

Едва подступив к витрине с открытками, Генрих радостно улыбнулся. Его взгляд опытного коллекционера сразу заметил карточки, которых в богатой, трех альбомной коллекции мальчика еще не было. Генрих схватил одну открытку и поспешил к кассе, став в очередь за высоким стариком в пестрой шубе и собачьей шапке.

— Мы не принимаем иностранные деньги, — сказал в это время старику кассир, высокий молодой мужчина в очках с толстой роговой оправой, которые, как он надеялся, придавали ему важности.

— Что значит — не принимаем? — возмутился старик, держа в пальцах небольшую монету из желтого металла. Золото везде принимают!

— Извините, но у нас всего лишь книжный магазин, — виновато развел руками кассир. — Ваша книга стоит четырнадцать марок и девяносто пфеннигов. Я не могу в кассу положить иностранную, пусть и золотую монету. Вы сходите сперва в банк или в ювелирный магазин и там обменяйте вашу монету на марки.

— Это еще что за глупость? — взорвался покупатель. Зачем менять золото? Что может быть лучше него? В Малом Мидгарде за марки не купишь и выеденного яйца… А может, ты сомневаешься, что оно настоящее? — старик укусил монету и снова протянул ее продавцу. — Ну что, теперь видишь? Все без обмана золото настоящее.

— Хорошо, хорошо, я вам верю, — согласился продавец. — Но все равно, мы принимаем только марки.

— Ах, так? Только марки? — зло проскрипел старик. — Ну, так вот тебе и марки!

Старик убрал монету в карман и уставился на кассира пронизывающим взглядом. Тот побледнел, потер пальцами виски и вдруг радостно улыбнулся:

— Ну вот, другое дело. Что ж вы сразу то марки не дали?

Под недоумевающим взглядом Генриха кассир выбил чек, отсчитал тридцать пять марок с мелочью и протянул старику.

— Вот ваша сдача. Завернуть книгу?

— Заверни, дорогой, заверни.

Когда старик отошел от кассы, мужчина-кассир коротко глянул на Генриха, на его открытку, взял протянутые мальчиком деньги и тут же выдал ему сдачу в девятнадцать марок.

— Вы ошиблись, сказал Генрих. Открытка стоит одну марку. Ровно столько я вам и дал.

— Вы уверены? — смутился кассир. — Как странно… Мне показалось, что вы дали двадцать марок.

Генрих пожал плечами:

— Мне ваши деньги не нужны.

«Ну и старик! — подумал Генрих, направляясь к выходу. Так закружил продавцу голову, что к концу дня бедняга останется должным в кассу всю свою зарплату. Прямо фантастика какая-то. Если б я не увидел все собственными глазами, ни за что не поверил бы. Выходит, разговоры про гипноз — самая настоящая правда. Вот здорово! Можно ничего не учить, а получать в школе отличные оценки… хотя зачем тогда учиться? В любом банке тебе без разговоров выдадут столько денег, сколько пожелаешь. Чудеса, да и только».

Но еще большее удивление ждало Генриха на улице: на углу магазина старик в шубе разговаривал с носатой, горбатой старухой, которую Генрих знал. Старуха эта жила возле самой школы и терпеть не могла детей: когда те принимались неподалеку играть, она недовольно бухтела себе что-то под нос и пряталась в дом. На самом кончике длинного носа старухи сидела огромная мохнатая бородавка. Если на эту бородавку долго смотреть, то она начинала казаться жирной ленивой мухой, которую непременно хотелось согнать. Еще у старухи на левом глазу было бельмо, а ходила она, опираясь на длинную сучковатую палку.

Сгорая от любопытства, Генрих осторожно приблизился к странной парочке, всем своим видом демонстрируя ужасную заинтересованность книгами на витрине.

— Я тебя узнала, — услышал он голос старухи. — Как увидела, так сразу и узнала. Твои проделки сделали тебя настоящей знаменитостью, Каракубас. Но это недобрая слава, черная… Этот город — заповедное место, и появляться в нем таким, как ты, запрещено. Прочь, прочь из города, Каракубас.

— Кем запрещено? — насмешливо спросил старик, глядя на старуху сверху вниз. — Уж не тобой ли?

— Древним Законом, Каракубас, не мной. Ты знаешь сам…

— Вздор! Твой закон такой древний, что уже совсем устарел. Я отменяю его.

Старуха противно хихикнула.

— Ты не можешь его отменить. Никто из людей не может. Для тебя Регенсдорф закрыт — ты здесь чужой. Прочь, Каракубас, прочь. Иначе тебе не поздоровится…

— Никак угрожаешь? — Каракубас презрительно хмыкнул. — Посмотри на себя в зеркало, карга старая, ты ведь без палки шагу ступить не можешь, а берешься меня путать. Или ты думаешь, что тебе помогут эти недомерки? — старик указал пальцем в пустоту перед собой.

— Ты получил предупреждение, а как с ним быть, решай сам, — прошипела в ответ старуха. — Только не забудь: в заповедной зоне сила твоя ничто, ты слабее, чем думаешь. Намного слабее…

— Убирайтесь все с дороги! Каракубас! грубо оттолкнул старуху, пнул ногой кого-то невидимого на дороге и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

Генрих какое-то время простоял в полнейшей растерянности, не зная, как расценивать увиденное и услышанное, потом вздохнул и неуверенно последовал за стариком. Почему, мальчик не знал, но то, что этот Каракубас собрался нарушить какие-то законы, мрачноватая тайна, окружавшая старика, его странная связь с неприятной старухой — все это так сильно подстегнуло любопытство Генриха, что он не смог с собой ничего поделать. Шагая в двадцати метрах за Каракубасом, мальчик клял свое безрассудство и молил бога, чтоб старик ничего не заметил. Сердце мальчика каждый раз испуганно замирало, когда старик гипнотизер замедлял ход или останавливался, чтоб рассмотреть какую-нибудь витрину. К счастью, Каракубас или не подозревал о слежке, или был настолько уверен в себе и своих силах, что за всю дорогу ни разу не обернулся и не посмотрел в сторону Генриха. Когда же Генрих, следуя за стариком, вышел к городскому кладбищу, он сделался совсем бледным и едва не задохнулся от ужаса.

«Неужели Каракубас тайно живет в каком-нибудь склепе и проводит свои эксперименты на мертвецах? Может, старуха и гонит его, потому что на двоих мертвецов не хватает?» с ужасом решил Генрих. Но старик прошел мимо кладбищенских ворот, и мальчик с облегчением вздохнул.

Минут через пять Каракубас свернул на перекрестке на булыжную дорогу, ведущую через пустырь к развалинам какого-то дома.

«Ну вот, теперь все ясно, подумал Генрих, останавливаясь. — Такой подозрительный тип, как Каракубас, только в таком зловещем доме и должен жить. Лучшего места просто не найти: здесь никто его не увидит и не нарушит его жуткого одиночества».

Мальчик развернулся и с чувством выполненного долга зашагал домой. Всю дорогу он обдумывал, какую пользу можно извлечь из сегодняшнего происшествия, но так и не решил. Самого главного — фактов, которые изобличили бы Каракубаса в преступлениях, не было. А обращаться в полицию только потому, что старик вызывает подозрение, глупо.

На следующий день в школе, на переменке, Генрих подошел к своему приятелю Клаусу Вайсбергу — веснушчатому крепышу, прекрасно знающему, что ему надо от жизни, и беспрестанно поучающему всех вокруг. В отличие от Генриха, которому учиться было просто неинтересно, Клаус не хотел учиться потому, что отличной перспективой считал поскорее отмучить школу и устроиться на работу, к примеру, на стройку.

— Я не понимаю тех умников, которые хотят учиться после школы, идут на инженеров или того хуже — на учителей, — говорил однажды Клаус Генриху. — Представь только, полжизни проучиться, а потом потратить ее на каких-то болванов! Нет, это не по мне. На стройке работа хоть и тяжелая, но платят там хорошо, и при желании уже через полгода можно купить приличную подержанную машину. — Клаус Вайсберг никогда не применял к автомобилям термин «старый». — А машина — это главный показатель характера и достоинств человека.

Когда однажды Клаус увидел, что отец десятиклассника Мюллера подкатил к школе на новеньком «Мерседесе», он сказал так:

— Вот посмотри, Генрих, на этого стопятидесяти-килограммового толстяка Ганса Мюллера как две капли воды похожего на своего папочку и которого не каждый унитаз выдержит. Этот Ганс Мюллер все время хвалится, как он пятерых хулиганов побил… Помнишь тот случай? Ну так вот, побить их он, может, и побил, а ума ни он, ни его папаша не имеют. Это уж тебе говорю точно. Глянь, как они довольны своим «Мерседесом», даже смотреть смешно. «Мерседес», конечно же, машина неплохая, но стоит необоснованно дорого. Она даже подержанная стоит столько, что за те же деньги можно купить два японских автомобиля, но с такой электронной начинкой, что пальчики оближешь. Автомобиль — это ведь не только механизм на колесах, в этом они в принципе все равны, а четыре колеса имеет даже телега. На современном этапе технического развития в машине главное — электроника. Электроника это уют, это комфорт, это, в конце концов, удовольствие. Маленькое удовольствие, по важное. А эти Мюллеры, сразу видно, находят удовольствие лишь в беспрерывной еде. Теперь скажи — прав я или нет?

Многие в классе были высокого мнения о Клаусе Вайсберге. А однажды Генрих услышал, как один преподаватель говорил другому: «Этот Клаус Вайсберг далеко пойдет. Упорный, хваткий мальчик. Он своего никогда не упустит». Это было правдой никто в классе не встречался с таким количеством девочек, как Клаус Вайсберг. Каждую неделю у него заводилась новая подружка: девчонки липли к Клаусу, точно мухи на мед. Что касается Генриха, то у него подружки еще не было. Ему, правда, нравились одна девочка из соседнего класса и одна из дома напротив, но он никак не мог решиться к кому-нибудь из них подойти первым и заговорить.

Послушай, я вчера видел такое, что ты никогда не поверишь, — заговорщицким тоном сказал Генрих, отведя Клауса Вайсберга в сторону на перерыве.

— Меня не так-то легко удивить, — хмыкнул Клаус. — Надеюсь, ты не имеешь в виду новый «Ауди»? Потому что я уже видел его два дня назад.

Зачем мне твой «Ауди»? Тут дело покрупнее и поопасней. Мне кажется, в нашем городе появился… даже не знаю, как назвать точнее… короче, странный тип, гипнотизирующий людей.

— Мошенник, — уверенно объяснил Клаус. — Гипнотизеров в природе не существует. Это все враки, чтоб на дураках заработать.

— Никакие не враки, — сказал Генрих и выложил Клаусу все, что произошло в книжном магазине. Вначале лицо Клауса имело несколько скучное выражение, но когда Генрих стал рассказывать о разговоре Каракубаса со старухой, в глазах Клауса появился интерес.

— Так говоришь, этот подозрительный старик в дурацкой шубе говорил с бабкой, у которой на носу бородавка, похожая на огромный прыщ, который хочется выдавить? Генрих не стал спорить, на что больше похожа бородавка, на муху или на прыщ, и согласно кивнул.

— Замечательная парочка! — расхохотался Клаус. Представляю себе, как они выглядели рядом друг другом! А она его клюкой не огрела? Нет? Жаль! Такая огреет, не задумается. Ну и что было потом?

— А когда старуха сказала, что она, мол, его предупредила и пусть он сам решает, как быть дальше, старик оттолкнул ее и пошел к себе домой. А я двинулся за ним… Да, еще старик сделал движение ногой, как будто бил ею кого-то невидимого…

— Это уж совсем чепуха, невидимок не бывает, — отмахнулся Клаус. — Почему же ты пошел за этим Каракубасом?

Генрих пожал плечами.

— Не знаю, нее это показалось мне очень подозрительным, и, на всякий случай, я решил выяснить, где старик живет.

— Что ж ты выяснил?

— А то, что живет он в доме на пустыре, который возле кладбища.

— Там, где жила когда-то семья графа Ойшенгера?

Генрих кивнул. Клаус наморщил лоб, размышляя, и вдруг спросил:

— А какую книгу купил старик?

— Не знаю, я был слишком растерян, чтоб обратить на такую мелочь внимание.

— Ах, зря, зря. Это многое бы нам подсказало. Как же ты так? Такую промашку допустил! Ну ладно, на первый раз тебе прощается… Ух и сложное это дело, запутанное. Этот старикан, чувствую, не зря прибыл в наш город. Тут пахнет ужасной тайной. Прикидывается дурачком, а у самого карманы полны золота… Сразу видно, что затронули мы осиное гнездо… Хм. Мне надо подумать, поговорим на другой перемене.

На следующем перерыве Клаус сам подозвал Генриха.

— Кажется, я понял, в чем тут дело, — сказал он.

— И что же ты понял? заинтригованно спросил Генрих.

— Я думаю, этот старик шпион или, того хуже, страшный преступник, скрывающийся от правосудия. Мы должны его разоблачить!

— Мы?

— А то кто ж еще? На полицейских надежды нет — они настолько уверены, что в Регенсдорфе преступников быть не может, что даже слушать не захотят о том, чтоб начать наблюдение за домом старика. Придется нам с тобой самим на свой страх и риск заняться раскрытием преступления…

— Преступления? Какого преступления? — Генрих задумчиво потер переносицу. — Ты в самом деле думаешь, что старик — убийца?

— Разве я сказал, что он — убийца? Нет, на убийцу он уж точно не похож. Я полагаю, он ограбил какой-то банк. Стащил миллион, а может, и все сто миллионов. Если мы сможем его рассекретить, управление банка нас точно премирует сотней-другой тысячами марок.

— Но в магазине Каракубас пытался расплатиться золотой монетой, — сказал Генрих. — Если он ограбил банк, почему не платил марками?

— Гм. Об этом я забыл. Это меняет дело. — Клаус Вайсберг почесал затылок. — Значит, я ошибся и банк он не грабил. Говоришь, старик золотом расплачивался? Любопытно, где он его взял? Так-так… Кажется, я понял… Ну конечно!

— Что?

— А то, что он оказался хитрее, чем я предполагал. Теперь я уверен, что он, гад, обчистил золотой запас какой-нибудь страны, а потом переплавил золото на монеты. И, скорее всего, это Форт-Нокс.

— А почему ты решил, что именно Форт-Нокс?

— Да по тому, что стащи он золото где-то в Европе, мы бы мигом узнали. А американцы скрытные, они ни за что не признаются, что их ограбили. Ну что ж, золото еще лучше, чем деньги. Мы можем заработать столько, что еще нашим внукам до конца жизни хватит.

— Постой, но если он ограбил хранилище золотого запаса Америки, почему одевается так броско? Все только и обращают внимание на эту ужасную шубу.

— А ты что, не читал «Двойника» Хайнлайна? Там ясно написано, что если хочешь остаться незамеченным, то оденься как можно экстравагантнее или прилепи па одежду что-нибудь броское. Вот скажи, ты лицо этого старика запомнил?

Генрих задумчиво пожал плечами:

— Кажется, нет. Его пеструю шубу и шапку запомнил… а лицо… лицо точно нет.

— Вот видишь? А теперь представь, что он сменит шубу на плащ или костюм — узнаешь ты его тогда?

— Пожалуй, нет, — удивленно сказал Генрих.

— Ну вот! — с видом победителя сказал Клаус. — Он потому так и одевается, чтоб подольше остаться неузнанным. Хитрый он, очень хитрый. Но и мы не дураки. Верно? — И, не дожидаясь ответа Генриха, Клаус подвел итог разговору: Значит, с этой ночи мы должны за его домом следить. Думаю, одиннадцать часов самое время для начала операции. Ты только не вздумай никому рассказывать. Вдруг окажется, что у старика повсюду свои агенты?

Весь вечер Генрих готовился к опасному мероприятию: он взволнованно ходил из комнаты в комнату, пока это не надоело отцу, и тот отправил сына спать. Генрих сделал вид, что готовится ко сну, а сам принялся выбирать из сокровищ, сваленных грудами в полках его письменного стола, вещи, которые взять с собой на операцию было жизненно необходимо.

В раздел жизненно необходимых попали такие предметы, как: электрический фонарь, перочинный ножик, скотч, черный карандаш, блокнот, увеличительное стекло, книга по рукопашному бою, моток капроновой нитки и бинокль. К сожалению, у Генриха не было пистолета, а то бы мальчик прихватил и его. Все отобранные вещи Генрих сложил в школьный рюкзак. Оставалась самая главная проблема — родители. Естественно, о том, чтобы они отпустили тринадцатилетнего сына на всю ночь, и речи быть не могло, а узнай они, что Генрих собирается стать сыщиком, тут же надели бы на него наручники и приковали к батарее. Отец Генриха был полицейский и не позволял мальчику многого из того, что позволяли другие отцы. Проскользнуть к выходу мимо комнаты родителей было также совершенно невозможно, к тому же щелчок замка мгновенно привлек бы их внимание. Генриху пришлось основательно поломать голову, прежде чем он смог разрешить эту задачу.

В половине одиннадцатого Генрих натянул на себя шерстяные носки, две пары брюк, три теплых свитера и куртку на меху, которую заранее принес в свою комнату. Никто не знал, как долго продлится наблюдение, поэтому от холода необходимо было защититься. Чтобы родители, зайдя ночью в комнату (хотя такого раньше не бывало), не обнаружили пропажи сына, мальчик смастерил на кровати чучело и накрыл его одеялом. Когда со всеми приготовлениями было покончено, Генрих отправился на балкон своей комнаты и тихонько прикрыл дверь. Балконное окно комнаты Генриха выходило во внутренний двор, где была детская площадка и росли деревья, а еще одно окно смотрело прямо на площадь Святого Якуба, на ратушу и белую башню с зеленой крышей. Вымощенная камнем площадь не была большой — из окна комнаты Генриха она прекрасно просматривалась, во все стороны. Вдоль площади стояли невысокие дома с маленькими окошками, мансардами и черепичными крышами. Некоторым из домов было по триста и более лет. Они были во многом схожи и в то же время разные, не похожие один на другой.

— Ну и глухомань! — пренебрежительно восклицали приезжие при первом взгляде на Регенсдорф. — Как можно жить в такой провинции?!

В ответ жители городка только загадочно улыбались. Каждый из них был уверен: искать на земле место, где жизнь была бы полна таким же ощущением удивительного, непроходящего праздника, — задача бессмысленная и безнадежная. В Регенсдорфе все чувствовали себя абсолютно счастливыми. Почему? Эту загадку понять или объяснить не мог никто. А впрочем, никто и не пытался этого сделать.

Генрих привязал к балконным прутьям веревку и по ней соскользнул на землю. Так как четырехкомнатная квартира семьи Шпиц располагалась на втором этаже, опускаться по веревке было невысоко и нестрашно. Оказавшись внизу, Генрих выкатил из сарая велосипед — благо в оттепель на улицах снега не бывает — и поехал на место условленной встречи. По пути он горячо молил бога о том, чтобы Клаус не пришел. Это был бы прекрасный повод вернуться и при этом чувствовать себя героем. «Эта глупая затея может оказаться очень опасной, — думал Генрих. — И потом, какое мне дело до старика Каракубаса? Почему именно я и Клаус должны за ним следить?»

— Я уже думал, что ты не придешь, — с плохо скрытым огорчением выдохнул Клаус Вайсберг, увидев Генриха. Он тоже к операции подготовился основательно и из-за количества напяленной одежды выглядел круглым, как бочонок. — Но ты опоздал на три минуты! Я уж собирался идти домой — без помощника в нашем деле не обойтись.

— Ничего я не опоздал, — возразил Генрих. — На моих часах без пяти.

— Ну, ладно, не будем спорить, чьи часы врут. А на будущее надо сверять время заранее: в тайной работе каждая мелочь играет роль. Хорошо, что я сообразил использовать велосипеды: во-первых, до дома старикана путь неблизкий, а во-вторых, кто знает — вдруг нам придется спешно отступать? Верно?

Больше за всю дорогу до дома на пустыре друзья не обменялись ни словом. Возле кладбища они лишь обменялись многозначительными взглядами и так нажали на педали, что мимо зловещей ограды пронеслись, будто две молнии.

Бывший дом графа Ойшенгера, а ныне обиталище старика Каракубаса, выглядел со стороны совершенно заброшенным и пустым. Хотя дом был двухэтажный, от времени он так сильно просел, что подоконники нижнего этажа лежали на земле. На втором этаже, как, впрочем, и в некоторых комнатах первого, окна были разбиты, а в жутковатых черных проемах бился и завывал ветер. Лишь немногие окна были закрыты наружными ставнями. Часть крыши в задней части дома обвалилась, сокрушив своим падением капитальную и несколько внутренних стен, отчего здание выглядело скошенным.

— Правда, этот дом похож на мою Рекси, когда она сидит на задних лапах? — прошептал Клаус. Рекси была двухлетней, удивительно доброй собакой породы боксер. Она обожала класть голову кому-нибудь на колени, и горе тому человеку, на котором в это время были светлые брюки, — они мгновенно покрывались пенистыми пятнами, потому что Рекси была невероятно слюнявой. Еще Рекси должна была пот вот ощениться, и это ужасно беспокоило Клауса, потому что отца будущих щенков он не знал: однажды во время прогулки Рекси сорвалась с поводка и убежала. Потом она, конечно, вернулась, но с тех пор Клаус был вне себя от горя: а вдруг отцом щенков окажется какой-нибудь пудель? Иметь от чистокровной «боксерихи» щенков «пудель-боксерчиков» — что могло быть ужасней?!

— Мне кажется, что мы зря сегодня пришли — видишь, ни в одном окне не горит свет. Должно быть, этот Каракубас давно спит, — вместо ответа сказал Генрих.

— Может, спит, сказал Клаус, а может, и нет. В доме темно скорее веет потому, что в нем нет электричества, а что делает и это время Каракубас неизвестно. Давай ка обойдем дом со всех сторон. Тогда уж будем знать наверняка, спит он или нет. Если он спит, сегодня делать нам здесь нечего — придем в другой раз. Как считаешь?

— Я уверен, что спит, — вздохнул Генрих, которому роль сыщика нравилась все меньше и меньше. — Какой дурак будет бодрствовать в темноте до утра?.. Разведку мы провели, так что можем возвращаться домой.

— Нет-нет. Мы не можем так сразу уйти. Миллион так легко не заработаешь. Хоть что-то мы должны сделать?

Мальчики положили велосипеды на землю и, крадучись, стали обходить дом. В одном месте талая вода собралась в большую лужу, и, прежде чем Генрих заметил ее, его правая нога с хлюпаньем погрузилась в болото.

— Тише ты, — испуганно прошептал Клаус, который шел левее и лужу благополучно миновал. — Ты сейчас всех в городе разбудишь!

Генрих вздохнул, вытащил ногу и принял немного в сторону.

— Нет, я уверен, что Каракубас спит, и мы зря только кружим вокруг этого дурацкого дома… — начал было Генрих, но в это время в доме раздался пронзительный визг, и друзья испуганно замерли.

— Слышал? Кажется, там кого-то пытают, — сказал дрожащим голосом Клаус. — Не хотел бы я оказаться на месте бедняги, чтоб меня мучили каленым железом. Пожалуй, нам лучше повернуть назад. Миллион миллионом, а своя жизнь дороже.

Друзья развернулись и поспешили к велосипедам. Их ноги двигались быстрее и быстрее, пока не перешли в бег. А когда они выскочили из-за угла, Клаус испуганно вскрикнул:

— Стой! Стой! Твой старик идет! Ложись на землю, если он, гад, нас обнаружит, то не миновать нам лап палача! — и всем телом грохнулся с разбега на землю.

Генрих глянул на дорогу и в лунном свете увидел Каракубаса, который уверенно вышагивал по дороге из города. Ноги мальчика от ужаса подломились, и он как подкошенный рухнул рядом с Клаусом.

— Не успели! — испуганным голосом простонал Генрих. — А я ведь говорил, надо было раньше отсюда сматываться!

— Тише ты, тише, не то он нас услышит. О боже, что с нами сейчас будет… — Клаус всхлипнул. — Зачем только мне понадобилось столько денег?

Каракубас тем временем прошел через ворота — велосипедов он не заметил — и направился прямо к двери дома. В руках старик нес какой-то сверток.

Генрих и Клаус от ужаса перестали дышать, вжали лица в самую землю. Больше всего на свете им хотелось в эти мгновения сделаться маленькими, как муравьи. Сквозь тучи в небе пробилась ясная луна, где то вдалеке прогромыхал поезд. Каракубас поднялся на порог своего дома, вытащил из кармана большой, старинный ключ. Как только он вставил его в замок, в нескольких комнатах дома одновременно вспыхнул свет, а один из ярких лучей упал через окно прямо на мальчиков… но дверь уже распахнулась, старик сделал шаг, и горе-сыщики остались незамеченными.

Когда дверь с грохотом захлопнулась, Генрих поднял голову.

— Неужели пронесло? — спросил он самого себя. — Бежим скорей!

— Не могу, — жалобно всхлипнул Клаус. Ноги стали как деревянные, совсем не слушаются. Мне кажется, старик меня загипнотизировал. Ох, сейчас он, верно, зовет палача. Боже мой, что будет, что будет!..

Генрих вздохнул и печально подумал о том, что эта ночь в его жизни последняя. Спасение было только в безоглядном бегстве, но бросить Клауса одного? На верную смерть? Нет, этого Генрих никогда бы себе не простил — раз пришли вдвоем, значит, и пропадать надо вдвоем. Он схватил Клауса за одежду и перетащил товарища из светового пятна в тень.

— Как думаешь, кого из нас первым отдадут палачу? — не переставал всхлипывать Клаус. — А может… может, его задобрить деньгами? У моего отца есть кое-какие сбережения, немного, но есть. Как думаешь, Каракубас согласится на выкуп?.. О боже, сейчас я умру… Где же этот проклятый палач? — выкрикнул в панике Клаус, и Генрих испуганно зажал ему рот рукой.

— Тише ты! Вдруг старик нас не заметил?

— Как же — не заметил, мы ведь лежали на самом видном месте. Обязательно заметил. Сейчас он, верно, придумывает для нас пытки… Какой ужас… Это ты все затеял… Ты… Я так палачу и скажу — что я не виноват… Пусть тебя первым пытают… Нет, я не то говорю, не то. Ты меня не слушай, это я от страха. Ты знаешь что? Брось меня, беги: двоим погибать нет смысла…

Генрих заколебался. «Пожалуй, Клаус прав — что толку дожидаться, пока нас схватят? подумал он. — Если я сейчас же помчусь в полицию, они успеют спасти Клауса. А мне самому сил не хватит дотащить его до дома».

— Нет, я опять не то говорю, Клаус крепко схватил Генриха за руку. — Если ты оставишь меня, я точно умру… Ты лучше посмотри в окно, что они затевают… Не смей отказываться — умирающему нельзя отказывать…

— Да помолчи ты хоть минуту! — не выдержал Генрих, которому и без стенаний приятеля было страшно до смерти.

— Не смей на меня кричать! — Клаус отбросил руку Генриха и всхлипнул. — Разве не видишь, я умираю? Старик всадил мне в живот пулю. Я совсем ничего не чувствую внутри, совсем…

— Какая пуля? Никто в тебя не стрелял, не выдумывай…

— Не спорь, я лучше знаю. Это был пистолет с глушителем… Боже, как холодно… Что ж ты стоишь, как истукан? Иди же, скорей посмотри в окно…

— Нет, в окно я смотреть ни за что не стану, — возразил Генрих. Лучше сразу убей меня.

— Вот, значит, как? Ну-ну. Знал бы я, что ты такой трус, никогда не взял бы тебя надело. Что ж, пусть моя смерть будет на твоей совести, предатель, — сказал Клаус и обиженно отвернулся в сторону.

— Хорошо, хорошо. Я посмотрю в окно, только ты не кричи так громко, — вздохнул Генрих. Он нехотя поднялся с земли и подкрался к тому окну, свет из которого едва не выдал их Каракубасу. Сердце в груди мальчика бешено колотилось, и одного этого казалось, Генриху достаточным, чтобы привлечь внимание ужасного старика. Но Каракубас, даже сейчас одетый в шубу, был занят тем, что сосредоточенно рассматривал какие-то древние листы бумаги, испещренные почти выцветшими фиолетовыми чернилами. На самом кончике его носа висели очки с круглыми стеклами; старик читал рукопись, держа ее в распрямленной руке. Похоже, Каракубас страдал дальнозоркостью, и очки были подобраны не совсем верно.

Генрих отвел взгляд от старика и осмотрел комнату. Как ни странно, она была обставлена прекрасной мебелью старинного типа, а перед креслом, в котором Каракубас сидел, ярко пылал камин. По комнату освещал не столько огонь из камина, сколько сотня свечей, вставленных в пышную, старинную люстру на потолке. Еще несколько свечей горело в тяжелом бронзовом светильнике на круглом столе. Генрих вспомнил, что свет в доме зажегся, едва старик переступил порог, и у него мурашки побежали по спине. Чтоб зажечь столько свечей, причем в нескольких комнатах одновременно, в доме должно было быть несметное количество прислуги. Но, кроме Каракубаса, в комнате других людей не было, и Генрих подумал, что все они, наверное, наблюдают за пытками того человека, чей ужасный крик раньше слышали они с Клаусом. «А может быть, Генрих вздрогнул от этой мысли, Клаус прав, и слуги сейчас вооружаются, чтоб изловить двух наглецов, возомнивших себя великими сыщиками?» Генрих стал медленно пятиться от окна, но старик внезапно отвел глаза от рукописи и крикнул недовольным голосом:

— Эй, разорви вас все демоны Хелле! — мальчик замер ни живой ни мертвый. — Сколько можно ждать? Если вы сейчас же не принесете мне… — старик замолчал, к чему-то прислушиваясь, а потом продолжил еще более нетерпеливо: — Вы, болваны, так все мои амулеты растеряете! А мне какое дело, что он в щель провалился? Ладно, оставьте, искать потом будете. Мне сейчас дракон не нужен, да и пользы от него никакой — красивая безделица, и только. Потом займетесь поисками, а сейчас несите скорей сундук.

Дверь открылась, и в проеме показался небольшой окованный железом сундук. Он летел в метре над землей и двигался неровно, как будто вышагивал на невидимых ногах. Наконец, сундук добрался до стола и с грохотом опустился на красную атласную скатерть.

— Осторожней, болваны! — взъелся старик. — Сколько раз повторять, что стекло — вещество хрупкое? Разобьете что-нибудь, я вас так накажу, что… ладно, ладно, нечего ныть, проваливайте.

Каракубас отложил рукопись, подошел к сундучку и, что-то прошептав, открыл крышку. Генрих вздохнул — он понял, что никто их с Клаусом не раскрыл, и старик, не подозревая о слежке, занят своими делами. Клаус, успокоенный тем, что Генрих в панике не бежит от окна, зашевелился.

— Ну, что там? — послышался его нетерпеливый шепот.

Генрих, не оборачиваясь, отмахнулся и ближе придвинулся к окну, чувствуя, что вот-вот станет свидетелем невероятного. Из сундука Каракубас достал керамическую вазу с длинным узким горлышком, фигурную деревянную шкатулочку, флягу из зеленого стекла, полу сгоревшую свечу, желтоватую кость и горсть пестрых перьев. Когда все это оказалось разложенным на столе, старик подошел к камину и взял с него книгу в белом глянцевом переплете, очень похожую на ту, которую приобрел днем в магазине.

— Ну что, госпожа Винкельхофер, пришло время нам познакомиться поближе, — радостно сказал старик, открывая книгу на закладке.

Фамилия Винкельхофер показалась Генриху очень знакомой. Он был уверен, что с этой фамилией связан какой-то очень известный случай, но какой, мальчик вспомнить не мог. Пока он напрягал память, Каракубас успел закрыть книгу и занялся каким-то химическим опытом. Он налил в вазу немного жидкости из зеленой фляги, бросил в нее щепотку белого порошка из деревянной шкатулочки и несколько перьев. Из кувшина потянулась сероватая струйка дыма. Старик довольно ухмыльнулся, зажег свечу, а когда она разгорелась и пламя сделалось достаточно высоким, Каракубас облил замешанным в кувшине раствором кость и занес ее над свечой.

— Да он же колдун! — с ужасом понял Генрих. — Самый настоящий колдун. И это было ясно с первого взгляда. Как я сразу то не догадался, а послушался Клауса с его печеными выдумками об ограблении Форт-Нокса?»

Каракубас между тем закрыл глаза и принялся монотонным голосом напевать что-то на незнакомом Генриху языке. Вначале старик пел тихо, но с каждой секундой голос его становился громче, выше, противней. Из камина вдруг вырвался ветер. Он пронесся по комнате, в одно мгновение разметав рукопись и затушив огонь в люстре и в подсвечнике. Ветер сбросил на пол вазу с магической смесью, выхватил порошок из деревянной шкатулки и щедро осыпал им колдуна с головы до ног. Однако Каракубас, увлеченный пением, ничего этого не замечал. Голос его был так пронзителен и громок, что все стекла в доме дрожали, грозя вот-вот рассыпаться на мелкие кусочки. Только магическая свеча, над которой колдун держал кость, казалась неподвластной ни жуткой песне, ни слепой ярости ветра — ее пламя оставалось непоколебимым, точно каменное. В злобном бессилии ветер в последний раз взметнул листы рукописи и умчался обратно в камин, выбив из него тысячи искр. Тьма вокруг старика сгустилась. Генрих, парализованный страхом, заметил в ней смутные, уродливые силуэты, которые тянули к колдуну тонкие щупальца, а коснувшись его, испуганно отступали в темноту.

— Винкельхофер! — выкрикнул вдруг Каракубас и резко оборвал заклинание.

В режущей слух тишине пламя свечи ожило, вспыхнуло ослепительно ярким светом. Генрих зажмурился, а когда открыл глаза, увидел в комнате женщину с прекрасным печальным лицом. На женщине было роскошное старинное платье, а возле нее стояли две высокие поджарые собаки. Именно собаки и помогли Генриху вспомнить, кто же такая была госпожа Винкельхофер.

Эту легенду с детства знал каждый житель Регенсдорфа.

Давным-давно, в старое время, дочку пекаря, прекрасную Марту Готлайн, полюбил Хельмут Винкельхофер, сын старого герцога Винкельхофера, чей замок в Регенсдорфе позднее был превращен частью в музей, а частью в ратхауз. Молодой герцог был высок и статен, и хотя назвать его красавцем нельзя было, в нем было столько благородства и мужества, что глаза дочерей многих знатных господ восхищенно вспыхивали при одном упоминании его имени. Но Хельмут не обращал ни на кого из них внимания, потому что по наивности, присущей всем молодым людям, полагал, что счастье и любовь не имеют никакого отношения ни к состоянию, ни к положению в обществе. Он так сильно полюбил Марту, что готов был умереть за один ее благосклонный взгляд.

Прекрасно понимая, что старый герцог осудит, конечно же, любовь к простолюдинке, влюбленные долгое время встречались тайно. С каждым часом, с каждой минутой росла в сердце молодого герцога любовь к Марте, пока не наступил день, когда Хельмут решился рассказать обо всем отцу и обвенчаться со своей возлюбленной. Узнав о решении сына, старый герцог при шел в ужас.

