Был жаркий, знойный день середины августа, когда мы собрались на кладбище в строгих черных костюмах с белоснежными рубашками, похожие на переодетых омаров. Когда похороны показывают в кино, картина тут неизменная: проливной дождь, все под черными зонтами, слезы капают вперемешку с каплями дождя… Если у кого-нибудь и были на лице слезы, чего я, кстати, не заметил, то они скорее всего перемешивались с потом.

Уж кому было здесь уютнее всех, так это самому покойнику. Он лежал в дорогом гробу из полированного светлого дуба с затейливыми резными ручками, крышка гроба вся была завалена лилиями, розами и орхидеями. Последние особенно подходили для такой гнетущей обстановки, создаваемой нашими безучастными мрачными рожами. У всех было только одно желание побыстрее похоронить нашего ушедшего друга. и вернуться назад, чтобы хлебнуть холодного пивка.

Священник стоял над открытой могилой и читал молитву.

Вдова то и дело подносила к глазам тонкий вышитый платок. Затем гроб опустили в могилу, и мы, как и положено, бросили несколько горстей земли на крышку. Я старался выбирать комки помягче, чтобы они не стучали о крышку и, чего доброго, не тревожили усопшего. Пусть себе лежит, ему сейчас лучше всех.

Наконец все было закончено и мы двинулись обратно сквозь редкий белый лес из мраморных скульптур неподвижных ангелов и каменных надгробий. Стоял тяжелый, неподвижный зной, и мне казалось, что вот-вот мы начнем задыхаться. Нас ожидали четыре лимузина у дороги, в которые мы уселись, глядя друг на друга со скорбным выражением, пытаясь не улыбаться.

На небольшой скорости машины проехали и свернули в сторону Трескового Мыса. Было уже больше одиннадцати часов, когда мы прибыли в Зимний Порт — белый деревянный дом усопшего на заброшенном южном побережье. Лимузины въехали в ворота по заросшей травой гравиевой дорожке и остановились возле дома.

Выйдя из машин и подставив лица свежему морскому бризу, мы дождались, когда вдова пригласит нас войти.

Я заметил, насколько обветшал Зимний Порт. Это было здание в полуколониальном стиле, построенное около 1800 года, с элегантной верандой и колоннами по всему периметру дома. В начале нашего века владельцы Зимнего Порта пристроили к нему орудийную башню, смотревшую своими бойницами в сторону заросшего берега, а на крыше установили флюгер в форме ятагана, который послушно отзывался на изменения ветра. Дом был огорожен рядом кривых деревьев, которые все, как одно, склонились в сторону дороги, как бы отпрянув от моря, как старые добропорядочные леди при виде мерзкой крысы. Но сейчас это старинное благородное здание имело весьма потрепанный вид — краска на стенах поблекла и облупилась, водосточные желоба разбиты, черепица на крыше поредела. Помнится, когда я еще ребенком приезжал в Зимний Порт, меня восхищали солнечные часы, установленные на широкой западной лужайке, но теперь их едва было видно из-за высокой густой травы.

Маджори Грейвс, одетая в траурное платье и шляпу с черной вуалью, вышла из последнего лимузина. Это была маленькая пятидесятилетняя женщина с крупным клювовидным носом и темными, близко посаженными глазами. Она напоминала мне креветку, а креветки всегда напоминали ее, поэтому я ел их редко. Все-таки некрасиво пожирать близких, даже в вареном виде.

— Привет Гарри, — измученно произнесла она, взяв своими клешнями в черных· перчатках мои руки и взглянув на меня маленькими глазами. Что-то непохоже было по ее виду, чтобы она плакала.

Я кивнул и улыбнулся.

— Это была очень величественная церемония, — сказал я. — Самая величественная…

Она улыбнулась в ответ и посмотрела рассеянным взором куда-то в сторону, как будто думала о чем-то отвлеченном.

— Да, — проронила она. — Полагаю, так и есть.

Мы еще постояли немного, держась за руки, словно собирались потанцевать. В это время какой-то тип решил нас запечатлеть в таком виде на фотографии и щелкнул камерой. Затем Маджори еще раз выдавила улыбку и направилась к остальным гостям, прибывшим на похоронную церемонию. Собралось около тридцати человек, из которых я почти никого не знал и надеялся, что меня им представят. Присутствовало несколько престарелых леди, весьма респектабельного вида мужчин и лишь одна симпатичная молодая девушка. Ее пухленькие красные губки и большие зеленые глаза наводили на мысль, что с ней неплохо бы познакомиться поближе. Чтобы побеседовать, конечно.

Маджори Грейвс провела нас в дом. Внутри он выглядел не лучше, чем снаружи. Обои отсырели от времени и влажного климата, ковры были стерты до серой основы. Квадратная прихожая, пол которой был выложен черным и бельм кафелем, вела в самую большую комнату дома, очень длинную, с высокими окнами, обращенными к морю. Помнится, когда-то эта комната была уставлена дорогой старинной мебелью, кругом радовали глаз цветы и декоративные растения, а теперь тут стояла лишь пара обтянутых ситцем диванов, которые разумней выкинуть, чем держать дома, да несколько жестких маленьких кресел. Даже рисованные маслом замечательные картины исчезли со стен, о них напоминали лишь темные прямоугольные отметины.

Компаньонка Маджори, рассеянная женщина средних лет с выпирающими вперед зубами, приготовила несколько маленьких пирожных с вишенками, которые подала на стол вместе с тремя бутылками шерри.

— Что мертвый, что живой! — чуть слышно пробормотал один из мужчин. — Такой же проклятый скряга!

— Джордж! — с упреком проговорила его жена.

— Да, — упрямо повторил Джордж, который мне сразу же не понравился, — ,этот тип был настолько скуп, — что фаршировал индейки для гостей газетами..

В другом углу какая-то парочка обсуждала нынешнее состояние дома. Шепотом.

— Должно быть, он растратился до последнего цента, сказала решительного вида женщина с имбирными волосами. В жизни не видела жилища паршивее!

— А я-то думал, что он миллионер, — посопел презрительным тоном ее лысый и брюхастый муж. — Надо же так ошибиться!

Сама Маджори пыталась завязать разговор с высоким, мрачного вида мужчиной, который, заявив, что от этого шерри его вот-вот вырвет, налил в чашку воды и жадно выпил.

Какими бы жалкими эти похороны ни были, для меня это единственная возможность врываться из привычных будней. Я работал в Нью-Йорке, в дурацкой конторе на Десятой авеню, и когда получил известие о смерти своего крестного отца, то был несказанно рад. выбраться из шумного города и поехать на мыс. У меня обычно нет ни денег, ни предлога для отгула, а тут на тебе — такая возможность!

Я не то чтобы не любил своего крестного, Макса Грейвса.

По правде, я не испытывал к нему вообще никаких чувств, так как не видел ни Макса, ни Маджори уже много лет. В те дни, когда меня ребенком родители брали с собой в Зимний Порт, Макс был радушным и разговорчивым хозяином, но с годами он становился все угрюмее и мрачнее, а его маразм донимал окружающих со — страшной СИЛОЙ.· В конце концов я прекратил свои некогда приятные поездки в Зимний Порт. Конечно, я посылал рождественские открытки и маленькие подарки ко дню рождения, но держался подальше от Грейвса. Нет ничего веселого в общении со старым сварливым маразматиком…

Теперь же у меня были свои причины радоваться этому маленькому отпуску. Одна из них заключалась в том, что у меня окончательно испортились долгие отношения с одной маленькой блондинкой по имени Элисон. Какое-то время мы любили друг друга, а потом пошли сплошные ссоры и споры. В один прекрасный день я зашел в свой любимый бар пропустить пару стаканчиков и увидел, как ее обнимает какой-то полупьяный жизнерадостный придурок. Это было началом конца.

Другая причина заключалась во мне самом. В то время Я переживал некий творческий кризис в работе. Моя деятельность — нечто труднообъяснимое, особенно если учесть, что с некоторых пор я перестал ей соответствовать. Ведь если вы встретите солидного лысеющего тридцатитрехлетнего мужчину с большим носом и слегка косящими глазами, вряд ли вы подумаете, что это — ясновидец.

Поначалу я давал объявления в газеты, но вскоре забросил это дело. Затем попробовал некоторые другие работы водил, например, немецких туристов вокруг Манхэттена, даже выгуливал собак. В конце концов я нашел прибыльное дельце: гадать для старых леди, у которых куча денег. Я постарался превратить свою хибару в подобие чародейского притона пурпурная драпировка, куча журналов в роскошных обложках — и стал помещать ежедневные объявления в «Нью-Йорк пост». Дело пошло в гору, я наловчился давать возбуждающие, но весьма двусмысленные уверения, приобрел сноровку, внушая старым леди мысли о том, что они всегда желанны и любимы. Я зарабатывал достаточно, мог платить за квартиру и сводить концы с концами. Однако не так много, чтобы позволять себе длительные отпуска.

К сожалению, духовный мир начал меня мало-помалу разочаровывать. Хотя иногда мне и казалось, что там, по ту сторону жизни, действительно есть что-то этакое, я все чаще задумывался о том, что все это полнейший бред, а мой бесконечный обман вскоре будет раскрыт. Последние месяцы я чувствовал, как оккультное дарование покидает меня. Это другая причина, почему я пришел на похороны Макса. Может, хоть это мероприятие вдохнет в меня силы, необходимые для работы? А может, и нет. Как бы то ни было, но даже это тягостное событие было разнообразием в моей чертовски унылой жизни..

Я решил перебраться на другой конец комнаты и познакомиться с молодой девушкой с красными губами. Вблизи она оказалась старше, но выглядела все же весьма и весьма привлекательной. Она было невысокого роста, но грудь ее была более чем щедрой, а взгляд — с той особой лисьей хитринкой, что напоминал мне Софи Лорен.

Стараясь держаться учтиво, я протянул ей свою визитку.

Она приподняла дымчатую вуаль и прочитала вслух:

— «Гарри Эрскайн. Магистр потусторонних сил». Какая· прелесть! Что это все означает?

— Ну… это означает, что я предсказываю людям судьбу.

Мои клиенты в основном —. старые леди. Я для них что-то типа ясновидца..

— Ясновидец? То есть вы всматриваетесь в кристальные шары и во всякую подобную чушь?

«Ее остроумие не знает границ», — подумал я, но не стал делать ей комплимент, а просто сказал:

— Ну, не совсем в кристальные шары. Обычно я смотрю на карты. Есть и другие способы.

Девушка поглядела на меня с удивлением:

— Я никогда раньше не встречалась с настоящим прорицателем. Вы действительно можете предсказать будущее?

— Думаю, да. В пределах нескольких лет. Но со временем надеюсь увеличить этот срок. Оккультизм, знаете ли, такое же занятие, как и все другие, только более топкое. Вы ведь не можете без· практики мастерски управлять автомобилем, так и в моем ремесле — опыт не менее важен.

Она улыбнулась:

— Как интересно! Никогда об этом не думала.

— Ну вот, теперь узнали от меня.

Девушка хлебнула шерри.

— А вы хорошо знали Макса Грейвса? — спросила она.

— Лучше некуда. Он был моим крестным отцом. И к тому же он — старый друг моего отца, они вместе в колледже учились. Мы обычно звали его дядей. Он был милым и интересным человеком.

— Что-то не видно, чтобы кто-то горевал о его кончине. Я пожал плечами:

— Под старость он немного спятил. А раньше, еще в моем детстве, он был добрейшим мужиком. На десять лет он подарил мне заводную железную дорогу и никогда не забывал посылать к Рождеству поздравительную открытку. С возрастом он превратился в затворника, стал каким-то злым, вспыльчивым. Из-за этого я много лет его не видел. Я считал, что он — натура весьма необычная. Он будто вобрал в себя все необычные натуры мира, а это слишком много, чтобы один человек мог все вынести.

— А что он делал? — спросила девушка. — Я имею в виду, чем он — зарабатывал на жизнь?

— Кажется, нефтяными поставками с Ближнего Востока. В молодости он долгое время: жил в Аравии. Это· было еще до времен монополии. Он притащил оттуда кучу всякого азиатского хлама. Помнится, в детстве я любил играть с верблюжьими седлами. Игра называлась «Одинокий бедуин».

Девушка приподняла бровь.

— А кто играл Тонто?

— У меня Никогда не было Тонто… Я всю жизнь живу как одинокий бедуин.

— И даже не женаты?

— Ты что, смеешься? — Я и сам не заметил, как перешел на «ты». — Ты можешь себе представить, как содержать жену и детей гаданием на кофейной гуще?

Девушка ничего не ответила, лишь улыбнулась. Вздохнув, я прикончил свой шерри.

— Послушай, — сказал я, — здесь на мысе один неплохой ресторанчик, где подают прекрасных омаров. Как насчет маленького ланча? Если ты, конечно, не объелась пирожными. — Конечно, — кивнула она. — Может, ты прочтешь мое будущее на обглоданных омаровых клешнях.

— Лучше я изучу твои ладони. А еще лучше — подошвы. Кстати, я еще не знаю твоего имени.

— Анна, — представилась она.

— Анна, а дальше?

— Просто Анна.

— Это весьма загадочно.

— Да уж вот так.

— Ну, отлично, пусть будет просто Анна, — согласился я. — Сейчас я скажу несколько слов соболезнования своей крестной, а потом пойдем. Смотри, чтобы тебя не увел какой-нибудь странный тип. Здесь их достаточно.

— Думаю, это уже случилось, — с улыбкой ответила Анна. Я оставил ее и направился сквозь толпу бесцельно болтающихся гостей. к Маджори Грейвс и ее скорбному собеседнику. Они разговаривали о плачевном состоянии кухонной утвари, И мне казалось, что окружающие с удовольствием прислушиваются к их беседе.

— Маджори, — произнес я, взяв ее за руку. — Можно сказать тебе несколько слов наедине?

— Разумеется, — ответила она. — Прошу прощения, мистер Гост.

Мистер Гocт печально поднял стакан с шерри:. — Не беспокойтесь, миссис Грейвс, все в порядке.

Когда мы вернулись назад в Зимний Порт, большинство гостей уже ушли. Осталась лишь одна старая леди, она была занята разговором с компаньонкой Маджори, да еще один румянощекий нефтепроизводитель, который сидел, опустив голову на колени. Гости не оставили ничего, кроме следов на полу, пустых стаканов из-под шерри и грязных пепельниц.

— Я думаю, мне не помешает выпить чашечку чая, сказала Маджори, ведя нас в гостиную. — Выпьете со мной?

Я тряхнул головой:

— Я не пью чай. Это плохо сказывается на слизистой оболочке желудка. Знаете ли вы, что в Китае евнухов заставляли пить чай сотнями чашек в день, а потом, после вскрытия, использовали их желудки как футбольные мячи.

Анна ткнула меня локтем.

— Извините, — сказал я — Я был слишком груб.

— Не беспокойся, Гарри, — вздохнула Маджори. — Чем быстрее я вернусь в нормальное состояние, тем лучше. Пока я жила с Максом, я годами была изолирована от всего мира. Мы жили очень замкнуто. Я настаивала, чтобы делать покупки самой, но он не разрешал, а я; так хотела встречаться с людьми, разговаривать. Мисс Джонсон, подайте, пожалуйста, чай.

Инфантильная компаньонка взглянула на нее.

— Минутку, миссис Грейвс, — сказала она.

— Давно она живет здесь? — спросил я, когда та вышла из комнаты; — Что-то я ее не помню.

— Мы нашли ее через агентство, — ответила Маджори. — Она очень спокойная и немного странная, но я не знаю, что бы я без нее делала.

— Кого-то она мне напоминает, — произнесла Анна рассеянно. — Не могу понять кого.

— Она очень замкнутая, — заметила Маджори.

Мы расселись по неудобным креслам. Румяный нефтяной промышленник бормотал что-то невразумительное насчет Иисуса Христа, а та старуха, что разговаривала с мисс Джонсон, что-то упорно разыскивала в своей сумочке, так что не было необходимости занимать ее светской беседой.

— Кстати, а эта амфора, — сказал я, закуривая сигарету. — Вы не помните, где Макс ее взял?

Маджори отрицательно покачала головой:

— Я не ездила с ним на Восток. По-моему, он купил ее в Персии, у купца. Мой муж любил приобретать всякие диковинные вещи, и я привыкла получать из Аравии загадочные посылки. Если они приходили во время его отсутствия, я хранила их до его приезда. Никогда ничего сама не открывала. По правде говоря, меня эти арабские древности никогда особенно не интересовали.

— А вы случайно не знаете, вел ли ваш муж дневники, когда был в Аравии? — спросила Анна. — Я к тому, что, может, у него записано, где он достал этот сосуд и что это все-таки такое?

— Я не знаю. У него кипа всяких тетрадей на втором этаже в библиотеке. Может, вы и найдете то, что вас интересует.

— А вы сами?

— О, нет. Когда Макс был жив, он никогда не позволял мне читать его записи. А теперь он мертв… но все равно у меня нет желания… Я буду очень рада, когда все это закончится.

Пока Маджори пила чай, мы сменили тему. Мисс Джонсон была в отношении чая не менее скупой, чем в отношении шерри, — чай получился цвета грязных окон, но он все же заметно оживил Маджори.

Выпив чай и съев пару оставшихся пирожных, она провела нас в кабинет Макса.

Верхние помещения в старых деревянных домах всегда в летние дни душные и пыльные, и Зимний Порт не был исключением, хотя окна были открыты и морской ветер гулял по комнатам. Маджори провела нас по убогому узкому коридору второго этажа (помнится, мальчиком я бегал взад и вперед по нему, изображая бомбардировщик «В-47», идущий на посадку). Она отперла ключом дверь на восточную половину дома и пригласила нас войти.

Внутри стоял ужасный запах старых бумаг, древних папирусов и табака. Я вспомнил, что Макс Грейвс любил курить огромную трубку, на которой было вырезано лицо хмурого араба.

Полки вдоль одной из стен кабинета были завалены книгами и тетрадями, на столе у окна громоздились кипы пожелтевших документов, кожаных папок, карт, арабских рукописей и бог знает чего еще. Мусорное ведро доверху завалено обрывками бумаги, на полу валялись листы из арабских газет и журналов. Я поднял один из них и увидел, что все фотографии вырезаны…

— Макс не отличался большой опрятностью, — сказала Маджори, стоя в дверях и, видимо, не проявляя ни малейшего желания войти в кабинет.

— Это очевидно, — заметил я, оглядываясь вокруг.

— Смотрите все, что хотите, для меня здесь нет ничего интересного… Теперь, когда Макс ушел… особенно…

Анна мягко посмотрела на Маджори и, извинительно взмахнув рукой, проговорила:

— Вы не волнуйтесь, Маджори. Мы вас не побеспокоим.

Я начал перебирать груду бумаг на столе. Там были вырезки, дневники, старые билеты на пароход, папки, набитые копировальной бумагой… Я не знал, с чего начать.

Перед тем, как уйти, Маджори протянула мне ключ, я еще с детства помнил его — он всегда висел на крючке рядом с дверью башни.

— Это вам понадобится, если вы соберетесь все же пойти в башню, — сказала Маджори. — Боюсь, Макс так надежно заколотил дверь, что вам будет непросто войти, если вы, конечно, туда рветесь.

— Вы все еще не советуете нам это делать? — спросила Анна.

— После того, что случилось с Максом, я хочу уничтожить этот проклятый дом, — твердо ответила Маджори. — у меня нет никакого любопытства.

— Не беспокойтесь, мы будем осмотрительны, — сказала Анна.

Маджори в молчании постояла еще немного, затем кивнула и пошла по коридору поступью человека, который полностью подчиняется превратностям судьбы, какими бы они ни были. Это, конечно, не подогрело мой энтузиазм, но, с другой стороны, я чувствовал, что мы должны что-то сделать для Маджори, должны докопаться до истины, узнать, что случилось с Максом. Ведь через некоторое время, когда она оправится от шока, ей захочется узнать правду.

Анна принялась за полку на другой стороне узкого кабинета. По тому, как она спокойно перебирала бумаги, было похоже — она знала, что ищет. Я прекратил ворошить груду на столе и стал наблюдать за ней, и чем внимательнее смотрел, тем больше убеждался, что она на верном пути.

Когда она взяла с полки картонную папку с материалами по персидским сосудам и горшкам, я сел на край стола и скрестил руки.

Анна посмотрела на меня. Она прижал а папку к своей груди и растерянно улыбнулась.

— В чем дело? — спросила она. — Похоже, тебя что-то беспокоит?

Я кивнул:

— Именно. Меня интересует, кто ты такая и что тут делаешь. Мне вдруг пришло в голову, что ты знаешь, что ищешь. Ни я, ни Маджори не знаем, кто ты такая. Кроме того, что ты просто Анна…

Она посмотрела на меня очень серьезно:

— А ты бы поверил, если бы я тебе рассказала? Мне кажется, ты мне все равно не поверишь. Ты — большой циник.

— Я думаю, мой цинизм не сравнится с твоим, дорогая. Ты просто обманула печальную вдову в день похорон ее мужа. Если ты выдумаешь еще что-либо более циничное, то я тебе посоветую отослать это на конкурс циников, и ты обязательно выиграешь приз.

— Ну что же, — решилась она, — раз ты хочешь все знать, то, пожалуй, я тебе откроюсь.

— Да уж, сделай милость.

— Меня зовут Анна Модена. Я работаю консультантом по ввезенным в страну антикварным предметам.

Я вытащил сигарету из пачки и закурил.

— Это звучит приблизительно так· же, как и «ясновидец». И чем же именно занимается «консультант по ввезенному антиквариату»?

Анна открыла папку, положила ее на стол и начала просматривать документы один за другим, показывая мне снимки арабского антиквариата, которые Макс привез с Востока…

— Макс Грейвс привез из Персии, Саудовской Аравии и Египта несколько интересных медальонов, статуэток, посуды. Большинство из этих предметов он приобрел в тридцатых сороковых годах, когда цены на подобные вещи были относительно низкими. В то время перекупщики с черного рынка могли приобретать их в музеях, на раскопках древних захоронений и в частных домах арабских коллекционеров. Большинство предметов, которые Грейвс ввез из Аравии в Соединенные Штаты, да и не только Макс, — попросту ворованные.

Я безмятежно пыхтел сигаретой.

— Продолжай.

— Теперь ситуация изменилась, — рассказывала Анна. — Во многих странах вновь проснулся интерес к ценностям, которые были незаконно вывезены за их пределы, их пытаются разыскать и вернуть туда, где они были раньше, своим настоящим владельцам. Моя работа и заключается в том, чтобы содействовать этому.

— Я понял, — спокойно сказал я. — Выходит, ты должна все знать об этом кувшине..

Она кивнула:

— Это старинная и чрезвычайно ценная вещь. О ней упоминается еще в «Книге магии» Абдуллы Хацваллы, написанной в пятом веке до нашей эры, говорится о ней и в легенде о Гассанеи Сабе. Рисунок этой амфоры хранится в Каире, в музее античности, этому рисунку уже более тысячи лет.

— Ты говоришь, что о ней упоминается в «Книге магии», — спокойно сказал я. — Это свидетельствует о том, что она, безусловно, обладает магическими свойствами. Не так ли? Ты сама говорила, что веришь в ее сверхъестественность.

Анна вздохнула:

— Я не знаю. Об амфоре сказано совсем немного, но в тексте подразумевалось именно это.

— Волшебство?

Она открыла свою черную записную книжку и вытащила сложенную фотокопию текста. Без лишних слов протянула ее мне.

Это был фрагмент арабских письмен. Я не понимаю по-арабски, и текст мне казался рядом каких-то закорючек, но там был перевод.

— Прочитай, — сказала Анна. — Пусть немножко приукрашено, но все равно интересно.

Я затянулся сигаретой еще разок и прочел вслух:

— "В последние дни царствования короля Гамы все чародеи, служившие при дворе, собрались вместе и по приказу короля должны были превратится в джиннов, их предполагалось заточить в кувшины, о чем не должна была знать ни единая живая душа. Никто не знал, что с ними стало потом, всех слуг, дабы ничто не вышло наружу, повесили. Среди прочих был и Али-Баба, самый величайший из всех дворцовых магов, и в его кувшине, говорят, находился самый сильный из всех духов, хотя никто и никогда его не видел. кувшин Али-Бабы был украшен изображениями лошадей Наувы Великого и цветков опиумного мака…»

Я прекратил читать и помахал бумажкой.

— Это шутка?. — холодно спросил я.

Анна пожала плечами:

— А как ты сам думаешь?

Я повертел фотокопию между пальцев.

— Али-Баба? А как насчет сорока разбойников — или ты остальных тридцать девять оставила дома?

Анна забрала документ.

— Ты несправедлив, — сказала она. — Я работаю на Иранский отдел культуры, моя работа абсолютно законна. Я разыскиваю и возвращаю украденные ценности. И вообще, если ты на самом деле ясновидец или как ты там еще себя называешь, то тебе стоило бы знать, что имя Али-Бабы упоминается почти во всех старинных персидских книгах по магии. Он был одним из наиболее известных черных магов на всем Среднем Востоке.

— То есть это было на самом деле? Ты пытаешься убедить меня, что это правда?

Она спрятала копию в записную книжку и сунула ее в карман.

— Я бы не занималась этим, если бы не верила. Мне известно, что Макс Грейвс каким-то образом раздобыл кувшин джиннов и вывез на корабле в Америку. Ты можешь судить по фотокопии, что это тот самый кувшин…

— Похож. На скольких кувшинах изображены лошади и цветы? Неужели только на одном?

— Я думаю, таких тысячи. Но лошади Наувы Великого… особые лошади. Если в детстве ты видел кувшин и помнишь, как он выглядит, ты должен был заметить, что у них нет глаз.

Я загасил сигарету и выпустил последний клуб дыма.

— Замечательно, у них нет глаз. Ну и что? Масса кувшинов имеют рисунок с безглазыми лошадьми. Откуда ты знаешь, что это именно тот?

Анна опустила голову:

— Я не знаю. Не уверена. Пока собственными глазами не увижу его. Но должна признаться, мне тревожно.

— По поводу чего? Думаешь, Маджори не понравится то, что ты делаешь, и она выставит тебя за дверь?

— Нет. Я тревожусь вовсе не об этом. Знаю, что она поймет, когда я все расскажу. Но мне, честно говоря, страшновато из-за того, что может случиться, если этот кувшин окажется настоящим.

— Анна, — сказал я, — Ты хочешь сказать, что это особый сосуд? Волшебный? Так?

— Да, ты меня верно понял.

— Но как ты можешь в это верить?

— Ты знаешь, что означает «джинн»? — горячо спросила она. — Ты хоть немного представляешь, кто такие джинны?

Я молча кивнул головой.

— Джинны, — говорила Анна, — более известны под словом «духи». Ты помнишь Алладина и его волшебную лампу? Помнишь сказки о джиннах, заточенных в бутылки? Джинны — это демоны Аравии, могущественные волшебники. Джинны жили в скалах, в воде, в небе, во всем. Одни из них были вечными, другие нет, да это и не главное. У них существовала строгая иерархия, и главные духи могли наказывать остальных с помощью заклинаний и волшебных ритуалов. Но худшим наказанием для джиннов было лишение свободы и заточение в любую закрытую посудину — лампу, кувшин, бутылку. Вот откуда все эти сказки о том, как люди выпускали джиннов из сосудов и те, в благодарность, становились послушными и добрыми слугами. Но, к сожалению, это лишь выдумки.

— Как и все то, что ты мне понарассказывала.

Анна отвернулась.

— Я не могу тебя заставить верить. Я могу лишь сказать, что все эти сказки должны иметь под собой реальную основу. Я встречалась со многими иранцами, которые считают, что это правда. То, что подобное происходило много лет назад, еще не говорит о том, что все это выдумки.

— Ну хорошо, — сказал я. — Предположим, что это не просто фантазия. Но что же такое ужасное связано с нашим кувшином? Конечно, то, что произошло с Максом Грейвсом, страшно, но я не вижу реальной связи.

— Я не знаю, — сказала Анна. — Но не помешает все выяснить до того, как мы займемся этим кувшином. Предосторожность — это благоразумие, не так ли?

— Но как можно узнать, чем на самом деле занимаются джинны если они существуют. Ведь фотокопия свидетельствует о том, что джиннов заточили в кувшины аж во времена царствования Гамы, а сама книга датируется пятым веком до нашей эры. Мы ведь не собираемся с тобой, искать очевидца, который бы нам поведал о последних днях царствования духов?

— Сохранились сказочные истории, существует несколько оккультных арабских книг.

— Ну и что мы узнаем из них?

— Немного. Все они говорят, что джинны, однажды выпущенные из мест своего заточения, были обычно голодными и мстительными, да к тому же еще и абсолютно не контролируемыми. Дух Али-Бабы считается самым могущественным. Он — атомная бомба своего времени.

— Это все? — спросил я ее.

— Нет, еще одно.

— Давай. Я уже начинаю верить.

Она пожала плечами, как будто ее не интересовало, верю я или нет.

— Джинны пускаются на любые уловки, — сказала она, чтобы задобрить людей и выбраться из тюрьмы — из лампы, бутылки, все равно откуда. Часто, когда их старые хозяева-волшебники умирали, сосуды попадали в руки людей, которые не знали, что это такое на самом деле. Тогда джинны пытались с помощью ужасных чар заколдовать новых владельцев, чтобы они делали то, что им прикажут.

Анна снова достала свою записную книжку и после недолгих поисков протянула мне вырезку из газеты «Лондон дейли телеграф» от 26 апреля 1951 года. Статья быта озаглавлена: «Как ураган пожирал грабителей могил».

Там было написано:

«Трое персидских грабителей, совершивших преступление на кладбище близ Дармура и пытавшихся скрыться с древней утварью из могил, стоимостью свыше полумиллиона долларов, были убиты сильным смерчем, который засосал их машину. Свидетели говорят, что смерч настиг их, когда они ехали по обрывистой горной дороге. Он поднял автомобиль в воздух, на высоту более тридцати футов, после чего награбленная посуда высыпалась из машины и разбилась. Ураган прекратился так же внезапно, как и начался, и люди рухнули на землю. В больнице все трое скончались от полученных травм».

Я протянул вырезку обратно.

— Конечно, это интересно, — сказал я. — Но это ничего не доказывает.

Она вздохнула:

— Для тебя, Гарри Эрскайн, конечно — ничего. Это чистейшая теория, а я и не претендую на большее. Но я все же хотела бы, чтобы ты относился к этому непредвзято и более серьезно.

— О кей. Три бандита погибли, попав в смерч. Таков факт.

— Я и не ждала, что ты примешь все за истину, сказала Анна. — Я просто хочу, чтобы ты понял, что все это я говорю из предосторожности, ведь неизвестно, что находится в том кувшине. Понимаешь, я ведь не спорю. Действительно, все эти сказки про джиннов очень древние, и может, там все придумано. Сама идея джиннов может быть лишь средством выражения страха перед чем-нибудь еще болезнью или взрывом, например. Я не знаю. Лично я верю во влияние волшебства, а если ты не веришь, то прислушайся к моим словам хотя бы из чувства уважения. Люди стали неосторожны за последние две тысячи лет, они уже ни во что не верят. А ведь до сих пор арабы, живущие в пустыне. Сахара, называют смерчи по-особенному.

— Ну-ка, просвети меня.

— Они называют их джиннами или духами, как тебе больше нравится. Они верят в то, что смерчи — это злые духи, танцующие в виде ветра.

Я кивнул:

— Ладно, уговорила. Хоть это мне представляется полнейшей тарабарщиной, но раз ты относишься ко всему так серьезно, будь по-твоему. Буду, как могу, осторожен, а то и меня унесет смерч.

Анна расположилась в старом виндзорском кресле и положила коробку с бумагами на колени.

— Раз уж мы с тобой все обсудили, — сказала она, давай посмотрим все эти бумаги и выудим для себя все, что есть полезного.

— О кей! Я тогда займусь дневниками, что лежат на столе. Ты хоть приблизительно представляешь, когда этот кувшин был ввезен в Соединенные Штаты? Это бы мне помогло найти то, что нужно.

Она оторвалась от записей по древнеегипетской керамике и ответила:

— Думаю, что сорок восьмой или сорок девятый год. Ведь, когда ты был маленьким, эта амфора была здесь. Вот и прикинь, когда ты ее увидел в первый раз.

Я поднял кипу серых листов, скрепленных скоросшивателем.

— Мне только тридцать три года, — сказал я ей. — Не ожидал увидеть мемуары Элизабет Джейн Портман.

Дневник рассказывал о событиях 1954 года. Я наскоро пробежал глазами текст, но в основном записи касались объединенных вещей и не представляли ни малейшего интереса: "Собаки для прогулок; был на обеде у Билли… сегодня отличная погода… ходил на пляж… английский чайник…»

«Вряд ли этот дневник поможет нам», — подумал я.

Я отодвинул подшивка на другой конец стола, чтобы приступить к следующей, и увидел, что на столе, позади первой подшивки, лежала старая курительная пенковая трубка Макса Грейвса с обкусанным концом и остатками табака на дне. Я взял ее, повертел в руках, и тут меня словно холодной водой окатило. Лицо, которое было выгравировано на трубке, ужасная усмехающаяся рожа старого араба, которая приводила меня в детстве в восторг, была начисто стерта, как бы срезана, осталась лишь ровная поверхность. Еще несколько секунд я приходил в себя, затем позвал:

— Анна!

— Что? — Она целиком погрузилась в изучение очередного списка редкостей, привезенных из Порт-Саида.

— Анна, посмотри это, — я протянул ей трубку.

— Ну и что особенного?

— На ней спереди была гравировка — ухмыляющееся арабское лицо. Оно сейчас стерто.

Анна внимательно разглядывала трубку.

— Скорее всего это сделал Макс Грейвс. Помнишь, что нам говорила Маджори о его отношении к портретам?

— Анна, — я старался говорить спокойно, — он очень любил эту трубку. Он бы никогда этого нес сделал. А случайно отколоть гравировку невозможно.

Анна оторвалась от чтения.

— Меня удивляет…

— Что тебя удивляет?

— Но Гарри, у нас важное дело, а мы отвлекаемся на разные мелочи, хотя кто знает, может, все это и связано и кувшин, и портреты на стенах, и трубка…

Я положил трубку обратно.

— Что-то мне не верится. Скорее, тут не связь, а какая-то фобия. Нечто подобное было с одним художником. Как там его? Гойя, испанец. Его часто пугало, что рисунки превратятся в реальность. Наверное, и Макс тоже боялся того же самого.

Анна пожала плечами.

— Маджори утверждала, что он был нормален. Но тем не менее он совершил суицид, не так ли?

Я поднял со стола ворох бумаг.

— Даже более того, изрезал себе лицо. Прямо как на трубке. Как фотографии в газетах, что валяются здесь на полу. И портреты, которые висели на первом этаже. Что бы ты ни говорила, Макс не хочет, чтобы в доме было хоты одно лицо, даже его собственное.

— Попробуй найти более ранние дневники, — вернула Анна меня к действительности. — Может, чего обнаружишь.

Я разворошил беспорядочно лежащие листы и увидел под ними несколько тетрадей в коленкоровой обложке. Я принялся их тщательно осматривать, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы пролить какой-нибудь свет на то, что произошло с Максом Грейвсом, и помогло бы разгадать тайну кувшина. Анна просматривала сертификаты экспортных и судовых перевозок.

Поначалу мне казалось, что дневники содержат описание обычных каждодневных событий, типа «ездил в Провинутаун на обед к Дж., день прошел спокойно». Но когда я уже дошел до середины тетради за 1959 год, то наткнулся на необычно длинную запись. Она занимала две страницы, некоторые места были перечеркнуты и переписаны заново. Создавалось впечатление, что человек вдруг решил поделиться всеми своими душевными тревогами и надеждами, местами было написано ровно и выразительно, местами путано и неопределенно. Мне даже показалось, что запись сделана двумя разными людьми.

Я прочел в дневнике:

"Не в первый раз меня посещают такие мысли. Я часто спрашиваю себя — а не лучше ли выбросить все это из головы? Я думаю, это какой-то голос свыше, предупреждение, вызов мне, но с другой стороны, чтобы понять все, необходимо иметь точные сведения. Старый П. был абсолютно прав, когда говорил, что· мне трудно будет удержаться, и в последнее время я вынужден признать, что мое любопытство берет верх над страхом, я все равно открою и посмотрю, что там внутри, позабыв обо всех их предупреждениях. Я не совсем понимаю, как подобные вещи могут действовать на разум по прошествии стольких веков, и ловлю себя на мысли, что думаю об этом все чаще и чаще, и полагаю, что мне стоит вскрыть опечатанный сосуд и избавиться от гнета неопределенности.

Я уже не могу спокойно смотреть на эту вещь, меня колотит и трясет по ночам. Не знаю, как я все объясню это моей Маджори, она ведь видит в ней лишь украшение, и больше ничего. Да и стоит ли ей рассказывать? Все выглядит так нелепо… Может, я просто старею?"

Я передал дневник Анне и, после того как она прочла, спросил:

— Ну, что скажешь?

— Эта запись, безусловно, касается кувшина, — сказала она. — Макс знал, что это за вещь, и это беспокоило его. Запись старая, но кувшин был приобретен еще раньше, и Макс определенно знал о волшебных свойствах сосуда, еще когда покупал его.

— Откуда ты знаешь?

Она ткнула лакированным ногтем в отдельные места.

— Старый П., возможно, означает «старый перс». А теперь взглянете вот, сюда — "несмотря на все их предостережения". Он, наверное, имеет в виду людей, у которых покупал амфору.

— Да, — поколебавшись, сказал я. — Вынужден с тобой согласиться.

— Кстати, ты припомни вот что, — с этими словами она вновь вынула из записной книжки фотокопию. — Ведь здесь говорится о сосуде, куда был заточен самый сильный джинн, и содержится предупреждение Али-Бабы о том, что никто не должен от кувшин. Maкcа Грейвса предупреждали о том же самом!.

Я положил дневник на место. А на улице уже сгущались сумерки, темень затягивала бледные лужайки Зимнего Порта, а море вдали постепенно исчезало.

В половине первого окончательно стемнеет, а у меня не было ни малейшего желания экспериментировать с кувшином джинна в ночное время. Не то чтобы я боялся или еще что-то, но все же я предпочитаю встречаться с волшебниками в более приятной обстановке — при дневном свете, во всяком случае.

— Ну что, пора взглянуть и на сам сосуд — все же предложил я. — Если мы здесь еще, что-нибудь и найдем, вряд ли узнаем больше, чем знаем сейчас. Макс Грейвс, судя по всему, знал о кувшине не больше нашего.

Анна, похоже, восприняла мое предложение с неохотой.

Мне показалось, что она на самом деле верит во всю эту мишуру об арабских колдунах, но по какой-то причине я не испытывал своего обычного желания посмеяться над ней. Бывает время, когда смех сильнее действует на нервы, чем скрежет зубов.

— Познакомимся с джинном? — шутливо предложил я и взял ключ от готической башни.

Анна кивнула в знак согласия:

— О кей, думаю, ты прав. Иди первым, Я не знаю дороги.

Я открыл дверь кабинета.

— Дороги она не знает, ха! Придумала причину, чтобы спрятаться за спиной, — сказал я. — Да любому ясно, что ты испугалась!

Она наклонила голову.

— Если хочешь знать правду, — сказала она, — то да.

Я включил свет в коридоре.

— Подумаешь, какой-то кувшин, — сказал я. — Кусок глины. Никогда не поверю, чтобы что-то могло сидеть в нем две тысячи лет и после этого еще умудриться причинить вред! Макс был больным человеком, без сомнения. Навязчивые иллюзии. Похоже на сказку о людях, которые были преданы смерти за то, что пытались вскрыть саркофаг короля Гута. По-моему, все это чушь собачья. Я верю в духовные связи между живыми людьми, но никогда не поверю в то, что дух Али-Бабы мог принудить человека совершить самоубийство! Подумай, ведь это же просто смешно!

Анна молчала. Она шла за мной по длинному коридору к западной стороне дома. Несколько электрических лампочек перегорело, и коридор был освещен очень тускло, по обеим стенам его виднелись квадратные и прямоугольные отметины от картин, которые недавно сняли. Видно, снимали их второпях, так как везде болтались обрывки пластыря, а крючки остались там, где и были, погнутые, ржавые, кривые. В коридоре было душно и жарко, и я, ослабил свой черный, похоронный галстук и расстегнул воротник.

— В жизни не видела более мрачного дома. Он просто… приводит меня в дрожь, — взволнованно говорила Анна. Здесь не водятся привидения?

Где-то с потолка над нами доносились скребущие звуки.

— Привидений нет, — сказал я. — А вот с крысами сложнее.

В конце дома коридор расходился буквой «Т». Один поворот вел к окну, выходящему на лужайку. Второй, не более пятнадцати метров длиной, — в готическую башню. На стене был выключатель, но когда я попытался зажечь свет, то обнаружил, что лампочки перегорели и тут.

— Это там? — прошептала Анна. — Эта дверь ведет в башню?

Я остановился.

— Не нужно говорить шепотом, — громко сказал я. — Али-Баба сейчас, наверное, спит как суслик.

Тем не менее, оставшиеся несколько шагов я проделал с известной долей осторожности. Когда я подошел к двери, то в молчании принялся изучать ее, рассматривая, как Макс Грейвс опечатал ее.

Прежде всего, бросался в глаза здоровенный железный засов, прибитый по всей ширине входной двери и укрепленный стальными болтами. Все щели между дверью и косяком были залеплены коричневой ваксой и через каждые несколько дюймов красовались большие печати с вдавленным клеймом.

Я внимательно осмотрел печати, по-видимому, они были сделаны из загустевшей старой краски. На клейме изображена летящая лошадь без головы и начертаны арабские буквы. На железном засове также выгравирована арабская надпись..

— Ну и что будем делать? — спросил я у Анны. — Ведь мы фактически совершаем кражу со взломом…

Она подошла поближе и посмотрела на печати. Ее губы безмолвно двигались — она читала про себя то, что написано на клейме.

— Это очень древний язык, — сказала она. — Тут что-то написано об укрощении ветра, а может, и об укрощении джинна, это слова, близкие по смыслу..

— Иначе говоря, он не случайно опечатал дверь таким клеймом? Ты это хочешь сказать? Пусть амфору охраняет волшебная сила?

— Никаких сомнений, — сказала Анна, трогая пальцами железный засов. — Я видела раньше этот знак, когда была в горной стране Гассана и Сабы, таким знаком помечали могилы людей, которых погубили злые силы. По поверию, это знак спасал душу покойного от джиннов. Макс Грейвс, очевидно, хотел таким образом надежно заточить джинна в башне. Думаю, на окнах башни мы найдем такие же печати.

— Господи, голова кругом от твоих рассказов, — сказал я. — Теперь я не удивляюсь, что бедная старая Маджори дошла до истерики, этот Макс, наверное, затравил ее своей игрой в колдунов и джиннов. Сейчас я спущусь вниз и принесу фонарик и лом.

— Слушай, Гарри, — озабоченно сказала Анна. — Может, сейчас не надо? Подождем лучше до утра.

— Да не будь ты такой суеверной! Знаешь, мне как, ясновидцу, приходилось иметь дело с потусторонними силами. Но в это кувшин я не верю. Так что подожди здесь немного, а через пару минут я принесу фонарик. Если какой-нибудь волшебный араб. будет к тебе приставать — крикни меня.

Анну не радовала перспектива остаться одной в этом мрачном доме, по я решил все равно не брать ее с собой. Пусть сама убедится, что здесь нет ни ужасов, ни привидений, ни апокалипсических чудищ, и чем быстрее она это поймет, тем скорее мы разделаемся с этим проклятым кувшином.

Я вернулся назад по длинному коридору, прошел мимо открытой двери кабинета Грейвса и спустился по узкой деревянной скрипучей лестнице в тусклую черно-белую гостиную.

Странно, но и внизу все было темно, ни одна лампа не горела. Наверное, Маджори решила посидеть в темноте и тихо поплакать в первый раз за сегодняшний день.

— Маджори! — позвал я, подходя к стене гостиной, где находился выключатель.

Он не работал. Я щелкнул им несколько раз, но комната осталась в темноте. Я пытался разглядеть что-либо и напряг глаза, но ничего не увидел. Мне показалось, что на диване кто-то сидит, а может, это просто чье-то пальто. Спустя мгновение пальто или то, что там находилось, испарилось. Наверное, у меня у самого уже начались галлюцинации.

Двигаясь на ощупь, я пересек комнату и подошел к двери в столовую. Она была полуоткрыта, и когда я посмотрел сквозь щель, то увидел отблески вечернего света на обеденном столе и на вымытых стаканах и чашках, поставленных на полку. Мне показалось, что кто-то в капюшоне или робе сидел у дальнего края стола, склонив голову, но было так темно, что разглядеть ничего не удавалось.

— Маджори? — позвал я. — Это ты, Маджори?

Я открыл дверь и вошел. Комната тоже была пуста, но почему-то мне снова почудилось, будто кто-то только что вышел через другую дверь, ведущую на кухню. Это было похоже на то, что чувствует смертельно усталый человек, когда ему мерещится черт знает что. Может, я действительно видел боковым зрением кого-то, а может, это был лишь блик лунного света.

Я прислушался. Не считая стука старинных настенных часов и приглушенного скрипа флюгера в доме было неестественно тихо. Мне подумалось, что, возможно, Маджори и мисс Джонсон куда-нибудь укатили, чтобы выбраться из мрачной, похоронной атмосферы Зимнего Порта. Но это вряд ли, она бы обязательно предупредила нас, что уходит из дома.

Я уже собрался пойти на кухню, когда мне почудились какие-то звуки. Как будто кто-то звенел ключами или возился на кухне.

Мороз побежал у меня по коже. Мне показалось, что я вижу привидение в облике Макса Грейвса, вижу, как он заносит нож для разделки туш, замахивается и кричит перед тем, как исполосовать себе лице. Я сильно зажмурился, чтобы отогнать это ужасное видение, и, собравшись с духом, толкнул дверь на кухню.

Кухня была пустой. Старый сосновый стол накрыт чистой клеенкой, а шкафы для посуды плотно закрыты. Из водопроводного крана капала вода в раковину. Я пересек кухню, в замешательстве покусывая губу, и закрутил кран. Я, был до предела взвинчен и, увидев случайно в зеркале собственное отражение, чуть не помер со страха. Сердце бухало, как в бочке.

И вот очень слабо, отдаленно, я услышал это. Странная, монотонная, печальная музыка. Я чувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове и во рту пересохло. Невозможно было понять, то ли это кто-то пел, то ли играл на каком-нибудь струнном инструменте. А может, это просто шум отвратительных грызунов, которыми весь дом кишит?

Я напряг слух, поскольку звук был очень тихим, но чем настойчивее прислушивался, тем слабее становился звук, и наконец все утихло.

Тут я услышал, как меня позвала Анна.

Видимо, что-то произошло на верхнем этаже. Пока я шел по длинному деревянному коридору, мне показалось, что атмосфера в доме стала иной, чем была минуту назад, — как будто тропический ветер принес в дом воздух жарких стран. Анна ждала меня в дальнем конце коридора, в том же месте, где я ее оставил, но она прижалась к стене и руками прикрывала грудь, как бы защищалась от чего-то или кого-то.

— Анна? — позвал я.

Она взглянула на меня.

— Гарри!

В ее почти безгласном крике я услышал глубокую благодарность и облегчение.

Я протянул руки, и Анна кинулась ко мне. Я ласково обнял ее и погладил по голове. Через несколько секунд она пришла в себя, хотя ее лицо было бледным и перепуганным. Она потеряла где-то свою маленькую шляпку, и ее короткие вьющиеся волосы были растрепаны.

— Ты слышала это? — спросил я.

Она кивнула.

— Мне уже стало казаться, что я схожу с ума. Я подумала, неужели Гарри не слышит? Видно, со мной происходит то же, что и с Максом Грейвсом.

— Все в порядке, это было на самом деле. Я тоже слышал звуки, даже когда был внизу, на кухне. Ты поняла, откуда они исходили?

Она пожала плечами. Ее все еще била нервная дрожь, такая же, как у Маджори, когда та рассказывала о страшной смерти Макса на кухне.

— Ты знаешь, здесь они тоже звучали негромко, я едва слышала. Но в этих звуках было нечто такое, от чего недолго упасть в обморок. Мне показалось, что в коридоре полно бегающих крыс или тараканов. Я ничего не видела, старалась не паниковать и не могла успокоиться: мне чудилось, что мерзкие твари кишат повсюду.

— Анна, — спокойно сказал я. — Кто-нибудь был здесь, наверху? Ты кого-нибудь видела?

Она покачала головой:

— Никого. А здесь нет другой лестницы?

Я взглянул на нее, стараясь увидеть ее лицо.

— А вот это может кое-что объяснить. И ты это знаешь так же хорошо, как и я.

— Но что? Если не кувшин, то кто еще мог издавать эти страшные звуки? Кому это нужно?

— Вот уж понятия не имею. Но тут действительно происходит что-то странное. Может быть, кто-то хочет нас напугать? Я спускался вниз, хотел поискать Маджори, но готов поклясться, здесь был кто-то еще.

— Кто-то еще? — ошарашено спросила она. — Кто?

— Не спрашивай. Я даже не уверен, видел ли я кого-то, или это просто был блик света. Но мне показалось, что это кто-то, похожий на монаха или на человека в длинном халате с капюшоном на голове. Сначала я вроде бы видел его в гостиной, потом в столовой, а потом он исчез.

Анна мягко отстранилась от меня. Она уже пришла в себя, а мои объятия были, как бы это сказать… очень уж интимными.

— Может, это была Маджори? — предположила она. Надо у Маджори спросить, вдруг она тоже видела нечто подобное?

— Я не знаю, где сейчас Маджори. Тогда я спустился вниз и хотел зажечь свет, но выключатель почему-то не работал. Может быть, она выключила предохранитель? А потом я и увидел кого-то, или что-то, или бог знает еще что…

— Слушай, а какой был халат?

— Ну, халат как халат… Только с капюшоном, вот и все. Во всяком случае, так мне показалось.

— Может, это джеллаба?

— Что?

— Арабская мантия. Джеллаба, или не похоже?

— Лучше не спрашивай, Анна. По моим представлениям, халат есть халат. В конце концов, мне все могло показаться. Ты же сама видишь, на что похожи эти старые дома. Думаю, об этом нужно забыть. Лучше давай доберемся побыстрее до треклятого кувшина, а то нам еще не то почудится.

— И все же будем поосмотрительней, Гарри. Возможно, конечно, кто-то захотел напугать нас. А если нет?

Я окинул взглядом длинный темный коридор в том направлении, где находилась опечатанная дверь. Белой полосой выделялся огромный металлический засов. Глядя на дверь, я испытывал чувство опустошения, будто эта дверь ведет в никуда, а коридор за ней обрывается в бездонную пропасть. Мне хотелось открыть ее, но в то же время я знал, что меня может свести с ума это ощущение перехода в бездну.

Я вытащил сигарету и закурил.

— Я не знаю, Анна. Предполагаю, что кто-то пытался напугать нас. Ума не приложу, что это может быть. Конечно, мои слова звучат неубедительно.