— Нет большего позора для нашей семьи, чем смешать благородную герцогскую кровь с кровью каких то булочников. Ты слишком молод, и твое сердце беззащитно перед натиском чувств, поэтому виню я не тебя, а эту подлую девку, которая так сильно вскружила тебе голову, я уверен, не без помощи колдовства. Ей, известное дело, хочется сменить мужицкое платье на герцогские одеяния но не по ней они сшиты. Одумайся, сын, забудь о ней и посмотри вокруг — сколько прекрасных, достойных фройляйн только и ждут, чтоб ты повел их под венец.

Но Хельмут твердо стоял на своем. Он говорил, что без прекрасной Марты ему не жить, что о колдовстве и речи быть не может, потому что девушка искренна в своей любви, а полюбили они друг друга, когда девушка еще не знала, что Хельмут — молодой герцог. Конечно, никто точно не знает, какой разговор произошел между сыном и отцом, но факт остается фактом: Хельмут обвенчался с прекрасной Мартой, а старый герцог на их свадьбе не присутствовал.

Не любили молодую госпожу Винкельхофер в замке. Для всех она была чужой, даже для слуг, с которыми всегда была ласковой и доброй. Завидовали ей слуги, ненавидели за то, что она дочка пекаря и по рождению вроде бы как им равная. Только две герцогские охотничьи собаки не чаяли души в молодой герцогине, следовали за ней повсюду и злобно скалили клыки, когда поблизости оказывался старый герцог.

Однажды Хельмут Винкельхофер покинул замок. То ли он поехал на аудиенцию к королю, то ли на охоту, но только в это время слуги по приказу старого герцога схватили герцогиню Марту и привели к нему на суд.

— Что, ведьма, опоила моего сына ядами и думаешь, все с рук сойдет? Я вижу тебя насквозь, дочка булочника. Уж меня ты никогда не проведешь!

Напрасно пыталась женщина доказать герцогу, что она не колдунья, что любит Хельмута больше своей жизни и что вышла за него замуж, не преследуя никакой корыстной цели, кроме той, чтоб быть всегда с ним рядом.

— Ну так и умри ради него, — рассмеялся старый герцог. Положи своей смертью конец всем насмешкам и кривотолкам. Твоя смерть снимет с нашей семьи пятно позора.

По приказу герцога бедную Марту вместе с двумя охотничьими собаками зашили в большой мешок и ночью бросили в Дунай с самой высокой башни замка. Говорят, что когда мешок подносили к краю стены, две воющие собаки заглушали полный ужаса крик молодой герцогини…

В герцогской усыпальнице на старом кладбище в Регенсдорфе и поныне сохранился барельеф Марты Винкельхофер в полный рост, а рядом с ней изображения двух собак. Почему-то версий, объясняющих убийство вместе с герцогиней собак, было несколько. По одной выходило, что собаки — это символ верности, которой якобы недоставало молодой герцогине, находившей во время отсутствия мужа утешение в объятиях других мужчин. По другой, что дочка пекаря была ведьмой и утопленные с ней животные означали, что собаке — собачья смерть. А по третьей версии, которая нравилась Генриху больше других, собаки защищали Марту Винкельхофер так яростно, что их утопили за эту нечеловеческую верность. Потосковав год о своей убитой жене, молодой Хельмут Винкельхофер женился во второй раз. И хотя в этот раз его избранница была из знатной семьи и нравилась старому герцогу, счастья в жизни Хельмута не было. Он умер в возрасте сорока пяти лет, построив перед самой смертью усыпальницу в память о своей первой супруге. Вот уже много лет подряд весной в Регенсдорфе проводилось красочное театрализованное представление, воссоздающее те далекие события.

— Рад познакомиться, герцогиня Винкельхофер, сказал Каракубас и неуклюже поклонился. — Меня зовут Каракубас Фаргид. О роде моих занятий вы, думаю, уже сами догадались…

У Генриха, наблюдавшего за всем через окно, от удивления отвисла челюсть — хотя герцогиня и умерла несколько сот лет назад, выглядела она как живая и ни на грамм не была похожа на зыбкий призрак.

— Зачем ты позвал меня, колдун? — бархатным голосом произнесла она. — Разве не жаль тебе моей души, и без того обреченной на вечные страдания?

— Конечно же, жаль! — всплеснул руками старик, хотя на лице его не было и намека на жалость. — Но я задержу вас ненадолго. Меня крайне интересует судьба одного документа. И, уверен, вы знаете, как мне помочь.

— Нет, помогать я тебе не стану, — упрямо махнул головой призрак. — Хотя ты и способен, колдун, невероятно усилить мои страдания, знай — ничто не заставит меня помогать тебе и таким, как ты, — призрак с отвращением отвернулся от Каракубаса, и Генриху показалось, что он расслышал шуршание накрахмаленного платья.

— Что я слышу?! — Каракубас противно ухмыльнулся. — Герцогиня, вы вдруг стали праведницей? Помнится, вы и сами в молодости баловались всякими колдовскими штучками… Любопытно, что вы использовали, чтоб вскружить голову молодому герцогу?

Лицо Марты Винкельхофер вздрогнуло, как от пощечины.

— Ложь! Ты сам знаешь, что это ложь! — воскликнула она голосом, полным боли. Две собаки подле герцогини тоскливо взвыли.

— Разве? Но легенды и записи в фамильных книгах говорят о другом… Нет, герцогиня, вы напрасно разыгрываете из себя невинность…

— Позволь мне уйти, — оборвала старика душа герцогини Винкельхофер. — Если в тебе осталось хоть немного совести, оставь меня.

— Не могу, — Каракубас развел руками. — Не могу. Хотя очень этого и хочу. Как я уже сказал, мне необходима ваша помощь. Я человек настойчивый и, смею уверить, никогда не отступаюсь от намеченной цели. Сейчас меня интересует рукопись ал-Харита.

При этих словах колдуна призрак бедной герцогини испуганно вскрикнул и отшатнулся в темноту. Собаки заскулили, поджали хвосты. Их тусклые глаза сделались мертвее, чем были.

— Нет! — простонала герцогиня.

— Да, да и еще раз — да, — Каракубас недобро усмехнулся. — Хотите вы или нет, а рукопись будет моей. Итак, приступим к делу. Последнее упоминание об этой чудесной рукописи относится к одна тысяча триста второму году. Находилась она в это время в окрестностях Регенсдорфа, а по уточненным мной сведениям, в самом герцогском замке. Единственным человеком, который мог бы ею интересоваться и который имел доступ в герцогский замок — были вы, моя дорогая Марта Винкельхофер.

— Это неправда! Я не могла интересоваться этой проклятой рукописью, — простонала душа герцогини.

— Нет? Тогда убедите меня в ошибке, и я вас тотчас отпущу.

— Хорошо, я вам скажу, — вздохнул призрак Марты Винкельхофер. — Вы первый человек в мире, который узнает правду, хотя, увы, уже слишком поздно что-либо изменить…

— Позвольте я присяду? — спросил колдун, но тут же улыбнулся и сказал: Вот уж глупость — просить у призрака разрешения! Сколько времени прошло, а все никак не могу отделаться от правил дворцового этикета, которых набрался при королевском дворе…

Герцогиня никак не отреагировала на вопрос Каракубаса. Она направила взгляд на тлеющие угли камина и начала свой рассказ.

— Когда я выходила замуж за молодого Хельмута Винкельхофера, я даже не предполагала, какие ужасные вещи происходят в герцогском замке… Ты ошибся, колдун, приняв меня за ту, кем я никогда не была. Ко всякого рода связям с темными силами я всегда испытывала отвращение, присущее каждой истинной католичке. Однажды ночью я проснулась от того, что услышала, как кто-то зовет меня по имени. Это был странный шепот, похожий на стон. В ту ночь Хельмута в замке не было — он получил письмо с подписью короля о том, что ему срочно надо явиться во дворец, и оставил меня. Мне было ужасно страшно, но какая-то сила, происхождение которой мне было неведомо, заставила меня подняться с постели и выйти из опочивальни. Точно во сне, я прошла через весь замок, пока не оказалась в той его части, где жил старый герцог. Шепот доносился из комнаты, которая служила старому герцогу кабинетом и вход в которую был строго-настрого запрещен всем, даже Хельмуту. Когда я приблизилась к кабинету, дверь в него сама собой отворилась. Я хотела остановиться, закричать — но не могла. Мои ноги, подчиняясь чужому приказу, внесли меня в кабинет, и ужас объял меня. В высоком обшитом бархатом кресле посреди огромного кабинета восседал старый герцог. На нем были странная восточная шапка и черный халат, на котором сверкали вышитые золотом знаки. Когда я вошла, старик уставился на меня ледяным взглядом и сказал: «Всем ли ты довольна, прекрасная Марта? Не обижает ли тебя мой глупый и самодовольный сыночек? Знай, что одного твоего слова будет достаточно, чтоб я немедленно стер его в порошок. Иди же ко мне, согрей меня, красавица Марта, моя судьба незавидна, и проклятие даже в самую жаркую погоду морозит мои члены своим дыханием. О, если бы только ты знала, как велика сила проклятий Востока! Если бы ты только знала…»

Полными ужаса глазами я присмотрелась к старому герцогу и вдруг разобрала в темноте у подножия кресла копошащихся змей. Но это были не змеи, это были пальцы ног старого герцога, невероятно тонкие и длинные, которые двигались сами по себе, жаля ногтями старика в колени. «Теперь ты видишь, как велики мои страдания? — спросил старый герцог. — И все это потому, что в седьмом Великом походе против нечестивых мусульман я по молодости и глупости удосужился, несмотря на предупреждения нашего проводника, переночевать в мертвом городе, полузасыпанном песками пустыни. Остальные же мои товарищи-крестоносцы разбили лагерь за добрую сотню метров от проклятых стен. Не спрашивай меня, что произошло в ту ночь: я все равно не отвечу тебе, ибо твоя душа не вынесет даже рассказа о пережитых мной ужасах. Скажу только, что я мужественно сопротивлялся, пока перед самым рассветом мой меч не разбился о панцири адских чудовищ на мелкие куски. Демоны схватили меня и подвергали невыносимым пыткам, пока воля моя не была сломлена и я не принес клятву верности демонам Хелле. Тогда меня отпустили, дав в награду страшную колдовскую силу, а взамен отняв часть моей души. Это случилось более пятидесяти лет назад… Все это время я искал способ освободиться от проклятия. Но каждый мой опыт все больше и больше погружал меня в пучину моих грехов. И вот на днях я раздобыл удивительную древнюю рукопись. С ее помощью я смогу обменять мою душу на душу моего никчемного сына Хельмута». Так сказал старый герцог, и от него я узнала о существовании рукописи ал-Харита, — призрак герцогини Винкельхофер печально вздохнул, а бедный Генрих на улице едва не грохнулся на землю без чувств от страха. Все, что раньше мальчик считал глупыми сказками, сегодня внезапно вторглось в его жизнь. Генрих напрасно щипал себя до синяков, надеясь от боли проснуться и обнаружить себя в кровати под теплым одеялом. Увы, сном происходящее не было…

Очень любопытная история, — сказал Каракубас. Он выглядел растерянным и нервно барабанил пальцами по крышке стола. — Как странно все в мире порой перепутано: я ведь считал вас ведьмой. Н-да… Хотя, погодите, если вы не были ведьмой, то почему сделались призраком? Только грешники обречены на вечные скитания.

— Да, ты прав, колдун, только грешники… и еще самоубийцы. Когда колдун выложил мне свой замысел, он сказал так: «Для того чтобы мой опыт оказался успешным, мне необходима твоя помощь. Глупый Хельмут так мало сделал в своей жизни грехов, что у демонов Хелле нет никакого желания терзать его душу. Возлюби же меня, Марта, как своего мужа. И тогда пятно греха падет через тебя на него». Услышав это, я задрожала, точно лист на ветру, но отвращение к старому герцогу придало мне силы. «Будь ты проклят! — крикнула я. — Этому никогда не бывать!»

Старик в ответ рассмеялся: «А никто и не спрашивает твоего желания, глупая булочница. Моей колдовской власти достаточно, чтобы ты выполнила любой мой приказ».

Он начал бормотать какое-то заклинание, и мои ноги послушно сделали к нему шаг, другой, третий. И все же моя любовь к мужу оказалась сильнее злой силы. Я представила себе прекрасное лицо Хельмута и вдруг почувствовала, что нити колдовской паутины оборвались. Старый герцог вскрикнул, точно от боли. Я развернулась и помчалась прочь из его ужасной берлоги. За моей спиной раздался какой-то визг, крики, топот множества ног. Чьи-то холодные, липкие пальцы пытались схватить меня, но я вырывалась и бежала дальше. Наконец я оказалась на одной из башен замка, — герцогиня Винкельхофер вздохнула. — Дальше бежать было некуда… Обернувшись, я увидела старого герцога. Он приближался ко мне на своих змееподобных ногах, а вокруг него скакали отвратительные существа, которые не привидятся ни в одном кошмарном сне… И вдруг на башне появились два пса… О эти псы, чье происхождение для всех было скрыто густым покровом тайны! В замке говорили, что они — вылитая копия той странной собаки, которая появилась в замке вскоре после того, как старый герцог вернулся из Крестового похода, собаки, единственной из всех герцогских собак удостоенной чести жить непосредственно в замке, а не на псарне. Как ни странно — у нее не было имени, а один дворянин, знаток Востока и собачьих пород, сказал, что собака эта — знаменитая арабская борзая, салука, обладающая, по мнению некоторых восточных народов, таинственной силой в борьбе против злых духов.

Я думаю, — герцогиня перевела дух, — тот человек был прав, потому что собака до самой своей смерти повсюду следовала за старым герцогом молчаливой зловещей тенью. Герцог ненавидел ее, но боялся так сильно, что отдать слугам приказ избавиться от нее не решался. Как не решался он убивать и ее потомков, которых всегда рождалось не меньше и не больше, чем двое… Я не знаю, как псы вырвались из псарни и почему прибежали на башню — обычно животные боятся колдовства… Но эти псы прятаться не стали. Они молчаливыми стражами застыли между мной и старым герцогом. Бедняги… они погибли напрасно, герцогиня ласково погладила стоящих возле нее собак. — Старый герцог отдал короткий приказ, и демоны в один миг разорвали моих охранников на куски. «Для тебя нет ни защиты, ни спасения», — сказал мне колдун и ухмыльнулся — он уже праздновал победу. И тогда я сделала то, что должна была сделать и в чем даже сейчас не раскаиваюсь. Я шагнула за край стены, в пустоту…

Призрак замолчал. Генрих вытер слезу.

— Ну, это все лирика, — сказал Каракубас, но при этом его голос прозвучал как-то странно, будто колдун через силу хотел показаться холодным, черствым. — В жизни и без этого хватает печальных историй. Меня интересует рукопись. Что сделал с ней герцог?

Марта Винкельхофер с удивлением посмотрела на колдуна.

— Ты разве ничего не понял? — сказала она и усмехнулась. — Глупец! Я обрекла себя на вечные муки, но не уступила злой воле. Тебе никогда не дождаться от меня помощи!

— Даже если я подвергну вас самым ужасным терзаниям? Позову демонов Хелле?

— Даже тогда, — смело ответила герцогиня.

Каракубас улыбнулся и, к неописуемому удивлению Генриха, поднявшись с кресла, поклонился призраку Марты Винкельхофер.

— Преклоняюсь перед вашим мужеством, герцогиня Винкельхофер. Скажу вам честно, я был уверен, что вы — последняя из владетелей рукописи аль-Харита и полагал, раз вас постигла столь печальная участь, то вы — ужасная грешница. А меня нисколько не мучает совесть, когда приходится допрашивать души грешников — они того заслужили. Но я, хотя это может вам показаться странным, считаю себя очень порядочным и честным человеком. Я скорей одержимый ученый, проводящий исследования в области стихий, чем колдун. Если я и прибегаю к вызыванию призраков и мертвецов, то лишь в случае кранней необходимости. Мне не по душе столь низкая магия. Вот почему к колдунам вроде вашего старого герцога, которые используют колдовское знание для порабощения человеческих душ или иного насилия, я отношусь с отвращением. Жалкие отбросы общества, далекие от искусства! Из-за таких, как они, люди считают магию грязным промыслом получения выгоды… Вы мужественная женщина, герцогиня Нинкельхофер, мне чрезвычайно приятно знакомство с вами, хотя и происшедшее при столь печальных обстоятельствах.

Герцогиня выглядела невероятно растерянной. Она несколько раз открывала рот, чтобы что-то сказать, по так и не решилась.

— Ваша участь действительно ужасна, — продолжил Каракубас. Незаслуженно ужасна. Но вы удивитесь, узнав, что во встрече со мной для вас есть и положительная сторона. Да-да, не удивляйтесь — даже в плохом всегда можно найти что-нибудь хорошее. Мне доподлинно известно, что вы обретете желанный покой! Я знаю даже, когда это произойдет…

— Ты шутишь, колдун? Это недобрая шутка…

— О нет, герцогиня, я не умею шутить. Я сказал нам чистейшую правду и отнюдь не в благодарность та ту помощь, что вы оказали мне…

— Я тебе не помогала… — Герцогиня возмущенно вскинула голову.

— Помогли, помогли, — убежденно сказал колдун. — Вы выдали мне имя последнего хранителя рукописи аль-Харита, и для меня теперь нет ничего проще, чем раздобыть бесценные записи. И уж поверьте, проклятого старого герцога я заставлю помучиться так, как в Хелле — царстве мертвых, его не мучил, наверное, ни один демон… Мерзавец! Я прямо киплю от гнева… Ах, как хотел бы я повернуть время вспять и оказаться в замке в тот миг, когда проклятый колдун преследовал вас! Я бы вызвал его на смертельный поединок — вы стоите того, чтоб ради вас рисковать жизнью, — Каракубас смутился и умолк. Он отвернул от герцогини свое раскрасневшееся лицо и уставился на угли камина. Секунд пять длилась острая, полная напряжения пауза, а потом старик вдруг сказал громким, торжественным голосом:

— Знайте же, мужественная госпожа Марта Винкельхофер, в мире ничто не происходит просто так. За всем следит незримое и совершенное Око божественного Правосудия. Каждое событие в мире имеет свое предназначение, все события связаны между собой, все они рано или поздно приводят к результату, угодному Высшей Силе… Вот почему псы, столь мужественно защищавшие вас при жизни и которые в виде призраков стоят сейчас в этой комнате, являют собой ключ от замка цепей, вас сковавших.

— Ах, не мучай меня, — воскликнула герцогиня и закрыла лицо руками. Плечи призрака содрогнулись, словно от рыданий. — Зачем терзаешь ты меня напрасной надеждой?

Каракубас, забывшись, подскочил к герцогине и попытался взять ее за руку, но его ладонь прошла сквозь Марту Винкельхофер как через пустоту.

— Прошу вас, не думайте так, — дрожащим голосом сказал он, отступая. — Я искренне желаю помочь вам. Однажды в мои руки попала старая книга, написанная еще до того, как вы родились и как вас постигло несчастье. В книге не уточнялись детали, но говорилось, что в мире появится призрак женщины, сопровождаемый двумя собаками… Ваше освобождение, герцогиня, произойдет в день, когда щенков, в жилах которых течет кровь одной из собак, охранявших вас в ту страшную ночь, два юноши подарят одной…

Но в этот момент Генрих, у которого занемела нога, решил переменить положение и, сделав шажок в сторону, наступил на лапу неизвестно откуда взявшейся а кошки. Ночная тишина взорвалась пронзительным кошачьим воплем. Каракубас на полуслове умолк, а Генрих обернувшись, увидел дюжину черных кошек — они сидели на том месте, где раньше лежал Клаус Вайеберг, и пялили на мальчика желтые блестящие глаза. Клауса нигде видно не было.

— Матерь божья! — простонал испуганно Генрих.

Кошки разом вскочили, с шипением вздыбили шерсть и, подчиняясь беззвучному приказу, бросились мимо Генриха к дому колдуна. Посыпалось битое стекло.

— Прощайте, герцогиня! Верьте мне! — закричал призраку Каракубас и тут же воззвал к своим невидимым слугам: Эй, дармоеды, все сюда, ко мне! Враг атакует!

В одно мгновение дом наполнился грохотом и шумом, в котором перемешались кошачий визг, выкрики колдуна, хлопанье дверей и глухие удары. И хотя к этом сражении никому до Генриха дела не было, мальчиком овладел такой сильный, парализующий ужас, что о бегстве и речи быть не могло. Генрих застыл, точно истукан, широко раскрытыми глазами наблюдая за битвой колдуна с кошками. Рассвирепевшие животные повисли на Каракубасе черными, визжащими гроздьями, однако их атака, несмотря на внезапность и стремительность, большого успеха не имела. Причина крылась прежде всего в длинной, до пят, шубе старика, густой мех которой защищал от острых когтей и зубов не хуже стальной брони. Кроме того, колдун успел прикрыть ладонями лицо, и всякий раз, когда какая-либо из кошек пыталась вцепиться ему в руки, огромный перстень на указательном пальце Каракубаса вспыхивал голубоватым сиянием. Из камня на перстне била электрическая молния, и кошка, взвизгнув от боли, отдергивала лапу.

Но вот на помощь Каракубасу пришли его слуги: больше половины животных вдруг отделились от колдуна и, повиснув в воздухе, вступили в борьбу с невидимым противником. Несколько кошек полетели в окно, но, перекувыркнувшись несколько раз, приземлились на ноги и снова бросились в дом, укрепляя свое мужество диким воем. Улучив момент, Каракубас отнял руки от лица и сделал несколько пассов. В глубине дома раздались громовые раскаты, здание содрогнулось, по стенам побежали толстые трещины, а из окон сыпанули огни фейерверков, похожие на искры от сварки. Все кошки, кроме одной, отлетели от колдуна, отброшенные со страшной силой.

— Я узнал тебя, проклятая ведьма! — голосом, полным гнева, вскричал Каракубас. Он отодрал от себя последнюю, самую упорную кошку и с такой силой хлестнул ее рукой по морде, что животное, отлетев к стене, будто мячик, едва не приклеилось к штукатурке. — Ты все-таки посмела напасть на Короля Стихий? А ведь говорил тебе: не становись на моем пути. Теперь берегись!

Старик скороговоркой пробормотал заклинание и сделал рукой жест, как будто стряхивал с пальцев воду. В следующее мгновение с потолка хлынул проливной тропический ливень, а по полу закружился маленький белый смерч. Ветер на глазах набирал силу, а когда достаточно окреп, скрутил водяные струи в кольца и накинул их на колдуна, точно веревки. Бешеная круговерть стихии скрыла Каракубаса от глаз Генриха. Что же касается кошек, то хотя их воинственный пыл заметно поубавился, отступать они не собирались.

Вымокшие насквозь, имеющие жалкий вид черные бесетии закружились вокруг Каракубаса в каком-то зловещем танце. Их головы ритмично раскачивались из стороны в сторону, а черные хвосты били по дощатому полу, словно плети. С каждым ударом по земле пробегала едва уловимая дрожь, от которой желудок Генриха схватывали спазмы. На двенадцатом или тринадцатом ударе кошачьих хвостов Генрих услышал топот множества ног. Из города на выручку ведьмам мчалась подмога.

— Что же ты стоишь, как статуя, добрый юноша? услышал вдруг Генрих бархатный голос за спином. Он обернулся и увидел призрак герцогини Марты Винкельхофер. — Беги отсюда — здесь не место людям с чистым сердцем.

Генрих вздрогнул. Внутри него как будто оборвалась сковывающая доселе цепь, он сделал шаг, с благодарностью кивнул призраку и тут же сломя голову просился бежать прочь от проклятого дома. Оказавшись на месте, где они с Клаусом оставили велосипеды, мальчик механически отметил, что велосипеда товарища нет, вскочил в седло своего «Геркулеса» и нажал педали так, точно за ним мчалась сама смерть.

К дому Генрих добрался за каких-то пять минут, бросил велосипед в сарайчик и даже не стал закрывать его на ключ, в мгновение ока поднялся по веревке на свой этаж, разделся, срывая одежду, и, забравшись в кровать, накрылся с головой одеялом. Однако уснуть Генрих так и не смог. Ему казалось, что по комнате расхаживают черные кошки, а в углах колеблются страшные тени призраков. Но больше всего мальчика мучили терзания вины. Он не мог избавиться от чувства, что предал друга. Напрасно Генрих убеждал себя, что раз на месте не было второго велосипеда, значит, Клаус жив и благополучно убежал. Да и потом, кошки не могли так быстро съесть Клауса. Хоть череп и кости должны были остаться? «Но может, ведьмы его во что-то превратили? Кажется, на том месте, где лежал Клаус, раньше не было никакого дерева. Или было?» Несколько раз Генрих порывался позвонить Клаусу домой и напрямую спросить его родителей, все ли с другом в порядке, но так и не решился: Генриху казалось, что, если он позвонит, ведьмы бросятся к нему в дом и разорвут в отместку за то, что не смогли растерзать колдуна.

Промучившись всю ночь, Генрих отправился в школу раньше обычного. Он нервно вышагивал перед входом в здание, высматривал Клауса и молил бога о том, чтобы с другом ничего не случилось. Однако ровно без пяти восемь к школе подошел Клаус Вайсберг, живой и здоровый, только с желтым, усталым лицом.

— А, Генрих, — сказал Клаус, пряча глаза. — Вот как здорово, что с тобой все в порядке. А мне было так плохо, ты не поверишь…

— Гад ты! — оборвал его Генрих. — Сволочь, гад и трус. Я всю ночь не спал, думал, что тебя разорвали ведьмы, а ты просто оставил меня и сбежал. А еще друг называется!

Генрих замахнулся кулаком, но ударить Клауса не решился: тот был сильнее. Поэтому Генрих, повернувшись к бывшему другу спиной, зашагал прочь от него и от школы — какие уж сегодня могли быть занятия!

Полдня Генрих бродил по городу как неприкаянный. Ему то и дело мерещилась пестрая шуба Каракубаса и кошачьи вопли. Наконец, ближе к полудню, он повернул к школе с твердым намерением подраться с Клаусом. «Пусть он меня побьет, но я хоть разок, да тресну его по подлой физиономии! — размышлял Генрих. Околдовал его, видите ли, колдун! В живот выстрелил! Выдумал же такое. И все для того, чтоб самому незаметно улизнуть. Бросил меня одного против всех этих ведьм и колдуна. А ведь они могли разорвать мена на клочки».

Генрих вообразил себя мертвым, лежащим в красивом полированном гробу, представил рыдающую, сильно постаревшую мать и отца, который украдкой смахивает с глаз слезу, и ему стало до того себя жалко, что уже возле самой школы он присел на скамейку и, уткнувшись ладонями в лицо, разрыдался.

— Скажите, я могу вам помочь? — услышал вдруг Генрих участливый голос. — Вы так горько плачете, что мне и самой захотелось плакать.

Генрих поднял глаза и увидел возле себя очаровательную девочку лет тринадцати, одетую в спортивную шапочку и короткую зимнюю куртку.

— Видите, у меня и слезы на глазах появились, — сказала девочка. Генрих украдкой глянул на нее и тут же отвернулся, пряча свои мокрые глаза. Слез у приставучей девчонки, конечно, никаких не было: ее большие глаза с густыми длинными ресницами смотрели весело и добро, а губы мягко улыбались.

— И ничего я не плачу, — буркнул Генрих, отворачивая лицо в сторону. Ему совсем не нравилось, что кто-то вмешивается в его горе.

— Нет, плачете, я же вижу.

— Это от смеха. Вспомнил анекдот, услышанный два дня назад, и теперь вот смеюсь, — огрызнулся Генрих, с необыкновенным упорством разглядывая полусгнившие листья на земле за скамейкой.

Девочка рассмеялась.

— Так вы еще и злюка?

Генрих промолчал. Про себя он подумал о том, что такой красивой девочки никогда еще не встречал, и не без зависти вспомнил Клауса Вайсберга, который в создавшейся ситуации наверняка не растерялся бы и так окрутил девчонку, что она тут же стала бы с ним целоваться. «Девчонки все глупые, — любил говорить Клаус. — У них в голове совсем ничего нет, одно только желание поцеловаться с кем-то. Но они очень сильно это скрывают и разыгрывают из себя недотрог. Главное, это я точно знаю, нужно уметь повести разговор так, чтоб вышло, что целоваться девчонку заставляет не ее тайное, сокровенное желание, а вроде как суровые обстоятельства. И еще — начинать целоваться первым должен всегда парень. Все это — настоящая наука, и в ней я достиг совершенства. Мне никто не отказывал и никогда не откажет!» К сожалению, Генрих никогда не мог заставить себя не то чтобы повести разговор в необходимом русле, а вообще разговориться с девочками. Он просто не знал, о чем с ними можно говорить и как следует себя при этом держать. Нагло? Остроумно? Разыгрывать из себя героя?

— А вы здесь живете, в этом городе? — не унималась девочка. — Красивый город. Я бы тоже хотела здесь жить, но только отец никогда мне этого не позволит. Он очень строгий.

Генрих набрался духу и сказал:

— И мой отец очень строгий. Он полицейский и привык, чтоб все было по правилам.

— Вы из-за него расстроились?

— Нет, не из-за него. Я по пустякам никогда не расстраиваюсь. Тут дело серьезное и очень важное, но какое, я сказать не могу, — Генрих искоса глянул на девочку и тут же отвел глаза. — А почему ты здесь бродишь? Уроки, помнится мне, еще не закончились.

— Но ты ведь тоже не в школе?! — огрызнулась девочка.

— Я — это другое дело, — возразил Генрих. — Я ведь не девочка, у меня есть дела поважнее, чем учить математику. И потом, математику я считаю глупостью. Зачем заучивать сложные формулы, если любой карманный калькулятор легко умножает и делит огромные числа? Математика вымирающая наука.

— Ты так думаешь? — девочка улыбнулась. — Но ведь есть страны, в которых калькуляторов не придумали.

Такой глупости Генрих не выдержал и рассмеялся.

— Может, такие страны и есть, я не знаю, но уж если они не додумались до такой простой штуковины, как электронная счетная машинка, значит, математика им и вовсе не нужна! Зачем какому-нибудь папуасскому племени математика? У них там еды и на деревьях хватает, а огромных домов, как у нас, они не строят — у них и без этого всегда тепло.

— А мне очень нравится, когда идет снег. Это так здорово! В моей стране снега не бывает, — вздохнула девочка.

— Это, может, и здорово, но когда снег тает, становится много слякоти… А ты откуда приехала? Из Африки, что ли?

— Нет, не из Африки… — но тут девочку оборвал до ужаса знакомый Генриху голос:

— Альбина, сейчас же домой!

Генрих обернулся и увидел на одном из балконов старуху — ту самую старуху, которая разговаривала с Каракубасом у книжного магазина и которую колдун позже признал в одной из напавших на него кошек. Сейчас старуха была без клюки, держалась обеими руками за перила балкона, а половину ее сморщенного лица занимал огромный синяк. Генрих вспомнил, как колдун ударил кошку ладонью по морде, и похолодел, поняв, что ведьмы таки выследили его. Мальчик со страхом взглянул на Альбину и представил, как у нее вырастают хвост и когти и что она сейчас бросится на него и загрызет. Он в ужасе зажмурился.

— Тебе плохо? — участливо спросила девочка.

Генрих вздрогнул и открыл глаза. Никаких когтей и хвоста у его собеседницы не выросло. Большие глаза над чуть вздернутым носиком смотрели сочувственно. «Нет, она не может быть ведьмой, — уверенно подумал Генрих. — Она слишком симпатичная для этого». Мальчик посмотрел на балкон, но старуха уже убралась в комнату, и он с облегчением перевел дух.

— Тебя Альбиной зовут? — спросил Генрих.

— Да, а тебя?

— Меня зовут Генрих. А что, та бабка на балконе твоя родственница? — Генрих решил незаметно подвести вопрос к ведьмам и выведать у девочки полезную информацию.

— Нет. Она неродная мне. Но она меня любит, и я, когда приезжаю, всегда останавливаюсь у нее. Отец говорит, что бабушка Карла Майселвиц очень важная особа в вашем городе и что она одна из немногих верна старым традициям.

— Послушай, — зашептал вдруг Генрих, поддавшись благородному порыву и пренебрегая всеми опасностями. — Ты, наверное, всего не знаешь, поэтому я должен тебя предупредить. Тебе угрожает огромная опасность. Твоя бабушка Карла Майселвиц — самая настоящая ведьма! Это я точно знаю. Давай пойдем к ней вместе, и я выскажу ей всю правду в лицо. Пусть она меня разорвет на куски, но…

Альбина с благодарностью улыбнулась.

— Ты зря волнуешься. Она ведь белая ведьма. Так что ничего страшного нет. Извини, но мне пора идти… — Альбина вздохнула и с некоторым смущением добавила: — А ты не сможешь завтра прийти на по место в это же время?.. Я бы тоже вышла прогуляться…

Генрих неопределенно пожал плечами. Сейчас его больше всего интересовала разница между белыми и черными ведьмами. Особенно кто из них мстительней.

Если ты не сможешь завтра… Тогда, может быть, и другой день? Я всегда гуляю в это время, — Альбина вздохнула и виновато развела руками. — У меня совсем нет друзей в нашем городе…

— Будет время, обязательно приду, — сказал Генрих, поднимаясь со скамейки. — Ну, до встречи, мне тоже сейчас надо спешить в одно место.

Альбина улыбнулась и пошла к дому, где жила носатая старуха, а Генрих, повернувшись к девочке спиной, заспешил в городскую библиотеку. Выяснение способов защиты от ведьм мальчик считал вопросом жизни и смерти.

В библиотеке посетителей не было. За столом сидела пожилая женщина с усталым лицом и дремала, опустив голову на руки. Заслышав Генриха, она встрепенулась и смущенно поправила волосы.

— Меня интересуют научные труды о ведьмах, — сказал Генрих.

Библиотекарша странно блеснула глазами:

— Научных трудов о ведьмах нет. Существование ведьм наукой не подтверждено.

— Не подтверждено или не разрешено, это значения для меня не имеет. Должны же быть книги, в которых рассказывается о ведьмах. Труды каких-то средневековых авторов, к примеру.

Взгляд библиотекарши еще раз обжег Генриха.

— Что же именно, молодой человек, вас интересует. Демонология? Тогда я порекомендовала бы вам труд Бодена «Демономания» или книгу ученого аббата Крепэ «О злобе сатаны и злых духов». Непосредственно о ведьмовстве рассказывается в книге Джона Найдера «Муравейник». Если вас интересуют судебные процессы над ведьмами, вам может оказаться полезной книга Чарлза Лие «История инквизиции» или бывший в старые времена особенно авторитетным источником по ведьмовству «Молот ведьм». Сомнительные примеры проделок дьявола и ведьм вы сможете найти в книге капуцинского монаха Дотена «Ученое неверие и невежественное легковерие», впервые изданной в тысяча шестьсот семьдесят четвертом году, или в книге Лемана «Суеверие и колдовство». Если вас интересуют исследования сравнительно недавние, то я бы посоветовала вам прочесть двухтомник французского врача Батайля «Дьявол в XIX столетии». Если вам любопытны источники древности, то я могу вам порекомендовать «Метаморфозы» Овидия. В том случае, если же вы сами решили стать на путь тайного, вам любопытны будут «Изумрудные таблицы» Гермеса Трисмегиста или книги Альфонса Луи Константа, взявшего позднее имя Элифас Леви, «Магические доктрины и ритуал», «История магии», или магический труд Алистера Кроули, якобы продиктованный ему духом Айвассом, «Книга закона»…

— Стойте-стойте! — совершенно запутался в безудержном потоке имен и названий Генрих. — Я совсем не собираюсь заниматься колдовством и… — Генрих внезапно осекся. Ему показалась очень подозрительной невероятная осведомленность в вопросах о ведьмах рядовой служащей библиотеки. «И выглядит она так, словно всю ночь не спала. Уж не была ли она минувшей ночью среди ведьм, обернувшихся кошками?»