— Это мог быть джинн, — потрясающе просто сказала Анна.

— Мы можем узнать это единственным способом. За домом есть сарай, там лежат инструменты и огородные принадлежности. Я собираюсь найти лом.

— Если ты думаешь, что я соглашусь опять остаться одна в этом чертовом месте, то…

Мы молча вышли на лестницу, затем спустились вниз, пересекли кухню, гостиную и выбрались на улицу через черный ход. Дул свежий, приятный ветер, в небе висели яркие ночные звезды. Мы подошли к сараю и открыли его. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но, к счастью, я знал, где Макс держал, свой карманный фонарик, — он должен был висеть справа от двери. Анна стояла рядом, время от времени поглядывая на дом и поеживаясь.

— Тебе холодно? — спросил я ее.

— Нет. Еще не отошла от этого ужаса.

Я включил фонарик и осветил угол, где стояли лопаты, тачки и прочие садовые инструменты, в надежде найти лом или что-то в этом роде. В конце концов я решил, что кирка мне тоже сгодится, и взял ее. Прикрыв дверь в сарай, мы с Анной двинулись обратно, бормоча сквозь зубы: «Гип-гоп, гип-гоп, все будет о кей, если мы не будем бояться». Вряд ли от этого мне стало намного спокойнее.

Мы вернулись той же дорогой через черный ход, пересекли кухню и вошли в гостиную. Почти добрались до холла, как неожиданно зажегся свет и у парадной двери мы увидели Маджори и мисс Джонсон в черных плащах и шапочках.

— Маджори! — воскликнул я. — А мы везде тебя ищем!

Казалось, что Маджори не очень рада видеть нас. Она обернулась к мисс Джонсон и сказала, чтобы та закрыла дверь. Затем механически, как робот, вышла на середину гостиной.

— Мы немного прогулялись.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анна. — Вы выглядите немного уставшей.

Маджори поднесла руку в черной перчатке ко лбу и сказала:

— Да. Я очень устала.

Мисс Джонсон подошла к Маджори и с покорным видом встала позади нее, как нелюбимая дочь, которая постоянно ждет, что мама ее отругает.

— Миссис Грейвс, — прошептала мисс Джонсон. Я принесу вам молоко.

— Спасибо, — сказала Маджори. — А вы не желаете немного молока, Гарри?

Я взглянул на Анну и нахмурился: что-то в облике Маджори было не то, нечто большее, чем простая усталость. Она стояла тихо и отрешенно, ее черные глаза, казалось, что-то разглядывали вдали.

— Я… э-э… да, пожалуй, выпью немного молока. В большой мрачной комнате мой голос звучал неестественно жалко.

Но Маджори, видимо, не слышала, что я сказал. Она подошла к маленькому диванчику и грациозно села на то самое место, где, как мне раньше показалось, сидел человек в капюшоне.

Я покашлял, почесал затылок и неловко выговорил:

— Ну, я думаю, пора начать работу. Это займет немного времени.

Маджори посмотрела на меня.

— Куда ты собрался с этой киркой? — холодно спросила она.

— Э-э-э… наверх.

— Чтобы проникнуть в башню?

— Именно. Ты была права. Дверь действительно опечатана, а я думал, ты нас обманываешь. Теперь только и осталось, как…

— Отнеси кирку на место.

Я опешил. Такой я Маджори еще не ·видел. Она была сурова, холодна и властна.

— Маджори, — я пытался не выдавать своего расстройства. — Если мы хотим проникнуть в башню и добраться до кувшина, нам придется сломать дверь. Иначе никак. На двери огромный железный засов, куча печатей и Бог знает что еще.

— В башню мы не пойдем, сосуд трогать не будем, сказала Маджори. — Он должен быть там, где находится сейчас.

— Маджори, да что ты говоришь? Этот чертов кувшин не давал вам с Максом покоя уже столько лет, а я верю в то, что…

— Неважно, во что ты веришь, — прервала Маджори. я уважаю твою веру, Гарри, но сейчас я смертельно устала и хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Маджори…

Мисс Джонсон прервала меня:

— У миссис Грейвс был тяжелый день, сэр. Я думаю, она права.

— А ваше мнение меня нисколько не интересует, отрезал я. — Этот сосуд… С ним происходят странные вещи, необходимо со всем этим разобраться, и побыстрее. Мне все равно, естественно это или сверхъестественно. Господи, Маджори, ты посмотри, во что превратился Зимний Порт! Вы сняли все картины, Макс погиб, в доме царит настоящий хаос, и все из-за какого-то проклятого горшка!

Мисс Джонсон отпрянула от такого напора.

— Сэр, — лепетала она. — Вы не имеете права…

— Слушать эту белиберду, вот на что я не имею права. Маджори, ты меня расстроила. Мы с Анной потратили целый вечер, изучая бумаги в кабинете Макса, а теперь ты выставляешь нас за дверь. Я знаю, что сегодня неподходящий день, у тебя траур, но ведь ты сама сказала, что чем быстрее мы разделаемся с этим, тем лучше. Дело-то недолгое, пяти минут достаточно, чтобы…

— Я передумала, — спокойно сказала Маджори. — А пока кувшин будет стоять там, где стоял.

Анна покачала головой:

— Извините, миссис Грейвс, но это вы напрасно.

— Я все сказала. Это воля моего мужа.

— Миссис Грейвс, — начала Анна. — Этот сосуд даже не принадлежит вашему мужу, он является собственностью иранского правительства. Подобные вещи бесценны, это историческая реликвия. Она должна быть возвращена законным владельцам.

Маджори подняла голову и уставилась на Анну своими креветочными глазами-бусинками.

— Пока я жива, — сказала она, — ни один человек не притронется к амфоре. Это мое последнее слово.

Анна вздохнула:

— В таком случае мне, вероятно, следует обратиться к законным властям и изъять в судебном порядке этот кувшин, а также и остальные антикварные вещи, которые хранятся в доме.

— Делайте что хотите. Я не пущу вас в башню.

Нависла мрачная и неприятная тишина. Я сказал:

— Ладно, пойдем, Анна. На сегодня хватит. Хочешь, я тебя подвезу?

Анна кивнула.

— Я возьму свою шапочку.

Я обернулся к Маджори и попытался сказать как можно ласковее и мягче:

— Послушай, я, может, заскочу завтра к тебе на обед и попробую твой коронный салат из тунцов? А заодно и, поговорим о деле.

Маджори отвернулась.

— Сейчас поздно, — тихо сказала она. — Бери свою молодую леди и уходи.

— Маджори…

— Уходи, Гарри. от греха подальше.

Я стоял на месте.

— В каком смысле? — резко спросил я. — Что значит «от греха подальше»?

— В прямом смысле, — спокойно ответила она. — Вы потревожили кувшин, начав собирать информацию о нем. Теперь он знает это и хочет, чтобы вы убрались отсюда. С каждой минутой, проведенной здесь, это будет все более и более трудно. Ради всего святого, уходите! Сейчас же!

Я уже было собрался возразить, но в этот момент Анна взяла меня за руку. «Ладно, — подумал я, — утро вечера мудренее».

Я взял кирку с собой и, уходя, прислонил ее к крыльцу. Маджори и мисс Джонсон молча стояли в дверях и смотрели нам вслед. Они даже не улыбнулись и не помахали на прощанье.

Когда мы подъезжали к воротам, Анна повернулась на сиденье, чтобы в последний раз взглянуть на Зимний Порт.

— Посмотри, посмотри хорошенько, пока есть возможность, — горько сказал я. — Эта старая фурия может спалить его.

Анна, похоже, не слышала, что я говорю.

— У нее две компаньонки? — неожиданно спросила она.

— Что?

— Твоя крестная мать — она держит двух компаньонок? Мисс Джонсон и кто-то еще?

Я пожал плечами:

— Понятия не имею.

— Ну, а кто же это тогда? Посмотри в зеркало.

Я послушно взглянул в зеркало заднего вида. Долго смотреть было невозможно, так как дорога была темная и опасная, но даже в эти несколько мгновений я успел разглядеть силуэты Маджори, мисс Джонсон и…

Я нажал на тормоз. «Kугуap» заскрипел и затрясся на гравийной дороге. Разинув рот, я уставился в сторону дома, затем взглянул на Анну.

— Черт его знает, — хрипло сказал я. — Я плохо рассмотрел ее тогда, но похожа на ту персону, в халате с капюшоном.

— Слушай, Гарри, может, вернемся? — взволнованно проговорила Анна. — Я не прощу себе, если что-то случится!

Я барабанил пальцами по рулевому колесу. Парадная дверь Зимнего Порта была уже закрыта, во всем доме не светилось ни одно окно.

— Да ну их всех, — решился я наконец. — Мне уже и так на сегодня хватило. Может, у них какой-то гость и они не хотят, чтобы мы с ним встретились. К тому же, честно говоря, я ужасно проголодался и мне лень возвращаться. Давай лучше поедем куда-нибудь поужинаем и на сытный желудок решим, что делать.

Мы снова покатили в мрак ночи. Я, конечно, чувствовал беспокойство за Маджори, но бывают же случаи, когда привязанность крестника к крестной может быть подорвана раздражением, усталостью и к тому же желанием развлечь приятную девушку.

После котлеты и салата в ресторане мотеля на Тресковом Мысе мы с Анной еще поговорили о джиннах, арабских колдунах и загадочном поведении Маджори мы остановились у Гианнисского аэропорта, чтобы забрать чемодан Анны, и она сменила свой похоронный наряд. Надела простенькое белое вечернее платье с глубоким вырезом, который открывал ее загорелые плечи.

В ресторане было бургундское, куча горячих закусок, приятная музыка, смех, веселье и реальность. После всех событий дня простые человеческие радости были именно тем, в чем мы с Анной нуждались больше всего.

— А если мы посмотрим на все с другой стороны? говорил я с полным ртом. — Только одно то, что у Макса Грейвса был дома кувшин джиннов, еще не говорит о том, что этот горшок виновен в его странном поведении. По-моему, тут все наоборот. Макс спятил и заставил всех думать, что все это — из-за кувшина.

Анна пожала плечами:

— Не знаю. Надо принять во внимание все детали. Не забывай, как Макс надежно и скрупулезно опечатал башню Зимнего Порта, причем древним способом.

— Ну, еще бы! Все эксцентрики так делают. У них страсть к мелким деталям. Вероятно, Макс думал, что он — персидский колдун пятого века до нашей эры.

— А мне хотелось бы больше разузнать о лицах, заметила Анна.

— Каких лицах?

— Да все эти картины, портреты, физиономия араба на трубке, фотографии, вырезанные из журналов. Его собственное лицо, наконец. В этом, мне кажется, есть какой-то смысл.

— Мы можем спросить доктора Джарвиса, — сказал я.

— Он их семейный доктор?

Я кивнул:

— Он наблюдал за здоровьем Макса и Маджори. Я думаю, если с ним умело поговорить, он может нам рассказать, что произошло. Однажды в детстве я заболел корью, и мы с этим доктором подружились. Он очень строгий, но если сказать ему, что я беспокоюсь из-за Маджори…

Анна посыпала котлету черным перцем.

— Стоит попробовать. Ты займись этим, а я поговорю с профессором Кволтом из Нью-Бедфорда.

— Кволт? А кто это?

— Ты должен знать Гордона Кволта. Он лучший американский специалист в области культуры и искусства Среднего Востока.

— Какого черта я должен его знать?

Анна улыбнулась:

— Да не злись ты. Его имя мелькало в газетах, когда мусолили сюжет о разоблачении группы, занимавшейся контрабандой, памятников из Ирана. Кволт — величайший специалист по установлению подлинности ценностей и их владельцев.

Мне надо было как-то выкрутиться из неприятного положения.

— Я с ним согласен. Не выношу людей, разбазаривающих памятники своей страны.

— Ты невозможен, — засмеялась Анна. — Хорошо хоть, я немного узнала тебя перед тем, как доверить прочтение своей судьбы. А то бы я во все поверила, как дура.

— А ты что, собиралась попросить меня погадать?

Почему-то мне подумалось, что Анна собирается меня разыграть. Не знаю почему. Просто особая интуиция, которая необходима ясновидцам.

— Ну, — сказал я, — ты не обращай внимания на то, что я иногда веду себя легкомысленно. Вообще-то я предсказываю судьбу очень точно.

— А мне предскажешь?

— Конечно. Как ты хочешь? Гадание на руке, на кофейной гуще, на чайном листе или кристальный шар? Что угодно, я могу даже посмотреть шишки на твоей голове.

Она засмеялась:

— А в чем ты особенно преуспел?

— Скажу об этом после гадания.

Мы прикончили котлеты и заказали кофе. Духовой оркестр играл замысловатую «самбу», а за соседним столиком какой-то мужчина с огромными усами хохотал во все горло. Позади нас топталась у столика женщина средних лет в бордовых нейлоновых гетрах и кричащего цвета кофточке. За ней семенил ее муж в желто-красном свитере, похожий на персонажа воскресных юморесок.

— А что за тип этот Кволт? — спросил я Анну. — Ты его знаешь лично? Захочет он нам помочь?

— Очень отзывчивый и понимающий человек. Когда я училась в университете, мне доводилось с ним сталкиваться. В многом благодаря Кволту я стала заниматься всем этим. Я всегда интересовалась антиквариатом, но именно Кволт навел меня на мысль заняться работой по возвращению ценностей.

Я закурил.

— А чем он сейчас занимается? Думает, как возвратить Манхэттен индейцам?

— Манхэттен был куплен. А многое из сокровищ Среднего Востока просто-напросто украдено.

Я закашлялся.

— А так ли важно, где они находятся, раз люди могут их смотреть? Какая разница?

Она потягивала кофе.

— Это вопрос национальной гордости. Как тебе понравится, если иранцы украдут у нас статую Свободы и установят ее где-нибудь на берегу Персидского залива?

— Да, не очень. Я прожил в городе много лет и еще ни разу не съездил посмотреть на нее.

— Ну вот, — сказала Анна. — Теперь у тебя есть общее представление о деятельности профессора Кволта. Он верит, что для страны очень важно знать, что ее ценности на месте. По его мнению, это служит преемственности поколений.

Я усмехнулся:

— Ну что же, не будем нарушать преемственность. Еще по рюмочке?

— Я совсем опьянею.

— И прекрасно: зачем вообще пить, если не пьянеть!

После ужина мы решили посидеть в комнате отдыха отеля с вовсе безобидными напитками. Мне показалось, что между нами возникло взаимное влечение, но никто из нас и не подумал в тот же вечер отправиться в постель. Надо было поразмышлять еще о многих странных вещах, происшедших за столь короткое время, да и, кроме того, мы из того сорта людей, которые, прежде чем что-то предпринять, хорошенько все обдумывают. мы кружили в мыслях и словах друг около друга, как две бродячие кошки, которые обнюхиваются, прежде чем потереться носами. Но я определенно чувствовал, что Анна из тех серьезных девушек, которые, если заинтересуются кем-нибудь, со временем захотят более близких отношений. А в тот момент я не был уверен, что готов к этому. Я только недавно покончил с подобной галиматьей, Элисон меня утомила до предела. Я наслаждался покоем и свободой.

— Ты собираешься предсказать мою судьбу сейчас! спросила Анна.

— Конечно. Рассуждать о высших силах — для этого я здесь. Давай начнем с винного тоста.

— Винный тост?

— Это старый израильский способ предсказания. Вот смотри, я беру это блюдечко и наливаю в него чуть-чуть воды. Затем прошу окунуть палец в бокал вина, и пусть капля упадет с кончика твоего пальца в воду. Образуется облачко, и ты посмотришь, какую форму оно примет. Давай попробуем.

Анна сделала все, как положено, капля упала в блюдце с водой. На поверхности образовалась совершенно симметричная фигура, она погрузилась в воду и, казалось, на мгновение застыла, прежде чем напрочь раствориться.

— Ты знаешь, — сказала она, — я готова поклясться…

— В чем?

— Может, это. звучит смешно, но это напомнило мне очертания кувшина.

Я потянулся за очередной сигаретой.

— Вижу, твоя голова забита мыслями об этом кувшине. Ладно, забудем. Сейчас я покажу тебе другой способ — с древними картами. Они, кстати, сделаны давным-давно, в Египте, и, если какие-то восточные горшки важны в твоей жизни, карты это покажут.

Я достал карты, перетасовал их и принялся предсказывать судьбу Анны. Ничего интересного не выходило. Свадьба где-то в далеком будущем. Никаких признаков славы или богатства. Тяжелая утрата, споры с законом. Собираясь перевернуть последнюю карту, которая должна была бы сказать, что ждет Анну в ближайшем будущем, я заколебался.

— В чем дело?

Я нахмурился:

— Э-э… думаю, я что-то напутал.

— Не поняла?

— Я… э-э-э… плохо их перемешал.

Aннa посмотрела на меня серьезно:

— Гарри, я не понимаю, в чем дело? Почему ты остановился?

Не переворачивая карты, я сказал:

— Кажется, я знаю, какой будет следующая карта. Я просто уверен в этом.

Анна натянуто улыбнулась:

— Но ведь ты ясновидец, не так ли?

Я опустил глаза:

— Что-то вроде того. Думаю, у меня есть скромный дар.

— Тогда…

— Тогда ничего. Раньше я никогда не знал, какой будет следующая карта. Я угадывал, но не знал.

— Да ты не переживай. Ты сам говорил, что предсказывать судьбу — это то же, что чинить машины. Чем больше делаешь, тем лучше получается. Наверно, сейчас твоя предыдущая практика и сказалась. Теперь ты — первоклассный механик.

Я положил колоду на дно перевернутого стакана, все еще не открывая верхнюю карту.

— Эта верхняя карта, — сказал я, — бубновая дама, на ней нарисована женщина, выливающая воду из кувшина в стремительный поток. Обычно эта карта означает разочарование или лишение. Между прочим, данная карта часто предсказывает даже большую потерю, чем карта смерти. На той карте изображена смерть, въезжающая в город в черной карете, и все ее приветствуют как неизбежную часть бытия. А бубновая дама, или карта Звезды, означает, что человек лишается сил без каких-либо особых причин, совершенно внезапно и неожиданно.

— Похоже на историю с Максом и его кувшином, прошептала Анна.

— Да, кстати. Именно.

Еще какое-то время Анна безмолвно сидела с бокалом в руке и глядела на колоду. Затем, после недолгого колебания, протянула руку, подняла верхнюю карту и посмотрела на нее.

— Ну, видишь? Это Звезда.

— А вот и нет. — Анна покачала головой. — Ты ошибся. Это не Звезда.

Я не мог этого понять. Своей интуиции я очень доверял и даже засомневался в том, что Анна говорила правду.

— Дай посмотреть, — сказал я, забирая карту.

Это была не Звезда, гораздо хуже. Это была десятка пик.

Картинка изображала мужчину, лежащего мертвым на пустынном морском берегу под темным небом, а его тело было пронзено десятью пиками. Ею голова была повернута затылком к зрителю, хотя и без того ясно, что одна из пик была воткнута прямо в его лицо.

Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я взял следующую карту и перевернул. Вот это и была Звезда — бубновая дама. Я положил обе карты рядом и долгое время молча смотрел на них. Мне казалось, что карты хотят меня предупредить. Такое случалось со мной и раньше, и сейчас, как и тогда, я почувствовал страх и неопределенность. И вот теперь эти две карты, обозначающие мистическое предзнаменование, говорят, что я ступил на скользкую, опасную дорогу и мой дальнейший путь по ней с каждым следующим шагом приближает мою судьбу к трагической развязке.

— Ты веришь этому? — спросила Анна.

Я пожал плечами:

— Не знаю, что и думать. Вообще-то эти карты предсказывают неприятности, я уже не раз убеждался, что считаться с ними стоит. Короче говоря, карты советуют мне бросить эту затею с кувшином.

— Но ты же не собираешься оставить свою, крестную наедине с этим ужасным горшком, так ведь? Ты не можешь этого сделать.

Я перетасовал карты и спрятал их в карман.

— Анна! Может, она мне и крестная, но я не уверен, что с ней все в порядке. Я не встречался с ней уже долгое время. Как я могу взять на себя ответственность за все, что она делает? Сегодня я видел ее впервые за три года. Да ты и сама, наверно, заметила, какие у нас отношения.

— А тот человек, в халате с капюшоном?

Я поднял руку, подзывая официанта. От всей этой дребедени мне необходимо было выпить еще.

— Анна, — сказал я, — Это мог быть один из друзей Маджори, в банном халате. Может, он просто подошел к двери, чтобы посмотреть — уходим ли мы. Мы очень устали. В конце концов, мы могли просто ошибиться. Но если тебе от этого станет легче, мы завтра туда поедем и все проверим.

Подошел официант — сияющая физиономия, замасленный пиджак со стоячим воротником. Я заказал бурбон и стакан содовой, Анне захотелось кока-колы.

Я вернулся к машине. Анна была недовольна.

— Ну, приятно провел время? А говорил, ненадолго.

Я молча завел машину, развернулся и выехал по просеке на шоссе. Чтобы как-то прийти в себя, потянулся за новой сигаретой.

— Похоже, ты потерял дар речи. Так же как и чувство времени, — сердито сказала Анна.

— Я всегда так делаю, когда боюсь, что женщина меня не так поймет.

— Ты слишком много куришь, — заметила Анна, открывая боковое стекло. — Знаешь, по статистике больше людей умирает от рака легких, а не от злых духов.

— Еще неизвестно, что хуже, — ответил я, делая такой крутой поворот, что шины завизжали.

— Что он рассказал? — спросила Анна. — Он знает, как умер Макс Грейвс?

Я следил за дорогой.

— Доктор Джарвис знает не больше нашего. Как и мы, он только предполагает. Но он думает, что Макс изрезал свое лицо неспроста. Есть что-либо волшебное в горшке или нет, Макс пытался не дать этому чудищу вернуться к жизни.

— Не поняла.

— Аналогично. Да и Джарвис не понял. Макс говорил ему, что в сосуде находится джинн, но он не сможет выйти из заточения, не получив чьего-либо лица. Считают, что джинн нематериален, бесформен, понимаешь? Как клубы дыма. И вне сосуда джинн не может существовать, не принимая реального обличья. Вот почему Макс избавлялся от портретов на стенах, вот почему соскоблил лицо на трубке и вырезал все картинки из книг и газет.

Анна нахмурилась.

— Верится с трудом. Почему он не взял себе лицо Маджори или мисс Джонсон?

Я резко вывернул руль, чтобы не наехать на велосипедиста с рыбацкой корзиной на багажнике.

— Мне страшно от одной мысли увидеть джинна с лицом мисс Джонсон, — сказал я. — Если бы ты была джинном, ты бы хотела разгуливать с такой рожей?

— Гарри, будь хоть немного серьезным.

Я выкинул недокуренную сигарету из окна.

— А каким мне, черт возьми, быть? Ты же знаешь, что я не хочу верить в эту белиберду, но в то же время, и ты прекрасно это понимаешь, я верю.

Анна раскрыла в изумлении свои красивые, сочные губы.

— Ты — веришь? — хрипло воскликнула она. — Ты думаешь, что…

— По методу Шерлока Холмса. Отбрось все невозможные варианты, и то, что останется, каким бы невероятным это ни казалось, и есть истина. Что-то вроде этого. Я думаю, идея о джинне — сказка, но все остальные объяснения того, что творится в Зимнем Порте, просто смехотворны…

— А что насчет лиц Маджори и мисс Джонсон?

— А черт его знает! Может, для джинна труднее брать лица настоящих людей, чем с картин или фотографий. Возможно, профессор Кволт лучше знает это.

— Ты что, едешь к нему? — спросила Анна.

Я покачал головой:

— Прежде всего заедем к Маджори. Я хочу взглянуть на нее после прошлой ночи.

— О кей.

Через десять минут мы прибыли в Зимний Порт. Медленно проехали по гравиевой дороге мимо согнутых деревьев и приблизились к парадному входу. Дом выглядел пустым и заброшенным. Кирка лежала на крыльце там же, где я ее оставил прошлой ночью, а занавески в верхних комнатах были по-прежнему открыты.

Мы вышли из машины и огляделись. Мягкий западный ветер дул с моря, и флюгер весело поскрипывал в ответ. В воздухе витал аромат соленого моря.

Я подошел к облупившейся парадной двери и позвонил.

Внутри дома послышался громогласный звон.

Спустя некоторое время Анна сказала:

— Похоже, дома никого.

— Подождем еще немного, — сказал я. — Может, они поздно легли.

Я позвонил еще раз, и мы терпеливо прождали несколько минут. Потом решили, что, должно быть, Маджори с мисс Джонсон отправились на базар или еще куда-нибудь — мало ли что делают в августовское утро вдовы со своими компаньонками.

— Ты ведь не думаешь, что здесь что-то произошло? спросила Анна.

— Ты о чем?

— А помнишь ту фигуру, что мы видели вчера ночью? В халате с капюшоном?

— Не спрашивай лучше, а пойди глянь, стоит ли в гараже их машина. Я прогуляюсь вокруг дома.

Пока Анна шла по гравию в сторону обветшалого гаража, я обошел дом и поднялся на груду кирпича со стороны лужайки. Оттуда я стал разглядывать башню с ее готической крышей и темными неправильными окнами. Тут мне пришла в голову мысль подставить лестницу и добраться до этих окон, чтобы увидеть с улицы, что же в этой башне так тщательно скрывают от нас за запечатанной дверью.

В это время на морском горизонте качались от слабого ветра одиночные яхты, несколько виндсерфингистов кружили неподалеку от пустынного пляжа.

Я направился к солнечным часам на лужайке, длинная трава стегала меня по ногам. Подойдя к часам, я постарался получше оглядеть башню.