— А скажите, у вас есть «Двойник» Роберта Хайнлайна? — коварно спросил Генрих. «Если даже Клаус Вайсберг, не особенный любитель книг, знает Хайнлайна, — подумал Генрих, — то уж образованная библиотекарша должна знать его и подавно».

Библиотекарша наморщила лоб.

— Как вы сказали? Халайна?

— Нет Хайнлайн. Это знаменитый фантаст.

— Подождите секунду, сейчас узнаю… — ответила библиотекарша, но Генрих уже пулей выскочил на улицу.

Отчаянию мальчика не было предела. Генриху казалось, что весь город накрыт невидимой ведьмовской паутиной, а он находится в самом центре этой паутины: маленькая беспомощная муха. Все женщины, в том числе учительница математики, представлялись ему ведьмами, и когда математичка называла имя Генриха в надежде получить ответ на какой-либо вопрос, мальчик с ужасом думал, что она делает это специально, чтоб еще сильнее подчеркнуть его беспомощность и обреченность.

Разумеется, ни завтра, ни через день Генрих на встречу с Альбиной не пошел. Ему, конечно, очень хотелось увидеться с этой красивой девочкой, но старуха Карла пугала его до смерти. Вдобавок ко всему Генриху начали сниться кошмары. Чаще всего он видел один и тот же сон: герцогиня Марта Винкельхофер, одетая почему-то в шубу Каракубаса, вышагивает на змееподобных ногах, как старый герцог из ее рассказа.

— Тебе никуда не деться, наглый мальчик! — говорит герцогиня из сна голосом старухи Карлы Майселвиц и тянет к горлу Генриха тонкие руки с длинными когтями. Собаки, сопровождающие ее, увешаны ордами вопящих кошек, которые дерутся между собой и врем я от времени выкрикивают противными блеющими голосами:

— Каракубас, не оставляй нас! Не уходи из города!

Генрих в ужасе просыпался, мокрый от холодного пота и дрожащий от страха. А приблизительно через две ночи после того, как мальчику довелось стать свидетелем ужасных событий, его разбудил ужасный грохот: ночное небо рокотало от слившихся в могучий единый гул громов и зловеще освещалось сотнями молний, которые, точно копья разгневанных богов, били в направлении пустыря и дома Каракубаса. Часа два длилось буйство стихии, а закончилось оно тем, что со стороны пустыря донесся чудовищный взрыв, и в следующую секунду к небу взметнулся огненный столб, похожий на когтистую лапу. Не сумев дотянуться до затянутого мрачными тучами неба, огненная лапа упала обратно на землю. Тут же повсюду воцарилась глубокая, спокойная тишина.

В школе на следующий день только и разговоров было, что о взрыве в старом доме, некогда принадлежавшем семейству герцога Ойшенгера. Что же касается колдуна Каракубаса, то после этого взрыва никто в городе его не видел. Хоть в этом Генриху полегчало. Он надеялся, что наконец-то с проклятым стариком покончено.

К Клаусу Вайсбергу Генрих больше не подходил и старался, принципиально, на бывшего товарища не смотреть. Это очень мучило Клауса, который после происшествия на пустыре стал не похожим на себя. Большую часть времени он проводил в одиночестве, избегая приятелей, и все время что-то обдумывал. Так продолжалось три недели с небольшим.

Наконец однажды вечером Клаус пришел к Генриху домой и вызвал бывшего друга для переговоров на лестничную площадку.

— Ты меня прости, — пряча глаза, вздохнул он. — Даже не знаю, что со мной тогда случилось. Такой страх взял, что себя не помнил до тех пор, пока не оказался дома. Хочешь, побей меня — я сопротивляться не буду. Потому что, если ты меня не простишь, моей жизни конец. Я всегда буду чувствовать себя подлецом. А это — самое страшное, что только может быть. Веришь или нет, но мне стыдно до смерти. Короче, моя судьба в твоих руках, решай сам, как тебе со мной поступить…

Клаус наклонил голову и шмыгнул носом. Генрих заметил, как по щеке товарища покатилась слеза.

— Что ж, это хорошо, что ты пришел ко мне с извинением, примирительно сказал он. Обида со временем забылась, и Генрих на самом деле только ждал случая, чтоб помириться. — Это доказывает, что еще не все потеряно и ты не такой уж и трус. Скажу по правде, я сам в ту ночь ужасно перепутался… Что ж, зла я на тебя больше не держу.

Генрих протянул Клаусу руку, и тот с благодарностью пожал ее.

— А знаешь, вздохнул Генрих. — Мне теперь всюду мерещатся ведьмы, даже не знаю, что делать… И ведь никому не расскажешь — не поверят.

Это точно. Не поверят, — согласился Клаус. — Но если хочешь, я могу дать совет. Мне, по крайней мере, это сильно помогло. Вот послушай. Когда прошло пару дней после той ночи и страх мой притупился, мне стало так стыдно, что ты и представить себе не можешь. Я уж решил, что я конченый человек. Чтоб наказать себя, а может, чтоб проверить, струшу ли я и во второй раз, я один отправился к дому Каракубаса. Уж лучше умереть с честью, как говорят, чем считать себя рабом трусости. Оказавшись на пустыре, я с удивлением обнаружил, что от дома колдуна остались только развалины. Ни одной стены целой, ни одного окна. Представляешь? И с тех пор все мои кошмары и ведьмы оставили меня в покое. Вот!

— Нет, я на пустырь больше никогда в жизни не сунусь, — уверенно покачал головой Генрих. — Если бы ты знал, что я там увидел, когда ты сбежал, ты бы не стал мне предлагать такой глупости.

— Хорошо, хорошо, извини. Потом как-нибудь расскажешь, что там еще ужасного было. Но меня ты хоть выслушаешь? Я еще не все рассказал. Увидев руины, я, конечно, с облегчением вздохнул, однако повернул домой не сразу, а решил порыться в обломках. В куче пепла я отыскал одну вещицу. Это очень красивая вещица, лучше ее я еще ничего не видел. Я даже сначала хотел оставить ее себе, но потом решил, что только ты достоин владеть этой штукой. Потому что ты герой, а значит, бесценный трофей твой по праву.

— Никакой я не герой, — смущенно буркнул Генрих.

— Ты со мной лучше не спорь, уж кому как не мне знать о твоей храбрости. Так что держи, — торжественно объявил Клаус и силой всунул свою бесценную находку в руку приятеля. — И не пытайся отдать ее мне — не возьму. Выброшу в мусор, в Дунай, но себе не возьму — не достоин. Понимаешь?

Бесценная вещица оказалась кулоном размером со спичечный коробок и изображала она спящего дракона. Длинная цепочка, на которой дракон должен был висеть, была разорвана и свисала двумя тонкими безжизненными нитями.

— Ух, ты! Ну и красотища! — не удержался от восхищенного восклицания Генрих. Он взвесил кулон в ладони. — Тяжелый какой. Наверное, грамм сто весит.

— Я уверен, что он из чистого золота, — важно ответил Клаус и хлопнул друга по плечу. — Владей! Ах да, чуть не забыл, я ведь принес тебе еще один подарок.

Генрих с трудом оторвал взгляд от дракона.

— Что ты сказал?

Клаус снял с плеч сумку, засунул в нее руку и вытащил настоящего, живого щенка.

— Моя-то Рекси ощенилась. На следующую ночь, как мы побывали у Каракубаса, сразу и ощенилась. Представляешь? Так я хочу одного щенка отдать тебе.

— Зачем мне щенок? — разглядывая радостно скулящего малыша, удивился Генрих. — Да и потом, ты ведь хотел на них деньги заработать…

— Какие уж тут деньги, — печально вздохнул Клаус. — Разве ты не видишь, что в этом щенке от боксера нет совершенно ничего? Как я и боялся, моя Рекси произвела на свет неизвестно от кого невиданных зверюшек. Прямо уродцы какие-то — морды длинные, уши длинные, сами мохнатые, как персидские котята. Разве таких продашь? Позорище одно, а не щенки!.. Вот я и решил отдать тебе одного. Тебе ведь все равно, что за порода, да и родословная ни к чему. Ведь так?

— Так-то оно так, но я, если честно, никогда собаку заводить не собирался…

— Теперь займешься этим. А собака замечательная! Ну, конечно, красивой я бы ее не назвал, но зато нигде в мире ни у одной собаки щенки так быстро не вырастали!

— А ведь точно! — воскликнул Генрих. — Это ведь получается, что ему всего три недели?

— И я о том же, — Клаус кивнул и поставил щенка на пол. Малыш, смешно переваливаясь с боку на бок, принялся радостно скакать на месте и даже лаять. Лай, конечно, у него не получался и походил на какое-то чихание; но то, что малыш в три недели начал резво бегать, уже само по себе было чудом.

— Они теперь все едят, — сказал Клаус. — Даже не сосут Рекси, а пытаются отобрать у нее мясо. Представляешь? Даже удивительно, что у таких крох зубы появились. Обычно зубы у щенков прорезаются и глаза открываются позже. А эти уже через три дня после рождения разглядывали все вокруг. Отличные выйдут собаки, когда вырастут. Ты мне еще спасибо скажешь!

Щенок тем временем сделал на лестничной площадке лужицу и, невероятно обрадованный этим, перевернулся на спину, требуя погладить себя по животу, что Генрих и сделал.

— Замечательный щенок, вздохнул мальчик. — Но ты лучше подари его кому-то другому. У меня мать не очень-то любит собак. Еще выгонит меня вместе с ним…

— А хочешь, я поговорю с твоей мамой, и тогда она никогда не откажется от такого чудесного щенка? Поговорить? И потом, ты можешь кому-то малыша подарить. Замечательный выйдет подарок. Деньги, опять-таки, сэкономишь. А если он тебе уж совсем не нужен, то через пару дней отдашь мне. А пока пусть побудет у тебя, вдруг привыкнешь? — сказал Клаус и, не оставляя Генриху времени для сомнений, быстро попрощавшись, сбежал по лестнице на улицу.

Генрих вздохнул, взял щенка на руки и подумал, что Клаус, пожалуй, только потому и запросил мира, что не знал, кому спихнуть безродного беднягу.

Весь остаток вечера Генриху пришлось посвятить щенку, которого он назвал Ремос. Времени на то, чтоб рассмотреть золотого дракона, совсем не оставалось. Как только Генрих переставал обращать на щенка внимание, малыш начинал жалобно скулить, да так громко, что Фрида, мать Генриха, возмущенно требовала прекратить «это издевательство над животным». Мальчику приходилось откладывать все занятия и развлекать Ремоеа. Эрнст, отец Генриха, хмурился, но ничего не говорил. Вечер закончился тем, что Генриху, для того чтоб установить тишину, пришлось взять плаксивого малыша в свою постель. В результате он несколько раз среди ночи просыпался от прикосновений к лицу горячего мокрого языка. Это было не самое ужасное ощущение, учитывая то, что впервые за несколько недель Генриху не снились кошмары.

На следующее утро, перед тем как уйти на работу, мать Генриха провела с мальчиком содержательную беседу, которая сводилась к следующему: животные требуют постоянной заботы, а Генрих еще недостаточно взрослый, чтоб эту заботу проявлять. Вот почему собаку или кошку надо заводить, когда Генрих вырастет, станет жить в своей квартире и научится быть самостоятельным. Во время разговора Генрих больше отмалчивался, щенок кусал его за пальцы ног, а Эрнст Шпиц бросал на сына сочувственные взгляды и наконец сказал свое слово:

— Все женщины похожи, сынок. То же самое мне говорила моя мать, когда мне было семнадцать. Со временем оказалось, что она права, и я прекрасно дожил до сорока трех лет, обходясь без всяких животных. Кстати, какой породы этот щенок?

Генрих пожал плечами:

— Клаус сказал, что этот малыш от его Рекси, самки породы боксер.

Эрнст Шпиц улыбнулся.

— Верно, твой приятель ничего не смыслит в породах. Уж это скорее какая-нибудь борзая или ваймарская легавая, чем боксер. Хотя нет, это не ваймарская порода — у тех до двухмесячного возраста глаза серо-голубые с синим, а потом становятся янтарными. Да и шерсть у ваймарских щенков серовато-серебристая. Я когда-то интересовался породами, мечтал завести ваймарского пса и стать охотником. Можешь мне верить — боксером тут даже не пахнет… Но, мне кажется, пахнет чем-то другим… — Эрнст Шпиц заглянул под стол. — Ага, так я и думал. Иди-ка, Генрих, за совком и щеткой: твой малыш успел отличиться… Ты знаешь, Фрида, я считаю, что щенсж все же должен несколько дней побыть у нас. Пусть Генрик на собственном опыте убедится, что забота о животных занятие» далеко не легкое.

Итак, благодаря заступничеству отца, слово которого было главным в семье Шпиц, щенок временно остался в доме. Когда Генрих, направляясь в школу, запер дверь, малыш так жалобно и громко заскулил, что мальчику стоило огромного напряжения воли оставить мысль о возвращении. Что особенно в этом помогло Генриху, так это наконец созревшее желание увидеть Альбину, презрев все опасности.

— Ну что, правда щенок замечательный? — Клаус Вайсберг первым подошел к Генриху на перемене.

Генрих кивнул:

Но только отец сказал, что это борзая. Ха! Борзая! — улыбнулся Клаус. — Сразу видно, что твой отец не разбирается в собаках. Уж если па то пошло, то малыш — вылитый коккер-спание» п. 11ослутнай, я тебе сейчас объясню разницу между породами…

11е надо мне никаких объяснений, — испуганно сказал Генрих. — Мне, во-первых, все равно, а во вторых, совсем не интересно. Ты лучше приходи с моим отцом поспорь.

— Ага, как же, поспоришь с ним! Он мигом наручники наденет и в участок поведет.

Реплику Клауса Генрих пропустил мимо ушей.

— Слушай, я хочу тебя об одном одолжении попросить, как друга, — Генрих оглянулся по сторонам, набрал полную грудь воздуха и выпалил:

У меня есть одна знакомая, которая мне страшно нравится, но как с ней себя вести и что говорить, чтоб не выглядеть полным идиотом, я не знаю. Поэтому я хочу попросить тебя об услуге: чтоб мне было не так страшно, а я пообещал ей, что мы встретимся, ты пойди на встречу со мной. Ну, вроде бы, как это случайно вышло: ты шел, встретил меня, а заодно решил тоже с ней познакомиться.

Клаус задумчиво почесал затылок.

— Какой-то ты странный. Зачем идти к одной девочке вдвоем? Ты лучше скажи по правде: ты что, сомневаешься в том, красивая она или нет?

— Ну ты и глупость смолол! — хмыкнул Генрих. — У меня что, самого глаз нет? Красивее этой девчонки я еще никого никогда не видел.

— Ты что же, хочешь сказать, что она красивее Габриэллы, с которой я сейчас встречаюсь?

— Габриэлла твоя, по сравнению с ней, настоящая уродина! — воскликнул Генрих. — Говори же скорее, пойдешь или нет?

— На такое чудо надо посмотреть, — согласился Клаус. — На когда вы договорились о встрече?

— Да понимаешь, я точно не договаривался. Знаю только, что она в одно и то же время гуляет неподалеку от школы. Самое печальное, что в это время у нас уроки. Так что выходит, что со следующего урока нам придется уйти.

— Будут неприятности, — вздохнул Клаус.

— А мне плевать, — уверенно сказал Генрих. — После ведьм мне любое школьное наказание кажется ерундой. Даже если меня выгонят из школы.

— Хорошо, — Клаус еще раз вздохнул. — Я пойду с тобой.

Друзья собрали сумки и незаметно выскочили из школы. По пути к месту, где Генрих впервые повстречался с Альбиной, Клаус сказал:

— Если она мне не понравится, ты уж извини, но я вернусь обратно в школу. Скажу учительнице, что мне срочно надо было помочь отцу, и, быть может, пронесет. А то у меня и так уже есть одна карточка с замечанием.

Тихо! Нот она, — со злостью оборвал Генрих приятеля.

Альбина сидела на той же скамейке, где когда-то сидел Генрих, и читала книгу. Как и в прошлый раз, девочка была одета в светлую курточку и джинсовые расклешенные брюки. Из-под вязаной шапочки выбивались длинные медного цвета волосы. Они падали на страницы книги, и девочка то и дело поправляла их.

Генрих почувствовал, как внутри него все замирает от страха, и собрал всю свою волю в кулак.

— Привет, Альбина, после небольшой заминки сказал он. — Мы вот случайно проходили мимо, и я вижу — ты сидишь. Это очень здорово!

— Привет, Генрих, рада тебя видеть. А я уж решила, что ты забыл меня — столько времени прошло. — Альбина улыбнулась такой очаровательной улыбкой, что Генрих проглотил язык и жалобно глянул на Клауса.

— А меня звать Клаус Вайсберг, — уверенно приступил к делу Клаус, оттеснив Генриха в сторону и пожирая Альбину глазами. — Отлично выглядишь! Мой друг Генрих сказал неправду. На самом деле мы здесь не случайно: чтоб увидеться с тобой, мы ушли с уроков, и, знаешь, я нисколько об этом не жалею. Знание, конечно, это свет, но, как говорили древние, есть вещи в мире, после которых солнце кажется не таким уж и ярким. Но что это мы сидим, как цыгане у своей убогой кибитки. Я предлагаю куда-нибудь пойти и выпить по чашечке кофе. Между прочим, я знаю отличное место там продают настоящее венецианское мороженое.

>1 не хочу мороженого, усмехнулась Альбина. — А вы что, в самом деле сбежали из школы?

— Увы, это истинная правда, — Клаус театрально склонил голову. — И теперь нас подвергнут чудовищным пыткам, но мы с честью вынесем любые муки, верно, Генрих?

— Угу, — хмуро кивнул Генрих. Болтливость друга начала его раздражать.

— Что ж, раз никто не хочет мороженого, значит, итальянцам сегодня не повезло. Ну и поделом им, макаронникам. Позволь глянуть? — Клаус без лишних церемоний прикрыл книгу, которую держала в руках Альбина, и вслух прочитал надпись на обложке: — Джек Лондон «Сердца трех». Отличная книга! Особенно мне понравился момент, когда жрица предсказывает судьбу… Ты веришь в судьбу, Альбина?

Девочка неопределенно пожала плечами.

— И я верю, — сказал Клаус. Глаза его при этом блеснули и тут же сделались печальными. — Жизнь ужасная штука, в ней все против и во вред человеку. Нет, не надо спорить, — Клаус сделал жест рукой, хотя никто и не собирался ему возражать. — Уж кому, как не мне это знать… — тут Клаус напустил на себя важности, сделал секундную паузу и сказал: — Но не будем о печальном. Я вижу, Альбина, ты приезжая?

— Это так заметно? — девочка немного смутилась.

— Для меня, в общем-то, да. Но я спросил прежде всего потому, что никогда не встречал тебя раньше. А это странно — городок у нас небольшой… Может, прогуляемся?

Альбина кивнула, поднялась со скамейки, и они втроем пошли по аллее. Только так вышло, что Клаус шел рядом с Альбиной, а Генрих почему-то сзади. Генрих чувствовал себя лишним и клял себя за то, что дернул же его черт позвать с собой проныру Клауса. «Теперь уж все дело бесповоротно испорчено, — подумал мальчик, совсем не слушая, о чем говорят Клаус и Альбина. Этот болтун сумеет так окрутить ее, что она в мою сторону и смотреть не захочет. Ишь, заливает, прямо как соловей. Слова никому другому сказать не дает. Понятно, почему все девчонки от Клауса без ума. И чего это я за ними иду, как собачонка на поводке? Уж теперь я точно выгляжу как самый настоящий идиот!»

— Может, тебе холодно? — спросил вдруг Клаус Альбину и принялся демонстративно стягивать с себя куртку. — На мне теплый свитер, и я могу дать тебе свою куртку.

— Нет, спасибо, — ответила девочка. — Мне нравится, когда холодно, а сегодня, к сожалению, мороза совсем нет.

— Да, — кивнул Клаус. — Зимы теперь не те, что были раньше… Некоторые умники называют это следствием или результатом прогресса, хотя на самом деле это обыкновенное убийство природы. Когда я смотрю на звезды, мне порой кажется, что где-то там, в недосягаемой бесконечности есть девственные миры, где нет человека, этого самого жестокого, безжалостного и глупого существа во всей Вселенной. В тех мирах прозрачный, чистый воздух, и реки, из которых безбоязненно можно пить воду, и волки, которые мирно спят рядом с овцами. Тогда я спрашиваю себя: «Куда ты идешь, человек? Долго ли ты будешь еще рыть сам себе могилу?»

Генриха от такой патетики чуть не стошнило. Он решительно обогнал беседующую парочку.

— Знаете, — раздраженно сказал он, — я редко смотрю на звезды, и мне совершенно плевать, можно там пить воду из рек или нельзя. К тому же зиму я терпеть не могу, поэтому ваше умиление лютыми морозами вряд ли смогу достойно разделить. Говорить стихами я тоже не умею и поддержать вашу высокую беседу могу разве что своим унылым и скучным видом. Так что я лучше пойду, а то ты, Клаус, от переживаний за природу застрелишься, чего доброго, у меня на глазах, а этого я не вынесу.

Генрих развернулся и, не прощаясь, двинулся прочь от Альбины и Клауса.

— Подожди, Генрих! — крикнула Альбина, но мальчик сделал вид, что не услышал ее.

— Одна радость в жизни у меня — ты, — нежно сказал Генрих, придя домой и обняв щенка.

Ремос радостно чихнул, попытался лизнуть Генриха в нос, но мальчик отстранился и сказал:

— Это никуда не годится, малыш, я ведь тебе не мамаша Рекси.

Генрих положил в миску еду, а пока малыш чавкал и рычанием отпугивал невидимых соперников, предался размышлениям о тяжести жизни. Ведьмы и Каракубас как-то незаметно отодвинулись на задний план, а вперед выступил подлый Клаус Вайсберг. Друг, который в один месяц умудрился дважды предать Генриха.

«А я ведь только попросил его помочь, а он… А она? Тоже, красавица, хороша! Уши развесила, прямо как в оперном театре. Тут кто хочешь начнет гадости нашептывать. Н-да… Все они, девчонки, одинаковые — такой, как Клаус, для них находка. Убедительно, гад, треплется. Правду про него говорят: он своего не упустит! А как смотрел на нее? Вот бы ему по физиономии надавать, чтоб глаза запухли и он Польше никогда в жизни на чужих подружек не мог засматриваться. Но и я, конечно, тоже хорош, зачем звал его? Знал ведь, что он ни одной юбки не пропустит! А она, Альбина? У, ведьма!» — Генрих вдруг сбился со злой мысли и подумал про другое: «А ведь она то, пожалуй, меньше всего и виновата во всей этой дурацкой истории. Чего это я взъелся на нее? Разве она просила, чтоб я при ходил с другом? Нет. Она что, говорила иди, Генрих, и раньше чем через месяц не приходи?.. И потом, почему я должен нравиться ей больше, чем этот болтун Клаус? За два раза, что я с ней говорил, я ничего умного так и не сказал. Она наверняка думает, что я псих. У нее бабка ведьма, а тут еще и я, со своими выделками. Бедная Альбина! Как она сказала? У меня в городе совсем нет друзей? Это уж точно, откуда друзьям взяться, если вокруг одни ведьмы, психи и угодничающие болтуны!»

И результате долгих раздумий Генрих решил, что несчастной, лишенной друзей Альбине нужно непременно подарить щенка Ремоса. «Я-то уж точно в друзья не гожусь, а собаки — существа преданные, верные и добрые. Альбине такой друг и защитник будет чтим подарком. Щенок ведь и в самом деле удивительный: с его появлением исчезли все мои страшные сны. Альбине такой друг не помешает. Кто знает, вдруг щенок отпугивает злых духов и ведьм?»

Часам и пяти Генрих окончательно утвердился в споем решении Он еще раз покормил щенка, оделся, а потом вместе с ним вышел из дома. Ремос какое-то время недовольно ворочался под курткой мальчика, но вскоре затих и уснул, согретый теплом человеческого тела.

Уверенным шагом Генрих приблизился к дому, где проживала Альбина, но возле самого подъезда вдруг резко свернул в сторону и с несчастным видом поплелся на аллею, к школе Св. Якуба. Там он уселся на скамейку и просидел на ней до глубокой темноты. Это, впрочем, было не очень долго, так как зимой темнеет рано. «Лучше всего мне па этой лавочке замерзнуть до смерти, потому что таким трусам, как я, нет никакого прощения, — злясь на себя за нерешительность, думал Генрих. — Вот уж тогда радости будет Клаусу. Во-первых, в мире не останется, никого, кто бы знал, какой он трус. А во-вторых, ничто больше не будет ему помехой в его сердечных делишках».

Наконец, когда ненависть к Клаусу и к самому себе стала совершенно нестерпимой, Генрих предпринял еще одну попытку войти в дом ведьмы Карлы. Мальчик свернул за угол и вдруг вздрогнул, разглядев в свете уличного фонаря Альбину и Клауса. Так как Альбина была одета легко, Генрих понял, что она только что выскочила на улицу и не собиралась долго здесь оставаться. Генрих быстро пересек освещенное место и, используя густой кустарник как прикрытие, приблизился к беседующей парочке. Совесть Генриха пыталась этому воспротивиться, но не узнать, о чем говорят между собой предатель Клаус и неверная Альбина, было для Генриха равносильно смерти.

— И чего ж ты от меня хочешь? — услышал мальчик насмешливый голос Альбины.

— Еще раз увидеть тебя. Подумать только, мы расстались не так уж давно, а мне кажется, что минуло тысяча лет и жизнь моя кончилась, — страдальческим голосом говорил Клаус Вайсберг. Генрих подумал, что подлец наверняка еще и слезу пустил, как настоящий актер.

— Ну и как, легче стало? Теперь я могу идти? — не очень дружелюбно сказала Альбина.

— Постой, если ты уйдешь, я тотчас влезу на дерево и брошусь вниз головой.

— Не бросишься, ты слишком себя любишь.

Клаус запнулся, но тут же предпринял еще одну попытку удержать ситуацию под контролем.

— Прыгну! Клянусь, что прыгну. Ты меня еще не знаешь. Мели я кого-то полюбил, значит, это навсегда — он снял куртку и протянул Альбине. — Подержи.

Девочка взяла куртку и вдруг рассмеялась:

— Эх, Клаус, Клаус. В этом то ты весь. Говоришь, что собираешься разбиться насмерть, а сам мне куртку на хранение отдаешь. Зачем же тебе куртка-то? Насмерть ведь прыгать собрался.

— А ты, Альбина, жестокая, — обиженно буркнул Клаус. Я к тебе со всей душой, а ты…

— Ну ну, ты еще расплачься сейчас, — холодно сказала Альбина. — Учти, жалеть я тебя не буду. И знаешь почему? Потому что не верю ни одному твоему слову. Я ведь не дурочка. Трепло ты, Клаус, самый обыкновенный пустослов. Ну все, иди: я уже замерзла и хочу домой.

— Ты что же, думаешь, я тебе зря подарок сделал? Клаус: внезапно подался вперед и попытался обнять Альбину. Генрих при виде такой наглости собрался броситься на него с кулаками, но Альбина прекрасно обошлась без чужой защиты. Она залепила бывшему Генриховому дружку такую пощечину, что у Клауса чуть голова не отлетела. Генрих от радости даже подскочил на месте. Бедняга Клаус испуганно отпрянул от Альбины и выкрикнул голосом полным обиды:

— Дура ты! Ведьма и дура! — он не стал натягивать на себя куртку, а, держа ее в руке, развернулся и помчался за угол дома.

Альбина взялась за ручку двери, но за мгновение до того, как она открыла дверь, из тени выбрался Генрих и вежливо кашлянул.

— А тебе что надо? гневно блеснула глазами Альбина и этим не только испортила Генриху настроение, но свела на нет весь его боевой пыл. — Только отделалась от одного дружка, так другой заявился. Вы что, даже ночами ходите вдвоем? Зачем пришел?

— Не знаю, пришел вот, — робко промямлил Генрих.

— Не прикидывайся тихоней! Я все про тебя знаю. Уходи, мне противно на тебя даже смотреть!

— Но я ведь ничего не сделал…

— Не хватало еще, чтоб сделал! Уходи.

Генрих жалобно посмотрел на Альбину.

— Ты… Я не знаю, что наговорил тебе этот Клаус, но уверен, что он соврал. Если ты мне скажешь…

— Ничего я больше не скажу. Можешь смело идти к своим подружкам. Думал, дурочку нашел, да?

— Н..н..нничего я не думал, — заикнувшись, сказал Генрих. — У меня и подружек-то никаких нет. Клянусь…

Альбина рассмеялась, а потом с издевкой сказала:

— Кому-нибудь другому клянись! Мне Клаус все про тебя рассказал. Ты такой же, как он, даже хуже!

Генрих с обреченным видом опустил голову, но потом вспомнил про щенка, и это придало ему силы и злости.

— Хорошо, раз ты не хочешь выслушать меня, я уйду. Но прежде я сделаю то, зачем пришел, — твердо сказал Генрих, вытаскивая из-под куртки щенка. — Каким бы злодеем я ни оказался, но этот щенок уж точно ни в чем не виноват. Я назвал его Ремосом… — Генрих хмуро посмотрел на Альбину, сделал к ней шаг и твердо вложил щенка в ее руки. — И я не думаю, что он нуждается в другом имени. А теперь прощай — мне пора идти, — Генрих отступил, посмотрел на часы и покачал головой. — Я и так уже задержался: скоро утро, а мне еще надо повидать всех подружек и успеть совершить парочку злодейств, чтобы ты, не дай бог, не засомневалась в способности Клауса врать. Тем более ты совсем замерзла, а я не настолько учтив, чтоб снимать с себя куртку. Под ней у меня нет теплого свитера, и я ужасно продрог, пока и решился подойти к тебе.

Альбина вдруг рассмеялась.

— Вы что, сговорилиеь со своим дружком? Нет, скажи, сговорились?

— О чем? насторожился Генрих.

— Днем он мне щенка подарил, а сейчас ты. Вы договорились?

— Ни о чем мы не договаривались. Но если у тебя уже есть щенок, то я могу своего забрать.

— Нет, пусть будет. Подарки назад не забираются И мой отец, к тому же ужас как любит собак. У нас с ним настоящая псарня есть!

И в это время небо над головой Генриха и Альбины вдруг раскололось блеском молнии. Огромная змеевидная огненная полоса вспыхнула и, наверное, секунд десять горела в небе. Одновременно откуда-то с севера послышался нарастающий гул. С каждой секундой грохот приближался к Регенсдорфу, и с каждой секундой в нем все отчетливей звучали дробные удары, точно по небу мчался табун гигантских лошадей. А как только погасла молния, на востоке вспыхнула яркая звезда, размер которой потрясал воображение: она была раза в два больше Луны. Звезду окружало золотистое сияние, вначале похожее на листья пламенеющей ромашки, а потом превратившееся в бешено крутящееся сверкающее колесо. От скорости вращения края колеса все больше и больше вытягивались, пока не растянулись настолько, что стало казаться: на востоке поднимается утренняя заря. Грохот в небе сделался невыносимым, в домах задрожали стекла. Генрих и Альбина зажали уши. В центре звезды вдруг стало проявляться, точно на фотобумаге, женское лицо. Это огромное, в полнеба, лицо Генрих узнал сразу.

— Свободны! — вздохнула герцогиня Марта Винкельхофер, и Генриху показалось, что в ее глазах он разглядел слезы. Где-то в отдалении прозвучал и смолк собачий лай. Щенок в руках Альбины встрепенулся, несколько раз радостно тявкнул, откликаясь, после чего успокоился и принялся облизывать державшие его руки. Звезда вспыхнула, разлетелась на тысячи огненных осколков, в небе в последний раз громыхнуло, и над Регенсдорфом воцарилась мертвая тишина.

— Арабская борзая, — прошептал Генрих, с благоговейным страхом взглянув на щенка. — Теперь я знаю, малыш, какой ты породы и от кого ведешь свой род.

— Что это… что это было? — дрожащим голосом спросила Альбина. — Генрих, ты видел прекрасное лицо в небе? «Свободны», — кажется, так сказала та женщина? Но что это значит?

— Всего лишь сбывшееся предсказание, — ответил Генрих. — В эту ночь призрак обрел свободу.

— Как странно… У нас в роду тоже есть предание о призраке, получившем прощение… В нем говорится, что если я увижу его, а рядом будет… О боже! — вдруг вскрикнула Альбина, глянув на Генриха так, словно впервые его увидела. — Ты!

Девочка вдруг развернулась и, не попрощавшись, бросилась от Генриха бежать.

Когда дверь за ней захлопнулась, Генрих неопределенно пожал плечами, еще раз посмотрел в сторону погасшей звезды и зашагал домой. «Как хорошо, что я решил подарить Альбине Ремоса. Уж теперь точно никакая злая сила к ней не подступится! — Генрих вдруг вспомнил Клауса и зло усмехнулся. — Тоже мне, знаток собачьих пород — коккер-спаниель! коккер спаниель! Сам ты, Вайсберг, коккер-спаниель!»

Пока Генрих добрался домой, настроение его опять поднялось. О том, что Альбина его прогнала, мальчик стирался не думать и вспоминал только три приятные вещи. Первая из них — оплеуха, полученная Клаусом, вторая — щенок арабской борзой, который будет оберегать Альбину от темных сил, и третья — герцогиня, чье мужество, наконец, было вознаграждено небесами,

— А где же твой лающий друг? — удивленно спросил Эрнст Шпиц, едва Генрих переступил порог.

— Я его отдал.

— Слава богу! — радостно воскликнула Фрида, мать Генриха, и тут же сварливо добавила: — Надеюсь, ты уже видел маленькое чудовище изгрызло твои кроссовки, которые мы с отцом купили за сто восемьдесят марок?! А ведь я говорила — нечего собаке делить в доме! Уж представляю, что она учинила б, если бы чуть подросла. Может, даже загрызла бы однажды нас всех!

— Ну да, ну да, как-то неуверенно ответил отец Генриха.

Генриху, конечно, было жаль кроссовок, но то, что порвал их не кто-нибудь, а потомок салуки, легендарной породы собак, защищающих хозяев от демонов, — одного этого было достаточно для гордости. Мальчик, улыбаясь, прошел в свою комнату. «Что ж, когда щенок у Альбины, за нее я могу быть спокоен, займусь-ка теперь золотым дракончиком».

Однако, прежде чем мальчик успел достать украшение из ящика письменного стола, в комнату вошел Эрнст Шпиц.

— Знаешь, сынок, я хочу с тобой поговорить, — сказал он. — Выйдем на балкон?

Плотно закрыв балконную дверь, отец Генриха закурил, хотя курил он довольно редко.

— Ты вернул щенка Клаусу? — спросил он.

— Нет, я его подарил другому человеку, — вздохнул Генрих. — Ты его не знаешь.

— Что ж, значит, он тебе действительно не был нужен, — сказал отец, внимательно глядя на Генриха. От этого взгляда мальчик смутился и попытался оправдаться:

— Этому человеку щенок был нужен больше, чем мне. Честное слово, больше.

— Надеюсь, что так, — сказал Эрнст Шпиц. — Генрих, то, что я тебе сейчас скажу, должно остаться между нами и матери об этом говорить не стоит.

— Хорошо, па.

— Ты уже совсем взрослый, сынок, скоро тебе будет четырнадцать. Хотя мать всегда будет считать тебя ребенком и относиться к тебе, как к ребенку, в этом я уверен. Это ее право. А мое право считать тебя мужчиной тогда, когда я увижу, что ты действительно возмужал. Верно? Вот почему я хочу дать тебе один важный совет… может быть, самый важный из всех, что я тебе когда-либо давал… Запомни, Генрих: не всегда следует слушаться старших, а еще реже других людей…

Генрих с удивлением посмотрел на отца, но промолчал. Тот продолжил:

— Иногда то, что ты будешь считать важным и необходимым, будет идти вразрез с моим мнением, с мнением твоей матери или с мнением кого-то другого — в жизни такое случается сплошь и рядом. Но это ни в коем случае не должно тебя останавливать. Крепко запомни, сынок, неписаный мужской закон: если то, что собираешься сделать, — достойно и правильно, значит, ничему не позволяй тебя остановить. Никаким угрозам и неприятностям. Отступать — запрещено. Понимаешь? Запрещено! — Эрнст Шпиц сделал глубокую затяжку и немного помолчал. — Я ведь потому и решил оставить щенка у нас, чтоб ты сам проверил, насколько он для тебя важен… Если бы ты сказал, что лучше умрешь, чем расстанешься с ним, я бы позволил тебе держать в доме собаку, пусть даже твоя мать была бы против…

Эрнст Шпиц задумчиво посмотрел на тлеющую сигарету.

— Помнишь, я говорил, что мечтал иметь ваймарскую легавую? И говорил, что прекрасно обошелся без собаки, дожив до сорока трех лет?.. Так вот, сынок, — это неправда. Я до сих пор мечтаю иметь ваймарскую легавую, и это моя самая большая мечта, если не считать того, чтоб ты вырос здоровым и многого в жизни достиг. Ну и еще, конечно, чтоб твоя мать, моя жена, была счастливой… Но из моих сорока трех лет — тридцать три я сожалел о том, что моя мать не разрешила мне завести собаку, а больше всего о том, что я не смог на этом настоять… Вот почему я не хочу, чтоб тебе пришлось впоследствии о чем-то жалеть. О чем-то, что могло бы быть с тобой или у тебя…

— Она мне нравится, па, — тихо сказал Генрих.

— Кто? — не сразу понял отец.

— Человек, которому я подарил щенка.

Эрнст Шпиц погладил сына по голове.

— Я уверен, что ты все сделал правильно. Я уверен… Ну, пойдем в дом.

Эрнст Шпиц редко давал сыну советы, полагая, что мальчик должен сам, без чьих-либо указаний познавать жизнь. Но уж если он начинал откровенный разговор, то каждый раз поражал Генриха истинами, которые не вязались с правилами общепринятой морали. За эти шокирующие, но всегда важные и полезные слова Генрих был очень благодарен отцу.

Оставшись один в своей комнате, Генрих какое-то время обдумывал услышанное, потом вытащил золотого дракона и включил настольную лампу. Хотя мальчику уже приходилось видеть это украшение, он все равно не смог подавить восторженный возглас. Но дракон стоил того! Весь золотой, с глубоко и четко прорисованными веками на закрытых глазах и маленькими чешуйками на свернутом хвосте, он выглядел как живой. Крылья дракона были сложены и прижаты к бокам, как у птицы, длинная шея изящно изогнута, крупная голова с острым рогом покоилась на кончике хвоста. Из ноздрей дракона тянулись концы разорванной цепочки. Если не принимать во внимание эту цепочку, то мастеру совершенно точно удалось выразить в спящем драконе ту вековую мудрость, то могущество, силу и царственное величие, которые испокон веков приписывали сказки этим удивительным существам. Генрих поспешил вооружиться лупой и с ее помощью сделал потрясающее открытие: на золотых чешуйках имелись надписи, похожие на иероглифы. Они были до того крохотные, что даже увеличительное стекло не позволяло их рассмотреть.

— Боже мой, какая работа! Какое мастерство! — с восторгом прошептал Генрих, откладывая линзу. — Не зря проклятый Каракубас таскал дракона за собой, такой вещице цены нет… — Тут мальчик вспомнил, как колдун распекал своих невидимых слуг за то, что они долго не несли сундук с магическими штуковинами. — Не тот ли это дракон, которого потеряли слуги Каракубаса? Наверняка тот. Не могло же у него быть множество драконов. Потеряли, а потом найти не смогли или не успели. А когда случился пожар, Каракубас в спешке и забыл про дракона. К тому же он говорил, что это всего лишь безделица. Вот глупый старик! Такая красота — и вдруг безделица! Видно, у него от магии совсем с головой стало плохо.

Мальчик скрепил концы порванной цепочки узелком. Получилось не очень красиво, но зато теперь кулон можно было надеть на шею. Генрих задумчиво взвесил дракончика в руке.

— Даже если цепочка и порвется, в квартире я его точно не потеряю, — вслух подумал мальчик. Он решительно надел кулон и, глядя в настольное зеркальце, представил себя могучим колдуном, которому нипочем ни ведьмы, ни сам Каракубас. — Да уж, если бы я умел колдовать, я бы… я бы…

Тут Генрих задумался над тем, что он сделал бы, окажись великим магом. К сожалению, в голову ничего не шло, кроме подлой мысли покрепче насолить Клаусу.

— Большей глупости и придумать нельзя! — хмыкнул Генрих. — Нужен мне этот предатель тысячу лет! Главное произошло и без помощи магии — к Альбине он уж точно больше не сунется.

Генрих взялся рукой за цепочку, попытался снять ее… но не тут-то было! Цепочка вдруг сжалась, стала невероятно узкой: еще немного, и она сдавила бы горло. Мальчик в панике дернул ее, но разорвать не смог — тоненькая цепочка сделалась прочной, как стальной трос. А ко всему Генрих увидел в зеркале, что дракон зашевелился. Золотая безделица раздвинула крылья, подняла голову. Крошечные веки распахнулись, и красные, как угольки, глазки уставились на мальчика. Из ноздрей дракона потянулся тоненький дымок, который по запаху совсем не отличался от сигаретного.

Генрих испуганно замер. Как и большинству людей, ему никогда не доводилось иметь дело с ожившими предметами. Дракон между тем открыл маленькую пасть, зашипел, как рассерженный котенок, и молниеносным движением вонзил в шею Генриха острые зубы-иголочки. Ощущение было таким, будто ужалила пчела. Генрих вскрикнул.

Дракончик тотчас сложил крылья, опустил голову и вновь превратился в неподвижную золотую фигурку. Узелок на цепочке развязался, дракон упал на пол и со стуком куда-то закатился. Но Генриху было не до него: он почувствовал, что теряет сознание. В глазах вспыхивали, гасли и снова зажигались тысячи разноцветных пятен. Чтоб не расшибить лоб при падении на пол, Генрих поспешил к кровати, а едва добравшись до нее, мгновенно отключился. Эрнст и Фрида Шпиц смотрели в это время телевизор и не подозревали, что в организме их сына начались странные и сложные изменения. Эти изменения не были началом, но стали непосредственной причиной продолжения удивительных, полных опасностей приключений Генриха. Но даже если бы родители узнали обо всем и, вызвав «Скорую помощь», заставили врачей применить к Генриху все достижения современной медицины, это все равно ничего не изменило бы. Современная наука против яда драконов бессильна.

Несколько часов Генрих находился между жизнью и смертью. В его воспалившемся мозгу проносились невероятные картины. Некоторые из них были ужасны, некоторые забавны. Это было что-то среднее между сном, мечтанием и наркотическим дурманом. Генриху казалось, что он вдруг превратился в человечка размером с муху и парит под облаками на спине золотого дракона. На другой картинке он вдруг оказывался на земле, где Клаус и Альбина вместе били его, а то Клаус вдруг превращался в квакающую жабу и пытался бегством спастись от щенка Ремоса. Прошло несколько часов, прежде чем Генрих очнулся. Он открыл глаза, недоверчиво осмотрелся, а потом потрогал шею. Не обнаружив золотого кулона, мальчик с надеждой подумал: «Может, никакого дракона и не было? Может, мне все привиделось?»

От сухости во рту язык казался ссохшимся и чужим, тело знобило, кости ломило, как при простуде. Генрих принял аспирин, однако это нисколько не помогло. Ко всем неприятностям ближе к полуночи разболелась голова, да так, что хоть на стену лезь.

Бедный Генрих никуда, конечно же, не полез. Он долго лежал в темноте с мокрым полотенцем на лбу, громко постанывал и думал, что у него наверняка редкая и смертельная болезнь. Потом Генрих услышал, как часы на ратуше принялись отбивать полночь, а стекла в квартире поддержали их дребезжанием. Часы всегда били громко, и стекла в домах на площади каждый раз дребезжали, но те, кто жил поблизости, к этому привыкли.

«Один, два, три… — принялся механически считать удары Генрих, — … одиннадцать… двенадцать!» И странное дело: как только часы смолкли, голова Генриха сразу же перестала болеть. Мальчик с облегчением вздохнул. Он поднялся с кровати, решив отыскать дракона и убедиться, что тот никак не мог его укусить, но потом струсил.

«Уж лучше я его днем поищу. Мало ли что ночью может привидеться!» — подумал Генрих. А так как спать ему не хотелось, он подошел к окну, отдернул шторы и выглянул на улицу.

С неба падал крупный пушистый снег. Белый ковер на дороге и тротуарах на глазах становился толще. Похоже, зима вспомнила о своей власти и наделила мороз силой, потому что снег не таял, и свет из витрин отражался на нем фантастическими красками. Зрелище было восхитительным. Одна из снежинок приклеилась к стеклу окна. Чтоб лучше рассмотреть ее, Генрих прижался носом к стеклу и… и вот тогда то он увидел ведьму. Она пролетела в метре от окна, и мальчик не сразу понял, что произошло. Он даже потер глаза, решив, что привиделось, но видение не исчезло.

Ведьма была одета в короткую куртку и спортивную шапочку. Из-под шапочки выбивались длинные распущенные волосы. Припорошенные снегом, они выглядели седоватыми, но Генрих готов был поклясться, что ведьме нет и пятнадцати лет. Летела ведьмочка на обыкновенной метле и время от времени похлопывала ее короткой плеточкой, как всадник, поторапливающий ленивую лошадь.

Возле ратуши «наездница» остановилась, воровато оглянулась по сторонам, никого не заметила и вдруг, отняв руки от метлы, принялась танцевать. Ее плечи и руки двигались так живо, что можно было подумать: ведьмочка находится на дискотеке, а не высоко над землей. У Генриха от удивления даже челюсть отвисла: как не боялась танцовщица свалиться с тоненькой жерди метлы? Чем дольше Генрих смотрел на ведьмочку, тем больше она казалась ему похожей на Альбину.

— Вот глупость! Кто-кто, а Альбина никак не может быть ведьмой. Все, что угодно, но только не это.

Чтоб окончательно развеять сомнения, мальчик схватил бинокль, навел его на отважную танцовщицу и удивленно присвистнул. На метле действительно вытанцовывала Альбина. От мороза лицо ее разрумянилось, она радостно улыбалась и, задирая голову, позволяла снежинкам падать на лицо.

— О боже! — только и смог простонать Генрих.

Окно дома напротив распахнулось — из него вылетела ведьма в пестрой кошачьей шубе. Альбина заметила ее и смутилась. Она прервала танец, принялась поправлять шапочку, как будто лишь для этого подняла руки. Откуда-то появились три другие ведьмы, потом прилетели еще две. Не прошло и пяти минут, а над площадью уже кружилось больше десяти колдуний. Одни из них выглядели глубокими старухами, другим же было не больше, чем двадцать лет. Женщин среднего возраста в этой компании не было, а младшей среди всех была Альбина. Какое-то время ведьмы летали вокруг городской башни, а потом принялись гоняться друг за другом. Генрих хорошо слышал их веселый смех.

Когда часы на башне пробили половину первого ночи, игры прекратились. Смех стих, и Генрих увидел, как к ведьмам, выстроившимся в воздухе, точно солдаты на смотр, подлетела еще одна.

Генрих навел на припоздавшую ведьму бинокль.

— Так я и знал, что эта старая карга начальница над всеми регенсдорфскими ведьмами! — в старухе Генрих узнал Карлу Майселвиц, сморщенную старуху, которая первой бросила вызов Каракубасу и у которой проживала Альбина.

— Ишь, как напуганы ведьмы! — продолжал рассуждать Генрих вслух. — Боятся старухи. Знают, поди: такая огреет не задумается… А летать старушенция не очень-то любит, вцепилась в метлу так, будто боится, что деревяшка взбрыкнет и сбросит ее.

Пока старуха отчитывала ведьм, Альбина держалась в стороне, всем своим видом демонстрируя особое положение и полное безразличие к ведьмовским делам. Она несколько раз облетела ратушу, а потом принялась нетерпеливо кружить за спиной Карлы Майселвиц. Остальные ведьмы сидели на метлах, не шелохнувшись, покорно склонив головы и пряча глаза.

— Послушать бы, что говорит старушенция, — вздохнул Генрих. — Чем ведьмы могли так перед ней провиниться?

— А ну, дай глянуть! — пискнул вдруг кто-то в самое ухо мальчику.

Генрих вздрогнул и отнял от глаз бинокль. Возле него на подоконнике стояли два удивительных существа. Если бы не вздернутые носики и уши — длинные, как у зайцев, но с пушистыми кисточками на концах, — крохи могли бы сойти за кошек, стоящих на задних лапках, или, скорее, за обезьянок. Оба малыша были в коротких, до колен, клетчатых штанишках, ботиночках с загнутыми кверху носками и в вязаных шерстяных гетрах. Выше пояса никакой одежды на малышах не было. Их плечи, спину и грудь покрывала короткая густая коричневая шерстка. У одного из малышей шерсть была темнее.

— Дай глянуть! — повторил требование малыш со светлой шерстью, хватаясь за ремень бинокля. Пальчики у него были розовые, без шерсти, с коротко обрезанными ноготками. Из-под нахмуренного лобика на Генриха с вызовом смотрели большие круглые глазки.

Пока Генрих раздумывал, как ему вести себя с этими странными, удивительными малышами, и молчал, существо дернуло за ремень и невинно моргнуло длинными ресницами.

— Ты жадный и злой! заявило оно через секунду. — Сейчас же дай мне эту штуковину!

— Вот ты, Бурунькис, и попался! — ехидно сказал другой малыш. — Всем говоришь, что ты умный, а сам — глупый! Он ведь не может нас ни видеть, ни слышать! Забыл, что ли? В лучшем случае он может подумать, что у него эту штуковину из рук вырывает невидимая сила. Отойди-ка, уж я точно отберу у него ее, — он попытался дотянуться до ремня через плечо дружка, но тот отпихнул его:

— Ты сам, Капунькис, глупый! А я еще просто не привык к тому, что здесь мы — невидимки. И вообще, почему это я должен тебя пропускать?

— А потому, что ты все интересное высмотришь, и мне ничего не останется.

— А я и хочу, чтоб тебе ничего не осталось. Кто на прошлой неделе съел все печенье, которым меня угостила тетушка Фали? Думаешь, я забыл?

— Но за это я отдал тебе почти половину своего яблока!

— За вкусненькое печенье какое-то кислое яблоко?

— Врешь! Яблоко было сладкое, — уши малыша с темной шерстью шевельнулись. Он гневно насупил брови и требовательно пискнул:

— Дай мне первому глянуть, кому говорю!

На это другой малыш показал кулачок и с вызовом спросил:

— А по лбу не хочешь?

— Ах, так? Мне — по лбу?! — малыш, не желавши и оказаться вторым, схватил приятеля за плечи и попытался скинуть его с подоконника. Началась полная напряженного сопения борьба. На человека никто из малышей внимания не обращал. Желая привлечь к себе внимание, Генрих открыл было рот, но тут малыш со светлой шерстью выдернул из его рук бинокль.

— Получи, злодей! — закричал он и, развернувшись треснул биноклем другого малыша по голове.

Его противник на мгновение опешил, почесал шишку, и издав воинственный клич, бросился в атаку. Под недоумевающим взглядом Генриха мохнатые существа свалились с подоконника и принялись колотить друг друга на полу. Комната наполнилась визгом и воплями. Никого из дерущихся бинокль больше не интересовал.

— А ну, стойте! — не выдержал Генрих. — Прекратите немедленно!

Малыши вскочили на ноги и посмотрели на Генриха так, точно увидели его впервые. Тот, у кого шерстка была светлее, толкнул приятеля локтем в бок и зашептал, но так, что Генрих все расслышал:

— Спроси его, Капунькис, кто он такой, чтобы нам указывать?!

— Да! Ты кто такой, чтоб нам, глюмам, указывать?! — выпятил грудь Капунькис, но тут же, не дожидаясь ответа, покосился на дружка:

— А ты чего это вздумал мне подсказывать? А? Ты сам-то, сам-то ты — кто такой? — с вызовом спросил он.

— Перестаньте драться, кому сказано! — начал злиться Генрих.

— По-моему, он нас видит, — сказал Бурунькис, глюм со светлой шерсткой. — Это странно.

— Враки! Этого не может быть. Люди в Большом Мидгарде не могут нас видеть, — наморщил лобик второй. — Постой, постой… что-то я не могу взять в толк…

— Ты всегда туго соображаешь! — и не успел Генрих глазом моргнуть, как Бурунькис внезапно выдернул ножку из-под комода и огрел ею Капунькиса по лбу. Тот опрокинулся на спину, а комната наполнилась грохотом повалившегося комода.

— Ух, весело! радостно выдохнул виновник шума, а в следующее мгновение отлетел к стене, сбитый с ног учебником по математике.

— Ну, вы умеете злить людей! — сказал Генрих и улыбнулся, подумав, что даже от «изжившей» себя математики иногда бывает польза. По крайней мере, от учебника.

Мальчик прошелся по комнате и за загривок поднял стонущих глюмов с пола, точно кошек.

— Кто ж вы такие, и что мне с вами делать-то?

Один из малышей попытался укусить Генриха за руку, но Генрих жестко встряхнул его:

— Попробуй только — голову откручу! — Генрих демонстративно осмотрелся и направился к окну. — Вышвырнуть вас, что ли?

— А на улице холодно, — пискнули в один голос глюмы. — Забыл? Зима сейчас.

— Вот и отлично! — хмыкнул Генрих. — Лучшего места для вас не найти. Там уж вы ничего не сломаете.

— Думаешь? — с сомнением в голосе спросил один из глюмов.

Генрих промолчал. Выбрасывать странных гостей он, конечно же, не собирался. «Но если этих драчунов не припугнуть, — подумал Генрих, — они разнесут все в доме и сам дом». Он сжал одного из малышей под мышкой, открыл окно, перегнулся через подоконник, да так и замер — площадь невозможно было узнать… Домовые в свитерах, вязаных шапочках и гетрах усердно сметали с крылец домов снег. Маленькие ростом в четверть человека, — они тем не менее очень ловко обращались с длинными метлами. Возле них крутились больше мешая, чем помогая, кобольды и хайдекинды. По площади важно прогуливались полупрозрачные призраки. Призраки, единственные из присутствующих на площади сказочных существ, выглядели этакими щеголями. А так как все они одевались по моде того времени, когда утратили свою человеческую сущность, то по ним можно было легко проследить историю костюма. В основном призраки были вежливыми и, проходя мимо домовых, мужчины-призраки кланялись, приподнимая свои шляпы, а дамы приседали в реверансе. Под самым окном Генриха взад-вперед важно вышагивал призрак в пышном бело-красном средневековом наряде и с рыцарским шлемом на голове.

— Мое почтение, фрау Вера, прогудел призрак, завидев одетую в белое женщину, которая едва ли была призраком.

— Всего наилучшего вам, господин барон, — кивнула женщина. Она пересекла площадь и исчезла в стене дома напротив.

Пока Генрих затаив дыхание разглядывал удивительных обитателей Регенсдорфа, домовые покончили с уборкой и расселись на подметенных ступеньках. Кобольды и хайдекинды устроились рядом. К отдыхающим стали подходить домовые-соседи, во двор вынесли пиво. Прикурив свои длинные трубки, домовые потягивали пиво из большущих кружек и о чем то размеренно толковали. Если бы не рост и однообразно-пестрая одежонка, их можно было бы принять за людей.

Неожиданно на улице показался одинокий прохожий, мужчина в полупальто с поднятым воротником и без шапки. Он шел очень быстро, почти бежал и, судя по всему, никаких сказочных существ не видел: он едва не наступал на них, а призраков вообще проходил насквозь. Домовые, хайдекинды и кобольды поспешно отскакивали в сторону, и мужчина без приключений добрался до крыльца одного из домов. Здесь удача отвернулась от бедняги — один из домовых отвлекся, сдувая с пива пенку, и мужчина с разбега налетел на него. Оба растянулись на ступеньках. Человек поднялся первым. Он внимательно осмотрел ступеньки, удивляясь тому, что споткнулся на ровном месте, никого не увидел, пожал плечами и вошел в дом. Домовой погрозил ему вслед кулаком.

— Ну все, уж теперь разине достанется, — услышал Генрих радостный голос одного из глюмов. — Домовой ему всю посуду в доме перебьет. И поделом: сколько пива напрасно разлилось!

Домовой подобрал свою деревянную кружку и ушел с крыльца.

Из переулка выехала тележка, запряженная волком и груженная доверху всяким скарбом. Волк был в кожаном наморднике, а рядом с ним величаво ступал бородатый гном и время от времени зычным голосом выкрикивал:

— Ножи, топоры, зеркала, кастрюли, золото и камни! Налетай, покупай! Хозяйство добром пополняй!

Домовые, призраки и другие удивительные создания подходили к тележке, торговались, что-то выменивали и уносили с собой. Телега пустела на глазах. Только женщина на лавочке возле ратуши осталась равнодушной к зазываниям гнома. Она сосредоточенно крутила веретено.

— Смотри, смотри, фрау Хольда опять пряжу прядет! — пискнул один из глюмов. — А вчера ее не было видно…

Неожиданно раздался грохот, и по площади промчались в ступках десятка два существ, каждый размером не больше кулака.

— Шуликуны поскакали, пропищал глюм под мышкой Генриха. Так ты бросаешь нас или как? — Он принялся нетерпеливо ворочаться. Не выдержав щекотки, Генрих рассмеялся, поднял руку, и глюм свалился па подоконник. Он тут же, не дожидаясь, когда его снова схватят, сиганул в глубь комнаты и исчез в темноте.

— Где справедливость?! — возмущенно запищал второй малыш. Братца ты отпустил, а меня? Немедленно отпусти!.. Ну, пожалуйста, мы больше не будем ничего ломать… Честное слово.

Генрих рассмеялся и поставил глюма на пол.

— Кто ж вы такие-то? — спросил он, присаживаясь на край стола. Давайте познакомимся? Я — Генрих Шпиц, и последнее время у меня голова идет кругом от всевозможных чудес. Я даже отвык удивляться, хотя ничего и не понимаю. Так что, если вы можете что-нибудь прояснить, я буду очень благодарен.

Мы вчера еще от родителей удрали в Большой Мидгард. Все бродили по городу, а сегодня, вот, к тебе заявились. Это хорошо, что ты нас видишь. Это весело, — сказал глюм, у которого была светлая шерсть. — Разреши представиться: я — Бурунькис, а братца звать Капунькис. А в твоем доме живет глюм Плюнькис. Как только дом построился, он в нем и поселился. Только Плюнькис очень старый, на верхние этажи не поднимается. Зато мы поднялись…

— А нас люди не видят! — прервал братца Капунькис. — Люди точно подслеповатые кроты: вообще никого не видят: ни гномов, ни домовых, ни духов, ни русалок, ни леших — никого. Только ведьмы могут нас видеть, да еще вот ты. Ты что, колдун?

— Нет, — Генрих рассмеялся. — Никакой я не колдун. Тоже мне, нашли колдуна!

Капунькис с сомнением пожал плечами, а Бурунькис сказал:

— Иначе нас не увидеть. По крайней мере, здесь, в Большом Мидгарде. В Малом Мидгарде дело другое, там все «умеют» смотреть. А здесь… — глюм, сокрушаясь, развел руками. — Здесь люди даже не подозревают о древнерожденных, хотя многие живут снами бок о бок целую вечность.

— Как соседи?

— Ну да! В этом городе глюмов почти нет, зато в каждом доме живут или домовые, или духи, — Бурунькис напустил на себя важности:

— Так что считай, тебе ужасно повезло: в Большом Мидгарде почти не осталось городов, где древнерожденные проживают вместе с людьми. Вот и выходит, что по Закону твой город — заповедный.

Услышав слово «заповедный», Генрих тут же вспомнил слова ведьмы Карлы, которая выгоняла Каракубаса из Регенсдорфа, ссылаясь на какой-то Закон и заповедное место. Тогда мальчик не понимал, о чем речь, теперь же для него стало ясно, о чем говорили старуха, и тот, кого невидимого ударил ногой Каракубас возле книжного магазина. Должно быть, и невидимые слуги колдуна были или гномами, или еще кем-то из…

— Как, говоришь, называются такие, как вы? — спросил Генрих.

— Древнерожденные. Но так называем себя только мы, а в Большом Мидгарде люди называют нас «сказочный народец». Можно подумать, что нас на самом деле и нет, одни глупые сказки. Но ведь мы есть? Ведь так? Бурунькис посмотрел на Генриха с таким жалостным видом, что мальчик не смог сдержать улыбку.

— Конечно, вы есть! Вот же ты передо мной стоишь, я тебя вижу, сказал Генрих. — Но ты прав, никто о вас даже не подозревает. Даже я сам до недавнего времени не верил ни в ведьм, ни в колдунов, ни в таких вы… древнерожденных.

— А то!

— Скажи ему, пискнул из глубины комнаты Капунькис, что это и хорошо! Потому что, как только люди прознают о нас, они тут же попытаются кого-нибудь изловить и выведать тайну сокровищ. А какие у меня, к примеру, могут быть сокровища? Они мне тысячу лет не нужны. Я не гном и уж тем более не дракон. У этих, может, и есть что-то, а у меня нет. И у домового нет. И у призрака…

— Да, верно, — вздохнул Бурунькис. — От людей нам ждать хорошего не приходится. Но когда они нас не замечают, то жить рядом с ними даже интересно. Мы, духи, домовые существа культурные, любим цивли… цливли… цильвилиза…

— Цивилизацию? — подсказал Генрих. Ему все больше и больше нравилась эта сказочная парочка, гордо именующая себя «древнерожденные». Единственное, что смущало Генриха, это подозрение, что у него всего лишь галлюцинация и на самом деле никаких глюмов нет. Трудно вообразить, что в природе существуют малыши, похожие на говорящих обезьянок, но рассуждающие как настоящие люди… или, по крайней мере, как дети.

— Угадал! — согласился Бурунькис. — Ее. Нам не очень-то нравится шастать по лесам или в холодных пещерах ютиться, как гномы.

— Да! — опять подал голос Капунькис. — Ты тоже хорош, только нас увидел — так в окно сразу и вышвыривать!

— А зачем вы комод разбили? — усмехнулся Генрих. — Что я утром родителям скажу? Еще хорошо, что вы их таким грохотом не разбудили… Уж представляю, какой мама учинила б скандал!

— Но ведь мы глюмы. Мы без этого не можем. А тем более велика потеря — комод! Можно подумать, он — самая цепная вещь в доме, — Бурунькис презрительно повел плечами. — Да и потом, домовые все равно починят…

В прихожей что-то зашуршало.

— Бурунькис, а ну-ка, глянь, хорошо мне в этом? — Капунькис вошел в комнату, и Генрих оглушительно рассмеялся. Да и как было удержаться, увидев мохнатого кроху в пальто и шляпе отца Генриха? Голова глюма утонула в шляпе по самый подбородок, а огромное пальто волочилось по земле, точно шлейф. Путаясь в полах пальто, Капунькис натыкался на стены, но продолжал выпытывать:

— Похож я на человека? На огромного, сильного героя?

— На огородное пугало ты похож! — давясь смехом, крикнул Бурунькис. Он разбежался и прыгнул братцу на голову. Тот повалился на пол, возмущенно запищал и, выскочив из пальто и шляпы, замахал кулаками. Сцепившись, глюмы опять покатились по полу.

— Эй! Я не совсем понял про домовых, но на всякий случай напоминаю: окно я еще не закрыл, — многозначительно сказал Генрих.

Глюмы мгновенно прекратили борьбу.

— Да, конечно, ты большой и сильный, ты можешь нас обидеть! — возмутился Капунькис. Он вытащил из заднего карманчика штанишек носовой платочек, громко высморкался и только после этого продолжил. — А настоящий герой так не поступил бы…

— Ну, если бы я был героем, то я вообще с такой мелюзгой, как вы, не стал бы разговаривать, — весело сказал Генрих На чем герою какие-то драчуны? Почему вы все время деретесь? Вы ведь братья…

— Потому что я умный! — объяснил Бурунькис с таким видом, будто удивлялся тому, как мог родиться такой глупый вопрос.

— А я сильный и свирепый! — уверенно сказал Капунькис. Он спрятал платочек в карманчик и, глянув па братца, принялся корчить забавные рожицы. Он морщил лоб, выпячивал губы и даже пытался покрутить носом. Это, по его мнению, должно было выражать крайнюю степень свирепости. Генрих, чтоб не рассмеяться, зажал себе ладонью рот.

— Что это ты мне глазки строишь? — равнодушным тоном сказал Бурунькис Капунькису и, повернув лицо к Генриху, подвел итог объяснению:

— А так как я умней, то должен всегда нападать неожиданно и первым! Иначе, если нападет первым он, мне влетит.

— Какая странная логика, удивился Генрих. — А что, если он и вовсе не собирается на тебя нападать?

— А кто его спрашивает? — удивился Бурунькис. — Если будешь нападать всегда первым — тогда обязательно победишь!

— Что-то я не видел, чтоб кто-то из вас побеждал, — улыбнулся Генрих.

Бурунькис почесал затылок.

— Это потому, что я всегда поддаюсь! — наконец придумал он. — Но когда-нибудь этот Капунькис у меня получит.

Генрих неожиданно наклонился и легонько хлопнул Бурунькиса ладонью по лбу.

— За что?! — опешил от неожиданности глюм.

— Ну как же, — сказал Генрих. — А вдруг ты первый захочешь на меня напасть?

— Но я не собирался! — обиделся Бурунькис.

— А кто тебя спрашивает?

Малыш глюм насупился и обиженно развернулся к Генриху спиной.

— Ты его еще разок тресни, только хорошенько, со всей силы, радостный, посоветовал Капунькис. — Пусть знает!

— Нет, не хочу я больше никого трескать. Ты, Бурунькис, извини, но я просто хотел показать тебе, что не всегда следует придерживаться принципа — бей первым, — примирительно сказал Генрих. — Расскажите-ка лучше, почему так произошло, что обычные люди не могут вас видеть. Тем более вы говорите, что они живут рядом с вами много лет.

— Ты слышишь — не один год?! — захихикал Капунькис, подмигивая братцу. — Да мы, если хочешь знать, появились на Земле самые первые. Людей еще и в помине не было!

— Нет, это великаны появились тогда, а мы чуть позже, поправил Бурунькис. — В песне ясно говорится:

Великанов я помню,

рожденных до века,

породили меня они в давние годы;

помню девять миров и девять корней

и древо предела,

еще не проросшее», [1] —

скороговоркой пропел Бурунькис, перевел дух и сказал: — А после великанов появились боги, а после богов — драконы и чудовища, после них карлики и эльфы, а после эльфов — гномы, а после гномов — кобольды, а после кобольдов — мы, глюмы. Ты не очень-то слушай этого Капунькиса, у него голова дырявая. Он ничего не помнит.

Капунькис бросился к столу, схватил небольшое зеркальце и принялся разглядывать свою голову. Через несколько секунд он отбросил зеркальце и заявил:

— Врешь, гад! Никакая она не дырявая! — Капунькис наклонил голову к Генриху:

— Вот, посмотри сам, видишь хоть одну дырочку? Скажи, видишь? дрожащим от волнения голосом спросил он.

— Нет, не вижу, — честно сказал Генрих и, не в силах больше терпеть, повалился на кровать со смеху.

Глюмы переглянулись и, дружно хлопнувшись на спину, принялись тоже хохотать. Они смеялись долго, пока смеялся Генрих, хотя вряд ли понимали причину его смеха. Было заметно, что малышам очень хочется быть похожими на людей, и они вовсю старались подражать мальчику. Но смеялись они искренне, чем доказывали, что для смеха вовсе не обязательно узнать что-нибудь смешное, главное — состояние духа.

Едва-едва успокоившись, Генрих уселся на кровати, сложив по-турецки ноги.

— Ну, расскажите еще что-нибудь про себя, сказал он, держась руками за разболевшийся живот.

— Мы храбрые! — сказал Бурунькис.

— И еще мы сильные! — добавил Капунькис.

— Ну, в этом я совершенно не сомневаюсь, — улыбнулся Генрих. — Но вместо того, чтоб хвалиться, вы лучше скажите, хорошо ли ладят между собой ведьмы, вы, гномы и другие древнерожденные.

— Хорошо ладим, — важно сказал Бурунькис. — Мы их не трогаем, они нас не трогают. А что касается ведьм, то они не древнерожденные, а обычные люди, которые научились необычным вещам. Когда они летают на метлах, их не каждый увидит, но не потому, что у ведьм невидимость врожденная, а потому, что они используют всякие мази. То же самое и колдуны к нам, древним, они не имеют никакого отношения…

— А я однажды даже пробовал на ведьминой метле кататься! — не к месту радостно сообщил Капунькис.

— И как, понравилось? — спросил Генрих, вспомнив, как смело Альбина вытанцовывала в десяти метрах над землей.

— Нет, не очень.

— Почему же?

— А потому, что на метле ужас как тяжело удержаться…

— Да, да, — перебил брата Бурунькис, — Очень тяжело, я знаю. Особенно если метла быстролетящая…

— Какая-какая? — переспросил Генрих.

— Быстролетящая. Ты разве не знаешь, что метлы бывают разные? — удивился Бурунькис.