Но ничего особенного я не заметил. С такого расстояния сквозь окна ничего не разглядишь, а снаружи в башне не было ничего необычного. Я поднялся на каменный пьедестал часов и встал на цыпочки, но толку от этого было мало. Башня оставалась для взора чужака такой же темной, безмолвной и неприступной.

Я кинул взгляд на циферблат солнечных часов и сверил со своими. Когда я был еще ребенком, я благоговел перед этими часами. Мне казалось волшебным и загадочным то, как солнце, двигаясь по небу, отсчитывает время тенью от вертикальной палочки. И когда я теперь смотрел на часы, они напомнили мне о жарких, длинных, солнечных каникулах моего детства. Дни тогда тянулась так медленно, и я никогда не задумывался, что когда-нибудь все это закончится и я стану взрослым. Присмотревшись внимательно, я обнаружил в часах много изменений: вместо привычных древнеримских фигур и инициалов мастера на медной дощечке на поверхности циферблата были выгравированы совершенно другие комбинации цифр. Я присмотрелся внимательнее. За циферблатом были изображены кружки с арабскими буквами в центре. Вокруг букв нарисованы необычные насекомые и животные, о которых я раньше и не слышал. Палочка, которая отбрасывала тень, тоже стала иной: она была испещрена отверстиями по всей длине, напоминая серпантин.

Я услышал шаги на лужайке и сказал:

— Анна, иди сюда, посмотри, что я нашел.

Я обернулся и увидел Маджори. Наверное, тут было какое-то оптическое искажение, так как сначала она показалась мне очень маленькой, будто я смотрел на нее в бинокль с обратной стороны. Но когда подходила ближе, она становилась все больше и больше, абсолютно не соответствуя расстоянию. А когда она приблизилась к солнечным часам, то приняла свои обычные размеры. Но оттого, что она резко выросла за эти несколько секунд, у меня возникло беспокойное и странное чувство.

— Маджори, — сказал я без особой веселости в голосе, поскольку лицо ее было мрачным и холодным, но все же с подобающей сыновней почтительностью.

Она молча смотрела на меня. На ней было длинное черное платье, которое колыхалось от морского бриза. Волосы были перехвачены каким-то серым обручем. На носу сидело старое золотое пенсне, а в ушах болтались висячие серьги, которые звенели при каждом ее шаге.

— С тобой все в порядке, Маджори? — спросил я. — А то тебя вид какой-то странный.

Похоже, Маджори и не слышала меня.

— Ты дотрагивался до часов? — спросила она.

Я взглянул вниз на циферблат.

— Нет, конечно, не дотрагивался. Я просто забрался посмотреть на них. Со времени моего детства они сильно изменились.

Почему-то я тогда не решился сказать ей, что я прикоснулся руками к ним: что-то странное и угрожающее было в тоне Маджори, когда она спрашивала меня об этом.

— Да, — спокойно и твердо произнесла она. — Они изменились.

Я ждал, что она пояснит хоть что-нибудь, но она молчала. Она стояла спокойно, без движения, холодно смотря мне в глаза, и если это не было безмолвное приказание удалиться, то что же это, черт возьми, еще могло значить?

— Маджори, — серьезно начал я. — Здесь творится что-то неладное, и я хочу помочь тебе. Я прошу рассказать обо всем. Обо всей этой чертовщине.

— Чертовщине? — спокойно переспросила она. — Нет никакой чертовщины. Перестань беспокоиться, Гарри, у меня все в порядке. Все идет так, как и должно быть.

Я потянулся за сигаретой. Напряженные ситуации всегда заставляют меня усиленно дымить. Я прикрыл зажигалку от ветра и закурил. Сделав несколько затяжек, попытался· возобновить разговор:

— Маджори! Мне думается, здесь был кто-то еще прошлой ночью. Помимо мисс Джонсон. Мужчина или женщина, одетая в халат с капюшоном.

Маджори оглянулась и посмотрела назад, в сторону дома. На крыше башни повизгивал и поскрипывал флюгер, указывая на запад.

— Неужели, Гарри? — загадочно сказала она. — Очень мило.

— Мило? Маджори, я этого вообще не понимаю. Какой-то тип разгуливает вокруг твоего дома, и все, что ты можешь сказать до этому поводу, — «очень мило». Кто он, Маджори? Что, здесь происходит?

Маджори развернулась и зашагала к Зимнему Порту. Она шла так быстро, что я с трудом нагнал ее на полпути.

— Маджори, я не смогу тебе помочь, если не узнаю всей правды. Ты понимаешь меня?

— Мы все счастливы Гарри, — повторила она ровным, невыразительным голосом. — Счастливы, как жаворонки, Гарри. Как жаворонки.

— Маджори, пожалуйста, ну смилуйся.

Но она продолжала идти к кирпичным ступеням у гравиевой дорожки. Я потянулся рукой к ее рукаву, но не смог схватиться за него. Как будто это был простой мираж. Последнее, что я увидел, — это как Маджори бесшумно прошла по гравиевой дорожке и исчезла в доме. Все случилось так быстро, что я даже не успел опомниться и сообразить, что же происходит.

Я подбежал к парадной двери и позвонил. Затем еще раз, потом постучал кулаком и закричал:

— Маджори! Маджори! Я должен с тобой поговорить, Маджори!

Никакого ответа.

Тут вернулась Анна со стороны гаража.

— Машина на месте, — сказала она. — Думаю, они спят как убитые. Ты звал меня?

Я схватился руками за голову:

— Нет, черт возьми, я звал Маджори. Я был на лужайке с той стороны, и тут она появилась. Потом неожиданно скрылась в доме и теперь не хочет открывать дверь.

— Ты уверен? — спросила Анна, хмурясь. — Что-то это все странно.

— Уверен? — сердито сказал я. — А то нет! Слава богу, я ее знаю уже тридцать лет. Кто же это мог еще быть?

Мы отошли немного назад и посмотрели на окна, не выглядывает ли кто из них на улицу. Шторы были опущены, никаких признаков жизни.

— Может быть, сломаем дверь? — предложила Анна. — Вдруг с ними что-то стряслось?

Я фыркнул:

— А может, они стали подпольными большевиками?

Анна взяла меня за руку.

— Гарри, — проговорила она. — Ты прекрасно знаешь, что здесь не все ладно. Я думаю, ты должен попытаться это выяснить. Ведь вполне возможно, что джинн сделал с ней то же, что и с Максом.

Я подошел к кирпичным ступенькам и присел. Анна стояла позади, несколько мгновений мы размышляли каждый о своем.

— Я не знаю, — наконец прервал я тишину. — Я не знаю, где начинается и где заканчивается моя ответственность. Она сказала, что они счастливы, как жаворонки. Они все счастливы, как жаворонки.

— Все? — спросила Анна. — Маджори, мисс Джонсон и кто еще?

— О, не спрашивай меня. Мне начинает казаться, что мы раздуваем из мухи слона.

Анна улыбнулась:

— Ты весьма литературе сегодня.

— Это во всяком случае лучше, чем гоняться за персидскими джиннами. Пойдем. Давай забудем всю эту катавасию и отправимся куда-нибудь перекусить. Чем слоняться тут и ломать двери, лучше пару стаканов холодного пива и хот дог, а?

Анна покачала головой:

— Еще рано праздновать, Гарри. Я должна найти этот кувшин, потому что это моя работа, и ты должен, потому что Маджори — твоя овдовевшая крестная мать. Так что, Гарри, нечего увиливать.

Я пожал плечами.

— Мне кажется, в этом больше заинтересована ты, чем я, — сказал я ей, — так что же ты не возьмешь лом, не взломаешь двери и сама не объяснишь все этой карге?

Анна выглядела совершенно серьезной.

— Думаю, я еще не совсем выжила из ума, — ответила она. — Как насчет башни? Может, мы с тобой поднимемся туда по приставной лестнице?

— Да можно, конечно, — поколебавшись, согласился я. — Но ты отдаешь себе отчет в том, что мы посягаем на чужое право домовладения?

Анна завернула рукава своей серой шелковой блузки.

— Только в том случае, если нас поймают. Где у них лестницы?

Я показал на сарайчик.

— Кажется, отговаривать тебя бесполезно?

— Абсолютно. Сейчас как раз самое время осмотреть башню при дневном свете.

Я встал.

— Поскольку ты слабая женщина, я думаю, ты хочешь, чтобы я тебе помог? О кей, пошли за лестницей. Посмотрим, что это за чертов горшок. Может, он изменился так же, как и солнечные часы.

Анна вздернула бровь:

— Что за часы?

Я кивнул головой в сторону лужайки:

— Вон те. Циферблат реконструировали по-арабски.

— Ты уверен?

— Конечно. И перестань, черт побери, каждый раз спрашивать про мою уверенность. Я — самый уверенный человек из всех, кого я встречал. Ну, не веришь и не верь. Иди и сама посмотри, в конце концов.

— И пойду, — сказала Анна, и мы быстрым ходом направились к могучему постаменту.

— Вот это, — сказал Я, показывая на картинки и арабские буквы. — Когда я был маленьким, этой ерунды на циферблате не было.

Анна принялась изучать часы с тем тревожным вниманием, с которым пугливые мамы ищут вшей в волосах своих дочерей. Она шептала некоторые слова себе под нос, затем подняла голову и произнесла:

— О, боже мой!

Пока она рассматривала часы, я стоял и молча ждал, но когда она произнесла эти слова, спросил:

— Что ты, Анна? Очередные персидские страсти?

Анна кивнула:

— Можешь называть это так. Я читала об этом раньше, знаю по рисункам, как они выглядят, но увидеть все своими глазами — потрясение. Они называются «ночные часы».

— То есть солнечные часы, которые показывают время ночью? Я не знал, что арабы столь остроумны.

Анна покачала головой:

— Это не часы в обычном смысле. Скорее, оккультное приспособление. Ты слышал когда-нибудь об астрологическом значении планет и звезд, когда они выстраиваются в определенном порядке?

Я улыбнулся с важным видом:

— Мадам, вы имеете дело с экспертом.

— Ну тогда, — сказала она, даже не улыбнувшись в ответ, — я тебе скажу, что древние арабы серьезно занимались изучением планет и сведением их сил к определенной точке на земле, типа того, как фокусируют солнечные лучи с помощью лупы. Они могли привести ночные часы в соответствие с космическими галактиками и созвездиями и сконцентрировать огромную мощь на крохотной площади, не больше ногтя на мизинце.

— Значит, это оригинальная оккультная вещь? — спросил я. — А может, это всего лишь украшение. Что-то вроде того, что Макс приволок с собой из плаваний.

Но Анна говорила серьезно:

— Такие большие часы просто так не привезешь, Гарри. О них до сих пор помнят в Иране, хотя, конечно, ни одно правительство в этом не признается. Последние такие часы были конфискованы в Багдаде двадцать пять лет назад. И уничтожены.

Я нахмурил лоб:

— Ты что, серьезно? Но что же можно с их помощью делать?

— О, очень многое — сказала Анна. — Можно поразить врагов или наделить друзей огромной силой. Но чтобы управлять часами, необходим опыт и своего рода талант. Говорят, во время войны с помощью таких часов иранцы настали на вражескую авиацию ураганы. В часах таится чудовищная сила, и малейший просчет может привести к огромным бедам.

— Звучит смешно, — признался я. — Единственный вопрос — для чего они тут?

Анна смахнула челку с глаз.

— Думаю, это не так трудно выяснить. Встань на колени и посмотри сбоку от палочки. Надо выждать момент, когда все дырочки выстроятся в одну линию. Так, во всяком случае, говорилось во всех книгах.

— Хорошо, — согласился я. — Я начинаю.

Я опустился на колени, закрыл один глаз и посмотрел на отверстия в палочке. И обнаружил любопытную вещь: несмотря на то, что дырочки были в разных местах, под определенным углом они сливались в одно отверстие. Я подвигал головой вокруг палочки, пока не получил устойчивое изображение.

— Ну, что видишь? — спросила Анна.

— Отверстие.

— Да, но ты посмотри сквозь него.

Я опять занялся разглядыванием и сфокусировал свой взгляд сквозь необычное отверстие. Я не увидел ничего, кроме белого света, потом догадался, что это отражение облаков в стеклах окон. Я слегка отвел голову в сторону и обнаружил, что ночные часы были сфокусированы на готической башне Зимнего Порта.

— Башня? — спросила Анна.

— Да, — ответил я.

— Так я и думала. Видимо, сейчас самое время отправиться к профессору Кволту и расспросить его..

Я пожал плечами:

— Ладно, раз ты хочешь. Но если эти часы так опасны, почему бы нам их сейчас не разнести на кусочки?

— Нет, — сказала Анна. — Вполне возможно, что влиянию часов подвержены как злые духи, так и обычные, невинные люди. Часы привязывают к себе людей крепче, чем ребенок привязан пуповиной к матери. Если ты испытал на себе влияние часов, тогда твое духовное выживание целиком зависит от них.

— Ну, раз уж ты такая просвещенная в этих вопросах, то мы их оставим в покое, — сказал я. — Хотя у меня большое желание разбомбить их от греха подальше, и дело с концом.

Взглянув еще раз через дырочки, я заметил легкое шевеление в окне. Посмотрел еще раз, и был готов поклясться, что видел слабые очертания чьей-то фигуры за окнами.

— Анна, — начал было я, но тут тень исчезла, и не осталось ничего, только безмолвный дом и надоедливый флюгер, который скрипел, как зубная боль.

Нам пришлось потратить целый день, чтобы найти профессора Кволта. Сначала заехали в его старый, ветхий дом в пригороде Нью-Бедфорда, но горничная сказала, что около половины восьмого профессор ушел, захватив с собой бутерброд-пиццу. Обычно в это время он отправляется на пляж, сказала она, и пишет там что-то. Но, к сожалению, горничная не знала, какой именно пляж предпочитает профессор. Мы направились обратно к своей машине.

Объехав семь пляжей, на последнем заметили расписанный яркими красками зонтик среди поросших травой дюн. Здесь мы и обнаружили профессора Кволта. Это был мускулистый средних лет мужчина с волосатым загорелым телом образованной гориллы. Тень от зонтика не закрывала его, и отец науки жарился немилосердно. В одной руке мирового светила была выпитая наполовину баночка пива; из транзистора неслись бодрящие ритмы рок-н-ролла. На носу профессора поблескивали зеркальные солнцезащитные очки, на нем были плавки на завязке и кустарные (не иначе!), тяжелые деревянные сандалии, купленные где-нибудь в Кей-Весте.

Анна села на песок и выключила радио. Какое-то время профессор Кволт не подавал признаков жизни, но потом его нос вдруг подозрительно зашевелился, он открыл глаза и сел.

— Анна Модена, — сказал он неуверенным, но глубоким, хорошо поставленным голосом. — Господи, каким ветром занесло сюда такую очаровательную девушку? А я тут, прошу извинить, как раз на середине…

— Научной монографии? — спросила Анна с легким сарказмом.

Кволт засмеялся. Его сердечный смех почему-то напомнил мне подвыпившего забулдыгу, также чистосердечно смеющегося по поводу и без повода. Он уселся поудобнее, пригласил нас присесть рядом на покрывало.

— Пива не хотите? — вопрос был обращен ко мне.

Я подумал, что профессор Кволт — вовсе не такой уж ученый зануда, каким я его себе представлял.

Он полез в бутербродницу размером с большую корзину, достал· пару баночек «Старого Милуоки», несколько галет и польскую салями.

— Эх, и почему я в школе плохо учился, — шутливо сказал я. — Поступил бы в колледж, стал бы профессором и попивал бы пиво на пляже.

Анна строго посмотрела на меня и выразительно нахмурила брови, но профессор счел мое замечание забавным. Он откупорил банку пива и несколькими большими глотками осушил ее.

— Да вот ведь, — сказал Кволт, вытирая рот тыльной стороной ладони, — не всем удается служить, как нормальным: людям, и тогда они ищут приют для бездельников — место в кабинете профессора.

Анна игриво посмотрела на меня:

— Он разыгрывает тебя, Гарри. Профессор Кволт один из самых трудолюбивых, любознательных, блестящих и признанных академиков, которых ты когда-нибудь видел.

Кволт рассмеялся:

— Чего не скажешь об остальных, да?

Какое-то время мы сидели молча, затем Анна тихо проговорила:

— Профессор, у нас к вам дело. Нам нужен ваш совет.

— Конечно. С удовольствием, если только вы не собираетесь просить меня перевести двести страниц оригинальных персидских стихов шестнадцатого века, как мне предложил однажды любезный профессор Джаминский.

— И что вы ему ответили? — поинтересовался я.

Кволт пожал плечами:

— Я просто сказал, что в результате перевода пострадают две важные вещи: стихи и я.

— Я обнаружила ночные часы, — без всякого предупреждения выпалила Анна.

Слова Анны обрушились на профессора, как гром среди ясного неба! Он выронил банку с пивом, подался вперед и ошарашено переспросил:

— Что… обнаружили?

— Ночные часы, — повторила Анна. — В отличном состоянии. И видимо, они не стоят без дела.

— Где? — автоматически переспросил Кволт. — Вы действительно их сами видели?

Я кивнул:

— Они установлены на старых солнечных часах в саду моей крестной. Недавно она овдовела. Ее муж занимался нефтяными поставками, часто бывал в Аравии и собрал целую коллекцию древних реликвий. Возможно, он купил эти ночные часы, но я не понял, для чего они нужны. Может быть, он думал, что это обыкновенные арабские солнечные часы.

Кволт медленно, задумчиво покачал головой.

— Никто и никогда не продаст в Аравии ночные часы, сказал он. — Даже если у вас куча денег, все равно ничего не выйдет. Так что покупка исключается. К тому же, как вы знаете, они запрещены.

— Да, знаю, — сказал я. — Анна говорила. Но я не могу понять почему.

Кволт сдвинул на лоб зеркальные очки и пристально посмотрел на меня умными проницательными глазами. Его глаза были серьезными в то же время живыми и дружелюбными.

— Почему? Да потому, что они работают, — просто сказал он. — Еще никому из современных ученых не удалось выяснить, как они действуют, но абсолютно достоверно то, что они наделены мистическими свойствами Великих Пирамид. Предполагается, что они использовались египетскими чародеями за тысячи лет до Рождества Христова.

Я с тревогой посмотрел на Анну.

— Но если они работают, значит, кто-то пытается придать, кувшину огромную силу и мощь, и раз этот кто-то действует обдуманно…

Кволт, нахмурившись, посмотрел сначала на меня, потом на Анну.

— Не хотите ли вы меня немного просветить? — спросил он. — Кто это действует обдуманно? Что за кувшин? О чем вы говорите?

Мы с Анной рассказали Кволту все, что знали о Максе Грейвсе и его коллекции, о кувшине джиннов и обо всех загадочных событиях, происшедших в тот роковой день. Временами могло показаться, что профессор Кволт нас не слушает, но его напряженная фигура свидетельствовала об огромном внимании и интересе. Пока мы не закончили, он не произнес ни слова, потом сел и долго, уставившись на разноцветное покрывало, обдумывал рассказанное.

Спустя несколько минут он как бы проснулся, притянул к себе старомодный, длинный пиджак, достал из кармана трубку и пачку табаку, он набил трубку, чиркнул спичкой и, закрыв пальцем крышку, долго раскуривал ее. Только после того, как трубка превратилась в паровоз, он наконец-то начал говорить, не вынимая мундштук изо рта.

— Должен сказать, прежде всего, что я вам верю, заметил Кволт. — Есть вещи, о которых вы не могли бы знать, даже если бы что-то и слышали и даже если бы вы были специалистами по истории древней средневосточной, культуры. Как, например, вся эта затея с лицами. Это абсолютно неизвестный способ защиты от воскрешения джинна, о нем знали только немногие чародеи Персии в пятом веке до нашей эры. Они называли это, если память мне не изменяет, «Печать Согнанных Лиц». Так что-то, что вы, дорогой мистер Эрскайн, видели в доме вашей крестной со снятыми портретами, изрезанными газетами, по сути — то же самое.

— Все-таки непонятно с Максом, — сказал я. — Почему он изрезал собственное лицо, ведь все равно оставалась еще Маджори? И ведь джинн мог запросто взять лицо его супруги?

Профессор замотал головой:

— Нет, мистер Эрскайн, вы недостаточно знакомы с культурой Аравии. Для них женщина — существо низшего, сорта, волшебный джинн никогда не возьмет лицо женщины. Джинн — это могущественный дух, и принять женское обличье — значит унизиться и потерять свою силу.

Я хлебнул пива. День был такой жаркий, что банка уже накалилась, и пиво превратилось в теплую мочу.

— Ну, и что же собирается делать этот джинн, профессор? — спросил я Кволта. — Судя по всему, он очень, напугал Макса, но мне неясно, какой конкретно вред может причинить этот древний клуб дыма?

Профессор Кволт продолжал сосать трубку.

— Никто этого сказать не может, если неизвестно, какой именно джинн заточен в сосуде. Но если в сосуде действительно джинн Али-Бабы, тогда я вас предупреждаю, что в доме вашей крестной завелась атомная бомба, если не хуже.

— Но хоть какого рода вред причиняют джинны?

— Видите ли, отделить факты от легенды почти невозможно, — объяснил профессор Кволт. — Но все книги и манускрипты, что прошли через мои руки, сходятся в одном.

— В чем?

— В том, что у джинна Али-Бабы есть одна характерная черта, которой нет ни у одного другого джинна. У него есть способность превращаться во все, во что он пожелает, в пределах, правда, определенных границ. Он может быть облаком дыма, или гигантской сороконожкой, или прокаженным в капюшоне, или летающим львом. За эту способность изменять свою внешность он известен как «Сорок Грабителей Жизней». Чаще его именуют «Сорок Разбойников», хотя правильнее называть — «Сорок Убийц». Любое проявление джинна — каждое из сорока — порождает смерть, но по-своему. Смерть от страха, если джинн в виде облака дыма, или смерть от ядовитого укуса, если джинн в виде гигантской сороконожки, или смерть от заразной болезни, если он скрывается под маской прокаженного в капюшоне. Смерть от огня, от утопления, от удушья, от разрыва сердца — всего сорок способов убийства.

Анна побледнела, она медленно повернула голову ко мне и сказала:

— Помнишь ту фигуру… тогда, в капюшоне? Может, это и был этот… прокаженный?

— Вполне возможно, — сказал профессор Кволт. — Но мне кажется более вероятным то, что это был не сам джинн из кувшина, а всего лишь слуга — привидение. Когда джинн собирается выйти на волю, он обычно созывает этих существ на помощь. Время и пространство кишмя кишат всякими мелкими привидениями, многими из которых управляют более могущественные и изобретательные джинны, или духи. А сами джинны — не кто иные, как слуги душ мертвецов. Говорят, некоторые души могут обуздать даже самых злых джиннов и управлять ими. Как люди заводят себе свирепых псов.

Я вытащил сигарету.

— Вы говорите с такой уверенностью, будто сами убеждены в этом.

Профессор затряс головой:

— Ну, разумеется, нет. Я ни разу не видел привидений и не представляю, что это такое. Но неважно. Выражаясь научным языком, все, что вы мне рассказали, может иметь только одно рациональное объяснение. Есть сосуд и в нем какое-то содержание, оказывающее фантастическое воздействие, возможно, это и есть «Сорок Разбойников». Если это так, то лучшее, что вы можете сделать, — уйти от этого кувшина подальше. «Сорок Разбойников» — это не шутка.

Эти слова встревожили Анну.

— И мы ничего не можем сделать? — спросила она. А священник тоже не в силах помочь?

Профессор Кволт набил трубку еще раз.

— Джинн — это дух исламской культуры. И христианскому священнослужителю нечего и пытаться повлиять на него.

— Так что же делать? — спросил я.

Профессор Кволт взглянул усталыми, сонными глазами.

— Я уже сказал, — ответил он. — Уходите и держитесь этого дома подальше. Если джинн вырвется на волю, вам предстоит познакомиться с одним из сорока изощренных способов убийства.

— Но я не могу вас послушаться, — сказал я. — Моя крестная там. И с ней компаньонка.

— Заберите их оттуда, — сказал Кволт. — Заберите их с собой и сожгите Зимний Порт дотла, как предлагал в свое время ваш крестный.

— Кволт, — взмолился я — Будьте серьезным..

— Я серьезен, как никогда.

— Но ваше предложение слишком… как бы это сказать… Ведь можно просто избавиться от кувшина и не трогать старый красивый дом.

Кволт даже не взглянул на меня.

— Как знаете, — сказал он. — Я верю в эту историю, вот беда. Может, я принял ее слишком близко к сердцу. Но учтите: если вы нарушите целостность кувшина — особенно теперь, когда джинн так жаждет вырваться наружу, — не миновать большой беды.

У Анны был подавленный, разочарованный вид. Было ясно, что она ждала иной реакции. Кроме всего, надо учесть, что Анна была очень предана своей работе, а тут, не разрешая нам даже взглянуть на кувшин, профессор советовал уничтожить его.

— Профессор, — сказала Анна. — Можете вы всего лишь взглянуть на кувшин? Хоть бы один раз, а? Я боюсь, мы можем совершить ошибку,

Кволт вздохнул:

— Ну… вообще-то я собирался дописать эту работу…

— Пожалуйста, профессор, — ныла Анна. — Просто посмотрите на ночные часы и на сам кувшин, и тогда я спокойна.

Профессор Кволт задумался на мгновение. Ясно, что он очень серьезно относился к своему времени и не в восторге от идеи ехать по августовской жаре ради того, чтобы взглянуть на старый горшок. Но ведь это был не простой горшок, и к тому же уникальность ночных часов неоспорима. В душе профессора боролись ленивый академик и любознательный ученый.

Наконец Кволт сказал:

— Ладно. Только дайте мне собрать весь этот пляжный реквизит и одеться.