— Дай я скажу, дай я, — запротестовал Капунькис, но братец его, не желая уступить роль главного рассказчика, заговорил скороговоркой:

— Та метла, что из дуба — грузонесущая, она какой угодно груз поднимет, особенно если она из дуба мореного. Тогда ее никакой топор не разрубит! Но она летит медленнее черепахи. А та метла, что из ореха — долголетящая, выносливая, но чтоб на ней взлететь, долго скакать приходится, чтобы разгон набрать. А которая из клена, та не выносливая — она не годится для больших расстояний, но зато она — вертикального взлета. А та, что из сосны, много груза не поднимет, но она — быстролетящая. Видел бы ты, как ведьмы на турнирах летают! Быстрее ветра!

Капунькис подскочил к брату, закрыл ему рот ладонью и затараторил:

— Но чтобы усидеть на метле, надо месяц и больше тренироваться! А потом еще надо метлу укротить, заставить слушаться. А как попадет метла норовистая, тогда даже опытная ведьма с ней не сладит. Вот! А-а! — вдруг завопил Капунькис, отпустив братца, и, размахивая рукой, запрыгал по комнате. — Ты мне чуть руку не откусил!

— Теперь будешь знать, как зажимать кому-то рот! — злорадно сказал Бурунькис.

— Ненавижу тебя! — крикнул Капунькис и, внезапно растянувшись на полу, вцепился зубами в ногу Бурунькиса. Теперь настала очередь кричать другому глюму.

В это время часы на башне пробили пять утра. Глюмы разом вскочили с пола, бросились к окну и глянули на башню.

— Нам пора идти, — заявил Бурунькис. — Хотя мы днем и не спим…

— А я люблю поспать допоздна! — возразил Капунькис.

— Это потому, что ты «соня», — ехидно сказал его братец.

— Сам ты «соня», я просто люблю поспать….

— Короче, — решительно оборвал Бурунькис Капунькиса и посмотрел на Генриха. — Нам надо пораньше попасть домой и кое-что посмотреть. Счастливо оставаться!

— Счастливо, — ответил Генрих, расстроенный тем, что забавные малыши оставляют его. — Но завтра, надеюсь, вы придете?

— Понятное дело! Мы ведь решили немного пожить в Большом Мидгарде. Разве мы этого не говорили?

Проснувшись, Генрих с удивлением обнаружил, что комод — цел и невредим, стоит на своем месте, в углу. Это было очень странно и в то же время естественно. Странно потому, что ночные гости, Бурунькис и Капунькис, опрокинули его… а естественно потому, что все происшедшее ночью не могло быть ничем, кроме веселого сна. Глюмов в природе не существует и не может существовать, как не могут домовые мести улицы, а призраки расхаживать по улицам и приветствовать друг друга. Так думал Генрих, собираясь в школу, но уже при выходе из дома, он был повергнут в самый настоящий шок. Лишь только он взялся за ручку парадной двери, как дверь вдруг распахнулась, и на пороге показался старенький, сморщенный глюм с полиэтиленовым пакетиком, в котором лежало несколько бананов и яблоко. Пропуская человека, этот глюм отскочил в сторону и выжидательно замер. Генрих тоже замер, но по другой причине он понял, что Бурунькис и Капунькис, а также все остальное не было плодом воображения.

— Прошу вас, господин Плюнькис, проходите, — придя в себя, вежливо сказал Генрих и подвинулся немного в сторону.

— Благодарствую, — ответил глюм, сделал шаг и внезапно остолбенел, недоверчиво глядя на мальчика. Челюсть у старичка отвисла, и Генрих заметил, что, несмотря на преклонный возраст, у глюма Плюнькиса полный рот зубов.

Генрих осторожно обошел растерявшегося глюма и вышел на улицу. Здесь мальчика ждало новое потрясение — он не узнал своего города! Дома и улицы, разумеется, никуда не исчезли, но — подумать только! — на тротуарах, лавочках, возле домов было видимо-невидимо сказочных существ. Точнее, существ древнерожденных. Были на улицах и люди, но для Генриха они вдруг стали какими-то неприметными на фоне домовых, хайдекиндов и прочих. Домовые днем, как и ночью, занимались поддержанием в городе порядка. Кто-то поднял газету и бросил в ящик для мусора, кто-то, приставив к стене старого дома лестничку, очищал щели в штукатурке от проросшей травы, кто-то гонял голубей. Люди ничего этого не замечали, едва не наступали на невидимых работников, мешали им, но домовые терпеливо ждали, когда люди отойдут или пройдут, и продолжали свой добросовестный труд.

Даже в здании школы Генрих повстречал удивительных существ. Несколько хайдекиндов, весело перекрикиваясь, прыгали перед водосточной трубой и спорили, когда же вылезет «чистилка», которую сунули в трубу на крыше двое незнакомых Генриху — ни по сказкам, ни по фильмам — круглых, оранжевых существ, похожих на тыквы, но с руками. Неизвестно, как долго бы это продолжалось, если бы не появился заляпанный краской домовой и не посоветовал бросить в трубу «васюкового проглота».

— Он все в трубе выест, кроме металла. Даже камни, хотя я сомневаюсь, чтоб они там были, — заметил домовой, морщинистый мужичок с круглым красноватым носом. Трое хайдекиндов тут же бросились наперегонки за «васюковым проглотом» и, ловко петляя между ногами школьников, скрылись за углом школы.

Генрих прошел в класс и даже здесь увидел хайдекиндов, четверых. Во время урока эти резвые создания затеяли игру в догонялки и принялись носиться между столами, под столами и по столам. Из-за этого время от времени то у одного ученика, то у другого с парты падали тетрадка, ручка или карандаш. Тот из играющих, кто был настолько неосторожен, что вызвал падение предметов, переходил в разряд преследователей. Генрих, не желая раскрывать себя, наблюдал за игрой шустрых малышей большую часть времени молча, не проявляя эмоций. Но когда Клаус Вайсберг решил заправить ручку (а он принципиально не пользовался баллончиками и всегда носил с собой флакон с чернилами) и открыл чернильницу, один из хайдекиндов зацепил ее, и она вылилась на «предателя», тут уж Генрих не удержался и, заходясь смехом, выскочил из класса. Напуганные собственным проступком, хайдекинды поспешно прошмыгнули в открытую Генрихом дверь и помчались по коридору к выходу. Когда мальчик успокоился и вернулся, многие посматривали на него, как на ненормального, а Клаус, все руки и даже свитер которого были в фиолетовых пятнах, буркнул:

— Очень смешно!

Не стоит и говорить, что Генрих едва дождался окончания занятий. Он выскочил из школы и до самого вечера расхаживал по городу, наблюдая за «трудовыми будними» маленького народца. В результате наблюдений Генрих пришел к заключению, что из всех древнерожденных самые работящие — домовые. На втором месте по пользе были кобольды, которые делали в принципе то же, что и домовые — ремонтировали, восстанавливали, украшали и прибирали, но делали они это не с такой любовью и иногда халтурили. На третьем месте оказались хайдекинды. От шустрых малышей созидательной пользы, конечно же, было немного. Чувствовалось, что полевым детям в городе не хватает простора и они находятся здесь лишь по вине зимы что за интерес носиться по пустым заснеженным полям? Но зато благодаря своей неуемной энергии малыши успевали во время игр выхватить банановую кожуру из-под ноги рассеянного прохожего, или внезапным прыжком перехватить летящую кому-то на голову «птичью неприятность». Так что польза от них была неприметная, но, в общем-то, приятная.

В одном из кафе Генрих увидел достаточно уродливое существо, похожее на большую лягушку, зеленое, бородавчатое, но в переднике. Это существо, названия которому Генрих не знал и которое про себя назвал гоблином, занималось тем, что то и дело переключало электроприборы на пониженную температуру. Если бы оно этого не делало, то у неловкого хозяина давно бы все блюда пережарились и обуглились. Хозяин, конечно, помощника не видел и не слышал, не то наверняка бы сгорел от стыда, потому что каждый раз, когда приходилось что-нибудь спасать, гоблин ворчал и обзывал хозяина-растяпу последними словами. Генрих видел помощника и понимал, о чем тот говорит, что также было удивительным: с чего бы это все древнерожденные разговаривали на чистейшем немецком языке? А самой большой странностью было то, что во всем Регенсдорфе Генрих не увидел ни одного глюма, если не считать старенького Плюнькиса!

Вечером Генрих едва не умер от нетерпения, дожидаясь своих новых друзей. Разумеется, думал он и об Альбине. Но о ней мальчик мог разве что тяжело вздыхать — он был отринут, прогнан, презрен. «Быть может, когда-нибудь, — думал Генрих, — я попытаюсь еще раз с ней поговорить и доказать свою невиновность. Когда-нибудь… Но сейчас я к ней не пойду. Ни за что. А тем более она — ведьма!»

Глюмы появились без пятнадцати одиннадцать.

— Привет! — сказали Бурунькис с Капунькисом.

— Наконец-то! — воскликнул Генрих. — А я вас совсем заждался!

— Так ведь мы задержались! — пояснил Капунькис.

Генрих улыбнулся:

— О чем я и говорю. Послушайте, у меня тут насобиралась к вам куча вопросов. Первый: почему в городе совсем нет глюмов? Домовые есть, хайдекиндов больше, чем надо, а глюмов нет. Странно, правда?

Капунькис сделал вид, что разглядывает свой башмак, а I Бурунькис, глядя куда-то в сторону, без особого энтузиазма сказал:

— Понимаешь, Генрих, такие старики, как Плюнькис давно живут — они не в счет. А те старики, что живут в Милом Мидгарде, сами сюда не рвутся. Вот поэтому так и получается…

Но вы же пришли? — удивился Генрих. — Что-то я не могу понять. Почему же другие не идут, не старики?

— Ну, их не пускают, если честно… А про то, что мы с братцем сюда ходим, никто не знает, — Бурунькис вздохнул, всем своим видом показывая, что ему не очень нравится эта тема. Однако Генрих, заинтригованный, отступать не собирался.

— Ага. Так, значит, вы пробираетесь сюда тайно, да? А почему? Почему глюмов не хотят пускать в Регенсдорф?

Я сейчас объясню, сказал вдруг Капунькис. — Вот есть домовые. Верно? И есть глюмы. Понимаешь? Домовые занимаются тем, что что-то собирают, а мы, глюмы, делаем, в принципе, то же самое, но только наоборот… Но никому такое положение дел не нравится, а почему, мы сами не знаем.

Генрих понимающе кивнул, посмотрел на комод и сказал:

— Теперь, кажется, я понял: вы все ломаете и для Регенсдорфа представляете настоящую опасность. Все ясно. Вы были бы стихийным бедствием в большом количестве. Кому же это может понравиться?

— А что, домовые без дела должны сидеть? — обиженно сказал Капунькис. — И потом, мы, если разобраться, совсем даже и не ломаем…

— Что ты говоришь? — наигранно удивился Генрих.

— Честно. Мы просто любим посмотреть, что внутри чего есть и что будет, если что-то сделать не так, как надо… А когда мы шалим, то нам почему-то все время что-то под руки попадает. Попадает… и попадает. Для чего? Зачем? Этого даже я не знаю.

— Ну что ж, спасибо за разъяснение. Теперь другой вопрос. Вы что же, пешком ходите из вашего Малого Мидгарда в Большой?

— Ну конечно, пешком! — кивнул Капунькис. — Мы ж не ведьмы, чтоб на метле летать. Дверей из одного мира в другой полно. Даже мы отыскали одну, никому неизвестную. И теперь мы здесь! Все двери в мире, особенно в человеческое жилище — замечательная вещь. Мы умеем проходить их насквозь, как будто их и нет…

— Это потому, что ты, Капунькис, глупый! Через двери нужно не проходить, а открывать. Так делают все мало-мальски культурные люди, вот!

— Ха! — Капунькис хмыкнул. — Так то ж люди! А я умею проходить и так…

— Это прекрасно, — сказал Генрих. — А что, в Малом Мидгарде все такие, как вы, древнерожденные? Людей совсем нет?

Капунькис прыснул от смеха, а Бурунькис с удивлением посмотрел на Генриха.

— Как это нет? Полным-полно там людей. И города они построили, и в деревнях живут. Люди кругом есть. Как же без них?

— И чем они занимаются?

— Вчера вот турнир устраивали. Мы на него и спешили с Капунькисом, чтоб посмотреть.

— Турнир?

— Да. Турнир Большого Меча. Рыцарей на него собралось видимо-невидимо…

— Конечно, видимо-невидимо, — буркнул Капунькис. — Каждому хочется покрасоваться в красивеньких, блестящих доспехах! Каждый хочет получить от принцессы вышитый золотом платочек — это ведь не с драконами драться… Подумаешь, стучать по доспехам деревянными кольями. Велика храбрость…

— Ты просто завидуешь, что сам не можешь быть рыцарем, — Сказал Бурунькис. — А на самом деле турнир был хороший. Рыцари прибыли из многих королевств…

— И ничего не хороший, — Капунькис вызывающе выпятил грудь. — Чепуха одна, для детей… и таких, Бурунькис, как ты!

Бурунькис при этих словах зло засопел и стал сжимать кулачки. Чтоб предотвратить очередную драку, Генрих поспешил задать следующий вопрос:

— А скажите, у вас там что, королевства остались? В самом деле? И короли? И рыцари? Настоящие? Вот здорово. У нас давно их нет.

— Откуда ж им здесь взяться, если они давным давно перебрались к нам, в Малый Мидгард! с гордостью сказал Капунькис.

— И где же он, этот ваш Малый Мидгард?

— Это чуть повыше Хелле, царства мертвых, — ответил Бурунькис. — А если по мировому дереву ясеню Иггдрасилю забраться наверх, то попадешь прямо в Асгард, там сидят боги, а рядом с ними, в Вальхалле, все павшие воины и герои… Ты что, этого не знаешь? — удивился Бурунькис, заметив выражение лица Генриха. — Вот странно, я думал, это знают все. Ну так я тебе сейчас расскажу. Тебе как рассказать, по-нормальному или просто?

— Что значит, по-нормальному или просто?

— Это значит, что просто — это просто, а нормально — это, как в песне, как красиво.

— Давай, как в песне, — улыбнулся Генрих.

Бурунькис выпятил грудь, сделал серьезную мордашку и тоненьким голоском затянул:

Имира плоть

стала землей,

кровь его — морем,

кости — горами,

череп стал небом,

а волосы — лесом.

— Тише ты, дуралей, тише, не упоминай ее имени, — Бурунькис испуганно поежился. — Не ровен час, беду накличешь.

— Как же, накличу! — рассмеялся Капунькис. — Разве забыл, что Безе-Злезе не может из своего Удгарда пробраться в Мидгарды? Даже великаны етуны могут, а она нет. Ну, братец, ты и трус, самый настоящий трус!

— Но ведь такое раньше уже было. Забыл? Было! — попытался защититься Бурунькис. — Не зря многие бежали из Большого в Малый Мидгард: от нее спасались.

— Ерунда! — уверенно сказал Капунькис. — Это было так давно, что она уже издохла в своей пустыне. Или, что скорее всего, ее сожрал змей Ёрмунганд, что плавает в океане, окружающем землю.

— Нет, Ёрмунганд не мог ее сожрать, потому что он плавает. Ты что, думаешь, этой, — Бурунькис умышленно не назвал имя, — делать нечего, только прыгать в океанские волны? Соленая вода — не песок! — тут Бурунькис внезапно обернулся к Генриху и спросил:

— Ну, все понял?

— Приблизительно, — неуверенно повел плечами Генрих. — Но это пока неважно. А кто победил на турнире?

— Какой-то барон. Мы баронов и герцогов не очень то знаем. Это те, кто при королевских дворах живет, всех знают.

— А вот и не всех! — возразил Капунькис. — Всех знать нельзя, потому что Малый Мидгард не имеет ни конца, ни края! Каждый знает только тех, кто в его королевстве живет!

— А почему наш дед Тунькис знает имена всех соседних царей?

— Потому что он путешествовал много — вот почему! А другие путешествуют мало и поэтому ничего не знают. Я и сам бы ни за что не сунулся в болота, где полно всяких мертвецов и зубатых жаб. А как подумаю о безголовом Охотнике с его парочкой голодных волков, у меня аж мурашки по коже бегают. Туда-сюда, туда-сюда.

— А это потому, что ты трус! — сказал Бурунькис.

Капунькис энергично закачал головой.

— Никакой я не трус. Разве забыл, как мы повстречались с одним из великанов-етунов и я бросил в него камнем, а ты побоялся? Так что трус — это ты!

— Хи! Какой же я трус, если опалил хвост волку оборотню, который напал на деревню зеленых карликов? — спросил Бурунькис.

Что то я не припомню такого, — ехидненько ухмыльнулся Капунькис. — Как ты однажды спрятался в кустах, заслышав дракона, это я помню…

— Так ведь… так ведь… — Бурунькис замялся, не зная, что ответить, наконец придумал и выпалил: — Так ведь у тебя голова дырявая, поэтому ты и не помнишь!

— А вот и врешь! Генрих сам проверял — нет у меня в голове дырок!

— Значит, будут! крикнул Бурунькис и с кулаками бросился на братца.

— Тихо! Тихо! Родителей разбудите! прикрикнул на драчунов Генрих.

— Нет, не разбудим, — запыхавшимся голосом сообщил Капунькис. — Мы на них чары сна напустили. Они теперь до утра не проснутся…

— Стоп! Что еще за чары?!

Глюмы прекратили драку и с удивлением посмотрели на Генриха.

— Разве мы не говорили, что все древнерожденные умеют немного колдовать? Одни больше, другие меньше. Но, конечно, по-настоящему колдовать умеют только колдуны и ведьмы. Один колдун, Каракубас, так наколдовал, что полгорода провалилось под землю, и тех, кто не успел из ямы вылезти, пожрали проклятые тролли, — вздохнул Бурунькис. — За это наш король Реберик Восьмой и выгнал его из королевства. А до чего ж, злодей, могучий был!

— Постойте! — вдруг выкрикнул Генрих. — Я ведь знаю вашего Каракубаса!

— Откуда? — недоверчиво спросил Бурунькис.

— Пару недель назад он появился в нашем городе…

— Врешь, — с сомнением сказал Капунькис. — С чего бы это ему покидать Малый Мидгард? Реберик ведь выгнал его только из Берилингии.

— Зачем мне врать? Генрих пожал плечами. — Все расхаживал в меховой шубе, призраков вызывал, а потом подрался с местными ведьмами. У него еще нос картошкой, а когда он говорит, кажется, что скрипят колеса несмазанной телеги.

— Верно, он такой, — кивнул Бурунькис, обменявшись с братцем удивленными взглядами.

— И кто ж из них победил? Ведьмы или он?

Генрих пожал плечами.

— Точно я не знаю, но колдуна с тех пор в городе не видно. Так что, думаю, победили все-таки ведьмы.

— Не, ведьмам Каракубаса ни за что не осилить. Но битва, должно быть, была славная, — сказал Капунькис.

— Жаль, что ты не видел ее, — вздохнул Бурунькис. — А то б рассказал. Я страх, как люблю такие истории.

— Да уж конечно, это тебе не деревянным копьем на турнире махать, — подначил братца Капунькис и, не давая времени Бурунькису огрызнуться, поспешно спросил Генриха:

— Что ж он делал в вашем городе? Случайно не знаешь?

— Искал какие-то старые рукописи, — ответил Генрих. — Особенно его интересовала рукопись какого-то ал-Харита…

— Вот уж дурак этот Каракубас! Совсем старик помешался на старинных колдовских записях, — сказал Бурунькис. — Он еще когда служил при дворе…

— Он что же, служил королю? — удивился Генрих.

Ага, — кивнул Бурунькис. — Было время. Служил. Пока не отыскал в развалинах записки какого то сумасшедшего и в виде эксперимента не провалил в землю городишко Кольберг. Тут уж наш Реберик не выдержал и выгнал его с треском. Теперь у него другой колдун на службе.

— Зачем же ему колдуны при дворе? — удивился Генрих.

— Ну как же. У всех королей имеются колдуны. Они погоду предугадывают, одобряют или нет всякие важные решения, судьбу предсказывают. Колдуны, если они безобидные, очень даже нужны королям. А этот, Каракубас, все хотел стать величайшим повелителем стихий и потому совсем не занимался государственными делами.

— И не повелителем стихий, а Королем Стихий! — прервал Бурунькиса Капунькис. — Он все обещал, что придет время, и он сделает Альзарию летающей столицей.

— Альзарию? — переспросил Генрих.

— А что ж еще? — пожал плечами Капунькис. — Зачем делать летающей какую-то деревеньку? Альзария — столица. Почему ей не летать?

— Столица чего? — спросил Генрих.

— Вот какой-то ты непонятливый! — вздохнул Капунькис. — Альзария это столица Берилингии. А Берилингия — это лучшее во всем Малом Мидгарде королевство. А правит им король Реберик Восьмой. Он очень справедливый и даже не побоялся мести чародея!

— Так ведь храбрее Реберика Восьмого нет короля во всем мире! Если бы он прошел по улице… — Бурунькис подбежал к окну и выглянул на площадь. — Так вот, если бы он прошел вот по этой улице, то… Смотрите, Фунькис! — внезапно сменил тему глюм.

Капунькис тоже бросился к окну.

— Точно — он! — подтвердил малыш. — Вот здорово! Если уж он появился на улице, значит, обязательно выкинет что нибудь веселое! — Капунькис повернулся к Генриху и объяснил:

— Фунькис младше нас и потому особенно любит озорничать. Куда нам до него!

Генрих подошел к окну и увидел на улице мохнатого малыша, одетого так же, как Бурунькис с Капунькисом. Малыш несколько раз прошелся возле стоящих на площади автомобилей. Голова его при этом крутилась во все стороны, как будто глюм пытался высмотреть что-нибудь необычное. Неожиданно он остановился около одной из машин, воровато осмотрелся и, выудив из кармана какую-то штуковину, наклонился к бамперу.

— Смотри! Смотри! — зашептали глюмы, точно боялись спугнуть проказника. — Сейчас табличку с цифрами скрутит! Молодец!

— Молодец? — удивился Генрих.

— Ну да, мы вот дома сидим, а он делом занимается.

— Ах да, — с пониманием сказал Генрих. — Я и забыл, что у вас, глюмов, это называется делом…

— А то нет! — с важностью ответил Бурунькис. — Мы все, что угодно, сломать и раскрутить можем. Ты не смотри, что мы роста небольшого…

— Ну, то что вы можете ломать, я уже успел заметить. А хозяину машины штраф придется платить.

— Много?

— Да нет, не очень…

— Вот видишь, ничего страшного и нет!

— Конечно, нет, — с улыбкой сказал Генрих. — Но приятного тоже мало. Скажи, а тебе понравилось им, если б утром ты обнаружил, что у тебя откручено ухо?

Бурунькис в задумчивости потер нос, потрогал себя за уши.

— А какое, левое или правое? — неожиданно спросил он.

— А что, есть разница? — давясь смехом, спросил Генрих.

— Конечно, есть! Я когда на правом боку сплю, у меня правое ухо все время загибается, и голова начинает болеть. Вот так загибается, — глюм свернул пальцами свое ухо в трубочку. — Поэтому, если открутят правое, я жалеть не буду…

— Так дай, я его сейчас и откручу! — радостно закричал Капунькис, хватаясь за ухо.

Бурунькис заверещал от боли, схватил братца за шерсть и повалил на пол. Генриху пришлось в который раз воспользоваться силой и разнять драчунов. Ухо Бурунькиса распухло и раскраснелось, точно свекла. Потирая его, малыш сказал:

— Пошли поглядим, открутил Фунькис табличку или нет.

Глюмы взобрались на подоконник, прижались носами к стеклу и принялись следить за Фунькисом. Генрих тоже посмотрел в окно.

Маленькому глюму на улице надоело возиться с примерзшими болтами. Он нашел себе другое занятие: лепил из снега комки и швырял их в уличный фонарь. Один бросок был особенно метким: комок хлопнулся прямо в стеклянный плафон, и стекло посыпалось на дорогу. Почти сразу же откуда-то выскочил домовой с метлой и принялся гоняться за маленьким глюмом.

— Не угонится, — со знанием дела заметил Капунькис. — Домовые не могут бегать так быстро, как мы, глюмы.

Домовой и в самом деле не догнал глюма. Вскоре он вернулся к фонарю, смел осколки, а потом сходил за длинной, раскладной лестницей. На помощь ему поспешили еще трое домовых. Не прошло и пяти минут, как на месте разбитого плафона оказался новый.

— И что, так всегда? — удивленно спросил Генрих.

— Ну да, мы, глюмы, любим проказничать, — важно заявил Бурунькис. — Домовые всегда гоняются за нами, а поймать не могут…

— Я не про то, — сказал Генрих. — Неужели домовые каждый раз убирают и чинят то, что поломали другие?

— А как же иначе? — Бурунькис пожал плечами. — Домовые для того и существуют, чтоб за порядком следить. Мы когда тебе комод разбили, знали, что домовые его починят и на место поставят. А ты на нас кричал!

— В окно хотел выкинуть! — подхватил Капунькис. — Но мы все равно на тебя не обижаемся. Ты ведь не знал, что домовых еще называют «вахтенными порядка». За нами они всегда уберут…

— А за людьми? — спросил Генрих.

— Какой ты смешной! — сказал Капунькис. — Зачем им за людьми убирать? Разве что так, иногда. У них главная забота — мы, древнерожденные. Для этого они и были, собственно, созданы богами.

— Понятно, — кивнул Генрих. — А я-то думаю — почему они со своими метлами даже днем по улицам расхаживают? Домовые что же, никогда не спят?

— Как это, не спят? — удивился Капунькис. — Отдыхать должны все, даже призраки и хайдекинды. А у домовых просто договор между собой: одни спят ночью, другие днем или когда очень солнечно. Домовые не любят, когда совсем солнечно. А хайдекинды, наоборот, обожают жару и солнце; они вообще спят очень мало, часа два-три в день-ночь. Но почему, я не понимаю — им ведь не надо за порядком следить, как глупым домовым. А вот драконы, так те любят дрыхнуть: неделю могут храпеть в своем логове, а то и две, пока не проголодаются. Но спят они очень чутко — мышь услышат, если, конечно, перед сном не обожрутся, тогда уж они спят, как… как… как люди, вот.

— Хороший ответ — «спят, как люди», — Генрих улыбнулся. Теперь последний вопрос… Объясните мне, пожалуйста, почему все древнерожденные говорят на одном языке, да еще таком человеческом, что даже я его понимаю?

— Почему ты решил, что на «человеческом»? Да и что такое «человеческий»? Мы говорим на общемаломидгардеком, на «эхт», важно заявил Бурунькис. — Мы — это все древнерожденные, у кого есть, конечно, мозги и все те люди, которые живут в Малом Мидгарде. А у вас, в Большом Мидгарде, языков столько, что даже странно, как вы сами себя понимаете.

— Верно, — перебил Капунькис братца. — Обычные люди нас не понимают, и мы их тоже не понимаем, разве что удастся иной раз прочитать человеческую мысль. Но вот почему на «эхт» говоришь ты, это уж действительно загадка. Ты точно не колдун?

Следующей ночью глюмы не пришли. Генрих напрасно прождал их до самого рассвета.

Сидя на подоконнике, мальчик с удивлением наблюдал, как древний народец собирается небольшими кучками и о чем-то совещается. Никто в эту ночь не убирал около домов, никто не попивал пиво. Все были чем-то озабочены, и даже призраки не гуляли по площади. Под утро Генрих увидел, что сказочные существа выходят из домов целыми семьями, грузят на тележки свое добро. Целые вереницы привидений, кобольдов и хайдекиндов двигались через площадь большой колонной, оставляя дома.

«Как странно, размышлял Генрих. — Никогда бы не подумал, что домовые и призраки могут куда то переезжать, точно люди. Любопытно — как часто они меняют дома и квартиры? Надо будет обязательно разузнать у глюмов. Но куда это запропастились мои друзья? Помогают кому-то переезжать?»

Ночь прошла, а утром, выйдя в город, Генрих не узнал его. Город стал другим. Всюду была грязь. Ветер таскал по улицам обрывки газет, бился о стены домов, завывал, точно волк, в узких проходах между строениями. Здания, которые раньше навевали романтическую ностальгию о прошлом, радовали глаз великолепием старины, теперь выглядели жалкими, серыми развалинами. Но самое ужасное для Генриха было в том, что он не увидел ни одного древнерожденного существа. Куда-то подевались шустрые хайдекинды, исчезли неутомимые трудяги домовые, разъезжающие в ступках шуликуны…

Но изменился не только город. Изменились люди. Все они имели усталый вид и нездоровый цвет лица, как будто проснулись после затянувшейся шумной вечеринки. Любое, даже самое незначительное происшествие вызывало в них раздражение, перерастало в скандал, едва не заканчивающийся дракой. Люди забыли о том, что можно улыбаться. Даже родители Генриха, собираясь на работу, умудрились поссориться, чего никогда раньше не было, а мама Генриха даже швырнула на пол тарелку и разрыдалась.

— В этой провинциальной дыре никакой жизни нет! — направляясь в школу, услышал Генрих разговор двух соседей. — Надо скорее отсюда бежать, не то сгниешь в глуши, света не увидишь.

В школе учителя то и дело кричали на учеников, а дети на переменах затевали настоящие побоища, заканчивавшиеся синяками и кровью из носа. Клаус Вайсберг на каждом перерыве цеплялся к Генриху, пытаясь спровоцировать мальчика на драку. Он то рассказывал одноклассникам под общий смех, что Генрих без памяти влюбился в самодовольную дуру, внучку уродливой старухи Карлы Майселвиц, то нарочно грубо толкал Генриха, выкрикивая:

— По сторонам смотри, идиот. Людей не видишь? Так я тебя сейчас научу смотреть. Или ты возомнил себя большим героем? Ну-ну. Давай-ка сейчас выясним, какой ты герой! Клаус замахивался кулаками, и Генриху приходилось позорно убегать, отчего Клаус приходил в настоящее бешенство, обзывал его трусом и обещал после уроков непременно ему «физиономию синяками украсить». Причина того, что Генрих избегал драки, заключалась не столько в том, что он побаивался более сильного и боевитого одноклассника, а в том, что Генрих чувствовал: у бедняги Вайсберга, как и у других людей, в душе что-то сломалось. Что-то очень ценное и важное. Что-то, из-за чего начинают ненавидеть жизнь и весь мир. Генрих чувствовал это, и ему было жаль Клауса. Чтоб избежать обещанных неприятностей, Генрих вышел из школы не через главный ход, как обычно, а через запасной.

Пытаясь найти объяснение происшедшему, мальчик полдня бродил по городу, приглядываясь к людям, рассматривая улицы, разыскивая древнерожденных. Ему не удалось увидеть ни одного улыбающегося человека, а единственным нечеловеческим существом, которого Генрих увидел за это время, был уже знакомый ему зеленый бородавчатый гоблин, помощник владельца кафе. Сегодня гоблин был без своего замызганного передника и, судя по мешку за его плечами, зашел он в кафе ненадолго, скорее не на работу, а в последний раз, прощаясь. На жабоподобном лице гоблина застыла печаль, его толстые, свисающие мокрой тряпкой губы дрожали, а в огромных выпученных глазах поблескивали слезы. Гоблин время от времени отгонял мух от сваленных в кучу сосисок и вздыхал:

— Ну, недотепа, ну, растяпа… Что ж ты делаешьто? В холодильнике сосисочки держать надо, в холодильнике. Ты так все продукты изведешь… мухи все перепортят. Как же ты справляться без меня теперь будешь? Ротозей ты, ах, ротозей, пропадешь ведь совсем…

Хозяин кафе гоблина не видел и продолжал суетиться, делая множество лишних, бесполезных движений, упуская из виду, как всегда, самое главное.

— Хотите хот-дог? — спросил он, заметив наблюдающего Генриха.

— Нет-нет, спасибо, — ответил Генрих, вздохнул и зашагал домой. Теперь мальчик был уверен, что люди сделались злее по одной-единственной причине: из города ушли древнерожденные. А с ними людей покинуло счастье. У самого своего подъезда Генрих увидел глюма Плюнькиса. Сморщенный старичок рыдал, уткнувшись в ладошки, плечи его дрожали. Рядом, на земле, лежали небольшая котомочка с цветными заплатками и почерневшая от времени кастрюлька: все нехитрые пожитки маленького глюма.

— Простите, господин Плюнькис, — решительно подошел Генрих к глюму. — Вы плачете, но все равно уходите из Регенсдорфа, да? Почему? Почему все древнерожденные оставляют нас? Объясните мне, прошу вас.

Плечи старичка затряслись сильнее, а рыдания его сделались громче.

— Ах, лучше не спрашивайте, странный молодой человек, — сквозь слезы сказал Плюнькис. — Ни о чем не спрашивайте. Горе, какое горе! Разве мог я когда-нибудь подумать, что доживу до того времени, когда последние древнерожденные уйдут из Большого Мидгарда? Я даже никогда не предполагал этого. Никогда. Ах, почему я не умер раньше, несколько лет или хотя бы неделю назад? Что же мне теперь, старику, делать? Кому я нужен в этом Малом Мидгарде?.. Прощай, моя маленькая, милая комнатка в подвале, прощайте и вы, странный молодой человек, понимающий «эхт» и способный видеть то, чего не видят другие. Увы, теперь вряд ли ваши знания и способности пригодятся вам, если вы, конечно, не колдун и не умеете путешествовать по мирам. А в Большом Мидгарде отныне вам не с кем буде говорить на «эхт». Да хранит вас Один, — сказал Плюнькис, поднял котомочку, кастрюльку и с обреченным видом побрел прочь от мальчика.

Генрихом овладела такая безысходная тоска, что он сам не заметил, как ноги повернули к дому Карлы Майселвиц. Мальчику невероятно захотелось увидеть Альбину. «Может, она хоть сейчас сжалится надо мной, заметив мое расстройство, — думал Генрих. — Но даже если она и не сжалится, то я только посмотрю на нее и мне сразу станет легче. Я уверен, что станет».

— Простите, пожалуйста, — сказал Генрих, когда старуха отворила дверь и выставила в щель свой длинный, безобразный нос. — Меня зовут Генрих Шпиц. Могу ли я увидеть Альбину?

— Ишь, чего захотел! — буркнула старуха. — Проваливай! Не про таких, как ты, она.

Лицо Генриха сделалось еще печальней, чем было, он вздохнул, отвернулся от двери. Но, видимо, в старухе, хоть она и была ведьмой, осталось что-то человеческое, потому что, заметив опущенные под тяжестью печали плечи мальчика, его совершенно унылый вид, она сжалилась и бросила вдогонку:

— Нет Альбины. К отцу уехала. Теперь уж не скоро появится она в Регенсдорфе.

Эти слова, впрочем, утешили бедного Генриха еще меньше. Если до этого он имел надежду встретить ее на улице, в месте, где она обычно гуляла, то теперь он лишился и этого. «А другой такой, как Альбина, во всем мире не найти, — подумал Генрих. — И значит, придется мне всю жизнь провести в одиночестве. Как жаль, что я не успел объясниться и доказать, что подлый Клаус все про меня наврал! Верно люди говорят: одна беда не ходит. Вначале исчезли древнерожденные, а потом и Альбина».

Вечером Генрих, печальный, уселся у окна и просидел так до трех часов ночи. На площади Святого Якуба не появилось ни одного древнерожденного, только мелькнули зыбкими тенями два или три испуганных призрака.

— Приветик! — вдруг услышал он знакомый голос.

Обернувшись, Генрих увидел глюмов. Мохнатые малыши бесшумно вошли в комнату. Бурунькис внимательно смотрел на Генриха, а Капунькис сосредоточенно разглядывал небольшую картину на стене, где было изображено штормовое море и терпящий бедствие корабль.

Бурунькис толкнул братца и зашептал:

— Скажи «здравствуй!», невежа.

Капунькис вздрогнул, будто очнулся, посмотрел на Генриха и кивнул.

— Привет… А это что такое? — он указал на картину.

— Рисунок. Ты что, никогда не видел картин? — удивился Генрих.

— Может, и видел, только не обращал внимания, — ответил глюм. — Ты, что ли, нарисовал?

— Нет, конечно, я ведь не художник, — сказал Генрих. — Нравится?

— Красиво, — вздохнул Капунькис. — И чем это нарисовано?

— Ну, красками, кисточкой, — пояснил Генрих — Художники могут чем угодно рисовать. Карандашами, например, или углями…

— Я гоже хочу рисовать, — задумчиво произнес Капунькис.

— Ой, держите меня, а то упаду! — прыснул Бурунькис. — Тоже мне, художник выискался! Сейчас ка-ак тресну по лбу, так ты у меня скультором станешь!

— Не скультором, а скульптором, — поправил мохнатого малыша Генрих.

— А что, есть разница? — удивился Бурунькис.

— Еще бы.

— Но ты ведь меня понял? Так чего ж к словам придираешься? пожал плечами глюм.

— Ладно, — вздохнул Генрих. — Не мне тебя учить.

— Во-во, это верно! — кивнул Бурунькис. — А то все вокруг только и делают, что поучают других. Как будто весь мир состоит только из учителей и учеников!

— Точно, — кивнул Генрих. — Вы, гнумы, и без чужих поучений разбираетесь, что к чему…

— Мы не гнумы, мы глюмы! — возразил Бурунькис.

— Но ты ведь меня понял, улыбнулся Генрих. — Зачем же к словам цепляешься?

— Ты хитрый! — сказал Бурунькис. — Ты меня перехитрил. Хорошо, пусть будет по-твоему: не скультор, а скульптор. — Глюм немного помолчал и спросил:

— Что у нас сегодня новенького?

Генрих печально вздохнул, кивнул головой на окно.

— Мир стал другим, город стал другим, я даже не знаю, как объяснить. Внешне вроде все как раньше: дома, улицы, люди. Но только чего-то не хватает. А чего, я и сам не знаю. Древнерожденные почему-то уходят…

— Мы, собственно, потому и зашли, — сказал Бурунькис.

— А все-таки я буду художником! — упрямо, совершенно не к месту, повторил Капунькис. Он внезапно развернулся и выскочил из комнаты.

— Что значит: мы потому и зашли? — спросил Генрих Бурунькиса. В кладовке что-то загромыхало.

— Попрощаться. Уходим мы. Насовсем из города, да и из Большого Мидгарда уходим…

Бурунькис замолчал. В комнату ворвался Капунькис, держа в руке шило. Ни слова не говоря, он забрался под стол, а через секунду оттуда донеслось царапанье.

— Вот и вы уходите! — в сердцах воскликнул Генрих. — Вчера вы еще никуда не хотели уходить, а сегодня — уходите. Прошел всего один день, а все изменилось — не узнать. Все! — Генрих вздохнул. — За один день люди стали другими, злее, хуже. Никто уже не любит свой Регенсдорф так, как раньше. А все потому, что за одну ночь город сделался другим: каким-то серым, скучным, точно из него вытянули все яркие, радостные краски и цвета. Даже воздух… даже воздух в городе пахнет теперь иначе. Почему?

— Да потому, — сказал Бурунькис, — что из вашего города сбежали древнерожденные. Мы боимся Безе-Злезе. Людям Безе-Злезе не страшна: она пожирает только нас, древних. Вот мы и уходим.

— В Малый Мидгард? — спросил Генрих. Куда ж еще? — пожал плечами глюм. — В него. Туда уже многие ушли. Навсегда. Драконы, например, карлики цверги. Безе-Злезе туда не сможет пробраться. Там она потеряет всю силу. Она непобедима только у себя и Удгарде и здесь…

Бурунькис осмотрелся. Видно было, что ему не терпится что-нибудь вытворить. Наконец он издал радостный крик и, разбежавшись, заскочил вначале на стол, а оттуда на люстру на потолке.

— Смотри! Смотри! Я летаю! донесся сверху ликующий крик ушастика.

— Подумаешь, на лампе висеть! спокойно сказал Капунькис, не вылезая из под стола. Я однажды па ведьминой метле летал, нот это был настоящий полет!

— И ничего-то ты не понимаешь! крикнул братцу Бурунькис. — Ты просто завидуешь мне!

— Очень надо тебе завидовать! — буркнул Капунькис, продолжая свое занятие: шило тихонько поскрипывало.

«Когда уходит сказка — жизнь становится скучнее, — подумал Генрих. — Город пропадет без волшебных существ. Обязательно пропадет. Превратится в обычный, наводящий тоску провинциальный городок, из которого каждый хотел бы скорей уехать».

Люстра позвякивала, провод, на котором она держалась, опасно поскрипывал.

— Сейчас люстра сорвется, и ты свалишься на пол, — сказал Генрих Бурунькису.

— Не-ет, не сорвется. Я проверил: держится крепко! На нее еще и Капунькис может запрыгнуть.

— Не хочу я никуда прыгать! — недовольно отозвался второй глюм. — Я рисую дракона.

— Ха, ха, ха! Ох, держите меня! Ха, ха, ха! — зашелся смехом Бурунькис. — Представляю, что это будет за рисунок! Ты же никогда в жизни не рисовал!

— Но ты ведь тоже никогда раньше не висел на люстре! — огрызнулся Капунькис. — А качаешься, как настоящая обезьяна!

— Но послушайте, — перебил спорящих Генрих. — Ведь вы говорили, что эта Безе-Злезе не может из своего Удгарда пробраться в Мидгарды? Я это помню. Капунькис еще сказал, что великаны-етуны могут, а она нет. Как же получилось, что она вдруг смогла?

— Это все Каракубас, — вздохнул Бурунькис. — У, проклятый! Надо было ему голову отрубить, а не выгонять из Берилингии. Промашку дал король Реберик. Ох, какую промашку.

— Каракубас? — переспросил Генрих. — Он что же, специально помог ей проникнуть в Большой Мидгард?

— Нет, конечно, не специально, — отозвался из под стола Капунькис. — Он сделал это умышленно, чтоб всем отомстить. Он ведь, знаешь, какой мстительный?

— Помнишь, Генрих, ты рассказывал о битве колдуна с ведьмами? — продолжил начатую братцем тему Бурунькис. — Так, оказывается, в заповедной зоне сила Каракубаса потеряла силу. Не так, чтоб совсем, но потеряла. В общем, ведьмы вместе с древнерожденными, которые жили в Регенсдорфе, одолели его. Почти. Они, значит, вынудили его спасаться бегством. Однако хитрый колдун имел какую-то древнюю рукопись, то ли Халмарит, то ли Алхарит…

— Быть может, рукопись аль-Харита? — подсказал Генрих.

— Да, что-то вроде этого, — вздохнул Бурунькис. — Так вот, перед тем, как бежать с места боя, Каракубас крикнул, мол, он никаких неприятностей не желал, а хотел лишь заниматься исследованиями. Но древнерожденные и ведьмы всегда и везде мешают ому, даже в Большом Мидгарде они не дают покоя, гонят. «Вы жаждете войны? — крикнул Каракубас. Так вы получите ее! Я еще только принц, и Королем Стихий мне лишь предстоит стать, но уже сегодня мне известен способ, как напустить богиню темного Удгарда Безе-Злезе на Большой Мидгард. И, быть может, позже я отыщу способ, как напустить ее и на Малый Мидгард! Все вы: ведьмы, древнерожденные и коротышка Реберик, сильно пожалеете о том, что преследуете меня. Готовьтесь! Готовьтесь! Вскоре вы услышите, как Безе-Злезе зашагает по Большому Мидгарду!»

— И он сдержал свое обещание?! — ужаснулся Генрих.

Бурунькис кивнул.

— Да, он открыл ей с помощью рукописи аль-Харита ворота в Большой Мидгард. Вот почему древнерожденные уходят.

— Но разве нет способа остановить богиню? — спросил Генрих. — Неужели ничего нельзя изменить, ничего нельзя исправить?

— Исправить-то можно, — сказал из-под стола Капунькис. — Было бы кому!

Бурунькис все сильнее раскачивался на лампе.

— Да объясните же толком! — нетерпеливо потребовал Генрих. — Неужели есть надежда справиться с Безе-Злезе?..

Шнур, на котором висела лампа, не выдержал и оборвался. Люстра грохнулась на пол вместе с глюмом. Бурунькис выбрался из-под осколков, почесал ушибленное место.

— Конечно же, есть. Надежда есть всегда. Нужен Герой, — сказал он.

Генрих хотел было указать Бурунькису на разбитую люстру, но подумал, что по сравнению с Безе-Злезе осколки люстры — самая настоящая мелочь, и поэтому сказал:

— Герой?

— Ага. Настоящий Герой…

— Разве в Малом Мидгарде мало рыцарей и героев?

— Много, но нужен человек из вашего мира. Никто другой — ни армия рыцарей, ни полчища драконов, ни рати гномов, ни орды волкодлаков не смогут осилить Безе-Злезе. Мы уже пробовали сразиться с ней, не один раз. И всегда проигрывали. Как думаешь, почему на Земле почти не осталось эльфов? Потому и не осталось! Знал бы ты, сколько их погибло в тех битвах!

Глюм закрутил головой, отыскивая место, где можно было бы еще порезвиться.

— Вот, нашел! — он открыл дверцу шкафа, запрыгнул на нее и стал раскачиваться из стороны в сторону.

— У нас, — продолжил он через пару секунд, — все есть для Героя. И доспехи волшебные, и меч заколдованный, и куча другого полезного оружия. А вот Героя нет. Эх! То ли дело раньше! Куда не плюнь — всюду герои.

— А вы искали?

— А то! Ведьмы и в эти, как их, ну, в бумажки, где все печатают… — вставил слово Капунькис.

— Газеты, что ли?

— Точно. В газеты объявления давали. И по-всякому другому искали, не помню уж как. Да все без толку. Нет нынче героев. А без них Безе-Злезе никак не осилить.

— А какой из себя Герой должен быть? Какого роста, какой силы? — Генрих наморщил лоб, пытаясь припомнить, кто из его знакомых мог бы сойти за Героя.

Кто знает? — хмыкнул Бурунькис. — В древних свитках сказано просто: только настоящий Герои осилит Безе-Злезе. А какой он должен быть — высокий ли, низкий, светловолосый или темноволосый об этом ни слова. Я так думаю: для Героя рост и сила совсем по главное…

— А что? спросил Генрих.

— Храбрость нужна. Без нее любая сила — не сила! А в песне поется:

Храбрым не станет

стареющий воин,

если он в детстве был трусом.

Тут Генрих вспомнил, что у одного из одноклассников — Питера Бергмана — брат чемпион то ли по карате, то ли по кик-боксингу. А еще Генрих вспомнил стопятидесятикилограммового Ганса Мюллера, о котором Клаус Вайсберг говорил, что такого толстяка не каждый унитаз выдержит. Этот Ганс Мюллер одно время всем рассказывал, как они с отцом поехали отдыхать в Баварский лес, и там на них напали пятеро хулиганов, а он их побил. Хотя многие не верили в это, Генрих считал, что Ганс Мюллер, этот самый огромный в школе ученик, ростом более двух метров, способен повергнуть на землю не то что пятерых хулиганов — пятерых разъяренных быков.

— Я знаю нескольких героев, — решительно сказал мальчик.

— Честно?! Бурунькис соскочил на пол, а Капунькис наконец-то выбрался из-под стола.

— Нет, скажи честно, знаешь? — хором спросили они.

В голосе их прозвучала такая надежда, что Генриху вдруг стало не по себе: а вдруг Мюллер заболел, а брат Питера уехал на какие-нибудь соревнования, и они не смогут выступить против Безе-Злезе? «Ну уж нет, так не бывает, чтобы все герои исчезли одновременно», — подумал Генрих и уверенно сказал:

— Да, знаю. Когда нужно сразиться с Безе-Злезе?

— Завтра в полночь. Но Герой должен прийти к ратуше не позже девяти вечера, чтоб успеть надеть доспехи и вовремя прибыть к месту поединка, — вздохнул Бурунькис.

— Постой, постой! Что-то голова моя туго соображает… — потрусил головой его братец. — Я не ослышался? Ты сказал, что знаешь Героя?

Генрих убежденно кивнул:

— Я обещаю, что завтра в девять Герой будет у ратуши.

— Ух ты! Здорово, — разом вскрикнули глюмы. — Мы еще никогда не видели настоящего Героя!..

— Ну так я побегу, предупрежу наших, — сказал Бурунькис. — Радость-то какая!

— Нет, я первый предупрежу! — заорал Капунькис.

Глюмы наперегонки бросились к выходу.

Первая неудача постигла Генриха в разговоре с Гансом Мюллером. Толстопузый здоровила выслушал Генриха, покачал головой и сказал:

— Ты что, белены объелся? Какие еще сражения? Я что, похож на придурка, которому нужны неприятности? — Ганс Мюллер заржал, точно жеребец, и его жирные щеки затряслись, как студень. Толстяк легонько хлопнул Генриха ладонью по шее. — Вали отсюда, сопляк, пока я не разозлился. Тоже мне придумал — тащиться ночью бог знает куда, чтоб синяков и шишек набраться.

— Но ведь ты говорил, что никого и ничего не боишься, что один победил пятерых! — возмущенно крикнул Генрих.

— Мало ли что я говорил! — Мюллер, кряхтя, наклонился, поднял с пола сумку с учебниками. В сравнении с его ростом и размером сумка выглядела, совсем как игрушечная. Я соврал из скромности. Их было не пять, а десять. А может, и целых двадцать, я уже позабыл. Кто ж считает в разгар битвы поверженных врагов? Я просто складывал их штабелями, а считают пусть другие.

Он повернулся к Генриху спиной и, грузно переваливаясь, двинулся по коридору. От каждого его шага казалось, что вздрагивает пол.

Генрих вытер слезы обиды. «Одним Героем меньше, — подумал мальчик. — Остается последняя надежда на профессионального бойца-каратиста, брата Питера Бергмана».

Не посвящая Питера в подробности, Генрих изложил ему суть проблемы, и они вдвоем пошли после школы на встречу с чемпионом.

— У него сегодня тренировка. Он молодец, каждый день тренируется помногу часов. Я бы так не смог. Упорства не хватило б. Даже завидую ему. Он как-то предлагал мне начать заниматься вместе, но я один раз попробовал и решил — хватит. Не мое это дело потеть, как лошадь за плугом, получать по физиономии, да еще постоянно разъезжать на соревнования. Прямо как путешественник какой-то. Нет, это не по мне, — повторил Питер. — Уж лучше в гимназию, потом в университет получить приличное образование и сидеть в каком-нибудь тихом кабинете, командовать, получая при этом хорошие деньги. По-настоящему хорошие деньги! Не понимаю я этого болвана Клауса Вайсберга, который собрался работать на стройке. Разве там заработаешь большие деньги? Так, крохи, которых хватит разве что на бензин для дешевого японского автомобиля. И выдумал же он: «Мерседес» — плохая машина! Но это он все врет, не думай. Потому что я видел, как он с завистью смотрел на Ганса Мюллера, когда тот садился в «Мерседес» своего папаши. Нет, японцы хороших машин не умеют делать. А может, не хотят, чтоб дешевле продавались. А эта электроника? Всем известно, как на Востоке и Азии обожают блестящие дешевые штучки. У них не машины, а какое-то нагромождение аппаратуры получается. Едешь, как в электрическом контейнере. Уж есть чему ломаться! Хорошая машина — это не разные глупые навороты, а простота, надежность и качество. Но главное, конечно же, это простота. Все гениальное — просто! Как говорит мне брат, просто, как тамэси-вари…

— Что-что? — не понял Генрих.

— Тамэси-вари, это когда в карате разбивают твердые предметы, — объяснил Питер. — Все думают, что это ужасно сложно, а на самом деле — проще некуда. Надо только знать: где, что и как ударить. Карате — это точный, простой расчет. Не то что кунгфу с его уходами, увертками и финтами. Одно трюкачество. Все японские автомобили, как ни странно, похожи на китайское кунг-фу. Это кунг-фу прямо как выплясывание какое-то. Смешно смотреть. Правда?

— Мне нравятся фильмы с Джеки Чаном, — возражая, пожал плечами Генрих. — Красиво и правдоподобно. Если это и выплясывание, то довольно ловкое и успешное.

Питер Бергман вздохнул:

— Да мне, если честно, тоже кунг-фу нравится больше. Но ведь мой брат каратист, поэтому карате нее же лучше. Вот мы уже и пришли.

Войдя в тренировочный зал, Питер указал пальцем на одного из каратистов:

— Это и есть мой брат Арнольд. Кумите проводит, давай-ка поглядим.

Арнольд в это время вел поединок сразу с тремя противниками. В быстром присесте он сбил подсечкой одного из них, перекувырнулся и тут же, высоко подпрыгнув, ударил ногой второго в голову. К счастью, у противника на голове был защитный шлем, поэтому нос бедняги остался целым. Каратист лишь отлетел на несколько метров и, не рискуя продолжать поединок, уполз с татами. Арнольд между тем покончил с третьим противником: он перехватил борца с красным поясом за руку, ловко развернулся… и соперник полетел на маты, точно тряпичная кукла.

Дождавшись конца поединка, Генрих с Питером подошли к Арнольду.

— Извините, но мне нужно серьезно поговорить с вами, — начал Генрих.

— В чем дело, малыш?

— Понимаете, моим друзьям грозит опасность… Вы не могли бы им помочь?

Арнольд улыбнулся. Он был высокий и довольно симпатичный, но у него были злые глаза, и потому улыбка вышла больше похожей на ухмылку.

— Нет, вы в своих детских делах разбирайтесь сами, без меня. Я в уличные драки не лезу. Не тот уровень, понимаешь. Я ведь чемпион.

— Это не совсем уличная драка, — Генрих замялся. — Речь идет о подвиге. Нужен Герой, который не побоится погибнуть…

— Убийство? — перебил Арнольд Генриха. — Это не по мне. Я сражаюсь честно и только на ринге.

— Нет, нет, вы не поняли. Это не убийство. Это честный бой. Нужно просто защитить слабых. Понимаете?

— Ты хочешь сказать — трусов? Слабых людей не бывает, малыш. Есть трусливые и ленивые, которые не хотят пойти в тренировочный зал и сделать себя сильными, — Арнольд напряг бицепс. — Видишь силу? Как-нибудь приходи с моим братом на тренировку. Я научу вас драться, и вам больше не придется искать защитников.

— Да, конечно, я понимаю… Но на это у меня нет времени. Герой нужен уже сегодня…

— Вот как? Сегодня никак не получится. Сегодня у меня важная тренировка — послезавтра соревнования. Знаешь, сколько получит победитель?

Генрих пожал плечами.

— Много. Так много, что ты и не представляешь, — Арнольд похлопал Генриха по плечу. — Если твои друзья предложат мне больше, я, возможно, и подумаю. Есть у твоих друзей деньги?

— Я не знаю, — растерянно ответил Генрих. — По…

— Ну вот и договорились. Как узнаешь, тогда и приходи. Задаром только дураки дерутся. Ну, ладно, идите, мне еще нужно тренироваться.

Это была вторая неудача, постигшая Генриха при поисках Героя.

Придя домой, Генрих взялся обзванивать всех знакомых. Увы, никто из них не был знаком с людьми, даже отдаленно похожими на героев. В последней, отчаянной попытке найти Героя Генрих принялся набирать номера телефонов с закрытыми глазами. В результате ему несколько раз посоветовали обратиться к врачу, одна старушка пригрозила полицией, а какой-то остряк посоветовал Генриху самому сделаться Героем и не морочить нормальным людям голову.

В половине девятого Генрих в сердцах сбросил телефон на пол и, обхватив колени руками, уселся перед обломками. Мальчик был совершенно подавлен. «Что ж делать-то? Что делать? Ведь я обещал… ах, зачем я обещал! — Генрих вспомнил рыдающего Плюнькиса и гоблина, прощавшегося с кафе, братьев Бурунькиса и Капунькиса, помчавшихся с радостной вестью к древнему народцу, и счастье в их огромных глазах. — Они будут ждать Героя… А он… а он не появится».

Без пятнадцати девять Генрих уверенно поднялся с пола.

«Что ж, — размышлял он, — в мире есть вещи, за которые можно и умереть. Или хотя бы рискнуть жизнью… Ничего не остается, как мне самому заделаться самозванным Героем. Хотя дело, конечно, гиблое. Я ведь не умею драться, а мечом махал разве что в детстве, срубая «головы» одуванчикам. Да и меч-то был — деревянная палка. Но если домовые, призраки, глюмы, гномы уйдут, город никогда не станет таким добрым и счастливым, как раньше… Я не могу делать вид, что меня это не касается».

Перед тем как начать сборы, а потом покинуть квартиру уже испробованным способом — через балкон, Генрих написал записку и оставил ее на видном месте. В записке было всего два предложения:

«Па, если со мной что-нибудь случится, знай, это не случайность, и я сам принял решение, потому что ничего более правильного и достойного в жизни я сделать не смог бы. Я вас с мамой очень люблю».

Когда часы на башне пробили первый удар, из переулка вышел странный человек. Он направился к ратуше, и все, кто видел его, удивленно замирали на месте. Более чудаковато одетого человека было трудно сыскать. Не по размеру большое пальто туго стягивал на талии широкий пояс, отчего человек походил на какого-то муравья. Половину лица этого загадочного человека скрывал пестрый шарф, а глаза, несмотря на пасмурное небо, были спрятаны за очками с темными стеклами.

— Ой, мама, смотри, шпион идет, сказала какая-то девочка, завидев человека в надвинутой на самый лоб широкополой шляпе и в пальто с поднятым воротником. — Я таких в комиксах видела.

— И никакой он не шпион! — с умным видом возразил ей мальчик, оказавшийся поблизости. — Это сыщик. Он ищет воров. Нельзя, чтобы они его узнали.

Не обращая ни на кого внимания, Генрих, а это был именно он, подошел к ратуше и остановился, засунув руки в карманы. Больше всего на свете его сейчас беспокоило не мнение людей, а то, чтоб глюмы не узнали, кто пришел на встречу. Догадайся они, что Герой — это тринадцатилетний Генрих, они бы лопнули со смеху.

— Добрый вечер, господин, — услышал Генрих чей-то скрипучий голос. Он обернулся и едва не бросился наутек — около него стояла Карла Майселвиц, та самая старуха-ведьма, от которой уехала Альбина.

— Добрый вечер, господин, — повторила ведьма.

Генрих молча кивнул.

— Не с вами ли назначена встреча у ратуши в девять вечера? заговорщицким голосом продолжила старуха.

Генрих еще раз кивнул.

— Вы Герой? — спросила в третий раз Карла Майселвиц, и Генрих в третий раз молча кивнул.

— Не обманули шкодливые глюмы! — радостно вздохнула старуха. — Пойдемте, господин, я проведу вас.

Ведьма заковыляла по булыжной мостовой, и Генриху ничего не осталось, как последовать за ней. Вскоре они свернули в переулок, вошли в какой-то дворик с деревьями и детской площадкой. Тук-тук, тук-тук-тук — условным сигналом постучала Карла Майселвиц концом своей клюки в одну из дверей.

Дверь со скрипом отворилась.

— Входите, господин, — сказала ведьма.

«Ну все, теперь я уж точно пропал!» — подумал Генрих, делая шаг.

В доме пахло сыростью. Когда дверь закрылась, воцарилась полнейшая темнота. Ведьма кому то сказала:

— Полдела сделано. Дальше Героя поведете вы.

Тишина наполнилась шорохом шагов и приглушенными разговорами. Наконец вспыхнул слабый свет свечки, и Генрих увидел перед собой горбатого карлика, которого он ни разу не встречал в городе.

— Пойдемте, господин Герой, — сказал карлик.

Он провел Генриха в комнату и остановился у огромного темного шкафа из натурального дерева. Одного взгляда на этот шкаф было достаточно, чтоб понять — шкаф очень старый, хотя и в прекрасном состоянии.

— Почти пришли, — сказал карлик. Он нажал на одну из досок в деревянном полу — шкаф медленно отъехал в сторону, открывая потайной ход. Из дыры в стене потянуло могильной сыростью, плесенью.

— Прошу вас, — сказал карлик, отступая и кланяясь. — Дальше я не имею права идти, но внизу вас встретят, господин Герой.

Генрих вздохнул и начал спускаться в подвал. Узкую винтообразную лестницу освещали факелы на стенах. Но их света было недостаточно. Из-за темных очков на носу Генрих почти ничего не видел. Ему приходилось ступать очень осторожно, щупая ногой каменную лестницу перед каждым шагом. Вот почему спуск казался долгим до бесконечности. Иногда Генрих касался стен руками, но тут же их с отвращением отдергивал: стены были влажные, скользкие, покрытые замшелыми наростами.

В душе Генриха ворочался тяжелый, удушливый страх. «Нет, нет, отступать слишком поздно, — думал мальчик. — Я ведь не могу выйти из этого ужасного коридора и сказать: ах, простите, я передумал быть Героем. Да и потом, я еще не получил ни доспехов, ни меча, так что вряд ли меня поджидает внизу Безе-Злезе, а другого мне бояться некого и нечего. Древнерожденные не станут зря обижать человека».

Каждая дорога имеет конец. Генрих сделал очередной шаг и внезапно оказался в стонущей, шепчущей толпе. Кто это был, Генрих из-за очков не разобрал, но в том, как толкали его и дергали за одежду, приятного было мало. В толчее что-то со стуком упало под ноги Генриху и подскочило точно мячик.

— Поставьте меня на место, поставьте меня на место! — визгливо закричал скачущий по земле предмет.

Странная толпа внезапно расступилась и замерла, наблюдая за Генрихом.

«Они чего-то ждут от меня. Что же я должен сделать?» — пронеслось в голове Генриха. Сердце его от ужаса готово было выскочить из груди и запрыгать по полу подземелья вместе с орущим нечто.

— Поставьте меня на место! Поставьте! продолжал звучать требовательный визг, похожий на поросячий. Нечто в очередной раз отскочило от земли и упало прямо в руки Генриху. Мальчик ощупал его. Предмет был неприятно скользкий на ощупь и походил на человеческую голову. Мальчик брезгливо поморщился и, сам не зная почему, протянул шар в толпу. Несколько рук торопливо выхватили шар, и когда это случилось, стены подземелья содрогнулись от многоголосого хора:

— Добро пожаловать, господин Герой!

Толпа вокруг Генриха мигом исчезла, будто провалилась сквозь землю, а в свете разом вспыхнувших сотен факелов Генрих разглядел десяток человек в странной одежде и около сотни сказочных существ: кобольдов, глюмов, домовых и других, совершенно чудных, неизвестных созданий. Все они сидели на каменных скамьях огромной пещеры, увешанной гербами и пестрыми флагами, но большинство скамеек было свободно.

«Здесь только те, кто не потерял надежду, — понял Генрих. — Остальные ушли».

В первом ряду Генрих заметил Бурунькиса и Капунькиса. Малыши так вытягивали шеи, чтоб получше рассмотреть Героя, что едва не падали со скамеек.

Внезапно пещера огласилась пронзительной игрой волынок. Ударили литавры, и стоящий у дальней стены тощий длинный привратник в яркой, пестрой одежде оглушительно выкрикнул:

— Прячьтесь, боящиеся света. Его Величество Реберик Восьмой почтил нас своей милостью!

Каменная стена позади привратника медленно, со страшным скрежетом стала подниматься. Сквозь щель в пещеру ворвался яркий солнечный свет, а когда проход совсем открылся, стало видно, что в Малом Мидгарде царит лето. Зеленели самые обычные деревья, вовсю светило обыкновенное солнце, ветер гнал в пещеру летнюю духоту. Только погоду и время года Генрих нашел единственными отличиями между Малым Мидгардом и Большим, в котором сейчас царствовала зима. Слабенькая, неморозная и сырая по-осеннему, но все-таки — зима. Лишь только появился свет, добрая половина находившихся в пещере созданий исчезла, будто растворилась в воздухе.

Снова взвыли волынки. Генрих увидел, как из леса, напротив пещеры, выехала торжественная процессия: около двадцати рыцарей при полных доспехах и сверкающая золотом карета. Карету тянули восемь лошадей, а правил ими толстый, едва умещающийся в козлах кучер, у которого от человека была лишь голова, так как вместо рук у кучера были щупальца, которыми он время от времени бил лошадей, точно хлыстами. В конце длинной шестиколесной кареты на специальных лавках сидели четверо человек, вероятно, слуг, в коротких свободных плащах-гарольдах, украшенных яркими аппликациями и вышивками стилизованных под геральдические фигуры драконов, орлов, человекоподобных медуз, крылатых львов, корон и крепостных башен. Все четверо были в одинаковых остроносых кожаных башмаках и штанах-чулках, одна сторона которых была белая в синих сердечках, другая — однотонно-красная.

У самого входа в пещеру рыцари сошли с лошадей, построились коридором и обнажили мечи. Лучи солнца отразились от начищенных до блеска доспехов, шлемов, мечей и радостно заплясали по стенам пещеры. Карета остановилась, слуги соскочили на землю. Двое из них раскрыли дверцы, третий приставил к выходу из кареты аккуратную, оббитую бархатом лесенку, а четвертый расстелил от подножия лестницы до самого входа в пещеру узенький пестрый коврик. Когда все ото было проделано безукоризненно четко и слуги замерли, склонив головы, из кареты выскочили два жабоподобных существа, которые держали в руках длинный белый то ли шлейф, то ли шарф, то ли хвост. Однако уже через секунду Генрих понял, что ошибся — «то ли шлейф, то ли шарф» оказался не чем иным, как необыкновенно длинной королевской бородой. Его Величество Реберик Восьмой ступил на приставленную лесенку и в два шага оказался на коврике. Со стороны могло показаться, что похожие на жаб слуги выволокли короля из кареты за бороду, хотя на самом деле это было не так — бороду несли очень осторожно и важно, как будто она была самой большой ценностью в королевстве. После короля, разумеется.

«А король-то — настоящий коротышка, в нем и полутора метров росту нет», — подумал Генрих, разглядывая величественно ступавшего старичка в короткой панциреобразной куртке из бордового бархата, которую украшала богатая золотая вышивка. Из-за огромного белого гофрированного воротника голова короля казалась отрезанной и лежащей на нелепом толстенном блюде. Из-под королевской куртки-колета торчали широченные темные штаны-бриджи, а ниже них на короле были чулки и туфли с подборками и бантиками.

Как только король вошел в пещеру, сказочный народец дружно грянул:

— Слава королю Реберику Восьмому!

Следом за королем в подземелье вошли рыцари, каменная стена опустилась, в пещере снова стало мрачновато. Бородатый старик приблизился к Генриху, и мальчик увидел на его непокрытой голове маленькую золотую корону.

— Слава храбрости и отваге, благородный рыцарь. Мы счастливы, что Герои еще остались в Большом Мидгарде, — сказал король, глядя на Генриха снизу вверх. — Золото ли, алмазы возьмешь за подвиг свой?

Генрих не решился ответить, опасаясь, что его голос смогут узнать, и поэтому отрицательно покачал головой.

— Слава Герою! — огласилась пещера дружным криком.

Старик улыбнулся.

— Ты прав, благородный рыцарь, настоящие подвиги делаются бескорыстно. Пришло время увидеть доспехи Героя. Пойдем, я проведу тебя в оружейную комнату.

Генрих двинулся за королем в проход между рядами. Когда он проходил мимо мамы-домовихи с младенцем-домовым на руках, та сказала:

— Смотри, сыночек, вот идет Герой. Видишь, как сильно он отличается от обычного человека?!

Младенец поднял голову, внимательно посмотрел на Генриха:

— Сразу видать, что Герой, — неожиданно рассудительно пропищал он и скороговоркой продекламировал:

И я в жизни

не видел витязя

сильней и выше,

чем ваш соратник —

не простолюдин в нарядной сбруе —

кровь благородная

видна но выправке! [2]

Малыш вдруг выскочил из пеленок на пол и резво подбежал к Генриху.

— Слава Герою! — пискнул он, хватаясь за полу Генрихова пальто.

— Слава Герою! — отозвались сидящие в зале.

— Ах, простите Невзрослеющсго-Немолодеющего, господин Герой, — испуганно сказала мать малыша и подхватила кроху на руки.

Генрих кивнул и собрался было продолжить путь, как внезапно услыхал голос Капунькиса.

— Что-то мне сдается знакомым это пальто, — говорил глюм. — И эта шляпа… Где-то я их уже видал. Интересно — где?

Генрих ускорил шаг.

Входи, господин Герой! — сказал король. Мальчик вошел в оружейную комнату и от удивления раскрыл рот. Такого количества и разнообразия оружия ему не приходилось видеть даже в музеях. Чего здесь только не было! Сотни всевозможных мечей, сабель, копий, щитов, арбалетов, доспехов. Все это было аккуратно развешано на стенах и разложено на стеллажах. Все это, несмотря на сырость, сверкало и блестело — древнерожденные заботились об оружии.

Старый король повел Генриха в глубь комнаты. Здесь свет факелов был не так силен и ярок. В своих солнцезащитных очках Генрих практически ничего не видел.

— Вот они — твои доспехи и меч, господин Герой, — сказал король, останавливаясь, и мальчик понял, что первая часть путешествия закончилась. Он прищурил глаза, пытаясь разглядеть доспехи для

Героя, но разобрал лишь какие-то смутные очертания на стене.

Старый король выжидательно умолк.

«Ну, и что следует мне делать на этот раз?» — раздумывал Генрих.

Время шло. Пауза затянулась.

«А, пропадать — так пропадать», — подумал мальчик и, когда напряжение достигло предела, решительно протянул руку к доспехам. Однако взять доспехи оказалось не так-то легко: перед ними была натянута сетка, которую Генрих из-за очков не разглядел. Мальчику пришлось к сетке прижаться грудью и, более того, налечь на нее всем телом. Веревки нехотя, медленно растянулись, Генрих сделал еще один рывок и прикоснулся пальцами к холодной металлической поверхности. Лишь только он это сделал, как ослепительный свет залил всю комнату, уничтожая темноту в каждой щели, в каждой трещине. Этот волшебный свет исходил от доспехов, которые, точно шкура животного, были распяты на стене. Свет был настолько ярок, что глаза Генриха заслезились.

— Прошу простить нас, мы обязаны были провести все эти испытания, — сказал король и развел руками, точь-в-точь как провинившийся ребенок. — Но, обещаю, испытаний больше не будет. Теперь мы уверены, что ты тот, кого мы так сильно ждем. Видишь, даже пауки испуганно бегут от тебя.