Мы облегченно вздохнули и бросились помогать ему, складывать зонт и собирать бутербродницу.

Пока ехали к Зимнему Порту, профессор Кволт, сидя на заднем сидении и подавшись вперед, знакомил нас с подробностями легенды об Али-Бабе:

— Арабы рассказывают, что Али-Баба заключил договор со странной и злой сектой некромантов, которые жили в горах. Эти маньяки занимались тем, что совершали абсолютно немыслимые и непристойные ритуалы. Например, такой: жертвоприношение девственницы. Ее сажали умирать на кол, который вводили ей во влагалище. Эта секта известна у историков под названием «нцваа» или «унсва», а есть и другое труднопроизносимое название: «Те-Кто-Поклоняется-Злу».

Профессор Кволт открыл боковое стекло и закурил трубку.

— А дело было в том, что Али-Баба терял свое магическое влияние. В Багдаде появился новый мудрец — Али-Шама, он вскоре стал общим любимцем и совершенно затмил Али-Бабу. Говорят, Али-Шама мог заставить летать ковры и воскрешать мертвых. Али-Баба, хотя и был очень хорошим колдуном, однако, не мог делать этих, да и многих других волшебных трюков Али-Шамы и очень гневался.

Вот почему он решил податься к нцваа. Это был довольно, рискованный шаг, потому что сектантам нцваа убить — все равно что сказать «с добрым утром». Али-Баба заключил такой договор: если для него вызовут самого злого и могущественного джинна, то он обязуется отныне и навсегда, раз год, привозить красивую девственницу для их ритуалов и личных утех. Нцваа согласились. Они отдали Али-Бабе в услужение одного из своих отвратительнейших джиннов — «Сорок Грабителей Жизней». Ну а сам Али-Баба, как договорились, отдал им тринадцатилетнюю дочь своего друга. Что нцваа вытворяли с этой девушкой, да и со всеми другими, которых Али-Баба поставлял исправно, в легенде не сказано. Но где-то я все же узнал, что каждая девочка, которую сажали на кол, умирала в течение семи недель.

Анна вздрогнула:

— Какой ужас! Как же Али-Баба обрел прежнее могущество?

— Говорят, дело было так. Не прошло и нескольких дней после возвращения Али-Бабы с гор, как Али-Шаму обнаружили мертвым в своей постели. Какой-то клещ ночью забрался ему в ухо и погрыз мозги. Об этом боялись говорить, но ходили слухи, что это насекомое было джинном Али-Бабы, превратившимся в одну из своих сорока смертоносных форм.

Я посмотрел на часы:

— Еще четверть часа, и мы будем на месте.

— Мне хотелось бы узнать, — сказала Анна, — почему джинн так отчаянно гоняется за чужими лицами? Если он может превратиться в гигантскую сороконожку, или в клеща, или даже в клубок дыма, зачем ему чужое лицо?

Профессор Кволт вынул изо рта трубку.

— Я могу сказать лишь то, что мне известно из легенд, ответил он. — Если джинн заточен «Печатью Согнанных Лиц», то он не может принять основную форму — «хозяина». Другими словами, даже джинн с сорока разными проявлениями своего существа должен иметь одно, основное лицо — человеческое. Без основного лица это равносильно тому, как если бы вы попросили композитора написать сорок вариаций на одну тему, а саму тему не дали бы.

Остаток пути молчали. По мере приближения к Зимнему Порту во мне росло чувство опасности, особенно после того, как солнце начало близиться к закату и вокруг стало темнеть. Мы проехали мимо изогнутых деревьев по гравийной дороге и остановились у старого дома с готической башней и визгливым флюгером. На море играли перламутровые блики, последние виндсерфинги торопились возвратиться на свою базу.

Неожиданно Анна напряглась.

— Кто там? — спросила она, показывая в сторону ворот. Я немедленно нажал на тормоз и вгляделся. В лобовое стекло. На велосипеде ехал юнец в линялой теннисной майке и бейсбольной кепке, надетой задом наперед. Юнец насвистывал какую-то незатейливую мелодию. Я опустил боковое стекло и крикнул:

— Эй, сынок!

Мальчик остановился возле машины. У него был поцарапан нос, а два передних зуба выбиты.

— Да, сэр?

— Ты заходил в дом?

— Да, сэр, заходил.

— Зачем?

— Доставил газеты, сэр. И «Тайм».

Профессор Кволт подался. вперед с заднего сидения.

— Ты говоришь, что привез «Тайм»? — с интересом спросил он.

— Да. Так просили. Они позвонили в отдел и заказали его. Сегодня это мой последний рейс.

Профессор Кволт откинулся назад.

— Скорее всего мы уже опоздали, — обеспокоено сказал он. — Наверное, сейчас лучше вернуться назад.

— Почему? — спросила Анна. — Что-то не так?

— Разве ты не понимаешь? В «Тайм» куча портретов и фотографий. Теперь у «Сорока Грабителей Жизней» есть все, что нужно для выхода из заточения. А может, джинн уже вышел. В этом доме сейчас злейший и опаснейший дух из всех мыслимых…

Как будто услышав слова профессора, Маджори в своем длинном черном платье неожиданно пулей выскочила из парадной двери Зимнего Порта и помчалась через главную лужайку, вскинув руки к небу и удаляясь от нас так быстро, что казалось, будто она действительно уменьшается в размерах.

Оцепенев от ужаса, мы смотрели, как Маджори споткнулась, перебегая через лужайку. Создавалось впечатление, будто что-то било или стегало ее по спине, хотя мы ничего не заметили. Когда морской бриз подул в нашу сторону, послышался крик — тонкий, высокий, леденящий душу крик.

Не говоря ни слова, я влетел на водительское Сидение своего «Kугуapa», вывернул руль и сорвался с места. Съехав с гравийной дорожки, вывел машину на лужайку и помчался на помощь. Автомобиль прыгал и трясся, а позади сидели, схватившись за руки, профессор Кволт и Анна, молясь о спасении. Я объехал Маджори и остановился впереди нее. Она устремилась к нам, но вдруг упала сбоку от автомобиля, все еще отбрыкиваясь и отбиваясь от своего невидимого преследователя. Кволт и я выскочили из машины и опустились перед Маджори на колени. Глаза ее закатились, видны были только белки глаз, ее колотило, она что-то бормотала. Тонкие ноги в рваных толстых серых чулках были похожи на две палки.

— Маджори, — тихо позвал я. — Это я, Гарри.

Она, казалось, не слышала. Стонала и бормотала что-то, а ее руки все еще слабо отбивались от невидимого врага. И тут мне послышался сухой звук хлопающих крыльев. Я быстро взглянул наверх, но ничего необычного не увидел. Надо мной чернело небо, виднелись слабые контуры облаков и поразительно четкие очертания Зимнего Порта.

— Маджори, — вновь позвал я. — Ты меня слышишь, Маджори? Это я, Гарри.

Ни слова в ответ. Профессор Кволт взял ее запястье, затем ласково положил руку на лоб.

— С ней все в порядке? — спросил я.

Он поморщился:

— Жива, если вы это имеете в виду. Нужен врач.

— Телефон в доме, — сказал я. — Я думаю, лучше всего позвать доктора Джарвиса. Он их семейный врач и в курсе всех дел.

Анна сказала:

— А где мисс Джонсон? Это меня больше всего интересует.

— Что за мисс Джонсон? — спросил Кволт.

— Компаньонка Маджори, — объяснил я. — Она тоже должна быть здесь. Надеюсь, что…

Профессор посмотрел на меня, и фраза повисла в воздухе.

— Давайте не будем строить догадки, — сказал он. — Прежде всего мы должны позаботиться об этой женщине.

Мы подняли Маджори и усадили ее на заднее сидение Машины, я медленно развернулся и поехал через лужайку к парадному входу. Странно, но дверь, через которую Маджори несколько минут назад выскочила из дома, была теперь плотно закрыта. Я остановился, подошел к двери по хрустящему гравию и толкнул. Заперта. Нажал на кнопку звонка, постучал кулаком. Никакой реакции. Тем временем Маджори начала стонать.

— Я думаю, лучше, если мы сами отвезем ее, — сказала Анна. — Давай, Гарри. Доктор Джарвис живет не так далеко. Может, мисс Джонсон и внутри дома, но она черта с два сейчас выйдет.

Я не понимал, что здесь происходит, но вникать особенно и не хотел. Раз с Маджори плохо, значит, надо помочь. Я захлопнул дверь, включил фары и мы двинулись в сумерки.

Пока ехали, Маджори то ли спала, то ли была без сознания.

Но когда мы приблизились к дому доктора Джарвиса, она начала стонать и ворочаться, двигать руками и ногами, как бы отгоняя ужасное видение. Затем стала похлопывать себя ладонями, как бы стряхивая пыль, и вертеть головой из стороны в сторону.

Доктор Джарвис только что вернулся после игры в гольф. Одетый в элегантные шорты, он был свеж, подтянут и, как обычно, любезен. Но как только он увидел Маджори, спокойствие покинуло его. Доктор был просто потрясен. Он помог нам внести Маджори в дои и уложить на кушетку в своей, сверкавшей чистотой, приемной. Затем он проворно и искусно проверил жизненно важные реакции организма Маджори и дал успокоительное.

— Должно быть, запоздалый шок после смерти Макса, сказал доктор Джарвис, наблюдая, как Маджори медленно погружалась в тяжелый сон. — С другой стороны, налицо признаки истерического припадка.

— Что это значит? — спросила Анна. Профессор Кволт покашлял.

— Это означает испуг, Анна. Она была страшно напугана.

Доктор Джарвис согласился:

— Симптомы похожи. Может, я сейчас скажу что-то лишнее, но вы не знаете, чем это могло быть вызвано?

Доктор взглянул на профессора Кволта, Кволт — на Анну, а затем все посмотрели на меня.

— Вы, конечно, главные эксперты, — сказал я. — Но если хотите знать мое мнение, то до сих пор у нас лишь одни догадки и предположения. Ни одного твердого факта. Взять хотя бы эту мисс Джонсон…

— А что мисс Джонсон? — спросил доктор Джарвис. — Мы ничего не знаем о том, кто она такая и вообще откуда взялась. Может, это она все подстроила? Ради страховки, наследства, или просто у нее шутки такие. Может, она знает, какую ценность представляет кувшин джиннов, и захотела с ним…

— Это не могло быть шуткой, Гарри, — сказала Анна. Кувшин джиннов — это не сказка. Ты это знаешь, сам видел фигуру в капюшоне. Ты слышал эту музыку.

— Я и не говорю, что это сказка. Просто я не хочу, чтобы: мы впадали в безрассудную панику из-за того, что не можем понять происходящего.

Профессор Кволт вынул трубку изо рта и торжественно набил ее заново табаком.

— Думаю, вы правы, мистер Эрскайн, — сказал он. Но не исключаю и того, что злополучный кувшин джиннов оказывает злое влияние на твою крестную мать и навесь ее дом. Я не настаиваю, что это истина, но все же мы обязаны соблюдать меры предосторожности.

— Какие? Как защититься от джинна?

Профессор не спеша раскурил трубку.

— Существует несколько способов держать джинна под контролем. Во всяком случае, так говорят мифы и легенды. Но эффективны ли они на самом деле, или это фантазии — никто не знает.

Я пожал плечами:

— Вот мы и проверим эти способы на настоящем джинне. А если они не подействуют, что тогда?

Профессор Кволт пыхал трубкой.

— Если ЭТО джинн Али-Бабы, тогда, по-моему, любой, кто попытается его обуздать, уже не будет беспокоиться о том, как ответить на ваш вопрос, мистер Эрскайн.

— Уж эти мне академики, — заметил я. — Всюду со своим юмором висельников.

Какое-то время мы молча смотрели на спящую Маджори, затем доктор Джарвис подытожил:

— Что бы ни происходило, я думаю, необходимо проверить, не причинили ли вреда мисс Джонсон. Если можете, съездите в Зимний Порт и проверьте; все ли там в порядке.

— Мы уже один раз пытались это сделать, — сказала Анна. — Но она не открывает дверь.

— Ну… — сказал доктор. — Дом довольно большой, и я думаю, она просто не услышала. Наверное, была наверху.

— То-то и оно, — сказал я. — Наверное, наверху. Если так, мне хотелось бы знать, где именно наверху.

— Подвезете нас? — обратился ко мне профессор Кволт. Думаю, доктор прав, нам следует съездить в Зимний Порт.

Мы уже собрались уходить, как Маджори начала шевелиться. Ее губы задвигались, она подняла руки и стала сгибать и разгибать пальцы. Доктор Джарвис немедленно проверил ее пульс и дыхание и приподнял веки.

— Ну, как она? — спросила Анна.

Доктор нахмурился:

— Шок еще не прошел. Это не страшно, но некоторое время такое состояние еще продлится. Я вызову для нее неотложную помощь.

— А стоит ли? — спросил я. — Если приедет «скорая», то делом неминуемо займется полиция. Вы ведь знаете, как Маджори относилась к Максу и как он погиб. Отбоя от вопросов не будет.

— Если существует хотя бы малейшая опасность для жизни Маджори, то пускай спрашивают что хотят, — сказал доктор. — Я не собираюсь устраивать из этого дела тайну, раз женщине грозить смерть, а особенно Маджори — она мой старый друг.

Пока мы разговаривали, Маджори вздохнула и начала что-то шептать. Доктор Джарвис склонился над ее белым, исстрадавшимся лицом.

— Маджори! Ты слышишь меня, Маджори? С тобой все в порядке?

Маджори что-то ответила, но доктор, видимо, не мог ничего разобрать. Он придвинулся ближе:

— Маджори! Как ты себя чувствуешь?

Но Маджори не реагировала и шептала что-то в забытьи. Доктор вдруг повернул к нам изумленное лицо и сказал:

— По-моему, она говорит на каком-то странном языке.

— Можно, я попробую? — сказала Анна, и Джарвис уступил ей свое место.

Анна прильнула ухом к губам старой женщины.

— Маджори! Это Анна! Повторите, Маджори!

Маджори вновь что-то зашептала хриплым невыразительным голосом. Похоже, она говорила связно, фразы следовали одна — за другой.

Анна, однако, прекрасно ее поняла, потому что, когда Маджори вновь замолчала, она задала ей вопрос на том же самом странном языке.

— Что она говорит? — спросил я профессора Кволта.

Кволт, видимо, тоже был знаком с этим языком. Он поднес палец к губам и попросил меня:

— Погодите минутку, я все вам скажу. Это очень важно.

Это было не только важно, но еще и очень долго. Анна шепталась с Маджори добрых десять минуть. По выражению лица профессора Кволта я понял, что Маджори рассказала что-то страшное. Он грыз свою трубку, как грызет ненавистную цепь огромный злой мастифф.

Тут у Маджори начался бред. Ее речь становилась, очевидно, все менее связной, и наконец она замолчала и вновь забылась сном. Доктор Джарвис еще раз пощупал пульс.

— Ей уже лучше. Думаю, часа три-четыре хорошего отдыха, и она придет в себя. Если вы оставите ее здесь, то уверяю, с ней будет все в порядке.

Кивком я поблагодарил его. Доктор укрыл Маджори шерстяным одеялом и пригласил нас пройти в гостиную.

Французские двери, ведущие в сад, были открыты и, в комнату проникал свежий морской ветерок. Доктор Джарвис выкатил для нас три маленьких старинных кресла и жестом предложил присесть. Сам он сходил в маленький, темный дубовый кабинет и принес четыре стакана.

— После всего случившегося, — сказал он, — нам не помешает подкрепиться. Перед вами бутылка превосходного виски, которую мне привез брат из поездки.

Пока доктор готовил выпивку, мы разглядывали комнату. Она была оформлена в традиционном стиле, но вместе с тем и со вкусом. На стенах цветастые французские обои, вдоль стен маленькие антикварные столики, камин с затейливой железной решеткой. Висели картины — английские пейзажи, а также коллекция миниатюр восемнадцатого века. Да, доктор имел неплохой вкус.

Джарвис тем временем раздал всем по стакану и сел сам.

В течение нескольких минут мы потягивали виски со льдом, не говоря ни слова, и вдруг Анна неожиданно сказала:

— Думаю, всем будет интересно узнать, что рассказала Маджори..

— Часть из этого я понял, — сказал профессор Кволт. — Это был диалект, не так ли? Один из старых персидских горных диалектов?

Анна кивнула:

— Это очень древний и малоизвестный язык, на котором говорила маленькая группа мудрецов, жившая в изгнании в горах Персии. Мне он знаком лишь потому, что однажды пришлось переводить старые фармакологические документы, составленные этими мудрецами.

— А с чего это Маджори на нем заговорила? — холодно спросил я. — Да еще так плавно и быстро, будто изъяснялась на нем всю жизнь?

— Пока она не придет в сознание и сама все не расскажет, нечего и гадать, — ответила Анна. — Может, она выучила этот язык, чтобы помогать мужу. Но все это странно. В целом мире вряд ли наберется десяток человек, которые могут говорить, да еще так хорошо, как Маджори. Я понимаю многое, что сказано на языке мудрецов, но сама не смогу составить даже двух-трех предложений.

Я сделал глоток виски.

— Маджори говорила, что ее абсолютно не интересовали безделушки Макса. Если так, почему же она говорит на этом малоизвестном языке?

— А может, она его и не учила, — сказал профессор Кволт, скрещивая свои длинные ноги в клетчатых брюках. Вполне вероятно, что она разговаривала под гипнозом. Такое бывает.

— Раньше считали, что те, кто говорит на чужих языках одержимы злыми духами, — спокойно заметил доктор Джарвис. — Помнится, был такой тест, на проверку присутствия демона.

Я закурил.

— Думаю, со временем мы выясним этот вопрос, — сказал я. — Прежде всего, Анна, что она тебе сказала?

При свете лампы в гостиной доктора Джарвиса Анна казалась еще более красивой. Прежде чем начать говорить, она облизнула губы, и теперь они вызывающе блестели.

— Перевести точно довольно трудно, — начала она. Древние мудрецы, которые говорили на этом диалекте, имели иные представления о жизни, чем существуют сейчас, поэтому некоторые идеи вообще не имеют современного эквивалента. Насколько я смогла понять, Маджори рассказала одну историю. Если я что-то буду говорить не так. пусть профессор Кволт меня поправит, — попросила Анна и продолжила свой рассказ: — Это история замечательной девочки, которая была любимицей своего отца. Она собиралась выйти замуж за богатого юношу и провести свою жизнь в роскоши и счастье. Их родители готовились к свадьбе, а молодые нареченные с нетерпением ждали роскошной церемонии венчания и первой брачной ночи. И вот в последний вечер перед свадьбой могущественный джинн проник в дом юной девушки и похитил ее, для того чтобы отдать группе каких-то странных или диких людей, я не уверена в правильности своего перевода.

— Фанатиков, — подсказал профессор Кволт. — Скорее всего, так будет правильно. Это слово на многих диалектах обозначает религиозных маньяков.

— Как бы то ни было, девушке предстояло подвергнуться пыткам и умереть. Но у нее была непотребная и развратная сестра, которая догадалась, что произошло с несчастной невестой и последовала за волшебником в его дом. Там она узнала, что собираются сделать с ее сестрой, и предложила самому главному джинну заключить договор. Договор был такой: если юную невесту выпустят на свободу, то она обязуется до конца дней своих· быть шлюхой джиннов и никогда не выходить замуж. Я все правильно говорю, профессор Кволт?

— Да-да, пока что да, — ответил он. — Все соответствует древним обычаям.

— Дальше мне было трудно разобраться. Но, насколько я уловила, та самая непотребная сестрица дала себе обещание, что в один прекрасный день она отомстит мудрецам и джиннам и отплатит им за все зло и страдания, причиненные ими невинным людям. Но несмотря на то, что сестра невесты стала шлюхой джиннов и ее насиловали, истязали, совершали жестокие религиозные ритуалы в самых изощренных и отвратительных формах, ее сестра-красавица осталась в плену у фанатиков и умерла медленной и страшной смертью. Ее мучили ужасно. Так, например, ей вскрыли живот, вложили в чрево змею и зашили рану. А о других пытках и ритуалах мне даже страшно рассказывать.

Когда Анна окончила свою речь, воцарилось тягостное молчание. Я сделал солидный глоток виски и наслаждался ощущением жгучего аромата на языке. Доктор Джарвис стоял молча и неподвижно, глядя в окно на темные лужайки перед домом, а профессор Кволт сидел, опустив голову и закрыв лицо руками.

Затем профессор сел прямо и поднял голову:

— Я знаю, о чем мы все думаем. Вопрос в том, принимать все это всерьез или нет?

Анна поставила стакан на стол.

— Я не вижу причин пренебрегать этим рассказом, сказала она. — Все, что рассказала Маджори, соответствует тому, что вы рассказывали нам об Али-Бабе и его «Сорока Разбойниках». Девушку взяли в плен сектанты нцваа. Все сходится.

Кволт задумчиво потер подбородок и посмотрел на Анну своими усталыми глазами.

— Все это так, Анна, все так. Но эту историю мог бы рассказать любой, кто более-менее знаком с. историей магии Среднего Востока. Об этом есть книги в доме вашей крестной, мистер Эрскайн. И если она знает этот язык, тогда очевидно, что у нее была возможность познакомиться с мифами и легендами.

Я загасил окурок в пепельнице.

— В этом стройном объяснении есть уязвимое место, профессор. Маджори не знала никаких иностранных языков, ее абсолютно не интересовали антикварные вещи и книги Среднего Востока. Она рассказывала мне, что Макс часто присылал из поездок по Востоку посылки, и она даже не утруждала себя, чтобы открыть их. Более скучной натуры трудно представить.

Доктор Джарвис повернулся к нам.

— В таком случае, — спросил он, — как же она могла связно рассказать столь длинную и сложную историю? Она одержима или загипнотизирована? Или нам все это почудилось?

— Думаю, последнее исключается, — ответила Анна спокойно. — Я думаю, невозможно, чтобы Маджори Грейвс знала этот древний язык.

— Быть такого не может, — добавил доктор.

— Политикам известен метод обучения языку по оригинальному методу, за одну ночь, — вставил профессор Кволт.

У меня возникло чувство, что он скорее проверяет уверенность Анны, чем критикует ее.

Анна покачала головой:

— Такой диалект за одну ночь не выучить. Это все равно, что учить кунг-фу, не имея понятия о его внутреннем содержании и культуре тела. Можно освоить движения в боевом кунг-фу, но если вы не знаете культуры этой борьбы, то никогда не станете мастером. А выучить культуру кунг-фу нельзя за одну ночь.

Профессор Кволт одобрительно пыхтел трубкой.

— Ну ладно, все равно, — сказал он. — Так какие еще есть мнения?

Все замолчали, затем заговорил доктор Джарвис:

— Насколько я понимаю, есть только два варианта. Либо миссис Грейвс была одержима демоном, который вещал ее устами, либо была загипнотизирована кем-то и потому заговорила на незнакомом ранее языке, даже не понимая смысла.

— Ну, и что вам кажется более приемлемым? — спросил профессор Кволт.

Он разговаривал с нами, как терпеливый лектор университета, который приглашает студентов высказывать свои соображения. Но никто из нас ничего путного не придумал.

Я обычно с трудом логически рассуждаю, вся моя логика состоит из манипулирования первыми пришедшими в голову мыслями.

— Более вероятно, что она находилась в состоянии гипноза, — заметил я. — Не скажу, что я не верю в демонов, но существует, пожалуй, больше достоверных случаев гипнотизмa чем демонической одержимости. Кроме того, упоминание о демонах заставляет меня содрогаться.

Профессор Кволт улыбнулся:

— Ладно. Предположим, она была загипнотизирована. Кто это сделал и зачем?

— Ну, насколько мы знаем, — сказала Анна, — в Зимнем Порте сейчас находятся двое: мисс Джонсон, и эта загадочная личность в капюшоне.

— Об этой странной личности мы не знаем ровным счетом ничего, — заметил профессор Кволт. — А вот касательно мисс Джонсон можно порассуждать. Предположим, это сделала она. Но зачем ей понадобилось гипнотизировать миссис Грейвс?

Мы начали размышлять об этом, когда в дверь гостиной постучали. Доктор Джарвис сказал:

— Войдите.

В комнату вошла миссис Джарвис. Это была невысокая румяная женщина с белокурыми локонами, одетая в простенькое цветастое платье.

— Надеюсь, я вам не помешала, — сказала она. — Но к вам стучатся.

— В какую дверь? — спросил доктор Джарвис. — Надеюсь, не в дверь погреба?

— Нет, дорогой, в дверь консультационной. Я услышала стук и решила зайти, пощупать пульс у Маджори и измерить температуру, но не смогла открыть.

— Она не заперта, — сказал доктор Джарвис. — Я никогда не закрываю, разве что ночью.

— Я думаю, будет лучше, если ты сам сходишь и посмотришь, — сказала миссис Джарвис. — Я уж и толкала, и стучала, но ничего не получается…

Анна улыбнулась:

— Ты — сильный парень, Гарри, иди помоги.

— Сильный? — спросил я. — В школе меня дразнили заморышем, потому что я был похож на недоноска из букваря Чарльзa Атласа.

Тем не менее я последовал за миссис Джарвис через коридор к белой двери консультационной. Подергал за ручку. Миссис Джарвис оказалась права, дверь была закрыта. Я уперся плечом и попытался выдавить дверь, но безуспешно. Она стояла твердо и крепко, будто была заперта на десять засовов. Я еще раз подергал за ручку и позвал:

— Маджори, ты закрыла дверь? Проснись, Маджори!

За дверью ни звука. Миссис Джарвис предложила:

— Можно было бы залезть через окно, но оно тоже закрыто.

— Но ведь можно заглянуть в окно и посмотреть, что там делается?

— Нет. — Она покачала головой. — Окна закрашены краской наполовину, чтобы с улицы было не видно, когда производится осмотр.

— У вас есть ключ?

Она протянула мне ключ.

— Я уже пробовала. Без толку, замок не работает.

Я взял ключ и повертел им в скважине. Пока возился с замком, мне показалось, что в комнате возник слабый шум. Перестал поворачивать ключ и прижался ухом к двери, но звуки прекратились. Повертел ключом еще, но пока я это делал, готов побиться об заклад, опять услышал странный шум.

Это были мягкие, хлопающие звуки, будто взмахи больших крыльев. Я снова прислушался — тишина. Спросил миссис Джарвис:

— Видимо, придется взломать дверь. Вы не возражаете?

— Раз надо, значит, надо. Под лестницей есть лом.

Она открыла кладовку под лестницей, и мне пришлось разворошить кучу старых принадлежностей для гольфа и разбитых картинных рам, прежде чем нашел старый лом у задней стены. Я вытащил его и уперся в щель между дверью и косяком. На всякий случай еще раз повернул ключ и подергал ручку, но безуспешно.

Я покрепче взялся за лом и как рычагом надавил вбок. Старое доброе дерево скрипело, но не поддавалось, я надавливал сильнее и сильнее, и вот наконец дверь распахнулась.

Внутри было темно, хотя я точно помню, что, уходя, мы оставили свет включенным. Я наклонился над кушеткой и разглядел ноги Маджори в серых чулках. Включил свет и увидел жуткую картину.

— О боже! Так я и думал.

Маджори была мертва. На ней не было никаких следов насилия, но руки были прижаты к груди, она как бы защищалась от кого-то или чего-то. Глаза открыты и выпучены, а рот зловеще распахнут, как бы в безмолвном вопле.

Когда я обернулся, доктор Джарвис уже стоял в консультационной. Он взглянул через мое плечо на безжизненное тело Маджори, схватил ее руку, проверил пульс, но… Он провозился с ней три или четыре минуты, прежде чем отпустил ее руку.

— Мне очень жаль, — мрачно сказал он. — Ей уже ничем не поможешь.

— Вы знаете, от чего она умерла? — спросил я. Мне было жутко и больно, но я должен был все знать.

Доктор накрыл Маджори белой простыней.

— Она скончалась от страха, — ответил он.

— От страха? Да вы шутите, доктор!

Доктор Джарвис зло посмотрел на меня.

— Да я не больше вашего знаю, что здесь, черт возьми, произошло! — закричал он. — Сами посмотрите! Налицо все признаки истерического спазма! Это случается очень часто! Даже люди, которые вешаются, умирают от страха раньше, чем сломают себе шею.

Я подошел к окнам и проверил их. Они были закрыты. Доктор Джарвис нервно провожал меня глазами, пока я осматривал комнату. Ничто не было разбито или передвинуто. Никаких следов борьбы.

— Не могу понять, — произнес доктор уже более спокойно. — Просто ума не приложу.

— Чего же вы не можете понять?

— Мистер Эрскайн, если человек умирает от страха, значит, есть что-то, что его пугает. Но что же могло так напугать Маджори здесь?

Я оглядел комнату еще раз. Вошли профессор Кволт и Анна. Пока доктор Джарвис объяснял им, что произошло, я стоял, отвернувшись. Я был слишком потрясен, чтобы с кем-то разговаривать. Мне рассказали о смерти Макса, я видел мертвую Маджори. Я сам был дважды напуган чем-то непонятным. И вот я своими глазами увидел, что может сделать проклятый джинн. Теперь я был уверен, абсолютно уверен, что бы в том кувшине ни было, именно «оно» — причина всего, что произошло за последние дни. Как бы опасно это ни было, мы обязаны вернуться в злополучный Зимний Порт и избавиться от него. Я не хотел смерти мисс Джонсон, не хотел смерти Анны, профессора Кволта и доктора Джарвиса, а больше всего — своей собственной. Только не так, как Макс или Маджори, с выпученными от страха глазами и перекошенным лицом.

— А вы, мистер Эрскайн, что-нибудь видели? — спросил профессор Кволт.

Я покачал головой:

— Нет, ничего. Но клянусь, я что-то слышал за дверью, пока пытался открыть ее.

— Слышали? — спросил доктор Джарвис. — Что это было?

— Ну… Представьте, что вы лежите вечером в постели, а тут в комнату влетает большая моль и начинает летать и хлопать крыльями вокруг лампы, и вы все время боитесь, что она подлетит и сядет вам на лицо. Что-то вроде этого. Мне так показалось.

Доктор Джарвис, кусая губы, подошел к тумбочке и поднял трубку телефона.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Вызываю полицию, что же еще? Я не хочу, чтобы это продолжалось.

— И вы думаете, полиция вам поверит? И разве они смогут чем-то помочь, даже если поверят? Доктор, будьте реалистом!

Доктор Джарвис показал на тело Маджори:

— Если вы думаете, что смерть Маджори имеет что-то общее с реальностью, то будьте реалистом сами! А я думаю, что здесь нечисто. И я вызываю полицию.

Профессор Кволт подошел к доктору и спокойно забрал трубку из дрожащей руки Джарвиса.

— Кого вы собираетесь вызвать? — спросил он своим глубоким уверенным голосом. — Эскадрон привидений?

Музыка достигла странного вибрирующего тона, будто хотела подняться до недосягаемой высоты звука.

— Это кувшин, — сказала Анна испуганно. — Это он.

Профессор Кволт ничего не сказал. Он только взял нас за руки и повел по коридору, мимо залитого лунным светом кабинета Макса и дальше, в самый конец. Мы дошли до поворота налево и остановились, глядя на освещенную луной дверь в башню. Охваченные нервным возбуждением, мы уставились на печати и засов.

Музыка продолжалась. Было трудно определить, звук это струнного инструмента или высокий человеческий голос.

Профессор Кволт подошел к двери вплотную и начал осматривать коричневые печати. Музыка стала понемногу стихать, и через некоторое время в коридоре вновь воцарилась тишина. Но мы все равно стояли, навострив уши, пытаясь уловить малейшие звуки, особенно со стороны двери в башню, и ждали, когда профессор выскажет свое мнение.

— Нет никаких сомнений, — прошептал он после осмотра. — Эти печати предназначены, чтобы держать взаперти могущественного джинна. Они очень древние и редкие, некоторые мне вообще неизвестны. Видите эту печать, с фигурками в треугольнике? Эта печать ходила на Востоке в тринадцатом веке, обозначает знак волшебной силы высшей пробы. Не смейтесь над этим, Гарри. Не сейчас.

Я смущенно покашлял.

— Я и не собирался смеяться. Но что вы скажете по поводу музыки? Откуда она исходит?

Профессор почесал свою волосатую шею.

— Думаете, я понимаю больше вашего? Откуда мне знать про эту музыку? В магии не существует слов «где?» и «откуда?», есть только — «когда?» и «как?». Ко всему, что относится к магии Среднего Востока, не подходит слово «где?». Где Бог? Где рай? Где ангелы? Это земные вопросы, не имеющие смысла.

— Но вы считаете, что эта музыка — один из способов проявления джинна?

Профессор пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Я раньше слышал в легендах о странных звуках и о музыке, но ни о чем конкретном не знаю. Хотя мне это чем-то напоминает ритуальную музыку в честь богов в областях северной Сахары.

— Вы полагаете, это волшебная музыка? — спросила Анна.

— Понятия не имею. Вы рассказывали, что Макс тоже слышал музыку и она его беспокоила.

Мы снова прислушались к тому, что происходило за дверью в башню, но все было тихо. Слышали лишь повизгивание флюгера и ночной ветер с моря. Да и весь старый дом потрескивал, словно души умерших хозяев бродили по нему и скрипели половицами.

— Итак, — сказал я. — Сосуд в башне. Давайте побыстрее вышибем дверь и посмотрим, что же в нем такое.

Я поднял свою железяку и начал сковыривать печати с древними знаками. Тут мне пришло в голову, что проще пару раз ударить киркой и пробить дыру в панельной стене, чем возиться с печатями и железным засовом. Тогда и печати останутся целыми.

Я покрепче взялся за кирку и замахнулся для первого удара. Вдруг я ощутил, что рядом со мной стоит кто-то еще. Нет, не профессор Кволт и не Анна. Кто-то другой. Я как во сне опустил кирку и медленно развернулся. В тусклом лунном свете, в длинном платье, стояла мисс Джонсон. Ее лицо было белым и неподвижным. Она поднимала руки, будто подзывая или показывая на меня.

— Мисс Джонсон? — выпалил я раздраженно и взволнованно, отчасти от злости, отчасти от испуга. — Мисс Джонсон, что все это значит?

— Она зловеще шагнула вперед. Ее лицо ушло из полосы лунного света, и теперь были, освещены лишь очки, блестевшие, как две монеты.

— Мистер Эрскайн, — зашептала она. — Не трогайте дверь!

— Мисс Джонсон, — сказал я. — Надо. Вы знаете, что миссис Грейвс погибла?

Нависла тишина. Затем она сказала:

— Так я и предполагала. Какой ужас!

— Предполагали? — изумленно воскликнул профессор Кволт.

— Конечно, — ответила мисс Джонсон, поворачивая голову в его сторону. — Она вмешалась в такие дела, что это должно было случиться. — Она замолкла, затем продолжила: Уверяю вас, ее смерть никак не связана со мной. Я только предполагала, вот и все. Я не знала, что он собирается это сделать.

— Он? — спросил я. — Кто он?

Мисс Джонсон опустила голову.

— Давайте лучше поговорим обо всем внизу, — сказала она. — Мы потревожим сосуд, если будем стоять рядом с этой дверью. Он знает, что творится вокруг. Он непредсказуем. Никогда не знаешь, что он сотворит в следующий момент.

Профессор Кволт сказал:

— Раз вы так хотите, поговорим внизу. Но мне кажется, вопрос мистера Эрскайна заслуживает того, чтобы на него, ответили. Все-таки не каждый день у человека умирают крестные родители, не так ли?

Мисс Джонсон прошептала:

— Нет, умоляю, нет!

Она повернулась и пошла по коридору, ее длинное рыжее платье волочилось по полу. Когда мы пришли в большую гостиную, она зажгла старые масляные лампы, и мы расселись, окружении желтых мерцающих огней.

— А что, разве нет электричества? — спросил я.

Мисс Джонсон кивнула:

— Есть, но я люблю так. Макс любил говорить, что электрическая энергия — от дьявола, а я всегда боюсь, что он может явиться.

— Э-э… значит, тот, о ком вы говорите, тот, в чьи дела, вмешалась миссис Грейвс, это дьявол?

Мисс Джонсон торжественно склонила голову:

— Я знаю, что это звучит смешно, но это так. Так его называют.

Теперь спрашивал профессор Кволт:

— И вы убеждены, как и мистер Грейвс, что в кувшине содержится злой дух? Верно?

Мисс Джонсон даже не взглянула на него. Она ломала пальцы, пытаясь справиться с волнением.

— Это нечто еще более могущественное, чем то, что вы предполагаете, — прошептала она. — Я знаю, ЧТО в Кувшине, я знаю, как следует поступить. Если вы не возражаете, я все сделаю сама.

— Что все? — переспросила Анна. — Мисс Джонсон, поймите, мы знаем о джинне и пришли сюда, чтобы помочь.

Мисс Джонсон выдавила улыбку:

— Я все прекрасно понимаю. Иначе бы вы не вернулись сюда и не стали ломать дверь в башню. Я наблюдала за вами с того момента, как вы пришли, и слышала все, о чем вы говорите.

— Но почему же, черт возьми, вы не разрешили нам войти? — резко спросил я. — Мне пришлось из-за вас сломать дверь!

Несмотря на мои упреки, мисс Джонсон оставалась холодной, подавленной и угрюмой. Когда я к ней пригляделся, то начал осознавать, что если бы не страшные очки да не это ужасное платье, безвкусный макияж, не выщипанные брови и не умилительные башмаки, в которых она выглядела как старомодная дева, она была бы весьма и весьма привлекательной женщиной.

— Мистер Эрскайн, — сказала она. — Напомню вам: я знаю, что в кувшине, и мне известно, как следует поступить. Я могу справиться сама. Остальные мне только помешают.

— Так объясните же нам, наконец, — сказал я, — ЧТО вы собираетесь делать?

Она вновь опустила глаза.

— Вы, наверное, слышали легенду об Али-Бабе и Сорока Разбойниках? — спокойно спросила она. — Я имею в виду настоящую легенду, а не сказку из «Тысячи и Одной ночи». Может быть, вы также знаете историю юной принцессы, которую похитил Али-Баба, чтобы принести ее в жертву колдунам, а в награду получил самого злобного из всех джиннов?

— Нцваа, — мягко сказала Анна.

— Именно, — согласилась мисс Джонсон. — Я уверена, что такие вещи вам знакомы, иначе бы вы не были здесь. Только те, кто знает легенду об Али-Бабе и Сорока Разбойниках, могут бояться кувшина джиннов.

— И каким образом вы стали причастны к этому делу? спросил я мисс Джонсон. — Я думал, вы просто компаньонка Маджори.

Мисс Джонсон кивнула.

— Официально, — ответила она, — я и была ею.

— А неофициально?

Она взглянула на меня. Медленным движением сняла очки, и тут мои предположения подтвердились. Хотя ее слегка портили печальные близорукие глаза, какие всегда бывают у людей, когда они снимают очки, она оказалась очень миловидной женщиной.

— А неофициально, — продолжила она, — я — прямой потомок той персидской девушки, которая принесла, вернее, пыталась принести в жертву ради спасения любимой сестры свою честь и целомудрие. Вы ведь знаете эту легенду, не так ли? О том, как прекрасная девушка собиралась выйти замуж и как ее развратная сестра предложила джиннам в вечное пользование свое тело. И потом эта бедняжка, спустя годы после того, как ее красавица-сестра умерла от страшных пыток, родила ребенка. Девочку. Ее дочь выросла, вышла замуж, и тысячи последующих поколений девочек передавали друг другу эту легенду и главную задачу их жизни.

— Задачу? — спросил профессор Кволт. — Какую задачу?

Мисс Джонсон водрузила очки на место.

— Нам было предназначено найти джинна Али-Бабы, где бы он ни был. В любой стране или на дне океана, найти и исполнить святую месть.

— Я не поняла, — сказала Анна. — Как могла эта легенда дойти до наших дней, так сказать, из первых уст?

Мисс Джонсон слегка улыбнулась:

— Так же, как все другие легенды и предания. Матери рассказывали ее своим дочерям. Моя бабушка, персидская эмигрантка, рассказала легенду моей маме, моя мама — мне и просила, что бы ни случилось, поведать эту легенду моей дочери. А если дочери у меня не будет, то самой младшей из родственниц. Это целиком женская месть, если вы понимаете, что я имею в виду. Секрет, который тщательно хранился тысячу лет.

Я состроил кислую мину:

— Радуюсь, что не встретился на пути ваших прабабушек. Мисс Джонсон оставалась серьезной.

— Мистер Эрскайн, если бы вы могли почувствовать, через что прошла та несчастная девушка, — принести в жертву свою жизнь и увидеть, что даже это не спасло твою любимую сестру от страшной гибели, — тогда бы вы смогли понять, что тысяча лет — это не так и много.

— А что же конкретно пришлось пережить этой несчастной девушке? — спросил профессор Кволт. — Мама или бабушка вам рассказывали?

Мисс Джонсон посмотрела куда-то вдаль:

— Как говорится в легенде, сэр, это были самые изощренные сексуальные унижения. Джинн олицетворял собой зло, какое даже невозможно себе представить. Бедная сестра, она прошла через такие страшные унижения, пытки, стыд, что это несравнимо даже с самыми зверскими издевательствами.

— Понимаю, — сочувственно заметила Анна.

Мисс Джонсон остро взглянула на нее:

— Нет, вы не понимаете. И не можете понять, что значит быть одержимой местью, которую пронесли век за веком мои предки. Даже, несмотря на то, что этого джинна никто из них не видел, женщины нашего рода никогда не забывали своей клятвы. Вот почему я должна все сделать сама.

— А как вы узнали, что джинн находится здесь? — поинтересовался я. — И как вам удалось устроиться компаньонкой к Маджори?

Мисс Джонсон пожала плечами:

— Я случайно узнала, что в коллекции мистера Грейвса есть кувшин джиннов. В свое время мама рассказывала мне, как узнать его. Джинн заточен в сосуд с нарисованными на нем синими маковыми цветками и лошадьми без глаз.

— Лошади Наувы Непревзойденного, — мягко сказала Анна.

— И вот какой-то иллюстрированный журнал опубликовал фотографии античных ценностей Среднего Востока из коллекции мистера Грейвса. Там они стояли в ряд, на фоне современной мебели. Я увидела их совершенно случайно. Можете себе представить, что я почувствовала, когда увидела кувшин джиннов! Я поняла, что это не ошибка. Фотография была цветная и очень четкая, я ясно различила голубые маки и безглазых лошадей. После этой публикации я пыталась узнать побольше о мистере Грейвсе. Разведала, что его жена ищет себе компаньонку, и тут же обратилась в местное агентство по найму. И вот я здесь.

— И все же почему именно вас наняла Маджори? Как вы это объясните? — спросил я.

В пляшущем свете масляных ламп было видно, что мисс Джонсон несколько растерялась.

— Я сделала кое-что, чего не делала ни разу в жизни, призналась она. — Заплатила агентству маленький пай, чтобы они меня порекомендовали.

Профессор Кволт рассмеялся.

— Вы — целеустремленная леди, мисс Джонсон, — сказал он. — Но неужели кувшин джиннов действительно значит для вас так много?

Мисс Джонсон после недолгого молчания объяснила:

— Кувшин джиннов значит для меня все, сэр. Я вовсе не красавица. Я никогда не рассчитывала на замужество. Но в конце концов я могу выполнить главное дело своей жизни, в этом мое предназначение — после тысячи лет бесплодных поисков совершить акт справедливого возмездия. И если мужчина вмешается в это дело и не даст мне исполнить ДОЛГ, он жестоко поплатится.

Анна выпрямилась на своем стуле:

— Все это понятно, мисс Джонсон, но что именно вы собираетесь делать?

Мисс Джонсон моргнула:

— Что делать? Я не понимаю.

— Ну, как собираетесь мстить? Что сделаете с джинном? Это очень могущественный дух, вы знаете.

Мисс Джонсон кивнула:

— Я знаю это, мисс…

— Модена, — подсказала Анна. — Анна Модена.

— Я знаю это, мисс Модена, — повторила мисс Джонсон. — Но мама дала мне инструкции, как уничтожить джинна.

Профессор Кволт был явно заинтригован.

— Мы подошли к самому главному. Вы не станете возражать, если я попрошу рассказать о способе уничтожения джиннов?

Мисс Джонсон нервно теребила пуговицу на платье.

— Вы должны понять, что только я смогу уничтожить джинна этим способом. Кровная месть должна быть исполнена только той женщиной, которой джинн причинил зло.

— Вы хотите сказать, что, скажем, я этого сделать не в силах? — спросил профессор Кволт. — Потому что джинн мне не сделал зла?

— Именно так. Как говорила мама, духи Среднего Востока, как и древние боги Греции и Рима, обладают обостренным чувством мести и правосудия. Жизнь за жизнь. И если ваш гнев справедлив, великие боги встанут на вашу сторону и помогут вам одолеть злого духа. А если сунетесь в это дело просто из любопытства, последствия будут страшными.

Я закурил сигарету.

— Иначе говоря, вы нас предупреждаете? — спросил я.

— Я не пугаю вас и никого ни о чем не предупреждаю. Я просто хочу, чтобы вы предоставили мне возможность действовать одной. За меня не беспокойтесь.

— После того, что джинн сделал с Максом и Маджори? Вы уверены, что у вас получится?

— Да. Это МОЯ миссия, завещанная предками много веков назад. Все, что мне предстоит, — произнести молитву над саблей, как это принято в старинных религиях, о которых я узнала из книг мастера Грейвса, а затем этой саблей отрубить все сорок голов джинна, одну за другой.

Я долго молчал и курил.

— Только и всего? — спросил я мисс Джонсон, даже не пытаясь скрыть сарказма.

— Да, — просто ответила она.

— Всего лишь найти старую саблю, поколдовать над ней, и вперед — рубить?

Мисс Джонсон была глуха к насмешкам. Она спокойно пояснила:

— У мистера Грейвса наверху есть кривая сабля, которая когда-то принадлежала кочевнику. Я ее и возьму.

Профессор Кволт встал и подошел к камину. В мерцающем свете он казался уверенным и сильным. Он скрестил на груди свои сильные руки и сказал:

— Мисс Джонсон, раз вы собираетесь обезглавить джинна, значит, по логике, вы сначала выпустите его из кувшина?

— Из кувшина? — словно эхо повторила она.

— Именно. Из кувшина. И как вы собираетесь это сделать?

Мисс Джонсон тихо сказала:

— Я вскрою печати на дверях, затем с соответствующими словами открою амфору..

— А если джинн убьет вас прежде, чем вы исполните свой долг?

— Я знаю, что делаю, — торжественно произнесла мисс Джонсон.

Профессор Кволт настойчиво продолжал расспросы:

— Я нисколько не сомневаюсь, вы знаете, что делаете, мисс Джонсон, но это не ответ на мой вопрос. Если вы выпустите джинна и не сможете его одолеть, одному Богу известно, какое зло вы выпустите на волю. Он обязательно убьет вас, причем самым отвратительным способом. Думаю, это будет малоприятное событие, если вы станете первой современной леди, умерщвленной варварским древним способом.

— Я смогу с ним справиться, — настаивала мисс Джонсон. — И прекрасно знаю, как это сделать.

— А как насчет ночных часов? — спросила Анна.

Мисс Джонсон не ответила.

— Вы знаете о них? — продолжала Анна. — Вы знаете, что это такое и для чего они нужны?

Мисс Джонсон кивнула.

— Да, — сказала она. — Я знаю, для чего они нужны. Я ими воспользуюсь.

Профессор Кволт изумленно взглянул на меня, я ответил ему тем же.

— Воспользуетесь? — хрипло воскликнул профессор. — Зачем?

— Мне нужна помощь и поддержка, — ответила мисс Джонсон. — Ее мне дадут ночные часы.

— Какая помощь? — поинтересовался я. — Люди в капюшонах?

Мисс Джонсон нахмурилась.

— Что вы имеете в виду? — поспешно спросила она, выдав свое волнение.

— То, что я видел, мисс Джонсон. Первый раз — когда, вы с Маджори решили прогуляться после похорон. А второй раз «капюшон» стоял в дверях позади вас.

— Я не знаю, — ответила мисс Джонсон. — Не представляю, о ком вы говорите. Никого больше не было, только я и миссис Грейвс.

— Я тоже его видела, — сказала Анна. — Довольно высокий, в длинной робе вроде джеллабы, с капюшоном.

Мисс Джонсон отрицательно затрясла головой:

— Да нет же, вам, наверное, показалось. Просто тень, и все. Когда я стояла в дверях, у меня в руках был банный халат. Наверное, вы его увидели и решили, что…

— Мисс Джонсон, — как можно спокойнее сказал я. Я не думаю, что мы ошиблись. Если здесь есть кто-то еще, лучше скажите нам.

Воцарилось долгое молчание. Затем мисс Джонсон промолвила:

— Никого больше нет.

Профессор Кволт вновь набил и раскурил трубку. Попыхивая, сказал своим бархатным голосом:

— Вы знаете, что произошло с миссис Грейвс?

Мисс Джонсон снова покачала головой:

— Нет, не знаю.

— Но вы сами недавно утверждали, что не удивлены ее смертью. Вы сказали, что она вмешалась в дела, в которых не смыслила, и поэтому погибла.

Похоже, мы все начинали терять доверие к мисс Джонсон, а она стремилась прекратить всяческие расспросы. Но мы хотели узнать правду до конца. Я могу, конечно, вообразить существование злых духов в старых горшках и наличие солнечных часов, которые работают в темноте, но у воображения есть свои границы, и прежде всего, я верю тому, что видел своими глазами и слышал собственными ушами.

Мисс Джонсон села прямо.

— Я думаю, джинн мог иметь отношение к смерти миссис Грейвс, — ровным невыразительным голосом начала, она. Его присутствие сделало жизнь в доме очень… неприятной.

— Неприятной? — воскликнул я — Да не неприятной, а просто невыносимой. И к тому же опасной.

— Миссис Грейвс находилась во власти страха, особенно после смерти мистера Грейвса. Ее очень пугал старый кувшин, потому что муж всегда наказывал ей не подходить близко к нему. Вот почему она так хотела сжечь этот проклятый дом.

— А вы с этим не соглашались? — спросил Кволт.

— Я не думала, что это было необходимо, — настаивала мисс Джонсон. — И если вы позволите мне пойти наверх, я открою кувшин и избавлюсь от джинна навсегда.

— Что, прямо сегодня? — воскликнула Анна.

— Да, — сказала мисс Джонсон. — Это должно произойти сегодня вечером.

— Почему? — спросил Кволт.

Мисс Джонсон встала, и расправила складки своего рыжего платья.

— Почему сегодня вечером? Да потому, что именно сейчас звезды вступили в свою наивысшую фазу. Я получу силу с помощью ночных часов и стану самой сильной и могущественной. Сегодня вечером я отомщу за сотни поколений несчастных женщин.

Мы снова услышали отдаленные звуки странной музыки разливавшейся по коридорам Зимнего Порта, бесконечной, монотонной, ускоряющейся мелодии.

— Это произойдет сегодня, — повторила мисс Джонсон. — И не надо меня останавливать.