Настороженный словами короля, Генрих посмотрел вверх… и едва не потерял сознание: в бочкообразные ниши на потолке пятились мохнатые черные пауки с серыми крестами на спинах. Каждый из этих пауков был ростом с теленка, каждый имел на голове острое длинное жало, с которого капал светящийся яд. Сетка, которую Генрих принял за обыкновенное сплетение веревок, оказалась толстенной паутиной. Пауки быстро сворачивали ее, освобождая Генриху проход к стене и доспехам.

Мальчик дрожащими руками стащил с носа очки, осторожно сложил их, а потом со всего размаху запустил ими в стену. Если бы не они, он бы увидел, какой ужасной опасности подвергался, пытаясь подобраться к доспехам! Если бы не эти очки с предательски темными стеклами, Генрих давно мчался бы со всех ног прочь из оружейной комнаты и из полного кошмаров подземелья.

«Надо немедленно найти предлог и убираться отсюда, — подумал Генрих. — Пусть думают что хотят, но на такие ужасы я не вызывался».

— Что-то не так? — удивленно приподнял брови король. Для того чтоб доспехи не слепили его, он развернулся к ним спиной. — По предсказанию, волшебные доспехи засияют лишь тогда, когда к ним прикоснется настоящий Герой.

Слова короля смутили Генриха, он растерялся и, вместо того, чтоб сказать что-нибудь разумное, продолжил список своих глупостей.

— Да, Ваше Величество, — громко сказал Генрих, стараясь скрыть свой страх. — В моем мире давно не пользуются такими доспехами. Мне необходима помощь, чтобы надеть их…

— Ну да, ну да, я понимаю, — кивнул король. — Гномы расскажут тебе, что следует делать. Лучше них никто не разбирается в оружии и доспехах.

Король с важным видом вышел из комнаты, а к Генриху подступили неизвестно откуда появившиеся пятеро бородатых гномов. Четверо из них были похожи друг на друга, как братья-близнецы, и отличить их можно было лишь по цвету вязаных шапочек с меховыми шарами на длинных концах. Одеты эти четверо были в короткие распашные кафтаны мехом внутрь. Так как на кафтанах не было ни пуговиц, ни застежек, их широкие полы удерживались украшенными бисером поясами, за которые были заткнуты топоры с широкими лезвиями, шипами на обухах и короткими массивными деревянными топорищами. Такими топорами было одинаково удобно рубить дерево и откалывать куски от каменной породы. Обуты четверо гномов были в кожаные сапоги, перехваченные на щиколотках ремешками. Пятый гном являл собой полную противоположность своим товарищам. На нем была длинная войлочная рубаха, украшенная разноцветными полосками и свисающая до самых колен, а поверх нее серебристого цвета панцирь, состоящий из нагрудника, наспинника и высокого ожерелья. Нагрудник и наспинник украшало очень красивое травление, изображавшее переплетение виноградных лоз. Оружия у гнома не было. Коричневые кожаные штаны гном носил заправленными в высокие красные сапоги. По одежде и по тому, как гном важно держался, было ясно, что он — главный среди пятерых гномов.

— Я рыцарь-гном Эргрик, хранитель королевских сокровищ, — представился он. — Снимите только верхнюю одежду, господин Герой, а потом приложите доспехи к груди. Они сами и наденутся. Это ведь волшебные доспехи. Мы просим милости у вашей милости, но когда Герой облачается, кому бы то ни было, в том числе и нам, гномам, запрещено находиться рядом… Мы выйдем, а вы потом позовите нас, мы поможем вам подвязать меч…

Гномы дружно поклонились и, пятясь, вышли из комнаты. Свет, излучаемый доспехами, поблек. Теперь на волшебный металл можно было смотреть, не опасаясь ослепнуть.

— Ну, назвался груздем — полезай в кузов! — прошептал Генрих, нехотя снимая пальто. Прежде чем взять в руки доспехи, он долго смотрел на них, любуясь работой мастера. Доспехи стоили того: желтый, похожий на золото металл выглядел только что отполированным, а сверкающую поверхность украшали широкие серебристые полосы с вычеканенными фигурными изображениями. В левой части нагрудника был выгравирован парящий в облаках дракон. Один глаз у дракона был изумрудным, а другой почему-то черным. Впрочем, это нисколько не мешало дракону выглядеть грозно даже на рисунке.

Шлем украшал вставленный в специальное гнездо хвост. Генрих попытался вспомнить, какое животное имеет такой красивый белый с черными точками на концах мех, но не смог. Доспехи и шлем, закрывавший полностью лицо, казались огромными, сделанными для настоящего великана-силача.

— По-моему, я маловат для них, — размышлял мальчик, оттягивая решительный миг. Наконец он собрался с духом и, прошептав: «Ну, будь что будет!» — схватил доспехи, крепко зажмурился и прижал их к груди.

Он ничего не почувствовал. Совсем ничего. Но открыв глаза, Генрих увидел, что уже облачен в металлический «костюм». Лицо прикрывало забрало, смотреть через узкие щели было непривычно и неудобно. В остальном же претензий к доспехам не было. Они были не только чрезвычайно легки, но и точно подходили Генриху по размеру. Мальчик сделал шаг — доспехи воинственно заскрипели.

«Любопытно глянуть на себя со стороны, — подумал Генрих. — Как я выгляжу? Вот Клаус лопнул бы от зависти, если бы увидел меня сейчас! Уж кому кому, а ему такие доспехи никогда не достались бы. Хотя скорее всего он никогда уже больше меня не увидит. Ни в доспехах, ни без них. Проглотит меня эта Безе-Злезе или, в лучшем случае, превратит в консерву. Для этого и так все готово: железная банка из доспехов, а в ней я… Эх, еще б разок увидеть Альбину… тогда и смерть не страшна. Вот бы она узнала, что я пал смертью храбрых, и хорошо бы, чтоб она до конца своих дней мучилась тем, что подумала обо мне плохо».

Генрих кликнул гномов. Бородачи тотчас явились на зов, ловко прикрепили к доспехам мальчика перевязь с мечом и почтительно отступили.

— Теперь вы, господин Герой, готовы к сражению, — сказал рыцарь-гном Эргрик, осматривая Генриха и одобрительно причмокивая. — Замечательно… Ах, как замечательно сработаны эти доспехи. Какой удивительный металл! Это не золото и не сталь. Это даже не джульгма — наипрочнейший сплав редкостных элементов… Этому чуду нет имени. А какая ковка? Или эта прекрасная чеканка? Как можно сделать такую глубокую, точную чеканку, если даже после удара боевого топора на этом сплаве не остается царапины? Нет, что ни говори, а по работе сразу видно, что доспехам не меньше пяти тысячи лет…

— Пять тысяч лет назад? — не поверил Генрих. — Разве они такие древние?

— О господин Герой! Никто в мире не знает, сколько им лет, — важно ответил Эргрик, а стоящие рядом четыре гнома энергично закивали головами, подтверждая эти слова. — Впервые о доспехах с выгравированным драконом, у которого глаза разного цвета, упоминается в саге о Демитлунгах, а саге этой пять тысяч лет, не меньше. Но уже и тогда, в это невероятно давнее для нас время считалось, что эти доспехи очень древние, что им почти столько же лет, как Миру… Вы, господин Герой, наверное, удивлены, что я, хранитель королевских сокровищ, у которого волшебные доспехи числятся под номером пять, вдруг высказываю столь откровенный восторг? Ах, простите мне эту слабость. Дело в том, что, зная очень много об этих чудесных доспехах, я никогда в жизни не рассматривал их так близко. С незапамятных времен черные пауки, которых вы имели мужество презреть, охраняли доспехи, и даже на моей памяти произошло несколько случаев, когда они жалили своим ядом особенно любопытных и утаскивали их наверх в свои логова для пиршества. — Эргрик немного помолчал.

— Знаете, — сказал вдруг он. — Вы уж берегите эти доспехи, по возможности, конечно. Жаль, если с ними что-то случится. Героев много, а такие прекрасные доспехи во всем мире одни. Это гордость королевской коллекции… А теперь, господин Герой, мы еще раз оставим вас на несколько минут наедине с самим собой: по традиции перед битвой вы имеете право какое-то время провести в раздумьях, помолиться вашим богам и прочее. Увы, времени на это у вас не так уж много, поэтому поторопитесь, а когда будете готовы, выходите в Пещеру Собраний. Его Величество будет ждать вас там.

Когда гномы вышли, мальчик вытащил из ножен волшебный меч и поднес к глазам. Заколдованный клинок воинственно сверкнул, на нем отчетливо проступили какие-то золотые письмена.

Несмотря на размер, а длина меча вместе с полутораручной рукоятью была не меньше метра, оружие оказалось совсем не тяжелым. Генрих взялся за рукоять двумя руками и несколько раз рассек мечом воздух.

«Будем считать, что краткий курс фехтовального мастерства я прошел», — невесело подумал Генрих. Он убрал меч в ножны и вышел из оружейной комнаты.

Как только мальчик в доспехах появился в пещере, древний народ радостно захлопал в ладоши. Со всех сторон доносились выкрики:

— Слава Герою! Слава и удача!

— Я готов, — сказал Генрих королю.

— Славной победы тебе, господин Герой. И да хранят тебя боги, — сказал король и сочувственно посмотрел на мальчика. «Вот и король считает, что жить мне осталось недолго», — подумал Генрих, радуясь, что никто не может увидеть через забрало шлема его унылое выражение лица.

— Куда идти? — спросил он.

Вперед вылетел один из духов.

— Я проведу вас в ваш мир, в Большой Мидгард, господин Герой. А дальше, на поле битвы, доставят вас ведьмы.

— Отлично! — стараясь выглядеть бодрым, сказал Генрих. — В путь?

— Удачи тебе, Герой, — пожелал король Реберик Восьмой, однако голос у него был полон сомнения.

— Удачи! Удачи! — послышалось со всех сторон.

Призрак поплыл по воздуху, и Генрих последовал за ним.

Мальчику не пришлось снова идти по ступенькам винтовой лестницы. Призрак завел его в какой-то коридорчик. Вспыхнул ослепительно яркий свет, Генрих зажмурился, а когда открыл глаза, то обнаружил, что стоит на заснеженной улице.

— Подождите здесь, господин Герой, за вами прилетят, — сказал призрак и исчез.

Генрих принялся нервно расхаживать взад-вперед, борясь с соблазном плюнуть на все, снять доспехи и броситься со всех ног домой. «Ну что они мне смогут сделать? Ведь не убьют же! А как только Безе-Злезе заявится, древнерожденные никогда больше не сунутся в Регенсдорф и не смогут меня даже найти. Им-то хорошо — они сидят себе в Малом Мидгарде… там тепло, нет никаких опасностей, никому из них не надо жертвовать своей жизнью. Конечно, нашли дурачка!.. Хотя, я ведь сам вызвался… Ох, дурак я, какой я дурак!»

— Господин Герой, господин Герой, — услышал вдруг Генрих чей-то шепот. Он оглянулся — рядом стоял Капунькис.

— Скажите, пожалуйста, вас случайно зовут не Генрих? — несколько испуганно спросил глюм, готовый в любой момент дать стрекача.

Генрих промолчал.

— Нет, пожалуйста, скажите. Мне интересно… Вы так похожи на одного человека… Ну прошу вас, скажите. Я честное слово никому вас не выдам! — зашептал глюм.

— Да, Капунькис, это я, — вздохнул Генрих, решив, что будет обидно, если он погибнет и имя Героя останется неизвестным.

— Я сразу заподозрил, что это ты! — радостно заорал во все горло Капунькис. — Только не поверил себе. А кто б поверил? Ведь я тебя знаю: мы ж с тобой друзья! А друзья не могут быть Героями! Если они живут рядом с тобой — какие ж они Герои? Это ж тогда любой может считаться Героем. Нет, думал я, Герой — человек особенный, он не может быть таким, как другие люди. А как ты надел доспехи, тут я и понял, что Герой с виду — самый что ни на есть обыкновенный человек. Да! Самый обыкновенный. Только сердце у него ужасно храброе и бесстрашное.

— Тише, тише! — шикнул на него Генрих.

— Я с тобой полечу, — уверенно сказал Капунькис. — Я не могу оставить тебя одного.

— У тебя отважное сердце, малыш, но, извини, уж я обойдусь как-нибудь без тебя. Ты даже меча не имеешь…

— Имею! Имею! — радостно зашептал глюм. — Я все вещи собрал.

Он показал Генриху небольшой мешочек.

— А один знакомый гном подарил мне свой шлем!

— Нет, Капунькис, — сурово сказал Генрих. — Никуда ты не полетишь. Не хватало еще, чтобы ты погиб. Я ведьмам скажу, чтоб тебя не брали.

— Вот, значит, какой ты, — обиженно сказал глюм и, отвернувшись от Генриха, полез в подвальное окно.

Конечно, Генриху очень хотелось, чтобы рядом был друг. Но идти на смерть самому и волочить за собой друга… Нет! Генрих не хотел быть похожим на Клауса Вайсберга!

Над головой Генриха раздался негромкий шелест. На снег опустилась ведьма. Ей было лет под сорок, но из-за огромного слоя безвкусно наложенного макияжа выглядела она на все пятьдесят.

— Садитесь позади меня, господин Герой, да покрепче держитесь — мы полетим быстро, — сказала она.

Генрих с опаской оседлал метлу; за ведьму держаться он не стал — ведь Герой как-никак. Вцепившись одетыми в металлические перчатки руками за палку, на конце которой находилась связка прутьев, Генрих сказал:

— Я готов.

Ведьма что-то прошептала — метла начала медленный вертикальный взлет. Генрих что было сил сжал бедра — удержаться на узкой, круглой ручке метлы было ужасно тяжело: туловище прямо рвалоеь к земле, а ноги тянулись к небу. «Вот уж смеху будет, если я упаду с метлы и разобьюсь, так и не добравшись до Безе-Злезе», — невесело подумал Генрих.

Когда они с ведьмой поднялись на полтора метра над землей, кто-то внезапным прыжком оказался у Генриха за спиной и обнял его. Обернувшись, Генрих увидел улыбающегося во всю рожицу глюма.

— Я ведь сказал, что не брошу тебя! — сказал тот.

«Как хорошо, что он полетел со мной! Вдвоем всегда веселее», — с благодарностью подумал Генрих, но вслух ничего не сказал.

Ведьма задрала передок метлы — земля стремительно ушла вниз. От скорости у Генриха захватило дух. Он с трудом заставил себя глянуть под ноги. Домики под черепицей, петлистые улицы, да и сам Регенсдорф показались ему ненастоящими, игрушечными, населенными человечками, размером с палец. Разглядывая городок, Генрих подумал, что в эти минуты никому из нескольких тысяч жителей Регенсдорфа и в голову не приходит, что над ними пролетает странная троица: ведьма, мальчик в доспехах и глюм — мохнатое ушастое существо. Но даже если бы люди и смогли их увидеть, то они бы ни за что не поверили собственным глазам, потому что в их жизни нет места ни ведьмам, ни глюмам, ни рыцарям, тем более летающим на метле.

«Ах, если б Альбина смогла увидеть меня сейчас! Она бы точно раскаялась. А может… может… даже в меня влюбилась! В рыцарей всегда влюбляются, — тут Генрих почему-то вспомнил Клауса. — Ас другой стороны, хорошо, что Альбины в городе нет. После моей гибели Клаус наверняка попытался бы с ней примириться. Этот гад так просто не отступит — он настырный, хуже назойливой мухи, — Генрих вздохнул. — Кто знает, смогла ли бы Альбина устоять перед его слюнявым поцелуем еще раз… Тьфу! Что за глупости лезут мне в голову… Вот уж действительно дурак: направляюсь на верную смерть, а думаю о какой-то ерунде!»

Внизу показались огни аэропорта. Чтобы лучше рассмотреть аэродром и стоящие на земле самолеты, Генрих наклонился, и в этот момент над летящей троицей пронесся авиалайнер. Ведьма никак не прореагировала на стальную громадину, взблескивающую сигнальными огнями, Капунькис вскрикнул и отпустил Генриха, а Генрих, напуганный неожиданным оглушительным ревом двигателей, пошатнулся, тут же потерял равновесие и перевернулся на метле вниз головой. Если бы не скрещенные ноги, он полетел бы камнем к земле, и это было бы наверняка последним приключением в жизни мальчика.

— Держу! Держу! — закричал глюм, хватая Генриха за ноги. — Кто-нибудь, помогите!

Однако скорость полета была так велика, что крик Капунькиса уносился ветром назад, и ведьма, низко наклонясь, продолжала править метлой как ни в чем не бывало. Генрих попытался дотянуться до метлы, но не смог: доспехи тянули вниз, а меч цеплялся за ветер, точно якорь.

— Хватайся! — выкрикнул Капунькис; малыш отпустил ноги Генриха и протянул ему руку.

Генрих с ужасом почувствовал, как закованные в латы ноги разъезжаются.

— Не то! Не то! За ноги держи! Сам я не могу — они разъезжаются! — в панике заорал он.

— Я понял! Понял! — отозвался глюм. Он всем телом навалился на железные башмаки Генриха, при этом лицо маленького человечка покраснело от напряжения.

«Только бы удержал, только бы малышу хватило сил», — думал Генрих, снова и снова пытаясь дотянуться до метлы. Увы, как всегда бывает в таких случаях, ему каждый раз не хватало до обидного мало — какой-то парочки сантиметров.

Впереди показался лес. Ведьма начала снижение. С приближением к земле ветер стал сильнее.

«Господи, если она полетит еще ниже, я непременно разобью башку о деревья! — пронеслось в голове Генриха. — Вот уж будет подвиг — всем подвигам подвиг… Господи, я смогу, я должен дотянуться!» — Мальчик собрал все силы, стиснул зубы и так рванул вверх, что даже голова закружилась от притока крови.

И на этот раз получилось! Генрих ухватился за метлу вначале одной рукой, затем двумя, да так крепко сжал закованные в металлическую перчатку пальцы, что оставил на деревяшке глубокие вмятины. Теперь никакая сила не смогла бы скинуть Генриха с метлы, разве что отрубив ему перед этим руки.

Ведьма вдруг поджала ноги и, не оборачиваясь, что-то коротко выкрикнула. Из-за шума ветра Генрих слов не разобрал и, лишь получив скользящий удар по спине, понял, что ведьма могла сказать: «Осторожно!» Глянув через плечо вниз, мальчик похолодел: назад стремительно удалялась верхушка толстенного дерева.

«Уж представляю, во что превратилась бы моя голова, опоздай я на несколько секунд, — с ужасом подумал Генрих. — Никакой волшебный шлем не спас бы!»

А ее вскоре закончился, а сразу за деревьями раскинулось поле, огромное, невероятно белое по сравнению с ночным черным небом. Ведьма, сделав в воздухе короткий полукруг, выпрямилась. Это значило, что полет подошел к концу. От радости Генриху захотелось петь, но он сдержал себя: когда такое было, чтоб Герои распевали песенки? Да и потом, Генрих не знал ни одной подходящей к моменту песни. Ведь не станешь же напевать в рыцарских доспехах рок-н-ролл или что-то в этом роде. Это было бы смешно и глупо. Поэтому Генрих молча и терпеливо дождался, пока послушная воле хозяйки метла медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, опустится, а когда до земли осталось не больше метра, разжал пальцы и повалился на снег с неописуемым облегчением. Рядом шлепнулся обессиленный глюм.

«Как хорошо, что Капунькис полетел со мной, — подумал Генрих, с благодарностью глядя на малыша. — Но самое замечательное — полет не затянулся. Уж до чего поганое дело лететь на метле! Если повезет и я останусь живым, никогда больше с ведьмами не полечу!»

Только теперь ведьма оглянулась. Глюма она не заметила, а лежащему без сил Герою сказала:

— Это ничего, что вас укачало. К полету на метле надо привыкнуть. В следующий раз будет легче.

Ведьма к чему-то тревожно принюхалась. Лицо ее сделалось испуганным.

— Безе-Злезе уже недалеко: я ее чую. Готовьтесь, господин Герой, — крикнула она и умчалась прочь.

Капунькис со стоном поднялся на ноги.

— Спасибо за помощь, — сказал Генрих.

— Не стоит благодарностей… Куда это нас затащила старуха, размалеванная хуже куклы? — крутя головой во все стороны, сказал глюм.

Генрих встал, приподнял забрало шлема и осмотрелся. Они находились посреди заснеженного, ровного, как поверхность стекла, поля. Сзади и далеко-далеко впереди темнел лес. Стоя по щиколотки в снегу, Генрих почувствовал себя беззащитным и беспомощным. Ему никогда еще не было так страшно.

— А снегу сколько нападало! — недовольно вздохнул Капунькис. — Можно подумать, он нам нужен. И это что, всего за несколько дней?

Мальчик посмотрел на глюма. Конечно, ожидать от малыша большой помощи в бою не приходится… Но сейчас не это было главным. Сознание того, что рядом находится друг, было само по себе величайшей поддержкой.

Капунькис деловито развязал мешочек, натянул на себя кольчужную рубашку, стал ладить к поясу ножны с кинжалом.

Было морозно, но волшебные доспехи защищали Генриха от холода, а может, ему просто было жарко от страха. Мальчик вытащил из ножен меч, воткнул его в землю и, опершись на рукоять, стал ждать своей гибели. Он нисколько не сомневался, что жизнь его подходит к концу: уж если драконы не смогли одолеть чудовище, то какому-то мальчишке это тем более не по силам.

Время шло, а противник все не появлялся. «Должно быть, сейчас перевалило за полночь, — подумал Генрих. — Любопытно, с какой стороны появится богиня Удгарда? А может, она вовсе не появится? Это было бы здорово. Ведь колдовство Каракубаса тоже может дать осечку. Ведь так?»

Кого в эти минуты меньше всего беспокоила Безе-Злезе, так это Капунькиса. Шлем, похожий на кастрюлю с тремя оплавившимися ножками, то и дело наползал малышу на лоб, и глюм, без конца его поправляя, на чем свет стоит клял гномов.

— Вот скажи, — вдруг обратился Капунькис к Генриху. — Разве можно сражаться, имея на голове такой дурацкий шлем?

Генрих промолчал. Шлем глюма его совершенно не интересовал. «Страшно-то как, — думал мальчик. — И это ж надо — самому вызваться на гибель!.. Ну появится эта Безе-Злезе, что я должен сделать? Куда бить-то ее? Какое место у нее самое уязвимое? Живот? Голова? Пятка, как у Ахиллеса?»

— А вот представь, вдруг закроет мне эта железяка глаза? Так я даже не успею разглядеть Безе-Злезе, как она проглотит меня! — продолжал возмущаться Капунькис. — Нет, уж лучше я сниму шлем.

Мороз становился все сильнее. Поднялся ветер. Завывая и взметая снег, он закружил вокруг Генриха и его друга, как пес, который хочет, но боится укусить. С севера, закрывая непроглядной чернотой и без того темные небеса, стала наползать туча. Когда она закрыла собой все небо, вой ветра и все звуки вокруг стали другими, как будто туча была не тучей, а огромной банкой, плотно накрывшей поле.

Опасливо поглядывая вверх, Капунькис нервно вышагивал взад-вперед. Малышу очень хотелось скрыть свой страх, он даже молчал, что было на него совсем не похоже, но площадка утоптанного снега вокруг него увеличивалась ежесекундно, и, задержись Безе-Злезе еще на часок, снег на всем поле превратился бы в плотную корку. Глядя на мохнатого человечка, Генрих подумал, что должен уговорить его отправиться в укрытие, ведь Капунькис в Герои не записывался, а следовательно, погибать ему незачем.

— Знаешь, Капунькис, я тут подумал и решил, что без тебя мне будет удобней сражаться, — сказал Генрих.

— А? — встрепенулся глюм. — Ты что-то сказал?

— Понимаешь, когда идет настоящая битва, Герою некогда оглядываться по сторонам. И мне было бы легче, если бы ты в это время сидел в засаде…

— Я? В засаде? — возмущенно пискнул глюм. — Как трус, значит? Как ты только мог подумать, что я брошу тебя!

Глюм обиженно повернулся к Генриху спиной.

— Разве я предложил тебе трусливо бежать? Нет. Я хочу, чтоб ты понял вот что: сражаясь в одиночку, Герой думает только о себе, и поэтому ничто не отвлекает его от врага. А если рядом будешь ты, мне придется думать о том, чтоб тебе помочь…

— И не надо мне помогать, у меня самого меч есть! — буркнул глюм. Он воинственно взмахнул своим мечом, который на самом деле был кинжалом размером в две человеческие ладони. — Я сам кому хочешь помогу!

— Это я знаю. Но скажи, если б рядом был Бурунькис, тебе б спокойней дралось?

Глюм на мгновение задумался.

— Нет. Я бы только и думал, что ему угрожает опасность. Бурунькис ведь совсем не умеет драться, он только виду на себя важного напускает. Но я-то его знаю, я его люблю, как же я позволю ему погибнуть? Нет, ты глупость сказал. Рядом с Бурунькисом я бы вообще не смог драться. Я бы все время смотрел в его сторону, — сказал он.

— Вот видишь! — с облегчением вздохнул Генрих. — А ведь я тебя тоже люблю, и поэтому, если хочешь мне действительно помочь, отправляйся в засаду… Ну а если мне придется совсем уж туго, тогда и явишься на помощь. Вот уж неожиданность будет для Безе-Злезе!

— Думаешь? — спросил Капунькис.

— А то!

— Наверное, ты прав. Так будет лучше. Но я недалеко залягу в засаде, вон за той елкой. Хорошо?

Генрих кивнул.

— Так я пошел? — с надеждой спросил глюм.

— Да-да, иди.

Капунькис вздохнул и поплелся к невысокой густой елке.

Проводив друга взглядом, Генрих повернулся лицом к черной туче. Почему-то ему казалось, что Безе-Злезе должна появиться именно из нее. Мальчик с грустью подумал: «Как она хоть выглядит, эта Безе-Злезе? Хотелось бы знать, она вначале меня убьет, а потом съест, или сразу проглотит? Хотя разница, в общем-то, небольшая».

И как только мальчик подумал это, черную тучу над его головой расколола молния, а от раздавшегося грома содрогнулась земля. Ветер закрутился над равниной с еще большей силой, во многих местах он содрал с земли снег, и там зачернели черные прогалины. Со стороны леса донесся жуткий волчий вой, а откуда-то сверху ему ответил противный лающий смех. В том месте, где молния разорвала тучу, блеснул огромный серебристый рог, и Генриху вдруг подумалось, что сверкание, которое он принял за молнию, и было этим рогом. Безе-Злезе проломила им тучу, как скорлупу, и теперь выбиралась из «яйца». Рог несколькими могучими ударами раздвинул щель, и из нее появилась бугристая, похожая на жабью огромная голова. Под самым рогом чудовища находился один-единственный глаз, как у циклопа. Этот глаз был красным и пылал, точно выхваченный из костра уголь. Безе-Злезе глянула на Генриха и снова расхохоталась.

Если раньше мальчику было просто страшно, то теперь он почувствовал такой ужас, что душа ушла в пятки. Генрих застыл на месте, как каменная статуя. Сердце стучало так, что казалось, доспехи вот-вот развалятся на куски.

Тем временем Безе-Злезе стала выбираться из своего логова. Вначале она поставила на землю одну лапу, потом другую. Каждая из лап походила на небоскреб и была покрыта длинным слипшимся мехом. Лапы имели суставы, как у насекомых, а когти, царапая землю, оставляли рытвины, по которым могли бы течь реки. Верхнюю губу чудовища задирали желтые клыки, из приоткрытой пасти Безе-Злезе капала слюна. Падая, капли слюны с шипением прожигали в земле черные воронки. Бородавчатая голова БезеЗлезе в отличие от ее тела, покрытого, словно струпьями, клочьями шерсти, была гладкой и лысой. На этой голове устроили себе гнездовье стаи птиц, похожие на воронов. Но только вороны в сравнении с ними выглядели не больше муравьев. Генрих был уверен, что подобные птицы-великаны в его мире не водятся. Время от времени черные стаи с каркающим криком взвивались вверх и, сделав зловещий круг над заснеженным полем, возвращались на голову Безе-Злезе.

Каким же отвратительным миром должен был быть Удгард, чтобы породить такое чудовище? Насколько он должен быть огромным, неприветливым и мрачным, чтобы Безе-Злезе могла там существовать? И каким этот мир должен быть ничтожным, если позволяет такому ужасному божеству править? Все эти вопросы пронеслись в голове Генриха, и он ни на один из них не имел ответа. Но он видел, что Безе-Злезе — гостья или, скорее, агрессор из чужого мира — чувствует себя в его мире, в Большом Мидгарде, хозяйкой.

Вот на заснеженную равнину ступили все четыре лапы чудовища. Но лапы — это еще не вся Безе-Злезе: с тучи медленно сползал ее длинный, голый, змееподобный хвост. Наверное, прошло минут десять, прежде чем конец хвоста грохнулся наземь. Генрих едва не упал, так сильно закачалась земля. От грохота птицы на голове Безе-Злезе подняли невообразимый гомон.

Когда Безе-Злезе оказалась на земле вся, Генрих еще раз подивился ее размеру. Если бы эта хвостатая жаба улеглась, то легко бы накрыла своим телом весь Регенсдорф!

Но Безе-Злезе не собиралась ложиться. Она, как пес, уселась на задние лапы, уставившись на мальчика пылающим глазом. От этого жуткого взгляда Генрих едва не потерял сознание.

«Бежать… Скорей бежать от этого чудовища, — мысли крутились в голове Генриха, будто десяток белок в одном колесе, мешая друг другу, путаясь, сбиваясь. — Я умер? Нет? Как странно. Значит, скорей бежать… О господи, я знал, что будет плохо, но ведь не до такой степени! Все — сейчас она на меня дыхнет… и я умер»…

Словно умирающий перед смертью, Генрих жадно и глубоко дышал, он отвел глаза от Безе-Злезе и смотрел то на поле, то на небо, то на едва видимую полоску леса за ее спиной. Ему хотелось все это покрепче запечатлеть в памяти. Это было его, родное. Он хотел унести память об этом в могилу, хотя и понимал, что это полнейшая чушь. Но, странное дело, чем больше Генрих думал о смерти и чем сильнее в его памяти запечатлевались едва различимые в темноте картинки родного мира, тем увереннее он себя чувствовал. Он больше не думал о бегстве — разве можно отдать чудовищу это мерзлое поле, покрытое тонким слоем снега, серое, унылое — но родное? Разве можно бежать как последний трус от твари, быть может, впервые повстречавшейся с человеком? Нет, нет — она должна увидеть, что люди не такие уж трусы, она должна знать, что они могут умирать, защищая то, что им дорого. Да, даже умирать. И потом, как смеет она вторгаться в чужой мир и изгонять из него кого бы то ни было?

И вдруг глупая отчаянная храбрость проснулась в сердце Генриха. Нападать на чудовище он, конечно же, не решался, но, сам не зная почему, может, где то прочитав об этом, может, увидев в кино — не это сейчас имело значение, — Генрих вдруг выдернул из земли меч и очертил им по снегу черту. Глубокую, четкую Потом он на шаг отступил и выставил меч перед собой. Это было наивно, смешно, глупо. Но это сделал всего лишь мальчик, сделал искренне, зная, что обречен, по нее равно готовый умереть, защищая землю за этой чертой. Это была граница, а когда знаешь, что так или иначе умрешь, то какая разница, где это произойдет? В другом месте или у самой черты?

По-прежнему стараясь не смотреть на Безе-Злезе, Генрих думал о том, что его волшебный меч (хотя в его волшебные свойства мальчик не особенно верил) для чудовища все равно, что иголка против человека. «Но ведь были случаи, когда обломок иголки плыл, плыл по венам, пока не протыкал сердце и не убивал человека. Такие случаи были, я знаю, я уверен. Ах, если бы чудовище наступило на меня и я успел обломать в его ноге меч, — мечтал Генрих. — Возможно, тогда и мой клинок поплыл бы иголкой по его венам прямиком к сердцу?»

Однако Безе-Злезе не спешила топтать мальчика. Она перекинула длинный хвост через плечо и, время от времени похлопывая им себя по животу, выбивала из меха сотни невероятных, уродливых тварей. Многие из этих мерзких созданий имели человеческое тело и песьи, жабьи или крокодильи головы; многие были похожи на жирных жуков, но имели головы животных; а некоторые имели крылья, и когда они взлетели, стало видно, что это громадные летучие мыши. Десяток тварей представляли собой странную смесь черепах и слонов: их тела — клетчатые панцири — выглядели, точно перевернутые днищем вверх тарелки, посередине которых возвышаются головы с длинными хоботами и толстыми острыми бивнями. Слонячьи головы и черепашьи тела смотрелись как части двух разных, чужеродных организмов. «Тарелки» неуклюже семенили на коротеньких лапах с множеством когтистых пальцев, и Генриху подумалось, что для них более привычно ползать по деревьям, чем вышагивать по земле.

Злобная, визжащая толпа помчалась к Генриху, однако не напала — остановилась на расстоянии трех десятков шагов от мальчика и проведенной им черты и стала дожидаться приказа Безе-Злезе. А пока Безе-Злезе раздумывала, твари выдирали из промерзшей земли комья и бросали их в Генриха. Большинство комьев не достигали цели, но два или три броска оказались точны: груды промерзшей земли ударили в доспехи и с глухим стуком отскочили. Пятитысячелетние доспехи были великолепны. И они оказались действительно волшебными — без них одного попадания куском похожей на льдину земли хватило б, чтобы свалить Генриха с ног. А так, мальчик только пошатнулся.

Летучие мыши с писком носились над Генрихом, едва не задевали его крыльями. Сквозь забрало шлема Генрих видел оскаленные пасти тварей, их сверкающие, жаждущие чужой смерти глаза. Безусловно, стоит только Безе-Злезе приказать, как адские создания в миг разорвут человека на куски. Никакие доспехи не помогут. Страх снова вернулся к Генриху, и в этот раз был он так велик, что мальчик не мог ни пошевелиться, ни махнуть мечом. В эти мгновения единственной мыслью в голове Генриха была мысль о том, что он вовремя отправил маленького глюма в укрытие.

Безе-Злезе хрюкнула. Она оторвала от земли свой зад, сделала шаг, намерившись подойти к Генриху ближе, но вдруг отдернула лапу, словно наступила на что-то горячее, и уселась на прежнее место. Ее красный глаз вяло моргнул и снова вытаращился на Генриха. Мальчику стало душно, его прошиб пот. Ему показалось, что от этого, полного злобы, взгляда доспехи вот-вот расплавятся. Генрих больше не думал о том, чтоб проткнуть чудовищу лапу, он боялся, что вот-вот потеряет сознание. А большего позора, чем грохнуться без чувств еще до того, как начнется битва, и быть не могло.

И вдруг Генрих увидел высокое тощее существо, закутанное в плащ. Оно появилось за спинами сгрудившихся тварей так внезапно и быстро, что мальчик не сразу понял, что произошло, секунду назад на том месте было пусто, а теперь — оно уже стоит, покачиваясь на своих длинных ходулеподобных ногах. Все звуки разом смолкли, толпа напротив Генриха расступилась, освобождая проход. Существо издало короткий стрекочущий звук, похожей на «тррргач», и распахнуло полы плаща. Теперь Генрих смог рассмотреть эту тварь во всей «красе». Это был паук. Черное с красными точками тело «тгррргача» было вооружено мощными, сильно выдвинутыми вперед клешнями: ими легко можно было перекусить человека. Длинное брюхо паука держал на лапах вертикально; внизу на нем были видны крупные бородавки, а вверху, над клешнями, поблескивали два черных глаза, обведенные светлыми кругами. Чуть пониже клешней «тррргач» имел плашки — два острых, похожих на усы, отростка. Плащ держался на этих отростках при помощи большой блестящей броши. Паук еще раз что-то протрещал, а затем, ковыляя, двинулся к Генриху. При каждом шаге его палкообразные ноги издавали громкий, противный хруст.

Остановившись в нескольких метрах от Генриха, двухметровый «тррргач» в упор посмотрел на него, и мальчик почувствовал, как чужая воля, липкая как паутина, вторгается в его сознание, казалось, взгляд паука проник в самый его мозг и заворочался там, ощупывая мысли, воспоминания, всю прошлую жизнь Генриха. Но на самом деле паук хотел вовсе не этого, воля «тррргача» оплетала сознание мальчика холодной, гнетущей паутиной страха. Через несколько секунд Генрих вдруг почувствовал себя невероятно маленьким и ничтожным, в нем зародилось раскаяние в том, что он посмел бросить вызов богам. Да, это был ужасный проступок, за который, конечно же, полагалась смерть. Генриху вдруг захотелось бросить меч, упасть на колени и молить Безе-Злезео том, чтоб она скорее убила его самым ужасным, самым жестоким образом. Потому что другого наказания за столь тяжелое преступление быть не могло. Генрих заслужил смерть делами всей своей жизни, даже одним тем, что живет. «Альбина не зря прогнала меня, — подумал мальчик. — Ах, почему она еще тогда не убила такое ничтожное существо, как я?» — И тут Генриха будто окатили ведром ледяной воды.

— Но это же чушь! — пробормотал вдруг он, и удивленно посмотрел на паука. — Полнейшая чушь. С чего это я решил, что я подлец? Вот уж глупость! И совсем даже напрасно про меня так подумала Альбина…

Только случайная мысль об Альбине помогла Генриху выдержать натиск психической атаки «тррргача». Генриху стало так смешно от мысли упасть перед Безе-Злезе на колени, что он не выдержал и рассмеялся. Громко, от всей души. Паук вздрогнул, запахнул свой темный плащ и отступил. Армия тварей позади него разочарованно завыла.

Безе-Злезе вдруг открыла пасть и квакнула, совсем как жаба. Только громче. Намного громче. При этом звуке, а Генрих не знал, была это удгардская речь или просто кваканье, дыхание из гигантской груди обдало мальчика таким ужасным смрадом, что его едва не вытошнило.

«Тррргач» вдруг исчез, так же внезапно, как появился. Остальные твари испуганно завизжали и сломя голову бросились к ногам своей повелительницы. Многие из них, чтоб добраться до богини скорее, заскакивали на плечи более крупных существ, и «жуки» несли их быстро-быстро перебирая лапами, размахивая хвостами и прижимая свои морды к самой земле. Черепахо-слоны, к удивлению мальчика, оказались и в самом деле двумя совершенно разными существами: так как многолапым «тарелкам» не хватало проворности, «слоновьи головы» соскочили с них и заскакали, как кенгуру, на своих коротких, но мощных лапах к богине Удгарда. Летучие мыши судорожно замахали крыльями.

«Что с ними?!» — подумал Генрих. Воздух вдруг загудел, застонал, точно живое существо, а в следующий миг ураганный ветер ударил мальчика в грудь. Генрих пошатнулся, но на ногах устоял. Он увидел, как ветер схватил десяток уродцев, не успевших спрятаться в шерсти Безе-Злезе, и поднял их над землей, будто перышки.

Перед тем как ветер перемешал воздух со снегом, с вырванными с корнем деревьями, с содранными пластами земли настолько, что Генрих перестал что-либо различать, прямо перед ним брякнулось тело одной из крокодилоголовых тварей. Одна нога у страшилища была начисто оторвана, шея сломана, а голова перекручена в обратную сторону. Из пасти мертвой твари вывалился длинный красный язык.

«Сейчас то же самое ветер сделает со мной», — в ужасе подумал Генрих. Потом он увидел мчащееся со скоростью стрелы дерево: «Ну, вот и все — конец! Гном Эргрик сильно расстроится, когда увидит, во что превратились его доспехи».

Бедняга попытался закричать, но ветер с такой силой бил в забрало шлема, что невозможно было открыть рот. В полном оцепенении Генрих смотрел на приближающуюся смерть. Секунда, другая, и… И ничего не произошло! Наткнувшись на невидимую стену, дерево отскочило, продолжив полет в обратную сторону.

«Славные доспехи!» — с благодарностью подумал Генрих.

Что ни говори, а доспехи сказочно выручали мальчика. Но хотя они и смягчали удары ветра, делали их терпимыми, они не могли полностью погасить его силу. Стоя в центре урагана, Генрих направил все свои силы на то, чтобы устоять на ногах и удержать меч. Потеря оружия — позор для любого воина, к тому же оружие — любое, не только волшебное — всегда внушает уверенность и надежду. Без оружия — все пропало.

Перед Генрихом пронеслось тело летучей мыши. Крылья у нее были обломаны, но она была еще жива и полными ужаса глазами смотрела на Генриха. Хотя гигантская мышь и была врагом, в эту секунду Генрих испытывал к ней скорее жалость, чем ненависть. Когда же покалеченная тварь умоляюще протянула ему лапу, Генрих стиснул зубы и, борясь с ветром, попытался дотянуться до несчастной. Однако не успел — ветер утащил тварь.

«Только бы не произошло этого с Капунькисом! — в ужасе подумал Генрих, опять хватаясь двумя руками за меч. — Только бы малыш крепче держался за дерево, ведь не может ураган поломать все деревья!»

В борьбе с ураганным ветром Генрих как-то забыл о существовании Безе-Злезе. И вдруг, словно почувствовав что-то, мальчик посмотрел вверх. Он увидел, что находится в неком колодце, трубе, где воздух был прозрачней, чем вокруг. И выходило так, что на одном конце воздушной трубы стоял Генрих, а на другом… на другом расположился красный глаз Безе-Злезе. Богиня Удгарда наблюдала за мальчиком. Наблюдала все это время! Теперь же, видя, что ураган не может причинить вреда храброму человеку, Безе-Злезе подняла лапу. Она решила раз и навсегда покончить с наглецом. Лапа медленно опускалась прямо на Генриха. Она была так огромна, что никакие волшебные доспехи не смогли бы защитить от нее.

В ужасе Генрих зажмурился…

Кто знает, о чем подумала Безе-Злезе вначале, увидев посреди огромного заснеженного поля одинокую человеческую фигурку? Возможно, она сильно удивилась, не обнаружив ни драконьих стай, ни толп призраков, ни гномьих ратей. Такой противник был ей привычен и хорошо известен. Такого противника она уже не раз побеждала и потому не боялась… Но никогда еще Безе-Злезе не приходилось сражаться с одним-единственным врагом, да еще с таким маленьким, выглядевшим по сравнению с ней каким-то игрушечным солдатиком. Возможно, богине захотелось доставить себе удовольствие и поиграть с жертвой как кошка с мышкой. Быть может, потому она и не сразу убила Генриха, а отправила вперед свою армию и офицера-паука…

Кто знает, что подумала Безе-Злезе позже, увидев, как отступил ее верный паук «тррргач» и как мальчик протягивает руку гибнущему врагу? Подобного ей еще не приходилось видеть в своем Удгарде. Многие тысячи лет Безе-Злезе была уверена, что воля паука всегда покоряет жертву, а враг всегда остается врагом. Но то, что произошло здесь, посреди открытого всем ветрам поля Большого Мидгарда… Нет, дать этому объяснения она не могла, а значит, вся мудрость прожитой ею жизни была опровергнута, перечеркнута, скомкана, сведена на нет. И это было для нее ужасней всего. Бешенство неудачи и ярость непонимания смешались в голове чудовища. Богиня решила скорей покончить с удивительным существом и даже занесла над ним лапу… И вот тогда неспособность логически объяснить происшедшее зародила в огромной голове Безе-Злезе мысль о том, что этот одинокий бесстрашный рыцарь неспроста вышел на поединок.

«Наверное, он владеет какой-то тайной или страшным неизвестным оружием, — подумала Безе-Злезе. — Если он не взял помощников, значит, уверен в победе».

Чудовище неожиданно развернулось и убралось назад в свое логово. Трещина в туче исчезла, ветер стих, вьюга прекратилась. Подвластное желаниям богини, черное яйцо-повозка медленно полетело прочь. Вскоре от него не осталось и следа. Где-то вдалеке громыхнуло, а потом наступила невероятная тишина.

Генрих пошатнулся, выронил меч. Он целую минуту не решался открыть глаза, не веря в свое спасение. Наконец мальчик медленно разлепил веки и огляделся. Безе-Злезе исчезла. Единственное, что напоминало о чудовище, так это огромные черные полосы от когтей на земле.

«Я победил… Прогнал чудовище, против которого раньше были бессильны целые армии. И для этого мне даже не пришлось никого убивать. Непонятно и странно. Выходит, для того чтобы одолеть зло, вовсе не обязательно махать мечом и рубить головы?» — с каким-то равнодушием подумал Генрих. Он был слишком утомлен, чтобы радоваться победе. Сейчас мальчику больше всего хотелось трех вещей: снять потяжелевшие вдруг доспехи, напиться ледяной воды и поскорей добраться до кровати, чтоб как следует выспаться.

Генрих вздохнул. Он снял шлем и подставил морозу раскрасневшееся от пережитых страхов лицо.

С неба упала снежинка, потом еще одна и еще. Было приятно ощущать их студеные прикосновения к разгоряченной коже.

«Теперь, когда Безе-Злезе ушла, сказочный народец обязательно вернется, подумал с уверенностью Генрих. — Город станет таким, как прежде».

Генрих поднял с земли меч и, опираясь на него, как на палку, побрел прочь к елке, за которой прятался Капунькис.

«И все-таки удивительно — один-единственный мальчик победил богиню», — думал он.

— Вот это была битва! — прозвучал восторженный возглас Капунькиса. Мохнатый малыш выбрался из своего укрытия и, отряхиваясь, с восторгом смотрел на Генриха. — Такого мне никогда не забыть. Как ты здорово ее мечом! Раз-раз — и готово, раз — и готово. И где ты только этому научился?

— Брось выдумывать, — устало сказал Генрих. — Ничего этого не было. Не было никакой битвы, не было никаких ударов мечом: ничего не было. Безе-Злезе сама убралась. Я даже ничего не успел сделать. Мне было так страшно, что при всем желании я не смог бы ударить мечом…

Капунькис фыркнул.

— Ну, может, все было и не так — я не видел, я сам зарылся от страха с головой в землю, но ведь Безе-Злезе убралась?! Выходит, что-то все-таки было?! А в то, что ты испугался… Ну нет, в это я никогда не поверю…

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, а мне все равно, — устало сказал Генрих.

— Как это все равно? — возмутился Капунькис. — Меня не обманешь! Ишь, чего выдумал: испугался! А мертвецов? Мертвецов ты тоже испугался?!

— И мертвецов никаких не было…

— А я не про тех, что здесь, я про тех, что в подземелье. Забыл? Когда тебя король испытывал… Ну, скажу тебе, это было здорово! — восторженно сказал Капунькис. — Мне, глядя на них, самому было не по себе! Фу, мерзость! Как они ухмылялись беззубыми ртами…

— Погоди, погоди, — насторожился Генрих. — Какие еще мертвецы?

— А те, которые окружили тебя, лишь только ты спустился в подземелье…

— Так то были мертвецы? — полным ужаса голосом спросил Генрих.

— Ну конечно. Самые настоящие! — радостно сообщил Капунькис. — У нас дешевыми чучелами на храбрость не проверяют. Ты не думай…

Ноги Генриха подломились — он осел на землю.

— Если бы ты сделал что-то не так, они бы тебя на месте и убили… Им разорвать живого человека на куски за счастье…

— Убили бы меня… — упавшим голосом сказал Генрих.

— Но ты все сделал правильно: благородно поднял отвалившуюся голову и отдал им. Брр! — Капунькис поежился. — Я бы ни за что не взял в руки мертвую голову, с которой сыпется песок и жирные черви…

— Голову… — тихо повторил Генрих.

— Да, голову. А дракон? Кабы я знал, что за неправильный ответ меня сожжет дракон, я бы точно со страху смолол какую-нибудь ерунду…

— Дракон… — всхлипнул Генрих. — Был еще и дракон?

— Конечно же, был! — восторженно пискнул глюм. — Разве ты не видел его? Когда король спрашивал тебя о золоте и алмазах, дракон летал у тебя над головой, под самым потолком пещеры. Король специально выпросил дракона у своего брата, короля Великой Урунгальдии, Берлидика. Ух, и красавец был тот дракон, такой густой дым валил из его ноздрей!

— Дым… — безжизненно повторил Генрих.

— Сделай ты что не так, он ка-ак дыхнул бы огнем, так от тебя бы мокрого места не осталось! Это я тебе точно говорю. Ой, что с тобой? — тревожно спросил Капунькис. Ты чего?

Но Генрих не отвечал. Он уткнулся лицом в ладони и заплакал. Теперь он мог позволить себе это. Потому что позади были и Безе-Злезе, и мертвецы, и дракон. Теперь нечего было бояться и нечего было стыдиться. Когда опасности заканчиваются и подвиг завершен, Герой может позволить себе такую слабость, как слезы.

Светало. Вокруг шумел лес. С неба падал снег. Где-то неподалеку ухнул филин, а издалека донеслась дивная песня.

— Ты глянь! Не все эльфы ушли в Малый Мидгард… — сказал глюм. — Красиво поют.

Неожиданно перед Генрихом и Капунькисом бесшумно опустились сразу четыре ведьмы. К метлам двух из них было прикреплено какое-то старое, пообтертое кресло. Три ведьмы уважительно поклонились до самой земли и, не разгибаясь, замерли, а четвертая пригнула голову лишь чуть-чуть и искоса, полными удивления глазами разглядывала Генриха. В этой самой молодой ведьме Генрих узнал Альбину.

— Ты? — недоверчиво спросила девочка. — Нет, не может этого быть… Ты ли это, Генрих?

— А ты пойди Клауса Вайсберга спроси, он уж точно тебе все объяснит, ничего не приврет, — грубовато ответил Генрих. Он в общем-то совсем не это хотел сказать, но незабытая обида сама сорвалась с языка.

В глазах девушки появилась растерянность. Она хотела что-то сказать, но тут одна из ведьм оттолкнула ее и, бухнувшись на колени перед Генрихом, быстрым, умоляющим голосом затараторила:

— Не губи Альбину, господин Герой! Помилуй, она — дитя неразумное!

— Да вы что, мне и сказать ничего нельзя? — недовольно проворчал Генрих. — Встаньте, встаньте. Что это вы вздумали на коленях передо мной ползать? Я это запрещаю.

Ведьма поспешно поднялась на ноги.

— Ой, смотрите — глюм! — сказала Альбина, с удивлением разглядывая Капунькиса. — Откуда ты тут взялся?

Ведьмы осуждающе зашушукались, а та, что просила Генриха не губить девочку, стала дергать Альбину за курточку и шептать:

— Принцесса, что вы! Держите себя прилично, не гневите Героя. Ведь он может все, что угодно с вами сделать. Еще возьмет… и голову отрубит.

— Да не собираюсь я никому голов рубить! — возмутился Генрих. — Что вы все заладили: не говори то, не делай то. Чего вы меня боитесь? Я что — чудовище какое? Безе-Злезе?

Альбина рассмеялась, а Капунькис, выпятив грудь, важно заявил:

— Я — оруженосец Героя!

— Ох, не смеши, — хмыкнула Альбина. — Выдумал же — оруженосец Героя! Разве проказливые глюмы способны на подвиг?

Капунькис не нашелся что ответить и в растерянности заморгал глазами.

— А вот это ты напрасно сказала, — вступился Генрих за друга. — Может, глюмы проказники и непревзойденные, но только к храбрости это никакого отношения не имеет. Но я, пожалуй, зря это говорю, — Генрих в упор глянул в глаза Альбине. — Ведь ты, кажется, веришь только одному человеку в Большом Мидгарде, и, к сожалению, этот человек не я.

Альбина покраснела, ее лицо сделалось таким виноватым, что Генрих мстительно улыбнулся, но лишь в душе. Лицо его оставалось суровым.

Он положил руку на плечо Капунькиса — ведьмы удивленно переглянулись.

— И знаете, что самое удивительное? — продолжил Генрих, наконец-то получив долгожданную возможность высказаться. — Из всего Малого Мидгарда, из всех ваших героев, рыцарей, ведьм, духов и прочих, только проказливый глюм не побоялся выступить против богини Удгарда. Уж конечно, рисковать чужой жизнью всегда легче, а, главное, для себя безопасней. К слову будет сказано, я не видел никого, кто сражался бы отважней, чем Капунькис.

Глюм задрал голову и с благодарностью посмотрел на Генриха.

Альбина вдруг выступила вперед, поклонилась и сказала дрогнувшим голосом:

— Я этого не знала. Прошу прощения у тебя, храбрый глюм. И ты, Генрих, прости меня. Если можешь, пожалуйста.

На поляне наступила неловкая тишина. Ведьмы переглядывались, Альбина стояла с опущенной головой, как преступница в ожидании приговора.

— Ладно, забудем, — сказал Генрих, обрывая тишину, и кивнул на кресло:

— А это что еще за развалина?

— Это Кресло для Героя, — важно сказала старшая ведьма. — Ему десять тысяч лет, и, хотя выглядит оно небогато и шатко, крепче и надежней его не сыскать во всем мире. Потому как сделано оно из панциря последнего Змия…

— Дракона? — спросил Генрих.

— Нет. Змия. Они появились на свет задолго до драконов. И последнего из них, самого жестокого и кровожадного, убил Рамха Ши Четвертый, Одноглазый. Он сделал из панциря поверженного Змия это кресло и первый сел в него. С тех пор заведено, что в это священное кресло могут сесть только настоящие Герои. Оно так и называется — Кресло для Героя. Специально для вас это кресло было доставлено из Малого Мидгарда в Большой. Нет в обоих мирах большей чести, чем хотя бы раз сидеть в этом кресле. Говорят, если в него усядется недостойный, кресло выпустит зубы Змия и мигом разорвет наглеца на куски… По закону, господин Герой, мы должны теперь в этом кресле доставить вас к королю.

— И многих оно разорвало? — с подозрением осматривая кресло, спросил Генрих.

— Да нет, — вступила в разговор Альбина. — Никто недостойный в него не садился. Ты больше не злишься на меня?

— Лишь самую малость, — ответил Генрих, не сводя глаз с кресла. «Уж меня-то эта развалина точно разорвет — ведь на самом деле я никакой не Герой. Так испугался Безе-Злезе, что чуть не умер со страху», — подумал он, но вслух сказал другое:

— Не хочу в кресле. Мне на метле понравилось.

— Но таков закон, господин Герой, — хором сказали ведьмы. — А закон даже короли не нарушают.

— Еще бы! — хмыкнул Генрих. — Они их просто отменяют.

В это время глюм тронул Генриха за руку:

— Наклонись, я хочу тебе что-то сказать.

Генрих наклонился, и глюм шепнул:

— Странный ты! Безе-Злезе не испугался, а какой-то старой развалюхи боишься. Но я вот что хотел сказать: можешь садиться, я успел кресло осмотреть — у него нет никаких зубов.

— Ну что ж — в кресле, так в кресле, — вздохнул Генрих. — Но одно условие — мой оруженосец полетит рядом со мной.

— Как скажете, господин Герой, — сказала старшая ведьма. Он того заслужил.

Генрих уселся в кресло, посадил Капунькиса себе на руки. Ведьмы оседлали метлы и взлетели. Альбина и еще одна ведьма полетели рядом, точно почетный эскорт.

Глюм вдруг повернул голову к Генриху.

— Никогда! Представляешь, никогда еще королевские особы не просили у глюмов прощения! — перекрикивая шум ветра, вдруг закричал Капунькис. — Они нас, в лучшем случае, не замечали.

На этот раз полет показался Генриху чудесным. А главное — ему не грозило соскользнуть с метлы и грохнуться наземь.

— А что, Альбина и в самом деле дочка короля? — спросил Генрих глюма.

— Конечно! — кивнул малыш. — Она никакая не ведьма. Ей просто нравится кататься на метле. А в Большом Мидгарде она живет только два месяца в году. Ее мать, покойная королева Катерина, оттуда родом.

— Мать Альбины умерла?

— Да, при родах, десять или пятнадцать лет назад, не помню точно. Король так ее любил, что даже слушать не желает еще об одной женитьбе. Но Альбина по всем законам — принцесса. Ее — родина Малый Мидгард.

Меньше чем через полчаса показались огни Регенсдорфа, ведьмы влетели в распахнутые ворота какого-то двора.

— Прибыли, господин Герой, — сказала старшая ведьма. — Проходите в дом. Вас уже ждут.

Генрих выбрался из кресла и вместе с глюмом поднялся на крыльцо. «Нехорошо я поступил, только зря обидел Альбину, — подумал Генрих. — Надо все исправить», — мальчик обернулся, но ни Альбины, ни ведьм не увидел: они улетели бесшумно и незаметно, как обычно. Тогда Генрих вздохнул и нажал на звонок.

Дверь им открыл высокий тощий старик. На горбатом носу старика сидели забавные костяные очки с толстыми, огромными стеклами в пол-лица.

— Милости прошу в мою скромную обитель, господин Герой. С нелегкой победою вас! Позвольте представиться, я — Христианиус, церемониймейстер Его Величества короля Реберика Восьмого. Если вам будет угодно, я кратко введу вас в курс дела и подготовлю к предстоящим событиям.

— Каким событиям? — удивленно моргнул Генрих.

— Сегодня вас посвящают в рыцари, господин Герой, — обыденным тоном сообщил Христианиус. — Ну что ж, не будем тянуть время, которого у нас и так нет. Вы, должно быть, уже знаете…

И старик принялся объяснять, откуда берут начало традиции рыцарства, кто составлял правила посвящения, кто были первые рыцари, права и обязанности этих достойных людей и многое, многое другое. Время от времени Христианиус закладывал руки за спину и принимался расхаживать по комнате. Увлеченный собственным рассказом, старик забывал о люстре под потолком, а так как он был невероятно высок, то частенько задевал ее головой. Ходил он размашисто, несколько неуклюже, и Генрих ловил себя на мысли, что королевский церемониймейстер похож на длинноногую цаплю.

«Краткое введение в курс дела» длилось несколько часов. За это время Генрих успел хорошенько выкупаться, вдоволь напиться, слегка перекусить — все это время королевский церемониймейстер был рядом и ни на мгновение не прерывал скучную лекцию.

«Математика и та веселее», — думал Генрих, не в силах дождаться, когда же закончатся все наставления.

Наконец Генриха облачили в какой-то маскарадный средневековый костюм. Церемониймейстер завел мальчика в захламленный чулан, вход в который был со стороны ванной комнаты, попросил на мгновение закрыть глаза, а когда Генрих открыл их, то с удивлением обнаружил, что находится посреди огромного сверкающего банкетного зала в самом настоящем королевском дворце. Никогда еще мальчику не приходилось бывать не то что во дворцах, но даже в таких огромных, роскошных помещениях. Банкетный зал занимал площадь никак не меньше двухсот квадратных метров. На полу лежала. светло-коричневая плитка, стены украшала изумительно белая, местами позолоченная лепнина, а над каждой из ведущих в зал деревянных дверей красовались рельефные изображения. Дверей было не меньше десяти, высокие и двустворчатые, они имели глубокий темно-красный цвет, чем выделялись на фоне светлых стен. У каждой двери стояли по два лакея в щегольских нарядах. Потолка в зале не было, и ничто не скрывало толстые стропила, поддерживающие крышу. На опорных балках висели десятки флагов, вымпелов и гербов знатных фамилий Берилингии; в огромной люстре над центром зала горели тысячи свечей. Подсвечники на стенах также были полны огня.

Люди в зале блистали пышными нарядами, многие мужчины имели на груди большие, украшенные драгоценными камнями ордена, свидетельствующие о том, что король достойно вознаграждает своих подданных за оказанные королевству услуги. В зале находился и Капунькис, наряженный в приличествующие таким случаям одеяния. Судя по тому, как малыш все время чесался и поправлялся, было видно, что носить подобную одежду ему более чем непривычно.

Его Величество король Берилингии Реберик Восьмой, — зычным голосом объявил пестро разодетый толстячок с маршальским жезлом. Одни из дверей распахнулись, легкий гомон стих, головы всех присутствующих повернулись в одну сторону — в зал вошел король, а с ним прекрасная дама в белом платье с золотой вышивкой и воротником «жабо». На шее дамы висело алмазное ожерелье, а на голове сверкала маленькая золотая корона. Генрих сперва не поверил своим глазам и даже потер их, но дама, величаво шествующая подле короля, действительно была Альбиной. И она была восхитительна! Пока велась церемония, предваряющая принятие в рыцари, перечислялись подвиги Генриха и Капунькиса, описывалась битва с богиней Удгарда Безе-Злезе, Генрих не сводил с Альбины глаз. Он забыл, кто он и где находится, ему хотелось до бесконечности смотреть на девочку и…

— Генрих, Генрих, да ты чего, тебя ж к королю зовут, — толкнул Капунькис мальчика в бок.

Генрих вздрогнул и пришел в себя. Все присутствующие в зале, обернувшись, с любопытством смотрели на него.

— Прошу Героя Генриха Шпица предстать пред глазами Его Величества короля Реберика Восьмого, — повторил церемониймейстер Хриетианиус и посмотрел, щурясь, в сторону Генриха. Мальчик быстрым шагом направился в сторону короля, облаченного в костюм темно-вишневого цвета и длинную белую мантию с серебристым меховым воротником. Лишь только Генрих приблизился и, помня науку Христианиуса, поклонился королю, церемониймейстер сказал:

— А теперь, Ваше Величество, позвольте гному-рыцарю Эргрику, хранителю казны и сокровищ Вашего Величества, внести волшебный меч.

Король кивнул. Под вой волынок и барабанный грохот в зал вошел рыцарь с флагом королевской фамилии, на котором по белому фону в шахматном порядке были расположены синие сердечки. Рядом с рыцарем вышагивал одетый в серебристые доспехи и красный плащ рыцарь-гном Эргрик. Он нес в вытянутых руках меч, которым Генрих сражался против Безе-Злезе, если, конечно, то, что произошло, можно назвать сражением. Рыцарь и гном Торжественно обошли весь зал и только затем приблизились к королю и Генриху, стоящему рядом с ним. Став на одно колено, низко склонив голову, рыцарь-гном протянул меч в ножнах Реберику Восьмому.

В зале наступила невероятная тишина. Даже стало слышно жужжание комаров. Король принял меч, сказал, обращаясь к Генриху:

— Встаньте на колено, господин Герой!

Генрих опустился на колено.

— Клянетесь ли вы честно и достойно нести звание Рыцаря, связанные с ним невзгоды и право умереть в честном бою, защищая слабого?

— Клянусь! — сказал Генрих.

— Клянетесь ли вы вести скромный и праведный образ жизни?

— Клянусь!

— Клянетесь ли вы ненавидеть и преследовать зло до конца своей жизни?

— Клянусь! — в третий раз сказал Генрих.

— По праву принадлежащей мне власти, по праву короля этой страны посвящаю вас, господин Герой в круг Великих Рыцарей королевства Берилингии!

Король Реберик VIII обнажил меч и плашмя коснулся им сперва левого, потом правого плеча Генриха. Затем король занес меч над головой мальчика и сказал:

— Отныне Генрих Шпиц, житель Большого Мидгард а, единственный сын рода Шпиц, вы — Рыцарь-Герой и один из семнадцати достойнейших рыцарей королевства Берилингии. За храбрость и подвиги ваши вам, вашим сыновьям, внукам и правнукам до скончания света даровано право быть гостем королевского двора, когда только пожелается. Вам же лично даруются во владение волшебный меч и доспехи Героя, которые, однако, по старости вашей, должны быть возвращены в королевское хранилище. Ибо звание Героя и право на владение Волшебными доспехами и мечом не могут передаваться по наследству, — торжественно сказал король.

— Встаньте, господин рыцарь, и примите этот меч в награду за ваше отважное сердце, — продолжал король.

Генрих поднялся с колена, поклонился и взял из рук короля меч.

«Как там, в романах, обращались к королям? А, вспомнил!»

— Ваше Величество, — сказал мальчик. — Могу ли я обратиться к вам с просьбой?

— Говорите, Рыцарь-Герой.

— Я очень благодарен за оказанную честь, но не мог бы я оставить этот меч и доспехи на хранение в вашей сокровищнице уже сейчас? В моем мире эти вещи мне не пригодятся, а хранить дома — боюсь. Увы, мой дом не крепость, могут украсть.

— Хорошо, ваша просьба будет удовлетворена, — ответил король и продолжил: — Также вам в вечное пользование передается замок Грюльдштадт, прилегающие к нему земли и населяющие их люди и древнерожденные.

Один из советников поднес королю свиток, скрепленный гербовой печатью. Как только король коснулся печати, она тут же ослепительно засияла и в ее лучах вдруг появился крошечный голубой дракончик. Он распрямил крылья, взмахнул ими, но улететь не смог — лучи королевской печати крепко держали его.

— Этот свиток, — сказал король, — есть знак Нашей милости и вашего законного права на владение замком Грюльдштадт.

Король протянул Генриху свиток. Генрих с вежливым поклоном взял его, несколько секунд любовался голубым дракончиком, а потом обратился к королю с просьбой оставить и этот ценный документ в королевском хранилище вместе с мечом и доспехами.

Король ответил важным кивком головы и повернулся к глюму Капунькису:

— А чем наградить тебя, маленький глюм с огромным храбрым сердцем? Чего хочешь ты сам?

Нарушая все нормы этикета, глюм почесал затылок.

— Я хочу научиться рисовать, Ваше Величество, — сказал он. — Вот если бы вы могли приставить меня к какому-нибудь художнику…

По залу прошелестел смешок. Даже король улыбнулся.

— Эта просьба легко выполнима, Капунькис из рода рыжешерстых глюмов, однако не только этим награжу я тебя. Твое имя будет внесено в список величайших героев Берилингии. Отныне оно звучит так: Кап-Берилингийский-Отважное-Сердце. Любого, кто назовет тебя иначе, ты вправе привлечь к суду и подвергнуть штрафу. А кроме этого, Мы, Реберик Восьмой, даруем тебе, твоим детям и внукам право единственным из всех жителей королевства присутствовать на аудиенции короля в одежде, какую вы сами себе выберете, даже если это будут только туфельки и штанишки. Далее, Мы награждаем тебя мешком золота, равным пяти твоим весам, и правом строительства за счет королевской казны дома в любом месте Берилингии.

Когда церемония наград и посвящения в рыцари подошла к концу, принцесса Альбина приблизилась к Генриху.

— Поздравляю вас, сир Генрих фон Грюльдштадт, — улыбнувшись, сказала она. — Может быть, теперь ваше сердце смягчилось, и вы захотите поговорить со мной, рассказать мне о вашей славной победе?

Генрих растерянно опустил глаза. На поле битвы, когда девочка была одета в простую одежду, а обстановка была не так торжественна, он чувствовал себя намного увереннее. Тогда он смело отпускал в ее адрес колкости. Но сейчас… сейчас было совсем другое дело. Сейчас принцесса не была похожа на озорную девчонку, танцующую на метле; сейчас она держалась важно и несколько надменно.

— Что ж вы, сир Рыцарь-Герой, молчите, потупя взгляд? — с иронией сказала она. — Вы не испугались какого-то чудовища, но совсем оробели перед маленькой принцессой? Разве я похожа на Безе-Злезе? — повторила Альбина слова Генриха.

Она глядела прямо в его глаза, и он от этого краснел и смущался еще больше. К счастью, точно из-под земли, вдруг появился Капунькис.

— Привет Альбина. Хорошо выглядишь, — небрежно бросил он принцессе и, повернувшись к Генриху, сказал:

— Пойдем скорее, я должен познакомить тебя с моими друзьями гномами.

Генрих с облегчением перевел дух, пробормотал что-то неразборчивое, что должно было означать извинение, а когда они с Капунькисом отошли в сторону, сказал:

— Ну, дружище, ты всегда выручаешь меня в трудную минуту… И где же твои друзья гномы?

Капунькис ухмыльнулся.

— А я их выдумал! На тебя было противно смотреть, когда ты перед этой девчонкой краснел, бледнел и заикался.

— Выдумал? Нет, скажи, в самом деле выдумал? — Генрих остановился и, не в силах сдержаться, зашелся хохотом.

Потом был банкет в честь славной победы над Безе-Злезе. Столы ломились от всяких яств, большую часть из которых Генрих видел и пробовал первый раз в жизни. После всего начались танцы, но Генриху это показалось уже слишком. Он и без того был утомлен сегодняшними приключениями. Возможно, он бы и отсиделся где-нибудь в уголочке, наблюдая за танцующими, но когда объявили очередной танец, Генрих увидел, как к нему уверенно идет принцесса Альбина, отказывая в приглашениях бесчисленному количеству молодых галантных кавалеров. Генрих вскочил, точно под ним вдруг оказался еж, бросился к Капунькису и потащил того из зала:

— Все, с меня хватит! Устал! Спать хочу! Домой хочу! Выводи меня скорей отсюда!

— Ты мне сейчас руку оторвешь! — пискнул глюм. — Кто это тебя так напугал?

Он оглянулся, увидел растерянно остановившуюся Альбину и со знанием дела сказал:

— Ага, все понятно. Ну-ну, идем.

— Ты только не забудь заколдовать родителей — они ведь от переживаний, наверное, совсем поседели.

— Будет сделано. Ты, Генрих, не волнуйся, сделать такую мелочь нам, глюмам, — раз плюнуть, — уверенно сказал Капунькис. — Никто и не вспомнит, что тебя не было дома. Уж поверь мне.

Не прошло и получаса, как Генрих оказался в своем мире, в своей комнате и в своей кровати.

— Ненавижу эту Альбину, — буркнул Генрих, накрываясь одеялом с головой. И, уже засыпая, подумал: «Красивая она… Неужели я ей совсем не нравлюсь?»

И не знал Генрих, как не знал, наверное, никто в Малом Мидгарде, что не пройдет после победы над Безе-Злезе и месяца, как мальчику снова придется надеть доспехи Героя и отправиться в новое, полное опасностей приключение. И на этот раз помощи Героя будут ждать не где-нибудь, а в Малом Мидгарде, мире принцессы Альбины…

Здесь и далее Бурунькис цитирует древнеисландский эпос «Старшая Эдда» (русский перевод А. Корсуна)

Из древнеисландского эпоса «Боевульф».