Я чиркнул зажигалкой и поднял ее вверх. Мягкие хлопающие звуки продолжались, будто летучая мышь билась о занавеску в спальне. Я быстро осмотрел большую гостиную Грейвсов, держа зажигалку как можно выше, но все равно было очень темно, тени смешались с предметами, и невозможно было понять, есть ли что-нибудь живое здесь или нет. Прошло немного времени, и зажигалка нагрелась до такой степени, что ее невозможно было держать в руке. Пришлось загасить пламя, и вот мы снова в полной темноте. Я держал Анну за руку, прислушиваясь к тихим взмахам странных крыльев.

— Что это? — шепнула Анна хриплым, сухим голосом.

— Т-с-с-с, — сказал Кволт. — Я не знаю. Джинн может стать каким угодно монстром, если пожелает.

— Это означает, что джинн на свободе? — спросил я. Кволт, она его выпустила?

— Пожалуйста, не говорите так громко! Нет, это не означает, что джинн свободен. Может быть, и так, но я сомневаюсь. Это нечто такое, что прилетело на вызов мисс Джонсон с помощью ночных часов. Вот что она имела в виду, когда говорила о поддержке свыше. Это такой зверь или дух, который избавит ее от злого воздействия джинна Али-Бабы. Сторожевой пес, если вы понимаете, о чем я говорю, защищающий потусторонний мир.

Я снова услышал звуки.

— Сторожевой пес, — прошептал я.

Мое сердце колотилось, как бешеное. Хорошо, Анна не видела в темноте мое лицо! Она держала меня за руку, ее пальцы крепко впились в мою ладонь.

— Там! — У Анны перехватило дыхание. — Там, над камином!

Я снова зажег спасительный огонек и поднял зажигалку.

Что-то я увидел. Я был уверен — там что-то было. Но в сумерках не мог разобрать, что это такое. Оно было похоже на скрюченного, уродливого ребенка, сливавшегося с тенями рядом с камином. Оно издавало те самые хлопающие звуки. В нервном порыве я направил свет от зажигалки в сторону видения. Зажигалка тут же погасла.

— Скорее! — заорал профессор Кволт. — Скорее выбираемся отсюда!

Мы стали продвигаться сквозь темноту к окнам. Я налетел на кресла и опрокинул его, Анна дрожала от страха, на мы продолжали путь.

Хлопающий звук стал неистовым, и я почти чувствовал, как что-то дергает меня за одежду. Не разворачиваясь, я попытался отбиться от нападавшего, замахал руками в пустоте.

— Поддержите меня! — приказал Кволт.

Я стал спиной к окну, а профессор Кволт уперся своей спиной в мою и чем-то швырнул в окно. Раздался зван разбитого стекла и шум падающих осколков. Затем он тростью ударил еще раз пять по деревянным ставням. Когда они наконец распахнулись, в лица дохнул свежий морской ветер.

— Анна! — крикнул я, поймав в темноте ее руку.

Мы взобрались на усыпанный осколками подоконник и спрыгнули вниз. Приземлились на мягкую травянистую почву.

Когда Кволт вслед за нами появился в оконном проеме, он орал что была мочи. Хоть было темно, я все же заметил что-то светлое, прижавшееся к его плечу. Профессор тяжело спрыгнул вниз и еще какое-то время катался на земле, борясь с кем-то, прежде чем встал на ноги. Я подполз к нему.

— С вами все в порядке?

— Теперь да, — промычал Кволт. Его лоб блестел в свете луны. Я помог ему присесть, и он осторожно ощупал сваи локти и колени, проверяя, все ли цело.

— Кажется, я что-то видела, — сказала Анна. — На вашей спине, когда вы выпрыгивали из окна.

— Не спорю, — сказал Кволт. — А теперь посмотрите, что меня спасло.

Он показал на небо. Мы оглянулись, но ничего необычного не заметили. Синие облака, несколько звезд, далекие деревья…

— Луна, — сказал Кволт. — Сегодня ночью прекрасный полумесяц. Полумесяц — это магический символ, который побеждает зло. Луна избавила меня от врага, осветив его.

Анна дрожала.

— Вы хотите сказать, что если бы в небе не была полумесяца, то вы бы…

Кволт неуклюже поднялся на ноги.

— Не знаю, — сказал он. — Я не знаю, что это было на мне, и надеюсь, никогда больше с этим не встречусь. У него были когти или маленькие острые пальцы. Думаю, оно собиралось убить меня. Лучше не спрашивайте. Пусть это было недолго, но мне хватило.

Мы медленно спустились по песку к пляжу. Отсюда, со стороны моря, при свете серебряной луны, нам был хорошо виден Зимний Порт и готическая башня. Окна башни, отражающие блеск луны, превратились в слепые квадраты, а что было там внутри, мы не видели. Но некоторые окна второго этажа осветились бледно-оранжевым светом, что, вероятно, означало, что мисс Джонсон все еще готовилась к грандиозному акту страшной мести.

— Скорее всего она сейчас благословляет свою саблю, предположил профессор. — Знаю я эти старинные персидские церемонии, они занимают кучу времени. Если поспешим, может, успеем вернуться в дом прежде, чем она начнет.

— Вернуться в дом? — спросил я без особого энтузиазма. — Мы еле выбрались оттуда!

Анна взяла меня за руку.

— Гарри, — проговорила она. — Мы должны быть там. Мы не можем допустить, чтобы мисс Джонсон сама открыла кувшин. Она вряд ли знает, что делает. Пожалуйста, мне нужна твоя помощь!

Я вздохнул. Анна была так привлекательна, и ветер так красиво трепал ее темные волосы. После нашего маленького сражения она глубоко дышала, ее прекрасная грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, что было весьма трудно оставить без внимания. Кроме того, мне было не по себе от того, что какая-то недовольная старая дева с торчащими вперед зубами заперла меня в доме моих крестных родителей.

Мне и самому уже хотелось маленькой мести. А над нами жалобно поскрипывал флюгер на готическом куполе, печально стучал разбитыми ставнями Зимний Порт.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Раз надо, пошли.

Мы обошли слева Зимний Порт и выбрались на главную лужайку. Сухая трава стегала по ногам, и каждая птичка или мышь, выскакивающая из-под наших ног, заставляла шевелиться волосы на моей голове и стучать сердце быстрее.

Темное облако наползло на одинокую луну, и лужайка погрузилась во мрак. Но дом продолжал светиться странным беловатым светом, видимо, все старые дома днем как бы вбирают в себя солнечный свет, а потом отдают его по ночам.

Мы подошли так близко к стене дома, что поначалу не могли увидеть оттуда ночные часы. Но когда добрались до гравиевой дорожки, профессор Кволт неожиданно оглянулся.

— Посмотрите, — сказал он, взяв меня за руку. — Ночные часы…

Я повернулся и вздрогнул. На середине лужайки, возле белой каменной палочки солнечных часов, стояла высокая фигура, в глубоком раздумье склонившаяся над арабскими письменами на пьедестале ночных часов. Одна была в длинном плаще с капюшоном, закрывавшим лицо.

— О боже! — воскликнула Анна. — Он действительно существует! Он здесь!

— Почему он ничего не делает? — прошептал я Кволту. — Видимо, он даже не заметил нас.

Кволт напряженно вглядывался в темноту.

— Он занят ночными часами, — сказал он. — Когда занимаешься ими, больше ничто тебя не тревожит. Видите, что он делает? Он посылает силу звезд на башню. Это та сила, которая необходима джинну Али-Бабы, чтобы выйти на волю.

— Значит, мы должны остановить его, — решительно сказал я. — Джинн с космической силой меня мало устраивает.

Я побежал по лужайке к высокой фигуре, пыхтя, задыхаясь и моля бога, чтобы он дал мне смелость и чтобы этот верзила в капюшоне не поразил бы меня на бегу.

А фигура, видимо, не замечала меня. Но тут следом за мной припустил Кволт, И этот монстр поднял голову в капюшоне, уставив на нас скрытое тенью лицо. Неизвестно почему, наверное, от ужаса, я начал вопить и кричать на него, махая на бегу руками.

Фигура немного подождала, затем спрыгнула с часов и начала удаляться от нас через лужайку в сторону деревьев. Когда мы с Кволтом добежали до ночных часов, неизвестный уже успел раствориться во мраке ночи.

Мы стояли, тяжело дыша после быстрого бега. Я — всего лишь ясновидец, а не олимпийский легкоатлет, а эта восьмидесятиярдовая пробежка здорово тряхнула мои легкие. Кволт был ненамного крепче, он задыхался, кашлял и, видимо, клялся в жизни больше не брать трубку в рот. Подошла Анна, в лунном свете выглядевшая бледной и растерянной.

— Вы разглядели его? — спросила она.

Я помотал головой:

— Слишком темно, да еще этот чертов капюшон — ничего не видно.

— Это я виноват, — сказал профессор Кволт, — если бы вы бежали один, может, он вас бы и не заметил…

Я уже почти успокоился.

— Да не ругайте себя, — сказал я. — Оно и к лучшему. Меньше всего мне хотелось бы ввязаться в драку с этим монстром.

Кволт забрался на каменный пьедестал ночных часов и осмотрелся. Он поманил меня рукой, и я взглянул на странный арабский циферблат с оккультными знаками и фигурами животных и всяких чудищ.

Казалось, линии светились в темноте, фигурки тоже флюоресцировали светлыми пятнами. Когда я тронул рукой каменный пьедестал, он был очень теплым.

— Космическая энергия, проходящая через часы, огромна, — сказал профессор Кволт. — Я никогда не думал, что увижу такое, да еще в действии. Вся энергия Зодиака сконцентрировалась здесь, как в лазерном луче. Я бы даже сказал, что, за исключением атомной бомбы, это самое страшное оружие, созданное человеком на сегодняшний день.

Я присмотрелся.

— Они все еще работают? — спросил я. — Я хочу сказать, часы все еще дают джинну силы?

— Сейчас нет, — ответил Кволт. — им нужен оператор, — наш друг в большом капюшоне, — чтобы они смогли работать. В данный момент они отдыхают, и вся скопленная ими мощь рассеялась.

— Может, мы сломаем их? — предложил я. — От греха подальше?

Кволт взглянул на Анну.

— А вы как думаете? — спросил он. — Насколько я смыслю в ночных часах, нам следует оставить их в покое.

Анна кивнула:

— Да, мы не можем их ломать, если кто-то находится под их влиянием. Мисс Джонсон могла связать себя с космической силой, если она говорила правду. Скорее всего, это так. И тот тип в капюшоне, он тоже мог попасть под их влияние. Поэтому, если мы сломаем часы, что будет с этими двумя одному богу известно.

— Я согласен, — сказал профессор Кволт. — Лучшее, что мы сейчас можем сделать, — это поспешить в дом чтобы мисс Джонсон сама не вскрыла кувшин. А наш друг в капюшоне, наверное, сильно напуган и сюда уже не придет.

Я кашлянул.

— Мы его напугали? Да что вы говорите?

— Пойдем, — позвал Кволт. — сейчас не время с ним возиться, у нас в запасе всего несколько минут.

Мы заторопились к дому. Пересекли гравиевую дорожку и зашли на террасу. Сломанная дверь висела на одной петле. Переступив порог, мы вновь очутились в прихожей с шахматным черно-белым полом. В прихожей и на лестнице было очень темно, очертания предметов были неясными, и я уловил в воздухе слабый запах, похожий на аромат молодого цветка.

Кволт повел носом.

— Пахнет восточными благовониями, — сказал он. Думаю, мисс Джонсон уже приготовилась к открытию кувшина.

— Что за благовония? — спросил я.

— Все правильно, — сказала Анна. — В церемонии освящения сабли последнее действие — очищение от груза прежней смерти, которую принесла сабля. Клинок держат над дымом маковых лепестков смешанных с опиумной пастой.

Я разглядел. во мраке перила лестницы.

— Если мисс Джонсон очищает клинок от груза прежней смерти не для того, чтобы отрубить мне голову, я не возражаю.

Анна вздрогнула.

— Гарри, не говори так, — сказала она. — Мне и без того страшно.

Профессор вновь возглавил нашу экспедицию, и мы осторожно побрели к лестнице через холл. Наверху играл свою дурацкую музыку засидевшийся джинн. Поскольку тучи заволокли луну окончательно, на лестнице было так темно, хоть глаз выколи. Шли на ощупь. Несколько раз, спотыкаясь о ступеньки, мы замирали и слушали ночные звуки.

Наконец мы забрались на второй этаж и, дойдя до конца коридора, остановились. Тучи, слава богу, стали потихоньку расходиться, и первые слабые лучи лунного света осветили коридор сзади нас. Однако наше внимание было приковано совсем к другому. Слева от нас, за поворотом, мерцал оранжевый свет масляной лампы. Значит, мисс Джонсон стояла уже у дверей в башню и собиралась открывать замки.

— Быстрее, — сказал профессор Кволт.

Держась как можно ближе друг к другу, мы подошли к повороту и заглянули за угол коридора.

У двери в башню стояла мисс Джонсон в том же рыжем платье и серебряном парике. В одной руке она держала саблю, чей тусклый клинок был щедро усеян гравировкой. В другой пучок тлеющей соломы, от которого поднимались клубы дыма.

— Это вы? — неожиданно спросила она, без тени испуга в голосе.

Профессор сказал:

— Да, это я.

Мисс Джонсон даже не оглянулась. Мне вообще показалось, что она была в каком-то трансе, глубоком и гипнотическом трансе; может, она приняла меня за кого-то другого? Может, ждала своего друга в капюшоне? Как бы то ни было, она спокойно продолжала дымить и рисовать в воздухе причудливые узоры клинком.

Я зашептал на ухо Кволту:

— Что нам сейчас делать?

Кволт прошептал в ответ:

— Ничего. Ждать. Она знает, что делает. Будем только наблюдать. Если она не сможет уничтожить джинна, тогда и вмешаемся.

— Я не уверен в своих способностях, — сказал я. — у меня за плечами всего три урока джиу-джитсу.

Анна сказала:

— В борьбе с джинном одним джиу-джитсу не обойдешься. Смотри, что она делает!

Мисс Джонсон затряслась и задергалась. Она изгибала тело и вертела головой из стороны в сторону, и с того места, где стояли мы, было видно, как она двигала высунутым изо рта языком, а ее глаза так высоко закатились, что видны были только блестящие белки. Лицо почти посинело от дыма, по подбородку текла пена. Мисс Джонсон столь усердно махала саблей, что я боялся, как бы она не зарезала себя. Эти древние клинки такие острые, что без труда режут волосы в воздухе.

Тут она начала пританцовывать и стучать ногами по полу.

Я услышал странные заклинания и четко разобрал, как она несколько раз произнесла имя Наувы, хотя больше ничего не понял.

Она водила рукой в воздухе возле печатей, веревок, замков, лент и засова.

Кажется, началось. Она плавно отвела руку от двери на себя, и тут печати расплавились и потекли по двери длинными коричневыми струйками. Священные печати и символы превратились в бесформенные пятна, изображения магических треугольников, которые держали взаперти могучего джинна Али-Бабы, начали исчезать на глазах. При виде таких чудес я здорово разволновался и на всякий случай оглянулся через плечо — убедиться, что выход свободен. Если мисс Джонсон кого-то ждала, я бы не хотел, чтобы он очутился за моей спиной, когда джинн покинет свою тюрьму.

Мисс Джонсон стала поворачиваться, как подъемный кран в порту. Она кадила своим дымящимся пучком, пока весь коридор не наполнился смердящими клубами. Все печати уже расплавились и стекли, изображения исчезли. Между мисс Джонсон и джинном оставался лишь огромный железный засов.

— Как она собирается его открыть? — шептал я.

Анна, прижимаясь ко мне, зашептала:

— Тс-с-с..

Мисс Джонсон тем временем завела какую-то длинную и скучную арабскую галиматью. Голос у нее был гортанный, она приплясывала и двигалась в такт куплетам. Наконец все вроде было закончено. Коснувшись острым концом сабли железного засова, она снова позвала Науву Непревзойденного.

Тяжелый железный засов рухнул. Клянусь, я видел это собственными глазами! Мисс Джонсон произнесла имя Наувы, и железо переломилось в центре, как карамельная палочка. Куски тяжело ударили об пол, и дверь в башню освободилась от замков.

— Ну, — сказал профессор Кволт, — теперь пошли.

Мисс Джонсон повернула ручку двери. Ей пришлось приналечь посильнее, еще и еще раз, и вот старая тяжелая сосновая дверь затрещала и со скрипом распахнулась. Я попытался посмотреть, что творится внутри башни, но благовония так густо заволокли коридор, что я ничего не увидел.

Мисс Джонсон с высоко поднятой головой торжественной поступью вошла в башню. На короткое время тучи отступили от луны, и яркий свет, падающий в башню из трех окон, осветил кувшин джинна. Я мог четко разобрать рисунок на древнем сосуде: синие маки и лошади без глаз. Я хорошо помнил этот кувшин с детства, но сейчас мне показалось, что он увеличился в размерах.

Но недолго я смотрел на него. Мисс Джонсон, войдя в башню, закрыла за собой дверь.

— Что же нам делать теперь? — растерянно спросила Анна.

Профессор Кволт в высшей степени осторожно под ступил к двери и приложил к ней ухо.

— Думаю, подождем, — проговорил он шепотом. — Если сейчас откроем дверь и ворвемся в башню, мы испортим все дело. Похоже, мисс Джонсон контролирует ситуацию.

Я оглянулся и осмотрел коридор.

— Остается только надеяться, что это ненадолго, — сказал я. — Мои нервы натянуты, как струны.

— Все уже началось. Теперь уже недолго, от силы минут пять…

— О боже! — чуть слышно произнесла Анна.

Поначалу я не слышал ни звука. Я напрягал слух, пытался что-то уловить, и вот… Снова эта жалобная арабская музыка, и казалось, ей подпевает тонкий-тонкий голос. Как муэдзин поет с минарета. Создавалось впечатление, что на такую музыку просто обязаны слететься все ночные привидения, духи и демоны. Возникло нечто новое — оно появилось незаметно, и я чувствовал, что это усиливается, все в деревянном Зимнем Порте как бы пульсирует и трясется в медленном, правильном ритме. Это скорее можно было почувствовать, чем услышать.

Музыка тем временем становилась все неистовей, и уже не один, а два или три голоса подпевали ей. Я слышал, как мисс Джонсон звала и заклинала духов высоким тоном, почти криком, а сквозь щель под дверью пробивались отблески яркого света.

Я был так напряжен, так захвачен всем происходящим, что забыл о необходимости следить за коридором сзади нас.

Музыка становилась все громче и громче, дом сотрясался от толчков, и все мое внимание как на сеансе гипноза, было приковано к жуткому мерцанию огня под дверью.

Музыка затихла, хотя дом продолжал вздрагивать. Было похоже, что мисс Джонсон завершила первую часть своей программы, и теперь из-за двери доносился лишь тихий — тихий шепот, почти беззвучный, как беседа святых духов.

Вглядевшись в полумрак коридора, я похолодел, в нашу сторону медленно двигалась высокая фигура в плате с капюшоном. Ее очертания расплывались в серебре ночи, а лицо, как и прежде, было недосягаемо для взора.

— Профессор, — тихо сказал я. — Он пришел.

Кволт отступил на шаг от двери и посмотрел назад. Казалось, его губы сразу же стали сухими, он облизал их и судорожно сглотнул. Фигура в капюшоне остановилась, безмолвная, с непроницаемым лицом, фантом, призрак из страшной ночи.

Кволт прохрипел:

— Кто вы? Что вы хотите?

Фигура не отвечала. Она продолжала стоять в лучах луны молча, не двигаясь. Мне подумалось, что это просто халат и капюшон, которые сами по себе разгуливают по ночам и распугивают людей.

Профессор сделал шаг навстречу призраку, но тот остался неподвижным.

— Профессор, — прошептала Анна. — Ради бога, вспомните, что случилось в гостиной.

Кволт ничего не ответил и сделал еще один шаг. Легкий ветерок распахнул полы халата у невидимых ног, и капюшон, казалось, качнулся.

Шаг за шагом профессор подошел к фигуре, остановившись в нескольких футах от нее. Затем сухо и отчетливо спросил:

— Так что же вам нужно?

Фигура начала было разворачиваться и уходить, но профессор Кволт сказал:

— Я знаю, кто вы, да будет вам известно.

Капюшон вздрогнул и остановился.

— Сосуд уже почти вскрыт, — продолжал профессор Квот. — Неужели вы в состоянии пропустить такой момент?

Фигура хранила молчание. Тогда профессор подошел вплотную и приблизил свое лицо к отверстию капюшона. И тут фигура заговорила! Голос звучал трескуче, натянуто, было видно, что говорящий сильно взволнован. Голос из преисподней, исполненный такой боли, печали и перенесенных страданий, какие не мог вынести простой смертный.

— Вы уже знаете? — просто сказал он. — Ну, раз знаете, тогда должны понять, что все это для меня значит.

— Хотите, чтобы я дал вам пройти? — спросил профессор Кволт. — Но вам известно не хуже меня, какой это кошмар.

Фигура склонила голову.

— Вы говорите мне о кошмарах? Что вызнаете о вековом зле и той силе, которую оно имеет? Да что вы вообще знаете?

Но профессора было нелегко разжалобить.

— Может, я чего-то и не знаю, — холодно сказал он. Но я знаю, кто вы такой и что хотите сделать.

Какое-то время фигура в капюшоне беззвучно стояла, не шевелясь. А внутри башни ясно ощущалось интенсивное превращение спящего духа в сильного, оживающего джинна. Даже сквозь толстые сосновые двери доносились и эхом отдавались в коридоре звуки голоса мисс Джонсон и другие, неописуемые и леденящие кровь звуки чего-то сверхъестественного. Осталось ждать недолго, и мы это знали.

— Вы слышите? — спросил профессор Кволт. — Через несколько минут джинн выйдет из кувшина. А мисс Джонсон даже не осознает сейчас, что происходит. Она не знает, что вы здесь. Что все может обернуться катастрофой. для всех людей.

— Вы хотите, чтобы я что-то сделал? — спросила фигура.

Профессор указал рукой на дверь башни.

— Я хочу, чтобы вы сделали то, что должны были сделать уже давно. Я хочу, чтобы вы победили этого джинна. Я хочу, чтобы вы обезвредили его на веки веков, отправили его в такое место, где он не сможет причинять зло людям, как он поступил с вами.

Фигура вновь заговорила трескучим шепотом, полным отчаяния:

— Вы что — неразумный, думаете, я не пытался? Думаете, не хотел избавиться от него? Но когда-то он оказался сильнее меня, и было слишком поздно что-то исправить! Я не мог с ним справиться, и — сейчас не могу. То, что джинн хочет, сейчас есть у нее, у мисс Джонсон.

После этих слов фигура подняла руки и сдвинула назад капюшон. В тусклом свете полумесяца я увидел чудовищное, исполосованное рубцами лицо своего крестного отца, Макса Грейвса. Подождав секунду-две, он снова надвинул капюшон на лицо, и оно скрылось в темноте тени.

— Макс, — спокойно сказал я. — Макс, что происходит?

Человек в капюшоне не отвечал, а стоял безмолвно и неподвижно, как монах, давший обет молчания.

Я отошел от Анны и поравнялся с профессором Кволтом.

Хотя я не видел ничего под тенью капюшона, в моей памяти все еще стояло лицо с чудовищными, изуродованными чертами.

— Макс, — спросил я, — ты узнаешь меня? Это я, Гарри!

Человек кивнул.

— Я знаю, — вымученно ответил Макс Грейвс замогильным голосом. — Я вижу, что это ты, Гарри.

— Макс, мы считали, что ты умер. Ведь мы были на твоих похоронах.

Макс вздохнул, издав носом звук, как охотничий пес.

— Таков был план. Вы должны были думать, что я умер, — мягко сказал он. — И чтобы так считали все окружающие, кроме тех, кто знал настоящую правду.

— Но зачем? — спросил профессор Кволт. — Во имя чего все это?

Звуки, доносившиеся со стороны башни, изменились, теперь они были похожи на странный шум, как если бы сотни людей начали одновременно шептать. Пульсирующее подергивание пола становилось все ощутимее, казалось, каждая дощечка и каждый камешек старого дома ожили. Я слышал, как на чердаке в панике бегали крысы.

Анна окликнула меня:

— Гарри, теперь уже недолго.

Макс решительно шагнул к нам.

— Вы должны пропустить меня. Что бы ни происходило, я не при этом!

Профессор не менее решительно загородил ему дорогу:

— Сначала вы расскажете нам все, что случилось. И если хотите успеть сделать то, что вы там надумали вместе с мисс Джонсон, поторопитесь!

Макс мотал головой в капюшоне из стороны в сторону. Видно, он был в отчаянии.

— Это слишком долгий рассказ, — сказал он умоляюще. — Вы обязаны меня пропустить. Ради всего святого!

— Макс, — сказал я, как обрубил, — все, что тебе остается, — рассказать нам обо всем.

— Но это долго! Господа! Да не могу я. Нет! Пусти, Гарри! Я же твой крестный отец! Я ведь давал клятву беречь и хранить тебя! Ну пожалуйста, Гарри!

Слыша этот голос, так не похожий на голос моего крестного, которого я знал, и вместе с тем такой знакомый, я в какой-то момент почувствовал желание пропустить его. Но профессор Кволт, видимо уловивший мой внутренний порыв, схватил меня за руку.

— Сначала мы выслушаем его, — охладил меня его спокойный голос. — Пусть все расскажет, иначе мы можем погибнуть.

Словно напомнив нам о погибели, за дверью колыхнулся вихрь шипящих звуков. «Сорок Разбойников», — подумал я про себя. Сорок способов убийства, один страшнее и изощреннее другого. И на фоне волшебного шепота зловеще звучали слова мисс Джонсон, произносящей в экстазе заклинания над кувшином джинна.

Макс еще ниже опустил голову и сказал:

— Ну ладно, раз это так необходимо, будь по-вашему. Судя по звукам, у нее есть немного времени. Но если я все расскажу, обещайте, что пустите меня в башню. ВЫ ДОЛЖНЫ.

— Давайте присядем, — бесстрастно проговорил профессор

Кволт, жестом приглашая человека в капюшоне в комнату, которая некогда была кабинетом Макса Грейвса.

Макс отошел в самый темный угол. Кволт расположился в большом деревянном кресле у стола, а я присел на угол этого стола. Анна осталась стоять у порога, настороженно поглядывая в конец коридора.

— Думаю, лучше всего будет, если вы попытаетесь рассказать нам все с самого начала, — сказал профессор Кволт. — Вы знали, что это за сосуд, когда покупали его, не так ли?

— Да, — прошептал Макс. — Знал. Черный торговец рассказал мне в Персии историю этого кувшина, когда я работал там на буровой станции. Поначалу я на это не обратил внимания. Белым богатеям, когда они охотятся за покупками, часто предлагают на базарах всякие восточные безделушки. Однако тогда у меня появилась мысль сходить в библиотеку Багдада, там я нашел книгу где излагалась легенда об Али Бабе и Сорока Разбойниках. Меня это совершенно потрясло. Я был весь захвачен идеей древнего волшебства. Разыскал того черного торговца и купил у него кувшин. Это — одна из прекраснейших вещей, которые у меня есть.

Профессор вежливо покашлял.

— Но вам был нужен джинн, а не просто кувшин, не так ли?

Человек в капюшоне умолк на несколько секунд. Затем тихо продолжил:

— В легенде говорилось, что Сорок Разбойников — самый верный и могущественный из всех джиннов. он может сделать человека богатым, осуществить его мечты, принести ему успех, красоту, привлекательность.

Я слушал и не верил своим ушам.

— Макс! И ты хотел всего этого? Ты хотел стать богатым и красивым и все такое? С помощью злого духа?!

Он повернулся ко мне.

— Гарри, — сказал он. — Тебе легко сейчас, рассуждать. Такого предложения мне не делал никто. Когда я понял, что это сокровище у меня в руках — жизнь, легкое богатство, здоровье, счастье, — я начал рассуждать по-другому. Может, я немного помешался. Но я хотел здоровья, я хотел успеха. Особенно после того, как мои дела в нефтяном бизнесе пошатнулись. Я думал, джинн осуществит мои самые потаенные желания…

Дом тем временем продолжал сотрясаться все сильнее и сильнее. Джинн просыпался. Шепчущие звуки становились все громче и не прерывались ни на миг. Ужас подступал к сердцу.

— Нам надо спешить, — заявил профессор. — Расскажите подробнее, мистер Грейвс. Когда вы решили выпустить джинна?

— Много лет назад я пытался, причем несколько раз, — говорил Макс. — Я применял все известные мне заклинания, окуривание благовониями, но ничего не получалось. Сосуд оставался куском керамики. Мне это надоело, и я бросил свои бесплодные попытки, оставил кувшин как украшение. Думаю, Гарри, ты помнишь, как он стоял в зале на полке?

— Помню, помню. В детстве меня забавлял рисунок с безглазыми лошадьми.

— И вот однажды, — продолжал Макс, — я прочитал о ночных часах. Это был шанс, ключ к решению проблемы. Джинну Али-Бабы пришлось уйти в забытье на миллионы лет и лишь мощнейшая сила звезд могла его разбудить. Много я потратил на то, чтобы найти такие часы. Наконец мне удалось купить их на черном рынке за 750 тысяч долларов. Вывезти такую вещь было практически невозможно, но вы представляете мое желание и страсть в тот момент? Словом, я нашел выход и привез их сюда.

— Продолжайте, — сказал профессор Кволт, прислушиваясь к трескучим звукам.

— Я разбудил джинна, — сказал Макс Грейвс. — Я установил ночные часы на пьедестале своих старых солнечных часов, приспособил их к местной широте и долготе и после нескольких попыток разбудил его. Однажды вечером я сидел и читал книгу, как вдруг услышал странный тихий звук. Я вышел из кабинета, думая, что это крыса скребется или кто-то пытается зайти. Но ничего не обнаружил. И только когда вернулся в кабинет, где стоял кувшин, я понял, в чем дело. Мои заклинания и могучая сила, направляемая ночными часами, подействовала. Джинн проснулся после многовековой спячки. Я всю ночь стоял и слушал звуки, не в силах отойти. Я был потрясен.

— Что произошло потом? — спросил я его. — Маджори говорила, ты очень ослаб и тебя стала мучить мигрень.

— Это был джинн, — прошептал Макс. — Он оказался намного сильней и непредсказуемей, чем я предполагал. Вскоре после его пробуждения меня стали преследовать кошмары. Во сне меня убивали, и каждый раз по-разному. Это было ужасно, я почти лишился сна. Головные боли не прекращались, я потерял аппетит. Каждую ночь из кувшина раздавались эти странные звуки. Джинн пел, и я знал, о чем. Эта песня — радость от предчувствия свободы.

Профессор спросил:

— А тогда вы не могли его уничтожить или избавиться от него? Пока он не вышел из кувшина?

— Я не хотел, — ответил Макс. — Я все еще верил, что смогу его поработить и держать в повиновении. Но поскольку мое состояние ухудшилось, я решил, что до тех пор, пока не разузнаю всех тонкостей и секретов, я не выпущу его. Иначе — я это понимал — мне грозит смерть. Вот почему я запер его в башне, опечатал дверь магическими знаками и весь дом очистил от портретов и фотографий, избавившись таким образом от всех лиц.

— От всех, — повторил я. — Кроме твоего собственного.

Человек в капюшоне вновь умолк. Своим молчанием он как бы приглашал нас проникнуться кошмаром той ужасной ночи, когда дьявольский джинн вынудил его изуродовать свое лицо. Мы представляли под тенью капюшона пустые глазницы, открытую полость носа и жуткие шрамы. Изуродовав себя, Макс спас человечество от джинна.

— После той ночи, — тихо заговорил Макс, — во имя спасения моей семьи и самого себя, я решил притвориться мертвым. Доктор Джарвис мне в этом помог, и все это время нам пришлось скрывать то, что я жив, и от Маджори, и от всех вас. Но когда Маджори дала вам разрешение войти в башню и посмотреть на кувшин, тут пришлось ей все открыть. Вот почему она так резко вас тогда отправила отсюда, Гарри. Ей было сказано: мне, чтобы вернуть свое лицо, надо заняться джинном самому.

— А мисс Джонсон? — спросил профессор Кволт. Полагаю, она в курсе всех дел?

Макс опустил голову:

— Мисс Джонсон? Я знал, кто она такая, едва только она появилась у нас. А вот Маджори не догадывалась, что такая нескладная леди может быть не просто компаньонкой. Но после той ночи, когда мне пришлось изрезать свое лицо, она предложила свою помощь. Я, естественно, был рад этому. И сейчас мне так больно и горько, что вы даже, не можете себе представить.

— Макс, — сказал я, — мисс Джонсон собирается уничтожить джинна. Тебе это известно?

Он посмотрел на меня. Отблеск лунного света лежал на его капюшоне.

— О нет! — запальчиво сказал он. — Это неправда! Мисс Джонсон уверяла, что джинн ей нужен для собственных целей. Она никогда его не уничтожит!

— Что? — спросил Кволт. — Что вы хотите этим сказать? Для каких таких целей?

— Я не знаю, — ответил Макс — У нас с ней был уговор, что мне нужно вернуть прежнее лицо, а я ей позволю изучить свои старинные арабские книги, пользоваться древними саблями и вообще поступать так, как она пожелает. У нее есть моя фотография, с ее помощью она надеется вернуть мне лицо. Вот и все дела. Так мы договорились.

Профессор Кволт встал. Его лицо побелело.

— То есть вы хотите сказать, что она собирается оставить джинна в живых?

— Конечно, — сказал Макс.

Кволт поднял голову и прислушался. Из-за двери в башню доносились шепчущие звуки кувшина и дикие завывания мисс Джонсон, которая продолжала свои странные заклинания. Дом трясся от стука, в воздухе почти физически ощущалось присутствие зла.

— Она всех обманула, — прошептал Кволт. — У нее вряд ли есть желание позаботься о вашем лице, мистер Грейвс. Она просто воспользовалась нашим доверием и хочет испробовать все свои знания, почерпнутые из книг. Она хочет вызволить джинна из сосуда и использовать его. О боже, неизвестно, что она только придумала!

Неожиданно из коридора донесся крик Анны:

— Скорее! Скорее, профессор! Что-то случилось!

Казалось, башня вот-вот развалится от стуков, скрипов, свистов. Дом трясся с неистовой силой. Среди шума мы разобрали слова, произносимые на том же самом языке, на котором говорила Маджори перед смертью. Шепчущие голоса звучали, как хор демонов. Я так испугался, что едва двигал, руками и не мог вымолвить ни слова.

— Откройте дверь, — сказал Макс Грейвс, который стоял позади нас. — Что бы там ни было, надо открыть дверь!

— Открыть? — спросил профессор Квот. — Но что будет, если джинн уже вышел из кувшина?

— Откройте, — настойчиво и мрачно потребовал Макс Грейвс. — Это единственно возможный путь.

Профессор посмотрел на меня, нервно покусывая губы.

Затем подошел к двери, выставив перед собой руки, как будто в темноте шел через незнакомую комнату. Я тоже подошел к двери, и вот мы стояли вместе бок о бок перед тяжелой сосновой дверью, пытаясь убедить самих себя, что у нас хватит смелости столкнуться лицом к лицу с опасностью.

За дверью произнесли что-то громкое и торжественное, затем послышался высокий тонкий голос. Голос мисс Джонсон. Профессор Кволт сказал:

— Теперь пора, — с этими словами он поднял ногу, собираясь ударить ею в дверь.

Но не успел этого сделать. Раздался ужасающий шум, как от тысячи щелкающих ножниц, и в воздухе закрутился смерч, состоящий из невидимых летающих лезвий. Кволт кинулся назад в одну сторону, я в другую, прикрывая лицо руками, и облако призрачных ножей пролетело мимо нас и исчезло.

Макс кинулся на пол, увлекая за собой Анну.

— Что это было? — спросил Квот. — Что, черт побери, это могло быть?

Макс поднял замотанную голову.

— Как говорят в Судане — это ураган невидимых ножей. Маленькая выходка джинна, просто для устрашения, вот и все. Будем осторожнее.

Мы поднялись на ноги и вновь подошли к двери.

— Вы готовы? — спросил Квот, спокойно глядя мне в глаза.

Я не собирался показаться малодушным и изобразил на лице подобие улыбки, и вот тогда профессор протянул руку к дверной ручке.

Резким движением он толкнул дверь внутрь. Дверь послушно открылась, с такой легкостью, что могло показаться, будто кто-то внутри башни пригласил нас войти.

Первое, что поразило, — страшная жара. Она дохнула нам в лицо через открытую дверь, сухая и знойная, как ветер в пустыне. Подобное я испытывал лишь однажды: в Неваде, в полдень, когда топчешь ногами свою собственную тень. Здесь было не меньше ста десяти градусов.

Ho не жара повергла нас в ужас. Щуря глаза от духоты, мы увидели мисс Джонсон в ее серебряном парике и цветастом рыжем платье, стоящую в центре на широко расставленных ногах и с поднятыми руками. В одной руке тускло поблескивала старая сабля, в другой она держала дымящийся пучок травы. Комната была заполнена едким дымом. Ее воздетое кверху лицо имело волчье выражение. Напротив нее стоял распечатанный кувшин джинна. Теперь он был высокий, по пояс мне, и его картинки казались ярче тех что я помнил в детстве, они будто ожили. Из открытого горлышка на невозможно тонкой струйке дыма, как на стебельке, сидела голова Макса Грейвса, глядя на мисс Джонсон. Эта голова и издавала те шепчущие звуки.

— Господи Боже мой! — произнес профессор Кволт.

В тот момент мисс Джонсон поняла, что мы вошли в башню, хотя все еще находилась в глубоком гипнотическом трансе. Ее глаза сверкали гневным огнем, она указала саблей на нас и закричала:

— Пришельцы! Неверные! Пришельцы!

Я чувствовал, что сердце мое выскакивает из груди, когда голова Макса Грейвса повернулась на своей тонкой змеиной шее и посмотрела на нас. Глаза были яркими и блестящими, губы трепетали в подобии улыбки. Лицо было таким знакомым и вместе с тем столь чужим, что силы покинули меня и страх сковал мышцы.

Голова заговорила, и голос звучал глухо и натянуто. Тот жe самый странный диалект. Сказав несколько фраз, голова снова отвернулась.

— Что он сказал? — крикнул я профессору Кволту.

Кволт стоял на месте, напряженный и взволнованный.

— Он сказал что-то вроде того, что мы очень уж неожиданно нагрянули, но что мы слишком слабы, чтобы повредить ему, — перевел он, не поворачиваясь ко мне. Он приглашает нас в свидетели своего воскрешения и обещает отплатить нам, когда все закончится. Остального я не уловил.

— А это все, что там есть, только шея и голова?

Профессор покачал головой:

— Нет, все еще в кyвшине. Снаружи лишь маленькая его часть. Анна?

— Слушаю вас, профессор.

— Есть у тебя какая-нибудь идея?

Анна с бледным лицом и трясущимися руками чуть слышно произнесла:

— Сейчас мы ничего не сделаем. Он защищен силой ночных часов. До тех пор, пока джинн полностью не выйдет из кувшина, он абсолютно неуязвим.

— Это верно, — прошептал Макс Грейвс. — Только когда энергия звезд обеспечит полный цикл превращения джинна в форму хозяина, джинн выйдет из-под ее опеки. Но даже, тогда…

— Что даже тогда? — спросил я.

— Даже тогда нам предстоит столкнуться с самым сильным и могущественным джинном, какого когда-либо видел свет, пришельцем из мира древнего арабского волшебства.

— Я подойду, — сказал профессор Кволт. — Хочу посмотреть поближе.

— В таком случае, — еле выговорил я, так как во рту у меня пересохло, — Я пойду вместе с вами.

— Нет, нельзя, Гарри.

— И что же мне делать? — спросил я его. — Стоять у двери и смотреть, как вы суете голову в петлю?

Профессор обернулся и посмотрел на Анну.,

— Жди здесь, — сказал он Анне. — Если увидишь, что дела плохи, закрывай дверь и убегай что есть силы.

Заслонив лицо руками от жары, мы вошли в башню. Мы старались держаться подальше от кувшина и потому двигались вплотную к стене. Стояла страшная жара. Но кроме жары в воздухе ощущалось что-то еще.

Я чувствовал изнеможение во всем теле, возникло ощущение, что все вокруг — мираж. Это было жуткое, неестественное чувство. Когда я посмотрел на свои ноги, они показались мне не моими — маленькие, короткие и чужие, такое впечатление создается, когда опускаешь палочку в стакан с водой.

А мисс Джонсон, стоя сбоку от злосчастного кувшина, продолжала свои заклинания. Голова Макса Грейвса кивала и покачивалась в такт песням, время от времени обращая к нам приветственный взгляд своих неестественно ярких глаз.

Профессор закричал мне в ухо:

— Надо спеть сорок песен и произнести сорок заклинаний! Каждая из них соответствует одной из сорока ипостасей джинна. То, что она поет сейчас, — это Песня Испепеляющего Духa Пустыни.

— Господи, — только и смог я сказать.

— У меня есть идея, — сказал профессор Кволт. — Даже если это не сможет уничтожить джинна, то даст нам небольшой выигрыш по времени.

— То есть мы можем ускорить процесс? Разбить кувшин, например?

— Это к хорошему не приведет. Но почему бы нам не схватить мисс Джонсон? Если она не успеет спеть все сорок песен, джинн не сможет покинуть кувшин.

Я попытался похлопать веками, чтобы хоть немного смочить свои измученные глаза. Жара становилась все нестерпимее, Я расстегнул ворот рубашки шире и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— А как насчет силы звезд? Ведь ночные часы все еще помогают джинну? Мне кажется, рано или поздно он все равно найдет способ выбраться из кувшина, скажем, при содействии своих помощников-привидений, и тогда он будет в два раза злее, чем сейчас. Надо придумать что-то сейчас, иначе будет поздно!

— Но у нас в конце концов появится время.

Я кашлянул.

— Хорошо, наверное, лучше вашей идеи нам сейчас не придумать. Если мы попробуем незаметно подкрасться к мисс Джонсон, то, если повезет, мы схватим ее до того, как она успеет взмахнуть своей саблей.

— О кей! — крикнул профессор Кволт. — Я готов!

За разговором мы абсолютно забыли о настоящем Максе Грейвсе. Прежде, чем мы успели что-то сделать, он вошел в башню в своем длинном халате. Макс снял капюшон и предстал перед нами во всем своем ужасном виде. Глаза угрюмо и мрачно сверкали среди рубцов истерзанной плоти. Носа не было, на его месте зияла черная дыра.

Подняв руки, он стал выкрикивать непонятные слова высоким, неестественным голосом, звучащим, как вопль апокалипсического чудовища, попавшего в трясину.

— Макс! — закричал я. — Макс, не подходи близко! Макс!

Он то ли не слышал, то ли не обратил на меня внимания, и продолжал медленно, приплясывая, приближаться к кувшину, остановившись лишь в двух шагах от него. Он смотрел на свое собственное злобно улыбающееся лицо, поднимающееся над кувшином на тонкой серпантинообразной шее, и от жуткого контраста его уродливые черты казались еще страшнее.

— Мое лицо, — сказал он. — Мое лицо!

Тут он снова вскинул руки вверх и закричал ужасным безносым голосом:

— Мое лицо! Ты обещала мне лицо! Отдай мне лицо!

Мы ничего не могли сделать. Мисс Джонсон с абсолютно белыми, ничего не видящими глазами направилась к Максу медленной, скользящей поступью танцовщицы. Я пытался кинуться к ним, но ноги мне отказали. Словно в замедленной съемке я видел, как она размахнулась тускло поблескивающей саблей. Сабля описала круг в дымном воздухе и глубоко вошла в шею Макса. Струя крови брызнула на пол, и, не вымолвив ни слова, Макс Грейвс замертво рухнул на пол.

Мы с профессором едва успели сделать шаг вперед, как взмах сабли мисс Джонсон, направленный в нашу сторону, дал понять, что теперь что-то делать бесполезно. Профессор схватил меня за руку и оттянул обратно к стене.

— Все, Гарри, идем. Шанс мы упустили.

Мисс Джонсон, видя наше отступление, откинула назад голову, с издевкой высунула из перекошенного рта длинный синий язык и засмеялась.

На клинке краснела кровь несчастного Макса, она поднесла его ко рту и облизала. Я с отвращением отвернулся.

Беспомощные, мы смотрели, как мисс Джонсон, покачивая саблей над кувшином, пела монотонную песню. Наконец она дошла до последней, сороковой песни, Песни Безымянного Ветра. Пропев ее, она начала ритуально пританцовывать и читать заклинания на древнем персидском языке.

Слова произносились с присвистом и рычанием, каждого звука было достаточно, чтобы повергнуть неискушенного в состояние благоговейного ужаса.

— Хатхока хатхна, фетмана сесферел. Джинхатна лесподай нен хатхока, джинхатха фетмана!

Сосуд с торчащей из горлышка головой начал подрагивать и позванивать. В комнате стоял крик, шум, звон. Казалось, даже доски потолка поскрипывали и бормотали, а жаркий воздух плясал вместе с мисс Джонсон, вид которой напоминал сумасшедшего, бьющегося в страшных конвульсиях. Мне начало казаться, что она вот-вот растает или рассыплется у меня на глазах.

Она выкрикнула свои заклинания, высовывая изо рта длинный язык и вращая им, как лесбиянка. Она взывала к джинну Али-Бабы — к великому и непобедимому духу «Сорока Грабителей Жизней», к терзателю и душителю человеческой плоти, к самому злому из древних духов. Она просила его восстать.

Я едва мог видеть сквозь пелену едкого дыма. Голова медленно поднималась над горлышком кувшина. То, что тянулось за ней, невозможно было когда-то представить по книгам и легендам. Оно было больше похоже на пучок трубок, стебельков и струек дыма. Это «что-то» поднималось все выше и выше, удлиняясь ярд за ярдом и скручиваясь все плотнее. От джинна исходил странный, неизвестный, сухой запах; все эти превращения в сочетании с жуткой жарой в помещении совершенно вывели меня из равновесия.

— О боже! — молился профессор Кволт. — Боже, помоги нам!

Мисс Джонсон, описав замысловатый узор острием заколдованного клинка, указала им на нас. Джинн послушно выгнулся; как парус яхты и начал двигаться в нашем направлении Я понял, что мисс Джонсон приговорила нас к смерти, одной из сорока, какую выберет джинн. Нас точно парализовало. Мы послушно стояли и смотрели на приближающегося джинна. Эти сплетенные нити и трубки, наверное, и были формой «хозяина», из которой он мог превратиться в любого из «Сорока Грабителей Жизней» и подвести нас к печальному концу.

Мисс Джонсон только начала что-то говорить, как произошло непредсказуемое. Джинн резко отпрянул от нас, как бы спасаясь от чего-то крайне опасного. Я едва повернул голову. У дверей стояла Анна. В руке она держала сверкающий серебряный полумесяц — чистый и священный знак ислама.

Мисс Джонсон опустила голову. Ее волосы, слипшиеся от жаркого пота в сосульки, свесились над лицом. Глаза медленно вращались сверху вниз, пока зрачки снова не очутились на месте. Она продолжала размахивать клинком сабли, но видно было, что ее, как и джинна, поверг в смятение вид святого полумесяца.

Анна торжественно и спокойно вошла в комнату и сказала низким уверенным голосом:

— Профессор! Гарри! Отойдите оттуда и встаньте точно позади меня.

Не отрывая взгляда от скорчившегося джинна, мы медленно вернулись к двери. Анна встала между нами и джинном, держа полумесяц на вытянутых руках, и медленно и тихо запела арабские песни…

— Анна, — раздался встревоженный голос профессора Кволта. — Ты должна выйти отсюда вслед за, нами. Голыми руками с ним ничего не сделаешь.

Анна даже не пошевелилась. Она лишь холодно произнесла:

— Я знаю этого джинна, профессор. Я, его уже давно знаю.

Комната была уже так заполнена дымом, что я едва мог видеть мисс Джонсон и джинна, но я, так же как и профессор Кволт, прекрасно знал, что полумесяц Анны еще недолго будет нам помогать. Чары и амулеты, как я уже убедился на собственном опыте, не дают длительной и надежной защиты от злых духов.

Неожиданно джинн начал менять свои очертания. Он завертелся в дыму, и казалось — вот-вот растает и исчезнет. И тут в тумане цветного дыма появилась какая-то тварь, вроде змеиной головы, со слепыми глазами и длинным отвратительным языком. Присмотревшись, я решил, что это скорее похоже не на змею, а на какую-то гигантскую пиявку.

Анна подняла свое оружие и сказала несколько слов по-арабски. После этого джинн начал с необычайной быстротой обретать другие чудовищные обличья, одно за другим.

— Он хочет найти такую ипостась, против которой бессилен полумесяц Анны, — сказал профессор Кволт, — или истощить волшебное действие полумесяца, превращаясь в разные формы.

— Анна! — Я ступил было к ней, но профессор Кволт удержал меня, взяв за руку:

— Теперь слишком поздно. Не мешайте ей, она не должна отвлекаться. Малейший промах — и мы все мертвецы.

Теперь джинн превратился в гигантскую крысу, и снова Анна произнесла новое заклинание, и вновь джинн изменил свою форму. Короче говоря, за считанные минуты мы пересмотрели всю компанию, которую Али-Баба заточил в кувшин. Каких только уродов там не было! Головы с мелкими частыми зубами на тонюсеньких ногах, пучок змей в виде спирали, огромные насекомые…

Я видел создание в виде человека, наполовину плачущего, наполовину ухмыляющегося. Я видел демоническое существо вроде сумасшедшего нубийского раба. был тут и мертвец с пустыми глазницами и шевелящимися руками, и хохочущая летучая мышь. Я видел женщину с влагалищем вместо рта. Я видел жуткого больного проказой, у которого отсутствовали большие куски головы и туловища. Перед моими глазами возникали и исчезали ужасы древнего Апокалипсиса, существовавшего тысячи, а может, миллионы лет назад.

Это были создания, которыми арабские мамы до сих пор, наверное, пугают своих детей по вечерам и которых вспоминают старики, когда проклинают все на свете. Даже самые изощренные современные ритуалисты беседуют о таких вещах лишь шепотом. Вот каковы были эти Сорок Разбойников. Даже самые точные и страшные описания их в легендах древней Персии не сравнятся с тем, что мы увидели собственными глазами.

Лишь эти письма и остались от всего, что напоминало мне об Анне и о джинне. Я храню их в верхнем выдвижном ящике стола и по нескольку раз в неделю достаю, медленно перечитываю и кладу обратно.

А еще у меня появилась ужасная привычка. Когда становится темно, или когда ветер начинает завывать в каминной трубе, или когда крысы скребутся в кладовой, я подхожу к камину и со страхом смотрю на два высоких кувшина, которые стоят на полке над камином. Это безобидные старинные изделия викторианской эпохи, уродливые и зеленые, но я не могу отделаться от мысли, что какие-нибудь страшилища устроились там на отдых и придет время, когда они в одну прекрасную ночь, запоют, вылезут из горшков и превратятся в страшнющих осьминогов или циклопов.

Как видите, напугать самого себя нетрудно, но нет ничего страшнее того, что может таиться в этих кувшинах.